close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

А.В.ШЕСТУН. "МОЯ ФАМИЛИЯ" (Читать)

код для вставкиСкачать
А.В.ШЕСТУН. "МОЯ ФАМИЛИЯ"
Первые шаги
1. Фтун
Моя фамилия особых неудобств мне не приносила. Перевирали - это да, было. Хотя, казалось бы, что сложного? Шест, шесток - аналогов можно подобрать в русском языке сколько угодно. Тем не менее для меня в первые годы жизни сочетание фамильных букв казалось совершенно непроизносимым. Я старательно надувал щеки и вытягивал губы, но правильно произнести фамилию не мог. Получалось что-то среднее между Фтун и Стун.
А между тем происхождение нашей фамилии самое простое - запорожское. Вполне вероятно, что какой-нибудь мой предок ходил под началом Богдана Хмельницкого против Мазепы, или наоборот - точно неизвестно. Подробную семейную летопись мы стали вести только с начала девятнадцатого века. Известно, например, что мой прапрадед - Исидор Ксенофонтович Шестун - родился в 1805 году в крестьянской семье. Двадцати лет от роду был "забрит" в солдаты и оттрубил ни много ни мало - двадцать пять лет. Год его призыва (1825) отмечен такими крупными историческими событиями, как восстание декабристов и восшествие на престол Николая I. Уволился прапрадед из армии в 1850 году в чине унтер-офицера. Вернувшись в станицу, в этом же году женился на вдове с двумя сыновьями. Жена родила ему двух сыновей - Кондрата и Ивана. Кондрат выучился на военного фельдшера, Иван же всю жизнь работал на земле. У Ивана Шестуна, моего прадеда, и его жены, Варвары Филипповны Беликовой, было десять детей. Один из них, Александр, мой родной дед.
Самое первое документальное упоминание обо мне как о носителе фамилии Шестун содержится в дневнике моего отца: "2 ноября, 1964 года. Зарегистрировал сына... Вес Саши 4 кг. 350 гр." Дальнейшие письменные свидетельства столь же лаконичны. Так что, большинство эпизодов из раннего детства мне известны только по рассказам.
Мне один год
Мне четыре года
Зловредная буква "ша" мешала мне не только в фамилии. Она вообще давалась мне с трудом. Чтобы долго не мучиться, я чаще всего заменял ее другими согласными. Однажды, вернувшись с прогулки, долго-долго бормотал:
- Мальчиф Кибальчиф, мальчиф Кибальчиф, мальчиф Кибальчиф...
Моя тетя не вытерпела и потребовала:
- Чего мямлишь? Говори внятно.
Я посмотрел на нее исподлобья и изрек:
А ты - страфная...
Врать не врал даже в детстве, но от излишней впечатлительности мог сгустить краски. В одну из своих поездок в Ленинград мама раздала нас с братом Игорем по бабушкам. Игоря - бабушке Зине, меня - бабушке Лиде. Для пущей эффективности воспитательного процесса бабушка Лида вбила в косяк двери гвоздь, а на гвоздь повесила ремень. Не для битья - для острастки. Однако предположение, что этим страшным ремнем меня могут высечь, приводила детскую душу в ужас. И вот, приходит как-то Игорь со "своей" бабушкой в гости к "моей". А бабушка Зина, угостив меня конфетами, спрашивает:
Мне 5 лет.
Мне 6 лет.
- Как тебе, Саша, тут живется?
- Плохо.
- А чего плохо-то? Бьют?
- Бьют...
- А чем бьют? - продолжает допрос бабушка Зина.
- Ременем, - отвечаю. - А еще и ругается!
А как ругается? - задает коварный вопрос бабушка, рассчитывая услышать что-нибудь пикантное.
- Как, как... Ротом, конечно!
Понятно, что ни бабушку Зину, ни бабушку Лиду мой рассказ не порадовал. А через несколько дней вернулась из Ленинграда мама. Я вцепился в ее плащ и ни за что не хотел отпускать - боялся, что она исчезнет, а я опять останусь один на один со страшным ремнем на гвозде.
Надо сказать, что обе мои бабушки отличались друг от друга разительно. Общего между ними практически ничего не было. Разве только мы, внуки.
Наверное, разница в их характерах определялась по-разному прожитыми годами. Для бабушки Лиды (моя бабушка по матери) жизнь поворачивалась чаще всего самой непривлекательной своей стороной и воспитала в ней стойкий, почти суровый характер неутомимого труженика. Родилась бабушка Лида (Лидия Кирилловна Васина) в Москве 4 апреля 1908 года. Ее родители держали небольшую мануфактурную лавку. Кроме того прадед Кирилл - ее отец - работал извозчиком у какой-то барыни, а прабабка Елена у нее же работала портнихой.
Когда бабушке исполнилось пять лет, врачи порекомендовали ее маме (прабабушке Елене) переехать в деревню. Говорили, что это будет полезно для ее здоровья. И вскоре вся семья уехала в деревню Никольское Черниговского уезда. Деревня, где они поселились, принадлежала Льву Николаевичу Толстому. Все жители Никольского относились к графу с большим уважением за его доброе к ним отношение и трудолюбие. Денег Лев Толстой крестьянам не платил - за работу давал мясо и другие продукты.
Жила бабушкина семья бедно. Прадед работал лесничим, а прабабушка портнихой - шила на жителей деревни. Дети собирали в лесу грибы, ягоды и продавали в городе. Скончалась моя прабабка Елена в 39 лет от рака. Прадед вскоре после этого женился и ушел жить в дом к новой жене. Бабушка Лида в 16 лет осталась одна. Есть было нечего, и она ходила побираться. Переболела брюшным тифом. Если бы не добрые соседи, не выжила бы.
Вскоре она перебралась в Серпухов и устроилась няней в еврейскую семью. Хозяева были люди доброжелательные, а трехлетний ребенок не доставлял особых хлопот. Жилось ей в этой семье хорошо. Однако через некоторое время хозяева собрались за границу, и бабушка Лида осталась на улице. Без жилья и средств к существованию.
Довольно скоро ей удалось устроиться официанткой в Дом крестьянина. Для жилья выделили койку в двухместной комнате, где жила еще одна женщина. Мебели не было - спали с соседкой на топчане. Вместо стола и стульев стояли чурбаки. С одеждой тоже было весьма небогато - зимой одна шаль на двоих.
Через какое-то время бабушка Лида сняла комнату в частном доме по ул.25 Октября. Там-то и увидел ее будущий муж, мой дед. Увидел и без памяти влюбился. Лидии Кирилловне тогда шел 22-й год.
Дед мой по материнской линии, Михаил Павлович Семенов, жил тогда на ул.Карла Маркса со своей мамой Еленой Матвеевной. Отец его, Павел Харлампиевич, к тому времени уже умер. Он работал формовщиком на литейном заводе (теперь механический завод). У Павла Харлампиевича и Елены Матвеевны было три сына. Александр, Михаил (мой дед) и Сергей. Александр умер в тридцать с небольшим лет от чахотки. Сергей прожил немного дольше. Исключительно добрый и умный был человек. Женился на полячке. У них родился сын Володя. Еще до войны Сергея назначили министром образования в Карело-Финской АССР. Погиб в 1942 году. Говорят, смерть его была подстроена. Он упал в неизвестно кем открытый люк погреба министерской столовой, когда внезапно погасили свет. В этом же году погиб на фронте его сын. Было ему всего 18 лет.
Семья бабушки Зины не могла похвастаться ни дворянскими корнями, ни богатством, но они, в отличие от других моих предков, жили в большом городе - Харькове, и это определяло многое. Во всяком случае, детство бабушки Зины не было омрачено ни ранней смертью матери, ни тяжелой крестьянской работой.
С дедом она познакомилась в ВУИКО - Харьковском институте культуры. Вместе они прошли через военные годы, послевоенную разруху, и дед ее очень любил. Война была самым тяжелым испытанием в жизни бабушки Зины. Ей пришлось эвакуироваться, чтобы уйти от оккупации. Ехали в переполненных теплушках, долго. Их поезд простоял в Орле всю ночь и ушел только под утро. А буквально через пару часов в город вошли немцы...
Во время пути поезд бомбила фашистская авиация, одна из бомб попала в соседний вагон. Эту дорогу бабушка Зина вспоминала потом как страшный сон.
Характер у бабушки Зины был далеко не сахар - взбалмошный, капризный, словом - творческая натура. Вся жизнь ее протекала в борьбе. Она писала кучу писем различным начальникам и требовала навести порядок в той или иной сфере. Артистизм у бабушки Зины был в крови. И применяла она свой талант весьма умело. Она могла, например, прийти в приемную главы города и потребовать с ним встречи. Если отказывали - хлопалась в обморок. Потом медленно открывала глаза и угасающим голосом произносила:
- Если я сейчас не увижусь с Николаем Алексеевичем, то умру...
Умирать ей, понятно, не давали. Обаяние у бабушки было потрясающее. Работая распространителем билетов в театре, она пользовалась всеобщей любовью. Умная, ироничная, тактичная - вот такие характеристики давали ей люди. При всем при этом бабушка была очень нехозяйственной. Готовила она плохо. Порой то, что она ставила нам на стол, просто невозможно было есть. Для деда это все не имело значения - он любил ее и такой. После смерти деда бабушка прожила совсем недолго. Как будто из ее жизни вынули какой-то стержень... Думаю, что так оно и было.
Бабушка Зина в Гортеатре с Львом Лещенко.
Что помню я сам? К сожалению, не так много. Сохранились в памяти наши семейные поездки на Черное море. В Гантиади. Мне там очень нравилось. В Серпухове я часто к месту и не к месту важно вставлял в разговоре:
- А вот у нас в Гантиади...
...Помню двор - мы жили в старой пятиэтажке за магазином "Спартак". Помню нашу квартиру. Помню себя и брата в гостях у бабушки Лиды. Во дворе ее дома после дождей образовывалась огромная лужа, и мы, не обращая внимания на промокшие сандалии, пускали в "большое" плавание щепочные корабли.
Помню детский сад "Сказка". Одно из первых огорчений связано именно с ним. Собирали мы однажды всей группой грибы. Процесс шел так: ищем гриб, находим - отдаем воспитательнице. Она осматривает его, одобряет или, наоборот, бракует - и благословляет на новые подвиги. Затем все повторяется. К концу прогулки в моей рубахе (ее пришлось снять) лежали два здоровенных белых гриба и десятка два лисичек! Я победно топал по прелой листве и представлял себе удивленно-радостное лицо мамы. Чувствовал себя кормильцем и добытчиком. Но грибов мне не отдали. Совсем. И горе мое по этому поводу было совершенно неподдельным. Детсадовским воспитателям, думаю, запомнились вовсе не грибы, а мое стремление всегда и во всем отстаивать свое мнение. Если меня наказывали (как правило, выдворением на веранду), я устраивал страшный скандал и неизменно восклицал: "Не имеете права!"
Грибная история имела любопытное продолжение. Через несколько лет в пионерском лагере я вновь собирал грибы. Но, помня урок детского сада, воспитательнице находки не отдавал. Прятал - собирал в кучку и закапывал. Через неделю приехала мама, мне хотелось ее обрадовать, и я побежал за кладом, но тайника не нашел...
В пионерском лагере "Спутник" (я справа).
В пионерском лагере "Чайка" (я в центре).
Я и Игорь 1965 год.
Наша семья (слева я) 1966 год.
2. "Ненормальная" семья
Когда мне исполнилось семь лет, наша семья смогла перебраться из однокомнатной "хрущевки" в трехкомнатную. Этот факт, впрочем, совершенно не отражал нашего благосостояния. Мы считались бедной семьей. Сто пятьдесят рублей - именно столько приносили ежемесячно мои родители-инженеры. Известный анекдот про Вовочку, которого учительница сочувственно гладит по голове, услышав о профессии его отца (инженер), был правдив на все сто. Об инженерах в Советском Союзе снимали фильмы и писали книги, но уважением населения пользовались совсем другие профессии.
Ведь что считалось признаком богатства в то время? Ковры, хрусталь, машина, гараж. Дача - вообще предел мечтаний. Разве мог скромный инженер все это заработать? По большей части нет. Да что там ковры и хрусталь! Уже одно то, что признаком праздника в доме было появление на столе колбасы, говорит о многом. И все же, несмотря на бедность, мы всей семьей ездили отдыхать на юг. И я, и Игорь учились в музыкальной школе, что тоже было недешево. Такое "неразумное" распределение семейного бюджета вызывало раздражение у многих наших соседей. "Мы вам, как Шестунам, жить не позволим!" - говорили они своим детям.
Мы с дедом Сашей и родителями в парке (справа я)
Первый раз в первый класс (справа я)
Как я уже сказал, жили мы небогато. Дорогими игрушками нас с братом не баловали, развлечения мы изобретали сами. Больше всего мне нравились командные игры. Вроде "казаков-разбойников", "красных и белых". А еще резались в карты. Однажды я крупно продулся. Просить у родителей и в мыслях не было. Что делать? Выход нашелся довольно быстро - стояло лето, а в лесу полным-полно земляники. Просто вставал рано утром и уходил на целый день в лес. Вот только торговать ягодами я не мог. Отдавал торговкам за полцены. Впрочем, проигрывал я крайне редко. И не только в карты. Помню, как в пионерском лагере мне удалось сыграть вничью партию в шашки с гроссмейстером - чемпионом РСФСР.
Мне 11 лет.
С ветеранами в Кремёнках (я в центре).
Много времени проводил за чтением. Чего не находил на домашних полках, находил у бабушки с дедушкой. Самые любимые книги зачитывал до дыр. Очень выручали библиотека и читальный зал. Нас с Игорем там знали. А я знал наизусть названия почти всех книг, которые стояли на полках. Помнил даже их расположение. Если какую-то книгу, например "Волшебник Изумрудного города", не давали на дом - я оставался с нею в читальном зале. Игорь где-то прочел, что образованный человек должен прочитывать не менее ста страниц в день. Нас это немного удивило - мы-то читали намного больше. Книги определили еще одно мое детское увлечение - страсть к кладам и приключениям. Груд золота так и не нашел, но некоторые находки все же были. Как-то возле старых купеческих развалин я откопал две золотые монеты. А однажды, когда был в санатории в деревне Райсеменовское, мы с мальчишками нашли под корнями старой поваленной сосны обломок старинной сабли. Глазам своим не поверили! Эфес сабли украшали самоцветы. Обнаружили мы клинок совершенно случайно. Просто понравилась нора, и мы решили устроить там шалаш. Находку отдали воспитательнице санатория, а уж куда она дела саблю - неизвестно.
С санаторием у меня связано одно не совсем приятное воспоминание. Меня наказали. На мой взгляд, несправедливо. Отреагировал я вполне своеобразно - собрал вещи, убежал на реку. Построил себе шалаш и собирался там жить. В санатории после моего побега поднялся страшный переполох. Меня искали и, разумеется, нашли. Так что на новом месте ночевать не пришлось. Другая довольно крупная находка - кувшин с деньгами. Представляете наше ликование, когда среди обломков кирпичной кладки старой стены мы увидели круглый глиняный бок? Но разбогатеть нам и тут не удалось - в кувшине были только бумажные купюры. Интересно, конечно, но никакой ценности они не представляли. Книжные истории о приключениях и путешествиях будоражили наше с Игорем воображение - мы просто бредили дальними странами. Часами могли изучать географические карты, атласы, обсуждать достоинства и недостатки какой-нибудь экспедиции. По географии я мог заткнуть за пояс любого. Но только не брата. Он не просто запоминал карты - фотографировал. Раз посмотрит - и готово. Мне кажется, он и сейчас помнит наизусть названия и местонахождение всех городов Земли. Мы часто ездили куда-нибудь с родителями, но о том, чтобы выехать куда-нибудь за границу, тогда и речи не было. Сейчас можно все, но нет уже той беззаботности. Я не могу просто так бросить работу, людей и уехать. Иногда путешествую, но не так часто, как хотелось бы. В поездках с неподдельным интересом изучаю уклад жизни, обычаи, язык... Традиционный вояж по музеям - этого все же недостаточно. Гораздо больше может дать общение. Мне очень интересно все, что связано с историей возникновения и развития национальностей народов мира, а также религий, ими исповедуемых. Самой интересной казалась мне история Кавказа. Я прочел множество научно-популярной и художественной литературы, хоть сколько-нибудь ее касающейся. Наглядный результат моих познаний удивлял многих. Я мог почти без усилий по некоторым характерным признакам во внешности и поведении определить национальность любого кавказца.
Приезжая сегодня в какую-нибудь страну, я всегда с интересом выспрашиваю обо всем, что касается истории коренных жителей. Когда был в Малайзии, попросил шофера-индуса показать мне его жилье. Тот удивился просьбе, но был, пожалуй, доволен. Я же с любопытством осматривал его не очень богатый дом, познакомился с его бесчисленными детьми и женой. В Малайзии отношение к индусам несколько пренебрежительное. Основной их источник дохода - такси, мелкая торговля и тому подобные занятия. На серьезном бизнесе в Малайзии специализируются китайцы. Я благодарен родителям - они сумели очень многому нас с Игорем научить. Правда, в детстве я далеко не все их идеи воспринимал с энтузиазмом. Музыкальная школа, например, была для меня скорее повинностью, чем удовольствием. Последний музыкальный экзамен стал днем моего освобождения. Я с облегчением забросил баян подальше и много лет не брал его в руки. Потом, гораздо позже, музыкальное образование мне все же пригодилось - в ПТУ и институте я довольно активно участвовал в самодеятельности, играл на гитаре. Был у нас в институте такой ансамбль гитаристов - "Гаудеамус". Мы нередко занимали на конкурсах первые места, ездили даже с концертами в другие города.
Единственное, чем отец сумел-таки меня увлечь, - это фотография. Первые снимки я делал его стареньким "ФЭДом". Потом у меня появился "Зенит". Я накупил реактивов и множество книг по фотоделу. Делал работы для фотовыставок. Красная лампа, запах проявителя, проступающие на бумаге черты будущего портрета - я был увлечен всем этим всерьез... Сегодня я пользуюсь более дорогой современной техникой и больше не печатаю сам фотографии. За меня это делает импортная аппаратура. Она с безразличием автомата шлепает яркие разноцветные карточки, и я порой жалею о том времени, когда мог сам достать из кюветы мокрый, только что проявившийся снимок. Сам мог приблизить или отдалить изображение, усилить или ослабить тень. Я мог быть художником. Все это отдано в жертву механизации и вечному дефициту времени.
Я фотограф в Доме Быта.
Как оказалось, видеосъемка не менее (если не более) увлекательна. Еще несколько лет назад я приобрел себе видеокамеру, и с тех пор беру ее на все мало-мальски значимые события в своей жизни, во все поездки. Не так-то это просто - кино- и фотосъемка. С интересом слежу за всеми киноновинками, регулярно посещаю все крупные выставки. Была даже шальная мысль поступить в институт культуры на факультет "кино-фото".
3. Война районов
В нашем с Игорем детстве между отдельными районами Серпухова шла почти неприкрытая война. И, как и на любой войне, возникали коалиции. Было время, например, когда ребята с улицы Чернышевской заключили дружественный союз с теми, кто жил на Советской. При этом они задирали всех остальных.
Я учился в шестой школе и по территории относился, вроде бы, к заборской группировке. Игорь со своей первой школой стопроцентно оказывался в группе "советских". Вместе с тем наш дом располагался таким образом, что мы могли считаться и теми, и другими. Я довольно равнодушно относился ко всему этому ажиотажу, и мне было абсолютно наплевать и на "Коня" - короля заборской группировки, и на "Пентагона" - короля "советских". Однако равнодушие равнодушием, а по шее схлопотать можно было вполне реально, если ты ненароком попадал в одиночку в чужой район. Бывало, собирались толпы подростков человек по двадцать-тридцать и патрулировали свою территорию. И плохо приходилось тогда "чужакам", если они попадались им на пути. Правда, до откровенного смертоубийства дело доходило редко. Чаще всего все заканчивалось отборной руганью или беготней друг за другом по кварталам.
Обычное занятие подростков того времени - отнимать деньги. Разумеется, у тех, кто младше и слабее. Особенно из других районов. Дело это было известное, и жертвы обычно почти не сопротивлялись. Чего ж зря на затрещины нарываться? Я же денег никому никогда не отдавал, независимо от количества нападающих и их "вооружения". Либо убегал, если силы были неравны, либо сопротивлялся. Были моменты, когда меня буквально брали за ноги и вытряхивали все, что звенело в карманах. Тогда я брал первую же попавшуюся в руки тяжелую вещь и шел в атаку. Почему-то для меня было принципиально важно не подчиниться вымогателям. Со мной предпочитали не связываться - себе дороже.
Стремление защитить себя во что бы то ни стало осталось у меня и до сих пор. Если со мною поступают, по моему мнению, несправедливо - буду бороться до конца. Причем в экстремальных ситуациях я не мечусь и не взрываюсь - совсем наоборот. Во мне просыпаются спокойствие и холодная рассудительность. Страшно ведь, в общем-то, не само событие, а его ожидание.
Родственников и знакомых всегда удивляла разница между мной и Игорем. Казалось бы - родные братья, но и внешностью, и характером мы были абсолютно не похожи. Я - смуглый и черноволосый, Игорь - белокожий блондин. Меня с самого детства очень трудно было провести, Игорь же, наоборот, всегда был открыт и наивен. Я порой не понимал, как он выживает в этом жестоком мире? Помню один весьма показательный случай из детства. Мне было восемь лет. Игорю, соответственно, на два года больше. Приближался Новый год. Совсем незаметно подступило 30 декабря. Под конец дня мы вдруг с ужасом обнаружили, что совсем забыли про елку. Что делать? А в то время купить хорошую елку да еще под самый Новый год - почти немыслимое предприятие. Но все же пошли искать. "Поисковая группа" - я, мама и Игорь. У нас с Игорем к тому времени лежали в кармане по два металлических рубля. Кто-то из родственников подарил нам их к празднику. Подходим к "Колоску". Рядом мужик елку продает. Елка - первый сорт. Мужик при этом озирается, переминается - в общем, торопится сбыть товар. Мы, конечно, радуемся такой удаче, и мама начинает торг:
- Сколько елка стоит?
- Четыре рубля.
- А у меня только два... Понимаю, что это часть игры. Таковы правила торга. Просто нужно сбить цену. Поэтому я глух и нем. Я-то молчу, но вот за Игоря поручиться не могу. И только я об этом подумал, как Игорь радостно зачастил:
- Мама, мама! У нас же есть деньги!
Я тогда был страшно раздосадован. Ну какой же ты, думаю! Ведь старше меня на целых три класса! Ну что тебе стоило промолчать?..
С мамой и братом в Доме отдыха.
Игорь и я с мамой. 1982 год.
4. Два Шестуна
Игорь Шестун:
У нас с Сашкой практически не было разделения на "старший" и "младший". Уже в подростковом возрасте Саша перегнал меня в росте, и сейчас многие путают, кто же из нас старше.
В детстве конфликты у нас с братом были солидные. Доходило до самого откровенного мордобоя. Но! Как бы мы ни дрались, жили очень дружно и друг за друга, если что, стояли горой. В соседнем с нами подъезде тоже жили два брата - Сергуновы. Один был Сашкиного возраста, а другой чуть помоложе. Маленький Вовка Сергунов был младше меня лет на пять. У него были пухлые розовые щечки. Мы с Сашкой иногда подбегали и трепали его за эти щечки. Пацан жутко обижался. И вот однажды в нашу дверь постучали. Мама открыла. На пороге стоял младший Сергунов. - У вас два Шестуна? - спросил Вовка насупленно.
- Два... - улыбнулась мать.
- Так вот, они оба меня обижают! - выпалил Вовка и убежал.
Несмотря на то, что мы жили под одной крышей, все-таки имели и разные взгляды, и разных друзей. Так оно осталось и до сих пор. И даже когда в Серпухове была знаменитая вражда районов (стенка на стенку), мы выступали за разные группы. Жили в доме, стоящем между улицами Советской и Ворошилова. Так что, могли войти или в группу "советских", или в группу "ворошиловских". Так вот мы вошли в разные группы. Да еще учились в разных школах. Я - в первой, которая принадлежала к району Советской, а Шурик - в шестой, которая принадлежала к району Заборья. А Советская и Заборье искони враждовали. Мы ходили драться за разные улицы. Как в Гражданскую... На Советской тогда жили сынки всяких начальников.
Большой популярностью пользовался у нас с Сашкой настольный теннис. Играли так. Ставили посреди комнаты большой полированный стол. Роль сетки выполняли сложенные стопками посередине стола книги. Ракетки тоже были из книг. Самой лучшей "ракеткой" считалась книга "Баранкин, будь человеком". Уж и не помню, почему. Форма у нее, что ли, удобная была? Но только мы постоянно из-за этой книги спорили. И даже разыгрывали - кому она достанется. Резались мы мастерски. Шарик у нас летал, как заколдованный. Представляете, что такое настольный теннис на полированной поверхности? Кто играл - поймет.
Отец нам очень многое навязывал. Например, пытался доказать, что коллекционировать марки - это здорово. В результате, я просто ненавижу марки. Пытался он сделать из нас и "великих шахматистов". В итоге, я терпеть не могу эту прекрасную игру. И так во многом.
Еще одна страсть - фантики. У нас у каждого было их по целому мешку. И это было не просто коллекционирование. Фантики были для нас инструментами в увлекательной игре. Существовало восемь основных способов сборки фантиков (я и сейчас могу их показать). Играли мы в фантики очень азартно. Так же, как сегодняшняя детвора режется в фишки. Только в фантики играть было гораздо сложнее. Тут требовалось особое мастерство. Нужно было особым способом так ударить по столу, чтобы фантик взлетел и упал, накрыв собой как можно больше чужих фантиков. Причем имело значение, какой фантик ты подбрасываешь. Лощеные падали с одной скоростью, с фольгой - уже по-другому.
Играли в солдатиков. Причем по всем правилам воинского искусства. С построениями, смотрами, тактическими ходами. Правила вырабатывали сами. Но самыми частыми играми все же были фантики и настольный теннис. Потом уже, когда стали постарше, увлеклись картами.
Еще одно общее увлечение, особенно у Сашки, - костры. Он безумно любил жечь костры. Вечно приходил домой пропахший дымом.
Каждый год летом мы с родителями куда-то ездили. Если не на юг, так уж на турбазу обязательно. Нас с братом эти поездки очень сближали. Сейчас, глядя на нашу жизнь, я могу сказать, что Саша добился в жизни большего, чем я. И дело не в благосостоянии. Хотя и это имеет значение. Я считаю, что он сумел реализоваться как личность. У меня это, к сожалению, не очень получилось. Видимо, я менее целеустремленный, чем он. И у меня, вот честное слово, нет никакой зависти к брату. Я более легок в общении, легче завязываю знакомства. Но я и более поверхностен. Сашкина натура, я считаю, во многом выше моей. По многим показателям.
Мы никогда не говорим друг другу высоких слов. И даже не очень часто общаемся. Но если придется - друг за друга встанем насмерть. Я, например, Сашкины неприятности переживаю даже глубже, чем свои личные.
Я с братом и тётей Валей (сестра мамы)
5. Память о предках
Плохи мы иль хороши, но большинство наших черт определяется генетической памятью. Наследственностью. В годы советской власти было не принято хвалиться своими предками. Как-то априори считалось, что все мы начали свой род от 25 октября 17-го года. И я рад, что мои родственники сумели пронести через все годы коммунистического режима память о предках.
Третий слева - мой прадед Иван Сидорович 1916 год.
История рода со стороны отца очень подробно описана моим дедом. Поэтому я не стану пересказывать то, что уже хорошо описано. Историю моих родственников со стороны мамы я восстановил по ее рассказам.
Моя мать, Зоя Михайловна Семенова, родилась 27 декабря 1936 года. Прямо на улице Пролетарской, около четырнадцатого магазина. Как рассказывала бабушка, было это так. Она почувствовала схватки и пошла вызывать себе "скорую" с телефона-автомата. Пока ждала ее - родила. Приехал возчик ("скорая" тогда была на лошадях), водрузил бабушку и маму на подводу, повез в больницу. Бабушка Лида после таких экстренных родов еле-еле выжила. Месяц была без сознания. Вернулась она с мамой домой только через два месяца.
В первый класс мама пошла в предпобедный 1944 год. Училась во 2-й начальной школе. Во время войны семья почти все время жила впроголодь. Летом ели лебеду, крапиву, жмых, "кавардашки" - оладьи из прошлогодней мерзлой картошки. Выручала рябина. Ее ели и птицы, и дети. Может быть, поэтому у мамы и ее сверстников-соседей не было цинги. По карточкам на одного человека (неработающего) полагалось 100 граммов хлеба. Да еще кусок давали в школе. Но, конечно, этого не хватало. После войны тоже жилось несладко. Однако тогда уже могли сажать картошку, тем и спасались.
Бабушка с дочерьми - Валей, Зоей и Зиной.
Маме 18 лет.
До войны мой дед, Михаил Семенов, как и его отец, работал формовщиком. В свободное время участвовал в художественной самодеятельности, играл на свадьбах, аккомпанировал на баяне во время показа немых фильмов. Был страстный птицелов. Дома у него всегда в великом множестве водились снегири, чечетки, щеглы. Пели они все вместе очень красиво. Детей дед очень любил и радовался, что у него именно девочки. В 29 лет деда скрутил ревматизм. Ходить не мог - носили на носилках. Вдобавок стало пошаливать сердце. Работу на литейном пришлось оставить. Как только немного поправился, стал работать музыкальным работником в детских садах, клубах. Виртуозно играл на баяне, гармони, аккордеоне. Нотную грамоту знал в совершенстве, хотя и не заканчивал никаких музыкальных заведений. На слух мог подобрать и "Танец с саблями", и "Брызги шампанского". Словом, музыкант был от Бога. При этом в хозяйстве был полный нуль. Даже гвоздя не мог вбить как следует. Обладал совершенной памятью. Очень много читал. Часто цитировал наизусть отрывки из произведений любимых авторов - Чехова, Джека Лондона, Шолохова. Как говорит мама, Игорь напоминает ей отца.
Болезнь сердца и ревматизм обеспечили деду Мише "белый" билет - служить в армии ему было нельзя. Однако, когда началась война, его призвали. Деду тогда исполнился 41 год. Служил он в прифронтовой полосе. Еще в самом начале войны в один из своих приездов дед вырыл в огороде яму и накрыл ее тополиными ветками. Вот в этом убежище вся семья и пряталась во время бомбежек. Он научил их открывать рот в момент взрыва, чтобы не лопнули барабанные перепонки. А еще он сказал так: "Не бойтесь, когда самолет бросает бомбы прямо над вами. Они в вас не попадут".
Маме не раз приходилось видеть, как бомбы отрываются от самолета прямо над их головами, но она уже не боялась. Ну, может, только немного. Потом они уже не прятались в яме - бегали в занарскую спальню (так называлось общежитие при Занарской фабрике) и пережидали в ее подвале воздушную тревогу. Если бы бомба попала в этот дом - все были бы погребены заживо. Когда немцы подступили к Москве, Серпухов стали бомбить каждый день. Маминой семье повезло - их дом остался цел. Хотя от многих соседних домов остались одни воронки. А Сталинский поселок (так назывался район Чернышевской) разбомбили начисто.
В 1945 году дед вернулся домой. На груди его золотистой рыбкой сверкала медаль. Когда по радио объявили о победе, ликованию не было конца. Мама рассказывала, что все люди выбегали на улицу, смеялись и плакали. Целовались со всеми подряд, даже с незнакомыми людьми. Орали как оглашенные.
Дед Михаил умер 30 декабря 1958 года во время сердечного приступа. Похоронили его 1 января там же, где и прабабушку Елену, - на Занарском кладбище. Бабушке Лиде в ту пору исполнилось 50 лет. Маме - 22 года...
Мой дед Миша.
После войны в мамин дом на постой определили пленного немца. Немец был уже в возрасте, приятной наружности. По-русски знал только одно слово: "матка". Остальные слова с успехом заменялись жестами. В 1946 году через Серпухов гнали длинные колонны пленных немцев. Когда люди увидели их изможденные лица и ввалившиеся щеки, они стали бросать бывшим завоевателям куски хлеба. А ведь хлеб тогда был только по карточкам. Мама тоже сбегала домой за хлебом и кинула его пленным - близко подойти к ним конвоиры не разрешали. Для многих пленные не были врагами, хотя, например, мамина семья и потеряла в этой войне пятерых человек.
С пятого класса мама перевелась в 24-ю среднюю школу. Девчачью. Располагалась она недалеко от моста Ленинского Комсомола на ул. Свердлова. Училась отлично. По окончании школы получила медаль. Игрушек, как рассказывала мама, у них с сестрой почти никаких не было. Собирали красивые осколки от посуды, камни, из которых можно было высекать искры. Собирали гильзы, каски, снарядные осколки, старые противогазы. Играли в лапту, салочки, курки, штандер, ножички, кулюкушки. Самая любимая игра - "Тимур и его команда". Капитаном и заводилой в их дворе был тринадцатилетний Валентин Заворотищев. Каюта капитана располагалась на огороде маминого дома. Утром Валентин поднимал по трубе флаг, и все должны были тут же явиться для получения указаний. Мама была санитаром и делала всем членам команды "прививки". Ржавым гвоздем и жидкостью от глистов. На деревьях сидели дозорные и обозревали окрестности.
Когда мама училась в 9-м классе, умер Сталин. Как она рассказывала, оплакивали его смерть все. Мама даже попыталась уехать в Москву на похороны, но бабушка сказала:
- Только через мой труп!
Разумеется, она оказалась права. Две девочки из их класса все-таки съездили туда и чудом остались живы.
Замуж за отца мама вышла в 1961 году. Вскоре родился Игорь. Следом, через два года, и я. А после 17 лет совместной жизни мама и папа развелись. Маме тогда исполнилось 42 года. Потом она вышла замуж второй раз за Евгения Игоревича Александрова.
Отчим Евгений Игоревич Александров с моей мамой
Дядя Женя, так мы с Игорем звали отчима, маму любил необыкновенно трепетной любовью, за что мы ему очень благодарны. Евгений Игоревич был младше мамы на десять лет, но это не мешало ему считать, что он женат на самой прекрасной и замечательной женщине. Умер отчим в пятьдесят три года от обширного инфаркта. Для мамы его смерть явилась сильнейшим потрясением и величайшим горем. Мы, сыновья, как можем скрашиваем ее одиночество, но нам не всегда удается развеять ее печаль.
Родственники бабушки по материнской линии Сергей Павлович Семёнов (третий справа), Павел Харлампович Семёнов (второй справа) Елена Матвеевна Семёнова.
6. Рассказ отца
Вячеслав Александрович Шестун:
Себя помню приблизительно с 1943 года. Жили мы тогда в Вязниках. Помню, как отец приносил с охоты фазанов, штук по пять-шесть. Однажды он взял меня с собой на охоту и дал выстрелить из охотничьего ружья. После выстрела от отдачи я упал, уронив ружье. Больше мне стрелять не приходилось никогда.
Хорошо помню выборы в Верховный Совет в 1946 году. В часть, где служил отец, приезжал известный поэт Александр Трифонович Твардовский, который баллотировался от нашего избирательного округа. Я его видел и слышал. Этот день выборов был тогда настоящим праздником для меня.
В 1949 году наша семья переехала в Савелово. Помню, что, когда замерзала Волга, я катался по льду на коньках. Весной во время ледохода мы с мальчишками прыгали на льдины. Однажды я не удержался на льдине и упал в воду. Но доплыл до берега сам. Дома меня растирали водкой.
Мой дед А.И. Шестун с женой Зинаидой, Светой и Славой. Кимры 1950 год.
В апреле 1952 года мы переехали жить в Серпухов, где я стал ходить в "мужскую" школу. Было непривычно и чудно, что в классе одни ребята. Это был уже девятый класс.
Отчетливо помню день похорон Сталина. Мы с ребятами поехали в Москву, и после долгих мытарств нам удалось попасть в Колонный зал и пройти мимо гроба вождя. Я представлял его себе большим, величественным, а в гробу лежал очень маленький человек...
В 1954 году после окончания средней школы я закончил подготовительные курсы при МГУ и пытался поступить на юрфак. Экзамен по немецкому языку я сдал хорошо, а вот на сочинении не рассчитал время - написал длинно, а проверить не успел. В результате провалил экзамены и в университет не попал. Но в этом же году я поступил во Всесоюзный заочный машиностроительный институт, в котором позднее училась и моя будущая жена Зоя. Институт я окончил в 1961 году. В этом же году мы с Зоей поженились. Вскоре у нас родился первенец - сын Игорь, а через два года - Саша.
7. "Мужское" занятие
По утвердившемуся мнению, рыбалка - исключительно мужское занятие. Большинство женщин просто не понимают всей прелести такого времяпрепровождения. Заразил меня рыбной ловлей дед. Я мог, по рассказам матери, стоять с удочкой с утра и до ночи. Да мне и до сих пор это нравится. Для меня это один из способов общения с природой. И в школьные годы, и в армии самое лучшее, что у меня было, так это именно рыбалка. Причем я не просто проводил время с удочкой. Я серьезно к этому процессу готовился - выписывал альманах "Рыболов-спортсмен" и внимательно читал о способах прикормки, ловли.
Где бы я в те годы ни путешествовал, рыбалка затмевала для меня все достопримечательности. Отец несколько раз брал меня в свои поездки, и я терпеливо ходил с ним по музеям и театрам. Однако интересовало меня, в общем-то, только одно - где достать удочки и каков клев.
Помню, ездили мы в Волгоградскую область на родину деда. В гости к его старшему брату Леонтию Ивановичу Шестуну. В первый же вечер, как приехали, я пошел с удочками на речку.
- Да что ты, отдохни с дороги, - всполошился Леонтий Иванович.
- Не-ет, - говорю. - Пойдем на реку. Там и отдохну. Река у них была особенная. Временами ее русло терялось в подземных пещерах, а на поверхности образовывались омуты. Вот около нашего хутора было два таких озера: Черная яма и Красная яма. Самой глубокой считалась Черная яма. Сорок метров не шутка. В Красной же было всего каких-нибудь десять-пятнадцать метров...
Отдохнул я действительно знатно. Наловил больше десятка крупных окуней. А под занавес - я уж уходить собирался - удочка дернулась и согнулась в крутую дугу. Мне даже страшно стало. Вокруг - никого. Помочь некому. Кое-как вытащил, оказалось - черепаха. Я долго сидел около нее и не решался выдернуть крючок. Потом все-таки отпустил.
Очень много водилось в этих ямах щук. За одно только утро можно было поймать не менее пяти хищниц. Увлекало это меня чрезвычайно. Вообще, ловля на блесну очень зрелищное занятие. Представьте, "бежит" на дне блестящий кусочек металла - блесна. И вдруг, из-под берега стремительно выплывает серая тень и хватает наживку. Все - щука попалась.
Что меня там мучило, так это жара. 40 градусов в тени, 50 на солнце - и так каждый день. Я кое-как доживал до вечера. Леонтий Иванович моих страданий не понимал и периодически нагружал меня работой. Например, просил напилить дров. - Ну, Саша, ну шо ты такой вьялый? - неодобрительно выговаривал он, глядя на мои полуобморочные движения.
Жару пережидал в саду. Садился под деревьями, ставил перед собой ведро с абрикосами и читал все, что под руку в доме попадалось. Попадались мне в основном все какие-то колхозные новеллы. Про любовь, коров и светлое социалистическое будущее. Примитивность написанного я понимал даже в десять лет, но других книг не было. Я же без чтения не мог. Леса там не было вообще. Только степь и лесополосы из абрикосовых деревьев. Причем этими дикими абрикосами там питались в основном свиньи. Совхоз, где мы жили, кормился разведением овец. Отары бродили по степи огромнейшие. Пыльная степь, ковыли, блеяние овец - все это неразрывно связано у меня с поездкой в Волгоградскую область.
Поражала разница между русской, чеченской и немецкой частями станицы. У немцев - чистота почти стерильная, дома аккуратные. У чеченцев - порядка поменьше, дома - побольше, побогаче. У русских самые простые дома.
Повезли меня однажды на озеро. Местные там рыбу прикармливали зерном. Привезут несколько грузовиков и ссыпают в воду. Подошел я к рыбакам-сверстникам. Посмотрел, чего поймали. Улов не впечатлил - всего несколько маленьких рыбешек. Неподалеку взрослые мужики удили сазана на донку. Заманчиво, конечно, но донки-то у меня не было. Удочка и та самодельная - из палки. Что делать? Обратился к Леонтию Ивановичу. Попросил чего-нибудь на прикорм.
- Прикорм? Да вот макухи возьми. Уж несколько лет даром лежит.
Взял я этой гнилой макухи и снова на озеро. Отошел подальше ото всех и насыпал в воду "угощение". А в этом озере у самого берега торчали сухие былья. Смотрю и глазам не верю - в воздухе ни ветерка, а остья колышутся. Неужели, думаю, рыба? Присмотрелся - точно, рыба. И как начал таскать красноперок да сазанчиков одного за одним! Да не мальков, как другие прочие, а здоровых взрослых рыбин. До конца дня я перетаскал около семидесяти штук. Два раза клевал настолько здоровый сазан, что я не мог с ним справиться - он просто утаскивал меня в воду.
До конца дня я перетаскал около семидесяти рыбин. Здесь мне тринадцать лет.
Рыбы мы в тот год в Серпухов привезли несколько мешков и долго потом лакомились таранкой.
Там же, в Волгоградской области, я впервые видел, как ловят (и сам ловил) раков. Попросил у Леонтия Ивановича тюлевую занавеску, сделал кольцо. Натянул тюль на кольцо, привязал приманку - раколовка готова. Ловил буквально по ведру. А дома мы с отцом это ведро тут же и съедали. А Леонтий Иванович смотрел, как мы едим раков, и говорил:
- Тьфу! Да как вы это гамно едите! Они ж мертвых жрут...
А еще в то лето я научился плавать. Произошло это в Черной яме. Отец отплывал на несколько метров от берега и звал меня. Я изо всех сил колотил руками по воде, а потом, доплыв, судорожно цеплялся за него. Тогда отец снова отплывал, но уже подальше, чем в первый раз. И вновь я добирался до него. Постепенно место нашей встречи переместилось на середину Черной ямы. Когда я, задыхаясь, поравнялся с отцом, он сказал:
- Ну, что, поплыли на тот берег? Теперь-то уж все равно - что назад, что вперед...
И с тех пор мой страх перед большой водой куда-то исчез. Наверное, остался на дне того станичного омута...
Начиная с седьмого класса стали мы с друзьями ездить на Оку с ночевкой. Выезжали и на две ночи, и на три. А в старших классах мы могли месяцами не уходить с реки. Жили в палатках, ели консервированные супы. Особым деликатесом считался суп из кильки в томатном соусе. Строили шалаши, выкапывали погреба для хранения продуктов, делали импровизированную кухню, туалет - в общем развивали бурную хозяйственную деятельность. И так целыми днями. Время от времени делали вылазки в город. Закупали продукты - и опять на Оку. Все это очень мне нравилось. Возможность сделать что-то своими руками приводила меня в восторг. Была у нас мечта - съездить на Селигер. Увидел я как-то в одном журнале фотографии озера. Прочел скупой текст о нем и восхитился. Тут же нарисовал в своем воображении прекрасные картины нашего возможного отдыха. Да что там, я даже составил список необходимых вещей... К сожалению, нашей компании съездить на Селигер так и не удалось.
На рыбалке с дедом в Райсемёновском
8. Миллион увлечений
Сколько себя помню - всегда ходил в какие-то кружки и секции. Причем посещал по два-три кружка одновременно. Народные танцы, бальные танцы, выжигание, волейбол, баскетбол, борьба, бокс, акробатика, юношеский пожарный отряд, лыжи - всего и не перечислишь. Где-то задерживался дольше, где-то меньше.
C другом детства Мишей Павловым.
Танцы, например, меня не устроили сразу по трем причинам. Во-первых, на каждое занятие нам строго предписывалось носить белые гольфы. Я считал это ужасно нелепым и раздражающим. Во-вторых, время от времени мне приходилось-таки танцевать в паре с девчонками. Еще одна глупость, как мне тогда казалось. И, наконец, третье. Репетировали мы один замечательный танец - кавалерийский, с саблями, в буденовках. Под музыку Хачатуряна. В сцене участвовали четыре человека. Очень мне эта постановка нравилась, вот только в число танцоров я не попал. Обиделся страшно и решил больше на танцы не ходить.
Спорт любил, но "лошадиные" виды, такие как бег, лыжи, мало нравились. Длинные ноги и сильные амбиции обеспечивали мне победу, но не хотелось мне этим заниматься и все тут. К боксу и различным видам борьбы интерес исчез тоже довольно быстро. Буквально почти сразу после того, как я свернул нос своему спарринг-партнеру на тренировке. В мордобое я не находил ничего интересного. Меня влекли игровые виды спорта.
Довольно долго занимался волейболом на стадионе "Труд". Потом, когда секцию закрыли за "неперспективностью", ушел в баскетбол. "Доигрался" до городской сборной. Но секцию баскетбола тоже закрыли.
Азы мужской игры - хоккея - постигал во дворе. Играли очень много. Воротами чаще всего служили ящики из-под продуктов. Разумеется, я не любил стоять на воротах. То ли дело шум битвы! Азарт настолько захлестывал, что частенько дело кончалось потасовкой. Тайная и неисполнимая мечта того времени - хорошая импортная клюшка "Коха". Или "Титан". Слегка выгнутая, как и положено у профессионалов. Я играл прямой самодельной "деревяшкой", но, тем не менее, успешно конкурировал с "упакованными" игроками. И если кто-то набирал для игры команду, меня старались заполучить к себе одним из первых.
Боялся быть слабым, поэтому почти каждый день после школы поднимал гири. Занимался по собственному графику. И хотя был очень худеньким, число подъемов шестнадцатикилограммовки довел до семидесяти. Соответственно, кулаки имел довольно крепкие. За своей формой я и сейчас стараюсь следить. Иногда играю с друзьями в волейбол. Иногда в теннис. Оборудовал у себя в доме небольшой спортивный зал, оснастил его всевозможными тренажерами и ежедневно, несмотря ни на что, около часа занимаюсь.
В школьные годы мои отношения с противоположным полом особой романтичностью не отличались. Я имел имидж отъявленного хулигана и вызывал дрожь негодования у всех примерных девочек. В седьмом классе на меня даже составили коллективную "женскую" жалобу. Девочки нашего класса - директору школы. После краткого описания моих злодеяний девочки в категорической форме требовали моего исключения из славных рядов 7А.
Однако не всем я внушал такие отрицательные эмоции. Другие, не столь закомплексованные одноклассницы, смотрели на меня с гораздо большим интересом. С высоты своих тридцати семи лет я понимаю, что разница между пятнадцатилетней девочкой и пятнадцатилетним мальчиком очень велика. Она - фактически взрослый человек. Он - ребенок. Чувства девочки развиваются гораздо быстрее, чем способность мальчика мыслить.
Училась у нас в классе одна весьма привлекательная девочка Ира. В четырнадцать лет у нее была довольно хорошо развитая фигура, которой она очень гордилась. Мальчики бросали на Иру красноречивые взгляды, а Ира бросала взгляды на меня. Возможно, я ей напоминал героя какого-нибудь боевика. Или индийской мелодрамы. В общем, не это главное. Просто однажды Ирочка пригласила меня в гости. В квартиру без родителей... Со всеми вытекающими последствиями. Если бы в это же самое время к ней не заявилась с воспитательными целями группа "праведниц" из нашего класса, мы могли бы провести время очень и очень увлекательно. В то самое время, когда они "воспитывали" ее в прихожей, я сидел в спальне и дрожал от страха.
Как ни печально, но случай с Ирой был для меня скорее нормой, чем исключением. Ее суперсовременные упрощенные взгляды на отношения полов вполне соответствовали моему реноме. Робкие взгляды на перемене, записки, прогулки за ручку, ношение портфеля... Да если бы я хоть раз выкинул нечто подобное, моей репутации пришел бы конец. Так что "первая любовь в школьные года" благополучно обошла меня стороной.
9. Олимпиада, Брежнев и ветер перестройки
После седьмого класса все наши ребята поехали в трудовой лагерь. Тогда нам все это казалось очень интересным. Однако я свое лето организовал по-другому - пришел в отдел кадров на НПО АЗТ и попросился на работу.
Меня и еще нескольких юнцов оформили чертежниками. Оклад - восемьдесят. Разумеется, за кульман нас никто не поставил. Инженеры чертили, мы - ездили в совхоз. И вот каждый день я садился в автобус и отправлялся на "битву с урожаем" в "Заокский". Трудились мы в овощеводческой бригаде Рыбаковой, Героя Социалистического Труда. Знаете, я бы ей и еще десять медалей вручил. Никогда раньше таких людей не видел - она одна пахала, как все мы вместе взятые двадцать человек.
Через месяц получил я свою зарплату в восемьдесят рублей и на самой ранней электричке поехал в Москву - покупать маме подарок... Приехал в "Польскую моду" где-то в шесть утра. "Хвост" у магазина уже стоял приличный. Топтался в очереди аж до обеда и все зря - ничего не смог для матери подобрать. А нашел то, что искал, в обыкновенном универмаге Олимпийской деревни. Красный импортный джемпер сразу же привлек мое внимание, и после тщательного осмотра решил - беру. Выбор оказался очень удачным - джемпер до сих пор еще хоть куда, и мама иногда надевает его. Вообще, выбор подарка, как мне кажется, очень серьезное дело. Лучше уж вообще ничего не дарить, чем купить что попало. Я всегда подходил и подхожу ответственно к процедуре выбора, стараюсь подобрать что-то соответствующее характеру того, кому презент покупаю. Подарок, на мой взгляд, может быть совершенно неброским. Но он обязательно должен быть качественным. И уж, конечно, должен нравиться в первую очередь не дарителю, а тому, кому дарят.
Грандиозное событие моих школьных лет - Олимпиада-80. Любопытство к происходящему я испытывал достаточно сильное - никогда еще к нам не приезжало такое огромное количество иностранцев. Однако попасть в столицу на тот момент - занятие не из простых, въезд в Москву был строго ограничен. Нам, серпуховичам, было проще, чем, например, тулякам, - выручала подмосковная прописка.
Москва тем летом просто сияла. Идеально чистым асфальтом, свежевыкрашенными домами, нарядными газонами, яркими витринами. Я, во всяком случае, перемену замечал. В столице мы с Игорем бывали часто - то мать за продуктами пошлет, то сами погулять съездим или, например, поплавать в открытом бассейне "Москва". Так что возможность сравнить Москву до Олимпиады и во время нее у меня была.
В один из олимпийских дней я приехал в Олимпийскую деревню и пошел покупать билеты. К заядлым спортивным болельщикам меня отнести трудно. Мне, по большому счету, было все равно, куда попасть, - лишь бы посмотреть на международные соревнования. Неважно, какие. Удалось достать билеты только на скачки. Проходили они в Битце. "Лошадиные" состязания на меня впечатления не произвели. Что действительно запомнилось - на каждом шагу продавали напитки в ярких красных одноразовых стаканчиках, воздушные шары всевозможных расцветок, какие-то козырьки от солнца. Для нормального советского подростка это было очень впечатляюще. Газировку ядовито-желтого цвета мы тогда пили из допотопных автоматов и понятия не имели об одноразовой посуде, а одну пластинку импортной жвачки дружно пользовали всем классом. По принципу: пожевал сам - дай пожевать товарищу.
После восьмого класса я поступил в ПТУ. Уговаривали меня на этот шаг всем педагогическим коллективом. Видимо, я и в самом деле сильно нервировал своих учителей. К школьной дисциплине почтения не испытывал, учебой не занимался. (Возможно, сказался перевод в другую школу - ведь в "старой" школе у меня в табеле были почти одни пятерки.) А тут еще развод моих родителей, пришедшийся как раз на время учебы в новой школе... В общем, я был целиком предоставлен самому себе. А что такое бесконтрольный подросток-восьмиклассник? Драки, различные истории, шумные компании по вечерам и тому подобные занятия. Так что в необыкновенных преимуществах ПТУ все учителя убеждали меня буквально хором. И убедили. Поступил я в ПТУ-28 на специальность "Помощник мастера ткацких станков". В это же ПТУ поступили мои школьные друзья Игорь и Миша. Мы опять были вместе.
Странная штука: вольницы в ПТУ было гораздо больше, чем в школе, но меня почему-то на "подвиги" не тянуло. В школе я отличался от своих одноклассников стойкой нелюбовью к дисциплине и урокам, здесь - наоборот. Я довольно часто садился на первую парту, внимательно, не обращая внимания на общий гам, слушал учителя и старательно выполнял все задания. Если на контрольной по химии нужно было решить два задания, я решал шесть - за несколько вариантов сразу - и распространял листочки с ответами по всему классу. То же самое по алгебре. Если объявляли олимпиаду по какому-либо предмету - я обязательно в ней участвовал. И побеждал, между прочим.
В те годы многие мои друзья были помешаны на мотоциклах. Обладатель мотоцикла высоко котировался в любой компании. Наконец дозрел до покупки и я. Деньги были - что-то подзаработал, что-то добавила мама. Купил ИЖ-спорт. Мощностью он обладал не маленькой - мне удавалось разгонять его до ста сорока километров в час. Для машины это, может быть, и не очень впечатляюще, но для мотоцикла необыкновенно много. Во всяком случае, если врежешься куда-либо, то уж точно в живых не останешься... До мотоцикла у меня не было даже мопеда. Поэтому, конечно, несколько раз я довольно сильно "приложился". Навыки, впрочем, пришли довольно быстро, и я наслаждался скоростью и дорогой. Ниже ста для меня скорости просто не существовало. Я, наверное, все-таки разбил бы себе голову, как некоторые из моих приятелей, но вскоре меня положили в больницу с приступом аппендицита, мотоцикл остался без присмотра, и его украли. Я, конечно, был в страшном горе. Мама, напротив, скорее радовалась. Ей всегда казалось, что мотоцикл меня погубит.
Учился у нас в ПТУ парень один. Крупный, необыкновенно сильный. Про таких говорят - у него даже уши накачанные. Двухпудовую гирю одним мизинцем шутя в воздух поднимал. Как-то я ему сделал замечание, зачем он обижает слабых ребят из нашей группы. Он стал хвастать перед всеми, что справится сразу с двумя сильными - со мной и моим приятелем. Я засомневался. Он довольно высокомерно предложил встретиться и проверить.
Утром я пришел, а приятеля нет - опаздывает. "Качок" предложил подраться один на один. Естественно, я отказывался. Но фраза: "Ты, что, боишься один?", - поставила меня в безвыходное положение. Пришли на берег Нары, выбрали площадку и начали. При этом почти вся мужская половина ПТУ расположилась на бугре полукругом. Наблюдали, как за гладиаторами, - кто победит?
Парень все же был необыкновенно здоров. И если бы схватил меня - не вырваться. И поэтому я старался по возможности держаться от него на расстоянии. Но долго так продолжаться не могло. Пришлось рискнуть и принять удар. Он взмахнул рукой - я слегка пригнулся. И... его кулак прошел мимо. А вот мой удар был точен. После бокового хука противник потерял ориентацию и раскрылся. После серии ударов противник дрогнул и побежал. Моя победа была полной.
Обратно в ПТУ мы пошли вместе. Парень, конечно, сильно был расстроен поражением. Проходим в здание училища, и вдруг он со всей дури засадил кулаком по двери и пробил ее! А дверь-то не из фанеры - из ДСП... Я на минутку представил, что было бы с моей головой, если бы он хоть раз по мне попал, и невольно поежился.
Мое стремление отстаивать свою точку зрения за восемь школьных лет мало изменилось. Даже если молчали все, я все равно высказывался. Преподавателям ПТУ это нравилось так же мало, как и школьным педагогам.
Был у нас такой предмет - обществоведение. Вела его завуч училища. - У нас в СССР есть право на труд, - цитировала она нам на уроке из Конституции. - Ну как же право, - удивился я, - когда обязанность! Ведь есть же в уголовном кодексе статья за тунеядство, следовательно никакого права нет - только обязанность.
- Нет, Шестун, есть право. Причем почетное! - негодовала завуч. Но чем больше она на меня давила, тем настырнее я сопротивлялся.
- Ничего себе почетное право! Если я не буду работать, меня же в тюрьму посадят. Вы, что, не видите разницы между словами "право" и "обязанность"? Такого, конечно, наша мадам вытерпеть уже не могла. Величественным жестом и словом "вон!" она выпроводила меня из аудитории. И таких случаев было немало.
Когда я учился на втором курсе ПТУ, умер Брежнев. Одряхлевший Леонид Ильич с его невнятной маразматической речью никому из нас не казался надежной опорой для страны. Да мы даже и не задумывались об этом. Он просто был. Как персонаж анекдотов, как личность с многочисленных портретов, как бессменный участник различных политических телешоу. В общем, Брежнев на посту Генерального секретаря ЦК КПСС был константой. Поэтому его смерть повергла многих, и меня в том числе, в шок. Наша завуч (та самая, с которой я поспорил о праве на труд) собрала нас в кабинете обществоведения и включила нам телевизор. Так что пышные похороны генсека мы смотрели в прямой трансляции. В классе стояла напряженная тишина. Мы внимательно наблюдали за траурной процессией, видели, как тело Брежнева опускали в могилу у Кремлевской стены. Стук гроба (его почти уронили) о дно ямы произвел на меня удручающее впечатление. Мы всерьез задавались вопросом - а что же теперь будет?
Но ничего особенного, как мы теперь знаем, в ближайшие пару лет не произошло. С приходом Андропова почти ничего не изменилось. Лишь дисциплинарные гайки стали закручивать до предела. Периодически проходили облавы на прогульщиков в магазинах, кинотеатрах, парикмахерских. Нерадивым совслужащим за отсутствие на рабочем месте в рабочее время объявляли выговоры, а то и лишали премии. Смерть Андропова страна восприняла спокойно. Ни я, ни мои знакомые особо не переживали по этому поводу. Мы ведь даже не успели к нему привыкнуть. Известие же о смерти Черненко, сменщика Андропова на посту генсека, мало кого взволновало.
Когда же на смену дряхлым правителям пришел Горбачев, мы были им почти очарованы. Речи без бумажки? Это вызывало восхищение. Кроме того Михаил Сергеевич говорил вслух то, что давно было в головах у всех - нужно что-то менять, нужно искоренять взяточничество, нужно повышать уровень жизни, который далеко не самый лучший в мире, как нам твердили до сих пор. Я не отношу себя к противникам Горбачева. Считаю, что он сыграл большую роль в истории нашей страны и даже в мировой истории. Другое дело, что он не сумел справиться с управлением - ускорить ускорил, а вот затормозить уже не сумел...
На последнем курсе ПТУ нас довольно часто отправляли попрактиковаться на фабрику. Вместе с Мишей Павловым нас ставили на комплект ткацких станков (около сорока), и мы обслуживали их в три смены. Причем Мише в ночную смену работать не позволял возраст, поэтому ночью на своем участке я дежурил один. Признаться, было немного страшновато. Не потому, что Мишка знал больше, просто одна голова хорошо, а две-то всегда лучше. Станки же были сложные, и проблем с наладкой хватало. Зато сколько было гордости, когда я за месяц работы получил сто шестьдесят четыре рубля! Сумма эта для меня казалась просто ошеломляющей, особенно если учесть, что мои родители-инженеры приносили в месяц по сто двадцать рэ...
На родной турбазе с друзьями Мишей и Игорем (я в центре). 1983 год.
А еще (скептики в этом месте могут улыбнуться) я тогда с гордостью осознал свою принадлежность к рабочему классу. Особенно это ощущалось в ночную смену. Представьте, шесть утра, поют соловьи, небо окрашивается розовыми облаками, а мы, рабочие ткацкой фабрики, идем с ночной смены... И никого, кроме нас, вокруг нет. Мне даже вспоминались рассказы Горького о рабочих и фабричном гудке.
... Здание училища стоит и по сей день. Ничего не изменилось в его облике. И так же, как когда-то, спешат на занятия ученики и преподаватели. Я довольно часто проезжаю на машине мимо своего училища и каждый раз испытываю прилив теплых чувств. Если проанализировать все мои годы учебы, вместе взятые, и в двух школах, и в ПТУ, и в институте, то можно сказать, что ПТУ по общей атмосфере было мне роднее всего. Только туда я ходил с неизменным удовольствием. Только там я чувствовал себя по-настоящему свободным. Только тот коллектив казался мне по-настоящему родным. И наконец, именно там, где никто больше не заставлял меня сидеть за уроками, я осознал, что хочу учиться. Сразу после училища я получил направление в институт.
10. Как я поступал в институт
Поступал я в Костромской технологический институт. На абитуре жил у своих родственников - Череновых. Тетя Света, сестра отца, вышла замуж за Виктора Петровича Черенова и родила ему двух сыновей. Череновы и отговорили меня поступать в московский вуз, убедили попытать счастья в Костроме. Дядя Витя на то время уже носил полковничьи погоны и имел должность заместителя комдива. Дома у Череновых царили почти казарменные порядки. Утро начиналось неизменно с семичасового подъема, зарядки и завтрака. Сколько бы я ни возмущался, меня все равно поднимали и кормили. Сыновей - Мишу и Максима - держали в строгости. Спиртное, курево - все под запретом. Уроки ребята по шесть часов зубрили. Дома, когда отец был не на службе, ходили по струнке.
- Пойдем, - говорю Мише, - покурим. Девочка-то у тебя есть?
- Да что ты, - шарахается тот, - я не курю. И девочки нет. Мне нужно уроки делать. Извини.
Правильно или нет воспитывал дядька своих сыновей - не знаю. Однако результаты воспитания - блестящие. Оба сына с отличием закончили школу. Оба, опять-таки с отличием, закончили военные вузы. Максим - в Москве Академию имени Дзержинского. Сейчас он офицер ФАПСИ. Миша закончил ракетное училище в Харькове. Затем отучился заочно в МГУ и еще где-то. Писал диссертацию. Правда, защищаться не стал. Сейчас Миша работает в одном из московских банков, совершает миллионные сделки, организует торговлю акциями на Нью-Йоркской бирже. В общем, трейдер высочайшего уровня. И живет соответственно - на широкую ногу. Короче говоря, дай Бог всем таких сыновей. Мы сейчас часто видимся с этим семейством. Дядя Витя уже давно сменил генеральский китель на гражданскую одежду. Получает скромную пенсию и посвящает все свободное время своей даче. Живут они с женой совсем не богато. Череновы любят приезжать ко мне в дом и подолгу со вкусом гостят. Я рад им и их желанию бывать у меня. Мне никогда раньше не приходилось быть хозяином своего жилья, поэтому, принимая Череновых, я старательно учусь азам гостеприимства. Приезд Череновых всегда целое событие - собираются все члены нашей семьи, что случается не так уж часто. Устраиваются выезды в лес, на реку. Разрабатывается целая культурная программа. Кстати, именно Череновы уговорили меня в свое время переехать в дом. Мелкие работы там еще велись, но в целом он уже был готов. Однако я немного опасался жить в таком огромном доме и продолжал квартироваться на съемной "хате". Череновы приехали ко мне всем семейством, привезли кучу подарков и убедили переселиться. Я студент Костромского технологического института.
7 ноября 1983 год.
Это все сегодня. А тогда армейская дисциплина череновского дома меня, свободолюбивого человека, сильно угнетала. Не потому, что мне было плохо от этого. Мы и отдыхали все вместе на Волге, и ездили на катере по Костромскому морю. Потом дядьку перевели в Москву в Академию Генштаба. Свое переселение в общежитие я расценил как освобождение.
Поступать оказалось тяжело. Конкурс получился достаточно большой, желающих получить студенческий билет набралось много. А я, как выяснилось, подготовлен был не очень-то хорошо. На экзаменах я практически провалился. Если бы не декан факультета...
Математику кое-как сдал. Физику, химию уже сдавал со "шпорами". Но - никаких проблем. А на сочинении попался. И шпаргалка-то мне не нужна была, вот что обидно! Чего полез подсматривать, сам не пойму. Уж сочинения-то я всегда писал легко. В общем, глупо получилось. С экзамена, ясное дело, выгнали. С жуткой горечью на душе (студентом себя почти считал!) пошел на Волгу. Долго сидел на пристани, смотрел на реку. А потом отправился в деканат забирать документы. На мое счастье в тот день у декана было прекрасное настроение. Просмотрел он оценивающе мои бумаги - почти москвич, спортсмен, фотограф, по направлению... Да кто ж такие ценные кадры из института отпускает? - Н-е-е-т, - говорит, Шестун, - сдавай еще раз. Только уж смотри - больше не попадайся. Вот так я и поступил в институт. Учеба давалась непросто. Если в ПТУ мне казалось, что я самый умный, то в институте я с этими иллюзиями распрощался. Особенно "доставала" высшая математика. - Шестун, чего ты пришел в институт? - говорил мой преподаватель по "вышке", - тебе нужно идти в начальную школу - ты ничего не знаешь.
Наверное, это было справедливо. Я никогда не прикладывал к учебе никаких усилий - все получалось (или не получалось) само. При этом, как быстро я все схватывал - так легко и забывал. В результате, к моменту окончания ПТУ и поступления в институт я успел напрочь забыть все математические азы. Но лиха беда начало. Постепенно высшая математика перестала быть для меня страшилкой номер один - в последнем семестре я вполне заслуженно получил твердую четверку.
Примерно за год до моего поступления с нашего института сняли бронь, и после первого курса, когда подошел возраст, я загремел в армию.
Зимние каникулы
Турбаза "Лунево". Костромская область.
На разборке завалов от пронесшегося смерча. 1984 год.
11. Жизнь - штука непредсказуемая
Миша Павлов:
Саша пришел к нам в школу в седьмом классе. Учительница представила нам его перед первым уроком. На перемене мы уже с ним познакомились поближе. Почти в этот же день он пошел драться со школьными лидерами. В общем-то, драки особой не было - так, попугали друг друга. Но все же признание в нашей мальчишечьей среде своим поступком он получил. А вот с девочками у него сложилось хуже. Им его поведение не нравилось, и они объявили ему бойкот. Они собирали комсомольские собрания, обсуждали его. Даже, кажется, подписи какие-то собирали. Мы, ребята, держались от всего этого в стороне. Нас он устраивал. У нас тогда была своя компания: я и еще двое парней. Александр стал у нас четвертым. А через год мы все четверо ушли в ПТУ. Трое в 28 -е, а один в 19-е.
В парке. Братья Игорь, Миша и я (слева направо)
Втроем на рыбалку (друзья Миша и Игорь, я слева)
В школе вел себя Санька скверно - самым отъявленным хулиганом был. А вот в ПТУ все стало наоборот. Сидел на первой парте, получал пятерки и постоянно на всех ругался: "Прекратите шуметь! Дайте учителя послушать!". Мы, и правда, вели себя не лучшим образом - орали, огрызались, устраивали учителям различные пакости. Ну а Сашина фотография, как самого примерного ученика, даже какое-то время висела на Доске почета. Правда, довольно скоро за организацию побега с уроков фото сняли.
Страшно не любил проигрывать. Не скажу, чтобы особенно расстраивался, он просто добивался своего. Учился у нас один парень, здоровый как бык. Так вот Саня его серьезно побил. Хотя многие, пожалуй, и не верили, что он сможет это сделать.
Хоть и учились мы в разных училищах, все равно продолжали вчетвером дружить. Довольно часто ездили все вместе на рыбалку. У нас на Оке и место свое было. Мы там основательно устраивались с палаткой и, что называется, отрывались. Ловили рыбу, бесились, пели песни под гитару. После окончания ПТУ перед уходом в армию мы закопали на берегу Оки бутылку с записками. Не для потомков, конечно, - для себя. Уж не знаю каким образом, но бутылка спокойно пролежала два года и дождалась нас. Довольно смешно было потом читать свои собственные сочинения.
Интересно, что служили мы с Александром почти рядом. Он за Полярным кругом в Мурманской области, я в Мурманске. По масштабам нашей страны почти в одном и том же месте. Только я проходил службу в погранвойсках. И если в части у Александра дисциплины был явный недостаток, то у нас, на мой взгляд, - переизбыток. Я едва конца службы дождался. После армии Саша восстановился в костромском институте, и мы стали очень редко видеться - я-то остался в Серпухове. Однажды я вместе с ним ездил на шабашку. Жили в глухом лесу в какой-то полуразвалившейся избушке. Спали мало, работали много, ели - еще больше. Замечательное было лето.
Ну а потом мы встретились уже только через несколько лет, после того как он закончил институт. И с тех пор работаем вместе. Так уж сложилось, что наши взаимоотношения несколько изменились за эти годы. Мы остались приятелями, но теперь мы представляем связку начальник - подчиненный. Не все в такой ситуации складывается просто - случаются и конфликты. Тем не менее, сколько бы я ни возмущался как подчиненный, я, по большому счету, Сашкины действия понимаю. И если уж давать какую-то оценку его деятельности как босса, можно сказать так - он действует как грамотный руководитель. За все это время, что мы знакомы, я бы не сказал, что Саня сильно изменился. Конечно, он стал посерьезнее, посолиднее. Но все же основные черты остались. Страшно не любит давления на себя. Не любит проигрывать - упорно и целенаправленно добивается своего, не считаясь с силами и затратами. Странно сложились у нас четверых судьбы. Саня вот бизнесмен, политик. Я на сегодняшний день продавец-консультант в области строительства. Другой Александр из нашей компании пристрастился к водке. А Игорек, проработав какое-то время в охране, торгует теперь на рынке компакт-дисками. Непредсказуемая штука - жизнь...
Армия
1. При штабе
Оглядываясь назад, со всей очевидностью можно сказать, что необходимости пополнять собой ряды доблестных советских солдат не было. Я вполне мог "откосить", как подавляющее большинство студентов. Пара капель крови в анализ мочи - и два года отсрочки в кармане. А там - четвертый курс, военная кафедра, лейтенантские погоны, и - прощай служба. Дядя мой, заместитель комдива, никак не мог позволить племяннику нарушить священный долг советского гражданина. Полковничьи погоны ему не позволяли. Зато они вполне позволяли ему пристроить меня куда-нибудь поближе "к кухне". Что он и сделал. Я попал в роту обслуживания штаба Ленинградского военного округа. И, видимо, должен благодарить судьбу за такой поворот. Если бы не дядькино вмешательство, быть мне в Афгане - у меня уж и направление в Кушку было, где десантников-интернационалистов готовили. Говорят, любой опыт ценен. Возможно. И все же, если б такая возможность была, я лучше потратил бы эти два года из своей биографии на что-либо другое. Несмотря на такое замечательное распределение, кроме букета болезней и полутюремных воспоминаний, армия ничего мне не принесла. Но что случилось - то случилось.
Штаб Ленинградского военного округа размещался напротив Эрмитажа на Дворцовой площади, и по ней мы должны были передвигаться только строевым шагом. А для большей четкости шага на подошвы сапог мы прибивали специальные подковки. Наш "балет на брусчатке" довольно часто фотографировали иностранцы. Возможно, до сих пор где-нибудь в Германии в домашнем альбоме какого-нибудь бюргера хранится фото с моей физиономией.
Сентябрь 1984 года
Муштровали нас в этой части с утра до вечера. Основное и самое ненавистное мною занятие - строевая подготовка. Видели, как элитные части маршируют на парадах? Вот и мы часами тренировались ходить, как в замедленном кино. Поднял левую ногу - замер, опустил левую - поднял правую, замер... Некоторые солдаты на плацу сознание теряли. Таких, правда, довольно скоро переводили в другие части - подальше от столиц. День начинался с побудки. В шесть утра нас поднимали и гнали на пробежку по Литейному проспекту. Вид - по форме одежды номер один, то есть с голым торсом. И вот представьте, по Литейному спешат на работу прилично одетые молодые люди, и мы - пропахшие потом и казармой, несемся стадом за своим командиром. Не знаю как другие, а я чувствовал себя жутко униженным. Одно дело бегать в кирзе по сопкам, и совсем другое по центральной улице столичного города. Многие солдаты ходили в какие-то общежития на танцы, знакомились с девушками, делились с нами своими похождениями. Я этого не понимал. Какие романы могут быть, если чувствуешь себя ничтожнейшим из смертных? Какая нормальная девушка, думал я, захочет с таким встречаться?..
Сказать, что в нашей части не было дедовщины, нельзя, но особого давления на себя я не ощущал. Туалеты мыли только молодые - и это, пожалуй, было самым ярким проявление дискриминации по сроку службы. Я от этого "счастья" как-то отмотался. То в карауле был, то еще где, так что туалеты драить не пришлось.
Наше подразделение называлось "рота охраны штаба округа". Стояли на карауле, проверяли пропуска у входа в штаб округа, охраняли с автоматами генеральские дачи, штаб тыла, военную прокуратуру. Кстати, генералов мы не только на дачах "караулили", мы их и на учения сопровождали. Нашими сменщиками были ребята из роты почетного караула. День мы дежурили, день они. Мы их звали "слоны". Ребята там служили как на подбор - рослые, плечистые, преимущественно славянской внешности. Меня ростом природа не обидела, но по сравнению с ними я выглядел каким-то мелким. Ребята из этой роты обычно, помимо дежурства у ворот штаба, принимали важных гостей. Когда же в Питер прибывали сразу две какие-нибудь делегации, "припахивали" и нас. Несмотря на то, что часть располагалась в северной столице, я все равно чувствовал себя заключенным. Насильственные подъемы по утрам, строевая подготовка, железные двухъярусные койки, "равняйсь", "смирно", дебильные шутки - все это не по мне.
Штаб округа я украшал своим присутствием не более полугода. Довольно скоро я заработал жесточайший полиартрит. Простыл один раз, потом второй. Попал в госпиталь. Третьего раза командование дожидаться не стало, и меня - видимо, для закалки - перевели на север, в Заполярье. Да вы что, говорю, какое Заполярье с такой медицинской картой? Но ни мои возражения, ни моя карта никого не волновали.
В госпитале.
2. Будни армейского фотографа
Приехал в часть зимой. Сугробы - выше головы. Ночь - круглые сутки. Холод. Подразделение, куда попал, не то что элитным - нормальным назвать нельзя. Такое создавалось впечатление, что в него собрали все армейские "отбросы общества". Дисциплины никакой, условия проживания - нулевые, порядки - как на зоне. Разболтанность даже среди офицеров ужасающая - форма с одним погоном или вообще без оных почти норма... Какое-то время пришлось "доказывать" свою значимость. Доказал.
Заполярье - это вам не Сочи.
Не знаю как сейчас, а тогда попасть в отдаленную мотострелковую часть было равносильно ссылке. Что-то на уровне стройбата. Что, собственно, и подтверждалось контингентом нашей части. Идеологи Советского Союза хоть и проповедовали интернационализм, однако имперские националистические замашки в формировании армейских подразделений соблюдали свято. Большую часть нашего полка составляли азиаты и "лица кавказской национальности". Те немногие русские, что у нас служили, попали туда либо после дисбата, либо после неудавшегося испытания в более элитной части (как я со своим полиартритом), либо находились в такой умственной и физической форме, что вообще было странно, как их пропустила армейская медкомиссия. Понятно, что при таком раскладе иметь в анкете запись "русский" было совсем не почетно.
Моя внешность многих вводила в заблуждение, и первое время я то и дело слышал:
- Ты кто по нации?
Ответ "русский" всех разочаровывал. Каждый из подходивших надеялся найти во мне земляка.
В первый же вечер меня стали "испытывать на прочность". Подошел ко мне один азербайджанец и проникновенно попросил помочь. По-хорошему попросил, как друга:
- Понимаешь, я так устал, и у меня еще столько дел... Ты помой вместо меня туалет. Хорошо? Я, конечно, ему от всей души посочувствовал, но туалет мыть отказался. Тогда пришли еще несколько азербайджанцев. С сержантскими погонами. - Ничего не поделаешь, надо мыть, - повторили они. Мое упрямство вызвало у них заметное раздражение, по выражению лиц я понял - будут бить. Терять мне было нечего, и всю силу своего возмущения я вложил в удар по одной из сержантских физиономий. При этом остальные уже трясли меня как грушу. И вдруг, что такое? Азербайджанцы почти совершенно забыли про меня и переключились на кого-то еще. Оказалось, что за меня вступились армяне. Их диаспора занимала тогда в полку главенствующее положение. Я к армянам не принадлежу, просто по прибытии в часть познакомился с одним из них - таким же бывшим студентом, как и я. Ну и, конечно, сыграла свою роль взаимная неприязнь между армянами и азербайджанцами.
Служили у нас и чеченцы. Немного. Всего двадцать четыре человека. Но держали в страхе они весь гарнизон. Я уже тогда имел возможность убедиться, насколько это жестокий народ. Однажды они всерьез сцепились с армянами. Причем армян было в три раза больше. Пока не появились караульные с автоматами, никто даже и близко не смел подойти к этой каше. Зам. командира полка несколько раз пальнул из пистолета, но этих выстрелов даже не услышали. Что такое эти выстрелы в воздух, когда в ход пошли не то что пряжки, а уже и штык-ножи...
Бойцы нашего батальона (Я справа).
Знаете, что говорит отец-чеченец своему сыну, заметив у него фингал? Он не спрашивает его о причине драки, не жалеет его. Только лишь интересуется, отомстил ли сын обидчику. "Я твои синяки вижу, а твоего обидчика - нет"... Так что, не зря на чеченском флаге изображен волк. Эта эмблема очень точно отражает черты характера чеченского народа. И все же, столь воинственный характер чеченцев еще не основание для ведения войны с ними. И я не понимаю, как большинство российского населения может поддерживать эту кампанию. Казалось бы, после стольких разрушительных войн русские должны быть самыми яростными противниками такого способа разрешения государственных конфликтов. Но нет. И по радио, и по телевизору, и в газетах мы слышим бодрые отчеты об убитых боевиках, равнодушно смотрим на изможденных беженцев, с любопытством разглядываем руины Грозного. И не ужасаемся. Не протестуем. Считаем совершенно нормальным войну огромного государства с маленькой горной республикой. Учитывая чеченский характер, я думаю, мы надолго увязли в Кавказских горах. Либо Россия перебьет всех чеченцев как нацию и только тогда война прекратится, либо наша страна должна прекратить эту бесконечную бесперспективную для обеих сторон бойню. Четверо чеченцев нашего батальона особой свирепостью не отличались. Все они, как и я, попали в армию со студенческой скамьи. Причем двое из них закончили первый курс института в Твери. Так что в какой-то степени мы могли считаться земляками. Большую часть своего свободного времени я проводил в подразделении музыкантов. Жили они в отдельно стоящем домике, похожем чем-то на сказочный терем. Богемная атмосфера музыкального отделения ничем не напоминала об окружающей нас армейской "зоне", она создавала ощущение свободы. Мне, конечно, это нравилось. Совершенно неожиданно пригодилось мое увлечение фотографией. Получил в свое полное распоряжение полковую фотолабораторию и стал для всех просто незаменимым человеком. Документы оформить - ко мне, фото на память домой - ко мне, съемка местности - снова я. И говорить не надо, какие это давало мне возможности. На завтрак, например, я вообще перестал ходить. Проснешься, глаза протрешь, нашаришь под койкой банку сгущенки - проколешь, приложишься, и опять под одеяло. Бытие определяет сознание - я проверил эту философскую истину на практике. Чего стоила, например, моя радость по поводу завязавшихся знакомств с тепличником (ответственным за теплицу), с маслорезом... Тепличник, кстати, был истовым христианином. Несгибаемым молоканином. Не боялся ни чеченцев, ни армейских командиров. Он считал, например, что после "присяги" Богу он не имеет права присягать светским властям. И сколько бы его ни заставляли произносить слова общевойсковой клятвы, он не поддавался. Я не разделял тогда его веры в высшие силы, но признавал его право на свое мнение. Мы с ним часами говорили на всякие религиозные темы. Представляете, посреди заполярной зимы сидеть в армейской теплице под развесистыми огуречными листьями и беседовать о Боге. Продолжалась такая замечательная жизнь ровно до того момента, как меня угораздило разругаться с майором - директором клуба. Этот неопрятный тучный немец заставлял нас ремонтировать его квартиру. И все бы ничего, но относился он к нам, как к личным своим рабам. После нескольких моих высказываний типа "мы такие же люди, как и вы", должности фотографа я лишился.
3. Заполярная романтика
Вернулся в батальон. Стал дежурным по батальону. Ночью дежурю - днем до обеда сплю. Райская жизнь почти что. Одна только докучливая обязанность (а жили мы тогда в лесу на стрельбище) - всех будить. Происходит это примерно так же, как в известных анекдотах.
Подходишь в шесть утра к палатке и истошно орешь страшным голосом:
- Батальон, подъем!!!
У кого со слухом плохо - поднимаешь силой.
Мы к такой жизни привыкли. Но как-то к нам в часть прислали лейтенантика одного. Афганца. Он до Афганистана почти что с яслей по команде жил - сначала суворовское училище, потом высшее командное, потом служба - и у него на почве устава что-то там в голове явно сдвинулось. Утром - стройся, вечером - стройся. Да не просто так, а по линейке, как на параде. К счастью, довольно скоро произошел случай, после которого лейтенантика от нас убрали. Подходит как-то вечером (все на тех же стрельбах) ко мне этот службист и просит:
- Саша, построй батальон.
И выражение лица у него при этом... В общем нельзя отказать человеку. Что тут сделаешь, построил я наших "орлов". Стоим.
А лейтенант:
- Батальон, равняйсь! Смирно!!
- Ты, что, - говорю, - перегрелся? Какое "равняйсь", какое "смирно"? Я их и так еле собрал - оставь ребят в покое.
- Батальо-о-о-н!!! - продолжает надрываться лейтенант, и аж жилы у него на шее вздуваются.
Ну что с малахольным сделаешь? Махнул я рукой и стою, в сторону смотрю. Всем своим видом демонстрирую, что происходящее меня не касается. Мы и в расположении части-то так себя никогда не вели, а тут - на стрельбах, в походных условиях! Конечно, все это восприняли как полную наглость. Похлопала наша "гоп-команда" глазами, потопталась на песке, да и пошла спать под надрывные вопли "смирно!!!".
Лейтенанта такое неподчинение, понятно, заело. Вооружился он топориком, и посрубал, к едрене фене, все колышки у палаток.
Ребята, справедливости ради - не более, проделали ту же операцию с палаткой крикуна, и пошли спать. Зачем зря драгоценное время терять?
Утром приходит наш капитан, удивленно смотрит на три обвисшие палатки и с тихой паникой в голосе (а я один сижу у костра и чай пью - остальные спят в срубленных палатках) спрашивает:
- Саша, что случилось?
- Да вон этот, - киваю на палатку лейтенанта, - батальон строил.
- Да он, что... - дальнейшие высказывания капитана лучше не приводить. Самым мягким было слово "идиот". Влетело лейтенанту знатно. В том числе и увесистым капитанским кулаком. Я человек не злорадный, и лейтенанта мне было жаль.
Пехота - царица полей.
Я - телефонист.
Еще одно из ярчайших армейских воспоминаний - моя робинзонада в пограничной зоне. Отвезли меня с еще одним солдатиком за двадцать километров от нашей части в какой-то заброшенный лагерь. Недалеко финская граница. Вокруг только сопки и лес. Задание - отремонтировать бетонные бункеры. При этом ни продуктов, ни стройматериалов... Пару дней мы подождали - от начальства ни слуху ни духу. Работа - бог бы с ней, но есть-то хочется. Пошел пешком обратно в часть. Используя свои связи, затарился коробкой масла, коробкой шпрот, тушенкой, сгущенкой, не забыл и о "пище духовной" (шахматы, журналы) и - обратно в лес.
И началась у нас курортная жизнь! Грибы собирали, ягоды, на рыбалку ходили, шахматные задачки разбирали. "Отслужили" таким образом две недели. И надо же такому случиться, застукал нас пограничный наряд. "Кто такие?" да "откуда?" - в общем сдали нас начальству. Приехал мой командир и от злости аж говорить не может - настолько вне себя. Бегает за мной по сопкам и орет:
- Отдыхал, сволочь, две недели?!
Я, разумеется, сама оскорбленная невинность:
- Да какой же это отдых? Вы меня тут бросили без еды. Вот посмотрите, как я исхудал! - Ну смотри, Шестун! Завтра же тебе материалы пришлю и что б работал!!
Ни завтра, ни послезавтра, ни еще в течение двух недель нам так ничего и не прислали. Я, наверное, мог прожить там все лето, но безделье настолько оказалось утомительным, что я счел за благо вернуться в часть. Все это можно счесть, пожалуй, скорее забавным, чем удручающим.
Робинзонада в пограничной зоне
А вот несколько "армейских страшилок". Разгружаем после учений технику из вагонов. Прицепляем к танку тралы - кран поднимает его. Опускает на землю - снимаем тралы. Стоим прямо под парящей на цепях железной махиной. Не знаю, сколько в ней тонн - десять или тридцать, - это неважно. Если окажешься под ней, такие вопросы волновать уже не будут - расплющит стопроцентно. И вдруг - обрывается цепь. Танк накренился. У командира - белые от ужаса глаза. Он что-то орет нам сорванным голосом, отчаянно жестикулирует. А мы - мы даже не вздрогнули. Настолько сильна была усталость от этих проклятых морозов, бесконечной полярной ночи, что она буквально граничила с равнодушием к жизни. ... Едем как-то по лесотундре. Пока движемся, мотор танка работает - тепло. Стоит только остановиться - нестерпимый холод.
- Колонна, стой! Стоим. Лагерь не разбиваем, так как остановка короткая - ждем сигнала о продолжении броска. Работают только две печки - у нас и у командира. Но вот печка у него ломается, и он нас всех выгоняет. Забирается с офицерами в нашу машину - греется. Ночь, зима, мороз минус тридцать... И он, и мы при этом понимаем, что многие, скорее всего, чего-нибудь себе отморозят. Но кого это волнует? Обморожения - обыденность.
Удивительно, но в армии начинаешь ценить то, на что раньше просто не обратил бы внимания. Такой пустяк, как посылка с чесноком из дома, вызывает чуть ли не слезу умиления. Показ фильма "Москва слезам не верит" расценивается как событие века. Любой журнал, пусть даже старый, вызывает живейший интерес, так как в условиях жесточайшего информационного голода, какой я испытывал в армии, уже все равно, что держишь в руках, - лишь бы читать.
С точки зрения восточных философов, все в жизни предопределено, и любое событие для чего-то предназначено. Кто знает, может, это и так? Опять же, можно в любой ситуации находить что-то приятное, и, наверное, это даже полезно - время от времени опускаться вниз по социальной лестнице. Не каждому, правда, дано подниматься потом вновь. Была ли для меня хоть какая-нибудь польза от всех этих экстремальных ситуаций, зачем нужны были эти два года? Я до сих пор пребываю в уверенности, что спокойно обошелся бы в своей биографии без опыта армейских побудок и марш-бросков.
От сесcии до сесcии
1. Радиоактивная весна
Чернобыльская весна 1986 года застала меня в институте. Я как раз тогда восстанавливался на втором курсе после армии. Ни по радио, ни по телевидению в первые дни после катастрофы ничего о взрыве не говорили. Потом все же известили - на Чернобыльской АЭС произошла авария. Но при этом представляли произошедшее каким-то незначительным событием. Все сведения мы тогда черпали из зарубежных источников. И только через полтора-два года у нас стали появляться сведения о реальных масштабах этой техногенной катастрофы.
Я в институтские годы после армии.
Как оказалось, уровень радиоактивного заражения в районе реки Припяти сразу после выброса был в 30-40 раз больше, чем в Хиросиме и Нагасаки после американской бомбардировки. Для нас, костромских студентов, эта авария была не просто страницей в отечественной истории. Это событие прошло через наши судьбы и судьбы наших друзей. Кострома не попала в число пострадавших областей, но что такое лучевая болезнь мы узнали не понаслышке.
У нас училось довольно много студентов из зон поражения - Белоруссии, Украины, Брянской области. В соседней с нами комнате жила одна белорусская девчонка. Врачи поставили ей страшный диагноз - рак. Уже на четвертом курсе она проходила интенсивный курс химиотерапии, который, впрочем, мало ей помогал. По прогнозам докторов, жить ей оставалось не больше двух лет. Я видел ее почти каждый день, и мне было очень тяжело наблюдать происходившие с ней изменения. Несмотря на приговор медиков, девчонка очень старательно училась, прилежно ходила на все лекции. После окончания института где-то через полгода ее не стало... Я часто задавал себе вопрос: а как поступил бы я? Чем занял бы оставшиеся годы жизни? Тоже погрузился в учебу и работу или, наоборот, пустился во все тяжкие? Не знаю... Думаю, что никто не может сказать этого заранее, пока не услышит свой приговор.
Очень поражали мое воображение после возвращения из армии представители молодежных неформальных движений - увешанные цепями металлисты, панки с разноцветными волосами. Их поведение казалось высшим проявлением свободы. Я даже специально ездил на Пушкинскую площадь, чтобы посмотреть на тусовки неформалов. Через некоторое время их шокирующий прикид перестал быть новинкой - панки, хиппи, пацифисты, рокеры и многие другие появились и в Костроме, и в Серпухове, и в других городах. Примета нового времени - передача "Взгляд". Нам она казалась авангардом демократии, настолько смелыми и интересными были высказывания ведущих и гостей программы. С неменьшим интересом смотрели "600 секунд". Невзоров стал для нас почти кумиром. Но после известного рижского репортажа "Наши" звезда его закатилась. Для меня он просто перестал существовать как человек. Фашизм отвратителен в любом исполнении. Немецкий ли, русский ли - неважно.
2. Мои сокурсники
Общежитие нашего института не походило на нынешние новые современные корпуса студенческих общаг. Это была обычная пятиэтажка с коридорной системой и одним душем. На этажи можно было зайти по двум лестницам с двух сторон. Жили весело, праздники справляли всей общагой. На Новый год из числа жителей избирали Деда Мороза и Снегурочку. Они ходили по комнатам и всех поздравляли. Причем начинали с пятого этажа, и до первого Дед Мороз, как правило, не добирался - слишком уж многие хотели с ним выпить. Еще делали так: вставали в огромную цепь и этаким нескончаемым хороводом пронизывали всю общагу насквозь, с первого по пятый этаж. При этом на каждом этаже шел свой отдельный концерт. На пятом у грузин переливалась многоголосием песня, на четвертом у азербайджанцев отбивали ритм барабаны, на первом, в это же время, шумела дискотека... Словом, так весело, как мы проводили Новый год в костромском общежитии, я не проводил его больше нигде.
Комнаты в нашей общаге были, как правило, рассчитаны на четверых студентов. Почти все общежитие нашего факультета было занято девчонками. Для второй половины человечества отвели только часть пятого этажа. Мы жили в "порубежной" комнате 534. Следующую уже занимали девочки.
Один из моих соседей, Саша Иванов - будущий бухгалтер, характер имел довольно скрытный и чудаковатый. Хлеб, например, он всегда прятал - в ящичке под кроватью. И не то чтобы он был очень жадный - скорее, основательный. Никогда впрямую ничего не говорил. Попросишь у него, например, ручку пописать:
- Саш, дай ручку, паста кончилась!
- Да?... Я вот тут забыл, как ты думаешь - линейка, что лежит у меня в сумке, деревянная или пластмассовая?
Просящий, разумеется, в недоумении пожимает плечами - при чем тут линейка, если о ручке говорили? А Саша тем временем заключает:
- Ну ладно, я тут схожу в одно место, а ты подумай пока...
И уходит! И так по любому поводу. Отказать не откажет, но переведет разговор на другое и в итоге оставит с носом. Девушкам Саша нравился - спортивный, не пьет, не курит. Вот только Саша никак на соблазны не поддавался.
Второй сосед - Игорь Стакин. Полная противоположность Иванову. Быстрый, я бы даже сказал пронырливый. Речь торопливая - сто слов в минуту. Этот ни одной, что называется, юбки не пропускал. По этой причине наша комната вечно была заперта, что, конечно, мало нам нравилось. С Игорем мы дружили. Его практически можно назвать моим первым партнером по бизнесу, еще до Дмитрия. Нам довольно много пришлось испытать вместе - и плохого, и хорошего. В нашем с Игорем тандеме старшим считался я. И по возрасту, и по состоянию души. Стакин до института успел повоевать в Афгане. На фронте получил контузию и массу наград. У меня к этой войне всегда было негативное отношение: одно дело - защищаться, и совсем другое вмешиваться в драку третьим на стороне одного из противников. Мы в любом случае выступали в Афганистане как оккупанты. Понятно, что для советской империи смена афганского правительства была очень неудобна и что СССР хотелось вернуть прежний прокоммунистический режим. Но никакие политические соображения не могут оправдать сотни тысяч убитых, не восстановят разрушенные бомбежками города.
Тогда, конечно, я так не рассуждал. Мы ведь знали далеко не все, что творилось в Афгане. Но я видел вернувшихся оттуда ребят, слышал их рассказы о "выполнении интернационального долга"... Короче говоря - неудивительно, что большинство парней вернулись с этой войны с изломанной психикой. И еще меня поражало, как советские руководители не видят всей бесполезности этой бойни? Ведь если посмотреть с точки зрения истории, то можно заметить, что пуштуны (одна из национальностей, населяющих Афганистан) - нация очень воинственная. Более того, на протяжении многих веков их никому не удавалось покорить. В афганских песках не единожды терпели поражение англичане. На что надеялись мы? Меня ужасали человеческие жертвы. С обеих сторон. Никакой, даже самый замечательный фильм о герое-афганце, побеждающем в одиночку армию бандитов, не мог заставить меня взглянуть на эту войну с положительной стороны. Да и на самих воинов-афганцев мы смотрели скорее с жалостью и опаской, чем с восхищением. Понятно, так думал не один я...
На природе (слева направо: Игорь Стакин с сыном и женой, Оля Кустова и я).
Третий сосед, Валера Липаков, - товарищ простой до неприличия. Тот самый случай, когда говорят, что простота хуже воровства. Он считал, например, совершенно излишним приобретать себе зубную пасту. Пользовался нашей. Решили мы как-то Валеру проучить - скинулись, купили ему тюбик зубной пасты и подложили в тумбочку. Вы думаете, ему стало стыдно? Ничуть не бывало. Довольный Валера пользовался презентом, пока подаренная паста не закончилась, а потом снова перешел на нашу.
Характер у Валеры, несмотря на атлетическое сложение, был покладистый, мягкий. Этакое аморфное создание ростом под метр девяносто. Вот женился Валерка. Супруга выглядела весьма внушительно. Рост, ширина плеч, комплекция таковы, что любой молодец позавидует. Характер девица имела вполне соответствующий своей гренадерской внешности. Лепила она из Валеры все, что хотела. Вот один показательный случай. Пришла она как-то ко мне и просит:
- Саш, возьми Валерку с собой на шабашку. Нам очень нужны телевизор, холодильник и диван. Он ведь сможет за лето на это заработать?
- Ну, да, - отвечаю, - сможет. И на холодильник, и на телевизор, и на диван. И еще останется. В общем, взял я Валерку с собой. Хотя и не хотелось - работник из него так себе. Сначала мы работали в Костроме. Был у нас в бригаде Энвер - крымский татарин. Отличник, говорун и прожектер. Взбаламутил он всю мою бригаду. Уж очень красочно расписывал преимущества работы в Костроме по сравнению с каторжным трудом на железной дороге. Под своим, разумеется, руководством. "Повелись" на это буквально все. И вот, три недели мы утепляли крыши, закатывали их битумом, полировали полы из мраморной крошки. Хватались за все, что только могли найти. Но при этом большинство из того, что Энвер подбирал как бригадир, просто невозможно было выполнить. В итоге мы заработали сущие копейки. Раз в пять меньше, чем обычно.
Все мы - одна бригада: Аббас, Беслам, Гурам и я.
Видя такой расклад, Валера пишет письмо жене (а она была в то время в Белоруссии у родителей). Пишет что-то вроде: "Лена, заработки плохие. Перспективы нет". Отправляет. Пока почтовые поезда везут это письмо, положение резко меняется. Бригаде надоело безденежье, и меня вновь "призвали на царство". Я задействовал свои связи, организовал фронт работ, и деньги, что называется, потекли рекой. В день мы получали не менее ста рублей. Месячная зарплата для очень многих.
В это время Валере приходит ответ от жены: "Раз нет заработков, езжай ко мне - картошку копать". И он, как примерный семьянин, послушно собирает манатки и собирается ехать в Белоруссию. Я просто ушам своим не поверил.
- Ты что, - говорю, - совсем свихнулся? Да отправь ты своей благоверной триста рублей. Пусть наймет себе копарей и успокоится. Где ты еще сможешь так заработать? Беслан, Гурам и Палад ругали меня за такое "добросердечие". Ну хочет Липаков уехать - пусть катится! Валерка им откровенно не нравился. Прежде всего тем, что (как и в общаге) экономил за чужой счет. От тушенки он отказаться не мог, поэтому заявлял, что не будет курить "Яву", как все. Она, дескать, тридцать копеек стоит. А "Стрела" - двадцать. Десять копеек выгоды. - Валера, - злились ребята, - ну какая разница - двадцать или тридцать копеек, если ты по сто рублей в день зарабатываешь?
Так ведь ладно - курил бы он свою "Стрелу"! Ничего подобного. Он у нас постоянно "Яву" стрелял. А когда не давали - брал по ночам тайком. Дело, разумеется, было не в самих сигаретах. Мы не обеднели бы. Раздражал подход к делу. Да, к тому же, несмотря на внушительную фигуру, Валера отставал от нас в работе.
В общем ребята злились, а я, выполняя данное его жене обещание, продолжал Липакова уговаривать. Но у меня так ничего и не получилось. Не убедил я этого вахлака. Слово жены для Валеры - закон.
Наше общаговское сообщество можно было, наверное, назвать интернациональным. Азербайджанцы, армяне, осетины, дагестанцы, таджики, памирцы и, разумеется, русские. Самую большую группу составляли кавказцы. Что в, общем-то, немного странно для вуза в российской глубинке. Самую большую группу, или как еще сейчас говорят - диаспору, составляли грузины. И с одним из них, Гочей Черкезишвили, я подружился. Невысокий, стройный и рафинированно интеллигентный. Аристократизм сквозил в каждом его движении, в каждом взмахе узких ухоженных рук. Он, вдумайтесь только, даже матом никогда не ругался! Лишь на последнем курсе "великий и могучий" слегка просочился-таки в его лексикон, и в Гочиной речи стали изредка проскакивать несвойственные ему выражения. Звучали они из его уст просто дико. Вдобавок к своему княжескому происхождению Гоча был достаточно состоятелен. Проблем для него не существовало.
- Ва! Слушай! Ну что ты волнуешься? Позвоню папе - денег вышлет.
Как-то на каникулах пригласил Гоча меня к себе домой в Кахетию. В гости. В Грузии Кахетия считается благодатным краем. Там вызревает самый сладкий виноград. Папа у Гочи работал директором филиала коньячной фабрики. Я знал, что Гочина семья не из бедных, но все же дом поразил мое воображение. Двенадцатикомнатный двухэтажный дворец, увитый плющом и виноградом, казался мне невозможным видением из дореволюционной России. На стене одной из комнат Гочиного дома висела карта владений рода Черкезишвили.
Мне отвели отдельную комнату и старались предупредить любое мое желание. Если, например, я утром просыпался, то немедленно вставали все в доме - из уважения к гостю. Только Гоча, обрусев за четыре институтских года, не желал подчиняться этому правилу и недовольно бубнил, поворачиваясь на другой бок:
- Отстаньте от меня! Ну встал и встал... После обильного завтрака Гоча брал меня, своего двоюродного брата, тоже Гочу, и мы ехали на прогулку. Где мы только не были! В Мцхете, на берегу реки, я невольно вспоминал слова Лермонтова: "Обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры". Когда мы попали в Тбилиси, я захотел покататься на метро. Гочу такое желание почему-то очень расстроило.
- Не пущу! - изо всех сил упирался он.
- Да почему, Гоча? Я просто хочу посмотреть, как выглядит ваше метро.
- А, слушай! Что, тебе, машины нет? Зачем метро? Увидит кто, меня засмеют. Скажут, я плохой - у меня гость на метро ездит.
Мы объездили почти всю Грузию. Я открыл для себя, насколько грузины гостеприимный и доброжелательный народ. Насколько они почтительно относятся к старшим. Мне нравились эти люди, их обычаи и место, где они жили. Мне было с ними легко и интересно.
Грузия. Монастырь Алаверди. В гостях у Гочи.
В гостях у Гочи дома.
У Гочиного семейства была своя фамильная часовенка. Построили ее в незапамятные времена, после гибели одного из князей Черкезишвили в войне с турками (или чеченами - не помню уже). Всякий мало-мальски значимый праздник или событие семья Черкезишвили отмечала у ее подножия. С размахом отмечала. Накрывали огромные столы, приглашали невероятное количество гостей и под непрерывные тосты выпивали немыслимое (для меня) количество вина. Грузинские праздники поразили меня своей культурой, традициями, какой-то торжественностью даже. А как они пели! Душа уносилась вслед за песней к сверкающим вдали вершинам и растворялась в бескрайних просторах предгорий. Просто непередаваемое ощущение. Я никогда не забуду косые лучи заходящего солнца над теряющимися в дымке вершинами, зеленые склоны с теснящимися на них отарами, крики пастуха, звонкие удары его кнута...
Мы с Гочей в Польше.
Ежегодно студсовет и комендант общежития проводили конкурс на лучшее оформление комнаты. Переходящий приз - цветной телевизор. Всего в конкурсе принимало участие двести комнат. Оценки их состоянию давала специальная студенческая комиссия. Победа обуславливалась не только наличием ковров, цветов и занавесок в тон обоям, но и степенью авторитета жильцов комнаты. Власть же в общежитии определялась по революционному принципу "захватить мосты, вокзалы, телеграф". Так вот, уже к концу первого года обучения у меня были ключи от фотолаборатории, у Игоря Стакина от дискотеки, у Саши Иванова - от спортзала. Фактически власть на тот момент сосредоточилась в комнате 534. Одно из условий победы выполнялось. Все остальное у нас тоже было на уровне. Во-первых, комната наша была одна из самых больших - 21 кв.м. Следовательно, некий простор для дизайнерских решений имелся. Во-вторых, мы на шабашках неплохо зарабатывали и денег не жалели. Пол нашей комнаты устилал красивый палас. В одном из углов комнаты мы устроили хозблок: обшили пластиком стены и поставили кухонную мебель. Входная дверь от общего помещения отделялась небольшим шкафом. Словом, из стандартной общаговской комнаты мы спланировали небольшую уютную квартирку. Особый шарм - хорошая аудиоаппаратура. И здесь же парадокс - на фоне современной техники железные панцирные кровати с чертежными досками под матрасами.
Ну и, в-третьих, председатель студсовета была "своим человеком". Мы провели настоящую кампанию для нашей кандидатки и добились-таки ее избрания. Правда, в роли серых кардиналов мы пробыли недолго - довольно скоро наша протеже перестала с нами даже здороваться, настолько вошла в роль. Наша комната все-таки выиграла приз. Телевизор был наш. Одно омрачало мне радость - до этого цветной телевизор стоял в Гочиной комнате. И хотя победили мы честно, на душе все ж немного скребло. В итоге, не выдержав мук совести, я пошел в прокат и принес в Гочину комнату другой "ящик".
Как ни странно, но наше, так сказать, благосостояние нам иногда даже мешало. Нет, ну в самом деле - сколько ж можно, например, пускать по рукам хорошую концертную гитару? Понятно, что я старался как можно чаще отказывать. То же самое и с техникой, и с одеждой. Порой мы чувствовали себя очень неловко.
Но, с другой стороны, мы за эти вещи сутками вкалывали и своим приобретением дорожили. Просители же чаще всего к чужому добру относились небрежно. Да и потом, кто ничего не имеет - всегда готов поделиться с другими. Наша бережливость вкупе с состоятельностью вызывала зависть и раздражение: "Хапуги! Шабашники!". Я об этом узнал не сразу и был, признаться, сильно потрясен таким отношением. Что мешало злопыхателям взять в руки кувалду так же, как и мы, и вместо летнего студенческого отдыха зарабатывать деньги? Почему наше стремление заработать считалось постыдным? Непонятно. И ведь так думали многие.
Сам я своего желания заработать деньги не стеснялся. И жадным себя не считал. Но один случай заставляет меня краснеть до сих пор. Было это в Венгрии. Я поехал тогда в очередной экскурсионный тур. Вообще-то предполагалось, что мы будем просто отдыхать в Карпатах. Но все тогда старались такие поездки совместить с коммерцией. Слишком много бытовой техники через границу мне протащить не удалось бы. Поэтому предложил двум первокурсницам (сам учился уже на пятом) сделку. Они везут для меня в Венгрию электротовары, а я оплачиваю им путевки. В результате все довольны. Девчонки согласились.
В Будапеште с одной из них мы пошли искать рынок. Татьяна шла налегке, у меня же на плече довольно тяжелая сумка с товаром. Жара стояла адская. Сильно хотелось пить. При этом у меня при себе доллары, у Татьяны - пустой кошелек. И тут смотрим - продают мороженое. Девчонка на меня смотрит жалобно и просит:
- Саш, давай купим. Я так мороженого хочу...
Мне не хотелось менять доллары на форинты в первом же попавшемся обменнике по невыгодному курсу, кроме того, чтобы купить мороженое, пришлось бы переходить улицу, а времени - в обрез. Завтра уже уезжать.
- Потом, -говорю. - Вот найдем рынок, тогда и купим.
А потом не получилось. Не успели. И вот до сих пор, как вспомню умоляющие Танькины глаза - испытываю мучительный стыд.
Румыния. В Карпатах с попутчицей - первокурсницей.
3. Братья "Славяне" и другие
Первый стройотряд, куда я поехал перед вторым курсом, вернувшись из армии, назывался "Славяне". Командиром у нас был Юра Кривонос - брянский парень, немного увалень, добрейшая душа и мягкий человек. Денег мы получили немного и поэтому решили всем отрядом остаться на шабашку. Меня единогласно избрали бригадиром. Заработали на шабашке прилично. После этого больше я в стройотряд не ездил - стал бессменным бригадиром шабашников. Еще зимой я договаривался об объемах с начальниками различных рангов и формировал бригаду. Попасть в нее стремились даже с других факультетов. Работали мы как проклятые. Но и получали немало.
В стройотряде
На четвертом курсе, оценив мои успехи на шабашках, ко мне обратились из комитета комсомола и предложили поработать главным инженером зонального штаба стройотрядов. Само по себе предложение меня мало интересовало - денег не заработаешь, а лето пройдет. Но, поскольку главным призом была поездка в капстрану, согласился.
Против ожидания работа оказалась очень интересной. Фактически в то лето я получил первый крупный управленческий опыт. До сих пор вспоминаю об этой работе с гордостью. Сначала, как главный инженер, еще до начала работ я должен был организовать всеобщий (для всех стройотрядов Костромы) субботник. Заработанные на субботнике деньги перечислялись в областной штаб.
Руководители предприятий очень вяло содействовали в плане предоставления работ, но, тем не менее, субботник мы провели. Потом, после работы, при участии обкома комсомола организовали слет стройотрядов. Программа фестиваля была необыкновенно интересной.
Наступило лето. В день отъезда все костромские стройотряды с флагами и песнями огромной колонной отправились на вокзал. Погрузились в поезд - и на восток. В каждом вагоне гитары, смех, радостные молодые лица. Ехать двенадцать часов, и никто, естественно, не спит - у всех радостное возбуждение.
День отъезда Костромских отрядов.
Штаб наш располагался в городе Шарья. Отряды квартировались в основном по леспромхозам. Пришлось исколесить почти всю Костромскую область вдоль и поперек. Дорог нормальных практически нет, кругом леса, болота. Во многие райцентры можно добраться только по воздуху или по воде. При этом путешествовать приходилось на "кукурузниках", и мой организм всегда бурно протестовал против такой болтанки. Расстояния огромные - через три области быстрее доберешься, чем через одну Костромскую. Иногда на своих двоих отмахивал по тридцать километров. Армейские сапоги расшлепал вдрызг. Но нравилось!
Навидался за лето всякого. Костромские деревни производили удручающее впечатление. Дома бедные, унылые, ничем не украшенные. Ни тебе наличников, ни тебе ставенок, ни тебе ажурных палисадников - серые дома и пыльные картофельные поля... Деревенские почти все беспробудно пьют. Это так выглядели деревни "живые". Заброшенные же внушали даже какой-то мистический ужас. Страшно было до мурашек, но любопытство сильнее. Я проходил по заросшей густым бурьяном улице, заглядывал в замершие навсегда дома, рассматривал старые прялки, закопченные чугунки... И все это в невероятной, звенящей какой-то тишине. Мне кажется, что там и птицы не пели, и кузнечики не стрекотали. Как в склепе... И таких деревень я встречал великое множество.
В конце лета мы провели большой слет. Причем в нем приняли участие не только костромские отряды, но и ребята из других городов. На большущей поляне разбили огромный палаточный лагерь, и два дня тусовались. Концерты, конкурсы, костры...
Слет стройотрядов вблизи Шарьи.
Подводя итог, можно сказать, что работа в областном штабе оставила в моей жизни яркий след и приятные воспоминания. Кто-то, может, и не согласится со мной, но мне кажется, что в стройотрядах участвовала самая лучшая, самая активная часть молодежи. А традиции стройотрядов были в чем-то даже клановыми - свои эмблемы, песни, форма... Я думаю, стройотрядовское движение - это самое лучшее, светлое и честное, что было в комсомоле тех лет.
Самые лучшие мои институтские воспоминания связаны именно со стройотрядами. Хотя так вот подумаешь: палатки, вагоны, комары, - какая уж тут прелесть или, допустим, романтика? Разве может оставить приятные воспоминания облепленная мошкой спина? Помню, так грызли - живого места не было. Только в лужах и спасались. Лопата на земле, спина в луже - полное счастье! И все же я часто вспоминаю наши костры по вечерам, полуголодную жизнь, каторжную работу и друзей...
Что эта работа значила для меня? Ну, во-первых, это было жизненно необходимо. Ведь пока я не стал зарабатывать, меня содержала мать. Раз в месяц она присылала мне пятьдесят рублей, да сорок шесть стипендия. Всего девяносто шесть рублей. Можно было, конечно, жить месяцами на консервированных супах и макаронах. Многие так и делали. Меня это не устраивало. Во-вторых, заработки давали мне возможность посмотреть мир.
А в-третьих, мне хотелось хорошо одеваться. И как только появилась возможность, я стал тратить на одежду большие суммы.
Приезжаю как-то к родственникам в деревню в новой кожаной куртке, а мой дядька меня спрашивает:
- Почем купил-то?
- Девятьсот рублей, - отвечаю.
- Да ты что! Я корову вон за пятьсот купил.
Глаза у него при этом становятся совершенно круглыми.
- Ну и что? - пожимаю плечами - Ты корову - я куртку.
Дядька начинает горячиться, он никак не может понять таких неразумных трат.
- Ну как, что! Ты только сравни: корова - и куртка...
Как я уже говорил, попасть в мою бригаду считалось большим везением, так как зарабатывали мы за лето весьма основательно. Соответственно, и к подбору кадров я относился серьезно, брал к себе только крепких парней. Преимущественно с Кавказа.
Беслан - темпераментный кабардинец, мастер спорта по футболу, Гурам - уроженец Грузии, мастер спорта по боксу, а также дагестанцы, азербайджанцы, крымские татары, турки и так далее. Палад, азербайджанец, мастером спорта не был, но силой обладал большей, чем все мастера спорта, вместе взятые.
Где бы мы ни работали, неизменно у кого-нибудь из местных возникало желание встать на наше место. Уж больно привлекательными казались им наши заработки. Помню такой случай.
Дело было тем самым летом, когда Валера Липаков срулил в Белоруссию копать картошку. Ворочали мы шпалы на железной дороге. В день получали по сто тридцать рублей каждый. Невероятно много по тем временам. У местных глаза разгорелись, и устроили они начальнику дистанции пути форменный скандал. Дескать, и мы так работать можем - только плати.
Начальник ко мне относился с большим уважением, но все же работу на нашей ветке отдал своим рабочим. Нужно же было как-то погасить скандал. Я немного расстроился, но в целом в затею не очень верил. Судите сами. Мы втроем меняли по сто шпал в день. В среднем. У нас была своя технология, и мы к этой работе приноровились. Ребята у меня в бригаде были один крепче другого. И работали мы как проклятые. Как-то не верилось, что местные выдержат с нами конкуренцию. Так оно и вышло.
В первый день (в субботу) скандалисты поменяли пятьдесят семь шпал. На одиннадцать человек... На второй день (в воскресенье) они до обеда поменяли двадцать одну шпалу и упали. А после обеда побросали ломы и кувалды и послали ко всем чертям работу, начальника и высокую зарплату. Нам, говорят, наше здоровье дороже обойдется. Так что, ветку пришлось в итоге доделывать нам. Между прочим, в понедельник больше половины из местных "шабашников" не вышли даже на свою основную работу.
Обед на шпале.
Мои кавказцы очень любили грибы. Но собирать не умели. Дома у них почему-то такая пища была не в почете. Как пойдут в лес (а чащобы под Костромой глухие, огромные), так обязательно одних поганок принесут. Где вы, говорю, хоть их находите-то! Мне и смешно было, и удивительно. Сам я за полчаса по ведру в лагерь приносил.
И вот, как подходит моя очередь кашеварить, кавказцы уже заранее слюну пускают. А я наберу грибов несколько ведер - и в казанок. Действительно, вкусно получалось. Аппетит у нас там был зверский. Никогда больше я столько не ел, как на этих шабашках. Ведь вот кажется, уже ни кусочка в себя пропихнуть не сможешь - назад вывалится. Живот раздут, как у волка в мультфильме "Жил-был пес". А все еще голоден. Видно, столько мы энергии на работу тратили, что никакой порцией наесться не могли.
На первой моей шабашке в бригаде у меня были только, так сказать, славяне. Белорус Тарасевич, афганец, Толик Наумов из Буденновска, мой одногруппник, Миша Павлов, мой одноклассник, и я. Работали в лесной глухомани Кологривского района. Жили в двадцати четырех километрах от леспромхоза в кособокой бревенчатой избушке. Смена времени суток для нашей работы значения не имела. Вкалывали и днем, и ночью. А отдых целиком зависел от железнодорожного расписания. Есть по графику поезд - спим. Нет поезда - работаем. В результате, получалось что-то около трех часов сна ночью и несколько часов днем.
Мимо нашего домика каждый день маневровый тепловозик доставлял на работу девчат из стройотряда "Славяне". Мы для девочек представляли большой интерес. Ну, прежде всего, не нужно забывать, что "Славяне" - стройотряд текстильного факультета, а следовательно, состав его был по большей части женским. Наша дружная четверка не могла не привлечь их внимания. Другой немаловажный фактор - наша "избушка на курьих ножках". Только представьте: глухой лес, полуобгоревший вросший в землю сруб, и мы - четверо небритых "аборигенов" ... Невероятная романтика.
Возле избушки на курьих ножках
Возвращаемся мы как-то вечером с работы. Впрочем, слово вечер будет не совсем правильным - стрелки часов показывали полночь. Так вот, возвращаемся мы в избушку. Времени - в обрез. Нужно успеть поесть и хоть немного отдохнуть. В три часа ночи рассветет, и нам снова идти на пути. Поели. Где-то в час улеглись. И тут - стук в дверь... Мы просто оцепенели. Это надо понимать: ночь, сам поселок далеко не в Рио-де-Жанейро находился - вокруг глушь несусветная. До ближайшего города не менее ста километров. Да и в этом "центре цивилизации" ни одного кирпичного дома. Даже тротуары дощатые. А мы от всего этого и вовсе черт знает где. Кругом непроходимые леса, медвежий угол... Кстати сказать, к нашей избушке дважды приходили эти косолапые аборигены.
После продолжительного молчания я наконец-то сумел волевым усилием подобрать челюсть и хрипло вопросил:
- Кто там?...
И в ответ раздалось:
- Это мы, девочки!
Дверь распахнулась - и, действительно, на пороге стояли знакомые девчонки из стройотряда "Славяне". Как они умудрились пройти ночью двадцать четыре километра по узкоколейке - полнейшая загадка. Тогда мы, правда, над этим не задумывались. Сон был забыт. Настроение у всех приподнятое. Спешно собрали на стол что было, и до трех часов развлекали дам. 4. За "железным занавесом"
Работали мы не только летом. Жить-то на что-то надо? Одной из очень хороших зимних шабашек была упаковка контейнеров на швейной фабрике. Заказчиками выступали вьетнамцы. Где-то во вьетнамской глубинке маленькие желтолицые швеи строчили рубаху за рубахой, не отрывая рук от швейных машинок. Мы же должны были утрамбовывать в огромные коробки морских контейнеров все для пошива нескольких тысяч этих изделий. Ткань, заклепки, нитки - словом полный набор по предъявленному списку. Оплата была сдельная и довольно высокая. Рублей сто пятьдесят за один контейнер. Сосватал мне эту работу мой тезка Саша Уткин - секретарь ВЛКСМ института. Грузили мы с ним тандемом. Первоначальная скорость погрузки - два дня (вернее, вечера) на контейнер. Где-то через неделю меня озарило. Зачем мы теряем столько времени, бегая из цеха в цех за небольшим количеством комплектующих? Гораздо разумнее брать сразу несколько комплектов фурнитуры одного вида для загрузки нескольких контейнеров. Помимо этого я предложил еще несколько усовершенствований нашего нелегкого, в общем, труда, и скорость погрузки резко возросла. Теперь мы упаковывали не один контейнер за два дня, а два - за один день.
Обычная же подработка - разгрузка вагонов. Я, несмотря на худобу, работал на самых трудных участках - наверху. Дневная норма на одного человека была около двадцати тонн... И не сказать, чтобы я сильно от этого уставал - оставались еще силы и на волейбол, и на другие занятия. Например, на участие в конкурсах КВН. Причем, не простым участником - капитаном команды. Плюс к этому, я довольно серьезно занимался фотографией. Только благодаря мне факультетская лаборатория была "упакована" по последнему слову советской техники.
В те годы купить что-то по безналичке - задачка не из простых. А потратить ее нужно было обязательно, иначе потом не дадут уже нужной суммы. Я приходил в магазин к знакомым продавщицам и предлагал взаимовыгодный обмен: я покупаю у них просроченный, залежалый товар в "нагрузку", а они мне по безналу отдают фотоувеличитель "Азов". Надо сказать, что "Азов" по тому времени был наикрутейшей техникой. Это и цветные светофильтры, и автоматический подъемник, в общем - высший класс. Таким же образом была приобретена кинокамера, аппаратура для дискотеки и еще кое-что по мелочи. Отдельная эпопея - мои зарубежные поездки. Каждый год, а иногда и не по разу, я устраивал себе вояж. Первый раз это было так.
Пришел в турагентство "Спутник". Сделал непрошибаемую физиономию. На сакраментальный вопрос: "кто прислал?" - ответил очень просто: "сам пришел". Девица на приеме фыркнула и предложила поехать в Польшу.
Первая поездка в Польшу
Когда я потом рассказывал знакомым, как получил путевку, мне никто не верил. Всем казалось, что процесс проникновения за "железный занавес" намного сложнее. Как это так - пришел и купил? Сам же я до последнего не верил, что еду за границу. Даже немного страшновато было. Можно сказать, удивлялся собственной смелости.
Инакость мы почувствовали сразу по пересечении границы. Другой язык, другие лица, другая одежда. Улицы вокруг как умытые, обилие готики. Первые часы мы бродили по Варшаве как одуревшие, и все насмотреться не могли.
Поразила нас Польша в 87-м году разнообразием товаров. Примерно так же выглядели наши прилавки в 91-м. Поляки все дальше уходили от социалистической экономики, и первыми приметами нового времени были коммерческие магазины и стриптиз-бары. Разумеется, советским туристам появиться на стриптиз-шоу считалось совершенно немыслимым. Ну, а раз нельзя - значит, именно туда-то мы и пошли.
Уселись мы в самом центре зала. В ожидании представления перекусили, чем официант послал. И тут выходит эта женщина... Я, конечно, знал, что она будет раздеваться. Но не думал, что настолько! Стриптиз я представлял себе примерно, как тот чукча, который спрашивает, будет ли стриптизерка снимать лыжи. Тем временем девица не только скинула с себя все лишнее - она успела подойти к нашему столику и взять меня за руку. От неожиданности я тщетно пытался проглотить застрявший в горле кусок мяса. Девушка, впрочем, была очень красивая и танцевала просто здорово. С товаром все получилось удачно - советская бытовая техника разошлась у братьев-славян без задержки. Я же накупил себе и родственникам полный баул мануфактуры. Упаковался в "фирму" с ног до головы. Да еще и технику кое-какую привез. Перед поездкой большинство приятелей, наблюдая мои манипуляции с утюгами, украдкой крутили пальцем у виска. Понятно, что по возвращении я не только реабилитировал себя, но и приобрел в глазах знакомых дополнительный вес.
Несмотря на такую "продвинутость", я совершенно искренне удивлялся той неприязни, какую поляки испытывали к русским. Никогда не думал, что нас там воспринимают как захватчиков. Я из-за этого даже чуть не подрался с одним шляхтичем на дискотеке - он сравнил Ленина с Гитлером... Польская картина "Четыре танкиста и собака", просмотренная в детстве не один раз, оставила уверенность, что все поляки воевали на стороне СССР. Но, как оказалось, на стороне Союза билась только одна дивизия. Остальные либо воевали за немцев, либо сами по себе партизанили. Вернувшись домой, я подробно все это изучил по различным справочникам и энциклопедиям и несколько изменил свое отношение к отечественной военной истории.
Беседы с Баженой, нашим гидом, и польская действительность разрушили в моей душе еще один миф. Советские люди вовсе не жили лучше всех в мире. Совсем наоборот. Мы жили намного беднее поляков, которые, в свою очередь, выглядели просто нищими на фоне развитых капиталистических стран. Непросто мне далось это крушение идеалов. Очень уж неприятно было осознавать себя гражданином отсталой агрессивной страны...
На второй год я уже ехал по приглашению. Бажена была рада увидеть меня вновь. Разумеется, масштабы моих товарообменных операций стали более солидными. Правда, и в первый раз, и во второй, я ничего не покупал на продажу - только для внутрисемейного, так сказать, употребления. С Баженой мы потом еще несколько раз встречались, уже у нас (в Киеве), но серьезного продолжения этот зарубежный роман не имел. Да и не мог иметь - прекрасная полячка была замужем. Не скажу, впрочем, что меня это сильно печалило. Как для меня, так и для нее наши встречи были всего лишь эпизодом. Правда, приятным.
Следующее мое путешествие за границу состоялось после работы в штабе стройотрядов. В комитете комсомола не обманули и премировали меня путевкой в Индию. Путешествие в Индию и Шри-Ланку в то время было из разряда почти сказочных. Ну примерно так же, как когда-то для купца Никитина хождение за три моря. Во всяком случае, у меня не было ни одного знакомого, кто бы там побывал.
Перед поездкой, а все происходило еще до громких разоблачений КПСС, нас поселили в гостинице "Орленок". Возили в Кремль, в Алмазный фонд, в Музей Ленина. Набраться, так сказать, патриотизма. Говорили, что это обычная процедура перед поездкой в капстрану. А дело происходило зимой. На улице - минус двадцать. На мне - легкие ботинки. Я же в Индию собирался, а не на Северный полюс! В общем, пока экскурсовод таскал нас по обледеневшей кремлевской брусчатке, я не то что в запас набраться - последний патриотизм выморозил. Через тоненькие подошвы своих импортных туфель. Сказать, что я был поражен, попав в Индию, - значит, не сказать ничего. Ведь одно дело смотреть на мир глазами Сенкевича, и совсем другое - собственноручно выдернуть из грядки спелый ананас. Да, да! Ананас. Оказалось, они растут не на деревьях, а в земле, как наша свекла. Удивляло малое число машин. Гораздо чаще встречались деревянные повозки рикш. Но это в Индии. Шри-Ланка создавала впечатление более богатого государства. Хотя и нашпигованного индийскими военными базами.
Мы с Игорем Стакиным в Индии
Думая в Москве о путешествии, я подсознательно ожидал увидеть то, что уже знал по индийским кинофильмам. Но Индия кинематографическая довольно далека от реальной. Песни, танцы, орхидеи и красавицы в сари - ничего этого не было. Были толпы нищих. Они везде бродили за нами, ползали на коленях, выпрашивали себе хоть какую-нибудь подачку. В полдень жара становилась невыносимой, и все старались спрятаться куда-нибудь. Так вот нищие пережидали это время в тени домов. Спали. Вповалку, буквально штабелями. Чем-то они напоминали мне крокодилов на фермах. Они точно так же прятались от солнца, сбиваясь в большие шевелящиеся кучи.
Кстати, о крокодилах. Изделия из их кожи, может, и красивы, но вот мясо так себе. Лягушачье. И пахнет тиной. Змеи, пожалуй, гораздо вкуснее. Я специально заставил себя перепробовать почти все экзотические блюда. Чтоб, как говорится, не было потом мучительно больно...
Грязь в индийских городах кошмарная. Не знаю даже, с чем и сравнить. Запах нашей канализации несравнимо приятнее, чем ароматы индийских рек. Может быть, правда, сказывается эффект Родины, как в известном анекдоте про двух червяков в навозной куче?..
Был в буддийских храмах. Удивительные там служители. Наши послушники и одеты мрачно - в черное, и выглядят как-то жалко - отрешенный взгляд, ссутуленные плечи. Буддисты впечатления забитости совсем не производят. Бритоголовые, крепкие, в своих ярких оранжевых одеяниях, они, скорее, напоминают спортсменов. И отношение к ним не жалостливое, как к убогим. Совсем напротив - уважительное. Что же касается красавиц в сари... Сари видел, красавиц - нет. Не в обиду индусскам будь сказано. А вот наши туристки, напротив, имели у индусов большой успех. Особенно крупные, полные женщины. Худенькие и молоденькие индусов не вдохновляли. Туристы в Индии затаривались на всю отпущенную валюту драгоценными камнями и изделиями из кожи. У меня, как обычно, был с собой весь "набор туриста" - утюги, кипятильники, командирские часы и так далее. Нас завозили только в строго определенные магазины, где цены были выше обычных. Конечно, не случайно - за это руководителю группы хозяева магазинов давали какой-нибудь презент. Нам же в эти магазины заходить было страшно невыгодно. Рынок, куда мы направились, назывался Яшма Плэйс. Место это для советских было под негласным, но строгим запретом. Так что, в нашем поступке была известная доля риска, но дело того стоило. Изумруды, жемчуг, куртки - все это досталось нам по замечательно низким ценам. Когда я потом в Москве у тетки высыпал все это сверкающее великолепие на стол, у моих родственников дыхание перехватило...
Когда я показал наброски этой главы своему брату, он пожал плечами и сказал, что описание товарно-денежных операций занимает у меня намного больше места, чем рассказ об одной из самых удивительных стран. Словом, излишне меркантильным я выгляжу. Все так. Но ведь я описываю не сегодняшние мои впечатления, а восприятие зарубежной поездки советским студентом. Это сегодня я прошел бы мимо магазинов, не взглянул бы на плохо обработанные индийские самоцветы, не стал бы покупать грубо сшитые куртки - я бы просто день и ночь ходил по музеям и историческим местам. А тогда, пятнадцать лет назад, у вернувшегося из загранки в первую очередь спрашивали не что видел, а что привез. Поездка в капстрану и вообще "за бугор" расценивалась как выигрышный билет в лотерее. И прежде всего потому, что за границей не было товарного голода. Ничего не привезти из капстраны - такого себе никто и представить не мог. Так что, может быть, описание покупок и выглядит махровой меркантильщиной, но все же слово из песни не выкинешь - так было.
5. Погружение в философию
Изучение философии на втором курсе привело меня в состояние эйфории. Я не мог спать и есть - настолько мой ум возбуждали рассуждения о сущности бытия. Гениальность философских законов приводила меня в восторг. Хотелось хоть с кем-нибудь поделиться радостью открытия. В Серпухове на каникулах пытался рассказать своим приятелям о формулах истины и абстрактном мышлении, но меня мало кто понимал. Философии уделял очень много времени. Писал рефераты (один из них занял первое место на конкурсе), часами зависал в читальном зале. Наша преподавательница философии прониклась моим энтузиазмом и помогала мне получать по преподавательскому абонементу в читальном зале Шопенгауэра, Ницше. Тогда эти авторы были под строгим запретом, и по студенческому билету я не смог бы получить их работы.
КВН. Я - капитан команды (справа). Преподавательница философии была режиссером наших программ.
Пристрастие к философии осталось у меня до сих пор. Для меня это более увлекательное чтиво, нежели какой-нибудь второсортный детектив. При первой же возможности я приобрел себе на книжном развале полное собрание произведений Ницше, Шопенгауэра и других мыслителей.
Самое первое и самое важное открытие, которое я сделал, занимаясь философией, так это то, что я ничего не знаю. Я и не представлял, насколько многомерен мир, насколько разным может казаться одно и то же событие. Насколько все одновременно и просто, и сложно. Что нет только плохого и только хорошего. Что нельзя делить мир на черное и белое. Что всему на свете присущи все цвета спектра.
Я, как и многие люди, задумываюсь: а есть ли высшие силы? Что из себя представляет мир? Насколько бесконечна вселенная? И что мы такое в этом мире - пылинки или еще того меньше? Такие размышления навевают определенную грусть. Осознать бесконечность тяжело. Практически невозможно. И это немного злит - приземленность собственного разума признать нелегко. Если, например, собака попытается открыть дверь, запертую на задвижку, то сделать этого не сможет. Она будет как всегда поддевать створку двери лапой, но попытки ее успехом не увенчаются. То, что дверь заперта на замок, ее пониманию недоступно. Так и мы. Некоторые вещи мы понять просто не в состоянии. Эти задвижки нам не по зубам. И кто знает, может быть, это к счастью? Может быть, и впрямь, если б наш разум мог постичь истину о нашем мире, то он просто не выдержал бы этой истины.
Насколько мне нравилась философия, настолько же я терпеть не мог физику. Вел ее у нас, как говорили, очень талантливый преподаватель. Вполне допускаю, что он был необыкновенным дарованием в области физических наук. Но только, на мой взгляд, его психика всегда находилась в пограничном состоянии. Между нормальностью и сумасшествием. Вот, например, объясняет он нам, что такое вес. Вызывает меня к доске.
- Вот смотри, Шестун. Сколько ты весишь? Семьдесят три килограмма? Хорошо. Но вот если я дам тебе пендаля и ты будешь лететь со скоростью света, то вес твой значительно уменьшится. Так что вес - понятие относительное.
Все остальные его примеры также изобиловали "оригинальными" иллюстрациями. И еще я не мог смотреть ему в глаза. Безумие клокотало в них черной бездной.
Помимо философии с удовольствием занимался политической экономией. Один из моих рефератов по этому предмету занял первое место в институте. Я не стал, как все, списывать в читальном зале мудрости из чужих диссертаций и монографий. Это было бы просто, но скучно. Мне же хотелось сделать что-то свое. Идея пришла внезапно - решил исследовать "влияние внепроизводственных факторов (бытовых, культурных и т.д.) на уровень успеваемости". Провел среди студентов социологический опрос. Вывел закономерности, сделал графические построения. Оформил реферат. В результате - первое место по институту. Наша преподавательница по политэкономии была очень довольна. Я, конечно, тоже.
Общественными науками я занимался не потому, что нужно было - просто нравилось. Однако такое усердие далеко не всех преподавателей приводило в восторг. На кафедре марксизма-ленинизма мою фамилию, наверное, долго еще вспоминали с содроганием. Особенно после того, как с одной лекции на нашем потоке профессора увезла "скорая помощь". Он упорно пытался доказать, что все капиталистические страны процветают за счет колоний. А я, в свою очередь, спрашивал, куда при этом "пристегнуть" производительность труда. В общем, спор закончился для профессора больницей.
А вот, например, к "деталям машин" я был полностью равнодушен. Понимал, но не учил. Соответственно, среди отметок чаще всего фигурировали четверки и тройки. Но стоили они намного больше, чем пятерки наших девчонок, которые не могли на чертеже отличить болт от гайки.
Однажды, правда, мне пришлось-таки "выложиться" и подготовиться к экзамену по техпредмету на совесть. Преподавали нам на четвертом курсе "Механическую технологию волокнистых материалов". Как бывшему мастеру и наладчику ткацких станков, мне было намного проще, чем другим студентам, - в свойствах пряжи я кое-что все-таки соображал. Вела этот занудный предмет завкафедрой. Не женщина - командор. Ей бы, как говорили в "Покровских воротах", фронтом командовать. Угораздило же меня с нею поссориться. То ли сказал что-то не то, то ли поправил ее на семинаре. Как практик теоретика, так сказать. Но только с тех пор и понеслось - двойки на зачетах, бесконечные пересдачи курсовых и лабораторных работ, подковырки на семинарах... В общем, война по полной программе. А впереди - сессия. Дожидаться, пока меня завалят на экзамене, было глупо, и я подал заявление в деканат. Дескать, так и так, поскольку преподаватель по "механической технологии волокнистых материалов" испытывает ко мне личную неприязнь, прошу оградить меня от нападок и собрать для меня экзаменационную комиссию для приемки экзамена по этому предмету. Отказать мне не могли - право сдавать экзамены комиссии было у каждого студента. Я же с перепугу выучил весь курс так, что от зубов отскакивало. Ни у одного из пяти членов комиссии даже сомнений не возникло - "пятерка".
6. Любви прекрасные порывы...
Дядя Ваня (муж маминой старшей сестры) - фигура в нашей семье заметная. К женскому племени он всегда испытывал неодолимую тягу. В моей жизни он сыграл роль первого наставника "по женской части". Поехал я в третьем классе в санаторий. В один из выходных дней меня приехали навестить родственники - мама и дядя Ваня.
- Ну, - подмигнул мне дядька многозначительно, - признавайся, какая тебе девочка нравится?
А мне, действительно, очень понравилась одна девочка. Худенькая, беззащитная, с забавно торчащими косицами. Звали ее Света. Я доверчиво взял дядю за руку и показал предмет своего обожания.
- Вот эта ?! В красном пальто? - изумился дядя Ваня.
Я кивнул, не в силах ничего произнести вслух.
- Ну, брат... Что ж ты такую хрупкую выбрал? Ножки-то какие тоненькие... Тебе не такая нужна. Тут дядя Ваня оценивающе оглядел веранду и наконец радостно воскликнул:
- Вот! Вот то, что тебе нужно, - смотри! - и показал волосатым пальцем на рослую крепкую девчонку. - Такая и пол помоет, и щи приготовит. А то нашел... - и он презрительно скривил губы.
Я с такой оценкой своего выбора был в корне не согласен, о чем и заявил. Дядька пожал плечами, и больше на своем мнении не настаивал.
Наши вкусы в отношении женщин так никогда и не совпали. А почти тридцать лет спустя пришлось мне выслушать еще одно наставление дяди Вани. Последнее.
Как-то поссорились мы с ним. Поссорились практически из-за пустяка. Чувствовал он себя тогда плохо. Хоть и имел здоровье от природы крепкое, силушкой и статью Бог тоже не обидел, однако сердце иногда пошаливало. Вот позвал он мою мать, попросил привести меня. Хочу, говорит, племяннику напоследок что-то очень важное сообщить. Я, конечно, пришел - умирающих обижать нельзя. Весь в слух обратился - жду серьезного сообщения. А дядька и говорит:
- Саша, хочу помириться с тобой перед смертью... Вот тебе мой последний совет. Это очень-очень важно! Пока у тебя еще есть время... Пока еще ты можешь это делать... И чтобы не жалеть потом о напрасно прожитых годах... Имей баб побольше!
Я обалдел. Очень уж неожиданным оказалось сообщение умирающего. Начал лепетать что-то о том, что все это, нет слов, важно, но все же есть другие, более важные, занятия и устремления.
- Ты ничего не понимаешь! - сердито отрезал дядя Ваня. - Делай, как я тебе говорю, и все будет в порядке. А когда проживешь с мое - спасибо мне скажешь!
Дядя Ваня с женой Зинаидой.
Напутствие дядькино я запомнил. Но, каюсь, не исполнил. Он же прожил и закончил свою жизнь в строгом соответствии с вышеизложенным правилом.
То, что девочки, оказывается, могут быть не только сексуальными партнерами, но и прекрасными товарищами, собеседниками, я открыл для себя только в институте. Первое мое достаточно серьезное увлечение звали Люда. Довольно красивая девчонка, но с непомерным самомнением по поводу своей внешности. Мы учились на одном факультете и жили в одном общежитии. Встречались, но сильной привязанности друг к другу не испытывали. Потом я ушел в армию. Она написала мне пару писем, а я, читая их, представлял, как гуляю с ней по набережной Волги.
Мое возвращение придало нашим отношениям неожиданно сильный импульс. Любовь обрушилась на меня, что называется, внезапно. Хотя я свои кипящие эмоции так не называл. Относилась ли Люда ко мне так же, как я к ней? Сложно сказать. Чужая душа потемки. Меня же скрутило всерьез. Я безропотно, по одному только ее слову, соглашался на самые немыслимые вещи. В ее присутствии, например, она не позволяла мне курить. Представляете, чего это стоило мне - курильщику с многолетним стажем? Я думал только о ней. Просто сходил с ума. И очень переживал из-за ее выходок, недопустимых для меня. Начались бессонные ночи, метания. В итоге я сам разорвал наши отношения. Люда плакала и говорила, что не может без меня жить. Я отвечал, что тоже не могу без нее жить, но еще больше не могу с ней...
Потом, после окончания института я ездил в Казань, где она работала по распределению, но это уже была агония нашего романа. Пожалуй, самого бурного в моей жизни. Хотя, может быть, просто первое впечатление от любви придает этим воспоминаниям более яркую окраску.
Турпоход на реку Кубань с Людой Коваленко.
Мы с Людой в Казани.
Следующий мой роман был полной противоположностью предыдущему. Настала сытная, спокойная жизнь. Без истерик. Без упреков. Без каких-либо переживаний. Оля Кустова жила в соседней комнате, вкусно готовила и при этом ничего от меня не требовала. Характер имела спокойный и на редкость рассудительный. Полная идиллия. Я так привязался к ней, что, когда приехал в Серпухов, ни на кого больше смотреть не мог. Ей же предстояло еще год учиться. Сейчас мне кажется, что если бы мы институт закончили одновременно, то прожили бы с ней вместе всю оставшуюся жизнь долго и счастливо. Но все получилось иначе.
Когда через год Оля закончила институт, я позвонил в Кострому и позвал ее к себе в Серпухов. Ответ был таков: "Мне не разрешают уезжать родители"...
Скажи она мне, что проблема в оформлении документов, в деньгах или еще в чем-то материальном - я бы горы свернул. Но родители... Я был, мало сказать, обижен. Меня как душем холодным окатили. Ведь если действительно хотела бы ко мне приехать - никакие родители бы не удержали. Где-то через год Оля попыталась восстановить наши отношения. И даже приезжала сама. Но все это было уже не то.
7. "Строитель коммунизма"
Где-то на третьем курсе мне предложили вступить в партию. Как человеку с активной жизненной позицией. Поначалу мне эта идея показалась странной. Однако, поразмышляв, я пришел к выводу, что вступать придется. В то время практически невозможно было сделать какую-либо мало-мальскую карьеру без партбилета в кармане. Да и к "проклятым буржуям" в капстраны охотнее отпускали партийных. Идеологически стойких, так сказать.
Для меня возможность присоединиться к стройным коммунистическим рядам облегчалась одной записью в моей анкете. Я, видите ли, числился как рабочий. Учеба в ПТУ и небольшой стаж лишали меня звания интеллигента. Следовательно, для меня кандидатский срок существенно уменьшался, а число рекомендаций снижалось с трех подписей до двух. Ответственный секретарь нашего парткома - добрая, умная и обаятельная старушенция - буквально очаровала меня, и я решился. Тем более, что мой дед, которого я очень любил, всегда был убежденным коммунистом. Вступал я в ряды КПСС в конце восьмидесятых. Веры в перестройку партийных рядов у меня уже не было. Остались только надежды на практическую пользу красной книжицы - как дополнительного двигателя по служебной лестнице. На заседании парткома института мне задали традиционный вопрос:
- Зачем ты вступаешь в партию?
Ответы, как правило, всем уже давно известны. Что-то вроде "хочу быть в первых рядах строителей коммунизма" или "хочу строить светлое будущее". Мой ответ превратил лица присутствующих в каменные маски. Я сказал:
- Вступаю, потому что хочу ездить в капстраны. Хочу быть руководителем. И вообще хочу быть впереди.
Понятно, что несколько лет назад моя выходка имела бы самые печальные последствия. Но на календаре значился 88-й год. Поэтому кроме бессильного возмущения моей неприличной прямотой, никаких других санкций со стороны институтских партийных боссов не последовало. А даже если бы и последовало. Самое "страшное", что мне могли сделать, не принять в партию. Вряд ли меня это сильно огорчило бы.
Коммунистом я стал. Но мне долго еще вспоминали тот партком и мой лихой ответ. На что я возражал:
- Ну и сказал. Зато правда. А вы все кривите душой.
Выгоды из членства в КПСС я никакой не извлек. А единственный случай, когда мне пришлось вспомнить про партбилет, был связан с женским душем.
Не знаю, как это получилось, но только я вместо мужской раздевалки, совершенно машинально ввалился в женскую. Мало того, что ругани наслушался, так меня еще и пребольно чем-то огрели. Девица, которая саданула меня по голове, тоже состояла в партии и была весьма активной общественницей. Не знаю, что она о себе вообразила (смотреть там явно было не на что), но только сразу после инцидента накатала на меня телегу в партком факультета. Секретаря парткома эта история расстроила донельзя:
- Сейчас и так все стремятся опорочить нашу партию. А тут ты еще,.. - огорчался он.
Меня все это, скорее, веселило. В итоге, мне все же удалось убедить секретаря, что мое хождение в женский душ не похоронит репутацию партийной организации. Так что на партком вопрос о моем безнравственном поведении так и не вынесли.
Не помню более увлекательной передачи в те годы, чем съезд народных депутатов. Во время трансляции все общежитие буквально вымирало. Меня происходящее настолько занимало, что если время показа совпадало с какой-нибудь лекцией, я жертвовал учебой. Да что там, я даже не уходил курить. На всю жизнь запомнилось мне выступление Сахарова. То, что он говорил, потрясало. И я не понимал, почему большая часть депутатов "затопывает" и "засвистывает" его слова. Я готов был разбить кулаком экран от злости на них и досады на собственное бессилие. Хорошо выступали прибалты. Почти все наши говорили о "большом и великом", прибалты говорили на удивление конкретно, предлагали четкую, грамотную программу преобразований.
Распад советской державы пришелся как раз на год окончания мной института. Республики отпочковывались одна за другой, и процесс этот напоминал цепную реакцию. Многие мои знакомые и родственники сильно переживали развал СССР, но для меня в этом не было никакой трагедии. Рано или поздно все империи уходили в небытие. Так почему же наша должна быть исключением? Выступление Горбачева и "отречение" его от поста Президента СССР поставило жирную точку в истории Советского Союза. Исчезновение с мировой карты страны под названием СССР фактически ознаменовало собой крах коммунизма. Ни Китай, ни Корея, ни Куба оплотом этого движения считаться не могли. В те годы, в конце восьмидесятых, общество наше было достаточно сильно политизировано. Но мировоззрение большей части населения было довольно наивным. Все играли в демократию, в бесконечные выборы, спорили до хрипоты о различных моделях общественного устройства. Сейчас такого нет, мы гораздо более скептически относимся и к власти, и к системе государственного устройства. А тогда! Даже мой отец, коммунист-ортодокс, собирал подписи за демократа Помазова и доказывал мне, что это кристальнейшей души человек. Не так давно я ездил в Кострому и зашел в свое бывшее общежитие. Чувство, которое я испытал, иначе как шоком не назовешь: все, что мы делали, - разгромлено, везде грязь, пустота. Исчез, как мне кажется, сам дух студенчества. Грустно все это сознавать. Конечно, стремление выжить любыми путями, экономическая подавленность и формируют такой приземленный тип человека. Сегодняшние студенты более замкнуты и гораздо более циничны, у нас же все кипело, без конца проходили какие-то события, было весело, шумно. Я благодарю судьбу, что учился в то время. Ведь если бы тогда можно было бы зарабатывать, как сейчас, вряд ли бы я доучился. Просто "нырнул" бы с головой в бизнес и - прощай диплом. Фото из выпускного институтского альбома.
За пять лет учебы в институте я настолько привык к Костроме, что почти с ужасом представлял свое возвращение в Серпухов. За семь лет отсутствия (два года армии и пять - институт) в родном городе, из двадцати пяти прожитых на белом свете, я перестал считать себя жителем Московской области. Кострома стала мне домом.
Вернуться в Серпухов все же пришлось. Меня ждали цеха текстильного комбината, платившего за мое обучение все эти годы. Но Кострому я люблю до сих пор. Она на редкость спокойный, патриархальный город. Наш Серпухов, по сравнению с нею, намного более шумен и гораздо менее провинциален. Была, например, у меня на старших курсах привычка - ужинать в ресторане. Зарабатывал на шабашках я неплохо, и мог себе это позволить. Сидел, как правило, один и наблюдал веселящуюся вокруг толпу. Как в кинотеатре. Так вот, ни в одном из костромских ресторанов я не слышал блатных песен или веселого блатного матерка под стопочку горькой. В Серпухове такое наблюдалось тогда сплошь и рядом. И если в Серпухове вопрос "кто у него крыша" понимали влет, то в Костроме в 91-м году на это лишь пожимали плечами... До сих пор любую поездку в город своей юности я расцениваю как праздник и радуюсь как мальчишка возможности вновь пройти по родным улицам. ...Четвертый и пятый курс прошли как в угаре. Ни на что не хватало времени. Часть экзаменов из-за поездки в Индию не сдал. Пришлось потом напрягаться и параллельно с дипломом подтягивать "хвосты". Весной, опять-таки до защиты, поехал в Румынию и Венгрию. В результате, диплом писал не за полгода, как нормальные студенты, а за три недели. От хронического недосыпа под глазами легли мученические тени, щеки ввалились. Не раз за это время меня посещали "пораженческие" мысли заплатить кому-нибудь и избавиться от мук творчества. Однако все же не сдался, и дипломную работу сделал сам. Утешал себя тем, что вот получу диплом и уж тогда-то точно начну вершить "великие дела". Развернусь, так сказать, по полной программе. После защиты диплома поехал в Серпухов. Когда переезжали Волгу, увидел за мостом широкую солнечную дорогу. Вот такой же широкой и солнечной казалась мне моя дальнейшая жизнь. Я был полон самых радужных надежд. Мне грезились крупные дела, которые были бы под стать моей "гениальности". Однако, вернувшись в Серпухов, я испытал разочарование: здесь меня никто не знал, и начинать с нуля было очень сложно.
Мой дед
В декабре 1994 года умер мой дед - Александр Иванович Шестун. Смерть его не была внезапной. Он долго болел, и врачи предупреждали о печальном исходе. Я делал все, что только было в моих силах, но диагноз "аденома" не оставлял ему никаких шансов. Когда дед умер, горе мое было очень сильным. Мир, конечно, не перестал существовать, но, я думаю, он стал чуточку беднее оттого, что перестал жить этот необыкновенный, светлый, потрясающе жизнерадостный и обаятельный человек.
Мой дед А.И. Шестун. 1926 год.
Мой дед А.И. Шестун (крайний справа) 1932 год.
В своих воспоминаниях, опубликованных в местной газете, дед очень много написал о своей жизни и жизни своих близких в начале прошлого века. Однако он ничего не написал о себе самом как о человеке. Я сделаю это за него.
Александр Иванович Шестун. Германия, 1952 год
. Мой дед А.И. Шестун с женой и сыном Славой (мой отец). Джамбул. 1943 год.
Я считаю его необыкновенным человеком. С самого детства я испытывал к деду уважение и безграничную любовь. Наши вкусы и пристрастия полностью совпадали. Дед любил рыбалку, лес, обожал собирать грибы, любил работать на земле. С его легкой руки любое растение приживалось и пышно расцветало. И все то, что нравилось деду, любил и я.
Образование дед получил весьма приличное. За плечами у него был не только Харьковский институт культуры, но и Высшая военно-политическая Академия имени Ленина.
Демобилизовавшись из Вооруженных Сил, дед работал учителем труда в шестой школе. А после уроков вел литературный кружок. Его искреннее увлечение литературой, тщательно подготовленные занятия кружка до сих пор остаются в памяти учеников. Он сумел привить им и нам, своим внукам, трепетную любовь к художественному слову.
Я не могу сказать, что мое общение с дедом было очень тесным. Пожалуй, мой старший брат Игорь проводил в его семье гораздо больше времени, чем я. Тем не менее, несмотря на прошедшие годы, я до самых последних мелочей помню все наши с дедом встречи.
Помню, как однажды мы собирались с ним на зимнюю рыбалку. От дедова дома до Оки было совсем недалеко, и поэтому ночь мы с Игорем провели у него. Кровать у окна, застеленная старым бежевым покрывалом... Фонарь за окном, свет которого слепит глаза... Старые обои на стенах... Я помню запах его дома, помню, что мы ели на ужин, помню, как потом мы провели день на Оке и что я на этой рыбалке поймал. Память услужливо подсовывает мне все эти воспоминания, и они не тускнеют с годами. Наоборот. Чем дальше я ухожу от того времени, когда мой дед был еще жив, тем большую ценность и яркость обретают эти дорогие мне свидетельства прошлого.
Напоследок
Каждый человек имеет какое-то представление о себе. И чаще всего оно не совпадает с мнением окружающих. Это как запись на пленку. Никогда не пробовали? Практически невозможно в первый раз узнать в записи собственный голос. Мне, по крайней мере, он показался страшно неприятным. Потом, конечно, привыкаешь. Но не в этом дело. Просто увидеть себя со стороны очень трудно - субъективность собственного восприятия не позволяет дать себе точную оценку как личности. Описывать собственную репутацию, это все равно что петь, не имея слуха, - как ни старайся, а все фальшиво. Поэтому очень хотелось бы услышать о себе мнения самых разных людей. При этом совершенно не представляю, каков будет результат. И все же автохарактеристика может очень многое сказать о человеке. Итак, какой я? Сказать вслух "я красив" или "я умен" может, по-моему, только человек с непомерно высоким самомнением. Подобные высказывания о себе любимом моментально ставят человека в разряд самовлюбленных идиотов. Другое дело, что каждый из нас хочет быть и умным, и красивым, и сильным и - в общем самым-самым-самым. Более того, в глубине души мы почти уверены, что близки к идеалу. И только язвительно-циничная, скептическая часть нашего "я" ехидно напоминает: а нимба ты у себя над головой не замечаешь?
Так вот, нимба у меня нет - это точно. И даже больше - чаще всего я недоволен собой. Однако думаю, что ни один человек, с кем мне довелось работать, не смог бы обвинить меня в нечестности. Никогда я не совершал подлостей, никогда не набрасывался на беззащитных. Меня можно обвинять в жесткости, излишней сухости, можно называть резким. Да, возможно, я таким бываю. Но я никогда никого не обманываю. И очень не люблю, когда обманывают меня. Особенно остро переживаю предательство. Тем более, предательство близких мне людей. Горше, на мой взгляд, просто ничего и не бывает. Для меня неразрешимая загадка, как люди после такого могут есть, пить, спать... Я бы точно не смог. Раньше, пока я не занимался политикой, меня мало интересовало чье-то мнение обо мне. Теперь положение иное. Порой приходится очень тщательно подбирать слова. Хотя сам, оценивая людей, сказанному ими не придаю большого значения. Главное, на мой взгляд, что человек делает. И если он может поступить непорядочно с кем-то другим, пусть даже в мелочи, то, стало быть, сможет когда-нибудь переступить и через меня.
За что я сам себя не люблю? Не люблю в себе трудоголизма. Умом понимаю, что так нельзя. Надо больше отдыхать, больше бывать дома. Но не могу. Как будто все мои цепи перемкнули только на один вид деятельности - работу. Не люблю свою эмоциональность. Хотя многие, кто меня знает, удивятся, услышав это. Для большинства знакомых я Железный Дровосек, человек-компьютер. И никаких эмоций. К сожалению (а может, к счастью?) это всего лишь маска. Скафандр для погружения в наш жестокий мир. Насколько верен нарисованный мною автопортрет, лучше спросить у тех, кто меня знает.
Пока не оформишь собственную мысль на бумаге, иногда бывает очень сложно оценить ее правильность и значимость. Так и с воспоминаниями. Мы думаем, что помним все или почти все. Но стоит взяться за перо, как выясняется, что в памяти осели какие-то незначительные случаи, ненужные подробности. Действительно же важные события помнятся лишь в общих чертах.
Можно было бы, наверное, описать только хорошее и светлое из своей биографии. И тем самым, возможно, заработать себе большую популярность. Я думал над этим. Однако мне показалось более важным не потерять себя, чем потерять читателя.
Хочу напоследок рассказать одну историю. Была у нашей рыболовной компании одна традиция: каждый год в праздничный день 9 Мая мы ездили на рыбалку в деревню Дракино на свое заветное место. И вот однажды, много лет спустя, довелось мне вновь побывать на нашем месте 9 мая. Мой выпивоха-приятель застрял на авто в районе Дракина, позвонил мне на мобильный, попросил помощи. Еду я мимо нашего места и вижу костер. Интересно, думаю. Решил посмотреть. Остановился. При этом я на другой стороне Протвы. Вгляделся и обомлел. Время как будто повернуло вспять. Четверо ребят, таких же, как и мы когда-то, возились у костра. Они даже внешне походили на нас! И палатка стояла точно там, где ее ставили мы. Я долго стоял в тени как соляной столб, не в силах оторваться от этого зрелища. Все кругом тонуло в ночном мраке, и только эти четверо были ярко освещены сполохами костра. Я чувствовал себя зрителем в огромном пустом зале. Единственным зрителем - для которого, собственно, и затеяно все представление. Я испытывал почти мистическое чувство, что вижу со стороны самого себя. Со стороны прожитых лет...
Ноябрь 2001 года.
Автор
alshestun
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
1 247
Размер файла
4 847 Кб
Теги
Александр Шестун Серпухов Серпуховский район Моя фамилия
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа