close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Гвидеон 2

код для вставки
гвидеон
поэзия в действии
2012
гвидеон
журнал Русского Гулливера
Руководитель проекта – Вадим Месяц
Главный редактор – Андрей Тавров
Выпускающий редактор – Марианна Ионова
Редакционный совет:
О. Асиновский, К.С. Фарай, А. Ушаков
Е. Перченкова, М. Максимова
Художник – Михаил Погарский
© Русский Гулливер, 2012
© Центр современной литературы, 2012
© Гвидеон, 2012
ISBN 978-5-91627-083-9
Оглавление
От руководителя проекта
Вадим Месяц. Второй концерт Рахманинова как национальная идея ..............6
Колонка главного редактора
Андрей Тавров. Просветленная поэзия .............................................................14
Репутация
Диалог Натальи. Горбаневской и Вадима Месяца ............................................18
Новое имя
Екатерина Перченкова ...................................................................................26
Поэзия в действии
Призывание царей на родине Александра Македонского ...............................36
Цитадель
Федерико Гарсиа Лорка. Дуэндэ, тема с вариациями ....................................48
Переводы
Ян Пробштейн. Вечный бунтарь; Эзра Паунд. Кантос.
Переводы Я. Пробштейна, Б. Мещерякова ......................................................64
Карты Меркатора
Сергей Строкань ............................................................................................170
Надежда Делаланд .........................................................................................178
Архив
Алик Ривин ....................................................................................................184
Проза
Марианна Ионова. Жители Садов ................................................................194
Владимир Графский. Неизвестная ...............................................................206
Карты Меркатора
Ольга Погодина .............................................................................................218
Таня Скарынкина ..........................................................................................222
Проза
Сергей Соколовский. День внезависимости ...............................................228
Карты Меркатора
Михаил Щербина ..........................................................................................236
Наталья Черных .............................................................................................248
Проза
Сергей Круглов. Птичий двор ......................................................................252
Вячеслав Курицын. Утрата как ценность (Фрагмент книги
«Набоков без Лолиты») .........................................................................................263
Вячеслав Гайворонский. Сказки. Из дневника музыканта ..............................280
Страница одного стихотворения
Ингрид Кирштайн. Снег ...................................................................................294
Сообщества
Хобокен в русской культуре ............................................................................296
Шошанна Риббентроп
Кондолиза Райс нашей поэзии (о творчестве Елены Фанайловой) ................300
Поэтика
Дарлин Реддауэй. Пушкинский пророк: Серафим инверсии ..........................306
После Довлатова ................................................................................................312
Видеопоэзия
Илья Жигунов. Волошинский конкурс видеопоэзии – 2011...........................314
Видеоряд / gvideon.com – рецензии ...................................................................318
6
Второй концерт Рахманинова как национальная идея
вера в особую роль литературы и ее воздействие на общественную
жизнь – возвращаются; мы остались такими же, какими были
От руководителя проекта. Вадим Месяц
Когда-то я переводил большую обзорную статью об американской поэзии и наткнулся на высказывание автора, сожалеющего
о том, что поэт-посланник вроде Пабло Неруды в американской
культуре невозможен. Мысль меня насторожила – в России тех
лет глашатай и какой-либо буревестник казались чрезмерностью, чуть ли не дурным вкусом…
Времена изменились. Коллективно-мистическое, экстравертное – «поэт должен быть больше, чем поэт», вера в особую роль литературы и ее воздействие на общественную
жизнь – возвращаются; мы остались такими же, какими
были. Фенотип, архетип… Национальную специфику надо
беречь.
Сейчас о другом. О вещах внутренних. О провинциализме, вернее, о двух формах периферийности, сжимающих нашу поэзию в осадное кольцо. Что такое
провинциализм? Несамостоятельность, вторичность,
подражательность, да? Итак, первый фланг – посконный, лапотный, «народный», условно говоря, традиционный. В идеале эта тенденция должна бы
подчеркивать достоинство классического выбора,
делая ставку на гармонию. Лучшие образцы этой
практики на настоящий момент – стихи о природе и
любви, выражение скромных, но чистых чувств,
христианская лирика, публицистика. Преимущественно эта поэзия стала формой общения в социальных сетях, обрела свою нишу вне литературных
конкурсов и журнальных публикаций. Сообщество создано. Этому как бы варяжскому сегменту
нашей литературы успешно противостоит западнический фронт: евроатлантический, продвинутый. Здесь знают правила поведения в обществе
7
и литературе, говорят об эволюции в поэзии, пытаются диктовать моду. В силу постсоветского расклада крыло все еще имеет
авторитет, хорошую информационную поддержку, опору в литературных и академических институциях, вышедших из советского истеблишмента и самиздата. Единственная весть,
которая может быть выношена в этих рядах, – диссидентская. Раздраженное, почти паническое оживление, связанное с рокировкой в высших эшелонах власти, говорит, что
эта карта может быть в очередной раз разыграна и даже воспринята в «прогрессивном мире» за чистую монету.
Зачем повторяться? Международный успех Бунина и Шолохова смотрится сейчас выигрышнее, чем впечатляющие
победы авторов интеллигентского направления – Бродского, Пастернака и Солженицина. В связи с изменением мирового политического контекста, увы, меняется
и восприятие их творчества. Я вынужден называть «нобелиатов», поскольку до последнего времени именно
эта роль с некоторыми оговорками на них и возлагалась. Бунин приносит весть о России, навсегда ушедшей;
Шолохов
–
о
новом
строительстве,
Солженицын – о том, что строительство, увы, кровопролитно. Наконец, Бродский и Пастернак сообщают о себе самих на фоне всего этого. Мир
меняется – не знаю, насколько нас будет интересовать мнение Шведской академии через десять, скажем, лет, если переоценка ценностей пойдет тем
ходом, который предчувствуется в России уже сейчас. Самостоятельность – вещь трудная, в отечестве пока что диковинная, но рано или поздно
зрелость прийти должна. И торопить ее не надо,
и форсировать нет смысла. Это естественный
8
процесс. Потенциал распределения Божьего дара в обоих лагерях я не рассматривал. Таланты, они – вне и над. И весть наша – пока что в шуме общих голосов,
–Я размышляю об этом «тайном спуде», «таинственном опыте», «духовном излишке»:
дай Бог выразить ее кому-нибудь одному. Она нужна именно нам, самим: на мировое понимание я бы пока не рассчитывал.
Разговаривая с западным цивилизованным человеком, мы всегда вынуждены
допускать, что нечто не артикулируемое неминуемо остается за скобками. Общение может быть более-менее близким (существуют же смешанные браки), но
барьер есть. Существуют вещи, которые мы не сможем им объяснить, но которые между нами понимаются с полуслова. И эти вещи существенны, важны. В
них тайна, разгадка цивилизационного кода. О загадочной русской душе не буду.
И об обреченности на непонимание тоже. На западе, на мой взгляд, русские
часто живут не из-за теплого климата и политических свобод, а из-за трудноуловимого ощущения собственного интеллектуального и духовного превосходства. Даже механики автомастерских, даже новые русские банкиры. Не говоря
об «интеллектуалах» полета Набокова и Бродского. Я размышляю об этом «тайном спуде», «таинственном опыте», «духовном излишке»: именно они позволяют не обращать внимания на насмешки и поучения Запада, великодушно не
Я размышляю об этом
«тайном спуде», «таинственном опыте»,
«духовном излишке»
обижаться на внутренних оппонентов.
Вот что пишет о русских китаист Владимир Малявин: «Мы имеем дело именно с практикой повседневности, обладающей колоссальной жизненной
силой, силой неиссякаемого сопротивления всем
схемам жизни. Знаменитая «косность» русского
быта есть только другое название господства декоративного элемента в насквозь
ритуализованном и потому эстетизированном миросознании Московского
царства и народной массы Российской империи. Русскому восприятию повседневности свойственно обостренное сознание внутренней самодостаточности
и силы практик повседневности, не знающей границ и кодов официального порядка. …Теперь есть основание говорить и о другой, по-своему еще более существенной стороне повседневности: о повседневности как воплощении, говоря
языком китайской традиции «великого покоя»… равнозначной «недеянию», или
благодетельной беспристрастности правителя на Дальнем Востоке»1.
1
Понятно, что под «повседневностью» здесь имеется в виду бытийная кате-
гория, близкая к «таковости» буддизма и ориентированная на проживание
жизни здесь и сейчас.
Я ликую. Об этой, казалось бы, весьма заметной вещи почти никто никогда не
говорил. Не знаю, насколько эти черты способствуют созданию собственной
философии (не говоря об экономике), но что они полезны для поэзии – точно.
«Блестящие интеллектуалы всегда обитают в пещере понятийного мышления;
они никак не могут покинуть ее, чем бы ни занимались. Проходят годы – и она
поглощает их все больше и больше. Постепенно их ум и понятия сливаются в
одно целое. Поэтому я говорю, что можно избежать ядовитых змей и зверей, но
нет способа избавиться от умственной концептуализации… Люди изумляются,
услышав, как я говорю: «избавьтесь от мышления. Они изумляются, теряются и
не знают, что делать. Им следует уяснить, что именно тот момент, когда возникает это чувство потери и остолбенения, – самый подходящий для осознания
(буквально: для освобождения своего тела и своей жизни) (Су Дунь-ли)». Видимо, разница западных и восточных практик письма где-то здесь. Русские – не
китайцы, но попробовать понять их через великого
восточного
соседа – имеет смысл.
Прививка
постмодер-
низма, данная нам в
«смутные годы», отразилась на сознании русских
куда
благотворно,
более
чем
мы
привыкли думать. Мы
получили
школу
хорошую
релятивизма,
стали «хитрее», «изворотливее», «циничнее» –
нам ли не понимать, что
такое
несимметричный
ответ, о котором говорят политики и военные
спецы, размышляя о нынешних
«диффузных»
противостояниях. Впрочем, и до «культурной
9
10
оккупации», синтетическое мышление, неожиданно сочетающееся с глубинной
тягой к последней правде и последней справедливости, было более распростра-
Преодоление литературы по-русски - одна из самых
долгожданных для меня вестей:
нено, чем аналитическое. Синтетическое мышление – это то, что предполагает
существование сразу нескольких логик вместо одной, подбор логики, отличной
от алгоритма противника. Существование нескольких логик одновременно, нескольких параллельных ответов, из которых должен быть выбран один наиболее
парадоксальный, в этом понимании является определением таланта (интуиции).
Другими словами, способность к фантазии, воображению. Славянский ренессанс, обозначенный Милорадом Павичем, вполне может состояться на просторах нашей родины. Способность нести обаятельную пургу, через которую, тем
не менее, просвечивает святая и бездонная истина, мерцает в нас от Гоголя до
Курехина. Почти дзенский абсурд – русское умение, литература, кажется, только
начала его осваивать. Алогичное мышление (в частности фольклорно-поэтическое) в определенных условиях может быть лучшим способом познания, изначально полагая электрон и волной, и частицей, а слово и топором, и иконой.
Массовая кельтомания среди русских неслучайна: священное безумие в поэзии,
Преодоление литературы по-русски - одна
из самых долгожданных для меня вестей
парадоксальный юмор, сказочная религиозность.
Ирландцы создали свою метафизическую литературу, мы еще нет. Мы подошли к порогу и словно
на миг застыли. Китайская весть, кельтская весть,
латиноамерикансая весть. Где русская? По-моему,
на подходе. Преодоление литературы по-русски –
одна из самых долгожданных для меня вестей: не знаю, от чего она будет отталкиваться – от протопопа Аввакума, «Слова о Полку», Державина, Хлебникова,
Гагарина, Калашникова …
Поэзия – вещь сверхчеловеческая; и, значит, наднациональная. С другой стороны, каждый народ играет свою партию в общем оркестре истории: в силу
своего темперамента, менталитета. Именно так развивается любая национальная культура – через заимствования. Соло на этом балу – вещь относительная.
Главное, что каждый занят своим делом и по-своему необходим. Так вот. Русские
для меня звучат отнюдь не балалаечным или бутылочным звоном, а фортепьянными накатами Рахманинова, Прокофьева и Чайковского – мощным и неповторимым больше нигде звуком и тоном. Если бы наша «национальная поэзия»
восприняла сегодня этот простой факт как фон, на котором можно работать,
она зазвучала бы иначе. Кротость, смирение – хорошо и похвально, но для полноценной жизни нужен полный диапазон звуков. И он в нас есть. Мы закрылись, сбитые с толку политической неразберихой, увязшие в плену бесплодных
самоунижений, в ученических оглядках на давно тупиковые штудии западной
«университетской литературы». Но двадцать лет обморока, полусмерти – это
же инициация, начало перехода на новый, более качественный жизненный
виток. Теперь можно многое начать сначала. Почти с нуля. Отбросив все призрачное и вымороченное. Не для нас ли В.Н. Топоров восстанавливал индоевропейский протогимн, Вяч. Вс. Иванов выпускал «Мифы народов мира», Д.С.
Лихачев восстанавливал берестяные грамоты и «Слово о полку»? Старшее поколение сделало достаточно много, чтобы мы росли нормальными людьми.
«Чтоб я их предал?» По существу, издана вся русская философия прошлого века,
лучшие образцы западной и восточной. Я это к тому, что для восстановления, а
еще лучше, для воссоздания идентичности – есть все.
Говорят, мы – имперская нация. Такова наша история. Как и англичанин в Англии, например, или американец в Америке, – русский, лишенный имперского
сознания, уже не русский. И сейчас мы говорим не о деспотизме, а об универсальности сознания. О всемирной отзывчивости, империи духа. Это, если хотите, иной, более высокий, модус бытия. В нашем отечестве эта привычная
мысль, в той или иной огласовке, проявлена как догадка о чем-то большем, всемирном, к которому это отечество и предназначено. Третий Рим – трон духов-
11
12
ный, здесь же теократия Владимира Соловьева, откровения Достоевского, прозрения Тютчева… – сейчас идея также на слуху, причем в самых различных ис-
Поэзия сверхчеловечна и наднациональна? Миссия России так же сверхчеловечна и наднациональна.
полнениях. Применим эти понятия к поэзии; страна, как не верти,
литературоцентрична. И в эту центричность русскими втянуты и остальные
братские народы нашей державы. Православная цивилизация, о которой говорит Хантингтон, нечто большее, чем славянство. Имперскость, стремление к
расширению на весь мир являли античная поэзия, Гомер и Вергилий, Киплинг,
Паунд. Христианство могло осуществиться только в Империи с ее дорогами и
всемирностью. Все великие проекты древности обращались к большим пространствам. Земным или небесным. Запад своей единой и всемирной духовной
сущности сегодня по ряду причин лишается – не нужно распространять свою
ущербность на весь мир. Я не вижу преимуществ прогресса и демократии в том
виде, в котором они оформились у наших соседей. Особенно для литературы.
Русские обладают глубинными ресурсами собст-
Поэзия
сверхчеловечна и наднациональна
венного рецепта. Поэзия сверхчеловечна и наднациональна? Миссия России так же сверхчеловечна
и наднациональна. Это замечательное совпадение
нужно использовать.
Говорят, что русских элит, столь необходимых для возрождения идентичности,
в России не создано. Так ли это? Не знаю. Меня интересует: плачевна ли эта гипотетическая ситуация для поэзии? Стихи сочиняют не элиты (не интеллигенция), поэзия – удел более древних ментальностей, чудом проявляющихся в
настоящем. Другое дело – читатели. Они существуют, и если в настоящий момент от поэзии отвернулись, то не наша ли в этом вина? Напишите что-то интересное, что-то из ряда вон выходящее. «Встают невежды и восхищают небеса»
– я люблю повторять эту формулировку Блаженного Августина, хотя «просвещенное варварство» более предпочтительно. Пусть комментаторы правы и русских элит по-прежнему не существует, но предположить, что за времена
унизительных испытаний в стране выкристаллизовывается новый, невиданный
доселе дух, очень хочется. И мне кажется, что я вижу его очертания. Во многом
они до сих пор стоят на материке Серебрянного века, кто-то идет дальше, выбирая в учителя Ломоносова и Державина. Главное, что нынешнее положение
вещей дает нам свободу выбора и некоторую множественность точек отсчета. И
Византия, и древний Иран, и «Белая Индия», и Греция, и Орда, и сама «изна-
чальная Русь», не говоря о «наших» Европах и Америках, и определяют манеру
поведения и литературного письма. Откажись от всего этого – станешь никем.
Председателем Земного Шара мог стать только русский поэт. Имейте это в виду.
Не имея капиталов и влияния Альфреда Нобеля, я возложил ответственность по
русификации нашей изящной словесности на «Русского Гулливера», коллективного
автора, которому рады в каждом доме на каждой земле. Этот положительный
персонаж может быть вполне антропоморфен и персонифицирован, может
скрываться за грифом издательства, где и следует поддержать эту большую музыку. В его планы входит создать платформу для инновативной русской поэзии
на страницах «Гвидеона». Инновативной – значит, надо что-то придумать. А не
просто плыть в потоке своих сердечных чувств. Золотой век, Китеж, Беловодье,
царство пресвитера Иоанна. Или, к примеру, Иван царевич как сокрытый имам
Махди? Не хотите? Предложите что-нибудь свое. Вы можете. Судя по опыту нашего поколения, мы вполне готовы воспринять опыт не только Гарсиа Лорки,
но и Эзры Паунда и даже Джона Эшбери. Я вижу обновленную русскую поэзию
– впитавшую мировой опыт, играющую с ним с позиций взрослого ребенка, который, как и Заратустра, побывал и «верблюдом» и «львом» – или как там рисовал законы развития души любимый философ. Который освободился,
просветлел. Слушайте голос сердца и крови, которую оно перекачивает.
Плюньте симулякрам в рожу. Надоело. Это не модно. Не прижились они у нас.
Разве что в политике, но это вообще отдельная статья. И читайте побольше, ни
в чем себя не ограничивайте. И потом пишите, всего этого начитавшись. Лишь
бы получалось по-русски. Мощно. Одни исполняют камерную музыку, другие
оркестровую. А вы мои коллеги, литераторы, не бойтесь медведя в посудной
лавке. Звон фарфора и хрусталя это красиво. Он тоже должен быть включен во
2-ой концерт Рахманинова с оркестром.
13
Просветленная поэзия
14
От главного редактора. Андрей Тавров
Мне хотелось бы подвести итоги ряда моих эссе, посвященных поэзии и писа-
создатель стихотворения нового времени обладает новым сознанием – просветленным.
нию стихов, в которых доминирует с некоторыми разночтениями одна простая
мысль. За длительный период существования в истории поэта – человека, создающего странную форму речи – стихи, и слушателя – еще более странного персонажа, внимающего первому, цель поэзии и ее качество менялись. На первый
план выходила то классическая форма (Буало), то музыка (Верлен), то градостроительная имперская функция (Вергилий, Маяковский), то философия
(Лукреций), то преображение мира (Данте), то веселое обличение (Емелин).
Каждый период истории, каждый уровень сознания предполагал тот или иной
уровень поэтического отклика, поэтической речи. Сегодня, как мне кажется, у
поэзии одна цель, к которой она шла и выходила и от которой отходила и удалялась, – поэзия должна быть просветленной.
Это значит, что создатель стихотворения нового
создатель стихотворения
нового времени обладает
новым сознанием – просветленным
времени обладает новым сознанием – просветленным. Тем самым, о котором говорилось, что
это сознание Будды или сознание, преображенное Христом, или сатори, или «новая земля и
новое небо». Во всех великих культурах вы най-
дете для этого общего жизнехранительного феномена свое собственное название, и ни одна культура не обошла стороной это единственно важное для своей
жизни явление. Поэт должен быть просветлен. Его стихотворение должно быть
стихотворением просветленным. То есть, оно должно обладать той природой,
быть причастным к той основе жизни, из которой все вышло и без которой
смысл жизни превращается в поддержание на плаву деградирующего, хоть и торжествующего балагана живых мертвецов.
Я поражаюсь двум фактам – буквальной слепоте большинства граждан мира и
России и, одновременно, небывалому подъему интереса к просветленной жизни
в том же самом современном обществе.. Замечательную книгу Экхарта Толле
«Новая земля», посвященную вопросу практики просветления, пробуждения
купило три миллиона человек. Откуда бы, казалось, такому интересу к «новой
земле», обещанной Апокалипсисом и Исайей – к преображенному сознанию –
взяться? Но дело даже не в том, откуда этот интерес взялся, а в том, ставшим
явным факте, что идет активная подготовка мира к иному качеству жизни – и,
как необходимое следствие и условие этого процесса, – к восприятию и созданию просветленной поэзии. Идет невидимая людская работа за возвращение
своего достоинства, за реставрацию своей природы, угасшей до поры в дебрях
замкнутого на самом себе ума. Стихотворение должно перестать быть набором
слов непрямого высказывания, навязанного блестящим и помраченным интеллектом столпов современной философской мысли, ибо мыслят и работают они,
как большинство носителей старой парадигмы, в конечном, тотально материалистическом, вульгарно-объектном мире, – стихотворение должно быть просветленным. Потому что в основе своей жизнь – просветлена, жива, бесконечно
прекрасна, чудесна, а стихотворение это пригоршня жизни, в которой вся она
парадоксальным образом умещается. Стихотворение подошло вплотную к рубежу, который оно брало когда-то за счет «священного безумия» – теперь оно
должно стать просветленным1. Это не элитные игры. Это задача жизни. О которой теперь вопрос стоит так – либо ей быть на Земле, либо нет. И это не нагнетание кошмаров – это реальность. Наша цивилизация слишком долго стояла на
голове, используя для жизни одну лишь голову (интеллект) и забыв о других ее
животворящих и жизненно важных аспектах.
К просветлению вплотную подходили великие поэты – Вергилий, прозванный
колдуном и алхимиком, Руми – тождественный Бытию, Пушкин с его великолепной Моцартианской отстраненностью-участием, Рильке, путешествующий
в пространствах жизни вместе с мертвыми и Ангелами, Готфрид Бенн с его неизреченным Ничто, Мандельштам, пророчащий и заговаривающийся, как
пифия… Десятки других, невероятных, живых, подлинных, которых не буду перечислять.
Движение в сторону создания просветленной поэзии сегодня обозначено довольно-таки четко и, кажется, больше в России, чем где бы то ни было еще (из
литератур мне известных). Встретить в себе источник всего, встретить в себе
Бытие, Бога, недуальное сознание, откуда все возникает и происходит, и пере1
Эта фраза вызвала в интернете поголовную критику. Оказывается, поэзия «никому ничего не
должна!!!» – многие почему-то с большим пафосом повторяют это смутное утверждение. Естественно, высказывания о долженствовании или о недолженствовании – приблизительны. Поэзия
не человек с его понятиями долга. У «поэзии» просто нет органа долженствования, это ясно, и выражение это, подобно выражению «солнце село» (а где табурет?), – метафорично. Смысл в том,
что поэзия стоит на грани мутационного скачка, подготовленного такими поэтами как Руми,
Рильке, Ли Бо, отчасти поздний Пастернак, Мандельштам и другие творцы просветления, и призвана участвовать в этом скачке самой внутренней своей природой.
15
16
дать эту весть в вибрирующих от близости источника всего словах – эту цель
Просветленный поэт, врачующий раны мира, сотворяющий его заново, чье личное просветление - фактор постоянный, такой, как, например, Доген или Руми, - большая редкость
порой сознательно, а чаще интуитивно ставят перед собой такие разные поэты,
как Анастасия Афанасьева, Наталья Черных, Алла Горбунова, Вадим Месяц,
Алексей Афонин, Владимир Аристов…В этом коротком перечне, как видите, половина женских имен, и это не случайно, ибо именно женской интуиции свойствен особый вид чувствительности – открытое внимание к болезненным
проблемам жизни и чуткость к вибрациям катастрофических и переломных эпох
(как это было, например, в период Серебряного века накануне грандиозных социальных катаклизмов).
Я назвал, конечно же, далеко не всех в своем кратком списке поэтов, но я каждый раз особенным образом чувствую того, кто пишет, приближая себя и свои
Просветленный поэт, врачующий раны мира, сотворяющий его заново –
большая редкость
слова к источнику жизни, к неомраченному
сознанию, к вневременному постижению –
чувствую те строфы, которые говорят об
этом движении духа, даже те отдельные
строки, которые работают на просветление.
Иногда это почти неизвестные авторы,
такие, как Елена Макарова, чьи стихи я нашел в альманахе Еромлинской пустыни. Из более старшего поколения я хотел бы назвать Зинаиду Миркину, чьи
стихи – чистейший дневник пребывания в потрясающей Глубине Бытия, и
Алексея Парщикова, который шел к обжигающим и не дающимся в руки откровениям, шел всю жизнь, оставляя на страницах паузы и метафоры о мире и Боге
не как описание, а как приобщение, как причащение к жизнетворящей пропасти духа.
Просветленный поэт, врачующий раны мира, сотворяющий его заново, чье личное просветление – фактор постоянный, такой, как, например, Доген или Руми,
– большая редкость, к которой хочется стремиться. Немногим оно давалось
прежде, но сейчас – иное время. Невозможное становится возможным. Сверхчеловеческое – Бытие – в человеке все сильнее стремится раскрыть себя человеку, преобразить его в новое существо, в творца жизни и поэзии огромной силы.
Иногда для этого достаточно сделать первый шаг навстречу свету и жизни. Единственное условие этого шага – он делается не понарошку, а взаправду. Поэты, о
которых я говорил (и те, другие, которых я из-за краткости статьи не упомянул),
находятся на разных уровнях приближения к своему «лицу до рождения», к
Новой земле, и каждый из них идет своим путем. Но не будем забывать, что
поэту дан во владение небывалой силы инструмент, «временное просветление»
– вдохновение. В период вдохновенного письма поэт просветлен. И здесь пишущий ставится перед выбором. Ведь присутствие этого просветления можно
либо постепенно распространить на всю свою личность, на всю свою жизнь,
питая ее самим Бытием, пропитывая его исцеляющей мощью все свои слова и
поступки, либо постепенно утратить и перейти к поэзии фикций, поэзии фантомов, «поэзии слов и цитат» – факт, к сожалению, весьма обыкновенный.
Выбор зависит от нас с вами.
17
Репутация
18
Наталья Горбаневская, Вадим Месяц
Разговор о поэзии в действии
В.М.: Здравствуйте, сегодня в гостях у «Русского Гулливера» Наталья Горбанев-
Наверное, поэтика и есть его этика.
ская, замечательный поэт, человек-легенда. В этом году Ваша книга «Прильпе
земли душа моя» получила высшую оценку премии «Московский счет» в номинации «поэзия». Поздравляем! Но я бы хотел начать разговор не с литературы…
Наталья Евгеньевна, можно такой вопрос – с места в карьер… Я знаю, что Вы
внимательно следите за общественной жизнью нашей страны… Скажите, произошло ли в ней что-нибудь такое… вопиющее… из-за чего стоило бы выйти на
площадь… подобно тому, как Вы это сделали в 68 году?
Н.Г.: Да меня на площадь в России ничто не выводит. По простой причине: я не
гражданка Российской Федерации, а прямой протест — дело ее граждан. В свое
время я участвовала в пикетах (так получилось, что я была в Москве), связанных
с политическими убийствами (Политковской, Эстемировой). Но это другое
дело: против политического убийства я готова выйти где угодно (была и в Париже на аналогичных митингах и пикетах, а также когда убили Бабурову и Маркелова). Политическое убийство — не внутриполитическое событие, как выборы
или что-то подобное.
В.М.: Наташа, такая повестка дня. Если мы обойдем эти
Наверное, поэтика
и есть его этика
проблемы вниманием, превратимся в Пастернака, который «сквозь фортку крикнет детворе» или во времена
всенародных строек поинтересуется у работницы, что
такое отбойный молоток. Меня смущают небожители… В связи с этим такой вопрос: что важнее для поэта: этика стихотворения или его поэтика?
Н.Г.: Наверное, поэтика и есть его этика.
В.М.: Хороший ответ. Все сложнее, наверное. Хотя внутренняя гармония стихотворения, которая и определяет поэтику, рождается, надо полагать, из гармонии человеческой. То есть, если автор владеет словом и при этом, попросту
говоря, хороший человек – все в порядке. Диктат морали до добра не доводит.
Ну, мне так кажется… Кстати, если бы Вы стояли во главе России, то какие бы
реформы Вы осуществили?
Н.Г.: Начать с того, что во главе чего бы то ни было государственного или политического я никогда не стояла и стоять не буду. Но, глядя со стороны на Россию,
которая всё ж таки мне не чужая, вижу, в сколь многих реформах она нуждается:
и избирательной, и судебной, и военной, и образования... Однако думаю, что
российские граждане видят это подробнее и лучше меня. Не мне их учить.
В.М.: Последний раз Вы были здесь в октябре. Теперь декабрь. Что-нибудь изменилось? Можете ли Вы сегодня сказать: я вернулась в другую Россию?
Н.Г.: То есть в другую по сравнению с совсем недавним? Пожалуй, да. Кто-то из
моих френдов в ЖЖ хорошо это выразил: людям опостылело молчать. Это
может стать началом перемен. Подчеркиваю: может. Станет ли?
В.М.: Станет. Мне кажется, все возможно вернуть в конструктивное русло и
обойтись без стрельбы… У Натальи Евгеньевны выходит в «Гулливере» уже
третья книжка. Две первые, «Прильпе» и «Прозой о поэзии», замечательно продаются. Наташа, мы обогащаемся за Ваш счет. Скажу, что третья наша книга –
это еще одно «тематическое избранное», опять стихи 1956-2010 года, но иной
тематики, чем «Прильпе...». В детали вдаваться не будем. Задам такой вопрос:
вот Вы – дочь скольких культур?
Н.Г.: Русской, и никакой больше…
В.М.: В предисловии к сборнику «Прозой о поэзии» Вы пишете, что одно из
лучших русских двустиший – это «Христос воскресе! Воистину воскресе!» Довольно убедительно теоретизируете, показывая точность и богатство фонетического ряда. Как это звучит по-польски?
Н.Г.: «Chrystus Zmartwychwstał!»
В.М.: Красиво. А по-французски?
Н.Г. : «Le Christ est ressuscité»! Это я знаю, потому что мы это кричим в церкви,
мы и по-русски, и по-французски, и по-гречески… и вроде как-то по-арабски
кричим, я точно не знаю, на каких еще языках…
В.М.: По-французски очень революционно звучит. Мне очень нравится, что у
Вас в стихах есть такая штука как фонетика… Когда существует в хорошем
смысле смакование слова, мелодичность звучания, напевность...
Н.Г.: О да, это есть. Это то, о чем Мандельштам писал в «Разговоре о Данте»…
Когда фонетика становится смыслопорождающей.
В.М.: Давайте дальше… Вот Вы переводы Библии смотрели по-польски, пофранцузски? Я только английский перевод знаю.
Н.Г.: Мне приходилось смотреть и французский перевод, и польский. Выборочно, конечно.
В.М.: И как, по-Вашему, в каком из них больше архаичности, больше подлинности, «правдошности», какой из переводов Библии вызывает доверие у Вас как
у поэта? По звуку, я имею в виду.
19
20
Н.Г.: В любом.
В.М.: В любом? Но я говорю про фонетику, про словарь, про «кондовость»
И акмеизм, и Заболоцкий, и Хлебников – всё это уже
так от нас далеко, что они сами по себе сблизились.
речи…
Н.Г.: Я заведомо не могу настолько оценить французский язык. Так, однажды
мы с сыном спорили, на какой язык лучше переведен цикл книжек Лемони Сникета «Тридцать три несчастья», детские книжки. Он сказал, что ему очень нравится русский перевод, а я сказала, что французский, на мой взгляд, лучше. Он
возразил, что я не могу судить о французском языке и переводе, поскольку не в
состоянии оценить тонкости чужого языка.
В.М.: Я учил английский и немецкий, но нюансы речи вряд ли чувствую. Борхес,
кажется, говорил, что часто восприятие поэзии теми или иными народами зависит от перевода Библии…
Н.Г.: Но я по-французски ведь просто читаю. Ну, когда-то выступала, качала
права человека по-французски сколько угодно…
В.М.: Мне просто интересно, как звучат, скажем, псалмы или молитвы, например, «Богородице, Дево, радуйся…» на других языках. Чисто фонетически. Как
воспринимаются псалмы, Евангелие...
Н.Г.: Ну, я не знаю, как звучит «Богородице, Дево, радуйся» по-французски, я
знаю по-латыни «Аве Мария»...
В.М.: Вы следите за творчеством молодых… Вот на Ваш взгляд, чье влияние в
лучших образцах можно проследить? Вот было влияние Бродского. А влияние,
скажем, акмеизма можно проследить? Или Заболоцкого. Мне Заболоцкий даже
больше интересен.
Н.Г.: И акмеизм, и Заболоцкий, и Хлебников – всё это уже так от нас далеко,
что они сами по себе сблизились. Больше всего, когда стихи действительно настоящие, я вижу влияние личности самого автора. И в языке, и в поэтике… Скажем, такой автор, как Мария Степанова, — она порождает свою поэтику. Нельзя
сказать, что эта поэтика взялась ниоткуда. Но нельзя и вывести ее прямых корней. Что касается меня, то мои любимые поэты – акмеисты. Мандельштам и
Ахматова.
В.М.: Со мной случилось то же самое… Почти тоже самое…
Н.Г.: На самом деле я думаю, что если я у каких-то поэтов и училась, то только
в молодости. В самой ранней молодости. А потом, как только немножко выросла, я учиться перестала, а как-то оно само собой идет. Как я всегда говорила,
влияние акмеистов не вредно.
В.М.: Ну, конечно, оно дисциплинирует очень…
Н.Г.: …Влияние Хлебникова не вредно. А вот влияние Цветаевой я считаю вредным.
В.М.: А я его, кстати, почти не вижу в сегодняшней поэзии…
Н.Г.: Влияние Цветаевой в основном заметно на примере женщин. Влияние же
Бродского, которого я очень люблю, считаю «первым поэтом», оказалось очень
вредным.
В.М.: Еще вот вопрос, который меня в последнее время очень волнует. После
всех репрессий, после всех трагедий, которые с Россией произошли, когда наблюдаешь, возникает вопрос, особенно если посмотреть на молодежь: возможно
ли восстановление духовного потенциала России, возрождение уничтоженного
генофонда – или это воссоздается столетиями? Как Вы считаете?
Н.Г.: Мне трудно об этом судить. Я никогда не была футурологом. Я живу сегодняшним днем. Но мне кажется, что если за 70 с лишним лет живую жизнь не
задавили, то теперь ее тем более задавить трудно. Тогда просто средства были
посерьезнее.
В.М.: Я не совсем согласен. Вот Вы живете в Европе большую часть времени:
насколько духовная жизнь Европы Вас устраивает? У Вас нет ощущения, что там
тоже происходит некий спад, связанный с другими процессами? Безвластие,
аморфность, отсутствие ориентиров, духовная деградация… Обычный перечень.
Вам не кажется, что Европа превращается в музей? Ведь реальных произведений
искусства создается очень немного. Люди живут прошлым, перерабатывая это
прошлое…
Н.Г.: Вы знаете, я живу не в Европе в целом, а в Париже. А Париж – это живой
город, и не музейный, хотя в нем музеев хватает. Дорогие камни Европы… Но
это живой город, это город для жизни. И раньше, особенно в 70-80-е годы, я
очень много ездила по французской провинции. А в провинции люди еще
лучше.
В.М.: А там осталась народная культура? Ну, поют они там какие-нибудь свои
песенки?
Н.Г.: Там очень сильная региональная культура. Дело в том, что Франция, с
одной стороны, делится на департаменты, с другой – она делится на регионы,
каждый из которых вмещает несколько департаментов. И там есть много живой
народной региональной культуры, причем это может быть и весь регион, и
какая-то точка в этом регионе. Там происходят какие-то местные праздники,
21
22
огромное количество. Вот, скажем, я часто бываю у сына, который живет в Мон-
Французский же очень трудно рифмовать, в нем рифмы оскудели, и рифмованный стих воспринимается, как у нас воспринимается частушка.
тиньяке. Это департамент Дордонь, а город входит в совсем малый регион под
названием Черный Перигор. Там, в Дордони, есть четыре разных Перигора. И в
этот Черный Перигор я приезжаю. В разное время года, не только летом, когда
там тьма туристов. И вот весной, например, у них проходит местный городской
карнавал, куда ведут всех детей… Всякие другие вещи… Выступают ансамбли,
люди все время что-то создают, придумывают… Существуют и маленькие, и
большие музеи…
В.М.: Ваши стихи в переводах как люди воспринимают?
Н.Г.: У меня на французский немного переведено. Довольно большой кусок был
недавно переведен во французской антологии современной русской поэзии, перевела Кристина Зейтунян. Но я совсем не знаю откликов на нее. Когда-то еще
мои стихи переводила Вероника Шильц, переводил немного Жорж Нива, и я
знаю, что, когда я читала параллельно русские и французские тексты, то это
было неплохо. И, скажем, Вероника замечательно перевела «Концерт для оркестра». Французский же очень трудно рифмовать, в нем рифмы оскудели, и рифмованный стих воспринимается, как у нас воспринимается частушка.
В.М.: То же самое в английском языке…
Н.Г.: И все эти якобы замечательные переводы, цветаевские «Бесы», они звучат
по-французски как частушка, как песенка, шансон. У них рифмованная поэзия
сохранилась только в виде этих рифмованных куплетов, шансона…
В.М.: Я лет десять занимался переводами поэзии с английского на русский и,
наоборот, вел некоторую русско-американскую программу, и знаю, что все же
барьер непонимания есть. И преодолеть его невозможно. Остается только дружить, обниматься, вежливо улыбаться… Но у меня сложилось впечатление, что
в Европе дело обстоит немного по-другому. То ли потому, что мы здесь ближе
как-то ментально… Особенное ощущение близости у меня возникло в Греции,
в Италии.
Н.Г.: Я представляю вот, как я приеду в Лондон, и переводчик или артист там
будет читать мои стихи-переводы. Но мое оригинальное стихотворение и перевод – это будут два разных текста.
В.М.: Я все же надеюсь, что какой-то диалог между поэзиями возможен…
Н.Г.: Единственное – замечательные переводы польские с русского. Хотя в переводе с близкого языка есть свои ловушки.
В.М.: Что для Вас Белоруссия?
Н.Г.: У меня всегда была дикая жалость к Белоруссии. Со мной произошла очень
смешная история. В 1955 году меня первый раз выгнали из Московского университета, формально за несдачу зачета по физкультуре. И, боясь маме признаться, я поехала в Калининградскую область поступать в кинотехникум,
который готовил кинотехников. И я поездом проехала через Белоруссию. И хотя
Подмосковье в те годы было очень бедным, нищим, но такой нищеты, как в Белоруссии, я никогда больше не видела. И так стало жалко навсегда эту страну…
А потом у меня был приятель из Белоруссии, который учился здесь и был однокурсником моих друзей, и он рассказывал про страну, про ее язык, и мне так
жалко стало, что сами белорусы не говорят на своем языке. Да еще постоянно
от русских слышишь высказывания: «Да разве это язык?» Но я, как филолог, хорошо понимала, что это язык…
В.М.: Ну, сейчас такого снобизма со стороны русских нет. Не встречал…
Н.Г.: Дай Бог ему не возродиться. И так мне всегда казалось, что это самая бедная
республика во всем Советском Союзе. Потом, правда, выяснилось, что нет. Уже
когда наступили гласность, перестройка, году в 89-м, вышел сборник каких-то
фольклорных этнографических работ, и там были записи экспедиции, которые
раньше публиковать нельзя было. Экспедиция была в Великолуцкой области, и
были записаны образцы диалекта, и по ходу дела крестьяне говорят: «А за продуктами мы ходим в Белоруссию». И тут я узнала, что есть места и победнее, и
понищее. А так – есть у меня немного чувство вины русских перед Белоруссией,
которую я на себя беру. Никого другого не заставляю. А потом, когда белорусы
уже поднялись, я очень обрадовалась. Мы печатали тогда очень много в «Русской
мысли», и мы печатали про Куропаты.
Потом мы напечатали все экспертное заключение о раскопках и эксгумации в
Куропатах в специальном приложении к «Русской мысли». Я (уж как могла) перевела с белорусского. Ну, и я как-то со всем этим связалась. Ежи Гедройц, редактор парижской «Культуры», очень много занимался Белоруссией... После
1990 года он вдруг начал писать в каждом номере «Заметки редактора» (хотя до
тех пор сам почти ничего в свой журнал, основанный в 1946 году, не писал). И
«Заметки» эти в основном касались того, что у Польши нет восточной политики,
и об отношениях Польши с Украиной, Литвой, Белоруссией и Россией. Сам он
родился в Минске. Потом он был эвакуирован в Москву, а потом уже, будучи
подростком, уехал в Польшу. Но он очень много заботился о том, что делается в
Белоруссии, много помогал их библиотекам, всему... И для меня всегда жив и
23
24
важен завет Гедройца, который я понимаю так: Белоруссия больше нуждается в
И я инициаторам написала: так нельзя, надо защищать всех. И можно начать с того,
что вот мы, филологи, узнали (о том-то), но надо, чтобы письмо было в защиту всех.
поддержке, чем все остальные, потому что остальные и так сильнее, они сами
лучше выберутся. А вот Белоруссия – это для меня особый завет Гедройца.
В.М.: Я знаю, что Вы внимательно следите за политическими баталиями в РБ...
Н.Г.: ...В этот раз среди белорусских «сидельцев» оказалось двое просто моих
друзей. Это Андрей Сальников и Александр Федута. Федута сейчас на свободе,
но под подпиской о невыезде. А мы с ним познакомились сначала в ЖЖ, а потом
в следующем году встретились на конференции в Таллине и очень расположились друг к другу. Но интересно, что письмо, которое потом набрало множество
подписей, изначально было письмом филологов в защиту Федуты. И я инициаторам написала: так нельзя, надо защищать всех. И можно начать с того, что вот
мы, филологи, узнали (о том-то), но надо, чтобы письмо было в защиту всех.
Это произошло негласно, и, может быть, об этом не я одна сказала, но я сказала
и думаю, что благодаря этому письмо стало в защиту всех белорусских политзаключенных.
В.М.: У меня есть какая-то необъяснимая любовь к Литве, Белоруссии. К таинственному Великому Княжеству Литовскому…
Н.Г.: Ну, в Литве я была, с ней у меня свои давние связи, у меня были несколько
месяцев назад литовцы, которые снимали фильм обо мне, а интервьюировал
меня Владимир Тарасов, джазмэн, который живет в Вильнюсе. И он сказал, что
они там собираются переводить мои стихи. И спрашивают, что я хотела бы. На
что я ответила, что никогда не говорю, что я хотела бы, и выбирать должен переводчик. А что у него выйдет, то и выйдет.
В.М.: У «Гулливера» много друзей из Литвы... Выступали на День независимости
в Литовском культурном центре у Будрайтиса… Я этим летом ездил в Литву…
Н.Г.: А когда Томас Венцлова был «Человеком года», там я как раз и познакомилась с Володей Тарасовым, а потом и с Будрайтисом. А в Вильнюс я просто
влюбилась с первой минуты совершенно. А в Белоруссию я попала первый раз
всерьез в 2006 году, когда было столетие Гедройца. Был Год Гедройца, и первая
конференция, которая открывала этот год, проходила в Минске, в Польском
культурном центре, закрытая. Меня оттуда утащил во второй день Санников,
повел к ним в Хартию-97. Я и по интернету давала интервью и до того, и с Хартией я больше всего связана. А потом я была этом году на замечательном Милошевском фестивале, главным организатором которого был замечательный поэт
и чудный человек Андрей Хаданович. Фестиваль назывался «Великое княжество
поэтов» — и действительно был таковым, мы там все, белорусы, литовцы,
украины, поляки (и русские в моем лице) «княжили».
В.М.: Скажите, а как переводится: Анимула вагула, бландула?
Н.Г.: Так и переводится, как дальше говорится: Душенька, блуждающая, нежная...
В.М.: Можете прочитать?
Н.Г. Эпиграф: Animula vagula, blandula.
Душенька блуждающая, нежная,
бландула, вагула анимула,
твои шутки, шутиха, – безнадежные,
твой любимый отель – мое немилое
тело. Да и много с нас толку ли?
На торгу, на толкучке суетной
затолкали нас обеих, заторкали.
И куда теперь? Перетасует ли
Парка старая гаданье наново?
И что выпадет – Вытегра, Няндома,
Колывань, или Тамань, или Иваново?..
Анимула вагула, бландула.
В.М. Как Вы понимаете фразу, что вначале
было СЛОВО?
Н.Г. Я ее понимаю буквально так, как написано у Иоанна: и Слово было Богом, и Слово
было у Бога. Я ее не переношу на стихотворчество.
В.М.: Существует ли для Вас в поэзии понятие жертвы? Героизма?
НГ: Понятия не имею: в моих стихах никогда
не было ни жертвы, ни героизма.
В.М.: Ой, как неожиданно. А нам казалось…
У вас такой героический образ… Кстати,
«Русский Гулливер» – проект героев, победителей… Присоединяйтесь…
Н.Г.: Я уже присоединилась. Но отнюдь не
потому, что тут герои, победители. Я всегда
готова быть в «стане погибающих»...
25
Екатерина Перченкова
26
НОВОЕ ИМЯ
Встречая богословские толкования разницы между душой и духом, душевностью
и духовностью, бывает, ловишь себя на смущении, точно тебя укорили. Тянет
заступиться за душу. Как если бы душевная реальность была родительским
домом, где не все в порядке и порой тоскливо, и откуда тебя зовут выйти на простор – но что-то держит, покидать его тревожно и больно. В конце концов, душа
– это я, каким и ограничиваюсь сам для себя большую часть времени. Дух нисходит, осеняет, вселяется. От этого внешнего вторжения душа подчас инстинктивно хочет защититься. И порывается сама, собственным несовершенным
языком говорить с Богом, сквозь свою запутанность и неясность, приняв в эту
неясность Его.
«Лирическая героиня» Перченковой – душа перед Богом. Да, героиня, несмотря
на приучение к мужскому тембру, на попытку через лексику и синтаксис более
грубо и резко огранить ее черты (цветаевский опыт учтен). Все-таки animula vagula blandula, хотя едва ли неженка, скорее умеющая придать нежность скупому
жесту. Жаждет быть благодарной, но отвлекается, сбивается и забывает. Забывает, но в то же время напряженно помнит. Поднимается на крыло, летит, кружит, возвращается. Не может порвать с неуютным земным домом, словно чем-то
ему обязана. Внешний мир в стихах Перченковой со всеми яркими всполохами
его будничности – насколько внешний? Думается, пограничный, для действия
приспособленный слабо, больше для невмешательства, называния и дарения.
Мир обживается поэтом, принимается внутрь и, внутренний, дарится обратно
тому, Кто подарил его первый.
Об «антимониях», они же – равновесие. Легкая рука и страстные, но не порывистые движения. Золотой местами, но никогда сусальный фон. Сфумато внутри
четкого контура. Мягкость при внутренней собранности. Балладная интонация
воспринимается как разговорная без навязчивой в современной поэзии «разговорности», длинная строка туго натянута, дышит, но не провисает.
О воде и огне, не боящихся друг друга в одном стихотворении. Вода приходит
извне, Его непостижимой безбрежностью, ощущаемой то как родная, то как
опасная. Огонь – внутри, горением душа отвечает на вдруг подступающее Присутствие. И это, при всем человеческом измерении поэзии Перченковой, горение без жара и дыма. До конца отдающее себя в свет.
Марианна Ионова
***
хочешь ли знать, от каких щедрот происходит дорожный свет,
пасмурный, желтый его разлив сочиняют в каком раю?
поезд идет на юг, пассажир убирает в карман билет,
проводница чувствует креозот, как собака горячий след.
остальные спят, или курят в тамбуре, или пьют.
поезд идет на юг и пугает попутных птиц.
у пассажира стучит в висках – жаль, понимаешь, жаль…
весь белый свет уже скомкан и сжат до горючей капельки меж ключиц.
лечь бы на полку, закрыть глаза и не видеть, куда несет.
все, понимаешь, все.
спал бы зубами к стенке, на вкус не пробовал эту блажь.
видишь, как тот, наверху, берет отточенный карандаш,
молча рисует рельсы, и фонари, и дождь,
черную станцию, выгоревший бурьян,
ставит короткий росчерк и говорит тебе: что отдашь?
держишь внутри из последних сил слезы, и смех, и дрожь,
и говоришь ему:
все, что хочешь, любовь моя.
…что движет солнце и светила
когда вокруг то меркнет, то горит,
то заперто внутри, то нет запрета –
находится один, кто говорит:
ты видишь, Отче, мне не надо света!
я сам ношу внутри горячий свет,
живую жизнь, неистовую волю.
гляди, я тоже знаю ход планет,
и если Ты забудешь – я напомню.
и было Слово – и оно во мне;
весь мир во мне – Господь, мне слишком мало!
прошу тебя, оставь еще одну,
вот эту, с беспокойными глазами,
растерянную, робкую, смешную –
27
28
вот эту, под зеленым покрывалом,
НОВОЕ ИМЯ
любой: печальной, плачущей, седой...
и я иду, как будто под водой,
и отвожу рукой глухие ветви,
холодные подводные цветы.
и заперто внутри – и нет запрета –
есть глубина, прозрачная до звона, –
нет, высота! – и этой высоты
не стоили все церкви Авиньона.
позволь до самой смерти, Боже мой,
носить клеймо незримого огня.
я буду жить, теперь меня хранят
над головой сомкнувшиеся воды.
...в год тысяча трехсот двадцать седьмой,
в апреле, в первый час шестого дня,
вошел я в лабиринт, где нет исхода.
***
и покуда одна душа вырастает впрок,
обретает вес, расцветает в непрочном теле,
и покуда ее качает негордый бог
на густой воде в соломенной колыбели,
и когда ее обнимает земная блажь,
прошивает крестиком, взяв на колени в пяльцах,
то другую душу растит поднебесный марш –
стрекотанье клавиш, хромающий танец пальцев.
и берет ее неведомая вода,
и живет она, от голода молода,
и не гасит света, и ходит дышать в метель,
переросшая колыбель.
и воды не целует с лица, и губами не ловит звука,
отворяет кровь, выдыхает – и не слабеет,
ибо знает до самого дна лишь одну науку:
полюбить и забрать себе.
и тогда стоит на свету, не закрыв лица,
очарована, неосторожна и бесполезна.
кто поймал ее, зацепил под ребро железом, –
тот и царь!
не берет взаймы, не латает чужих прорех –
отражает свет, как паркет в довоенной зале:
"о, как я бы тебя сказала –
лучше всех!"
принесла бы в ладонях, как ягоды,
приколола бы против сердца живой наградой,
уронила бы в воду, как яблоко.
знаешь, чего мне надо? –
стоять на горе, не касаясь горы.
стоять на горе и гореть, гореть,
гореть – что заживо говорить,
не выговорить – воспеть!
живым – оставить воздуха впрок,
и мертвым – стелить постель,
покуда жарко горит у ног
соломенная колыбель.
***
Замолчать, затаиться, онеметь,
пока мучительный мусор из моей жизни
река Ди не унесет в Ирландский залив.
Лена Элтанг "Каменные клены"
29
30
с тех пор как ее сестра назвалась алисой и вышла вон,
НОВОЕ ИМЯ
она гуляет одна по ночам и тоже хочет сбежать.
мальчишки ищут в ее саду закопанный миелофон,
воруют линзы от телескопа и гайки из гаража.
она носит в сумке книги про марс, зачитанные до дыр,
ходит по звездному небу в лужах, жалея, что слишком мелко.
она онемела семь лет назад, когда затопили станцию мир,
у нее были две собаки, их звали белка и стрелка.
она спит на балконе лицом к закату под ветра городских пустынь,
собирает на тонкую леску сны из глубоких ночных колодцев.
над подлипками дачными всходит звезда полынь
в час, когда под тверью садится черное солнце.
мимо глаз ее пролетают птицы, не отбрасывающие тень,
над ее головой проплывают рыбы с нержавеющими плавниками.
она плохо видит, ей могут помочь только грегори и кассегрен,
но она почти не умеет считать и довольствуется очками.
небо стоит за окном, не была бы немой – закричала бы вслух: входи!
оно протекает сквозь рамы и стекла и сыплется звездным смехом.
племянник из омска ворочается во сне, шепчет: я луноход-один,
она поправляет ему одеяло и пишет в блокноте: поехали.
***
в небесах древесные колодцы ветками плетутся, глубоки.
хорошо тебе, первопроходцу: далеко до золотой реки.
снег непрочен – ляжет и растает, весь ничейный, хочешь – забери:
станешь, воздух на листы пластая, легкие чеканить словари,
вешать под седыми потолками пепельную хмурую латынь,
на ветру озябшими руками собирать небесную полынь.
слушай, очарованный попутчик: по земле крадутся холода.
завтра стержни вытекут из ручек – и начнется темная вода,
тяжела: ни самому напиться, ни с ладоней напоить детей.
только дураки и духовидцы носят эту воду в решете.
золото – песчаная крупица: будет ветер – попадет в глаза.
вот тогда пора поторопиться – запрокинуть голову, сказать,
запинаясь, быстро, бестолково, чуя, как в ресницах горячо:
"не печалься. помнишь, было слово?
боже, я принес тебе еще".
Флоренс
и как будто слово иного рода
выпадало на руки всем спасенным,
и как будто радужный сад подводный
расцветал в зрачках золотым и темным,
растекался сладко, как летний мед.
и казалось, кто-то сейчас войдет:
марлевая, бесплотная, как невеста,
нежная Флоренс, готовая плакать вместе.
пальцами в стук на запястье, губами в губы впилась –
вот теперь и поплачем всласть.
и когда я поймаю сердцем с размаху архангельскую трубу,
что гремит и зовет сыграть в музыкальный ящик,
Флоренс придет и приложит жетон ко лбу –
медный, холодный, вытертый, настоящий;
вставит в трещинку меж бровей,
там, где медь превращается в серебро, –
и получит пропуск во внутреннее метро.
глубже и дальше станции, свет тяжелей свинца,
видишь, по рельсам бродит электричество без лица.
Флоренс, открой глаза, посиди со мной до конца
и не носи мне живой воды –
погляди на мои сады!
дай мне руку, смотри, как зелено, тайно, тихо.
даже смерть обломала зубы о нас двоих;
что, родная, где твое жало?
...а она вся в белом встала прямая, даже щелкнули позвонки,
испугалась, дура, опустевшей своей руки,
подхватила сумочку, взвизгнула, убежала.
31
32
***
НОВОЕ ИМЯ
храни меня как можешь, боже мой.
пусть я была вода – а стану камень...
гляди, гляди, как я иду домой,
к ветшающему берегу в тумане,
в распахнутое поле серебра
иду твоим смеющимся посыльным –
домой, домой, в сырые руки трав,
в босую нежность придорожной пыли.
в раю стоят большие корабли
и города, умолкшие под тенью,
но я из очарованной земли
несу тебе терновник и репейник.
домой, домой, где дальше и теплей,
где медлит сердце, вставшее по слову,
где воды расступаются во мгле
и небеса раскрыты – до седьмого;
под солнечный полуденный ожог,
с живых ветвей стекающий на плечи...
...всегда кто ранил – тот и бережет.
и кто покинул – охраняет крепче.
***
в жаркую землю летом толкались посохи,
звезды текли дорогами птичьих стай.
долго ходил по болоту как посуху?
а вот теперь – летай!
жди на пустых полях голубых проталин.
в небе всю зиму темно – не видать ни зги.
знаешь, как сделать, чтобы твой дом летал?
сожги.
спрятано под снегами, а до сих пор болит,
сажей рисует по белому пройденную версту.
летом мещерские девочки щурились в выгоревший зенит,
и были глаза их – как ягоды, прозрачные на свету.
ветер одних загонял под крыши, другим – пел,
нес над кронами и над кровлями красный горячий сон.
в нежилых домах по углам собирался пепел,
в уголках глаз – соль.
что отжило – засыпано этой солью,
не стирать белья, со стола не сметать крох –
не поет вода, никого не хранит осока,
никого не ловит за щиколотки мокрый мох.
все равно зима, над землей долго стоят льды.
по утрам так сонно, не разлепить век.
это был дом.
дом, а потом дым.
а потом снег.
***
но это свет сквозь пальцы. или звук,
текущий меж ветвей ночами. или
все то, что ты не выпустил из рук,
из теплых рук, пока тебя кормили
чертополохом, волчьим молоком,
водили в поле, били поводком,
толкали в рот рассохшееся счастье.
а дом стоял и пуст, и незнаком,
и приходящих мерил потолком,
держал тебя горячим узелком
за легкое запястье.
но этим – полевым, прикорневым,
желтеющим, промозглым, похоронным –
они растили в человеке дым
подреберный, огромный,
идущий вверх, клубящийся у рта,
пугающий бессонных постояльцев,
пробившийся – то шерстью вдоль хребта,
то дрожью в пальцах.
33
34
ходили беспокойные не те,
НОВОЕ ИМЯ
носили воду в черном решете,
крошили в воду тихую отраву.
запей, не морщись, будешь молодцом,
порвешь веревку, выйдешь на крыльцо,
а дальше будет так: к земле – лицом
и сердцем – к травам.
найдут, найдут, найдут, глаза закроют,
росой умоют бывшее живое,
кто ты такой, скажи, кто ты такой.
держи пустое сердце под рукой,
непрочной кожей впитывай покой,
покуда под горячею щекой
не вспыхнет хвоя.
***
как бы ни было пусто в гортани – дыши, пересмешник!
замолкай, только если пытают – зачем ты, о ком?
это больше не я, это маленький гордый скворечник
с черной дыркой над самым летком,
заполошной зимой, одеялом на мокнущей вате,
очарованной жизнью, где всякое дело – труба:
вот сестра моя смерть в полинялом больничном халате
с папироской в некрепких зубах,
на балконе, пропахшем сиротскою хлоркой и тряпкой.
только плечи в мурашках, а так – высоко и легко.
остальные встают в эту ночь осторожно и зябко,
как босые на кафельный пол.
я хочу не того, кто вошел бы отчаян и черен,
но того, кто искал бы меня до последнего дня,
и нашел бы в кармане меж бусин и яблочных зерен –
и оплакал бы все за меня.
35
Призывание царей на родине Александра
Македонского (2009 год, сентябрь, Салоники)
В Непале мы дружили с раджа-йогами, в Великобритании с нео-друидами, в
в Греции "Русский Гулливер" нашел
общий язык с анархистами.
США с повзрослевшими хиппи, в Греции "Русский Гулливер" нашел общий язык
с анархистами. Неприятие буржуазного мира объединяет нас со многими. Ребята, читающие вместе с "Гулливером" и поэтами "Стелла арт фоундейшн" на 2-й
биеннале современного искусства в Салониках, еще недавно принимали участие
в декабрьском Восстании молодежи, всколыхнувшем всю Грецию. Думаю, выражение народного гнева 2011-го не обошлось без них. А тогда…
... в Греции «Русский
Гулливер»
нашел общий язык
с анархистами
- Мы полегли, как тараканы от дихлофоса, – смеется
Янис Исидору. – Добились? Нет, ничего мы не добились!" Похоже, поэты не расстроены. А насколько
борьба на баррикадах органична их поэтике, мы еще
не врубились. Девушки вздыхают, когда разговор пе-
реходит на политические темы: гений и злодейство, на их взгляд, несовместимы.
Впрочем, одна из хипп-коммун 60-х назвалась "Armed Love" – то ли по незрелости, то ли от природного темперамента в глубине души я верю в добро с кулаками. А если ты посвящаешь свой талант "вооруженной любви", рано или поздно
придется тебе брать штурмом какой-нибудь театр или музей современного искусства. Так было в Париже, так было в Нью-Йорке. В декабре 2008 г. греческими
повстанцами было освобождено здание Греческой национальной оперы. Теперь
можно петь как хочешь и что хочешь. О, ужас. Пению надо учиться… Впрочем,
не всегда… Известно, что Гулливер пошел другим путем. Борьба с водной стихией, защита солнца, смешение священных почв и тому подобное – гораздо
более благородное дело. Мы встали на пути неконтролируемой стихии; музеи,
здания филармоний и опер, памятники национального значения были оставлены для просвещения гостей столицы. И нам не помешало бы хотя бы иногда
туда заглядывать...
У Кортасара хронопы, получив в свои руки радио, обращались к аргентинцам
по-румынски. После чего этот язык стал модным в либеральных кругах. На
каком языке говорят греческие анархисты? Сводки недавней борьбы уже сегодня
кажутся историей. Обрывки плакатов на улицах, граффити на стенах – все,
что осталось от недавнего представления.
- Ты призывал царей нам в помощь? – спрашивает Катерина Илиопулу, – настоящих царей: в коронах, мантиях, с золотыми посохами и шарами? Уже слишком поздно!
- Нет, Катерина. Анархистам цари не помогают. Они нужны всем. Кто еще изменит этот тоскливый мир, как не цари? Настоящие, сказочные. Я же не предлагаю восстановить монархию. Не зову духов Шамбалы из преисподней. Вот
Андрей Тавров в своих стихах имел в виду царей-волхвов Каспара, Валтасара и
Мельхиора. У каждого свой царь. В голове.
Греки согласны, хотя и называют такой подход к поэзии языческим. Без осуждения. Похоже, вот-вот и они согласятся, что это единственная эффективная на
настоящий момент практика. Ведь что-то в выставочном зале Биеннале в Салониках произошло. По крайней мере, мы познакомились и объединились именно
после произнесенного под удары бубна заклинания на цыганском и русском
языках. "Вернитесь в мой край, цари, с подземным огнем внутри. Внесите священный ларь на вечный престол зари. На самой большой горе, в берестяной
коре поставьте священный ларь на золотом костре". "Вернитесь, цари" – это похлеще явления Воланда с его бесовской свитой. Место для выступления было
выбрано более чем удачно: в окружении друидических Викермэнов,
сделанных из елочных игрушек,
заговор звучал натуральнее. Главный редактор глянцевого журнала
DEI Роксолана Черноба вскоре
после выступления ушла: "Мне кажется, что эти духи уже здесь!"
Вполне возможно. Мы к ним привыкли: они в нас живут. К кому-то
они расположены, к кому-то не
очень. Фиби Гианнизи подошла к
Вадиму Месяцу с выражением солидарности сразу же после выступления. Ее не интересовал
текст песни. Она поняла, что он о
революции. "Цитадель, я воздвигну тебя в сердце своем".
37
38
Можно ли наполнить свое сердце революцией, избежав инфаркта? На начальных этапах борьбы все мы революционеры. Потом сложнее.
Выставка на этот раз расположилась в здании портового склада: романтично,
Хлеб подовой, 26 коп., водка русская,
3 руб. 62 коп.
харизматично, привычно. Лучшее место для современного искусства. В доступной близости и не очень мозолит глаза. Обеспечен международный аспект вернисажа, что очень важно. Нужно подчеркнуть, что весь мир теперь творит
по-современному. Что нас много и мы смотрим на вещи одинаково. Инсталляция обычно предполагает набор нескольких предметов, лежащих на фанерном
пьедестале или кухонном столе. Обязательный элемент – монитор или экран,
поясняющий или, наоборот, туманящий предложенный вашему вниманию
образ. Много внимания уделяется хлебобулочным изделиям. В детстве мы катали хлебные шарики, забыв, что хлеб – имя существительное. Теперь хлеб выставляется в музеях. Боже, с каким удовольствием я прошел бы по выставке
хлеба или водки своей молодости. Хлеб подовой, 26 коп., водка русская, 3 руб.
62 коп. Где-то такое современное искусство наверняка представлено. Здесь не
до сантиментов. Композиции воплощают абстрактные идеи. Хлеб-соль. Хлеба
разрублены гигантскими тесаками, которыми легко можно зарезать свинью. Это
впечатляет. Крупная кошерная соль, блеск стали, черствость ржаной корки.
Хлеб подовой, 26 коп.,
водка русская, 3 руб.
62 коп.
Словесный ряд придает зрелищность картине. Ах,
написать бы ее сливочным маслом. В другом месте
– схорон хлеба, штабеля, связки, упаковки. Про
запас? Я думаю о хлебных домах, хлебных городах,
Ташкент – город хлебный. Кирпич хлеба – он зо-
вется кирпичом не зря. Он предполагает строительство согласно своему названию и внешнему виду. Мандалы из консервных банок: для кого-то вполне
приемлемая модель вселенной. Витражи из апельсинов.
Русские показывают исторические сюжеты о разгоне сторонников Ельцина на
Дворцовой площади в Петербурге. Действительно, нехорошо. Газета на стене
по-русски объясняет грекам, почему это актуально сейчас. В другой комнате на
экране потные люди вопрошают, где счастье, если его нет и в демократии. Стилистика 90-х. Антропология лиц, ужимки постсовкового сапиенса, надрывные
вокабулы марсельезы. Что они вдруг вспомнили? Это что: основной вопрос философии? Ретроспектива? Классика? Рефлективно хочется мотануть в Ше-
реметьево, чтобы приземлиться там, где никогда и слыхом не слыхивали ни о
Пугачевой, ни об Окуджаве, ни об академике Сахарове. Нет, о Сахарове в НьюЙорке уже знают. Ну, тогда свалить из Нью-Йорка куда-нибудь в леса Фенимора
Купера.
- Это интеллектуальное искусство, – говорит вежливый Ковальджи. В нем важнее изобретательность, чем душа. Это в обобщающем ключе. Мы смотрим на
"Жизнь на снегу" Игоря Макаревича и Елены Елагиной, авторов "Кладези
жизни", художников группы "Коллективные действия". Критик пишет: "Кладезь
жизни" "можно назвать надгробной плитой двум основным идеологиям ХХ века.
Само название имеет двойную кодировку. Своей величавой архаичностью оно
напоминает о велеречивости сталинских времен и в то же время, как уверяют
авторы, является русской "калькой" названия одной из самых одиозных "идейных" (идеологических) организаций третьего рейха. С последней трактовкой перекликаются не только фигуры "имперских" орлов, но и часть экспозиции,
посвященная проблеме выживания в экстремальных природных условиях. Рисунки, объединенные в серию "Жизнь на снегу", исполнены в старательном
стиле наглядных пособий 1930-1950-х годов и вызывают ассоциации с советской
"лагерной культурой". А я наоборот заскучал по снегу, вспомнил мальчика Филиппка, эскимосов из "Сна Аризоны". Я увидел душу, а не изобретательность.
Оказывается, Елагина и Макаревич интересовались возможностью очеловечивания буратин. Как интересно, сказочно, даже полезно.
Критика придерживается другого мнения: "Буратино в интерпретации Макаревича-Елагиной становится то агентом Великой Утопии, то навязчивым бредом
бухгалтера
мебель-
ного комбината, то
несостоявшегося
поэта и художника,
воплотившего
свои
комплексы в причудливых образах". Он
создан
на
радость
людям, какой из него
агент? Оживление деревянных человечков
сродни
призыву
39
40
царей на царствование. Нет, Елагина-Макаревич должны догадываться о возможности прямого прочтении своих работ. Истина полифонична. В современном человеке живет несколько неполноценных душ вместо одной полноценной.
К счастью, бывают исключения из правил.
– Булгаков – попса типа Дэна Брауна
Экспозиция скромна, естественна, организаторы бедны и беспонтовы. Это вам
не Венеция. И все равно от посещения остается осадок, что ты застал кого-то
врасплох в неубранном помещении, в неопрятном виде. Так вот ты какая, невыносимая легкость бытия? А что еще делать, если опыта и таланта нет, а ктото сказал, что так можно? Нужно подчеркнуть, что весь мир теперь творит
по-современному. Что нас много, и мы смотрим на вещи одинаково. Гречанки
надевают на выставку вечерние, почти свадебные платья. Голливудовский эталон тела здесь не чтят. Хорошо кушают, нарядно одеваются. Славные, добродушные люди. Наши новые друзья тоже соблюдают правила игры: читают стихи
лежа, сидя, бродя по кругу. Фиби забирается на второй этаж. Один из Янисов
произносит тексты вслух, когда Катарина обращается к публике беззвучно шевелящимися губами. Это нормально, это умиляет,
Булгаков – попса типа
Дэна Брауна
даже впечатляет.
Ни в одной из европейских стран мы не встречали
людей, столь хорошо разбирающихся в россий-
ской культуре и политике. К чему бы это? Православие здесь ни при чем – судя
по реакции ребят, церковь (не отделенная от государства) их всерьез достала.
- Булгаков – попса типа Дэна Брауна, – говорит Янис Стингас. Мой друг перевел "Чевенгур" Андрея Платонова. – Это – другое дело. Из современных здесь
перевели Пелевина, но лучше бы не переводили!"
Похоже, мы с тобой одной крови, товарищ Янис Стингас. С недоумением ребята
вспоминают о России эпохи Ельцина: его здесь любили, потому что он делал вас
слабее. С тревогой спрашивают об убийствах журналистов за последнее время.
Соглашаются, что официальным правителям такой имидж вряд ли выгоден. На
вопрос о состоянии дел в поэзии пожимают плечами. Издаем сами, читаем сами.
Никому не нужны. Единственное, что было за последнее время: поэтический
караоке-бар в Афинах. Мы привлекли 30 лучших видеохудожников, 20 поэтов.
Наделали шума: читали стихи на улицах в мегафон... Вот и все, что было. А
дальше что?
Уныния греческих революционеров "Русский Гулливер" не разделяет. Вы подняли на уши всю Грецию, мы призвали царей. То ли еще будет?
Мы строим совместные планы, объединяем усилия. Выйдя из бара, находим необычайное оживление на улицах. Молодежь свистит, пожилые люди крестятся,
птицы роняют с небес разноцветные перья. В портовый город Салоники при
полном своем параде вступают цари. Целое войско царей, племя, народ солнца.
Почерневшие от времени короны сверкают рубиновыми каменьями, разноцветные бороды взъерошены, золотые зубы надменно переливаются в свете электрических ламп, горностаевые мантии, чуть источенные молью, напоминают о
животном царстве. Они несут символы царской власти в своих крепких руках:
шары, кресты, мечи, амфоры с вином. Они поют песни, от которых хочется плясать джигу. Подле каждого из них верный пес для защиты от черни: и когда царь
хохочет, пес скалит зубы. К царям бегут прокаженные, и те снимают с них болезнь наложением рук. Магнаты и депутаты спешат
упасть им в ноги, извиняясь
за незаконный захват власти.
Царям не до этого. Для этого,
извините, у нас Страшный
Суд. Цари пришли. Самые
настоящие. От Бога. Это вам
не хухры-мухры. Прошли обманные времена, наступила
пора правды. Цари идут,
слышно как скрипят их старые сильные кости. Куда они?
На Олимп? Им знать лучше.
- Вот она, революция, –
сладко говорит Янис Стингас
Янису Исидору. Их теперь
ничто не остановит!
В.М.
41
42 Из интервью В.Месяца «Российской газете» (федеральный выпуск №5081 (2)):
РГ: Ходят слухи о ваших "ритуальных путешествиях" – на могилу Бродского, на-
здесь речь идет о местах, где молились
тысячелетиями!
пример. Это продолжение увядающего русского "акционизма"?
Месяц: С Бродским – это личное дело, частный случай. Мы перевезли ему на
могилу цветы с могилы Чаадаева. В моем стихотворении "Английская набережная" Бродский в свое время отметил скрытую цитату из Петра Яковлевича. Он
очень хорошо ориентировался в его наследии. Думаю, появление этих цветов в
Сан-Микеле было ему приятно. Мы объездили и соединили уже много писательских могил – это составляющая проекта "Поэзия в действии". Есть более
серьезные вещи: смешение священных почв.
От инсталляций я устал еще за океаном. Здесь эта ерунда пока что в диковинку.
Нет, до Кулика-Осмоловского мне далеко. Творческие действия, лишенные
тайны (дуэндэ, дао, дхармакайи и т. п.), по мне – бессмысленны. Будь то воздвижение пирамиды или лепка снеговика. Когда я перевожу камни с Синайских
гор Моисея в Гималаи Будды, тащу их в Стоунхендж, на Фудзияму или на капища североамериканских индейцев, а потом к Карнакскому храму, я не интересничаю. Это для меня серьезный, необходимый
...здесь речь идет о
местах, где молились
тысячелетиями!
ритуал. Непонимание подобных действий прискорбно:
мифологического и символического сознания наше
общество, увы, почти лишено. Перенесение праха
предков или неизвестных солдат обыденному мышле-
нию еще понятно, то же самое – с олимпийским огнем. Но ведь здесь речь идет
о местах, где молились тысячелетиями! Священных мест у человечества немного, сакральная география – вполне четкая вещь. Можно относиться к этому
как к символике, но для меня это шанс изменения миропорядка. Я уверен, что
в тот день, когда я закончу свою работу, что-то произойдет. Может быть, мы
вновь, как в Золотом веке, станем брахманами и царями. Или остановится глобальное потепление. Или не менее глобальное размягчение мозгов. В любом
случае я рад, что нахожу последователей в этом деле.
РГ: Ваши выступления с бубнами и экзотическими народными инструментами
– что это такое? Вам не кажется, что это несоблюдение чистоты поэтического
жанра?
Месяц: Говорить про трансцендентный смысл сущего – обрекать себя на
читательский скепсис. А объяснять как-то надо. Если неизъяснимое есть "дао",
то в этом случае проявленное "дэ" это – звук. Использование диджириду, варгана, священных бубнов, панцирей черепах, буддистских колокольчиков и чаш
сходно действию камертона, по которому ты настраиваешь свой голос. Эти инструменты не позволяют фиглярничать, размениваться по мелочам. Люди чувствуют это, потому что это созвучно их природе. Мы много выступали со своей
архаикой на выставках современного искусства, среди реди-мейдов и прочих
"красочных безразличий". Знаете, как хорошо звучат древние инструменты в
среде поп-артовых выставок?
С некоторых пор принято переносить "некультурные" предметы в "культурный"
контекст. Создается некоторое поле отрицательной, втягивающей энергии, в котором молитва или аутентичное пение неожиданно звучат как откровение. Художественный протестантизм становится идеальной средой для обитания духа.
ПОСЛЕ ТОРОЖЕСТВЕННОГО ПРИЗЫВАНИЯ ЦАРЕЙ В ГРЕЦИИ РИТУАЛ
БЫЛ ОСУЩЕСТВЛЕН В ЕКАТЕРИНБУРГЕ НА МЕСТЕ РАССТРЕЛА ЦАРСКОЙ СЕМЬИ, В ЛОНДОНЕ, ГДЕ КОРОЛЕВЕ, ПО НАШЕМУ МЕНИЮ,
ДОЛЖНО БЫТЬ СКУЧНО БЕЗ КОРОЛЯ, В МОСКВЕ, ГДЕ ВМЕСТО МЕРТВОГО ЦАРЯ ДАВНО ПОРА БЫ ПОСТАВИТЬ ЖИВОГО, А ТАКЖЕ В НЕСКОЛЬКИХ ГОРОДАХ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ, ГДЕ
ИНСТИТУТА МОНАРХИИ КАК ТАКОВОГО НЕ БЫЛО НИКОГДА, ИЗ-ЗА
ЧЕГО СТРАНА НАХОДИТСЯ В ПОЛНОМ НЕВЕДЕНИИ О «ВЫСШИХ ФОРМАХ ВЛАСТИ».
РАБОТА ПРОДОЛЖАЕТСЯ,
ЦАРИ
ВЫХО-
ДЯТ НА СВЕТ
БОЖИЙ
СВОИХ
ИЗ
ПОД-
ЗЕМНЫХ УБЕЖИЩ.
43
44 Приложение:
Зима великанов (1)
(из книги «Норумбега: головы предков», М: НЛО 2011)
Легенды о царях великанах (от Мучукунды и Керсаспы до «Семи подземных королей») за время тысячелетнего существования укрепились если не в сознании,
то в подсознании, и периодически всплывают в массово-мистическом изводе: в
популярной литературе (1), познавательных передачах, периодике. Очередное
обращение к ним можно связать с нарастающими эсхатологическими настроениями: не за горами проблема 2012 года, завершение Алмазного периода КалиЮги, глобальное потепление, падение на Землю четвертой (нынешней) Луны и
т.п. Зима великанов – прелюдия к скандинавскому Апокалипсису (Рагнароку):
три зимы кряду весь мир будет охвачен войной, затем настанет лютая великанская зима Фимбульветр (2) – три зимы кряду круглый год, и не будет иных времен года, только снег валит со всех сторон, свирепы ветры и жестоки морозы. И
тогда один Волк поглотит солнце, а другой – луну, задрожат земля и горы, деревья повалятся, горы разломятся сверху донизу, и все оковы и цепи будут разорваны и разбиты и т.д. Великаны выйдут из склепов вершить свой суд. Что-то
знакомое до боли. Заметим, что миф глобален, как и сказание о потопе или о
башне до небес, и связан, видимо, все с тем же Царем мира, тем самым, кому
безрезультатно приносил жертвы Роман Федорович Унгерн фон Штернберг у
ворот в Агартху-Шамбалу (3). Легенда связана с доктриной циклических проявлений, в христианстве берет свое начало от истории семи спящих отроков
Эфесских, которые были замурованы языческим императором в пещере, но проснулись несколько веков спустя, когда пещера была обнаружена.
К настоящему моменту ожидают своего пробуждения: Залмоксис — полумифический правитель гето-даков, удалившийся в «подземное жилище», правитель
скифов Скиф в Рифейских горах, король Артур на острове Авалон, волшебник
Мерлин, король Бран Благословенный, Финн Мак Кумал в пещере под Дублином, сэр Фрэнсис Дрейк, Оуайн Глиндур, последний уэльский принц Уэльса со
своими воинами, император Константин XI Драгаш, король Генрих I Птицелов,
император Карл Великий в Нюрнберге, император Фридрих Барбаросса под
горой Киффхаузер, император Фридрих II в горах Зальцбурга, Евгений Са-
войский (принц Ойген), король жемайтов (великаны) с войском святого Казимераса, молдавский князь Стефан III Великий, польские рыцари, спящие под
Татрами, сербский Кралевич Марко, чешский князь Вацлав Святой под горой
Бланик(в той же горе спит гусистское войско), Голем, чьи останки замурованы
в фундамент пражской синагоги, король Ячменьк, правитель Моравии, Скаба,
сын Атиллы, венгерский король Матьяш Хуньяди, в Карпатах спит Олекса Довбуш, гуцульский народный герой, Тарас Шевченко, согласно некоторым легендам, спит под Чернечей горой возле Канева (где и похоронен), полководец
Александр Суворов, спящий в дремучем лесу среди мхов и болот, в каменной
пещере, где горит неугасимая лампада и слышится поминальная молитва о рабе
Божием Александре, принц Ожье Датчанин под замком Кронборг, норвежский
король Олаф I Трюггвасон, герой карело-финского эпоса Вяйнямёйнен, Боабдиль, последний исламский правитель Гранады, вместе с войском спит в холмах
вокруг города, португальский король Себастьян I. В Америке – индейский вождь
Текумсе — он тоже должен восстать в назначенный час...
Итак, в нашем распоряжении представительное аристократическое воинство.
Божественное племя царей, рассредоточенное в горных массивах. Построить
сакральную географию, исходя их этих данных, невозможно, но нужна ли она,
если каждый курган уже символизирует центр мира? Какой доступ к высшему
престолу есть у нашей страны и есть ли он вообще? Я обращусь к Юрию Соловьеву, выпустившему любопытную работу, посвященную Рюрику, первому русскому
царю,
одному
из
сыновей
ютландского
конунга
Хольвдана,
принадлежащего к роду Скьёльдунгов, происходящего от союза сына Одина
Скьёльда и великанши Гевьюн (4), то есть прямого предка верховного бога
Одина, как и положено настоящему королю. Он подробно разбирает легенды,
связанные с Шум-горой, предполагаемым захоронением правителя: “Была
битва поздней осенью, на северном берегу Луги. Рюрик был тяжело ранен и
погиб. Холодно было, земля смерзлась, тело его засыпали камнями. Остались
12 человек с ним. Весной тело Рюрика перенесли через реку в местечке “Каменья” с огнями, на южный берег р. Луги, где похоронили в большом кургане,
в золотом гробу, и с ним 40 бочонков серебряных монет. Похоронили с конем и
с позолоченным седлом. Вместе с ним похоронили этих 12 человек головами по
кругу…” (5).
12 воинов. «На первый взгляд, ничего удивительного: личная охрана древнескандинавских королей обычно состояла из 12 берсерков, то есть одержимых
45
46
Одином сверхъестественных силачей (6). Л. Шарпантье рассказывает, что во
французском департаменте Гар археологи, изучая дольмен Коллогрю, обнаружили захоронение двенадцати скелетов, расположенных “словно спицы рулевого колеса” (7); спящий Король Артур образует со своими рыцарями круг.
Может показаться, что мы имеем дело со следами какого-то значимого для разных мест Европы ритуала. Попробуем отчасти разгадать его смысл, опираясь на
символизм числа “12”.
12 апостолов, 12 пророков и 12 колен Израилевых… 12 сыновей крестителя Руси
святого князя Владимира... У Короля Артура за “Круглым Столом” сидело 12
рыцарей, а у Робин Гуда (и у Кудеяра-атамана русской песни) в шайке было 12
разбойников (8)... Вспомним еще 12 олимпийских богов, 12 адептов розенкрейцеров (9)... Наконец, Снорри Стурлусон в “Саге об Инглингах” говорит: “Люди
поклонялись Одину и двенадцати верховным жрецам, называли их своими богами и долго верили в них”(4). Рене Генон в книге “Царь мира”, посвященной
скрытому центру, хранящему изначальное знание и незримо влияющему на
судьбы человечества (для Генона это подземелья Агартхи под монгольской пустыней Гоби), со ссылкой на маркиза А. Сент-Ива д′Альвейдра, писал: “Самый
возвышенный и самый близкий к таинственному центру круг состоит из двенадцати членов, символизирующих собой высшее посвящение и соответствующих, между прочим, зодиакальному поясу” (9). Далее: “... двенадцать членов
внутреннего круга Агартхи, с точки зрения космического порядка, представляют
собой не только двенадцать знаков зодиака, но и ... двенадцать... форм Солнца,
соотносящихся с этими зодиакальными знаками...” (9) Вот, на наш взгляд, и
объяснение лежащим, словно солнечные лучи, покойникам или сновидцам. Однако, в могиле или гроте есть тринадцатый – и это Король... Он тоже имеет свой
символ – умирающее, или, скорее, черное, подземное солнце. Согласно
Р. Грейвсу “число тринадцать – порядковый номер месяца, в котором умирало
солнце...” В языческой Европе 13 – “идеальное число для ритуального союза”
(10).
1.Э.Мулдашев. В поисках Города Богов. Том 1. Трагическое послание древних.
АиФ-Принт, 2008 г.
2.Скандинавская мифология, энциклопедия, М.: Эксмо, Мидгард, 2004
3.Б.В.Соколов. Барон Унгерн. М.: АСТ-ПРЕСС, 2006
4.Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980.
5.Ю.Соловьев «Могила Рюрика» и возвращение государя, 2004
6.И.Хит. Викинги / Пер. с англ. В.Е. Качаева. М., 2004.
7.Л.Шарпантье. Гиганты и тайна их происхождения...
8.Р.Гуили. Энциклопедия колдовства / Пер. с англ. М., 1998.
9.Р. Генон. Царь мира / Пер. с фр.Ю.Н. Стефанова // Вопросы философии. 1993,
№3
http://russgulliver.livejournal.com/284129.html
http://russgulliver.livejournal.com/215861.html
http://russgulliver.livejournal.com/139636.html
См. ссылки:
10.Р.Грейвс. Мифы Древней Греции / Пер. с англ. М., 1992.
47
Федерико Гарсиа Лорка
Дуэндэ, тема с вариациями
цитадель
48
Дамы и господа!
В 1918 году я водворился в мадридской Студенческой резиденции (1) и за десять
лет, пока не завершил, наконец, курс философии и литературы, в этом изысканном зале, где испанская знать остывала от похождений по французским пляжам,
я прослушал не менее тысячи лекций.
Отчаянно скучая, в тоске по воздуху и солнцу я чувствовал, как покрываюсь
пылью, которая вот-вот обернется адским перцем. Нет. Не хотелось бы мне
снова впускать сюда жирную муху скуки, ту, что нализывает головы на нитку сна
и жалит глаза колючками.
Без ухищрений, поскольку мне как поэту претит и полированный блеск, и хитроумный яд, и овечья шкура поверх волчьей усмешки, я расскажу вам, насколько
сумею, о потаенном духе нашей горькой Испании. На шкуре быка, распростертой от Хукара до Гвадалете и от Силя до Писуэрги (2) (не говоря уж о берегах ЛаПлаты (3), омытых водами цвета львиной гривы), часто слышишь: "Это –
дуэнде". Великий андалузский артист Мануэль Торрес (4) сказал одному певцу:
"У тебя есть голос, ты умеешь петь, но ты ничего не достигнешь, потому что у
тебя нет дуэнде".
По всей Андалузии – от скалы Хаэна до раковины Кадиса – то и дело поминают
дуэнде и всегда безошибочно чуют его. Изумительный исполнитель деблы (5),
певец Эль Лебрихапо говорил: "Когда со мной дуэнде, меня не превзойти". А
старая цыганка-танцовщица Ла Малена, услышав, как Брайловский (6) играет
Баха, воскликнула: "Оле! Здесь есть дуэнде!" – и заскучала при звуках Глюка,
Брамса и Дариуса Мийо (7). Мануэль Торрес, человек такой врожденной культуры, какой я больше не встречал, услышав в исполнении самого Фальи "Ноктюрн Хепералифе", сказал поразительные слова: "Всюду, где черные звуки, там
дуэнде". Воистину так.
Эти черные звуки – тайна, корни, вросшие в топь, про которую все мы знаем, о
которой ничего не ведаем, но из которой приходит к нам главное в искус-
стве. Испанец, певец из
народа говорит о черных
звуках – и перекликается с
Гете, определившим дуэнде применительно к Паганини:
"Таинственная
сила, которую все чувствуют и ни один философ
не объяснит". Итак, дуэнде – это мощь, а не труд,
битва, а не мысль. Помню,
один старый гитарист говорил: "Дуэнде не в горле,
это приходит изнутри, от
самых подошв". Значит,
дело не в таланте, а в сопричастности, в крови, иными словами – в древнейшей
культуре, в даре творчества.
Короче, таинственная эта сила, "которую все чувствуют и ни один философ не
объяснит", – дух земли, тот самый, что завладел сердцем Ницше (8), тщетно искавшим его на мосту Риальто и в музыке Визе и не нашедшим, ибо дух, за которым он гнался, прямо с эллинских таинств отлетел к плясуньям-гадитанкам (9),
а после взмыл дионисийским воплем в сигирийе Сильверио.
Пожалуйста, не путайте дуэнде с теологическим бесом сомненья, в которого
Лютер в вакхическом порыве запустил нюрнбергской чернильницей; не путайте
его с католическим дьяволом, бестолковым пакостником, который в собачьем
облике пробирается в монастыри; не путайте и с говорящей обезьяной, которую
сервантесовский шарлатан затащил из андалузских джунглей в комедию ревности.
О нет! Наш сумрачный и чуткий дуэнде иной породы, в нем соль и мрамор радостного демона, того, что возмущенно вцепился в руки Сократа, протянутые
к цикуте. И он родня другому, горькому и крохотному, как миндаль, демону Декарта, сбегавшему от линий и окружностей на пристань к песням туманных мореходов.
49
50
Каждый человек, каждый художник (будь то Ницше или Сезанн) одолевает
цитадель
новую ступеньку совершенства в единоборстве с дуэнде. Не с ангелом, как нас
учили, и не с музой, а с дуэнде. Различие касается самой сути творчества. Ангел
ведет и одаряет, как Сан-Рафаэль, хранит и заслоняет, как Сан-Мигель, и предвещает, как Сан-Габриэль.
Ангел озаряет, но сам он высоко над человеком, он осеняет его благодатью, и
человек, не зная мучительных усилий, творит, любит, танцует. Ангел, выросший
на пути в Дамаск (10) и проникший в щель ассизского балкона и шедший по
пятам за Генрихом Сузо (11), повелевает, – и тщетно противиться, ибо его стальные крылья вздымают ветер призвания.
Муза диктует, а случается, и нашептывает. Но редко – она уже так далеко, что
до нас не дозваться. Дважды я сам ее видел, и такой изнемогшей, что пришлось
ей вставить мраморное сердце. Поэт, вверенный музе, слышит звуки и не знает,
откуда они, а это муза, которая питает его, но может и употребить в пищу. Так
было с Аполлинером – великого поэта растерзала грозная муза, запечатленная
рядом с ним кистью блаженного Руссо (12). Муза ценит рассудок, колонны и
коварный привкус лавров, а рассудок часто враг поэзии, потому что любит
обезьянничать и заводит на предательский пьедестал, где поэт забывает, что на
него могут наброситься вдруг муравьи или свалится ядовитая нечисть, перед которой все музы, что гнездятся в моноклях и розовом лаке салонных теплиц, бессильны.
Ангел и муза нисходят. Ангел дарует свет, муза – склад (у нее учился Гесиод). Золотой лист или складку туники в лавровой своей рощице поэт берет за образец.
А с дуэнде иначе: его надо будить самому, в тайниках крови. Но прежде – отстранить ангела, отшвырнуть музу и не трепетать перед фиалковой поэзией восемнадцатого века и монументом телескопа, где за стеклами дышит на ладан
истощенная правилами муза.
Только с дуэнде бьются по-настоящему.
Пути к богу изведаны многими, от изнуренных аскетов до изощренных мистиков. Для святой Терезы – это башня, для святого Хуана де ла Крус (13) – три дороги. И как бы ни рвался из нас вопль Исайи: "Воистину ты бог
сокровенный!", рано или поздно господь посылает алчущему пламенные тернии.
Но путей к дуэнде нет ни на одной карте и ни в одном уставе. Лишь известно,
что дуэнде, как звенящие стеклом тропики, сжигает кровь, иссушает, сметает
уютную, затверженную геометрию, ломает стиль; это он заставил Гойю, мастера
серебристых, серых и розовых переливов английской школы, коленями и кулаками втирать в холсты черный вар; это он оголил Мосена Синто Вердагера (14)
холодным ветром Пиринеев, это он на пустошах Оканьи свел Хорхе Манрике (15)
со смертью, это он вырядил юного Рембо в зеленый балахон циркача, это он, крадучись утренним бульваром, вставил мертвые рыбьи глаза графу Лотреамону (16).
Великие артисты испанского юга – андалузцы и цыгане – знают, что ни песня,
ни танец не всколыхнут душу, если не придет дуэнде. И они уже научились обманывать – изображать схватку с дуэнде, когда его нет и в помине, точно так же,
как обманывают нас каждый божий день разномастные художники и литературные закройщики. Но стоит присмотреться и подойти по-свойски – рушатся все
их нехитрые уловки.
Однажды андалузская певица
Пастора Павон, Девушка с
гребнями, сумрачный испанский дух с фантазией под стать
Гойе или Рафаэлю Эль Гальо
(17), пела в одной из таверн Кадиса. Она играла своим темным
голосом, мшистым, мерцающим, плавким, как олово, кутала его прядями волос, купала
в мансанилье, заводила в дальние глухие дебри. И все напрасно. Вокруг молчали.
Там был Игнасио Эспелета,
красивый, как римская черепаха. Как-то его спросили: "Ты
почему не работаешь?" – и он
ответил с улыбкой, достойной
Аргантонио (18): "Я же из Ка-
51
52
диса!" Там была Элоиса – цвет аристократии, севильская гетера, прямая наслед-
цитадель
ница Соледад Варгас; на тридцатом году жизни она не пожелала выйти замуж
за Ротшильда, ибо сочла его не равным себе по крови. Там были Флоридасы, которых называют мясниками, но они – жрецы и вот уже тысячу лет приносят
быков в жертву Гериону (19). А в углу надменно стыла критская маска скотовода
дона Пабло Мурубе.
Пастора Павон кончила петь в полном молчании. Лишь ехидный человечек,
вроде тех пружинистых чертенят, что выскакивают из бутылки, вполголоса произнес: "Да здравствует Париж!" – и в этом звучало: "Нам не надо ни задатков, ни
выучки. Нужно другое".
И тогда Девушка с гребнями вскочила, одичалая, как древняя плакальщица, залпом выпила стакан огненной касальи и запела, опаленным горлом, без дыхания,
...этим судьям нужна
не форма, а ее нерв,
чистая музыка
без голоса, без ничего, но... с дуэнде. Она выбила у
песни все опоры, чтоб дать дорогу буйному жгучему
дуэнде, брату самума, и он вынудил зрителей рвать на
себе одежды, как рвут их в трансе антильские негры
перед образом святой Барбары.
Девушка с гребнями срывала свой голос, ибо знала: этим судьям нужна не
форма, а ее нерв, чистая музыка – бесплотность, рожденная реять. Она пожертвовала своим даром и умением, – отстранив музу, беззащитная, она ждала дуэнде, моля осчастливить ее поединком. И как она запела! Голос уже не играл –
лился струей крови, неподдельной, как сама боль, он ветвился десятипалой
рукой на пригвожденных, но не смирившихся ступнях Христа, изваянного Хуаном де Хуни (20).
Приближение дуэнде знаменует ломку канона и небывалую, немыслимую свежесть – оно, как расцветшая роза, подобно чуду и будит почти религиозный восторг.
В арабской музыке, будь то песня, танец или плач, дуэнде встречают неистовым
"Алла! Алла!" ("Бог! Бог!"), что созвучно "Оле!" наших коррид и, может быть,
одно и то же. А на испанском юге появлению дуэнде вторит крик души: "Жив
господь!" – внезапное, жаркое, человеческое, всеми пятью чувствами, ощущение бога, по милости дуэнде вошедшего в голос и тело плясуньи, то самое избавление, напрочь и наяву освобождение от мира, которое дивный поэт XVII
века Педро Сото де Рохас обретал в семи своих садах, а Иоанн Лествичник – на
трепетной лестнице плача (21).
Если свобода достигнута, узнают ее сразу и все: посвященный – по властному
преображению расхожей темы, посторонний – по какой-то необъяснимой подлинности. Однажды на танцевальном конкурсе в Хересе-де-ла-Фронтера первый приз у юных красавиц с кипучим, как вода, телом вырвала
восьмидесятилетняя старуха – одним лишь тем, как она вздымала руки, закидывала голову и била каблуком по подмосткам. Но все эти музы и ангелы, что
улыбались и пленяли, не могли не уступить и уступили полуживому дуэнде, едва
влачившему ржавые клинки своих крыльев.
Дуэнде возможен в любом искусстве, но, конечно, ему просторней в музыке,
танце и устной поэзии, которым необходимо воплощение в живом человеческом
теле, потому что они рождаются и умирают вечно, а живут сиюминутно.
Часто дуэнде музыканта будит дуэнде в певце, по случается и такая поразительная вещь, когда исполнитель превозмогает убогий материал и творит чудо, лишь
отдаленно сходное с первоисточником. Так Элеонора Дузо (22), одержимая дуэнде, брала безнадежные пьесы и добивалась триумфа; так Паганини – вспомним
слова Гете – претворял в колдовскую мелодию банальный мотив, так очаровательная
девушка из Пуэрто-де-Санта-Мария на
моих глазах пела, танцуя, кошмарный
итальянский куплетик "О Мари!" и своим
дыханием, ритмом и страстью выплавляла
из итальянского медяка упругую змею чистого золота. Все они искали и находили то,
чего изначально не было, и в дотла выжженную форму вливали свою кровь и
жизнь.
53
54
Дуэнде, ангел и муза есть в любом искусстве и в любой стране. Но если в Герма-
цитадель
нии, почти неизменно, царит муза, в Италии – ангел, то дуэнде бессменно правит Испанией – страной, где веками поют и пляшут, страной, где дуэнде досуха
выжимает лимоны зари. Страной, распахнутой для смерти.
В других странах смерть – это все. Она приходит, и занавес падает. В Испании
иначе. В Испании он поднимается. Многие здесь замурованы в четырех стенах
до самой смерти, и лишь тогда их выносят на солнце. В Испании, как нигде, до
конца жив только мертвый – и вид его ранит, как лезвие бритвы.
Шутить со смертью и молча вглядываться в нее для испанца обыденно. От "Сновидения о черепах" Кеведо (23), от "Истлевшего епископа" Вальдеса Леаля (24)
и стонов роженицы Марбельи, умершей посреди дороги за два века до нас:
Я коня горючей кровью
по копыта залила.
Под копытами дорога,
что кипучая смола... –
к возгласу, такому недавнему, парня из Саламанки, убитого быком:
Я плох – и надо бы хуже,
да хуже некуда, други.
Все три платка в моей ране,
четвертым свяжете руки... –
тянется изъеденный селитрой парапет, над которым лик народа, завороженный
смертью, то твердеет в отзвуках плача Иеремии, то смягчается отсветом могильного кипариса. Но в конечном счете все насущное здесь оценивается чеканным
достоинством смерти.
Топор и тележное колесо, нож и терн пастушьей бороды, голая луна и мухи, и
затхлые углы, и свалки, и святые в кружевах, и беленые стены, и лезвия крыш и
карнизов – все в Испании порастает смертью, таит ее привкус и отзвук, который
внятен настороженной душе и не дает ей задремать на гибельном ветру. И
все испанское искусство корнями уходит в нашу землю – землю чертополоха и
надгробий: не случайны стенания Плеберио (25) и танцы маэстро Хосефа Мариа
де Вальдивьесо (26), и не случайно наша любимая баллада так непохожа на европейские:
– Если моя ты подруга,
что ж не глядишь на меня?
– Для тех очей, что глядели,
уж нет ни ночи, ни дня.
– Если моя ты подруга,
что ж не целуешь в уста?
– Те, что тебя целовали,
похоронила плита.
– Если моя ты подруга,
что ж не смыкаешь ты рук?
– Те руки, что я свивала,
увиты червями, друг.
И не странно, что на заре нашей лирики звучит эта песня:
В розовом саду
я умру.
В розах мой приют,
где убьют.
Срезать розу, мама,
я туда иду,
где сойдусь со смертью
в розовом саду.
Срежу розу, мама,
с ней и отпоют,
где сведет со смертью
розовый приют.
В розовом саду я умру.
В розах мой приют,
где убьют.
55
56
Головы, ледяные от луны, на полотнах Сурбарана, желтые зарницы в сливочной
цитадель
желтизне Эль Греко, речь отца Сигуэнсы (27), образы Гойи, абсида церкви в Эскориале, вся наша раскрашенная скульптура, гробница герцогского рода Осуна,
смерть с гитарой из часовни Бенавепте в Медине-де-Риосеко – в культуре они
знаменуют то же, что и паломничества к Сан-Андресу де Тейшидо, где рядом с
живыми идут мертвые, погребальные плачи астуриек при зажженных фонарях
в ночь поминовения, пенье и танец Сивиллы на папертях Майорки и Толедо,
сумрачное "Воспомним..." на мостовых Тортосы (28), неисчислимые обряды
страстной пятницы; все это, не говоря уж об изощренном празднестве боя
быков, складывается в национальный апофеоз испанской смерти. В целом мире
лишь Мексика может протянуть руку моей родине.
Завидев смерть, муза запирает дверь, воздвигает цоколь, водружает урну и, начертав восковой рукой эпитафию, тут же снова принимается теребить свои
лавры в беззвучном промежутке двух ветров. В руинах одических арок она скрашивает траур аккуратными цветами с полотен чинквиченто и зовет верного петуха Лукреция, чтобы спугнул неуместных призраков.
Ангел, завидев смерть, медленно кружит в вышине и ткет из ледяных и лилейных
слез элегию – вспомним, как трепетала она в руках у Китса, Вильясандино (29),
Эрреры (30), Беккера, Хуана Рамона Хименеса. Но не дай бог ангелу увидать на
своем розовом колене хотя бы крохотного паучка!
Но дуэнде не появится, пока не почует смерть, пока не переступит ее порог, пока
не уверится, что всколыхнет те наши струны, которым нет утешения и не будет.
Мыслью, звуком и пластикой дуэнде выверяет край бездны в честной схватке с
художником. Ангел и муза убегают, прихватив компас и скрипку; дуэнде – ранит,
и врачеванию этой вечно разверстой раны обязано все первозданное и непредсказуемое в творениях человека.
Дуэнде, вселяясь, дает магическую силу стиху, чтобы кропить черной водой всех,
кто внемлет, ибо обретшему дуэнде легче любить и понять, да и легче увериться,
что будет любим и понят, а ведь борьба за выразительность и за ее понимание
порой в поэзии чревата гибелью.
Вспомним одержимую дуэнде цыганку из цыганок святую Терезу, цыганку не
57
тем, что сумела смирить бешеного быка тремя блистательными приемами (а это
было), что хотела понравиться брату Хуану де ла Мисериа (31) и что дала пощечину папскому нунцию, но тем, что была из тех редких натур, кого дуэнде (не
ангел, ангел не может напасть) пронзает копьем: он желал ей смерти, ибо она
вырвала у него последнюю тайну, головокружительный переход от пяти наших
чувств к единому, живому во плоти, в тумане, в море – к Любви, неподвластной
Времени.
Бесстрашная Тереза осталась победительницей, и напротив – Филипп Австрийский (32) был побежден: пока он продирался сквозь теологию к музе и ангелу,
дуэнде холодных огней Эскориала, где геометрия – на грани сна, вырядился
музой и заточил, чтобы вечно карать, великого короля.
Я уже говорил, что дуэнде влечет бездна, разверстая рана, влечет туда, где формы
плавятся в усилии, перерастающем их очертания. В Испании (и на Востоке, где
танец – религиозное действо) дуэнде всецело покорны тела плясуний-гадитанок, воспетых Марциалом, голоса певцов, прославленных Ювеналом; дуэнде
правит и литургией корриды, этой подлинно религиозной драмой, где, так же
как и в мессе, благословляют и приносят жертвы.
Вся мощь античного демона влилась в это свидетельство культуры и чуткости нашего народа, в это
безупречное празднество, возносящее человека к
вершинам его ярости, гнева и плача. В испанском
танце и в бое быков не ищут развлечения: сама
...дуэнде влечет бездна,
разверстая рана, влечет
туда, где формы плавятся в усилии
жизнь играет трагедию, поставленную дуэнде, и
ранит в самое сердце, пока он строит лестницу для бегства от мира.
Дуэнде несет плясунью, как ветер песок. Его магическая сила обращает девушку
в сомнамбулу, красит молодым румянцем щеки дряхлого голодранца, что побирается по тавернам, в разлете волос обдает запахом морского порта и дарит рукам
ту выразительность, что всегда была матерью танца.
Лишь к одному дуэнде неспособен, и это надо подчеркнуть, – к повторению.
Дуэнде не повторяется, как облик штормового моря.
58
Сильнее всего дуэнде впечатляет в бое быков – здесь он борется и со смертью,
цитадель
готовой уничтожить его, и с геометрией строго рассчитанного действа. У быка
своя орбита, у тореро – своя, и соприкасаются они в опасной точке, где сфокусирована грозная суть игры.
Довольно и музы, чтобы работать с мулетой, достаточно ангела, чтобы втыкать
бандерильи и слыть хорошим тореро, но когда надо выйти с плащом на свежего
быка и когда надо его убить, необходима помощь дуэнде, чтобы не изменить художественной правде.
Если тореро пугает публику своим безрассудством, это уже не коррида, а доступное каждому бредовое занятие – игра жизнью. Но если тореро одержим дуэнде,
он дает зрителям урок пифагорейской гармонии, заставляя забыть, что сам он
ежесекундно бросает сердце на рога.
Римский дуэнде Лагартихо (33), иудейский дуэнде Хоселито, барочный дуэнде
Бельмонте и цыганский дуэнде Каганчо из сумеречного кольца торят нашим поэтам, музыкантам и художникам четыре главных дороги испанской традиции.
Испания – единственная страна, где смерть – национальное зрелище, где по
весне смерть тягуче трубит, воздевая горны; и нашим искусством изначально
правит терпкий дуэнде, необузданный и одинокий.
Тот же дуэнде, что кровью румянил щеки святых, изваянных мастером Матео де
Компостела, исторг стон из груди Хуана де ла Крус и бросил обнаженных нимф
в огонь религиозных сонетов Лопе.
Тот же дуэнде, что строил башню в Саагуне и обжигал кирпичи в Каталайюде и
Теруэле, разверз небеса на холстах Эль Греко и расшвырял исчадий Гойи и альгвасилов Кеведо.
В дождь он призывает Веласкеса, тайно одержимого в своих дворцовых сумерках, в метель он гонит нагого Эрреру утвердиться в целебности холода, в жгучую
сушь он заводит в огонь Берруэте и открывает ему новое измерение в скульптуре.
Муза Гонгоры и ангел Гарсиласо расплетают свои лавры, когда встает дуэнде Сан
Хуана де ла Крус, когда
израненный олень
на гребне вырастает.
Муза Гонсало де Берсео (34) и ангел протопресвитера Итского (35) дают дорогу
смертельно раненному Хорхе Манрике на пути к замку Бельмонте. Муза Грегорио Эрнандеса (36) и ангел Хосе де Моры (37) сторонятся перед дуэнде Педро
де Мены (38) с его кровавыми слезами и ассирийским, с бычьей головой, дуэнде
Мартинеса Монтаньеса (39). А грустная муза Каталонии и мокрый ангел Галисии
испуганно и нежно глядят на кастильского дуэнде, такого чуждого теплому хлебу
и кроткой корове, неразлучного со спекшейся землей и промытым ветрами
небом.
Дуэнде Кеведо с мерцающими зелеными анемонами и дуэнде Сервантеса с гипсовым цветком Руидеры (40) венчают испанский алтарь дуэнде. У всякого искусства свой дуэнде, но корни их сходятся там, откуда бьют черные звуки
Мануэля Торреса – первоисток, стихийное и трепетное начало дерева, звука,
ткани и слова. Черные звуки, в которых теплится нежное родство муравья с вулканом, ветром и великой ночью, опоясанной Млечным Путем.
Дамы и господа! Я выстроил три арки и неловкой рукой возвел на пьедестал музу,
ангела и дуэнде.
Муза бестрепетна: туника в сборку и коровьи
глаза,
обращенные
Помпее,
на
к
носатом
челе, которое учетверил
ей добрый друг ее Пикассо. Ангел бередит
кудри
Антонелло
де
Мессины (41), тунику
Липпи (42) и скрипку
Массолино
(43)
или
Руссо. А дуэнде... Где он?
Арка пуста – и мыслен-
59
60
ный ветер летит сквозь нее над черепами мертвых навстречу новым мирам и не-
цитадель
слыханным голосам, ветер с запахом детской слюны, растертой травы и покрова
медузы, вестник вечных крестин всего новорожденного.
Примечания:
В этой лекции, впервые прочитанной весной 1930 года в Гаване (впоследствии
Гарсиа Лорка еще несколько раз выступал с ней), поэт с наибольшей полнотой
развил свои мысли о творческом процессе, привлекая обширный материал мирового – и прежде всего испанского – искусства. В искусстве он различает три
начала, олицетворяя их в образах "ангела", "музы" и "дуэнде". Последнее слово
– чисто испанского происхождения, оно переводится обычно как "невидимка",
"привидение", "домовой". Однако в данном случае предметом персонификации
становится не какое-либо из прямых значений этого слова, а то переносное
значение, которым наделяет его автор, следуя фольклорной традиции.
Лекция была впервые опубликована в 1942 году в Буэнос-Айресе (Собрание сочинений Гарсиа Лорки, т. 7).
1. Студенческая резиденция – высшее учебное заведение, фактически независимый университет, и студенческий городок в Мадриде, созданные с целью воспитания молодой испанской интеллигенции.
2. Хукар, Гвадалете, Силь, Писуэреа – названия рек, расположенных на востоке,
юге, северо-западе и западе Испании.
3. Ла-Плата – водный бассейн в Южной Америке, образованный слиянием рек
Параны и Уругвай при их впадении в Атлантический океан.
4. Мануэль Торрес (Мануэль Сото Лорето, 1878-1933) – народный певец, исполнитель канте хондо. Гарсиа Лорка посвятил ему "Цыганские виньетки" ("Поэма
о канте хондо").
5. Дебла – андалузская песня, исполняется в стиле канте хондо.
6. Брайловский Александр (р. 1896) – французский пианист.
7. Дариус Мийо (1892-1974) – французский композитор.
8. Ницше Фридрих (1844-1900) – немецкий философ. В своей эстетической программе призывал к возрождению дионисийского (стихийного) начала в искус-
стве, противопоставляя его аполлоническому (сознательному, уравновешенному).
9. Плясуньи-гадитанки – танцовщицы Гадеса (древнее название города Кадиса).
10. Ангел, выросший на пути в Дамаск и проникший в щель Ассизского балкона... – Имеются в виду религиозные предания о Савле (будущем апостоле
Павле), обращенном богом на праведный путь, когда он направлялся в Дамаск,
и о святом Франсиске Ассизском, который покинул светскую жизнь и стал аскетом в результате божественного озарения.
11. Генрих Сузо (ок. 1300-1366) – немецкий мистик и поэт.
12. Так было с Аполлинером – великого поэта растерзала грозная муза, запечатленная рядом с ним кистью блаженного Руссо... – Французский художник Анри
Руссо (1844-1910) написал портрет французского поэта Гийома Аполлинера
(1880-1918) и его подруги Мари Лорансен под названием "Муза, вдохновляющая
поэта".
13. Хуан де ла Крус (1542-1592) – испанский поэт.
14. Вердагер Мосен Синто (Хасинто; 1845-1902) – каталонский поэт.
15. Хорхе Манрике (1440-1478) – великий испанский поэт, автор "Строф на
смерть отца".
16. Граф Лотреамон – псевдоним французского писателя и поэта, уроженца
Уругвая Исидора Дюкасса (1?46-1870).
17. Рафаэль Эль Гальо – прославленный тореро.
18. Аргантонио – легендарный правитель страны Тартес, располагавшейся в
древности на территории современного Кадиса и других провинций Андалузии.
19. Герион – мифологическое трехголовое чудовище, убитое Гераклом.
20. Хуан де Хуни (1507-1577) – испанский скульптор, художник и архитектор.
21. Иоанн Лествичник (VI-VII вв.) – византийский религиозный писатель, автор
книги "Лествица", состоящей из глав-ступеней, которые ведут читателя к высотам добродетели.
22. Элеонора Дузе (1858-1924) – итальянская трагическая актриса.
23. "Сновидение о черепах" – сатирико-дидактическое произведение Франсиско
Кеведо.
24. Вальдес Леаль Хуан де (1622-1690) – испанский художник.
25. Плеберио – персонаж трагикомедии Фернандеса де Рохаса "Селестина"
(1502), оплакивающий свою погибшую дочь.
26. Вальдивьесо Хосеф Мариа де (ум. в 1638 г.) – испанский драматург и поэт.
27. Сигуэнса Хосе де (1544-1606) – испанский писатель и историк.
61
62
28. Тортоса – город в Каталонии.
цитадель
29. Вильясандино Альфонсо Альварес де (ум. в 1424 г.) – испанский поэт.
30. Эррера Фернандо де (1534-1597) – испанский поэт.
31. Хуан де ла Мисериа – испанский художник XVI в., написавший с натуры
портрет святой Тересы в старости.
32. Филипп Австрийский (Филипп II, 1527-1598) – король Испании.
33. Лагартихо, Хоселито, Белъмонте, Каганчо – прославленные испанские тореро.
34. Гонсало де Берсео (1188-1246) – первый известный по имени испанский поэт.
35. Протопресвитер Итский – Хуан Руис (ум. ок. 1351) – испанский поэт, автор
"Книги благой любви".
36. Грегорио Эрнандес (1576-1637) – испанский скульптор.
37. Хосе де Мора (1642-1724) – испанский скульптор.
38. Педро де Мена (1623-1688) – испанский скульптор.
39. Мартинес Монтаньес Хуан (1568-1649) – испанский скульптор.
40. Руидера – местность в Ла-Манче, где находятся тринадцать лагун и пещера
Монтесиноса, куда спускался герой романа "Дон-Кихот".
41. Антонелло де Мессина (1430-1479) – итальянский художник.
42. Липпи Филиппо (1406-1479) – итальянский художник.
43. Массолино – прозвище итальянского художника Томмазо ди Кристофере
Финн (1383-1447).
Перевод Н. Малиновской (проза) и А. Гелескула (стихи)
Федерико Гарсиа Лорка. Избранные произведения в двух томах.
Стихи. Театр. Проза. Том. 2
М., "Художественная литература", 1986
Ян Пробштейн. Вечный бунтарь
Уильям Батлер Йейтс назвал его «одиноким вулканом»,
Джеймс Джойс – «непредсказуемым пучком электричества»
64
Уильям Батлер Йейтс назвал его «одиноким вулканом», Джеймс Джойс – «непредсказуемым пучком электричества», поэтесса Х.Д. (Хильда Дулитл), первая
любовь поэта, – «вихрем зигзаобразной молнии», Уиндэм Льюис – «Троцким
от литературы» и «педагогическим вулканом», магмой которого был язык, бьющий из «трагических трещин» личности, из «расщелин эмоций, который выбрасывал при этом неограниченную энергию или гнев, сохранявшиеся в течение
1
тридцати лет» . Гертруда Стайн, которая невзлюбила его с первой встречи, назвала его «деревенским умником, который сидит во главе стола и всех поучает,
что замечательно, если ты тоже из деревни, но не годится для других»2. Только
из тех, кто впоследствии стали Нобелевскими лауреатами, а в те годы обращались к нему за поддержкой, читали ему свои произведения в поисках одобрения
или критики, можно составить довольно внушительный список: Хемингуэй,
Элиот и даже Уильям Батлер Йейтс, который хотя и был лет на двадцать старше
Паунда, но влияние младшего собрата признавал сам. Томас Стернс Элиот,
стихи и поэмы которого Паунд редактировал, в 1946 году писал: «Паунд не создавал поэтов, но он создал такую среду, где впервые зародилось течение модернизма, в котором участвовали как английские, так и американские поэты,
знакомились с работами друг друга и друг на друга влияли»3. Джеймс Джойс, Роберт Фрост, Уильям Карлос Уильямс, Мэриан Мур, Чарльз Резникофф, Луис Зу-
Паунд не создавал поэтов,
но он создал такую среду,
где впервые зародилось
течение модернизма
кофски и другие многим обязаны Паунду. При
этом в искусстве он почти никогда не ошибался. На титульном листе поэмы, принесшей
славу Т.С. Элиоту, «Бесплодная земля», которую Паунд отредактировал, придав ей форму
и вдвое сократив, стоит посвящение: "Эзре
4
Паунду, il miglior fabbrо" . Паунд не только был выдающимся поэтом и критиком
– он стоял у истоков европейского модернизма, поддерживал многих начинающих тогда поэтов, писателей, художников, которые весьма прислушивались к
его мнению.
Зинаида Венгерова, которая побывала накануне Первой Мировой войны в Лондоне на выставке вортицистов, видела первый выпуск журнала «Бласт» и даже
перевела несколько стихотворений оттуда, назвала Паунда (Поунда, как она на-
писала в статье, опубликованной в «Стрельце» за
1915 г.), Льюиса и их единомышленников футуристами, против чего те
яростно возражали. Некоторые критики, среди которых Дональд Лайонс,
К.К. Ратвен и другие, считают Эзру Паунда «выдающимся (или крупнейшим)
второстепенным поэтом»
(а российский литературовед А.М. Зверев отказывает Паунду даже в этом)5.
Напротив,
поэты
Т.С.
Элиот, Уиндэм Льюис, Арчибальд Маклиш, Чарльз
Олсон (который, кстати,
весьма неоднозначно относился к политическим и социально-философским
воззрениям Паунда), Аллен Гинзберг и Джон Эшбери, литературоведы Айра Б.
Нэйдел, Джордж Борнстейн6 и многие другие считают его выдающимся поэтом
без всяких оговорок. Его «Пизанские Песни» (“Pisan Cantos”), удостоенные Болингеновской премии, одной из высших литературных премий США, если не
породили, то дали толчок нескольким крупнейшим направлениям современной
американской поэзии – так называемому «исповедальному направлению»,
одним из ярчайших представителей которого был Роберт Лоуэлл, «поэтам Блэк
Маунтэн» (Black Mountain)7 и «битникам».
Вместе с тем Эзра Паунд печально известен сотрудничеством с Муссолини,
ярым приверженцем которого был с середины 1920-х гг. В более чем 100 радиопрограммах итальянских фашистов, которые не прекратил даже после того, как
США официально объявили войну странам «оси», Паунд подвергал нападкам
политику Рузвельта и Черчилля, обвиняя их в том, что они поддерживают всемирный еврейский заговор и несут ответственность за развязывание войны, а
фашистские государства якобы сражаются за духовные ценности и культуру Ев-
65
Так кем же был Паунд – гениальным безумцем, фашистом, анархистом?
66
ропы. Радиопередачи прослушивались ФБР, и в 1943 г. Паунд был обвинен в государственной измене, приговорен к высшей мере наказания, но признан невменяемым и провел почти 13 лет в больнице cв. Елизаветы, психиатрическом
заведении, где содержались душевнобольные преступники. Так кем же был
Паунд – гениальным безумцем, фашистом, анархистом, расистом, бунтарём,
невменяемым?
Эзра Лумис Уэстон Паунд родился 30 октября 1885 г. в штате Айдахо. Предки
поэта были из первых поселенцев. Как ему рассказывала бабушка по материнской линии, Мэри Уэстон, державшая маленькую гостиницу, вернее, пансионат,
на 47-й улице на Манхэттене, они прибыли в Америку на корабле под названием
«Лев» (Lion) 12 лет спустя после знаменитого «Мэйфлауэр». Это были отважные,
сильные, независимые пуритане. Один из них, капитан Джон Уодсворт, был героем войны за независимость, участвовал в создании Коннектикутской конституции. Другая бабушка, Сара Лумис Паунд, происходила из семьи деревенских
судей и конокрадов, авантюристов и независмых жителей приграничных районов «дикого запада». Дедушка, Таддеус
Так кем же был Паунд – гениальным безумцем, фашистом, анархистом, расистом,
бунтарём, невменяемым?
Паунд, живое воплощение американской
мечты, сменивший множество профессий,
несколько раз наживавший и терявший состояние, был учителем, бухгалтером, владельцем магазина, компании, занимавшейся
лесозаготовками, затем начал строить железные дороги. Он ввел систему оплаты
сертификатами, и рабочие, занимавшиеся лесозаготовками, затем отоваривали
их в его магазине. Таким образом, он получал двойной доход и был, так сказать,
двойным капиталистом, чего не заметил или не захотел заметить внук, когда
пропагандировал систему дедушки в подтверждение экономической теории
справедливого распределения. Разбогатев, Таддеус Паунд занялся общественной
и политической деятельностью. Был избран сначала в ассамблею штата Висконсин, стал ее спикером, в 1870–1871 был действующим губернатором этого штата,
а затем членом конгресса США, куда трижды переизбирался. Он был страстным
оратором и борцом за справедливость, а его экономические взгляды в некотором
смысле предвосхищали взгляды внука. Так, он яростно протестовал против того,
чтобы право чеканить деньги принадлежало «владельцам слитков», то есть банкирам. Уордсворты, один из которых был девятым президентом Гарвардского
университета, состояли в родстве с поэтом Лонгфелло и в дружбе с президентом
Джоном Куинси Адамсом. Двоюродная бабушка будущего поэта танцевала на
балу с генералом Грантом, который был дан в честь его инаугурации. В честь
Уэстонов названы города в Коннектикуте, Массачусетсе и Вермонте. В семье
была традиция давать детям библейские имена: были Элии, Иезикили, Эпифалеты. Исключением явился отец поэта, которому дед дал имя Гомер. Это был
спокойный, уравновешенный, тихий человек, впрочем, не лишенный характера:
он самовольно оставил одно учебное заведение, а когда отец определил его в
Академию Вест Пойнт, сбежал с поезда, не доехав до места назначения. Впоследствии, когда он женился на Изабел Уэстон, отец добился для него поста государственного смотрителя земельных угодий в Хэйли, Айдахо, где жили
шахтеры, золотоискатели и где многие конфликты решались при помощи оружия – как в вестернах. Гомер Паунд не очень подходил для этой работы, а его
жена возненавидела Хэйли и, забрав сына, уехала в Нью-Йорк. После этого Таддеус добился для своего сына поста в Государственном монетном дворе в Филадельфии, где тот отвечал за анализ и измерение золота. Семья жила в Уинкоте,
довольно респектабельном пригороде Филадельфии, а соседями их были самые
известные и богатые семьи этого города.
В 11 лет Паунд написал свое первое стихотворение. В 12-летнем возрасте его отдали в военную школу Челтенхэм, в двух милях от дома, и Паунд возненавидел
муштру. В школе его прозвали профессором за то, что он носил очки и любил
читать. Он носил широкополую шляпу и белые фланелевые брюки, за что одноклассники насмехались над ним. В дальнейшем различия Паунда со сверстниками все более усугублялись. В 1898 г. любимая тетушка Фрэнк, владелица
небольшой гостиницы Нью-Уэстон в Нью-Йорке, впоследствии разорившаяся,
взяла Паунда с матерью в трехмесячную поездку по Европе. Венеция
произвела
на
него
неизгладимое впечатление, и он
решил во что бы то ни стало туда
вернуться. Уже в 15 лет, как писал
Паунд в биографическом очерке
«Как я начинал» (1913), он знал,
что будет поэтом. Более того, он
знал, что будет эпическим поэтом, а идеалами для подражания
67
В “Cantos” –множество языков,
голосов, отголосков, тем ...
68
для него уже тогда были Гомер, Данте и, как бы это ни казалось на первый взгляд
странным, Уитмен. Уже в раннем стихотворении из книги “A Lume Spento”
(1908) “Scriptor Ignotus”, что в переводе с латыни означает «Неизвестный писатель», Паунд от лица некоего Бертольда Ломакса (один из ранних примеров использования приема «маски» в поэзии Паунда) пророчески говорит: «Моя душа
сорокалетний гнёт // Возвышенного эпоса несёт, // Склоняясь, как сивилла.
Как ты знаешь, // Тот эпос не написан» (Перевод Я.Пробштейна). В примечании
Паунд не менее пророчески пишет о некоем «англичанине Бертольде Ломаксе,
исследователе творчества Данте и мистике, который умер в Ферраре в 1723 г., а
его «великий эпос» так и остался призраком, тенью, которой изредка касались
лучи чудесного света». Примечательно, что его собственный эпос “Cantos”, которому Паунд посвятил почти полвека, начиная с 1915-го и до своей смерти в
1972 году, также остался незавершенным. Родители с юности и до конца своих
дней всячески поддерживали сына, гордясь каждой его публикацией, а мать хотела, чтобы сын написал эпическую поэму об американском западе. Паунду не
исполнилось ещё 16 лет, когда он поступил в Пенсильванский университет. Программа обучения была довольно жёсткой, а его интересовали только языки, искусство, литература и, особенно, поэзия, к остальным же предметам он был
равнодушен и особых успехов в учебе не проявлял. Однокурсники готовились
стать юристами и врачами, а он читал древнеримских поэтов, Браунинга и Россетти, что ещё больше усугубляло его различие с окружающими. Они подшучи-
В “Cantos” – множество языков, голосов,
отголосков, тем...
вали над ним, не всегда безобидно: то выльют
кувшин холодной воды в кровать, то столкнут в грязный пруд. Правда, с одним из них, будущим врачом,
он подружился на почве поэзии. Звали его Уильямс
Карлос Уильямс. Судьба связала их на всю жизнь,
хотя дружба эта была непростой, начиная с соперничества двух поэтов в юности
(причем не только в поэзии, так как одно время оба были влюблены в Хильду
Дулитл) до полного размежевания во время и после войны, когда Уильямс полагал, что Эзра Паунд понес заслуженное наказание, но так же, как и разделявшие его взгляды Роберт Фрост и Арчибальд Маклиш, ходатайствовал о его
освобождении, считая, что 12 лет – достаточное наказание поэту.
В “Cantos” – множество языков, голосов, отголосков, тем – от сошествия в мир
теней и странствия до злободневной политики и экономики. «Красота трудна»,
— писал Паунд в “Canto LXXIV”, обращаясь так же, как Йейтс, к декларации
Бёрдслея и предвосхищая упреки в чрезмерной усложнённости. “Cantos” – это
также своего рода «эпический перевод» или «эпос перевода», многоязычное интертекстуальное переплетение культур, где Паунд объединяет все виды перевода:
от «маски» до аллюзии или цитаты, и даже пародии. Для позднего Паунда важен
«не столько перевод с одного языка на другой или из одной культуры в другую,
сколько метаморфический переход из культуры в культуру или взаимодействие
между ними. Таков метод “идеограммного” перевода Паундом жизненно важных культурных фрагментов и ценностей», — замечает исследователь творчества
Паунда, живущий в Канаде этнический китаец, Мин Се8. Целью Паунда является слияние сжатых фактов и идей из разных культур в универсальную пайдеуму (paideuma) – термин, который он позаимствовал у немецкого антрополога
Лео Фробениуса, определив его как «клубок или комплекс глубоко коренящихся
идей любой эпохи»9.
Однако в многоголосии и, особенно, в многоязычии таится и угроза – раствориться, потерять нить Ариадны и – заблудиться, не найдя выхода из созданного
собственным воображением лабиринта, чтобы не сказать Ада. Ибо в отличие от
Данте, у которого был ясный архитектурный замысел, любовь и вера, которые
помогли пройти ему все круги Ада и увидеть Рай, у Паунда ни плана, ни четкого
замысла, ни, быть может, самое главное, веры не было. Загромождая созданное
им бытие-мироздание глыбами, он уповал лишь на путеводную нить и на силу
своего интеллекта и заблудился в собственном аду. Дело даже не в том, что Паунд
открыто отрёкся от христианства и, если не исповедовал, то по крайней мере, проповедовал
язычество, в особеннности же дионисийство.
Как заметил Элиот, Кавальканти был ближе Паунду, чем Данте, потому лишь, что первый «был
скорее всего еретиком, если не скептиком»10.
Язычество Паунда было чисто эстетическим,
умозрительным. Элиот писал: «Заболевание, которым поражена современная эпоха, состоит не
просто в неспособности принять на веру то или
иное представление о Боге или человеке, которое питало наших предков, но в неспособности
испытывать к Богу и человеку такое чувство, которое испытывали они»11.
69
70
Безусловно, Эзра Паунд – личность настолько же яркая, насколько парадок-
В «Cantos» он страстно обрушивается на
пороки капиталистического общества...
сальная и противоречивая. Выступавший за социальное равенство, за контроль
государства над финансами и экономикой, он, как истый американец, был при
этом поборником индивидуализма и свободы личности, несовместимой с подобным контролем. Ещё будучи сотрудником «Нового Века» (“New Age”), Паунд
познакомился с теорией социального кредита майора Кларенса Дугласа, военного инженера, ставшего экономистом, и стал убеждённым её сторонником.
Проект «социального кредита» был основан на создании индустриальных банков, контролируемых государством, в которые предприятия вносили бы заработную плату и прибыль и через которые государство перечисляло бы
предприятиям определенный процент, чтобы компенсировать потери в доходах,
обусловленные системой фиксируемых государством цен, более низких по отношению к совокупной стоимости. Паунд был убежден, что эта новая экономическая программа уничтожит одну из главных причин войны, сведя к минимуму
зависимость от долгового финансирования, ссуд капитала и борьбы за иностранные рынки. Паунд, как и Дуглас, был противником частных банков, боролся
против ростовщического процента, который эти банки взимали. В «Cantos» он
страстно обрушивается на пороки капиталистического общества, а в «Canto
LXV», в духе пророка Исайи, выражает гневный протест против Юзуры, ростовщичества, которое предстает в образе мирового зла, придавая ему вслед за Уильямом Блейком космический и метафизический характер. При этом, как это ни
парадоксально, начиная с 1914 г. Паунд, который гордился тем, что за исключе-
В
«Cantos»
он
страстно обрушивается
на пороки капиталистического общества
нием короткого эпизода в колледже Уобаш, Индиана,
нигде
и
никогда
не
служил
и,
соответственно, большую часть своей жизни не
имел постоянных доходов, зависел от доходов
своей жены Дороти Шекспир, которые были не
чем иным, как ростовщическим процентом – ди-
видендами акций компаний «Колгэйт-Пэлмолайв», «Жилет», «Вэлволин ойл»,
«Савой Плаза корпорейшн» и «Кэртис паблишинг», заблаговременно и мудро
приобретенными отцом Дороти, Генри Х. Шекспиром, преуспевающим адвокатом. Отцом другой возлюбленной, Ольги Радж, был также капиталист, крупный
маклер по продаже недвижимости, который купил дочери маленький домик в
Венеции, когда та, вслед за Паундами перебралась в Италию. Среди тех, кто по-
могал Паунду или его друзьям по ходатайству поэта, можно было бы назвать Натали Барни, дочь американского магната, главы корпорации по производству
железнодорожных вагонов, Джона Куина, преуспевающего нью-йоркского адвоката и финансиста, и многих других.
Общеизвестно, что так же, как и многие его друзья, Паунд недолюбливал иммигрантов, особенно из Восточной Европы, разделяя взгляды президента Теодора Рузвельта и Джона Куина, мецената и покровителя поэта и его друзей, что
иммигранты погубили вольный англосаксонский дух, заменив его мелкобуржуазным стремлением к благосостоянию и жаждой к обогащению. Что же касается
антисемитизма Паунда, то уже после Первой Мировой войны он всё ярче проявлялся в высказываниях, книгах, стихах и Cantos, а его радиопередачи пестрели
антисемитскими выпадами. Однако и в этом Паунд был непоследователен: среди
друзей его молодости был филадельфийский журналист Джон Курнос, еврей,
родители которого были эмигрантами из России, в Лондоне Паунд был дружен
с выдающимся скульптором Джэкобом Эпстайном, в Париже близко сошелся с
основателем дадаизма Тристаном Тцара и скульптором Бранкузи, эмигрантами
из Румынии, в более поздние годы всячески поддерживал поэтов Чарльза Резникоффа и Луиса Зукофски, американских евреев, а на склоне лет давал интервью Аллену Гинзбергу, который, как известно, отнюдь не был англосаксом. При
этом Паунд называл евреем президента Франклина Рузвельта, которого «окрестил» Франклином Финкельштейном Рузвельтом и Рузвельтштейном. Еще
одним трагическим парадоксом жизни
Паунда было то, что, обвиняя евреев в
том, что у них не было настоящих корней
и, соотвественно, привязанности к дому
и патриотизма, Паунд сам всю сознательную жизнь провел в скитаниях и, оставаясь американским гражданином, был
осуждён за измену родине и сотрудничество с фашистами.
Задолго до переезда в Рапалло осенью
1924 г. Паунд с интересом приглядывался
к левым в поисках социальной справедливости и справедливого распределения.
Так, в Париже он слушал лекцию американца Стеффенса о Советской России.
71
72
Следил он и за растущим национал-социализмом, в особенности, за Муссолини,
Паунд начал подписывать
свои письма «Хайль Гитлер»
который пришел к власти в Италии и которого Хэмингуэй называл дутой величиной, демагогом и «опереточным фигляром на политической сцене». Однако
Паунда привлекало то, что в то время, когда Европа никак не могла выкарабкаться из последствий мировой войны, в США началась «Великая депрессия»,
в Италии было некое подобие экономической стабильности. Сыграло свою роль
и то, что «дуче» до поры до времени заигрывал с интеллигенцией, и Паунду казалось, как уже отмечалось, что «дуче» воскресит великий дух Возрождения,
Risorgimento (это слово употреблялось, когда речь шла о воссоединении Италии
в XIX веке). Муссолини удостоил его личной аудиенции, и Паунд, подарив ему
только что вышедшую из печати книгу “A Draft of XXX Cantos” (Набросок XXX
Песен), не без удовольствия и тщеславия выслушал витиеватые комплименты
и рассуждения «вождя». Он изложил Муссолини экономическую теорию и написал Дугласу, что не встречал никого, кто бы столь быстро её постиг. В результате, он начал сотрудничать с Муссолини, обвиняя Англию, Францию и США
в подготовке новой мировой войны. Паунд не опомнился, когда итальянские
войска развязали войну в Абиссинии, ни даже когда фашистская Германия оккупировала Норвегию, Голландию и Бельгию. Дважды
Паунд начал подписывать свои письма
«Хайль Гитлер»
он побывал в США, тщетно пытаясь убедить правительство не начинать войну. После Первой Мировой он
был убежденным противником войны, затем он пересмотрел свои взгляды. Какими бы благородными намерениями
не
руководствовались
некоторые
исследователи творчества Паунда, утверждая, что Паунд был очарован Муссолини, а к немецкому фашизму относился «с нескрываемым отвращением»12, это
извращение фактов: в середине 1930-х гг. Паунд начал подписывать свои письма
«Хайль Гитлер» и состоял в личной переписке с экономическими советниками
Гитлера. Он рассылал по 150 статей и сотни писем в год, убеждая как своих сторонников, так и противников в том, что теория социального кредита – единственное спасение. Он начал вести передачи на фашистском радио, и 7 декабря
1941 г., в день нападения японцев на Перл Харбор, заявил, что «Рузвельт находится во власти евреев еще больше, чем Вильсон в 1919 г.»13. Некоторые из его
статей отвергали даже редакторы фашистских газет, так Эрманно Амикуччи из
миланской «Корьере делла Сера» отказался печатать материал Паунда, находя
14
его «невнятным, примитивным и полным пропаганды» . Он стал нетерпим к
критике и, казалось, перестал интересоваться искусством. Многие друзья, в том
числе Йейтс, Форд, переехавший в Нью-Йорк, и Уильямс, с тревогой замечали,
что «туман фашизма засорил ему мозги», и начали отдаляться от него.
По свидетельству современников, мысли Паунда о том, что в мировом зле и несправедливости виноваты евреи, возникли у него ещё в 1920-е годы, а в 30-е они
уже стали навязчивой идеей, которая переросла затем в маниакальный психоз15.
В своих выступлениях по итальянскому радио во времена Муссолини Паунд на
полном серьёзе повторял идеи, изложенные в «Протоколах Сионских Мудрецов»: о жидомасонском заговоре, о том, что «странами на деле управляет тайный
конклав неодолимо могущественных и порочных еврейских банкиров», что
«коммунизм был изобретен евреями для своих еврейских нужд, что «Талмуд –
единственный источник большевистской системы»16. Паунд говорил также о
«еврейском предложении сделать Рузвельта всемирным правителем (императором) и поместить Новый Иерусалим на Панамском перешейке»17, о «связи
между масонами…евреями, англо-израильтянами и британской секретной службой»18 и что «Эйб Линкольн стал мишенью и был умерщвлён из-за того, что воспротивился стремлению иностранных еврейских банкиров завладеть контролем
над средствами денежного обращения США»19. Мейер Ротшильд и президент
США Ф.Д. Рузвельт стали для Паунда символами мирового зла и еврейского заговора. Без антисемитских выпадов не обошлись и “Сantos”:
Петэн защищал Верден, пока Блюм
защищал бидэ (LXXX/514)
Меир Ансельм, р-р-романтика, да, да конечно
но ещё больше околпачат тебя, коль купишься на это спустя два века
.............
жид – ведь застрельщик, а гои,
по больш/ части – скот,
который бойко шествует на бойню (LXXXIV/ 459)
(Перевёл Борис Мещеряков)
В дополнении к Canto 100, написанной около 1941 г., Паунд употребляет не
только латинское “Usura” и английское “Usury”, но и еврейское “neschek”: «Ростовщичество, neschek// змей//neschek, чье имя известно, губитель…»
Кстати сказать, Паунд нападал также на христианство, как, впрочем, и на любую
73
74
монотеистическую религию. Философу Сантаяне он как-то написал, что «хри-
Паунд продолжал вести передачи на фашистском радио...
стианство —это фальшивый сельскохозяйственный культ», а когда Паунд позволил себе заметить в письме из больницы св. Елизаветы к Элиоту: «…твоё
паршивое христианство», — тот просто вернул письмо, однако всю жизнь относился к другу с истинно христианским терпением.
Паунд продолжал вести передачи на фашистском радио, даже на радио марионеточной республики Салó, до конца войны. Его программы открывались преамбулой, гласившей, что «Доктор Паунд выступает у микрофона дважды в
неделю. Определено, что он не будет затрагивать вопросы, идущие вразрез с его
убеждениями или противоречащие его долгу американского гражданина.»20 Однако позволь он себе малейшие критические замечания в адрес политики Муссолини или Гитлера, и в лучшем случае, передачи были бы прекращены, а в
худшем – он мог бы и более сурово поплатиться за это. За передачами Паунда
следило ФБР, и 26 июля 1943 г. Суд Округа Колумбия в Вашингтоне вынес Паунду обвинение в государственной измене, что в то время каралось смертной
казнью. Паунд услышал об этом по Би-Би-Си и написал большое письмо министру юстиции Фрэнсису Биддлу, в котором пытался объяснить свою позицию.
Письмо Паунда приводится в приложении ко второму
Паунд продолжал
вести передачи на
фашистском радио
тому, и поэтому, не вдаваясь в подробности, заметим
лишь, что Паунд, уповая на свободу слова, продолжал
утверждать, что пытался предотвратить вступление
США в войну, говоря о том, что война между Италией
и США чудовщина, как будто не было Перл Харбора,
бомбардировок Англии, не было попрано пол-Европы, а уж Восточную Европу
и её население Паунд презирал ещё до войны.
Как показал Рональд Буш, ещё конце 1944 г. живя в Сан-Аброджио, Паунд начал
набрасывать в записной книжке лирические фрагменты, символистские по
стилю и фашистские по мировоззрению21. В декабре 1944 он написал две
«Песни» по-итальянски – Cantos 72-73. Толчком послужили три события – то,
что в июне 1944 г. авиация союзников разбомбила Замок Малатесты, персонажа
Cantos VIII-XI, смерть футуриста и фашиста Ф.Т. Маринетти 12 декабря 1944 г.
и последняя речь Муссолини 16 декабря того же года, в которой тот призывал к
сопротивлению и контратаке. В 72-й «Песни» Паунду является дух Маринетти,
который просит позволить ему воплотиться в тело Паунда, чтобы продолжать
борьбу. Затем является тиран Эццелино да Романо, гиббелин, которого Данте
поместил в «Ад», и яростно проклиная предателей-миротворцев, призывает отомстить за уничтожение памятников в Римини. В 73-й «Песни» устами Гвидо Кавальканти, который только что явился из сферы Венеры, воспевается подвиг
итальянской девочки, которая завела канадских солдат, изнасиловавших её, на
минное поле и погибла вместе с ними – нечто в духе Ивана Сусанина и «Смерти
пионерки» Багрицкого. Открывки из этих «Песен» были опубликованы в газете
моряков фашистской республики Салó. Другие итальянские фрагменты были
посвящены Куницце да Романо, сестре тирана, за которой ухаживал трубадур
Сорделло. У Паунда она оправдывает своего жестокого брата. Куницца, которая
провела свою старость в доме Гвидо Кавальканти, а Данте в это время был ещё
мальчиком, была важна для Паунда как символ передачи лирической мощи
Прованса Италии. Ещё один женский образ, появляющийся в этой Песне —
Изотта дельи Атти, возлюбленная Малатесты, вдохновившая его построить
храм, Tempio Malatesta. Через несколько месяцев Паунд оставил итальянские
наброски. Попав в военную тюрьму в Пизе, он начал переписывать наброски,
переделав их символизм в реалистический дневник в манере Вийона. Затем, потрясённый известиями о смерти близких друзей и всё более думая о том, что его
самого могут казнить, он начал в третий раз переписывать «Песни», впоследствии получившие название «Пизанских», добавив исповедальные и полемические рассуждения в стремлении оправдаться. Таким образом, «Пизанские
песни» представляют собой как бы многослойный палимпсест, в котором на
символизм наложен «обнажённый до кости»22 реализм,
а на упрямое нежелание признать ошибки и пересмотреть
свои взгляды – запоздалое
раскаяние.
Паунд продолжал вести радиопередачи, призывая к сопротивлению и утверждая,
что «незыблемый закон природы заключается в том, что
сильные должны повелевать
слабыми». Так продолжалось, пока союзные войска не взяли Раппало. Уильямс
75
76
назвал его «Лордом Га-га» и «дураком», а передачи «жалким спектаклем». Про-
–его поместили в металлическую
клетку размером 6х6 футов...
слушав записи передач, Хемингуэй заметил, что Паунд «явно безумен», но что
обвинение в государственной измене было бы чересчур строгим наказанием для
человека, «который выставил себя полным кретином, достигнув столь малого в
итоге»23. После того, как американские войска заняли Раппало, Паунд спустился
с горы Сан-Амброджио, готовясь сдаться, при этом у него была странная идея
предложить им свои услуги, так как он хорошо знал Италию. В кафе он встретил
несколько американских офицеров, которые не проявили к нему ни малейшего
интереса, и Паунд вернулся в квартиру, где он, Дороти и Ольга Радж проживали
под одной крышей. На следующий день в их дверь постучали два бородатых партизана, полагая, что за поимку Паунда они получат награду. Он сунул в карман
китайский словарь и томик Конфуция, которого переводил в то время. Они надели на него наручники и отвели в свой штаб, где Паунд потребовал, чтобы его
передали американскому командованию. 3 мая его отвезли в центр контрразведки США в Генуе, где допрашивали в течение двух дней, а затем временно отпустили, предупредив, чтобы он был готов давать показания в суде, если таковой
состоится. Тогда же Паунд заявил американскому репортёру Эдду Джонсону, что
«человек должен быть готов умереть за свои убеждения». Через несколько дней
в Сан-Амброджио наведался специальный агент ФБР Эмприм и после обыска
изъял около тысячи писем, статьи и тексты радиопередач. Несколько недель
спустя Паунда арестовали вновь, приковали наручни-
...его поместили в
металлическую клетку
размером 6х6 футов
ками к солдату, обвиненному в изнасиловании и мародерстве,
и
препроводили
в
центральную
дисциплинарную тюрьму (нечто вроде гауптвахты)
войск США в Пизе. Там его поместили в металличе-
скую клетку размером 6х6 футов, «клетку для горилл», как называл её Паунд,
под палящим солнцем, где содержались приговорённые к высшей мере наказания, а его охранникам были даны указания соблюдать строжайшие меры безопасности, чтобы предотвратить побег или самоубийство. Паунду было 60 лет.
Через несколько недель, проведённых в клетке под раскалённым солнцем, у Паунда помутилось сознание и после серьёзного приступа, он перестал узнавать
окружающих, временно утратил память и перестал есть. Впоследствии он скажет: «На меня обрушился мир». Паунда перевели в медчасть, находившуюся в
большой палатке, и подвергли психиатрическому обследованию. Психиатры Ри-
чард Финнер и Уолтер Бэйтс, занимавшиеся психоанализом, который Паунд
всегда ненавидел, пришли к заключению, что их пациент страдал от последствий
клаустрофобии, нелогичностью мышления, отсутствием гибкости психики (что психологи в
США квалифицировали как маниакальный
психоз), частой и резкой сменой настроения и
общей неадекватностью. Психиатры предупреждали, что Паунд перенес тяжёлый приступ, вызванный панической тревогой и
страхом (что было немудрено в его положении)
и рекомендовали перевести его в стационарное
учреждение в США с лучшими условиями. С
другой стороны, они нашли Паунда вполне вменяемым. Паунда оставили в медчасти, разрешили читать и даже пользоваться пишущей
машинкой. Из газет он узнал о том, что в нескольких европейских странах состоялись процессы над коллаборционистами: во Франции маршала Петэна приговорили к
пожизненому заключению, его заместителя Пьера Лаваля к расстрелу, семидесятисемилетнего писателя Шарля Мора к пожизненному заключению, где тот
и умер через семь лет, норвежца Видкуна Квислинга, который в радиопередачах
призывал своих соотечественников принять нацистсткую оккупацию, и британского подданного Уильяма Джойса, сподвижника Освальда Мосли, — к смертной казни. Тогда же Паунд возобновил работу над Cantos, как бы заклиная
враждебный мир и надвигающееся небытие: «Что возлюбил всем сердцем, не
отнимут». В Canto LXXXI он перечисляет Лоуза, Дженкингса, Уоллера, Долметча24 как хранителей незыблемых культурных традиций. В стихах Паунда появились мотивы смирения:
И муравей – кентавр в своем стрекозьем мире.
Тщеславье сбрось, сие не человеком
Порядок созданный, отвага или милость –
Тщеславье сбрось, я говорю, отринь.
Ищи как ученик в зелёном мире место
На лестнице изобретений иль искусств…
(Canto LXXXI, перевод Я. Пробштейна)
Как полагал Дж.С. Фрэзер, а вослед за ним и Дональд Дэйви, Паунд приближается к идее А.Поупа о лестнице и Великой Цепи Бытия, в которой все звенья на
77
78
месте25. Более того, Паунд, подобно русскому поэту Мандельштаму, стремится
занять на этой лестнице последнюю ступень, слиться с природой (Ср.: «На подвижной лестнице Ламарка/ Я займу последнюю ступень…»), пойти к ней в ученики и, быть может, раствориться в ней. Завершается же «Песнь» пронзительной
исповедью, в которой есть доля раскаянья и самобичевания, но и самооправдания также:
«Себя обуздывай, тогда с другими сладишь»
Тщеславье сбрось,
Ты лишь побитый градом пёс,
Ты тетерев-глухарь под вспышкой солнца,
Ты чёрно-бел до кончиков волос,
Не различаешь, где крыло, где хвост,
Тщеславье сбрось.
Как ненависть твоя низка,
Взращённая на лжи,
Тщеславье сбрось,
На разрушенье скор, на милость скуп,
Тщеславье сбрось,
Я говорю, отринь.
Но действовать взамен безделья –
не есть тщеславье,
Достойно сокрушить
То, что и Блант открыл,
Вобрать из воздуха традицию живую
или огонь неукрощённый из старческих прекрасных глаз –
Не есть тщеславье.
Бездействие здесь было бы порочно
и нерешительность подобна смерти…
(Canto LXXXI, перевод Я. Пробштейна)
Подобные строки и породили исповедальное направление в американской
поэзии.
18 ноября 1945 г. Паунд был доставлен на военном самолете в Вашингтон, помещен в федеральную тюрьму, а затем подвергнут психиатрическому обследованию большой комиссии психиатров. Несмотря на споры, протесты
общественности и даже литераторов, Паунда признали невменяемым и как такового
поместили в больницу св. Елизаветы на неопределённый срок, так как обвинение в государственной измене при этом не было
снято. В 1946 г. Дороти удалось, наконец, обменять паспорт, и, приехав в США, она
сняла маленькую квартиру неподалёку от
больницы и ежедневно приходила на целый
день к мужу. Так продолжалось до его освобождения в 1958 г. Паунду было разрешено
принимать посетителей, среди которых
были известные поэты, писатели, университетские профессора и журналисты. Дороти была официальным опекуном Паунда. Она следила за его режимом, помогала ему вести записи, принимать
многочисленных посетителей (разумеется, содержание в больнице Святой Елизаветы отличалось от содержания инакомыслящих, скажем, в больнице Сербского). Ежегодно по издательским делам приезжал Элиот. Когда он после
получения Нобелевской премии приехал навестить Паунда в 1948 г., тот не дал
ему раскрыть рта в течение двух часов, а в конце поинтересовался: «Ну как
дела?» Оказавшись среди настоящих душевнобольных в психиатрической
тюрьме, Паунд начал яростно отстаивать свою правоту в стремлении противодействовать системе. Он не только не пересмотрел своих взглядов, но даже поддерживал некоего Джона Каспера, связанного с Ку-Клукс-Кланом и
неонацистами. Касп, как его называл Паунд, выступал за сегрегацию, особенно
же протестуя против совместного обучения белых и чёрных. Он открыл магазинчик в Гринвич-вилледж, где продавал нацистскую символику и литературу,
а впоследствии основал издательство «Сквер доллар», нечто вроде популярной
дешёвой библиотеки. Одна из листовок его организации «Прибрежного совета
белых граждан» полностью имитировала форму и шрифт манифеста ЛьюисаПаунда из журнала «Бласт» 1914 г.
В 1949 году разразился очередной скандал: Паунду, все ещё пребывавшему в заключении, была присуждена Болингеновская премия, в те годы находившаяся
в ведении Библиотеки Конгресса США. В прессе поднялась буря протестов. В
итоге премию Паунду оставили, а право присуждать премию было передано
Йельскому университету. В 1958 году увенчалась успехом кампания за освобож-
79
80
дение Паунда. В течение многих лет её вели Арчибальд Маклиш, который был
помощником госсекретаря во время войны и одним из ближайших сподвижников Рузвельта, Роберт Фрост, в то время один из самых популярных поэтов Америки, Эрнест Хемингуэй, который заявил в 1954 г., узнав, что ему присуждена
Нобелевская премия, что её нужно было вручить Паунду и что этот год весьма
подходит для освобождения поэтов, Т.С. Элиот, который написал письмо генеральному прокурору, то бишь министру юстиции США Герберту Браунеллу
младшему, аргентинская поэтесса Габриэла Мистраль, старый парижский друг
Жан Кокто, Грэм Грин, Игорь Стравинский, Уильям Сароян и даже Генеральный
секретарь ООН Даг Хаммершельд, именем которого ныне названа площадь в
Нью-Йорке, где располагается штаб-квартира ООН. При этом Паунд в письмах
к Маклишу сравнивал сенатора Герберта Лимана (именем которого ныне назван
колледж в Нью-Йорке) с Берией, а ФБР с КГБ. Сам Маклиш иронично замечал:
«Нельзя протянуть Эзре руку помощи, чтобы он не укусил за палец». Хемингуэй
заметил, что «охотничья лицензия Паунда должна быть ограничена запретом
писать о политике и заниматься ей». Фрост написал просьбу о помиловании,
которая была поддержана аналогичными прошениями Элиота, Хемингуэя,
Маклиша и других. В конце
концов, Паунда освободили и
разрешили уехать в Италию. Он
провел ещё три недели в больнице св. Елизаветы, пакуя книги
и бумаги, затем посетил с Дороти свой старый дом в Уинкоте,
больного Уильямса и других
друзей. 30 июня 1958 г. Паунд,
Дороти и Марселла Спанн, техасская учительница, ставшая
секретарем и очередной любовницей Паунда, сели на теплоход с символичным названием «Кристофор
Колумб» и 9 июля того же года прибыли в Неаполь.
Выражаю признательность Борису Мещерякову за переводы и помощь в комментариях китайских текстов. Ян Пробштейн
Из «Пизанских Песен» 26
Canto LXXV
Сквозь адский Флегетон27!
Сквозь адский Флегетон,
Герхарт28,
прошёл ли ты сквозь адский Флегетон?
29
с Букстехуде и Клагесом30 в ранце и со Ständebuch Сакса31 в поклаже
– не одной птицы пенье, но многих32...
81
82
33
Перевёл Борис Мещеряков
Canto LXXVI
И солнце, в небе высоко, сокрыто в облачной гряде,
озарило шафраном её оторочку
dove sta memoria34
«Сломаем, — сказала синьора Агрести, — его политическую,
но не экономическую систему». 35
Но на высоком утёсе Алкмена,36
Dryas, Hamadryas ac Heliades37
цветущая ветвь и рукав движутся
Dirce et Ixotta e che fu chiamata Primavera38
в предвечном воздухе
что они вдруг встают посреди моей комнаты,39
между мною и оливой
или nel clivo al triedro?40
и отвечали: солнце в великом своём кругоплавании
приводит свои корабли сюда
sotto le nostre scogli41
под наши крутые утёсы
вровень с верхушками мачт
Сигизмондо по дороге Аврелия в Геную42
по la vecchia sotto S. Pantaleone43
Cunizza qua al triedro,
e la scalza44, и та, что сказала: «у меня осталась мульда»45,
и дождь лил в Усселе всю ночь напролёт
cette mauvaiseh venggg46 дул над Толозой
и на г. Сегюр есть место ветра и место дождя,
больше не алтарь для Митры47
от il triedro до Кастелларо48
оливы сереют над серой оградой,
и их листья трепещут в порывах Scirocco49
83
84
la scalza: Io son’ la luna50
и они сломали мой дом
Охотница в разбитом гипсе больше не бдит на посту51
tempora, tempora, а что до mores52
у вавилонской стены (memorat Чивер)53
из его барельефа, за эту строчку
мы вспоминаем его
и кто – мёртв, и кто – нет
и сможет ли мир вернуться на прежний путь?
вы мне скажите по секрету54: Вернётся ли?
при том, что Дьедонне почил и похоронен,55
нет даже стеночки, или Мукен или Вуазен или кондитерские56
на Невском
«Грифон»,57 жив, полагаю, и «У Шёнера»,58 и, наверное,
«Таверна» и «Робертс»59
но La Rupe — она уж больше не la Rupe, finito 60
Пре-Каталан, Арменонвиль, Булье61
повымерли как Вилли и полагаю: не осталось62
перепечаток
Безделки Теофиля, безделицы Кокто63
заснежены пеной прибоя
у каждого — своя барахолка64
дома, должно быть, строились в 80-х
(или 60-х) при всём при том65
Но «псевдосолнце» Эйлин смягчает лондонский ноябрь
прогресс, засуньте в ж... ваш прогресс
la pilgrizia
85
изведать землю и росу
но сохранить их на три недели
Чжӯн 中
навряд ли
и в управлении не закрывать глаза на это
слово сотворено совершенным 誠
лучшего подарка никто не даст народу,
чем разумность Кун Фу-цзы,
которого звали Чжун-ни,
ни в историографии, ни в составлении антологий
(засуньте в ж... ваш прогресс)
каждый во имя своего бога66
Поэтому и в Гибралтарской синагоге,
казалось, чувство юмора преобладало
во время предварительных частей чего-то там,
но люди хотя бы чтили свитки Закона67
из него, по нему, во искупление
по @8.50, по @8.67 купить поле на честные деньги68
не делайте неправды в мере и в измерении69 (цен)
и нет нужды Хр-анам притворяться, что они-де написали Левит
главу XIX в особенности
с правосудием Сиона
не вымогая обманом зеницу ока у Дона Фулано70
или у Caio e Tizio;71
Так почему же не перестроить его?72
Что? У преступников нет интеллектуальных интересов?
«Алё, Торчок, чё там за книги в Библие?»
«Назови их мне, и т. п.»
«Латынь? Я изучал латынь»,
86
сказал убийца-ниггер своему товарищу по клетке
(впрочем, не знаю, кто из двоих там говорил)
«Ну, сявка, давай!», — сказал чернокожий помельче
другому – амбалу.
«Шучу, в натуре»
ante mortem no scortum73
(ну и прогресс, без мыла в ж... влез, так то по-вашему – «прогресс»)
в предвечном воздухе над прибрежными скалами
«Всего штрафлагеря герой – всегда-с-волыной Бёрнс»
Но уложить сюда дороги Франции,
Кагора, Шалю,
гостиницу низко у самой у реки,
ряд тополей, но уложить сюда дороги Франции
Абетьер, плитняк за Пуатье –
– увиденный на фоне точёного профиля сержанта Боше –
и башню на почти треугольном основании,
увиденную с церкви св. Марты в Тарасконе74
«разве в раю смогу без неё?»
кроме красавиц в горностае75
и есть ещё скорее северная (чем нордическая)
традиция от Мемлинга до Эльскампа, дошедшая аж76
до моделей судов в Данциге…
если их ещё не уничтожили
вместе с упокоеньем Галлы, 77 и…
измеримо по тому, с кем это происходит
и с чем, и если с произведением искусства
тогда со всеми, кто видел и кто не увидит
Вашингтон, Адамс, Тайлер, Полк
(а Кроуфорд напомнил о нескольких плантаторских семействах) – бунтари78
Tout dit que pas ne dure la fortune79
На деле, краткий ливень грозовой…
так сказать, мышь из облачной горы
вспоминая прибытие Джойса et fils80
в прибежище Катулла81
с благоговеньем Джима перед громом82
и Гарда-зее во всем великолепии83
Но память мисс Нортон о беседе
(или «витийстве») идиотов
была такой, что даже именитый ирландский литератор,
хоть изредка не уступал (? притворно),
её никак не превзошёл84
Tout dit que pas ne dure la fortune85
и Canal Grande дожил, по крайней мере, до наших дней
даже если подновили кафе «У Флориана»
и лавки на Пьяцца держатся лишь
на искусственном дыхании86
а для Figlia di Giorgio выпустили
специальное издание (под заголовком «Эдип Лагунский»)
карикатур на д’Аннунцио87
l’ara sul rostro88
Двадцатилетие мечты
и облака пизанские
прекрасны также, как везде в Италии
сказал юный Моцарт89: «а если вы возьмёте prise90»
иль следуя за Понсе («Понте»)
ко «флоридскому источнику»91
de Leon alla fuente florida92
или за Анхизом, что ухватив её за воздух чресел,
87
88
привлёк к себе93
Cythera potens, Κύθηρα δεινά94
не облако, но хрустально-прозрачное тело
касательной, возникшее в ладонном своде,
как живой ветер в буковой роще,
как напоённый воздух между кипарисов
Κόρη, Δελία δεινά/ et libidinis expers95
сферу движущий кристалл, текуче-жидкий,
ничто в нём не несёт ненависти
Смерти, безумия / самоубийства вырождения
То есть, просто тупеют по мере приближения старости
πολλά παθεϊν,96
ничто не важно, кроме качества любви –
в конце – которая прорезала в сознанье след
dove sta memoria97
и если воровство есть главный принцип в управлении
(каждый дисконтный банк по замечанию Дж. Адамса)
то будут кражи и по мелочёвке:
несколько армейских фур, случайно – пачка сахару
и под воздействием кинокартин
охранник не думал, что это всё затеял Фюрер
Сержант XL думал, что перенасёленность
требовала бойни с определённой периодичностью
(вот только в отношении кого… ) Известный как «Потрошитель».98
Лежал я в мягких травах на краю утёса,
а ниже – море, метрах в тридцати
достать рукою, дотянуться локтем до колышащейся
хрустальности, изнанки водной,
прозрачности над каменистым дном
ac ferae familiares99
цветущее поле a destra100 с косулей, с пантерой
васильками, чертополохом и шпажником
с полуметровым вымахом травы
лежал я на краю утёса
… но это ещё не atasal 101
и нету здесь ни душ, nec personae102
здесь ничего нет в ипостаси, это – земля Дионы103
и под её планетой
для Гелии104 этот длинный луг с тополями
для
Κύπρίς105
гора и затворённый грушевый сад в цвету106
здесь упокоились.
.....
«оба глаза, (потеря их) и отыскать кого-нибудь
кто говорил бы на его родном наречии. Мы
говорили обо всех юношах и девушках в долине
но когда он вернулся из отпуска
он был печален, потому что смог пересчитать
все рёбра у своей бурёнки…»107
этот ветер из Каррары
нежен как un terzo cielo108
сказал мне Prefetto109
когда кот гулял по перилам крыльца в Гардоне
озёрные воды, убывая с той стороны,
были спокойны, как никогда в Сирмио
и Фудзияма над ними: «La donna…»110
сказал Префект посреди тишины
и пружина в пищащем пупсе лопнула
и Брэкена убрали, и Би-Би-Си может лгать
но, по крайней мере, другая желчь пойдёт из неё,
89
90
по крайней мере, ненадолго, в то время как её природа
продолжится, то есть будет лгать.111
Как одинокий муравей из разорённой муравьиной кучи
из пепелищ Европы, ego scriptor.112
Дождь пролился, ветер слетает вниз
выходя из горы
Лукка, Форти деи Марми, Берхтольд после той, другой…113
части воссоединились.
… и внутри кристалла вскинулось быстрое, как Фетида,114
цвета розово-голубого перед закатом
и карминного, и янтарного,
spiriti questi? personae?115
осязаемость – никоим образом не atasal
но кристалл можно взвесить на ладони
обретшие форму и проходящие в сферу: Фетида,
Майя, 116 ‘Αφρόδίτη,117
ни саженки пловца,
ни дельфин быстрей в движении,
и ни летящая лазурь крылатой рыбы близ Дзоальи,
чем то, когда выходит он из моря живой стрелою.
и облака над пизанскими лугами
непререкаемо прекрасны, как любые, видимые
с полуострова
οί βάρβαροι 118не уничтожили их,
как Храм Сигизмондо,
Divae Ixottae119 (а как изваяние её, что было в Пизе?)
У качелей для прыжков – лестница, будто для снятия с креста
О, белогрудый стриж, чёрт побери,
ибо никто другой не отнесёт послание,
91
сказать любимой: La Cara, amo.120
Колонны её ложа из сапфиров
ибо сей камень дарует сон.121
и несмотря на ои барбарои
барвинок и что-то наподобие трёхцветного вьюнка,
узлящегося в траве, и что-то вроде лютика
et sequelae122
Le Paradis n’est pas artificiel123
Волнения чужие нам неизъяснимы
L.
δαkρύων
δαkρύων
P.
gli onesti125
δακkύων124
J’ai pitié des autres
probablement pas assez,126 и зачастую это было мне удобно
Le Paradis n’est pas artificiel,
l’enfer non plus.127
Пришёл Эвр-утешитель128
и на закате la pastorella dei suini129
гоня свиней домой, benecomata dea130
под двоекрылым облаком
спустя чуть менее или более суток
у обмылённо-гладких каменных столбов там, где Сан-Вио
встречается с il Canal Grande131
между Сальвиатти и домом дона Карлоса
швырнуть ли /мне всё это в волну прилива?
le bozze132 «A Lume Spento»133 /
и под колонною Тодеро
перейти ли /на другую сторону
иль сутки выждать,
92
тогда – свобода, в чём и отличие
в великом гетто, оставленном стоять
при новом мосте Эры там, где старый стал бельмом
Вендрамин, Контрарини, Фонда, Фондеко134
и Тулио Романо изваял таких сирен135
как говорит старик-смотритель: их с тех пор
уже никто не может повторить
для «драгоценныя шкатулки», Санта Марии деи Мираколи,
Деи Гречи, Сан-Джорджо, место черепов
на полотне Карпаччо136
и в купели, когда входишь, справа –
все золотые купола Сан-Марко
Arachne, che mi porta fortuna137, иди и пряди на оттяжке палатки
Дядюшка Джордж138 в abbazia139 Брасситало140
voi che passate per questo via141:
Д’Аннунцио здесь живёт?
спросила американская леди, К. Х.142
«Я не знаю», сказала пожилая венецианка,
«эта лампа – для приснодевы».
«Non combaattere»,143 сказала Джованна
желая сказать: «не надрывайся так»,
Arachne, che mi porta fortuna;144
Афина, кто обижает тебя?
τίς άδικεϊ145
Та бабочка в мой дымник упорхнула
Дядюшка Джордж, обозревающий выю гр. Вольпе в Лидó146
и прикидывающий его энергию. Дядюшка Дж. застыл, как статуя
«Рузерфорд Хэйес на памятнике»,147
когда к нему приблизилась принцесса
«Вы из Новой Англии?» прогавкал 10-й Округ,
и меня осенило, когда он разговаривал,
это ж Дафнин Сандро148 –
Как? спустя тридцатилетие,
Тровазо, Грегорио, Вио149
«Не позволяйте этим провести себя», картавил бородатый Dottore150,
когда Шоттланская Киррка в Венеции была,
предупреждая всех о вавилонских кознях,
и с тех пор были очень высоки епископские прихоти151
да, моё окно
было с видом на Squero, где Ogni Santi
встречает Сан-Тровазо152
у всякой вещи есть окончанье (перспектива) и начало153
и позлащённые cassoni154 ни тогда, ни доныне
«сокрытое гнездо», грёза Тами, великий Овид155
в переплёте из толстых планок, профиль Икзотты156
и заботливость в затеях
Олим де Малатестис
длинный зал над арками в городе Фано157
олим де Малатестис158
«64 государства – спустить в жерло бурлящего вулкана»
говорит сержант
бывший контрабандист спиртного (спиртным именовалось vino rosso159)
«возить подпольный виски», он грит; горных устриц?160
lisciate con lagrime161
politis lachrymis162 ΑΚΡΥΩΝ163
93
94
кирпичики, содеянные мыслью ex nihil164
нежная в полости скалы, la concha165
ΠΟΙΚΙΛΟΘΡΟΝ’, ’ΑΘΑΝΑΤΑ166
та бабочка в мой дымник упорхнула167
’ΑΘΑΝΑΤΑ, saeva.168 На светло-жёлтом – розоватый в виде
фона для Лионелло,169 Petrus Pisani pinxit170
чтобы камея осталась
в Ареццо алтарный фрагмент (Кортона, Анжелико)171
po’eri di’aoli172
po’eri di’aoli – прямо на бойню
Knecht gegen Knecht173
под бой большого барабана, сожрать остатки
и чтоб гулял процентщик, поменять
валютный курс
ΜΕΤΑΘΕΜΕΝΩΝ174
ΝΗΣΟΝ ’ΑΜΥΜΟΝΑ175
и горе тем, кто превосходит ратью,
и тем, чьё единственное право – сила.
Перевёл Б. Мещеряков
Canto LXXVII
176
И ныне взялся Эбнер
за лопату...
вместо того, чтоб ждать, не примется ль сама за дело
Фон Тирпиц177 дочери сказал... как мы уж где-то
записывали, сказал он: берегись их чар
Но, в свою очередь, и Маукш178 думал, что он
окажет мне услугу, включив меня в комиссию
по экспертизе массовых могил в Катыни,179
le beau monde gouverne180
пусть не toujours181, но это – хотя бы некий уровень,
к которому всё норовит вернуться
Чжӯн182
посередине 中
стоймя или горизонтально
«когда ж добьются должностей (суть – благ и привилегий),
тогда готовы на всё, курсивом: на всё,
во имя сохраненья оных»183
искренне ваш
Кунфуцзы184
Зашёл в магазин «Бр. Уотсон» в Клинтоне (Нью-Йорк)185,
предшествуемый грохотом, – то ли
саквояж, то ли седельный вьюк
упал и отлетел вдоль 20-футового прохода,
окончив путь под звон стеклопосуды
(как выяснилось, действительно небьющейся)
–и с вопросом: «ШЫТÓ ПЕРЕИСХÓДИТЬ?»
«А вот скажу тебе, шытó переисхóдить
Со-цзы-ализьм переисхóдить
(в 1904 н.э.), покуда преждевременный, но впечатляющий
в ближайшей перспективе
у всякой вещи есть окончанье (перспектива) и начало. А знание того,
что этому предшествует 先186 и что за этим следует 後187,
95
96
поможет вам осмыслить сей процесс188
vide189 также у Эпиктета и у Сира190
Арктур проходит над дымником моим191
избыток электрического света
теперь сосредоточен
на парне, что выкрал сейф, который не сумел открыть
(интерлюдия под названьем: кругоплавание на грузовике)
и хання192 – злобный дух – Аои
раздёргивает клапаны палатки
к-лакк........тхууууууу
сотворяя дождь
уууух
2,
7,
ууууууу
der im Baluba193
Фаааса! четырежды был перестроен город194,
теперь уже неразрушимый в сердце
четырёхвратный, четырёхбашенный
195
(Il Sсirocco è geloso)
люди восстали из χθονòςς196
Агада, Ганна, Силла,
197
и г. Тайшань
расплывается, как призрак моего первого друга198,
который приходит поговорить о керамике;
туман затягивает гору
«Как далека, когда ты думаешь о ней?»199
200
Пришёл Борей с его цилинем
р-р-разбить капралу сердце
Горит рассвет 旦 на досках нужника201
и следующий день
маячит тенью висельного палача
Вид облаков пизанских без сомнения разнообразен
可
遠
97
и великолепен, как всё, что видел с давних пор
202
у водопада Скаддерфоллс на Скулкилле
–
у этого ручья, припоминаю, какой-то малый,
в лачуге-развалюхе поселился и ничиво не делал
не рыбачил, а так – глядел на воду,
мужик лет сорока пяти
ничто не важно, кроме степени любви
рот – солнце, солнце – божии уста
или в иной связи
口
(кругоплавание)
студия на Риджентc-ченел203
На софе Феодора заснула, юного
Даймио «счёт от портного»204
иль фото Гришкиной, вновь найденное через годы
非
с тем чувством, что мистер Элиот, в конце концов,
возможно, что-то упустил, при сочинении своей виньетки205
кругоплавание
其
(танец – это и среда, и средство)
«В свои родные горы»
鬼
ψνχάριου άι βάσταζον νεκρòν 206
而
немного пламени недолго
в Императорском балете берегли, – не исполняли в театре –
Хранили, как Юстиниан оставил207
Отец Хосе, уже он что-то понял208
祭
прежде чем шикарная машина перенесла его над пропастью
sumne fugol othbaer209
узнал значенье Мессы,
之
и как её положено служить
и танцы в праздник Тела Христова и детские игрушки на службе в Оксере210
諛
98
кубарь, кнутик, ну и всё остальное.
[я слышал это, присев над очком, – подходящее местечко,
чтоб услыхать об окончании войны]
створка небес захлопнулась над своею жемчужиной
kαλλιπλòκαμα 211
Ида.212
С нагим мечом, как в Неми,213
проходят за днями дни
врали на набережной Сиракуз
соперничают с Одиссеем214
семь слов до бомбы215
dum capitolium scandet216
всё остальное взорвём.
Большая мощь, сумеют ли в одно сложить опять
из половинок как верительную бирку иль печать?
Шуня воля и
Вэнь-вана воля217
как половинки одной печати
две ½
в Срединном Царстве218
志
Их цели – как одно
directio voluntaris219, как властитель над сердцем,
два мудреца едины
Лорд Байрон сетовал, что он (Кун-цзы) 220
符
не оставил этого в поэтическом размере –
«половинки одной печати»,
Вольтер избрал почти такой же, как и у меня,
финал для своего “Louis Quatorze”221
а что до функции распределения
в 1766 ante Christum222
節
записано, и государство может ссужать деньгами
223
как доказано в битве при Саламине
,
а по заметкам о монополии –
Фалес; а о кредите – Сиена224;
и для доверья, и для недоверья;
«земля принадлежит живущим»
на всём процент он создаёт из ничего –
этот обдирала-банк; чистейшая несправедливость
и смена стоимости денег, и смена валюты для расчётов
METATHEMENON (ΜΕΤΑΘΕΜΕΝΩΝ)225
мы покуда не полностью оттуда вышли
Le Paradis n’est pas artificiel226
Κύθηρα, Κύθηρα227,
Перемещаясь
ύπò
χθονòς 228
входит в зал летописей
Людские формы восстают из γέα229
Le Paradis n’est pas artificiel230
не так и в бурю стриж летает,
как в тихую погоду
«как стрела, он прям, и при плохом правлении,
опять же, как стрела»231
«Кто цель не поразил, в себе причину ищет»232
«только полная искренность, лишь точное определенье»
и не пошить свиного уха из шёлкового кошелька
даже в том случае...
облака над Пизой, над двумя сосцами Теллус233, γέα234
«Он не способен» – воскликнул Пиранделло, – «увлечься Фрейдом,
он (Кокто) – уж слишком как поэт хорош»235.
Да, ресторан Кампари с той поры пропал
вместе с Дьедоннé и Вуазеном236
и взгляд Годье на теллурическую массу мисс Лоуэлл237
«ум Платона... или ум Бэкона» – сказал Апворд,238
99
100
ища сравнение для своего
«У фасс расфе нет балитических баристастий?…
Демокритуус, Гераклейтуус», – воскликнул д-р Слонимски в 1912239
Так Мисио сидел во мраке без гроша, чтобы скормить газометру,
но потом спросил: «Вы говорите по-немецки?»
у Асквита, в 1914240
«Как у Эйнли всё время лицо работать
под этот маска»241
Но миссис Тинки так и не поверила, что её кошка нужна ему
для мышеловли
а вовсе не для блюд восточной кухни
«Японцы танцуют всё время одетый в пальто”, – заметил он,
предельно точен
«Прям, как у Джека Демпси кулачищи», – пропел м-р Уилсон242
что можно было раздавить блоху на каждой
из ея грудей», –
воскликнул старый лоцман из Дублина
или по точному определенью
bel seno (in rimas eascarsas, vide sopra)243
2 горы с рекою Арно, я полагаю, текущей между ними244
так землю лобызал после ночёвок на полу бетонном245
bel
seno Δημήτηρ
copulatrix246
твоею бороздою
в преддверьи ада нет побед, там, их не существует, лимб —
тюрьма; меж палубами корабля, набитого рабами,247
10 лет, 5 лет
«Если б только Он убрал Чиано», – стон вырвался у адмирала248
101
«это – люди, привыкшие следовать приказам», он сказал,
когда флот сдался249
«А я бы это сделала» (кокнула бы Чиано)
«щепоткой дуста»
сказала 12-летняя дочь Чиланти.250
Продали здание школы в Гэ
Срубили лес, листва которого скоту служила для подстилки
и стало не хватать навоза... 251
коль позабыт закон Чжун-ни252,
то вот вам и чемодан у ног статуи альпийца в Брунике253
и продолжительное реянье знамён
и похожие события в Далмации254
раз нету достоянья честности,
которое есть главное для государства,
и распроклятый собака-макаронник, нисколько не честнее в управленьи
(ну разве в редких исключеньях) такого же британца
От хвастовства, тщеславья, казнокрадства пропал весь 20-летний труд255
Колокола над Петано … нежнее всех других колоколов256
воспоминая об Алисе и Эдмее257
пока собачка Арлекин не сделает свои дела258
покров, удерживающий холмов изгибы в облачной заре
kαί
Ἴδα,
θέα259
встречает Аполлона
И la Miranda260 была единственной актрисой, перевоплощавшейся
для каждой из своих ролей
Что впрочем, кажется, ускользнуло от вниманья многих, если не всех, театральных
критиков
«Если б вам долбоё…м хватало мозгов, вы были бы опасны»
замечает Романо Рамона261
102
намеченному им личсоставу в палате для чесоточных
армейский лексикон включает целых 48 слов
один глагол и имя существительное, производное от причастия наст. вр. ΰλη262
имя прилагательное и одну фразу без различенья пола, что
вроде местоимения используется
и солдатском клубе, и в устах леди-вамп или прекрасной леди
А голос Маргариты был чист, как нотки клавикордов,
когда ухаживала за крольчонком в клетке, 263
О Маргарет, семистрадальная,264
восшедшая в лотос
«Барыш, барыш, барыш…», — пел Ланье
и говорят, что золото, которое её бабуля везла
под юбками для Джеффа Дэвиса,265
увлекло её на дно, когда та поскользнулась, спускаясь в шлюпку, недалеко от
берега;
злосчастный рок Атреев266
(О Меркурий, бог воров, твой кадуцей
у американской армии теперь в ходу,
о чём свидетельствует ящик сей)
Родившись со взором Будды, южнее линии Мэйсона-Диксона267
словно наперекор:
Ils n’existent pas, leur ambience leur confert
une existence…268 и в случае
Эмануэля Сведенборга… «не спорьте»
в третьей сфере не спорьте269
над которой лотос, белый ненюфар270
103
Гуаньинь271, мифологии
мы, пересекшие теченье Леты
есть несколько грубых выражений, принятых в
армии и месье Барзун272 имел, бессомненно, идею насчет anno
domini273 1910, но я не знаю, что он сделал с ней
ибо не в моих обычьях красть raison274 у постороннего
а старина Андре275
проповедывал верлибр с неистовством Исайи, и отправил меня к старику Руссло276,
который занимался ловлей звуков в Сене
и пришел к акустическим детекторам
«любое животное,» он говорил «стремящееся скрыть звуки поступи своей»
Аббат Руссло
который свернул стихи ДеСузы (fin oreille277) в трубочку278
и умолял меня вернуть их в том же виде
чтобы не прознала о них его экономка.
«Un curé deguisé», сказал Кокто о Маритэне279
«Me parait un curé deguisé» A la porte
«Sais pas, Monsieur, il me parait un curé deguisé» 280.
«Мне думалось», сказал г-н Кокто, «что нахожусь меж литераторов,
а потом я понял, что это – толпа механиков и автослесарей.»
«Покуда жив Доде281, они Кокто не пустят
в Academie Goncourt282»
сказала графиня де Роан, и мистер Мартин,283
мы полагаем, нанёс аналогичный вред своей партии
«30 000, они думали, что поступили умнó,
но, чёрт!, это можно было сделать и за 6000 долларов,
и после Лэндона они избрали республиканским кандидатом Уэндела Уилки»284
104
Rois je ne suis, prince je ne daigne285
Гражданин Флоренции, не принимавший почётных титулов,
но оружие носящий доныне
он воспротивился при Арбии, когда глупцы хотели сжечь её дотла
Флоренция «in gran disputto» 286 и «люди, привыкшие исполнять приказы»
«был также и Король, который подписал те самые указы»287
se casco, non casco in ginocchion’288
– негры, лезущие через изгородь,
как на вставках фресок в палаццо Скифаноя289
(дель Косса) в масштабе, 10 000 Г-образных столбов, поддерживающих
колючую проволоку
«Сент-Луис Тилл!» – как Грин прозвал его. Латынь!
«Я учил латынь» сказал, пожалуй, его товарищ – тот, что поменьше ростом.
«Алё, Торчок, а чё там в Библие?
Какие книги в ей?
А ну-ка назови их! Лапшу мне токо на уши не вешай!»
«Бомжара Уильямс – королева всех педрил!»
«Эй, Кроуфорд, подваливай сюда.»290
Roma profugens Sabinorum in terras291
«Небесный Слайго» пробормотал дядюшка Уильям
когда туман вконец накрыл Тигульо
Но мистер Джойс затребовал образчики меню из ведущих отелей,292
а Китсон возился с освещеньем в парке Vetta293
Туман покрывает груди Теллус-Елены и плывёт вверх по р. Арно
настала ночь и с ночью – буря
«Как далека, когда ты думаешь о ней?»
Коль Бэйзил пел о Шахнаме и написал
‫فردوسى‬
Фирдуш на своей двери294
Так рёк Кабир: «Политически», – сказал Рабиндранат, –295
они малоактивны. Они размышляют, но есть ещё и
климат, они размышляют, но либо тепло, либо есть мухи или другие насекомые»
«И с возвратом к золотому стандарту», писал сэр Монтегю296
«каждому крестьянину пришлось заплатить зерном вдвойне
за покрытие налогов и процентов по кредиту»
Действительно, по закону процентная ставка понижена
но банки кредитуют ростовщиков-bunya297,
чтобы те ссужали своим жертвам больше
а слюнявая пресса и вздорные журнальчики не замечают этого
так рёк Кабир, по hypostasis298 (то бишь, по сути)
если они способны забрать себе верфь Хэнкока,299 то могут взять твою корову или мой
овин
и знаменитый Кохинур,300 и изумруды раджи, и т. п.
А Том носил жестяной кружок, консервной банки крышку301
лишь только с именем своим:
ибо Ванджина уста свои утратил302,
Вовсе не за справедливый мир
Что воспрепятствует грядущим войнам303,
о чем свидетельствует бомбардировка Фраскати после подписания
перемирия304
кто наживается на кредитах и военных поставках
Das Bankgeschäft305
“Уобашского пушечного ядра”306
в плоской земле Феррары казался тем же, что и тут под Тайшанем
люди движутся в масштабе
как на вставках фресок дель Коссы
во дворце Скифаноя под Овном и Тельцом307
105
106
в лодках-жилищах торговля полдня идёт за кучку бирюзы
на десять шиллингов308
ум насыщается, когда в него уж больше ничего нейдёт
и ветер спятил, как Кассандра,309
безумная не более, чем большинство из них
Sorella, mia sorella
che ballava sobr’ un zecchin’310
приводишь к средоточью
成
成
чэн
чэн
Zagreus311
Zagreus
Перевёл Б. Мещеряков
Пояснения к Canto 77
非
7 – не
中
1 – посередине
先
2 – перед ч.-л.
其
свой
後
3 – после ч.-л.
鬼
дух
可
4 – как (это)
而
и
遠
далеко
祭
приносить жертвы
旦
5 –рассвет
之
есть
6 –рот
諛
лесть
也
эмоц. частица
口
[Учитель сказал:] «Приносить жертвы духам не своих предков –проявление
лести». (Беседы и суждения, II, 24).
符
志
9 – направления воли
節
8 –половинки верительной бирки 成
10 – сосредоточивать
Перевёл Б. Мещеряков
Canto LXXVIII
У кряжистого вяза на Иде
40 гусей собрались
(маленькая сестрёнка, что могла станцевать на грошике)
чтоб учредить pax mundi312
Sobr’ un zecchin’!313
Кассандра, твои глаза, как тигры,
в них не разобрать ни слова,
Я тебя тоже увлёк в никуда,
в болезный дом и нет
конца пути.
Шахматная доска слишком понятна
квадраты слишком ровны...театр войны...
“театр” это хорошо. Есть такие, кто не желал,
чтобы закончился он
а те негры у верёвок для сушки белья чрезвычайно похожи
на фигуры дель Коссы314
Их зелень не оскорбляет пейзаж
2 месяца жизни в 4 цветах
ter flebiter: Ityn315
закрыть храм Януса bifronte316
“и началась экономическая война”
“Наполеон был хорофый человек, нам понадобилось
20 лет, фтоб сокруфить его
нам не понадобится дфацать лет
фтоб сокруфыть Муфолини,” —
как заметил на виа Бальбо брат
Империал Кемикалс317.
Лопнули фирмы до самого Авиньона318
… записная книжка в красном кожаном переплёте319
pax Medicea320
Благодаря собственному красноречию в Неаполе Лоренцо,321
107
108
писавший также стихи,322
которые люди поют и сегодня
“alla terra abbandonata”323
за коим последовал Метастазио324
“alla” non “della” 325 in il Programma di Verona326
Foresteria,327 Салò, Гардоне —
чтоб помечтать о республике. Сан Сеполькро328
четыре епископа из металла
охваченные огнём, среди руин, la fede329 —
гробницы видны в алтаре.
«Кому-то придётся отвечать, если мы ускользнём от этого», —
Прилизанная голова Гёделя посреди всего этого,330
ушёл из Наксоса, миновал Фара Сабину331
“если вы останетесь на ночь”
“правда, у нас только одна комната на всех”
“нет, деньги ничто”
“нет ни за этот хлеб заплатить нечем”
“ни за minestra”332
“Ничего не осталось здесь, кроме женщин”
“Дотащил сюда, не буду выбрасывать” (il zaino333)
Нет, они вам ничего не сделают.
«Кто это говорит, что он – американец»
застывшее тело на branda334 в Болонье
“Grüß Gott,” “Der Herr!” “Tatile ist gekommen!”335
Медленный подъём широких знамён
Roma profugens Sabinorum in terras336
и град достославный построил,
племя латинян взяло себе это имя,
в Лаций богов своих перенёс337
безделушки храня,338
“Он в Лаций богов своих перенёс”
109
“каждый во имя своего”339
в коих голоса, в руках держащие поводья,
не вычеркнуть голос Годье,
ни старины Хьюма, ни Уиндэма340 —
Mana aboda.341
Оттенок садизма на шее
окрашивает правосудье: “Стил — ужасное имя”, —
сказал жизнерадостный задумчивый негр
Блад и Слотер в помощь ему,342
обмен остротами возле очка в нужнике
прям как спинка позорного стула “у него была своя гордость”
приедешь в штаты, можешь там купить
Не вздумай делать этого здесь
бородатая сова, издающая пронзительный свист
ì343 Паллады поддержи меня
«определение нельзя запрятать под крышку ящика»
но если стереть желатин, где свидетельство?
“в то время как ни один из ответственных лиц
не указывает своё имя, фамилию и адрес”344
“не право, но обязанность”345
эти слова не оменили до сих пор
“Presente”!346
и merrda347 монополистам
всей этой швали
Покончил с работорговлей, покорил пустыню
и пригрозил свиньям-процентщикам348
Ситалк, Ситалк вдвойне
“не священнослужитель, а жертва”, —
сказал Аллен Апвард349
почувствовал, что здесь какой-то подвох, когда тот (Пеллегрини)
сказ./: деньги для этого есть.350
Знанье утрачено с Юстинианом, и с Титом, с Антонином351
(“закон повелевает морем”, то есть lex Rhodi)352
110
что государство будет извлекать выгоду из бедствий людей
Нет! Возьмите историю собственности
Ростовцева (Ростовцева ли?)353
нет ничего хуже, чем твёрдый налог
среднее за несколько лет
Менций
354
III, i. Тэн Вэнь Гун
Глава 3, стих 7355
Заходи, сверчок, мой grillo,356 но ты не должен петь после отбоя
Охранник в шляпе кватроченто
o-hon dit que’ke fois au vi’age
qu’une casque ne sert pour rien
’hien de tout
Cela ne sert quer pour donner courage
a ceux qui n’en out pas de tout357
Итак Зальцбург возобновили358
Qui suona Wolfgang grillo
P o viola da gamba359
можно и хуже придумать, чем открыть бар на озере Гарда
подумать о
Тайаде и “Вилли” (Готье-Вилларе)360
и о Моккеле и “Ла Валлонии”361… en casque
de crystal rose les baladines362
с кондитерскими на Невском
и Сирдаром, Арменонвиллем или плавучими домами в Кашмире363
en casque de crystal rose les baladines364
перевернули вверх дном дом месье Моцарта,365
но открыли двери нового концертного зала
И он сказал, глядя на подписанные колонны в Сан Зено:
“какая у нас будет, чёрт возьми, архитектура,
когда мы заказываем колонны оптом”?366
красный мрамор с каменной петлей вокруг него, четыре стержня,
367
и Фарината, коленопреклонённый в cortile
так же сложен, как Убальдо, та же порода,368
Усмешка Кан Гранде как у Томми Кохрана369
“E fa di clarità l’aer treamre”370
Сие было написано и сохранено (или было) в Вероне
Итак, мы сидели возле арены,
снаружи, Тиу и il decaduto371
кружевные манжеты закрывают пальцы,
размышляя о Ларошфуко372
но программа (кафе Данте) литературная программа 1920 или
около этого не была ни опубликована, ни претворена
Гриффит373 сказал, за много лет до этого: “Не могу воодушевить их
такой холодной вещью, как экономика Дал слово не
приезжать сюда (в Лондон) в Парламент”.
Aram vult nemus374
и под алтарями дождя,
спросил, как распознать заблужденья (смешенье)375
“Выбрал Гао Яо и мошенники исчезли”.
“выбрал И Ина и мошенники убрались”376.
2 часа жизни, когда расходились, знали,
что буд./ адская схватка в сенате
Лодж, Нокс против мировых пут
двое из всего сената поддержали его против удушения Бахуса
внеся предложение отменить чёртову поправку
Номер XVIII
Г-н Тинкхэм377
Женева — навозная куча ростовщиков
Лягушатники, бритты и пара голландских сутенеров
как приправа, предваряющая вымогательство
и обычную низость,
подробности смотри в аккуратном томике Отона378,
то бишь, ещё пару вопиющих подробностей
корень гнили в юзуре и METATHEMENON379
и в возвращении Черчилля к Мидасу, возвещённый его лжецами.380
111
112
“Более нет нужды”, в налогах нет нужды
в старом смысле, если они (деньги) основаны на выполненной работе
внутри системы, измерена и соразмерена с человеческими потребностями
нации или системы
道
и погашены в пропорции381
к тому, что использовано и истрачено
382
à la Wörgl.
Сказ./что/ нужно подумать об этом
но был повешен вверх ногами до того, как его мысль in proposito383
претворилась в эффективное действие
“Для свиньи, — сказал Джепсон, — для женщины”.384 За позор юзуры,
“Похищение скакуна”,385 casus bellorum,386 “кулачищи,” —
пел г-н Уилсон,387 Томас не-Вудроу, одухотворённый наследник Хэрриет
(Дважды имел честь он в сапогах,388
то был Веллингтон)
и если воровство основной стимул государства
широкомасштабно,
будут, конечно, и мелкие хищения
Пока социалисты используют все средства как приманку,
чтобы отвлечь сознанье человека от делания денег
маниры389 многих людей videt et urbes πολύμητις390
se ruse personage391, Отис,392 и Наусикая393
понесла стирку к реке или по крайней мере пошла проследить,
чтобы служанки не лодырничали
либо сидела у окна
в Баньи Романья394 зная, что ничего не произойдёт
и глядя иронично на странника
Кассандра твои глаза как тигриные
никакой свет не проникнет вглубь них
поедая лотос, а если не совсем лотос, то асфодели395
Быть gentildonna396 в пропащем городке в горах
на балконе с железными перилами
со служанкой за спиной
как в пьесе Лопе де Вега
а человек идёт дальше, не в одиночестве,
No hay amor sin cellos
Sin regreto no hay amor397
глаза доны Хуаны безумной,398
Тень Куниццы al triendo399 и это знамение
в воздухе
означает, что ничего из того, что случится,
смогут узреть сержанты
Tre donne intorno alla mia mente400
но из последовавшего разговора
скукой повеяло от этой римской околесицы на лестнице Оливии401
ей представлялось,
что каменный угол с балюстрадой —
противоположности ансамбля,
что же до уместности белого быка во всём этом,
возможно только доктор Уильямс (Билл Карлос)
может понять его значение,
его благословение. Он положил бы его в тележку.402
Тень от вершины палатки топает к угловому колышку
отмечая время. Луна раскололась, ни облачка ближе Луки.
Весной и осенью
В “Вёснах и Осенях”403
не
бывает
праведных
войн
перевёл Ян Пробштейн
113
114
Canto LXXIX
Луна, облако, башня, пятно battistero404
всё на белизне
грязная груда, как на рисунке Дель Коссы405
мысли не о том, что приобретёшь, когда б их мельчайшие ласки406
угасли в памяти моей
Я б не любил тебя и вполовину,
Когда бы женщин не любил.”407
Итак, Зальцбург возобновили408
воспламенила мысль о том, что годы
Amari—li Am—ar—i—li!409
Она вся поседела, потеряв его
а ей не было и тридцати.410
В день бракосочетания, затем всё остальное время,
в Speilhaus411,
… может статься, два года спустя.
Или Астафьева за дверями Уигмор412
А узнали бы
посадили бы наверняка в тележку413)
а здесь Г. Скотт насвистывает «Лили Марлен»414,
слух у него без сомнения хуже,
чем у любого из чернокожих,
каких я знавал,
но добродушен и благоросположен
(Гёделю415 in memoriam416)
Ясная голова, спасшая меня из одной передряги,
и я слыхал, что Дж.П. прошёл через всё это (пролососил)417.
Où sont?418 А кто вынырнет на поверхность?
А Петэна не убьют
14 против 13419
После шестичасовой дискуссии
Бесспорно, бесспорно в отн. Скотта
Люблю, чтоб на моём пейзаже были оттенки
как в / «не трепись никому что я сделал тебе тот стол»420
или Уйатсайд421:
“я правда люблю сабак
я тя вымаю”
(не автора, а некую псину, не выказавшую желанья в данном вопросе)
8 птиц на проволоке422
скорее на 3 проволоках, г-н Эллингам423
Новый Бехштейн электрический
И крик жаворонка миновал рамки времени года,
А вид добряка-негра радует,
плохие люди не смотрят в глаза
Охранник в шляпе кватроченто проезжает a cavallo 424
верхом через пейзаж Козимо Туры425
или, как полагают некоторые, Дель Коссы;
вверх по теченью вычесать вшей или вниз по теченью с той же целью
в открытое море
различные разновидности вшей обитают в разной водной среде
некоторые наслаждаются контрапунктом
наслаждение контрапунктом
и поздний Бетховен на новом Бехштейне,
либо на Пьяце Сан Марко, к примеру,
находить соразмерность,
а не в концертной зале;
неужто это папский майор пропотел до самой жопы?426
что за castrum romanum427, что за
“на зимние квартиры”428
словно жеребёнок пытается ржаньем заглушить тубы
сражаясь за некие ценности
(Жанекен, per esempio429, и Орацио Векки или Бронзино430)
Греческий сброд против Хагоромо431
Кумасака432 против вульгарности,
115
116
Не успели от Трои отплыть,
Как чёртовы идиоты Исмару киконов разрушили433
Четыре птицы на трёх проводах, одна над другой
Отпечаток на штампе зависит от того, что вырезано на нём
Форма должна содержать то, что влили в неё434
辭
в рассуждении
главное 435
達
выразить мысль e poi basta436
Сейчас 5 из них на 2-х;
На 3-х; 7 на 4-х
итак, как бишь его
изменение в нотной записи песен437
5 на 3-х aulentissima rosa fresca438
итак они оставили верхнюю церковь в Ассизи439
однако Гонкур пролил свет
на французскую революцию440
“запаакуйте джип вон там”441
штандарт с окороком на фоне, то бишь вашингтонский военный стяг
полощется над дворцом Уголино442
в Сан Стефано деи Кавальери443
Боже, храни Коституцию
и спаси
“стоимость этого”,
то есть суть дела
и будь прокляты извращенцы
и если Этли444 не будет, как Рэмзи445
«Бросьте Герцога, добывайте золото»446
«не меньшим, чем геологической эпохой»447
117
и флот одержал триумф при Саламине448
и Уилкис установил твёрдую цену на хлеб449
ἦ450
Афине не помешала бы большая сексуальная привлекательность
caesia oculi451
“Простите, ú452
(“Да, бросьте вы, я не кретин”.)
453
mah?
“Цена три алтаря — multa”454.
“запаакуйте джип вон там”
2 на 2-х
黃 455
Как звали того типа? Д’Ареццо, Ги Д’Ареццо
нотная запись
3 на 3-х
456
Chiacchierona
пребывать
жёлтая птичка
鳥 457
3 месяца в бутылке
(auctor458)
у двух грудей Tellus459
止 460
То ли у меня едет крыша, то ли это начальник приехал /
si comme avesse l’inferno in gran dispitto461
Капаней462
6 на 3-х, хвосты чаек
как с грудей Елены, чаша белого золота,463
2 чаши для трёх алтарей. Tellus (X" feconda464
“каждый во имя своего бога”465
мята, тимьян и базилик,466
жеребёнок радостно ржёт, вторя духовому оркестру оборванцев,
сей “шестерёнке” и производству и бойне
(обеих сторон) in memoriam
“Дьявол, они что, не останавливаются по свистку?”
и если суд не является средоточьем образованья…
118
короче, сопли пейорократии467
позолоченная мишура
привередливой жирной старухи
и разжиревших старых ржащих битюгов
“полумёртвых с вершка”468
дорогой мой Уильям Б. Й., твоя половина слишком скромна,
“расчётливая свинья” (если гой) пойдёт на две трети,
не говоря уж о капиталовложениях в Йю-йен-ми469
и подобные предприятия
огнестрельное оружие да химия
в то время как г-н Кейт — почти что Донателло470
О Рысь, любовь моя, рысь моя любимая471,
Стереги мой кувшин с вином,
Охраняй мою недвижную гору,
Пока бог не снизойдет до этого виски.
Маниту, бог рысей, воспомни кукурузу нашу472.
Хардас, бог верблюдов473,
какого дьявола тебе здесь надо?
Прошу прощения...
“Готовьтесь выступить в поход”.
“Я…”
“Готовьтесь выступить в поход”.
или считать овец в Финикии,
Далеко ли это, как вы полагаете?
И они сказали Лидии: нет, ваш телохранитель —
не городской палач,
палач в данный момент в отъезде,
а тот, кто сидит рядом с вашим кучером —
просто казак, который исполняет обязанности палача...474
Как бы там ни было, она держала дорогого Г. Дж.
(Г-на Джеймса Генри) в буквальном смысле за пуговицу...
в тех столь священных пенатах
(сад в Храме, не меньше),
высказывая, в единственный раз, верную мысль,
а именно: “Cher maître”475
обращаясь к своему жилету в клетку, князю Барятинскому,
как те рыбьехвостые Одиссею ἐνὶ Τροίῃ 476
У луны опухли щёки,
а когда утреннее солнце озарило полкѝ и батальоны
Запада, за облаком облако
Старый Эз свернул свои одеяла,
Ни Эос, ни Гесперу не причинили зла руки мои477
О Рысь, разбуди Силена и Кейси478
встряхни кастаньетами бассарид479
горный лес полон света
на гребешке дерева красное золото
Кто спит в поле рысей
в саду Мелиад?480
(с огромными голубо-мраморными глазами,
“потому что ему это нравится” — казаку481)
Салазар, Скотт, Доули больны
Полк, Тайлер — полупрезиденты, и Калхун482
“Бросим вызов капиталистам, — сказал Калхун, — Севера”
да, в те дни идеи были яснее,
долги народу Нью-Йорка
и на холмах Мелиад
в сокровенном саду Венеры,
спящей среди свернувшихся клубками рысей,
сплели венки Приапу483 Ἲακχος, Ио! Κύηρα, Ио!484
коренились они в акциях
Ио!
можно заработать 5000 долларов в год
надо лишь один раз съездить в глубинку,
а потом вернуться в Шанхай
119
120
и послать годовой отчёт,
указав количество обращённых485
Свитланд болен486
‘έ
Kyrie eleison487
каждый под фиговым древом
либо запах от горящих фиговых листьев
дабы огонь разводить зимой
из дерева фиги, кедра, с треском горящих пиний
О Рысь, храни мой огонь.
Итак Астафьева сохранила традицию
Из Византии и до этого
Маниту помни сей огонь
О рысь, отгоняй филлоксер от моих виноградников488
", ", , AOI489
“Не ешь ничего в подземном мире”
дабы солнце и луна благословили твою пищу
ό, ό,490 за шесть зёрнышек по ошибке
либо звёзды благословили твою пищу
О Рысь, охраняй этот сад,
Береги от плуга Деметры
В этом плоде пламя,
Помона, Помона491
Нет стекла чище чаши сего огня
какое море может быть чище плоти граната,
хранящей сей огонь?
Помона, Помона,
Рысь, храни этот сад,
Именуемый Melagrana492
121
то есть Гранатовый сад
Моря лазурь не яснее
Ни свет Гелиад
Здесь рыси
Вот они рыси
Слышны ли в роще звуки
леопарда иль бассариды
или crotale493 иль шорох листьев?
Киферея, вот рыси
Расцветёт ли дубок?
В этом молодняке розовая лоза
Красная? Белая? Нет, цвет её рождён их смешеньем
Когда раскроется гранат и свет
чуть падёт сквозь него
Рысь, берегись сих шипов виноградных
О Рысь, 494 идёт из масличной рощи
Кифера, вот рыси и клик кастаньет
Со старых листьев слетает пыль
Поменяешь ли розы на жёлуди?
Будут ли рыси есть колючие листья?
Что у тебя в том кувшине?
ἰώ495— для рысей?
Мелиады и бассариды средь рысей;
сколько их? Вон ещё под дубами,
Мы здесь ожидаем восхода солнца
и рассвета грядущего
три ночи кряду средь рысей. Три ночи кряду
в дубовой роще
и густы ветви лоз
ни одна лоза без цветка не осталась
ни рысь без нектара,
ни одна Мелиада без кувшина с вином,
этту рощу зовут Melagrana496
122
О рысь, стереги мой напиток,
Следи, чтоб он был безоблачно чист
Мы возлежим здесь меж каликантусов и мечецветов
Лоза диких роз Гелиад уловила
Запах сосны смешался с благоуханием роз
О рысь, умножь
пятна свои и взгляд изостри,
О рысь, пожелтели ль твои глаза,
пятнист ли твой мех, изострился ли взгляд?
Вот пляска бассарид,
Вот кентавры,
А вот и Приап с Фавном,
Грации привезли Ἀ
ί497
Десять леопардов влекут её клеть
О рысь, виноградник мой стереги
Пока виноград в листве наливается соком
снизошёл на нашу гору
Мерцает красный ковёр на шпилях пиний
О рысь, виноградник мой стереги
Пока виноград в листве наливается соком
Эта богиня из пены морской родилась
Она легче воздуха под Геспером
δεινὰ εἶ Κύθηρα498
грозна, коль перечат
Κόρη καὶ Δήλια καὶ Μαȋα 499
благосклонна, словно прелюдия
Κύ ό500
лепесток легче пены морской
123
Κύθηρα501
aram
nemus
vult502
О пума, священная кошка Гермеса, Чимбика, слуга Гелиоса.503
Перевёл Ян Пробштейн
124
ПРИМЕЧАНИЯ:
1
Цит. по Tytell, John. Ezra Pound: The Solitary Volcano. N.Y- L.: Anchor Press, 1987.
P.3. (Здесь и далее – перевод прозы, если это не оговорено особо, мой – Я.П.)
2
Gertrude Stein. The Autobiography of Alice B. Toklas. New York: Harcourt, Brace,
1933. P. 246.
3
Eliot T.S. Introduction to "Literary Essays of Ezra Pound" //Literary Essays of Ezra
Pound. L., 1985. P. XI.
4
Непревзойдённому мастеру (букв. кузнецу [языка] – итал.). Примечательно,
что Паунд в главе, посвящённой Арнауту Даниэлю, в книге “The Spirit of Romance,” пишет о том, что Данте так же называл своего предшественника Даниэля. “The Spirit of Romance” – первая критическая работа Паунда,
посвящённая поэзии Средних веков и Возрождения, в основу которой легли его
лекции, прочитанные в Лондонском политехническом институте в 1908-1909 гг.
Перевести можно как «Дух Средневекового романа» или «Дух романской культуры».
5
См. Lyons, Donald. “A Major Minor Poet” // The New Criterion. – Vol. 17, No. 10,
June 1999. Ruthven, A Guide to Ezra Pound’s Personae (1926), U of California Press,
1969. Introduction, p. 21; Зверев, А. М. «Деревенский умник» //ИЛ №2, 1991. –
Сс.221-229.
6
Nadel, Ira. “Introduction. Understanding Pound.” // The Cambridge Companion to
Ezra Pound /Ira B. Nadel, ed. – Cambridge: Cambridge UP, 1999. 1-21. Bornstein,
George. “Ezra Pound and the Making of Modernism.” // The Cambridge Companion
to Ezra Pound / Ira B. Nadel, ed. _ Cambridge: Cambridge U P, 1999. – Pp. 22-42.
7
В группу поэтов, связанных с колледжем Блэк Маунтэн возле г. Эшвил,
в Северной Каролине, входили Чарльз Олсон (1910-1970), ректор колледжа в
1950-х, лидер группы, Р. Крили, Роберт Данкэн, Дениз Левертов. Работа Олсона
«Проективный стих» (Projective Verse, 1950) была воспринята как своего рода манифест, в котором упор делался на динамическую энергию слова и фразы, а синтаксис, рифма и метр подвергались критике. В жyрнале “Black Mountain
Review”, который редактировал Крили, печатались также произведения следовавшего за ними поколения – битников Аллена Гинзберга, Джека Керуака и др.
8
Ming Xie. “Pound as Translator” // The Cambridge Companion to Ezra Pound / Ira
B. Nadel, ed. – Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 218.
9
Ezra Pound. Guide to Kulchur. New York: New Directions, 1968. P. 57. Сейчас так
(Paideuma) называется журнал, посвященный изучению творчества Паунда.
10
T.S.Eliot. After Strange Gods: A Primer of Modern Heresy //Цит. по: Ezra Pound.
A Critical Anthology / J.P. Sullivan, ed. – Penguin, 1970. P. 181.
11
Т.С. Элиот. Социальное назначение поэзии // Назначение поэзии. Киев-
Москва: 1997. С.192. (Перевод А.Зверева).
12
См. А. Нестеров. «"Я пытался написать рай..." Эзра Паунд: в поисках европей-
ской культуры» // Литературное Обозрение, № 6, 1995. – С. 56 – 63.
13
Цит. по: Tytell, p. 263.
14
Цит. по: Tytell, p. 273.
15
Flory, Wendy Stallard. The American Ezra Pound. New Haven: Yale University Press,
1989. Ее же: “Pound and Anti-Semitism” // The Cambridge Companion to Ezra
Pound. Ira B. Nadel, ed. – Cambridge: Cambridge University Press, 1999. Pp. 284300.
16
“Ezra Pound Speaking,” Radio Speeches of World War II / Ed. – Lenard W. Doob.
Westport, CT: Greenwood, 1978. P.117.
17
Там же, с. 258.
18
Там же, с. 114.
19
Там же, с. 281.
20
Цит. по: Tytell, J. Ezra Pound. P. 264.
21
Bush, Ronald. “Modernism, Fascism, and the Composition of Ezra Pound’s Pisan
Cantos” // Modernism /Modernity 2.3 (1995). / Johns Hopkins UP, 1995. Pp. 69-87.
22
Pound, Ezra. A Retrospect // Literary Essays of Ezra Pound //Edited and with an
introduction by T. S. Eliot. – New York: New Directions, 1954, rpt. 1985. P. 12.
23
Цит. по: Tytell, J. Ezra Pound. P. 275.
24
См. примечания и комментарии к “Canto LXXXI”.
25
Fraser, G.S. Vision and Rhetoric. Davie, Donald. The Poet as Sculptor // Ezra
Pound. A Critical Anthology / J.P. Sullivan, ed. – Penguin, 1970. Pp. 317-318.
26
Как показал Рональд Буш, ещё конце 1944 г. живя в Сан-Аброджио, Паунд
начал набрасывать в записной книжке лирические фрагменты, символистские
125
126
по стилю и фашистские по мировоззрению (см. библиографию к вступительной
статье в книге «Паунд, Эзра. Стихотворения». СпБ, Владимир Даль, 2003, Составление и предисловие Яна Пробштейна, сс. 17-57. ). В декабре 1944 он написал две «Песни» по-итальянски – Canto 72-73. Попав в военную тюрьму в Пизе,
он начал переписывать наброски, переделав их символизм в реалистический
дневник в манере Вийона. Затем, потрясённый известиями о смерти близких
друзей и всё более думая о том, что его самого могут казнить, он начал в третий
раз переписывать «Песни», впоследствии получившие название «Пизанских»,
добавив исповедальные и полемические рассуждения в стремлении оправдаться.
Таким образом, «Пизанские песни» представляют собой как бы многослойный
палимпсест, в котором на символизм наложен «обнажённый до кости» реализм,
а на упрямое нежелание признать ошибки и пересмотреть свои взгляды – запоздалое раскаяние. Примечания к «Пизанским Cantos» основаны на Справочнике Террелла (A Companion to The Cantos of Ezra Pound by Carroll Terell, Berkeley,
Los Angeles and London: California University Press, 1980, ) и примечаниях Ричарда
Сибурта (The Pisan Cantos edited by Richard Sieburth, New York: New Directions,
2003), а также ряде работ, приводящихся в списке критических и литературоведческих источников.
Примечания к Canto LXXV:
Надпись перед партитурой: Sidelights from Salassi (пояснения из Саласси): La Canzone da li ucelli. Fatto del Violino. Francesco di Milina (5 cento). Gerhart Münch (g canto)
[per metamorfosi]. ”Песнь птиц”. Сочинено для скрипки. Франческо да Милано
(15 век). Герхарт Мюнш (песнь через метаморфозы) — итал.
27
Флегетон – букв. «огненный поток». В древнегреческой мифологии, Флеге-
тоном именовалась одна из пяти рек Аида, подземного царства мёртвых. Согласно легенде, по её руслу вместо воды текло пламя, мучительно опалявшее, но
не сжигавшее призрачных обитателей загробного мира.
28
Герхарт Мюнш (1907–88) – пианист, композитор и аранжировщик, который
родился и вырос в Дрездене (Германия). В конце Второй Мировой Войны, во
время налётов союзной авиации на родной город Мюнша было сброшено огромное количество обычных и зажигательных бомб. Отсюда возникшая у Паунда ассоциация с мифологическим Аидом и его огненными реками.
29
Дитрих Букстехуде (1637–1707) – немецкий композитор и органиствиртуоз.
30
Людвиг Клагес (1872-1956) – немецкий психолог, антрополог и философ-
иррационалист.
31
Ганс Сакс (1494-1576) – немецкий поэт и композитор, по профессии – сапож-
ник. Самый известный из мейстерзингеров Нюрнбергской певческой корпорации. Ständebuch (нем. «Книга ремесёл») – произведение Ганса Сакса, изданное
во Франкфурте в 1568 году.
32
Мюншу принадлежит «аббревиация» (переложение для скрипки и форте-
пиано) многоголосной шансон под названием «Пение птиц» (Le Chant des
Oiseaux) французского композитора Клемана Жанекена (1485?–1558) в версии
для лютни Франческо да Милано (XVI в.), по поводу которой Паунд писал:
«Суть, сердцевина, непреложный факт состоит в том, что на двух страницах
скрипичной партии... [слышится] пение не одной, но многих птиц, как сказала наша
скрипачка после первого исполнения». Ольга Радж (автограф скрипичной партии,
помещённый в книге, сделан её рукой) и Герхарт Мюнш впервые исполнили
«Пение птиц» в 1933 году на музыкальном фестивале в Рапалло (Италия), организатором которого был Паунд. В последующих «Пизанских Кантос» обыгрывается «Пение птиц», в том числе и визуальное, когда сидя в «клетке для горилл»,
Паунд представлял птиц, сидевших на проводах, в виде живых нот.
33
Чтение: му4 чи3 — китайская фонетическая передача фамилии «Мюнш» (см.
прим. 2). В первом случае (как и в рукописном оригинале, см. выше) знаки даны
в древнем начертании сяочжуань – стиле написания иероглифов на китайских
именных печатях, во втором случае (в скобках) – в современном написании.
34
Где живёт (пребывает) память (итал.) — Из канцоны Кавальканти.
(Примечания Б. Мещерякова.)
Примечания к Canto LXXVI:
35
Оливия Россетти Агрести (1875-1961) — дочь прерафаэлита Уильяма Майкла
Россетти (1829-1919), одного из основных авторов Энциклопедии Британика
1911 г., брата Данте Габриэля, Кристины и Марии Франчески Россетти; была переводчицей, вела передачи на римском радио и писала на экономические темы.
См. С. 78.
36
Алкмена — супруга Амфитриона, мать Геракла, которого она родила от Зевса,
когда тот посетил её в обличье Амфитриона.
127
128
37
Дриада, Гамадриада и Гелиады (лат.). Дриада, древесная нимфа, продолжи-
тельность её жизни зависела от жизни дерева, с которым она была связана;
Гамадриада — также древесная нимфа; Гелиады — дочери солнца, превращённые
в тополя, когда они оплакивали смерть брата Фаэтона.
38
Дирка и Изота и та, которую звали Весна (дама Гвидо Кавальканти Джованна)
— (лат.).
39
Дирка была женой Лика, царя Фив, но, возможно, Паунд отсылает читателя
к любимому им стихотворению Ландора (“Стигийская стань ближе сень”); см.
также Cantos 82, 83 и примечания к ним. Изотта дельи Атти — супруга Сигизмондо Малатесты.
40
На склоне горы на перекрёстке трёх дорог (итал.).
41
Под наши утёсы (итал.).
42
Сигизмондо — Малатеста. Виа Аурелиа идёт Из Рима в Геную через Рапалло
и Пизу.
43
Старой (дороге) под (церковью) Св. Панталеоне (итал.) — старая дорога Ау-
релиа, по которой путешествовали Сигизмондо Малатеста и его придворный
поэт Басинио, о чём Паунд пишет в черновиках итальянских Cantos 72-73, пролегала по церковью св. Панталеоне в Сан Амброджио.
44
Куницца (да Романо) здесь на перекрёстке и босоногая (итал).
45
Куницца да Романо (1198-1279) в 1265 году в возрасте 67 лет даровала свободу
рабам, в том числе и принадлежавшим её погибшему брату, но прокляла последних за то, что они предали брата Альберико. Впоследствии часто осуждалась за
то, что чрезмерно распутствовала в молодости, а в преклонные лета обратилась
к благотворительности, за что Данте поместил её в Раю (см. Данте, “Рай”, IX,
XXXI, 22-24). Босоногая — очевидно, повторяется мотив “Итальянских Cantos”
(72-73) Паунда; в одном из черновиков, он описывает итальянку, скорбящую над
убитым сыном; Куницца также явлется персонажем “Итальянских Cantos”. См.
Примечания к С. 80. Та, что сказала: «у меня осталась мульда» — Катерина
Сфорца Риарио, графиня Форли (1463-1509), дочь Галеаццо Сфорца, была женой
Джироломо Риарио и Джованни де Медичи. Во время осады крепости Равалдино, осаждённой Орси, оставила в заложниках детей, обещая сдать крепость,
но забравшись на крепостную стену, задрала юбку, заявив, что у неё ещё оста-
лась мульда, чтобы родить новых детей. Её бесстрашие прославил Макиавелли.
46
Этот проклятый ветер (прованс.) — Паунд вспоминает свои посещения
Прованса.
47
Уссель — город неподалеку от Вентадорна в Провансе, один из самых влажных
районов Франции. Толоза — Тулуза. Г. Сегюр — Монсегюр — Замок Монсегюр
(букв: “надёжная гора”) был оплотом альбигойцев, обвинённых в манихейской
ереси во время альбигойских войн и крестового похода, который возглавил граф
Симон де Монфор (?1150-1218) против альбигойских еретиков в XIII веке.
Митра — позаимствовавшие также идеи митраизма (от Митры, персидского бога
света), катары (альбигойцы) поклонялись свету, солнцу, прекрасному, красоте,
отдельной от материи, которую видели творением дьявола и оплотом зла. Паунд
осуждал массовое сожжение 200 “катаров” во время альбигойского похода, считая, что он был не чем иным, как “мерзким грабежом, облачённым в рясу”, и
прикончившим культуру Прованса. Паунд был в Провансе во время пешеходного похода в 1911 г. и вместе с Дороти в 1919 г.
48
От перекрёстка (трёх) дорог (треугольника); Кастелларо (принадл. маленькому
замку в Сан Амброджио, неподалёку от Рапалло) — итал.
49
Сирокко — юго-восточный средиземноморский ветер (итал.).
50
Босоногая: “Я — луна” (итал.). См. выше, примеч. 5 и прим. к Canto 80.
51
Возможно, статуя Дианы, которая стояла во дворе дома в Париже по 70 bis rue
Notre Dame des Champs, где жил Паунд в 1920-е гг., после того, как уехал из Лондона. (Прим. Ричарда Сибурта.)
52
Времена, времена, (а что до) нравов (лат.). Перифраз знаменитого изречения
Цицерона: «О времена! О нравы!».
53
Имеется в виду американский поэт Ральф Чивер Даннинг (1865-1930), родив-
шийся в Детройте и проживший последние 25 лет жизни в Париже и печатавшийся в чикагском журнале “Поэзия” и др. американских изданиях; приятель
Паунда. Книга стихотворений Даннига «Четыре ветра» была удостоена премии
Левинсона в 1925 г. В стихотворении «Четыре ветра» есть такие строки: “У стен,
что видел Вавилон / Взял высь для сада моего, / И только те, кто окрылён, /
Узрев, вкусят плоды его...” (пер. Б. Мещерякова).
54
Из популярной песни 1930-х гг., которую Паунд, возможно, слышал по репро-
дуктору в пизанской тюрьме: “Ну разве не мила? / Она по улице сейчас прошла...
/ Вы мне скажите по секрету: / Ну разве не мила?” (пер. Б. Мещерякова).
129
130
55
Дьедонне — известный ресторан в Лондоне, названный по имени владельца
знаменитого повара. Паунд и другие литераторы часто бывалив этом ресторане
в 1910-1920 гг.
56
Мукен — ресторан в Нью-Йорке, популярный в начале 20 в.; Вуазен — ресто-
ран в Париже.
57
Грифон — ресторан в Больцано в итальяеском Тироле.
58
У Шенера — ресторан в Вене.
59
«Таверна» (возможно Таверна Ромула и Рема) — ресторан в Вене; «Робертс»
— ресторан в Нью-Йорке, в котором Паунд был вместе с Э.Э. Каммингсом во
время своего приезда в США в 1939 г.
60
«Скала» (ит.) – назв. ресторана в Риме; finito – закончился, прикончен (итал).
61
Пре-Каталан (du Pré-Catelan), Арменонвиль — роскошные рестораны в Па-
риже; Булье — популярный у студентов ресторан в Латинском Квартале в Париже.
62
Анри Готье-Виллар (1859-1935) — французский писатель, писавший по псев-
донимом Вилли, которого так и звали друзья. См. также Cantos 78, 80.
63
Имеется в виду поэт Теофиль Готье (1811-1872) , который оставил своей
дочери, поэтессе и писательнице Жуди Готье (1850-1917), единственной женщине, которая была членом Академии Гонкуров, массу безделушек. Паунд бывал
в её квартире на ру Вашингтон 30 и назвал её лавкой древностей; она держала в
ней обезьян, кошек и огромное количество безделушек со всего света. У Жана
Кокто (1891-1963) — была большая коллекция пластинок и радиола. См. также
Canto 80.
64
Перифраз пословицы: every man to his taste – у каждого свой вкус.
65
Дословно: несмотря ни на что. Цитата из Бернса: “A Man's A Man For A' That.”
66
Цитата из книги пророка Михея: «Ибо все народы ходят, каждый — во имя
своего бога; а мы будем ходить во имя Господа Бога нашего во веки веков» (4:5).
67
Когда Паунд прибыл в 1908 г. в Гибралтар на корабле, перевозившем скот (так
было дешевле всего), первым человеком, с которым он познакомился, был
Юсуф Бенамор – гибралтарский еврей, работавший экскурсоводом, который,
как писал Паунд, “буквально спас меня”. Юсуф водил Паунда в синагогу, и
Паунд описывает свои впечатления в Canto 22, а также в стихотворении “Цветенье лотоса” в I томе (СПБ, Владимир Даль, 2003). Очевидно, здесь имеется в
виду Тора.
68
Имеется в виду половина от 17 шекелей (ден. ед. в Израиле).
69
Библия, книга Левит, гл. 19, стихи 35-36.
70
Дон Фулано в испанском, а Джон Доу в английском, означает: имярек, вроде
Иван Петров (или Сидоров) в русском.
71
Как Дон Фулано (итал.) —то же, что Джон Доу или Иван Петров (см. примеч. 70).
72
Ричард Сибурт считает, что речь идёт о Храме в Иерусалиме (см. “The Pisan
Cantos”, ed. by Richard Sieburth. New York: New Directions, 2003, p. 132), а Кэрролл
Террелл полагает, что это аллюзия на “Суждения и беседы” Конфуция.
73
Пред ликом смерти нет проституток (лат.), — очевидно, солдат, приговорён-
ный к смертной казни, демонстрирует своё знание латыни.
74
Воспоминания от посещений Прованса (см. примеч. 7) перемежаются с опи-
санием действительности; очевидно, сержант Боше был сотрудником пизанской
гарнизонной тюрьмы.
75
Цитата — из перевода Эндрю Ланга средневекового французского романа
«Окассин и Николетта». В 6 главе Окассин вопрошает, что он будет делать в раю
без любимой; он предпочитает ад, где “добрые рацари”, “отважные воины”,
“благородные мужи”, “учтивые и прекрасные дамы”, к которым с радостью присоединюсь, если со мной будет Николетта. Горностай в XIV веке было разрешено
носить лишь аристократам.
76
Ганс Мемлинг (?1430—1495) — живописец фламандской школы, писавший
картины на религиозные темы. Макс Эльскамп (1862—1931) — бельгийский
поэт-символист.
77
Паунд по ошибке думал, что союзники разбомбили византийскую церковь Св.
Назарио Цельсо в Равенне и гробницу Галлы Плацидии, которая в ней находилась. Галла Плацидия (ок. 388-450), императрица Западной Римской империи,
умершая 1165 лет после основания Рима; переехавшая из Галлии в Италию, а
затем в Константинопль, Плацидия сама является воплощением объединения
Востока и Запада для Паунда.
78
То ли у них действительно были такие фамилии. то ли Паунд наделил многих
чернокожих заключённых фамилиями президентов и государственных деятелей.
Чарльз Кэрролл Кроуфорд (1737-1832) — один из лидеров войны за независимость. Кэрролл Кроуфорд — фамилия чернокожего заключённого. Ср. С. 74, 79.
131
132
79
Все говорят, недолговечно счастье (фр.) — из рондо Жана Фруассара
(?1337-?1404), Паунд приводит эту цитату также в одной из своих работ об
Арнауте Даниэле. Скрипичная соната Паунда “Приношение Фруассару” исполнялась в 1926 г. в Риме (прим. Ричарда Сибурта.)
80
И сына (фр.)
81
Катулл жил в изгании в окрестностях Сирмио на озере Гарда.
82
Джеймс Джойс боялся грома. Несмотря на то, что Паунд неустанно пропаган-
дировал романы “Портрет художника” и «Улисс», личная встреча Джойса и Паунда произошла лишь в 1920 г. на берегу озера Гарда в г. Десенцано. Позднее
Джойс писал в письме: «Г-н Паунд прислал мне столь срочное послание из
Сирмионы, что я, несмотря на мою боязнь грома и нелюбовь к путешествиям,
взял сына Джорджио, который действовал как проводник молнии».
83
В оригинале у Паунда сложное слово, образованное с помощью немецкого
“See” — море.
84
Сара Нортон, дочь известного гарвардского профессора, специалиста по Данте
Чарльза Элиота Нортона (в его честь учреждены престижные Нортоновские
лекции — большая честь для писателей и поэтов; среди удостоенных ее в разные
годы были поэты Т.С. Элиот, Чеслав Милош, Джон Эшбери). Паунд встречался
с Сарой Нортон в Венеции в 1908 г.
85
Повторение цитаты из Фруассара (см. выше).
86
Воспоминания о Венеции. “У Флориана” — знаменитое кафе на южной сто-
роне Пьяццы Сан Марко, об этом Паунд писал также в своих ранних Cantos
(1917), т. н. Ur-Cantos.
87
Пьеса «Дочь Йорио» (1904) Габриэлле Д’Аннунцио (1863-1938). Пьеса «Эдип из
Лагун», очевидно, была пародией на сентиментальную пьесу Д’Аннунцио.
88
Алтарь на ростре (итал.).
89
Случай из жизни Моцарта, описанный им в письме к отцу (16-17 октября 1777 г.):
будучи оскорблён молодым аристократом, который, издеваясь над призом,
полученным Моцартом, предложил тому понюшку из своей табакерки, композитор в ответ предложил нахалу понюхать у него, а лучше полизать ему зад.
90
Здесь: понюшку (фр.).
91
Хуан Понсе де Леон (?1460—1521) — испанский губернатор Пуэрто-Рико,
который открыл Флориду, когда искал “фонтан вечной молодости”.
92
К фонтану цветов (итал. — исп.).
93
Афродита явилась Анхизу, отцу Энея, в образе прекрасной дочери царя Отрея.
94
Всемогущая Кифера (лат.), устрашающая Кифера (греч.) — традиционные
эпитеты Афродиты.
95
Дочь (Персефоны) устрашающая Делия (греч.), которой страсть неведома
(лат.) Артемида, чей алтарь находился на острове Делос, была девственницей.
96
Много страдать (греч.); Ср. «Одиссею» (I: 4): “Много и сердцем скорбел на
морях” (пер. В. Жуковского).
97
Где пребывает память (итал.) – повторение 3-й стр.
98
Возможно, сержант пизанской тюрьмы Лаутербек по кличке «Потрошитель»
(Террелл.)
99
И укрощал диких зверей (лат.). Властью над дикими зверями были наделены
Дионис, Адонис, Таммуз. Образы пантеры и леопарда, связанные с Бахусом
(Дионисом), появляются в “Cantus Planus” и в Canto II.
100
справа (итал.).
101
То есть ittasal (араб.), “итасал” — означ. “союз с божественным” (или небес-
ным). Ева Гессе (переводчица Паунда на немецкий) возводит к Авиценне, приводя опред. самого Паунда как “созерцание, связующее сознание с объектом”,
а Фэнг в кач. источника указ. ещё и Руми.
102
Здесь: не облечённые плотью (лат.).
103
Диона — мать Афродиты.
104
Считается, что это опечатка (вместо Делии, то есть Артемиды).
105
Кипр (греч.) , где находится главный алтарь Афродиты.
106
Возможно, образ взят из хрестоматийного стихотворения сунского поэта-
монаха Е Шаовэна.
107
Случай, о котором дочь Паунда Мэри, написала отцу в письме. В то время
она работала в военном госпитале, и молодой человек 23-х лет, лишившийся
обоих глаз, вернувшись из отпуска рассказал, что их коровы так отощали, что
он мог прощупать у них все рёбра.
108
Третье небо (итал). — небо любви в «Божественной комедии» Данте.
133
134
109
Префект (итал.), имеется в виду Джоаккино Николетти, префект Гардоны
возле Салó на озере Гуарда.
110
Донна (итал.), имеется в виду Клара Петакки, дама Муссолини.
111
Реакция Паунда на поражение Черчилля (“пищащий пупс”) на выборах
23 мая 1945 г. Брендан Брэкен был министром информации в правительстве Черчилля.
112
Я — писатель (лат.).
113
Лукка — столица одноименной провинции в Тоскане, Форти деи Марми —
город в той же провинции. Берхтольд — возм. граф Леопольд фон Берхтольд
(1863-1942), министр иностранных дел Австро-Венгрии, своей политикой способствоваший развязыванию I мировой войны.
114
Нереида, супруга Пелея, мать Ахилла.
115
Это духи? люди? (итал.).
116
Майя — либо дочь Атласа и Плейоны, мать Гермеса, самая старшая и пре-
краснейшая из Плеяд, либо — Мать-земля, которая, согласно индуистской мифологии, была девственницей; реальной мир в индуистской философии
воспринимается как иллюзия. Сибурт (см. библ.) предполагает, что имеется в
виду праздник Календы Майи или майские календы, связанные с обрядами
плодородия.
117
Афродита (греч.).
118
Варвары (греч.). Имеются в виду союзники, подвергавшие бомбардировке
архитектурные памятники и повредившие фасад Темпио Малатесты.
119
Дива Иксотта — Изотта дель Атти — третья жена Сигизмондо Малатесты.
120
Любимая, люблю (итал.) — обращение к Ольге Радж.
121
Аллюзия на легенду XVI века о Престере Джоне, кровать которого была укра-
шенп сапфирами (или рубинами), ибо сей камень дарует целомудрие.
122
И последствия (лат.).
123
Рай неискусственен (фр.). Полемика с Бодлером и Йейтсом.
124
Рыдая (или в слезах) — греч.
125
Л (аваль), П (етэн); достойные (честные) — итал.
126
Я сострадал другим, возможно недостаточно (франц.).
127
Рай – не искусственнен, ад – тоже не таков. (фр.)
128
Восточный или юго-восточный ветер.
129
Маленькая свинопаска (итал.).
130
Прекраснокудрая богиня (лат) — им. в виду волшебница Цирцея (Кирка).
131
Большой канал; на перекрёстке Кампо Сан-Вио и Большого канала жил Дон
Карлос, герцог Мадридский в 1908 г., когда Паунд приехал в Венецию из
Гибралтара.
132
Корректура (итал.).
133
При погашенных свечах (итал.) — так называлась первая книга Паунда, опуб-
ликованная в 1908 г.
134
Названия венецианских дворцов и зданий. В Палаццо Вендрамин-Калегри
умер композитор Рихард Вагнер в 1883 г.
135
Тулио Романо (?1455-1532) — Тулио Ломбардо, итальянский архитектор и
скульптор, изваявший гробницу в Вендрамини и четырёх сирен в церкви Санта
Мария Деи Мираколи, которую называют “жемчужной шкатулкой”.
136
Витторе Карпаччио (?1455-1525?) — итальянский живописец. В церкви Сан
Джорджио находится картина «Св. Георгий и дракон» Карпаччио.
137
Арахна, приносящая мне счастье (ит.)
138
Джордж Холден Тинкхэм (1870-1956) – член Конгресса США (1915-1943), кон-
серватор и изоляционист, с которым Паунд познакомился в Венеции. см. также
С. 80.
139
Аббатство (итал).
140
Итальянский художник Италико Брасс (1870-1943) так подписывал свои ра-
боты.
141
Ты, проходящий этим путём (итал). — перефраз 2 сонета из “Новой жизни”
Данте.
142
Кэтрин Рут Хейман, пианистка, с которой Паунд познакомился в Венеции в
1908 г. и некоторое время был её импресарио. Она была на 15 лет старше Паунда
и, вероятно, была непродолжительное время его возлюбленной. Ей посвящены
стихи “Scriptor Ignotus” (неизвестный скульптор), “Partenza di Venezia” – отъезд
из Венеции (ит.), и, возможно, «Венецианские эклоги».
143
Не воюй (итал.).
135
136
144
См. выше.
145
Кто обижает тебя (греч.). — из «Гимна Афродите» Сафо.
146
Граф Джузеппе Вольпи (1877-1947) был министром финансов в правительстве
Муссолини.
147
Рузефорд Хэйес (1877-1881) — 19-й президент США.
148
Картина Сандро Боттичелли «Дафна».
149
Церкви на канале Рио Сан Тровазо в Венеции.
150
Доктор (итал.) — Александр Робертсон, доктор богословия, священник шот-
ландской пресвитерианской церкви в Венеции (см. примеч.).
151
В своих проповедях Александр Робертсон с жаром обличал вавилонский рас-
кол и римскую религию, о чём Паунд писал Мэриан Мор в 1919 г.
152
В 1908 г. Паунд жил на пересечении каналов Сан Тровазо и Оньи Санти. Одна
из неопубликованных тетрадей тех лет называлась «Тетрадь Сан Тровазо», а другая — «15 стихотворений на Оньи Санти» (что переводится как День всех святых
или святки). Обе книги опубликованы в русском переводе: Эзра Паунд «Стихотворения. Избранные Cantos. Т. 1., ред. и сост. Я.Пробштейн. СПБ, Вл. Даль,
2003.
153
Цитата из «Великого Учения» (Да Сюэ).
154
Драгоценные ларцы (шкатулки) – итал. Имеются в виду барельефы в Римини.
155
«Сокрытое гнездо» — большая абстрактная картина, написанная для Паунда
художником Тамиюро Кумé, которую Паунд называл “грёза Тами”. Когда Паунд
съезжал с парижской квартиры, он отослал картину другу. В 1931 г. картину привезли в Венецию, но во время войны её изъяли как собственность противника,
и с тех пор она пропала так же, как “великий Овидий” — “Фасты”, изданные
преемником Бодони; Паунд купил книгу у букиниста Кассини и заказал для неё
деревянный переплёт (Террелл, со ссылкой на Иванчича).
156
Изота дельи Атти — возлюбленная, а впоследствии жена Сигизмондо
Малатесты, вдохновившая его на постройку знаменитого Темпио Малатесты
в Римини.
157
158
Город возле Римини, принадлежавший Сигизмондо Малатесте.
Принадлежавшим Малатесте (лат.).
159
Красное вино (итал.).
160
Иносказание: так называлось блюдо из бараньих яичек.
161
Отполированный слезами (итал.).
162
Изысканность (или блеск) слёз (лат.).
163
Слёзы (греч.).
164
Из ничего (лат.). Возм. связано со схоластической полемикой: 1) из ничего
возникла жизнь, как считали одни; 2) из ничего не произошло ничего, как утверждали другие.
165
Раковина (итал.).
166
Пышно царящая, бессмертная (греч.). — из “Гимна Афродите” Сафо.
167
Аллюзия на сцену из «Фауста» Гёте (Часть Вторая, Акт II), когда Вагнер занят
созданием гомункула, в этом момент входит Мефистофель и, узнав, чем он занимается, спрашивает: “Какую ж любящую пару /Запрятал ты в дымящейся
дыре?” (Ср. “Какую же влюблённую чету /Запрятали вы в колбы тесноту?” Пер.
Б. Пастернака.)
168
Бессмертная (греч.), жестокая (лат.).
169
Возможно, Лионелло д’Эсте (1407-1450)- второй сын Никколо III д’Эсте,
который стал маркизом Феррары после смерти отца в 1441 г.
170
Пётр Пизано рисовал (лат.). Возможно, Антонио ди Пуччио Пизано
(1395?-1455), именуемый Витторе Пизано и Пизанелло, веронский художник,
которому покровительствовал Лионелло д’Эсте. Сигизмондо Малатеста нанял
его для работы в Темпио Малатеста.
171
В церквях Кортоны и Ареццо работы Фра Анжелико (?1440-1455).
172
Бедные черти (дьяволы) — итал. Ср. С. 10, в которой говорится, как Сигиз-
мондо Малатеста осаждал крепость Сорано, принадлежавшую графу
Питильяно.
173
Холоп против холопа (нем.) Цитата из 2-й части «Фауста». В переводе
Б. Пастернака: «Как будто бредят все освобожденьем, А вечный спор их, говоря
точней, – Порабощенья спор с порабощеньем.»
174
Изменение(изменения курса валют) (др.-греч.) — термин из «Политики»
Аристотеля.
175
Прекрасный остров (др. греч.), т.е. Тринакрия – аллюзия на XII Песнь
137
138
“Одиссеи” (261-419), где повествуется, как спутники Одиссея, томимые голодом, убили священных быков Гелиоса и были за это покараны Зевсом.
(Примечания Я. Пробштейна и Б. Мещерякова)
Примечания к Canto LXXVII:
176
Эбнер – один из заключённых штрафного лагеря (DTC), очевидно, не имев-
ший особой склонности к физическому труду.
177
Фон Тирпиц – Альфред фон Т., (1849-1930), адмирал, разработавший тактику
торпедных атак, которая применялась немецкими субмаринами, уничтожавшими в том числе и гражданские суда стран антигерманской коалиции во время
Первой мировой войны.
Сказав дочери: «берегись их чар», он имел в виду своих главных противников –
англичан.
178
Маукш – Готхардт Маукш, итальянский книготорговец немецкого про-
исхождения, работавший на флорентийского издателя Сансони. Паунд увиделся
с ним в 1959, посетив Флоренцию в сопровождении Рикардо дельи Уберти.
179
В 1941 г. Сталин приказал расстрелять 4250 польских офицеров в лесу возле
деревни Катынь. Массовое захоронение было обнаружено немцами в 1943 г., но
СССР заявил, что это дело рук германских фашистов, отказав международному
Красному Кресту провести расследование этого преступления, и только в 1989 г.
М.С. Горбачёв признал, что убийство было совершено силами НКВД.
180
Светское общество правит (франц.)
181
Всегда (франц.)
182
Середина, центр (кит.)
183
Цитата из Конфуция – «Учитель сказал: — Можно ли вместе с низким чело-
веком служить правителю? Пока он не получил должности, он боится, что не
получит её; когда же он получил её, то боится её потерять. Из-за боязни её потерять он готов на любой поступок.» (Беседы и суждения, XVII, 15)
184
Конфуций в правильном китайском прочтении (дословно: «учитель Кун»).
185
Основано на реальном эпизоде, свидетелем которого Паунд стал в возрасте
19 лет, во время учёбы (1903-1905) в колледже Гамильтон в г. Клинтон, штат Нью-
Йорк. Аптека Уотсона (Watson Drug Co.), расположенная на северной стороне
Колледж-стрит примерно в миле от вышеупомянутого учебного заведения, была
открыта в 1904 году отставным полковником Джеймсом Т. Уотсоном. Помимо
лекарств, там продавались различные хозтовары, а в глубине торгового зала
имелось почтово-телеграфное отделение и столы для игры в шахматы.
186
Иероглиф «сянь» со значением «предшествующий, первый». Текст,
окружающий иероглифы, является парафразом сделанного Паундом перевода
книги «Да Сюэ» (Великое Учение), 2-й книги конфуцианского канонического
свода (т. н. Четверокнижия). В вольном переводе Паунда текст (Да Сюэ, 1:3) звучит так: «Всё сущее имеет корни и ветви. Всякое дело имеет окончание (перспективу) и начало. Знание того, что предшествовало (было в начале), и того,
что за этим последует, почти также необходимо [человеку], как голова и ноги.»
В оригинале подчёркнутый фрагмент текста звучит так: «приведёт вас к пониманию того, о чём говорится в “Великом Учении”».
187
Иероглиф «хоу» со значением «после ч.-л., позднейший».
188
Паундовская передача не приведённого в поэтическом тексте иероглифа
«дао» – 道 Путь (основная категория китайской философии – закон развития
всего сущего).
189
Смотри (лат.).
190
Эпиктет (ок. 55-135) — философ-стоик, сочинивший «Лекции» о ценности
терпения. Публий Сир — римский писатель I века н.э. , известный своими афоризмами.
191
Ср. с аллюзией на “Фауст” Гёте в С. 76 (см. примечание к ней).
192 Злобный дух из пьесы театра Но, изображаемый в виде рогатого демона,
японский чёрт.
193
[Который] На Балубу (нем.) — полностью фраза в С. 38. звучит так: «Der im
Baluba das Gewitter gemacht hat – «который наслал грозу на Балубу» (нем.); посвящена инциденту, произошедшему в Африке с Лео Фробениусом (1873-1938), немецким антропологом. Паунд познакомился с ним в 1927 г.
194
Фааса (см. С. 74), город Вагаду, а также Агада, Ганна и Силла (см. ниже) —
4 разрушенных аллегорических воплошения города Вагаду: Дьерра (тщеславие),
Аагада (ложь), Ганна (жадность) и Силла (раздор).
195
Сирокко (южный ветер) ревнив (итал.).
196
Земли (др.-греч.) — подразумевается миф о Кадме, когда выросшие из земли
139
140
спарты вступили в единоборство друг с другом, и пятеро из оставшихся в живых
помогли Кадму выстроить Фивы.
197
Тайшань — в китайской философии священная гора, на которой Шунь со-
вершал жертвоприношение небу, а также дух этой горы, почитавшийся, как
божество рождения.
198
Первый друг — Уильям Брук Смит, рано умерший (в 1908 г.) студент художе-
ственного отделения, начинающий живописец, который в бытность Паунда студентом
Пеннсильванского
университета
познакомил
будущего
поэта
с новейшими течениями искусства и литературы того времени. Паунд посвятил
памяти Смита свою первую книгу “A Lume Spento” (итал.) – при погашенных
огнях.
199
Из стихотворения “Цветы японской сливы склоняются и изгибаются, / разве
я не думаю, что ты живёшь вдали?” 2) Он сказал … (По Терреллу 77/30, с. 404.)
200
Сказочное китайское животное с телом оленя, хвостом быка, копытами ло-
шади, разноцветной шерстью на спине и жёлтым брюхом (Террелл).
201
Помимо того, что, как пишет Террел, чтение этого иероглифа, почти омони-
мично английскому слову dawn, сам иероглиф напоминает классический дачный сортир в чистом поле. (БМ)
202
Возле г. Трентона, штат Нью-Джерси, на реке Делавер, где Паунд был в 1907 г.
(где в то время жила поэтесса Мэриан Мур). Далее — воспоминания Паунда.
203
В районе парка Риджентс, в Лондоне.
204
По мнению Сибурта, Феодора ассоциируется с супругой императора Визан-
тии Юстигиана (483-565), ср. с С. 79. Даймио — художник Тами Куме (см. примечания к С. 76); счёт был $ 100 (Террелл).
205
О стихотворении Т.С. Элиота «Шепотки бессмертия»:
Милашка Гришкина глаза
Подводит, чтобы быть глазастей;
Её прикольный бюст — намёк
На пневматические страсти.
В лесу залегший ягуар
Манит бегущую мартышку
при помощи кошачьих чар;
У Гришкиной же свой домишко;
Волнообразный ягуар
В чащобе душной и трясинной
Разит кошатиной слабей,
Чем крошка Гришкина в гостиной.
Прообразы живых существ
Вкруг прелестей её роятся;
А мы к истлевшим рёбрам льнём,
Чтоб с метафизикой обняться.
(Пер. А. Сергеева)
Очевидно, прототипом Гришкиной была Серафима Астафьева (1876-1934) – балерина и педагог, была примой Мариинского Императорского театра
(1895-1905) и Дягилевской труппы (1909-1911), о которой Паунд вспоминает
в С. 79.
206
«Ты – лишь крохотная душа, поддерживающая мёртвое тело» (др. греч.). Изрече-
ние, приписываемое Эпиктету, см. «Размышления Марка Аврелия» (IV, 41).
207
Флавий Аникий Юстиниан (483-565), именуемый Великим, один из самых вы-
дающихся императоров Восточной Римской империи. При Юстиниане было
проведена юридическая реформа и кодификация законов империи, были приняты “Codex constitutionum” и «Институции Юстиниана». Паунд полагал, что
предприсания о религиозных танцах были также включены в уложения Юстиниана.
208
Испанский священник падре Хосе Мария де Элисондо помог Паунду достать
копию рукописи Кавальканти в Эскуриале (Мадрид) в 1906 г. См. также С. 81.
209
«Корабль [или птица] унёс одного из них» — из древнеанглийского стихотво-
рения “Морестранник” стр. 81 [27:3], переложенный Паундом на совр. англ. (см.
Эзра Паунд, СПБ, Вд. Даль, 2003, сс.518-523).
210
Г. Р. С. Мид описал в журнале «Квест» (1912 г.) средневековые обрядовые игры
и танцы во время праздника Тела Христова (Corpus Christi) в Оксере (южная
Франция).
211
Прекраснокудрая (греч.), об Афродите.
212
Ида — гора, на которой прекраснокудрая Афродита и Анхиз стали супругами
и где Парис вершил свой суд.
141
142
213
Священная роща на берегах озера Неми в древнем Лациуме, которую с об-
нажённым мечом охранял король-священник, как о том повествует Джордж
Фрэзер в первой главе своего многотомного труда. Король сохранял власть до
тех пор, пока не была сорвана золотая ветвь со священного дуба; тот, кто осмеливался это сделать, либо бывал убит, либо убивал и сам становился королём.
214
Паунд утверждал, что в его бытность в сицилийском порту Сиракузы моряки
рассказывали “байки из Одиссеи” — повторяющийся мотив Cantos. См. также
С. 74, 80.
215
Атомная бомба была сброшена на Хиросиму 6 августа 1945 г.
216
«Покуда восходит на Капитолий» (лат.), см. Гораций, Оды 3, 30.
217
«Ван» как раз и означает «царь». «Вэнь-ван» в переводе: «Царь Просвещён-
ный».
218
Развитие идеи Мэн-цзы: “Мэн-цзы говорил так: – Шунь родился в Чжупине,
переселился в Фуся и умер в Минтяо. Он был из племён Восточных. Вэнь-ван
родился в Цичжоу, умер в Би-ин, был из племён Западных. Эти места отстоят
друг от друга более чем на тысячу ли, а по последовательности поколений —
более чем на тысячу лет, между тем воля, которую им удалось осуществить в Срединном владении была у обоих одинакова, словно сложенные половинки бамбуковой бирки.
Выходит, что как у прежних, так и у последующих мудрецов соображения относительно пути истины едины”. (Перевод В.С. Колоколова.)
219
«Направление воли» (лат.) — выражение Данте (“О народном красноречии”
II, 2). Повторяющаяся тема, Паунд противопоставляет активную волю “абулии”
— атрофии (параличу) воли.
220
На самом деле, как пишет Террелл, слова принадлежат Потье; Байрон же го-
ворил, что в морали предпочитает Конфуция Десяти Заповедям, а Сократа —
св. Павлу.
221
В конце исторического труда Вольтера “Век Людовика XIV” (1751) религиоз-
ная терпимость в Китае противопоставляется фанатическому преследованию
как протестантов, так и янсенистов, точно также, как Cantos, посвящённые
юзуре, сменяются «Китайскими кантос» (Сибурт).
222
До рождества Христова.
223
В битве при Саламине (480 до н.э.) греки нанесли поражение персам, при
этом корабли были построены благодаря государственной ссуде. См. С. 74.
224
Фалес (6 в. до н.э.) — один из семи мудрецов. Предвидя большой урожай мас-
лин, Фалес заранее арендовал все масличные прессы островов Милет и Хиос,
как о том пишет Аристотель. Сиенский банк Monte dei Pasci был для Паунда образцовым финансовым учреждением, выдававшим кредит под низкий процент,
что поддерживалось сельскохозяйственным достатком Тосканы.
225
Изменение обменного курса (др.-греч.) — термин из «Политики» Аристотеля
отн. измнения курса валют.
226
Рай неискусственен (фр.). Полемика с Бодлером и Йейтсом.
227
Киприда, Кифера (греч.). — Афродита
228
Под землёй (греч.), им. отн. к мифу о Кадме. См. выше.
229
Из земли (греч.) , им. отн. к мифу о Кадме. См. выше.
230
Рай неискусственен (фр.). См. выше.
231
Цитата из Конфуция: «Учитель сказал: — Каким прямым человеком был Ши
Юй! Когда в стране царил Дао-Путь, он был прям, словно стрела; когда в стране
утеряли Дао-Путь, он был также прям, словно стрела» (Лунь юй, XV, 6.).
232
Цитата из Мэнцзы: «Нелицеприятность – это то же, что стрельба из лука.
Стреляющий сперва принимает правильное положение, а затем уж стреляет.
Если при выстреле стрелок всё же не попадает в цель, он не обижается на того,
кто одержит победу над ним, и обращается к самому себе в поисках неудачи, вот
и всё.» (Мэнцзы, III, 7 – в пер. В.С. Колоколова).
233
Теллус – римская богиня земли; Паунд представляет две горы на севере от
Пизы в виде её грудей.
234
Гея (греч.), Теллус (лат.) — земля.
235
Луиджи Пиранделло (1867-1936), выдающийся итальянский драматург сказал
это (возможно, в беседе с Паундом), узнав, что Кокто поставил пьесу об Эдипе
в современном прочтении.
236
Кампари — кафе в Милане (где, возможно, и происходила беседа между Пи-
ранделло и Паундом); Дьедонне , Вуазен — рестораны. См. С. 74, 76.
237
Анри Годье-Бржешка (1891-1915) — один из ближайших друзей Паунда,
скульптор, стоявший у истоков вортицизма. Эми Лоуэлл (1874-1925) — американская поэтесса и критик, вначале примкнувшая к имаджистам, но затем
143
144
издавшая свою антологию, за что Паунд назвал основанное ей течение “эмиджизм”, а всех прикнувших к ней — “эмиджистами”. В данном случае Паунд
вспоминает эпизод в лондонском ресторане Дьедонне 17 июля 1914 г. в честь
первой антологии имаджистов, и говорит и внушительности её объёмов. Годье
шепнул Паунду: “Боже, как бы я хотел увидеть её обнаженной!” (Террелл).
238
Аллен Апвард (1863-1926) — антрополог, путешественник и поэт. Паунд одно-
временно и ценил его, и иронизировал над ним: «Это не может не раздражать:
если вы скажете г-ну Апварду, что его ум столь же ясен, как ум Бэкона, он с вами
согласится. Если вы предположите, что его рассуждения менее неопределённы
(то есть, более точны), чем у Платона, он тоже согласится».
239
Генри Слонимски (1884-1970), родившийся в Минске, однокурсник Паунда по
Пеннсильванскому университету в 1902-1903, защитивший докторскую диссертацию в университете г. Марбурга о Гераклите и Пармениде. Паунд пародирует
русско-еврейско-немецкий акцент Слонимского: «У вас разве нет политических
пристрастий?»
240
Герберт Генри Асквит, премьер-министра Великобритании в 1908-1916 гг. См.
также 80. Мисио — японский танцор Мичио Ито (ок. 1892-1961), происходивший
из рода самураев, танцевавший с Нижинским и занимавшийся в школе эквиритмики в Германии. Когда разразилась Первая мировая война, бежал из Германии в Англию, где впал в нищету (о чём повествуется в этой канто). Когда Ито
дошёл до предела, друг-художник (возможно: Тами Куме) привёл его на вечеринку в салон леди Оттолин Моррелл, где собирались все известные писатели,
деятели культуры и политики (Н. А. Гумилёв в бытность свою в Лондоне также
посетил этот салон), затем леди Кунард, мать приятельницы Паунда поэтессы и
меценатки Нэнси Кунард (см. С. 80), пригласила его к себе. Ито стал танцевать
в аристократических салонах, где и повстречался с лордом Апсвитом, который,
разумеется, говорил по-немецки. Ито исполнял роль Хранителя источника в постановке пьесы Йейтса “У Ястребиного источника” в 1916 г.
241
Генри Эйнли исполнял роль Кухулина в указ. выше пьесе Йейтса.
242
Уильям Харрисон Демпси (1895-1983) — американский боксёр-тяжеловес, чем-
пион мира с 1919 по 1926 гг. Том Уилсон — заключенный пизанской тюрьмы, который пел популярную песенку тех лет, где есть строки: «У моей девчонки
грудищи, как у Джека Демпси кулачищи» (My gal’s got great big tits / just like Jack
Dempsey mitts), что, как заметил Паунд, написано размером провансальских трубадуров rimas escarsas (рифмованные двустишия), в связи с чем Паунд вспомнил
давний случай, о котором написал в статье «Джон Синдж и нравы критики»
(“Эгоист”, 2 февр. 1914 г.), где вспоминал рассказ старого дублинского морского
капитана о любовных увлечениях своей молодости.: “У неё было такое отменное
здоровье, что на любой из её грудей можно было раздавить блоху. Очень жаль,
что единственный человек, кто мог бы по-настоящему использовать такое выражение в литературе, умер!”, — заключал Паунд свою статью об ирландском
поэте и драматурге Синдже.
243
Прекрасная грудь (итал.) / в редких рифмах (прованс.) — размер лирики тру-
бадуров, в данном случае, о песенке (см. примечания) /смотри выше (лат.).
244
Долина реки Арно и две горы, разделённые рекой – развитие предыдущего
образа.
245
После того, как он потеряд сознание, Паунда перевели из «клетки для горил»
под раскалённым солнцем сначала в медсанчасть, а потом в обычную камеру.
246
Прекрасная грудь (итал.) / Деметра (греч.), богиня плодородия; / та, которая
совокупляется (лат.) — эпитет из из “Pervigilium Veneris” (“Канун Венериного
дня”, анонимной латинской поэмы II или III вв. н. э.
247
Паунд сравнивает пизанскую тюрьму с кораблями, перевозившими рабов.
248
Граф Галеаццо Чиано де Кортелаццо (1903-44), секретарь (министр) печати и
пропаганды (1935), министр иностранных дел (1936-1943), посол в Ватикане,
зять Муссолини. Паунд был убеждён, что Чиано был виновен в коррупции и
взяточничестве.
249
Флот сдался союзникам 8-10 сентября 1943 г. Убальдо дельи Уберти (1881-1945)
— итальянский адмирал, прямой потомок Фаринаты, друг Паунда. Боялся пасть
от руки партизан из засады, но погиб он от рук немцев (предпожительно «власовцев»), которые по ошибке решили, что машина, в которой он ехал, принадлежит партизанам.
250
Феличе Чиланти (1914-1982) — журналист и прозаик, диссидентствующий
анархо-фашист, приятель Паунда за участие в заговоре против Муссолини
(очевидно, Чиано), был арестован (1941-1942). Тати Чиланти – его дочь.
251
Паунд описывает беспорядки в итальянском Тироле, где воспитывалась дочь
Паунда Мэри де Рашевилтц.
252
Имя Конфуция
145
146
253
По свидетельству дочери Паунда Мэри (“Discretions”), статуя альпийца
в г. Брунеке была местом анти-итальянских демонстраций, а «чемодан у ног статуи альпийца в Брунике» — напоминание о том, что пора уходить.
254
Далматия был разделена на Югославию и Албанию, народы которых были
настроены против итальянских фашистов.
255
Паунд был убеждён, что режим Муссолини пал из-за коррупции и воровства
его приближённых.
256
Возможно, описка: в Италии есть город Адано, а Паунд, по воспоминаниям
дочери, читал в 1945 г. роман Джона Херси «Колокол по Адано», опубликованный незадолго до этого (1944) (Террелл).
257
Эдме — французский художник Эдмунд Дюлак (1882-1953), женившийся на
Элис Мэй де Марини в 1903 г. и принявший английское гражданство в 1912 г.
Паунд познакомился с ним в Колледже Искусств, в котором они оба преподавали в 1914 г. См. также С. 80 и примечания к ней.
258
Так Паунд назвал пёструю дворняжку.
259
«И Ида, богиня» (греч.).
260
«И Миранда» (итал.). — изв. итальянская актрисса Инес Изабелла Сампьетро
(1909-1982).
261
Очевидно, охранник в пизанской тюрьме.
262
Хюле – материя (греч.), в данном случае, как часто у Паунда, обозн. слово
«дерьмо».
263
Несчастная брошенная девочка, которая воспитывалась в той же семье, куда
Паунды отдали свою дочь Мэри во время войны.
264
Маргарет Крэвенс (1881-1912), давний друг и покровитель Паунда, потомок
поэта Сидни Ланье (1842-1881). Её бабка, Роуз О’Нил была шпионкой конфедератов во время Гражданской войны, прозванная “Бунтовщицой Розой”, утонула,
пытаясь доставить из Англии золото конфедератам. Мэри покончила жизнь самоубийством в 1912 г., как и её отец до этого и, таким образом, “взошла в лотос”.
В связи с этими страдальцами Маргаритами, Паунд вспоминает стихотворение
Джерарда Мэнли Хопкинса «Весна и осень: маленькой девочке», которое начинается строкой “Ты скорбишь, Маргарита?”.
265
Джефферсон Дэвис (1808-1889) был президентом конфедерации Южных шта-
тов (1861-1865).
266
По ассоциации Паунд сравнивает судьбу рода Крэвенс и в целом южан-
конфедератов с роком, тяготевшим над домом Атридов. Изгнанный отцом вместе с братом Фиестом за убийство сводного брата Хрисиппа и поселившийся в
Микенах, где стал царём после гибели Эврисфея, Атрей убил детей Фиеста за
то, что тот соблазнил жену Атрея, и приказал приготовить угощение из мяса его
зарезанных детей (“пир Фиеста”), призвавшего проклятье на Атрея и его род,
которые осуществились затем в судьбе Агамемнона и Ореста. Кроме того, проклятье тяготело и над домом его предков – Тантала, убившего сына Пелопа и
приказавшего приготовить изысканное кушанье, дабы попотчевать богов (“муки
Тантала”), и над Пелопом (которого боги воскресили впоследствии), убившим
Миртила, возницу царя Эномая, который помог ему победить царя в беге на колесницах, когда Пелоп сватался к Гипподамии, дочери Эномая. Миртил заменил
металлическую чеку в колеснице Эномая на восковую за обещание обладать
Гипподамией одну ночь и полцарства впридачу, но Пелоп убил Миртила, столкнув его колесницу в море. Падая, Миртил проклял Пелопидов, род Пелопа.
267
Название воображаемой границы между южными рабовладельческими и се-
верными штатами происходит от фамилий английский астрономов Чарльза
Мэйсона и Джеремии Диксона, которые определили границу между штатами
Пеннсильвания и Мерилэнд.
268
[Сами] они не существуют, существование даруется им их окружением. (фр.)
269
Эмануэль Сведенборг (1688-1772) — шведский учёный, изобретатель, философ,
визионер и мистик, начиная с 1747 г. писал в основном на религиозные темы.
Его теософская система основана на Божественной Любви и Мудрости, что у
Паунда соответствует Божественному Свету и Разуму, метафорам Божественного
начала, явленного во Вселенной. У Сведенборга Божественная сфера, проистекающая из Бога, является духовному миру как солнце, из которого происходит
солнце мира физического.
270
Вид европейской водной лилии или лотоса.
271
В мифологии китайского буддизма женское божество милосердия. Имеет ты-
сячу рук и тысячу глаз на ладонях. Происходит от индийского Авалокитешвары.
Иногда её изображали несущей фрукты или ветвь фруктового дерева. Богиня
часто ассоциировалась с плодородием.
147
148
272
Анри-Мартин Барзун (1881-1973) — французский поэт и критик. В 1912 году
Барзун основал журнал, в котором излагал свою теорию синхронной (simultanéiste) поэзии, которую оркестровал, как партитуру, расписывая на голоса; в
одном произведении могло быть до десяти голосов одновременно, что является
ярким примером диалогизма в поэзии. Барзун провозгласил век демократии –
эпоху людских толп и общественных собраний, восхвалял век авиации и объединение человечества посредством телеграфа.
273
После Р.Х. (лат.)
274
Здесь: аргумент или доказательство в споре (фр.)
275
Андре Спир (1868-1966) — французский поэт, один из основоположников вер-
либра в поэзии и — одновременно — приверженец сионизма. Паунд писал в
журнале “Дайал” (LXIX, 4 окт. 1920, с. 407): “Я даже не говорю об успехе его
новой книги «Тайна» (Le Secret), однако она содержит обильные доказательства
того, что Андре Спир — поэт, независимо от того, сколько времени он тратит на
пропаганду сионизма и злободневность” (Террелл, 411). См. также С. 81 и примечания к ней.
276
Аббат Жан Пьер Руссло (1846-1924) — один из основоположников экспери-
ментальной фонетики; создал аппарат для измерения долготы звуков и записывал верлибры Андре Спира, написал Précis de Prononciation Française (1902), а
также своебразный детектор для обнаружения подводных лодок, о чём писал
Паунд в журнале “Дайал” (дек. 1920). Руссло изучал также зависимость развития
языков от георгафии и генеалогии (Террелл, 411).
277
Тонкий слух (фр.)
278
Роберт де Суза (1865-1945) — французский второстепенный поэт-символист.
279
Жак Маритэн (1882-1973)— французский теолог-томист и философ. В С. 80
– те же слова говорит слуга.
280
«Переодетый кюре. Мне он кажется переодетым кюре.» У двери. «Не знаю,
Сударь, он кажется мне переодетым кюре.» (фр.)
281
Леон Доде (1867-1942) — сын Альфонса Доде, монархист и архиконсерватор,
влиятельный член Гонкуровской академии.
282
Академия Гонкур (фр.) – французская Литературная Академия.
283
Графиня де Роан, девиз дома которой приводится ниже (Я, монархом не
став, принцем быть не желаю), передает салонные слухи. Так как она жила на
авеню Анри-Мартина, Паунд по ассоциации вспоминает другого Мартина,
Джозефа Уильяма (1884-1968), влиятельного конгрессмена-республиканца во
время Второй мировой войны, который, по мнению Паунда, «нанёс зло своей
партии» тем, что выступал против изолюциониста “дядюшки” Тинкхема
(см. С. 76, 78).
284
Паунд с досадой говорит о коррупции в республиканской партии, в результате
которой, как он полагал, потерпели поражение кандидаты в президенты сенатор
Альфред Лэндон в 1936 г. и конгрессменУэнделл Льюис Уилки в 1940 г. от Франклина
Делано Рузвельта, непримиримым противником политики которого Паунд был
всю жизнь.
285
Я, монархом не став, принцем быть не желаю (фр.) — девиз дома де Роан
(ср. выше).
286
С величайшим презрением (ит.) — слова Данте в «Божественной комедии» о
Фаринате (“Ад”, X, 36).
287
Почётным гражданином Флоренции был Муссолини (1923), которого Паунд
сравнивает с Фаринатой. Арбия — река возле Сиены. Король Виктор Эмануил
и приближённые Муссолини, члены т. н. Большого фашистского совета, лишили власти Муссолини и приняли решении о капитуляции 24-25 июля 1943 г.,
а король подписал указы.
288
Если уж и упаду, то не на колени (ит.) — слова Бьянки Капелло, герцогини
Медичи.
289
Палаццо Скифаноя — дворец маркизов д’Эсте в Ферраре, построенный Аль-
берто д’Эсте в 1391 г. и пререстроенный Борсо д’Эсте. Палаццо известен фресками Козимо Туры (1430? – 1495) и Франческо дель Коссы (1435-1477). См. С. 78, 80.
290
Имена заключённых пизанской тюрьмы. Сент Луис Тилл из Чикаго был каз-
нён 24 июля 1945 г., а его сын Эммет был в 14-летнем возрасте убит двумя белыми расистами Роем Брайантом и Джоном Миланом, когда приехал к
родственникам в гости в г. Мани (Money), штат Миссисипи (Террелл, 369).
См. также С. 74.
291
Бегущий из Рима в сабинскую землю. (лат.) Гораций, “Сатиры”, II, 6. См. С. 78.
292
Паунд вспоминает о визитах к нему в 1920-30-х гг. Уильяма Батлера Йейтса
(в Рапалло), Джеймса Джойса (Сирмион) , поэта Бэзила Бантинга (см. ниже) и
экономиста Артура Китсона (1860-1937).
149
150
293
Вершина (ит.) – название общественного парка на мысе Портофино близ
Рапалло (Италия).
294
Бэзил Бантинг (1900-1985). Родился в Нортумберленде. Профессиональный
музыкальный критик, последователь и сподвижник Паунда, который опубликовал ранние стихи Бантинга в антологии. Впоследствии был на дипломатической службе, а после Второй мировой войны работал журналистом сначала в
Персии, а затем в Англии. Бантинг перевёл фрагменты персидского эпоса «ШахНаме» Фирдоуси (наст. имя Абул Касим Мансур, ок. 940-1020), имя которого по
персидски Бантинг написал на двери своего дома, что Паунд приводит в Canto.
Бантинг часто бывал в Рапалло, Паунд посвятил ему и поэту Луису Зукофски
книгу «Путеводитель по культуре» (Guide to Kulture).
295
В 1913 г. Паунд перевёл несколько стихотворений Кабира (1400-1450), муд-
реца, учителя и реформатора, учение которого сочетало индуизм и ислам, одного
из 12 учеников Рамананды, и Рабиндрата Тагора (1861-1941), бенгальского
поэта, впоследствии Нобелевского лауреата, с которым Паунд познакомился в
Лондоне и всячески пропагандировал.
296
Сэр Монтегю де Помрой Уэбб, английский экономист, который противился
вводу Черчиллем в 1925 г. золотого стандарта (См. С. 74, 78). Слова о политической вялости крестьян-индусов принадлежат ему.
297
Ростовщик (хинди).
298
Сущностное, внутреннее в противопоставлении внешнему, diastasis (греч.,
см. С. 81).
299
Джон Хэнкок (1737-893) — первый подписал Декларацию Независимости, со-
стоятельный владелец торговой компании, верфи и корабалей в Бостоне. В 1768 г.
отказался платить налоги британской короне, в результате чего его корабль
«Либерти» с грузом мадеры был конфискован, а затем, после вспыхнувшего восстания, был сожжён. На начальном этапе борьбы за независимость, когда все
бунтовщики были прощены, Сэмуэль Адамас и Джон Хэнкок были объявлены
в розыск. В 1775 г. главнокомандующий британскими войсками в Американских
колониях Томас Кейдж отдал приказ о его аресте. Джон Хэнкок был председателем Континентального конгресса (1775-1777), председателем Конвента, утвердившего конституцию США (1787) и губернатором Массачуссетса.
300
Самый большой бриллиант Индии, один из драгоценных камней, украшаю-
щих британскую корону.
301
Очевидно, речь о жетоне с номером, который носил залючённый Том.
302
В австралийском фольклоре Ванджина был сыном бога, который мог созда-
вать вещи, давая им имена. Однако он создал так много вещей, что бог затворил
его уста, чтобы он не мог говорить. Ср. с С. 74.
303
Повторяющийся мотив поздних Кантос. Ср. с С. 88, 89.
304
Как только было подписано перемирие (фактическая капитуляция итальян-
цев, см. выше) 8 сентября 1943 г., штаб-квартира немецких фашистов в римском
пригороде Фраскати была подвергнута бомбардировке союзников.
305
Банковское дело (нем.)
306
Название популярной в 30-х гг. XX в. (впервые опубликована под названием
Wabash Cannonball в 1904 г.) песни в стиле кантри про мистический поезд, увозящий души бродяг в мир иной. Примечательно, что Паунд преподавал в колледже Уобаш в Индиане, городке Крофордсвилл с населением в восемь с
половиной тысяч, гордящемся тем, что там жил генерал Лью Уоллес, автор некогда нашумевшего исторического бестселлера «Бен Гур». Через полгода он был
обвинён в аморальном поведении, уволен и в скором времени уехал в Европу.
307
Скифаноя (см. выше) — согласно Йейтсу, который ссылается на объяснения
Паунда, фрески Скифанои послужили структурной моделью Cantos: нижняя панель представляет сцены из придворной жизни Борсо Д’Эсте (обыденное), средняя — знаки зодиака (повторяющееся, общее), верхняя – торжество богов
(вечное).
308
Повторение рассказа из С. 19.
309
Троянская пророчица, которая предсказала падение Трои после того, как туда
прибыла Елена. Кассандра считалась безумной. Бог Аполлон наделили её пророческим даром, но повелел, чтобы ей никто не верил. Кассандра была пленницей Агамемнона и была убита вместе с ним по возвращении в Микены.
310
Сестра, моя сестра, что танцевала на золотом цехине [венецианская монета]
(ит.) Возможно, слова из итальянской песни тех лет.
311
Загрей (греч.) — одно из имён бога Диониса.
312
Мир во всём мире (лат.). Возможно, ироничная реплика по поводу мирной
конференции в Сан-Франциско летом 1945 г.
151
152
313
Итальянский эквивалент “на грошике”.
(Примечания Я. Пробштейна и Б. Мещерякова.)
Примечания к Canto LXXVIII:
314
Франческо дель Косса (1435-1477) — итальянский живописец, написавший
фрески Прославления марта, апреля и мая во дворце Скифаноя.
315
«Трижды со слезами» (лат.), изменённая цитата из Горация («Оды», 4,12), где
он обращается к мифу об Итисе. Делая в конце 1940-х корректуру текста для издательства Faber and Faber, Паунд изменил эту строку: «Et ter flebiliter, Itys, Ityn».
Строка Горация звучит так: Nidum ponit Ityn flebiliter gemens. Перевод
Н. Гинцбурга:
Вьёт касатка гнездо; стонет она, скорбит;
Сердце бедной томит Итиса смерть…
316
Двуликого (итал.).
317
Паунд передаёт произношение Монда, брата президента Империал Кемикал,
с которым встречался в 1935 г. на виа Бальба 35 в Риме в 1935 г.
318
Паунд по ассоциации приводит пример из истории Флоренции и дома Ме-
дичи, когда по коварному совету Диотисальви Нерони (ум. в 1482 г.), богатого
флорентийца, который был финансовым советником Пьеро, но хотел свергнуть
власть Медичи после смерти Козимо в 1464 г. и был в заговоре против него.
Пьеро взыскал все долги, что вызвало финансовую катастрофу, из-за которой
Пьеро утратил свою популярность. В 1466 г. заговор Нерони был раскрыт, и тот
был выслан из Флоренции. Об этом повествуется в Canto 21.
Авиньон, город в юго-восточной Франции, стал важным торговым центром
после того, как святейший престол был переведён из Ватикана в Авиньон во
время так называемого “Вавилонского пленения” (1309-1378), а также был престолом “антипап” во время “Великой Схизмы” (1378-1417), когда на папский
престол было избрано одновременно несколько пап.
319
Записная книжка Козимо Медичи, отца Пьетро, куда он записывал долги
Козимо.
320
Мир Медичи (лат.).
321
Об этом эпизоде повествуется в Canto 21: Лоренцо Медичи поехал один к неа-
политанскому королю Ферранте (Фернандо), союзнику папы, известному своей
жестокостью (это он, пригласив на обед графа Пиччинино, убил его), и с невиданной отвагой и красноречием убедил короля заключить мир.
322
Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным (1449-1492) – правитель Фло-
ренции, государственный деятель, поэт, писатель, философ-неоплатоник, меценат, основатель университета в Пизе.
323
К покинутой (оставленной) земле (итал).
324
Пьетро Метастазио (1698-1782) — имя и фамилия, принятые итальянским
поэтом и драматургом Бонавентурой Трапасси, который в 1729 г. стал придворным поэтом при венском дворе; писал также оперные либретто, например “Покинутая Дидона” (“Didona Abbandonata”).
325
“к” (земле) не “из” (оставленной) — итал.
326
Веронская программа — манифест, написанный Муссолини как принцип
новой республики Салó.
327
Монастырская гостиница (итал.).
328
Название города в провинции Ареццо в центральной Италии и площади в
Милане, где начал свою карьеру Муссолини.
329
Вера (итал.)
330
Карл Гёдель работал вместе с Паундом в отделе вещания на английском языке
(1942-1943) при Муссолини, а затем в агентстве пропаганды республики Салó.
331
Наксос — остров, где останавливался Дионис по пути домой и Тесей по пути
домой после того, как он убил Минотавра на Крите. Фара Сабина — находится
севернее Рима. Здесь и далее Паунд повествует о том, как пешком пробирался
на север в итальянский Тироль в сентябре 1943 г. после падения Муссолини, и
передаёт разговоры с людьми, которых он встречал на пути; последняя фраза
по-немецки принадлежит его дочери.
332
Суп (итал.).
333
Рюкзак (итал.).
334
Раскладушка (итал.).
335
Боже мой (Благослови Господь) — Господин —Папа пришёл (южнонем.) —
восклицания (последнее дочери), когда Паунд пешком пришёл из Рима в Гайе
(итальянский Тироль) в 1943 г.
153
154
336
«Убегая из Рима в землю сабинян» (лат.) – видоизменённая цитата из Горация
(«Сатиры», II:6).
337
В оригинале Паунд цитирует начало «Энеиды» Вергилия в переводе шотланд-
ского епископа Гэвина Дугласа (1553).
338
Паунд писал: “Литература, которая пытается избежать причинно-следствен-
ных связей, остаётся пустой (букв. глупой) безделицей” (“Selected Prose”, 272).
339
“Каждый во имя своего бога” — усечённая цитата из кн. пророка Михея (4:5).
См. также С. 74, 76.
340
Анри Годье-Бржешка (1891-1915) – один из ближайших друзей Паунда,
скульптор, стоявший у истоков вортицизма. Паунд, посвятивший ему статьи и
стихи, считал его гениальным и был потрясён его гибелью на I Мировой войне.
(См. «Годье-Бржеска» (1915), а также статью Я. Пробштейна в книге «Паунд,
Эзра. Стихотворения» СпБ, Владимир Даль, 2003, Составление и предисловие
Яна Пробштейна, сс. 17-57. ) Томас Эрнест Хьюм (1883-1917) – талантливый поэт
и критик, также погибший на I Мировой войне. Уиндэм Льюис (1885-1957) – английский художник, писатель и критик, совместно с Паундом стоял у истоков
вортицизма.
341
Заглавие стихотворения Т. Хьюма.
342
Начальник тюрьмы подполковник Джон Стил (1911-1994), действительно
был впоследствии обвинён в садизме, хотя Паунду он предоставлял привилегии,
которые превышали данные ему полномочия (Террел, 417). Блад (букв. кровь)
— фамилия чернокожего заключённого, и Слотер — фамилия майора, букв. переводится с английского как “бойня”, “резня”, которые Паунд обыгрывает.
343
Правосудье (греч.).
344
Одна из аксиом итальянских фашистов.
345
Высказывание Муссолини.
346
Здесь (итал). — ответ на поверке и слово из лексикона итальянских фашистов.
347
Букв. дерьмо (итал.). — Паунд здесь перечисляет достижения Муссолини в
отношении монополий.
348
Паунд перечисляет заслуги Муссолини.
349
Ситалк — дельфийский Аполлон, “Запретитель роста зерновых”. Будучи
на Корфу, антрополог, путешественник и поэт Аллен Апвард (1863-1926) купил
драгоценный камень формы, похожей на Джона Ячменное зерно: с корзинкой
семян на руке и тремя спицами, которые поднимались из его шапки. Апвард
сделал перстень с печаткой из этого камня, который был воспризведён на обложке его книги по сравнительному изучению религий «Божественная тайна»
(The Divine Mystery, 1910).
350
Джиампьетро Пеллегрини был министром финансов республики Салó. 27 но-
ября 1843 он назначил Муссолини зарплату в 125 000 итальянских лир в месяц,
от чего тот сначала отказался, но министр убедил его, что деньги есть. Паунд
проводит мысль о продажности и коррумпированности людей из окружения
Муссолини.
351
Мудрые правители: византийский император Юстиниан (483-565), Тит
Флавий Веспасиан (9-79) и Антонин Пий (86-161), считавшие, что на море следует
соблюдать международное морское право, а не римские законы.
352
Международный морской закон, так. наз. Родосский, принятый римск. им-
ператором Антонином Пием (137-161).
353
Михаил Иванович Ростовцев (1870-1952) – американский историк русского
происхождения, был профессором в Йельском университете, автор трудов “История античного мира” (1924-26) и “Социальная и экономическая история эллинистического мира” (1941).
354
Латинская передача китайского Мэн-цзы (кит. учитель Мэн). Мэн-цзы (жил
около 372-289 до н.э.) – древнекитайский философ, последователь Конфуция.
Взгляды Мэн-цзы изложены в одноимённой книге, где им, в частности,
cформулирован тезис о незыблемости деления людей на правителей и
управляемых.
355
В 3-й главе «Мэн-цзы», называемой «Тэнский Вэнь-гун», автор говорит, что
твёрдый налог на зерно в неурожайные годы ведёт к тирании и разоряет народ,
в то время как десятина (десятая часть), средняя за несколько лет, справедлива.
Ср. это место в переводе В.С. Колоколова: «Древний мудрец Лун-цзы говорил:
“Нет лучшего способа управлять землей, чем взаимать чжу (использовать барщину – БМ). Нет худшего способа управлять землей, чем взаимать гун (использовать податной налог – БМ). “Гун” – это когда проверяют средний урожай за
несколько лет и полученное количество принимают за постоянную величину. В
счастливые годы, когда зерна столько, что часть его остаётся неубранной и делается, как говорится, “добычей волков”, брали бы больше подати, и это не счи-
155
156
тали жестокостью, а по правилам берут с народа мало, зато в лихие годы, когда
не хватает зерна даже на обсеменение полей, по правилам обязательно взаимают
у народа подать в полной мере.” Это же место в переводе П.С. Попова: «Лунцзы говорил: “В земельном устройстве нет лучше системы помощи (или барщины) и нет хуже системы податного налога. При последней системе за норму
подати принималась средняя величина из сложности нескольких лет. В урожайные годы, когда бывает масса хлеба и когда бы было неотяготительно взаимать
с народа больше, (по этой системе) с него берут мало; а в злополучные годы,
когда урожай не оплачивает удобрения, тогда подать берётся полностью.”»
356
Сверчок (итал.).
357
Из франц. нар. песни: «Иногда говорят в деревне/ что шлем бесполезен/ бес-
полезен совсем/ Он даёт мужество /тем, у кого его нет совсем» (франц.).
358
Речь идёт о знаменитом моцартовском фестивале.
359
Вот поёт Моцарт-кузнечик / Фортепиано (тихо) виола да гамба (итал.).
360
Лоран Тайад (1854-1919) французский поэт-парнасец, эссеист и анархист, про-
поведовавший «пропаганду действием». Ему принадлежит изречение: «Какое
значение имеют жертвы, если жест прекрасен?» В поэзии дебютировал сборником «В саду мечтаний». Наибольшую известность получили его «Аристофанические стихи». В 1905 г. отрёкся от анархизма, пристрастился к опиуму. Во время
Первой мировой войны писал шовинистические статьи. На русский язык стихи
Тайада переводили В.Брюсов, И.Тхоржевский, М.Кузмин и Б.Лившиц (См.
«Семь веков французской поэзии в русских переводах» //Составление, вступительная статья и справки об авторах – Евг. Витковский. — Спб.: Евразия, 1999.)
Анри Готье-Виллар (1859-1935) — французский писатель, см. также Cantos 76, 80.
361
Альберт Анри Луис Моккел (Mockel) 1859-1931) французско-бельгийский поэт
и критик, основатель (1886) и редактор журнала бельгийских символистов “Валония” (La Wallonie). См. также Canto 80.
362
В розовых хрустальных шлемах — шуты (франц.) — из стихотворения “Балет”
Стюарта Мерила.
363
Сирдар — ресторан на Елисейских полях в Париже; Арменонвилль — феше-
небельный ресторан в Булонском лесу в Париже (См. также Canto 74).
364
См. двумя строками выше.
365
Речь идёт о Моцартхаузе в Зальцбурге с двумя концертными залами и акаде-
мией музыки, построенном в 1912-1914 гг.
366
Паунд вспоминает, как он вместе с братом поэта Уильяма Карлоса Уильмса
архитектором Эдгаром Уильямсом посетил церковь в Вероне. Случай описан
также в «Парижском письме» Паунда, опубликованном в журнале “Дайал”
(№74, 1923, с. 89).
367
Во дворике (итал) — речь идёт, очевидно, о статуе Фаринаты дельи Альберти
во дворе церкви.
368
Фарината дельи Уберти (ум. в 1264), лидер флорентийских гибеллинов XIII в.,
помещённый Данте в 6 круге Ада. Убальдо дельи Уберти (1881-1945) — итальянский адмирал, прямой потомок Фаринаты, друг Паунда.
369
Кан Гранде делла Скалла (1291-1329) — повелитель Вероны, друг и покрови-
тель Данте. Речь идёт о конной статуе Кан Гранде над его гробницей в Вероне.
Выражение лица веронезца напомнило Паунду друга его детства в Филадельфии.
370
“И ясностью заставить небо задрожать” (итал.) — стих Кавальканти, упоми-
наемый также в C. 74.
371
Декадент (итал). — так Паунд называет Т.С. Элиота (см. примечания).
372
Летом 1922 г. Паунд, Д.М. Г. Адамс, Элиот, которого Паунд называет здесь де-
кадентом, и Эвелин Брайд Скрэттон (1883-1964), которую Паунд называл по
имени египтеской царицы Тиу, встетились в кафе Данте, неподалёку от арены в
Верону, чтобы обсудить программу журнала «Крайтирион», редактором которого стал Т. С. Элиот. Речь, очевидно, идёт об одном из ранних стихотворений
Элиота «Бостон Ивнинг Трэнскрипт»:
Читателей бостонской вечёрки,
Как поле спелой кукурузы, треплет ветер.
Спеша по улице, маячит вечер,
В одних он к жизни пробуждает вкус,
Другим вручает «Бостонскую вечёрку»;
По лестнице взойдя, звоню, устало
Кивнув, как бы с Ларошфуко прощаясь,
Как будто он вдали, а время улицею стало,
И говорю: «Кузина Генриетта, пришла вечерняя газета».
(Пер. Я. Пробштейна)
373
Артур Гриффит (1872-1922), основатель и вождь ирландского движения Синн
157
158
Фейн. Паунд встречался с Гриффитом в Париже в 1924 г. и пытался сделать его
сторонником теории Дугласа.
374
“Роще нужен алтарь” (лейтмотив “Пизанских” и более поздних песен, до-
стигающий кульминации в С. 90. См. также С. 74, 79.
375
Из “Суждений и бесед” Конфуция (XII, 21), которые Паунд впоследствии
перевёл на английский: «Фань Чи, идя рядом с ним (т.е. с Конфуцием) мимо
алтаря дождя, сказал: “Осмелюсь спросить, как возвысить добродетель
до действия, отличить скрытые пороки и исправить ошибки?» Он сказал: “Прекрасный вопрос”. Ср. русский перевод: «Фань Чи, сопровождая Учителя на прогулке у алтаря дождя, сказал: — Осмелюсь спросить, как возвысить добродетель,
искоренить зло и не впасть в заблуждение? Учитель ответил: — Прекрасный
вопрос! Если прежде – дело, а потом – итог, разве это не возвышение добродетели? Если нападать на зло в себе и не нападать на зло в других, разве это не
искоренение зла? Если однажды в пылу гнева позабыть не только себя, но и
родных, разве это не значит впасть в заблуждение?»
376
Из “Суждений и бесед” Конфуция (XII, 22): “Он сказал возвысьте честных и
сотрите в порошок мошенников… Шунь-гун получил империю, выбрал из несметного множества Гао-яо и возвысил его, и бесчестные убрались… Тан…
выбрал И-иня из полчищ, возвысил его, и мошенники убрались». Ср. русский
перевод: «Фань Чи спросил о человеколюбии. Учитель ответил: — Это означает
любить людей. [Фань Чи] спросил о знании. Учитель ответил: — Это означает
знать людей. Фань Чи не понял. Тогда Учитель пояснил: — Когда возвышают
прямых и ставят их над кривыми, то тогда и кривые выпрямляются. Фань Чи
ушёл, но, встретив Цзы Ся, сказал: — Я только что видел Учителя и спросил его
о знании. Учитель сказал: "Когда возвышают прямых и ставят их над кривыми,
то тогда и кривые выпрямляются". Что бы это значило? Цзы Ся ответил: — О
как глубоки эти слова! Когда Шунь правил Поднебесной и выбирали из толпы,
то выдвинули Гао Яо, [тогда] все, не обладавшие человеколюбием, [вынуждены
были] удалиться. Когда Тан правил Поднебесной и выбирали из народа, то выдвинули И Иня, [тогда] все, не обладавшие человеколюбием, [вынуждены были]
удалиться».
377
В этой, предыдущей и последующих строках говорится о дебатах в Сенате
США по поводу принятия 18-й поправки к Коституции о запрещении производ-
ства и продажи алкогольных напитков (поэтому и упоминание Бахуса, богом
виноделия) и о вступлении в Лигу Наций (1919), против которой выступал
Паунд, так как Лига приняла санкции против Италии после того, как Италия
вторглась в Эфиопию. Лодж, Генри Кэбот (1850-1924) конгрессмет (1887-93) и
сенатор (1893-1924), как председатель сенатского комитета по иностранным
делам был против мирного договора (1919) и Лиги Наций. Нокс, Филандер Чейз
(1853-1921) — член Сената, голосовал против вступления США в Лигу Наций.
Тикхэм Джордж Холден (1870-1956) – член Конгресса США (1915-1943), консерватор и изоляционист, с которым Паунд познакомился в Венеции. См. также
Cantos 74, 76, 80.
378
Пор Одон (1883 —?), один из излюбленных Паундом итальянских авторов, пи-
савший на экономические и социальные темы. Речь, в частности. идёт о книге
Finanzia nuova, которую Паунд перевёл на английский как “Итальянская политика социальной экономики”.
379
Когда те, кто пользуются валютой, отдают её другому лицу (в рост) – из Ари-
стотеля, “Политика” (1275b, 16) – греч.
380
Будучи канцлером казначейства (министром финансов) Уинстон Черчилль
восстановил золотой стандарт, что привело к экономическому кризису не только
в Великобритании, но и во всей империи, особенно тяжело это отразилось на
экономическом положении Индии.
381
Речь идёт о монетарной теории Сильвио Гезелля (1862-1930), который был ми-
нистром финансов в социалистическом правительстве Баварии, которое продержалось с 7 по 16 апреля 1919 г., “меньше пяти дней”, как писал Паунд в Canto
74. Гезелль ввёл понятие Schwundgeld (нем., т.е. денежный сертификат, самоликвидировавшаяся валюта, которая предотвращала чрезмерное накопление денег
у населения и увеличивала скорость оборота. Schwund буквально означает сокращение, т.е. уменьшение стоимости, когда необходимо было наклеивать марку
на банкноту, чтобы её стоимость сохранялась. Целью Гезелля, как сказано в подзаголовке его книги “Новый экономический порядок”: “План, как обеспечить
бесперебойный обмен продуктов труда, свободный от вмешательства бюрократии, ростовщичества и эксплуатации”. Такой сертификат, по мнению Паунда,
обеспечивал то, что налогом облагались сами деньги, а не собственность, причём, платить налог должны были только обеспеченные. В монетарной теории
Гезелля Schwundgeld означал также “инфляционное понижение стоимости
денег”, когда было доказано, что деньги могут служить как стандартом так и
159
160
средством обмена, что с тех пор, по мнению Паунда, не смогли усвоить ни экономисты, ни политики. (см. Примечания к Canto 80).
382
На манер Вёргля (франц.).
383
В этом вопросе (лат.).
384
Эдгар Джепсон (1863-1938) — английский писатель.
385
Знаменитый средневековый роман, особенно популярный в Египте и Север-
ной Африке, переведённый с арабского Анной Блант, а поэтический перевод
сделал её муж Уилфред Скоувен Блант в 1892 г. В романе повествуется о том, как
эмир Абу Зейд похитил бесценного скакуна из конюшни Джабера с помощью
дочери последнего принцессы Алии, жизнь которой однажды спас Абу Зейд. Это
могло послужить причиной войны, чего на самом деле не произошло. Уилфред
Скоувен Блант (Wilfred Scawen Blunt, 1840-1922) — английский поэт и политический писатель, которым восхищался Паунд. См. также С. 81, 82.
386
Причина войны (лат.).
387
Уилсон — чернокожий заключённый. См. С. 74, 77. В популярной песенке,
которую напевал Уилсон, были такие строки: «У моей милой грудищи, как
у Джека Демпси кулачищи» (букв. боксёрские перчатки).
388
Хэрриет Вильсон (1789-1846). В её “Мемуарах” (1825, 1929) повествуется о её
разговоре с Веллингтоном о пристойности некоего господина, который занимался сексом, не снимая обуви (считается, что речь идёт о герцоге и герцогине
Мальборо).
389
Паунд использует старое английское слово, позаимствованное им из перевода
“Энеиды” Гэвина Дугласа.
390
Он видел и грады (лат.) / Многоумный (др.-греч.) – эпитет, данный Гомером
Одиссею.
391
Сей прозрливый человек (франц.) — фраза из перевода «Одиссеи» на фран-
цузский 1543 г. Уго Салеля (Hugues Salel).
392
Джеймс Отис (1725-1783) — автор одной из первых в Америке работ по гре-
ческой просодии. Был юристом, патриотом и государственным деятелем. Был
генеральным адвокатом Бостона, но подал в отставку в знак протеста против
распоряжения о наложении ареста на товары, не оплаченные торговой пошлиной.
393
Аллюзия на VI Песнь «Одиссеи». Дочь царя феаков Алкиноя – На-
в
с
и
к
а
я
(Навзикая), встретившая Одиссея, когда по наущению Афины пошла со служанками стирать к реке свои брачные одежды.
394
Город в северной Италии.
395
Зд. цветы забвенья и смерти: аллюзия на XXIV Песнь «Одиссеи»: “…и вёл
их/Эрмий, в бедах покровитель, к пределам тумана и тленья; /Мимо Левкада
скалы и стремительных вод Океана, / Мимо ворот Гелиосовых, мимо пределов,
где боги /Сна обитают, провеяли тени на асфодельский /Луг, где воздушными
стаями души успопших летают” (пер. В. Жуковского).
396
Благородная дама (итал.).
397
«Нет любви без ревности / Без тайн нет любви» (исп.) — последняя фраза яв-
ляется названием пьесы Лопе де Вега, которую отредактировал и издал в 1894 г.
профессор Паунда в Пеннсильванском университете Хьюго Реннерт.
398
Дона Хуана (1479-1555) — дочь Фердинанда Арагонского и Изабеллы
Кастильской, мать императора Карла I, обезумевшая после смерти мужа короля
Филиппа.
399
В углу (итал.). Имеется в виду Куницца да Романо.
400
Три дамы вошли в моё сознанье (итал) — перефраз Данте: “Три донны вошли
в моё сердце”. У Данте аллегорическое виденье Справедливости, Великодушия
и Умеренности, у Паунда — несколько триад: Куницца— Катерина Сфорца —
босоногая дама из С. 76; Кассандра-Дриада-Рысь; Ольга Радж — Хильда
Дулитл— Дороти Паунд.
401
Оливия Россетти Агрести (1875-1961) — дочь прерафаэлита Уильяма Майкла
Россетти. См. С. 76.
402
Здесь Паунд подразумевает красную тачку и объективистскую теорию поэзии,
основоположником которой являлся друг Паунда Уильям Карлос Уильямс: “Не
говорить об идеях иначе чем через вещи” — о том же Паунд пишет в Canto 79.
403
Чуньцю (春秋«Вёсны и осени») —хроника древнекитайского государства Лу,
охватывающая одноимённый исторический период с 722 по 479 гг. до н.э.
«Вёсны и осени» —древнейшая дошедшая до нас китайская летопись, излагающая основные события государства Лу. Её авторство традиционно приписывают
Конфуцию, который был уроженцем Лу. В VII книге Менция (“Мэн-Цзы”) написано: «Мэн-Цзы сказал: „В “Вёснах и осенях” нет праведных войн. Есть отдельные случаи, когда одна война лучше другой”». Мэн-Цзы или Менций
(ок. 372-289 до н.э.) – древнекитайский философ, автор книги “Мэн-Цзы”,
161
162
последователь Конфуция.
404
Баптистерий (итал.) церкви в Пизе.
(Примечания Я. Пробштейна и Б. Мещерякова)
Примечания к Canto LXXIX:
405
Франческо дель Косса (1435-1477) — итальянский живописец, написавший
фрески Прославления марта, апреля и мая во дворце Скифаноя.
406
Возможно, обращение либо к Дороти Паунд, либо к Ольге Радж.
407 Перифраз стихотворения английского поэта Ричарда Лавлейса (1618-1658)
“Лукасте, отправляясь на войну” (“To Lucasta, Going to the Wars”): “I could not
love thee, dear, so much, /Loved I not honour more” (Я так тебя бы не любил /Коль
не любил бы честь):
Не говори, что я жесток,
Что персей белизной,
Дум чистотою пренебрёг
Я, призванный войной.
Другую предпочтя — войну,
Я в бой с врагом лечу
И с верой крепнущею льну
К щиту, коню, мечу.
Но пыл, что и тебе ведь мил
В моей измене есть:
Я так тебя бы не любил,
Коль не любил бы честь.
(Перевод Я. Пробштейна)
408
Речь идёт о Моцартовском фестивале в австрийском городе Зальцбурге, о чём
Паунд узнал из газеты “Таймс” от 27 августа 1945 г.: “На прошлой неделе
Зальцбургский фестиваль возобновили… Внутри концертного зала Фестшпильхаус 50 поимённо отобранных австрийцев были тщательно отделены от американских солдат, заполнивших две трети зала”.
409
Знаменитый романс итальянского композитора Джулио Каччини, который
ок. 1600 совместно с Якопо Пери положил начало итальянской опере. Ноты
“Amarilli mia bella” были опубликованы во Флоренции в 1602 г.
410
Вероятно, имеется в виду Констанца Вебер, жена Моцарта.
411
Театр (нем.).
412
Серафима Астафьева (1876-1934) — балерина и педагог, была примой Мари-
инского Императорского театра (1895-1905) и Дягилевской труппы (1909-1911).
Уигмор — галерея Уигмор в Лондоне.
413
Ср. с Canto 78.
414
Скотт — чёрный заключённый в пизанской тюрьме. “Лили Марлен” — по-
пулярная в годы Второй мировой войны немецкая песня.
415
См. С. 78.
416
Памяти (лат.).
417
Джорджо Пареше, итальянский фашист.
418
Где? (франц.) — строка из “Баллады о дамах минувших времён” Вийона:
“Снега времён давно минувших, где вы?” (пер. Ю. Кожевникова). Паунд здесь
говорит о судьбе бывших соратников, сторонников Муссолини.
419
Речь идёт о процессе над Анри Петэном (1856-1951), маршалом Франции,
приговорённом к пожизненному заключению с перевесом в один голос (13 были
за смертную казнь).
420
Слова чернокожего, которого в Canto 81 Паунд называет кличкой “Бенин” и
который сделал заключённому Паунду стол.
421
Уайтсайд — чёрный заключённый в пизанской тюрьме.
422
В Canto 75 приводится “Песня птиц” Клемента Жанекена, которую в своей
аранжировке исполнял выдающийся лютнист и композитор Франческо да Милано (1497-ок. 1543), а версию последнего, в свою очередь, аранжировал для
скрипки и фортепиано дирижер и пианист Герхардт Мюнш, который исполнял
это произведение со скрипачкой Ольгой Радж, возлюбленной Паунда, во время
концертов в Рапалло. В Canto 78 и последующих Паунд приводит зрительно-музыкальный образ “Песни птиц”, представляя их сидящими на колючей проволоке, окружающей тюрьму. Когда птицы прилетали и садились вновь, проволока
издавала различные по тону звуки, в которых Паунд слышал “Песню птиц”.
423
Эллингхам — заключённый пизанской тюрьмы.
424
На лошади (итал.).
425
Козима Тура (1430?-1495) — итальянский художник, расписывал фрески
163
164
во дворце Скифаноя.
426
Очевидно, Паунд кого-то иронично сравнивает с майором из армии Римского
папы, быть может, времён Сигизмондо Малатесты, которому посвящены
Cantos 8-11.
427
Римская крепость (лат.).
428
Аллюзия на окончание I книги “Галльские войны” Цезаря.
429
Например (итал.).
430
Орацио Векки (? 1550-1605) — итальянский композитор, автор “L’Amfipar-
nasso: Commedia Armonica”; Бронзино Аньоло ди Козимо (1502-1572), флорентийский художник при дворе Козимо I Медичи.
431
Японская пьеса Но.
432
Японская пьеса Но.
433
Аллюзия на “Одиссею” (9: 39-41), в которой говорится, как ахеяне под пред-
водительством Одиссея сначала взяли Исмару, но потом киконы собрали подкрепление и оттеснили греков к кораблям..
434
Цы: слова, речь, сообщение (китайск.).
435
Да: Разумному — понять (китайск.). В беседе с Хью Кеннером Паунд сказал:
“То, что Конфуций говорил о стиле, выражено в двух иероглифах. Первый: “Передай смысл”, а второй: “Остановись”.
436
И всё (букв.: “А потом — ничего”) – итал.
437
Паунд имеет в виду Гвидо д'Ареццо (1000-1050), который изобрёл систему гек-
сакордов, которая просуществовала 500 лет: “Он улучшил запись нот, превратив
запись в две линейки в современную пятилинейную”.
438
Благоуханнейшая свежая роза (итал.).
439
Имеется в виду гробница Франциска Ассизского в его родном городе в Ум-
брии, Ассизи, над которой были воздвигнуты две готические церкви, расписанные фресками Чимабуе, Джиотто и другими (о том же Паунд говорит в С. 74).
440
Эдмон Гонкур (1822-1896) – французский писатель. По его завещанию осно-
вана Гонкуровская академия и учреждена престижная Гонкуровская премия.
Очевидно, имеются в виду его “Мемуары” (1887-1896).
441
Здесь Паунд имитирует акцент японского охранника, объясняющего неким
высоким гостям, где запарковаться.
442
Уголино делла Герадеска (?1212-1289), Уголино да Пиза, организовавший за-
говор с целью захвата власти в Пизе и заключённый вместе с двумя сыновьями
и двумя внуками в Башню Гуаланди и умерший там от голода. Данте в XXXII
Песни «Ада» описывает, как Уголино ест голову собственного сына.
443
Церковь в Пизе, богато украшенная турецкими и арабскими знаменами, за-
хваченная рыцарями из Сан Стефано во время крестовых походов.
444
Клемент Ричард Этли (1883-1967), британский государственный деятель,
лидер лейбористской партии, выиграл выборы 26 июля 1945 г. у Черчилля и стал
премьер-министром. Так как в программу Этли входила национализация Банка
Англии, Паунд возлагал на него надежды, если он не будет, как Рэмзи.
445
Джеймс Рэмзи МакДональд (1866 -1937) – английский государственный дея-
тель и лидер лейбористской партии, несколько раз на короткое время становился премьер-министром. Возможно, из-за того, что он стал на сторону
консерваторов во время экономического кризиса 1931 г., Паунд считал, что
Рэмзи продался денежным баронам.
446
Холлис в своей книге «Две нации», которую часто цитирует Паунд, пишет,
что когда в 1832 г. Эрл Грей подал в отставку с поста премьер-министра в знак
протеста против того, что король отказался даровать титул пэра достаточно большому числу кандидатов для того, чтобы провести первый закон о реформах, герцог Веллингтон предпринял попытку сформировать правительство Тори. Чтобы
помешать герцогу, реформаторы бросили клич: «Чтобы остановить герцога, добывайте золото», то есть скупайте золото, чтобы создать кризис и поставить под
угрозу банки. Таким образом виги вновь пришли к власти. (Холлис 106, цит. по:
Террелл 195.)
447
Паунд цитирует с одобрением письмо Генри Менкена, полученное им в
1937 г. Менкен пишет о том, что “все монетарные реформы неизбежно сталкиваются с психологией человека из масс. Он не поверит в (вещи), меньшие по
масштабу, чем геологическая эпоха”.
448
Имеется в виду победа греческого флота над персами в 480 г. до н. э.
449
Джон Уилкис (1727-1797) был лордом-мэром Лондона и установил твёрдую
цену на хлеб, вернее, так как цена была уже установлена (пенс за буханку),
строго установил вес и размер буханки, чему Паунд не мог не симпатизировать.
Об этом было написано в книге Реймонда Постгейта “Этот дьявол Уилкис”,
165
166
опубликованной в 1929 г. в Нью-Йорке, которую Паунд читал.
450
Нравственные принципы (или культурная мощь) или обе (др.-греч.).
451
Серые очи (лат.).
452
Сова (греч.). Афину ассоциировали с совой, но вослед за Алленом Апвардом,
Паунд задумался, что означает греческое слово “глаукопос”; Паунд цитирует
Апварда, который спрашивает: «Значит ли это голубоглазая, сероглазая, или
— через санскрит— просто лучистоглазая... Характерно, что совиные глаза не
только сверкают, но и неожиданно угасают, как потушенный маяк”.
453
Ну и что? (итал.).
454
Штраф, взыскание (лат., итал.).
455
Хуан— жёлтый (китайск.)
456
Пустомеля, болтушка (итал.).
457
Ня̌о — птица (китайск.)
458
Автор (лат.).
459
Римская богиня земли ( греч. Рея).
460
Чжи— отдыхает (китайск.); имеется в виду рефрен из Оды 230 в “Книге Поэ-
зии”, который Паунд перевёл. В обратном переводе он звучит так: “Серебряная
трель звенит в жёлтом горлышке, птица отдыхает на склоне холма”.
461
“Казалось, Ад с презреньем озирал” (Данте, “Ад”, 10:36, пер. М. Лозинского,
у Данте —с великим презрением), — О Фаринате (итал.).
462
Капаней — один из семерых против Фив, который пренебрёг божественным
руководством Зевса, попытавшись взобраться на стену. Зевс поразил его молнией, а Данте поместил среди богохульников в аду.
463
Согласно одной из легенд, формой для чаши из белого золота, которая нахо-
дилась в храме Линдос на острове Родос, послужила грудь Елены Прекрасной.
464
Земля (др.-греч.) плодородная (итал.).
465
Цитата из книги пророка Михея: «Ибо все народы ходят, каждый — во имя
своего бога; а мы будем ходить во имя Господа Бога нашего во веки веков» (4:5).
466
Считается, что эти растения ассоциируются с раем; однако Паунд связывает
их медицинские качества с писаниями “секретаря природы”, алхимика и мыс-
лителя XVII в. Джона Хейдона.
467
Неологизм Паунда, образован от латинского malus — плохой (pejor — сравни-
тельная степень), и греческого kratia (власть, правление), можно перевести как
власть наихудших, одновременно «злократия» и «ничтожествократия».
468
Цитата из стихотворения У.Б. Йейтса “Кровь и луна”.
469
Золотые прииски, которые начали разрабатывать по инициативе Герберта Гу-
вера в 1912 г.
470
Уильям Кейт (1838-1911), американский художник, которого Паунд сарка-
стично сравнивает с Донателло — Донато ди Никколо ди Бетто Барди (?13861466), выдающимся флорентийским скульптором эпохи Раннего Возрождения.
471
Рысь, лев, леопард и пума для Паунда являются символами божественного
присутствия в природе (ср. с Cantos 2, 17, 23, 90).
472
Маниту — у индейев премени Элгонквин — божественная сила, распростра-
няющаяся на всё сущее.
473
Хардас — персидский Харбат, осёл из “Шах-Наме” Фирдоуси.
474
Актриса Лидия Яворская (1874-1921), некогда бывшая женой князя Владимира
Барятинского, знакомая Паунда. Очевидно, инцидент с казаком Паунду рассказала она.
475
Дорогой мэтр (франц.).
476
В Трое (др.-греч.) — имеется в виду пение сирен из “Одиссеи” (XII, 189-190).
477
Эос и Геспер зд. соответственно — утренняя и вечерняя звёзды.
478
Силен— сатир, сын Гермеса или Пана, спутник Диониса; Кейси — капрал
в пизанской гарнизонной тюрьме США, где заключенный Эз Паунд писал эти
строки.
479
Бассариды — фракийские менады.
480
Мелиады – нимфы фруктовых деревьев, упоминавшиеся в Canto III.
481
Продолжение рассказа Яворской о добровольном палаче.
482
То ли у них действительно были такие фамилии. то ли Паунд наделил многих
чернокожих заключённых фамилиями президентов и государственных деятелей.
Южанин Джон Калхун (1782-1859) был вице-президентом, военным министром,
госсекретарём, был противником капиталистов Севера, которые, как он выразился, «обрушили на колониальное младенчество страны кару спекуляций
с бумажной валютой, принявшей форму банков”. Паунд считал, что основной
167
168
причиной Гражданской войны между Севером и Югом было требование северных штатов, прежде всего Нью-Йорка, вернуть непомерно большой долг, который южане якобы задолжали северянам. Тема борьбы южан против северных
банкиров и капиталистов развивается дальше в Cantos 87-89.
483
Приап — бог плодородия, сын Диониса и Афродиты.
484
Слава Иакху (Дионису), слава Киферее (Афродите).
485
Очевидно, слова того же миссионера в Китае, о котором говорится в Canto 28.
486
Фамилия заключённого пизанской тюрьмы.
487
Смилуйся (др.-греч.), Смилуйся, Господь (лат.) — из православной и католи-
ческой молитв.
488
Филлоксеры — насекомые из вида тлей, вредители, питающиеся виноград-
ными листьями.
489
Иакх, Иакх, Возрадуйся (др.-греч.) Аой — восклицание, которое 172 раза
встречается в “Песни о Роланде”. Значение точно не известно, но возможно,
“слава” или “славься”.
490
Кора — “дочь” (др.-греч.) — Персефона, дочь Деметры, спустившаяся
в царство Дия и съевшая шесть зёрен граната, за что она должна была по приказу
Зевса каждый год возвращаться на 4 месяца в Аид.
491
Помона — римская богиня плодов.
492
Гранат (итал.).
493
Кастаньеты (итал.), сделанные из чешуи гремучей змеи, под звук которых
танцуют бассариды (см. выше).
494
Лучистоглазая (др.-греч.). См. примечание к Афине выше.
495
Ихор — сок, который течёт в венах богов вместо крови (др.-греч.).
496
Гранат (итал.).
497
Афродиту (др.-греч.)
498
Киферея, вселяющая страх (др.-греч.).
499
Кора — “дочь” (Персефоны) и делия (Артемида/Диана) и Майя (мать
Гермеса) — др.-греч.
500
Киприда Афродита (др.-греч.)
169
501
Киферея (др.-греч.)
502
Роще нужен алтарь (лат.) — лейтмотив поздних Cantos, достигающий куль-
минации в Canto 90.
503
Паунд писал о работах Хадсона: “Он ввёл нас в Южную Африку... чтобы пред-
ставить нас пуме по имени Чимбика, другу человека, самой верной из всех диких
кошек”.
(Примечания Я. Пробштейна)
Сергей Строкань
Из книги стихов
«Корнями вверх»
КАРТЫ МЕРКАТОРА
Торф
Алексею Парщикову
I
Оставив жене отражения Южной Европы
И розы, и рыб отстраненного острова Корфу,
Я словно раздвинул сомкнувший гранит
Евразийский некрополь –
И выпал из офиса в зону горящего торфа.
Где самосожженье лесов среди рвов оборонных
Порушило почву до всех потайных
Корневых сочетаний,
И в марево дня погружаясь, как кубик бульонный,
Я слился со смогом, утратив свои очертанья.
Меж тем, город масочный тихо отпрянул и сник,
Как врач, что накинул простынку на твердое тело,
И холод был жаром,
Когда изнутри выгоравший тайник
Открыл мне другое, от августа скрытое лето.
В нем всадники дыма летели, не чуя земли,
Щиты разверстав и настроив сверхточные пики,
И падали в небо, как будто услышав команду «Замри!»,
Но в этом чистилище
Вдох был подобием пытки.
Стояло болото, в котором бродил допетровский карась
И в дно зарывался, презрев государево око,
Но газ округлялся,
и множилась времени тухлая связь,
Где точно заточка державы, звенела осока.
Зачем мы так оберегаем свою нишу?
Зачем уходим в огнеборческие рвы?
В потоке зрения я сам себя не вижу –
Я вижу смерть на острие травы.
Вот так вместе с розами недр
приближалась расплата,
И не было врат, были просто сварные ворота
В коттеджный поселок, откуда уже не бывает возврата.
И здесь я узнал, что нельзя победить торфяное болото!
II
А рядом столы расставляет гламурная улица,
как белое с красным,
здесь тянутся Кафка и Пруст,
и плещет над публикой море незримого уксуса,
которым омыты дрожащие устрицы уст.
Ведь им никогда не дано прокричать на просторе, и
смогом застигнута,
стеклопакеты задраила прорва,
где жир застывает на грязном сервизе истории,
а вместо десерта – разносят куски шоколадного торфа.
171
172
И все-таки сколько персон уместится в печи,
в тылу помутненного микрочастицами зренья?
Узнаешь не раньше,
чем воздух свое отгорчит,
когда за кремацией будет сплошной день рожденья.
Пока же – хранит герметичность державный прием,
где в вакууме аутентичны слепцы и кретины,
где те, что остались снаружи,
ныряют в проем –
в провал многомерной, состаренной гарью картины.
А в центре картины трясина сидит на цепи
и бредит свободой и холодом чистой Аляски,
пока у нее выгорает нутро,
и воронка хрипит,
и варится воздух, в котором спекаются краски.
В конце от Земли не останется даже огарка
и колбой от термоса
станет полет пустотелого шара,
узнавшего то, что небесного нет олигарха,
который купил бы тебе полотно торфяного пожара.
III
Тем временем тебя уносят небеса.
Ты в Кельне. Или же в окрестностях Лозанны,
Где, точно сонные ноябрьские леса,
Все осыпаются в кофейнях круассаны.
И ни одной гадильницы одной шестой.
Лишь метафизика шести шестых и остального.
И не суглинок пляшет под ногой –
А несгораемая простирается основа.
Разноформатные сосуды пустоты
Здесь тяжелей снарядов фитнес-клуба,
Они овеществляют бытие, и ты
Сдвигаешь жестом их на центр куба.
Под ним лежит краеугольное пространство сна,
Не подконтрольное ни ветру, ни пожарам,
И не описана вселенная. Она
описана поднявшим лапу сенбернаром.
Он роз азоровых амбре несет на лапах,
Перелетая поле битв и катастроф,
Но вдруг – все тот же характерный запах.
Откуда здесь?! Проклятье – это торф!
Так, значит, топи не имеют края,
И бесполезны все разомкнутые звенья.
Как занавеску, широту отодвигая,
Не убежишь от собственного подземелья.
И речь, подобная часам или машине,
Точно гибридный двигатель, мгновенно стихнет,
И будет незачем тереть кадык вершине Ведь смог отечества и здесь тебя настигнет!
IV
Я видел ангела. Шахтерский город Лихов
Он облетел минут за пять и был таков.
В толпе зевак среди шажков, подскоков, пригов
Ты демонстрировал нам технику прыжков.
А в воздухе росли проценты яда,
Мы им дышали и как будто кайфовали,
Искомой розе с царским именем «троянда»
Вживляя ген мерцающей кефали.
173
174
Чтоб роза выспренная в море не тонула,
Фильтруя жабрами соленый спич прибоя.
Как водолазы, горняки брели понуро,
Всплывая на поверхность их запоя.
И – след от ангела – по небу плыл вопрос:
Когда мартен сравним с вратами ада,
Чем меж собою схожи торф и кокс?
Тем, что тепло не отдают без чада.
Над теми, кто ушел лишь дымка реет –
Как сцепки мрака или пейсы равви.
Донбасс пустот отравит и согреет,
А торф, как тора, нас согреет и отравит.
Вот так пространство обретает форму груши
Для тех, кого ведет Сусанин-водка,
А тем, кто трезвый, вынимает души,
Самокопанье. Торфоразработка.
Рыбы
Я видел камни, что хранят равнине верность
с мечтою тайною тиски земли разжать.
Как рыбы, что всплывают на поверхность,
из красных глин они выходят подышать.
И ртами тянутся навстречу небосводу,
пытаясь превозмочь судьбу камней,
пусть не дано им пересилить несвободу,
вмурованным в сухое русло дней.
Не для аквариумов новорусских парков,
не для карьеров дореформенной воды.
они торчат, как остовы музейных карпов,
блестя узорами чешуйчатой слюды.
Но плавники, слоистый грунт листая,
не ведают, что все это впустую,
что кремня обессилевшая стая
не сможет вечность переплыть густую.
Так степь, что выдыхает вместе с нами,
не отделяя кислорода от азота,
подводит нас с рыбоподобными камнями
под общий знаменатель горизонта.
Наблюдение
В весенней толпе
Видней молодые женщины
Погасшие старики
Заметней в холодном бесснежье.
***
От одиночества спасет ли искусство,
Даже если силой воображения
В пустой комнате ты создашь человека,
Хватит ли его воображению силы
Создать тебя?
175
176
Бремя года
Дмитрию Косыреву
Зима подбирается тихо к леску оробелому
И к водам немым, и к посланию, в них заключенному,
И все, что до этого было написано черным по белому,
Вот-вот декабрем будет здесь переписано –
белым по черному.
Бессмысленный лист зацепился за ветку подобьем брелока,
Но ключ от небесной калитки – в крапиве у церкви,
И сникший простор, что лежит в неудобной берлоге,
Пред новой реальностью ждет неизбежной уценки.
Ворону спугнешь – и вся стая уносится в пропасть,
Как черные хлопья распавшегося мироздания
Под сонным Ногинском,
Но это уже не Московская область –
Височная область, твоя пограничная область сознанья.
Есть выбор такой – подчиниться, как зомби,
дорожному знаку
И двигаться к лету, когда выгорает глазная сетчатка,
Но только пока снег не тронул земную изнанку, –
Ступай–не ступай – не оставишь на ней отпечатка.
Поэтому лучше ковать себе имя в ледовой стране
И вымарать осень, что в сгнивших растениях скисла,
Где холод предзимья твердеет внутри и вовне
И не оставляет пространства для прежнего смысла.
177
Поезд
Анатолию Головатенко
Шатнулся в небесную ночь уходящий вокзал,
И голос диспетчера – с этого света, с того ли,
В купе вместе с колюще-режущим светом вплывал,
И чашка, отъехав, держалась последним усилием воли.
Но звезды давили – сознанье свое отключи,
Уйди от всех, кто имеет земную наружность.
Как выглядит та, что тебя выкликает в ночи?
Узнать – не узнаешь, да этого знать и не нужно.
Так силою свыше на полку был сброшен последний герой,
Готовый к отправке в чистилище вешнего града,
Свечением вскрыт, а затем опломбирован мглой,
И выло железо, скитаясь в хвощах снегопада.
В нем актом творения так и не стал креатив,
А то, что служило опорой, все больше качалось,
Но Бог отдалился, дыханье твое укротив,
И ночь напирала, и время земное кончалось.
И кончилась вера, что слово-таки было Бог –
Оно было пищей металла в последнем решенье.
И ширился, рос над землей распростертый зевок.
Засасывал сон устремленное вверх мельтешенье.
Надя Делаланд
178
***
Вознесение. Дождь. Сын за руку приводит отца,
тот с улыбкой, бочком, мелко шаркая, входит, и кафель
отражает его водянисто, и несколько капель
принимает с одежды, и вовсе немного с лица
растворяет в воде, и тому, кто идет по воде,
прижимая подошвы, уже непонятно, кто рядом,
он скользит, улыбаясь, в нелепом телесном наряде
старика, собираясь себя поскорее раздеть,
раздеваясь, роняя, то руку, то ухо, то око,
распадаясь на ногу, на лего, на грустный набор
суповой, оставаясь лежать под собой
насекомым цыпленком, взлетая по ленте широкой
эскалатора — вверх, в освещение, в воздух, в проток
светового канала, смеясь, понимая, прощая
старый панцирь, еще прицепившийся зябко клешнями
к незнакомому сыну, ведущему в церковь пальто.
***
сарафан сшей мне Машенька – сарафан
рукава – фонари и фанфары колокола
чтобы все смотрели и слушали и сульфат
натрия сыпали мимо воды стола
пола и возраста нацио-нально-сти
сбавить изжогу зависти не сумев
мне сарафан божественный не простив
челюсти выронив голосом онемев
твой сарафан мне будет как саркофаг
я сохранюсь в нем в памяти всех людей
ярко-оранжевый солнечный – ре ми фа –
натрием хлором неба в него воздев
колокола фанфары и фонари
перебирая ногами кружась кружась
и в колесе – вечерней уже – зари
рыжею белкой впрыгнув в его пожар
179
Проводы
1.
Е.Г.
Проводы. Сорок дней.
Шкурки в мешке шуршат,
чувствуют, видно, снег
с ней уходящий, смех
мертвых бельчат, мышат,
шах, – говорит мне слон, –
мыши, – ему пишу, –
съели запасы слов,
нам еще повезло,
что остается шум,
шорох, дыханье, смех,
Тютчев, конечно, Фет,
жизнь остается, смерть,
жизнь, остается смерть,
жизнь, остается, смерть.
2.
Вот умрёшь, и увидишь, что ты жива,
и поймёшь, что я-то была права,
и что влага глаза и рукава
у меня от радости грусти.
Радость грусти – это слова, слова,
ты – жива, жива, ты – жива, трава,
синева небес, и вода, и ва –
даже воздух – лёгкий и устный –
всё осталось слаженно, смещено
только дно глазное и неба дно,
и одно, лежащее там, одно
в полумраке времени смутном…
180
Но оно устало, оно – окно,
что ослепло, стало твоей стеной,
старый дом свой, сломанный свой земной…
в теремочке кто там? кому там?
Смерть страшна для тех, для кого страшна.
Просыпайся, больше не бойся сна,
обниму тебя, можешь дальше спать
и не спать. Нельзя обернуться.
Можно дальше. В огненный жаркий шар,
не дыша, дыша, не дыша, на шаг,
не мешай, на шаг от карандаша,
переведшего смерть в герундий.
Или – жизнь. Слова затемняют смысл,
превращая ясность глагола в сны,
умирая, мы продолжаем слыть
словно луч – от света и к свету.
Плыть, лететь и длиться, расти и мыть
зеркала от пыли, окно тюрьмы
растворилось в свете, в устах немых
мы не мы и в смерти нет смерти.
3.
Радостная погода. Снег, понимаешь, светит.
Две фонари языко свесились, алчно лижут,
вздрагивают, вздыхают, пробуют жалко выжить,
гаснут и их огарки – памятник смерти.
Я не могу так больше – рвётся с прозрачным звуком
прочная паутинка. И отпускает шарик,
губы раскрыв, руками в воздухе тихом шаря,
кто-то такая – вижу белые руки.
Дальше уже не страшно. Можно оставить в вазе
ссохшуюся галету, фантик, другую мелочь,
всё, что сегодня утром думала, что имела.
Радостная погода. Праздник.
Спрашивай всё, что хочешь! Я не скрываю больше
возраст, размер ботинка, талии, бёдер, бюста.
Старой была и толстой дурою. Вот ублюдство!
Очень боялась смерти. Боли?
Берег. Знакомый кто-то мне фонарями машет,
целый букет, охапка из светляков, скорее!
Славно, что ты приходишь в облике близком встретить.
Страшно, что мне не страшно. Страшно.
4.
Я запомню: как ты машешь мне рукой,
смеёшься, стоишь на балконе,
маленькая, уменьшающаяся – такой
я тебя и запомню.
Остальное приложится (что сделает?) и тогда
возникнет из, ставшей тобою, точки,
разом покрыв осколки, что та вода,
разом покрыв осколки.
Так срастаются черепки из обратной съёмки
в старом кино, где девочка, кокнув вазу,
просит цветок об этом, и я спросонок
вспомню тебя – всю разом.
181
182
***
Только что рассвело, а уже темно –
зимняя ночь, разрыхлитель добавив в трепет
воздуха, в остановке дыханья третий
справа автобус кажется за стеной
движущейся, идущей – холодный пламень,
синий, другой, себя обновивший мир,
плотно совпав всей плоскостью с ним, прими
каждую мелочь бренностью неоплатной.
На отпечатке в тёплом живом зрачке,
там, на сетчатке где-то, такой же город.
Веко, закрыв, хранит его, спит погоду,
чтоб распахнуть и выпустить и в скачке
бешеном превозмочь эфемерность башен,
гул куполов, болтливость колоколов,
перемахнуть за призрак вещей и слов,
в самый рассвет, сжигающий тлен бумажный.
***
Ускользающая дорога – полит дождём
снег ночного извода, но праздничен и сверкающ,
словно сто бериллов и словно их кто поджёг,
словно подожгла, потому – бегу-спотыкаюсь,
улыбаясь в шарф, унося за пазухой огнь
(угль и зверь, в ночи рычащие, мечут искры).
И Мороз, с прохладцей достав голубой монокль,
бледным солнцем на этот цирк коньковой глядится.
Ледяная блажь, лубяная – гори изба,
я подброшу дров и – бумаги накомкать сложно ль?
От пустых нотаций только меня избавь,
если падать – плохо, летать – ваще невозможно.
***
Проступают звезды. Ночь.
Свет подрагивает добро.
Я встаю из немоты тела,
выхожу во двор, ковшом зачерпываю и пью.
Большая медведица урчит, подмигивая то одним глазом, то другим
ухом.
Орион, я иду на Северный полюс!
Твой пояс
сполз и показывает на Сириус.
Собаки брешут, когда я прохожу,
не потревожив пыль.
Агафья смеется басом, ее ласкает
пьяный учитель пенья.
183
Алик Ривин
архив
184
Алик Ривин родился в Минске, в начале 1930-х годов учился на романо-германском отделении литературного факультета Ленинградского института философии, литературы и истории (ЛИФЛИ), занимался переводами поэзии с идиш и
французского языка. После первого курса обучения в институте был госпитализирован с диагнозом шизофрения. Вёл экстравагантный образ жизни, бродяжничал, жил случайными заработками, читал собственные стихи и псалмы в
неожиданных местах, именуя себя Алик дэр мишигенэр (идиш: Алик-сумасшедший), ловил и продавал кошек в лаборатории, попрошайничал.
Ни малейших попыток опубликовать собственные стихи или хотя бы их записать
Алик Ривин не предпринимал. Все известные его стихотворения распространялись и сохранились в списках, зачастую в различных текстовых вариантах, и
были опубликованы посмертно в журналах «Звезда», «Новый мир», «Современник», литературных сборниках и антологиях, начиная с середины 1970-х годов
за рубежом и с 1989 года в России. Стихотворениям А. И. Ривина присущ разговорный стиль, с частыми вкраплениями сленга, слов и фраз на идиш, реминисценций из эстрадных шлягеров.
Переводил стихотворения Поля Верлена, Альфреда де Мюссе, Мойше Кульбака,
Поля Вайяна-Кутюрье. По некоторым данным, перевод одного стихотворения
последнего — единственная прижизненная публикация А. Ривина.
В 1941 году, несмотря на то, что он был инвалидом (потерял все пальцы руки в
результате несчастного случая на заводе), пытался попасть на румынский фронт
переводчиком. Пропал без вести, предположительно умер в блокадном Ленинграде.
***
Вот придет война большая,
заберемся мы в подвал,
тишину с душой мешая,
ляжем на пол наповал.
Мне, безрукому, остаться
с пацанами суждено
и под бомбами шататься
мне на хронику в кино.
Кто скитался по Мильенке,
жрал дарма а ля фуршет,
до сих пор мы все ребёнки,
тот же шкиндлик, тот же шкет.
Как чаинки, вьются годы,
смерть поднимется со дна.
Ты, как я, — дитя природы
и беспечен, как она.
Рослый тополь в чистом поле,
что ты знаешь о войне?
Нашей общей кровью полит,
ты порубан на земле.
Как тебя в широком поле
поцелует пуля в лоб.
Ветер грех ее замолит,
отпоет воздушный поп.
Труп твой в гроб уже забрали,
ох, я мертвых не бужу,
только страшно мне в подвале —
я еще живой сижу.
185
186
Сева, Сева, милый Сева,
сиволапая семья...
Трупы справа, трупы слева,
сверху ворон, снизу я.
***
Это было под черным платаном,
на аллее, где жабы поют,
там застыл Купидон великаном,
там зеленый и черный уют,
Там лежала в рассыпанных косах
золотистая харя лица,
и в глазах удивленно-раскосых
колотились два черных кольца,
А потом они стукнулись дружно
и запали под веко, в белки.
Ничего им на свете не нужно,
ни любви, ни стихов у реки.
Я поднял равнодушную ручку,
безмятежные очи поднял,
подмахнул на листе закорючку
и судьбу на судьбу променял.
И меня положили за стены
на холодненький каменный пол,
дали мне на подстилку две смены
и сутулый расхлябанный стол.
Это было под черным платаном,
где уже меня больше нема,
где луна кулаком-великаном
за нее отомстила сама,
Где летают блестящие мухи,
где безлицые камни лежат,
где с козлами в соитьи старухи,
в черном озере желтые звезды дрожат.
Только ночью в заречном колхозе
прогрохочет винтовка как гром,
и луна вся оскалится в морде,
и раздвинется синим зевком.
Изо рта ее узкого очень
тихо вытечет нож, как слюна,
и под черной улыбкою ночи
он уколет меня из окна.
Это будет под черным платаном,
где кровавые жабы поют,
там луна кулаком-великаном
разрубает зеленый уют.
Отнесите меня, отнесите,
где дрожит золотистая нить,
у жестокой луны попросите
желтым светом, что медом, облить.
После смерти земные убийцы
отправляются жить на луну,
там не надо работать и биться
и влюбляться там не в кого...
Ну?
187
188
Желтый ад каменистый, бесплодный,
звезды, пропасти, скалы, мосты,
ходит мертвый слепой и голодный
и грызет костяные персты.
Никогда ему больше не спится,
но слепые зеницы в огне,
шел он узкой и рыжей лисицей
по широкой и голой луне.
Вечный Жид никогда не усталый
га бесплодной, бессонной луне
голосами царапает скалы
и купает лицо в тишине.
***
Капитан, капитан, улыбнитесь,
кус ин тохес — это флаг корабля.
Наш корабль без флагов и правительств,
во вселенной наш корабль — Земля.
Мы плывем, только брызжем звездами,
как веслом мы кометой гребем,
мы на поезд судьбы опоздали,
позади наш корабль времен.
Так над жизнью, над схваткой, над валом,
над жемчужными жабрами звезд
улыбнись капитан над штурвалом,
наступи этим звездам на хвост.
Раньше взлета волны не поймаешь,
раньше света не будет звезды,
капитан, капитан, понимаешь,
раньше жизни не будет судьбы.
Так над жизнью, над схваткой, над смертью,
над разбрызганным зеркалом звезд
улыбайся, товарищ, бессмертью,
наступи ему сердцем на хвост.
***
Вот так на небе стынет взякость
мослачьих нутряных густот,
суставица распертых строк
пойдет подрыгивать и ляскать.
В суставы строк всочится терпкость
сырых неóтжатых мелодий,
полимния пойдет с Евтерпой
вытягивать хрустлявый холст…
Какою чашей надо черпать
горячечное половодье
танина, крови, жолчи репьей,
набитое в глухую кость?
— Что ж! К музам этим даже свах нет,
и ткань отмашется, простынув
на тихом кухонном дыху…
набухнет в гром, такой домашний,
такой домашний хруст простынный,
строка громовостью набрякнет,
строфа, ощерясь о строфу,
шипя. Железом. Черствым. Шваркнет.
189
190
Строфа набухнет по пухлым каплям
копеечным ленивым звоном,
капельною струею сонной,
чей блик, скользнув по пещным кафлям,
копнет ребром их рыхлый глянец,
строфа набухнет по пухлым каплям
копийным свистом из темных капищ,
копытным цоком эскадрона,
строфа из кухни в космос грянет.
Так дым отвердевает в камень,
в струистый глянец изразцовый,
аккорду жадными рывками
дано симфонией отжечься…
Строфа набухнет по пухлым каплям,
как набухает батон сосцовый
по каплям зрелости, отжатым
из гущи маслянистой детства.
Здесь треснет метра жесткий панцырь
и в выверенном в жох калибре,
в скупом, нацеленном упрямстве,
стиха горючий стебель выпрет.
Да стих есть плоть! В ее комплоте
не отбеснуется дыханье
биофтальмьоса. Он упрочит
строфы живое набуханье.
И он ударит, крови терпче,
и дрогнет, трепетней, чем сердце,
заветный овощ, пряный злак!
Он вечно трепетен и тепел,
горючий, горький, терпкий стебель.
— Что, пастернак? — Да, пастернак!
Да, Пастернак! И эта терпкость
(не кухни ли чесночной нацьи?),
которой спичечною серкой
тлеть, чтобы не воспламеняться
дано, чтобы в кровяном плесе
ловить ее волной прогорклой,
как ловится предел эксрпесьи
в дистанции по недомолвке…
...........................
Таким останетесь Вы. Ма-ло.
Иным бывает нужен зет.
— Чем этот пласт детерминала
взорвать, расколотить, прожечь?!
Каким, скажите, аммоналом?
Дано Вам в ледененьи жечься,
а в жженьи, в жженьи леденить.
У Люверс больше нету детства,
а в зрелости ей нужды нет!
Оливеру Твистеру
Оливер? Брат мой неприпрятанный
невыласкавшейся любовью,
мы оба будем незапятнаны
обоим солнцам нашим вровень.
Qu’importe, в оцепенелом Лондоне,
в настороженном Ленинграде,
мы оба жадно в раззуд отданы
их разуму, себя не ради.
И оклик только: «Милый, выкинься
из палубной утробы мира,
пока у взбалмошного Диккенса
на Зюйд наставлены ветрила».
191
192
Прогулка к поэме
Юдифь! Давай вперед запомним,
как рукава клюет шиповник
древками роз прохладнокровных.
Сквозь тын крадется дева в дворик
к вождю, пока храпят в подворьях
и дремлют стражники в дозоре,
пока весенний праздник роет
подкоп под происки героев,
дадим, с поэмой не повздорив,
пока ей грезить о героях.
Стучит волна в вечерний берег,
в полях шарахается вереск,
и через фырканье и шелест
ракет и платьев в майском сквере,
на нашу замкнутость нацелясь,
летит ночное недоверье.
Ты улыбаешься устало.
От нетерпения крестами
прядут соборные темёна.
О, предпрощальное молчанье!
О, терпкий пафос расстоянья,
развеянный в пустом вагоне.
И только ты, и только ветер,
срывающий со звездных петель
скрипучий дождь, который светел,
как дрожь на щупальце ракеты,
дробящийся об слезы эти,
об эту боль, которой в свете
я был единственный свидетель.
Я за нее один в ответе.
И только ты — ты. Только Олле!
Проверенное зоркой болью,
проваренное горькой солью
(она слезой отхлещет вволю),
как выверил я это имя!
Ты, веки надсадив до боли
в сквозящем створчатом растворе,
захлопнешь ли с моей любовью,
слезами женскими своими?
<май 1934>
193
Марианна Ионова
Жители садов (фрагмент)
проза
194
Каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма.
Л. Аронзон
Вот фотография: двое подпрыгнули над землей и машут руками.
«Что вообще можно сказать о поэзии?»
Что осталась какая-то каша в сердце. Маска фавна на всем.
Когда я была маленькая, ко мне приходил участковый педиатр Леонид Александрович. Я пряталась под одеялом, а он садился на кровать и говорил с тихой
улыбкой: «Марианна, я же пришел к тебе…».
Ассирийского Таммуза изначально придумали финикийцы, но называли его
Адонисом. Астарта, Иштар, Афродита спустилась за ним под землю и вывела его
из-под земли.
У меня тоже есть любимый. Я люблю любимого, его жену и их ребенка.
Пастух, молодой бог, вернулся из смерти, зимние дожди миновали, зацветают
луга, свет бежит водами рек, свет бежит вдоль моря.
«Говоришь, молодой? Сам я парень молодой, с ассирийской бородой»
А Орфей не вернул свою Эвридику. Сел Орфей на пень, ударил по струнам лиры
и затянул: «Не для меня придет весна!…».
Леонид Александрович подарил мне книгу – «Мифы и легенды Древнего Востока». Я болела редко, но почему-то он запомнил меня.
(Здесь бы надо оставить место для Ласточки как вестницы весны и элизия, а
место Ласточки – на проводах.
……………………………………………………………………………………………………………………
…………………………………………………………
Двух рядов, думаю, достаточно.)
Леонида Александровича я впервые с той подаренной книжки повстречала на
Донской, когда только-только поступила в УРАО. Он узнал меня. Он меня первый увидел и окликнул. Тогда мы поговорили совсем недолго – я спешила
домой, я на первом курсе страшно уставала. У него ничего не изменилось. Он
был рад за меня. Именно тогда я узнала, что он живет поблизости, на улице Лестева.
Опять встретились мы полтора месяца назад, на Шаболовке, в аптеке. На этот
раз я первая его приметила, но он почувствовал мой взгляд, обернулся и тоже
мгновенно узнал. За девять лет он здорово постарел.
«Марианна! Вот прекрасно! А я тут… Отцу покупаю… Здесь все вдвое дешевле.
Ну, как вы, расскажите. Вы ведь уже…?»
Я рассказала про второе высшее и про то, что нигде не работаю, хотя вот подумываю «ткнуться» в Литературный музей (дума, уже полгода недействительная).
Он спросил, пишу ли, я – и тут же, публикуюсь ли. Я ответила, что писать-пишу,
но публикую пока другое. Вот на днях вышла рецензия в «Новом Мире», а в
«Арионе» (это такой сугубо поэтический журнал) – «проблемная статья».
«„Новый Мир”!… Как же я рад за вас! Вы ведь представляете, что такое „Новый
Мир” лет тридцать-сорок…»
«Представляю, разумеется»
«…назад: мои родители и все их знакомые выписывали, это было в шестидесятые, а потом уже я сам… Сейчас ни мама, ни отец „толстых журналов” не читают.
Мама перешла на „Семь дней”. Ой, вы, может быть, спешите?»
Наверное, он заметил в тот раз и запомнил, что я спешила. Но тот раз был тем
разом.
«И вы, стало быть, критик?»
«Ну, рецензент…»
«Ага. А может быть… Марианна, я доверяю вашему чутью, вкусу…»
До чего ненавижу, когда меня перехваливают в глаза, – сразу чувствую себя самозванкой. Собственно, я и есть самозванка. Я пишу о поэзии, когда сама поэзия существует для меня без году неделя
«Вы не посмотрели одну бы мою вещь… Прозу. Видите ли, я посылал и в упомянутый „Новый Мир”, и в „Знамя”, и в какие-то еще места, куда советовали, но…
не задалось. Не берут. А между тем, не уверен, что я уж полная бездарность. Путь
это не прозвучит, Боже упаси, самонадеянно! Наверное, все графоманы так говорят. Но вам я доверяю. Вот вы бы посмотрели… Конечно, если у вас есть
время, если вы не нагружены обязательствами…!»
Я сказала, что обязательства – такая штука, могут возникнуть хоть завтра, и
тогда даже и не знаю, да и потом в прозе я разбираюсь хуже, чем в поэзии. Леонид Александрович не согласился, замотал головой, напомнил про «зеленую
книжку», о которой мне исступленно хотелось забыть; «А не скажите, мне понравились некоторые рассказы!», и я пообещала.
И вдруг:
195
196
«А может, зайдете к нам на чай? Я живу тут, через два дома. Вы никому не помешаете – у нас трехкомнатная квартира, отец у себя, а мама даже счастлива будет.
На чай? Я бы вам сразу дал… Ради Бога, не поймите так, что тут одна корысть!
То есть, тут вообще нет корысти!…»
А даже если и есть, и одна – мне-то что?
Возможно, надо нащупывать ногами дно каждого мгновения, вставать и идти
по дну. Это светлое, желтое дно перевернутого воздуха, но там тоже нельзя дышать. Зато можно увидеть себя как на фотографии, играющей с собакой в приливе, тянущей у нее из пасти рваный резиновый мяч. Наши мышцы напряжены,
мы упираемся тонкими, жилистыми ногами в загустелый, в крутой на воде
песок. Я смеюсь. На мне короткое платье. Волосы свисают на лицо.
А возможно, из-за горизонта нам отчаянно подают знаки любви, и мы, как глухонемые, вынуждены смотреть во все глаза туда, за горизонт.
Когда я была маленькая, у меня были две большие «плюшевые» кошки, голубая
и желтая. Одну из них, не помню какую, звали Сима (в честь живой тетиной), а
вторую – Сорокосима. Или 40-Сима. И пластмассовая зеленая сова по имени
Гзова. Внутри у нее что-то перекатывалось, шелестя, пока однажды не выпал зеленый пластмассовый кружок.
«Скажите, Марианна, вы когда-нибудь были молодой?»
«Нет. А вы?»
«Я был. Кто ваш любимый поэт?»
«Сегодня **»
«Сегодня? Хм, что же у вас, каждый день новый?»
«Я имела в виду, что все может измениться в любой момент, и сегодня я могу говорить только за себя сегодняшнюю. Разве не понятно?»
«Отчего же не понятно – понятно. И вы умеете жить сегодняшним днем?»
«Нет. Я вообще жить не умею. Когда-нибудь я расскажу вам, как живу»
«Марианна, а вам случалось видеть… шамана?»
С этими словами Леонид Александрович отпер ключом дверь и пропустил меня
вперед.
С этими словами электричка тронулась, и мальчик лет четырех на перроне,
крепко держащийся за карман материных брюк, вдруг отпустил его, снял панаму
и стал махать.
С этими словами он положил руку мне на лицо, и я увидела между его пальцами.
С этими словами мы сели и поехали.
С этими словами уже ничего не случится, как мне уже не случится видеть шамана, и мы не исчезнем, и никуда не поедем (впрочем, все-таки доберемся до
Павловского Посада), но и не надо, наверное.
В квартире было три комнаты.
«Здравствуйте!», – радостно сказала мать Леонида Александровича, выходя из
кухни и по пути развязывая за спиной фартук.
«Это моя мама Раиса Ивановна. Мама, это Марианна. Она пишет для „Нового
Мира”»
«Очень приятно! – так же радостно продолжила мама, протягивая мне вытертую
о фартук руку, – А почему Леня вас раньше не приводил?»
В одной, самой тесной, но и самой светлой, было много каких-то вещей – там
жила Раиса Ивановна (я только заглянула). В «большой комнате», похожей на
все «большие комнаты», непонятно, чему служащие, после того, как статус гостиной повсеместно перешел к кухне, со «стенкой», журнальным столиком и
диваном, на котором, видимо, спал Леонид Александрович, висело много писанных маслом пейзажей, припыленных и покоробившихся – родная сторонка,
советский, разбавленный один к двум импрессионизм. В темной спальне лежал
наполовину парализованный отец Леонида Александровича. Собственно, он
лежал не в спальне, а в библиотеке, и все эти книги – сразу было видно – принадлежали Александру Зиновьевичу. Когда мы вошли, он как раз читал какойто том из чьего-то собрания сочинений.
Раиса Ивановна стала сокрушаться, что обед еще не готов, но я попросила не
беспокоиться за меня. Чай мы сели пить на кухне. В мою честь Раиса Иванова
накрыла с жаккардовыми салфетками и чешским сервизом (мне даже не нужно
было смотреть на клеймо, чтобы узнать). В вазу для фруктов она выложила явно
ожидавший другого особенного случая зефир из распечатанной коробки, а в хрустальную пепельницу (я почему-то не сомневалась, что это пепельница) – смесь
из орехов и цукатов, которая продается под названием «студенческая».
Кухня была украшена прихватками с изображениями щенят и котят, «хохломским» разделочными досками.
«Вас что-то гложет», – сказал Леонид Александрович.
Далее для удобства я буду называть его ЛА.
«Наверное»
«Это погода, – сказала Раиса Ивановна, – Давление ненормально высокое».
Она поставила на поднос блюдце с зефиром и чашку и понесла Александру Зи-
197
198
новьевичу. Тут только, когда она шикнула на кого-то внизу, я заметила кошку,
белую в дымчатых пятнах.
«Я люблю человека, который никогда не полюбит меня, – сказала я, – И еще
мне кажется, что я занимаюсь не своим делом» .
ЛА разрезал зефир пополам вдоль и дал мне половинку. Я приняла, догадавшись,
что это означает, и то, что это не означает абсолютно ничего.
«Приходи в следующую субботу. Успеешь за неделю прочесть роман?»
«Постараюсь».
«Отлично. Идем, он в отцовой комнате».
С этими словами ЛА поднялся из-за стола, взял двумя пальцами свои ползефира
и положил на окно. Я увидела пасхальную открытку, прислоненную к стеклу под
термометром, а за ней – деревья во дворе.
Элизий. Роман.
Пустыня в центре Американской Греции – вы там еще не бывали? о, тогда вам дорога по шпалам в гущу континента, где смачны кирпично-красные строения и то,
что от них осталось по другую сторону выхолощенного ветрами берега. Вы едете,
и едете, и едете. Песок цвета сыра, как на плакате, небо синее пароходных полос,
синее нарисованной ночи, хотя самый день; поезд стучит боками о пустынный зной.
Море вытягивается, точно платок из цилиндра фокусника, нет платка синее. Это
окрас игрушечной яхты мальчика. Пассажир, ваш сосед, сжимает в руках банку с
желтой жидкостью. Ландшафты Американской Греции всю прошлую ночь не давали ему заснуть, бессолнечная жара, плакатная охра и синька безыскусной четкости. Почтовая марка, ей-Богу. Пиджак на нем, галстук, на тонкой бутылочной
шее смуглое честное лицо, как кегля, и вы спрашиваете: эта банка, наверное, имеет
для вас особую, нематериальную ценность? Здесь моча моей погибшей возлюбленной.
Погожий день превращается в пытку посреди благородной пустыни – но что это,
пляж? Он сглатывает: ненавижу пляжи, когда-нибудь я расскажу вам эту историю. Но вам недосуг слушать ее даже через тысячу лет. Банка дрожит в его сухих,
песчаных ладонях. Сквозь вашу газету проступают мизерабельные черты путешественника поневоле; белые занавески купе, как куцая юбочка девочки-теннисистки,
и вы вдвигаете сползшие очки к переносице, дабы намекнуть собрату на продолжение разговора. Он тяжело дышит. Я езжу с ней уже вечность и нигде не могу обрести пристанища, достойного ее памяти. Пот облепляет его стянутую кожу, как
пленка от насекомых.
«На этот раз мы будем пить не чай, а коньяк», – ЛА вынул из древнего, зацарапанного портфеля темно-коричневой кожи початую бутылку и поставил прямо
передо мной.
«Мне очень жаль, но я не пью. А где твоя мать?»
«В гостях. Ладно, один я не буду. Это нечестно. Неэтично и непоэтично. Помнишь, „Школа танцев Соломона Скляра”? „Это неприлично, негигиенично и
несимпатично, вам гаваят!”…»
«Тем более что ты уже пропустил с утра…»
«В точку. Но не будем забывать, зачем я тебя призвал. Оторвал от Пушкиных и
Бро-о-одских… Я тебя призвал, чтоб ты мне – как на духу! Графоман я или право
имею?!»
«Согласно нынешним конвенциям, право имеют все. Вообще-то я пока только
на середине, так что вердикт выносить не берусь. Мне понравилось, что героя
зовут Элизий»
«Ага…!»
«Только я бы сообщила вначале, как его зовут, а потом обозначала бы просто Эл.
Не как одно „эль”, а по двум первым буквам, понимаешь?»
«Ну-ну…»
Фотография какого-то яблочного красновато-желтого света. Юноша ЛА, в линялой желтой футболке с неразличимой надписью, стоит подбоченившись посреди тротуара, жмурится, гримасничает от солнца, а позади, чуть вдалеке –
фонарный столб и человеческая фигура. Возможно, пожилая женщина в платке;
чуть накренилась – держит бидон с молоком?
«А кто это за тобой стоит?»
«А за мной стоит эпоха. Вот сейчас она подкрадется и сделает так: а-а-а!…»
«Ты эпохален!»
«Я эпохален и похабен… Это 78-й год. Кажется, в нашем дворе…»
«Кто твой любимый писатель? Явно кто-то из модернистов, да?»
«Ох, не спрашивай… Много их было, и все-то оно читано, в самиздате, в тамиздате, и все-то повыветрилось. Напрочь. Когда последний раз что-то настоящее
читал, не помню, и что это было – память отшибло… Знаешь, я все-таки себе
налью с твоего позволения…»
«На здоровье. Откуда у вас столько пейзажей?»
«Нравится? Это картины моего брата Виталия. Он умер двенадцать лет назад.
Он был художник, Суриковское окончил»
Мы садимся в трамвай, который привезет нас на Чистые пруды. ЛА не был на
199
200
Чистых прудах двадцать лет. Он жмурится от солнца и похож на седого Пастернака.
«Ты похож на участкового педиатра, который приходил ко мне, когда я была маленькая. Я болела редко, но он почему-то меня запомнил. И однажды подарил
мне книжку – «Мифы и легенды Древнего Востока». Я с этой книгой не расставалась года два. Правда, трамвай – лучшая вещь на свете?»
Трамвай – лучшая вещь на свете. В свете и на свету. Свет он и есть. Легкий,
полый, как птичья кость, звенящий, как жизнь, за лучом убегающая к смерти.
Весело он бежит, и меня уже ничто не заботит. Куда бы ни бежал, он всегда, колышась и вздрагивая, бежит к Богу. Его утро – всегда еще впереди, за солнечной
порошей, в острие стеклянного осколка.
И теплый ветерок играет моей стеклярусной жизнью.
«После коньяка», – говорит ЛА и сухо улыбается.
Мы сходим у Покровских ворот. ЛА берет меня под руку, его брови еще сведены.
«Ты поняла, что он забирает грехи людей? Но не как Христос – сразу, а понемногу, ненавязчиво так. Это ясно из текста? А?»
Она освещена солнцем.
На ней грязно-белое платье будто бы из старых тюлевых занавесок, платье, похожее на лохмотья девственницы, а за ней – лужайка с домиком, а под ней и вокруг нее – сочно-зеленая трава. У нее светло-русые, почти бесцветные волосы,
свисающие тонкими плетьми, точно у старухи. И она моет ступню в струе кирпично-красной колонки. Она смывает кровь между пальцами, такую же кирпично-красную, как колонка и как ее рот. И на нее падает солнце.
Элизий выходит, прижимая к груди кулек, и останавливается посреди тротуара.
Его подталкивают в спину, и рубашка всеми спелыми клетками прилипает к
спине, обступая невысокие бугры лопаток и зубцы позвоночника. Что же, бывает – секундочку, вам неважно? давайте локоть, нет, со мной все хорошо, видите
ли, бывает, бывает, бывает. Воспоминание, которое нужно отразить, отбить, недолетая, оно приземлится под колеса… Помни свой первый сон, свой самый
первый сон.
Твое первое воспоминание, как ты удивился ему: а, вот и ты, снова, разве можно
было представить, что укатившее прочь вернется тем же путем, впрочем, оно
будто явилось с другого хода, подкралось сзади и закрыло глаза. Схватило за
плечи и швырнуло вперед, смейся, ведь это вовсе не больно, лежа на животе,
смеяться невольному броску, ждать пробуждения.
Когда я была маленькая, я произносила не Монте-Карло, а Д’монте-Карло. Став
старше, я долго говорила Мендельштамп, а потом Мендельштам. Одним словом,
я была ребенком и говорила как ребенок. Одним словом было мое детство, далеко не всегда блаженным, но бессмысленным, невразумительным, ворчливым,
шершавым и уютным.
Когда взрослые второпях проглатывали «во всяком случае», мне явственно слышалось ащалначе, и я допытывалась, что такое ащалначе. Вот оно, это слово.
До семи лет я не умела дышать носом и думала, что все люди дышат ртом, как я.
Я думала, что Христос был русский и все это происходило в России.
<…>
Пир. Мор. Пляс.
Ее широко раскрытые глаза дрожали, плечи нетерпеливо двигались, пряди волос
ползали по щекам, слизывая пот с шеи, касались ключиц, прогнутая поясница, возбуждение рук и трущиеся друг о друга колени.
«Я только один раз видела шамана. Прямо на улице, на тротуаре… Я шла, это было
в июле, очень, очень жарко, а они все сгрудились, чтобы видеть его, его танец, его
неистовство… Теперь мне хочется выть на разные голоса, когда я вспоминаю это…
Он там, на тротуаре, мне казалось, сейчас жизнь выпрыгнет из меня и устремится
за ним, туда, где он на самом деле, где нет границ, где нет холода и старости, где
не прекращается совокупление духов и смертных, я так хотела… Я жаждала быть
там, с ним… Я и теперь чувствую, как моя душа превращается в огненный пепел и
жжет меня, о, почему он там не берет к себе мою душу… Как он бился, бился, умирал, наслаждаясь смертью, душа умерла, плоть же бессмертна… Ты когда-нибудь
видел шамана?»
«Признаться, нет…»
Она отступает, мученически-кровожадная улыбка, оскал сладострастия и усталости, усмешка прощания с душой заставляет ее опустить хитроватый, истомленный взгляд.
«Шаман… Он во мне… Все в нем… И все во мне…»
На улицах пируют. Мясо в книжных магазинах, прилавки ювелиров застелены содранной кожей. Пузыристая кровь на подошвах уличных музыкантов. Они все в нем.
И он во всех.
201
202
Элизий оглядывается вокруг. Он один среди рыже-кровавой пустыни, он один во
внутренности громадного сердца, один, асфальтированное шоссе, песок, отмеченные кустарником сопки, марево. Удары шаманского бубна, тягостные изгибы вялой,
плотской, нагой музыки за горизонтом. Он бы отдал молчание болезни в обмен на
крик вскипевшего стыда. Где ты? Где она?
Сквозь зеркало ему всегда виделось другое зеркало, сквозь собственное отражение
– отражение другое и чаще всего подлинное; в толще одинаковых наслоений прятались истинные черты, невидимые глазом матери или отца, через обеденный стол
или через улицу, через прилавок, через стекло автомашины, воочию и в бинокль, с
первого взгляда и за усердной работой, по утрам, едва встав с постели, или после
возвращения домой спустя год. Элизий протирал очки, чтобы не ошибиться в распознании греха и не перепутать его, не дай Бог, с добродетелью. Утром, долгим для
него, как вечер, он легко сбегал вниз по лестнице и наваливался всем весом на тугую
дверь с бронзовой ручкой, ведущей когда с улицы в немного обветшалый, но все еще
солидный бывший доходный дом, а когда из немного обветшалого, но все еще солидного бывшего доходного дома на улицу. Элизий шагал вдоль ряда автомашин, примостившихся по линии тротуара, точно рыбы на нересте, заглядывал ненароком в
их зеркальные стекла, где все видится таким скользящим – он спешил без надобности, ведь грехи тяжелы на подъем и всегда располагают свободным временем.
«Ужасно делить кров своей головы с чужими грехами», – говорил отец, разоряя
ложкой внутренность яйца всмятку и зачем-то дуя на нее, хотя яйца остывают
так быстро. Они по-прежнему ужинали за столом в гостиной, предварительно
убранным, словно в праздник, белоснежной ажурной скатертью, серебряными приборами и розовыми салфетками. Мама доставала из верхнего ящика буфета салфетки цвета резеды и расстилала в качестве подстилок под приборы, изредка, чаще
по выходным и понедельникам, заменяя салфетками цвета фуксии, которые вынимала из среднего ящика и которые неизменно возвращались туда к концу трапезы,
сами собой. Отец хвалил чистоплотность матери и ее страсть к формальному порядку. Он заканчивал ужин стаканом разбавленного молока и смотрел на сына так,
будто без разбавленного молока тот ни за что не уснет, а если и уснет, то будет
видеть кошмары. Однако Элизий засыпал обычно сразу, и почти не бывало, чтобы
его мучили кошмары, особенно зимами, когда он проваливался не в темный, а в
белый, точнее, бесцветный сон, где все трепыхалось и мигало, как неразличимые
крылья бабочки. То были, наверное, грезы снега, зима проникала в сон, зима воцарялась равно во сне и в дневном бодрствовании. Хотя что считать бодрствованием –
во снах Элизий держался даже более бодро, чем вообще было ему присуще. Он исследовал новые пространства, заходил каждый раз дальше, чем прежде; он двигался
плавно и старался ничего не упускать, он выслеживал красоту в ее юрких, подчас
строптивых деталях.
«Помнишь, как Данте формулирует цель «Божественной комедии»?»
«Что она должна… освободить, кажется?…»
«Привести людей из состояния несчастья в состояние счастья. Вот как. И я перед
своим романом поставил ту же цель. Хотя разве счастье – состояние? Но как
звучит, мне нравится»
«А мне нравятся слова Платонова: „Невозможное – невеста человечества, и к
невозможному летят наши души”. Правда, как будто, что только тот же самый
человек мог в 68-м написать на стенах Сорбонны: „Будьте реалистами – требуйте невозможного”? Обожаю эту фразу. Это мой девиз».
«Знаешь, кто ты после этого? Стихийная марксистка».
Мы смеемся. Хотя мне кажется, что все произнесенное нами только что абсолютно бессмысленно, особенно про марксистку. Но мне недавно стукнуло четверть века, и бояться бессмыслицы поздно.
Мандельштамовские чтения в РГГУ. Входят какие-то люди с тонкими и диковатыми еврейскими лицами. Мне нравятся эти лица. Во многом ради них я и
хожу на научные посиделки.
Все непринужденно здороваются друг с другом, а я смотрю на них, и меня нет.
Это как откровение посмертного бытия (или небытия?). Хочется улыбаться. Вот
так же, когда я смотрю на своего любимого и его жену, и я как будто оттуда смотрящая на живых.
Извините мне эти мысли крупным и круглым детским почерком.
После доклада Доры Израилевны Ч. завязывается спор о том, что там у Мандельштама на самом деле: «корольки́», то бишь апельсины, или «коро́льки», то
бишь маленькие весы.
А я думаю о том, что фавн не чета сатиру: его музыкальный номер – игра на свирели, а не оргийная пляска. Фавн мирен, одинок, лиричен. Простодушен и чуток
в своем пасторальном сладострастии. Сатир – это ритм, тогда как фавн – мелодия.
Настала, кажется, пора для Ласточки, но скажу не о хилой и слепой ласточке
Мандельштама, а о совсем другой. Когда я была маленькая, в моем чтецком репертуаре было лишь одно стихотворение, про то, как травка зеленеет, солнышко
203
204
блестит и ласточка с весною в сени к нам летит. Эту ласточку, летящую в сени, я
отождествляла с огромной сине-красной ласточкой на обложке моих «Пиренейских сказок». И мне часто снилось, что под этой обложкой не наизусть знаемые
мною сказки, а другие такие же стихи про ласточку, которые еще только предстоит выучить.
Они прилетают в мае. В мае ласточки прилетают в Павловский Посад.
«Знаешь, куда нам надо съездить? – сказал ЛА, – В Павловский Посад».
«Можно. Как бы hommage Чухонцеву».
«Чего кому…?»
«Ну, мы совершим эту вылазку в честь Олега Чухонцева».
«А, поэт. Прости мне мое невежество, а он что…?»
«Он родом из Павловского Посада, и в стихах он часто возвращается к своему
послевоенному павлопосадскому детству. Ты вообще читал Чухонцева?»
«Я столько всего читал в свое время, что вторая половина прочитанного уже вытолкнула первую. Ну, напомни…»
«Я назову тобой бездомный год, / Кочевий наших пестрый обиход…»
ЛА напряженно жевал губами и ни разу не подсказал строчку или даже слово,
хотя в конце кивнул, кажется, с облегчением.
«Да. Поди ж ты: сколько раз мотался, и вообразить не мог, что это город, воспетый поэтом!»
«Воспетый не совсем то слово».
«Ерунда. Слова всегда те».
С этими, т.е. теми словами ЛА повернул голову к двери спальни, впрочем, не
резко, приподнялся и снова сел; ему часто казалось, что отец зовет его.
Надо отдать должное Александру Зиновьевичу: он не старался, как многие в его
положении, возместить свою немощь властью над близкими. Я заходила к нему
всякий раз, когда бывала у ЛА.
Его библиотека оказалась укомплектованной неизбежными подписными собраниями сочинений, научной фантастикой – кажется, всей, какая только успела
выйти в Советском Союзе – и книгами о путешествиях, морских, африканских,
антарктических. И журналами, с середины 50-х по начало 90-х, которые я алчно
трепала.
Обычно Александр Зиновьевич просил включить радиоприемник и дать ему наушники. Иногда он спрашивал, что пишут, но слушать об этом ему было неин-
тересно. Мне же было неинтересно рассказывать, и, в конце концов, мы просто
смотрели друг на друга; кажется, нас обоих это успокаивало.
«Леня мучит вас своим гениальным произведением?» – с улыбкой спросил АЗ.
Он пытался изображать интерес ко мне и к тому, что я с собой приносила.
«Есть немного. Но мука – рабочее состояние критика. А вы читали?»
«Его роман? Пробовал. Не справился. Я, конечно, с моим инженерным образованием только как профан могу судить, но, по-моему, это что-то вроде Джойса
или Пруста, только более… более…»
Он показал руками, и я поняла.
Я бы тоже смогла припомнить все картинки, которые овладевали мною, все картины, начиная с той, что висела в туалете женевского антикварного магазина и
поразила меня именно тем, что висела в туалете, над унитазом; какая-то литография XIX века, если не ошибаюсь (но, видимо, ошибаюсь). Я бы не стала рассказывать о них АЗ. Я бы не рассказала ему, что единственной детской книжкой
в квартире Марии Георгиевны, у которой мы с родителями остановились в Женеве, эмигрантки, графини, полупарализованной, как он, но благодаря коляске
способной передвигаться и даже посещать церковную службу, была повесть Распутина о Саянах и Ангаре. На нескольких сброшюрованных, давно утерявших
обложку листах, скучная и загадочная и текстом, и картинками.
О том, как важно увидеть в детстве несколько картинок, которые не можешь
объяснить. И мы влюбляемся только в то, что не можем объяснить. Так и происходит объяснение-изнеможение, объяснение в огне, как толкование догматов.
Мы всходим на погребальный костер неразумия. Ишь ты, красиво. Да, грузить
этим АЗ было бы, по меньшей мере…
Вот стоит любимый; что я ему скажу?
Я скажу:
«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» – это, знаете про что? Это когда в
солнечный день закроешь глаза и лишишься всего, кроме света, свет проходит через веки туда, где ничего нет.
Следовательно, ничего, кроме света, и
не надо.
Но птицы пусть все-таки поют.
205
Владимир Графский
проза
206
Судьба разделила жизнь Владимира Графского (настоящая фамилия Шкавров) на
три не связанные между собой части. Первые 20 лет – небольшой поселок под Воронежем, детство, юность. Вторые 20 – Москва, МГУ, работа юристом, семья.
Печатался в издательствах «Колос», «Юридическая литература». Третьи 20 лет
– Америка, иммиграция, но тоже жизнь.
Роман Владимира Графского «Графиня де Брюли» основан на его представлениях о
России современной и полутора вековой давности. Мы приводим главу из этого романа.
Неизвестная
– Вы, душенька, не придавайте большого значения общеизвестным фактам!
Знаете, как история пишется? Что-то стоящее теперь только в архивах найти
можно. Но кто же туда нынче ходит? Непростое это дело! Кропотливости требует. А с портретом Крамского, да и с этим сыщиком, и того хуже! Все истории
вокруг портрета «Неизвестная» не находят своего исторического подтверждения, – с сожалением тронул плечо Шаховой старик, – но есть одна очень интересная легенда. Думаю, за ней вы и пришли ко мне?
– Меня интересуют все легенды...
– Ну, все-то и ни к чему знать! Я же сказал, в архивах нет никаких подтверждений ни одной из них! А на самом деле, конечно, секрет какой-то в этой картине есть. Я вам расскажу наиболее вероятную и, пожалуй, единственную в
своем роде историю. Вас это еще интересует?
– Конечно! Меня это очень интересует!
– Не знаю, насколько можно верить этой истории... История необычная, да
и рассказал мне ее старый конюх ипподрома давным-давно, еще до войны, когда
я был таким же молодым, как вы сейчас. Я, знаете ли, всю свою жизнь любил
баню. Еще с тех времен по четвергам в Сандуны хожу. Вернее сказать, ходил.
Сейчас туда не подступишься. Вот там, в Сандунах, с этим старожилом ипподрома я и познакомился. Забавный был старик. Царствие ему небесное...
Шахова устроилась поудобнее, всем своим видом давая понять, что готова
внимательно выслушать рассказ старика.
– К тому
же,
должен
вас
пред-
упредить!
Конюх этот
тогда
мне
признался,
что слышал
эту историю
на
царской
каторге.
В
тюрьмах всегда,
знаете
ли, любят сочинять что-то этакое, невероятное. Но я запомнил его рассказ. Мне показалось,
что в нем много совпадений, и от него так и веет давно минувшим прошлым.
Кроме того, среди множества разных историй только эта легенда выглядит разгадкой, почему Крамской скрыл историю написания картины «Неизвестная».
Федор Митрофанович молча, не спеша, налил всем чая. Задумался, будто
вспоминал что-то.
– Вы же художник, – старик с упреком посмотрел на Шахову, – поэтому
должны знать, что Иван Николаевич Крамской был примерным семьянином,
на редкость любящим мужем и отцом, глубоко порядочным, скромным и воспитанным человеком. Таким же было и его окружение. А вот странная дружба с
частным сыщиком по фамилии Вышинский, о котором вы можете прочитать
много интересного, была непонятна всем, кто знал Крамского. Потому, что этот
сыщик славился в столице своей несдержанностью к красивым женщинам, привязанностью к спиртному и беспредельным анархическим настроем на публике... – старик задумался и казалось, будто он что-то выбирает из памяти,
чтобы не проговориться.
«Познакомились они при случайных и весьма трагических обстоятельствах.
Во всяком случае, так утверждает легенда. Художник прогуливался по солнечной
стороне Невского проспекта. Поравнявшись с мрачным сводом доходного дома
Полонских, Крамской случайно бросил взгляд в сквозной проем, где, как ему
показалось, обнималась молодая парочка. Сконфузившись, Иван Николаевич
быстро отвел взгляд и продолжил прогулку. Но, сделав несколько шагов, ему по-
207
208
казалось, что все, что он мельком увидел, не было похоже на порыв любовной
страсти. Более того, ему показалось, что из арки до него эхом доносились хрипы
задыхающейся женщины. Художник замедлил шаг. Несколько секунд раздумья,
и он решил вернуться. Когда Иван Николаевич увидел, как, выскочив из-за угла,
ему навстречу бежал взволнованный юноша в запачканной кровью студенческой
форме, он уже не сомневался, что случилась беда.
Медленно подходя к злосчастному месту, Иван Николаевич видел, как напуганные прохожие всплескивали руками, останавливались, на мгновенье замирали и с искаженными ужасом лицами пятились назад, будто пугались темноты
арки. Молодая девушка в окровавленном платье застыла в неестественной позе.
Вскоре появилась полиция.
На место происшествия вместе с полицейскими прибыл сыщик Всеволод Вышинский.
– Значит вы, господин Крамской, утверждаете, что видели, как молодой человек душил несчастную?
– Нет, ну что вы! Я этого не могу утверждать! Как бы вам это объяснить...?
Понимаете, я случайно увидел обнимающуюся пару, и мне показалось, что они
целуются. Ну, естественно, я тут же отвернулся, но тревога... Мне показалось...
– молча развел руками, потом задумался. – Но я хорошо запомнил лицо этого
студента!
– Это очень хорошо! И как же он выглядел?
– Знаете, такой взволнованный, я бы даже сказал, напуганный...
– Очень интересно! Но как же он все же выглядел? – прервал сыщик.
– Необычно! Он так прикусывал нижнюю губу и как-то по-детски жмурился,
что казалось, вот-вот расплачется...
– Да, приметы весьма оригинальные... – снова прервал сыщик. – И все же,
может быть, вы запомнили, какие у него волосы, глаза, нос, губы... Могли бы
вы его описать?
– Да! Конечно! И не только описать... Я смогу по памяти написать эскиз его
портрета. Я же художник!
– Вы художник?
– Да. А вы находите это странным?
– Боже мой! Ну, конечно! Как же я сразу не подумал? Крамской Иван Николаевич! Я же поклонник вашего таланта. Погодите-ка, погодите... – рассмотрел
пристально лицо художника, отошел, посмотрел сбоку и рассмеялся. – Вы ли
это, Иван Николаевич?
– Я! Собственной персоной...
– Вот так встреча! Тогда давайте поступим так. Я не хотел бы вас больше задерживать. Вот вам мой адрес. Когда закончите рисовать физиономию этого негодяя, покорнейше прошу вас занести ваше произведение ко мне, и заранее
сообщаю вам, что вы своим взглядом поймали злодея.
– Мне не требуется много времени, поэтому я принесу вам эскиз сегодня
вечером.
– Великолепно! Жду вас вечером к чаю или как вам угодно, в любое время...
И заранее благодарю вас!
Эскиз портрета студента оказался настолько точным, что в училище его без
труда опознали, и убийца тут же был арестован. А в доме Вышинского Крамской
увидел портрет молодой девушки. Во время разговора Иван Николаевич беспрерывно с интересом поглядывал на этот портрет, и для профессионального сыщика это, конечно, не осталось незамеченным.
– Я вижу, вас заинтересовал этот портрет? – спросил Вышинский.
– Да! Это так. Очень выразительная внешность. Кто она?
– Неизвестная! Неизвестная преступница...
– Вы шутите?
Вышинский встал, взял в руки портрет, с улыбкой посмотрел на него и передал
его в руки художника. Крамской внимательно разглядел портрет.
– Это копия с портрета Эмиля Рино «Девушка с розой». Мне повезло. Копию
портрета для меня сделали прямо на выставке. Позже я купил и подлинник...
– Так у вас и подлинник есть? Покажите же мне его! Это очень интересно!
– К сожалению, не могу вам его показать... Подлинник в скором времени бесследно исчез из моего номера парижской гостиницы...
– Украли?
– Трудно сказать, что произошло. Золотые часы, бумажник с деньгами остались на ночном столике, а портрет исчез. Так что осталась только копия, которую я, к счастью, хранил в чемодане... – сыщик задумался, а художник отвлекся
и на какое-то время отключился. Крамской поставил портрет на стол, рассмотрел его, прищурившись, протянул ладони к портрету, будто хотел что-то очень
хрупкое взять из него, отошел в сторону, сел на корточки, снова приблизился...
– Какая сильная натура живет в этой молодой женщине! Вы только посмотрите! В ее руках цветок, словно скипетр в руках царицы. А взгляд! Она же пре-
209
210
зирает все человечество. Господи! Да не томите же вы меня! Откройте мне секрет,
кто она?
– Ее имя вам ни о чем не скажет. А между тем, история эта сопряжена с величайшей тайной нашего времени. Она самая прелестная преступница из всех, которых я когда-либо встречал.
– Я, признаться, думал, что вы шутите! Расскажите! Ради бога, расскажите
мне об этом! Кто эта женщина?
– Хорошо! Я расскажу вам эту историю, но при условии... Все, что вы услышите от меня, останется между нами. И это еще не все. Быть может, вам доведется услышать что-либо об этой женщине от кого-нибудь другого... Может
быть, вы также что-то узнаете об истории этого портрета... Обещайте мне, что
вы не будете ни с кем обсуждать все то, что узнаете от меня или еще от кого-либо
об этой женщине!
– Конечно! Я вам это обещаю!
– Хорошо! Тогда давайте я налью вам еще чая.
Иван Николаевич сгорал от нетерпения и ожидал услышать какую-то необыкновенную криминальную историю, похожую на сделку с дьяволом, предательство, убийство...
– Несколько лет назад я так же, как вы сейчас, жаждал услышать историю написания этого портрета. Я пытался выведать у месье Рино имя этой девушки и
все подробности, связанные с этим портретом. Тогда я был очень разочарован
и, признаться, не поверил художнику, что он ничего не может сказать ни о девушке, ни о деталях, изображенных им самим на портрете. Месье Рино поклялся
мне, что это неизвестная ему девушка, что он написал портрет красавицы, которую случайно увидел на набережной в качестве натурщицы, позирующей
уличному художнику. Другими словами, писал портрет по памяти.
– Вы знаете, это вполне возможно! – прервал Иван Николаевич сыщика. –
Порой портреты по памяти бывают более правдивы, чем с натуры...
– Да, я согласен! Теперь я это знаю, но тогда... Тогда я готов был арестовать
месье Рино и вытягивать из него по каплям все, что, как мне казалось, он утаивал
от меня! Я ошибался. Он действительно ничего не знал. В то время об этой женщине я знал намного больше, чем он. На портрете изображена женщина, с которой мне посчастливилось ехать вместе в одном купе из Москвы в Петербург.
– Так вы ее знаете?
– Я ее, уважаемый Иван Николаевич, не только знаю, я разыскиваю ее, безумно волочусь по ее следу, но не для того, чтобы арестовать, пресечь зло. У меня
было много удобных возможностей заковать ее в кандалы, но какое-то незнакомое мне ранее чувство удерживало меня. Позже я понял, что просто влюбился
в нее. И теперь я чувствую себя соучастником всех ее преступлений. Оправдываю ее, пытаюсь уберечь от ареста и тюрьмы и, если хотите, – чувствую, что
если не смогу уберечь свою любовь, то пойду вместе с ней на каторгу.
– Ах, вот как... Простите меня, ради бога... Я как-то не подумал об этом. Если
хотите, можете не продолжать...
– Отчего же... Мне даже хочется рассказать кому-то о своей любви. Вы знаете,
я сыщик! Подобные сантименты, вроде бы, как-то не вяжутся с моей профессией, и, тем не менее, это так.
– Ну, отчего же? Любовь – чувство независимое, рамок каких-либо не признает, и поэтому каждый по-своему обретает это таинство.
– Так-то, оно так! Если бы эта очаровательная дама не была бы воровкой и
матерой мошенницей. Она, уважаемый Иван Николаевич, нынче, должно быть,
весьма богатая дама, но все ее состояние – это чужие деньги, добытые путем воровства и обмана.
– Что вы говорите... Никогда бы не подумал! Такие прекрасные черты лица и
воровка? Уму непостижимо! Тогда, я вас понимаю, юрист и воровка – это, конечно, не только не совместимо... Но, опять же, к любви такое несовпадение
никакого отношения не имеет. Поверьте мне, любовь между людьми возникает
независимо от того, кто они, чем занимаются... Я имею в виду настоящую любовь.
– Настоящая любовь? А как распознать, где она, настоящая? Я много раз пытался понять, в какой именно момент я стал ее пленником. И вот какая мысль
однажды пришла мне в голову. Только для начала, позвольте, я спрошу вас кое
о чем?
– Разумеется! Вы можете меня спрашивать о чем угодно!
– Как вы думаете, что сильнее, более действенное и почитаемое: власть, красота, деньги, талант?
– Ну, мне легко ответить на этот вопрос. Я художник, поэтому, как вы понимаете, красота для меня превыше всего. Деньги, знаете ли, всегда сопряжены с
человеческими несчастиями. Власть – удел изощренных лжецов. А вот талант,
– Крамской задумался, покачал головой, – это тоже сила! Непростой вопрос вы
мне задали! Красота или талант?
211
212
– А вот я, кажется, нашел ответ, и вы только что подтвердили его истинность.
Вы человек талантливый, без всяких сомнений, поэтому сомневаетесь в силе
своего дара и выбрали красоту. А теперь представьте себе человека, обладающего
и тем, и другим. Что он выберет? Остается ведь только власть и деньги!
– Это редчайшее явление! Обладать таким дарованием может, пожалуй,
только женщина. Мужская красота – пустой звук.
– Да! Очень редкое явление, но понял я все это после того, как осознал, что
влюблен без памяти в эту не только красивую, но и талантливую женщину.
– Вы полагаете, чтобы воровать, тоже нужен талант?
– Талант многогранен. Эта воровка могла бы стать великой актрисой, и не
только за счет своей красоты. У нее талант перевоплощения. Улыбнется – и притягивает к себе, как магнит. Спрячет улыбку, нахмурит брови, и человек уже и
не рад, что впал в искушение, крестится как умалишенный, будто не она, а он
совершил страшное преступление. Так, как ворует она, – безусловно, необходим
талант.
– Ну что ж! Я вас понимаю... Но и такая любовь имеет право на существование. Красоту этого чувства ничто не может испортить! Никакие злодеяния и преступления. Вы знаете, любовь – чувство, дарованное природой. Даже у птиц она
присутствует...
– Я с вами полностью согласен. Только в моем случае кроме воровки, сыщика
и его любви к ней присутствует еще кое-что.
– Помилуйте, дорогой Всеволод Дмитриевич, я уже думал, что этого больше
чем достаточно для душевных мук. Неужели есть что-то еще такого необычного
в этой истории?
– Представьте себе, есть! Посмотрите внимательно на портрет. Вы видите на
ее шее жемчужное ожерелье?
– Да.
– А этот камень?
– Да.
– Этот бриллиант под названием «Северное сияние» когда-то принадлежал
Екатерине Второй, потом он был подарен нашим царем королеве Англии, но
впоследствии таинственным образом исчез из дворца. Кто-то подменил драгоценный камень на обыкновенную стекляшку.
– Невероятно! Вы хотите сказать, что драгоценный камень теперь принадле-
жит вот этой красавице?
– Да! Правда, я только предполагаю, что бриллиант у нее, но вероятность
моего предположения весьма велика.
– Да-а-а... Задали вы мне задачку. Действительно... Сыщик, воровка, любовь
и огромный бриллиант из королевского дворца – это слишком много... В голове
не укладывается... Слишком много... – Крамской задумался, но вдруг встрепенулся. – Погодите, ее же могут казнить за такое злодейство!
– Да! Без всяких сомнений! Уберечь ее от виселицы – это для меня теперь
смысл жизни. Я разыскиваю ее по всему миру совсем не для того, чтобы уличить
ее в краже и заковать в кандалы и отдать палачам, а наоборот – уберечь от ареста.
Ведь если кто-то другой найдет у нее этот камень – беды не миновать. Я и так
допустил непоправимое: кто знает, в чьих руках оказался подлинник ее портрета
работы Рино. Кроме этого, существует еще портрет уличного художника. С некоторых пор я все свое время трачу на розыск этих портретов. Теперь вы понимаете, почему я попросил вас дать мне слово ни с кем не распространяться на
эту тему?
– Да! Конечно! Будьте уверены, я сдержу свое слово.
А через какое-то время Иван Николаевич принес в кабинет Всеволода Вышинского написанный им портрет «Неизвестная».
– Всеволод Дмитриевич, дорогой, вот и я написал ее портрет по памяти. Потратил уйму времени, сколько бессонных ночей... Я почти уверен, что встретил
ее. Посмотрите! Разве это не она?
– Где вы могли ее встретить? – удивился Вышинский.
– Она выходила из гостиницы, и я увидел это лицо. Не узнать ее невозможно,
еще труднее забыть. Конечно, я пристально наблюдал за каждым ее шагом, совершенно забыв, что она преступница, и не подозревал, что она чувствовала на
себе мое наблюдение. Уже усевшись в коляске, она посмотрела на меня вот так.
Видите этот взгляд? Смотрите, как она презирает меня. Вот тогда, вспомнив ваш
рассказ, я уж подумал, а не приняла ли она меня за сыщика?
– Да, это она! Вам повезло! Она вас только призрела, но не обокрала! – рассмеялся Вышинский.
– Тогда я поспешил к вам, чтобы сообщить, что встретил ее, но вы были в
отъезде.
– Пустяки! Это ничего бы не дало! Она неуловима! Появляется и исчезает,
как видение. Преследовать ее – пустое занятие. Ее можно только предсказать, а
это, как вы понимаете, непросто.
213
214
– Невероятно! Воровка с такой прекрасной внешностью. Теперь я понимаю
любителей поволочиться за дамской юбкой. Эта красота обладает притягательной силой, к ней так и тянет, любого с ума свести может!
– Да уж... Не одного она оставила с разбитым сердцем, но еще больше оставила без денег. Так что вам повезло во всех отношениях.
– Ну, я совсем не любитель амурных приключений. А вот с портретом этим
теперь только вам решать, жить ему или нет! Не написать ее я не мог, но и нарушить своего обещания не могу, поэтому и принес его вам на суд! Если портрету
не суждено жить – вы в праве поступать с ним как вам угодно.
– Как точно вы изобразили ее взгляд! А она совершенно не изменилась. Отличная работа – Вышинский поставил портрет у окна и принялся рассматривать
его с разных сторон.
– Ну что ж, Иван Николаевич, ваше обещание никакого отношения к этому
портрету не имеет... – наконец, начал Вышинский. – Вы ведь дали обещание не
обсуждать все то, что знаете об этой женщине, обещания не писать ее портрета
я от вас не желал и не просил. А потом, вы ведь теперь соучастник этой загадочной кражи драгоценного камня! А ну-ка, признавайтесь, где вы спрятали украденный ею бриллиант? Под пальто, в ее соболиных мехах, под атласными
лентами, а может, в муфте? Где?
Друзья рассмеялись.
На следующий день этот портрет был выставлен в столице на всеобщее обозрение и произвел необычное впечатление. Вся столица шла смотреть портрет
«Неизвестной».
– Вот такая легенда... – задумчиво протянул Кормилов.
– Да... Прямо таки, любовная история! И, кстати, в духе тех времен! – с восторгом подметил Савелий. – Похожа на правду, не так ли?
– Выглядит как совершенно реальная история... – согласилась Шахова.
– Странно... – Кормилов опустил голову, задумался, – если это выдумка, то
придумана она мастерски. Например, дом Полонских в Питере существует и по
сей день. Арки там действительно мрачные. Я бывал там. И вы знаете, когда глядишь в темноту этих арок, страшная история убийства оживает. Так вся эта
страшная картина и предстает перед глазами. С другой стороны, вроде бы и выдумка, а между тем, в рассказе этом много чего-то такого, что касается правдивых событий. Ведь такое убийство, действительно было, и суд был. И будто в
суде том, защищая убийцу, выступал всем известный Плевако.
Кормилов снова задумался.
– Конюх тот, конечно, никакого отношения к этой истории не имел, но божился, что отбывал каторгу с арестантом по кличке Круп, у которого на груди
была красивая наколка. Женщина, похожая на «Неизвестную» Крамского. На
татуировке она держала в ладонях сверкающий камень ... Он мне об этой наколке тогда все уши прожужжал. Я уже как-то без интереса слушал его. Только
из уважения к немощному старику. Ну, сколько ж можно? Одно и то же, одно и
то же! И однажды я возьми и скажи ему об этом. Так он обиделся. Говорит, «ты
мне не веришь»? Я уж и пожалел. Извиняться начал. А он взбесился. «Нет, – говорит, – в таком случае, давай я приглашу Крупа в баню, и ты сам, своими глазами увидишь эту наколку! Но только – говорит, – все расходы за баню
оплачивать будешь ты! Круп – старик, много не пьет и жирно не ест. Соглашайся, – говорит, – или уважать не буду!»
Ну, Сандуновские бани в те годы – удовольствие не всем по карману было!
Знаете, пиво, раки... Я бы каждый день ходил, да дороговато было. А когда компания – так это всегда в копеечку выливалось. Но отказываться мне было
поздно, неудобно... Пришлось согласиться. Так, в следующий четверг конюх со
своим каторжным дружком пришел в баню. Меня предупредил, чтобы я не
очень-то о наколке гостя расспрашивал, чтобы он не подумал чего плохого...
– И что? Вы видели эту татуировку? – в интонации Анны тоже проскользнуло
сомнение, и Кормилов это заметил.
– Вот, видите, и вам не верится? Да! Представьте себе, видел! И, может быть,
поэтому всю эту историю так хорошо помню. Татуировка впечатляющая! Вылитая «Неизвестная» Крамского. Только вместо муфты у нее в руках огромный
бриллиант! Сияние от камня, конечно, никакого восторга на меня не произвело.
Так, лучи тускло-синего цвета, а вот лицо женское выполнено было мастерски.
– Северное Сияние?!
– Да-да! Тот самый камень под названием «Северное Сияние». Вот ведь, как
складно все! Я же тогда и о камне этом многое чего узнал. К архивам у меня
тогда уже доступ был.
Здесь Шахова так обрадовалась, так начала упрашивать Кормилова, чтобы он
и о бриллианте рассказал, что старик перепугался.
– Уж не хотите ли вы, голубушка, отыскать этот камень? Если да, то выкиньте
это из головы. Такие занятия к хорошему не приводят. Хоть у этого камня до его
похищения была хорошая репутация, вам о нем думать я не советую. Савелий
215
216
тоже удивился. Подумал, «вот те... нате... Тихая-тихая, честная-честная, а камешком достоинством в десятки миллионов интересуется...»
Шахова снова начала умолять Кормилова, чтобы он рассказал ей обо всем,
что ему безвестно, уверяя его, что не собирается разыскивать бриллиант. Но старик не был простачком. Вначале он предложил Шаховой объяснить ее повышенный интерес к бриллианту, и она уже готова была рассказать старику всю
запутанную историю с портретами. Но Савелий вовремя остановил ее.
– Понимаете, Федор Митрофанович, я не смогу восстановить картину великого мастера, пока в ней хранится тайна...
– Вы хотите сказать, что у вас есть портрет, о котором я вам рассказал? – перебил ее старик.
А Савелий, опустив руку под стол, уже судорожно сотрясал колено Анны, и
она понимала этот жест, поскольку ей самой уже тоже хотелось хранить что-то
в тайне от других.
– Нет-нет! Просто в Третьяковку поступила картина Эмиля Рино «Девушка
с розой», ее необходимо реставрировать...
– Ах, вот вы о чем? Эта картина хорошо передает внешней облик натурщицы,
но камень на ней узнать невозможно... Он и цвет розы перепутал! – рассмеялся
старик... Сделал паузу. – Здесь я вас, голубушка, хорошо понимаю. Именно по
этой причине еще никому из художников не удалось сделать копии Джоконды.
А попыток было предостаточно.
Кормилов снова задумался, будто выбирал из памяти все нужное для своего
следующего рассказа, чтобы не сказать ничего лишнего, не проговориться. Савелий впился в Шахову. Взгляд его выражал скорбное сочувствие.
«Она ненормальная. Ее не интересует ни стоимость камня, ни то, что он в розыске... Только тайна, чтобы сделать правильную копию. Может, она больная?
И на этой женщине я собираюсь жениться? Еще одно рискованное дело... Могу
заразиться и жить нищим всю жизнь, как и она...» – размышлял Савелий.
– Наибольший интерес к этому камню по неизвестным причинам проявлял
Гитлер... – начал Кормилов. – По его распоряжению было создано специальное
подразделение, которое в тесном сотрудничестве с разведкой европейских стран
занималось поиском «Северного сияния». Гитлер был мнительным и суеверным
человеком. По слухам, ему кто-то вбил в голову, что если он будет обладать этим
камнем – ему будут сопутствовать победы, успех, слава. Бедные евреи! Немцы
потрошили всех ювелиров и любителей антиквариата. Их часами допрашивали,
пытали, а потом просто расстреливали. Еще до прихода фашистов в Париж все
ювелирные лавки и магазины Франции контролировались немецкой разведкой.
Это специальное подразделение проделало огромную работу, оставило после
себя секретные бумаги, документы, протоколы допросов, фотографии. Теперь
к этим архивам есть доступ.
Кормилов, сославшись на усталость, предложил молодой паре продолжить
свой рассказ в другой раз. Все услышанное от Кормилова произвело большое
впечатление на Шахову. Уже дома, закутавшись в одеяло, она долго не могла заснуть. Все пыталась представить Вышинского, рассматривающего портрет девушки с розой, Крамского, прогуливающегося по Невскому проспекту и,
почему-то, лицо «Неизвестной» в образе несчастной девушки, убитой студентом.
217
Ольга Погодина
Из цикла « Летописи города Ар»
КАРТЫ МЕРКАТОРА
***
утром туман поднялся цвета иприта.
И Нынче утром над городом Ар возопили трубы.
Нынче сошел огонь. И затронуло чьи-то губы,
И слова легли еще одним манускриптом:
"Эй вы, там, внизу, – никому до конца не верьте!
Вам – плясать посреди цикуты и маргариток...
Головокружительно-сладкий запах весны и смерти
Ваши ноздри пьют, как самый желанный напиток.
Вам – бродить в лабиринтах света, странные звери,
С ненасытностью к боли, с тоской о чем-то неясном...
Вам – творить себе идола, и хоть во что-то верить!
Вам – творить из хаоса свои мечты о прекрасном....
Я пришла к вам с веткой омелы, странные звери,
Я пришла восхититься мужеством быть слепыми!
Я пришла заплакать о том, чего не измерить.
Я пришла испытать, каково это – БЫТЬ ЖИВЫМИ".....
Торговец временем
В лавке на углу, где сходятся три колеи
Вход за черным товаром всегда со двора.
Старый лис Шин с глазами змеи,
Торгует временем вразвес, – с утра до утра.
Его минуты сладки, но очи печальны,
Его кальян всегда полон, услужлива дочь...
Он покупает чужое время, и прячет в спальне,
Но все слышат его вопли каждую ночь.
Он всегда под дверьми, где запах совокупления,
Где безумны глаза, отхлебнувшие яда....
Он презирает их. У них впереди – забвение.
А у него – полночная гостья с медленным взглядом.
Он уже готов на все, только бы бледные пальцы
Прикоснулись его, – но это всего лишь грезы,
Она забирает его дары, – и в комнате остается,
Тонкий неуловимый запах увядшей розы....
Однажды, в грозу, она перепутала двери,
И вошла к его дочери, а та спала,
И гостья, как обычно, взяла ее время,
Все, что было в комнате, – и девушка умерла.
Вот тогда торговец Шин разогнал всех гостей.
Вот тогда торговец Шин отказался платить.
И его гостья вошла, и ушла ни с чем,
А ее имя было Смерть, она не умела так уходить.
И когда его спросили, как он сумел отказать:
Монах Шин улыбнулся: "Так же, как любому из Вас.
Любой дар доброволен, любой волен себя продавать,
По дешевке или втридорога, – но всегда прямо сейчас.
219
220
И тогда лучше выбрать достойного покупателя.
В том-то и было все дело... и вся безупречность..."
"Все так просто?" – вокруг засмеялись почитатели.
"Так я продал свое время покупателю Вечность..."
***
Госпожа Аи отошла на покой
С достоинством, небывалым для стареющей шлюхи.
Теперь ее уважают. Теперь холеной рукой
Она раздает милостыню и берет на поруки.
Теперь перед ней заискивают. Теперь она не опасна.
Придворный пиит даже посвятил ей сонет...
И только один пьяный матрос, вернувшись, рыдал: "Она была так прекрасна!
Что вы с ней сделали? С той, для кого не существовало "Нет!"
С той худой и дерзкой девчонкой из подворотни,
Танцевавшей так, что рядом с ней плавились камни..
Кто засунул ее в эту бабу с двойным подбородком,
Ту, последнюю из женщин с очами пойманной лани?"
И госпожа Аи, услыхав про то, усмехнулась недобро...
Госпожа Аи завернулась в шифон и в полночь глухую
А наутро того матроса нашли с перерезанным горлом,
И с губами, распухшими от ночных поцелуев.
Посмотреть на ее казнь сбежался весь город,
И шептались между собой: "Что ей еще было надо?"
Но когда огонь охватил ее ноги, в ее крике был холод:
"Слишком долго я думала, что довольна, и вот, наконец – я рада!
Что вы знаете о любви, вы – трусы,
Покупающие себе безопасную похоть,
Недостойные страсти, не ведавшие искуса,
И того, как дано умирать от каждого вздоха!
Будьте прокляты вашим рассудком, и жалостью – тоже!
Будьте прокляты жизнью долгой и неторопливой!
В этом городе только один человек заслуживал большего,
В этом городе он один и умер счастливым."
221
Таня Скарынкина
222
Пылью пахнешь ты
Костры и фары
утренняя сырость
— Который час?
— Пора вставать без десяти.
Мария хмурится
Мария собирает ранец
пробор на беззащитной голове благоухает
песком и пылью остывающей рекой.
Автобус только утром
Блин девка неотесанная
дура деревенская
курит курит курит
в маленьком кафе
а кавалер с ногтями обкусанными
стучит ногою нервной сорок пятого размера
по кафелю замызганному дергается пьяным скоморохом
подобно марионетке испорченной далеко за полночь
ее ко всем ревнует
по молодости лет
карандашом в руке
пытается срисовывать
узоры на окне
что где-то в глубине
мерцают перламутром.
автобус только утром.
Словно молоко
Был дом завернут туго
в туман
мой дом тонул
в тумане
над землей паслись коровы
проплыла портниха
травы едва касаясь
в себе преображаясь
неспешно выкройками шевеля как плавниками
ноги
в темнице узкой обуви храня
запахло тиною аптекой
голубь
неторопливо в лужу погружался.
ни Бога ни приятных ожиданий
когда-нибудь не будет у меня
подумала вдруг она.
Петров-Водкин «Девочка на пляже»
Поначалу ей не нужно было почти ничего
кроме молока каждые четыре часа
из головы продолговатой едва-едва показывались волосы.
а после
когда она совершенно выросла
то заплетая косы то уходила в классы.
это есть долгое наблюдение
за ожившей картиной Петрова-Водкина
«Девочка на пляже».
223
224
Сиеста
Все мы тайно остаемся рыбами.
— Абель Поссе
Июнь
и окна настежь
мама
накрыла пледом для
послеобеденного сна
в такие дни
живешь и не живешь
по воздуху плывешь
ленивой рыбой но не человеком
то спишь то бодрствуешь
вот хвост вот чешуя
кровоподтек — русалка юная толкнула
царапина на плавнике
и рана от крючка плохого рыболова.
До половины реки мост
Комната сузилась
только до половины реки
мост
юбки крахмальные подобрав
пробуем перебираться вброд
они следят из-под руки
пятнадцать человек
туда где обрывается ковер
и бьется в берег черная вода.
мы вместе с ними вслед себе смотрели
покачивая высокими прическами уходили
а они работники мужики
сгрудились на уцелевшей половине моста
и никак из-за них не вернуться
на родимый берег в зелени садов.
Купание ребят
Купание ребят
и грязных кукол
до поздней ночи
в загородном доме
на летней кухне
соседи соловьи
и пух и мухи
до раннего утра
уснуть не позволяют
в сараях дальних
петухи не дремлют
шумят дерутся
ширится растет
рассвет над горизонтом
согревая
медведей меховых
и зайцев на балконе.
225
226
Письмо Наташе
Я не спешу к тебе Наташа
я рассмотрела хорошо
твое неловкое кокетство с миром
вокруг тебя дремоты пустота
хлопочет флаг
наполнен ветром парус
нарядная толпа на берегу
и ты бредешь за всеми по тропинке
с тяжелым сердцем.
тень влачится
ненужной ношей
за тобой Наташа
ушла
а помнишь георгины
июля нравились тебе?
и циннии и анемоны
и быстрой ласточки полет
на склоне дня
посередине лета.
не ищи Наташа
меня
я разглядела хорошо
как пыль дымится в солнечном луче
посуда серебрится на столе
твое лицо при свете дня.
Бессонница в стиле Тарантино
Бессонница
оттепель ветер
луна изнутри гораздо крупней чем снаружи
окровавленная одежда отличного парня Рыжего
— Я коп — полицейский значит — я предатель
пристрелите меня как паршивую собаку —
тут Лари и отправил на тот свет его
моментально самого доброго
из всей банды самого справедливого Лари
убили
какого черта он признался
возможно его бы спасли
а все из-за камней из-за бешеных бабок
Тарантино разбирается в таких вещах
первый фильм — длительность — два часа
и кровищи! помнишь
как мелко тряслись бордовые ладошки
извивался змеей в луже лёжа
рубаха пропиталась и лоснится
— Отвезите меня в больницу
— Не волнуйся Рыжий все будет хорошо.
после все погибли кроме одного
— мистер Роза с брюликами смылся —
хоть какая-то отдушина.
а сна ни в одном глазу
луна внутри и снаружи.
227
Сергей Соколовский
228
проза
День внезависимости
Мать одного будущего врача просыпалась, варила кофе. Раннее утро. Что-то
случилось со всеми словами, вообще со всеми. Они не то, чтобы перестали значить, они то, что надо, перестали значить. Мать одного будущего врача просыпалась, варила кофе.
Другое утро, другой день – один из тех июньских дней 1989 года, когда многие
китайцы погибли на площади Тяньаньмэнь во имя свободы. Мать одного будущего врача была в те дни прозрачна для самой себя и абсолютно непостижима
для окружающих.
Она любила китайские стихи, любила дальневосточную культуру – в то время
подобное пристрастие ещё не было общеупотребимым. Друг её сына, позднее
попытавшийся скроить свою жизнь по шестидесятническим рецептам, часто
вспоминал одно китайское стихотворение, которое она попросила выучить.
Стихотворение, впрочем, не помогло: отказавшись от радикальной революционности в пользу лёгкого тарантинообразного криминала и удостоившись
острой сердечной недостаточности в качестве причины смерти, друг её сына пережил «дедушку Дэна» всего на два-три часа.
Она была довольна, что её сын стал врачом.
Электрическая кофемолка однажды сломалась, пришлось покупать другую. В
июне восемьдесят девятого новой кофемолке было уже четыре года. И несколько
месяцев, что заставило улыбнуться: четыре года и несколько месяцев.
Московский диагностический театр
Злые города моего счастливого детства, Белфаст и Бейрут, продолжившие русский Серебряный век, где многие тоже были на эту букву. Белфаст и Бейрут для
меня роднее, чем Блок или Балтрушайтис. Только для Белого сделаю исключение, только он смог сделать с головой подростка что-то такое, отчего больше не
хотелось цепочки убийств на политической почве в качестве естественного, органичного обрамления дальнейшей жизни.
Белый дом девяносто третьего сделал и мой родной город чем-то вроде Белфаста
или Бейрута, правда, совсем ненадолго. Четвертого октября я курил забористый
драп на крыше сталинского дома, расположенного напротив бывшего здания
СЭВ, и понимал, что мои детские мечты сбылись.
Тогда мне и пришла в голову мысль об этом театре, в котором реакция на игру
актеров позволяет поставить зрителю окончательный диагноз.
Шестерящие на фантом
Предыдущий рассказ можно считать пессимистической рецензией на книгу Дебора. Но Дебора, не справившегося со всеми своими задачами во всем их многообразии. А Дебора в своем роде пляшущего, Дебора теней. Командира союзов
и повелителя междометий. Вбившего образ спектакля в разрушающееся тело повествователя. Раздираемого на всяко разно, на чёрт знает что.
Минусы и плюсы этих теней я не готов сейчас обсуждать. Гибрид камикадзе и
бумеранга – обыкновенный военный лётчик. Свил, как говорится, в ветвях
гнездо. В их безупречных переплетениях – ветвей, теней, соцветий. В ту самую
минуту, когда некролог обретает смысл и значение некролога.
Единственный экземпляр «Общества зрелища», о котором стоило бы здесь говорить, был отправлен в станицу Синегорская Краснодарского края.
Сестра
У одного предмета была сестра Джеральдина. Она была хрусталиком, не глазным, а просто маленьким кусочком хрусталя, помещавшимся в детской ладони
куда как свободно.
Это была одна из немногих вещей, у которых есть личное имя. Своего рода Эскалибур. Дом, в котором жила Джеральдина, не мог похвастать богатым набором
исторических предметов, и потому личное имя имелось только у неё одной.
Что ещё было? Кроме Джеральдины и её дома, из которого выходить разрешалось только со взрослыми, вы хотите спросить? Много чего было. Вот, например,
была одна в высшей степени занимательная история.
В кустах вокруг дома завёлся вор. Сперва грешили на домашних животных,
после – на диких, и лишь одна Джеральдина знала, как тяжело в этом мире дается тайное знание.
Чья ладонь держит тебя сейчас, Джеральдина? Груба ли она, нежна, принадлежит
мужчине или женщине, девочке или ребёнку – славянской ли внешности, африканской ли? Затрагивает ли эта ладонь вопросы религии и морали?
А ведь он любил тебя, мечтал, чтобы ты лежала с ним в одном гробу, Джеральдина. Но никого не мог об этом попросить перед смертью, потому что никто не
знал этого секрета, самого главного, главнее прочих.
229
230
Если бы сейчас, в эту самую минуту, мы могли бы хоть что-нибудь изменить, я
уверен, мы все были бы там. Просто для того, чтобы положить Джеральдину в
гроб. Но у нас, по счастью или несчастью, такой возможности нет. А могла бы,
не исключаю, быть.
Агенты черного джаза
Без лишних подчёркиваний – но с едва уловимым духом международной безопасности. Растерзанный эриниями тромбон на окраинах Лузервилля. Сломанный зонт подстреленной птицей говорит о свободе выбора.
Учитель риторики, убитый выстрелом в спину (а лучше – тремя) на выходе из
подпольного магазина. Гранд Ма и Гранд Па, оба никакие, вместо лиц уже давно
последствия ядерной катастрофы. Ядерной же зимы: заменимы ли в принципе
эти злые уста, что целуют в макушку, никого не спрося. На опушке избушка,
рядом три порося. Какой-то всё ж таки Лузервилль.
– А потом я целовал холодный, влажный лоб, и это осталось главным событием
моей трудовой жизни. Что говорить, братские поцелуи с покойниками куда
более верный хлеб, чем ремесло рецензента, даже если пишешь про музыку.
Какую музыку? Ну вы расслышали правильно: музыку городской бедноты. Она
для вас недостаточно бедна? На этот вопрос могу ответить только поцелуем. Нет,
я не боюсь, что слишком холодным; скорее, прошу прощения, слишком горячим
по отношению к вам, так и вижу эти восковые галереи полярной ночью. Но
южнее или, наоборот, севернее, в зависимости от того, с какой стороны от экватора мы находимся, – да, мои поцелуи могут пропасть впустую. Открою секрет: для меня это грошовая, копеечная пропажа. Мне приходилось терять такое,
отчего ваша шерсть – будь у вас шерсть – встала бы дыбом. Маленький серебряный колокольчик звенел в груди у каждого, и это мешало Петру слушать музыку.
Нет скейп, нескафе
Короб лучевой не маячил. Их имена сотрёт август девяносто восьмого, не в том
смысле, что совсем сотрёт, но как-то неуловимо до тошноты видоизменит, переставит ударения в фамилиях, трансформирует уменьшительные. Но это в будущем, а пока в доме трое, скоро будет четверо.
Кенни вернётся отмотать плёнку, со всей религиозностью. Но это в будущем он
будет кое-кому объяснять, что Кенни произошёл от кентавра, и даже известно,
как того кентавра зовут, а пока что он четвёртый, просто четвёртый.
Я скажу тебе так: ты ведь ничего не помнишь, не хочешь ничего помнить. Но у
меня есть несколько аргументов, несколько весомых аргументов, чтобы заставить вспомнить, кто ещё там был, кроме Кенни-Константина-Центавра. У! У! У!
Напоминает рыбную ловлю, рыбалку. Почему тебя тогда – уже тогда – звали как
персонажа «Южного парка»? Как звали остальных? Это были мужчины? Женщины? Свиньи?
Несколько номеров «Юного натуралиста», «Юного химика», «Новой Юности».
Здесь медленно наступает сбой в моих вопросах, более серьёзный, чем несуразность твоих ответов. Смотри, видишь, в чём фокус? Это очень серьёзно, умоляю,
не отвлекайся.
Так я получил недостающие имена. Два Виктора, один Сергей. Всё в порядке,
никаких натуралистов, «Столица» на заднем сиденье. Никакого дома, никаких
дач, никаких бань, никаких августов, сентябрей и октябрей. Про октябрь – для
тебя специально, у нас ведь это был опознавательный месяц, по нему мы опознавали друг друга, наших друзей и наших врагов. Никаких «Столиц» на заднем
сиденье, никаких «Столичных», а за «Распутина» могут, знаете, кастрировать.
Но помещение было. Я с особым удовольствием говорю: помещение. Два Виктора поместили одного Сергея, дорогой Константин. Или так: один Сергей и
один Константин поместили одного Виктора, дорогой Виктор.
Близлежащие поселения
– Холоден или горяч, холоден или горяч?!! – истерично, будто сопля к рукаву
прилипла.
– Ты прямо как на плацу, – ну надо ведь человека успокоить. – На первый-второй рассчитайсь, что-то вроде того, вот как это со стороны выглядит.
– Со стороны?!! – взвизг, но с некоторой холодцой.
Трудно остановиться со стиркой
– Что ты говоришь? Извини, я плохо слышу из-за воды.
– Я говорю, что мы потребляем не определенный молекулярный состав предметов, а только их названия. Что ты там стираешь?
– Вчера еще замочил. Всё, выключил. Говори.
– Так вот, к примеру, когда мы пьём водку или трескаем героин, мы ведь не их
состав употребляем – там вообще всё что угодно может быть – но именно водку
или героин, непосредственно их имена. Понимаешь? Мы ведь сами только лишь
имена, как и потребляемое нами – лишь имена. А все молекулярные расклады
231
232
ни нас, ни вообще кого-либо на свете ни с какой стороны не касаются. Ну то
есть вообще!
– Можно я снова включу?
– Ты хоть понимаешь, что именно сейчас ты будешь стирать? – вопросом на вопрос, в лучших традициях.
И ещё, спустя несколько минут, несколько столетий, несколько сотен невинных
жизней:
– И вообще, зачем у нас машина стоит? Ластиком как-то привычней, да?
Я хочу быть твоим псом
Старая песенка Игги Попа, впоследствии переиначенная «Сексуальными Пистолетами», всегда напоминает мне единственный случай в моей жизни, когда
я действительно хотел быть твоим псом.
Вечерело. Мы зашли в подъезд, и я понял, что потребность в полном обладании
может быть удовлетворена лишь в ситуации столь же полного подчинения. Затёртая сентенция Прудона – «Собственность – это кража» – не то, чтобы спасла
меня в тот момент, но поставила всё на свои места.
Сейчас я думаю, что это было проявлением религиозного чувства.
Битый сабж
Скромная попытка расшифровать тему сообщения потерпела неудачу. Выстрел,
до безобразия точный, прервал прихотливые умозаключения пресс-секретаря
кириллического сектора N. Коллеги потом мрачновато шутили, что по сабжу
парень был гораздо более серьезным специалистом, чем они думали.
Чуждый простым человеческим переживаниям монитор наряду с нечитаемой
продолжал отображать также и читаемую часть текста: «Примитивизм в нынешнем виде не имеет права на существование. Мне хочется поймать примитивиста,
завернуть в полиэтилен и отправить в То Самое Место, которое для них уготовил
всемогущий Господь».
Это сообщение было написано мной.
Остров
– Враньё!!! – хором ответили мы, не сговариваясь.
– Ни для кого не секрет, что образ острова – один из наиболее ненавидимых
мной. Мне кажется, что в нём скопилось столько грязи и фальши, сколько потребно как раз для создания, будь он неладен, острова: насыпного, естественного. Что более естественно, когда из насыпанного в кучу мусора – душевного,
культурного, биологического – вдруг будто по мановению дирижёрской палочки
возникает остров? Здесь напрашивается рифма с острым: все остроты и каламбуры, острота высказывания, даже острая пища и, как результат, вред от острого
– всё в копилку, всё в одну кучу, всё в остров. Каламбур, как видите, рвотный:
меня сейчас вытошнит всеми этими бесконечными островами, всеми уединениями и космическими одиночествами – вытошнит прямо в зал, будь передо
мной зал, или куда попало, если зал по каким-то непостижимым причинам отсутствует. Непостижимая причина, меж тем, может быть лишь одна: зал – это
тоже остров, островок спокойствия и умиротворения в бушующем океане современности, а меня ведь не может вытошнить в то, чем меня тошнит, правда?
Я спрашиваю вас: правда?
– Враньё!!! – снова ответили мы.
Серьезные люди
Эти горячие, судорожные призывы. Три юмористических шага.
Промозглые кредиторы спускаются с пятого этажа. Сосчитать количество их
прошлых и будущих прегрешений у вас просто не хватило бы математических
способностей. Если бы хватило, буду честен, я навечно прекратил бы заниматься
политическими и экономическими прогнозами.
Кредиторы спускаются с пятого этажа. Лифт Шарко мелодично позвякивает
вслед их неостановимому движению вниз, которое только крайне ненаблюдательный человек мог бы назвать падением.
Три неосторожных, случайных шага.
Самая вкусная пицца в мире
Вечно ремонтируемая улица около железнодорожного вокзала, давшего имя любимому фильму Брежнева. Десятое ноября, двадцать шесть лет со дня его
смерти. Рядом ещё две пиццерии, но вкусно готовят только в одной, самой тесной, самой грязной, самой неприхотливой. С вокзалом отдельная история, сейчас не об этом.
233
234
Мне бы хотелось составить – в перспективе – некоторый список предметов,
утраченных при тех или иных обстоятельствах. Изрядная доля абсурда, таящаяся
в этом намерении, вынуждает меня писать про всякую ерунду, а именно: тяжёлые наркотики, генеральные секретари, пицца. Если из чего и мог состоять настоящий панк-рок, так только из этого.
Как шутил один не очень хороший человек, когда-нибудь мы все договоримся
о встрече.
Та самая лёгкая антибуржуазность, о которой мы так долго мечтали
Кроме тебя, все, кого я любил, умерли. С ними теперь как-то проще: мёртвые
покладистее живых. Мне поэтому и тебя удобно причислять к их числу; не
столько из-за прогнозируемой в таких случаях некрофилии, сколько по причине
стремления к элементарному бытовому комфорту. Да, можешь считать это трусостью, это и есть трусость, но компанию я тебе подобрал не из худших, тут уж
постарался.
Странно представлять, что ты можешь покинуть меня каким-либо иным образом. Странно – здесь самое подходящее слово.
Галерея шилова в 2009 году
Одна гражданка Российской Федерации держала в руках моток бечевы. Она принимала антибиотики, дышала заражённым воздухом нескольких промышленных городов, лет двенадцать назад родила сына, и в целом всё у неё было
неплохо, то есть даже хорошо, если немного подумать.
Моток бечевы она держала, чтобы обвязать средних размеров коробку.
– Вы, наверное, педофил, – говорил в это время её сын некоему человеку, стоявшему около портрета одного иностранного государственного деятеля.
Здесь нужно заметить, что юноша частенько смотрел на досуге крайне циничную
анимацию.
– Нет. Я просто очень плохо себя чувствую.
– Не похоже. Зачем бы вы тогда стали со мной говорить?
– Не могу определить по лицу этого человека, подонок он или нет. А хотелось
бы, вот и понадеялся на молодежь.
– Если человеку плохо, то такие вещи не имеют значения.
– Резонно, хлопчик, резонно. Я вот хочу кофе, например. Можно уйти отсюда,
из этого ада, у меня остались деньги на кофе.
– Вы все-таки педофил, дяденька. Или наркоман героиновый. Никуда не пойду,
давайте вместе картины смотреть, раз уж вам так плохо, – ёрнические нотки
были подхвачены, мальчик был сообразителен не по годам. – Картины тоже
плохие, вам должно быть приятно. Но лучше бы вы повесились.
Картонная коробка со свиной головой внутри ещё сыграет свою зловещую роль.
Ремесло кинокритика в начале зимы
Когда ты умрёшь, а меня посадят, про наших детей снимут фильм.
Фильм, разумеется, будет безнадёжно плох; пара наших общих знакомых, тем
не менее, сочтёт нужным внести его в свои персональные рейтинги, подводящие
итоги года, – в первую очередь по этическим соображениям: всё-таки не о чужих
людях кино. Кое-кто, напротив, ровно из тех же соображений напишет правду:
люди – хорошие, детей – жалко, фильм – ниже плинтуса. Почти не сомневаюсь,
что душой буду на стороне последних – если хоть на чьей-либо стороне смогу
быть душой.
Отдельное место, как обычно, будет занимать так называемый «Рейтинг Лилит»:
тяжелые, безвкусные, подчас оскорбительные попытки предвосхитить идеальную позицию кинокартины в соответствии с неким «гамбургским счётом грядущего» традиционно вызовут всеобщее отвращение.
235
Михаил Щербина
КАРТЫ МЕРКАТОРА
***
В квартиру она в акваланге входила,
садилась на стул у прилавка.
В провал сразу поданы были чернила
и в блюдце увязнувший Кафка.
Но в миг, когда в кухне рассыпан был иней,
ты снять бы сумел, словно маску,
с нее ледяные карманы от линий,
где цвет не найти и раскраску.
Ты их бы убрал, как в экране помехи,
но ветром захлопнуло створки.
Она не простила тебя за огрехи
и вышла в дверные распорки.
В автобус входила она в акваланге,
и знали стоявшие люди,
что мчат с ее глаз удивленные штанги
и что-то мерцает в сосуде.
***
Когда ты свяжешь в плоскость мотыльков,
возьмешь стрекоз, трепещущих в квадратах,
пошлешь в рассвет стеклянных пауков
и кончишь на тенях продолговатых
большое поле, выбранное в рост,
ты можешь оставаться в мире прежнем
и знать, что свет от леденящих звезд
летит в твои глаза по влажным стержням,
а их никто не видит в пустоте,
что в лодке, полной выстланного ила,
ты в эту ночь приблизился к черте,
где от огней тебя всегда знобило.
Морана
Она осталась на грязи пустой дороги,
и в обе стороны летели от нее
два тусклых поезда, разбросанных в тревоге,
и мчалось в горизонт меж ними воронье.
Они смещались в острый угол меж собою,
и были врезаны в него меж корпусов
проселки и дома над гладкою рекою
и в лес ушедший город, суженный с концов.
Туда с разгона мчались тучи по полянам,
и с ясным ужасом я понял, что ко мне
она в застылом платье, белом и стеклянном,
давно сама собой сдвигалась в тишине.
237
238
***
Зажженный свет, как легкие колечки,
где ангелы его по чертежам
сближают на цепях кружащиеся свечки
и в светло-красный не стремятся храм,
но опрокинутым соцветием огромным
висит над ними дождь в пространстве темном.
Лишь ты не держишь свечку на площадке,
и пламени сломавшийся флажок
к окну не рвет сквозняк исправленной укладки
и вниз в прямой не крутит лепесток.
Ты слышишь, как от ветра дверь стучит входная,
и плачешь, ничего не понимая!
* * *
За стеной холодный дождь идет,
Не закрыт пустой почтовый ящик.
Видно, как расширил небосвод
На мосту работающий сварщик.
Призрачный везде разлит покой,
И на сцене в крохотном распадке
Выбитые доски над листвой
В пустоте провисли, как закладки.
Чуть слепит прожектор на земле,
Но еще темнеть не начинало,
И звенит по собственной шкале
Ветер из глубокого подвала.
Ты приходишь в свой просторный дом,
Где ты никогда не отличала
Дальние деревья над мостом
От слепого здания вокзала.
Ты не зажигаешь яркий свет,
Но и без него пустые стены
Никаких не требуют примет
И не ждут случайной перемены.
И всегда в расширенном окне
На границе длинного перрона
Чуть горят, как зеркальца во сне,
Огоньки последнего вагона.
***
Я когда-то хотел на случайном трамвае
Через весь исчезающий в зелени Томск
Меж дворов в удивительном, радостном мае,
Как в траншее промчаться на юго-восток.
Пусть трамвай был бы самый слепой и стеклянный,
Самый злой и отбившийся где-то от рук,
Самый пыльный, расписанный мелом и странный,
Но похожий на старый и скромный сундук.
Я бы сел на него в пустоте, я не смог бы
Как-нибудь на него на окраине сесть!
Я под ветром вошел бы в его катакомбы
И включил бы его под центральную сеть.
Я с ним в гору бы мог, как в тоннель, подниматься
И вдоль бревен спускаться по новой горе.
Я бы взял себе роль и дорогу повстанца,
Но приехал я в призрачный Томск в сентябре.
Помню, что-то я делал в большом магазине,
И когда с остановки я шел на простор,
Только дети с погнутым мячом на резине
По проезду вбежали в расслабленный двор.
И чуть-чуть сквозь мелькавший под светом автобус
Я заметил за ближним, как солнце, стеклом
На пустой подоконник поставленный глобус
И чернильницы в банке смолистый излом.
И запомнил я, глядя в прорехи и щели,
Как был странно заметен меж дальних дворов
За холмом, обрезающим зданья и ели,
По-осеннему быстрый полет облаков.
239
240
Мотоциклистка
Вот этот проспект не имеет границы!
Ты мчишь через город, готовый к отмене.
Со скоростью дуг, разорвавших зарницы,
летят на тебя рассеченные тени.
Все, что впереди появлялось и было,
теперь потеряло свою оболочку,
и, словно в воронку, возникшую с тыла,
любые предметы уносятся в точку.
Подвешено солнце на уровне взрыва,
структуру травы контролирует Хронос,
и всех телеграфных столбов перспектива
в один бесконечный нацелилась конус.
***
Один квадрант окна горит, как праздных веток шмель,
другой – возникший мотоцикл приблизит, как зеркалка,
на третьем – день и ночь из мглистых льдинок карамель,
четвертый – чуть разбит, и в трещины набилась галька.
Иллюминатор мира! Мы на самом дне живем.
Здесь многокамерны леса, продолженные ветром,
и воздух – только море, громкое сухим дождем,
когда рассвет и несколько колосьев над конвертом.
Над уровнем любого моря точки счастья есть.
Ты чтишь их. Даже звезды остаются – на востоке.
В разноволосых струях – ты, и чужестранка – месть
тебе диктует эти застекляющие строки.
Наталья Черных
Музыка Гипербореи
242
Нашествие Психеи
Будто волна небывалая, в дрожь приводящая трудные остовы мира,
жидкий сургуч, огнеглазая тень, мерная поступь и стук —
планеты упавшей или наполненной чаши,
светлых костей, многолетий народных, разноязыких собраний, риза диравая
будто
тиной жемчужной покрытая, колким речным тростником,
запах горящего жгута
что тебе надобно здесь, в моей клети, захватчица, гостья, подруга!
Ты же как я, но приходишь — откуда не знаю, с другой стороны полукруга
жизни, где шёпот лоскутьев прошедших ужасен как откровения вдовых
женщин — я эту изведала долю, и больше её не хочу.
Честнее вдовы и прекрасней невесты — как божество и несёт обоженье,
плотью не сущая, плоть примеряет мою, чтобы вновь обновилось изящное
жженье,
жидким своим сургучом запечатать, спалив два начальные знака,
волосы рвущая, будто в слезах — омывающих смех,
будто матерь сердечна и словно беда безголова,
сбросивши вмиг со стола принесённые к празднику блюда, как нечто пустое;
стой! подожди! амазонка! мир смят под твоею стопою!
Мира не надо зыбучего. Там, в глубине, откуда пришелица страшная родом,
много обителей, весей, с клепалами, дудками, снегом и льном,
наделённых и даром, и речью.
Может, не увидать после смерти ни света, ни даже покоя простого,
но не изведать и холода, там, где чёрные звёзды горят неоправданно строго,
здесь уже я осязаю как облако — или охапку соломы —
радость, которой она научила меня на краю поселенья земного.
243
Муза
Она как соперница Ангелам Божьим, та древняя сила,
чей лик раскрывается яблоней дикой в цвету,
горькие травы и космы свои собирает для риз.
Пряный лимона цветок в правом оке её, а в левом цветок винограда,
горечи ягодной губ её будет завидовать тонкий восточный флейстист.
Чрево её виноградными лозами в буйном цветенье окутано, пища
бродит в нём, пища словесная, злаков неведомых плод, и её припадающим
слышно.
Муза говорит:
Светлые тени, исчадия вечности, Вечного тени,
сна не изведавшие, голода или жажды — не знавшие смятенья и боли,
как вам понять исступленье моё; мне лоно земли — как смиренное ложе,
голод мой страшен, ведь души толпятся во чреве моем,
а среди людей меня проклинают.
Жажда моя огневидна, изнурена лихорадкой
сущность моя — латы земныё дрожат от неё; тяжести не было большей.
Что вам во мне, осуждённой, невольнице бледной, пророчице всякой на свете
беды,
дочери гор и долин, порожденью вина и победы,
воздуха бывшей невесте — что вам, о светлые тени,
в песнях моих?
— Пой, — говорят они, — пой о родимой земле,
пой о тех, кого ты покинула дома, чьи носишь слова на крыльях своих,
ставшая выше стихий, дикая яблоня
возле ограды церковной.
244
Апполон Гиперборейский
и белка
Дафна была веселее тебя, выше ростом и смуглее, девочка.
Твоё тело лишено плоти и очертаний, в которые бы целился Эрос,
но я сам стрелок неплохой, вижу прожилки золота сквозь твои старые горы,
слышу запах горячей шаньги со сквашенным молоком.
Мне приглянулись дикие места, ловкое тело твоё.
Хочешь быть пифией, изрекать мою волю,
читать пророчества птиц в неписанной книге, в самом воздухе вот тебе треножник: где же прыжки и песни твои.
Ты похожа на белку, на белку с длинными косами.
Не хочешь, отвергаешь дары прорицательницы.
Милее тебе бубен шерстистый, слезливый болтун.
Не я ли, духи лесные – пышных опрятных сов, сосен длиннопалых ли,
зверя морского, пылкого бурундука, злобного барсука –
они ли дали тебе текучее тело речное, обросшее мехом,
тело зверька – нет, Белая, это я подарил тебе мех.
Посмотри: темноглазый юнец, я веду своею стрелою
вокруг тебя круг, это будет жилище твоё и место покоя.
Но никто из людей и из духов не коснётся тебя,
и лишь я, редко, так что ты изведёшься, меня ожидая,
тебя навещу.
А теперь спрячься, глупая, слышишь – идут воины. В них огонь и вода,
это мои воины, Белая. Если желаешь, лезь в норку скорее.
Пусть твой пышный хвост речной волною уходит в русло сухое,
пусть белкой уходит душа твоя. Не оставаться же зверем тебе,
дева из кремния. А шкурку твою я повешу к сердцу поближе.
Письма из Гипербореи 245
Прокл – Делии
Делия, вот мы и свиделись, смотрим один на другого сквозь переплетенье стихий.
Бурное совокупление их, исступление воздуха, пламени и воды, чудится,
всё сметает. Бессмыслица речи – разбитая лодка умчалась.
Мысль канула в скомканной глубине.
Однако вот путевые заметки, они упакованы
в кожу нечаянных сетований и замечаний; вот глаза гостя,
успевшего полюбить земли Гипербореи, смотри ими, Делия,
покуда во мне теплится жизнь.
Гиперборея, должно быть, много счастливей других земель,
долины её в забытьи, и не нужен им горизонт.
На краю ойкумены возникает Гиперборея то там, то здесь,
то за Рифеями, то в противолежащих зелёному острову странах.
Так что я сам иногда не понимаю, где нахожусь.
Однако, Делия, нынче не говорят на родине нашей о Гиперборее,
земли счастливых людей окружает венок из молчания,
диево древо. Жертвенник горит беззвучно,
Гиперборея пугает и привлекает, так что слова хоронятся в гортанях.
Редкие звуки песен, дурно исполненных неким певцом,
вызовут смех или слёзы случайно, а чаще лишь недоумение.
Ты сама не узнала б о них, лишь из письма моего.
Дойдёт ли оно, не знаю – Гиперборея останется слухом,
легендой, стремлением, бродячим поветрием
о людях и мире ином, где всё стройно и согласно с волей богов.
Что мне и тебе, Делия, долгие песни гиперборейцев,
кружащиеся, тающие мотивы и голоса. Делия, что нам снег.
А без него умирает внутри, что не описать мне. Я уже не смогу жить без снега.
Нечто больше, священное детище сердца, некий дух,
душа ли – качается в песнях полночных как в колыбели.
246
Гиперборея, как видится мне – вот колыбель вселенной.
Потому от соприкосновения с жизнью гиперборейцев
душат рыдания. Так воин уходит, вонзив остриё,
так скорпион, окружённый огнём, обнажает свой зуб,
так аркан свистит, настигая шею оленя,
так овчарки Артемиды бежали за Актеоном,
так живут гипербореи.
Их пиры нарочиты, входит в их чрево столько вина,
или зелья какого, злого нектара, брожения крепкого,
гипербореи вина не разбавляют водою,
что мне думается, то даже не боги, а сами титаны.
Ева ли не гневный перст Звса над их пированьем
порою вдится мне. Часто их птицы вещают тревоги и смуток,
но гипербореи не гадают по птицам, как мы; они не суеверны.
Я измучен страною, в которой, как лебедь или осёл, оказался
аполлонической прихотью. И всё же не смогу без неё жить,
здесь останусь. Делия, смерть моя близко. Так что ж.
Гиперборейцы уходят прекрасными и молодыми.
Говорят, гипербореи хоронят своих
в судне, с пышными дарами и благородными песнями.
Что мне, чужому, матерчатый чёлн их вождя, к тому же поэта?
В Гиперборее я глину искал, а нашёл только песок и камни.
Здесь торфяная земля, так, что на ней и шагов татя не слышно.
Пишу на коре местного дерева, нежного дерева,
Бледного дерева, в чёрных полосках, в слезах.
Думается, это любимица вдов и одиноких невест, как ты,
Делия.
Осознала ли ты, что после того, как остался я в Гиперборее,
Ты уже не сплетёшь ароматных венков,
Лавр и мирт не станут встречать тебя на дороге,
А твои шаги будут никому не слышны,
как будто идёшь ты по торфу.
Что проку писать о страданиях, Делия. Счастлива ты,
Аполлон не забудет тебя; впрочем, это изменчивый бог.
Делия, если же письма мои, гиперборейские песни,
не дойдут до тебя, благодари небожителей.
В них милосердия довольно, чтобы малую жизнь человека,
изваянную по олимпийскому образу,
сохранить. В письмах моих – воздух и пыль далёкой страны,
которй уж нет, и на месте которой сонм оборотней
очертил с дикой злобой контуры Гипербореи.
Нет уже этой страны, нет народа, ни песен,
нет смысла в воспоминаньях о них.
Но лебеди и журавли ещё носят на крыльях
жизнетворную грусть и тяжесть судьбы северянина.
Я чужой здесь. И неволею стал я гиперборейцем,
перетерпев муки жестокого зимнего шторма.
Мог бы сказать, что живу я нигде,
что мир, созданный некогда совершенной любовью,
оказался нелепым в создавших его руках,
что тает мир как снег, а ужас краха вселенной
прибывает с водою в зимние месяцы – нет,
я живу в этой чудной Гиперборее, так к чему же мне ложь
о том, что нет этой страны, что нравы её дурны, а люди коварны.
Делия, я всё же хотел, чтобы лебедь северный
долетел до тебя.
Оставайся в добром здравии,
вспоминай элизейского гостя и твоего брата Прокла.
247
248
Делия – Проклу
Прокл, оттого ли, что прохладой гиперборейской наполнены твои письма,
от разлуки необратимой, от зимнего ветра, от утомленья ли жизнью,
от того ли, что рыночный дух, поначалу весёлый, теперь улетучился,
оттого ли, что закончилась торговля, а война ещё не началась,
мне всё слаще объятья Морфея. Бог принимает твой облик порою,
так что рассказы о Гиперборее слышу будто из первых уст.
Мне бы молчать о своих грёзах, да не выходит: говорю о них
ветру, волнам и растениям. Так же косматым тучам (привет вам, о тени блаженных!).
Хотелось бы верить, что все, кто ушёл от нас и кого мы любили,
эти живые обители, тени, превосходящие жизнью живущих,
все, чей след в стылом воске вселенной хранится,
над кем древний хаос не властен, кто не исчез в столпотвореньи стихий,
возрождаются в Гиперборее, щедро наполненной чашей, с пеньем и славою.
Верю, у них золотые уста и золотые глаза. Здесь лишь теченье имён
изредко, к берегу излучины, выносит одно или другое,
как бы случайно, шёпотом, в гуле усталом, внахлест суеты.
День сокращается, медленно и неустанно, а я ожидаю,
когда солнце повернёт вспять, а так, наверное, не бывает.
Пишу тебе о богоподобных, надеясь, что ты увидишь их у гиперборейцев.
Такая простота подошла бы пастушке. Не знает ли Делия, как сиротливы мечты.
Не равнодушие, Прокл, даже, сказать, не невежество вижу,
некую странную жизнь, которую и жизнью-то не назову.
Оттого и хочется спать, спать и видеть во сне твою Гиперборею.
Мерцающие слова, мерцающие чувства, одного не отличишь от другого,
слишком всего понемногу, а невпопад, нарочно и вместе нечаянно –
душно мне ото всего. Здесь с желтизною даже свод небесный.
Ты удивишься, увидев его – так давно не был здесь.
Небо Гиперборейское, должно быть, ниже и суровее,
249
но мне бы хотелось увидеть его.
Твои письма приходят всегда на закате, вдруг, так становится холодно.
Лебедь в зарослях прячется, осёл плачет так, будто Дию в жертву его приносят.
В столице, да и в других городах много рассказов о северных странах,
один липнет к другому, а после их не отличитть друг от друга.
Вымысел с истиной рядом, пленники оба. Да здесь и вымысла нет,
а безумие некое, не от богов, ходит надсмотрщиком.
Жить невозможно, так же, как есть и любить. Лишь эйроклидон
пробуждает уснувшую душу на краткое дневное время.
Морфей милосерден, хотя и коварен.
Душа в Элизейских полях резвится с дриадой и нимфой ручья,
вспоминает всё лучшее. Ну, а затем пробужденье. И, скрепя сердце,
отводишь уже не своею рукою мысль о невозможности жить.
Прокл, мне видится то, как я нынче, степенью к прежней жизни моей.
Что толку мне думать о смысле, о подвигах, о чувственной любви и о науке,
всё лебединым крылом унесёт за Рифей,
а там гиперборейцы все наши опыты сложат в костёр,
после останется пепел, да и того не останется.
Что тонкое, броское, яркое Эроса, ногтем поперёк диафрагмы,
стремящее всё бытие и всё вдохновенье по руслу,
что буйство менады. Падает от всякого дела и мысли тройная тень судьбы.
Зачатие, имя и смерть. Они связаны неразделимо.
Должно быть, я суеверна, не как твои гиперборейцы.
Ты помнишь ли старый виноградник отцовский, у южной стены – верно, помнишь.
Стена отсырела теперь, в зелёном уборе растений да в бусах улиток.
Источник там был, и его ты припомнишь, он в детстве
то выходил на поверхность, то уходил. Воды всегда было чуть-чуть,
ровно столько, чтоб мы набрали в пригоршни. Я всегда проливала,
вода уходила сквозь пальцы, так что пила из твоей пригоршни.
Солоноватая, с запахом душным земли. И мне думалось, что Данаиды здесь
рядом.
Как им там, под землёю? Я слашала об ужасных этрусках, что засыпают они в
саркофагах.
Меня всегда пугало лоно земли. Но казалось, что смерть не страшна.
250
В полдень, Прокл, я, обходя виноградник, увидела возле источника женщину.
Юная, в чёрном, с осанкой владычицы, глядит она как буйволица,
Только вот светлые, светлые глаза. Внезапно она, точно птичка,
как буря прирученная, как львица – их приручив, не приручишь –
исчезла в листве и плетях лозы. Персефона! Отчего Делия ещё жива,
ещё встречает утреннюю и вечернюю зарю, не знает она.
Видению бледной царицы я даже обрадовалась.
В появленьи её было то, что ты писал мне о Гиперборее:
преизбыток, буря и вместе покой.
Как возможно такое, не знаю, но чувствую.
Прокл, нынче ветер попутный. Зима на исходе. Лебеди вот-вот тронутся в путь:
бурное море, пустынные скалы, колючие ветви – гиперборейский пейзаж.
За Рифеем, или напротив Гибернии, мне никогда не узнать.
С кормчим, знакомым отца, гибернийцем передаю этот свиток.
хаю в ладони твои Эолию и поглощаю из них Гиперборею,
ДелТепло эолийское, думаю, в нём сохранится, и лад эолийский.
Вдыия, твоя сестра.
Веселье Менады
Менада хохочет: голосом глиняным, треснутым сыпется злая тревога.
Что ей помстилось, не ведомо. Что нужно ей: смерть или подмога,
не угадать, хоть ты трещины все обойди терракотовой сыплемой бездны,
не различить ни тепла и ни тьмы; гений в ней там же, где бездарь,
карточка, пропуск на все обнимавшие торс ойкумены дороги.
Бог ли в тебе или боги? Все ль девственницы, все ль недотроги
не смогут быть целомудренней этой, босой, под дождём,
увядший венок нацепившей на сальную голову звонкую
Сколько вас в вашей сестре, о менады, кто сможет быть вашим вождём,
кто под себя подомнёт вашу плоть винокуренно тонкую,
кто краше возлюбленного и ненавистного, с белым задумчивым телом.
Над Варшавой какою – русалкой с мечом – наклоняется дерзкая стелла.
251
Много лиц у менады; то видится северной девой великой,
то не различить среди виноградной листвы богоборного лика,
то в церквушке московской ли, светоче, храме глубинки
окаянство сверкнёт в ней мотивом калинки-малинки.
Верит ли эта, и есть ли в ней бог, а не только лишь малый кинжал внутрь плоти,
или всё ей смешки, молотком черепки, извиваясь, колотит,
или же дух в ней блаженный, и то излучает она, что не слышашлось матушке
верной,
ведь менады любовь расширяется чашей безмерной,
обнимает закат и восход, и бунтует как дикое море.
Человеку такая любовь лишь унынье и горе, как её удержать, золотая,
как отыскать в ней блаженства святое подворье.
А бог её сердце, как сок из точила, в себя собирает,
бог веселее менады гуляет – и в ней, и в избраннике трудном,
оттого ведь невмочь ей: возлюбленной и неподсудной.
Сергей Круглов
проза
252
Птичий двор
Аллегория, ветхая, заезженная, банальная, престарелая, нелепая в своем величии из папье-маше, морали и ржавой фольги подобий! ты – вечна. Как тысячу
лет назад, так и теперь: ветер так же похож на время, солнце – на Царя, небо –
на Царство, клекот – на смерть, золото берез в осенней грязи – на смирение,
люди – на птиц. Наши святые – далекая птичья стая, в строгом и невероятном
порядке клин, утопающий в свете и славе, недосягаемый, вольный, вершащий
победительный свой лет на юг, к вечной весне. Мы, нынешние – тоже птицы;
мы не летаем, не привитаем в могучих кронах, не о нас слово Слова, не про нас
юг: мы родились и обретаемся на птичьем дворе.
Видишь ли, стая, наш двор с высоты? Кастратые гуси – всяк наособь мечен
своим хозяином, культи крыл, туком провисшие гузки – шипят в небо, словно
съевшие Второзаконие; разом подымаются и, как жирные медленные стрелы,
споро идут туда и сюда; они считаются родней тем, поднебесным, в самом первом и узловатом колене и всех научат, каково это летать! Их вожак бредит разборами полетов, выщипывает маслянистую нежную травку, блюдет корыто,
полное пищи; гуси обожают вожака, прочие – молчаливо и покорно находятся
поодаль: вожак скор на суд; он, победно гагакая, изловит всякого, посягнувшего
на корыто, навалится пернатою жабой, выдавит ржавордяным клювом глаза за
нарушение обряда. Индюк-мизантроп нам заменяет павлина; он самодостаточен, думает тугую свою, скрытную думу, замкнут сам на себя соплей; впрочем,
главное-то про него известно и цыпленку: конец ему прежде всех, ибо мясо его
плотно, сытно и недорого, слава его – в сраме. Куры женственны, в помыслах
своих – отрывисты, любови их пунктирны, чресла манящи; взыскуя питательной крови, избирают они тщедушнейшую, в очередь выклевывают ей гребешок,
полнят детородный кальций суетливых своих натур мечтами и крошевом скорлупы. О птичий двор! Ты – полная чаша! Всем здесь достает зерна, корок, остросмердящих рыбьих голов, так что и голуби, крысы нижнего поднебесья,
имеют что подобрать на щедрых твоих окраинах, и во все-то лето бомжуют по
тебе заполняющие фон воробьи. А кодой разрешает весь этот навал обертонов,
дискурсом связывает пестрый этот текст и сквозит в нем эйдосом, как очесок
мойровой пряди паря в воздушном потоке, в кругах своих заключая круговорот
наших будней, придавая вкус – корке, сладость – воде из лужи, причинноследственный коршун, знак препинания птичьего аида, неотменный на фоне дня
как тень,как начало памяти о конце.
И только обративши внимание на петуха, видишь: вот кто – нет, не хозяин, но
верный подмастерье этой неотвратимой, обрыдлой, манящей, страшной, неподвластной, упоительной штуки по имени жизнь! Плевать петуху и на коршуна, и
на левитские обряды гусиной стаи; он смирен, и дерзок, и прост. Он грозен, как
полки со знаменами.Петух не стремится летать – он знает, из какого яйца вылупился, почем куричья жопка, и какой тупой тук топора на грязной колоде положит ему предел, но и на это ему плевать паки и паки. О занавесивший,
набекрень, острый свой глаз в мудрых, веселых, печальных морщинах, резной
короной гребня! Хватает тебе и одного глаза, чтобы куры видели: вот – король,
твердо он идет на ногах, в красных сапогах, и где укажет он жестом сюзерена –
там и насест! Потому что ты – царского рода, кровь алекторов в тебе, а плоть –
от крепкой плоти птичьего двора. В темный предутренний час, когда демонстранник терзает память несбыточным, когда совесть-пиявица пьет тоску –
тогда взмываешь ты, алый во тьме, на прясло – и трикраты кричишь. И, содрогаясь от этого крика, прочь ползет ночь и судьба; и жар-птица бежит авророй
перед колесницей солнца, и красит путь перед ним в цвета надежды; и новое
утро встает над птичьим двором, дарит свет свой непросвещенной черной земле
– а значит, и сегодня мы сможем увидеть небо, недоступное ни одному из нас,
властно подаренное всем нам.
Пять пальцев
Ученые, сведущие в нанотехнологиях и прогнозах на будущее, смоделировали
портрет человека, который – если дела будут идти как идут – населит собою следующее за нашим тысячелетие. Итак: полтора метра росту, несообразно раздутая белесая голова, ни волос, ни зубов, ни путнего зрения; сам – хрупкий,
ледащий (еще бы – все за него, привеска к матрице, будут делать компьютеры),
и на руках – по четыре (четыре!) пальца.
Что ж, дошлые ученые, вы так достоверно его описали, спасибо вам! Вот я вижу
его: подносит к подслеповатым своим, червячьим глазам синеватые ладони,
смотрит на эти четыре пальца, и все думает, думает (а что ты сделаешь – почти
ничего не можешь, да и захочешь смочь – позволят ли?). Но – думает; как же,
дескать, быть? Вот палец – Отец, вот – Сын, вот – Святой Дух; складывает в
253
254
щепоть; а вот тут бы – еще два, по одному на каждую природу Христа, ан не тутто было! Четыре всего пальца, пятого – нет. И додумывается: поскреб грудь –
слизь, сукровица, флизелиновая кожица расползается клочками – вытащил
сердце – узкое, дряблое, розоватенькое – и пристроил к ладошке: пять! Вот теперь вроде похоже, что как бы пять. И этого (как и обещания, что всяк, кто бы
ни призвал, в этакие-то дни, имя Господне – спасется) – достаточно. Лысенький
ты мой, задыхающийся, корчащийся, смертный! – увы, без сердца-то – смерть;
смерть, как ни крути; смерть что в те далекие времена будущего, что сейчас,–
но и все же, и все же.
Пластмасса
Вопреки прогнозам пессимистов, человечество таки опомнилось и взялось за
ум: не дожидаясь третьей мировой, воскликнуло слёзным хором: «Мир и безопасность!», и следующим за разоружением спасительным шагом спасло экологию. Чем же? именно: уничтожило всю эту пластмассу, удушавшую мир.
«Уничтожить» – троп, само собой; пластмасса, то есть масса элементов сотворенного Богом мира, изнасилованных, расчлененных и перверсионным образом вновь соятых, в принципе, как известно, неуничтожима. (Поэт бы сказал:
«Не сгореть ей и в огне Суднаго Дня!» – сказал бы, да язык короток, ведь, к
счастью, человечество в деле экологической чистки планеты от перверсий догадалось начать именно с поэтов).
Ум у человечества догадлив, на всякое благоразумие повадлив: всю пластмассу
свезли в Алашанскую Гоби, там ее расплавили, а получившуюся массу залили в
низменность посреди песков Бадан-Жарана. Образовалось недвижное рукотворное море пластмассы, море застывшей памяти о непотребной самоубийственной истории человеческой, отливающее на солнце всеми цветами тухлой
радуги. Подростки устроили там стадион. Вот и ты, мальчик, вздев на ноги экологически чистые деревянные роликовые коньки, а на лице свое – респиратор
(сколько десятилетий прошло, а вонь так до конца и не выветрилась), мчась
стрижом по ровной глади безволвного этого моря, можешь, если вглядишься,
видеть в толще его диковинных гадов, им же несть числа: мириады недорасплавленных пластиковых тар из-под сильногазированных нереализовавшихся надежд; миллионы имплантов сердечных мышц, сизоватых и голубых; сотни тысяч
псевдожемчужных зубов «мидл-класс»; толстые полые колесики от игрушечных
вездеходиков, чья краснь на выпуклостях выбелена дорозова; там и сям – пухлявые куклячьи пясти, провисшие из получерепов на стрекальцах глазные яблочки, дутые целлулоидные губки, пузырьками – всписки «ма – ма» , не
доплывшие до бурлящей огнем поверхности, застрявшие посредине ; гудроновый мягкий винил пластинок, серебристая чешуя сд-дисков, разнобой яростных, страстных, ликующих, морализующих, ерничающих, богохульствующих,
молящих, убаюкивающих голосов, сочетания нот, длиннот, код, пауз, каденций,
дис– и ассонансов, кимвалов и тимпанов, псалтирей и гуслей, опьяняюще
скрипящего, гудящего, звяцающего звукомесла ; предметы культа во множестве,
от штампованных позлащенных киотиков серийных иконок и вручных напутственных погребальных крестиков до больших, вполокоёма, горельефов на темы
священной истории, коих нацеретелили целенаправленно, во благоукрашение
массивных храмов погрязших в небытие империй; шарики от пинг-понга, уловленные в обрывки тугих ракеточных сетей, строчочки от иссосанных сладостно
диатезных чупачупсов, колпачки шариковых ручек со следами медитативных
ученических угрызений, полые трубчатые кости потерпевших крушения летательных аппаратов, кладбищенские букеты из роз и омелы, венки из вековечной хвои, оплетка заобесточивших и угасших задолго до этой гибели проводов,
– все падшие греховные отреченные формы и соцветия, ракурсы впаянности,
закупоренные вопли, подробности вне контекста, кунсткамера назиданий потомкам под открытым безжалостным небом.
Раз в году, в День Примирения и Согласия, человечество съезжается на берега
пластмассового мертвого моря, чтобы провести здесь благодарственный митинг, – всё спасшееся и воскресшее к новой жизни человечество, все шестьдесят девять китайцев.
Петербургу
Поэты, опившиеся хлорозной высокой воды; блокадники, несущие на руках иссохших детей; священники и монахи, все в комьях болотной могильной земли;
дикторы серебряного радио; рабочие с кирками, вросшими в плоские коричневые длани, с глазами зеленее, безотраднее и ниже этого неба; строгие сенаторы,
вицмундиры в плесени, в велеречивые бритые рты вбиты тугие свитки присяг;
в обнимку с сенаторами – стройные пятеро, улыбающиеся в гранитную умбру
синевой странгуляционных борозд; и тысячи, тысячи вдов. Впереди – двое: белоснежный краснолицый старик, одежда пропахла рыбой , морем, солью, бесконечностью, красные глаза выедены слезами всклень, и вдова неопределенных
255
256
лет, земляна и светла ликом, юбка зелена, кофта – ржава как кровь, в руке – корочка сырых 125 грамм. Ну что, говорит старик, – ухнем, матушка?! И – ввысь
руку с ключами, – огромные впрозелень медные, ключи от Бадаевских складов,
ключи от заветных врат, – и свинцовые воды , гудя, задрожали и побежали
вспять, и сияющая рана прорезала Финский залив. Апостол и блаженная, широко перекрестившись ступают на дно. За ними – все остальные, весь Питер; и
воды с ревом смыкаются над ними. Вошедший последним парнишка в черной
косухе, со скейтом под мышкой, белой кошкой на плече и Шевчуком в ушных
раковинах, оглядывается через плечо: так и знал! войско фараона не успело,
опоздало на долю минуты, – вон они злобно и бестолково мечутся по берегу,
что-то кричат в прижатые к ушам сотовые, топчут иссохшие водоросли, пластик, ступают начищенной обувью в бензиновые пятна, легионы одинаковых,
как в сакральном фильме братьев Вачовски.
И тогда – печальная золотая небесная «Аврора» гремит, и земное солнце начинает вершить свой закат.
Антарктида
Каждую весну, когда пингвины, чревно курлыкая своё вечное, нежное, вперевалочку по льду набирая скорость, срываются один за другим ввысь, делают прощальный круг, собираются в клин и летят на родину, – я провожаю их туда, в
лазоревые полярные небеса, с отчаянным, смертным плачем: я-то, я почему не
лечу?
Потому что такой, такой увидел я тебя когда-то впервые, жизнь-антарктида, что
приник к тебе всем огромным воспалённым влажным парным распахнутым
сердцем, – толком-то и не поцеловал!.. только лизнул жадно – а примёрз сразу
и накрепко.
Я медленно умираю, пребывая так, вмороженным в тебя. А рвануться – боюсь
боли, боюсь, ещё её не изведав. И нет никого тёплого вокруг, кто втиснулся бы
и лёг собой прямо на намёрзшую ледяную корку сукровицы аккурат между
сердцем и жизнью, нет никого, кто помог бы мне оттаяться на свободу, потому
что эти пингвины, все эти живые тёплые пингвины, они всегда, всегда улетают
– и не возвращаются.
Табор
(из Алоизиуса Бертрана)
-Эй, путник! Ты идешь нам навстречу, – мы не видим твоего лица впотьмах, –
скажи нам дорогу: как нам пройти эту степь и эту ночь насквозь?
-Дорога всегда под вами; держите все прямо да прямо. Не сворачивайте только
вон в ту сторону, – видите огни? Это племя Вечных Детей – взрослым там не
место; племя смуглых, жестоких и нежных, измученных безвыходным сладострастьем, жжет свои костры, пасет своих адских двуглавых осьминогих гнедых
(ох не траву рвут они волчьими своими клыками!...), поет тягучие древние
песни, полные лунных чар, – сама луна у них как старинный нобль с остриженным львом, и притом фальшивой чеканки! их мужчины-недомерки, с черными
трубками в густых смоляных бородах, куют и куют кровавое серебро, слышите
звон? А женщины их – маленькие , острые, вьющиеся как юла, пьющие сердца,
вы их не тут-то и различите в густых травах, в песне ковыля, в пьяной полыни
– варят зелье, мешают цыганистый калий в пряное багровое вино. Лучше уж
вам продрогнуть в степи, дожидаясь солнца, того, что солнца светлей, чем
греться у этих костров!
Спаси тебя Бог, добрый путник! и вот он ушел, а мы с тобой всё стоим да стоим,
вглядываемся в ночь, в стожары таборных огней, слушаем обвальные скрипки
цикад, и всё медлим, всё не продолжаем путь.
Вербное
Какой праздник недлинный!... Не успел попеть, поискриться, поцокать копытами по радуге-дуге, поцвести ваиями финик, – и вот и всё, один день. Коротенький. Влез, протиснулся бочком между… Ни отдания у него в календаре, ни
попразднства. Вечером – снова ночь: «грядый Господь на вольную страсть».
Эй, мальчики и девочки! свечечки и вербочки свои – торопитесь, спешите,
укрывая от ветра, донести до дому, гоните в стойла серых пушистых своих осликов; кто знает, встретит ли ваш дом новый день, не сдвинется ли этой ночью
обезумевшая земля со скрежещущих своих стержней, не треснет ли огненными
пропастями под ножками ваших кроваток; держите, засыпая накрепко, своих
любимых ладошками за большие пальцы, не отпускайте их ни на шаг, не расставайтесь с ними никогда-никогда хотя бы в вечные эти, мимолетные, смертные полчаса!..
…но пока еще – праздник, пока еще храм светится, трепещет, гудит; колокола
поют; а народу-то в храме, народу!.. и все ликуют, все радуются. И да, на обед,
257
258
по уставу-то! будет рыба, будет ихтис.
И кровавые обнаженные копья верб; а жемчужные комочки, исполненные умирающего свеченья – налипшие на них клочья пушистого мяса зверя-неба, грамотно выставленного, загнанного, затравленного, прободенного лихой
великолепной охотой в полуталых исснеженных чвакающих по конские бабки
сирых полях весны.
Град грядущий
-Кто тут?
-Это я…
-Ты – это кто?
-Рядовой…
-Как звать-то?
-Иван…
-Ну и что тебе здесь?
Молчит, робеет, переминается с ноги на ногу, правая разглаживает складки гимнастерки под ремнем, левая – шарит крючок, застёгнут ли… «Молоденький совсем», – Пётр не стал больше спрашивать, но и двери не отпер. Вздохнул: опять
двадцать пять! пожевал седыми плотными усами, махнул рукой: жди, мол, тут.
-Брате Иоанне! иди, – тёзка тут твой, еще один… пришёл.
-Тёзка?... благослови, брате Петре.
-Да чего там «благослови»! Ведь тысячу раз сказано: ну не положено им! ну есть
же для них райский сад. Винограды, кипарисы, вода и плоды, ястие и питие, –
ну чего им еще надо? потрудились, положили честно живот за Родину – вот
пусть и отдыхают! Зачем сюда-то лезть? кроме того, один придёт – да ещё однополчан за собой тащит!.. Ох, брате Иоанне, сам ведь знаешь – от непослушания все беды! Как хочешь, а я не пущу!
-Прости ты меня, брате Петре! да ты не пускай, не пускай, конечно. Ты…немного
приотвори дверцу? я выйду, на минуточку только…
Петр ушел, Иоанн остался.
-Садись, чадо…вот тут, у стены… Откуда ты?
-Из Бреста.
-Вот что…пограничник?
-Да…
Они помолчали. И солдат, снизу вверх глянув на мягко сияющего седобородого
златоочитого старца, спросил:
-А…разрешите обратиться? .. вы не знаете, что… т а м?
Иоанн ласково и серьезно поглядел на него.
-Там? там сейчас Сталинград, – но тебе это ни к чему. Твоя война закончена,
чадушко моё. Ты лучше скажи: что ж ты в саду не остался? Разве там плохо?
-Нет, что вы! очень, очень хорошо!.. наши все так рады были, и товарищ политрук, и Васька, и Ринат, и Зина сестричка! прямо – Ботанический сад! я там был
в тридцать девятом, когда учился, на каникулах…ну, конечно, здесь лучше гораздо!
-Ну и?
Иван глянул еще раз – горячо, светло, сглотнул – вверх-вниз молочный кадык,
придвинулся ближе.
-Я… ну, когда меня… в общем, я в и д е л. Я знаю. Я видел. Видел город, сходящий с неба. Это был мой родной Саратов, вы понимаете? но и не Саратов
словно, он был такой…как Машенька, моя невеста, весь белый. сияющий! Он
был как обещание, самое главное в жизни, и он был – м о й. И его светило было
подобно… ну, чему же, чему…
-Яспису кристалловидному?
-Ну, наверное, я не знаю! И вокруг него – стена, вот как эта, и в ней – двенадцать
ворот, на двенадцати основаниях, чистое золото, подобен чистому стеклу, и река
там была! как Волга, но как… как н а с т о я щ а я Волга, светлая как кристалл
река жизни, и дерево на берегу, как яблоня у нас во дворе! И так я его видел, –
как вот однажды в детстве, я был еще маленький, и отец был живой, он посадил
меня на плечи и мы пошли на демонстрацию, ну на Первомай, и такая была
весна, такое счастье, и свет, свет! И был это даже не свет. Знаете, это был – как
бы точно-то сказать? – был Он. Когда меня убили – со мной был Он. Ни на секунду не уходил от меня. Как мама – она в сороковом умерла… Пули – их было
восемь, пулемётная очередь , которая меня убила – они как будто сначала пролетали сквозь Него, а потом – сквозь меня, и было не больно, а так, как в траве
лежишь летом, и бронзовые шмели гудят.. . Да и не в том дело! Главное – Он был.
-Он?
-Да. Не знаю, Кто. Самый… ну, самый. И вот сидел я в этом вашем саду, и подумал, что вот тут-то всё и есть, и захотел увидеть город , и Его, всё сильней и
сильней хотел. Ну вот и …не усидел – пошёл искать… Скажите, этот город – он
случайно не здесь?
259
260
Иоанн вздохнул и улыбнулся.
-Здесь, Ваня, здесь. Думаю, это он.
Солдат вскочил на ноги.
-А вот Его, Того, ну… я могу увидеть?
-Пока нет, Ваня.
-А где Он?
-Там, – где же еще Ему быть. Он там. Он сейчас горит в танке в Сталинграде,
умирает от дезинтерии в Ташкенте, сидит на ручках у мамы в Треблинке, поет
колыбельную маленькой голодной девочке в Ленинграде, утирает случайную
слезу немецкого генерала, лежит раненный в живот в белорусском болоте и
вспоминает невесту Лотту, – Он там везде, всего и не перескажешь.
Солдат вскочил на ноги.
-А скажите… раз так!.. может, мне можно – вернуться?
Старец долго смотрел на мальчишку.
-Ну, Ваня… что же. Раз Его всё равно тут нет, и спросить некого – что же, иди.
Если ты так хочешь.
-Конечно, хочу, какой вопрос! А скажите: я точно Его там встречу?
-Ну, этого я не знаю. Никто не знает, кроме Него и тебя. Но если встретишь –
скажи, что это я благословил вернуться.
-Спасибо! Разрешите идти?
И, не дождавшись ответа, солдат побежал, всё быстрее и быстрее, по бескрайнему лугу, время от времени пропадая в слоях медленного лилового тумана, туда,
где в невообразимой нездешней дали вырастала из-за горизонта, наливалась
гневным рокочущим глухим громом чреватая огнём угольная полоса, все шире
и шире, всё ближе, -– бежал, поддергивая на ходу колотящую его по спине неведомо откуда взявшуюся старенькую винтовку Мосина.
Колечко
Мальчик и девочка повенчались поздним летом, сидя под мостом, на берегу
небольшой медленной зеленоватой реки, делящей городишко надвое, на одном
берегу – заросли тополей и ивы, маленькие кострища, пикничий обыденный
мусор, над головой гулко вибрирует, когда едут машины; на другом – из-за крыш
домов и труб котельной виден купол старинного православного храма. Мальчик
с девочкой, конечно, туда не пошли – не были уверены, что их пустили бы в
храм с пивом; поэтому они сидели на противоположном от храма берегу и повенчались по-другому: он, как умел, сказал ей о своей любви и надел на мизинец
– на другие пальцы бы не налезло – алюминиевое блестящее колечко от пивной
баночки; и в этом колечке, безусловно, было его пятнадцатилетнее сердце. А
через несколько минут они поссорились, она вскочила, зло растоптала бычок и
ушла навсегда. А сердце-колечко? – она швырнула его в воду, и оно утонуло,
блеснуло мусорной чешуйкой и исчезло, – не вмиг, конечно: этот пивной алюминий несерьезен и почти невесом, куда легче плотной бурой грязной воды непроточной реки (оно было взвешено на весах и найдено очень легким, сказали
бы мы, но, к счастью, удержались и не сказали). Мальчик, надо сказать, после,
когда успокоился и вытер злые свои матерные неуклюжие слезы, поискал колечко, – так просто, сам не зная зачем, – но, понятно, не нашел.
А потом, своим чередом, пришла зима, ветры пригнали в городишко задержавшийся где-то декабрь, тот покряхтел, вздохнул – и подул на серую землю, прикрытую белесым коротковатым снегом, на голые венозные тополя, на реку –
своим морозом; и река, какова бы уж она там ни была, превратилась таки в лед.
Где декабрь – там и Новый год скоро: об этом оповестило мир пение пил, зазундевшее на главной площади городишки – там испокон веку сооружали общественную
елку. Лихие художники – да-да, об эту пору главный атрибут
безработных городских художников вовсе не краски и кисти, как мог бы кто-то
подумать, а электрические пилы и наточенные из лопат тесала, – воспряли
духом, подсчитали заработки, обещанные им бургомистром за устроение ежесезонной потехи, спустились к реке, нарезали из ее льда кубов и параллелепипедов, приволокли все это на площадь и стали сооружать ледяной городок.
Принесло туда и мальчика; даром что праздник был еще не завтра, и работы закончены не были, – лихая детвора стайками слеталась туда каждый морозный
вечер, кричать, бегать, влезать на зеленоватые кубы с вкрапинами мочевинножолтого, серого, красного этого, красного, скатываться вниз с единственной
устроенной уже и даже политой водой для гладкости горки (кто помельче, те на
ледянках, кусках картона, на собственном – горе вам, о бедные многотерпеливые мамы! – заду, а кто постарше – на своих двоих подошвах, руки пренебрежительно в карманах тесных джинсов, во время скольжения – резко балансируя
туда и сюда в попытке сохранить равновесие, подобно складчатым, неловкограциозным, стально-вихлястым биллиджинам). Мальчик прокатился пару раз
и подошел к единственному законченному ваятелями монументу – огромной
рельефной надписи: «С НОВЫМ 2010 ГОДОМ !», сложенной из спаянных ле-
261
262
дяным цементом кубов. И там, именно в самой толще цифры, он, прижав к
грязной холодной глади нос, увидел свое вмерзшее колечко, – цифры, обозначающей совсем недалекое и такое таинственное будущее; а огни рекламы на
площади так преломлялись во льду, что мальчику казалось: маленькое серебристое сердце пульсирует, плывет, движется в это неотменимое, непредсказуемое
будущее, с головокружительной скоростью двадцати четырех часов в сутки, ста
двадцати ударов в минуту.
Вячеслав Курицын
Утрата как ценность
(фрагмент книги «Набоков без Лолиты»)
В 1925-м году Владислав Ходасевич, единственный из живых литераторов, кого
мой герой признавал себе равным, сочинил жутковатый стишок:
Нет ничего прекрасней и привольней,
Чем навсегда с возлюбленной расстаться
И выйти из вокзала одному.
По-новому тогда перед тобою
Дворцы венецианские предстанут.
Помедли на ступенях, а потом
Сядь в гондолу. К Риальто подплывая,
Вдохни свободно запах рыбы, масла
Прогорклого и овощей лежалых
И вспомни без раскаянья, что поезд
Уж Мэстре, вероятно, миновал.
Потом зайди в лавчонку banco lotto,
Поставь на семь, четырнадцать и сорок,
Пройдись по Мерчерии, пообедай
С бутылкою "Вальполичелла". В девять
Переоденься, и явись на Пьяцце,
И под финал волшебной увертюры
"Тангейзера" – подумай: "Уж теперь
Она проехала Понтеббу". Как привольно!
На сердце и свежо и горьковато.
Как хорошо, дескать, на свете одному брести домой с шумящего вокзала.
Племянница Ходасевича Валентина в детстве называла будущего поэта „царем
и богом“, которому, как известно из Пушкина, следует жить одному:
– Царь и бог! У меня не получается, сколько будет пять и три, – помоги.
Ходасевич сочинил про Тангейзера и Мерчерию по мотивам происшествия аж
1911 года, вспомнив, как провожал на венецианском вокзале свою возлюбленную Евгению Муратову, бывшую жену знаменитого искусствоведа. Одновременно с Муратовой уехала тогда и жена Бориса Грифцова Екатерина Урениус,
263
264
будущая жена того же искусствоведа. Оставшиеся мужчины бродили, переживая
«странную сладость в смущении, что любовь прошла». Эти слова Грифцова в
«Бесполезных воспоминаниях» (написаны в 1915-м, изданы в Берлине в 1923-м)
и могли напомнить Ходасевичу старое чувство. Тогда, по горячим слезам (это
опечатка, но удачная), Ходасевич сочинил эссе «Город разлук». Дескать, Венеция
зело подходит для расставаний, из нее всегда было принято легко уезжать за богатством или смертью в бликующее неведомое:
– Ничего не стоит вдруг, ни с того ни с сего, пойти к себе, завязать чемодан и
уехать.
Грифцов не возражал:
– Легко знать, что ничем не связан, достаточно собрать эту горсточку вещей за
полчаса до отъезда…
Но вряд ли все стоит валить на Венецию. Это мужское чувство – закурить первую свободную сигарету, проводив семью на таможенный, скажем, контроль,
либо самому переступив демаркационную линию – от географии не слишком
зависит.
– Есть в одиночестве свобода, и сладость в вымыслах благих, – напоминает Владимир Владимирович.
Машенька и была овеществленной сладостью, которую заменили вымыслы, но
и Машенька теперь уже не при чем.
Ее «образ закончен» («остался вместе с умирающим старым поэтом там, в доме
теней, который сам уже стал воспоминанием»), а с образом легче, чем с живой
– да Бог ее знает, может еще и раздобревшей – Машенькой.
Например, Зощенко (он нравился Набокову) мог завершить свою «Машеньку»
таким макаром: муж устранен, поезд подходит, но что же, ужели вот та гражданочка поперек себя шире с полосатым узлом – та самая Машенька? Увольте.
Или так: менее чем через год после выхода "Машеньки" в парижской "Иллюстрированной России" увидел свет рассказ Ивана Кролика "Лямур в метро и
Норд-Сюде", в котором Иван Аполлонович знакомится в метро с женщиной,
приглашает ее в кафе, но бежит прочь, узнав, что спутница – русская. Это уж
хватит, русских-то.
Тут я уронил планку, вернем ее на должную метафизическую высоту.
Сирин писал в 1922-м о британском стихотворце Руперте Бруке, что тому не
ущербное какое-нибудь некрасивое тело, а тело как таковое мешает любить женщину.
Хорошо бы любить женщину будь она цветущим деревом, сверкающим потоком… эх, да что там:
– Хотел бы я, хотел, чтоб ты в гробу лежала, – так в результате Брук в переводе
Сирина обращается к возлюбленной.
Ибо будет законченный образ.
Есть ветер, сигарета есть, лучше, наверное, сумерки (хотя Ганин на рассвете
уезжал, тоже ничего), есть предвкушение пути и какая-нибудь непроглядная
даль… новые запахи, вывески… волосы вот треплются… холодок… в солнечном
сплетении такая пустота приуготавливается, будто бы там вот-вот поселится
целый новый космос.
А Она... Ее образ закончен.
Созданием бессмертного образа погибшей возлюбленной занят герой «Возвращения Чорба»: его жена как раз благополучно хранится в гробу, погибла, схватившись рукой за голый провод, и Чорб теперь отматывает назад медовое
путешествие.
– Он отыскивал по пути все то, что отметила она возгласом: особенный очерк
скалы, домишко, крытый серебристо-серыми чешуйками, черную ель и мостик
над белым потоком, и то, что было, пожалуй, роковым прообразом, – лучевой
размах паутины в телеграфных проволоках, унизанных бисером тумана.
С обнаружением предзнаменования агент запоздал. Но никогда не поздно замкнуть сюжет.
– Ему казалось, что если он соберет все мелочи, которые они вместе заметили,
если он воссоздаст это близкое прошлое, – ее образ станет бессмертным и ему
заменит ее навсегда.
Удобно. Бессмертная любовь налицо, и безо всякой сопутствующей ответственности.
Тело при таком раскладе, конечно, унылое недоразумение. Оно казалось Чорбу
чужим и ненужным уже через несколько мгновений, когда он нес его на руках
до ближайшей деревни.
Похорон Чорб не дождался. Смылся, добрался до начальной точки путешествия,
разместился в грязной гостинице, куда молодая чета сбежала из чопорного дома
родителей, из парадной спальни с периной и ковриком с буквами «Мы вместе
до гроба»: вот, кстати, еще одно сбывшееся предзнаменование. Попал в тот же
номер и привел с собой проститутку, вовсе не собираясь вступать с ней в тесный
контакт. Она нужна была как последний знак, как обездушенное тело.
Знаки одиночества и свободы.
265
266
В сиринском мире функционирует целый международный клуб, в сознании членов которого связаны короткой алой молнией смерть жены и проституция.
Герой «Удара крыла» первую ночь после смерти жены проводит с проституткой,
более активно, нежели Чорб.
В «речи Позднышева», которую Сирин произносил в июле 1926 года на «литсуде» над героем «Крейцеровой сонаты» Л. Толстого, сверкает такая молния:
– Это чувство непоправимого, невозвратимого я испытал только два раза в
жизни: когда глядел на одевавшуюся проститутку (после потери девственности
– В.К.) и много лет спустя, когда глядел на мертвое лицо жены.
Озабоченный Кречмар из «Камеры», когда его жену увозят в родильный дом,
шалеет от двух мыслей: что жена может умереть и что он сам, не будь таким трусом, может найти сейчас в «каком-нибудь баре» женщину и привести ее домой.
Соседствует тема смерти жены с упоминанием гигиенического вечера в небольшом женском общежитии на Бульваре Взаимности в Ultima Thule.
Соседствуют они во второй, незаконченной, части «Дара», где у Федора погибает
жена (известная нам Зина) и есть «довольно большой эпизод» о его встречах и
беседах с парижской проституткой.
А есть еще инверсия в «КДВ»: там готовится убийство мужа, в энциклопедии
изыскиваются полезные сведения о ядах, а Франц вспоминает, как он тайком
читал в школьные годы в словаре статью о проституции.
Какая именно тут зарыта собака?
Проститутка у Сирина, вообще, желанная гостья, раз за разом белеет березкой
на пути очередного фланирующего по ночному Берлину героя… но она всегда
мимолетна, призрачна, безымянна, молчалива… ни из «Других берегов», ни из
биографий, созданных исследователями, не следует, что наш герой имел опыт
проникновенного общения с представительницами древнейшей профессии. У
него высокий порог брезгливости. В петербургский период романа Машеньки
и Ганина они таскаются по мерзлому городу и тискаются по музеям, но не суются
в меблированные комнаты, заляпанные чужими взглядами и страстишками.
Даже со своей Машенькой, с которой неплохо и в шалаше, не идет туда Ганин;
не то, что с чужой проституткой.
Впрочем, если и имел ВВ такой опыт, то ведь он и есть: мимолетный, призрачный, без запоминания имен. Проститутки не создания из плоти и крови, а голые
знаки… чего?
Вседоступная Марфинька из «Приглашения на казнь» объясняет легкость своего
поведения:
– Я же, ты знаешь, добренькая: это такая маленькая вещь, а мужчине такое облегчение.
Такова же функция проститутки – облегчать.
И смерть жены – как радикальный вариант разлуки – есть облегчение.
– Ее нет, ничего не хочу знать, никаких похорон, – лютует в черновиках второй
части «Дара» Федор над телом Зины, и впрямь уезжает (на юг, ясное дело), не
дождавшись похорон. Вообще говоря, мало кто из двуногих сбегает с поля
тризны, не дождавшись похорон жены, но хотя бы один предшественник – Чорб
– у Федора был.
Так что голые знаки, одетые ли, но знаки эти – одиночества и свободы.
Наслаждение изгнанием
Даже рецензируя в статье «Юбилей» 10-летие октябрьской революции Сирин не
упустил «насладиться… изощренным одиночеством в чужую электрическую
ночь, на мосту, на площади, на вокзале».
Насладиться!
Плодами революции, изощренным статусом изгнанника.
Составляя в стихотворении «Лестница» реестр слышанных этим архитектурным
элементом звуков (палки деда стук, прыжки младенчества, стремительная трель
поспешности любовной), юный Сирин в финал ставит картину собственного
побега:
Но ты, о лестница, в полночной тишине
беседуешь с былым. Твои перила помнят,
как я покинул блеск еще манящих комнат
и как в последний раз я по тебе сходил,
как с осторожностью преступника закрыл
одну, другую дверь и в сумрак ночи снежной
таинственно ушел – свободный, безнадежный...
Как это возвышенно, таинственность и безнадежность! Кто-то подозревал, что
у Ганина проблемы со страстностью, но, может, он отказывается от Людмилы
после сцены в такси и от Машеньки после ее слов «я твоя» из концептуальных
соображений.
267
268
Добился – ну и вот. Можно и отказаться.
Это будет таинственный свободный поступок.
Уже в первых романах писатель (только что женившийся) выразительно живописует, как может надоесть женщина.
Ганин чувствует в запахе духов Людмилы «что-то неопрятное, несвежее, пожилое». Героине меж тем двадцать пять лет. Ему противны губы, накрашенные до
лилового лоску (еще губы названы «пурпурной резиной»), чулки поросячьего
цвета. Целуясь, он думает:
– А что если вот сейчас отшвырнуть ее?
Или так предполагает сказать:
– Убирайся-ка, матушка, прощай.
Эффектненько бы вышло, Лев Глебович, да.
В следующем романе, «КДВ», опостылевшая любовница представляется Францу
жабой. Когда-то он встретил в поезде холодную, душистую, прелестную даму,
поразившую его необычайно.
– Он попытался воскресить в памяти ее черты, но это ему не удалось.
Была дама, стала жаба. Года не прошло.
В «Даре» сочувственно выведен бывший морской офицер, который готовится
дать драпу в Мексику, тайно от своей сожительницы, шестипудовой, страстной
и скорбной старухи, случайно в одних розвальнях с ним бежавшей в Финляндию
и с тех пор в вечном отчаянии ревности кормившей его кулебяками, варенцом,
грибками. Мартын в «Подвиге» бродит вокруг Сони Зилановой с квелыми
клиньями, дышит-трепещет, чуть что струится из своего Кембриджа в Лондон,
чтобы наткнуться на равнодушный привет и кислую улыбку, но не унимается.
Любит! Однако Зилановы навострились в Берлин. Коробки, сборы, вокзал, воздушный поцелуй из окна.
– Ну вот – уехали, – сказал он со вздохом и почувствовал облегчение.
Почувствовал его и двинул на другой вокзал.
В «Машеньке» разлука (отъезд девушки зимой из Петербурга в Москву) была
для Ганина опять-таки облегчением.
Кузнецов, брутальный не менее Ганина герой пьесы «Человек из СССР», бежит
сначала от жены (которую при этом по легенде нежно любит), а уж от подруги
жены, которую не любит, бежит тем паче. Невозможность жить с женой объясняется высокими мотивами: Кузнецов настоящий – не только метафизиче-
ский, но и белый – агент, и красные ищейки не должны знать, что у него есть
сердечные привязанности… он и с подругой связался из конспирологических
соображений.
Какой, однако, издевкой полит следующий эпизод: Ольга, жена Кузнецова, раскрывая душу общему другу барону Таубендорфу, говорит, что счастлива была бы
составить Кузнецову компанию хоть в тюрьме. Барон замечает:
– Он бежал бы.
Именно – бежал бы… оставив жену за решеткой?
«Она глядит ему в лицо. «Что с вами?» – «Так». – И на крыльцо».
Это эпиграф из «Онегина» – примерно к этой главе.
Нищая полоумная мать глядела, наверное, в лицо беспечно покидающего ее художника Горна, а «на другой же день после его бегства упала в пролет лестницы
и убилась насмерть».
Человек убегающий, тургеневский мужчина, для нашей словесности не сказать
что редкость. Он не только тургеневский: какой ловкой блохой упрыгал от невесты Подколесин в гоголевской «Женитьбе» (у Ходасевича встречается глагол
«сподколесничал»). И тургеневский шарахается не только от женщин: Иван
Сергеевич, скажем, спросил однажды поэта А. А. Фета, чтобы тот сделал, коли
дверь отворилась бы и вместо слуги вошел Шекспир?
– Я старался бы рассмотреть и запомнить его черты, – сказал хозяйственный
Фет.
– А я упал бы ничком да так бы на полу и лежал, – воскликнул Тургенев.
Ознобы и предвкушения
Но что в Набокове удивляет: мотив разлуки-утраты появляется в детстве, когда
большевиками уже может и пахло, но вряд ли кто представлял, какой они спровоцируют в России турнир по безвозвратным побегам.
– Заклинать и оживлять былое я научился Бог весть в какие ранние годы – еще
тогда, когда, в сущности, никакого былого и не было.
В 1904 году на адриатической вилле маленький мальчик тоскует по родной
усадьбе.
– Пятилетний изгнанник чертил пальцем на подушке дорогу вдоль высокого
парка, лужу с сережками и мертвым жуком, зеленые столбы и навес подъезда…
И при этом у меня разрывалась душа, как и сейчас разрывается.
Первое же стихотворение, 1914-го, до нас не дошедшее, было посвящено «утрате
возлюбленной, которую я никогда не терял, никогда не любил, никогда не
встречал».
269
270
Состоявшаяся таки встреча – с Валентиной Шульгиной – вызвала к жизни водопад, воплотившийся в 1916-м в первую книжку Набокова, выпущенный за
свой счет (за несколько месяцев до дядиного наследства, так что пришлось продать портсигар) сборник «Стихи», полный признаний типа «мне помнится
обман изведанных годов» и «страну, где я любил, я ныне не найду».
Себе Набоков это свойство души объяснял «патологической подоплекой» или
наследственностью. Чего объяснять врожденное свойство.
Снится сам себе изгнанником в отрочестве Мартын, представляет туманные будущие дебаркадеры, земляка, сидящего на сундуке в ночь озноба и опозданий.
Первый роман – и реальный, и художественный – переживается под дамокловым знаком.
Зимние петербургские прогулки с Тамарой проходят в «Других берегах» в постоянном искании приюта, со странным чувством бездомности; летние встречи в
лирических аллеях, под шорох листьев и шуршание дождя, уже ближайшей
зимой кажутся невозвратным раем, а сама зима – изгнанием.
То же и в «Машеньке»: юные герои пишут друг другу в первую зиму ностальгические письма о прошлом, понимают, что «настоящее счастье минуло».
Толком не наступив.
И в «Берегах», и в «Машеньке» эти неурочно грянувшие безнадежность с ностальгией приписаны обоим героям. Но с Тамары и Машеньки мы показаний
стрясти не можем. Лучше бы мужской персонаж говорил только за себя.
В Набокове память о Вале-Тамаре Шульгиной не только дремала, но и просыпалась, он представлял себе возможную новую встречу («Если ветер судьбы, ради
шутки Вновь забросит меня В тот город, пустынный и жуткий…»), но не тянул
кота за хвост и в том же стихотворении – это апрель 1921-го – приходил к безутешному выводу:
Мы встретимся вновь – о, Боже,
как мы будем плакать тогда!
О том, что стали несхожи
за эти глухие года…
Схожи-несхожи, а возвращение в прошлое невозможно не только по геополитическим показаниям. Первая строфа, которую я цитировал да недоцитировал
в скобках, заканчивается строкой – «Где ты вянешь день ото дня». То есть, начиная мысленный эксперимент «возможная встреча», герой сразу понимал, чем
закончится эксперимент, и подстелил соломки: героиня-то в любом случае
вянет, чего там.
Но дело, конечно, в герое.
На Ганина каждую весну напрыгивает «тоска по новой чужбине»: сказано лаконично и справедливо.
«Утрату сладостно прославлю» – обещал Сирин в раннем стихотворении, и не
обманул, славил и славил.
Мартын Эдельвейс долго мусолит слово «изгнанник», переживая всеми фибрами сей «сладчайший звук». Страницей позже его состояние описывается как
«блаженство духовного одиночества», несколькими страницами раньше шла
речь о «чувстве богатого одиночества среди толпы».
И много-много железной дороги.
Сразу в «Машеньке» усадьба похожа на перрон с колоннами, а в стихах еще
раньше: я незнакомые люблю вокзалы… люблю вокзалов призраки, печаль…
прощаний отзвук, может быть обманы… зеленый луч кидает семафор…
В «Письме в Россию» герой хоть и счастлив бродить по берлинским улицам, но,
когда он видит поезд, ему непременно хочется куда-нибудь ехать. А ведь Берлин
тем отличается от Петербурга, что в нашей столице поезд смирно утыкается
рыльцем в вокзальный тупик, а в немецкой все время проносится над улицами,
над головами и перед глазами прохожих, терзая тонкие струны души: то есть
ехать сиринскому герою хочется всегда.
Более того, когда он уже едет, ему начинает хотеться хотеть ехать.
– Соприкосновение между экспрессом и городом давало мне повод вообразить
себя вон тем пешеходом и за него пьянеть от вида длинных карих романтических
вагонов…
Герой внутри исполнившейся мечты, блестящей оливковыми вагонами, но вспоминает, что предвкушение было полнее реализации.
Так бедный энтомолог Пильграм, ни разу не выбравшийся в экзотические широты на волшебную охоту, бесится, слушая коллегу, повествующего, где и при
каких обстоятельствах он словил ту или иную бабочку. Пильграму – думаю, небезосновательно – казалось, что рассказчик совершенно равнодушен, пресыщен дальними странствиями и должно быть не испытывал ничего, когда утром,
в первый день приезда, выходил с сачком в степь.
Предвкушение пути и его начало вызывают эмоции сильнее, чем сам путь.
271
272
В «Пассажире» повествователь признается, что очень любит дорожное новоселье, холодноватое белье на койке, фонари станции, которые тронувшись, медленно проходят за черным стеклом окна.
Станционные фонари и отчаливающие перроны в прозе Сирина – стадами.
Важна минута, когда отдаются швартовы, когда все удовольствие еще впереди.
Ганину, залезшему в поезд в последних строчках «Машеньки», сразу делается
уютно и покойно, но он, ни секунды не медля, с приятным волненьем подумал
о том, как без всяких виз проберется через границу. Наслаждается не дорогой, а
мыслью о следующей дороге, хотя эта-то еще едва началась.
И так далее: к середине и концу тридцатых все эти эмоции в силе. Яша Чернышевский в «Даре» встречает с друзьями новый год на вокзале. Герой «Посещения
музея» вспоминает, «как странно горели лиловые сигнальные огни во мраке за
веером мокрых рельсов, как сжималось мое бедное сердце…»
И жаль, что не во всякий поезд залезешь:
Ах, чувствую в ногах отяжелевших,
как без меня уходят поезда, и сколько стран, еще меня не гревших,
где мне не жить, не греться никогда!
Шахматист Лужин погиб, конечно, в результате метафизического разлада, но
мог не погибнуть, отправься с женой в разумно запланированное, но бездарно
отложенное путешествие.
А так, глядишь, напитался бы дорожным волнением, новыми впечатлениями.
Ведь, как справедливо замечал Лужин-старший, “проснувшись в чужом городе,
ожидаешь, еще не раскрыв век, необыкновенного сияющего утра”.
Оно все так, но снова речь об ожидании, а не о его воплощении.
Вот стихотворение «Комната».
Лирическое Оно, участливо, аккуратно, любовно раскладывает вещи в новой
комнате.
Наблюдает за ее плавным оживанием.
Замечает «добрую пасть» у комода.
И начинает грезить о следующей новой комнате, едва освоившись, еще даже не
доразобрав саквояж.
Включаю свет. Все тихо. На перину
свет падает малиновым холмом.
Все хорошо. И скоро я покину
вот эту комнату и этот дом.
Мартын, гуляя по Берлину, нарочно посещает места, где бывал в детстве, но
ничто не волнует душу, пока случайный запах угля (то есть – железнодорожный
запах) не заставляет ему проникнуться «тем отельным, бледно-утренним, чем
некогда пахнул на него Берлин».
Но Владимир Владимирович, эти все отели и съемные комнаты… жуть ведь что,
на самом деле. В прозе Вашей описания этих временных стоянок человеческого
духа и тела в лучшем случае нейтральные… нет ни одной комнаты, которую
любил бы герой.
Ганин собирает чемоданы, помните? Он швыряет в их разинутые пасти без разбору комья грязного белья, русские книжки… что еще?
– И все те мелкие, чем-то милые предметы, к которым глаза и пальцы так привыкают и которые нужны только для того, чтобы человек, вечно обреченный на
новоселье, чувствовал себя хотя бы немного дома, выкладывая в сотый раз из
чемодана легкую, ласковую, человечную труху.
А пример ласковой трухи – можно?
Нельзя.
Не сказано, что за труха у Ганина.
И у других обреченных на новоселье героев ее нет.
Разве что в скарбе Лужина обнаружатся холщовый кушак с металлической пряжкой в виде буквы S, ножичек-брелок и пачка итальянских открыток (см. зад?),
но задержались они в чемоданах не из мнемотических соображений, а вовсе наоборот: герой их не замечает и забывает выбросить.
А так – ни Ганин, ни кто другой из сиринских блуждающих героев не вынул из
чемодана в гостинице, в меблированной комнате, в купе долгого поезда ни единой безделушки. Ни статуэтки графа, идущего за плугом, ни фотографии, ни бабочки в рамке, ни табакерки любимой с лаковой палехской сценкой, как волки
догоняют сани, ни иконки, ни ленточки…
И не стоило, конечно, называть Ганина «натурой, не способной ни к отречению,
ни к бегству»: тут автор явно недоработал. Я прекрасно пойму очередного издателя «Машеньки», или публикатора-специалиста, выверяющего текст, если он
вымарает из романа (втайне от правообладателей, которые могут не понять, ис-
273
274
текая ложно понятным чувством исторической ответственности) эту ошибочную характеристику.
Ровно наоборот: отрекся да убежал.
Чрезмерно раннюю упаковку себя в статус вечного изгнанника-странника
можно, наверное, связывать с гиперчувствительностью будущего художника:
прозрел судьбу с младых очей. Для этого, в общем, и гением быть не обязательно, многие художники гиперчувствительны.
Но вот отец Федора Годунова-Чердынцева, будучи заядлым естествоиспытателем, с 1885-го по 1918-го провел восемь крупных экспедиций, в которых находился в общей сложности 18 лет. 1918 минус 1885 это 33 года, 33 минус 18 это 15
лет… Думаете, он эти пятнадцать лет сидел дома? Дудки. «Восемь крупных экспедиций» – это не считая мелких, причем в разряд мелких включено одно кругосветное путешествие. По ходу путешествия свадебного он сбежал от жены за
бабочкой, вынудив ее метаться, лепетать и совать платья в чемоданы. И постепенно приучил ее к мысли, что несчастье его отсутствия – это одна из красок
счастья. С ее стороны с такой мыслью смириться было очень даже разумно. Ведь
вся жизнь любимого мужа и отца – один большой побег с редкими возвращениями.
– Удаляясь в свои путешествия, он не столько чего-то искал, сколько бежал от
чего-то, а затем, возвратившись, понимал, что оно все еще с ним, – сообщает
Федор Константинович.
Вряд ли будет некорректным предположить, что это «оно» – обычное шило в
заднице.
Для Федора Константиновича мир отца, состоящий из тысяч книг, полных рисунков животных, из драгоценных отливов коллекций, из геральдики природы
и кабалистики латинских книг, это источник колдовской легкости:
– Вот сейчас тронусь в путь…
Эти рассуждения соседствуют в «Даре», как и в сюжете Грифцова-Ходасевича, с
Венецией: снаряжает свои корабли Марко Поло. На картине в кабинете отца.
Древние ее краски «плывут перед глазами как бы в поисках новых очертаний».
Сама картина ищет в себе новых очертаний, ну и созерцатель от картины не отстает.
Экономика шила
Конечно, шило следует ретроспективно умножать на арифметику обрушившейся нищеты.
Представьте как следует масштабы катастрофы.
В 1916-м Владимир получил в наследство особняк над рекой. Он вырастает на
холме по левую руку (наблюдатель едет из Петербурга в Псков) как фата-моргана. Прочие постройки такого качества в округе, во-первых, исчезли, из трех
рукавишниковских и набоковских рука-об-руку-усадеб – Выра, Батово, Рождествено – только последняя и сохранилось. А во-вторых, ни одно и не нависало
столь торжественно над бренным миром, как этот застывший между землей и
небом дворец. Он ведь еще и горел (в 1995 году; "примерно тогда, когда в него
могла бы вернуться тень его владельца", по замечанию Соседа Утопленника), и
потом вновь вырос, как сказочная птица... словом, всем домам дом: и в недвижимом, и в метафизическом аспектах.
Швейцария такая, ландшафтная симфония.
Денег в семье – на несколько поколений вперед. Хранить деньги было принято
в российских банках. Там они и сгинули.
А семья – кувырком с горки.
Цепляясь поначалу за камни, за кусты. Первое набоковское жилье в Берлине –
богатое, Эгерштрассе, 1, Груневальд, хозяйка – вдова переводчика Тургенева,
родители по петербургской памяти мечтают о культурном центре. На последние
деньги, один год. Август 20-го – сентябрь 21-го. Второе жилье, Зекзишештрассе,
по декабрь 23-го, тоже еще с претензиями. А потом – каморки в пансионах и в
квартирах с хозяевами (отдельных квартир иностранцы снимать не могли, даже
если позволяли средства). Дрязги, комнаты, сданные двоим разным жильцам,
самые грязные в мире общие ванны.
«Сменив больше пятидесяти квартир за мои европейские годы», Набоков и в
Америке продолжал переезжать как заведенный. В 1958-м («Лолита» уже тридцать с лишним месяцев вовсю зажигает в списках бестселлеров) Набоковы
имеют недоразумения с налоговыми органами, которые искренне не могут
уяснить, почему люди на протяжении ближайшего года собираются прыгать из
Штата в Штат, как неудачливые мошенники. Еще в 1962-м Вера не может дать
сестре постоянного адреса: пиши, говорит, нам на адрес любой крупной газеты,
журнала или библиотеки, или практически любого крупного издательства). Видимо, имеется в виду, что оттуда как-нибудь когда-нибудь куда-нибудь перешлют. А деньги, чтобы завести нормальный домашний адрес, при этом уже пять
лет как есть.
275
276
За четыре года до смерти больной Набоков осознает свою беспомощность в тех
же образах побега и перрона: просыпается в дикой панике после того, как увидел
во сне разлуку с Верой на непонятном итальянском вокзале, откуда он уезжает
одиноко «на каком-то поезде».
Естественный сон при такой последовательной стратегии побега и утраты.
Старший Комментатор объясняет страсть к потерям еще и тем, что они сторицей
компенсируются творческими приобретениями: переплатил за папиросы (см.
начало «Дара») – получил художественную деталь в виде необыкновенного жилета табачника.
Наверное, так. Даже наверняка.
Расстался с женщиной – садись да пиши роман.
Потерял Родину, Дом – есть основания посочинять великой литературы.
С младых ногтей выказывая готовность и склонность к утратам, наш герой,
когда утрата стряслась, почти мгновенно получил взамен богатств, дома, отца –
феерический, пушкинской силы Дар.
Его наградили сразу, как вступили в полные права нищета и сиротство. До этого
ждали, приглядывались, а тут заплатили целиком. Вся его дальнейшая жизнь,
сколь угодно тяжелая, была освещена невероятным, горячим и нежным, небывалым на свете внутренним солнцем.
Почти все, написанное Сириным в прозе, шедевры. Да, несколько текстов самого начала двадцатых (при живом отце) еще разгон, нащупывание тропинок,
сверка компаса, но маленький рассказ "Наташа" (1924) уже не менее гениален,
чем огромный "Дар" (1933-1938), просто в другом формате. И далее – чудеса косяком: искристое «Рождество», крохкое «Письмо в Россию», а еще до «Наташи»
слезоточиво-кукольный «Картофельный Эльф», клацающая «Месть», рядом
нервический «Бахман»: это все до «Машеньки»,
Выше я признавался, что не восхищен поэзией Набокова, носящей скорее характер социального дизайна, атрибута высокой культуры быта (всяк должен минимально уметь рифмовать-рисовать-музицировать-фехтовать-гарцевать). Даже
предисловие к тому мастера в «Библиотеке поэта» в первой же фразе сообщает
«Набоков – второстепенный русский поэт». Но вот, пожалуйста, сочинение того
же 1924 года "Трагедия господина Морна". Драматический слон в стихах, в пяти
полноценных действиях, вещь настолько громоздкая, что не втиснулась в пятитомный трамвай сочинений Сирина. Я долго не решался ее прочесть, опасаясь
объема и занудства. Прочел, наконец: летит на всех парусах гордая стремительная история, строфы несутся, как волны за кормой, оперные расклады, светлый
прозрачный слог, хоть сегодня на самую большую сцену. Прямо таки уж до
уровня Шекспира не достает, положим, великой поэзии, но это ведь самое начало, разминка по существу, упражнение... юноше, хорошо знающему усадебную
фауну да пляжи Ривьеры, нужно элементарно было набрать мяса дней, съесть
хотя бы четыре пуда соли (этого человек обычно достигает уже заметно за двадцать), перетереть в пальцах миллиард мгновений (для чего следует, если согласиться, что мгновение занимает 0,76 секунды, дожить до возраста Ганина),
сколько-то тысяч звуков перекатить по гортани... Он еще не определился даже,
в столбик добывать мировую славу или в строчку. Он, может, слегка – если
сравнивать с иными моцартами – задержался на старте, но как включился, то
обошел всех современников, как стоячих.
Уф, сколько пафоса. Он уместен, но и «тургеневскую» инфантильность мы ни в
коем случае не должны забывать. Что, если получить Такой Дар можно было
лишь будучи согласным на Такую Утрату, будучи гораздым на аховые побеги и
потери? Что дар связан с желанием иметь меньше привязанностей, а потому и
ответственностей перед предметами и людьми? С иллюзией, что побег что-то
решает?
Это неправда, бегущий увозит все свои проблемы с собой, но, забираясь в поезд,
он делает вид, что они остались на перроне.
Вжик, фьюить, новый путь, свежевыжатая декорация, ты заново свободен и можешь начинать топтаться по чистому листу. Там приятно, там «одиночество и
свобода». Чужая ночь на электрическом мосту… ощущение, что ты никому –
хотя бы в эту секунду – в мире не нужен…
Новый год на вокзале. Мне с друзьями, как и Яше Чернышевскому, тоже доводилось встречать новый год на вокзале. В городе, чье имя поделено пополам
большой рекой. Мы нашли на дальних путях гостеприимно незапертый вагон,
чпокнули в потолок шампанскую пробку. Где-то вокруг, за усталыми спинами
электричек, звуков чужой дороги, где-то совсем близко шпарила планета, неслась сквозь космос, добросовестно отрабатывая график (ровно год расстояния
пролететь за год времени!), а наш поезд никуда не мчался, мы взяли паузу… Нас
будто бы вообще не было. То есть, мы, безусловно, существовали, но определенно не там и не так, где и как весь остальной мир. Мы были агентами внеположенности, экстерриториальности… как определить человека, которому важно
быть не там, где все остальные.
277
278
Позиция беглеца поднаддает метафизических измерений. Набоковский герой
лишь прикасается к миру, он дразнит или является дразнимым, но не сливается,
имущество его призрачно, а статус всегда переимчив, мир всегда скользит и
ускользает, мир словно бы не до конца воплощен, не совсем есть…
Вот и договорились: и агента отчасти нет, и мир не совсем есть.
Но тем, что он "не совсем есть", он не сокращается, а умножается.
Простой плотский пример.
Федор в пятой главе «Дара» борется с собой, ему очень хочется открыть стеклянную дверь, за которой горит свет: там расположена Зина, она читает в постели и является объектом желания. Что он испытывает?
– Наплыв безнадежного желания, вся прелесть и богатства которого были в его
неутолимости.
Неутолимость – вот что придает немудреному желанию анонсированное метафизическое измерение. Утраты, потеря, недостижимость, неутолимость: это
дистанция между нами и бытием, зазор, в котором мерцает тайна. Она и придает
такую прелесть этой нечеловеческой прозе. Тайной Сирин стремится пропитать
всякую букву, любую дверную ручку или гостиничный умывальник (в «КДВ»
есть гостиничный умывальник, в трещинах которого мелко рассыпана целая оптическая концепция).
Побег, неожиданный рывок (часто и для самого героя неожиданный: любознательный автор вдруг хватает его за шкирку и швыряет в вагон, поглядеть, что получится), путь-дорога, разлука, открывающая возможность или для встреч с
новыми людьми или для повторных встреч с прежними – один из простейших
способов прикосновения к области тайны.
Вот Ганин в последний раз видит Машеньку. Роман их потух, но под Петербургом горят торфяники, огонь тлеет… Огонь еще тлеет. Лева случайно встречает
Машеньку в дачном поезде. Она кушает шоколад «Блигкен и Робинсон» (сейчас
такого не делают), на нежной шее ее лиловатые кровоподтеки, Лева рассказывает какую-то чепуху, торфяной сероватый дым мягко и низко стелется, образуя
две волны тумана, меж которых несется поезд.
Герои в тамбуре. Беседуют. Что было дальше, Владимир Владимирович?
– Она слезла на первой станции, и он долго смотрел с площадки на ее удалявшуюся синюю фигуру, и чем дальше она отходила, тем яснее ему становилось,
что он никогда не разлюбил ее.
Именно так: «никогда не разлюбил» вместо «никогда не разлюбит».
«Не разлюбил» – действие уже состоявшееся, а «никогда» захватывает и время,
которое еще впереди.
«Никогда не разлюбил»: взгляд из будущего. В каком-то смысле взгляд из будущего возможен, но это таинственный смысл.
В поезде закончится роман «Машенька», начавшийся в лифте.
279
Вячеслав Гайворонский
Сказки. Из дневника музыканта
280
Город мечты
Жил когда-то в одном королевстве Великий Зодчий.
Повсюду строил он просторные дворцы, мраморные фонтаны, украшенные золотом театры и даже огромные белые мосты через реки и ущелья. Слава о нём
гремела по всему миру. Всё, что бы ни создавал Зодчий, поражало ум и воображение даже самого привередливого человека. Поэтому ничего удивительного не
было в том, что его имя знал каждый.
И была у Зодчего одна заветная мечта – однажды построить необыкновенный
город – нежный, как юность, величественный, как храм и ласковый, как лесная полянка …
– Там всё должно быть прекрасно, – думал Зодчий, – мозаика теней на булыжнике улиц, домов, увитые виноградом, с балконами и красными крышами, и
чтобы между ними тянулись аллеями с мраморными скульптурами фей и богов,
осененные зелеными кипарисами улочки… целый живой лабиринт улочек, выбегающих прямо в простор площадей… каждая мелочь должна прятать в себе радостную тайну. И еще этот город будет меняться не только в зависимости от
времени года и погоды, но он еще будет и подстраиваться под настроения жителей, оставаясь всегда радостным и красивым! Он будет смеяться и петь, поднимаясь до самых небес! И еще он будет и строгим, и озорным, неприступным
и доверчивым… – единое прекрасное творение с волшебной неповторимой
душой.
Таков был замысел Великого Зодчего.
И когда король и жители королевства узнали о нем, они решили помочь Зодчему и собрали необходимую сумму для того, чтобы мечта архитектора воплотилась в жизнь. Ведь это будет их волшебный город! На собранные деньги было
закуплено всё необходимое для строительства. Сотни мастеров, ремесленников,
художников, учёных и даже музыкантов готовы были помочь знаменитому Зодчему.
И Зодчий начал подыскивать подходящие место для строительства . Ведь такой
город не выстроишь где попало.
Много стран объездил он, посетил множество уголков земли, был он и в северных строгих краях, где полгода царит зима, и на экваторе, где круглый год продолжается лето – но нигде не мог найти подходящего места. То местные нравы
не соответствовали атмосфере будущего города, то горы высились так, что могли
затенить его славу, то частые землетрясения или наводнения делали местность
непригодной для строительства.
Время шло, но Зодчий по-прежнему не находил места и края на земле для воплощения своего удивительного замысла.
Но вот, как-то раз, переплывая океан, он увидел необычный остров, который
аккуратно был выложен симметричными, плотно подогнанными друг к другу,
плитами. И ничто… ничто не могло уже помешать строительству, – понял Зодчий. – Какое идеальное место для стройки! – вскричал он. – Нашел!
Король и народ – ликовали!
Ведь, наконец-то, нашлось место для Великого Творения.
Немедленно начали строительство, и каждый строитель, независимо от того,
был он простым каменщиком или изощренным художником, наклеивающим
листовое золото на высокие потолки с мозаикой, являл чудеса мастерства и усердия. Люди трудились, позабыв об отдыхе и еде. Ведь они строили мечту!
Всё шло так, как задумывал Зодчий.
Прошло несколько лет. И вот, великий город был построен! На земле появилось
еще одно, и может быть, самое великолепное чудо света! Сама мечта во всей
своей красоте и волшебстве спустилась на землю!
И конечно, как только строительство закончилось, со всех концов света на остров устремились люди, чтобы взглянуть на знаменитый город Великого Зодчего.
Украшенные зеленым бархатом листвы лабиринты скверов, аллеи больших улиц
со статуями богов и фей, золотые шпили, взметнувшиеся до самого неба, дома
с волшебными витражами, и окон которых неслась музыка, дворцы, скульптуры, фонтаны, церкви и цирки, площади и поля, парки и тропинки – всё это
словно пело разными голосами одну песню света и радости. Люди ходили по городу, дивились и восторгались, ахали от восхищения, не веря глазам своим, потому что никогда еще в жизни они не видели такого чудо-города. Но проведши
на его дивных улицах целый день, а то и ночь, любуясь золотыми фонариками и
фантастической иллюминацией и насладившись сполна неземной красотой города, они… возвращались. Да-да, никто из них не остался в городе – все до единого вернулись по своим домам. Удивительно было, что дома эти подчас были
совершенные развалины и не шли ни в какое строение с теми дворцами, в ко-
281
282
торых они могли бы жить, останься они только в волшебном городе.
Напрасно умолял их Зодчий, – никто из них не остался, никто. И Зодчий ломал
голову, что не так. Что он не учел в строительстве великого своего города? И не
мог найти ответа.
А город так и стоял на острове – великолепный, прекрасный и безлюдный. Даже
птицы не пели на ветвях скверов, даже собаки не пробегали деловито по его улицам и не сидели в тени деревьев во время солнцепека, высунув свои розовые
языки.
И только Великий Зодчий оставался теперь в городе. Каждый день он стоял у
себя во дворце у распахнутого, отделанного золотом окна дворца, смотрел на
синее море с одинокой чайкой над волнами и стонал от горя …
И вот в один прекрасный день остров с волшебным городом внезапно покачнулся – и ушёл под воду. И оказалось, что это был совсем и не остров, а панцирь
огромной черепахи, которой как-то вздумалось всплыть из глубин, где такие черепахи водятся, на поверхность океана, чтобы погреться и понежится на солнышке. И она так разнежилась, что заснула. А поскольку она была огромной,
то и сон у нее был долгий. Так что, дорогие мои, когда вы отправитесь в путешествие через океан на белом корабле, не удивляйтесь, если вдруг из утреннего тумана внезапно появится среди волн прекрасный чудо-город. Это не мираж!
Просто это опять всплыла гигантская черепаха помечтать и погреться на солнышке.
Небесный принц
Как и во всех сказках, наша история произошла в одном сказочном королевстве,
где однажды случилась страшная беда: заболела принцесса неизвестной доселе
болезнью. Безучастно и нехотя отвечала она на все расспросы, а глаза её всегда
были устремлены в небо. Принцесса почти ничего не ела, и, глядя на неё, становилось грустно до слёз.
Горе и траур воцарились в королевстве. Приглашались доктора со всех концов
света, но никто не мог вылечить эту неизвестную болезнь. Совсем отчаявшись,
король решил прибегнуть к помощи королевского звездочета, в чьи прогнозы,
на самом деле, он никогда не верил. Но, сами понимаете, бывают в жизни такие
моменты, что можно поверить и в прогнивший пень.
Итак, король позвал к себе звездочёта, и тот предсказал ему, что вылечит прин-
цессу только тот принц, который живёт на небе. И приказал тогда король своим
гонцам отправиться во все концы света на поиски этого самого принца, который
бы мог жить на небе. И разъехались гонцы, удивляя народ странным поручением
своего короля.
Всё-таки, невзирая на непреодолимость королевских условий, со всех сторон
съезжались самые отважные принцы в надежде спасти принцессу, но никто из
них даже минуты не мог прожить на небе.
И однажды, как это бывает во всех сказках, в королевство пришёл бедный шарманщик. Он часто витал в облаках, сочиняя музыку, и чувствовал там себя принцем. Вот поэтому он и решил вылечить бедную принцессу.
Явился шарманщик во дворец, и как увидел принцессу, так сразу же влюбился
в неё по уши. Но как ни пытался он заговорить с нею, и заглянуть в её глаза, –
всё было напрасно.
По ночам не смыкал глаз влюблённый шарманщик, всё думая о том, как спасти
свою милую принцессу. А как-то под утро он задремал, и ему приснилось, будто
он – Небесный Принц – гуляет по облакам и поёт чудесную песенку о своей
любви. Проснулся шарманщик и, пока помнил, разучил этот прекрасный
мотив.
«Только бы заглянуть в её глаза и спеть ей мою волшебную песенку!»,– думал
шарманщик. И тут ему в голову пришла блестящая мысль!!!
Словно на крыльях примчался во дворец шарманщик, прихватив с собой шарманку и … ходули! Да–да! Самые обыкновенные ходули, которые он одолжил
по пути у королевского шута.
Взобрался на ходули шарманщик и подошёл к принцессе. И тут их глаза встретились…
«Наконец ты пришёл ко мне, – прошептала принцесса, – мой прекрасный Небесный Принц!»
У шарманщика от таких слов закружилась голова, но он мужественно устоял на
ходулях и даже умудрился исполнить ей свою чудесную песенку о любви.
Изо дня в день приходил шарманщик к своей возлюбленной, не забывая при
этом каждый раз немного подпиливать свои ходули.
Всё ниже и ниже спускался шарманщик к принцессе, и вскоре в ходулях уже не
было никакой надобности.
И неизвестная болезнь прошла на радость королю и всему королевству.
Принцесса стала обыкновенной жизнерадостной девушкой, а шарманщик – Небесным Принцем, потому что он излечил принцессу, да ещё и потому, что напи-
283
284
сал такую волшебную музыку; такую волшебную сочинить по силам только Небесному Принцу.
И чтобы не расстраивать влюблённых, король решил поженить шарманщика и
свою дочь. И теперь уж все были совершенно счастливы.
Прошло много лет.
Принцесса, да и все вокруг, давно позабыли о той её странной болезни.
А шарманщик не сочинял уже никаких песен. Он часто, особенно когда играл с
детьми в крикет, вспоминал о ходулях, и порой жалел, что ему пришлось когдато подпиливать им ножки.
Ведь настоящий Небесный Принц такого никогда бы не сделал.
Язык синху
Ученик: Я счастлив, что овладел таким трудным языком племени Синху!
Учитель: Нет, ты ещё не владеешь им.
Ученик: Но почему!?
Учитель: Ты владеешь языком только в радости, но не овладел им в страдании.
Эдельвейс
Ученик в радости пришел к учителю и сказал:
– Учитель! Долгие годы Вы учили меня, как найти самый прекрасный цветок на свете. Я достиг гор, куда не ступала нога человека и нашел этот цветок!
Вот он!
И ученик положил к ногам учителя небывалой красоты цветок.
Учитель промолчал, и лицо его стало печальным.
Замер в тревоге ученик, не понимая грусти своего учителя.
А учитель всё молчал, и глаза его наполнились слезами.
– Почему Вы плачете, учитель? – взволновано спросил его ученик.
– Потому, что ты вернулся.
Небесные цветы
Эта печальная история случилась с одним поэтом, точнее с актером, который
всегда мечтал поставить удивительный спектакль о небесных цветах.
– Но ведь твои цветы невозможно увидеть на Земле – так говорили его друзья,
но актер продолжал все время думать об этом.
Шли годы. И вот однажды он встретил девушку и полюбил её. Она, к его
счастью, тоже была актрисой.
– Сам Господь послал мне тебя, чтобы сыграть пьесу о небесных цветах, –
так радостно шептал поэт, нежно целуя её руки. И они начали репетиции. Им
было трудно. То движения были неуклюжими, то слова спотыкались, не найдя
своего ритма и становились искусственными. Но шаг за шагом, из года в год их
спектакль становился лучше и был действительно о небесных цветах – во всяком
случае, так им казалось.
Актер постарел, стал уставать и часто устраивал ссоры своей возлюбленной.
Ему часто казалось, что он недостойный партнер в игре и в жизни: скрипели
суставы, шатались и выпадали зубы, речь становилась шепелявой и характер несносным. Но он любил свои небесные цветы и девушку – и это было для него
единственной реальностью.
И случилось им познакомиться с одним очень талантливым актером, молодым,
уверенным в себе, но… абсолютно не верящим в существовании небесных цветов. Прикрываясь высокопарными фразами о творчестве и об искусстве, по
сути, он был сладострастным циником, а, если сказать иначе, жизнь была для
него игрой, которую следует, во что бы то ни стало, эффектно выиграть.
Старый актер очень страдал, когда узнал, что тот начал репетировать с его девушкой другой спектакль. Та пьеса была о земных страстях, томных и сладких,
как плод манго. И там не росли небесные цветы. Но зато это нравилось публике,
потому как они с удовольствием узнавали свои привычные образы и пристрастия.
А на спектакль о небесных цветах приходило всё меньше и меньше народу.
– Я люблю тебя, перестань работать с тем, кто любовь воспринимает как страсть
– это ведёт к саморазрушению и пошлости! – кричал поэт, но девушка молчала.
А однажды она сказала:
– Ты ограничиваешь мой путь в творчестве, диктуешь свою волю, не даёшь мне
право самой во всём разобраться. Кстати, мы сейчас начали разучивать одну изумительную пьесу Лопе де Вега. Он, разве, не мечтал о небесных цветах?! Или
только ты один имеешь право на них? Я все-таки занимаюсь своим ремеслом и
285
286
не пью водку, как это делаешь ты. А от работы над нашей пьесой я не отказываюсь, и мы, надеюсь, будем продолжать ещё работать над ней. Успокойся, ты
просто ревнуешь меня к нему.
Страдал и стонал поэт и ещё много раз бормотал о том, что жизнь – не игра, а
игра – это жизнь, что все слова пахнут и пр.
Отношения совсем разладились, хотя они продолжали играть свою пьесу о небесных цветах, но эта пьеса уже была совсем о другом, – о безысходности компромисса, об отчаянной пустоте одиночества и о гибели их любви.
Пусто и невыносимо одиноко стало актеру, и тогда он ушёл… Ушёл в надежде
дописать свою пьесу о небесных цветах и, если удастся, исполнить её одному.
а потом… а потом переполнилось от обид его сердце, и он решил убить соперника, но дуэли уже были запрещены. Рыдал и стонал поэт и не мог написать ни
слова о небесных цветах.
В отчаянии он пришел к возлюбленной. Как ты могла предать нашу любовь,
нашу мечту? – кричал он, но в ответ встретил холодные от испуга глаза … чужие
и неприступные. Ты, наверно, хочешь моей смерти? – спросил он.
– Нет! Я просто устала от тебя. Ты мучаешь меня, не даешь мне свободы самой
пройти свой путь. Я разлюбила тебя!
А поэт уже давно знал это, но никак не мог принять в сердце своем конец их
любви.
И случилось совсем страшное: он поднял на неё руку.
Шли дни за днями, но душевная рана не заживала. Он перестал есть и спать. Всё
время думал о своей возлюбленной и любил её до безумия, но Яха (так звали
девушку) не приходила.
– Есть белый, сладкий, радостный дьявол – думал актер, – есть черный, горький, печальный дьявол. Их роднит эгоизм. Почему она не видит это? Множество
мыслей одолевало поэта, и однажды ночью предстала перед ним светящаяся
тень, и он сразу понял, кто это был. Встал на колени актер и протянул Ему свою
пьесу о небесных цветах. – Я писал её всем своим сердцем, – прошептал он –
всегда помня Тебя.
– Я знаю, – ответил силуэт, – но мой первый вопрос к тебе совсем другой.
Кому дарил ты свою любовь, ничего не требуя взамен, как это делаю я?
И странная фигура исчезла.
Словно молнией сразило поэта.
– До чего же мерзок и отвратителен мой эгоизм, – застонал поэт. – Как я виноват перед тобою, моя милая незабвенная Яха!
Рыдания захлестнули его. Неведомый поток нестерпимой сердечной боли, по
мере его восхождения в пугающую темную даль, стал понемногу слабеть и стало
легче дышать. И скоро ему было совсем не больно. Пришло сладостное и восторженное чувство легкости, удивления и счастья, и он уже совсем не помнил о
своей болезни сердца, и как душа успела покинуть его тело.
Он чувствовал мягкую траву под ногами и открыл глаза. Кругом росли самые
настоящие небесные цветы.
-Я же говорил, что они есть! Милые мои, наконец-то я пришёл к вам!Поэт целовал их и ласкал нежно, как мог. И ничего более прекрасного и чудесного для него не существовало.
Змея и яблоко
В давние времена жил могущественный царь. Много славных и добрых дел совершил он в мире, но пришла пора умирать.
Явился к нему бог Смерти, держа в одной руке яблоко, а в другой – змею, и
спросил:
– Какие сначала плоды свои будешь вкушать, – добрых или злых дел?
– Может быть, я ненароком и обижал кого-нибудь, – отвечал царь. – Что ж,
давай сначала буду вкушать плоды греховных дел.
Тогда бог Смерти превратил его в змею.
Зашипела змея и уползла в заброшенную каменоломню.
Прошло времени столько, сколько ведомо только богам, и истёк срок, отпущенный царю. Принял он свой прежний образ и снова предстал перед богом
Смерти.
– Теперь, как условились, – сказал бог Смерти, – будешь вкушать сладкие
плоды добрых дел.
Опустился на колени царь и сказал:
– Не хочу я вкушать сладкие плоды.
– Как это так!? – возмутился бог Смерти, – Ты нарушаешь наш уговор!?
Но царь стоял на своём.
– Хорошо, будь по-твоему, – сказал бог Смерти, – если сможешь объяснить
мне свой отказ.
Начал свой рассказ царь:
– Много лет в образе змеи размышлял я над жизнью.
287
288
Женщины с криком прочь убегали от меня, унося грудных детей. Люди часто
забрасывали меня камнями, и мне с трудом удавалось выжить. В жестокой
борьбе за жизнь я часто пользовался ядом, но продолжал размышлять над
жизнью.
Нестерпимый холод часто сковывал моё тело в горных ущельях, но я продолжал
размышлять над жизнью.
Однажды, совсем отчаявшись от бесконечных мыслей, не дающих успокоения,
я выполз на тропу, ведущую в поле, и притворился спящим. «Пусть лучше убьёт
меня мотыгой крестьянин, – думал я, – но дальше так жить я не в силах».
Послышались шаги, и на тропе появился старик. Он осторожно взял меня, согрел своими ладонями, отнёс в свой дом и накормил.
И тут открылась мне великая тайна жизни, которую я так и не постиг в образе
царя.
Ты, бог Смерти, высокочтимый владыка этого мира, Ты растворён в бесчисленных формах, и каждый из нас в назначенное время приносит Тебе в жертву своё
тело.
Открылось мне, что страх – это Ты, бог Смерти.
Рабство и зависимость, приносящие страх, – это служение Тебе.
Рабство и зависимость, приносящие любовь, – это служение тому, кто выше
Тебя.
Через истину постигается, что жизнь выше её материальных воплощений. Не
через служение истине, а через истину восходит дух в рабстве своём к Высшему
Владыке.
Тебе все служат из-за страха, а Ему все служат – из-за любви».
Закончил свой рассказ царь.
Упал ниц перед царём бог Смерти и сказал:
– Прости меня, Владыка, что не узнал Тебя! Много дел в суете застлали мой
разум. Благодарю Тебя за урок и за Твою милость. Впредь обещаю не забывать
Тебя и вечно прославлять Твое Имя!
289
Домра
Один арабский купец, проезжая как-то через небольшую, богом забытую страну,
что на окраине мира и его событий, подарил местному правителю диковинный
музыкальный инструмент под названием домра. Этот инструмент, доселе никем
не виданный, настолько очаровал всех, что желающих играть на нем было хоть
отбавляй. Но вот беда, – купец уехал и не сказал, как играть на домре.
Люди той страны – народ смекалистый и упорный. Мастеровые изготовляли
множество копий инструмента, и торговля на этом поприще расцветала.
Одержимые желанием овладеть игрой на домре, каждый по мере сил и дарований извлекал на нём звуки, такие сладостные и приятные для всех.
Вскоре стали открываться музыкальные школы специально для домры. Но не
хватало учителей. Поэтому стали открываться специальные училища для подготовки будущих учителей. Стали открываться высшие школы для подготовки
учителей, которые бы могли готовить учителей. Потом стали открываться академии для подготовки главных учителей, которые готовили учителей для учителей уже тех учителей, которые бы смогли стать учителями для обучающихся
учителей.
Научные, философски-эзотерические, физико-акустические, математико-гармонические, методико-теоретические и пр.пр.пр. труды, посвященные домре,
настолько разрослись и приобрели такое общественное значение, что многие
устремляли свои интересы только в эти самые престижные дисциплины.
А количество школ, в которых учили игре на домре, постепенно уменьшалось.
И количество высших школ и домрических академий всё росло и росло.
Со временем школы обучения на домре и вовсе исчезли, как и исчез сам инструмент. И уже мало, кто помнил, как он выглядит и как звучит. Академии и
высшие школы существуют до сих пор. А ведь ничего, живут люди и не жалуются.
Из записных книжек
***
Точка обозначает остановку всего (здесь находят себе приют и отдых разум).
***
Точка – это сфера, универсальный квант всего материального мира.
290
***
Точка, как максимальная абстракция материи, не нуждается в доказательстве.
Странно, что очевидность точки не нуждается в словах (в языке).
В то же время, точка – минимальное состояние творческого формообразования
мысли (которое также не нуждается в пояснении).
***
Точка – это пересечение идеального и материального. В точке материя идеализируется, и в ней идея материализуется.
***
Суть бытия есть точка. Суть бытия не в структуре. Суть бытия – в состоянии.
Состояние есть точка.
***
Идея точки в том, что она молчалива.
***
Случайность – это единственная деликатная маскировка невмешательства, позволяющая субъекту осознать суть Божественного Происка.
***
Облака мои милые,
Как же мог я без вас
Полюбить небо синее?!
А друзья и подруги сердечные
Все уходят, уходят куда-то,
Где не видят глаза, кроме вечности.
А когда все уйдут (а уйдут ли все?)
И не скучно ли будет? (вряд ли, конечно).
Заберите тогда меня
Хоть под ручки, под ноженьки,
И никто не осудит, и ведь я не сержусь,
И тогда растворюсь весь в любви,
растворюсь, растворюсь…
***
Идея всегда содержит в себе рефлексию, т.к. не в состоянии полностью избавиться от логики.
Минимум логики в идеях, воплощающих красоту.
Иначе, высшая идея – это логическое воплощение красоты.
***
Минимальные или максимальные степени любого понятия (представления) теряют смысл самого понятия.
***
Собака уважает человека за то, что он на неё не лает.
***
Если нет истины, то незачем лгать.
***
Два слога («мо-ё») означают конечное, а три («не-мо-ё») – бесконечное.
***
(Дословный диалог в больничной палате №7 кардиологии в 6.30 утра, 17.06.
2011г.)
Хриплый голос:
– Плющенко мать положил на Платова. –
Пауза.
Хриплый голос повторяет то же самое.
Второй голос:
– Я – глухой. –
Пауза.
Второй голос:
– А солнце-то какое сегодня будет… блядь… Пауза.
Хриплый голос:
– Плющенко мать положил на Платова. –
Пауза.
291
292
***
Наивысшая степень жизни – свобода, наименьшая степень свободы – жизнь. В
своих крайностях они тождественны. Спор в этой связи – заблуждение.
***
Пространство – это свет, время – это звук.
***
В ритуале повторяемость и монотонность не блекнет.
***
Человека губит симметрия.
***
Когда не знаешь, с какого конца взяться, берись за середину.
(руководство для палочки в неисправном туалете)
***
Он говорил так не потому, что так чувствовал и думал, а потому, что это было согласно его принципам.
***
Память живая – это наша душа, томящаяся в темнице тела, – заполняющаяся
умершими.
Память мертвая – это наше эго, заполняющаяся людьми живыми.
***
Истинная суть личности соткана из множества раннее живших людей, соткана
их светом и их долгами.
***
Так мало слов, что приходится сравнивать.
Страница одного стихотворения
294
Ингрид Кирштайн
Элегия на снежинки, падающие в фонтан
Ovidiu Varsami
Eсть же вещи и менее вероятные, чем ваша смерть
В шуме подперших небо чашеобразных вод
Посреди еще не зимы, но уже почти.
В темноте на площади Юности. В фазовый переход
Опуститься, захлебываясь, – избранность или блажь?
Торжество безнадежности – ее колыбельной фаты,
Слезотекущей яви – неужто засахарен ток,
Топких надежд мираж, как с I Love You листок.
Будто бы не холод властвует, а слеза,
Водяного пламени ключ под сугробом букв,
Латынь из-под перьев варварских настоящая, хлынь.
Старое чувство верни. Сверху луна. Аминь.
Сон с тобой я видела перед Римом своим,
Сон потонул в зашоренном снегом глазу.
Сколько плещет смирения там, где тепло.
Всюду были фонтаны, в них тают твои шаги.
О шестиугольные, нежные, словно вслух
Произнесенные: «хоплес» – пятнадцать? Сто?
Ангелы соприкоснулись. С их крыльев пух
Заледенеет в «ХОУП», однажды упав в фонтан.
Там молитвой о встрече осядет на дне.
сообщества
296
Вадим Месяц
Хобокен в русской культуре
В середине 90-х мы с Иваном Ждановым
обсуждали гипотетическую возможность такой диссертации, но – в шутку. Сейчас, насмотревшись на масштабы тем гуманитарных соискателей, понимаю, что
изучение десяти лет работы русско-американской культурной программы при
Стивенсовском институте технологии выглядит выигрышнее трактатов о "Психосоматических комплексах Достоевского". Занимались проектом два человека
– американский поэт Эдвард Фостер и ваш покорный слуга. Программа
включала в себя переводческую и издательскую деятельность и, что наиболее
заметно и полезно по тем временам, организацию встреч русских и американ-
ских поэтов. Нам удалось провести восемь маленьких и больших фестивалей и
в качестве некоторого итогового документа издать огромный том антологии русской поэзии на английском – Crossing centuries, Talisman Publishers (2000). Поэтического народа приезжало много – проще сказать, что практически все, кто
297
сейчас на слуху, у
нас
побывали.
Зачем
про
них,
если они и без
этого на слуху))).
Правильнее вспомнить тех, кто к нам
уже
не
Нина
приедет.
Искренко,
Сергей
Курехин,
Алексей
Парщи-
ков, Дмитрий Пригов, Елена Шварц.
Когда я понял, что
контекст
фести-
валя Second Wind 2011 в Хобокене должен носить такой вот мемориальный характер, успокоился. Сюжет существовал, и его не надо было выдумывать.
Простая человеческая вещь, ее и концепцией назвать трудно. Встреча на берегу
Гудзона десять лет спустя. 29 октября эту встречу попытался расстроить снегопад: выпал, уронил деревья, обесточил, растаял, затопил и т.п. Знаю, что у Гриши
Стариковского и Володи Друка неделю после этого не было электричества. Мы
с Андреем Тавровым ехали из Пенсильвании: с приключениями, но не такими,
чтобы о них рассказывать (дорогу затопило,
и мы около часа ехали
под водой). Марговский, к примеру, добирался
из
Бостона,
увертываясь от падающих на шоссе корабельных сосен. Это
кинематографичнее –
и, значит, больше похоже на правду))).
298
Утренние заседания
по переводам вел
Андрей
Грицман,
главный
редактор
"Интерпоэзии"
–
спасибо ему огромное за помощь в
подготовке конференции. Без Андрея,
Володи
Друка,
Джона Хая мы бы
ничего толкового не
сделали
–
из
Москвы в Нью-Йорке особенно не порулишь. После ланча Джон Хай показал
фильм о Нине Искренко. Заседание памяти ушедших поэтов вел Владимир
Друк: участники делились воспоминаниями о давних Хобокенских фестивалях.
Разговоры носили житейский характер: кто с кем подрался (или не подрался),
кто что потерял (или нашел), кто попал под машину (под лошадь). Юля Кунина
рассказала об особенном человеческом пути Елены Шварц, Ян Пробштейн поговорил о Парщикове и прочел свои переводы Шварц на английский, Друк рассказал о Некрасове и Сапгире – по его мнению, времена изменились, теперь на
родине поэтов помнят,
пишут о них, отмечают годовщины. Андрей Тавров
вспомнил веселые встречи
с Лешей Парщиковым и
отметил, что уход поэта
всегда неслучаен. Он привел
пример
"Осеннего
крика ястреба", где невольник чести, добравшийся
до
высот
стратосферы, распадается
в прах. "Не распадаться
надо, – сказал Андрей. –
Надо научиться там жить". Я
подчеркнул, что "Русский
Гулливер" вырос, по существу, из Хобокенской культурной
программы
и
в
какой-то степени продолжает экспертименты Сергея
Курехина и Пригова, внимателен к поэтике Парщикова и Шварц. То же самое,
но более подробно, мне
пришлось сделать на заседании с американцами, где "Гулливер" встречался с "Талисманом" Эда Фостера. Я
рассказал, что произошло со мной за пять лет после возвращения в Россию (хорошее), и как это (хорошее) можно использовать на общее благо. Тем временем
Джон Хай провел семинар по Мандельштаму: кроме докладов, было прочитано
множество новых переводов Осипа Эмильевича на английский.
В вечерних поэтических чтениях приняли участие поэты из Словении, Турции,
Румынии, Китая и, конечно, из России и США. Murat Nemet-Nejat, Timothy
Liu, Brana Mazetic, Boris Pintar, Joel Lewis, Lisa Bourbeau, Joseph Donahue, Simon
Pettet, John High и его очаровательные студентки, Uche Nduka, Edward Foster,
Андрей
Грицман,
Ян
Про-
бштейн, Владимир Друк, Евгений
Осташевский,
Григорий
Стариковский, Андрей Тавров,
Владимир Эфроимсон, Григорий
Марговский,
Юлия
Кунина,
Илья Кутик и т.д. Вечер почемуто пришлось вести мне – к
счастью, в Стивенсе это дело
привычное.
299
Шошанна Риббентроп
Кондолиза Райс нашей поэзии
–Без сантиментов. Любовь как суд, процесс над временем и собой.
300
Я люблю сильных женщин: я не о силе слабых, прикрывающей смертельный яд
обаянием и красотой, я о силе прямой, действенной, разящей как молния. Таковой была Жанна д’Арк, поведшая за собой отряды на завоевателей. Надежда
Крупская, вскормившая Ильича. Александра Колонтай, дочь царского генерала, ставшая послом СССР и образцом эмансипации. Такова и Елена Фанайлова, поэт, с детства мечтающий быть Александром Пушкиным, но ставшая
корреспондентом радио «Свобода», что сейчас даже актуальнее. «Я мизантроп»,
говорит про себя Елена, но мне, кажется, что за этими словами скрывается любовь к людям. Честная, суровая, требовательная любовь. Без сантиментов. Любовь как суд, процесс над временем и собой. Поэт
Без сантиментов. Любовь как суд, процесс
над временем и собой
Фанайлова в своих стихах часто говорит о России,
потому что Россия – наша с вами Родина. В эффектном триптихе «Маша и Ларс фон Триер» она
обыгрывает византийские имперские комплексы
наших соотечественников, используя опыт спорта (Мария Шарапова), политики
(Кадыров, Путин), истории (Бабий Яр, Андрей Сахаров), мифологии (Фафнир,
Катастрофа, Гарри Гудини), светской жизни (Катя Метелица, Света Рейтер, Юля
Бедерова). Это синтетическое, универсальное стихотворение, способное включить в себя все, что угодно. Сила эмоции, ее хриплая чистота способны скрепить
самые разрозненные осколки нашего сознания и вывести его на новый уровень.
Поражения в спорте связаны с «жалким византийством» – поэт смотрит в корень. Мусульманин Мухамед Али «порхал как бабочка, жалил как пчела». Евреи
играют в шахматы: чемпионами мира были Вильгельм Стейниц, Эмануил Ласкер, Михаил Ботвинник, Василий Смыслов, Михаил Таль, Роберт Фишер, Гарри
Каспаров (Вайнштейн). А ведь это индийская, арийская игра. Скоростной протестант Шумахер непобедим, имя католика Марадоны носит одна из альтернативных церквей. В большом мире все как у людей, а у нас сплошная имитация,
попахивающая коррупцией и милитаризмом:
Путин целует младенца в животик, как царь Ирод
Хитрый Кадыров монтирует независимую Чечню
Ксения Собчак фотографируется ню
Ясное дело, они сговорились,
У черта в котле варились
Возьму я их и отменю
Отменяй, Елена. Все больше людей выходят на площадь. В толпе легче выдавить
из себя раба. Один за всех и все за одного!
На заднем плане мертвый Басаев
Выглядит теперь полным идиотом
А на него была некоторая надежда.
Надежда умирает последней, вот и Басаев погиб. Может быть, и правда был
шанс с его помощью вернуться в цивилизованное общество? Помните его смелые рейды на Буденновск, Беслан, Норд Ост? Главная задача – свергнуть власть,
посмевшую перераспределить денежные потоки, ввести налог на природные
ресурсы, произнести оскорбительную Мюнхенскую речь, начать газовые войны
с Украиной и провести трубопроводы в обход свободолюбивым Польше и Грузии. Поражает иррационализм содеянного. Что от этого приобрела Россия?
Америка воюет за демократию и нефть, налаживает с помощью народного гнева
надежность своих поставщиков. У нас же никогда ничего не понятно. «Мы ужасающе провинциальны» – Фанайлова права. «Все приобретает маргинальный
характер» – так ли это? Ведь и президент Обама целует чужих детей, Ким Кардашян фотографируется обнаженной во время полового акта, Хамид Карзай
монтирует независимый Афганистан. Поэт обходится своим родным материалом (он ему ближе и знакомее), но намекает на пороки мирового зла. Он мог бы
сказать:
На заднем плане мертвый Бен Ладен
Выглядит теперь полным идиотом
А на него была некоторая надежда.
Или:
На заднем плане мертвый Каддафи
Выглядит теперь полным идиотом
А на него была некоторая надежда.
301
302
Ведь была же на них надежда? Была! И на Че Гевару, и на Мао Цзе Дуна, и на
субкоманданте Маркоса. У каждого своя надежда. Задача поэзии вернуть ее
всем. Неслучайно для этой цели поэт использует опыт кинематографиста-депрессиониста Ларса фон Триера. Современное искусство, тем и отличается от
старого, что многие вещи даются в нем на контрасте. То есть, чтобы одарить человека надеждой, надо его полностью ее лишить. Триер использует для этого не
только свое кинематографическое искусство. Недавно на Каннском фестивале
он признался: «Теперь я обнаружил, что я в действительности нацист, и это доставило мне удовольствие. И я хочу всем этим сказать следующее: я понимаю
Гитлера и даже отчасти симпатизирую ему. Нет, это не значит, что я одобряю Вторую мировую войну…». И добавил: «Мы, нацисты, совершаем великие дела…».
Его заявление было понято неправильно: режиссера объявили на фестивале персоной нон-грата. К счастью, с Еленой Фанайловой этого не произошло, поскольку наше общество невольно встает на путь толерантности.
Слушайте ветер, русские, слушайте ветер.
Вы настоящие упертые чудовища.
Вам не помогут ваши совок и православие.
Вы не спасетесь, как фокусник Гарри Гудини,
– говорит поэт, но мы понимаем, что она имеет в виду большее. Что вместо
слова «русские» мы можем поставить любую другую национальность, подчеркнув этим укоренелость ксенофобских клише. Строфа легко расширяется, например, на ислам.
Слушайте ветер, чурки, слушайте ветер.
Вы настоящие упертые чудовища.
Вам не помогут ваши Халифат и Пророк.
Вы не спасетесь, как фокусник Гарри Гудини,
Или на иудаизм:
Слушайте ветер, иудеи, слушайте ветер.
Вы настоящие упертые чудовища.
Вам не помогут ваши Мойша и Холокост.
Вы не спасетесь, как фокусник Гарри Гудини,
В возгласе поэта звучат нотки суда, если не Страшного суда, то как, минимум,
Гаагского трибунала. Вспоминаются яростные взоры Карлы Дель Понте, Марлен Олбрайт, Кондолизы Райс. Преступников должны судить женщины, сильные женщины, отказавшиеся от себя во имя справедливости. В этом смысле
Елену Фанайлову по праву можно назвать Кондолизой Райс нашей поэзии, борцом за демократические идеалы во всем мире. Человеком, который ради своей
цели не останавливается ни перед чем. Женщиной в ее стихах становится сам
Ларс фон Триер:
Ларс фон Триер превращается в женщину
Никто этого не замечает
Все кричат, что он провокатор и не любит Америку
Пропади она пропадом…
Более того, для полной завершенности образа режиссер «Ларс фон Т. в женском
теле идет ебаться с чредою страждущих, подставляет свою жопу, как побиваемая
камнями блудница, никто этого не замечает».
Никто этого не замечает! Никто, кроме поэта.
Однако, все не так просто. Ключевым моментом поэмы является каменное молчание мира, равнодушие его обывательской сущности:
Люди не хотят аццкаго льда Ларса фон Триера,
Не хотят больше Бабьего Яра.
Не видят джокера, не помнят козыря,
Только лести и золота, злобы и лести.
Пороки разоблачены. Золото, лесть и злоба. Причем слово «лесть» для лучшего
запоминания употребляется дважды. Я думаю, какое значение «лесть» сыграла
в моей жизни, в жизни моих друзей, моей страны. И не могу найти ответа. Скорее всего, никакого. Почему же поэт столь пристально обращает на него внимание? Не потому ли, что «пройдя огонь и воду», он познал свинцовую вязкую
тяжесть «медных труб»? Как и Ларс фон Триер, как Ксения Собчак и Герман
Гессе, тоже упоминающие в триптихе. В стихотворении незримо присутствует и
другая знаменитость, Иосиф Бродский, лауреат Нобелевской премии, сказавший когда-то, что «ворюги ему милее кровопийц». У Фанайловой «ворюги и
кровопийцы» – единственный человеческий материал, с которым стоило бы работать великому датскому режиссеру.
303
304
Ларс фон Триер нервно курит в углу.
Здесь никого не надо провоцировать,
Используя методику Б.Брехта
(Разве что ворюг,
Которые в результате мутаций
Сделались кровопийцами.
Или наоборот: кровопийцы — ворюгами.)
Даже гений Бродского не мог предсказать такой мимикрии! Теперь «ворюги и
кровопийцы» выступают в одном лице. Мир становится сложнее. И вместе с
усложнением мира усложняется и актуальное искусство. Судя по всему, стихи
написаны во времена одной из чеченских компаний. Хотя война в Чечне временно прекратилась, они звучат современно и в наши дни. Хиллари Клинтон,
другая сильная женщина мирового истеблишмента» хохочет над трупом окровавленного берберского диктатора. «Мы пришли, увидели, и он помер!» – перефразирует она слова Цезаря «пришел, увидел, победил». Победа – вот наша
цель, хотя в нашем мире победителей нет. Есть только побежденные. Побежденные своей победой или поражением. Как и Мария Шарапова, торжественно
возведенная Фанайловой в ранг юродивых вместе с академиком Сахаровым и
«Рыцарем чести», правозащитником Сергеем Ковалевым.
Русская Маша нервничает, это очень заметно,
Ори не ори.
Ее сильные подачи разбиваются о механику
Еще более сильной машины…
В общем, «русская туса проебывает чемпионат». Мы больше не впереди планеты
всей, а позади. И в области балета, и космоса, и дальнобойности баллистических
ракет. И секса, знаменитого распутинского, свального языческого секса в России больше нет. До прочтения триптиха я думала, что он есть. Личный опыт подсказывал, что его даже слишком много. Нет, за секс я принимала его похотливую
подмену, имитацию. Вот что поэт пишет о русских мужчинах. Фанайлова описывает случай, произошедшей с ней и ее подругами на какой-то вечеринке.
Ходить на вечеринки, танцевать
Наблюдать, как прекрасные девушки в черных платьях —
Катя Метелица, Света Рейтер, Юля Бедерова —
Отлично двигаются под американскую музыку,
Как настоящие волчицы,
Воплощая нечто несбыточное, какой-то скромный огонь —
Но мужики поворачиваются к ним жопой
(Возможно, это лучшая часть мужского организма)
И глотают свой алкоголь.
Как такое вообще возможно? Перед тобою танцуют «несбыточные волчицы», а
ты пьешь алкоголь? Все создано для любовной прелюдии: американская музыка,
черные траурные платья, скромный огонь. И никакого эффекта. А еще говорят
«сквозь призму водки все красотки». Может, мужчины пьют теперь что-то другое, может, они обнюхались расслабляющего порошка? Мы возвращаемся в
Совок, в котором, как известно «секса нет». Боевой робот Путин, возжелавший
преодолеть человека, переступил и через наши низменные инстинкты, ведущие
к продолжению рода. Я пробила по гуглу перечисленных персон: Катя Метелица, Света Рейтер, Юля Бедерова. Неплохие данные. Они могли бы стать мечтою любого пылкого юноши или преуспевающего вдовца. «Русские больше не
хотят ебаться», – возмущенно пишет поэт. Это приговор. Приговор России.
Приговор всему миру, потому что если не русские – то кто же тогда хочет и
может? Кто? Скажите мне, кто?
305
Разговор о пророке
поэтика
306
Разговор о Пушкине у нас с Дарлин Реддауэй, американским славистом и знатоком
современной русской поэзии, зашел в первый же день знакомства. Ее представления
о моем любимом «Пророке» отличались от моих настолько, что мне показалось интересным представить их изложение на страницах журнала. Сам бы я никогда бы
не смог заподозрить стихотворение в духовной прелести, приведшей к перелицовке
главного персонажа в его антипода. Вероятно, взгляд с Запада может обладать
той оптикой, с которой нам следует познакомиться поближе – осведомленность
о том, как воспринимается русская классическая поэзия не только в России, на мой
взгляд, всегда полезна.
Андрей Тавров
Дарлин Реддауэй
Пушкинский пророк: Серафим инверсии
«…так как ты просил у Господа Бога твоего при Хориве в день собрания, говоря:
да не услышу впредь гласа Господа Бога моего и огня сего великого да не увижу
более, дабы мне не умереть. И сказал мне Господь: хорошо то, что они говорили.
Я воздвигну им Пророка из среды братьев их, такого как ты, и вложу слова Мои
в уста Его, и Он будет говорить им все, что Я повелю Ему» (Второзаконие 18:1618).
Так зачем же народу нужны пророки? Потому что люди страшатся одного только
звука гласа Божьего и одного только вида лица Его. Поэтому, по милости Своей,
Бог выбрал не столь пугающее средство, чтобы обращаться к простому человеку:
Он вкладывает слово Свое в уста раба Своего – пророка, который становится
священными глазами и ушами народа.
Эта связь между зрением и словами пророка особо подчеркнута Самим
Богом: «Прежде у Израиля, когда кто-нибудь шел вопрошать Бога, говорили так:
«пойдем к прозорливцу»; ибо тот, кого называют ныне пророком, прежде назывался прозорливцем» (1-я книга Царств 9:9). В словах «пророк» и «прозорливец»
префикс «про» значит «пред»; корень «зор» связан со зрением, а корень «рок» с
речью. Такие зрение и речь должны быть вдохновенными, да и «пророк» – это
калька греческого слова «prôphētēs – προφήτης», которое может означать вдохновенного человека – поэта.
Поэтому вполне естественно, что знаменитый русский поэт Пушкин
создал своего «Пророка». В этом стихотворении особенно развита тема взаимосвязи зрения, слуха и слова. А еще развитие получает тема избранности. Но кому
служит пушкинский пророк – Богу или народу? Кем он избран?
С первых же строк Пушкин подчеркивает, что наделенность пророческим даром дается свыше. Это проявляется в привлечении им библейской лексики – «шестикрылый серафим», «зеница», «горний ангелов полет», «жало
мудрыя змеи» и т.д. К тому же повторение союза «и» в начале большей части стихотворных строк так же имитирует библейскую стилистику.
Превращение или переход из человека в пророка искусно передается
Пушкиным с помощью избытка предлогов, предложных префиксов и подсознательно воспринимаемого как предложные префиксы: «в» – «влачился», «к»
– «коснулся», «от» - отверзлись, «на» – «наполнил», «в» – «внял», «при» - приник, «в» - «вырвал» и т.д. Только трем глаголам в стихотворении не хватает предложного оттенка: «серафим явился; как труп ... лежал; глаголом жги сердца
людей». Эти три глагола адресуют нас к вечности: серафим – посланник вечности, смерть – рождение к вечной жизни, слово – это и есть дух и жизнь «вечная»
(Иоанн 6:63). И если избыток глаголов, наделенных предложным оттенком, подчеркивает зыбкость человеческого существования, то наличие всего трех глаголов, не несущих этого оттенка, задает появление всего множества наделенных
им
Свойственная человеку неспособность непосредственно соотноситься
с вечностью, стоять лицом к лицу с ней, оборачивается ужасающим преображением или переходом из человека в пророка. Сначала его зрение и слух становятся более изощренными, прозорливыми, он даже начинает слышать «дольней
лозы прозябанье». Потом ему вырывают язык, чтобы вложить в уста «жало мудрыя змеи», а затем вовсе рассекают грудь и вырывают сердце, чтоб вместо него
вложить «угль, пылающий огнем». И в этом мы видим связь языка с сердцем,
«ибо от избытка сердца говорят уста» (Матфей 12:34). Таким образом приобретение трех пророческих даров – зрения, слуха и слова – разрушает в нем человеческое, и он приобщается вечности и избранничеству.
Но избранничество и получение даров – благо ли это? Что за глагол ему
дается? И Богом ли он дается?
Первая половина стихотворения напоминает призвание пророка из
«Исайи» (Исайя, 6). В этой главе Исайя сначала видит Господа, потом серафимов. Серафимы восхваляют Господа, и тогда Исайя сокрушается: «Горе мне, я
307
308
погиб! Ведь я человек с нечистыми устами» (Исайя 6:5) После чего серафим касается его уст горящим углем из жертвенника и очищает Исайю от грехов.
Появление сперва Господа, затем серафимов у Исайи является инверсией появления сперва серафима, затем Бога у Пушкина. И эта инверсия еще
более усиливается по мере сопоставления. У Пушкина отсутствует славословие
Господу. Вместо сосредоточенности на Боге, внимание Пушкина заостряется на
серафиме. Горящий уголь, с помощью которого очищается Исайя, становится
средством обличения у Пушкина – «глаголом жечь сердца людей». Сердце пророка становится инструментом этого обличения.
Рассечение груди пророка восходит к всесожжениям и жертвам за грехи,
описанным в Ветхом Завете: «Если жертва всесожжения его из мелкого скота…
и рассекут ее на части» (Левит 1:10:12) И «Господь сказал ему [Аврааму]: возьми
Мне трехлетнюю телицу, трехлетнюю козу, трехлетнего овна, горлицу и молодого
голубя. Он взял всех их, рассек их пополам и положил одну часть против другой;
только птиц не рассек. И налетели на трупы хищные птицы; но Авраам отгонял
их» (Бытие 15:9-11). Но если у Пушкина сам человек приносится в жертву за
свои грехи, это значит – искупление отсутствует. Таким образом даже жертву
Христа умаляет Пушкин, потому что всесожжение и жертва за грех – «тень будущих благ» (Евреям 10:1 и гл. 9,10 вообще) – т.е. праобразы жертвы Христа.
Даже исходящая от Бога миссия у Пушкина становится инверсией миссии библейских пророков. Потому что Пушкин жаждал жечь сердца людей, а
Господу угодно смягчение людских сердец. У Иезекиили написано: «и возьму из
плоти их сердце каменное, и дам им сердце плотяное» (Иезекииль 11:19; 36:26).
Это наглядно демонстрирует нам имеющую место инверсию: Пушкин хочет вырвать «плотяное» сердце и вложить каменное («уголь»).
Но почему же Богу угодно плотяное сердце? «…вложу закон Мой во
внутренность их и на сердцах их напишу его» (Иеремия 31:33, Евреям 8:10,
10:16). Так каким же образом может вещать Слово Божие язык змеи, вложенный
в уста пушкинского пророка? И как же писать на сердце, если оно сожжено? И
почему Богу более угодно смягчение сердец? «…о, если бы сердце их было у них
таково, чтобы бояться Меня и соблюдать все заповеди Мои во все дни, дабы хорошо было им и сынам их вовек!» (Второзаконие 5:29). В противоположность
этому огонь Пушкина ведет к разрушению.
Но кто жаждет разрушения? Кто умаляет жертву Христа? Кто желает
скорее обличения, чем прощения? Кто не возносит хвалы Господу? Это серафим
инверсии – сатана, противник (1-ое Петра 5:8).
Сатана – мастер принципа инверсии. Принцип инверсии присутствует
даже в самой структуре стихотворения. Например, в формула рифмовки – aBaB,
cc, DD, cc, EffE, gg, HiiH, jKjK, ll, MnMn. Формула aBaB – инверсия формулы
MnMn: человек перед преображением – инверсия человека после преображения. Формула aBaB, cc, DD, cc, EffE – инверсия формулы gg, HiiH, jKjK, ll,
MnMn, потому что формула aB... являет собой стихотворную рамку; формула
gg... – ее перевертыш. В aB... – перекрестная рифма предшествует охватной
рифме; в gg... – наоборот. Строки aBaB описывают теченье внешних явлений и
свойственное человеческим зрению и слуху. В строках gg, Hi... человеческие
внутренности рассекаются и извлекаются наружу, человеческое истребляется.
Инверсия также присутствует и в мелодике:
«aaaaaauiiaiiiiiueaiaeiiiaiaaieiaaea...»
Здесь мы наблюдаем противопоставление высоко/низкого в точке {i/a} и семантического значения звуков «и» и «а». Когда звуки {i} и {а} слитны, они переходят
в крик. И это вполне уместно, когда у человека вырывается сердце. Характер
этого звучания отсылает нас к теме губителя – сатаны.
Очевидно, что в целом формула рифмовки несколько отдает хаосом, ибо
«потому что Бог не есть Бог (автор) неустройств» (Коринфянам 14:33), но таким
«автором» как раз является сатана. «Неустройство» стихотворения выражается
и в нерегулярном появлении полустоп в окончании некоторых строк. Но все же
схема «u / u / u – u /» сохраняется практически во всем стихотворении. Это мелодическое «неустройство» не безобразно, а торжественно и по-своему гармонично. И, возможно, по той простой причине, что, когда Люцифер (имя
падшего ангела) был создан, его тамбурины и свирели были «искусно усажены»
(Иезекииль 28:13). И поскольку даже Сам Господь сказал о Люцифере: «Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты» (Иезекииль 28:12), Люцифер изначально был способен создать стройную в своем совершенстве
мелодию. Но после того, как возмутился против Господа, уже в качестве сатаны
он начинает искажать музыкальный строй. Тема сатаны пронизана мелодией
разлада, отражающей разлуку с Господом.
Что еще свидетельствует о Люцифере? Он «ходил среди огнистых камней» (Иезекииль 28:14). Эти камни (угли) лежат между Херувимами у престола
309
310
Господнего (Иезекииль 10:2). Это те самые камни упоминаются Пушкиным как
«угль, пылающий огнем», который серафим «во грудь отверстую водвинул». Да
и сам Люцифер был когда-то одним из херувимов у Божьего престола: «Ты был
помазанным херувимом, чтобы осенять» (Иезекииль 28:14).
Так как серафим появляется в Библии только один раз (в «Исайи»), и
Бог всегда описан сидящим среди херувимов (Псалтырь 80:1, 99:1, Исход 25:2022, Иезекииль 1,9,10), можно предположить, что серафим – это служебная
функция, которую херувимы могут исполнять по очереди, как священники во
время службы в храме: «Однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред
Богом, по жребию, как обыкновенно было у священников…» (Лука 1:8-9). В
таком случае можно предположить, что пушкинский серафим – это Люцифер,
т.е. сатана.
«И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света…»
(Коринфянам 11:14). Вот почему пророк Пушкина становится служителем сатаны, который послан, чтобы обольстить, обмануть и погубить – сжечь сердца:
«Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей…» (1-е Тимофею 4:1-2).
Сознательно ли Пушкин выстроил все эти параллели, или...
311
ПРОРОК
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
312
После Довлатова
Литературные анекдоты
Виктор Санчук уехал в Америку и теперь, возвращаясь на родину, говорит всем, что Москву
надо разбомбить. Москвичи рады, увидев Витю.
Если сегодня Витя в Москве – бомбардировка
отменяется. Не будут же американцы стрелять
по своим.
Иличевский на выступлении в Лондоне разоткровенничался. Посмотрите, сказал он, написано «русские писатели», а на самом деле все –
евреи. Вот она какая, современная русская литература! На следующий год в Лондон его не
пригласили. Позвали Прилепина.
Наталья Иванова вернулась из Алма-Аты.
Ходит по тусовкам и говорит "Я была в АлмаАты". В Алма-Ате? - переспрашивают ее. Она
окатывает старорежимного невежду холодом
презрения и спешит к продвинутой молодежи. Она была в Алма-Аты.
Литературное объединение Вавилон:
«все они красавцы, все они таланты,
все они поэты».
Николай Кононов читал стихи в Петербурге. Родной вроде город, но не аплодируют. Публика
не та. Тогда он, чтоб
объяснить, кто есть кто, читает публике
свою биографию…. Отмечен малой премией имени Аполлона Григорьева за
роман «Похороны кузнечика», вошел в
шорт-лист Букеровской премии, занял
второе место в сетевом литературном конкурсе «Улов», подборка стихотворений
1998—1999 годов вошла в short-list Премии Андрея Белого. Шорт-лист премии им. Юрия Казакова, короткий список
премии Белого за роман «Нежный театр». В 2009 году удостоен Премии Андрея
Белого за книгу стихов «Пилот»! Все равно не хлопают. Невежды!
Игорь Ефимов опубликовал книгу своих мыслей, назвал ее «Светляки». Лет через тридцать
появилась песня «Ой вы мысли мои, скакуны».
Зина, жена Драгомощенко, сетовала на молодежь. «Аркадий занимается с поэтами, читает
им лекции, рассказывает о культуре. И что же
вы думаете? Написал он как-то стихотворение.
Хорошее, необычное. Всем очень понравилось. И вот через неделю. Представляете, через
неделю, Скидан написал точно такое же…»
313
Илья Жигунов
314
Видеопозия
Волошинский конкурс видеопоэзии – 2011. (Некоторые мысли)
Полностью посмотрел программу Волошинского конкурса видеопоэзии 2011
года. Возникли кое-какие мысли о тенденциях развития этого жанра.
Во-первых, хочется поблагодарить организаторов, которые всё это дело организовали, собрали, выложили. Не понаслышке знакомо, чего это стоит.
Первое, что бросилось в глаза – что программа действительно новая. Раньше
40-45 % работ кочевали из одного фестиваля в другой, из конкурса в конкурс.
Здесь же, лично для меня, работы оказались несмотренными. Что ж – тем интересней.
В 2009 году посчастливилось пересмотреть огромное число видеопоэзий, присланных на фестиваль медиапоэзии «Вентилятор». Тогда я получил уникальную
возможность в большом диапазоне увидеть, что из себя представляет русская
видеопоэзия, куда она движется, что обещает.
И вот прошло два года. Что же изменилось? Прогрессировал ли жанр?
Так как жанр относительно молодой, а с терминологией никакой определённости до сих пор нет, то сложно увидеть и границы жанра. Воистину они необъятны. Многие произведения находится на такой тонкой грани, что ещё один
кадр, и работа может свалиться в хоум-видео или пошлость. Поэтому – несколько слов о том, какой путь был пройден в этом направлении медиа-поэзии
за два года. Сегодняшний день учитывать буду программой Волошинского конкурса, доверившись вкусу и компетенции организаторов показа.
Как мне показалось, во всей программе конкурса есть только одна работа, которая, действительно (и художественно, и концептуально), является видеопоэзией. Это работа Э. Кулёмина – «Бормотень». Это не означает, что только эта
работа заслуживает внимания. Отнюдь. Работ в Волошинском показе прекрасных достаточно, но это скорее ответвления, близкие родственники видеопоэзии.
И это тоже не плохо. Это тоже должно быть и радовать.
Если кто-то видел работы Александра Горнона – тот поймёт, о чём я говорю. А.
Горнон свои работы не выкладывает в Интернет (да, их действительно нет в
сети). Увидеть их можно на показах, которые он иногда устраивает в рамках различных мероприятий. И мне видится, что это полностью обосновано и правильно, будь его работы в свободном доступе, их растащили бы на цитаты.
Потому что их не возможно не растащить. В видеопоэзии А. Горнона можно
найти бесчисленное количество форм и путей, которыми может (и будет?) развиваться видеопоэзия. Это – вполне себе животворящее ядро. И тут возникает
как бы парадокс –видеопоэзия (самая настоящая!) Горнона является и исключением из всего того, что делают видеопоэты в России и странах СНГ. Он обособлен и иначен.
А вот прекрасные образцы видеопоэзии Эдуарда Кулёмина находятся в пограничном состоянии. Они ближе к смотрящему, доступней и понятней, и при этом
не сваливаются в потакание зрителю. Э. Кулёмин тонко чувствует эту грань и
ловко манипулирует этим умением. В «Бормотени», к примеру, есть всё, что
может определить видеопоэзию – единство концепции и реализации, аудио-визуальный психологически достоверный синтез, обоснованные шрифтовые решения, художественное видение картинки, культура понимания природы слова
и проч.
Собственно на «Бормотени» видеопоэзия, как таковая, в Волошинском показе
и заканчиватеся. Далее идёт цветное многообразие различных производных от
видеопоэзии – стихоклипы, поэтическое видео, поэтическая анимация, стиховидео, фотопоэзия, поэтические слайд-шоу, сюжетные ролики с поэтическим
сопровождением и проч., и проч. Каждый может увидеть и назвать, как душе
его угодно, то, что он увидит – и это будет правильно.
Как и два года назад, так и сейчас авторы документируют свои акции, перформансы и потом соединяют хронику со звуко-поэтическим рядом. Получается
некий медиа-поэтический продукт, который можно отнести к презентационному ролику, к видео-отчёту с акции. То есть, как эта форма была востребована,
так и осталась. Результат зависит от креативности акции, умения монтировать
и способности «не навредить».
А вот если посмотреть на поэтические слайд-шоу, то тут уровень используемых
фотографий безусловно вырос, но при этом иллюстративная суть осталась. Как
мне кажется, большая требовательность к фотографии снизила эмоциональную
составляющую «ролика на выходе». То есть, красивость картинки несколько поглотила живость и репортажность. Есть предчувствие, что живость и качество
синтезируются в прекрасные работы в будущем.
Как раньше, так и сейчас много романтических работ, где лирические герои
обладают стандартным набором черт. Это и порождает на экране определённые,
знакомые, замусоленные образы без нового содержания. Порой смотришь и знаешь, каким будет следующий кадр, какой смысл он будет нести. Предсказуемость – бич романтических стихоклипов и их лирических героев. Если уйдёт
315
316
идеализация, то в этом направлении мы можем увидеть много-много хороших
работ.
Порадовали в Волошинском показе драматические видео-работы. Например,
«Ботинки» Марии Полковниковой. Сильная картинка, драматизм исполнения,
хороший стих – всё на отличном уровне. Мне этот ролик напомнил творчество
«Короед.Ком». «Ботинки» отлично продолжили традицию Короеда. Этот тип
видеопоэзии мощно воздействует на зрителя – от обожания до отвращения. В
нём в полной мере можно проявить и свои технические навыки, и доходчиво
донести смысл, и «поэпатировать буржуа». Очень жизнеспособный и действенный вектор развития. Может быть и самый!
Ролик «Стих о любви, в котором о любви ни слова» Юлии Соломоновой подчеркнул прогресс в ассоциативно-точной передаче живописи стиха. В отличие
от работ данного типа двухгодичной давности, эта работа показывает, что можно
не только иллюстрировать стихи, или нагружать их ассоциативной составляющей, но и точно и тонко картинкой усиливать образы и краски, которые уже заложены в стихотворении, тем самым не привнося ничего сомнительного и
инородного в тело произведения. Это уже говорит о истинном таланте видеопоэта, о возможности продуктивно развивать этот путь. Маленький и приятный
прорыв!
Когда я прочитал краткую вступительную заметку к ролику «Гламурный фон»
Филиппа Алигера, то сразу впал в уныние. Ведь раньше, как показывал опыт,
стихоклипы, сделанные из нарезок фильмов, получались чудовищными. Отсутствие вкуса, притянутость за уши картинки и стиха. Но «Гламурный фон» перевернул положение вещей! Из всего, что я видел ранее, сделанного в таком ключе
– это безусловно лучшая работа! Честно говоря, не думал, что такой подход перспективен. Оказывается – перспективен, да ещё и как! Но, уверен, что много
таких стихоклипов сделать невозможно. Это могут быть лишь единичные, точечные удары, как «Гламурный фон». Этим данные стихоклипы и ценны! В
принципе, этот ролик возродил веру в это направление видеопоэзии. Бесспорно
это одна их удач Волошинского показа.
Отдельного слова заслуживает поэтическая анимация. Как и ранее профессиональных работ не появилось. Уровень остался тем же. Но, на мой взгляд, это хорошая возможность для особенного развития. Русская видеопоэтическая
анимация – наивна и самодеятельна. Следовательно, авторам приходится при-
думывать какие-то интересные ходы и решения, чтобы произведение ожило,
чтобы зрителю стал понятен замысел поэта. К примеру, многие работы зарубежных авторов в этом направлении – профессиональны и холодны. Когда их смотришь – смотришь мультфильмы со стихами или мультфильмы по стихам. В
работах наших же видеопоэтов есть доброта, неспешность, любовь к каждому
кадру. И картинки получаются необыкновенные и очень узнаваемые. В них, как
говорится, есть изюминка. Здесь я имею в виду работы Анны Минаковой
«Облака» и Татьяны Орловой «Ритм». Вполне вероятно, если выхолостится поделочный (в самом лучше смысле слова) подход – исчезнет и очарование, такие
работы станут одними их многих. А не хотелось бы. Конечно, я не призываю
стоять на месте, необходимо совершенствоваться, но и не забывать свою самобытность. В подходе к видеопоэтической анимации – нового ничего я не заметил, но заметил неспешное поддержание добрых традиций. И это, наверное,
здорово.
Очень жаль, что в Волошинском показе видеопоэзии отсутствуют работы с акцентом на юмор, иронию и самоиронию. Всё-таки такого плана произведения
обогатили бы программу, и их наличие говорило бы о здоровом состоянии
жанра. Или таких работ стало меньше, или организаторы показа по каким-то
причинам не стали их включать в программу. Два года назад – такие работы
были, и это расширяло границы восприятия этого непростого жанра.
Но за то порадовало, что в показе есть украинская видеопоэзия! В 2009 году она
произвела на меня сильнейшее впечатление. Работы украинских видеопоэтов
выделялись стилем, тонким чувством цвета. По картинке они не уступали европейским образцам видеопоэзии. Но стоит, отметить, что исполнение стихов в
видео-работах было не столь выразительно. То есть, всем авторам работающим
в этом жанре есть чему поучиться друг у друга.
В заключении этих обрывочных размышлений хочется подвести небольшой
итог. Жанр видеопоэзии в России действительно ещё всё таки молод, а следовательно, как ребёнок, любопытен, необыкновенен, не всегда понятен, но достоверен и тотален. Конечно, в полной мере это ощущают и понимают те, кто
сделал хотя бы одно видеопоэтическое произведение. Жанр существует и развивается – живёт. Это главное! Но для меня стоит большой вопрос – если видеопоэзия встанет на профессиональные рельсы – не потеряет ли она своего
обаяния и искренности? Да, профессиональный подход привлечёт большее количество зрителей, ролики, возможно, будут крутить по телеку, но не уйдёт ли
из жанра тогда – свобода творчества? Это действительно вопрос. Поживём-посмотрим… и тоже поделаем, может быть:-)
317
Видеоряд / gvideon.com – рецензии
318
Мария Полковникова/ Ботинки
Автор: Мария Полковникова.
Клип выдержан в стилистике театрального минимализма, которую,
впрочем, можно определить и как
минималистический китч. Работает
красное платье героини-автора, ее
«истерический» контрастный грим и утрированная эмоциональность в монологе, обращенном к своему второму «я». Полковникова снята крупным планом
на фоне стены; поверх видеоряда наложена прямоугольная рамка – это «измерение», в которой живет уменьшенная копия девушки. Та сочувственно слушает
и пару раз подает реплики, озвучивая вопрос в тексте. Когда монолог достигает
драматической кульминации, изображение на миг меркнет и слышится шум
моря. Эта тонкая находка, указывающая на то, что перед нами все-таки игра в
наив.
Игорь Сид / Калимантан
Авторы:
Игорь
Сид,
Алексей
Блажко.
Признание в любви о. Калимантану, также (и более) известному
как Борнео, представляет собой
монтаж подвижной и неподвижной
картинки. Использованы фото автора, сделанные почему-то на другом острове – Мадагаскаре. Видимо, Калимантан – топос все же условный,
этакий Чунга-Чанга, а бумажный кораблик, неустойчиво прокладывающий себе
путь по водам, есть образ «белой» души, стремящейся к тропическому раю.
Перед нами проходит запечатленная в фотографиях жизнь простых калимантанцев, вполне отвечающая представлению среднего западного человека о буд-
нях на экзотическом острове. С какого-то момента уютный видеоряд переживает
вторжение цивилизации с ее хаосом: война, политика, ядерный взрыв, суета мегаполиса… И вновь яркая и незатейливая красота чудо-острова – в «открытках»,
как бы выкладываемых на стол невидимой рукой.
Отметим также прелестную «малагасийскую» музыку Алексея Блажко.
Арсений Гончуков / Это Не Ты
Автор: Арсений Гончуков.
Лаконичный и глубокий видеоряд,
тема которого – «исследование»
света во тьме. Остающийся за кадром герой едет в транспорте по ночному городу, но в эту линию
вложена вторая: взгляд ловит все
возможности ночного света – как «просвета» в тупике отношений. Блеск мокрой
брусчатки, фары, огни иллюминации, фонарь над подъездом (видимо, целью
поездки) и, наконец, горящее окно… После окна взгляд поднимается к мерцающей сквозь ветви луне, затем разбивается о холодный жгучий свет, источник которого – фара? – остается не проясненным.
Янис Грантс,
Анастасия Богомолова / Тень
Авторы: Янис Грантс, Анастасия
Богомолова.
На тело мужчины проецируется видеоизображение урбанистической
среды: улицы, железнодорожные
пути, нежилые пространства большого города. В стихотворении, которое читается замогильным шепотом, лейтмотивом повторяются слова:
«Ничего не происходит». В видеоряде она обыграна так: ничего не происходит
с телом, отбрасывающим тень на стену и движущиеся картины, внутри которых
тоже по-своему ничего не происходит, т.е. ничего значительного.
Вообще, за вычетом голоса, нагнетающего ненужную таинственность, концепцию клипа можно признать удачной.
319
320
Сола Монова / Стих о любви,
в котором о любви ни слова
Автор: Юлия Соломонова.
Лучшее – открывающий и завершающий видеоряд кадр с анимированной мертвой головой меч-рыбы;
кажется, что нежный напев исходит из ее клацающих челюстей. Так же легко,
как фабулу хемингуэйевского шедевра в красиво снятой документальной
притче, внешний план которой повествует о рыбном промысле где-то на Карибах, распознается и уподобление человеческой участи – рыбьей. Рыбная ловля
здесь воплощает отношения в любви, построенные на манипуляции одного и
жертвенности другого. То есть, рыба в некотором роде желает быть пойманной…
О чем и поется в ее безмятежной посмертной песне.
Андрей Черкасов / Примерно
пятнадцать лет
Автор: Андрей Черкасов. Анимация: Светлана Землянская.
Элегичности стихотворения как
нельзя соответствует нежная бумажная анимация. Изображение
«пошагово» иллюстрирует текст.
Мы видим «шестилетнего и босого» человечка на фоне моря, шевелящиеся под
его младенческими кудрями ежевичные ягоды памяти, камни, которые от отбрасывает, и рыбок, которых выпускает в небо…
Галина Рымбу / Пустота
стихи – Галина Рымбу; видео – Алексей Ушаков;
в ролях – Алексей Ушаков, Александр Солдатов, Галина Рымбу;
музыка – Алексей Ушаков, импровизация на тему цыганской песни "Ой, да не
будите"
Ролик-победитель фестиваля "Пятая нога" в рамках фестиваля СловоNova,
Пермь 2011
321
Дорогие всякому русскому сердцу
составляющие – цыганская гитара,
похмельное пробуждение, стихи о
бескрайней снежной степи за
окном поезда, стихи о смерти, а
также взывание к Богу под звон
струны, – вложены в микросюжет
со вполне реалистичной игрой двух
актеров и чтением стихотворения
Галиной Рымбу в качестве поэтического ответа на муки, которыми одержим безымянный персонаж, внезапно испытавший экзистенциальный страх. Радует
тот факт, что на фоне ерничанья и хохм значительной доли видео-продукции
здесь разыгрывается тема основных проблем бытия, говорить о которых напрямую стало чуть ли не неприлично. Ролик-победитель конкурса «Пятая нога» как
раз и является таким разговором о жизни и ответом на ее непонятный страх в
форме таинственных строк. Клип выполнен профессионально и со вкусом, в
чем видится заслуга Алексея Ушакова как «инженера» этой короткой истории.
Эдуард Кулемин / Тропспорт
Победитель Первого международного
фестиваля
видеопоэзии
"Пятая нога" (http://fffestival.ru/) –
решение профессионального жюри
Эдуард
Кулемин
(идея,
текст,
актер), Владимир Черкасов (оператор)
Немного больше минуты две красные перчатки с нанесенными на них белыми
буквами ТРОП и СПОРТ (временами распадаясь на ОПС, ПОРТ и О) летят в
лицо зрителю сопровождаемые крещендо мелкой дробью электронного свойства, а также полузакрытым этим мельтешеньем смазанным лицом автора-исполнителя, расположившегося на втором плане. Несмотря на победу в
фестивале, ролик, так и не открыл своей мужской и скупой тайны по поводу
значения слова троп и соотнесения его со словом спорт, кроме как в деле безусловного их сотрудничества в воздушной молотильне, устроенной парой боксерских перчаток при помощи неутомимого автора ролика. Одна из
возможностей прочтения слова троп – это слово троп. В смысле не тропа мужского рода, а метафора женского. Ну, да вы меня понимаете…
322
Герман Власов / Чтения в Коктебеле
Автор: Герман Власов
Ролик выполнен неподвижной камерой, зафиксировавшей чтение
поэтом пяти своих стихотворений
на фоне едва качающихся в крымском ветерке веток акации. Естественность и простота исполнения позволяют(помимо самих веток акации и
редких пейзажных панорам с горами и морем) сосредоточить внимание на
собственно стихах и авторской речи и невольно ставят вопрос, а может так и
надо снимать поэзию – в два движения, ну, скажем веток и голоса поэта, читающего прекрасные стихи. Незатейливость исполнения конечного продукта вместо ожидаемого минималистического приема, тем не менее, сработала как
диоптрический инструмент, позволивший вниманию зрителя увеличить главное
и оставить за кадром второстепенное.
Вадим Балабан / Из природы
сна и воды
Создатели:
Вадим Балабан, Ник Медведев,
Ольга Щербакова, Василий Бабушкин, Екатерина Яковлева, Юлия
Васильева, Андрей Федотов.
Стихи Вадима Балабана составителя 3-го тома «Антологии Уральской поэзии» звучат на фоне черно-белого танца обнаженной девушки,
наложенного на черно-белую фактуру воды и смежных с ней черно-белых виртуальных и неартикулируемых веществ. Урбанистическая история современной
утопленницы играет в поддавки с вечной историей об Офелии, отсылая к таким
бессмертным репликам на тему утонувшей музы, как «Офелия» Артюра Рембо,
и если в чем-то и перебирает по отношению к вкусовым канонам, то, вероятно,
в некоторой угрюмости подачи, что, однако, может быть истолковано как му-
жественная сдержанность стиля в интерпретации слишком уж растиражированной и ставшей местами слащавой попсой истории «исходника». Мужчины страдают, но мужчины не плачут, ведь Люся-Офелия не стала скелетом навсегда, но
неуловимо растворилась в извечных стихиях мира.
Rязанцев / Ольга
Модель – Ольга Анпилогова
Короткое стихотворение, состоящее, в основном, из повторения
любимого имени и обращенное к
некоей Ольге, присутствующей тут
же в кадре – дается понять, что это
и есть адресат стихотворения и муза
автора – читается на фоне русского ландшафта, девушки у озера, всячески поправляющей бретельки на плечах, а так же той же самой девушки, приходящей
в начале «действия» и уходящей в его конце. Текст мог бы и не балансировать
на жанре самопародии, поскольку, кажется, еще сам, как следует, не понял, к
какому жанру он относится, но в устах автора-исполнителя звучит в меру проникновенно и даже задушевно.
323
гвидеон
журнал Русского Гулливера
www.gvideon.com – видеоприложение к журналу
www.gulliverus.ru – книжный интернет-магазин
http://russgulliver.livejournal.com – хроника Р. Г.
Руководитель проекта – Вадим Месяц
Главный редактор – Андрей Тавров
Выпускающий редактор – Марианна Ионова
Редакционный совет:
О.Асиновский, К.С.Фарай, А.Ушаков
Е. Перченкова, М. Максимова
Художник – Михаил Погарский
www.pogarsky.ru
В оформлении использованы фотографии участников проекта
Русский Гулливер
тел. +7 495 159-00-59
email: russian_gulliver@mail.ru
По поводу покупки книг звонить:
+7 (905) 575 4103
Олег Асиновский
Оригинал-макет подготовлен в дизайн-студии «Треугольное колесо»
www.trinwheel.com
Подписано в печать 21.02.2012. Формат 150 3 220 мм
Отпечатано с готового оригинал-макета в типографии “Cherry Pie”
112114, Москва, 2-й Кожевнический пер., 12
Автор
vdoroge
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
15
Размер файла
63 184 Кб
Теги
гвидеон
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа