close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Антиутопия как метажанр в прозе Виктора Пелевина

код для вставкиСкачать
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Виктор Пелевин – один из наиболее популярных современных российских писателей. Он
принадлежит к числу немногих представителей литературного мейнстрима, сумевших покорить
и интеллектуального, и массового читателя. Его произведения издаются миллионными тиражами.
По мнению критиков, «книги Пелевина – настоящая энциклопедия интеллектуальной и духовной
жизни России конца ХХ – начала ХХI века»1. Его творчество представляет собой целостный
феномен, характеризующийся внутренним единством. Все его произведения (эссе, рассказы,
повести, романы) тесно связаны друг с другом, взаимно отражают и дополняют друг друга. Одним
из важнейших структурообразующих и смыслопорождающих начал, придающих целостность
художественной системе Пелевина, является (анти)утопичность. Мы рассматриваем ее как
метажанровую (то есть наджанровую, сверхжанровую) константу его прозы. В этом отношении
его творчество органично вписывается в жанрово-стилевые искания современной российской
литературы.
Актуальность нашего исследования обусловлена, во-первых, активным развитием
антиутопии на рубеже ХХ – ХХI веков и необходимостью глубокого изучения этого явления на
материале творчества ярких представителей новейшей российской литературы; во-вторых,
необходимостью
разработки
востребованного
современным
литературоведением
понятия
«метажанр».
Степень научной разработанности проблемы. Проза Пелевина не раз являлась объектом
изучения в диссертационных исследованиях,
научно-критических статьях, монографиях. Как
правило, в них уделяется внимание отдельным
рассматриваются
в
различных
аспектах:
в
произведениям В. Пелевина, которые
плане
жанровой
типологии
антиутопии2,
взаимодействия эпических жанров3, реализма и постмодернизма4. На сегодняшний день
единственной
работой,
в
которой
предпринята
попытка
проанализировать
в
аспекте
антиутопической традиции не отдельные произведения, а прозу В. Пелевина в целом, является
диссертационное исследование М.А. Камратовой «Антиутопическая и утопическая тенденции в
Гурин С. Пелевин между буддизмом и христианством // URL: http://pelevin.nov.ru/stati/o-gurin/1.html, 21.03.2018.
См., в частности: Бесчетникова С.В. Русская литературная антиутопия пределы ХХ – ХХI веков: динамика развития,
векторы модификаций, типология: Автореферат дис. … доктора филол. наук: 10.01.02. – Киев, 2008. 49 с.;
Воробьева А.Н. Русская антиутопия XX – начала XXI веков в контексте мировой антиутопии: Дис. … докт. филол.
наук: 10.01.01; Пальчик Ю. В. Взаимодействие эпических жанров в прозе Виктора Пелевина: Дис. ... кандидата
филологических наук: 10.01.01. – Самара, 2003. 181 с. – Самара, 2009. 528 с.
3
Пальчик Ю.В. Взаимодействие эпических жанров в прозе Виктора Пелевина: Дис. ... кандидата филологических
наук: 10.01.01. – Самара, 2003. 181 с. – Самара, 2009. 528 с.
4
Насрутдинова Л.Х. «Новый реализм» в русской прозе 1980 – 90-х годов: Концепция человека и мира: Автореф. дис.
... кандидата филологических наук: 10.01.01 / Л.Х. Насрутдинова. – Казань, 1999. 23 с.
1
2
3
современной русской литературе (на материале творчества Виктора Пелевина, Бориса Акунина)»5.
Однако сходная с нашей научная проблематика этого исследования не исключает различий в
подходах к изучению прозы писателя. Цель работы М.А. Камратовой – сопоставительная
характеристика прозы двух авторов, мы же стремимся представить творчество Пелевина как
целостную систему, проследить его эволюцию. Соответственно,
в нашей работе круг
анализируемых произведений более широкий. М. А. Камратова стремится включить творчество
писателя в общий антиутопический контекст, в то время как мы выявляем способы и формы
трансформации антиутопического метажанра в
произведений Пелевина: в диссертации
его прозе. Расходятся и наши оценки ряда
М. А. Камратовой
«Затворник и Шестипалый»,
«S.N.U.F.F.», «Любовь к трем цукербринам» анализируются в аспекте утопической традиции, мы
же выявляем в них черты антиутопии.
Среди научно-критических исследований, посвященных творчеству Пелевина, для нас
особенно значимы
монографии
Т.Н. Марковой «Современная проза: конструкция и смысл
(В. Маканин, Л. Петрушевская, В. Пелевин)» (М., 2003) и О.В. Богдановой, С.А. Кибальника и
Л. В. Сафроновой «Литературные стратегии В. Пелевина» (СПб., 2008), на которые мы будем
ориентироваться в дальнейшем.
Научная новизна нашей диссертационной работы заключается прежде всего в том, что в
ней впервые проза Пелевина 1990 – 2010-х годов анализируется как целостная художественная
система, основу которой составляет (анти)утопия как метажанр.
Объектом изучения в диссертации являются разножанровые произведения В. Пелевина
1990 – 2010-х годов (эссе, рассказы, повести, романы), в которых наиболее ярко и разнообразно
выражено (анти)утопическое начало. Этот литературный материал разделен на три группы,
соответствующие трем этапам творчества писателя.
Предметом исследования являются формы проявления (анти)утопического метажанра в
творчестве В. Пелевина.
Материал анализа: «Зомбификация» (1990), «Затворник и Шестипалый» (1991), «Девятый
сон Веры Павловны» (1991), «Омон Ра» (1992), «Желтая стрела» (1993), «Generation “П”» (1999),
«Священная книга оборотня» (2004), «Empire V» (2006), «Ананасная вода для прекрасной дамы»
(2010), «S.N.U.F.F.» (2011), «t» (2011), «Бэтман Аполло» (2013), «Любовь к трем цукербринам»
(2014).
В виде контекста к анализу также привлекаются повесть «Проблемы верволка в средней
полосе» (1991), эссе «Икстлан – Петушки» (1993), романы «Чапаев и Пустота» (1996), «ДПП
(НН)» (2003), «iPhuck 10» (2017).
Камратова М. А. Антиутопическая и утопическая тенденции в современной русской литературе (на материале
творчества В. Пелевина и Б. Акунина). Дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. – Барнаул, 2016. 238 с.
5
4
Цель исследования - анализ прозы В. Пелевина как целостной художественной системы в
аспекте изучения (анти)утопии как метажанра.
Поставленная цель определила следующие задачи:
1.
Выделить основные составляющие антиутопического метажанра.
2.
Выявить:
• формы проявления (анти)утопического метажанра на разных этапах творчества
Пелевина;
• соотношение утопии и антиутопии в художественной структуре его произведений;
• способность (анти)утопического метажанра к взаимодействию с другими жанрами в
произведениях писателя;
• диалогические связи его прозы с русскими и зарубежными литературными и
кинематографическими (анти)утопиями разных лет.
3. В аспекте изучения особенностей функционирования (анти)утопического метажанра в
прозе Пелевина прояснить:
• своеобразие художественного метода писателя;
• соотношение в его прозе постмодернистских и буддийских интенций;
• связь его творчества с массовой культурой.
Теоретической основой
нашей работы, определяющей ее понятийный аппарат, стали
научные труды исследователей, рассматривавших понятие метажанра (Н. Л. Лейдермана,
Р. Е. Спивак, Е. Я. Бурлиной, Ю. С. Подлубновой и др.), различные аспекты утопии и антиутопии
(Н. В. Ковтун, Г. Морсона, В. А. Чаликовой, Е. Шацкого, Б. А. Ланина, И. Д. Лукашенка и др.),
посвященные
анализу
феномена
русского
постмодернизма
(И. С. Скоропановой,
Н. Л. Лейдермана, М. Н. Липовецкого, М. Н. Эпштейна и др.).
Методы исследования. В связи с поставленными задачами основными методами анализа
являются:
историко-литературный, историко-типологический, сравнительно-типологический,
структурно-семантический, интертекстуальный.
На защиту выносятся следующие положения:
•
(Анти)утопичность
является
концептуальной
основой
творчества
Пелевина,
организующим началом, придающим единство его художественному миру, и проявляет себя на
уровне проблематики,
художественной структуры (в особенностях сюжета, композиции,
конфликта, системы образов, сквозных мотивов, организации художественного времени и
пространства), на лексическом уровне.
•
Специфика
функционирования
в
метажанра определяется:
5
творчестве
Пелевина
(анти)утопического
1) своеобразием художественного метода писателя, представляющего собой сложное (часто
неустойчивое)
взаимодействие
постмодернистских
и
реалистических
принципов
миромоделирования;
2) влиянием буддийской философии, что сказывается в размывании границы между
реальным и иллюзорным, миром сознания и объективным миром, а также в ряде концептуально
важных сквозных мотивов (Пустоты, Пути, Радужного потока);
3) пограничным положением его прозы между «высокой» и «массовой» литературой.
•
Авторская позиция выражается через дихотомию серьезного и несерьезного
(игрового), объективного и симулятивного. Основной «инструмент», который использует Пелевин
на всем протяжении творчества, – стереотип, с помощью которого по закону отрицания отрицания
разоблачается все, что превращается в штамп.
•
(Анти)утопический
метажанр,
являясь
устойчивым
способом
создания
художественного мира в прозе Пелевина, подчиняет себе другие жанровые формы: эссе, рассказа,
очерка, притчи, сказки, повести, романа воспитания, философского романа, трактата, а также
такие популярные жанры массовой литературы, как роман о вампирах, любовный роман, детектив.
•
В творчестве Пелевина происходит неуклонное расширение границ и форм
(анти)утопического метажанра. Этому способствует обогащение интертекстуальных связей как с
классическими литературными утопиями и антиутопиями (Кампанеллы, Мора, Чернышевского,
Замятина, Булгакова, Оруэлла, Хаксли, Брэдбери), так и со ставшими знаковыми современными
кинематографическими произведениями («Матрица», «Бегущий по лезвию», «Боевой ангел», «V
значит Вендетта» и др.), а также с созданными на их основе компьютерными играми.
•
эволюции
Развитие
антиутопического метажанра позволяет выделить следующие этапы
прозы Пелевина: 1990-е, 2000-е, 2010-е годы. Основными критериями при этом
являются: изменение объектов пародийно-иронического осмеяния, соотношение диагностических
и прогностических функций антиутопии, характер взаимодействия постмодернистских и
реалистических стратегий.
Теоретическая значимость нашего исследования определяется разработкой проблемы
метажанра по отношению к творчеству отдельного писателя, рассмотрением антиутопии как
метажанра на материале прозы Пелевина.
Практическая значимость диссертации заключается в том, что материал работы может
быть использован при разработке курсов лекций по истории русской литературы ХХ – ХХI веков,
дисциплин по выбору, спецкурсов и спецсеминаров
по актуальным проблемам изучения
современной литературы, по теории и истории жанра антиутопии; на факультативных занятиях в
практике школьного изучения курса литературы, а также при подготовке учебных и методических
пособий по русской литературе рубежа XX – ХХI веков.
6
Апробация работы осуществлялась на заседаниях кафедры русской и зарубежной
литературы
Казанского
(Приволжского)
федерального
университета,
в
докладах
на
конференциях: международных – «Проблемы современной драматургии и театра» (Казань –
Гиссен,
2013),
Международный
молодежный
научно-образовательный
фестиваль
им.
Л. Н. Толстого (Казань, 2014), «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. XVII
Кирилло-Мефодиевские чтения» (Москва, 2016); всероссийских – «Аксеновские чтения» (Казань,
2013), XII Всероссийская научно-практическая конференция «Литературоведение и эстетика в
XXI веке» (Казань, 2015), «Фантастика «научная» и «ненаучная» (Казань, 2017). Основные
положения диссертации нашли отражение в 15 публикациях, три из которых опубликованы в
изданиях, включенных в реестр ВАК Минобрнауки РФ, две – в базу данных Scopus (опубликованы
на английском языке).
Структура и объем диссертации. Диссертационное исследование состоит из введения,
трех глав, заключения и списка литературы, насчитывающего 261 источник. Общий объем
диссертационной работы составляет 178 страниц.
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Во Введении обосновывается актуальность и научная новизна темы диссертации,
характеризуется степень изученности вопроса, определяются цель и задачи работы, намечаются
основные положения теоретической и практической значимости работы, методология и
теоретическая основа исследования, а также формулируются положения, выносимые на защиту.
Помимо традиционных структурных элементов введение включает в себя раздел, в котором
дается обоснование теоретико-методологической базы исследования.
При определении понятия «метажанр» мы учитываем работы: Н.Л. Лейдермана «Теория
жанра» (Екатеринбург, 2010), Е.Я. Бурлиной «Культура и жанр: Методологические проблемы
жанрообразования и жанрового синтеза» (Саратов, 1985), Р.С. Спивак «Русская философская
лирика: Проблемы типологии жанров» (Красноярск, 1985), Ю.С. Подлубновой «Метажанры в
русской литературе 1920 – начала 1940-х годов: Коммунистическая агиография и «европейская»
сказка-аллегория» (Екатеринбург, 2006). В понимании наджанровой природы утопии/антиутопии
мы разделяем позицию, сформулированную в докторской диссертации О.А. Павловой «Русская
литературная утопия 1900 – 1920-х гг. в контексте отечественной культуры», в которой утопия и
антиутопия рассматриваются не как различные жанры, а как «два диаметрально противоположных
ценностных отношения к утопическому миру», как поликомпонентное образование, которое
7
создается на основе «инвариантных» жанров, наиболее востребованных в эпоху создания
произведений6.
Определение «метажанр» по отношению к (анти)утопии используется целым рядом
исследователей (Н.В. Ковтун, Е.Ю. Козьмина, О.А. Павлова, А.Н. Воробьева), однако пока
единого мнения по этому вопросу не сформировалось.
Мы полагаем, что антиутопию как
метажанр отличают следующие признаки:
•
представляет собой способ моделирования мира, определенный мирообраз,
реализуемый в пространстве культуры;
•
имеет надродовой характер и способна существовать не только в эпическом, но и в
лирическом, драматическом «обличии»;
•
«проникает»
в
другие
жанры
и
подчиняет
их
своей
концепции
«миромоделирования»;
•
выражая определенный тип сознания, получивший распространение в конкретную
культурно-историческую эпоху, является определенной «формой времени»;
•
способна выходить за рамки литературного процесса и реализовываться в различных
сферах культуры, обыгрывая мифы массового сознания, архетипические модели и образы.
В рамках одной культурно-исторической эпохи названные признаки могут проявляться
как в
форме макрометажанра, когда в творчестве целого ряда писателей
обнаруживаются
«сгустки» (метафора Н.Л. Лейдермана) сходной художественной концепции мира и человека, так
и микрометажанра, то есть в художественном мире отдельных ярких представителей
литературного процесса. Включенность В. Пелевина в интеллектуальный мейнстрим современной
эпохи позволяет рассматривать антиутопию и как макрометажанр, и как микрометажанр. В
диссертации учитываются оба вида бытования антиутопического метажанра.
В первой главе «Игра с советским мифом как форма проявления антиутопического
начала в прозе В. Пелевина 1990-х годов» анализируются произведения, принадлежащие
первому этапу творчества писателя. Выявляется трансформация антиутопической традиции в
конце ХХ века. Крушение советской империи
актуализировало потребность осмысления
последствий тоталитарной травмы. Если традиционно антиутопия была связана с предвидением
опасных для будущего социальных явлений, то в постсоветский период основная функция
антиутопии – осмысление симптомов тоталитаризма – «болезни», которой российское общество
уже переболело, и диагностирование ее последствий в настоящем.
Антиутопическая проза
Пелевина 1990-х отразила присущие литературе этого времени тенденции. Не случайно в ней
столь очевидны интертекстуальные связи с классическими антиутопиями
Е. Замятина,
Павлова О. А. Метаморфозы литературной утопии: теоретический аспект. – Волгоград: Волгоградское научное
издательство, 2004. С. 11.
6
8
Дж. Оруэлла, О. Хаксли. Проблематика
пелевинских произведений этого периода связана с
деконструкцией советского мифа. В них выразилось
то, что исследователь С. Г. Шишкина
определила как черты «антиутопии постмодернистской эпохи – история, замкнутая на самой себе,
реальность, существующая вне общего исторического поля, насыщенная антиутопическими
мотивами разной степени концентрации, что ведет к низвержению всех и всяческих аксиом и
истин»7. Пелевин строит свой мир из «пустых оболочек», используя многократно отработанные
жанровые модели, устойчивые сюжетные ходы, чужие образы и цитаты, вкладывая в них новые,
подчас противоположные изначальному смыслы.
В параграфе 1.1. «Своеобразие антиутопического мира в ранней прозе В. Пелевина»
объектом исследования являются повести «Желтая стрела», «Затворник и Шестипалый» и роман
«Омон Ра». Во всех названных произведениях присутствует характерная для антиутопии
проблематика – человек и тоталитарная система. Пелевина интересует прежде всего феномен
утопического сознания, которое помогло этой системе восторжествовать. В его основе – принцип
тотальной симуляции, который насаждается системой. В анализируемых произведениях
представлены типичные для антиутопии особый замкнутый хронотоп и определенный тип героя,
стремящегося преодолеть как замкнутость времени-пространства, так и замкнутость, присущую
тоталитарному сознанию. Но в качестве «инструмента» художественного разоблачения Пелевин
использует другой – постмодернистский вид симулятивности. При этом писатель не столько
продолжает традиции классической антиутопии, сколько обыгрывает классические модели в
постмодернистском ключе. Особенно показателен в этом плане роман «Омон Ра», в котором
симулятивность мира не имеет альтернативы, побег из него невозможен.
Специфика изображения мира несвободы в антиутопической прозе Пелевина 1990-х
также связана с буддийским пониманием жизни как череды страданий, сансарического круга
перерождений.
Взяв за основу статичное (ритуализированное) время
антиутопии, писатель
переосмысливает его в буддийском ключе. Но и то, и другое подвергается травестии, поскольку
Пелевин играет не только с традициями жанра, но и с определенным набором религиознофилософских представлений.
В параграфе 1.2. «(Анти)утопия в зеркале пародии» анализируется рассказ «Девятый сон
Веры Павловны», в котором объектами пародийного осмеяния одновременно становятся утопия и
антиутопия. Пародийно-игровой диалог с ними задан самим заглавием и далее проявляется в
интерпретации типов героев, в характеристике художественного пространства, в особенностях
сюжетно-композиционной
сопутствующих
структуры,
в
трансформации
библейских
мотивов,
обычно
утопии и антиутопии (веры, рая, катастрофы, Страшного суда, Вселенского
Шишкина С. Г. Истоки и трансформация жанра литературной антиутопии в ХХ веке // URL: http://www.fedydiary.ru/html/052011/13052011-04a.html, 25.01.2018.
7
9
потопа), в характере реминисценций и аллюзий к «Утопии» Т. Мора, романам Чернышевского
«Что делать?» и Достоевского «Преступление и наказание». В рассказе Пелевина карнавальная
стихия размывает границы не только между «верхом» и «низом», сакральным и профанным, но и
между реальностью и текстом. В финале представлена постмодернистская версия Апокалипсиса:
гротескный образ Вселенского потопа в виде потока экскрементов сменяет пародийная
интерпретация Страшного суда (пелевинская Вера Павловна обречена на вечное заключение в
романе Чернышевского «Что делать?»).
В параграфе 1.3. «Псевдокарнавал и прием аттракциона» на материале произведений
Пелевина 1990-х годов рассматриваются два основных признака антиутопии, определяющие
специфику симулятивной реальности. Она предстает то в виде мчащегося к обрыву поезда
(«Желтая стрела»), то птицефабрики («Затворник и Шестипалый»), то постоянно меняющего свой
внешний вид общественного туалета («Девятый сон Веры Павловны»). Карнавальное увенчание
«шутовского короля» интерпретируется Пелевиным в псевдотеологическом ключе: изгоя
Шестипалого принимают за мессию («Затворник и Шестипалый»), в наперсточнике герой видит
патриарха или ангела («Желтая стрела»), уборщица общественного туалета присваивает себе роль
Бога, способного изменять несовершенный мир («Девятый сон Веры Павловны»).
В романе «Омон Ра» все элементы сюжетно-композиционной структуры (от предыстории,
служащей завязкой действия, до его финальной точки) подчинены законам псевдокарнавала и
аттракциона. Мир тоталитарного государства представлен как площадка для бесконечных
экспериментов, а жизнь главного героя – как цепь сменяющих друг друга эксцентричных, почти
цирковых номеров, в которых он принимает участие, порой сам того не сознавая. При этом
трагическая серьезность антиутопии, вызванная сознанием опасности социального зла, сменяется
травестией.
Это происходит и
благодаря тому, что в прозе Пелевина обнаруживает себя
разноприродность симулятивности: она присуща и тоталитарной системе, и постмодернистскому
«миру как тексту», и буддистской концепции жизни как иллюзии.
В параграфе 1.4. «Советский “новояз” как источник идеологических химер»
на
примере эссе «Зомбификация» игра с советским мифом исследуется на лексическом уровне.
Освоение мира в обществе «Homo Soveticus», как и в любом тоталитарном сообществе,
начинается с освоения
особого языка, который и становится одним из средств управления
сознанием человека. В целом ряде антиутопий такой язык получает свое наименование: в романе
Оруэлла «1984» – новояз, в «Заводном апельсине» Берджеса – надсат, у Пелевина – это «внуяз»
(внутренний язык), как его определил исследователь А. Антонов8.
Язык идеологических штампов приобретает в пелевинской прозе некую мистическую
составляющую. Он служит прояснению власти «красной магии» как способа зомбирования
8
Антонов А. Внуяз: Заметки о языке прозы В. Пелевина и А. Кима. // Грани. – 1995. – №177. – С. 125–148.
10
массового и индивидуального сознания людей. В эссе
«Зомбификация» процесс искажения
сознания представлен как результат вуду-практик. В пародийно-ироническом ключе описываются
все стадии так называемой инициации «Homo Soveticus»: пионер, комсомолец, партиец.
Зомбификация начинается со слова, и, поскольку бессмысленное, обесцененное слово не
позволяет освоить мир, за ним отказывает и разум, способность логически мыслить и постигать
суть явлений. Люди превращаются в управляемую толпу. Но в любой антиутопии заложен
элемент саморазрушения. В эссе Пелевина перспектива зомбированного общества представлена
как торжество хаоса.
Во второй главе «Проза В. Пелевина 2000-х годов: между утопией и антиутопией»
рассматриваются изменения, характеризующие второй этап творчества писателя, когда на смену
кризисным девяностым пришла относительная стабилизация политической и общественной
жизни, чему сопутствовал расцвет массовой культуры, диктующей новые правила существования,
регулируемые рынком. Она подчинила своим законам, по-своему адаптировала и жанр
антиутопии. Активное его использование массовой культурой (литературой и кинематографом)
привело к тиражированию все новых и новых «копий». Пелевин, который, по словам критика
Л. Данилкина, принадлежит к числу «писателей, органически не выносивших мелкобуржуазность
в любом ее проявлении»9, в своей прозе нулевых основным объектом пародийно-иронического
осмысления сделал потребительскую идеологию масскульта.
Одновременно в сфере его
критической рефлексии оказываются и постмодернистские технологии. Изменения, которые
происходят в художественном методе Пелевина, можно охарактеризовать с помощью
предложенной М. Эпштейном приставки «прото», которая подчеркивает «радикальный переход от
конечности к начальности как к модусу мышления»10. Писатель использует постмодернистские
приемы для разоблачения как масскульта, так и постмодернизма.
В главе анализируется пять романов Пелевина: «Generation “П”», «Empire V», «Бэтман
Аполло», «Священная книга оборотня» и «t». В них он, подобно другим авторам современных
антиутопий,
общества.
не столько прогнозирует будущее, сколько диагностирует реальные «болезни»
Поскольку благодаря массовой культуре в современное общественное сознание
проникает утопизм, есть основания говорить и о том, что в произведениях Пелевина об обществе
потребления (анти)утопическая составляющая непременно присутствует.
В параграфе 2.1. «Роман
«Generation “П”» как рубежное произведение в
антиутопической прозе Пелевина» обозначаются черты, присущие новому этапу творчества
писателя. В данном параграфе прежде всего выявляются те аспекты романа «Generation “П”»,
которые наиболее значимы для определения последующего развития (анти)утопической прозы
9
Данилкин Л. Клудж // URL: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/1/des11.html, 25.01.2018.
Эпштейн М. Н. Знак пробела. О будущем гуманитарных наук // URL: https://clck.ru/CcQfH, 15.01.2018.
10
11
Пелевина. Это первое его крупное произведение, в котором представлены последствия
превращения людей в
управляемый
механизм посредством
внедрения в их психику
распространяемых массовой культурой и СМИ так называемых чистых знаков без явного
означаемого. Особенности его поэтики определяет рекламный дискурс. Пелевин, используя попартистские и концептуалистские технологии в создании рекламных текстов, одновременно
акцентирует внимание на тех изменениях, которые происходят в обществе эпохи постмодерна:
вытеснение «мира вещей» их симуляцией. Прослеживая этапы карьерного роста главного героя –
представителя нарождающегося в России 1990-х поколения
потребителей брендов, писатель
демонстрирует процесс превращения «реальной реальности» в виртуальную. Вавилен Татарский и
богиня Иштар становятся связующим звеном между манипуляторами и манипулируемым
обществом, пребывающим в состоянии утопических иллюзий. В последующем творчестве
писателя разоблачаемый им арсенал способов воздействия на человеческие умы будет
разрастаться и, соответственно, антиутопическое начало будет проявляться все отчетливее.
В параграфе 2.2. «Формы проявления (анти)утопического сознания в “вампирской
дилогии”» рассматриваются два сюжетно связанных друг с другом романа – «Empire V» и
«Бэтман Аполло». Появление вампиров в творчестве Пелевина – это своеобразная реакция на
феномен массовой культуры. Разоблачая законы ее существования, писатель использует не просто
сюжет о вампирах, а именно его новую, адаптированную масскультом версию, где
этот
мифологический образ становится притягательной глянцевой фигурой, образом-симулякром, не
имеющим никакой культурной основы. Уловив тенденцию «нового вампиризма», Пелевин посвоему интерпретировал известный сюжет. Иронически переосмысливая образ вампира, писатель
превращает его из нечисти в «сверхчеловека», высшее звено эволюционной лестницы. В
пелевинской «дилогии» с ним связано выявление сути массовой культуры, претендующей на
власть над сознанием современного человека. При этом писатель вовлекает в поле игры не только
масскультовские жанры, но и эстетические приемы и философские принципы постмодерна,
пародирует их, используя их же художественный «арсенал».
«Вампирскую дилогию» объединяет история главного героя – москвича Ромы Шторкина.
Знакомство с прошлым героя начинается в главе «Солнечный город». Ее название содержит образцитату, заимствованную из
романа Н. Носова «Незнайка в Солнечном городе», в котором
воссоздана коммунистическая утопия. В свою очередь ее «прообразом» является утопия
Т. Кампанеллы «Город солнца». Эти утопические образы становятся своеобразными ключами к
роману Пелевина «Empire V». Вначале утопические реминисценции дополняют или по контрасту
оттеняют картину мира, в котором жил Рома и который им был утрачен вместе с развалом
Советского Союза, затем они проявляются при описании
«сверхлюдей» – вампиров.
12
открытой героем
империи
Как известно, в утопии обычно воссоздается фантастическая «вторая реальность»,
противопоставленная «первой», действительной. Неким чудесным или случайным образом в этот
мир попадает человек «со стороны». Его знакомят с законами существования «благословенного
места», поражающего воображение пришельца. Аналогичным образом происходит и знакомство
Ромы с империей вампиров. Однако при этом утопический пафос постепенно сменяется
антиутопическим. Причем в сферу авторской критической рефлексии вновь, как и в романе
«Generation “П”», попадает не только масскульт, но и постмодернизм. Здесь Пелевин выявляет
связь между ними. Образ вампира является своеобразной метафорой писателя-постмодерниста.
Как известно, в постмодернизме утрачено представление о творчестве как об индивидуальном
акте, творческий процесс основан на заимствовании, эксплуатации выработанных в культуре
прошлого форм, сюжетов, идей и мотивов. Постмодернисты, подобно вампирам, считывают
информацию с разных источников и используют «чужую кровь» в своих целях.
Основные идеологемы художественного мира «Empire V» – гламур и дискурс –
представлены у Пелевина как понятия, имеющие только внешнюю форму, но не имеющие
никакого реального содержания. Постмодернизм тоже постепенно становится частью красивой
модной жизни, превращается в слово-симулякр. Так
согласно закону отрицания отрицания
вторично обыгрывается постмодернистский тезис о размывании границ между высоким и низким,
элитарным и массовым.
Несмотря на то что гламур и дискурс, казалось бы, призваны создавать представление о
красивой жизни, фактически они порождают в людях презрение к себе. Пелевин подводит
читателя к пониманию роли массовой культуры: она не просто насаждает определенный образ
жизни, но уничтожает человека как мыслящую личность. Так актуализируется характерная для
антиутопии проблематика – обезличивание человека, полное подчинение его сознания власти, но
не государства, а власти массовой культуры. Метафорический мотив «снов наяву», объединяющий
мир людей и мир вампиров,
выражает ее эскапистский
характер и подтверждает связь с
утопическим сознанием. В реальности и люди, и вампиры остаются во тьме.
Во второй части дилогии – романе «Бэтман Аполло» (2013) – действие переносится в 2010е годы, когда дискурс и гламур уже перестают восприниматься людьми всерьез, а следовательно,
утрачивают способность выполнять свою контролирующую функцию. В результате устраивается
новое реалити-шоу под названием «управляемая революция». И если в конце 1990-х («Generation
“П”»)
политический
«спектакль»
транслировался
по
телевидению,
то
теперь
зритель
непосредственно вовлекается в перформанс. Симуляции подвергается абсолютно все: эмоции,
вера, все гуманистические ценности. Главный герой порывает связь не только с вампирской
«реальностью» гламура и дискурса, но и избавляется от «паутины желаний», мешающей достичь
просветления. В конце дилогии Пелевин ведет героя к постижению предельного небытия – не
13
только отрицающего какие-либо качества бытия, но и возможность самого бытия. Подлинно
реальна только нирвана, а все сущее представляет собой иллюзию – майю. Одновременно
трансформируется и характерный для утопии мотив сна, объединяющий первую и вторую части
дилогии. Если в «Empire V» это были сны эскапистских дневных мечтаний, которые являлись
продуктом общества потребления, то теперь с ними связан новый «утопический горизонт»,
свидетельствующий о том, что герой преодолевает иллюзии материального «опредмеченного»
бытия и в буквальном смысле оказывается в «месте, которого нет».
В параграфе 2.3. «Взаимодействие антиутопического и утопического дискурсов в
“Священной книге оборотня”» доказывается, что в этом романе Пелевина критический анализ
действительности сочетается со стремлением что-то противопоставить миру потребления. На этой
основе и возникают диалог утопического и антиутопического дискурсов, активизация буддийских
мотивов. Действие романа происходит в России XXI века. Пелевин рисует вполне узнаваемые
черты современности: экономика, полностью зависящая от нефтяной иглы, бизнес, неотделимый
от воровства, коррумпированная власть, чиновники, которые кормятся откатами и т. п. Роман
написан в форме записок лисы А-Хули (взявшей псевдоним Адель) – единственной, кто способен
критически мыслить и трезво оценивать происходящее. К ней вполне применимо определение,
которое Л. Данилкин дает такому типу героя: «Артист в самом широком смысле этого слова», тот,
с кем связан утопический «проект противостояния пошлости жизни»11. Проницательность,
интуиция и мудрость Адель позволяют ей видеть то, чего не замечают другие, понимать то, что не
способны осознать современники. Как это обычно бывает в классических антиутопиях, записки
главной героини превращаются в роман о любви. Здесь это история взаимоотношений двух
оборотней – лисы и волка Саши Серого (позже превратившегося в черного пса по имени Пиздец).
И если героиня находится вне Системы, то он – генерал-полковник ФСБ – является ее частью. К
нему, по классификации Л. Данилкина, вполне применимо определение «Воин»: он из числа «слуг
государевых», «убежденный коллаборационист». Записки главной героини отражают характерное
для антиутопии пробуждение его сознания, сопровождающееся внутренним конфликтом «я» и
«мы». Однако уже на уровне имен главных героев, а также их «статуса» оборотней заметна
пародийная трансформация
типов Артиста и Воина. Пародийность проявляется и на уровне
сюжета. Вначале он разворачивается по традиционному сценарию антиутопии: герой выпадает из
общего ряда, что закономерно приводит к превращению «функционера режима» в гонимого зверя,
вынужденного скрываться. Но в итоге Серый вновь возвращается в привычный круг, и это не
результат принуждения, а его личный выбор.
С образом Саши Серого в романе связаны сказочные мотивы. Он верит в сказки и свои
отношения с Лисой пытается выстроить по модели «Аленького цветочка», в чем проявляется
11
Данилкин Л. Клудж // URL: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/1/des11.html, 25.01.2018.
14
своеобразная детскость, нередко присущая герою антиутопии12. Однако функция сказочного
дискурса связана в романе не только с любовным сюжетом. С его помощью выявляется алогизм
реальности.
И если любовный сюжет просто не совпал со сказочным, то в развитии так
называемого нефтяного сюжета противоречие «идеального» и реального приобретает абсурдногротескную форму выражения. Пелевин обыгрывает сюжет о Крошечке-Хаврошечке, при этом
традиционная функция сказочного помощника здесь подменяется буквальной реализацией
метафорического выражения «дойная корова».
В этом микросюжете писатель иронически
переосмысливает феномен утопизма, укорененный как в русском национальном сознании, так и в
сознании советского человека, мечтающего «сказку сделать былью».
В романе ему противопоставлен апокалиптический мотив: перевоплощение Саши в пса
Пиздеца является в романе предвестием Апокалипсиса. Однако обсценная лексика и авторская
ирония выводят этот катастрофический мотив из поля серьезного. В финале романа представлена
буквальная реализация булгаковского прогноза о распространении шариковщины. Однако финал
амбивалентен: с одной стороны, это воплощенная антиутопия М. Булгакова, с другой стороны,
здесь обозначается путь в Утопию. Утопический потенциал связан с образом главной героини.
Записки стали для нее не только способом критического осмысления реальности, но и поиском
пути к «конечной цели», которая трактуется в буддийском ключе. Нирвана, то есть прекращение
страданий, воплощается в образе Радужного потока, который открывается героине в финале,
благодаря чему она наконец и становится «сверхоборотнем».
В параграфе 2.4. «Интерпретация утопического мотива Пути
в романе “t”»
рассматривается мотив поиска истины, нравственного (духовного) самосовершенствования. Роман
представляет собой не просто текст в тексте, насыщенный аллюзиями, реминисценциями,
цитатами,
но метатекст. В нем выражено кабалистическое представление о том, что любой
писатель, создавая новых персонажей, берет на себя роль Творца, за что после смерти должен
поплатиться. Наказанием за столь дерзкое поведение в кабалистическом учении становится вечное
заключение души писателя в новых персонажах, которые будут создаваться будущими
поколениями авторов. Так и душа Льва Толстого была обречена скитаться по различным
произведениям, пока не попала на страницы романа «t» в поисках своеобразного символа спасения
– Оптиной пустыни.
Такое положение героя можно назвать своеобразной «антиутопией духа», в которой
ограничены не только пространственные перемещения героя, но даже мельчайшие движения его
души, его внутренние монологи – все это плод фантазии группы авторов, которые сменяют друг
друга. Стремящийся в Оптину пустынь герой не осознает, зачем он это делает, однако
Жолковский А. Замятин, Оруэлл
bcf.usc.edu/~alik/rus/ess/orwell.htm, 28.01.18.
12
и
Хворобьев:
15
о
снах
нового
типа
//
URL:
http://www-
путешествие помогает ему преодолеть «сюжетную кабалу», вырваться из-под чужого пера,
обрести собственную цель. Оптина пустынь, как некое желаемое, но недостижимое и
несуществующее на карте место, является в данном случае прямым аналогом Утопии, то есть
«места, которого нет». Таким образом, в романе Пелевина «антиутопия духа» противостоит
«утопии духа». Роман «t» – книга о спасении души, растворении в Боге, которое и сам Толстой
видел с буддистских позиций.
Подводя итоги анализа, осуществленного во второй главе, следует констатировать, что в
прозе нулевых Пелевин в соответствии с законами дистопии показывает, чем оборачивается для
человека господство масскульта, как в обществе потребления происходят обезличивание человека,
вытеснение живой жизни ее симуляцией. Через пародийное обыгрывание литературных и
сказочных реминисценций, классических утопических и антиутопических сюжетов он создает
гротескную картину реальности, в которой все ценности подменены, смещены, окарикатурены.
Однако тотальное пародирование не исключает философской направленности прозы Пелевина. В
анализируемых произведениях развитие сюжета определяется стремлением мыслящих героев к
достижению «утопии», осмысленной в буддийском ключе, будь то Радужный поток, как в
«Священной книге оборотня», Оптина пустынь, как в романе «t», или какой-то иной мир, за
пределами обыденной жизни людей и «подземного» мира вампиров, как в «Бэтман Аполло». Дух
утопизма здесь поддерживается буддийскими исканиями героев, которые стремятся достичь
гармонии вопреки абсурду реальности.
В третьей главе «Изменение (анти)утопического вектора в прозе В. Пелевина 2010-х
годов» прослеживается, как
на новом этапе творчества писателя происходит дальнейшее
расширение границ и форм
изображения,
диагностическая
(анти)утопического метажанра: вновь изменяется предмет
функция
антиутопии
сменяется
прогностической,
трансформируется жанровая структура произведений. В главе прослеживается постепенное
вхождение проблематики и эстетики киберпанка в художественный мир Пелевина 2010-х годов,
выявляются связи нового этапа творчества писателя с предшествующими.
В параграфе 3.1. «Актуализация прогностической функции» на примере повести
«Зенитные кодексы Аль-Эфесби» рассматривается проблема медиаманипуляций, связанная с
военно-политическими конфликтами. Эта проблема всегда была одной из ведущих в прозе
Пелевина. Но если в ранних произведениях шла речь о так называемой идеологической
зомбификации, осуществляемой тоталитарной властью, то в произведениях 2000-х и особенно
2010-х годов писатель демонстрирует изощренные формы и способы медиаманипуляций,
последствия их влияния на общественное сознание. В соответствии с этим в его произведениях все
активнее проявляется наряду с присущей современной антиутопии диагностической функцией
традиционно свойственная этому жанру прогностическая функция.
16
Медиаметафора заложена уже в самой структуре
произведения: повесть «Зенитные
кодексы…» состоит из двух частей – «Freedom Liberator» и «Советский Реквием». Первая
представляет
жизнеописание Савелия Скотенкова, написанное от третьего лица.
Пелевин
обыгрывает здесь приемы одного из самых популярных в журналистике жанров – очерка. В связи
с этим в повести практически отсутствует сюжет в привычном понимании этого термина, его
заменяет характеристика героя и рассматриваемой проблемы. Поскольку Савелий Скотенков
полностью сосредоточен на решении определенной проблемы – его занимала сила воздействия
слова, все этапы его жизненного пути связаны с этим. Но если герой очерка, как правило, человек,
имеющий определенные ценностные ориентиры, то пелевинский Савелий Скотенков, напротив,
никаких ценностных ориентиров не имеет, а потому весь свой словотворческий талант направляет
на обесценивание слова. Антиутопический пафос повести «Зенитные кодексы Аль-Эфесби»
определяется не только его социальной проблематикой, но и культурологической проблемой
«опустошения» слова. Скотенкова можно рассматривать как новый вариант того типа героя,
который впервые был представлен Пелевиным в «Омон Ра»: в «Зенитных кодексах…», как и в
этом произведении 1990-х, в центре внимания – человек, отчетливо сознающий свою жизненную
цель и последовательно идущий к ее достижению,
сюжет обозначает путь героя к «подвигу».
Трансформация этого типа заключается в том, что из пленника симулятивного мира он
фактически превращается в одного из его творцов.
Повествовательная структура первой части повести напоминает написанный «на заказ»
очерк, фактически творящий миф о герое. При этом включенные в текст отрывки из якобы
документальных источников (свидетельства очевидцев, конспекты лекций и т. п.) поддерживают
иллюзию достоверности и позволяют читателю воспринимать этот миф как реальность. Во второй
части, которая определяется как «подделка ЦРУ», рассказывается о низвержении героя. Таким
образом, как это обычно и бывает в произведениях Пелевина, размывается грань между
реальностью и мифом, фактуальным и фикциональным.
В
параграфе
3.2.
«Антиутопичность
как
структурообразующий
принцип»
рассматривается роман «S.N.U.F.F.», который Пелевин определил как утопию. На наш взгляд, это
понятие используется здесь как кодовое слово, отсылающее скорее к (анти)утопической традиции.
Текстовое пространство романа соткано из реминисценций и аллюзий, отсылающих к
антиутопическим текстам Свифта, Замятина, Оруэлла, Хаксли и др. При этом автор
трансформирует формульные антиутопические «ходы», играет со стереотипами, которые
закрепились в критике и в сознании массового читателя. Развенчание стереотипов происходит
различными путями: через пародийно-игровой диалог с классическими литературными
антиутопиями, через модернизацию антиутопических моделей, переплетение их с моделями
массовой культуры. Таким образом, Пелевин репрезентирует собственную антиутопическую
17
парадигму. Реалии пелевинского мира таковы, что читатель ясно видит в них гротескную
перспективу современной действительности. В романе представлена модель мироустройства, где в
роли «манипулятора/тирана» выступают и средства массовой информации, и массовая культура,
и информационные технологии.
Хронотоп романа «S.N.U.F.F.» выдержан в духе киберпанка: действие разворачивается в
социуме, где, несмотря на высокий уровень технологического развития, сохраняется огромный
разрыв между богатыми и бедными слоями населения. Характерный для антиутопии конфликт
«верха» и «низа» здесь
реализуется в буквальном смысле: мир разделен на две части, два
«государства» – Уркаину и Биг Биз.
Однако Пелевин не только следует (анти)утопической
традиции и даже не только трансформирует ее благодаря опыту киберпанка, но и в конечном
итоге сознательно ее нарушает. Используя стереотипы массовой культуры как некий
нивелирующий механизм, писатель демонстрирует, что происходит с антиутопией и киберпанком
после их «приручения» масскультом.
В параграфе 3.3. «Жанровые модели киберпанка в романе «Любовь к трем
цукербринам» прослеживается определенная преемственность в прозе 2010-х годов важных для
писателя понятий и образов, что подтверждает целостность художественного мира Пелевина.
В романе «Любовь к трем цукербринам» активно задействованы магистральные темы и
приемы киберпанка (виртуальная реальность и искусственный интеллект). Пелевин акцентирует
внимание на проблеме цены, которую платит человечество за достижение «заоблачного рая». Как
и в замятинской антиутопии, здесь с самого начала звучит мотив свободы/несвободы, точнее,
мотив подмены этих понятий и девальвации ценностей. Однако из пелевинской антиутопии нельзя
сбежать, нет даже возможности восстать против системы или обойти ее, как это пытались сделать
канонические герои Замятина и Оруэлла. Построение такой «райской тюрьмы» стало возможным
именно благодаря высокотехнологичным разработкам в сфере информационных технологий.
Создаваемые иллюзии настолько правдоподобны, а реальность настолько неприглядна, что у
героев даже не возникает желания покинуть Систему. В романе Пелевина очевидна аллюзия на
известную кинематографическую антиутопию Вачовски «Матрица».
Информационные технологии подчиняют себе и языковой пласт романа. Причем
«компьютерный новояз» служит не только средством общения между героями, но и определяет
характер диалога автора с читателем.
Приемы киберпанка позволили Пелевину представить человека как пленника виртуальной
реальности.
Его
романы
2010-х
годов
–
своеобразный
синтез
постмодернистской
и
антиутопической (реалистической) картин мира. В них выражено авторское стремление путем
изменения видения реальности вывести сознание читателя на некий новый уровень.
18
В Заключении представлены результаты проведенного исследования, формулируются
основные выводы, указываются перспективы дальнейшего изучения темы.
Исследование творчества Виктора Пелевина 1990 – 2010-х годов позволило убедиться в
том, что целостность
его
художественной системы во многом обеспечивается присущей
мировосприятию писателя (анти)утопичностью. (Анти)утопия определяет принципы организации
художественного мира Пелевина, становится концептуальной основой его творчества, а потому
рассматривается нами как метажанр. Являясь устойчивым способом создания художественного
мира произведений писателя, она подчиняет себе другие жанры и жанровые формы: рассказ,
роман, эссе, очерк, повесть, роман воспитания, философский роман, трактат, притчу, сказку, а
также используемые автором жанровые модели массовой культуры (любовный роман, роман о
вампирах, детектив, снафф).
Специфика функционирования (анти)утопического метажанра в творчестве Пелевина
определяется своеобразием художественного метода и философских взглядов писателя, а именно:
1)
влиянием буддизма, что порождает двойственность (положительных/отрицательных)
смыслов, которыми наполняются в его произведениях такие характерные для пелевинских
(анти)утопий понятия, как иллюзорность, пустота, путь, страдание и т. п.;
2)
парадоксальным взаимодействием постмодернистской и реалистической парадигм
художественности с преобладанием первой из них;
3)
пограничным положением его прозы между высокой (интеллектуальной) и массовой
литературой.
В результате Пелевин не только следует (анти)утопической традиции, но и иронически
переосмысливает
ее.
В
его
произведениях
авторскую
позицию
отличает
серьезного/несерьезного, игры/не игры. По законам мениппеи в его прозе
дихотомия
постмодернизм
является и одним из принципов миромоделирования, и объектом критической рефлексии;
массовая культура, информационные и PR-технологии становятся объектами пародирования, и
одновременно их приемы активно используются писателем для достижения тех или иных
художественных задач.
Все, что демонстрирует свою вторичность, утрачивает живое начало, подвергается у
Пелевина пародийному осмеянию, будь то постмодернизм, советский миф, массовая культура или
даже такое «протестное» явление, как киберпанк, постепенно «приватизированный» массовой
культурой.
Соответственно, и (анти)утопический метажанр приобретает в прозе Пелевина двойную
кодировку – драматическую и травестийную. Антиутопический пафос, который в целом ряде
произведений Пелевина («Зомбификация», «Желтая стрела», «Омон Ра», «Generation “П”»,
«S.N.U.F.F.», «Любовь к трем цукербринам») выражен достаточно определенно, не препятствует
19
авторской игре с устойчивыми (анти)утопическими моделями, деконструированию их смыслов.
Точно так же функционирует и утопический дискурс. В одних произведениях он становится
объектом пародирования (например, в «Девятом сне Веры Павловны»), в других выполняет роль
важного структурообразующего начала и получает свое философское обоснование через понятия
буддийской философии (как, например, в романе «t»). На фоне антиутопии утопическое предстает
и в пародийном, и – по контрасту – в «идеальном» свете (например, в «Священной книге
оборотня»).
Если традиционно литературная антиутопия рассматривается в одном социокультурном
измерении – как художественная манифестация антитоталитарных принципов, то у Пелевина
антиутопический дискурс служит выявлению тотальности симуляции, в каких бы формах она ни
выражалась.
В произведениях, созданных на разных этапах творчества, писатель, казалось бы,
неизменно реагирует на опасные с точки зрения судеб общества
явления, однако его проза
содержит не столько свойственное антиутопии сатирическое осмысление социальных проблем,
сколько пародийно-ироническое их обыгрывание. В итоге создается впечатление, что цель
писателя не разоблачить социальную угрозу, а бесконечной игрой и травестированием низвести
саму реальность до нулевой отметки, превратив ее в «пустое означаемое». Для достижения этой
цели Пелевин использует различные стратегии деконструкции. Это, однако, не мешает
проявлению философской составляющей, в той или иной мере присущей всем произведениям
писателя.
В
прозе
Пелевина
парадоксально
сочетаются
социальная
злободневность
и
абстрагирование от реальности. Антиутопическая направленность его произведений не
противоречит буддийскому миропониманию.
Он словно буквализирует прямой смысл слова
«антиутопия»: «анти» (против) и «утопия» – «место, которого нет».
Буддийское понятие шуньи (Пустоты), трактуемое как иллюзия реальности, отсутствие
объективных материальных и духовных субстанций, созвучно постмодернистской концепции
симулятивности реальности. Соответственно, сами постмодернистские приемы (плюрализм, игра,
эпатажность, интертекстуальность, смешение реального и фикционального, серьезного и
комического и др.) позволяют Пелевину достичь вполне буддийской цели – освободить сознание
читателя от бесконечных пут иллюзорной реальности. Доводя описание окружающей реальности
до абсурда, перенасыщая текст разнородными элементами (цитатами, аллюзиями, различными
жанровыми моделями), Пелевин ведет читателя к достижению нирваны (буквально – успокоению,
угасанию).
В целом в его прозе наблюдается постепенное расширение границ антиутопического
метажанра. Этому способствует и умножение интертекстуальных связей, причем не только с
20
классическими утопиями и антиутопиями (Кампанеллы, Мора, Свифта, Чернышевского, Замятина,
Булгакова, Оруэлла, Хаксли, Брэдбери), но и с популярными кинематографическими версиями
антиутопий и киберпанка («V значит Вендетта», «Матрица», «Бегущий по лезвию», «Боевой
ангел» и т. п.), а также с созданными на их основе компьютерными играми.
Осуществленный
в
диссертации
анализ
прозы
Виктора
Пелевина
в
аспекте
(анти)утопического метажанра имеет свои перспективы. Изучение (анти)утопии как метажанра, на
наш взгляд, может быть связано не только с расширением круга исследуемых произведений
Пелевина, но и с проблемой взаимодействия разных видов искусств, что предполагает включение
новых
изучаемых
источников,
не
только
литературных,
но
и
драматургических,
кинематографических, игровых.
Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях автора:
Статьи в журналах, рецензируемых ВАК
1.
Бобылева А.Л., Прохорова Т.Г. Антиутопический пафос и специфика хронотопа в
ранней прозе В. Пелевина. – Ученые записки Казанского университета. Т. 156, кн. 2. – Казань:
Казанский ун-т, 2014. – С. 55–64.
2.
Бобылева А.Л. Информационные технологии как тема и как художественный прием
в романе В. Пелевина «Любовь к трем цукербринам». – Ученые записки Казанского университета.
Т. 157, кн. 2. – Казань: Казанский ун-т, 2015. – С. 163–170.
3.
Бобылева А. Л. Манипулятивные технологии масс-медиа как предмет литературной
рефлексии в прозе В. Пелевина 2010-х годов // Изв. Сарат. ун-та. Нов. сер. Сер. Филология.
Журналистика. 2016, Т. 16, вып. 4. – С. 443–447.
Статьи в журналах, входящих в базу данных Scopus
4.
Bobileva A. Literature as Premonition / T. Prokhorova, V. Shamina, A. Zholud,
A. Bobileva // Journal of Language and Literature, ISSN: 2076-0303, vol.6. #3. Iss. 1, August 2015. – P.
147–150.
5.
Bobileva A. The interaction between the theatrical and fairytale discourses of Yuri Buida’s
novel «Blue blood» / A. Bobileva, T. Prokhorova // Journal of Language and Literature, ISSN. 20780303, Vol. 7. No.3 August, 2016/ – P. 207–210.
Статьи в других сборниках
6.
Бобылева А.Л. Игра со знаками массовой культуры в романе В. Пелевина «Еmpire
V» // Сб. ст. и матер. девятой респуб. научно-практ. конф. «Литературоведение и эстетика в XXI
веке» («Татьянин день»), посв. памяти Т. А. Геллер (25 – 27 января 2012 года, Казань). – Казань:
Редакционно-издат. центр, 2013. – Вып. 9. – С. 100–106.
7.
Бобылева А.Л. Игра со знаками массовой культуры в прозе В. Пелевина. // Новые
смыслы, новые формы в рекламной индустрии и рекламном образовании: материалы
Всероссийской конференции, 21 – 24 марта 2012 г. в 2-х ч.; Казан. гос. ун-т культуры и искусства,
2012. – Ч. 2. – С. 135–147.
21
8.
Бобылева А.Л. Жанр антиутопии в игровом пространстве романа В. Пелевина
«S.N.U.F.F.» (тезисы) // Итоговая научно-образоват. конф. студентов Казанского федерального
университета 2012 г.: сб. статей: [в 5 т.] / Мин-во образования и науки; Казанский (Приволжский)
федеральный ун-т. – Казань: Казан. ун-т, Т. 2. Ин-т филологии и искусств, фак-т журналистики и
социологии, Ин-т востоковедения и междунар. отн-ний, Ин-т языка, 2012. – С. 97.
9.
В. Пелевина
Бобылева А.Л. Формы проявления антиутопических тенденций в раннем творчестве
//
Итоговая
научно-образоват.
конф.
студентов
Казанского
федерального
университета 2013 г.: сб. статей: [в 5 т.] / Мин-во образования и науки; Казанский (Приволжский)
федеральный ун-т. – Казань: Казан. ун-т, Т. 2. Ин-т филологии и искусств, фак-т журналистики и
социологии, 2013. – С. 7–9.
10.
Бобылева А. Л. Игра со стереотипами в романе В. Пелевина «S.N.U.F.F» // Абсурд и
фантастика современной русской прозы. Серия «Литературные направления и течения». Вып. 58:
сб. статей. – СПБ: Филологический факультет СПБГУ, 2013. – С. 40–48.
11.
Бобылева А.Л. Политика как театр в прозе В. Пелевина. – Проблемы современной
драматургии и театра: сборник материалов Международной школы студентов и аспирантов
(Казань, 8 – 12 октября 2013 г.). - Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2014. – С. 146–153.
12.
Бобылева А.Л.
Пути
трансформации
архетипических
образов
в
романе
В. О. Пелевина «SNUFF» // Text. Literary work. Reader: materials of the II international scientific
conference on May 20 – 21, 2014/ – Prague : Vědecko vydavatelské centrum "Sociosféra-CZ". – с. 146–
153.
13.
Бобылева А.Л. Москва как текст в «вампирской дилогии» В. Пелевина. –
Сопоставительная филология и полилингвизм: материалы IV Международной научной
конференции. Том 2. Аксеновские чтения. (Казань, 28 – 29 ноября 2013 года) / Под ред.
Т. Г. Прохоровой. – Казань: Казан. ун-т, 2013. – С. 127–134.
14.
Бобылева А.Л. Оптина пустынь в романе В. Пелевина «t». – Памяти Льва Толстого:
сборник статей. – Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2015. – С. 196–205.
15.
Бобылева А.Л. Взаимодействие антиутопического и утопического дискурсов в
романе В. Пелевина «Священная книга оборотня» // Грани науки, 2017. – Т. 5, №3. – С . 45–49.
22
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
6
Размер файла
1 155 Кб
Теги
виктор, антиутопия, метажанру, пелевин, проза
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа