close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Ярослав Шимов Австро-Венгерская империя

код для вставкиСкачать

Ярослав Шимов Австро-Венгерская империя
МОСКВА
эксмо
"АЛГОРИТМ" 2 0 0 3 ББК 63.3(4) Ш 61 Общественно -редакционный совет: Аннинский Л. А., Кара-Мурза С. Г., Латышев И. А., Николаев С. В., Палиевский П. В., Панарин А. С., Поляков Ю. М., Сироткин В, Г., Третьяков В. Т., Ульяшов П. С., Уткин А. И.
Оформление художника А. Саукова
Шимов Я.
Ш 61 Австро-Венгерская империя. - М.: Изд-во Эксмо, 2003. - 608 с.
ISBN 5-699-01891-3
Книга посвящена истории становления, развития и упадка многонацио-нального государства, созданного австрийской императорской и королевской династией Габсбургов в центре Европы в начале XVI века и просуществовав-шего вплоть до окончания Первой мировой войны в 1918 г. В центре внимания автора - Габсбурги как политики и государственные деятели, способст-вовавшие объединению множества народов центральноевропенекого региона в рамках единого государства - Австрийской империи (с 1867 г. - Австро-Венгрии), которое несколько столетий входило в число ведущих европейских держав и сыграло заметную роль в истории всей Европы.
ISBN 5-699-01891-3
ББК 63.3(4)
(c) Я. Шимов, 2003 (c) ООО "Алгоритм-Книга", 2003 (c) ООО "Издательство "Эксмо", 2003 Моим родителям - с любовью и благодарностью
Ярослав Шимов
ПРЕДИСЛОВИЕ
Огромная по европейским меркам Австро-Венгерская многонациональная ("лоскутная") империя, где почти тысячу лет (в три раза дольше, чем династия Романовых в России) правила династия Габсбургов, для жителей России (СССР) исчезла с политической карты мира в 1918 г. тихо и незаметно - как будто бы ее никогда и не было.
Между тем с 1273 г., когда Рудольф I Габсбург был избран королем Австрии и Штирии, Австро-Венгрия играла очень важную геополитическую роль в средневековой Европе - гораздо более важную, чем Московская Русь в XIII-XVI вв., с тех пор и до своего поражения в Первой мировой войне носившая титул великой державы.
И действительно, до 1806 г. Габсбурги считали себя преемниками древнеримских императоров и с гордостью именовали свою державу "Священной Римской империей" (в ее состав, помимо собственно Австро-Венгрии в границах до 1918 г., в разные века входили германские княжества, Швейцария, Голландия, североитальянские герцогства и города, Босния и Герцеговина на Балканах с 1908 г. и т. д.).
Как и Россия, Австро-Венгрия выдержала натиск иноземных завоевателей с Востока, но, в отличие от Московской Руси, не была порабощена, а, наоборот, ценой гигантского напряжения сил и огромных людских потерь в XVI-XVII вв. отбила натиск турок-сельджуков, чем спасла Западную Европу от иноземного ига (удачная оборона Вены в 1529 и 1683 гг.).
Я. Шимов. АВСТРО-ВЕНГЕРСКАЯ ИМПЕРИЯ
Более того, Австро-Венгрия в конце XVIII - начале XIX в. устояла и от натиска с Запада - со стороны французских ре-волюционных и наполеоновских войск, несмотря на цепь военных поражений - при Маренго (1800 г.), у Аустерлица (1805 г.) и при Ваграме (1809 г.).
Из эпохи Наполеоновских войн Австрия выходит как по-бедительница и руками князя Клеменса Меттерниха (1773- 1859 гг.) активно способствует установлению послереволюционного баланса сил в Европе и мире, вошедшего в историю дипломатии под названием Венской системы или Священного Союза.
В ее геополитическом положении окончательно закрепляется та точка равновесия, которую автор Ярослав Шимов справедливо определяет как положение державы-необходимости (второй такой державой еще раньше становится "больной человек" Европы - Османская империя).
Но мировой исторический опыт умелого дипломатического балансирования австро-венгерских правящих кругов в XVII-XIX вв. на мировой и европейской арене - это только часть "уроков лоскутной империи".
Не меньший интерес представляет ее внутренняя политика, особенно в национальном вопросе.
Проводя до середины XIX в. старый феодальный принцип религии в противовес нации (население империи юридически делилось не по национальному, а по религиозному - католики, протестанты, православные, униаты и т. п. - принципу), Вена в революцию 1848-1849 гг. (тогда Габсбургов от развала их империи спасли интервенционистские войска русского царя Николая I) сумела перестроиться: приняла национальный принцип культурной автономии, согласилась на национальные парламенты и обучение на национальных языках и т. д., что продлило существование ее "лоскутов" в рамках империи еще на полвека. Но Ярослав Шимов прав: власти двуединой монархии не сумели до конца воспользоваться этим историческим шансом и не превратили национально-культурную автономию в настоящую ФЕДЕРАЦИЮ. Этот упущенный шанс усилил национальный сепаратизм и в 1919 г., после военного поражения держав Центрального (четвертого) союза - Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии - по решению Версальской мирной конференции привел к расчленению империи на ее составные национальные провинции.
Пожелание автору в этой связи только одно - в будущих работах по истории Австро-Венгерской монархии шире ис-пользовать компаративизм - сравнение опыта решения на-ционального вопроса в других многонациональных империях, прежде всего в Османской (где творцы Версальской системы пошли "австрийским путем" - путем развала) и особенно в Российской.
В последнем случае это особенно важно, ибо в русских правящих кругах после отмены крепостного права в 1861 г. и постепенного укрепления принципа национальности (перепись 1897 г., когда в опросный лист впервые был внесен вопрос - "какой вы национальности?") не иссякал интерес к опыту национально-культурной автономии Австро-Венгрии в 1861-1914 гг.
Он проявился как в реформах царского премьер-министра П. А. Столыпина (проект восстановления автономии в "русской" Польше, национальных земств в Западном крае - Литве, Западной Украине и Западной Белоруссии), так и левых "самостийников" (всероссийское совещание "националов" во время Февральской революции в сентябре 1917 г. в Киеве под председательством профессора Михаила Грушевского).
Более того, австро-венгерская национально-культурная автономия (для благозвучия прикрытая термином "австро- марксизм") стала основой национально-государственного строительства и у большевиков во главе с В. И. Лениным и Л. Д. Троцким. Ведь первая Конституция СССР 1924 г. во многом повторяла конституцию ("Февральский патент") 1861 г. Габсбургов. В 20-х - начале 30-х гг. в СССР существовали не только союзные и автономные республики, национальные округа, области и районы, но и "национальные деревни", нередко всего из десятка дворов.
Большевики пошли дальше своих "учителей" из Австро-Венгрии: они начали изобретать даже письменность для малых народностей Крайнего Севера и Дальнего Востока, открыли для них специальный вуз в Ленинграде, пытались создать среди живущих в ярангах чукчей и ненцев "национальную" интеллигенцию (французы, например, от таких финансовых затрат в своих бывших колониях в Черной Африке отказались - там в Сенегале, Гвинее, Мали и др. негритюд - национальную африканскую культуру - вот уже почти полвека развивают на иностранном - французском - языке).
С распадом СССР интерес к австро-венгерскому опыту не только не исчез, а даже обострился', что отражает опасение очень многих ученых и политиков, что не только СССР, но и РФ "пойдет своим (австро-венгерским) путем" образца 1918 г., а Запад ей в этом "поможет". Однако до сих пор даже ученые головного Института славяноведения и балканистики РАН не создали обобщающего труда по истории и национально-культурной автономии империи Габсбургов, ограничиваясь пока только сборниками статей2. Лишь отдельные аспекты этой истории затронуты в вышедших в советское время и идеологически направленных ("европейский социалистический лагерь" - СЭВ и ОВД) историях Польши, Венгрии, Югославии и др.
Тем ценнее выглядит удачная попытка молодого исследователя, выпускника МГУ родом из Белоруссии Ярослава Ши- мова, создавшего, на наш взгляд, серьезную книгу об Австро- Венгрии, все еще покоящейся, как таинственная Атлантида, на дне "исторического океана".
Владлен Сироткин, доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института Европы РАН.
Май 2002 г.
Москва
Объединители
Династия Габсбургов и история Центральной
Европы
ВВЕДЕНИЕ
Первоначально эта книга заду-мывалась как своего рода семейная сага. Такие саги обладают удивительным обаянием. Есть что-то магическое в наблюдении за тем, как одно поколение сменяет другое, молодые мужчины и женщины в большинстве своем становятся почтенными семейными людьми, а затем дряхлыми стариками и наконец уходят в небытие, оставив по себе добрую память или дурную славу - а то и вовсе пустоту, молчание, которое и есть подлинное небытие, поскольку известно, что человек жив до тех пор, пока о нем помнят. На смену ушедшим приходят их дети, новая череда мужчин и женщин, с иными - а на самом, деле теми же, что у родителей и дедов, - заботами и проблемами, радостями и напастями.
Семейные саги дают человеку возможность вырваться за пределы своей маленькой жизни, стать на минуту наблюдателем, над которым не властно время и который может спокойно следить за тем, как из повседневности вырастает История. Ощущение причастности к историческому процессу, неотде-лимости каждого человека от бытия человечества возникает при чтении любых семейных летописей, будь то хроники знаменитых родов, обычных семей или же художественные эпопеи вроде "Саги о Форсайтах" Дж. Голсуорси, "Будденброков" Т. Манна или "Ста лет одиночества" Г. Гарсиа Маркеса. Жизнь и деятельность правящих династий в этом смысле особенно интересна, поскольку волею судьбы такие семьи стали неотделимыми не только от истории, но и от самого образа той или иной страны, от самоощущения или, выражаясь научным языком, идентичности ее народа.
Когда большая семья оказывается на долгие годы, а тем более века, причастна к большой власти, семейная сага переплетается с историей так тесно, что, по сути, становится ею. Так, история придунайской Европы с ХШ-XIV в. и до начала XX столетия - это в значительной степени история австрийской императорской и королевской династии Габсбургов, одной из самых знаменитых и удивительных европейских семей. Более шестисот лет ее представители распоряжались жизнью и благополучием миллионов людей, населявших беспокойное пространство между Рейном и Альпами, Дунаем и Адриатикой. Впрочем, в определенные периоды власть Габсбургов распространялась гораздо дальше - вплоть до Перу и Филиппин (названных в честь короля Испании Филиппа II Габсбурга), Трансильвании и Нидерландов. Но не только мас-штабностью территориальных завоеваний и политических достижений поражает род Габсбургов. В конце концов, в истории Европы было немало семей, обладавших не меньшим могуществом, - Бурбоны и Гогенцоллерны, Бонапарты и Романовы... Однако есть несколько черт, которые отличают Габсбургов от всех перечисленных и многих других европейских династий и заставляют считать именно этот род не просто большой группой венценосных особ, связанных между собой узами кровного родства, а уникальным историческим явлением.
Во-первых, Габсбургам пришлось на протяжении очень долгого времени - с начала XVI столетия вплоть до окончания Первой мировой войны - управлять конгломератом земелц, населенных народами, принадлежащими к разным языковым группам - германской, романской, славянской, финно-угор- ской - и обладающими во многом несхожими культурами. Конечно, подобное разнообразие существовало, например, и в царской России, не говоря уже о британской и французской колониальных империях. Однако во владениях Габсбургов, в отличие от империй колониальных, никогда не было метрополии, и в отличие от империй континентальных, в частности России, - даже преобладающего, государствообразующего этноса. Воплощением метрополии, единственным центром власти здесь являлась именно династия, и преданность ей на протяжении многих столетий буквально заменяла подданным Габсбургов национальную принадлежность. Быть австрийцем при Габсбургах означало быть своеобразным центральноевро- пейским космополитом. Габсбургским императорам служили выдающиеся государственные деятели и полководцы, представлявшие самые разные народы. Можно назвать хотя бы немцев Тилли, Шварценберга и Меттерниха, чехов Валленштей- на, Кауница и Радецкого, итальянцев Гаттинару и Евгения Савойского, хорватов Елачича и Бороевича, венгров Тису и Андраши, поляков Седльницкого и Голуховского и многих других.
Сами Габсбурги никогда не забывали о своем германском происхождении; известна фраза императора Франца Иосифа: "Я - немецкий князь". Но большинство из них было чуждо политике германизации, стремлению привести своих подданных к общему немецкому знаменателю. (Исключение составляют отдельные исторические эпизоды - например, усиленная германизация и католизация чешских земель после поражения местных протестантов в 1620 г. в битве у Белой Горы). Даже "просвещенный деспот" Иосиф II, самый рьяный гер- манизатор из всех габсбургских монархов, рассматривал немецкий язык в качестве средства укрепления государственного единства, но не подчинения остальных народов империи германскому меньшинству. Однако объективно германиза- торские усилия короны противоречили начавшемуся в конце XVIII века подъему национального самосознания славянских, итальянских, венгерских "австрийцев", а потому эти усилия не только не увенчались успехом, но и привели к обострению межнациональных противоречий в империи, в конечном же итоге - к ее краху. Тем не менее сам факт многовекового правления одной династии в столь разнообразных по национальному составу землях (не говоря уже о социальных, экономических, даже климатических различиях между разными регионами империи) уникален.
Во-вторых, Габсбургам необыкновенно долго удавалось успешно бороться с непобедимым противником - временем. Сформировавшись в XVI-XVII вв., их центральноевропейг екая империя в не слишком сильно изменившемся (с точки зрения территории) виде просуществовала до 1918 г., пережив турецкие нашествия, Тридцатилетнюю войну, битвы с Наполеоном, революцию 1848 года - потрясения, которых было бы достаточно для крушения даже менее разнородного по своей внутренней структуре государства. В чем секрет этой небывалой прочности дунайской монархии, созданной австрийским домом?
Изначально владения династии представляли собой типичный феодальный домен, причем довольно небольшой: к концу XIV века в руках Габсбургов находились лишь несколько стратегически важных, но не самых богатых и плодородных альпийских провинций, которые так и назывались - dornen Austriae (подробнее см.: Петров Е.В. Австрийское государство в X-XIVвв. Формирование территориальной власти. М., 1999). Подобными владениями, порой гораздо более крупными, располагали и другие королевские фамилии Европы. Например, английской династии Плантагенетов в XIII-XIV вв. принадлежали огромные территории во Франции, которые отдавались в лен (временное владение) вассалам английских королей. Многонациональное государство Габсбургов как таковое возникло в более поздние времена, на заре Нового времени: основу "империи, над которой никогда не заходит солнце", - Нидерланды, Испанию, Чехию и Венгрию - австрий-ский дом приобрел благодаря серии династических браков в конце XV - начале XVI вв. В эту эпоху для европейских стран была характерна четкая сословная социальная структура, Поэтому габсбургские монархи вынуждены были идти науступ- ки и компромиссы, уважать законы и традиции своих народов, точнее - их сословных элит.
В этом отношении наиболее ярким примером является Венгрия, где австрийская династия удерживалась у власти на протяжении почти четырех веков исключительно благодаря компромиссам с непокорным мадьярским дворянством. Власть Габсбургов в Центральной Европе (испанская ветвь рода вымерла в 1700 г., и Испания с колониями перешли к Бурбонам) можно поэтому без особой натяжки назвать наследственно-до- говорной - особенно после того, как в начале XVIII века суверенные права австрийского дома в его владениях и порядок наследования престола были сформулированы в Прагматической санкции императора Карла VI и официально одобрены сословными собраниями габсбургских земель. "Было установлено, что до тех пор, пока австрийским домом является династия Габсбургов, Прагматическая санкция остается в силе и все габсбургские земли принадлежат одному государю" (Капп R.A. The Multinational Empire: Nationalism and the National Reform in Habsburg Monarchy. New York, 1950. Vol. 1. P. 11). Этот договор и стал важнейшим залогом небывалого политического долголетия австрийской династии.
Другим фактором, который помогал Габсбургам на протяжении многих веков оставаться в центре европейской истории, являлся тот сакральный ореол, которым сумела окружить себя династия. Конечно, "божественное право королей" вплоть до эпохи буржуазных революций служило основанием монархической власти по всей Европе. Однако Габсбурги дополнили "милость Божию" историческим, политическим и идеологическим авторитетом императоров "Священной Римской империи", сделав после 1438 г. этот средневековый титул наследственным в австрийском доме. Хотя стать объединителями Германии Габсбургам так и не удалось, а после Тридцатилетней войны (1618-1648) круг реальных властных полномочий императора неуклонно сужался, сама древняя корона универсальной западнохристианской империи придавала дополнительный блеск и некую высшую легитимность власти австрийского дома.
Особое положение Габсбургов среди европейских правящих династий закрепили события второй половины XVII века, когда императорские армии сыграли ведущую роль в разгроме турок и прекращении опустошительной экспансии Османской империи в Европе. Однако внутренняя слабость государства, построенного Габсбургами в своих наследственных землях и отвоеванных у турок областях, не позволила им в начале XVIII века превратить его в первоклассную европейскую державу. Более того, в середине того же столетия конгломерат габсбургских земель едва не распался под ударами новых внешних врагов, самым опасным из которых стала Пруссия. Перед династией встал выбор: или продолжение борьбы за доминирование в Германии - с неясными перспективами и небольшими надеждами на успех, - или укрепление наследственных земель. Габсбурги, всегда отличавшиеся прагматизмом, предпочли второе, сохранив за собой до 1806 г. титул римско-германского императора лишь как знак своего номинального первенства среди немецких князей. (Впрочем, последние отголоски борьбы за первенство в бывшей "Священной Римской империи" утихли только 60 лет спустя, после поражения Габсбургов в "семинедельной" австро- прусской войне.)
Помимо этого геополитического выбора, очень важное значение для укрепления империи Габсбургов имели радикальные реформы, осуществленные в XVIII в. Марией Терезией и Иосифом II. Государство, объединенное ранее лишь династическим принципом, понемногу обрело большее единство, которое, однако, носило исключительно правовой и государственно-бюрократический характер. Для наступавшей новой эпохи этого было уже недостаточно. Новые времена ознаменовались промышленной революцией, урбанизацией и как следствие этих процессов - появлением новых социальных групп со своими экономическими интересами, политическими целями и идеологией. Отныне не столько династия создавала империю, сколько общество, изменившееся под влиянием новых социальных явлений и процессов, формировало облик габсбургского государства. Династия была вынуждена приспосабливаться к социально-политической эволюции, к постепенному и часто воспринимавшемуся Габсбургами как нежелательное перерождению дворянско-бюрократи- ческой монархии, которая сложилась при "просвещенных деспотах", в монархию либерально-конституционную, сословного общества - в классовое, а "безмолвствующих" народов эпохи ancien regime - в современные нации.
Именно национализм, порожденный эпохой промышленной революции, массового образования и либеральных идей, стал демоном дунайской монархии. В длительной борьбе с ним Габсбургам, при всей их удивительной политической гибкости, не удалось одержать победу. Хотя временами казалось, что государство, созданное австрийским домом, будет вечным - именно потому, что эта династия, как уже было сказано, не олицетворяла собой никакую нацию. Такое положение позволяло австрийским императорам очень продолжительное время, с одной стороны, играть роль верховных арбитров в спорах между подвластными им народами, а с другой - олицетворять историческую традицию, служить воплощением преемственности и связи времен, что способствовало сохранению хрупкого единства Центральной Европы, главным гарантом которого и была династия Габсбургов. Очевидно, именно поэтому австрийский дом сумел в эпоху электричества, телефона, автомобилей и аэропланов сохранить свое огромное поместье, именовавшееся Австрийской империей, а с 1867 г. - Австро-Венгрией. Впрочем, кажущаяся "вечность", по мнению знаменитого английского историка А.Тойнби, - визуальный эффект, свойственный многим империям на стадии упадка: "Универсальное государство обнаруживает тен-денцию выглядеть так, словно оно и есть конечная цель суще-ствования, тогда как в действительности оно представляет собой фазу в процессе социального распада" (Тойнби А. Дж. Постижение истории. М1991. С. 485-486).
Однако "дуализация" монархии, так называемый Ausgleich, т. е. уравнивание Венгерского королевства в правах с западной частью страны, управлявшейся из Вены, говорило о том, что даже Габсбурги не в силах постоянно побеждать в схватке со временем. С этого момента дунайская монархия перестала быть классической империей, а габсбургский император из носителя высшей абсолютной власти превратился лишь в один из политических институтов постимперского государства, каковым фактически была Австро-Венгрия. Имперские атрибуты внешней власти и великодержавная внешняя политика все менее соответствовали внутренней сути дуалистической монархии. В ее восточной части мадьярская политическая элита пыталась создать национальное государство на территории исторической Венгрии, населенной представителями двух десятков национальностей, в западной же шла неустанная борьба за доминирование между австрийскими немцами и славянами. Разрешить противоречие между имперской формой и постимперским содержанием своего государства Габсбурги оказались не в состоянии.
Единство Австро-Венгрии могло быть сохранено лишь в том случае, если бы преимущества совместного существования народов Центральной Европы оказались соединены с удовлетворением их стремления к самостоятельности. Это могло произойти в рамках федерации или конфедерации, основанной на принципах демократии и самоуправления - хоть и с сохранением монархии как высшего авторитета и символа исторической преемственности. Однако создание такого государственного образования оказалось невозможным по многим причинам, среди которых не последнее место занимал консерватизм австрийской династии, оказавшейся неспособной преобразовать созданное ею государство из инку-батора народов, каковым оно было в XVIII - первой половине XIX вв., в их общий дом. Впрочем, история - открытый процесс, поэтому исторические события очень редко бывают стопроцентно предопределены. Полвека истории Австро-Венгрии дали такое количество аргументов "за" и "против" участникам спора о том, был ли неизбежен крах дунайской монархии, что однозначный ответ на сей вопрос, очевидно, не будет дан никогда. Ясно лишь, что государство Габсбургов было живым, развивающимся организмом, отягощенным множеством внутренних и внешних проблем, для разрешения которых от правящей династии и ее советников требовалась настоящая политическая виртуозность. Временами властям монархии удавалось ее проявить. Однако в 1914 г., втянувшись - отчасти по своей воле, отчасти в силу обстоятельств - в войну с Сербией, быстро переросшую в европейский и мировой конфликт, Габсбурги совершили ошибку, которая перечеркнула все их достижения. Престарелый император Франц Иосиф и большинство его советников по-прежнему мыслили категориями "концерта европейских держав" в том виде, в каком он существовал в начале и середине XIX столетия. Династия и дворянско-бюрократическая элита, как австрийская, так и венгерская, словно бы не заметили выхода на историческую сцену новых сил, превращения европейского общества в массовое (в социально-психологическом смысле), в котором традиционные элиты и созданные ими институты уже не могли играть доминирующую роль.
Вступая в свою последнюю войну, Габсбурги не предполагали, что очередная схватка империй и династий выльется не просто в небывалый по масштабам конфликт, а в столкновение идеологизированных масс, битву за выживание, в которой побежденные не могли рассчитывать на снисхождение и справедливые условия мира. К концу войны центральные державы - Германия и Австро-Венгрия - стали для своих западных противников не просто врагами, а олицетворением тех принципов, которым, по мнению идеологов победившей Антанты, не было места в новой Европе, - монархического традиционализма, христианского консерватизма и милитаризма. С конца XVIII века, со времен первой французской революции, Габсбурги являлись последовательными противниками революционного радикализма, что не мешало им проводить умеренно-либеральные преобразования в собственном государстве. Битва с революцией, начатая в 1792 г. у бельгийской деревушки Вальми, где австрийские войска впервые столкнулись с армиями Французской республики, закончилась в 1918 г. поражением Габсбургов. "Политическая катастрофа [Австро-Венгрии] во многом объясняется внешними факторами, триумфом принципов Французской революции, который стал результатом многолетней борьбы" (BerengerJ. А History of the Habsburg Empire, 1700-1918. L. - New York, 1997. P. 288). Схватка с временем была проиграна, и историкам остается лишь спорить, имелись ли у австрийского дома шансы все- таки победить в ней.
* * *
Помимо двух вышеперечисленных исторических факторов, выделяющих Габсбургов среди монархических династий Европы, необходимо отметить и некоторые другие факторы более частного характера.
Прежде всего это необыкновенная сплоченность и, если можно так выразиться, дисциплинированность австрийской династии. Тысячелетняя история Габсбургов насчитывает совсем немного примеров открытых конфликтов и междоусобиц. Можно, конечно, упомянуть убийство в 1308 г. германского короля и австрийского герцога Альбрехта I его племянником Иоганном, прозванным Отцеубийцей (Parricida), - но это будет едва ли не единственный случай, когда Габсбург, вдобавок младший по возрасту и положению в семье, поднял руку на другого Габсбурга. Можно вспомнить й выступление эрцгерцога Матиаса в 1606 г. против старшего брата, императора Рудольфа II, но этот "бунт" был во многом вызван явной неспособностью Рудольфа к делам государственного управления и одобрен подавляющим большинством членов австрийского дома.
На протяжении столетий авторитет главы рода был среди Габсбургов непререкаем. Это нередко приводило к конфликтам и даже личным трагедиям. Два ярких примера - история кронпринца Рудольфа, сына Франца Иосифа, так и не нашедшего общий язык с холодным, "застегнутым на все пуговицы" отцом, и отношения того же Франца Иосифа с племянником и наследником Францем Фердинандом д'Эсте, резко осложнившиеся в связи с неравным браком последнего. С другой стороны, авторитарность августейшей семьи приносила ей и неоспоримые политические выгоды. Так, Иосиф II, будучи в 1765-1780 гг. соправителем своей матери Марии Терезии, не был согласен с ней по большинству вопросов государственной политики, но в силу семейных традиций вынужден был подчи-няться, за счет чего сохранялось единство в управлении империей. Впрочем, Габсбурги умели и договариваться полюбовно - возьмем хотя бы мирный раздел огромных владений династии при Карле V между ее испанской и австрийской ветвями.
Кроме того, удивительной особенностью этой выдающейся семьи является то, что по большей части она состояла из людей совсем не выдающихся. Конечно, незаурядные личности в истории габсбургской династии были - можно назвать Максимилиана I, Карла V, Марию Терезию, Иосифа II, эрцгерцога Карла, однажды победившего самого Наполеона, Франца Фердинанда д'Эсте и некоторых других. Но гигантов, давших имя целой эпохе, великих полководцев и дипломатов, фигур масштаба Густава Адольфа Шведского, Людовика XIV, Петра I, Фридриха II Прусского или Наполеона среди Габсбургов не замечено. Недаром ни за одним из них в истории не закрепилось прозвище "Великий".
Эта династия велика именно как династия, мощный и от-лаженный семейный механизм, работа которого была направлена на достижение одной цели - укрепление и расширение наследственных владений, увековечение господства Габсбургов в центре и на юго-востоке Европы. Эту интеграционную, объединительную задачу можно назвать Делом Габсбургов. На первый взгляд Дело это провалилось, хоть и оставило очень глубокий след в истории множества европейских стран и народов. С другой стороны, можно сказать, что Дело Габсбургов удивительным образом прорастает в нашу эпоху, когда Европа вновь объединяется. Хотя принципы этого объединения заметно отличаются от тех, на которых основывалась многонациональная империя Габсбургов, ее уникальный опыт не может не заслуживать внимания. Как отмечает британский историк А. Скед, "в эпоху, когда Европа, пусть и довольно несмело, пытается объединиться, весьма неразумно (особенно для человека, живущего в Восточной Европе) пренебрегать историей крупнейшей европейской многонациональной империи" (SkedA. XJpadek а päd habsburskirise. Praha, 1995. S. 13)
Новейшая история показала: в 1918 г. вместе с водой был выплеснут и ребенок, в жертву национализму оказались принесены не только Австро-Венгрия, монархический принцип и династия Габсбургов как его носитель, но и веками создававшиеся и укреплявшиеся культурные, экономические и политические связи между народами центральноевропейского региона. Это не принесло всей Европе ничего, кроме бед, повторения которых она, несомненно, не должна допустить.
Чем интересна история австрийского дома, который уже более 80 лет не является правящим, для современного российского читателя - не только профессионального историка, но и просто человека, интересующегося тем, как и почему современный мир стал таким, каков он есть? На мой взгляд, изучение жизни соседей в отдаленном и недавнем прошлом всегда помогает лучше понять не только их, но и самих себя. Российская империя и сменивший ее Советский Союз, как и монархия Габсбургов, были многонациональными государствами, причем взаимоотношения между народами каждого из этих государств нередко оставляли желать лучшего. Современная Россия тоже многонациональна, а процесс ее избавления от негативных элементов имперского наследия далеко не завершен. Поэтому, несмотря на прошедшие годы, опыт Габсбургов как политиков и правителей, возглавлявших сообщество разнородных наций, достижения и ошибки австрийского дома представляют интерес и остаются актуальными по сей день, особенно для России. Другой важный момент - уже упомянутое географическое и историческое соседство России и придунайской Европы. Габсбурги и их государство были достаточно тесно связаны с Россией - если не династическими узами (единственный брак, заключенный между представителями Габсбургов и Романовых, - женитьба в 1799 г. палатина (наместника) Венгрии эрцгерцога Иосифа, сына императора Франца 11, на дочери Павла I Александре; юная эрцгерцогиня умерла при родах, не дожив и до 18 лет. Много позднее, в 1953 г., Рудольф, младший сын последнего австрийского императора Карла 1женился на русской аристократке К. С. Безобразовой. Этим история "русскихбраков в австрийском доме пока исчерпывается), то военными союзами, политическими и торговыми соглашениями, оказавшими заметное влияние на историю обеих империй и их народов. Были в истории наших государств и периоды охлаждения, и времена взаимной вражды. Последнее такое столкновение - мировая война 1914-1918 гг. - привело австро-венгерскую монархию и царскую Россию к краху. Распад империй Габсбургов и Романовых стал одним из важнейших факторов, определивших судьбу всей Европы в XX столетии.
В этих событиях, последствия которых мы в той или иной мере ощущаем до сих пор, значительную роль сыграли как глубинные социальные процессы и вызванная ими расстановка общественно-политических сил, так и отдельные личности, оказавшиеся в решающий момент на сияющей, но опасной и скользкой вершине власти, достоинства и недостатки, величие и глупость этих людей. С философской точки зрения можно сказать, что именно вечному вопросу о личности и ее роли в истории посвящена эта книга.
* * *
Мой первоначальный замысел - написать династическую хронику, в которой история стран и народов будет лишь фоном для истории династии, - быстро потерпел неудачу. Оказалось, что в случае с Габсбургами сделать это практически невозможно: слишком уж тесно переплелась судьба австрийского дома с судьбами народов, которыми он правил, и с историей всей Центральной Европы. По той же причине пришлось отказаться и от намерения посвятить отдельную главу испанским Габсбургам: их судьба, столь богатая семейными Драмами и психологическими коллизиями, все же слабо связана с главной исторической сценой, на которой действовала австрийская династия, - бассейном Дуная и прилегающими территориями. Отступили на второй план, а потом и вовсе исчезли из книги и многие австрийские Габсбурги, интересные как личности, но не сыгравшие заметной исторической роли. Постепенно повествование о династии переросло в рассказ о Деле Габсбургов - а им, по сути дела, и является Центральная Европа.
Стоит, однако, остановиться на вопросе о том, что же представляет собой этот регион - тем более что в отечественной историографии и социально-политических исследованиях на данный вопрос до сих, пор нет однозначного ответа. С чисто географической точки зрения к Центральной Европе, т. е. внутренним областям европейского субконтинента, относятся, во-первых, немецкоязычный регион (Германия, Австрия, Швейцария), во-вторых, протянувшаяся с севера на юг, от Балтийского к Адриатическому и Черному морям, полоса государств, входивших до начала 90-х гг. XX в. в социалистический лагерь (Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Румыния, возможно также Болгария и республики бывшей СФРЮ), и в-третьих - некоторые из бывших советских республик (страны Балтии, Белоруссия, возможно также Украина, Молдавия и западные области Российской Федерации). Однако в силу ряда историко-политических факторов границы геополитической Центральной Европы не совпадают с географическим и.
Существование "железного занавеса", разделявшего Европу во второй половине XX столетия, породило идеологизированный термин "Восточная Европа". К ней было принято относить все европейские социалистические страны - но не всегда СССР, который рассматривался сам по себе, как метрополия колоссальной коммунистической суперимперии. Однако после распада соцлагеря стало особенно очевидно, что между народами этих стран есть множество глубоких культурных, исторических, экономических, социально-психологических и прочих различий. Впрочем, еще до антикоммунистических революций 1989-1990 гг. в "Восточной Европе" на это обращали внимание многие исследователи - как западные, так и представители стран региона. В 90-е гг. в научной литературе активно использовался термин "Централь-
Но-Восточная Европа" (ЦВЕ, калька с английского East Central Europe), как бы подчеркивавший, с одной стороны, историческое разделение географической Центральной Европы, а с другой - сохраняющееся отличие этого региона от так называемого "постсоветского пространства".
При этом явные различия в посткоммунистическом развитии, с одной стороны, Польши, Чехии, Венгрии, Словении и (с оговорками) Словакии, а с другой - балканских стран и Румынии привели к необходимости если не отказа от понятия ЦВЕ, то по крайней мере выделения в ее рамках двух субрегионов - северного и южного. В российских научных и публицистических материалах можно встретить и название "Средняя Европа". Одно время пользовался им и автор этих строк - скорее по стилистическим, чем концептуальным соображениям; "Центральное" - это нечто такое, вокруг чего обращается все остальное. Пуп земли, центр мироздания. Словом, то, чем конгломерат небольших... народов, живущих между Дунаем, Одером и Бугом, никогда не был" (Шымов Я. Средняя Европа: путь'домой// Неприкосновеный запас. Дебаты о политике и культуре. 2001. № 4. С. 76). Между тем в самих бывших соцстранах название "Центральная Европа" стало общеупотребительным применительно к северной части бывшей социалистической "Восточной Европы". Быстро закрепляется этот термин и в западных научных публикациях. В России он приживается несколько медленнее, что, возможно, связано с фантомными болями российского имперского сознания, пси-хологическим восприятием стран региона как бывших союзников, "повернувшихся к нам спиной".
Тем не менее название "Центральная Европа" представляется мне наиболее точным и правильным для той "Европы между Россией и Германией", которая на протяжении многих веков была в определенном смысле центром тяжести европейского субконтинента, оставаясь не только перекрестком торговых путей и культурных влияний, пограничьем запад- Нохристианской, православной и исламской цивилизаций, но и связующим элементом, мостом между Западом, Россией и Балканами. Каждый, кому доводилось бывать в четырех регионах Европы, не мог не.заметить различий не только между ними, но и между каждым из них и Центральной Европой. К более подробному анализу этих различий я вернусь в самом конце книги, пока же отмечу, что с исторической точки зрения их существование во многом обусловлено длительной борьбой за господство в центре, на востоке и юго-востоке Европы между тремя великими империями прошлого - габсбургской (Австрийской), турецкой (Османской) и Российской.
Тот факт, что Габсбургам удалось закрепиться на пространстве от Альп до Трансильвании и от Галиции до Далмации, дать народам, населяющим это пространство, общие государственно-правовые рамки и создать условия для их экономического, политического и культурного сотрудничества (а позднее и соперничества), стал определяющим для дальнейшего развития Центральной Европы. Можно сказать, что Центральная Европа в историко-политическом и отчасти культурном смысле является следствием взаимодействия австрийской династии и народов региона, плодом их исторического брака, который был заключен скорее по расчету, чем по любви, но оказался на удивление долгим и прочным. Таким образом, задачу, которую попытался решить автор этой книги, можно сформулировать следующим образом: написать очерк истории Центральной Европы в XVI-XX вв., сделав его главными героями Габсбургов и их народы, взаимоотношения между которыми не только определили облик и историческую судьбу данного региона, но и в значительной степени отразились на ходе европейской и мировой истории.
* * * Насколько мне известно, это первая попытка такого рода в отечественной историографии, и я далек от иллюзий относительно того, что мне удалось исчерпывающим образом решить поставленную задачу. Эта книга - скорее набросок, эскиз исторического портрета региона, с которым на протяжении многих веков были довольно тесно связаны судьбы моей родины и с которым в силу обстоятельств оказалась связана моя собственная судьба. Кроме того, это попытка хотя бы отчасти восполнить явный пробел в российской историографии, которая до самого недавнего времени хоть и уделяла внимание истории отдельных народов и государств Центральной Европы, но удивительным образом оставляла без внимания феномен габсбургской империи как многонационального государства, не говоря уже об исторической роли самой австрийской династии. Ничего удивительного - в советскую эпоху такая история "с монархическим уклоном" была не в чести. (Подробнее см.: Islamov Т., Miller A., Pavlenko О. Soviet Historiography on the Habsburg Empire //Austrian History Yearbook. Minneapolis, 1995. Vol. XXVI. Pp. 165-188.) Только в последние годы стали появляться отдельные публикации, посвященные становлению и развитию дунайской монархии и избавленные от идеологических клише и стереотипов - как марксистских, так и великорусско-панславистских. Настоящий прорыв в этой области представляют, в частности, недавние статьи Т. М. Исламова (Исламов Т. М. Империя Габсбургов. Становление и развитие. XVI-XIXвв. // Новая и новейшая история. 2001. № 3. С. 11-40; того же автора - Австро-Венгрия в Первой мировой войне. Крах империи // Новая и новейшая история. 2001. № 5. С. 14-46). Тем не менее комплексных работ, посвященных Австрийской империи и австро-венгерской дуалистической монархии, в России до сих пор нет, не говоря уже о публикациях, посвященных династии Габсбургов. (Кроме разве что двух небольших исключений: Австро-Венгрия: опыт многонационального государства. Сборник статей. М., 1995; Кото- ва Е. Австро-Венгрия. Династия Габсбургов // Монархи Европы. Судьбы династий. М1996.)
Возможно, такое положение обусловлено тем, что очень немногие отечественные исследователи имели в 90-е гг. воз-можность работать в архивах Австрии и других стран - преемниц габсбургской монархии. Автор этих строк использовал при работе над книгой материалы венского Архива высочайшей семьи, двора и государства (Hof-, Haus- und Staatsarchiv Wien), Военного архива (Kriegsarchiv Wien), а также Государственного центрального архива Чешской Республики (Stätni ustredi archiv CR). Кроме того, многие документы, касающиеся истории Австрийской империи, Австро-Венгрии и династии Габсбургов, собраны и опубликованы. Это касается переписки членов императорского дома, дипломатической корреспонденции (в первую очередь относящейся к периоду конца XIX - начала XX вв.), военных документов и т. д. Подобные сборники, находящиеся в фондах Австрийской национальной библиотеки, также служили мне в качестве источников.
При работе над книгой автор опирался и на наиболее значительные исследования, вышедшие из-под пера австрийских, немецких, чешских, венгерских и западных историков. Отдельно отмечу уникальный многотомный энциклопедический труд австрийских ученых во главе с А. Вандрушкой и П. Урба- ничем "Монархия Габсбургов, 1848-1918" (Wandruszka А., Urbanitsch Р. (Hrsg.) Die Habsburgermonarchie 1848-1918. Bd. I- VI. Wien, 1973-1989). Эта работа носит настолько универсальный и всеобъемлющий характер, что в разделах, посвященных истории дунайской монархии после 1848 г., я не стал прибегать к конкретным ссылкам на нее - из-за возможного чрезмерного обилия таких ссылок. Тем не менее считаю необходимым подчеркнуть, что это издание было для меня одним из важнейших источников информации о государственно-политическом устройстве и экономическом развитии дунайской монархии, ее международных связях и проблемах межнациональных отношений в габсбургском государстве.
* * *
Необходимо упомянуть и об организации текста этой книги. Она подсказана самой логикой изложения материала, в свою очередь, зависящей от логики исторического развития габсбургского государства и его народов. Период до начала XVI века представляет собой эпоху восхождения австрийского дома к вершинам власти и могущества, время роста и укрепления его наследственных владений в разных частях Европы. Я счел возможным ограничиться кратким очерком истории династии и связанных с ней событий в этот период (см;
"Пролог"). С избранием Карла V императором "Священной Римской империи" (1519) и восшествием его брата Фердинанда I на венгерский и чешский престолы (1526) возникла габсбургская "империя, над которой никогда не заходит солнце", и началась эпоха борьбы австрийского дома за гегемонию в Европе (1526-1648). Она сменилась успешным наступлением против турок, утратой испанских владений (конец XVII - начало XVIII вв.) и защитой завоеванных Габсбургами позиций в Германии, придунайской Европе и на Балканах (1740-1790). Три указанных периода объединяет, с одной стороны, династический характер внешней политики Габсбургов, а с другой - постепенная государственно-правовая, политическая и экономическая консолидация наследственных владений австрийского дома, формирование дунайской монархии как единой державы.
Династия вплоть до конца XVIII столетия выступает на центральноевропейском пространстве как основное "действующее лицо", в то время как национальное самосознание народов региона (в современном смысле понятия "народ") находится в зачаточном состоянии. Можно скорее говорить о самосознании сословном, которое заменяет собою национальное, в первую очередь у венгерской шляхты. Именно поэтому историю Центральной Европы в эту эпоху совершенно невозможно отделить не только от истории династии Габсбургов, но и от судеб ее отдельных представителей, например Марии Терезии и Иосифа II. Исходя из этих соображений, автор счел возможным объединить пролог и первые три раздела книги, описывающие события до 1792 г. (т. е. смерти Леопольда II и начала войны с революционной Францией) под общим заголовком "Династия", не разделяя в рамках этой первой части "чисто" династические моменты и повествование об истории подвластных Габсбургам стран и народов.
После 1789 г., с началом эпохи буржуазных революций и современного национализма, социальный и национальный факторы в европейской истории приобретают все большее значение, в то время как фактор династический, наоборот, постепенно его утрачивает. Дунайская монархия не является в этом смысле исключением. Конечно, и в XIX - начале XX вв. история Габсбургов по-прежнему остается тесно связана с историей их народов, однако сугубо династические коллизии, порядок наследования трона, характер отдельных представителей правящей династии и т. п. перестают играть ключевую политическую роль. (К примеру, широкомасштабные реформы Иосифа II были прежде всего делом самого этого государя и несли на себе сильнейший отпечаток его характера и убеждений. Напротив, не менее значительные перемены, произошедшие в Австрии в 60-е гг. XIX в., стали результатом действия ряда внутри- и внешнеполитических факторов, среди которых воля Франца Иосифа занимала далеко не первое место; более того, эти реформы были для императора вынужденными и во многом противоречили его консервативным взглядам.)
На первый план повествования волей-неволей выходит уже не династия, а дунайская монархия и ее народы. Именно поэтому шесть заключительных разделов, посвященных событиям 1792-1918 гг., составляют вторую часть книги, носящую название "Империя". Рассказ о частной жизни Габсбургов и о наиболее интересных представителях династии, не занимавших императорский и королевский трон, разбит на главы, рассредоточенные по второй части в виде отдельных интермедий. Кроме того, во всей книге выделены (более мелким шрифтом) те пассажи, которые носят характер комментариев или гипотез или же содержат более подробную информа- цию о тех или иных событиях, которая дополняет основное повествование. На мой взгляд, такая структура текста позволит читателю лучше ориентироваться в нем.
В заключение автор хотел бы выразить искреннюю при-знательность профессору, доктору исторических наук Т. М. Исламову, российскому историку и писателю К. Кобрину, ав-стрийским и чешским коллегам П. Броуцеку, П. Вагнеру и И. Шедивому за консультации и помощь в работе над этой книгой и ее подготовке к изданию. ИСТОКИ
Большинство историков считает Габсбургов выходцами из Эльзаса. Учитывая дальнейшую историю династии, этот факт кажется символичным: Эльзас - пограничная область германского и романского миров, на стыке которых (позднее также и мира славянского) пришлось действовать габсбургским монархам. В географическом отношении поле деятельности Габсбургов с течением времени перемещалось с запада на восток. Если первые представители этого рода обосновались в Эльзасе (об их жизни и деятельности, впрочем, почти не осталось достоверных свидетельств), то их потомки располагали достаточно крупными владениями на севере нынешней Швейцарии, а с конца XIII века главным родовым гнездом Габсбургов стала Австрия.
Часть первая
ДИНАСТИЯ
Пролог (середина X в, - 1526)
Вопрос о происхождении Габсбургов довольно запутан и окутан мифами, многие из которых создавались намеренно - для решения политических задач той или иной эпохи, оправдания династической политики или создания видимости исторической преемственности с народами, правителями и традициями минувших времен. Самая ранняя из таких версий, возникшая в конце XIII - начале XIV в., связывала Габсбургов со старинным римским патрицианским родом Колонна, который, в свою очередь, вел свое происхождение ни больше ни меньше как от римской императорской династии Юлиев, т. е. от Гая Юлия Цезаря. В тот момент Габсбурги нуждались в столь высоком "родоначальнике", поскольку избрание в 1273 г. германским королем Рудольфа Габсбурга, не принадлежавшего к числу знатнейших европейских вельмож (см. ниже), не избавило его от репутации "захудалого графа". Габсбурги как новая, молодая королевская династия строили историко- идеологический "фундамент" своего взлета к вершинам власти, и римское происхождение годилось для этого как нельзя лучше.
Позднее, однако, возникла другая теория - франкская, согласно которой предками Габсбургов были короли франков из династии Меровингов (V-VIII вв.). Через них корни габсбургского рода уходили, согласно этой теории, к героям античных мифов - легендарному Энею и троянцам. "В то время как римская теория... делала упор на Urbis aeterna ("Вечный город". - Я. Ш.) и "столицу мира", франко-троянская версия означала союз с западом и одновременно попытку Габсбургов легитимизировать свои притязания в качестве соперников французского королевского дома и подлинных наследников Каролингов и Меровингов" (Wandruszka A. The House of Habs- burg. L., 1964. P. 17). Неудивительно, что этой концепции отдавал предпочтение император Максимилиан I Габсбург, который в конце XV - начале XVI в. в качестве наследника бургундских герцогов вел борьбу с французскими королями из рода Валуа.
Наконец, третья теория, возникшая в начале XVIII века благодаря генеалогическим изысканиям ганноверского биб-лиотекаря Иоганна Георга Эккарда и ученого монаха Маркар- да Херрготта, называла в качестве предков габсбургской династии герцогов Алеманских, изначально - вождей группы германских племен, область обитания которых впоследствии вошла в состав империи Карла Великого. Алеманские герцоги считались общими предками Габсбургов и герцогов Лота- рингских. После того, как в 1736 г. дочь и наследница императора Карла VI Мария Терезия вышла замуж за Франца Стефана Лотарингского, использование этой версии "придавало новому Габсбургско-Лотарингскому дому освященность исторической традицией и божественным предопределением" (Wan- с1гш&а, 19). Кроме того, эта теория служила идеологическим обоснованием тогдашних габсбургских претензий на верховенство в германских землях: кому же, как не потомкам древних германских князей, надлежало править Германией?
"Утилитарное" предназначение всех трех генеалогических древ, которые так здорово вписывались в контекст современной этим теориям габсбургской политики, заставляет усомниться в достоверности каждого из них. Уходя корнями в период раннего средневековья, бедного на документы и достоверные свидетельства, вопрос о происхождении австрийского дома, очевидно, навсегда останется открытым. Историкам приходится вести отсчет с середины X столетия, когда жил первый Габсбург, о реальности существования которого можно говорить с высокой степенью уверенности (впрочем, и не Габсбург еще, ибо само это географическое название, давшее имя династии, появится позднее).
Это был некто Гунтрам Богатый, судя по прозвищу, человек достаточно зажиточный и (уже тогда) знатного рода - в противном случае он вряд ли привлек бы к себе внимание императора Оттона I, наиболее примечательного западноевропейского монарха того времени. В 952 г. Оттон сурово наказал Гунтрама, лишив его имущества за измену. Ирония судьбы: Гунтрам вошел в историю как противник германского императора - обладателя того самого титула, который впоследствии будут носить 19 потомков этого прародителя Габсбургов.
То ли опала и, выражаясь современным языком, конфискация имущества, которой подвергся Гунтрам Богатый, не была полной, то ли сам первый Габсбург и его потомки проявили недюжинную энергию в восстановлении утраченного богатства и приобретении нового, но, как бы то ни было, род эльзасских землевладельцев не затерялся во мгле средневековой истории, а, наоборот, от поколения к поколению приобретал все больший вес, влияние и известность.
В конце X века Габсбурги появляются в Швейцарии. Сын Гунтрама Ландольт, по одним сведениям, купил, по другим - просто захватил земли на территории нынешнего кантона Арау. Его сын Ратбод основал в Мури, в 30 километрах от Цюриха, монастырь, где впоследствии было похоронено большинство представителей старших поколений Габсбургов. В 1023 г. Ратбод упоминается в одной из местных хроник как "граф фон Клеттгау" (область к северу от верховьев Рейна). Примерно в это же время он заложил замок Хабихтсбург (НаЫсЫБЬигв, "Ястребиный замок"), название которого позднее трансформировалось в Габсбург и дало имя всей династии. Есть сведения о том, что Габсбурги состояли в отдаленном родстве с французской королевской династией Капетин- гов: супруга Ратбода Ита, возможно, была племянницей Гуго Капета - основателя рода Капетингов. По средневековому обычаю, перед смертью Ратбод разделил имущество между своими сыновьями. Самый известный из них, Вернер (ум. 1096), перестроил монастырь в Мури и был активным участником конфликтов между римскими папами и императорами "Священной Римской империи". Интересно, что Габсбурги вновь выступили против императорской власти: Вернер был сторонником папы.
Его сын Отто (ум. 1111) может считаться первым "настоящим" Габсбургом, поскольку именно он стал именоваться графом фон Габсбург - по названию родового гнезда. При нем, его сыновьях и внуках семья неуклонно укрепляла свои позиции среди германской знати. Альбрехт, внук Отто, был в неплохих отношениях с императором Фридрихом Барбароссой, который отдал ему значительную часть выморочных владений графского рода Ленцбургов в нынешних кантонах Швиц, Унтервальден и Люцерн. Постепенно Габсбурги превратились в наиболее крупных землевладельцев северной Швейцарии. Сын Альбрехта Рудольф (II) приплюсовал к этим поместьям земли в Швабии, переданные ему императором Фридрихом II, на сторону которого в Междоусобной войне, сотрясавшей Германию, расчетливый Габсбург успел вовремя перейти.
В следующем поколении род Габсбургов впервые разделился на две ветви. Сыновья Рудольфа II, Рудольф (III) и Альбрехт (IV), поделили между собой родовые земли. Альбрехт стал родоначальником главной, или королевской, линии, к которой принадлежали последующие короли и императоры. Рудольф основал младшую, лауфенбургскую ветвь династии, пресекшуюся в 1415 г. К тому времени Габсбурги были хоть и достаточно богатой и сильной, но все же второразрядной по имперским масштабам семьей. Они не принадлежали к избранному кругу имперских князей-курфюрстов, не имели связей с царствующими домами Европы (если не считать вышеупомянутого не совсем достоверного родства с Капетингами), а их земли были не отдельным княжеством, а набором рассыпанных по центру Европы, от верхнего Эльзаса до Швейцарии, относительно небольших ленных и наследственных владений.
В то же время с каждым поколением социальный статус Габсбургов повышался, а их влияние росло. Альбрехт IV (ум. ок. 1240) располагал значительными связями при императорском дворе, некоторое время служил комендантом крепости Страсбург и, наконец, заключил выгодный брак с представительницей рода Кибургов - наиболее влиятельного, наряду с самими Габсбургами, семейства в тогдашней Швейцарии. Это один из первых примеров знаменитой брачной политики Габсбургов, выраженной впоследствии лозунгом Bella gérant alii, tu felix Austria nube ("Пусть воюют другие, ты, счастливая Австрия, заключай браки"). Эта династия всегда предпочитала добиваться приращения своих владений путем выгодных с политической точки зрения брачных союзов. Впрочем, как мы увидим дальше, в случае необходимости воевать Габсбурги тоже умели - и именно мечом добыли себе "счастливую Австрию", ставшую на 600 с лишним лет сердцем их обширных владений.
В 1218 г. у Альбрехта IV родился сын Рудольф. Ему предстояло первым из Габсбургов носить корону "Священной Римской империи". Но это, как оказалось, было отнюдь не венцом семейных успехов, а скорее первым промежуточным финишем - и в то же время началом восхождения Габсбургов к европейскому господству.
Что же представляла собой к тому времени "Священная Римская империя"? С точки зрения идеологической она была непосредственной наследницей западноевропейской державы, созданной в конце VIII - начале IX вв. Карлом Великим. После смерти этого государя, попытавшегося на новой, христианской основе воплотить в жизнь античный идеал всемирной империи, его потомки довольно быстро, в течение нескольких десятилетий, промотали доставшееся им наследие. Династия Каролингов быстро утратила реальную власть, превратившись в заложницу крупной знати. Потерял свое значение и императорский титул, который в начале X века перешел к личностям совсем уж незначительным, вроде североитальянских князей Людовика Слепого и Беренгара I. После смерти последнего в 924 г. империя в Западной Европе фактически прекратила существование.
Однако 30 с небольшим лет спустя честолюбивый саксонский герцог Оттон, ставший королем Германии, т. е. главой федерации нескольких герцогств, возникших на базе германских племенных объединений, возродил величие империи Карла Великого. Разгромив венгров, угрожавших тогда германским землям, усмирив - отчасти силой, отчасти с помощью союзов и династических браков - своих противников в самой Германии, Оттон совершил победоносный поход в Италию и в начале 962 г. вступил в Рим. 2 февраля папа Иоанн XII короновал Оттона I, провозгласив его "императором и августом", как некогда Карла Великого, а еще раньше - римских императоров. Это событие считается началом истории "Священной Римской империи германской нации", хотя само это название утвердилось в официальных документах и исторических хрониках значительно позже - уже при Габсбургах, с которыми связан расцвет, упадок и исчезновение империи.
Система государственного устройства империи, основанной Отгоном, осталась той же, что и в Германском королевстве, ко-торое превратилось в ядро новой монархии. Король (титул императора он принимал только после коронации папой в Риме) был фигурой выборной, за его кандидатуру голосовали курфюрсты (князья-избиратели), которыми первоначально являлись пять германских герцогов. Позднее курфюрстами стали также чешский король и несколько иерархов германской церкви. Общее число членов этой своеобразной коллегии выборщиков достигло
семи, а затем, уже в XVII в., девяти. С начала XVI века папы по-зволяли римско-германским королям принимать императорский титул даже без коронации в Риме (первым таким некоронованным императором стал Максимилиан I). Впоследствии, начиная с Карла V, габсбургские императоры добились того, что коллегия ьсурфюрстов еще при жизни монарха выбирала его преемника с титулом римского короля (обычно им становился старший сын императора). Этот титул, как правило, сочетался с титулами короля Венгерского и Чешского. После смерти или отречения императора римский король становился основным претендентом на трон и обычно без особых проблем избирался новым императором. Такая схема престолонаследия действовала до самого конца "Священной Римской империи германской нации" в 1806 г. с единственным "сбоем" - в 1740 г., когда императорская корона была на несколько лет "похищена" у Габсбургов баварским курфюрстом Карлом Альбрехтом, ставшим императором Карлом VII (см. раздел III, главу "Королева в кольце врагов"). На первый взгляд, выборность римско-германских императоров и королей ослабляла их власть и делала государей марионетками крупной знати. Часто так и бывало. Но известно немало случаев, когда сильным королям и императорам (От- тону I, Генриху IV, Фридриху Барбароссе) удавалось подчинить курфюрстов и большинство остальных князей своей воле и добиться заметной централизации имперских земель. Позднее, начиная с XV в., процедура выборов императора, как мы увидим, не мешала Габсбургам из поколения в поколение удерживать корону, передавая ее от отца к сыну, от дяди к племяннику... Да и до Габсбургов то же самое удавалось им-ператорам Саксонской, Салической династий и Гогенштау- фенам. Римско-германский император (слово "Римская" в названии империи указывало на преемственность императорской власти по отношению к античному Риму) считался первым монархом западнохристианского мира, но по-настоящему единым, централизованным государством "Священная Римская империя" так и не стала. Причины этого, однако, нельзя сводить исключительно к выборности государя - они были гораздо более многообразными.
"ЗАХУДАЛЫЙ ГРАФ"
И ЕГО НАСЛЕДНИК
Последней великой германской императорской династией "классического" средневековья были Гогенштауфены. В 1250 г. умер последний император из этого рода, Фридрих II, и большинство немецких князей, вновь ставших к тому времени хозяевами положения в Германии, перешло на сторону его противника Вильгельма Голландского. Сын покойного императора, Конрад IV, увяз в Италии, где вел борьбу с многочисленными врагами. После того как в 1254 г. совсем еще молодой Конрад неожиданно скончался от лихорадки, а два года спустя не стало и Вильгельма, в империи, пришедшей в полный упадок, начался период междуцарствия. Смута закончилась только в 1273 г., когда под давлением папской курии курфюрсты избрали новым королем Рудольфа I Габсбурга, вошедшего в историю своей династии под именем Рудольфа Старшего, или Рудольфа Предка. В октябре 1273 г. он был коронован в Аахене - древней столице Карла Великого.
К тому времени Рудольф был самым влиятельным вельможей в юго-западной части Германии (если понимать под этим названием все территории, где говорили по-старонемец- ки). Брак с Гертрудой фон Гогенберг позволил ему добавить несколько крупных поместий к эльзасским землям Габсбургов. Кончина в 1264 г. бездетного графа Хартмана фон Ки- бург, дяди Рудольфа по материнской линии, принесла ему новые территориальные приобретения - на сей раз в Швейцарии. Тем не менее Габсбурги, как уже говорилось, не относились тогда к числу знатнейших германских династий, и неожиданный выбор курфюрстов объяснялся политическими мотивами. Во-первых, Рудольф был для них компромиссной фигурой, а во-вторых, как полагали курфюрсты, он не обладал достаточным влиянием для того, чтобы вести в империи успешную централизаторе кую политику, которая угрожала бы интересам крупной феодальной знати. Наконец, существовала и третья причина, по которой курфюрсты предпочли видеть на троне "захудалого графа". Это был страх перед чешским монархом Пшемыслом Отокаром II - "королем железным и золотым", как называли его на родине за военную мощь и богатство.
Держава Пшемысла Отокара включала в себя не только чеш-ские, но и многие польские земли, а также часть территорий ны-нешних Венгрии, Хорватии и Словении - вплоть до побережья Адриатического моря. После того, как в 1250 г. пресеклась гер-цогская династия Бабенбергов, правившая в австрийских землях, чешский король присоединил их земли к своим владениям - поскольку к тому времени исчезла императорская власть, которая, по существовавшим правилам, могла распоряжаться доменами, оставшимися без господ. Претензии Пшемысла Отокара II на Австрию основывались на том, что он был женат на Маргарите - сестре последнего Бабенберга.
Дальнейшие взаимоотношения чешского и германского королей развивались в соответствии с поговоркой о двух медведях в одной берлоге. Столкновение было неизбежно, и формально спровоцировал его Рудольф, обвинивший чешского короля - в связи с захватом австрийских земель - в нарушении ленного права. Решающая битва произошла 26 августа 1278 года на Моравском поле. Она имела очень важное значение в истории Центральной Европы, а также двух династий - древних Пшемысловцев, с незапамятных времен правивших в Чехии, и набиравших силу Габсбургов. Проиграй Рудольф - и его род, вполне вероятно, навсегда сошел бы с исторической сцены. Выиграй чешский король - и его страна стала бы великой европейской державой. Судьбу сражения, протекавшего с переменным успехом, решила измена в рядах чешского войска: заговорщики напали на Пшемысла Отокара и уби- лй его. Армия, оставшись без командующего, пришла в смятение и была рассеяна рыцарями Рудольфа.
Победа на Моравском поле имела множество исторических последствий. Прежде всего, она стала важной составной частью мифологии габсбургского рода, поскольку явилась первой крупной битвой, выигранной представителем этой династии, - значение же военных побед для массового сознания средневековой эпохи не нуждается в комментариях. Кроме того, это сражение
привело к окончательному включению чешских земель в состав "Священной Римской империи", что оказало решающее влия-ние на дальнейшую историю чешского народа и государства. Наконец, третий, чисто династический результат: победив Пше- мысла Отокара, Рудольф Габсбург получил возможность закре-пить за своей семьей Австрию - как оказалось, на целых 640 лет. В 1281 г. на съезде князей в Аугсбурге австрийские герцогства были переданы сыновьям Рудольфа как ленное владение. Нужно заметить, что, говоря об Австрии применительно к XIII - началу XIV вв., мы, конечно, не имеем в виду всю территорию, занимаемую нынешней Австрийской республикой. Речь идет главным образом о Верхней и Нижней Австрии - ядре австрийских земель с центром в Вене, - а также Штирии, перешедших к Рудольфу и его сыновьям после поражения Пшемысла Отокара II. Остальные альпийские княжества - Каринтию, Зальцбург, Крайну, Тироль - Габсбурги подчинили своей власти значительно позже.
Король Рудольф так и не был коронован папой и потому не мог называться императором. Виноват в этом был во многом он сам, точнее, его алчность, которая заставляла короля притеснять немецкое духовенство, а также все время откладывать начало крестового похода, обещанного им папе Григорию X. Скаредность короля и его чрезмерная забота об интересах своей семьи, которые Рудольф явно ставил выше интересов империи, привели к тому, что к началу 90-х гг. его популярность среди немецких князей заметно упала. Последние годы жизни Рудольф провел в Вене и Штайре. С годами он становился все более набожным и сентиментальным. Надгробие Рудольфа I, скончавшегося 15 июля 1291 г., - наиболее достоверное из дошедших до нас изображений первого габс-бургского короля, - представляет собой статую пожилого человека в королевском одеянии, с вытянутым лицом, крупным носом и глубокими складками у рта, придающими ему печальное, если не скорбное выражение. Длинное лицо и большой нос - родовые габсбургские черты, которые будут передаваться из поколения в поколение.
Рудольф I не был самым выдающимся из римско-герман- ских императоров и королей. Тем не менее о его правлении часто вспоминали с теплотой. В средневековой хронике Эл- ленгарда говорится, что "при Рудольфе во всех частях Германии царил такой мир, какого она раньше не знала". Мастер интриг и компромиссов, искушенный политик, Рудольф умел смотреть в лицо опасности и стойко переносить испытания. Он несколько укрепил расшатавшееся здание империи и, главное, заложил основу будущего могущества Габсбургов, сделав их одними из вершителей судеб Германии и Европы. О том, как оценивали роль Рудольфа I последующие поколения, свидетельствует замечание Наполеона, говорившего о себе: "Я - Рудольф Габсбург своей династии".
Несмотря на противодействие курфюрстов, старшему сыну Рудольфа, Альбрехту, в конце концов удалось заполучить германскую корону. Этот воинственный человек, чьим девизом было Fugam victoria nescit ("Победе чужды отступления"), предпочитал не развязывать, а разрубать гордиевы узлы поли-тических интриг феодальной эпохи. В 1298 г. в битве при Гелльхайме Альбрехт разгромил своего соперника, тогдашнего короля Адольфа фон Нассау, и вынудил курфюрстов избрать себя новым германским монархом. Деятельный Альбрехт заметно усилил позиции своего рода в Австрии, где Габсбургов до сих пор воспринимали как чужаков, и попытался закрепить за своим потомством Чехию, где в 1306 г. пресекся род Пшемысла Отокара. Чешская знать не горела желанием видеть корону св. Вацлава на голове кого-либо из Габсбургов, и начался долгий конфликт. Собирая войска для очередного похода на Чехию, король Альбрехт в начале мая 1308 г. был убит в своих родовых владениях группой заговорщиков во главе с собственным племянником, 18-летним Иоганном.
Иоганн был сыном младшего брата Альбрехта - Рудольфа, умершего молодым. Он родился через несколько месяцев после смерти отца, и, согласно тогдашнему семейному праву, Альбрехт стал опекуном племянника (отсюда прозвище Иоганна - Parri- cida, Отцеубийца, поскольку с юридической точки зрения убитый Альбрехт был ему отцом). Занятый войнами и политикой, король, впрочем, не слишком заботился об Иоганне, который с юных лет чувствовал себя ущемленным. Он добивался от дяди хотя бы захудалого княжества в лен, но не получил ничего. В 1306 г. юноше была нанесена новая обида: после того как в Чехии пре-секлась королевская династия, о кандидатуре Иоганна на чешский трон никто и не заикнулся, хотя он был племянником Пше- мысла Отокара II по материнской линии и имел определенные права на корону. Терпение молодого человека лопнуло. Он вступил в контакт с представителями мятежных швейцарских кантонов и другими врагами германского короля. Сложился заговор, результатом которого стало убийство Альбрехта. Реакция современников на это событие была весьма противоречивой - от проклятий в адрес подлых убийц до нескрываемой радости по поводу смерти слишком уж энергичного и властолюбивого монарха. Иоганну Отцеубийце удалось скрыться, но судьба не была благосклонна к нему. Новый король, Генрих VII Люксембург, предал Иоганна проклятию и отдал приказ о его розыске. Где и как прошли последние годы жизни злосчастного отцеубийцы, точно не известно. Для Габсбургов он стал едва ли не самой темной фигурой в истории рода, поскольку открытый бунт против главы семьи, а тем более убийство последнего, были для этой династии делом исключительным, практически невозможным.
Смерть Альбрехта I имела негативные последствия для могущества Габсбургов. Реализовать свою мечту о создании единого мощного королевства с крепкой наследственной властью Альбрехт не успел. После смерти короля ни одному из его сыновей не удалось добиться римско-германской короны: курфюрсты слишком опасались дальнейшего усиления Габсбургов. Династия оказалась если не отброшена на вторые роли (после Рудольфа I и Альбрехта I это было уже невозможно), то по крайней мере вновь стала лишь одним из нескольких могущественных родов, боровшихся за власть и доминирование в Центральной Европе. Кроме того, владения Габсбургов на юго-западе Германии пришли в упадок, что способствовало концентрации усилий рода на укреплении своих позиций в Австрии, которая теперь уже окончательно стала главной опорой династии.
ДЕЛА АВСТРИЙСКИЕ
После смерти Альбрехта I его сыновья, австрийские герцоги Фридрих Красивый и Леопольд, пытались бороться за германскую корону, но неудачно: от нее Габсбургов оттеснили вначале Люксембурга, а затем баварская династия Вит- тельсбахов, глава которой Людвиг IV в 1322 г. разбил Фридриха и Леопольда в битве у Мюлльдорфа. Кстати, выбор Альбрехтом I имен для своих сыновей не случаен: Фридрихами и Леопольдами были многие Бабенберги, и, называя собственных потомков в честь представителей первого австрийского герцогского рода, Габсбург хотел символически породниться с Австрией, завоеванной его отцом.
В 1330 г., после смерти невезучего и довольно бесцветного Фридриха Красивого, власть в Австрии и Штирии перешла к следующему из сыновей короля Альбрехта - Альбрехту II, во-шедшему в историю под двумя прозвищами -- Хромой и Мудрый, оба из которых были вполне заслуженны. Хромота Альбрехта была вызвана сильнейшим полиартритом, ставшим, очевидно, следствием какого-то инфекционного заболевания. Что же до мудрости, то о ней свидетельствовала не только стойкость и самоирония, с которыми Альбрехт переносил свой мучительный недуг (временами он вообще не мог передвигаться самостоятельно), но и политика герцога, превратившего Австрию из набора феодальных ленов в единое и достаточно мощное государство.
В XIV в. начался постепенный процесс вытеснения Габсбургов из Швейцарии. Еще в 1291 г. три швейцарских общины, или кантона - Ури, Швиц и Унтервальден (вскоре к ним присоеди-нился также Обервальден), - заключили между собой соглашение о союзе и взаимопомощи. Так возник прообраз Швейцарской конфедерации, благополучно существующей и сейчас. Один из кантонов, Унтервальден, однако, находился под сюзеренитетом Габсбургов, а в остальных династия всячески пыталась укрепить свое влияние. Столкновение интересов швейцарских крестьянских общин, городов и мелких землевладельцев, с одной стороны, и крупных феодалов, каковыми являлись Габсбурги, -
с другой, не могло не привести к конфликту. Верх в нем взяли швейцарцы, к концу XIV века практически лишившие династию владений в этой стране. Правда, теряя земли на западе, Габсбурги приобретали их на востоке и юге: так, Альбрехту Хромому удалось завладеть Каринтией, Крайной и Вендской маркой на территории нынешней Словении. (Марка - в средние века относительно небольшое пограничное владение, обычно выделявшееся императором или королем в лен своим вассалам в обмен на службу по охране границ королевства; сама Австрия при Бабенбергах называлась Ostmark - Восточная марка.)
Альбрехт Мудрый был не слишком воинственным правителем - возможно, потому, что из-за болезни не мог командовать войском. Гораздо больше ему нравилось плести дипломатические интриги, заниматься строительством и поощрять - насколько это было возможно в то время - научные изыскания. Так, при нем ученым монахом Иоанном Викт- рингским был написан трактат, посвященный истории австрийских земель. Вообще, герцог немало сделал для укрепления единства Австрии, за которой, собственно, при нем и закрепилось официальное название dominium Austriae - "австрийские владения". После Чешского королевства, переживавшего при Карле IV Люксембурге (1346-1378) период небывалого расцвета, Австрия во второй половине XIV века, несомненно, была наиболее экономически сильным и политически влиятельным из государственных образований, входивших в состав "Священной Римской империи".
Наследником Альбрехта II стад один из самых необычных Габсбургов, живших и правивших в эпоху позднего средневековья. Старший сын Альбрехта Мудрого, вошедший в историю под именем Рудольфа Основателя, с юных лет отличался бешеным честолюбием. Он мечтал не только о дальнейшем расширении габсбургских владений, но и о возвращении своей семьи на первые роли в империи. Несколько раз, ссылаясь на некие древние традиции и якобы данные прежними императорами обещания, Рудольф присваивал себе титулы, на которые не имел ни малейшего права. Он пытался воссоздать древнее Швабское герцогство и стать его правителем, а когда это не удалось, объявил себя великим герцогом Австрийским - небольшая, но все же ступенька в иерархии титулов, приближавшая честолюбивого Габсбурга к королевскому достоинству.
Вершиной проделок Рудольфа стало "обнаружение" целой серии "древних" документов, в которых выдающиеся монархи прошлого, вплоть до Юлия Цезаря и Нерона, якобы предоставляли владельцам австрийских земель различные привилегии и всячески возвышали их между прочими своими подданными. Подлинность этих творений вызывала сильные сомнения уже у современников, в том числе у Карла IV, позднее же была доказана их несомненная подложность. Наиболее искусным образом был подделан действительно существовавший документ - рескрипт императора Фридриха Барбароссы, называвшийся Privilegium minus и датированный 1156 годом. В нем император повысил статус Восточной марки (Австрии), сделав ее герцогством. Фальсификат, получивший название Privilegium maius, представлял собой "исправленное и дополненное" распоряжение Барбароссы, на основании которого Рудольф и присвоил себе титул великого герцога.
Для своих подданных беспокойный и болезненно самолюбивый герцог был, однако, довольно неплохим правителем. Во всяком случае, жители Вены могут быть благодарны Рудольфу хотя бы за перестройку (фактически возведение заново) великолепного собора святого Стефана, одной из главных достопримечательностей австрийской столицы. Историческое же значение недолгого правления Рудольфа - он скончался в 1365 г., не дожив и до 26 лет, - заключается прежде всего в том, что он вновь во весь голос заявил о властных амбициях своей династии. В этом смысле герцога действительно можно считать одним из основателей габсбургского могущества. С фигурой - а точнее, лицом - Рудольфа Основателя связана и одна характерная особенность: на его надгробном изображении заметна деталь внешности, которая станет отличительной чертой очень многих членов династии, - знаменитая "габсбургская" нижняя губа, пухлая и оттопыренная, придающая лицу несколько надменное выражение.
Конец XIV - начало XV вв. стали для габсбургской Австрии периодом некоторого упадка. На первый взгляд, самое страшное было позади: после опустошительных эпидемий чумы и холеры на западе и в центре Европы возобновился рост населения, укрепились хозяйственные связи, бурно развивались города. Однако новые времена несли с собой новые социально-политические противоречия. Росло влияние городских слоев, все чаще конфликтовавших с монаршей властью; напротив, беднело и разорялось мелкое рыцарство, чьи представители пополняли наемные отряды искателей наживы и приключений, продававших свой меч тому из государей, кто готов был заплатить больше. Кроме того, вновь обострились отношения светских властей с римско- католической церковью. Претензии последней на высшую ду-ховную и даже политическую власть в масштабах всей Европы были поколеблены церковным расколом ("великой схизмой") 1378-1417 гг., во время которого на престол св. Петра претендовали одновременно два, а то и три папы. Все эти политические перипетии не обошли стороной и земли Габсбургов. Упадок герцогской власти в Австрии был обусловлен не только вышеописанными факторами, но и междоусобицами среди членрв самой династии. Многочисленные сыновья Альбрехта II стали основателями новых ветвей рода, отношения между которыми не были безоблачными. Младшие братья Рудольфа Основателя после долгих тяжб и споров разделили dominium Austriae на две части. Альбрехту III и его потомкам - так называемой линии Альбрехта - досталась собст-венно Австрия, Леопольду III и линии Леопольда - Штирия, Каринтия, Крайна, а также Тироль, присоединенный к габс-бургским землям в 1363 г. Позднее, в 1382 г., сюзеренитет Габсбургов признал приморский город Триест, остававшийся под их властью до 1918 г. Кроме того, удалось (прежде всего усилиями воинственного и удачливого Леопольда III) подчинить австрийскому владычеству княжества Фельдкирх и Брейс- гау. Все это наследство было непросто разделить между многочисленными дядями, племянниками, родными, двоюродными и троюродными братьями. Древнее феодальное право, предполагавшее выделение отдельных владений каждому из сыновей, вступало в противоречие с интересами династии в целом. Возникали споры и ссоры: так, в 1408 г. сторонники герцогов Эрнста и Леопольда, младших сыновей Леопольда III, организовали кровавые столкновения в Вене.
К счастью для Габсбургов, склонность большинства из них к компромиссам позволила постепенно преодолеть противоречия. Кроме того, после смерти своих многочисленных братьев на передний план в семье выдвинулся наиболее решительный, сильный и энергичный из "Леопольдовичей" - Эрнст, прозванный Железным, правитель так называемой Внутренней Австрии. В 1414 г. он был провозглашен великим герцогом Австрийским, довольно умело правил в унаследованных от отца и братьев областях, пытался - правда, безуспешно - вытеснить племянника Фридриха из Тироля и, наконец, стал родоначальником линии габсбургских императоров от Фридриха III до Рудольфа II и Матиаса. Эрнст был известен также своей любовью к строительству, он значительно расширил столичный квартал Винер-Нойштадт.
ГЕРМАНСКАЯ КОРОНА СНОВА У ГАБСБУРГОВ
Amicus optima vitae possessio ("Друг - лучшее, что можно приобрести в жизни") - так звучит девиз австрийского герцога Альбрехта У, первого из Габсбургов, кому удалось после перерыва в 130 лет вернуть себе римско-германскую королевскую корону (в качестве короля он именовался Альбрехтом II). Суждение, порожденное жизненным опытом: в бурной жизни этого Габсбурга врагов всегда было больше, чем друзей.
Уже в 1411 г., когда ему было 14 лет, Альбрехта провозгласили совершеннолетним, и он смог выйти из-под опеки двоюродных дядей - Леопольда Тирольского и Эрнста Железного. Впрочем, вместо властолюбивых родственников палки в колеса герцогу начали вставлять представители сословий, только выигравшие от распрей среди Габсбургов. Но вскоре они вынуждены были смириться с новым усилением монаршей власти: Альбрехт V оказался жестким и волевым правителем, к тому же он умел подбирать толковых советников и обзавелся сильным союзником - римско-германским королем (с 1433 г. - императором) Сигизмундом Люксембургом. На дочери Сигизмунда Елизавете герцог женился в 1422 г.
Союз с императором заставлял Альбрехта хлопотать о ликви-дации церковного раскола. Он поддержал решения Констанц- ского собора, покончившего с "великой схизмой", и признал избранного собором единого папу Мартина V. Вскоре после этого австрийский герцог начал борьбу с чешскими протестантами- гуситами, принесшую ему репутацию "бича еретиков".
Массовое движение гуситов - последователей пражского теолога Яна Гуса (1369-1415) - вылилось в целую серию войн, сотрясавших Центральную Европу на протяжении полутора де-сятилетий - с 1419 по 1434 г. Гус развивал идеи английского фи-лософа и теолога Джона Уиклиффа, который проповедовал возврат к простоте и демократичности раннего христианства. Главными положениями учения Уиклиффа, подхваченными Гусом, были право свободного толкования Священного Писания, перевод богослужения с латыни на современные языки, осуждение церковной иерархии, призыв к бедности церкви. Основным об-рядовым требованием гуситов стало причащение под обоими ви-дами, хлебом и вином, для всех верующих, а не только для клира. Символом гуситского движения поэтому являлась чаша для при-чащения (отсюда название умеренного гуситского течения - чашники). Радикальная часть гуситов - табориты - придержи-валась идей своеобразного христианского коммунизма. Кроме того, в гуситской программе были сильны этнические элементы, поскольку к тому времени в Чехии обострились противоречия между коренным населением и многочисленным немецким мень-шинством, обосновавшимся в чешских землях в средние века. В 1420 г. Сигизмунд и его католические вассалы, в том числе Альбрехт V, побуждаемые Римом, организовали первый крестовый поход против гуситов, но их усилия не увенчались успехом. Гуситам удалось создать мощную регулярную армию, которая раз за разом наносила сокрушительные поражения цвету европейского рыцарства. После очередного разгрома, в 1431 г. в сражении у Домажлиц, католическая Европа вынуждена была начать переговоры с упорными еретиками. Представители гуситов приехали на Базельский собор, и вскоре бвши выработаны условия для компромисса. Император Си- гизмунд был признан королем Чехии.
Незадолго до смерти Сигизмунд начал готовить передачу власти своему зятю. В 1437 г. Альбрехт был провозглашен королем Венгрии, а год спустя - римско-германским королем. С Чехией вышло сложнее: часть гуситского дворянства и представители других сословий, помня давнюю враждебность Альбрехта к их вере, отказались признать его королем и выдвинули своего кандидата - польского принца Казимира Ягеллона. Габсбургу снова пришлось взяться за оружие. Обладая неплохими полководческими способностями, он нанес противнику поражение и стал немедленно готовиться к новой военной операции - против турок, чье влияние на Балканах непрерывно возрастало. Однако выступить в очередной крестовый поход Альбрехту было не суждено: в октябре 1439 г. он заболел холерой и умер в Венгрии. Смерть Альбрехта У/Н стала событием, на много десятилетий отбросившим Габсбургов от под-линного европейского могущества.
Сын Альбрехта и Елизаветы Люксембургской, Ладислав По-смертный (РозИштиз), родившийся через несколько месяцев после смерти отца, сохранил чешскую и венгерскую короны. За маленького короля, однако, правили могущественные вельможи: в Чехии - Иржи (Георгий) из Подебрад, ставший впоследствии первым и последним гуситским королем, в Венгрии - Янош Ху- ньяди, в Австрии (ведь Ладислав был и австрийским герцогом) - его родственник, император Фридрих III (см. ниже). Ладислав подавал большие надежды, однако в 1457 г. в возрасте 17 лет умер в Праге незадолго до собственной свадьбы. Как показали иссле-дования его останков, проведенные в 80-е гг. XX в. чешскими специалистами, причиной смерти молодого короля стала, оче-видно, скоротечная лейкемия. Проживи Ладислав дольше, вполне вероятно, что центральноевропейская империя Габсбургов возникла бы уже в середине XV в. История, однако, решила иначе: австрийскому дому, вновь устремившемуся к вершинам власти, пришлось подождать еще 70 лет.
Между тем в 1440 г. новым римско-германским королем был избран Фрвдрих III, сын Эрнста Железного. Тот факт, что курфюрсты быстро и без особых проблем проголосовали за Фридриха, который не был харизматической личностью, сви-детельствует о значительном авторитете, которым уже тогда пользовались Габсбурги. Впрочем, новый король (с 19 марта 1452 г., после коронации в Риме - император; кстати, это был первый и последний Габсбург, коронованный папой в соответствии с традицией Карла Великого и Оттона I) за полвека своего правления сделал немало для падения этого авторитета. В историю Фридрих вошел не выдающимися деяниями, которых не совершил, а удивительным везением, которое помогло ему пережить всех своих врагов, и тем, что именно с него начинается почти непрерывная череда габсбургских императоров, протянувшаяся из смутного, переходного XV столетия, когда в жизни европейского общества средневековые традиции и устои были перемешаны с приметами нового времени, в столь же эклектичный XX век.
Император непрерывно с кем-то враждовал, причем все время находился в роли слабой, пассивной, защищающейся стороны. В 1461 г. родной брат, Альбрехт VI, не имевший собственных владений (правило примогенитуры - преимущества старшего сына церед остальными при наследовании - уже начинало действовать и в габсбургском роде), попытался отобрать у Фридриха Австрию. Заговор Альбрехта, склонившего на свою сторону многих вельмож и городскую верхушку Вены, удался: император, запертый в крепости, согласился на мир на условиях, выдвинутых братом. Но через несколько месяцев Альбрехт умер от чумы, и Фридрих восстановил свою власть в Вене и остальной Австрии. Однако его уже ждал новый, еще более сильный враг - венгерский король Матиаш Корвин из рода Хуньяди, чьи войска стали то и дело вторгаться во владения императора. В 1485 г. Корвин собрал войско и взял Вену; император бежал в Линц. Лишь через пять лет, когда Матиаш умер, сыну Фридриха Максимилиану удалось вернуть авст-рийскую столицу. Старый же император мог пополнить список умерших врагов еще одним именем.
Согласно дошедшим до нас свидетельствам, Фридрих III был странным, эгоистичным, мелочным и неприятным человеком. При этом он отличался большой наблюдательностью, желчным юмором и даже склонностью к философии, о чем говорят сохранившиеся фрагменты записей императора, которые он вел на протяжении всей жизни. Как и положено чудаку, Фридрих оставил после себя загадку, над смыслом которой билось не одно поколение историков. Это знаменитый "габсбургский ребус" - набор букв А Е I О U, считавшийся одно время зашифрованным девизом самого императора. Им Фридрих помечал свои книги, документы и даже возведенные здания (в частности, таинственное сочетание сохранилось на стенах нескольких венских церквей). Достоверной расшифровки этих букв не существует по сей день. Некоторые историки полагают, что А Е I О U - лозунг ди-настии Габсбургов, завещанный Фридрихом потомкам. В этой связи возникли две версии расшифровки - немецкая и латинская: Alles Erdreich ist Oesterreich Untertan или Austria est imperare orbi universo. Значение обеих фраз практически одинаково: "Пусть Австрия правит миром". Впрочем, не исключено, что эти версии навеяны позднейшей историей австрийского дома, во времена же Фридриха III, когда Габсбурги еще не достигли настоящих вершин славы и могущества, загадочные буквы могли означать и что-нибудь более прозаическое. Существовало также множество комических и даже издевательских толкований А ЕI О U, например Alles Erdreich ist Oesterreichs Unglueck ("Весь мир - причина несчастий Австрии") или - в связи с небывало удачной брачно- династической политикой Габсбургов - Alle Erbinnen in Oesterreichs Verfuegung ("Все наследницы в распоряжении Австрии"), Фридрих, несомненно, задумывался над тем, как обеспе-чить будущим поколениям Габсбургов привилегированное положение среди европейских монархов. В 1486 г. он добился избрания своего сына Максимилиана римско-германским королем. С этого времени такая практика - избрание преемника еще при жизни государя - стала у Габсбургов постоянной. В то же время неумелая, вялая политика Фридриха привела к тому, что за время его правления империя стала совсем эфемерной, а самостоятельность немецких князей - почти ничем не ограниченной. Да и мог ли пользоваться авторитетом император, уступивший венграм даже столицу собственных родовых владений?
К падению своего престижа стареющий Фридрих III относился с поразительным равнодушием. Последние годы жизни он провел в Линце, поручив ведение государственных дел Максимилиану и занимаясь своими, как сказали бы сегодня, хобби - садоводством, алхимией и астрологией. Всю жизнь император как одержимый пытался найти способ превращения неблагородных металлов в золото, но это ему, конечно, не удалось. Ему вообще мало что удавалось. Судьба не отказала Фридриху лишь в одном своеобразном удовольствии: пережить всех своих врагов.
РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ
Мария, дочь последнего герцога Бургундского Карла Смелого, погибшего в битве с грозной швейцарской пехотой в 1477 г., была одной из самых желанных невест Европы. В наследство от предков Марии досталась настоящая мини-империя, включавшая в себя обширные и плодородные районы нынешней северо-восточной Франции (собственно Бургундию, значительную часть Лотарингии и Эльзаса), а также Франш-Конте, Фландрию, Эно, Брабант - в общем, практически всю территорию современных Бельгии и Нидерландов. Жители этих земель отличались трудолюбием и бережливостью, что принесло владениям бургундских герцогов славу богатейших земель Европы.
Основными претендентами на руку Марии Бургундской стали дофин Карл, сын французского короля Людовика XI, и Максимилиан, сын римско-германского императора Фридриха III. Однако французскому принцу было только 7 лет, и 20-летняя Мария предпочла Габсбурга, который тоже был моложе ее, но лишь на два года. К тому же значительная часть подданных герцогини, в первую очередь жители богатых фламандских городов, были решительно против французского господства. В августе 1477 г. Максимилиан прибыл к невесте в бра- бантский Гент. Там и был заключен первый из серии браков, благодаря которым в конце XV - начале XVI вв. возникла габсбургская империя.
Супружеская жизнь Максимилиана и Марии складывалась довольно счастливо, у них родились двое детей - Филипп и Маргарита. Супруги подходили друг другу: Мария Бургундская, по свидетельствам современников, была привлекательной, живой, веселой и неглупой женщиной, габсбургский принц характером тоже не походил на своего угрюмого и вялого отца. Позднее историки назовут Максимилиана "последним рыцарем": в эпоху, когда средневековые традиции уходили в прошлое, он, казалось, служил их олицетворением. Галантный кавалер, неплохо для своего времени образованный человек, писавший аллегорические поэмы и оставивший нечто вроде политических мемуаров, Максимилиан был в первую очередь воином. За неполных 40 лет он провел 25 военных кампаний. Именно при этом императоре началось противостояние Габсбургов и Франции, борьба двух держав за гегемонию в континентальной Европе, продолжавшаяся с не-большими перерывами до второй половины XIX столетия.
В конце XV в. Франция, сумев отстоять свою независимость в ходе Столетней войны, вновь превратилась в одно из мощнейших государств Европы. Централизаторская политика Карла VII и особенно его сына Людовика XI, ставшего олицетворением расчетливости, хитрости и коварства в политике, принесла за-метные результаты: могущество французских феодальных сеньо-ров было подорвано, сильнейшие мятежные семейства обезглав-лены (нередко - в буквальном смысле слова), была проведена реорганизация королевской армии, несколько упорядочены фи-нансы. Франция опять становилась грозной державой - тем более грозной, что ее главный соперник, Англия, погрязшая в меж-доусобицах, на время ушла из континентальной политики. Но навстречу силе французских королей из рода Валуа вставала дру-гая - Габсбурги, которые благодаря браку Максимилиана и Ма-рии Бургундской получили шанс распространить свою власть на значительную часть Западной Европы.
24 марта 1482 г. Максимилиан и Мария отправились на охоту. Лошадь герцогини понесла и сбросила всадницу. Травмы оказались тяжелыми, началось внутреннее кровотечение, и три дня спустя 25-летняя женщина скончалась. Для Максимилиана это означало не только личную трагедию, но и политическое поражение, поскольку, в отличие от супруги, он не пользовался большой популярностью у своих новых подданных. Герцогом Бургундским провозгласили маленького сына Максимилиана и Марии, Филиппа (позднее прозванного Красивым), однако отцу ребенка в регентстве было отказано. Борьба между Максимилианом и мятежными городами Нидерландов и Фландрии продолжалась до 1494 г., когда старший Габсбург официально передал сыну власть над этими провинциями.
К тому времени закончилась (впрочем, ненадолго) война с Францией, вспыхнувшая после брака Марии и Максимилиана. Примерно половина земель, принадлежавших некогда Карлу Смелому, отошла к Франции, другая - большая часть современных Нидерландов и Бельгии - досталась Габсбургам. Умер Фридрих III, и курфюрсты без особых проблем признали верховную (хоть и весьма формальную) власть Максимилиана над "Священной Римской империей". Чуть раньше воинственному Габсбургу удалось отбить Вену у венгров. Дочь Максимилиана Маргарита, помолвленная с новым французским королем Карлом VIII, пережидав 1491 г. неслыханное унижение после того, как Карл, отвергнув ее, заключил брак с Анной Бретонской, что позволило присоединить Бретань к французским владениям. Обида, нанесенная Францией Габсбургам, была двойной, поскольку Максимилиан сам рассчитывал жениться на Анне. После этого борьба с Францией окончательно стала делом жизни императора, который неоднократно говорил о французах как о "старых и естественных противниках нашего бургундского дома". Бургундское наследство, полученное Габсбургами в результате брака Максимилиана I и Марии, заключалось не только в территориальных приобретениях. Своеобразной частью этого наследства стал орден Золотого Руна, основанный в 1429 г. бургундским герцогом Филиппом Добрым. Орден, знак которого представляет собой золотого барашка на ленте, носимой на шее, был основан как некое мистическое крестоносное братство "новых аргонавтов", призванных отправиться в поход за легендарным золотым руном, под которым в данном случае подразумевался Гроб Господень. Символика ордена, как утверждает исследовательница имперской идеологии Габсбургов Мария Таннер, весьма сложна и объединяет в себе целый ряд мифологем. Здесь и античное предание о ге- роях-аргонавтах, и астрологическое значение Овна, олицетворяющего начало всех начал, первого знака в зодиакальном цикле из 12 созвездий, и древний "золотой век", повторное наступление которого, по канонам христианства, сопряжено со Вторым Пришествием Иисуса, и апокалиптический символ Христа - образ Агнца Божьего (см. : Tanner M. The hast Descendant ofAeneas. The Hapsburgs and the Mythic Image of the Emperor. New Haven & London, 1993. Pp. 146-161).
Эта религиозно-мистическая смесь была дополнена пред-ставлением об избранности бургундского дома, на который возложена великая миссия объединения мира под властью христианского государя, что, собственно, и станет началом нового "золотого века". Бургундские герцоги были главами ордена Золотого Руна и единственные обладали правом приема в него новых рыцарей. После гибели Карла Смелого, когда мужская линия бургундского рода пресеклась, орден стал габсбургским. В XVI в., после разделения династии на австрийскую и испанскую ветви, возникли и два ордена Золотого Руна, во главе которых стояли соответственно римско-германский император и испанский король. Орден стал олицетворением притязаний габсбургского дома на лидерство в христианском мире, веры Габсбургов в то, что непременно сбудется предсказание библейского пророка Даниила о четырех царствах, на смену которым придет царство Божие: "И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно" (Дан. 2, 44). Последним из земных царств должна была, по представлениям Габсбургов, стать их собственная империя.
* * *
События конца XV - начала XVI вв., когда благодаря серии династических браков Габсбурги за пару десятилетий стали самой могущественной династией христианского мира, были столь ошемляющи, что вполне закономерно сформировали у членов австрийского дома убеждение в собственной избранности и неизменном покровительстве, оказываемом Габсбургам высшими силами. В то же время эти события можно считать наградой за умелую и продуманную династическую политику Максимилиана I, который целенаправленно связывал членов своей семьи брачными узами с представителями царствующих домов Европы.
Самой многообещающей из брачных комбинаций Макси-милиана оказался двойной брак его детей, Маргариты и Филиппа, с Хуаном и Хуаной - детьми "католических величеств", основателей единого испанского государства Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. Если испанскому принцу и его семье судьба не благоприятствовала - дон Хуан, его жена и маленький сын умерли один за Другим в течение нескольких лет от болезней, - то брак Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской положил начало габсбургской "империи, над которой никогда не заходит солнце". Tu felix Austria nube...
В 1505 г., после смерти ее матери Изабеллы, Хуана была провозглашена новой королевой Кастилии. Филипп, находившийся в Нидерландах, срочно прибыл в Толедо и добился от кастильских кортесов (сословного собрания) признания его соправителем жены. Однако царствовать Филиппу I Кастильскому пришлось недолго: выпив однажды холодной воды после игры в мяч, король простудился, началось осложнение, и 24 сентября 1506 г. 28-летний Филипп умер. После этого Хуана, чья психика была нестабильной с детства, сошла с ума и была по приказанию отца, Фердинанда Арагонского, ставшего регентом Кастилии, изолирована в замке Тордесильяс. Там злополучная королева в полной изоляции провела еще почти'50 лет своей трагической жизни. Сохранились сведения о том, что приставленная к Хуане стража грубо и жестоко об-ращалась с больной женщиной. Ни король Фердинанд, ни сын Хуаны Карл не сделали практически ничего, чтобы облегчить участь несчастной. Она умерла в 1555 г. в возрасте 76 лет, войдя в историю как Хуана Безумная.
Тем не менее брак Хуаны и Филиппа Красивого стал для Габсбургов действительно благословением Божьим. Дети этой четы носили самые разнообразные европейские короны: Карл и Фердинанд стали римско-германскими императорами; старшая дочь Элеонора вышла замуж за португальского короля Эммануила, а затем - за Франциска I Французского; другая дочь, Изабелла, стала супругой короля Дании и Швеции Христиана II; Мария пошла под венец с Людовиком Ягеллоном, королем Венгрии и Чехии; наконец, младшая, Екатерина, родившаяся уже после смерти отца, стала королевой Португалии, выйдя за Жуана III. Союз габсбургского принца и кастильской принцессы имел и другие, менее приятные последствия: психическая болезнь Хуаны в той или иной форме передалась некоторым ее потомкам. Тяжелые депрессии, которыми страдал в конце жизни Карл V, странности поведения его внука Рудольфа II, к концу жизни полупомешанного, наконец, острый маниакально-депрессивный психоз, жертвой которого стал внебрачный сын Рудольфа Юлий Австрийский - все это, скорее всего, были проявления "кастильского наследства".
Тем временем Максимилиан I продолжал бороться за гегемонию в Европе. В последние годы XV века центр боевых действий переместился в Италию, куда с огромной армией вторгся Карл VIII Французский. Началась эпоха итальянских войн, продлившихся с перерывами 60 лет. Усилия Максимилиана, впрочем, были не слишком успешными. Почти все его военные победы оказались на редкость бесплодными, а поражения, наоборот, катастрофическими. Так, именно при нем в 1499 г. Габсбурги окончательно отказались от претензий на Швейцарию. В 1515 г., когда император отправился на завоевание Миланского герцогства, его армия столкнулась под Ма- риньяно с французами и была наголову разбита, в результате чего весь север Италии вновь оказался под французским контролем. Ослабить позиции Франции на юге Европы Максимилиану I было не суждено. Зато с этой задачей, как мы увидим, успешно справился его внук Карл V.
Гораздо более удачно складывались династические комбинации императора. (Хотя Максимилиан не короновался в Риме, папа в 1508 г. позволил ему именоваться "избранным римско-германским императором"; с тех пор до самого конца "Священной Римской империи" ни один ее монарх не был коронован по средневековому обряду главой католической церкви.) В 1515 г. в Вене состоялась двойная свадьба: Фердинанд, младший внук императора, был обручен с Анной Ягел- лонской, дочерью Владислава II, короля Венгрии и Чехии, а сын последнего Людовик пошел под венец с императорской внучкой Марией. Так породнились две самые могущественные на тот момент династии Центральной Европы. В скором времени оказалось, что и от этих браков выиграли исключи-тельно Габсбурги: в 1526 г., после гибели 20-летнего Людовика Ягеллона в битве с турками при Мохаче (Венгрия), Фердинанд унаследовал чешскую и венгерскую короны, которые оставались у Габсбургов до 1918 г. Tu felix Austria nube...
В январе 1516 г. скончался старый король Фердинанд Арагонский. Три года спустя не стало и императора Максимилиана, завещавшего похоронить свое сердце в фламандском Брюгге - рядом с первой женой. Наследником обоих государей стал их внук, как испанский король - Карл I, как римско-германский император - Карл У, старший сын Филиппа Красивого и несчастной Хуаны. На плечи молодого Габсбурга легло бремя власти над колоссальной империей, возникшей буквально за пару десятилетий. В нее входили Австрия и другие земли Габсбургов в Центральной Европе, а также Нидерланды, Неаполь, Сицилия и Испания с ее быстро расширявшимися колониальными владениями в Америке.
После того, как брат Карла Фердинанд стал королем Венгрии и Чехии, Габсбурги окончательно превратились в самую могущественную династию христианского мира. На западе их владения кольцом окружали Францию, что послужило причиной новых столкновений между двумя державами. На востоке Чешское и особенно Венгерское королевства становились главным бастионом христианской Европы, которой все сильнее угрожали турки, завоевавшие Балканы. "Закономерно, что выбор истории пал на Габсбургов, - отмечает российский историк Т.Исламов, - ибо в сложившихся условиях им одним было под силу осуществить дело объединения и, что немаловажно, устойчиво обеспечить в качестве императоров Священной Римской империи воєнно-политическую поддержку оказавшемуся в беде региону (Центральной и Юго- Восточной Европе. - Я.Ш.) со стороны Германии" (Исламов Т. Империя Габсбургов. Становление и развитие. XVI-XIX вв. // Новая и новейшая история. 2001. № 2. С. 20).
Именно эти два направления, западное и юго-восточное, французское и турецкое, стали главными во внешней политике Габсбургов в XVI, XVII и начале XVIII столетия.
На вершине (1526-1648) ВЕЛИКИЙ НЕУДАЧНИК
Карл V, появившийся на свет 24 февраля 1500 г. в Генте (ныне Бельгия), вырос, как и его отец Филипп, в землях, до-ставшихся Габсбургам от Марии Бургундской. Он на всю жизнь сохранил привязанность к своим северным владениям, где часто бывал и которые впоследствии избрал для своего добровольного ухода из политической жизни.
Маргарита, дочь Максимилиана I, воспитывала племянников и племянниц в духе бургундской придворной культуры. Родным языком будущего императора был французский (ирония судьбы - ведь именно Франция оказалась наиболее сильным и последовательным противником Карла V). Испанским и немецким Карл овладел позже, кроме того, он неплохо знал латынь. Своих родителей мальчик почти не видел: Филипп Красивый умер, когда его старшему сыну было 6 лет, Хуана же из-за душевной болезни не могла быть нормальной матерью своим детям. И это обстоятельство, и особенности воспитания способствовали тому, что Карл с малых лет научилсяпринимать самостоятельные решения, не советуясь ни с кем, кроме Бога.
Набожность императора была своеобразной, далекой от средневековых канонов. Всю жизнь оставаясь "добрым католиком", Карл V, однако, не был столь же добрым папистом; его отношения с Римом никогда не были безоблачными, хотя именно император в 20-е - 40-е гг. XVI в. взял на себя нелегкую миссию главного защитника католицизма в Европе. Как не без некоторого преувеличения отмечает один из биографов Карла, император "на папство, по крайней мере в его тогдашнем виде, смотрел скорее свысока... Это делает его якобы средневековую набожность близкой чуть ли не протестантским взглядам" (Seibt F. Karel V.: Cisar a reformace. Praha, 1999. S. 24).
Вопрос о том, кем был Карл V - последним императором средневековья или же одним из первых европейских монархов Нового времени, до сих пор не решен историками окончательно. Главным аргументом в пользу первого вывода служит тот факт, что Карл с юных лет не только был убежден в своей особой миссии как главы наиболее могущественной династии христианского мира, но и твердо знал, в чем заключается эта миссия: в создании imperia universalis, единой христианской монархии, главой которой он видел, естественно, себя. Идея совершенно средневековая, мечта, к осуществлению которой на протяжении многих столетий стремилось большинство наследников Карла Великого и Оттона I. Поэтому, добиваясь реализации своего горделивого девиза "Plus ultra" - "Превыше всего" (или всех?), - Карл V был обречен на конфликт с новыми общественными силами, выходившими на историческую арену в XVI столетии. Духовно-религиозным выражением стремлений этих сил была Реформация, начавшаяся в Германии в 1517 г., когда юный габсбургский принц еще не был вершителем судеб Европы.
Немецкий монах Мартин Лютер, прибивший на ворота цер-кви в Виттенберге свои знаменитые 95 тезисов против продажи индульгенций, сумел оказаться в нужное время в нужном месте. По сути дела, в его учении, взорвавшем Европу, было не так уж много нового. Толковать Священное Писание, переводить его с недоступной простому люду латыни на современные языки, обли-чать пороки католической церкви, отрицать церковную иерархию и требовать возврата к простоте и бедности раннего христианства еще в конце XII-XIII вв. пытались секты катаров и вальденсов. Подобные взгляды, дополненные рядом церковно-догматичес- ких требований, за столетие до Лютера стоили жизни Яну Гусу. Однако лишь виттенбергскому бунтарю первым удалось не только создать стройную религиозно-философскую систему, противостоящую обветшавшему католицизму, но и заручиться в своей борьбе поддержкой самых широких слоев общества, в котором все сильнее и отчетливее звучали протестующие голоса. Князья жаловались на конкуренцию духовных судов со светскими, города - на поборы близлежащих монастырей, крестьяне - на не-прерывный рост земельных владений церкви. Поэтому, когда появился Лютер со своей проповедью, крестьяне увидели в ней подлинное христианство, основанное на началах братства и со-циальной справедливости, горожане оценили "буржуазность" учения виттенбергского монаха, оправдывавшего стремление мирян к материальному благополучию, князья же - как, например, покровитель Лютера, саксонский курфюрст Фридрих Мудрый, - становились под знамена протестантизма, считая его эффективным средством борьбы против светских притязаний католической церкви, а заодно и против нейтралистских поползновений императора.
Первым прямым столкновением Карла V с протестантами и их вождем стал Вормсский рейхстаг (собрание представителей сословий империи) 1521 года. До этого Карлу уже пришлось пережить ряд политических бурь, связанных с преодолением препятствий, которые чинил ему на пути к императорской короне французский король Франциск I. Предвыборная борьба была ожесточенной и вынудила Карла прибегнуть к материальной помощи немецких банкиров - Фуггеров и Вельзеров; с этого момента начались финансовые неприятности императора, преследовавшие его всю жизнь. Подкупленные курфюрсты склонились на сторону Габсбурга, и в мае 1520 г. Карл V короновался в Аахене, древней столице своего предшественника и тезки Карла Великого.
Для молодого императора Вормсский рейхстаг был моментом истины. Карл, убедившись в том, что примирение между католиками и последователями Лютера в данный момент невозможно, должен был сделать свой выбор. И он его сделал, выступив перед рейхстагом с собственноручно написанной речью, которую можно считать символом его веры и одновременно политическим манифестом. Император поклялся "сохранить все, что мои предки и я сохранили на сегодняшний день, и в особенности то, что мои предки постановили, в том числе и на Констанцском соборе". Карл обещал "отдать все этому делу: мои королевства и мои владения, моих друзей, мое тело, мою кровь, мою жизнь и мою душу". Трудно сказать, как развивались бы события, если бы Лютер на Во- рмсском рейхстаге произвел на Карла большее впечатление. Однако молодой император ограничился презрительным замечанием: "Ну, этот не совратит меня в свою ересь", хотя и признал, что "монах говорил бесстрашно и смело".
В 1521 г. были приняты другие важные решения, касающиеся внутреннего устройства империи. Попытки реформировать это устройство предпринял еще Максимилиан I, который основал в 1495 г. имперскую судебную палату, заложил основы имперского правительства как постоянного института и пытался достичь в империи всеобщего мира как политического основания государственного единства. Усилия Максимилиана продолжил его внук, однако воплощение интеграционной программы в жизнь наталкивалось на сопротивление князей, многие из которых склонялись к протестантизму. В конце концов Карл V передал полномочия имперского наместника своему младшему брату Фердинанду в надежде на то, что склонный к компромиссам принц сможет удержать Германию под контролем. Сам Карл тем временем занялся важнейшими геополитическими задачами - борьбой с Францией и Турцией.
* * *
Атака на Францию была организована императором и его полководцами с двух направлений - юго-западного, со стороны Наварры и Пиренеев, и юго-восточного, из Италии. Если на первом добиться серьезных успехов Карлу не удалось, то на втором в 1525 г. счастье улыбнулось ему в битве при Павии, где французы потерпели сокрушительное поражение, а король Франциск I был взят в плен. Год спустя, когда пленный король находился в Мадриде, император вынудил его подписать мир, весьма невыгодный для Франции. Позднее, вернувшись на родину (вместо себя он отправил в Испанию в качестве заложников двоих сыновей), Франциск отказался соблюдать условия этого соглашения, заявив, что пошел на него под давлением со стороны Карла. Война продолжалась и завершилась лишь в 1529 г. в Камбре так называемым "дамским миром", решающую роль в заключении которого сыграли мать короля Элеонора Савойская и тетка императора Маргарита, правительница Нидерландов.
Главным последствием войн с Францией в 20-е гг. стало бла-гоприятное для Габсбургов изменение баланса сил в Италии: около 40 процентов территории страны оказалось под их непо-средственным владычеством, а многие североитальянские князья стали вассалами или союзниками императора. Армия Карла V наводила страх на Италию. Особенно дурную славу его солдатам, да и самому монарху, принесла Sacco di Roma - разграбление императорскими войсками Рима в марте 1527 г. Франция, впрочем, не думала сдаваться. В 30-е гг. между Франциском и Карлом вновь вспыхнула война, на сей раз из- за Миланского герцогства. Несколько лет спустя император решил нанести упорному противнику последний удар, вторгшись в 1544 г. с большой армией в саму Францию. Наступление на Париж оказалось удачным, и перепуганный Франциск вновь согласился на невыгодный мир, подписанный в Крепи. Впрочем, в тот момент Карл не мог чувствовать себя стопроцентным победителем: поддержка Франции была необходима ему на новом этапе борьбы с протестантами в Германии, поэтому император согласился на предложенную королем династическую комбинацию - брак герцога Орлеанского с одной из габсбургских принцесс. Однако герцог вскоре умер, а предложенную Францией замену в лице принца Генриха (будущего Генриха II) император неблагоразумно отверг.
Так Карл V упустил последний шанс заключить прочный мир с Францией. Это был серьезный промах императора: вскоре военная мощь французов возродилась, и в 50-е гг. новый король Генрих II продолжил борьбу. Только в апреле 1559 г., когда Карла V уже не было в живых, мир в Като-Камб- рези положил конец многолетним войнам Франции с империей и Испанией. Так и не была выполнена максималистская программа Меркурино Гаттинары, первого канцлера императора Карла, добивавшегося уничтожения Франции как великой державы и превращения ее в покорного вассала габсбургской imperia universalis.
Немногим успешнее шли дела императора на восточном фланге, где его противником была Османская империя, пережи-вавшая в XVI столетии период наивысшего военно-политичес-кого подъема. После взятия султаном Сулейманом Белграда (1521) и победоносной для турок битвы у Мохача (1526) турецкая экспансия на юго-востоке Европы приняла устрашающие размеры. Фердинанд I, преемник Ягелл оно в, унаследовал лишь западную часть Венгерского королевства (так называемая "королевская Венгрия"). На востоке было создано Трансильванское княжество, вассал Турции, не признавшей права Габсбургов на венгерскую корону. Третья часть расчлененной страны ("турецкая Венгрия") перешла под непосредственное управление правительства Османской империи. В 1529 г. османские полчища подступили к стенам Вены, но защитникам города удалось отбить оба штурма, предпринятые турками. Зато в 1541 г. османы взяли столицу Венгрии - Буду, которая оставалась под их властью более 140 лет.
* * *
Ни о каких долгосрочных успехах внешней политики им-ператора не могло быть и речи, пока в самой империи шла ожесточенная религиозно-политическая борьба. В 1530 г. на очередном рейхстаге в Аугсбурге Карл V предпринял попытку добиться примирения и единства. В отличие от многих своих предшественников, император вполне искренне стремился к религиозному миру, который развязал бы ему руки для борь- Часть первая. ДИНАСТИЯ
бы с французами и османами. Неудача, которую он потерпел и в этом деле, была лишь отчасти вызвана ошибками и предрассудками самого Карла.
Дальнейшие взаимоотношения императора с представителями противоборствующих конфессий на протяжении полутора десятилетий представляли собой запутанный клубок угроз и обещаний, уступок и деклараций. Теснимый внешними врагами, нуждающийся в деньгах и войсках, источником которых служила для него империя, Карл был обречен на тактические маневры в религиозном вопросе. В начале 40-х гг. на рейхстаге в Регенсбурге протестантам удалось добиться от него довольно значительных послаблений - в частности, временного закрепления за ними церковных имуществ, конфискованных в ходе Реформации, и прекращения судебных процессов по религиозным делам.
Нужно отметить, впрочем, что Реформация не представляла собой непосредственной угрозы целостности "Священной Рим-ской империи". В ситуации, когда ни одна из сторон не могла рассчитывать на окончательную победу, император был необхо-дим обеим как некий высший авторитет и арбитр (несмотря на то что его симпатии, несомненно, принадлежали католикам). Сила традиции была весьма велика, и империя в том виде, какой она приняла в XIV-XVI вв., т. е., по сути дела, конфедерация церковных и светских феодальных владений и торгово-ремесленных городов, вполне устраивала как папистов, так и сторонников Лютера. "До тех пор, пока никто не стремился к ликвидации империи, разделенной по конфессиональному признаку, пока Лютер называл императора набожным человеком, продолжали действовать силы, сохранявшие целостность империи. А поскольку в Европе существовали другие угрозы, помимо религиозной горючей смеси в Германии, империя смогла просуществовать еще почти три столетия" (8е1Ы, 93). Однако Карл V стремился к созданию принципиально иной, централизованной империи - и в ней-то места разнородным многоконфессиональным субъектам дейст-вительно не было.
В конце 40-х гг. Карл перешел от уступок протестантам к жесткой политике по отношению к ним. В 1546 г. император начал готовиться к войне со Шмалькальденским союзом - объединением протестантских князей. На стороне Карла на сей раз были не только католики, но и некоторые лютеране, рассчитывавшие на территориальные и финансовые приобретения после победы, в том числе герцог Мориц Саксонский, земли которого занимали стратегически важное положение. Герцог воевал против своего родственника, саксонского курфюрста Иоганна Фридриха, прозванного Великодушным, надеясь присоединить его владения к своим. Именно ошибка этого курфюрста, позволившего императорской армии 24 апреля 1547 г. переправиться через Эльбу и обрушиться на войска протестантов, решила исход войны. Битва при Мюльберге была блестящей, но в то же время случайной, нечаянной победой Карла V. Она стала пиком политической и военной карьеры императора - если, конечно, применительно к монарху можно говорить о карьере. Карл достиг вершины могущества. Кто тогда, весной 1547 г., мог предположить, что могущество это окажется столь недолгим?
Император сам множил число своих врагов. Иоганна Фрид-риха Саксонского он вначале приговорил к смерти, затем под давлением своих приближенных сохранил пленному курфюрсту жизнь, но отнял у него все владения и передал их герцогу Мори- цу. Ландграф Гессенский, женатый на дочери Иоганна Фридриха, активно заступался за тестя и был по приказу Карла брошен в тюрьму. Герцогу Ульриху Вюртембергскому император приказал на коленях молить о пощаде. Возможно, именно пережитые унижения, а не военный разгром, заставили протестантских вельмож вновь вернуться к мысли о сопротивлении и мести надменному монарху. Одним из немногих благородных поступков Карла V той поры был отказ, которым он ответил на предложение герцога Альбы выкопать из могилы тело Лютера и сжечь его. "Оставьте его в покое, - ответил император, - у него теперь другой Судья. Я воюю с живыми, а не с мертвыми". Впрочем, даже такой, озлобленный и жестокий, Карл, в отличие от папы Павла III и других ультракатоликов, занимал по отношению к протестантизму достаточно гибкую позицию. Павел III хотел большего и, не предупредив императора, перенес заседания собора из Тридента, находившегося в пределах империи, в итальянскую Болонью. Карл был разгневан и назвал папу "упрямым,стариком".
Постепенно победа императора оборачивалась очередным поражением. Отношения с Римом были испорчены, католические субъекты империи испытывали к Карлу V все большее недоверие, протестанты же, отделавшись уступками и неопределенными обещаниями признать будущие решения вселенского собора, после Мюльберга никак не могли питать к императору теплые чувства. Попытки Карла довести до конца административную реформу в империи, сделав ее устройство более централизованным, натолкнулись на дружное сопротивление и католической, и протестантской сторон, равно не желавших дальнейшего усиления габсбургского дома. Наконец, в 1552 г. возобновилась война с Францией: король Генрих II горел желанием отомстить за поражения, которые Карл нанес его отцу.
В том же году произошло событие, сыгравшее роковую роль в судьбе императора. Мориц Саксонский, изменивший Карлу, объединился с группой протестантских князей, собрал значительные силы и вторгся в пределы Австрии. Карлу впервые в жизни пришлось не просто отступать, а бежать перед противником, занявшим Инсбрук. Правда, успехи протестантов этим и ограничились, и летом в Пассау начались мирные переговоры. Обе делегации - императора и мятежников - склонялись к компромиссу, но Карл, измученный войной и болезнями, оттягивал заключение мира, полагая, что это нанесет непоправимый ущерб его чести. Тем временем на французском фронте императорская армия не сумела взять крепость Мец и, потеряв более половины солдат, сняла осаду. Дела Карла шли все хуже, и он уехал в Брюссель, фактически передав правление в империи брату Фердинанду.
* * *
Логику действий Карла в последние годы его правления сложно понять, исходя исключительно из событий 40-х - 50-х гг. - войн, религиозных диспутов, распрей, гонений, борьбы реформаторов церкви с контрреформаторами, а централизаторов из императорского окружения - с германскими князьями. Карл V был неординарной личностью, и движения его души определялись не только характером военного и политического противостояния в империи. К пятидесяти годам (для XVI столетия - почтенный, почти старческий возраст), 30 из которых он провел на троне империи, Карл безмерно устал. Изменчивость фортуны, постоянное чередование побед и поражений наводили его, человека глубоко религиозного, на мысль о том, что его дело, быть может, не является делом Божьим, коль скоро Господь не позволяет ему добиться окончательной победы над врагами. Не исключено, что эти соображения подтолкнули Карла к решению, невиданному в истории европейских монархий со времен римского императора Диоклетиана, - отречению от престола.
Всю жизнь Карл V оставался одиноким человеком. Императору повезло: его придворным живописцем был Тициан, и портреты монарха, написанные великим художником, передают многие особенности характера Карла. Одна из главных - одиночество, возникшее не в результате неблагоприятных обстоятельств, а по доброй воле самого императора, осознававшего собственную исключительность. Это не была надменность или гордыня, а лишь спокойное понимание того факта, что с самого рождения он поставлен на такую высоту, на которой его судьей может быть лишь Бог. Но чем абсолютнее власть человека над другими людьми, тем тяжелее бремя этой власти. Отсюда, наверное, то смятение духа, которое охватило императора в его последние годы и стало одной из важнейших причин отречения.
Отношения Карла V с семьей отличались такой же отстра-ненностью, как и с остальными людьми. В 1526 г. Карл женился на португальской принцессе Изабелле. Из 13 лет брака почти половину император провел вне Испании, где оставалась его жена, исполнявшая обязанности регентши. Тем не менее супружество было многодетным: у Карла и Изабеллы родились трое сыновей (взрослого возраста достиг лишь старший - будущий испанский король Филипп II) и две дочери. Рождение последнего ребенка стоило 35-летней Изабелле жизни. Об отношении императора к женщинам свидетельствует его наставление сыну Филиппу накануне вступления последнего в брак: "Когда окажетесь вместе со своей супругой, - пишет заботливый отец, - будьте весьма осторожны и поначалу не допускайте чрезмерного напряжения сил, дабы не понести физический ущерб, ибо это (чересчур усердное исполнение супружеских обязанностей. - Я.Ш.) может нанести вред росту тела и его силе, а часто вызывает такую слабость, что делает невозможным появление потомства и даже может погубить вас" (цит. по: Parker G. Filip II. Praha, 1998. S. 32). Впрочем, сам Карл V не всегда действовал в соответствии с собственными пуританскими советами сыну: в противном случае на свет не появился бы дон Хуан Австрийский (1547-1578) - будущий победитель турок в морской битве при Лепанто, плод связи императора с Барбарой Бломберг, дочерью богатого регенсбург- ского горожанина.
Не стоит забывать и о серьезных проблемах со здоровьем, которые смолоду преследовали Карла V. Он часто простужался и, вероятно, страдал хроническим гайморитом - отсюда полуоткрытый рот на многих изображениях императора. Но главной бедой Карла стала подагра - болезнь, вызванная неправильным обменом веществ. Первые серьезные приступы этого недуга он перенес, когда ему не было и сорока лет. С течением времени болезнь возвращалась все чаще, и порой император неделями был ограничен в движении, не мог ездить верхом и даже в карете. (Видимо, именно поэтому любимым средством передвижения Карла был корабль.) При этом он не ограничивал себя в жирной и острой пище, любил выпить - словом, не соблюдал даже тех примитивных и не всегда верных рекомендаций, которыми снабжали его лекари. К середине 50-х гг. одиночество и болезни, похоже, сломили импе-ратора. Бегство Карла V в Нидерланды, предварявшее его официальный уход из политики, пошло на пользу делу религиозного примирения в империи. Более покладистый и дипломатичный Фердинанд после нескольких лет раздоров, охвативших Германию, сумел договориться с протестантами о мире, который был заключен в Аугсбурге в 1555 г. По выражению немецкого историка Ф. Ангермайера, это была "победа политики над религией", поскольку практическая необходимость и неизбежность сосуществования обеих конфессий заставила даже самых непримиримых католиков и протестантов поступиться принципами. Главным положением Аугсбургского мира стало Cujus regio, ejus religio ("Чья власть, того и вера") - что означало необходимость для подданных каждого из субъектов империи избрать ту конфессию, к которой принадлежал глава этого субъекта. Фактически свобода вероисповедания была предоставлена не всем подданным империи, а только имперским князьям - однако без соединения религиозного и территориального принципов никакой почвы для компромиссов вообще не было бы.
Аугебургекий мир оказался долговечным: империя жила в соответствии с его положениями вплоть до 1618 г., когда новое обострение религиозных и политических противоречий привело к началу Тридцатилетней войны. Для Карла V мир с протестантами, однако, был признанием поражения, которое потерпела его универсалистская политика. Несомненно, именно поэтому император возложил на брата ответственность за ведение мирных переговоров - а сам "умыл руки". Мир с протестантами означал "спасение ограниченной императорской власти, основанной на компромиссах с субъектами империи" (Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры: Священная Римская империя, Австрия, Германия. Рос- тов-на-Дону, 1997. С. 72). Это могло устраивать менее честолюбивого Фердинанда, но не Карла.
25 октября 1555 г. в три часа пополудни по приказу Карла V представители нидерландских сословий собрались в большом зале императорского дворца в Брюсселе. Здесь когда- то был провозглашен совершеннолетним юный габсбургский принц, ставший теперь пожилым, явно нездоровым мужчиной с вытянутым усталым лицом, характерной выступающей вперед "габсбургской" нижней губой и седеющей бородой. Негромким голосом Карл V произнес речь, в которой подвел итог своего многолетнего правления. Ноты смирения и бегства от мирской суеты, к чему так стремился усталый монарх, слышались в его словах, которые, по свидетельствам современников, произвели большое впечатление на присутствовавших в зале брюссельского дворца. Формально речь Карла V была отречением от власти в пользу сына только в бургундских владениях Габсбургов, т. е. в Нидерландах. Тремя днями раньше, однако, произошло другое знаменательное событие: император сложил с себя полномочия великого магистра ордена Золотого Руна, которые были привилегией главы габсбургского дома, и передал их опять-таки сыну Филиппу - что было весьма спорным шагом, учитывая запутанность вопроса о преемнике Карла, на котором мы остановимся ниже. Позднее, в январе 1556 г., Филиппу II была отдана власть в испанских и итальянских владениях Габсбургов. Императорская корона формально оставалась у Карла, хотя все полномочия главы империи давно уже были в руках Фердинанда. Только в марте 1558 г., когда его старшему брату оставалось жить лишь несколько месяцев, Фердинанд I (1558-1564) с согласия курфюрстов был провозглашен новым римско-германским императором. Эпоха Карла V завершилась.
Отрекшийся император уехал в Испанию, где в монастыре Сан-Херонимо-де-Юсте для него был построен домик - нечто вроде то ли комфортабельной кельи, то ли скромной загородной резиденции. Впрочем, уединение Карла не было монашеским: проводя значительную часть времени в молитвах, он, тем не ме-нее, воздавал должное обильной еде и питью, от пристрастия к которым не избавился и в старости, вел активную переписку с Филиппом II, которого забрасывал политическими советами, а когда позволяло здоровье, работал в саду. Бывший император, испытывавший интерес к технике, собрал уникальную коллек-цию часов, с которой связана следующая легенда. Однажды Карл отремонтировал двое часов и хотел, чтобы они шли одинаково, минута в минуту, но это ему не удавалось. "Я не могу справиться даже с часами, - воскликнул экс-император, - как же я мог мечтать привести к согласию многие народы, живущие под разным небом и говорящие на разных языках?" Здоровье Карла быстро ухудшалось. Чувствуя близкий конец, Карл V вопрошал молчаливые небеса: почему, несмотря
на внешний блеск, вся его жизнь оказалась большой неудачей - и хотя ему, в соответствии с данным в ранней молодости обещанием, удалось "сохранить все, что сохранили предки", все остальные его честолюбивые планы пошли прахом. Была ли это расплата за грехи, гордыню, жестокость? Что готовит для него Господь за порогом смерти? Ответ на этот вопрос некогда самый могущественный человек Европы узнал 21 сентября 1558 г., когда его земной путь подошел к концу.
"НЕЗАМЕТНЫЕ" ИМПЕРАТОРЫ
Фердинанд, брат императора Карла V, уже в 1521 г. получил в управление наследственные австрийские земли Габсбургов. Когда пять лет спустя Фердинанд стал преемником венгерского и чешского короля Людовика, погибшего в болотах под Мохачем, в его распоряжении оказался конгломерат центральноевропейских земель. Все было бы хорошо, если бы не турецкая угроза, которой постоянно подвергались новые владения австрийского дома.
Кроме того, часть венгерского дворянства не признала Габсбурга королем, выдвинув своего кандидата - трансильванского магната Яна Заполя. С ним после нескольких лет борьбы Фердинанду удалось договориться, но после смерти Заполя непокорная шляхта провозгласила государем его сына Яна Сигизмунда (1540). Под покровительством турок он стал править в Трансильвании как князь, пользовавшийся значительной автономией. До конца XVII века Венгрия была расколота на три части. В западной правили Габсбурги, которым подчинялись нынешняя Хорватия, Бургенланд (ныне федеральная земля Австрийской республики, граничащая с Венгрией) и Словакия. На востоке в обстановке удивительной для того времени религиозной и этнической терпимости жили народы Трансильвании - румыны, венгры, сику- лы (южная ветвь венгерского этноса), немцы. Центральная часть Венгрии с древней Будой входила в состав Османской империи и была разделена на несколько административных единиц - па-шалыков.
Решение Карла V передать брату бразды правления в Австрии было вызвано тем, что владения Габсбургов слишком уж разрослись, и управлять ими из одного центра при тогдашних средствах связи и транспорта представлялось затруднительным. Позднее, в конце 20-х гг., Карл, убедившись в чрезвычайной запутанности германских дел, стал подумывать и о том, чтобы сделать Фердинанда своим наследником и помощником во всей империи. При этом император вынужден был пожертвовать интересами своего сына Филиппа. В 1531 г. младший брат императора был избран римским королем. В то же время наследником Карла в Испании, Неаполе, Нидерландах и на Сицилии оставался Филипп. Так габсбургский дом разделился на две ветви - австрийскую и испанскую, сохранив при этом внутреннее единство - ибо между Веной и Мадридом в каждом поколении возникали тесные (с генетической точки зрения - даже слишком) родственные связи, а политические интересы обеих ветвей практически нигде и никогда не пересекались. Разделение власти между братьями не подорвало доминирующие позиции Габсбургов на западе и в центре Европы. Франция по-прежнему была с трех сторон окружена владениями могущественной династии. Внешне Фердинанд I был еще большим Габсбургом, чем его брат. Сохранившиеся изображения свидетельствуют об этом: от-топыренная нижняя губа, орлиный нос, длинное лицо - типич-ные габсбургские черты. А вот по характеру младший брат не походил на старшего, отличаясь от него спокойствием, рассуди-тельностью и осторожностью. Он был весьма образован, в числе его воспитателей был знаменитый философ-гуманист Эразм Роттердамский, прививший молодому принцу такие качества, как терпимость и сдержанность. Будучи набожным католиком, Фердинанд I, однако, всегда ставил политические интересы над религиозными, что и позволило ему в 1555 г. стать вдохновите-лем Аугсбургского мира. Фердинанд был менее жесток и непреклонен, чем Карл, о чем можно судить по замечанию одного венецианского дипломата: "Немцы любят короля и не боятся его; чехи его не любят, но боятся; венгры же и не любят, и не боятся". В своих землях Фердинанду удалось провести административные реформы с большим успехом, чем это пытался сделать в масштабах всей империи КарлУ. Были созданы единые для Австрии, Чехии и Венгрии органы управления, членами которых король назначил своих доверенных лиц, - тайный совет (Hofrat), занимавшийся вопросами политики и дипломатии, дворцовая палата (Hofkammer) как высший финансовый оргай и военный совет (Hofkriegsrat). Историки считают эту реформу одним из первых шагов к формированию будущей дунайской монархии, превращению наследственных габсбургских земель в единое государство и их административному отделению от остальных частей "Священной Римской империи".
В то же время централизаторские усилия короля натолкнулись на серьезное сопротивление сословий - крупных землевладельцев и зажиточных горожан, которые отстаивали свои привилегии и интересы, не всегда совпадавшие с интересами короны. На протяжении всего XVI в. централизаторская политика Габсбургов, направленная на усиление власти монарха, противоречила интересам как крупных магнатов, так и мелкой шляхты (так называемой gentry), отношения которой с магнатами, прежде всего в Венгрии, приобрели характер связи клиентов с патронами. В более урбанизированных Чехии и Австрии в оппозиции к императорской власти находилось также зажиточное бюргерство. Вплоть до начала XVII столетия Габсбургам все же удавалось под держивать баланс общественных сил - как отмечает английский историк Р. Эванс, во многом потому, что в период, предшествовавший Тридцатилетней войне, "гуманизм династии преобладал над ее католицизмом. Равновесие между государями и срсловиями и между католичеством и протестантизмом было хрупким, но существовало" (цит. по: Wandycz Р. Stredni Evropav dejinäch, od stredoveku do soucasnosti. Cena svobody. Praha, 1998. S. 67.)
В качестве заслона от турок на южных рубежах владений династии, в Хорватии и Воеводине (ныне северная Сербия), при Фердинанде I была создана так называемая Военная граница. Эти районы были выведены из-под юрисдикции хорватского со-словного собрания (сабора) и переданы в ведение императорского военного совета. (Правда, окончательно статус Военной границы был определен значительно позднее - специальным рескриптом императорского правительства в 1630 г.) Из местных жителей, по большей части хорватов, но отчасти и сербов, бежавших от турецкого ига, были набраны особые полувоенные формирования - граничари (по-немецки Grenzer). Эти люди были освобождены от повинностей в обмен на пожизненную и наследственную военную службу императору (здесь можно провести определенную аналогию с русскими казаками на Дону, Кубани и Урале). Граничари сыграли выдающуюся роль как в многочисленных войнах Габсбургов с турками, так и во многих событиях в самой монархии (из них, в частности, в значительной степени состояла армия хорватского наместника-бана Елачича, воевавшего в 1848-1849 гг. на стороне императора против венгерского революционного правительства). Тем не менее надежно "закупорить" южные рубежи габсбургских владений они были не в состоянии, и в течение двух веков, шестнадцатого и семнадцатого, турки терзали Центральную и Юго-Восточную Европу. В результате были опустошены обширные области, а разрыв между западной и восточной частью христианской Европы стал очевидным. За исключением чешских земель, весь регион в. материальной сфере не мог сравниться с более развитыми западными странами. В культурной области разрыв, однако, был значительно меньшим.
Отношения между Фердинандом и Карлом V не были идил-лическими. Еще в ранней юности Карл довольно бесцеремонно выгнал брата из Испании, боясь конкуренции с его стороны. Да и позднейшие шаги императора, в том числе передача Фердинанду полномочий имперского наместника и возведение его в ранг римско-германского короля, были продиктованы скорее политической необходимостью, чем братской любовью. В конце 40-х гг. Фердинанду пришлось отстаивать свои права в династическом споре - после того, как колеблющийся император вознамерился все-таки сделать своим преемником Филиппа. Тем не менее к концу правления Карла V Фердинанду удалось стать весьма влиятельной фигурой в Германии. Главным достоинством короля было то, что он пони- Мал природу политики как "искусства возможного" и, в отличие от императора, никогда не увлекался несбыточной мечтой о всемирной монархии. За это, впрочем, его ждала двойная расплата.
Во-первых, Фердинанд был вынужден поделиться властью с курфюрстами, позволившими ему в 1558 г. стать обладателем императорской короны. После официального признания Фердинандом I коллективной ответственности его и имперских князей за состояние дел в империи надежды на создание в Германии централизованной монархии рухнули. Для габсбургского дома это означало, что среди правящих немецких династий он по-прежнему primus inter pares, но не более. Таким образом, внимание Габсбургов переключалось с дел имперских на состояние их многочисленных наследственных владений. В то же время о римско-германской империи Габсбурги никогда не забывали окончательно, и полностью отказаться от претензий на лидерство в немецких землях их заставили лишь прусские войска в войне 1866 г.
Во-вторых, сам Фердинанд I вошел в историю бледной тенью своего великолепного, хоть и неудачливого брата. Карл и побеждал, и проигрывал торжественно, с достоинством, по большей части - на поле битвы. Неброский, тихий Фердинанд воевать не любил, сражениям предпочитал переговоры, а борьбе на уничтожение - разумный компромисс. Именно поэтому ему и удалось сделать то, чего безуспешно добивался Карл V - на долгое время обеспечить религиозный мир и сохранить единство империи.
* * *
Жарким летом 1564 г. давно хворавший император Фердинанд скончался, и на престол "Священной Римской империи" вступил его старший сын Максимилиан II, ранее уже провозглашенный королем Венгрии и Чехии. Это был странный государь. Его религиозная терпимость, переходящая в равнодушие к предметам теологических и обрядовых разногласий между католиками и протестантами, представлялась людям XVI века чем-то из ряда вон выходящим. Максимилиан утверждал, что он католик, но почти не появлялся на мессах. Среди его друзей было множество протестантов. Юность Максимилиана прошла в Австрии и Нидерландах и была весьма вольной: принц и его приятели охотно посещали турниры, где мерялись силой, часто устраивали пирушки, участвовали в карнавальных процессиях, а по ночам, скрывшись под масками, охотились на женщин и девушек. При этом Максимилиан не был легкомысленным: он знал множество языков, много читал, однако из прочитанного делал выводы, которые не могли не настораживать его отца и всю католическую партию. Ведь умозаключения эти сводились не только к неизбежности, но и к необходимости и благотворности религиозной и вообще духовной свободы. Опасения Фердинанда I были так сильны, что в письме сыну он предупреждал: "Верь мне, что если ты будешь и дальше вести себя так, как начал, то навсегда потеряешь свою душу, честь и репутацию..."
Женитьба Максимилиана на двоюродной сестре, дочери Карла V Марии, стала первым из серии брачных союзов, связав-ших австрийских и испанских Габсбургов. Брак по расчету не-ожиданно обернулся глубокой привязанностью, которую супру-ги сохранили до конца своих дней. Максимилиан явно "перебе-сился", и его семейная жизнь была весьма счастливой. Как и его отец, Максимилиан И имел множество детей, из которых выжили девять, в том числе шестеро сыновей. Интересно, что ни один из них не имел законнорожденных отпрысков, что и привело к пресечению старшей мужской линии Габсбургов - прямых потомков Фридриха III.
Некоторое время после свадьбы Максимилиан жил в Испании. Строгий и довольно унылый придворный церемониал, чопорность испанских вельмож, слишком жаркий климат - все выводило его из себя. К тому же отношения с Филиппом, братом его жены Марии, у австрийского принца не сложились, ибо замкнутый и надменный Филипп был олицетворением испанской гордости, да и чрезмерная набожность кузена не слишком импонировала Максимилиану. Враждебность к Испании вылилась у Максимилиана в подчеркнутую "не- Мецкость" его поведения и усилила его симпатии к протестантам.
В конце 50-х гг. эти симпатии привели к открытому конфликту между Фердинандом I и его сыном. Император, побуждаемый фанатичным папой Павлом IV и Филиппом Испанским, требовал от Максимилиана торжественной клятвы верности католической церкви. С политической точки зрения Фердинанд был прав: курфюрсты никогда не избрали бы императором некатолика. Поколебавшись, принц сдался и помирился не только с отцом, но и с Филиппом, к которому несколько лет спустя даже отправил на воспитание двух своих сыновей - Рудольфа и Эрнста. Однако внутренне Максимилиан, несомненно, продолжал симпатизировать учению Лютера и поддерживал довольно тесные связи со многими протестантскими князьями. Это, в свою очередь, было политически верным шагом, поскольку давало королю, а затем императору возможность быть олицетворением религиозного компромисса и мира. Подобная роль импонировала Максимилиану II еще и потому, что соответствовала его настроениям. Свое политическое кредо этот монарх-гуманист выразил так: "Религиозные споры, - писал он, - можно разрешить не силою меча, а лишь Божьим словом, христианским милосердием и справедливостью".
Это мнение, увы, разделяли немногие католики и протестанты. Задуманная императором реформа католической церкви, допускавшая браки священников и участие мирян в богослужении (т. е. сближавшая католицизм с лютеранством), встретила ожесточенное сопротивление Рима и ультракатолической партии в самой империи. Кроме того, и протестанты уже не были едины, в их землях быстро расширялся конфликт между последователя - мии Лютера и приверженцами более радикального женевского проповедника Жана Кальвина. Разные виды протестантизма получали все большее распространение в Чехии, Венгрии и даже в Австрии - сердце наследственных владений Габсбургов. Новая религиозная война могла вспыхнуть в любой момент, тем более что дурной пример в этом отношении подавала Франция, где с начала 60-х гг. то разгорались, то утихали бои между католиками и протестантами-гугенотами.
Император со своими терпимыми и гуманистическими взглядами оказался, с одной стороны, совершенно одинок, а с другой - недостаточно силен и политически изощрен, чтобы найти конструктивное решение сложнейшей задачи - долговременного сохранения единства и мира в империи. Осудив решение папы отлучить от церкви английскую королеву Елизавету I (1570), а затем столь же резко отозвавшись о Варфоломеевской ночи - резне гугенотов в Париже в августе 1572 г., Максимилиан II окончательно испортил отношения с Римом. Призывы к сдержанности, с которыми он обращался к Филиппу II, затеявшему войну с "еретиками" в Нидерландах, привели к новому австро-испанскому охлаждению. Делу не помогла даже женитьба Филиппа на одной из дочерей Максимилиана, Анне Австрийской, наконец-то подарившей испанскому королю наследника.
Таким образом, на протяжении всего своего относительно недолгого царствования Максимилиан II балансировал между католиками и протестантами, миром и войной, единством и хаосом. Попытка расширить владения Габсбургов провалилась: претензии Максимилиана на польский трон (1575) остались неудовлетворенными, польская шляхта предпочла Стефана Батория. Единственной политической задачей, которую императору удалось успешно решить, стало сохранение за Габсбургами императорской короны: в 1575 г. его старший сын Рудольф был коронован римским королем.
Осенью 1576 г. Максимилиан созвал очередной рейхстаг в Регенсбурге. Тяжело больной, он еще успел произнести перед участниками имперского съезда речь, в которой в очередной раз призвал князей и сословия к согласию, порядку и миру. Закончив последнюю фразу, император потерял сознание, и слуги вынесли его из зала. Агония продолжалась несколько дней. Набожная императрица Мария в слезах умоляла мужа собороваться и исповедаться, как подобает доброму католику. "Мой исповедник - на небесах", - ответил Максимилиан. Так он и умер, унеся в могилу загадку своей подлинной веры. А поскольку историческая память человечества отличается странной избирательностью, и кровавых тиранов люди порой помнят дольше и почитают сильнее, нежели правителей- гуманистов, неудивительно, что в историю Максимилиан II
вошел как доброжелательный, но слабый чудак, "странный" или "загадочный" император, облик которого теряется, с одной стороны, в тени великого предка - Карла V, а с другой - в зареве уже относительно недалекой Тридцатилетней войны. Трудно не согласиться с австрийской писательницей Зигрид-Марией Грессинг: "Эпохе религиозных столкновений были чужды подлинная человечность и терпимость" ПРАЖСКИЙ ЗАТВОРНИК
Рудольф II (1576-1612) - самый "пражский" император из всех представителей габсбургской династии, и чешская столица не забывает государя, при котором она пережила свой второй расцвет (первым было царствование Карла IV Люксембурга в XIV в.). По преданию, незадолго до смерти, окруженный врагами, вынудившими его отказаться от чешской короны, Рудольф воскликнул, обращаясь к городу, где он провел большую часть жизни: "Прага, неблагодарная Прага, я принес тебе славу, а ты нынче отвергаешь меня, своего благодетеля..." Однако в своих бедах император должен был винить не "неблагодарный" город и его жителей, а главным образом самого себя. Ведь его долгое правление было несомненно незаурядным, весьма оригинальным и даже странным - словом, каким угодно, только не политически успешным. Императорскую корону Рудольф получил в 24 года. Большую часть детства и юности он провел при дворе дяди, испанского короля Филиппа, и это усилило черты, присущие характеру Рудольфа, - замкнутость, склонность к меланхолии и одиночеству, несмелостъ в обращении с малознакомыми людьми (хотя в кругу близких друзей и тех, кто был ему интересен, Рудольф И, по воспоминаниям современников, мог быть совершенно очаровательным, любезным и обаятельным человеком, чему немало способствовали его хорошие манеры и глубокая образованность). У Филиппа II, относившегося к племяннику с симпатией, будущий император перенял строгую приверженность испанскому придворному церемониалу, который в годы его правления активно внедрялся при габсбургском дворе.
Те же испанские корни, судя по всему, имел и католический консерватизм Рудольфа II, сильно отличавший его от либерального в религиозных вопросах Максимилиана II. Оставаясь католиком, Рудольф, однако, не был достаточно решительным и энергичным государем для того, чтобы встать во главе набиравшей силу Контрреформации или хотя бы активно способствовать ее успехам. С одной стороны, благодаря такому бездействию императора на протяжении еще нескольких десятилетий Европе удавалось избежать крупномасштабного религиозно-политического столкновения. С другой же - нерешительность Рудольфа II, не сделавшего ничего как для начала войны, так и для укрепления мира, вела к тому, что болезнь загонялась вглубь, противоречия нарастали, и империя вместе с сопредельными странами неудержимо скользила к катастрофе.
Обладая крепким телосложением, Рудольф, однако, не мог похвастаться железным здоровьем, которое вдобавок подрывал пьянством, особенно в последние годы. Алкоголь на время спа-сал его от меланхолии, приступы которой уже в молодости стали первыми признаками душевной болезни, очевидно, унаследованной императором от прабабки - Хуаны Безумной. Через пару лет после вступления на престол император тяжело заболел, и с начала 80-х гг. его физические и душевные недуги переплетаются в трагический клубок, в котором почти невозможно разобрать, что было причиной, а что - следствием. Во всяком случае, тяга Рудольфа к затворничеству и все возрастающая апатия, не дававшая ему заниматься государствеными делами, появились именно тогда.
В 1583 г. император перебрался из Вены в Прагу - как оказалось, навсегда. Легко увидеть в этом бегство Рудольфа II от суеты двора, государственных забот и от людей вообще, что было свойственно этому странному государю. Впрочем, для Переезда имелись и политические основания: в Чехии Рудольф был полновластным королем, в то время как значительная часть австрийских владений находилась к тому времени под управлением штирийских родственников императора, лишь номинально подчинявшихся главе габсбургского дома. Рудольф обосновался на Градчанах, где прожил почти 30 лет практически безвылазно. Там он предавался занятиям, которые, собственно, и принесли славу этому никчемному монарху, но весьма неординарному человеку.
Прага при Рудольфе II стала настоящей Меккой для людей науки и искусства, а также тех, кто выдавал себя за таковых. В окружении императора были знаменитые астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер, художники Бартоломеус Шпран- гер и Джузеппе Арчимбольдо (его кисти принадлежит, наверное, самый странный портрет Рудольфа II, на котором лицо и фигура императора выложены из множества фруктов, цветов и растений), скульптор Адриан де Врис, множество ремесленников, ювелиров и, конечно, астрологов, алхимиков и колдунов, к деятельности которых император, несмотря на католическое воспитание, испытывал огромный интерес. Один из этих людей, некий англичанин Эдуард Келли, выдававший себя за мага, буквально околдовал Рудольфа своими обещаниями найти способ производить золото "столь же быстро, как курица клюет зерна". На подобные прожекты император не жалел сил и средств, хотя его финансовое положение далеко не всегда было блестящим.
Интересовался Рудольф и мистикой, в частности еврейским каббалистическим учением. Многочисленная еврейская община Праги при нем чувствовала себя весьма комфортно, практически не подвергаясь гонениям. (Однако еврейским погромам в других городах империи Рудольф II никак не препятствовал.) В эту эпоху возникло множество легенд и преданий, которые стали частью истории чешской столицы и придали ей загадочный, мистический оттенок. В XIX столетии эти легенды были литературно обработаны чешскими и немецкими авторами и получили большую популярность. Наиболее известная из них - история создания пражским раввином Лёвом глиняного великана Голема, который ожил после того, как раввин вложил в него свиток с магическими заклинаниями.
Рудольф И был крупнейшим меценатом и коллекционером своей эпохи. Он собирал драгоценные камни и ювелирные изделия (подобно своему прапрапрадеду Фридриху III, столь же странному человеку и неудачливому монарху), картины - в том числе Дюрера и Тициана - и древности из стран Востока, минералы и различные приборы, бывшие последним словом тогдашней техники, а также чучела редких зверей и птиц. Звери были на Градчанах не только в виде чучел: император завел целый зоопарк, в котором содержались главным образом "благородные" животные, соответствовавшие высокому положению их хозяина, - орлы, львы, леопарды...
Впрочем, все эти увлечения могли лишь ненадолго вывести Рудольфа II из тягостного душевного состояния. Он страдал манией преследования, страшился яда и наемных убийц, а весть о гибели французского короля Генриха IV, заколотого в 1610 г. фанатиком Равальяком, нанесла страшный удар по расшатанным нервам Рудольфа: он боялся повторить судьбу Генриха. Одиночество Рудольфа усугублялось отсутствием у него нормальной семьи. Сыновья Максимилиана II вообще отличались странным отвращением к институту брака. Из шести братьев женились только двое - Матиас (будущий император) и Альбрехт, оба в зрелом возрасте, причем их браки остались бездетными. Изабелла Испанская, дочь Филиппа II, была помолвлена с Рудольфом, но нерешительный император так долго тянул с заключением брака, что его младший брат Альбрехт, приехав в Мадрид, просто увел у Рудольфа 29-летнюю - далеко не молодую по тогдашним канонам - невесту. Впрочем, вряд ли император был очень огорчен этим: поговаривали, что многолетняя любовница, дочь придворного антиквара Катарина Страда, так привязала его к себе, что он и думать перестал о женитьбе.
* * * Впрочем, в жизни этого аполитичного монарха случались Периоды спонтанной политической и даже военной активности. Один из них пришелся на 90-е гг. XVI в. - время очередной войны с турками, по-прежнему беспокоившими юго- восточные границы габсбургских владений. Несколько лет император, несмотря на отсутствие воинских навыков и полководческого таланта, пристально следил за ходом боевых действий и участвовал в командовании войсками.
Главной ареной сражений стала Венгрия, где счастье по-переменно улыбалось обеим сторонам. Армия Рудольфа II взяла крепости Дьёр и Эстергом, отбила у врага Пешт, однако Буда осталась в руках османов. К тому же венгерская шляхта снова разделилась на два лагеря - сторонников и противников императора, что было вызвано не в последнюю очередь суровой антипротестантской политикой имперского правительства. Мятежники провозгласили венгерским государем богатого землевладельца Иштвана Бочкая, который начал упорную борьбу против Рудольфа. Между тем войска султана опустошали Хорватию и придунайские области. Сложилось, по сути дела, патовое положение, и в 1606 г. с турками и венграми был заключен мир.
Венское соглашение с венгерскими повстанцами гарантиро-вало дворянам и горожанам Венгрии, а также пограничной страже, охранявшей рубежи габсбургских земель от турок, свободу вероисповедания. Были подтверждены основные привилегии венгерского дворянства, обещано расширение прав королевского совета и восстановление в Венгрии должности канцлера. Трансильванское княжество признавалось независимым. Иногда Венский мир даже называют прототипом дуалистического компромисса (Ausgleich) 1867 г. В этом есть некоторое преувеличение, но, как бы то ни было, Венгрия получила особый статус в рамках империи Габсбургов - и, хотя этот статус в XVII столетии неоднократно нарушался, прецедент был создан. Отныне Венгрия, точнее, дворянство как ведущий в политическом отношении слой венгерского общества, имела юридически закрепленное признание собственной особости. Традиция венгерского если не сепаратизма, то партикуляризма оказалась очень прочной и, как мы увидим дальше, в значительной степени определила судьбу всей габсбургской монархии.
В первые годы XVII в. вновь обострились религиозные противоречия в империи. Аугсбургский мир 1555 г. был лишь ^^^^ ^Часть первая. ДИНАСТИЯ ^ ^
временным компромиссом, поскольку не обеспечивал ни подлинной религиозной свободы, ни постоянных границ между соперничающими конфессиями в империи. Принцип cujus regio, ejus religio не исключал возможности перехода имперских князей из одного вероисповедания в другое, и такие случаи, становившиеся все более частыми, нарушали хрупкое политическое равновесие в Германии. Кроме того, Аугсбург- ский мир учитывал интересы католиков и лютеран, но не кальвинистов, которых в империи становилось все больше - в том числе и среди владетельных особ. Наконец, вымирание династий, правивших в тех или иных княжествах, вызывало споры о наследстве, в которых интересы католической и протестантской партий также сталкивались. Происходила концентрация сил враждующих группировок: были созданы протестантская Уния (1608) и католическая Лига (1609). Лидером первой стал курфюрст Фридрих Пфальцский, второй - герцог Максимилиан Баварский.
Пассивность Рудольфа И, сомнения в его душевном здоровье и опасения за судьбу не только империи, но и наследственных владений Габсбургов подтолкнули родственников императора к действиям. В австрийском доме случилось нечто из ряда вон выходящее: младшие члены семьи объединились Против ее главы. В апреле 1606 г. в Вене собрались братья императора, эрцгерцоги Матиас (наместник в Австрии) и Максимилиан, а также Фердинанд и Максимилиан Эрнст, представлявшие штирийских Габсбургов. Было подписано тайное соглашение, в котором остальные члены семьи признавали Матиаса главой рода вместо Рудольфа.
Матиас был самым честолюбивым из сыновей Максимилиа-на II. По завещанию отца все наследство досталось старшему - Рудольфу, и Матиас долгое время добивался у брата какой-ни- будь значительной должности. В 1578 г. он даже пустился на авантюру, бежав в Нидерланды, где сторонники независимости подняли восстание против испанского владычества. Генераль-ные штаты - сословное собрание Нидерландов - провозгласили молодого Габсбурга штатгальтером (высшим должностным лицом). Однако лишенный политических дарований эрцгерцог стал игрушкой в руках противоборствующих группировок и через три года бесславно вернулся в Вену, где выслушал от брата-императора немало гневных упреков. Отношения Матиаса с Рудольфом II с той поры были испорчены. Тем не менее в конце 90-х гг. император назначил брата наместником в Австрии и несколько раз поручал ему командование войсками, сражавшимися против турок. Лавров на этом поприще Матиас, впрочем, тоже не сыс-кал. Большинство историков считает Матиаса одним из наиме-нее одаренных Габсбургов. Некоторые историки полагают, впрочем, что Матиас был скорее фигурой трагической. Обладая определенными способностями и большим честолюбием, он умело плел интриги и в конце концов добился вожделенной власти, однако впоследствии оказался слишком слабым для того, чтобы противостоять могущественным религиозно-политическим группировкам и предотвратить их столкновение, переросшее во всеевропейскую войну.
Властолюбивому эрцгерцогу приходилось изворачиваться, стремясь угодить как католической партии, душой которой были штирийские Габсбурги, так и протестантам, на помощь которых Матиас рассчитывал в борьбе против императора. Ближайший советник эрцгерцога, кардинал Мельхиор Клезль, которому Контрреформация была обязана многими успехами, предостерегал своего господина против чрезмерного сближения с протестантами. Сам Матиас, при всем его легкомыслии, тоже не мог не понимать, что предоставление больших вольностей сословиям неизбежно аукнется ему после того, как Рудольф II будет устранен и высшая власть окажется в его, Матиаса, руках. Видимо, этими соображениями были вызваны колебания эрцгерцога, который только в 1608 г. решил пойти на открытый разрыв с братом. Начавшаяся война оказалась недолгой. Рудольф был вынужден пойти на компромисс и передать Матиасу в суверенное владение Верхнюю и Нижнюю Австрию и Моравию. Чехи остались верны императору, который подтвердил привилегии их сословий специальным манифестом (Ма]ез1а1, 1609). Однако эти уступки были вынужденными, и Рудольф не переставал мечтать о реванше. Возможность отомстить и брату, и подданным представилась императору в начале 1611г., когда один из родственников Ру-дольфа, эрцгерцог Леопольд, предоставил в его распоряжение свою армию, набранную им первоначально для войны за юлих- клевское наследство. Наемники Леопольда ("воинство из Пас- сау") вторглись в Чехию, заняли Прагу и подвергли город и окрестности страшному грабежу.
Бесчинства этого войска вызвали всеобщее возмущение, которым воспользовались Матиас и его сторонники. Чешские сословия обратились к Вене с призывом о помощи, и Матиас выступил в поход. Мародеры эрцгерцога Леопольда струсили и отступили, оставив градчанского затворника в полном одиночестве. Проклиная все и вся, Рудольф II отрекся от чешской короны в пользу брата, который в мае 1611 г. был коронован в пражском соборе св. Витта. У Рудольфа остался лишь императорский титул, не значивший уже практически ничего. Поражение было жестоким и окончательным, последние попытки императора восстановить против Матиаса курфюрстов успеха не имели. Рудольф II быстро угасал, началась водянка, и 20 января 1612 г. он умер - к нескрываемой радости брата- победителя.
Это был последний из правивших Габсбургов, похороненный в Праге. По преданию, за несколько дней до кончины императора испустили дух его любимые звери - лев и два орла, которых он кормил собственноручно.
ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА
Человечество пережило две мировые войны, обе - в XX веке. Однако войн общеевропейского масштаба, в которые были вовлечены практически все великие державы той или иной эпохи, история Нового времени знает гораздо больше. Первой из них можно считать ту, что началась в 1618 г. в Праге событием почти комическим - полетом из окна городской ратуши двух императорских представителей, Славаты и Мартиница, и их секретаря Фабриция (все трое по счастливой случайности почти не пострадали). Конфликт, разгоревшийся после этого происшествия, которое вошло в историю под латинским названием дефенестрация ("швыряние из окон"), длился 30 лет, унес не одну тысячу человеческих жизней и превратил в пустыню некогда цветущие страны Центральной Европы.
Вот какой была жизнь в Германии накануне Тридцатилетней войны: "В городах появились прочные и прекрасные постройки, деревянные водопроводы (желобы для стока воды) и фонтаны. На улицах рассаживались бульвары, соблюдались чистота и порядок... Зажиточность немцев проявлялась в их домашней обстановке, нарядах и увеселениях, которые становились все роскошнее и разнообразнее. Например, дворяне устраивали костюмированные катания на санях и на коньках, переодевания на святках, а простой народ - гуляния и стрельбу по мишеням... Сельская жизнь также указывала на возросшее благосостояние в деревнях. Земледелие стояло почти на таком же уровне, на каком мы застаем его в начале XIX века... У крестьян были даже денежные запасы. Многие деревни были частично укреплены... Повсеместно развивалась грамотность, всюду около церквей были и школы" (Егер О. Новая история. СПб., 1999. С. 298-299). Хотя это описание грешит некоторой идеализацией, движение вперед, к большему порядку и благоустроенности, в жизни Центральной Европы в период между Аугсбургским миром и Тридцатилетней войной было несомненным и впечатляющим. Но почти всем результатам этого движения в самом скором времени было суждено погибнуть.
Непосредственным поводом к пражской дефенестрации стала передача нескольких протестантских церквей католикам - в нарушение манифеста Ма]ез1а1 Рудольфа II, подтвердившего религиозную свободу в чешских землях. Это сопровождалось громкой оплеухой - гневным посланием императора Матиаса чешским подданным, которое было оглашено в Праге 21 мая 1618 г. Два дня спустя представители сословий, главным образом протестанты, явились к императорским посланцам, требуя от них подтверждения того, что они на самом деле действуют от имени верховной власти. Горячий спор завершился "швырянием из окон". Почему именно пражский инцидент спровоцировал Тридцатилетнюю войну? Ответить на этот вопрос столь же сложно, как сказать, к примеру, почему Первая мировая война началась после сараевских выстрелов 1914 г., а не раньше или позже. Очевидно, сработал принцип соломинки, сломавшей хребет верблюду: количество перешло в качество, религиозная ненависть, социальные противоречия и политические претензии, накапливавшиеся десятилетиями, в одночасье выплеснулись наружу. То, что это произошло именно в Праге, выглядит достаточно логичным: со времен гуситов Чехия была одним из центров европейского протестантизма. К тому времени все было готово к схватке: протестантская Уния и католическая Лига давно уже собирали под свои знамена имперских князей и городских богачей, военачальников-кондотьеров и ищущую наживы и приключений солдатню.
Дополнительным фактором, способствовавшим разрастанию конфликта, стала смерть императора Матиаса 20 марта 1619 г. (Это был первый император, похороненный в склепе церкви капуцинов в Вене, где сейчас покоится большинство Габсбургов, покинувших этот мир за последние 400 лет.) Матиас как правитель давно уже ничего не значил: как пишет один из его биографов, "его нерешительность в делах правления была еще почище нерешительности Рудольфа II, но... Рудольф не только сам ничего не решал, но и не терпел, чтобы кто-нибудь решал за него, в то время как новый император с легкой душой утверждал все, что предлагали те люди, которым он доверял" (Кайзеры, 143). Тем не менее Матиас пользовался репутацией человека добродушного и терпимого - отсюда сомнения чешских сословий в подлинности гневного императорского послания, обнародованного 21 мая 1618 года.
Преемником бездетного Матиаса стал его двоюродный брат Фердинанд II (1619-1637), сын Карла Штирийского, еще при жизни императора провозглашенный - при актив- Ной поддержке ультракатолических испанских Габсбургов - Чешским (1617) и венгерским (1618) королем. Это был один Из лидеров католической партии, мягкий, дружелюбный и не слишком решительный, но чрезвычайно, до фанатизма набожный человек, прославившийся следующим умозаключением: "Католический государь совершит грех, если оставит еретиков безнаказанными; большим прегрешением здесь будет миролюбие, чем воинственность". После воцарения Фердинанда II рухнули надежды на успех мирных переговоров, которые велись между императорским двором и мятежными чехами. Религиозно-политический спор отныне велся исключительно военными средствами.
* * *
Тридцатилетнюю войну принято делить на несколько периодов - по основным театрам боевых действий и державам, игравшим ведущую роль на том или ином этапе войны. Для удобства изложения мы будем придерживаться этой периодизации.
1. Богемский период. Поначалу казалось, что, как и двумя столетиями раньше, война ограничится подавлением протес-тантского мятежа в Богемии (Чехии), где местные сословия отказались признать Фердинанда II королем и избрали на чешский трон одного из вождей германских протестантов, курфюрста Пфальцского Фридриха V, прозванного впоследствии из-за непродолжительности его правления "королем на одну зиму". Поскольку Фридрих был женат на дочери английского короля Якова I, вырисовывалась возможность создания единого протестантского фронта от Богемии до Англии. Чехи обзавелись и другим союзником в борьбе против императора - им стал вассал турок, трансильванский князь Габор Бет- лен, действовавший против Габсбургов в Венгрии. Наконец, в самой Австрии вспыхнуло дворянское восстание, мятежники в мае 1619 г. осадили Вену, но были рассеяны.
Общее положение противников императора вскоре резко ухудшилось. У Бетлена не оказалось денег на сбор крупного и сильного войска, Яков же Английский в ту пору вел сложную дипломатическую игру с Испанией, надеясь женить своего наследника Карла на дочери испанского короля. Филипп III Испанский был Габсбургом и католиком, посему дразнить его родственника-императора Лондон не желал. Никакой существенной помощи Фридриху Пфальцскому и его подданным Англия не оказала. Среди германских князей, входивших в протестантскую Унию, тоже возобладала осторожность: Уния взяла на себя защиту Пфальца - наследственных земель Фридриха V, но не рискнула вмешаться в богемскую смуту.
Напротив, дела императора шли все лучше. Испания и папский Рим оказали Вене значительную помощь деньгами и войском. До поры до времени оставалась нейтральной Франция, где у власти находилась Мария Медичи (регентша при малолетнем Людовике XIII), сочувствовавшая Габсбургам. На сторону католиков перешел курфюрст Иоганн Георг Саксонский, привлеченный территориальными посулами императора. Наконец, в Германии у католической партии появились два выдающихся лидера - политический и военный: герцог Максимилиан Баварский и опытный полководец Иоганн Церклас фон Тилли.
Осенью 1620 г. императорская армия соединилась с войсками Лиги и вторглась в Чехию. 8 ноября она встретилась у Белой Горы в окрестностях Праги с армией протестантов, практически равной по численности, но куда хуже организованной. Сражение, сыгравшее роковую роль в чешской истории, продолжалось всего лишь час: солдаты Тилли вклинились в боевые порядки противника, протестанты дрогнули и побежали. Узнав о поражении, покинул страну и незадачливый "король на одну зиму".
Чехия склонилась перед Габсбургами - как оказалось, на 298 лет. Католическая партия с благословения Фердинанда II начала репрессии против всех, кто был хоть как-то причастен к мятежу. По сути дела, наказанию подлежал целый народ, поскольку среди образованных слоев населения большинство принадлежало противникам Габсбургов. В июне 1621 г. на Староместской площади в Праге были казнены 27 дворян - сторонников Фридриха Пфальцского. Сотни людей были арестованы и на долгие годы брошены в тюрьмы. Тысячам семей предоставили выбор между переходом в католицизм и эмиграцией. Не менее четверти свободного (т. е. не связанного крепостной зависимостью) населения - в первую очередь шляхта, зажиточные горожане, представители нарождавшейся интеллигенции, среди них знаменитый чешский ученый и просветитель Ян Амос Коменский, - покинули страну. Всего же за время Тридцатилетней войны (точнее, с 1618 по 1654 гг.) население Богемии сократилось с 3 млн. до 800 тыс. человек.
На место изгнанных при содействии королевского прави-тельства приезжали иммигранты из католических стран. Наибо-лее влиятельные аристократические фамилии, сыгравшие заметную роль в истории чешских земель второй половины XVII - начала XX вв., в большинстве своем имели иностранные корни: немецкие (Лихтенштейны, Шварценберги и др.), испанские (Коллоредо), итальянские (Пикколомини), ирландские (Тааф- фе), португальские (Силва-Тароука) и др. Уничтожались основы чешской национальной культуры, проводилась политика германизации и католизации покоренной страны. Даже немногочисленные знатные католические семейства чешского происхождения (Кауницы, Чернины, Мартиницы) понемногу утратили чувство национальной принадлежности и были германизированы. Начались два "темных столетия" чешской истории, результатом которых стало почти полное угасание национального самосознания одного из наиболее развитых славянских народов Европы. Как отмечает польский историк П.Вандич, "победа Габсбургов означала разрушение существовавшего до сих пор по-
I
литического народа (состоявшего... из крупных землевладельцев, мелкой шляхты и мещанства), который был носителем и хранителем чешской культуры и национальной идентичности. То, что осталось от первых двух сословий, был узкий слой аристократии, усиленный представителями церковной иерархии и в значительной степени чуждый остальному обществу" (1Уап(1ус1, 90). Чешский историк Й.Пекарж, соглашаясь с тем, что Белая Гора стала для его народа "бедой без меры и границ", отмечает и другое значение этого события, благодаря которому "Контрреформация лишила Богемию и Моравию их духовного союза с [протестантской] северной Германией, ...четко и надолго разделила германский мир (а быть может, воспрепятствовала и возникновению великой германской протестантской империи, в которой Чехия оказалась бы растворенной уже в XVII столетии), ...предотвратила немецкое национальное объединение, создав тем самым основу для последующего возникновения Австрии (т. е. Австрийской империи как единого государства. -- Я. Ш.)" (Рекаг]. ВИа Нога // Река г I. О БтузЫ сеБкуск йе]т. Ргака, 1990. 274).
2.Пфальцский период. Победа Габсбургов и католической Лиги в Богемии не стала, однако, завершением войны. Протестанты Германии, поняв, что после чехов император возьмется за них, нанесли противнику ответный удар. Два военачальника-кондотьера, воевавшие на протестантской стороне, Эрнст фон Мансфельд и принц Христиан Брауншвейгский, совершили несколько опустошительных набегов на католические княжества западной Германии.
Война мало-помалу принимала международный характер: в нее все более активно вовлекалась Испания, войска которой перебрасывались на юг и запад Германии. С другой стороны, немецких протестантов поддерживали Нидерланды, для которых совместное сопротивление испанцам и императору было продолжением многолетней борьбы за независимость. Наконец, боевые действия в Эльзасе, на который давно с аппетитом поглядывала Франция, привлекли к "немецкой" войне внимание Парижа - тем более что в самой Франции в 1621 г. Людовик XIII начал править самостоятельно. На практике это означало посте- пенную концентрацию власти в руках могущественного герцога - кардинала де Ришелье, который, несмотря на высокое духовное звание, был убежденным сторонником антигабсбургской политики - а значит, естественным союзником немецких и голландских протестантов.
Военный перевес, однако, в этот период оставался на стороне императора и его союзников. Тилли нанес жестокие поражения Мансфельду и маркграфу Георгу Фридриху Баден- скому, испанцы оккупировали левобережный Пфальц, а остальные владения Фридриха V, бежавшего в Нидерланды, были переданы Максимилиану Баварскому - вместе с титулом и правами курфюрста. К 1624 г. католическая партия чувствовала себя победительницей.
3.Датский период. Год спустя в войну против императора вступил король Дании Христиан IV, опасавшийся усиления влияния Вены в северогерманских княжествах, у датских границ. Датский монарх нашел союзников в лице курфюрста Бранденбургского и протестантов Нижней Саксонии, а также заручился поддержкой нового английского короля Карла I. Наступление датчан и их союзников пришлось на то время, когда у Фердинанда II в очередной раз кончились деньги. Тогда ситуацией поспешил воспользоваться один из самых ярких персонажей эпохи Тридцатилетней войны - богатый чешский дворянин и выдающийся полководец Альбрехт Вацлав Евсевий фон Вальдштейн (1583-1634), благодаря ошибке немецкого поэта Фридриха Шиллера, посвятившего его судьбе свои знаменитые драмы, более известный как Валленштейн.
Он был родом из небогатой семьи, однако благодаря удачной женитьбе и скорой смерти супруги стал единоличным владельцем больших поместий на севере Чехии. Будучи рачительным хозяином, Валленштейн (будем, согласно традиции, называть его так) за короткий срок привел свои поместья в цветущее состояние и очень разбогател. Бунты и революции были для него совсем не ко времени - возможно, поэтому в 1620 г. он встал на сторону императора как олицетворения стабильности и порядка. Кроме того, Валленштейн перешел из протестантизма в католичество - что, впрочем, большого значения не имеет: религиозность ему заменяли суеверия; в частности, он всю жизнь свято верил в предсказания астрологов и сверял с ними свои поступки. Несомненно, Валленштейн был, как сказали бы сегодня, хариз-матическим лидером, умел распоряжаться и вести за собой лю-дей. Сумел он - во всяком случае поначалу - подчинить своему влиянию и Фердинанда II.
Поскольку в начале XVII в. регулярных армий почти не было (их элементы существовали только во Франции и Испании), во время войн резко возрастал спрос на услуги кондотьеров - самозваных полководцев, набиравших свои армии по большей части из всякого сброда, который, однако, сражался отчаянно, ибо война была его единственным ремеслом и способом поживиться, а то и разбогатеть. Этот же род "бизнеса" избрал и Валленштейн. Будучи человеком одаренным, он, однако, подошел к вопросам военного строительства творчески, создав систему, согласно которой войско должно было содержаться на средства занятых им областей. Возникла правильно организованная и строго соблюдаемая система реквизиций. Поскольку к середине 20-х гг. Валленштейн уже был одним из богатейших вельмож империи, герцогом Фридланд- ским (император присвоил ему этот титул за услуги, оказанные Габсбургам во время войны в Богемии), ему не составило труда собрать и вооружить весьма боеспособную армию, которую он и предоставил в распоряжение императора - естественно, под собственным руководством.
Явление Валленштейна было для Фердинанда II сущим подарком судьбы. Вдобавок в течение нескольких месяцев умерли (не на поле битвы, а от болезней) лучшие протестантские полководцы - Мансфельд и Христиан Брауншвейгский. Валленштейн и Тилли двинулись на север Германии, разгромили вначале Христиана Датского, а затем - почти без потерь - его бранденбургского союзника. К концу 1628 г. протестантское сопротивление на севере было практически подавлено, с Данией заключен мир, Валленштейн присоединил к своим владениям герцогство Мекленбургское, а католическая партия вновь оказалась на вершине успеха.
И вновь ненадолго - причем в значительной степени по собственной вине. 6 марта 1629 г. Фердинанд II совершил свой самый опрометчивый поступок: он подписал реституционный эдикт, которым пересматривались основы Аугсбург- ского мира 1555 г. Согласно эдикту, протестанты были обязаны вернуть католической церкви почти все ее бывшие владения, оказавшиеся у них после Аугсбурга. Как отмечает немецкий историк Д. Альбрехт, "полномочия императора на единоличное издание такого акта без участия субъектов империи были весьма и весьма спорными. Реституционный эдикт не ставил Немецкий протестантизм под угрозу уничтожения, но многие Протестантские территории, и прежде всего Бранденбург, Саксония и Вюртемберг, должны были понести тяжелые экономические потери, и в реституционных областях была бы Проведена контрреформация, что существенно изменило бы соотношение конфессиональных сил в империи. Кроме того, этот эдикт мог рассматриваться как посягательство на сословные вольности..." (Кайзеры, 161).
Имелись и другие причины, из-за которых Фердинанду II не удалось в тот момент восстановить единство империи. Первой была война с французами на севере Италии, в Ман- туе, в которую Фердинанд попытался втянуть всю империю, но получил отпор со стороны курфюрстов: для них эта война была чужой, поскольку велась исключительно в интересах Габсбургов. Второй причиной оказался Валленштейн. Благодаря своим победам и территориальным приобретениям этот временщик вошел в такую силу, что внушал опасения даже курфюрстам, особенно Максимилиану Баварскому, которого он лишил роли лидера императорской партии.
О планах Валленштейна ходили противоречивые слухи. Одни намекали, что он хочет разогнать коллегию курфюрстов и провести централизацию Германии по испанскому или французскому образцу. (Валленштейн действительно пару раз высказывался в том смысле, что империи хватит одного императора - без всяких там чересчур самостоятельных князей.) Другие полагали, что он мечтает о чешской королевской короне - и эта версия жива до сих пор. Третьи подозревали, что честолюбивый герцог замахнулся на большее и хочет, оттеснив Фердинанда от власти, сам встать во главе империи. Есть, однако, весомые аргументы и в пользу того, что Валленштейн не стремился ни к чешской короне, ни к объединению Германии. Чего на самом деле добивался этот загадочный человек - навсегда останется тайной. Ясно лишь, что при сумасшедшем честолюбии Валленштейна достигнутого ему было мало, и, несмотря на слабое здоровье, он хотел остаться одним из влиятельнейших политиков империи и всей Европы. Очередной рейхстаг, собравшийся в Регенсбурге летом 1630 г., решил одним махом избавиться от Валленштейна. Императора долго уговаривать не пришлось: он и сам ощущал угрозу, исходящую от герцога Фридландского. Тем не менее, отказавшись от его услуг, Фердинанд II ослабил собственные позиции: теперь у него не было достаточных сил и средств для того, чтобы противостоять влиянию курфюрстов и - в случае необходимости - самостоятельно бороться с новым протестантским мятежом. Что же до Валленштейна, то он перенес отставку с неожиданным спокойствием и даже смирением, как будто чувствовал, что в скором времени его услуги вновь понадобятся. Ведь в тот момент, когда в Регенсбурге решалась судьба герцога Фридландского, на острове Узедом у балтийского побережья Германии во главе небольшого, но блестяще организованного и обученного войска высадился самый грозный враг Габсбургов - шведский король Густав II Адольф.
4. Шведский период. Если применительно к Тридцатилетней войне и можно говорить о героях без кавычек и оговорок, то К их числу в первую очередь относится именно Густав Адольф. Во-первых, этот монарх сам - и в большинстве случаев весьма успешно - водил в бой свои войска, что в ту эпоху, в отличие от рыцарского средневековья, было скорее исключением, Чем правилом. Во-вторых, он был выдающимся политиком, четко осознавал интересы своей страны и сумел выбрать наиболее подходящий момент для того, чтобы утвердить свое влияние в центре Европы, сделав малонаселенную и небогатую Швецию одной из ведущих европейских держав. В-третьих, Густав II оказался не только выдающимся полководцем, 110 и военным реформатором; он одним из первых понял преимущества регулярной армии перед наемной и перестроил шведское войско на качественно иной основе. Со времен Густава Адольфа и вплоть до окончания Северной войны с Россией в 1721 г. шведская армия оставалась одной из самых сильных в мире.
В феврале 1631 г. протестантские князья, собравшись в Дейпциге, приняли решение не оказывать помощи императору, требовать у него отмены реституционного эдикта и начать добирать собственную армию. Фактически это означало союз со шведами. Активизировалась и Франция: по условиям договора, заключенного ею со Швецией, Густав Адольф мог рассчитывать на солидную финансовую помощь Парижа, не обещая Взамен практически ничего, кроме "восстановления угнетенных в их прежних правах", что на деле означало максимальное ослабление Габсбургов - а именно это и было целью политики Ришелье.
На этом этапе в Тридцатилетней войне приняла косвенное участие и Россия. Правительство царя Михаила Федоровича стремилось потеснить Польшу и, в частности, отвоевать у нее Смоленск (из-за крторого Москва в 1632 г. начала с поляками непродолжительную и неудачную войну). Поскольку Швеция Тоже была противником Польши - как по политическим, так и по религиозным и династическим причинам, - московские власти стали оказывать шведам посильную помощь. Она заклю-чалась главным образом в том, что Швеция получила право закупать в России зерно по ценам внутреннего рынка, вывозить его через Архангельск и продавать на амстердамской бирже по гораздо более высоким европейским ценам. Как подсчитал российский историк Б.Поршнев, прибыль, которую извлекали шведы из этих операций, была сопоставима с финансовой помощью, оказываемой им Францией. "Становится сразу понятным, - отмечает Поршнев, - почему именно в 1630 г. (когда начались поставки русского зерна. - Я.Ш.) Густав II Адольф решился начать войну с германским императором и почему опьяненный надеждами Оксеншерна (шведский канцлер, после гибели Густава Адольфа - регент при его дочери Христине. - Я.Ш.) полагал к началу 1631 г., что, если так пойдет дальше, Швецию ждут самые радужные перспективы" (Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. С. 228).
1631-й стал годом решающих сражений между императорской армией и шведами. В мае Тилли взял приступом и опустошил Магдебург на востоке Германии. Грабеж и насилия, учиненные имперскими войсками, приняли такие масштабы, что многие жители города предпочли сами сжечь свои дома и погибнуть под развалинами. Тем временем Густав Адольф занял Бранденбург, а затем склонил нерешительного курфюрста Саксонского к союзу. Маневры обеих сторон завершились 17 сентября колоссальной по масштабам того времени битвой при Брайтенфельде под Лейпцигом, в которой шведский король наголову разбил Тилли. Политического, военного и стратегического преимущества католической партии более не существовало. Единственным, пусть и унизительным, выходом из создавшейся ситуации императору и его приближенным теперь представлялось возвращение Вал- денштейна. Только этот вельможа, окруживший себя тысячами хорошо оплачиваемых наемников и ставший, по сути дела, самостоятельным государем, мог спасти дело Габсбургов. В декабре 1631 г. Ва^ленштейн принял предложение императора, переданное ему князем Эггенбергом, а четыре месяца спустя вступил в командование войсками империи и Лиги. Герцог располагал небывало широкими полномочиями: ему было обещано звание курфюрста и предоставлено право по своему усмотрению производить реквизиции и распоряжаться военной добычей.
Тем временем шведы развивали наступление в центре и на юге Германии. Густав Адольф вновь разбил Тилли, но Вал- ленштейн уклонялся от генерального сражения. Королю пришлось буквально гнаться за противником, и 6 ноября 1632 г. они наконец встретились у Люцена в Саксонии. Битва была упорной, и ее исход долгое время оставался неясным. Инспектируя позиции своей армии, Густав Адольф с небольшой свитой неожиданно натолкнулся на отряд имперских войск, вступил в бой и был убит. Вопреки ожиданиям противника, шведы и их союзники, лишившись командующего, не дрогнули, а, наоборот, усилили натиск и довели сражение до победы. Тем не менее император Фердинанд, узнав о гибели шведского короля, счел это событие предвестием скорой победы и горячо благодарил Бога, избавившего его от столь грозного про-тивника. Валленштейн, тяжело переживавший поражение при Лю- Цене, предпочел отныне не искушать судьбу и ограничился Маловразумительными маневрами в Силезии, хотя основной театр военных действий в 1633 г. переместился в Баварию, где герцогу Максимилиану приходилось нелегко под натиском Шведов и их германских союзников. Герцог Фридландский Тем самым не только мстил старому врагу, но и готовил почву Для неких политических действий, о характере которых историки могут лишь догадываться. Во всяком случае, в последние месяцы жизни Валленштейн явно вел двойную игру, с одной стороны, все сильнее привязывая к себе офицеров и солдат своей армии подарками, наградами и дополнительной присягой, а с другой - затеяв переговоры с противником, слухи о которых к концу 1633 г. достигли ушей императора. Валленштейн снова становился неуправляемым и опасны^.
И Фердинанд II решился. Полководец был обвинен в го-сударственной измене (хотя сколько-нибудь убедительных доказательств этого у императора не было). Специальный патент, подписанный Фердинандом 24 января 1634 г., стал сигналом к началу преследования Валленштейна и индульгенцией тем, кому удастся нейтрализовать его каким угодно способом. Сам факт принятия такого решения Фердинандом II, любившим порассуждать о грехе и воздаянии за него, весьма красноречив. Впрочем, историки до сих пор не выработали единой версии случившегося: в частности, бытует мнение, что в устранении Валленштейна более других был заинтересован испанский двор, военно-стратегические планы которого шли вразрез с намерениями ставшего слишком самостоятельным полководца. Именно Мадрид подтолкнул нерешительного императора к решению избавиться от герцога Фриддандского.
Валленштейн почуял недоброе и перебрался из Пльзеня в другой город на западе Богемии - Хеб (Эгер), где чувствовал себя в большей безопасности. Это, однако, его не спасло. Вечером 25 февраля 1634 г. комендант Эгера ирландец Гордон пригласил высокопоставленных офицеров армии Валленштейна к себе на пирушку. В разгар веселья заранее предупрежденные сообщники Гордона ворвались в зал и перебили гостей. Затем отряд, большинство которого составляли ирландские и французские наемники императора, поспешил к дому бургомистра, где жил Валленштейн. Услышав на улице шум, герцог, собиравшийся спать, подошел к окну. В этот момент убийцы ворвались в комнату, и первый из них, некий француз Деверу, ударил Валленштейна пикой в грудь. Так окончилась одна из самых блестящих военных и политических карьер в истории Европы. Огромные владения и другое имущество Валленштейна по распоряжению императора были конфискованы, как и полагалось собственности государственного преступника.
1634 год вообще оказался удачным для императорской партии. Валленштейна во главе армии заменил сын и наследник императора, венгерский король Фердинанд. 6 сентября армия католиков, возглавляемая Фердинандом-младшим и генералом Галласом, разгромила шведов под Нёрдлингеном. Весь юг Германии перешел в руки католической партии. Курфюрст Иоганн Георг Саксонский, уже неоднократно перебе- гдвший от одной из воюющих группировок к другой, вновь пошел на примирение с Фердинандом II. Соответствующее соглашение было заключено в Праге 30 мая 1635 г.
Курфюрст и многие другие князья, присоединившиеся к договору позднее, соглашались встать под знамена императора и воевать вместе с ним против иноземных армий - главным образом шведов и французов, уже начавших наступление в Эльзасе. В обмен на это Фердинанд II пошел на ряд уступок: действие реституционного эдикта было фактически отменено (признавались права собственности по состоянию на 1627 год), в высшем суде империи протестан1ы получили равное представительство с католиками. Различные союзы и коалиции - унии, лиги и проч. - подлежали запрету. Таким образом, Фердинанд II как монарх заметно укрепил свои позиции в империи, однако как фанатичный католик и контрреформатор потерпел серьезное поражение. Настоящим династическим успехом Габсбургов стало избрание Фердинанда III римским королем (1636). Впрочем, в тот момент боевые действия вновь велись по всей Германии и за ее пределами, и было неясно, какой же империей предстоит править молодому принцу.
5. Франко-шведский период. В 1635 г. Франция, бразды прав-ления которой крепко держал в своих руках Ришелье, нанесла Габсбургам двойной удар, вступив в войну как с императором, Так и с Испанией. Усилились и шведы, которые заключили Мир с Польшей и перебросили в Германию ряд весьма боеспособных частей. В 1638 г. в Гамбурге военный союз между Францией и Швецией был оформлен официально.
Для французов война в Германии складывалась довольно удачно: им удалось занять множество опорных пунктов в Эльзасе, Лотарингии и на западе империи. В целом же ситуация на театрах военных действий менялась очень быстро: императорская армия то наступала, отгоняя шведов к балтийскому побережью, то вновь отступала на юг - например, после поражения при Виттштоке в октябре 1636 г. Этот период войны был, пожалуй, самым тяжелым для мирного населения Германии, которому нескончаемые бои казались чем-то вроде Апокалипсиса, растянувшегося на десятилетия. Тридцатилетняя война как, наверное, ни один другой из конфликтов, случившихся в Европе до XX в., способствовала одичанию (в самом буквальном смысле) целых народов, упадку их материальной и духовной культуры. По данным профессора Дюссельдорфского университета К. Дювелля, к началу войны численность населения Германии составляла около 15 с половиной миллионов человек, к концу же - лишь 10 млн. 40% деревень и примерно треть городов подверглись значительным разрушениям или были вовсе стерты с лица земли.
Фердинанд III, наследовавший своему отцу в феврале 1637 г., все глубже залезал в долги: часть средств для ведения нескончаемой войны ему предоставляла Испания, в свою очередь, пополнявшая свои финансы за счет поставок серебра из Латинской Америки, остальное приходилось занимать у банкиров. При этом множество долговых обязательств новый император унаследовал от отца. Рассказывают, что однажды Фердинанд II увидел, что его сын чем-то озабочен. Спросив, в чем причина, император услышал в ответ: "Размышляю, как буду расплачиваться со всеми долгами, которые ты наделал". Ответ на этот вопрос Фердинанду III не удалось найти до конца своих дней. Заключительный период войны стал для императора и его союзников чередой почти сплошных поражений. 2 ноября 1642 г. во второй битве при Брайтенфельде шведский полко-водец Леннарт Торстенссон уничтожил более половины войск империи. В Венгрии против императора успешно действовал трансильванский князь Ракоци. В том же году скончался Ришелье," но его преемник кардинал Мазарини продолжил антигабсбургскую политику. В 1643 г. французские войска под командованием принца Конде разбили испанскую армию при Рокруа, положив начало закату военной славы Испании в Европе. В течение двух последующих лет ряд жестоких поражений потерпел от французов и гессенцев герцог Максимилиан Баварский. Снова начал дипломатический флирт со шведами вечно колеблющийся Иоганн Георг Саксонский. В 1645 г. армия Торстенссона вторглась в Богемию, опустошила ее и была остановлена лишь под стенами Вены.
Заключение мира становилось для Фердинанда III един-ственным шансом на спасение. Как отмечает немецкий историк К. Репген, "к концу войны на территории империи существовало всего 200 военных опорных пунктов, расположеных вне собственных территорий воюющих сторон. Существование таких гарнизонов определяло военную, а следовательно, и политическую силу. Из всех этих опорных пунктов... 42% принадлежали Швеции, 28% Франции, 13,5% Гессен-Кассе- лю (небольшому, но весьма боеспособному немецкому протестантскому княжеству. - Я. Ш.) и лишь 14,5% Баварии и императору... Военная мощь императора была исчерпан^" (.Кайзеры, 182). Впрочем, и его противники были измотаны - а потому относительно легко согласились начать мирные переговоры.
* * *
Переговоры о мире шли с перерывами уже давно - с середины 30-х гг. На Рождество 1641 г. в Гамбурге было подписано соглашение о начале постоянных переговоров, итогом которых должен был стать pax universalis - всеобщий мир. Но лишь несколько лет спустя представители враждующих сторон действительно встретились в Вестфалии, в городах Мюнстер и Оснабрюк.
К чему сводились основные положения Вестфальского мира? По большому счету - к уступкам (главным образом со Стороны императора и его союзников), закрепившим разделение Европы на два религиозно-политических лагеря. То, что было лишь намечено и в самых общих чертах сформулировано в 1555 г. в Аугсбурге, нашло более детальное и последовательное выражение 93 года спустя в Вестфалии - в 347 статьях двух мирных договоров. Вот вкратце суть этих соглашений.
1)Взаимоотношения католиков и протестантов, в первую очередь имущественные, отныне определялись положением обеих сторон на 1 января 1624 г. Иными словами, все, что находилось во владении сторон на тот момент, должно было остаться в их руках. Правило cujus regio, ejus religio, установленное Аугсбургским миром, по-прежнему соблюдалось. Таким образом, "религиозный вопрос был разрешен не в смысле полной индивидуальной свободы исповедания, а лишь безусловного равноправия обеих религиозных партий" (Егер, 346).
2)Государственные образования, входившие в состав империи (их число превышало три с половиной сотни), фактически становились независимыми. Эта их независимость ограничивалась обязательством не заключать договоров, направленных против императора как верховного сюзерена, а также влиянием последнего в судебных органах - имперской судебной палате и имперском надворном совете, где он обладал довольно широкими полномочиями. Таким образом, не осталось и следа не только от универсалистского проекта Карла V, но и от надежд его преемников хоть сколько-нибудь унифицировать устройство империи. Теперь, когда разделение германских земель на католическую и протестантскую части было закреплено юридически, влияние австрийского дома в северной и центральной Германии сильно уменьшилось.
3)Франция и Швеция получили заметные территориальные приобретения: первая - в Эльзасе, вторая - на севере Германии (большая часть Померании, остров Рюген, города Росток, Висмар и др.). Влияние обеих держав в Центральной Европе резко усилилось. Тем самым Вестфальский мир посеял семена дальнейших бурь - в первую очередь войны за испанское наследство, Северной и Семилетней войн.
4)Рейхстаг отныне делился на католическую и протестантскую части (Corpus Catholicorum и Corpus Evangelicorum),
обладавшие равными правами. Голосовать в рейхстаге могли и имперские города.
5)Швейцария и Нидерланды, фактически давно независимые от "Священной Римской империи", получили официальное признание своей самостоятельности. Кроме того, в январе 1648 г. Нидерланды наконец заключили мир с Испанией, увенчав победой 80-летнюю борьбу за независимость. В руках Габсбургов осталась лишь небольшая южная часть обширного наследства, некогда полученного Максимилианом I от Марии Бургундской.
6)Произошел раздел бывших владений "короля на одну зиму" Фридриха V: Верхний Пфальц отошел к Баварии, Нижний получил сын Фридриха - Карл Людвиг. Число курфюрстов (имперских князей-избирателей) увеличилось до восьми.
Вестфальский мир изменил облик Европы, увенчав собой многолетний период религиозных войн. Он стал очередной, теперь уже окончательной, победой политики над религией, что способствовало дальнейшему укреплению основ светского об-щества, ускорило процесс формирования крупнейших европейских национальных государств и усилило абсолютистские тенденции в этих государствах. (В Германии становление абсолютизма носило своеобразный характер: общеимперская власть Габсбургов заметно ослабла, зато усилилась власть отдельных князей - в ущерб сословным вольностям.) Наконец, Вестфальский мир стал точкой отсчета в истории современного международного права, многие понятия которого (официальное признание, посредничество и т. п.) были впервые сформулированы и "обкатаны" в ходе переговоров в Мюнстере и Оснабрюке. Для Габсбургов 1648 год тоже стал важным рубежом. Эпоха их доминирования в Европе, начатая Максимилианом I и Карлом V, подошла к концу. Не сумев обеспечить победу дела католицизма и Контрреформации, австрийский дом лишился надежд на укрепление своих позиций в Германии и ее объединение под своим скипетром. Оставалось одно: сохранив de jure верховное владычество в "Священной Римской империи", которая становилась все более эфемерной, укреплять То, что реально принадлежало династии - ее наследственные земли. Таким образом, Вестфальский мир определил тенденции в развитии всей Европы во второй половине XVII-XVIII вв. Система европейского концерта держав, окончательно сложившаяся в начале XVIII столетия, была основана на равновесии сил ведущих государств. Именно после Вестфальского мира Европа приобрела "горизонтальную" структуру, возобладавшую над остатками "вертикальной" организации христианского мира, объединенного универсалистской властью, которую олицетворяли в средние века папа и император. Цент- ральноевропейские земли Габсбургов становились одним из элементов такой горизонтально структурированной Европы.
Большое внимание консолидации наследственных владений династии уделял Фердинанд III. Этот государь, которому, в отличие от его отца, историки уделяют незначительное внимание, был одаренным, хоть и не слишком удачливым политиком. Заметно урезав расходы двора, он старался разрешить серьезные финансовые проблемы, вызванные войной. Провел Фердинанд и ряд преобразований в органах государственного управления, а в 50-е гг. начал военную реформу, заложив основы регулярной австрийской армии, что принесло свои плоды в царствование его преемника.
Фердинанд III был очень способным человеком: он знал 7 языков, был весьма начитан, увлекался музыкой и сам написал несколько произведений - в том числе две мессы, 10 гимнов и одну музыкальную драму. Столь же набожный, как и его отец, этот император, по свидетельствам современников, был более искренен и добродушен, хотя и несколько замкнут. По большому счету, он довольно успешно пытался соответствовать собственному девизу Ти&Ша е1 р1е1а1е - "Справедливость и благочестие". Будучи трижды женатым, Фердинанд удивлял окружающих образцовой семейной жизнью: став в этих браках отцом 11 детей, он не произвел на свет ни одного незаконнорожденного потомка, что среди тогдашних монархов было прямо-таки аномалией. Большим политико-династическим успехом императора стало избрание римским королем (1653) его старшего сына Фердинанда IV, ранее уже коронованного в Чехии и Венгрии. Традиционная габсбургская схема престолонаследия на сей раз, однако, дала сбой: 20-летний юноша заразился оспой и в доле 1654 г. умер. Император тяжело переживал смерть сына, которая вдобавок имела серьезные политические последствия: его второй сын, Леопольд, из-за малолетства не мог быть избран римским королем, что вызвало кризис власти в империи после того, как 2 апреля 1657 г. Фердинанд III скончался. Лишь летом следующего года Габсбургам удалось добиться поддержки курфюрстами кандидатуры юного Леопольда. Пожалуй, со времен Фридриха III императорская власть не находилась в таком упадке, как в момент вступления на престол этого государя.
II. От Брюсселя до Белграда, или Габсбурги эпохи барокко (1648-1740)
"ТУРЕЦКИЙ МАРШ" ИМПЕРАТОРА ЛЕОПОЛЬДА
Леопольд /(1658-1705) извлек уроки из ошибок и неудач обоих Фердинандов, своих отца и деда. На протяжении своего почти полувекового царствования он сочетал верность традиционным габсбургским ценностям - католицизму и абсолютизму - с политической гибкостью и умением добиваться выгодных компромиссов. Император стремился не обострять отношения с протестантскими князьями Германии и в этом смысле был чуть ли не образцом религиозной терпимости. В то же время в наследственных землях Габсбургов при Леопольде I проводился весьма жесткий централизаторский и контрреформационный курс. Это позволило императору, с одной стороны, консолидировать габсбургские владения, которые все больше приобретали черты единого государственного образования, а с другой - укрепить свое положение в "Священной Римской империи". В условиях французской экспансии многие субъекты империи начали видеть в Вене свою опору, защитницу вольностей и привилегий, которых германские земли добились в ходе Тридцатилетней войны.
Трудно представить себе более непохожих государей, чем этот некрасивый, застенчивый, не слишком решительный и очень набожный Габсбург, пользовавшийся (незаслуженно) репутацией тугодума, и французский "король-солнце" Людовик XIV. Леопольд и Людовик, родственники (двоюродные братья по материнской линии) и почти ровесники, на протяжении десятилетий были основными соперниками в борьбе за военно-политическое господство в Европе. Поначалу Габсбург оборонялся, Бурбон наступал, затем они поменялись местами. Об этой схватке, длившейся несколько десятилетий, мы еще поговорим, пока же остановимся на другом важнейшем аспекте политики императора Леопольда - его борьбе с Османской империей, результатом чего стала ликвидация турецкой угрозы Центральной Европе и новое возвышение венских Габсбургов, принесшее им славу защитников христианского мира.
Турки не оставляли Центральную Европу в покое с начала
XVIвека. Габсбургам, как, впрочем, и остальным европейским государям, очень повезло, что во время Тридцатилетней войны Османской империи, охваченной внутренними неурядицами, было не до новых походов и на юго-восточных границах христианского мира царило относительное спокойствие. Однако в 50-е гг.
XVIIв. фактическую власть в Константинополе прибрали к ру-кам умные и жестокие представители рода Кёпрюлю, который дал Блистательной Порте нескольких великих визирей. Приних мусульманская империя вновь пережила подъем - как оказа-лось, последний в своей истории. В 1658 г. турки вторглись в Трансильванию, чем вызвали сильное беспокойство Вены, кото-рая рассматривала это автономное княжество как буферную зону между землями Габсбургов и Османской империей. Обе стороны маневрировали и выжидали. Наконец турки решились: в 1663 г. султан объявил войну императору. И тут впервые проявилось необыкновенное военное счастье Леопольда I. Император, не воинственный по натуре, сам не был способен на полководческие подвиги, зато его военачальники почти не знали поражений - во всяком случае, в сражениях против турок. Первая же крупная битва - у Сен- Готарда 1 августа 1664 г. - закончилась великолепной победой императорских войск под командованием князя Раймун- да Монтекукколи. Однако мир, который император поспе- щил заключить, был на удивление невыгодным, Леопольд да- зке согласился выплачивать султану 200 тыс. золотых ежегодно. Впрочем, император поступил мудро: после этого турки не тревожили его почти 20 лет, что позволило Вене сосредоточиться на борьбе с гегемонистскими притязаниями Франции и усмирении вечно неспокойной Венгрии, где одно за другим вспыхивали восстания против абсолютистской политики Габсбургов.
При Леопольде возникло несколько важных политических тенденций. Во-первых, выбирая между своими наследственными владениями и хрупкой "Священной Римской империей", этот Габсбург однозначно отдавал предпочтение первым. Военно-политическая активность австрийцев на юго-восточном, турецком направлении в значительной степени обусловлена этим выбором: разгром турок был объективной необходимостью, без него габсбургские земли оставались бы постоянно уязвимыми. Во-вторых, при Леопольде I габсбургский абсолютизм приобрел те черты, которые отличали его от абсолютизма французских Бурбонов и прусских Гогенцоллернов. Он был в первую очередь аристократическим и католическим, военная и гражданская бюрократия еще не играла в империи Габсбургов той роли, которую ей удастся завоевать много позднее - во второй половине XVIII в., при Марии Терезии и Иосифе II.
Леопольд I, этот тихий, невзрачный человек (император отличался маленьким ростом, у него были тонкие ноги, большая голова, щетинистые усы и, конечно же, габсбургская нижняя губа, к тому же почти карикатурных размеров), обладал Немалым честолюбием и, как и его антипод Людовик XIV, не позволял руководить собой. Время от времени на венском придворном горизонте появлялась очередная звезда, которую прочили в негласные правители империи (князь Ауэрсперг, затем князь Лобковиц, в конце царствования - принц Евгений Савойский), но спустя некоторое время фаворит попадал в немилость и выяснялось, что власть при габсбургском дворе
по-прежнему принадлежит императору. Гораздо прочнее было влияние на набожного Леопольда духовных лиц - венского епископа Эмериха Синелли, капуцинского проповедника Марко д'Авиано и некоторых других.
Леопольд настаивал на скрупулезном соблюдении деталей сложного придворного церемониала, заимствованного некогда у испанцев, - церемониала, благодаря которому чопорная и мрачноватая атмосфера венского Хофбурга резко отличалась от роскоши и живости Версаля при "короле-солнце". Вероятно, строгость и торжественность дворцовых церемоний позволяла стеснительному императору лишний раз почувствовать свое величие и убедиться в том, сколь велика социальная дистанция, отделяющая его от всех остальных. Блеск и пышность своего царствования Леопольд хотел увековечить в камне, и именно этому Габсбургу Вена обязана множеством великолепных строений в стиле барокко. Император был также покровителем искусств, да и сам являлся весьма плодовитым композитором, написавшим 79 церковных и 155 светских музыкальных произведений. Несмотря на свою религиозность, поддерживал Леопольд и научную деятельность, причем не только в габсбургских землях, но и в Германии: так, в 1687 г. он даровал ряд привилегий академии в имперском городе Швайнфурт, получившей его имя - Асадегта ЬеороШта.
* * *
Но вернемся к восточной политике императора. В начале 80-х гг., после нескольких не слишком удачных столкновений с Польшей и Русью, турки вновь обратили свое внимание на Габсбургов. В Вене откровенно проспали приготовления Османской империи к большой войне, поэтому, когда 16 июля 1683 г. огромная (по разным сведениям, от 90 до 200 тыс. Человек) армия противника подошла к стенам австрийской столицы, там поднялась паника. Император, недолго думая, бежал вместе с семьей и придворными в Пассау, оставив в столице лишь небольшой гарнизон.
Турки, впрочем, не были сильны в осадном искусстве, и несколько месяцев защитникам Вены удавалось отражать их попытки взять город штурмом. Тем временем родственник императора, герцог Карл Лотарингский, договорился о помощи с польским королем Яном III Собесским и баварским курфюрстом Максимилианом Эммануэлем. 12 сентября армия союзников атаковала турецкие позиции. В жестокой битве турки были разгромлены, их командующий, великий визирь Кара-Мустафа, бежал с поля боя и впоследствии был по приказу султана подвергнут традиционной для турецких вельмож казни - задушен шелковым шнурком. Битва под Веной не только принесла Яну Собесскому славу спасителя Европы, но и вызвала давно не виданный религиозный энтузиазм во многих странах. Под влиянием победы у стен Вены война с турками стала очень популярной, в ней приняли участие дворяне со всей Европы, и в 1685 г. в распоряжении императора в Венгрии было уже около 100 тыс. человек.
В течение нескольких последующих лет образовался мощный антитурецкий альянс, в который, помимо императора, вошли Польша, Венеция, а позднее (1697) и петровская Россия, пробивавшая себе дорогу в европейскую политику. В 1686 г. императорские войска взяли штурмом Буду - древнюю венгерскую столицу, более 140 лет находившуюся в руках турок. Враг был вытеснен из Венгрии, затем из Трансиль- вании, армия императора вошла в Сербию и в 1688 г. захватила Белград (два года спустя турки, впрочем, отбили город). В 1687 г. венгерские сословия признали за Габсбургами наследственные права на корону святого Стефана, затем их примеру последовали и сословия Трансильвании. Так был сделан решающий шаг к окончательному присоединению всех земель короны св. Стефана к габсбургским владениям - цель, которой династия пыталась достичь более полутора веков. До социальной гармонии в Венгрии, тем не менее, было далеко и после изгнания турок. Централизаторские усилия Габсбургов сопровождались рядом враждебных шагов по отношению к местной шляхте, особенно протестантской. Землями награждались в первую очередь лояльные Габсбургам магнатские роды. Впервые в истории габсбургского правления в Венгрии правительством были приняты меры по германизации местного населения. В документах земельной комиссии, занимавшейся вопросами обустройства венгерских земель после освобождения, прямо значилось: "Венгерскую кровь, дающую людям склонность к беспорядкам и мятежам, необходимо смешать с кровью немецкой так, чтобы была обеспечена любовь и доверие [народа] к наследственному монарху". Все это создавало предпосылки для массового недовольства, которое позднее вылилось в мощнейшее восстание под руководством Ференца Ракоци.
Политика правительства Леопольда I в Трансильвании была более гибкой. В этом княжестве жили несколько народов - ва-лахи (предки нынешних румын), венгры, сикулы (южная ветвь мадьярскогё этноса) и немцы (саксонцы), перебравшиеся сюда во времена позднего средневековья. Жители Трансильвании принадлежали к четырем вероисповеданиям - римско-католи-ческому, реформатскому, православному к униатскому (греко- католическому). Здесь царила удивительная религиозная и этническая терпимость. Diploma Leopoldina (1691) в основном сохранила существующее национально-религиозное многообразие. Княжеский титул стал наследственным в роду Габсбургов, но на основы местной автономии Габсбурги до поры до времени не покушались: продолжало действовать трансильванское правительство - gubernium, которое состояло из президентами 12 советников, представлявших различные национальные и религиозные общины (правда, румынское большинство оставалось почти бесправным в политическом отношении). В сейме княжества были представлены делегаты от местных венгров, немцев и сикулов, а также лица, назначенные короной. Полномочия трансильванских властей оставались довольно обширными и были ограничены лишь при Марии Терезии, в 1754 г. Очевидно, подобный либерализм был обусловлен тем, что турецкая угроза еще сохранялась и Габсбурги не хотели восстановить против себя население самой восточной из своих земель.
В 90-е гг. темпы наступления габсбургских войск против турок замедлились. С одной стороны, Османская империя немного пришла в себя, с другой - силы императора были подорваны недостатком денежных средств, которые пожирала другая война - с Францией на западе. Решающим событием, заставившим турок пойти на мир, стала блестящая победа принца Евгения Савойского 11 сентября 1697 г. у Зенты. Соотношение потерь сторон в этом сражении кажется совершенно неправдоподобным: турки потеряли убитыми около 25 тыс., императорская же армия - всего 430 солдат и офицеров! На самом деле ничего удивительного здесь нет, ибо войска принца Евгения заняли выгодную позицию и вдобавок располагали гораздо лучшим (и в большем количестве) стрелковым оружием и артиллерией.
Мирный договор, подписанный 26 января 1699 г. в Карловице (нынешние Сремски Карловцы в Сербии), официально закрепил колоссальный успех Габсбургов. Султан признал право императора на венгерский престол. Венгерское королевство стало составной частью формирующейся дунайской монархии, которая благодаря крупным территориальным приобретениям и громкой военной славе уверенно вошла в число ведущих европейских держав. (Именно в эти годы, кстати, название "Австрия", хоть и неофициально, начинает обозначать весь конгломерат габсбургских владений.) Вместе с тем Кар- ловицкое соглашение означало новый поворот в политике династии, которая отныне стояла во главе уже не только централь- ноевропейской, но и балканской державы. С этого момента балканская политика стала важной частью внешнеполитического курса Вены.
Таким образом, в конце XVII столетия империя Габсбургов выполнила свое первоначальное историческое предназначение - щита христианской Европы, о который разбилось турецкое нашествие. Османская Турция, несмотря на последующие отдельные успехи в борьбе с Габсбургами, вступила в период упадка, который растянулся более чем на два столетия и завершился ее распадом в 1918 г. Император Леопольд имел все основания радоваться миру с турками: он развязал ему руки для решающей схватки с Францией за испанское наследство.
* * *
Ликвидация турецкой угрозы, однако, не стала началом экономического, социального и культурного подъема народов Центральной и Восточной Европы. XVI и XVII столетия имели для этого региона катастрофические последствия. Чешские земли, Венгрия, Хорватия и Трансильвания на протяжении 200 лет почти непрерывно были ареной боевых действий. Основы общественного порядка оказались подорваны: целые провинции обезлюдели, хозяйство пришло в упадок, разорившиеся крестьяне, особенно на юге, в степной зоне, объединялись в разбойничьи банды. Англичанка леди Мэри Монтегю, путешествовавшая в 1717 г. по восточным провинциям габсбургской монархии, писала: "Нет ничего печальнее, чем ехать по Венгрии, вспоминая о прежнем цветущем состоянии этого королевства и наблюдая его ныне почти безлюдным".
Положение большей части земледельческого населения оставалось крайне тяжелым: усиление позиций магнатов, кон-центрация земельной собственности в их руках вели к развитию так называемого "второго издания крепостничества" (в XIV - начале XVI вв. первоначальная, средневековая крепостная за-висимость в большинстве районов Европы практически сошла на нет). В Богемии, Моравии, Силезии крестьяне отдавали землевладельцу, государству и церкви до 70% своих доходов. Особенно нелегко пришлось им после введения в середине XVII в. контрибуции - прямого налога, взимавшегося для финансирования военных нужд. В Венгрии ситуация была несколько иной, но и там то и дело вспыхивали бунты дове-денной до отчаяния сельской бедноты.
После крупного восстания 1680 г. правительство издало первый патент о роботе, или барщине (11оЬо1ра1еЩ), который запрещал выгонять крестьян на работу на помещичьих землях в праздничные дни, ограничивал барщинную повинность тремя днями в неделю, устанавливал предельно допустимый размер оброка (платы крестьянина помещику натуральными продуктами) и отменял наиболее зверские виды наказаний провинившихся крестьян. Но, увы, за соблюдением положений патента никто не следил, какие-либо меры по контролю за действиями землевладельцев не были предусмотрены.
Резко замедлился рост городов, их политическое влияние в Чехии, Венгрии, Трансильвании в конце XVII - начале XVIII вв. стремилось к нулю. В 1720 г. в Буде жило всего 12 тыс. человек, в Пресбурге (ныне Братислава) - около 8 тысяч. Экономический, политический, культурный разрыв между западом и востоком Европы становился все более очевидным. Если на западе - в Великобритании, Голландии, Франции, Швейцарии, рейнских областях Германии - начался экономический подъем, процветала торговля, в структуре общества все сильнее заявляло о себе "третье сословие", то на востоке основы старого порядка оставались незыблемыми. "Дворянство по- прежнему было доминирующим классом; горожане играли незначительную роль; крестьяне влачили существование, немногим отличавшееся от рабского. Мелкое дворянство, или рыцарство, в Австрии и Богемии утратило свои земли и постепенно исчезло как социальный слой. В Венгрии его позиции оказались прочнее. Даже обеднев, шляхта упорно держалась за свои поместья и привилегии и в конечном итоге выжила" (Mamatey V. Rise of the Habsburg Empire. Malabar (Fl.)} 1995. P. 60).
Габсбурги властвовали над огромной, но неблагополучной и отсталой империей, нуждавшейся в модернизации. Эта задача, однако, могла быть решена только по окончании другой военной эпопеи - на западе.
"ПРИНЦ ЕВГЕНИЙ, СЛАВНЫЙ РЫЦАРЬ..."
Сильные чувства, как известно, нередко помогают людям добиться выдающихся успехов на самых разных поприщах. Причем зачастую неважно, какого рода чувства движут чело-веком - преданность какой-либо идее, чувство долга, любовь или ненависть, главное, чтобы они переполняли все его суще-ство. Блестящая полководческая карьера принца Евгения Са- войского (1663-1736), одного из лучших военачальников своей эпохи и безусловно лучшего из когда-либо служивших Габсбургам, была в значительной степени построена на его обиде и ненависти к французскому королю Людовику XIV. Первые 20 лет жизни Евгений, младший сын графа де Су- ассон, представителя североитальянской Савойской династии, и Олимпии Манчини, племянницы некогда всесильного кардинала Мазарини, провел в Париже и Версале. Ходили слухи, что невысокий, вспыльчивый и очень честолюбивый юноша на самом деле вовсе не савойский принц, а плод любовной интрижки "короля-солнца" с красавицей Олимпией. Никаких доказательств этой версии не существует, хотя, если бы она соответствовала действительности, жизнь Евгения Са- войского представлялась бы достойным Шекспира примером вражды отца и сына. Как бы то ни было, Людовик по каким- то причинам сильно недолюбливал Евгения, и когда принц, с детства питавший склонность к военному ремеслу, вознамерился встать под знамена французской армии, ему было отказано. Если бы король Людовик знал, какую ошибку он совершает!
Оскорбленный до глубины души, Евгений - по преданию, всего с 25 талерами в кармане - отправился прямиком к главному противнику надменного Бурбона, императору Лео-польду, был принят в императорскую армию и уже в 1683 г., в сражении у стен Вены, показал такую храбрость, что был на-гражден золотыми шпорами и назначен командиром драгунского полка. После этого его военная карьера развивалась с неслыханной скоростью. В 1686 г. Евгений принимает участие в штурме Буды и получает генеральский чин. Два года спустя он вносит решающий вклад во взятие императорской армией Белграда. Затем Леопольд направляет его в Италию, где принц с почти неизменным успехом сражается с французами в ходе так называемой Девятилетней войны. В 29 лет Евгений Савойский становится маршалом империи! Затем его услуги вновь требуются на востоке. Турки отступают, и в 1697 г. принц Евгений наносит им удар сокрушительной силы, наголову разбив самого султана Мустафу II при Зенте.
Слава, почести и деньги сыпались на принца как из рога изобилия. Впрочем, Евгений Савойский честно заслужил их: пулям он не кланялся и за полвека службы Габсбургам был 13 раз ранен. Принц был вспыльчив, порою груб и жесток, но все искупал его полководческий дар, благодаря которому императорские войска одерживали одну блестящую победу за другой. Евгений Савой- ский придерживался нетрадиционных для тогдашнего времени взглядов на войну. Его разнообразный боевой опыт (война с французами велась по иным правилам, чем с турками) позволял умело сочетать различные тактические приемы, приводя противника в замешательство. Важнейшим качеством армии принц Ев-гений считал мобильность, поэтому в его войсках особая роль отводилась кавалерии. Этот военачальник любил нестандартные решения. Так, в 1702 г. принц Евгений совершил то, что за 19 столетий до него проделал Ганнибал и через сто лет после него - Суворов: императорская армия по горным тропам перешла Альпы и застигла врасплох французские войска маршала Катина. Позднее, в 1718 г., вновь воюя с турками в Сербии, принц Евгений принял бой в крайне невыгодных условиях - на рассвете, в густом тумане, к тому же противник имел четырехкратный чис-ленный перевес. Тем не менее риск оправдал себя: солдатам Евгения Савойского удалось отбить атаки врага, отбросить турок и, обратив их в бегство, занять Белград.
Не будучи высокообразованным человеком и не являясь крупным военным теоретиком, принц Евгений не был и тупым рубакой: он всегда понимал, что война, говоря словами Клаузевица, есть лишь продолжение политики иными средст-вами. Его политическое влияние в последние годы правления Леопольда I становилось все более значительным. В 1700 г. он входит в узкий круг ближайших советников императора, а три года спустя становится главой гофкригсрата - высшего воен-ного совета габсбургской монархии. При этом принц открыто высказывал свои взгляды, несмотря на то что они нередко противоречили воззрениям государя и многих его советников. Так, он упорно настаивал на соблюдении интересов армии как важнейшего элемента государства, зачастую противопоставляя их интересам династическим, что было новым словом в политике того времени. Поэтому опалы в жизни Евгения Савойского были почти столь же часты, как триумфы на полях битв. Не стал исключением и период войны за испанское наследство, принесшей принцу всеевропейскую славу.
* * *
Габсбурги правили Испанией с начала XVI века, когда Карл V (как испанский король - Карл I) стал наследником своего деда по матери, Фердинанда Арагонского (см. раздел I, гл. "Великий неудачник"). Испанскую линию династии продолжил Филипп II (1556-1598) - умный, чрезвычайно набожный, но при этом холодный и жестокий монарх, который немало сделал для превращения Испании в единое государство, однако, как и его отец, не преуспел в осуществлении мечты об универсальной империи. Испания стала первой европейской колониальной державой, но после разгрома в 1588 г. англичанами огромного флота - "Непобедимой армады", построенной Филиппом II, Великобритания стала постепенно вытеснять испанцев с океанских просторов. Неудачу потерпел Филипп и в Нидерландах, которые сбросили его власть и отстояли независимость в многолетней борьбе.
Мадридские и венские Габсбурги тесно сотрудничали. В XVI- XVII вв. они были союзниками в многочисленных войнах, в том числе Тридцатилетней. Кроме того, в каждом поколении обе линии скрепляли свой союз родственными браками. Это в конечном итоге привело испанских Габсбургов к дегенерации. Если Филипп III и Филипп IV, сын и внук Филиппа II, не были отмечены сильной печатью вырождения (хотя их родители являлись довольно близкими родственниками), то в результате брака Филиппа IV с Марией Анной Австрийской, дочерью Фердинанда III и сестрой Леопольда I, произошла генетическая катастрофа. Их единственный сын и наследник Карл II, последний испанский Габсбург, был человеком отсталым умственно и физически, что усугублялось недостатками воспитания. Вот как описывал уже взрослого испанского короля папский нунций при мадридском дворе: "Он скорее маленького роста, чем высокий; хрупкий, неплохого сложения; лицо его в целом некрасиво; у него длинная шея, широкое лицо и подбородок с типично габсбургской нижней губой... Выглядит он меланхоличным и слегка удивленным... Он не может держаться прямо при ходьбе, если не держится за стену, за стол или за кого-нибудь. Он так же слаб телом, как и разумом. Время от времени он проявляет признаки ума, памяти и определенной живости, но... обычно он апатичен и вял и кажется тупым. С ним можно делать все, что угодно, потому что своей воли у него нет". Если учесть, что с середины XVII века Испания переживала жесточайший экономический кризис, нетрудно догадаться, сколь пагубным для страны оказалось правление такого монарха. К тому же Карл был бездетен, и претендентами на корону Испании и ее владения в Америке и Азии являлись как австрийские Габсбурги, так и французские Бурбоны, тоже состоявшие в родстве с несчастным Карлом II.
Конфликт, вспыхнувший вскоре после смерти последнего испанского Габсбурга в конце 1700 г., по масштабам и вовле-ченности в него сильнейших держав Европы можно сравнить с Тридцатилетней войной. По сути же он стал завершающим этапом многолетнего противостояния Франции Людовика XIV, с одной стороны, и остальных членов "европейского концерта держав" - с другой. Речь шла не только о династическом столкновении Габсбургов и Бурбонов, но и об ответе на главный вопрос тогдашней геополитики: удастся ли Франции стать державой-гегемоном, к чему вот уже 40 лет стремился "король-солнце", или же военно-политическое равновесие на континенте будет восстановлено?
В ходе бесконечных войн с другими державами Франция расширила свои границы, однако решающего перевеса над мно-гочисленными противниками не получила. Тем не менее Фран-ция стала ведущей военной державой Европы. Людовик XIV с помощью своего главного финансиста Кольбера и военного ми-нистра Лувуа заложил основы регулярной армии, даже в мирное время держа под ружьем не менее 50 тыс. пехотинцев и 15 тыс. кавалеристов. В военное же время численность французских войск превышала 200 тыс. человек. Ни у одного государства Ев-ропы просто не было сил и средств на содержание подобной во-енной машины, поэтому противостоять французским устремле-ниям Англия, Голландия, Австрия, Испания и мелкие германские княжества могли только сообща.
В чем заключались цели Габсбургов в войне за испанское Наследство (1701-1714)? Как и все остальные державы, империя (вплоть до заключительной фазы войны, когда на престол взошел Карл VI) выступала за разделение громадных владений испанской короны. При этом Вена стремилась как к мак-симальному ослаблению Франции, так и к усилению собственных позиций, в первую очередь в Италии. Обе цели были связаны между собой: господство на Апеннинском полуострове давало Габсбургам возможность обезопасить австрийские земли и в то же время самим угрожать Франции вторжением с юго-востока. Итальянское направление занимало важное место во внешней политике Габсбургов с конца XV в., так что здесь Леопольд I и его преемники (за время войны на престоле в Вене сменились три императора) шли по стопам предков.
Как только в Париж прибыл гонец с вестью о смерти Карла И, герцог Филипп Анжуйский, получивший согласно завещанию покойного короля право называться Филиппом V Испанским, засобирался в дорогу. Прощаясь с внуком, Людовик XIV сказал ему: "Будьте хорошим испанцем, в этом заключается ваша главная обязанность; но не забывайте, что вы родились во Франции". Филипп не забыл. Но помнили об этом и в Лондоне, Вене, Гааге - и не признали французского принца испанским королем, поскольку фактическое приращение к Франции не только королевства за Пиренеями, но и южных Нидерландов, и множества владений в Италии, и огромной колониальной империи в Америке и Азии грозило колоссальным ростом мощи Бурбонов. Особенно невыгодно было это для Великобритании, претендовавшей на звание первой морской и торговой державы. Так сформировалась новая антифранцузская коалиция, душой (и кошельком) которой стало британское правительство вигов.
Сама же Испания раскололась. Старые противоречия между центром и восточными провинциями вышли наружу, и если Кас-тилия, Леон, Галисия, Андалусия ничего не имели против бур- бонского короля, то Каталония и Арагон взбунтовались. Так ев-ропейская война дополнилась гражданской войной в Испании: е Мадриде правил Филипп V, в Барселоне же в 1704 г. высадился младший сын Леопольда I - эрцгерцог Карл, провозглашенный мятежниками испанским королем под именем Карла III. К тому времени активные боевые действия шли, помимо Пиренейского полуострова, на севере Италии, юго-западе Германии и в южных - испанских - Нидерландах. На ита-льянском театре военных действий принцу Евгению удалось нанести французам ряд чувствительных поражений. Родственник полководца, савойский герцог Виктор Амадей II, союзник французов, перешел на сторону коалиции. В 1704 г. принц Евгений, эта палочка-выручалочка союзников, перебрался на германский фронт. Здесь он впервые встретился с английским командующим Джоном Черчиллем, первым герцогом Мальборо (1650-1722), совместно с которым принцу Евгению предстояло одержать несколько блестящих побед. Первой из них стала битва при Хохштедте - Бленхайме 13 августа 1704 г., в которой союзники нанесли французам и баварцам поражение, вынудившее Людовика XIV перейти к оборонительной тактике.
В следующем году Франция, правда, несколько укрепила свои позиции, но 1706 год вновь принес успех коалиции: армия герцога Мальборо заняла южные Нидерланды, Евгений Савойский, вернувшийся в Италию, отбил у французов Турин. Позднее войска коалиции вступили в Неаполь. Наконец, в 1708 г. принц Евгений и герцог Мальборо вновь объединили усилия и разгромили французов в кровавой битве при Ауденаарде. Союзники добились практически всего, чего хотели: Италия, Нидерланды, большая часть Эльзаса были в их руках. Неудачи преследовали лишь эрцгерцога Карла, который вначале взял Мадрид, но затем был выбит оттуда Филиппом V (1706). Франция была до предела истощена войной. Постаревший Людовик XIV утратил уверенность в себе и был готов заключить мир даже на невыгодных условиях. Переговоры, проводившие в 1709 г. в Гааге, тем не менее провалились - главным образом из-за чрезмерного честолюбия императора Иосифа I (1705-1711). Старший сын Леопольда I обладал живым и энергичным, но несколько неуравновешенным характером. Как и Евгений Савойский - хоть и по другим причинам, - испытывал глубочайшую неприязнь к "французским дьяволам" и их королю, а посему стремился как можно сильнее унизить Людовика. Представители императора на переговорах настояли на том, чтобы королю было предъявлено жестокое, заведомо невыполнимое требование: предложить Филиппу V отказаться от испанской короны, а если тот не согласится - помочь союзникам изгнать его из Испании. Таким образом, деду предлагали начать войну против собственного внука. На это Людовик XIV пойти не мог. Война продолжалась.
11 сентября 1709 г. принц Евгений и герцог Мальборо во главе почти стотысячных союзных войск встретились у деревушки Мальплаке (недалеко от нынешней франко-бельгийской границы) с примерно равной по численности французской армией под командованием маршалов Виллара и Буффлера. Началось сражение, ставшее крупнейшим за всю эпоху Людовика XIV. План союзников был прост: пехотной атакой на фланговые французские позиции вынудить противника ослабить центр, на который затем должна была обрушиться кавалерия. Так и произошло, однако победа коалиции оказалась пирровой. Французы отступили в полном порядке, нанеся противнику колоссальный урон: союзники потеряли убитыми и ранеными около 22 тыс. человек, французы - лишь 12 тыс. Франция показала, что будет драться до последнего вздоха. Стало ясно, что европейский конфликт может быть разрешен только дипломатическим путем. Вскоре начался новый раунд переговоров о мире.
* * *
В апреле 1711 г. от оспы в возрасте 33 лет умер император Иосиф I. Он правил всего 6 лет и не успел осуществить ряд замыслов, направленных на реформирование государственного и военного механизма империи. Тем не менее некоторые историки полагают, что его короткое царствование представляло собой "вершину имперской австрийской политики, что подтверждает и всеобщее ощущение пустоты, вызванное его смертью" (Hamann В. (red.). Habsburkove. Zivotopisnä encyklope- die. Praha, 1996. S. 181). Более взвешенным представляется другой подход, согласно которому Иосиф I "останется императором больших проектов, императором позднего, возможно, слишком позднего возрождения имперской (римско-герман- ской. - Я.Ш.) идеи, императором могучих, но порой лишь судорожных и кратковременных импульсов" (Кайзеры, 240).
Как бы то ни было, именно ранняя смерть Иосифа I имела первостепенное значение для будущего европейской политики и габсбургской династии. Иосифу наследовал его брат Карл - неудачливый претендент на испанский престол. Став Карлом VI (1711-1740), он и не подумал отказаться от этих претензий. В случае победы в Испании Габсбурги имели шанс вновь, как при Карле V, стать обладателями "империи, над которой никогда не заходит солнце". А этого не могла допустить не только Франция, но и Англия с Голландией. Антифранцузская коалиция утрачивала свой raison d'etre. Мир становился настоятельной необходимостью.
В переговорах, закончившихся Утрехтским миром (1713), новый император участвовать отказался. Тем не менее его по-желания были учтены: Франция, Англия, Голландия, Испания, Бранденбург (Пруссия) и Савойя (Пьемонт) согласились с тем, что под власть Карла VI перейдут Ломбардия с Миланом, юг Италии с Неаполем, бывшие испанские анклавы в Тоскане и южные Нидерланды. Филипп V получал испанскую корону, отказывался от наследственных прав на корону Франции, сохранял заморские владения Испании, но отдавал англичанам Гибралтар (который они сохраняют за собой до сих пор), остров Менорку и предоставлял им некоторые торговые привилегии в своем королевстве. Французы обязались вернуть все захваченные ими земли на правом берегу Рейна, Но сохранили Эльзас со Страсбургом. Голландцы вернули себе ряд крепостей на территории нынешней Бельгии. Савой- ский герцог получил Сицилию. Бранденбургский курфюрст был признан королем Пруссии и добился небольших земельных приращений.
Утрехтский мир знаменовал собой начало нового периода европейской истории. Война за испанское наследство привела к краху гегемонистских планов Людовика XIV и установлению относительного равновесия сил на континенте, при котором ни одна держава не могла в одиночку противостоять Коалиции других держав. Такая ситуация, сохранявшаяся вплоть до эпохи наполеоновских войн, соответствовала в первую очередь интересам Великобритании. Так возникли предпосылки британской колониальной экспансии и доминирующего положения этой страны в европейской политике последующих лет.
Учитывая, что в эти же годы Россия нанесла ряд поражений Швеции, предопределивших благоприятный для империи Петра Великого исход Северной войны, можно сказать, что второе де-сятилетие XVIII в. стало временем формирования "концерта дер-жав" в том виде, в каком ему было суждено просуществовать еще два столетия - вплоть до окончания Первой мировой войны. Естественно, что за это время соотношение сил между державами неоднократно менялось, возникали и исчезали многочисленные союзы и коалиции, но список основных участников европейской политической игры оставался почти неизменным. Даже объединение Германии и Италии во второй половине XIX в. стало в какой-то степени последствием Утрехтского мира, положившего начало возвышению Пруссии среди германских и Пьемонта - среди итальянских государств.
Император скрепя сердце присоединился к условиям Ут-рехтского мира год спустя в Раштатте (1714). Честолюбию Карла VI была сделана уступка: формально он не подписал мирного соглашения с Испанией и не признал Филиппа V королем (это произошло позднее, в 1725 г.). Кроме того, император выторговал у испанцев Сардинию, которую шесть лет спустя обменял у пьемонтского короля на Сицилию - в эпоху династической дипломатии были возможны и такие вещи. Измотанная многолетней войной Европа вступала в период относительного спокойствия. Именно спокойствие оказалось губительным для принца Евгения Савойского. В мирное время он чувствовал себя не у дел, к тому же отношения с новым императором - благодаря стараниям некоторых советников Карла VI - у полководца были хуже, чем с его предшественниками. В 1716-1719 гг. принц Евгений еще раз показал себя в новой войне против турок, но это была его лебединая песня. Армия одряхлела вместе со своим командующим, а таланта военного реформатора у Евгения Савойского, как выяснилось, не было. Есть и его вина в упадке австрийской военной мощи при Карле VI, с катастрофическими результатами чего пришлось позднее столкнуться наследнице императора Марии Терезии. В 1734 г., во время непродолжительной войны за польское наследство, принц Евгений, дряхлый старик, вновь выступил в поход, но на сей раз не снискал никаких лавров. Два года спустя он умер, оставив после себя многомиллионное состояние, несколько роскошных дворцов и обширную библиотеку, которую вскоре выкупил Карл VI. Главным же наследием легендарного полководца были, конечно, его победы. Военачальника такого масштаба Габсбургам больше никогда не удавалось привлечь под свои знамена. Многие поколения австрийских солдат, Маршируя на фронт, пели песни о "принце Евгении, славном рыцаре"...
ОБМАНЧИВОЕ ВЕЛИЧИЕ ПОСЛЕДНЕГО ГАБСБУРГА
Странное наследство досталось императору Карлу VI. С од- нрй стороны, он мог гордиться тем, что повелевает более чем 10 млн. человек, живущих на огромной территории от Альп до Трансильвании и от Силезии до Белграда. Кроме того, Раш- т&ттский мир сделал Карла сюзереном значительной части Италии и южных (бывших испанских) Нидерландов. С другой же стороны, разбросанность и разнородность габсбургских владений представляли собой потенциальную угрозу власти австрийского дома, который, по сути дела, был единственным фактором, объединявшим подвластные Габсбургам народы. Итак, главной проблемой, которая встала перед Карлом VI и его правительством, оказалась интеграция земель, находившихся под скипетром династии. Эта проблема, в свою очередь, была Связана с вопросом о самом существовании австрийского дома, ибо император остался последним мужчиной в роде.
В отличие от брата, Иосифа I, человека живого, энергичного и привлекательного, пошедшего в мать, Элеонору Пфальц-Нойбургскую (он был одним из немногих Габсбургов, не обезображенных оттопыренной нижней губой), Карл VI больше напоминал своего отца Леопольда. Невысокий, некрасивый, очень застенчивый (на аудиенциях император не говорил, а бормотал что-то себе под нос, так что визитерам приходилось догадываться, что изволил сказать его величество), Карл в молодости получил психологическую травму, ввязавшись в неудачную испанскую авантюру. В чужой стране, королем которой он был провозглашен против воли большей части ее народа, молодой человек фактически стал заложником арагонских дворян и буржуа, а также англичан и португальцев, заинтересованных в том, чтобы на троне в Мадриде оказался государь, обязанный им своим возвышением. Карла не могло не ранить то, что оба императора, его отец и брат, не проявляли большого интереса к испанским делам, предпочитая им дела итальянские. В результате без малого семь лет, проведенных эрцгерцогом в Испании под именем "Карл III", стали чередой эфемерных побед и жестрких поражений, от которых его избавила лишь ранняя смерть Иосифа I, принесшая младшему Габсбургу императорскую корону. Брак Карла с Елизаветой Брауншвейг-Вольфенбюттельской, заключенный в 1708 г., долгое время оставался бездетным.
Не имея наследников, Карл VI был вынужден искать нестандартные решения династической проблемы. Таким решением стала Прагматическая санкция (1713) - документ, провозглашавший неделимость владений австрийского дома и утверж-давший новые принципы престолонаследия в габсбургском роде. Предполагалось, что власть после смерти Карла VI перейдет к его племяннице, старшей дочери Иосифа I, а в случае, если ни она, ни ее сестра не переживут своего дядю, наследство достанется сестрам последнего и их потомству. Однако вскоре у Карла и Елизаветы наконец родился сын, а вслед за ним - три дочери. Поскольку мальчик прожил совсем недолго, формула Прагматической санкции была изменена в пользу старшей из дочерей Карла VI, Марии Терезии. Ее двоюродные сестры, дочери императора Иосифа, выйдя замуж, отказались от прав на габсбургское наследство, но их мужья, курфюрсты баварский и саксонский, Прагматическую санкцию не признали, что позднее имело серьезные политические последствия.
Всеобщее признание Прагматической санкции стало главной целью австрийской политики при Карле VI. По сути дела, санкция была не одним, а целой серией документов, провоз-глашавших новый порядок наследования (от имени императора) и выражавших согласие с этим порядком (от имени сословных собраний отдельных габсбургских земель). Австрийский историк Й. Редлих, досконально изучивший правовую сторону многовекового габсбургского владычества в Центральной Европе, считал Прагматическую санкцию своего рода Magna Charta этого региона - документом, заложившим государственно-правовые основы империи Габсбургов, которая на протяжении нескольких столетий служила формой по-литической организации нескольких европейских народов. Другой видный исследователь, Р. А. Канн, отмечал, что "был юридически закреплен существовавший де-факто с 1526 года союз, основанный на принадлежности всех земель династии единому суверену (Personal Union), а его характер стал более тесным - это было подлинное объединение (Real Union) земель под властью австрийского дома" (Капп R. A. The Multinational Empire: Nationalism and the National Reform in Habsburg Monarchy. New York, 1950. Vol. 1. P. 10). Однако без гарантий ведущих держав Прагматическая санкция не стоила и той бумаги, на которой была написана. Поэтому ее признание стало условием почти всех многочисленных переговоров, которые в ту эпоху вело императорское правительство с членами "европейского концерта". Габсбургам приходилось учитывать, что дипломатические комбинации в европейской политике в то время менялись с калейдоскопической быстротой. В середине 20-х гг., когда обострились отношения Испании с Англией и Францией, произошло кратковременное сближение Мадрида и Вены. Карл VI и Филипп V официально признали друг друга, причем испанский король согласился с положениями Прагматической санкции (1725). Годом позже санкцию признала Россия, а в 1728 г. - Пруссия. Тем временем Франция, где власть при юном Людовике XV оказалась в руках многоопытного кардинала Флери, оправилась от последствий бесконечных войн предыдущего царствования и вновь стала претендовать на роль ведущей континентальной державы. Это естественным образом способствовало новому сближению Австрии, Англии и Голландии. В 1731-1732 гг. Лондон и Гаага признали Прагматическую санкцию, а в январе 1732 г. с ее положениями согласился и рейхстаг "Священной Римской империи", кроме представителей Баварии и Саксонии. Но лишь 2 мая 1738 г. стареющий Карл VI смог окончательно вздохнуть с облегчением: в этот день был подписан франко-австрийский договор, одним из пунктов которого стало признание Людовиком XV Прагматической санкции.
Союзнические отношения, сложившиеся в начале XVIII в. между Веной и Петербургом, несколько омрачила история с царевичем Алексеем. В 1718 г. старший сын Петра Великого, отношения которого с отцом давно не складывались, бежал в Вену, где попросил у императора защиты и покровительства (супруга Карла VI была родственницей принцессы Шарлотты, покойной жены Алексея Петровича). Карл отправил царевича в отдаленный замок на юге Италии, но русской разведке удалось установить, где находится Алексей, и разгневанный Петр послал "цесарю" письмо, в котором настаивал на выдаче сына, угрожая войной. К столкновению с Россией Австрия не была готова, да и повод представлялся слишком несущественным, поэтому Карл выдал Алексея Петру, заручившись у русского посланника графа Толстого гарантией безопасности царевича. Своего слова русские власти, как известно, не сдержали: Алексей погиб в Петербурге, скорее всего - был убит по приказу отца. Во внутреннем устройстве монархии при Карле VI также происходили изменения, правда, недостаточно радикальные и глубокие для того, чтобы способствовать быстрой модернизации принадлежавших Габсбургам отсталых областей Центральной и Восточной Европы. Как уже отмечалось выше, социально-экономическое положение габсбургского государства оставляло желать лучшего. Будучи по населению примерно равной Франции, Австрия в 1700 г. располагала национальным доходом, составлявшим лишь 26% французского. Казне постоянно не хватало средств, и в то же время огромные деньги уходили на содержание двора. Несколько улучшилась ситуация после создания единого Совета по торговым делам, к которым Карл VI проявлял определенный интерес. В этот период, кстати, наметилось своеобразное разделение труда в рамках государства Габсбургов, сохранявшееся до самого конца его существования: если в альпийских землях, Богемии, Моравии, Силезии наблюдался промышленный рост, то Венгрия оставалась преимущественно сельскохозяйственным королевством. В чешских землях доля населения, занятого на фабриках, в мастерских и мануфактурах, в середине XVIII столетия достигла 10%, в Венгрии же она составляла лишь 1%.
Чрезвычайно отсталой была система набора в армию, которая вплоть до 20-х гг. XVIII в. оставалась в руках отдельных земель монархии, что превращало императорские войска, по сути дела, в набор разрозненных ополчений. Нормальная координация военной политики, равно как и реформа армии, в таких условиях была невозможна. Карлу VI в общем-то сильно везло: на протяжении всего царствования ему так и не пришлось вести серьезную войну на западе; столкновения с испанцами, французами и савойцами в Италии носили спорадический характер. Благодаря всеобщему стремлению сохранить военно-политическое равновесие в Европе Габсбурги раз за разом выходили сухими из воды, не неся вплоть до 30-х гг. крупных территориальных потерь. Только в последние годы правления Карла VI стало ясно, что его монархия в военном отношении представляет собой колосс на глиняных ногах.
В 1737 г. Австрия в союзе с Россией вступила в очередную войну против Турции. Если русской армии под командованием фельдмаршала Миниха удалось, хоть и ценой больших потерь, нанести туркам в Причерноморье и Молдавии ряд чувствитель-ных поражений, то от былой боевой славы императорских войск не осталось и следа. Условия мира, который австрийское прави-тельство было вынуждено подписать с Османской империей, оказались тяжелыми: император отказывался от ряда территорий в Сербии и Боснии, в том числе от Белграда, а также от Малой
Валахии (часть нынешней Румынии). Таким образом, было потеряно практически все, что добыл принц Евгений в предыдущей войне с турками, закончившейся Пожаревацким миром (1718). Эта проигранная война означала новый этап в истории балканского вопроса в европейской политике. Экспансия Габсбургов в юго-восточном направлении приостановилась вплоть до конца XIX в. Позиции же России на Балканах, напротив, заметно усилились. Сербы и другие балканские христиане стали смотреть на Россию, а не на Австрию как на потенциального освободителя. Впервые обозначилось соперничество России и Австрии на Балканах, которое много лет спустя сыграло роковую роль в истории обеих монархий.
* * * Царствование Карла VI стало также временем, когда между народами габсбургской монархии наметились противоречия, с которыми династии пришлось так долго и в конечном итоге безуспешно бороться в конце XIX - начале XX вв. Конечно, применительно к XVIII столетию, когда национальное само-сознание большинства народов еще не было развито в достаточ-ной степени, правильнее говорить скорее о противоречиях меж-региональных, мало-помалу приобретавших национальную окраску. Прежде всего это касалось Венгрии, среди дворянской элиты которой были распространены антигабсбургские настроения. "Дворянство, особенно венгерское, не отличалось лояльностью к империи - за исключением тех случаев, когда дело касалось его непосредственных интересов, - отмечает автор двухтомной "Истории Балкан" Б. Джелавич. - Шляхта подчинялась... собственным провинциальным центрам - хорватскому, венгерскому и трансильванскому сеймам - и суверенитету соответствующих "народов", под которыми по-нимались не этнические общности, а привилегированные слои... Дворянство естественным образом противодействовало попыткам централизации, что... предопределило особенности [дальнейшего] внутриполитического развития и внешней политики империи" (Je lav ich В. History of the Balkans. Cambridge1983. Vol. 1. P. 131).
В 1703 г., еще при Леопольде I, один из венгерских магнатов, Ференц ÏÏ Ракоци, поднял восстание против Габсбургов, чью политику считал пагубной для Венгрии. Ракоци удалось привлечь под свои знамена представителей самых разных социальных слоев - от крупных землевладельцев, патриотизм которых носил феодально-консервативный характер, до сельской бедноты, которой было обещано освобождение от крепостных повинностей. Повстанцы, действовавшие под лозунгом "С Богом за родину и свободу", взяли под контроль большую часть венгерских земель. В 1707 г. мятежный сейм объявил Габсбургов низложенными; высшая власть в Венгрии перешла к Ракоци, хотя королевского титула он не принял.
Ракоци пытался наладить контакты с другими противниками императора, Францией и Турцией, но эти попытки были не слишком успешными. Кроме того, чересчур разнородная социальная база восстания привела к расколу в рядах сторон-ников Ракоци. Умеренно-консервативное дворянское крыло склонялось к примирению с Веной, поскольку с военной точки зрения у венгров не было шансов на победу. В начале 1711г., когда Ракоци отправился за границу договариваться о помощи, его заместитель Шандор Кароли начал переговоры с Габс-бургами. В Сатмаре был заключен мир, условием которого стало сохранение свободы вероисповедания и положений венгерской и трансильванской конституций, предоставлявших этим землям (точнее, их дворянской элите) значительную автономию. Впрочем, со временем Габсбурги продолжили репрессивную политику по отношению к религиозным меньшинствам: в 1731 г. некатоликам было запрещено занимать государственные должности. В целом же Сатмарский мир продолжил традицию Венского мира 1606 г., закрепил особый Статус Венгрии среди габсбургских земель и тем самым стал предвестником "дуалистического компромисса" 1867 г.
Чтобы усилить лоялистские настроения в венгерском обще-стве, Габсбурги не только принимали меры по сближению мест-ных магнатов с венским двором, но и поощряли переселение в малонаселенные земли короны св. Стефана немцев из западных областей монархии. Одновременно с юга в Венгрию направлялся поток сербских и хорватских переселенцев, бежавших от турецкого господства. Своеобразные традиции венгерской шляхты, с презрением относившейся к производительной деятельности (в этом отношении местные дворяне напоминали своих польских и испанских собратьев), вели к формированию социальной структуры, в которой роль "третьего сословия", национальной буржуазии, доставалась представителям невенгерских этносов - немцам, евреям, армянам, способствовавшим развитию городов и становлению городской культуры в землях короны св. Стефана. Все эти процессы вели к снижению доли собственно венгров (мадьяр) в населении Венгрии; к концу XVIII в. она составляла лишь чуть более 40%. При этом венгерское дворянство всеми силами держалось за свои древние привилегии, не допуская и мысли об отказе от ведущей политической роли в королевстве. Таким образом, сохраняя определенную оппозиционность австрийскому дому, настаивая на автономном положении Венгрии в составе габсбургской империи, шляхта понемногу стала играть в самой Венгрии по отношению к ее немадьярскому населению примерно ту же роль, какую пыталась играть императорская династия по отношению к самой венгерской шляхте. Определенная административная самостоятельность, которую сохранили Хорватия-Славония, Трансильвания, Банат и Военная граница (область на юге, у границ Османской империи), не вызывала у мадьярских государственных деятелей ничего кроме раздражения.
Хорватское дворянство, свято храня традиции средневеко-вья, когда на протяжении почти столетия Хорватия была само-стоятельным и довольно могущественным королевством, вся-чески заботилось о сохранении относительной самостоятельнос-ти своих земель. Для этого нужно было умело балансировать между императором и его непокорными венгерскими подданны-ми, что хорватам в целом удавалось. Так, во время восстания Ра- коци местное сословное собрание, сабор, вначале кокетничало с повстанцами, но затем подцержало Габсбургов. Несколько лет спустя Хорватия признала Прагматическую санкцию, но лишь в обмен на подтверждение императором ее особого положения в составе габсбургских владений. В одной из хорватских деклара-ций XVIII в. статус страны и ее народа (в вышеупомянутом фео-дальном смысле слова) описывался так: "По закону мы являемся землей, связанной с Венгрией, но ни в коем случае не подчинен-ной ей. В свое время у нас были собственные, невенгерские ко-роли... Мы по своей воле стали подданными, но не Венгерского королевства, а венгерского короля. Мы свободны, мы - не рабы никому". Хорваты, впрочем, могли заявлять все, что угодно, од-нако Карл VI, обещая венграм соблюдать единство земель коро-ны св. Стефана, заверял их, что ни за что не поддержит возмож-ные притязания Хорватии-Славонии на большую самостоятель-ность.
В чешских землях у династии не было подобных проблем. Последствия битвы на Белой горе продолжали определять облик чешского общества в XVIII в. Местная шляхта была почти лишена национальных чувств, поскольку в значительной степени состояла из потомков немецких, итальянских, испанских, польских и т. п. родов, осевших в Богемии, Моравии и Силезии после 1620 г. на землях изгнанных чешских дворян-протестантов. Тем не менее своеобразный региональный патриотизм привел при Карле VI к кратковременному возрождению идеи самостоятельного Богемского королевства на условиях личной унии с Габсбургами. Впрочем, серьезной поддержки это автономистское течение не получило.
По мере того как чешские земли вновь становились наиболее промышленно развитым регионом габсбургской монархии и вообще Центральной Европы, происходили изменения в структуре местного общества. Возобновился рост городского Населения, значительную и наиболее экономически активную часть которого составляли немецкие бюргеры - в большинстве своем потомки средневековых переселенцев, которых еще в XIV-XV вв. привлекли в Богемию короли из династии Люксембургов. Чехи же со времен Белой горы вплоть До XIX столетия пребывали в состоянии культурного упадка и Не обладали сколько-нибудь выраженным национальным самосознанием.
Феодальный, дворянско-аристократический характер власти Габсбургов, обусловленный как политикой самой династии, так и общей отсталостью принадлежащих им земель, вел к тому, что именно "благородное сословие" играло роль станового хребта габсбургской монархии. Венский двор был центром политической и культурной жизни, придворные интриги и настроения императора и его приближенных определяли жизнь обитателей огромного пространства, подвластного династии. Карл VI принял ряд мер по упорядочению работы государственного механизма: при нем было несколько модернизировано судопроизводство, создан единый орган, занимавшийся торгово-экономическими вопросами, учрежден регентский совет Венгрии (Consilium regium locumtenen- tiale Hungaricum), ставший важным инструментом централиза- торской политики Габсбургов. Но в целом бюрократический аппарат монархии оставался неразвитым и малоэффективным.
Со стороны империя, созданная тремя последними Габс-бургами (с генеалогической точки зрения династия пресеклась со смертью Карла VI; далее можно говорить о другом, Габсбургско-Лотарингском роде на австрийском и венгерском престолах), смотрелась весьма внушительно. Пышность императорской столицы подчеркивала величие династии. Эпоха Карла VI стала временем расцвета венского барокко. К числу наиболее выдающихся сооружений, выполненных в этом стиле, относится церковь св. Карла Борромейского в центре Вены - замечательный памятник, оставленный потомкам последним Габсбургом. Свою империю Карл, скончавшийся 20 октября 1740 г. от рака желудка, однако, не сумел передать наследнице в столь же блестящем состоянии. За великолепным фасадом скрывалось множество нерешенных, запущенных проблем. Вспоминая о времени своего вступления на престол, Мария Терезия (1740-1780) с горечью говорила: "Оказалось, что у меня нет ни денег, ни солдат, ни советников".
III, Просвещенные деспоты (1740-1792) КОРОЛЕВА В КОЛЬЦЕ ВРАГОВ
...Дважды он брал перо, чтобы подписать бумагу, и дважды бросал его на стол. Наконец один из придворных вкрадчивым голосом сказал, что если его светлость не подпишет документ, передающий Лотарингское герцогство французской короне, то не только прогневает Людовика XV, но и не сможет рассчитывать на брак с госпожой эрцгерцогиней. Франц Стефан Лотарингский вздохнул и поставил на бумаге росчерк, лишивший его родовых владений.
Впрочем, герцогу не стоило слишком огорчаться: вместо сумрачной Лотарингии, имевшей важное стратегическое зна-чение, из-за чего она вечно становилась ареной войн между могущественными соседями, Францу Стефану досталась со-лнечная Тоскана, где как раз пресекся знаменитый род Медичи. Недурной обмен, особенно если учесть, что "довеском" к нему была женитьба на эрцгерцогине Марии Терезии, дочери императора Карла VI и наследнице многочисленных владений габсбургского рода. Правда, права эрцгерцогини зависели от того, удастся ли ее отцу заставить всю Европу признать Прагматическую санкцию, согласно которой огромная цент- ральноевропейская империя должна была в будущем достаться слабой женщине, ибо мужских потомков у императора не было. Слабой? Как показало время, в браке Франца Стефана и Марии Терезии слабую, пассивную роль пришлось играть не властной дочери последнего Габсбурга, а ее спокойному, не обладавшему политическими талантами и большим честолюбием супругу. С самого начала герцог находился в подчиненном положении по отношению к жене. Во-первых, их брак оказался в какой-то степени неравным, поскольку кровь ло- тарингских герцогов хоть и была голубой, но никак не могла тягаться с кровью Габсбургов. Во-вторых, Франц Стефан был небогат (во всяком случае поначалу), ибо его Лотарингия, истощенная долгими войнами и французской оккупацией, не могла служить источником больших доходов, а Тоскана начала приносить такие доходы не сразу. В-третьих, герцог с малых лет жил при венском дворе на малопочетных правах дальнего родственника-приживала, и хотя Карл VI проявлял к Францу Стефану почти отцовскую привязанность, молодой человек из Лотарингии был слишком многим обязан австрийскому дому, чтобы чувствовать себя сильным и независимым, идя 12 февраля 1736 г. под венец с императорской дочерью.
Браки, как известно, совершаются на небесах, и, что уди-вительно, династические брачные союзы иногда тоже бывают счастливыми. Вероятно, именно разница характеров Марии Терезии и Франца Стефана способствовала их многолетней гармоничной семейной жизни. Лотарингская "прививка" по-шла на пользу почти засохшему генеалогическому древу Габсбургов: Мария Терезия и ее супруг произвели на свет 16 детей, в биологическом отношении обеспечив тем самым будущее австрийского дома. В отношении же политическом дела обстояли куда сложнее: после смерти Карла VI его наследнице предстояло с мечом в руках отстаивать единство своих земель и право повелевать ими.
В 1740 г. сразу в нескольких странах Европы сменились монархи. Помимо императора Карла, отправились в мир иной русская царица Анна Иоанновна и прусский король Фридрих Вильгельм I, прозванный за свою любовь к армии и замашки солдафона "капралом на троне". Если смерть русской самодержицы не слишком повлияла на соотношение сил в Европе, то переход власти в Берлине к молодому и энергичному Фридриху II изменил очень многое. Целью политики Фридриха стало вступление тогда еще совсем небольшой Пруссии, где жило чуть более 2 млн. человек, в узкий круг великих держав. Король-капрал оставил сыну отлично вымуштрованную 80-тысячную армию, что делало вышеуказанную задачу не такой уж невыполнимой (для сравнения: Франция, в то время в 10 раз превосходившая Пруссию по численности населения, держала под ружьем 150 тыс. солдат).
Первой целью агрессивных устремлений Фридриха стала Силезия - одна из наиболее экономически развитых и густо-населенных провинций габсбургской монархии, О Карле VI и состоянии его государства молодой король был весьма крити-ческого мнения: "Император - старый истукан! Сегодня он - олицетворение силы, а завтра - ничто. Когда-то был силен, но французы и турки его вымотали, и теперь он на дне". Еще меньше причин было у воинственного Гогенцол- лерна для того, чтобы опасаться дочери Карла, юной и неискушенной в политике Марии Терезии. Менее чем через два месяца после смерти императора, в середине декабря 1740 г., прусские войска вступили в Силезию. При этом формально война Австрии объявлена не была. Несомненно, речь шла об акте агрессии, хотя в те времена это понятие толковалось не совсем так, как сегодня. Помимо государственных соображений, у Фридриха были личные причины для неприязни, если не ненависти к Габсбургам. Как отмечает один из биографов короля-солдата, "интриги венского двора способствовали ухудшению его отношений с отцом, не позволили заключить хороший брак, вынудив пойти под венец с племянницей императора из политически незначительного рода... Вена [также] препятствовала стремлению Пруссии расширить свою территорию в Рейнской области" (81е\\пег Р. Рпйпск УеНку. Ргака, 1998. 5.123).
При габсбургском дворе поднялась паника, ибо нападение пруссаков оказалось не единственной проблемой, с которой пришлось столкнуться 23-летней Марии Терезии. Баварский курфюрст Карл Альбрехт, не признавший в свое время Прагматическую санкцию, предъявил от имени своей супруги Марии Амалии, дочери Иосифа I, претензии на габсбургские земли. За Баварией стояла Франция, стремившаяся нанести Австрии, своему давнему врагу, смертельный удар. Весной 1741 г. к антигабсбургской коалиции примкнула и Саксония, чей курфюрст был также польским королем. Началась война за австрийское наследство (1740-1748) - точнее, серия войн, Направленных на передел сфер влияния в центре Европы. Мария Терезия вступала в бой в чрезвычайно невыгодном положении: помимо внешних угроз, она не могла рассчитывать и на полную лояльность собственных подданных - прежде Всего в Венгрии.
В июне 1741 г. Мария Терезия отправилась в Пресбург (Братиславу), где заседал венгерский сейм. Там состоялся обряд ее коронации в качестве короля Венгрии. Это не опечатка: во многих официальных документах о Марии Терезии говорится именно как о короле, а не королеве венгерской. Ошибка была допущена явно с умыслом: наследница Карла VI хотела показать, что будет править решительно и самостоятельно, как мужчина. При этом королева ничего не сделала, чтобы подсластить пилюлю искренне любимому ею, но непопулярному среди венгров мужу, который был вынужден'наблюдать за коронацией в качестве простого зрителя. Франц Стефан не был провозглашен в Венгрии ни принцем-консортом, ни соправителем жены: услуги доброго, учтивого и мягкотелого ло- тарингца, не говорившего толком ни по-немецки, ни по-венгерски, были нужны габсбургской монархии главным образом в деле продолжения рода. Рождение в марте 1741 г. принца Иосифа (будущего Иосифа II) вызвало в Вене бурю ликования; это был один из немногих радостных моментов первых месяцев царствования Марии Терезии.
Заседание венгерского сейма, на котором королева обрати-лась к местной шляхте с просьбой о помощи в войне против многочисленных врагов, считается одним из наиболее ярких со-бытий в истории габсбургской династии. Согласно монархичес-кой легенде, молодая государыня с крошечным наследником на руках, ищущая защиты у своих добрых подданных, произвела столь трогательное впечатление на эмоциональных мадьяр, что стены дворца, где происходила эта сцена, сотрясались от криков "ЕУеп!" ("Слава!"), а венгерские дворяне с лихо закрученными усами потрясали саблями, клянясь отдать "жизнь и кровь за ко-ролеву". Есть, однако, авторитетные свидетельства того, что все было куда более прозаично: во-первых, маленький Иосиф в тот момент отсутствовал, во-вторых, вечно оппозиционная шляхта оказалась отнюдь не единодушна в вопросе о поддержке Габс-бургов, а в-третьих, большинство сейма хоть и откликнулось на призыв королевы, но при этом не преминуло добиться от нее очередного подтверждения мадьярских вольностей.
* * *
Война с Фридрихом II складывалась для Австрии неудачно. Во главе армии Мария Терезия поставила бездарного Карла Лотарингского, брата своего мужа, который и близко не мог тягаться с прусским королем, быстро завоевавшим репутацию лучшего полководца Европы. Пруссаки сохраняли контроль над Силезией, и Фридрих предлагал Марии Терезии мир, если она откажется от прав на эту провинцию. В обмен коварный король сулил своей противнице поддержку кандидатуры Франца Стефана на предстоящих выборах нового императора. Из тактических соображений венское правительство заключило с Пруссией перемирие.
12 февраля 1742 г. вышеупомянутое предложение Фридриха II перестало быть актуальным: антигабсбургски настроенные курфюрсты, подстрекаемые Францией, избрали императором Карла Альбрехта Баварского под именем Карла VII (1742-1745). Впервые за 300 лет Габсбурги лишились рим- ско-германского престола. Новый император действовал решительно: еще до его избрания баварские войска при поддержке французов и саксонцев вступили в Прагу, где местная шляхта, разом забыв о лояльности Вене, признала Карла Альбрехта королем Богемии. На сей раз австрийцы, однако, ответили ударом на удар: армия Марии Терезии, отбросив противника, вступила в Мюнхен - столицу Баварии, лишив новоиспеченного императора его родовых владений. Тем временем вновь оживился прусский король. В мае того же 1742 г. он возобновил боевые действия, разгромил Карла Лотарингского у Часлава в Богемии и вынудил Марию Те- резию подписать мирное соглашение, в котором королева с тяжелым сердцем признала потерю Силезии. Единственным утешением ей могла быть поддержка Англии, которая пошла на союз с Габсбургами, боясь резкого усиления французских позиций на континенте. В 1742-1743 гг. англо-ганноверские войска вели довольно успешные действия против французов в южных Нидерландах. Затем, однако, ситуация изменилась: под французскими знаменами объявился выдающийся военачальник, Мориц Саксонский, которому удалось потеснить противника. Летом 1744 г., когда Фридрих II заключил союз с Францией и вновь обрушился на австрийцев, положение Габсбургов было весьма незавидным.
Ситуация в годы войны за австрийское наследство Интересна тем, что резкие изменения как на театрах военных действий, так и за столом дипломатических переговоров происходили едва ли не ежемесячно. Успехи прусского короля обеспокоили его соседей настолько, что в январе 1745 года Англия, Австрия, Голландия и Саксония заключили союз против .Пруссии. Через прлтора месяца скоропостижно скончалс^ Карл VII, который не располагал ни политическими, ни финансовыми ресурсами для того, чтобы надолго закрепить императорский трон за династией баварских Виттельсбахов. Его наследник, курфюрст Максимилиан Иосиф, покорно согласился со всеми требованиями Габсбургов: в обмен на возврат Баварии он отказался от претензий на императорский трон, обещал Францу Стефану поддержку на будущих выборах и признал Прагматическую санкцию. В Вене вздохнули с облегчением.
Новым успехом династии стало избрание Франца Стефана императором под именем Франца I (1745-1765). В политику он почти не вмешивался. Известно, что однажды на заседании государственного совета, когда Франц попытался высказать свое суждение, противоречившее взглядам супруги, Мария Терезия грубо оборвала его, заявив, что ему "не резон мешаться в такие дела, о которых он не имеет ни малейшего понятия". Кстати, во-преки распространенному мнению, сама Мария Терезия никогда не была официально объявлена императрицей, оставаясь "всего лишь" королевой Венгрии и Богемии, австрийской герцогиней, маркграфиней моравской и прочая, и прочая, и прочая... Но то, что за этой выдающейся женщиной впоследствии как-то сам собой закрепился императорский титул, формально ей не при-надлежавший, говорит о ее первостепенной политической роли и мастерстве, с которым она играла эту роль. Тем временем прусская военная машина продолжала перемалывать противников. Фридрих II оккупировал Саксонию
и нанес еще несколько серьезных поражений Австрии. В Лон-доне были обеспокоены тем, что война в центре Европы затя-гивается, становясь все более накладной для британской казны, из которой финансировалась значительная часть военных рас-ходов правительства Марии Терезии. Британский кабинет на-мекнул королеве на возможность прекращения субсидий, и на Рождество 1745 г. в Дрездене представители Пруссии, Австрии и Саксонии подписали мирный договор. Мария Терезия вновь - на бумаге - соглашалась с передачей Силезии Фридриху II, но в душе не смирилась с потерей до конца своих дней. Кроме того, война кардинально изменила соотношение сил в "Священной Римской империи", т. е. во всей Центральной Европе: помимо Австрии и Пруссии, в империи не осталось ни одного княжества, которое было бы в состоянии противодействовать влиянию великих держав. Австрия избежала полной утраты доминирующего положения в империи, но о реальном влиянии императора на большую политику более нельзя было говорить. Вена смирилась с существованием второй немецкой великой державы, своего постоянного конкурента. Этим, однако, война для Габсбургов не закончилась. В Ита-лии им пришлось вновь столкнуться с французами и испанцами. Боевые действия продолжались еще почти три года, пока Вели-кобритания и Франция, соперничество между которыми играло роль масла, подливаемого в огонь войны за австрийское наслед-ство, не оказались на грани финансовой катастрофы. Париж и Лондон так нуждались в мире, что чуть ли не силой затащили за стол переговоров своих союзников - соответственно Испанию и Австрию. 18 октября 1748 г. в западногерманском Аахене был подписан мир, условия которого оказались не слишком благо-приятными для Марии Терезии. Хотя французы вернули ей ок-купированные южные Нидерланды, в Италии Вена уступила испанцам Пармское герцогство и два маленьких княжества - Пьяченцу и Гвасталлу. Главное же - Аахене кий мир закреплял потерю Силезии, возврат которой стал idee fix австрийской государыни на протяжении более чем 30 последующих лет. Сама Мария Терезия, впрочем, за время войны приобрела большую популярность как в Европе, так и среди своих под-данных. Отчаянная и смелая борьба за свои наследственные права молодой женщины, оставшейся, как уже упоминалось, без денег, соддат и советников перед лицом целого сонма врагов, не могла не произвести впечатление на всех, включая тех же самых врагов. Много лет спустя, получив известие о смерти Марии Терезии, ее главный противник, Фридрих II, почтит память королевы такими словами: "Она делала честь своему трону и своей семье; я воевал с ней, но никогда не был ее врагом". Как бы ни был плох для Австрии Аахенркий мир (как увидим ниже, весьма недолговечный), он тем не менее стал окончательным международным признанием основных положений Прагматической санкции: неделимости владений габсбургской династии и прав Марии Терезии и ее потомков на эти владения. Дочь сумела силой оружия отстоять то, чего ее отец добивался с помощью дипломатии.
Война за австрийское наследство имела для королевы (будем все-таки называть Марию Терезию так, не отступая от ис-торической правды) и еще один важный итог. Она показала, сколь немощна в экономическом плане габсбургская монархия, коль скоро даже борьбу за собственное существование она вынуждена была вести на английские деньги! Австрия нуждалась в коренных реформах, и эти реформы - в духе входившего тогда в моду "просвещенного абсолютизма" - стали основным внутриполитическим содержанием сорокалетнего царствования Марии Терезии.
MATER AUSTRIAE
XVIII столетие вошло в историю Европы как век Просвещения. Естественнонаучные открытия и новые философские концепции, получившие распространение в эту эпоху, постепенно формировали у образованной части европейского общества иной взгляд на мир, природу вещей, отношения между людьми, социальную структуру и общественные идеалы. Представления, основайные на христианских традициях и принципах феодализма, уступали место культу разума, естественного равенства, свободы личности и ее ответственности перед другими людьми - причем последняя, по мысли просветителей, должна была распространяться и на государей. Такие произведения, как "Дух законов" Монтескье и "Общественный договор" Руссо, подвергли сплошной ревизии старые понятия об общественных отношениях.
Сейчас, спустя более чем два с половиной столетия, очевидно, что не всё было так однозначно в этом процессе интеллекту-ального и духовного освобождения. Наиболее радикальные из просветителей, по сути дела, предлагали обществу взамен преж-ней системы духовно-нравственных и социальных координат, основанной на традиционной иерархии, почитании Бога и госу-дарей, иную, столь же жесткую, в основе которой лежал атеисти-ческий культ Разума. Как показали события французской рево-люции, жрецы этого культа могли быть куда более неумолимыми и беспощадными, чем представители Старого порядка. Во имя разума и свободы проливались реки крови, и именно люди, зачитывавшиеся в юности Руссо, Дидро и Вольтером, явили миру первые образцы массового террора. Тем не менее в середине XVIII в., когда до ужасов якобинизма было еще далеко, идеалы Просвещения волновали многие умы и действительно способствовали духовному, а во многих случаях и материальному подъему в странах Европы.
В разных частях Старого Света новые веяния, которые принес XVIII век, имели неодинаковое рапространение и по- разному претворялись в жизнь. В странах Запада идеи Про-свещения упали на социальную почву, хорошо взрыхленную и удобренную предыдущими десятилетиями экономического роста и поступательного политического развития. Там уже су-ществовало развитое "третье сословие", задумывавшееся о более значительной политической роли, процветала торговля и быстро росли города, а доля образованных людей, не говоря о просто грамотных, уже была довольно значительной. Поэтому новые идеи и концепции на Западе естественным образом получили широкое признание и имели серьезные социально-политические последствия.
В центре же и на востоке Европы, в том числе во владениях Габсбургов, ситуация оказалась качественно иной. Только в альпийских землях и отчасти в Богемии и Силезии к началу царствования Марии Терезии структура общества напоминала западноевропейскую. В Венгрии же образованные круги, интересовавшиеся просветительскими идеями, были почти исключительно дворянскими, а социальные интересы этого сословия во многом противоречили основным положениям идеологии Просвещения. На окраинах габсбургской монархии жизнь как будто и вовсе застыла: в Трансильвании, Словакии, Банате, на Военной границе общественные отношения оставались неизменными со времен изгнания турок, уровень образования не только простонародья, но и дворян был крайне низким, зато влияние церквей -- католической, кальвинистской и православной - чрезвычайно высоким.
Специфика Центральной и Восточной Европы вела к то-му, что здесь, в отличие от Запада, "стремление к переменам шло не снизу..., а со стороны части самого привилегирован-ного класса, сталкивавшейся с традиционными препятствия-ми, - недоверием крестьян, реакционностью священников, региональным сепаратизмом, агрессивностью иностранных государств и упорным консерватизмом большей части мелко-го дворянства" (Океу R. Eastern Europe 1740-1985. Minneapolis, 1999. P. 46). Никакие реформы в такой ситуации не были бы возможны, если бы их душой и двигателем не оказались люди, в руках которых были сосредоточены огромные властные полномочия, - монархи, решившие, в силу ли собственных убеждений или настоятельной необходимости, вступить на путь преобразований.
Так возник феномен "просвещенного абсолютизма", на путь которого, вслед за Францией Людовика XIV, но на столетие позже, встали восточные великие державы Европы - Австрия, Пруссия и Россия. Здесь эта политическая модель, суть которой лучше всего выражена формулой "для народа, но без народа", сама по себе не вела и не могла вести к столь же глубоким социальным изменениям, как на Западе. Главной ^опорой "просвещенных деспотов" являлось не "третье сословие", которому в Австрии, Пруссии и России лишь предстояло возникнуть, а реформаторски настроенная часть дворянства и военная и гражданская бюрократия, развитию и укреплению которой уделяли первостепенное внимание все вышеперечисленные государи. "Просвещенный абсолютизм" стал способом социальной модернизации, избранным восточной частью Европы. Он готовил почву для дальнейших изменений, которым предстояло произойти уже в XIX в.
* * *
Мария Терезия, конечно же, была далека от подобных ис-торических обобщений. После Аахенского мира (1748) перед ней стоял ряд неотложных практических задач, важнейшими из которых являлись: обеспечение безопасности наследственных владений Габсбургов; укрепление пошатнувшихся позиций Австрии в Европе, в.первую очередь возврат Силезии и рбуздание великодержавных устремлений Фридриха II; создание прочного социально-экономического фундамента политического могущества австрийского дома; обеспечение единства габсбургской монархии. К их решению королева приступила со свойственной ей энергией и решительностью. Первый период реформаторской деятельности Марии Те- резии и ее советников приходится на 1749-1756 г. - от Аахен-ского мира до Семилетней войны. Начало переменам положила военная реформа: была унифицирована система набора в армию, монархию разделили на 37 округов, каждый из которых должен был формировать определенный воинский контингент. Был впервые в истории габсбургской монархии заведен единый военный бюджет; под ружье на постоянной основе поставили 108 тыс. солдат и офицеров. Для содержания столь солидного войска королеве, однако, требовались значительные денежные средства, поэтому неизбежной становилась реформа налоговой системы. В западной части монархии (альпийских провинциях, Богемии, Моравии) дворянство лишилось налоговых привилегий и стало платить взносы в государственный бюджет. В Венгрии, где освобождение от налогов было одной из основных шляхетских "вольностей", подобная реформа осуществлялась гораздо медленнее и со значительными трудностями.
Система округов сыграла при этом заметную роль. В каж-дый из них были направлены правительственные чиновники, следившие за сбором податей; они заменили прежних выбор-ных представителей сословных собраний, как правило - крупных помещиков, стоявших на страже в первую очередь собственных интересов, а не интересов казнью Таким обра-зом, налоговая реформа плавно перетекала в реформу адми-нистративную, направленную на реорганизацию государст-венного аппарата, который должен был способствовать окон-чательному превращению габсбургских земель в единую империю. Был создан ряд центральных ведомств, занимав-шихся координацией внешней политики, финансовых дел, юстиции, военными вопросами и т. д. Все эти ведомства были подчинены Государственному совету, регулярно собиравше-муся на заседания под председательством королевы.
Одной из наиболее известных административных мер тере- зианской эпохи стала ликвидация специальной канцелярии по делам.чешских земель, которая была слита с австрийской при-дворной канцелярией (1749). С одной стороны, в этом еще раз проявились централизаторские устремления государыни, с дру-гой же - в ограничении административной самостоятельности земель короны св. Вацлава можно увидеть акт мес^ги Марии Те- резии местным дворянам, которые предали ее в 1742 г., поддер-жав кандидатуру Карла Альбрехта Баварского на чешский трон. В Венгрии, однако, ничего подобного королева себе позволить не могла: такое "покушение на свободу" немедленно вызвало бы резкий отпор мадьярской шляхты. Метод борьбы с сепаратист-скими настроениями был избран иной - пассивный: Мария Те- резия просто не созывала венгерский сейм. После Семилетней войны деятельность новых административных учреждений была окончательно отлажена. Роль бюрократии резко возросла. Хотя чиновничий аппарат составляли в большинстве своем представители дворянского сословия, многие из них были выходцами из незнатных и небогатых семей, перед которыми терезианские реформы открыли возможность быстрой служебной карьеры и возвышения. Мария Терезия, в отличие от ее сына и преемника Иосифа II, не воевала с аристократией, а лишь стремилась сочетать ее интересы с интересами государства, опираясь при этом на наиболее образованных и одаренных представителей привилегированной элиты.
К их числу относится в первую очередь граф (впоследствии князь) Венцель Антон фон Кауниц-Ритберг (1711-1794), отпрыск одной из аристократических семей Чехии. В 1753 г. он занял пост государственного канцлера и долгие годы определял характер австрийской внешней политики. "Дипломатическая революция", о которой пойдет речь в следующей главе, была во многом его рук делом. Влияние Кауница оказалось столь велико, что, по утверждению многих историков, в 60-е - 70-е гг. XVIII столетия габсбургской монархией фактически правил триумвират: Мария Терезия, ее соправитель Иосиф II и Кауниц. Между ними неоднократно возникали разногласия, вспыхивали ссоры и перепалки, однако "в этих конфликтах, в особенности при обсуждении внешнеполитических вопросов, относительно редко возникала "мужская коалиция", поскольку единственная дама явно доминировала в этом триумвирате" (Кайзеры, 310),
Другие советники Марии Терезии не располагали таким влиянием, как Кауниц, однако и их деятельность наложила заметный отпечаток на политику и облик австрийской монархии второй половины XVIII века. Это граф Фридрих Вильгельм фон Гауг- виц, участвовавший в проведении военной и налоговой реформ, фельдмаршалы Даун, Лаудон и Ласи, которые не только отстаивали интересы монархии на поле боя, но и способствовали модернизации ее вооруженных сил, личный врач королевы голландец Людвиг ван Свитен, человек образованный и гуманистически настроенный, ратовавший за либерализацию системы наказаний и реформу народного образования, и некоторые другие. А вот император Франц I по-прежнему оставался в тени Своей супруги. При этом он не был ни глупцом, ни патологическим лентяем. Франц серьезно интересовался естественными науками, архитектурой, искусствами, оставил после себя несколько внушительных коллекций минералов, растений и технических новинок. Кроме того, "тихий" император оказался настоящим финансовым гением: через подставных лиц он участвовал в операциях на европейских биржах, удачно ин-вестировал вырученные средства, покупал обширные поместья в Верхней Австрии, Моравии и Словакии, где П9 его распоря-жению строились мануфактуры и мастерские, приносившие большой доход. Франц не был скрягой: так, он на собственные деньги закупил множество редких зверей и птиц для зоопарка при замке Шёнбрунн - бывшем охотничьем домике, превращенном Марией Терезией в великолепную габсбургскую резиденцию в окрестностях Вены.
Залогом финансового благополучия монархии могло быть только улучшение положения крестьян - основного податного сословия. Практичная Мария Терезия быстро поняла это, и именно заботой о государственном благе в первую очередь продиктованы ее послабления земледельцам. "Крестьянский класс как самый многочисленный разряд граждан составляет главную основу и главную силу государства, - рассуждала королева. - Поэтому его следует поставить крепко на ноги, чтобы он мог кормить свои семьи и нести общие налоги в военное и мирное время".
В 1775 г., после нескольких неурожайных лет и вызванных этим крестьянских волнений, был издан патент, который строго запрещал использовать труд крестьян на помещичьих землях более чем три дня в неделю. Были облегчены наказа** ния для крестьян за различные провинности, отменены пытки, упрощен порядок рассмотрения жалоб простого люда в судах. Все эти меры во многом повторяли положения Robotpatent Леопольда I (1680) и указов Карла VI (1738), но в отличие от них правительство Марии Терезии жестко контролировало соблюдение своих распоряжений. Действие патента 1775 года было впоследствии распространено и на другие земли монархии. Тем не менее Мария Терезия не пошла на полное личное освобождение крестьян, что предстояло сделать Иосифу II.
Тогда же, в середине 70-х гг., был принят ряд других мер, стимулировавших экономическое развитие габсбургских земель. Мария Терезия ликвидировала все внутренние таможни, кроме барьера между Венгрией и остальными землями монархии. Это препятствовало промышленному развитию земель короны св. Стефана, окончательно ставших житницей монархии, зато способствовало индустриальному росту в Чехии и Австрии. В 80-е гг. в монархии насчитывалось 280 фабрик и мануфактур; в начале 90-х чешские земли (Богемия, Моравия и остаток Силезии), занимавшие 10% территории габсбургских владений и имевшие 14% их населения, приносили императорской казне от 25 до 35% доходов.
Другой областью, в которой Марии Терезии удалось добиться выдающихся успехов, стало народное образование. С 1774 г. (в Венгрии - с 1777-го) начальное образование было объявлено обязательным. Последствия этого решения, правда, стали очевидными уже после смерти королевы: в 1781 г. только 208 тыс. из 776 тыс. детей школьного возраста посещало школу в габсбургских землях (кроме Венгрии), но уже десять лет спустя в одной только Богемии насчитывалось 174 тыс. учеников. Импульс к такому развитию системы образования был дан при Марии Терезии и, безусловно, является ее большой заслугой. При ней же были внесены либеральные изменения в уставы австрийских университетов, высшая школа вышла из-под влияния иезуитов, господствовавших в ней в первой половине XVIII в., была расширена учебная программа, появилось несколько новых учебных заведений, в том числе военные - Терезианум, инженерная, артиллерийская академии И др.
* * *
Мария Терезия, конечно, не была идеальным монархом. Tçm не менее она стала одним из самых популярных и любимых Габсбургов, когда-либо занимавших престол. Ее называли Mater Austriae, и действительно, стиль правления королевы Напоминал поведение заботливой и несколько деспотичной Матери большого семейства. Мария Терезия была не философом на троне, а женщиной практичной до мозга костей, и вся ее реформаторская активность вызвана не приверженностью идеалам Просвещения (с которыми она не была в достаточной степени знакома), а здравым смыслом, политическим чутьем и широким кругозором, который, несмотря на строгую приверженность католицизму и абсолютизму, позволял Марии Терезии предпринимать весьма либеральные шаги. Для историка соблазнительно сравнить Марию Терез и ю/; двумя русскими императрицами, современницей й политическйм партнером которых она была, - Елизаветой Петровной (1741-1761) и Екатериной II (1762-1796). С дочерью Петра Великого королеву, несомненно, объединяли патерналистские склонности: к своим подданным обе относились как к детям, причем в большинстве своем неразумным. Обе государыни были деспотичны, обе легко выходили из себя, однако Мария Терезия, как натура более рационалистическая, лучше умела владеть собой. Обеих отличала набожность и гуманность: вступив на престол, Елизавета, как известно, дала слово во все свое царствование никого не казнить и сдержала его; Мария Терезия отменила пытки и свела число смертных казней к минимуму, казавшемуся ей необходимым (правда, с бунтовавшими крестьянами при ней обходились столь же круто, как в России с пугачевцами). Королева была женщиной строгих правил, в последние годы даже ханжой, что явно отличало ее как от сластолюбивой Екатерины, так и от "прекрасныя Елисавет", которая любила статных гвардейцев и испытывала склонность к алкоголю.
Мария Терезия, безусловно, не была так тщеславна, как Екатерина И. Реформаторские поползновения "Семирамиды Севера", переписка с Вольтером, либеральный "Наказ" комиссии по составлению нового Уложения (1768) - все это не только плоды приверженности русской императрицы просветительским идеям (к концу царствования от этих ее склонностей почти ничего не осталось), но и следствие желания понравиться и прославиться, которое всегда отличало Екатерину. Мария Терезия, которой в первые годы правления пришлось в отчаянной борьбе отстаивать права на трон, смотрела на вещи проще и делала то, что представлялось ей необходимым для укрепления позиций и авторитета своей династии. Наверное, поэтому в деле реформ королева пошла несколько дальше царицы. (Правда, однако, и то, что социальная обстановка в екатерининской России была еще менее благоприятной для либеральных преобразований, чем в терезианской Австрии.)
Все три государыни отличались чутьем на толковых людей. Талантливыми деятелями, пусть и не безгрешными с точки зре-ния обращения с государственными финансами, были как при-ближенные Елизаветы, так и фавориты Екатерины, и советники Марии Терезии. Правда, в отличие от ее русских "коллег", в жизни и политической деятельности королевы важное место всегда занимала семья. До гармонии и здесь было далеко, но представить себе Марию Терезию, участвующую в заговоре против своего мужа, как Екатерина, или меняющую молоденьких любовников, как обе царицы, совершенно невозможно. И у Екатерины, и у Марии Терезии непросто складывались отношения с сыновьями и наследниками - великим князем Павлом и соправителем Иосифом II. Однако Мария Терезия все же была куда ближе своему сыну и смогла гораздо лучше подготовить его к делам правления.
Каковы итоги долгого царствования Марии Терезии?
Наиболее впечатляет простое статистическое сопоставление положения монархии в 1740 г., когда королева вступила на престол, и ситуации в последние годы ее правления. Итак, не-смотря на потерю густонаселенной Силезии, число подданных австрийского дома за 40 лет выросло на 28% и достигло без малого 20 млн. человек. В австрийской казне в 1778 г. было более 50 млн. флоринов (в 1740-м - около 22 млн.). Армия, в которой в год смерти Карла VI едва насчитывалось 38 тыс. человек, в 1775 г. состояла из 175 тыс. солдат и офицеров - плюс 35 тыс. гренцеров, крестьян-солдат, обитавших на юге, на Военной границе. Терезианская эпоха - водораздел в истории габсбургской монархии. С этого времени о владениях Габсбургов, кроме Южных Нидерландов и северной Италии, действительно можно говорить как о едином организме, несмотря на то что су-щественные различия между отдельными его частями по- прежнему сохранялись (впрочем, им не суждено было исчезнуть до самого конца этого удивительного государства). С эпохи Марии Терезии начинается и то, что можно назвать централь- ноевропейским путем способ сосуществования и взаимодействия множества народов и культур в рамках империи, которая не всегда давала простор национальным чаяниям и устремлениям, но почти всегда старалась сгладить противоречия между своими столь разными подданными. Она предоставляла им возможность жить бок о бок, поддерживая и усиливая друг друга, под властью габсбургской династии, игравшей одновременно роль интеграционного фактора, символа государственности и олицетворения Центральной Европы - этой, по выражению чешского писателя Милана Кундеры, "архиевропейской Европы", построенной по принципу "максимум многообразия при минимуме жизненного пространства".
В этом, на мой взгляд, заключалась новая историческая миссия Габсбургов, пришедшая на смену прежней - миссии защитницы Европы от османского нашествия. В отличие от западной части европейского континента, здесь, в центре и на востоке Европы, процесс превращения этносов в нации, с собственной развитой культурой, самосознанием и полити-ческими устремлениями, шел относительно медленно. Госу-дарство Габсбургов было не тюрьмой народов, как о нем впос-ледствии отзывались националистически настроенные политики и историографы - немецкие, венгерский, итальянские, чешские, - а скорее инкубатором, в котором и благодаря которому народы Центральной Европы могли достичь стадии культурного, социального и политического развития, свойственной их западным соседям уже в XVIII в. Однако в этом и заключалась главная опасность для Габсбургов: демон национализма, объявившийся в Европе в XIX в., по объективным причинам был враждебен наднациональной власти австрийского дома, основанной на древнем династическом принципе.
Чтобы сохранить и по возможности приумножить достав-шееся им наследство, преемники Mater Austriae должны были взять на себя нелегкое дело достижения социальной и нацио-нальной гармонии в своих владениях. Представления о такой гармонии у членов австрийского дома были неодинаковыми.
Одну из наиболее радикальных "версий" предложил и попытался осуществить на практике сын Марии Терезии - Иосиф II. О трагической судьбе этого одинокого реформатора речь впереди, пока же вернемся в 50-е гг. XVIII столетия, когда над Европой сгустились тучи новой войны.
"ПЕРЕМЕНА АЛЬЯНСОВ" И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
Французов при габсбургском дворе любили, Францию - терпеть не могли. Родным языком императора Франца, мужа Марии Терезии, был французский; при нем в Вене были заведены многие французские обычаи и манеры, но император не мог спокойно слышать о Людовике XV, который нанес ему когда-то смертельную обиду, вынудив уступить Франции Лотарингию. Да и сама Мария Терезия помнила о почти трехсотлетней борьбе ее предков с французской экспансией, которая началась еще в XV в.
Неудивительно, что, ознакомившись с запиской, поданной венценосным супругам в марте 1749 г. графом Кауницем, королева недоуменно подняла брови. Граф, слывший восходящей звездой австрийской дипломатии, предлагал вещь неслыханную: постепенно отойти от старинного, проверенного во многих войнах альянса с Англией и Голландией и сблизиться с заклятым врагом - Францией. Той самой Францией, которая совсем недавно поддержала притязания Карла Баварского на земли Габсбургов. Той Францией, которая никак не могла смириться с мыслью, что времена "короля-солнца" давно миновали, и упорно стремилась к доминированию на европейском континенте. Быть может, граф Кауниц сошел с ума или подкуплен французами?
Однако, ближе ознакомившись с аргументацией дипломата, Мария Терезия поняла, что его идеи не так уж безумны. По сути дела, между Францией и Австрией уже не осталось непреодоли-мых противоречий, убеждал государыню Кауниц. Французы бо-лее не стремятся к экспансии в Италии, где позиции Габсбургов весьма прочны. Напротив, усиление Пруссйи очень беспокоит не только Вену, но и Париж. Кроме того, Австрия может сыграть на противоречиях между Францией и Англией в заморских коло-ниях. Английский король является также курфюрстом Ганновер-ским, и его вмешательство в дела "Священной Римский империи" естественным образом подрывает позиции в ней австрийского дома. Таким образом, и здесь союзниками австрийцев могут быть французы, тоже желающие вытеснить англичан из континентальной политики. Итак, задавал вопрос Кауниц, не стоит ли поставить на французскую карту? В случае, если альянс с Францией будет дополнен дружескими отношениями с Россией (с которой Вена уже заключила в 1746 г. оборонительный военный союз), позиции Австрии в международной политике заметно усилятся.
Записка Кауница была на время положена Марией Тере- зией под сукно: время для столь резких движений, по мнению осторожной королевы, еще не пришло. Но наступил 1756 год, и события стали развиваться с головокружительной быстротой. В конце января в Вену пришло известие о том, что Англия и Пруссия подписали Вестминстерскую конвенцию. По сути дела, этот документ не был союзным договором, однако один из его пунктов гласил: "Если же вопреки всем ожиданиям и в нарушение мира... любая иностранная держава предпримет вторжение в Германию, две договаривающиеся стороны объ-единят свои усилия для наказания нарушителей и сохранения спокойствия в Германии". За этими невинными словами скры-валась явная угроза австрийским и французским интересам. Кроме того, прусский король за соответствующие субсидии фактически обязался защищать интересы Англии и Ганновера в империи, что не могло не беспокоить Вену.
Начались интенсивные переговоры, закончившиеся в мае 1756 г. в Версале подписанием союзного соглашения между Францией и Австрией. Случилось именно то, о чем Фридрих II писал еще во время войны за австрийское наследство: "Самое худшее, с чем мы могли бы столкнуться в будущем, - это союз Франции и королевы Венгерской". В том же месяце Англия официально объявила Франции войну, хотя боевые действия в североамериканских колониях и Индии шли уже давно. Так произошла знаменитая "перемена альянсов" (reverse des alliances), она же "дипломатическая революция", результатами которой Мария Терезия могла быть довольна. Исчезла угроза французского нападения на империю и Италию, а также опасность, вызванная союзными отношениями Франции с турками. Ну а конец франко-прусского альянса и вовсе избавил Вену от настоящего кошмара.
Фридрих II, впрочем, пока тоже чувствовал себя уверенно. Его казна была пополнена английским союзником, в армии - свыше 200 тыс. вымуштрованных солдат. Король решил, что наилучшей тактикой будет молниеносная война, в которой он поодиночке разобьет медлительных противников. Поэтому, не обладая перевесом над французами и австрийцами, само-надеянный Фридрих ударил первым. 29 августа 1756 г. началась самая кровавая из войн XVIII столетия, которую иногда, учитывая, что боевые действия велись и на других континентах, даже называют мировой.
* * *
Саксония, примкнувшая к антипрусской коалиции, про-держалась недолго: разбитая в пух и прах, она к концу года была оккупирована войсками Фридриха. Король привел несколько десятков тысяч саксонских пленных к присяге себе и своему знамени и включил их в состав прусской армии. Ничего удивительного: в ту пору воевали еще не за отечества, а за государей. На очереди были австрийцы, и 1 октября 1756 г. прусский король нанес им поражение при Ловосице.
В январе следующего года одним врагом у Фридриха стало больше: Россия, обеспокоенная агрессивностью прусского мо-нарха, вступила в альянс с Австрией и Францией. Хотя противо-речий между членами этой коалиции было более чем достаточно, задачу обуздания Пруссии в Петербурге сочли первоочередной. Тому было простое объяснение: "Напав на Силезию [в 1740 г.], Фридрих II принял важнейшее решение: его экспансия была направлена на восток, а не как у его отца, на запад, в Рейнскую область... Поскольку польско-литовская уния (Речь Посполитая. - Я.Ш.) непрерывно слабела, а Швеция перестала быть великой
державой, доминирующее положение в северной и восточной части Европы заняла Россия. В начале своего правления Фридрих сильно недооценил эту державу" (Stellner, 132). Россия не участвовала в войне за австрийское наследство: хотя со времен Петра I венский "цесарь" был дружественным России государем, политическая обстановка в Петербурге оставалась настолько нестабильной (в 1740-1741 гт. там произошли два государственных переворота), что империи Романовых было не до войн в Европе. Однако в середине 50-х гг. XVIII в. ситуация была уже совсем иной, и императрица Елизавета Петровна решила воевать. Весной 1757 г. 80-тысячная русская армия под командованием фельдмаршала Апраксина выступила в поход к границам Пруссии. Тем временем на полях Богемии развернулись ожесточенные бои. Армия Фридриха II подступила к Праге и 6 мая нанесла поражение бесталанному Карлу Лотарингскому. На помощь чешской столице поспешил один из лучших военачальников Марии Терезии - генерал (впоследствии фельдмаршал) Даун, ответивший пруссакам победой при Колине (18 июня). На исходе лета Апраксин добрался наконец до Восточной Пруссии, и 30 августа его войска в упорном сражении у Гросс-Егерс- дорфа нанесли поражение армии прусского фельдмаршала Левальда. Однако русский командующий не воспользовался победой и неожиданно начал отступать, из-за чего был заподозрен в государственной измене. Осенью австрийцы пошли в наступление в Силезии, а французы - на западе Германии. В октябре 1757 г. две с небольшим тысячи австрийских гусар под началом генерала Хадика ненадолго заняли Берлин, увезя оттуда в качестве контрибуции более 200 тыс. талеров.
Положение Фридриха II становилось все менее благопри-ятным. Но именно в отчаянных ситуациях лучше всего прояв-лялся полководческий талант короля. 5 ноября Фридрих оп-рокинул и буквально рассеял союзную армию французов и за-падногерманских князей в битве у Россбаха, показавшей, насколько глубоким был упадок военной силы Франции при Людовике XV. Прошел ровно месяц, и у Лейтена неутомимый король разбил австрийскую армию, заметно превосходившую его числом, но не умением. Силезия была вновь потеряна для Габсбургов. Правда, русские тем временем отобрали у самого Фридриха Восточную Пруссию.
Кампания 1758 г. не принесла решающего успеха ни одной из сторон, но чаша весов постепенно склонялась на сторону антипрусской коалиции. 25 августа Фридрих встретился с русской армией генерала Фермора у деревни Цорн- дорф. Началась битва, которую очевидцы описывали как "ко-лоссальную бойню". Несмотря на огромные по тем временам потери (не менее 11 тыс. у пруссаков и до 13 тыс. у русских), по-бедителя не было, обе армии стояли насмерть. На следующий день после битвы Фермор все же отошел, что позволило Фрид-риху заявить о своей победе. Однако победа оказалась пирро- врй, силы Пруссии подходили к концу, в рядах королевской армии становилось все больше наемников, понемногу снижались ее боевые качества. Страна была разорена, казна пуста. Конец этого грустного для пруссаков года ознаменовался битвой у Гохкирхена 14 октября, в которой австрийские полководцы Даун и Лаудон заставили Фридриха II отступить с большими потерями.
Но это были лишь первые глотки из горькой чаши, которую предстояло испить прусскому королю. Отчаянные маневры весной 1759 г. не позволили ему предотвратить соединение русских и австрийских войск. Теперь два сильнейших врага Пруссии совместно обрушились на нее, в то время как на севере, в Померании, действовали присоединившиеся к коалиции шведы. 12 августа у Кунерсдорфа армия союзников под командованием русского фельдмаршала Салтыкова и австрийского генерала Лаудона нанесла Фридриху II самое тяжелое поражение - он потерял почти всю свою армию. В ночь После битвы король, находившийся на грани самоубийства, писал в Берлин одному из своих министров: "Трижды я собирал солдат, пока не понял, что могу попасть в плен, и вынужден был покинуть поле битвы. Мой мундир в дырах от пуль, Подо мной пали две лошади. Мое несчастье в том, что я еще Жив... От армии в 48 тыс. человек не осталось и трех тысяч. Вокруг все бегут, я больше не господин своего народа... Я не выдержу этого жестокого испытания..."
Союзники, однако, не воспользовались плодами победы. Салтыков не сумел договориться с Дауном о стратегии даль-нейших действий и отступил в Польшу. "Сообщаю тебе о чуде Бранденбургского дома (т. е. династии Гогенцоллернов. - Я.Ш.) - писал Фридрих II брату Генриху. - Неприятель перешел через Одер, но не воспользовался возможностью окончить войну, дав новое сражение". Самостоятельно добить Пруссию австрийцы были не в состоянии: в 1760 г. король опять ухитрился набрать на английские деньги стотысячную армию, которая нанесла габсбургским военачальникам поражения у Лигница (15 августа) и Торгау (3 ноября). Вновь сыграли свою роль преимущества прусской военной школы - "быстрота движений, порядок, уверенность, с которымиделаются все распоряжения, словом, высшее понимание дела... от старшего начальника до последнего ефрейтора" (Егер, 624). После этих побед Саксония снова перешла в руки пруссаков. Ситуация становилась патовой.
Прусский король избрал новую тактику: укрывшись за стенами нескольких крепостей и валами укрепленного лагеря при Бундельвице, его армия не нападала, как раньше, а сама ждала наступления противника. Однако между Россией и Австрией не было единства. Новый русский командующий Бутурлин регулярно получал известия из Петербурга и знал, что императрица Елизавета тяжело больна. В случае смерти "матушки-государыни" престол переходил к ее племяннику, взбалмошному голштинцу Карлу Петеру Ульриху, в православном крещении Петру Федоровичу, большому почитателю Фридриха II. Царедворец Бутурлин не желал неприятностей и, невзирая на гнев австрийского командующего Лаудона, откладывал наступление на позиции пруссаков. 11 сентября русские и вовсе снялись с места и стали отходить на восток, оставив союзникам лишь небольшой корпус генерала Чернышева. Если бы циничный прусский король верил в Бога, он наверняка приказал бы служить благодарственные молебны.
Впрочем, в начале января 1762 г. судьба предоставила ему еще большее основание для того, чтобы воздать хвалу Все-вышнему. Елизавета Петровна скончалась, новый император
Петр III не только прекратил войну с Фридрихом, но и, к воз-мущению многих русских, без всякой компенсации возвратил королю Восточную Пруссию и остальные области, занятые Рос-сией. Более того, в июне был заключен русско-прусский союзный договор, согласно которому русские войска должны были выступить против недавних союзников. Однако до этого дело не дошло: 29 июня 1762 г. в результате бескровного переворота царь был свергнут собственной супругой, вступившей на престол под именем Екатерины II. Союз с Пруссией не состоялся, но мирный трактат новая государыня оставила в силе: она еще не чувствовала себя на троне достаточно уверенно для того, чтобы продолжать кровопролитную войну в Европе. Россия вышла из Семилетней войны. Поскольку Франция к тому времени неоднократно продемонстрировала свою необычайную слабость, Австрия фактически осталась один на один с Фридрихом. Но и у того уже не было ни сил, ни возможностей продолжать войну.
15 февраля 1763 г. в замке Губертусбург близ саксонского города Торгау был подписан мирный договор, в котором Австрия и Пруссия гарантировали друг другу территориальную целостность и неприкосновенность. Это означало, что Марии Терезии так и не удалось добиться желанной цели - вернуть Силезию. Правда, Фридрих II обязался поддержать кандидатуру эрцгерцога Иосифа на предстоящих выборах римско- германского короля, но много ли значил этот средневековый титул, коль скоро Пруссия была истощена, но не сокрушена и оставалась серьезным фактором германской и европейской политики? "Дипломатическая революция", затеянная Веной главным образом ради того, чтобы расправиться с прусским королем, не достигла своей цели. Впрочем, Семилетняя война имела для государства Габсбургов и некоторые положительные последствия. Две длительные войны за 20 лет привели к укреплению связей между отдельными частями монархии. Ее армия заметно усилилась в борьбе со столь грозным против-ником, как Пруссия. И, хотя огромный государственный долг связывал Вене руки, она извлекла определенную выгоду из упадка Франции, получив возможность вместе с Пруссией и Россией контролировать ситуацию в центре и на воотоке Европы.
Что касается союза Австрии с Францией, то Он оказался от-носительно долговечным и продержался до тех пор, пока в ре-зультате французской революции ситуация в Европе не измени-лась кардинальным образом. Символом этого союза стал брак одной из дочерей Марии Терезии - Марии Антонии, больше из-вестной как Мария Антуанетта, с французским дофином, буду-щим королем Людовиком XVI (1770). Трагическая история этой королевской четы хорошо известна: и Людовик, и Мария Антуа-нетта, на которой лежит значительная доля вины за обострение социальной обстановки во Франции и падение популярности королевской власти, попали в 1793 г. под "бритву революции" - якобинскую гильотину. Мария Антуанетта стала первой (но не последней) из Габсбургов, кто был казнен собственными под-данными.
* * *
Ослабление Франции и временное самоустранение Англии из континентальной политики привели к тому, что у Австрии, Пруссии и России, между которыми в результате Семилетней войны установился определенный баланс сил, руки оказались развязанными для одного из самых скандальных шагов в истории международных отношений - трех разделов Польши (Речи Посполйтой), в результате которых последняя более чем на 120 лет исчезла с карты Европы.
Польша давно уже была соблазнительной добычей для сильных и хищных соседей. Со второй половины XVI века, когда пресеклась династия Ягеллонов, королевская власть в Речи Посполйтой становилась все более слабой и в конце концов была отдана на откуп шляхетской вольнице. Структура польского общества напоминала венгерскую - при том, что отдельные группировки местного дворянства зачастую искали поддержки своих клановых интересов за рубежом, резко ослабляя и без того немощное государство. Принцип сословной свободы на польских сеймах был доведен до абсурда благодаря правилу liberum veto, согласно которому любое важное политическое решение могло быть принято только единогласно; единственный голос, поданный "против", блокировал работу сейма. Короли Саксонской династии, находившиеся на польском престоле с 1697 по 1763 гг., не сделали практически ничего для проведения столь необходимых реформ.
Стоит добавить, что экономика Польши пребывала в состоянии хронического упадка, немногочисленные города не играли никакой политической роли, а промышленность была крайне слаба. Самоироничная польская поговорка, согласно которой РоЫса па перогасИш ("Польша основана на беспорядке"), в XVIII столетии казалась не более чем констатацией факта. Речь Посполитая представляла собой государство многонациональное и многоконфессиональное: в обширных восточных провинциях страны - нынешних Белоруссии и западной Украине - преобладало православное население; кроме того, там жило немало униатов, приверженцев греко-католической церкви, а по всей стране было рассеяно весьма многочисленное еврейское меньшинство. По сути дела, Речь Посполитую можно считать еще одним центральноевропейским наднациональным проектом, подобным империи Габсбургов, однако косность польского общества и чрезвычайная слабость государственных структур Речи Посполитой обрекли ее на бесславную гибель. В 1764 г. на польский трон был избран Станислав Август Понятовский - умный, образованный, патриотически и реформистски настроенный, но слабый и нерешительный вельможа, который был когда-то любовником Екатерины II и считался ее креатурой. Конституционно-монархическая программа нового короля вызвала протест у консервативной аристократии, которая настаивала на сохранении традиционных шляхетских свобод. В 1768 г. между консерваторами и сторонниками реформ началась гражданская война, в которую под предлогом защиты свободы вероисповедания православных подданных Польской короны вмешалась Россия. Одновременно русские войска начали победоносное наступление на турок в Причерноморье. В Вене и Берлине были сильно обеспокоены успехами Петербурга.
Фридрих II, которому после пережитого в годы Семилетней войны совсем не хотелось воевать, решил ликщдировать напряжение, возникшее в русско-прусско-австрийском тре-угольнике, предложив соседям "закусить" слабой и неспокойной Польшей. Постепенно вырисовались контуры первого раздела несчастного государства. 5 августа 1772 г. в Петербурге было подписано соглашение, согласно которому Россия получила Ливонию и большую часть нынешней Белоруссии (площадью 92 тыс. кв. км с населением 1,3 млн. человек). Австрии достались Галиция, часть Подолии и польская Силе- зия - 83 тыс. кв. км с 2,6 млн. жителей. Пруссия стала обладательницей Западной Пруссии, Куявии и части Великой Польши (36 тыс. кв. км, 580 тыс. человек).
Несмотря на то что доля Пруссии была наименьшей, первый раздел Польши стал несомненным успехом Фридриха II, который смог убедить Петербург и Вену принять его план, избежал войны, которой боялся, и повысил свой международный пре-стиж. Кроме того, Восточная Пруссия теперь была соединена с остальными владениями Гогенцоллернов. Что же касается габсбургской монархии, то присоединенные территории на долгие годы стали одной из ее наименее развитых провинций, не имев-шей к тому же большого стратегического значения. Вдобавок эт-ническая картина Австрии стала еще более пестрой: подавляю-щее большинство новых подданных монархии составляли поляки и русины (закарпатские украинцы), что впоследствии добавило венскому правительству проблем, поскольку отношения между польскими дворянами-землевладельцами и украинским крестьянством в Галиции были весьма напряженными. Так что успех оказался сомнительным - если не считать того, что к официальному титулу Иосифа II добавились слова "король Галиции и Ло- домерии".
Умирающая Польша встрепенулась. 20 последующих лет стали для нее периодом экономического и культурного ожив-ления и определённых политических реформ, завершением которых стало принятие конституции 3 мая 1791 г. Это был вы-дающийся документ, который не только уничтожил многолетние недостатки польской государственной системы (liberum veto, конфедерации, выборность короля и т. п.), но и констатировал, что все сословия составляют нацию, дав тем самым понятию "нация" современное содержание. Проведенные изменения имели революционное значение. Но было поздно: либеральная конституция вызвала не только отпор консервативной части польской элиты, но и подозрения великих держав, которые видели в польских реформах проявление "французской революционной заразы". Вновь началась гражданская война, весной 1792 г. в поддержку оппозиционной Тарговицкой конфедерации выступили русские войска, и вскоре слабый и больной Станислав Август Понятовский подчинился давлению Петербурга, одобрив новое соглашение о разделе. Россия получила Украину и западную часть Белоруссии (250 тыс. кв. км, более 3 млн. жителей), Пруссия - Гданьск, Торунь и значительную часть Великой Польши (57 тыс. кв. км, 1 млн. человек). Австрия на сей раз осталась не у дел: она была занята войной с революционной Францией.
Но и это был еще не конец. В обглоданной тремя державами Польше ширилось патриотическое движение. В 1794 г. Тадеуш Костюшко поднял восстание, которое, однако, было жестоко подавлено русскими и прусскими войсками. Тем временем австрийская дипломатия, поняв, что решение польского вопроса может принять форму, невыгодную для Вены, развила активность - с тем, чтобы поучаствовать в дележе добычи. В ходе долгих переговоров удалось достичь компромисса, согласно которому Россия получила Литву, Курляндию и Волынь (120 тыс. кв. км), Австрия - остаток Галиции, части Великой Польши и Мазовии (47 тыс. кв. км), Пруссия же - оставшуюся часть Великой Польши с Варшавой (около 47 тыс. кв. км).
Польша перестала существовать. Для ее народа начался долгий период борьбы за национальное освобождение. Из трех же черных орлов, покончивших с орлом белым, в наибольшем выигрыше, несомненно, оказалась Россия, которая окончательно стала доминирующей державой в восточной части Европы. РЕВОЛЮЦИОНЕР БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ
"Видя, что состояние моего здоровья день ото дня ухудшается, я собрал врачей и распорядился, чтобы они дали письменное заключение о моем состоянии... - писал император, то и дело прерываясь, когда приступы кашля становились особенно долгими и мучительными. - Возможно, конец наступит очень скоро. Дорогой брат, не только во имя дружбы, но и во имя обязанностей перед теми государствами, которые в скором времени будут вверены Вам, я заклинаю Вас как можно скорее прибыть сюда... Наш дом ждет Вас и Ваших распоряжений... Времени уже не осталось; март грозит новыми болезнями".
Был февраль 1790 г. С замерзшего Дуная дул ледяной ветер, в венских кабачках бюргеры отогревались грогом и пуншем, осипшими от холода голосами отдавали команды офицеры дворцовой стражи, а в жарко натопленных покоях дворца Хофбург умирал от туберкулеза, болезни печени и нервного истощения император Иосиф II (1765-1790). Незадолго до смерти он сочинил собственную эпитафию: "Здесь лежит го-сударь, намерения которого были чисты, но ему не суждено было увидеть успех ни одного из своих начинаний". У умирающего императора имелись все основания для тоски и отчаяния. Надежд на выздоровление не было, и оставалось лишь уповать на скорый приезд из Тосканы брата и наследника, эрцгерцога Леопольда, которого Иосиф рассчитывал убедить в необходимости вопреки всем трудностям продолжать реформаторский курс. Однако и этой надежде не суждено было сбыться: Леопольд прибыл в Вену лишь 6 марта; сердце императора остановилось двумя неделями раньше. Ему не было и 49 лет.
Печальный конец этой жизни резко контрастирует с ее многообещающим началом. Иосиф был, наверное, самым желанным принцем в истории габсбургской династии. Его рождение в марте 1741 г. было воспринято родителями младенца, Марией Терезией и Францем Стефаном Лотарингским, венским двором и народом как добрый знак свыше, как символ надежды на то, что австрийский дом выйдет победителем из тех испытаний, которые обрушились на него после смерти Карла VI. Обстановка того времени отложила отпечаток на отношение матери к своему первенцу, а также на воспитание наследника и его положение при дворе: юный Иосиф всегда чувствовал свою исключительность и не считал нужным скрывать это. Именно здесь, наверное, кроются корни одной из главных черт характера императора - его непоколебимой уверенности в собственной правоте, которая, с одной стороны, давала ему силы для проведения радикальных реформ, а с другой - сделала его в конце концов объектом почти всеобщей ненависти.
Как и почему молодой Габсбург стал "революционером на троне", во многом остается загадкой. Но, как бы то ни было, к началу 60-х гг., когда ему исполнилось 20 лет, система взглядов Иосифа на государство, права и обязанности монарха в основном сложилась. Она нашла свое выражение уже в первой из нескольких объемных записок-трактатов, поданных наследником Марии Терезии. Это сочинение, написанное по-французски, называлось Reveries ("Мечты" или даже "Грезы"), но содержало совсем не мечтательскую программу дальнейших государственных преобразований, которые представлялись необходимыми молодому эрцгерцогу. В основе его концепции лежали две идеи, верность которым Иосиф сохранил до конца своих дней, - абсолютизм как предпосылка для проведения энергичных реформ в духе Просвещения и новый экономический порядок, благодаря которому могли финансироваться необходимые государственные расходы.
Мария Терезия не имела ничего против подобной политики и в значительной мере сама ее проводила. Однако подход Иосифа к важнейшим государственным проблемам был куда более радикальным по крайней мере по двум параметрам. Во- первых, наследник трона, в отличие от матери, был негативно настроен по отношению к аристократии, которую считал паразитическим сословием, чей консерватизм и стремление любыми путями сохранить свои привилегии служат серьезнейшим препятствием на пути преобразований. Во-вторых, роль самого государя, как ее понимал Иосиф, сводилась,, по сути дела, к положению хоть и облеченного неограниченной властью, но все же чиновника - первого чиновника государства. Именно государство считал молодой Габсбург высшей ценностью, служение которой - удел и долг монарха и всех его подданных. В Reveries впервые прозвучала фраза, которую можно считать политическим кредо Иосифа II: "Все принадлежит государству..."
Впоследствии Иосиф передал матери еще три подобных записки - в 1763, 1765 и 1768 гг. В них все более четко обозначались те методы, с помощью которых он хотел обновить и усилить монархию: ограничение прав аристократии, продолжение цент- рализаторской политики Марии Терезии, унификация законода-тельства во всех владениях Габсбургов, особенно в Венгрии, ко-торую Иосиф считал главным рассадником сепаратизма и дво-рянского консерватизма, облегчение положения крестьян как основного податного сословия, кардинальная реформа налоговой и финансовой системы, укрепление армии. Королева почти не возражала, но ее природная осторожность и отвращение к ра-дикализму вели к тому, что инициативы Иосифа спускались на тормозах. Став после смерти Франца I в 1765 г. римско-герман- ским императором и соправителем Марии Терезии в габсбург-ских землях, он получил лишь ограниченные полномочия, глав-ным образом в военной и дипломатической сферах. Во внешней политике молодой император проявил себя агрессивным правителем, жаждущим завоеваний. Иосиф II был одним из инициаторов участия Австрии в первом разделе Речи Посполитой, чему так сопротивлялась Мария Терезия. Кроме того, несмотря на свое восхищение Фридрихом II, император сознавал, что мощное государство, созданное его кумиром, представляет собой главную угрозу гегемонии Габсбургов в Центральной Европе. Для укрепления ведущей роли Австрии среди германских государств Иосиф в конце 70-х гг. задумал обменять южные Нидерланды (ныне Бельгию), оторванные от остальных земель монархии, на Баварию, где как раз скончался курфюрст Максимилиан III. Против этих планов решительно выступил Фридрих II, которому удалось сплотить вокруг себя большинство немецких князей. Тем не менее в начале 1778 года Иосиф двинул войска в Баварию. Началась "картофельная война", обязанная своим названием тому факту, что противоборствующие стороны избегали крупных сражений, зато успешно уничтожали запасы картофеля и других съестных припасов - на беду баварских крестьян.
Мария Терезия, постаревшая и больная, а потому еще более осторожная, снова выступила против замыслов сына и унизила Иосифа, начав за его спиной мирные переговоры с Фридрихом. По условиям Тешенского мира, подписанного в мае 1779 г., Австрии досталась лишь узкая полоска земли на юго-востоке Баварии, вдоль реки Инн (1шмег1е1, или "Ин- нская четверть"). Вдобавок Иосиф II надолго приобрел в Германии репутацию агрессивного и опасного монарха, а Фридрих II, наоборот, славу защитника интересов небольших немецких государств. "Картофельная война" нанесла очередной удар по и без того непрочной конструкции "Священной Римской империи германской нации".
В 80-е гг. Иосиф II продолжил военно-дипломатическое сближение с Россией. Император испытывал симпатию к другой просвещенной государыне, Екатерине II, и полагал, что совместными усилиями Россия и Австрия могут изгнать с Балкан общегй врага - османов. Вместе с "Семирамидой севера" Иосиф даже совершил поездку в Крым, откуда русская армия совсем недавно изгнала турок. В 1788 г. союзники начали новую войну против Турции. Проявив в боях личную храбрость, Иосиф, вставший во главе 250-тысячной армии, не сумел, однако, ни взять Белград, ни вообще добиться сколько-нибудь значительных успехов. В ноябре 1788 г. император, подхвативший в болотах под Белградом лихорадку, вернулся в Вену - больной, разочарованный и опустошенный. Война с турками продолжалась ни шатко ни валко до 1790 г., и заканчивать ее (без всяких приобретений для монархии) пришлось уже преемнику Иосифа II. Россия, нанесшая туркам благодаря гению Суворова ряд тяжелых поражений в Причерноморье, пожинала плоды победы, Австрия же вновь была Унижена. Одно из самых болезненных своих поражений Иосиф по-терпел в южных Нидерландах - нынешней Бельгии. Эта про-винция, доставшаяся Габсбургам после войны за испанское наследство, была отделена от остальных земель монархии, от-личалась от них особенностями экономического развития, политическими традициями и т. д. - словом, была "отрезанным ломтем", от которого Иосиф вполне оправданно хотел избавиться. После того, как план обмена Нидерландов на Баварию провалился, император принялся реформировать ад-министративную систему далекой провинции, беспощадно урезая права сословий и ремесленных цехов, отменяя древние брабантские вольности и борясь с влиянием церкви. Сестра императора Мария Кристина и ее муж Альбрехт Саксен-Те- шенский, назначенные в 1778 г. Марией Терезией правителями южных Нидерландов, не одобряли политику Иосифа, но сделать ничего не могли.
Летом 1787 г.ситуация резко обострилась. В Брюсселе была создана национальная гвардия, на улицах города появились баррикады. Иосиф II гнул свою линию и вместо уступок посылал в Нидерланды новые войска. Однако возмущение стало повсеместным, повстанцы нападали на деморализованные австрийские гарнизоны и разоружали их. Мария Кристина и Альбрехт вынуждены были бежать из Брюсселя, и к концу жизни Иосифа II южные Нидерланды оказались фактически потерянными для Габсбургов. Узколобая политика императора не позволила ему сыграть на противоречиях между разными группировками его противников - а таких противоречий было более чем достаточно, поскольку в национально-осво-бодительном движении в Австрийских Нидерландах причуд-ливым образом сочетались революционные, либеральные и консервативные элементы.
* * *
Впрочем, основное внимание Иосиф II уделял вопросам внутренней политики. Приступить к давно вынашиваемым реформам ему, однако, удалось лишь после смерти Марии Те- резии 29 ноября 1780 г. Император рыдал у смертного одра матери, которую, несмотря на все противоречия и ссоры между ними, он очень любил и глубоко уважал. Несчастная личная жизнь Иосифа II, о которой еще пойдет речь, сделала мать главной женщиной в его жизни. Потеря была невосполнима, и все же смерть Марии Терезии развязала Иосифу руки дня осуществления его политических замыслов.
Одним из первых и наиболее важных шагов императора стало освобождение крестьян. 1 ноября 1781 г. Иосиф II подписал Патент о собственности (Leibeigenschaftspatent), согласно которому крепостные превращались в полноправных подданных императора - лично свободных, пользовавшихся равенством перед судом и основными гражданскими правами. Первоначально патент действовал лишь в Богемии, Моравии, Крайне и Галиции, но затем был распространен и на другие наследственные земли. Однако передела земельных угодий не произошло: крестьяне освобождались без земли и в большинстве своем были вынуждены продолжать работать на Хрупных землевладельцев. Тем не менее патент 1781 г. имел огромное значение для экономического развития габсбургской монархии. Начался приток рабочей силы из сельской местности в города, что способствовало росту промышленности. Правительство поощряло возникновение высокопродуктивных хуторских хозяйств. Разбогатевшие крестьяне получили Возможность дать своим детям образование; выходцы из земледельческой среды пополняли ряды городской буржуазии, Чиновничества и интеллигенции. Таким образом, был дан заветный толчок модернизации центральноевропейского общества.
Следующим этапом аграрной реформы должно было стать введение единого поземельного налога. С этой целью в 1785 г. императорские чиновники начали составлять кадастры - списки всех земельных владений в монархии. По замыслу Иосифа И, каждый землевладелец должен был вносить в казну налог в раз-мере 12,22% годового дохода. Кроме того, крестьяне были обязаны платить помещику до 17,78% своего дохода. Последняя мера была особенно важна: тем самым крестьяне получали возможность выкупить свои повинности; барщина (Robot) заменялась фиксированной денежной податью, что позволяло земледельцу сосредоточиться на ведении собственного хозяйства. Это озна-чало неизбежный упадок поместного землевладения, обеднение и разорение многих помещиков, поэтому планы императора были встречены землевладельцами в штыки, особенно в Венгрии. После того, как в 1789 г. мадьярская шляхта начала публично жечь кадастры и вступила в контакт с Пруссией, намереваясь предложить венгерскую корону одному из Гогенцоллернов, уми-рающий Иосиф II был вынужден отменить эту реформу. Кресть-янские повинности сохранились вплоть до революции 1848 года. Более удачными оказались административные преобразования йозефинской эпохи (1780-1790). Их смыслом и целью была дальнейшая централизация монархии, ее окончательное превращение в единое государство. "Иосиф признавал, что принцип национальной автономии сглаживает многие проти-воречия внутри монархии, но он знал также, что современное государство не может существовать, если через каждые сто километров вступают в действие иные торговые и судебные правила, различные принципы сбора налогов и рекрутского набора в армию" (Magenschab Н, Josef II. Revolucionar z boy mi- losti. Praha, 1999. S. 92). Отсюда - стремление императора к унификации законов и правил, к созданию единого админи-стративного аппарата, чьей движущей силой становились често-любивые образованные чиновники незнатного происхождения, которых Иосиф противопоставлял консерваторам-аристократам. Назначенные императором окружные администраторы заменили выборных префектов и других представителей местных сословных собраний.
Важным инструментом централизации Иосифу II казалось придание немецкому статуса единого официального языка монархии, на котором должно было вестись все делопроиз-водство, административная переписка, разбираться дела в судах и т. д. Император не был ни германофилом, ни тем более на-ционалистом - для него речь шла прежде всего об укреплении идеи единого государства. Однако эта мера вызвала яростный отпор в Венгрии, где в ней усматривали унижение национального достоинства. До сих пор официальным языком Венгерского королевства была латынь, но германизаторская политика Иосифа II привела к появлению требований сделать таковым венгерский. Леопольд II, взойдя на престол, достиг компромисса с мадьярами, вернув нейтральной лытыни прежний статус.
Тем не менее административные преобразования йозе- финской эпохи сделали австрийский государственный аппарат куда более мощным и эффективным, превратили его в настоящую опору монархии, каковой он оставался до самого конца правления Габсбургов. Не менее важно и то, что чинов- ники-йозефинисты стали носителями духа австрийского го-сударственного патриотизма, который сохранился и развился в XIX столетии. Это было сознание принадлежности к созданному Габсбургами многонациональному и наднациональному государству, преданности этому государству и правящей ди-настии и долга перед ними. Таково было психологическое со-держание понятия "австриец" в габсбургской интерпретации, и именно такими австрийцами впоследствии ощущали себя как видные государственные деятели, так и рядовые чиновники Австрии и Австро-Венгрии, чье этническое происхождение было очень пестрым.
Иосиф II был одним из немногих Габсбургов, предпочитавших лично знакомиться с жизнью своих подданных. Подобно Карлу V, значительную часть своей жизни император провел в пути, посетив не только все наследственные габсбургские земли, но и другие страны Европы - Германию, Италию, Францию. В одной из моравских деревушек Иосиф лично прошел по полю за плугом, и образ "императора-пахаря" надолго вошел в число габсбургских легенд. Видя, насколько отличаются друг от друга условия жизни, нравы и традиции населения в разных провинциях монархии, император, однако, так и не осознал того, что своим практическим умом поняла его мать: нельзя рубить сплеча, в условиях зарождающегося, а кое-где, в первую очередь в Венгрии, уже весьма развитого национального самосознания, народам монархии необходима гибкая политика, не разжигающая, а наоборот, гасящая национальные страсти. Иосиф же не стеснялся подвергать патриотические чувства своих подданных слишком тяжелым испытаниям: так, он отказался короноваться королем Венгрии и Чехии (чтобы не быть связанным некоторыми положениями королевской присяги), а священную для венгров реликвию, корону св. Стефана, приказал перевезти в сокро-вищницу венского Хофбурга, как какое-нибудь ювелирное укра-шение. Централизм Иосифа II был слишком жестким, чересчур бескомпромиссным - и это стало причиной большинства поли-тических неудач "революционера на троне". Бескомпромиссность Иосифа II, его надменность-, непоколебимая уверенность в том, что лишь ему, просвещенному монарху, дано знать, что и как нужно делать для благоденствия государства и его подданных, в последние годы царствования сделали императора объектом всеобщих насмешек и плохо скрываемой неприязни. Значительно ослабив цензурные ограничения, Иосиф вскоре увидел, что Вена наводнена памфлетами и листками, в которых его политика и он сам подвергаются беспощадному бичеванию. В 1787 г. вышла в свет брошюра, название которо й било обитателя Хофбурга в самое сердце: "Почему император Иосиф не любим своим наро-дом?" Ответом императора стало ужесточение полицейского контроля, поощрение доносительства, усиление влияния при дворе графа Пергена, в ведении которого находились дела тайной полиции. Однако и этот слуга государя не был до конца предан ему: в начале 1790 года, когда ситуация в стране стала близка к критической, Перген оказался одним из инициаторов подачи Иосифу II петиции с требованием приостановки наиболее радикальных преобразований. 28 января тяжело больной император признал поражение: своим указом он отменил значительную часть собственных распоряжений - в первую очередь тех, что касались налоговой и земельной реформ.
* * * Иосиф II был верующим человеком, однако его взгляды на роль церкви в обществе и права некатолических поданных монархии заметно отличались от традиционного габсбургского благочестия. Несомненно, при жизни матери император никогда не решился бы на то, что он сделал 13 октября 1781 г., подписав Патент о веротерпимости. Этот документ гарантировал свободу вероисповедания протестантам и православным И возвращал им все гражданские права, включая возможность занимать государственные посты. Некоторые ограничения, впрочем, сохранялись: так, некатолические церкви и молельные дома не могли быть построены в центре города, в руках католических священников оставались регистрация актов гражданского состояния, определенный контроль за системой начального образования и т. д.
Евреи, в отличие от христиан-некатоликов, не получили полного гражданского равноправия, однако их положение тоже значительно улучшилось: отныне они могли заниматься рядом ремесел, к которым прежде не допускались, основывать и владеть не только торговыми, но и промышленными предприятиями и даже учиться в университетах. Евреям позволялось носить европейскую одежду без всяких обозначений своей религиозной принадлежности. Тем самым было положено начало ассимиляции значительной части еврейского населения Австрии, чешских земель и центральной Венгрии, его интеграции в местное общество, в котором многие представители этого народа стали позднее играть выдающуюся роль в качестве предпринимателей, финансистов, ученых, вра'тей, деятелей искусств, адвокатов, жур-налистов и т. д. В то же время еврейские общины Галиции, Сло-вакии, Трансильвании, отличавшиеся большей ортодоксальнос-тью и приверженностью своим традициям, предпочитали и даль-ше жить в определенной самоизоляции. Завоевав благодаря Патенту о веротерпимости расположение религиозных меньшинств монархии, Иосиф II, однако, восстановил против себя многих католиков - особенно после Того, как начал церковную реформу, направленную на фактическое подчинение церковной жизни интересам и нуждам государства. Император считал основной задачей церкви под- Держание общественной морали и воспитание паствы в духе Верности монархии, почитания законов, не только данных Богом, но и предписанных государем, распространение идей Терпимости и гуманизма. Император вел настоящую войну с монастырями и монашеством, которое считал бесполезным явлением, к тому же распространяющим в народе суеверия. С 1782 г. секуляризация монастырских владений, начатая по инициативе Иосифу И, приняла массовый характер: за один этот год свои обители вынуждены были покинуть более семи тысяч монахов и монахинь. Началось изъятие и инвентаризация ценностей, накопленных монастырями; от продажи их имущества только в 1783 г. казна получила около 15 миллионов золотых. При этом императорские чиновники допускали множество злоупотреблений, а многие ценнейшие исторические реликвии были уничтожены - по недосмотру, чрезмерному усердию или необразованности йозефинисюв.
Опасения Рима по поводу возможных последствий церковных реформ Иосифа II были столь серьезны, что весной 1782 г. папа Пий VI отправился с беспрецедентным визитом в Вену. Наверное, было бы преувеличением считать эту поездку "Каноссой наоборот". Напротив, восторженная встреча папского кортежа населением австрийских земель скорее проде-монстрировала, сколь велик авторитет церкви в глазах общества и насколько ничтожна социальная база йозефинизма, 23 марта Иосиф II принял папу в Хофбурге и был с ним весьма почтителен - в отличие от старого канцлера Кауница, который, по воспоминаниям очевидцев, "зубоскалил" и таким поведением лишь подтвердил свою давнюю репутацию безбожника. Впрочем, несмотря на пышный прием, никаких существенных уступок от Иосифа Пий VI не добился. Зато недоброжелатели императора во главе с венским архиепископом Мигац- ци получили поддержку непосредственно от папы, что в дальнейшем усилило их позиции в борьбе против йозефинизма.
* * * Весьма вероятно, что одной из причин излишнего упрямства и твердости, с которыми Иосиф II добивался модернизации своей страны, была неустроенная личная жизнь императора, одиночество, отсутствие в его жизни семейного тепла я любимых людей. В 1760 г. Иосиф женился на Изабелле Парм- ской - красивой, неглупой и обаятельной принцессе из младшей ветви династии Бурбонов, внучке Людовика XV. Это была первая и единственная любовь будущего императора. Но осенью 1763 г. юная супруга умерла от оспы, и эта смерть нанесла Иосифу глубочайшую душевную травму. "Это был счастливейший брак на свете, - вспоминал впоследствии безутешный вдовец. - Куда бы я ни поехал, всегда думал о том счастье, каким будет возвращение к ней! Мы разделяли беды и радости и так вместе провели череду счастливейших дней... И всего этого я оказался лишен. Ни одна женщина, ни одна принцесса не могла сравниться с ней. Я обладал этим сокровищем - и потерял его в 22 года".
Ослепленный любовью принц не догадывался, какой мукой оказалась жизнь при венском дворе для его жены, какая тайна скрывалась за "необъяснимыми" приступами тоски, которыми страдала Изабелла. Обнаруженная позднее переписка эрцгерцо-гини со своей невесткой, упоминавшейся выше Марией Кристи-ной (Мими), позволяет говорить о том, что двух молодых женщин связывало нечто большее, чем "нежная дружба", причем со стороны Изабеллы можно говорить о настоящей страсти. (Мария Кристина вела себя более сдержанно, да и ее сексуальность, оче-видно, была ближе к традиционной, о чем свидетельствовал позд-нейший весьма счастливый брак с Альбрехтом Саксен-Тешен- ским.) Изабелла жила в постоянном страхе, что истинный харак-тер ее отношений с невесткой каким-либо образом откроется, страдая от вечной душевной раздвоенности. Чувство долга и приличия заставляло принцессу создавать видимость счастливой семейной жизни, в то время как на самом деле присутствие мужа было для нее зачастую тягостным и даже мучительным. Иосиф никогда не узнал об этой драме и до конца жизни пребывал в плену иллюзий о своем кратком, но столь счастливом браке. Второй брак Иосифа - с Марией Йозефой Баварской, дочерью покойного врага Габсбургов, императора Карла VII, - был заключен в 1765 г. по настоянию Марии Терезии. Весьма Вероятно, что он так и не стал браком в полном смысле слова: Вскоре после свадьбы Иосиф II приказал заколотить двери, Ведущие из его покоев в комнаты нелюбимой жены. Ранняя смерть этой некрасивой тихони в 1767 г, (опять от оспы) была, наверное, освобождением для обоих супругов. После этого Иосиф утратил интерес к матримониальным планам, которые продолжала вынашивать его мать, и не согласился жениться в третий раз. В 1770 г. его ожидал новый удар: умерла семилетняя дочь императора, слабенькая, но милая и смышленая девочка, названная в честь бабушки Марией Терезией, последнее напоминание о любимой Изабелле. Душа императора окаменела окончательно.
Конечно, здоровый молодой мужчина не мог обойтись без любовных приключений, но у Иосифа II они, судя по всему, носили краткий и не слишком подобающий его положению характер. Согласно ходившим по тогдашней Вене слухам, его величество не гнушался "веселых домов", но, будучи человеком прижимистым, порой не проявлял той щедрости, которой ожидали от столь высокого гостя его мимолетные подруги. Отсюда - распевавшиеся жителями столицы куплеты о том, как "от нашей от Маргит кайзер Йозеф прочь летит" и т. п. Подобный способ "сближения с народом", конечно, не прибавлял императору популярности.
Среди многочисленных братьев и сестер у Иосифа также не было близких людей. Сестры, которых он не любил за склонность к интригам, отвечали на его язвительность тем, что настраивали Марию Терезию против старшего сына. Относительно неплохими были отношения Иосифа лишь с Марией Антуанеттой, однако поучающие письма-инструкции, которыми император бомбардировал сестру после ее французского замужества, вызывали раздражение и у нее. Не пылал любовью к Иосифу II и его брат и наследник Леопольд, написавший об императоре в 1779 г.: "Это человек, исполненный честолюбия, который все говорит и делает лишь для того, чтобы его похвалили и чтобы о нем все говорили в свете... Он сам не знает, чего хочет, все вызывает у него одну лишь скуку... Он не терпит противоречий...". Характеристика весьма критическая и, очевидно, не совсем справедливая.
Кем же все-таки был император Иосиф II? Пожалуй, не найти в истории династии Габсбургов фигуры более противоречивой и вызывавшей столь противоположные оценки у современников и потомков. "Для австрийского либерализма во рее времена Иосиф был национальным героем; для антиклерикалов - великим "очистителем веры"; для австрийских немцев, особенно в Богемии и Моравии, - "Иосифом Немцем"; для радикалов и демократов - "народным императором" и "освободителем крестьян"; для консервативных католических кругов - "врагом церкви", "вульгарным рационалистом" и "доктринером" (Wandruszka. The House of Habsburg, 155), Все это говорилось об одном и том же человеке, и, что интересно, все или почти все из перечисленного - в значительной степени правда. Как и каждая выдающаяся историческая личность, Иосиф II был сложнее, чем любые стереотипные представления о нем.
Очевидно, что стержнем его характера было чувство собственного долга и ответственности перед Богом, династией и государством (но не перед народом, который император собирался облагодетельствовать без его участия). Иосифа II ни в коем слу-чае нельзя считать либералом, хоть он был знаком с трудами французских просветителей и разделял некоторые из их идей. Однако представления о народном суверенитете и естественном равенстве, эти краеугольные камни идеологии Просвещения, были ему глубоко чужды. Он оставался человеком XVIII столетия и Габсбургом, то есть абсолютистом, католиком (несмотря на внешнюю революционность его церковной политики) и носителем наднациональной династической идеи. Но и расхожее мнение о том, что "просвещенный деспот Иосиф был прежде всего деспот, а уже потом - просвещенный", на наш взгляд, упрощает ситуацию: черты просвещенности и деспотизма были теснейшим образом переплетены в этом сложном характере. Причины неудач Иосифа II кроются, с одной стороны, в едооценке им силы национального и регионального патриотизма народов монархии, а с другой - в явной переоценке собственных сил и возможностей. Император во многом опередил свое время, а потому был просто обречен на поражение, Которое, как показала дальнейшая история, было тактическим, а не стратегическим. Ведь несмотря на то, что последние месяцы его жизни стали сплошным отступлением и уничто-жением сделанного ранее, Иосиф все-таки многое успел. Он продолжил начатый при Марии Терезии процесс интеграции различных провинций монархии, и к концу его правления земли Габсбургов фактически стали единым государством, хоть его целостности еще угрожали многие опасности, в значительной степени порожденные слишком радикальной йозефинистской политикой. Потребовалось краткое, но исторически важное царствование Леопольда II (1790-1792), чтобы устранить эти перекосы и, не отказываясь полностью от наследия йозефинизма, поставить его на службу интересам монархии.
ПЕРЕД БУРЕЙ
К концу XVIII в. в Вене жило более 200 тыс. человек. За годы правления Марии Терезии и Иосифа II габсбургская столица разрослась, приобрела блеск и величие одного из ведущих политических и культурных центров Европы. Улицы, где находились императорские дворцы, особняки аристократов и богатых горожан, театры и общественные здания, еще отделяли от остальных, более бедных кварталов, старые укрепления, которые будут снесены позднее, при Франце Иосифе. Однако Вена уже становилась единым большим городом, обладавшим тем неповторимым обаянием, которое отличает столицу Австрии и сегодня.
Это был разноязыкий город, многонациональный, как и вся монархия, центром которой он являлся. При дворе говорили в основном по-французски, хотя родным языком большей части аристократии был немецкий, и сама Мария Тере- зия во время важных переговоров или в минуты душевного волнения нередко переходила на венский диалект. Так, когда в феврале 1768 г. ей во время театрального представления доложили о рождении у эрцгерцога Леопольда сына (будущего Франца II/I), королева чуть ли не на весь зал воскликнула: "Poldl hat а Buam!" ("У Польдля мальчишка!"). Все чаще на приемах и балах в Хофбурге и Шёнбрунне слышалась венгер- екая речь: Габсбурги всячески старались привлечь склонных к неповиновению мадьярских магнатов на свою сторону, а что могло быть более притягательным для аристократа, чем роскошь императорского двора? На улицах же Вены звучали также чешский, словенский, итальянский... Последний был главным образом языком театра и оперы, но в последние годы XVIII века благодаря деятельности гениев ав-стрийской музыки - Моцарта, Гайдна, Глюка - постановки на немецком стали теснить произведения итальянцев. Благосостоя-ние композиторов, художников и артистов в ту пору, однако, слишком сильно зависело от благосклонности меценатов, глав-ным из которых считал себя Иосиф II. Согласно известному ис-торическому анекдоту, после премьеры "Женитьбы Фигаро" им-ператор, не обладавший хорошим музыкальным слухом, упрекнул автора: "Слишком много нот, дорогой Моцарт!" На что получил дерзкий ответ: "Какие именно ноты имеет в виду Ваше Величество?" Великая музыка Моцарта, как и произведения его современников, доносит до нас колорит тогдашней Вены - города, из которого к тому времени почти исчез мрачноватый, торжественно-напыщенный дух эпохи барокко. В Вене умели веселиться и любили жизнь, хотя у этой жизни хватало и темных сторон. На город то и дело обрушивались эпидемии. Оспа и холера (чума в XVIII столетии, к счастью, перестала быть бичом Европы) не щадили ни простолюдинов, ни аристократов, ни членов императорской семьи. В особенно лютые зимы на улицах бедняцких кварталов валялись трупы замерзших, а по весне прибрежные районы столицы то и дело оказывались под дунайскими волнами. Во время одного из особенно сильных наводнений Франц I, супруг Марии Терезии, лично руководил спасательными работами и раздавал пострадавшим Деньги, одежду и продовольствие. По-прежнему высокой оставалась смертность, 50-летний мужчина считался едва ли не стариком. При Иосифе II было сделано многое для помощи бедным и больным, построено несколько ночлежных домов и большая городская больница. Не забывали власти и о развлечениях для народа: так, Иосиф впервые открыл для доступа публики знаменитый парк Пратер, где то и дело устраивались праздничные гуляния и фейерверки.
Пестрая и шумная Вена резко выделялась среди прочих городов монархии, значительно превосходя их и численностью населения, и интенсивностью культурной жизни, и развитостью городской инфраструктуры (при всем убожестве последней, если исходить и° современных представлений). Тем не менее и в Буде, Пеште, Праге, Загребе в последние годы XVIII в. становятся заметны приметы модернизации: появляются мануфактуры и первые фабрики, больше становится мастерских, меняльных контор, лавок, открываются новые школы, церкви, больницы, театры... А вот обширные сельские районы Венгрии, Моравии, Трансильвании, Хорватии правление монархов-реформаторов, казалось, почти не затронуло: здесь было царство патриархальности, бедности и необразованности, что позволило канцлеру Меттерниху впоследствии заметить, что "Азия начинается за восточными воротами Вены".
Особенно заметно это было в Венгрии, фундаментом экономики которой оставалось сельское хозяйство, основанное на крупном помещичьем землевладении. В политическом плане венгерский народ по-прежнему представляли несколько десятков тысяч дворян, которые считали себя единственными выразителями воли нации и в большинстве своем отличались квасным патриотизмом в духе лозунга тех лет - Extra Hungariam поп est vita ("Вне Венгрии жизни нет"). По отношению к другим народам, обитавшим в землях короны св. Стефана, это сословие не испытывало ничего, кроме презрения; так, о словаках, составлявших одно из наиболее крупных национальных меньшинств Венгрии, говорили: Tot ember nem ember ("Словак - не человек"). Идеи Просвещения затронули определенную, хоть и небольшую, часть мадьярской шляхты, которая положительно отнеслась к йозефинистским преобразованиям. Прежде всего это относится к протестантам, которым Патент о веротерпимости открыл путь к государственной карьере. Тем не менее политические представления венгерской элиты в целом к концу правления Иосифа II представляли собой удивительный коктейль из либерально-конституционных, националистических и традиционалистских идей. Эта идеологическая смесь, возникшая в результате реакции венгерского общества на радикализм Иосифа И, в 1790-1792 гг. едва не вызвала новое столкновение Венгрии с Габсбургами. Умиротворение венгров стало одной из главных задач нового императора Леопольда II.
* * *
В отличие от своего покойного брата, Леопольд в совершенстве владел искусством divide et impera (разделять и властвовать). Ему удалось сыграть на внутривенгерских противоре-чиях и, умело сочетая политику кнута и пряника, в считанные месяцы усмирить непокорное королевство. Хватило нескольких, хоть и значительных, уступок: отмены налоговой реформы, уничтожения кадастров, возвращения латыни статуса официального языка и т. д. Корона св. Стефана была торжественно возвращена в Венгрию. Духом примирения проникнут и манифест Леопольда, изданный по случаю его коронации в качестве венгерского короля 15 ноября 1790 г. Сейм, в свою очередь, проявил подчеркнутую лояльность короне, избрав новым палатином (наместником) Венгрии эрцгерцога Александра Леопольда - одного из сыновей императора. (Эта традиция сохранялась вплоть до революции 1848 г.; так возникла одна из младших ветвей Габсбургов - венгерская.)
Вскоре выдохлось восстание в южных Нидерландах, и им-ператорские войска беспрепятственно вернулись в Брюссель. И здесь Леопольду пришлось во имя мира пообещать подданным восстановить все привилегии и старинные законы, действовавшие в этой провинции во времена Марии Терезии (манифест 10 декабря 1790 года). Результат был налицо: позиции Вены, выглядевшие в последние месяцы жизни Иосифа II почти безнадежными, оказались практически полностью Восстановлены Леопольдом II.
Это связано, несомненно, не только с политическими талантами и удачливостью нового императора, но и с заработанным им к тому времени в Европе авторитетом умелого и либерального
правителя, каковым Леопольд зарекомендовал себя за четверть века, проведенную им в Великом герцогстве Тосканском. Пьетро Леопольдо, как называли его здесь, был, несомненно, одним из лучших правителей, когда-либо владевших этой итальянской провинцией, унаследованной им от отца - Франца Стефана Ло- тарингского. Герцог упорядочил внешнюю и внутреннюю тор-говлю, введя единый торговый сбор, что способствовало оживле-нию экономики Тосканы. Была создана передовая для того вре-мени система социальной помощи, открыто множество новых больниц, осушены болота, служившие рассадником лихорадки, пропагандировалось оспопрививание и другие профилактические меры. Леопольд запретил пытки, упростил судопроизводство, а свод тосканских законов, опубликованный в 1786 г., служил образцом для многих европейских государств. А вот в области церковной политики герцог, настроенный не менее реформатор-ски, чем егр брат, благоразумно воздержался от радикальных мер, поскольку понял, что в Тоскане, где влияние церкви было чрезвычайно сильным, преобразования йозефинистского толка не вызвали бы ничего, кроме всеобщего возмущения. Действия Леопольда были продиктованы его либеральными убеждениями, которые в чем-то перекликались со взглядами Иосифа II, но были куда более последовательными. Незадолго до вступления на императорский престол Леопольд писал сестре Марии Кристине: "Я убежден в том, что государь, даже наследственный, - лишь представитель своего народа, ради которого он живет и которому обязан посвящать свой труд и свои заботы; я верю в то, что каждая страна должна иметь законодательно закрепленные отношения или договор между народом и государем, ограничивающий полномочия последнего, так что в случае, если монарх не подчиняется законам... повиновение ему перестает быть долгом под данных". В этих словах заключена вполне законченная либерально-конституционалистская программа, В отличие от своего предшественника, император Леопольд признавал суверенитет народа й его право контролировать действия государя. Именно Леопольдом II начинается традиция габсбургского либерализма, выразителями которой в XIX в. стали двое его сыновей - эрцгерцоги Карл и Иоганн, а позднее (с некоторыми оговорками) кронпринц Рудольф, сын Франца Иосифа I. Ни одному из названных лиц не удалось в сколько-нибудь значительной степени воплотить свои идеи в жизнь - по крайней мере в масштабах всей страны. Тем не менее само существование либеральной альтернативы способствовало переходу к конституционной монархии при Франце Иосифе, постепенному приспособлению политической и административной системы габсбургского государства к требованиям новой эпохи. Смягчив негативный эффект, вызванный радикально- деспотическим реформизмом старшего брата, Леопольд II не успел приступить к осуществлению собственных либеральных замыслов. В конце февраля 1792 г. он простудился, начался скоротечный плеврит, и 1 марта 44-летний император умер. Через пять дней, спустя ровно два года после его прибытия в Вену, тело Леопольда II было похоронено рядом с несколькими поколениями его предков в склепе венской церкви капуцинов. Скоропостижная смерть не позволила императору дать ответ на вопрос, становившийся главным для австрий-ской политики: какой курс избрать по отношению к Франции, где набирала обороты машина революции?
Исходя из своих убеждений, Леопольд поначалу не видел в событиях во Франции ничего вредного и опасного. Косность и коррумпированность французской монархии были для него столь же очевидны, как легкомыслие и стяжательство сестры императора Марии Антуанетты и слабость ее мужа Людовика XVI. Передача законодательной власти в руки народных представителей, предусмотренная либеральной французской конституцией 1791 года, при сохранении за монархом исполнительной власти и ряда других полномочий, вполне со-ответствовала взглядам самого Леопольда. Однако умеренное крыло французских революционеров постепенно оттеснялось на задний план радикалами, со стороны которых все чаще звучали угрозы в адрес королевской семьи. Это уже не могло не вызывать беспокойства в Вене.
В июне 1791 года Людовик XVI, Мария Антуанетта и их дети попытались бежать из Франции, но были остановлены в Варение и силой возвращены в Париж. Фактически король и его семья стали заложниками революции. 6 июля Леопольд II послал ноты монархам Англии, России, Пруссии, Испании, Пьемонта и Неаполя с призывом объединить усилия для того, чтобы "восстановить честь и свободу короля и положить конец эксцессам французской революции". Полтора месяца спустя император встретился в Пильнице с прусским королем Фрид-рихом Вильгельмом II и подписал с ним конвенцию, согласно которой Австрия и Пруссия обязались прийти на помощь королю Франции и его семье в случае, если бы последним угрожала серьезная опасность. В феврале следующего года, за несколько недель до смерти Леопольда, Пильницкая конвенция была дополнена австро-прусским договором об оборонительном союзе.
Так была заложена основа будущих многочисленных антифранцузских коалиций. Незадолго до смерти тон высказываний императора стал угрожающим: "Если французы хотят войны, - писал он, - то они ее получат и увидят, что... Леопольд Миролюбивый умеет воевать. И платить за это придется им". Воевать, однако, пришлось уже не Леопольду, а его старшему сыну. Монархия вступала в критический период своей истории, события которого вначале поставили государство Габсбургов на грань уничтожения, но затем привели к сплочению его народов в борьбе с небывало сильным противником и в конечном итоге - к победе. IV. Схватка с революцией (1792-1815)
ХРОНИКА ПОРАЖЕНИЙ:
ВАЛЬМИ - КАМПО-ФОРМИО
Часть вторая ИМПЕРИЯ
Леопольд II, подобно своему отцу Францу Стефану, был, как иронически заметил один современник, "неутомимым народонаселителем": он произвел на свет 16 законных детей и одного внебрачного потомка, став таким образом "стволом" ветвистого генеалогического древа Габсбургско-Лотарингской династии. Сыновья Леопольда оказались в большинстве своем неординарными личностями. Эрцгерцог Карл снискал славу единственного австрийского полководца, которому удалось (правда, лишь однажды) нанести поражение самому Наполеону; эрцгерцог Иоганн, управляя одной из австрийских провинций - Штирией, был известен всей Европе как просвещенный и дальновидный государственный деятель; эрцгерцог Иосиф, ставший после смерти брата Александра Леопольда венгерским палатином (1795), приложил немало усилий, чтобы наладить сотрудничество Между династией и непокорным мадьярским дворянством; эрцгерцог Райнер, интересовавшийся естественными науками, был также неплохим финансистом и достойно проявил себя на посту вице-короля Ломбардии и Венеции, хоть и не смог предотвратить революционные события в Милане (1848). Но по иронии судьбы высшая власть досталась, наверное, наименее одаренному из братьев - Францу II (1792- 1806, в 1804-1835 - Франц I Австрийский). Об императоре Франце принято говорить, с одной стороны, как о монархе, лишенном воображения и враждебном каким- либо реформаторским устремлениям, этаком воплощении духа бюрократизма и косности. С другой стороны, в нем видят импе-ратора-мещанина, символ эпохи бидермайера - культурного стиля и образа жизни, свойственного средним слоям германско-го общества первой половины XIX века. Итак, невпечатляющая смесь чиновника-сухаря и примерного отца семейства на габс-бургском троне? И да, и нет. Несомненно, Франц П/1 не выгля-дит выдающимся государем не только на фоне своего главного противника - Наполеона, но даже в сравнении, например, с Александром I. Однако действия австрийского императора и ха-рактер его политики должны оцениваться в первую очередь как результат чрезвычайно неблагоприятных обстоятельств, в кото-рых прошла первая половина его долгого царствования - с мо-мента вступления на престол в 1792 г. до окончательной победы над "корсиканским чудовищем" в 1815-м. Борьба с революцией, воплотившейся в Бонапарте и едва не погубившей дело многих поколений Габсбургов - дунайскую монархию, прошла через всю жизнь Франца П/1 и вполне закономерно превратила стар-шего сына либерального императора Леопольда в закоренелого консерватора. Эту борьбу Франц вел не слишком удачно (вплоть до 1813 г., когда против измотанного Наполеона объединились силы всей Европы), однако неизменно сохранял характерные для Габсбургов чувство верности долгу и веру в свое предназна-чение. Если истинно старое утверждение, согласно которому подлинное величие не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы, сто раз упав, суметь сто один раз подняться, императору Францу и его монархии нельзя отказать в таком величии. Лишь после самого жестокого иасвоих поражений - в 1809 г., стоя на краю пропасти, австрийский император поступился принципами, вступив в союз с ненавистным Бонапартом и даже отдав ему в жены свою старшую дочь. Но стоит ли сурою осуждать за это монарха, спасавшего свое государство от окончательного крушения? Воспитание при дворе строгого, властного и эксцентричного Иосифа II, которого его племянник одновременно обожал и боялся, с одной стороны, сделало будущего императора образованным и любознательным человеком, с другой же -
исковеркало его натуру, которая, по наблюдениям современников, была очень противоречивой. В характере Франца перемешались "неумолимая строгость и личная доброта, искренняя забота о благосостоянии подданных и беспощадное подавление любых устремлений к духовной свободе, постоянный страх перед революцией и безразличие к ударам судьбы" (Кайзеры, 350). Внешне спокойного и даже холодного, но на самом деле весьма нервного и не уверенного в себе молодого человека (он грыз ногти до мяса, так что был вынужден, дабы отучиться от этой привычки, какое-то время постоянно ходить в перчатках) в возрасте 24 лет ждало нелегкое испытание: после неожиданной смерти отца (за ним через месяц с небольшим последовала и мать, императрица Мария Людовика) он стал повелителем огромной страны, которая стремительно летела навстречу столкновению с революционной Францией.
20 апреля 1792 г. в ответ на очередной австрийский ультиматум, касавшийся судьбы королевской семьи, Законодательное собрание Франции объявило войну "королю Богемии и Венгрии". Такая формулировка титула была вызвана тем, что, во-первых, Франц еще не был официально избран главой "Священной Римской империи", а во-вторых, в Париже не хотели конфронтации с германскими государствами, которая могла произойти, если бы война была объявлена Францу как немецкому имперскому князю. Однако помешать вступлению в войну Пруссии на стороне "венгерского и чешского короля" эта уловка не смогла. Ровно через пять месяцев войска Франции, где к тому времени пала монархия, праздновали первую крупную победу: 20 сентября им удалось потеснить союзные силы у деревушки Вальми. От этого сражения ведется отсчет эпохи революционных и наполеоновских войн. Первое пора-жение вымуштрованных пруссаков и опытных австрийцев стало холодным душем для монархической Европы: оказалось, что армия, воюющая за идею, способна побеждать, даже не обладая блестящей выучкой и численным превосходством. 6 ноября французы закрепили успех, разбив австрийцев при Жемаппе. Вскоре Франц II с ужасом выслушал доклад о том, Что все южные Нидерланды заняты противником.
В последующие два года военное счастье склонялось то на одну, то на другую сторону. Теснимая со всех сторон, якобинская республика летом 1793 года перешла к новому способу формирования армии: была введена levee en masse - всеобщая воинская повинность; под ружье поставили невиданное количество солдат - более 750 тыс. Все силы государства, подхлестываемого террористической машиной Робеспьера, были брошены на ведение войны. Результаты не замедлили сказаться: к началу 1794 г. французская территория была очищена от войск противника, а затем революционные дрмии перешли в наступление на всех фронтах. В битве при Флерюсе 23 июня 1794 г. силы коалиции были наголову разбиты. Французы вновь заняли южные, а затем и северные Нидерланды (Голландию). Первая антифранцузская коалиция, старательно сколоченная Англией (в ее состав вошли Австрия, Пруссия, Пьемонт, Голландия, Неаполь, Испания, Португалия и Россия - последняя, впрочем, лишь формально), стала разваливаться.
Положение Австрии в этот период оказалось особенно сложным. Как и в XVIII в., она была вынуждена сражаться с Францией главным образом на английские деньги: собственных средств для ведения продолжительных и дорогостоящих кампаний не хватало. Только в 1794-1797 гг. объем британских субсидий Вене составил более 6 млн. 200 тыс. фунтов. Между тем баланс сил в Европе к началу XIX в. по сравнению с эпохой войн за испанское и австрийское наследства сильно изменился. Во-первых, Франция - впервые после Людовика XIV - вновь достигла такого положения, при котором могла успешно противостоять остальным континентальным державам. Во-вторых, превосходства Великобритании на морях уже было недостаточно для того, чтобы принудить Париж к миру, как это случилось в 1748 и 1763 гг.
Стремительная карьера Наполеона Бонапарта резко снизила шансы Австрии на военный успех. Франц II/I сам не был страте-гом, хотя несколько раз появлялся на передовой. Под знаменами императора служили в целом толковые, но не блиставшие талан-тами генералы, - а для того, чтобы противостоять Наполеону, нужен был военачальник, способный хотя бы отчасти сравниться с ним в полководческом искусстве. Таковым среди австрийских полководцев был разве что эрцгерцог Карл. Третий сын Леопольда II рос тихим и болезненным мальчиком (он страдал эпилепсией), однако с детства проявлял живой интерес к военному делу. С 1793 г. молодой эрцгерцог участвовал в войнах против Франции. Три года спустя император Франц назначил его главнокомандующим австрийскими войсками на южногерманском фронте. Здесь Карлу удалось не только отразить наступление противника, но и оттеснить его за Рейн. Однако основным театром военных действий к тому времени стала Италия, где австрийцы не смогли ничего про-тивопоставить стремительному продвижению армии Бонапарта. В октябре 1797 г., когда французы, занявшие весь север Италии, вторглись в Штирию и угрожали походом на Вену, Австрии пришлось заключить с Бонапартом, действовавшим практически без консультаций с французским правительством, невыгодный мир в Кампо-Формио. Император смирился с потерей южных Нидерландов и Ломбардии, а также возникновением в Италии нескольких "республик-сестер" - марионеточных государств, являвшихся де-факто французскими протекторатами. Единственным приобретением Австрии стала Венеция. Условия Кампоформийского мира настолько не устраивали Вену, что новое столкновение с Францией становилось лишь вопросом времени.
ХРОНИКА ПОРАЖЕНИЙ: КАМПО-ФОРМИО - АУСТЕРЛИЦ
Уже к 1799 г. сложилась вторая антифранцузская коалиция, членами которой стали Англия, Австрия, Россия, Турция, Неаполь и Португалия. Основное финансовое бремя ведения войны легло, как всегда, на Лондон, в военном же отношении опорой коалиции были русские и австрийские войска. Царь Павел I вызвал из ссылки опального фельдмаршала Суворова, который встал во главе союзной армии в Италии. Поскольку Бонапарт к тому времени увяз в песках Египта, русский полководец стал хозяином положения на итальянском фронте. В течение нескольких месяцев почти все территории, завоеванные два года назад Наполеоном, были потеряны французами. Эрцгерцог Карл, вновь назначенный командовать войсками на юге Германии, тоже теснил противника, хотя его наступление на швейцарском направлении понемногу застопорилось.
Между русскими и австрийцами все чаще возникали про-тиворечия: Суворов предлагал наступать непосредственно на Францию, стратеги из венского гофкригсрата считали это слишком рискованным. Вдобавок их начало беспокоить влияние, которым благодаря своим победам стали пользоваться русские в Италии. Бесконечные ссоры между союзниками привели к тому, что Суворов, брошенный австрийцами, решился на отчаянный шаг - знаменитый переход через Альпы, ставший великолепным, но все же отступлением. Поведение союзников и разгром французами корпуса Римского-Корсакова привели к тому, что эксцентричный Павел I отдал войскам приказ возвращаться домой. В политике Петербурга произошел резкий поворот в сторону сотрудничества и даже союза с Францией. Австрия - во многом по собственной вине - вновь оказалась в изоляции.
К тому времени в Вене разразился политический кризис. Дальновидный эрцгерцог Карл настаивал на том, что громоздкая военная машина монархии, равно как и ее финансы, нуждается в серьезных реформах, без которых успешно противостоять Франции невозможно. Император и его советники опасались Карла, в котором многие в Австрии видели потенциальную замену нерешительному и слишком консервативному Францу. Эрцгерцога принуждали не заниматься политикой и сосредоточиться на чисто военных вопросах. Он не мог согласиться с этим и подал в рт- ставку. Вдобавок в 1800 г. закатилась звезда барона Тугута, определявшего внешнюю политику монархии в первые годы правления императора Франца. Образовался вакуум власти, венский двор погрузился в трясину интриг. Тем временем Наполеон, который вернулся из Египта и совершил-в ноябре 1799 г. военный переворот во Франции, в качестве первого консула республики развернул контрнаступление на итальянском фронте. 14 июня 1800 г. основные силы французов и австрийцев сошлись в битве при Маренго. Австрийская армия, обладав- щая численным перевесом, начала теснить противника, и ее командующий, старый фельдмаршал Мелас, даже отправил в Вену гонцов с вестью о победе, но вовремя подоспевшая колонна генерала Дезе ударила австрийцам во фланг и тыл, решив исход сражения в пользу Наполеона. Полгода спустя, 3 декабря, генерал Моро, пользовавшийся репутацией лучшего после Бонапарта полководца Франции, нанес австрийцам жестокое поражение у Хохенлиндена в Баварии. Французы вошли в Ти-роль, безопасность Вены вновь оказалась под угрозой. Война была проиграна.
9 февраля 1801 г. представители Австрии и Франции подписали мирное соглашение в Люневиле. Согласно его условиям, восстанавливались все приобретения Франции, закрепленные за ней в Кампо-Формио; кроме того, французская граница перемещалась к Рейну, мелкие германские князья, потерявшие свои владения на левом берегу этой реки, должны были получить компенсацию за счет правобережных земель. Так начался процесс передела земельных владений в западной и южной Германии, завершившийся окончательным распадом и исчезновением "Священной Римской империи".
Заседания Регенсбургского рейхстага закончились в марте 1803 г. принятием итогового постановления специальной комиссии, согласно которому карта и внутреннее устройство древней империи менялись кардинальным образом. Прежде всего в невиданных до тех пор масштабах проводилась секуляризация церковных владений, число германских князей-епископов сокращалось с 81 до 3! Не менее впечатляющим было лишение 45 из 51 имперского города их статуса. Эти города, как и многие другие мелкие субъекты империи, подлежали медиатизации - переходу из непосредственного подчинения империи в ведение других ее субъектов. Поскольку этот процесс проходил под наблюдением и даже давлением со стороны Франции, неудивительно, Что наибольших территориальных приобретений добились те Германские государства, которые поддерживали с Парижем союзнические или добрососедские отношения - Пруссия, Бавария, Баден и Вюртемберг. В 1803 г. таким образом завершился первый этап создания "третьей Германии" - дружественной Франции группы немецких княжеств, которая служила одновременно буфером и противовесом Австрии и Пруссии. Тем самым "Священная Римская империя" была обречена на скорую смерть. К тому же благодаря происшедшим изменениям впервые в истории большинство в коллегии курфюрстов получили протестанты, что грозило Габс-бургам в будущем потерей императорской короны. Помешать этому разгромленная Австрия никак не могла. Ей оставалось лишь приспосабливаться к новым условиям. Когда летом 1804 г. во Франции в результате плебисцита Наполеон был провозглашен наследственным императором, Франц II, в свою очередь, объявил об учреждении титула австрийского императора в своих родовых землях и стал носителем этого титула под именем Франца I. Был учрежден именно титул императора, но не империя, поскольку по внутриполитическим причинам Франц не мог уничтожить Венгерское и Чешское королевства как самостоятельные, с формально- юридической и исторической точек зрения, государственные образования. Наоборот, титул австрийского императора был сопряжен с титулами венгерского и чешского короля. Как писал Франц I эрцгерцогу Иосифу, "титул императора будет закреплен за представителями австрийского правящего дома, но ни название, ни статус стран, входящих в состав монархии, не изменятся". Собственно говоря, "старый новый" император под давлением обстоятельств всего лишь законодательно оформил то, что давно уже было историческим фактом, а именно - зависимость влияния и веса Габсбургов в европейской политике от "этой империи (Австрийской. - Я.Ш.) как единого целого (Сезаш^екИ), а не от избрания курфюрстами на трон "Священной Римской империи"... Прагматическая санкция создала настоящую взаимосвязь между землями Габсбургов; возникновение Австрийской империи принесло новый титул государю и новое название его владениям, не более того" (Капп, 1,15-16).
После Люневильского мира позиции эрцгерцога Карла при венском дворе снова усилились. Брат императора был назначен главой гофкригсрата и приступил к давно задуманной ям военной реформе, тесно связанной с упорядочением финансов монархии. Однако сделать он успел немного, поскольку в Вене опять начала брать верх "партия войны". Карл был убежден, что очередное столкновение с Наполеоном закончится новой катастрофой, если Австрия не сумеет выиграть время и тщательно подготовиться к войне. Но изменение позиции России, где молодой царь Александр I и аристократическая элита не скрывали ненависти к Наполеону, вдохнуло надежду на успех в сердца австрийских сторонников реванша. Ряд событий 1804-1805 гг. - захват и казнь французами герцога Энгиенского (представителя династии Бурбонов, жившего в Бадене), провозглашение Наполеона итальянским королем, русско-британское соглашение о субсидиях и др. - способствовали сближению Лондона, Вены и Петербурга и формированию третьей антифранцузской коалиции.
Поражение союзников предопределили два фактора - военный и политический. С самого начала ими была сделана стратегическая ошибка: в Вене решили, что главным театром военных действий снова будет Италия, и сосредоточили там основную часть австрийских войск под началом эрцгерцога Карла. Тот одержал победу над французами у Кальдьеро, но она оказалась бесполезной в стратегическом смысле. Между тем Наполеон свернул Булонский лагерь, где его армия готовилась к вторжению на Британские острова, и быстрым маршем двинулся через Германию к австрийским границам. Здесь вступил в действие политический фактор, неблагоприятный для антифранцузской коалиции: в Германии у нее не оказалось союзников; Пруссия сохраняла нейтралитет, а южногерманские государства (Бавария, Баден и Вюртемберг) встали на сторону Наполеона. 19 октября 1805 г. император французов удачным маневром окружил и вынудил капитулировать под Ульмом 35-ты- сячную австрийскую армию генерала Мака. Месяц спустя Наполеон занял Вену; основные силы австрийцев отступили на северо-восток для соединения с русскими войсками. Впервые За более чем 300 лет, со времен венгерского короля Матиаша Корвина, габсбургская столица покорилась иностранному завоевателю. Однако надежды на успех у союзников еще сохранялись - и были развеяны лишь 2 декабря, когда под Аустерлицем (ныне Славков на юге Чехии) Наполеон нанес им со-крушительное поражение.
На второй день Рождества 1805 г. Австрия подписала Пре- сбургский (Братиславский) мир, условия которого были еще более тяжелыми, чем положения договоров в Кампо-Формио и Люневиле. Император Франц уступал Итальянскому королевству (то есть Наполеону) Венецию, Истрию и Далмацию., Баварии - Тироль, Бадену и Вюртембергу - ряд небольших владений в Германии. Корона "Священной Римской империи", которую он формально все еще носил, окончательно стала лишь горьким напоминанием о былом могуществе и славе. Но впереди монархию ждали ещеЧэолее трудные времена.
ХРОНИКА ПОРАЖЕНИЙ: АУСТЕРЛИЦ - ВАГРАМ
После Аустерлица в отставку были отправлены главные инициаторы и проводники прежней политики во главе с министром иностранных дел Кобенцлем. Новым руководителем австрийской дипломатии стал граф Иоганн Филипп фон Шта- дион. Снова укрепилось и положение эрцгерцога Карла, которому было присвоено звание генералиссимуса и даны неограниченные полномочия в области военного строительства. Карл реорганизовал систему подготовки офицеров, ввел в австрийской армии новый устав, способствовал подъему военного образования, много занимался вопросами перевооружения войск (последнее, впрочем, осложнялось финансовыми трудностями монархии).
Тем временем Наполеон продолжал перекраивать карту Европы. Политика императора французов вступила в новую, династическую фазу. Членам клана Бонапартов раздавались короны зависимых от Франции государств: старший брат императора Жозеф стал королем Неаполя, младший Луи - голландским королем, сестра Каролина и ее муж Иоахим Мюрат получили герцогство Бергское на западе Германии и т. д. Династические замыслы Наполеона дополнялись желанием поставить на колени Англию, для чего ему была необходима экономическая изоляция непокорного острова. Для этого нужно было завершить "реконструкцию" Германии, оконча-тельно подчинив ее французскому влиянию. Здесь на пути Бонапарта встала Пруссия.
Непоследовательная политика короля Фридриха Вильгельма III, который то флиртовал с Наполеоном, то находился на грани войны с ним, излишняя самоуверенность прусской патриотической партии во главе с королевой Луизой, чрезмерные надежды, возлагавшиеся в Берлине на недавно заключенный союз с Россией, - все это привело к тому, что Пруссия выступила против Наполеона в самый неподходящий момент и фактически в полном одиночестве (русские войска на первом этапе войны не успели оказать ей поддержку). 14 октября 1806 г. французы в "битвах- близнецах" при Иене и Ауэрштедте разнесли прусскую армию в пух и прах. Наполеон вступил в Берлин, и с Пруссией было бы покончено, если бы Россия не выполнила свои союзнические обязательства, начав войну против Франции. Кровопролитная кампания 1807 г. завершилась победой Наполеона при Фридлан- де, после чего на плоту посреди Немана у селения Тильзит русский и французский императоры заключили мир, фактически разделивший континентальную Европу на сферы влияния двух империй. Пруссия благодаря заступничеству Александра I сохранилась как независимое государство, но в сильно урезанном виде и с армией, численность которой была ограничена 42 тыс. человек. Клан Бонапартов радовался новому приобретению: специально для младшего из братьев, Жерома, из отрезанных от Пруссии западных провинций между Эльбой и Рейном было создано королевство Вестфалия. Еще до разгрома Пруссии под покровительством Наполеона был создан Рейнский союз, в который вошли 16 князей, объявивших о выходе из состава "Священной Римской империй". Франц II/I вынужден был смириться с гибелью древнейшего государственного образования Европы и торжественно сложить с себя титул и корону римско-германского императора. Это произошло 6 августа 1806 г. Интересно, что Империя, просуществовавшая (если вести отсчет от Карла Великого) более тысячи лет, была оплакана очень немногими современниками. Ее формальное упразднение стало лишь окончанием долгой агонии, начавшейся после Вестфальского мира 1648 г. Сожаления, звучавшие в связи с концом импе- ри в 1806 г., были связаны главным образом с обстоятельствами ее окончательного крушения. Австрийский посланник при рейхстаге в Регенсбурге Фаненберг так писал об этом: "Низко, очень низко во всех отношениях пала старая добрая Германия, которая, будучи единой, смогла дать отпор даже римлянам; теперь, уступив розни интересов, она пала столь низко".
Однако призрак империи будоражил умы немцев на протяжении последующих десятилетий. Она жила в их памяти как воспоминание - или напоминание? - о нереализованных возможностях, о несостоявшемся объединении, и уже скорее как миф, чем реальное историческое явление, способствовала подъему немецкого национализма в XIX столетии. События и персонажи из истории погибшей империи нередко служили приверженцам различных националистических течений Германии для подтверждения верности собственных идеологических построений. Так, национал-либералы видели для себя образец в германиза- торской политике Иосифа II и либеральном наследии Леопольда И. Прусская же официальная пропаганда эпохи Бисмарка и объединения Германии "железом и кровью" апеллировала к средневековой истории, проводя, например, параллель между "императором Рыжая Борода" - Фридрихом Барбароссой и "императором Белая Борода" - Вильгельмом I Гогенцоллерном как символами былого и нынешнего единства и могущества германского рейха. Как бы то ни было, для Габсбургов отказ от римско-германского императорского титула и сопряженного с ним, пусть даже чисто формального, звания первого монарха Европы означал в первую очередь "завершение строительства Австрийской империи и отказ от старых универсалистских обязательств" (Wandruszka. The House of Habsburg, 163). Тем не менее вынужденную утрату древней короны в Вене не могли не считать очередным оскорблением со стороны "корсиканского узурпатора". События 1806 года способствовали тому, что австрий- екая "партия войны", совсем было сломленная после Аустерлица, опять подняла голову. Душой этой партии стала императрица Мария Людовика - третья жена Франца I, дочь герцога Моденского Фердинанда, брак с которой император заключил в январе 1808 г. Третья супруга, в отличие от других жен императора, интересовалась политикой и была преисполнена ненависти к Наполеону, который лишил ее родителей Модены. Мария Людовика находилась в приятельских отношениях с графом Штадионом и всячески поддерживала его реформаторские усилия. "Я хотела бы быть мужчиной, чтобы служить государству", - писала пылкая императрица. Она и Штадион сходились во мнении, что монархия должна использовать первую подходящую возможность для того, чтобы отомстить корсиканцу.
Эрцгерцог Карл под влиянием Штадиона постепенно изменил свою позицию. Очень большое, очевидно, даже преувеличенное значение в Вене придавали начавшим поступать в 1808 г. вестям из Испании, где Наполеон столкнулся с небывало сильным и ожесточенным сопротивлением. Известию о победе испанцев над французским отрядом при Байлене габсбургский двор радовался как триумфу собственных войск. В Австрии спешно создавалось народное ополчение - ландвер; таким образом правительство сделало первый шаг к введению всеобщей воинской повинности и созданию современной армии. В апреле 1809 г. сторонники войны увлекли за собой колеблющегося императора. Эрцгерцог Карл обратился с пламенным манифестом ко всему немецкому народу. "Наше дело - дело Германии!" - писал он. Это был едва ли не единственный случай, когда Габсбурги попытались использовать в своих целях националистические чувства. Уже сам этот факт говорит об исключительно серьезном положении, в котором оказалась монархия, вступая в новую войну с наполеоновской империей - без союзников, с недостатком средств и в условиях, когда военная реформа была еще далека от завершения.
Германия не откликнулась. Кроме восстания тирольских крестьян под предводительством Андреаса Хофера, авантюры майора Шилля, напавшего со своими сторонниками на несколько французских отрядов в Германии, и ряда других неболь- ших выступлений, немцы не предприняли ничего, чтобы поддержать, военные усилия Австрии. Во-первых, националистические- настроения в Германии в тот момент еще не были столь сильны, во-вторых, слишком велик оказался страх перед непобедимым Наполеоном и слишком ничтожной представлялась вероятность того, что неоднократно битая габсбургская монархия сможет наконец одолеть его. Австрии пришлось воевать в одиночестве.
Боевые действия длились недолго. Французы, опрокинув армию эрцгерцога Карла, 13 мая 1809 г. вновь заняли Вену. Девять дней спустя основные силы австрийцев преградили Наполеону дорогу у селения Асперн. Настал зведный час австрийского генералиссимуса: его армия, сражавшаяся упорно и мужественно как никогда, воспользовалась подарком судьбы - падением моста, отрезавшего часть французских войск от основных сил, - и нанесла Наполеону поражение. Вполне вероятно, что в этот момент Бонапарт был готов к мирным переговорам на достаточно выгодных для австрийцев условиях. Не менее вероятно, что решительные и энергичные действия эрцгерцога Карла сразу после Асперна могли бы превратить победу в сражении в победу в целой войне.
Но австрийский командующий, похоже, сам испугался собственного успеха. Колоссальные потери, понесенные его армией, привели Карла в подавленное состояние духа. "От битвы у Регенсбурга и особенно после нынешней, у Асперна, писал он родственнику, Альбрехту Саксен-Тешенскому, - не устаю повторять: мир, мир, мир. Лучше пожертвовать чем-то, нежели потерять всё". Наполеон получил возможность передохнуть и перегруппироваться. 5 июля обе армии вновь встретились у Ваграма. Сражение продолжалось два дня и отличалось необычайным упорством и чрезвычайно высокой для тех времен концентрацией артиллерии. "Большая батарея" Наполеона, составленная из сотни орудий, внесла заметный вклад в победу французов. Эрцгерцог Карл увел с поля боя остатки своих войск - достойно бившихся, но вновь проигравших- Его генералы были деморализованы и тоже просили мира. Карл предложил Наполеону заключить перемирие и отказался от командования. Его воинская карьера была закончена.
Габсбургская монархия стояла на краю гибели. Победитель не скрывал своего намерения расчленить ее или по крайней мере добиться отречения императора Франца, которого считал главным виновником этой войны. В качестве кандидатов на престол рассматривались эрцгерцоги Карл и Фердинанд. Оба не горели желанием "подсиживать" брата, хотя последний и заявил, что во имя блага государства и династии готов отказаться от власти. Тем не менее традиционная лояльность Габсбургов по отношению к главе семьи сыграла свою роль: отречению императора династия предпочла самое тяжелое из всех мирных соглашений, когда-либо подписанных ее представителями. Шёнбруннский мир, заключенный 14 октября 1809 г., означал для Австрии потерю Зальцбурга, Иннской четверти, Каринтии, Западной Галиции и всего Адриатического побережья с Триестом. Габсбурги лишились территории в 100 тыс. кв. км с населением в три с 3,5 млн. человек. Численность австрийской армии ограничивалась 150 тыс. солдат и офицеров. Габсбургская монархия не была унижена до такой степени, как Пруссия, но ее значение в европейской политике резко уменьшилось: из великой державы она превратилась во второстепенную страну.
Победа Франции в войне 1809 г. похоронила прежнюю систему государственно-политического устройства Центральной Европы, ядром которой была монархия Габсбургов. Наполеон, считавший себя преемником Карла Великого, возрождал давнюю универсалистскую мечту о единой европейской империи под властью одного государя - но на новых принципах, рожденных французской революцией. Много позднее, уже на острове св. Елены, низложенный император так - несколько приукрашивая - описывал свои цели: "Можно было бы подумать о Соединенных Штатах Европы по образцу Америки... Я хотел подготовить объединение основных интересов Европы - примерно так же, как у нас в стране объединил партии... Возникающее недовольство народов меня мало заботило - результат все равно повернул бы их ко мне... Европа вскоре фактически стала бы единым народом, путешествуя по ней, каждый находился бы в общем отечестве..."
В этой Европе не было места ни Габсбургам, ни их много-национальной монархии, объединенной на основе совсем другого принципа, органически чуждого Наполеону, - леги- тимистско-династического. Отныне, чтобы выжить, Австрия должна была прибегнуть к самым экстравагантным средствам. И тогда в Вене вспомнили о старом оружии австрийского дома - династических браках.
ХРОНИКА ПОБЕД: МАРИЯ ЛУИЗА
За неделю до того, как австрийский представитель князь Лихтенштейн поставил подпись под унизительным Шёнб- руннским договором, Франц I, приняв отставку удрученного Штадиона, назначил новым министром императорского двора и иностранных дел (эти должности по традиции были совмещены) графа Клеменса Венцеля Лотара фон Меттерниха. Этому человеку предстояло в течение почти 40 лет вершить судьбы габсбургской монархии и ее народов.
36-летний Меттерних имел довольно богатый дипломатический опыт: он участвовал в переговорах имперских представителей в Раштатте (1797-1799), затем был послом Австрии в Дрездене (1801-1803) и Берлине (1804-1806). Последние три года граф представлял императора Франца в Париже. Будучи родом из прирейнской Германии, Меттерних, чьи поместья были утрачены в результате медиатизации, осуществленной с благословения Наполеона, нашел в Австрии вторую родину. Удачная женитьба на внучке легендарного канцлера Кауница открыла ему путь к быстрой дипломатической карьере. Не имея причин сим-патизировать французам и их выскочке-императору, Меттерних, консерватор до мозга костей, был достаточно гибким и разумным политиком, чтобы понимать гибельность для Австрии дальнейшей конфронтации с властелином Европы. В последние месяцы своей посольской службы в Париже он осторожно пытался убедить Франца I и Штадиона отказаться от военных планов.
Тщетно. Но поражение Австрии принесло успех самому Меттерниху - он стал министром, хотя в тот момент мало кто позавидовал бы ему: положение габсбургской монархии в конце 1809 года выглядело просто отчаянным.
К тому времени император французов, находившийся на вершине могущества, всерьез задумался о продолжении рода. Его брак с Жозефиной де Богарне оставался бездетным. Наполеон, хоть и с тяжелым сердцем, развелся с Жозефиной и стал искать подходящую невесту среди отпрысков ведущих династий Европы. В Петербурге ему не повезло: Александр I, ссылаясь на малолетство своей сестры, великой княжны Анны Павловны, твердо сказал французскому посланнику "нет". Зато не отказал император Франц, которого Меттерних убедил в том, что подобная возможность превратить заклятого врага в родственника и союзника может больше не подвернуться. В начале 1810 г. переговоры о браке Наполеона со старшей дочерью Франца I, 19-летней эрцгерцогиней Марией Луизой, уже шли полным ходом.
Мария Луиза была высокой, довольно миловидной девушкой, не выделявшейся особыми душевными и интеллектуальными достоинствами, но вполне подходившей для продолжения рода Бонапартов, что было главной целью Наполеона, который по-солдатски грубо заметил, что "женится на чреве". В Вене новость о готовящемся браке вызвала неоднозначную реакцию. Императрица Мария Людовика, мачеха невесты, повторяла, что ей недоставало только стать "тещей дьявола"; антифранцузская партия при дворе проклинала Меттерниха, решившего отдать габсбургскую принцессу "корсиканскому Минотавру"; люди же, далекие от дворцовых интриг, радовались, полагая, что брак Марии Луизы с Наполео- Ном избавит Австрию от бесконечных войн. Саму невесту о ее Чувствах и желаниях никто не спрашивал: в роду Габсбургов браки по любви были исключением, а не правилом. 11 марта 1810 г. в августинской церкви в Хофбурге был за-ключен брак per procurationem, то есть в отсутствие жениха, Которого - ядовитая ирония судьбы - на церемонии заме- Щал эрцгерцог Карл. Через два дня новоиспеченная француз- екая императрица покинула Вену и отправилась к нетерпеливо ожидавшему ее супругу. Жена повелителю Европы явно понравилась: первые несколько месяцев он не отходил от нее, решая многие государственные дела в присутствии императрицы. Бонапарт, покоривший полмира, не был избалован искренней женской любовью и семейным счастьем. Мария Луиза сумела показать себя образцовой супругой, поэтому их совместная жизнь оказалась весьма гармоничной, "Я почти все время с ним, он горячо меня любит, я ему очень благодарна и отвечаю тем же, - писала Мария Луиза отцу. - Я нахожу, что он очень симпатичен, если только узнать его поближе; в нем много притягательного и есть обаяние, которому невозможно сопротивляться. Я убеждена, что буду счастлива с ним".
Скорее всего императрица действительно верила в это, хоть и не питала к Наполеону большой любви. Его чувства оказались более глубокими: физическая страсть стареющего мужчины к молодой притягательной женщине переросла в нежную привязанность. Когда 20 марта 1811 г. у Марии Луизы начались родовые схватки, акушеры поняли, что роды предстоят очень тяжелые, и в критический момент обратились к императору с вопросом: если не удастся сохранить жизнь и матери и ребенка, кого из них нужно спасать в первую очередь? Наполеон, так долго мечтавший о сыне, не раздумывая ответил: "Императрицу". К счастью, все обошлось, и в живых остались как маленький Наполеон Франц Карл Иосиф, получивший титул римского короля (Roi de Rome), так и его мать. Продолжение династии Бонапартов было обеспечено.
Мария Луиза оправдала и надежды, которые возлагали на нее в Вене: после ее брака с Наполеоном связи Австрии с Францией стали куда более прочными. Хотя это было не более чем societas leonis (буквально - "общество льва" (лат.); в переносном смысле - союз сильного со слабым), положение габсбургской монархии в Европе понемногу начало укрепляться. Когда к концу 1811 г. стало ясно, что разрыв Наполеона с Александром I неизбежен, император Франц по настоянию Меггер- ниха пошел на союз с французами, обязавшись в случае войны с Россией выставить 30-тысячный вспомогательный корпус-
В то же время австрийские дипломаты в Петербурге давали понять, что всерьез воевать с восточным соседом их страна не собирается. Вена вела дипломатическую игру, целью которой было восстановление геополитического равновесия в Европе вообще и роли Австрии как важной составляющей "концерта держав" - в частности.
Мария Луиза, заложница большой политики, не слишком интересовалась дипломатическими комбинациями своего отца и его министра, равно как и военными экспедициями мужа. Перед началом войны с Россией, в мае 1812 г., Наполеон, отправляясь на фронт, наделил супругу полномочиями правительницы, но фактически власть во Франции в отсутствие императора принадлежала министру полиции Фуше и нескольким маршалам, а впоследствии также Жозефу Бонапарту. Мария Луиза почти не вмешивалась в деятельность правительства, которая тем не менее осуществлялась ее именем - из-за чего, например, юные рекруты, 15-16-летние мальчишки, поставленные под ружье в последние месяцы империи, получили прозвище "марии-луизы".
Она вообще с покорностью принимала изменения в своей судьбе и привыкла быть пассивной во всем, кроме разве что выбора любовников. После падения Наполеона экс-императрица без сопротивления и даже с облегчением вернулась к отцу вместе с маленьким "орленком", который так и не стал Наполеоном II. Низложенный император забрасывал жену письмами, требуя ее приезда на остров Эльбу; она не отвечала. Позднее по распоря-жению великих держав в удел Марии Луизе досталось герцогство Пармское, где она правила с помощью своего второго мужа, ка-валерийского генерала Адама Нейпперга, за которого вышла в год смерти Наполеона - 1821-й, а затем и третьего, графа Бом- белля. Старшая дочь Франца I ничем не выделялась среди итальянских^ монархов той эпохи, разве что в последние годы жизни уделяла большое внимание благотворительности. Она скончалась в 1847 г. в возрасте 56 лет, на 15 лет пережив своего несчастного сына от первого брака, который жил при дворе деда в Вене под именем герцога Райхштадтского и умер в ранней молодости от туберкулеза.
Впрочем, в 1811 г. Наполеон I еще повелевал огромной им-перией, а его маленький сын был наследником трона. Союз с этой империей граф Меттерних считал своим выдающимся достижением, добиться которого ему удалось, использовав традиционный прием Габсбургов - династический брак. Что бы ни говорили его недоброжелатели при венском дворе, женитьбу Наполеона на Марии Луизе Меттерних мог по праву приравнять к выигранной войне. Верность консервативно- легитимистским принципам сочеталась у австрийского министра с чрезвычайным прагматизмом. Именно это сочетание принесло ловкому графу, а вместе с ним и Австрии, неожиданные и выдающиеся успехи в последующие годы, когда Наполеону начало изменять военное счастье.
ХРОНИКА ПОБЕД: ЛЕЙПЦИГ - ПАРИЖ - ВЕНА
3 декабря 1812 г. в последнем бюллетене "Великой армии" императора Наполеона, которая полгода назад начала наступление на Россию, остатки некогда полумиллионного войска были извещены о том, что с официальной точки зрения Grand Armee более не существует. Для того чтобы понять это, не требовалось никаких бюллетеней: замерзающее, голодное воинство, собранное Бонапартом по всей покоренной Европе, не чаяло унести ноги из этой ужасной страны, с ее огромными расстояниями, страшными морозами, упорно сражающейся армией и враждебным населением. Русский поход закончился первой в жизни Наполеона полномасштабной военной катастрофой. Император бросил остатки армии и умчался в Париж - собирать новые войска. Он чувствовал: Европа, склонившаяся перед его могуществом, теперь, £огда он ослаблен, поднимется против поработителя. Мечта о великой империи, о мире, объединенном под властью династии Бонапартов, обратилась в прах.
В Вене известие о поражении Наполеона, с которым Австрия формально находилась в союзе, восприняли с плохо скрываемой радостью. Тревожился только Меттерних: что, если на смену французскому владычеству придет власть другого колосса - России, стремительно превращавшейся в первую державу Европы? Отныне политика главного австрийского дипломата, с которым был полностью солидарен Франц I, сводилась к обеспечению такого положения, при котором Франция не оказалась бы слишком ослабленной, а Россия - чересчур сильной. По мнению императора Франца и канцлера Меттерниха, Австрия должна была взять на себя роль посредника в восстановлении мира и равновесия в Европе. А заодно и вернуть себе кое-что из утраченного в ходе неудачных войн с Наполеоном.
Тем временем Россия и Пруссия поставили на ту же карту, которую четырьмя годами раньше пытался разыграть эрцгерцог Карл: в Калишском воззвании к народам Германии Александр I и Фридрих Вильгельм III призвали немецких князей и их подданных к началу национально-освободительной борьбы. На сей раз, в отличие от 1809 г., этот призыв возымел действие: германские сателлиты Наполеона один за другим отворачивались от него. Это вызвало беспокойство в Вене, где считали опасным любое движение под националистическими лозунгами. Австрия удвоила свои посреднические усилия, пытаясь склонить стороны к миру.
Сама кампания 1813 года началась для русских и пруссаков неудачно: в мае Наполеон разбил их под Люценом и Бауценом. Но и у французов уже недоставало сил для того, чтобы поставить в войне победную точку. Армии замерли на расстоянии нескольких дневных переходов друг от друга. В начале июня стороны, к большому удовольствию Меттерниха, заключили перемирие, которое длилось два месяца. Наполеон послал в Прагу на переговоры с противниками генерала Ко- ленкура, принадлежавшего к "партии мира" при французском Дворе. Однако полномочия Коленкура были ограничены инструкциями императора: Бонапарт хотел продиктовать России и Пруссии условия соглашения, сохранив за собой большую часть завоеваний. В свою очередь, союзники настаивали На выполнении Францией ряда условий: ликвидации герцогства Варшавского, созданного Наполеоном в 1807 г. из польских земель, отобранных у Пруссии; восстановления Пруссии в границах 1806 г. или близких к таковым; роспуска Рейнского союза; возвращения Австрии адриатического побережья. Переговоры быстро зашли в тупик.
26 июня 1813 г. Меттерних лично отправился на аудиенцию к Наполеону. Тот принял его во дворце Марколини в Дрездене. Разговор великого императора с великим дипломатом подробно передан в мемуарах последнего. Трудно сказать, насколько правдиво Меттерних описал собственное поведение, но слова и образ действий Наполеона в его изложении выглядят вполне правдоподобными - во всяком случае, логичными для императора-солдата, привыкшего решать вопросы большой политики на поле боя, а не за столом переговоров. "Ваши властители, - заявил Наполеон Меттерниху, - рожденные на троне, могут двадцать раз позволить разбить себя и все же опять и опять возвращаться в свои резиденции, но я этого не могу, я - сын удачи! Моя власть ни на день не переживет тот момент, когда я перестану быть сильным и внушать страх". Наполеон не пожелал согласиться с условиями союзников. "Все, с ним покончено!" - заметил Меттерних маршалу Бертье, садясь в карету по окончании аудиенции. 10 августа боевые действия были продолжены, а два дня спустя Австрия официально присоединилась к новой антифранцузской коалиции.
16-19 октября 1813 г. под Лейпцигом в грандиозной трех-дневной "битве народов" объединенные войска России, Австрии, Пруссии и Швеции разбили армию Наполеона. Поначалу силы сторон были практически равны: 205 тыс. человек у союзников против 190 тыс. у французов. Однако в ходе сражения к коалиции подходили подкрепления, вдобавок немецкие части, остававшиеся в рядах наполеоновской армии, стали переходить на сторону союзников. Бонапарту удалось избежать окружения, но в результате "битвы народов" он вынужден был отступить за Рейн. Империя агонизировала.
Наполеон упрямо рыл собственную могилу. После Лейпцигского сражения у него еще был шанс спасти свой трон: союзные монархи уже не предлагали ему мир с сохранением "еcтественных границ" на Рейне, Альпах и Пиренеях, но были готовы оставить Наполеона у власти, если он смирится с возвращением Франции к рубежам 1792 года. Особенно настаивала на примирении с Бонапартом Австрия: император Франц не забывал о том, что его дочь - французская императрица, а внук - наследник престола. Отречение Наполеона I в пользу сына при формальном регентстве Марии Луизы представлялось Меттерниху и его государю лучшим для Австрии вариантом развития событий. Однако союзники не желали этого: Пруссия горела жаждой мести, Англия поддерживала интересы французских принцев-эмигрантов, родственников казнен-ного Людовика XVI, царь же Александр то высказывался в пользу провозглашения французским королем бывшего наполеоновского маршала Бернадотта, то предавайся либеральным мечтаниям о том, как французы на учредительном собрании сами выберут себе нового монарха.
Между тем Наполеон продолжал сражаться. Уже на террито-рии Франции, располагая главным образом юными, плохо обучен-ными "мариями-луизами", он ухитрился нанести врагам несколько серьезных поражений. Однако его страна устала от неугомонного и кровожадного повелителя. Маршал Мармон открыл союзникам путь на Париж, другие маршалы вынудили Наполеона подписать отречение в пользу сына, а тем временем ловкий министр иностранных дел Талейран готовил возвращение Бурбонов. 31 марта 1814 г. союзные армии вступили в Париж. Война была окончена. Несколько дней спустя в столицу своей страны в карете, украшенной почти забытым французами гербом - бур- бонскими лилиями, въехал пожилой, тучный, страдающий от подагры человек с добродушным лицом - Людовик XVIII, милостью Божьей и волей союзных держав новый король Франции.
* * * Для австрийской дипломатии главной задачей теперь было восстановление своего влияния в центре Европы, то есть прежде всего в Германии и Италии. Война против Наполеона вызвала подъем национальных чувств немцев. Либерально настроенные представители дворянства, интеллигентские круги, значительная часть бюргерства мечтали об объединении страны на новых условиях, более соответствующих духу эпохи. Многим из них представлялась удобной модернизированная модель "Священной Римской империи", идея восстановления которой витала в 1814 г. в воздухе. Восторженный прием, оказанный Францу I во время его поездки по южной и западной Германии, свидетельствовал о том, что многие немцы видят в Габсбургах потенциальных объединителей страны. Эти люди сильно ошибались: единая Германия не только не входила в число приоритетов габсбургской политики, напротив - ее возможное появление было кошмаром, который лишал сна Франца I и его верного министра. "Если они хотят сделать меня тем, чем я был раньше, то покорнейше благодарю, - заявил император, - если же они хотят меня сделать чем-то другим, то любопытно, как это у них получится".
Единая Германия означала Германию национальную, а это противоречило и характеру дунайской монархии как многонаци-онального государства, и природе самой власти Габсбургов, по-строенной на наднациональном принципе. Восстановление Германской империи означало бы для династии неизбежные проблемы с принадлежащими ей землями, населенными не германскими народами, в первую очередь с Венгрией. Кроме того, попытка Габсбургов встать во главе новой Германии привела бы к столкновению с Пруссией, также рассматривавшей небольшие немецкие государства как зону своего влияния. Наконец, немецкие либералы, игравшие заметную роль в националистическом движении, никак не могли быть союзниками консервативной австрийской династии, которая придерживалась совершенно иных взглядов на общественное устройство и отрицала либеральный принцип суверенитета народа.
Меттерних, возведенный в 1813 г. Францем I в княжеское достоинство, имел свои представления о будущем Германии. "С мыслью о системе, построенной на теснейшем сотрудничестве Австрии и Пруссии, усиленных Германским союзом, который находился бы под равномерным влиянием обоих этих государств, причем Германия не перестала бы представлять собой единый политический организм, - с такой инициативой выступает австрийский кабинет, - писал "серый кардинал" императора Франца одному из прусских министров. - Вся позиция Австрии и заключенные ею договоры проникнуты этим духом, который благодаря позитивному влиянию союза двух центральных держав предоставит Германии гарантию спокойствия, а всей Европе - основу для всеобщего мира".
Реализации этого проекта Австрии удалось добиться в договоре о создании Германского союза, который стал частью итоговых документов Венского конгресса европейских держав, подписанных 9 июня 1815 года. Это был союз князей, а не народов: в качестве его основателей выступили австрийский император, пять королей (Пруссии, Баварии, Саксонии, Ганновера и Вюртемберга), семь великих герцогов, десять герцогов, двенадцать князей, один курфюрст, один ландграф и четыре вольных города (Бремен, Гамбург, Любек и Франкфурт). Последний стал местом заседаний Союзного совета, состоявшего из представителей государств - членов союза. Председательство в совете закреплялось за Австрией. Границы Германского союза в основном соответствовали границам "Священной Римской империи": в него не вошли как негерманские земли Габсбургов, так и восточная часть владений прусского короля.
В Италии идея национального единства укоренилась несколько глубже, чем в Германии. Во многом это произошло благодаря существованию Итальянского королевства, которое хоть и было сателлитом Франции, управлявшимся пасынком Наполеона Евгением де Богарне, однако представляло собой первое за многие века единое государство итальянского народа. Меттер- них не скрывал своих опасений по поводу Италии: "Единая Италия, - писал он, - возможна лишь как соединение самостоятельных частей, из которых состоит этот полуостров. Такое соединение может иметь лишь форму республики". Поэтому новое государственно-политическое устройство Италии, одобренное Венским конгрессом, не содержало никаких элементов, общих для всех государств, расположенных на Апеннинах. Прежние князья, изгнанные Наполеоном из своих владений, получили их обратно - в том числе младшие ветви Габсбургов, тосканская и моденская. В состав самой австрийской монархии было включено Ломбардо-Венецианское королевство с центром в Милане. Высшая власть в этом псевдоавтономном образовании принадлежала вице-королю, которым впоследствии стал один из братьев императора, эрцгерцог Райнер, однако на практике его полномочия сильно ограничивались центральным правительством. Австрия стала доминирующей державой на Апеннинском полуострове.
Кроме того, решениями Венского конгресса Австрия была восстановлена в границах 1797 г., за исключением небольшой области Брейсгау, отошедшей к Бадену, и южных Нидерландов, ставших частью новообразованного Голландского королевства. Таким образом, через шесть лет после самого тяжелого из своих поражений габсбургская монархия вернула себе практически все утраченное в ходе войн с Францией, расширила свои владения в Италии и вновь стала одной из ведущих европейских держав. Выражаясь языком торговли, которую порой так напоминает дипломатия, Вене удался блестящий гешефт: "Россия, вынесшая на своих плечах главную тяжесть борьбы с Наполеоном, получила 2100 кв. км земли с 3 млн. населения; Австрия - 2300 кв. км с 10 млн., а Пруссия - 2217 кв. км более чем с 5 млн. немцев" (Цветков С. Александр L М., 1999. С. 485).
Политика князя Меттерниха полностью оправдала себя. Однако до появления устойчивого баланса сил в масштабе всей Европы, равно как и восстановления консервативного внутриполитического устройства в ведущих европейских странах, что оставалось целью австрийской политики, было еще далеко. Непрочность военных и дипломатических успехов коалиции продемонстрировали "сто дней" Наполеона, который в начале марта 1815 г. бежал с острова Эльбы, где находился в ссылке, и в считанные дни восстановил свою власть во Франции. Победа союзников при Ватерлоо навсегда покончила с "корсиканским чудовищем", но тревога и волнения, испытанные европейскими монархами в эти дни, заставили их ис-кать новые способы укрепления консервативной системы в Часть вторая. ИМПЕРИЯ
Европе. Австрии предстояло сыграть одну из ведущих ролей в этом процессе. Многолетняя схватка с революцией, в которой Габсбургам ценой огромных усилий удалось загнать противника в угол, должна была быть продолжена иными, невоенными средствами.
К Felix Austria? (1815-1848)
"СВЯЩЕННЫЙ СОЮЗ" И ЕГО АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
"Наша страна, или лучше сказать - наши страны, относится к числу наиболее спокойных, поскольку без всяких революций может наслаждаться большинством нововведений, которые вырастают из пепла государств, потрясенных политическими беспорядками... Личная свобода абсолютна, равенство всех сословий перед законом безусловно, все несут одинаковое бремя; существуют титулы, но не привилегии. Нам не хватает разве что Morning Chronicle!" Так спустя десять лет после окончательного падения Наполеона писал в Лондон своей пассии, жене русского дипломата Доротее Ли- вен, князь Клеменс Меттерних, добившийся в 1821 г. небывалого со времен Кауница почета: император Франц назначил его "канцлером правящего дома, двора и государства".
Человек, которого тогда называли "кучером Европы", несом-ненно, лукавил. Австрия отнюдь не являлась средоточием граж-данских свобод, хотя, вопреки мифам, созданным впоследствии либеральной и националистической историографией, не была она и душным полицейским государством, "тюрьмой народов", из которой подданные габсбургской династии не чаяли освободиться. Внутренняя политика венского правительства в значительной степени служила продолжением политики внешней, направленной на сохранение мира, стабильности и равновесия в Европе на неопределенно долгий срок.
"Австрия - голова Европы", - любил повторять князь Меттерних. Еще до победы над Наполеоном, когда возвращение габсбургской монархии в число ведущих держав не было решенным делом, он писал своему императору: "Характерной особенностью положения Австрии является моральный престиж, который не могут поколебать даже самые неприятные события. Ваше величество - единственный оставшийся представитель старого порядка вещей, построенного на вечном и неизменном праве... Этой роли присуще то, что не может быть заменено ничем". Согласно концепции Меттерниха, Австрия должна была стать главной движущей силой реставрации консервативно-абсолютистского порядка в Европе и одновременно - важнейшим звеном системы многосторонних соглашений, обеспечивающей, во-первых, равновесие сил на континенте и решение споров между державами дипломатическим, а не военным путем, а во-вторых - единство действий держав в борьбе с революционными движениями. Система коллективной безопасности, основанная на принципе balance of powers, - вот что представлял собой европейский проект Меттерниха. (Необходимо отметить, что в австрийской историографии долгое время не было единого мнения о роли Меттерниха во внешней и внутренней политике Австрии. Так, в середине XX в. в научных кругах развернулась полемика по этому вопросу, основными действующими лицами которой были маститый историк, автор многотомной биографии Меттерниха Г. фон Србик и его оппонент В.Библъ. Подробнее об их споре см.: Nasko S. Bibî contra Srbik// Oesterreich in Geschichte und Literatur. 1971. Bd. 15. S. 479-513.)
В немецких землях желанное равновесие обеспечивалось, как было сказано выше, за счет сотрудничества Австрии и Пруссии и их совместного доминирования в "третьей Германии", инструментом которого должен был служить франкфуртский Союзный совет. В Италии залогом сохранения статус-кво была власть Габсбургов над наиболее густонаселенными и экономически развитыми провинциями. Оставались две важнейшие задачи: предотвращение новых попыток Франции добиться гегемонии на континенте и обуздание возможной экспансии России на юго-востоке Европы.
Ради решения первой из этих задач Меттерних совместно с Талейраном сделал все, дабы подсластить Франции пилюлю поражения. Репарации, которые должны были заплатить побежденные по условиям Парижского мира 1815 г., составили не столь уж большую сумму в 700 млн. франков; вывод 150-тысячного контингента союзных войск, оставленного на французской территории, начался уже в 1818 г., когда Франция присоединилась к "союзу четырех", заключенному тремя годами ранее Австрией, Англией, Пруссией и Россией. Появилась так называемая пентархия - альянс пяти держав, направленный на поддержание европейского мира и равновесия. Франция, остававшаяся в глазах австрийского правительства главным потенциальным источником угрозы на западе Европы, была нейтрализована - во всяком случае до тех пор, пока на троне в Париже восседали Бурбоны.
С Россией дела обстояли сложнее. С одной стороны, консервативная стратегия русской политики 20-х - 30-х гг. была созвучна образу мыслей Франца I и его канцлера, с другой же - борьба за влияние на Балканах все чаще сталкивала лбами Вену и Петербург. Кроме того, в последние годы правления мистические, ультрарелигиозные настроения, овладевшие некогда либеральным Александром I, наложили отпечаток на его внешнюю политику. Осенью 1815 г. по инициативе царя монархи России, Австрии и Пруссии подписали совместную декларацию об образовании "Священного союза", в первой статье которой значилось, что "три договаривающиеся монарха при всех обстоятельствах... будут оказывать друг другу помощь и поддержку; рассматривая себя по отношению к подданным и армиям как главу семьи, они будут направлять их в том же духе братства, которым они воодушевлены, чтобы охранять религию, мир и справедливость".
Русский император рассматривал "Священный союз" не просто как очередную коалицию держав, а как мистическое братство монархов, целью которого является торжество христи-анских идеалов и окончательное искоренение зла, принесенного в мир французской революцией. В первоначальном проекте со-юзного договора, предложенном Александром Францу I и Фрид-риху Вильгельму III, говорилось, что монархи, вступающие в союз, намерены "руководствоваться на будущие времена не иными какими правилами, как заповедями сей святой веры, ...которые, отнюдь не ограничиваясь приложением их единственно к частной жизни..., долженствуют, напротив того, непосредственно управлять волею царей и водительствовать всеми их деяниями". Интересны пометки императора Франца на полях этого проекта: большая их часть направлена на снижение религиозного пафоса договора, максимально возможное приближение его к стандартному дипломатическому соглашению. Мистико-экуменические проекты царя, воодушевленного тем фактом, что Россия, Австрия и Пруссия были крупнейшими державами, представлявшими три основные христианские конфессии - православие, католичество и протестантизм, не находили понимания в Вене и Берлине, заинтересованных в решении практических задач по-литики и дипломатии, а не в спасении всего человечества. Кроме того, ярко выраженная антилиберальная направленность альянса отпугнула Англию, которая начала отходить от совместного курса континентальных держав. Чтобы замедлить этот процесс, Меттерних добился заключения "союза четырех", куда более "приземленного" и выдержанного в духе традиционной дипломатии. В рамках этого союза, к которому позднее присоединилась Франция, была создана система международных конгрессов, на которых представители держав обсуждали совместные действия по решению насущных политических проблем. С 1818 по 1822 гг. такие конгрессы проходили регулярно. Показательно, что если Австрия, Россия и Пруссия почти всегда были представлены на них лично монархами, то Англия и Франция присылали лишь высокопоставленных дипломатов. Становился все более очевидным разрыв между двумя западными и тремя восточными членами "большой пятерки", во многом обусловленный разницей их политических систем. Отсутствие единства между державами особенно ярко про-явилось во время двух кризисов в Османской империи. Когда в 1821 г. в Греции вспыхнуло восстание против турецкого господ-ства, Россия поддержала православных греков, победа которых могла заметно усилить русские позиции в Средиземноморье. Этого не желала Англия, однако успехи повстанцев вынудили ее пе-ресмотреть первоначальный протурецкий курс и совместно с Рос-сией, а затем и Францией, выступить на стороне греков. В 1832 г. Греция была провозглашена независимым королевством во главе с Отто Виттельсбахом - сыном баварского короля Людвига I. Таким образом западные державы не позволили России в одиночку пожать плоды победы над Турцией, которая, в свою очередь, избежала полного разгрома и вытеснения с Балкан. В 1840 г. в связи с новым политическим кризисом в Османской империи обстановка в Европе опять обострилась. Египетский паша Мо- хаммед Али более не желал подчиняться слабому стамбульскому правительству. В Турции фактически началась гражданская война, причем на стороне Мохаммеда Али выступила Франция, на-деявшаяся таким образом добиться того, что когда-то не удалось Наполеону, - стать ведущей ближневосточной державой. В свою очередь, царь Николай I размышлял о том, не начать ли войну с Турцией, чтобы осуществить замысел Екатерины II - изгнать турок из Константинополя, сделав Россию владычицей Черного моря и Балкан. Англия, которую не устраивали ни французские, ни русские экспансионистские планы, пришла на помощь султану и способствовала урегулированию кризиса. Что же до Австрии, то ей пришлось лишь наблюдать, как другие державы делят турецкий пирог. Австрия была заинтересована в сохранении статус-кво на Балканах и Босфоре и потому поддерживала политику Англии, направленную на спасение Турции, однако активно участвовать в военно-дипломатических комбинациях на юго-востоке Европы пока не могла из-за собственной слабости. Тем не менее в Вене понимали, что "восточный вопрос", возникший в европейской политике в результате греческого и турецкого кризисов, понемногу становится для Австрии вопросом жизни и смерти. Не обладая достаточной экономической и военной мощью, габсбургская монархия могла претендовать на роль великой державы только в случае сохранения пресловутого равновесия сил и неизменности сфер влияния в Европе. Возможная русская экспансия на Балканах такое равновесие разрушала. Английский историк А.Дж.Тэйлор так описывает суть проблемы: "В восемнадцатом веке "восточный вопрос" представлял собой простое соревнование между Австрией и Россией за турецкие территории. Теперь это становилось невозможным. Последние русские приобретения, в 1812 году (по условиям Бухарестского мира между Россией и Турцией. - Я.Ш.), привели Россию на берега Дуная... Но Дунай оставался главной транспортной артерией, связывавшей Австрию с внешним миром, вплоть до появления железных дорог, и весьма важным торговым путем даже после их появления; Австрия не могла позволить, чтобы устье Дуная перешло в руки русских, не перестав при этом быть независимой державой" (Taylor A J.Р. The Habsburg Monarchy 1809-1918. L. - New York, 1990. Pp. 41-42).
* * *
Фактически лишь в первые годы своего существования "Священный союз" действовал в относительном соответствии с представлениями его основателей и вдохновителей. Благодаря согласованным действиям "большой пятерке" удалось справиться с первой волной революционных выступлений, прокатившейся по югу Европы в начале 20-х гг. В 1820 г. австрийские войска вторглись в Неаполитанское королевство и расправились с местными либералами, вынудившими короля Фердинанда I даровать конституцию. В том же году с подачи Меттерниха германский Союзный совет одобрил так называемые Карлсбадские установления, усилившие цензуру и ограничившие автономию университетов в немецких землях. В 1821 г. белые мундиры австрийских солдат появились в Пьемонте, где они помогали королю ликвидировать беспорядки. Два года спустя по решению конгресса держав в Вероне уже Франция взяла на себя роль международного жандарма, подавив революционные выступления в Испании (при этом Великобритания не скрывала своего отрицательного отношения к интервенции).
Вторая революционная волна, поднявшаяся в Европе после парижской Июльской революции 1830 года, значительно осложнила положение "Священного союза". Политика короля-буржуа Луи Филиппа Орлеанского, пришедшего на смену
Бурбонам, возбудила в европейских столицах опасения по поводу возрождения французского экспансионизма. Либеральные французские власти не скрывали своего недовольства ситуацией в Италии и оказывали определенную поддержку местным революционным движениям, тем самым вторгаясь в сферу австрийских интересов. Вдобавок революция в Бельгии, провозгласившей независимость от Голландского королевства, заставила Меттерниха думать о возможности вооруженного вмешательства, которое позволило бы избежать присоединения бельгийских земель к Франции. Только крайне неблагоприятная финансовая ситуация в самой Австрии и решительные действия Англии, которой тоже не улыбалось новое усиление французских позиций на другом берегу Ла- Манша, заставили Вену отложить военные приготовления. Бельгия стала независимым королевством во главе с Леопольдом Саксен-Кобургским, родственником британского королевского дома.
В ноябре 1830 г. полыхнуло совсем рядом, у австрийских границ, - в так называемой "конгрессовой" Польше, появившейся в 1815 г. по решению Венского конгресса. Это королевство принадлежало России, точнее, находилось с ней в личной унии (русский царь был одновременно королем польским), а де-факто - в вассальной зависимости. Тем не менее "кон- грессовка" имела конституцию, дарованную ей Александром I (1818), сейм, собственную армию, судебную систему, паспорта - словом, все атрибуты независимого государства. Но многие обещания, данные полякам Александром в последнем приступе либерализма, не были исполнены. Русские вельможи по-прежнему играли первую скрипку в Варшаве. Вступление на престол консервативного Николая I (1825) только ухудшило ситуацию. Нарыв прорвало, и в течение года между мятежной Польшей и Россией шла война, завершившаяся осенью 1831 г. взятием Варшавы русскими войсками и ликвидацией Даже тех ограниченных свобод, которыми пользовались под- Данные "конгрессовки". Польское восстание вызвало симпатию у европейских либералов и революционеров. Однако венское правительство, опасавшееся того, что волнения распространятся на австрийскую Галицию, значительную часть населения которой составляли поляки, наглухо закрыло границу с "конгрессовкой" и выразило поддержку Петербургу. Примеру Австрии последовала Пруссия. Механизм "Священного союза" на сей раз действовал без сбоев. Николай I отблагодарил Австрию в 1849 г., придя на помощь Габсбургам в подавлении венгерской революции. Ни Франц I, ни тем более его преемник, болезненный и ограниченный Фердинанд I (1835-1848), не понимали и не хотели понимать природу революционных и национально-освободительных движений. Габсбурги видели в них лишь проявление дьявольского "духа эпохи", наследие французской революции и угрозу порядку и стабильности, противостоять которой можно было лишь одним способом - приверженностью консервативно-абсолютистским принципам. Апофеозом такого мышления стал наказ Франца I сыну, написанный умирающим императором в феврале 1835 г. "Не сокрушай ничего, что является основой здания нашего государства, - значилось в этом послании. - Правь, ничего не меняя. Твердо и непреклонно придерживайся принципов, соблюдая которые, я не только сумел провести монархию через бури в самые жестокие времена, но и смог завоевать для нее то достойное и высокое положение, которое она занимает в мире... Доверяй князю Меттерниху, самому верному моему слуге и другу, так же, как доверял ему я все эти долгие годы. Не принимай решений, ни по общественным делам, ни об отдельных личностях, не узнав предварительно его мнения об этом".
* * * Между тем Меттерних, интеллектуально превосходивший обоих императоров, которым ему довелось служить, не мог не понимать, что жизнь не стоит на месте, и изменения в общественном устройстве неизбежны. Меттерних никоим образом не стремился к восстановлению ancien regime в полном объеме, к возврату в патриархальные терезианские, а то и более ранние времена, понимая, что это невозможно, да, видимо, и не нужно. Однако, будучи человеком, для которого порядок и стабильность представляли собой неизмеримо более высокие ценности, чем лозунги революции - свобода, равенство и братство, он предпочитал бороться задело, которое ему самому порой казалось безнадежным, во имя спасения Австрии и Европы. Он знал лишь один способ добиться этой цели: всеми силами предотвращать возможность нового революционного взрыва и подавлять в зародыше любые поползновения к соци-альному перевороту. Мироощущение Меттерниха, особенно в последние два десятилетия его долгой жизни, было окрашено в трагические тона. "Моя жизнь пришлась на никудышное время, - жаловался канцлер. - Я родился то ли слишком рано, то ли чересчур поздно... Раньше я бы смог насладиться эпохой, позднее - участвовал бы в ее создании; сейчас же я занимаюсь укреплением прогнившей постройки".
Меттерних отлично знал и понимал особенности того госу-дарства, которому служил. Он сознавал, что "в крайне чувстви-тельное, тонко выверенное, колеблющееся равновесие австрийской монархии нельзя было грубо вмешиваться в духе "новых веяний"; нельзя было превратить государство, объединенное на личностной основе, простым росчерком пера и прокламацией в современное централизованное государство или конфедерацию равноправных наций; нельзя было заменить династические связи, которые создавались веками и были живы в сознании подданных, конституцией" (Берглар П. Меттерних: кучер Европы - лекарь революций. Ростов-на-Дону, 1998. С. 257). Иными словами, Меттерних чувствовал, что Австрийская империя по самой своей природе не терпит резких движений; но стремление избежать таких движений привело канцлера к отрицанию необходимости какого-либо движения вообще.
Система, основанная на равновесии и взаимозависимости главных действующих лиц европейской сцены, сама по себе была чрезвычайно удачным изобретением. Во-первых, благодаря ей Европа на рекордных 40 лет оказалась избавлена от крупных войн. (Для Австрии, впрочем, долгий период мира Имел неоднозначные последствия: у правящих кругов империи возникло неадекватное представление о военной мощи своего государства.) Во-вторых, основой этой системы был принцип "договоры должны соблюдаться". Все участники "европейского концерта", по Меттерниху, обязаны были действовать, руководствуясь не только и даже не столько собственными интересами, сколько общим благом, выраженным в подписанных ими соглашениях. Таким образом, меттерни- ховская система была в какой-то степени идеалистической, особенно если сравнить ее с нравами, восторжествовавшими в европейской политике после ухода австрийского канцлера. Время Realpolitik, эпоха Бисмарка и Кавура, оказалась эпохой хищников, жестокость и цинизм которых часто заставляли европейцев вспоминать о "старых добрых временах" Меттерни- ха, когда подпись государственного деятеля под договором значила гораздо больше, чем просто чернильный росчерк на листе бумаги.
Но именно в этом стремлении к общему благу и скрывалась причина краха меттерниховской системы. Ведь понятие такого блага толковалось австрийским канцлером с большой долей лукавства. Как справедливо отмечает английский историк А.Скед, Меттерних "выступал в качестве глашатая мира, но это был мир, основанный на договорах 1815 года, ...то есть мир на его собственных условиях, точнее - на условиях габсбургской династии. Его система могла существовать лишь до тех пор, пока Европа была готова принимать эти условия. Меттерних очень хорошо понимал, что Австрия не настолько сильна, чтобы самостоятельно достичь своих целей. Его успехом было то, что ему удалось очень долго сохранять у великих держав впечатление, что Австрия необходима Европе..." (Sked А. Üpadek а päd habsburske rise. Praha, 1995. S. 51). Кроме того, внешнеполитическая система Меттерниха была слишком тесно связана с принципами легитимизма и консерватизма, которые он исповедовал во внутренней политике. "Европейский концерт держав", по Меттерниху, мог состоять только из однородных элементов, поскольку одной из его функций и было поддержание такой однородности: обеспечение торжества консерватизма внутри самих держав и совместное пресечение ими революционных поползновений по всей Европе.
Эта цель оказалась утопией, поскольку различие во внутреннем устройстве членов "большой пятерки" с самого начала было довольно большим и с течением времени только увеличивалось.
Меттерних не сумел отделить чисто дипломатические элементы своей системы от идеологических - и проиграл. Стоило ему уйти, и здание "Священного союза", от которого де-факто к тому времени уже откололись Англия и Франция, затрещало по швам. Основой меттерниховской системы было взаимодействие в первую очередь трех восточных держав - Австрии, Пруссии и России. Но уже в 1850 г., как мы увидим, первые две из них оказались на грани войны за доминирование в Германии, и, хотя тогда столкновения избежать удалось, оно все-таки произошло 16 лет спустя - с катастрофическими последствиями для Австрии. Еще хуже получилось с Россией: разрыв между Веной и Петербургом, случившийся во время Крымской войны 1853- 1855 гг., впоследствии так и не был ликвидирован и в конечном итоге привел обе державы к столкновению 1914 года и гибели. Балканский узел не удалось ни развязать, ни разрубить - слишком крепко он был завязан в эпоху "Священного союза". Дополнительные проблемы канцлеру создавало его собственное положение в системе власти Австрийской империи. Меттерних, вопреки распространенным представлениям, не являлся полновластным руководителем австрийской политики. Если во внешнеполитических вопросах его голос действительно имел решающий вес, то во внутренней политике, особенно начиная с середины 20-х гг., позиции канцлера не были особенно прочными. Здесь серьезную конкуренцию ему составлял граф Франц Антонин фон Коловрат-Либштейн, эффективный бюрократ и опытный интриган, использовавшийся императором Францем в качестве противовеса Меттерниху. Да и отношения канцлера с самим императором были не-однозначны. Меттерних в частном разговоре как-то заметил, что стоит.ему сделать что-либо, не соответствующее воле государя, - и в течение 24 часов он перестанет занимать свой Пост. Князь, скорее всего, преувеличивал, но не так уж сильно. Франц I вовсе не был такой же игрушкой в руках Меттер- ниха, как, например, Людовик XIII в руках Ришелье. Император-бюрократ любил лично вникать в дела государства и оставлять окончательное решение за собой - кроме тех случаев, когда был уверен, что его министры, прежде всего Меттерних, сами распорядятся должным образом. Подобных случаев было не так уж мало, и это создавало иллюзию отстраненности Франца I от текущих государственных дел и даже его зависимости от Меттерниха. Зависимость, очевидно, была, но иного рода - психологическая, ибо за долгие годы совместной работы император и его канцлер стали больше чем просто государем и его слугой: Франц считал Меттерниха своим другом, о чем и написал в предсмертном послании сыну.
Именно дружеские отношения с монархом, которого устраивали как взгляды канцлера, так и его политика, стали, особенно в последние годы правления Франца I, фундаментом могущества Меттерниха. После смерти императора положение князя при дворе несколько пошатнулось, и с его стороны потребовались серьезные усилия, чтобы вернуть себе статус человека № 1 в Вене.
ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ.
БИДЕРМАЙЕРОВСКОЕ СЕМЕЙСТВО
В конце 50-х гг. XIXв. издававшийся в Мюнхене юмористический журнал Biegende Blaetter ("Летучие листки") начал публиковать цикл забавных историй, главным персонажем которых был некто Готтфрид Бидермайер - добропорядочный бюргер- семьянин, балующийся сочинением плохих сентиментальных стихов. Имя Бидермайера быстро стало нарицательным и впоследствии начало употребляться для обозначения (как правило, с изрядной долей иронии, а то и издевки) ценностей лояльного и непритязательного немецкого мещанства, идеал которого - тихая зажиточная жизнь в семейном кругу. Вскоре бидермайе- ром окрестили культурный стиль и образ жизни среднего слоя немцев и австрийцев целой эпохи - середины XIXстолетия, совпавшей с апогеем власти Меттерниха и царствованиями ФранцаI и Фердинанда I.
Многочисленным бидермайерам - подданным Австрийской империи не нужно было далеко ходить за образцами для подра-жания: ими правили такие же бидермайеры, обитавшие зимой в Хофбурге и Шёнбрунне, а летом, как правило, в загородной рези-денции Лаксенбург или на курортах в Карлсбаде и Ишле. Авгус-тейшая семья, несмотря на свое несметное богатство, избрала бидермайеровский, мещанский стиль жизни; исключением были разве что пышные придворные церемонии. В семейном же кругу Франц I и его родственники вели себя на удивление непритяза-тельно. Известный портрет императора и членов его семьи - лущиее тому доказательство: в скромном седовласом господине в неброском коричневом сюртуке нипочем не распознать человека, который на протяжении более чем 40 лет распоряжался судьбой 30 с лишним миллионов людей. Остальные члены семьи выглядят столь же скромно и мирно - ни дать ни взять семейство какого-нибудь выслужившегося чиновника или владельца торговой фирмы.
Впрочем, на портрете изображена лишь небольшая часть изрядно разросшегося габсбургского рода: император, его чет-вертая жена Каролина Августа, сыновья, две дочери и внук - герцог Райхштадтский, сын Наполеона и Марии Луизы. Нет ни одного из многочисленньос братьев Франца I, за которыми импе-ратор всю жизнь ревниво следил, видимо, будучи не в силах забыть о 1809 годе, когда трон под ним зашатался и не исключено было отречение в пользу одного из братьев. Эрцгерцоги так никогда и не сыграли той политической роли, к которой по крайней мере двое из них, Карл и Иоганн, были готовы лучше, чем их венценосный брат. Этот факт даже заставил А.Дж. Тэйлора, явно преувеличивая, утверждать, что Франц I "терпеть не мог всех своих родственников, кроме слабоумных" (Taylor, 47).
Когда эрцгерцог Иоганн, уже немолодой человек, влюбился в дочь тирольского почтмейстера Анну Плехлъ и попросил у импе-ратора разрешения на вопиюще неравный брак, Франц неожиданно для всех согласился. Вполне вероятно, что таким образом император "отсекал" популярного в либеральных кругах брата от возможного престолонаследия. Эрцгерцог Карл после битвы при Ваграме не получил ни одного сколько-нибудь значительного государственного поста и занимался главным образом работой над трактатами по военному искусству. Эрцгерцог Райнер отправился в 1818 г. в Милан в качестве ломбардо-венецианского вице-короля, но был окружен таким количеством императорских советников и соглядатаев, что не имел простора для самостоятельных политических действий. Весьма характерно, что, умирая, Франц Iрекомендовал сыну в качестве главного советника наряду с Меттернихом своего самого младшего брата - эрцгерцога Людвига, человека ничем не выдающегося. Именно он стал председателем Государственной конференции - комитета высших сановников, игравшего роль коллективного регента при ограниченно дееспособном Фердинанде I.
Вопрос о престолонаследии в Австрийской империи долгое время не был разрешен окончательно. Франц I был женат четы-режды, но потомство имел только от второго брака - со своей двоюродной сестрой Марией Терезией Неаполитанской. Она произвела на свет четырех сыновей и девять дочерей, но из маль-чиков до взрослого возраста дожили лишь двое, и оба были, как сказали бы современные психологи, "проблемными детьми". Старший сын Фердинанд, родившийся 19 апреля 1793 г., с раннего детства страдал эпилепсией - заболеванием, наследственным в габсбургско-лотарингской династии (эпилептиком, напомним, был и эрцгерцог Карл). Помимо этого, несчастный ребенок отличался хилым телосложением, непропорционально большой головой (у него даже подозревали водянку мозга) и явными задержками в физическом и умственном развитии. Впрочем, эти задержки во многом были обусловлены пренебрежением, которое проявляли к слабому и болезненному ребенку его родители и воспитатели. В результате, когда в 1802 г. к девятилетнему прин- цу был наконец приставлен толковый учитель, Франц Стеффа- нео-Карнеа, он с ужасом обнаружил, что мальчик не в состоянии сделать такие элементарные вещи, как: самостоятельно напиться из стакана, открыть дверь, перенести с места на место даже легкий груз и спуститься с лестницы без посторонней помощи. Впоследствии, когда за воспитание Фердинанда взялись по-настоящему, наследный принц доказал, что слухи о его безнадежном слабоумии сильно преувеличены. Австрийский историк Г. Холлер, врач по образованию, напи-савший биографию Фердинанда с характерным подзаголовком "Справедливость для императора", перечисляет достоинства своего героя: он "знал пять языков, играл на двух музыкальных инструментах (клавесине и трубе), был большим любителем му-зыки и опер, смог проехать верхом от Вены до Парижа, научился фехтовать, танцевать и стрелять, ходил на охоту, вел обширную переписку, причем писал красивым и ясным почерком, выдержал три коронационных обряда, каждый из которых длился по четыре часа..., и при этом не произвел ни на кого неприятного впечатления и не свалился с приступом эпилепсии" (Holler G. Ferdinand I, Spravedlnost pro cisâre. Praha, 1998. S. 17). К этому можно добавить суждение другого историка - Л.Миколецкого, касающееся уже не человеческих, а политических качеств Фердинанда, проявленных им в дни революционных событий 1848 года: "Никому из Габсбургов не удалось создать политическую концепцию, сравнимую с системой Меттерниха, но Фердинанд оказался именно тем "слабоумным" Габсбургом, у которого хватило и разума, и мужества расстаться с этой системой, когда для этого настало время" (Кайзеры, 399-400). Тем не менее, даже считая Фердинанда нормальным в умственном отношении человеком, нельзя отрицать того, что у него практически отсутствовали воля к действию, столь необходимая для абсолютного монарха, и сколько-нибудь четкие политические представления, идеи и концепции.
По характеру Фердинанд был чрезвычайно мягок (что прине-сло ему прозвище "Добрый"), любезен и доверчив. О нем ходило множество анекдотов, как издевательских, так и подчеркивав-ших его добродушие, а иногда совмещавших то и другое. Вот один из них. Как-то, отправившись на прогулку, Фердинанд уви-дел уличного попрошайку, притворявшегося слепым. "Быть сле-пым - как это ужасно!" - воскликнул принц, подавая ему золо-той. "Ах, ваше высочество, ведь я еще и глухой", - сообразив, кто перед ним, сказал хитрый нищий. "Боже мой, еще и глухой! Какая трагедия!" - закричал Фердинанд и тут же одарил по-прошайку еще одним золотым.
В конце 20-х гг., когда здоровье императора Франца заметно ухудшилось, при дворе стали обсуждать возможность передачи власти в обход Фердинанда его младшему брату Францу Карлу, Последний, впрочем, тоже не отличался высоким интеллектом, и рокировка на троне, по сути дела, ничего не решила бы. Кроме того, с 1824 г. Франц Карл был женат на Софии, дочери баварского короля Максимилиана, умной и честолюбивой женщине, к которой в случае провозглашения ее мужа императором могла перейти реальная власть. Это не соответствовало интересам Меттерниха, и он стал главным сторонником Фердинанда. По мнению канцлера, отступление от традиционного порядка пре-столонаследия явилось бы нарушением легитимистских принципов и уронило бы престиж династии. Стареющий Франц I внял доводам Меттерниха; с 1829 г. наследник престола стал регулярно (пусть и чисто формально) участвовать в заседаниях Государственного совета, а два года спустя женился на сардинской принцессе Марии Анне Каролине. Брак этот был бездетным; как говорили при дворе, супруга всю жизнь оставалась для Фердинанда скорее сиделкой, чем женой.
После смерти императора Франца никаких попыток от-странить Фердинанда I от власти никем не предпринималось. Это противоречило бы габсбургским правилам, согласно которым глава семьи, каков бы он ни был, пользовался непререкаемым авторитетом. В 1839г., когда стало очевидно, что детей у им-ператорской четы не будет, был издан статут об августейшей фамилии, в котором устанавливался порядок наследования трона: после Фердинанда императором должен был стать Франц Карл, а за ним - старший сын последнего Франц Иосиф} родившийся 18 августа 1830 г. Франц Иосиф в значительной степени был продуктом эпохи бидермайера: он обожал порядок и дисциплину, не отличался большими интеллектуальными запросами и утонченным вкусом, зато обладал сильно развитым чувством долга и ответствен-ности. С детства будущий император привык к упорному ру-тинному труду. В день своего 15-летия он писал в дневнике- "Пятнадцать лет - и все меньше времени для того, чтобы закончить образование! Я должен действительно очень старать-я..." И он старался - вначале грызя гранит науки, а затем, после своего столь раннего вступления на престол в 1848 г., отдавая государственным делам по 12-15 часов в день. При этом Франц Иосиф ни в малейшей степени не был затронут либеральными веяниями, от которых его старательно оберегали родственники и воспитатели. Он вырос убежденным абсолютистом, и образцом государя ему служил его дед Франц I. Лишь горькие поражения и настоятельная необходимость заставили Франца Иосифа впоследствии пойти на серьезные преобразования политической системы и административного механизма монархии. Впрочем, речь об этом впереди. Пока же юный эрцгерцог учился, с увлечением участвовал в военных парадах, ездил на охоту и слушал наставления матери, умной и властной эрцгерцогини Софии.
Это была, несомненно, одна из самых выдающихся женщин в истории габсбургской династии. Выйдя замуж за полную посред-ственность, эрцгерцога Франца Карла, она не только приспосо-билась к нравам и обычаям венского двора, но и со временем стала главной защитницей интересов своего мужа и сыновей (вслед за Францем Иосифом в 1832 г. родился будущий мексиканский император Максимилиан, а позднее - эрцгерцоги Карл Людвиг и Людвиг Виктор). Дружба Софии с герцогом Райхш- тадтским скрасила несчастному сыну Наполеона последние годы его короткой жизни, но вызвала волну грязных и, скорее всего, беспочвенных слухов по поводу происхождения второго сына эрцгерцогини. София поначалу была на ножах с Меттерни- хом, который разрушил комбинацию с передачей власти Францу Карлу в обход Фердинанда, однако затем, поняв, что канцлер - главная опора габсбургского трона, наладила с ним контакты. Чувство долга, столь сильное у Франца Иосифа, несомненно, передалось ему от матери, для которой интересы семьи и династии всегда были выше личных склонностей и пристрастий. Став императором, Франц Иосиф по-прежнему прислушивался к советам Софии и, находясь за пределами Вены, вел с ней оживленную переписку. Смерть эрцгерцогини в 1872 г. была для него тяжелым ударом.
Мирная и в целом благополучная жизнь августейшего бидер- майеровского семейства имела свою обратную сторону: эти
Габсбурги не очень хорошо знали страну, которой правили, и слабо понимали проблемы народов монархии. До Фердинанда еще в бытность наследником престола несколько раз доходили письма подданных, отчаянно просивших его о помощи, Находясь в 1806 г. в словацком Кошице, юный принц постарался помочь семьям некоторых солдат и офицеров, оказавшимся в бедственном положении. Новым напоминанием о неблагополучии многих ав-стрийских подданных стало покушение на Фердинанда в 1832 г., когда наследника попытался застрелить некий капитан, прошение которого о пенсии не было удовлетворено должным образом.
Впрочем, благотворительностью забота Фердинанда о народе и ограничилась: он был просто не в состоянии понять всю глубину социальных противоречий в монархии и тем более предложить план их разрешения. Точно так же обстояло дело и с другими членами императорской семьи, знакомство которых с ситуацией в государстве сводилось к впечатлениям, вынесенным из "парадных" поездок, вроде визита юных эрцгерцогов Франца Иосифа, Максимилиана и Карла Людвига на север Италии в 1845 г. Между тем именно в 30-е - 40-е гг. в Австрии понемногу накапливалась та критическая масса недовольства, которая весной 1848 г, привела к революционному взрыву.
КРИЗИС НАЗРЕВАЕТЕ ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО
Австрийская империя, несмотря на выдающуюся роль в международной политике, которую она играла благодаря дип-ломатическому искусству Меттерниха, в первой половине XIX столетия оставалась относительно бедным государством. Многочисленные войны с Францией разорили монархию, так что в 1811 г. казначейство вынуждено было фактически объявить дефолт, резко обесценив бумажные деньги, которые сохранили лишь четверть своей стоимости. Непрерывно рос государственный долг, что было связано как с неповоротливой, устаревшей налоговой системой, так и с неоправданно высокими расходами казны на содержание армии, бюрократий й двора. Вооруженные силы в 1834-1847 гг. поглощали в среднем 37,5% доходов государства, государственный аппарат - до 35%. Неудивительно, что к 1848 г. государственный долг составлял 1 млн. 250 тыс. флоринов. Слишком медленно развивалась финансово-кредитная система: так, ипотечное кредитование в Австрии появилось лишь в 1855 г. Австрийская экономика была больна хроническим малокровием - недостатком денежных средств.
Тем не менее в целом динамика экономического развития габсбургской монархии в эпоху Меттерниха была положительной. Довольно быстро развивалась промышленность: так, с 1830 по 1845 гг. рост производства составлял в угольной отрасли около 7% в год, в хлопчатобумажной промышленности - более 7%, в сахарной - почти 5% и т. д. Хотя, в отличие от западноевропейских государств, австрийская промышленность не была сосредоточена исключительно в городах и значительную роль в ее развитии играли мануфактуры и фабрики, созданные крупными землевладельцами в своих поместьях, урбанизация в империи в начале и середине XIX в. оказалась врсьма заметной. В 1828 г. население Вены превысило 300 тыс. человек, в Пеште в 1845 г. жило 100 тыс., чуть меньше - в Праге и Брно. Пропорциональный рост населения крупнейших го-родов монархии за 45 лет (1785-1830) был таким же, как за предыдущие три столетия. Опять-таки в отличие от Запада, в Австрии государство вплоть до революции 1848 г. продолжало играть весьма заметную роль в экономике. Правительство сознательно проводило политику экономической автаркии, опоры на собственные силы. "Бюрократическая машина действовала успешее всего там, где ее деятельность в наибольшей степени противоречила духу современности. Австрия оставалась последним образчиком плановой меркантилистской экономики" (Taylor, 44). Региональные хозяйственные различия, и без того достаточно сильные, лишь углублялись - в первую очередь разрыв между Промышленным северо-западом империи (альпийскими землями и Богемией), с одной стороны, и аграрными восточными и Юго-восточными областями (Венгрией, Галицией, Трансиль- ванией) - с другой. Кроме того, подобная политика вела к снижению конкурентоспособности австрийских товаров на европейском рынке и консервации общей экономической отсталости.
Австрия никак не принадлежала к числу "передовиков ка-питалистического строительства". Тем не менее изменения в экономике, которым способствовал длительный период мира, сопровождались соответствующими переменами в структуре австрийского общества. Сословные перегородки медленно, но верно разрушались, возникали новые социальные слои и группы со своим мировоззрением, взглядами, идеологией. Начиналась эра либерализма, в котором консервативные руководители империи видели "чуму XIX столетия".
* * *
Либерализм в Австрийской империи, как и в восточной части Европы в целом, имел иные корни и характер, чем на Западе. В Австрии к середине XIX в. попросту не существовало развитого, экономически и политически активного "третьего сословия", которое было движущей силой французских революций 1789 и 1830 гг. Более того, значительная часть австрийской крупной буржуазии - финансисты, подрядчики при строительстве железных дорог, земельные магнаты, развивавшие промышленное производство в своих владениях, и т. д. были тесно связаны с правящими кругами, аристократией и высшей бюрократией, а потому являлись лояльными подданными императора, не помышлявшими о каких-либо революционных переменах. Впрочем, определенная часть этого социального слоя все-таки оказалась затронута либеральными веяниями. Этим людям представлялось полезным и выгодным ускоренное экономическое развитие империи, важной предпосылкой которого могло стать высвобождение творческих сил и социальной инициативы различных групп общества, т. е. политическая либерализация.
Колоритную фигуру представлял собой лидер венгерских либералов - граф Иштван Сечени (1791-1860), прославившийся благородным поступком: он предоставил 70 тысяч флоринов (годовой доход от своих поместий) для основания Венгерской академии наук. В 1830 г. Сечени опубликовал книгу "О кредите", в которой, руководствуясь опытом Великобритании, США и Франции, развивал идеи экономического и социального реформирования, необходимого Венгрии для преодоления отсталости. Сечени был не только теоретиком, но и практиком: в своих обширных владениях он осуществил многое из того, о чем писал в книге. Граф способство-вал становлению финансово-кредитных институтов, основал множество мануфактур, построил первый в Венгрии каменный мост через Дунай, связавший Буду и Пешт. Историческое значение деятельности Сечени для его страны нередко сравнивают со значением реформ Петра Великого для России.
По убеждениям этот человек, которого еще при жизни назы-вали "величайшим из венгров", был последовательным либера-лом. Образцом для него служила британская партия вигов. Сече-ни ратовал за предоставление определенных гражданских прав крестьянам, из которых, по его мнению, могло со временем вырасти жизнеспособное "третье сословие". В то же время он весьма критически относился к политическим претензиям мелкой венгерской шляхты (gentry). Это стало причиной главного конфликта в жизни Сечени - его столкновения с вождем венгерской революции 1848-1849 гг. Лайошем Кошутом, ультранационалистом и идеологом gentry. Умеренный Сечени, в целом лояльный Габсбургам, "имел мужество сказать своим соотечественникам, что причину отсталости их страны следует искать не в сосуществовании с Австрией, а в дворянских претензиях, устаревшей конституции, правовом статусе наследственных земель, крепостничестве, плохих средствах связи, недостатке предприимчивости" (Fejto F. Rekviem za mrtvou risi. О zkaze Rakousko-Uherska. Praha, 1998. S. 73). Однако верх в венгерской политике 40-х гг. взяли радикально-националистические элементы, опиравшиеся на мелкое дворянство, что привело к революционному взрыву с трагическими последствиями для Венгрии.
Gentry представляла собой специфический и неоднозначный социальный феномен. В первую очередь он был характерен для Польши и Венгрии (в последней численность дворянского сословия превышала полмиллиона человек). Такая массовость шляхты уходила корнями в эпоху турецких войн, когда за доблесть в боях с турками целым деревням нередко жаловали дворянское достоинство. Для большинства шляхтичей, не располагавших ни значительными поместьями, ни крупными денежными средствами, их дворянство представляло собой единственное богатство. В сознании этой социальной группы происходило смешение традиционализма, приверженности древним привилегиям венгерского дворянства, национализма, который постепенно трансформировался из прежнего, сословного, в более современный, общенародный, и либерализма. Парадоксальная на первый взгляд склонность значительной части gentry к либеральным идеям объясняется тем, что именно мелкая шляхта как бы заменила собой "третье сословие" в Венгрии.
В отличие от gentry, миллионы крестьян в середине XIX столетия представляли собой классический пример "безмолв-ствующего" народа. Имущественное расслоение, неизбежный спутник раннего капитализма, в сельской местности было от-носительно небольшим. Рост сельскохозяйственного производства, в первую очередь в Венгрии, тормозили сохранявшиеся феодальные повинности, отмененные только в 1848 г. Частые неурожаи и вопиющая бедность большинства крестьян вели к бунтам, которые, однако, оставались, как и в XVIII в.; формой стихийного протеста, лишенного сколько- нибудь четкой политической программы и идеологии. Лояльность большей части крестьянского населения высшей власти была при этом безусловной: селяне бунтовали против помещиков, но не против государя. В 1846 г. в Галиции австрийское правительство направило энергию стихийного крестьянского бунта против местной поль-ской шляхты, выступившей под националистическими лозунга-ми. "Галицийская резня", в ходе которой озлобленные земле-дельцы убивали своих господ целыми семьями, была на руку Вене, поставившей польских дворян перед выбором: или вер-ность императору, или опасность оказаться беззащитными перед собственными крестьянами. Галицийские поляки хорошо усвои-ли урок: с этого времени и до самого конца австро-венгерской монархии они оставались одними из наиболее лояльных поддан-ных Габсбургов.
Городское население, напротив, оказалось довольно сильно затронуто либерализмом. Это было прежде всего бюргерство, мелкие и средние собственники, в этническом отношении в основном немцы или онемеченные представители других национальностей (городская культура в Австрии в ту эпоху была почти исключительно немецкой). По мере того как набирала силу урбанизация, их становилось все больше, хотя в масштабах всей монархии они еще не представляли собой значительной силы. Претензии этой социальной группы к существующему строю были изначально экономическими: слишком высокие налоги, слишком жесткий государственный контроль, тормозивший развитие предпринимательства, и т.д. Однако уровень образованности и политического сознания городского населения неуклонно рос, жалобы бюргерства на жизнь понемногу трансформировались в требования больших свобод, не только экономических, но и политических. Не стоит преувеличивать значение этих процессов - как мы увидим, даже во время революционных событий 1848 г. в Вене значительная часть столичного обывательства сохранила верность императору и династии. Тем не менее бюргеры были питательной средой, в которой распространялись либеральные идеи.
Наиболее активными приверженцами и пропагандистами таких идей стали представители городской интеллигенции. Ее происхождение было пестрым: часть студентов и профессоров, адвокатов и "вольных художников", журналистов и людей искусства, особенно в Венгрии, была выходцами из рядов gentry (яркий пример - Лайош Кошут, адвокат и журналист, сын бедного венгерского шляхтича и словачки), другая включала в себя сыновей бюргеров, предками третьей были разбогатевшие или, наоборот, разорившиеся крестьяне, которые перебрались жить в город. Многие из этих людей успели побывать на Западе и были убеждены в необходимости либеральных преобразований на родине и питали отвращение к легитимистско-консервативной модели государственного устройства, тормозящей социальный прогресс. Таким образом, австрийский и вообще ценральноевропейский либерализм в середине XIX в. приобрел свои характерные черты: "На одном уровне он демонстрировал эмоциональность и идеализм молодых студентов..., опьяненных идеями, заимствованными у других стран: английской конституционной монархией, французской демократией и даже утопическим социализмом. На другом уровне он лишь частично избавился от наследия местных традиций - просвещенно-йозефинистской или со- словно-либертарианской. У него не было единого представления о том, как должно выглядеть будущее общественное устройство" (Океу, 73).
* * *
Консервативные государственные деятели габсбургской монархии не могли не замечать этих тенденций. Если сами Габсбурги, как уже говорилось, не слишком хорошо знакомые с действительным положением дел в собственной империи, руководствовались инстинктивным недоверием к какому бы то ни было либерализму, то их более информированные и одаренные сотрудники, в первую очередь Меттерних, задумывались над тем, что же следует противопоставить либеральной угрозе. Отсюда - попытки Меттерниха придать большую эффективность системе государственного управления.
При этом ни канцлер, ни кто-либо другой из высших ав-стрийских чиновников не рассматривал тогдашнее общество как совокупность различных социальных групп и не пытался привести государственную политику в соответствие с интересами и стремлениями этих групп, что способствовало бы установлению социального мира. В качестве своей опоры Габсбурги и их советники по-прежнему рассматривали "стоящую армию солдат, сидящую армию чиновников и коленопреклоненную армию священников". На этой базе можно было строить государство в XVIII столетии, но Х1Х-е требовало иного фундамента. Однако в Вене предпочитали ограничиваться чисто бюрократическими комбинациями.
Внутриполитические проекты Меттерниха можно разделить на две части: преобразования центральных органов власти и реформа провинциального самоуправления. И те, и другие не были реформами в подлинном смысле слова: Меттер- них не желал менять основы государственной системы, а лишь стремился сделать ее более упорядоченной. В 1817 г. князь подал Францу I меморандум, в котором предлагал создать регулярный совещательный орган при императоре - Государственный совет (Staatsrat) или Имперский совет (Reichsrat); в него должны были войти, наряду с представителями императорской фамилии и главными сановниками, посланцы сословных собраний отдельных провинций. Совет, согласно представлениям Меттерниха, не должен был располагать какими-либо властными полномочиями, а лишь помогать монарху решать стратегические вопросы государственной политики. Осуществление принятых решений входило в компетенцию совета министров (Ministerkonferenz), члены которого были подотчетны непосредственно императору, Даже этот совсем не либеральный проект император посчитал покушением на свои прерогативы и спустил его на тормозах: меморандум Меттерниха провалялся на столе Франца I до самой смерти монарха. После 1835 г. Меттерних вернулся к своим замыслам и по-пытался осуществить их, добившись согласия эрцгерцога Людвига, главы регентского совета, учредить рейхсрат и совет министров. При этом канцлер рассчитывал лично возглавить оба органа. Интрига не удалась: главный соперник Меттерниха, граф Коловрат, совместно с эрцгерцогом Иоганном убедили слабохарактерного Людвига в том, что канцлер думает только об укреплении собственной власти, и планы Меттерниха вновь были похоронены. Более того, распри между Меттернихом и Коловратом, бездействие эрцгерцога Людвига, ограниченность влияния Иоганна, которого считали опасным либералом, и отстраненность императора Фердинанда от государственных дел привели к почти полному параличу системы управления империей. Если раньше, при Франце I, Меттерних жаловался на то, что "у нас нет управления, есть лишь администрирование", то в 40-е гг. стало трудно говорить даже о последнем. "Наша болезнь состоит в том, что на троне нет власти, и беда эта велика", - меланхолически заметил канцлер в 1842 г. Сам он к тому времени, похоже, разуверился в возможности что-то изменить и пытался лишь отдалить казавшийся неизбежным приход революции.
Неудивительно поэтому, что одним из наиболее развитых и относительно эффективных государственных ведомств в те годы стала полиция, в ведение которой входили поддержание общественного порядка, надзор за "неблагонадежными" элементами и цензурные ограничения. Многолетний глава поли- цейской службы, барон Иозеф Седльницкий, добился в этой области больших успехов. Даже Фридрих Генц, известный публицист и близкий друг Меттерниха, сетовал в 1832 г.: "Всеобщее недоверие, слежка со стороны ближайших лиц и перлюстрация писем достигли масштаба, равного которому трудно найти в истории".
Тем не менее в Австрии не было университета, где бы не читали формально запрещенный либеральный журнал СгепгШеп и другие подобные издания. Перлюстрация писем, существовавшая в ту эпоху во многих странах, стала настолько привычным явлением, что люди просто не доверяли государственной почте важную или тайную информацию, находя иные способы ее передачи. Что же до запрета откровенно революционной печати, то даже многие либералы приветствовали эту меру, ибо радикальные публицисты зачастую допускали высказывания, которые не приветствуются и в наше время во вполне демократических странах. Так, после убийства в 1819 г. революционно настроенным студентом Зандом писателя Августа Коцебу, агента русского двора, некий профессор Гро- ман писал в "Медицинском журнале": "Поступок Занда имеет лишь внешнюю форму коварного убийства; это было публичное проявление ненависти, поступок чувствительного сознания, взошедшего на высшую ступень морали и освященного принципами веры". Иными словами, в некоторых случаях запретительные меры австрийских властей представлялись вполне оправданными, а атмосфера в империи хоть и не была проникнута духом свободы, однако и не слишком сковывала творческие силы общества, жившего богатой культурной жизнью.
Меттерних питал определенные иллюзии насчет того, что регулярная деятельность провинциальных собраний, сфор-мированных по сословному принципу, с одной стороны, поможет устранить хотя бы часть недостатков центральной власти, а с другой - парадоксальным образом будет способствовать централизации империи. Речь шла прежде всего об обуздании сепаратистских тенденций в Венгрии, которую Меттерних мечтал уравнять в административном отношении с остальными частями монархии. "Раз уж Венгрией нельзя управлять иначе как с помощью конституции и сейма, - заявил канцлер в 1841 г. на правительственном совещании, - необходимо изменить эту конституцию так, чтобы она позволяла править Венгрией обычным образом". Однако сделать это Меттерниху не удалось: политическое брожение в Венгрии было уже слишком сильным, и любое покушение на традиционные вольности немедленно вызвало бы мятеж.
Усиление сословных собраний, по мнению канцлера, могло стать противовесом либерально-конституционным тенденциям в разных частях монархии. Вышло,, однако, наоборот. "Многие реформистские тенденции в Австрии начинались со стремления оживить и модернизировать сословные собрания... Но все эти попытки вольно или невольно заканчивались... удушением [реальных] социально-экономических и политических реформ и переводом требований отдельных народов в тупик средневековых государственно-правовых концепций" (Капп, 1, 62). Ошибка Меттерниха объяснялась тем, что он не понимал сути происходящего, не имел представления о подлинном масштабе проблем, которые вставали перед монархией в наступающую эру национализма.
КРИЗИС НАЗРЕВАЕТ: ИМПЕРИЯ И ЕЕ НАРОДЫ
В 1843 г., за пять лет до революции, в Австрийской империи жило чуть более 29 млн. человек. Из них свыше половины (15,5 млн.) составляли славянские народы - поляки, чехи, словаки, сербы, хорваты, словенцы и русины (закарпатские украинцы). В 2 с лишним раза меньше было немцев (7 млн.), 5,3 млн. насчитывали венгры, 1 млн. - румыны и около 300 тыс. - итальянцы. Добавим к этому довольно многочисленные еврейское и армянское меньшинства. Габсбургской монархии пришлось столкнуться с множеством проблем, связанных со становлением национального самосознания этих народов, их стремлением к культурной и административной автономии или даже собственной государственности. Чтобы понять суть этих проблем, необходимо остановиться на природе национализма и его особенностях в центре и на востоке Европы. Национализм в современном значении этого понятия - продукт индустриального общества конца XVIII-XIX вв. Широкое признание получила теория генезиса наций и национализма, разработанная британским социоантропологом Э.Геллнером. Ее суть сводится к тому, что в ходе промышленной революции разрушается социальная и культурная иерархия, свойственная до- индустриальным обществам, возникает качественно новый тип разделения труда, резко расширяется доступ различных социальных слоев и групп к образованию, результатом чего становится создание культурно однородного общества. В нем носителями развитой культуры (в терминологии Геллнера - "высокой"), опирающейся на письменность, являются уже не элитные группы (дворянство, духовенство и т. п.), а практически все общество, за исключением небольших маргинальных слоев. Такая культура способствует формированию нового национального само-сознания, возникновению народа как такового, т. е. сообщества, где "высокая культура, в которой они были воспитаны, является для большинства людей их ценнейшим достоянием, ядром их самоидентификации" (ОеЦпег А. Шгоёу а пасюпаИзтш. Ргака, 1993. 5. 122). С этого времени, например, венгры - это не только представители дворянского сословия, носители определенного социального статуса и привилегий, но и все, кто говорит по-венгерски и чувствует себя венгром. Новая, общенародная национальная культура стремится закрепить свою самостоятельность и обеспечить безопасность своего дальнейшего развития. Наиболее действенным способом добиться этого является создание государственных механизмов, служащих "оболочкой" данной культуры. Так появляются предпосылки к возникновению нацио-нальных государств. Поскольку в до индустриальную эпоху государства формируются по иным принципам, их границы не всегда совпадают с границами расселения отдельных народов. Отсюда - многочисленные межнациональные конфликты, свойственные веку национализма, когда создание этнически и культурно однородного государства становится основной целью "пробуждающихся наций". Поскольку исторические судьбы народов неодинаковы, возникают разные типы национализма и варианты решения межнациональных проблем, которые несет с собой индустриальная эпоха.
В Европе XIX века можно выделить несколько вариантов взаимоотношений между нациями и государствами. Один, свойственный западноевропейским народам, отличался тем, что здесь национализм опирался на "относительное этническое единство, которое было достигнуто еще до XIX столетия и соответствовало изменяющимся экономическим и политическим условиям" (\Vandycz, 131). Иными словами, Франция, Англия, Голландия, Швеция, Дания, в определенной степени и Испания сложились как единые национальные государства в доиндустриальную эпоху, и формирование общенародного национального самосознания на базе вышеописанного культурного единства здесь почти не сопровождалось перекраиванием государственных границ.
Другой вариант - назовем его центральноевропейским - характерен для Германии, Италии и (с некоторыми оговорками) Польши. Здесь речь идет о народах с развитой национальной культурой, которые не имели единой государственно-политической "оболочки", сложившейся в доиндустриальный Период, или, как в случае с Польшей, утратили ее. Стремление к созданию национального государства как залога сохранения и развития этой культуры определило характер истории трех перечисленных народов в XIX в. "Все, что было нужно Исправить, - недостаток политического выражения культуры (и экономики), а также институтов, которые соответствовали бы этой культуре и способствовали ее сохранению. Шво^ь я^ещо и объединение Германии (добавим сюда восстановление польской государственности после Первой мировой войны. - ЯШ) устранили существовавший дисбаланс".
У народов Австрийской империи ситуация оказалась прямо противоположной: они не были "распылены" между множеством мелких княжеств, как немцы или итальянцы, а жили в рамках единого крупного государства, которое формировалось задолго до промышленной революции по династическому принципу и не отождествлялось ни с одним из народов, находившихся под его властью. Австрийская монархия не была и не могла быть немецкой, венгерской или славянской - она была именно австрийской, т. е. наднациональной и враждебной какому-либо национализму. Это и представляло главную проблему Габсбургов и их государства в век национализма. Ситуация осложнялась тем, что разноязыкие подданные императора находились на различных стадиях политического, экономического и культурного развития и обладали неодинаковым уровнем национального самосознания. Имеет смысл рассмотреть специфику отдельных народов монархии, поскольку проблемы каждого из них в той или иной степени предопределили дальнейшую судьбу государства Габсбургов.
Австрийские немцы. Если уж Габсбургов и можно ассоции-ровать с какой-либо этнической группой, то этой группой были, несомненно, их германоязычные подданные. Немецкий язык, будучи родным для большинства членов правящей династии, рассматривался ими, начиная с Иосифа II, в качестве официального языка монархии и наиболее предпочтительного средства межнационального общения ее обитателей. Немецкоязычной была в большинстве своем и высшая австрийская аристократия. (Даже граф Сечени, страстный патриот Венгрии, вел дневник на немецком языке, на котором изъяснялся более бегло, чем по-венгерски.) Кроме того, немцы являлись наиболее экономически развитой общиной Австрии, опорой ее хозяйственной системы: в первой половине XIX в. они вносили в казну две трети налогов; один немец в среднем платил государству в 2 раза больше, чем чех или ита-льянец, почти в 5 раз больше, чем поляк, и в 7 раз больше, чем хорват или серб.
Как уже отмечалось, немецкая культура преобладала в городах империи, на улицах которых звучала немецкая речь, хотя сами эти города зачастую были германскими островками Б славянском, мадьярском или румынском море. Один из ведущих деятелей чешского национального возрождения, историк, политик и публицист Франтишек Палацкий вспоминал, что в середине 40-х гг. XIX в. прилично одетый человек, спросивший у прохожего в Праге дорогу по-чешски, рисковал нарваться на грубость или услышать просьбу говорить "человеческим" языком, т. е. по-немецки. Впрочем, в Богемии и Моравии немцы жили со времен средневековья и чувствовали себя такими же богемцами, как и чехи. Их патриотизм был не национальным, а региональным. Однако в середине XIX в. в сознании многих богемских и австрийских немцев произошли значительные перемены, связанные с ростом националистических настроений в Германии. В "третьей Германии", этом конгломерате небольших госу-дарств, находившемся в эпоху Меттерниха фактически в со-вместном австро-прусском управлении, либерализм и национа-лизм были чрезвычайно тесно связаны между собой. Стремление к национальному освобождению и объединению (в соответствии с вышеописанной логикой национализма) сочеталось у западно- и южногерманской интеллигенции, либерально настроенного дворянства и части бюргерства с требованием гражданских прав и социальных свобод. Вопреки противодействию Вены и Берли-на процесс либерализации в "третьей Германии" в первой поло-вине XIX в. шел довольно активно: в большинстве средних и малых германских государств действовали умеренно либераль-ные конституции, цензурные ограничения были значительно мягче, чем в Австрии или Пруссии, существовали союзы студен-тов (Burschenschaften), литературные и научные кружки, на заседаниях которых зачастую звучали радикальные речи, и т. д. Действовали и небольшие, но весьма активные подпольные революционные организации вроде "Молодой Германии". Определенная часть немецкоязычных подданных австрийского императора, в первую очередь молодое поколение, начала сочувствовать германскому либеральному и национально-освободительному движению. Поскольку понятие "австриец" в то время не подразумевало ничего, кроме верности габсбургской династии и, соответственно, ее консервативной политике, либерально настроенные австрийские немцы предпочитали считать своим отечеством не многонациональную, неоднородную и "реакционную" Австрийскую империю, а Гер-манию, которая пока не существовала, но рисовалась их вооб-ражению как мощное и в то же время свободное национальное государство в центре Европы.
Националисты как в империи Габсбургов, так и за ее пределами представляли себе два основных варианта объединения всех земель, населенных немцами. Первый, так называемый "великогерманский" (grossdeutsche), предполагал создание огромной центральноевропейской конфедерации, в состав которой вошла бы не только "третья Германия", но и все владения австрийского императора и прусского короля, т. е. страны и провинции, населенные миллионами не-немцев - славян, венгров, румын и т. д. Этот вариант считали угрожающим для немецкого народа сторонники иной, "малогерманской" (kleindeutsche) концепции. Они ратовали за этническую однородность будущей Германии, которая, по их мнению, должна была включать лишь земли бывшей "Священной Римской империи", полностью или преимущественно немецкие. Такой вариант угрожал распадом империи Габсбургов, поскольку поощрял стремления австро-немецких националистов, требовавших автономии тех земель монархии, в которых преобладало Немецкое население. Тем не менее в середине XIX века сторонники "малонемецкого" решения были в Австрии довольно немногочисленны: "Верно, что призывы австро-немцев к созданию собственного государства в рамках федеративной Австрии (и Германского союза. - Я.Ш.) стали частыми уже в 1848 г. и продолжали звучать вплоть до 1918 г. Однако эти федералистские тенденции никогда не доминировали в австрийской "ветви" германского национализма... Германофильский централизм, а не германофильский федерализм, как представлялось австро-немцам, давал им шанс управлять многонациональным государством" (Капп, 1, 57).
Несмотря на угрозу, которую нес империи немецкий на-ционализм, Габсбурги по-прежнему видели в австрийских немцах одну из своих главных опор. "Я - немецкий князь", - скажет позднее император Франц Иосиф, обнаружив тем самым одно из главных психологических противоречий австрийского дома: будучи убежденными противниками национализма, в том числе и немецкого, Габсбурги оставались связанными множеством нитей с немецкой культурой и германской имперской традицией. Это автоматически превращало австрийских немцев в "привилегированный" народ и тем самым подрывало принцип равноудаленности высшей власти от отдельных этнических и социальных групп - принцип, который один мог служить гарантией сохранения габсбургского государства как общего дома центральноевропейских народов. Разрешить это противоречие Габсбургам так и не удалось.
Венгры. Это был единственный из народов Австрийской империи, обладавший многовековой непрерывной традицией собственной государственности - хотя начиная с XIV в., когда прервалась династия Арпада, корону св. Стефана носили представители чужеземных королевских родов. Наличие госу-дарственности резко выделяло венгров среди остальных подданных Габсбургов и одновременно превращало их в главную внутриполитическую проблему империи. Мадьяры - точнее, их дворянская элита - давно представляли собой политический народ, а поскольку мелкая и средняя шляхта, как уже говорилось выше, стала в Венгрии своего рода заменителем "третьего сословия", слегка модернизированные требования этого слоя легли в основу новой, общенародной мадьярской националистической программы.
На первую крупную уступку венграм император Франц пошел, согласившись в 1825 г. после долгого перерыва вновь созвать сейм. После этого Венгрия на четверть века стала ареной парламентских битв, которые привлекали внимание все более широких слоев населения и способствовали быстрой политизации венгерского общества. Главной политической проблемой Венгрии этой эпохи стало придание венгерскому языку статуса официального. В 1844 г. венгерский наконец пришел на смену
нейтральной латыни. Ф. Палацкий, долгое время живший в Венгрии и хорошо знакомый с ситуацией в королевстве, считал этот момент ключевым в истории венгерского национализма: "Принцип национального равноправия не имел лучшего воплощения... ни в одной стране, чем в Венгрии на протяжении всех тех столетий, пока действовала старая конституция и пока латинский язык был языком дипломатическим, государственным и школьным; настоящая опасность возникла лишь тогда, когда из конституции исчезло это положение (о латыни как государственном языке. - Я.Ш.)" (Palackj F. Idea statu Rakouskeho//Znoj M. (red.), Cesky liberalismus. Texty a osobnosti. Praha, 1995. S. 52). В то же время по отношению к главной экономической проблеме - феодальным повинностям крестьян, тормозившим развитие венгерской экономики, - дворяне-либералы были отнюдь не так последовательны, как в чисто политических и национальных вопросах: крестьяне получили возможность купить свою свободу, однако большинство сельских жителей из-за своей бедности не могло воспользоваться этим правом. А. Дж. Тэйлор справедливо отме-чает, что "венгры проводили псевдолиберальную политику, но исключительно нелиберальными методами" (Taylor, 59). В 40-е гг. происходила радикализация венгерской политики. Все большую популярность завоевывала националистическая группировка, лидером которой стал Лайош Кошут, триумфально избранный в 1847 г. депутатом сейма. Радикалы предлагали глубокую и последовательную программу реформ, однако она была окрашена в ультранационалистические тона и представляла Вену главной виновницей венгерских бед. В мощном хоре радикалов потонули голоса более осторожных политиков, утверждавших, подобно барону Вешеленьи, что "вне австрийской стихии для венгров нет никакой надежды, никакой перспективы... Если бы Габсбурги не правили нами, нужно было бы посадить их на трон". Впрочем, и сторонники Кошута до поры до времени не имели ничего против самой династии, однако настаивали на том, чтобы законодательство всей империи было унифицировано по венгерскому образцу" т. е. приспособлено к традиционным мадьярским вольностям. Это превратило бы габсбургскую монархию в конфедерацию, почти столь же эфемерную, как в свое время "Священная Римская империя".
Характерной особенностью программы венгерских нацио-налистов было стремление к созданию национального государства не только там, где мадьяры составляли большинство населения, но и во всех землях короны св. Стефана. Тем самым венгры, сами боровшиеся против "чужеземного" габсбургского господства, отказывали остальным народам Венгерского королевства - румынам, словакам, хорватам, русинам, трансильванским немцам и др. - в праве на самостоятельное развитие. "Великая Венгрия" была мечтой Кошута и его приверженцев, и именно они стояли у истоков политики мадьяризации, которая впоследствии сослужила недобрую службу и Венгрии, и габсбургской монархии в целом. Компромисс 1867 года, преобразовавший Австрийскую империю в Австро-Венгрию, как мы увидим, не смог разрешить эту проблему. Да и как можно было рассчитывать на создание национальной Венгрии с мадьярским этносом в качестве доминирующего, когда уже в 1842 г., по данным венгерского статистика Э.Феньеша, из 13 млн. жителей Венгерского королевства мадьяры составляли лишь 4,8 млн., т. е. 38%? При этом румын насчитывалось 2,2 млн. (17%), словаков - 1,7 млн. (13%), немцев - 1,3 млн. (10%), сербов - 1,2 млн. (9%), хорватов - 900 тыс. (7%) и т. д. {Kontler L. Dejiny Mad 'arska. Praha, 2001. S. 220). Могла ли Вена предотвратить революцию в Венгрии? Учитывая близкое к коллапсу состояние системы государст- веного управления в дореволюционной ("предмартовской", От немецкого Vormaerz) Австрии, косность и чрезмерный консерватизм главных сановников империи и "отсутствие власти на троне", о котором говорил Меттерних, трудно было ожидать от центрального правительства политической виртуозности, которая требовалась для решения столь серьезной Проблемы. Более того, власти вели себя в Венгрии как слон в Посудной лавке, многими своими действиями (например, арестом и непродолжительным заключением Кошута) лишь Подливая масла в огонь. К началу 1848 г. обстановка в Венгрии была настолько взрывоопасной, что хватило одной искры для того, чтобы пламя революции поднялось до небес.
Итальянцы. Превращение Австрии после 1815 г. в державу, доминирующую на Апеннинском полуострове, отнюдь не примирило итальянский народ с Габсбургами. Национальное самосознание итальянцев к тому времени находилось на той стадии развития, когда стремление к созданию национального государства становится ярко выраженным. В манифесте "Молодой Европы" - содружества революционных организаций, объединявших радикально настроенную молодежь разных стран (наиболее известной и активной из этих групп была "Молодая Италия"), - говорилось: "У каждого народа есть собственное предназначение, которое объединится с миссией всего человечества. Эта миссия и определяет национальность человека. Национальность - это святое".
Носителям подобных взглядов власть Габсбургов над Лом-бардией и Венецией, Тосканой и Моденой и австрийское влияние в остальной Италии не могли не казаться чужеземным игом. При этом положительные стороны габсбургского правления - например, относительная упорядоченность бюрократической системы и невиданная для тогдашней Италии честность чиновников - не принимались во внимание: главным было то, что эти чиновники, как и их государь, в большинстве своем говорили по-немецки и были чужаками на итальянской земле. Примирению между властью и народом не способствовало и постоянное присутствие в Ломбардо-Венецианском королевстве крупного австрийского воинского контингента, чей командующий, старый фельдмаршал Радец- кий, де-факто располагал большей властью, чем вице-король.
В Италии враждебны Габсбургам оказались практически все слои населения. Дворянство было озлоблено деятельностью им-ператорских геральдических комиссий, которые после 1818 г. "понизили" многих представителей итальянской знати, не признав их титулы: князья стали графами, графы - баронами и т. Д- В свою очередь, богатым землевладельцам незнатного происхождения стало куда сложнее приобрести дворянское достоинство. Отпрыскам дворянских и буржуазных семей Италии оказалось трудно сделать карьеру при Габсбургах, т.к. языком государственного аппарата был немецкий, которым владели немногие итальянцы. Городская интеллигенция была настроена либерально, революционно и националистически. Наконец, крестьяне, находившиеся под сильным влиянием церкви и папской курии, настороженно относились к австрийским властям, отношения которых с Римом со времен Иосифа II оставались непростыми. Еще более осложнилась ситуация после избрания папой Пия IX (1846), который в первые годы своего понтификата заигрывал с либералами и рассматривался многими из них как возможный лидер движения за объединение Италии. Недовольство итальянцев правлением Габсбургов усугублялось непреклонностью самих властей, придерживавшихся по отношению к Италии еще более жесткой линии, чем к Венгрии. Один из немногих миланских дворян, лояльных императору, как-то сказал Меттерниху, что "если бы итальянцам были предоставлены хоть какие-то преимущества, их довольно легко удалось бы привлечь к сотрудничеству с правящими кругами". Но голоса здравомыслящих людей не были услышаны: в Вене предпочитали опираться главным образом на военную силу, которой итальянцам до поры до времени было нечего, противопоставить.
В Италии Габсбурги оказались в историческом тупике. Чтобы примириться с итальянцами, им нужно было проводить политику, противоположную той, которая осуществлялась в эпоху Меттерниха, а именно - "оседлать" неизбежный процесс национально-государственного объединения Италии, встав во главе него (как это позднее сделал правивший в Сардинии савойский дом). При этом в Италии вряд ли могла быть реализована даже дуалистическая модель, схожая с венгерской. Вероятно, единственным способом сохранения власти Габсбургов на Апеннинах могло стать создание независимого Итальянского королевства в личной унии с Австрией Или же с австрийским эрцгерцогом в качестве короля. Однако подобный проект не только противоречил консервативному Духу габсбургской политики, но и мог в случае его осуществления вызвать серьезные проблемы у венских властей, поскольку другие провинции империи, в первую очередь Венгрия, наверняка потребовали бы аналогичных мер. Выхода не оставалось: рано или поздно Габсбургам было суждено потерять Италию.
Чехи. Еще при Марии Терезии чешские владения Габсбургов лишились остатков административной самостоятельности: управление ими перешло в ведение венского правительства. Политическая и этнокультурная ситуация на протяжении двух столетий после роковой битвы на Белой Горе (1620; см. раздел I, главу "Тридцатилетняя война") оставалась неблагоприятной для коренного населения. В городах господствовали немецкая культура и язык; богемская и моравская аристократия, лояльная Габсбургам, в большинстве своем не имела чешских корней и была носительницей регионального, а не национального, патриотизма; gentry в Чехии, в отличие от Венгрии, практически сошла на нет еще в XVII - начале XVIII вв.; чешский народ оставался лишен сколько-нибудь развитого национального самосознания.
Положение изменилось в первой половине XIX в., когда вследствие ускоренного экономического развития чешских земель местная социальная структура начала меняться. Возросла доля чехов в городском населении, появилась чешская интеллигенция, вставшая во главе движения за национальное возрождение. В предмартовский период число этих людей, правда, было настолько невелико, что один из них, уже упоминавшийся Ф. Палацкий, как-то заметил, что если бы в ком- нате, где собрались поборники чешской культуры, вдруг обрушился потолок, с национальным возрождением было бы покончено. Серьезных трений между чехами и немцами в Богемии и Моравии в эпоху Меттерниха практически не возникало; столкновения между ними начнутся позднее, при Франце Иосифе, когда политические и экономические силы сторон станут примерно равными.
Пока же чешское национальное возрождение не представляло опасности для Габсбургов. Несмотря на приверженность части местной интеллигенции прорусским панславистским теориям, главным идейным течением среди образованных чехов был австрославизм, подчеркивавший благотворность и необходимость существования австрийской монархии для свободного развития западных и южных славян. В наднациональном характере государства Габсбургов многие чехи видели защиту как от великогерманских притязаний немецких националистов, так и от возможного русского господства. Как писал известный чешский публицист того времени К.Гавли- чек-Боровский, "австрийская монархия есть лучшая гарантия сохранения нашего... народа, и чем сильнее будет Австрийская империя, тем прочнее будет его положение" (СеБку ИЪега- Штиз, 78).
В то же время сам факт существования королевства Богемия и маркграфства Моравия как государственно-административных единиц, воплощавших определенную историческую традицию, создавал почву для стремления чешских политиков к большей автономии их края. Поскольку определенная часть городской интеллигенции и буржуазии, как чешской, так и немецкой, к концу 40-х гг. XIX в. была привержена либеральным принципам, соединение либерализма, стремления к региональной автономии и первых ростков чешского национализма привело к тому, что Богемия, в первую очередь Прага, тоже участвовала в событиях 1848 г., хотя здесь они не приобрели такого размаха, как в Вене и тем более в Венгрии.
Поляки. В предыдущей главе уже говорилось о "галиций- ской резне" - кровавом восстании 1846 г., когда руками крестьян австрийским властям удалось привести к повиновению местную польскую шляхту, выступившую под националистическими лозунгами. Тогда же было покончено с Краковской республикой - крошечным осколком Польши, существовавшим 30 лет под совместным протекторатом Австрии, Пруссии и России. Тем не менее в целом поляки, несмотря на ярко выраженное стремление к восстановлению национально-госу- Дарственной независимости, на протяжении всего XIX в. доставляли Габсбургам гораздо меньше хлопот, чем венгры.
Секрет относительной лояльности поляков заключался в Том, что австрийский режим был по отношению к их культуре и традициям куда более либеральным, нежели русский или прусский. Поляки, в первую очередь местная шляхта, составляли элиту Галиции, которая после компромисса 1867 г. стала административной единицей, пользовавшейся в рамках Австро-Венгрии довольно широкой автономией. Делопроизводство здесь велось на польском языке (за исключением переписки местных властей с центральными органами или учреждениями других провинций), существовали польские школы, университеты, театры и т. д. Еще в 40-е гг. многие поляки рассматривали Галицию как возможный плацдарм, откуда в будущем начнется восстановление исторической Польши. Пока же следовало сотрудничать с Веной - и это сотрудничество, особенно во второй половине XIX в., приобрело столь активный характер, что многие историки называют поляков третьим привилегированным народом Австро-Венгрии после немцев и венгров.
Не стоит забывать и о том, что Галиция была одной из наиболее экономически отсталых областей империи, ее бедной аграрной окраиной. Кроме Кракова и Львова (Лемберга), здесь не было крупных городов - главных "рассадников" либерализма в эпоху, предшествовавшую революции 1848 г. Тем не менее и поляки не остались в стороне от революционных событий: в июне 1848, г. галицийская делегация присутствовала на заседаниях проходившего в Праге всеславянского съезда, а позднее небольшие польские подразделения участвовали в сражениях в Венгрии на стороне революционных войск. Южные славяне. В середине XIX в. в Австрийской империи жило больше сербов, чем в самой Сербии - автономном княжестве, находившемся под сюзеренитетом турецкого султана. С административной точки зрения часть из них была подданными Венгерского королевства, другая часть-жила в Австрии, третья - служила императору в рядах гренцеров, крестьян-солдат, которые обитали на границе с Турцией и подчинялись непосредственно австрийскому военному ведомству. Сербы располагали религиозно-культурной, но не административно-политической автономией, и по мере того как в Венгрии, где жило большинство сербских подданных императора, набирали силу националистические тенденции, все больше сербов склонялось к подчеркнуто лояльной Вене, которую они рассматривали как защитницу от мадьяри- зации.
В то же время рост национального самосознания заставлял многих австрийских сербов с надеждой смотреть на Сербское княжество и Россию, с помощью которой они надеялись добиться создания своего, полностью независимого национального государства. Подобные настроения усиливались и по другую сторону границы. Сербы в Австрии, писал один белградский студент в 1848 г, своему другу, "хотят того же, что и мы. Чего? Основания Сербского королевства, восстановления [средневековой] Великой Сербии". Великосербский национализм и прорусский панславизм противоречили интересам Австрии - и как многонациональной империи, и как державы, для которой соперничество с Россией на Балканах приобретало все большее значение.
Гораздо более лояльными, чем сербы, Вене представлялись хорваты, которых с Габсбургами объединяла как католическая религия, так и конфликт с венгерскими националистами. Впрочем, этот конфликт окончательно оформился уже в ходе революции 1848-1849 гг., ранее же идейно-политический спектр хорватского общества был чрезвычайно пестрым. Хорваты находились на стадии формирования национальной культуры (литературный вариант сербохорватского языка с латинской письменностью сложился лишь к середине XIX в. благодаря трудам хорватского просветителя Л. Гая), о государственно-политической "оболочке" которой представители национальной интеллигенции имели неодинаковые представления. Кроме того, для хорватов, так же как и для чехов (и Даже в большей степени, ибо, в отличие от Богемии и Моравии, в Хорватии существовала национальная аристократия), был характерен "конфликт между историческим национализмом дворянства и нарастающим буржуазным национализмом" (Капп, I, 60).
Определенное распространение в Хорватии накануне революции получили идеи иллиризма, пропагандисты которого надеялись на создание Иллирийского королевства под властью Габсбургов, в которое вошли бы Хорватия, Славония и Далмация. Позднее на смену иллиризму пришел югославизм, среди сторонников которого выделялся хорватский епископ И. Штроссмайер. Оба эти течения подчеркивали этническое родство хорватов с сербами и стремились к объединению южнославянских народов в рамках одного государственного образования. Однако культурно-религиозные различия между сербами и хорватами, их неодинаковая внешнеполитическая ориентация и ряд других факторов противодействовали такому объединению. Третий южнославянский народ Австрийской империи, словенцы, пользовался репутацией наиболее германизированного славянского этноса. В описываемый период у словенцев еще не наблюдалось сколько-нибудь заметного подъема националистических настроений, и в подавляющем большинстве своем они были вполне лояльными (и довольно зажиточными) подданными австрийского императора.
Другие народы. Пробуждение национальных чувств было в середине XIX в. характерно и для румын, словаков, галиций- ских украинцев (русинов). Однако его признаки проявлялись у них куда слабее, чем у других народов Австрийской империи. Это объяснялось главным образом экономической и культурной отсталостью восточных и юго-восточных окраин империи, где жило большинство румынского, словацкого и украинского населения, а.также отсутствием у этих народов традиций государственности.
Более того, у словаков и русинов вопрос о национальной идентичности не был окончательно решен вплоть до начала XX в. Так, многие чешские деятели считали словаков частью единого чехословацкого народа, а словацкий язык - диалектом чешско-го. В то же время, как и в случае с сербами и хорватами, несо-мненное этническое родство чехов и словаков сочеталось с их принципиально разным историческим опытом: в отличие от чехов, словаки никогда не знали собственной государственности и долгие века считались лишь славянскими подданными венгер-ского короля. Влияние мадьярской культуры и традиций на сло-вацкую было значительным; кроме того, немалая часть словаков с XVI-XVII вв. сохранила приверженность кальвинизму, что также отдаляло этот народ от чешских соседей. У румын появление первых признаков национального самосознания относится к концу XVIII в., когда часть местной шляхты, священники и представители других сословий составили документ, в котором перечислялись требования и пожелания румынского народа (валахов), - написанный по- латыни Бирркх 1лЬе11ш Vallachorum. Всплеск национально- освободительного движения в Трансильвании (Молдавия и Валахия с их румынским населением оставались в составе Османской империи) пришелся на середину XIX в. и привел к столкновению румын с венгерскими националистами. Румыны были вполне лояльны австрийскому дому и, вынашивая автономистские проекты, до самого конца правления Габсбургов не помышляли о разрыве с Веной. (Движение в пользу присоединения Трансильвании к ставшей к тому времени независимой Румынии возникло уже в годы Первой мировой войны.)
* * *
Итак, чем более развитым было национальное самосознание того или иного народа империи, тем сильнее оказывались трения между политически активными представителями этого народа и габсбургской монархией. Неравномерность развития народов империи ставила Габсбургов перед выбором: или приводить своих разноязыких подданных к "общему знаменателю" путем последовательной и жесткой централи- заторской политики, которая наконец превратила бы их всех в лояльных и равных между собой австрийцев, - или же действовать по принципу "разделяй и властвуй", опираясь на более развитые и организованные народы, за счет лояльности И привилегированного положения которых династия могла бы обеспечить стабильность в империи и удержать под контролем национальные страсти тех своих подданных, которые Не попали в число "привилегированных".
Как мы увидим дальше, Габсбурги попробовали и то, и другое. В период неоабсолютизма после поражения революции 1848-1849 гг. Франц Иосиф и его советники склонялись к пер-вому, Нейтралистскому варианту. Результатом стал рост межна-циональной напряженности, прежде всего в Венгрии, и болезненный компромисс 1867 года. Так произошел переход ко второму варианту, при котором, управляя империей, Габсбурги опирались в первую очередь на немецкую и немецкоязычную военную и гражданскую бюрократию в австрийской части монархии и на мадьярскую элиту - в венгерской ее части. Таким образом, сла-вянские и румынские подданные императора оказались в ущемлен-ном положении, что привело к новому витку межнациональных конфликтов. Когда на эти конфликты наложилось колоссальное внешнее потрясение, вызванное вступлением Австро-Венгрии в мировую войну, существование империи оказалось под вопросом. Оба варианта национальной политики Габсбургов завели монархию и династию в тупик.
Можно ли было вообще найти способ долговременного мирного сосуществования народов Центральной и Восточной Европы в рамках единого государства? Или же такая задача была заведомо невыполнимой, а значит - габсбургская империя была обречена с того момента, когда ее народы встали на путь национализма? Ответить на этот вопрос мы попробуем позднее. В конце же 40-х гг. Габсбургам было не до стратегических решений: Австрийская империя вступила в полосу потрясений, подобных которым она не знала со времен Ваграма и Шенбруннского мира. Речь шла о выживании монархии и династии, и для этого, как полагали обитатели Хофбурга, все средства были хороши.
VI. Разрывы и примирения (1848-1867)
НА ГРАНИ ГИБЕЛИ
"Я подчиняюсь силе, высшей, чем даже воля государя", - произнес 75-летний канцлер Меттерних, подавая в отставку 13 марта 1848 г. Вероятно, человек, руководивший внешней я отчасти внутренней политикой Австрии на протяжении почти 40 лет, имел в виду фатальную, предопределенную загадочной волей Господней неизбежность революционных событий. Канцлер так долго старался предотвратить их, но они все- таки начались через пару недель после того, как из Парижа, этого гнезда революций, пришла весть о свержении короля Луи Филиппа и провозглашении Второй республики.
Уже 3 марта громогласный Лайош Кошут выступил перед депутатами венгерского сейма в Пресбурге (Братиславе) и предложил проект конституции, с просьбой о признании которой, скорее напоминавшей требование, сейм обратился к императору Фердинанду. Несколько дней спустя петицию о необходимости законодательного закрепления гражданских свобод послали в Вену и представители сословий Богемии - как чехи, так и немцы. Наконец, 11 марта начались волнения в самой столице, которые достигли пика два дня спустя.
Толпа возбужденных студентов и горожан окружила здание, где заседало земельное собрание Нижней Австрии. Один из ора-= торов огласил присланные из Венгрии тезисы речи Кошута, ко-торые толпа встретила восторженно. Правительство выслало против митингующих войска, которые открыли огонь - после того, как кто-то бросил камень в эрцгерцога Альбрехта, назна-ченного командовать венским гарнизоном. Несколько человек было убито. Толпа разбежалась, но ее место заняли многочисленные депутации, направлявшиеся в Хофбург, чтобы подать петиции императору. Главным требованием была отставка Меттер- ниха, ставшего в глазах революционеров символом ненавистного старого порядка. Бессилие и беспомощность высшей власти проявились в этот день в полной мере. Час за часом члены императорской семьи и высшие сановники обсуждали ситуацию, но не могли прийти к какому-либо решению. Меттерних тянул время, произносил бесконечные речи, чем вывел из себя своего старого недруга Коловрата. "25 лет заседаю с князем Меттерни- хом в одном совете, и все это время он говорит и говорит, но так и не удосужился сказать хоть что-то конкретное!" - воскликнул тот. Загнанный в угол, канцлер наконец заявил: он Уйдет, но лишь в том случае, если получит прямой приказ императора и его семьи. Около 9 часов вечера Фердинанд I, с испугом наблюдавший за сварой своих приближенных, наконец произнес: "Я суверен, и я решаю. Скажите народу, что я со всем согласен". За отставку Меттерниха высказались также наследник престола эрцгерцог Франц Карл и юный Франц Иосиф, впервые лично участвовавший в решении дел государственной важности - да еще в столь критический момент.
Вернувшись домой, отставной канцлер приветствовал супругу словами: "Дорогая, мы умерли". На следующий день они спешно покинули столицу империи, бурно праздновавшую уход Меттерниха. Князь добрался до Лондона, откуда с горечью наблюдал за крушением так долго оберегаемых им консервативных устоев.
* * *
Революция набирала силу, прежде всего в городах, где на-ходилась ее социальная база, - Вене, Будапеште, Милане, чуть позже в Праге. В сельской местности, мелких и средних городах настроения обывателей были куда более консервативными - и это в конце концов спасло монархию, поскольку именно" провинция стала опорой контрреволюционных сил в последующие бурные месяцы.
15 марта произошел бескровный переворот в Будапеште. Сторонники революции выдвинули программу из 12 пунктов. В этом списке значились обеспечение основных гражданских свобод, ликвидация феодальных повинностей крестьян, замена сословного сейма демократически избранным парламентом, ответственность перед которым должно было отныне нести правительство, ликвидация автономии Трансильвании и Хорватии, создание венгерской армии, самостоятельных военного и финансового ведомств и т. д. Вскоре на основании этих пунктов, которые представляли собой основу нового конституционного устройства Венгрии, было сформировано либеральное правительство во главе с графом Баттяни. Кошут стал министром финансов, но фактически постепенно сконцентрировал в своих руках всю исполнительную власть. Эрцгерцог Стефан, палатин (наместник) Венгрии, настроенный достаточно либерально, не противился переменам. Более того, 11 апреля конституционное устройство Венгрии было признано и одобрено императором Фердинандом. Это был один из ключевых моментов венгерской революции: согласие монарха легитимизировало действия будапештских политиков и впоследствии дало им основания обвинять Вену в нарушении закона.
В самой австрийской столице 25 апреля был опубликован проект конституции, составленной либеральным министром графом Пиллерсдорфом по образцу бельгийской. Она во многом соответствовала политической программе либералов. Однако логика революций неумолима: уступки властей, как правило, приводят лишь к выдвижению революционерами все новых и новых требований, а радикальные группировки постепенно оттесняют умеренных и начинают играть первую скрипку в политическом оркестре. Так случилось и в Вене: начало мая ознаменовалось новыми волнениями, правительство вынуждено было отказаться от проекта Пиллерсдорфа и пообещало созвать Конституционное собрание, на котором будет составлен текст новой конституции. Предполагалось, что депутаты собрания будут выбраны на основе всеобщего избирательного права для мужчин.
Обстановка в столице оставалась неспокойной. Членам им-ператорской семьи и их приближенным все чаще приходили на ум неприятные аналогии с Людовиком XVI и его близкими. Пока большинство обывателей не выражало враждебности по отношению к Габсбургам: наоборот, когда император Фердинанд в компании Франца Карла и Франца Иосифа выезжал в коляске в парк Пратер, подданные с таким энтузиазмом приветствовали "доброго старого Фердля", что у того на глаза наворачивались слезы. Тем не менее эрцгерцог Альбрехт, эрцгерцогиня София и ряд высших придворных настаивали на том, что государю и его семье стоит на время покинуть Вену. Это и случилось 17 мая - причем простодушный Фердинанд искренне полагал, что они едут на прогулку, и только на одной из остановок императора известили, что двор по соображениям безопасности направляется в Инсбрук. Австрийский аналог бегства в Варенн вполне удался: консервативно настроенное население Инсбрука восторженно встретило императорскую семью, а в городе и его окрестностях находилось количество войск, достаточное для того, чтобы Фердинанд и его двор чувствовали себя в безопасности. Тем временем пламя революции охватило север Италии. Волнения в Милане и Венеции обернулись изгнанием австрийских гарнизонов. На помощь итальянским националистам пришла Сардиния (Пьемонт), объявившая Австрии войну. Однако сардинский король Карл Альберт не мог похвастаться ни хорошо обученным войском, ни толковыми полководцами. Пьемонтцы действовали, с одной стороны, слишком медленно, а с другой - чересчур самоуверенно. Австрийский глав-нокомандующий фельдмаршал Радецкий провел перегруппировку и перешел в контрнаступление. 25 июля пьемонтцы были разгромлены в сражении при Кустоцце, в августе Радецкий вступил в Милан, а Карл Альберт поспешил заключить перемирие. Победа в Италии имела важное значение: она укрепила уверенность династии в своих силах и показала, что центральное правительство, в котором понемногу брали верх консерваторы-легитимисты, может рассчитывать на армию в решении не только внешне-, но и внутриполитических задач.
Что же представляла собой в ту пору австрийская армия - главная опора трона? Она по-прежнему пополнялась за счет рек-рутских наборов, причем эти наборы служили еще одним пред-метом разногласий между Венгрией и правительством в Вене, поскольку получить дополнительных венгерских рекрутов для ведения боевых операций армия могла только с согласия сейма. Срок службы нижних чинов составлял 14 лет и лишь в 1847 г. был снижен до восьми. В 1845 г. под знаменами императора находились 58 пехотных, 37 кавалерийских, 5 артиллерийских и 1 бом-бардирский полк, 20 отдельных бомбардирских и 12 егерских ба-тальонов, а также отдельный полк императорских тирольских егерей. Командование тщательно избегало формирования какого-либо подобия национальных армий, поэтому большинство рекрутов, набиравшихся в той или иной провинции, служило да-леко от родных мест: чехи - в Италии, венгры - в Галиции, по-ляки - в альпийских провинциях и т.д. Уровень боевой подго-товки, однако, был не слишком высоким, поскольку значительную часть генералов и офицеров составляли приверженцы старой школы, которые придерживались тактики, устаревшей еще в эпоху наполеоновских войн. Кроме того, армии катастрофически не хватало денег, хоть она и поглощала львиную долю расходов казны. Характерно, что составленный фельдмаршалом Радецким в 1834 г. меморандум назывался "Как с небольшими расходами содержать хорошую сильную армию". Именно подразделения, размещенные на севере Италии под началом Радецкого, пред-ставляли собой наиболее боеспособную часть армии, что и про-явилось во время войн с Сардинией в 1848-1849 гг. Еще одному "рыцарю контрреволюции", князю Альфреду фон Виндишгрецу, летом удалось ликвидировать волнения в Праге. Здесь, как и в Вене, противниками властей были неорганизованные толпы горожан и студентов; дело дошло до строительства баррикад и уличных столкновений. Виндишгрец подверг Прагу интенсивному обстрелу с окрестных холмов, что сыграло решающую роль в подавлении восстания. В столице Богемии было введено чрезвычайное положение; зачинщики беспорядков предстали перед военными судами. Эрцгерцогиня София писала Виндишгрецу восторженные письма, выражая восхищение его беспощадностью, для чего у князя, впрочем, были сугубо личные причины: в самом начале пражских волнений шальной пулей была убита его жена, которая, услышав шум на улице, подошла к окну, чтобы посмотреть, что там творится.
Удержав под контролем ситуацию в Чехии, Италии и аль-пийских землях (кроме Вены), Габсбурги получили возможность заняться разрешением венгерской проблемы. "Апрельские законы", новая конституция Венгрии, не устраивали двор, поскольку фактически превращали Венгрию в самостоятельное государство, связанное с остальной монархией лишь хрупкими узами личной унии. К концу лета в Вене (куда император вернулся 12 августа после того, как обстановка в столице стала более спокойной) пришли к выводу о том, что привести венгров к повиновению можно только силой. На руку Габсбургам была и националистическая политика Будапешта, чья великовенгерская программа вызвала отпор в Трансиль- вании и Хорватии. Последняя избрала в качестве защитника своих интересов генерала Иосипа Елачича, подчеркнуто лояльного Габсбургам. Новый наместник (бан) Хорватии был ярым противником мадьярского национализма и сепаратизма. Он заявил председателю венгерского правительства графу Баттяни: "Нас разделяет не конфликт партикуляризмов - в этом случае нам удалось бы договориться. Вы хотите свободной и независимой Венгрии, я же обязался защищать политическое единство Австрийской империи. Если вы с этим не согласны, разрешить спор между нами может лишь меч".
31 августа 1848 г. австрийское правительство объявило "неприемлемыми" принципы, на которых основывалась дея-тельность венгерского кабинета, и потребовало восстановления полного контроля Вены над военной и финансовой политикой Венгрии, т. е. фактической отмены "апрельскихзаконов". Будапешт, естественно, отверг этот ультиматум, и 11 сентября хорватские подразделения под командованием Елачича вторглись в Венгрию. Несколько дней спустя к власти в Будапеште пришло новое правительство во главе с Кошутом. Началась революционная война, получившая в венгерской историографии название войны за независимость.
Так Габсбурги впервые в своей истории прибегли к решению внутриполитической проблемы способом, который вряд ли спо-собствовал укреплению единства империи: столкновением ее народов между собой. Трудно однозначно сказать, почему Вена пошла на этот шаг - то ли от отчаяния, то ли в силу логики ульт-раконсервативного мышления, считавшего твердость и непре-клонность главными политическими добродетелями. А. Дж. Тэй- лор приводит и другой немаловажный аргумент, объясняющий политику династии в эти месяцы: по его мнению, Габсбурги "не рассматривали всерьез идею сотрудничества с подвластными им ("непривилегированными". - Я.Ш.) народами; они приветство-вали их как силу, которую можно противопоставить немцам и венграм, но не заботились об их собственной участи" (Taylor, 75). Бои в Венгрии еще не принесли императорским войскам решающего успеха, когда ситуация в Вене вновь обострилась. Поводом к новой революционной вспышке стали события в Будапеште, где 28 сентября толпа линчевала королевского представителя графа Ламберга. Императорский военный министр граф Байе де Латур приказал перебросить войска из столицы в Венгрию. Но венские радикалы, открыто выражавшие симпатии венгерской революции, попытались помешать отправке воинских подразделений. Начались демонстрации. 6 октября огромная разношерстная толпа - лавочники, студенты, рабочие, люмпены - собралась перед военным министерством. Несколько человек ворвались в здание и выволокли министра из кабинета. Старому графу разбили голову молотком, тело проткнули штыком и повесили на фонаре. Возбужденная толпа ринулась громить дома других "реакционеров"; некоторым из них пришлось искать убежища под сводами храма св. Стефана, но это их не спасло - расправа продолжалась и на освященной земле.
Узнав об этой бойне, от которой поспешили дистанцироваться либералы, император вновь покинул столицу. 7 октября был обнародован его манифест, в котором, в частности, говорилось: "Я полностью истощил запасы доброты и доверия, которые может проявить монарх по отношению к своим народам. Следуя велению времени и всеобщему желаник^ я с радостью отказался от неограниченной власти, доставшейся мне от моих предков, и добровольно пошел на все уступки, необходимые для сохранения свободы и порядка... Анархия перешла всякие пределы, захлестнув Вену убийствами и поджогами... Я оставляю окрестности моей столицы, чтобы найти средства для спасения несчастного народа Вены и защиты истинной свободы. Тех, кому дорога Австрия и дорога свобода, я призываю сплотиться вокруг своего императора". Текст манифеста, над которым император работал лично, свидетельствует не только о полной ясности сознания Фердинанда I, но и об определенном величии, которое проявил в столь сложный момент этот человек, некогда считавшийся идиотом. Простодушный монарх гораздо лучше многих своих приближенных понимал дух и потребности эпохи, но, увы, не обладал волей и способностями, достаточными для того, чтобы, с одной стороны, пресечь поползновения "бешеных" из революционного лагеря, а с другой - не дать реакционерам окончательно восторжествовать при дворе.
26 октября армия под командованием Виндишгреца окружила Вену. Осажденным было предложено капитулировать; за отказом последовали методичный обстрел города и штурм. Жертвами уличных боев и последующих казней стали около 4 тыс. человек. К тому времени Елачич нанес венграм поражение у Швехата, не позволив им прийти на помощь осажденным венцам. В покоренной столице начались репрессии. "Зло должно быть вырвано с корнем, если мы не хотим, чтобы погибло все государство, - писала в конце ноября лояльная газета "Цушауэр" ("Обозреватель"). - Для этого нужны средства, которые дает только чрезвычайное положение".
Тем временем императорский кортеж, сопровождаемый огромным воинским эскортом, медленно двигался из Вены в Ольмюц (Оломоуц) - городок в Моравии, где находилась одна из самых мощных крепостей на территории монархии. Именно там предстояло свершиться заключительному событию царствования Фердинанда I Доброго - его отречению от престола, первому в истории габсбургской династии со времен Карла V.
Планы возведения на трон 18-летнего Франца Иосифа уже несколько месяцев разрабатывались Виндишгрецем и его зятем, князем Феликсом Шварценбергом - талантливым дипломатом и военным, бывшим советником Радецкого, назначенным в конце ноября 1848 г. на должность премьер-министра. В качестве преем-ника Фердинанда рассматривался именно Франц Иосиф: его отец Франц Карл, непосредственный наследник трона, как уже говорилось, был слишком бесцветной фигурой. К тому же юный император, как справедливо полагали Виндишгрец и Шварцен- берг, мог бы стать символом обновления и надежды, завоевав симпатии значительной части общества и повысив престиж мо-нархии. После того как Шварценбергу удалось привлечь на свою сторону кроткую и набожную императрицу Марию Анну, дело было сделано: Фердинанд I, который искренне любил жену и прислушивался к ее советам, согласился отказаться от власти. 2 декабря 1848 г. в Оломоуце в зале епископского дворца, где собрались члены императорской семьи и высшие сановники империи, прошла церемония передачи власти. Нетвердым голосом зачитав текст отречения, Фердинанд, в глазах которого стояли слезы, обнял племянника со словами: "Благослови тебя Бог, только будь молодцом, и Бог тебя не оставит. Я рад, что так случилось". Вероятно, сам император, измученный событиями революционного года, в этот момент испытал огромное облегчение.
Старая Австрия уходила в прошлое, хотели этого при дворе или нет. Новый император первоначально должен был именоваться Францем II, однако в конце концов был сделан выбор в пользу имени Франц Иосиф, которому придавалось символическое значение: с одной стороны, оно подчеркивало преемственность власти и габсбургских традиций, связанных с Францем I, а с другой - напоминало об Иосифе II, намекая тем самым на возможные реформаторские планы молодого монарха. Воцарение Франца Иосифа I (1848-1916) совпало с переломом в ходе революции. Но буря еще не улеглась.
ОТКАЗ ОТ ЛИБЕРАЛИЗМА
"Виндишгрец, Елачич (Iellacic), Радецкий" - так в конце 1848 г. расшифровывали либеральные венские остряки слово Wir ("Мы"), с которого начинался первый манифест юного государя ("Мы, Франц Иосиф Первый, Божией милостью император Австрийский..."). В ту пору, да и позднее было модно говорить о камарилье - группе высших военных и придворных во главе с тремя перечисленными лицами, в руках которых якобы сосредоточилась власть в стране в первые месяцы Нового царствования.
На самом деле камарильи как таковой не существовало. Не потому, что действия Виндишгреца, Елачича и Радецкого Не были согласованными, и не потому, что все трое придерживались неодинаковых политических убеждений (если Виндишгрец был консерватором-абсолютистом до мозга костей, то Радецкий выступал с умеренно-либеральных позиций, Елачич же вообще не располагал значительным политическим влиянием за пределами Хорватии). А потому, что, несмотря на явное усиление позиций консерваторов, либеральная политическая альтернатива в Австрии существовала вплоть до весны 1849 г. Эту альтернативу в той или иной степени представляли собой члены нового правительства - министр внутренних дел граф Штадион, министр юстиции Александр Бах, в марте 1848 г. стоявший рядом с революционерами на баррикадах в Вене, да и глава кабинета князь Шварценберг, практический политик, который презирал идеологию и видел свою задачу в восстановлении порядка и создании в Австрии эффективной системы государственного управления. Именно эти люди определяли в конце 40-х гг. курс Вены в гораздо большей степени, чем военные.
Кроме того, на протяжении более чем полугода - с июля 1848 по март 1849-го - в стране действовало Конституционное собрание, которое вошло в историю как "кромержижский парламент" и оценивалось и современниками, и историками очень по-разному. Одни видели и видят в нем пустую говорильню, другие - хитрую уловку правительства, которое позволило либералам "выпустить пар", после чего отправило их по домам, третьи же считают это собрание упущенной возможностью создать в Австрии прочный либерально-конституционный режим. Депутаты собрались в Вене в конце июля, разошлись после начала октябрьских событий в столице и в ноябре по приказу императора Фердинанда съехались вновь в моравском городке Кромержиж (немецкое название - Крем- зир). Главным их достижением стало принятие 7 сентября 1848 г. акта об освобождении крестьян от феодальных повинностей. Так спустя почти 70 лет было закончено дело, начатое Богемским патентом Иосифа II.
С проектом же конституции, который должен был стать итогом заседаний собрания, вышла заминка. Депутаты раскололись на ряд группировок в соответствии с политическими взглядами и национальной принадлежностью. Целью пангер" манских радикалов, поддержанных польскими депутатами из Галиции, было включение большинства габсбургских владений в Германскую конфедерацию или же Германскую империю, к воссозданию которой в это время призывали члены немецкого парламента во Франкфурте. По большому счету, это был немецкий вариант программы Кошута: германоязычные австрийские земли, Богемия, Моравия и Галиция остались бы связаны между собой исключительно личной унией; де-факто ясе их включение в состав "большой" Германии означало бы конец власти Габсбургов. Такой вариант не устраивал ни династию, ни правительство, ни чешских депутатов, которым "не нравилось централистское правление Вены, но немецкого национализма Франкфурта они опасались еще больше" (Taylor, 83).
Ф. Палацкий, лидер чешской фракции, предложил смелый проект федерализации империи, согласно которому габсбургские владения должны были быть разделены на 7 равноправных земель по национально-reo графическому признаку: австро-немецкую, чешскую (или чехо-славянскую), польско-русинскую, венгерскую, румынскую, югославянскую и итальянскую. Каждой из них Палацкий предлагал предоставить широкие полномочия, оставив в ведении центрального правительства лишь вопросы международной политики, армии, финансов, внешней торговли, транспорта и связи. Этот проект настолько противоречил централизаторским планам правительства Шварценберга, что Палацкого едва не обвинили в государственной измене, и в 1850 г. он был вынужден надолго отойти от политической деятельности. Большая часть депутатов парламента разделяла идею равенства всех народов монархии, которая была закреплена в статье 21 проекта конституции: "Все народы империи обладают равными правами... Право использования своего языка в системе образования, государственного управления и в общественной жизни гарантировано государством". Конституция обеспечивала гражданские свободы и базировалась на принципе суверенитета народа, что было неприемлемо для Франца Иосифа, воспитанного в верности династическим принципам И божественному праву государей. К тому же документ сильно ограничивал полномочия императора, передавая большинство вопросов внутренней политики в ведение парламента и от-ветственного перед ним правительства. Основным недостатком кромержижской конституции стало, однако, то, что она обходила молчанием вопросы государственного устройства Венгрии и Ломбардо-Венеции. Авторы проекта тем самым предполагали, что эти земли будут располагать собственными конституциями. Последнее отнюдь не входило в планы молодого императора и его советников, убежденных централистов Шварценберга и Баха. Кромержижской конституции было суждено остаться в стадии незавершенного наброска: 4 марта 1849 г. парламент был распущен, а народам империи дарована иная конституция, составленная министром внутренних дел Штадионом и его сотрудниками.
Тем не менее историческое значение кромержижского парламента и конституции трудно переоценить. Во-первых, представители разных народов монархии впервые в истории получили опыт парламентской работы и свободного обсуждения важнейших политических проблем. Во-вторых, упрочилось австрийское государственно-правовое сознание, ощущение принадлежности немцев, чехов, поляков, словенцев, русинов, участвовавших в работе парламента, к общему государственно-политическому организму, что способствовало укреплению единства империи - естественного, идущего снизу, а не искусственного, навязанного сверху силой штыков. В-третьих, официальное признание получил принцип равенства народов - хотя последующая политическая практика австрийских, а затем австро-венгерских властей противоречила этому принципу. В-четвертых, культурная и ограниченная административная автономия отдельных народов противопоставлялась кромержижским парламентом агрессивному национализму "кошутовского" типа, венгерскому, германскому, итальянскому или польскому, целью которого было создание соответствующих национальных государств.
Именно в этом некоторые историки видят идеализм авторов кромержижского проекта, непонимание ими исторических тен-денций, которые якобы неизбежно вели к выдвижению народами Австрийской империи требования национально-государственной независимости: "Люди Кромержижа полагали, что амбиции народов будут удовлетворены созданием национальных школ и местного самоуправления; они не понимали стремления наций самим определять свою судьбу" (Taylor, 87). Между тем стремление народа "определять свою судьбу" вовсе не обязательно предполагает создание им собственного государства: в противном случае число государств в мире примерно соответствовало бы количеству наций, а это далеко не так. Как справедливо отмечает Э. Геллнер, "национализму как таковому судьбой определен успех, но это не касается каждого отдельного национализма (курсив мой. - Я.Ш.)" (Gellner, 58). Задача любого многонационального государства как раз и заключается в том, чтобы предоставить отдельным народам с их зачастую разнородными культурами и традициями общую политическую "оболочку", которая устраивала бы каждый из этих народов. Пути решения этой задачи (с которой Габсбургам в конце концов так и не удалось справиться) и намечала кромержижская конституция, касавшаяся в первую очередь тех народов, национализм которых еще не вылился в требование государственной независимости.
* * *
Впрочем, прежде чем решать проблему сосуществования народов империи, нужно было понять, о каких, собственно, народах идет речь. Войдут ли в их число венгры? Ответ на этот вопрос в 1848-1849 гг. определялся на полях сражений. Вскоре после воцарения Франца Иосифа Виндишгрец занял Будапешт, но через пару месяцев венгры вытеснили его из своей столицы. 14 апреля 1849 г. в Дебрецене венгерский парламент (в отсутствие умеренных депутатов, справедливо полагавших, что радикалы ведут страну к гибели) объявил Габсбургов низложенными. Венгрия была провозглашена независимым государством с Кошутом в качестве регента. Однако новоиспеченный правитель находился в полной Изоляции: против его националистической политики восстали немадьярские народы Венгрии - хорваты, сербы, румыны И словаки; императорские войска под командованием генерала Хайнау наступали с запада; наконец, в мае в Венгрию по просьбе Франца Иосифа, действовавшего под давлением Швар- ценберга, вторгся русский экспедиционный корпус фельдмаршала Паскевича. Отчаянное сопротивление венгерских войск не могло увенчаться успехом; силы оказались слишком неравными. Летом Кошут попытался достичь примирения со славянами и румынами, объявив о согласии венгерского правительства с принципом равноправия наций, но было слишком поздно. Передав власть генералу Гёргеи, вождь революции бежал в Турцию, а оттуда - в Англию. До конца своих дней он не вернулся на родину, не примирился с Габсбургами и мечтал о возобновлении борьбы за независимость.
13 августа 1849 г. венгерская армия под командованием Гёргеи капитулировала перед русскими войками в Вилагоше. Сдаваясь Паскевичу, Гёргеи рассчитывал, что русские смягчат удар, который австрийцы неизбежно обрушат на Венгрию. Однако ни Паскевич, ни тем более Николай I не испытывали ни малейшего сочувствия к венгерским "смутьянам". Хайнау, известный своей жестокостью, стал хозяином в побежденной стране. Репрессиям подверглись тысячи участников национально-освободительного движения - не только сторонники Кошута, но и вполне умеренные политики вроде графа Баттяни. В свое время он был утвержден императором Фердинандом в должности главы правительства Венгрии, но это не спасло графа от смерти 6 октября 1849 г. В тот же день в Араде были казнены 13 венгерских генералов ("мученики Арада"). Исключение сделали только для Гёргеи, который отделался 20 годами тюрьмы. На три года в Венгрии было введено военное положение. Несколько сотен сторонников независимости, которым удалось бежать за границу, были приговорены к смерти заочно.
Несколькими месяцами ранее, в марте 1849 г., 83-летнему фельдмаршалу Радецкому опять пришлось выступить в поход - после того как Пьемонт, решив воспользоваться обострением ситуации в Венгрии и непрекращавшимися волнениями в Лом-бардии, вновь объявил войну Австрии. И на сей раз престарелому полководцу сопутствовал успех: уже 23 марта он разбил пьемонт- цев под Новарой, что вынудило короля Карла Альберта отречься от престола. Его наследник Виктор Эммануил II немедленно заключил с австрийцами мир. Подавление венгерской революции и победа Радецкого в Италии позволили молодому императору и Шварценбергу, ставшему его главным политическим советником, приступить к преобразованию системы управления империей в духе конституции Штадиона, которая была куда менее либеральной, нежели кромержижский проект. Она оказалась проникнута неойозефинистским духом: отныне Австрия представляла собой унитарное государство, разделенное на провинции, которые располагали весьма ограниченной автономией. Один венгр, современник этих событий, иронически заметил своему хорватскому приятелю: "То, что мы получили в наказание, вам дали в качестве награды". Вся исполнительная власть принадлежала императору, законодательная - двухпалатному парламенту, верхнюю палату которого составляли представители провинций, нижнюю - депутаты, избиравшиеся всеми подданными императора, заплатившими специальный налог. Монарх обладал правом абсолютного вето на решения парламента, назначал министров, губернаторов провинций и других высших чиновников. При императоре существовал совещательный орган - имперский совет (рейхсрат), решения которого, однако, нуждались в одобрении парламента. Равенство всех австрийцев перед законом и всех народов между собой подтверждалось, равно как и важнейшие гражданские свободы. Окончательно уничтожались внутренние таможни, в первую очередь барьер между Венгрией и остальными габсбургскими землями.
Таким образом, сама по себе конституция Штадиона "не была никоим образом реакционна" (8кес1, 168). Однако, ставя все народы многонациональной монархии на одну доску, конституция шла против реальности, которая заключалась в том, что венгры, итальянцы, отчасти поляки и немцы, остававшиеся под властью Габсбургов, действительно уже не могли довольствоваться одной лишь культурной автономией в рамках унитарного государства. Различный уровень национального самосознания и политического развития, достигнутый народами габсбургской монархии, требовал иных, более тонких действий, к которым ни Франц Иосиф, ни Шварценберг не имели ни малейшей склонности. Но то, чего не удалось добиться Иосифу II в конце ХУ1Н в., - превращения Австрии в однородную централизованную империю, - было еще менее достижимо в середине века XIX. Существовало и еще одно важное "но": сама конституция, как говорилось в императорском манифесте, вступала в силу лишь после отмены чрезвычайного положения, вызванного революционными событиями. В действительности же из всех органов власти, предусмотренных конституцией, был создан лишь рейхсрат. Правительство "было ответственно перед не-существующим парламентом и неопытным молодым императором. Оно правило как диктатор, покоряя для Габсбургов Венгрию и Италию... С либеральными претензиями было покончено; возник абсолютизм нового типа" (Taylor, 90). Официально это было сделано 31 декабря 1851 года, когда император объявил о намерении управлять страной самостоятельно, хоть и с помощью министров и рейхсрата. О конституции более не вспоминали.
Вне всякого сомнения, это имело катастрофические последствия для государства Габсбургов. "Весьма вероятно, что если бы монархия вовремя встала на конституционный путь по английскому или американскому образцу, патриотизм повсюду на ее территории мог бы принять столь же либеральную и демократическую форму, как, например, в Швейцарии - тоже многонациональном государстве... Двойной гнет, абсолютистский и национальный, породил националистическую идеологию, которая идентифицировала человека... по его этнической принадлежности, его корням, и стремилась к реорганизации империи не на универсальной конституционной, а на этнической основе" (Fejto, 102). Ошибку, совершенную в 1851 г., так и не удалось исправить впоследствии.
ПИРРОВЫ ПОБЕДЫ КНЯЗЯ ШВАРЦЕНБЕРГА И ГРАФА БУОЛЯ
Франц Иосиф, которому довелось править рекордно долго, 68 лет без нескольких дней, впоследствии неоднократно говорил о князе Феликсе Шварценберге как о лучшем из министров, когда-либо служивших ему. Возможно, теплые воспоминания, которые остались у императора о его первом премьер-министре, связаны с тем, что именно при Шварценбер- ге и во многом благодаря нему было покончено с революцией, а сам князь стал для Франца Иосифа преданным слугой и политическим учителем в одном лице. Кроме того, деятельность Шварценберга была недолгой и оборвалась трагически (в 1852 г. он неожиданно умер от инфаркта), так что между императором и его министром не успели возникнуть сколько-нибудь существенные противоречия.
Шварценберг был первым в австрийской истории высоко-поставленным государственным деятелем, проводившим в жизнь принципы Realpolitik, которая ставила во главу угла це-лесообразность, с презрением относясь к таким "пустякам", как идеология или договорные обязательства. Шварценберг сделал для крушения меттерниховской системы в Австрии и Европе в целом едва ли не столько же, сколько сама революция. (Заявляя так, автор сознает, что это утверждение небесспорно. Между историками долгое время продолжалась дискуссия о характере политики Ф. Шварценберга; многие специалисты считают его, напротив, продолжателем - пусть и неудачливым -- линии Меттерниха, однако их аргументы не представляются мне достаточно убедительными. Интересующихся этим спором отсылаю к следующей публикации: Austensen R.A. Felix Schwarzenberg: "Realpolitiker" or Metternichian? The Evidence of the Dresden Conference // Mitteilungen des Oesterreichischen Staats-archivs. 1977. Bd. 30. S. 97-118.) Будучи отпрыском одной из самых знатных фамилий империи, он не любил аристократов и в ответ на предложение сделать верхнюю палату австрийского парламента аналогом британской палаты лордов заметил, что во всей Австрии вряд ли найдется дюжина людей, достойных заседать в такой палате. С не меньшим презрением относился глава правительства и к либералам. В январе 1849 г., сообщая одному из друзей о том, что правительственный проект конституции почти готов, он не удержался от ядовитого замечания в адрес кромержижского парламента: "А потом (после обнародования конституции Штадиона. - Я.Ш.) все- этому никчемному собранию будет приказано убираться". Не менее решительно действовал Шварценберг и в области внешней политики, что привело к обострению отношений Австрии с партнерами по "Священному союзу" - Пруссией, а затем (уже после смерти премьер-министра) и Россией.
Шварценберг претендовал на роль австрийского Бисмарка или Кавура. Однако для успешного исполнения этой роли ему не хватало очень многого. Во-первых, за австрийским министром, в отличие от его немецкого и итальянского коллег, пришедших к власти несколько позже, стояла не нация, стремящаяся к объединению вокруг уже сложившегося крепкого государственного ядра (Пруссии в одном случае и Сардинии в другом), а многонациональная империя, только что пережившая революцию, которая едва не разрушила ее. Во-вторых, Австрия не только не располагала значительной военной мощью, но и не имела надежных союзников, которые могли бы компенсировать этот недостаток, - таких, каким для Италии стала Франция Наполеона III. В-третьих, сам Шварценберг не обладал столь же неограниченными полномочиями и влиянием на своего государя, как Кавур при Викторе Эммануиле II или Бисмарк при Вильгельме I. Все эти факторы в совокупности привели к тому, что политические и дипломатические победы Шварценберга и его преемника графа Буоля оказались пирровыми, а сама их деятельность не только не упрочила положение Австрии в Европе, но и послужила прологом к поражениям, которые империи было суждено потерпеть в конце 50-х - 60-е гг.
Война в Венгрии еще продолжалась, когда перед Швар- ценбергом, как в свое время перед Меттернихом, встала проблема борьбы за влияние в Германии. Хотя объединительные поползновения германских либералов не увенчались успехом, а король Пруссии Фридрих Вильгельм IV отверг императорскую корону, предложенную ему франкфуртским парламентом, события 1848-1849 гг. дали сильнейший толчок делу объединения Германии, причем Пруссия вышла на передний план в качестве фактора интеграции. В начале 1850 г. был создан так называемый Эрфуртский союз немецких князей во главе с прусским королем, что представляло собой открытый вызов Австрии. Шварценберг перешел в дипломатическое на- отупление, и Фридрих Вильгельм, не чувствовавший единодушной поддержки германских монархов, дал задний ход.
Перед Рождеством 1850 г. в Дрездене собралась конференция Германского союза, на которой Шварценберг выступил с проектом "империи семидесяти миллионов", согласно которому вся Австрия, включая Венгрию и славянские земли, должна была вступить в Германский союз и таможенное соглашение германских государств (Zollverein). От такой идеи не были в восторге ни Пруссия, ни многие германские государства, опасавшиеся чрезмерного усиления позиций Вены, ни западные державы, ни Россия, которым не улыбалось появление огромной империи в центре Европы. Шварценберг не мог одержать победу, поскольку хотел слишком многого. В результате на последнем заседании Дрезденской конференции в мае 1851 г. было решено вернуться к старым принципам Германского союза, существовавшим еще при Меттернихе. Австрия и Пруссия заключили оборонительное соглашение сроком на три года. Статус-кво был восстановлен, но на самом деле, как заметил один баварский министр, "борьба за ге-гемонию в Германии решена, и Австрия в ней проиграла". Окончательно убедиться в этом Францу Иосифу предстояло через 15 лет; пока же он был в целом доволен.
В 1853 г. центр тяжести австрийской внешней политики, во главе которой после смерти Шварценберга встал граф Карл фон Буоль-Шауэнштайн, сместился на восток, где собирались тучи большой войны - первой за почти 40 лет. Россия оккупировала дунайские княжества (Молдавию и Валахию) и начала боевые действия против Турции в Болгарии. Флот под Командованием адмирала Нахимова уничтожил турецкую эскадру в Синопской бухте, русские войска успешно наступали на Кавказе, и к 1854 г. Турция стояла на грани поражения, которое могло привести к дальнейшему усилению влияния России на Балканах, в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Это противоречило интересам как Австрии, так и западных Держав - Англии и Франции. Однако в отличие от них Австрия не могла позволить себе войну с восточным соседом на Фронте от Польши до Болгарии; такого столкновения не вынесли бы финансы империи, да и армия, как уверяли Франца Иосифа генералы, не была готова к продолжительной и труд, ной кампании. Оставалось полагаться на дипломатические средства.
Между тем в Петербурге от Австрии ожидали полной ло-яльности. Николай I, большая часть правления которого пришлась на эпоху "Священного союза", рассчитывал, что в начавшейся Крымской войне, в которой против него на стороне Турции выступили Англия, Франция и даже Сардиния, Вена сохранит по меньшей мере дружественный нейтралитет. По мнению царя, помощь, оказанная им Габсбургам в подавлении венгерской революции, должна была наполнить душу Франца Иосифа вечной благодарностью к России. Молодой австрийский монарх, однако, полагал иначе. "Наше будущее - на востоке, - писал он матери, - и мы загоним мощь и влияние России в те пределы, за которые она вышла только по причине слабости и разброда в нашем лагере. Медленно, желательно незаметно для царя Николая, но верно мы доведем русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе, а наш естественный противник на востоке - Россия".
Как видим, при всей своей приверженности консервативно- династическим принципам Франц Иосиф оказался хорошим учеником Шварценберга: союзные обязательства и традиции не значат ничего, политическая целесообразность - всё. В начале июня 1854 г. Австрия предъявила России ультиматум, требуя немедленного вывода русских войск из дунайских княжеств. Петербург скрепя сердце согласился: военная отсталость николаевской России, плохие коммуникации и всеобщая коррумпированность не позволяли ей, помимо уже имевшихся фронтов в Крыму и на Кавказе, открыть боевые действия на своих западных границах. Николай I с горечью заявил австрийскому послу, что наибольшими глупцами в истории были, по его мнению, польский король Ян Собесский и он сам, поскольку оба имели несчастье спасти династию Габсбургов. Царь в гневе повернул лицом к стене находившийся в его кабинете портрет Франца Иосифа, написав на обороте: "Du Undankbarer" - "Неблагодарный".
Впрочем, гнев России не сводился к эмоциональным словам и жестам ее императора: отныне в Петербурге считали Австрию своим главным соперником на юго-востоке Европы и делали все, чтобы нанести австрийским интересам максимальный ущерб - хотя, как мы увидим, из тактических соображений Россия и Австрия еще не раз заключали между собой различные соглашения. Тем не менее опрометчивое решение, принятое Францем Иосифом в 1854 г., аукнулось ему 60 лет спустя. Путь к роковому для двух монархий столкновению 1914 г. начался в дни Крымской Ъойны. Стратегическая ошибочность курса Франца Иосифа и Буоля (куда менее самостоятельной фигуры, чем Шварценберг) проявилась в 1856 г., во время Парижского конгресса держав, который подвел итоги Крымской войны. Вопреки ожиданиям, в изоляции на нем оказалась не проигравшая Россия, а Австрия, не сумевшая извлечь никаких существенных выгод из своих дипломатических маневров двух предыдущих лет. "Крымская война оставила Австрию без друзей. Россия приписывала свое поражение австрийской угрозе выступить на стороне [западных] союзников; союзники же полагали, что Россия не стала бы воевать, присоединись к ним Австрия с самого начала" (Taylor, 100). Более того, на Парижском конгрессе наметилось тревожное для Австрии сближение Франции и России, а также возвышение Сардинии, которая могла в ближайшие годы стать главной угрозой итальянским владениям Габсбургов.
ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ. ЖЕНИТЬБА ПО ЛЮБВИ - НЕСЧАСТЬЕ ИМПЕРАТОРА Династии Габсбургов и Виттельсбахов соперничали с давних времен. Еще в 1322 г. Людвиг Виттелъсбах "отбил" германскую корону у австрийского герцога Фридриха Красивого, разгромив его в битве при Мюллъдорфе. Позднее, однако, фортуна чаще улыбалась австрийской, чем баварской династии. В 1740 г. Карл, курфюрст Баварский, взял было реванш у Габсбургов, став римскогерманским императором под именем Карла VII, но его недолгое правление обернулось катастрофой для Баварии и Виттелъсбахов. Его сын и наследник признал претензии Габсбургов на императорскую корону, а дочь Мария Иозефа стала второй женой Иосифа II,
Их неудачное супружество было не первым и не последним в серии брачных союзов, связавших две древние династии, несмотря на их давнее соперничество. Ветви и корни генеалогических древ Габсбургов и Виттельсбахов переплелись очень тесно. Когда Франц Иосиф вырос и стал самым завидным женихом Европы, его мать, эрцгерцогиня София, в поисках невесты для сына естественным образом обратила взор на собственных баварских родственников. Виттельсбахи были хорошим выбором если не с генетической (представители этой династии не отличались стабильной психикой, да и браки между двумя семьями, повторявшиеся из поколения в поколение, грозили будущему потомству вырожде-нием), то с политической точки зрения: союз с Баварией укреплял влияние Вены на юге Германии, а католицизм Виттельсбахов позволял избежать религиозных проблем, связанных с переменой конфессии одним из ндвобрачньрс.
Первоначально предполагалось, что супругой Франца Иосифа станет 19-летняя Елена (Нене), дочь герцога Максимилиана, представителя младшей ветви Виттельсбахов, и Людовики, родной сестры эрцгерцогини Софии. Однако произошло непредвиденное: в июне 1853 г., приехав на курорт в Ишле, где состоялось свидание с герцогиней Людовикой и ее дочерьми, 23-летний император без памяти влюбился. Но не в предназначенную ему Елену, а в ее младшую сестру Елизавету (Сиси), которой в ту пору было лишь 15лет. Такое случилось с Францем Иосифом, обладавшим просто нечеловеческой самодисциплиной, сдержанностью и чувством долга, в первый и последний раз в жизни. Очевидно, к тому времени молодой император еще не успел "побронзоветьь не приобрел ореол вознесенности над остальными людьми, которым он окружил себя впоследствии, превратившись из живого человека в символ, ходячий государственный институт, лицо с портретов, о котором у его подданных порой закрадывалась крамольная мысль: да человек ли это вообще ? Бьется ли его серд' це, способен ли он плакать, радоваться, терять голову, как обычные люди?
Сердце билось. Франц Иосиф, подобно своему далекому предку Карлу V, прожил жизнь, в которой было много страданий и бед, стараясь не проявлять своих эмоций публично, поскольку это, по его представлениям, могло нанести вред престижу монарха, его имиджу, как сказали бы сегодня. Между тем император умел любить и переживать, был способен на долгую привязанность и искреннюю дружбу. Любовь Франца Иосифа к Сиси стала стержнем его душевной жизни на многие десятилетия, хотя в конечном счете эта любовь принесла ему больше горя и рдиночества, чем счастливых минут.
Впрочем, начиналось все идиллически: в августе 1853 г. было объявлено о помолвке, а 24 апреля следующего года в Вене состо-ялась небывало пышная свадебная церемония. 16-летняя девушка, со специфическими особенностями характера которой ос-лепленному любовью Францу Иосифу еще предстояло столкнуться, стала новой австрийской императрицей. Много лет спустя она выразит свое отношение к институту брака следующим образом: "Супружество - бессмысленная вещь. Пятнадцатилетними детьми нас продают, приносим клятву, смысла которой толком не понимаем, но которую уже никогда не смеем нарушить". Что ж, по-своему Елизавета была права: как показала жизнь, они с Францем Иосифом совсем не подходили друг другу. Брак по любви, редкий случай в королевских семьях, в конце концов обернулся драмой, если не катастрофой.
Сиси, любимая и порядком избалованная дочь баварской герцогской четы, была девушкой очень красивой (причем позднее, годам к тридцати, ее красота, запечатленная на известном портрете кисти Эдуарда Винтерхальтера, расцвела в полную силу), живой и энергичной, однако, как и большинство Виттельсбахов, чрезмерно впечатлительной, сентиментальной и неуравновешенной. Она не была приучена к строгому распорядку дня, жила в родительском доме как вольная пташка, проводя время в забавах, главной из которых была верховая езда (австрийская императрица будет известна как одна из лучших наездниц Европы). Бурная страсть Франца Иосифа оказалась для Сиси неожиданностью. Молоденькая девушка не была подготовьлена к семейной жизни, да еще сопряженной с таким количеств вом представительских обязанностей, как жизнь супруги австрийского императора. Елизавета унаследовала от предков отвращение к публичным акциям и любовь к уединению, так что и свадебная церемония, и последующая жизнь в Хофбурге, где все было подчинено строжайшим правилам дворцового этикета, стали для нее не просто испытанием, а ударом по нервам, и без того не слишком крепким из-за плохой наследственности.
Вдобавок отношения с тетей-свекровью, эрцгерцогиней Софией, у Сиси не сложились. Это были очень разные женщины: Елизавета, еще ребенок, по-детски любила свободу и терпеть не могла дисциплину, в то время как София, которая испытала все "прелести" брака без любви, с человеком, уступавшим ей по интеллектуальным и душевным качествам, знала толк в политических комбинациях и дворцовыхс интригах и сознательно подчинила свою жизнь интересам династии и государства. Она не могла понять, как ее невестка осмеливается протестовать против необходимости обедать, не снимая перчаток ("Австрийская императрица не может есть голыми руками!" - восклицала София), почему она предпочитает "простонародное" пиво изысканному вину и самое главное - почему всеми способами уклоняется от участия в многочисленных придворных церемониях. "Яведь его очень люблю. Если бы только он был простым портным", - этот вздох Сиси лучше всего объясняет ситуацию. Титулы, звания, деньги - все это были понятия, которые не имели для молодой Елизаветы никакого значения. Она была очень эмоциональна и в своих детских фантазиях представляла будущий брак не иначе, как в идиллически-сентиментальных образах. Понятно, что пробуждение в Вене оказалось столь тяжелым" (Hamann В. Alzbeta: Cisarovna proti sve vuli. Praha, 1997. S. 61). Впрочем, тяжело было не только Елизавете. Ее муж попал в ситуацию, кошмарную для любого мужчины: он оказался между двух огней - горячо любимой женой и не менее любимой и почитаемой матерью, причем предметом их разногласий и ссор зачастую служил он сам. Франц Иосиф, которому с малых лет было внушено сознание собственного долга перед династией V страной, тем не менее настолько сильно любил Сиси, что не мог встать на сторону эрцгерцогини Софии, чьи жизненные установки были гораздо ближе его дисциплинированной натуре. Казалось, обстановка разрядится после того, как у молодых появится ребенок, но этого не произошло: когда 5 марта 1855 г. Елизавета произвела на свет девочку (она получила имя бабушки - София), мать императора забрала ребенка к себе, что возмутило Сиси. 15 июля следующего года у августейшей четы родилась вторая дочь - Гизела, появление которой вызвало в придворных кругах чуть ли не печаль: все ждали наследника престола, ведь ни один из братьев императора пока не обзавелся потомством, и будущее династии оставалось довольно неясным.
Еще более мрачной стала ситуация после того, как в мае 1857г. в Венгрии, где в тот момент находились ее родители, от кори умерла маленькая София. Для Елизаветы это было особенно сильным ударом, поскольку именно она - вопреки воле эрцгерцогини Софии - настояла на том, чтобы обе дочери сопровождали императорскую чету в поездке. Потрясенная императрица несколько месяцев не могла прийти в себя, причем смерть старшей дочери имела парадоксальные последствия для двух других детей - Гизелы и родившегося в 1858 г. Рудольфа, по отношению к которым мать долгое время сохраняла удивительную холодность и отчуждение. Кроме того, как отмечает чешский историк О. Урбан, "в столкновении двух противоположных тенденций - будет ли она (Елизавета. - Я. Ш.^ образцовой императрицей, осознающей и выполняющей свои общественные обязанности, или останется в общем и целом частным лицом со своеобразным стилем жизни - трагедия 1857 года сыграла выдающуюся роль" (Urban О. Frantisek Josef I. Praha, 1999. S. 64). Сиси (это детское прозвище сохранилось за ней до конца ее дней) стала, по словам ее биографов, "императрицей против собственной воли" или даже "антиимператрицей",. что, однако, не помешало ей превратиться в живой миф, о природе которого мы поговорим ниже.
Тем не менее было бы ошибочным описывать первые годы супружества Франца Иосифа и Елизаветы в исключительно мрачных тонах. Можно сказать, что они не были, но бывали счастливы. Сама Сиси, считавшая себя поэтессой и оставившая довольно обширное собрание стихотворений (по большей части подражательных, навеянных творчеством Генриха Гейне, фанатичной поклонницей которого была императрица), посвятила не одну прочувствованную строку "прекрасным минувшим годам". Любила ли она Франца Иосифа? По-своему - несомненно, однако разница характеров и огромное количество обязанностей, которые взвалил на себя император, мешали их взаимопониманию. Достаточно твердый в политике, Франц Иосиф всегда уступал жене, оправдывал ее причуды и странности и до самого конца их более чем 40-летнего супружества вел себя как образцовый муж - за некоторыми исключениями, о которых еще будет сказано ниже.
ПОРАЖЕНИЯ И РЕФОРМЫ
Государственные дела нелегко давались Францу Иосифу. Несмотря на необычайное усердие, он не был великим госу-дарственным деятелем - хоть и не являлся удручающей по-средственностью, как впоследствии утверждали националисты всех мастей. Стать символом не только исторической эпохи, но и целой страны (ибо вся история дуалистической Австро-Венгрии, кроме двух последних лет,.пришлась на его правление) Францу Иосифу I помог прежде всего отпущенный ему судьбой долгий век, а также воспринятые будущим императором в детстве и юности от матери и учителей представления о собственной роли, заставлявшие его соблюдать дистанцию между собой и остальными людьми. Франц Иосиф с большой охотой играл придуманную им для себя роль государя-патриарха, всеобщего отца и покровителя. Этот образ, который активно культивировала вся государственная машина австро-венгерской монархии, тем не менее не может заслонить собой тот факт, что всю жизнь императору не хватало гибкости ума и политического чутья.
Франц Иосиф, до преклонного возраста сохранявший отличную офицерскую выправку, и в политике был столь же прям и безыскусен. Лишь настоятельная необходимость заставляла его идти на уступки духу времени, придавая новый, более современный облик древней империи. Он был бы, наверное, недурным правителем в XVIÏ или XVIII столетии, в эпоху абсолютистско- династической политики, когда суверену не ставили палки в колеса партии и парламенты, а подданные Габсбургов были как бы на одно лицо - без удручающих национальных честолюбий, доставлявших Францу Иосифу столько хлопот. Во второй же половине XIX и начале XX вв. представления императора об обществе и государстве, внутренней и международной политике являлись по большей части безнадежными анахронизмами. Он, впрочем, и сам понимал это, охарактеризовав в 1910 г. в беседе с американским президентом Т. Рузвельтом себя как "последнего монарха старой школы". В это понятие, несомненно, входили и убеждения, сложившиеся у Франца Иосифа в первые годы царствования: глубокая приверженность авторитарным методам правления и недоверие ко всем общественным институтам, кроме трех - армии, бюрократии и церкви. Подавление революции не означало установления социального мира во всех провинциях Австрийской империи. Венгрия оставалась фактически оккупированной страной, в которой были весьма сильны антигабсбургские настроения. Централизаторская политика Шварценберга и Баха, ставшего его преемником в области внутренней политики, не примирила венгров с новыми порядками. "Гусары Баха" (австрийские чиновники, в большинстве своем немцы, носившие в венгерских землях форму, которая напоминала традиционные мундиры гусар) повсеместно воспринимались как оккупационная администрация. Еще серьезнее оказалась ситуация в Ломбардо-Венеции, генерал-губернатором которой Франц Иосиф в 1857 г. назначил своего младшего брата Максимилиана (90-летний Радецкий был наконец отправлен в от-ставку и умер спустя несколько месяцев). В том, насколько плохо обстоят дела в итальянских провинциях, императорская чета смогла убедиться лично во время поездки по этим землям, оказавшим Францу Иосифу и Елизавете ледяной прием. Продолжалось брожение в Чехии, Галиции, в самой Вене - словом, неоабсолютизм, экономическая стабильность которого была подорвана финансовым кризисом 1857 г., переживал не лучшие времена.
Чтобы укрепить свои позиции, в том числе в Италии, Франц Иосиф в 1855 г. пошел на заключение конкордата с римско-католической церковью. Это соглашение стало явным отступлением от йозефинистских принципов религиозной политики, которых - хоть и не в столь радикальной форме, как при Иосифе II - Габсбурги, несмотря на свой строгий католицизм, придерживались на протяжении всей первой половины XIX века. Теперь были вновь расширены права церкви в сфере образования, особенно начального, и гражданского законодательства (в первую очередь семейного права). Церковь вновь, как в эпоху барокко, становилась государством в государстве: светские власти отказались от какого-либо контроля за перестановками в церковной иерархии и взаимоотношениями австрийской церкви с Римом. Австрия стала одним из самых клерикальных государств Европы. Конкордат с Римом ничуть не помог Францу Иосифу в итальянских делах: политический авторитет Пия IX по сравнению с 40-ми гг. заметно снизился, а влияние Сардинии, выступавшей в роли лидера Рисорджименто (объединения Италии), наоборот, быстро возрастало. Консервативно-репрессивная политика Габсбургов в Ломбардии и Венеции вела к тому, что к концу 50-х гг. их власть в этих провинциях основывалась исключительно на силе штыков армии Радецкого. После ухода старого полководца ее возглавил человек гораздо менее способный - "паркетный генерал" граф Дьюлаи, представитель той части венгерской аристократии, которая была лояльна австрийскому дому. Эрцгерцог Максимилиан, пытавшийся наладить диалог между властями и населением, заслужил на севере Италии репутацию либерального, доброжелательного, но связанного Веной по рукам и ногам правителя. К концу 1858 г. он понял, что все его усилия тщетны. "Я нахожусь здесь в роли осмеянного пророка, - с горечью писал Максимилиан матери, - который теперь на каждом шагу должен выслушивать то, что сам столько раз повторял глухим, и которого нынче - только для того, чтобы скрыть истинные причины, - осыпают упреками. Как будто я и только я... являюсь источником всех здешних бед". Нетрудно было догадаться, кого эрцгерцог подразумевал под "глухими". 20 апреля 1859 г., приняв решение о новой войне с Сардинией, Франц Иосиф отозвал брата с поста ломбардо-венецианского наместника.
К тому времени Наполеон III и сардинский премьер-министр Кавур заключили тайное соглашение, согласно которому Франция обязалась прийти на помощь Сардинии в случае столкновения с Австрией. Однако хитрый Бонапарт продолжал уверять австрийцев, что наметившееся охлаждение между Веной и Парижем совсем не соответствует его воле и настроениям Франции. Наполеон усыпил бдительность Франца Иосифа, который ошибочно полагал, что ему придется воевать лишь с неоднократно битой и не слишком опасной Сардинией. Более того, император совершенно напрасно рассчитывал на то, что Пруссия прикроет его на Рейне - в случае, если Франция все-таки решится на враждебные действия.
21 апреля австрийский посол в Турине вручил Кавуру уль-тиматум с требованием отвести пьемонтскую армию от границ Ломбардии. Сардиния оставила это требование без ответа, и с 27 апреля обе страны находились в состоянии войны. Шесть дней спустя Наполеон III обратился к французскому народу с призывом помочь итальянцам в борьбе с "австрийской тиранией". Пруссия молчала. Франц Иосиф слишком поздно понял, что ввязался в крупную авантюру.
Дьюлаи оказался никудышным полководцем - нерешитель-ным, нервным до трусости, к тому же слабо разбиравшимся в вопросах стратегии, тактики и повседневной жизни армии. В ре-зультате австрийцы сразу же отдали инициативу противнику, их маневры были невразумительны, вдобавок войска страдали от болезней, недостатка продовольствия и боеприпасов. Нужно от-метить, кстати, что в этой войне армии императора противостоял не самый сильный противник: сардинцы воевалй не слишком умело, французы шли им на помощь медленно, да и сами солда-ты Наполеона III явно уступали тем героям, которых полвека назад вел в бой его дядя Наполеон I.
31 мая Франц Иосиф прибыл в Верону, куда отвел войска нерешительный Дьюлаи, который вскоре был отправлен в отставку (впрочем, вполне почетную). Император лично - в первый и последний раз за 68 лет царствования - встал во главе армии. В 20-часовой битве у Мадженты австрийцы потерпели поражение и вынуждены были отступить, потеряв около 10 тыс. человек убитыми и ранеными - почти вдвое больше, чем противник. Тем не менее Франц Иосиф был в отличном расположении духа и рассчитывал на торжество "правого дела", о чем писал матери 16 июня. Его надежды развеялись 8 дней спустя в сражении при Сольферино - самом крупном военном столкновении в Европе со времен лейципг- ской "битвы народов". Безыскусная тактика австрийцев и тех-ническая отсталость их армии по сравнению с французской привела к очередному поражению - на сей раз куда более серьезному, чем у Мадженты. "Теперь я знаю, что значит быть проигравшим генералом", - с грустью писал император жене на следующий день после Сольферино,
Этот разгром навсегда подорвал его веру в собственные полководческие способности. 11 июля Франц Иосиф лично встретился с Наполеоном III в Виллафранке под Вероной, где оба монарха обсудили условия мира, официально закрепленные позднее в Цюрихском договоре. Австрия отказывалась от прав на Ломбардию, которую передавала французам - с тем, чтобы те впоследствии уступили ее своей союзнице Сардинии. Венеция пока что оставалась в руках Габсбургов. Тем временем над Италией уже несся вихрь Рисорджименто, и спустя год после поражения Франц Иосиф был вынужден с горечью наблюдать за тем, как на южных границах его империи возникает единое и заведомо враждебное Австрии Итальянское королевство.
Эпоха, когда Австрия могла самостоятельно и успешно иг-рать роль "европейской необходимости", за счет этого входить в число великих держав и обеспечивать неприкосновенность своих границ, - эта эпоха окончательно и бесповоротно ушла в прошлое. Символично, что через несколько дней после битвы При Сольферино умер престарелый князь Меттерних. И еще одно интересное совпадение: Францу Иосифу, "последнему монарху старой школы", было суждено прожить ровно столько же, сколько и главному ментору этой школы - 86 лет. Поражение при Сольферино имело ряд важных последствий для австрийской политики. Во-первых, император произвел чистку среди высших должностных лиц: в отставку были отправлены министр иностранных дел Буоль, ряд других гражданских сановников и около 60 генералов. Во-вторых, Франц Иосиф преисполнился глубокого отвращения, если не сказать ненависти, к "вероломному" Наполеону III, для которого в приватной обстановке не находил иного выражения, кроме как "этот мерзавец в Париже"; неприязнь австрийского монарха дорого обошлась Франции в 1870 г., когда во время франко-прусской войны Вена сохранила нейтралитет, не поддавшись на французские уговоры ударить в тыл пруссакам. В-третьих, поведение самой Пруссии во время войны 1859 г. не способствовало улучшению отношений между берлинским и венским дворами; путь к битве при Садовой был в каком-то смысле проложен у Мадженты и Сольферино. В-четвертых, проигранная война обострила внутренние противоречия в империи. В Венгрии вновь вспомнили о Кошуте. Неоабсолютизм трещал по швам. Франц Иосиф встал перед необходимостью реформ, к которым испытывал не большую любовь, чем к французскому императору.
* * *
На протяжении по меньшей мере ста последних лет своего существования габсбургская монархия, по сути дела, колебалась между двумя парами полюсов. Одна из этих пар обозначала характер ее политического режима, другая - особенности административного устройства. Это были, с одной стороны, абсолютизм и противостоящий ему конституционный Парламентский строй, а с другой - централизм и его антипод, федеративная (или даже конфедеративная) модель. Поскольку Габсбургам и их советникам приходилось иметь дело одновременно и с политическими, и с административными проблемами (последние в силу специфики Австрийской империи имели ярко выраженный национальный оттенок), перед ними были четыре возможных решения, четыре формы правления, которые могли существовать в этом центр альноевропей- ском конгломерате.
Первая - неоабсолютистский централизм, модель Швар- ценберга и Баха - была наиболее близка сердцу Франца Иосифа, однако к началу 60-х тг. обанкротилась окончательно. Сохранение подобного строя привело бы Габсбургов к новому 1848 году, и император при всем своем консерватизме понимал это. Вторая, прямо противоположная модель - федерация (или конфедерация) народов, в политическом отношении устроенная как парламентская монархия, так никогда и не была реализована в габсбургском государстве - хотя, как будет показано ниже, в последние годы своего существования Австро-Венгрия медленно и тяжело, но все же двигалась именно в этом направлении. Третья и четвертая модели располагались как бы на^ полпути между двумя вышеописанными, по-разному сочетая административный и по-литический элементы. Это были неоабсолютистский федерализм и парламентский централизм. Стремясь вывести империю из нового кризиса, Франц Иосиф I попробовал и то, и другое. Еще 29 мая 1860 г. протокол заседания австрийского правительства сухо сообщал о том, что "в газетах все чаще проявляются конституционные тенденции, с подобными явлениями можно встретиться даже в высоких сферах. Его Величество, однако, твердо намерен не уступать подобным устремлениям и считает своим долгом воспрепятствовать заведению представительской конституции, которая совершенно не подходит Австрии". Однако менее чем через полгода, в октябре, император поставил свою подпись под документом, вошедшим в историю как Октябрьский диплом. Это был закон, вновь расширявший права провинциальных сословных собраний, но бесконечно далекий от реального парламентаризма, которому наученный горьким опытом Франц Иосиф пытался противостоять, однако не напрямую, а косвенно, путем укрепления институтов, уже отживших свое.
Поп