close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

The New York Times The Kremlin dilemma

код для вставкиСкачать
1
The New York Times- January 1, 2012 A Dilemma for Russian Leaders: To
Suppress Protests or Not By
ELLEN BARRY
January 1, 2012
A Dilemma for Russian Leaders: To
Suppress Protests or Not
By
ELLEN BARRY
MOSCOW — Three weeks ago, when this
city was bracing for the first in a
series of large antigovernment
protests, some commentators seemed to
dip into the well of Russian history,
when czars and crowds collided in a
blur of sabers, poleaxes, cavalry
charges and masses of commoners holding
icons over their heads.
In the old stories, crowds are a
brutal, elemental force, and it is no
wonder that Russian rulers sought to
suppress them. They are part of the
Kremlin’s collective memory, and they
hang over the protests today.
Peter the Great, at 10, newly declared
the czar, cowered with his mother while
rioting guardsmen impaled his relatives
on spears. Czar Alexis came out to
address petitioners and found himself
engulfed, seized by the buttons of his
caftan.
But the most instructive tale is
probably that of Czar Nicholas II,
whose troops fired on 8,000 workers who
came to the Winter Palace in 1905 to
ask for better working conditions.
The attack so scandalized the circles
around Nicholas that he adopted the
reforms the protesters had demanded,
like the creation of a parliament. When
new protests welled up 12 years later,
he decided to take a different tack,
allowing women and children to rally
peacefully over a shortage of black
bread. But those protests spread like
brushfire, to strikers and to troops
who refused to fire on them. A week
after the first sanctioned rally,
Nicholas was forced to abdicate the
throne.
Дилемма российских
властей: подавлять
протесты или нет
("The New York Times", США)
02/01/201214:11
Москва
– Три недели назад, когда город впервые
охватила волна масштабных
антиправительственных протестов, некоторые
комментаторы попытались погрузиться в
глубины истории, где цари и народ сталкивались
друг с другом, сверкая саблями и секирами, а
кавалерия шла в наступление на толпы
простолюдинов, держащих в руках иконы.
В этих исторических повествованиях толпа
представляла собой грубую, стихийную силу, и
потому неудивительно, что российские
правители старались подавить ее. Эти события
превратились в часть коллективной памяти
Кремля, и воспоминания о них по сей день
нависают над протестным движением.
Петр Великий в возрасте 10 лет, будучи уже
провозглашенным царем, вместе со своей
матерью сжимался от страха, пока его
взбунтовавшиеся гвардейцы пронзали копьями
его родственников. Когда царь Алексей вышел к
просителям, чтобы обратиться к ним с речью, его
схватили за пуговицы его кафтана.
Однако самой поучительной историей, вероятнее
всего, стала история царя Николая II, чьи войска
открыли огонь по 8 тысячам рабочих,
пришедших к Зимнему дворцу в 1905 году
просить об улучшении условий труда.
Эта стрельба по рабочим так возмутила людей,
окружавших Николая, что он вынужден был
провести реформы, которых требовали
протестующие, такие как, например, создание
парламента. Когда новая волна протестов
охватила Россию 12 лет спустя, он решил
следовать иной тактике, разрешив женщинам и
детям выйти на мирные демонстрации против
нехватки черного хлеба. Но эти протесты быстро
разрастались, перекидываясь на бастующих
рабочих и войска, которые отказывались в них
стрелять. Через неделю после первого
разрешенного митинга Николай был вынужден
отречься от трона.
2
The New York Times- January 1, 2012 A Dilemma for Russian Leaders: To
Suppress Protests or Not By
ELLEN BARRY
The Soviet premiers and general
secretaries who came after Nicholas
took his experience to heart: the best
way to deal with mass demonstrations,
they concluded, was to prevent them
from happening at all.
Vladimir V.
Putin, who took power in the years
after the massive demonstrations of the
perestroika era, adopted a similar nip-
it-in-the-bud approach, though for the
most part he avoided using violence.
Richard E. Pipes, a longtime scholar of
Russian history at Harvard, said Mr.
Putin had learned his history well.
Once demonstrations start inRussia, he
said, they sooner or later get out of
control.
“If I were in charge I would first of
all reform the government,” Mr. Pipes
said. “If I did not want to do that, I
would forbid the demonstrations, simply
forbid them, and I would arrest anyone
who did not comply.”
Echoes of this theory could be heard
after the Dec. 4 parliamentary
elections, when it became clear that
young Russians were ready to protest in
greater numbers than any time since Mr.
Putin rose to power in 2000. Before
a
demonstration at Bolotnaya Square on
Dec. 10, officials dusted off Aleksandr
Pushkin’s line: “Please God, don’t let
us see that classic Russian revolt —
pointless and merciless.”
The
Kremlin-friendly novelist Sergei
Minaev
warned protesters that if they
died there, even their close friends
would forget the cause for which they
had laid down their lives. “If I
believed in God,” wrote the liberal
politician Leonid Gozman on the eve of
the gathering, “I would pray to him to
bring reason to the generals, and, more
importantly, to those who give them
orders.”
What occurred, of course, was something
fundamentally, jarringly different.
Главы и генеральные секретари Советского
Союза, пришедшие к власти после Николая,
хорошо усвоили его опыт: они пришли к выводу,
что лучший способ справиться с массовыми
демонстрациями – это не давать им происходить
вовсе. Владимир Путин, который встал во главе
страны после окончания массовых демонстраций
эпохи перестройки, следовал тому же самому
принципу пресечения в корне, хотя, по большей
части, ему удавалось избегать применения
насилия.
Ричард Пайпс (Richard E. Pipes), ученый,
длительное время занимавшийся историей
России в Гарварде, считает, что г-н Путин
хорошо усвоил уроки истории. Если в России
демонстрации все-таки начинаются, рано или
поздно они выйдут из-под контроля.
«Если бы я был главой государства, я в первую
очередь провел бы реформу правительства, -
сказал г-н Пайпс.- Если бы я не хотел этого
делать, я бы запретил демонстрации, просто
запретил бы их и приказал арестовывать всех,
кто не подчинится».
Отголоски этой теории можно было ясно
различить после парламентских выборов 4
декабря, когда стало очевидным, что молодые
россияне готовы протестовать и что их
численность возросла по сравнению с прежними
временами, начиная с 2000 года, когда г-н Путин
пришел к власти. Еще до начала демонстрации
на Болотной площади официальные лица страны
вспомнили пушкинские строки: «Не приведи Бог
увидеть русский бунт, бессмысленный и
беспощадный».
Сочувствующий Кремлю писатель Сергей Минаев
предупредил протестующих о том, что если бы
они погибли там, то даже их близкие друзья
забыли бы настоящую причину, по которой они
там расстались с жизнью. «Если бы я верил в
Бога, - написал либеральный политик Леонид
Гозман накануне митинга, - я молил бы Его
вразумить наших генералов и, главное, тех, кто
отдает им приказы».
То, что произошло, конечно, было совершенно
качественно иным.
3
The New York Times- January 1, 2012 A Dilemma for Russian Leaders: To
Suppress Protests or Not By
ELLEN BARRY
To anyone who has spent time in Mr.
Putin’s Russia, the
sight that unfolded
on Bolotnaya Square
on Dec. 10 came as
an almost physical shock. It has been
so long since Russians went out in the
streets in large numbers demanding
political change that the crowd — an
estimated 50,000 people, calmly watched
over by the police — resembled a
natural wonder, like the
aurora
borealis.
People in the crowd, instead of
listening to the speakers, most of whom
had the tinny vehemence of party
agitators, were peering around at each
other. They were neither wild-eyed nor
downtrodden. They did not smell of fear
or aggression. The
critical mass of
middle-class professionals
that has
existed on the Internet for years was
suddenly a physical fact, close enough
to feel the body heat. It seemed like
the birth of a new organism.
Nothing scary happened that day, or at
a
repeat demonstration on Dec. 24, when
the crowd was significantly larger.
Yevgeny S. Gontmakher, an economist who
has advised the government on social
unrest, said that Russian leaders had
no formula for dealing with protesters
whose demands cannot be addressed with
money, because that kind of crowd has
not existed here, as a rule. That it
has appeared now “is a sign that Russia
is becoming a Western country, in its
own way.”
“It’s public politics,” Mr. Gontmakher
said. “It is no longer marginal to be
involved in public politics. I think
this is happening for the first time in
Russia. It suggests that Russia has to
choose a European path. People say
Russia is not Europe. No — Russia is
Europe.”
It may be that these latest protests
have marked a change in the
relationship between the Kremlin and
crowds.
Для всех, кто жил в путинской России, вид
развернувшейся на Болотной площади
демонстрации 10 декабря стал практически
физическим шоком. Прошло слишком много
времени с того момента, когда россияне в
последний раз массово выходили на улицы,
требуя политических перемен, поэтому толпа, по
некоторым оценкам, достигшая 50 тысяч
человек, за которой спокойно наблюдала
полиция, напоминала чудо природы, такое как,
например, северное сияние.
Люди в толпе, вместо того, чтобы слушать
ораторов, большинство из которых своим
азартом напоминали партийных агитаторов,
просто разглядывали друг друга.
Присутствующие не были ни обезумевшими, ни
подавленными. Над ними не витал дух агрессии
или страха. Критическая масса специалистов из
среднего класса, которая годами существовала
на просторах интернета, вдруг неожиданно
превратилась в явление внешнего мира,
оказавшееся настолько близко, что можно было
почувствовать его тепло. Казалось, на свет
появилось новое существо.
В тот день не произошло ничего ужасного,
ничего также не случилось и на повторной
демонстрации 24 декабря, когда толпа
собравшихся оказалась значительно больше, чем
в предыдущий раз. Евгений Гонтмахер,
экономист, консультировавший правительство по
вопросам социальных волнений, отметил, что у
российской власти нет формулы разрешения
ситуации с протестующими, чьи требования
нельзя решить деньгами, поскольку таких групп
людей до сих пор, как правило, не
существовало. То, что такие люди появились
сейчас, является «признаком превращения
России в западную страну своим особым
способом».
«Это публичная политика, - утверждает г-н
Гонтмахер. - Участие в публичной политике
перестало быть второстепенным. Я думаю, такое
впервые происходит в России. Это предполагает,
что России придется выбрать европейский путь
развития. Говорят, Россия – это не Европа. Нет,
Россия – это Европа».
Возможно, недавние протесты ознаменовали
собой изменения в отношениях между Кремлем и
народом.
4
The New York Times- January 1, 2012 A Dilemma for Russian Leaders: To
Suppress Protests or Not By
ELLEN BARRY
After an initial burst of acid
hostility, Mr. Putin and his officials
began to speak of the protesters with a
modicum of respect, perhaps because it
became clear that they represent a wide
swath of the capital’s media and
business elite. Last week, Vladislav Y.
Surkov — the Kremlin official who for
10 years made it his business to stifle
any street politics that might grow
into a threat to Mr. Putin — said the
protesters at Bolotnaya represented
“the best part of our society, or, more
accurately, the most productive part.”
(Mr. Surkov
was reassigned to a
nonpolitical position
a few days after
his remarks were published.)
Still, the tug of history is strong in
the Kremlin, whose red brick
fortifications date to the Middle Ages.
Some contend that the basic structure
of Russian society has changed little
in that time.
Vladimir Sorokin,
who
wrote a novel superimposing Mr.
Putin’s Kremlin
on that of Ivan the
Terrible, put it this way: “As a rule,
in Russia, the authorities fear the
people, and the people fear the
authorities.”
That thesis is called into question by
the events of the last month. The crowd
is pausing now, as for a deep breath,
and Moscow will usher in a new year
less predictable than any in recent
history. This much is clear: Russians
are hurtling toward something —
something as old as confrontation, or
something as new as dialogue.
После первоначальной вспышки язвительной
враждебности г-н Путин и его подчиненные
начали говорить о протестующих с некоторой
долей уважения, вероятно, потому что стало
очевидным, что эти люди представляют собой
широкий срез медийной и деловой элиты
столицы. На прошлой неделе Владислав Сурков,
член кремлевской команды, главной задачей
которого на протяжении 10 лет было душить
любые проявления уличной политики,
являющиеся потенциальной угрозой для г-на
Путина, заявил, что протестующие на Болотной
площади представляли «лучшую часть нашего
общества или, если вернее, наиболее
продуктивную его часть». (Г-на Суркова
перевели на должность, не имеющую отношения
к политике, через несколько дней после
публикации его высказываний.)
Тем не менее, история прочно осела в стенах
Кремля, чьи укрепления из красного кирпича
восходят к средним векам. Некоторые
утверждают, что за это время базовая структура
российского общества мало изменилась.
Владимир Сорокин, написавший роман, в
котором проводятся параллели между Кремлем
Путина и Кремлем Ивана Грозного,
охарактеризовал это следующим образом: «Как
правило, в России власти боятся народ, а народ
боится властей».
Однако этот тезис подвергся сомнениям
благодаря событиям декабря. Сейчас народ взял
паузу, чтобы глубоко вздохнуть, а Москва
вступает в новый год, гораздо менее
предсказуемый, чем предшествующие. Ясно
одно: россияне стремительно направляются к
чему-то – чему-то, настолько же старому, как
конфронтация, и настолько же новому, как
диалог.
Автор
omdaru
omdaru37   документов Отправить письмо
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
43
Размер файла
85 Кб
Теги
york, times, kremlin, the, new, dilemma
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа