close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Мы долгое эхо друг друга...

код для вставкиСкачать
 Валерий Сабитов
...Мы долгое эхо друг друга...
(незавершенный сон в желтых тонах)
Желтая роза Ноэля.
Меня звали Ноэль.
Как мне не нравился мой мир!
На протяжении поколения изменения не проявляются столь остро, чтобы стать ощутимо заметными. Ни будущее, ни тем более прошлое не интересуют никого. Безраздельный хозяин каждого человека, - его сегодняшний день.
Так проявляет себя инстинкт самосохранения, - в противном случае непреходящее беспокойство охватило бы мир людей. И пришлось бы заняться делами поколений последующих, занятием обреченных. Люди отгородились сами от себя и успокоились.
Сотню-другую лет назад было не так. Прежняя планета привлекает меня. Тогда понятие "будущее" еще жило в людском лексиконе. И существовали библиотеки не только в Хранилищах Держателей.
Кривая перемен, протянутая из прошлого, однозначно утверждает: мой сегодняшний мир не имеет перспектив. Еще несколько поколений и, - все!
С самого утра мне неспокойно.
Как никогда!
Не знаю, куда себя деть, чем заняться. Сегодня я обещал закончить описание загадок Южного моря; похоже, обещание не будет выполнено. Тема из тех, что влекут меня давно и постоянно. Необратимые изменения в Южном море, - убежден, - начались тогда, когда сдвинулись северные созвездия. Астрономы, как полагается, опоздали. Первой звездный сдвиг заметила Элейн в одном из ночных стратосферных полетов.
...Утром я стоял на берегу, ожидая ее зова. И увидел, как переменился цвет воды, и без того грязно-желтый до противности. Когда-то море было прозрачно-голубым. Теперь оно стало серым.
Причина нашлась быстро: со дна глубоководного желоба поднимались колонии хищных микроводорослей и, распространяясь в кубической прогрессии, поглощали все живое.
О том, что планета неудержимо катится в бездну небытия, гниет заживо, я догадался в ранней юности. Потрясение, испытанное от пришедшего вдруг открытия, сразило меня. И, изменив миропонимание, оставило меня в одиночестве среди людей; оно продолжалось до того дня, когда появилась Элейн.
Со времени нашей первой встречи планета потеряла много живых красок и жизненной энергии. Видимо, и этой ночью или утром еще какая-то важная частичка умерла в ее холодеющем теле. Потеряно еще одно маленькое, но очень важное звено. Без него скорость нашего умирания резко увеличится. Потому-то я ощутил потерю, еще не понимая, в чем она заключена. Последняя птица в своем виде, последний дельфин в океане?
Элейн сегодня испытывает новую модель. Трансконтинентальный стратосферный самолет с модернизированным двигателем. После испытаний сделают серию в десяток экземпляров. Потребности людей во внедомашней технике падают. Ее работа, в общем-то, бесполезна. Самолеты не спасут человечество. Но они поддерживают Элейн. Одно это оправдывает их разработку и производство.
Небо скажет Элейн, в чем дело. Ведь перемены на Земле предваряются изменениями в небе. Или сдвигаются далекие звездные скопления, или Солнце теряет скачком часть своего жара.
Древние предсказания говорят о скором появлении в небе еще одного светила, сравнимого размерами с Солнцем. Ночью будет светлее, чем сейчас днем. Людям не грозит гибель от усиливающегося холода. Кое-кто из людей с нетерпением ждет появления Второго Солнца.
А ведь Второе Светило, - признак близости конца. Люди совсем закроются под куполами, в домах и городах, и будут в добровольном неведении ожидать завершающего удара общей безжалостной судьбы.
Какое сегодня хмурое утро... Особенно хмурое! Отливающие металлом серые волны, пологие и ленивые. Безжизненная пустыня, неспособная на штормы. Еще десяток лет назад, при жизни лорда Кавендиша, море было живым, оно яростно бросалось на прибрежные скалы. Но кроме меня и иногда Элейн, к морю никто не выходит. Сравнивать некому...
Держатели хранят старые книги. В них говорится: Второе Светило возродит море. Но только затем, чтобы вода уничтожила жизнь, еще теплящуюся на суше. А что на ней сохранилось, кроме людей? Трудно назвать живыми вот эти серые безрадостные кустики, гнездящиеся во влажном иле среди камней.
Я не застал эпоху естественной зелени... Растения росли не только в городах под колпаками домов, но и по всей земле. А мой отец и лорд Кавендиш помнили, что на пустыре, что на север от города, стояли большие деревья нескольких видов. Пришел губительный ветер со стороны Опустившегося Материка, и в течение одного года деревья обратились в труху. Отравленный ветер развеял и ее.
С юности хочу узнать: кто виноват или что виновато в неизбежной гибели моего мира? Никого больше этот вопрос не волнует. О чем думают Держатели, неизвестно. Мои повести о планете читаются всеми, я модный описатель вот уже много лет. Но внимание людей поглощено занимательностью, формой, а никак не сутью. Цель, ради которой я работаю, недостижима. Люди не слышат слов предупреждения, отвергая как горький смысл древних книг, так и неприкрытую боль моих описаний. Один человек разделял мое беспокойство, - лорд Кавендиш.
В какой стороне неба самолет Элейн? Ей всегда нравились полеты, а после гибели ее отца, лорда Кавендиша, она совсем не может без них. Хотя и понимает, что самолеты не спасут людей. А на большее технология не способна.
Интересное у нас с Элейн распределение жизненных ролей... Она, внешне слабая, маленькая и беззащитная, поднимает в небо огромные машины, испытывает их на прочность, дальность, высоту, маневренность. Другого дела для себя она не представляет. Она видит Солнце, не закрытое сплошной розовой пеленой.
Я, рожденный самым сильным и здоровым на планете, хожу по земле и занимаюсь самым немужским трудом. Иного не хочу и не умею.
Так получилось, по-другому просто не могло быть. Иногда мы смеялись над этим. Смеялись при жизни Кавендиша. Теперь Элейн улыбается редко. На смену непосредственности пришло то, о чем не знает никто, кроме нас двоих. Мы научились слышать зов друг друга, независимо от расстояния между нами. Слышать и отвечать... Зов доходил мгновенно, выражая и мысли и чувства. Обычно это происходит, когда мы долго не видимся, и тоска подступает к краю сердец...
Мир людей строго функционален. И структурирован до мелочей. Жесткие установки почти для всех от рождения.
Только наследники Благородных, имеющие прямое от них происхождение, могут ничего не делать. Их, - единицы.
Основа общества, - Мастера. Управление, наука, сложный и простой труд: в головах и руках Мастеров.
Людей свободного творчества очень мало. И с каждым годом все меньше.
Свобода, - ни внешняя, ни внутренняя, - людям не нужна. Они и не думают о ней. С детства каждый знает, чем будет заниматься. Только болезнь или преклонный возраст освободят от предначертанного дела. Но и тогда человек остается рядом с профессией, обеспечивая ее.
Есть еще Держатели... Каста таинственная, замкнутая, недоступная.
Во мне зреет желание обратиться к Держателям. Вдруг получится, и я напишу о них. А пока пишу о мире. О мире, но не о людях. Надеюсь, Держатели поймут меня. Поймут то, что я уяснил. Мир угасает потому, что люди потеряли главное. Мир холодеет, теряет краски и импульс жизни, потому что люди потеряли любовь.
Мы с Элейн - последние. Нам не нравится дорога людей. Люди не сойдут с нее, пока не растеряют все тепло, пока не наступит абсолютный холод везде и во всем. Чужое светило не поможет потерявшим внутренний источник жизни.
Мне не нравится работа Элейн, которую она делает лучше мужчин. Наш мир не предусмотрел граней между мужским и женским трудом. До ухода лорда Кавендиша в Желтую Лампу я не думал об этом.
Почему же думаю сейчас? Сейчас она летает по-другому. Летает как мальчишка, не знающий разницы между глупым риском и профессиональным расчетом. Раньше она знала разницу, и я был почти уверен... Почти! Так как полностью быть уверенным нельзя ни в чем. Кроме единственного, - наших с ней отношений.
Я пишу о своем мире. Обо всем, что мне интересно или непонятно.
Обо всем, кроме людей. Обо всем, кроме нас с Элейн.
О нас с Элейн мне писать нельзя. Не получится, не хватит всем понятных слов, люди потеряли розовую часть лексикона. Я их нашел, потерянные слова, но писать ими нельзя, - люди не поймут. Мы и так с Элейн чужие для всех. Того, что есть у нас и между нами, у них нет и не будет. Им такое не нравится во внешнем проявлении, еще больше им не понравится, если я откроюсь.
Все люди одинаково закрыты и легко читаемы. Все люди должны быть одинаковы.
Они никогда не узнают, что Элейн с Ноэлем связаны постоянно, связаны навечно и нерасторжимо. Для Ноэля и Элейн не существует ни расстояний, ни времен. Ни времен!..
Я пишу о мире, до которого мне нет никакого дела. Без Элейн этот мир мне не нужен. Без нее я не снимаю своего пальто, черного, длинного до пят. И столь же длинного белого вязаного шарфа. К моей одежде привыкли настолько, что считают ее атрибутом знаменитости.
Знаменит я двумя сторонами. С одной стороны как описатель. С другой, - как единственно ближайший к Элейн, единственной любимой дочери великого ученого лорда Кавендиша. Первая сторона меня не трогает, вторая, - не требует известности.
Но почему молчит Элейн?
Я отворачиваюсь от мертвого моря, обвожу глазами каменную безжизненность прибрежья. Смотрю глазами Элейн, они у нас одинаковые: большие и голубые. Единственная общая для обоих черта внешности.
Надо идти в лабораторию Кавендиша, в наше любимое место. Я делаю первый шаг и останавливаюсь. Зов Элейн достигает меня. В нем смешаны давняя печаль и радость от прикосновения ко мне. Все так знакомо, и, - все не так! Профессионально обостренное восприятие подсказывает: не та знакомая печаль прилетела ко мне. К потере отца она не привыкла и никогда не привыкнет. Я хорошо изучил эту печаль: в ней тоска и боль потери. И рядом с ней всегда, - надежда. Надежда на меня и еще на что-то.
Сегодня на волне печали Элейн пришла ко мне обреченность. Сегодня я не услышал слов, ни одного.
Я закрыл глаза и направил к ней тревожный вопрос. Что-то произошло, мне надо знать! Повторил еще раз, но снова не получил ответа.
Элейн молчала.
Мертвое море мешало мне слышать Элейн. Что-то произошло в небе.
Или со звездами, или...
Не разбирая дороги, я отправился в лабораторию. Там я всегда слышал ее отчетливо и незамутненно. До города более трех часов. Синяя земля, черные камни, овраги, голые холмы... Между ними вьется наша тропинка. Возбуждение охватывает меня, беспричинные слезы мешают видеть.
Я бегу изо всех сил, спотыкаюсь, но не останавливаюсь, не снижаю темпа. Ноги хорошо изучили тропинку, она кратчайший путь к городу и лаборатории.
Через два часа синим правильным холмом открылась охранная зона города. Еще через десять минут я у цели.
Перед голубым куполом лаборатории замерла группа людей. Я их увидел издали и перешел на шаг. Не хотелось показать свое беспокойство и тревогу. Они не должны видеть Ноэля не умеющим сдержать свою горячность.
Они смотрели в мою сторону, я узнал их: сотрудницы Элейн, обеспечивающие ее полеты. Каждый пилот набирает сам свою команду, от нее зависит успех полета и жизнь.
Я подошел к ним поближе. Их спокойные и холодные глаза ничего не выражали. Так и должно быть, таков порядок. Только действия и движения в соответствии с установленными ритуалами и обычаями; они могут сказать обо всем.
Не говоря ни слова, я подошел вплотную; глаза мои опять потеряли способность видеть, - и ощутил болезненный укол через левый рукав пальто. Я опустил голову: меня коснулся шип желтой розы. В руках каждой из ожидавших по цветку желтой розы на длинном стебле! Они ожидали меня!!!
Вот почему она не повторила свой зов!
Вот почему она не ответила на оба встречных запроса!
Моя глубинная суть знала обо всем, но я был далек от самого себя, я не желал, не допускал ни знания, ни догадки о знании. Поток сдерживаемых слез потряс меня и бросил в беспамятство.
Ноэль и Элейн.
- Мне надо уйти, Ноэль...
- Куда? - я увидел перемену в ее настроении, но не мог понять причины.
- Не знаю. Все равно... Подальше от тебя.
- Но почему?
- Я с тобой слишком счастлива. И я боюсь, что все плохо кончится. Так не бывает на нашей земле. Как у нас... Я знаю...
- Что ты знаешь?
Элейн задумалась, опустив голову мне на плечо. Ее ярко-медные мелко завитые пряди закрыли мне лицо. Странное настроение, у Элейн такого не бывало.
- Ни у кого и никогда... Так, как у нас, - прошептала она.
- Как? - я пытался угадать ее мысль.
- Мы созданы друг для друга. Во всем. До самой мелочи...
- И что же? Разве это так уж страшно?
- Об этом знают все. Или догадываются. Что и беспокоит...
- Разве так не должно быть? Ведь у нас все знают всё о других. Так принято. Нужно ли бояться?
- Ты часто говоришь: наш мир не единственный. Где-то живут и другие...
- Ну и пусть. Чего все-таки ты боишься? Нас никто не сможет обидеть.
- ...Зависти. Людской... И гнева...
- Гнева?
- Да, гнева высших сил. Если есть еще миры, есть и они. Кусочек счастья, частичка гармонии на нашей земле может им не понравиться. Я чувствую это...
Она предчувствовала. Через день после странного ночного разговора погиб лорд Кавендиш.
И Элейн изменилась, очень изменилась. Никто не увидел ее перемен, никто не узнал о них, кроме меня. Мы читали друг в друге, как в открытых любимых книгах.
Той ночью Элейн напомнила о теме, все больше и больше захватывающей меня.
Оазисы тепла, дальние миры, достижимые только силой воображения.
Вода, воздух, земля, теряющие ресурс бытия. Все более редкие растения, насекомые, животные. Мир людей погрязал в пустоте. Человечеству моему не дано вырваться к звездам. Каждый из нас знал это. Откуда шло знание? Может быть, от Держателей... Никто в настоящем и обозримом прошлом и не пытался прорваться за пределы нашей воздушной сферы ни практически, ни в стремлении.
Замкнутый мир, брошенное яйцо, - вот что такое наша планета. Зародышу живого вещества в яйце предстояло съесть самоё себя и закончить на том несвершившуюся историю. Некому сломать скорлупу снаружи. А внутри не находилось ни желания, ни сил. Час приближался, но о нем никто не думал.
Природа и население миров отдаленных, недостижимых, - они манили меня мечтой светлой и неутихающей. Мечта позволяла жить мне и Элейн в средоточии жестоких ритуалов, безобразных обычаев, бестолковых традиций, за многие сотни лет вошедших в кровь и сознание. Без них не мыслились ни рождение, ни любые события, ни сама смерть. Они фиксировали вехи индивидуальной жизни, устраивая ее так, что ничего нельзя было изменить. А если нельзя, кто же будет пробовать?
Для людей, не имеющих внутреннего стержня, ритуалы выражали тайную веру в вечность жизни, безосновательную и неосознанную надежду на бессмертие. На деле мы, - пленники собственных устоев, глупых и никчемных. Они - сильнее нас, они творцы всех и всего.
Не знаю, когда общение людей лишилось выраженных чувств. Во многом потому, что слова заменили действиями-символами, и многие слова забылись. Неназванное не существует!
Алый и зеленый, - цвета радости и покоя... Как редко можно увидеть их на куполах домов, в одежде людей. Они, - цвета расположения и приглашения. Город почти всегда пропитан синим, - символом самоуглубленности когда-то, а теперь: крайней занятости, нежелания встреч и визитов.
Когда тебе хотят сообщить о горе или несчастье, приносят желтые цветы. Знак потери, - желтая орхидея. Ее преподнесли лорду Кавендишу, когда молния сожгла северное крыло лаборатории. Желтая лилия - знак тяжелой болезни близкого человека. Элейн, еще на знавшую о смерти отца, укололи шипом желтой розы. Нет ничего страшнее видения рядом желтой розы; она несет безысходное и бездонное горе. Люди знают, кому их приносить...
Алых цветов не приносят никому давно. Людям не хочется быть вестниками радости и счастья. Иначе Ноэля с Элейн завалили бы красными цветами, когда был жив ее отец.
- Почему никто из гениев прошлого не сочинил и не преподнес сопланетникам стройной системы мироздания, в центре которой находилось бы Нечто извечное и преисполненное всемогущей доброты? Или Некто? - спросил я лорда Кавендиша.
Тот посмотрел на меня долгим сочувствующим взглядом, в котором я усмотрел что-то скрытое. И промолчал.
Элейн спросила:
- Что это могло бы нам принести?
Я отвечал:
- Тогда мир людей обрел бы смысл и устойчивость. И не нужны бы стали искусственные обряды и привычки.
Кавендиш печально улыбнулся. Определенно, в нем жила большая тайна.
В последнее время я думаю: если такое возможно в моей голове, то почему оно не имеет права воплотиться в реальности? Ведь мир за скорлупой бесконечен и так сложен, что в нем не могут царить хаос и случайность. Наши привычки ведут нас к энтропии, но не они же творцы всего мира?! Легче поверить, что моя планета - исключение, предназначенное для тех существ, которые не способны воспринять запредельную разумность и потому погружены в темнеющий омут равнодушия, в холодеющий океан себялюбия.
Как быстро летели наши с Элейн дни! Радость жизни и труда переполняли нас так, как никого на земле. У всех других по-другому. Молчаливая, скромная, терпеливая мудрость ее отца поддерживала нас.
Ведь мы были чужими нашему родному дому. Он отвергал исключительность, исключал непохожесть, не любил и осуждал, не понимал и отторгал. Но нам и не нужны были их симпатии или любовь, мы не замечали их нескрываемого неприятия и тайной зависти.
Ни у меня, ни у Элейн не было друзей. Нам было достаточно друг друга, и у нас был доктор Кавендиш.
Когда она занималась полетами, я погружался в творчество. Необъяснимо почему, но люди воспринимали продукты моего труда с восторгом. Впрочем, кое-что можно объяснить. Менее чем за пятьдесят лет исчезли такие профессии, как эколог, лесовод, философ, многие другие. Оранжерейщик рядом с лесоводом, - как подкупольный кустик рядом с натуральным деревом.
Кавендиш понимал ситуацию и как-то сказал:
- Элейн! Ноэль - единственный на планете свободный мыслитель, пишущий на собственные темы. Возможно, последний. Мы с тобой просто обязаны беречь его.
- Конечно, отец! - Весело рассмеялась Элейн, - Я только и занимаюсь тем, что приношу ему вдохновение с небес.
До достижения возраста рабочей готовности люди еще могли делать кое-что сверх программы обучения и профессиональной подготовки. Для них еще практиковали некоторые массовые зрелища и развлечения. В основном они проводились в Хранилище Ламп и не давали ничего ни уму, ни сердцу.
После наступления зрелости люди замыкались на дом и работу, стараясь по возможности совмещать их. Дальше охранной зоны города не выходил никто. Кроме меня с Элейн.
Мы с ней всегда знали, где находится другой. И не назначали встреч. Когда одному из нас становилось очень плохо, он посылал зов, и другой стремился навстречу.
Мы любили берег моря, пока оно было живым, и лабораторию Кавендиша. Еще у нас имелся свой маленький купол на окраине города. Больше нам ничего не было надо.
Однажды она спешила ко мне так, что посадила самолет прямо на площади, на которую выходила окнами лаборатория Кавендиша. Я видел, как разбегались люди, устремлялись в проулки немногочисленные машины. Видел ее тоненькую фигурку в компенсирующем скафандре, бегущую от самолета к зданию лаборатории. Теоретически самолет посадить в городе невозможно. Она сделала посадку. И взлетела с площади, хотя взлет был невозможен двукратно. Не было пилота лучше Элейн.
И не было ученого образованнее и талантливее ее отца. До появления в их жизни меня они жили единым существом. Нас стало трое. И двое: я и она. Кавендиш последние годы занимался чем-то таким, что увлекло его без остатка. Он отошел от прежних забот. Потомок Благородных мог себе такое позволить.
Ноэль догадывался.
Прежняя большая лаборатория стала местом бесед, встреч, зрелищ.
Чему способствовало то, что она смыкалась одной стеной с Храмом Держателей, с Хранилищем Желтых Ламп.
Крутые железные лестницы, соединяющие этажи, приводили в открытые галереи, через стекла которых виден город. Здесь Ноэль встречался с Кавендишем. Здесь он однажды рассказал лорду о своей идее, к которой пришел, изучая одну древнюю книгу.
Живший несколько тысяч лет назад ученый сообщал Ноэлю выцветшими буквами на пропитанной консервантом настоящей бумаге, что их Солнце - одинокая звезда. Редкие звезды на небосклоне планеты и не звезды вовсе, а скопления звезд, галактики. В галактиках множество миров, освещаемых днем и ночью огнем бесчисленных светил. Там кипит жизнь, господствуют любовь и теплая открытость. В незапамятные времена наше Солнце оторвалось от родной галактики и оказалось заброшено в безжизненный участок пространства.
Оперевшись на эту то ли гипотезу, то ли действительный факт, Ноэль создал сюжет, в котором ученый по имени Шейлок изобрел способ рождения галактики. Для запуска процесса и вывода галактики в околопланетный вакуум Шейлоку потребовалась энергия всего Солнца. Краткий период тьмы в повести Ноэля сменился началом рассвета, устремленного в бесконечность.
Кавендиш заинтересовался идеей, Ноэль принес ему древнюю книгу. Через месяц лорд объявил Ноэлю: подход Шейлока в принципе верен, но неосуществим, - энергии гаснущего Солнца не хватит. Если бы еще одну звезду поближе...
Ноэль вспомнил предсказание о появлении Второго Светила накануне гибели их мира, и увидел в глазах Кавендиша созвучную мысль.
С того дня лорд выходил из своего рабочего кабинета только изредка, для встреч с Элейн и Ноэлем. Он готовился к появлению Второго Светила.
Жизнь Элейн и Ноэля в те месяцы напоминала непрерывный полет на высшем пилотаже. В сухом, холодном, практичном мире они жили и свободно и связано. Свободно от людских ритуалов, от их насильной прикованности и неверности друг другу. Связано между собой, с лордом-доктором Кавендишем.
Они не могли долго смотреть в глаза друг другу. Мера их счастья превышала меру их способности воспринять его. И старались почаще разлучаться, чтобы почаще испытывать радость встреч. Они искали свиданий и ради них расставались почти ежедневно. В мире неверия и измен они хранили веру и преданность.
Неудачный опыт Кавендиша оборвал его жизнь. Держатели были рядом и наверняка застали момент его ухода. Впрочем, Держатели успевали всегда. На рабочем месте лорда Ноэль не нашел ничего... Все, над чем тот работал, исчезло.
С того дня Элейн забыла о пределах безопасности.
Он понял: она не хотела жить и не хотела уходить из жизни. Она оставалась только ради него, Ноэля, чтобы не причинить ему той боли, которую она получила в результате гибели отца. А нежелание жить без отца тянуло ее к безрассудности в небе.
Они никогда не говорили вслух об этом, понимая, что знают о себе все, не желая доставлять другому и малейшее огорчение.
Так не могло продолжаться долго, но они ничего не могли изменить.
Ведь они являлись частичкой костеневшего общего организма.
Чтобы растопить лед, кристаллизующийся в сердце Элейн, недоставало энергии Солнца, не хватало раскрепощенности чувственному мышлению Ноэля.
Их мир был полупризрачен, в нем не хватало жизненности и целеустремленности ко всеобщему Началу.
Требовалось Второе Светило и человек, могущий использовать его для возрождения. Приход Светила ожидался с неизбежностью. Но человек, готовый к его приходу, ушел, не дождавшись.
Желтая Лампа
Синяя земля, розовое непрозрачное небо, - позади. Желтая пустота
впереди.
Укол желтой розы разделил мою жизнь на две неравные части. Не могло быть и не будет потери страшнее, горя сокрушительнее, ночей и дней сумрачнее и болезненнее, чем приготовленных мне.
Все уже было решено, все было сделано за те несколько часов, что я бежал сюда, в лабораторию Кавендиша, за западной стеной которой Хранилище Желтых Ламп.
Укол желтой розы вернул мне способность сознавать. Вспомнив, зачем и почему я здесь, я ужаснулся предстоящему. Непереносимая ненависть охватила меня и я бросился вперед. Нельзя было допустить того, что могло произойти. Мир жестоких ритуалов готовил себе пиршество из Элейн.
Открылась дверь наверх, передо мной молча склонилась желтая тень Держателя. Я только отметил ее краем глаза и не отреагировал. Они успевали всегда и везде по своим мрачным делам. Но кроме Держателей, делать их было некому. Не Держатели виновны в том, что произошло и в том, что будет.
Перепрыгивая через три ступеньки, я взлетел на верхний этаж лаборатории, на галерею, где так часто бывали все мы, когда втроем, когда порознь: ученый лорд Кавендиш, пилот леди Элейн, планетоописатель Ноэль.
Ушли по одному двое из троих. Остался я один. Из этой галереи, открывающей вид на бесчеловечное поселение людей, вел отдельный ход в Храм Держателей, сделанный самим Кавендишем.
Лишь теперь я понимаю: Держатели знали, каким путем я пойду в Хранилище, и приготовили мне дорогу. Они знали, как я себя поведу, но не стали ничего менять. Они рассчитывали на перемены внутри меня...
Через заранее распахнутые двери по узкому проходу я быстрым широким шагом устремился в Желтый Зал Хранилища. Полы пальто и концы шарфа цеплялись за что-то острое на стенах, я оставлял черные и белые метки на своем пути.
На скамейках перед Нишей сидели люди. Их было не более ста. Взрослые женщины и мужчины в одеяниях Благородных и Пилотов; люди, знавшие Элейн и ее отца, близкие к ним по общественному разделению. Я не узнавал никого.
Самой многочисленной была группа несовершеннолетних поклонников Элейн и ее пилотского таланта. Они оживленно перешептывались, пересмеивались, грызли орехи, выращенные в дорогих домашних садах, бросали скорлупу под желтые скамейки обзорной площадки.
Справа от Ниши Держатели установили большой портрет Элейн. Она стояла у самолета и смотрела на меня моими глазами, печально и ожидающе. В руке - красная роза, снимок сделан при жизни лорда Кавендиша. Очень похожая на свою мать, ушедшую в Желтую Лампу в чуть более старшем возрасте. Мать ее была всегда энергична, импульсивна, никогда не оставляла себя без занятия. Такая же маленькая, тоненькая и неповторимо красивая как и Элейн, ее мать занималась оформлением работ Кавендиша. И любила легкие цветные платья. Элейн тоже носила только такие, с большими яркими цветами и листьями. Или золотистый скафандр Пилота, подчеркивающий ее красоту оригинальным образом. Солнечный отсвет от изгибов скафандра и сияние ее медно-золотых волос придавали лицу Элейн неземную прелесть.
Глядя сейчас на нее, такую отличную от всех, я понял, что она не из этого мира. Как и лорд Кавендиш, так не похожий на нее и мать внешне. Кавендиш предпочитал строгие официальные костюмы, выражая тем приверженность традициям рода. Отделяя себя ими от общепринятых норм. Что еще он мог себе позволить, чтобы сохранить внутреннюю свободу и раскованность? Крупная фигура, крупное лицо; глаза его не скрывали осознания интеллектуального превосходства. Он всегда смотрел на всех сверху и с нескрываемой усмешкой. На всех, кроме Элейн и Ноэля.
Вот-вот на экране Ниши появится увеличенное изображение Лампы, начнется обряд-ритуал прощания.
Мне надо было туда, где стоит Желтая Лампа перед проектором, но я услышал позади смех и обернулся. Косые дикие взгляды; равнодушный интерес ко мне; насмешки над моей странной изорванной одеждой; замечания о деталях портрета Элейн... Они и не думали скрывать желания развлечься вблизи от чужого несчастья.
Сделав несколько медленных шагов, я остановился перед ними. Они не могли не узнать меня, но не изменили своего поведения.
Слов у меня не было, откуда им взяться! В сердце, голове, в горле кипели горе и ненависть. Не желая и не в силах сдержаться, я схватил руками двух ближайших восемнадцатилетних недочеловеков, поднял их над головой и, размахнувшись, бросил в смеющуюся нечеловеческую массу. С остальными я расправлялся несдерживаемыми ударами рук и ног, не слыша их криков и стонов.
Первый и последний раз моя ненависть к человекообразным существам выплеснулась в таком зверином выражении. Подобное вызывает подобное.
Раненых и избитых унесли, остальные покинули Желтый Зал сами, в испуганной спешке. Я остался один. Так и должно быть! Но я потерял минуты. У Держателей свой отсчет времени, не связанный со страстями людей. Осветилась Ниша, показав объемное изображение Лампы, добавившее чуждой желтизны к портрету Элейн.
Появление Лампы рассеяло гнев и ненависть, им уже не было места в моем окровавленном сердце.
Каждому из нас было легче потерять себя, чем другого. Я не мог поверить в происшедшее, я ждал встречи с Элейн. Логика оставила меня.
Логика вторична, человек в первую очередь - чувства и эмоции. Древние были мудры и понимали это. Установленные ими ритуалы имели большой смысл, но последующие угасающие поколения не сохранили от этого смысла ничего. Осталась только действенная зрелищная оболочка. Почему Держатели не отменили или не заменили их? Если кто и мог такое сделать, то только они.
Мудрость древних обманула сама себя. Они многое предугадали, в том числе появление Второго Светила и гибель их мира. И они же сделали так, что Второе Светило осветит безлюдный мир.
Замкнутые жилые купола, объединенные в немногочисленные города, появились около пятисот лет назад. Желтые Лампы - одно из наиболее старейших изобретений. Они были всегда, они сопровождают все поколения. Слово "всегда" говорит только о том, что забыты истоки. А если забыто начало, то потеряна и цель. Я не знаю, я не понимаю...
Кавендиш говорил мне о том же. Но он не решил проблемы своей жизни. Не успел. Или успел, но увидел такое, что не решился открыть никому. Мне уже не узнать.
Разве только научиться читать его Лампу. А он даже не знает, где она находится. Они с Элейн никогда не заходили туда. Кавендиш оставался для нас живым, хотя и потерянным. Элейн видела Кавендиша в Ноэле через свои глаза на лице Ноэля.
Ее последние страдания были много мучительнее, чем мои сегодняшние. Она понимала, что означает для него остаться одному, без нее.
Открылась дверь слева от Ниши, я посмотрел на Элейн у самолета и вошел. Меня ждала Желтая Лампа Элейн.
Лампа - величайшее изделие древних. Держатели, - в первую очередь Хранители Ламп. Они же, - хранители обрядов и традиций. Они же выполняют какие-то другие функции, позабытые, неизвестные людям.
Лампа - округлый прозрачный сосуд желтого цвета на золотом треножнике. На пояске, прикрывающем внутренности треножника, - имя человека и непонятные знаки, наносимые Держателями. Венчает Лампу золотой колпачок с иглой, оканчивающейся серебристым шаром. Внутри Лампы, где хранится прах человека, сохраняется постоянная температура, она непрерывно освещается собственным светом.
Источник света и тепла спрятан в треножнике. До последнего времени Держатели использовали сжиженное под давлением органическое топливо. Лаборатория Кавендиша предложила им неисчерпаемые миниатюрные источники энергии. Что-то связанное с концентрацией полей... Стали не нужны смотрители треножников, часть предприятий закрылась.
Обычное движение частичек в Лампе спокойное, плавное, равномерное.
Символ Вечности...
Но стоит прикоснуться к ней рукам близкого человека, как частички ускоряют движение, меняют траектории. Почему такое происходит, никто не знает. И не узнает, - редко кто теперь приходит в Хранилища и касается Ламп.
Когда-то жили люди, способные понимать язык праха и даже вести диалог с человеком, вошедшим в Лампу. От этих людей осталось несколько книг. Их никто не понимает, они никому не нужны. Одна из них хранилась в личном архиве Кавендиша, теперь она у Ноэля.
Десятки лет Хранилища пусты, в коридорах не слышно ничьих шагов, кроме Держателей. Но обычай прощания есть, он живуч. Люди боятся поломать хоть один ритуал, словно это разрушит все общество. Таково самое главное суеверие мира-яйца.
Память об ушедших в Лампы никому не нужна, они никому не интересны. Как животные, люди перестали помнить о смерти. Каждый живет минутой, не думая, что неизбежно окажется вечным гостем Хранилища. И его Лампа встанет в ряд с другими.
А ведь было время родовых, семейных и даже личных Хранилищ.
Лампа матери Элейн стояла на рабочем столе Кавендиша.
Я впервые держу Лампу в руках. Вокруг серые стены, желтоватый свет. Держатель отступает от ритуального столика и сливается со светом. Всех своих близких я потерял в очень раннем детстве. И у меня не возникало потребности придти к ним в Хранилище. Они для меня ушли совсем. Я не сильно отличаюсь от других людей.
...Серые частички...
Как их много!..
Они поднимаются и опускаются, плывут за прозрачным несокрушимым барьером. Какие-то из этих частичек были ее и его голубыми глазами, какие-то, - теплыми родными губами, какие-то, - ее ласковыми руками...
Какие из них?!..
Теперь они все вместе - непрерывно движущаяся горсть пепла. Разве пепел может говорить? Разве внутри Лампы человек? И у него, - у нее! - есть будущее?
Если нет, почему он не ощущает ее мертвой, особенно рядом с Лампой?
Я глажу теплый прозрачный барьер, наблюдая воспаленными глазами за поднявшимся серым вихрем.
Только необратимость потери мучает меня. Мучает так, словно во мне горит всесжигающее пламя. Если бы можно было, я поместил свой пепел теперь же в ее Лампу. Но этого нельзя.
Она была для меня всем миром. А стала тем, до чего не дотронуться, незатухающим серым огоньком в Лампе памяти.
От слов ее осталось эхо, оно звучит во мне, делая страдание непереносимым.
Я не могу удержать Лампу, она стала неимоверно тяжелой. Я не нашел за небьющимся стеклом ни ее лица, ни даже ее глаз. Не услышал ее шепота.
Я ненавижу Лампу. Это Лампа забрала ее и спрятала внутри себя. И Элейн находится там... Нет, неправда, так не бывает.
Один из Держателей мягко и осторожно забирает Лампу из моих рук, другой берет за локоть и ведет за собой. Мы идем куда-то внутрь Хранилища.
Закрытая каста Держателей... Профессия передается от учителя к ученику, чаще всего от отца к сыну. Так говорят. Никто не может сказать, что знает или знал когда-то кого-нибудь из Держателей. И никогда не мог сказать...
Они живут в Хранилищах, выходя из них для свершения обрядов. Их видят только в ритуальных желтых одеждах, с наброшенными на лица капюшонами.
Никто не знает их имен. Мало кто может похвастаться разговором с Держателем.
Их боятся, их не понимают... Непреодолимый страх отделяет людей от Держателей.
Людей?! Людей от... От кого?
Как они узнают о времени и месте гибели или смерти, - неизвестно.
Но они всегда вовремя. Держатели, появившись, не позволяют прикоснуться к телу, удаляют всех, совершают какие-то ритуальные действия. Затем уносят тело в свою машину, - и все. После появляется Желтая Лампа. Лорд Кавендиш знал о них больше. Он сотрудничал с Держателями.
Я стою напротив Держателя в двух шагах. Он отбрасывает капюшон за голову и я останавливаю судорожный вздох. На меня смотрит доброе лицо, юное и прекрасное... Оно не такое, как у людей. Чем не такое? Не знаю... Не могу сказать. Но, - не такое! Возможно потому, что я вижу доброту и сочувствие.
Я ничего не знал о Держателях!
- Меня зовут Локс, Ноэль...
От долгого разговора с Локсом осталось немного. Забытое вспоминается отдельными эпизодами и фразами. Через какое-то время память возродит всю встречу. А пока...
- Ноэль, я не мужчина. И не женщина. Я - Держатель. Один из них.
Какой-то знак поблескивает на гладком высоком лбу. Символ звезды? Шесть острых лучей...
- Ты первый, кого мы пригласили за прошедшие сто лет. Кроме лорда Кавендиша. Мы ждали тебя и Элейн, но получилось не так. Ведь мы почти как люди, можем не все...
...Почти как... Люди и Держатели... Вот как получается. Я смотрю в его синие глаза и вижу в них понимание, которого не находил у людей. Мне становится легче.
- Ты можешь поговорить с Кавендишем, Ноэль... И с ней. Если захочешь, если будешь готов. Они не ушли. Никто не уходит. Для того мы рядом с вами...
Надежда вспыхивает во мне, я впиваясь взглядом в синие глаза Держателя и вижу в них мерцающие искры. Кусочки неба, окружавшего планету в забытые времена...
- Ты нужен нам, Ноэль. Нам и людям. Пока они еще люди.
Он касается рукой звезды на лбу.
- Созданный тобою мир Шейлока... Мы с Кавендишем закончили подготовку. Время прихода Второго Светила совсем близко. Но есть маленькая тонкость, - без участия автора никакая идея в нашем мире не воплощается. Если ты поймешь нас, у людей появится своя галактика, мир возродится, а с ним возродятся и все ушедшие...
...Возродятся все ушедшие...
Так он сказал.
Признание автора незаконченного рассказа.
То, что прочитал читатель на предыдущих страницах, имело место в реальности. Автор изменил в ней совсем немного, дал имена ему и ей: Ноэль и Элейн. Но произошло все именно так, в тех самых условиях.
В сентябре прошлого года мне приснился сон. Кажется, так говорят о сновидениях: приснился сон. Сон остается и еще долго останется одной из самых великих загадок человека.
Деревянный домик-дача на окраине леса. Вдали от бетона, металлоарматуры, промышленно-городской грязи в воздухе не земле. Нет ничего отгораживающего от влияния того, чему множество названий. Определим его всем знакомым нейтральным понятием Космос.
Осенний сон с двадцать второго на двадцать третье сентября, с часу до трех ноль-ноль. Сон как вспышка, в живых красках, в истинных эмоциях, в неопровержимой достоверности деталей и переживаний. В прежней жизни ничего соответствующего не найти.
Сон потряс меня. Как только он закончился, я немедленно проснулся, взялся за ручку и бумагу, и в течение часа торопливо записывал все, чтобы не потерять и мелочи из увиденного и испытанного.
Изощренный психотерапевт после нескольких бесед наверняка обнаружит внутренние причины-поводы для сновидения. В свое время Зигмунд Фрейд свел сновидения к вытесненным эротическим патологиям. И здесь, как видите, дело без женщины не обошлось.
Прежде чем переработать записанное ночью в предлагаемую форму, я много думал над сонмом вопросов. И пришел к твердому выводу: материал сна действительно хранился во мне, и под воздействием каких-то событий либо переживаний всплыл на уровень осознания. Видимо, существует память более глубокая, чем связанная с деятельностью мозга, рождающегося и умирающего вместе с нами.
Вряд ли стоит здесь говорить о вечности души, о ее переселении, о блужданиях в лабиринтах бездны. Область этого знания - поле зыбкое и неопределенное.
Бьет час, приходит минута, - и в жизни каждого случается нечто потрясающее и сердце и разум.
Искренность и глубина пережитого. Ночные слезы, связанные с той фантастической жизнью, прожитой всего за два ночных часа жизни этой... Реальность сна оказалась более действенна и близка мне, чем достоверность многих лет яви.
Ноэль - это я, в том нет сомнения. Когда и где я был Ноэлем, что произошло с ним-мною после встречи с Держателем?
Отождествление, бесспорное и мучительное, требует продолжения...
Не может Лампа гореть вечно, не выпустив живущего в ней! Главный теперь для меня вопрос - кто Элейн? Кто? - это в том смысле, существует ли она в моем сегодняшнем многомиллиардном мире, и под каким именем?
Или Лампа выпустит ее в ином моем существовании, в неизвестном будущем?
Искать? Ждать? Забыть?
Выбор из трех вариантов зависит и от характера, и от понимания себя и мира. Мы тонем в хаосе времен, захлебываясь горькой или сладкой водой сегодняшней суеты, забывая пережитое. Тоска по Элейн, возродившаяся той ночью, не покидает меня.
Слепящие круги Вечности на темных зеркалах человеческих судеб! Все повторяется: и находки и потери. Стоит ли искать, если знаешь, что потеряешь?
Может быть, люди Земли, считающие себя живыми, - пылинки чьего-то праха внутри Космической Лампы. А Солнце - источник тепла и света, спрятанный в невидимом нами вселенском треножнике...
Вечность... Однажды произнесенное слово, от которого осталось только эхо, много раз отражаемое, повторяющее одно и то же...
Единственное имя, услышанное мною во сне, было Кавендиш... Намечается параллель с нашим временем. В восемнадцатом веке жил знаменитый английский ученый Генри Кавендиш. Множество открытий в физике и химии. Во второй половине девятнадцатого века в Кембриджском университете открыта лаборатория, названная его именем. Известная Кавендишская лаборатория.
Скорее всего, это совпадение. Хотя и многозначительное.
Думаю, я хотел бы жить так, как жил Ноэль. Как жил Ноэлем...
Ярко и страстно, радостно и горько, чисто и неспокойно. Потому рассказ ведется то от первого, то от третьего лица.
Настоящее еще никто не определил точно и емко. Для меня оно, - скользящий нуль времени, движущаяся точка отсчета. Призрак истинной реальности.
А некоторые сны, - точки опоры, вехи ориентации. Не все, а те, что раньше называли вещими.
В том угасающем мире я нашел красоту. В близких людях, в себе... Ощутил надежду после крушения. В Держателях... Кто они? Красота, - сила не кричащая. Она - в спокойном молчании, когда рядом. И в неизбывной тоске, когда отступает за горизонт.
Где-то плачет Элейн. Ей снится Ноэль.
Сон-воспоминание... Только вот о прошлом или будущем? Очень важный вопрос. Если о будущем - ждать! Мир тот очень непохож на наш. Но он, - наша Земля! Не элементы сходства говорят о том, а внутреннее убеждение. Жизнь человеческая состоит из разорванной на отрезки бесконечной ленты. Соединить бы отрезки и найти среди них лучший! Теперь, как вы понимаете, для меня главное - сориентироваться. И отыскать вселенские координаты осеннего желтого сна. Сна-воспоминания о том месте-времени, где Элейн и Ноэль рядом, где мы вместе.
Думаю, ей не понравится моя сегодняшняя жизнь. Потому Лампа продолжает держать ее. Надо что-то менять...
1
Автор
suncity-vrn
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
26
Размер файла
128 Кб
Теги
эхо, друг, долго
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа