close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Принцип Рудры

код для вставкиСкачать
 Валерий Сабитов
П Р И Н Ц И П Р У Д Р Ы
(фантастико-приключенческий роман)
Книга первая.
ТАЙМЕНЕВ
Роман о странной судьбе и приключениях Николая Тайменева, рядового мастера восточных единоборств, никогда не думавшего о смысле жизненного предназначения. В первой книге повествуется о начале перелома в жизни героя, приведшего его на остров Пасхи и к открытию древнейшего в мире музея Пангеи. События на тихоокеанском острове вовлекают его в борьбу за овладение тайной энергетики загадочных колоссов Рапа-Нуи. С одной стороны, - международная мафия, с другой, - малоизвестная интернациональная служба предупреждения глобальных чрезвычайных ситуаций. Герою приходится выбирать... Выбор приводит его на юг Аравийского полуострова в качестве агента Ордена Стражи. На сей раз ему предстоит отыскать магический манускрипт, принадлежащий руке великого и легендарного царя Соломона. Оглавление:
Часть первая. Статуэтка из Оронго
1. "Хамсин" у берегов Рапа-Нуи
2. Долина Королей
3. Сине-красный мир
4. Бескорыстие Те Каки Хива
5. Губернатор Пупа Вселенной
6. Закатная карта
7. Трапеза в Ханга-Роа
8. Святилище в Оронго
9. Эмиссар из МСПЧС
10. У Преддверия
11. Знаки Близости
12. Красная вода Маке-Маке
13. Домашний арест
14. Катастрофа
Часть вторая. Свиток Соломона
15. Лейлят-аль-кадр. Ночь Могущества
16. Фахри Ахмад
17. Жаланкон Жалансе
18 Наследие Билкис
19. Совет в Салах-эд-Дине
20. Путы Манат
21. Рок-отель
22. Тайна Бомбоострова
23. Аханкара - оружие Рудры
24. Тень Маргианы
25. "Положи меня, как печать, на сердце твое..."
26. Исчезновение Хиларии
27. Невеста Йемена
28. Тахар
Часть первая.
СТАТУЭТКА ИЗ ОРОНГО.
И падет величие человеческое, и высокое людское унизится; и один Господь будет высок в тот день. И идолы совсем исчезнут.
Книга Исаии.
1. "Хамсин" у берегов Рапа-Нуи.
Бархатное южное небо, украшенное россыпью самоцветов, светлело и уходило на запад. Просыпающийся океан возмущенно дышал влажной свежестью, тщетно пытаясь остановить движение корабля. Нептун в очередной раз уступал в вечном споре с мятежным Адамом.
Оживленная атомным сердцем, стальная коробка легко резала серую колышущуюся массу, оставляя за кормой вспененный бронзой винтов след человека. Запахи цивилизации плотным душным облаком надежно отгораживали моряков и пассажиров от сурово-первозданной девственности земных стихий.
Суперлайнер "Хамсин" трансгосударственной торгово-промышленной корпорации "Тангароа" завершал первую половину круиза. Девятьсот двадцать туристов на его борту были довольны выбором компании: новый маршрут Бейрут - Александрия - Лас-Паломас - Санто-Доминго - острова Галапагос - Вальпараисо - остров Пасхи выполнялся командой атомного прогулочного корабля с точностью до часа и без происшествий.
Восточная оконечность острова Пасхи открылась с первыми лучами восходящего солнца. Разнеженные усладами многодневного путешествия туристы не торопились на открытые пространства палуб; повезло тем, кто занимал каюты с правой стороны. Но наблюдатель с берега не увидел бы в квадратных стеклах тянущихся длинными рядами иллюминаторов ни одной любопытствующей головы. В столь ранние часы туристы предпочитали смотреть картину окружающего мира через экраны телевизоров, позволяющие в каюте видеть все, не вставая с уютных постелей.
Повинуясь воле капитана, лайнер медленно обходил остров, оставляя его с правого борта.
К плеску бьющей о металл волны добавился грозный шум прибоя, упрямо грызущего рифы и скалы. Но какое дело людям, скрытым за железом и пластиком, до скрытой мощи природы? Пассажиры могли не спеша позавтракать и подготовиться к высадке на берег, одновременно наслаждаясь рассмотрением круговой панорамы таинственного острова каменных великанов, открывающейся с расстояния в одну-две мили.
Верхняя палуба, не просохшая от влажного дыхания ночного океана, пустовала. На носовой части стоял в одиночестве человек лет тридцати в легкой безрукавке и шортах. Видимо, утренняя прохлада его не беспокоила. Обнаженные руки и ноги покрывал слабый розовый загар, неуместный здесь так же, как его одежда ранним утром. Месту и времени более соответствовала бы фигура в ветровке, с загорелым до черноты лицом.
Мощный корпус судна, стометровой длины и сорокаметровой ширины, слегка подрагивал, словно сбрасывая напряжение изматывающей ночной тряски в открытом океане. Дрожь через металл и пластик многочисленных переборок доходила на верхнюю палубу ослабленная, приглушенная, но заметно мешала одинокому пассажиру рассмотреть какие-то очень важные детали на проплывающих мимо берегах: он то прищуривал в тяжелых веках зеленоватые глаза, то отступал от фальшборта на шаг, стараясь не дотрагиваться до него. Когда же руки касались окрашенного металла, он их тотчас отдергивал, сопровождая движения гримасой неудовольствия.
По правому борту тянулись к югу темные серые скалы, круто обрывающиеся в полосу прибрежной пены; кроме каменных неприступных обрывов остров надежно защищали невидимые глазу подводные рифы. Пенистая ломаная линия штрих-пунктиром почти точно повторяла очертания побережья, дополняя общее мрачное впечатление...
Но солнце уже расцвечивало негостеприимный камень красноватыми, коричневыми, желтыми пятнами; пробуждалось ото сна не только живое, но и неподвижная материя древних застывших камней. Вот поднялась в небо трехглавая вершина горы - остаток некогда могучего вулкана. От основания исполинского трезубца к подножию тянулись, отделяя небо от земли, зеленые языки. Зелень в рассветных лучах выглядела удивительно сочной и упругой. Вонзившаяся в светлеющее небо гора уходила за корму, когда на верхнюю палубу поднялся человек с индусским фиолетово-коричневым загаром, круглым тугим брюшком, энергичный и быстрый. Приблизившись к одинокому туристу, завороженно провожающему взглядом полустертый временем вулканический конус, улыбающийся "индус" правой рукой обнял его за талию, левую протянул к голове и резким движением снял спортивную кепи с большим противосолнечным козырьком.
Голос прозвучал сочно и густо, удачно вписавшись в созвучие шумов пробуждающегося мира.
- Чем занята гордость красной профессуры? - шутливо спросил он, - Прошу информданных для другоцветной части землян, отставшей в развитии от белого человека.
- Горой Катики, - обрадованно улыбнулся шутке "гордость красной профессуры", - Это означает, что мы обойдем остров с юга кругом и можно будет рассмотреть его с моря почти весь. "Хамсин" идет путем Хейердала.
- Поздравляю! В таком случае у тебя двойной праздник, уважаемый профессор Василич Расейский. На лекциях по истории ты сможешь приводить неоспоримые свидетельства очевидца. По сему поводу прошу принять подарок.
Загорелый товарищ "бледнолицего профессора" вынул из кармана шерстяной куртки горсть сверкнувших золотым огнем украшений, оказавшихся принадлежностями парадной морской фуражки, прицепил их к кепи и торжественно вручил собеседнику.
- Спасибо, Франсуа. Видно, ты ночь не спал, добывая это золото, - отреагировал на сюрприз профессор, - Ты настоящий друг. Благодаря такому бесценному подарку дружба Марселя с моим городом, несколько ослабевшая за последнее тысячелетие, вновь поднимется на ранее достигнутые высоты.
Черные усы Франсуа, спускающиеся на подбородок на манер казачьих, затрепетали; маленькие, спрятанные в пухлых коричневых щеках, глазки окружила лучистая сеть тонких морщин.
- Не утверждаете ли вы тем самым, дорогой профессор, что общественность моего родного Марселя менее готова к предстоящим береговым испытаниям, чем научная элита вашего родного Воронежа?
- Не утверждаю. Но предлагаю больше внимания уделить расстилающемуся виду. Такое дважды в одной биографии не повторяется.
- Интересно вы привыкли выражаться, ученые люди. "Дважды повториться не может..." А вот единожды такое может повториться?
Не ожидая ответа, Франсуа весело захохотал, прикрепив к кепи товарища еще один отличительный знак настоящего морского волка.
Тем временем отлив обнажил мокрые острые камни, часто рассыпанные под обрывистым берегом, и тот стал казаться гигантской пастью, истекающей пеной бешенства при виде заморских гостей. Взгляд невольно поднимался к небу в поисках верхней челюсти чудовища, готового проглотить не один лайнер.
После недолгого молчания обретя серьезность, Франсуа задумчиво сказал:
- Мне трудно произносить русские имена. Тайменев Николай Василич.., - "ич" Франсуа сказал очень мягко, с шипением, - Так правильно? И еще труднее мне быть хоть чуточку официальным. Потому я и обращаюсь к истории твоей страны. Она мне понятнее, чем ее сегодняшнее... Но твой любимый остров, так неудачно прозванный именем праздника, меня почему-то пугает. Сегодня... Сейчас... Хочется в его присутствии ощутить себя представителем какой-нибудь силы. Например, министром обороны, и обязательно сверхдержавы. Может быть, произнесение твоего имени как-то усмирит его ярость? Как ты считаешь? А, Василич? Не земля, а феодальный замок!
Стараясь не рассмеяться, Тайменев продолжал обозревать берега. После слов Франсуа, вызвавших ассоциацию с ребенком, ищущим защиты у взрослого и сильного отца, остров вблизи тоже представился ему средневековым замком, отталкивающе неприступным, чудом оказавшимся в центре безбрежного океана. "Хорошо хоть не штормит", - подумал он. И так уж очень угрюмая встреча, тут Франсуа прав. Даже у него, историка по профессии, заинтересованного в соприкосновении с загадками острова Пасхи, вид того рождает ощущение напрасности затраченных средств. Впрочем, какой средневековый замок просто так разрешал проникать в свои тайны?.. Но ведь действительно, стоит взглянуть на берег, и поднимаются мрачные эмоции, ожидание чего-то темного, тревожного. Такое бывает, когда ради желанной цели весь выкладываешься, а она остается недостижимой; даже более того, после всех усилий становится призрачной, ненастоящей. Не в таких ли случаях говорят: близок локоть, да не укусишь?..
Все же легче, когда чувствуешь рядом дыхание, такое знакомое по совместной жизни в одной каюте. Ветерок донес свежий запах виски. Франсуа по пути наверх успел посетить бар, один из многих на судне. Тайменев даже позавидовал ему: пусть посредством спиртного, но француз успешно справляется c обычными для многих людей наплывами черной депрессии. Все-таки, на самом деле, есть ли разница в том, как достигается спокойствие и гармония между духом и телом: хатха-йогой, ушу или утренней порцией виски? Жаль, он сам не способен на последнее. А может, и не жаль...
Берег заметно понижался, "Хамсин" сокращал расстояние до него. На вершине очередной невысокой горы чернели острые тонкие зубчики; на верхнем краю обрыва они выглядели пальцами великана, торчащими из земли.
- А это что? А, профессор? - по утрам Франсуа предпочитал называть своего спутника профессором, подчеркивая тем разницу между ними в образе ночного бытия.
- Это гора Рано-Рараку. Кратер вулкана. Тут давным-давно делались статуи. Те самые... Это они торчат из земли.
- Вот как! Выходит, приплыли. Великанчики нас уже встречают. А я сам бы не понял. Пора бы и мне кое-что узнать о цели путешествия. А то как бы впросак не попасть. Пока "Хамсин" ползет, поделись-ка со мной разведданными.
- Согласен, - Тайменев с энтузиазмом взялся за дело просвещения, надеясь, что разговор разгонит его хмурое настроение, принеся еще и пользу товарищу, - Итак, перед вами Рано-Рараку, бывший вулкан...
- Постой-постой! - прервал его Франсуа, - Как это вулкан может стать бывшим? Таковыми, по моему разумению, могут считаться уволенные генералы, адмиралы, излечившиеся алкоголики, тёща после развода с женой и прочие равные им в звании. Но вулкан!? Ведь он как был, так и есть? Смотри, ведь стоит! Кто может заглянуть к нему внутрь? А? Разве спящий лев перестает быть львом?
- Не спорю.., - Тайменев почувствовал, что хандра наконец покидает его, - На склонах вулкана размещалась каменоломня и большая скульптурная студия под открытым небом. Несколько сотен каменотесов работали ежедневно несколько веков. День за днем. Пожалуй, второй такой мастерской в мире не было...
Только теперь, объясняя то, что развертывалось перед ними, Тайменев уверился: и на самом деле все, относящееся к острову Пасхи, внутренне близко к нему, полно скрытого очарования, живо не односторонним, а необъяснимым взаимным, двойным интересом. Так бывает, когда встречаются впервые люди, много знающие друг о друге. Заворожил-таки его остров, который не всякий школьник сможет указать на карте мира. Остров Пасхи... Так его зовут европейцы. Рапа-Нуи, - Большой Остров, - полинезийское название. Более древнее имя, - Те-Пито-о-те-Хенуа, Пуп Земли. Какая музыка в одном имени!
История острова уникальна по своей трагичности, наполненности исторической интригой, пропитанности опьяняющей настойкой неразгаданных тайн. В последние дни в нем все больше укреплялась мысль, что в истории Пупа Вселенной нашло выражение нечто, относящееся к Земле в целом, к ее самым важным, переломным моментам. За время плавания он успел узнать об острове все возможное, и теперь количество грозило перейти в качество, привести его к неординарным выводам. Так ему казалось.
Невольно он вспомнил проведенные на "Хамсине" дни, так быстро промелькнувшие. Прежде всего надо признать, что путешествие организовано интересно и деньги не пропали даром. Один из тех редких случаев, когда реклама отразила ожидаемую реальность один к одному, без преувеличений. Наверное, потому, что маршрут для туризма новый, к тому же туркомпания "Тангароа" молода, ей нужна репутация. Ни разу Тайменев не встретил на лайнере человека со скучным лицом, каждому нашлось дело и развлечение по душе и по карману. За соответствующую плату здесь можно удовлетворить любое желание, связанное с деятельностью органов чувств. Почему-то все цивилизованные народы называют подобный способ времяпровождения "прожиганием жизни". И те же народы упорно, настойчиво развивают методы "прожигания", делая их мировым достижением. Цивилизация оттачивает чувствительность своих рецепторов.
Фирма "Тангароа" весьма серьезно отнеслась к организации первого круиза. Тайменев узнал, что большинство журналистов, число которых доходило до трети общего числа туристов, приглашено за счет фирмы. Центральные газеты и ведущие телестудии Соединенных Штатов, Великобритании, Японии... Однажды он с изумлением увидел на груди рослого, обвешанного фото- и видеотехникой человека визитку газеты, издающейся в Монако. Не было только ни одного представителя России и ее ближнего окружения. Видимо, данный регион "Тангароа" не интересовал и не беспокоил. Стоило бы разобраться в мотивах такой туристической политики. Не исключено, расчет строится на том, что российский турист пойдет на маршрут валом, как только узнает о новой моде на Западе. Игра на психологии, и вполне оправданная.
Обычные туристы составляли большую половину общей массы пассажиров. Они отдыхали за собственный счет, не были озабочены тем, как оправдать бесплатный отдых профессиональными услугами. Потому их легко было отличить от приглашенных мастеров слова по беззаботности в выражениях лиц.
Выделялась еще сравнительно небольшая группа "людей без определенного статуса", как их назвал про себя Тайменев. Они не стремились к контактам с простыми туристами либо журналистами, держались обособленно и независимо.
Обслуживающий персонал лайнера действовал удивительно вышколенно для первого рейса. Выполнялись ничтожные желания пассажиров, все делалось ненавязчиво и аккуратно, исключались малейшие претензии.
С экипажем "Хамсина" Тайменев встречался крайне редко, наблюдая за его действиями только при швартовке и отплытии из очередного порта. Но и в эти минуты он не смог встретить взгляд ни одного моряка. А пока не взглянешь человеку в глаза, - он был убежден, - нельзя составить какое-либо мнение о нем. А народ в экипаж подобрался интересный: от капитана до матроса все рослые, могучие, невозмутимые. Как клоны одного организма. И смотрели-то все одинаково, - или мимо, или сквозь Тайменева. Странная выучка... Будто они боятся выдать глазами что-то не предназначенное для чужих. А что может быть тайного, сверхсекретного у членов экипажа обычного туристического лайнера? Правда, Тайменев отметил, что их отношение к людям "без определенного статуса" было несколько теплее, чем к другим. Но он мог и ошибаться, и оценивать видимое предвзято. Уединение, непрерывные интеллектуальные занятия не могли не сказываться на психике.
Франсуа утверждал, что Тайменев, - исключение из общечеловеческих правил. Кто поймет молодого здорового мужчину, проводящего все свободные, то бишь праздничные дни в библиотеке? Из такого образа жизни проистекали некоторые сложности во взаимоотношениях с людьми. Разобраться, так он скоре усложнял, чем облегчал себе бытие. И тем не менее оставался удовлетворенным своими утопично-нежизненными устремлениями.
А первые клиенты "Тангароа" в это время заполняли аэрованны, солярии, бассейны судна; пили, закусывали и танцевали в барах и ресторанах; крутили рулетку, искали счастливую карту в прокуренных помещениях. Тонизаторы, усилители и размягчители загара, лучший в мире холестерин и лучшие жидкости для его сжигания в разгоряченной крови, самые замечательные сигареты и рядом столь же эффективные средства борьбы с артериосклерозом... На "Хамсине" имелось все!
Как правило, день Тайменев проводил в одиночестве, лишь изредка встречая рядом случайных любопытствующих, приходящих в себя после очередной чувственной перегрузки. Его развлечение почти ничего ему не стоило, что позволило сделать важный вывод: чем дороже удовольствие, тем оно небезопасней для психики, нервов или желудочно-кишечного тракта. А чаще всего, - для всех частей тела и души одновременно.
Тайменеву фирма "Тангароа" в содружестве с секцией ЮНЕСКО по па-леоэтнографии предложила настоящий информационный клад, составленный из редчайших лекций, прочитанных известными и, что особенно любопытно, - и вовсе неизвестными авторами. Плюс видеозаписи, статьи из газет и научных журналов многих стран. И книги: приличная библиотека на нескольких языках. Все изобилие ориентировалось на остров Пасхи, его историю и настоящее, охватывая все стороны бытия, от геохронологических проблем до неумения рапануйцев разобраться в собственном наследии.
Вначале он окунулся в это море разнообразнейших сведений из любопытства и безделья, не ожидая найти действительно дельное и полезное, но быстро увлекся. И утонул в нем. Лишь через день-два удалось нащупать островок ориентировки, находясь на котором можно было заняться системным анализом информации, не рискуя захлебнуться. Таким островком оказался Тур Хейердал с его замечательными книгами. С их помощью Тайменев надежно застраховался от воздействия разных морей с их портовыми соблазнами, от преимуществ шоколадного загара и прочих наслаждений.
Задумываясь в перерывах между занятиями об окружающих людях, об экипаже и его хозяевах, он пытался представить себе компанию "Тангароа" в образе человека. Ничего не получалось. Фигура корпорации стояла перед ним без лица, без головы. Дня за три до прибытия к острову Пасхи Тайменев обратился к библиотечному компьютеру. Но на все запросы получал один и тот же короткий ответ-предложение: "Назовите код доступа". Попытавшись несколько раз отыскать код, он бросил занятие, уяснив его бесполезность.
Да и к чему иметь полное представление о "Тангароа"? Достаточно и того, что информационное обеспечение на высоком уровне, в его родном университете такого уж точно нет. И обслуживание явно превышает меру оплаты за билет второго класса. Ведь никто кроме него, даже сверхлюбознательные журналисты, не пытаются проникнуть за рамки дозволенного. Имеется пресс-служба, ее ответы всегда исчерпывающе ясны и окончательны.
Еще раз мысленно рассмотрев фигуру без головы, выглядевшую солидно и респектабельно, уверенно стоящую на толстых ногах, он выбросил ее из головы.
Приличное знание английского и знакомство с французским, освеженное соседом по каюте Франсуа Марэном, позволили быстро усвоить основы испанского и разговорного рапануйского, чему способствовала найденная в библиотеке оригинальная методика ускоренного изучения полинезийских наречий.
Романтика хейердаловской научной интриги окружила Тайменева защитным барьером, надежно хранившим от соблазнов корабельного быта. И Николай Васильевич, рядовой преподаватель истории одного из провинциальных российских университетов, смог всецело подчиниться, - пожалуй, впервые в жизни, - инстинкту любознательности. И потому был окрещен Франсуа Марэном Профессором и Философом. Причем выбор прозвища зависел не только от времени суток, но и самочувствия Франсуа, - ибо они в его жизни связывались теснейше. Утром Тайменев становился "профессором", вечером "философом".
Но защита Тайменева не стала абсолютной. Труднее всего было противостоять экспансивным атакам жгучей итальянки с контрастно мягким именем Эмилия. От ее напора спасала только помощь изобретательного и бесстрашного Франсуа. Тайменева ее сине-красный наряд приводил в трепет и он думал только о путях бегства. Он понимал, что страх перед женщиной не давал ему никаких преимуществ, - женщина, как и собака, отлично чувствует, когда ее боятся. Страх стимулирует ее потенции. Но пока все обходилось.
В канун встречи с островом Рапа-Нуи Николай уверил себя, то знает о Пупе Вселенной больше, чем любой отдельно взятый туземец-рапануец и может побеседовать с ним, отдельно взятым, на смеси испанского с рапануйским на равных. К тому же он предвкушал приятную независимость от гидов-переводчиков "Тангароа". А драгоценный загар можно обрести на обратном пути, будет не хуже, чем у Франсуа. Негром все равно никто из них не станет; неграми появляются на свет в готовом виде.
Размышляя о том, что его ожидает на острове, Тайменев решил, что едва ли сможет прибавить себе знаний и впечатлений качественным образом. Можно возвращаться домой не высаживаясь на берег, и рассказывать о жизни острова Пасхи на правах очевидца столько, сколько нужно. И никто не смог бы доказать, что он там не был. Но при всем желании оторваться от "Хамсина" невозможно: регулярного морского, а тем более воздушного сообщения с большим миром у острова не было, караванные пути проходили далеко в стороне, как и во времена Тура Хейердала.
Тайменев настолько увлекся мыслями, что не заметил, как Франсуа Марэн исчез с палубы и вернулся с двумя бумажными пакетами. Один доверху заполняли бутерброды с рыбой и пластиковые баночки креветочного салата под соусом "Первый Инка", другой маскировал семисотграммовую бутылку шотландского виски и два полистироловых разовых стаканчика.
Сирокко прибавил прохлады, а спускаться на два этажа за одеждой не хотелось. И Николай решил не отказываться от стаканчика, чем привел Франсуа в восторг. Бутылка в цветном оформлении на фальшборте заметно оживила пейзаж, марселец довольно заурчал. Праздничный завтрак плюс болтовня Марэна заметно развеселили и Тайменева, а между тем "Хамсин", меняя курс, огибал небольшой островок. Тот соединялся с высоким берегом ажурным мостом, пролеты которого опирались на два еще меньших островочка. С палубы было видно, что стальная конструкция не завершена, оставалось протянуть с берега один встречный пролет. По завершению моста островитяне смогут на пятидесятиметровой высоте проходить на крышу высотного здания, занявшего добрую часть крайнего, большего из островков. Судя по ширине, мост предусматривал и автомобильное движение. Высотное здание, поддерживающее оконечность моста, на островке было единственным и выглядело тут крайне чуждым. Но претенциозным: многоэтажная коробка сверкала тонированными зеркальными стеклами словно искусно ограненный гигантский алмаз. Металлобетонная оправа драгоценного камня венчалась набором антенн: круглых, параболических, мачтовых.
- Моту-Нуи! - вскричал Тайменев, - Во что же его превратили!
- Что это тебе так не понравилось? - отвлекся от изучения бутылки Франсуа и огляделся, - Где ты видишь Мотунуи? Народ отсутствует. Кругом пустыня и мы с тобой, два страдальца.
- Смотри. Видишь три островка, на них стоит мост? Крайний, самый большой, - остров Птицечеловеков, или Моту-Нуи. Или ты не видишь?
- Отчего же? - невозмутимо отреагировал Франсуа, - Пока вижу. И остров тоже. Но причин для эмоций не наблюдаю. Беспричинные всплески чувств обычно идут от хронического недопивания. А что касается строительства... Дело вкуса, мне кажется. Очень приличные островки, природа и прогресс здесь явно едины. Весьма, надо сказать, обнадеживает. Намекает на присутствие цивилизации в глубине...
Обходя мелководье, "Хамсин" взял мористее. Внимание переключилось на самую мощную гору острова Пасхи, кратер вулкана Рано-Као. С переменой ландшафта изменилось и настроение. Тайменев извинился за резкость и сказал:
- Мы проходим самое интересное место. Я изучал источники не более чем двухгодичной давности. Не было и намека на новостройки. Если разобраться как следует, они, - прямая угроза прошлому и будущему острова. Наверху, - посмотри туда, - остатки селения птицечеловеков. Там столько неизученного! И дома, и пещеры...
- Да, вижу. Белые домики на вершине, не так ли? - Франсуа поднял голову, смотря на удаляющийся берег, - А у самого обрыва те самые знаменитые великаны.
Если на протяжении береговой линии от Рано-Рараку до острова Птицечеловеков каменные исполины не произвели должного впечатления, - и судно прошло далеко от берега, и сами великаны стояли дальше от обрыва, - то здесь их можно было неплохо рассмотреть. Они стояли тесными небольшими группами, где трое, где пятеро, и где и большим числом. Явление сообщества каменных людей подействовало и на Франсуа.
- ...Не знаю, как поведут себя при встрече с нами птицелюди... Но эти... Ты посмотри, как они нас встречают! Ведь все до единого задом, ни одного лицеприятной частью. Каково! Желаю, чтобы они повернулись кругом. Таковое возможно, сеньор профессор?
Марэн говорил вполголоса, не скрывая беспокойства.
Маленькие издали серо-желтые фигурки, некоторые из них с красными шляпами-пукао на головах, стояли спинами к морю. "Профессор" молчал, поглощенный экзотической картиной, объединившей историю с повседневностью. Да, камень отступал перед силой металла. Но камень перед тем простоял сотни лет, а что будет с тем же металлом, бетоном и стеклом по прошествии векового срока?
Вот наконец ушли назад мрачные цивилизующиеся склоны Рано-Као, и обрывистые берега вновь стали заметно понижаться. Впервые открылась широкая панорама внутренней части острова.
Лайнер приблизился к берегу. На темных наплывах голого камня, полого сбегающих к полосе прибоя, исполины выглядели по-иному. Замершие на каменных постаментах, повернувшись спинами к морю, они рассматривали раскинувшееся перед ними центральное поселение острова, - деревню Ханга-Роа. В просветах между каменными идолами и ветряными двигателями колодцев пресной воды виднелись аккуратные белые домики в островках цветущей зелени.
Поднявшееся светило брызнуло по серости камней, белизне домов, зелени деревьев живым светом. Остров задышал светлой радостью. Включились громкоговорители "Хамсина". Хриплый простуженный баритон пресс-службы монотонно повествовал о Ханга-Роа.
- ...Примерно тысяча жителей... Дом губернатора, главного официального лица, реализующего функции государства... Озеленение, как и на всем острове, делается по инициативе и на средства компании "Тангароа"...
Ко времени их приближения к деревне население "Хамсина" проснулось, свершило утренний туалет, позавтракало, протрезвело, похмелилось. Некоторые уже выходили на палубы, недоверчиво оглядывая раскинувшуюся перед ними красочную картину.
А картина оживала. Аборигены Ханга-Роа, взбудораженные появлением у берега шумного громадного корабля, собирались группами между статуями великанов, оживленно обсуждая происходящее. Рядом с идолами туземцы казались лилипутами, сошедшими со страниц свифтовского "Гулливера".
За долиной, в которой разместилась деревня, протянулась цепь серо-зеленых холмов, скрывающая глубины острова.
Селение осталось позади. Опять острые скалы по-над берегом, напоминающие башни европейских средневековых бастионов, а между ними, - серые изваяния и лопасти ветряков. Неподвижный безрадостный вид. Контраст с только что виденным оазисом омрачал. В эти места озеленяющая добрая рука "Тангароа" не добралась.
Обогнув мыс, "Хамсин" повернул на восток. Через полчаса открылось красивейшее место - долина Анакена, известная как долина Королей.
Вздох восхищения, первый за многие дни, пронесся по палубам, заполненным туристами.
Залив Анакена, объяснил простуженный баритон, за последний год превратился в уютную бухту: с обеих сторон в море протянулись дуги насыпных ограждений-волноломов. Посредине оставили небольшой проход. "Хамсин" вошел в бухту. В отличие от глубинно-синей воды открытого моря, ее зеркало выглядело светло-голубым, спокойно-цивилизованным. Ожидание девственности природы острова Пасхи не оправдалось.
С лязгом и грохотом освободились цепи якорей "Хамсина" и он застыл на внешнем рейде.
Двухмильную подкову залива окаймляла золотая песчаная полоса, с правой стороны усыпанная цветными пятнами громадных солнцезащитных зонтов, лежанок, прочего оборудования для организованного отдыха. Единственный на острове пляж ждал гостей. С левой стороны залива у трех причалов застыли яхты и множество камышовых лодок. Берег за песчаной полосой поднимался в глубь острова тремя террасами-ступенями гигантской лестницы. У подножия ближней террасы на длинном флагштоке развевался государственный флаг Чили, на ступенях застыли исполины, будто остановленные заклятием в движении из глубин моря к какой-то своей цели на земле пушкинские богатыри...
Вернувшаяся из детства сказка всколыхнула в Тайменеве нечто могучее, сродни сверхчеловеческим масштабам, царящим на маленьком одиноком острове в океане. И как-то так получилось, что он единым взглядом окинул свою жизнь: прожитое, настоящее и еще несвершившееся.
И страх вдруг охватил его: будто вся его прошлая жизнь, так долго и трудно творимая, лишь недавно достигшая размеренности и спокойствия, ушла безвозвратно, насовсем отделилась от текущей минуты. А будущее абсолютно неопределенно, все его прежние желания, все твердо намеченные линии судьбы, - всего как и не бывало. А на их месте - ничего, пустота!
Когда первый страх, ничем не обусловленный, аморфный и бессодержательный, прошел, Николай осознал, что дорога его жизни круто поворачивает в сторону. И даже не осознание то было, а нечто тихое и уверенное, как подсказка друга на школьном уроке, даже как неопровержимое откровение пророка.
Тут же образ-иллюстрация отразил его мысль: дорогу жизни перегородила глухая неразрушимая стена, спаянная из неподъемных блоков несокрушимой волей волшебника с той стороны стены. А справа и слева, - густой непроницаемый туман, таящий новые пути, ведущие в неизвестность. Из них неизвестно каким способом предстоит выбрать свой.
И уже состоявшаяся часть личной биографии представилась Тайменеву описанием жизни чужого, полузнакомого человека.
А на поверхности стены, остановившей жизненный пробег Тайменева, продолжал отражаться кипящий суетой мир, не замечающий потрясения, какое он вызвал в одном-единственном пассажире из тысячи.
Близ лодок и яхт сновали фигурки островитян, оживали торговые ряды, составленные из причудливо раскрашенных палаток. Долина выглядела обжитой, уютной, скрывая свое главное, интригующее содержимое за густой высокой зеленью, встающей сразу за песком пляжа. Отдельные пальмы, кокосовые и финиковые, сбегали к берегу, готовясь встретить гостей вместе с красочно разодетыми женщинами, детьми, взрослыми мужчинами. Большинство из них праздно разглядывали громаду лайнера, зрелище для них нечастое, но уже неординарное.
Оживленная, окрашенная солнцем долина Анакена разительно контрастировала с надоевшими просторами моря, с похожими друг на друга портами и вызвала прилив радости. На палубах раздавались одобрительные возгласы, слова похвалы собственной удачливости в выборе цели путешествия, благодарности фирме "Тангароа" и экипажу "Хамсина".
2. Долина Королей.
После неприветливых, неприступных берегов долина Королей явилась ласковой теплой жемчужиной, вдруг мягко высветившейся среди дешевого стеклянного крошева. Предвкушение многодневного отдыха на твердой земле, нежданно столь красивой, да к тому же скрывающей за зеленью и камнем тысячелетние тайны, поднимало тонус, придавало жизни значительность и смысл. А дыхание смысла, сколь издалека оно ни доносится, помогает человеку поднять голову, посмотреть выше, дальше, раздвинуть сектор личного бытия. Возможно, в том отличие человека от животного.
Пересадка на яхту, высадка на причал, первые шаги по каменистой почве, - все шло как в цветном завораживающем сне. Тайменев чувствовал себя как-то неуверенно: то ли запоздало подействовал виски, то ли забарахлили нейронные сети, ответственные за действие механизма непосредственного восприятия. Потрясшее его перед высадкой озарение он воспринял как проявление излишней впечатлительности, итог чрезмерного увлечения литературой и постарался забыть.
Вокруг шумела ярмарка человеческих лиц, слов, движений, запахов, вызывая непривычное и потому пугающее раздражение. Земля под ногами качалась палубой, приходилось широко расставлять ноги. Вроде бы не пьешь и не куришь, а вот на тебе, делаешься слабее слабого, подумал Тайменев, пытаясь справиться с собой.
С трудом вырвавшись из толпы, в которой смешались две культуры, две цивилизации, он немного пришел в себя. Бывшие пассажиры, направляемые гортанными криками и жестами аборигенов, послушно двигались в сторону флагштока, ориентира номер один для жаждущего острых ощущений человеческого стада. Шум, веселье...
Словно гадкий утенок, отличаясь от всех даже цветом кожи, Николай оторвался от массы довольных собою хозяев и гостей, прошел за линию торговых палаток и сел на песок, бросив рядом свою походно-спортивную сумку. Песок был теплым. Что-то с ним на этой земле не так. Новый вид аллергии, непереносимость одного-единственного на планете острова? Поднялась злость на себя за непохожесть на других, за ненормальность, за проявление слабости нервной и физической. Где здесь причина, а где следствие? Стоит ли безупречно владеть стилем Дракона, иметь силу и выносливость, реакцию и подвижность много выше среднего уровня, чтобы в такую вот минуту стать нежнее ребенка? Ругая себя, он в то же время понимал напрасность самоосуждения. У каждого свои особенности, это так естественно. Люди делаются не на конвейере. Машины, и те имеют свой характер.
А для него всегда переход из одного состояния в другое, из освоенных условий в незнакомые, проходит мучительно, со страданием. Хорошо хоть он протекает быстро, волной, как и накатывает. И крепко забывается до следующего раза.
Комариный звон в ушах рассеялся, когда подошел Франсуа.
- Ты что, Василич? Все тре бьян? Или как?
С трудом выталкивая слова, Тайменев ответил, что "все бьян" и попросил позаботиться о его размещении, сославшись на необходимость побыть часок одному.
Выслушав его, Франсуа предложил:
- О кей! Если не возражаешь, мы сохраним статус-кво совместного существования? Или ты предпочитаешь соседство Эмилии?
Он хохотнул, махнул успокаивающе рукой и резво двинулся на шум невидимой за палаточным рядом толпы.
После ухода Марэна Тайменев обнаружил рядом с сумкой бутылку кока-колы и благодарно улыбнулся. Все-таки Франсуа молодец, стал понимать товарища без слов. Отпив сразу половину бутылки, Николай ощутил возвращение сил и энергии. "Не выносишь ты, уважаемый Василич, суматохи человеческих скоплений. Камерный ты субъект. А болезненная реакция, - просто работа подсознания, стремящегося изолировать тебя от нежеланного. Скрытое симулянтство..."
Он с усилием поднялся и побрел вдоль берега в сторону от долины Королей. Остро захотелось одиночества, не искусственного, комнатного, а настоящего, первобытного, наедине с миром и собой. Качка прошла, земля обрела привычную устойчивость. В тело проникла легкая невесомость, и будто чуть уменьшился вес тела. Еще не ушла зыбкость восприятия, в которой рано говорить себе с твердой определенностью, в яви ты или во сне, и нет способа определить истину. Это не от слабости уже, а от избытка впечатлительности.
Обходя торчащие из песка черные валуны, он провожал взглядом разбегающихся в разные стороны серых рачков, смотрел, как они из маленьких нор выбрасывают фонтанчики мокрого песка, насыпая курганчики, поначалу темные от влаги, а через полминуты сливающиеся с золотом пространства. Некоторые, самые беспокойные и хозяйственные, тащили на себе домики-ракушки, переселялись куда-то, оставляя параллельные цепочки следов-ямочек.
Николай разулся, бросил кроссовки в сумку и принялся загребать усталыми ногами теплые струи песка, приятно щекочущие подошвы. Хождение босиком расслабляло и успокаивало.
Очередной поворот за выступ скалы, - и позади исчезли все видимые-слышимые признаки технологической цивилизации, а с ними пропала и будоражащая душу людская суета. Конечно же, он устал на лайнере. Любое хобби забирает уйму энергии, и прорыв в информационный омут не прошел бесследно. Да и воздействие компьютерного дисплея надо учесть.
Тайменев остановился, огляделся. Вот он, мир по ту сторону, мир безлюдья и откровения. Николай понял, что черта, отделяющая жизнь от потаенной мечты, пройдена; и все вопросы, ждущие ответов, растворились в первозданности.
Справа - серая стена, уходящая вперед все более крутым срезом; слева - наклоненная вверх зелено-голубая плоскость; сверху - ослепительно синяя опрокинутая чаша; под ногами - теплый золотой ковер. И он, - единственный в уходящем куда-то четырехцветном тоннеле.
Теперь-то и можно остановиться, отдохнуть. Долой волю, организацию; долой все, придуманное обществом для него и им самим для себя. Пусть останутся голые инстинкты, рожденные вместе с ним, гнездящиеся в вихрях генов и выглядывающие из всех щелей-желаний, ждущие своего часа. Долой развращенную чувственность и не менее дурно пахнущий аскетизм. Послужим же раскрепощенным обонянию и осязанию, слушанию и видению. И немедля!
Увидев кусок лавы, выступом-креслом выдавленный из скрытых вулканических глубин, Тайменев решил: именно тут, на этом камне сосредоточена теперь вся его жизнь. Дальше идти просто некуда. И ничего более ему не надо, а если у него и есть сейчас что-то, оставшееся от прежней городской жизни, то пусть заберут, кому хочется.
Каменное кресло, теплое и ласковое, оказалось очень удобным, словно его отлили по мерке. Тайменев устроился в нем, представившись кошкой, растекающейся по камню большой нераздельной чернильной кляксой. И улыбнулся тому, что вообразил себя именно кошкой, а не котом. Улетали лишние мысли. Море и небо слились в единое целое, и оно проникало через глаза, уши, кожу внутрь... Нет ничего целительнее полной слитности с природой, когда исчезает все разделяющее, опосредующее, подменяющее. Океанский лайнер, великаны Пасхи, Франсуа со спасительной кока-колой... А интересно, почему он оставил не бутылку виски? И этот вопрос растаял в наплывшей тишине.
Много позже Тайменев решил, что именно здесь, на кресле, сотворенном для него вселенной за тысячи лет до его рождения, наметилось то, что определило всю его дальнейшую судьбу. Переход прошел мимо осознания. Наверное, самые главные биографические переломы приходят незаметно.
Солнце легко катилось в гору. В студенистом струении воздуха качались, сменяясь, неясные очертания, тонули в светлоте и вновь всплывали смутные тени... Тайменев спокойно следил за сменой видений. Миражи? Галлюцинации? Внезапно донесся запах горелого: то ли дыма, то ли чего-то еще. Если дыма, то не того, что бывает от пережаренного мяса либо рыбы, прогорклого и противно-неприятного; не дыма пожарища; а дыма независимого, дыма самого по себе. Горечь, разлитая в горячем воздухе и существующая отдельно от него, несла пряную свежесть, заставляла расширяться ноздри и легкие.
Обострилось зрение, он увидел пену вокруг одинокого обломка скалы в сотне-другой метров от берега.
Однажды ему довелось испытать похожее ощущение. Познакомившись лет десять назад с экстрасенсом, он из любопытства пришел на один из лечебных сеансов. Первые же минуты позволили Тайменеву достичь результата, которого другие добивались неделями. Заняв место позади жаждущих чудотворного исцеления, Николай легко представил себя внутри светового потока, падающего из космоса. В центре сияющего светового колодца вился светящийся шнур, пронизывая сверху вниз все его энергетические центры, включая нижнюю, самую мощную чакру. Помнится, она тогда причиняла ему немало хлопот.
Что же было дальше?..
Он сидел с опущенными веками, ощущая раскрытыми ладонями тепло космоса. Довольно быстро открылось внешнее зрение и он увидел, как на макушке его головы распустился белый многолепестковый лотос. В центре раскрывшегося цветка находилась обнаженная мужская фигура синевато-свинцового цвета, сидящая на скрещенных ногах в классической позе йога. Фигура выражала полную отрешенность от всего мира.
То ли Будда, то ли Брахма, - ни пациент, ни "доктор" не смогли определить, атрибуты отсутствовали, а в лицо ни того, ни другого, как расстроено заметил после экстрасенс, они не знали.
Заинтересованный видением Николая, экстра-врач детально обследовал Тайменева всевидящими ладонями и обнаружил восьмой энергетический конус в районе головы. Судя по реакции многоопытного суперлекаря, явление неординарное. Лишний энергетический конус должен как-то влиять на психические и физиологические процессы. Только как? И почему, зачем? Вопросы так и остались вопросами. Но, во всяком случае, польза от открытия была. Тайменев на некоторое время утвердился во мнении о собственной исключительности, что помогло расстаться с излишней скромностью и быстро решить давнюю проблему защиты кандидатской.
И вот, картинка вернулась. Световой колодец, витой крутящийся шнур, лотос... Но, в отличие от первого видения, фигура, сидящая в центре раскрытого лотоса, дышала, жила. То ли Будда, то ли Брахма... Вот он раскрыл глаза, источающие огонь гнева. От головы его в тот же момент отделилась искорка и запылала, разгораясь. Через мгновение сгусток огня обрел очертания миниатюрного человеческого тела, окрашенного в темно-синие и ярко-алые цвета. Глаза новорожденного испускали сияние, явно пронизанное яростью и ненавистью.
Еще миг, - и картинка исчезла, ее место заняли сгущения теней, световой колодец потух.
...Просидел Тайменев неподвижно час или два, пока солнце не покатилось под горку.
Тогда и послышался голос Марэна, негромкий и близкий: "Василич, родной! Не пора ли нам и закусить? Так ведь и похудеть недолго..." Николай Васильевич почувствовал сильный голод и, сбросив разом истому, встал. Конечно же, вокруг никого не было. Неожиданно освеженный и бодрый, он подхватил сумку и двинулся обратно по своим следам.
Пляжную полосу Тайменев пересек легко и свободно. Лишь близкое и непосредственное любопытство детей островитян, - весело крича, они указывали на его голову, - немного испортило настроение. Николай не сразу понял, что маленьких рапануйцев привлекла блистающая на солнце морская фурнитура на кепи. В сердцах он произнес про себя несколько крепких выражений в адрес Марэна: работать клоуном еще не приходилось.
Поднявшись на верхнюю террасу, Николай повернулся к морю. И очутился в окаменевшей сказке любимого его сердцу Пушкина, среди тридцати трех богатырей, только что вышедших из морских пучин. Их шляпы и левые бока горели на солнце начищенными доспехами. Невероятная и тем непривычная громадность, необычные черты лиц исполинов сминали барьеры восприятия. Море и прибрежная полоса долины Анакена, просматривающиеся меж богатырскими фигурами, сделались вторичными, полуреальными. Над миром господствовали изваяния, омертвевшие сверхлюди, источающие молчаливое презрение к живым, потерянно бродившим средь их монументальных оснований-постаментов. Слепые глазницы великанов, устремленные в глубь острова, видели нечто крайне важное, не имеющее отношения к бессмысленной суете копошащихся в земном прахе двуногих существ.
Тайменев отвел напряженный взгляд от колоссов. Зачем их вновь поставили на прежние места? Получилось чересчур экзотично. Они деформировали пространство, магнетизировали психику. Николай начинал сочувствовать островитянам, сбросившим когда-то идолов с постаментов, повергнувшим их лицами в песок и камень. Но вот пришел человек Запада, тайный язычник, напичканный страхами и суевериями, и возродил низвергнутое. Интересно, как к такой реанимации отнеслись островитяне?
Плиты дорожек, петляющих мимо деревьев, терялись в яркой зелени травы и кустарника. Спасали указатели, во множестве расставленные на развилках и перекрестках. Через десяток минут блуждания по зеленому ухоженному лесу он вышел на край просторной, залитой солнцем лужайки. Рядом высился большой куст рододендрона. С шипастых толстых стеблей свисали розовые бутоны размером в детскую головку. Запах от них шел одуряющий. И дальше: цветы, цветы, цветы... Цветущий райский сад среди вознесшихся под облака пальм!
Все дорожки рукотворного леса сходились к светящемуся полушарию высотой более трех метров. Его плоское основание застыло на круглом фундаменте десятиметрового диаметра. Тор фундамента слагали каменные блоки, подогнанные невероятно искусно: швы можно было заметить, лишь специально присматриваясь. Зрелище красочной полусферы привлекло туристов с "Хамсина". Над головами столпившихся людей Тайменев видел верхнюю часть сооружения. Цвет купола через равные промежутки времени менялся от голубого к зеленому и розовому. Только протиснувшись через ряды зрителей, он понял, в чем дело.
В глубине объема полусферы поместился макет острова Пасхи пяти метров в поперечнике со всеми деталями ландшафта. Макет ритмично пульсировал, застывая ненадолго в трех фазах. Каждая фаза имела свой цвет. Голубой показывал прошлое острова, зеленый, - теперешнее его состояние, а розовый - каким он будет в недалеком будущем. При этом на полосе, окаймляющей макет по основанию, вспыхивали буквы поясняющего текста, а от них тянулись цветные стрелки к соответствующим местам мини-острова.
Зрелище впечатляло. Горы, дома, статуи, деревья, кусты, зелень травы, серость камня... Мастера-создатели макета отразили все! Среди надписей бросились в глаза зеленые буквы: "Археологические изыскания". Выходит, на острове работают ученые, о чем нет упоминания в рекламных буклетах "Тангароа". Одна из зеленых стрел указывала на раскопки рядом с долиной Королей.
Интересно, подумал Тайменев, что они могут найти в самом оживленном месте после всех исследователей, побывавших тут? К тому же, он это прекрасно помнил, - осадочных пород на острове нет, копать бесполезно, археологии практически нечем поживиться. Разве только в пещерах. А знаков, указывающих на открытые пещеры, на макете было немного. И ни одной близ района археоинтереса.
Какая-то непонятность! Не успел созреть вопрос, как волна знакомого уже запаха гари хлынула на Тайменева. Неужели от макета? Николай посмотрел на соседей: никто ничего не ощутил, никаких перемен в поведении. Он задумался: а что, если включился тот самый лишний энергетический конус, открытый десять лет назад? Но тогда запах, - или предупреждение о чем-то, или знак близости чего-то важного, которое нельзя пропустить. Или же сигнал опасности, подстерегающей его где-то рядом...
Да нет, какой там конус! Что он, суперчеловек? Просто нервы разгулялись. Вдали от родины, один среди незнакомых и полузнакомых людей. Разве Франсуа... Нет, Франсуа не в счет, они знают друг друга совсем ничего. У того тоже позади своя жизнь, полная событий. И что скрывается за расположением Марэна: бескорыстная симпатия или тонкий расчет? Неизвестно. И француз так увлечен алкоголем...
Конус, чакра...
Мнение о том, что все выдающиеся личности имеют те или иные отклонения-патологии, широко известно. Аристотель, Цельс, Павлов, Фрейд, Юнг, Выготский, Леонардо, Микеланджело... Не одна сотня имен, обогативших человечество свежей мыслью. Не много, но и не мало. Было время.
Было, Николай считал себя чуть не гением, своим среди обогатителей, ускорителей прогресса... А что после них изменилось к лучшему? Средний возраст людей вырос? Здоровье укрепилось? Страданий стало меньше? Вовсе нет. Скорее, наоборот. Так почему же их чтут, делают из них кумиров? Если к лучшему ничего не меняется, мир катится вниз, думая при том, что совершает восхождение!? Так может быть, все эти гении-открыватели на деле ускорители падения? А понятие прогресса, - фикция?
Вот это вопрос! Тайменев даже вздрогнул от его ересеобразной новизны. Черт-те что приходит в голову. Хорошо хоть запах горелого пропал, и он смог вернуться к модели острова.
Медленно обойдя кругом полусферы несколько раз, Николай попытался определить секрет большой игрушки, но ни до чего не додумался. Скорее всего, тут применена голография. Да и какая ему разница? Важно, что благодаря чудо-игрушке он может теперь ориентироваться без указателей. Он зафиксировал в памяти зеленую фазу. Она говорила, что туристы размещаются недалеко отсюда в коттеджах и палаточном лагере, по соседству с культурно-административным центром острова. Не успел он отойти от макета на десяток шагов, как наткнулся на Франсуа Марэна и его сподвижника по забавам на "Хамсине" Пола Брэйера. Николай так и не составил о том определенного мнения, причиной чего считал характер Брэйера: никогда нельзя было сказать, чему тот отдает предпочтение, а чего не любит; всегда ровный и спокойный, Пол не давал повода для откровенности, в отличие от Франсуа. Брэйер рядом с веселым и жизнерадостным толстяком Марэном выглядел бледной тенью последнего. Взгляды людей, заметил Тайменев, скользили по лицу Брэйера не задерживаясь. Лицо Марэна непрерывно отражало смену эмоций, и они притягивали людей к Франсуа, соединяя в чувственном диалоге.
- Ты заставляешь меня и моего друга волноваться и еще волноваться, - почти закричал Франсуа, радостно раскрыв глазки, - Коман сава? Мы здесь затем, дабы сопровождать тебя к месту жилища. Так у вас говорится? Я знал, что тебе понравится цветная игрушка и что я найду тебя здесь. Франсуа Марэн - лучший детектив в мире...
Окутанные облаком слов, непрерывно излучаемых Франсуа, они вошли в тень пальм, прошли рощу и оказались на зеленой равнине, застроенной каменными домами непривычной вкусу европейца архитектурной конфигурации. Чуть поодаль на юго-востоке от каменного городка, расположился палаточный лагерь. В перспективе над палатками, - зеленые холмы и серые камни невысоких вершин слагали линию близкого горизонта.
Здания, у которых суетились пассажиры "Хамсина", не имели фасадов: независимо от размеров их фундаменты и стены представляли правильные окружности; будто разбросали на местности цилиндры пособиями великанам для уроков геометрии, а мощная рука затем поставила их в беспорядке на круглые основания. Стиль прошлых веков, вовлеченный в современность...
Вытянутые в линию палатки напоминали военный лагерь, разбитый полководцем, любящим порядок и однообразие во всем, начиная от размеров солдатских портянок и кончая ростом и весом солдат. Все палатки сшиты из ткани одного, промежуточного между серым и стальным, цвета. Пестро одетые люди среди них казались прохожими, случайно попавшими в батальную сцену снимающегося фильма. Глаз невольно искал поблизости марширующие колонны, ухо пыталось услышать звук скрипящих сапог.
Пока дошли до палаточного лагеря, Тайменев получил всю нужную и ненужную информацию о долине Королей, так быстро и неузнаваемо преображенной компанией "Тангароа". По словам Франсуа, местная власть очень заинтересована в развертывании туризма: единственное всесторонне привлекательное место отдали чужестранцам. На острове, как и на лайнере, можно было жить в любом из двух финансовых измерений. В одном, бесплатном, предусматривались экскурсии по острову и близлежащей акватории, все бытовые удобства в палатке или коттедже, питание в отдельной секции пищевого центра. Стоимость услуг входила в стоимость билета. В измерении высшего порядка существовали бары, рестораны, видео и фотостудии, ночные развлечения с реестром изысканных наслаждений. Желающим предоставлялся персональный гид. Размер удовлетворенности услугами зависел от размеров оплаты.
Слова Франсуа подтверждались многочисленными стендами с рекламой. Она звала, притягивала, обвораживала лицами, силуэтами, образцами товаров, видами услуг. Ночью тут все должно гореть, сверкать, манить и радовать, - столько фонарей на столбах и стенах, переплетений неоновых трубок, свисающих отовсюду гирлянд.
3. Сине-красный мир.
Франсуа и Пол отправились на "рекогносцировку" местности. Тайменев отказался, - не хотелось тратить энергию на поиски сомнительных удовольствий. Хороший сон, один из критериев его жизненной нормы, требовал хоть чуть-чуть обжитого интерьера. Он осмотрелся. "Жилище", как назвал палатку Марэн, оказалось не из худших. Двухслойная, на шесть персон в полевых условиях палатка выглядела мини-дворцом в сравнении с апартаментами, опробованными в походах на родной российской земле. Три кровати темно-синего твердого пластика, из них одна без постельных принадлежностей. В свободном углу - музыкальный центр, видеодвойка, холодильник и передвижной бар. Электроэнергию не берегли, горели розовые шары в изголовьях кроватей и зеленый шар побольше под потолком. Пол застлан циновками, на них в беспорядке несколько плетеных кресел и два столика. Слева от входа занавеска голубого полиэтилена скрывала душ и туалетную комнату. Совсем роскошно, - даже коммуникации подведены. Строители не успели завершить кладку домов и использовали удачную мысль: на месте незавершенки устроить палаточный городок.
Тайменеву понравилось: после тесной каюты ничего лучше и желать не надо. Да такую палатку он не сменил бы и на номер в пятизвездочном отеле! Фирма "Тангароа" заставляла себя уважать, явно теряя на этом большие доллары.
Франсуа предоставил ему право выбора кровати, и Николай избрал ту, с которой можно видеть небо, если отбросить наверх полог входа. Скорее всего, до утра придется побыть в одиночестве, - Франсуа не вернется, пока не изучит окрестности и не найдет себе приличный "уголок активного отдыха". Откуда только у него столь мощные платежные ресурсы?! Ведь, по собственному признанию, он несколько лет как безработный. А до того простой водитель городского автобуса.
Но что он знает о нравах "Дикого Запада"? Франсуа может быть не тем, за кого себя выдает.
Постояв минуту в душевой под холодными струями, Тайменев отыскал в холодильнике несколько сэндвичей, бутылку минеральной воды и с аппетитом поужинал.
Накрахмаленные простыни приятно хрустели. Свежий воздух свободно проникал в палатку. Звон и шуршание насекомых, обильно населяющих воздушное пространство острова, оставались снаружи. Наверное, полотно пропитали репеллентом, отпугивающим летучую братию. Молодцы ребята из "Тангароа", спасибо им. Вот тебе и фигура без головы! Низкие звезды висели крупными жемчужинами. Луна где-то за спиной набирала силу, рассеивая невесомые атомы призрачного света. Наступала ночь прибытия, ночь исполнения мечты, волшебная ночь. Даже не верилось: он ступил на землю, которая тянула его с детства загадочностью и отдаленностью, даже недоступностью. Мысли текли ненавязчиво, подражая лунному свету; как и сегодняшним полднем, приходили неопределимые образы и спокойно уходили, оставляя невидимые следы в лабиринтах его скрытого "я". Этот день показал, как мало он знает самого себя.
В голове мешались легенды и факты истории, сегодняшний день с его застывшими мертвыми великанами и давние столетия с живущими в них создателями колоссов.
...Маке-Маке, верховный демиург, создавая Землю, Луну, Солнце, сотворил и все живое. Рапануйские предания гласят: Вселенная рождалась в громе и молниях. "Красная вода", текущая в жилах Маке-Маке, растеклась по сотворенному миру жизненной силой, воплотившись всюду в виде маны, - таинственной мистической субстанции, питающей и поддерживающей птиц, зверей, рыб, духов аку-аку и людей.
Кусочек суши, названный много позже островом Пасхи, существовал с самого Начала. И его истинное имя, - Те-Пито-о-те-Хенуа, - Пуп Земли, пуп человеческой вселенной...
Бледно-красочная картина прошла перед Тайменевым: новорожденная планета и пуповина, проходящая через островок и связывающая Землю с неким питающим источником. Возможно, и не было во времена рождения Земли острова Рапа-Нуи с его сегодняшними очертаниями, а стояла высокая гора, теряющаяся вершиной в бездонном небе. Быть может, гора и предстала в глазах первых людей этакой пуповиной. Ибо все кругом было живым и одушевленным. Или все-таки пуповина имелась в физическом варианте и восприняли ее в образе горы? А образ затем обрел геологическую суть? Тайменев плохо знал физиологию, но помнил, что в пуповине проходят пупочные артерии и вена, питающие плод во чреве матери. Когда наступает пора самостоятельности, время рождения, пуповина становится ненужной. Остается пуп неизгладимым напоминанием о зависимости, о беспомощности; напоминанием о том, что было и о том, что будет, - рожденному суждено умереть.
А ведь такие, или почти такие представления хранит память и других народов. Возьмем Веды, - наиболее древнее из известных священное Писание... Из пупка Бхагавана, - Верховной Личности Бога, - вырастает лотос. В лотосе рождается Брахма - первочеловек, прародитель человечества и нашей вселенной.
Если древние образы и понятия использовать в нынешней трактовке, ничего не поймешь. Надо учитывать особенности восприятия мира древними, не понимать все буквально, насколько возможно. Не все пишется, что понимается, и не все написанное выражается в звуке речи. К примеру, лотос. Символ первозданной чистоты, райского блаженства и незапятнанности, абсолютной духовности. Время Лотоса, - это время, когда человек еще не успел осквернить земной Эдем стремлением к греху.
Носители санскритской культуры считали пуп одним из центров человеческого организма, рядом с ним - главнейшие энергетические фокусы, чакры, через которые осуществляется связь физического тела с его тонкими оболочками. Через чакры струятся потоки космической энергии. Той самой, на которой держится жизнь.
Мана, "красная вода" Маке-Маке...
И греки не обошли стороной пуп (в переводе на греческий - омфалос)...
Однажды Зевс пожелал обозначить центр Ойкумены и для того провел интересный эксперимент, после ни разу не повторенный. Одновременно в двух направлениях, восточном и западном, он выпустил двух орлов. В месте встречи птиц установили камень небесного происхождения по имени Омфал. Пуп то есть. Не исключено, что камень сам упал в то место, где встретились облетевшие Землю орлы. Нельзя исключить третий вариант, - камень Омфал, Пуп Земли, всегда лежал там, где и надлежало ему быть в соответствии с именным предназначением. Однозначного ответа нет. А вокруг Омфала греки устроили святилище, укрывающее центр мира.
Древняя жаркая земля Мекки... Черный камень Каабы, над ним библейский Авраам соорудил место поклонения Всевышнему. В седьмом веке нашей эры Кааба вновь стала центром мира, главной мечетью мусульман, целью хаджа - паломничества.
На острове Пасхи сохранились следы нескольких храмов. Вершину самого большого вулкана, Рано-Као, венчало святилище. Многие океанографы настойчиво утверждают, что во времена, когда океанийцы свободно путешествовали по морским просторам, остров Рапа-Нуи в целом являлся главным храмом Океании. Да и только ли Океании?
И сколько их, таких центров Земли?
Знания объединены единой темой и, тем не менее, - разрозненны. За ними - разгадка чего-то большого, но она не дается. Не хватает остроты ума, той самой гениальности? Наука считает доказанным, что в этих самых местах особенная энергетика. Так что же, у Земли было несколько пуповин? Или Земля неоднократно испытала муки рождения? И осталось соответствующее число пупов, напоминающих о былом, хранящих неизвестно какие тайны. Не случайно они, - средоточия стольких загадок.
Веды, Бхагавад-Гита, Библия, Авеста... Надо бы заново перечитать. Посмотреть под другим, новым углом. В библиотеке "Хамсина" он не нашел их, и в компьютерную память они не введены.
А может быть, все эти аналогии-ассоциации - лишь плод его воображения, ушедшего в мистику? Бродят где-то рядом с палаткой аку-аку, невидимые духи Рапа-Нуи, и нашептывают ему слова, путающие ум. Как все-таки мало знает он, Тайменев Николай Васильевич, не такой уж и молодой преподаватель истории, считающий эту самую историю своим пожизненным увлечением. Ведь еще утром он готовился поразить образованностью аборигенов острова. А у них наверняка существует скрытая, эзотерическая линия преемственности древних знаний.
На Земле сменилось столько эпох! И геологических, и исторических. Об одних мы только догадываемся, о других ничего не знаем. А ведь со сменой эпох очень многое уходит безвозвратно. Столь много, что по сравнению с сохранившимся можно считать: уходит все! И процесс начинается заново. Кто может ответить на вопрос: повторяется ли история, в том числе человеческая, с ее ошибками и ее достижениями? И что отнести к ошибкам, а что к заблуждениям? Что в нашей жизни приобретено нами, а что - наследство прошлых эпох?
Отпечатки тайн... Они могут быть во всем: в именах и названиях, в знаках письма, в монументах и статуэтках. Дошедших из миров, живших по-другому, для нас совершенно непонятно.
Река размышлений незаметно перенесла Тайменева в океан глубокого сна без сновидений. Около шести утра появился разгоряченный Франсуа, перевернул все свои вещи, нашел что-то, и перед уходом шепнул Николаю:
- Не забудь, утро нормального человека начинается с рюмки и фруктика. В холодильнике все есть. Я проверил.
Тайменев в полусне шутливо возмутился:
- Хотите споить? Кстати, как говорят в моем отечестве, кто у нас будет третьим?
- Третьего не дано, - немедленно среагировал Франсуа, - В третьем рядом с тобой нет смысла. Потому как поить тебя, Василич, нету сил. Компрене-ву?
С этими словами Марэн вышел из палатки, рядом заурчал двигатель автомобиля и Тайменев снова провалился в сон. Разбудил его тот же Франсуа, на этот раз нарочито откровенным шумом. По разлитому в палатке сиянию было видно, что солнце стоит достаточно высоко.
- Вам в России что, спать не дают? Ты помнишь, что я сказал пару-другую часов назад? Не мешало бы за мной записывать, везде пригодится. Тебе как другу советы даю бесплатно. А вообще подумываю открыть фирму советов. Не тех, не тех, не пугайся. Слушай еще одну истину, и будешь совсем здоров. Итак, утром, - рюмочку с фруктиком. Вечером, - поглощение энергии молодых дам. Не нравится слово поглощение, заменим на обмен. Взаимообмен, - Франсуа раскатисто рассмеялся, - И чем она моложе, тем лучше: меньше всяких наслоений. Интеллект тут ни при чем. Выполняешь мои заветы, - и следующий день у тебя идет лучше сегодняшнего. И так в прогрессии. Теперь радостная весть, она тебя быстро поднимет. Сегодня за завтраком в местах не отдаленных видел госпожу Эмилию. Вспоминала добрым словом, спрашивала. Да. Спасайся сам, я в ближайшие дни отсутствую...
Свой монолог Франсуа произнес в одной тональности, не прерывая умывания, бритья, переодевания. Его бешеная энергия окончательно разбудила Николая и, потянувшись для порядка, он поднялся с кровати.
День, как и утро, пошел неторопливо, ни шатко, ни валко. Бесплатный завтрак, входящий в стоимость поездки, незаметно перешел в столь же неограниченный распорядком обед. Привычные временные ориентиры размылись, стало свободно и раскованно. Никуда не надо было спешить, так как опоздать просто некуда. Время сомкнулось с вечностью и исчезло, растворилось в нем, а вместе со временем пропали заботы, беспокойства, - все то, что, неумолимо отсчитывая минуты и часы, подводит жизнь к роковой черте, не давая как следует подготовиться к переходу.
"Тангароа" мудро предусмотрела медленное вживание доверившихся ей туристов в новый мир и предложила на первый день только одно развлечение познавательного характера: посещение подземной пещеры невдалеке от административного центра. Тайменеву все больше нравились люди, спрятанные за вывеской с загадочным звучным словом "Тангароа", будто взятого из незавершенной реальности Александра Грина. Когда еще туристический бизнес на Рапа-Нуи будет приносить ощутимую прибыль, а они уже сейчас смогли найти средства и предусмотреть столько для нормального отдыха на своем маршруте! То обстоятельство, что прибрежную гостиницу на Моту-Нуи не успели завершить "под ключ", добавляло местного колорита в быт, да и, на взгляд Тайменева, нисколько не повлияло на комфортность. Скорее, наоборот, ведь иначе к тем же пещерам пришлось ехать автобусами, по булыжникам необустроенных пока дорог, и в жару возвращаться.
Вспомнив красочные описания пасхальских пещер Туром Хейердалом, Николай Васильевич решил не терять времени и приступить к непосредственному ознакомлению с островом. Не включаться же в систему оздоровления "по Марэну", в самом деле.
На рекламных стендах рядом со зданием пищевого центра он нашел точку расположения пещеры и ознакомился тут же с условиями посещения. Оказалось, это совсем рядом, в четырех десятках метров на север, за молодой эвкалиптовой рощей.
У входа в пещеру дежурил живописно разодетый туземец, с веером цветных птичьих перьев на голове. Используя пеструю, как и его одежда, смесь английского, испанского и рапануйского, он что-то рассказывал десятку собравшихся вокруг него туристов.
- Эсперо, сеньор, эсперо... Я жду вас, сеньор, - обрадовано воскликнул пещерный гид, заметив Тайменева, и тут же приступил к инструктажу о правилах поведения внутри пещеры.
Видно, Тайменев явился недостающим звеном в цепи, последней каплей в чаше, и гид посчитал, что именно такое количество необходимо для разовой экскурсии в недра его родной земли. Экскурсанты один за другим полезли в пещерный вход. Гид открыл, а Николай завершил процессию. По пробитому в монолите скалы туннелю можно было идти свободно, только немного наклонясь, если рост выше среднего. Установленные в потолке через каждые два шага тусклые фонари в меру рассеивали подземный мрак. После нескольких поворотов они оказались в помещении размерами в двухкомнатную квартиру, с отшлифованными стенами, в которых светились застекленные ниши. Пространство пещеры заполнял красноватый свет, источники коего Тайменев не смог обнаружить. Отраженные полированным камнем, потаенные лучи ложились на стены вязкой тяжелой массой, стекающей кроваво-красными потеками на гранитный пол. Периодически под ногами раздавался сдержанно-сильный приглушенный вздох и прокатывалась дрожь, заставляя замирать в настороженном испуге. Неискушенный посетитель должен был находиться в постоянном возбуждении, чтобы посещение пещеры закрепилось в памяти как яркое приключение. Расширенные зрачки и робкое молчание спутников Николая сообщили: так и будет.
Освещенные изнутри стенные ниши, отгороженные прозрачным барьером, в мистически багровом освещении выглядели норами, ведущими в страшные глубины острова, где ворочался и вздыхал некто громадный и беспокойный. И, конечно же, в любой момент из этих нор могла протянуться когтистая лапа или выглянуть змеиная пасть. На стеллажах ниш покоились разнообразнейшие поделки из камня и дерева. Пояснительные таблички извещали, что туристы видят раритеты, бесценные, невообразимо древние... А копии этих единственных оригиналов, - добавлял гид, ставший в пещере немногословным, - можно приобрести в лавках фирмы "Тангароа" в долине и на пляже Анакена. Видно было, что островитянину здесь не по себе и лишь сумма вознаграждения за труд удерживает его от бегства на воздух.
Тайменева пещера разочаровала; образцово-показательных музейных спектаклей, рассчитанных на легковерную публику, он не любил. Если фирма собирается и далее преподносить экзотику в зажаренном и засахаренном виде, придется ему пересмотреть тактику своего поведения на острове.
Ну зачем столь мрачное, кроваво-красное освещение? И вообще, не слишком ли много красного и темно-синего на этом острове? Или просто он сам, в силу неких внутренних индивидуальных причин, выделяет из всей гаммы естественных цветов два наиболее ему неприятных? И почему-то этим противным цветовым тонам предшествует и сопутствует запах... Запах дыма, оставляющий горечь во рту, остро проникающий в трахеи-альвеолы.
Запах и ало-фиолетовое как-то связаны между собой. А ведь до прибытия сюда ничего такого у него не было. Следовательно, сказывается влияние острова Пасхи. Всем ничего, а на него древность действует именно так. Видимо, неживые предметы, останки былого, испускают какие-то волны. Остаточное излучение, подобное реликтовому в космосе. А мозг Тайменева настроен в унисон первичным колебаниям, сообщенным каменным творениям их создателями и реагирует в местах особой концентрации древностей дымным запахом. Попутно волновой резонанс будит отвращение к крайним линиям оптического диапазона.
Черт те что, хоть к психотерапевту обращайся! Впрочем, это все мелочи, наплевать да забыть. Кругом еще столько интересного! А в себе можно покопаться по возвращению в Воронеж.
Успокоив себя, Тайменев перед ужином разыскал администратора круиза, здоровенного чилийца с тщательно выписанным на лице циничным превосходством. Сеньор Геренте, - господин Начальник, - как его называли островитяне, вынул из кожаного кейса несколько страничек машинописного текста и предложил Николаю самому ознакомиться с программой осмотра достопримечательностей острова.
На первый взгляд программа впечатляла. Кроме пустячных пунктов, подобных визитам в небольшие родовые пещеры и жилые дома островитян, планировалась экскурсия в Ханга-Роа, совмещенная с осмотром карьера Красных Париков. Предусмотрели два полных дня на изучение Рано-Рараку с каменоломнями. Значилось даже присутствие на публичном воздвижении очередного гиганта на свое аху... Тайменев еще раз бегло просмотрел план, не обращая внимания на начальственное нетерпение сеньора Геренте. Как ни странно, названия Рано-Као или Оронго отсутствовали. Не значился и визит на место работ археологической экспедиции. На вопрос, как можно попасть в селение птицелюдей и к археологам, последовал весьма прохладный ответ, гласивший: поскольку планом фирмы посещения данных объектов не предусмотрены, то они невозможны ни организованным порядком, ни каким иным. И еще, добавил сеньор Геренте, во избежание неприятностей он не рекомендует проявлять излишнее любопытство на территории иностранного государства, где могут действовать строгие законы и традиции. При этом чилийский представитель интернациональной корпорации осмотрел Тайменева тяжелым значительным взглядом, забрал план экскурсионного обеспечения пассажиров "Хамсина", молча повернулся и отбыл по своим делам. Освободившись от неприятного ощущения, сходного с прикосновением к голому телу ледяных рук, Николай Васильевич принял решение действовать самостоятельно. Традиции и законы, - оно конечно... Но да Бог не выдаст, свинья не съест... Не террорист же он, в самом деле.
Иначе ему просто нечего будет рассказать своему лучшему другу, Вене Астапову, археологу и настоящему профессору. Да и перед собой неудобно будет, - забрался на край света и ничего не посмотрел своими глазами, кроме заранее подготовленного сценария. Нацелившись на борьбу с местной и интернациональной бюрократией, он повеселел. Но неприятности не ходят в одиночку, а день еще не закончился.
...Очень красные губы, очень фиолетовые глаза. Откровенная блузка цвета кожи, тесные джинсы. Гуляющий образчик красно-синей двуцветности! Тайменев тяжко вздохнул, сжал челюсти и приготовился провалиться сквозь землю, будучи уверен, что так просто бежать ему не удастся. Эмилия увидела его и уйти не даст. Пока она торопилась к нему навстречу, в голове у Николая моментально всплыло все, что он о ней знал. Так с ним получалось всегда, когда он видел Эмилию. Говорят, у погибающих достаточно медленной смертью перед глазами проносится вся жизнь. Подобный механизм включался у Тайменева при появлении в опасной близости красно-синей Эмилии. Только не жизнь вспоминалась, а то, чего и знать не хотелось.
А он-то надеялся, что она его оставила на твердой земле в покое, посчитал замечание Франсуа за шутку! Нет, Италия производит крепких и целеустремленных дочерей. Не случайно мафия рождена итальянками; видимо, отрицание закона, непризнание общественного права будущие крестные отцы впитывают с кипящим от любовной страсти молоком своих темпераментных матерей. Эмилия, урожденная сицилианка, изо всех сил старалась не уронить реноме соотечественниц. Но Тайменеву не хотелось становиться папой будущего мафиози.
С первой встречи на "Хамсине" он воспринимал Эмилию непрерывно длящимся взрывом, растянутым во времени, размазанным в пространстве; если взрыв становился направленным, то превосходил разрушительную силу кумулятивного снаряда, прожигающего танковую броню. Подумав о танке, Тайменев невольно ощупал грудь руками, определяя место, куда направлен прицел двуцветного живого орудия разрушения мужской неприступности. Неудержимый темперамент Эмилии неизменно приводил его в состояние психической астении и при встрече с ней он получал такой стрессовый заряд, что потом приводил себя в порядок день, а то и два. Так бывало на "Хамсине". Возможно, виноват в том был сам Николай, его гоголевский комплекс, вдруг сменивший неиссякаемую юношескую тягу к познанию загадок прекрасного пола.
Эмилия избрала Тайменева объектом своего интереса и постоянной заботы с первых дней плавания. Только библиотечный образ жизни Николая позволял ему спасаться от опеки без особых потерь. Теперь, похоже, она готовится взять его в плен надолго. Он еще раз осмотрел окрестности и оценил обстановку. Нет, бежать было поздно. До здания, за которым можно благополучно скрыться, было вдвое дальше, чем Эмилии до него. Приходилось думать о жертвоприношении.
Вездесущая Фортуна пожалела Тайменева, распорядилась по-своему. Перед набиравшей скорость Эмилией с приветственно поднятой над головой левой рукой, посылавшей воздушные поцелуи правой, перед этой человеко-машиной атакующей симпатии внезапно возникло живое препятствие в образе невысокого островитянина в европейской одежде нейтрального серого цвета. Тайменев не успел увидеть его лица, но заметил вначале ошеломленный, а затем заинтересованный взгляд Эмилии. Достаточно было ей опустить глаза на серый костюм, как Тайменев бросился вправо с мощеной дорожки и, стараясь не сбить кого-нибудь по пути, скрылся за круглой стеной культурного центра, оклеенной в промежутках между окнами афишами и рекламными листами.
Обретя безопасность, он посочувствовал аборигену, остановившему Эмилию в полете, чем бы тот ни руководствовался в спасительном для Николая порыве. Он был благодарен ему, да и зауважал: еще бы, вот так просто, без предварительной подготовки, остановить Эмилию представлялось невозможным. Интересно, зачем она понадобилась обладателю серого костюма и что он такое сказал, что смог мгновенно переключить внимание? Сейчас она, конечно, вернула инициативу и, разочарованная неудавшимся покушением на Николая, все свои силы и средства бросила на невольно сыгравшего роль камикадзе островитянина. Подбегая к своей палатке, Тайменев на уровне слуховой галлюцинации слышал голос Эмилии, обращенный к новому объекту ее неиссякаемого интереса к жизни.
Утро седьмого дня на земле Рапа-Нуи открылось словами Франсуа Марэна, успевших стать привычными. Складывался своеобразный утренний ритуал.
- Василич! - "ич" звучало особенно мягко, по-кошачьи, - Расейский! Коман са ва?
Расейский Василич улыбаясь пробормотал, что здоровье в порядке, спасибо зарядке. Он знал: если утро начинается с таких слов Франсуа, день пройдет удачно.
- Вижу, бьян! По твоему факирскому распорядку через полчаса надо изображать тигра или змею, - тут Марэн зарычал и оскалился, - По этому поводу замечу: ты, Василич, мазохист. Да! У меня слезы на глазах от твоего самоистязательства. Пожалей себя. И меня, своего единственного друга. И попробуй недельку пожить по-людски. Бьян? А, Василич? Да ты посмотри на себя! На твоем стройном скелете навешано уже столько лишних мышц, что скоро он не выдержит и рассыплется на отдельные ценные мощи.
Критическая многословность Франсуа означала, что ему сегодня особенно тяжело. Пунцовые губы и воспаленные глаза подтверждали это. Ему бы поспать часов десять. Но Франсуа никогда не пользовался сном для приведения организма в порядок, считая, что покой размягчает и ослабляет. Судьба успела внедрить в организм Марэна несколько довольно серьезных хронических патологий, и подобное отношение Тайменев считал геройским. Чего он не понимал, так парадокса: "геройская" позиция приносила положительные плоды, Франсуа избегал кризисных обострений и не думал о врачах.
Сегодняшним утром Франсуа требовалась морская ванна, чтобы, по его словам, дать встряску древнему органону. Николаю пришлось отменить тренировку по у-шу и взять на себя бремя сопровождающего.
В многострадальных сосудах Франсуа хозяйничал похмельный спазм и, компенсируя давление отравленной крови, он продолжал монолог, направленный против "мазохиста Василича".
В освежающей тени пальм стало полегче. Осушив предусмотрительно прихваченную Тайменевым банку пива, Франсуа почувствовал себя почти нормально и к моменту выхода на поляну с игрушечной моделью острова замолчал, обдумывая план дальнейших действий на день.
У прозрачного купола, меняющего цвет и внутреннее строение днем и ночью, толпились люди. Фирма "Тангароа" умело и привлекательно показывала, каким неприютно-запущенным был остров до начала освоения его корпорацией; каким замечательным он стал через два года; каким уютным и прекрасным будет в результате благотворного воздействия "Тангароа".
Тайменев и Марэн остановились.
Менялся цвет, мерцали стрелки-указатели, на глазах вырастали игрушечные пальмы, поднимались маленькие домики и большие отели... Николай попробовал отыскать места археологических изысканий. Но на сей раз не увидел и условного обозначения: зеленый кружочек и пульсирующая внутри лопатка, скрещенная со стрелой. Это не расстроило, - память сохранила в неприкосновенности увиденное в день приезда. До пляжа оставалось менее километра, до ближайшего лагеря археологов километра четыре. Николай посмотрел на Франсуа: тот выглядел вполне сносно и в страховке не нуждался. Теперь Тайменеву грозила роль объекта опеки, готового выслушивать мудрые сентенции о способах существования, выживания и предпочтительности неограниченного самовыражения.
На пляж не хотелось столь же остро, сколь тянуло посмотреть на работу археологов. Он откладывал визит к ученым со дня на день, самостоятельно занявшись детальным осмотром Рано-Рараку. Приняв решение, Николай с некоторым смущением извинился перед Франсуа и с облегчением зашагал на юго-восток. Разве можно предпочесть переполненный пляж присутствию на раскопе древнего сооружения в таком месте, как остров Пасхи? И вообще, что может быть прекраснее, чем полнокровное ощущение разлитой вокруг чистой свежести? А она, свежесть, ощутимо струилась от покрытых ночной росой кустарников и недавно подстриженной травы.
Через полчаса пошли нехоженые туристами места, Тайменев разулся; стопы ног заскользили по мокрому камню дорожек, и он сошел на влажную холодную траву. Сюда бы Франсуа, да раздеть его, да повалять в травяной росе, - в считанные минуты бы ожил! Да нет силы, что сможет проделать такое с ним. Единственное, что не нравилось Тайменеву среди свежевзращенной зелени, так это арифметический подход к посадкам: дерево от дерева, ряд от ряда на одинаковом расстоянии. До безобразия симметрично, словно в каком-нибудь городском парке любого из городов большого мира.
Но вот посадки кончились, впереди открылось свободное пространство: каменистая пустыня, поросшая бледно-зеленой травой, кустами вишни, папоротником. И Николай подумал: все-таки спасибо "Тангароа", пусть сажают хоть под логарифмическую линейку, чем никак. Его мнение, очевидно, разделяли и местные жители, идущие небольшими группами к заливу. Женщины одеты свободно, даже вызывающе открыто. Мужчины веселые, беззаботные, многие навеселе. Привыкшие за последние три года к работе на "Тангароа", они не могли найти себе занятия и слонялись целыми днями по долине Королей, стараясь держаться поближе к людям Запада и их развлечениям.
Тайменев не знал: то ли сочувствовать им, то ли осуждать. Два-три года назад многие из них ловили рыбу, пасли овец, возделывали землю... "Тангароа" приостановила преображение острова, но аборигены не желали возвращаться к труду, завещанному предками. Компания щедро оплачивала работу островитян, и с приходом "Хамсина" они удвоили число туристов, вживаясь в новый образ жизни.
И, отвечая на приветственные возгласы: - "Сеньор Дорадо, присоединяйтесь к нам, мы здорово веселимся", - Николай думал о том, как легко все-таки человек привыкает к комфорту и безделью и отвыкает от тяжелого труда и лишений. Пусть даже комфорт и минимальный. И процесс этот одинаково скоро идет как в селах-городах его родной Воронежской области, так и среди туземцев далеких островов Океании. Радостно такое или печально, цивилизующая поступь прогресса неостановима.
На опушке молодой рощи к нему подошли шестеро мужчин среднего возраста и, сдержанно поприветствовав, остановились рядом. Все то же, ставшее привычным, обращение: сеньор Дорадо, господин Золото. Прозвище, данное детьми за сверкающие украшения на его кепи, которые он вовремя не снял.
Николай приготовился было к обмену любезностями и выражению глубоких чувств международной солидарности, но ошибся.
На сей раз получилось по-другому. Поведение этой группы резко отличалось от всех прежних. Оказалось, эти шестеро против прогресса на острове, за сохранение традиций и привычек, унаследованных от предков.
Тайменев впервые услышал слова благодарности за внимание к их детям, за то, что сеньор Дорадо тратит свое время на воспитание из них настоящих мужчин.
"Ведь в последние годы наши мальчики растут неженками, хиреют, и многие неспособны на то, что совершают старики..." Открытием для Николая стало, что они знают о России, много о ней слышали, но впервые видят русского и беседуют с ним.
- Теперь, - заметил старший в группе, - мы знаем, что русские хорошие люди.
И они просят передать его соотечественникам уважение рапануйцев. Тайменев серьезно пообещал исполнить просьбу, улыбнувшись про себя возможной реакции его соседей по подъезду на привет от аборигенов острова Пасхи, о котором они ни разу в жизни и не слыхивали. И подивился детской наивности этих людей, озабоченных будущим своей маленькой общины. Расстались они со взаимными пожеланиями здоровья. В заключение русского гостя попросили чувствовать себя на острове свободно; и ничего не бояться, они рядом и придут на помощь. Весьма странное уверение, вызвавшее у Николая ощущение близкой опасности...
Итак, маленькое сообщество пасхальцев столь же неоднородно, как и весь окружающий мир. Впрочем, такое естественно. Раздумывая над тем, кто же из них более прав, Тайменев наткнулся на громадную палатку. Рыже-желтые, серые и бледно-зеленые пятна на брезенте маскировали ее весьма удачно.
Закрепленная на пяти кольях с длинными растяжками, палатка скрывала расположенные за нею развалины каменного сооружения. Вход в палатку находился с той стороны. На полутораметровой алюминиевой стойке желтела табличка с красной надписью на английском: "Археологические раскопки. Посторонним не входить". Ниже, - синяя дублирующая надпись синим на рапануйском. От таблички в обе стороны тянулось ограждение: привязанный к железным штырям капроновый шнур с желтыми и красными флажками через каждые два метра.
Постояв минуту в нерешительности, Тайменев вспомнил напутствие местных жителей и решил, что он не посторонний. К тому же лучшим другом у него не кто-нибудь, а известный в мире археологии Вениамин Астапов. Да и сам "Василич" с его помощью успел кое-чего поднабраться, не раз бывал на раскопках, знает что к чему. Ему не надо объяснять, что да как. С такими обнадеживающими мыслями он решительно перепрыгнул через шнур и обошел палатку.
Полог беспечно свернут над входом, солнечные лучи падают на пять кроватей, застеленных с армейской тщательностью. Три мощных холодильника высотой под три метра, моноблок, цветомузыкальная установка, мигающая огоньками в дежурном режиме, стационарная радиостанция, рядом с ней зеркально-прозрачный бар. И, совсем уж удивительно, - параболическая спутниковая антенна. И, - фиолетовый сумрак, пронизанный льющимся из-за спины Тайменева ало-золотым сиянием. Николай тряхнул головой: вспомнилась пещера, подготовленная для незадачливых туристов. Есть что-то общее...
Нечего сказать, обустроились археологи роскошно! Ничто из предметов не указывало на профессию жильцов, а в организации порядка, чистоте проявлялась твердая начальственная рука. Как-то непохоже на жизнь ученых...
Ну да ладно, быт, - личное дело каждого. Не решившись войти, Тайменев направился в ту сторону, где, по его разумению, должны производиться работы.
В двух десятках шагов - постамент для каменных статуй, возвышение, сложенное из вулканической породы. Такие, напоминающие алтарь каменные постройки времен первого периода в большом числе рассредоточены вдоль побережья по всему острову. Обращенные фасадом к морю, поднятые на высоту до трех метров, они ориентировались строителями по солнцу; само аху составляли из больших, тщательно подогнанных камней. Фасад отделывался особенно заботливо, а позади большого возвышения-аху делалась еще одна площадка поменьше, на ней размещались небольшие, изваянные в древнегреческом стиле скульптуры. Обе площадки соединялись в единый ансамбль каменной стеной-валом. Размер таких сооружений часто достигал полусотни метров в поперечнике.
Подойдя к внешней стороне стены, Николай увидел несколько брошенных на обнаженный туф облицовочных плит; в расщелине между камнями торчал железный лом. Кругом вала тянулась канава полуметровой ширины, выкопанная вручную. Время за сотни лет нанесло здесь немного земли, - культурный слой глубиной всего сантиметров тридцать-пятьдесят. Пройдя дальше вдоль канавы навстречу солнцу, Николай увидел несколько брошенных рубил из андезита, родственной базальту породы, но более твердой. Рядом в деревянном ящике, - широкие, с острыми зубцами на гранях обсидиановые наконечники для копий, - матаа. Близ них лежали навалом десятки костяных игл. Необъяснимый, непонятный беспорядок! Какой контраст с тем, что он видел в палатке. К тому ж всюду дикое сочетание алых, освещенных солнцем плоскостей и четко очерченных густых синих теней. Земля и солнце...
Опершись рукой, Николай перемахнул через стену. С внутренней стороны признаков археологического интереса не наблюдалось. Дойдя до возвышения-аху, он так и не обнаружил следов вмешательства в историю. Ни тебе теодолита, ни другого измерительного инструмента. Хоть бы линейку простенькую найти. Ничего! Только штыковые лопаты и ломы с внешней стороны, нет ни метелочек, ни деревянных лопаток... Или они все куда-то прячут? "Впрочем, мне-то какое до этого дело?" - спросил себя с укоризной Тайменев. И ему стало неудобно за излишнее любопытство в отсутствии хозяев. Интересно, куда делись сами археологи, ведь день обычный, рабочий, а дел здесь еще...
Внимательно осмотрев аху, Николай ощутил свойственный нежилым сооружениям и помещениям, вообще всем запущенным человеческим строениям горьковатый запах запустения. Не было и специфического духа, сопровождающего подобные работы, знакомого ему по раскопкам палеолитических стоянок в Костенках на берегу Дона. Конечно, совсем необязательно проводить параллели с тем, что случайно узнал за многие тысячи километров от острова, в совершенно других условиях. Он огляделся. Показалось вдруг, что за дальним поворотом стены шевельнулся кто-то и замер. Послышался шорох и затих сразу. И давление взгляда... Тайменев выкрикнул по-английски приветствие и извинения, повторил на рапануйском. Никто не ответил, тишина висела над древними камнями. Николай решил, что показалось-послышалось. Почему бы и нет? И обстановка необычная, и нервы несколько напряжены. Но возникшее чувство тревоги осталось и сопровождало его весь день. Скорее всего, оно шло от разочарования, - не увидел того, чего ожидал, не встретил тех, кого хотел. Не удалось познакомиться с археологами, работающими на легендарном острове Пасхи! Придется вернуться сюда как-нибудь в другой день. Может быть, основные работы ведутся в другом месте. Надо бы поинтересоваться.
Обратный путь он выбрал поближе к берегу, чтобы выйти прямо к бухте Анакена. После длительной и безуспешной прогулки захотелось окунуться в море и смыть тягостное ощущение неудачи и неизвестно откуда взявшейся тревоги.
Океан шумел близко, за тридцатиметровой отвесной стеной внизу.
Николай подошел к обрыву. В темно-зеленой бархатистой дали на половине расстояния до линии горизонта темнели два незнакомых островка. Синие сгустки на зеленом фоне, - откуда они? Их не должно быть тут. Но они были и на них кипела жизнь, отсутствующая на стоянке археологов. Оценив расстояние до островов, он понял, что с берега бухты, с пляжа, да и с мола их не заметить, там они за пределами прямой видимости. Присмотревшись, понял, что острова - рукотворные; с высоты хорошо было заметно, что работы на них близятся к завершению. Сверкали огни сварки, в их блеске Тайменев смог разглядеть крошечные издали ангары и причалы.
Теперь ясно: строились пристань для океанских кораблей и аэродром для больших самолетов. Такие сооружения в океане экономят дефицитные земли и заметно снижают экологическую нагрузку. Естественно, экскурсии туда не спланированы, кому это надо. А вот для чего они маленькому, не имеющему никакой, кроме познавательно-исторической ценности, острову, непонятно. Да пути бизнеса непознаваемы. Нечего влезать в такие дела: ни пользы, ни удовлетворения не получишь, сплошная проза дебета и кредита. Вероятнее всего, островки станут перевалочными базами на транстихоокеанском маршруте.
Тайменев приблизился к бухте. Причалы почти пусты, яхты и лодки задействовали туристы для прогулки по морю за северо-восточный мыс. Оттуда стройплощадки в море не увидеть. Белой громады "Хамсина" на внешнем рейде не наблюдалось.
В пункте проката подводного снаряжения Николай за полдоллара обзавелся ластами, маской и трубкой, договорился с "бизнесменом"-островитянином, что оставит снаряжение на другой стороне залива дежурному по пляжу.
Прилив поднял воду почти на метр. Тайменев завороженно рассматривал владения Нептуна. Коралловое поле... Изрезанное глубокими норами, оно таило в себе самых диковинных обитателей. Складчатые холмы подводного рельефа чередовались с впадинами и расщелинами, пестрели радугой. Свежие наросты твердых кораллов светились в солнечных лучах. Колыхались мантии мягких кораллов, меняя тональность от темно-коричневого до светло-шоколадного; желтая каемочка по их краям причудливо изгибалась, следуя капризам течения. Чудные, чистейшие краски! На суше таких радужных цветов не отыскать.
Тайменев решил пересечь бухту не торопясь, по прямой. Сине-красный мир остался позади, в другом мире. А здесь, - другие хозяева, иные правила. На глубине пяти метров, обхватив щупальцами черный камень, замер рыже-коричневый осьминог. Поводя осмысленными круглыми глазами, он с человеческим любопытством следил за проплывающим над ним существом с громадным двухзрачковым глазом.
Тайменев столкнулся с осьминогом взглядом и ощутил давление рассудка ничуть не меньшего, чем его собственный. Во всяком случае, в зеркале он иногда встречал взгляд менее разумный. Тайменев знал, - взаимопонимание недостижимо, они живут в разных вселенных, их мышление никогда не соприкасалось, не имело общих единиц-атомов, даже сходных чувственных образов. И все-таки он попробовал поговорить с соседом по планете, рисуя руками разные фигуры. Осьминог не отреагировал, сохраняя спокойствие восточного мудреца.
Водонепроницаемые часы Николая показали: прошел час, пока он достиг песка побережья. По сравнению с коралловым полем песчаное дно выглядело пустыней. Редкие малые рыбешки да выдвинутые перископами глаза зарывшихся в грунт крабов... Тайменев коснулся одного из них рукой: сине-голубой клешеносец рывком выбрался из песчаного укрытия и боком, но резво уплыл в поисках нового убежища.
4. Бескорыстие Те Каки Хива.
После неудачного посещения археологических раскопок прошло несколько дней. Тайменев успел выработать суточный ритм-режим: ранний подъем, часовая разминка за пределами палаточного лагеря, контрастный душ, завтрак, прогулки по острову, обед, послеобеденный отдых, снова прогулка с вечерней тренировкой где придется, ужин, вечерние размышления в кровати о пустяках в сопровождении музыки или развлекательного видеофильма... "Что может быть лучше?" - спрашивал он себя каждый вечер.
Во время прогулок Николай стремился избегать человеческих скоплений, но не удалялся более двух километров от долины Королей, - дальше было неуютно, посадки отсутствовали и открывалась перспектива серого мира, кое-где приукрашенного бледно-зелеными пятнами чахлой травы и низкого кустарника. Когда же залив бывал свободен от снующих по нему камышовых лодок и яхт, - а такое случалось в ранние утренние часы не каждый день, - он брал маску с трубкой и ласты. Коралловое поле успокаивало, постепенно он сближался с ним. Но очередное рандеву с давним знакомым осьминогом окончательно убедило: мир воды и мир суши взаимно чужды.
С Франсуа Николай встречался один-два раза в сутки; как правило - вечерами. В отличие от отношений с осьминогом, с марсельцем контакт имелся, более того, - укреплялся. Друг другу они не мешали, а редкость встреч усиливала взаимную симпатию. Универсальный закон дефицита действовал, порождая желание иметь то, чего нет или недостает. Им не хватало друг друга.
...Давно горел Южный Крест, но Николай Васильевич старался не заснуть до прихода Франсуа. Обычно тот перед наступлением "темной жизни", - так назывались его бессонные ночи, - прибегал на часок переодеться, побриться, привести себя в порядок и поделиться ценными наблюдениями и советами. Получив информзаряд, Николай спал беспробудно, без сновидений. Франсуа тоже бывал весьма доволен такими встречами и уходил в "темную жизнь" в благодушном настрое. Сегодня он задерживался, и Тайменев в ожидании плавал в звуках неизвестной ему симфонии, льющейся из стереодинамиков музыкального центра. Он плохо разбирался в классике и, изрядно сомневаясь, склонялся к тому, что звучит Моцарт. Заключив сам с собой пари, он ждал судью, которым успешно мог стать Франсуа Марэн.
Увлекшись музыкой, он не сразу услышал негромкий голос у входа в палатку.
- Буэнос диас, сеньор. Разрешите вас побеспокоить...
Чтобы рассмотреть неожиданного гостя, Тайменев прибавил мощности лампе над изголовьем. Посетитель понял это как приглашение войти.
- Грациа, сеньор, грациа... Спасибо!
Невысокого роста островитянин склонил в почтительном поклоне голову. В свете лампы кожа его лица приобрела фиолетово-черный цвет, выделились глубокие морщины, выдающие возраст и трудную жизнь. В одежде: обычная на острове смесь деталей европейского и местного стилей. В руках, - мешок неприглядно-серого вида, в пятнах сырой земли и влажного песка.
"Продавец, - решил Тайменев, - Сейчас он попытается всучить товар, выдаваемый за изделия далеких предков. Ничего, послушаем-посмотрим. Скоро придет Франсуа, он умеет с ними говорить. Да и где еще вот так ночью к тебе придет абориген-рапануец, существо иного совсем мира? Отказываться никак невозможно".
Николай повеселел. Такое на острове случалось нередко: лишенные работы мужчины посещают приезжих, предлагают статуэтки, изображающие людей, зверей и какие-то загадочные предметы из древних культов.
Поднявшись с кровати, он быстро облачился в спортивный костюм, выключил радио и предложил посетителю плетеное из местного камыша тотора кресло. Повторяя слова благодарности, тот весьма уютно и непринужденно присел и аккуратно устроил на коленях мешок. Рядом со световым шаром лицо его обрело черты мягкой приятности, свойственные большинству рапануйцев, острый взгляд цепко обежал интерьер палатки.
- Чем обязан? - спросил Тайменев, стараясь одновременно быть вежливым и оставаться на дистанции, чтобы не дать повода к мистификации и обычному надувательству, бесхитростному, но достаточно распространенному.
Ночной бизнес на острове имел свои законы, известные туристам "Хамсина" с первых дней.
- Сеньор Дорадо, извините за беспокойство. Но я знал, что вы не спите. Вы не пожалеете о встрече, я слышал о вас и знаю что говорю. Не считайте меня простым ночным торговцем, я пришел не продавать, я пришел дарить.
Неожиданное заявление почти ошеломило Тайменева. Он даже обеспокоился, - вдруг за бескорыстием таится "крючок", на который он должен "клюнуть". Подумав об этом, он покраснел, поймав себя на предвзятом недоверии и подозрительности к человеку незнакомому. И, возможно, достойному уважения. К тому же в "торговой развращенности" островитян виновны такие как он, Тайменев, в первую очередь. Нет спроса, - нет и предложения. Но полностью развеять сомнения не удалось. И беспокойство, родственное тому, что появилось при осмотре стоянки археологов, вновь вернулось. Сомнения сомнениями, но такой устойчивой подозрительностью он никогда не отличался. Отсюда недалеко до лицемерия и прочих грехов, так обычных за пределами рапануйского мира. Странно, что он начал "цивилизовываться" не внутри цивилизации как таковой, а там, где еще наличествуют откровенность и полудетская доверчивость.
Наверное, поток жизни несет его в каком-то своем направлении, независимо от желаний. А как противостоять течению, если не знаешь, куда оно направлено? И сегодняшний гость, - просто звено в цепи тех самых событий, которые и составляют фарватер реки судьбы; гость не обязательно знает об этом, его задача, - сыграть свою роль и уйти в сторону, уступив место рядом с Тайменевым кому-то другому. Подобные встречи могут круто изменить течение реки...
Нет, сеньор Дорадо, определенно вас куда-то несет, недаром Франсуа предупреждает: действуя вне общих стандартов, рискуешь попасть в "полосу бытовой неустойчивости и повышенного травматизма". Правда, он имел в виду желание Тайменева посетить Рано-Као и Оронго, но замечание бесспорно имеет общий смысл.
Тем временем туземец, не слыша возражений, использовал возникшую в беседе паузу и вытащил из мешка несколько каменных и деревянных фигурок, расставил их на шахматном столике рядом с креслом. Фигурки заняли клетки на черно-белом поле, обозначив позицию неизвестной Тайменеву игры. Скрученная в кольцо змея, какая-то рыба, человеческое ухо, маленький исполинчик на крошечном аху... Вот это интересно! Похоже, модель аху вырезана не как обычно из единого куска камня, а склеена из множества кусочков. Достигнута максимальная приближенность к оригиналу. Мастерство исполнения всех поделок бесспорно, - скульптор передал не только внешнее сходство с объектами изображения, но и перенес на копии характер, суть изображаемого. И, - тщательность работы!
Тайменев выделил из всех предметов на шахматном столике увеличенную копию человеческого глаза и взял ее в руки.
- Сеньор, я так и думал! Да, я так и думал! - воскликнул рапануец.
Он возбужденно переводил глаза с лица русского туриста на его ладонь, где, освещенная боковым светом электрической лампы, играла светотенями скульптурка желтого камня. Тело туземца напряглось, пальцы рук задрожали.
- Те Каки Хива не ошибается, сеньор Дорадо. Сеньор сразу выделил глаз. Я скажу почему: аку-аку глаза сильнее, чем аку-аку всех остальных фигурок вместе взятых. Я даже открою сеньору маленькую тайну: глаз сам выбрал сеньора и потому он сейчас в его руке. Он ваш, сеньор Дорадо! Да, это ваш глаз, сеньор...
"Это ваш глаз!"
Почему бы не сказать: "Этот глаз ваш!"
Те Каки Хива так убежденно произнес коротенький монолог, что Тайменев невольно ощупал рукой свое лицо. Стало на мгновение жутко, словно он оказался на жертвеннике. Оба глаза были на месте. Успокоившись, он решил, что если каменный глаз принадлежит ему, то он третий по счету и дело не так уж плохо. Абориген со странно звучащим именем в чем-то прав: фигурка на ладони действительно смотрелась как у себя дома и в игре теней жила собственной жизнью, меняя выражение как самый настоящий живой глаз. Слово "выражение" в данном случае не совсем подходило, но более точного Николай не смог подобрать. То веселье, то угроза, то спокойствие исходили от загадочного глаза при перемене положения руки. Восхищенный сменой впечатлений-отражений, Тайменев не сразу вернул внимание своему гостю.
За какую-то минуту Те Каки Хива успел преобразиться, словно достиг очень для него важной цели, и теперь ему не о чем было беспокоиться. Неторопливыми точными движениями рук он поочередно брал со столика фигурки и, осматривая их пристальным, чуть ли не гипнотическим взглядом, что-то разъяснял. Слушая не очень внимательно, Тайменев пытался понять, чем живет этот, вне всякого сомнения, интересный человек. Язычеством, магией, истинной верой? Вернее всего, у него, как и во всем здешнем обществе, все три источника перемешались и слились. И как определить, что в итоге получилось? У них тут каждый предмет обладает своим аку-аку, своим независимым духом. О живых существах и говорить нечего. Чем не ангелы-хранители эти самые аку-аку? И в то же время они, - явный момент языческого поклонения второстепенному, теневому. Копии предметов, сделанные из камня или дерева, по убеждению рапануйцев, увеличивают мощь оригиналов, придают им новую, свежую силу.
Николай много читал и слышал о верованиях населения Рапа-Нуи, - Большого Острова, - но так и не разобрался в них. Не складывалась цельная картинка, не открывалась осмысленная система... Взять многократно повторенные копии, к примеру, спаренные или строенные: они увеличивают силу соответственно во столько же раз. Таким же образом, аналогично растет и сила аку-аку. Так, если сделать много изображений крабов или лангустов, то их колонии у берегов острова быстро увеличатся и, естественно, возрастет улов. Вот так легко и просто можно повысить благосостояние. А они почему-то занялись мелкой торговлей и ожиданием работы от всемогущей фирмы "Тангароа"...
Те Каки Хива разъяснял, Тайменев размышлял.
...Стержень взглядов аборигенов можно представить предельно наглядно: между рапануйцами и аку-аку, как своими так и чужими, действует элементарная магическая связь, подчиненная закону "Ты мне, - я тебе". Еще один универсальный закон человеческого бытия! Вот только каково место глаза в системе местной магии? Предки островитян любили изображать глаза, они встречаются на многих скалах рядом с изображениями птицелюдей. Интересно, что глаза исполинам делали в последнюю очередь, после установки на аху. Зачем так усложнять работу?
"Итак, что же мы знаем о глазах? - спросил себя Николай, - Глаза - зеркало души. Раз. Сильный взгляд, магический взгляд и тому подобное. Два. Порча, сглаз... Три. Немного, очень немного".
Тайменев свободной рукой взял со столика свитую в кольцо деревянную змейку. Змеек оказалось целых три, свернутых в клубок.
- Зачем понадобилось сплетать сразу три змеи? - задал вопрос Николай, - Что думает Те Каки Хива?
- Те Каки Хива думает, что змея получает тройную силу. И если мой аку-аку ослаб, я могу носить тройную змею с собой, чтобы стать крепче.
Неожиданно пришла в голову интересная мысль.
- Потому и статуи на аху устанавливали группами? И чью же силу они должны увеличить? Ведь сейчас их почти все вернули на свои места. Если это так, как вы говорите, то их сбросили с площадок-аху не просто ради забавы или мести, а чтобы лишить кого-то силы и могущества. Что же думает Те Как Хива?
Туземец растерянно заморгал, уставился в пол и после минутного замешательства сказал:
- Сеньор Дорадо, я пришел не за этим.
Уйдя таким недипломатичным образом от ответа, он запустил коричневую руку в опустевший мешок и достал пакет из плотной бумаги.
- Вот мой подарок, ради которого я пришел. Но одна просьба, сеньор Дорадо: никому не говорите о моем визите. Администрация запретила нам ночные посещения и мне не хотелось...
Не договорив, Те Каки Хива поднялся с кресла, скомкал грязный мешок и, не прощаясь, растворился в темноте за палаткой. Тайменев подумал о нелепости запрета на посещение островитянами туристов, но решил, что и это не его дело, развернул пакет. На столике оказалась стопка цветных и черно-белых снимков одинакового формата.
Тайменев с детства редко расставался с фотоаппаратом. Приобретенный опыт позволил определить сразу: принесенные островитянином Те Каки Хива фотографии сделаны не любителем. Фотокамера во всех случаях укреплялась стационарно, точки съемки выбирались умело, фотограф был эстетом-художником.
...Горы, развалины строений, жилые здания, люди, исполины, статуи и статуэтки... Тайменев перебирал снимки и восхищался, не вдаваясь в детали. Общее впечатление передавалось одним словом: замечательно! Франсуа сказал бы: "Восхитительно, трэ бэль! Вот так хотел бы снимать и ты, Василич?"
Да, какие виды! Какие краски на цветных фотографиях! А тени на черно-белых? Они создают прямо живые объемы! А вот этот снимок вообще неповторим: вид острова Пасхи сверху. Аэрофотосъемка? Спутник? Ведь вертолетов здесь никогда не бывало. Или попытка мистификации? Нет, едва ли, слишком натурально. Ни в одной лаборатории не создать абсолютного подобия целого острова. Да и зачем? Тут Тайменев вспомнил совершенство модели недалеко от пляжа и нахмурился. Опять подозрительность, надо построже следить за собой.
Но снимок с высоты птичьего полета все-таки невероятно красив. Сверху остров напомнил Тайменеву какую-то фигуру из геометрии. Треугольник? Нет, не похоже, да и кто-то уже делал такое сравнение. Признали неудачным. Да и причем здесь геометрия? Просто волнение. Понятно, мысли мешаются, такое не каждый день увидишь. Действительно, подарок, - всем дарам дар, прямо царский. Тайменев обрадовался тому, что Франсуа, судя по всему, не появится до рассвета, и ничто не помешает насладиться неспешным рассмотрением уникальных фотографий.
Пальцы сами сортировали снимки...
Каменоломня в Рано-Рараку, несколько каменных гигантов, какой-то полинезиец, поселение в Оронго. Интересно, можно ли получить негативы? Надо бы еще встретиться с загадочным Те Каки Хива. Неужели он и есть мастер? По внешнему виду не скажешь. Надо думать, подарок не прост, что-то за ним последует...
Прошло меньше часа, и на шахматном столике рядом с каменными и деревянными игрушками, рядом с отставленным в сторону забытым глазом выросли две пачки фотографий, примерно равные по объему.
Николай Васильевич удивился: зачем это ему понадобилось делить их на две части? Машинальные действия вне видимой системы? Пируэты подсознания, работа интуиции? И то, и другое с ним бывало в моменты сильной увлеченности, когда, как говорится, левая рука не знает, что делает правая. Помнится, всегда получалось хорошо.
"Проверим, что вышло", - сказал он себе. Взял верхний снимок из левой пачки и верхний из правой. На левом, - Харе-пуре, святилище у Рано-Као, на правом, - какие-то развалины, может быть, аху. А, вот в чем секрет! Стены святилища в Оронго на левой фотографии окружала радужная оболочка, ореол из нескольких чистых цветов, повторяющий внешний контур здания. На правом снимке аура отсутствовала. И так на всех из пачки слева: предметы, отображенные там, окружала цветная кайма. Правые снимки, - обычные, без всяких фокусов. Это же надо! Неужели-таки профессиональная подделка, стремление подшутить над сеньором Дорадо? Не случайно Те Каки Хива просил молчать о его визите.
Но нет, такая шутка слишком дорогое удовольствие. Для создания подобных фальшивок нужна совершенная аппаратура и соответствующая технология. Цель не соответствует средствам. Ответ надо искать в другом направлении.
Где-то он видел похожие фотографии... Память услужливо напомнила: некая группа по изучению парапсихических явлений опубликовала в популярном журнале несколько снимков ауры человека. Похоже... Слышал он и об опытах по фотографированию биополей в разных диапазонах излучений, даже мыслей, истекающих из мозга, и каких-то невидимых обычным глазом существ, сопровождающих людей. Но там - человек, живой организм, микрокосм. А здесь камни!
Тайменев пристально всмотрелся в снимок святилища в Оронго, поднес его поближе к лампе. Тут аура наиболее яркая и мощная. Снимок сам по себе очень хорош; и легко можно отыскать точку съемки на местности, если понадобится. А уж качество пленки, длина экспозиции, - дело техники. "Неужто мы хуже других?" - привычно спросил он себя, отметив, что решение принято. И жизнь, судя по всему, меняется снова.
Много позже, находясь далеко от Рапа-Нуи, Тайменев ясно понял неординарность, многоходовую предопределенность ночного посещения и подарка Те Каки Хива. Но к рассвету той ночи он склонился к естественности поступка аборигена. Последние год-два стремление получить выгоду, пусть самую ничтожную, стало главным в жизни многих пасхальцев. Николаю это известно от мальчишек, увлеченных тренировками по восточному единоборству. И щедрость ночного гостя он объяснил как проявление благодарности за работу добровольным тренером. Само собой разумеется: признательные отцы, родственники...
...Не наступило еще для Тайменева Николая Васильевича время связать знаки близости тайны воедино...
Однако решение принято, пора в Оронго.
В волнении он встал и, выйдя на свежий воздух, удивился: поднимался рассвет, вот-вот выглянет солнышко. Чувствуя легкую усталость, Тайменев стал выбирать, что сделать в первую очередь: лечь в кровать и хорошенько расслабиться или пробежаться за пределы палаточного лагеря по привычному маршруту и провести короткую разминку. Не утруждая себя сравнением шансов в пользу того или другого варианта, он взял монетку: выпадет орел - кровать; решка - освежающая тренировка.
Но и монету бросать не пришлось, он услышал знакомые голоса. Сообщали о себе дети Большого Острова, заметившие его рядом с палаткой с возвышенности северо-восточнее лагеря. Там, в полутора километрах и пятнадцати минутах быстрой ходьбы, Тайменев обычно проводил утреннюю тренировку. Дети обладали удивительным чутьем, - они ждали его в нужную минуту в нужном месте, - там, где он собирался заняться у-шу: либо здесь по утрам, либо по вечерам где придется. Так что он никогда не назначал ни время, ни место следующей встречи. После памятной встречи со взрослыми аборигенами, поблагодарившими его за первые два-три совместных с их детьми занятия, он уже не мог отказаться от роли доброго наставника. Как быстро идут изменения на острове! До прибытия "Хамсина" дети и не слышали об у-шу или кунг-фу, а сейчас демонстрируют многие позы тигра и дракона из любимых тао Тайменева.
Он еще во время первой спонтанной тренировки раздарил им все "золотые" морские украшения, но прозвище, данное детьми в тот день, отменить не удалось. Все рапануйцы упорно называли его сеньором Дорадо. Сам Тайменев вначале чувствовал себя неудобно при таком обращении, затем привык и стал считать его еще одним своим именем, не хуже тех, что использовал Франсуа Марэн: Василич, Философ, Расейский...
Невообразимо пестро разодетые при посредстве торговых коммивояжеров "Тангароа" дети встретили его восторженным ревом. Встречи с сеньором Дорадо были им дороже сладкого утреннего сна. Обменявшись рукопожатием с каждым, Тайменев несколько минут посвятил изложению нравственных устоев у-шу, заставил провести общефизическую разминку, провел показательный бой с невидимым противником, медленно показал два приема из низкой стойки в стиле дракона и, сделав несколько корректирующих замечаний, посмотрел, как они работают. Смотреть было на что, у ребят настоящий талант во владении телом. Грация, точность, кошачья мягкость придавали исполнению, далекому от совершенства, черты артистической завершенности. Насладившись зрелищем, ощутив себя в какой-то мере творцом, Николай попрощался и отправился назад в палатку.
Оглядываясь на увлекшихся минимум на час воспитанников, он думал о том, что без разрешения администрации острова на посещение Оронго не обойтись. Если пойти на риск, после вероятного задержания с фотопринадлежностями с мечтой о фотографировании придется распрощаться совсем. А если он при этом нарушит какое-нибудь правило или табу, могут появиться неприятности и посерьезнее. С одной стороны, - строгое предупреждение сеньора Геренте, с другой, - разрешение на свободу от рядовых аборигенов. Что тут думать, власть везде власть.
Надо признать, остров становился для него не совсем курортным. Дело, конечно, не в острове, а в нем самом. В его способности отравлять себе существование лишними заботами. Но дело решенное, будем готовиться нанести визит местному руководству. Хорошо хоть недалеко; если бы резиденция губернатора располагалась, скажем, в Ханга-Роа, он мог просто не попасть на прием.
5. Губернатор Пупа Вселенной.
Островом Те-Пито-о-те-Хенуа, - Пупом человеческой Вселенной, - руководил назначаемый правительством губернатор. Правительство, - далеко за морем, с ним нет ни радио, ни телефонной связи. Затраты на организацию постоянного сообщения с островом правительству не нужны. Губернатор живет на острове и практически бесконтролен в применении данных ему полномочий.
На взгляд Тайменева, на изолированном от большого мира клочке суши для поддержания законности и порядка среди двух тысяч жителей достаточно сержанта полиции. В единственном числе. Тогда Николай попросил бы Франсуа о небольшой услуге, взял бы большую бутылку виски, усадил бы сержанта и француза за стол напротив друг друга, и через часок Марэн получил бы разрешение на любые действия в пределах острова. А у губернатора, конечно же, имеется канцелярия, где сидят чиновники, ждущие случая проявить бюрократическое рвение и преданность начальству.
Франсуа как-то говорил, что на Рапа-Нуи царят первобытно-коммунистические отношения: все тут у них общее, от птицы до царь-девицы, а без даров ничего не решается. Что ж, не привыкать, родное русское общество без подарков тоже жить не может, все его движущиеся части без них замирают и начинают ржаветь.
Итак, сувенир, презент губернатору! Неизвестно, что в таких случаях дарят губернаторам, никогда он не занимался подобным делом. Опыт отсутствует полностью. Он пробежал взглядом по фигуркам, разбросанным на шахматном столике. Нет, это не годится, можно попасть впросак. Надо что-то свое.
Вытащив из-под кровати чемодан и перевернув содержимое на одеяло, Тайменев с приятным удивлением обнаружил среди прочих вещей предмет ненужный и непонятно как оказавшийся в чемодане. Им оказалось маленькое изваяние, чем-то похожее на те, что принес ночной гость. Николай, как ни пытался, никак не мог припомнить, чем руководствовался, когда брал его с собой в путешествие. И вот, среди необходимых туалетных и фотопринадлежностей абсолютно бесполезная вещь становится самой нужной. Как не отметить, что судьбы вещей сходны с судьбами людей...
Тайменев покрутил скульптурку в руках. Сделано из камня необычного цвета. Под основанием полустершаяся гравировка на английском: "Дракон. Остров Пасхи". Каково!? Губернатор наверняка расхохочется, увидев, как в далекой стране представляют себе фауну его острова. Правда, выглядит дракон оригинально, подобной вещицы Тайменев здесь не встречал, несмотря на многообразие поделок в местных лавках. Мифический зверь из красноватого зернистого гранита, основание из белого, потемневшего от времени мрамора. Гранит на острове Пасхи не водится, тут разновидности вулканического базальта. Да и дракон для рапануйцев экзотичен не менее, чем для него, жителя Европы. Раньше Тайменев как-то не обращал особого внимания на дракона, даже не подозревал о наличии надписи на мраморе; тот стоял себе на кухонной полочке и месяцами пылился, пока чья-нибудь случайная рука не заботилась о нем. Хозяин к нему прикасался, только чтобы переставить, когда проводил генеральную чистку своей квартиры.
Николай моментально оценил оригинальную красоту крылатого зверя. Голова то ли змеиная, то ли крокодилья, с широко разведенными большими глазами. Скульптор легкими касаниями резца придал голове умное, чуть хитроватое выражение. Короткая шея переходит в бронированное крупной чешуей тело, опирающееся на четыре мощные лапы, оснащенные когтями. Длинный мелкочешуйчатый хвост загнут, притянут к телу мощной пружиной.
Крылья приподняты, будто дракон готовится к взлету или прыжку. А может, это и не дракон. Кто их видел, драконов? Разве что древние китайцы. Фигурка определенно ему нравилась, что-то в ней было такое, вызывающее симпатию. Если губернатор чуть-чуть эстет и понимает толк в подобных вещах, он будет доволен.
История гранитного дракончика была одним из немногих белых пятен в жизни Николая Васильевича. Его память позволяла восстановить любой прожитый день с точностью до минуты, до особенностей погоды или меню на завтрак. Но вот как и когда появилась у него красная статуэтка, - этого он вспомнить не мог, как ни пытался.
Прежде чем вложить сувенир в целлофановый пакетик, он покачал дракончика на ладони, прощаясь с ним. Небольшой, весь в руке уместился, а тяжел, будто не из камня вырезан, а изваян из слитка сверхтяжелых сплавов.
Самое трудное, - вручение. Никогда еще не приходилось делать подарки с целью добиться определенной цели. Знал, что везде так делается. Благодаря своей архаической нравственности он разошелся дорогами с так называемым успехом с большой буквы. И что же теперь, отступить от жизненных принципов? А почему нет? Успех-то успехом, но на то и компромиссы, дабы увереннее балансировать вокруг тех же самых принципов. Ведь они, принципы, не ради самих себя существуют. Они для людей, а не люди для них. Он, Тайменев, согласен, что жизнь в каком-то смысле действительно борьба за существование, цепь непрерывных попыток добиваться все новых благ, привилегий и преимуществ. В каком-то смысле это так... Вопрос в том, как добиваться.
Решено! Но как исполнить? Непростое это дело, дарить дары для получения заграничной выгоды и, может быть, для обхода правил, обязательных для всех туристов-чужестранцев. Хоть бы плохонький сценарий придумать, тогда и на экспромт можно надеяться. В голове вертелась одна фраза: "Милостивый государь, извольте..." Нет, так никуда не годится. Губернатор все-таки не сержант дорожно-патрульной службы, общение с ним много проще.
Всю дорогу до здания администрации Тайменев пытался собрать воедино знания о придворном этикете, о дипломатическом протоколе. Бестрепетно прошел мимо самого большого на острове здания с космологическим названием "Тангата Те Гое", - "Человек Млечного Пути". Круглые двойные каменные стены, сложенные в соответствии с канонами давней рапануйской архитектуры, совершенно лишенные окон, вмещали в себя, подобно тому, как Галактика вмещает самые разные звезды от карликов до гигантов, разнообразнейшие салоны, объединенные единым предназначением: культурное времяпрепровождение в соответствии с современной западной модой. Лишенные пока знакомства с физиологическими наркотиками, аборигены Пупа Земли могли наслаждаться самым изысканным ядом, самым незаметным и самым потому сильным, которому еще не подобрано названия. Дискозал, видео-, кино-, музыкальный салоны... Тангата Те Гое, - Человек Галактики, - центр эстетизированного отвлечения от настоящего, раскрепощения психики с помощью избавленной от рамок рассудка фантазии, освобожденной эротики и прочего тому подобного.
Возжелавший изысканного хлеба плюс изощренных зрелищ, обитатель Пупа Земли становился жителем Млечного Пути, полнострастным гражданином Вселенной. Его с каждым последующим сеансом все более интересовали проблемы "вселенские", а не ограниченно-местные, сдерживающие его ассимиляцию в мировой рынок, покупающий и продающий все!
У Тайменева где-то в генах существовал иммунитет против всепобеждающих бацилл вселенского культцентра: он никогда не мог допить до дна стакан виски, дослушать или досмотреть эротическую программу. Потому он, - похоже, один из немногих живущих сегодня на острове, - никогда не пытался открыть двери "Тангата Те Гое".
Пройдя мимо зовущих обнаженностью инстинктов рекламных щитов, он благополучно вырвался из поля притяжения "Человека Галактики", миновал стоянку автобусов, обслуживающих туристов и служащих "Тангароа".
Удивительно, как много поместилось на маленьком клочке земли. И как много поместится еще из восстановленного наследия предков и достижений третьего тысячелетия христианской мысли. Какая сила может устоять против всепоглощающего девятого вала культуры, твердо угнездившейся на суше и принявшейся осваивать забытые уголки мирового океана?
За десятком автобусов "Тойота" и пунктом техобслуживания начинался островной "Бродвей", улица спокойных официальных дней и бурных разгульных ночей. По обе стороны безымянного Бродвея тянулись небольшие коттеджи, образующие берега, установленные людской реке заокеанскими деловыми людьми. Здания, сложенные из расколотого и распиленного тела вулкана, скрепленного белым цементом, причудливыми швами подчеркивали прочность установленной связи ушедшего и приходящего, обнаженного язычества и прикрытой стыдливой ширмой псевдоверы религии всеразрешенности.
Николай Васильевич вдруг подумал, что самозвано занял кресло всемирового судьи. Видимо, и тут влияние острова, и пусть мысли текут как текут.
Администрация, скорее всего, на содержании "Тангароа". Во всяком случае, бизнес компании неподвластен губернатору, контракты заключаются на высотах высшего порядка. А для островитян небо ближе, чем дворцы Сантьяго. Тайменев знал, что губернатор ежедневно дважды пересекает остров, поскольку не пожелал оставить место постоянного жительства, фамильный дом в селении Ханга-Роа. Неплохо бы пристроиться к нему в джип попутчиком: до Рано-Као не менее десяти километров, а дорога в Ханга-Роа проходит по северным склонам вулкана. Но это мечты.
В одинаковых двухэтажных домиках справа и слева размещались увеселительные заведения и различные конторы. Пугающая откровенность рекламных шедевров ночных клубов чередовалась со строгими вывесками, среди которых внимание Тайменева привлекли штаб-квартира "Тангароа", медицинский центр, представительство ЮНЕСКО... Размах, достойный столицы приличного государства. Кто же планирует на острове туристическую Мекку? И возможно ли такое? Что это за голова, не пытающаяся скрыть или сдержать мощь своих мускулов? Какие мотивы приводят их в движение? Впрочем, обе стороны монеты принадлежат кесарю.
Рапануйский Бродвей кончился. Ни днем, ни ночью людской поток не докатывался до стен особняка, превосходящего размерами все другие строения, кроме "Человека Галактики". Слабый ветерок лениво колыхал государственный флаг, укрепленный на стальном флагштоке.
Резиденция губернатора. Мостовая сменилась свежезеленой лужайкой, пересеченной редкой паутиной песчаных дорожек. Самая широкая тянулась прямо к парадному подъезду, - мраморному крыльцу из трех ступенек, увенчанному черепичным навесом на двух столбах. Под навесом высокая деревянная дверь.
Даже воздух изменился: и шумы, и запахи, - все стало иным. Как прохладный душ после парной, - так он оценил переход с улицы на губернаторскую территорию.
Так и должно быть! Начальство должно отделяться от прочего люда хоть какой-то, но преградой. Стеклянная перегородка или железный забор с собаками и охраной, - неважно. Разделительная полоса обязана быть и каждый, кто переступает черту, должен ее увидеть, услышать, почувствовать. Если нет разделительной полосы, пропадает то неуловимое отношение людей к власти, которое и делает эту самую власть реальной, а не бутафорской.
Судя по всему, в особняке обитает реальная власть. Хорошо это для него или плохо? Да и в какой степени губернатор независим? И от кого? Ответы получить негде, а в Оронго ох как надо. Так надо, что не выразить словом. Когда с ним такое было, что желание прямо взрывается внутри? И не припомнить... Редкий момент, а потому - долой собственное сопротивление!
Тайменев решительно открыл дверь. Прозвонил колокольчик и он оказался в просторной светлой комнате. Противоположная от входной двери стена сплошь состояла из единого куска стекла или прозрачного пластика, и через нее открывался красочный вид на сад, уходящий в дальнюю перспективу. Странно, что с улицы его совершенно не заметно, будто сад живет в ином измерении.
Знакомые и незнакомые деревья, пальмы, подстриженные кусты; между ними рядами и шеренгами огородные культуры; всюду плоды и цветы; а в центре же всего благолепия, - большой фонтан. Упругая струя рвется в синь неба и распадается на десятиметровой высоте капельным зонтом. Вот это да!
Ошеломленный взор Тайменева коснулся поочередно гроздьев приникших к стволам зеленых плодов папайи, устремленных ввысь стройных мачт финиковых пальм, кустов низкорослой, усыпанной черными ягодами вишни, ухоженных миниплантаций тыквы, ананаса, чилийского перца и табака ава-ава. Готовился расцвести далекий родственник российской липы желтоцветный гибискус...
Взгляд Николая вернулся в комнату. Да комнаты, по сути, не было; она, - только угрюмое продолжение сада или его преддверие, темный и неуютный тамбур. Тяжелый стол невиданных размеров длиной во всю прозрачную стену отделял цветущую сказку от вошедшего в канцелярию. Заваленный стопками бумаги, книгами, уставленный письменными приборами, стол отрезвлял и приземлял воспарившего посетителя на коричнево-охристый узор линолеума. И вот, когда приведенный в надлежащий порядок проситель начинал ориентироваться во внутренней обстановке помещения, его внимание захватывал человек, сидящий посреди стола, с лишенным опознавательных признаков затемненным лицом. Тогда-то запоздалость восприятия главного в данном объеме пространства порождала у вошедшего чувство досады и безотчетной вины.
Тайменев ощутил себя лишним, по ошибке забредшим сюда, в царство неких чрезвычайных и недоступных обычному пониманию интересов и дел. Стоя, он молча изучал интерьер комнаты и ее хозяина. Кроме единственного занятого кресла, в помещении не наблюдалось никакой мебели для сидения. Судя по прохладному ветерку над линолеумом, где-то прятался небольшой кондиционер. Начальствующий субъект не поднимал головы, склоненной над важными бумагами, словно и не слышал предупредительного звонка дверного колокольчика. Николаю бросилась в глаза аккуратная ниточка пробора в напомаженных черных волосах. Европейского покроя костюм, сорочка и галстук по последней моде: все детали соответствовали современным взглядам на одежду делового человека. Голубая фактура одежды выглядела в полутени темно-синей.
Опять цвет, ставший для Тайменева признаком злого, неприятного, нехорошего. Нет, понял он, этот синий и недобрый господин ничего не сделает для него. Разве что Николай Васильевич открыто-раболепно признает свое ничтожество перед ним, распорядителем жизненных благ.
Если "Синий", - губернатор острова, можно немедленно поворачивать кругом, ничего не теряя, ибо с людьми такого типа у Тайменева контакт никогда не получался.
Он был убежден, что стремление человека к изысканности, к полному соответствию моде обычно скрывает желание компенсировать тайные внутренние комплексы достижением внешнего формального превосходства над окружающими людьми, таких комплексов не имеющими. Тайменев собрался было, не говоря ни слова, покинуть резиденцию, как синий человек с пробором вскочил и застыл в позе полупоклона. Секундой спустя из динамика переговорного устройства на столе раздался спокойный неторопливый голос. Выслушав, чиновник выбежал из-за стола, - для чего ему пришлось, сохраняя согбенное положение преодолеть добрый десяток метров, - и предупредительно распахнул дверь в боковой стене, сделав приглашающий жест рукой.
Николай мысленно выругал себя: надо же так опростоволоситься, перепутал приемную с кабинетом, а слугу принял за хозяина. Как можно забыть, что раб во все времена отличался от императора и это отличие никак не скрыть, ни одеждой, ни шлифовкой манер, ни общественным положением. Чиновник, - всегда раб и имеет, вследствие того, двойную линию поведения. Скрытое презрение с нескрываемым превосходством по отношению к просителю-посетителю и почтение перед хозяином.
Недовольный собою, Тайменев переступил порог кабинета губернатора, ощутив приторно-маслянистый запах, источаемый секретарем. Запах предупреждал: будь осторожен! И Николай неожиданно заключил: раб-секретарь похож на Эмилию, раскрепощенную даму с другого полюса мира. Что-то объединяет их в один вид среди многообразия живых существ. Над этим стоило призадуматься. Алого в одеяниях чиновника не было, но красное от рождения лицо компенсировало недостаток второго любимого Эмилией цвета, внушающего Николаю страх.
Вае Ара... Так звали холеного лощеного секретаря, как успел понять Тайменев из короткого обращения губернатора по внутренней переговорной сети. Вае Ара и Эмилия: как разнятся имена и как близки их носители! Почему они рождают у него одно отношение, воспринимаются как один человек? Цвета в одежде? Запахи? Чепуха! Ведь Эмилия нравится большинству из знакомых им обоим людей. Кроме, пожалуй, Франсуа. Он тут солидарен с Василичем. И Вае Ара по-мужски довольно привлекателен, если освободиться от предвзятости. Разве плохо, что он следит за своей внешностью? Плохо, что этого недостает ему, Тайменеву. А поведение, вкусы, - что ж, у каждого свои привычки... Разве что, как говаривала в сходных случаях одна весьма разумная девица на выданье на далекой родине Николая, не хватает этому Вае Ара самой малости, имеющей название мужского шарма. Если, утверждает девица, этой малости нету, то будь ты хоть Гераклом, можешь не считать себя мужчиной. Весьма разумно мыслит девица на выданье. И потому Тайменев, несмотря на затяжной холостяцкий пробег, не мыслит ее в иной, более близкой роли.
Вае Ара, Эмилия, девица на выданье ушли в долговременную память. А текущее сознание нацелилось на человека, стоящего в центре кабинета, на равном расстоянии от небольшого рабочего стола и Тайменева.
Тайменев увидел прежде всего открытые навстречу глаза. Не просто открытые, а распахнутые, это слово более подходило. Глаза, ничего не скрывающие, не искажающие. От столкновения взглядов, уверен Николай Васильевич, все и началось. Пусть небольшой, был и период привыкания. Остались и будут всегда особенности их взаимоотношений, определяемые неустранимыми различиями в характере, статусе, уровнях образования. Но искренность пришла сразу и поселилась насовсем. Для века двадцать первого редкое удовольствие!
Итак, глаза! Остальные детали образа, все, чем описывается человек, обнаружились после знакомства с глубинной синевой глаз, и в свете их сияния виделись тоже необыкновенными и исключительными, располагающими, внушающими доверие.
Лицо губернатора острова Пасхи не отличалось тщательной отделкой мелких черт, но привлекало получившейся в результате их соединения крепкой мужской красотой. ...Чуть удлиненный, с приподнятыми краями разрез глаз; прямой с широкими крыльями нос; небольшие четко выписанные губы и такой же легкий интеллектуальный подбородок... Ничего значительного в отдельности. Но в сумме получилось гордое красивое лицо, замечательная голова, прямо сидящая на сильной шее. Тайменев мог бы считать себя похожим на него, если бы не зеленые глаза в тяжелых складках век. Глаза усталого льва, - с долей шутки говорили близкие. Да, еще волосы... У Тайменева каштановые волны, у хозяина Рапа-Нуи прямые черные.
Легкая в крупную клетку рубашка с расстегнутым воротом не скрывала атлетических скелетных мышц, крепким рельефом бугрящихся при движении. Опытный взгляд Тайменева сразу определил: ни гантели, ни другие искусственные средства и приемы мускульной закалки в данном случае ни при чем. Все богатство получено сразу и оптом, от рождения. Ему не понадобилось, как Тайменеву, долгие годы мучить себя ежедневными тренировками, чтобы стать таким.
Со стороны посетитель и хозяин кабинета выглядели сыновьями одного отца от разных матерей. Но они сами почувствовали, что сходство далеко не абсолютно. Цвет кожи, осанка и нечто еще, чему Тайменев не находил названия, различали их между собой больше, чем с другими людьми. А нарочитая небрежность в одежде губернатора говорила: вовсе его не интересуют ни отличия, ни признаки сходства с кем бы то ни было, так как он знает то, что делает все эти отличия-признаки несущественными и даже несуществующими.
Если бы Николай Васильевич Тайменев встретился вот так вдруг с Петром Великим или, скажем, с Генрихом Четвертым, он поразился бы меньше. Все-таки признанные народами и историей личности. Ничего не надо искать, определять, все ясно и знакомо, величественно заранее. Но встретить подобную им индивидуальность на тихоокеанском островке? Впрочем, к таким людям едва ли подходит эпитет "подобен"...
Не потому ли Тайменева охватила робость и пришло чувство, приблизительно выражаемое как почтительность? Явление для него новое, и он удивился, а удивившись, постарался улыбкой скрыть замешательство.
"Царственное величие", - нашел-таки он для себя слова-ключи, позволяющие объяснить и впечатление от встречи, и реакцию на впечатление.
Несомненно, гены первичны! Губернатор Большого Острова имел сложное унаследованное имя Ко-Ара-а-Те-Хету и олицетворял правителя по крови, рожденного повелевать. Иного он не мыслил с рождения. Истинного вождя, императора, фараона узнают и в хламиде нищего. Впитанные через пуповину сознание и осознание собственной исключительности делают волю такого человека несгибаемой, мужество неустрашимым, а воспитание добавляет внешнюю мягкость и привлекательность.
Придет время и наука обнаружит ген или сочетание генов, ответственных за царское происхождение. Что тогда делать с генами, ответственными за рождение людей-пресмыкающихся? Генами, также пока не открытыми...
Не сходя с места, губернатор спокойно отдал распоряжение:
- Вае Ара.., - секретарь уже стоял у двери, склонив голову и опустив глаза, - Мы с сеньором заняты важной беседой. Сколько бы она ни продлилась...
Пауза завершила приказание, неоткрытые наукой гены Вае Ара согнули его спину еще круче и прошелестели бледными губами:
- Я все понял, мой господин!
Нет, губернатор Ко-Ара-а-Те-Хету не отдавал распоряжений. Отнюдь!
Отдает и получает распоряжения чиновник. Такой, например, как Вае Ара.
Ко-Ара-а-Те-Хету повелевал. Распоряжение и повеление иногда рассматривают как синонимы. Но эти понятия вовсе не однозначны. И в данном случае их смысл различался до прямой противоположности.
Властелин, владыка, властитель, не испытывающий ни малейших сомнений в своем личном праве покорять других своей воле и в обязанности других покоряться...
С любопытством наблюдая за реакцией Вае Ара, Тайменев поймал себя на желании последовать ему, стать послушным, заслужить одобрение и похвалу. Наверное, вот такое ослабляющее ноги желание и называют стремлением повергнуться к стопам. Не оно ли пронизывает благовоспитанную собачку, давно не видевшую своего хозяина, господина ее чувств, эмоций, аппетита и самой жизни. Да, но между рабом-человеком и рабом-собакой существенная разница, чему множество примеров в земной истории. Если собака предана своему хозяину безусловно и безоговорочно, и на ее преданность можно рассчитывать с любых условиях, у человека преданность сочетается с осознаваемым или пока не проявленным влечением самому стать властителем и иметь рабов. Хорошо бы и бывшего господина иметь в их числе! Несмотря на цвет крови, несмотря на гены, которые все равно свергнут его с чужого кресла. Свергнут, ибо раб от рождения может только подражать, а не творить. Да, творец не превратится в раба, раб не станет творцом.
Обдумывая роль крови в перипетиях человеческой судьбы, зависимость жизненных успехов от состава нуклеотидов, Тайменев забыл произнести слова приветствия в адрес губернатора и тем не проявил готовность признать его высшую сущность. Но тому, похоже, такого признания не требовалось. Губернатор легким плавным шагом приблизился к столику у стены справа и, улыбнувшись свободно и дружелюбно, величественным жестом предложил любое из двух кресел гостю. Пока Николай шел к креслу, хозяин кабинет одобрительным взглядом окинул его фигуру снизу вверх, от старых хоженых кроссовок до козырька знаменитой кепи.
Постаравшись отделаться от наплыва отвлекающих мыслей, Тайменев осмотрелся. Интерьер кабинета вполне соответствовал внешнему облику его владельца. Стыки стен плавно закруглены, никаких углов в очертаниях мебели, всюду обтекаемые формы. Созвучно линиям, организующим пространство комнаты, в воздухе царили две волны. Первая, звуковая, несла оригинально запутанный ритм, сопровождаемый низким женским голосом на непонятном языке, мягким и приглушенным. Мелодия и голос гасили неуверенность, успокаивали. Вторая волна несла запахи: свежесть утреннего леса и терпкость разгоряченных солнцем цветов. Едва слышным дуновением они намекали на близость губернаторского сада.
Стена слева, продолжение суперокна приемной, закрыта светло-коричневыми шторами, собранными в крупные складки. Солнечный свет, мягкий, ласковый, тихий, падал на расположенную над рабочим столом рельефную раскрашенную карту острова, придавая ей естественность. Карта напомнила Тайменеву снимок острова с воздуха, оставленный Те-Каки-Хива.
Полутона, полузвуки, полуощущения... Легкое касание мягкого отфильтрованного света, недосказанность и недозавершенность... Мечта холостяка, верх домашнего уюта и комфорта. Примерно такой результат, по словам Франсуа, достигается приемом определенной дозы спиртного в любой самой тривиальной обстановке.
Захрустела где-то алюминиевая фольга, - Тайменеву представилась плитка шоколада, развертываемая руками Вае Ара за стеной, - и этот еле слышный звук вплелся приятной ноткой в голос губернатора и понес на себе слова... Нет, не шоколад тому виной, такова особенность губернаторского голоса.
- Можете не называть себя, я знаю ваше имя. Отдыхайте, расслабляйтесь как можете. Привыкнуть к нашему дизайну жизни непросто.
Он назвал себя, отметив, что в переводе полное значение имени передать трудно. Хрустящий баритон звучал располагающе.
- ...Попробуйте ни о чем не думать специально. Наши желания - это пустое...
"Интересное начало. Как на приеме у психотерапевта, - думал Николай, любуясь игрой света на хрустале рюмок и бокалов, расставленных на столике между разноцветных бутылок и маленьких тарелочек, - Вот и попал на экзотичный остров, как хотел. И губернатор, похоже, колдун. Ведь он на самом деле знает обо мне, знает, зачем я пришел. Мне можно молчать, все равно получится диалог. Нет, не зря они тут так активно занялись реставрацией древности..."
- Пусть непривычное не настораживает вас. Вы можете довериться мне...
"Непонятно... Зачем ему магия обворожения? Не повседневно же он так? - продолжал размышления Тайменев, - Губернатор назначается столицей. Как они его нашли? Такие люди рождаются достаточно редко. И если они нормальные..."
Тут Николай устыдился своих мыслей и покраснел. Ведь если собеседник владеет телепатией, совсем неудобно получается.
Да, как невероятно далеки отсюда пустая квартира, неждущие друзья-знакомые... Росло ощущение, что он попал на другую планету и вернуться уже нельзя, он стал персонажем фантастического фильма, из фильма не возвращаются. Пусть так, все равно пора входить в разговор и начинать попытки контакта с иноземным существом.
- Ваш этикет предусматривает некоторые условности, правила, - нерешительно начал Николай Васильевич, - Я узнал о них немного, и не хотелось бы показаться дерзким или гордым иностранцем, отрицающим то, чего он не понимает. Или невеждой...
- Вот как? И какие наши правила вы успели узнать в первую очередь? - насмешливо прищурил синие глаза губернатор, - Но да будет все так, как известно вам. Прошу вас, будьте и сценаристом, и режиссером, и исполнителем нашей встречи.
Незнакомая музыка и экзотичные запахи помогли Тайменеву обрести утерянную было решительность. Если бы не жгучее желание посетить Оронго, усиленное фотографиями Те Каки Хива, ничто не смогло бы заставить его вытащить из сумки пакет со статуэткой. И, поняв слова хозяина кабинета как разрешение действовать, он без колебаний вынул из сумки прозрачный пакет с каменным драконом и без комментариев поставил статуэтку на столик рядом с коробкой сигар. В тот же момент у него мелькнула мысль, что такая резкая разница между приемной и кабинетом - условна. Мелькнула, чтобы пропасть затем навсегда.
Ибо далее случилось то, чего он не мог предполагать, строя ранее в уме возможные варианты встречи.
Дракон настороженно замер на зеленовато-прозрачной плоскости; розовато-шоколадный свет от невидимого сада окутал его и вызвал сияние, подобное ореолу на фотоснимке Харе-пуре в Оронго. Неожиданное появление ауры вокруг давно ему знакомого зверя, приехавшего из воронежской кухни, заставило вздрогнуть. Но еще более поразило поведение губернатора: тот очень осторожно взял статуэтку в руки и с благоговением во взгляде погладил кончиками пальцев шипастый острый гребень спины.
- Вы можете сообщить, как он попал к вам? - голос выдал волнение губернатора.
Стало понятно, что дракончик имеет для того какое-то свое, непонятное Николаю значение. Удивительная прихоть игры случая.
- Не знаю. Точнее, не могу вспомнить, - Тайменев виновато улыбнулся и коротко пояснил, какое отношение имеет к нему статуэтка.
- И вам не жалко расставаться с ней в угоду местным традициям? - губернатор вернул себе спокойствие, продолжая рассматривать статуэтку, замершую на его темной ладони. При упоминании о "местных традициях" он иронически усмехнулся, - Могу предупредить: вы и не представляете истинной цены существа, названного вами Драконом. Правильно ли я выговорил?
Ко-Ара-а-Те-Хету вопросительно взглянул Тайменева и, не ожидая ответа, продолжил:
- Таких вещей, точных близнецов вашей, без мраморного основания и без надписи, существует в мире несколько. Их немного... Напрасно вы думали, что она, - подделка под какой-то оригинал или плод фантазии западного художника. Дракон действительно с моего острова. Он из Харе-пуре Оронго. Сохранилось предание... Оно повествует, что такие статуэтки обладают большой магической силой и не могут долго находиться в одном месте. Потому-то они путешествуют по миру. А их владельцам суждена непростая судьба. Я вас не напугал?
"Харе-пуре" на рапануйском, - святилище, вспомнил Тайменев. Святилище в Оронго. Место, куда его так неудержимо тянет! И кто тянет? Или что? Магическая сила миниатюрного дракона, столько лет пылившегося в его квартире? Он деланно улыбнулся. Веселиться особенно не хотелось, и становиться заново обладателем рокового сокровища тоже не было сильного желания.
- Надеюсь, моя судьба не будет похожа на приключения владельцев известных ценных алмазов? - задавая вопрос, Тайменев не отрывал глаз от светящегося красного камня.
- Нет. Дело обстоит не совсем так. За статуэтку никто нигде не даст больше, чем за похожую из наших лавок. Ее цена, - не цена золота или крови. Тут совсем другое. Она намного дороже. И вы успеете ее оценить, поверьте мне...
Становилось все интереснее. Тайменев представил себя в роли Синдбада-морехода накануне путешествия, изобилующего смертельными опасностями. Вот это да! Вот тебе и линия судьбы! Завтрашнее делается где-то во вчера, забытом и ставшем чужим. Грядущее тянет к себе день сегодняшний, отнимая безобидность и невесомость у любой мечты, у всякой фантазии. Разве такое он мог бы придумать сам? По всему выходит, если играть всерьез, искать краеугольные камни здания жизни надо в детстве. Именно там, в детстве, они и заложены. Мы формулируем взрослые решения, не понимая, что на самом-то деле они приняты нами давно. И бессознательно к тому же. Или не нами... Просто подошло время. Скрытая магия жизненных коллизий... Путаное переплетение незначительных поступков, необдуманных слов... Они складываются в пестрый ковер неизбежности. Кто в силах понять меняющийся рисунок ковра? В одном зернышке живет мировой урожай, оно слышит и видит безжалостно свистящие косы и серпы.
Жатва предопределена.
"Что-то я начал размышлять по восточным образцам, - остановил себя Николай, вынырнув из тянущих в омут воспоминаний дум в действительность, - Что-то я чересчур расслабился".
Губернатор смотрел на него понимающе и сочувственно.
- Мой остров действует на всех без исключения. На всех по-разному. Но вам не надо бояться. То, что происходит вокруг вас и произойдет еще, от вас уже мало зависит. Я имею в виду неизбежность процессов. Теперь вас поведет ваш добрый аку-аку. Доверьтесь ему.
Опять аку-аку! Как сговорились: от рядового туземца до губернатора, - все твердят ему об одном. Аку-аку, - вот и он уже не где-то там, а рядом, его личный.
И как неоднозначен величественный Ко-Ара-а-Те-Хету! Тайменев отметил еще одну, симпатичную ему черту мирооценки губернатора: местоимение "мой" звучит у него как-то странно, - оно лишается самой своей сути, отношения собственности. Он говорит "мой", а Николаю ясно слышится: не остров принадлежит губернатору, а губернатор Ко-Ара-а-Те-Хе-ту принадлежит острову весь без остатка.
Все у них тут не так. В большом мире местоимение "мой" во всех смыслах употребляется людьми значительно чаще других слов. Человеку хочется быть хозяином, собственником. Вещей, других людей, пространства, времени, самой жизни... Власть над миром: вот что слышится в коротком слове "мой". Властвовать, несмотря на ум, разум, образованность, воспитанность, гены. Если рожденный рабом занимает трон короля, слово "мой" поглощает весь мир этого человека. Гордыня тут же возносит его на заоблачные высоты, чтобы потом низринуть на острые камни породившей его земли. Спартак, Пугачев... Несть им числа.
Рожденный повелевать и властвовать своим маленьким миром губернатор Ко-Ара-а-Те-Хету не считал себя собственником, он считал себя исполнителем высшей воли, давшей ему власть и способность использовать власть.
Тайменев вспомнил своего заведующего кафедрой. Как тот произносит короткое слово "мой"! С особым чувством, с нескрываемым удовольствием, как можно чаще, и по всякому поводу. "Мой заместитель, моя кафедра, мое мнение"... Мой, моё, мои... Его бы на царство, даже самое маленькое, - так задохнулся бы в день инаугурации от избытка самоуважения и ощущения собственной исключительности...
- Мой остров проявляет и высвечивает. Выводит на свет невидимое, спрятанное, делает его отчетливо распознаваемым. Симпатии и антипатии, любовь и ненависть, жадность и бескорыстие, привязанность и равнодушие... Скрываемое от самого себя у нас может стать властителем человека. Ничто не уходит бесследно. Ваш дракон завершил первый круг. Скоро придет ясность, к вам в первую очередь. Скоро.
"Да уж! Прошла почти половина отпуска, а дракон успел завершить свой "первый круг". Сколько их у него впереди, и что они принесут бывшему владельцу статуэтки? Как можно быть готовым неизвестно к чему? Пока ясно одно: губернатор мне доверяет, а почему, - совсем неясно. Не статуэтка же, в самом деле, тому виной? Чего-то они ждут от меня. Сами не знают чего, но ждут. Мистика откровенная сплошь и рядом. Невольно примешь предложение Франсуа и ударишься в запой. Надо бы повнимательнее отнестись к словам Хету, едва ли кто другой сможет мне открыть больше".
- Мы здесь живем как в фокусе мира, - Хету, (Звезда), как стал звать губернатора про себя для краткости Тайменев, чуть задумался, чистые до голубизны белки его глаз влажно заблестели, - А может быть, и на самом деле...
Остановившись на полуфразе, Хету предложил гостю сигару. Николай отказался и рискнул задать "умный" вопрос.
- Вы хотите сказать, что на Рапа-Нуи ярче видны, теснее смыкаются полярности мира?
- Да. Вы поняли правильно. На моем острове издавна столкнулись Восток и Запад, Восход и Закат, Свет и Тьма. Мне известно, что вы хорошо знакомы с нашей историей. Рад, что вы уже перестали удивляться: ваша жизнь для нас не тайна. Что же касается истории, позвольте напомнить несколько моментов из нее, они послужат нам отправными точками.
Хету взял сигару, неторопливо раскурил, неглубоко затянулся, окутался ароматным облачком. Сладкий дух тлеющих листьев разбудил в Тайменеве смутные ассоциации, натянулась цепь, ведущая на самое дно колодца памяти. Теперь надо ждать, пока ведро с водой озарения не поднимется из глубины.
- О древнейшем, в ученом мире называемом Первым, периоде истории Рапа-Нуи говорить хоть чуть-чуть определенно просто невозможно. Период самый таинственный, от него и загадок-то мало осталось. Сплошь белое пятно. Аху, оставшиеся с тех времен, неизвестно для чего строились. Какие-то из рисунков на скалах, может быть, оттуда. Но какие? Есть статуя в Британском музее. Вот и почти все! А смысл той жизни, - как песок, уходит сквозь пальцы. Я не могу представить себе лица тех людей. Какие они были? Кто они? Как себя называли? Как жили и куда ушли? Догадки, - не предмет для серьезного разговора.
Тайменев хотел было напомнить о нескольких статуях, оставшихся от древнейших времен. Эти изваяния не имеют ничего общего с исполинами, сделавшими остров Пасхи знаменитым. Но неудобно, - губернатору ли не знать всего, что знает чужестранец, прочитавший несколько книжек и посмотревший несколько видеофильмов, сделанных и написанных разными людьми? В том числе теми, кто на острове ни разу не побывал.
- Белое время! Остались мифы, но нет к ним ключа. Генетически мы, рапануйцы ХХ1 века, с жившими на острове в Белое время не связаны. Мы не их потомки, они не наши предки. И все равно, я уверен: и сегодняшний день, и наша встреча, - они предусмотрены еще тогда, неизвестными нам людьми. Связь с ними существует, она не потерялась, а наоборот, усиливается. А это значит, - между нами есть родство, более важное и долговечное, чем физическое. Возможно, еще откроются двери в неведомое, и мы узнаем побольше...
Удивительно говорил Хету. Тайменев терялся в догадках: то ли губернатор мистик, то ли колдун, то ли прирожденный философ.
- Многое известно о Втором периоде нашей истории. Начинается он именем короля-первооткрывателя Хоту-Матуа. Пусть зовется первооткрывателем, первопоселенцем. Нам уже ясно - первых нет. Живем среди условных приоритетов... Король Хоту-Матуа прибыл на остров с Востока. Изгнанный соотечественниками из Тиауанако Виракоча стал вождем "Хануеепе" - "Длинноухих" на Рапа-Нуи.
Вскоре после прибытия на остров длинноухие начинают гигантское и, с точки зрения людей нашего века совершенно бесполезное для жизни дело. Они создают вокруг жерла вулкана каменоломню и приступают к изготовлению Моаи, - тех самых исполинских фигур, обеспечивших нам всемирную славу. Зачем это им понадобилось? Ответов много, но какой из них можно считать верным? Я не знаю. Быть может, намек на правильный ответ в легенде, говорящей, что ближайшим предком Хоту-Матуа - Виракочи являлся Тики-те-Хату, Тики-Господин, один из сотворцов Земли в целом и острова Рапа-Нуи в том числе.
...Ни во время первой беседы, ни затем, - ни при каких условиях, - Тайменев не слышал от губернатора Хету общепринятого названия его родины: остров Пасхи. Скорее всего, Хету не воспринимает его ни в смысловом, ни в фонетическом отношении. И наверняка относится к словам "остров Пасхи" болезненно; и переживает, как тонко чувствующие дети страдают от кличек и прозвищ. Неожиданное соединение глубокой эмоциональности и отточенного интеллекта позволяли губернатору острова Рапа-Нуи Хету-Звезде видеть действительность с неожиданных ракурсов. Известные Тайменеву сведения в устах Хету обретали новое значение. И оказывалось по размышлении, что качество знаний зависит от отношения к ним, знаниям.
- Прошло два века, и вождь полинезийцев Туу-ко-иху привел на мой остров "Ханау Момако" - "Короткоухих", людей Запада. Начинается конфликт. Великий Маке-Маке сталкивает на малой земле, называемой почему-то Большим Островом, непримиримые и несовместимые грани, Свет и Тьму. Они изначально едины, их скрепляет разъединительно-соединительная линия. Ведь любая граница и соединяет, и разъединяет. Тени не в счет. Линия - чистая математика, геометрическое выражение пустоты. Линия - отношение между сторонами. Межчеловеческие отношения нельзя потрогать руками, зафиксировать приборами. Фиксация - остановка; остановка - иллюзия жизни, смерть. Пустота соединяет и разграничивает, сжимает в единое и не дает слиться, взаимоуничтожиться добру и злу. Взаимное притяжение и взаимное отталкивание, - в этом бесконечная мудрость, и познать ее человеку не дано. Вы не согласны?
Жонглируя словами, губернатор Хету не забывал обязанности хозяина и предлагал Тайменеву то коньяк, то фрукты, следил за рюмками-тарелочками соединяющего их столика. Или разъединяющего... Постепенно окружающее для Николая Васильевича стало терять признаки устойчивости: резкость линий, четкость светотеней... Все вещи укрылись под неким флером. Так интим Востока укрывается полупрозрачной голубоватой кисеей, делающей скрытое за нею зовуще-таинственным, полуреальным, "выхваченным" из волшебного сна любви.
Уютно-привычно и экзотически-необычно: примерно так воспринимал микромир кабинета Тайменев, оценивая не рассудком, а, скорее, внутренним чутьем развертывание логики губернатора, пытаясь предугадать ее дальнейшие повороты. Но здравый смысл играл с Николаем в прятки: до конца, по-настоящему, не верилось в реальность происходящего. То пропадет бесследно интересная мысль, то дрогнет нога в мимолетном нервном тике.
- Мой остров пережил недолгий всплеск искреннего всеобщего интереса к себе. Искренность и всеобщность пришли и ушли. Что осталось? И что будет? Вот что меня беспокоит.
- Вы думаете, вашему острову что-то грозит?
- Давайте подумаем вместе. Разве не отличается то, что вы здесь увидели своими глазами, от вашего представления? Ведь вы успели посмотреть больше, чем все другие туристы.
Тайменев немного подумал, чтобы высказать главное из своих впечатлений.
- Отличается, конечно. Во-первых, я не ожидал такого обилия зелени. Особенно в долине Анакена. Проложен регулярный туристический маршрут из Бейрута. А это - и Европа, и Азия. Вас ждет валютный обвал. Почти все статуи поставлены на свои места. Гигантская работа. Думаю, приблизительно таким выглядел остров давным-давно.
- Я мог бы продолжить ваш список. Субсидии от правительства с правом свободного распоряжения ими. Новый статус отношений с государством, мы впервые стали полноправным субъектом госбюджета. В таком ключе список, открытый вами, можно продолжать. И закончить тем, что значительно повысился уровень жизни аборигенов острова. Еще пять лет назад такое выглядело бы фантастично: над островом висит спутник, в каждом доме радиотелеаппаратура, способная принимать любую радио- и телепрограмму мира. Некоторые каналы адаптированы к нашему диалекту. О таком расцвете ни Хоту-Матуа, ни Кук с Лаперузом и не мечтали. Так?
- Действительно, скачок. Настоящая революция. Что же вас настораживает?
...Нет, интересный получался разговор. Руководитель самостоятельной территории, похоже, не совсем рад внедрению в жизнь соотечественников технического прогресса, а свое недовольство поверяет человеку, с которым встречается впервые. Или губернатор избрал его в качестве доверенного лица?
- Настораживает? - Хету нахмурился, - То ли слово? Все-таки без обращения к Белому времени не обойтись. Люди работали с камнем без использования андезитовых топоров или металлических рубил. От тех людей не осталось технологического мусора. А сама технология превосходила возможности современной цивилизации, я уверен. Камень для них был как для нас масло, они не обращали внимания ни на его твердость, ни на его вес, ни на размеры. Но ведь работа с камнем - деталь, за которой целая культура. В моих глазах они выглядят волшебниками. Так почему же мы восхищаемся создателями исполинских статуй, работавших первобытными каменными рубилами?
Разговор перешел на сходство признаков культуры первого периода на Рапа-Нуи с признаками доинкской культуры в Южной Америке. Они незаметно опустошили бутылку коньяка неизвестной марки. Странно, но опьянения не было; легкое возбуждение пронизывало Николая, поддерживая равновесие между телом и психикой. Губернатор вернулся к тому, с чего начал, к красной статуэтке, изображающей невиданное существо, одинаково хорошо приспособленное к жизни во всех стихиях: водной, воздушной, наземной. Тайменев понял, что встреча подходит к завершению, "первый круг" замкнулся.
Губернатор Хету, провожая гостя к выходу из кабинета, остановился у двери и протянул шоколадную руку. Ладонь была горячей и твердой.
- Итак, мы решили ваши вопросы, действуйте спокойно. Ваше сознание глубоко увязло в наших проблемах. Это хорошо, но... Прошу вас быть осмотрительнее и благоразумнее. А недосказанное... Мы еще вернемся к нему.
К сожалению, тогда Николай Васильевич счел предупреждение об осторожности данью этикету и не придал ему значения. Думая над этой своей ошибкой вдали от острова Пасхи, он уверился, что иной линии событий, чем та, что свершилась, быть просто не могло. Да и сам губернатор в тот день знал немногим больше, чем сказал. А это "большее" относилось в основном к сфере предчувствий, предвидения, которая не терпит логики и не поддается предварительной проверке.
Поглощенный обдумыванием впечатлений от встречи с губернатором, Тайменев был переполнен прежде всего радостью от полученного разрешения действовать на острове по собственному усмотрению. И от того, что ему предоставлен транспорт для поездок в Оронго, - губернаторская "Тойота". Едва ли это чересчур: речь идет всего-навсего о попутной доставке туда и назад.
Тревоги и подозрения, вызванные посещением лагеря археологов и ночным визитом Те Каки Хива, казалось, отступили насовсем. В приподнятом настроении возвращаясь в палатку, Николай видел себя на вершине Рано-Као, с фотоаппаратом в руках осматривающего древнюю обсерваторию и дома птицелюдей.
Через год-другой лавина туристического бизнеса сметет в Оронго все первозданное, останется отлакированная и отглаженная выставка, подобная пещере, которую он посетил в первый день пребывания на острове. Откроется отель на Моту-Нуи, заработают арочный и подвесной мосты, соединяющие островки птицечеловеков с берегом, - и тогда на Рано-Као делать будет нечего. Да и на всем острове тоже, наверное. Так что он считал, что ему неслыханно повезло.
6. Закатная карта.
Водитель губернаторской "Тойоты", далеко не нового джипа песочного цвета, Ко Анга Теа, был юн и изящен как девушка. Тайменев сразу отметил в нем интересный сплав двух качеств: развитое чувство собственного достоинства и преклонение перед хозяином, Ко-Ара-а-Те-Хету. Первое спасало его от рабского безоглядного подчинения воле начальства, второе давало возможность сознательно разделять взгляды мудрого хозяина на происходящее. Личных интересов, мешающих службе, Ко Анга Теа по молодости не имел, и любое поручение губернатора воспринимал как собственное дело, выполняя его буквально и творчески. Так же он отнесся к шефству над Тайменевым.
Отыскав проезд со стороны аху Винапу, что на берегу в полутора километрах к северо-востоку от вершины Рано-Као, Ко Анга Теа доставил Тайменева почти к селению птицелюдей. Договорившись о времени и месте встречи, водитель так грациозно занял место за рулем, что Николай Васильевич залюбовался его движениями, их плавностью и мягкостью. Столь совершенный организм невозможно обрести тренировками.
Николай с раннего детства с симпатией относился к физически развитым людям. Человек с воспитанным, твердым, гибким, закаленным телом не может быть глупым и злым. Бывают исключения, когда совершенствование организма становится самоцелью и гипертрофирует пропорции красоты во имя достижения превосходства. Сила без ловкости, гибкость без крепости...
Сила, выносливость, красота... Если Тайменев и имел среди людей кумира, то им был Геракл. И всегда стремился походить на героя Эллады, каким его представлял. Понимая, что достигнуть желаемого уровня не сможет никогда, - Гераклом не становятся, им рождаются. Дар Провидения... Но приблизиться к идеалу в человеческих силах.
Тайменев смотрел вслед джипу, тот спускался в долину, следуя направлению древней, плохо сохранившейся дороги. Машина шла легко, без остановок, как на соревновании по слалому. Достигнув развалин каменных домов у подножия Рано-Као, Ко Анга Теа повернул налево, к Ханга-Роа. На южной окраине деревни стоял дом губернатора. На крыше дома трепетал под морским ветерком такой же флаг, как над резиденцией в долине Анакена. Джип остановился у дома, маленькая фигурка водителя исчезла в дверях.
Губернаторский дом отличался от остальных только наличием государственного флага. Дорога, идущая далее на север, разделяла деревню пополам, и на северной ее окраине разветвлялась. Левая ветвь шла далее по-над обрывом. Правая соединяла Ханга-Роа с долиной и бухтой Анакена, являясь кратчайшим путем от главного поселения острова, где обитало большинство жителей, до долины Королей, где расположились административный и культурно-торговый центры.
Вдоль левой, прибрежной дороги группами стояли великаны, обратив лица к середине острова. Зелень, прикрывающая белые домики Ханга-Роа, километрах в двух от деревни кончалась, и взору представала каменистая пустыня, кое-где оживляемая бледно-зелеными кустами и неяркой травой. Обычный пейзаж всей центральной части острова... Лишь оживленная долина Анакена светилась ярким изумрудом эвкалиптовых и пальмовых рощ, зарослей деревьев и кустарников. Есть еще зеленое пятно у подножия вулкана Рано-Арои. И всюду вдоль береговой линии: застывшие фигурки каменных исполинов, кажущиеся с вершины Рано-Као беспорядочно расставленными куклами.
Бескрайний океан подступал к обрывистым склонам со всех сторон, облизывал скалы, пытаясь добраться до окаменевших фигурок-кукол. Когда-нибудь он достигнет своей цели, земное время не властно над водой, породившей сушу из своих древних глубин и готовой вернуть ее обратно. Столь малый островок сможет ли долго противостоять неотвратимой ярости океана?
Остров с высоты вулкана казался живой игрушкой, брошенной и забытой в морской стихии. Игрушкой, искусно сделанной с соблюдением всех масштабов, моделью малого мира. Дома, деревья, дороги, трава... Все есть, все предусмотрено, кроме речки или озерка. Тайменев стоял над живой моделью, являясь ее частью, и наблюдал за тем, как восходящее солнце открывает новые подробности рельефа, а знакомые виды высвечивает с неожиданных сторон. Вот что-то сверкнуло на южном склоне горы Рано-Арои. Это у местечка Вайтеаа, его не видно среди зарослей, единственный родничок пробивается из каменных глубин. Быть может, единственный, источник живой воды дал о себе знать случайным проблеском. Как в целом похоже на фотографию-сюрприз и на действующую трехвременную модель в роще Анакены!
Естественный пейзаж воспринимался Тайменевым более красочным, чем непревзойденный снимок Те Каки Хива, запечатлевший остров с иной высоты, с воздуха. Поглощенный живой панорамой, Николай и не вспомнил о фотоаппарате, лежавшем в полной готовности в сумке. От долгого стояния занемели икры ног, и он пошел вокруг вулканического жерла, по полосе лунного ландшафта в несколько десятков метров шириной. Серый камень, серый песок, серая пыль. Какой контраст с тем, что внизу! Обходя торчащие камни, он преодолел разделительную лунную полосу и оказался над миром внутри вулкана, отделенным от мира внешнего обрывистыми стенами. Полуторакилометровую в поперечнике чашу заполняла растительная жизнь. Поверхность кратерного озера пряталась под темной зеленью камыша тотора, зарослями грязной травы вдоль берегов. Запах болота поднимался кверху, завершая последним штрихом картину мрачной неуютности. Застывшая гнилая киста в дупле больного зуба уснувшего великана, а не вулкан, подумал Тайменев, закрывая пальцами ноздри.
Слева, - казалось, рукой дотянуться, - громада высотного здания на Моту-Нуи. Безжизненные окна сверкали фиолетовой слепотой очков, отбрасывая блики на свежепобеленные камни восстановленных домов древнего поселения птицелюдей. Хромированный металл несущих конструкций ослепительно блестел на солнце паутинно пересекающимися линиями. В глазах от стеклянно-холодного отражения солнца вспыхнули жарко-алые пятна. Николай стер пальцами выступившие слезы и отвернулся. Взгляд искал спасительную зелень. Китайские мудрецы утверждали: чтобы быть здоровым, человеку требуется ежедневно касаться взором спокойной чистой воды, свежей зелени и скромной женской красоты. Совсем немного, но как в сегодняшние времена собрать все три слагаемых воедино, да еще и наслаждаться получившейся суммой каждый день!? И первое, и второе, и третье, - все для него дефицит. Приходится вот лицезреть проявления всепроникающей техносферы. Общедоступно, удобно, но как надоело! Поселиться бы где-нибудь в пустыне...
Будущая гостиница на островке... Металлическая коронка, привезенная из-за океана, - дантист с невидимой головой готовится заменить искусственной челюстью здоровые зубы пасхальского организма. С моря, несмотря на громадность, она не выделялась. А отсюда, - глаза бы ее не видели!
Странная гостиница. Ни балконов-лоджий, вообще ничего такого, что делает здание предназначенным для отдыха и веселья. Окна большие, но переплеты слишком часты, напоминают решетки на тюремных окнах. Какому архитектору удалось протолкнуть такой безликий мрачный проект? Денег не хватило? Здание больше похоже на офис компании или научный центр. Нет, глупость, на Рапа-Нуи им не место.
Вспомнив, зачем он здесь, Тайменев отвернулся от будущей гостиницы, до которой, собственно, ему и дела-то никакого нет. Кому интересны его художественный вкус и личное мнение? Первый дом восстановленного "Тангароа" поселения ждал его в десятке метров, у обрыва, падающего в белую пену морского прибоя. Рядом с домиком, делая его совсем крошечным, застыли три громадные фигуры. Их презрительные лица слепо смотрели в сторону долины Королей, не замечая копошащегося под ними человечка, сотворенного из уязвимой недолговременной плоти. Каменным телам знакомо дыхание вечности, они невозмутимо ожидают наступления своего времени. А поскольку наступление их будущего не зависит от человеческой воли, действующей в ином измерении, они не замечали людей. Когда-то одни люди опрометчиво низвергли их с постаментов. Но вот пришли другие и вернули их обратно, - никто не в силах помешать терпению, заключенному в окаменевшем ожидании.
Врытые в землю, поставленные вплотную дома выглядели жилищами термитов. Работы по восстановлению здесь приостановили, не завершив. Интересно, почему? Опять нехватка средств? Или просто время первого туристического круиза совпало со временем отпусков для реставраторов и строителей? И совсем непонятно, почему Оронго не включили в план экскурсий и не поощряется интерес к Рано-Као? Здесь есть что показать, есть что посмотреть.
Чего стоят астрономическая обсерватория Первого периода, - Белого времени, как говорит губернатор, - и совмещенное с нею Харе-пуре, святилище Второго периода истории. Именно это строение на снимке, принесенном ночным гостем, имеет особо мощную и красочную ауру. Оно где-то впереди, за поселением. Чувствуя, как его неудержимо тянет туда, Тайменев решил задержать на часок посещение культового центра Оронго.
Николай Васильевич любил бороться со своими желаниями, испытывая себя; нравилось побеждать их, если они вели туда, где ждали разочарования, обиды, угрызения совести, - это было трудно, но такие победы прибавляли ему уверенности в себе. Были еще желания второго рода, приводящие к открытиям, к новым загадкам, к интересным встречам. В таких случаях он тоже не торопился, с удовольствием ощущая, как желание зреет в нем, набирает потенцию от оказываемого сопротивления. И созрев, оно уже само придает свежие силы всему существу Тайменева, помогая добиться цели так, как хотелось.
Вот и теперь, предвкушая наслаждение от предстоящей встречи с центром неведомых тайн, он нашел подходящий для сидения камень и устроился на нем. Неторопливо поглощая поздний завтрак из пары бутербродов и горячего кофе из термоса, он пытался представить себе живших здесь людей. Талантливые строители, скульпторы, художники, они избрали тупиковый путь языческого поклонения огню и Солнцу, путь, повторенный многими народами и до, и после них. У всех у них судьба оказалась одинаково немилостивой и суровой. Одни без следа исчезли с лица земли, другие потеряли родные места и разошлись по свету. Третьи подверглись уничтожающим войнам, мору, стихийным бедствиям. Некоторые продолжают испытывать судьбу. В назидание себе и соседям по планете.
Огнепоклонники из Оронго оставили по себе память, могущую служить поучительным примером. Да чужой опыт редко оказывается нужен и полезен. Гордыня заставляет людей вновь и вновь проходить гибельными дорогами. Камни на месте жилищ, человеческие кости на местах кровавых жертвоприношений, каменная пустыня вокруг. И везде, - на скалах, на стенах и потолках каменных храмов, - символы упадочного культа, приведшего к деградации, к гибели в войнах и каннибализме.
Тангату-ману, Человек-птица... Четырехпалые люди с птичьими головами, в рабски скорченных позах; одни клювы, - длинные, изогнутые, - чего стоят. И еще плачущие глаза... Эти изображения были самыми распространенными. Что ими хотели сказать ушедшие в забвение художники своим соотечественникам и тем, кто придет потом? Ведь истинный мастер не может не думать о том, как сохранятся его произведения в реке времени, и как будут поняты идущими из Будущего. Кто сейчас в мире может сказать, что понял тайный смысл выбитых в камне рисунков? Тайменев не знал таких людей. И сам терялся в догадках, пытаясь расшифровать знание, заложенное в повторяющиеся рисунки-пиктограммы.
Настоящего научного исследования проблемы нет. В популярной литературе широко распространено мнение, что изображения птицелюдей связаны с ежегодным ритуалом, совершавшимся на острове вождями и жрецами. На Моту-Нуи весной прилетали птицы и откладывали яйца. Сильнейшие пловцы-скалолазы должны были добраться до острова и вернуться назад с яйцом. Победитель становился человеком года, через него жрецы делали свою политику. Из чего следовало: обычай родился здесь и со временем стал местным культом.
Околоспортивный ритуал, конечно, существовал, но не он был первичен. Обращение к нему не может объяснить всех загадок, связанных с распространенными изображениями птицелюдей, с другими обычаями рапануйцев. Скорее, состязания по добыче птичьих яиц только звено в забытой системе верований. Сами рапануйцы не помнили истоков сохранившихся знаний и ритуалов. А чтобы реконструировать истину, документов и неоспоримых свидетельств нет. Где их отыскать, не знает никто...
Концепция Владимира Вернадского и Тейяра де Шардена о наличии у Земли живой оболочки, связанной с человеческим разумом, до сих пор остается гипотезой. Если Вернадский и де Шарден правы, то сейчас мысли Тайменева соприкасаются с находящимися в ноосфере планеты мыслями людей, живших на Те-Пито-о-те-Хенуа века и века назад. И не ушли бесследно их надежды, боли, радости и мечты... Они ждут своего часа, и пока воздействуют каким-то своим, неизвестным современному человеку образом на его подсознание. И смотрят его глазами с такой знакомой им вершины на раскинувшийся внизу единственный для них неповторимо-родной пейзаж острова, одиноко плывущего по сине-зеленой чаше мирового моря. Смотрят не узнавая.
И не он, уроженец далекого, из другой вселенной города Воронежа, сидит на теплом камне, а незнакомое ему совсем, непредставимое по внешним чертам мыслящее существо... С четырьмя пальцами на руках, со странной нечеловеческой головой. Или это просто головной убор? Или некий аппарат, напоминающий очертаниями птичью голову?
Давний обитатель Пупа Земли, загадочный птицечеловек, он думает о прошлом своем и всеобщем, о будущем и настоящем. Думает и о нем, Тайменеве Николае Васильевиче, пришедшем к нему из-за непроницаемых слоев времени; пришедшем, чтобы понять и увидеть, увидеть и понять. Ждущий птицечеловек не знал, каким будет Тайменев, но был уверен, - он придет. Придет и услышит его, и произойдет между ними неслышный другим разговор о любви и страданиях, о слабости и силе разума, о жизни и судьбе... Обо всем том, о чем думал тогда он, и о чем думает сейчас пришедший Тайменев. Да, думают они об одном, одинаково важном для всего живого и каждого живущего.
Кто они, птицелюди? Шорох в пустоте, всплеск незнакомого слова в полусне, ускользающее видение в сумерках, путаница настроений без причины? Это ли все, что осталось от них для вечности в гипотетическом мире ноосферы?
Наука тверда в выводах и бессильна. Она говорит жестко и не оставляет надежд: все они ушли, ушли безвозвратно неизвестно куда, и нам нечего о них сказать. Нечего сказать и о любом из них, и об их цивилизации в целом. Остались немногие загадки: игрушки любителям старины, специалистам без профессии, профессорам по безмолвию.
Кем станет он, Тайменев, когда займет в потоке перемен место ушедших, отодвинув предыдущих еще на шаг назад, еще более сгустив над ними мрак забытья? Пройдет сотня-другая лет. Быть может, и больше. Или меньше, неважно сколько. И кто-то другой, непохожий на Николая, сядет на этот самый камень и будет размышлять. И об ушедшем, непонятном для него времени Тайменева тоже будет думать, пытаясь представить себе непредставимое. Птицелюди оставили камни и рисунки на них. Что оставит Тайменев?
Ему стало грустно. Тоска и печаль его не касались ни людей, ни камней. Печаль его была ни о чем. И потому была светла и прозрачна, очищенная от попыток обмануть себя и других. Тоска Тайменева была о себе самом, пришедшем в мир, чтобы уйти из него. В чем смысл череды поколений? И самой смене их ведь тоже придет конец. Миллионы и миллионы людей изо всех сил пытаются устроить успех своей личной судьбы, используя тысячи приемов и средств. Зачем? - все обращается в прах! Но если такое есть, значит, это кому-то нужно? Где дирижеры всепланетной игры? Или в ней нет осмысленности? И все вокруг лишь мираж, лишь видимость упорядоченности в бессмысленном колебании хаоса и беспредела? Все - ради пустоты; пустота - ради всего; змея, кусающая себя за хвост и поедающая сама себя, ведь ни внутри нее, ни вне ее - ничего нет! Ничего, кроме нее самой!
...Чьи это мысли, откуда их безысходность? То ли из его запутавшегося сердца, то ли из мудрости, накопленной ноосферой? Тайменев огляделся, поеживаясь от мурашек, пробежавших по спине. Никого вокруг, шорох ветра, оранжевые блики на камнях. Что-то делается со временем: как только он остается один, оно вдруг проносится мимо с дикой скоростью; он и не заметил прошедшего дня. И ничего не сделал, ни одного снимка.
Быстро темнело. Но вот вечер замер и остановился, как будто кто-то щелкнул затвором фотоаппарата, а Тайменев каким-то чудом оказался в кадре, внутри замершего навсегда изображения. Луч заката положил тени сразу и резко, неподвижные, без полутонов. Загустев от закатной тяжести, солнце уцепилось в торможении за громады скал и ничтожные песчинки, высвечивая бесконечно тянущимся мигом сокрытое в обычности.
Все переменилось! Только что фотопластинка выглядела абсолютно чистой, лишенной борьбы света и тьмы. И вот, после их столкновения, проявляются точки, пятна, линии, фигуры; сплетаются, соединяются и, - начинают говорить!
Все переменилось! И плоский срез скалы напротив Тайменева, всего десяток квадратных метров, ранее привлекавший только своей относительной ровностью, изменился. Черная тень заполнила невидимые в свете трещинки, ложбинки, ямочки и образовала удивительный узор.
Тайменев не успел взять в руки фотоаппарат. И не расстроился от того, зная, что увиденная картинка во всех деталях отпечаталась в сознании и подсознании, в оперативной и долговременной памяти. Тем не менее руки суетливо-лихорадочно выхватили из кармана куртки блокнот с карандашом и принялись быстро перерисовывать значки со скалы. Недоуменно посмотрев на начатый рисунок, - правильную трапецию с кружочком в центре ее, - Николай остановил себя, вырвал листок, смял и сунул в нагрудный карман, рядом с носовым платком. Зачем делать бесполезную работу, - переснять от руки не успеть, да и точности не будет. После, в свободное время, по памяти, можно будет сделать достоверную копию.
Закатный луч ушел, разом потемнело, скала стала черной, укрыв тайный рисунок.
Отметив координаты момента наблюдения, Тайменев встал и подошел к скале поближе, пытаясь отыскать приметы изображения: вписанные в контур правильной трапеции кружочки, разбросанные группами вдоль контура изнутри прямоугольнички. Рядом с прямоугольничками маленькие стрелки, указывающие в центр схемы, еще какие-то знаки, над ними придется поразмышлять, они не казались понятными. Во все стороны от трапеции разбегались человеческие фигурки, нанесенные несколькими точными черточками.
Как он ни старался, не удалось обнаружить ни одного значка. "Экран", показавший схему, находился на высоте, недоступной рукам, а глазами он не нашел ничего, что бы хоть намекало на линии или отдельные знаки. Никому и доказать не удастся, если понадобится. Кто согласится сидеть на камне и ждать чуда? Да и вдруг оно случается раз в месяц или год? Разве что попытаться подсветить. Светоустановкой вроде тех, что применяют на театральных сценах и киносъемочных площадках. Но кому это нужно?
Оронго когда-то служил храмовым центром острова. Рисунок создан людьми посвященными, жрецами, хранителями тайн. Где-то в цепи поколений оборвалась нить знания об "экране", и теперь о картинке никто не знает. Уж очень искусно замаскировали, лишь случайность помогла Тайменеву увидеть. Если только не привиделось.
Размышления прервал автомобильный гудок. Николай обернулся. Ко Анга Теа, сверкая в темноте глазами и улыбкой, стоял рядом с машиной. Габаритные огни окутывали оранжевой дымкой его стройную фигуру с изящно поднятой в знак ожидания рукой. Вот и назад пора. Ничего-то он не успел сделать, даже фотоаппарат не вытащил из сумки. Но чувства досады и неудовлетворенности не было. Даже наоборот, Тайменев ощущал приобщенность к чему-то значительно большему, чем тайны свечения статуй и сооружений, запечатленных на фотографиях Те Каки Хива. Удача, по-видимому, поворачивалась к нему лицом.
Водитель молчал, не мешая думам. Да и дорога ночью оказалась непростой, то и дело приходилось разворачиваться и искать более удачный поворот. Измученный тряской и резкими рывками, Николай попрощался с Ко Анга Теа и сказал, что завтра машина не понадобится, нужно отдохнуть.
Тот весело кивнул и "Тойота" укатила в сторону административного центра. Губернатор задержался в рабочем кабинете допоздна, и Николай спросил себя: что же так может заботить руководителя столь малого клочка суши, где все идет заданным ритмом, нет ни преступников, ни потерпевших, не надо ничего изобретать? Наверное, чрезмерно серьезное, философское отношение к миру и к себе не улучшает и не облегчает жизнь.
Верно! Вот и подтверждение самокритичности, - палатка светится, полог поднят, яркая полоса тянется по серой земле. Звучит поп-артовский шедевр, заглушая нетвердые голоса. Люди, понимающие вред серьезного отношения к жизни... Ясно: Франсуа на пути к очагам "темной жизни" сделал краткий привал.
Шумная компания встретила Николая восторженным ревом. Франсуа ломающимся голосом представил его.
- Прошу! Мой друг и сосед по жилищам... да-м-м.., - по жилищу... Тайменев. Василич...
Тут он задумался, внимательно глядя на Николая какими-то пустыми, остановившимися глазами. Спутники его тоже молчали, ожидая конца официального представления, они выглядели много трезвее Марэна. Чувствовалась разница в количестве принятого.
- ...Да, Василич, - глаза Франсуа прояснились, и он смог улыбнуться, - Из России.
Снова вопль восторга.
- Сеньор Дорадо! Так его здесь зовут. Почему? Потому что у него золотой характер. И еще он тайный философ. Ведь так, Василич? В России всегда жили и живут Аристотели. Там каждый человек - Аристотель! У них пьяница рассуждает о смысле жизни, как и я, а трезвенник постоянно думает: "А почему все именно так, а не по-другому?" Все ищут ответа. Да, Василич, твоя страна - страна Философия. И потому перемены у вас, - постоянны. Ха-ха-ха... У нас все не так, у нас скучно...
- Не так, не так у нас, - поддержал дружный хор, не понимающий уже, где это "у нас", а где "не у нас", а "у них".
Франсуа бросил мутный взгляд на наручные часы и закричал:
- Бьян! Нам надо спешить!
Гости с Марэном моментально исчезли, как караул по сигналу тревоги. Николай Васильевич привел стол в порядок, убрал напитки в холодильник и отважился на банку пива.
Что-то происходило с Франсуа. Николай воспроизвел в памяти его взгляд. В нем проскользнуло нечто чужое, отталкивающее. Не так уж он и пьян, чтобы не контролировать свое поведение. Такое, по мнению Тайменева, просто невозможно. Психика Марэна сотворена из нерастворимого в спиртном материала. Возможно, это просто впечатление от сопровождающих Франсуа людей. Они из тех, что на лайнере держались обособленно, не сближаясь ни с корпусом журналистов, ни с обычными туристами. Весьма подозрительная компания, и сегодня она в роли необычной. Такие люди не срываются просто так...
Раздумья о переменах в товарище, накопившаяся за день усталость... Николай сказал себе: "Хватит! Отбой!".
Сон пришел сразу. Приснился рисунок на скале в Оронго. И произошло с рисунком то, что обычно происходит с негативом при превращении его в позитив: линии все посветлели, а пустое пространство между ними стало темнеть. Проявление шло до того момента, когда линии общего контура осветлились, засверкали собственным светом. То же произошло с мелкими деталями, - знаками, начавшими оживать. Вначале задвигались в направлениях, указанных стрелками, маленькие прямоугольнички. Стрелки изменились в цвете, запульсировали алым, заструили тревогу. Маленькие человечки, вобрав тревожное излучение изнутри трапеции, зашевелились и как бы побежали, перебирая ножками-черточками. Все другие знаки потускнели и понемногу стали гаснуть, пока не пропали вовсе. Из центра, обозначенного кружком с точкой, вырвался яркий луч, и все разом померкло, рисунок исчез.
Вот какое сновидение приснилось Тайменеву. После ночи сохранилось ощущение разгадки, будто он во сне понял нечто очень и очень важное, да при пробуждении забыл. И утром ему мучительно хотелось это важное вспомнить. Осталось твердое убеждение: и сновидение, и сама картинка на скале имеют к нему прямое отношение. Зашифрованные в схеме сведения скрывают нечто из реальности, его окружающей, нечто имеющееся в природе; схема, - не просто результат игры ума и голой фантазии.
А другая сторона его "Я" думала иначе: возбужденный экзотикой и обилием впечатлений мозг начинает "накручивать" фантастические домыслы, чтобы дать пищу стремлению Тайменева узнать неизвестное другим. В целом нормальная тяга человека вырваться вперед в процессе познания, извечная любознательность, приводящая и к открытиям, и к заблуждениям. Тут всякое лыко в строку: и фотографии с аурой; и дракончик, связавший воронежскую кухню с Харе-пуре; и разговор с губернатором, оставивший странное впечатление. А нормален ли он, этот Хету, сам? - спрашивало второе "Я". Тут и суматошная компания Франсуа накануне. Отсюда и сон.
Выслушав себя, Тайменев решил признать и сон и явь истинными одинаково. Первая его сторона, желающая тайны и мистики, возобладала в борьбе. Пришел вывод: схему можно прочесть! Через какое-то время. А пока - забыть! Как говорят на мудром Востоке: если не хочешь думать о краснозадой обезьяне, представь себе сине-зеленую верблюдицу. На роль сине-зеленой верблюдицы Тайменев выбрал Эмилию. Вообразив ее чересчур живо и близко, он порезал щеку безопасной бритвой. Но в результате загадочная карта на камне ушла в подсознание, чтобы как-нибудь потом всплыть лишенной покрывала тайны.
7. Трапеза в Ханга-Роа.
Суперлайнер "Хамсин" вернулся на внешний рейд бухты Анакена. Утром четырнадцатого дня пребывания на острове Пасхи его белую громаду увидели отдыхающие на пляже. Можно посетить борт лайнера, яхты и камышовые лодки наготове. Появление "Хамсина" напомнило бренность как вещей, так и процессов; пора было готовиться в обратный путь.
Тайменева возвращение "Хамсина" склонило к мыслям о смысле бытия.
Не каждому дано извлекать из уходящих дней уроки печали и неизбежности. Большинство людей не замечают очевидности и потому вполне счастливо проводят свой короткий век. Наверное, так и должно быть, ведь иначе мир покрылся бы пеленой тоски и неприкрытых страданий. "Впрочем, кому дано знать, "что такое хорошо и что такое плохо?" - задал себе поэтический вопрос Николай.
А прочие туристы не обратили особого внимания и на событие чрезвычайное во внутренней обстановке на острове. На следующее утро после возвращения "Хамсина" на рейд местные полицейские расклеили в наиболее оживленных местах объявления о пропаже двух человек: руководителя археологической экспедиции и еще одного, не входившего в списки членов научной экспедиции, пассажиров и команды лайнера; не числился он и среди аборигенов. Пропал человек, который нигде не значился; каким-то таинственным образом он появился на острове, - его видели многие, - а затем столь же загадочно исчез.
Франсуа по этому поводу шумно и много шутил, утверждая, что никто никуда не пропадал, а все это происки международной мафии во главе с Эмилией, старающейся так экстравагантно поразить сердце Тайменева. Дети из секции у-шу сообщили сеньору Дорадо, что по острову бродил оживший дух кого-то из давно умерших жителей Рапа-Нуи. В версиях недостатка не было, но Тайменев изо всех сил старался не вникать в суету вокруг чрезвычайного происшествия, усиленно загорал и плавал над коралловым полем. А по утрам и вечерам активно занимался спортом со своей подростковой командой.
Занятия у-шу позволяли быть информированным и сохранять спокойствие. Но когда он узнал, что ведется следствие, то забеспокоился всерьез.
Во-первых, возникло обоснованное подозрение, что дух из прошлого и ночной визитер, подаривший ему фотоснимки, - одно и то же лицо. Лицо, затем оказавшееся в числе пропавших. Таким образом, он попадал в поле следствия.
Во-вторых, он испытал разочарование от того, что так и не смог ознакомиться с археологическими изысканиями на острове. Теперь археологам не до него и не до работы. Что он скажет по возвращении другу Вене? И еще, вспомнив свои ощущения на стоянке археологов, он упрекнул себя за то, что не поделился подозрениями с кем-нибудь.
Впрочем, кроме как с Франсуа Марэном, и поговорить не с кем. Но эти больные красные глаза Марэна... Почему они излучают подозрительность и осуждение? Франсуа смотрел как обвинитель на преступника, противозаконно гуляющего на свободе.
"Что-то не так, что-то делается со мной, - прошептал Тайменев, - Небывалое: я стараюсь найти в человеке, имеющем одну слабость, - склонность к спиртному, дурное и безнравственное начало". Ведь для Марэна опьянение, - единственная возможность уйти от мучающих его внутренних болячек и неустроенности личной жизни. Если бы не последнее, признался как-то Марэн, он бы ногой не ступил на палубу "Хамсина". Окажись Тайменев на его месте, неизвестно, как бы себя повел. При этой мысли Николай зябко передернул плечами: потерять здоровье и физическую форму было бы жизненным крушением.
Что-то он стал близко к сердцу принимать события в ближнем социуме. Ведь он, Тайменев, простой турист, отдыхающий за свои честно заработанные денежки. И все происходящее на острове не может иметь к нему прямого отношения. Не может? А как же статуэтка дракона, совершающая второй мистический круг?
И, наконец, всплыло в памяти осторожное предупреждение губернатора Хету быть более осмотрительным.
По всему выходило, что Николай один из всех туристов причастен к происшествию. А когда вспомнил, сколько ошибок свершила Фемида с глухой повязкой на глазах, делалось неуютно.
Определенно, на острове творится безобразие. Уголовщина на пятачке посреди океана не простое стечение обстоятельств. В закрытой комнате без окон проснулся голодный медведь и теперь беснуется в ярости, бьет посуду и крушит мебель. Но его никто в темноте не видит, даже не знает о присутствии взбешенного зверя. Любой на острове рискует оказаться под сокрушающей лапой.
Тайменев все чаще возвращался к полумистическому разговору с Хету и испытывал нарастающую потребность к действию. Его натура не позволяла пассивно ждать прибытия хранителей закона. Ведь наверняка они знают и о посещении им лагеря археологов, и о ночном визите в палатку подозрительной неизвестной личности в маске островного аборигена.
Делиться с кем-либо переживаниями не хотелось, а что делать, он не знал. Поставив себя на место полицейского и посмотрев на всё со стороны, Николай удивился, почему его до сих пор не арестовали. Немедленно задержать подозрительного иностранца, ведущего себя совершенно не как остальные, слишком многим интересующегося и всегда оказывающегося не там, где предписано!.. Задержать, а уж потом разбираться. А то как бы и этот не пропал!
А полицейский все не приходил. Идти прямо к губернатору и во всем признаться? Хотя признаваться в общем-то не в чем... А больше идти не к кому. Франсуа занят, просто посмеется над опасениями невиновного, подозревающего самого себя. Обратиться к администрации круиза? Холодные глаза сеньора Геренте отрицали такую возможность. Нет, иного выхода, пожалуй, не было: либо сдаться на любых условиях Эмилии, она-то сумеет защитить, как утверждает Франсуа; либо к Хету за советом.
Занятый разбором столь приятной дилеммы, Тайменев не учел, что логика острова Рапа-Нуи отличается от известной ему логики большого мира. Не учел и того, что губернатор советовал ему быть осмотрительным, имея в виду не поступки, но прежде всего мысли, от которых исходят и незрелая детская поспешность, и неторопливая все успевающая мудрость. Ибо логика суть мысль, облеченная в одежду обычая.
Прямолинейно-поверхностная логика цивилизованного человека позволяла кое-как ориентироваться в привычной обстановке, в этой большой полуискусственной оранжерее, названной создателями-жильцами техносферой, второй природой. Тайменев поморщился: техносфера, если быть честным перед собой, ему не нравилась.
Свобода и раскрепощенность внутри оранжереи достигается путем отрицания обязательных норм и правил. Идя обратным путем, от поступков к мыслям, человек может воздействовать на внешний слой техносферы, раскалывая ее как скорлупу ореха и обнажая ядро, живое и пульсирующее. Но общество не простит и потребует платы! Минимальная цена - исключение из общества, вне которого, как оно ни порочно, человек существовать не может. "Исключение должно быть исключено!" - таково правило оранжерейной игры.
Есть путь Франсуа, не приводящий к крайностям остракизма. Выбираешь себе предпочтительный вид наркотика, и все проблемы уходят, растворенные эйфорией химической иллюзии. Ты равен всем, все равны тебе.
А вот и Франсуа, легок на помине. И когда он успевает отдохнуть, выспаться, наконец? Чтобы выдерживать такой ритм, нужно иметь большое мужество или вовсе его не иметь. Во всяком случае поначалу, пока не привыкнешь.
- Коман са ва, амиго? - голос Франсуа звучал хрипло, простужено, - Тебя еще не схватили местные духи? Говорят, они стали появляться, ищут своих. По-моему, ты им подходишь больше других, больше всех, кого я знаю. И больше тех, кого я не знаю.
Пожав горячей ладонью руку Николаю, Франсуа наклонил голову в попытке рассмотреть свои ноги. Но живот не позволял, образуя ниже пояса мертвую зону, недоступную прямому обозрению. А поскольку стационарного зеркала в палатке не предусмотрели, роль его обычно выполнял Тайменев. Сообщив кряхтевшему, часто и шумно дышавшему Франсуа, что туфли для дневного парадного выхода на ногах и выглядят пристойно, Николай не услышал традиционного "гран мерси". Откуда-то шумной ватагой вывалился цыганский табор, подхватил Марэна, в шуме-гомоне скрылся в направлении к "Бродвею".
Сон утренний сразу после сна ночного может быть незаменим и прекрасен. Вопрос в том, сколько проспать.
И как замечательна твердая пластиковая кровать, накрытая тонким слоем поролона. Жаль, все прекрасное кратко и быстротечно. Об этом и сообщили Тайменеву вначале звуковой сигнал зашумевшей поблизости машины и следом за ним певучий голос Ко Анга Теа. Если ты опоздал или не хочешь идти к горе, то гора сама может к тебе приблизиться, обреченно подумал Тайменев и с усилием, нехотя, принялся одеваться.
Ко Анга Теа встретил его лучезарной улыбкой, снявшей часть давящей тяжести. Ему не понравился отрешенно-задумчивый вид туриста; водитель осуждающе покачал головой.
- Сегодня у тебя приятное утро и день будет хорош. Зачем путать самого себя?
Тайменев удивился мудрому подтексту в словах юного островитянина. Настоящий остров философов! Ничего конкретного не сказал, а до Николая дошло. Надо подсказать Франсуа, рапануйцы для него все-таки доступнее россиян.
Через час "Тойота" стояла у дома губернатора в Ханга-Роа. Интересный распорядок у Хету: то он допоздна в резиденции, то совсем не является на рабочее место. Кто же правит бал в долине Королей в его отсутствие: напомаженный лоснящийся секретарь или строгий сеньор Геренте?
Распахнулись створки широкой деревянной двери в каменной глухой стене фасада. Хозяин, по обыкновению, стоял в глубине комнаты, облаченный в легкий сиреневый костюм спортивного покроя, достойный показа в салонах лучших курортов Европы. Окно гостиной закрыто тяжелыми непрозрачными шторами. Электрическое освещение, даваемое несколькими бра на оклеенных простыми обоями стенах, создавало желанное Тайменеву ощущение домашнего уюта. Примерно так он оформил свою квартиру, оставленную в прошлом.
В прошлом... Прошел месяц, а будто не был в Воронеже несколько лет.
Вот и новая загадка из разряда невозможных исключений. Губернатор острова Пасхи вот так запросто, да еще и по собственной инициативе, у себя дома, принимает жителя далекой страны, не занимающего никакого заметного места в общественной иерархии, не являющегося официальным представителем своего государства или какой-либо организации. Действовала логика Пупа Земли. Задуматься над этим было некогда, как не оставалось места недоумению либо раздражению.
Внешнему наблюдателю их встреча напомнила бы прием королем его визиря, преданного своему государю, но и знающего себе истинную цену.
Как и положено при подобных аудиенциях после долгих разлук, вызванных, скажем, выполнением визирем особого задания в дальних пределах, центральным пятном интерьера, узловым пунктом, фокусом, точкой притяжения явился большой обеденный стол, накрытый по всем правилам дипломатического этикета.
"Как давно я не ел так, как хотелось!" - мысленно воскликнул Николай, глотая набежавшую слюну. Судьба преподнесла подарок, соединив на одном столе удовольствие и полезность, изысканность и обилие. Ноздри затрепетали, желудок сжался, в кишечнике заурчало.
Пресыщенный на "Хамсине" арабской кухней с ее жирными бульонами и острыми приправами, Тайменев успел о ней позабыть, обратившись на Рапа-Нуи к сладкому картофелю кумара, крабам, креветкам и прочей морской живности в сочетании с папоротником и другой местной зеленью. И это успело приестся.
На столе губернатора острова Те-Пито-о-те-Хенуа можно было видеть все, о чем мечтает глава тела, - желудок. А сколько еще скрывалось на кухне! Еле уловимые воздушные волны несли чарующие ароматы из приоткрытой двери. В животе Николая образовалась сосущая пустота. Он поспешил удовлетворить естество лицезрением и обонянием застольного великолепия. Дичь жареная, источающая розоватое сияние. Рыба: копченая, соленая, всевозможных видов и сортов. Мясо телячье, приготовленное по-чилийски. Каракатица в двух видах: жареная тонкими длинными полосами с хрустящей оранжевой корочкой и отварная, в салате с зеленью... И набор всевозможных приправ, в том числе в инкской традиции с красным жгучим перцем учу. Разнообразнейшие фрукты, растущие на острове и отсутствующие на нем. И, - верх блаженства! - черный хлеб, столь драгоценный российскому желудку Тайменева, нарезанный крупными ломтями, издающий неподражаемый запах, запах теплой сырости убранного ржаного поля...
Губернатор Хету предстал в ипостаси волшебника, понимающего все человеческие слабости, умеющего ими наслаждаться и знающего, как помочь в том ближнему. Соединив европейские черты с местным колоритом, Хету наверняка постоянно находился под гнетом сильных желаний, искушающих его сильную здоровую натуру. И, видимо, нашел для себя золотое сечение жизни, хитро рассекающее пространство личного бытия, оставляющее по сторонам аскетизм и гедонизм. Да, сказал себе Тайменев, разглядывая стол и хозяина: все-таки ведущее, характеристическое качество, отличающее человека от низкоразвитых животных есть умение наслаждаться, неотрывное от умения остановиться в наслаждении, не нажимая кнопку эйфории до изнеможения.
Два университетских диплома, за которыми годы жизни в столице... Тем не менее Хету, - не раб техноэпохи. Как он ухитряется сочетать в себе два образа жизни, два стиля мышления, две системы восприятия? Ведь Хету стоит одновременно на двух дорогах: восточной и западной! Как получается у него через окно сенсоризма не терять из виду духовную суть, сердце?
Нет, не хватит ни знаний, ни интуиции, чтобы составить полный портрет губернатора Звезды!
За столом Тайменев думал о том, что все претензии так называемой гуманитарной науки запада можно считать ущербными, связанными преимущественно с внешне-функциональными возможностями человека, безграничного как сама вселенная. Естественно, и восточный метод, обращенный в человеческие бездны, сам по себе недостаточен. Но вот в слиянии они могут дать что-то близкое к тому, что видит Николай в Геракле. Могут... У Хету, похоже, получилось.
Ненавязчиво помогая ориентироваться в созвездиях блюд и напитков, узнавая таким образом вкусы и предпочтения гостя, хозяин дома руководил неспешной беседой, направляя ее в известное ему русло.
- Оказывается, у нас с вами больше общего, чем.., - Хету передал Тайменеву тарелочку с жареным мясом каракатицы, приправленным отварным рисом с зеленью и узкогрудый соусник, - Только потому и позволю себе некоторую серьезность. Надеюсь, она не повредит нашему аппетиту, - он отпил из бокала подозрительно зеленой смеси и забавно поморщился от удовольствия, - Как вы считаете, есть зависимость между потребляемой человеком пищей и его образом мышления, картиной мира, как любят писать ваши ученые?
Тайменев оказался не готов к такому повороту. Надо же, соединить нижайшее, желудочно-кишечное, с высшим в венце природы. А ведь думал о созвучности собственного и губернаторского "Я"!
- На ум приходят одни банальности, вроде абсолютно неконкретного постулата о всеобщей взаимосвязи, - Николай сделал паузу для проверки качества загадочного блюда, розовой горкой возвышающегося рядом слева, - Я думаю, у вас готовый вариант ответа.
Он покраснел от собственной уклончивости и добавил откровенно:
- Признаюсь, я в тупике...
Загадочное блюдо оказалось восхитительной смесью мяса креветок, ананасовой кашицы и неопределимого по компонентам соуса, сладкого и кислого одновременно.
"Интересно, какая колдунья у него заведует кухней и стряпней?" - задал себе вопрос Тайменев. Стол утверждался третьим полноправным собеседником, разговор с ним приобретал значительность, не мешая открытому надстольному диалогу. И позволял ему скрывать чуть ли не детское замешательство от неудачного начала разговора.
- Вы правы, есть у меня вариант... Но прежде уточню вопрос, приблизив его к экзотике моего острова. Итак, мана... Скрытая и вездесущая, таинственная и доступная... Почему мана действует не всегда и не везде? В каком-то месте ее всегда много, в других - как будто и вовсе нет. Хотелось бы узнать, как таковое соотносится с образом жизни, в том числе с образом питания?
- О, я слишком ничтожен для решения такой задачи, - Николай решил обратиться к восточному способу уклонения от ответов, - Такие вопросы из Вечности, они для меня чересчур грандиозны. Вот вы, к примеру, любите острые приправы, - Николай кивнул в сторону стоящих двумя рядами соусников, - Не секрет, что излишняя острота в еде вредит желудку. А вот люди совершенства, индийские йоги, отказываются от острого и по другим причинам. Все назвать не смогу, но одну из них... Кратко можно так: острое рождает привязанности и приземляет разум.
Хету рассмеялся.
- Привязанности рождаются не только острым вкусом. А вот из чего они не возникают, - это вопрос! Давайте-ка переместим плоскость рассуждений. Попробую проиллюстрировать. А в чем дело, вы поймете чуть позже.
Хету протянул правую руку назад и в сторону и извлек из-за шторы небольшую статуэтку, - точную копию стоящих вдоль берега острова исполинов. Водрузив ее на середину стола, он продолжил:
- Наши великаны не имеют одежды. Почему, не знаю. И вы не знаете. Но почти все они имеют украшение, - пояс с непонятными пока иероглифами. Что за пояс на голом теле? Зачем он понадобился скульпторам? В чем их замысел? Зачем голому ремень от брюк? Попробуйте прямо сейчас, с ходу, освободить воображение и ответить.
Губернатор откинулся в кресле и, прищурив голубые глаза, пристально посмотрел на гостя. Тайменев налил в бокал любимой хозяином зеленой жидкости и храбро сделал большой глоток. Терпко-сладкая зелень защипала язык. Состав определить не удалось, но работе сознания напиток не помешал, в голове родилось сразу три гипотезы. Похоже, он приходил в себя.
- Пояс, - хранитель долговременной важной информации. Не выбивать же знаки на животах идолов, не эстетично, да и невообразимо с точки зрения культа. Или пояс скрывает концентратор какой-то энергии. Скажем, гравитационной. Эта энергия позволяла в свое время двигаться статуям самостоятельно. А снаружи на поясе инструкция. Прочитал, - и действуй! Или же пояс, - место крепления оригинальных захватов, соответственно уникальной технологии передвижения. Пока все...
- Интересно, - заметил Хету и предложил, - Запомним эти версии. Все они могут быть сведены к одной, и все - результат технологического пути объяснения. Вы понимаете, почему: рассудок ищет знакомое, чтобы опереться на него при попытке ответа. И вот, становится ответ продолжением, функцией, производной, частью уже известного. Люди за редким исключением мыслят именно так: технологически-функционально. Все орудия труда в конечном счете - продолжение естественных органов, их функциональные производные. Это относится и к результатам мыслительной деятельности. А почему бы не сказать, что пояс для статуи все равно что желудочно-кишечный тракт для живого человека? Ведь этот самый тракт тоже инструмент добывания энергии.
Он улыбнулся с оттенком грусти и прикурил тонкую черную сигару из табака, произведенного на "плантации" в долине Королей. Дым сигары был столь приятен, что Тайменеву захотелось закурить.
- И мне ответ неизвестен. Как и на многие другие вопросы. Иначе я бы вам его сообщил, будьте уверены. Но могу с определенной долей уверенности предположить: пояс для каждой статуи ничего не значит! Но все вместе, как-то размещенные в пространстве, они, пояса, рождают нечто, способное на что-то... Вот и все, что могу сказать. Нечто, что-то...
Тайменев, думая о странностях губернатора Хету, о его неудовлетворенности собственным разумом, о его попытках перешагнуть человеческий рассудок, почувствовал вдруг дружескую озабоченность. Ему захотелось сказать: "Дорогой мой Хету, ты здоров психически и физически, у тебя есть все. Брось ты все эти вопросы, не приведут они ни к чему хорошему". Но вместо этого заметил полуутверждением:
- Опять мана, ждущая своего часа... А вообще вы правы. Мы создали то, что называем второй природой, техносферой, и она стала нашим миром. Первая же природа, субстанция жизни, удаляется от нас все дальше. Дистанция не только в физическом плане, но и в психическом, интеллектуальном, увеличивается. Идем к разрыву, к гибели.
Они замолчали, сосредоточенно выбирая закуски. Хозяин дважды наполнил коньячные рюмки и только после того продолжил разговор.
- Да! Согласен. Я чувствую бессилие перед наступающей техносферой. Бизнес захлестывает Рапа-Нуи. Гибнет культура, не изученная, не узнанная как следует. Мало того... Что-то происходит, а я не могу понять. Исчезают люди. Противостояние света и тьмы переходит какие-то грани...
- Так ли все мрачно? - обеспокоено спросил Тайменев, - Ведь подобное случается везде. И ничего, люди живут.
Холодок от произнесенного вслух "что-то происходит" кольнул Николая в сердце ледяной иглой. Он вздрогнул, стараясь сохранить внешне спокойствие.
- Нет, не то. Что-то мы делаем здесь не так. Опаздываем! Определенно! Ваша судьба так сплелась с судьбой острова и моего народа... Вы и не представляете себе...
Хету стал говорить отрывками фраз, не завершая мыслей, не стремясь к внешней логичности. Мистическое начало, поразившее Тайменева на их первой встрече, брало верх. Он начинал верить в неслучайность происходящего с ним, в неотвратимость неприятностей лично для себя.
- ...Мы все включены в противостояние. Вам не надо бояться, я вижу вашу судьбу. Но надо быть готовым. Большего сказать просто не могу...
Тут Хету словно очнулся, оживился, и заговорил об искусстве сочетания различного питья и закусок.
Дважды хозяин выходил на кухню и возвращался с новыми блюдами. Гость же только удивлялся, как много может в него вместиться незнакомых яств и, что вовсе удивительно, - напитков, содержащих разные проценты алкоголя. Посмотрел бы на него Франсуа!
За столом они провели весь день и согласно признали его удачным. Перед прощанием Хету попросил Тайменева сообщать немедленно обо всем подозрительном и не скрывать ничего. То есть докладывать обо всем, что внушает опасение, сказал себе Тайменев, без улыбки и очень серьезно.
Встреча с губернатором убедила: на острове делаются серьезные дела серьезными людьми. Пока эти люди не видны, но второй круг дракона из Оронго неуклонно приближает Николая к ним.
8. Святилище в Оронго.
После знаменательного завтрака-обеда в губернаторском доме Тайменев ощущал прилив внутренних сил, горячее желание защищаться и нападать. Но зловредный объект, готовящий ему западню, отсутствовал. Бороться было не с кем. Силы тьмы, если и продолжали свое черное дело, то весьма закулисно, умело обходя сферу бытия Николая Васильевича. Два дня он изо всех сил отдыхал: загорал, плавал, на тренировках дважды в день гонял до пота свою команду. Но нагрузки недоставало, а безмятежности не хотелось. Заново перебирая события последних недель, располагая их в разной последовательности, Тайменев пытался вскрыть их глубинную подоплеку, уловить какую-то систему. Но по-прежнему не виделось и намека на чью-то организующую скрытую волю.
На третий день он узнал, что следствие по делу пропажи археолога и неизвестного закрыто, и решил еще раз посетить Оронго, имея твердую цель добиться фотоэффектов, аналогичных имеющимся на фотографиях, подаренных одним из пропавших. На сей раз он решил идти туда пешком, а обратно возвратиться на машине с Ко Анга Теа.
Договорившись с водителем, Тайменев собрал все необходимое и со средней пешеходной скоростью отправился к Рано-Као путем, параллельным дороге от Анакены до Ханга-Роа. Три часа пешей прогулки... И необъяснимый приступ слабости у южной опушки рощи Вайтеаа. Полежав на покрытых седым мхом камнях, он двинулся дальше, сожалея, что камни не говорят. А Хету по этому поводу мог бы заметить, что Тайменев просто не понимает языка камней. Потому-то они для него молчат; в противном случае Николай узнал бы причину короткого недомогания.
Добрался он в Оронго к середине дня. Не останавливаясь, миновал поселение птицелюдей, по пути бросив настороженный взгляд на пустующий каменный "экран".
Остатки обсерватории и храма еще не подверглись воздействию реставраторов, реанимировавших столь многое из былого величия острова. Храм внешне выглядел просто: стены и потолок из грубо обработанных каменных плит, выщербленных, изрезанных трещинами.
Но обманчивая простота исчезала при близком контакте. От камней прямо струилось неприятие. Одряхлевший, но не потерявший вложенной в него энергетики, храм встревожился приходом непонятного существа, столь не похожего на его строителей. Дух зодчих витал в стенах и тяжко давил на Тайменева. Пробыв минуту-две внутри, он покинул строение.
Из болотистого озера в жерле вулкана потянуло терпким застоявшимся запахом, дурной дух закружил голову.
Тени былого среди камней настороженно застыли, охраняя покой уснувших сотни лет назад людей; их неясные мечты обвились вокруг горла Тайменева, желая проникнуть к нему внутрь и вновь ожить, заструиться в живой красной крови... Из лабиринтов каменных глубин, где застыло ожидание жертвы, донесся шепот: "Кто ты? Зачем? Зачем... Ты ли тот, кого мы ждем..?"
Со стороны Моту-Нуи задул отрезвляющий морской ветерок, шепот затих, удушающие голоса вернулись в свои истлевшие вместилища.
Тайменев глубоко и судорожно вздохнул и, пошатываясь, отошел подальше от храма, от его обманчивой привлекательности, скрывающей языческое желание чужой крови.
Промелькнул оранжевый закатный луч, опустились сумерки. Николай понял: если возвратиться в Анакену с Ко Анга Теа, как планировалось, он ничего не успеет. Ведь еще надо найти примерные точки съемок, использованные Те Каки Хива. А снимал он, вне сомнения, ранним утром или вечером.
Вновь из глубины Рано-Као дохнуло теплой волной, смесью настоянных в неподвижной пресной воде камыша и трав. Спящий вулкан шевелил полуторакилометровыми легкими, освобождаясь от накопленного за день зноя, приглашая в теплую ласковую ночь, полную звезд и открытий. К Тайменеву вернулись легкость и полнота существования, понимание незряшности собственного бытия перед лицом мироздания.
Все-таки в прошлый приезд сюда надо было начинать осмотр с Харе-пуре. Детская привычка: оставлять "на потом" самое интересное и вкусное, будь то книга, еда или игра. Да и сегодня можно было не пешим ходом, а транспортом. Каприз или глупость... Ну да ладно, с фонариком еще и интереснее. Ночами иногда можно отыскать-узнать такое, что днем с огнем не привидится.
Тайменев еще раз заглянул через входной проем в главное строение Харе-пуре. Где-то здесь стояла Хоа-хака-мана-па, - малая по здешнему размаху, чуть выше среднего человеческого роста статуя из черного базальта; одна из немногих вещей, дошедших из Белого времени, она сейчас хранится в Британском музее. С нее ведется отсчет Второго периода, эры исполинов, периода постепенной неуклонной деградации и упадка. Утверждают, что черная статуя, - прототип гигантов.
А что принесли с собой колоссы? Уж лучше б остров не заселялся после Первого периода. Человек с Большой земли принес на цветущую тогда почву Пупа Земли ужасы и преступления. В итоге, - и черной статуи нет, и языческое святилище в запустении. А внизу, в Ханга-Роа, проходят католические службы, собирающие все население острова. Что же он, человек со стороны, хочет отыскать тут и зачем это ему?
Николай Васильевич повернулся кругом и двинулся вдоль стены храмового здания к востоку, и через несколько шагов споткнулся о несколько связок камыша тотора. Из связок можно соорудить и постель, и кресло, и он перенес их внутрь храма, бросив рядом со входом, напротив места, где должен бы гореть в свое время ритуальный огонь. В глубь храма ему не хотелось, сдерживал тайный страх, оставшийся от первого впечатления. На острове уже никто не спит на камышовых циновках; пусть же он, гость из дальних земель, поддержит старые традиции. Впрочем, кто-то же доставил циновки на вершину, так что он не одинок.
...Что днем, что с фонарем в темноте, никакой разницы. На голых скалах и стенах, - все те же птицелюди, плачущие глаза, камышовые лодки... Изредка человеческие маски с перьями-лучами над головой. Ничего другого. Да тени в кустах махуте и хау-хау, из которых делают веревки и ремни для обвязки камыша, сгустились в зловещих очертаниях.
Делать было нечего, кроме как поужинать и ждать утра. Николай вернулся в центральное здание Харе-пуре и удобно устроился на камыше. Есть не хотелось. Он выпил немного воды из фляжки, вынул фотоаппарат, собрал треногу, проверил работу вспышки. Установил аппарат на треножнике, сделал пробный снимок и оставил все как есть, - утром легче будет собраться.
Волнами накатывала усталость, но он боялся крепко уснуть и пропустить восход. Да и растущее внутреннее беспокойство не давало сомкнуть глаза. Он то проваливался в короткое забытье, то возвращался к мыслям об истории острова, той истории, без которой невозможно понять все то, что сейчас на нем происходит. Тайменев полностью согласен с губернатором Ко-Ара-а-те-Хету в том, что на острове в древности обитала высокоразвитая цивилизация разумных существ. Тех существ, что построили аху, возвели "солнечную" обсерваторию, делали реалистические скульптуры. Названия обнаруженным сооружениям дали в новейшее время, приписав им понятные функции. Обновленная старая традиция, меняющаяся со временем только внешне.
Есть бесспорные параллели-совпадения остатков культуры Белого времени с доинкской в Тиауанако. Там тоже ворочали мегалиты весом в сотни тонн как дети игрушечные кубики. Мастерство, не достигнутое впоследствии инками ни в Южной Америке, ни в Рапа-нуи. А ведь инки считаются инициаторами прогресса, архитекторами подножия цивилизованного развития. Так ли это? А вдруг они просто наследники культуры несравненно более яркой и мощной? Наследники, не сумевшие овладеть наследством, сохранить и передать его потомкам...
Тайменев никак не мог понять: зачем людям, способным легко оперировать камнями любого веса и резать их как масло, делать громадные календари на вершинах гор и вулканов? Неужто они были так односторонни, что кроме работы с камнем ничего не знали и не умели?
Любое здание или сооружение при закладке ориентируют в пространстве. Так поступают муравьи, пчелы, бобры... И если открывается, что отдельные элементы сооружения привязаны к фазам движения Солнца или Луны, означает ли этот факт, что мы видим календарь либо обсерваторию? С таким же успехом через сотни лет можно сказать, что дома, построенные в двадцатом веке, намеренно ориентировали по сторонам света, причем в одних случаях углами, в других стенами. Единственное, что помешает такой оценке: от этих домов едва ли что-то останется к тому времени.
Скорее всего, человек Белого периода был просто другим, не таким, как Тайменев. Настолько другим, что можно думать о нем как о чужом, как об инопланетянине. Какие же они были? Если ориентироваться на статую Хоа-хака-мана-па, это красивые мощные люди, превосходящие людей современных. Едва ли они строили и ваяли бессмысленные вещи. Не собственное ли величие их погубило?
Разведчики Хоту-Матуа встретили на острове каких-то людей, беседовали с ними. Как они нашли общий язык, о чем говорили? Легенды сохранили малую толику сведений.
Не из унаследованного ли гибельного стремления к величию исходит строительство исполинов, продолжавшееся шестьсот лет? В начале, - сознательное желание достичь павших вершин; затем, - фанатичное безумство продолжателей; и, наконец, - логичное завершение эпопеи: бессильная злоба проигравших игру, вылившаяся в уничтожение остатков прежнего могучего общества, секреты которого так и не удалось скопировать!
Тайменев допускал, что первым "длинноухим" были известны какие-то тайны прежних поколений, привезенные с ними на остров и зашифрованные письмом ронго-ронго. Они смогли заставить гигантские статуи-моаи самостоятельно занять места на приготовленных постаментах! Но им хотелось чего-то неизмеримо большего.
История повторяется. На Рапа-Нуи период реставрации, его ландшафт приближается к тому, каким он был во время Второго периода. Но цели восстановления, скорее всего, другие. Впрочем, и здесь не все ясно. Фирма "Тангароа" может использовать туристический бизнес как ширму, прикрывающую истинные задачи. Уже затрачено столько средств, что самый удачный туризм не окупит затраты и за десяток лет. Суперцель, сверхзадача инков Рапа-Нуи, она погибла в борьбе их потомков с полинезийцами, "короткоухими". Страх перед чужим прошлым заставил "короткоухих" низвергнуть истуканов, превратить аху в могилы. Правда, гибели в агонии своего мира не избежали и они. Агония продолжается. Что может противопоставить ей губернатор Хету с кучкой сторонников?
Ночь накрыла Пуп Земли, уравняв в правах живое и мертвое, существующее и прошедшее. И Тайменев сравнялся по знаниям с мертвым камнем, ему стало ясно, что по поводу истории острова Пасхи ему ничего не ясно. Камень несет на себе отпечаток былого и молчит; человек же, лишенный информации, говорит о ней с другими людьми и с собой. Какова несправедливость! Почему бы им не обменяться друг с другом недостающим? Не так уж много ему надо из того, о чем помнит миллиардолетняя твердь.
То ли сон не шел, то ли во сне не спалось...
В небе ворожила луна, ткала паутину волшебства. Ночь качала и баюкала, где-то шумело живое море, мертвый ночной храм дышал тишиной. Не было даже насекомых, к жужжанию которых за тканью палатки так привык Тайменев. Неслышной поступью пришло ожидание, стало легко и покойно.
...Коля Тайменев лежал в кровати, в своей маленькой комнатке, под мягким теплым одеялом. Из-за занавески, заменяющей дверь в его комнату, слышались тихие шаги и приглушенные голоса. Коля высунул ухо из-под одеяла и попытался расслышать или хоть отгадать: о чем таком важном шепчутся в гостиной? Голос мамы: она говорит о нем, Николеньке, - в словах легкое недовольство (вчера он что-то натворил), но голос ее ласков и он уверен, что она улыбается. Маме отвечает мужчина, строгий и чуть страшный. Коле шесть лет.
Да, в тот день и появилась статуэтка с далекого острова Пасхи! Николай так и не удосужился спросить, кто ее принес. А теперь поздно...
Преддверие зрелости, детство... Как у подводников, - переходная камера из одной среды в другую, из воды в воздух и наоборот. Оставшаяся от сновидения детская дрожь напряженного ожидания пронзила Николая Васильевича. Преддверие - еще не дверь, но уже начало входа. Здесь-то все и начинается. Что есть сама дверь? Незримая граница, соединяюще-разъединяющая линия, та же пустота. Все ключи - в преддверии, в детстве. Если бы это знать и понимать вовремя!
И неважно, сон ли к нему явился, или явь обрела очертания сна.
Важно что-то другое...
Хету говорит: "Мой остров". Мой... Я не говорю "мой". Я говорю: "Я и есть остров". Вот кто Я ... Остров в фокусе мира, светлая линза, плачущий глаз... И все это - Я. Линза мира может увеличить малое, способна унизить великое. Как повернуть...
Какие-то сумасшедшие мысли! Они тянутся от него и к нему вибрирующими струнами, уходят в космос, приходят из земных глубин. И всюду пустота, и в ней узлы напряжения, рассыпанные по лицу Земли. Где же эта самая ноосфера? Что же она молчит и не поможет плачущей Земле? Только посмотрите в Ее глаза!
Странное место Харе-пуре в Оронго. Откуда взялся костер? Пламя пылает ровно, уверенно: костер разожжен давно, не вчера даже, много раньше; бледноват, но ничего, греет.
Стены потерялись в темноте, разлилась серая однотонная пелена, мир раздвинулся в бесконечность. Сгущения темноты и света не имели четких контуров, как на недопроявленном снимке. Видимое не имеет цвета, всюду серое и светлое во взаимных плавных переходах.
Лунная мелодия... Сгущения света и тьмы колеблются на ее волнах, сжимаются и разжижаются.
Течение мыслей подчинилось лунному ритму. Пламя костра росло, раздвигая пространство готовящегося действа, выделяя первые грани вокруг сгустков темноты, плавающих в блеклом тумане.
Да какие сгустки?! Это же люди, их более десятка, они ритмично движутся вокруг костра. Темнокожие, темноволосые, в набедренных повязках из листьев. Они слышат лунную музыку и единым движением через каждые два шага выбрасывают вперед и вверх правые руки, вооруженные боевыми копьями. То останавливаясь, то приседая, танцоры свершают неведомый Тайменеву ритуал. Круг их танца расширяется, и ему пришлось вжаться в камышовые связки, чтобы случайно не помешать копьеносцам.
Мелодия усложнялась, в нее вплетались новые ритмы и звуки, вместе с тем прояснялось сознание Тайменева. Пришло понимание: исполняется боевой танец последнего свободного поколения рапануйцев, последнего перед пришествием европейцев. На зазубренных наконечниках копий сверкают белые искры, глухо постукивают амулеты на груди, звенят браслеты на руках, колышутся листья на бедрах. Готовится жертвоприношение для успеха в предстоящей охоте? Предстоит охота на людей из другого рода, которых накануне изгнали из этого святилища, но еще не уничтожили?
Страх стать невинной жертвой проник в душу Николая, несмотря на знание разновременности действа у костра и его пребывания в Харе-пуре. Понятный и объяснимый страх: вокруг костра кружились не люди, а ненависть, ужас, голод, жажда, безнравственность, невежество и безверие... В стае волков не найти столько кровожадного эгоизма.
Из темной глубины за костром выступил вперед еще один туземец, ранее Тайменевым не замеченный. От пляшущих охотников на людей он отличался высоким ростом, рельефной мускулатурой. Он двинулся к пламени мелкими плавными шагами, неся на вытянутых руках моаи кава-кава, - скульптуру сантиметров тридцати в высоту. Тайменев узнал статуэтку. Худой бородатый мужчина, сидящий на корточках, самая модная в лавках Анакены фигурка.
Подойдя вплотную к пламени, абориген со статуей на ладонях плавно опустился на корточки, повторив позу моаи. Руки его полностью скрылись в огне костра.
Тайменева осенило: сквозь Харе-пуре летит стрела времени, обращенная обратно, в прошлое. А картины у костра: иллюстрации к важнейшим вехам истории острова Рапа-Нуи. Дальнейшее развитие событий подтвердило догадку.
Танцующие при появлении человека со статуэткой моаи кава-кава остановились и замерли; после того, как статуэтка исчезла в пламени костра, тот почти погас. Тьма господствовала недолго. Пламя вновь набрало силу, осветив возникшую вдруг рядом с ним большую фигуру.
И эту статую Тайменев узнал: экспонат Британского музея. Каменный человек стоял в одиночестве, Николаю хорошо было видно и его спину, и пространство между статуей и костром. Из темноты вышли пять человек, внешне похожих на того, кто принес и положил в огонь моаи кава-кава.
Они сели на корточки перед каменной фигурой, устремив глаза на каменное лицо. Освещение оживилось, костер потерял мертвенную бесцветность; как будто холодные люминесцентные лампы заменили на источник, имитирующий солнечный свет.
Внутреннее напряжение ослабло; мелодия, задающая ритм изменений, стала менее строгой и более лиричной; появились алые, голубые и зеленые тона, пока не насыщенные, но различимые. Черно-белая фотография медленно превращалась в цветную. Но по-прежнему не чувствовалось объемности, спектакль проходил в двухмерном пространстве театра теней.
Мочки ушей сидящих у статуи, утяжеленные металлическими серьгами, вытянуты до плеч. У всех маленький, чутко очерченный рот, большие удлиненные глаза, крупный нос с едва заметной горбинкой. На головах перевязанные повыше лба алой ленточкой цветные перья. Люди начала Второго периода истории острова! Соотечественники инки Хоту-Матуа, ступившего на берег Анакены для того, чтобы вернуть утерянное могущество.
Средний из сидящих вдруг натянул на голову маску в виде птичьей головы с длинным черным клювом, почти достающим каменный пол святилища. Тайменева поразили птичьи глаза маски: крупные, голубоватые с черным зрачком, они жили собственной, самостоятельной жизнью. На птичьей голове радужный хохолок; перьевые веера на головах людей явно имитировали его. Эти люди подражали птице, поклонение Солнцу пришло после. А поскольку птичьи лапы имели четыре пальца-когтя, то и руки людей стали изображать четырехпалыми. Лишнее просто перестали замечать, и оно пропало. Возможно, они искренне считали себя четырехпалыми.
Океанский родственник древнеегипетского птицечеловека Гора продолжал неподвижно сидеть. Остальные длинноухие покачивались вперед-назад, перенося центр тяжести с пятки на носок и обратно, наклоняя и поднимая головы. Мочки ушей в тяжелых серьгах качались маятниками.
Темп замедлился, глаза длинноухих приобрели живой блеск и смысл. Тени становились фигурами трехмерного мира.
Тайменев замер, не дыша. Стрела обратного времени вот-вот достигнет Белого периода и принесет ему тайное знание о главном.
Засияла радуга на спине каменной статуи, цветные сполохи скрыли длинноухих, птицечеловека, костер и саму статую. Когда хаотичная игра цвета прекратилась, на месте костра возникло громадное, объемное изображение человеческого глаза, висящего в воздухе. Николай отчетливо видел все: влажный блеск выпуклой поверхности глазного яблока, серо-коричневые пятна, разбросанные по кольцу радужки; красные ответвления капилляров, пересекающие голубоватые белки...
Тайменев встретил взгляд висящего одинокого глаза и ему стало жутко. Более жутко, чем в детстве, когда он представлял рядом говорящую голову профессора Доуэля. Нечеловечески проницательный, глаз проник в него, заставил оцепенеть. Нет, не увидеть ему секретов Белого времени, не познакомиться с его обитателями. Не для того здесь Тайменев. А затем, чтобы суперглаз смог заглянуть к Тайменеву туда, куда он и сам не имел доступа, узнать о нем все, что можно узнать о человеке через самого человека.
Что же это такое? Кто и зачем остановил стрелу времени и не дал ему увидеть начало истории Рапа-Нуи? Символом чего, какой силы является глаз? С трудом удерживая себя во внешнем спокойствии, Тайменев еще не понимал, проснулся или продолжает видеть сон. Он изо всех сил пытался заглянуть в осмысленные глубины противостоящего ему зрачка.
Глаз... Самое красивое из всех живых существ, самое прекрасное орудие чувств человека. Символ его души и сердца. Все, что есть в человеке и будет в нем, - обо всем можно прочитать в глазах. Можно даже сказать так (и ненамного ошибиться): глаз человека, - это сам человек.
Но чей глаз перед ним? Что он хочет узнать и что можно выяснить у него? Если бы только понять, как это делается! Нет, не случайно изображения глаз рассыпаны по всему острову.
Печаль и мудрость, понимание и вопрос, - вот что он встретил, заглянув в окруженный коричневым кольцом зрачок. Это уже не видение, это реальность! Самому такое не придумать. Даже в кошмарном сне. Из этого и надо исходить.
Тайменев напряг все свои силы, чтобы выйти на уровень понимания. Некий разум использует его интерес к истории Рапа-Нуи, чтобы проникнуть в него. Что может интересовать прячущегося за глазом? Николай Васильевич не знал за собой ничего, что служило бы предметом подобного любопытства. Но все ли он знал о себе? Нет. Не все знал, не все помнил. Не эта ли спрятанная вне памяти область нужна загадочному глазу? Тайна появления в его жизни статуэтки дракона... О ней Николай просто не может ничего знать. А вдруг наоборот, ему хотят раскрыть эту и другие загадки его судьбы? Вложить в него знание, которого нет?
Тогда он согласен. Если бы заодно узнать, откуда пришел глаз, что или кто за ним стоит. Не сам же он по себе существует! Или сам?
Крутнулось рыжиной кольцо радужки, и Тайменев провалился в красное пламя костра...
9. Эмиссар МСПЧС.
Тайменев не заметил прихода утра, не запомнил, как нашедший его Ко Ара Теа собрал фотоаппарат и все вещи, помог ему, обессиленному, добраться до машины, где напоил целебным настоем местных трав, как доставил его до палатки., где ожидал Франсуа Марэн, оповещенный губернатором.
Весь день Николай провалялся в постели, равнодушно регистрируя приходы и уходы Франсуа, во время периодов забытья слышал еще чей-то знакомый голос. К вечеру беспорядок в голове сделался более-менее выносимым и впечатления дня стали укладываться на свои места-полочки в хранилище памяти, ослабив болезненное воздействие.
Ранним вечером явился товарищ Франсуа по "Хамсину" Пол Брэйер. Тайменев не встречал Пола больше недели и заметно обрадовался. Несмотря на непохожесть с Марэном, Брэйер относился к тому же классу людей, излучающих надежность, само присутствие которых придает уверенность и устойчивость зыбким дням жизни. А как раз этого сегодня не хватало.
Брэйер прикоснулся ладонью ко лбу Николая, улыбнулся, и поднял вверх большой палец правой руки. О кей! Тайменев с трудом растянул губы, ощущая, как силы потихоньку возвращаются к нему.
- А мы с Франсуа начали было беспокоиться. Не ест человек, не пьет.., - Пол пригладил руками ежик коротких светлых, почти седых волос.
Так вот чей голос прорывался к нему сквозь беспамятство! Выходит, не один Франсуа заботился о нем. Николай вновь, как всегда при встречах с Брэйером, чуть удивился. Любопытнейшей внешностью обладал Пол: ничего резкого, отличительного во всем. Ничто в нем не выделялось, не было особенно заметно, не привлекало. "Без особых примет", пишется о таких в детективах. И тем не менее, - кладезь обаяния! Когда захочет.
- Стечение обстоятельств, - голос Тайменева был еще слаб, - Я вызвал беспокойство. Прошу простить, я реабилитируюсь. Все уже в порядке. Просто слабость. Бывает.
- О, какая прекрасная формула и как редко приходится ее слышать с местоимением "я", - и Пол с наслаждением повторил, - "Я реабилитируюсь". Давай, Франсуа, настал торжественный момент.
Пол хитро подмигнул вошедшему в палатку Марэну, и в рекордный срок был приготовлен столик с едой и питьем, не столь роскошный, как у губернатора, но в данную минуту не менее нужный. Запахи и вид закусок помогли Тайменеву преодолеть слабость и занять ближайшее кресло.
Франсуа, перебросившись взглядом с Полом, налил полную рюмку водки и протянул ее Николаю, всем своим видом выражая непреклонность. Прокатившись горящим комом по пищеводу, живая вода организовала в желудке обжигающее огнище, и Николай почти задохнулся, в глазах заблестели слезы. Пол и Франсуа громко и с удовольствием захохотали. Тайменев понял, - именно этого ему не хватало в последнее время: дружеского доброго хохота. Нет, не только хохота недоставало, а такого вот застолья с друзьями и обжигающе хмельной, родной по происхождению водки. Хватит с него заокеанской экзотики с ее чрезвычайностями, хватит полумистического общения с его величеством Хету. Докатился! Домой! Отдохнуть, выспаться в родной постельке, и опять втянуться в привычный ритм. Дом, работа, спортзал, изредка такие вот встречи-развлечения. В прямой и обратной последовательности, неважно. Главное, - устойчиво, понятно, без стрессов и перенапряжений. Еще лучше, - в деревню, в материнский дом. Если бы еще дом не был пуст... Он тряхнул головой, отгоняя нахлынувшую тоску. Нельзя, слишком все далеко. Километры можно преодолеть. Но время, - его не вернуть. Будем здесь и сейчас.
Пользуясь тем, что Пол с Франсуа увлеклись разговором, Николай с жадностью набросился на тарелки и тарелочки, не забывая при этом изредка доливать в рюмку.
Чтобы утолить первый голод, понадобилось немало усилий. Только освободившись от гипнотического влияния Оронго и придя в естественное состояние, Тайменев смог прислушаться к застольной беседе, негромкие слова которой не без труда пробивались сквозь музыку любительской радиостанции, передающей без пауз песню за песней без комментариев и новостей. Любимая волна Брэйера. Когда смысл разговора дошел до сознания, - а это произошло как-то вдруг, - Николай застыл, раскрыв рот с непроглоченным куском сыра. Ну что за безобразие! Нет, не кончаются невероятности, они сгруппированы вокруг него и обрушиваются на голову одна за другой. Хорошо хоть не все разом. И ведь, в том не было сомнения, говорилось с расчетом, чтобы он услышал и понял. Чтобы слова проникли в его мозг, и без того находящийся в состоянии неустойчивости. А маскирующая музыкальная волна не случайно любима ошеломляющим Брэйером...
Тайменев отодвинул в сторону рюмку, налил водки до краев в бокал и одним глотком осушил его, после чего нижняя челюсть вернулась в нормальное положение. Поведение его не осталось без внимания. Брэйер как раз делился с Марэном подробностями детективной истории, происшедшей с ним в неназываемой стране и приведшей там к государственному перевороту. Судя по информированности и манере изложения, Пол Брэйер занимал в детективной иерархии не последнее место. Вот только наименование организации Николаю определить не удалось. Скорее всего, Интерпол либо скрытое направление в рамках ООН. О прочих международных вариантах думать не хотелось.
- Мы с Франсуа ожидали, что вас удивит услышанное. Небольшой шок, вызванный открытием, вытеснил предстоящее потрясение? Так? Что и требовалось, - Пол повернулся к Франсуа, тот утвердительно кивнул, одобрительно шевельнув усами, - Пора открывать карты, это никому не повредит. Правда, я и не старался в вашем обществе что-либо утаивать. Прежде уточню: Франсуа Марэн, ваша опора и надежда, - тут Пол улыбнулся, - не входит в организацию, к которой принадлежу я. Он вообще никуда не входит. Мы ему можем доверять и доверяем. И только.
Продолжая улыбаться, Брэйер достал из сумочки на поясе пластиковый квадратик и протянул Тайменеву. Тот взял документ и внимательно ознакомился с ним. Все складывалось как в фильмах о великих подвигах незаметных героев. Запаянное в толстый целлофан удостоверение гласило, что его обладатель, - полномочный эмиссар МСПЧС: Международной Службы Предупреждения Чрезвычайных Ситуаций. Слухи об этой фирме в разное время доходили до Тайменева. Говорили всякое: суперполиция; набор кандидатов производится в раннем детстве, воспитывают их где-то в Гималаях; имена работников известны только высшим чинам государств, и то не всех... И многое подобное. Для себя он давно решил: МСПЧС легенда для успокоения общественности. Или наоборот, для возбуждения того же общественного мнения, чтобы под прикрытием полуправды протащить какой-нибудь сомнительный проект, требующий более-менее широкого одобрения. Никак не думал он о встрече с представителем полумифической структуры. Мало ли сказок гуляет по миру. А обернулось вот как.
Откашлявшись после расправы с бокалом, Николай Васильевич проглотил кусочек ананаса и спросил:
- Но что вы делаете здесь, на крошечном островке? Отдых? Ведь ваша работа, я думаю, любит масштабы. Простой криминал вряд ли вас заинтересует. Например, пропажа археолога. Ведь так?
Спрятав удостоверение, Пол обрел внешнюю серьезность; Франсуа не обращал на них внимания, увлеченно пил и жевал, жевал и пил, не пьянея и не наедаясь. Марэн за столом всегда действовал как вечный застольный двигатель, образец для римлянина-аристократа эпохи упадка империи.
- Да, согласен, масштабы. Может быть, - Пол нахмурился, помолчал, сосредоточиваясь, - Конечно. Наш масштаб - преступления против человечества. Отсюда и особенности работы. В том числе и полномочия.
- Но причем все-таки остров Пасхи? - Тайменев никак не мог понять, каким образом он сам понадобился интернациональной службе, действующей в интересах планетарных, - Какое остров имеет отношение к глобальным преступлениям? Ведь планетарное, - это экология, всякие отравляющие вещества, бактерии, космос.
Франсуа внезапно остановил процесс поглощения содержимого столика и положил левую руку на плечо Николая.
- Я всегда знал, что ты далеко пойдешь, - Марэн разлил водку по рюмкам, - Предлагаю маленький тост за твое большое планетарное будущее, мой друг. Причем здесь остров, в самом деле!
- Я не вербовщик. Речь лишь о том, что мы можем вам доверять, - Пол, подчинившись насаждаемому Франсуа настрою, опрокинул рюмку в свой маленький бледный рот, - Как доверяем Франсуа Марэну. Подчеркиваю, мы ему доверяем, но не сотрудничаем с ним. Испытайте его на детекторе лжи, проверьте как угодно. Для вас, в силу полученного образования, особенностей национального воспитания, сказанное звучит непривычно. У вас исторический опыт утверждает: доверять можно только сотрудникам. Причем проверенным. Так? А?
- Я польщен! - пропустив национально-исторический укол мимо, ответил Тайменев, - Но какой вам прок от такого ко мне доверия? Если б я еще был преступником...
- К счастью, для вас такое практически невозможно. В том числе и по Ломброзо. Но замечу: все без исключения потенциалы нашего мира расположены на шкале вероятностей, не касаясь ее пределов, нуля либо единицы, то есть "да" либо "нет". Практически невозможное теоретически допустимо. Подозреваю, вы почувствовали ветер близости такого допущения.
Франсуа, выслушав столь поэтически построенное предложение, чуть слышно хохотнул, выражая то ли удовольствие, то ли иронию.
Пол продолжал:
- Вы, друг мой, оказались в таком сгущении событий, что поневоле будете замешаны в чем-нибудь. И не только по неосторожности. Пятачок-то очень мал, а уйти некуда. Но если другие участвуют в событиях в силу территориальной, так сказать, предопределенности, у вас причины иные: образ жизни и сфера личных приоритетов. Тут уж ничего не поделаешь, как ни сопротивляйся. Наш разговор вызван и тем, что вы уже находитесь в фокусе напряжений. И мы вправе предложить свою помощь открыто. О взаимности не будем, ведь мы... Как вы на это смотрите?
Тайменев задумался. Не так все просто, как диктует логика Пола Брэйера. Но надо согласиться: на острове неспокойно. Он, Тайменев, замечает одну сторону происходящего, даже частичку оной. Но где тут сферы общечеловеческие, глобальные? Что на малом клочке суши может иметь прямое отношение к каждому землянину? Или все-таки его ожидает элементарная вербовка? Правда, нет ни шантажа, ни подкупа, ни намеренного искажения информации, все вполне понятно.
Словно уловив его колебания и сомнения, Пол коротко спросил:
- Хотите еще данных? Вам ведь не хватает информации для принятия решения.
Николай молча кивнул.
- Хорошо. Все, что могу сейчас. В соответствии с первопринципом ненанесения вреда. Договорились?
- Договорились, - отозвался Тайменев.
- Тогда слушайте. Если что-то вам покажется не так, выслушайте сначала, а вопросы после.
- Действительно, остров Пасхи в политическом смысле почти равен нулю. Стрелка политической погоды на нем показывает "штиль". Журналистам тут не интересно, и потому они ударились в разгул. Остров предоставлен самому себе. И, таким образом, бесправен. Губернатор не имеет должного веса в столице, несмотря на связи и знатное происхождение. Финансы "Тангароа" решили все! Остров на сегодняшний день почти колонизирован этой так называемой научно-туристической фирмой. "Хамсин", ходящий под ливанским флагом, принадлежит "Тангароа". Ее экипаж - тоже. Еще год-другой, и все на острове, каждый клочок почвы, каждый камешек станут частью фирмы. Станут самой фирмой "Тангароа".
- Чем же это так плохо? - не удержался от восклицания Николай, - Ведь сколько сделано фирмой на острове, начиная с озеленения.
И тут же вспомнил слова Хету, - их созвучие с мнением Брэйера поразительно. Откуда такое сходство взглядов?
Пол понял суть вопроса Тайменева.
- Как ни парадоксально прозвучит для вас, я с полной ответственностью заявляю: подобные перемены в обществе, и не только в здешнем, практически всегда ведут к худшему. Внешне вмешательство выглядит как внедрение прогресса, подъема по восходящей линии. Думаю, для двухтысячного населения острова "Тангароа" может создать комфортабельнейшие условия. Приятная перспектива, по-вашему ведь так? Уже сегодня половина рапануйцев на постоянной или временной службе в фирме, - Пол сделал несколько маленьких глотков пепси-колы, - Добавлю к сказанному. Вся новая инфраструктура, в том числе очистные сооружения, склады и прочее, - в стадии завершения. Это и многое, слишком многое другое прячется в глубинах острова, в естественных и искусственных полостях и пещерах. Тоже плюс? Напротив гостиницы, что на островке птицечеловеков, под вашим любимым Оронго, можно с моря видеть туннели-входы. И сейчас, в эту минуту туда идет доставка оборудования. Что завозят, - никто не знает, ни рядовой туземец, ни губернатор. Вы не заметили туннели при обходе острова на "Хамсине", они открываются когда надо. Как и морские проходы к ним.
Мост, фуникулеры... В нескольких милях от кусочка рая, - Анакены, на северо-востоке, в стадии перевода в эксплуатацию пристань и аэродром в море. Невиданные сооружения! Взлетно-посадочная полоса способна принять не только "шаттл", но звездолет любой внеземной цивилизации. Я перечислил то, что бросается в глаза. Ради чего все это? Франсуа не смог найти подходящего разумного объяснения. Туристический бум, которого, между прочим, не будет, не сможет всего окупить и за сто лет. Кто стоит за немыслимыми затратами и чего они хотят? Но это вопрос не к вам, а ко мне...
Перед Тайменевым встала во весь рост фигура "Тангароа", могучая и уверенная в себе. По-прежнему без головы, без лица. Неужели и Брэйер не видит ее? Николай одернул себя: в чем тут проблема!? Через месяц он, раскрывая студентам законы исторического процесса, будет приводить примеры из прошлого и настоящего острова Пасхи. Зачем ему голова "Тангароа"?
- ... А к чему полное моделирование на острове древности? - продолжал развивать аргументацию Пол Брэйер, - Но вернемся к пристани и аэродрому. Видите-ли, их должны были завершить в прошлом году. Да внимание мировой общественности изменило направление работ. Потребовалась перегруппировка сил и средств. Они и у "Тангароа" не беспредельны.
Наряду с внезапным для фирмы давлением прессы начались необъяснимые задержки на строительстве плавучих сооружений. Подозрения пали на аборигенов, которые в основном и были заняты там. Ведущие специалисты, конечно, привозились, они, - свои. О туризме в то время и речи не было, кстати. Руководство фирмы отказалось от услуг рапануйцев, законсервировало работы на самом острове. Бросили все силы на пристань и аэродром. Рабочую силу доставляют с материка. Там теперь усиленная охрана, никто не может пробраться незамеченным ни с воздуха, ин под водой. В прошлом году приняли решение об организации туристического маршрута, закупили лайнер, - подчеркиваю, закупили, а не зафрахтовали! - и направили сюда. Вы наверняка заметили, что среди туристов много газетчиков и телевизионщиков по спецприглашениям. От них ждут "правдивой" информации по всему миру о благотворительной деятельности фирмы, не преследующей никаких закулисных целей. Сказанное, - не на уровне доказательств документального характера. Можете и не верить. У меня нет в кармане неопровержимых улик. Я пока не знаю ни одной фамилии, стоящей за вывеской.
А если обратиться к другим граням вопроса? Не станет ли яснее причина тревоги? С точки зрения геофизики, остров Пасхи, - система, равновесие которой налаживалось тысячелетиями. Кто гарантирует, что равновесие не сдвинется? Ведь планируется активное включение в жизненные циклы подземной неисследованной части острова, заполнение ее пресной водой, продуктами метаболизма, и кто знает чем еще. Пуп Земли! А ненайденные ценности? Что может храниться в забытых островитянами пещерах? Таких вопросов и дилетант наберет десяток-другой за час размышлений. Ясно, что фирму "Тангароа" эти проблемы не волнуют, а ведь там не дилетанты, они наверняка предварительно все прокрутили. В общем, фирма для меня большая загадка.
Но пойдем дальше. На островке действует известная нам солидная наднациональная группа, главная цель которой, - отыскать ключ к супервласти, к мировому господству. Обстановка на планете в нынешнее время такова, что ни экономическое превосходство, ни известные виды оружия такой власти в безопасном для властителя варианте не гарантируют. Означенная группа Икс проводит на острове предварительную рекогносцировку. Похоже, о "Тангароа" они не осведомлены, если только не служат ей прикрытием. И что они ищут на Рапа-Нуи? Что? Но пусть их!
"Мана! - сверкнула в сознании Тайменева мысль, - Вот что они ищут! Им нужна мана! Ключи к ней".
- Кроме группы Икс, - очень могущественной, об этом надо помнить, на острове находятся представители еще одного тайного синдиката. Обозначим его буквой Игрек. Видите, сколько набирается? А вы говорите: "маленький остров". Вторая группа не столь сильна как первая, но в хитрости не уступает конкуренту. У Икса и Игрека образовался симбиоз. Они знают друг о друге, но взаимное присутствие выносят спокойно, без обид. Парни из группы Игрек идут вслед за парнями из группы Икс, ступая след в след и стараясь выведать уже выведанное. А заодно прикрывают тех. Но пусть и их!..
Внимательно слушая Брэйера, Тайменев лихорадочно обдумывал собственные приключения в новом свете. Наверное, это свойство любого человека: искать в происходящем, даже в простом разговоре то, что непосредственно касается лично его персоны. Но говорить о своих неясных подозрениях не будучи уверенным... Пожалуй, это смешно. Да и какое он имеет право? Где основания? Прежде самому надо убедиться. Он доверял Полу, но... Тот оперирует явно проверенными фактами, просто не считает нужным всем делиться с ним, человеком случайным. Резонно. А что Николай предложит взамен? Мистику, почерпнутую из самых разных, не связанных между собой источников?
Тайменев все более склонялся к четкому выводу: миф пробивает дорогу в реальность. Похоже, мана, да и загадочные аку-аку не вымысел, не фикция. Только вот то, что дорога пробивается рядом с ним, в непосредственной близости, а иногда и прямо через него, не очень радовало.
- ...Все стремятся к благополучию в ближайшем будущем. Как можно быстрее! Каждый понимает благополучие по-своему. Средства и пути его достижения, - тоже по-своему, - Пол даже поморщился, очень, видимо, ему не нравилось, что люди все понимают и делают "по-своему", - В организации Икс решили: успех в Прошлом. Не в личном, а в общечеловеческом. Именно в мире исторической неясности видят они истоки всех тайн и загадок дня сегодняшнего. Уверен, что в "Тангароа" служат специалисты не хуже. И известно им не меньше.
Брэйер заставил Тайменева подумать о телепатии, о других причинах совпадения выводов у людей, думающих совсем по-разному. Чем дальше шел разговор, тем больше его поражал Пол Брэйер.
- Путь к психической энергии. Энергии, имеющей выход на бесконечность... Субстанция жизни! Вот оно, супероружие! Вот она, супервласть! Какими словами ни называй, есть за что бороться, за что платить.
Тайменев выхватывал из монолога Брэйера отдельные предложения, восприятие притупилось. Пол заметил скованность Николая и остановился.
Фантастика входила в повседневность, что требовало паузы. Франсуа не собирался вступать в дискуссию, Брэйер еще не сказал всего. Тайменев думал о колдовской силе слова.
Можно долго размышлять о беспокоящей тебя вещи, - и ничего! А как только выскажешь проблему вслух: все сразу меняется, и воздух делается другим, свежим и звонким. И нужно время, чтобы привыкнуть, только потом можно продолжать жить. Только вот по каким теперь правилам?
- Как видите, вопрос многосторонен. Человек, обладающий интеллектом, никак не станет отрицать всю его важность. Но действовать?! Нет! Ведь тогда придется признать миф былью, стать смешным в чьих-то глазах. Потому-то нет на острове Пасхи ни Интерпола, ни представителей прочих подобных органов. В том числе национально-государственных. Нужны доказательства, улики, наконец! Пока же у меня почти ничего! Требуется сказку превратить в прозу бытия, только тогда завертится колесо общественного реагирования. Мои возможности ограничены, а поле боя громадно и скрыто в миражах... Я ищу зацепку! Должен быть криминал! Теперь вы понимаете, почему я доверяю вам.
Пол возбужденно укорачивал фразы, сыпал восклицательные знаки.
- Должен быть криминал! Только концы они хорошо завязали. Мастера работают. Если я успею собрать доказательства, освоение острова будет приостановлено! А теперь подведем итоги. С двумя группами, их мы условно назвали Икс и Игрек, более-менее ясно. Они информированы пока хуже нас. "Тангароа", - очень темное пятно, ширма. Я рискую. Если меня раскроют, когда я влезу крутым парням во внутренности, меня выбросят с острова. В лучшем случае по варианту Робинзона. В худшем... Путей исчезновения много. А сценарий, неизвестно чей, уже работает. Пропали двое, по одному из групп Икс и Игрек. В наличии третья сила. В ней все дело! Она близка к финишу, об этом говорит решительность действий.
Детективная линия, обнаженная Полом Брэйером, смогла плотно скрепить фантастику и действительность, мифы прошлого и напряженную реальность предстоящего в понимании Тайменевым мира и собственной жизни. Через день после ночного посещения Оронго он отметил, что резко изменил способ восприятия окружающего. Детски восторженная любопытность сменилась аналитической трезвостью человека, понимающего, что за наблюдаемой панорамой бытия скрывается второй план. И этот-то второй невидимый план главный, он-то и определяет движение фигур перед глазами.
Вернулась подозрительность. Ведь, если исходить из информации Брэйера, по самым грубым прикидкам следует, что на острове никак не менее одного шпиона, диверсанта или бандита на километр квадратный. Слишком большая удельная плотность, и ее осознание заставляло смотреть на каждого предубежденно и настороженно.
Итак, эмиссар-детектив Пол Брэйер желает помочь ему, оказавшемуся в опасной близости от чужой игры. Зачем это ему? Ведь и сам не в безопасности. Бескорыстие, подобное бескорыстию Те Каки Хива? Игрек-туземец рассчитывал на выгоду в отношениях с Тайменевым, да не дали ему продолжить их. И Франсуа! Каков! - подчеркнутое спокойствие, нарочитая незаинтересованность. Как он ошибся во французе! Не случайно интуиция указывала то на взгляд, то на слово хитрого пьяницы.
Но пусть их, как выражается Пол. Если началась финишная драка за ману, то жизнь человеческая потеряла всякую ценность, как во времена каннибализма. А хотелось бы оказаться в числе первых... Да где искать? Не в подземельях же таится утерянная в веках энергия живого? Нет, не видит он системы. Как слепой, он рискует сломать ногу в первой же канаве. И если б только ногу. Они запросто уничтожают своих, что же говорить о нем...
Разобрав наконец свою походную сумку, наспех упакованную утром в Оронго Ко Анга Теа, Николай вдруг обнаружил, что фотопленка в его "Поляроиде" перемещена в правую кассету. Либо ее кто-то перемотал, либо он ухитрился ночью что-то сфотографировать. Последний вариант не исключался, и он решил побыстрее проверить кассету в фотостудии. Тем более, что фотостудией заведует островитянин - доверенное лицо губернатора Хету. Не будет лишних вопросов. Кругу приближенных Хету можно довериться.
Но добраться до студии оказалось непросто. Только он миновал круглую стену культурного центра, как среди бодро снующих в разных направлениях туристов, аборигенов, шпионов и диверсантов увидел руку, поднятую в приветственном жесте. Оглядевшись, Тайменев оставил последние сомнения, рука сигнализировала ему. Резко изменить траекторию передвижения? Оценив шансы, Николай понял напрасность попытки, - Эмилия умело выбрала время и место захвата. Он понял, что самообманулся, уверив себя, что на суше освободился от попыток Эмилии перевести их отношения в максимально приближенные к ее распаленным желаниям.
На "Хамсине" он ей сочувствовал: плывущий рядом мужской контингент не подходил ее непрерывно горящему темпераменту. Искатели экзотических приключений и на острове предпочитали водку-виски женским чарам. Да и островитянки привлекали их больше, чем тривиальные белые женщины. Так что он понимал ее, избравшую на роль морского любовника единственного трезвенника на судне. В море Николай устоял: общечеловеческий закон "Чем больше виски, тем красивее партнерша" на него не распространялся. Отвращение и страх для Тайменева всегда стояли рядом, находиться добровольно у их источника было выше его сил. "Что же такое делается?" - тоскливо спросил он себя, растерянно осматриваясь. Ведь остров не корабль, здесь столько развлечений, нет запретов и условностей плавания, природа наконец... Да и аборигены в сравнении со спутниками Эмилии по круизу выглядят как кинозвезды либо каскадеры рядом со случайными участниками массовки. Оставалось надеяться, что любовная тоска Эмилии за время пребывания на острове поутихла.
Но человеку свойственно ошибаться. Неразделенная любовь агрессивна; агрессия реализует себя обязательно, если не вовне, то вовнутрь, в зависимости от склада личности. Что, если Эмилия испытывала по отношению к нему настоящую классическую неразделенную любовь? Свои страдания она во что бы то ни стало желает разделить именно с предметом своей любви. Но она могла, предположил Тайменев, относиться к другому классу женщин, поведение которых сродни поведению алкоголика, которому для полного счастья всегда недостает одной-единственной бутылки виски, даже тогда, когда в его личном и безраздельном распоряжении полная цистерна "Белой лошади". В таком случае Николай для Эмилии играл роль недостающей бутылки. Своеобразный десерт! Не исключал он и третью версию. Почему бы ей не входить в число неучтенных шпионов-разведчиков одной из трех действующих на острове сторон? Не считая, конечно, брэйеровской МСПЧС.
И еще, - это помрачающее сочетание синего и красного! Неужели она не знает о существовании других цветов!
Он уже слышал ее чуть хриплый голос и напряженно искал пути немедленного разоблачения резидента международной мафиозной структуры, скрывающегося под образом Эмилии. От неравной борьбы с превосходящим противником его спас Теаве, староста Ханга-Роа. Он появился за спиной Эмилии, готовящейся к захвату близкой цели, понимающе улыбнулся и подмигнул Тайменеву, сделал непроницаемо вежливое лицо и предстал перед Эмилией в поклоне. Нет, есть все-таки для женщины вещи, действующие сильнее любви и даже страсти. Обостренный слух Николая позволил понять главное в испано-английской речи старосты: от имени всего местного населения он предложил Эмилии выступить в качестве модели фоторекламы. Как только до нее дошло, что население ею восхищено и пленено, она тут же позабыла о Тайменеве. Стало немного обидно, что от него так легко отказались. Но, представив, что могло произойти, не окажись поблизости Теаве с его сумасшедшей идеей, Николай облегченно вздохнул и вернулся в свою палатку, даже не подумав, откуда местному вождю известно о его отношении к Эмилии. Поглощенный мыслями о возможных планах итальянки, Тайменев никак не мог настроить себя на какое-нибудь полезно дело.
Единственное, чего хотелось, - поблагодарить Теаве. Маленький староста маленького острова выручил его вторично. Заботливая рука Хету не оставляла на любом расстоянии от губернаторской резиденции. Зачем ему?
10. У Преддверия.
Николай натянул спортивный костюм и отправился на песчаную площадку среди скал и камней, где проводил утренние тренировки вместе с детьми. На этот раз, что было крайне редко, ему пришлось разминаться в одиночестве: час для маленьких рапануйцев был слишком поздним. Для восстановления потерянной от нежеланной встречи с Эмилией внутренней энергии он выбрал несколько упражнений из школы "Чой", - Змея.
Плавно перейдя в низкую стойку, Николай представил перед собой Эмилию во всем ее фиолетово-красном блеске с удостоверением резидента иностранной разведки где-то среди бельевых кружев, пружинисто откатился назад и резким броском вперед нанес ногами сокрушающий удар по щиколоткам резидента. Получилось неплохо, но противник устоял, невозмутимо продолжая посылать воздушные сине-красные поцелуи. Только после пяти минут напряженной борьбы врага удалось нейтрализовать. Эмилия мужественно признала свое поражение и исчезла в быстро темнеющем небе.
Освободившись от наваждения, Тайменев проделал несколько упражнений на концентрацию внимания и закончил тренировку.
В палатке стояла тишина. Николай прошел за полиэтиленовую ширму санотсека, постоял под холодной водой, обмотал бедра полотенцем и на выходе столкнулся с Франсуа.
- Прости, Франсуа. Что-то я не совсем в себе.
Тот хмыкнул в отвислые усы, потирая ушибленный бок.
- Бьян! Все бьян, друг мой. Но если ты не в себе, то где же ты? - заинтересованно спросил он.
- Где? Я везде. И нигде. Вот так сегодня получается.
- Следовало ожидать. Встречи с Эмилией для тебя никогда не проходили бесследно.
- Но откуда тебе известно? Передали по радионовостям? И я уже в центре внимания средств информации не только тайных?
Франсуа снова хмыкнул.
- Боюсь, Эмилия способна одна заменить все средства, как тайные, так и явные. Хочешь совет? Он может спасти твою драгоценную жизнь.
- Получить жизнь бесплатно? Кто же откажется? Давай совет.
Франсуа запустил пухлую руку в обширный карман своих объемных брюк. На ладони лежала деревянная статуэтка.
- Женская мафия вездесуща и всесильна. Она принудит тебя выкинуть белый флаг. Не забывай, впереди долгий обратный путь на "Хамсине". И бедный философ Василич Расейский пойдет в сладостный плен. Если не хочешь этого, обзаведись немедленно своей паа-паа. У тебя на груди висит деревянный амулет. Но он явно российский, не тот. И она, только она, твоя паа-паа, защитит тебя. Вот видишь, у меня висит, - Франсуа ткнул толстым пальцем себе в голую грудь, где на веревочном шнурке висела моаи паа-паа, деревянная статуэтка, изображающая женскую фигурку с гипертрофированными половыми признаками, - Это ее портрет один к одному, моей драгоценной паа-паа. Ты пока трагически холост. Чтобы хоть как-то помочь, дарю тебе моаи кава-кава, - Статуэтка с ладони Франсуа перешла в руки Николая: знакомый ему тип "длинноухого", стоящего в выжидательной позе, - Пусть тебе будет стыдно за недоверие к другу. А этот дядя Кава-Кава подскажет тебе верную дорогу, холостой ты мой и кое-где драгоценный даже... Отметим, однако...
Исчерпав, видимо, энергетический ресурс, Франсуа открыл холодильник и достал банку пива.
Николай обратил внимание, что на животе Франсуа на более длинных шнурках уютно устроились еще два куска дерева: символ Луны Реи-миро в виде полумесяца с человеческими физиономиями на рогах, и тахонга, - деревянное яйцо с вырезанным на нем каким-то изображением. Франсуа явно впадал в язычество, обвешиваясь амулетами. Впрочем, в случае с Франсуа трудно было судить сразу верно о чем-то; он, по мнению Николая, был полон противоречий и загадок.
Вот и теперь... Всего лишь миг, но какой! Брошенный из-за цветной банки пива неясный, непривычный взгляд искоса. Будто выглянуло жало, до того скрытое, кольнуло легким прикосновением, - и как не бывало его. Взгляд человека, знающего злобу и зависть. Показалось? Конечно!
Николай решительно отказался от создания цельного образа Марэна. Не по силам. Тот близок и положительному эмиссару международной службы предупреждения чрезвычайных ситуаций, и подозрительным личностям с лайнера, и местным. Везде он свой, каждому товарищ и друг...
Проявить фотопленку Тайменеву удалось к завершению следующего дня, занятого с утра прогулками и пляжем; под мудрым руководством Марэна время прошло весело и бестолково.
Почти вся пленка оказалась засвеченной. Но несколько получившихся кадров заставили фотомастера со сложным длинным именем при вручении выполненного заказа посоветовать никому их не показывать. При этом он смотрел на клиента со смесью испуга и любопытства на лице.
Театра теней, как он и ожидал, снять не удалось. Неужели стрела времени летела во сне? Удивительно, что затвор фотоаппарата время от времени включался; как такое получилось, оставалось загадкой, ведь лунатизмом он не страдал. На четырех удавшихся снимках в центре святилища стояла легко узнаваемая статуя. Та самая, что находится за тысячи миль отсюда под надежной охраной в Британском музее. Контур статуи окутывала мощная цветная аура. Изображения радуги и солнца на каменной спине почему-то черно-белые.
Положив снимки на дно дорожного чемодана в пакет с фотографиями лжеаборигена Те Каки Хива, Тайменев задумался. Хорошо, что фотомастер не будет болтать. Излишнего внимания Николаю не надо, и без того хватает опеки. Хранить такие снимки в палатке становилось рискованно; надо бы их передать временно губернатору либо старосте. Они поймут.
Близится завершение отпуска. Пора подводить итоги, а он все больше увязает в трясине необъяснимых событий, непонятных вопросов-проблем. Да, по возвращении домой впечатлений хватит очень надолго. Только вот дом стал казаться столь недоступным, что иногда делается просто страшно.
В последнее время все идет не так. И, самое примечательное, не представляется возможным избежать ненужных осложнений либо как-то изменить происходящее. Совсем непохоже на отпуск. Вроде как он на выполнении особого задания, которое ему объяснить толком не успели. И уехать досрочно нельзя и ничего не придумать!
С пляжной полосы хорошо виден "Хамсин", стоящий на внешнем рейде за искусственным молом. Экипаж готовит судно в обратный путь, завершая присоединение острова Пасхи к морским магистралям. Вскоре сюда можно будет летать самолетами. Пока же остров для Тайменева своеобразная зона без спецрежима и надзирателей. Выбраться отсюда в большой мир можно или на камышовой лодке, - они считаются надежнее прогулочных яхт, - или на проходящей мимо субмарине. Для первого пути у Тайменева не хватало героизма, а что касается второго, расписание прохождения подлодок не было известно. Разве что обратиться за содействием в одну из группировок, Икс или Игрек, есть из чего выбирать.
Остается одно, - занять себя на оставшиеся дни так, чтобы не оставалось времени для переживаний. Самый крутой способ отвлечься: бар-ресторан... Рецепт гениально прост и миллионократно проверен: день максимального веселья, за ним день максимального страдания. Регулярная проверка закона природы, гласящего: чем лучше вечером, тем хуже утром.
Обойти похмельный синдром можно только превращением его в очередное возлияние. И вот так, в новоприобретенном ритме день за днем, день за днем... И не заметишь, как окажешься в родном воронежском наркодиспансере.
Рецепт, к сожалению, не для него. Или к счастью, кто знает. Он и малейшее отклонение от физиологического равновесия, тот же банальнейший насморк, переносит как трагедию тела и духа. А уж похмелье, - и говорить нечего.
Или пойти к Брэйеру, попросить себе секретное задание? Прошу, так сказать, направить меня на передовую невидимого фронта с личным оружием в руках!
Есть еще один интересный вариант: заняться исследованием предметов, источающих ауру. Но для того нет ни соответствующих приборов, ни методики. Разве что взять в медцентре стетоскоп и прослушать пару исполинчиков, вдруг у них внутри что-нибудь да зашевелится.
Куда ни глянь, всюду безвыходный тупик. Суперлабиринт, капкан, а не остров. Прав-таки Ко-Ара-а-те-Хету, губернатор Те-Пито-о-те-Хенуа, Пупа Земли. И прав по большому счету! Надо, надо менять подход к жизни, слишком он у Тайменева технологичен, несмотря на обилие эмоций. Нет ни фантазии, ни элементарной раскрепощенности. Надо же так закомплексоваться в процессе образования-воспитания! Отсюда и барьеры непонимания да бездействия.
В конце концов уставший от бесплодных дум, он решился противопоставить собственному формально-диалектическому способу мышления нечто иное. "Нечто иное", - вот и все, что он пока мог сказать о том новом, которое должно заменить старое в сознании. А оттуда преобразовать жизненную практику. Николай ужаснулся своей героической отчаянности; задачка явно энциклопедическая, а он обычный дилетант в нужных областях.
И в остальных полнейший невежда. Что он может? Формальная логика, диалектическая логика... Два конца одной палки, непрерывно бьющей человека. Что есть формальная? Выражение диалектической в определенных, заданных здравым смыслом условиях. А диалектическая? Продолжение формальной при снятии известных ограничений. Известных... А мир неизвестен. Потому как будучи бесконечен во всех смыслах и направлениях, предполагает и предлагает четвертое, пятое и другие измерения. В том же сознании и поведении.
В конечном счете сознание индивида своеобразное отверстие-диафрагма на пути потока информации. В потоке, - все мыслимое и немыслимое! Человек берет и использует ровно столько, сколько способна пропустить его диафрагма, имеющая тенденцию к сокращению. Короче говоря, уровень интеллекта зависит от размеров и формы этой диафрагмы, которую мы называем сознанием. Подсознание же, - все, что остается по ту сторону невоспринятым, непропущенным в область осознания.
У одних людей диафрагма побольше, у иных - поменьше. Один научился ее раздвигать, используя инсайт, медитацию, прочие техники. Другой предпочитает уменьшать пропускную способность, так ему удобнее и выгоднее, так меньше проблем. Кто-то просто делает вид, что у него диафрагма весьма мала, и не надо потому предъявлять к нему большие претензии. Не зря говорят: обезьяна не желает болтать по-человечески под одной причине, - чтобы не стать рабом человека... Маска прирастает, делается вторым лицом. И любая фальшь добавляет чужеродные черты к новообретенному лику. Приходит час, истинное лицо забывается и обладателем...
"Хватит спекулятивных измышлений! - остановил себя Тайменев. - Вернемся. Условия задачи известны. Есть условия, что прекрасно. А нужны ли они, условия? Может, без них проще? Но не будем спешить".
Как бы поступил на его месте человек ученый? Ученый с большой буквы, столп и поддерживатель, атлант и кариатида современной научной технологии и современной технизированной научной мысли? Как бы он поступил на месте Тайменева Николая Васильевича, оказавшегося волею суровой судьбы в условиях неординарных, не соответствующих его статусу в обществе? С чего бы начал академически благообразный творец цивилизации?
Во-первых, "творец"-технолог создал бы систему. Вырезал бы из происходящего кусочки, рассек живую целостность бытия эфемерным скальпелем анализа; а затем расположил элементы в ином, понятном ему беспорядке. Потом царь и венец собственного мира, он нашел бы особо важные узлы, связи, отношения... И, уцепившись за оные, двинулся бы наш венценосный академик в поиски причины, не подозревая, что сам же и конструирует желаемое, подгоняет задачку и процесс ее решения под готовый или нужный ответ. Ведь все ответы на все будущие вопросы уже заложены, хранятся в нем.
А разве не так? Все мы желаем выглядеть демиургами, кузнецами личного и общенародного счастья. Тайменев грустно усмехнулся: ведь и он ничем не лучше. И он всегда старался извлечь на свет механизм внутреннего действия, двигатель причин и следствий.
Как ни странно, получалось! И не только у него. Сотворишь конструкцию, - и машина заработала!
Причины порождают следствия, в ходе следствия раскрываются причины. И не имеет значения, кто человек по профессии, по предназначению: следователь прокуратуры, химик, инженер-механик, доктор-врач, революционер... Имеет значение, играет роль то, что он тут же предлагает соотечественнику, согражданину, сопланетнику ключ, открывающий запертые двери. И подводит к этим запертым дверям. И неважно, что справа-слева от двери свободно, иди прямо и все! Ключ-метод, ключ-способ, ключ-рецепт, ключ-учение, ключ к одной двери, ключ универсальный... Где ключ, там и замок! Начинаются эксперименты по открыванию-закрыванию, меняются условия, снова встают вопросы, приходят новый хирург, демиург, доктор философии, кандидат права... Приходит, ищет, находит, вручает.
Открываем, радуемся, восхваляем, закрываем. Процесс идет. Называется процесс прогрессом.
"Успех" здесь, - в наличии методологии. Она всегда имеется, сознаешь это или нет. У сторонников анархии программы действий часто более разработаны, чем у приверженцев партии, открыто двигающей свою четко определенную платформу.
Тайменев усмехнулся: прав и еще раз прав Хету, обвинив его в однозначности мышления! На самом деле, - мысли-то текут штампованные, будто взятые из газетных страниц. Нет, не быть ему писателем, не сможет он увлекательно рассказать ни о своей жизни, ни о других судьбах.
Предвечерний час принес холодок, а с ним и Франсуа. То ли под влиянием неожиданно прохладных сумерек, то ли обрадованный приходом товарища, Николай вдруг принял внезапное для самого себя решение.
Не слушая марсельца, он быстро вытащил чемодан, вынул пакет с фотографиями и протянул ему.
- Не знаю, что и сказать. Материалы не для посторонних. А для... Ну, ты знаешь для кого. Надо сохранить, а у меня нет условий. Да не тебе объяснять...
Франсуа понимающе кивнул, и даже не удивился, словно Тайменев ежедневно вручал ему секретные материалы. Только чуть улыбнулся, сощурив усталые в красной сетке глаза. Николай облегченно вздохнул, словно Сизиф, с которого сняли проклятие.
Марэн через несколько минут исчез. Николай заснул блаженным сном ребенка. Всю ночь у кровати роились теплые ласковые сновидения. Проснувшись, не открывая глаз, Николай улыбнулся сам не зная чему, потянулся несколько раз всем телом. Вставать не хотелось.
Легкость утреннего освобождения проникла глубоко в мозг, расширилась диафрагма сознания. Память, разбуженная внутренним импульсом, вернула его на вершину Рано-Као. Тайменев увидел серо-зеленый остров с рассыпанными по нему золотыми отпечатками солнца, но не успел рассмотреть детали ландшафта. Неведомая сила подняла его в воздух и он застыл высоко в небе ястребом, высматривающим на земле добычу. В поле зрения предстали две линии, скрещенные под прямым углом. В перекрестии пульсировала, то наливаясь сочным оранжевым цветом, то почти угасая, точка, обведенная кружочком. Точка вспыхнула очередной раз, - и пересеченные линии разошлись, затем соединились, образовав замкнутую фигуру. Тайменев отметил: проекция усеченной пирамиды, трапеция. Трапеция охватила контур острова и застыла. Освеженная память услужливо подсказала: он видел такую фигуру совсем недавно. Схема на скале близ храма в Оронго, "закатная схема"! Ведь у него еще тогда намечалась разгадка, не хватало малости. Итак, стилизованное начертание острова Рапа-Нуи в перекрестии внутреннего прицела и "закатная карта", - одно и то же!
Остаточный сон испарился моментально. С криком "ура!" Николай вскочил с постели и принялся бегать по палатке, наталкиваясь на столик, кровати, стулья. Как он раньше не догадался: ведь перед ним открылась древнейшая карта острова! Древнейшая, а потому ценнейшая, великолепнейшая, замечательнейшая карта!
Он больше ничего не видел. Схема стояла перед ним, заслонив все. Мысленно Тайменев наложил схему на скале на фотоснимок острова с высоты, подаренный Те Каки Хива. Вот оно! Последние сомнения отпали. Все стало ясно как никогда, как никому.
На одевание понадобились секунды. Отвлеченное от всего постороннего, сознание Тайменева занялось главным: отождествлением обозначений на древней карте с реальными объектами на поверхности сегодняшнего острова. Дело сразу пошло как надо, хотя за столетия ландшафт претерпел значительные изменения.
Правда, Тайменев работал с фотоснимком, запечатленным в памяти, что не исключало ошибок. Многие знаки ничего не говорили, при их наложении на снимок не находилось ничего примечательного, кроме голого базальта либо желтой травы. Потому он решил сделать вначале привязку по главным направлениям. А там станет яснее, на что нацелиться. В одном Николай убежден, - карта пришла не зря и он обязательно что-нибудь обнаружит. И обязательно важное.
Что не поддалось уничтожению временем и человеком, так это вулканические жерла. Привязавшись к ним, мысленно используя масштабную линейку, Тайменев смог более-менее точно сориентировать "закатную" схему. Оставалось выбрать, с какого значка начинать практическое изучение местности. Хотелось наткнуться на что-то неординарное. Скажем, на пещеру, не тронутую грабителями и битком набитую табличками с говорящим деревом кохау ронго-ронго. Он уже перебирал их мысленно руками, ощупывая вырезанные неведомым писцом иероглифы.
Пол Брэйер надеется: глубины острова скрывают невероятные клады.
И Тайменев преподнесет ему их!
Где же печка, с которой плясать? Времени на рекогносцировку всего острова не оставалось. "Хамсин" стоит под парами. Найти бы центр, объединяющий все значки в систему.
Центр! Вот ключевое слово! Надо найти центр карты, и по нему, - центр острова. Каков он и как обозначен? Смысловой, стягивающий к себе все остальное? К примеру, Харе-пуре в Оронго. Или геометрический. На схеме он может выглядеть как-то особенно, неповторимо. Или напротив, скрыт рядовым значком. Масса вариаций на тему... Смысловой центр едва ли удастся расшифровать, за ним может скрываться все что угодно: от главного храма острова до малого исключительно важного предмета, который для него, человека постороннего, будет абсолютно ничего не значащим и потому невидимым. Путь поиска в этом направлении бесперсперспективен, надо быть человеком той культуры, надо знать заранее...
Жаль, что не гений! Единственный доступный ему инструмент, - упрощенно-математический способ анализа. Помнится, в школе на уроках геометрии он имел отличные оценки за красоту построения и оригинальность стереометрических фигур. Не зря же! Будем исходить из внешних очертаний. Не случайно кем-то выбрана трапеция. Проекция усеченной пирамиды... Усеченные пирамиды любили строители инков, майя, ацтеков. Встречаются они и в Междуречье. Теперь нашлась на острове Пасхи. И кто нашел?!
Если разделить трапецию пополам, линия раздела пройдет через основание храма на северном берегу, далее на юг через вулкан Рано-Арои, затем через единственный на Рапа-Нуи источник пресной питьевой воды. Там в эвкалиптовой рощице небольшая овцеферма. Южнее на местности ничего примечательного. На "закатной" карте недалеко от родника, - кружок с точкой посредине. Точка, которая активно пульсировала оранжевой мигалкой в полусне. Если оценить расстояние от точки до верхней оконечности линии, разделяющей трапецию пополам сверху вниз, и от точки до нижней базисной линии, получаются равные отрезки. Похоже, он на верном пути. Или на одном из верных путей поиска.
В таком случае долой сомнения! В дорогу! От лагеря местечко Вайтеаа, как называлась овцеферма, находится примерно в трех километрах. Вначале идти придется в гору, поднимаясь по склону Рано-Арои. Последняя треть пути представляет спуск на юго-восток. Тайменев предполагал, что под знаком "кружочек с точкой" может ничего не обнаружиться, и ему просто не удастся точно сориентироваться и найти "нечто". Несомненно, на поиск уйдет несколько часов.
Он поднял руку: стрелки показывали начало девятого. Утренняя свежесть уступала место теплому ветерку. Исчезла дымка над отдаленной вершиной Катики на миниполуострове Поики. Памятуя предупреждение Хету и вообще обстановку на Рапа-Нуи, стоило предупредить хоть кого-нибудь, но не хотелось тревожить озабоченных своими делами людей. Ведь он может возвратиться поздно вечером и спровоцировать поиски самого себя. К тому же... Да, если без лукавства, он не желал делиться ожидаемым открытием. Но осуждать себя некогда!
Если бы знать, что искать! И если б было достаточно времени. Отплытие послезавтра. Если сегодня повезет... А если нет, шансов не остается. Не остается, несмотря на то, что волей провидения Тайменев, - первооткрыватель "закатной" карты.
В невеселом настроении, забыв о том, что и самому надо подготовиться к отъезду, он все-таки решил навестить губернатора и сообщить об открытии. У туристов сегодня экскурсия к вулкану Рано-Рараку, вернутся к обеду, не раньше, никто не помешает. Пройдя по пустынной улице к резиденции, Тайменев увидел: государственный флаг приспущен, что означало, - губернатор отсутствует. Поколебавшись, Николай открыл дверь в приемную.
Прилизанный секретарь сидел в знакомой позе за огромным столом. Под потолком медленно вращались лопасти вентилятора, тихонько журчал кондиционер. Секретарь внимательно изучал разложенную на столе географическую карту Тихого океана. Возможно, он пытался отыскать на ней родной остров. Холодные и теплые потоки, сменяясь, причудливыми траекториями обходили пространство комнаты, шевелили бумаги на столе. Лениво и важно подняв холеную голову, не меняя выражения глаз и лица, Вае Ара отсутствующе-вежливо выслушал Тайменева, церемонно кивнул в знак согласия и вернулся к изучению карты. На сообщение Тайменева о находке он не отреагировал никак, на просьбу доложить губернатору ответил холодным блеском в глазах.
От смены холодных и теплых течений засвербило в носу, запершило в горле. Еще этот слащаво-недоступный чиновник: и действует раздражающе, и веры ему никакой. Жаль, с Хету не удалось поговорить. Придворный цербер может и позабыть о просьбе Тайменева. Николай быстренько вытащил из нагрудного кармана носовой платок, зажал нос и выскочил на свежий воздух. Дважды чихнув, он направился домой. Подойдя к палатке, вспомнил, что умудрился насорить в канцелярии. Вот до чего довел его лощеный абориген. Стало неприятно, он не любил оставлять за собой мусор, а на чистом узоре линолеума приемной остался клочок бумаги. Тот самый листок из блокнота, на котором кусочек "закатной" схемы. Ладно, из-за такой мелочи едва ли стоит возвращаться. Да и секретарю полезно лишний раз нагнуться и прибавить себе здоровья. Глядишь, характер изменится к лучшему. А тут еще запах горелого опять. То ли от сожаления по поводу отсутствия Хету, то ли от чиха... Ну что за напасть?
...Если знать, к чему приведет то или иное решение, люди сильно задумывались бы, прежде чем сделать простой шаг. Каждый поступок цепляет в будущем какое-то следствие, одно из массы вероятных. Человек не электронная машина и не в силах просчитать тысячи возможностей и выбрать верную. Причины и следствия меняются местами и сплетаются в сознании, если оно пытается в них разобраться. Быть может, если бы Тайменев вернулся и поднял выроненную им бумажку сам, то его судьба сложилась бы по-иному... Но как Николай Васильевич мог знать заранее?
Сложив в сумку нож, спички, свечи, фонарик, фотоаппарат, термос с кофе и фляжку с водой, Тайменев вышел из палатки и огляделся.
Впереди, - четырехсотметровая зубчатая вершина Рано-Арои. Позади, по ту сторону туристического лагеря и административного городка, зелеными посадками спускается в море терраса долины Анакена. Вулкан Рано-Рараку отсюда не просматривался: вид на древнюю каменоломню перекрывается несколькими вершинами. Там, скорее всего, и губернатор Хету. Все-таки последний полный день пребывания на острове первой тургруппы.
Оставляя вулкан Рано-Арои севернее, Тайменев заскрипел щебнем, не жалея старых кроссовок. Трава росла оазисами, чередуясь с наносами песка и кучами неизвестно откуда взявшегося колотого камня. Ко времени подхода к краю эвкалиптовой рощи, скрывающей домики пастухов и загоны для овец, рубашка его пропиталась потом.
Теперь требовалось повышенное внимание, метров через пятьсот следовало ожидать каких-нибудь примет. Каких и чего? Иди туда, неизвестно куда, найди то, неизвестно что. Как в сказке. А для успеха в сказочном деле требуется еще и удача. Тайменев присел в тени одного из деревьев и, смеясь в душе над собой, воззвал к удаче, живущей не на Земле.
...Ноги гудели. В который раз он крутил спираль: и по часовой стрелке, и против нее, раскручивал ее и закручивал. Всюду скалы, скалы, скалы: уступами, сбросами, уклонами, россыпями осколков. На них и между ними, - песок. Редкие бедные кустики в обрамлении худосочной травы. И ничего больше. Бессмысленно! За прошедшие десятилетия тут столько изменилось, столько ног прошло по этим местам.
Николай Васильевич устал от безнадежности и в изнеможении сел на камень, показавшийся удобным для отдыха. Очертаниями он напомнил тот, что послужил ему креслом в день прибытия на остров. Нервы гудели натянутыми сильным ветром телеграфными проводами. Вынув нож, он принялся с яростью бросать его раз за разом в выступ скалы в двух метрах напротив. Лезвие высекало искры, нож отскакивал так, что Николай доставал его не вставая. Понимая, что нож мог отскочить и бумерангом, он заставлял себя концентрироваться. Это помогало сбросить нервное напряжение. После сотого или тысячного броска нож не вернулся. Рукоятка его торчала из камня, лезвие вошло в монолит скалы полностью.
Он улыбнулся: то же надо так ухитриться, - попасть в трещину. Иллюстрация к теории вероятностей. Поднявшись с камня, Тайменев решил возвратиться в лагерь. Поиск потерял привлекательность, нервная дрожь хоть и прошла, тело по-прежнему чувствовало усталость. Претензии на скорый успех, - да и вообще на успех, - рассеялись как дым на ветру. Оптимизм хорош, когда в наличии время и условия. Настроившись на поражение, он взялся за пластиковую ручку и тут же рука легко подалась вперед. Пульс вновь застучал в висках. Неестественно: трещина в камне чересчур большая и глубокая.
Так Тайменев обнаружил заложенный строителями вход в пещеру. За годы от смены температур и ветров между камнями входа образовалась щель, присыпанная песком и земляной пылью. Природная маскировка сделала ее незаметной для любопытного взора. Только случай помог отыскать тщательно замурованный вход. "Ищущий да обрящет", - радостно прошептал Николай.
Итак, все-таки пещера! Неважно, что в ней, большая она или маленькая. Она есть, и все! И ее никто до него не нашел. Пусть даже в ней ничего нет. Главное: он убедился в правильности своей гипотезы относительно "закатной" карты. Карта реальна и скрывает за своими обозначениями действительные вещи. Прав Брэйер с детективной интуицией: именно там, в естественных и искусственных, в сочетающих оба качества полостях внутри острова Пасхи сокрыты ответы на многие вопросы.
Осознав, что обнаружил уэллсовскую дверь в стене, Тайменев задумался: как дальше-то быть? Заняться поиском на местности других знаков? Но так хочется посмотреть, что внутри пещеры!
Решение не состоялось: невдалеке раздались голоса, веселые и возбужденные. Кто-то приближался. Тайменев едва успел прикрыть щель в камнях, как увидел группу знакомых ему туристов. Выходит, не все дисциплинированно выполняют предписания администрации круиза, он не одинок в своих блужданиях по острову.
Это были "летучие голландцы", как называли пятерых путешественников из Нидерландов за любовь к экзотике и нескончаемую изобретательность в самовыражении. Основой тому служил их характер, самолюбивый и задиристый, а также финансовая состоятельность вкупе с молодостью, лишенной знания меры. Все пятеро, увидев Тайменева, тотчас перестроились и перешли с неразборчивого шумового оформления местности на упорядоченное производство звуков.
- Да живет остров Пасхи! Никаких Пупов! Слава Роггевену и Хоту-Матуа, великим голландцам и первым пасхальцам...
Далее они продолжали в том же духе. Еще во время плавания на "Хамсине", случайно узнав, что первооткрывателем Рапа-Нуи был их соотечественник Роггевен, что это он в 1772 году, приплыв к острову в пасхальный день, назвал его островом Пасхи, они начали требовать официального признания адмиральских заслуг. Об этом говорили надписи на их рубашках и спортивных трусах, лозунги на кепи и даже на обуви.
Прибыв на остров и немного разобравшись в его истории, они объявили первого "длинноухого" короля-инку Хоту-Матуа коренным голландцем, цивилизатором-путешественником.
В политику они не рвались, флаг Чили на флаг Нидерландов над резиденцией губернатора сменить не пытались, но требовали в долине Анакена воздвигнуть памятник Роггевену, а бухту назвать его именем. Кроме того, портрет великого Роггевена, размерами подобный портретам великого кормчего Мао, обязан был встречать гостей и жителей острова во всех ключевых местах, будь то деревня Ханга-Роа или каменоломня у Рано-Рараку. Об Оронго они ничего не знали.
По утрам патриоты-голландцы с опухшими лицами и красными глазами, кряхтя и постанывая, садились тесным кружком на корточки вокруг ближайшей к лагерю статуе и кланялись ей рядом с предварительно разведенным небольшим костром. С этой церемонии они начинали каждый день, считая, что именно такую картину наблюдал Роггевен в утро открытия острова. И что удивительно, утренняя процедура рядом с каменным гигантом помогала им прийти в себя значительно быстрее и эффективнее, нежели ортодоксальные методы отрезвления и избавления от похмельных страданий, используемые остальными, далекими от духа Роггевена туристами. В течение дня летучие голландцы периодически включали голосовые связки на полную мощь для прославления соотечественника и обретения аппетита.
Сейчас они направлялись в сторону лагеря и Николаю не оставалось ничего иного, как присоединиться к ним. Пока он шел с летучими голландцами к палаткам, они приняли его в компанию, посчитав своим сторонником, ищущим места для постаментов их кумиру. Тайменеву излучаемые роггевенцами децибелы отзывались к концу пути гудящим колоколом в голове. Пьяные голландцы шли на обед и не желали расставаться с Николаем, каждый "свой" человек был у них на счету. Окружив его, они все разом знакомили его с обеденным меню. Представив себе их стол, Николай Васильевич ужаснулся. Стало понятно, почему они так шумят и много бродят. Чтобы переработать, сжечь, усвоить столько деликатесных калорий, надо было орать и орать, собирая вокруг себя восторженные толпы маленьких аборигенов. Потом снова заряжаться, и так по кругу. Нет, несмотря на то, что по физической подготовленности Тайменев превосходил пятерых как в отдельности, так и вместе, такого ритма он не выдержал бы и один день. Да и планы не совпадали с намерениями новоявленных друзей. Спасение пришло само.
11. Знаки Близости.
У подхода к палаточному лагерю их встретил староста Теаве и умело переключил внимание "летучих голландцев" на себя, позволив Николаю незаметно исчезнуть из поля их зрения. А с глаз долой, - из сердца вон, говорит народная мудрость. Маленький юркий староста, достойный потомок "короткоухих", выдающий себя за прямого наследника Хоту-Матуа... Спаситель и освободитель... Сначала Эмилия, причем дважды, теперь вот "летучие"... Заботливая рука губернатора... Не исключено, опека нравится и самому старосте.
До сегодняшнего дня Тайменев встречался с вождем несколько раз, но мимоходом, неосновательно. И когда тот предложил вместе пообедать, Николай согласился. Староста, несмотря на малый рост и неприметную брэйеровскую внешность, заинтересовал его. К тому же о многом хотелось расспросить.
Внутренне Тайменев примирился с тем, что загадки острова предстоит разгадывать не ему. А Теаве, безусловно, знает много такого, что неизвестно на Большой земле. Вдобавок Николай сильно проголодался. Обед организовали на свежем воздухе в тени козырька образцово-показательной пещеры. Поскольку в дневное жаркое время большинство гостей и хозяев острова стараются отдохнуть, им никто не мог помешать. Само собой подразумевалось, что люди вождя позаботятся об их безопасности и спокойствии во время трапезы.
Приятно побыть под сенью сильного мира сего, будь он просто староста ограниченного контингента соплеменников, привыкших к поклонению. Все-таки человек, - существо, неспособное организовываться самостоятельно во всем и всегда.
Пока шли к пещере, вождь задавал вопросы Тайменеву и себе.
- Сеньор, а вот что означает название парохода? Ведь "Хамсин", - что-то да значит?
- Значит, - серьезно отвечал Тайменев, догадываясь, что староста проводит предварительную подготовку, настраивает собеседника на серьезный разговор. Исключительная мягкость и тонкая психологичность островитян восхищала Николая Васильевича, - Причем значит дважды. Арабское название. Хамсин - числительное, пятьдесят. Половина от ста, фифти. А еще хамсином называют ветер пустыни, дующий ежегодно летом в определенное время и несущий опаляющий зной, песок и пыль. Пыль, несомая хамсином, так тонка, что проникает и туда, где щелей и вовсе нет. Дышать во время хамсина становится проблемой.
- Вездесущий неприятный хамсин... А вот вы знаете, что значит имя Тангароа?
- Вы имеете в виду знаменитую фирму? - спросил Тайменев.
- Фирма... Фирма взяла чужое имя, у нее нет своего. Тангароа у полинезийцев, - небо и радуга. Этим именем наши предки называли вездесущий дух, творца...
Теаве рассказывал о значении имени и слова Тангароа для его народа, пока они не подошли к пещере. У входа на плоском камне был сервирован обед на двоих по-европейски, но поблизости Тайменев никого не заметил. Чувствовались дисциплина и выучка, как при дворе багдадского халифа.
Они легли на теплый песок рядом с камнем-столом. Дав гостю сбить чувство голода, вождь продолжил беседу.
- Вы так и не вспомнили, как к вам попал дракон? Так и должно быть, не вспоминайте, не мучайте себя, статуэтка выполнила свою задачу, она привела вас к нам на Рапа-Нуи. Ваша мана пробудилась и концентрирует нужное в вашем сердце. Вы меня понимаете? Многие считают ману выдумкой и смеются, но тем хуже для них.
- Нет, я не из смеющихся. Я вот перевожу ваше слово на свой язык и ищу соответствующий термин. Более привычный. Думаю, мана, - психическая энергия, создающая биополе. Она имеется у каждого живого существа. Считается, можно психической энергией управлять, в том числе увеличивать ее. Мне кажется, у ваших статуй с непонятным положением рук поза медитации. А медитация служит цели овладения внутренней энергией.
Староста довольно улыбнулся, его неяркое, неприметное лицо осветилось. Николай поразился переменой, еще раз утвердившись в мысли: никогда нельзя определить суть человека по его внешности сразу и навсегда.
- Мана острова не ошибается, посылая драконов. Наверное, вы угадали, главное в тайне первой эпохи истории острова, - владение маной. Хозяева острова умели делать это. И на материке люди могли тогда многое. Во втором периоде, когда здесь появились инки и полинезийцы, такого умения уже не было. Оно ушло с хозяевами в неизвестность.
Но каким-то образом воспоминания и отрывочные знания об этом у них остались. Мы считаем, что их привез с собой Хоту Матуа. Вначале они были записаны на бумаге, потом Хоту-Матуа приказал перенести их на кохау ронго-ронго. Деградация и война похоронили многое...
Ваш аку-аку настроен на эту тайну. Вы знаете, что у нас происходит; знаете, что нельзя предсказать исхода тайной борьбы. Всем нужна тайна Рапа-Нуи!
Вождь открывал Тайменеву новые моменты его "исторического предназначения", а Николай слушал без недоумения или возмущения вмешательством в его судьбу. Они тут знают о его жизни больше него самого, и нужна она им тоже больше, чем ему. Тем более, что он сам интуитивным путем пришел к близким выводам. Потому и слушал старосту спокойно, стараясь извлечь из еды максимум удовольствия, невольно подражая Хету. На Рапа-Нуи они все в чем-то йоги. А некоторые так и вовсе настоящие.
Живут с удовольствием, и в то же время держат себя в узде. Оно и правильно, сильные страсти, такие как горе, тоска, страх, радость, - изменяют ход мыслей, постепенно подчиняя себе ум человека. И в зеркале бытия начинается шторм. "Где сокровище твое, там и сердце твое..."
- Ваш аку-аку набирает силу. Аку-аку сочувствует и помогает тем, кто чист и сдержан...
Та же йога, продолжал интерпретацию слов старосты Тайменев. Ведь в транс не войдешь, если не освободишься от сильных эмоций, от лени, жадности, злобы... А от них не освободишься, пока не покончишь с привязанностями и привычками к земному. То есть с приоритетами, кумирами, идолами духа.
" А может, вождь знает и об ауре на снимках?" - вдруг мелькнуло в голове Николая Васильевича.
Вопрос Тайменева чрезвычайно взволновал собеседника.
- Мы не думаем, что аура вокруг камней говорит, что они живые как люди. Что-то делается в последнее время с камнями, это так. Но мы не можем понять. Действия фирмы нам не ясны. Зачем-то статуи расставляются по местам-аху, скрупулезно, с соблюдением расстояний до метра, по старым картам. Что за этим? Несмотря на все наши усилия, ни один ученый не ответил на приглашения. Мы на вас надеемся, вы близки к ответам. А фотографии?! Не знаю, все может быть. А вы не думали, что вас некто пытается направить в какую-то сторону? Или увести с важного направления? Что, в общем-то, одно и то же.
Тайменев внимательно смотрел на Теаве. Как не совпадают внешнее и внутреннее в этом человеке! Приятно не совпадают. Невзрачный, незаметный, этот абориген проявляет в разговоре ум и глубину мышления, свойственные весьма развитым людям. Понятно, почему он так авторитетен среди островитян.
- ...Внутри нашей общины появились признаки раскола, - Теаве вздохнул, коснувшись болезненной темы, - Информацию, идущую отовсюду, очень трудно контролировать. До фирмы "Тангароа" мы жили единой семьей. Единой в смысле веры, бытия и осознания мира...
Вот оно что: староста Теаве одновременно священник католической общины острова. Следовательно, его власть не менее действенна и реальна, нежели власть губернатора, человека яркого и неординарного во всем. И влияние старосты сильней, ведь он ближе к соплеменникам.
Маленькое религиозное государство вдали от материка... В главной деревне католическая церковь. Старосту Теаве можно понять, он теряет опоры. Технический прогресс несет другую культуру, изменяет сознание малых и старых. Да, от "Тангароа" веет чуждым духом. Но это дух цивилизации, вся планета им проникнута. Сколько можно ли жить в отрыве от мира и возмущаться его близостью?
Понятно, авторитет маленького пастора заколебался, ведь мир островитян значительно расширился и оказалось, - есть другая жизнь, иная. Плохо ли это?
- С фирмой пришли деньги, мягкие циновки и подушки, радиоприемники, телевизоры, чужие люди. Слабое место у нас нашли быстро. Им оказалась генеалогия. Каждый из нас твердо знает своих прародителей до начала истории острова. На самом-то деле тут можно ориентироваться весьма приблизительно. Но приблизительность до сих пор никого не интересовала. До сих пор...
Теаве огляделся, передвинул пару тарелок поближе к Тайменеву, отпил из бокала.
- Мы тут говорим на смеси языков: испанский, английский, несколько диалектов полинезийского. Но для аборигенов родной рапануйский диалект, язык "короткоухих". Так уж получилось, что язык "длинноухих", истинных аборигенов Рапа-Нуи, создателей каменных идолов, до нас не дошел. Остались никому не понятные кохау ронго-ронго. У "короткоухих", как у всех полинезийцев, письменности не было.
Мы здесь считаем, что каждый вправе строить свою генеалогию как хочет. Хочешь, - считай себя потомком инков, хочешь, - полинезийцем. Ведь все равно никто не сможет протянуть линию предков к первому, древнейшему периоду истории острова. О тех людях мы и представления не имеем. Они для нас запредельны, и потому божественны...
- Так в чем же проблема? - заинтересовался Тайменев.
- Она проста. Люди стали уличать друг друга в ошибках. Ошибки, они естественны: кто может заглянуть в прошлое и доказать всем, что Хоту-Матуа его предок? Появились чувства превосходства у одних, неполноценности у других. Эта парочка всегда вместе. Разложение Запада проникает и к нам. Беда идет со всех сторон...
Встреча с вождем-священником прибавила беспокойства. Тайменев и не думал, что дела на острове обстоят столь тревожно.
На прощание староста передал просьбу губернатора о встрече в служебной резиденции сегодняшним вечером. Приглашение говорило: началась новая фаза во взаимоотношениях Тайменева и Хету. А их взаимоотношения, Николай был в том убежден, - отражают скрытые процессы, идущие на острове. И за его пределами, естественно, ведь сейчас Рапа-Нуи не так удален от мира, как еще лет пять назад. Все слышнее твердая поступь безликой угрозы. Следует ждать открытости в действиях тайных группировок.
Жилая зона долины Анакена ночью освещалась как днем. Будто разбилась упавшая с неба луна и разлилась по земле. Ночная жизнь текла оживленнее дневной. Прохладный свежий воздух, своеобразный интим большого дома, когда за пределами освещенного пространства мир кончается...
Тайменев не бывал здесь в ночные часы и теперь понимал Франсуа, проводившего тут почти все время. Действительно, чем лежать в палатке, окруженной жужжанием тысяч насекомых и темнотой, не всегда рассеиваемой лунным светом, в скучном полуодиночестве, лучше в эстетическом центре долины-рая искать удовольствий.
От двухэтажного супермаркета к заливу тянулись две линии фонарей. Яркая река спускалась по террасам мимо гигантов к берегу, и у самой воды растекалась на два рукава: один бежал налево к пляжным постройкам, другой направо к причалу, где горели огни яхт.
Статуи в резких светотенях выглядели угрожающе, как голодные звери в затемненных клетках, готовые смести ограждение и разорвать своих хозяев.
Так вот где протекает большая часть жизни туристов и многих аборигенов. Настоящая индустрия развлечений, не хуже чем где-нибудь в Греции. Только для чего здесь, на далеком острове? Ведь можно бы и поскромнее. Замысел невидимых организаторов праздника, длящегося сутками, неясен. А где неясность, есть место преступному намерению.
Карнавал одержимых в долине Королей... Одни хотели получить удовольствие, другие, - этих поменьше, - старались его предоставить за максимальную плату. Пылающая ночная Анакена успешно переплавляла сердца островитян, обращая их в преданных служителей "Тангароа", за безликой маской которой пряталась маммона и ее страсти, от стремления к абсолютной власти до культа желудка. Николай щурил глаза, скрывая неодобрение.
Понятней стали обеспокоенность губернатора и скрытая готовность вождя-священника к борьбе за прошлое, за сохранение статус-кво. Пробравшись сквозь шумящее, цветное, благоухающее и пахнущее море людей, Николай дошел до замершего в полутьме здания канцелярии с тускло светящимися глазищами окон, без стука распахнул входную дверь.
Шторы плотной завесой закрывали прозрачную стену. В приемной пусто, секретаря за столом нет. Комната без его ухоженности, без ледяной отрешенности от людских интересов изменилась. Будто лицо лишилось важной детали. К примеру, бородавки или прыща на носу. Из динамика переговорного устройства на длинном столе раздался знакомый голос, чуть искаженный электричеством.
- Буэнос диас, Николай Васильевич. Входите, мы ждем вас.
Итак, Хету не один. Николай открывал дверь в кабинет и пытался угадать, кто у губернатора. Но менее всего он ожидал встретить тут Пола Брэйера. Именно Пол сидел за столиком в слабо освещенном кабинете и, сдержанно улыбаясь, смотрел на Тайменева.
Губернатор неестественно тяжело поднялся и как-то скованно вышел на середину кабинета. Взгляд Брэйера, обычно живой и веселый, тоже был мрачен. Если бы Тайменев был суеверен, то сказал бы, что над ними витает дух близкого несчастья.
Удивительное сочетание, подумал Николай, приветствуя обоих. Столь разные как внешне, так и внутренне люди, они шли по жизни совсем разными путями и вот встретились здесь, и на встрече присутствует он. Возможно, и собрались-то они ради него, Тайменева Николая Васильевича, о котором еще месяц назад и не слышали. Хету, наполненный странной смесью религии и философии, все в нем настолько экзотично, что кажется невероятным. И Пол Брэйер, предпочитающий скучный дедуктивно-логический путь освоения личного и окружающего пространства.
Путь Хету и путь Брэйера... Оба пути сходятся в некоей узловой точке, в зоне действия. Едва ли их может объединять нечто внутреннее, безотносительное к интересам многих людей.
Разговор начался сразу по существу, без обычной для Хету психологической подготовки. Тайменев понял, что его воспринимают как равного и легкое возбуждение от ощущения приобщенности к чему-то важному придало ему уверенности. Непринужденно, будто он провел среди этих людей и решаемых ими проблем не один год, он включился в беседу. Как-то само собой получилось, что Николай рассказал о находке древней карты острова и ее расшифровке, чем поверг губернатора в несомненное изумление. Промолчал-таки Вае Ара! Оказалось, о карте имеется полузабытое предание. Хету тут же расспросил о деталях схемы и поинтересовался, как можно ее получить.
Брэйер проявил эмиссарский профессионализм и, убедившись после краткого опроса, что карта на данный момент существует в двух экземплярах: один, оригинальный, на скале в Оронго, другой в голове Тайменева, предупредил, что нельзя ни в коем случае делать с нее копии, доступные для случайных людей. Никакой утечки важной информации в чужие руки!
Рассказ Тайменева отодвинул причину, ради которой его пригласили в столь неурочное время. Хету немедленно попросил Брэйера помочь в охране Тайменева. Николай пообещал, что без предварительного уведомления не удалится от палаточного лагеря дальше обычного расстояния и ничего самостоятельно не будет предпринимать, Они словно забыли, что "Хамсин" скоро отправляется и Тайменев на его борту окажется в недосягаемости для духов Рапа-Нуи и соседствующих с ними тайных агентов. Пол заставил прикрепить к одной из кроссовок миниатюрный радиопередатчик.
Вернувшись к теме, начатой до прихода Тайменева, Хету обратился к Брэйеру и сказал:
- Скорее всего, вы правы. Всюду рассыпаны Знаки Близости. Испытанному взору они ясно видны, чуткому уху слышатся предупреждения, все мы на острие времени, надо быть очень предупредительными.
Пол, пройдя скользящим взглядом по лицу Тайменева, неторопливо и негромко продолжил:
- Круг подозрений сузился и можно переходить к выводам. И к делу. Главное, - без опрометчивости со стороны каждого из действующих лиц...
Тайменев ощутил себя актером на репетиции; режиссер требует от него игры всерьез, а он никак не может понять до конца своей роли, вжиться в нее. Как сделать так, чтобы сцена стала жизнью, а жизнь превратилась в сон?.. И он рассказал о своих давних сомнениях, связанных с посещением раскопок на Те-Пито-Кура и аху Кекии. И снова оказался в центре внимания.
Хету вынул из ящика стола черно-белый фотоснимок и протянул его Тайменеву. Характерное лицо. Мужественные волевые черты не могли скрыть ни борода, ни пышные бакенбарды.
- Это профессор Петрянов, - сказал губернатор, - Руководитель археологов. Снимок сделан моим человеком. Пропал без вести. Помните случай? Поиски ни к чему не привели.
Пока Тайменев держал в руках фотографию руководителя международной экспедиции, в памяти вспыхнули ячейки прошлой жизни, никак не связанной с Рапа-Нуи. Жизни без приключений и исчезновений. В одной из ячеек он нашел другую фотографию: групповой снимок, сделанный в степи, среди ковыля и разрытой земли. Одно из лиц принадлежало его другу, соседу по дому, историку-археологу Вениамину Астапову. Рядом с ним, - женственно изящный человек среднего возраста с улыбающимся тонким лицом. Профессор Петрянов, археолог из Болгарии. С ним и хотел встретиться Тайменев?..
- Это не Петрянов. И, возможно, не профессор, - возвращая снимок, сдержанно заметил Тайменев.
- Нам это известно, - отреагировал Пол, вопросительно посмотрел на Николая, переглянулся с Хету, - Но вы-то как определили?
Тайменев кратко объяснил, поведав об особенности своей памяти сохранять малейшие детали увиденного.
Хету после минутной задумчивости сказал:
- Новое подтверждение неслучайности... Теперь многое становится понятнее. Вас, Николай Васильевич, не оставят в покое. Где бы вы ни находились. Тот взгляд на посещении раскопок... Не старайтесь самостоятельно распутать узлы. Мы рядом, но не всегда помощь может прийти тотчас. От вас зависит многое, надо беречься. Разве не бьет по вашим чувствам запах угрозы?
- Неужели все настолько опасно? - спросил Тайменев, думая о том, что и на корабле будет не сладко.
Остро захотелось домой. И, - "запах угрозы"... Неужто губернатор выделяет из всего спектра жизни те же цвета и запахи? А сине-красный мир совсем не субъективен?
- Более чем! - Хету притушил свет лампы, как бы подчеркнув тем степень опасности, и приоткрыл штору.
Тайменев с Брэйером стояли перед окном и молча наблюдали за торжеством дьявола.
В глаза била красочная панорама залитого светом каньона, вырубленного в куске фиолетовой тьмы. Со стороны сверху он выглядел иначе, чем изнутри, когда Тайменев пробирался в резиденцию. Грандиозный спектакль о шабаше ведьм и чертей, переодетых в ангелов, играющих роли святых. Только вот хвосты и клыки спрятать не удалось. Теперь Николай понял, насколько ночная картина долины Королей ужасает губернатора Хету. Таких зрелищ до прихода "Тангароа" не знали и не хотели. Прибытие "Хамсина" подняло планку разгула на рекордную отметку. Тайменеву, зараженному настроением губернатора, люди на дне сияющего каньона виделись и жертвами и палачами. Как Франсуа Марэн выдерживает такой ад? Зачем это ему? Или?..
Позади раздался приглашающий голос Хету. Николай обернулся и застыл. Рядом с рабочим столом Хету открылась дверь, ведущая на второй этаж. Деревянная лестница освещалась сверху. Могучая фигура губернатора отступила в сторону, открыв просвет двери.
Девушка рядом с Хету показалась игрушечно маленькой и хрупкой. И прекрасной, как принцесса из детской мечты. Верхний свет пронизывал ее платье, высвечивая линии тела. Да какое это платье?! Ее окутывала светящаяся аура. Николай не дышал, он жил глазами. Летящий из-за окна свет рассыпал множество светлячков по лицу и рукам; свет, исторгаемый шабашем-карнавалом, не дотрагивался до нее, а отбрасывался мелкими лучиками обратно. В глазах Николая зарябило.
За секунду видения Тайменев успел на расстоянии прикоснуться к оголенным электрическим проводам и получил сильнейший разряд. "Нет, - сказал он себе, - Этот таинственный остров способен потрясти всю мою жизнь. И он делает это!"
Голос губернатора вернул его на землю. Радовало, что в кабинете царил сумрак. Николай стоял спиной к потоку призрачного света из окна и потому никто не увидел растерянности и смущения на его лице. Лицо Тайменева, - он это знал, - являлось открытой визитной карточкой, по которой каждый мог прочесть все то, что творилось в сердце и душе.
- ...Тайменев Николай Васильевич, наш гость из России и большой друг наших соотечественников, - просто представил Хету Николая; тут Хету чуть отступил в сторону и склонил голову, - Моя самая близкая родственница Хилария. Она недавно с континента и очень заинтересовалась нашим музеем. Я не думаю, что у нас от Хиларии могут быть секреты.
Тайменев повернул голову в сторону Пола, чтобы увидеть его реакцию. Но Брэйер имел более солидную подготовку по части сокрытия внутреннего мира, да и раньше, очевидно, познакомился с близкой родственницей губернатора. Пол на слова Хету коротко кивнул головой. Николай что-то пробормотал, непонятное и для себя самого. Впрочем, проявления дипломатической учтивости от него не ожидали.
Хету взял Хиларию под руку и подвел к окну. А Тайменев думал, что скрывается за расплывчатым представлением: "близкая родственница". Да все что угодно, решил он, он жены до любимой внучки. Странно, что это так волнует.
Теперь перед окном стояли вчетвером. Николай чувствовал рядом тепло Хиларии.
- Вот они, Знаки Близости. Князь Тьмы, словами Теаве, готовит себе пиршество из моих сограждан. Мой остров летит в преисподнюю, а я ничего не могу сделать. Это не свет падает на нас, мы стоим над зияющим провалом во тьме, в глубине же его еще более мрачные бездны. В который раз мой остров демонстрирует миру: технический прогресс и нравственность несовместимы. Только закон обратной пропорции в их соотношении, и никакого другого! Вы видите настоящее таху-таху, колдовство.
До Тайменева голос Хету доносился откуда-то издали. Так бывает, когда слышишь радиопередачу утром в полусне. А заоконное представление виделось ему как эпизод из новостей на нейтральном экране телевизора: происходит где-то нечто важное для кого-то, но к нему прямого отношения происходящее не имеет. Николаю мучительно захотелось о чем-то спросить Хиларию, что-то выяснить для себя, но он не знал, с чего начать разговор.
Никогда еще ни одна женщина не приводила его в такое состояние. И в какое! Он как мальчик перед ней. Как юнец, не имевший любовного опыта, трясущийся от платонической близости.
Может, судьба? И впереди, - полная потеря мужской независимости и свободы? Он зябко передернул плечами. Если так, то лучше забыть о предупреждениях, опасностях, желаниях! И, - вперед, на "Хамсин". Домой...
Пол, видя замешательство Николая, коснулся рукой его локтя. Голос Пола был необычно мягок и ласков. Он обращался сразу ко всем: и к Тайменеву, потерявшему вдруг обычную уверенность; и к губернатору, лишенному власти и влияния неведомыми силами, к правителю, народ которого неудержимо катится к подножию вершин, достигнутых некогда его предками; и к задумчивой и чуть грустной Хиларии.
- Не все безнадежно. Мы не одни. И путаница кончится. Все еще вернется. И ясность тоже...
Тайменев молчал. Заговорил губернатор.
- Мою землю посетило много интересных и добрых людей. Кук, Лаперуз, Хейердал... Но почти все они - поверхностные наблюдатели. До сих пор не сделано попытки интегрировать изученное. А какая дорога пройдена! От эпохи мощного расцвета цивилизации до крайней степени упадка и развращенности, до каннибализма. Если о начале мы ничего не знаем, то закат можем описать подробно. После него, в недавнем прошлом, суровые условия на острове, ставшем пустыней, стали и условиями возрождения. И оно пошло!
Тут Хету остановился и горько усмехнулся. Лицо его заметно постарело. Он зашторил окно и пригласил всех вернуться к столу. Хету усилил освещение, и Тайменев отметил, что за столиком появилось еще одно кресло и все необходимое для четвертого участника невеселого ужина. Все молча заняли места. Хету продолжал говорить о том, что он считал сейчас самым важным. Николаю казалось, что тот говорит только для него, чувствовал на себе его теплый взгляд. Пол и Хилария занялись блюдами. Пол как мог угощал ее, глядя мимо отсутствующим взглядом.
- ...До недавнего времени мы спали на каменных подушках и камышовых циновках. Пища наша была проста: сладкий картофель, ямс, бананы, крабы... И при всем этом, - полное отсутствие личной собственности. Мы всегда помнили, что нам в этом мире ничего не принадлежит, что все дается на время. Здоровье, ровное настроение, стремление к миру, врожденная деликатность. Такими мы были...
Были, пока кому-то не понадобились наши тайны. Теперь островитяне заполнили жилища бесполезными вещами, разрушающими крепость их тел и подтачивающими целостность их сердец.
Вы, Николай Васильевич, говорили со священником. Исповедь! - ее больше нет! Каждый углубился внутрь себя и боится всех. Нет постоянного очищения, и грязь переполняет души...
Тайменев слушал губернатора, борясь с желанием повернуться лицом к сидящей рядом Хиларии, отвлечь ее от опеки Брэйера, посмотреть прямо в лицо. С ее приходом разговор лишился остроты, но не она была тому причиной. То, что должен был узнать Тайменев сегодня, ему не было сказано, что-то изменилось. Похоже, перенесли на завтра. Но не это беспокоило. Тайн и так слишком много. Одной больше, одной меньше... Потрясенный настроем губернатора, человека могучего телом и духом, увидев, как в нем клокочет вулкан боли и горя, Тайменев расстроился. И посчитал себя виноватым за происходящее на земле Хету. Да, чем сильнее человек, тем острее его чувства. Собственная слабость поражает льва больше, чем трусливая ярость шакалов.
Хету переменил течение беседы и обратился с каким-то вопросом к Брэйеру. Скрытое желание Тайменева исполнилось. Как-то сам собой сложился разговор с Хиларией, тихий и путаный. Николай спрашивал, почему ее соотечественники так легко предались искушениям ночи, отказались от древних обычаев и традиций. Ведь он знает взрослых рапануйцев, а еще лучше их детей. Крепкие, красивые, сообразительные люди, говорил он, разве они не видят и не понимают?
- Чаша греха и чаша искупления стоят рядом. Первая украшена искусно и соблазнительно, питье из нее привлекательно и сладостно. Другая проста и незатейлива, но наполнена горьким настоем...
Дрожь пробежала по рукам Николая. Если она мыслит и думает так всегда, то не ему беседовать с ней. Он не поэт и не художник, у него нет претензий на красивую выразительность душевных порывов. Ему хотелось заглянуть ей в глаза, чтобы увидеть их цвет, но останавливали и страх увидеть скрытый смех, и еще какое-то опасение, более сильное, но еще не распознанное. Он смотрел на ее чуткие губы, видел удивительный овал лица... Нежность, утонченность... Едва ли они найдут общий язык.
Николай машинально, не задумываясь, налил в рюмки ей и себе из первой попавшей в руки бутылки.
- Вы пьете? - услышал он вопрос.
- Что? Да, конечно, - не совсем понимая, что говорит, ответил Николай.
- Неправда! Вы сказали не подумав. Или не придаете значения разговору со мной. Я же вижу. У вас очень здоровое лицо. И глаза. Вы как Хету.
- Как Хету?
Тайменев хотел сказать, что это она как Хету. И голос ее, и слова так похожи на голос и слова ее близкого родственника-Звезды. А он - совсем другой, он неотсюда... Но не сказал.
- Вы молоды и не испытали столько, сколько он. Но вы так похожи!
Тайменев улыбнулся, - он взял себя в руки, - она говорила как маленькая девочка о взрослых вещах, видя внешнее сходство и не понимая, откуда оно берется.
- Неужели я так же мудр, мужественен и красив?
Хилария опустила глаза, длинные ресницы почти сомкнулись, образовав две темные изогнутые линии.
- Разве вам нужны комплименты? Просто вы, как Хету, знаете цену внешнему блеску. Злой дух полон очарования, соблазны неуловимы взглядом, но сильны хваткой. Вот почему там внизу и мои соотечественники. Те из них, которые не как Хету. И не как вы. Я ответила на ваш вопрос?
- Да, спасибо. Я понял. Где вы учились? Вы мне расскажете о себе?
Ресницы распахнулись, Николай впервые за вечер ощутил на себе ее прямой взгляд. Но так и не понял цвета ее глаз: растерянность вновь сковала его.
- Расскажу, но не сегодня. Простите, но мне пора...
Извинившись, Хилария поднялась из-за стола. Хету проводил ее к двери на второй этаж, она серебристо-шоколадным голосом попрощалась с Полом и Николаем. Закрыв за нею дверь, Хету включил на рабочем столе монитор и пригласил гостей к экрану. Тайменев увидел просторное помещение, занимающее весь второй этаж. На стенах стенды, на столах чьи-то личные вещи. Похоже на склад достопримечательностей. Вот вошла Хилария, повернулась к зрачку передающей камеры, махнула рукой. Хету что-то быстро сказал в микрофон и выключил монитор. Они вернулись к столу.
- Наверху у нас музей. Он посвящен одному человеку, роль которого в нашей жизни велика. Музей Тура Хейердала. Все о нем, что можно было отыскать. И все его работы, посвященные путешествиям. Это музей любви к острову Рапа-Нуи, к его народу...
Несколько минут молчания, тост за здоровье гостей. На том встреча закончилась. Пол проводил Николая через полные веселья владения Князя Тьмы и исчез в них.
Поглощенный увиденным и услышанным, Тайменев совершенно забыл о том, что собирался на прощанье рассказать об открытии входа в забытую островитянами пещеру, знак-символ которой занимает центр карты острова. Но пещера рядом. Сам он уже не собирается в нее. А на карте, - он ее завтра нарисует и передаст губернатору, - будут нужные пометки. Тому все будет ясно. А сам Николай, если выпадет часок-другой перед отъездом, взглянет еще раз на камни входа. Будет что вспомнить. И сфотографировать не помешает. Не достались лавры Тура Хейердала, лавры первооткрывателя. Ну что ж...
12. Красная вода Маке-Маке.
Несмотря на переполненный событиями тяжелый день накануне, Тайменев встретил утро бодрым и выспавшимся. Еще светили звезды, и луна не скрылась за горизонт. Долина Анакена дышала тишиной и спокойствием, будто и не было на ее старой груди ночных оргий и страстей.
Николай на минуту задумался и понял: решение принято ночью, и он пойдет к открытой пещере. Ведь если там обнаружатся дощечки с письменами кохау ронго-ронго, - а в этом он почти не сомневался, - то это будет хорошим подарком Хету, тот сможет предъявить мировому сообществу через ЮНЕСКО свежие доказательства исторической ценности острова и его недр. Тогда непонятные работы на острове прекратятся или будут проводиться под международным контролем. Что бы ни нашлось в пещере, это повлияет на течение событий. Таким образом он снимет хоть часть боли с Хету.
О потаенных пещерах Тайменев много слышал и читал. Тур Хейердал указывал на их возможное скопление в северо-западной части острова. Небольшие размерами, они могли быть разбросаны без всякой системы по всей территории. Считалось, что в них хранятся сокровища отдельных вождей, родов, некоторых знатных предков, а также таблички из дерева торо-миро с загадочными иероглифами. Память об их местонахождении потерялась в межплеменных распрях.
Открытая им пещера, несомненно, среди прочих занимала особое место, будучи отмечена на "закатной" карте единственным неповторяющимся значком. Николай был уверен, что потратив на все час-другой, он будет иметь возможность обрадовать себя и губернатора Рапа-Нуи, который пока ничего не знает. Да и никто ничего не знает. О вчерашних сомнениях и предупреждениях он старался не вспоминать. Хотелось сделать приятное не только Хету, но и Полу Брэйеру с его неравнодушием к жизни рапануйцев, Франсуа и, естественно, Хиларии. Впрочем, о Хиларии он подумал не в последнюю очередь. Образ ее заслонил другие впечатления вчерашнего дня, пригасил их жгучую остроту.
Резерва времени почти не оставалось. Скоро явится Франсуа, и тогда не получится сюрприза, Николай вынужден будет сказать, куда направляется. Он быстренько укомплектовал нужными вещами свою испытанную сумку и пошел через мирно спящий лагерь к Вайтеаа.
Семь потов сошло с Тайменева, пока он расширил вход до нужных размеров: так искусно были сочленены камни, которыми заложили отверстие. Если бы не время, источившее места стыков, без специнструмента не справиться. Пришлось бы обратиться за помощью к лжеархеологам, потеряв несколько часов на движение туда и назад. Когда наконец открылся черный зев прячущейся в земле змеи, солнце начало жечь спину, и без того разогретую напряженным трудом. Стерев пот с лица и шеи своей знаменитой кепи, от которой пошло его прозвище "господин Золото", он устало отбросил ее, мокрую, на плоский камень, служивший вчера местом отдыха. В пещере кепи ему не понадобится, а пока он вернется, она высохнет.
Отдохнув минуты две и прополоскав рот глотком воды из фляжки, Николай проверил работу фотоаппарата и, решив вернуться в палатку до полудня, без колебаний приготовился к исполнению роли дождевого червя, прячущегося от жары в земных глубинах. Понимая, что придется выдержать неудобства и боль, пока удастся достичь цели, он еще раз проверил крепление обуви, ремней, одежды. В отличие от образцово-показательной пещеры, заботливая украшающая рука "Тангароа" сюда не добралась, его ждали осыпи песка и узкие места. Придется примириться и с обилием царапин от прикосновений к острым камням. В более плотной одежде, предохраняющей от ран, едва ли протиснуться в проход, которые в пещерах острова всюду делались очень узкими и извилистыми. Аборигены Рапа-Нуи никогда не отличались габаритностью, Тайменев рядом с ними выглядел гигантом.
Взяв фонарик в левую руку и просунув его перед головой в качестве дозорного осветителя, Тайменев осторожно пополз вглубь острова Рапа-Нуи, в глубь планеты Земля.
Ползти оказалось труднее, чем он предполагал. Очень быстро Николай на самом деле почувствовал себя дождевым червем, замурованным под толстым слоем укатанного асфальта. В голову полезли дурные мысли, тянущие мрачные ассоциации. Лишенные контактов с внешним миром зрительные анализаторы контурировали странные и страшные образы: ему чудилось, что он ворочается в чьей-то могиле и хозяин ее хватает его то за руку, то за ногу; мелькали призрачными тенями упыри-вурдалаки, издавая непристойные звуки.
Пришлось бороться на два фронта. Враг внешний готовился зажать его в своих внутренностях, не пуская ни вперед, ни назад. Враг внутренний грозил галлюцинациями и потерей ориентировки. Считавший себя достаточно крепким психологически, обладающим всем набором известных морально-боевых качеств, Тайменев удивился собственным реакциям. И не бесконечна же эта извилистая дыра в камне, где-то она скоро закончится большим каменным мешком с драгоценными реликвиями.
Все имеющее начало имеет и конец. Иногда это печально, иногда радостно.
Подземный ход заметно понижался и уводил влево, к северо-западу. Чувства, естественно, могли и обманывать, точная ориентация в таких условиях исключалась.
Крупнозернистый песок, рассыпанный толстым слоем, работал под животом не хуже приличной наждачной бумаги. Отовсюду торчали каменные зубы, норовящие вырвать из Тайменева куски его героической плоти. Он продирался, не обращая внимания на боль. Кровь мешалась с потом, живот горел, расставаясь с очередным слоем кожи, сдираемой живьем. Николай убедился, что у него слоев кожи явно более семи. Ноющие ребра слиплись в единую пластину, как крылья майского жука. Николай Васильевич надеялся, что сильно преувеличивает болевые симптомы и они его не остановят.
Луч фонаря метался впереди, нисколько не помогая обойти препятствия; обойти их было никак нельзя. Шея ныла от напряжения. Тайменев не раз укорил себя, что пошел без страховки, на авось, но понимал, что без поворота на сто восемьдесят градусов, головой назад, обратной дороги не проделать, такое не по силам человеку его комплекции. К цели или к спасению, но путь был один, - все глубже и глубже в нутро подземного змея.
Когда луч ушел в пустоту, не отразившись от очередного изгиба коварного лаза, силы были на исходе. Вывалившись на свободу, Николай прислонился к каменной холодной стене рядом с выходом, испытывая физическое блаженство и приятный вакуум в голове. Через несколько минут осветив себя фонарем, он ужаснулся: спортивный костюм разодран, кожа на животе, груди и бедрах сочится кровью, как влажная губка, когда ее сожмут. К счастью, обошлось без глубоких порезов.
В абсолютной темноте, лишь усиливаемой слабым лучом фонаря, слышались неразборчивые голоса, шелестящие звуками незнакомого языка. Мерцали тусклые искры, метались сгущения теней. Лишенный зрительной информации, Тайменев воспринимал часть мира, обычно остающуюся за пределами сознания. Отражение мира, сузившись в одном месте, расширилось в другом. Наряду с этим обострилось ночное зрение. Недоставало чего-то очень малого, чтобы видеть лучше, нежели при свете дня.
"Вот так у меня всегда, в нужный момент не хватает малости". Он отдышался, успокоился, смог сделать первые выводы. Воздух в пещере был свеж и приятен, что удивительно для внутренностей закупоренной каменной бутылки, из которой только что вынули пробку. Плюс какие-то неопределимые запахи... Ни с чем знакомым отождествить их не получалось. Смутное присутствие рядом невидимой жизни не пугало, ее призрачное дыхание отзывалось в душе радостью.
С таких вот вулканов, если верить некоторым гипотезам, и начиналась Земля. Так почему бы в полостях именно этого не оказаться живым реликтам? Сколько существует историй о динозаврах и прочих чудищах, сохранивших жизнь в затерянных уголках мира!
Есть много теорий, посредством которых люди пытаются объяснить механизм скачка от неживого к живому. Одна из них предполагает, что первичная органика выплавилась из простейших элементов в ходе массовых длительных вулканических извержений. Как и любую достаточно масштабную теорию, проверить ее на истинность не дано. Внутри работающего вулкана не побывал ни один человек. Приборы тоже. Тем не менее, уверенно говорят, что даже вода океана рождена вулканами. Вода, основа жизни, - из огня? В огне Начала все родилось, все накрепко собралось в те атомно-молекулярные сочетания, которые нам известны, - так говорят.
А поскольку остров Пасхи - заснувший вулкан, он тоже был участником творения. Не будет невероятно, если он откроет существование какой-то жизни. Не надо только динозавров и прочей кровожадной мерзости. Он включил фонарь и пытался лучом достать до противоположной стены, но луч рассеялся, не встретив преграды. Пещера достаточно просторна, а состав воздуха говорит о наличии сообщения с земной атмосферой.
Как только боль на животе стала терпимой, Николай решился на исследование. Не возвращаться же с одним известием, что в глубине острова найдена не обычная пещера, а громадная полость.
Чтобы не потерять выход, он достал одну свечу, прикрепил ее к полу и зажег. Ориентир один есть. В первую очередь надо определить размеры помещения. Осторожно ступая с фонарем в левой руке по наклонной плоскости пола, он пошел от свечи вправо. Сумку со всеми припасами и снаряжением он повесил через правое плечо, не решившись ее оставить. Изредка оборачиваясь, Тайменев видел слабый огонек свечи, свою надежду на скорое возвращение. Огонек колебался, выдавая тем поток воздуха снаружи. Это означало: привычная земля, освещенная солнцем, рядом, и вернуться можно в любой момент. Отклонение пламени свечи говорило, что воздух в пещере более теплый, чем на поверхности, нагретой солнцем. Что само по себе представляло интерес: то ли вулкан не до конца потух и сохранил тлеющую искру, то ли действует какой-либо иной источник энергии.
В библиотеке "Хамсина" нашлось немало данных о Рапа-Нуи. Тайменев хорошо помнил, что недра острова, да и всего восточно-тихоокеанского поднятия, куда входит остров Пасхи, абсолютно спокойны в сейсмическом отношении, и никаких действующих или непотухших вулканов тут просто не может быть. Но это по мнению ученых, к которому он в последнее время относился скептически. Задумавшись над тем, что же стоит за более высокой, нежели должна быть, температурой в недрах, Николай споткнулся, не удержался на ногах и, покатившись по наклонному полу, через несколько секунд оказался в воде.
Вот оно что! В центре пещеры озеро! К тому же горячее, примерно температуры тела. Воду обязательно что-то должно подогревать. Следовательно, все заключения о прекратившейся вулканической деятельности в этом районе ничего не стоят. Мантия под островом совсем близка к поверхности Земли. За это открытие можно и ученую премию отхватить! Отфыркиваясь, Николай отыскал взглядом колеблющийся огонек свечи и выбрался на берег озера в той стороне. Холода он не чувствовал, несмотря на разницу температур воды и воздуха. Напротив, прибавилось энергии, бодрости и настроения. Вот что значит приличная ванна да вовремя!
Известно, что подобные озера великая редкость, они уникальны по своим свойствам. Вода не застойная, соли, микроэлементы... Опять связь с внешним миром? Ведь именно вода только что вернула ему силы, обновила организм, добавила уверенности, спокойствия. Это озеро требует особого к себе отношения.
Тишина уже не была столь непроницаемой. Тайменев слышал дыхание воды, дыхание живого существа. Они, вдвоем с озером, которое помогло ему, далеки от человеческого мира, они рядом со спрятанными от людей тайнами. Быть может, эти тайны превосходят все, что находится на поверхности Рапа-Нуи. А вдруг он найдет тут ответ на вопрос, каковы были люди Белого времени?
Темно-красная, как свежая кровь, вода шевелилась в желтом луче. Надо привыкать к совершенно иным ориентирам, цветам и ощущениям, нежели наверху. А времени на привыкание нет. Через часок собираться назад, его наверняка ждут. И губернатор ждет схему, которую еще надо нарисовать, и Франсуа. Да и вещи не упакованы, а "Хамсин" на рейде наводит последний блеск на палубах.
Потому за дело! Впервые он обратил внимание на то, что базальт под ногами темно-оливкового цвета. Николай вспомнил уроки Вениамина Астапова. Оливин! Но не простой оливин: по нему рассыпаны крупные, блистающие под лучом фонаря зеленые искры. Хризолит! Целые залежи драгоценного камня. Пещера Алла-ад-Дина! Если даже ничего более тут не найдется, все равно благодаря хризолиту пещеру можно считать национальным богатством, особым достоянием государства. Серьезный козырь для губернатора Хету, старосты Теаве, всех тех, кто хочет для острова независимости и чистоты.
Николай решил обойти озеро, уточнить его размеры. Знание ширины полосы вокруг воды даст общее представление о пещере. Надо идти по спирали, увеличится вероятность обнаружить что-либо интересное. Ведь он же споткнулся обо что-то. Нет, это не пещера, это нечто более значительное. Значок на "Закатной" схеме скрывал действительно сверхважное. От края воды до внешней стены Николай отмерил один раз около двадцати, другой, - около двадцати пяти шагов. Ширина полосы колебалась с разбросом в несколько метров. Но он мог и ошибаться. Пещера и озеро в плане соответствовали обозначению на карте: правильный кружок с точкой в центре.
Ступая по искрящейся зеленью оливиновой дорожке, он представлял, сколько же лет назад люди в последний раз проходили здесь, решая незнакомые ему задачи. Шуршание камня под ногами представлялось шуршанием времен, меняющихся по своим законам. А вместе с временами менялись и люди, не понимая зачем и почему, делая вид, что знают смысл придуманных слов. Таких, как движение, развитие, прогресс, жизнь, смерть.
Ни сталактитов, ни летучих мышей, ни прочей нечисти. Чистота образцовая, стерильная, постоянно поддерживаемая. Естественный гомеостаз? Или кто-то занимается внутренним порядком, не желая себя открывать? Лишний вопрос! Парадный блеск присущ подземелью изначально. В противном случае затаившегося дворника давно бы обнаружили аборигены.
Внезапно колыхнулся воздух, принеся гулкий вздох и легкое сотрясение под ногами. Николай встревоженно обернулся. Так и есть: погасла свеча, пропал ориентир первый. Он вернулся к ней, зажег снова. Пламя горело ровно, никуда не отклоняясь. Понятно: обвалился лаз, которым он проник сюда. Сознание отметило факт спокойно, без испуга. Внутренний голос говорил Тайменеву: "Ты вне опасности!" Действовало обострившееся чутье, шестое чувство, третий глаз. Расширилась диафрагма сознания. Кроме обрушившегося прохода есть и другие. Иначе как объяснить свежесть воздуха? И чистоту в закрытом столько десятилетий от внешнего мира подземелье?
Погасив бесполезную свечу, он продолжил обследование стен. На этот раз пошел влево от засыпанного входа. Через десяток шагов луч фонаря провалился в пустоту. Сделав внутрь несколько шагов, Николай оказался в квадратном помещении с выбитыми в базальте нишами, опоясывающими стены в несколько рядов. Верхние ряды терялись в темноте значительно выше человеческого роста. Похоже, здесь работали великаны, до верхних полок не добраться, нужна лестница.
Луч высветил стоящие в нишах фигурки животных и людей, искусно вырезанные из того же базальта, что и материал стен. Отклонив фонарь в сторону, Николай увидел на месте, откуда ушел луч, свечение оливиновой поверхности. Фосфор! Результат вулканизма и непременный элемент нуклеиновых кислот. Задаст же он, Николай Васильевич Тайменев, загадок ученым мужам. Пусть попробуют разобраться, как строителям подземного музея удалось в каменных комнатах сконцентрировать столько фосфора, что после работы обычного фонаря можно минуту сносно ориентироваться без искусственного освещения.
Наверное, такие склады тянутся по всей окружности пещеры, и в них можно обнаружить все что угодно. И говорящее дерево кохау ронго-ронго обязательно найдется. Может быть, по значению среди находок оно окажется не на первом месте.
Лихорадка искателей кладов охватила Николая. Он потерял счет времени, но, судя по отсутствию голода, пробыл в подземелье недолго. Впечатлений накопилось уже предостаточно. Надо искать другой выход наружу и по пути все осмотреть. И сфотографировать. Все самое важное-интересное запечатлеть на фотопленку! Будет прекрасная память на всю жизнь. Ведь едва ли он воочию еще раз сможет увидеть эти чудеса. А что касается выхода, - то в такой дворец, кроме найденного черного хода, должен вести и парадный подъезд. Хорошо замаскированный, он обязательно есть. И выйти через него легче, чем войти.
...Тайменев не тратил много пленки на статуэтки, на незнакомые и непонятные предметы, расставленные в нишах. Было ясно: главные открытия впереди. И он уже твердо знал, - у губернатора Хету теперь сто шансов из ста для объявления острова Рапа-Нуи заповедной зоной под эгидой ООН и прекращения деятельности фирмы "Тангароа", а также для избавления от других нежеланных гостей, в первую очередь старательно законспирированных.
После выхода из очередного малого хранилища луч фонаря поймал на стене выбитый в камне полуметровый горельеф многомачтового судна с низкой палубой, на которой размещались реалистично изображенные десятки людей и большой груз в ящиках. Николай щелкнул затвором и при свете вспышки успел заметить слева от корабля вырезанные в базальте линии. Чтобы охватить рисунок в полном объеме, пришлось к свету фонаря добавить все четыре свечи. Совокупного освещения было достаточно, чтобы рассмотреть крупные детали настенного изображения.
Тайменев смотрел на огромную карту обоих полушарий Земли, сделанную способом, близким методу Меркатора. Суша, океан, обозначения, иероглифические надписи... Интуиция уверяла: перед ним карта Земли, а не какой-то иной планеты. Мысли о пришельцах не было. Но Земля выглядела совсем не той, какой он ее знал. Весьма странно. Странно для сознания, выросшего в понимании незыблемости простой истины: карта родной планеты не меняется, она постоянна, такой была до него и будет такой после.
А что здесь?! Один-единственный громадный континент с несколькими островами, разбросанными недалеко от береговой черты в нескончаемом Океане, занимающем подавляющую часть планетного пространства. Несмотря на необычность проекции, невероятный смысл увиденного дошел до Николая немедленно.
Пангея! Гондвана! Му! Слова, отдающие запахом романтики и ароматом недостижимости, поднялись в памяти: он вспомнил все, что знал о единой суше времен палеозоя, расколовшейся затем на современные континенты. Похоже, он нашел документальное подтверждение давней гипотезе, коренящейся в легендах и мифах. И у жителей острова Пасхи есть предание на этот счет.
... Первые посланцы Хоту-Матуа (Хоту-Отца), жители далекой восточной земли Марае-Ренга, встретили на Рапа-Нуи каких-то людей. Подробного описания их не сохранилось. Один из них сказал пришельцам, что остров давным-давно назывался Каинга Нуи-Нуи, - "Огромная Страна". Эта земля, сказал он, была очень большой страной. Поднялись волны и страна сделалась маленькой.
Волны вызвал великан по имени Уоке. Он опустил на местность Охиро свой посох, и первый удар посоха стал началом великого разрушения. Посох Уоке сломался о гору Пуку-Пухипухи. То, что осталось от большой земли, стали называть Те-Пито-о-те-Хенуа, что значит Пуп Земли.
Когда Хоту-Отцу рассказали легенду о сотворении острова, он в ответ заметил, что посоха Уоке не было. А ударила в землю в древние времена молния бога Маке-Маке. Видимо, у Хоту-Матуа были свои сведения о прошлом Земли.
Жители Пупа Земли говорили "первооткрывателям"-инкам: на впервые созданной суше Хеке (Осьминог) построил множество дорог. Сам Осьминог сидел в центре мира на почетном месте, а от центра мира в разных направлениях шли дороги. Серые и черные, они пересекали мир, и напоминали паутину, сотканную пауком. Никто не мог установить, где начало, а где окончание путей Хеке-Осьминога...
Тайменев вспоминал и смотрел. Да, так и есть. Вот и центр суши: тот самый значок, кружок с точкой. Именно сюда бил посохом Уоке, здесь посох разрушителя сломался. Море заговорили с помощью магических заклинаний, и только тогда волны остановились. Великий потоп оставил нетронутым самое высокое горное место, где и спаслись оставшиеся в живых.
Так и есть. От кружочка в разные стороны прочерчены линии-дороги, переходящие в морские пути. На побережье паутинные узлы: морские гавани. И на море, и на суше дороги соединяются между собой. На самом деле, как определить их конец или начало? Паутина охватывала всю планету. Черные - сухопутные, а серые - морские?
Но ведь и на острове Пасхи древние дороги располагались как паутина! От склонов вулкана-каменоломни в разные стороны, кольцевая соединительная вдоль побережья...
Николай вспомнил и гипотезу своего соотечественника Николая Николаевича Зубова, океанографа, контр-адмирала, выдвинутую в конце сороковых годов двадцатого века. Зубов утверждал: остров Пасхи был для жителей островов Океании своеобразной Меккой. Сюда приплывали для исполнения главных религиозных обрядов-праздников.
Оказывается, гипотеза верна! Место, отмеченное кружком с точкой, являлось центром затонувшего мира, и осталось центром для тех, кто спасся от потопа на других горных вершинах, ставших впоследствии островами в океане, точками отсчета времени для вновь поднимающихся платформ-континентов.
Не потому ли статуи, расставленные вдоль побережья, смотрят в центр? Деятели из "Тангароа" могут располагать тайными знаниями, неизвестными всему человечеству. Кстати, статуи, вырубленные на внутреннем склоне кратера-мастерской, тоже располагаются лицом к единому центру. Установлены они так, что поднять их оттуда никак невозможно.
Что еще? Океанографы считают, что опускание суши в районе острова Пасхи произошло более миллиона лет назад. Сам остров входит в Восточно-Тихоокеанское поднятие площадью около пятидесяти тысяч квадратных километров. Интересно, что толща коры здесь двадцать-тридцать километров, то есть близка к континентальной. Океаническая кора обычно достигает мощности три-пять километров. На Рапа-Нуи обнаружены реголиты и другие породы, чрезвычайно редкие для тихоокеанского бассейна и обычные для вулканов, окружающих сегодняшние материки. Обычные для вулканов островных дуг. И еще: юго-восточная часть Тихого океана, - центр сильных землетрясений.
Столько необычного... Не случайно Пуп Земли стал магическим кругом, стянувшим интересы любителей тайн. Не просто любознательных людей, а ищущих свою выгоду. И немалую.
На полинезийских островах живы легенды о предках. Они схожи, их рассказывали до появления европейских путешественников и завоевателей.
В начале двадцатого века на острове Хао, входящем в архипелаг Туамоту, записали интереснейший рассказ. Тайменев помнил его дословно в переводе еще одного своего соотечественника Кондратьева.
"Сначала было три бога: Ватеа Нуку, Тане, Тангароа. Ватеа создал Землю и небо и все, что находится на них. Ватеа создал плоскую землю, Тане поднял ее, а Тангароа держал ее. Имя той земли было Гаваики. Когда земля была создана, Ватеа создал человека по имени Тики и создал жену его, по имени Хина. Хина была сотворена из бока Тики. Они жили вместе, и у них родились дети.
Люди стали творить зло на этой земле и Ватеа разгневался их делами. Он повелел человеку по имени Рата построить ладью, которая послужила бы ему укрытием. Ладья была названа Папа-апа-и-Хенуа ("Плоская земля"). Она должна была укрыть Рату и его жену, которую звали Те-Пу-тура-и-те-Таи, а также трех детей с их женами.
С верхнего пространства, с неба, пролился дождь, и земля наша была залита потоками. Гнев Ватеа сломал двери неба, ветер был спущен с цепей, дождь пролился потоками, и земля была разрушена и залита дождем. Рата, жена его и трое детей его с женами укрылись в ладье и через шестьсот эпох, когда вода спала, вышли из нее. Они были спасены, как спасены были звери и птицы, как животные, что ползают по земле и летают в пространстве над нею, как спасены были и их детеныши. Прошло время - и Земля наполнилась человеческими существами..."
...Ладья по имени Плоская Земля... А если посмотреть на карту мира с одним материком? Возникает мысль, что жителям этой Земли весьма практично представлять ее плоской, омываемой со всех сторон водой-океаном. Поговорить бы со старостой об этой легенде рядом с открытой Тайменевым картой допотопной планеты. Ведь сколько нитей к библейским текстам... Несбыточные мечты! Как только все откроется, Тайменева сюда на пушечный выстрел не подпустят. И как бы хуже не было!
Но о чем это он? О собственной ли судьбе думать перед лицом таких открытий! Они же перевернут всю земную науку.
Мало того, что Пангея существовала в действительности. На ней имела место быть высокоразвитая цивилизация, на ней жили люди! Приобретенный в последнее время иммунитет к неожиданностям не помогал, Тайменев волновался как никогда.
Континент вырезали в камне с соблюдением вертикального масштаба. Гор немного, они идут полосой с севера на юг, от середины материка вниз. Планета в палеозое являлась единым обжитым домом без горных, водных и, наверное, без политических границ. Дороги позволяли достичь любой точки мира. Неплохо бы узнать, какие виды транспорта использовались в ту пору. Дрожь пробежала по телу: среди не найденных им экспонатов музея Пангеи могут быть и модели машин. И не обязательно традиционно каменные или деревянные...
Стоп! Судьба сделала ему неоценимый подарок. Не следует пытаться определить все последствия открытия, это работа для тысяч людей. Достаточно осознания того, что Вегенер с Тейлором, будь они живы, поставили бы ему золотой памятник за превращение их гипотезы в неопровержимую теорию.
Знаки на карте светились зеленым и голубым, понять он ничего не мог. Города? Аэродромы? Космоцентры? Все равно, что пытаться читать кохау ронго-ронго, - занятие и для пасхальцев бесполезное.
Что же осталось от Пангеи нетронутым и дошло до нас? Какие части суши, кроме острова Пасхи, сохранились? В который раз луч фонаря упирался в единственно знакомый и понятный ему условный знак. Кружок с точкой привел его от "закатной" карты у храма в Оронго к громадному материку, от кусочка знакомой суши к незнакомой родной планете. И к центру мира!
Флинт или Дрейк тотчас выбросили бы вон все свои секретные карты с зашифрованными кладами за право взглянуть на одну, вот эту, с кружочком на ней. Пуп Земли... Точка притяжения во времени и пространстве, она продолжает действовать. Меняются местами магнитные полюса, падают астероиды, мировые катастрофы уничтожают поколения. Планета обретает юное лицо, новая пуповина соединяет ее со Вселенной... Старая пуповина становится пупом, но живет. Живет и воздействует на живых.
Воздействует и на Тайменева. Линия его судьбы есть линия Дракона, линия статуэтки из Оронго. Над этим стоит всерьез призадуматься. А пока его дело: смотреть и запоминать, запоминать и смотреть. И фотографировать. А что поценнее да поменьше размерчиком, - с собой...
Тайменев привык к нижнему дыханию по методике цигуна и грудью дышать разучился. Покрытый запекшейся коричневой коркой живот до купания не давал вздохнуть. Вода озера размягчила, успокоила раны, саднящие боли пропали. Дышать стало легче, оптимизм занял свое привычное место. Да, кое-что он обязательно возьмет с собой! Придется искать парадный выход, иначе не выбраться. Интересно, какова у них была медицина? Что-то же от них дошло до нас. Тот же цигун, с его способами овладения внутренней энергией человека. Непохоже, чтобы человечество начинало с нуля, с обезьяноподобного существования. Скорее всего, нулей в природе не бывает. И человек рождается не "чистой доской", и общество начинается не с пустоты. И гибель приходит не на пустое место, не без причины.
Не без причины прогресс оборачивается черной стороной. Не без причины остров Пасхи вновь становится полигоном падения. Перед Тайменевым возник образ Хету: с печальным лицом тот стоял у окна своего кабинета и негромким, приятно хрустящим голосом мечтал о находке кохау ронго-ронго. Рядом с ним Хилария, с озабоченными глазами неопределенного цвета, говорила, что дощечки ей тоже нужны; она возьмет их в Сантьяго и займется ими в университете. При появлении Хиларии перехватило дыхание, и Николай отогнал видение.
Непрочтенные деревянные письмена... Если их будет побольше, компьютер выдаст расшифровку. Тексты писали люди и люди справятся с разгадкой.
Король Хоту-Матуа владел письменностью. Он привез с собой на остров шестьдесят семь дощечек с текстами. Содержание текстов связывается со страной, откуда прибыл новый король Рапа-Нуи; в них, как утверждают некоторые аборигены, говорилось о сотворении мира, о других забытых знаниях. Записаны там и предания, мифы... Умение читать письмена было привилегией королевского двора, знати острова, куда входили вожди и жрецы-учителя. Один раз в год в заливе Анакена все привезенные Хоту-Матуа дощечки читались всему населению острова. Так проходил самый главный праздник на острове: праздник дощечек.
Ронго-ронго не просто письменность, но и магическое средство. В деревянных табличках и знаках письма таится мана, посредством которой жрецы, король и его приближенные могли вступать в общение со сверхъестественными силами. С каждым знаком табличек связана песня, тоже имеющая магическую силу. Каждый знак в сочетании с определенной словесной формулой-мантрой, исполненной как надо в звуковом отношении, позволял исполнителю добиваться цели. Так достигалась, например, победа над противником. Бескровно, чисто. Рона, - знаки на дощечках, заключают в себе силу мана. Как и подобные им знаки, вырезанные на скалах. Их можно было наносить на что угодно, в том числе на черепа людей или животных.
Знание содержимого дощечек прольет новый свет на историю. Они, - связующее звено с загадочным прошлым. Запретное звено. Историю острова Пасхи нельзя представить вне истории планеты. И наоборот, - утверждает Хету, - историю Земли нельзя понять, если не уяснишь уроки истории на примере маленького островка в Тихом океане. Это сейчас еще важнее.
То малое, что известно о кохау ронго-ронго, позволяет протянуть линию связи от загадочного народа Белого времени к ведической культуре, тоже во многом непонятной и чуждой современному землянину. Пока что проще установить контакт с внеземной цивилизацией, нежели с авторами ронго-ронго и носителями мудрости Вед.
Занятый попытками провести параллели от Белого времени на острове Пасхи к древней ведической цивилизации, более зрелой и мощной, чем современная, но не оставившей никаких материальных подтверждений своей мощи, Николай и не заметил, как в его руках оказалась деревянная табличка, окантованная темно-желтой металлической рамкой.
Он стоял в складе кохау ронго-ронго! Разложенные по полкам, они занимали всю полезную площадь хранилища. Дерево было тверже и тяжелее знакомого Тайменеву эбенового дерева, природного эбонита. Да, его же вымачивали в специальном растворе для того, чтобы обеспечить длительное хранение.
Первым делом Николай опустил несколько дощечек в сумку. Поместилось всего четыре. Из хранилища-библиотеки он вышел пьяный от удачи. Дальнейшее происходило как в тумане, как в наркотическом полусне.
Напрягая слух, он определил: голос старосты Теаве, повторяющий его имя. Как Теаве оказался тут, в заваленном подземелье?
Кто-то взял его за руку, повел куда-то. Тайменев подчинился, не сопротивляясь, не выпуская из рук сумку и фотоаппарат. По тому же лазу, которым он проник в пещеру, они выбрались на белый свет. Выход прошел удивительно легко, он не только не поцарапался, но не разбередил ни одной из своих ран.
Только на поверхности он пришел в себя и вернул возможность восприятия и понимания. Самым удивительным для Тайменева было то, что ушел "Хамсин", не дождавшись пассажира. Обнаружили вход в пещеру дети из тайменевской группы у-шу, на него указало знакомое им кепи сеньора Дорадо, лежавшее невдалеке. Вход завалили малым, умело сделанным взрывом неизвестные злоумышленники. Пришлось покопаться, пока добрались до внутренностей Рано-Арои и нашли замурованного туриста.
От происшедшего и услышанного буквально кружилась голова. Но бодрость не проходила, и по-прежнему не хотелось есть. А ведь он пробыл без еды и питья столько часов!
13. Домашний арест.
"Все проходит. Даже то, что кажется невероятным на далекой земле. Все проходит. Даже неприятные неожиданности и разочарования. Пройдет и то, что придет им на смену. Нет оснований волноваться или нервничать..."
Так сказал ему Теаве после освобождения из подземного плена. Предупреждение оказалось весьма кстати. Оно сделало свою работу и Тайменеву удалось воспринять события дня спокойно и без обвинений в адрес людей, ставших ему близкими.
События, о которых уклончиво намекнул Теаве, не замедлили явиться. Провозвестниками их стали похожие на марионеток, в одежде без знаков отличия, местные служители закона, подчиненные непосредственно губернатору. Олицетворяя руки Фемиды на острове, они следили за исполнением губернаторских указов, готовы были покарать и помиловать.
"Итак, - сказал себе Николай, - Фемида и тут не беспристрастна. Представляет ее единственно губернатор Хету, без соизволения коего эти двое не имеют права носить символические пустые кобуры на ремнях, а тем более совершать реальные действия, выражающие непреклонность власти одного человека над другими. Не исключено, на острове переворот и вместо Хету командует кто-то другой. На данном кусочке суши все может быть. В любом случае Тайменев многого не соображает. Зачем это губернатору? В чем могут обвинить гражданина другой страны? Или его проникновение в пещеру без разрешения противозаконно настолько, что он подлежит аресту или задержанию, а затем и суду? Чушь какая-то. Логично предположить, что Тайменев намеренно отстал от судна, не желая возвращаться на родину. В таком случае его ждет беседа по поводу политических мотивов поступка".
- Как себя чувствует уважаемый губернатор Хету? - Николай никак не мог вспомнить полного имени правителя.
В ответ один из стражей справедливости нехотя пробурчал о прекрасном самочувствии своего владыки, чем немного успокоил Тайменева. Переворота не случилось. Он надеялся, что непонятные действия губернатора разъяснятся. Ведь надо думать о возвращении домой. А как это теперь, вне "Хамсина", с его худым бумажником? Абсолютно неизвестно, каким путем отсюда добираются до своих домов отставшие от транспортов.
Вот что значит оказаться приближенным к сильным мира сего. Уж не слепая ли гордыня да страсть к отраженному блеску привели его в пучину тягостных дум и в омут печальных событий? Николай улыбнулся: он начал думать стилем Хету. Истинно говорят на востоке: тело льва извергает мечи и копья.
Стражи порядка торопили, и Тайменев напоследок огляделся. Вход в пещеру выглядел как после бомбардировки: развороченные взрывом глыбы камня, всюду пыль и щебень. У лаза дежурили трое туземцев, серьезных и сосредоточенных, с оружием и соответствующими полномочиями. Николай несколько секунд пристально смотрел на черноту лаза и явственно ощутил, как в толще острова, в озере красной воды шевелится кто-то живой, дышит и наблюдает за ним; и при этом шепчет, зовет. Неразборчивый шепот будит в глубине сердца затаенное, вносит в гудящий мозг что-то близкое к картинам, мелькнувшим как-то ночью в Оронго. Только оно еще более смутное...
Тайменев шел впереди полубутафорских полицейских и пытался определить, где и когда был сделан первый шаг, бросивший его в центр событий на далеком от родины острове. Ведь в родных краях никогда с ним такого не случалось. Не стремился он к приключениям и авантюрам. В принципе, подобное случается или может случиться с каждым минимум раз в жизни.
Да, судьба дает шанс каждому. Можно сделать роковой шаг в сторону, а можно и не сделать. Цена всего одного шага бывает непомерно тяжела. И вот, пожалуйста, не просто цепь, а настоящий обвал событий, ливень открытий, и под занавес, - заграничный арест.
Под любопытными сочувствующими взглядами островитян они прошли по палаточному лагерю, пустому и печальному, мимо палатки Тайменева-Марэна. Николай попытался было зайти в нее, но один из стражей вежливо, но твердо придержал его за руку, а второй сказал, что все вещи сеньора Дорадо там, куда его ведут. Он вздохнул и подчинился. Не бунтовать же за границей! Ну что за остров! Загадки истории пусть бы и оставались в истории. Но когда в настоящем происходит их нагромождение... Терпение и еще раз терпение. То-то староста как-то интересно ухмылялся перед тем, как покинуть его после освобождения из каменного мешка с тайнами. Нет, злорадства или радости по поводу тайменевских неприятностей у Теаве быть не может. Что-то другое. Вспомнив о ранениях, он при свете дня осмотрел себя. Сквозь изодранную одежду проглядывала здоровая кожа без малейшего следа ран, без царапин. Прямо чудеса, просто удивительно.
Кому расскажи, сочтут за... Неважно, за кого сочтут, лучше и не упоминать, что упал в озеро раненым, а вышел здоровым. Только бы сохранить фотопленку. Дощечки с иероглифами вывезти не дадут, это ясно. С отплытием будут и другие сложности. Еще бы вернуть те снимки, что были у него в чемодане. Впрочем, здесь не крадут. И Франсуа можно доверять.
Домики, в которых еще вчера жили первые клиенты "Тангароа", были пусты и безмолвны. Будто в них давно никто не заходил. Ему предложили одно из каменных жилищ, построенных по древнему канону. В холле жарко и почему-то пыльно. В жилых комнатах кондиционеры держат плюс восемнадцать по Цельсию. Вентиляторы под потолком бездействуют, не желая устраивать сквозняки. И здесь ощущение нежилого помещения, покинутого многие месяцы назад. Как они умеют добиваться столь яркого эффекта старины в большом и малом? В чем секрет? Рассыпают пригоршнями дорожную пыль по комнатам?
Стражи исчезли. Наверное, заняли почетное место у входа. Приняв душ, он осмотрел холодильники, нашел бутылку холодного пива, с удовольствием выпил. Сел на край кровати, переворошил содержимое своего чемодана. Все на месте. Надо что-то делать с пленками и дощечками ронго-ронго, вернуть свои снимки. И прежде всего узнать, будут ли они рассматриваться как запрещенный груз. Творчески плодотворные мысли на ум не приходили. И посоветоваться-то не с кем.
Сюда бы Франсуа Марэна. Стало бы много веселее и легче. Франсуа моментом решил бы проблему "свобода-заточение". Николай вздохнул, представив круглое лицо, запорожские усы, усталые добрые глаза. Теперь и марселец в прошлом. И они никогда не встретятся. А жаль. Чем он, интересно, сейчас занимается? Скорее всего, в баре за бокалом коктейля перебирает возможные причины опоздания Василича на лайнер.
Незаметно он уснул на кровати, не раздевшись, накрывшись оказавшейся под рукой свежей простыней. Сказались-таки физическое напряжение и психическая усталость.
...Судя по положению солнца, он проспал более десяти часов. В теле гуляла приятная истома, мышцы требовали разминки. Приняв контрастный душ, Николай обратился к любимому стилю Чой, благо в холле места было достаточно. Закончив упражнения успокаивающим дыханием, и постояв три минуты в медитативной позе "Дзен", он понял, что вновь готов к испытаниям и приключениям. Человек ко всему привыкает. А простенький завтрак из ярко-желтой мякоти плода папайи привел его в благодушное расположение духа. Все-таки, несмотря на наличие полиции, арестов и тому подобного жизнь не так уж плоха. Надо только уметь радоваться каждому мгновению.
Потому вошедшего после осторожного стука в дверь одного из своих хранителей тела он встретил улыбкой и радушно предложил ему папайи.
Исключительно серьезный в связи с выполнением служебных обязанностей островитянин отказался и заявил, что через час в домик явится руководство и потому отлучаться сеньору Дорадо не рекомендуется.
Первоначальные значительность и замкнутость у телохранителя сменились мягкостью и он ответил на вопросы. Отметив, что аборигены по-прежнему относятся к сеньору Дорадо с уважением, а недоразумение с ним пройдет, он сказал, что официальная версия задержания сеньора, - подозрение в попытке использования интереса к загадкам острова Рапа-Нуи в собственных целях. А все загадки и тайны острова принадлежат исключительно коренному населению и охраняются государственным флагом. По этому поводу вчера вышел указ губернатора, и везде, где надо, поставлена вооруженная охрана.
Формулировка обоснования ареста Тайменеву показалась весьма туманной и в то же время тревожно-угрожающей: в ней явно присутствовал намек. Посягательство на государственные интересы чужой страны! Материальные подтверждения налицо, от них не избавиться. А ведь как не хочется избавляться! Интересно, как соответствует указ губернатора статьям их уголовного кодекса?..
Тем не менее, в серьезность происходящего не верилось, все напоминало детскую игру, пьесу в несколько простеньких ролей. Стоит пожелать, и игра прекратится, и действительность займет свое место, придет устойчивость.
...Устойчивость мира - иллюзия детства. Эту истину Тайменев познал достаточно давно, а краткое пребывание на острове Пасхи укрепило его убеждение в отсутствии неколебимости всего, что относится ко времени и пространству. А к ним в материальном мире относится все без исключения. Голый материализм повседневности не оставлял места для лазеек за пределы аксиом. Ведь поначалу, признаться, он не воспринял всерьез все эти аку-аку и ману... Где-то в глубине своей полудетской души он думал, что люди вокруг играют роли, складывающиеся в звонкое слово "Экзотика". Ему нравилась игра, и он принял в ней участие. Экзотика... Достаточно произнести: и за словом, как за афишей спектакля, поместятся любые тайны и загадки, интриги и приключения. Просто и захватывающе. Отличный алгоритм для сочинения фантастических рассказов, повестей и даже романов. Сочинил, - приглашай желающих почитать-посмотреть, поучаствовать.
- Заходите, Николай Васильевич, посмотрите! Надоест или что: выход свободен, зеленые буквы горят над дверью постоянно в течение всего действа. Кстати, а где же зеленые буквы, означающие запасный выход? Не видит он зеленых огней.
И манит сцена, не хочется ее покидать. Чем острее действие, тем глубже захватывает. Чем более из зрителя становишься участником, тем труднее вернуться в обычную неигровую жизнь. И вот перейдена грань, нет возврата, свершилось! Но разве не того тебе хотелось в глубине души? В глубине сердца? Разве не мечтал ты в детстве, увлекшись наркотиком детских игр и забав, отделить себя от людей с их острыми любопытными глазами, с их жесткими равнодушными руками, с их приторно-ласковыми колючими словами? И вот, это случилось. А ты в недоумении. Спрашиваешь себя: за что? Ведь это игра, это же не всерьез, да? Причем тут аресты, приговоры, гильотины, ведь они же не из игрового пространства, они оттуда, из взрослого мира...
Действуют уже другие законы, а ты их не видишь, ибо глаза твои закрыты: они привыкли видеть привычное, ранее виденное. К тебе обращается ласковый шепот предупреждения, но ты его не слышишь; уши твои привыкли разбирать звуки, сказанные громко и внятно. Тебя касается незримая заботливая рука, но ее прикосновение кажется приступом озноба или жара. И ты уже не думаешь ни о чем, кроме как о болезни. Запахи тонких миров окутывают тебя, баюкая, успокаивая, давая силу; а воздух горчит и приобретает металлический привкус, как во время пожара или вот-вот перед ним, если чувства предощущения обострены. Знаки... Знаки иных пространств, связанных как-то с твоим. Возможна ли двусторонняя связь? Он уверен, он знает: есть люди, ведающие туда путь. Во времена Пангеи такое было просто, обычно, обыденно, естественно. Прошли тысячи и миллионы лет, и всеобщее свойство стало уделом избранных. Таких, как царь Соломон или дервиш Рамакришна.
А теперь оно и вовсе почти потеряно. Знающий не раскроет ему тайны. Надо самому. Он в начале тропинки, ведущей туда. Но куда она его приведет? Сможет ли он возвратиться в свой мир, без которого не мыслит себя как человека?
Но ведь все равно пойдешь, уважаемый Николай Васильевич. Вот только где найти образы и понятия, чтобы обозначить и узнать незнакомое, неназванное? Из ничего не создать иной мир. Хотелось бы, чтобы он сам, иной мир, предстал перед тобой. Но для того не надо сопротивляться. Или все-таки надо?
Губернатор Хету-Звезда очень непростая фигура. Тайменев думал, что почти разобрался в нем. Теперь надо признать: не понимает он Хету. Арест... Чем можно руководствоваться в данном случае в интересах общественной безопасности? После всего, что сказано им в присутствии Тайменева и для Тайменева? Как-то не вяжется. Впрочем, прирожденные короли пользуются логикой, не всегда совпадающей с общечеловеческой... Да, и в манере мышления солидная дистанция между ними и миром, как в манере поведения и речи. Он, - над островом, а не на острове, так будет точнее.
На острове, - староста Теаве. Он же вождь племени. Он же пастор католического прихода, властитель совести. Он всегда рядом с каждым из соплеменников, ему доверяют самое тайное; он ближе к каждому, чем самый близкий родственник.
Губернатор, - далек и недоступен в силу своего величия. У него образованный острый ум, откровенно не скрывающий свое превосходство над умом массы. И это признается естественным любым из тех, кто внизу.
У Теаве ум не менее проницательный, но скрытый, до поры таящийся. Как меч в ножнах. Для чего они ему? Староста, если разглядеть хорошенько, не менее экстраординарен, чем губернатор. И последнему известно об этом.
Кто из них имеет большее влияние на внутреннюю жизнь острова? Вопрос для каждого из двоих немаловажен, власть не может захватывать пользующегося ею человека частично. Особенно, благодаря деятельности "Тангароа", в условиях дефицита реального влияния. Ведь реально староста вовсе не второй человек на острове.
Уж не попал ли он меж двух жерновов? Староста сблизился с ним, - не вопреки ли воле губернатора? У них разборки, и Теаве делает непонятные для непосвященного Тайменева ходы в их игре? Как себя вести в такой ситуации, когда тебя запросто могут подставить?
Выход один: говорить открыто и откровенно. Но по-иному он и не может, так привык. Опять привычка! Приняв решение ничего не решать, он совсем успокоился и пришел к выводу, что становится все больше похожим на рапануйцев с их непоколебимой невозмутимостью. Конвергенция, сближение-проникновение. С кем поведешься, от того и наберешься.
Он открыл дверь и, не обнаружив за ней никого из своих телохранителей, спустился про ступенькам каменного крылечка и сел на нижнюю, настороженно посматривая на резиденцию губернатора в двухстах метрах.
Флаг перед ней реял цветной птицей. Местность полого поднималась по направлению на север, куда сориентирована единственная улица, и резиденция правителя возвышенно нависала над всей территорией культурно-административного центра. У него никогда не было времени и желания рассмотреть здание внимательнее. Сейчас Николай Васильевич соглашался с Хету в том, что местная архитектура, корни коей в одной из эпох истории острова, действительно нетипична. Но едва ли привлекательна. Тот же дворец-резиденция...
Стены, сложенные из пиленых кусков серого туфа разных размеров и очертаний, обходили центр здания по следу ножки циркуля. Первый этаж опоясывает полоса стеклянных окон в стальных рамах - дань прогрессу. Высокая двустворчатая дверь темного дерева, украшенная орнаментом из знаков ронго-ронго. Крыльцо, ведущее низкими ступенями к зеленой лужайке в цветных клумбах. Второй этаж поверху украшают каменные зубцы, подобные зубцам московской кремлевской стены. На втором этаже в эти минуты хозяйничает Хилария.
Он опять ждал не оттуда. Определенно, губернатор Хету человек непредсказуемый, - он стоял в нескольких шагах между Теаве и Брэйером, чуть впереди них. Староста и эмиссар МСПЧС выглядели почетным эскортом и, похоже, понимали это. А для Хету такое положение являлось обычным, естественным, само собой вытекающим из природного положения вещей. Губернатор выглядел сдержанно спокойным, сохраняя дистанцию. Другой бы подошел вплотную и начал разговор немедленно и просто.
Тайменев устыдился своих мыслей о нечистой подоплеке губернаторских решений. Один величественный вид устранял все подозрения в предумышленности, - такой человек просто не мог быть замешан в простых людских страстях, он стоял выше человеческих слабостей, волны бытия разбивались у его ног, не касаясь стоп...
В противовес Хету его спутники смотрели весело и даже радостно. Вспомнив свои предположения об отношениях старосты и губернатора, Николай покраснел. Ясно, что связи этих людей не укладываются в прокрустово ложе отношений между соперниками, сдобренных завистью или враждой.
Разговор, начатый губернатором, вовсе поразил его и не оставил камня на камне от уверенности в личной способности верно оценивать кого-либо и что-либо.
- Вы только что смотрели на второй этаж. Вы уже знаете, мы там устроили то, что по-европейски называется музей. Мы используем другое слово, но для него нет точного заменителя ни в испанском, ни в английском. А русский, к сожалению, никому из нас не знаком. Музей одного человека. Мы собрали все, что смогли: книги, фотографии, карты, некоторые вещи.
Хету не назвал имени Тура Хейердала, исходя из неких правил поведения. Вот так любовь к людям оборачивается любовью людей. Великий норвежец Хейердал, ближе всех подошедший к разгадке Рапа-Нуи, стал своим для рапануйцев.
- Мы не успели открыть экспозицию к прибытию "Хамсина". Хотелось показать так, чтобы привлечь внимание. Посмотрите дом рядом с моей резиденцией.
Тайменев посмотрел на дом: тот ничем не отличался внешне от соседних.
- Он пуст, и пуст всегда. Дом предназначен для миссии ООН. Есть давнее решение о постоянном представительстве у нас ЮНЕСКО. Представителя не было и нет. Какие-то силы блокируют выполнение решения. Нам не нужен музей ради музея, он должен помочь делу спасения острова. Так сделал бы и тот человек. Вы понимаете?
Хету впервые за время разговора открыто посмотрел в глаза Тайменеву.
- Но как понимать мой арест? Ведь он-то не нужен для сохранения независимости и самобытности острова? - не выдержал Николай двойственности и неясности своего положения.
Ответил на его вопрос Пол.
- А разве вы арестованы? - он нарочито удивленно нахмурился, - Я об этом ничего не знаю, - тут он хитро, по-детски ухмыльнулся, как в игре, когда пытаются что-то скрыть и хотят, чтобы спрятанное обнаружили.
- Но ведь мне не дали даже заглянуть в палатку. И под конвоем, на виду у всех, препроводили прямо сюда, - Тайменев качнул головой назад, словно желая выразить возмущение и не находя его у себя в достаточном количестве, - А один из полицейских прямо сказал, что я арестован решением местной власти. И формулировка обвинения прозвучала.
В разговор вступил староста.
- Сопровождавшие вас люди вовсе не полицейские. Полиции на острове нет, она не предусмотрена здесь государством и его бюджетом. Эти люди, - частные лица и могут говорить что угодно. Ваше дело, как отнестись к их словам. Можете и обвинение предъявить, если хотите.
Тут Пол вновь ухмыльнулся. Видно, происходящее его очень забавляло. Вот-вот засмеется, еле сдерживается.
- Расценивайте это как маленький спектакль, - продолжил староста, - Вы в нем сыграли роль. И неплохо.
Пол Брэйер снова вмешался в речь Теаве, на сей раз вполне серьезно:
- Как три дня назад взорвали вход в пещеру, так же могла этой ночью взлететь на воздух ваша палатка. Теаве говорит, вы нашли нечто чрезвычайное?
Пол перешел от одной темы к другой неожиданно, Николай не сразу понял смысл сказанного.
- ...Все-таки три дня? Это на самом деле так? Не может быть! Вчера утром я разобрал камни входа, вчера вечером был уже здесь, под охраной. Какие же три дня? Да две ночи! И вообще я ничего не понимаю. Как мог "Хамсин" уйти раньше времени...
Судя по лицам собеседников, настала их очередь изумляться. Тайменев вскочил на ноги, бросился в дом и вернулся с сумкой. Быстро вытряхнул содержимое на ступени крыльца: две статуэтки, фотоаппарат и три кассеты, свечи, фонарь, бутерброды с ветчиной и сыром в блестящей фольге, четыре дощечки ронго-ронго.
Захрустев фольгой, он развернул бутерброды: они были в полной целости, сохранив первозданную свежесть. Он так и не успел к ним притронуться. Николай откусил от одного, затем от другого бутерброда. Вкус соответствовал внешнему виду.
Взгляды губернатора и старосты скрестились на кохау ронго-ронго. Тайменев, не обращая внимания на их интерес, спросил:
- Объясните мне, как за три дня они не испортились? Как такое возможно? Я ничего не ел, пока бродил по пещере, и сохранил завтрак в неприкосновенности. Термос остался где-то там, я его не открывал, легко проверить, - он возмущенно постучал кулаком по мышцам своего живота, - Здесь что-то не так, господа!
Все молчали, ошеломленные словами Николая. Оснований, чтобы не верить Тайменеву, у них не было, как не было таких оснований и у него по отношению к ним. Тем не менее у каждого в голове роились вопросы, каждый искал нечто, подтверждающее или опровергающее ту или иную точку зрения. А совместить несовместимое не получалось. На самом деле, как может человек пробыть несколько суток в экстремальных условиях без еды и питья, и не хотеть ни того, ни другого? Да еще и после всего выглядеть нисколько не хуже прежнего.
Тайменев, внимательно посмотрев на их лица, пробормотал:
- Так, значит, "Хамсин" уже два дня в пути...
Да, похоже, он действительно попал в передрягу, подобную тем, что описываются в приключенческих романах. Дальше все будет путаться еще больше, если следовать законам жанра. До развязки далековато. И непонятно, то ли исходить из собственного мнения, не отражающего действительности, то ли из мнения окружающих его, которые так же мало что могут объяснить.
Губернатор впервые проявил растерянность и молчал, предоставляя возможность первыми высказаться своим спутникам. Представитель тайной стороны планетной Фемиды присутствия духа не терял, он смотрел на Тайменева как отец на сына, оправдавшего все его надежды. Староста то и дело переводил глаза с пещерных экспонатов на Тайменева. Видно, его заботила проблема интерпретации случившегося с позиций католичества.
Предложил выход Пол Брэйер.
- Поверьте моему опыту, мы встретились с загадкой, которую едва ли сами разрешим. Отложим обсуждение. Забудем. Запомним и забудем. Будут лучшие времена и кто-нибудь вернется к этому. Разгадка есть, конечно, да нет у нас времени.
Все молча согласились с ним. Тайменев разделся до пояса и внимательно осматривал себя, заново ища следы ранений. Хоть что-то да должно остаться! Ведь он отлично помнит: живот саднило так, что дышать невозможно. Но ничего, ни шрама, ни царапинки! Нет, не разобраться.
- Вы сказали, вход в пещеру после того как я проник туда, взорвали. Кто это сделал?
Ответил губернатор.
- Мы узнаем, кто это сделал. Они нам задали хорошую работу. Ведь передатчик, врученный вам Брэйером, из глубины не работает. Мощности недостаточно, чтобы пробить толщу базальта. Что и прекрасно. Мы прослушивали вас каждый час. Как пропал радиосигнал, забеспокоились. Район примерно нам был известен. Дети нашли фуражку любимого тренера, она и помогла. Без нее исход мог быть другим. Все вокруг нас делается текучим и непредсказуемым. А для вас в первую очередь.
Пол добавил:
- Думаю, можно говорить открыто. Хозяйка острова - фирма "Тангароа". Ее люди занимаются поиском ключей к мане. Работы ведут в строжайшей секретности, очень умело. Ни так называемые археологи, ни Те Каки Хива с его группой и не заметили, как перешли в новые руки, обрели нового хозяина. Выяснили мы и тайну исчезновения лжепрофессора.
Тайменев перебил Брэйера:
- Выходит, у вас есть нужные улики? Ну, чтобы сменить "хозяйку" острова?
- Да, пожалуй. Будут затруднения, но преодолеем. Ведь и мы не одиноки в этом мире. Какой-то баланс еще соблюдается. Надеюсь, вам лично еще придется об этом узнать, - неопределенно заключил Пол.
Николай указал рукой на ступеньки с разбросанными трофеями.
- Посмотрите сюда. Ронго-ронго, дракон. У меня был такой же. А фотопленкам просто цены нет. Вы и не представляете, что в них. В кассетах малый процент того, что находится в глубине. Там!.. - он задохнулся от волнения и замолчал.
Через минуту, поскольку никто не отреагировал, он продолжил:
- Я вынес это для вас, - Николай посмотрел на губернатора, - Возьмите. Для научного мира тут сенсация. Затрясет не только ЮНЕСКО. Представителей тут скоро будет столько, что всех наличествующих домиков и палаток не хватит. О туристах забыть придется.
Хету отрицательно покачал головой.
- Нет! Оставьте все себе. Мы войдем в пещеру не раз. Благодаря вам. Есть и другие входы. Мы не стали их искать, требовалось побыстрее добраться до вас. Да и зачем сосредоточивать доказательства в одном месте? Мало ли...
Как скоро стала ясна мудрость беспокойства Хету! Но ясность была еще впереди. А пока...
Тайменев облегченно вздохнул. Итак, арест, - просто ширма, предназначенная для того, чтобы скрыть его от чужих глаз, не подставить под очередной удар, обеспечить личную безопасность. Почему не объяснили всего сразу, тоже понятно: разве после освобождения из подземного плена он мог что-нибудь воспринять? Следовательно, он имеет право на вопрос, мучающий его с самого начала разговора.
- Простите, у кого-то из вас мой пакет с фотоснимками. Я не знаю, кому их передал Франсуа Марэн. Нельзя ли их вернуть?
Все трое переглянулись, и Пол спросил:
- Что это за снимки? Никому из нас Франсуа ничего не передавал. С Хету он не знаком, Теаве его не знает.
Итак, Франсуа подвел его, не выполнил просьбы. Видимо, откладывал со дня на день, да и забыл в пьяном угаре. А в последний день расстроился из-за исчезновения товарища, тут не до фотографий. Но ладно, адрес Тайменева у него есть, надо ждать посылку. Так что забывчивость Франсуа к лучшему, Николай еще раз ощутит радость общения с марсельцем.
- Ничего значительного, пустяки. Марэн просто забыл, - сказал Тайменев и улыбнулся, успокаиваясь.
- На восходе солнца ожидаем судно, - продолжил Хету, - Место для вас найдется. Мы здесь для того, чтобы попрощаться и попытаться определить, кто мы для себя и кем стали друг для друга. Полагаю, это будет немаловажно для будущего. Оно сегодня разделяет нас, чтобы соединить затем... Полезно... Полезно вам узнать, - координатором "Тангароа" на острове являлся мой секретарь.
На том импровизированное совещание закончилось. Губернатор со старостой отправились к пещере, Пол немного постоял с Николаем, потрогал руками дощечки с иероглифами, пожал ему руку, многообещающе сказал "До свидания" и отбыл в другую сторону по своим секретным делам.
Оставшись один, Тайменев вернулся на ступени крыльца и принялся разглядывать кохау ронго-ронго. Было на что посмотреть и было о чем подумать.
Письмо ронго-ронго в науке называется серпантином, или системой перевернутого бустрофедона. Эта система обнаружена только в двух районах мира: на острове Пасхи и на территории Перу, в артефактах доинкского периода.
...Древний город Тиауанако расположен около самого высокого озера на планете, - Титикака. По легендам местных индейцев, именно здесь впервые на Земле возникло поселение людей и родилась человеческая культура. Тут и надо бы искать признаки того, что позже стали называть Эдемом. Вот откуда берут начало таинственные дощечки, изрезанные перевернутым бустрофедоном. Тиауанако доинкского периода имел архитектуру, сходную с пасхальской. Круглые каменные дома с толстыми двойными стенами. Внутри стен щебневое заполнение. Вход, как правило, делался через крышу, которая сооружалась не из камня, а из какого-то другого материала, возможно, из дерева. Рядом с жилищем встраивался погреб.
Такие круглые дома примыкали друг к другу, соединяясь через смежные стены. Дома сливались и получалось селение с единообразной планировкой. Как Оронго... Многое говорит за преемственность и единство двух очагов цивилизации: доинкской в Южной Америке и на Рапа-Нуи. Конечно, и тут и там что-то было и раньше.
Архитектура и письменность, - для Тайменева эти два момента были и необходимым, и достаточным условиями единства. Простой бустрофедон в качестве основы письменности достаточно распространен. Многие народы пользовались им, в частности, Сабейское царство на территории Йемена.
Но перевернутый бустрофедон, если считать доказанной связь Тиауанако с островом Пасхи, - единственный и неповторимый. Обычный бустрофедон, - это когда строки идут одна справа налево, следующая наоборот и так далее. В серпантине же каждую строку надо читать, переворачивая доску. И потому-то не с чем сравнить кохау ронго-ронго для расшифровки знаков письма. Смысл знаков ронго-ронго неизвестен и рапануйцам. Они его потеряли во время своих войн, забыв наставления первого короля Второго периода, Хоту-Отца.
"Вот так и живем, - вздохнул Тайменев, - Находим, теряем. Теряем, находим..."
14. Катастрофа.
Алый круг Солнца, зеленая гладь океана, утренняя свежесть... В теле легкость, на душе радость от предстоящего путешествия.
Окрашенное в цвет спокойного моря военного вида судно без опознавательных знаков подошло в заливе Анакена почти к берегу, легко преодолев мелководье над коралловым полем. В открытом море оно удивило еще и скоростью, которая все увеличивалась по мере удаления в океан. Конструкция судна воплощала новейшие достижения морской техники: от воздушной подушки до форсированного турбодвигателя с ядерным источником энергии. Тайменев и не подозревал, что такие бывают.
В экипаже - немногословные и деловитые люди. Капитан Лал Чанг, лет тридцати, высокий, со шкиперской черной бородой и неизменной трубкой в зубах, явился для Тайменева живой иллюстрацией к страницам Грина и Стивенсона. Рядом с ним Николай чувствовал себя юнгой, случайно попавшим на корабль к морскому волку и боящимся проштрафиться. В капитане воплотилось его детское представление о мужском идеале. Таким должен был быть он сам, Коля Тайменев, если бы... Уверенность в себе, невозмутимость, исходящая из глубокого знания дела, несокрушимая вера в себя и близких ему людей. Плюс законченная, отшлифованная твердость характера.
Непонятным в личности капитана было отношение того к Брэйеру. Лал Чанг считал Пола высшим авторитетом во всех вопросах. На взгляд же Тайменева Полу, как и самому Николаю, до капитана было ох как далеко.
Пол не скрывал от Николая, что корабль идет туда, куда нужно ему. Но куда ему нужно, он не говорил, а Тайменев спрашивать прямо не считал удобным. Вполне вероятно, этого пока не знал и сам капитан. На наводящие вопросы единственного пассажира он отвечал неохотно и уклончиво.
Николай Васильевич не обижался. Он считал, что для простого, нормального человека он и так узнал в последние дни слишком много. Предстояло долго разбираться, что делать с этим знанием.
Первые часы плавания шли в обычной корабельной суете. Крутились над головой решетки радаров, звучали негромко властные команды капитана и твердые ответные голоса о подтверждении и выполнении команд; штурман в своей рубке сосредоточенно разглядывал морские карты незнакомых Тайменеву районов мирового океана; радист прослушивал эфир в режиме дежурного приема; Пол Брэйер изредка обменивался с Лалом Чангом ничего для Николая не значащими фразами, время от времени в рубку управления поднимались моряки, полные сдержанной энергии, сосредоточенные и задумчивые. Кратко переговорив с капитаном, они тут же возвращались на свои места, спрятанные за металлом обшивки. Изредка в переговоры на правах равного вмешивался Пол, что никого не удивляло и воспринималось как должное.
Тайменев мог пользоваться максимально возможной на судне свободой. Но проявлять праздное любопытство и гулять по боевому кораблю было неудобно. Главное, что его интересовало: когда он вернется домой и каким путем возвращение осуществится. А этого ему никто, кроме Пола, не мог сообщить. Пол же не торопился.
Приятно было стоять у мостика, наблюдая за убегающим вперед со скоростью корабля горизонтом и игрой волн, за спокойной работой экипажа. Все ему здесь нравилось. От людей на корабле исходили надежность и добрая сила, как от губернатора Хету, оставшегося далеко за кормой и, скорее всего, в невозвратимом прошлом. Если бы представилась такая возможность, подумал Николай Васильевич, то он, пожалуй, остался бы в этой команде и делал бы с ними общую работу. Наверняка она нужна многим и многим хорошим людям. Вот так спокойно, по-деловому заниматься важным делом, - что может быть лучше для жизни? Что еще надо нормальному человеку?
Может быть, его тоска по дому, - просто следствие того, что ему нечем занять себя всего, без остатка? Что его ждет дома, по возвращению? После пережитого и познанного прежний ритм и прежнее насыщение дней и ночей представлялись ему далеко не столь привлекательными, как прежде. Созданная на протяжении лет устойчивость всего лишь самообман. Сможет ли он как раньше? Работа от и до... В свободные часы удовлетворение никчемной в общем-то любознательности: книги, научные и популярные журналы, поиски рафинированного безжизненного знания. К чему? Для чего и для кого?
Среди друзей есть настоящие ребята, увлеченные своим делом. Тот же Вениамин. Встречи с ними по-настоящему ценны. Но, - редки. Да, еще тренировки по у-шу, цигун, - единственно стоящее из всего круга личных забот. Но так ли? Бег белки в колесе...
С такими невеселыми мыслями он стоял на встречном влажном ветре. Заканчивался самый интересный период его жизни, а Тайменев не знал, как быть, чего хочется больше, - домой или продолжения. Продолжения того, что началось месяц с небольшим назад, того, что познакомило его с Франсуа, Хету, Полом, Лалом Чангом... И Хиларией. Франсуа вернется в Марсель, в одном из кабаков вспомнит его за кружкой или рюмкой. А Хилария... Чем она занимается в эти минуты, он не мог себе представить. Он вспоминал ее такой, какой увидел в первую секунду в кабинете Хету, освещенную светом музея Хейердала.
Капли Тихого океана падали на лицо и катились по щекам, оставляя соленые следы, расплывались темными пятнами прощания на одежде. В море начиналось волнение, усилилась качка.
Пол Брэйер тихонько устроился рядом с Тайменевым, постоял минутку, ловя ладонями соленые брызги, и проницательно, будто йог-телепат, спросил:
- Что, и ностальгия есть, и домой не тянет?
- Да. И хочется, и не хочется. Не знаю, чего больше, - признался Николай, - Да и что есть дом? Несколько кубометров, замкнутых стенами, полом и потолком, предоставленных для отправления естественных надобностей и некоторых желаний вне присутствия других людей. Видимость независимости. А по-другому нельзя. Общество не позволит.
- Все реформируется, - улыбнулся Пол понимающе и ободряюще, - И представление наше о доме. У меня оно менялось несколько раз. Пока не выросло до размеров планеты. Это не просто красивые слова. Теперь я везде дома. И нет проблем с возвращением или отбытием. Просто перехожу из одной комнаты в другую и все. Случается часто. Или когда мне захочется, или позовет кто-то, или работа, что чаще. Но, должен сказать, спокойнее мне не стало.
- Но у вас такое представление о доме рождено профессией, - полуутвердительно, полувопросительно заметил Николай, - Моя же профессия... И призвание... Они в разных углах.
- Кто знает, возможно, вы и правы. Профессия... Ну, у вас призвание просто еще не стало профессией, - серьезно ответил Николаю Пол, - Иначе, как сказал бы наш дорогой Хету, мысли твои текли бы по реке с другим названием. А что касается моей профессии, то и среди моих близких сотрудников немало людей, привязанных к одной стране, даже к одному городу. Никто не заставляет их кочевать. И это не мешает им делать свою работу. И не хуже меня. А многие делают ее получше.
- Кстати о работе. Прошу извинить, но я давно хочу расспросить вас о многом, в том числе и об этом. В чем вы находите удовлетворение? Ведь без него нельзя?! Я имею в виду результаты. Иначе как-то не так. Мне, во всяком случае, не все ясно.
- Понял, понял. Плоды деятельности... Удовлетворенность.., - Пол протянул слова, глядя вдаль на самую нереальную линию человеческой реальности, на линию горизонта.
Брэйер собрался с ответом, но помешал голос Лала Чанга, усиленный громкоговорителем. Капитан приглашал Пола в рубку.
Вернувшись минут через десять, Пол так же задумчиво, как до визита к капитану, сказал о совершенно другом, словно это другое было полноправно логичным продолжением разговора.
- Радист перехватил сообщение одной из станций. К Рапа-Нуи приближается "Дмитрий Менделеев". Научно-исследовательское судно. На борту постоянная комплексная экспедиция под эгидой ЮНЕСКО. Хету будет рад, - одна его мечта свершается.
Пол широко улыбнулся и с хрустом в суставах расправил плечи.
- Вот вам и ответ. Вы и не думали о таком, ведь верно? Надеюсь, моя работа как-то ускорила событие, о котором нам сообщили. Во всяком случае, я чувствую удовлетворение. Пусть не полное, но...
В глазах Брэйера мелькнула радость, ноги его задвигались в танце, подчинившись мощному выбросу эмоций. Словно кто-то мгновенно заменил внутри него программу поведения.
Смущенно посмотрев на Тайменева, Брэйер взял себя в руки и пришел в свое обычное абсолютно спокойное состояние.
Однако, и профессионалы конспирации могут вот так раскрываться, отметил про себя Николай, стараясь не показать Полу, что придал значение нештатному проявлению эмоций.
Пол прежним бесцветно серьезным голосом сказал:
- Теперь там, на острове, все пойдет как надо. Первый камень сдвинулся, лавина не заставит ждать. Кстати, произошло-то все не без вашего...
Тут вновь загремел громкоговоритель. На сей раз капитан приглашал в рубку обоих.
В непромокаемом плаще с капюшоном и высоких шнурованных армейских ботинках Лал Чанг напомнил Николаю монументальные статуи заслуженным людям у него на родине. Низких тонов, чуть гортанный голос капитана выдал волнение.
- С вами желает говорить ваш друг...
Он дал знак радисту, сидящему за стеклянной перегородкой в окружении радиоаппаратуры. Отодвинув одной рукой в сторону лежащую на столе морскую фуражку, радист другой переключил несколько тумблеров на панели приемопередатчика. Тайменев ощутил шестым чувством, как напрягся Брэйер: очевидно, подобный сеанс связи с островом не предусматривался; инициатива Хету, - а это, несомненно, был он, - говорила о чрезвычайности.
Николай угадал. Через несколько секунд в динамиках рубки раздался знакомый голос. Опять у Тайменева возникло ощущение, что Хету говорит для себя, а с присутствием других людей он просто вынужден мириться. Но сейчас Тайменев твердо знал, что впечатление обманывает, что Хету едва ли ставит себя выше других, кто бы они, другие, ни были. А голос, интонации, - говорит королевская кровь. Так должно быть, и так есть. Хету говорил без волнения, отрешенно, но радиоволны не могли скрыть, что он сдерживает себя могучим усилием воли, не давая потоку эмоций захлестнуть поле сознания.
- ...Началось. Немного рано. Мы ждали, но не думали, что так скоро. Слышит ли меня Николай Васильевич?
Лал Чанг скользнул взглядом по Тайменеву и вопросительно посмотрел на Пола. Тот ответил:
- Да, мы рядом.
- Рад вас слышать, губернатор, - Тайменев проговорил неуверенно, не видя микрофонов.
- Рад... Радость... Она только манит нас. И уходит, только мы приблизимся к ней. Прошу, запоминайте все, что я буду говорить. У вас бы это назвали репортажем с места событий. Мы с Теаве и Хиларией в музее Хейердала, на втором этаже. Теаве настраивает технику общения с миром. А я буду говорить о том, что увижу. Вы, Николай, должны смотреть моими глазами, глазами Хиларии, глазами очевидцев. Потом все будет искажаться в домыслах и в голом обмане. Вы это знаете. И мои слова вам пригодятся.
- У них в музее большая радиостанция законсервирована, - прошептал Пол на ухо Николаю, - На крайний случай. Вот и выстрелило ружье! Как говорится: не готовь ничего на черный день, он и не наступит. Пока он использует мою станцию, но она маломощна.
На сей раз Пол и не пытался скрыть волнения. Оно передалось и Николаю. Он вслушивался в слова Хету и пытался представить все то, что тот видит через широкие окна второго этажа своей резиденции в долине Анакена.
Крупно дрогнула палуба под ногами, Лал Чанг встревоженно взглянул на Пола Брэйера. Тот лишь вопросительно поднял брови. Вернулась привычная мелкая дрожь, рождаемая силовой установкой, и капитан успокоился. Или сделал вид, что ничего страшного не происходит. Тайменев вновь, как в минуты сверхнапряжения в пещере, отметил в сознании течение одновременно нескольких потоков-слоев информации. Складывалось поле интуиции.
То, о чем говорил губернатор Рапа-Нуи по радио с острова на рейдер, идущий в неизвестный порт Большой земли, было абсолютно невероятным. Обстановка снова складывалась таким образом, что Тайменев вспомнил о преданиях прошлого. Происходящее на острове представало перед его взором в четких мыслеобразах. Голос Хету рисовал не только словами. Звуки его голоса, как волны несущей частоты при радиопередаче, несли на себе смодулированный сигнал, тот самый сигнал, ради которого организована радиопередача, ради которого действуют источник питания, антенный контур и все другое...
- ... Они зашатались и поворачиваются. Первыми задвигались те, у кого на головах пукао, - Тайменев видел, как стоящие спиной к океану великаны с красными париками-пукао на головах вдруг разом зашевелились, - Все в сторону Рано-Као. Думаю, начал действовать скрытый центр в Оронго...
Холодок пробежал по спине Тайменева. Двинулись великаны! Он вспомнил свое видение в Оронго и о том, что о видении в суете дней ничего не сказал ни губернатору, ни Франсуа. "Закатная" карта... Как он мог забыть! Николай виновато посмотрел на Пола, но тот успокаивающе поднял ладонь: "Все потом. Сейчас главное, - ничего не упустить", - говорила она.
- ...Они движутся сами по себе. Мана действует. Хилария фотографирует. У нас нет видеокамеры. Заколыхалась земля. Похоже на землетрясение. Я послал в Ханга-Роа с предупреждением. Они успеют уйти.
Фразы Хету летели самостоятельными смысловыми единицами, отделялись паузами и складывались в картину, помрачающую здравый смысл. Интересные, странные впечатления рождала его речь. Он выбирал отдельные явления, отражал их несколькими предложениями, переключал внимание, - и вновь импульс-картинка, новый смысл, новый взрыв сопереживания, совидения.
- Антипод Маке-Маке. Дыхание угрозы. Ничего уже нельзя отложить и отсрочить. Только быть в готовности. Такова судьба человеческая. В лучшем случае.
"Да, - думал Тайменев, слушая губернатора, на глазах которого гибло все, чему он посвятил всю жизнь, - Неизбежность гибели... Ничто, конечно, не вечно. Мы привыкли повторять эти слова, не вдаваясь в их глубинный смысл. Вечность, конечность бытия, - что за этими словами?
Эсхатология живет и процветает не на пустом месте. И цивилизация неизбежно погибнет. Таков неопровержимый закон. Закон чего? Развития? Что придет на смену исчезнувшему, никто не знает и не узнает никогда. Но тогда зачем все? Зачем Хету, зачем он, Тайменев, Хилария? Наконец, зачем наши слова и наши дела? Все ведь уйдет в небытие, станет прахом. И сам прах исчезнет. В пыль превратится Эйфелева башня, песком станут пирамиды долины царей. А затем и песок разложится на составляющие, так что памяти о нем не останется. И сама память обратится в ничто".
- Конец одного, - всегда начало другому, - продолжал Хету, - Чтобы начать новую жизнь, надо умереть. Делаю перерыв в передаче, мы попробуем передавать SOS на международной волне. Теаве справился с усилителем мощности. Продублируйте меня вашей станцией.
- Зачем SOS? - все еще не веря тому, что готовит природа человеку острова Пасхи, спросил Тайменев, - Кого спасать?
- Не торопитесь, будет кого, - озабоченно сказал Пол, - Только вот нам не придется принимать участия в этом. А мы ближе всех.
Черные глаза Лала Чанга блестели, смуглая кожа лица обтянула скулы и налилась тяжелой темнотой. Он повернулся в сторону стеклянной переборки и отрывисто бросил несколько слов командным голосом. Тайменев не расслышал как следует или не понял языка, на котором они были сказаны. Радист, на вид самый старый в команде, лет за шестьдесят, кивнул в ответ и принялся колдовать над панелью управления. Рядом с ним на столе появились стопка бумаги, стаканчик с острозаточенными карандашами, наушники плотно облегли седую шевелюру.
Через минуту в рубке рядом с капитаном встал штурман, он же первый помощник, молодой, высокий и белокурый, явно скандинавского происхождения. Неторопливо и аккуратно, во всем следуя манере радиста, штурман занял место за маленькой тумбой рядом с прозрачной перегородкой, откинул верхнюю крышку. Под ней обнаружилась еще одна панель.
Пальцы штурмана забегали, и Тайменев заметил, что и движениями он очень похож на сидящего напротив радиста. Добавить штурману лет этак тридцать, и он будет копией седого.
Стеклянная стена засветилась линиями горизонтальной и вертикальной ориентировки, на ней появились цветные значки, некоторые из них двигались в разных направлениях. По мановению рук штурмана и радиста на морской карте появлялись все новые цели. Тайменев забыл, о чем только что думал, и с интересом наблюдал панораму моря вокруг острова Пасхи. Наглядно ясно, какие корабли ближе других и чем они могут помочь. По выбору капитана радист связывался с ними, сообщал о положении на острове и просьбу о помощи. Говоря в микрофон, он одновременно писал на листках бумаги. Один исписанный листок через окошко в стекле он протянул Брэйеру, минуя даже капитана, стоящего ближе всех к перегородке.
Вот и капитан тут не совсем капитан, отметил про себя Тайменев. Даже радист может обойти его. А Пол Брэйер в неизвестной иерархии действительно высший чин, об этом известно седому. Следовательно, все они в одной команде? Очень странный рейдер. Тайменев снова, в который раз, обратился к снимку судна на стене.
Рейдер сфотографировали на фоне спокойного моря, - изящные обводы, напоминающие очертания парусной шхуны восемнадцатого века; века открытий и путешествий; века единства человеческой и морской красоты. Но палуба рейдера не завершалась такелажем, придававшим парусным судам романтическое изящество. На ней два нароста: один, - рулевая рубка, другой, - на заднем баке, - неизвестного назначения. Между ними на двух мачтах параболические антенны пеленгаторов. И еще в чехлах нечто такое, чему Тайменев не мог найти названия. Скорее всего, какие-то виды оружия. Открытые боковые люки показывают на внутренней палубе два вертолета: одноместный разведывательный и значительно больший, оснащенный ракетами и пушками. Рейдер выглядел внушительно.
Пока динамики, сухо потрескивая, молчали, Пол сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
- Губернатор Хету не ошибается. Он - сам остров. Думаю, он успел, - Пол потряс бланком, полученным от радиста, - К ним идут. Видите?
Он указал на прозрачную стену, на которой несколько точек приближались к символу острова Рапа-Нуи.
- "Дмитрий Менделеев" уже на рейде Анакены. Это самое важное. Это спасение для людей и того, что открыто вами, Николай Васильевич.
Штурман, поведя могучими плечами, добавил:
- На подходе несколько военных, один спасатель, рыбаки. Всего семь. Они рядом, в нескольких десятках миль.
Ожили динамики. Голос губернатора Хету, уже восхищенно-восторженный, проникнутый верой в спасение, без испуга, описывал, как исполины преодолевают складки рельефа, двигаясь древними дорогами к Рано-Као, самому большому вулкану острова. Некоторым из колоссов предстояло "пройти" более десяти километров. Тайменев слышал в голосе Хету гордость за свою маленькую родину, на которой творятся такие чудеса, коим нет даже подобия в других частях мира.
Радист сообщил губернатору о ситуации на море, о приходе "Менделеева" тот уже знал.
В ответ Хету философски заметил:
- Будет все, что будет. Непросто быть Пупом Земли. Наша судьба - очередное предупреждение всем. Большой эксперимент с малым островом для всех живущих на Земле. Мы показываем, - и не в первый раз, - в миниатюре то, что будет с Землей, с человечеством. Будет, если не изменимся и не изменим...
"Снова Апокалипсис, - заметил Тайменев, - У них со старостой одинаковые мысли о неизбежности, о конце света". В одном Николай Васильевич полностью согласен с ними: мир деградирует. И идет деградация с каждым днем все успешнее. На Рапа-Нуи генеральная репетиция, если верить губернатору. А они все ему верят. В том числе и Брэйер, и Лал Чанг.
- Как только они соберутся в Оронго, вспыхнет Огонь, - Хету так и произнес это слово, с большой буквы, выделив "огонь", словно это не простое известное всем пламя, а нечто или некто всесжигающий и в то же время дающий очищение, - Только Огонь справится с разложением и с распространением заразы. Сгорят и те, кто иначе не хочет. Тем, кто возжелал Иного, Своего, тем не спастись!
Такого с Тайменевым еще не случалось. Он не видел ни Лала Чанга, ни Пола Брэйера. Тайменев переместился в долину Анакена, смотрел и слышал глазами и ушами губернатора Хету. В углу музея Хейердала староста Теаве занимается радиоаппаратурой, Хилария у окна крепко держит в маленьких ладошках фотоаппарат, направляя его то в одну, то в другую сторону.
Панорама перед Николаем, показывающая почти весь остров, выглядела невообразимой. Претворенный в явь фильм ужасов!
Исполины двигались в направлении Оронго, стягиваясь к одной точке. Николай видел их с разных ракурсов: со спины, в профиль, некоторых анфас. Они не замечали никаких препятствий, ничто не могло их свернуть с древних дорог. На пути идолов падали пальмы, ломались кусты, траву разрывали черные борозды. Треск дерева, грохот камней, шорох щебня, стон земли... Неостановимость, неотвратимость движения пугала и восторгала.
Кто смог овладеть тайной маны и включить в действие столь мощную силу? Сознательно или случайно началось движение великанов? Каков его скрытый смысл? Или умысел?
Еще минута, - и плывущие над землей фигуры окутала цветная аура.
По мере их продвижения к цели аура насыщалась красными тонами спектра и ширилась. Ну почему в его руках нет видео или кинокамеры!
Свечение поднялось и над Харе-пуре в Оронго. По мере приближения колоссов оно делалось все более ослепительным. Сгусток радуги выглядел фантастически неестественно. На ведущих к заливу дорогах и тропинках, свободных от мега-моаи, сновали машины, бежали люди. Большинство из них, - аборигены, обхватившие головы руками. Приближенные вождя останавливали некоторых из соплеменников и поворачивали назад. Возвращались они с корзинами и тюками. Шла эвакуация экспонатов музея Пангеи на "Дмитрий Менделеев". В чемоданчике Хиларии уже находилось несколько десятков кассет, отснятых в пещере видеокамерами с российского судна, пробы красной воды из подземного озера. В короткое время Хету с Теаве смогли многое учесть и сделать, и теперь все шло по плану губернатора, согласованному с руководством экспедиции на "Менделееве". Они старались вывезти как можно больше из погибающего мира.
"Но почему погибающего?" - спросил себя Тайменев и тут же ощутил ногами Хету дрожь пола под ногами. Со звоном лопнули стекла на окнах, дохнуло близким пожаром. Что-то творилось с воздухом, он потерял свежесть, наполнялся электричеством, напряжением земных недр.
С "Менделеева" передали о появлении в океане штормового волнения. Но почему не торопятся эти трое? Достаточно четырехбалльного удара сейсмических волн, и губернаторская резиденция погребет их под собою. Не в силах оставаться наблюдателем, Николай протянул руку к Хиларии, чтобы отправить ее с кассетами на научно-исследовательское судно. Желание нарушило контакт и он очнулся в рубке рейдера.
Корабль продолжал движение, еле заметной дрожью выдавая свое нетерпение, свое желание поскорее и подальше уйти от рокового острова.
Неторопливый голос Хету продолжал литься из динамиков, бесстрастно ре-гистрируя события на пути к катастрофе.
Катастрофа! Первым ее вестником стал Лал Чанг. Стоящий лицом к нему Тайменев увидел в черных зрачках отсвет дальнего пламени и ужаснулся. И поразился тому, что в человеческих силах оказалось предугадать неизбежный ужас и, оставаясь тому свидетелем, найти силы для продолжения рассказа-комментария. Потому что так было надо? Личность Хету никак не вмещалась в обычные представления о человеке как биологическом виде, расселившемся по земле подобно животным. Хиларию он отправил на "Менделеев", староста распоряжался внизу. Наедине с собой, с верхнего этажа накренившегося здания Хету продолжал наблюдать, обхватив крепкой рукой микрофон передатчика.
Где-то в аппаратной радиста, по-прежнему склоненного с карандашом над бумагами, крутилась лента магнитофона, пишущая слова Хету. А они вчетвером, повернувшись к корме, смотрели, как вырастает черный столб за изгибом поверхности земного глобуса. Пепел и вулканический газ, вырвавшись из тартаровых глубин, застыли облаком черноты, медленно меняющим очертания. Облако разрывали ломаные линии ослепительных разрядов. Наконец грохот взрывов докатился до рейдера. Фронт ударной волны сорвал ничего не означающий вымпел на фок-мачте и промчался дальше, чтобы сообщить о происшедшем всем, кто еще не знал о несчастье.
Вот уже белый пар клубами и барашками оживил мрачный вид черной, сверкающей звездами тучи. Белые, синие, голубые вспышки чередовались, совмещались, контрастируя с появившимся алым, а затем и сочно-красным цветами. Багровые линии выносили в небо раскаленные вулканические бомбы. Видимое не координировалось со звуковым сопровождением, звук запаздывал.
А голос губернатора, раздающийся из самого адова центра, продолжал звучать, обращаясь уже ко всем людям Земли, к тем, кто еще живет и желает оставаться в списках живых. Голос Хету венчал невероятную картину, составленную из чистейших оттенков белого, черного, синего, голубого, фиолетового, алого, красного и еще неизвестно каких красок. Всех, кроме зеленой краски жизни.
А Тайменев, оставаясь на безопасной вздрагивающей палубе корабля-рейдера, никак не мог вернуться в музей Хейердала. Вторично не получалось.
- Хилария... Что же с ними будет? - прошептал Николай, - И почему мы продолжаем удаляться? Ведь можно...
Хилария, такая, какой он ее увидел в первую секунду их встречи, закрыла море и рубку. Одна мысль билась в висках: выдержит ли "Менделеев" удары волн, справится ли его команда с раскаленными обломками падающего с неба возмездия. Захотелось по-детски закричать и сделать немедленно что-то такое, что заставило бы этих взрослых вооруженных людей вмешаться в события и изменить их.
- Успокойтесь, - заговорил Лал Чанг, поблескивая глазами, - Мы не в силах ничего сделать. И не вправе. Там справятся и без нас. А у нас другое...
Пол Брэйер положил горячую руку на плечо Николаю. Стало полегче.
- Вспомни слова Хету. Разве он тебе сказал "прощай?" Он тебе сказал "до свидания". А Хету всегда знает, что говорит и не привык пустословить.
Тяжелая боль в груди отпустила. Схваченное было грубыми тисками горло расслабилось. Он вспомнил "Закатную карту" в Оронго: "зонтик" над Рано-Као и бегущих во все стороны от трапеции человечков. Только теперь он понял, от чего и куда они бегут, поскольку сам оказался одним из бегущих. А среди оставшихся, - дорогие ему люди, которых он готовился забыть еще несколько часов назад, мечтая о возвращении домой. Если губернатор останется жив, то, возможно, не весь остров погибнет.
Что будет с открытой центральной пещерой, средоточием тайн? Неужели они уйдут окончательно в Прошлое к тем, кому и принадлежали? Будет ли так справедливо? И никто вторично не доберется до разгадки маны, до истоков психической энергии.
Никакая мафиозная организация теперь не сможет проникнуть в секреты людей Пангеи и Гондваны. Не будет всемирной диктатуры с помощью супероружия.
Но все же было жаль. И Тайменев цеплялся мысленно за малый исчезающий шанс, за остающуюся надежду. Как он хотел бы вернуться туда, к карте неземной земли, к красной воде Маке-Маке.
Вместе с Хиларией... Вместе с Полом и Франсуа. Марэн ничего не подозревает. И не скоро узнает о случившемся. Жаль его, он тоже сроднился с островом. И потерял его. Сразу после исчезновения свежеобретенного друга: Профессора, Расейского, Василича... Едва ли они встретятся. Марсель... В той стороне у Тайменева нет интересов. А в его краях Франсуа нечего делать.
Черно-красный зонтик за кормой становился все меньше. Они молча слушали охрипший от напряжения и окутавшей остров плотной дымовой завесы голос Хету. Паузы стали длиннее, рядом слышны чей-то кашель, крики, шум моторов. Удивительно, как различались эти звуки на фоне гула и грохота, проникающих в рубку рейдера через микрофоны Рапа-Нуи.
- ... Мы еще увидимся. Вы нужны нам... Помните, нужны нам. Мы успели переснять в пещере все или почти все на видеокамеры "Менделеева" и фотопленку. Мне только что принесли новые кассеты. Их много. Все, что смогли, мы вынесли оттуда. От взрыва обнажился главный вход. Он недалеко от меня. Разбираться некогда, заканчиваем погрузку на "Менделеев". Люди эвакуируются, все идет нормально. Но я уверен, озеро останется. Оно выдерживало и не такие испытания. В том смысл жизни. Остров будет жить. Не знаю, каков он будет, что останется, а что появится... Видимости нет, передача теряет смысл. Конец связи.
Долгая пауза, хрип динамиков.
Радист, повинуясь короткой команде капитана, слушал эфир и делал попытки связаться с коллегами на кораблях, собравшихся в заливе Анакена. Но извержение Рано-Као создало столь мощные помехи, что пробиться не удавалось. Николай и Пол вышли на палубу. Не было сил смотреть назад, на потемневшее и покрасневшее небо. Они прошли к носу рейдера, резавшему почерневшие волны.
- Куда же вы теперь? - первым задал вопрос Тайменев, вопрос ненужный, всплывший сам по себе.
- Куда... На Рапа-Нуи остались мои люди. Нас не хватает, нас очень мало. Вы когда-нибудь слышали, как древние иудеи называли Иерусалим?
- Как же?
- Пупом Земли. Или, - Вселенной... Теперь понимаете, где вяжутся узлы, подобные тому, что сейчас рвется на острове Те-Пито-о-те-Хенуа? Мы смогли обрубить лишь одно щупальце "Тангароа". Сколько их по миру! И где голова спрута? Вопрос не стоит "куда?" Вопрос стоит "как?" И хватит ли сил, хватит ли людей. Гималаи с легендарной Шамбалой, Вриндаван на Индостане, Черный камень Каабы... Туда уже протянуты темные взоры, там уже стягивается паутина замыслов. Археологи, туристы, торговцы, - сколько личин может быть у тех...
Он замолчал, а Тайменев переваривал информацию, обдумывая известное ему под новым светом, под светом, исходящим от вспыхнувшей сверхновой Рапа-Нуи.
- Мы не везде успеваем. Потому я вынужден был покинуть остров до развязки. Хотя знал, что произойдет нечто такое. В других местах Земли еще сложнее. Надо спешить. Куда... А вы, Николай Васильевич, куда теперь?
Тайменев отвечал не задумываясь, ответ созрел до вопроса.
- Я тоже не говорю "прощай". Ни Хету, ни... Думаю, и для меня не стоит вопрос "куда?" Если я напомню ваше давнее предложение, сделанное без слов, можно ли считать дело решенным?
Часть вторая
СВИТОК СОЛОМОНА
15. Лейлят-аль-кадр. Ночь могущества.
Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!
Поистине, Мы ниспослали его в ночь могущества!
А что даст тебе знать, что такое ночь
могущества?
Ночь могущества лучше тысячи месяцев.
Нисходят ангелы и дух в нее с дозволения
Господа их для всяких повелений.
Она - мир до восхода зари!
Коран. Сура 97.
Солнце зацепилось за округлую вершину близкого острова. Невесомые, лишенные влаги облачные полосы, протянувшиеся с юго-запада на север, расцветились алыми тонами. От моря потянуло прохладой, песок перестал жечь, а приятно ласкал ступни.
Тайменев оторвал взгляд от ало-красной палитры неба и сказал:
- Если необходимо, я готов.
Маленькие глазки Скифа, смотревшие на Тайменева сверху вниз, чуть сощурились. Не меняя выражение полного лица, он произнес:
- Я должен знать материал, с которым предстоит работать. Мне надо увидеть и твою силу, и твою слабость. Не жалей противника. Он тебя не пожалеет.
Тайменев с трудом удержал насмешливую улыбку. Если бы спарринг-партнером был сам Скиф, предупреждение имело бы неоспоримые основания. Даже более чем неоспоримые. Скиф, - он же Черный, - превосходил Николая ростом, весом, реакцией. Нескрываемая мощь в сплаве с громадным опытом... Будущий тренер вызывал почтение с первого взгляда.
А этот? "Он тебя не пожалеет"? Надо же, какой живчик!
Николай наклонил голову, - противник был ниже на добрых десять дюймов. Имен друг друга им знать не полагалось, но упругое словечко "Живчик", выхваченное из глухого закоулка памяти, подходило точно. Фигура спортсмена, но не атлет. Отработкой рельефа мышц не занимался. И животик в наличии. Правда, взгляд уверенный и спокойный, явно не новичок.
С небольшим напряжением и без особого удовольствия Тайменев в недалеком прошлом побеждал таких на соревнованиях любого ранга в начале поединка. Живчик, судя по выражению глаз, сдаваться не собирался. Атлетическое сложение Николая не вызвало в нем и тени смущения. Что ж, правильно: обороняться, - самое последнее дело. "Защищая себя, ты защищаешь противника" - этот закон у-шу Тайменев помнил с детства. Истоки поражения всегда кроются в тебе самом, и прежде всего в психическом состоянии.
Но кого желает сделать Скиф из Тайменева? Разве недостаточно того, что он имеет? Признаться, о специфике новой работы Николай не имел полного представления. Но и не думал, что предстоит стать чистым боевиком, этакой машиной для уничтожения любого, кто встанет на пути.
Раздумывая о будущем, он ждал сигнала к началу боя и определял тактику поведения. Не хотелось проявить незрелость или нерасчетливость... И вызвать тем насмешку учителя.
Во-первых, само собой, держать дистанцию, не пускать Живчика на нижний уровень. Это нетрудно. Во-вторых, мышцы и мелкие кости противника скрыты слоем подкожного жирка, и Николай постарался точнее определить важнейшие болевые точки его тела. Поработать руками-ногами на расстоянии? Без бросков и захватов, они в данном случае не будут впечатлять. И, конечно, обязательно продемонстрировать два своих "коронных" приема: золотую подсечку и удар рукой в голову после ложной атаки ногой в колено. Последними и завершить встречу, эффектно и красиво!
Солнце спрятало колко бьющие по глазам прямые лучи за кромку острова, и Скиф хлопнул ладонями.
Тайменев моментально обрел настрой, обычный для схваток на спортивных аренах. Сделав пробный круг в четвертьприседе, оценил движения Живчика и понял, что можно играть с ним, как кошка с мышкой. И еще раз удивился, почему Скиф советовал быть предельно собранным и осторожным, не позволить "достать" себя. Нейтрализовать партнера не стоило большого труда. Хотелось перед тем раскрыть возможности обладателя нарочито спокойных злых глаз и округлого бухгалтерского животика.
Двигаясь то по окружности, то по спирали, Тайменев легко уходил от атак, плавными движениями рук отклонял стремительные удары, нацеленные в болевые центры. Работа на песке в общем-то не отличалась от борьбы на спортивном ковре.
Проверив поведение Живчика в верхней стойке, Тайменев решил перейти на нижний этаж. "Наверху" Живчик не представлял особой опасности, хотя вел себя чрезвычайно активно. Видно, крепко помнил наставления китайского военачальника Сунь-цзы, жившего два с половиной тысячелетия назад. Они особо популярны в среде увлекающихся восточным единоборством.
"Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес", - вспомнилось Николаю. "Вот я тебе сейчас покажу, как рваться на вершины Поднебесной!", - весело решил он. Уловив удобный момент, провел переднюю золотую подсечку и поразился: Живчик легко ушел от нее, тотчас перейдя в атаку.
Николай едва успел уклониться от удара пяткой в переносицу, нанесенного в прыжке-перевороте.
Какова мышка-то! Сущий тигренок! Николай еще раз провел подсечку, на этот раз заднюю, но снова не имел успеха, ощутив спиной насмешливую реакцию Скифа. Хорошо хоть широкая публика отсутствует, с долей растерянности подумал Тайменев. Да и не до публики становилось.
Пора менять тактику. И побыстрее закончить встречу, пусто даже Черному рефери будет недостаточно данных для оценки будущего подопечного. Самолюбие было уязвлено, он ощутил себя в незавидной роли неискушенного бойца, проходящего отборочный тест в районную команду.
Живчик стремится к соприкосновению? Он получит ближний бой! Тесного контакта в поединках Тайменев не любил, но не видел другого способа скорого завершения тестовой встречи. Остро захотелось поставить упорного до наглости Живчика на место, показать, что такое двукратный призер Федерации. О конкретных приемах атаки, выборе ее места и точках завершения ударов он не думал, все придет само. Одно тревожило: теперь он видел не только противника и ближнее пространство, - ареал боя, - но и стоящего неподалеку Скифа (к тому присоединился невысокий крепыш в сером европейском костюме), и сереющую полосу пены у берега, и ближние коттеджи селения, в котором предстояло провести не одну неделю. Признак рассредоточенности внимания, психической усталости... Пришлось признать, - он утратил направленность восприятия, потерял цельность.
Все труднее стало уходить от ударов Живчика, направленных в болевые точки. Прямой кулак противника миллиметром не дошел до точки "Божественный двор", Шень-тин, чуть выше середины верхней границы лба. Ладонь Живчика, сформированная в голову змеи, коснулась точки Жень-ин на канале желудка. Еще чуть, - и перекрыта сонная артерия, нарушено питание мозга!
Надо же, Живчик в обоюдном быстром кружении ухитряется "ловить" голову как профессиональный убийца. Пришлось признать: он ошибся в оценке ситуации и не скорректировал поведение в ходе боя. И теряет себя в ближнем изматывающем контакте. Выносливость противника превосходила все ожидания: ни капельки пота не выступило на гладком, обтянутом жирной кожей теле. А температура в тени никак не ниже тридцати пяти.
Не идти же в обыкновенную драку, чтобы доказать превосходство! Смешно... Оставалось одно, - исправить, пока не поздно, допущенную ошибку, начать сначала, возвратиться в исходное состояние. Иначе Скиф откажется, пожалуй, от опекунства. Да и как бы от Живчика не пропустить такой удар, что придется отлеживаться. И где они его откопали, такой подарочек! Знал бы сначала, так...
Итак, немедленно вернуть инициативу! Николай мгновенно отключился от внешнего пространства, остался один на один с противником, восстановил привычную дистанцию, мягко во вращении ушел от взрывной прямой атаки Живчика: правая рука под левый сосок, - отвлекающий удар, - и левая нога тут же в правое подреберье. Получилось легко, носок левой ноги скользнул по правой ягодице, Живчик в соответствии с законом инерции прошел мимо. Подкрученным ударом правой рукой сверху вниз, вдогонку, Николай нацелился в "Большой челнок". То бишь точка Да-чжу, что под седьмым шейным позвонком, начало позвоночной артерии. Теперь он никуда не денется (мысли крутились быстрее движений): полчаса отключки, и распрощаемся со взаимоуважением.
И, - не получилось! Даже страхующий, практически мгновенный, тысячекратно отработанный удар внешней стороной стопы в подколенную связку дальней ноги пришелся в пустоту. Такого просто не могло быть!
Или же происходящее означало: его партнер, - великий мастер, скрывающийся за скромной внешностью, как неотразимый кинжал ниндзя в невидной черной личине ножен. "Но ведь я занимаюсь борьбой более двадцати лет! Как я позволил себе не выявить скрытого если не сразу, то через секунды после начала схватки?"
Да, фирма, в которую Николай Тайменев вступил с легкой руки Пола Брэйера, организация серьезная и к тому же любит сюрпризы. Тот же загадочный Скиф, - человек неопределенной национальности в арабских одеждах. Что он, не мог объяснить популярнее? Ведь, в конечном счете, - в том Николай уверен, - он вполне мог бы противостоять и непобедимому Скифу. Быть тренером и быть бойцом, - не совсем одно и то же. Ну да ладно!
Неутомимый Живчик между тем усиливал напряжение, совершенно исключив паузы между атаками, ударами, ложными выпадами...
Все! Хватит! Пора давить! Отбросив максимы спортивной этики, Тайменев собрал все силы в единое усилие, чтобы нанести настоящий боевой, а не предупреждающий спортивный удар, - смять наконец противника в тряпочный мешок! Но усилие не завершилось: острая резь в глазах заставила уйти в защиту. Одна рука перед головой, другая прикрывает живот, и кружение... Спасение в ногах.
"Песок! Подножный, мелкий, наполовину из пыли песок! - мелькнула догадка, - Запрещенный прием. Дьявол!" И тут Тайменев получил сильнейший удар в бедро, заставивший потерять ориентацию. Целил-то Живчик в другое место, конечно, да не попал. Не зря Николай изучал кружение по системе айкидо. Но зрение потеряно минимум на минуту, и теперь он, - мышь перед котенком. Убить не убьет, съесть не съест, но потешится!
Так и есть: правая рука, прикрывающая голову, застонала от боли. Живчик упал сверху, всем своим весом добиваясь двойного перелома, в локтевом суставе и в кисти. Пришлось напрячься, чтобы удержаться на ногах и спасти правое плечо от растяжения сухожилий и разрыва мышц.
Острая боль заставила забыть все правила и ограничения. Подвесив противника на руке, Николай прикинул положение надоевшего ему организма, левой рукой схватил обе руки Живчика и, ускоряя его падение, освободившееся правое предплечье перевел под его нижнюю челюсть, приготовившись коленом через мечевидный отросток вжать того в песок. Доля секунды, встречное движение руки, и от Живчика останется только имя!
Запоздавшая злость! Сознание пропустило обидную мысль: а если бы у Живчика был союзник? Что тогда?
От развязки, грозившей либо переломом шейных позвонков, либо трещиной грудной кости, спас Живчика повелительный возглас Скифа, вернувший Тайменеву способность соображать.
Он лежал на спине, покачиваясь на волнах. Море успокаивало, готовило к разговору со Скифом.
Живчик исчез, на берегу Николая ожидали двое: тренер с незнакомым крепышом. Оно и лучше: Николай на представлял, как вести себя рядом со злым тигренком в шкуре мыши, не признающим правил, готовым использовать любой шанс и не прощающим ошибок. Такие способны на все в закоренелой беспощадности.
Готовясь к нелицеприятной разборке, Тайменев смотрел в лицо Скифу, стараясь не глядеть на его спутника. Внешность неприметная, а как похож на Живчика! Особенно губы: сухие, тонкие, бледные.
- Ни один шварценеггер не исполняет самолично трюки в кадре. Это задача дублера, каскадера... Главное делает профессионал.
В голосе Скифа не слышалось насмешки, и Тайменев понял, что разбор будет деловым.
- Ты же выступил в роли бравого молодца, экранного героя, способного обмануть неискушенного зрителя, стоящего вне кадра. Уверен, что знаешь, но не лишне напомнить... Любой вид единоборства имеет три ступени: общеразвивающая, спортивная и боевая. Ты, - на второй ступени. А по мастерству и опытности должен бы обеими ногами крепко стоять на высшей. Что я увидел? Я увидел человека, способного по степени владения базовой техникой и таланту импровизации успешно справляться с противником, вооруженным чем угодно. Сегодня этот человек не смог победить безоружного и более слабого.
- Я это заметил, - сказал Тайменев, - Но Живчик, ваш спарринг-сюрприз, вовсе не новичок. И тоже не без актерских замашек.
Скиф улыбнулся, раздвинув толстые губы и обнажив крупные желтые зубы. Блеснула золотая коронка.
- О да! Живчик, как ты его интересно назвал, может многое. Мы прибегаем к его услугам в очень редких случаях. Ценный работник. Не знаю, когда тебе придется встретиться с ним еще... Но через пару месяцев наш молодой коллега справится без труда с несколькими такими Живчиками одновременно, - Скиф снова улыбнулся, повернув голову к соседу.
Тайменев не отрывал взгляда от тренера и не видел реакции крепыша в костюме, столь чуждом тонувшему в зное пустынному побережью.
- А теперь продолжим. Это наш первый и последний разговор. Инструктажи и разборки нам не нужны, они, - удел слабых. С завтрашнего утра: работа до изнеможения. Так?
- Так, - отозвался Николай.
Стало ясно: он в крепких руках.
- Напомню Лао-цзы, - говорил Скиф, сверля Николая маленькими глазками, - "Слабое и мягкое побеждает твердое и сильное". Не надо было думать о своем превосходстве, ускользая от перенапряжения. Не стремись к каратэ, это не твое. В тебе, - мягкий стиль китайского, изначального у-шу. Но не завершенный до боевого применения.
Скиф набрал в ладонь горсть песка, просыпал сквозь пальцы, наблюдая за струйками. Песок темнел, теряя тепло. Тайменев "держал" его прямой серьезный взгляд, слушал внимательно.
- Дыхание и движение должны быть согласованы, предельно синхронизированы. Так и было, пока не произошел психологический сбой, не замеченный тобой самим. Результат: ты потерял концентрацию на океане Ци, вышел из своего круга мироздания и попал на "крючок". Я ждал этого...
Выходило, что Черный тренер понял его с самого начала и просто решил преподать урок будущему ученику для вящего запоминания.
- Удар руки начинается со стопы, продолжается через бедро, усиливается позвоночником и завершается коротким движением. Сокрушают врага последние миллиметры! Движение руки боксера можно угадать по плечевому поясу с большой точностью. У нас тело движется невидимо! И, - самое главное, - где твои последние миллиметры? Следовательно, - тао, комплексы, - только для разминки по утрам. После, и по вечерам тоже: настоящие, беспощадные бои со мной.
"Последние миллиметры!" А ведь Скиф прав! Тайменев не бил, а касался. Касался! Легкий, обозначающий поражение контакт. Только обозначающий... Живчик принял его спортивную манеру боя за слабость. И не ошибся. Не ошибся?
- Если противник ощутимо ниже, кажется слабым, - расчет на ноги!
"И тут он прав, - думал Тайменев, - Я же старался вначале уравнять шансы, бороться на равных. Какая уж тут победа..."
- Герой-актер прячет слабость за игрой слов, дутых мышц, мимикой, вышколенными отрепетированными жестами. У него нет злости, как не было у тебя. Злость, волчья хватка! Вот что требуется.
- Но откуда взять звериную злость? - не удержался Николай, - Никогда с этим у меня не получалось, даже в детских драках. В спортивном, взаимно дружеском поединке могу все. А всерьез, насмерть, - не получается.
- Откуда взять злость!? Злость... Не злость! - Скиф снял с себя белую рубашку, бросил ее на песок.
Мышцы обнаженного торса напряглись, заиграли. Тайменев поразился: "Куда уж мне!". Бугры и канаты, ни признака жира. И это при весе около ста двадцати!
- Не то слово я сказал, - Скиф ударил кулаком правой в ладонь левой, - Ненависть! Дружеских поединков не бывает. Бывают детские игры, на которых заведомо сильные побеждают заведомо слабых. Слабых либо телом, либо духом. А поставь этих здоровячков в иные условия, коленки их подгибаются.
- Я понимаю, - отозвался Тайменев, - Понимаю, что на избранной мною дороге придется бороться и рисковать. Жизнью. В том числе и собственной. Но как обрести то, о чем вы говорите? Ведь это себя переделать. Сломать то, с чем жил и жить собирался. Не вижу способа...
Маленький сосед тренера, отвернувшись в сторону коттеджей Салах-эд-Дина, сказал негромко:
- Волки воют у ворот - к войне...
Тайменев вздрогнул: настолько знакомым был голос. Но ведь он знал, что обладатель такого голоса находится сейчас очень далеко... А было бы неплохо встретиться с ним здесь. Отбросив стремление к воспоминаниям, Николай вернулся к делу.
- Люди ломаются. Все без исключения и часто. У кого несчастная любовь, у кого смертельная обида, у кого иные разочарования. Обычно бывает поздно правильно перестроить себя, самому сделать то, чего желает судьба. Или космос, по терминологии у-шу. Не спорь с судьбой и космосом...
Скиф расслабился, положил руки на бедра. Обвивающие руки канаты, бугры плеч и груди, выпуклые пластины пресса не изменили объемов.
- Не учитель тебе нужен. Тебе надо завершить самого себя для себя самого. Новый стиль жизни требует перелома, верно. Спорт уступает место битве. Придется драться не за медали и отличия, а за жизнь. Часто, - за жизнь многих. Или так, или - возвращаться...
Тайменев сказал без паузы:
- О возврате нет речи. Свое решение я не переменю. Но с чего мне начать?
- Наиболее подходит тебе стиль Дракона, - ответил Скиф, одобрительно качнув головой; мышцы, идущие от плеч к шее, вздулись, образовав трапецию, - Дракон поможет быстро соединить собственные ритмы с новой задачей жизни. Что главное в стиле Дракона?
- Сила духа, а не дух силы, - в унисон скифовскому "завершить самого себя для себя самого" ответил Тайменев, - Легкость в опоре на океан энергии Ци в точке Дань-тянь.
- Так! И еще: сердце и работа тела должны быть едины. Пока у тебя дисбаланс: сердце мягкое, нет в нем ощущения последней битвы. Крылья Дракона в воздухе, - твои руки; лапы Дракона на земле, - твои ноги. Крылья и лапы не гладят, а бьют сокрушая.
На этом Скиф завершил разговор, протянул Тайменеву руку и на прощание сказал:
- До завтра. До утра ты, - в распоряжении шефа.
"Шеф?! - изумился Николай, - Но тогда..." Он не успел оформить догадку в мысль и слово. Наблюдавший за неудачным для Тайменева боем и сказавший за вечер только одну непонятную пословицу о войне невысокий человек подошел и протянул руку. Ладонь Николая, еще не забывшая железо кисти Скифа, машинально сжалась в тиски, но встретила неожиданное сопротивление.
- Пол!.. Не может быть... Как же я...
Тайменев растерянно разглядывал лицо Брэйера, узнавая и не находя в нем многих знакомых черточек. И животик... Но как крепка его рука! Видимо, у Пола новый "перелом" в судьбе, так изменивший его внешность.
Брэйер похлопал ладонью по выпирающему из-под пиджака животу.
- Вот так, дорогой наш Николай Васильевич. Привыкай к новой жизни, она надолго. Как сказал Скиф, хочешь выжить, работай в полную силу. Никаких ограничений, ничего сдерживающего природу.
Он помолчал, вглядываясь за спиной Тайменева в темнеющую морскую даль. Николай присмотрелся к Полу. Столько изменений меньше чем за год! Кроме несвойственного ему животика, Брэйер обрел другое лицо. Ушла серая невыразительность: немного раздвинулись скулы, чуть заострился подбородок, абрис стал почти треугольным. Пластическая операция? Или возрастное? Нет, это уж ерунда.
- Что, непохож на прежнего Пола? Привыкай. Я тоже не сразу... И запомни: перед тобой не Пол Брэйер, а Поль Бенар, коммерсант из Израиля. Еврей французского происхождения. Вот, вернулся на историческую родину и занимаюсь торговыми делами в ее интересах.
Тайменев молчал. Что сказать, он не знал. К тому же болели глаза, ныло бедро, удачно задетое твердой пяткой Живчика. Не очень-то складывается начало новой биографии, да еще на виду у старого товарища, сыгравшего в его жизни незаменимую роль.
- Я здесь ненадолго, только для встречи с тобой. Надо же помочь тебе акклиматизироваться в непривычных условиях.
Пол улыбнулся, и только теперь Николай окончательно поверил, что перед ним тот самый Брэйер. На самом деле стало полегче, ушли безадресная обида и недовольство самим собой.
- Что меня ожидает в ближайшем будущем?
- Всякий живущий желает знать свою судьбу. Открою первые страницы, далее и для меня все как в тумане. Ежедневно утром и вечером по два-три часа под опекой Скифа. Днем плавание, подводная охота, автомобили, вертолеты, спецснаряжение, оружие и другое. Инструкторы уже здесь. Не думай, что они только для тебя. У каждого из них несколько учеников. Но друг друга вы не будете видеть. Так надо. Но один наставник, - только для тебя. И на все время пребывания в Салах-эд-Дине. Будешь с ним работать по вечерам и в свободные минуты. Интереснейшая личность, арабский знает лучше арабов. Он тоже русский, и за месяц сделает из тебя прилично говорящего... Я привез его с собой. На двоих вам отдельный коттедж. Он ждет тебя, придется сегодня же переселиться.
Брэйер-Бенар кивком головы указал в сторону ближних гор, у подножия которых расположилось селение.
- Скучать не придется. Наступит время, сам себя не узнаешь. Будешь удивляться, как мне. Если только останется способность к удивлению.
- Сколько я пробуду здесь и ради чего? - спросил Тайменев.
- Ответ на первый вопрос прост. От двух до трех месяцев. Будет зависеть от тебя. От скорости восприятия. Замечу, другим мы даем в аналогичных условиях полгода.
Он замолчал, огляделся и приглашающим жестом указал на скамейку, врытую в песок. Они сели лицом к морю.
- А вот второй вопрос... Через неделю или две прибудет представитель совета нашей фирмы. Я в штабе редко бываю. Информация там обобщается. Открылись новые факты, еще не осмыслили... Он все доложит поконкретнее. Я скажу что знаю, а знаю немного. Мы вновь на линии соприкосновения с известной тебе "Тангароа". У этого зверя много обличий, оставим для удобства известное нам обоим...
Перед глазами Тайменева встала панорама острова Пасхи, запечатленная в памяти навсегда.
- ...Как там Хету, Теаве, Хилария? Как Франсуа? Я ожидал от него известий. Но почему-то ничего нет.
- У Хету нормально. Все они на месте, ликвидируют последствия, занимаются твоим наследством. Я у них не смог побывать, но знаю. О Франсуа данных никаких. Пока... Что-нибудь еще хочешь знать? Поподробнее?
- Да нет, - замялся Николай, - Если у них все хорошо, я рад.
- Тогда за дело. Цель у "Тангароа" та же. И наша задача прежняя, не дать им достичь цели. К ним в руки попал кусочек древнего пергамента из этих мест, - Пол повел рукой кругом, - Очень странный, надо сказать, кусочек. Возраст точно неопределим, текст не читается, печать загадочная...
- Опять тайны прошлого? "Тангароа" для меня все больше кажется сборищем страдающих манией историков-археологов...
- Весьма близко к истине, - усмехнулся Брэйер сухими губами.
Николай явственно ощутил исходящее от эмиссара нервное напряжение. Нелегко ему...
- Да, судя по интересам, безобидная организация. Но что кроется за безобидностью, ты представляешь. Наш умнейший и добрейший Хету из-за этой безобидности чуть было не расстался с доверенной ему территорией, а Хилария со своей родиной.
- Хилария? Так она уроженка острова Пасхи?
- Как говорят по-русски? Рапануйка? Рапануянка? Верно. Хету, - ее дядя, он заменил ей отца. Я думал, ты знаешь.
- Конечно, конечно, - вновь проявил замешательство Николай, - Но прошло столько времени...
- Наши люди узнали о существовании небольшой закрытой общины суфиев. Она хранила и, надеюсь, продолжает хранить какие-то древние тексты. Возможно, и еще какие-то реликты. С суфиями этой общины связано много преданий, они известны всем племенам Йемена. Тем не менее, она закрыта от внешнего воздействия. Никто никогда не вступил в общину в обозримой истории. У нее нет строго определенного места обитания. Горы, пустыни, острова в море... Вот уже десяток лет о ней ничего не слышно. Словно община исчезла... Если до них добралась рука "Тангароа", то и такое не исключено. Но все погибнуть не могли, иначе...
- И что же, нам предстоит отыскать членов тайного сообщества? Но если их потеряли сами арабы, то как?
- Видишь ли, арабам не до судьбы малых общин. У них столько проблем, что загадки древности теряются на их фоне. Тайна тысячелетнего пергамента, хранимого поколениями малоизвестных дервишей, не интересует правителей и приближенных к власти. Но тайна интересует "Тангароа", а следовательно, и нас. У общины свой отличительный знак: раскрытая определенным образом ладонь. Вот и все, что мне известно. Наш противник подобрался поближе, мы идем по его следам, и насколько отстали? Тебе вместе с другими предстоит опередить врага, вырвать жало прежде, чем оно поразит...
Тайменев улыбнулся, скрывая непонимание своего предназначения.
- Да уж, как сказал бы Франсуа. Но что может скрываться на листах?
- По косвенным данным, тайна жизни, секрет вечной молодости.
- Прямо по Чапеку. Средство Макропулоса. Дело, конечно, стоит усилий. Но чтобы звучать в масштабе планеты! Не переоценили ли вы находку?
- Нет. Пока все известно предположительно. На самом деле там может быть скрыто нечто во сто крат значительнее. Если б Оппенгеймер со товарищи предвидели практические последствия своих открытий, они бы закопали их так глубоко...
Тайменеву стало неудобно от дилетантского недоверия словам Брэйера, знающего цену таким вещам, о которых он и понятия не имеет. И сказал так, будто все уже понял:
- Мир после Оппенгеймера не стал лучше. Предстоит изолировать опасную тайну, и спрятать ее поглубже? Я правильно рассуждаю?
- На данном уровне наших знаний абсолютно верно, - отозвался Пол, - Все новые сведения по делу будут немедленно доводиться до участников акции. Ты, скорее всего, будешь работать в режиме свободного поиска. Вам будут помогать, прикрывать... Но легко не придется, и надо быть готовым всесторонне. К сожалению, у нас в этом регионе нет специальной группы, подготовленной как надо. Потому тебе и придется освоить полугодичную программу менее чем за три месяца. Погода учению благоприятствует, начало весны, довольно прохладно.
Николай не удержался от восклицания:
- Если сейчас прохладно, каково будет в разгар лета!
- К тому времени освоишь регион, тут не везде одинаково. Как теперь говорят, присутствует многополярность; во всем, от политического расклада до климатической карты. Познакомишься с людьми. Некоторые с нами много лет. Нашему резиденту на юге полуострова, Фахри Ахмаду, можешь доверять как мне. И даже больше, он прекрасно разбирается в местных условиях, человек незаменимый.
- А что я буду иметь? Оснащение, полномочия и тому подобное? Что будет разрешено, а что запрещено?
- Разрешено-запрещено определять самому. Полномочия? Будут меняться. Что касается оснащения: все, чего достигла наука и техника. От защищенного сотового до миникомпьютера с выходом через спутник в сеть Интернет. Изучишь. Узнаешь склады, места оперативного хранения. Вот, пожалуй, и все. Настало время прощания. C est la vie, как говорят мои новые соотечественники. Или карма, как утверждают в другом конце мира. Карма... Встречаюсь чаще с теми, кого видеть не хочется, а прощаться приходится с теми... Надеюсь на скорую встречу. Время для тебя пролетит быстро. Меня через полтора часа ждет самолет в Адене. Опаздывать никак нельзя.
Они в молчании прошли до первого коттеджа, где замер в ожидании пассажира белый "ситроен". Брэйер крепко пожал Тайменеву руку, и встреча на том завершилась.
Николай смотрел вслед удаляющейся машине и думал о том, каким искусством перевоплощения обладает Пол. Англичанин Пол Брэйер, французский еврей Поль Бенар... Какие еще роли он успел сыграть до того? И как смог так быстро отъестся и отрастить "авторитет"? По словам Пола, в молодости он был прекрасным гимнастом. Николай однажды видел на острове Пасхи, как тот свободно подтянулся на одной руке. Ну что за работа?! Никогда не известно, что и кого принесет следующий день. А что будет через месяц или год? Прав ли он в своем выборе? Не ошибся ли, не поддался ли эмоциям на рейдере Лала Чанга?
Остров Пасхи, - другое дело. Было непонятно, но интересно, нечто в глубине души само тянуло его в небывалое. Теперь же он сознательно сует голову в пасть невидимого и неведомого. Возврата, похоже, на самом деле не будет, не предвидится, сделано столько серьезных, необратимых шагов.
Все-таки хорошо, что Пол нашел для него час, потратив для того день. Как хочется посидеть с ним и с Хету за одним столом. И чтобы Хилария где-то рядом... Надо же, увидел раз, а не забыть. Прозрачное розовое облачко, а в нем...
Николай усилием воли прервал уводящие в ностальгию размышления-воспоминания и направился к указанному Полом коттеджу, в котором расположился его учитель арабского языка.
Первые две недели пролетели как один день. Вначале ныло и стонало все тело от беспощадности Скифа. Постепенно он втянулся в жесткий график и начал ощущать удовлетворение собой. Даже строгий Скиф отметил продвижение. По-настоящему сблизился только с Дмитрием Николаевичем Вашковым, знатоком арабской культуры. Остальные учителя-тренеры отличались предельной деловитостью, не теряли ни секунды драгоценного времени, делая из Тайменева профессионала каждый в своем.
Дмитрий Николаевич предупредил сразу: араба из Тайменева создавать не собирается, но понимать и говорить без переводчика научит. Занимались они, как утверждал Вашков, по методике древнегреческих перипатетиков, гуляя вдвоем по берегу, поднимаясь на ближнюю гору, пару раз арендовали у местных рыбаков лодку. Современные методы с использованием аудио и видеоаппаратуры Дмитрий Николаевич не признавал.
Частенько забрасывали удочки с прибрежных камней. Ловилась в основном скумбрия. Крупная, серебристо-темная, она шла косяками вдоль берега. И жалобно пищала, когда снимали с крючка. Николай никак не мог привыкнуть к рыбьему писку, всякий раз вспоминалась пушкинская золотая рыбка...
- ...Вы новичок в стране, Николай Васильевич, - в первый же вечер сказал Вашков, - Я же здесь бывал неоднократно и подолгу. Так что позвольте на правах старожила служить вам гидом, экскурсоводом, старшим многоопытным товарищем. Вас научат многим умениям. Они безусловно нужны, но без умения жить здесь они ничего не будут стоить. Умение жить начинается с умения найти общий язык с людьми. Конкретную методику освоения языка определим завтра, после первого урока. Надо же мне узнать ваши возможности и соотнести их с уровнем собственного профессионализма. Надеюсь, такой подход для вас не обиден?
- Нет, нисколько, - отвечал Николай, рассматривая полное и бледное, не принимающее загара лицо преподавателя, - Правда, у меня есть опыт в изучении некоторых иностранных языков...
- Забудьте ваш опыт. Арабский, - язык неординарный, в некотором смысле он праматерь земных языков. Если и не всех, то большинства. Нам с вами повезло, будем жить в Салах-эд-Дине. На мой взгляд, здесь лучшее место на здешнем юге для успешной работы. Еще будете вспоминать эти дни хорошим словом. Задавайте мне вопросы без стеснения! Побольше вопросов обо всем, что вам интересно.
- Тогда первый, - сказал Николай, - Салах-эд-Дин, - название похоже на имя?
- Абсолютно точно, имя человека из двенадцатого века. Он покоится в Дамаске. Возглавлял борьбу с ордами крестоносцев.
- Не совсем уверен, но думаю, что у арабов прошлое присутствует рядом с сегодняшним днем. Не как у нас... У нас временные пласты склеиваются идеологической потребностью.
Вашков молчал, разжигая курительное устройство, назвать которое трубкой Тайменев не осмелился. К среднего размера пустому кокосовому ореху сверху присоединена деревянная трубка: получилось просто и размерно, величественно и практично. Они сидели в холле первого этажа коттеджа в мягких креслах за низким столиком. На каменных побеленных стенах висели цветные репродукции неизвестных картин и чучела обитателей моря, покрытые прозрачным лаком. Работал кондиционер, нагнетая мягкую прохладу. Наконец из отверстия в орехе и изо рта Вашкова повалил ароматный дым.
- Удачное замечание. Весьма удачное. Не всякий из европейцев понимает это и после многих месяцев жизни в Аравии. Внутренний мир арабов понять до полной ясности невозможно. К памяти предков они относятся трепетно. Вы правы, у них прошлое, - и собственное, и общенациональное, - не разделяется с настоящим. Я бы сказал, у них нет осознания меняющегося времени как основы самоориентации. Это у нас река времени все приносит и все уносит. А у них она, - лишь зыбкая вершина некоей текущей жизненной субстанции, основанием покоящейся на заданных в человеческом изначалье вечных истинах. А истины эти были известны именно предкам.
- Дмитрий Николаевич, если позволите, мое первое впечатление от Йемена. Из Аденского порта, сразу с корабля, меня без промедления доставили сюда, в Салах-эд-Дин. Аден помню как жаркий мираж, промелькнувший в окне микроавтобуса. Торговые ряды, никакой индустрии... И женщины на улицах: закутанные в черный тонкий шелк, золотые украшения на пальцах, кистях рук, в прическах. Стройные, легкие, глаза, - непередаваемой красоты. Лиц не видно. А в Салах-эд-Дине женщины носят простую грубую ткань, часто мятую и грязную. Вместо золота серебро. В городе элита, а здесь кто? И все довольны своей жизнью. Напротив, через улицу, живут арабские семьи. Если их хозяек переодеть в роскошное платье, то не отличишь от аденских дам: та же гордая отрешенность во взглядах, то же изящество...
- Я понял вас. Арабов сплачивает в единый национальный монолит очень многое. Значительно большее чем у других наций. Но сколько внутри монолита различий! - Вашков угадал невысказанные мысли Тайменева, - Верно, сразу бросается в глаза расслоение. Знатный, богатый и простой человек... Но это так естественно. Есть другие грани, более важные. Жители городов и бедуины, обитатели оазисов пустыни и плодородных сельскохозяйственных районов, - разные народы внутри одного. Различия по профессиям также имеют большое значение. Но самое главное: множество племен, живущих в пустынях, на горах, на равнинах, на морских берегах. Они независимы, их племенная гордость часто выше национально-государственной. Но, - парадокс, - подчинена общенациональной. Перед лицом остального, неарабского мира они едины. Тут можно запутаться.
- Я слышал об особенностях сознания отдельных общностей. Вот, австралийские аборигены приняли лошадей первых увиденных ими белых людей за их жен. И только на том основании, что они везли, - или несли, - на себе весь груз.
Вашков легко рассмеялся, Тайменева поразила бескровность его полных губ.
- Ну, здесь не так... А вот неотделимость эмоциональной составляющей от общего восприятия, от рассудка, от мышления вообще, имеет место. У них тут нет нашей рафинированной логики. Отсюда и поведение араба со стороны может показаться нелогичным, противоестественным. Первое время тут все для вас будет необычным. Что смогу и успею, я вам сообщу. Но главное для меня, как вы понимаете, - помочь в скорейший срок овладеть языком. В объеме, позволяющем работать.
Дмитрий Николаевич склонился над мегатрубкой. Пока он ее раскуривал, Николай Васильевич осматривался. Заклеенные наглухо окна без форточек, маленькие юркие ящерки на стенах, деревянная лестница на второй этаж, дверь входная, дверь во внутренний дворик, дверь на кухню... Камень и дерево. Опять камень и дерево... Без кондиционера и часа не продержаться. И здесь ему предстоит провести много ночей после изматывающих дней. Чем не добровольная ссылка?
Он вздохнул и спросил:
- Как называется ваша замечательная труба, исторгающая столь ароматные дымы?
- Наргиле, - на секунду подняв светлые глаза, ответил Дмитрий Николаевич, - Мой любимый инструмент. Всегда держу с собой, где бы ни находился. Привычка с молодости. Заведенная, кстати, в этих краях, в первый приезд.
- Какой же метод обучения будете на мне испытывать? - полюбопытствовал Тайменев.
Ему хотелось быстрее освоиться, снять обычную для него в новой обстановке неловкость.
- Метод? - переспросил Вашков, откровенно наслаждаясь процессом курения, - Пожалуй, не будет метода. Не будет ни гипноза, ни аутотренинга, ничего. Только практика. Завтра вы все поймете. А пока - самое общее представление о предмете обоюдного интереса. На овладение письмом необходимо много месяцев. Потому не будем и стараться.
- Неужели арабский сложнее, например, испанского?
- Никакого сравнения. Достаточен единственный пример: одна и та же буква пишется по-разному в зависимости от того, где она стоит, - в начале, середине или конце слова. Рукопись и печать, - те совсем непохожи. А чего стоит различие в обращении к мужчине или женщине в письме и в произнесении одних и тех же слов! Далее: кроме двух основных диалектов в арабском мире, в Йемене масса местных. И еще, и еще...
Они просидели до полуночи. Говорил, правда, в основном Вашков, озвучив целую лекцию-введение в практику арабского языка. Тайменев изредка задавал вопросы, переспрашивал. К завершению беседы Николай был очарован Дмитрием Николаевичем и счел, что Пол сделал ему неоценимый подарок. На самом деле, лучшего учителя представить было нельзя.
Глубоким вечером в конце апреля Вашков и Тайменев пришвартовали лодку к причалу у соседнего Салах-эд-Дину селения Фукум, вручили с благодарностью ключи от замка цепи хозяину лодки, рыбаку лет сорока. Вечерние ночи считались местными жителями прохладными, и рыбак оделся очень тепло, в шерстяные юбку и рубашку. Очередное занятие прошло в море и, теперь, по установившейся традиции, Вашков "внедрял ученика в социум", в свободный диалог с населением Фукума.
"Отсутствие" метода приносило заметные плоды. С каждым таким "внедрением" Николай продвигался вперед с возрастающей скоростью. Несмотря на напряжение дней, до отказа заполненных занятиями и тренировками, он не чувствовал усталости. Дмитрий Николаевич заполнял все паузы, разрешив говорить не по-арабски только на занятиях с другими преподавателями. О русском не было и речи, его Вашков запретил. Тайменев и думать начинал не на родном, а на смеси языков, в котором арабский занимал все больше места.
Николай попрощался с владельцем лодки и Вашков сказал:
- Даю час на разминку. Пройдемся по поселку. Предстоит серьезный разговор. Сегодня необычный день. И еще более необычная ночь. Приготовься не спать.
- С чем это связано? - спросил Тайменев.
- Самая важная, цементирующая сила арабского народа, - вера! К ней мы пока обращались мало и редко. Этой ночью мы будем говорить о ней, слушать о ней. Нас в поселке знают достаточно хорошо, доверяют. Противодействия не будет. А на эту тему меня ориентировали специально...
"Предусмотрительность Пола, - подумал Николай, - Конечно, чтобы заниматься сокровищами суфиев, надо разобраться в религии в первую очередь. Мне же это и в голову не приходило. Молодец Пол, все успевает учесть".
- Считаю, ты по психической конституции готов к восприятию того, что превосходит человеческое понимание. Пусть мы не сможем выразить в словах то, что увидим, услышим, узнаем, но будет небесполезно. И не только для работы, а и для большего...
Он помолчал, задумчиво посмотрел на яркие лампочки, висящие на столбах. Потом на хибары под ними. Деревня расположилась на границе горы и приливной песчаной полосы. Жилища рыбаки соорудили из разнообразнейшего материала. В ход пошли листы железа, фанеры, картонные коробки, куски брезента и ткани в самом невероятном сочетании. Получилась весьма пестрая картина, тем не менее не лишенная уюта и жизненного колорита.
- Наш с тобой земляк, ученый-биолог Эфроимсон не так давно утверждал, что даже посредственный, обычный человек при определенных условиях, при умно организованном стимулирующем воздействии способен достичь порога гениальности. Не боюсь перехвалить, ибо я узнал тебя достаточно... И уверенно заявляю, - Вашков взял Тайменева за локоть, - Твои способности, уважаемый Николай Васильевич, превосходят среднестатистический уровень. Насколько, судить не берусь, но достаточно для усвоения многих неусвояемых массой истин. И, боюсь, в твоем лице я очень скоро потеряю лучшего ученика. Через месяц, не позже, птенец обретет крылья. И я досрочно отправлюсь домой.
Дмитрий Николаевич опустил руку.
- А теперь пошли. Слушай, вдумывайся, вступай в разговоры, задавай вопросы, отвечай. Все как всегда...
Через час они остановились недалеко от ярко освещенной мечети с высоким шпилем. На самом верху минарета висели два громкоговорителя, заменяющие голос муэдзина.
- Дмитрий Николаевич, а ведь ночь действительно особенная. Люди не походят на себя: никаких дел, лица и глаза светятся, все чрезвычайно доброжелательны. А ведь мне казалось, что вчерашний уровень терпимости к посторонним, таким как я, превзойти нельзя.
Вашков неторопливо повернулся лицом к мечети.
- Наступает Ночь Могущества, ночь решения человеческих судеб. Двадцать седьмой день месяца рамадана, месяца великого поста. Этой ночью пророку Мухаммеду было ниспослано первое откровение. С той поры в эту ночь ежегодно Бог выслушивает просьбы людей в молитвах и принимает решения об осуществлении человеческих желаний. Верующие проведут ночь в мечети. Нам туда нельзя, но будем рядом. Если сердца чисты, частичка благодати коснется и нас. Никак нельзя упустить такую возможность. Ведь мы не можем знать, что с нами произойдет в предстоящем году...
Арабы в праздничных одеждах стекались к мечети, молчаливые и торжественные.
Крупные немерцающие звезды приблизились к Земле необычно близко. Одна из звезд медленно катилась с юга на северо-запад, - российский родной спутник, огонек на небе посторонний, ночной символ неспокойного века.
Воздух посвежел, напомнив Тайменеву целительную атмосферу музея Пангеи у озера красной воды. Темень за пределами светового круга у мечети просветлела, слабо мерцал рыбной чешуей причал рыбозавода на фоне мыса в трех километрах. Они стояли у края света, стараясь и быть причастными, и не мешать. Никто к ним не подходил, не было и любопытствующих детских взглядов.
Вашков заговорил почти шепотом, чтобы его слышал только Тайменев.
- Церкви, соборы, мечети в отличие от человеческих жилищ, даже дворцов, возводятся не где попало. Не знаю, как получается, но места для их строительства выбираются особые. Узловые точки в энергооболочке Земли. Потому здесь и самочувствие улучшается, и мозги светлеют. А храмовая архитектура способствует освобождению духа от телесных оков. В такую ночь, как сегодняшняя, воздействие усиливается. Одна из чудесных тайн человечества...
- Вы христианин, Дмитрий Николаевич? - задал вопрос Николай.
- Не знаю... Крещения в церкви не проходил, брак не освящен. Но знаю и убежден, что Бог есть, один на всех...
- Если я правильно понял, для вас различия между религиями, например, между исламом и православием, несущественны?
- Вот ведь как можно поставить вопрос.., - еще более посерьезнел Вашков, - Православие... Вы имеете в виду русскую православную церковь?
- Да.
- Тогда вопрос некорректен. Смешаны неоднозначные понятия. Ислам - религия. Православие наше - церковная организация в рамках христианской религии. Отделена от иных конфессий собственными постулатами. Я предпочитаю соотносить свою веру с религией, а не с общественными институтами, один из которых, - православная церковь. Попытки обосновать православную доктрину, - всего лишь стремление создать удобное для определенного круга людей толкование общего для всех текста. Меня интересует именно единое во всех мировых религиях. А у вас как с этим делом?
- Не знаю, - задумался Тайменев, - Склоняюсь к мысли: что-то или кто-то есть. Особенно когда размышляю о собственной жизни. В ней много необъяснимого. А бывало, и невозможного. Если говорить определеннее, я более склонен к вере, чем к атеизму.
- Чем же вас атеизм отталкивает? Или, говоря мягче, не так привлекает?
- Не уверен, что совсем прав... Но порядок, создаваемый стихийным, случайным расположением атомов, не может быть устойчивым. В такой схеме нет места живой вечности. Теряется смысл бытия. Получается нонсенс. Кратковременный всплеск разума, спонтанный, не обязательный... Дурь какая-то. Бог по имени Броун, - что может быть абсурднее...
- Ну-у, тогда ты вполне можешь считать себя верующим. Мой совет: когда услышишь призыв к намазу из вот тех динамиков, - Вашков то и дело переходил с "вы" на "ты", руководствуясь непонятной Тайменеву логикой, - Забудь обо всем мелочном, попробуй отыскать в себе главное. Попытайся облечь это главное в слово, пожелай его исполнения, попроси... Тогда самому станет яснее, кто ты...
С южной стороны открылись двери мечети. Они подошли ближе и стали в сторонке, чтобы не мешать. Пол накрыт чистыми цветными плетеными циновками, в стене напротив входа темнеет ниша чуть выше человеческого роста. Ниша обозначает направление на Мекку, в данном случае на север.
С минарета зазвучал протяжный напев-призыв к общему сбору в мечети. Тайменев и Вашков отошли к краю освещенного круга, молча наблюдая, как жители Фукума скрываются один за другим внутри храма. Вот смолк голос муллы, закрылись двери, установилась тишина.
Они продолжали стоять на черте между светом и тьмой. Тайменев смотрел на близкие звезды, забыв о Дмитрии Николаевиче, и думал о себе. Самые яркие события жизни одно за другим проходили перед ним.
Неузнаваемое лицо матери со стертыми временем чертами всплыло из туманного сизого облачка.
Быстрой непривлекательной лентой мелькнуло последующее. Учеба, преподавание, суета дней...
Легкая, нежданная вспышка осветила далекий вечер, принесший ему статуэтку из Оронго. И показалось: голос из-за занавески совсем не того, о ком он думал, не брата мамы; но тем не менее до боли узнаваемый, да не узнанный...
Самые яркие кадры, - воспоминания об острове Пасхи. И Хилария, светящаяся как бесплотный чистый дух в дверном проеме губернаторского кабинета Хету. Дверь, ведущая наверх, туда, где он побывал только мыслью, протянувшейся от рейдера, бегущего от катастрофы...
Звезды покрупнели, добавили свету, боковым зрением Тайменев увидел слева мерцающую гладь моря, справа, - поднимающиеся по крутому склону рыбачьи домики, стремящиеся туда, за дорогу поверху, к поселению вечных. Они с Вашковым накануне побывали там.
Он отметил: внутреннее состояние сходно с тем, что охватило его ночью в святилище в Оронго. Это и понятно: если исходить из утверждения Дмитрия Николаевича, Харе-пуре находилось также в особой точке мира.
Стало грустно от прокрутившейся всего с несколькими остановками биографической ленты, однотонной и однообразной. Кроме редких вкраплений-исключений, ничто в ней не привлекало чувства. Неужто это он прожил такую бесцветную, малополезную жизнь? А что впереди? Будет ли второй отрезок ленты красочнее и живее?
"Прав ли я, что так резко и круто изменил судьбу? - спросил он себя, - Не разочарование ли в себе и окружающих стало толчком тому? Не одиночество ли среди людей? Не отсутствие ли близкого человека, способного понять не высказываемое? Не тоска ли по настоящему делу?".
И тут Николай Васильевич понял, что именно эти вопросы таят в себе его истинные желания; эти вопросы и есть его главные проблемы, через решение которых высветится смысл жизни. И почувствовал недостаток собственного разума, чтобы понять себя...
16. Фахри Ахмад.
Фасад банка, белый с розовыми колоннами, с затейливой лепкой на фронтоне, заставлял уважать. Кабинет, куда вошел Тайменев, был совсем роскошен. Бытовая техника от "Филипс", видеоаппаратура от "Сони", офисная техника невиданных конфигураций, стеклянная мебель оригинального дизайна... Множество зеркал умножало и раздвигало пространство во всех направлениях. Тайменев остановился у двери, пытаясь разобраться, где же истинная реальность, и где тот человек, который его ждет.
"Процветающе живут люди процента", - усмехнулся он, усомнившись в том, что обитатель подобного кабинета может хотеть от жизни чего-то еще. И это в стране, где взимание и использование процента с денежных сумм запрещены! Только на дурные деньги можно позволить себе такую роскошь. Вашков говорил, что арабские банкиры обходят запрет, вытекающий из текстов Библии и Корана, переделом экономической формулы оборота капитала. Они считают прибыль не следствием даваемой ссуды или кредита, а частью прибавочного продукта, производимого на предприятиях. При заключении контрактов процент с финансового капитала и не упоминается. И лукавство финансистов не считается обманом.
Весьма симптоматичное явление в стране, провозгласившей ислам государственной доктриной.
- Сабах аль-хэйр! Ана исмэ Фахри Ахмад. Доброе утро. Меня зовут.., - представился человек, поднялся из-за голубого прозрачного стола и торопливо двинулся навстречу.
Его двойники резво удалялись на все стороны света к потерявшимся в зазеркальных мирах квазитайменевым.
Полноватая фигура излучала энергию, узкие черные глаза показывали доброжелательность. Короткий волос на голове торчал толстой медной проволокой.
"Как у ежа, можно и уколоться. Крепенький мешок-то с денежками", - подумал Николай, произнося в ответ:
- Сабах ин-нур. Доброе утро. Я Тайменев Николай Васильевич.
- Прошу! Занимайте любое место. Времени у нас столько, сколько понадобится.
Финансист подождал, пока гость устроится у окна в мягком кресле с прозрачными подлокотниками и улыбнулся, демонстрируя бодрость и прекрасное настроение.
- Итак, познакомимся поближе. Я, - сопредседатель коммерческого англо-йеменского банка. Совместное предприятие. Вы, - представитель одного из наших самых уважаемых клиентов. Верно?
- Верно, - с легким разочарованием согласился Тайменев.
Видно, и здесь остерегаются подслушивающей аппаратуры.
- Верно и не верно, - раздул щеки в еще более широкой улыбке веселый сопредседатель, - В моем кабинете нас никто не услышит, будьте уверены. Но, как говорят у вас в России, береженого Бог бережет. Привычка к конспирации меняет остальные привычки. Моя основная должность на Земле, - координатор местной сети известной нам Фирмы. Резидент, как говорят у вас. Главный паук, дергающий за паутинки, когда надо, - паук-резидент расхохотался от сравнения, показавшегося ему удачным, - Но вы, - вне зоны моего влияния. Скорее я в вашей зоне. Главное условие нашего успешного взаимодействия: полное взаимное доверие. Ведь так? Для того и сегодняшняя встреча, чтобы наладить его. Моя задача: завершить вашу акклиматизацию в регионе. Я познакомлю вас с людьми, явками, базами и тому подобным. Начнем с того, что кажется вам первоочередным.
- Первоочередное.., - призадумался Тайменев, оценивая резидента и выбирая тему, которая бы сразу сломала внутренние барьеры настороженности, - Я кое-что узнал о вашем народе. История, обычаи... И не уверен, что достаточно. Вы поможете в этом? Ведь времени на самообразование нет.
- С удовольствием, - ответил Фахри Ахмад, показывая идеально белые ровные зубы, - Приятно говорить с иностранцем, желающим знать побольше о людях, среди которых ему придется жить и работать. Вы наверняка заметили, что моя страна, - страна торговцев. Мы живем реэкспортом. Детей с раннего возраста приучают считать шиллинги. Шиллинг - мелкая монета. Название закрепилось со времен английской колонизации. Английское наследие крепко сидит в нашей земле. Двадцать лет сотрудничества с вашей родиной не оставило столь глубоких следов. Разве что до сих пор верхушка общества наполовину состоит из людей, получивших образование в России. Я тоже учился у вас. Юридический. Вам это интересно?
Получив подтверждение, Фахри Ахмад подвинул к Тайменеву сигареты и пепельницу, продолжая говорить еще оживленнее:
- Несмотря на стремление всех торговать, наш национальный характер замешан на честности. Действуют исторические корни, влияние ислама... Мы нация социально пассивная. Мало кто считает, что надо предпринимать что-то серьезное для промышленного скачка. Конечно, мы надеемся на увеличение экспорта сырья. К примеру, нефти. Чтобы подняться до жизненного уровня, к примеру, Саудии. Но дальше разведки ресурсов дело пока не идет. Но, может быть, оно и к лучшему? Как вы считаете?
Тайменев пожал плечами и приготовился к долгому разговору. Манера речи Фахри Ахмада выдавала любителя поболтать. Если только Николай не затронул в нем больную патриотическую струнку.
- Арабская нация - древнейшая на Земле. В Европе жили дикари, в Америке по лесам бродили индейцы, когда мы имели высшую математику, астрономию, медицину... Потом все это стало стартовой базой для развития западной цивилизации. И не только западной. Вы согласны с моей точкой зрения?
- Я склоняюсь к тому, что вы правы, - осторожно сказал Тайменев.
Он знал, что корни арабской культуры уходят так далеко, как ни у какого-либо другого из известных в настоящее время народов. Но как далеко они в прошлом Земли, он не знал и подозревал, что это неизвестно никому, в том числе самим арабам.
- Я думал над этим, уважаемый Фахри. В книге нашего ученого и писателя Владимира Щербакова я встретил любопытную историческую версию. Тридцать тысяч лет назад... В том далеком пласте времени обнаруживаются первые следы кроманьонцев, людей крайне интересных. Неандертальцы по сравнению с ними - животные, примитив. Кроманьонцы жили небольшими племенами, разделенные сотнями километров. Развитое искусство, письменность, деревянная архитектура... Они умели многое из того, чему мы научились недавно. Представляете - разрыв в тридцать тысяч лет! Щербаков утверждает, что кроманьонцы, - атланты, жившие вне метрополии. Что их и спасло. Я же рискну продолжить линию преемственности и скажу: кроманьонцы, - прямые предки древних арабов.
Фахри Ахмад совсем расцвел. Улыбка превратила его глаза в черные щелочки.
- Замечательно. Когда молодой человек интересуется так глубоко историей, это замечательно. Вижу, подготовка в целом у вас хорошая. К истории мы еще вернемся, мое время в ваших руках. Сегодня будем конкретнее. Вам важно знать тонкости наших обычаев. Ведь успех нашей работы зависит от мелочей. У нас много особенного... Мораль и право, - нечто единое. Поведение и ритуал, - нераздельны. Такого больше нигде не встретишь. Вам надо знать кодекс поведения араба, действующий на любом уровне общества, независимо от образования, положения...
Все, что связано с религией и проистекает из Корана и сунны, - это обязательно! Кроме необходимого есть желательное: воздержания, благотворительность и прочее. А вот к таким вещам как брак или питание мы относимся легче, они не приоритетны, они предназначены для поддержания жизни. Но излишнее влечение к ним уже неодобряемо. Конечно, конечно, не все придерживаются, не все...
Зазвонил телефон. Фахри Ахмад извинился, поднял трубку, послушал и молча положил. Тайменев не предполагал, что собеседник изучает его, что резидент-финансист никогда не был суперпатриотом, каким сейчас казался. Более того, Фахри был убежден, что выживание его страны, ее процветание неразрывно связаны с судьбой планеты. И потому глобальные интересы ставил выше и национальных и личных. И, однажды оказавшись в "Фирме", остался в ней навсегда.
Будучи прекрасно осведомлен о перспективах использования Тайменева, проистекающих из особенностей его неординарности, до конца не проявленной, он предвидел, что русский гигант может оказаться в центре решающих событий, и тогда от него будет зависеть многое, если не все. И потому старался на первой же встрече определить слабые места в сердце, душе или характере нового сотрудника. Определить и показать их самому обладателю. Только тогда можно решать, довериться или нет человеку в трудной ситуации. Даже такие "сильные" качества, как тщеславие, стремление отличиться, быть первым, - будут лишними.
Фахри Ахмад начинал в Фирме вместе с Полом Брэйером, знал цену доверию, знал, что и к себе-то надо относиться с оглядкой, постоянно самопроверяясь. А смотреть на себя со стороны, - искусство великое.
Даже при уникальной системе отбора время от времени в Фирму проникали чужие люди. Бывало, надежный проверенный человек становился предателем, оборотнем. Рекомендация Пола Брэйера Фахри Ахмадом ценилась выше любого поручительства. Но и Пол не застрахован от ошибок.
И, прикрывшись сладостной улыбкой, сквозь сомкнутые веки он внимательнейше изучал Тайменева, вслушивался в малейшие интонации, фиксировал незаметные движения глаз. Фахри имел талант исключительной редкости, мог работать живым детектором лжи и искренности.
- Ни в коем случае в присутствии араба не нарушайте обязательных правил. Исключите из еды кровь, свинину и не забитую, а погибшую живность. А разве Библия, Ветхий Завет, не запрещают употребление в пищу того же?
Тайменев пожал плечами. Он не знал, что разрешает или запрещает Библия.
- Вы видели на упаковке мороженой птицы, импортируемой из Европы, надписи на арабском? Там написано: "Забита по исламскому обряду". Что означает: забойщик повернул ее головой к Мекке, призвал к Богу, перерезал курице горло, спустил кровь на землю и перед разделкой сказал: "Пусть превратит тебя Бог в достойную пищу для всех, кто будет участвовать в трапезе". Так же готовится барашек, любая иная дозволенная живность.
Фахри Ахмад сделал паузу, посмотрел на часы и спросил:
- Вы не проголодались? Не томит ли вас жажда? Не стесняйтесь, забота о госте радость для хозяина.
Тайменев попросил минеральной воды. Фахри нажал одну из кнопок на столе, передал распоряжение и через пару минут перед ними стоял поднос с запотевшей бутылкой и два бокала.
Николай Васильевич пил мелкими редкими глотками и думал о том, как же ему признаться, что он уже не в силах усваивать тот непрерывный поток информации, что обрушивается на него днем и ночью третий месяц. Вот, пожалуйста, резидент собирается сделать из него настоящего араба. Видимо, Фахри прав, иначе он будет путаться под ногами, как несмышленый котенок. Выходит, он не пригоден к серьезному делу?
С беспомощным видом, по-детски широко раскрыв глаза, Николай посмотрел на Фахри Ахмада и сказал, не пытаясь скрыть растерянность:
- Видите-ли... Выбрав эту дорогу, я не сомневался, что буду небесполезен по крайней мере. Но теперь все чаще думаю, что мне не хватает способностей. Да и знаний наконец, чтобы соответствовать... Получается как в пословице: "из огня да в полымя".
Он произнес пословицу машинально по-русски. Но Фахри понял. Знание русского языка, приобретенное в годы учебы, еще не выветрилось.
- Прекрасная поговорка. Но разве плохо? Огонь очищает. Добавлю мудрость другого народа: "Из дурного дома - дурной дым". А из хорошего... Вы немного переутомились, надо отдохнуть... Мы будем часто встречаться. Шариат войдет в вашу кровь. Мелочей много. Но не столько, что их нельзя усвоить такому человеку, как вы. Уже завтра, войдя в комнату, где находятся люди, вы после приветствия пожмете каждому руку, никого не выделяя и не обходя, после того войдете в беседу. Если вы приглашены... А вы приглашены. Поживете несколько дней в арабской семье. Никаких обязанностей, есть, пить, отдыхать. Вечером я вас отвезу.
Фахри снова нажал кнопку, распорядился. На столе появился поднос с дымящимся кофе и большим блюдом с горой бутербродов. Они сидели молча, круглое коричневое лицо Фахри Ахмада посерьезнело, крупные черные зрачки смотрели сочувственно. Тайменев, и не заметив того, с удовольствием съел все бутерброды с рыбой и сыром. Последние недели голод был его постоянным спутником. Большие затраты психической и физической энергии требовали постоянного восполнения. Организм работал в ритме непрерывного воспроизводства.
После еды полегчало, Николай ожил. Кофе оказался чересчур сладким, он осилил полчашечки и собрался было поставить ее на блюдце, как увидел на дне блюдечка непонятный ему рисунок из двух треугольников, наложенных друг на друга.
Заметив вопрос на лице гостя, Фахри Ахмад спросил:
- Что вас так заинтересовало, Николай Васильевич?
- Где-то я видел похожий знак, - сказал Тайменев, - Но не помню, что он означает.
- Понятно. Вот и повод для перехода к главному, ради чего все затеяно, ради чего вы здесь. Мой секретарь родом из Израиля, прожил там большую часть жизни. Кофейный сервиз, - его личный. Он его всегда держит рядом. Думаю, и дома у него такой же. Здесь изображена звезда Соломона.
- Звезда Соломона? - переспросил Тайменев, - Я ничего о ней не знаю.
- Что ж.., - вздохнул Фахри Ахмад, - придется еще немного помучить вас. Чтобы понятнее стала задача, понадобится предварительная подготовка. Наберитесь терпения. Повод-то вы сами отыскали. И дважды. Первый раз, - обращением к истории в начале беседы.
Фахри Ахмад поднялся, подошел к двери, приоткрыл ее, что-то сказал секретарю, немного подождал и вернулся.
- Отправил его с поручением. Вернется через час, не раньше. Теперь наш разговор будет интересен только нам двоим.
Он положил обе руки на стол, побарабанил по стеклу коричневыми пальцами с нанизанными на них кольцами и перстнями.
- Не знаю, точны ли цифры. Говорят, у человечества было более трехсот апостолов и не менее ста тысяч пророков. Пророк, - человек, имеющий прямую связь с Богом. Естественно, первым пророком являлся Адам. Как известно, он говорил со Всевышним. Вы знаете историю грехопадения Адама и его изгнания с Хаввой из рая. После столетних скитаний он был прощен Богом. Адам и Хавва встретились после разлуки в долине Арафат близ Мекки. Тогда-то и началась человеческая история, оттуда тянется наша с вами генеалогия.
Бог наделил Адама множеством даров, о которых мы представления не имеем. Мощь первочеловека несравнима с нашей, со всей современной техникой, технологией, наукой. А его грехи в сравнении с нашими, - песчинка рядом с горой. В ряду чудесных вещей у Адама был перстень с печатью. Рисунок той самой печати изображен на блюдцах кофейного сервиза моего помощника.
В ряду пророков от Адама до Мухаммеда, - да благословит его Аллах и приветствует; ведь он, как известно, последний Посланник, больше их не будет до конца света, - много неизвестных нам людей. Авраам, Моисей, Иисус... Все они по-своему велики. В их числе и царь Израиля Соломон, живший за тысячу лет до рождения Иисуса Христа. Соломон, Сулейман... Правильно произносить: Шеломо, что значит мирный, благодатный.
Фахри пригубил кофе, и Николай заметил:
- Я читал и слышал о Соломоне. Личность легендарная, едва ли найдется на Земле человек, не знающий о нем.
- Советую для полного представления внимательно ознакомиться с Библией и Кораном. Перу Соломона в Ветхом Завете принадлежат Притчи, книга Экклезиаста, общеизвестная Песнь Песней, два псалма. Существуют и произведения, не включенные в канонический текст Библии. В трех тысячах притчей и тысяче пяти песнях Сулейман описал свойства всех растений, зверей, птиц. Представляете, какое богатство не дошло до нас?
Мудрейшим из мудрых был царь Сулейман. Аллах наделил его всем в превосходной мере. Умом, богатством, счастьем... Он понимал речь всякого живого существа. Ему подчинялись не только люди и звери. Так, камни для строительства храма обтесывал волшебный червь Шамир, доставленный из Рая. Червь по проекту Сулеймана проедал скалы, и потому строился храм без шума-грохота. А трон царя? Его украшали золотые львы, способные оживать. Данное обстоятельство после смерти Соломона никому не позволило занять трон пророка. Третий царь Израиля предвидел будущее. На его чаше видели надпись с предсказанием о дате прихода Иисуса Христоса. Я уже говорил, что Соломону подчинялись не только существа из плоти и крови. Перстень Адама вот с такой печатью, - Фахри указал на блюдце, - Позволял Сулейману управлять духами, джиннами. Вы думаете, сказка? А?
- Нет, нет, - ответил Николай, заинтересованный рассказом, - Еще год или два назад я бы сказал, что подобные предания сродни сказкам Шахерезады. Но в последнее время готов искать документальные подтверждения истинности всех историй из "Тысячи и одной ночи".
- В Библии ни одного ложного слова. В исповеди Экклезиаста прочтете: "Я, проповедник, был царем над Израилем". Проповедник Экклезиаст, - это царь Соломон, за грех гордыни обреченный скитаться в пустыне сорок дней. Гордыне содействовал и перстень Адама, дававший власть над обитателями иных миров. Поистине, все, что имеем, не принадлежит нам, - философски изрек Фахри Ахмад, - Соломон имел возможность путешествовать во времени. Совсем уж фантастично, не так ли? Тем не менее... Одно из путешествий в будущее принесло знание, что построенный им храм будет уничтожен. И, чтобы сохранить дарованное от Бога знание, он приготовил тайное подземное хранилище. В том месте пророк Иеремия прятал ковчег Завета. Где это хранилище? Что в нем? Сохранилось ли? Как его отыскать? Вот вопросы вопросов! Человек, овладевший перстнем Адама с соломоновой звездой, почти всемогущ.
Тайменев добавил к сказанному Ахмадом одну из историй, поведанных ему в детстве матерью.
- Очень древние предания моего народа, идущие, скорее всего, из Византии, гласят, что некий царь Езекия сжег пергаменты Соломона с рецептами от всех болезней.
- Да, верно. Прав был Езекия. Ибо люди забывчивы и неблагодарны, склонны к самовозвеличиванию. Кроме Аллаха, никто ничего не дает. Даже книги Соломона. Но на какое-то время могут быть достигнуты и облегчение от страданий, и другие прельщения: власть, богатство, земное скоротечное счастье. Это "на время" и для знающих людей большое искушение. А неверующим могущественные реликвии вообще могут заменить разум и сердце, опустошить, заполнить зловонием греха. Наследство Адама не для нечестивых.
Фахри Ахмад извинился, сказал, что должен сделать один звонок, обещанный ранее. Говорил он по делам банка жестко, настаивая на оговоренных условиях сделки, используя специальную терминологию. Тайменев мало что понял. Наконец телефонная трубка на месте, бизнесмен стер с облика напряженную деловитость и вновь стал мягким предупредительным собеседником.
- Вот мы и подошли к цели... Теперь вы готовы ее воспринять без иронии. Наш общий друг попросил меня внести предельную ясность в ваши задачи. Ведь вы будете действовать в основном самостоятельно. Дело в том, что около года назад агенты "Тангароа" обнаружили кусочек древнего пергамента. На нем часть звезды Соломона и письмо на неизвестном языке. Обнаружили где-то у нас. Время правления Соломона совпадает с годами перелома в истории Сабейского царства, располагавшегося на территории Йемена. В лабораториях "Тангароа" провели исследование находки. Точнее, не находки, а похищенного. И что же? Документу на самом деле три тысячи лет. Судя по размерам звезды, это отпечаток перстня. Завершающий кусочек большого письма. Если только лист был единственным. Письмо они не смогли расшифровать. Но материал показал необычные свойства, это не обычный пергамент. А нам известно: все, к чему прикасался Сулейман, к чему прикладывал перстень-печатку, обретало волшебные качества.
Что там написано? Что угодно! Эзотерическая молитва, мантра, как говорят индусы... Раскрыта важная тайна жизни или дан универсальный рецепт... Ясно одно, - в маленьком кусочке пергамента ключ к чему-то важному. Недавно в "Тангароа" поняли громадность значения реликвии. Как только у них случилось прозрение, моя страна стала объектом повышенного интереса. Вы знаете, они умеют работать.
А пока узнали мы и среагировали, прошло несколько месяцев. Вынужден признать, мы сильно отстаем. Потому-то вам пришлось не сладко эти три месяца. И, уверен, - ближайшие недели будет не легче.
Задача: перекрыть агентам "Тангароа" доступ к цели поисков. Если получится - опередить их. В крайнем случае, - не дать воспользоваться добычей. Хоть на первое время.
- Но где искать? Как искать? И что? - спросил Тайменев.
- Если бы мы знали, ваши услуги могли бы и не понадобиться. И Пол предложил бы вам более благоприятное место работы. Мне известно, что вы, сами того не желая, побывали в аналогичных условиях на другом конце планеты. Там все обошлось, пусть с локальными потерями. В нашем случае неблагоприятный исход может вызвать катастрофу куда более значительную. И не только для одной страны или ближневосточного региона. Вот почему Фирма направляет лучшие силы сюда.
Николай хмыкнул: он никак не мог представить себя лидером лучших сил. Что он может, да еще и действуя самостоятельно?
- Мы в затруднении, - продолжал Фахри Ахмад, - Нельзя показывать свою активность. В "Тангароа" должны думать, что мы ничего не подозреваем. Потому количество людей, привлекаемых к акции, ограничено. Информация засекречена даже от своих...
- А где сейчас Пол? - поинтересовался Тайменев, - Ведь ему надо бы...
- Он в Израиле. Ищет нити там. Ведь и в "Тангароа" нет точного представления о месте... Но у них в руках ценный кусочек, они раскинули широкую сеть. А мы узнаём об их ходах и результатах работы далеко не сразу.
- Но все-таки узнаёте! - не удержался от восхищенного восклицания Тайменев.
Фахри сделал вид, что ничего не слышал.
- А теперь запоминайте. Я назову вам имена, дам словесные портреты, адреса, явки в городах, селениях, оазисах. Узнаете конспиративные квартиры, номера в отелях, места хранения оружия и снаряжения...
17. Жаланкон Жалансе.
Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями.
Как цветок, он выходит, и опадает; убегает как тень, и не останавливается.
Книга Иова.
Тайменев, лежа на подушках, как попало разбросанных по полу гостиной, вполуха слушал Уильяма Фрея. Он никак не мог освободиться от наваждения и сейчас пытался вскрыть его причины. Во всех подробностях оживали неповторимые впечатления от первой поездки в горы, требующие осмысления и разгадки.
...После четырехмесячного пребывания в Салах-эд-Дине с редкими выездами в Аден Николай приступил к практическому изучению ареала работы. Решено было начать с севера. Контрасты шоссейной дороги Аден-Санаа... Как только машина вошла в горную стихию, Тайменев всеми чувствами разом испытал потрясение. Но не понял, в чем его смысл. Только на привале близ обнаженных скал он смог приблизиться к постижению самого себя.
Обоняние заговорило первым. Запах гор, смешанный с разогретыми испарениями асфальта, не был похож ни на что из прежней жизни. И все-таки запах хранился в памяти, был болезненно своим...
Взгляд неудержимо тянулся к стенам домов, сложенным из серых камней. Стройные горянки, закутанные в черное, с кувшинами на плечах спускались к скрытым родникам и так же легко поднимались обратно в каменные жилища. Кувшины очертаниями походили на женские фигурки, женщины были подобны узкогорлым изящным кувшинам. "Место твое рядом с ними", - говорили Николаю его глаза.
Пальцы ног, погруженные в придорожную пыль, не желали отрываться от земли, требуя отказаться от транспорта и идти пешком хоть до границы с Саудовской Аравией.
Обострившийся слух ловил звуки, нисходящие с отдаленных вершин, поднимающиеся из спрятанных в горах долин. И были они ему знакомы ближе, чем шум автомобильного двигателя, чем шорох прибоя.
Белый хлеб, козий сыр, горячее сладкое молоко из термоса водителя окончательно отделили его от ставшего чужим прежнего мира. Остро потянуло вперед, в горы, будто кто-то его там ждал. Или что-то.
Допивая тогда третью подряд чашку молока, он подумал об ощущении близкого родства с горным Йеменом. На берегу моря, в пустыне, в Адене ничего такого не происходило. Да не было ничего подобного с ним нигде и никогда раньше! Опьяняющее чувство по мере приближения к городу Таис усиливалось. Вот если бы он здесь жил ранее и после долгого отсутствия возвращался в свой единственный родной дом... Вот тогда можно было понять то, что творилось у него в сердце.
Прибыв впервые в Таис, Николай не нашел ничего лучшего, как объяснить происходящее с ним памятью души. Ведь если истинное Я на самом деле вечно, то не исключено, что Тайменев тысячу лет назад жил в этих горах, только в другом теле и под другим именем. Древняя память вдруг пробудилась, отбросила оковы последующих жизненных наслоений.
И сейчас, лениво вслушиваясь в торопливую экспансивную речь курьера, Николай с ощутимой тоской вглядывался в видимые через окно крутые горные склоны, местами укрытые сползающими зелеными лентами кактусов. Вся растительность: кактусы да редкие травяные островки. Что же его так притягивает?
- ...Таис, - южные ворота северного Йем... Я здесь не первый раз, и мне нрав... Инструкции я вам передал. На словах велено добавить. Он где-то в ваших краях... Лицо круглое, пухлое, губы толстые, глаза маленькие. Много пьет, но не пья... Толстые устойчивы к ядам. У меня еще несколько встреч в Таисе, затем в Аден и Хадрамаут. Сеть растет, приходится... Считают, что он двойной агент. Имени узнать не удало...
Фрей морщился от удовольствия, - ему нравились местные бананы, - очищая плод от кожуры. Но лицо его не теряло постоянного выражения младенческой безмятежности.
- Кажется, все. Я побежал. Вернусь поздно. Приятного ужина. Жаль...
Он оглядел расставленные по полу блюда, облизнулся, проглотил слюну и через мгновение исчез за дверью. Стремительность Фрея отвлекла от самоанализа, Тайменев вдумался в слова курьера и озабоченно нахмурился. Итак, среди них шпион "Тангароа". Неполный словесный портрет, - все, что о нем известно. Веселое круглое лицо, губы толстые, глазки маленькие... Ничего определенного, таких много. И тем не менее кажется, что человек чем-то знакомый. Но где он его мог видеть? Да, действует очарование гор, все делается близким, связанным с прошлым...
Сколько же лет Фрею? По внешнему виду и поведению никак не больше двадцати. Переполнен здоровьем, юношеской энергий, романтикой неординарной работы. Ему доверяют в Высшем Совете. Видимо, не зря.
Близился вечер. Опять будет дождь, проливной и теплый. Дождь принесет прохладу. Он так привык к сорока в тени, что при плюс двадцати мерзнет. Все равно приятно после знойного юга отдохнуть в горах. Впереди двое суток вынужденного безделья, пока определится новое направление.
Тайменев вышел на балкон, открывающий вид с высоты третьего этажа на центральную улицу города. Слева перекресток с регулировщиком, угол на дальней стороне занят шестиэтажным отелем. По виду повыше классом, чем его гостиница. Но удобства в городе везде одни и те же. Дома двух и трехэтажные, выкрашенные в желтый и коричневый цвета. Окна застеклены. На улицах оживленное движение машин и пешеходов, пестрота красок.
Трехэтажный особняк напротив, окруженный металлической оградой, поражал запущенностью. Вчера вечером там светилось окно на первом этаже. Скорее всего хозяева в отъезде, оставили прислугу для присмотра. А она бездельничает.
Есть приготовленные загодя фрукты и холодное мясо с белым хлебом расхотелось, и Николай решил прогуляться. Спустился по деревянной скрипучей лестнице, кивнул администратору, проводившему постояльца равнодушным взглядом, от выхода повернул налево. Дошел до перекрестка, посмотрел минуту на марионеточные жесты регулировщика. Где-то слева на этой улочке, упоминал Фрей, приютилась скромная закусочная, ориентированная на сограждан. Шашлыки из баранины, горячие лепешки, острейший соус, - то, что сейчас надо.
Сидя за столиком, выдвинутым на тротуар, Тайменев с аппетитом наполнял желудок приятной тому едой и, не обращая внимания на огибающих столик прохожих, размышлял о новых возможностях, предоставленных ему Советом. Еще ничего не сделано, а он уже "пошел на повышение". Дано право действовать самостоятельно, не ставя в известность Фахри Ахмада. Фрей привез документ, обеспечивающий в случае нужды дипломатическую неприкосновенность. С этого дня он свободный агент с неограниченными полномочиями. Единственное, что от него требуют обязательно: усилить интерес к суфизму, и прежде всего к неофициальному. Множить контакты, просеивать их через сито интуиции. Об этом он и сам думал, других путей нет. Искать крупинку золота в бочке с песком! Они считают, выход на цель где-то в районе Таиса. А в районе Таиса сплошь и рядом горы да долины. Бездорожье. Ноги собьешь, пока встретишь кого-нибудь. "Южные ворота северного Йемена". Почему Фрей проглатывает окончания фраз? Несовпадение скоростей мышления и его словесного выражения?
Зря ты, Тайменев, ешь хлеб. Да еще и с шашлычком. Почти полгода прошло, а ясности не прибавилось. А Уильям молодец, арабским владеет в совершенстве. Неужели и мыслит на этом языке? Ведь ни разу не сбился. А Николаю приходится делать в уме перевод. Причем двойной: и для понимания собеседников, и для оформления своих слов. Мысль облечена в русские словеса, язык и ухо настроены на арабский...
Последние трое суток Тайменев встречался с Фреем только ночами. Утром тот поднимался до рассвета, успевал за десяток минут умыться, позавтракать, одеться, бросал на ходу несколько полупроглоченных фраз и исчезал. Приходил оживленный, будил Николая и делился впечатлениями, не упоминая о работе.
Этой ночью он явился совсем поздно и выглядел еще более возбужденным.
- Николай, такой девушки я не встречал! И не встречу больше. Она единственная во всей вселенной. Ну что у меня за служба, а? Какие глаза! Она молчит, а я ее понимаю...
- Как ее зовут? - улыбнулся Тайменев юношеской непосредственности, - И где ты обнаружил свое сокровище?
Уильям смутился, румянец разлился по нежным щекам. Помассировал ладонями виски и заявил:
- Я ее зову Файдой. Она молчит... Имя всплыло само собой, она не... Тут рядом, я покажу, можно с балкона. Что-то голова последние дни... Странно...
Николай набросил на себя одеяло и они вышли на балкон.
- Тебе, Уильям, выспаться надо. Голова и пройдет, - сказал Тайменев, заметив в глазах Фрея скрытое страдание.
Тот кивком указал на дом напротив. Тот самый особняк, который Тайменев счел нежилым. Светилось окно на первом этаже, то же, что и раньше. Горят свечи, определил Николай.
- Она там живет? - удивился Тайменев, - Как же ты с ней познакомился?
- Случайность, - мать... - улыбнулся Фрей, но не так беззаботно, как еще вчера, - Вот так стою, - и вижу огонь. Сбежал вниз... Забор... Окно открыто, она стоит и смотрит. Вот и все. Я ей сказал, где живу, показал балкончик, оттуда видно, - он вопросительно глянул на Тайменева, - Мы же на легальном положении.
Фрей обхватил голову руками, чуть слышно застонал.
- Мигрень... Ничего, главное, я ее нашел... Что думать о завтра? Завтра мне в путь. Я же вернусь. Ведь верно?
- Обязательно, - ответил Николай, - Обязательно вернешься. У тебя все впереди.
Фрей задумчиво произнес, глядя на освещенное окно внизу:
- Проклятая голова! Давит все сильнее. Никогда раньше! Ты прав, мне надо отдохнуть. Буду спать, пока не высплюсь.
Они вернулись в комнату, Фрей прошел в свою спальню. Через минуту Тайменев услышал его голос, приглашающий войти. Уильям лежал на неразостланной кровати, держа в руках толстый альбом для эскизов.
- Моя маленькая тайна. Хотел показать, да было некогда. Я перед сном занимаюсь... Скажите завтра, понравилось или нет.
Он протянул альбом Николаю.
До рассвета оставалось менее двух часов, а утром встреча. Ложиться спать не имело смысла. Иначе наутро голова будет гудеть, как у Фрея. Тайменев решил заняться альбомом. И с первого листа понял: мальчик-курьер настоящий талант, родился художником. Вот чем ему надо заниматься, а не романтикой секретной войны. Надо бы поговорить с Брэйером...
Перелистывая альбом, Николай сразу узнал молчаливую красавицу, очаровавшую Уильяма. Несколько эскизов мягким карандашом, все разные. Файда... Фрей назвал ее сам, как называют домашних кошек. Да, тут есть чем очароваться, классическая арабская красота, больше нигде в мире не встретишь. Чем-то похоже на полускрытые лица на упаковках арабских духов, выпускаемых в Англии. Духи различного названия и назначения: подруге, любовнице, жене... На каждой картинке свое выражение глаз.
Если собрать все рисунки Фрея, то получается, что Файда едина в трех лицах. Флюиды обольщения истекают даже с бумаги. Вот мальчик и не устоял. Чтобы получить иммунитет против любовной болезни, надо переболеть. Жаль Уильяма.
Тайменев вышел на балкон. Окно не светилось, весь особняк погружен в темноту.
...Утро началось не так, как планировали Тайменев и Фрей.
Николай приготовил завтрак на двоих, прошел в комнату Уильяма и услышал приглушенные сдавленные стоны. Курьер лежал без сознания, обильный пот заливал лицо. Тайменев коснулся ладонью лба и ощутил сильный жар. Пульс лихорадочный, аритмичный.
Не выдержал юный организм бессонных ночей, перепадов температуры. Может, и под дождь попал. Вот и простудился, решил Николай Васильевич. Дошел до кризиса, теперь ему нужна скорая медицинская помощь. Как бы не острая пневмония в запущенном варианте! Немедленно вызывать врача! Как у них тут с этим? Он спустился на первый этаж к дежурному, где находился единственный телефон; тот, узнав, в чем дело, посоветовал не надеяться на звонок, можно и день прождать напрасно. Лучше остановить машину и самому доставить больного в одну из двух городских больниц.
Тайменев вернулся в номер, спрятал альбом под одеяло своей кровати, документы Фрея положил себе в сумку, закутал трясущегося в ознобе больного в одеяло, взял его на руки и вышел на улицу. Фрей что-то бормотал, мешая арабские и английские слова. Чаще других повторялось имя Файда. Если он и здоровый в спешке не заканчивал предложений, то теперь его понять было вовсе невозможно.
"Вот до чего доводит любовь, - с состраданием глядя в бессмысленные побелевшие глаза Уильяма, думал Николай, - Надо бы взяться за него после выздоровления, помочь обрести свой ритм жизни, без сутолоки внутри и снаружи".
С трудом поместившись с больным в кабину фургона, развозившего утренний хлеб, Тайменев вручил водителю бумажку в пять динаров, и тот, пораженный щедростью, в несколько минут домчал прямо к дверям приемного отделения.
Дежурный врач, - седой важный араб с умными глазами, - измерил температуру, пульс, записал показания, уточнил имя и адрес больного, и рекомендовал Николаю подождать результатов экспресс-анализа крови.
Тайменева самого интересовал диагноз, от которого зависело, сколько проболеет Фрей. Хорошо день-три, ведь организм здоровый. А если больше? Тогда придется связываться с руководством, чтобы там переадресовали задачи Фрея. То-то расстроится горе-любовник.
Слова врача он воспринял как грозу с ливнем над Салах-эд-Дином: столь же неожиданно и невероятно!
- У больного практически нет шансов... Я вызвал коллег, но.., - во внешности доктора профессиональное самоуважение уступило место растерянности, проявилась склеротическая сеть на щеках, - Анализ крови показал смертельную концентрацию яда неизвестного происхождения. Мы сделаем все возможное: переливание, стимуляция сердца, принудительное дыхание... Но отрава проникла слишком глубоко в клеточные структуры. Почему вы не привезли его раньше? Еще вчера можно было надеяться.
- Еще вчера? - ошеломленно спросил Тайменев, - Но еще вчера он был здоров. Правда, жаловался на головную боль. И все. Мы решили, - от усталости и недосыпания. Все было как обычно... Я буду ждать здесь, - твердо закончил он.
- Хорошо, - согласился врач.
Он блеснул стеклами очков и скрылся за белой дверью. Вскоре, не замечая застывшего у двери Тайменева, в процедурную прошли еще двое в белых халатах. Обостренный слух ловил приглушенный металлический стук; видно, в ход пошли хирургические инструменты.
Ждать пришлось недолго. Через полчаса вышел знакомый врач и устало сказал:
- Все. Можете приглашать родственников. Мы бессильны. Не повезло мальчику. Совсем еще молодой. С таким организмом мог бы сто лет прожить без болезней.
Николай не мог поверить в случившееся. Поняв его, врач жестом пригласил следовать за собой.
...Неузнаваемое, почерневшее лицо Фрея, с несколькими бледными круглыми пятнышками...
"Как же так?"
Доктор взял его за руку и провел в кабинет.
- Посмотрите сами, - он протянул листок с анализами, - Я в свое время окончил медицинскую академию в вашей северной столице. Да-да, я вижу, что вы русский. Только русские реагируют так на смерть чужих людей. Практику проходил также в вашей стране. И здесь долгое время мы работали под руководством профессора Петрова. Тогда это была лучшая терапевтическая школа.
Убедив Тайменева в своей компетентности и невольно указав ему на необходимость самоконтроля, врач спросил, сможет ли русский господин исполнить все формальности. Ответив, что все будет сделано сегодня же, Николай сказал "до свидания", вернулся в гостиничный номер и связался по сотовому телефону с Фахри Ахмадом. Тот согласился с предложением Николая поручить формальности последнего ритуала одному из агентов Ахмада в Таисе, назвал имя и заверил, что сообщит о происшедшем в Совет Фирмы тотчас.
Тайменев вызвал из памяти список местной агентуры, определил по имени адрес, и через час стоял у глинобитного непобеленного домика на тихой улочке на окраине города. На стук вышел крайне серьезный араб лет тридцати, выслушал, посмотрел удостоверение и пригласил войти. Домик состоял из единственной комнаты с земляным полом. Низкая деревянная кровать, два стула, кухонный столик: вся обстановка. Хозяин предложил воды и виноград, но Николай отказался.
Агент заверил, что немедленно организует все необходимое и попросил посетить его вечером. Тогда у них будет время побеседовать. Обстоятельства смерти, сказал он, требуют расследования, в котором господину Тайменеву нет нужды принимать участие. У них в Таисе достаточно сил и средств. Но Тайменеву надо хорошенько осмотреть номер и личные вещи погибшего, вдруг что-то и найдется. Не сам же он принял яд.
Несколько удивленный тем, что у обладателя столь убогого жилища есть средства на расследование, Тайменев попрощался до вечера. Конечно, в деле раскрытия преступления он бесполезен, не знает ни обстановки, ни связей Фрея в городе. Единственная его зацепка, - Файда. Но что она может прояснить? Откуда ей, не выходящей из комнаты, знать о том, где бывал Фрей? Уильям хоть и молод, лишнего не скажет. Но посетить Файду не помешает.
...Электрический звонок молчал, на стук в дверь ограды никто не отозвался. Все то же впечатление нежилого дома. Придется пойти путем Фрея, решил Тайменев. Преодолев в удобном месте забор так, чтобы никто с улицы не заметил, он нашел нужное окно. Действительно, отсюда хорошо просматривается третий этаж гостиницы и балкон его номера.
Оконные рамы не закрыты, Николай осторожно отодвинул штору и заглянул внутрь. Тихо, в полусумраке никого и ничего не видно. Подтянувшись, он перебросил тело в комнату и присел под подоконником, готовый к любой неожиданности. Как только глаза освоились со слабым освещением, он обошел пустую комнату, заглянул в соседние. Дом был абсолютно пуст, не стоило и проверять другие этажи. Всюду характерный запах заброшенности.
Только в комнате, где обитала красавица, не выветрился аромат женской парфюмерии, сложный и запутанный до приторности. Но, возможно, напрягшийся мозг Тайменева преувеличивает сигналы рецепторов обоняния.
Файда покинула убежище совсем недавно. Этой ночью Тайменев не видел света в окне. Значит, не позже как ранним утром, в те часы, когда очарованный Фрей шептал в бреду ее имя, кто-то помог ей незаметно исчезнуть. Почему и куда? Это дело людей Фахри Ахмада, Файду желательно найти и допросить. Не исключено, ей что-то да известно. Не немая же она, пусть и молчала с Фреем. Мальчику было достаточно того, что она обращалась к нему глазами, губами, руками, дыханием.
Тайменев неслышно вздохнул и тем же путем вернулся на улицу. Посмотреть все в гостинице и пора на встречу!
Кроме легальных документов на имя Джона Форрестера, представителя северо-американской торговой компании, имеющей интересы в Аравии, и водительских прав, у Фрея ничего не было. Если не считать альбома, который Тайменев решил оставить у себя.
Сидя на кровати и рассматривая рисунки, - единственные оставшиеся на Земле материальные свидетельства пребывания на ней души Фрея, - Тайменев подивился тонкости жизненной нити человека. Только вчера он привычно спешил, хотел успеть все: и дело сделать, и на свидание не опоздать, и свежие чувства запечатлеть на ватмане. Сегодня его ничто не заботит. Был мальчик с божьим даром; теперь ни мальчика, ни дара. И зачем только его пустили в эту опасную квазиромантику! Ух лучше бы заставили поступить в академию художеств. Наверное, и заставили бы, если б предвидели этот день. Но кто может заглянуть в будущее после Соломона?
Хозяин глинобитного домика встретил его печальным взглядом.
- Мы все сделали по нашему обряду. Я знал его, мы встречались три дня назад, в другом месте, не здесь. Он знал арабский не хуже араба. Очень молодой и очень способный человек. Родных у него нет, мы заменили их в последние минуты. Да простит его Аллах...
Тайменев устроился в углу комнаты на подушке, опершись плечами на две стены. Говорить не хотелось, и он слушал. Хозяин вышел и вернулся с подносом: кофе, молочник, сладости.
- Вижу, вы сегодня ничего не ели. Прошу, силы вам понадобятся... Мы беседовали с врачами. Смерть нашего друга не случайность. Вокруг таких событий время вращается быстро, следы уходят... Не будем сегодня о больших делах, в них нет срочности. Наш первый долг, - отыскать убийцу. Наши люди занимаются, - взмах руки в сторону улицы, - Но надежды мало.
Он сощурил глаза, налил кофе в чашку.
- Я родился и провел молодость в Индонезии. На том острове, где я жил, есть способ, позволяющий узнать ответ на любой вопрос. Им нельзя пользоваться часто, но случай как раз тот. Согласен ли господин Тайменев?
"Он желает узнать, что случилось с Фреем, - понял Николай Васильевич, - Какой-нибудь колдовской обряд. Пусть... Хоть какое-то продвижение. Видимость дела. До утра все равно ничего нового не будет. И заснуть не удастся".
Он кивнул в знак согласия. Араб хлопнул в ладоши, в комнату вошел мальчик лет шести.
- Мы будем использовать народный обычай вызова духов. В огненном мире джиннов известно все, что делается среди людей. В Индонезии обычай запрещен государством. Там многие считают, что на вызов являются не джинны, и даже не духи людей, а шайтан, нечистая сила. В Йемене нет запрета, и мы не преступим закон.
Он осмотрел комнату, поднялся, взял одну из подушек, положил в центре пола, вернулся к Тайменеву.
- Духам понятна любая речь, они отвечают на языке вопроса. В моей семье обычай практиковался. Мы, дети, увлекались им как игрой. Потому я хорошо помню. После происшествия с моим младшим братом отец наш тоже запретил это в семье. Случилось так, что явившийся дух отказался уйти сам и потребовал отнести его на кладбище. Что и было сделано братом: ведь держащий корзину полностью подчинен пришедшему на вызов джинну. После брат тяжело заболел. Сейчас все увидите и поймете.
Он коротко приказал мальчику:
- Принеси.
Затем наполнил чашку Тайменева горячим кофе, долил молока и глазами повторил просьбу подкрепиться.
- Официальный запрет основывается на двух причинах. Дело в том, что духи, зная ответы на все вопросы, могут сообщить день и час смерти любого человека. Такие сведения приводят к психическим нарушениям. Вторая, - в процедуре обязательно участие ребенка, то есть человека безгрешного, с чистым сердцем. Нашим проводником в огненный мир будет мой племянник. Ему джинн обязательно ответит, такой у них закон.
Племянник вернулся с деревянной конструкцией: в большой плетеной корзине вертикально укреплена громадная деревянная ложка с нарисованными на ней глазами, носом и ртом; к середине черенка ложки привязана веревкой перекладина; к получившемуся кресту с изображением наверху головы присоединена поперек деревянная палка с закрепленным на ее конце кусочком мела. Рядом, - небольшая грифельная доска.
Мальчик сел на пол, скрестил ноги. Дядя поставил корзину ему на колени, лицом к лицу с физиономией на ложке, так чтобы мел находился на противоположной стороне. Племянник крепко обхватил корзину руками, прижал к груди и закрыл глаза.
- Вопросы будет задавать мой племянник, он знает что и как спросить. Все, что надо, я ему сказал. Вначале дух займет место в корзине, затем напишет мелом ответ на доске. Вы увидите, когда явится дух: корзина потяжелеет, да и племянник среагирует. Вам шевелиться не надо, только смотрите. Ответ будет дан на арабском, племянник не знает другого языка. Но если захотите, мы научим его задать вопрос на английском или русском, тогда на нем будет и ответ написан.
Тайменев отказался, считая опыт данью языческим традициям индонезийцев. Как можно всерьез относиться к таким вещам?
Мальчик побледневшими губами прошептал формулу вызова. Дрогнуло его тельце, колени приблизились к полу под отяжелевшей вдруг корзиной. Не обман, конечно, нет. А результат самовнушения, вызванного верой в истинность обычая.
Следующую фразу, произнесенную мальчиком, Тайменев расслышал хорошо:
"Почему погиб человек по имени Уильям Фрей, отравленный ядом?"
Шевельнулся крест, задвигалась поперечина с кусочком мела, мел коснулся доски. Хозяин дома крепко ухватил доску, по ней застучал мелок. Подчиняясь движениям хилой деревянной конструкции, кусочек мела начертал довольно уверенно две торопливые строчки арабского письма.
Даже если шестилетний ребенок научен грамоте до такой степени (что маловероятно), держать корзину и управлять мелком, дрожащим на палочке, привязанной к кресту в одном только месте, причем мелок почти в метре перед лицом, - задачка не простая и для взрослого.
Тайменев не отрываясь смотрел на мальчика: лицо бледное, застывшее, глаза закрыты, руки судорожно сомкнуты вокруг корзины, тело одеревяневшее. Непростое испытание!
- Обычай называется "Жаланкон Жалансе". Что это значит, уже и не помню. Я унесу племянника в постель, он устал, а дух покинул корзину. Когда вернусь, прочитаем написанное.
Оракул из мира джиннов вывел загадочную фразу в две строчки. Выдумать ее самостоятельно Тайменев не смог бы.
"Судьба переменчива как женщина,
женщина слепа и коварна как судьба".
Вот что провозгласил безымянный джинн.
Несмотря на предопределенный скептицизм, завершающая часть процедуры и ее окончание ошеломили Николая. Атмосфера опыта подействовала и на него, изменив направление мыслей.
"А что, если Фрей принял удар, направленный на меня? - с ужасом предположил Тайменев, - Ну кому нужна смерть юноши, бессмысленная, бесполезная для врага? Но тогда смерть связана с Файдой. Ее непонятное исчезновение... Нет, не может быть!"
"Отставить!" - сказал себя Николай Васильевич. Дикий первобытный обряд на кого хочешь подействует. В нем что-то есть, безусловно. Будит какие-то структуры в мозге. Отсюда и чувство вины, опасное и лишнее. И в чем виновата молодая красивая женщина? Лишь в том, что оказалась на пути неискушенного Фрея. А что было бы, окажись на месте Фрея он? Тайменев вспомнил все ее лица из альбома. Опасная красота, способная покорить и холодного старца. Нет, на убийство она не способна!
18. Наследие Билкис.
Загадочное убийство Уильяма Фрея совпало по времени с целым рядом событий, активизировавших резидентуру Фахри Ахмада и переменивших план действий Тайменева. В рыночную сеть крупных городов страны кто-то периодически выбрасывал фальшивую валюту в громадных размерах. Резко подешевели наркотики, алкоголь, оживились преступные группировки. Криминал захлестывал торгово-промышленные центры, дестабилизируя политическую обстановку во всем регионе. Гибель курьера явилась последним из аргументов, заставивших руководство Фирмы принять меры для изменения стратегии поведения в Йемене.
Из радиотелефонного разговора с Фахри Николай уяснил, что некто, возможно "Тангароа", старается отвлечь внимание от определенного места, от предстоящих событий, суть которых еще не ясна. В Салах-эд-Дине назначено совещание, и Тайменеву рекомендовано прибыть туда, минуя Аден.
Переход на особое положение диктовал смену образа жизни. Поскольку ударная мощь силовых ведомств стягивалась в политические и промышленно-торговые центры, большая часть территории оставалась практически бесконтрольной. На горных тропах, в пустыне, даже в оазисах можно было встретить кого угодно и ждать любой неприятности. Фахри Ахмад организовал центр непрерывного дежурства под крышей своего банка и потребовал от руководителей групп и независимо действующих агентов ежедневного выхода на связь утром и вечером по условленному графику на закрытых каналах.
Тайменеву пришлось держать под руками оружие, необходимое снаряжение и средства связи. В помощь ему из группы в Таисе выделили молодого араба по имени Замбан и машину. Все это настолько сковало свободу передвижения и принятия решений, что у Николая совсем испортилось настроение. Переговорив с Замбаном, он решил отказаться от машины и двигаться в Салах-эд-Дин на лошадях.
Вечная зелень предгорий в окрестностях Таиса грустно контрастировала с желто-серой холмистой равниной, перешедшей через десяток километров в знойную пустыню. После живительной прохлады и вечерних дождей горного Таиса Тайменев вновь ощутил жесткий дискомфорт от ненавистной злой жары с синими тенями, заставляющей таять мозги и вызывающей тяжелые предчувствия. Определенно, если он и прожил одну из прошлых жизней в Йемене, то не на юге, а в одной из горных долин. С Салах-эд-Дином он успел сродниться, но и туда не тянуло. И если бы не веселая легкость Замбана, компенсирующая мрачный настрой спутника, Николай рисковал впасть в черную меланхолию.
Солнце пекло немилосердно, миражи появлялись с устойчивой регулярностью, заставляя думать, что рождаются они не вовне, а внутри опустевшей раскаленной головы. То и дело встречались временные поселения кочевников-скотоводов. Листы фанеры и жести, жерди, ржавые детали разбитых машин: из всего этого сооружались и жилища людей и загоны для овец и верблюдов. Не мир начала третьего тысячелетия, а воплощение антиутопии в духе Оруэлла!
Внешний вид обитателей "ранчо" отвечал всеобщему запустению и стремлению мира к энтропии. Ветхие клетчатые юбки мужчин и мятые черные одеяния женщин нисколько не оживляли тоскливый пейзаж. И, - невероятно, - множество темнокожих детей, совершенно голых, веселящихся на раскаленном песке. Да на нем можно за несколько минут приготовить любое блюдо! А ступить на землю кочевников обнаженной стопой смог бы только йог, привыкший к огнехождению.
Дети постарше, оседлав ишаков, управляли ими посредством обрывка веревки или куска проволоки, объезжая свалки бытовых отходов рядом с поселениями. Увидев двух всадников, наездники спешили к ним и звонкими голосами приглашали посетить их дома. Но для Тайменева такие селения были элементом все той же пустыни, а не признаками цивилизации, и он не замедлял бега выносливого арабского иноходца, не замечая ни красоты провожающих их любопытными взглядами женщин, ни добродушно гостеприимных жестов мужчин.
Но некоторые селения привязывались к источникам воды, окруженным пальмами и плодовыми деревьями. Это были оазисы, позволяющие сносно существовать живому в ближних пределах. Центры живого мира пустыни, они притягивали к себе любого путника, и принимали его независимо от социального положения, особенностей вероисповедания или тайных намерений.
К одному из таких оазисов подъехали Тайменев с Замбаном к исходу изматывающего дня скачки. Лошадям требовался отдых, Тайменев грезил о кусочке тени и глотке прохладной воды.
Вышколенный жизнью в этих местах Замбан выглядел свежим, будто и не было полусотни километров в пыльном горячем воздухе. Он легко соскочил с лошади и, попросив Николая подождать в символической тени финиковой пальмы, пропал среди неприглядных домиков и шатров. Тайменев равнодушно отнесся к предварительной разведке: все равно она ничего не меняла, уже не было сил для перехода к следующему пристанищу, если здесь и опасно.
Вернулся Замбан минут через пять, еще более оживленный и бодрый. Сообщив, что в оазисе спокойно, он шепотом доложил, что у шейха общины остановился любопытный человек. О нем знает вся пустыня, но редко кто его встречал, он странствующий дервиш. Зовут дервиша Тахар, что значит "Очищенный", истинное же имя его неизвестно. А имя Тахар дано ему народами юга и севера. История жизни знаменитого дервиша плохо известна.
По слухам, в молодости он состоял в одном из суфийских братств. Но его речь, да и все поведение заставляют сомневаться в том: Тахар не придерживается никаких норм и правил, ни к кому не привязан. Одно Замбан точно знает, - дервишу известно все обо всем, только вот понять его никак нельзя. Говорить с Тахаром все равно, что беседовать о любви к девушке с ребенком. Интересует ли саида Николая встреча с таким странным и непонятным дервишем?
- Да! Айва! - кратко ответил "господин Николай", моментально вспомнив наставления из инструкции, доставленной Фреем.
Преодолевая усталость и желание заснуть, он вслед за Замбаном вошел в большой шатер, накрытый выгоревшей от солнца пыльной материей, по пути вспоминая все известное ему о дервишах и суфиях.
Закон случайных встреч, которому он все больше доверял, предвещал непростой разговор, сулящий открытие. Итак, дервиш... Хваленая память! Чего-то в ней недостает. Ему бы еще художественное видение, умение проникать в суть зримого, каким обладал Уильям Фрей. Все рисунки тот делал наспех по памяти, но как! Портрет Файды такому же как Фрей сказал бы очень много. Как трудно вспомнить все, что надо. Обладай Тайменев даром погибшего курьера, сразу бы понял, кто скрывается за словесным портретом двойного агента "Тангароа". Ведь где-то близко отгадка, совсем рядом, а не дается.
Дервиш... Короткое слово обозначает человека, открывшего заветную дверь, переступающего наиважнейший порог. Дервиш и суфий, - почти одно и то же. Почти... Не до различий пока Тайменеву.
Суфии живут общинами, закрытыми и открытыми. В открытое братство может попробовать вступить каждый желающий. В закрытое кандидатов отбирают старейшины, шейхи. Так отбирают, что сами кандидаты не подозревают. Средством продвижения к Порогу у одних служат мантры - наборы слов, у других непрерывная память сердца о Боге.
Дервиши бывают "крутящиеся" и "тихие". Вертящиеся дервиши многочасовым верчением тела, повторяя при этом короткие зикры-молитвы, достигают экстатического проникновения в тайну жизни,. Через несколько часов изматывающего кручения дух как бы отделяется от тела и наступает прозрение.
Ему такой вид медитации недоступен. Тем более в палящей пустыне. "Тихие", - другое дело. Многие из них применяют медитацию йоговского типа. Что требует отрешения от суетного мира. Впрочем, такая свобода для него тоже недостижима. В некоторых странах дервиши используют наркотики. Ближе по возможностям, но также неприемлемо.
...Изнутри шатер делится деревянными перегородками на несколько секций-комнат. Полусумрак, воздух ощутимо свежее, чем снаружи. И запах воды... А еще говорят, что вода не пахнет! Первая комнатка, подобие холла: Замбан и еще один, пожилой, седой. По выражению глаз и движениям рук, - хозяин, шейх оазиса. Но где же дервиш?
Надо же, в нетерпении встречи забыл о жажде, беспокоят только тяжесть в ногах да камни в ягодицах. Пора начинать ритуал, как учил Фахри Ахмад. Хочется верить, что хозяин, - не суфий и не дервиш. Что для тех, что для других Тайменев, - одна из песчинок в пустынном море простых людей. Мыслят он и они по-разному и говорят на разных языках. Замбан прав, взрослому озабоченному человеку трудно понять разумного ребенка.
- Маса-аль-хэйр! Добрый вечер! - произнес Тайменев, заглядывая в пытливые глаза шейха.
- Маса-ин-нур! - ответствовал тот, - Добрый вечер! Бисмилла ил-Рахман ир-Рахим. Во имя Бога, Милостивого и Милосердного! - он поклонился, прижал сомкнутые ладони к груди.
Они задали друг другу несколько вопросов о здоровье личном и семейном, пожали руки. Замбан, представившийся заранее, скромно стоял в сторонке. Николай медленно, с откровенным удовольствием выпил кружку воды, отказался от еды, взглядом показав желание встретиться с загадочным гостем шейха.
Отодвинулась занавеска, хозяин с легким поклоном пригласил его войти. Тайменев сделал шаг, занавеска с шуршанием вернулась на место, и он остался один.
Нет, не один, а наедине с сидящим в глубине комнаты седым старцем. Николай встретил его взгляд и по спине пробежал холодок. Могуч был дух Тахара, хоть и ослепительно бела его голова. Дервиш молча указал рукой на подушку напротив себя. Тайменев послушно занял место, стараясь сесть боком, на бедро.
- Ты одинок, странник. Мне знакомо это состояние, оно полезно, - неожиданно четким молодым голосом промолвил Тахар, - Враг кружит вокруг тебя. Как говорят в твоей великой стране: "Волки воют у ворот - к войне!"
- Вы правы, почтенный, - смиренно сказал Тайменев, - Можно быть одиноким и несчастным в городской толпе, среди своих. Можно быть одиноким и счастливым в безлюдной пустыне и в горах.
Тахару понравился ответ, он не стал того скрывать и улыбнулся, открыв ряд крепких зубов.
- Я выслушаю тебя. И ты расскажешь обо всем, что тебя беспокоит.
Тайменев тотчас понял: да, он расскажет странному дервишу все, откроет ему себя.
- А пока, - продолжал Тахар, погладив костлявыми пальцами розовые щеки, лишенные морщин даже у глаз, - Скажу тебе то, что должно убрать завесы, разъединяющие нас. Твоя жизнь, - борьба. Моя жизнь, - религия. Значит ли это, что мы идем разными путями? Истинная религия, она в Коране, в словах Иисуса, Моисея... В определенное время каждому народу возвещается необходимая часть Истины. Тогда Истина приобретает историческую и национальную плоть, что особенно заметно в проистекающих правилах быта. Это так естественно. По сути своей слова пророков, - части единого Писания, они имеют вселенский характер. Они, эти части, - нераздельны и неразделимы...
Тайменев напряженно слушал и удивлялся: ведь и он думал примерно так же, только вот не смог облечь думы в форму слова, сделать их понятными самому себе.
- Важна для человека цель. Цель и способы ее достижения, данные нам на выбор Всевышним. Скептика сомнения уведут в туман ошибок. Нам нужна абсолютная вера и основанный на ней поиск личного пути. Тогда Писание откроет ищущему, кто он и каким ему должно быть.
Тогда человек не будет видеть врага в "иноверце", не будет бороться с ним за влияние и власть среди людей. Как, бывает, делают пастыри земного духа. "Иноверцев" нет и быть не может. Есть в мире лишь верующие и неверующие, верные и неверные, православные и отступники. Не всякий объявивший себя православным таковым является. Догмы, изобретенные людьми и установленные какой-либо церковью, - всего лишь ярлыки обособления, что противно духу Писания.
Дервиш замолчал, ожидая реакции собеседника. Тайменев собрался с мыслями, надо было отвечать в тон, не прячась за неискушенность и робость, откровенно и просто.
- Вы, уважаемый муаллим, учитель, разбудили в моем сердце согласие и понимание. Люди за тысячелетия изменились и продолжают меняться. Рост информированности сопровождается падением образованности. Мало кто теперь может проникнуть в сокровенный смысл "Бхагавад-Гиты", не говоря уже о массиве Вед. Мне тоже не удалось. Падает здоровье, снижается продолжительность жизни. И йога Патанджали перестала иметь практическое значение. На овладение ею не хватает человеческой жизни и крепости. Все меньше интеллектуализма и интеллектуалов, все больше извращенных видов искусства... Деградация!
- Приятно слушать человека, который не боится говорить на равных, не кривя душой и не пряча мысли. Я предвижу, мы сможем помочь друг другу. Не для того ли свела нас в сердце пустыни воля Аллаха? Но то время еще не настало, и пока каждый ответственен за самого себя.
- За самого себя... Не сложнее ли это, чем отвечать за другого?
Дервиш только усмехнулся в ответ, заговорив, казалось бы, на тему совсем иную.
- На горных склонах Йемена, где когда-то господствовал кофе, произрастает под заботливыми руками нубийская кока, называемая кат.
Николай вспомнил, как однажды попробовал пучок зеленых листьев, покрытых нежным красным пухом. Показал ему, как жевать кат, Дмитрий Николаевич в один из немногих свободных вечеров. Тайменев разжевал десяток листочков, собрал их в комок и заложил за щеку, продолжая извлекать из них неизвестные составляющие. Горький, вначале противный до оскомины сок ката быстро поднял настроение, снял усталость, прояснил сознание. Они с Вашковым всю ночь говорили на такие темы, о каких до того Тайменев, - он убежден в том, - и понятия не имел. Но наутро открылась сильнейшая жажда, поднялось нервное возбуждение. Спасли его несколько банок пива, заготовленные Вашковым. Оказывается, последствия передозировки организма местным наркотиком легко снимаются соответствующей дозой алкоголя. Что и практикуется в городах.
- Я попробовал как-то раз, - признался Тайменев.
- Мои друзья бедуины когда-то хорошо помнили: кат сродни вину, он поднимает злость, лень и эгоизм. Предки арабов не знали африканского ката, они жевали ладан. Горечь ладана иная, чем у ката, она остужает тело и вносит покой в душу. Мозг очищается и освежается...
С каждым услышанным и произнесенным словом в Тайменеве росло понимание созвучности собственных мыслей с мыслями Тахара. И когда дервиш протянул ему небольшой, в пятую часть спичечного коробка, комочек белой смолы, он взял с охотой и доверием.
- Ты гость этого дома и моей страны. Ты устал. Возьми, освежи себя и послушай...
Ладан Николай Васильевич видел впервые, но без опаски положил комочек, похожий на кристалл обычной соли, на язык.
- Сестра ладана, - мирра. Горечь мирры многосложна, универсальна, спасает от множества недугов и заживляет раны. В не столь давние времена Аравия поставляла ладан, мирру и другие благовония всему миру...
- А теперь арабы производят кат и возят его с собой по странам, ведь кат не включен в список опасных и запрещенных наркотиков, - вставил Тайменев, ощутив необходимость заполнить паузу.
Дервиш кивнул и вновь переменил тему.
- Планета наша, - единственная родина не только для людей, животных и растений. Рядом с нами, - иные миры. О них упоминается во всех частях Писания. Аллах ничего не скрывает от нас. Желающий узнать - узнает. В последние годы западная наука старается проникнуть в тонкий мир, в обиталище духов-джинов. Туда нет хода обычному человеку, там господствует другая сила, превосходящая известные нам. Ты наверняка слышал об эгрегорах, - сгустках невидимой и непознанной нами энергии. Эгрегоры напрямую связаны с нашими мыслями, с излучениями мозга и сердца. Но они - не тонкий мир.
Тайменев поразился эрудиции старого дервиша, отдаленного от телевидения, радио, газет, научных журналов. Ладан действовал: тело обрело легкость, боли ушли, контакт в Тахаром обретал крепость...
- Исторические примеры очень поучительны. Огнепоклонники, извратившие учение Зороастра, вместо одного эгрегора, предназначенного объединить их общину, сделали два. Один назвали Ормуздом, светлым, другой Ариманом, темным, злым. Естественно, между эгрегорами с противостоящими зарядами началось противоборство. Противостояние, набрав энергию в ином измерении, вернулось к создателям и разделило их, тем посеяв невежество и отдалив от истины. Такое случается везде и всегда. Почему так происходит? Почему человек старается отыскать черное, отделить его от света и столкнуть созданные им же противоположности? Ответ на вопрос значительно объемнее самого вопроса.
Ваша наука продолжает углубляться в недра света. Открыто микролептонное излучение, связанное с движением мыслей. Подобное микролептонному поле окружает и человека, составляя невидимую энергетическую оболочку. Через микролептоны мы связаны со всеми объектами Космоса. Человек в принципе способен управлять этими всепроникающими полями и излучениями. Посредством операций со своей тонкой энергетической оболочкой можно проникнуть в запретный для нас иной мир Земли. Подобное проникновение сулит массу неожиданных возможностей. Научиться тому можно двумя путями.
Путь науки долог и по сути ошибочен. Другая дорога, - краткая, идущая от Откровения. Единственная трудность, - она доступна далеко не всем. В забытые времена вторым путем владели многие. Основное условие: чистота сердца и стремлений. Тонкий мир надежно защищен от современных людей.
Я стар и уже не смогу. Но я способен заглянуть в будущее на некоторый отрезок, микролептоны имеют и обратный временной импульс, они идут к нам и из области несвершенного. Потому знаю, - тебе суждено проникнуть в тайну. Но о будущем пока достаточно. Ведь ты уже готов перейти к своему рассказу?
Портрет дервиша, составленный до встречи с ним, сильно расходился с реальным образом. Но Тайменев не удивлялся неограниченным доверием к себе и неожиданным многословием отшельника. Даже туманные предсказания о личном будущем не взволновали. То ли очарованный словами и голосом Тахара, то ли находясь под воздействием ладана, Николай кратко и толково рассказал об обстоятельствах гибели Уильяма Фрея и, повинуясь внутреннему порыву, протянул ему альбом с рисунками.
Дервиш довольно долго перелистывал альбом, задерживаясь на каждом рисунке, особенно на портретах Файды.
- Исключительным существом был юноша, так талантливо проникший одним карандашом в тайны своей и чужой жизни. Если бы ты мог читать запечатленное в этих линиях... Тебе не пришлось бы задавать мне вопросы. Ведь твой друг сообщил здесь обо всем...
- Не понимаю, - наморщил лоб Тайменев, - как мог он дать ответ на вопросы, которые просто не могли быть еще поставлены? Ведь он не мог предполагать собственной смерти! Или такое возможно? Верно, суфий, подобный вам, способен заглянуть за край бытия. Но Фрей... Он был юн, в нем не было опыта и нужных знаний.
Тахар улыбнулся печально:
- Еще рождаются люди с изначально отточенными высшими чувствами. Чаще всего они чужие в этом мире, и мир освобождается от них. Если бы не преждевременная смерть, ваш друг удивил бы людей проявлением высшей одаренности. Когда рука с карандашом тянулась к чистому листу, мозг погружался в иновременье, и тонкие отпечатки сокрытого переносились в линии и штрихи рисунков... На этих листах шифр, скрытый и от самого исполнителя, и от посторонних.
Тайменев молчал, ожидая продолжения столь неожиданных умозаключений. Обретенная было ясность мышления утрачивалась в немыслимом толковании обыкновенного.
Дервиш посмотрел за его плечо и произнес другим, менее четким, но более напряженным голосом:
- Повелитель мира Сулейман говорил: "Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и безрассудная..."
- ...А еще мудрейший из мудрых произнес: "Миловидность обманчива и красота суетна", - эти слова, тихие, слегка вибрирующие на высоких нотах, принадлежали возникшему вдруг из-за спины Тайменева худому и опаленному до черноты человеку в потрепанном рваном рубище.
- Абд-ал-Малик... Я ждал тебя и ты пришел. Со мной гость из России. Надо ли говорить, с чем он к нам?
Черные громадные зрачки; светлый, лишенный радужной оболочки взор сумасшедшего... Вошедший посмотрел на Тайменева, заглянул в глаза.
- Не надо слов. Я вижу.
Он устроился рядом с Тахаром на голый пол, ужасным способом вывернув голени и ступни. Видимо, неудобств для него не существовало, а о боли он и понятия не имел.
Представив прибывшему Тайменева, Тахар продолжил комментарий рисунков Фрея.
- Восток несет в себе прекрасное и чудовищное, не забывая возрождать и перемешивать в одном сосуде красоту и безобразие. Все идет по кругу, но круги сужаются. Я не думал, что столь древний и столь страшный обычай сохранился на моей земле.
Абд-ал-Малик еще раз посмотрел Тайменеву в глаза, заставив ощутить давление ненормального, нечеловеческого рассудка. Он смотрел, как осьминог из залива Анакена на острове Пасхи.
- Мы найдем этих людей, - голос его вибрировал уже на низких тонах.
- Что? Не понимаю, какой обычай? - Николай с облегчением оторвался от притягивающих глаз Абд-ал-Малика, перевел взгляд на Тахара, решив, что дервиш "ушел в себя", - Мы говорили о красавице, пленившей Фрея, - он указал пальцем на рисунок, - Возможно, она и имеет какое-то отношение к трагедии, поскольку необъяснимо и внезапно исчезла. Но...
Дервиш одновременно улыбнулся и усмехнулся глазами.
- Наш гость плохо знает историю Востока. В ней много такого, чего людям иной культуры не вообразить. Все, что однажды родилось, у нас хранится, иногда очень глубоко, но никогда не пропадает. Причина смерти юного Фрея в нашей истории.
Тахар обменялся взглядами с Абд-ал-Маликом, и тот чуть заметно кивнул головой, обрамленной коротким волосом грязновато-пыльного оттенка.
- Обычай нисходит ко временам досулеймановым. Он рожден в богатых общинах солнцепоклонников, воевавших за власть с "иноверцами". Люди, объятые ненавистью, изобретали хитрые и беспощадные приемы уничтожения, - Тахар прикрыл глаза, помолчал, - Некоторые богатые семьи покупали дочерей от красивых и здоровых родителей. Девочек с раннего детства держали вне общества, готовя им роковую судьбу. Многие из избранниц до самой смерти не знали о той роли, которую им предназначено сыграть. И которую они так часто исполняли! В глубоком уединении их воспитывали... Учили очарованию, тонкому вкусу в одежде, танцам и пению, многому другому. Из девочек делали пери, неотразимых в искусстве обольщения. Если бы только это! С первого дня их гибкие детские организмы приучали к ежедневному употреблению яда. Яд готовился тайными мастерами, каждый имел свой рецепт. Ежедневно, с едой и питьем, девочки принимали микродозы. С годами организм ассимилировал яд, вырабатывал иммунитет, перестраивался. Постепенно дозу увеличивали. Излишки яда скапливались в организме девушки, а она того не замечала. Как змея не замечает своей ядовитости. Но змея применяет яд только против врага или обидчика.
К созреванию такая женщина становилась опасней любой змеи, любого скорпиона. У нас водится маленькая черная змейка. Одно из ее названий, - пятиминутка. Пять минут после укуса, - и человеку никто и ничто не поможет, он обречен. Пятиминутка прячется в самых неожиданных местах. В корнях деревьев, под камнем, в ветвях. Она не толще и не длиннее карандаша, не заметишь рассеянным взглядом.
С обольстительницей-пятиминуткой и встретился ваш Фрей. Ее воспитывали в уединенном месте не менее пятнадцати лет и готовили к большим делам. Предназначалась она не юноше, а зрелому мужу. Ее хозяева, уверившись в успехе, ослабили контроль, и Фрей принял на себя удар, приготовленный другому. Ни он, ни она не знали о том.
Файда не подозревает, что ее дыхание несет смерть, медленную, но неизбежную. Против ядов, изготовляемых в потаенных пещерах династиями посвященных, нет вакцины. Простой невинный поцелуй Файды-пятиминутки обрекает самого крепкого человека на быструю мучительную смерть. Состав яда реконструировать нельзя, в теле он меняется и становится неузнаваемым.
Ад-ал-Малик переменил позу своего до жути тощего и черного тела. Ноги его переплелись в непонятной конфигурации. Будто и не ноги, а осьминожьи щупальца.
- Наследие Билкис половинчато. Одна часть идет от Сулеймана, другая от неверующих и неверных язычников. Обе половинки живы и сейчас. Злое кроется в близкой темноте. За невинным обычаем, - голос Абд-ал-Малика напрягся, взор вновь обратился к Тайменеву, - ""Жаланкон Жалансе"", - темное лицо зла. Остерегайся таких шагов. Участие в языческом обряде ослабило тебя. Ты стал уязвим. Бойся черной Билкис, она еще жива.
Тайменев тряхнул головой. Находиться без привычки в среде ясновидящих непросто. И Шерлок Холмс выглядел бы младенцем в такой компании. Разговор продолжил Тахар.
- Десятый сын царя Давида был назван Сулейманом, Мирным. Один из пророков дал ему имя Иедидия, - Возлюбленный Богом. Родился Сулейман за тысячу лет до вознесения Иисуса к престолу Аллаха. В то время на юге Аравии царствовала Билкис, прозванная иными народами Савской, Южной. Царство ее называлось Сабейским. Творилось тогда в горах, долинах и пустынях Йемена неугодное Аллаху. Магические обряды, поклонение идолам, жертвоприношения.
Царь Сулейман сумел изменить течение времен, наделив царицу Савскую Билкис частью своей мудрости и знаниями. Она вернулась из Израиля перерожденная. Благодаря Сулейману обрела Билкис и способность влиять не только на наш мир, но и на мир духов-джиннов. Но свое могущество не употребляла уже во зло, так как обрела истинную религию.
Наследие Сабейского царства, наследие Билкис, полученное от Сулеймана, скрыто в земле Йемена. Никто из живущих не знает, что вручил Сулейман Билкис на прощание...
Так прошла ночь, - в беседе без сна. Утром Тайменев, удивительно свежий и бодрый, помогал Замбану седлать лошадей. Ни Тахара, ни Абд-ал-Малика в шатре шейха оазиса уже не было. Как и куда они ушли, не знал никто. Повеселевший шейх готовил утренний кофе собирающимся в путь гостям.
"Непрост этот русский, очень непрост. С обычными людьми Тахар не ищет встречи. А тут еще и Абд-ал-Малик, личность и вовсе непонятная". Хозяин оазиса любил покой и не желал приключений. Ночной сбор в его шатре столь таинственных и влиятельных людей очень обеспокоил шейха, он всю ночь ждал неприятностей и теперь радовался, что обошлось. Беда прошла стороной, не затронув нехитрый, но стабильно устроенный быт общины.
Тайменев также вспоминал ночь. Предстояло обдумать услышанное, примерить к своим задачам. А может, и ко всей жизни.
Спокойное благообразное лицо старого дервиша, сумасшедшие всезнающие глаза мистика... Их не забыть. Кто они и зачем бродят по земле, отказавшись от личного благополучия и элементарных удобств? Говорят, Тахар очищается не водой, а только песком. Дервиш ясно дал понять, что их встреча не случайна. И он, и его коллега с мистическими способностями знают о Тайменеве много больше, чем сказали. И больше, чем сам Тайменев знает и думает о себе. Откуда? И почему он им интересен? Вопросы, вопросы...
Выпив по чашечке кофе с острым запахом имбиря, Николай и Замбан поблагодарили хозяина за гостеприимство, попрощались и вывели лошадей за пределы оазиса.
Замбан выглядел вялым, уставшим, непохожим на себя. Видно, не хватило сна для отдыха. Через пару часов, решил Николай, его спутник обретет вчерашнюю бодрость, не старик же.
Перед броском в пустыню Тайменев решил проверить дорожные припасы в притороченных к седлу сумках. И нащупал в одной лишний, незнакомый ему сверток. Развернув серую тряпицу, увидел несколько комочков ладана и столько же коричневых поблескивающих гранями камешков. Николай вопросительно взглянул на Замбана, рассматривающего находку с восхищенным интересом.
- Ладан, мирра.., - прошептал Замбан.
- Мирра, - повторил за ним Николай и протянул сверток спутнику.
Тот осторожно взял самый маленький кусочек, почти крупинку, мирры и положил в рот.
- Шукран! Спасибо! - проникновенно произнес юный араб, - С утра я чувствую себя не совсем хорошо. Не знаю почему. Мирра - бесценный дар. Теперь мне станет легче и Замбан будет небесполезен в пути.
Тайменев попросил его упаковать сумки и вышел на связь с Фахри Ахмадом, - наступила минута обязательного сеанса. Фахри сообщил только, что Тайменева ждут в Салах-эд-Дине, пожелал удачной дороги и попрощался. Голос резидента выдавал обеспокоенность. Вероятно, дела обстояли не лучшим образом.
Тайменев вздохнул, понимая, что впереди его ждет не безмятежный рай. Но, хотелось бы верить, и не ад.
Копыта мягко взвихрили вечный песок, хранящий следы коней царицы Савской и ее свиты. Пустыня призывно дохнула в лицо, и всадники помчались на юго-запад, оставляя по левую руку поднимающую алое знамение нового дня зарю.
19. Совет в Салах-эд-Дине.
К коттеджу Тайменев добрался предельно изнуренным. Песок скрипел на зубах, пыль объяла тело непроницаемым слоем восьмой кожи. Жила одна мечта, одно желание: встать под струю прохладного душа. Жаль, в Салах-эд-Дине нет холодной воды. Морская вода лучше, но где взять силы добраться до моря? Потом ведь все равно возвращаться под плоскую крышу дома.
Николай протер глаза от пыли. Все было так, как он оставил, уезжая отсюда. В коттедже никого, на улице пустынно. Никто не ждет, никому он не нужен. Чтобы сбить наплыв тоски, он взял радиотелефон и связался с Аденом. Фахри Ахмад поздравил с благополучным возвращением, как будто Николай на самом деле прибыл в родной дом, и сообщил, что объявленное совещание начнется ранним утром.
Какое-то время для приведения себя в порядок оставалось. Тайменев пригласил Замбана в дом: стать гостем, умыться, попить чаю, поесть, отдохнуть. Утомленно улыбнувшись, Замбан отказался: у него несколько неотложных поручений. Николай не стал вдаваться в их суть, поняв, что араба не уговорить.
- Удачи тебе, дорогой. Надеюсь, еще увидимся, - сказал Николай, заранее переживая вечер и ночь в тягучем одиночестве.
- Маассаляма! - крепко пожал ему руку Замбан, - До свидания. Еще увидимся, уверен. Спокойного отдыха.
Не касаясь стремени, он легко вспрыгнул в седло, взял вторую лошадь за узды, осветился улыбкой и умчался по дороге на восток, в сторону Адена.
С трудом передвигая непослушные ноги, Тайменев подошел к двери и напрягся: или кто-то пытался проникнуть в его жилище, или ждет его внутри, не сумев скрыть признаки взлома. Метки у замка, которую он, уезжая, оставил, не было.
Опять надо проявлять героизм! Он отошел в сторону к каменной стене и ногой толкнул дверь. Она легко подалась и открылась внутрь. Вздохнув, он взялся рукой за пистолет и приготовился к действиям. И тут же услышал знакомый голос:
- Входи, Николай!
Половина усталости ушла: Пол! Николай спрятал пистолет, поднял дорожную сумку и вошел в холл. За столиком, в кресле напротив входа, в отлично сшитом костюме, в очках с золотой оправой сидел Брэйер. Точнее, Бенар.
Они обменялись среди комнаты приветствиями и рукопожатием. Николай видел, что Пол рад встрече.
- Отдышись, воин пустыни. Если бы на моем месте оказался грабитель или враг, он не оставил бы дверь открытой. Да и метку твою опытный взломщик сумел бы вернуть на место. Неквалифицированного противника теперь у нас нет. Не торопись. Займись собой, смой пыль дальних дорог. А я приготовлю необходимое. Все, что требуется голодному путнику, у нас есть.
Через двадцать минут Николай обвернул бедра арабской юбкой и спустился по лестнице со второго этажа. Пол сидел в той же позе, а в руках держал английское издание Ветхого Завета, оставленное перед отъездом в Таис в кресле. Столик был накрыт так, что не осталось свободного дюйма.
- Молодец, все успеваешь. Вот раскрыл на закладке, а никак не пойму, то тебя заинтересовало на этой странице. И карандашом помечено.
Николай устроился поудобнее в кресле напротив, посмотрел на Пола, оглядел стол и понял: теперь он знает, что такое дом и домашний уют. Дом, - это когда тебя кто-то ждет. Особенно после тяжелого дня. Как редко у него такое случается! А другие так вот живут каждый день. Стало то ли грустно, то ли сладостно, он вздохнул и спросил:
- А что там?
Пол важным движением знающего себе цену бизнесмена снял очки, поставил руку с книгой локтем на край стола.
- Тут об искушении, о раскаянии, о вознаграждении. И в заключение о прекрасной обители... К сожалению, я недостаточно разбираюсь в такого рода проблемах.
- Мой местный шеф, - Тайменев улыбнулся, вспомнив веселое круглое лицо Фахри Ахмада, - просветил, иначе бы я ни за что не понял и этой страницы, и многих других. Одна из книг Соломона. Он провел всего сорок дней в роли Экклезиаста, а в итоге оставил книгу на века. Дело было так. Царь обрел великое над миром могущество и возгордился собой. Чтобы вернуть гордецу смирение, Бог перенес его в пустыню на скитания, а на место царя определил вождя дьяволов, придав тому облик Соломона. Урок оказался полезен. Я помню рассказ о том, как Соломон в свободные часы плел корзины. Когда его спросили, зачем такому могущественному государю занятие простолюдина, он отвечал, что сегодня на троне, а назавтра может лишиться всего. Тогда умение плести и пригодится. Вероятнее всего, плетением он занялся после возвращения из изгнания.
- Что ж, поучительно. Кстати, твой высокопоставленный друг из Рапа-Нуи последние недели также осваивает ремесла. И шлет тебе привет. Шлют и другие. Племянница Хету тоже...
У Николая остановилась рука, потянувшаяся было к покрытой испариной банке пива.
- Вот это сюрприз! Как они там? И что за племянница? - воскликнул он, стараясь скрыть смущение за "невинной забывчивостью".
- А ты уж и не помнишь! - весело сверкнул очками Пол, - А Хилария не забыла... Да и как слабой даме позабыть мужественного героя-рыцаря, - Пол окинул взглядом голый торс Николая, - На острове Пасхи несладко. Северо-восток, вместе с небоскребом, с тайными подземельями, с деревней, провалился в преисподнюю. В гости к тому вождю шайтанов, что сорок дней служил царем Соломоном. Знать бы, кто правит земными царствами в наше время... А размеры острова остались прежними, поднялось океанское дно на западе. Вокруг Хету теперь столько ученой братии! Любопытно, что причиной движения исполинов и извержения вулкана явилось действие аппаратуры, скрытой под Оронго. Но, прости меня, поговорим позже. Надо подкрепиться: уверен, что за целый день ты кроме воды и жестких лепешек, ничего во рту не держал...
И Брэйер принялся за еду, не обращая внимания на Тайменева. Николай наконец расправился с пивом и принялся лениво пережевывать все, что попадалось на вилку. Упоминание об острове Пасхи всколыхнуло в нем столько эмоций, что голод отступил. Оказывается, он накрепко связан с Рапа-нуи. И теперь, пусть мыслями, всегда будет рядом с Хету. И с теми, кто рядом с человеком-Звездой. Кажется, такое называют чувством второй родины.
- А не может ли повториться история? Эмиссары службы предупреждения там остались?
- Не повторится, - не переставая жевать, ответил Брэйер, показывая, что голоден не меньше Тайменева, - А вот Службы не существует. Наша Фирма сменила вывеску. Отныне мы называемся Орденом Стражи.
- Стражи? - спросил Николай и заметил, - Это я понимаю... Стража, охрана, безопасность... А вот Орден!?
- Что же тут непонятного? - спросил Брэйер, слегка прищурив серые в белесых ресницах глаза.
- Но ведь мы не религиозная организация. А Орден, - это, скорее, к ним. Иезуиты, розенкрейцеры, ну, еще там... Их, кажется, много было.
- Мы предполагали и такую реакцию. Хоть не у всех такое предубеждение... Далеко не у всех. Большинство вообще индифферентно к названию. Христианские сообщества-ордена тоже не одной религией занимались.
- Не спорю, - в небольшом замешательстве сказал Тайменев, - Моих знаний недостаточно, чтобы судить... Но все-таки зачем было менять название? К нему привыкли, да оно и суть отражало.
- Верно, отражало. Но уже не соответствует.
- То есть как не соответствует? Мы начали заниматься другим делом? - удивленно спросил Тайменев.
- Сейчас, все по порядку, - улыбнулся Пол своей старой, "рапануйской" улыбкой, - Слушай и ешь, голод не способствует успеху ни в чем. Назвали мы себя Орденом, потому что нас объединяет идея, а не стремление к политическим либо каким-то иным узким социальным задачам. Кратко и емко! Что же касается смены деятельности...
Тут Брэйер на несколько секунд закрыл глаза, словно что-то вспоминая.
- Со времени событий на острове Пасхи, столь памятных не только тебе, мир очень изменился. Мы противодействовали и будем противодействовать. Тем, кто пытается склонить чашу весов в сторону мировой или континентальной диктатуры. Тем, кто использует любые способы ради достижения экономических и иных преимуществ для себя за счет многих. Боролись и будем бороться против мирового зла. Нашу борьбу можно назвать войной с дьяволом, с той черной силой, что все сильнее сжимает Землю.
- О, в таком ракурсе я как-то не.., - растерянно произнес Тайменев, - Действительно, Орден, - наиболее подходящее слово.
- Ты еще не все понял. Переименование, - не простая перемена формы. Изменения глубоки и далеки до завершения. Те, кто способен, обязаны думать. Думать и меняться. У тебя впереди трудные дни переподготовки. И без отрыва от работы. Меняются принципы нашей практики. Ведь как мы раньше действовали?
Тайменев решил, что вопрос относится к нему и, вскрывая следующую банку пива, сказал:
- Главной задачей было помешать "Тангароа", не допустить, чтобы ее люди достигли своих целей.
- Вот! Верно. Помешать, не допустить! Мы стояли на линии обороны. Теперь же наша цель: устранение причины, почвы, на которой произрастает зло. Вплоть до изоляции людей, идущих до конца ради удовлетворения своих извращенных прихотей.
- То есть, как я понял, - подался вперед Тайменев и покрутил головой, разминая затекшие мышцы шеи, - Сделан переход на линию контратаки. Орден Стражи не просто мешает преступнику, а стремится и предотвратить преступление, и исключить рецидив.
- Опять верно! Мы не полиция. И "Тангароа" не единственный враг. Нам еще придется встретиться с иными формами организации зла, пока не проявившими себя столь ярко. Самое важное: общая идея прежняя. И для тебя, и для Хету, хоть он формально не среди нас, и для меня. И для тысяч других, что делают дело в разных местах планеты.
- Но ведь в таком случае меняется все: правила поведения Ордена, подготовка людей, тактика действий...
- И прочее, и прочее. Кроме, пожалуй, принципа отбора. Добровольность, осознанный выбор, - на том стояли и стоять будем. В частности, мы уже сменили методы взаимодействия с политическими и общественными институтами как государственного, так и планетарного масштаба. Основное понято?
Тайменев кивнул. К нему вернулся голод и он жадным взглядом нацелился на стол.
- Приятного аппетита, - присоединился к нему Брэйер, и они дружно, в полном молчании, набросились на еду.
Прошло почти полчаса, прежде чем Пол снова обратился к Тайменеву.
- А теперь послушаем, как твои дела, Николай.
Тайменев кратко рассказал о происшедшем со времени их последней встречи в Салах-эд-Дине, особо выделив восхищение организационным талантом Фахри Ахмада, смерть Фрея, встречу в оазисе с дервишем.
Брэйер, немного подумав, сделал выводы:
- Фахри, - незаменимый здесь человек. Хорошо, что он тебе так симпатичен. Пока я ехал сюда, успел переговорить с ним по телефону. После разговора с Хету, мы установили с островом постоянную связь через спутник. Самым большим твоим успехом считаю контакт с суфием. Теперь я уверен, - ты идешь по линии напряжения. Если манускрипт существует, надо ожидать поворотов... И помни: ты, без сомнения, в фокусе внимания "Тангароа".
- Я понял. Но еще не определил, как это отразится на специфике работы. - Прими совет: не занимайся второстепенными деталями, отдавай их Фахри. Без зазрения совести, как говорится. У него опыт, люди, возможности. Смотри на ситуацию интегрально и веди свою, единственную ниточку. Тебе дано право использовать весь потенциал Ордена в стране без предварительного обоснования-согласования и без последующего отчета. Так пользуйся этим правом.
- Но как же Фахри? Резидент-то он, а не я.
- Не беспокойся, он лишен больного самолюбия. Обстановка чересчур сложная, тут никто досконально в переплетениях не разбирается. Мы надеемся на твою удачу. Потому осторожность и еще раз осторожность! Орден не в состоянии обеспечить твою безопасность везде и всегда.
- Ничего, пробьемся, - задумчиво протянул Николай Васильевич, - Назвался грибом, так лезь в корзину...
Пол рассмеялся, впервые за вечер, свободно и открыто.
- Так говорят только славяне... Видно, пришла минута, брат-славянин, открою тебе то, что в других условиях и другому человеку ни за что не стал бы. Переломный момент в твоей жизни, без сомнения, приключение на острове Пасхи. Оно отзовется тебе большими сюрпризами, нежданными, но приятными. Случайным оно было или нет, кто знает. Работа отнимает у меня столько времени, что нет и минуты в день на поиск скрытых пружин человеческих судеб. Как и собственной личной жизни. Не исключаю, когда наступит старость, придется испытать разочарование в выборе образа жизни. Но и тогда буду уверен, - жизнь прошла не напрасно. И не безынтересно. Не без причины упомянул о себе, - ведь и тебе придется не раз встать перед оценкой однажды сделанного шага. Если только мы доживем до момента мудрой оценки. Но к началу... Не Франсуа, а Хету обратил мое внимание на тебя. Он своим внутренним чувством сразу понял, что русский турист несет в себе нечто необычное. Как он мне сказал: "Этот сеньор Дорадо избран высшей силой для серьезных дел". Потом и я увидел: человеку из России действительно дано многое. Не скрою, первая мысль была такая: не потерять "господина Золото". Но и навязывать, даже приглашать не мог. Теперь сам видишь: у нас ни для кого нет гарантий сохранения жизни. И даже здоровья.
Мы могли бы иметь агентуру, сравнимую с сетью "Тангароа". У них задействованы десятки тысяч. Но не можем позволить такого.
Основная болезнь Ордена Стражи - нехватка людей. Конечно, мы ищем кандидатов всюду. Находим, открываемся и ждем. Пока избранный пожелает. Каждый и сам...
Такая ограниченная стратегия кадровой политики, как ни странно, оправдывает себя. Несмотря на немногочисленность, мы успешно противостоим... А иногда и опережаем. И с каждым днем все глубже проникаем в сердце "Тангароа".
Правда, случаются и Янусы в наших рядах...
- Чем же такая находка, как я, ценна для Ордена? Сколько я здесь, а еще ничего не сделал. Только все больше запутываюсь. Мне кажется, вы переоценили и перехвалили...
- Нет-нет. А если и так, не страшно. Ведь в глубине души ты понимаешь... В тебе много ценного: умение верно и быстро ориентироваться, приспосабливаться к любым условиям, находить общий язык с любым человеком, готовность к адекватным действиям... Да. Да!
- Пол, ты видел меня на берегу... Тогда, со Скифом. Оказалось, я не готов. И это, - не в главном!
- Нам всем не хватает многого. А чаще - малого. Какой-то мелочи. Уроки Скифа дали тебе то, чего не было, - беспощадности в противоборстве. Ты изменил характер. Остальное придет в работе, в борьбе. Точнее даже - в войне. Война... Земля как бутерброд: верхний слой на вид спокоен, а в нижнем идет битва. - После стольких лет пребывания в верхнем слое я опустился в нижний. И попал на всемирную войну. К такому не сразу привыкнешь.
- Николай, где "Тангароа", - там планетарный размах. Они только начали. Если успеют размахнуться в полную силу, не устоит никто и ничто. Тайная суфийская община для них - картонный тигр. Они пропашут барханы, просверлят горы, прочешут море, но добудут желаемое. Без суеты, не торопясь, мы обязаны отсечь лапу дьявола. И подобраться к голове.
- Я ощутил... Несколько раз думал: кто-то перетряхивает страну, как рыбак вытащенную сеть в поисках золотой рыбки. Страну, в которой живет такой народ, - Тайменев вздохнул, сцепил пальцы, напрягся, мышцы рук и плечевого пояса вздулись четким рельефом, - Открытые, доверчивые, дружелюбные люди, не стремящиеся к лишнему...
Пол взял в руки Библию, машинально перелистал ее, положил на колени.
- На утреннем совещании ты убедишься, что и в этом прекрасном народе не все замечательно. Фундамент арабской солидарности, - традиционный панисламизм, - отступает под натиском разобщающих тенденций. Давняя американская военная акция показала глубину раскола... Фахри не говорил об этом?
- Нет, - нахмурился Николай, - Мы больше говорили о том, что может помочь делу. Да и встречаемся не так уж часто. Сутки Фахри по заполненности: моя неделя.
- Николай, твоя родина была могучей мировой империей. И в считанные дни раскололась на куски. До сих пор неясна картина раскола. Ничто ведь не происходит само собой. Относительно единый арабский мир ждет подобный сценарий. Заинтересованные стороны используют все: от борьбы за власть суннитов и шиитов до племенных традиций. Лозунг "арабской угрозы миру" оправдывает тех, кому нужны региональные ресурсы. Давление извне идет сейчас не только и не столько через политэкономические рычаги. Действуют секретные программы "промывки мозгов" через все средства коммуникации. Силовые приемы заменяются внутренними, невидимыми. Действует умная коллективная голова. Не исключено, что "Тангароа" - только одно полушарие этой головы. Голова стремится преобразовать массовое сознание, подчинить чужое "я" в субконтинентальном масштабе, лишить народы нравственного, природного, национально-культурного стержня. И тогда можно будет манипулировать миллионами как захочется. А в твоей стране не так?
Посчитав вопрос риторическим, Тайменев не стал на него отвечать.
Да и что говорить, если из гражданина страны стал гражданином планеты? А мировоззрение теснится в узких рамках национальной культуры. Николай обежал взглядом стены, пересчитал ящерок на непрозрачном стекле выходящей во двор двери и откупорил терпеливо ждущую своего часа привезенную Брэйером бутылку французского коньяка.
Разливая коньяк по стаканам, - рюмок в коттедже не водилось, - он заметил, виновато глядя в лицо Полу:
- Неплохо живут израильские торговые люди. Видно, знают один из секретов Соломона. А мы тут гоняемся за такими вот тайнами по пескам...
- Иногда и коммерсанту надо себя показать. Какой толк от богатства, если о нем никто не знает? - в тон Тайменеву сказал Брэйер, катая стакан в ладонях, - Мы любим, когда на нас смотрят снизу и с подобострастием.
Они ударили стаканами и выпили коньяк жадным залпом, как алкоголики принимают по утрам похмельную дозу.
- Все-таки арабы мне нравятся не меньше своих. Не меньше... Русский писатель Салтыков-Щедрин в "Господах Головлевых" писал, что жизнь его соотечественников похожа на бытие крапивы, растущей у забора. Мне кажется, это и ко мне относится. Так что не мне судить других.
- Но видеть и учитывать надо все стороны. И в человеке, и в народе. Иначе не счесть разочарований. Разочарования для нас с тобой излишняя роскошь, мешающая делу. Ведь если не мы, то никто!
Тайменев оглядел холл, медленно, опираясь на подлокотники кресла, поднялся, подошел к двери, поднял свою походную сумку, брошенную по возвращении и вернулся в кресло. Затем достал из сумки альбом и протянул через стол Брэйеру.
- Все, что осталось от курьера Уильяма Фрея... Я решил оставить у себя.
Пол принялся перелистывать альбом. На зарисовках Таиса и окрестных пейзажей почти не останавливался. Женские портреты его заинтересовали, он несколько раз пристально рассмотрел каждый. После того поднял голову к Николаю.
- Самая большая загадка.
Тайменев кивнул, подтверждая правильность вывода.
- Фрей называл ее Файдой. Имя условное, она ему и слова не сказала за все время. Я поздно заинтересовался. Ее квартира оказалась пустой, дом брошенный. Будто ее и не было никогда наяву, а только в его воображении.
- Юношу можно понять, - мрачно заметил Пол, - Редко увидишь такую оригинальную красоту воочию. Фрей молод, неискушен, экзотика пленяет... Впрочем, в такого рода делах и зрелость может не помочь. Или, если угодно, помочь не может. Ты заинтересовался Тахаром. Дервиш и его коллега разобрались в Файде моментально.
Николай рассказал о "сада мара", - "черной женщине", - все, что знал.
- Фахри в курсе? - спросил Пол.
- Да. Его усилия пока безрезультатны. Файда-пятиминутка испарилась, не оставив ни единого следа. Впрочем, запахи ароматических курений в ее комнате я почувствовал. Но они, - не ниточка.
- Серьезные люди... Иметь такое оружие... Немыслимо. Боюсь, красавица, - собственность "Тангароа". В таком случае наш оппонент обосновался в регионе лет пятнадцать назад. А это, сам понимаешь... Но женщина-смерть могла быть позаимствована из других тайных структур. Нельзя исключить, что ее сделали местные мафиозно-консервативные группы. Они тоже способны на все. А знать точно, - чрезвычайно важно. Но с этим разберутся без тебя. Привлечь бы к этому твоего дервиша. Но, естественно, никто не знает, где он?
- Естественно. Он из тех, кто сам определяет, где и когда ему быть. Я почему-то уверен, - Тахар меня найдет. В нужный момент. Отношение к таким людям в пустыне и горах известное...
Пол заинтересованно смотрел в лицо Николая, будто ожидая чего-то более определенного. К примеру, точного срока очередной встречи с таинственным суфием и конкретных вопросов, выносимых на обсуждение в ходе нее.
После почти минутного молчания Тайменев сказал, смотря куда-то в пустоту:
- Как-то все смешалось в моей голове. Никакой ясности. Мистика, уголовщина, утонченный Восток... Что делать, абсолютно непонятно.
Он развел руками в стороны, показывая, сколько в нем неясности. Брэйер положил очки в нагрудный карман пиджака, поднялся и сказал серьезно:
- Давай-ка постоим минуту у входа. Надо, чтобы нас увидели вдвоем... Пусть знают, что ты сегодня не один.
Не уточняя, зачем и кому это надо, Николай поднялся, открыл дверь, пропустил вперед респектабельного Пола, и следом за ним ступил босиком на асфальт перед коттеджем. Со стороны они выглядели хорошо: толстенький коммерсант в образцовом западном одеянии, даже при галстуке, и загорелый до бронзы атлет в одной юбке. Перед ними расстилалась замусоренная, грязная улица. Всюду свалки, составленные из пустых банок сухого молока, кофе, пива и кухонных отбросов. У ближайшей кучи поджарые козы увлеченно жевали картонные коробки.
В свете густеющего вечера на мотоцикле с мигалкой со стороны моря промчалась стройная девица в бело-зеленой форме курсанта полицейской школы. У хижины напротив, сооруженной из кусков фанеры и шифера, стояла новенькая "Тойота-корона". Над хижиной застыла чаша спутниковой антенны. И ни одного человека в пределах видимости.
- Да, контрасты, - заметил Пол, - Значит, как крапива у забора? В Салах-эд-Дине, как я понимаю, ты теперь редко бываешь. Может быть, сменить место проживания? Выбрать другое? Как тут с бытом?
- Всякое бывает. Перебои с электричеством, водой. В комнаты пролезают скорпионы, даже крысы приходят за питанием. Перед сном осматриваю все углы и щели. Но мне здесь нравится. Кондиционеры исправны, море рядом, никто не беспокоит. Побуду, пока не надоест, если нет иной причины к переезду.
- Иной нет, - ответил Пол, посмотрев на гаснущие алые краски неба, - Пока... Но пойдем, пора отдыхать. С утренней зарей гостей принимать.
Первым в пять утра приехал Фахри Ахмад, необычно угрюмый и небритый. Через полчаса со стороны моря, с удочкой через плечо, явился маленький худой человечек с очень узкими и очень злыми глазам. Одновременно с ним на роскошной БМВ с государственным номером прибыл человек важный, с отдуловатым интеллигентным лицом. Худой оказался членом руководства по фамилии Насыров, важный, - сотрудником кадрового ведомства Ордена, со звучным именем Рональд.
Пол представил Тайменева. Ждали еще двоих: коллегу Фахри Ахмада с помощником из Санаа, столицы страны. Минут десять все стояли у коттеджа, обмениваясь нейтральными фразами. Николай ощутил себя на минидемонстрации. Наконец Брэйер-Бенар пригласил всех в холл, где Тайменев устроил большой стол.
После того как прибывшие освоились с интерьером, Фахри Ахмад открыл совещание.
- Далее ждать напрасно. Махмуд в назначенный час не вышел на связь. Что-то случилось. Меры к розыску приняты. Будем начинать.
Брэйер согласно кивнул, остальные никак не отреагировали. Дискуссию открыл Рональд.
- Именно напрасно, уважаемый Ахмад. Очень точное слово. Я располагаю последними сведениями из штаба контроля. Десятиминутной давности сведениями. На севере крайне неспокойно. Отдельные племена в полном вооружении стягиваются к столице. В горах скопления вооруженных людей, определенно не местных. В Санаа митинги, призывы к перевороту. Правительство беспомощно. Кризис власти налицо.
Фахри потер пальцами воспаленные глаза и спокойно согласился:
- Да, обстановка как перед внутренней войной. У нас такое случается с завидной периодичностью. Поживем несколько лет в стабильности и, - переворот, революция. Нормальная ситуация.
Рональд потерял важность, выражая возмущение:
- У нас не так много людей. В Йемен собрали лучших. Надо вывести их из-под удара. Гибель курьера... Исчезновение северного резидента... Мы ввязались в чужую драку и теряем кадры совершенно напрасно.
- Прежде внесем ясность в политический момент, - решил вступить в разговор Брэйер, - Фахри, кто кроме тебя? Прошу...
Пятиминутное выступление аденского резидента прошло в полной тишине.
- Вот теперь выскажемся, - обратился ко всем Пол.
Насыров встал с кресла, но это не прибавило ему роста. Несмотря на серьезность минуты, Николай едва удержался от веселой усмешки.
- Совет наделил высшими полномочиями Брэйера. Простите, Бенара. К сожалению, я один имел тогда особое мнение. Я выступил против! - Насыров просверлил Пола глазами, - Тут нужен человек другого склада, резкий и энергичный. В наших руках силы, способные активно противодействовать... Но их не использовали до сего дня. Почему?
Пол отреагировал абсолютно невозмутимо:
- Только Совет Ордена имеет право изменить мой подход к здешней стратегии. Если хотите и можете, убедите меня в неправоте. И я приму вашу сторону. Эмоции и голые личностные установки не аргумент. Даже если в стране произойдет революция и начнется гражданская война, мы не вмешаемся. Это внутреннее дело народа. Даже если беспорядки инспирированы из-за рубежа. Даже если за ними стоит сама "Тангароа". Мы не ЦРУ и не КГБ.
- Но для чего к вам направлены агенты экстракласса, задействована половина резервных технических средств? - возмущенно спросил Насыров, яростно сверкая глазами.
Тайменев поразился, как их свет проникает сквозь такие узкие щели. Он явственно ощутил, как волна неприятия прошла от Насырова к Брэйеру. Этот воинственный человечек не любил Пола. И то обстоятельство, что именно Пол возглавил данный участок в критический момент, ему очень не нравилось. Горячая кровь Насырова говорила: это мое место! И Тайменев ясно читал мотив. И предвидел, как маленькая железная ручка принялась бы стабилизировать внутреннюю обстановку в городах, пустынях, горах.
А вот Рональд наоборот, за день эвакуировал бы всех сотрудников Ордена, предоставив событиям течь беспрепятственно.
"И Орден не свободен от несогласия и борьбы! - подумал Николай, - А чему удивляться? Люди есть люди, трения неизбежны, особенно когда на одну карту делаются такие ставки".
- Наша задача, - по-прежнему спокойно продолжал Пол, - отыскать документ, за которым охотится "Тангароа". И, думаю, не один документ, а еще что-нибудь не менее ценное. Все остальное, - фон, на котором строятся наши планы и действия. Пока мы держим руку на пульсе главного направления. В первую очередь благодаря молодому коллеге, впервые присутствующему на наших форумах.
В разговор вступил Рональд, благосклонно улыбнувшись "молодому коллеге".
- Поль, вы смогли убедить Совет в реальности вашего анализа. Но я убежден, - это сказка для наивных и простодушных. В "Тангароа" прекрасно известно, кто здесь всем заведует, они хорошо вас изучили. И поняли, что может привлечь Бенара. Привлечь так, что он забудет обо всем. Древняя тайна... Ну что может быть романтичнее и бесполезнее? А тем временем у политического руля страны, а затем и у соседей, встанут те, у кого готовы проскрипционные списки.
Фахри молчал, разглядывая стены холла и отчужденно посматривая на желто-серых ящериц, незаконно присутствующих на секретном совещании. И как только Рональд закончил атаку на Брэйера, открыл портфель, достал бутылку местного пива и сделал жадный большой глоток. Рональд, взглянув на него, неопределенно усмехнулся.
- Я уважаю господина Насырова за преданность общему делу. Но горячность не всегда помогает пониманию, - Пол говорил и смотрел на Тайменева, последовавшего примеру резидента, - Несколько сот лет назад фламандец Гороний весьма горячо и упорно доказывал, что все языки Земли берут начало от фламандского. Единственным его аргументом было утверждение: Адам говорил на фламандском. Неопровержимо, не так ли? Но мы-то, надеюсь, не будем горонизировать?
Фахри едва не захлебнулся пивом, Насыров с красным лицом взобрался в кресло.
- Я уже распорядился привести в готовность корабли, самолеты и прочие боевые средства Ордена, расположенные поблизости. Силовые структуры государства готовы действовать по плану Фахри Ахмада в случае попытки низвержения правительства и отделения Юга. В Аравийское и Красное море направлено по рейдеру. Выровнять обстановку мы сможем, здесь нет оснований для волнения. Но будем активно участвовать в том только тогда, когда это будет в русле нашей задачи, - Пол оторвал взгляд от Тайменева и обратил его к Рональду, - Что бы ни случилось, цель остается прежней, единственной. Если распылим силы и пропустим сокровища сквозь пальцы, не успевшие сжаться в кулак, грош цена каждому из нас и всем вместе. Тогда мы рискуем уже никому не понадобиться. Будем помнить: режимы приходят и уходят, а человечество остается. Рональд, как вы считаете?
- Согласен, - лицо Рональда стало добродушным, - Но требую ввести поправки для усиления безопасности наших людей. Близится кризис, мы вступаем в новую фазу борьбы. Давайте выделим центр усилий и сконцентрируемся на нем. Я доверяю мнению Фахри Ахмада, он наиболее компетентен из нас. И вообще успех, как я понимаю, зависит прежде всего от его людей?
Фахри отвечал Рональду не спеша, расставляя частые паузы:
- Хотелось бы, да не совсем так. Не совсем, - он улыбнулся и стал прежним, знакомым и симпатичным Николаю, - На сцене новое лицо. Внимание обеих сторон все больше концентрируется на этом новом факторе.
- Почему я ничего не знаю? - возмущенно воскликнул Насыров, - Что вы скрываете?
- Но вы же не признаете ничего, что за пределами видимого да слышимого, - позволили себе реплику Брэйер, - А тут древние реликвии, плюс еще ставка на отдельную личность, неизвестную да почти безоружную.
Насыров вновь покраснел:
- Однажды, Поль, я поверил вам вместе с остальными. И помните, что случилось в Тихом океане? Остров чуть не провалился в тартарары, а что мы выиграли?
- Ничего, - согласился Пол, - Но ничего и не проиграли. Что иногда важнее победы. Но дадим же договорить Фахри...
- Политику мы удержим в рамках... До тех пор, пока будет нужно. А вот центральным нападающим, если позволительна футбольная терминология, становится Тайменев Николай Васильевич. Он и есть новый фактор.
- Мы это здесь уже почувствовали. Потому действуем параллельно. С одной стороны - управляемая и контролируемая работа моей агентуры, с другой свободные действия господина Тайменева. Узел стягивается в Таисе, ему надо туда вернуться. А там увидим. В помощь Николаю Васильевичу выделим все, что можно. Но так, чтобы и сам Николай не видел и не знал, где эта помощь, до поры.
- Я предвидел такой поворот, - отозвался Рональд, - Пусть наш молодой коллега не думает, что мы несгибаемы в личных позициях. Наши слова, - пляска волн, а настоящий диалог ведется в глубине. Совет высвободил спутник. Он будет завязан на Николая Васильевича. Поль знает, как это делается и просветит господина Тайменева...
Неожиданный поворот совещания вывел Николая из равновесия. Хорошо еще, что Пол накануне успел указать ему на элементы личной исключительности и тем создал кое-какой иммунитет против медных труб. А то хоть рапорт пиши об отставке и беги в ближайшую банановую рощу.
Рональд поднял чемоданчик, стоящий рядом с его креслом, водрузил на стол и раскрыл.
- Я привез валюту. Одна часть Югу, другая для Санаа, - он придвинул два пакета к Фахри Ахмаду, - Вы найдете способ передать в Санаа. А остальное мы разделим. Ведь никто не собирается покидать регион до завершения операции? Говорить - это хорошо. Но дело делать во сто крат лучше.
- В таком случае, - сказал Насыров, - Если большинство убеждено в правильности действующей стратегии, я снимаю возражения. Что же делать!? Придется расконсервировать технические базы в Адене, Таисе и других местах. Необходимо оснастить всех исполнителей по классу "альфа".
Фахри добавил:
- Николай Васильевич не знаком в полном объеме с нашими возможностями. После совещания мы с ним встретимся и я займусь детальным разъяснением. А теперь, если наш уважаемый шеф, - он посмотрел на Пола, - не возражает, уточним задачи каждого из присутствующих. И определим пункты доклада Совету. И по местам, как говорится.
Пол через очки пристально смотрел на Тайменева. Тот выглядел крайне растерянным, оказавшись вдруг в роли острия стрелы, летящей в неизвестность.
- Я знаю, о чем ты думаешь. Как бы не наделать ошибок, как бы не подвести и прочее такое... Не надо бояться. Соломон был мудрее нас, а тоже увлекался. Тем не менее для него все кончилось хорошо, не так ли?
20. Путы Манат.
В Таисе Тайменева охватило тяжелое предчувствие. Пропало ощущение родства с горами. Проезжая через город, он попросил водителя остановить машину у памятной гостиницы. Оглядывая особняк напротив, по-прежнему пустой и неприютный, Николай впервые после возвращения с острова Пасхи уловил запах отсутствующего в воздухе дыма. Улицы города в свете яркого солнца приобрели зловещую фиолетовую окраску. В эти секунды Тайменев начал понимать, в чем дело: он приблизился к изнанке мира, обычно прячущейся за палитрой быстро тускнеющих веселых красок.
Неуверенность в себе, сомнения в пригодности для операции, в которой он вопреки желанию оказался одной из центральных фигур... Пол советовал отбрасывать подобные переживания. Но как? Вспомнился Дмитрий Николаевич Вашков, его бледная добрая улыбка. Что за дни были! Учись себе, шлифуйся, - и никаких проблем. А сейчас? Столько людей вокруг, попробуй разберись, и у каждого секреты. Да и Дмитрий Николаевич имеет свои странности. Николай ни разу не видел его обнаженным на солнце, он никогда не купался в море. Интересная причуда. Теперь не спросить, почему человек боится солнца и воды.
А как он любит готовить! Особенно печеную рыбу на открытом огне во внутреннем дворике. От рыбного духа скорпионы разбегались. Дмитрий Николаевич готов был есть печеную рыбу ежедневно и приучал к тому Николая. В результате Тайменев долгое время на нее смотреть не мог. А вот сейчас с удовольствием взял бы из рук Вашкова горячий, с черной запекшейся кожицей кусок тунца. И послушал бы рассказ о загадках арабского языка, о цивилизаторском влиянии когда-то Счастливой Аравии на культуру западного мира.
И ощутить бы еще разок то неповторимое, что пронизало его у мечети в поселке Фукум в волшебную Ночь Могущества. Но суета! Поездки, встречи, переговоры, консультации, топографические карты, базы, склады, явки, обзоры, анализы... Не остановиться, не задуматься... Запахло гарью? Ответ на вопрос прост: видно, кто-то готовит дрова для жертвенного костра, а он пропустил мимо что-то важное. Надо бы сосредоточиться.
- Нигде ничего не горит, Аббас?
Водитель покосился на него, промолчал. Обиделся, принял на свой счет, как недоверие к его водительским качествам.
- Куда теперь, Николай Васильевич? - сухо спросил он, - Полгорода проехали.
- Не обижайся, такой у меня нос. Иногда кажется, что дымом пахнет, - сказал Николай и назвал адрес на окраине.
Хозяин конспиративной явки Ордена Стражи Хасан, жилистый, коричневый до черноты сорокалетний араб, встретил полномочного гостя неожиданно угрюмо, неприветливо. Машина могла понадобиться в любое время, и Тайменев попросил Хасана приютить и водителя. Тот исподлобья осмотрел фигуру Аббаса, задержался взглядом на старой штопаной юбке и произнес недовольно:
- Хорошо.
Дом оказался приличным, не хуже тайменевского коттеджа в Салах-эд-Дине, с полным набором европейских удобств. Хасан обитал в нем один то ли по причине желчного характера, то ли по указанию Ордена.
После завтрака Тайменев с Хасаном уединились в одной из комнат второго этажа. Николай отбросил появившееся было неприятие хозяина явочной квартиры, - Фахри рекомендовал Хасану доверять, - и рассказал о том, что ему требуется.
Выслушав Тайменева с отвратительной мимикой, тайный агент Ордена Стражи, теперь уж наверняка засвеченный "Тангароа" в связи с приездом Тайменева, без обиняков коротко сказал:
- Мы знаем о тебе не первый день. И о чем думает Фахри! Надо отказаться от полуслепого блуждания. Пора показать себя. Или ты боишься смерти?
Николай не нашелся, что ответить и промолчал.
- Судьбу не обманешь. Можешь закрыться внутри самой большой горы, она тебя отыщет. Завтра пойдем к людям. Слышал, где-то недалеко в горах Тахар. Или его помощники.
- Тахар? - не скрыл удивления Тайменев, - Дервиш Тахар? Но ведь он ходит один. Какие у него люди?
- Этот человек вечером один, а утром у его ног целая армия. Я ничего не могу добавить.
- Но почему завтра? Впереди целый день!
- Сегодня нельзя. Сегодня отдыхаем. Думаем, размышляем. Следующим утром, - Хасан тяжелым взглядом уперся в переносицу Николая, так что в том месте зачесалось.
"Кто тут кем руководит? - поинтересовался у себя Тайменев, - какой-то доморощенный Чингис-хан, а не агент. Да ладно, пусть покомандует. Натерпелся тут в одиночестве".
Хозяин открыл дверь комнаты, тем показывая, что беседа исчерпана, проводил гостя в отведенную тому комнату. Такой роскоши в доме простого араба Николай еще не встречал. А судя по всему, Хасан едва ли успел закончить и начальную школу.
За полуоткрытой ширмой спальня: широчайшая кровать, небольшой бар рядом. В другой стороне, у зарешеченного окна, на столе современный компьютер, радиостанция, несколько телефонов. Вот тебе и начальная школа!
Сопровождая движения короткими пояснительными фразами, Хасан показал кнопки прямой связи с резидентами в Адене и Санаа, оборудованный в стене тайник с оружием и снаряжением. Тайменев запоминал и вглядывался в лицо Хасана. Что кроется за внешней невоспитанностью? Редкий случай, когда Николай не может проникнуть через защитную броню, уловить потаенную суть. Не простая птица, не зря он так непочтителен к представителю Ордена, независимому даже от резидентов, как северного, так и южного. Спросить бы, почему северный не прибыл на совещание. Наверняка знает. Да не скажет, еще и обругает за пустое женское любопытство. Впервые Николай встречает араба, не придерживающегося ритуалов в общении. Ни вопросов о здоровье, ни здравствуй-до свидания...
- Я живу один. Запасов продовольствия в доме нет. Вы располагайтесь. Я с водителем в город. Привезу что надо. Обедать будете в одиночестве. У меня сегодня много дел, машина со мной. Если завтра никого не найдем, послезавтра по горным селениям к северной пустыне пойдут люди.
- Зачем? - ничего не поняв, спросил Тайменев.
Хасан посмотрел на него как строгий учитель на очень недобросовестного ученика.
- Будем говорить правду. Будем говорить, что друзья нашего народа ищут наследие Билкис. Чтобы вернуть его нам. Скажем: ищут и другие. Чтобы отобрать наследие у нас для себя. Мы знаем, кому говорить. А они сумеют отличить день от ночи. Через день вслед за гонцами пойдете вы. С проводником. Так будет быстрее.
Произнеся всю тираду однотонным командным голосом, Хасан повернулся и ушел.
"Однако, он ошеломляет, - весело подумал Тайменев, - Решительности ему не занимать. Время есть, чтобы принять или отвергнуть безумный план. Авантюра, но привлекательная авантюра. Там где действие, всегда что-то случается".
- Или ты боишься смерти? - глухим грубым голосом Хасана спросил он себя.
И окончательно развеселился. Увидел еще одну дверь, заглянул за нее, - раздельный санузел. Сел на кровать, открыл дверцу бара-холодильника и рассмеялся, увидев батарею напитков, достойную номера приличной гостиницы. Вот как: закуски в доме нет, а выпивки на взвод. Николай выбрал шотландский виски, развел с содовой в высоком бокале один к одному. Напиток обрел приятный желтоватый цвет. С наслаждением выпил до дна и упал на кровать.
Давно он не спал так сладко. Разбудил его Хасан, выгрузил на прикроватный столик свертки, рядом поставил большую сумку и, не сказав ни слова, удалился. Через минуту шум двигателя машины Аббаса за окном затих. Итак, он остался один. Тем лучше, не надо заставлять себя смотреть в хмурое лицо и выслушивать сержантские команды.
Николай принялся разбирать свертки и сумку. Виноград, фрукты, овощи, приправы, приготовленное в остром соусе мясо, копченая рыба неизвестного названия, баночки, банки, жестяные, стеклянные. Предусмотреть большего для королевской трапезы невозможно. Каков холодный Хасан! От такого набора не отказался бы не только Вашков, но сам Хету, великий гурман и эстет пищеварения.
Отыскав в настенном шкафу посуду и инструмент, он быстренько сервировал стол, стараясь соблюсти высшие правила этой игры желудков, нали