close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Пятая Кубанская археологическая конференция, 2009

код для вставкиСкачать
Администрация Краснодарского края Управление по охране, реставрации и эксплуатации историко-культурных ценностей (наследия) Краснодарского края КУБАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ НИИ археологии Кубанского госуниверситета ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ Материалы конференции Краснодар 2009 УДК 902 (470.621.67) ББК 63.4 (2) (235.7) П 999 Редакционная коллегия: Н.Ю. Лимберис, И.И. Марченко, канд. ист. наук (отв. редактор), Б.А. Раев, канд. ист. наук П 999 Пятая Кубанская археологическая конференция: Материалы конференции. Краснодар, 2009. – 475 с. 500 экз. ISBN 978-5-8209-0673-2 В издание вошли доклады и тезисы докладов, посвященные разным эпохам истории Кубани: от каменного века до позднего Средневековья. Впервые вводятся в научный оборот многие археологические памятники, освещаются проблемы хронологии различных археологических культур. Адресуется специалистам по археологии и древней истории, музейным ра-
ботникам, преподавателям вузов и студентам. УДК 902 (470.621.67) ББК 63.4 (2) (235.7) ISBN 978-5-8209-0673-2
© Кубанский государственный университет, 2009
© НИИ археологии КубГУ, 2009 ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 3 А.Ю. Алексеев ОСОБЕННОСТИ ТОПОГРАФИИ «ПРЕДСКИФСКИХ» И РАННЕСКИФСКИХ ИЗВАЯНИЙ В СЕВЕРНОМ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ 1. В настоящее время почти общепринятой является концепция, согласно кото-
рой «предскифские» каменные изваяния (иначе: «оленные камни западного ареала», «киммерийские» стелы) в целом предшествуют по времени появлению в Северном Причерноморье раннескифской каменной скульптуры, хотя существенный хронологи-
ческий разрыв между этими двумя традициями мог и отсутствовать (Ольховский, 2005, с. 93). При этом временной диапазон для «предскифских» изваяний определяется в ши-
роких рамках X–VII вв. до н.э., но, преимущественно, второй половины VIII – начала VII в. до н.э. (Членова, 1984; Ковалев, 2000; Ольховский, 2005), а древнейшие ранне-
скифские антропоморфные скульптуры традиционно датируются VII или VII–VI вв. до н.
э. (Ольховский, Евдокимов, 1994, с. 40). 2. Микрохронология «киммерийских» изваяний устанавливается с трудом, но ряд исследователей позднейшими из них считают оленные камни из Царевой Моги-
лы, Ольвии, Птичатой Могилы (Ковалев, 2000, с. 161), кызбурунско-армавирскую группу (Ольховский, 2005, с. 77) или армавирское, кызбурунское, нижнекуркужин-
ское изваяние, стелы из Царевой Могилы, Белоградца и Ольвии (Алексеев, 2003, с. 43). В последнем случае изваяния характеризуются изображениями широких поя-
сов, горитов (или налучий) с относительно широким закругленным верхом, присутст-
вием в декоре зооморфных элементов. 3. Несмотря на значительный по объему корпус специальной литературы, в ко-
торой анализируются многие проблемы, связанные с существованием на Юге Вос-
точной Европы в раннем железном веке двух традиций монументальной скульптуры, один аспект остался, как ни странно, практически незамеченным, а именно – законо-
мерности, выявляемые при их картировании. 4. Карта распространения 29 «предскифских» изваяний (включая наиболее поздние из них) и 24 древнейших раннескифских скульптур демонстрирует вполне определенную картину: зоны распространения тех и других на большей части терри-
тории Причерноморья (за исключением северо-западного региона) или разделены своеобразным «фронтиром», или составляют достаточно компактные группы. Так, например, в Крыму нет раннескифских изваяний, в междуречье Дона и Днепра нет «киммерийских». На Северном Кавказе картина оказывается несколько более слож-
ной, но и здесь нет зон смешанного распространения: «предскифские» стелы извест-
ны в междуречье Дона и Кубани, вдоль левого берега Кубани и в Закавказье, а скиф-
ские – преимущественно на Ставропольской возвышенности, в Закубанье (до между-
речья Лабы и Урупа, но, возможно, и далее к северо-западу, если правильным являет-
ся мое предположение о находке в Келермесском кургане № 3 Д.Г. Шульца каменной базы раннескифского изваяния) и в Закавказье (рис. 1). Поскольку
какие-либо ясные природно-ландшафтные закономерности в данном случае не прослеживаются, так как «предскифские» и раннескифские скульптуры в равной степени распространены в степной, предгорной и горной областях, то наиболее вероятной интерпретацией опи-
санной картины может быть следующая: обе традиции существовали практически одновременно в рамках раннескифской эпохи VIII–VII вв. до н.э
. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 4
Рис. 1. Карта распространения в Северном Причерноморье и на Кавказе «предскифских» и раннескифских каменных изваяний. Квадратами на карте обозначены «предскифские» (наиболее поздние из них – большими квадратами), а треугольниками – древнейшие раннескифские извая-
ния; U – Ульский могильник, K (в Закубанье) – Келермесский могильник, K (Ставрополье) – Краснознаменский могильник, N (Ставрополье) – могильник Новозаведенное, N (Кабардино-
Балкария) – могильник Нартан-1. Белая линия на карте
отделяет «предскифские» и раннескиф-
ские изваяния БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Алексеев А.Ю. Хронография Европейской Скифии. VII – IV вв. до н.э. СПб., 2003. Алексеев А.Ю. Каменный жертвенник или база антропоморфного изваяния? (к этнической принадлежности Келермесских курганов) // Рукопись. Киев (в печати). Ковалев А.А. О происхождении оленных камней западного региона // Археоло-
гия, палеоэкология и палеодемография Евразии. М., 2000. Ольховский В
.С. Монументальная скульптура населения западной части евра-
зийских степей эпохи раннего железа. М., 2005. Ольховский В.С., Евдокимов Г.Л. Скифские изваяния VII–III вв. до н.э. М., 1994. Членова Н.Л. Оленные камни как исторический источник (на примере оленных камней Северного Кавказа). Новосибирск, 1984. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 5 А.В. Баранюк, Л.Э. Голубев РАСКОПКИ ДВУХ ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ КУРГАНОВ В пос. АРХИПО-ОСИПОВКА (г.-к. ГЕЛЕНДЖИК) Летом 2007 г. в г.-к. Геленджике Краснодарского края у пос. Архипо-Осиповка были исследованы два средневековых кургана (№ 6 и № 7), относящихся к курганной группе Сосновая Архипо-Осиповская щель 1. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 6
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 7 Курган № 6. Насыпь кургана полусферическая, диаметр – 7,2 м, высота – 0,58 м. Насыпь заросла грабинником. На поверхности насыпи каменных конструкций выявлено не было. В ходе раскопок насыпи выявлено два фрагмента стенок. При снятии насыпи на глубине 60 см от вершины кургана, на расстоянии 76 см от профиля В–З бровки и 1 м от профиля Ю
–С бровки выявлено угольное пятно размерами 9×9,5 см. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 8
По основанию насыпи выявлена внешняя каменная обкладка кургана (кромлех), круглая в плане (рис. 1, 1). Внешний диаметр кромлеха, без учёта отдельных «сполз-
ших» камней, по линии С–Ю и по линии З–В – 5,8 м. Максимальный диаметр кромлеха по линии ЮЗ–СВ – 7 м. Кромлех выложен камнями в два ряда. Средний размер камней – 40×20×10 см, максимальный – 50×50×30 см. При зачистке каменной обкладки под одним из камней был обнаружен кусочек свинца размерами 1,8×1,6×0,15 см (рис. 3, 3). Под насыпью в центральной части кургана выявлено одно погребение с каменной обкладкой (рис. 1, 2). Обкладка подпрямоугольной формы, была совершена на материке, вытянутой частью ориентирована по линии З–В. Размеры – 4,1×2,2 м. Камни, представ
-
ленные в основном плоским песчаником, уложены в два-три слоя. Общая высота – до 35 см. Конструкция несколько «сползла» к краям насыпи, однако чётко читается прямо-
угольник (размеры – 2,8×0,75 м), который образуют внутренние края обкладки. Погребение расположено внутри обкладки на глубине 64 см от вершины кургана. Стенки и дно могильной ямы не прослеживались. Скелет взрослого мужчины лежал вы-
тянуто на спине, головой ориентирован на запад. Руки вытянуты вдоль тела, ноги вытя-
нуты прямо. Берцовые кости левой ноги несколько смещены. Между тазом и смещённой лучевой костью левой руки выявлена железная обойма с сохранившимся кусочком кожи (рис. 3, 2). Рядом с обоймой от конца локтевой кости вдоль таза
лежал железный черешковый нож с прямым тонким лезвием, кончик черешка утрачен (рис. 3, 1). Около ножа – деревянный тлен (остатки ножен). Между тазовой ко-
стью и вершиной левого бедра обнаружена бритва (рис. 3, 4). Сохранилось широкое лез-
вие, утончающееся к основанию, бронзовая обойма с двумя сквозными отверстиями, внутри – деревянный тлен. В одном отверстии – железный штифт. Около берцовых кос-
тей выявлены две железные пряжки (рис. 3, 5, 6). В 50 см ниже от края берцовой кости правой ноги обнаружен небольшой красноглиняный кувшинчик со сливом, лежащий на боку, устьем к северу (рис. 3, 13). Тулово округлое, дно плоское, ручка петлевидная – от плеча до верха горла. Венчик отогнут наружу, косо срезан
. На горле перпендикулярно ручке расположены симметрично две петельки. На правой по отношению к ручке пе-
тельке – кольцо грубой лепки. Тесто – оранжево-красное, слабопачкающееся, хорошо отмученное, в примеси крупные тёмно-коричневые частицы и блёстки слюды. Поверх-
ность грубо заглажена. Около горлышка кувшинчика и между каменной обкладкой и правым бедром выявлены скопления угольков. Курган № 7. Насыпь кургана полусферическая, диаметр – 2,8 м, высота – 0,3 м, за-
росла грабинником. На поверхности насыпи каменных конструкций выявлено не было. В ходе раскопок в насыпи кургана выявлено множество фрагментов разнообразной керамики с преобладанием красноглиняного пифоса; фрагмент кремнёвого отщепа серо-
матового цвета; три железных кованых гвоздя с круглыми шляпками, в сечении – ромби-
ческие, ножки утолщённые у шляпки (рис. 3, 10, 11, 12). В центре кургана – к югу и к северу от могильной ямы – два пятна скального выхода (рис. 2, 1). По основанию насыпи – внешняя каменная обкладка кургана (кромлех), круглая в плане (рис. 2, 1). Внешний диаметр кромлеха по линии С–Ю – 4,7 м, по линии З–
В – 5,1 м. Кромлех выложен камнями, в основном, в один ряд, в северо-восточном секторе и на протяжении 1 м в южной части камни лежали в два ряда. Под насыпью в центральной части кургана выявлено одно погребение на глу-
бине 73 см от вершины кургана (рис. 2, 2). Погребение впущено в материковый слой на глубину 15 см. Контуры могильной ямы не прослеживались за исключением вос-
точной части, у края которой расположен камень 20×12 см. Женский скелет лежал вытянуто на спине, головой (череп завалился на правый бок) ориентирован на запад. Погребённая лежала на подстилке, от которой местами сохранился коричневый тлен. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 9 Позвоночник и кости левой руки смещены: предплечье – на тазовых костях, позво-
ночник, локтевая и лучевая кости, фаланги – между бедренными костями. В 15 см к западу от черепа выявлено железное шило (рис. 3, 9). Рядом с черепом в районе правого края нижней челюсти – бронзовое плоское кольцо, второе лежало под черепом. Второе кольцо несколько меньше и
имеет заметную щель между кон-
цами (рис. 3, 7, 8). В ногах – у правой берцовой кости и ступни – стоял красноглиня-
ный кувшин со сливом, устьем к северо-востоку (рис. 3, 14). Тулово шаровидное, горло высокое, дно плоское, ручка прямая, Г-образная – от плеча до верха горла, в сечении овальная. Венчик сильно отогнут наружу. Тесто красно-
коричневое, слабо-
пачкающееся, хорошо отмученное, в примеси крупные тёмно-коричневые частицы и блёстки слюды. Поверхность грубо заглажена. На тулове – широкие вертикальные борозды, на горле, в районе слива – граффити в виде креста. Раскопанные курганы по конструктивным особенностям и инвентарю являются типичными для адыгов, автохтонного населения Западного Кавказа, и могут быть предварительно датированы
XIV–XVII веками. Судя по находкам из насыпи кургана № 7 и особенностям рельефа вокруг кур-
ганов, могильник располагается на территории, где ранее существовал археологиче-
ский памятник поселенческого типа, скорее всего – крепость. Однако только даль-
нейшие раскопки могут дать более точную информацию. В.И. Басов, Е.И. Нарожный, Д.В. Пономарев ШЛЕМ ИЗ ПОГРЕБЕНИЯ 2 КУРГАНА 4 МОГИЛЬНИКА СТАРОНИЖЕСТЕБЛИЕВСКИЙ 1 Указанное погребение было выявлено в ходе охранно-спасательных работ Крас-
ноармейского отряда Северо-Кавказской археологической экспедиции Института ар-
хеологии (начальник отряда Я.М. Паромов). В научный оборот этот погребальный комплекс был введен в 2006 г. (Чхаидзе, 2006, с. 270–274). Определенный интерес вы-
зывает изображение боевого железного наголовья (рис. 1), воспроизведенного по ри-
сунку из статьи В.Н. Чхаидзе (Чхаидзе, 2006, с. 273, рис. 1). Ознакомиться с этим пред-
метом не представляется возможным, так как нынешнее местонахождение этого шлема не установлено (Чхаидзе, 2006, с. 271). Шлем, судя по рисунку, был надет на череп по-
гребенного. Из-за легкого склонения черепа в сторону левого виска наголовье было слегка смещено в
сторону. При небольшом увеличении этого рисунка (рис. 1, 2) у шлема хорошо заметными становятся определенные детали, на наш взгляд, позволяю-
щие более конкретно вести речь о некоторых его конструктивных деталях. В первую очередь, отметим, что шлем имел сфероконическую форму. Во-вторых, его вряд ли можно оценивать как наголовье с «ровным нижним краем», поскольку на лицевой стороне наголовья хорошо просматриваются два дугообразных выреза для глаз, проработанные прямо по нижнему краю лицевой стороны шлема (рис. 1, 2). Как отмечает В.Н. Чхаидзе, на макушке наголовья имелось и «бронзовое на-
вершие» (Чхаидзе, 2006, с. 270), скорее всего, имевшее подквадратную форму, с вы-
пуклой внешней поверхностью. Точно такое же навершие из
бронзы с позолотой бы-
ло и на шлеме из кочевнического захоронения у сел. Новотерское в Чечне (рис. 1, 3), привлекавшее к себе внимание уже не один раз (Чахкиев, 1984, рис. 6, 1; Горелик, 1987, с. 190, рис. 11, 3; Нарожный, 2008, с. 42–54). Если судить по масштабам, на-
вершие на шлеме из погребения у сел. Новотерское и шлема из погребения 2 кургана
4 могильника Старонижестеблиевский 1 одинаковы. На новотерском шлеме, как и на ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 10
рассматриваемом нами, были такие же вырезы для глаз (Горелик, 1987, с. 189–190; Нарожный, 2008, с. 43–44). Весьма близки они и по своей форме. Рис. 1. Погребение 2 кургана 4 могильника Старонижестеблиевский 1, средневековые шле-
мы и навершия от них. 1– план погребения (по В.Н. Чхаидзе); 2 – увеличенная прорисовка шлема из погребения; 3–4 – шлем (3) из кочевнического погребения у с. Новотерское в Чечне (по Д.Ю. Чахкиеву) и прорисовка декора; 4 – прорисовка навершия; 5 – навершие шлема из Нового Сарая (по М.Д. Полубояриновой
) На основе указанных предположений, следует заметить: после расчистки бронзо-
вого навершия на новотерском шлеме под патиной проявились отчетливые, слаборель-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 11 ефные изображения «птиц», сочетающиеся с растительным орнаментом (рис. 1, 4). Эти изображения позволяют рассматривать подквадратную пластинку с обломанной труб-
кой на шлеме из могильника Старонижестеблиевский 1 как основание бронзового на-
вершия, возможно, идентичного навершию не только с новотерского шлема. В одном случае, целое навершие, но без шлема (подъемный материал), происходит с территории Нового Сарая
(рис. 1, 5), опубликовано оно М.Д. Полубояриновой (Полубояринова, 1978, с. 61, рис. 8). В другом случае, точно такое же навершие имел шлем из разрушен-
ного кочевнического захоронения из-под г. Энгельса в Саратовской области (Федоров-
Давыдов, 1966, с. 35, рис. 5, 2). Этот шлем вырезов для глаз не имел. Еще одна находка шлема с таким навершием нам известна
из погребений Келийского могильника в гор-
ной Ингушетии (раскопки М.Б. Мужухоева). Этот шлем оригинальной конструкции (полностью из кольчужной сетки) до сих пор не опубликован. Таким образом, есть все основания полагать, что шлем из погребения 2 кургана 4 могильника Старонижестеблиевский 1 – уже четвертый по счету с идентичными навершиями (Новотерское, г. Энгельс и Келийский могильник). При этом два шлема (Новотерский и из-под Старонижестеблиевской) почти идентичны друг другу, ос-
тальные два шлема – разнотипные. Навершие из Нового Сарая – от несохранившего-
ся пятого шлема. Упомянутые находки позволяют не только датировать отмеченные выше боевые наголовья не ХII–ХIII вв., как предлагалось ранее (Федоров-Давыдов, 1966, с. 34–35), а в пределах ХIV столетия, но и отказаться от предположения о возможно русских истоках декора наверший на них (Федоров-Давыдов, 1966, с. 34–35; Полубояринова, 1978, с. 60), и выводить эти истоки из искусства Золотой Орды (Нарожный, 2008, с. 44–46). БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Горелик М.В. Ранний монгольский доспех // Археология, этнография и антропология Монголии. Новосибирск, 1983. Нарожный Е.И. О некоторых типах средневековых шлемов с территории Северного Кавказа // Военная археология. Сборник материалов семинара при Государственном Истори-
ческом музее. М., 2008. Вып. 1. Полубояринова М.Д. Русские люди в Золотой Орде. М., 1978. Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной
Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966. Чахкиев Д.Ю. Богатое погребение воина-кочевника у села Новотерское (Чечено-
Ингушетия) // АВСИСК. Грозный, 2008. Чхаидзе В.Н. Средневековое кочевническое погребение из Нижнего Прикубанья // МИАК. Краснодар, 2006. Вып. 6. Е.А. Беглова НОВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МОГИЛЬНИКА IV НОВОЛАБИНСКОГО ГОРОДИЩА В августе 2008 г. Кавказская археологическая экспедиция ГМИНВ проводила исследование на грунтовом могильнике IV Новолабинского городища, открытого и частично исследованного зимой 2003–2004 гг. отрядом Комитета по охране, рестав-
рации и эксплуатации историко-культурных ценностей Краснодарского края под ру-
ководством Г.Е. Беспалого и Б
.А. Раева (Раев, Беспалый, 2006). Грунтовый могильник относится к одному из крупнейших городищ Закубанья, возникшему на рубеже IV–III вв. до н.э. и просуществовавшему до первых веков н.э. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 12
Особенностью этого могильника, проявившейся в первый же год его исследования, является большое количество ритуальных (?) комплексов с многочисленными кон-
скими и человеческими костяками, ярко выраженным характером инвентаря, состо-
явшим в основном из парадного конского убора и отдельных категорий вооружения. Из 87 комплексов, открытых зимой 2003–2004 гг., к ранним, конца IV – начала II в. до н.э
., можно отнести 25, среди них к ритуальным – 11. Эта особенность Новолабин-
ского некрополя побудила нас продолжить его исследование в 2008 г. В процессе наших работ было исследовано еще четыре подобных комплекса на двух небольших раскопах. Их краткое описание дается ниже. Раскоп 1, погребение 3 – здесь открыто восемь конских костяков и два скелета мужчин 25–30 лет и
45–50 лет. Три лошади взнузданы. В засыпке комплекса найдена булава из известняка, бронзовый колокольчик и фрагменты железных щипцов. Раскоп 1, погребение 4 – костяки шести лошадей и фрагменты скелетов трех ин-
дивидуумов, в основном черепа без лицевых отделов и отдельные кости скелета. Ос-
танки людей принадлежали мужчине 25–35 лет, женщине старше 40 лет и женщине 35–45 лет. На многих костях посткраниального скелета у всех трех индивидуумов ан-
тропологом Балабановой М.А. выявлены следы погрызов хищными животными. Шесть лошадей взнузданы, оголовье одной из них украшено бусами. Раскоп I, погребение 5 – останки пяти лошадей и череп ребенка около 4-х лет. Две лошади были взнузданы. В засыпке найдены бронзовые подвески-колокольчики. Раскоп II, погребение 1 – здесь открыты костяки не менее чем девяти лошадей и предплечье с кистью руки человека. Четыре лошади были взнузданы, у одной из них под черепом лежали бронзовый пластинчатый налобник и уздечная бляха. Очевидно, что комплекс повторно вскрывался и с лошадей были сняты бронзовые украшения, поскольку на некоторых скелетах были зафиксированы следы бронзы, и лишь неза-
меченные украшения остались на одной из лошадей. В засыпке был найден бронзо-
вый втульчатый трехлопастной наконечник стрелы. Наиболее ранним из открытых комплексов является погребение 1 раскопа II с пластинчатым налобником, не имеющим полных аналогий. Бронзовый наконечник стрелы, насадки строгости на одном из комплектов узды, уздечная бляха дают
осно-
вание датировать его концом IV в. до н.э. или рубежом IV–III вв. до н.э. Три комплекса раскопа I очень близки по дате к погребению раскопа II по на-
ходкам стержневидных псалиев и достаточно ранних типов конских бусин, украшав-
ших узду. Представляется, что все четыре комплекса относятся к одному хронологи-
ческому пласту конца IV – начала III в. до н.э. и отражают начальный этап функцио-
нирования могильника. Таким образом, наиболее ранние комплексы Новолабинского могильника стали основным объектом нашего исследования. Сопоставление материалов 2008 г. с ранее полученными на данном памятнике позволяет сделать некоторые выводы. 1. Наиболее ранние комплексы грунтового могильника относятся ко второй по-
ловине IV в. до н.э. Это погребение № 60 и ситуация № 14 (раскопки 2003–2004 гг.). Обоснование этой даты дают стержневидные и С-овидные псалии (Раев, Беспалый, 2006, с. 37, 44–45, рис. 35, 1-3; 40, 5-6). 2. Из раскопок 2003–2004 гг. 25 комплексов весьма уверенно можно отнести к концу IV – началу II в. до н.э., 11 из них отличаются по обрядовым признакам и набо-
ру инвентаря
от традиционных погребений меотской культуры. К ним же относятся 4 комплекса, исследованные в 2008 г. Данная группа из 15 комплексов характеризуется следующими признаками: ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 13 а) погребальная конструкция в большинстве случаев – овальная или округлая яма, впущенная в предматерик, размером от 2 до 4 м; Рис. 1. План и инвентарь погребения № 1 раскопа 2 грунтового некрополя IV Новола-
бинского городища б) наличие большого количества конских костяков (от 3 до 13), часто уложенных друг на друга. Многие кони были взнузданы и убраны бронзовыми на-
лобниками, нагрудниками, подвесками. Остеологический анализ, проведенный на ма-
териалах 2008 г. Ю. Спасовским, не выявил на костях коней следов погрызов хищ-
ными животными. Лошади, положенные в эти комплексы, взрослые, не старые
особи, в основном от 3 до 7 лет. Лошади были среднего (высота в холке 144–136 см) или ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 14
ниже среднего (136–128 см) роста, имели достаточно мощный костяк, т.е. относились к формам, приспособленным к длительному и дальнему бегу по степным ландшаф-
там и по своим показателям достаточно близки типично степной лошади – тарпану; в) скелеты людей или фрагменты скелетов зафиксированы в 12 комплексах из 15. Здесь были найдены мужчины, женщины и дети. Позы погребенных разнообраз-
ны, нет устойчивых ориентировок. Часто встречаются неполные скелеты, отдельные черепа, или части скелетов. При обследовании антропологического материала из рас-
копок 2008 г. М.А. Балабановой на костях людей из погребений № 4, 5 были зафик-
сированы следы погрызов хищниками. На черепе мужчины из погребения 3 были вы-
явлены признаки затылочно-теменной деформации. Череп короткий и широкий, по пропорции брахикранный. У скелета женщины (№ 2) из погребения 4 череп длинный и узкий, по пропорции долихокранный. При человеческих костяках инвентарь отсут-
ствует. Аналогичные комплексы были открыты на Тенгинском грунтовом могильнике, расположенном в 6 км к востоку от ст-цы Новолабинской в 1998–1999 гг. (Беглова, 2004, с. 88–111; Беглова, 2005, с
. 9–13). Все выше изложенное склоняет нас к мысли о ритуальном характере данных комплексов, связанном вероятно с культом коня. В пользу этого говорит и то обстоя-
тельство, что в некоторых комплексах кости людей отсутствуют (Новолабинский мо-
гильник, ситуация 3 и ситуация 5 2003–2004 гг., Тенгинский грунтовой могильник, погребение 158). БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Беглова Е.А. Первый ритуальный комплекс Тенгинского могильника // Opus. Междис-
циплинарные исследования в археологии. М., 2004. Вып. 3. Беглова Е.А. Второй ритуальный комплекс из Тенгинского грунтового могильника // Четвертая кубанская археологическая конференция: Тез. докл. Краснодар, 2005. Раев Б.А., Беспалый Г.Е. Курган скифского времени на грунтовом могильнике IV Ново-
лабинского городища. Ростов-на-Дону
. 2006. М.А. Белов КОЧЕВНИЧЕСКОЕ ПОГРЕБЕНИЕ У СТАНИЦЫ КИСЛЯКОВСКОЙ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ В 2008 г. археологический отряд ЮНЦ РАН проводил раскопки курганного мо-
гильника Кисляковский XIII в Кущевском районе Краснодарского края. Могильник расположен на левом берегу р. Ея, в двух километрах на юго-восток от ст–цы Кисля-
ковской. В курганной группе было четыре насыпи, курган № 1 отделен от остальных трассой Ростов–Краснодар. В зону застройки попали три курганные насыпи. Два кур-
гана относятся к эпохе бронзы, а интересующий нас курган № 2 – к раннему железному веку. Впущенное в его насыпь погребение № 2 относится к позднему средневековью. Курганная насыпь подвергалась постоянной распашке, высота кургана – 50 см
, диаметр – 25 м. Погребение № 2 было впущено примерно в центр кургана, едва не за-
дев основное. Погребальная яма подбойной конструкции, ориентирована длинными сторонами по линии запад-восток. Входной колодец прямоугольной формы с закруг-
ленными углами. С северной стороны на входе в подбой расположена ступенька ши-
риной от 20 до 30 см. Подбой, как и входная яма, ориентирован по линии запад-
восток. В погребении прослеживались остатки деревянного перекрытия или гроба. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 15 Погребенная женщина лежала на спине вытянуто, головой на запад. Руки распо-
лагались параллельно туловищу. Череп лицевой частью обращен на юг. Сохранность скелета средняя. На костях и под костями – большое количество истлевшей древесины. Под скелетом сохранились следы органического тлена (циновки) и меловой посыпки. Инвентарь 1. В заполнении входного колодца обнаружено два фрагмента железных нако-
нечников стрел, ромбовидных в сечении, с частью черешка. 2. Слева от черепа погребенной, параллельно скелету, находился железный нож с прямой спинкой. На черешке – остатки дерева от рукояти. Длинна – 134 мм, толщи-
на – 6 мм, ширина – 14 мм. 3. Под черепом были обнаружены две серебряные, плакированные золотом серьги. Серьги полые, в один оборот, диаметр
– 40 мм. 4. На шее находилась серебряная витая гривна, в сечении прямоугольная, на концах заужена и загнута в петельки. 5. На грудной клетке прослеживались фрагменты деревянного каркаса, войлока, ткани и серебряной с позолотой фольги от головного убора (бокка). Фольга имеет элементы оттиска. Аналогичные головные уборы характерны для монгольских жен-
щин и известны по письменным и археологическим источникам (Федоров-Давыдов, 1966, с. 36–37). 6. Около правой тазобедренной кости находилось билоновое зеркало с рельеф-
ным валиком, крестовидным орнаментом и петелькой в центре диска. Оно относится к широко распространенному в XII–XIV вв. типу I отдела Е по Г.А. Федорову-
Давыдову (Федоров-Давыдов, 1966, с. 79, рис. 13). 7. Выше зеркала, ближе к тазу, располагалась серебряная распрямленная гривна без одного из концов, аналогичная гривне на шее. Существует мнение, что гривны, пе-
ределанные в палочки, являются знаком особого достоинства, своеобразными жезлами. Датируются жезлы по аналогиям с гривнами XII–XIII вв. (Плетнева, 1981, с. 215). 8. У нижних конечностей погребенной находился клепаный медный котел с же-
лезной ручкой и обручем у верха сосуда шириной 4 см. Такие котлы имеют аналогии среди древностей Подонья и Прикубанья XII–XIV в. Погребение было окружено круглым в плане V-образным рвом без перемычек. Диаметр рва по внешней стороне – 18 м., глубина – 1,0–1,5 м, ширина в верхней час-
ти – 1,1–1,7 м., в нижней – 0,3 м. С северной стороны рва на внешнем борту были расположены
две ниши на расстоянии 5 м друг от друга. В заполнении рва обнаруже-
ны кости животных и череп лошади. Судя по заполнению и стенкам рва, он некото-
рое время оставался незасыпанным. В заключении отметим, что районы степного Прикубанья и Подонья были од-
ними из центров половецких кочевий. Рассматриваемый комплекс укладывается в рамки XII–XIV вв. и имеет многочисленные аналогии в позднекочевнических древ-
ностях южнорусских степей. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Плетнева С.А. Степи Евразии в эпоху средневековья// Археология СССР. М., 1981. Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 16
Н.Е. Берлизов ПЕРИОДИЗАЦИЯ КОЧЕВНИЧЕСКИХ ДРЕВНОСТЕЙ САВРОМАТО-САРМАТСКОГО КРУГА В СИСТЕМЕ ХРОНОЛОГИИ АНТИЧНОЙ И РИМСКОЙ ЭПОХ В исследовании варварского окружения античной Ойкумены значительную роль играет археологический материал. При этом исторические и, прежде всего, эт-
нополитические реконструкции должны опираться на максимально жесткий хроноло-
гический каркас. Основу для разработки относительной хронологии археологических
памятников дают стратиграфический анализ материалов из бытовых памятников и корреляция наборов погребального инвентаря из погребений. Уточнение абсолютных дат для древнегреческих и римских памятников облегчается благодаря возможности увязки стратиграфических горизонтов с конкретными историческими событиями, на-
личию надписей, монет, изобилию твердо датируемых находок (амфорная тара, сто-
ловая посуда, предметы вооружения, украшения и др.). Материалы античных некро-
полей сравнительно легко датировать в силу того же изобилия монет и узкодатируе-
мых изделий, надгробных памятников. Известны даты основания и бытования рим-
ских военных лагерей, что позволило не только уточнить хронологию римских древ-
ностей эпохи поздней республики и императорского периода, но и создать на её ос-
нове
серию хронологических шкал для римско-варварского пограничья (Eggers, 1951; Ibid., 1953; Wolagiewicz, 1970; Щукин, 1994 и др.). Подобная работа с древностями южнорусских степей даёт возможность для синхронизации античных в широком смысле и варварских памятников в рамках не только Западной и Центральной, но и Восточной Европы и части Азии. Ниже приво-
дятся результаты анализа савромато-сарматской культуры, представленной
в основ-
ном курганными погребениями в степной полосе от низовьев Дуная на западе и до Урала на востоке. Исследование около 5000 наборов погребального инвентаря, из ко-
торых 2078 вошли в итоговые корреляционные таблицы, позволило разработать ре-
гиональные колонки относительной хронологии для савромато-сарматских древно-
стей Днепро-Дунайского и Днепро-Донского междуречий, Задонья, Заволжья, При-
уралья и Предкавказья (предварительные результаты см.: Берлизов, 1998, 2002, 2003). Их синхронизация позволяет говорить о пятичастной периодизации савромато-
сарматской археологической культуры, в отличие от четырёхчастной схемы Б.Н. Гра-
кова (1948), считающейся классической. Последнее обусловлено выявлением на Дону неизвестного ранее пласта савроматских древностей, синхронного древностям архаи-
ческой скифской АК. В рамках выявляемых периодов
A, B, C, D, E выделяются фазы, позволяющие дробно распределять материал во времени. При этом в памятниках всех выделяемых хронологических горизонтов встречены импортные изделия, позволяю-
щие синхронизировать их с древностями Греции, Рима и романизированной Европы, уточняя одновременно абсолютную датировку. Так, в древностях периода А (раннесавроматского) на Дону и в Заволжье пред-
ставлена серия архаических амфор и ольвийских зеркал-патер эпохи греческой ар-
хаики, позволяющая относить данный горизонт к концу VII – третьей четверти VI в. до н.э. Всёвозрастающее количество комплексов с таким материалом позволяет гово-
рить о стабильных контактах донских номадов с греками уже в этот период. В рамках периода B (савроматского) выделяются фазы B1 и B2. В ранних ком-
плексах
фазы В1 с Урала ещё встречаются ольвийские зеркала-патеры. На Дону к этой фазе относится серия комплексов Елисаветовского могильника с амфорами с Хиоса, Фасоса и Менды второй–третьей четвертей V в. до н.э. и синхронной им чер-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 17 нолаковой керамикой. Греческие зеркала происходят из погребений в Елисаветовской и могильнике Сазонкин Бугор. Ранние комплексы фазы В2 на Дону содержат амфоры последней четверти Vв. до н.э. Не позднее V в. датируется и пелопонесское зеркало из кургана 8 у с. Альмухаметово в Башкирии. Вместе с тем, в донских курганах значительна выборка амфор и
чернолако-
вой посуды IV в до н.э., а восьмой Пятибратний курган из Елисаветовской демонстриру-
ет набор вооружения «троянской серии», аналогичный находкам из Чертомлыка, Тол-
стой Могилы, Мелитополя, Желтокаменки и Вергины. В целом вторая фаза периода B может датироваться в переделах последней четверти V – третьей четверти IV в. до н.э. Таким образом, савроматские памятники периода В синхронизируются с эпохой греческой классики. В пределах периода С (раннесарматского) выделены 4 фазы. Фаза С1 надёжно датируется амфорами и золотыми украшениями IV – первой четвертью – III в. до н.э. в курганах Дона и Кубани. Этому не противоречит и датировка ахеменидского им-
порта в элитных погребениях Урала. Большинство сарматских погребений фазы С
2 выявлено к востоку от Волги. Тем не менее, и в них содержится античный импорт. Гераклейская амфора первой четверти III в. до н.э., македонские кирасы из Приуралья, найденные с персидскими трофеями, связывают начало данной фазы с эпохой Александра и диадохов. Поздние комплексы из Заволжья и Прикубанья содержат унгвентарии III – начала II в. до н.э. Начиная с фазы С3, сарматскую шкалу хронологии связывают с западным миром не только греческие, но и кельтские древности. В сарматских погребениях Украины, До-
на, Заволжья и Предкавказья эллинистические унгвентарии, пергамские канфары, пелики и фибулы, боспорские кувшины и кружки сочетаются с фибулами среднелатенской схе-
мы, ведёрками так называемого типа Баргфельд
и шлемом восточнокельтского типа. Они позволяют синхронизировать данную фазу с эпохой позднего эллинизма и Латеном С2 и ограничивать её примерно рамками II в. до н.э. То же сочетание позднеэллинистических и латенских хроноиндикаторов фикси-
руется в сарматских древностях фазы С4. Боспорские кувшины, унгвентарии, «мегар-
ские» чаши, пергамские броши, восточногреческие фалары вкупе с кельтскими фибу-
лами, шлемами, бронзовыми сосудами синхронизируют эту фазу с финалом эллинизма и Латеном D1. Фаза ограничивается пределами первой–второй третей I в. до н.э. Период D (среднесарматский) членится на 2 фазы. Сарматские материалы с этого времени синхронизируются с древностями уже провинциально-римского облика. Самые ранние комплексы фазы D1 ещё содержат фи-
булы среднелатенской
схемы, но большая часть западного импорта уже представлена позднелатенской бронзовой посудой, «воинскими» фибулами. С ними сочетаются ма-
лоазийские стеклянные кубки и золотые броши, монеты Митридата VI и Асандра, сто-
ловые сосуды, покрытые красным и графитным лаком. Древности данной фазы в ос-
новном синхронны памятникам фазы A1 римского времени, несколько переживая их, и относятся ко второй и третьей третям I в. до н.э. Для фазы D2 характерно присутствие в сарматских памятниках столового се-
ребра августовского времени, бронзовой посуды, характерной для ступеней A2-B1C римского времени, светлоглиняных амфор типов Шелов А и В, краснолаковых и стеклянных дутых сосудов, а также северопричерноморских и римских фибул I в. н.э. Следовательно
, данный хронологический пласт относится к концу I в. до н.э. – I в. н.э. Своеобразие его обусловлено включением Северного Причерноморья в сферу римского влияния и началом сарматского прессинга на дунайские рубежи Рима. В рамках периода Е (позднесарматского) выделены 3 фазы. Для фазы Е1 характер-
но присутствие в наборах инвентаря северопричерноморских фибул II в.
н.э., италийских ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 18
бронз ступени В2 римского времени, амфор типа Шелов С. В самых ранних комплексах встречены бронзовые сосуды ступени В1 римского времени и амфора Шеллов А, в са-
мом позднем – стеклянный кубок ступени C1 римского времени, что определяет дати-
ровку данного горизонта в пределах конца I – начала III в. Фазу Е2 маркируют находки краснолаковых сосудов, северопричерноморских
и дунайских фибул и пряжек, светлоглиняных амфор типов Шеллов С, D и F III – пер-
вой половины IV в., синхронизируя её со ступенью С римского времени. Финальная фаза Е3 сарматской культуры отмечена находками украшений в стиле «Клуазоне», стеклянного кубка, пряжек из дунайских провинций Рима ступени D римского времени. Таким образом, первые три периода существования савромато
-сарматской АК синхронны античным древностям эпохи архаики, классики и эллинизма, оставшиеся два – эпохам ранней и поздней римской империи соответственно. О.А. Брилева НОВЕЙШИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ПАМЯТНИКОВ ЭПОХИ БРОНЗЫ КАВКАЗСКОЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ ЭКСПЕДИЦИЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОГО МУЗЕЯ НАРОДОВ ВОСТОКА В 2004–2006 гг. Воздвиженский отряд Кавказской археологической экспедиции Государственного музея искусства народов Востока проводил работы в
Курганинском районе Краснодарского края по исследованию курганного могильника Садовый. Он рас-
положен на высокой правой террасе реки Лаба. Археологические раскопки четырех кур-
ганов велись в связи с прокладкой газопровода из ст–цы Воздвиженской в хут. Сухой Кут под руководством Е.А. Бегловой. В 2004 г. были исследованы курганы № 1, 2 и 3, в которых были обнаружены погребения как эпохи бронзы, так и сарматского времени. В 2005 г. отряд приступил к исследованию наиболее крупного кургана могильника. Большой курган могильника Садовый (№ 4) известен в научной литературе как Воздвиженский курган. В 1899 г. памятник был частично исследован Н.И. Веселов-
ским. Высота кургана в конце XIX в. составляла 13 м, а диаметр – 120 м. Им было об-
наружено четыре погребения: три из них относились к эпохе ранней бронзы, одно – к сарматскому времени. В 1970–1980-е гг. курган подвергался неоднократно грабежу и разрушению, связанному с хозяйственными работами. К началу раскопок в 2005 г. вы-
сота памятника составляла 6,5 м, а его диаметр существенно не изменился. На
памятнике выделено четыре основных этапа строительства кургана и открыто 33 погребения. К первому этапу строительства относится основная насыпь диаметром 26 м. Ее сооружение может быть связано с безынвентарным скорченным на спине костяком, обнаруженным Н.И. Веселовским. Затем на поверхности первой насыпи был сооружен подпрямоугольный деревянный настил. Вероятно, он связан с погребением 4-х
человек на галечной вымостке. Скелеты были посыпаны охрой. Три костяка лежали на гальке и были ориентированы головой на юг. Они лежали параллельно друг другу в слабоскор-
ченной позе. В головах у них были обнаружены глиняный грубый горшок, медное ко-
пье, медный палестав, медный топор, медное долото, медный стержень и камень (
Весе-
ловский, 1902, с. 47, рис. 79–81). Западный погребенный находился немного в стороне, его скелет был сильно скорчен, погребального инвентаря при нем не обнаружено. В целом погребальный инвентарь соответствует эпохе ранней бронзы и может быть отне-
сен к предметам майкопско-новосвободненского круга. Однако описанный обряд не-
возможно связать с погребальной традицией майкопско-новосвободненской общности
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 19 (Кореневский, 2004, с. 21), т.к. носители МНО не раскладывали погребальный инвен-
тарь по отдельности перед каждым погребенным. Следовательно, в описанном погре-
бении сочетаются вещи майкопско-новосвободненской общности с чуждым этой куль-
туре обрядом погребения. Прослежено два уровня деревянного настила, которые были разделены 1,5-
метровой земляной прослойкой. На верхней части настила были обнаружены фрагмен-
ты керамики майкопского времени. В западной части деревянного настила прослежена четырехметровая зона прокала. С южной и восточной стороны настила полукольцом располагалось детское кладбище. Здесь открыто 11 захоронений, в которых найдены останки детей от 0,5 до 1,5 лет. Два погребения были совершены в гробах или колодах. Зафиксирована ориентация погребенных по кругу против часовой стрелки
, как в коль-
цевых кладбищах эпохи средней бронзы (Гей, 2000, с. 107). Поза погребенных в се-
ми случаях – слабоскорченная на спине, в двух случаях – вытянутая на спине. Одно из погребений (№ 11) заходило под нижний уровень деревянного настила, а погребение № 13 находится на нем. Погребальный инвентарь представлен четырьмя астрагалами (погребение № 20) и шестью
бронзовыми восьмерковидными привесками (погребение № 21). Таким образом, детское кольцевое кладбище связано со строительством дере-
вянного настила и в целом характеризуется степным обликом. Следовательно, вторая насыпь может быть датирована финалом ранней – началом средней бронзы. На Таман-
ском полуострове, недалеко от поселка Веселовка, А.К. Коровиной был исследован курган Межлиманный (Коровина, 1974, с. 201–211), содержавший центральное погре-
бение в виде кенотафа и 5 детских погребений, связанных с одной из насыпей кургана. Могилы были выложены плитняком на поверхности погребенной почвы. В некоторых могилах зафиксированы деревянные плахи. Костяки были посыпаны охрой, среди по-
гребального инвентаря встречены бараньи астрагалы, раковины, два лепных сосуда и фрагмент челюсти собаки. По остаткам
дерева из центрального кенотафа, датирован-
ным по методу С-14, курган был отнесен к середине – началу второй половины III тыс. до н.э. Автор раскопок сопоставляет курган с памятниками майкопского круга и дати-
рует детские погребения ямным временем (Коровина, 1974, с. 211). К третьему этапу строительства кургана относится насыпь диаметром 59 м. Она перекрывает вторую насыпь (за исключением ее южной полы), увеличивая курган и смещая его центр к северу, и связана с катакомбой (погребение № 19), которая нахо-
дилась в ССВ части кургана. Трапециевидная входная яма с уступами располагалась к СВ от погребальной камеры. В ней были обнаружены костяки взрослого мужчины и подростка. Они лежали на подстилке
из органики полускорченно на спине, ориенти-
рованы головой на ССЗ, ноги посыпаны охрой. У ЮВ стенки катакомбы был найден чашевидный поддон (курильница). Четвертая насыпь удлиненной овальной формы, с вкраплениями сильно ожелез-
ненной глины, диаметром 66 м, была возведена над погребением в повозке (погребение № 10). Костяк молодого мужчины лежал скорченно на левом боку в кузове легкой по-
возки, колеса которой были поставлены к стенам ямы. В погребении найдены: костяная пряжка, бронзовая накладка на деревянную чашу и бронзовый крюк. С этим же ком-
плексом связан 19-метровый деревянный настил, идущий полуовалом с восточной сто-
роны кургана. Анализ С-14 по дереву дал дату в рамках XIX–XVI вв
. до н.э. Результаты эмиссионно-спектрального анализа металла представлены в таблице 1. К позднему этапу формирования кургана относится пятая насыпь, связанная, вероятно, с богатым сарматским погребением, найденным экспедицией Н.И.Веселовского. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 20
Табл. 1. Результаты эмиссионно-спектрального анализа металла из погребения 10 кур-
гана 4 могильника Садовый Кате-
гория Ag A
s Bi Co Fe Mn Ni Pb Sb Sn Zn Крюк 0,01 3,2 - - 0,2 0,02 - - - - - Накладка 0,01 6,3 - 0,02 - 0,01 0,04 - 0,02 - - В южной поле кургана были открыты позднесредневековые погребения, вхо-
дившие в состав грунтового могильника, перекрывшего и курган № 3. Курган 4 могильника Садовый иллюстрирует историю правобережья Лабы и со-
держит яркие памятники различных культур эпохи бронзы и более позднего времени. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Веселовский Н.И. Воздвиженская станица // ОАК за 1899 г. СПб., 1902. Гей А.Н. Новотиторовская культура. М., 2000. Кореневский А.Н. Древнейшие земледельцы и скотоводы Предкавказья. М., 2004. Коровина А.К. Курган Межлиманный // СА. 1974. № 4. А.В. Буйских О ДИНАМИКЕ ПОСТУПЛЕНИЯ ВОСТОЧНОГРЕЧЕСКОЙ КЕРАМИКИ В ОЛЬВИЮ Коллекция восточногреческой керамики из Ольвии, насчитывающая уже не-
сколько тысяч преимущественно фрагментированных, но также и целых сосудов, ти-
пологически и стилистически неоднородна. В результате ее целенаправленного изу-
чения уже удалось получить предварительные результаты, которые позволяют кор-
ректировать некоторые представления
о составе и хронологии этого керамического массива, до сих пор практически неисследованного. Прежде всего, появилась необходимость пересмотра распространенной точки зрения о том, что наиболее ранняя привозная столовая и парадная расписная посуда в Ольвии представлена только североионийским импортом первой половины VI в. до н.э. Это традиционно диссонировало с мнением о Милете как материнском поли-
се Ольвии, откуда и должна была поступать наиболее ранняя привозная керамика. Этот факт вызывал стойкое изумление у исследователей, вынужденных фиксиро-
вать отсутствие в Ольвии ранних керамических фрагментов милетского происхож-
дения. В настоящее время можно уже уверенно говорить о том, что наиболее ранние керамические фрагменты из Ольвии относятся к
продукции Милета и соотносимы с закрытыми формами стиля MWG II. Такие сосуды датируются после 625 г. до н.э. (Cook, Dupont, 1998, p. 39–44). Уникален фрагмент ойнохои милетского производства стиля MWG I с фризами, изображающими пасущихся козлов, разделенных полосой плетенки. Его датировка, согласно всем известным аналогиям не выходит за пределы начала 20-х гг. VII в. до н.э. (Cook, Dupont, 1998, p. 36–39). Вплоть до настоящего
времени количество фраг-
ментов таких сосудов, обнаруженных на варварских памятниках лесостепи (Вахтина, 2004, с. 206), превышает их находки в античных центрах Северного и Северо-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 21 Западного Причерноморья. Поэтому находка такого фрагмента в Ольвии заслуживает пристального внимания, расширяя круг памятников, где они найдены. Фрагментов VII в. до н.э. в Ольвии известно пока только три, хотя и от разных сосудов (Копейкина, 1976, с. 138; Ильина, 2004, с. 77, 78; Русяева, 2005, с. 162, 163), и они, в силу малого количества, еще действительно не определяют время начала
посто-
янной жизни на памятнике. В Ольвии пока отсутствуют килики с изображениями птиц – надежный индикатор импорта последнего десятилетия VII в. до н.э. Однако значи-
тельное количественное увеличение коллекции материалов первой половины VI в. до н.э. в последние десятилетия позволяет смотреть на эту проблему оптимистично. Отдельного внимания заслуживает вопрос о материалах
первой четверти VI в. до н.э. Начало формирования массовой коллекции отнесено к концу первой четверти этого столетия (Bujskikh, 2007, р. 500–502), что коррелируется с выводом о времени основания Ольвии на основании анализа письменных источников (Виноградов, До-
манский, Марченко, 1990, с. 84). Однако в Ольвии уже зафиксирована находка фраг-
мента сосуда, типологически соотносимого с группой Лондонского диноса рубежа VII–VI в. до н.э. – не позднее 590 г. до н.э. (Русяева, 2005, рис. 167, 6; Ильина, 2004, с. 80). Эти сосуды, как принято считать, принадлежат продукции эолийских центров (Cook, Dupont, 1998, p. 60–61). Первой – второй четвертями VI в. до н.э. датируются и фрагменты хиосских от-
крытых и закрытых сосудов – кубков, канфаров, лекан и крышек лекан, выполненных в чернофигурной
технике, а также ангобированных и расписных закрытых хозяйст-
венных сосудов. Примечательно, что ряд из них выполнен в резервной технике, без применения гравировки. Типологически ольвийская коллекция хиосского импорта мало отличается от березанской, при количественном превалировании последней (Ильина, 2005, с. 70 сл.). К первой четверти VI в. до н.э. принадлежат и фрагменты больших блюд
на профилированных поддонах с фризами растительного декора и волютами. Центры их производства еще не установлены, и они условно принадлежат североионийскому импорту. Редким является фрагмент блюда с изображением женской фигуры, воз-
можно, восточнодорийского происхождения. Североионийской считается и керамика стиля LWG, коллекция которой является массовой. Она датируется в пределах первой половины VI в. до н.э (Cook, Dupont, 1998, p. 56). Среди ольвийских материалов име-
ются многочисленные фрагменты крупных кратеров с изображениями идущих львов, столовых амфор и ойнохой с изображениями пасущихся, идущих и бегущих козлов и ланей, а также сирен и сфинксов – практически всего известного репертуара изобра-
жений этой значительной стилистической группы. Кроме закрытых форм, значитель-
ны тарелки того же
стиля с разорванным меандром по краю. Они состоят из несколь-
ких больших групп, отличающихся по характеру декора внутренней поверхности. Более ранняя имеет фризовые изображения декоративных элементов и животных, с многолучевой розеттой в центре, высокую ножку; более поздняя, на кольцевом под-
доне, – чередующиеся полосы лака, пурпура и белил. У самых поздних экземпляров, заходящих и в начало третьей четверти VI в. до н.э., центральная розетта исчезает. С североионийским импортом связаны и крупные столовые амфоры с декором в виде вписанных окружностей между стилизованными цветами лотосов по плечам. Их на-
ходки обильны для комплексов конца второй – начала третьей четвертей VI в. до н.э. (Bujskikh, 2007, Taf. 61). Хронологическое распределение расписной парадной посуды поддержано на-
блюдением и над значительным массивом так называемых восточногреческих кили-
ков. Наиболее ранние из известных принадлежат группе I-B по Вилларду-Валлету (Villard, Vallet, 1955, p. 18 ff.).Они расписаны полосами лака разной ширины внутри и ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 22
снаружи, ранние формы имеют тонкие полосы по внутренней образующей венчика. Этот тип киликов при наличии определенной динамики формы переходит и во вто-
рую половину VI в. до н.э., продолжая существовать вплоть до начала следующего столетия. Форма ионийского килика становится и объектом для подражания в мест-
ном керамическом производстве, наверняка появившимся в
Ольвии уже во второй половине VI в. до н.э. В Ольвии в немалом количестве найдены и фрагменты других типов ионийских киликов – с лотосами, глазами, и, чрезвычайно обильно, – с точеч-
ными розеттами. Для сосудов первой половины VI в. до н.э. характерен декор в виде корзинки лучей вокруг кольцевого поддона. Южноионийский импорт снова фиксируется в Ольвии в конце второй четверти VI в. до н.э. и связан с поступлением сосудов стиля Фикеллура, выполненных в черно-
фигурной технике, с изображениями людей и животных. В третьей четверти этого сто-
летия вазы стиля Фикеллура становятся массовыми, представлены крупными столовы-
ми амфорами, ойнохоями и амфорисками с лунарным орнаментом. Все они, как прави-
ло, выполнены в традиционной для Южной Ионии резервной технике. Клазоменский (североионийский) импорт третьей четверти VI в. до н.э. представлен несколькими де-
сятками фрагментов столовых амфор разных стилистических групп (пока отсутствует только наиболее ранняя – Тюбинген), выполненных в чернофигурной технике с приме-
нением резьбы, а также накладных красок – пурпура и белил. Не менее обильны и сто-
ловые амфоры, а также разнообразные более мелкие закрытые формы с чешуйчатым орнаментом, продолжающие бытовать вплоть до конца VI в. до н.э. Информацию о хронологии раннего восточногреческого импорта в Ольвии до-
полняют неизвестные ранее фрагменты коринфских сосудов, принадлежащие средне-
коринфскому стилю. Это фрагмент
так называемого футбольного арибалла, дати-
рующегося не позднее 575 г. до н.э., а также фрагменты нескольких закрытых форм. Находки этих сосудов, наряду с уже известными (Boriskovskaya, 1967, S. 425 ff.), кор-
ректируют мнение об их уникальности для Ольвии в первой половине VI в. до н.э. Исследование коллекции восточногреческой керамики из Ольвии, которое пока только началось, позволяет по-новому взглянуть на целый ряд вопросов, связанных не только с динамикой ее поступления в саму Ольвию, но и, возможно, откорректи-
ровать пути ее проникновения на городища раннего железного века в лесостепи. Кроме того, очевидна общая тенденция к удревнению керамической коллекции Оль-
вии, прослеживаемая в целом по разным группам керамики
. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Вахтина М.Ю. О начале распространения южно-ионийского керамического импорта в варварском мире Северного Причерноморья // БФ. СПб., 2004. Ч. 2. Виноградов Ю.Г., Доманский Я.В., Марченко К.К. Сопоставительный анализ письмен-
ных и археологических источников по проблеме ранней истории Северо-Западного Причер-
номорья // Письменные источники и археология. Материалы V симпозиума по древней исто-
рии Причерноморья. Тбилиси, 1990. Ильина Ю.И. Ранняя керамика из Ольвии // БФ. СПб., 2004. Ч. 2. Ильина Ю.И. Хиосская керамика из раскопок на острове Березань // Борисфен – Бере-
зань. Археологическая коллекция Эрмитажа. СПб., 2005. Копейкина Л.В. Некоторые итоги исследования архаической Ольвии // ХКААМ. М., 1976. Русяева А.С. Восточногреческая керамика // Древнейший теменос Ольвии Понтийской. Симферополь, 2006. Boriskovskaja S.P. On Trade Connections between Greek Cities of the Northern Black Sea Coast and Corinth in the Archaic Period // Wiss. Zeitschrift der Universität Rostock. Heft 7–8. 1967. S. 425–429. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 23 Bujskikh A.V. The Earliest East Greek Pottery frpm Olbia Pontica // Frühes Ioniens. Eine Bestandaufname. Mainz, 2007. P. 499–510. Cook R.M., Dupont P. East Greek Pottery. London – N. York, 1998. Villard MM.F., Vallet G. Megara Hyblaea. V. // MEFRA. 1955. С.Б. Вальчак ОПЫТ АНАЛИТИЧЕСКОГО ОБЗОРА ПРЕДСКИФСКИХ КОМПЛЕКСОВ С ДЕТАЛЯМИ ТЯГЛОВОЙ УПРЯЖИ (VIII–VII ВВ. ДО Н.Э.)
1
1. Назначение отдельных деталей тягловой упряжи. Варианты реконструк-
ции предскифской тягловой упряжи и назначения отдельных деталей впервые были предложены исследователями на основании аналогий в их конструкции из различных регионов Евразии (Мелентьев, 1967, с. 42–44). В последние три десятилетия были найдены информативные археологические комплексы, поэтому варианты реконст-
рукций предлагались уже исходя из расположения
этих деталей (фурнитуры) на кон-
ских скелетах в кургане 1 могильника Уашхиту-I и кургане 2 могильника Хаджох-I (Эрлих, 1994, с. 38–41, 2007, с. 143; Сазонов, 2000, с. 45, 46). Из-за плохой сохранно-
сти изделий из органических материалов у нас отсутствуют материальные свидетель-
ства о применяемых в предскифское время конструкциях упряжи, системе ременных деталей и тому подобных особенностях конского
снаряжения. Практически все исследователи солидарны во мнении, что кольца с подвес-
ками обеих подгрупп 1-й группы (классификация по: Вальчак, 2008) служили для со-
единения ременных деталей упряжи коренных лошадей с дышлом или ярмом. Это подтверждается нахождением таких деталей между скелетами, в районе шейных и первых грудных позвонков (т.е. близ холки) коренных лошадей, что было зафиксиро-
вано в кургане 1 могильника Уашхиту, кургане 2 могильника Хаджох и погребении 105 могильника Пшиш (Эрлих, 1994, с. 38, 39; 2007, с. 143, рис. 79; Сазонов, 2000, рис. 2, 3, 10). Кольца без подвесок (2-я группа) в большинстве случаев служили для иных це-
лей. Предполагается, что они могли использоваться для присоединения постромков по-
возки к упряжи коренников, соединения упряжи коренных и пристяжных лошадей или служить распределителями вожжей. В.Р. Эрлих предположил, исходя из расположения этих колец «в области крупов пристяжных коней», что они были связаны с креплением постромков (Эрлих, 1994, с. 38, 39). На мой взгляд, реальные находки этих деталей на костях лошадей в кургане 1 могильника Уашхиту-I позволяют говорить об их располо
-
жении в упряжи между коренниками и пристяжными лошадьми в средней части скеле-
тов (Эрлих, 2004, табл. 3; Эрлих, 2007, с. 144, рис. 79, 4, 13). В погребении 9 кургана 2 этого же могильника (раскопки В.Р. Эрлиха, С.Б. Вальчака и В.Е. Маслова в 2005 г.) кольца вообще лежат на рёбрах и грудных позвонках коренных лошадей, что позволяет предполагать их крепление на упряжи между холкой и поясницей, а уж вовсе не в об-
ласти крýпов. Остаётся не вполне ясным назначение скоб-соединителей с двумя элементами крепления в виде шляпок (3-я группа). Эти детали ни разу не были найдены in situ. Бы-
ло высказано предположение об их использовании «для припряжения пристяжных
ло-
шадей» (Эрлих, 1997, c. 22). Такое назначение вполне вероятно. Тем не менее, не ис-
1
Исследование проведено при поддержке РФФИ, грант № 07─06─00241а. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 24
ключено, что функционально кольца без подвесок могли заменяться деталями 3-й группы – скобами-соединителями. В этом случае скобы служили распределителями вожжей, но не крепились непосредственно на упряжи лошадей. Фактически, у этих де-
талей наблюдается три элемента крепления, включая само тулово в виде стержня или пластины. Пара левых или правых поводов коренников крепилась
к двум шляпкам, а находящийся в руке возницы ремень-вожжа крепился между бляшками, охватывая ту-
лово скобы. Об испытываемых нагрузках на тулово может свидетельствовать и дуго-
видная деформация некоторых из этих изделий (Вальчак, 1997, рис. 3, 6, 8; Пьянков, Тарабанов, 1997, рис. 4, 2; Эрлих, 1997, рис. 3, 5). Может быть, совсем не случайно мы имеем крайне малое количество достоверных наборов, в которых кольца без подвесок и скобы-соединители (детали 2-й и 3-й групп) были бы встречены вместе. Трёхпрорезные пронизи найдены in situ на скелетах коней только в кургане 1 могильника Уашхиту. В.Р.Эрлих предположил, что «коренники были припряжены к ярму или дышлу при помощи цилиндрических пронизей, которые находились между
ними, т.е. в том месте, где должно было располагаться дышло» (Эрлих, 1994, с. 39). Судя по остаткам кожи в находках из кургана у с. Квитки (Ковпаненко, Гупало, 1984, с. 47, 48, рис. 6, 2, 3), трёхпрорезные пронизи являются свободно скользящими по рем-
ням техническими блоками для объединения двух ремней или двух концов одного ремня. Этот блок
мог употребляться не столько для крепления, сколько для регулиров-
ки длины каждого из ремней в любой ременной системе. Скорее всего, этими ремнями были нашильники, соединявшие закреплённые на дышле или ярме кольца с подвеска-
ми и нагрудники шорок коренников. Тем самым оптимально выполнялось одно из ус-
ловий успешного применения упряжи: подбор и подгонка её «к каждой конкретной лошади, чтобы упряжь способствовала максимальному проявлению работоспособно-
сти животного и не травмировала бы его тело (Гуревич, Рогалёв, 1991, с. 216). Использование бубенцов (Квитки), в том числе и соединение в одном изделии такой функциональной детали как блок-пронизь и бубенец, видимо, отражает одну из функций боевой колесницы – устрашение
врага. Создавая дополнительный шум во время и без того не тихого движения, колесницы оказывали моральное давление на воинов противника и пугали его лошадей (Нефёдкин, 2001, с. 373). Сходную функ-
цию выполняли бубенцы на концах бронзовых держателей вожжей – так называемых «моделях ярм», и на ярмах-рогатках древнекитайских колесниц (Кожин, 1969, с. 35; 1977, с. 284; 1990, с. 48–50; Варёнов, 1984, с. 42–51). Это же относится и к характер-
ным для гальштатских деталей тягловой упряжи «шумящим» привескам со стилизо-
ванным изображением птиц или птичьих голов, известных по памятникам Средней Европы (Эрлих, 1997, с. 25–27, рис. 4; 5, 1-2). 2. Виды запряжек. В эпоху бронзы и раннего железного века в повозку или ко-
лесницу лошадей запрягали в одну линию, перпендикулярную оси дышла, чему есть множество подтверждений в изображениях, письменных и археологических источни-
ках. Виды упряжек определяются по количеству использованных в них лошадей, кото-
рое мы можем реконструировать по количеству удил и псалиев в наборе упряжи. Исходя из состава известных нам археологических комплексов, наиболее рас-
пространена в предскифское время
была квадрига – упряжка из четырёх лошадей: двух коренных и двух пристяжных. Такого вида упряжки найдены в курганах 1 и 2 могильника Уашхиту, объекте 2 кургане 2 могильника Хаджох (целые скелеты лоша-
дей) и кургане 46 могильника Фарс/Клады (чучела). Наборы удил и псалиев от узде-
чек четырёх лошадей найдены вместе с деталями тягловой упряжи и в других курга-
нах Юга Восточной Европы. Четыре уздечных набора (4 удил и 8 псалиев) вместе с деталями упряжи были найдены в Ольшане, но в этом комплексе в переотложенном состоянии найден ещё ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 25 один (пятый) цельнолитой уздечный комплект (Скорый, 1999, с. 87, рис. 14). Анало-
гичная ситуация наблюдается в составе полностью переотложенных деталей узды и упряжи в кургане у Преображенного (Дубовская, 1989, с. 64, 65). Вполне вероятно, что вместе с набором упряжи квадриги в этих комплексах могла находиться уздечка или упряжь верхового коня. Конь без уздечки был захоронен в непосредственной
близости от квадриги и в упомянутом кургане 2 могильника Уашхиту. Скорее всего, это конское захоронение имело отношение к погребению колесничего и пополняет список комплексов с этой, уже отмеченной исследователями, специфической чертой обряда (Ковпаненко, Скорый, 2004, с. 275). В силу недостоверности многих комплексов, вопрос о существовании в пред-
скифский период триги – упряжки с двумя коренниками и одной пристяжной лоша-
дью, ставить преждевременно. Тем не менее, они известны в первой трети I тыс. до н.э. по изображениям на ассирийских рельефах (Пиотровский, Флиттнер, 1940, с. 102; Нефёдкин, 2001, с. 35) и в кургане 3 Краснознаменского могильника на Северном Кавказе (Петренко, 2006, с. 72, 80, 81). Другим распространённым видом запряжки была бига, состоящая из двух ко-
ренных
лошадей (Нефёдкин, 2001, с. 35). По всей видимости, такая упряжка была разрушена в кургане 2 могильника Хаджох (объект 1), где отдельно была захоронена и квадрига (объект 2). Этот случай совершенно справедливо исследователь памятни-
ка посчитал уникальным для памятников Восточной Европы (Сазонов, 2000, с. 55). Пароконная упряжь с двумя чучелами лошадей найдена в погребении 89 могильника Пшиш и, отдельно, «
компактной группой», в Гиреевой могиле (Сазонов, 2000, рис. 9; Мелентьев, 1967, с. 38). Детали уздечки пары лошадей происходят из курганов у Ка-
менки-Днеповской, Ильской, Лермонтовского разъезда, Алтуда и Алексеевского. К сожалению, практически все эти комплексы, как и другие, не упомянутые в столь кратком обзоре, не являются достоверными. Бига, квадрига, вероятно, и трига являлись характерными
видами запряжек и в периоды Инь, Западного и Восточного Чжоу в древнем Китае (XIII–VII вв. до н.э.). Об их пропорциональном соотношении в различные хронологические периоды суще-
ствуют различные мнения (Кожин, 1977, с. 283, 284; Комиссаров, 1980, с. 159; Варё-
нов, 1980, с. 167, 168; Kolb, 1991, S. 272, 273, Taf. 2, 1; 9). Похоже, что аналогичные виды запряжек были найдены в курганах 1, 3 и 6 Краснознаменского могильника, ко-
торый датируется в рамках VII в. до н.э. (Петренко, 2006, с. 68–72, 80–83). В разрушенных комплексах из Квиток и Бутенок были найдены уздечные набо-
ры 6 лошадей (6 удил, 11 и 12 псалиев соответственно) и по одному набору тягловой упряжи. Имеются не вполне ясные сведения о находках в 1958 г. двенадцати бронзо-
вых «псалиев различной формы», 5 удил и более
15 круглых блях разных размеров среди множества вещей в погребении 1 одного из разрушенных курганов Эшкакона (Фоменко, 1998, с. 10). Возможно, в эти комплексы были включены наборы сэюг – па-
радной упряжки из шести лошадей (Нефёдкин, 2001, с. 35). С другой стороны, здесь вполне вероятно сочетание тягловой упряжи квадриги и уздечек двух верховых коней. Не менее интересны
находки одного уздечного комплекта вместе с парой де-
талей тягловой упряжи 1-й или 2-й групп (кольца с подвесками и без них) в погре-
бении 6 могильника Псекупский-I, погребении 130 могильника Пшиш-I и «Мощанец-
ком кладе», которые справедливо вызывали некоторое недоумение исследователей (Эрлих, 2005, с. 170, 171). В верховой, а не тягловой, упряжи рассматриваемые детали теоретически
могли быть использованы для соединения чепрака или мягкого седла с местом пересечения нагрудного и холочного ремней. Само мягкое седло крепилось подпружными ремнями, которые соединялись каким-то образом на левом боку лоша-
ди. Бронзовые кольца крепились на передних углах седельных подушек или на пе-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 26
реднем краю чепрака. Их подвески (у деталей 1-й группы) или дополнительные эле-
менты крепления (кольца 2-й группы) соединялись с кожаными петлями или ремнями с прорезью, укреплёнными у пересечения нагрудника и холочного ремня. Такое со-
единение препятствовало сползанию чепрака или седла на круп лошади. Аналогичным образом могут рассматриваться и находки одного уздечного
комплекта вместе с трёхпрорезными пронизями (4-я группа). Непосредственно свя-
занными с наборами тягловой упряжи можно считать находки таких пронизей из пред-
скифских курганов Уашхиту и Квитки, а также из несколько более поздних комплексов южной могилы кургана 1 и кургана 6 у хут. Красное Знамя (Петренко, 2006, с. 79-81; Эрлих, 1994, c. 107, 108). Но этого нельзя утверждать для двух пронизей, найденных среди упряжи коня 13 в кургане 2/B могильника Келермес (Галанина, 1983, c. 51, 52, табл. 10, 17, 18), а также в инвентаре курганов 20 и 22 могильника Нартан (Батчаев, 1985, с. 42, 43, табл. 48, 18; 51, 26). Не исключено, что в раннескифское время трёхпро-
резные пронизи-блоки могли использоваться для крепления мягкого седла и подгонки его ремней в верховой упряжи. Подавляющее большинство наборов тягловой упряжи (более 30) встречено в комплексах с бронзовыми двукольчатыми удилами и трёхпетельчатыми псалиями типа Новочеркасск, характерными для уздечек финального этапа предскифского периода. В меньшем количестве комплексов присутствуют уздечные комплекты с псалиями типа Жаботин 524, Уашхиту и им подобными формами, которые занимают несколько более позднюю хронологическую позицию. Лишь в единичных случаях
(в кургане 6 Красно-
знаменского могильника и могильнике Хаджох на Северном Кавказе) детали упряжи встречены в комплексе с псалиями типа Келермес. Такое распределение относительно малого количества стандартных деталей (фурнитуры) тягловой упряжи, также как и вероятное применение их в упряжи вер-
ховой (уже не по прямому назначению), позволяет говорить о внезапном и
массовом появлении в Восточной Европе наборов тягловой упряжи (очевидно, колесничной) на позднейшем этапе предскифского периода (с конца VIII в. до н.э.). Связывать это со-
бытие можно только с военными рейдами киммерийцев в Закавказье. Можно конста-
тировать полное прекращение производства подобных изделий в Восточной Европе не позднее второй половины VII в. до н.э., а также исчезновение традиции «захоро-
нения» колесниц и наборов их упряжи в памятниках, собственно, ранних скифов. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Батчаев В.М. Древности предскифского и скифского периодов // Археологические ис-
следования на новостройках Кабардино-Балкарии в 1972– 1979 г. Нальчик, 1985. Т.2. Вальчак С.Б. Предскифские колесницы и «новочеркасские клады» (некоторые дополне-
ния к проблеме) // Памятники предскифского и скифского времени на юге Восточной Европы. МИАР. 1. М., 1997. Варёнов А.В. О функциональном предназначении «
моделей ярма» эпохи Инь и Чжоу // Новое в археологии Китая. Исследования и проблемы. История и культура востока Азии. Ново-
сибирск, 1984. Галанина Л.К. Раннескифские уздечные наборы (по материалам Келермесских курга-
нов) // АС ГЭ. Л., 1983. Вып. 24. Гуревич Д.Я., Рогалев Г.Т. Словарь-справочник по коневодству и конному спорту. М., 1991. Дубовская О.Р. К интерпретации комплексов типа Новочеркасского клада // СА. № 1. 1989. Ковпаненко Г.Т., Гупало Н.Д. Погребение воина у с. Квитки в Поросье // Вооружение скифов и сарматов. Киев, 1984. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 27 Ковпаненко Г.Т., Скорый С.А. Ольшана: погребение предскифского времени в Днепров-
ской Правобережной лесостепи // Stratum plus. 2003–2004. № 3. Кожин П.М. К вопросу о происхождении иньских колесниц // Культура народов зару-
бежной Азии и Океании. Сборник МАЭ. Т.XXV. Л., 1969. Кожин П.М. Об иньских колесницах // Ранняя этническая история народов Восточной Азии. М., 1977. Кожин П.М. О хронологии иньских памятников Аньяна // История и культура востока Азии. Китай в эпоху древности. Новосибирск, 1990. Комиссаров С.А. Чжоуские колесницы (по материалам могильника Шанцуньлин) // Из-
вестия СО АН СССР. Сер. общественных наук. 1980. № 1. Вып.1. Мелентьев А.Н. Некоторые детали конской упряжи киммерийского времени // КСИА. М., 1967. Вып.112. Нефёдкин А.К. Боевые колесницы и колесничие древних греков (XVI–I в. до н.э.). СПб., 2001. Петренко В.Г. Краснознаменский могильник. Элитные курганы раннескифской эпохи на Северном Кавказе // Степные народы Евразии. М.–Берлин-Бордо. 2006. Т. III. Пиотровский Б.Б., Флиттнер Н.Д. История техники древнего Двуречья // Очерки по истории техники Древнего Востока
. М.– Л., 1940. Пьянков А.В., Тарабанов В.А. Могильник протомеотского времени Казазово-3 и другие находки из чаши Краснодарского водохранилища // Памятники предскифского и скифского времени на юге Восточной Европы. МИАР. 1. М., 1997. Сазонов А.А. Хаджохские курганы – некрополь древнемеотских вождей // Информаци-
онно─аналитический вестник. Майкоп, 2000. Вып. 3. Скорый С.А. Киммерийцы в Украинской
Лесостепи. Киев–Полтава, 1999. Фоменко В.А. Эшкаконский могильник // Из истории народов Северного Кавказа. Став-
рополь, 1998. Вып. 2. Эрлих В.Р. У истоков раннескифского комплекса. М., 1994. Эрлих В.Р. К проблеме связей Предкавказья и Средней Европы в новочеркасский период // Памятники предскифского и скифского времени на юге Восточной Европы. МИАР. 1. М., 1997. Эрлих В.Р. К дискуссии о месте и времени появления предскифских колесниц // Древ-
ности Евразии от ранней бронзы до раннего средневековья. М., 2005. Эрлих В.Р. Северо-Западный Кавказ в начале железного века. Протомеотская группа памятников. М., 2007. Kolb R.T. Die Infanterie im Alten China: ein Beitrag zur Militargeschichte der Vor-Zhan-Guo-
Zeit // MAVA. Bd. 43. Mainz am Rhein, 1991. Д.Э. Василиненко ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД НАСЕЛЕНИЯ МЕЖДУРЕЧЬЯ ПСОУ–ШАХЕ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ Погребальные памятники эпохи средневековья в междуречье Псоу–Шахе пред-
ставлены различными типами грунтовых и курганных могильников. Большая часть известных на сегодняшний день грунтовых могильников является христианскими некрополями. Они сосредоточены вокруг храмов, расположенных в Имеретинской долине, долинах рек Мзымта, Псахо, междуречьях Псахо и Хосты, Сочи и Шахе. Единственным исключением является грунтовый могильник, расположенный вокруг центрального сооружения (двухчастной прямоугольной и полукруглой башен) Ачип-
синской крепости в долине реки Мзымта. Христианские некрополи отмечены у всех исследованных церквей региона: – при храме на территории совхоза «Южные культуры» в Имеретинской долине – 27 погребений (Армарчук
, 2003, с. 215); ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 28
– при храме в поселке Лоо (междуречье Сочи и Шахе) – 23 погребений (Фила-
това, 1997, с. 39); – при Леснянской I базилике (междуречье Псахо и Кудепсты) – 8 погребений (Василинено, Хрушкова, 2008, с. 83); – при Леснянской II базилике (междуречье Псахо и Кудепсты) – 25 погребений по результатам раскопок 2007 г.; – при храме у родника Крион Нерон (междуречье Псахо и Кудепсты) – 33 по-
гребений (
Василиненко, 2008а, с. 21–24); – при храме в составе храма-крепости у с. Монастырь (долина р. Мзымты) – 1 погребение (Василиненко, Кучер, 2008, с. 297–298); – при храме на горе Сахарная Головка в долине р. Мзымты (Армарчук, 2008, с. 11). Общее количество исследованных на сегодняшний день христианских погребе-
ний – более 120. Погребения совершены по обряду трупоположения, на спине. Ори-
ентация
погребенных: запад, северо-запад либо юго-запад. Можно выделить несколько видов погребальных сооружений. 1. Гробницы, в плане близкие к овалу. Стены сложены из каменных плит разме-
рами 20–30 см, толщиной 6–8 см, уложенными друг на друга насухо (Леснянская I базилика, погребения 7, 8). Стены могут быть покрыты гидрофобным раствором (Леснянская II базилика, погребение 20). Полы – из тонких каменных плит. Подоб-
ными же плитами гробницы были перекрыты. Гробницы этого типа обнаружены в южных нефах базилик, они устроены под полами. По всей видимости, эти гробницы относятся к первым этапам функционирования базилик и могут быть датированы VII–VIII вв. (Василиненко, Хрушкова, 2008, с. 33). 2. Индивидуальные гробницы, выполненные из каменных плит размерами от 40 до 70 см
при толщине 8–10 см. Нижние части боковых плит этих гробниц впущены в скальное основание. Гробницы без пола, перекрыты такими же по размеру и толщине плитами. Они составляют 47% от исследованных погребений базилики у родника Крион Нерон и 64% – от погребений Леснянской II базилики, исследованных в 2007 г. Подоб-
ные гробницы отмечены среди погребений, раскопанных при исследовании храмов в пос. Лоо и на горе Сахарная Головка (Филатова, 1997, с. 39 – 41; Армарчук, 2008, с. 11). 3. Коллективная гробница, возведенная вышеописанным способом из анало-
гичного материала, известна в составе некрополя у храма на горе Сахарная Головка (Армарчук, 2008, с. 11). 4. Ямы, впущенные в материковую глину, заглубленные в скальное основание, перекрытые тонкими каменными плитами. Составляют 26% от исследованных погре-
бений базилики у родника Крион Нерон. 5. Ямы, впущенные в материковую глину, заглубленные в скальное основание, без перекрытий. Они составляют 27% от исследованных погребений базилики у род-
ника Крион Нерон 27%, 36% – от погребений Леснянской II базилики, исследован-
ных в 2007 г., 100% – от исследованных при раскопках храма на территории совхоза «Южные культуры» (Армарчук
, 2003, с. 215). Погребальные сооружения 2, 4, 5 типа бытовали длительное время. В погребе-
ниях № 3, 5, 6 (тип 5) некрополя Леснянской I базилики обнаружены железные пер-
стни, близкие по форме перстню, найденному в погребении, совершенном в слое раз-
рушения базилики эпохи Юстиниана, открытой в 2001 г. в центральной части Сухум-
ской крепости (Горлов, 2006, c. 153). Следующий хронологический период представлен погребениями № 15 и 25 некро-
поля церкви у родника Крион Нерон (тип 4). В этих погребениях найдены металлические нательные кресты. Крест из погребения 15 идентичен кресту из участка культурного слоя ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 29 у северной стены церкви в с. Лыхны, первый этап функционирования которой может быть отнесен ко второй половине X в. (Хрушкова, 1998, c. 8, 80; 2002, табл. LXXX, 1). В погребении храма в совхозе Южные культуры» (тип 5), погребении № 14 храма в пос. Лоо, погребении № 17 Леснянской II базилики обнаружены трех-, четы-
рех- и однобусинные серебряные височные кольца, датирующиеся X–XII вв. (Армар-
чук
, 2003, с. 212, 215). К завершающему этапу функционирования церквей и, соответственно, некро-
полей при них относятся погребения № 21 (тип 4), 24 (тип 5), 32 (тип 2), некрополя церк-
ви у родника Крион Нерон. Инвентарь этих погребений (железные шарнирные ножницы, стеклянный и поливной сосуды) датируется в широком хронологическом диапазоне – концом XIII–XIV вв., возможно, началом XV в. Косвенным свидетельством прекраще-
нием функционирования христианских храмов региона в это время является нахождение в слое разрушения Леснянской II базилики вотивных пластинчатые железных крестов. Подобные кресты датируются XIII–XIV вв., при этом авторы связывают приношения крестов со временем запустения храмов (Ложкин, Малахов, 1996, с. 203–208). Специфическим типом погребальных сооружений, известным в Северо-Восточном Причерноморье только в бассейне р. Мзымта, являются оссуарии, пристроенные
к апсиде храма на горе Сахарная Головка. Время постройки храма и окружающие погребения пред-
варительно были датированы X–XII в. (Армарчук, 2008, с. 11). Обособлено от христианских некрополей долины р. Мзымта следует рассмат-
ривать грунтовый могильник на территории Ачипсинской крепости. Здесь вокруг центрального сооружения крепости было исследовано 16 погребений. Все погребения совершены по обряду трупоположения, вытянуто на спине, преимущественная ори-
ентировка – ЗСЗ. Инвентарь погребений представлен: – красноглиняными гончарными расписными сосудами (погребения № 2, 16), датирующимися VIII–X вв. (Воронов, 2002, с. 351); – саблями (погребения № 1, 8), время бытования которых отнесено к XII–
XIII вв. (Василиненко, 2007, с. 267, Пьянков А.В., 2000, с. 20); – трехбусинными височными кольцами (погребения 11, 12), датированными концом X – началом XII в. (Армарчук, 2003, с. 212). Исследованные погребения подтверждают
мнение Ю.Н. Воронова о том, что двухчастная башня могла быть культовым сооружением (Воронов, 1979, с. 84). Наход-
ки вотивного железного креста и сланцевой пластины с отверстием и изображением креста позволяют предположить, что сооружение могло быть оссуарием христианской церкви, вероятно, расположенной рядом, на территории крепости. К грунтовым памятникам относятся также кенотафы, раскопанные в долине р. Мзымта, в местности Носовцева Поляна. Здесь было открыто два комплекса, представляющие уложенные в ямы, вырытые с поверхности до скального основа-
ния, сабли и предметы быта. В одном из них (объект 2 кургана 1 курганного мо-
гильника Носовцева Поляна 1) были обнаружены сабля, гарнитура сабли, оселок, нож, кресало и кремень. Этот объект
был перекрыт кольцевой обкладкой более позднего кургана (Василиненко, 2007, с. 254, 256, рис. 8). Второй комплекс также включал саблю, оселок и прясло. Он был перекрыт фундаментом средневекового жилища. Культурный слой жилища включал фрагменты керамики, идентичной ке-
рамике из насыпи кургана 1. Оба комплекса датируются второй половиной XII – первой половиной XIII в. (Василиненко, 2007, с. 267). В междуречье Псоу–Шахе был исследован ряд средневековых курганов: 4 кургана были раскопаны в долине р. Мацеста, у с. Абазинка (Воронов, 1979, с. 116), 1 – в бассей-
не р. Аигба (Ковалевская, Воронов, Михайличенко, 1969, с. 125), 2 – на р. Бешенка. Курганы на р. Бешенка были датированы XIV–XVI вв. (Воронов, 1979, с. 106, 107, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 30
рис.63), курганы в бассейне р. Аигба отнесены к позднему средневековью (Ковалевская, Воронов, Михайличенко, 1969, с. 125). В долине р. Мзымты было раскопано 5 курганов в составе биритуального курганного могильника «Медовеевка-1» и 3 кургана в составе курганного могильника «Носовцева Поляна». Курган 4 курганной группы «Медовеевка-
1» содержал богатое воинское ингумационное погребение и был датирован концом XIII – серединой XIV в
. (Василиненко, 2008б, с. 267). В кургане 1 были исследованы остатки кремаций в пифосах. С учетом слабой дифференциации тарной керамики Северо-
Восточного Причерноморья, эти пифосы были датированы в широком хронологическом диапазоне XIII–XV вв. Автором также было предложено до получения новых материа-
лов, позволяющих сузить датировки, верхней хронологической границей кремаций с ис-
пользованием пифосов под урны считать XV в. (Василиненко, 2008б, с. 267). Наиболее вероятной датой сооружения курганов 1–3 могильника Носовцева Поляна 1 представляется XIV–XV вв. (Василиненко, 2007, с. 271). Таким образом, на основании накопленных на сегодняшний день данных следу-
ет констатировать, что основным погребальным обрядом христианизированного на-
селения междуречья Псоу–Шахе на протяжении длительного периода (с VI–VIII вв. по XIV в.) было погребение членов
общин при христианских храмах – как внутри, так и вокруг них. Если для раннего периода погребения полностью соответствовали хри-
стианскому обряду, то в XII–XIV вв. инвентарь становится более разнообразным за счет украшений, стеклянной и керамической посуды, бытовых предметов. Немногочисленное языческое население также практиковало грунтовые погребения. В отличие от западной части Северо-Восточного Причерноморья, где курган-
ный погребальный обряд появляется в XII в. (Армарчук, 2003, с. 216–224), курган-
ные могильники появляются здесь одновременно с прекращением функционирования христианских храмов – в XIV в. Обряд погребения в курганах существует до времени активной исламизации населения, вероятно, до XVII в. (Эвлия Челеби, 1983, с. 106). Следует отметить, что все исследованные курганы находятся на местах расселения абадзехских
обществ (Торнау, 2008, с. 115, 155–163), что позволяет поставить вопрос о возможности инфильтрации в XIV в. междуречье Сочи–Псоу части населения, ранее за-
нимавшего сопредельные территории к западу от этих рек. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Анфимов Н.В. Отчет о работе Черноморской археологической экспедиции в 1956 г. // Архив ИА РАН, Р-1. № 1675. 1957. Армарчук Е.А. Памятники Северо-Кавказского Причерноморья в X–XIII в. Каменные крепости и храмы // Крым, Северо-Восточное Причерноморье и Закавказье в эпоху средневековья: IV–XIII в. М., 2003. Армарчук Е.А Раскопки христианского храма на г. Сахарная Головка
под Адлером // XXV «Крупновские чтения» по археологии Северного Кавказа. Тез. докл. Владикавказ, 2008. Василиненко Д.Э. Средневековый курганный могильник «Носовцева Поляна 1» в долине р. Мзымта (г. Сочи) // Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. М., 2007. Вып. VII. Василиненко Д.Э., Хрушкова Л.Г. Новый памятник раннесредневековой архитектуры Кавказского Причерноморья: базилика близ
Адлера // XXV «Крупновские чтения» по археоло-
гии Северного Кавказа. Тез. докл. Владикавказ, 2008. Василиненко Д.Э. Исследования средневековых христианских церквей Северо-
Восточного Причерноморья (Адлерский район г. Сочи) // Архитектура. Искусство. Археология: проблемы изучения и сохранения культурного наследия. Материалы международной научно-
практической конференции. Ростов-на/Д., 2008а. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 31 Василиненко Д.Э. Средневековый курганный могильник «Медовеевка-1» в долине реки Мзымта (г. Сочи) // Наследие Кубани. Краснодар, 2008б. Вып. 1. Василиненко Д.Э., Кучер А.В. Исследование, консервация, музеефикация памятников ар-
хеологии эпохи средневековья бассейна р. Мзымта (Адлерский район г. Сочи). Рекреационные ресурсы Олимпиады 2014 и последующее использование памятников в культурном туризме // Труды
II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. М., 2008. Т. III. Воронов Ю.Н. Древности Сочи и его окрестностей. Краснодар, 1979. Воронов Ю.Н. Археологические древности и памятники Абхазии (V–XIV вв.) // Пробле-
мы истории, филологии, культуры. М.–Магнитогорск, 2002. Вып. XII. Горлов Ю.В. Из истории распространения христианства в Северо-Восточном Причерноморье // Первая Абхазская международная археологическая конференция
«Древние культуры Кавказского Причерноморья, их взаимодействие с культурами соседних регионов. Сухум, 2006. Ложкин М.И., Малахов С.Н. Железные кресты византийско-кавказского типа из Отрадненского музея // Историко-археологический альманах. Армавир–М., 1996. Вып. 2. Пьянков А.В. Биритуальный средневековый могильник Циплиевский из Западного Закубанья: предварительное сообщение // Вестник Абинского народного музея. Абинск, 2000. Вып. 3. Торнау Ф.Ф. Воспоминания кавказского офицера. В 2 ч. Майкоп, 2008. Хрушкова Л.Г. Лыхны: Средневековый дворцовый комплекс в Абхазии. М., 1998. Филатова Т.С. Некрополь храма в пос. Лоо (по материалам ЛАЭ) //Археология, архитектура и этнокультурные процессы Северо-Западного Кавказа. Мат. конф. посв. Итогам исследований Лооской археологической экспедиции УрГУ в Лазаревском районе г. Сочи (1987–
1997 гг.). Екатеринбург, 1997. Хрушкова Л.Г. Раннесредневековые памятники Восточного Причерноморья (IV–VII ве-
ка). М., 2002. Эвлия Челеби. Книга путешествия (1640–1641 гг.). Извлечения из путешествия турецкого путешественника. Земли Закавказья и сопредельных областей Малой Азии и Ирана. М., 1983. Вып. 3. Д.Э. Василиненко, В.В. Верещагин, Д.С. Коробов АЧИПСИНСКАЯ КРЕПОСТЬ. АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ 2007– 2008 гг. В 2007–2008 гг. в рамках Федеральной программы «Проектные работы по ком-
плексу памятников эпохи средневековья в бассейне реки Мзымта, Краснодарский край, г. Сочи, Адлерский район, с. Красная Поляна» фондом сохранения и реставра-
ции памятников истории и культуры «Памятники Кубани» проводились археологиче-
ские исследования Ачипсинской крепости. Ачипсинская крепость расположена на высоком гребне, находящемся на правом берегу р. Мзымты, на мысу, образованном впадением в нее р. Ачипсе. Сооружения крепости занимают пространство обширного мыса, вытянутого по линии северо-запад – юго-восток и имеющего длину 290 м и ширину 145 м. Это
наиболее крупный и наи-
более исследованный памятник эпохи средневековья в долине р. Мзымты (Анфимов, 1957, с. 12; Ситникова, 1969, с. 12; Воронов, 1979, с. 84; Ковалевская, 1981, с. 16–26; Воронов, 1994, с. 29; Аржанцева, 1995, с. 30–34, рис. 53). По мнению Ю.Н. Воронова, Ачипсинская крепость занимала центральное время в системе крепостей, расположенных в регионе. Строительство этих крепостей связыва-
лось им с функционированием одного из ответвлений Великого шелкового пути. Этот путь соединял Абхазию и Аланию, проходя от побережья Черного моря по ущельям рек Хоста, Псахо, Мзымта, затем через перевал Псеашхо спускался вдоль р. Малая Лаба к р. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 32
Большая Лаба. Время сооружения главных укреплений Красной Поляны и ее окрестно-
стей было отнесено Ю.Н. Вороновым к VI–VII вв., а время функционирования всей сис-
темы определено суммарно в пределах второй половины VI–VIII вв., с возможным про-
длением этой даты в отдельных случаях до IX–X вв. (Воронов, 2006, с. 197–198). Археологические исследования 2007–2008 гг. позволили уточнить данные о со-
стоянии памятника, его структуре, архитектурных особенностях исследованных со-
оружений и их функциональном назначении. Наилучшей сохранностью отличается стена, расположенная в юго-восточной части крепости (стена 1). Фрагмент этой стены, длиной 16 м, пристроен к скальному обрыву и наглядно демонстрирует строительную технику крепостных сооружений, представляющую собой каменные стены, укрепляю-
щие эскарпированные склоны мыса, наверху которого устраивался парапет. Эта техни-
ка характерна для всех идущих по периметру стен крепости. На участке с максималь-
ной сохранностью высота стен достигает 4,8 м. При этом, в практически непотрево-
женном виде находится только северо-западная половина этого участка длиной около 8 м, юго-восточная часть обрушилась. Сохранившаяся часть стены сооружена с помо-
щью уступов, выступающих наружу на 10–15 см. Другие участки стены, которая шла по всему периметру мыса, занимаемого Ачипсинской крепостью, сохранились хуже. Можно отметить лучшую сохранность участка под номером 2, примыкающего к башне 2. Он имеет длину 9,0 м, и сохранился на высоту до 2,2 м. Башня 2 (юго-западная) первоначально представляла трехстенное, открытое с тыла сооружение со стенами, толщиной около 1 м. Впоследствии была до-
строена юго-восточная стена, остальные стены укреплены снаружи и внутри, в резуль-
тате чего общая толщина стен составила 3,0–3,1 м. Внутреннее пространство было замкнуто. Фиксируется не менее трех периодов строительства башни. В верхних рядах стен оставлены проемы для крупных балок перекрытия. Ширина башни – 11,4 м
, длина – 9,6 м. Стены башни возведены в технике бутовой кладки, на известковом растворе. Стены внутреннего, первоначального, сооружения перевязаны. В ходе археологиче-
ских исследований 2008 г. на глубину до 5 м открыты юго-западная, юго-восточная и северо-восточная стены и расчищено внутреннее помещение. Находки из слоя разру-
шения сооружения представлены верхним жерновом и
фрагментом жернова ручных мельниц, фрагментами строительной керамики (керамид и калиптеров) и пифосов. западной стороны башня 2 отгорожена от продолжающегося гребня мощным рвом, вдоль которого от башни отходит небольшая стена 4, с востока к башне примы-
кает каменный развал стены 3, идущей в направлении восток-северо-восток – запад-
юго-запад. Он прослеживается на большую
высоту на расстоянии 27,5 м. Высота раз-
вала в этой части достигает 2,2 м. Далее стена резко уменьшается по высоте. Она за-
вершается проломом восточной части, где имеется резкое понижение рельефа в сто-
рону р. Ачипсе. В верхней части прохода прослежен выход каменной кладки в три ряда, высотой до 1,0 м. Стена 3 завершается развалом высотой до 1,6 м и размерами 7,5х7,5 м. Не исключено, что данный развал является остатками башни 4, обозначен-
ной Ю.Н. Вороновым на плане крепости (Воронов, 1979, рис. 43). Башня 4, видимо, была сооружением, фланкирующим удобные подступы к кре-
пости из долины р. Ачипсе. Возможно, здесь проходила древняя дорога, окольцовы-
вавшая крепость с северной стороны. К башне примыкала стена, названная «стеной 6». Стена идет по северо-восточному краю мыса, затем изгибается в южном направлении и примыкает с северо-запада к стене 1. Стена 6 практически осыпалась вниз по склону. Участок лучшей сохранности имеется в месте поворота мыса на юго-запад. Здесь виден участок высотой до 3,0 м, который
имеет угол. Не исключено, что в данном месте мог-
ла находиться и башня, полностью разрушенная к настоящему времени. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 33 ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 34
По центру площадки крепости, огороженной по периметру стенами и башнями, имеется ряд башенных сооружений. Башня 1 (центральное сооружение). Сооружение было исследовано в 2007 г. Оно представляет собой каменную двухкамерную башню с примыкающей к ней вплотную (с оставленным промежутком 8–10 см) башней-платформой полуовальной формы, округлой частью направленной на северо-запад. Размеры двухкамерной
баш-
ни в плане – 9,5х6 м. Размеры внутренней части северного помещения составляют 3,5х3,2 м, южного – 3,4х2,8 м. Стены башни возведены в технике бутовой кладки, на известковом растворе, вперевязку, внутренняя стена – встык. Башня возведена на вы-
ходе прочной скальной породы. Выравнивание основания под строительство соору-
жений на внутренней территории городища проводилось
за счет подсыпки (с после-
дующим уплотнением) глинистого материала без включений на очищенную от коры выветривания скальную поверхность (Вязкова, 2007, с. 15). К северной стене, на расстоянии 1,3 м от северо-восточного угла двухчастной башни, под углом 45
о
примыкает стена, также сложенная в технике бутовой кладки. Стена направлена по склону холма вниз, к северо-востоку. Сохранившая часть стены прослежена на 17,5 м, далее она разрушена и плохо прослеживается. Высота раскопан-
ного участка стены – от 1,2 м до 0,4–0,3 м, толщина – от 2 м до 1,5 м. Размеры полуовальной башни – 9,5х6,2 м. Высота сохранившейся части – 4,2–
4,3 м. Сооружение возведено как на скальном основании, так и на коре выветривания, без подсыпки. Башня сложена в технике бутовой кладки, на прочном известковом растворе. Облицовка выполнена из аккуратно подобранных речных булыжников. На южном и северном профилях она сохранилась в высоту до 2,2–2 м. Внутренний мас-
сив башни представляет сплошную кладку. Поверх камней заполнения и облицовки на известковом растворе уложены крупные, плоские плиты (Ковалевская, 1981, с. 20). Технологические анализы строительных материалов позволили выявить три этапа строительства сооружения: строительство полукруглой башни, забутовка ее и пристройки нижних ярусов двухчастной башни, последующее возведения верхних ярусов двухчастного сооружения (Молчанова, 2007, с. 14–24). Вероятно, первоначальным сооружением являлась крепостная стена с выступаю-
щей полукруглой башней. В качестве аналогии этому сооружению следует привести южную стену Анакопийской крепости, снабженную несколькими полукруглыми башня-
ми. Время строительства этой части крепости отнесено к VII – началу VIII в. (Воронов, 2002, с. 337–338; рис. 13, 17, 18). Впоследствии, в связи с увеличением размеров крепо-
сти, могла быть построена новая линия обороны – башня 2 и примыкающие к ней стены, а первоначальная западная линия обороны перестроена. Находки из слоя разрушения башни представлены фрагментами строительной керамики (плинф, керамид, калиптеров), пифосов, кухонной и столовой посуды. В ходе работ, вокруг обеих башен было исследовано 16 погребений, датирую-
щихся в хронологическом диапазоне IX–XIII вв. Это подтверждает мнение Ю.Н. Воро-
нова о том, что двухчастная
башня могла быть культовым помещением (Воронов, 1979, с. 84). Находки вотивного железного креста и сланцевой пластины с отверстием и изо-
бражением креста позволяют предположить, что сооружение могло служить оссуарием христианской церкви, вероятно, расположенной рядом, на территории городища. Башня 5 находится в 125 м к ЮВ от башни 1, примерно по центру мыса. Пред-
ставляет собой
холмообразную возвышенность, размерами 9,6 х 9,6 м и высотой до 1,7 м, с выходами материковой скалы, на которой, очевидно, было построено камен-
ное сооружение. По всей поверхности центральной части мыса, занятого крепостью, видны не-
большие площадки, выровненные с помощью каменных подпорных стенок. Было за-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 35 фиксировано более 50 подобных площадок, на двух из них в 2007 г. были заложены шурфы. Размеры площадок колеблются от 4,9 до 17 м по длине, от 3 до 15,5 м по ши-
рине, а высота откоса составляет 0,3 – 1,4 м. Ориентировка площадок подчинена об-
щему рельефу местности. Предварительно можно говорить о том, что площадки при-
мыкают к башенным сооружениям
и каскадообразно опускаются к северо-восточной стороне мыса. Мы дали этим сооружениям условное название «жилые площадки», предполагая существование на них жилых и/или хозяйственных построек из дерева. Вопрос о датировке крепости пока остается открытым, однако обнаруженные материалы не противоречат высказанным ранее предположениям об отнесении нача-
ла строительства к эпохе раннего средневековья (VI–VIII вв.). Учитывая полученные в 2007–2008 гг. археологические материалы, следует отметить возможность продол-
жения строительства (или перестройки части сооружений) Ачипсинской крепости в X в. и перестроек ряда сооружений в XII – первой половине XIII в., а, возможно, и в более позднее время, оговорив предварительный характер этих датировок. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Анфимов Н.В. Отчет о работе Черноморской археологической экспедиции за 1957 г. // Архив ИА РАН. Р-1. № 1675. Аржанцева И.А. Отчет о работах на городище Горное Эхо (г. Пятигорск) и Ачипсин-
ской крепости (Красная Поляна, район Большого Сочи) в 1995 г. // Архив ИА РАН. Р-1. № 19517. Воронов Ю.Н. Древности
Сочи и его окрестностей. Краснодар, 1979. Воронов Ю.Н. Лев Николаевич Соловьев. СПб., 1994. Воронов Ю.Н. Археологические древности и памятники Абхазии (V–XIV вв.) // Про-
блемы истории, филологии, культуры. Вып. XII. М. – Магнитогорск, 2002. Воронов Ю.Н. Колхида в железном веке // Научные труды. Сухум: Абхазский институт гуманитарных исследований АН Абхазии, 2006. Т. 1. Вязкова
О.Е. Отчет об инженерно-геологическом обследовании Пслухской крепости. 2007 г. // Архив фонда «Памятники Кубани». Ковалевская В.Б. Отчет Средневекового отряда Северо-Кавказской экспедиции Инсти-
тута археологии АН СССР за 1981 г. // Архив ИА РАН. Р-1. № 6985. Молчанова В.А. Технологические обследования состояния строительных материалов и технологические рекомендации по реставрации памятников эпохи средневековья в бассейне реки Мзымта, Краснодарский край, г. Сочи, Адлерский район, с. Красная Поляна. 2007 г. // Архив фонда «Памятники Кубани». Ситникова Л.Н. Отчет о результатах археологических разведок в окрестностях села Красная Поляна в 1969 г. // Архив ИА РАН. Р-1. № 4054 . Е.Е. Васильева ЯНТАРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ В ПАМЯТНИКАХ КОБАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ МОГИЛЬНИКА КИЧМАЛКА II) В 2006–2008 гг. Центрально-Кавказская археологическая экспедиция Государ-
ственного Эрмитажа проводила исследование кобанского могильника Кичмалка II в республике Кабардино-Балкария. Погребения, открытые в 2007–2008 гг., представляли собой захоронения в камен-
ных ящиках прямоугольной формы, перекрытых каменными плитами. Вокруг значи
-
тельной части каменных ящиков, на уровне древней дневной поверхности были соору-
жены оградки округлой формы. Оградки, сделанные из камней светло желтого раку-
шечника и серого песчаника, по цвету отличались от плит песчаника красного цвета, из ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 36
которых было построено большинство ящиков. По характеру погребального инвентаря и особенностям погребальных сооружений могильник Кичмалка II может быть отнесен к западному варианту кобанской культуры и датирован VI – началом V в. до н.э. Несмотря на то, что большинство погребений оказались ограбленными в древно-
сти, раскопки дали интересные материалы. Помимо бронзовых и железных предметов в
погребении № 2, раскопанном в 2007 году, вместе с гагатовыми бусинами были най-
дены три бисерины круглой формы из патинированного янтаря светло-бежевого цвета плохой сохранности (диаметр около 0,5 см). Из погребения № 3 (раскопки 2007 года) происходит пять янтарных бусин, также покрытых патинированной коркой желтовато-
бежевого цвета. Все бусины неправильной формы, подработаны, имеют два небольших отверстия. Патина скрывает настоящую окраску янтаря – на сколе одной из бусин вид-
но, что янтарь прозрачный, красноватого цвета. Так как оба каменных ящика были ог-
раблены, можно лишь предполагать истинное расположение предметов в могилах от-
носительно погребенных. Каменные ящики ориентированы по линии запад–восток, и, судя по расположению некоторых сохранившихся
человеческих костей, погребенные были захоронены головой на запад. В погребении № 2 янтарный бисер и гагатовые бу-
сы находились в западной части каменного ящика, и, вероятно, могли являться укра-
шением головного убора, или составлять низку бус. В погребении № 3, содержащем захоронение человека в каменном ящике и захоронение лошади за стенкой ящика, ян-
тарные и гагатовые бусы были найдены в заполнении потревоженного погребения, кроме того, одна янтарная бусина обнаружена у головы лошади. Большинство погребений, раскопанных в 2008 году, также оказались ограблен-
ными в древности. В четырех погребениях из тринадцати были найдены янтарные ук-
рашения (погребения № 1, 4, 7, 11). Непотревоженное погребение № 7, содержало бо-
гатое захоронение воина
с железным топором, бронзовыми фибулой, панцирной пла-
стинкой, янтарной бусинкой и другими предметами. В погребении № 11, принадле-
жавшем женщине, небольшие бусины овальной формы и маленькие круглые бисерины из янтаря сочетались с круглыми гагатовыми бусинами и ромбовидными пронизями. Все янтарные бусины и пронизи покрыты патинированной коркой и очень хрупкие. В центре ожерелья находилась янтарная пронизь подтрапециевидной формы, имеющая три сквозных отверстия. Бусины были найдены у черепа и в области груди костяка. Кроме ожерелья из бус, на костях рук женского скелета были найдены бронзовые брас-
леты, у черепа – бронзовые височные кольца, бронзовая пуговка, а на груди – бронзо-
вая цепочка. В погребениях № 1 и
№ 4 янтарные бусины находились в заполнении ка-
менного ящика. Вероятно, янтарных бус в погребениях могильника было больше, но со временем янтарь делается очень хрупким, и многие бусины не сохранились. Интересно сочетание находок янтарных бусин с гагатовыми бусинами и пронизя-
ми в погребениях могильника Кичмалка II, в то время как находки сердоликовых и стеклянных бусин в погребениях могильника единичны. Для памятников центрального ареала кобанской культуры в основном характерны бронзовые, сердоликовые, стеклян-
ные и пастовые бусины (Техов, 2002, с. 265–266). Из могильников восточного варианта кобанской культуры в большом количестве происходят стеклянные, металлические (главным образом, бронзовые), сердоликовые бусы, а также бусы из других видов кам-
ней, глины и кости (Козенкова, 1982, с. 60–65). Большое количество бус встречается в равной степени в женских, мужских и детских погребениях начала I тыс. до н.э., но осо-
бенно они многочисленны в погребениях скифского времени (Козенкова, 1982, с. 60). В памятниках восточного варианта кобанской культуры янтарные бусы были встречены в Луговом могильнике VI–V вв. до н.э
. (Козенкова, 1982, с. 61; Мунчаев, 1963, с. 198). В могильниках центрального ареала кобанской культуры янтарных из-
делий значительно больше. Это видно на примере Комаровского, Нижнеджулатского, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 37 Тлийского могильников, могильника Царца у селения Чми, в которых представлены отдельные находки янтарных бусин и пронизей (Абрамова, 1974, с. 203, 208; Техов, 1985, c. 16, 17, 19, 23, 28, 30, 37, 38, 49, 56; Техов, 2002, с. 21, 38, 49, 69; ГЭ инв. № 1715/8). В погребениях могильника Брили в Закавказье также найдено большое количество янтарных бусин
1
. Большинство находок янтарных украшений происходит с территории западного варианта кобанской культуры (Петренко, 2006, с. 94). Изделия из янтаря обнаружены в Каменномостском, Кисловодском, Каррасском, Перкальском, Клинярском, Тамга-
цикском могильниках, содержатся в собрания В.Ф. Миллера в Чегеме (Батчаев,1985, с. 8; Замятнин, 1935, с. 222; Самоквасов, 1908, с. 123–127; Егоров, 1955, с. 59, 60; Маслов, 1995, с. 138; Козенкова, 1998, с. 37; ГЭ инв. № 159/ 17, 19, 21). Новые наход-
ки янтаря из могильника Кичмалка II в Кабардино-Балкарии дополняют этот список. В связи с тем, что изделия из янтаря фиксируются в памятниках разных рай-
онов Евразии, назрела необходимость установления источников сырья. Результатом этого исследования может стать выявление культурных связей между древним насе-
лением, а также торговых путей, по которым шел
янтарь. Месторождений янтаря на Северном Кавказе не зафиксировано, поэтому к древнему населению, оставившему могильник Кичмалка II, янтарь или янтарные из-
делия, по-видимому, поступали посредством торговли. По сведениям древних авто-
ров янтарь добывали в Индии и Африке (Бубнова, Половникова, 2001, с. 124). В Ки-
тае янтарь, ввозившийся из Ирана, фиксируется с III в., а в самом Иране он был из-
вестен намного раньше, по-видимому, уже в V в. до н.э. (Бубнова, Половникова, 2001, с. 127). Связи племен Северного Кавказа с населением Закавказья и Передней Азии существовали издревле. Например, находки янтаря отмечены среди материалов из крепости Кармир-Блур (Пиотровский, 1955, с. 51). Прибалтийский янтарь, извест-
ный с эпохи неолита, поступал в отдаленные уголки Евразии в виде необработанного сырья и в виде готовых изделий, главным образом, украшений (Бубнова, Половнико-
ва, 2001, с. 126). Изделия из янтаря известны также в памятниках Сибири и Средней Азии (Shedrinsky, Wampler, Chugunov, 2004, p. 68–81; Семенов, Килуновская, 1990, с. 39; Бубнова, Половникова, 2001, с. 125). В Средней Азии торговля янтарем активи-
зируется с середины I тыс. до н
.э. до V в., продолжая функционировать в средневеко-
вье (Бубнова, Половникова, 2001, с. 125). Янтарные бусы были широко распространены в скифских курганных погребени-
ях Центрального Предкавказья VII-VI вв. до н.э. (Петренко, 2006, с. 94). Например, в больших курганных могильниках – Нартан, Краснознаменском, Новозаведенском II – найдено значительное количество бус, пронизей и подвесок из янтаря. Находок янтар-
ных бус очень много, и они иногда составляют почти половину всех бус в погребениях (Батчаев, 1985, с. 23, 24, 26, 28, 30, 31, 32, 35, 38; Петренко, 2006, с. 94, табл. 57; Пет-
ренко, Маслов, Канторович, 2004, рис. 9, 13, 14, 16–18, 24–27, 21; Петренко, Маслов, Канторович, 2006, рис. 5, 8). Из 3 Келермесского кургана происходят детали ручек тро-
на, инкрустированные пластинками темно-красного янтаря (Галанина, 1997, с. 227). Помимо Северного Кавказа, изделия из янтаря присутствуют в раннескифских памятниках днепровского Правобережья VII–VI вв. до н.э. Некоторые формы бус из могильников Приднепровья совпадают с формами кавказских экземпляров, что, по-
видимому, свидетельствует о распространении единой моды на янтарные изделия у скифов и их соседей. В начале V в. до н.э. количество находок янтаря в скифских па-
мятниках Северного Кавказа резко сокращается
. Возможно, это связано с переносом 1
Приношу глубокую благодарность Л.Н. Панцхаве за возможность работы с материалами Национального музея Грузии. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 38
центра Скифии в Северное Причерноморье и изменением направления торговых пу-
тей (Петренко, 2006, с. 94–95). По-видимому, торговые пути на Кавказ функциониро-
вали и в более позднее время, но их стало меньше и, следовательно, уменьшилось ко-
личество янтаря в скифских погребениях Северного Кавказа. В кобанских памятниках предскифского времени изделия из янтаря встречают-
ся
крайне редко (Иессен, Пиотровский, 1940, с. 48; Петренко, 2006, с. 94). Довольно большое распространение янтарные поделки получают в период активных контактов со скифами – в конце VII-VI вв. до н.э. (Петренко, 2006, с. 94; Техов, 2002, с. 267). По-видимому, именно скифы являлись «источником янтаря» для кобанских племен, и с приходом скифов на Кавказ янтарные украшения распространяются на широкой территории. Судя по случайным находкам на могильнике Кичмалка II бронзовых скифских наконечников стрел с шипом, раковины каури, а также, происходящего из погребения № 6 (раскопки 2008 г.) железного акинака, население долины р. Кичмалка непосред-
ственно контактировало со скифами. По-видимому, на связи местного населения со скифами также указывает наличие янтарных изделий в погребениях могильника
. Ин-
тересно отметить, что и в Тлийском могильнике в Закавказье янтарные бусы фикси-
руются не ранее VII в. до н.э. Причем вместе с янтарными бусами в погребениях Тлийского могильника появляются раковины каури (Техов, 2002, с. 267). После проведения химического анализа янтарных изделий из могильника Кич-
малка II было выявлено, что весь янтарь из погребений могильника имеет балтийское происхождение
1
. Таким образом, находки украшений из балтийского янтаря в погре-
бениях кобанского могильника Кичмалка II подтверждают предположение о контак-
тах местного населения со скифами в VI–V вв. до н.э. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Алексеева Е.М. Античные бусы Северного Причерноморья // САИ. Вып. Г1-12. М., 1978. Абрамова М.П. Погребения скифского времени Центрального Предкавказья // СА. № 2. 1974. Батчаев В.М. Древности скифского и предскифского периодов // Археологические ис-
следования на новостройках Кабардино-Балкарии. Нальчик, 1985. Т. II. Бубнова М.А., Полковникова И.А. Янтарь в Средней Азии // Древние цивилизации Евра-
зии. М., 2001. Галанина Л.К. Келермесские курганы. «Царские» погребения раннескифской эпохи // Степные народы Евразии. М., 1997. Т.1. Замятнин С.Н. Работы на строительстве санатория КСУ в Кисловодске // ИГАИМК. М.–Л., 1935. Вып. 109. Егоров Н.М. Могильник скифского времени близ г. Минеральные Воды // КСИИМК. М., 1955. Вып. 58 Козенкова В.И.
Типология и хронологическая классификация предметов кобанской культуры. Восточный вариант. САИ, В2-5, 1982. Козенкова В.И. Материальная основа быта кобанских племен. Западный вариант // САИ. Вып. В2-5. М., 1998. Маслов В.Е. Погребения VI в. до н.э. Клин-Ярского III могильника // СА. 1995. № 3. Мунчаев Р.М. Луговой могильник // Древности Чечено-Ингушетии. М., 1963. Петренко В
.Г. Краснознаменский могильник. Элитные курганы раннескифской эпохи на Северном Кавказе. М., Берлин-Бордо. 2006. 1
Анализы выполнены профессором химии А.М. Щедринским, Long Island University (USA). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 39 Петренко В.Г., Маслов В.Е., Канторович А.Р. Погребение знатной скифянки из мо-
гильника Новозаведенное II // Археологические памятники раннего железного века Юга Рос-
сии. М., 2004. Петренко В.Г., Маслов В.Е., Канторович А.Р. Погребение подростков в могильнике Новозаведенное II // Древности скифской эпохи. М., 2006. Пиотровский Б.Б. Кармир-Блур III. Результаты раскопок 1951–1953 гг. Ереван, 1955. Самоквасов Д.Я. Могилы русской земли. М., 1908. Семенов В., Килуновская М. Новые памятники раннего железного века в Туве // Ин-
формационный бюллетень. М., 1990. Вып. 17. Техов Б.В. Тлийский могильник. Тбилиси, 1985. Т. III. Техов Б.В. Тайны древних погребений. Владикавказ, 2002. Shedrinsky A.M., Wampler T.P., Chugunov K.V. The examination of amber beads from the collection of the State Hermitage Museum found in Arzhan-2 burial memorial site// Jornal of ana-
lytical and applied pyrolysis. 2004. № 71. М.Ю. Вахтина О КОМПОЗИЦИИ НА ЗОЛОТОЙ ТРЕУГОЛЬНОЙ ПЛАСТИНЕ ИЗ ЖЕНСКОГО ПОГРЕБЕНИЯ КУРГАНА КАРАГОДЕУАШХ Курган Карагодеуашх был раскопан в 1888 г. близ ст-цы Крымской Кубанской обл. Е.Д. Фелицыным. Материалы, обнаруженные в кургане, были изданы А.С. Лаппо-Данилевским и В.К. Мальмбергом в 1894 г. Е.Д. Фелицын, отметив
гран-
диозные размеры насыпи кургана, в своем отчете, присланном в Археологическую Комиссию, сообщал, что «до покорения русскими Западного Кавказа речка Адагум, около которой находится Крымская станица, служила пограничной чертой между владениями двух многочисленных и воинственных племен горцев натухайцев и шап-
сугов. Курган стоял на землях шапсугов… На вершине его происходили обыкновенно сборища представителей этих племен и решались все наиболее важные вопросы» (Фелицын, 1891, с. 142). Под насыпью кургана находилась каменная гробница, со-
стоящая из трех погребальных камер, расположенных по линии запад-восток, и гале-
реи (Лаппо-Данилевский, Мальмберг, 1894, с. 7–8). Гробница помещалась в западной части насыпи, причем женская погребальная камера, несколько уступавшая по разме-
рам всем остальным, занимала крайнее западное положение. К сожалению, не существует работ, специально посвященных проблеме датиров-
ки кургана Карагодеуашх. А.А. Лаппо-Данилевский и В.К. Мальмберг датировали его широко в пределах IV–III вв. до н.э. (Лаппо-Данилевский, Мальмберг, 1894, с. 176). М.И. Артамонов считал этот памятник в целом синхронным Александропольскому
кургану и относил его к концу IV в. до н.э. (Артамонов, 1966, с. 74–75, 77). В настоя-
щее время его, как правило, помещают в круг памятников, связанных с финальным пе-
риодом скифской истории и относят отдельные вещи комплекса ко второй половине IV в. до н.э. ( Gold der Scythen... , kat. n. 67, s. 136; n. 68, s. 138–139) или даже концу это-
го столетия (Piotrovsky, Galanina, Grach, pl. 232, 254). Иногда вещи из женского погре-
бения Карагодеуашха датируют в пределах всего IV в. (Jacobson, 1995, p. 94, 135). Од-
нако, анализ вещевого комплекса гробниц, в том числе, находок античной керамики, свидетельствует, что курган Карагодеуашх сопоставим в хронологическом плане с та-
кими скифскими гробницами, как Чертомлык и Куль-Оба (Вахтина, 1999, с. 205–207). Согласно хронологической схеме, разработанной А.Ю. Алексеевым, погребения
в Чер-
томлыке и Куль-Обе принадлежат к одной хронологической группе и относятся к 340–
320 гг. до н.э. (Алексеев, 1992, с. 156–157; 2003, с. 267–268). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 40
Женская погребальная камера кургана Карагодеуашх, по размерам уступавшая ос-
тальным, содержала «остов молодой женщины», лежавшей головой на восток. Около ее черепа находилась золотая треугольная пластина (рис. 1), золотые серьги, рядом лежали 16 золотых бляшек в виде фигурок птиц и 50 круглых бляшек с горгонейонами, принад-
лежавших, по всей вероятности, к украшениям головного убора или же покрывала (Лап-
по-Данилевский, Мальмберг, 1894, с. 8–9). В области шеи костяка была найдена золотая шейная гривна и бусы с амфоровидными подвесками и букранием посредине. Рядом на-
ходились золотая цепочка с львиными головками на концах и второе ожерелье, более скромного облика. На запястьях погребенной были браслеты, завершающиеся на концах изображениями гиппокампов
; на один из пальцев правой руки был надет перстень с изо-
бражением на щитке женщины, играющей на лире. В области костяка были также обна-
ружены серебряная (сильно пострадавшая от времени) круглая бляшка с изображением Афродиты и золотая выпуклая круглая бляшка с изображением розетки. В одном из уг-
лов камеры находились амфора, серебряный и глиняный сосуды, бусы (не сохранились), рядом были найдены стеклянные медальоны-вставки. На одном из них – изображение воина, на другом – вооруженной женщины (очевидно, Афины), на третьем – лев, а на последнем, хуже всего сохранившемся – мужская голова в шлеме (Лаппо-Данилевский, Мальмберг, 1894, с. 156–161). Согласно описи вещей (в том числе, найденных в
облом-
ках и не переданных в Археологическую Комиссию), в состав вещевого комплекса этого захоронения входили также бронзовое зеркало (почти полностью разложившееся) и све-
тильник (Фелицин, 1891, л. 146). В центральной части камеры были найдены остатки ко-
лесницы и кости двух или трех лошадей с удилами. Даже беглый перечень найденных предметов наглядно демонстрирует «
высо-
кую степень концентрации» в этом погребении женских изображений. Изображения, которые по своему облику можно отнести к кругу чисто греческих, помещены на мелких изделиях. Самая же крупная и, очевидно, самая значимая в погребальном ин-
вентаре вещь – треугольная пластина от головного убора погребенной женщины – украшена изображениями, выполненными в традициях так называемого греко
-
скифского искусства (рис. 1). Вещевой комплекс женского захоронения в кургане Карагодеуашх отличается, с одной стороны, высокой степенью эллинизации, а с другой – присутствием ярких «варварских» черт. К ним относятся золотая гривна на шее погребенной женщины, наличие в камере колесницы с конской упряжкой и уже упоминавшаяся золотая пла-
стина, украшенная трехрядной системой изображений
. В нижней части этой пласти-
ны помещена сцена в стиле «этнографического реализма», представляющая мужские и женские персонажи, одетые в «скифские» костюмы, во время совершения какой-то, очевидно, достаточно важной и сложной церемонии. Система изображений на тре-
угольной пластине из женского погребения кургана Карагодеуашх постоянно при-
влекает внимание исследователей (о гипотезах, посвященных их трактовке, см. Шауб, 2007, с. 84–85; 100–101). Сцены, украшающие этот предмет, как и на многих предметах греко-скифской торевтики, помещены в трех поясах (зонах), отражающих представления о трех зонах мироздания, существовавшие в идеологии туземного мира, которые часто воплощались в троичных структурах. Изображения усложняются и насыщаются действием от верх-
него фриза к нижнему. Если наверху изображена одиночная статичная фигура, то на нижнем фризе представлены пять персонажей. Композиция нижнего фриза, вероятно, самая значимая в системе декора. Отметим, что нижний фриз «наиболее основательно» отделен от двух предыдущих: если верхний и средний фризы разделяет орнаменталь-
ная полоса, то средний отделяется от нижнего небольшим, как бы промежуточным
, фризом. Его пространство занимает изображение двух симметрично лежащих голова-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 41 ми друг к другу грифонов, положивших передние лапы на какой-то предмет, по всей вероятности представляющий собой сосуд. В нем часто видят «сосуд с огнем или фи-
миатерий» (Бессонова, 1983, с. 108-109). Этот сюжет, на наш взгляд, повторяет мотив «женское божество + пара грифонов», зафиксированный на келермесском ритоне и на некоторых художественных изделиях из курганов Прикубанья IV в. до н.э.. Вслед за А.П. Манцевич (Манцевич, 1964, с. 131) и Е.А.Савостиной (Савостина, 1995, с. 117), мы видим в фигуре верхнего фриза изображение женщины. Это – самое эллинизированное из всех имеющихся на пластине изображений. Оно является реп-
ликой статуарного типа, известного в Греции в V–IV вв. до н.
э. На среднем фризе представлена колесница, как бы несущаяся прямо на зрителя; выше помещена полуфигура женщины. В литературе не существует единого мнения о том, стоит ли женщина на колеснице или же, как полагала А.П. Манцевич, стоит позади нее (Манцевич, 1964, с. 131–132). Фронтальность изображения на среднем фризе пластины (представлявшую в исполнении несомненную
сложность для масте-
ра, плохо справившегося с поставленной задачей) диктовалась, как нам кажется, тре-
бованиями заказчиков подобных вещей. Женщины, изображенные на верхнем и среднем фризах имеют черты несомненного сходства – у них круглые лица, одинако-
во трактована прическа, одежда явно греческого облика. Вполне возможно, что на этих фризах представлен один и тот же персонаж. Женщина, изображенная на нижнем фризе, восседает в центре композиции. На го-
лове у нее – остроконечный головной убор и покрывало. Венчает этот убор треугольная пластина, аналогичная той, которая была обнаружена в погребении. Вполне вероятно, что на похороненной здесь женщине был наряд, подобный тому, в который облачено женское божество на
нижнем фризе. Женщина восседает в центре композиции, в кругу персонажей, явно занимающих по отношению к ней подчиненное положение. Все пер-
сонажи нижнего фриза одеты в «скифские» одежды. Скорее всего, мужские персонажи предстоят перед сидящей женщиной. Мнение А.П.Манцевич, полагавшей, что мужские персонажи, как и божество, сидят рядом с ней на скамье (Манцевич, 1964, рис. 2), не представляется нам убедительным. Их позы, положение ног противоречат предложенной этой исследовательницей реконструкции. То обстоятельство, что сидящая женщина ока-
зывается такого же роста, как и стоящие рядом мужчины (а с учетом высоты головного убора даже кажется выше всех прочих изображений), не должно нас смущать. Этот при-
ем
сознательного нарушения пропорций в пользу женского персонажа встречается и на других известных нам изображениях женского божества. Женщина правой рукой держит край какого-то сосуда, возможно, это расши-
ряющееся кверху горло ритона. За этот сосуд держится и стоящий слева от нее муж-
чина. У мужчины, находящегося справа, в руке округлый сосуд, который он протяги-
вает женщине. Ритуальный характер сцен, изображенных на пластине, не вызывает сомнения у исследователей. Одна из самых интересных и остроумных гипотез была предложена Е.А. Савостиной (Савостина, 1995). Исследовательница подошла к анализу изобра-
жений с точки зрения представлений о переходе человека в другой мир (и иное со-
стояние) после смерти
, существовавших в греческом (добавим, и в туземном) мире и нашедших воплощение на некоторых изобразительных памятниках (Савостина, с. 115–117). Эта гипотеза дает возможность «увязать» в единый связный рассказ изо-
бражения на всех трех фризах. Нижний фриз соотнесен Е.А. Савостиной с «нижним», загробным, миром. В целом нам близка трактовка изображений, предложенная Е.
А. Савостиной. Однако хочется заметить, что «движение» умершей в мире смерти и ее преображение, вероятно, представленные на пластине, следует рассматривать, скорее всего, не в последовательности «сверху вниз», а «снизу вверх». Движение и развитие ластина из же
н-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 42
сюжета «снизу вверх» кажется более логичным, исходя из самой формы вещи – пла-
стина резко сужается в верхней части, имеет как бы форму горы. То, что на головном уборе погребенной женщины она занимала вертикальное положение, подтверждается как положением вещи в могиле, так и изображением аналогичного (или близкого по типу) убора на голове женщины, представле–
нной на нижнем фризе. Если принять этот подход, то тогда внизу будет представлено «предсмертное» изображение; изображение же верхнего фриза вполне можно рассматривать как апофеоз умершей. Фигура, пред-
ставленная неподвижно стоящей на самом верху, завершает композицию пластины, которая, сужаясь, как бы «сводится» к этому изображению. Если женские фигуры на верхних фризах носят греческую одежду, то на нижнем фризе женщина/женское божество облачена в «скифский» наряд. Очевидно, в таком или подобном облачении она и была положена в могилу, откуда, по представле-
ниям, распространенным в туземном обществе, и должна была начать свой путь в «жизнь после жизни». Высокая степень эллини–
зации
женского погребального комплекса Карагодеуашха, оче–
видно, отражала вкусы и при–
страстия местной аристокра–
тии. Возможно, похороненная здесь женщина и при жизни обладала греческими украше–
ниями и предметами роскоши. Однако, окружив ее целым ря–
дом таких предметов после смерти, погребли ее, вероятнее всего, в «национальной» одеж–
де, в головном уборе, подобном изображенному на пластине, с золотой гривной на шее. Примечательно, что цен-
тральную часть женской гробницы занимала колесница и костяки двух или трех ко-
ней, очевидно, предназначавшиеся для этого посмертного пути. Женский образ, Рис. 1. Золотая треугольная пластина из женского погребения в кургане Карагодеуашх (по: Лаппо-
Данилевский, Мальмберг, 1894)
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 43 представленный на золотой пластине, и женщина, погребенная в кургане, явно были близко соотнесены, и, скорее всего, были единым целым в глазах заказчиков вещи. Женский комплекс кургана Карагодеуашх в целом представляется крайне инте-
ресным при рассмотрении всего круга сложных вопросов, связанных с пониманием ро-
ли женщины в религиозно-мистических представлениях варварского общества
. Соот-
несенный с вещевыми комплексами прочих погребений кургана, он вполне может чи-
таться как повествование о земном и сакральном назначении женщины в туземном ми-
ре Северного Причерноморья скифской поры. Женское погребение было крайним и самым западным в системе захоронений, в целом значительно смещенных к западу от центральной оси курганной насыпи, и имело особый вход, отличавшийся от входов в прочие помещения. Это, на наш взгляд, подчеркивает и выделяет роль погребенной здесь женщины в сложном погребальном ритуале. Если для понимания семантики изображений на пластине мы привлечем другие художественные изделия, обнаруженные при раскопках кургана, это значительно рас-
ширит круг ассоциаций и идей, которые можно
соотнести с декором пластины. Кроме идеи «жизни после жизни», следует, прежде всего, отметить идею «священного брака» (см. Виноградов, 1993). Самого пристального внимания заслуживают золотые бляшки в виде хищных птиц, некогда украшавшие головной убор погребенной женщины, и многие другие элементы погребального инвентаря. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Алексеев А.Ю. Скифская хроника. СПб., 1992. Алексеев А.Ю. Хронография Европейской Скифии VII–IV вв. до н.э. СПб., 2003 Артамонов М.И. Сокровища скифских курганов. Прага-Л., 1966. Бессонова С.С. Религиозные представления Скифов. Киев, 1983. Вахтина М.Ю. О некоторых греческих элементах женского погребения в кургане Караго-
деуашх // Боспорский феномен: греческая культура на периферии античного мира. СПб., 1999. Виноградов Ю.А. О ритонах кургана Карагодеуашх // ПАВ. 1993. Вып. 6. Манцевич А.П. О пластине из кургана Карагодеуашх // АСГЭ. 1964. № 6. Лаппо-Данилевский А.С., Мальмберг В.К. Древности кургана Карагодеуашх как материал для бытовой истории Прикубанского края в IV–III вв. до Р.Х. // МАР. 1894. Вып. 13. Савостина Е.А. Тема надгробной стелы из Трехбратнего кургана в контексте античного мифа // Историко-археологический альманах. Армавир-Москва. 1995. Вып. 1 Фелицин Е.Д. Отчет о раскопках в Кубанской области. 1891 г. // Научный архив ИИМК РАН, д. 16/1886 (Об археологических раскопках Е.Д.Фелицина в Кубанской области). Шауб И.Ю. Миф, культ, ритуал в Северном Причерноморье (VII–IV вв. до н.э.). СПб., 2007. Piotrovsky B., Galanina L., Grach N. Scythian Art. L., 1986. Jacobson E. The Art of the Scythians. Leiden-New-York-Koln, 1995. Gold der Scythen. Schatze aus der Ermitage, St. Petersburg. Katalog zur ausstellung in Hum-
burg und Munchen. 1991. Karl Wachhold Verlag. И.В. Волков, О. В. Лопан РАБОТЫ НА ГОРОДИЩЕ АНГЕЛИНСКИЙ ЕРИК И ВОЗМОЖНОСТИ ЛОКАЛИЗАЦИИ ЗОЛОТООРДЫНСКОГО ГОРОДА ШАКРАК По чистой случайности самое крупное известное на текущий момент золотоор-
дынское городище в Краснодарском крае официально зарегистрировано под названи-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 44
ем Ангелинское селище. После того, как памятник был впервые обследован в 1937 г. Н.В. Анфимовым (Анфимов, 1937), в литературе распространилась широкая дата по-
селения – X–XV вв. В действительности, судя по монетам и керамике, город сущест-
вовал с последнего десятилетия XIII в. (удревнение возможно не более, чем на одно–
два десятилетия) до 1364 г., а расцвет
приходится на 1340-е гг. (Волков, 2005, с. 348–
379). Городище Ангелинский Ерик расположено в 2 км к СЗ от ст-цы Ивановской Красноармейского района Краснодарского края. Территория, занятая памятником, находится под распашкой, из-за чего определить точную площадь города без допол-
нительной шурфовки не представляется возможным: с одной стороны, находки могли быть растасканы плугом
, с другой – наличие культурного слоя на памятниках с ко-
ротким периодом существования при распахивании часто не опознается. По нашим наблюдениям, общая площадь городища составляет от 80 до 140 га. В любом случае, по площади памятник сопоставим с эмирскими городами Золотой Орды. Поэтому ре-
зонно рассчитывать хотя бы на единичное его упоминание в письменных источниках. Рис. 1. Положение городища Ангелинский Ерик и поселения вблизи дороги Тамань – Азак
Именно в Приазовье эмир г. Хама Абу-л-Фида в географическом сочинении «Упорядоченье стран» (Таквим ал-булдан), законченном начерно в 1321 г., упомина-
ет город Шакрак, лежащий на пути из Тамани в Азак. Интересующий нас текст ис-
точника краток, но для описания того времени его конкретность высока. «Рядом с этим проливом
на восточном берегу – город, называемый Таман. Он – граница царст-
ва Берке, а владыка его в наше время зовется Узбек. Послы его прибывали в Египет во многие времена. Затем, если обходить упомянутый залив упомянутой Тамани, сле-
дует расширение на восток, север и запад. И становится [море] подобным пруду. И останавливается идущий по его восточному берегу у города, называемого Шакрак, а от Шакрака заканчивается движение на восток, и поворачивает на север, и следует на север вплоть до города Азака. Он [Азак] – порт, в который стремятся купцы [разных] стран, там устье реки Тан» (Aboulfeda, 1840, p. 33). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 45 Текст свидетельствует о том, что, скорее всего, описывается сухопутный мар-
шрут между двумя уверенно локализуемыми городами. Подтверждает это и сопостав-
ление с данными европейских морских карт и словесных портоланов этого времени: на соответствующем описанию Абу-л-Фиды участке Азовского побережья не было ни од-
ного пункта, который мог бы соответствовать Шакраку
, даже если допускать, что у итальянцев было для него свое название. Размер городища Ангелинский Ерик и его расположение между Таманью и Азаком соответствует описанию Абу-л-Фиды (рис. 1). Пересмотр версии возможен в том случае, если на маршруте будет найден сопостави-
мый по размерам золотоордынский город. В настоящее время менее вероятными пре-
тендентами на роль Шакрака могут быть поселения Голубицкая-1 и Темрюк-1. В центральной части городища пока еще прослеживается микрорельеф: невы-
сокие холмики соответствуют наиболее крупным усадьбам, общественным и произ-
водственным зданиям. В настоящее время (после глубокой вспашки осенью 2006 г.) на большинстве холмиков появились обломки золотоордынских кирпичей, даже в тех местах, где
прежде они не встречались. Это свидетельствует о том, что глубина рас-
пашки достигла уровня фундаментов. Рис. 2. Реконструкция части мозаичного декора из плиток белого и синего цветов в районе портала мечети В рамках охранных работ, финансируемых Администрацией Краснодарского края, на одном из таких всхолмлений в северной части городища, были проведены раскопки на площади 40 кв. м. Был избран холм, на котором кирпич появился только в 2006 г. В раскопе (рис. 3) были выявлены остатки соборной мечети: кирпичные ба-
зы внешней галереи и внутренней колоннады
молитвенного зала, завалы кирпичных стен. Портал не попал в пределы раскопа, но найдены остатки мозаичного декора, сложенного из фигурных кашинных поливных плиток синего, бирюзового, белого и желтоватого цветов (рис. 2). Основные формы пиленых плиток – шестиугольники, неправильные треугольники, ромбы, «бантовидные» шестиугольники с двумя вогну-
тыми углами. Часть фрагментов относится к не распиленным кашинным плитам, что может свидетельствовать о недостатке строителей требуемой квалификации. Внеш-
няя стена здания толщиной в пять кирпичей была почти полностью выбрана позд-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 46
нейшими добытчиками стройматериалов – осталась только траншея с отдельными кирпичами и их отпечатками. Размеры холма позволяют сказать, что общая площадь мечети составляла не менее 400 кв. м. О наличии у постройки деревянного перекры-
тия свидетельствуют многочисленные древесные угли и почти семь десятков найден-
ных во внутренней части мечети кованых железных гвоздей. Полагающийся собор
-
ной мечети священный колодец попал в раскоп только краем, имеющееся пятно сви-
детельствует о том, что его диаметр должен составлять около 4 м. Сохранность слоя такова, что при раскопках колонный молитвенный зал может быть реконструирован (как и остатки фундамента минарета). Портал и михраб, возможно, уже уничтожены полностью. Общественная постройка такого размера
свидетельствует о значительно-
сти города. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Анфимов Н.В. Отчет по открытому листу № 28/186 от 11-04-37 г., о проведенных рабо-
тах по обследованию и изучению средневекового поселения на Ангелинском ерике близ ст. Ивановской // Архив КГИАМЗ, д.167. Волков И.В. Золотоордынское поселение Ангелинский Ерик в Краснодарском крае (предварительное сообщение) // Материалы и исследования по археологии Кубани. Красно-
дар, 2005. Вып.5. Aboulfeda. Géographie d’Aboulféda. / Text arabe publié d’aprè les manuscrits de Paris et de Leyde par M.Reinaud et M. le B
on
Mac Guckin de Slane. P. 1840. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 47 Рис. 3. План раскопа 2008 г. на участке северной стены мечети и стратиграфия его западного борта ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 48
И.В. Волков, А.В. Пьянков ОБ ОДНОМ НЕИЗДАННОМ ИЗВАЯНИИ ИЗ ФОНДОВ КРАСНОДАРСКОГО МУЗЕЯ-ЗАПОВЕДНИКА
1
В фондах Краснодарского музея-заповедника хранится интересное изваяние, не публиковавшееся ранее. Особенностью этого антропоморфа является то, что изготов-
лен он был в раннем железном веке, а во второй половине XVIII в. изваяние было вторично использовано для надгробия, когда его лицевую сторону отшлифовали и на нее нанесли эпитафию. Изготовлен антропоморф из мрамора
или мраморовидного известняка. Изваяние представляет собой плиту прямоугольного сечения с закругленными углами, в верхней части которой выделена голова, непосредственно переходящая в туловище, шея отсут-
ствует (рис. 1, 1, 2). Нижняя часть плиты имеет крупные сколы. Верхняя часть головы закруглена, нижняя часть подчеркнута дуговидной врезной канавкой. Плечи покатые, практически не выделены. Кроме того, передние части плеч сбиты, сколы старые, но не зашлифованы. На голове частично сохранились следы головного убора, который об-
рамляет лицо в виде валика и канавки, хорошо заметных в верхней части и боле сгла-
женных по бокам. Обратная сторона изваяния плоская с крупными сколами, которые были заглажены шлифовкой. Других деталей изваяния не
сохранилось. Максимальные размеры камня – 144х55х24 см. Позднее передняя сторона изваяния в области лица и туловища была зашлифова-
на на одном уровне. Если изваяние имело какие-то детали, то они были уничтожены. После чего на зашлифованную поверхность лица была нанесена врезными линиями эпитафия арабской графикой в 7 строк и дополнительная строка в виде косой линии была помещена слева сбоку против 5-й и 6-й строк (рис. 1, 2,3). Атрибуция изваяния затруднена из-за небольшого количества сохранившихся де-
талей. Предположительно, мы имеем дело со скифским изваянием. По своим морфоло-
гическим особенностям изваяние могло быть антропоморфным столбом (бюст) или плоской скульптурой (полуфигура) (Ольховский, Евдокимов, 1994, табл. 7). Для
второ-
го варианта характерны головные уборы и изображения рук. Остатки головного убора присутствуют, но руки отсутствуют. Впрочем, они могли быть уничтожены шлифов-
кой и грубыми сколами в области плеч. В сводке скифских изваяний В.С. Ольховского и Г.Л. Евдокимова находим, что на Северном Кавказе зафиксированы, как каменные бюсты, так и полуфигуры, причем последние количественно заметно превалируют (Ольховский, Евдокимов, 1994, табл. 8, с. 41). В XVIII в. изваяние использовали как заготовку для надгробия, скорее всего, его перевезли на новое место, зашлифовали поверхность, возможно, уничтожив ка-
кие-то первоначальные изображения, и вырезали эпитафию (рис. 1, 3). Эпитафия со-
стояла из 8 строк на староосманском языке. Первая строка не сохранилась, уцелели лишь нижние части нескольких знаков (1, 3,4). Превод надписи: «Цель ? / посещающего / молитва. Умерший / и прощенный / Лакрбтрбн / сын Уаздама / душе его Фатиху / год 1188. 1
Публикация подготовлена при поддержке РГНФ и администрации Краснодарского края, проект № 09-01-38102 а/Ю «Научная каталогизация и подготовка к публикации коллекции извая-
ний, надгробий и архитектурных деталей из фондов КГИАМЗ VI в до н.э. – XIX в». ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 49 Дата дана по Хиджре. В переводе на европейское летоисчисление мы получаем 1774 год. Формула, приведенная в эпитафии, вполне характерна для турецкого вре-
мени. Имя покойного несколько затруднено для понимания. Для дальнейшего изучения эпитафии было бы важно знать место находки этого надгробия. Однако каких либо данных по публикуемому изваянию обнаружить в фондах и в архиве Краснодарского музея-заповедника не удалось. Остается неизвестным когда, откуда и при каких обстоятельствах это надгробие поступило в краевой музей. Это изваяние было кратко упомянуто Л.И. Лавровым во второй части его свода «Эпиграфические памятники Северного Кавказа…» в следующих словах: «То же
(име-
ется в виду эпитафия – от авторов) на памятнике, переделанном из так называемой «каменной бабы» – Лакука б. Уздамира». (Лавров, 1968, с.112). Как видим, здесь нет ни полного описания памятника, ни полного перевода эпитафии, нет и данных о происхо-
ждении «антропоморфа». Но для нас важно, что этот камень в 1959 г., когда Л
.И. Лавров делал эстампы с мусульманских надписей из собрания Краснодарского музея (см. Лавров, 1968, с. 44, кат № 467 и далее), уже находился в собрании КГИАМЗ. Рис. 1. Изваяние из Краснодарского музея-заповедника: 1 – изваяние в лапидарии, 2 – голова изваяния с эпитафией, 3 – прорисовка эпитафии, 4 – восстановленный текст ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 50
Вероятно, этот памятник поступил в музей еще в дореволюционный период, когда ла-
пидарное собрание музея активно пополнялось. В дореволюционный период были опубликованы краткие описания археологиче-
ских предметов, хранившихся первоначально при Кубанском областном статистиче-
ском комитете. Но в этом издании в разделе XI «Надписи и каменные памятники» опи-
сания предметов были приведены, за
редким исключением, суммарно (Краткий указа-
тель…, 1898, с. 27–30). В примечании к разделу сообщалось, что оставшиеся мрамор-
ные обломки, магометанские надписи, «и более 20 т. н. каменных баб … будут описа-
ны в последствии в особом прибавлении» (Краткий указатель…, 1898, с. 30). Позднее, когда Екатиринодарский музей получил официальный статус, был из-
дан каталог, значительно расширившегося собрания Кубанского этнографического и естественно-исторического музея. Но и в этом каталоге лапидарная коллекция камен-
ных изваяний и камней с надписями упоминается обобщенно, без конкретной ин-
формации об отдельных предметах, за исключением тех, что уже были описаны в Кратком указателе (Каталог Кубанского этнографического и естественно-
исторического музея, 1909, с. 115). Обещанный в 1898 г. каталог
лапидарного собра-
ния музея так и не был никогда издан. В архиве Краснодарского музея-заповедника хранится письмо из правления ст-
цы Ахтырской к Заведующему Музеем от 23 ноября 1908 г. В нем говорится о том, что казачий старшина И. Пономарев нашел при рытье погреба каменную «фигуру» с надписью, которая была доставлена в станичное правление (Архив Кубанского музея, дело). Очень вероятно, что этот камень попал в последствии в Кубанский музей. Но, поскольку в письме нет подробного описания «фигуры», мы не можем быть уверены, что в данном случае идет речь о публикуемом здесь каменном памятнике. Более того, ст-ца Ахтырская находится в Западном Закубанье, то
есть достаточно далеко от вос-
точной части края, где зафиксированы находки скифских изваяний. Возможно, дальнейшие архивные изыскания помогут установить происхожде-
ния этого интересного памятника. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Каталог Кубанского этнографического и естественно-исторического музея. Екатеринодар, 1909. Краткий указатель археологических, естественно-исторических и этнографиче-
ско-промышленных вещей и предметов, имеющихся при Кубанском
областном ста-
тистическом комитете // Кубанский сборник. Екатеринодар, 1898. Т. IV. Лавров Л.И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, пер-
сидском и турецком языках. Ч. II. Надписи XVII–XX вв. Тексты, переводы, коммен-
тарии, введение и приложение Л.И. Лаврова. М., 1968. Ольховский В.С., Евдокимов Г.Л. Скифские изваяния VII–III вв. до н. э. М., 1994. И.В. Волков ТУРЕЦКАЯ ЭПИГРАФИКА ИЗ ТАМАНСКОГО АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО МУЗЕЯ Большая часть «турецких» надгробий из музеев Юга России относится к XVIII в. Объясняется это в первую очередь политическими причинами: увеличением численно-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 51 сти турецких гарнизонов крепостей, повышением протурецкой ориентации у местных мусульман, включая новообращенных. Очень небольшая часть турецкой эпиграфики относится к концу XVII в., и еще меньшая – к началу XIX в., когда под властью турок остались лишь немногие крепости – Анапа, Суджук-Кале и др. На территории Крыма с уходом турок сразу началось отклонение от османских
норм. Собственно османские каноны в XVIII в. были весьма устойчивы, причем ряд формул, присутствующих на константинопольских камнях, попавших в Одесский ар-
хеологический музей, широко распространен на черноморском побережье Кавказа, на Таманском полуострове, в Приазовье. В это время господствуют надгробные стелы с тюрбанами в верхней части. На-
сколько можно судить по этнографическим данным, характер оформления тюрбана соответствовал возрастному и социальному статусу покойника. Основная часть стелы могла иметь квадратное или прямоугольное сечение или Т-образное, когда у прямо-
угольника снимали две вертикальные фаски с обратной стороны. Для таких целей чаще всего использовали плиты-заготовки прямоугольного сечения. Кроме того, были возможны различные варианты оформления основного
поля надписи. В большинстве случаев надписи сделаны путем углубления фона. Разделите-
ли строк могли быть сделаны через каждую строку, могли образовывать картуши с не-
сколькими строками надписи (двумя-тремя), могли вообще отсутствовать. В последнем случае встречаются плиты, ограниченные небольшим бордюром по краю или с фоном, углубленным по всей поверхности, кроме букв. Особым вариантом можно считать на-
клонное расположение строк. Чаще всего здесь расположены персидские или турецкие стихи. Первая и последняя строки надписи могут иметь фигурные края. Резной декор надгробных стел обычно очень беден. Правда, в конце XVIII в. широкое распростране-
ние получают ниши-раковины в верхней части – отголосок европейского рококо. Здесь представляется
часть камней османского периода, хранящихся в Таман-
ском археологическом музее. 1. Фрагмент средней части мраморной надгробной стелы Т-образного сечения (рис.1, 1). Сохранившаяся высота – 29 см, ширина – 23,2 см, толщина – 10,7 см. Уце-
лели две с половиной строки надписи (верхняя восстанавливается гипотетически по сохранившемуся низу части букв). 1. ... покойный и прощенный 2. Халил ‘Алмударик
3. Крымский Айше... ﺮوﻔﻐﻣﻠا و ﻢوﺤرﻣ ﻚﺮادﻣﻟﻋ لﻳﻠﺨ ﻪﺷﻴ ﺎﻋ ﻰﺳﻰﻣﻴرﻜ Создается впечатление, что резчик (и даже каллиграф) воспринимал многие слова исключительно на слух. Окончание ﻲﺴ в слове «крымский» не оставляет со-
мнений в том, что писавший был носителем турецкого языка. Инв. № Там-401. 2. Обломок верхней части мраморной надгробной стелы
квадратного сечения (рис.1, 2). Сохранившаяся высота – 24,9 см, толщина – 11,3 см, ширина – 13 см (с оборотной стороны – 12,8 см). В верхней части сохранились фаски от перехода к тюрбану. Уцелели три первые строки надписи в отдельных картушах. 1. Сын Новруза (Новруз Оглу) 2. Покойный Мухаммед 3. Шах Бек... وﻟﻏﻮا ﺰﻮﺮ وﻨ ﺪﻣﺤﻤ ﻢوﺤرﻤ كﻳﺒ ﻩﺎﺸ Инв. № КМ-4770/82 (или /83), Там-82. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 52
3. Обломок средней части мраморной надгробной стелы Т-образного сечения, при-
чем блок-заготовка был почти квадратным (рис.1,3). Сохранившаяся высота – 15,8 см, ширина – 13,6 см, толщина – 8,2 см. Уцелели три строки надписи и несколько букв чет-
вертой строки, которые не поддаются чтению и, скорее всего, относятся к разным сло-
вам. Строки не разделены на картуши, по бокам лицевое поле ограничено бордюрами. 1. Покойный и [прощенный] 2. господин (Челеби). Душе его 3. Фатыху. Что ему... 4. ??? ﺮوﻔﻐﻣ و ﻢوﺤرﻣ ﻪﻧﻳﺤﻮﺮ ﻲﺒﻟﭼ ﻩﺎﻣ ﻪﺣﺗﺎﻓ … اىﺮا … Примечательно, что здесь использована турецкая форма " ﻦوﭼﻳﺤﻮﺮ " вместо тра-
диционной арабской " ﻪﻧﻳﺤﻮﺮﺮ ". Она же присутствует на двух следующих надгробиях. Без паспорта. 4. Фрагмент нижней часть надгробной стелы Т-образного сечения с округлыми фасками на обороте (рис. 1,3). Сохранившаяся высота – около 25 см, ширина – 13 см, толщина – 11 см. Сохранилась только концовка надписи из трех строк (начало верх-
ней строки – не полностью) и вкапываемая часть. 1. ... Душе его Фатыха. 2. Года джумада первого 3. 1143 в 16 [день]. ﺔﺧﺘ ﺎﻔﻠ ا
ﻦوﭼﻳﺤﻮﺮ ﻲﻟ ﻮ ﻶﺒ ﺪﺎﻣﺠ ﺔﻧﺴ ١٦ ﻲﻗ ١١٤٣ Как видим, слова в двух нижних строках расположены столбцами: цифры года расположены под словом «год», число также поставлено под наименованием месяца. Начало названия месяца сбито, но восстанавливается без труда, 16 джумада первого 1143 г.х. соответствует 28 ноября 1730 г. по Р.Х. Находка поступила из музея школы № 9, в настоящее время находится в экспо-
зиции. Инв. № КМ 4770/Там 82 5. Обломок большей части стелы Т-образного сечения с округлыми фасками на обороте (рис. 1, 1). Надпись сохранилась полностью, тюрбан и вкапываемая часть утра-
чены. Высота – около 60 см, ширина – около 20 см, толщина – 10,5 см. Надпись состоит из 6 строк, 1181 г.х. соответствует 30 мая 1767 – 17 мая 1768 г. по Р.Х. 1. Умерший и прощенный 2. Хаджи Султан 3. Мурад. Душе его 4. Фатыху. 5. Год 6. 1181. ﺮوﻔﻐﻣ و ﻢوﺤرﻣ ﻦﺎطﻟﺴ ﻲﺠﺎﺤ ﻦوﭼﻳﺤﻮﺮ ﺪاﻤ ﺔﺧﺘ ﺎﻔﻠ ا ﺔﻧﺴ ١١٨١ Находка поступила из музея школы № 9, в настоящее время находится в экспо-
зиции. Инв. № КМ
4770/Там-87. Собрание Таманского археологического музея отличается тем, что здесь нет ни одного камня, где изображение получено путем углубления линий надписи, что было бы характерно для горцев. Это лишний раз свидетельствует о достатке и склонностях жителей города ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 53 Г.Н. Вольная ЗООМОРФНЫЕ ПРЕДМЕТЫ КОБАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ ИЗ ПАМЯТНИКОВ БАССЕЙНА РЕКИ КУБАНЬ Бассейн р. Кубань является северо-западной границей проникновения находок кобанской культуры. Среди них имеются предметы, выполненные в зооморфном стиле. Е.В. Переводчикова отмечала особенность расположения этой области: «Это одна из южных областей степного пояса Евразии, находящаяся в непосредственной
близости к предгорьям Кавказа, а Кавказские горы были населены племенами кобан-
ской культуры. Кавказ – это путь в Закавказье и оттуда в Переднюю Азию…» (Пере-
водчикова, 1994, с. 157, 158). Можно выделить группу предметов, обнаруженных в бассейне р. Кубань, связанных с памятниками кобанской культуры Центрального и Северо-Восточного Кавказа. 1. Бронзовая скульптурная фигурка стоящего оленя
(КГИАМЗ № 8462/69)
1
с соединенными в одной точке четырьмя длинными тонкими ногами, на шее имеется петля, туловище цилиндрическое, шея уплощенно-цилиндрическая, небольшой хвост лежит на спине, один рог состоит из двух веточек, другой фрагментирован. Изображе-
ния копытных в такой позе известны, в основном, в памятниках VI–IV вв. до н.э. вос-
точного варианта кобанской культуры на территории Юго-Восточной Чечни: в Ножай-
Юртовском 1 могильнике (Виноградов, 1972, рис. 52, 4), Бельтинском 2 могильнике (Виноградов, 1986, рис. 1, 1–15, 22–26), с. Курен-Беной (Козенкова, 1982, табл. XXV, 11); в Дагестане: Согратль, Гагатль, Орзен и др. (Давудов, 1974, табл. XIV, 1 ,6, 7, 9; Доманский, 1984, илл. 66); на Центральном Кавказе: Кумбулта, Кобанский могильник (Доманский, 1984, илл. XIV), Осетинский могильник Терской области (Фотоархив ИИМК
, № II 25713
2
). Найдены они и в Центральном Закавказье: Хевсуретия (Фотоар-
хив ИИМК, № Q506, 52, рис. 3, 4
3
), а также в памятниках Южного Кавказа: Лчашен (эпоха поздней бронзы) и Айрум, Паравакар, Верхний Талин, Нижний Баязет (эпоха раннего железа) (Есаян, 1980, рис. 27, 27 а, 28, 1, 2, 30, 61, 62); на Анатолийском наго-
рье (вторая половина III тыс. до н.э.) – Алакагуюк (The association for the support … № 1–2. Tabl. 49–50). Для этих находок характерна цилиндрическая моделировка, но соединены попарно только передние и задние ноги
. В такой же позе – с четырьмя соединенными в одной точке ногами – изображались фигурки козлов в скифо-сибирском зверином стиле из памятников Центрального Казахстана – Тасмола (Королькова, 2006, табл.12, 4); Южной Сибири: Ордос, Минусинская степь, Хакасия, мог. Толстый мыс (Артамо-
нов, 1973, табл. 127–130, 161, 163); Южного Приуралья – с. Сара, курган 7 (Король-
кова, 2006, табл. 12, 3). Изображения копытных в такой позе чаще всего являются на-
вершиями штандартов, либо привесками. Они, скорее всего, восходят к западноиран-
ским образцам. Предмет из КГИАМЗ стилистически близок фигуркам из Юго-
Восточной Чечни и Северо-Западного Дагестана. 2. Бронзовая привеска в виде фигурки козла из Майкопского района (КГИ-
АМЗ, ПМ 2512/32), на обратной стороне – петля. Моделировка уплощенная, на шее и туловище имитация обмотки. Голова животного направлена вперед, ноги подогнуты 1
Приношу благодарность Е.А.Хачатуровой и А.В.Пьянкову за возможность ознакомления с находками из коллекции Краснодарского государственного историко-археологического музея-
заповедника. 2
Коллекция Н.Семенова, приобретенная в 1895 г. 3
Коллекция Тифлисского музея. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 54
под туловище: копыта передней ноги присоединены к животу, а копыта задней ноги к передней ноге. Ленточная обмотка по тулову и шее известна на изображениях пер-
вой половины I тыс. до н.э. из могильника в Пушт-Кухе в Луристане (Ванден-
Берге,1992); из памятников кобанской культуры Северного Кавказа: Былымский клад (XII–XI вв. до н.э.), Кобанский мог., с. Элистанжи, Ножай-Юртовский мог., погр. 7, Курен-Беной, Аллероевский 1 мог., погр. 16 (Вольная, 1997, табл. I, 6–15); из Южно-
го Закавказья: Лчашен (Есаян, 1980, рис. 29). Поза животного характерна для скифо-
сибирского звериного стиля и имеет многочисленные аналогии на всей территории его распространения. 3. Двухдырчатый псалий в виде фигурки лежащего хищника был обнаружен в разрушенном погребении у хут. Шунтук (Республика Адыгея). Длинный тонкий хвост закинут на спину, тонкие лапы завершаются когтями. Голова животного направлена вперед, пасть открыта, по ее краю идет низкий валик с рифлением. Изо рта свисает толстый язык. По краю челюсти проходит полоса про-
дольного рифления. У животного – торчащие вверх уши, отделенные
от морды вали-
ком. Сбоку, чуть ниже уха, изображен небольшой круглый глаз с выпуклой точкой в центре. Шея покрыта поперечным рифлением (Канторович, Эрлих, 2006. с. 74, 126, 196, кат. 83). Эту фигурку авторы публикации определили как лошадиную. Однако, на наш взгляд, изображен хищник с подогнутой задней лапой и передней, помещен-
ной под мордой. Такая поза
часто встречается в изображении. Близкой аналогией это-
го изображения являются бронзовые ластинчатые ажурные привески (5 экз.) в виде лежащего хищника (рис. 1, 3–5) из Казбекского клада (Цитланадзе, 1976, табл. XXXIX, 1–4), которые по стилистическим особенностям можно отнести к образцам кобанской культуры. Для них характерна фигура в форме «песочных часов», в ряде случаев каплевидным элементом
выделено бедро и лопатка, в некоторых случаях – с рифлением. Круп животных заканчивается овальной петлей. Над ней – маленький хвост в виде перевернутой запятой. Ноги изображаются непропорционально тонкими полосками с загнутыми под туловищем концами, имитирующими когти. Вытянутая голова – ромбовидная либо прямоугольная, направлена вперед, выделены подборо-
дочный и надбровный выступы, торчащие уши. Хищники изображены с открытой V-
образной пастью, по краю одной из них рифлением переданы зубы. Глаз небольшой, круглый, или отсутствует. Вид изображаемого животного можно соотнести с семей-
ством псовых, скорее всего, изображен волк. Анализ изображений приводит к выводу, что бронзовый псалий из хут. Шун-
тук, бронзовые ажурные пластинчатые привески со ст. Казбек, и
бронзовые прорез-
ные луристанские псалии выполнены с помощью жгутово-ленточной технологии, ха-
рактерной как для луристанского искусства (Potratz, 1966. Taf. 45, 1, m), так и для ко-
банской культуры (Козенкова,1996, рис. 34, 12), и отлиты по утерянной восковой мо-
дели. Создается впечатление, что казбекские пластины выполнены кобанским масте-
ром по образцам луристанских псалиев. 4. Бронзовая пластина с
изображением склонившегося хищника с крыльями из КГИАМЗ (Переводчикова, 1994, рис. 25, 14). Поза животного имеет аналогии и в прикладном искусстве скифо-сибирского звериного стиля на Северном Кавказе: – в изображениях раннескифского времени (табл. 2, 6–7) на рукояти нагайки из Малгобека (Крупнов, 1960, табл. XI, 4) и ручке зеркала из с. Хабаз (Иессен, 1941, табл. V, 3); – в скифских памятниках середины VI–IV в. до н.э.: на золотой гривне с фигур-
ками хищников (рис. 2, 2) из с. Кулары (Абрамова, 1993, рис. 30, 10); на бронзовой ру-
кояти железного акинака (рис. 2, 4, 5) из мог. Гастон-Уота (Мошинский, 2006, рис. 7, 54); на наконечнике ножен (рис. 2, 8) из кургана у с. Сунжа (Вольная, 2002, рис. 4, 3); ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 55 – в памятниках кобанской культуры VI–IV вв. до н.э.: на бронзовой пластине в виде лежащего с опущенной головой хищника (рис. 2, 2) из Тагаурии в Северной Осетии (Кантемиров, 1978, рис. 6); бронзовой пластине (рис. 2, 9) со ст. Казбек (Ува-
рова, 1900, табл. LXVIII, 5); костяной булавке с изображением фигурки лежащего хищника (рис. 2, 7, 4) из Хасавюрта (Мамаев, 1989, рис. 31, 6, 19). Орнаментальное оформление бронзовой пластины из КГИАМЗ характерно для искусства кобанской культуры с использованием двойной линии и рифления, ря-
дов таких линий (рис. 2, 2, 4, 5, 7, 8, 12). Кавказские аналогии пластине из Краснодарского музея имеют в своей основе культурное направление, связанное с Зивие, а также с художественным влиянием различных волн ираноязычных кочевников. Образ
крылатого хищника на бронзовых поясах появился в памятниках Северного Кавказа из Ирана через Южный Кавказ. Судя по находкам зооморфного искусства, с середины VI по IV вв. до н.э. включительно, отмечаются контакты населения Кубани с различными локальными вариантами кобанской культуры на территории бассейна р. Терек. Притеречье также являлось транзитным путем для проникновения иранского и закавказского культур-
ного влияния в памятники Кубани. Рис. 1 Изображения хищника с головой направленной вперед из памятников Северного Кавказа и аналогии к ним. 1 – хут. Шундтук (Краснодарский край), псалий (по: Канторович, Эрлих, 2006, кат. 83); 2 – Тлийский могильник, навершие жезла (по: Техов, 1977, рис. 106, 14; 3–5 – ст. Казбек (Южная Осетия), привески (по: Цитланадзе, 1976, Табл. XXXIX, 1–3); 6, 11 – Луристан, псалии (по: Potratz, 1966, fig. 45, l, m); 7 – Тлийский могильник, погр. 330, навершие жезла (по: Техов, 2006, рис. 53); 8 – Кобанский могильник, поясная пряжка с рельефной фигу-
рой (по: Доманский, 1984, табл. XI); 9 – Рук, фибула (по: Сланов, 1989, рис. XXXII, 10); 10 – мог. Гастон Уота, фигурка на крышке шкатулки (по: Мошинский, 2006, рис. 40, 1); 12 – мог. Фаскау, привеска (по: Уварова, 1900, табл. CXX, 14); 13 – Тлийский могильник, булавка (по: Техов, 1977, рис. 106, 12; 14 – Тлийский могильник, навершие жезла (по: Техов, 2006, рис. 230). 12 – дерево, остальные – бронза
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 56
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Абрамова М.П. Центральное Предкавказье в сарматское время. М., 1993. Артамонов М.И. Сокровища саков. М., 1973. Виноградов В.Б. Клад второго Бельтинского могильника.// КСИА АН СССР. № 186. М., 1986. Виноградов В.Б. Центральный и Северо-Восточный Кавказ в скифское время. Гроз-
ный, 1972. Вольная Г.Н. К вопросу о чертах переднеазиатского искусства в
«кобанском варианте скифо-сибирского звериного стиля» // Вопросы северокавказской истории. Армавир, 1997. Вольная Г.Н. Прикладное искусство населения Притеречья середины I тыс. до н.э. Владикавказ, 2002. Давудов О.М. Культуры Дагестана эпохи раннего железа. Махачкала, 1974. Доманский Я.В. Древняя художественная бронза Кавказа. М., 1984. Есаян С.А. Скульптура древней Армении. Ереван, 1980. Иессен А.
А. Археологические памятники Кабардино-Балкарии // МИА. №3. 1941. Канторович А.Р., Эрлих В.Р. Бронзолитейное искусство из курганов Адыгеи. М., 2006. Кантемиров Э.С. Кобанская бронза. Владикавказ,1978. Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы на Северном Кавказе в эпоху поздней бронзы и в раннем железном веке. М, 1996 Козенкова В.И. Типология и хронологическая классификация предметов кобанской культуры. Восточный вариант// САИ. № 3. 1982. Королькова Е.Ф. Звериный стиль Евразии. СПб., 2006. Крупнов Е.И. Древняя история Северного Кавказа. М, 1960. Рис. 2. Изображения хищника с опущенной головой из памятников Северного Кавказа и аналогии к ним. 1 – КГИАМЗ, инв. № КМ 2776/3062 (по: Переводчикова, 1994, рис. 25, 14); 2 – Тагаурия, Северная Осетия (по: Каталог выставки СОГОМ, рис. 4); 3 – курган у с. Хабаз, рельефное изображение на ручке зеркала, бронза (по: Иессен, 1941, табл. V, 3); 4, 5 – мог. Гастон Уота, накладки на рукоять железного кинжала, бронза (по: Мошинский, 2006, рис. 7, 4); 6 – Малгобек, рукоять нагайки, кость (по: Крупнов, 1960, табл. XI, 4); 7 – погре-
бение у с. Берикей, булавка, кость (по: Нечаева, Кривицкий, 1978, рис. 33, 4); 8 – с. Сунжа (Северная Осетия), наконечник ножен, бронза (по: Вольная, 2002, рис. 4, 2); 9 – ст. Казбек, привеска, бронза (по: Уварова, 1900, табл. LXVIII, 5; 10, 11 – Зивие, Иран (по: Погребова, Раевский, 1992, рис. 1, а–е); 12 – Кулары, гривна, золото (по: Абрамова, 1993, рис. 30, 10) ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 57 Мамаев М.М. Декоративно-прикладное искусство Дагестана. Махачкала,1989. Мошинский А.П. Древности древней Дигории VI–VI в. до н.э. М., 2006. Нечаева Л.Г., Кривицкий В.В. Погребение скифского времени у с. Берией // Памятни-
ки эпохи бронзы и раннего железа в Дагестане: Материалы по археологии Дагестана. Махач-
кала, 1978. Т.8. Переводчикова Е.В
. Язык звериных образов. М., 1994. Погребова М.Н., Раевский Д.С. Ранние скифы и древний Восток. М.,1992. Сланов А.Х. Железный век на территории Южной Осетии. Цхинвал,1989. Техов Б.В. Центральный и Северо-Восточный Кавказ в XVI–X вв. до н.э. М.,1977. Техов Б.В. Археологические памятники Южной Осетии. Цхинвал
-Владикавказ, 2006. Уварова П.С. Могильники Северного Кавказа. МАК VIII. М.,1900. Цитланадзе Л.Г. Археологические памятники Хеви (Казбекский клад). Тбилиси, 1976. Potratz J.A.H. Die Pferdetrensen des Alten Orient. Roma, 1966. The association for the support and encouragement of the Museum of Anatolian Civiliza-
tions. № 1-2. Ankara, 1999. С.В. Воронятов ПРИКУБАНЬЕ И ПОДНЕПРОВЬЕ НА РУБЕЖЕ ЭР: НЕКОТОРЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ В МОДЕЛИРОВАНИИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ КОЧЕВОГО И ОСЕДЛОГО НАСЕЛЕНИЯ Динамика и механизм взаимоотношений кочевого и оседлого населения варвар-
ской периферии античного мира – тема, которая начала разрабатываться в отечест-
венной археологии железного века совсем недавно (Раев, 2006, с. 187–202; Раев, 2008, с. 55–57). Нельзя не согласиться
с Б.А. Раевым в том, что выбранный им Прикубан-
ский регион действительно является наиболее подходящим, как для построения тео-
ретической модели взаимодействия кочевников и оседлого населения, так и для по-
иска археологического отражения этих взаимодействий. Территория среднего Поднепровья на рубеже эр, хотя и не является столь иде-
альной для теоретического моделирования, может и должна рассматриваться в кон-
тексте обозначенной темы. Обращает на себя внимание целый ряд археологических «странностей» и «случайностей», которые, с одной стороны, выпадают из стройной концепции культурных изменений в Днепровском регионе в I в. н.э., построенной А.М. Обломским и его соавторами в небольшой по объёму, но принципиально важ-
ной по содержанию монографии «Распад зарубинецкой культуры и его социально-
экономические и идеологические причины» (Обломский и др., 1990). С другой сторо-
ны, именно эти не укладывающиеся в рамки упомянутой концепции явления допол-
няют и укрепляют гипотезу М.Б. Щукина и Е.В. Максимова, связывавших закат среднеднепровского варианта зарубинецкой культуры с
появлением в этом регионе сарматских племён (Щукин, 1972, с. 43–52; Максимов, 1982, с. 123; Щукин, 1994, с. 235). Именно поэтому здесь уместно сравнить взаимодействие кочевого и оседлого населения в Поднепровье и Прикубанье с точки зрения археологических проявлений. В отличие от меотских городищ Прикубанья, некоторые зарубинецкие городища Среднего Днепра имеют следы пожаров и разрушений, найдены стрелы, принадлежав-
шие, возможно, нападающей стороне (Максимов, 1978, с. 53, рис. 4, 3). Более того, вскоре днепровские городища опустели, поскольку их обитатели переселились в дру-
гие топографические условия – на неукреплённые поселения в поймах рек. Это приня-
то было объяснять тем, что климатические изменения в I в. н.э. вынудили здешнее на-
селение сменить систему хозяйства, а вместе с
ней и места поселений (Обломский и др., 1990, с. 1–9). Вторая точка зрения, которой придерживался М.Б. Щукин, основана ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 58
на том, что изменение топографии поселений было обусловлено тактически-
оборонительными соображениями – затапливаемые места были трудно доступны для сарматских конников (Щукин, 1994, с. 233). Нам кажется важным рассмотреть в этом случае не столько изменение топогра-
фии поселений, сколько обратить внимание на производственные металлургические центры, которые отсутствовали до периода потрясений, вызвавших эти изменения, но выявляются
на новых пойменных поселениях в Поднепровье (Лютеж) (Бидзиля, Пач-
кова, 1969, с. 51–74) и в Южном Побужье (Умань I и II) (Бидзиля и др, 1983, с. 41–
48). Объяснить появление металлургических центров изменением климата нельзя. Однако среди теоретических моделей взаимодействия кочевого и оседлого населения есть возможные объяснения этого явления (Хазанов, 2002, с. 357–361; Крадин, 2000, с. 314–334). Вероятно, здесь можно говорить
об оседлом населении, которое было вынуждено обеспечивать завоевателей-кочевников металлургическим сырьём (Воро-
нятов, Ерёменко, 2006, с. 91). Процесс перехода обитателей зарубинецких городищ на новые места и в новые, Южнобугский и Деснинский, регионы сравним с переселением жителей городищ среднего течения Кубани на схожую по ландшафту территорию правого берега Дона. Б.А. Раев относит последнее явление на счёт активности кочевников в регионе, насе-
лённом меотами (Раев, 2008, с. 57). В контексте данного сравнения небезынтересно будет отметить наличие в ме-
ждуречье Южного Буга и Днестра ряда богатых сарматских захоронений I в. н.э. (По-
роги, Писаревка, Гордеевка, Севериновка), обнаруженных в Ямпольском и Тростя-
нецком районах Винницкой области (Симоненко, Лобай, 1991; Загоруйко, Прилипко, 1989, с. 17–18; Simonenko, 2008, s. 78–79, Taf. 126–133). Время совершения этих по-
гребений синхронно появлению и функционированию в этом регионе поселений с производственными металлургическими центрами. Это обстоятельство может слу-
жить аналогией ситуации соседства наиболее ранних городищ Нижнего Дона и «зу-
бовско-воздвиженских» погребений в Восточном Приазовье и Нижнем Подонье. Бо-
гатые кочевнические погребения во всех четырёх пунктах междуречья Южного Буга и Днестра были не основными, а впущенными в курганы эпохи бронзы, что, по мне-
нию Б.А. Раева, «соответствует периоду «освоения территории» мигрантами-
номадами» (Раев, 2008, с. 57). Ещё одним сюжетом для сравнения Прикубанья и Поднепровья в рассматривае-
мом контексте являются изображения тамг, появляющихся в первые века
н.э. на посе-
лениях лесной зоны бассейнов Десны и Оки. Так, например, в Подесенье, в облике наиболее исследованного постзарубинецкого памятника этой территории – Почепского селища I в. н.э. – кроме серии предметов, относящихся к среднесарматской культуре, наблюдаются достаточно редкие, но выразительные явления, которые можно объяс-
нить симбиозом кочевой и оседлой культур. Это, во-первых, следы адаптированной под постоянное проживание юртообразной постройки, что может свидетельствовать о постоянном присутствии на поселении представителей кочевого общества. Во-вторых, наличие в материале чёрнолощёной миски со знаком на внутренней поверхности дна, который можно трактовать как сложную сарматскую тамгу или имитацию тамги. (Во-
ронятов, 2008, с. 341–366). Обнаружение предметов с сарматскими
тамгами северо-восточнее Почепского селища на памятниках позднедьяковской и мощинской культур (Воронятов 2008а, с. 103–109) можно рассматривать аналогично ситуации находки оселка с уникальной тамгой из инвентаря разрушенного кочевнического погребения близ аула Кунчуко-
хабль в Адыгее, обследованного в 1960 г. (Дитлер, 1972, с. 66–78). При исследовании городища Казанское 1 уже в 2000-е гг. был найден оселок с такой же тамгой. Находки ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 59 однотипных тамг на поселениях оседлого населения и в погребениях кочевников Б.А. Раев относит к свидетельствам династических браков (Раев, 2008, с. 56). Тамги, изображённые на предметах, происходящих с селищ и городищ лесной зоны, также имеют свои аналогии в основном – южном – ареале тамговых знаков (Яценко, 2001, с. 69–70; Воронятов, 2008а, с. 104–107). Отмеченное совпадение возникновения двух наиболее
ранних городищ на Ниж-
нем Дону с приходом в Северо-Восточное Причерноморье первой аланской волны (Ра-
ев, 2008, с. 56) может быть в какой-то мере подкреплено письменным источником, сведения которого проецируются Д.А. Мачинским на лесные народы. Многократно использованный сарматологами и алановедами пассаж из «Римской истории» Аммиана Марцелина благодаря Д.А. Мачинскому получает свежее и полноценное звучание. Речь идёт о следующем отрывке: «За нею (за рекой Танаис – С.В.) тянутся бесконечные степи Скифии, населённые аланами, получившими своё название от гор; они мало по-
малу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них на-
звание своего народа, подобно персам». (Am. Marc. XXXI, 13–14). Обычно
сарматоло-
гов интересуют именно эти слова Аммиана Марцелина, но Д.А. Мачинский заострил внимание на сведениях о том, на какие именно народы распространили своё имя ала-
ны: «Между этими (народами) серединное положение занимают нервы (nervi), соседи высоких и обрывистых гор, на которых всё коченеет от мороза и порывистых север-
ных ветров. За ними живут видины (vidini)…» (Am. Marc. XXXI, 13–14). По мнению Д.А. Мачинского речь идёт о лесных народах, названия которых периодически появ-
ляются у греческих и римских историков со времён Геродота (Мачинский, в печати). В целом, схожесть ситуации в двух регионах можно обозначить следующими позициями: 1. Появление новых поселений оседлого населения, которое может
быть связа-
но с активностью кочевников по отношению к нему. 2. Совершение впускных захоронений кочевников, в том числе с инвентарём восточной «окраски», которое может отражать, по мнению Б.А. Раева, период «ос-
воения территории» номадами. 3. Возникновение производственных центров (Поднепровье и Побужье) и тор-
говых пунктов (Нижнее Подонье). 4. Обнаружение предметов с
тамгами на поселенческих памятниках, оставлен-
ных оседлым населением. Наблюдаемые явления имеют и свои региональные особенности, которые обу-
славливают различия некоторых черт одной и той же теоретической модели. Так, картина в Прикубанье выглядит более органичной, чем в Поднепровье, Побужье, По-
десенье и Поочье, поскольку эта территория более близка к античном миру и при-
вычным ландшафтам номадов. Меотскому населению было проще слиться с кочев-
никами в единый организм, в котором осуществлялась взаимовыгодная торговля и обмен. Напротив, для бастарнов Поднепровья, по-видимому, было возможно либо от-
стоять свою независимость, либо быть покорёнными. Но, в целом, мы согласимся с Б.А. Раевым в том, что
эта модель ближе всего лежит к описанной А.М. Хазановым и Н.Н. Крадиным модели даннических отношений. Одновременно слабость нашей позиции объективно обусловлена особенным характером скудного археологического материала лесной зоны. На указанной терри-
тории пока не обнаружено даже случайных находок кочевнической мужской суб-
культуры. Как объяснить это обстоятельство – пока не ясно. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 60
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Бидзиля В.И., Пачкова С.П. Зарубинецкое поселение у с. Лютеж // МИА. 1969. № 160. Бидзиля В.И., Вознесенская Г.А., Недопако Д.П., Паньков С.В. История чёрной металлур-
гии и металлообработки на территории УССР (III в. н.э.– III в. до н.э.). Киев, 1983. Воронятов С.В. Ромб с крючками – сарматский след // Лесная и лесостепная зоны Вос-
точной Европы в эпохи римских влияний и Великого переселения народов. Тула, 2008. Вып. 1. Воронятов С.В.. Сарматские тамги на памятниках лесной зоны России. Случайность или неизвестная закономерность? // Случайные находки: хронология, атрибуция, историко-
культурный контекст. СПб., 2008а. Воронятов С.В., Ерёменко В.Е. Металлургический центр Лютеж, сарматы и образование горизонта Рахны-Почеп: попытка интерпретации // Производственные центры: источники, «до-
роги», ареал распространения. СПб., 2006. Дитлер П.А. Комплекс из кургана близ аула Кунчукохабль // Сборник материалов по Ар-
хеологии Адыгеи. Майкоп, 1972. Т. III. Загоруйко В.Т., Прилипко В.П. Поховання знатноï сарматки з кургану бiля села Северинiвки Ямп
iльского району // Тези доповiдей сьомоï Вiнницькой обласноï краезнавчоï конференцiïю. Вiнниця, 1989 Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи и социальная эволюция // Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000. Максимов Е.В. Взаемовiдносини зарубинецьких та степових племен Поднiпров’я // Археологiя. К., 1978. № 28. Максимов Е.В. Зарубинецкая культура на территории УССР. Киев, 1982. Обломский А.М., Терпиловский Р.В., Петраускас О.В. Распад зарубинецкой культуры и его социально-экономические и идеологические причины. (препринт). Киев, 1990. Раев Б.А. Итоги исследований меотских городищ в среднем течении реки Кубани в 2003–
2005 г. // Современное состояние и сценарии развития юга России. Ростов-на/Дону, 2006. Раев Б.А. Меоты и степь: к взаимоотношениям кочевого и оседлого населения в Прику-
банье на рубеже эр // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. М., 2008. Т. II. Симоненко А.В., Лобай Б.И. Сарматы северо-западного Причерноморья в I в. н.э. (Погре-
бения знати у с. Пороги). К., 1991 Хазанов А.
М. Кочевники и внешний мир. Алма-аты, 2002. Щукин М.Б. Сарматские памятники Среднего Поднепровья и их соотношение с заруби-
нецкой культурой // АСГЭ. Л., 1972. Вып. 14. Щукин М.Б. На рубеже эр. СПб., 1994. Яценко С.А. Знаки–тамги ираноязычных народов древности и раннего средневековья. М., 2001. Simonenko A.V. Römische Importe in sarmatischen Denkmälern des nördlichen Schwarzmeer-
gebietes // Simonenko A., Marčenko I., Limberis N. Römische Importe in sarmatischen und maiotischen Gräbern. Archäologie in Eurasien. Band 25. Mainz, 2008. А. Н. Ворошилов НАХОДКИ ШЛЕМОВ ТИПА МОНТЕФОРТИНО НА СЕВЕРНОЙ ПЕРИФЕРИИ САРМАТСКОГО МИРА Общее число шлемов различных типов, происходящих с территории Сарматии, на сегодняшний день не превышает четырех десятков. Их последняя полная сводка представлена в работах А.В. Симоненко (Simonenko, 2001, S. 248–267; Симоненко, 2008, с. 259–270). Наиболее широкое распространение у кочевников сарматской эпо-
хи
получили этрусско-италийские шлемы типа Монтефортино. Они происходят с ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 61 территории Северного Кавказа, Кубани, Северного Причерноморья, Поволжья и По-
донья. На сегодняшний день в указанных регионах известно не более двух десятков таких шлемов. До недавнего времени самой северной находкой подобных наголовий являлся шлем из с. Антиповка Воронежской обл. Совсем недавно в научный оборот был введен еще один подобный шлем, происходящий из
насыпи распаханного курга-
на у с. Ездочное той же области (Ворошилов, Золотарев, в печати). 1. Село Ездочное Острогожского р-на Воронежской обл. Сохранность шлема в целом удовлетворительная: он несильно смят с боков, вырван фрагмент фронталь-
ной части (рис. 1, 1-4). Скорее всего, шлем был поврежден техникой во время сель-
хозработ. Полученная деформация
, к счастью, почти не повлияла на информатив-
ность находки, но исказила ее изначальные метрические показатели: высота шлема – 162 мм, длина – 248 (?) мм, ширина – 142 (?) мм. Бронзовый шлем имеет полусфери-
ческую тулью, плавно переходящую в шейку навершия. Кнопка навершия грибовид-
ной формы, сравнительно невысокая (около 10 мм), без орнамента. Назатыльник не-
широкий – 30 мм, по его
центру пробито отверстие подовальной формы диаметром 4–6 мм. Края тульи и назатыльника слегка отогнуты и утолщены. По бокам шлема, на 13–14 мм выше утолщенного края тульи, на грани ее отгиба проделаны парные от-
верстия для крепления шарниров нащечников диаметром 4–5 мм, расстояние между ними – 15 мм. Декор шлема из Ездочного выполнен в технике гравировки и довольно сложен (рис. 1, 1-2, 4-6). Он охватывает нижнюю часть тульи с назатыльником и может быть разделен на четыре орнаментальных пояса, разграниченных непрерывными горизон-
тальными линиями. Первый сверху орнаментальный пояс шириной 2–3 мм заполнен косыми насечками, заваленными верхним окончанием направо по всему периметру. Он напоминает витой шнур. Второй пояс шириной 6 мм располагается непосредст-
венно под первым, но орнаментация его поля иная – это елочный орнамент, состоя-
щий из двух рядов косых насечек, заваленных в противоположные стороны. Этот ор-
намент направлен углом «елочки» в противоположные стороны от середины фрон-
тальной части шлема к центру тыльной. Второй пояс декора расположен непосредст-
венно над гранью отгиба
нижней части тульи и назатыльника. Третий пояс лежит уже под этой гранью, ширина его не одинакова: от 6 мм спереди и по бокам, до 20 мм на назатыльнике, расширяется он от боковых отверстий к середине назатыльника и име-
ет более сложное оформление. Так, по всему периметру, за исключением назатыль-
ника, вдоль нижней ограничительной черты нанесены такие же насечки, как и на верхнем орнаментальном поясе. От краев к центру назатыльника, там, где ширина пояса максимальна, дополнительной горизонтально изогнутой линией выделен от-
дельный орнаментальный блок, симметрично заполненный узором в виде встречной «бегущей волны»: с каждой сторона по четыре гребня, на месте их встречи (в центре композиции) – треугольник, символизирующий как бы схлестнувшиеся волны (имен-
но в нем пробито отверстие). Вся площадь волн покрыта точечной чеканкой. Четвер-
тый пояс декора занимает все оставшееся ниже пространство (10–12 мм). На этом уровне по бокам шлема проходят парные косые линии, направленные по обеим сто-
ронам шлема от центра его фронтальной части
к назатыльнику, где они обрываются, и начинается другая композиция. Она представляет собой горизонтальную линию, очерченную в 3-х мм от нижней грани назатыльника, над которой в один ряд нанесе-
ны небольшие кружки. Об орнаментации передней части шлема, к сожалению, ниче-
го определенного сказать нельзя, так как она частично утрачена. Описанный шлем принадлежит к хорошо известной группе наголовий, подраз-
деляющихся Г. Робинсоном на несколько групп (Robinson, 1975, P. 11–41). Шлем из Ездочного имеет довольно ранние признаки: сложную орнаментацию ранней фазы; ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 62
наличие утолщения по краю тульи и назатыльника; неширокий отогнутый назатыль-
ник. Однако присутствует и ряд более поздних признаков: полусферическая, но не-
высокая тулья; кнопка-навершие грибовидной, а не усеченно-конической формы, от-
сутствие орнамента на навершии. В одной из последних своих работ А.В. Симоненко утверждает, что навершие и орнаментация подобных
шлемов характерны для типа B-
Робинсон (D-Коарелли), а форма тульи – нечто среднее между А и В-Робинсон и С и D-Коарелли, в итоге автор приходит к выводу, что полных соответствий этим шле-
мам по всем признакам в классификациях Робинсона и Коарелли нет (Симоненко, 2008, с. 266). В целом же, сочетание различных признаков позволяет нам датировать шлем концом III–II вв. до н.э., скорее всего II в. до н.э. Наиболее близки публикуемому шлему экземпляры из Беленького (Бруяко, Россохацкий, 1993, с. 78) и Новопрохоровки (Косяненко, Лукьяшко, Максименко, 1978, с. 266). Отличаются они лишь более высокой тульей и орнаментированной кнопкой усеченно конической формы. Немаловажно, что упомянутые шлемы по кон-
структивным отличиям и особенностям декора объединены А.В. Симоненко (Симо-
ненко, 2008, с. 264) в 1 группу и отнесены со ссылкой на Ульриха Шааффа (Schaaf, 1989, S. 322) к первым десятилетиям II в. до н.э. (Simonenko, 2001, S. 254; Симоненко, 2008, с. 267), что подтверждает предложенную нами для шлема из Ездочного дати-
ровку в рамках II в. до н.э. Не противоречит она и археологическому
контексту нахо-
док подобных шлемов в южной Франции, Испании и северной Италии, который дает диапазон дат в пределах позднего III–II вв. до н.э. (Зайцев, 2008, с. 93–94)]. 2. Село Антиповка Павловского р-на Воронежской обл. (Гущина, 1961). Шлем известен исследователям и не единожды публиковался, имеется его детальное описание (Раев, Симоненко, Трейстер, 1990, с. 125–126, рис. 37, 1). Он помят плугом и имеет свежую пробоину в тыльной части тульи. Высота шлема – 210 мм. Навершие с углублением по центру верхней поверхности «шляпки» орнаментировано радиаль-
но расходящимися от центра бороздками. По бокам, на внутренней стороне шлема, расположены медные пластинчатые петли для крепления отсутствующих нащечни-
ков. Шишак шлема из Антиповки широкий, трубчатый
, кнопка грибовидная, полая, припаяна к шишаку основанием. Отогнутый (но не утолщенный) край тульи – широ-
кий, насечки на нем частые, неровные и неглубокие. Низ тульи опоясан двумя двой-
ными линиями, но без шевронного орнамента. По линии изгиба края тульи проходит линия кружков. Назатыльник и фронтальная часть края тульи украшены сложными композициями из побегов и стилизованных змеиных головок в окружении косых на-
сечек. А.В. Симоненко отнес рассматриваемый шлем к 3-й группе наголовий, в кото-
рую объединил экземпляры с признаками 1-й и 2-й групп, но с заметными индивиду-
альными чертами. По его мнению, антиповский шлем, возможно, сделан по образцу шлемов 1-й группы, конструктивные
детали и декор которых мастер не смог или не захотел повторить (Симоненко, 2008, с. 265). Примечательно, что «клад» из Антиповки, в состав которого входит рассматри-
ваемый шлем, является одной из наиболее показательных находок древностей этого круга. А.В. Симоненко датировал его II–I вв. до н.э. (Simonenko, 2001, S. 257). Дейст-
вительно, по морфологическим признакам шлем из Антиповки может быть датирован несколько более поздним временем, нежели находка из Ездочного. В пользу этого свидетельствуют и найденные вместе со шлемом серебряные фалары «причерномор-
ского графического стиля». Таким образом, наиболее вероятной датой шлема следует признать конец II – первую половину I в. до н. э. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 63 Рис. 1. Бронзовые шлемы типа Монтефортино из лесостепного Подонья: 1–6 – Ездочное; 7–8 – Антиповка (по Simonenko, 2001); 1 – вид справа; 2 – вид слева; 3 – вид снизу; 4 – вид сзади; 5, 6 – рисунок и фото орнамента назатыльника; 7 – вид сзади; 8 – вид слева. Масштаб изображений 5–6 произвольный ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 64
При этнокультурной атрибуции рассмотренных находок нельзя обойти стороной проблему так называемых «кладов» (Симоненко, 2001, с. 94) или «странных» комплек-
сов (Щукин, 1994, с. 97), которые представляют собой своеобразную группу памятников II–I вв. до н.э. Происходят они из насыпей курганов или естественных возвышенностей без следов погребения. В их состав входят импортные шлемы западных типов (зачас
-
тую, Монтефортино), котлы или ситулы (часто в них сложены остальные вещи), уздеч-
ные наборы и их составляющие, оружие, дорогие социально престижные вещи. Основ-
ные из перечисленных элементов не всегда взаимовстречаются. Некоторые исследова-
тели небезосновательно допускают, что случайно найденные единичные шлемы (в том числе наиболее близкие аналогии шлему из Ездочного – Беленькое и Новопрохоровка) относятся к памятникам этого круга (Редина, Симоненко, 2002, с. 85–86). «Клады» кон-
центрируются в двух географически противоположных регионах: западном (бассейн Южного Буга, Днестра, Прута) и восточном (Прикубанье, Дон, Поволжье). А.В. Симоненко в первом насчитал 13 пунктов, во втором – 10 (12?). По его мнению, разделяемому и нами, стабильный набор предметов, связанных с воинским обиходом
, отсутствие останков человека и нахождение в кургане либо естественной возвышенно-
сти позволяют говорить об их культовом (поминальном или жертвенном) назначении (Редина, Симоненко, 2002, с. 85–86). Приведенные материалы свидетельствуют в пользу того, что рассмотренные наголовья, обнаруженные на северной «окраине» сарматского мира, входят в круг этих «странных» комплексов, оставленных ранними сарматами, присутствие которых в
данном регионе подтверждается также случайными находками раннесарматского клинкового оружия (Ворошилов, Медведев, 2007, с. 82). БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Бруяко И.В., Россохацкий А.А. Кельто-италийский шлем из коллекции Белгород-
Днестровского музея // Петербургский археологический вестник. 1993. № 7. Ворошилов А.Н., Золотарев П.М. Бронзовый шлем с территории Среднего Дона. М., (в печати). Ворошилов А.Н., Медведев А.П. Вооружение населения лесостепного Подонья в скифо-
сарматское время // Вооружение сарматов: региональная типология и хронология: доклады к VI международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Челябинск, 2007. Гущина И.И. Случайная находка в Воронежской области // СА. 1961. № 2. Зайцев Ю.П. Шлемы типа Монтефортино и один несуществующий комплекс галатско-
го некрополя в в Богазкёе // РА. 2008. № 2. Косяненко В.М., Лукьяшко С.И, Максименко
В.Е. Два шлема из фондов Ростовского об-
ластного музея краеведения // СА. 1978. № 2. Раев Б.А., Симоненко А.В., Трейстер М.Ю. Этрусско-италийские и кельтские шлемы в восточной Европе // Древние памятники Кубани. Краснодар, 1990. Редина Е.Ф., Симоненко А.В. «Клад» конца II–I в. до н.э. из Веселой Долины
в кругу аналогичных древностей Восточной Европы // Материалы и исследования по археологии Ку-
бани. Краснодар, 2002. Вып. 2. Симоненко А.В. Погребение у с. Чистенькое и «странные» комплексы последних веков до н.э. // Нижневолжский археологический вестник. Волгоград, 2001. Вып. 4. Симоненко А.В. Тридцать пять лет спустя. Послесловие-комментарий // Хазанов А.М. Избранные научные труды: Очерки военного дела сарматов. СПб., 2008. Щукин М.Б. На рубеже эр. СПб., 1994. Robinson H.R. The armour of imperial Rome. L., 1975. Simonenko A.V. Bewaffnung und Kriegswesen der Sarmaten und späten Skythen im nördlichen Schwarzmeergebiet // Eurasia antikqua. Band 7. 2001. Schaaf U. Keltische Helme // Antike Helme. Mainz, 1989. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 65 А.Н. Габелия ПИСЬМЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ О ДИОСКУРИАДЕ И ВОПРОС О ВРЕМЕНИ ЕË ОСНОВАНИЯ Самые ранние письменные сведения об этом городе сообщает греческий писа-
тель IV в. до н.э. Псевдо-Скилак. Он пишет следующее: «Колхи, после них есть племя – колхи, город Диоскурис ...». Как полагают исследователи, упоминание о Диоскуриаде было заимствовано из
сочинения Скилака Кариандского. Псевдо-
Сиклак также пользовался трудами Гекатея Милетского. Перечисляя города в Колхи-
де, Псевдо-Скилак указывает, что Фасис и Гюэнос были эллинскими, а относительно Диоскуриады обозначение «эллинский» не употребляет, и это дало повод некоторым исследователям считать, что Диоскуриада не была основана греками, а являлась ме-
стным колхидским городом. Из последующих авторов античного времени наиболее полно о Диоскуриаде говорит Страбон, живший но рубеже нашей эры, который поль-
зовался ранними произведениями географической и исторической литературы (Арте-
мидор, Эратософен). В отличие от своих предшественников, интересующий нас город он называет не Диоскурией, как писали прежние авторы, а Диоскуриадой. Страбон сообщает следующее: «Эта же
самая Диоскуриада служит и началом перешейка меж-
ду Каспийским морем и Понтом и общим торговым центром для народов, живших выше ее и вблизи, сюда сходятся, говорят, 70 народностей, а по словам других писа-
телей, нисколько не заботящихся об истине, даже 300; все они говорят на разных языках, но все они кавказцы. Сходятся в Диоскуриаде, главным образом, за солью». О Диоскуриаде пишет римский географ Помпоний Мела. По мнению исследо-
вателей, он, как и многие его современники, пользовался источниками, восходящими непосредственно к ионийским писателям. По его сведениям, Диоскуриада находится на земле гениохов, а сам город основан Кастором и Поллуксом. Среди римских писателей, чьи произведения с упоминанием города Диоскурии дошли до нас, был и Плиний Старший. Он дает подробное описание городов, имев-
ших место после завоевания римлянами, и указывает на город Диоскуриаду, называя его колхским. По-видимому, во времена Плиния город еще не носил название Себасто-
пилис, а получил это имя после римской экспансии на Кавказском Причерноморье. Упоминает Диоскуриаду и Аппиан, он пишет: «Митридат зимовал в Диоскурии. Колхи считают этот город доказательством того, что диоскуры вместе с аргонавтами прибыли сюда». Важные сведения о Диоскуриаде мы читаем у Флавия Арриана. Около 134 г. правитель римской провинции Капподокии Арриан по поручению императора Ад-
риана совершил объезд всего побережья Колхиды и оставил нам подробный маршрут плавания (Перипл) с указанием расстояний между остановками судов. В отличие от своих предшественников он сообщает, что Диоскуриада или
Себастопилис основан милетянами. Исключительная ценность сообщения Флавия Арриана заключается в том, что он лично побывал в этих местах, что и подтвердилось находкой каменной плиты в Сухуме. Этот интересный эпиграфический памятник, найденный в 1896 г. при строительстве набережной Сухума, представляет собой фрагмент известняковой плиты с латинской надписью. Текст этого памятника связан с командировкой Флавия Арриана. Надпись в переводе с латинского означала: «Гардиан через Флавия Арриана порт сей соорудил …». Так как Себастополис был конечным пунктом путешествия Арриана, эта над-
пись дает возможность решить и вопрос о местонахождении Диоскуриады. Говоря о ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 66
Себастополисе, Арриан называет его то Себастопилисом, то Диоскуриадой, оговари-
валась иногда, что теперь его называют Себастопилисом. Сообщения Арриана ясно показывают, что к его времени на месте древней Дио-
скуриады, разрушенной, по-видимому, незадолго до того, уже образовалось римское военное поселение Себастопилис. Таким образом, исходя из вышеизложенного, можно считать, что большинство исследователей
приходят к следующему выводу: Диоскуриада была основана не поз-
же 40–30-х годов VI в. до н.э. Ни один источник не дает сведений, опираясь на кото-
рые, можно было бы установить точную дату основания этого города, но с уверенно-
стью можно говорить, что это произошло до 530 г. до н.э. Так как в связи с захватом персами около 20-х годов VI в. до н.э. проливов у Геллеспонта, Милеет и другие ма-
лоазийские города-государства, были вынуждены прекратить свою колонизационную деятельность в Причерноморье. Е.И. Гак, Р.А. Мимоход МЕТАЛЛ ИЗДЕЛИЙ ПОСТКАТАКОМБНЫХ ПАМЯТНИКОВ СТЕПНОГО ПРЕДКАВКАЗЬЯ Погребальные памятники финального этапа эпохи средней бронзы, сменяю-
щие в степной зоне Предкавказья позднекатакомбные, выделены из числа последних совсем недавно (Мимоход, 2005, 2007 и др.). Основной массив посткатакомбных за-
хоронений, тяготеющих к центру и востоку региона, объединен в лолинскую культу-
ру. Памятники Прикубанья, имеющие в сравнении с лолинскими определенную ло-
кальную специфику, отнесены к кубанской культурной группе (Мимоход, 2006). В
ряду вопросов, связанных с изучением посткатакомбных памятников Пред-
кавказья, стоит оценка химического состава их металла. Наряду с морфологией и технологией получения изделий, этот аспект исключительно важен для выяснения особенностей посткатакомбной металлообработки и определения ее места в контек-
сте культурно-производственных традиций Юга Восточной Европы и Северного Кав-
каза. Всего мы располагаем 46 определениями химического состава изделий, про-
исходящих из 37 погребений 23 курганных могильников. Исследования проводились в лабораториях Москвы (С.Н.Кореневский, Р.А.Митоян) и Санкт-Петербурга (А.Н.Егорьков) с применением эмиссионно-спектрального (15 экз.) и рентгено-
флуоресцентного (31 экз.) методов анализа. Распределение вещей аналитической вы-
борки по территории более/менее соответствует частоте их встречаемости в погребе-
ниях разных районов посткатакомбного ареала: большая часть данных получена из памятников центра и юга Предкавказья; его северная, западная и восточная окраины представлены единичными образцами. Среди подвергнутых исследованию предметов имеются ножи (9 экз.) и стерж-
ни-шилья (7 экз.) разных типов, втульчатый однозубый крюк, литая бляшка-
колпачок, спирально-ленточная и
трубчатая пронизи, накладка, секировидная под-
веска, бляшка-пуговица от браслета, мелкие бусы (23 экз.). Типологическая оценка этих и других, не вошедших в аналитическую серию, категорий предкавказского по-
сткатакомбного металлокомплекса опубликована (Гак, Мимоход, 2007; Гак, Калмы-
ков, Мимоход, 2008). Данные химического состава показывают принадлежность объектов анализа к мышьяковой бронзе, меди, электруму, сурьме. Использование медно-
мышьякового сплава установлено в отношении 18 изделий. Они представляют все категории ору-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 67 дийного инвентаря и некоторые типы украшений, полученных с применением куз-
нечных приемов обработки металла. Мышьяк в меди определен на уровне 0,98–
9,41%. Почти во всех случаях этот показатель находится за границами оптимума (4–
5%) в плане сочетания ковкости, прочности и твердости сплава (Равич, Рындина, 1984). Преобладающим является содержание мышьяка, близкое к 2–3%. Небольшие, но устойчивые серии составляют бронзы с пониженными (0,98–1,4%) и повышенны-
ми (6,3–9,41%) его значениями. Кроме мышьяка, в металле одной бусины отмечено присутствие 5,5% сурьмы (Батуринская I 14/4), но отнесение связанного с ней ком-
плекса к посткатакомбным небезусловно. Прочие элементы-примеси в мышьяковых бронзах несущественны, суммарное их содержание всегда меньше 1%. Медь с незначительной примесью мышьяка (до 0,3%) выявлена у двух
ножей с признаками интенсивной проковки лезвий. Трудно сказать, был ли в их производстве использован «чистый» металл, слегка загрязненный скрапом, или сплав меди с мышья-
ком, в значительной мере утраченным при термической обработке. Малые значения мышьяка в полученных определениях могут объясняться и фактором ликвации (нерав-
номерным обогащением меди легирующим компонентом), что, с учетом единичности примеров, делает более вероятным второй вариант. Из электрума выполнена пронизка спирально-ленточного типа, которая поми-
мо золота (43,23%) и серебра (51,97%), содержала 4,79% меди. Это редкое, но, по-
видимому, не единственное изделие из драгоценных металлов в посткатакомбных памятниках (Нечитайло, 1978, с. 100). Остальные объекты аналитической выборки являются сурьмяными. Они пред-
ставлены литыми элементами
украшения костюма, среди которых абсолютно доми-
нируют мелкие бусы и бисер простых форм. Общей характеристике сурьмы из по-
сткатакомбных погребений Предкавказья посвящена специальная работа (Гак, Кал-
мыков, Мимоход, 2008). Посткатакомбный металл Предкавказья имеет черты сходства и различия как с металлом местных позднекатакомбных погребений, так и с металлом синхронных памятников соседних территорий Юга Восточной Европы (посткатакомбных бабин-
ских) и Северного Кавказа (гинчинских, протокобанских, ранних каякентско-
хорочоевских и др.). Всех их объединяет наличие низколегированных мышьяковых бронз, употреблявшихся в производстве орудий требовавших проковки декоративных изделий. Однако господствующее положение эти бронзы занимают только в материа-
лах памятников Северного Кавказа и Предкавказья. В металлокомплексе бабинской культуры они
численно уступают «чистой» меди и близки ей, судя по очень малым значениям мышьякового компонента (0,6–1,2%). Приметой времени, вероятно, следует считать повсеместное исчезновение сплавов с высоким содержанием мышьяка (от 10%), широко применявшихся для от-
ливки украшений на раннем этапе СБВ и несколько позже. В финале СБВ эту роль в кавказско-предкавказском регионе начинает играть сурьма, сходная с высокомышья-
ковой бронзой по литейным качествам и серебристому оттенку. Но севернее и севе-
ро-западнее Предкавказья сурьма не распространяется: самые ранние cвидетельства ее использования здесь относятся к ПБВ (Гак, Калмыков, Мимоход, 2008). В бабин-
ских памятниках литые украшения вообще встречаются крайне редко. Судя по опи-
саниям, основа сплава
у них медная. Особенностью посткатакомбной аналитической серии в целом является отсутст-
вие медно-цинковых сплавов, представленных значительным числом в предкавказских позднекатакомбных памятниках (Ергени, Калиновка, Спорный). Нет в ней оловянных и оловянно-свинцовых бронз, известных на Северном Кавказе по находкам в ряде ком-
плексов позднего этапа – финала СБВ (Гинчи, Гатын-Кале, Эгикал, Бельты). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 68
Проведенные сопоставления показывают близость посткатакомбного металла Предкавказья местному позднекатакомбному. Основной новацией является использова-
ние сурьмы, проникновение которой в предкавказскую степь было обусловлено контак-
тами с населением Кавказа, где в это время началась разработка сурьмяных месторожде-
ний (Муджири и др., 1987). Оценивая всю совокупность имеющихся данных, можно го-
ворить о сохранении в финале
СБВ традиционного для степного Предкавказья вектора связей с кавказскими металлургическими центрами. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Гак Е.И., Мимоход Р.А. Металлокомплекс памятников посткатакомбного горизонта Предкавказья // Археология, этнография и фольклористика Кавказа. Материалы международ-
ной научной конференции. Махачкала, 2007. Гак Е.И., Калмыков А.А., Мимоход Р.А. Сурьмяные украшения в погребениях лолинской культуры юго-запада степного Ставрополья // Отражение цивилизационных процессов в археоло-
гических культурах Северного Кавказа
и сопредельных территорий. Юбилейные XXV Крупнов-
ские чтения по археологии Северного Кавказа. Тез. док. Владикавказ, 2008. Мимоход Р.А. Блок посткатакомбных культурных образований (постановка пробле-
мы) // Проблеми дослiджения пам’яток археологї Cхiдної України. Луганськ, 2005. Мимоход Р.А. Погребения финала средней бронзы бассейна р. Кубань // Древние культуры кавказского Причерноморья, их взаимодействие с культурами соседних регионов. Сохранение историко-культурного наследия. Материалы международной конференции. Су-
хум, 2006. Мимоход Р.А. Лолинская культура финала средней бронзы Северо-Западного При-
каспия // РА № 4. 2007. Муджири Т.П., Гобеджишвили Г.Г., Инанишвили Г.В., Майсурдзе В.Г. Древнейшие сурьмяные рудники Грузии и их радиоактивные датировки // Кавказ
в системе палеометал-
лических культур Евразии. Тбилиси, 1987. Нечитайло А.Л. Верхнее Прикубанье в бронзовом веке. Киев, 1978. Равич И.Г., Рындина Н.В. Изучение свойств и микроструктуры сплавов медь-мышьяк в связи с их использованием в древности // Художественное наследие. № 9 (39). М., 1984 А.Н. Гей К ИНТЕРПРЕТАЦИИ ОДНОЙ ИЗ РАЗНОВИДНОСТЕЙ КАТАКОМБНЫХ МОГИЛ ЭПОХИ БРОНЗЫ 1. Классификация катакомб – основной формы погребальных сооружений сред-
него этапа бронзового века Предкавказья – до сих пор имеет довольно общий вид. Ос-
новные типы их выделяются на основании вариаций плана, соотношения относитель-
ных размеров и положения длинных осей входной шахты и камеры (Братченко, 1976). За наиболее распространенными разновидностями с перпендикулярным и параллель-
ным расположением шахт и камер давно и устойчиво закрепились условные названия «Т-катакомб» и «Н-катакомб». Со временем классификация была дополнена новыми типами, характеризующимися сдвигом осей и ориентировок обеих частей могильного сооружения относительно друг друга (Андреева, 1989, рис. 45: 4,5,7). В соответствии с традицией их также обозначили буквенными символами: тип Г (камера поперечна шахте, но место их соединения сдвинуто к одному из концов длинной стенки той или другой части сооружения), тип У (оси шахты и камеры расположены под углом друг к другу) и тип Ч (оси шахты и камеры параллельны
, но смещены относительно друг дру-
га) (Шишлина, 2007, с. 149). В количественном отношении они более редки, чем «сим-
метричные» варианты (практически отсутствуют в Прикубанье, доходя по самым об-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 69 щим подсчетам до 7–8 % на других территориях, и особенно характерны для централь-
ных и восточных районов Предкавказья, Калмыкии прежде всего). 2. Причины появления таких «асимметричных» форм конструкции, заложенные в них смысловые моменты, значимые для носителей катакомбного обряда, до сих пор почти не привлекали внимания и недостаточно отражены в литературе (одно из немно-
гих исключений: Андреева, 1996), несмотря на очевидную важность для понимания ло-
гики развития и внутреннего содержания всего катакомбного обряда, а также относи-
тельной хронологической позиции таких катакомб. Особенно интересен этот аспект в свете достаточно вероятного истолкования катакомбной конструкции как символиче-
ского воплощения жилой/погребальной повозки. Относительная малочисленность, раз-
новременность и разнокультурность «асимметричных
» катакомб, а также невысокий уровень фиксации материалов из старых раскопок препятствуют содержательному изучению данного феномена. Лишь в последнее время появились отдельные интерес-
ные наблюдения, позволяющие несколько продвинуться в этом направлении. 3. В кургане 1 группы Красное Знамя II на Ставрополье выявлена связка из из 2-х погребений интересующего нас типа (6 и 7) северокавказской катакомбной куль-
туры (Андреева, Петренко, 1998). Оба впущены в ЮЗ полу насыпи и, судя по обряду и наборам инвентаря, не только похожи, но, скорее всего, связаны друг с другом. При этом в более ранней катакомбе 6 костяк мужчины возмужало-зрелого возраста ориентирован по окружности насыпи и задвинут к дальней стенке камеры, как бы ос
-
тавляя место для еще одного погребенного. Камера более поздней катакомбы 7 изо-
гнута, как будто строители намеренно старались приблизить ее к предыдущему захо-
ронению, в эту же сторону сдвинут и костяк, принадлежавший женщине 40–50 лет, ориентированный, в отличие от предыдущего, по радиусу насыпи, головой от центра кургана. Справедливо рассматривая эту ситуацию как «
сложный парный комплекс» и приводя ей аналогии, хотя и не такие выразительные (Чограй VIII, курган 15), М.В. Андреева говорит об «особой обрядовой парадигме, распространявшейся на людей, тесно связанных семейно-родственными отношениями», предполагавшей в ряде случаев обеспечение взаимно перпендикулярного положения тел покойных (Ан-
дреева, Петренко, 1998, с. 26–27). Такая парадигма или схема значительно более от
-
четливо проявляется в группе коллективных захоронений, помещенных в одно мо-
гильное сооружение. В соответствии с предположением о воспроизведении с ее по-
мощью интерьера жилой повозки-кибитки и размещения в ней спальных мест, она была обозначена условным термином «3 постели» (Гей, 1999). Не менее интересна ситуация в кургане 1 Степнянского II могильника на р. Эльбузд в Ростовской области (Кузьмин. 2005), где группа раннекатакомбных погре-
бений располагалась с соблюдением принципа круговой планировки в СВ секторе кур-
гана. Катакомбы 4 и 9 (последовательность их сооружения не установлена) близки по глубине (разница – менее 0,3 м). Катакомба 4 имеет обычную Т-образную схему, в ка-
мере ее находилось парное захоронение мужчины старше 45 лет и ребенка
7–9 лет, скорченных на правом боку головами на СЗ и обращенных спинами ко входу. Катаком-
ба 9 относится к интересующему нас Г-типу, шахта ее вырыта в 5 м к СЗ от шахты по-
гребения 4, но, выведенная вбок и на ЮВ, камера направлена в ее сторону таким обра-
зом, что простенок между камерами не превышает 1,3 м, а костяк мужчины 25–30 лет уложен на правом боку с СВ ориентировкой именно под этой стенкой. Ситуационно он расположен как бы в головах у предыдущей пары, перпендикулярно им. Таким образом, эта связка воспроизводит в полном объеме и более наглядно, чем в «Красном знамени», ту же самую схему «3 постели». Интересна
для понимания смыслового значения подобных конструкций и серия асимметричных катакомб (№ 186, 165, 184, 168) из Большого Ипатовского кургана ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 70
(Кореневский, Белинский, Калмыков, 2007). Несмотря на формальную разнотипность, все они совершены последовательно, одна за другой, по кругу, со смещением по часо-
вой стрелке, имеют много сходного в обряде и, безусловно, представляют сложный многосоставной комплекс, воплощающий некий общий замысел. В У-образной катакомбе 186 костяк мужчины 45–55 лет помещался головой на ССЗ, или к центру насыпи, под дальней длинной стенкой, оставляя свободной боль-
шую часть камеры. Угол входной шахты перед входом в дромос занимает миниатюр-
ная (размеры кузова – 1,2х0,6 м) деревянная повозка. В Г-образной катакомбе 165 костяк женщины 45–55 лет лежал головой на В, или к центру насыпи, под южной (правой торцевой) стенкой камеры, оставляя сво
-
бодной большую ее часть. В катакомбе 184 (нечто среднее между Т- и Г-образной схемами) находилось парное захоронение детей, уложенных по правилу «3 постелей». Ребенок 4–5 лет был уложен под дальней длинной стенкой головой к З, или по окружности насыпи. Ребе-
нок 2–3 лет лежал под левой торцевой стенкой головой к Ю и к центру насыпи. В се-
верной половине камеры было оставлено место для недостающего или подразуме-
ваемого третьего костяка. В Г-образной катакомбе («Г-оборотное»!) 168 женщина 25–35 лет помещена под левой торцевой (северной, дальней) стенкой головой на ЗСЗ, или по окружности насыпи, а в южной половине камеры смонтирована миниатюрная (размеры кузова – 1,0х0,9 м) деревянная повозка. Продолжением этой серии и воплощением тех же идей выступает и впущенное в курган несколько позже манычское захоронение 32 в асимметричной катакомбе, где костяк мужчины 35–45 лет помещался в дальнем левом углу камеры головой на СВ, или от центра насыпи, тогда как основной объем камеры занимала 2-колесная (?) по-
возка с дышлом (размеры
кузов – 0,7х0,67 м). Рассмотренные особенности данной группы захоронений Ипатовского кургана достаточно отчетливо показывают не только связь асимметричных У- и Г-образных катакомб со схемой «3 постели» (необходимость обозначить положение поперечного костяка). На их примере видно, что деформация всего погребального сооружения и камеры в плане могут вызываться также необходимостью помещения в камеру круп-
ногабаритного изделия – повозки, либо резервирования места для нее. Проявление признаков обоих этих установлений отмечается в рамках одних и тех же комплексов или в группах сопряженных комплексов. Различить их, понять, в каком случае резер-
вировалось место для предусмотренного полной или идеальной схемой состава по-
гребенных, а в каком – для требующейся по
правилам, но отсутствующей повозки, пока трудно. 5. Таким образом, имеются основания считать асимметричные катакомбы (Г-, У- и Ч-типов) формами символического исполнения погребальных норм, предусмот-
ренных полной (идеальной) схемой обряда. Сооружение таких могил практиковалось, насколько можно судить, в трех ситуациях: – для воссоздания в форме сложных составных комплексов (включающих более одной могилы) обрядовой схемы «3 постели»; – для символического резервирования места для подразумеваемых или недос-
тающих погребенных в той же самой схеме «3 постели» или для отсутствующей, но подразумеваемой повозки, причем, по материалам Ипатовского кургана, повозки, резко отличающейся от жилого фургона/кибитки; – в случаях же с одиночными захоронениями в ординарных небольших катакомбах – для символической маркировки места данного конкретного погребенного в схеме «3 постели» или его «права» на сопроводительную повозку «не фургон». ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 71 6. За всеми этими ситуациями просматривается некий достаточно широко рас-
пространенный (прослеживется в той или иной степени в разных катакомбных культу-
рах и вариантах) общий код или классификационный принцип, истоки которого нахо-
дятся в структуре самих колективов степных скотоводов бронзового века. Логическое место и хронологическая позиция «асимметричных» катакомб следует из вторичности их идеи по отношению к раннекатакомбной Т-образной схеме. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Андреева М.В. Курганы у Чограйского водохранилища (материалы раскопок экспеди-
ции 1979 г.) // Древности Ставрополья. М., 1989. Андреева М.В. К вопросу о роли повозки в погребальном обряде восточноманычской катакомбной культуры.// Актуальные проблемы археологии Северного Кавказа (XIX Круп-
новские чтения): Тез. докл. М., 1996. Андреева М.В., Петренко В.Г. Комплексы эпохи бронзы из кургана у хутора «Красное Знамя» (Ставропольский край)// Материалы по изучению историко-культурного наследия Се-
верного Кавказа. Ставрополь, 1998. Вып. 1. Братченко С.Н. Нижнее Подонье в эпоху средней бронзы. Киев, 1976. Гей А.Н. О некоторых символических моментах погребальной обрядности степных скотоводов Предкавказья в эпоху бронзы // Погребальный обряд. Реконструкция и интерпре-
тация
древних идеологических представлений. М., 1999. Кореневский С.Н., Белинский А.Б., Калмыков А.А. Большой Ипатовский курган на Став-
рополье. М., 2007. Кузьмин В.Н. Исследования кургана 1 могильника Степнянский II // Археологические записки. Ростов-на/Д., 2005. Вып.4. Шишлина Н.И. Северо-Западный Прикаспий в эпоху бронзы (V–III тыс. до н. э.). Труды ГИМ. М., 2007. Вып. 165. В.П. Глебов ФИБУЛЫ РАННЕСАРМАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ НИЖНЕГО ПОДОНЬЯ Фибулы встречены в 20 погребениях раннесарматского времени Нижнего По-
донья (менее 5% от общего числа комплексов), не считая ещё нескольких беспас-
портных экземпляров и случайных находок (Захаров, 1989. с. 46–47, рис. 1, 10–12; Прокофьев, Потапов, 2000, с. 48, рис. 1, 9), и представлены несколькими основными разновидностями. Фибулы среднелатенской схемы
, 8 экз. (рис. 1, 1-6). Надвязные: Валовый I, к. 40, п. 3, Арпачин, к. 40, п. 10, Попов, к. 50/18, п. 11, Вы-
сочино V, к. 24, п. 5. Почти все надвязные фибулы относятся к «неапольскому» вариан-
ту – с многовитковой пружиной, низкой угловато изогнутой спинкой, многовитковой обвязкой вокруг средней части спинки. Лишь застёжка из п. 5 к. 24 мог. Высочино V (рис. 1, 4) сочетает
признаки «неапольского» и «беляусского» вариантов – наряду с низкой угловато изогнутой спинкой она имеет укороченную (четырёхвитковую) пру-
жину и короткую обвязку. Все экземпляры бронзовые. Скреплённые: Никитин I, к. 3, п. 5 (бронзовая со скрепой-«лапкой» и железной иглой, поставленной в древности вместо сломанной бронзовой); к этой же разновид-
ности, вероятно, относятся фрагментированные застёжки из могильников Арбузов-
ский, к. 7, п. 8 (серебряная) и «Матюхин бугор», п. 2 (железная). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 72
В к. 2 п. 7могильнике Донской (Новочеркасская ГРЭС) была встречена фраг-
ментированная железная фибула с приваренным к спинке свободным концом ножки (рис. 1, 6). А.К. Амброз датировал фибулы среднелатенской конструкции в Северном При-
черноморье I в. до н.э. (Амброз, 1966, с. 21–22), Б.Ю. Михлин – концом II – середи-
ной или третьей четвертью I в. до н.э., отмечая при этом, что отдельные экземпляры могут встречаться и позже (Михлин, 1980, с. 199–201). В дальнейших исследованиях проявилась тенденция к удревнению таких фибул, вслед за пересмотром хронологии собственно латенских древностей. В настоящее время появление застёжек среднела-
тенской схемы принято относить к первой половине или середине II в. до н.э., а вы
-
ход их из моды – к середине I в. до н.э. (Марченко, 1996, с. 32, 43–44; Труфанов, 1997, с. 269; Мельников, 1998, с. 5–6; Берлизов, Ерёменко, 1998, с. 26). Попытку выделения позднего («кара-тобинского») варианта фибул среднелатенской конструкции, дати-
рующегося второй половиной I в. до н.э. (Внуков, Лагутин, 2001, с. 117) нельзя при-
знать удачной. Во-первых, фибулы «кара-тобинского» варианта по С.Ю. Внукову и А.Б. Лагутину отличаются от «беляусского» варианта, выделенного Б.Ю. Михлиным, лишь более низкой спинкой, что трудно отнести к принципиальным различиям в кон-
струкции. Во-вторых, датировки комплексов с такими фибулами второй половиной I в. до н.э. либо не имеют обоснования, либо спорны (см.: например, Зайцев, Морд-
винцева, 2004, с. 181). Таким образом, пока нет оснований предполагать массовое бытование фибул среднелатенской конструкции во второй половине I в. до н.э. В комплексах этого времени известны лишь отдельные экземпляры фибул среднелатен-
ской схемы (Солонцы и др.). Эпизодически такие фибулы встречаются даже в памят-
никах I–II вв. н.э. (могильники Нейзац, Нижне-Гниловский
и др.). Застёжка из п. 7 к. 2 могильника Донской относится к довольно редкой разно-
видности фибул среднелатенской конструкции с приваренным или припаянным к спинке свободным концом ножки, известных в позднескифских памятниках, в древ-
ностях зарубинецкой и поянешты-лукашевской культур. Дата таких фибул определя-
ется приблизительно в пределах I в. до н.э. (
Захаров, 1989, с. 47–48). Подвязные лучковые фибулы, 3 экз. (рис. 1, 7-9): Северо-Западный I, к. 1, п. 3, Найденовский, к. 4, п. 8, Ливенцовский VII, к. 31, п. 1. Застёжка из Найдёновско-
го железная, остальные сделаны из бронзы. Ещё в нескольких комплексах (Керчик, к. 1, п. 5, Сагванский I, к. 13, п. 1, к. 14, п. 3,) встречены фрагментированные бронзовые и железные фибулы, которые названы авторами раскопок
лучковыми или подвязны-
ми, но уточнить типовую принадлежность этих застёжек в настоящее время не пред-
ставляется возможным. А.К. Амброз определял время бытования лучковых фибул 1 варианта как I в. н.э., преимущественно, первая его половина (Амброз, 1966, с. 48). Однако и сам А.К. Амброз, и другие исследователи допускали возможность возникновения подвяз-
ной конструкции застёжек ещё в дорубежное время (Амброз, 1966. с. 55–56, 92; Мих-
лин, 1980, с. 205; Трейстер, 1982, с. 151). Сейчас это предположение получило под-
тверждение – в свете новейших исследований временем возникновения подвязной конструкции фибул можно считать конец II – рубеж II–I вв. до н.э. (Зайцев, Морд-
винцева, 2003, с. 151). А.С. Скрипкин на базе лучковых фибул, найденных в раннесарматских и
некото-
рых среднесарматских комплексах, выделяет особый ранний вариант лучковых под-
вязных фибул, главными отличиями которого, по его мнению, являются низкая спинка с выраженным изгибом или перегибом под прямым углом возле пружины, короткая (2–
4 витка) обвязка, верхняя тетива, иногда почти параллельное расположение спинки и иглы. А.С. Скрипкин считает эти фибулы более
архаичными, чем застёжки с довольно ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 73 высокой плавно изогнутой спинкой 1 варианта по А.К. Амброзу, и датирует их I в. до н.э. – началом I в. н.э. (Скрипкин, 2003, с. 128–133). Однако эта дата представляется не-
сколько заниженной – судя по более массовому и надёжно датированному позднескиф-
скому фибульному материалу, застёжки с низкой спинкой, иногда с перегибом возле пружины и прочими
признаками раннего варианта по А.С. Скрипкину бытуют и в раз-
витом I в. н.э. (Глебов, 2004а, с. 200–202). Следует заметить, что подвязные фибулы из датированных комплексов дорубежного времени весьма разнообразны (факт, отмечен-
ный и самим А.С. Скрипкиным) и не сводятся только к выделенному им варианту. Так, среди подвязных фибул из скифских склепов позднеэллинистического времени наряду с экземплярами, подобными описанным А.С. Скрипкиным, мы видим и застёжки дру-
гого облика – с довольно высокой плавно выгнутой спинкой, с многовитковыми пру-
жинами и завязками (Зайцев, Мордвинцева, 2003, с. 151, рис. 3, 3, 5, 7). «Воинские» прогнутые фибулы, 2 экз. (рис. 1, 10–11): Балабинский I, к. 6, п. 21, Аюта I, к. 1, п
. 3. Обе застёжки бронзовые, имеют незначительно прогнутые раскованные подовальные спинки, сплошные приёмники, верхние тетивы, пружина в одном случае четырёхвитковая (Балабинский), в другом – шестивитковая (Аюта). Ось аютинской фибулы сделана из свинца (?). А.К. Амброз датировал появление таких фибул концом I в. до н.э., основной пе-
риод бытования их на южных территориях относил
к I в. н.э. (Амброз, 1966, с. 23). В результате дальнейших исследований для зарубинецкой и прочих латенизированных культур была принята несколько более ранняя дата бытования таких фибул – вторая половина I в. до н.э. – начало или первая половина I в. н.э. (Каспарова, 1977, с. 75; Ерёменко, 1997, с. 161; Пачкова, 2006, с. 109–110). Приблизительно так же в настоя-
щее время датируются «воинские» фибулы из позднескифских некрополей (Михлин, 1980, с. 205; Труфанов, 1997, с. 269 и др.) и сарматских погребений (Дьяченко, Мейб, Скрипкин, Клепиков, 1999, с. 109; Глухов, 2005, с. 43–44; Сергацков, 2007, с. 414; Глебов, в печати). Типовая принадлежность прочих фибул из раннесарматских погребений Ниж-
него Подонья не определяется из-за сильной фрагментированности. В раннесарматской культуре Нижнего Подонья фибулы в большинстве случаев встречены в женских погребениях (12), реже – в мужских (6) и лишь один раз – в погре-
бении ребёнка (до 1 года), в одном случае пол погребённого не определён. Чаще всего фибулы находились в районе плеч или груди (6 случаев: трижды – справа, трижды – слева) и, по-видимому, использовались для застёгивания одежды; реже – в районе
чере-
па (3 случая, в том числе один раз на темени – вероятно, служила заколкой для волос), между бедренных костей (1), у правой стопы (1), в стороне от костяка (2). В п. 11 к. 50/18 могильника Попов смещённая норой фибула находилась, судя по окислам, на ле-
вом крыле таза – возможно, использовалась как пряжка. Давно подмечена закономерность тяготения
фибул к раннесарматским захоро-
нениям с северной ориентировкой погребённых (Захаров, 1989, с. 48; Глебов, 1993, с. 22–24; 2004б. с. 206–207; Глебов, Смоляк, 1998, с. 26–28). Северная ориентация по-
гребённых довольно редка в нижнедонской раннесарматской культуре по сравнению с ортодоксальной южной (не более 8%), однако половина всех фибул встречена в по-
гребениях с ориентировкой в северный полукруг. Очевидно
, что «наложение» нахо-
док фибул на немногочисленные погребения с нетрадиционной для Нижнего Подонья северной ориентировкой не случайно и, скорее всего, связано с инфильтрацией в сре-
ду нижнедонских сарматов миграционных групп из Северо-Восточного Причерномо-
рья, где в раннесарматское время по данным А.В. Симоненко северная ориентировка преобладает (56%), а фибулы имеют гораздо большее распространение – встречены в 38,7% погребений (Симоненко, 2004, с. 135, 138–139). Эта точка зрения подтвержда-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 74
ется географией находок фибул – если почти все «фибульные» погребения с южной ориентировкой (8 из 10) находятся на левобережье Дона, то большинство «фибуль-
ных» погребений с северной ориентировкой (7 из 10) сосредоточено в донском пра-
вобережье. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 75 БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Амброз А.К. Фибулы юга европейской части СССР (II в. до н.э.– IV в. н.э.). М., 1966. Берлизов Н.Е., Ерёменко В.Е. Латенские импорты в сарматских погребениях Причерно-
морья: проблема интерпретации // Древности Кубани. Краснодар, 1998. Вып. 7. Внуков С.Ю., Лагутин А.Б. Земляные склепы позднескифского могильника Кара-Тобе в Северо
-Западном Крыму // Поздние скифы Крыма. Труды ГИМ. М., 2001. Вып. 18. Глебов В.П. Раннесарматские захоронения с северной ориентацией погребенного на Ниж-
нем Дону // Вторая кубанская археологическая конференция. Тез. докл. Краснодар, 1993. Глебов В.П. Ранние подвязные фибулы и проблема конечной даты раннесарматской куль-
туры // Проблемы археологии Нижнего Поволжья. I Международная Нижневолжская археологи-
ческая конференция. Тез. докл. Волгоград, 2004-а. Глебов В.П. Раннесарматское погребение с фибулой среднелатенской схемы из могиль-
ника Никитин I в Северо-Восточном Приазовье // Историко-археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 2002 г. Азов, 2004-б. Вып. 19. Глебов В.П. Раннесарматское погребение из могильника Аюта I. О времени бытования «воинских» фибул у сарматов волго-донского региона // Историко-археологические исследова-
ния в Азове и на Нижнем Дону в 2006 г. Азов. Вып. 23. (в печати). Глебов В.П., Смоляк А.Р. Раннесарматское погребение с острова Поречный // Донская археология. 1998. № 1. Глухов А.А. Сарматы междуречья Волги и Дона в I – первой половине II в. н.э. Волго-
град, 2005. Дьяченко А.Н., Мейб Э., Скрипкин А.С., Клепиков, В.М. Археологические исследования в Волго-Донском междуречье // Нижневолжский археологический вестник. Волгоград, 1999. Вып. 3. Ерёменко В.Е. «Кельтская вуаль» и зарубинецкая культура. СПб., 1997. Зайцев Ю.П., Мордвинцева В.И. Подвязные фибулы в варварских погребениях Северно-
го Причерноморья позднеэллинистического периода // РА. № 2. 2003. Зайцев Ю.П., Мордвинцева В.И. Варварские погребения Крыма II в. до н.э. – I в. н.э. // Сарматские культуры Евразии: проблемы региональной хронологии. Доклады к 5 международ-
ной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Краснодар, 2004. Захаров А.В. Погребение раннесарматского времени с бронзовой
фибулой из правобе-
режного Подонья // Историко-археологические исследования в г. Азове и на Нижнем Дону в 1988 г. Азов, 1989. Каспарова К.В., О фибулах зарубинецкого типа // Археологический сборник Государ-
ственного Эрмитажа. 1977. Вып. 18. Марченко И.И. Сираки Кубани. Краснодар, 1996. Мельников А.Е. Материалы к относительной и абсолютной хронологии позднескифских могильников Крыма // Древности Кубани. Краснодар. 1998. Вып. 8. Михлин Б.Ю. Фибулы Беляусского могильника // СА. № 3. 1980. Пачкова С.П. Зарубинецкая культура и латенизированные культуры Европы. Киев, 2006. Прокофьев Р.В., Потапов В.В. Поселение Малаховский Ерик в дельте Дона // Донская археология. 2000. № 1. Сергацков И.В. Фибулы из погребений Азиатской Сарматии
I – первой половины II вв. н.э. // Северный Кавказ и мир кочевников в раннем железном веке. М., 2007. Симоненко А.В. Хронология и периодизация сарматских памятников Северного При-
черноморья // Сарматские культуры Евразии: проблемы региональной хронологии. Доклады к 5 международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Краснодар, 2004 Скрипкин А.С. О новом варианте
лучковых фибул из сарматских погребений в Волго-
Донском междуречье // РА. 2003. № 2. Трейстер М.Ю. Фибулы из Горгиппии // Горгиппия. Краснодар, 1982. Т. 2. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 76
Труфанов А.А. К вопросу о периодизации культуры поздних скифов Крыма // Никоний и античный мир Северного Причерноморья. Одесса, 1997. Л.В. Голованова, В.Б. Дороничев, М.А.Кулькова, Т.В. Сапелко ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НЕАНДЕРТАЛЬЦА И ПОЯВЛЕНИЕ САПИЕНСА НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ (НОВЫЕ ДАННЫЕ ИЗ МЕЗМАЙСКОЙ ПЕЩЕРЫ) Исследования последних лет позволили получить принципиально новые дан-
ные по проблеме перехода от среднего к верхнему палеолиту не только для Северно-
го Кавказа, но и Кавказа в целом. Важнейшим результатом является установление то-
го, что ранние позднепалеолитические индустрии появляются на Кавказе как полно-
стью сформировавшиеся технологические традиции. В Мезмайской пещере на Се-
верном Кавказе впервые в 1997 г. была обнаружена индустрия раннего позднего па-
леолита, которая не имеет преемственности с предшествующим средним палеолитом (Golovanova et al. 2006). Материалы самых поздних среднепалеолитических слоев 2А и 2 Мезмайской пещеры представляют заключительный этап развития среднепалеолитических инду-
стрий восточно-европейского микока. Техника расщепления представлена парал-
лельным скалыванием в слабовыпуклых плоскостях. Нуклеусы утилизировались ме-
тодом поворота и смены площадки на одной или двух поверхностях. Техника подго-
товки нуклеусов была не слишком развита, ретушированные площадки составляют
14,5%. Пластины немногочисленны (10–14,4%). Самой важной типологической чер-
той индустрий является присутствие бифасиальных орудий, которые имеют аналогии как в более ранних слоях Мезмайской пещеры, так и в других памятниках восточно-
европейского микока не только на Северо-Западном Кавказе, но и в Крыму, Восточ-
ной и Центральной Европе. Таблица 1. Состав коллекций поздних среднепалеолитических слоев 2 и 2А (1987–
1997 гг.) и раннего позднепалеолитического слоя 1С (1997, 2004, 2006–2007 гг.) Мезмайской пещеры * В среднепалеолитических слоях 2 и 2А пластинчатые сколы включают пластины; в позд-
непалеолитическом слое 1С – пластины, пластинки и микропластинки. Важнейшим компонентом среднепалеолитических индустрий является присут-
ствие совокупной группы орудий со сходящимися лезвиями, в которую входят мусть-
ерские остроконечники, угловатые и конвергентные скребла, лимасы. Они составля-
ют от 9,7% в слое 2А до 19,6 в слое 2. Преобладающей же формой орудий являются простые скребла: 45,2% и 34,0% соответственно. Единичными экземплярами пред-
ставлены скребки и резцы (
т. 2). Следует отметить, что в слое 2 найдены фрагменты черепа неандертальца возрастом 1–2 года. Слой Нук- леу- сы Техни- ческие сколы От- ще- пы Всего пластин- чатых сколов
* Об- лом- ки Че- шуй-
ки Га
ль-
ки Ору
дия Все- го Раско-
панная площадь кв.м. 2A 7 5 91 15 7 20 1 31 146 22 2 25 15 255 21 33 127 2 97 478 31 1C 51 128 891 1785 937 3963 — 343 7755 25 ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 77 После образования слоя 2 отложения пещеры претерпели размыв, который фик-
сируется в кровле слоя 2. Затем в образовавшееся углубление отложился слой 1D, ко-
торый не содержит археологических находок. На этом слое и сформировался самый ранний позднепалеолитический слой 1С. Он отличается высокой концентрацией ка-
менных и костяных орудий и большим количеством фаунистических остатков. В слое
1С Мезмайской пещеры мы видим индустрию, основанную на принци-
пиально новой технологии расщепления. Изменяется техника подготовки нуклеуса, техника скалывания и техника утилизации сырья. Результатом этих изменений стано-
вится массовое получение пластинчатых заготовок (63,6%), среди которых преобла-
дали (более 70,0%) пластинки и микропластинки. Большинство орудий (61,5%) изго-
товлено на пластинках. Абсолютно преобладают пластинки с притупленным краем (ППК). Представлены острия граветт, игловидные, с симметричными краями. Среди скребков преобладают орудия, изготовленные крутой чешуйчатой ретушью на мас-
сивных отщепах или технических сколах. В группе резцов выделены разнообразные типы, в том числе многофасеточные. Долотовидные орудия единичны. Таблица 2. Орудия из поздних слоев среднего палеолита 2, 2А и раннего позднепалео-
литического слоя 1С Мезмайской пещеры
Острия на пластинках В с е г о С л о й Бифа- сиаль- ные ору- дия Прос- тые скреб- ла Ору- дия со схо- дящи- мися лез виями С к р е б к и Р е з ц ы Доло- то- вид- ные П П К Гра- ветт дру-
гие Р а з н
ы е 2A 6 14 3 1 2 — — — — 5 31 2 6 33 19 2 4 1 — — — 32 97 1C — 3 — 28 24 3 152 29 30 74 343 Для позднепалеолитического слоя 1С характерно присутствие большого коли-
чества разнообразных изделий из кости (Голованова, 2008). Они включают пять мас-
сивных проколок, маленькую проколку-иглу, фрагмент иглы с ушком, обломок плос-
кого микроострия. Также в коллекции имеются два почти целых круглых двухконеч-
ных острия, шесть кончиков этих острий и одна срединная часть
. Единственная под-
веска изготовлена из резца козла, ушко прорезано с одной стороны. При сравнении с комплексами раннего позднего палеолита в соседних регио-
нах, аналогии кавказским материалам обнаруживаются, прежде всего, среди поздне-
палеолитических памятников Ближнего Востока. Здесь микропластинчатые индуст-
рии с богатым набором орудий на пластинках и микропластинках имеют возраст до 38 т. л. н. Этот тип позднепалеолитических индустрий определяется в Западной Азии как Ахмарская традиция. Исследователи позднего палеолита Грузии также указывают на близость материалов Дзудзуаны и Ортвала Клде, прежде всего, Ахмарским инду-
стриям Леванта, обосновывая свое отрицание принадлежности ранних индустрий позднего палеолита Западной Грузии к ориньяку, основываясь на новых работах по позднему палеолиту Леванта (Meshvеliani et al. 2004, p. 143). Также при сравнении грузинских материалов с северокавказскими, они отмечают, что индустрии Мезмай-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 78
ской пещеры отличаются большим процентным содержанием пластинок с притуп-
ленным краем (Bar-Yosef et al., 2006). Подробная публикация материалов Закавказ-
ских памятников позволит точнее сформулировать, какова степень близости этих ин-
дустрий и ранних позднепалеолитических слоев Мезмайской пещеры. В 2006 г., благодаря финансовой поддержке Фонда Веннер Грен (грант 7463), США, были проведены специальные исследования, которые определили методом рентгено-спектрального
флуоресцентного анализа наличие вулканического пепла в слоях 2В-1 и 1D Мезмайской пещеры. Минеральный состав слоя 2В-1: кислое вулка-
ническое стекло, кварц, смектит, каолинит, ильменит, гетит, альбит-олигоклаз. Этот слой не содержит апатита, почти отсутствует карбонат. Минеральный состав слоя 1D: вулканическое стекло, кварц, смектит, каолинит, ильменит, гетит, альбит и олигоклаз. Плагиоклаз высокоупорядоченный, что отражает его низкотемпературное происхож-
дение (эффузивное происхождение). Отложения содержат небольшое количество апатита и карбоната. По химическому составу главных породообразующих окислов и распределению РЗЭ, нормированному на хондриты, образец 2В1 наиболее близок к образцам пеплов, найденных в разрезе Отказненского водохранилища и андезито-дацитам горы Таш-
Тебе. Пепел слоя 1D по химизму можно отнести к
высоко калиевым базальтам – анде-
зитовым базальтам. Эти породы в большей степени характерны для вулканитов Казбе-
ка. По-видимому, формирование этого слоя связано с вулканическими извержениями Казбека в начале позднего плейстоцена. По составу вулканиты Казбека менее вязкие, поэтому эксплозивный материал мог распространяться на большие расстояния. Впервые для пещерных палеолитических стоянок на Кавказе обнаружены отло-
жения вулканического пепла между отложениями, содержащими индустрии среднего и позднего палеолита (Golovanova et al. 2007). Первое извержение, пепел которого за-
фиксирован в слое 2В-1, существенно повлияло на ухудшение экологических условий в регионе. После теплого и сухого климата слоя 2В-2 в слое 2В-1 зафиксирован холод-
ный и сухой климат. В этот же период
изменяется общий состав копытных, что отра-
жается и на объектах охоты. Резко сокращается количество бизона, значительно увели-
чивается роль козлообразных. Однако неандертальцы продолжают посещать пещеру, причем их посещения начинаются сразу же после образования слоя вулканического пепла (слой 2В-1). Вышележащий слой 2А, как сформировавшийся на пепле, включает также вулканический пепел. Но в этот период климат становится более влажным, оста-
ваясь при этом холодным. Еще более суровыми условия становятся в период формиро-
вания слоя 2 – холодные, сухие субальпийские условия существуют рядом с пещерой. Наиболее низкой антропогенная активность была в слое 2В-1, в слоях 2 и 2А она уве-
личивается. Коренным образом ситуация меняется после извержения
, вулканический пепел которого зафиксирован в слое 1D. Мощность этого извержения была, очевидно, значи-
тельно больше. Слой имеет толщину до 0,5–0,7 м. На некоторых участках он сохранился в «чистом» виде – не содержит никаких включений (обломков известняка, костей, ка-
менных орудий). Даже пыльцевые зерна единичны. Климат холодный и сухой. Продол-
жительность этого периода на современном уровне определить сложно. ESR датирова-
ние, проведенное в последние годы, определяет возраст породообразующего кварца из вулканических пород Эльбруса: 39,0±5,0 и серию дат в интервале 42–49 т. л. н. (Laverov at al., 2005, т. 4.18, р. 422–423). Эти даты приблизительно совпадают с хронологической позицией слоя 1D в Мезмайской пещере (т. 3). Очевидно, это вулканическое изверже-
ние, пепел которого покрыл значительные ареалы на Северо-Западном Кавказе, способ-
ствовал изменению растительности и состава млекопитающих. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 79 Таблица 3.
ESR и радиокарбоновые даты Мезмайской пещеры (все радиокарбоновые даты AMS, за исключением отмеченнных *) СЛОЙ ESR early uptake model ESR linear uptake model
Радиокарбоновые даты (yr, не калиброванные) Лаборатория 1C 32,010 ± 250 32,900 ± 900 33,000 ± 240 33,100 ± 270 33,000 ± 260 36,100 ± 2,300 Beta–113536 GIN–10946* CURL–5760 CURL–5761 CURL–5762 AA–41856 1D ---------------- --------------------- ------------------------------- --------------------- 2 36,400 ± 2,700 41,800 ±2,000 36,900 ± 2,700 42,300 ±2,000 32,230 ± 740 33,200 ± 1,600 LE–4735* AA–41857 2A 40,800 ± 1,300 40,800 ± 1,300 36,280 ± 540 35,760 ± 400 38,100 ± 2,800 Beta–53897 Beta–53898 AA–41858 2B-1 36,600 ± 3,000 38,400 ± 3,100 Экологическая ниша неандертальцев была окончательно разрушена. Какой интервал времени отделяет последний визит неандертальцев в Мезмайскую пещеру и первое появление сапиенсов сегодня определить сложно. Современные методы абсо-
лютного датирования, к сожалению, не обладают еще абсолютной точностью. После извержения, зафиксированного в слое 1D, мы видим приход совершенно другого на-
селения. В культуре человека
нет никаких архаичных элементов, которые могли бы указывать на ассимиляцию местного населения или технологические или стилистиче-
ские новации в предшествующей культуре. Каменная индустрия слоя 1С основана на новой технологии расщепления, ином наборе орудий, использовании новых техноло-
гий изготовления костяных орудий, появлении орудий, никогда ранее не встречав-
шихся (костяные иглы). С самого начала позднего палеолита фиксируется возникно-
вение украшений. К настоящему времени не найдены костные остатки представите-
лей этого нового населения на Кавказе. Основываясь на антропологических находках в Европе и Западной Азии, мы можем предварительно говорить о заселении данного региона человеком современного вида. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Голованова Л.В. Об одной важной черте позднего палеолита Кавказа // Наследие Ку-
бани. Краснодар, 2008. Вып. 1. Лаверов Н.П., Добрецов Н.Л., Богатиков О.А. и др. Новейший и современный вулка-
низм на территории России. М., 2005. Bar-Yosef O., Belfer-Cohen A. and D.S. Adler. The Implications of the Middle-Upper Paleo-
lithic Chronological Boundary in the Caucasus to Eurasian Prehistory. // Anthropologie XLIV(1). 2006. Golovanova L.V., Doronichev V.B., Kulkova M.A., Cleghorn N., and Sapelko T.V.
Signifi-
cance of ecological factors in the Middle to Upper Paleolithic transition. // Current Anthropology. 2007 (submitted). Golovanova L.V., Doronichev V.B., Cleghorn N., Burr G., Sulergizkiy L., Hoffecker J. The early Upper Paleolithic in Northern Caucasus (new data from Mezmaiskaya cave, excavation 1997). // Eurasian Prehistory 4(1-2). Cambridge– Krakow, 2006. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 80
Meshveliani T., Bar-Yosef O., Belfer-Cohen A. The Upper Paleolithic in Western Georgia. // P.J. Brantingham, S.L. Kuhn, K.W. Kerry (eds.). The Early Upper Paleolithic. Л.В. Голованова ДИНАМИКА ИЗМЕНЕНИЯ СРЕДЫ И КУЛЬТУРЫ В ПОЗДНЕМ ПАЛЕОЛИТЕ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО КАВКАЗА Связывая основные этапы в развитии культуры с геоморфологическими схемами, кислородно-изотопной шкалой, относительной хронологией, основанной на палеонто-
логических, палинологических данных, археологи фиксируют важные революционные изменения в развитии культуры, связанные с крупными геологическими событиями. Опираясь на
такие памятники, как Мезмайская пещера, где на сегодняшний день выяв-
лено десять стратиграфических подразделений от самого раннего позднего палеолита до эпипалеолита, можно говорить, что региональное развитие культуры не было непре-
рывным. Глобальные и региональные геологические процессы существенно влияли на окружающую среду. В стратиграфической колонке Мезмайской пещеры прослежива-
ется несколько циклов осадконакопления и несколько перерывов, связанных с разными природными процессами. Крупномасштабные вулканические процессы зафиксированы между средним и поздним палеолитом, на рубеже которых происходит не просто изме-
нение культуры, а возможно полная замена населения. После вулканического пепла в слое 1D, где пыльцевые зерна единичны, в начале формирования слоя 1С по палинологическим данным фиксируется климат
сухой и хо-
лодный. В верхней части слоя 1С и слоях 1В и 1А отмечается постепенное улучшение климата. Самая ранняя на сегодняшний день на Северо-западном Кавказе индустрия слоя 1С (табл. 1) характеризуется высокоразвитой пластинчатой техникой расщепле-
ния. Большая часть орудий – пластинки с притупленным краем (ППК). Найдено не-
большое количество пластинок с двумя притупленными краями. Представлено не-
сколько типов острий, среди которых чаще встречаются острия граветт. Присутствуют острия с симметрично ретушированными краями. Для слоя 1С характерны игловидные острия, которые не найдены в эпипалеолитических индустриях. Скребки и резцы не-
многочисленны. Среди резцов присутствуют многофасеточные. Долотовидные орудия единичны. В коллекции представлена богатая и интересная
коллекция разнообразных костяных орудий (острия, проколки, лощила, иглы), украшения (подвеска из зуба ко-
пытного и морские раковины). Комплекс из слоя 1С является сейчас самым ранним в позднем палеолите Северо-западного Кавказа. Его многочисленные аналогии с ранни-
ми индустриями Леванта и Южного Кавказа, а также выявленные перемещения обси-
диана из Грузии (Golovanova et al., 2007) позволяют с большой степенью достоверно-
сти говорить о направлении миграции древнего человека. Многие годы Каменномосткую пещеру исследователи датировали ранней порой позднего палеолита на основании технико-типологической характеристики (Амирха-
нов, 1986). В настоящее время, с появлением материалов Мезмайской пещеры, пред-
ставление о начальном этапе позднего палеолита на Северо-западном Кавказе значи-
тельно изменились
. Проблема уточнения хронологической позиции Каменномосткой пещеры состоит в том, что данный памятник уничтожен карьером по добыче мрамори-
зованного известняка, поэтому проведение новых работ здесь просто невозможно. В Мезмайской пещере выше слоя 1С залегает слой 1В. Он подразделяется на два субгоризонта: 1В-1 и 1В-2. Нижний горизонт 1В-2 по литологическим характери-
стикам и химическому составу близок вулканическому пеплу слоя 1D, однако в нем ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 81 не обнаружено вулканическое стекло. Определение его генезиса является важной за-
дачей будущих исследований. Он не содержит практически костей и каменных ору-
дий. Вышележащий слой 1В-1 сформировался уже на этом слое и имеет типично пе-
щерный генезис, содержит фаунистические остатки, каменную и костяную индуст-
рии. В результате исследований последних лет также сильно
изменились данные по слою 1А. На участках ближе к выходу из пещеры верхняя часть слоя была сильно по-
вреждена капельной эрозией времени формирования слоя 1-4. В глубине пещеры в 2007 г. этот слой почти полностью выклинивается. Здесь верхняя часть слоя 1А со-
хранилась гораздо лучше и можно говорить о трех горизонтах: 1А
-1, 1А-2 и 1А-3. Индустрии слоев 1В и 1А довольно близки (т. 2, 3). Пластинчатые сколы со-
ставляют значительный процент среди заготовок, среди них преобладают пластинки и микропластинки. ППК являются значительной частью коллекций. Интересны ППК со скребковидным концом. Появляются пластинки с косо ретушным краем. Для этих слоев характерны немногочисленные острия типа Фонт-ив, а также острия с симмет-
ричными краями. Наиболее многочисленны острия типа граветт. Большая часть скребков оформлена на пластинах. Резцы немногочисленны. В коллекции костяных изделий кроме острий, проколок, игл, появляются изделия с геометрическим орна-
ментом (игольник), только в слое 1А найдены подвески из молочных зубов оленя, плоские нашивки-бусины из бивня мамонта
, подвеска из морской раковины и не-
сколько морских раковин с отверстиями. К этому же периоду можно отнести немногочисленную коллекцию пещеры Ко-
роткой (табл. 1), в составе которой есть типы орудий, имеющие аналогии в слоях 1В-
1А Мезмайской пещеры, в том числе ППК, острия Фонт-ив и граветт (Блажко, 2006). Материалы Касожской пещеры
, происходящие из нижних горизонтов, согласно радио-
углеродным датам также относятся к этому этапу. Индустрия слоя 2 Губского навеса 1 датируется средней порой позднего палео-
лита. По палеоклиматическим данным предполагается корреляция этого периода с интерстадиалом паудорф и предварительная датировка его в пределах 29–25 т.л.н. (Амирханов, 1986). Однако до сих пор не сделано не
одной абсолютной даты для это-
го важного памятника. Следует отметить, что индустрия слоя 2 Губского навеса 1, которая содержит скребки с черенком, скребки с плечиками, большое количество ка-
реноидных, отщепы и пластины с усеченными концами, отличается от материалов Мезмайской пещеры. Cовременный уровень наших знаний о позднем палеолите Северо-западного Кавказа позволяет говорить
, что на большинстве стратифицированных памятников, где представлены отложения нескольких этапов, фиксируется разрыв, соответствую-
щий максимуму последнего оледенения. В Мезмайской пещере этому периоду соот-
ветствует слой 1-4, который фиксирует следы мощной эрозии и включает разновре-
менные материалы. Именно этими причинами объясняются столь разные даты, полу-
ченные для слоя. Он содержит большое количество каменных и костяных изделий. Однако, это смешанный комплекс. Вышележащий слой 1–3 представляет собой пре-
красно сохранившийся уровень активной жизнедеятельности древнего человека. В слое собрана богатая коллекция археологического материала. Каменную индустрию отличает высокий процент микро-пластин–чатости. Среди орудий особенно много-
численны ППК. Особенный интерес представляют фрагменты острий с боковой вы-
емкой. В
слое найдены сегменты, треугольники, трапеции, прямоугольники. Пла-
стинки с косоретушным краем, ППК с микро-скребком, двойные ППК дополняют ха-
рактеристику микро форм. Скребки в основном концевые, большая часть из них изго-
товлена на пластинах. Резцы редки. Важной составляющей орудийного комплекса слоя 1-3 являются зубчато-выемчатые орудия. Среди костяных изделий широко рас-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 82
пространены разнообразные проколки, круглые двухконечные острия. В слоях 1-3 и 1-4 найдены подвески с биконическим сверлением. Собрана богатая коллекция на-
земных раковин с отверстиями. По палинологическим данным этому слою соответст-
вует наиболее теплый климат, максимум распространения древесной растительности. Таблица 1. Радиоуглеродная хронология позднепалеолитических памятников Северо-
западного Кавказа. Памятник Слой Радиокарбон. да-
та (не калиб.) Материал Лаборатор-
ный номер Метод Источник Мезмайская С. 1C 36100 ± 2300 33000 ± 240 33000 ± 260 33100 ± 270 32010 ± 250 32900 ± 900 Кость Древ. уголь Древ. уголь Древ. уголь Древ. уголь Кость AA-418566 CURL-5760
CURL-5762 CURL-5761 Beta-113536 GIN-1094 AMS AMS AMS AMS AMS Conv. Голованова, Дороничев, 2005 Мемайская С. 1B 32000 ± 250 32400 ± 230 32400 ± 240 Древ. уголь Древ. уголь Древ. уголь CURL-5757 CURL-5759 CURL-5756 AMS AMS AMS Голованова, Дороничев, 2005 Короткая С. 2, г. 8 30200 ± 2400 Кость ЛУ-5601 Conv. Блажко, 2006 Мезмайская С. 1А-3 28510 ± 850 Кость
AA-41855 AMS Голованова, Дороничев, 2005 Мезмайская С. 1А-1 19330 ± 90 20100 ± 90 Кость Кость GrA-35437 GrA-35439 AMS AMS Публикуется впервые Короткая С. 2Б 24900 ± 700 К
ОСТЬ
GIN-10948б Conv.. Блажко, 2006 Короткая С. 2А 24500 ± 2000 Кость GIN-10947а Conv. Блажко, 2006 Касожская Гор. 4-6 20030 ± 650 Кость
LE-4988 Conv. Golovanova, 1996 Касожская Гор. 3 21200 ± 390 Кость LE-4986 Conv. Golovanova, 1996 Мезмайская С. 1-4 16260 ± 100 21050-110/+120 Кость Кость GIN-12901 GRA-25933 Con. AMS Голованова, Дороничев, 2005 Мезмайская С. 1-3 12960 ± 60 13860 ± 70 Кость Кость GrA-25965 GIN-12900 AMS Con. Голованова, Дороничев, 2005 Мезмайская С. 1-2 12360 ± 60 Кость GrA-35434 AMS Публикуется впервые Касожская Г. 1 10400 ± 340 Кость LE-4987 Con. Golovanova, 1996 Чыгай С. 5 9600±100 Кость ? ? Леонова Е.В., 2008, с. 69 Губский н. 7 Г. 2 7780 ± 200 К
ость LE-4982 Con. Golovanova, 1996 Губский н. 7 Г. 1 7950 ± 140 К
ость L
E-4981 Con. Golovanova, 1996 ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 83 Стерильный слой между слоями 1 и 2 Губского навеса 1 предварительно сопос-
тавляется с максимумом оледенения (Амирханов, 1994). Индустрия слоя 1 близка слою 1-3 Мезмайской пещеры, за исключением геометрических орудий, которые здесь отсутствуют. Это может быть связано как с небольшим объемом коллекции, так и проведением раскопок без сплошной промывки отложений. Радиоуглеродный воз-
раст верхнего горизонта Касожской пещеры
позволяет сопоставлять его с концом этого же этапа, а уровень плиток, который прослеживался внутри слоя, очевидно, представляет собой обвальный горизонт, который также может соотноситься с лед-
никовым максимумом. Нижние слои (9–5) навеса Чыгай предварительно можно отне-
сти к после ледниковому этапу. Материалы его столь малочисленны, что трудно об-
суждать степень близости с другими индустриями. Следует лишь отметить микроли-
тоидность инвентаря (Леонова, 2008). Для финала палеолита на Северо-западном Кавказе выделялась своеобразная губская культура. Базовой стоянкой является Губский навес 7 (Сатанай). В настоящее время памятник датируется переходным к мезолиту временем или ранним мезолитом (Амирханов, 1994). По костям из культурного слоя навеса Сатанай получены радиоуг-
леродные даты (табл. 1). Не исключено, что эти датировки омоложены, так как сохран-
ность кости была очень плохая. Безусловно, для уточнения абсолютного возраста па-
мятника необходимо повторение датирования. Также чрезвычайно важным представ-
ляется расчленение и детальное датирование мощной пачки отложений навеса Сатанай. Наличие гелуанского сегмента указывает на поздний, пост-эпипалеолитический воз-
раст. В
Леванте эти формы появляются в натуфиене, возраст которого оценивается 10–
12 тыс. л.н. (Belfer-Cohen, Goring-Morris, 2007). Мощный обвальный горизонт, просле-
живающийся в культурном слое Сатаная, также указывает на несколько этапов форми-
рования пачки отложений. К сожалению, большая часть коллекции, в том числе руко-
водящие формы, не имеют привязки по горизонтам внутри слоя. Такие памятники
как Явора, Русланова пещера также требуют новых раскопок и датирования. Дополнитель-
ные исследования необходимы для изучения самых поздних слоев Мезмайской пеще-
ры (1-2, 1-2А), предварительно изученными остаются стоянки в пещере Даховская 2 и Короткая 2. На основании имеющихся данных мы можем говорить о нескольких циклах, фиксирующихся по комплексным данным, как в палеогеографии, так и в культуре. Следует отметить, что как самые ранние материалы (слой 1С Мезмайской пещеры), так и поздние (слой 1-3) имеют аналогии в Закавказских материалах, а поступление обсидиана с юга Грузии служит дополнительным подтверждением миграций древне-
го населения. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Амирханов Х.А. Верхний палеолит Прикубанья. М., 1986. Амирханов Х.А. К проблеме эволюции и периодизации верхнего палеолита Западного Кавказа // Российская археология. 1994. № 4. Блажко А. В. Раскопки верхнепалеолитической стоянки в Короткой пещере на Северо-
Западном Кавказе // АО. 2006. М. Голованова Л.В., Дороничев В.Б. Новые данные по позднему палеолиту Мезмайской
пещеры // Четвертая Кубанская археологическая конференция. Краснодар, 2005. Леонова Е.В. 2008 Исследования верхнего палеолита и мезолита Северо-Западного Кавказа // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. М., Т. 1. Belfer-Cohen A., Gorling-Morris N. A New Look at Old Assemblages: A Cautionary Tale. // La diversite des systemes techniques des communautes du Neolithique pre-ceramique : vers la carac-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 84
terisation des comportements sociaux. 5-e colloque international sur les industries lithiques du Neo-
lithique pre-ceramique. Antibes.2007. Golovanova L.V. Paleolithic of the Northern Caucasus // The U.I.S.P.P. Forli. Abstracts. V. 2. 1996. Golovanova L.V., Doronichev V.B., Cleghorn N., Kulkova M.A., Shackley M.S. Significance of ecological factors in the Middle to Upper Paleolithic transition. // Current Anthropology. 2007 (submitted). Л.В. Голованова, Е.И. Александровская, А.Л. Александровский ВЛИЯНИЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ НА СУЩЕСТВОВАНИЕ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НЕАНДЕРТАЛЬЦЕВ (ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ХИМИЧЕСКОГО АНАЛИЗА В МЕЗМАЙСКОЙ ПЕЩЕРЕ) Новейшие исследования палеолита Кавказа позволяют говорить о ключевом значении экологических факторов, которые повлияли на исчезновение неандерталь-
цев в этом регионе в интервале 45–40 тыс. лет назад
. Важнейшими вопросами изуче-
ния палеолита на сегодняшний день являются: когда, как и почему произошло заме-
щение популяций неандертальцев группами Homo sapiens? В Европе самые ранние ориньякские индустрии, ассоциирующиеся с современным человеком, появляются в интервале 40–35 тыс. л.н. В Западной Азии начало верхнего палеолита датируется приблизительно 45–40 тыс. л.н. (Bar-Yosef and Pilbeam, 2000). На Кавказе в настоя-
щее время только три памятника (пещеры Дзудзуана и Ортвала клде на Южном Кав-
казе, Мезмайская на Северо-Западном), изученные на современном уровне, вносят существенный вклад в исследование данной проблематики (Meshveliani et al. 1999; Tushabramishvili et al. 1999; Bar-Yosef et al. 2006; Adler et al. 2008). Наиболее важным результатом последних лет является установление разрыва между средним и поздним палеолитом как на Северном, так и на Южном Кавказе. Особенно интересные данные о вулканической активности и экологическом стрессе, которые соответствуют дан-
ному периоду, получены в Мезмайской пещере. На этом памятнике выделено семь слоев среднего палеолита, датирующихся от 70 до 40 тыс. л.н., и десять слоев поздне-
го палеолита, имеющих возраст от 38 до 10 тыс. л.н. (Golovanova et al. 2007). Одним из важных направлений изучения палеоэкологических
условий, в которых обитали неандертальцы, являются химические исследования. Использование рентген-
флюоресцентного метода с определением большого числа элементов расширяет воз-
можности при проведении реконструкции. Данные химических анализов предполага-
ется использовать для получения выводов об условиях жизнедеятельности, о влиянии того или иного элемента на общее здоровье, как отдельного человека, так и популяции в целом (Александровская, Александровский, 2003). Впервые подобное исследование проведено на палеолитическом памятнике – в Мезмайской пещере. Для получения бо-
лее объективной картины были проанализированы фрагменты костей неандертальца из самого раннего слоя 3 (70–60 тыс. л.н.), фрагмент черепа неандертальца из слоя 2 (40–
42 тыс. л.н.), образцы суглинка из всех слоев среднего палеолита, образцы костей ко-
пытных животных и в небольшом количестве – хищников. В общей сложности в 2008 г. изучено 70 образцов, некоторые из них проанализированы 2–3 раза. Исследова-
ния проведены при финансовой поддержке Фонда Лики, США. Предварительные результаты химического анализа. Во всех проанализиро-
ванных слоях пещеры в седиментах наблюдается повышенное содержание кальция, ка-
лия и железа. Высокое содержание
кальция связано, очевидно, с тем, что это пещерные ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 85 отложения, формировавшиеся в частности за счет разрушения известняков, в которых сформирована пещера. Во всех слоях, за исключение слоев 2В-3 и 2В-1 содержание кальция выше нормы. Также высокое содержание кальция отмечается и в костях жи-
вотных. Содержание калия выше нормы во всех слоях и в костях большинства слоев, за исключением слоя 3 и
2В-4. Особенно большое превышение нормы отмечено по со-
держанию железа – и в седиментах и в костях животных. Скорее всего, это является природной особенностью данных отложений и связано с высокой карбонатностью. Карбонаты хорошо удерживают железо, даже во влажных условиях пещер. Содержание марганца в седиментах находится в пределах нормы в большинстве слоев, за исключением слоя 2А и позднепалеолитического слоя 1С, где эти значения резко увеличиваются. В среднепалеолитическом слое 2В-1 и промежуточном между средним и поздним палеолитом слое 1D, которые включают вулканический пепел, со-
держание марганца наиболее низкое. Содержание марганца в костях животных во всех слоях выше нормы. Особенно эти значения увеличиваются в слоях, где
зафиксированы следы активной жизнедеятельности. Данная закономерность, вероятно, связана с ан-
тропогенным фактором. При сжигании растений, накопивших марганец, он частично накапливается в золе. Кости, побывавшие в костре, также могут содержать повышен-
ное количество марганца. В костях неандертальца из слоя 3 количество марганца изме-
няется в пределах нормы, а в кости из слоя – 2 значительно больше. Увеличение со-
держания марганца в слое 2 может быть связано как с поступающей пищей, так и с ус-
ловиями жизни около костра. Возраст неандертальца из слоя 2 оценивается в пределах 1–2 лет, а неандерталец из слоя 3 – новорожденный. Избыточное хроническое поступ-
ление марганца отрицательно сказывается на психике человека. При избыточном хро-
ническом поступлении марганца характерным считается своеобразное изменение пси-
хической деятельности: снижение активности, сужение круга интересов, снижение па-
мяти, ослабление ассоциативных процессов. В отложениях некоторых слоев (2В-3) отмечается превышение нормы рубидия и иттрия. Рубидий относится к вредным химическим веществам, избыточное количе-
ство которых отрицательно сказывается на здоровье человека. У людей, в чьи орга
-
низмы поступают избыточные количества рубидия, отмечаются жалобы на повышен-
ную возбудимость, быструю утомляемость, плохой сон, частые головные боли. Ит-
трий – слаборадиоактивный элемент. На один стабильный изотоп иттрия 89
Y прихо-
дятся пятнадцать радиоактивных с массовыми числами от 82 до 97 и периодами по-
лураспада от минуты до 105 дней. Некоторые из этих изотопов образуются при спон-
танном делении ядер урана. Избыточное поступление в организмы млекопитающих элементов этой группы оказывает стимулирующее влияние на красную кровь и угне-
тающее – на белую (Филов, 1988). Анализ костей животных показал превышение нормы содержания иттрия в слоях 2, 1С и 1В, т.е. после образования слоя 2В-1, со-
держащего вулканический пепел. Изучение содержания меди в седиментах, костях животных и неандертальцев об-
наружило, что, начиная со слоя 2А, отложения содержат повышенное количество меди. Почти в два раза превышает норму количество меди и
в кости черепа неандертальца из слоя 2. Однако, в костях животных содержание меди ниже нормы. Избыток меди нега-
тивно влияет на формулу крови, поражает печень и почки. В исследованных образцах неандертальца из слоя 2 отмечается повышенное со-
держание цинка. Цинк обладает токсичностью. Содержание цинка в костях животных – ниже нормы. В отложениях повышенное содержание цинка в верхних слоях 2А, 2, 1D и 1С коррелируется с повышенным содержанием цинка у неандертальца из слоя 2. В ниж-
них же отложениях слоя 3 повышенное содержание цинка не коррелируется ни с пони-
женным содержанием цинка у неандертальца из слоя 3, ни с содержанием цинка в кос-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 86
тях животных. Токсичность цинка объясняют его каталитической активностью и конку-
рентным отношением цинка с рядом металлов. При избыточном хроническом поступ-
лении цинка в организмы людей, у них развивается ангина, желудочно-кишечные рас-
стройства, нарушения сна, повышенная утомляемость, снижение остроты слуха. Практически во всех отложениях среднего палеолита отмечено повышенное со-
держание мышьяка
и свинца. Токсичность свинца широко известна. Кроме нервной системы, свинец поражает костный мозг, сосуды и другие органы. При избыточном хроническом поступлении мышьяка в организм человека, он накапливается в костях, волосах, ногтях и ороговевшей коже. Избыток мышьяка обладает общетоксическим действием. При этом поражается сердечная мышца, нервная система, нарушается об-
мен веществ. В результате проведенных исследований, кроме приведенных наблюдений, вы-
явлен также ряд проблем, которые могут решиться в ходе более углубленных иссле-
дований. Одна из важных проблем – достаточно часто данные по отложениям и по костям животных не совпадают. Представляется важным увеличить количество об-
разцов, в том числе за счет увеличения количества костей медведя
(они малочислен-
ны в Мезмайской пещере) из старых коллекций, может быть, следует использовать кости грызунов. И хотя некоторые образцы измерены по 2–3 раза, представляется не-
обходимым привлечение дополнительной аппаратуры. Предварительные результаты химического анализа микроэлементов в седимен-
тах и костях Мезмайской пещеры позволяют говорить, что отложения среднепалео-
литического возраста содержат повышенное количество ряда вредных элементов: мышьяк, свинец, некоторые слои – цинк, иттрий, рубидий. Анализ выявил особенно высокое содержание вредных химических веществ в слое 2В-3. В этом слое меди в 2,5 раза выше нормы, мышьяка – в 4,5, свинца – в 3,6. Выше нормы в слое также со-
держание рубидия и иттрия. Слой 2В-3 отличался по данным палинологии и палео-
нтологии похолоданием климата. В свете полученных данных представляется необ-
ходимым проведение дополнительных анализов этого слоя. Повышенное содержание меди и цинка в костях неандертальца из слоя 2 устойчиво коррелируется с данными по отложениям. Содержание марганца увеличивается, начиная со слоя 2А. Слои, содержащие вулканический пепел (1D и 2В-1), в целом, отличаются по-
вышенным содержанием
ряда вредных веществ: калий, медь, цинк, мышьяк, свинец. Причем, химический состав нижележащих слоев 2В-1 и 2В-3 мог оказать воздействие на химический состав костей неандертальца из слоя 2. У неандертальца из слоя 3 со-
держание вредных веществ ниже нормы. Эти данные соответствуют показателям по седиментам слоя 3, где химическая среда, в целом, более благоприятна. В заключение, хотелось бы отметить, что данные исследования впервые прове-
дены для палеолитических пещерных отложений. Сегодня не существует отработан-
ной методики этой работы. Многое приходится делать впервые. Однако нам пред-
ставляется важным данное направление изучения влияния окружающей среды на ус-
ловия жизни неандертальцев. Глобальные геологические события (геомагнитные экс-
курсы, вулканические извержения
) воздействовали на природное окружение и самого древнего человека на биофизическом и биохимическом уровне. Изучение механизмов этого воздействия представляется важным современным научным направлением. Комплексное изучение естественных факторов, которые влияли на ухудшение при-
родных условий и в конечном итоге разрушили экологическую нишу неандертальцев, позволяет предполагать, что именно такие глобальные события как геомагнитный экскурс Лашамп-Каргаполово и последовавшие в конце него серии крупнейших вул-
канических извержений способствовали исчезновению неандертальцев в Европе и на Кавказе. Химические исследования, проведенные в Мезмайской пещере, дают осно-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 87 вание сделать предварительный вывод, что вулканические извержения стали основ-
ной причиной ухудшения «химического фона» в конце среднего палеолита. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Александровская Е.И., Александровский А.Л. Историко-географическая антропохимия. М., 2003. Филов В.А. Вредные химические вещества. Неорганические соединения элементов I–IV групп. Справочник. Л., 1988. Adler D.S., Bar-Yosef O., Belfer-Cohen A.,
Tushabramishvili
N., Boaretto E., Mercier N., Val-
ladas H., RInk W.J. Dating the Demise: Neanderthal Extinction and the Establishment of Modern Humans in the Caucasus. Journal of Human Evolution. 2008. Bar-Yosef O., Belfer-Cohen A. and Adler D.S. The Implications of the Middle-Upper Paleo-
lithic Chronological Boundary in the Caucasus to Eurasian Prehistory. Anthropologie XLIV(1): 49–
60. 2006. Bar-Yosef O. and Pilbeam D. (eds.). The Geography of Neanderthals and Modern Humans in Europe and the Greater Mediterranean. Harvard University, Cambridge: Peabody Museum Bulle-
tin 8. 2000. Golovanova L.V., Doronichev V.B., Kulkova M.A., Cleghorn N., and Sapelko T.V.
Signifi-
cance of ecological factors in the Middle to Upper Paleolithic transition. Current Anthropology. 2007 (submitted). Meshveliani T., Bar-Yosef O., Belfer-Cohen A., Djakeli N., Kraus A., Lordkipanidze D., Tval-
chrelidze M., Vekua A. Excavations at Dzudzuana Cave, Western Georgia (1996–1998): Preliminary Results. Prehistoire Europeenne. V. 15. 1999. Tushabramishvili N., Lordkipanidze D., Vekua A., Tvalcherlidze M., Muskhelishvili A. and Adler D.S.. The Paleolithic Rockshelter of Ortvale Klde, Imereti Region, The Georgian Republic. Prehistoire Europeenne. V. 15. 1999. А.А. Горбенко, В.М. Косяненко КАВКАЗСКИЙ КУЛЬТ ЖЕЛЕЗА И ЕГО ОТРАЖЕНИЕ В ПАМЯТНИКАХ НИЖНЕГО ДОНА В I–II ВВ. Н.Э. В течение всей истории человек, не имея действенных средств от зол и бедст-
вий, искал спасения в оберегах, амулетах и талисманах, превращая в них разные предметы. На Кавказе, где на протяжении веков встречались и взаимно переплелись куль-
турные влияния, исходящие из различных древних культур, одним из материалов, ко-
торый использовался в качестве оберега, было железо. Собранные исследователями данные, в том числе и известным этнографом кавказоведом Г.Ф. Чурсиным, свидетель-
ствуют, что железо, а позже – сталь, употреблялось народами Кавказа в качестве
огра-
ждающего и спасительного средства. Прежде всего, железо использовалось для охраны от злых духов, нечистой силы, сглаза самых уязвимых – детей. Приведем несколько примеров. Осетины навешивают детям кусочки железа, выкованные в среду первой не-
дели великого поста. У грузин Телавского уезда с этой же целью клали ребенку куски железа. Армяне Ванского района «во время купания ребенка в течение 40 дней всегда в ванну погружают железные гвоздь, прут, нож, дабы злые силы не причинили ребенку несчастья» (Чурсин, 1929, с. 31). Также железом охраняют больных, кладут предмет перед домом. Примеров может быть больше, но даже из того, что мы привели, становится яс-
но, что простой кусок железа
или предмет наделялись магической силой, предохра-
няющей от злых духов, сглаза и т.д. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 88
Еще более действенным считалось железное оружие. Так, осетины при случай-
ных встречах с бесами «прибегают к горящей головне или кинжалу, причем послед-
ний, если наточен с обеих сторон, является лучшим средством к прогнанию нечисто-
го». У армян, айсоров, грузин считалось, что положенный под подушку роженицы кинжал спасет ее от злых сил
. Интересно, что есть сведения, что под подушку кладут кинжал и евангелие одновременно. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 89 По мнению имеров, «что касается оружия, пригодного против лешего, то таким может считаться лишь кинжал, так же он обоюдоостр и чинке (т.е. лешему), желающе-
му спастись от смерти, негде усеcться на нем» (Сборник материалов, XVII, с. 369). Обобщая, можно сказать, что по понятиям народов Кавказа, кинжал является священ-
ным предметом, и
они верят, что дьявол в любом воплощении страшно боится кинжала и избегает его. Кинжал, будучи хорошим оружием против врагов и диких зверей, на этом основании считается прекрасным средством и против невидимых злых сил. По-
этому ношение кинжала может до известной степени служить и магическим целям. Имея при себе кинжал, человек чувствует себя защищенным не только против реаль-
ных опасностей, но и против невидимых, нереальных. В контексте этого кинжал вы-
ступает до известной степени в роли амулета. Другому оружию – топору, шашке, ножу и другим железным предметам – также приписывались магические свойства, но в маленькой степени. Так, например, абхазы при трудных родах кладут около
роженицы слева ножницы и веретено, справа – ножик и шило, причем повитуха, обращаясь к ожидаемому ребенку, говорит: «Если мальчик, иди направо, а если девочка – налево» (Чурсин, 1929, с. 35). Пора перейти от этнографии к археологии. Конечно, было бы великолепно, все оружие, особенно кинжалы, найденные в погребениях, наделить магическими свой-
ствами. Хотя вполне возможно, что положенному в погребение оружию и придава-
лась охранительная роль, но доказать это трудно. Однако есть примеры, когда оружие укладывалось в могилу каким-то особенным способом, который отличался от обыч-
ного. Так, в двух погребениях 16 и 17 (Л) 1984 г. могильника Крепостного городища (г. Азов Ростовской области, левый берег Дона, район древнего Танаиса) обнаружены по одному железному наконечнику копья, воткнутому в дно могилы (рис. 1, 1,2). Та-
кое положение копья в погребении довольно редкое, хотя встречается и за пределами Подонья. Так, в древнем могильнике нагорной Абхазии Ахаччарху наконечники ко-
пий выявлены под черепами, под кувшином, вонзенным в кувшин (Шамба, 1970, с. 40–41), в Новокубанском курганном могильнике
наконечник копья был воткнут в дно могилы. В этих случаях копью можно приписать статус оберега. В некрополе Кобякова городища (г. Ростов-на-Дону, правый берег Дона, округ Танаиса) в погребении 28/1962 г. (рис. 1, 4, 5) железный серповидный кинжал был положен под миску у черепа. В этом же комплексе железное шило находилось на об-
ломке миски у ног. Таким образом, получается, что погребенный был защищен с го-
ловы до ног (Косяненко, 2008, с. 161). Ножи, шилья, иголки, как все острые предме-
ты, выполняли двоякую роль: они были обычными предметами, необходимыми для ряда действий, одновременно их острота могла быть направлена и на уничтожение, отпугивание злых сил. Кроме
оружия, в погребении 34/1961 г. сильно окислившийся предмет находится под курильницей, рядом с ней лежали железные пряжка и нож, а под ним – кусок мела. Сочетание курильницы, мела и железных предметов в ком-
плексе создает впечатление, что они связаны общей идеей, скорее всего, идеей охра-
ны. В погребении 19/1962 г. обломки железного шила и четырехугольного предмета, возможно, пряжки, кресальный кремень и остатки серы находились на костях кисти правой руки. Объединение железных изделий, камня, вызывающего огонь, и серы также, видимо, связано с их охранительными функциями. Под локтем правой руки погребенного в комплексе 25/1962 г. из некрополя Кобякова городища находились обломки железных предметов: фибулы и бармицы. По
другую сторону руки лежали бронзовые зеркало и фибула. Здесь также мы видим сочетание предметов, связанных с охранительной функцией. В контексте интересно, что положен был кусок бармицы, сплетенной из колец. Как известно, кольцо по своей форме узла считается по поверь-
ям древних народов оковами для злых духов. Известны случаи, когда в кольцо скру-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 90
чивали другие украшения, придавая им дополнительные функции по магии и охране от злых духов. Так, спинка железной фибулы была скручена в кольцо и навешена на иголку бронзовой фибулы из погребения 36/1961 г. некрополя Кобякова городища (рис. 1, 3). На другой бронзовой фибуле было кольцо, скрученное из спинки бронзо-
вой фибулы. Такие дополнения к фибулам в виде бронзовых колец или рогатых под-
весок известны на памятниках Нижнего Дона, а за пределами Дона – в Крыму и При-
кубанье. В погребении 36/1961 г. подвеска к бронзовой фибуле была выполнена из спинки железной фибулы, и в этом её редкость. Фибула в древнем мире считалась не только застежкой и
украшением, ей приписывались и магические свойства. Когда на иглу фибулы навешивались другие предметы, считалось, что этим увеличивается её оберегающий эффект. Таковы наши наблюдения по использованию железных изделий в качестве обе-
регов среди меото-сарматского населения в первые века нашей эры. Этнографы 30-х годов XX в. считали, что вера в амулеты и талисманы кавказских народов постепенно утратит свое значение в связи с распространением знаний и повышением культуры (Чурсин, 1929, с. 55). К сожалению, жизнь это не подтвердила: величайшие научные открытия XXI века и вера в амулеты в виде глазчатой или голубой бусины, в застег-
нутую булавку, в подкову у двери и во многое другое продолжает существовать. Наука, культура и вера по-прежнему идут параллельно. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Косяненко В.М. Некрополь Кобякова городища (раскопки 1956–1962 гг.) // Донские древности. Азов, 2008. Вып. 9. Сборник материалов описания местности племен Кавказа. Вып. XVIII, отд.III. Чурсин Г.Ф. Амулеты и талисманы Кавказских народов. Махач-Кала, 1929 (Ротопринт-
ное издание 1992, Липецк). Шамба Г.К. Ахаччарху – древний могильник нагорной Абхазии. Сухуми, 1970. А.И. Джопуа, Р.А. Мимоход, А.Ю. Скаков, А.А. Клещенко НОВЫЕ ПОСЕЛЕНИЯ ЭПОХИ БРОНЗЫ – РАННЕГО ЖЕЛЕЗА НА ТЕРРИТОРИИ ИМЕРЕТИНСКОЙ НИЗМЕННОСТИ И ИХ МЕСТО В СИСТЕМЕ ПОСЕЛЕНЧЕСКИХ ДРЕВНОСТЕЙ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ЗАКАВКАЗЬЯ Поселения эпохи бронзы – раннего железа Абхазии и района Большого Сочи вплоть до настоящего времени, несмотря на длительную историю исследований, ос-
таются недостаточно изученными. Как следствие, мы, в большинстве случаев, не мо-
жем определить культурно-историческую принадлежность известных нам памятни-
ков, не знаем их хронологию и не представляем тех культурных процессов, которые шли в древности в данном регионе. В этой связи хотелось бы представить предварительные итоги разведочных (2008 г.) исследований ряда поселений, расположенных на первой морской террасе Имеретинской низменности, в междуречье рек Псоу и Мзымты. Поселение «Веселое 4» (в 2,24 км от моря и в 0,9 км к западу от «Казачьего рын-
ка») площадью 350х120 м было выявлено в семи шурфах, при этом наибольшая кон-
центрация находок прослеживается в центральной части памятника
. Вероятно, поселе-
ние находилось на западном склоне небольшой возвышенности. Мощность культурно-
го слоя составляет 0,2–0,8 м, слой практически не потревожен. Кроме керамического ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 91 материала, обнаружены несколько галечных и кремневых сколов и отщепов, а также зернотерка подовальной формы. Особенно любопытна галечная мотыжка «типа Сочи-
Адлер» (рис. 1, 4). Среди керамического материала выделяется горизонтальная петель-
чатая ручка сосуда баночной формы (рис. 1, 10). Керамика представлена сосудами ба-
ночной формы (с прямым или со слегка отогнутым венчиком, иногда с
валиком под венчиком, а также с утолщенным венчиком), горшочками с отогнутым венчиком, кув-
шинами (?) с отогнутым венчиком (рис. 1, 19-27). Декор достаточно однообразен – это вертикальные и горизонтальные расчесы, налепной валик с пальцевыми вдавлениями, в единичном случае – кольцевидный орнамент (рис. 1, 5, 8, 15). Поселение «Веселое 6» (в 1,4 км от моря и в 4,1 км к западу от «Казачьего рын-
ка») площадью 130х120 м было выявлено в шести шурфах, при этом наибольшая кон-
центрация находок отмечена в восточной части памятника. Мощность культурного слоя составляет 0,3–0,7 м, в центральной части памятника он поврежден. Кроме кера-
мического материала, обнаружены 6 галечных грузил овальной формы со сколами для перехвата на широких или
узких краях (рис. 1, 1, 2), точильный камень и овальный в сечении оселок (?) вытянутой формы, орудие на галечном сколе трапециевидной фор-
мы, фрагмент каменной зернотерки, галечные и кремневые сколы. Отметим также га-
лечную мотыжку «типа Сочи-Адлер» (рис. 1, 3). Выразительная керамика немногочис-
ленна (фрагменты корчаг с утолщенным, иногда подтреугольным венчиком, декор встречен только в виде расчесов), при этом значительной серией (около 40 фрагментов) представлена «текстильная» керамика (рис. 1, 28-39, 45, 46). Небольшая часть керами-
ки является гончарной. Найден развал баночного сосуда с расширяющимся к венчику туловом, украшенным вертикальными расчесами, и декором в виде полусферических налепов под прямым венчиком (рис. 1, 9). В верхнем пласте одного из шурфов найден
фрагмент импортного античного светлоглиняного сосуда. Поселение «Южные культуры 1» (в 0,25 км от моря и в 1,4 км от устья р. Мзымта, вблизи от поселения «Веселое 6») площадью 300x150 м было выявлено в четырех шурфах, при этом наибольшая концентрация находок отмечена в северо-
восточной части памятника. Мощность культурного слоя достигает 0,4–0,7 м., слой не потревожен. В одном из шурфов выявлен развал печины и шлака. Кроме керами-
ческого материала, обнаружены кремневый отщеп, два фрагментированных и не-
брежно изготовленных каменных грузила (?), два точильных камня, терочник. Кера-
мика представлена преимущественно баночными формами (иногда со слабо отогну-
тым или утолщенным, но, главным образом, с прямым венчиком), единичные фраг-
менты относятся
к кубку, сосуду с сильно отогнутым венчиком, поддону или крышке (рис. 1, 47-51). Декор встречается редко, это расчесы, вертикальный и горизонталь-
ные налепы, в одном случае, с пальцевыми вдавлениями (рис. 1, 6, 7, 14). Важна на-
ходка в слое поселения (включая верхние и нижние пласты) около 100 фрагментов лепной «текстильной» керамики (рис. 1, 11-13, 40-44). Отметим, что
, как показали раскопки многослойного поселения на Холме Верещагина (Джопуа, 2007, с. 15), «текстильная керамика» встречается начиная с эпохи финала ранней бронзы вплоть до эллинизма включительно. На поселении «Южные культуры 1» наряду с «тек-
стильной» керамикой на уровне третьего и четвертого пластов обнаружены, пусть и немногочисленные, фрагменты амфор (рис. 1, 52), в том числе «колхидских
», появ-
ляющихся не ранее середины–второй половины IV в. до н.э. Таким образом, поселе-
ние в целом можно датировать эпохой античности. Исходя из этого, доживание «тек-
стильной» керамики до античной эпохи можно считать несомненным. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 92
Как видно, мы имеем дело с однокультурным материалом: керамика поселений, в целом, однородна по тесту, в ней доминируют баночные формы, орнаментация бед-
Рис. 1,1-3,9,17,28–39,45,46 – селище «Веселое 6»; 4,5,8,10,15,19–27 – «Веселое 4»; 6,7,11-14,16,18,40–44,47–52 – селище «Южные культуры 1»; 1–4 – камень, 5–51– кера-
мика ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 93 на, преимущественно, это расчесы по тулову и налепные валики с пальцевыми вдав-
лениями. На всех трех памятниках обнаружено относительно мало обработанного кремня и гальки. В то же время, прослеживаются и очевидные различия. В располо-
женных ближе к морю поселениях «Веселое 6» и «Южные культуры 1» хорошо пред-
ставлена «текстильная» керамика. Как свидетельствуют материалы
Абгархукского поселения (Скаков и др., 2007), в расположенных на значительном удалении (4–
10 км) от моря памятниках «текстильная» керамика встречается крайне редко. По нашему мнению, это подтверждает её производственное назначение. Галечные грузи-
ла встречены только на относительно близком к морю поселении «Веселое 6», но от-
сутствие их на близлежащем поселении «Южные культуры 1» удивляет. Не
исключе-
но, что обнаруженные поселения имели различное производственное назначение. На поселениях «Веселое 4» и «Веселое 6» найдены мотыжки «типа Сочи-
Адлер». В настоящее время, после находки таких мотыжек в Абгархукском и Очхо-
мурском поселениях, можно уверенно говорить об их доживании до эпохи раннего железа (Скаков и др., 2005). Теперь, после долгих лет безуспешных поисков (см. Бжания и др., 1974), они наконец-то обнаружены в районе Большого Сочи не в ме-
стонахождениях без фиксируемого культурного слоя, а в слоях поселений. Различия в керамическом материале позволяют осторожно предположить сле-
дующую хронологическую последовательность поселений Имеретинской низменно-
сти. Наиболее ранним (предположительно, вторая половина II – начало I тыс. до н.э.) нам
представляется поселение «Веселое 4». Формы керамики здесь более разнооб-
разны, она более тонкостенная, по цвету преобладает красно-коричневая. Следующе-
му хронологическому этапу (вторая четверть – середина I тыс. до н.э.) соответствует поселение «Веселое 6». Керамический комплекс становится однообразным (баночные формы и корчаги), но по цвету керамика близка к более ранней. Наконец, к середине – второй половине I тыс. до н.э. относится поселение «Южные культуры 1». Здесь доминируют баночные формы, а цвет большей части керамики становится, скорее, темно-красным. Керамический комплекс выявленных поселений можно связать с кругом запад-
нозакавказских древностей этого времени, но его кардинальное отличие от керамики центральных районов Колхиды несомненно. Доминирование баночных форм, осо-
бенно на ранних этапах формирования культур поздней бронзы – раннего железа, ха-
рактерно также для прилегающих районов северо-западной Абхазии (Абгархукское поселение, Эшерские кромлехи и др.). Вероятно, это наследие того субстрата, на ко-
торый позже наложился керамический комплекс, характерный для центральных рай-
онов Колхиды. В районе же Большого Сочи (также как, вероятно
, и Гагры) культура этого субстрата, очевидно, доживает до периода античности, производя крайне арха-
ичное впечатление. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Бжания В.В., Кругликов А.Л., Прищепенко Л.В., Станкевич И.Л., Чернецов А.В. Обсле-
дование раннеземледельческих памятников в долине р. Мзымты // Археологические открытия 1973 года. М., 1974 Джопуа А.И. Поселение бронзовой эпохи и античности в селе Эшера // Абхазоведение. История, археология, этнология. Сухум, 2007. Вып. IV. Скаков А.Ю., Джопуа А.
И., Цвинария И.И. Исследования в Абхазии // Археологические открытия 2005 г. М. 2007. Скаков А.Ю., Джопуа А.И., Цвинария И.И. К вопросу о времени бытования мотыжек типа «Сочи-Адлер» // Четвертая Кубанская археологическая конференция. Тез. докл. Красно-
дар, 2005. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 94
В.А. Демкин, Т.С. Демкина, Т.Э. Хомутова ПРОБЛЕМЫ ПАЛЕОПОЧВЕННЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ КУРГАНОВ СТЕПЕЙ ЮГА РОССИИ
1
Проблема истории развития природной среды и ее отдельных компонентов всегда занимала и занимает одно из ведущих мест в сфере интересов отечественных и зарубежных специалистов в области естественнонаучных дисциплин. В ее решении используется весьма широкий спектр методов и объектов изучения. Тем не менее, полученные на сегодняшний день данные о закономерностях голоценовой
динамики климата, почвенно-растительного покрова в семиаридных и аридных областях Евразии зачастую носят неоднозначный, и даже противоречивый характер. Прогресс в этой области видится в максимальной интеграции исследований, выбора наиболее репрезен–тативных объектов, содержащих информацию для различных отраслей знания. Подтверждением сказанному могут служить многочисленные примеры совместных работ специалистов в области археологии и естественных наук, которые привели к возникновению и активному развитию новых междисциплинарных научных направлений, в частности, геоархеологии, петроархеологии, зооархеологии, археофитоиндикации, археологического почвоведения. К настоящему времени на территории южнорусских степей (Предкавказье, Ниж-
неее Поволжье) нами изучены разновозрастные палеопочвы нескольких сотен курга-
нов эпох позднего энеолита, бронзы, раннего железа и средневековья (IV тыс. до
н.э. – XIV в. н.э.). В пределах отдельного курганного могильника, куда, как правило, входят разновозрастные памятники, можно исследовать достаточно длительный (до 6000 лет) и дробный погребенный педохроноряд, включающий палеопочвы целой серии вре-
менных срезов, нередко до пяти-шести и более. Эффективность таких исследований в решении задач голоценовой эволюции природной среды и
ее отдельных компонентов оказывается чрезвычайно высокой, что объясняется, прежде всего, спецификой объек-
та изучения. Как известно, почвы являются едва ли не единственным природным обра-
зованием, интегрально отражающим в виде определенных свойств и признаков клима-
тические, литологические, геоморфологические, геохимические, биологические, гид-
рологические и многие другие условия их формирования и развития. Оказываясь in situ в погребенном («законсервированном») состоянии, подкурганные палеопочвы до на-
стоящего времени сохраняют «палеоэкологическую память». Таким образом, репре-
зентативность объектов, методические разработки и теоретическая база археологиче-
ского почвоведения дают возможность решать следующие задачи: 1) эволюция почв и почвенного покрова; 2) региональные и фациальные закономерности процесса почво-
образования в связи с пространственно-временной изменчивостью факторов внешней
среды; 3) вековая динамика почвенных свойств и процессов; 4) реконструкция при-
родных условий на протяжении каменного, бронзового, раннежелезного веков и сред-
невековья; 5) роль природных условий в жизни древнего населения. При исследовании подкурганных палеопочв нами использовался широкий круг естественно-научных методов, в том числе морфолого-генетический анализ почвен-
но-грунтовой толщи, химико-аналитические, микробиологические, молекулярно-
генетические, биохимические, радиоуглеродный и др. 1
Исследования проводились при поддержке Российского фонда фундаментальных исследо-
ваний и Программы фундаментальных исследований Президиума РАН. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 95 Рис. 1. Динамика количества атмосферных осадков и эволюция почв сухих степей юга России за последние 50 веков Проведенные микробиологические исследования палеопочв разновозрастных археологических памятников показали, что в них до настоящего времени сохраняют-
ся микробные сообщества, существовавшие во время сооружения курганов. Это под-
тверждено выявленными закономерностями распределения численности микроорга-
низмов различных трофических групп в курганных насыпях, погребенных и совре-
менных почвах, данными определения возраста микробной фракции с использовани-
ем метода 14
С
атомной масс-спектрометрии. Суммарная биомасса микробных сооб-
ществ подкурганных палеопочв, включающая клетки на разных стадиях их жизнен-
ного цикла, в том числе и нежизнеспособные, составляет 20–40% от микробной био-
массы современных аналогов. Во всех почвах присутствует определенный пул жиз-
неспособных микроорганизмов (оцененный по содержанию фосфолипидов), причем он сопоставим с таковым в фоновых
почвах. Биомасса активных микроорганизмов, способных давать отклик на внесение глюкозы, в сообществе палеопочв колеблется от ничтожно малых величин (0,3%) до 19–41% от их содержания в современной почве. Содержание мицелия микроскопиче-
ских грибов в подкурганных палеопочвах снижается до 43–50%. При этом в структу-
ре мицелия доля темноокрашенного увеличивается до 98–100%, что объясняется его высокой устойчивостью
к неблагоприятным условиям обитания. Полученные доказа-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 96
тельства консервации в подкурганных палеопочвах микробных сообществ прошлых исторических эпох дают основания использовать различные микробиологические па-
раметры в качестве индикаторов динамики палеоклимата. Нами установлены микро-
биологические параметры, дающие контрастную характеристику состояния палео-
почвенных микробных сообществ в аридные и гумидные климатические периоды. К их числу относятся: активная биомасса микроорганизмов; ее доля от
суммарной мик-
робной биомассы и Сорг почвы; эколого-трофическая структура микробного сообще-
ства, характеризующаяся соотношением микроорганизмов, растущих на почвенном агаре и использующих элементы питания из рассеянного состояния, на нитритном агаре и потребляющих гумус, на богатой органической среде и разлагающих расти-
тельные остатки; соотношение численности микроорганизмов, использующих легко-
доступное органическое вещество – растительные остатки и труднодоступное – гу-
мус; индекс олиготрофности. Изменение палеоэкологических условий в прошлые эпохи вызывало и определенную перестройку биоразнообразия почвенных микроб-
ных сообществ. Показано, что смена аридных и гумидных климатических эпох фик-
сировалась в структуре микробных сообществ палеопочв на эколого-трофическом, метаболическом и генетическом уровнях. Использование упомянутого комплекса методов при исследовании
палеопочв курганов эпох энеолита, бронзы, раннего железа и средневековья (IV тыс. до н.э. – XIV в. н.э.) позволило получить новые представления об истории развития почв и ве-
ковой динамике климата в степях юга России во второй половине голоцена (рисунок). Установлено, что поздний энеолит (IV тыс. до н.э.) характеризовался повышенной ат-
мосферной
увлажненностью, превышавшей современную. Облик ландшафтов соответ-
ствовал их современным более северным ареалам. Эпоха бронзы (конец IV–II тыс. до н.э.) отличалась резкими изменениями климатических условий, которые обуславливали неоднократную миграцию границ почвенно-географических зон (подзон). Природная обстановка, наиболее близкая современной, имела место в конце IV – первой половине III тыс. до н.э. Установлено, что
в хроноинтервале 4400–3900 лет назад резко активизи-
ровались процессы соленакопления, дегумификации, окарбоначивания, эрозии почв, что привело к опустыниванию ландшафтов. Причиной этого послужила катастрофиче-
ская аридизация климата, вызвавшая самый масштабный палеоэкологический кризис в южнорусских степях за последние 6000 лет. Среднегодовая норма атмосферных осад-
ков снизилась не менее, чем на 100 мм. В результате произошла климатогенная конвер-
генция почвенного покрова с преобразованием зональных каштановых почв и солон-
цов в каштановидные эродированные карбонатные засоленные почвы, которые в хро-
ноинтервале 4300–3800 лет назад занимали доминирующее положение в регионе. Рез-
кое изменение условий почвообразования отразилось и на состоянии микробных со-
обществ каштановидных палеопочв. На протяжении III тыс. до н.э. (5000–4000 лет
на-
зад) в исследованных палеопочвах биомасса активных микроорганизмов, способных к реактивации глюкозой, снизилась в 35 раз, а ее доля от содержания Сорг. почвы – в 40 раз. В эколого-трофической структуре микробных сообществ каштановых палеопочв за этот период отмечен сдвиг в сторону увеличения олиготрофности. Зарегистрированы общие и специфические филогенетические группы микроорганизмов в подкурганных и современной почвах. В этом ряду каштановидная палеопочва отличается наиболее бо-
гатым филогенетическим разнообразием микробных сообществ, содержащих черты как предшествующих, так и последующих периодов развития, что свидетельствует о сукцессии микробных сообществ в результате изменения природно-климатических ус-
ловий. Во II тыс. до н.э. очередная гумидизация климата обусловила дивергенцию поч-
венного покрова
со вторичным формированием комплексов каштановых почв и солон-
цов, со сдвигом ландшафтных рубежей к югу. В раннем железном веке (I тыс. до н.э. – ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 97 IV в. н.э.) происходило чередование относительно влажных и засушливых климатиче-
ских периодов продолжительностью от 100 до 300–400 лет. Как правило, это приводи-
ло к изменениям почв лишь на родовом и видовом уровнях. Исследования курганов средне- (I–II вв. н.э.) и позднесарматской (II–IV вв. н.э.) культур позволили выявить за-
кономерности динамики состояния микробных сообществ палеопочв в первые века но-
вой эры. Установлено, что почвенно-микробиологические параметры отражают клима-
тическую ситуацию, существовавшую во время сооружения памятника и в предшест-
вующий период. Проведенные на основе этих данных палеоэкологические реконструк-
ции подтверждают и детализируют концепцию изменчивости увлажненности климата в регионе, базирующуюся на материалах анализа морфологических и химических свойств
подкурганных палеопочв. В хроноинтервале I–IV вв. н.э. закономерности раз-
вития почвенных микробных сообществ были обусловлены динамикой степени атмо-
сферной увлажненности, сменой сравнительно влажных условий (I – первая половина II в.) засушливыми (вторая половина II – первая половина III в.), а затем вновь влаж-
ными (конец III – IV в.). Изменение количества атмосферных осадков в рассматривае-
мые хроноинтервалы, реконструированное по
результатам исследований магнитных и минералогических свойств подкурганных палеопочв сарматского времени, составляло 30–50 мм/год. Эпоха средневековья в природном отношении подразделяется на арид-
ный (V–XI в.) и влажный (XII–XIV в.) периоды, причем последний можно считать климатическим оптимумом со среднегодовым количеством осадков на 50–70 мм выше современного. В это время активизировались процессы гумусообразования, рассоления и рассолонцевания
почв, произошла перестройка карбонатного профиля, резкие преоб-
разования претерпели почвенные микробные сообщества. Произошли региональные сдвиги границ природных зон к югу с эволюцией почв на уровне подтипа. Таким образом, разновозрастные археологические памятники (курганы) степной зоны юга России представляют собой уникальные объекты, своего рода природный архив, сохранивший информацию о голоценовых палеопочвах, о состоянии почвенных микробных сообществ, о закономерностях вековой динамики климата и степени ее влияния на эволюцию почв и ландшафтов на протяжении последних 60 веков. Вместе с тем, оценивая имеющиеся на сегодняшний день теоретические разработки в области археологического почвоведения, следует признать, что зачастую предложенные концептуальные модели голоценового педогенеза имеют ряд недостатков. В первую очередь
, очевидна неодинаковая обеспеченность фактическим материалом отдельных положений данных концепций как в географическом, так и хронологическом аспектах. Этим объясняется известная схематичность моделей почвообразования. В результате отдельные крупные природные регионы оказываются вне поля зрения исследователей, либо существующие для них гипотезы педогенеза нельзя признать достаточно убедительными. В определенной мере это касается территории степного Предкавказья. Нуждаются в существенно большей хронологической детализации палеопочвенные реконструкции для отдельных археологических эпох. Многие из имеющихся в настоящее время концепций развития почв и динамики природных условий охватывают значительные временные интервалы – до 5–6 тыс. лет. При этом о ходе развития почв в ту или иную историческую эпоху судят на основе исследования педохронорядов с
временным шагом в тысячу и более лет. Естественно, подобного рода построения не могут претендовать на известную хронологическую точность почвенно-климатических событий. Вышесказанное наглядно демонстрирует необходимость более углубленного подхода в палеопочвенных и климатических реконструкциях, максимально возможную хронологическую и географическую детализацию процессов почвообразования и ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 98
развития природной среды. До настоящего времени еще существует множество хроногеографических «белых пятен» в познании закономерностей степного почвообразования, изменчивости палеоэкологических условий за последние 60 веков. Поэтому весьма актуальными представляются исследования о состоянии почвенного покрова в эпохи голоценовых палеоэкологических кризисов и оптимумов, вызванных глобальными изменениями климата, в частности, его резкими и продолжительными периодами аридизации
или гумидизации. Подобного рода данные в настоящее время приобретают особую важность в качестве ретроспективной основы при разработке прогноза развития почвенного покрова для различных сценариев глобального изменения климата. В.Б. Дороничев, Л.В. Голованова НЕАНДЕРТАЛЬЦЫ В СВЕТЕ ДАННЫХ ГЕНЕТИКИ До середины 1990 г. наши знания о неандертальцах и их связи с
современными людьми основывались исключительно на археологических данных и сравнительно небольшом количестве антропологических находок. Антропологи были уверены, что неандертальцы – наши предки. Но за последние 20 лет открытия, сделанные генети-
ками, изменили эту точку зрения на противоположную. Также и новейшие археоло-
гические исследования с использованием современных методов раскопок обнаружи-
вают отсутствие преемственности между среднепалеолитическими индустриями не-
андертальцев и верхнепалеолитическими индустриями современного человека на многих памятниках. Первые исследования митохондриальной ДНК (мтДНК) человека были прове-
дены в 1980 г. Аланом Уилсоном и его коллегами из Калифорнийского университета в Беркли, США. Они получили мтДНК от 147 представителей различных рас. Эти ис-
следования выявили общность происхождения всех ныне живущих
людей по жен-
ской линии. Анализ показал, что все генетическое разнообразие человечества проис-
ходит от одной предковой мтДНК. Эту «праматерь» всех типов мтДНК современных людей, которая, как показали расчеты, жила менее 200 тыс. лет назад, назвали «мито-
хондриальная Ева». Начиная примерно с 1995 г., команда генетиков под руководством Сванте Паа-
бо из Института Эволюционной Антропологии Макса Планка в Лейпциге (Германия) начала разрабатывать методы генетического анализа неандертальцев. Эти исследова-
ния также базировались на анализе митохондриальной ДНК. Эта ДНК находится в окружающей ядро клетки митохондрии. Генетическая информация, содержащаяся в мтДНК, – это очень небольшая часть всего генома человека. Основная часть генети-
ческих данных содержится в
нуклеарной ДНК, находящейся в ядре клетки. Для срав-
нения, длина мтДНК человека составляет всего 16,569 нуклеотидов, а полная длина генома – 3,2 миллиарда нуклеотидов. Важно подчеркнуть, что мтДНК – это часть ге-
нома, которая передается только по материнской линии. Все остальные гены частич-
но наследуются от отца, частично – от матери и перемешиваются между
собой. Еще одна особенность – мтДНК в каждой клетке присутствует в сотнях копий и, следова-
тельно, лучше сохраняется. Поэтому ее больше всего в костях и из органической фракции ископаемых костей ее легче всего выделить. Это объясняет, почему именно с мтДНК началось генетическое исследование ископаемых людей, в том числе неан-
дертальцев. В 1997 г. группа профессора Паабо сообщила о прочтении нескольких крохот-
ных фрагментов мтДНК, извлечённой из кости неандертальца (Feldhofer 1), найден-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 99 ного в пещере Фельдхофер в долине Неандер, в Германии. Именно эта антропологи-
ческая находка послужила типовым образцом для выделения классических европей-
ских неандертальцев. Анализ показал, что мтДНК неандертальца очень сильно отли-
чается от всех вариантов мтДНК современных людей. На основании этих результатов был сделан революционный вывод, что неандертальцы не являются предками
совре-
менного человека. По количеству отличий в нашей и неандертальской мтДНК было рассчитано, что приблизительное время расхождения эволюционных линий двух ви-
дов составляет 500 ± 200 тыс. лет. В последующие годы, разные команды генетиков опубликовали сообщения, что фрагменты мтДНК были извлечены из еще 11 ископаемых костей неандертальцев, найденных на нескольких памятниках: в 2000 г. – в пещере Мезмайская на Северо-
Западном Кавказе (Россия) и, чуть позже, из трех образцов (Vi-75, Vi-77 и Vi-80) в пещере Виндижия на Балканах (Хорватия); в 2002 г. – из еще одного образца (Feldhofer 2) в пещере Фельдхофер, Германия; в 2004 г. – в Энжи 2 в Бельгии, Ша-
пель-о-Сен и Рош де Вильнев во Франции; в 2005 г. – в Эль Сидрон в Испании; в 2006 г. – в пещере Складина в Бельгии и Монте Лессини в Италии. Все эти образцы мтДНК неандертальцев оказались очень близки друг другу и от-
личны от мтДНК современного человека. Ранее на основании различных популяцион-
ных моделей предполагалось, что генетический вклад неандертальцев в генный пул со-
временных людей мог составлять 25% или 0,1%. Последняя из этих оценок близка ре-
зультатам исследований мтДНК неандертальцев – эти исследования не выявили ни од-
ного неандертальского гена в генофонде ныне живущих людей. В серии изученных образцов мтДНК неандертальцев особый интерес вызвал образец из Мезмайской пещеры на Кавказе, поскольку до 2006 г. это была самая вос-
точная генетически
изученная находка неандертальца. Из небольшого фрагмента ребра неандертальского ребенка, благодаря очень хорошей сохранности органическо-
го материала, генетики получили довольно длинный отрезок мтДНК в 256 пар нук-
леотидов. Этого оказалось достаточно, чтобы сравнить мтДНК «мезмайца» с единст-
венным известным к тому времени фрагментом мтДНК классического европейского неандертальца из пещеры Фельдхофер в Германии, чей анализ был сделан в 1997 г. Что же показал анализ? Во-первых, «кавказская» мтДНК на 3,48% отличается от от-
резка в 379 пар нуклеотидов, полученного из кости классического неандертальца. Эти различия очень невелики, что говорит о родстве двух существ, несмотря на большое разделяющее их расстояние. Интересно отметить, что, по подсчетам ученых, запад-
ноевропейский
и кавказский неандертальцы имели общего предка около 150 тыс. л.н. Во-вторых, отрезок мтДНК из Мезмайской пещеры очень сильно отличается от мтДНК современного человека. Последующие исследования мтДНК неандертальцев, найденных в разных концах Европы, полностью подтвердили этот вывод. В начале 2000-х гг., выделение нуклеарной ДНК неандертальца, составляющей у людей и других млекопитающих примерно 99, 9995% полного генома, представля-
лось почти нереальным. Однако стремительное развитие методов выделения, очистки и анализа ДНК сегодня сделало возможным то, что казалось совершенной фантастикой еще в конце прошлого века. Пионером в изучении нуклеарной ДНК неандертальцев стал тот же профессор Сванте Паабо, под руководством которого в 1997 г. был получен первый фрагмент
мтДНК этих ископаемых людей. После долгих поисков и около 200 тестовых анализов более 70 костей неандертальцев с различных стоянок, группой про-
фессора Паабо был найден образец кости неандертальца, в котором сохранилось доста-
точное количество ископаемой ДНК, и который почти не был загрязнен современной ДНК. Эта кость (Vi-80) была найдена в слое G3 в пещере Виндижия в 1980 г. Кость была датирована радиоуглеродным методом 38,310 ± 2,130 л.н. Всего из этого слоя бы-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 100
ло проанализировано 14 костей неандертальцев, и только шесть из них показали доста-
точно хорошую для генетических исследований сохранность био-молекулярного мате-
риала. Образец Vi-80 имел наилучшие показатели. Часть этого образца была передана группе американских генетиков под руководством Эдварда Рубина. Американские и европейские исследователи использовали разные методики анализа. Свои первые ре-
зультаты работы по
прочтению полного генома неандертальца они почти одновремен-
но опубликовали в журналах «Nature» и «Science» в 2006 г. Главный вывод обеих ста-
тей состоял в том, что прочтение полного генома неандертальца является выполнимой задачей. По оценке Паабо, на это потребуется два года. Генетики подсчитали, что геномы неандертальца и современного человека сов-
падают на 99,5% и различаются только на 0,5%. Поэтому отличия между ними выра-
жаются не в абсолютных величинах, а по отношению к разнице между современным человеком и его ближайшим живущим родственником – шимпанзе, с которым у нас общие 99% ДНК. Отличие генома неандертальца от генома современного человека составляет 12,8% разницы человек–шимпанзе. Хотя эта величина лишь ненамного превышает размах
генетической вариабельности между крупными популяциями со-
временного человечества (например, у французов она составляет 8,1%, у китайцев – 8,6%, у пигмеев – 10,5%), важно другое. Обе публикации продемонстрировали, что современные методы и аппаратные средства позволяют вычленить фрагменты ДНК, которые более похожи на участки ге-
нома шимпанзе, чем сапиенса, и с уверенностью приписать эти фрагменты неандер-
тальцам
. Разработанные методики позволяют собирать неандертальский геном из об-
рывков ДНК длиной менее сотни нуклеотидов. В статье, опубликованной в «Science», американские генетики сообщили, что им удалось выделить 65,000 пар нуклеотидов неандертальца. Их генетический анализ показал, что общий предок неандертальцев и современных людей жил около 700 тыс. л.н. Разделение этих двух видов произошло около 400–370 тыс. л.н., но процесс генетического обособления неандертальского и со-
временного человека занял еще порядка 200 тыс. лет. По сравнению с публикацией американских ученых, статья европейских генети-
ков в журнале «Nature» базировалась на анализе гораздо большего ископаемого мате-
риала. Европейские ученые изучили шесть образцов костей разных неандертальских индивидуумов: уже упоминавшиеся
Vi-80 и Vi-77 из Виндижия, по одному образцу из Сент Сезаре и Эль Сидрон в Европе, и пещер Окладникова и Тешик Таш в Азии. В итоге, ими было выделено около миллиона пар нуклеотидов ДНК неандертальца, что составляет примерно 0,04% полного генома человека. К сожалению, четыре из шести образцов, включая Vi-77, Сент Сезаре, Окладникова и Тешик Таш, оказались сильно загрязнены современной человеческой ДНК. Так что по этим образцам удалось изучить лишь небольшие фрагменты неандертальской мтДНК, процент которой составил лишь от 0,5-1% до максимум 5% (в Vi-77), выявленных цепочек нуклеотидов. Тем не менее, результаты ДНК-анализа подтвердили сделанный ранее антропо-
логами вывод о том, что оба обнаруженных ребёнка – в пещере
Окладникова на Алтае и в гроте Тешик Таш в Узбекистане – дети неандертальцев. Таким образом, это иссле-
дование стало первым опытом анализа ДНК азиатских неандертальцев, обитавших в Центральной Азии. Более того, узбекский и алтайский неандертальцы оказались гене-
тически близки европейским неандертальцам. Этот факт позволил ученым сделать вы-
вод, что ареал обитания классического европейского неандертальца был значительно больше, чем считалось прежде. Образец из пещеры Окладникова сейчас является самой восточной находкой неандертальского человека. На основании сравнительного анализа всего генетического материала, ученые группы Паабо дали более точный расчет времени разделения генетических линий не-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 101
андертальцев и современных людей – оно составило около 500 тыс. л.н. Также они подсчитали, что начало формирования линии собственно современных людей отно-
сится ко времени около 460 тыс. л.н. Эти исследования не обнаружили никаких сви-
детельств обмена генами между этими двумя видами. По мнению генетиков, вероят-
ность такой гибридизации очень невелика, но
полностью исключить такую возмож-
ность пока нельзя. Еще одним важным результатом работы группы Паабо стал расчет размера по-
пуляции ископаемых людей. Как известно, генетические анализы живущих приматов установили, что люди отличаются от человекообразных обезьян гораздо меньшим эффективным размером популяции, который обеспечивает ее репродукцию. У людей он составляет около 10,000 особей, в то время как у шимпанзе, горилл и орангутангов – в 2–4 раза больше. Изучение генетического разнообразия мтДНК неандертальцев показало, что популяция ископаемых людей, которая была общим предком неандер-
тальского и современного человека, насчитывала около 3,000 женщин, а общий раз-
мер этой популяции не превышал 12,000 особей. Таким образом, небольшой эффек-
тивный размер популяции стал специфической для человека особенностью в сравне-
нии с другими приматами еще до разделения эволюционных линий неандертальцев и современных людей. К настоящему времени, генетики группы Паабо поставили задачу полной рекон-
струкции митохондриального генома неандертальца, т.е. всей цепочки из 16,565 нуклеотидов, составляющих мтДНК. К сожалению, большинство изученных об-
разцов кости неандертальцев дали очень короткие фрагменты неандертальской ДНК и оказались сильно загрязнены современной человеческой ДНК. Поэтому для этой цели учеными было отобрано только шесть образцов кости от пяти неандертальских особей, происходящих с четырех стоянок: образцы Vindija 33.25 (возраст >38 т.л.н.) и Vindija 33.16 (возраст ~38 т.л.н.) из пещеры Виндижия, Хорватия; образцы двух неандерталь-
цев Feldhofer 1 и 2 (
возраст ~40 т.л.н.) из грота Фельдхофер, Германия; образец Sidron 1253 (возраст ~39 т.л.н.) из пещеры Эль Сидрон, Испания и образец Mezmaiskaya 1 (возраст 60–70 т.л.н.) из пещеры Мезмайская, Россия. Публикация результатов этих важных исследований ожидается в 2009 г. Последней новостью в генетических исследованиях неандертальского человека стал состоявшийся 12 февраля 2009 г. пресс-релиз профессора Паабо на ежегодном совещании Американской Ассоциации Развития Науки о достижении качественно нового этапа в полной расшифровке генома неандертальца. Было объявлено о про-
чтении 3,7 миллиарда пар нуклеотидов неандертальской ДНК, что превышает пол-
ную длину генома человека, которая составляет 3,2 миллиарда пар нуклеотидов. Чтобы вычленить эти 3,7 миллиарда нуклеотидов неандертальского генома, учёным пришлось изучить
больше 100 миллиардов пар нуклеотидов. Источники гене-
тического материала, который Паабо и его коллеги использовали в исследовании – это те самые шесть образцов кости неандертальцев, которые отобраны для реконструкции митохондриального генома неандертальца. Более 99% генетических данных дал обра-
зец Vindija 33.16 из пещеры Виндижия. Чтобы проверить, являются ли полученные по-
следовательности нуклеотидов из этого образца типичными для неандертальца, иссле-
дователи проанализировали несколько миллионов пар нуклеотидов из других образцов неандертальцев. Наибольшее количество сравнительного генетического материала (20 миллионов пар нуклеотидов) дал образец из Мезмайской пещеры, 5 миллионов – обра-
зец из пещеры Эль Сидрон, 2 миллиона – образцы из грота Фельдхофер. То, что нуклеотидов прочитано больше (3,7 миллиарда), чем в геноме (3,2 мил-
лиарда), не
должно смущать – просто некоторые участки неандертальской ДНК были прочитаны в нескольких копиях. В реальности, к настоящему времени удалось рас-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 102
шифровать лишь 63% неандертальского генома (2 миллиарда пар нуклеотидов, если исключить повторяющиеся фрагменты), а оставшиеся 37% его длины (1,2 миллиарда пар нуклеотидов) еще не выявлены. Тем не менее, это исследование дает возмож-
ность представить первый вариант прочтения генома неандертальца и сравнить его с расшифрованными ранее геномами современного человека и шимпанзе. Эти известные теперь 63% неандертальского генома свидетельствуют, что у со-
временного человека нет ни одного типично неандертальского гена. И хотя оконча-
тельной оценки нельзя дать до прочтения оставшихся 37% генома неандертальца, уже сейчас можно уверенно утверждать, что доля неандертальского наследия в генофонде современного человечества, если и есть, то очень ничтожна. Также одним из важнейших результатов изучения известной сейчас части полного генома неандертальцев стало открытие в нем гена Foxp2, который генетики называют «геном речи». Ген Foxp2 является единственным геном, который связан с речью и язы-
ком у современных людей. Очевидно, дальнейшие исследования генома неандертальца приведут к новым открытиям в эволюционной истории рода Homo. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Krings M., Geiser, H., Schmitz, W. & H. Krainitzki. DNA sequence of the mitochondrial hypervariable region from the Nneandertal type specimen. Proc. natl. Acad. Sci. USA. 96:5581– 5585. 1999. Noonan J.P., Coop G., Kudaravalli S., Smith, D., Krause J., Alessi J., Chen F., Platt D., Paabo S., Pritchard J.K. & Rubin E.M. Sequencing and analysis of Neanderthal genomic DNA. Science 314:1113–1118. 2006. Green R.E., J. Krause, S.E. Ptak, A.W. Briggs, M.T. Ronan, J.F. Simons, L. Du, M. Egholm, J.M. Rothberg, M. Paunovic & S. Pääbo. Analysis of one million base pairs of Neanderthal DNA, Nature 444:330–336. 2006. В.Б. Дороничев РАННИЙ ПАЛЕОЛИТ КАВКАЗА И ЗАПАДНОЙ АЗИИ: сравнительный подход Идея представить сравнительный анализ памятников раннего палеолита Кавка-
за и Западной Азии возникла по трем причинам. Во-первых, гипотеза о древнейшем расселении людей из Западной Азии через Кавказ в Восточную Европу является до-
минантой российского палеолитоведения уже более 50 лет. Во-вторых, ашель Запад-
ной Азии и особенно Леванта – региона с многочисленными индустриями с рубилами – трактуется многими учеными как источник всего кавказского ашеля. Наконец, в-
третьих, подобный сравнительный анализ никогда не делался. Единственная крупная работа – книга И. Коробкова «Палеолит Восточного Средиземноморья» – вышла в 1978 г. и до сих служит наиболее
полным русскоязычным изданием по раннему па-
леолиту Западной Азии, хотя за последние три десятилетия появилось много новых данных, существенно изменивших старые представления. Ограниченные размеры данной публикации не позволяют представить развернутый анализ источников. По-
этому здесь дается лишь их тезисное изложение, а более детальный обзор будет сде-
лан в другой работе. Как известно, сейчас Восточная Африка уверенно определяется как прародина рода Homo и орудийной деятельности, которые возникли около 2,6 млн. лет назад. Многочисленные палеоантропологические находки указывают на то, что гоминиды ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 103
группы Homo habilis-rudolfensis появляются в ископаемых источниках в то же геоло-
гическое время, что и древнейшие каменные орудия. Эти первые люди были создате-
лями каменной индустрии, получившей название «олдован». Восточная Африка рас-
сматривается как исходная область первоначального расселения людей в Южную Ев-
разию, а Западная Азия – как основной сухопутный коридор этих миграций. Сейчас предполагается, что в раннем палеолите произошло от двух до четырех крупных ми-
грационных волн, а не одноразовый исход гоминид из Африки, как считали ранее. Стоянка Дманиси в Грузии на Южном Кавказе является древнейшим памятни-
ком Западной Азии и самым представительным по количеству каменных изделий и ископаемых находок человека памятником раннего
палеолита Евразии. Геологиче-
ский возраст этой стоянки определяется около 1,8 млн. лет. Исследования многочис-
ленных останков по крайней мере пяти особей гоминид, найденных в Дманиси, опре-
деляют их промежуточное положение между древнейшими низкорослыми людьми группы H. habilis-rudolfensis и более поздней, близкой нам по пропорциям тела груп-
пой H. ergaster-erectus. Антропологи не сомневаются в африканских корнях гоминид из Дманиси. Также новейшие исследования указывают на сходство индустрии Дманиси с пре-олдованом – древнейшим типом каменной индустрии. Он сейчас выделяется в Восточной Африке в интервале от 2,6 до 2 млн. л.н. как эволюционный предшествен-
ник типичного или классического олдована, как последний был определен в ущелье Олдувай. Индустрию Дманиси, как
и пре-олдован, отличает от олдована отсутствие ассортимента ретушированных орудий. Типичным для пре-олдована является также состав этой индустрии, который включает отщепы, ядрища и чопперы с несколькими сколами, при небольшом количестве дисковидных ядрищ с радиальной обивкой. Всеобщее признание ранне-плейстоценовой древности появления человека на Южном Кавказе, благодаря Дманиси, получило своеобразный отклик в отечественной науке. С 2003 года открытия стоянок олдованской или ранне-ашельской древности бы-
ли анонсированы сразу пятью исследовательскими командами в разных районах Се-
верного Кавказа – от Таманского полуострова в Краснодарском крае до Каспийского побережья Дагестана. Вызывает удивление тот факт, что эта вновь открытая концен-
трация столь древних памятников не имеет
аналогий ни в предшествующих исследова-
ниях палеолита на Северном Кавказе, ни в других регионах Евразии выше 42º северной широты. Качество этих находок, как самих по себе, так и при сравнении их с материа-
лами Дманиси, едва ли в достаточной степени удовлетворяет критериям, позволяющим безусловное признание в них артефактов. Изучение Дманиси не только перевернуло наши представления о древнейших этапах культуры Кавказа, но и дало весомые аргументы в поддержку идеи зарожде-
ния географического разнообразия материальной культуры уже на заре человеческой истории. Материалы Дманиси свидетельствуют о том, что начало заселения челове-
ком Южной Евразии было положено древнейшими людьми группы H. habilis-
rudolfensis, которые с их примитивной пре-олдованской технологией стали первыми европейцами и азиатами. В отличие от Евразии, в Восточной Африке около 2 млн. л.н. пре-олдован сме-
няется олдованом, который отмечен появлением разнообразных ретушированных орудий, а также новых типов макро-орудий – сфероидов и протобифасов. Около 1,7 млн. лет, когда древнейшие находки гоминид группы H. ergaster-erectus отмечены в ископаемых
источниках, а первые крупные режущие орудия (рубила и пики) – в ка-
менных индустриях, олдован Восточной Африки перерастает в развитый олдован и ранний ашель. Эти две фации раннеашельского комплекса, которые раньше рассмат-
ривались как два разных типа индустрии, отмечают начало ашельской эпохи на Аф-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 104
риканском материке. Стоянка Убейдия в Израиле, которая датируется около 1,4–1,3 млн. л.н., является единственным стратифицированным памятником раннего аше-
ля/развитого олдована за пределами Африки. Широко распространено представление, что именно появление более развитых гоминид группы H. еrgaster-erectus вместе с более совершенной технологией раннего ашеля определило возможность экспансии человека из Африки в Евразию
. Вопреки этой концепции, археологические данные говорят о распространении комплексов раннего ашеля/развитого олдована только в рамках африканской экологической ниши, частично проникавшей в раннем плейсто-
цене также на юг Западной Азии. В Средиземноморской Европе самые древние стоянки человека, открытые в Испании (Баранко Леон и Фуенте Нуева 3), Франции (Валлоне) и Италии (Пирро Норд и Монте Поджиоло), свидетельствуют о продолжении идущей от пре-олдована Дманиси традиции обработки камня до начала среднего плейстоцена. В рамках этой традиции более ранние индустрии ядрищ-чопперов и отщепов (типа Дманиси) обо-
гащаются к концу раннего плейстоцена ассортиментом ретушированных орудий, превращаясь в индустрии ядрищ-чопперов и орудий на отщепах. В
Западной Азии эта традиция представлена материалами пещеры Аль-Гуза на юге Аравийского полуост-
рова, древнейшим памятником Малой Азии – местонахождением Дурсунлу и стоян-
кой Бизат Рухама в Израиле. На Кавказе, после Дманиси, вплоть до начала среднего плейстоцена (около 600 тыс. л.н.), достоверные следы обитания человека пока неизвестны. Предполагав-
шийся ранее ранне
-плейстоценовый возраст каменных изделий, найденных в нижних слоях пещеры Азых в Азербайджане, в Амиранис Гора в Грузии, или в галечниках р. Псекупс в Краснодарском крае, не был подтвержден дальнейшими исследованиями. Та же ситуация характерна для Северной Европы и обширной области от Альп до Кав-
каза. Для Северного Кавказа и Восточной Европы в целом древнейшим памятником палеолита является нижний слой Треугольной пещеры в Карачаево-Черкесии, который датируется около 600 тыс. л.н. Возможно, близкий геологический возраст имеют также некоторые находки на недавно открытом местонахождении Дарвагчай I в Дагестане. Развитие ашельской технологии крупных режущих орудий и, соответственно, ашельского техно-комплекса индустрий на протяжении раннего плейстоцена
проис-
ходит преимущественно в Восточной Африке. Здесь около 1 млн. л.н. ранний ашель сменяется средним ашелем. Содержание среднего ашеля, как этапа развития ашель-
ского техно-комплекса, в интервале от 1 млн. до 600 тыс. лет определяется возникно-
вением двух технологических традиций производства крупных режущих орудий. Од-
на из них – традиция «режущего лезвия» – связана с появлением различных техноло-
гий производства крупных отщепов, служивших преформами для изготовления рубил и кливеров с острым режущим краем. Индустрии, основанные на этих технологиях, сейчас определяются как «ашель с бифасами на крупных отщепах». В Африке эта традиция доживает до исчезновения ашельского техно-комплекса около 300–
250 тыс. л.н. В Западной Азии данная традиция представлена стоянкой Гешер Бенот Яков в Израиле (датируется около 800 тыс. л.н.) и недавно открытой стоянкой Кале-
тепе Дереси 3 в Турции. Другая традиция основана на концепции «режущего острия» – она выражается в производстве грубых остроконечных бифасов типа фикронов и трехгранных пик. В За-
падной Азии средний ашель представлен, в
основном, комплексами этой традиции. Самым известным памятником является стоянка Латамне в Сирии, по которой некото-
рые специалисты определяют этот тип ашеля Леванта как «фация Латамне». Латамне датируется около 560 тыс. л.н., хотя этот возраст рассматривается как минимальный. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 105
Представительными комплексами этой традиции являются также стоянка Эль Мейрах в Сирии и местонахождение Джуб Джаннин в Ливане. На Южном Кавказе хотя и отмечены отдельные находки кливеров на отщепах не найдено бифасов типа фикрон или пик, как и полиэдров или сфероидов, характерных для среднего ашеля Леванта. В целом, на Кавказе индустрии среднего
ашеля пока неиз-
вестны, как не найдено ни одного ашельского памятника, чей геологический возраст превышает 350 тыс. лет. Единственный на Кавказе памятник раннего палеолита, куль-
турные слои которого имеют абсолютные даты в интервале от 600 до 350 тыс. л.н., представлен Треугольной пещерой. Индустрии этой стоянки относятся к пре-
мустьерскому техно-комплексу. Он является доминантой раннего палеолита Централь-
ной и Восточной Европы. Пре-мустьерские индустрии отличаются от синхронных ашельских индустрий Западной Европы или Западной Азии отсутствием крупных ре-
жущих орудий, таких как рубила и кливеры. Пре-мустьерский комплекс является логи-
ческим развитием той “доашельской” традиции обработки камня, которую принесли в Западную Евразию гоминиды Дманиси
вместе с первой волной расселения людей из Африки. В дальнейшем ареал этой традиции сокращался по мере распространения ашельского техно-комплекса из Африки в Западную Азию, и, через Гибралтар, в Запад-
ную Европу. Граница максимальной экспансии ашеля в Евразии известна под названием «Линия Мовиуса». Кавказские горы были одним из географических рубежей
этой экс-
пансии, к северу от которого индустрии пре-мустьерского комплекса доживают до кон-
ца раннего палеолита. Характер взаимодействия между мигрирующими из Африки по-
пуляциями гоминид – носителей ашельских технологий – и теми первыми евразийцами, которые были создателями более примитивных индустрий ядрищ-чопперов и орудий на отщепах, является одним из главных вопросов изучения раннего палеолита. Период от 600 до 200 тыс. л.н. отмечен широкой экспансией ашельских индуст-
рий в Западной Азии и их появлением и распространением в Западной Европе. В За-
падной Азии большинство ашельских памятников этого времени определяется как левантийский верхний или поздний ашель. Они отличаются от среднего ашеля Ле-
ванта почти полным
исчезновением технологий крупных отщепов, кливеров на от-
щепах (они замещаются в некоторых индустриях бифасиальными кливерами), как и бифасов типа фикрон или пик, а также полиэдров и сфероидов. Наиболее ранние по времени комплексы левантийского верхнего ашеля, кото-
рые предположительно датируются древнее 400 тыс. л.н., такие как Майян Барух в Израиле, Надаюйех в Сирии, Айн-Сода, Аль-Джафр и группа Азрак в Иордании, вы-
деляются большим количеством крупных, симметричных и хорошо ретушированных плоских бифасов овальных и сердцевидных типов, а также бифасов-кливеров с попе-
речным сколом. На Южном Кавказе, часть материалов местонахождения Джрабер в Армении имеет некоторое сходство с этими индустриями. В более
поздних комплек-
сах левантийского верхнего ашеля, датирующихся от 400 до 200 тыс. л.н., таких как Карьер Ревадим, Берехэт Рэм или Холон в Израиле, процент рубил в инвентаре уменьшается, они становятся меньше по размерам, массивнее, хуже обработаны и представлены в основном копьевидными или миндалевидными типами. Эти обозначившиеся в конце раннего палеолита Леванта тенденции деградации технологии производства бифасов особенно характерны для левантийского ашело-
ябрудиена. Данный специфический для Леванта тип ашельской индустрии датируется в интервале от 400 до 250–200 тыс. л.н. В отличие от других ашельских комплексов Западной Азии, ашело-ябрудиен представлен, прежде всего, пещерными стоянками, такими как Табун, Мислия и Кесем в Израиле и навес
Ябруд I в Сирии. Для этого ти-
па индустрии характерны небольшие, грубо оформленные, массивные миндалевид-
ные или копьевидные рубила с необработанным основанием и бифасы-кливеры. От-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 106
личается ашело-ябрудиен и орудиями на отщепах, особенно скребел, которые хорошо ретушированы и являются наиболее диагностичной чертой этой индустрии. На Юж-
ном Кавказе ашело-ябрудиен представлен стоянкой Цопи в Грузии. Как отмечено выше, древнейшие памятники ашеля на Кавказе сейчас можно да-
тировать, на основании абсолютных дат и фауны, не древнее 350 тыс
. лет. Безуслов-
но, это не исключает возможности открытия более древних ашельских памятников в кавказском регионе, особенно в его самой южной части, которая включает Армению, Грузию и Азербайджан. В этих республиках сейчас известно подавляющее большин-
ство местонахождений и все стратифицированные стоянки ашельского комплекса на Кавказе. Почти во всех известных пещерных стоянках Южного Кавказа, таких как Кударо I, Кударо III, Цона и Азых, представлен (за исключением Цоны) специфиче-
ский тип индустрии верхнего ашеля. Его можно определить как кударский вариант, или ашело-кудариен. Хронологически он одновременен ашело-ябрудиену и поздней группе верхнего ашеля Леванта. В разных регионах Западной Азии, включая Южный Кавказ, ашельский техно-
комплекс исчезает
около 250–200 тыс. л.н., замещаясь индустриями среднего палео-
лита. Этим же рубежом сейчас датируется конец раннего и начало среднего палеоли-
та в Западной и Центральной Европе. В Восточной Европе, включая Северный Кав-
каз, позднейшие индустрии пре-мустьерского комплекса раннего палеолита также имеют возраст около 200 тыс. л.н. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Дороничев В.Б., Голованова Л.В., Барышников Г.Ф. и др. Треугольная Пещера. Ранний палеолит Кавказа и Восточной Европы. СПб., 2007. Дороничев В.Б. Ранний палеолит Кавказа: между Европой и Азией. СПб., 2004. Е.В. Дороничева СЫРЬЕВЫЕ СТРАТЕГИИ HOMO NEANDERTHALENSIS И HOMO SAPIENS (ПО МАТЕРИАЛАМ МЕЗМАЙСКОЙ ПЕЩЕРЫ, СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ КАВКАЗ) Для изготовления орудий древние люди использовали десятки разновидностей каменного сырья. На разных этапах палеолита спектр употреблявшихся человеком горных пород менялся. Специальное исследование сырьевых источников, простран-
ственных связей между ними и стоянками, вариантов обращения древнего населения с
разными типами сырья и составляет основную задачу изучения сырьевых стратегий. Наряду с технико-типологическим анализом каменных индустрий, исследование сырьевых стратегий позволяет получать дополнительную информацию о моделях адаптации древнего населения в разные эпохи, на разных территориях и в различных экологических условиях. Эта работа является предварительной попыткой сравнения сырьевых стратегий в среднем и верхнем палеолите. Для этого автором была проанализирована коллекция каменных изделий из раскопок 2001 г. в Мезмайской пещере. Мезмайская пещера яв-
ляется многослойным памятником, на котором в настоящее время выделено семь му-
стьерских (слои 3, 2В-4, 2В-3, 2В-2, 2В-1, 2А и 2) и пять верхнепалеолитических (слои 1С, 1В, 1А, 1-4 и 1-3) слоев, отражающих различные хронологические и культурные этапы во временном промежутке от 73–63 до 13–12 тыс. лет (Голованова, Дороничев, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 107
2005а; Skinner et al., 2005). Материалы среднепалеолитических слоев (слои 3–2) отно-
сятся исследователями к кругу памятников Восточно-Европейского микока (Головано-
ва, Дороничев, 2005) и датируются от 73–63 до 40 тыс. лет (Skinner et al., 2005). Ранние позднепалеолитические индустрии (слои 1С–1А) находят аналогии в круге Ахмарских памятников Ближнего Востока и памятников южной Грузии (пещеры Дзудзуана и Ортвала-клде; Голованова, 2000) и датируются от 36–32 до 28 тыс. лет (Голованова, Дороничев, 2005а). Аналогии индустриям верхних позднепалеолитических слоев 1–4 и 1–3 исследователи видят в Закавказских, Имеритинских памятниках и памятниках Ка-
меннобалковской культуры в Приазовье. Для этих слоев получена серия дат от 21 до 12–13 тыс. лет (Голованова, Дороничев, 2005, а). Анализ археологических источников осуществлен с привлечением эталонных образцов сырья из коренных выходов
. Петро-
графические определения даны М.А. Кульковой. На основании проведенного исследо-
вания можно сделать некоторые предварительные выводы. 1. Основу сырьевой базы неандертальцев всегда составляло местное низкокаче-
ственное сырье (таблица 1; 62,0%), ближайшие установленные выходы которого рас-
положены в 2 км от пещеры (месторождение Азиш-тау). Для слоев 3, 2В–4 и 2В–3 Мезмайской пещеры предполагается (Дороничева
, 2009) модель стоянки, где расще-
пление местного сырья происходило в ограниченных количествах, а первичное рас-
щепление и апробирование желваков осуществлялось непосредственно на выходах сырья. Коллекция верхних слоев 2В–2, 2В–1 и 2А на участке раскопа 2001 г. немно-
гочисленна. Поэтому делать какие-либо окончательные выводы о сырьевых стратеги-
ях неандертальцев в этот период пока рано. Основу сырьевой базы людей, населявших Мезмайскую пещеру в верхнем па-
леолите, напротив, составляло высококачественное приносное сырье (таблица 1; 87,2%). Местные источники в эту эпоху использовались в ограниченных количествах (11,2%). Частично люди расщепляли местный кремень в самой пещере, а апробиро-
вание и очистку желваков от корки, вероятнее всего, производили непосредственно на выходах
этого сырья. 2. Приносной кремень был важным сырьевым источником неандертальцев. В результате проведенных исследований удалось определить некоторые источники его поступления. Наиболее активно использовались два месторождения: шаханское (уда-
лено от пещеры примерно на 30–40 км) и бесленеевское (50–60 км от стоянки). Кроме того, в небольшом количестве неандертальцы использовали и другие виды приносно-
го кремня
: миусский (предварительно его выходы определены в Приазовье, в 300 км от Мезмайской пещеры), а также черный, ярко-рыжий, пестро-цветный и молочный. Месторождения этих горных пород пока не обнаружены. Транспортировка высокока-
чественного кремня производилась неандертальцами преимущественно в виде гото-
вых изделий или сколов-заготовок. Другая модель использования сырья фиксируется для позднепалеолитических стоянок Мезмайской пещеры. В верхнем палеолите приносной кремень был основ-
ным сырьем, которое использовали местные обитатели (87.2%). Как и неандертальцы, сапиенсы разрабатывали два основных месторождения высококачественного кремня: бесленеевское и шаханское. Также они использовали и другие источники, которые пока не выявлены. Так, в коллекции 2001 г. выделены изделия из бежевого, ярко-
рыжего, зеленого, розового
и черного сортов кремня. При этом в отличие от неандер-
тальцев, люди приносили на стоянку уже не только готовые орудия, но и необрабо-
танные куски сырья, первичная обработка которых, вероятно, производилась на ме-
сторождениях. Эти изменения в начале верхнего палеолита были связаны, по-
видимому, с внедрением пластинчатой техники расщепления, которая позволяла по-
лучать максимальное количество заготовок с имеющегося куска сырья. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 108
3. В небольшом количестве неандертальцы использовали обсидиан. Он пред-
ставлен в коллекции 2001 года единичными изделиями (0,3%). Согласно данным С. Шэкли (Golovanova et al., 2007), обсидиан происходит из выходов у селения Заюково в Кабардино-Балкарии, которые находятся примерно в 200 км к востоку от Мезмай-
ской пещеры. Люди, населявшие пещеру в верхнем палеолите, более активно использовали обсидиан (1.4%). Немногочисленными изделиями это сырье представлено во всех позднепалеолитических слоях. Согласно Шэкли (Golovanova et al., 2007) обсидиан происходит из двух источников: выходов у селения Заюково и выходов в Корун-Даг в Южной Грузии. Последние расположены примерно в 400 км от Мезмайской пещеры. Таким образом, не только технико-типологическое сходство верхнепалеолитических индустрий Мезмайской пещеры и стоянок на юге Грузии
(Голованова, 2000), но и перемещение обсидиана из Закавказья на Северо-Западный Кавказ позволяет гово-
рить об определенных контактах, существовавших с начала верхнего палеолита меж-
ду этими группами населения. Таблица 1. Разновидности сырья в среднепалеолитических (сл. 3–2А) и верхнепалеоли-
тических (сл. 1С–1–3) слоях Мезмайской пещеры (коллекция 2001 г.) 0% 20% 40% 60% 80% 100%
слой 3
слой 2В-4
слой 2В-3
слой 2В-2
слой 2В-1
слой 2А
слой 1С
слой 1В
слой 1А
слой 1-4
слой 1-3
местный кремень
приносной кремень
другие виды сырья
4. Кроме кремня, неандертальцы использовали и другие осадочные породы (песчаник, алевролит и др.). В коллекции 2001 г. они представлены единичными из-
делиями (4%) и говорить об определенных закономерностях в их употреблении пока рано. Наиболее активно эти породы употреблялись неандертальцами в слоях 3, 2В–4 и 2В–3, где они представлены немногочисленными орудиями, мелкими обломками и чешуйками. В верхнепалеолитических слоях выделены лишь единичные предметы из песча-
ника и кварцита. Эти изделия представляют собой куски сырья, принесенные в пещеру древними людьми, но не являющимися непосредственными предметами расщепления. В ходе проведенных разведочных работ в долине р. Сухой Курджипс, в правом борту которой расположена Мезмайская пещера, выходы этих пород не
обнаружены. 5. На основании установленных месторождений приносного кремня и обсидиа-
на для материалов Мезмайской пещеры можно достоверно фиксировать перемещения ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 109
групп людей к удаленным сырьевым источникам. Предполагается выделять два типа подобных «миграций»: А. Внутри региональные перемещения (в рамках современных географических границ Северо-Западного Кавказа, что примерно соответствует удаленности до 100 км). Этот тип миграций документируют находки в материалах Мезмайской пещеры изделий из шаханского и бесленеевского кремня. Б. Межрегиональные перемещения (их удаленность составляет
200–300 км). Для неандертальцев этот тип миграций подтверждается, во-первых, присутствием в Мезмайской пещере изделий из кабардино-балкарского обсидиана, во-вторых, еди-
ничными находками из предположительно миусского кремня. Межрегиональные пе-
ремещения групп населения в верхнем палеолите пока можно достоверно фиксиро-
вать на основании определения источников поступления обсидиана. Только с эпохи позднего палеолита, мы можем говорить не только о наличии культурных связей внутри Северо-Кавказского региона, но и о проникновении отдельных групп населе-
ния из Закавказья, прежде всего – юга Грузии. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Голованова Л.В. Рубеж среднего и позднего палеолита на Северном Кавказе // Стратум плюс. 2000. № 1. Голованова Л.В., Дороничев В.Б. Новые данные по позднему палеолиту Мезмайской пещеры // Четвертая Кубанская археологическая конференция. Доклады и тезисы. Краснодар, 2005. Голованова Л.В., Дороничев В.Б. Экологические ниши и модели адаптации в среднем палеолите Кавказа // Материалы и исследования по археологии Кубани. Краснодар, 2005. Дороничева Е.В. Сырьевые стратегии неандертальцев Северо-Западного Кавказа // Ар-
хеологический Альманах. Донецк, 2009. Golovanova L.V., Doronichev V.B., Cleghorn N.E., Kulkova M.A., Sapelko T.V., Shackley M.S.
Significance of Ecological Factors in the Middle to Upper Paleolithic Transition // Current Anthropology (submitted). 2007. Skinner A.R., Blackwell B.A.B., Martin Sara, Ortega A., Blickstein J.I.B., Golovanova L.V., Doronichev V.B., ESR Dating at Mezmaiskaya Cave, Russia // Applied Radiation & Isotopes. 2005. И.В. Доценко СТРОИТЕЛЬНЫЕ ОСТАТКИ ИЗ КУЛЬТУРНОГО СЛОЯ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОГО ПОСЕЛЕНИЯ «ХАНЬКОВ-1» В ходе проведения охранно-спасательных археологических исследований 2005 г. на территории поселения хазарского времени «Ханьков-1» (Нарожный, 2005; Сазонов, 2006) в Славянском районе Краснодарского края, в культурном слое и в за-
полнении многочисленных хозяйственных ям было обнаружено большое количество фрагментов турлучной
обмазки от построек жилого или хозяйственного назначения. Количество таких находок исчислялось на многие сотни (Нарожный, 2005, с. 22–59). К сожалению, в раскоп, размеченный под прокладку газопровода, ни одного такого строения не попало. Обнаруженные фрагменты, несмотря на малые размеры, отличаются друг от друга. Значительная часть таких фрагментов – из гумусированного грунта, без глины. Толщина фрагментов – от 1 до 3 см. По внешней поверхности заметны следы загла-
живания; иногда – затирки сухой травой (?). Отмечены и следы от пальцев рук. Обо-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 110
ротная сторона фрагментов – мелкобугристая. Немало таких фрагментов из глины; они пористые, со следами выгоревшей растительной массы. Складывается впечатле-
ние, что подобные образцы могли использоваться для затирки глинобитных полов, впоследствии оказавшихся в зоне пожара (?). Более многочисленны фрагменты из глины и гумусированного грунта, имевшие толщину до 1 см. Их края, как и в первом
случае, аморфные. Внешняя поверхность за-
глажена, иногда – со следами затирки ровным и твердым предметом. В других случаях – со следами от растирания мягкой массы руками. Как правило, на оборотной стороне таких фрагментов видны глубокие и хорошо прослеживаемые отпечатки от плетней и, возможно, камыша или тростника. На отдельных фрагментах турлука – разнообразные отпечатки
от узких, возможно, деревянных, горизонтальных и вертикальных плашек, их пересечения, состыковок и пр. Фрагменты турлука этой группы – коричневого, чер-
ного, черно-коричневого и кирпичного цвета от воздействия огнем. С определенной долей вероятности речь можно вести о турлучных фрагментах, являвшихся земляной или глиняной обмазкой деревянного каркаса наземных строений жилого или хозяйст-
венного назначения, строившихся в виде каркасов из плетня, небольших «снопов» ка-
мыша и тростника, а, нередко, и с использованием деревянных брусков, размерами 4–
7х4–8х4–5 см. Такие находки, практически, ничем не отличаются от находок турлука с территории других синхронных поселений хазарского времени на территории Северно-
го Кавказа (Нарожный, 1990; Скопецкая, Масич, 2005, с. 29). Есть среди них и фраг-
менты со следами нахождения не на плетне, а поверх растительного покрытия, воз-
можно, использовавшиеся при покрытии строений. Среди строительного материала, обнаруженного на поселении «Ханьков-1», есть несколько десятков фрагментов кирпично-красного цвета, с абсолютно гладкой (за ис-
ключением мест изломов) поверхностью. Вероятно, это фрагменты кирпичей, хотя раз
-
меры кирпичей по таким находкам реконструировать весьма сложно. Наряду с обломками кирпичей, особо выделяются фрагментированные находки кирпичеобразных фрагментов, утилитарное назначение которых не совсем понятно. Такие фрагменты имели абсолютно гладкую внешнюю поверхность. Аналогичными характеристиками обладают и все торцовые стороны, за исключением мест излома. На обороте же таких предметов – глубокие отпечатки от прутьев и деревянных плашек. Все такие находки – со следами обжига, скорее всего, после просушки. Со всех сторон, такие находки имеют кирпично-красный цвет, с явными признаками полного прокала, состоят из глины, без заметных примесей (Нарожный, 2005). Часть из них в толщину достигают 3–5 см (Скопецкая, Масич, 2005, с. 29). Сохранившиеся предметы имеют длину 10–13 см (Нарожный
, 2005, с. 22–59). Форма предметов, судя по сохранившимся крупным фрагментам, не позволяет интерпретировать их как фрагменты черепицы. Можно предполагать, что данные находки могли представлять собою части прямо-
угольных блоков – кирпичей, которые формовались и просушивались на плетеной ос-
нове, а затем обжигались. Функционально они могли использоваться впоследствии как облицовочные (?) блоки. А все находки в комплексе заставляют предполагать о суще-
ствовании на поселении разнотипных построек хозяйственного и жилого назначения. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Нарожный Е.И. Отчет о проведении охранно-спасательных археологических исследо-
ваний в Гудермесском районе ЧИА ССР осенью 1989 г. Грозный. 1990. //Архив ЦАИ АГПУ. 1990. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 111
Нарожный Е.И. Отчет о проведении охранно-спасательных археологических исследова-
ний в х. Ханьков Славянского района Краснодарского края. Армавир. 2005. //Архив ЦАИ АГПУ. 2005. Сазонов А.А. Отчет об итогах охранно-спасательных археологических исследованиях на поселении средневекового поселения «Ханьков-1» в 2005 г. // Архив ИА РАН. 2005. Скопецкая И.В., Масич Е.В. О находках
фрагментов турлука с территории поселений ха-
зарского времени (по материалам раскопок Гудермесского, Горькобалковского, Ханьковского поселений) // Двенадцатые чтения по археологии Средней Кубани. Армавир, 2005. И.А. Дружинина ОБ ОДНОМ ИЗ ЛОКАЛЬНЫХ ВАРИАНТОВ ПОГРЕБАЛЬНОГО ОБРЯДА АДЫГОВ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО КАВКАЗА
1
С 2003 г. Абинская экспедиция ИА РАН
2
проводит исследования курганных мо-
гильников адыгов, расположенных у подножия юго-западного склона хребта Грузинка (Абинский район, Краснодарский край). На сегодняшний день наиболее изученным яв-
ляется могильник Грузинка Х. Памятник находится между станицами Шапсугская и Эриванская, на правобережье р. Абин. Состоит он из трех курганных групп, располо-
женных в 50–100 м друг
от друга: Грузинка Ха насчитывает 60 насыпей, Грузинка Хб и Грузинка Хв – по 6 курганов. Могильник датируется XVII–XVIII вв. Курганы полусферической формы, размерами от 2 до 15 м в диаметре и от 0,2 до 1,1 м в высоту. Обряд характеризуется подкурганными ингумациями, захоронениями на уровне древнего горизонта (2 погребения в неглубоких ямах выявлены в к. 1 мо-
гильника Грузинка
Хб), западной ориентировкой и положением покойного вытянуто на спине. Насыпи земляные, зачастую по основанию окружены каменной обкладкой. В большинстве исследованных насыпей зафиксирован древесный уголь в виде сплошной прослойки или небольших рассеянных фрагментов. В 64% случаев погребения сопро-
вождались инвентарем, в них выявлены предметы вооружения, бытовые предметы, ук-
рашения и детали поясной гарнитуры. Одним из отличительных особенностей могильника Грузинка Х является боль-
шое разнообразие каменных конструкций в курганах: обкладка по основанию насыпи из двух-трех уровней камней, второе каменное кольцо вокруг «внутренней» насыпи над погребенным, каменная обкладка могильной ямы по периметру, галечная под-
сыпка под погребенным, прослойка мелкого камня над могильным холмом. Особенно
выразительны гробницы-крепиды, возведенные вокруг надмогильного холма. Они состоят из пяти-семи рядов камней, обычно небольшого размера; иногда крупные камни укладывались в основу крепиды. В разрезе такие крепиды принимают форму разомкнутой арки. В результате оседания грунта надмогильного холма камни верхне-
го ряда обкладки лежат в наклонном положении. Для сооружения обкладки по осно-
ванию насыпи и гробницы-крепиды использовали камни разных пород. Попытаемся ответить на вопрос, с каким из субэтносов адыгов связано формиро-
вание могильника Грузинка Х. По данным письменных источников, в XVII в. долину реки Абин населяли жанеевцы или жанэ (Описание…, 1879, с. 489; Ксаверио Главани, 1974, с. 158, 160; Эвлия Челеби, 1979, с. 65–64). Абинские предгорья составляли часть области, называемой Малая Жана, куда входили также земли по рекам Хапль, Иль, 1
Работа выполнена в рамках проекта РГНФ № 09-01-18124е «Погребальный обряд адыгов среднего течения р. Абин (по материалам курганных могильников XIV-XVII вв.) 2
До 2006 г. – Адыгейский отряд ИА РАН. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 112
Абурган (Волкова, 1974, с. 17). По письменным источникам XVI–XVIII вв. (см.: Куше-
ва, 1963, с. 136–137) известна и Большая Жана, еще одна область проживания жанеев-
цев, расположенная «в долине Цемез, примыкающей к Суджук-кале, и вдоль берегов Черного моря до Пшады», откуда жанеевцы «перешли на северный скат горы и под влиянием различных событий окончательно водворились на
Адыкуме» (Люлье, 1991, с. 13–14). На территории Большой Жаны известны десятки разновременных курганных могильников адыгов, из которых раскопано в большей или меньшей степени около 30 памятников. Однако самые близкие аналогии ярким и характерным признакам погре-
бального обряда и инвентаря, выявленным в комплексах Грузинки Х, обнаруживаются на материалах могильников Бжид 2 и Свистунова щель
1
(Шишлов и др., 2003, с. 71; Беспалый, 2000), расположенных заметно южнее пограничной реки Большой Жаны – Пшады, в междуречье рек Вулан и Джубга, а также на материалах могильника Мало-
убинский № 1 (Пьянков, 1985, Р-1, № 10558а, рис. 37–38). В числе общих характерных признаков этих могильников следует отметить идентичные каменные конструкции – четырех-пятиярусные гробницы-крепиды. При-
чем, и на памятниках побережья, и в курганах абинских предгорий, обкладка по осно-
ванию насыпей и гробницеобразные крепиды сооружались из различных пород камня. Необходимо подчеркнуть, что на сегодняшний день среди раскопанных подкурганных погребений адыгов Северо-Западного Кавказа такие крепиды известны только по ма-
териалам трех рассматриваемых могильников и мужского погребения к. 3 Малоубин
-
ского могильника № 1 (Пьянков, 1985, Р-1. № 10558а, рис. 37–38). Как и в могильнике Бжид 2 (Шишлов и др., 2003, с. 71), в Грузинке Х в ряде случаев под одной насыпью выявлены парные или совершенные в разное время погребения. Близкие параллели прослеживаются и в погребальном инвентаре. В погребении к. 3 Грузинки Хб обнаружен наконечник дротика: верхняя часть пера ромбовидная, ни-
же перо расковано, лопасти смещены относительно друг друга, сечение «пропеллеро-
видное». Наконечники дротиков, аналогичные найденному, обнаружены в курганах. 5 и 8 могильника Бжид 2 (Шишлов и др., 2003, с. 62, 65, рис. 17, 1; 25, 1) и курганах 16, 19 могильника Свистунова щель (Беспалый, 2000, рис. 48, 65). Среди предметов женского набора погребального инвентаря следует выделить крупные бронзовые поясные бляхи в виде сегментов шара с растительным орнаментом на лицевой стороне и перегородками для крепления ремня с внутренней стороны из погребений Грузинки Х и Бжид 2 (Шиш-
лов и др., 2003, с. 87, рис. 19). Близкие аналогии устройства погребальных памятников и сопроводительного инвентаря дают основание связывать формирование могильников Грузинка Х, Бжид 2 и Свистунова щель с
представителями одного субэтноса, переселившимися из пред-
горных районов междуречья Вулана и Джубги на внутреннюю сторону Кавказского хребта, в долину р. Абин. Путешественник XVII в. Эвлия Челеби юго-восточной границей края Большая Жана называет земли абазы, с которыми жанеевцы постоянно враждовали (Эвлия Че-
леби, 1979, с. 63). Однако на Карте Северного Кавказа 1719 года южными соседями жанэ обозначены «вольные черкесы» (Карта 1719 года, 2000, № 30). По-видимому, 1
Следует заметить, что могильники Бжид 2 и Свистунова Щель, выявляющие ближайшее сходство, как по особенностям погребальной обрядности, так и по составу сопроводительного ин-
вентаря, предварительно датированы исследователями XVI–XVII и XIV–XVI веками соответст-
венно. Но, на наш взгляд, формирование этих памятников происходило в более позднее время – в XVII-XVIII вв., т. к. в одном из погребений
могильника Бжид 2 обнаружена шашка, а самая ранняя известная адыгская шашка датируется 1713 г. (Аствацатурян, 1995, с. 30). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 113
«вольные черкесы» – это так называемые «демократические племена» – шапсуги, на-
тухайцы и абадзехи (Кушева, 1963, с. 143–144; Сивер, 2002, с. 62). Кажущееся проти-
воречие источников разъяснил А.В. Сивер, который заметил, что шапсуги «в свиде-
тельствах XVIII в. и ранее (например, у Эвлия Челеби)…, вероятнее всего, включались в абазинский массив. Причислять шапсугов к адыгам начали с конца XVIII – начала XIX в., указывая их в числе адыгских племен, причем со второй четверти XIX в. – все более уверенно» (Сивер, 2002, с. 7). Шапсуги, натухайцы и абадзехи становятся известными не ранее XVIII в., но, появившись на этнической карте Северо-Западного Кавказа, эти «племена» сыграли весьма заметную роль в исторической судьбе адыгской этнической общности. В ходе
социального противоборства «демократических» и «аристократических» племен, дос-
тигшего своего апогея в конце XVIII в., значительная часть свободного крестьянства, тфокотлей, уходила от своих владельцев и присоединялась к «демократическим племе-
нам» (Анчабадзе и др., 1993, с. 23; Сивер, 2002, с. 62–82). Противостояние «демократи-
ческих» и «аристократических» «племен» породило разнообразные и часто разнона-
правленные социальные процессы. Так, шапсуги, представлявшие собой в начале этого социального конфликта небольшое объединение родов и семей, превратились в круп-
ный надплеменной союз представителей свободного крестьянства – тфокотлей, а также некоторых уорков-князей из различных адыгских субэтносов. Это социально-
политическое противоборство различных слоев адыгского общества стало мощным фактором, оказавшим влияние на формирование этнической карты Северо-Западного Кавказа
, во многом изменяя прежнюю «племенную» структуру и формируя новые объ-
единения адыгов, – выходцев из различных родов и субэтносов на основе «демократи-
ческих племен». В частности, жанеевцы и шегаки были ассимилированы шапсугами, натухайцами и бжедугами в результате массового переселения тфокотлей и уорков в «демократические племена», а также миграционных передвижений целых групп
«вольных черкесов» с побережья на внутренние склоны Кавказского хребта (Волкова, 1974, с. 19–20; Сивер, 2002, с. 82). И земли по р. Абин источники начала XIX в. относят к территории проживания шапсугов, восточной границей которой стала р. Афипс (Карта 1806 г., 2000, № 36; Волкова, 1974, с. 29). В данной связи есть основания связы-
вать отмеченные выше общие черты погребальных
комплексов могильника Грузинка Х и причерноморских памятников Бжид 2 и Свистунова щель, а также могильника Мало-
убинский № 1 с особенностями погребального обряда шапсугов. Между тем, Л.Я. Люлье относит район черноморского побережья у современного пос. Архипо-Осиповка, в междуречье рек Вулан и Джугба, где выявлены могильники Бжид 2 и Свистунова щель, к территории проживания «племени» чебсин (чопсин, чёб-
син, цобсин). Автор пишет, что «племя» «…совершенно слилось и вошло в состав На-
тухажского народа. Одна из долин восточного берега Черного моря – пепелище этого племени, сохранило его имя и поныне. Между натухажцами проживает потомок их владетельного дома князь Бастоко Пшимаф
1
» (Люлье, 1991, с. 7). Не менее важно за-
мечание Л.Я. Люлье: «Чопсины, сродни жанеевцев» (Люлье, 1991, с. 14). Хан-Гирей называет чебсин вепснцами и связывает их происхождение с бжедухами: «Вепснцы суть колено бжедухгское… Они, отделяясь от своих сопоколенников под предводи-
тельством князя Бастокка, одвинулись на север и заняли окрестности р. Вепси, впа-
дающей в Черное море, и от названия этой реки, полагают, получили свое наименова-
ние» (Хан-Гирей, 1978, с. 195). И этот автор свидетельствует о ближайших связях чеб-
1
Чебсин, Вулан на прежних картах, был занят в 1837 году генерал-лейтенантом Вельями-
новым и на этом месте построено укр. Михайловское, взорванное на воздух капитаном Лико, ко-
гда горцы его осаждали (цит. по: Люлье, 1991. с. 7) ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 114
син-вепснцев и жанэ: «надобно думать, что жанинцы с хеххадцами и вепснцами, кото-
рые, будучи слабее их, во всем согласовались с ними…» (Хан-Гирей, 1978, с. 198). Та-
ким образом, рассматриваемые особенности погребальной обрядности могут быть свя-
заны с одной из субэтнических групп бжедугов – чебсинами. Обращает внимание зафиксированное на материалах абинских могильников раз
-
нообразие погребальных конструкций в пределах одной курганной группы. Известно, что «племена» адыгского общества XVI–XVIII вв., формировались по принципу объе-
динения родственно-генеалогических семей, территориальному и социально-
политическому принципам (Сивер, 2002, с. 35–39). Из-за частых передвижений раз-
личных групп адыгов внутри общей этнической территории, связанных с внешней уг-
розой, междоусобицами адыгских князей, экстенсивным типом ведения хозяйства, межплеменными браками и т. п., границы «племен» не были закрытыми. С XVII в. и, особенно, в XVIII в. микромиграции населения внутри адыгского этнического массива участились и приняли ярко выраженный социально-политический характер. Различные комбинации каменных обкладок, галечная прослойка, наличие в некоторых погребени-
ях остатков деревянных перекрытий или хорошо сохранившихся гробов
, полное отсут-
ствие каких-либо околомогильных конструкций в погребениях одного могильника сви-
детельствуют о сложившемся своеобычии религиозных представлений отдельных ро-
дов и семей, а это, в свою очередь, может говорить о «племенной» пестроте населения. Анализ особенностей погребального обряда, реконструируемого по материалам могильника Грузинка Х, а также сведений письменных и картографических источни-
ков позволяет связывать формирование памятника с жанеевцами и, в то же время, во-
прос об этнолокальной атрибуции комплексов с крепидообразными гробницами требу-
ет дальнейшего рассмотрения на более представительном археологическом материале. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Аствацатурян Э.Г. Оружие народов Кавказа. М.– Нальчик, 1995. Беспалый Г.Е. Отчет о раскопках могильника «Свистунова щель 1» на трассе газопро-
вода Россия-Турция в 2000 г. в Туапскинском районе Краснодарского края // Архив ИА РАН. Р-1 № 24523 Волкова Н.Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII– начале ХХ в. М., 1974. Карта кавказской губернии 1806 г…, Карта кавказской губернии с показанием при оной жилища Горских Народов от Каспийского до Черного моря и военных действий со оны-
ми, в разные Времена бывших, 1806 года // История адыгов в картах и иллюстрациях с древ-
нейших времен до наших дней. Составитель Э.Т. Кумыков. № 36. Нальчик, 2000. Карта Северного Кавказа
1719 г…, Карта Северного Кавказа 1719 г. // История адыгов в картах и иллюстрациях с древнейших времен до наших дней. Составитель Э.Т. Кумыков. № 30. Нальчик, 2000. Ксаверио Главани. Описание Черкесии, составленное Ксаверио Главани, французским консулом в Крыму и первым врачом хана в Бахчисарае // Адыги, балкарцы и карачаевцы в из-
вестиях европейских авторов. Нальчик
, 1974. Кушева Е. Н., Народы Северного Кавказа в XVI–XVII вв. и их связи с Россией. М., 1963. Описание перекопских и ногайских татар, черкесов, ингрелов и грузин Жана де Люка, монаха доминиканского ордена // Записки Одесского общества истории и древностей. Одесса, 1879. Т. XI. Пьянков А.В. Отчет о раскопках курганов Малоубинского курганного могильника № 1 Северского района Краснодарского края в 1984 г. // Архив ИА РАН. Р-1. №№ 10558. 10558а. 1984. Сивер А.В. Шапсуги: этническая история и идентификация. Нальчик, 2002. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 115
Хан-Гирей. Записки о Черкесии. Нальчик, 1978. Шишлов А.В., Колпакова А.В., Федоренко Н.В., Кизенёк Л.Н., Дмитрук В.В. Исследова-
ние курганного могильника Бжид 2 в 2001 г. // Исторические записки. Исследования и мате-
риалы. Новороссийск, 2003. Вып. 4. Эвлия Челеби. Книга путешествия. Земли Северного Кавказа, Поволжья и Подонья. М., 1979. Вып. 2. С.Л. Дударев, В.А. Фоменко КОМПЛЕКС КОЛЕСНИЧНОЙ УПРЯЖИ ИЗ СТ-ЦЫ БЕСЛЕНЕЕВСКОЙ В начале 2000-х гг. жителями ст-цы Бесленеевской Краснодарского края были обнаружены предметы бронзовой конской сбруи предскифского времени, которые были переданы одному из авторов. Целью настоящей статьи является опубликование этих интересных археологических находок, которые, скорее всего, относятся к одно-
му комплексу. В комплекс входят следующие артефакты: 1) трехпетельчатые псалии с гвозде-
видными шляпками и с широкой лопастью в виде лопаточки длиной 12,7–13,4 см (рис. 1, 1, 2); 2) сдвоенная (длиной 11 см) и строенные (одна из них обломана, длина целой – 12,3 см) бляхи без привесок (рис. 1, 3–5); 3) «строгие» двукольчатые удила с двурядным рельефом в виде квадратных и прямоугольных шипов-выступов на грыз-
лах длиной 19,6 см (рис. 2, 1); 4) крупные бляхи диаметром 8,3–8,6 см с тыльной пет-
лей (рис. 2, 2, 3; 4, 2); 5) кольца с подвижными привесками в виде сдвоенных блях (2 экз.), практически одинаковой длины – 17,7–17,8 см (рис. 3, 1, 2); 6) кольцо с под-
вижной привеской в виде широкой бляхи с двойным
щитком, диаметр большего щитка – 8,5 см, меньшего – 2,2 см (рис. 4, 1). Вещи из комплекса имеют широкие аналогии в памятниках Северного Кавказа и Юго-Восточной Европы классического новочеркасского времени (А.А. Иессен, Н.В. Анфимов, А.И. Тереножкин, В.И. Козенкова, С.Л. Дударев, С.В. Махортых, В.Р. Эрлих, Н.Г. Ловпаче, С.Б. Вальчак, В.А. Фоменко, А.А. Тов, А.В. Пьянков, В.А. Тарабанов, А.А. Сазонов, и др.). Такие детали набора, как сдвоенные (а в нашем случае и строенные) бляхи, кольца с подвижными привесками являются (по В.Р. Эрлиху) индикаторами колесничных наборов на юге Восточной Европы. Можно полагать, что
находки из Бесленеевской являются еще одним, притом весьма вырази-
тельным, колесничным набором с территории Кубани, относящимся концу VIII – нача-
лу VII в. до н.э. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 116
Рис. 1. Предметы упряжи из ст-цы Бесленеевской Рис. 2. Предметы упряжи из ст-цы Бесленеевской ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 117
Рис. 3. Предметы упряжи из ст-цы Бесленеевской Рис. 4. Предметы упряжи из ст-цы Бесленеевской ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 118
С.Е. Жеребилов, С. А. Науменко, Л. В.Костюхина ИТОГИ РАБОТ 2008 г. НА ТЕМЕРНИЦКОМ ГОРОДИЩЕ Среди 11 известных меотских городищ округи Танаиса 6 локализуются на тер-
ритории нынешнего Ростова-на-Дону. Они расположены на мысах или возвышенно-
стях, в отличие от рыбацких поселков островной дельты Дона. В островной дельте этому кругу памятников соответствует только городище «Лагутник» в хут. Полуш-
кин, лежащее на возвышенности, но оно не содержит сколько-нибудь значительного слоя римского времени. Одно из крупнейших городищ первых веков н.э. – Темерницкое – по современ-
ным данным может быть отнесено к числу самых развитых в низовьях Дона. На при-
легающем Ростовском городище (1 км
к востоку), являющемся его хорой, известна мраморная плита с надписью. С территорией самого Темерницкого городища соотно-
сятся золотые, серебряные и медные монеты I–IV вв. н.э., пифосы, черепица, а ам-
форный комплекс по разнообразию и номенклатуре типов приближается к соответст-
вующему периоду в Танаисе. Значительная площадь собственно памятника (около 1,5 га), при
мощности культурного слоя, достигающего местами 2-х метров, говорит о его высоком административном статусе в танаисской провинции Боспорского цар-
ства. В 2008 г. экспедиция отдела археологического наследия Государственного ав-
тономного учреждения культуры Ростовской области «Донское наследие» проводила работы на двух участках Темерницкого городища: на ул. Обороны, 1 «В» (32 кв. м) и на пересечении пер. Доломановского, 2/5 «А» и ул. Темерницкой (144 кв. м), соответ-
ственно, в 0,1 км и 0,2 км от левого берега р. Темерник, в 0,4 км и в 0,6 км выше его впадения в р. Дон. Раскоп на ул. Обороны, 1 «В» достигал глубины 8,9 м. Сохранившийся слой Темерницкого городища перекрывался двухметровыми напластованиями переме-
шанного античного материала и мусора
XIX–XX вв. Работы велись на южном склоне у западной оконечности мыса, выходящего к р. Темерник. Раскоп образовался в ре-
зультате проведенной вертикальной зачистки четырехметрового участка края мыса и прирезки, вызванной попаданием в западный борт погребения № 1. Погребение № 1, безынвентарное – молодой мужчина с затылочной деформа-
цией черепа. Костяк втиснут в подбой коленями вперед, голова не поместилась в круглую яму-камеру, подбитую под северную стенку (под мыс). Также в западный борт попала крупная яма № 6 с лепным кубком (рис.1, 16), лепным, гончарным и ам-
форным боем. Всего слой содержал семь мусорных ям и две погребальные, вторая из которых– незаконченный подбой. Над меотским культурным слоем
лежал выкид из котлована под многоэтажный дом – двухметровый слой мусорного сброса I–III вв. н.э. с хорошо датируемой разнообразной амфорной, гончарной и лепной керамикой. Красноглиняной (всего 614 фр-тов) и светлоглиняной (всего 612 фр-тов): гераклей-
ской типов В, С, D (114 фр-тов), синопской Син II (7 фр-тов). Есть фрагмент колхид-
ской амфоры, две стенки пифоса и калиптер. Обнаружено 7 фрагментов краснолако-
вой посуды. Присутствовали два фрагмента зернотерки, грузило, точило. Отмечены фрагменты турлучной обмазки жилищ (279 фр-тов) и очажной плиты. Раскоп по адресу пер. Доломановский 2/5 «А» лежал на северном склоне не-
большой безымянной балочки, впадавшей в р. Темерник, дно которой лежит под ул. Темерницкой. С севера раскоп
ограничен западной оконечностью водораздельного мыса между обозначенной балочкой и пологим склоном к другому восточному при-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 119
току Темерника – балке Генеральской. Это наибольший по площади (144 кв. м) рас-
коп, когда-либо заложенный на территории городища. Здесь, в современных переко-
пах, на прилегающей к месту проектируемой застройки территории, были найдены фрагменты амфорной, лепной и гончарной керамики. Мощность сильно поврежден-
ного современными траншеями культурного слоя увеличивалась сверху вниз – на ЮЗ
, в сторону дна безымянной балочки, с 0,1 м до 0,5 м. В центральной и восточной части раскопа было выявлено двенадцать ям и один небольшой погреб II в. н.э. В плане ямы округлые, в разрезе – колоколовидные. Их диаметр по дну – от 0,5 м до 2,4 м. В материк ямы углублены на 0,3–1,8 м. Культурный слой содержал
2555 фрагментов сосудов разных классов: пифосов, амфор, гончарных, краснолаковых, лепных, а также 1200 обломков глиняных жилых конструкций, кирпичи и боспорскую черепицу. Общая численность амфорных фрагментов составляет 60,6 % от всего керами-
ческого материала. В их составе – 1038 фрагментов светлоглиняных, практически полностью позднегераклейских, амфор, в основном, типа С, а также В, D. Есть также светлоглинянные остродонные амфоры с профилироваными ручками С IIIб (Внуков, 2003, с. 102–117 ), синопские II–III вв. н.э., в том числе типа Син II (Внуков, 2003)), типа Усадьбы (Арсеньева, Науменко, 1992, рис. 40) и неопределенных центров. Крас-
ноглиняные амфоры (всего 504 фр-та) представлены следующими образцами: преоб-
ладает керамика неопределенных центров, среди них – тип Усадьбы Танаиса (Ар-
сеньева, Науменко, 1992, рис. 21), Зеест 83, 90, косские, а также псевдокосские амфо-
ры эгейского и гераклейского производства, а также неизвестных центров. Выявлено также 4 фрагмента коричневоглиняных колхидских амфор. Среди 409 фрагментов гончарной керамики преобладают обломки местных се-
ролощеных и коричневолощеных мисок и кувшинов. На верхнем изгибе ручек кув-
шинов – глазковые «зооморфные» нелепы (рис. 1, 1, 3, 4, 5). Кроме этого, зафиксиро-
ваны
фрагменты двух коричневолощеных кружек. Бортики краснолаковых мисок и двуручного кувшина представлены 11 фраг-
ментами (рис. 2, 1, 2). Другая составляющая керамического материала – 586 фрагментов лепной кера-
мики. Основная форма – горшки с резко выделенным переходом от отогнутого нару-
жу или цилиндрического горла к плечику. Максимального диаметра эти сосуды дос-
тигают в верхней трети тулова. Иногда валик по венчику украшен пальцевыми вдав-
лениями. К другой распространенной форме относятся плоскодонные сосуды без выра-
женного горла с загнутым внутрь венчиком и яйцевидным туловом. В двух случаях верхняя часть этих горшков украшена короткими вертикальными змеевидными нале-
пами. Третья большая группа лепной керамики относится к разновидности крышек с полой полусферической
ручкой (в фрагментах неотличимы от чаш на ножках), а так-
же курильниц и кубков на ножке. Лишь один такой сосуд украшен четырьмя глубо-
кими круглыми пальцевыми вдавлениями по основанию чаши (рис. 1, 6). Присутствуют обломки двух «ладьевидных» светильников. К глиняным лепным изделиям, произведенным на месте, относятся фрагменты корыта, очажных плит, конусов и крупных кирпичей. В ямах 3 и 4 выявлены фрагменты пифосов, в одном случае, с диаметром вен-
чика – 56 см при толщине стенки более 3 см. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 120
Помимо керамики и костей, ямы заполнены золой и древесным углем. К приме-
ру, небольшая яма 4 была полностью заполнена обожженной глиняной турлучной обмазкой. На керамике также отмечались следы огня. В засыпи погреба зафиксировано 2 изделия из металла: маленькая сильнопро-
филированная бронзовая фибула с бусинками на спинке и головке причерноморского ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 121
типа 2 группы 1 (Амброз, 1966. с. 40) и обломок бронзовой пластинки с круглым окончанием (минилопаточка?). Каменные изделия представлены двумя фрагментами гранитных зернотерок, 18 целыми или обломками от двудырчатых грузил из известняка-ракушечника, песчанико-
выми терочником и точильными камнями, а также двумя сколами кремня. Костяные изделия: ручка ножа (?), лощило из ребра с отверстием, игральные астрагалы, из
них два просверлены. Обнаружена пронизь из крупного позвонка рыбы. Ямы 1 и 3, помимо повсеместно фиксировавшегося разнообразного остеологи-
ческого материала (КРС, МРС, лошадей, свиньи и донской рыбы), содержали переот-
ложенные череп и длинные кости человека, возможно связанные с разрушением жи-
лыми комплексами известного севернее грунтового некрополя. Участок имеет вид края усадьбы и датируется II в. н.э. В целом, работы 2008 г. подтвердили границы и период существования горо-
дища – I–III вв. н.э. В обоих случаях на керамике фиксировались дипинти и граффи-
ти. Новым стало открытие меотского некрополя на мысу по ул. Обороны, 1 «В». Ос-
татки некрополя фиксировались и в строительной траншее – в культурном слое се
-
вернее раскопа 2008 года – на мысу. Результаты исследований не противоречат гипотезе А.М. Ильина (Ильин, 1914) о связи Полеймоновского разгрома Танаиса в 14 г. до н.э. с ростом численности торгово-
го и ремесленного населения Темерницкого городища, что вело к повышению статуса населенного пункта, и при возможной его торговой специализации, наличии более де-
шевых сарматских товаров, удобстве порта в устье Темерника делало его достаточно привлекательным и быстро развивающимся крупным торговым центром Нижнего Дона во II в. н.э. Именно это развитие обуславливало рост хоры Темерницкого городища – появление поблизости относительно небольшого Ростовского городища. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Амброз А.К. Фибулы юга Европейской части СССР (I в. до н. э. – IV в. н. э.) // САИ, Д 1-30. М., 1966. Арсеньева Т.М. Лепная керамика Танаиса // Древности Нижнего Дона. М., 1965. Арсеньева Т.М. Лепная керамика Танаиса. II. Горшки. // Античные древности Подонья – Приазовья. М., 1969. Арсеньева Т.М., Науменко С.А. Усадьбы Танаиса. М., 1992. Внуков С.Ю. Причерноморские амфоры I в. до н.э. – II в. н.э. (морфология). М., 2003. Внуков С.Ю. Причерноморские амфоры I в. до н.э. – II в. н.э. Петрография, хронология, проблемы торговли. М., 2006. Зеест И.Б. Керамическая тара Боспора // МИА. № 83. 1960. Ильин А.М. Передовая фактория Танаиса // Записки Ростовского общества
истории, древностей и природы. Т. II. Ростов-на/Д., 1914. Каменецкий И.С. Городища донских меотов. М., 1993. Косяненко В.М. Некрополь Кобякова городища (по материалам раскопок 1956–
1962 гг.). Азов, 2008. Ларенок П.А., Яценко С.А. Культурный слой // Отражение прошлого. Ростов-на/Д., 2000. Шелов Д.Б. Узкогорлые светлоглинянные амфоры первых веков нашей эры. Классифи-
кация и хронология // КСИА, вып. 156, 1978. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 122
Д.В. Журавлев, У. Шлотцауер, Д. Кельтербаум, А.В. Поротов НОВЫЕ ДАННЫЕ О ГРЕЧЕСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ ТАМАНСКОГО ПОЛУОСТРОВА Боспорская археологическая экспедиция Государственного Исторического му-
зея совместно с Евразийским отделом Германского археологического института с 2006 г. проводит систематические мультидисциплинарные исследования на Таман-
ском полуострове (Журавлев, Шлотцауер, 2008, с. 126–128; Schlotzhauer, Zhuravlev, 2009, p. 103–104). Значительное внимание уделяется изучению палеоландшафта
и реконструкции палеогеографической ситуации в регионе в период греческой колонизации. Для этой цели в различных местах Таманского полуострова было пробурено более 90 скважин глубиной от 3 до 15 м, изучены залегавшие здесь отложения. К настоящему моменту из этих скважин получено около 50 радиоуглеродных датировок для моллюсков и торфа из различных слоев, открытых в скважинах. Общепризнанно, что в античное время Таманский полуостров являлся архипела-
гом. По мнению одних исследователей он состоял из нескольких островов – Киммерий-
ского, Фанагорийского, Синдики, Кандаура и Голубицкого (Паромов, 2006, с. 365). Дру-
гие считают, что «современный Таманский полуостров в середине I тыс. до н.э. пред-
ставлял собой остров, ограниченный на севере Меотидой, на востоке
лиманами в дельте Кубани, на юге – Понтом и на западе – Боспорским проливом» (Горлов, 1996, с. 71). Проведенные нами исследования позволяют скорректировать представления о па-
леоландшафте региона в эпоху греческой колонизации. Основываясь на данных буре-
ния, можно достоверно утверждать, что никаких рукавов Кубани в районе так называе-
мой Шемарданской протоки и Субботиного Ерика в античное время не существовало. Сегодня мы можем говорить о том, что этот архипелаг был образован одним большим и двумя малыми островами (рис. 1). Эти данные подтверждаются также исследованиями участников российско-французского проекта (Горлов и др., 2002; Горлов, 2008). Рис. 1. Реконструкция палеографической ситуации Таманского полуострова в эпоху греческой колонизации ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 123
До сих пор на берегах Ахтанизовского, Кизилташского и Бугазского лиманов хорошо видны следы эрозии – высокие обрывистые берега, в настоящее время час-
тично заросшие растительностью. Подобные следы могли быть вызваны только дей-
ствием морских волн. Пробуренные скважины однозначно показывают, что на месте современной дельты Кубани вплоть до античного времени находился пролив с
мор-
ской водой, а не речные рукава. Об этом говорят прослеженные в скважинах морские донные отложения и микрофауна (Brückner et al. 2009). Имеющиеся в наличии радио-
углеродные даты показывают, что глубина пролива, например, вокруг поселения Стрелка 2, еще в IV в. н.э. была достаточна для плавания судов. Близкие данные по-
лучены и для Семибратнего городища, гавань которого была доступна для судов, как минимум, до эллинистического времени (Внуков и др., 2008, с. 135–138). Таким об-
разом, Лабрис располагался в непосредственной близости от пролива и имел прямой выход к морю. Полученные результаты дают основание уверенно говорить о втором, «юж-
ном», пути колонизации будущего Азиатского Боспора (ср. Паромов, 2006, с. 371). При этом нельзя не обратить внимания на пункты наиболее ранних находок грече-
ской импортной керамики в регионе, а именно Алексеевское (Салов, 1986, с. 188-195; Kharaldina, Novichikhin 1996, p. 349–350, fig. 2; Kerschner 2006, S. 242. Abb. 17) и Та-
ганрогское поселения (Копылов, Ларенок, 1994; Dally, Kopylov, Larenok, 2005.). Оче-
видно, эти центры и являлись первыми эмпориями в регионе. Не исключено, что наи-
более ранний путь греческих колонистов пролегал именно через восточный пролив, чем и объясняются эти находки. Именно в это время ранние находки ионийской ке-
рамики фиксируются и на Северном Кавазе (Maslov, 2003, S. 232–233, Taf. 35). О важности этого «восточного» пути немного позднее, в начале колонизации, т.е. во второй–третьей четвертях VI в. до н.э., свидетельствует основание большого количе-
ства античных поселений (Абрамов, Паромов, 1993; Паромов, 2006) на
берегах этого пролива. Одно из таких поселений – Голубицкая 2, расположенное на берегу Ахтанизов-
ского лимана, является основным объектом археологических работ Боспорской экс-
педиции. Поселение было открыто В.В.Веселовым 1962 г. (Веселов, 2005, с. 196, № 39), затем обследовалось Я.М.Паромовым в 1982 г. (Паромов, 1992. № 221). Зна-
чимость этого поселения в античное время определяется, в
том числе, выгодным гео-
графическим положением: вместе с расположенным на противоположном берегу ли-
мана поселением Ахтанизовская 4 (Ломтадзе, Камелина, 2008) оно контролировало выход пролива (или одного из проливов) в Меотиду. Полученные данные бурения и радиоуглеродные датировки убедительно свидетельствуют о том, что этот пролив был судоходным, как минимум, до II в. до н.э., а возможно и позднее, учитывая суще-
ствование здесь крепостей Ахтанизовская 4 (Паромов, 1994, с. 175–178; Ломтадзе, Камелина, 2008) и так называемой «Тирамбы» (Коровина, 1968, с. 54–84; ср.: Суда-
рев, 1998, с. 237–252). Магнитной разведкой, проведенной геофизиками из университета г. Киля под руководством профессора Х.Штюмпеля, был выявлен ров (рис. 2, 1), окружавший по-
селение с единственной уязвимой стороны – с востока
. Ширина рва составляла около 8 м при глубине до 3,2 м (рис. 2, 2). Общая площадь поселения в пределах укреплений – около 6,3 га. На дне рва расчищена сложная материковая конструкция, назначение которой пока точно не определено. Очевидно, ее назначением было препятствие дейст-
виям противника, спустившегося в ров. Стратиграфические наблюдения позволяют выделить, как минимум, четыре фазы бытования этого рва. Можно уверенно говорить, что нами открыто одно из наиболее ранних античных фортификационных сооружений в Северном Причерноморье. Материал со дна рва, включая находку целой красногли-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 124
няной лесбосской амфоры, относится к последней четверти VI в. до н.э. Сам факт су-
ществования греческих оборонительных сооружений в столь раннее время заставляет по-иному взглянуть на существующую точку зрения о мирном характере колонизации в регионе. Наиболее четко фиксируется фаза III бытования рва, датирующаяся второй-
третьей четвертям V в. до н.э. и
выделяющаяся хорошо сохранившимся слоем битой керамики на дне рва. Фаза IV – время гибели поселения в огне большого пожара, произошедшего около середины III в. до н.э. В ряде памятников Азиатского Боспора рвы известны, но, за редким исключе-
нием, они не исследованы. Для позднеархаического и классического времени нам из-
вестно лишь два подобных земляных сооружения – в Патрее (Абрамов, 2000, рис. 1, 2) и в греческом поселении на месте Анапы (Алексеева, 1997, с. 14–17). Ширина этих рвов значительно уступает нашему. Кроме того, хронология патрейского рва до кон-
ца не ясна (там обнаружен материал, суммарно датирующийся VI–IV вв. до н.э.). Находки фрагментов чернофигурных аттических и расписных ионийского сосу-
дов дают возможность отнести время возникновения поселения Голубицкая 2 ко вто-
рой трети VI в. до н.э. Среди восточно-греческой керамики упомянем эолийские и се-
веро-ионийские сосуды в стиле Wild Goat, как, например, блюда с отогнутым краем, украшенные меандром (рис. 3, 5) (ср.: Кузнецов, 1991, с. 42. Рис. 4, 3-6; Alexandrescu 2005, р. 336, № C 32, 33; р. 288, fig. 40, C 32; pl. 56, C 32; 57, C 33; о датировке: Boardman, Hayes, 1966, р. 44–45 (580–560 гг. до
н.э.); о центре производства: Dupont, 1983, p. 30 (Eolide); p. 33 (Ionie du Nord 2), fig. 3; 6; Kerschner, 2002, S. 75, Abb. 77 (Gruppe B/C = North Ionia); 141; S. 178, Abb. 77; Posamentir, Solovyov, 2006, р. 108, fig. 5 (group G = g = Aeolis, Kyme?); р. 109–110; 121, fig. 22 (group B = North Ionia, Teos?)). Найдены также кубки с отогнутым краем южно-ионийского типа (Schlotzhauer, 2000, S. 407–416 (type 9); Кузнецов, 1991, с. 49, рис. 7, 3–7) и милетская керамика (рис. 3, 1, 2) в стиле Фикеллюра (MileA II) (ср.: Cook, 1933/34, 50; P. Alexandrescu, 1978, p. 57 no. 193; tab. 20, 193). Также датируются фрагменты аттического килика Little master (рис. 3, 9, 10) (Boardman, 1977, S. 66, Abb. 109; 114) и несколько фрагментов коринфских черно-
лаковых котил (рис. 3, 4) (Amyx, Lawrence,1975, р.106, no. AN 39; pl. 67, AN 39 (начало периода Late Corinthian), 124 no. AN 133; pl. 64, AN 133 (конец периода Early Corinthian); Weinberg, 1943, р. 81 no. 368; pl. 44, 368 (период Middle/Late Corinthian). Помимо исследования фортификации, на поселении открыто несколько хозяй-
ственных ям различной конструкции, содержащих фрагменты амфор и чернолаковой керамики рубежа VI–V вв. до н.э. Среди находок выделяется орнаментированная лепная керамика меотского облика позднеархаического и классического времени. Отметим, что материал VI–V вв. до н.э. на территории поселения является массовым. Среди наиболее интересных находок, обнаруженных на поселении, выделим два экземпляра костяных коньков для катания по льду или, по другой версии, лощил для обработки кожи, сделанных из метаподия лошади. Эти находки происходят из ямы 8 (конец VI – начало V вв. до н.э.) и из горизонта фазы III на дне рва (вторая–
третья четверти
V в. до н.э.). На обоих экземплярах заметны отчетливые следы тре-
ния. Трасологический анализ, проведенный в ИИМК РАН, не дал однозначного отве-
та о характере этих следов. Анализ ранней керамики, обнаруженной на поселениях Голубицкая 2 и Ахтани-
зовская 4 (см. Ломтадзе, Камелина, 2008, табл. 3–5), приводит к выводу о ее хроноло-
гической близости к
аналогичным изделиям не только из Гермонассы и Кеп, но также из Пантикапея и Мирмекия. Ранние сосуды изготовлены в одних и тех же производ-
ственных центрах и представлены примерно одинаковым набором форм. В то же время, для всех центров, основанных во время первой волны колонизации, характер-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 125
но отсутствие киликов с изображениями птиц и ранних групп киликов с отогнутым венчиком ионийского производства, равно как и сосудов ранних стадий стиля Wild Goat style EA Ib-c (Kerschner, Schlotzhauer, 2005, p. 4–9), которые были обнаружены в Алексеевском и Таганрогском поселениях, на Березани, а также в ряде курганов варварского населения Причерноморья. Рис. 2. Поселение Голубицкая 2: 1 – результаты магнитной разведки; 2 – разрез рва ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 126
Таким образом, полученные за короткий срок результаты позволяют взглянуть на греческую колонизацию региона под другим углом. Именно наличие морского пролива, значительно более легкого для мореплавания в античное время, позволило грекам осно-
вать столь большое количество поселений во «внутренней» части Таманского полуост-
рова и освоить за короткий срок значительные пространства
. Рис. 3. Поселение Голубицкая 2. Фрагменты ионийской, клазоменской, аттической, коринфской керамики VI в. до н.э. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 127
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Абрамов А.П. Западная граница Патрейского городища // ДБ. 3. 2000. Абрамов А.П., Паромов Я.М. Раннеантичные поселения Таманского полуострова // БС. 2. 1993. Алексеева Е.М. Античный город Горгиппия. М., 1993. Веселов В.В. Сводная ведомость результатов археологических разведок на Керченском и Таманском полуостровах в 1949–1964 гг. // ДБ. Supplementum II. М., 2005. Внуков С.Ю., Поротов А.
В., Пушкарев П.Ю., Кельтербаум Д. Археолого-
палеогеографические исследования Семибратнего городища. Задачи и методы исследования // ДБ. 12. I. 2008. Горлов Ю.В. Географическая ситуация на Таманском полуострове во второй половине голоцена // ПИФК. XXII. М.–Магнитогорск, 2008. Горлов Ю.В., Поротов А.В., Янина Т.А., Фуаш Э., Мюллер К. К вопросу об историко-
географической ситуации на Таманском полуострове в период греческой колонизации // ПИФК. XII. М.–Магнитогорск, 2002. Журавлев Д.В., Шлотцауер У. Новые исследования на Таманском полуострове // Труды II (XVIII) Всероссийского Археологического съезда в Суздале. М., 2008. Т. II. Коровина А.К. Тирамба (городище и некрополь). Итог археологических работ экспедиции Государственного музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина за
1959, 1961–1963 и 1965 г. // Сообщения ГМИИ. М., 1968. Вып. IV. Кузнецов В.Д. Кепы: ионийская керамика // СА. 1991. № 4. Ломтадзе Г.А., Камелина Г.А. Первые итоги исследования античного памятника на севе-
ро-востоке Таманского полуострова – «Ахтанизовская 4» // Древности Боспора. 12. II. М., 2008. Паромов Я.М. Археологическая карта Таманского полуострова. (Работа депонирована в ИНИОН РАН. № 47103 от
1.10.1992 г.). 1992. Паромов Я.М. Ахтанизовская «батарейка» (укрепленное поселение на Таманском полу-
острове) // БС. 1994. 4. Паромов Я.М. Таманский полуостров в раннеантичное время (VI–V вв. до н.э.) // ДБ. 2006. 10. Салов А.И. Архаическое поселение на окраине Анапы // Проблемы античной культуры. М., 1986. Сударев Н.И. К вопросу о Тирамбе Страбона и Птолемея // ДБ. 1998. 1. Alexandrescu P. La céramique d’époque archïque et classique VII
e
-IV
e
s., Histria IV. 1978. Alexandrescu P. et al. La zone sacrée d’époque Grecque (Fouilles 1915-1989), Histria VII. Bucuresti. 2005. Amyx D.A., Lawrence P. Archaic Corinthian Pottery and the Anaploga Well // Corinth. 7.2. Princeton. 1975. Boardman J. Schwarzfigurige Vasen aus Athen. Ein Handbuch. Mainz. 1977. Boardman J., Hayes J. Excavations at Tocra 1963-1965. The Archaic Deposits. I. Oxford. 1966. Brückner et al. Brückner H., Kelterbaum D., Marunchak O., Porotov A. & Vött A. The Holo-
cene sea level story since 7500 BP – lessons from the Mediterranean, the Black and the Azov Seas. // Quaternary International (in press). 2009. Cook R.M. 1933/34. Fikellura Pottery // BSA 34/35. Dally O., Kopylov V., Larenok P. Eine frühgriechische Siedlung bei Taganrog. Fragen und Perspektiven eines neuen deutsch-russischen Forschungsunternehmens // Eurasia antiqua. 11. 2005. Dupont P. Classification et détermination de provenance des céramiques grecques orientales archaïques d’Istros. Rapport préliminare, Dacia N.S. 27. 1983. Kerschner M. Töpferzentren der Ostägäis. Archäometrische und archäologische Untersuchun-
gen zur mykenischen, geometrischen und archaischen Keramik aus Fundorten in Westkleinasien, 75. Wien. 2002, Kerschner M. Zum Beginn und zu den Phasen der griechischen Kolonisation am Schwarzen Meer // Eurasia antiqua. 12. 2006. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 128
Kerschner M., Schlotzhauer U. A. New Classification System for East Greek Pottery // Ancient West and East. Vol. 4.1. 2005. Kharaldina Z.Y., Novichikhin A.M. Ancient Collections of the Anapa museum // Ancient civili-
zations from Skythia to Siberia. Vol. 3.2-3. 1996. Maslov V. The finds of the North Ionian Pottery from a Scythian Barrow at the Northern Cauca-
sus // Griechische Keramik im kulturellen Kontext. Akten des Internationalen Vasen-Symposions in Kiel vom 24.-28.9.2001 veranstaltet durch das Archäologische Institut der Christian-Albrechts-
Universität zu Kiel. Münster. 2003. Posamentir R., Solovyov S. Zur Herkunftsbestimmung archaischer ostgriechischer Keramik: die Funde aus Berezan in der Eremitage von St. Petersburg // IstMitt 56. 2006. Schlotzhauer U. Die südionischen Knickrandschalen: Formen und Entwicklung der sog. Ion-
ischen Schalen in archaischer Zeit // Die Ägäis und das westliche Mittelmeer. Beziehungen und Wech-
selwirkungen 8. bis 5. Jh. v. Chr., Akten des Symposions Wien, 24. bis 27. März 1999, AF. 4. Wien. 2000. Schlotzhauer U., Zhuravlev D. Greek colonization in the Northern Black Sea: Russian-German Investigations in the North of the Taman-Peninsula // Archaeological Institute of America. 110
th
An-
nual Meeting. January 8-11, 2009. Philadelphia, Pennsylvania. 2009. Weinberg S.S. The Geometric and Orientalizing Pottery, Corinth. 7,1. Princeton. 1943. А. А. Завойкин ФАНАГОРИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ V – НАЧАЛЕ IV В. ДО Н.Э. (по материалам «верхнего города» 2004–2008 гг.)
∗
Внимательный читатель мог заметить, что заголовок моего доклада находит точ-
ную аналогию в названии ранее опубликованной мною книги (Завойкин, 2004), которая базируется на материалах другого участка Фанагорийского городища – «Южного горо-
да». Эти материалы позволили не только прийти к выводу, что со второй четверти V в. до н.э. территория города существенно расширилась, но и что вплоть до конца того же столетия (когда Фанагория подверглась разрушениям) город жил вполне благополучно, не считая того, что в третьей четверти V в. до н.э. были построены городские оборони-
тельные стены. Картина, выявленная раскопками в центральной части городища на площади 900 м
2
в последние годы («Верхний город»)
1
, заметно расходится с той схе-
мой, которая была предложена для юго-восточной окраины. Это несоответствие ситуа-
ций, обнаруженное на двух значительных по площади участках городища, не только требует осмысления, но весьма интересно в методологическом плане: в какой мере вы-
воды, полученные на сравнительно обширных раскопах (но все-таки довольно скром-
ных в сопоставлении с площадью всего памятника, более 60 га; Долгоруков, 1990) при-
годны для исторических обобщений. Главное различие сравниваемых районов городища заключается в том, что юж-
ная окраина Фанагории во второй половине V в. до н.э. характеризуется мощным и насыщенным разнообразным материалом и строительными остатками удовлетвори-
тельной сохранности, слоем, а в центральной
ее части таковые почти отсутствуют (даже разрозненных находок мало). Более того, в тот период (вторая четверть V в. до н.э.), когда южная окраина начинает активно застраиваться (постройки перекрывают ∗
Работа выполнена в рамках проекта: «Греко-варварские памятники Северного Причерномо-
рья: Опыт методики российско-украинских полевых исследований»», поддержанного РГНФ (№ 08-
01-91100а/Ук.). 1
Руководитель исследований – В.Д. Кузнецов, которому я искренне признателен за разреше-
ние ознакомить коллег с некоторыми наблюдениями, полученными в ходе работ. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 129
и часть раннего некрополя), на исследованном в центре участке практически едино-
временно (70-е годы V в. до н.э.) прекращается жизнедеятельность сооружений
1
, по-
строенных на слое разрушений примерно рубежа VI и V вв. (в слое разрушения этих объектов в ряде случаев фиксируются следы огня и находки бронзовых наконечников стрел). Тогда же (или несколько позднее, но в пределах второй четверти V в. до н.э.) котлованы подвалов и хозяйственные ямы были засыпаны на всей площади к востоку от сравнительно мощной (1,1 м) стены на каменном основании (206), расположенной у западной границы раскопа, которое северным краем было положено на каменный же фундамент (294) многокамерного дома, сгоревшего в сильном пожаре (на полах одного из помещений остались запасы зерна). Ситуация напоминает синхронные об-
стоятельства из жизни других боспорских городов (Тиритаки и Мирмекия), располо
-
женных, правда, на противоположном берегу Киммерийского Боспора (Гайдукевич, 1952, с. 88, 89; Виноградов, Тохтасьев, 1994, с. 58, 59, рис. 4. 11, 10; Виноградов, 1992, с. 107; 1991, с. 74): с напольной стороны от оборонительной (?) стены площадь освобождается от застройки (ср.: Завойкин, 2004, с. 39, 40), при ее сооружении в ка-
честве элементов фортификации используются гражданские постройки. Вплоть до середины следующего столетия, когда на этой площади (прямо по центру раскопа) возводится монументальное общественное здание (144), следы жилой или хозяйст-
венной деятельности почти не прослеживаются. Если допустить, что в 470-х годах до н.э. исторический центр Фанагории под-
вергся вражескому нападению, то каким образом совместить с этим «процветание» (в целом, все-таки несколько более позднее) южной окраины? Прежде
, чем рассуждать на эту тему, необходимо сделать важные стратиграфические замечания, которые мо-
гут иметь отношение к сохранности слоев второй половины V – первой половины IV вв. до н.э. на «Верхнем городе». При нивелировке поверхности для строительства упомянутого общественного знания срывались подстилающие слои: в южной поло-
вине площади – до материка (в районе южной
стены – и ниже его поверхности) или (на уровне подошвы северной части стен) до горизонта второй четверти V в. до н.э. (слои и строительные остатки предшествующего периода сохранились на понижаю-
щихся к северу и востоку от указанной линии склонах холма). Таким образом, можно было бы допустить, что строительные остатки и слои интересующего нас периода были полностью уничтожены при подготовительной стадии строительных работ во второй четверти IV в. до н.э. Однако едва ли это объяснение можно принять как дос-
таточное для почти полного отсутствия заглубленных в слой и материк объектов со-
ответствующего периода
2
. В данном случае можно только предполагать, что функ-
циональное использование исследованной площади в данный период, в отличие от предшествующего и последующего (конец римского и в раннесредневековый перио-
ды) времени, не предполагало тех форм хозяйственно-бытовой деятельности, кото-
рые имели следствием рытье ям и подвалов, или же, что отчасти это связано с обуст-
ройством общественной канализации
3
и в целом с налаживанием высокого уровня городской организации («жилищно-хозяйственного комплекса»). В целом, такое рассуждение справедливо в отношении периода жизни данного района, начавшегося примерно с 70-х годов IV в. до н.э. Но в отношении того периода, который нас сейчас интересует, оно имеет сугубо умозрительный характер, поскольку 1
В основном это постройки с подвалами, предназначенными для хозяйственных нужд. 2
К этому периоду относится лишь три ямы, расположенные в СВ углу раскопа: одна по-
следней трети V в. до н.э. (344) и две (231, 226) первой половины IV в. до н.э. (первая засыпана при строительстве общественного здания не позднее 70-х гг. IV в. до н.э.; вторая – в пределах 50-х годов того же века; Монахов, Кузнецова, Завойкин, 2006, с. 294–312). 3
Эта интересная мысль была высказана В.Д. Кузнецовым в частной беседе. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 130
никаких реальных следов ни жилых, ни общественных построек данного отрезка вре-
мени не было обнаружено. Таким образом, нам остается только предполагать, что по тем или иным причинам площадь к востоку от линии стен 206+294 оставалась в целом свободной от застройки или хозяйственного использования. Позднее, как уже было от-
мечено, здесь формируется общественный
городской центр (вернее, его часть). Примечательно, что постройки общественного характера (300, наряду с жилы-
ми и хозяйственными, в том числе – ремесленными сооружениями) на данной пло-
щади имелись и в предшествующий период, точнее, до рубежа VI–V вв. до н.э., после чего на этом месте сооружаются постройки с подвалами (Кузнецов, 1998; 2005)
1
. В то же время, на той площади, где в 70-х годах IV в. до н.э. было построено общест-
венное здание 144, никаких следов жилой и хозяйственной деятельности этого пе-
риода нет. Поскольку невероятно предположение, что постройки с подвалами к вос-
току, западу и северу от этой площади были сооружены вплотную к стенам предпо-
лагаемого общественного здания («предшественника» 144-го), невозможно допустить и то, что это предполагаемое здание могло быть полностью уничтожено при нивели-
ровочных работах 70-х годов IV в. до н.э. Таким образом, получается, что значитель-
ная площадь, по крайней мере, в центре раскопа «Верхний город» была зарезервиро-
вана для определенных городских нужд
. 1
Развернутая характеристика слоев и строительных остатков архаической Фанагории была дана В.Д. Кузнецовым в докладе «Phanagoria in the Archaic period», прочитанном 24 марта 2008 г. на международной конференции в в Sandbjerg Manor, Denmark. Рис. 1. Вид на городище Фанагории (восточную часть) с ЗСЗ ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 131
Возвращаясь к сопоставлению выявленных ситуаций в двух разных районах го-
родища, мы, по-видимому, должны сделать вывод, что в центральной части города, после того, как примерно в 470-х годах V в. до н.э. произошли события (вероятно, во-
енного характера), обусловившие разрушение построек с подвалами, их засыпку и сооружение оборонительной (?) линии «206+294», участок
к востоку от нее на про-
тяжении второй половины V – первых десятилетий IV вв. до н.э. оставался незастро-
енным, видимо, по фортификационным соображениям. Поскольку исследованная площадь («Верхний город») располагается в северо-восточном углу западной части верхнего плато Фанагории, отрезанной глубокой балкой от восточной части плато («холм Г»), вероятно, позволительно думать, что
именно здесь (на акрополе) были сосредоточены общественные постройки, для защиты которых во второй четверти V в. до н.э. и были предприняты фортификационные мероприятия (напомню, что о городских стенах Фанагории, открытых археологически, можно говорить не ранее третьей четверти V в. до н.э.). Приведенное сопоставление наглядно иллюстрирует, сколь рискованно делать выводы исторического
характера, основываясь на материа-
лах раскопок только одного района античного города, полученных даже на значи-
тельных площадях, без учета особенностей исторического районирования. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Виноградов Ю.А. Исследования на западной окраине Мирмекия // КСИА. 1991. Вып. 204. Виноградов Ю.А. Мирмекий // ОАИБ. М., 1992. Виноградов Ю.А., Тохтасьев С.Р. Ранняя оборонительная стена Мирмекия // ВДИ. 1994. № 1. Гайдукевич В.Ф. Раскопки Тиритаки в 1935–1940 гг. // МИА. 1952. № 25. Долгоруков В.С. Некоторые вопросы истории и топографии ранней Фанагории // КСИА. 1990. Вып. 197. Завойкин А.А. Фанагория во второй половине V – начале IV вв. до н. э. (по материалам раскопок «Южного города») / ДБ. Suppl. I. М., 2004. Кузнецов В.Д. Раскопки последних лет в Фанагории // ТС. 1998. Вып. 1. Кузнецов В.Д. Фанагория: новые исследования // КСИА. 2005. Вып. 219. Монахов С.Ю., Кузнецова Е.В., Завойкин А.А. Керамические комплексы
из Фанагории (раскопки 2005 г.) // АМА. Саратов, 2006. Вып. 12. Н.В. Завойкина К ПРОБЛЕМЕ КЛАССИФИКАЦИИ АНТИЧНЫХ СВЯТИЛИЩ БОС-
ПОРСКОГО ГОСУДАРСТВА
1
В ходе археологических исследований в городах и на сельской территории Бос-
пора (Восточный Крым, Таманский п-ов, устье Нижнего Дона) были открыты и ис-
следованы объекты, выделяющееся планировкой архитектурных остатков и набором находок, которые интерпретируются как святилища. Данные археологии дополняют-
ся единичными свидетельствами литературной традиции и лапидарной эпиграфики. В настоящее
время выделяются около трех десятков различных по своему местопо-
ложению и назначению античных святилищ. Среди них следует назвать на Таман-
ском полуострове святилище богинь плодородия на горе Майской около Фанагории, храмы Аполлона (КБН 974, 975) и Афродиты на территории этого города, храм Аф-
родиты Урании Апатуры где-то в его окрестностях (Strabo, XI), Таманский толос у 1
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ проект № 08-01-00080а. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 132
пос. «За Родину», святилище Деметры и Коры (Береговой 4) на берегу Керченского пролива, напротив горы Куку-Оба, святилище Деметры и храм Посейдона (КБН 1134) в Горгиппии. На Керченском полуострове – это храмы Аполлона, Диониса и др. в Пантикапее, «святилище-зольник» в Мирмекии, храмы Деметры и Афродиты в Нимфее, целая группа сельских святилищ в Крымском
Приазовье (Генеральское Вос-
точное, Золотое Восточное, Сиреневая бухта). Каждое из боспорских святилищ суще-
ствовало в определенный хронологический промежуток. Например, святилище Де-
метры в Горгиппии действовало в IV–III вв. до н.э., одноименное святилище в Ним-
фее – в VI–III вв. до н.э., и располагало определенной сакральной организацией. Од-
нако первое, что привлекает внимание, это их различное территориальное положение по отношению к городским центрам (полисам): одни располагались в городах, другие в пригородах, какие-то – на некрополе, иные – в сельской местности, на поселениях или за их пределами. Подобный территориальный разброс порождает вопрос о при-
чинах такой организации сакрального пространства на территории Боспорского цар-
ства. Надо
заметить, что полис состоял из городского центра, в большинстве случаев окруженного оборонительными стенами, и окружающей его территории (хоры), гра-
ницы которой часто маркировались горами, реками, морем, оврагами. Святилища могли располагаться на выдающихся, заметных местах (возвышениях) как в городе, так и за его пределами (на мысах, холмах, в устье рек, на берегу моря). Границы го-
родских центров, как и их сельской территории, могли изменяться под воздействием разного рода факторов (политических, военных, социальных, демографических): об-
разование единого Боспорского государства на рубеже V–IV вв. до н.э., утрата посе-
лением полисного статуса, набеги варваров и др. Таким образом, святилища, осно-
ванные определенными гражданскими общинами, должны
были существовать и из-
меняться одновременно с полисом, поскольку были созданы им для удовлетворения его религиозных потребностей. Проблема классификации святилищ Боспора затраги-
валась, но преимущественно сквозь призму изучения сельских святилищ Европейско-
го Боспора (например: Масленников, 1999; 2007, с. 523–537; Зинько, 2007). Так, А.А. Масленников предлагает классификацию святилищ не на основании системы нескольких признаков, как это сделал, например, Дж. Пидли (2006), а, напротив, он привлекает то один (территориальный), то другой принцип (функциональный или культовый). В основу территориальной классификации им положено месторасполо-
жение святилищ по отношению к боспорским столицам, а не расположение конкрет-
ного святилища по отношению к определенному полису в конкретный хронологиче-
ский период. В результате
, выделяются помимо панэллинских святилищ (которые не имеют принципиального значения для нашей темы из-за их удаленности) «регио-
нальные, общегреческие» святилища, к которым А.А. Масленников относит на Бос-
поре святилище Афродиты Апатуры в окрестностях Фанагории. Следующий тип – «общегосударственные, но как бы локального значения» памятники. К этому типу исследователь относит святилище
Санерга и Астар(т)ы на горе Бориса и Глеба (КБН 1015), монумент Сатиру I на Фонталовском п-ове, храм Аполлона Врача в Пантика-
пее, храм или святилище Ахилла в районе переправы через Боспор Киммерийский, Таманский Толос. Третий тип – это «святилища районного значения», а именно: в Восточном Крыму – святилища в округе Нимфея
и святилище Асклепия в самом го-
роде, святилище на мысе Такиль и в районе «Генеральской бухты». Далее идет тип «локальные святилища» – это святилища, которые призваны обслуживать «адептов отдельных городов и поселений или просто малопосещаемые и не столь значитель-
ные места» (Масленников, 2007, с. 527). Завершают этот список сельские святилища, главным критерием которых
, по мнению исследователя, служит их месторасположе-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 133
ние на памятниках в сельской местности. Сюда он относит как ряд святилищ из Крымского Приазовья, так и святилище Береговой 4 в районе горы Куку-Оба. Разнообразие и многочисленность открытых античных святилищ в Средизем-
номорье давно поставили исследователей перед необходимостью их классификации, позволяющей разобраться во многих проблемах религиозно-культовой, социальной, политической жизни в
разные исторические периоды. Эта тема исследовалась пре-
имущественно на материале Аттики, Аркадии, Самоса, Киренаики, Сицилии и Юж-
ной Италии. К настоящему времени предложена общая классификация античных свя-
тилищ (Polingnac, 1995 (2 ed.); Marinatos, Hagg (eds.), 1993; Pedley, 2006). В основу классификации было положено несколько признаков, приоритетными являются тер-
риториальный (расположение святилища по отношению к полису), и функциональ-
ный (роль святилищ в общественно-экономической и культурной жизни) признаки, учитывающие особенности эволюции полиса. Однако это не застывшая схема, и она нуждается в дополнениях с учетом географических и топографических, хронологи-
ческих, религиозно-культурных характеристик святилищ в отдельных регионах. В общих чертах типология античных святилищ сводится к выделению пяти основных типов (Polingnac, 1995; Marinatos, Hagg, 1993, p. 179–183; Pedley, 2006, p. 40–52). Первый тип – это панэллинские
святилища. К ним относятся, прежде всего, «са-
кральные гиганты» в Олимпии, на Делосе, в Дельфах и в Дидимах. Второй тип – го-
родские святилища, располагавшиеся на территории конкретного полиса, внутри го-
родских стен. Третий тип святилищ – пригородные (suburban) святилища, которые распадаются на две группы. Прежде всего, это святилища, располагавшиеся в непо-
средственной близи, у городских ворот или других входов в город, и выполнявшие функцию сакральной охраны города. Нередко такие святилища располагались вокруг городских стен и обозначали священную границу, которая отделяла полис от хоры или моря, цивилизованный мир – от варваров, мир живых (полис) – от мира мертвых (некрополей). Ко второй группе относятся святилища, располагавшиеся на незначи-
тельно удалении от полиса (в пределах прямой видимости) и сохранявшие с полисом прочную связь, которая прослеживается в архитектурно-декоративном оформлении, посвятительных дарах. Они были видны из города и часто выступали как сакральный центр, соединявший полис и хору. Четвертый тип – «внегородские» (extraurban) свя-
тилища, находились за пределами городских стен, на значительном
удалении. Эти святилища нередко располагались на важных торговых путях, на границе полисной территории. Пятый тип – сельские святилища, располагавшиеся в глубине сельской территории полисов или территориальных государств, на значительном удалении от городов; они обслуживали религиозные интересы жителей сельской округи (связи с городскими центрами весьма слабые). Локализуются такие святилища на выделенных самой природой местах (на холмах, морских мысах, на пересечении дорог, у родника, в роще и т.п.). Основное число сельских святилищ выглядело очень скромно, могло иметь лишь низкую стенку, маркирующую священный участок, алтарь и очаг. Сопоставление типологии святилищ Северного Причерноморья, намеченной А.А. Масленниковым, и типологии греческих святилищ Средиземноморья показыва-
ют их
расхождение по ряду пунктов. Так, городские святилища, находившиеся внут-
ри городских стен (например, святилище Деметры в Нимфее), определяются по схеме А.А. Масленникова как «районные», но не городские (полисные), хотя последнее, как кажется, вполне очевидно. Не учитывается, что с течением времени святилище могло изменять свой статус. То же святилище Деметры в Нимфее из пригородного, распо-
лагавшегося между городской окраиной и морем в раннее время, в эллинистическое время стало городским храмом. Достаточно сложен вопрос о статусе святилища Аф-
родиты Апатуры на Азиатском Боспоре, поскольку мы не знаем, было ли оно с само-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 134
го начала «общебоспорским», или же (что вероятнее) стало таковым с течением вре-
мени, постепенно развиваясь из пригородного (или внегородского?) фанагорийского святилища Афродиты. Подобного же рода мысли возникают и в отношении святили-
ща Элевсинских богинь Береговой 4 (конец VI–I в. до н.э.). Можем ли мы его рас-
сматривать только как сельское святилище? Имеются
факты, позволяющие думать, что оно возникло как святилище «пригородное» (если правы Н.И. Сударев и А.А. Завойкин, допускающие вероятность самостоятельного политического статуса этого поселения вплоть до вхождения в державу Спартокидов). Итак, очевидно, что с течением времени, некоторые святилища могли менять свой статус по отношению к полису, на территории которого они располагались. Краткий обзор означенной проблемы показывает, что необходима разработка типологии античных святилищ Боспорского государства с учетом опыта и результа-
тов исследований аналогичных памятников в античных центрах Средиземноморья как уже апробированного инструмента для осмысления ряда исторических проблем и в изучении античной цивилизации на ее северо-восточной окраине. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Зинько В.Н. Культово-сакральные объекты «extra urban» европейского побережья Бос-
пора Киммерийского VI–I вв. до н.э. // Боспорский феномен: сакральный смысл региона, па-
мятников, находки. СПб., 2007. Масленников А.А. Сельские святилища античного Боспора // Боспорский феномен: гре-
ческая культура на периферии античного мира. СПб., 1999. Масленников А.А. Сельские святилища Европейского Боспора. М., 2007. Marinatos N, Hagg R. (eds.). Greek Sanctuaries: New Approaches. London, 1993. Pedley J. Sanctuaries and the Sacred in the Ancient Greek World. Cambridge, 2006. Polingnac F. Cults, Territory, and the Origins of the Greek City-State. Chicago, 1995. Ю.П. Зайцев ПРЕДМЕТЫ КОНСКОЙ УПРЯЖИ III–I ВВ. ДО Н.Э. В СЕВЕРНОМ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ И НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ (сравнительный анализ) Предметы конской упряжи являются одной из наиболее ярких и разнообразных категорий находок в памятниках Северного Причерноморья и Северного Кавказа III–
I вв. до н.э. Те или иные детали узды неоднократно привлекали внимание специали-
стов и использовались в хронологических построениях, а также в политических и эт-
нических реконструкциях (Смирнов, 1984; Полин, 1992; Марченко, 1996; Симоненко, 2004; Mordvintseva, 2001). Между тем, до сих пор не проводилось их сравнения по отдельным регионам в рамках эпохи, охватывающей период III–I вв. до н.э. и наступившей после исчезнове-
ния скифской культуры Северного Причерноморья. Картографирование мест находок предметов упряжи показывает несколько зон их распространения: – Северо-Западное Причерноморье (погребения Тираспольской группы и во-
тивные/ритуальные клады). Этот регион, в целом, характеризуется многочисленными находками предметов упряжи и большим их разнообразием; – Крым (погребения, святилище, вотивный/ритуальный клад). Здесь находки предметов упряжи малочисленны; ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 135
– Подонье и Приазовье (вотивные/ритуальные клады). На этой территории на-
ходки предметов упряжи сравнительно многочисленны, но уступают по количеству и разнообразию Северо-Западному Причерноморью; – Северный Кавказ (погребения, вотивные/ритуальные клады). Зона исключи-
тельно большого количества и разнообразия находок предметов упряжи, превосхо-
дящая все остальные территории. По своему назначению предметы упряжи
можно разделить на функциональные и декоративные. Функциональные элементы узды 1. Удила двусоставные, все железные, по сечению разделяются на стержневид-
ные, брусковидные и витые. Особых территориальных различий по этому признаку не прослежено, распределение по регионам сравнительно равномерное. 2. Насадки/псалии крестовидные (железо). На Северном Кавказе выделяются два основных типа и несколько вариантов
та-
ких предметов (по Марченко, 1996, с дополнениями), общая датировка которых укла-
дывается в рамки IV–II вв. до н.э. Северо-Западное Причерноморье является еще одной зоной концентрации на-
ходок крестовидных насадок/псалиев. За пределами этой территории они найдены только в Крыму (Ногайчинский курган, Чистенькое, Гурзуфское Седло) и в Приазо-
вье (Квашино). Только некоторые экземпляры из Крыма и Северо-Западного Причер-
номорья могут быть сопоставлены с крестовидными псалиями из некрополя Тенгин-
ского городища. Для основного же их количества стоит вопрос о необходимости либо добавления новых вариантов, либо о построении новой типологии для причерномор-
ских находок (Зайцев, 2005). 3. Псалии (железо, бронза), разделяются на типы и варианты, для каждого из которых характерны свои особенности. С-видные псалии с шариками на концах преимущественно были распростране-
ны в Северо-Западном Причерноморье, известны в Подонье, Приазовье, Крыму, и в меньшей степени – на Северном Кавказе. Очевидна их генетическая связь с анало-
гичными по конструкции псалиями из скифских комплексов IV в
. до н.э. Подонья и Северного Причерноморья. С-видные псалии с вытянутыми конусовидными окончаниями, комбинирован-
ные псалии «лопасть – стержень с шариком» – характерная особенность Северо-
Западного Причерноморья, и в других регионах неизвестны (Зайцев, 2007). Также для этого региона в целом характерны С-видные псалии с зооморфными окончаниями, которые за его пределами встречены всего три раза (Ногайчинский курган, Квашино, могильник IV Новолабинского городища). Для памятников Северного Кавказа характерна большая вариабельность типов, которые не составляют серий (С-видные с одним расширяющимся и одним заострен-
ным окончанием, сложной формы, зооморфные и другие). Более или менее устойчивая серия в этом регионе представлена прямыми стержне-
видными псалиями с 8-образным
расширением (тип 4 и 5 по Марченко, 1996). Псалии с трапециевидными или округлыми лопастями и парными прямоуголь-
ными петлями характерны для Северного Кавказа, и известны в Подонье (Антиповка). Декоративные элементы узды 4. Налобники с петлей и крючком (железо, бронза, серебро). Как отдельная группа были выделены в 1980-е гг. XX в. (Симоненко, 1982). В настоящее время для всех исследователей очевидны их скифские прототипы, предполагается их бытование в сармато-меотской и позднескифской среде. Они разделяются на несколько типов: ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 136
– с пластинчатой топоровидной лопастью, все из бронзы – характерная особен-
ность памятников Северо-Западного Причерноморья (Зайцев, 2008). Литейная форма для отливки таких налобников найдена в Неаполе скифском; – с вытянутой трапециевидной пластинчатой лопастью (серебро и железо). Се-
ребряные экземпляры украшены чеканным и гравированным орнаментом. Зона рас-
пространения – Северо-Западное Причерноморье, Крым, Подонье, Азиатский
Боспор; – с фигурной лопастью – все экземпляры из бронзы, устойчивой серии не со-
ставляют, известно всего 5 экземпляров (Антиповка, Качалинская, 2-е Ханкальское городище); – стержневидные, у которых вместо лопасти – круглый в сечении стержень. Не-
ясен способ фиксации предмета на плоскости при отсутствии лопасти. Их находки зафиксированы в Северо-Западном Причерноморье, на Боспоре и на Северном Кавка-
зе (ст-ца Прочноокопская и усадьба Зиссерманов). 5. Налобные пластины (бронза): – с круглой верхней частью и трапециевидной вытянутой нижней (1 тип по Лимберис, Марченко, 2005). В подавляющем большинстве известны на территории Северного Кавказа, два случая – в Северном Причерноморье (Никополь и Чистень-
кое). Суммарная датировка – вторая половина IV–III в. до
н.э. (Беглова, 2008). В этой связи интересна пластина из Грушевки (Нижнее Подонье), аналогичная по форме, но гораздо меньших размеров; – с симметричными, веерообразно расширенными концами и прогнутыми сто-
ронами (2 тип по Лимберис, Марченко, 2005). Известно всего несколько экземпляров, все происходят с территории Северного Кавказа. Датировки: IV в. до н.э. (Лимберис, Марченко, 2005) или
вторая половина IV – III в. до н.э. (Беглова, 2008); – полукруглой или подтреугольной формы с подвесками (тип 3 по Беглова, 2008, с. 42), датировка: середина III – середина II в. до н.э. Известны в нескольких пунктах на Северном Кавказе. 6. Нащечники (бронза): – сложной трапециевидной формы, с рельефными антропоморфными и зоо-
морфными изображениями (Северо-Западное Причерноморье, Крым); – сложной трапециевидной формы, с геометрическим гравированным орнамен-
том и подвесками. Территория распространения – Северный Кавказ, один случай из-
вестен в Северном Причерноморье (Никополь). По Е.А. Бегловой – нагрудники 1 ти-
па (Беглова, 2008). Однако форма этих предметов и находки in situ в конских погре-
бениях противоречат такому определению (Кудрявцев, Кудрявцев, Прокопенко, 2000) Датировка определяется в диапазоне от конца IV до начала II в. до н.э. 7. Нагрудники (бронза): – в виде двух прямоугольных пластин, с гравированным и пуансонным орна-
ментом, с подвесками в виде диска, лунниц и колокольчиков (тип 2 по Беглова, 2008). Единственный экземпляр происходит из вотивного/ритуального клада Острый в При-
азовье (Зарайская, Привалов, Шепко, 2004), но при
этом он явно кубанского проис-
хождения; – в виде нескольких пластин, крепившихся к органической основе, с гравирован-
ным и пуансонным орнаментом, с подвесками (тип 2 по Беглова, 2008), Васюрина Гора. 8. Лунницы-подвески (железо, бронза, серебро): – пластинчатые, с различными вариантами оформления окончаний. Известно несколько экземпляров, найденных в Подонье и на Северном Кавказе
. Необычен эк-
земпляр из Гиагинской, с зооморфными окончаниями, выполненными в типично кельтской манере (Канторович, Эрлих, 2006, кат. 132); ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 137
– в виде подковы, с полукруглым сечением корпуса и грибовидными оконча-
ниями – по два экземпляра известно в Северо-Западнеом Причерноморье и на Север-
ном Кавказе. Обращает на себя внимание своеобразная манера декоративного оформ-
ления их окончаний, сопоставимая с европейскими параллелями. 9. Мелкие украшения сбруи (железо, бронза, серебро, органические материалы): – проволочные мелкие колечки – обоймы ремней и полусферические бляхи с зажимами, «перстневидные» – найдены исключительно на территории Северо-
Западного Причерноморья; – подвески-колокольчики разных типов и разновидностей известны только на территории Северного Кавказа; – бочковидные и округлые пронизи, подвески из органических материалов (клыки, астрагалы, раковины и т.п.), а также стеклянные полихромные бусы в той или иной степени характерны для всех четырех зон. 10. Фалары (железо, бронза, серебро). Многократно анализировались исследо-
вателями, но при этом привлекали внимание, прежде всего, экземпляры с орнаментом и изображениями, для которых разработаны типологические и хронологические схе-
мы (Mordvinсeva, 2001). Конусовидные или полусферические, с центральным отверстием. Встречены на всех территориях, отличаются
формой, размерами, декоративным оформлением. По предположению В.И. Мордвинцевой – это основания султанов, крепившихся на ма-
кушке лошади и имеюших множество аналогий в скифской узде IV в. до н.э. (Mordvinсeva, 2001): – с рубчатым ободком и изображением человеческой головы – специфический тип (Мордвинцева, 2001), характерный только для Северо-Западного Причерноморья; – плоские, с вертикальной закраиной
и петлей на обороте. Они также характер-
ны только для территории Северо-Западного Причерноморья, и находят многочис-
ленные прямые аналогии в скифских конских наборах второй половины IV в. до н.э. (Мозолевский, Полин, 2005, рис. 115) Усложненный вариант таких фаларов, с изо-
бражением парных грифонов, происходит из Среднего Подонья (Клименков); – плоские, с полусферической центральной выпуклостью и геометрическим ораментом (Мордвинцева, 2001) – все пять экземпляров найдены в Северо-Западном Причерноморье; – с рельефным валиком по краю и полусферическими шляпками заклепок – их находки известны в Среднем Подонье (Антиповка) и на Северном Кавказе (Новодже-
релиевская); – полусферические железные – известны в составе вотивного/ритуального кла-
да Семеновка (Северо-Западное Причерноморье
); – плоские, с полусферической выпуклостью в центре – набор таких фаларов происходит из вотивного/ритуального клада Грушевского курганного некрополя на Нижнем Дону (Кат. Новочеркасск, 1981, № 392). Выразительные параллели этому типу также находятся среди скифского конского снаряжения IV в. до н.э. (Ильинская, 1973, рис. 6); – ажурные, с зооморфными мотивами «фракийского типа» – комплект из во-
тивного
/ритуального клада Гэвани (Северо-Западное Причерноморье). Серия анало-
гий – среди фракийской и скифской узды IV в. до н.э.; – причерноморского графического стиля (Mordvinсeva, 2001) – сильно выпук-
лые, закраина в разрезе имеет треугольную форму. Декор отличается большим коли-
чеством и разнообразием чеканных элементов. Зона распространения – Северное Причерноморье, Подонье, Северный Кавказ. Эта стилистическая группа
имеет широ-
кие хронологические рамки – III–I вв. до н.э.; ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 138
– стиля рельефных медальонов или «Боспорского» стиля (Mordvinсeva, 2001). Их признаки: рельефное изображение мотивов, преобладание персонажей из греческой ми-
фологии, почти полное отсутствие мелких элементов декора и «бордюрных» орнамен-
тов. Места находок – Азиатский Боспор и Северный Кавказ, датировка – III–II вв. до н.э. Комплекты конского снаряжения Изучение составов конских наборов из вотивных/ритуальных кладов показало, что ни в одном случае нельзя достоверно говорить о полноте состава комплекта. Дос-
товерную информацию о полном составе конских наборов в данной ситуации могут предоставить только конские погребения, известные для этого времени в Северо-
Западном Причерноморье, в Крыму и на Северном Кавказе. Показательно, что и в Северном Причерноморье, и
на Северном Кавказе все конские захоронения с крупными декоративными элементами упряжи укладываются в хронологический диапазон III – начала II в. до н.э. В более позднее время (II–I вв. до н.э.) при костяках лошадей на Северном Кавказе известны только железные удила и псалии, т.е. функциональные элементы узды, а в Крыму коней в это время хорони-
ли совсем без узды, в исключительных случаях размещая ее в человеческих захоро-
нениях. Выводы 1. Проведенный анализ показывает, что каждой из обозначенных территориаль-
ных зон был присущ свой специфический набор предметов конского снаряжения III–
I вв. до н.э. Так, для Северного Кавказа, например, были в целом характерны крестовидные насадки
/псалии, стержневидные псалии, крупные налобные пластины, нащечники, и нагрудные украшения с пуансонным и циркульным орнаментом. «Визитной карточкой» Северо-Западного Причерноморья, в свою очередь, бы-
ли налобники с петлей, крючком и топоровидной лопастью, специфические разно-
видности крестовидных насадок/псалиев, С-видные удила нескольких типов, полу-
сферические бляхи с зажимами («перстневидные»), а
также обоймы-колечки, гладкие плоские фалары, фалары и нащечники с геометрическими, антропоморфными и зоо-
морфными изображениями. При этом обе зоны по-своему демонстрируют дальнейшую эволюцию деталей упряжи скифского времени. На этом фоне регион Среднего и Нижнего Подонья выглядит менее вырази-
тельно – здесь свои особые категории предметов конской упряжи не составляют ус-
тойчивых серий, а остальные сопоставимы с типами, характерными для зон Северо-
Западного Причерноморья или Северного Кавказа. Территория Крыма и Боспора, сравнительно небогатая в отношении предметов конской сбруи III–I вв. до н.э., выглядит своеобразной буферной зоной между Севе-
ро-Западным Причерноморьем и Северным Кавказом. 2. Для каждой из зон выделяется группа предметов и комплексов, демонстри-
рующих связи с соседними территориями. Так, например, для Приазовья – это Ква-
шинский клад и клад из кургана Острый, демонстрирующие, соответственно, связи с западными и юго-восточными территориями. Для Среднего Подонья – это Климен-
ковский клад, набор фаларов из которого по ряду признаков сопоставим с фаларами из Северо-Западного
Причерноморья. 4. Для каждой из зон ощутим европейский («кельтский») импульс, гораздо бо-
лее четко проявившийся в западном ареале Северного Причерноморья. Это вырази-
лось в некоторых стилистических приемах, декоративных элементах и особом стиле украшений фаларов и нащечников. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 139
5. Полученная картина отчетливо показывает, что «западная» и «восточная» зо-
ны Северного Причерноморья в эллинистическое время развивались каждая по своим законам, без ощутимых миграций с востока. Конкретный археологический материал демонстрирует, скорее, некие общие тенденции в материальной культуре того или иного региона, нежели следы конкретных политических событий. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Беглова Е.А. Парадный конский убор IV – II вв. до н.э. из памятников Предкавказья и Ук-
раины // Отражение цивилизационных процессов в археологических культурах Северного Кав-
каза и сопроедельных территорий (Юбилейные XXV «Крупновские чтения» по археологии Се-
верного Кавказа). Тез. докл. Владикавказ, 2008. Зайцев Ю.П. Крестовидные удила Северного Причерноморья // Четвертая кубанская археологическая конференция
: тезисы и доклады. Краснодар, 2005. Зайцев Ю.П. Комплекс из Гэвани (к проблеме хронологии III в. до н.э.) // Боспорский феномен. Сакральный смысл региона, памятников, находок. СПб., 2007. Ч. II. Зайцев Ю.П. Вотивные клады Северо-Западного Причерноморья III–I вв. до н.э. Хроно-
логия и культурная принадлежность // Древнее Причерноморье. Одесса, 2008. Вып. VIII. Зарайская Н.
П., Привалов А.И., Шепко Л.Г. Курган раннего железного века у пос. Ост-
рый // Донецкий археологический сборник. Донецк, 2004. Вып. 11. Ильинская В.А. Скифская узда IV в. до. н. э. // Скифские древности. 1973. Канторович А. Р., Эрлих В.Р. Бронзолитейное искусство из курганов Адыгеи. М., 2006. Каталог выставки новых поступлений отдела археологии (1970–1980 гг.). Новочер-
касск, 1981. Кудрявцев А.А., Кудрявцев Е.А., Прокопенко Ю.А. Комплекс предметов конского набора из могильника № 2 Татарского городища г. Ставрополя // Донская археология. 2000. № 2. Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Пластинчатые налобники из Прикубанья // Четвертая кубанская археологическая конференция. Тез. докл. Краснодар, 2005. Марченко И.И. Сираки Кубани. Краснодар, 1996. Мозолевский
Б.Н., Полин С.В. Курганы скифского Герроса IV в. до н.э. Киев, 2005. Мордвинцева В.И. Декоративные пластины из Бубуеча // РА. 2001. № 2. Полин С.В. От Скифии к Сарматии. Киев, 1992. Симоненко А.В. О позднескифских налобниках // Древности степной Скифии. Киев, 1982. Симоненко А.В. Хронология и периодизация сарматских памятников Северного При-
черноморья // Сарматские культуры Евразии: проблемы региональной хронологии. Красно-
дар, 2004. Смирнов К.Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М., 1984. Mordvinceva V. Sarmatische Phaleren. Rahden, 2001. Е.Е. Зайцева, П.А. Мазаев К ВОПРОСУ О ЛИТУРГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ ХРИСТИАНСКОГО ХРАМА: ПОЛОЖЕНИЕ МОЛЯЩИХСЯ (Литургическое пространство с точки зрения молящихся) Прежде чем христианская религия смогла свободно и легально войти в простран-
ство храма, она прошла достаточно длительный путь становления и развития вне за-
крытого, символически оформленного пространства, но
на природе, на улице, свежем воздухе. Именно поэтому раннехристианская молитвенная практика (так называемый тип молитвенного предстояния «оранта») с ее особенным вниманием к небу, как сим-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 140
волическому воплощению божественности, практика, безусловно порожденная и осоз-
навшая себя в условиях открытого пространства без какого-либо свода, «потолка», с удивительной четкостью переносится и в храм. Это замечание особенно важно для нас потому, что, будучи перенесенной в храм, она автоматически обусловливает в нем определенные правила, задает систему коор-
динат. Причем основополагающим
для такой системы долгое время является не при-
вычная нам дихотомия «восток – запад», но обычная для раннехристианской традиции «верх – низ», «небо – земля», «божественное – человеческое». Здесь следует напом-
нить, что, по традиции, молящиеся поднимали к небу не только раскрытые, согнутые в локтях руки, с повернутыми к небу же ладонями, – среди язычников
также был извес-
тен подобный вариант молитвенного положения – непременным условием было также и обращение глаз христианина ввысь, к небу. При такой акцентировке высочайшее значение для закрытого помещения приобретает абсида, в которой почти всегда распо-
лагают одну или несколько мозаик (чьи сюжеты, как правило, содержат в себе образ Христа как центральный), долженствующих не только заменить молящимся небо, но и создать пространство символически еще более священное, вышнее, горнее. Особенный же интерес для исследователя представляет соотношение ориентиро-
вок между внешней, не обязательной, но традиционно предпочитаемой географической «абсидой и алтарем на восток» и внутренне-символической «абсида как «идеальный» восток», которые в силу объективных причин далеко не всегда совпадали между собой, порождая разнообразные реакции в литургической практике. В рамках данной работы предпринята попытка рассмотреть с интересующих нас позиций весь раннехристианский мир в целом, однако сделать это сквозь призму отдельных храмов, демонстрирующих типологию памятников. Свое основное внима-
ние мы сосредоточим на памятниках Рима, Египта, Сирии, Византии (в
частности, причерноморского региона) и Северной Африки. Такой взгляд позволяет нам просле-
дить глобальные процессы, происходящие на этой огромной территории, постепен-
ное размежевание константинопольской и римской традиции не в архитектурном или лингвистическом аспектах, уже основательно изученных исследователями, но в от-
ношении ранних литургических практик, которым исследователями было уделено меньше внимания. Ю
.В. Зеленский ФОРМИРОВАНИЕ КОЛЛЕКЦИИ ПОЛОВЕЦКИХ КАМЕННЫХ ИЗВАЯНИЙ КУБАНСКОГО ВОЙСКОВОГО ЭТНОГРАФИЧЕСКОГО И ЕСТЕСТВЕННОИСТОРИЧЕСКОГО МУЗЕЯ
1
В Краснодарском государственном историко-археологическом музее-
заповеднике хранится одна из самых больших в мире коллекций половецких камен-
ных изваяний. Она насчитывает 68 экземпляров. Формирование этой коллекции на-
чалось ещё в конце XIX в. В данной статье рассматривается процесс формирования коллекции половецких каменных изваяний Кубанского войскового этнографическо-
го и естественноисторического музея в период
с 1908 по 1918 гг. Кубанский войсковой этнографический и естественноисторический музей был создан в 1908 г. К моменту создания музей уже обладал значительной коллекцией 1
Работа выполнена при поддержке РГНФ и Администрации Краснодарского края проект № 09-01-38102 а/Ю. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 141
археологических предметов, среди которых были и половецкие каменные изваяния. Большинство этих изваяний были привезены в Екатеринодар ещё в конце XIX в. секретарём Кубанского областного статистического комитета Е.Д. Фелицыным из разных станиц Кубанской области (в настоящее время большинство из этих станиц входят в состав Ставропольского края). Практически все изваяния доставлялись Е.Д
. Фелицыным в Екатеринодар за свой счёт. К сожалению, ничего не сообщалось о конкретных местах находок изваяний, просто указывались названия станиц. По-
полнялась коллекция и в начале XX в. В 1902 г. одним из жителей ст-цы Успенской было найдено каменное изваяние. Оно было доставлено в Екатеринодар. Первым официальным заведующим Кубанского войскового этнографического и естественноисторического музея был назначен К.Т. Живило. К.Т. Живило продолжил собирание половецких каменных изваяний и собственноручно привез около десятка изваяний в Екатеринодар, но из каких районов Кубанской области они были доставле-
ны, неизвестно. В 1909 г. был составлен каталог Кубанского войскового музея. Среди других экспонатов в каталоге упоминались и «каменные
бабы». К моменту составле-
ния каталога коллекция половецких изваяний Кубанского войскового музея насчиты-
вала 34 целых и 11 фрагментированных экземпляров (Каталог Кубанского этнографи-
ческого и естественноисторического музея. Екатеринодар, 1909). В начале XX в. ста-
туи уже доставлялись не только из станиц, расположенных в верховьях Кубани, но из станиц степной части Кубанской области. Так, в 1909 г. недалеко от ст-цы Шкурин-
ской была обнаружена статуя со сложенными на груди руками и высеченной сзади ко-
сой. В каталоге Кубанского войскового музея сообщалось, что большинство «камен-
ных баб» были привезены в 80-х гг. XIX в., а некоторые изваяния – в 1909 г. Изваяния были доставлены из станиц Ахтырской, Новотроицкой, Григориполисской, Прочно
-
окопской (2 изваяния), Николаевской, Новоалександровской, Калниболотской (2 из-
ваяния), и с курганов восточной части Кубанской области (Каталог Кубанского этно-
графического и естественноисторического музея, 1909). Однако изваяние, привезён-
ное из ст-цы Ахтырской не является половецким. Статуи из ст-цы Калниболотской были подарены музею кубанским предпринимателем К.И. Мазаевым. После того как в 1910 г. К.Т. Живило подал прошение об увольнении его с должности заведующего музеем, во главе музея оказался И.Е. Гладкий. И.Е. Гладкий постоянно требовал от станичных атаманов, чтобы они обязательно сообщали о на-
ходках «каменных баб». Он все время просил зарисовывать их и при первой воз-
можности доставлять в Кубанский войсковой
музей. Позже в ст-це Успенской нахо-
дили изваяния в 1912 и 1913 гг. Два изваяния из ст-цы Успенской были доставлены в Кубанский войсковой музей помощником заведующего В.И. Майгуром. Изваяния были обмерены и зарисованы. К сожалению, в настоящее время этих изваяний в коллекции музея нет. В 1912 г. в ст-це Калниболотской было найдено каменное из-
ваяние. Атаман станицы Калниболотской пытался доказать, что находка не пред-
ставляет никакой исторической ценности, но, судя даже по схематическому рисунку, это типичное половецкое изваяние. Таким образом, мы видим, что большая часть коллекции половецких каменных изваяний, хранящейся сейчас в Краснодарском государственном историко-
археологическом музее-заповеднике, поступила в
музей ещё до революции. Коллек-
ция формировалась, главным образом, путём доставки статуй из разных станиц Ку-
банской области стараниями таких энтузиастов как Е.Д. Фелицын, К.Т. Живило и И.Е. Гладкий. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 142
И.В. Зиньковская О НАХОДКАХ ИЗДЕЛИЙ С ВЫЕМЧАТЫМИ ЭМАЛЯМИ НА ЮГЕ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
∗
Одним из самых ярких элементов культур римского времени лесной и лесо-
степной зон Восточной Европы являются находки бронзовых изделий с выемчатыми эмалями. Они получили свое название по характерной геометрической орнаментации, в которой широко использовались эмали разной окраски. Их набор весьма устойчив и включает украшения (браслеты, разнообразные подвески, нагрудные цепи), детали
одежды (фибулы, пряжки и другие детали поясов), а также шпоры. Первая серьезная попытка изучения изделий с выемчатыми эмалями была предпринята Г.Ф. Корзухи-
ной, составившей их Свод (Корзухина, 1978). Местом возникновения стиля восточно-
европейских эмалей она считала Прибалтику, а украшения с эмалью датировались ею V – серединой VI в. В разработку хронологии изделий круга эмалей наиболее су-
щественный вклад внес Е.Л. Гороховский, который обоснованно отнес их к середине II – началу IV в. (Гороховский, 1982). Он не только существенно удревнил их хроно-
логию, но и доказал связь с позднезарубинецкими и киевскими древностями. Весьма раннее появление эмалей на территории вельбарской культуры (во второй половине – конце II в. н.э.) подтвердили и исследования А. Битнер-Врублевской (1992). Из по-
следних работ по изделиям с выемчатыми эмалями следует выделить сводку А.М. Обломского и Р.В. Терпиловского, которые проанализировали 55 находок из ле-
состепной полосы Восточной Европы.. Они обосновали их датировку второй полови-
ной II – серединой III в. н. э. (Обломский, Терпиловский, 2007). Близкую точку зре-
ния
на хронологию вещей с выемчатыми эмалями высказал А.Г. Фурасьев (2002). В последнее время стали известны новые районы концентрации изделий круга выемчатых эмалей. Несколько их десятков найдено на Харьковщине (Дидык, 2007). Они присутствуют в древностях так называемого «инясевского типа», недавно от-
крытых в Среднем Прихоперье (Хреков, 1997). По основным показателям последние близки позднезарубинецким памятникам горизонта Рахны-Почеп (Щукин, 1994), а время их распространения в Прихоперье ограничивается II – серединой III в. Таким образом, по современным представлениям основной период бытования вещей с эма-
лями на территории восточноевропейской лесостепи приходится на позднезаруби-
нецкий культурно-хронологический горизонт и начальный этап киевской культуры. Однако отдельные находки изделий круга «варварских эмалей» известны далеко
от основного ареала их распространения – на юге Восточной Европы, в сарматских и античных могильниках. При этом, если подавляющее большинство лесостепных эма-
лей найдены вне комплексов или, в лучшем случае, в культурном слое, практически все южные находки происходят, как правило, из хорошо датированных погребений. Могильник Клин-яр, погребение 11 (Виноградов, Рунич, 1969, с
. 118–119). В грун-
товой могиле найден скелет женщины, положенной вытянуто, на спине, головой на ЮЗ. При ней найдена железная пряжка с округлой рамкой и подвижным язычком, бронзовая фибула и бронзовая подвеска-лунница треугольной формы, окончания которой украше-
ны тремя кружочками с эмалью. По обрядовым признакам (кисти рук на тазовых кос-
тях, ноги перекрещены в голенях) захоронение относится к сарматской культуре. Брон-
∗
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 09-01-56107 а/ц. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 143
зовая сильнопрофилированная фибула причерноморского типа (тип 1, вариант 2) позво-
ляет датировать его второй половиной II в. Кепы, погребение 1962 г. на городище (Сокольский, 1964, с. 207–209, рис. 1, 2). Оно впущено в культурный слой, поэтому тип могилы не установлен. Скелет женщины ле-
жал вытянуто, на спине, головой на ЮЗ, а кисти рук находились на нижней части живо-
та
. При ней найден фрагмент треугольной бронзовой фибулы (эмаль не сохранилась), лежавшей выше левого плеча, а также бронзовое зеркало, находившееся на правой части груди. С северной стороны обнаружено звено железных удил с дополнительным коль-
цом для узды. Погребение было датировано Н.И. Сокольским V в. Однако с этой датой не согласуется зеркало, украшенное на обороте рельефным орнаментом из концентриче-
ских кругов и полукружий. По описанию Н.И. Сокольского оно имеет «короткую боко-
вую ручку без дырочки», хотя в публикации на фотографии она заметна. Если это так, то оно является сарматским зеркалом-подвеской с боковой петлей, типа Хазанов IX. В та-
ком случае, погребение следует
датировать более ранним временем – второй половиной II – серединой III в. С этим заключением хорошо согласуется и датировка фибулы с тре-
угольной ножкой III типа по Корзухиной, которую по всем признакам следует отнести ко второй стадии эволюции выемчатых эмалей (Обломский, Терпиловский, 2007, с. 123). Могильник Дивизия, курган 2 (Субботин, Дзиговский, 1990, с. 2–4, рис. 3). В погребении найдена пряжка
-сюльгама с эмалью, концы которой украшены ромбически-
ми гнездами, а центральный щиток имеет подквадратную форму с изображением маль-
тийского креста. Помимо сюльгамы, в этом захоронии обнаружены другие бронзовые вещи: позднесарматское зеркало-подвеска типа Хазанов IX c тамгообразным знаком боспорского царя Инисмея, лучковая подвязная двучленная фибула, фасетированный на-
конечник ремня, а также застежка-
зажим («бигуди»). Погребение позднесарматское, скорее всего, было совершено в первой половине III в. Могильник Валовый, курган 33 (Беспалый, Беспалая, Раев, 2007, с. 80–81). Погребение совершено в подбое, скелет женщины лежал головой на север, ее череп слегка деформирован. Слева от правой ноги были найдены три бронзовых изделия с выемчатыми эмалями. Два из них однотипные – крестовидной формы, на пересече-
нии лучей имеется крестовидное углубление, заполненное красной эмалью. От трех лучей отходят полумесяцы, концы которых завершаются расширениями в виде дис-
ков. Диски украшены крестообразными углубления, заполненными желтой эмалью. На четвертом луче имеется литой вертикальный сегмент, выше его стержень обло-
ман. Третье изделие в виде стилизованного солярного
знака украшено красной эма-
лью. Его основу составляет круг с мальтийским крестом внутри, от круга отходят лучи, завершающиеся крестовидными фигурами, их три конца оформлены в виде ко-
нических утолщений. В погребении также были найдены: лучковая, подвязная одно-
членная фибула 5 варианта и сильнопрофилированная фибула причерноморского ти-
па (1 тип, 2 вариант), литой бронзовый котел, бронзовое китайское зеркало, набор ук-
рашений и посуды. Погребение – позднесарматское, скорее всего, датируется второй половиной II в. Таким образом, все рассмотренные выше «южные» погребения с эмаля-
ми были совершены в пределах второй половины II – первой половины III в. н.э. Все они – женские, что хорошо согласуется с атрибуцией подвесок и сюльгам с эмалями как украшений и деталей именно женского костюма. В то же время укажем, что по-
мимо этих специфических находок ничто больше не отличает проанализированные комплексы от обычных позднесарматских погребений. Кроме захоронений, следует назвать находку бронзовой якоревидной подвески из культурного слоя поселения Рогожкино XII в дельте Дона (Безуглов, Гу-
дименко, 1993, с. 169–174. Рис.1). По основным признакам она близка лунницам ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 144
«расцветшего стиля», хотя ее декор более строг и лаконичен. На основании находок фрагментов позднеантичных амфор в горизонте, где найдена эта подвеска, авторы публикации склоняются к ее датировке поздним III – IV вв. н.э. Однако найденные в слое десять бронзовых боспорских монет дают более узкий хронологический гори-
зонт – от Савромата II (174–210 гг.) до Ининфимея II (234–239 гг.). Таким образом, и дата этой подвески, скорее всего, не выходит за пределы конца II – середины III в. Исследователи верно оценивают немногочисленную серию подобных находок на Юге Восточной Европы как частный эпизод сложнейшей историко-археологической ситуации, сложившейся на Юге Восточной Европы. Однако описанные выше изделия круга «варварских эмалей» вряд ли относятся к горизонту
позднеримского времени – эпохе морских походов готов второй половины III в. и тем более к IV в. Представля-
ется, что все вышеперечисленные «южные» находки «варварских эмалей» больше соответствуют финалу горизонта B2 и B2/C1 среднеевропейской системы хроноло-
гии. В таком случае, их логичнее связывать не с эпохой готских войн, а с еще более ранним расселением «венедов» (
горизонт позднезарубинецких древностей типа Рах-
ны–Почеп и их переходной ступени к киевской культуре). В этих находках можно видеть свидетельства эпизодических контактов населения лесостепной и степной зон Восточной Европы во II – первой половине III в. н. э., которым пока трудно дать сколь-нибудь надежную историческую интерпретацию. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Безуглов С.И., Гудименко И.В. Подвеска с выемчатой эмалью из дельты Дона // РА. 1993. № 1. Беспалый Е.И., Беспалая Н.Е., Раев Б.А. Древнее население Нижнего Дона. Курганный могильник «Валовый 1»: Материалы и исследования по археологии Юга России. Ростов-н/Д., 2007. № 2. Виноградов В.Б., Рунич А.П. Новые данные по археологии Северного Кавказа // Архео-
лого-этнографический сборник. Грозный, 1969. Т. III. Гороховский Е.Л. О группе фибул с выемчатой эмалью из Среднего Поднепровья // Но-
вые памятники древней и раннесредневековой художественной культуры. Киев, 1982. Гороховский Е.Л. Хронология украшений с выемчатой эмалью Среднего Поднеповья // Материалы по хронологии археологических памятников Украины. Киев
, 1982а. Дидык В.В. К вопросу о верхней хронологической границе выемчато-эмалевого стиля Поднепровья и Днепровского Левобережья // ХАС. 2007. Вып.2. Корзухина Г.Ф. Предметы убора с выемчатыми эмалями V – первой половины VI в.н.э. в Среднем Поднепровье // САИ. 1978. Вып. 1– 43. Обломский А.М., Терпиловский Р.В. Предметы убора с выемчатыми эмалями на
терри-
тории лесостепной зоны Восточной Европы (дополнение сводов Г.Ф. Корзухиной, И.К. Фро-
лова и Е.Л. Гороховского // Памятники киевской культуры в лесостепной зоне России (III – начало V в.н.э.) (Раннеславянский мир. Вып. 10). М., 2007. Сокольский Н.И. Погребение V в. в Кепах // СА. 1964.№ 4. Субботин Л.В., Дзиговский А.Н. Сарматские древности Днестро-Дунайского междуре-
чья (курганные могильники Дивизийский и Белолесский). Киев, 1990. Ч.II. Фурасьев А.Г. Проблема датировки кладов вещей с выемчатыми эмалями // Клады. Со-
став, хронология, интерпретация. СПб., 2002. Хреков А.А. Раннеславянские памятники лесостепного Прихоперья // Проблемы славян-
ской археологии: Труды VI Международного конгресса славянской археологии. М., 1997. Хреков А.А. Древности Прихоперья. Балашов,2004. Щукин М.Б. На рубеже эр. СПб., 1994. Bitner-Wroblewska A. Elementy baltyjskie w kulturze wielbarskiej // Kultura wielbarska w mlodszym okresie rzymskim. Lublin, 1989. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 145
А.В. Иванов ГВОЗДЕВИДНЫЕ БУЛАВКИ ИЗ МЕОТСКИХ ПАМЯТНИКОВ КУБАНИ Предметы быта широко представлены в меотской культуре и распространенны на всех ее этапах. Среди их множества выделяется одна категория – гвоздевидные бу-
лавки, явление достаточно редкое в среде меотских древностей. На данный момент из-
вестно 19 экземпляров, встреченных в 15 комплексах Кубани: могильник городища
«Спорное» (раскопки Бочкового в 2003 г.)
1
, Серегинский могильник (Лесков, Габуев, Эрлих, 1986; Лесков, Днепровский, 1987), могильник Старокорсунского городища № 2 (Лимберис, Марченко, 2005; Лимберис, Марченко, 2007) и курган IV Новолабинского городища (Раев, Беспалый, 2006). Также один экземпляр фигурирует в работе И.С. Ка-
менецкого (Каменецкий, 1989, таб. 93). Подавляющее большинство булавок гвоздевидной формы. Два экземпляра имеют конусовидную головку, один – в виде двух округлых бугорков, и
еще один с головкой в виде двух закрученных спиралью волют. Стержни булавок в сечении круглые, заостренны на конце. Основной материал изготовления – кость, однако есть экземпляры, выполненные из рога и бронзы. Но, следует отметить, что их процент, по отношению к костяным изделиям, незначителен. Длина булавок варьируется в преде-
лах 8–14 см, наиболее часто встречающийся диаметр сечения стержня – 0,3 см. В отличие от меотских булавок, которые в большинстве своем костяные, в ски-
фо-сарматском мире для их изготовления применялись исключительно бронза и же-
лезо. Подобные булавки в Скифии существуют с VI в. до н.э. (Петренко, 1978, с. 8, 11; Ковпаненко, 1971, с. 118, рис. 2), в Кобанской культуре они известны в V в. до н.э., и являются характерной ее принадлежностью (Мошинский, 2005). Булавки про-
должают бытовать в Центральном Предкавказье и в сарматское время, доживая до I в. до н.э. (Козенкова, 1984, Абрамова, 1993). Кубанские комплексы могильников городища «Спорное», Серегинского и курга-
на IV Новолабинского городища по сопутствующему инвентарю не выходят за рамки III в. до н.э. Наиболее хорошо датированные комплексы с булавками относятся к вос-
точному могильнику Старокорсунского городища № 2. Из шести погребений три отно-
сятся к разным отрезкам III в. до н.э., и еще три – к концу IV в. до н.э. (Лимберис, Марченко, 2005, с. 222–225; Лимберис, Марченко, 2007, с. 71–73). Однако следует уточнить, что три последних погребения
содержали в себе амфоры, датированные концом IV – началом III в. до н.э. (на это обращали внимание и сами авторы), и, не ис-
ключено, что комплексы относятся как раз ко второй половине указанного периода. Обращает на себя внимание и то, что большинство меотских погребений, откуда происходят рассматриваемые булавки, имеют коллективный или «склеповый» харак-
тер, и отличаются богатством и разнообразием сопутствующего инвентаря. Два анало-
гичных «склеповых» захоронения были встречены на некрополе у аула Уляп, и были отнесены к поздней хронологической группе этого памятника, которую авторы опре-
делили в рамках последней четверти IV – начала III в. до н.э. (Лесков, Беглова, Ксено-
фонтова, Эрлих, 2005, с. 76, рис. 67, 68). Однако
наличие в погребениях канфаров ме-
стного изготовления, которые появляются только в III в. до н.э. (Лимберис, Марченко, 2005, хронологическая таблица керамических комплексов), позволяет датировать уляпские комплексы не ранее III в. до н.э. 1
Благодарю В.В. Бочкового за предоставленную возможность ссылаться на материалы мо-
гильника городища «Спорное» ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 146
Таким образом, гвоздевидные булавки в меотских погребениях датируются III в. до н.э. Косвенным доказательством этому может послужить их отсутствие на Прику-
банском могильнике, который укладывается в рамки IV в. до н.э. (Марченко, Лимбе-
рис, Бочковой, 2001), с одной стороны, и в комплексах II в. до н.э., с другой. Булавки встречались как при
взрослых женских и мужских костяках, так и при детских. Подобная дифференциация, говорит об их использовании в разных половоз-
растных группах. В погребениях булавки, в основной своей массе, находились в облас-
ти грудной клетки, и, видимо, являлись деталью одежды. В трех случаях булавки были зафиксированы у черепа. Их местоположение дает основание полагать, что они были использованы в качестве заколок. Подобные инновации в костюме у меотского населе-
ния, судя по всему, могут быть связанны с контактами с иной этнокультурной группой, однако с какой конкретно, пока остается непонятно. И если с этим еще предстоит разо-
браться, то, на сегодняшний день, очевидно, что булавки вполне
могут стать надежным хроноиндикатором, маркируя III в. до н.э. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Абрамова М.П. Центральное Предкавказье в сарматское время. М., 1993. Каменецкий И.С. Меоты и другие племена Севера – Западного Кавказа в VII в. до н.э. – III в. н.э. // Степи Европейской части СССР в скифо – сарматское время. Археология СССР. М., 1989. Ковпаненко Г.Т. Памятники раннескифского времени Каневщины // Проблемы скиф-
ской археологии
. МИА. М., 1971. Вып. 177. Козенкова В.И. Погребения сарматского времени в ущелье р. Карц в Северной Осетии // Древности Евразии в скифо-сарматское время. М., 1984. Лесков А.М., Габуев Т.А., Эрлих В.Р. Отчет о раскопках Кавказской археологической экспедиции Государственного музея искусств народов Востока в Адыгейской автономной об-
ласти в
1986 году. Архив ИА РАН Р-1. №11292. 1986. Лесков А.М., Днепровский К.А. Отчет о работе Кавказской археологической экспедиции Государственного музея искусств народов Востока в 1987 г. Архив ИА РАН, Р-1, № 12383. 1987. Лесков А.М., Беглова Е.А., Ксенофонтова И.В., Эрлих В.Р. Меоты Закубанья в середине VI – начале III в. до
н.э.: Некрополи у аула Уляп: погребальные комплексы. М., 2005. Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Хронология керамических комплексов с античными импортами из раскопок меотских могильников правобережья Кубани // МИАК. Краснодар, 2005. Вып. 5. Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Раскопки могильника Старокорсунского городища № 2 в 2006 г. // МИАК. Краснодар, 2007. Вып. 7. Марченко И.И., Лимберис Н.Ю., Бочковой В.В. Новый меотский могильник у хут. При-
кубанский // Третья кубанская археологическая конференция. Тез. докл. Краснодар–Анапа, 2001. Мошинский А.П. Аксессуары костюма населения горной Дигории в VII-IV вв. до н.э. // Древности Евразии: от ранней бронзы до раннего средневековья. М., 2005. Раев Б.А., Беспалый Г.Е.
Курган скифского времени на грунтовом могильнике IV Ново-
лабинского городища. Ростов-на/Д., 2006. Петренко В.Г. Украшения Скифии VII–III вв. до н.э. // САИ. 1978. Вып. Д4-5. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 147
Л.С.Ильюков ПОГРЕБЕНИЕ С ФЛАЖКОВИДНЫМ НАКОНЕЧНИКОМ СТРЕЛЫ ИЗ НИЖНЕГО ПОДОНЬЯ На территории Нижнего Подонья открыта яркая и самобытная константинов-
ская археологическая культура эпохи раннего металла представленная не только бы-
товыми, но и погребальными памятниками. Ее появления связано с периодом интен-
сивных воздействий южных майкопских племен на степное среднестоговское населе
-
ние. Датировка Константиновского поселения соответствует Триполью В1 (Кияшко, Поплевко, 2000, с. 256). Одним из диагностичных признаков этой культуры являют-
ся двусторонне ретушированные флажковидные наконечники стрел. На Нижнем Дону известно более 11 местонахождений, где найдены кремневые двухстороннеретушированные флажковидные наконечники стрел (Крупновские чте-
ния, 2008, с. 747; Ильюков, 2002). Среди них такие поселения как Константиновское, Самсоновское, Раздорское, Ракушечный Яр, Батайское. В песках в районе ст-цы Ниж-
некундрюческой в начале ХХ в. была собрана, в основном стараниями казака В. Сережникова, большая коллекция флажковидных кремневых наконечников стрел (Попов, б.г.; Ильюков, 2002а). В погребениях флажковидные наконечники встречаются редко. 1. В могильнике Мехзавод, расположенном на территории Ростова-на-Дону, в 1973 г
. в овальной яме был найден скорченный скелет. Около костяка был обнаружен флаж-
ковидный кремневый наконечник стрелы, ныне утраченный (Кияшко, 1974). 2. В 1982 г. в курганном могильнике у хут. Нового в Мартыновском районе в трех погребениях были найдены три флажковидных наконечника стрел. Два из них находились около костей погребенных; вероятно, от них погибли
люди (Ильюков, 1999, рис. 10, 4; 12, 4, 6). А третий был найден яме-кенотафе около «куклы», сделан-
ной из органики и украшенной ожерельем из зубов оленя и поясом из пастового би-
сера. Рядом с ней найдена флажковидная стрелка и сломанный пополам листовид-
ный наконечник копья. 3. В 2008 г. в с. Недвиговка Мясниковского района Ростовской области был ис-
следован Недвиговский III могильник
1
. В небольшом всхолмлении, принятом за курган 1 (следов насыпи не прослежено), была открыта небольшой наброска каменей. Под ней, на глубине 1,19 м от условного центра, оказались кости двух погребенных. Веро-
ятно, они находились в неглубокой ямке аморфной формы, едва углубленной в мате-
рик. Ее ширина – около 1,65 м. Под камнями находились переотложенные кости
скеле-
та мужчины 30–35 лет
2
. Среди них найдены фрагменты черепа, левой плечевой, кости крестца, ребра и позвонки. Судя по тому, что череп находился в восточной части скоп-
ления, можно предположить, что эти останки имели восточную ориентировку. По-
видимому, на дне могилы находился «пакет» человека. Рядом с разрушенным скеле-
том, в 0,2 м к югу от него, находился скелет мужчина 25–30 лет. Умерший был похо-
ронен на спине и ориентирован черепом на восток, с небольшим отклонением к северу. Его руки были вытянуты вдоль туловища. От нижних конечностей сохранились только бедренные кости, лежавшие параллельные друг другу. Вероятно, погребенный имел скорченное положение на спине, согнутые колени были обращены вверх. Оба скелета
находились на одной глубине. В районе грудной клетки лучше сохранившегося скелета 1
Пользуясь случаем, выражаю искреннюю признательность И.А. Гордину, позволившему опубликовать данный комплекс. 2
Антропологическое определение А.О.Афанасьевой, мнс ЮНЦ РАН. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 148
найден двустороннеретушированный флажковидный наконечник стрелы из серо-
коричневого кремня. Наконечник стрелы был ориентирован острым концом на ЮВВ. 4. На западной окраине г. Ростова-на-Дону, в окрестностях пос. Каратаево, в 1997 г. в курганном могильнике «Каратаево-Сады» под каменным панцирем, окру-
женным кромлехом, была открыта связка могил. Основное погребение 19 находилось в неглубокой
подпрямоугольной яме. Умерший был погребен на спине, ноги в коле-
нях согнуты, колени подняты вверх, в дальнейшем, они упали на дно могилы. Руки вытянуты вдоль туловища. Умерший ориентирован головой на восток, с небольшим отклонением к югу. Скелет окрашен красной краской. Над этим погребением было впущено погребение с вытянутым скелетом (погребение 16), ориентированным на восток. К западу от погребения 19, на камнях панциря, на глубине 0,2 м, найден флажковидный кремневый наконечник стрелы, а к северу от этого погребения, на глубине 0,7 м, тоже на камнях панциря, обнаружено бронзовое тесло
3
(Ларенок, отчет об исследованиях…). Вероятно, оба предмета являлись приданным погребальной «куклы», которая была установлена на вершине панциря. При сооружении впускного погребения 16 она была разрушена. В это время на курганах иногда устанавливали каменные изваяния, поверхность которых украшалась выбитыми изображениями то-
пора, лука, стрел, пояса и т.д. 5. На ст. Хапры в 1979 г. в кургане 2, на глубине 0,55 м от вершины, было иссле-
довано погребение 8. Форма могильной ямы не прослежена. Сильно скорченный ске-
лет, лежавший на левом боку, был ориентирован черепом на запад. Перед грудью был поставлен баночный сосуд с примесью ракушки, а у затылка находился флажковидный наконечник стрелы (Ларенок, отчет о раскопках
…). 6. В г. Ростове-на-Дону на территории некрополя Нижне-Гниловского городища было открыто, по-видимому, подкурганное погребение 3, относящееся к эпохе средней бронзы. В катакомбной могиле около скорченного костяка найден инвентарь, харак-
терный для катакомбной культуры. При разборке шейных позвонков был найден флажковидный наконечник стрелы (Прохорова, 2004, с. 67, рис. 2, 11). Комплекс с
флажковидным наконечником известен на Восточном Маныче (гр. III, к.16, п.13) из раскопок Синицына И.В. 1966 г. Здесь связка из трех ям получила неверное объяснение. В ней одна из ям была ошибочно интерпретировано как ката-
комба (Шишлина, 2002, с. 165–167). В погребении 13 на глубине 1,1 м лежал скелет человека, скорченного на боку и ориентированного на
восток. Перед лицом стояла амфорка с ручками-налепами, а около кистей находились 60 подвесок из зубов оленя, 6 бусин из раковин, бронзовые бусы и подвески. Около бедренных костей найдены кремневые изделия, в их числе – обломок овального ножа или наконечника копья и кремневый флажковидный наконечник стрелы (Шишлина, 2002, рис. 5, 8). По-
видимому, около погребенного
находилась «кукла», украшенная ожерельем из зубов оленя и поясом из бус, вырезанных из раковин. Рядом с ней лежала половинка листо-
видного копья и флажковидный наконечник стрелы. Детали погребального комплекса из Восточного Маныча напоминают некото-
рые особенности погребального комплекса из кургана на р. Сал. В обоих случая в по-
гребальном обряде использовалась «кукла», около которой был оставлен сломанный пополам кремневый наконечник копья и положена стрела с флажковидным наконеч-
ником. В погребении у пос. Иноземцево на дне лежал скелет человека. Найдены глиня-
ные сосуды и бронзовые котлы, в стороне от них – бронзовые инструменты (топор, 3
Пользуясь случаем, выражаю искреннюю признательность П.А.Ларенку, позволившему опубликовать оба погребения из окрестностей поселка Каратаево и на ст.Хапры. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 149
тесло, вилы), а в ногах погребенного – кремневые и каменные предметы, изделия из кости, кроме того, куча вещей находилась в западной части могилы: два бронзовых ножа, обрывки лент из серебряной фольги кремневый нож, который, по-видимому, яв-
лялся кремневым наконечником копья, 9 флажковидных наконечников стрел и более 20 золотых бочонковидных бус. По-видимому, в этом престижном погребении рядом с останками человека находилась «кукла», украшенная золотыми бочонковидными бу-
сами, рядом с ней лежали стрелы с флажковидными наконечниками и копье (Коренев-
ский, Петренко, 1982, с. 106, рис. 8, 4). В эпоху раннего металла в степи иногда рядом с могилами, в которых находи-
лись останки убитых стрелами воинов, сооружалась отдельная
яма, в которой хорони-
ли «куклу», с помощью которой провожали умершего (погибщего) в иной мир. По-
видимому, для поминальных целей на кургане иногда устанавливали каменное или де-
ревянное изваяние. На поверхности их оставляли изображения оружия и иных вещей. Иногда «посредника» снабжали настоящими вещами. В коллекции Константиновского поселения фажковидные наконечники стрел преобладали над треугольными с выемкой в основании (устное сообщение В.Я. Кияш-
ко), а не на оборот (Кияшко, Поплевко, с. 253). В частности, местное, донское проис-
хождение флажковидных наконечников, по мнению В.Я. Кияшко, доказывается сырь-
ем, из которого они сделаны, обилием незавершенных и бракованных экземпляров (Кияшко, 1994, с. 53). Судя по концентрации стрел, Константиновское поселение «по-
Рис. 1. Флажковидные наконечники стрел и листовидный наконечник копья из Нижнего Подонья. 1, 2 – Новый, курган 132 погребение 13; 3 – Новый, курган 132 погребение 25; 4 – Новый, курган 132 погребение 23; 5 – Каратаево-Сады, курган 1 ситуация 10; 6 – Хапры, курган 2 погребение 8; 7 – Ростов-на-Дону, некрополь Нижне-Гниловского городища, 2002 г., погребение 3; 8 – Недвиговский III могильник, курган 1 погребение 1. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 150
гибло от набега противника» (Кияшко, Поплевко, 2000, с. 246). Стрелы с флажковид-
ными наконечниками хорошо известны в памятниках майкопской культуры (Коренев-
ский, 2004, с. 44, 45). Даже если стрела не торчала в кости погребенного человека, тем не менее, само ее наличие в погребении свидетельствовало том, что именно от такой стрелы погиб человек (Братченко, 2006, с. 245). БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Братченко С.Н. Левинцовская крепость. Памятник культуры бронзового века // Матерiали та дослiдження з археологiï Схiдноï Украïни. Луганськ, 2006. Вып. 6. Ильюков Л.С. К вопросу о кенотафах эпохи энеолита// Донские древности. Азов, 1994. Вып. 2. Ильюков Л.С. Новые данные о флажковидных наконечниках стрел эпохи энеолита из бассейна Нижнего Дона // ХХII «Крупновские чтения» по археологии Северного Кавказа. Ес-
сентуки–Кисловодск, 2002. Ильюков Л.С. Собрание кремневых наконечников стрел Новочеркасского музея исто-
рии донского казачества // Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Северного При-
черноморья (V тыс. до н.э.–V век н.э.). Тирасполь, 2002а. Кияшко В.Я. Нижнее Подонье в эпоху энеолита и
ранней бронзы // Рукопись дис … канд. ист наук // Архив ИА РАН. М., 1974. Кияшко В.Я. Между камнем и бронзой // Донские древности. Азов, 1994. Вып. 3. Кияшко В.Я., Поплевко Г.Н. Кремневые наконечники стрел Константиновского посе-
ления // Историко-археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 1998 г. Азов, 2000. Вып. 16. Кореневской С.
Н. Древнейшие земледельцы и скотоводы Предкавказья. Майкопско-
новосвободненская общность. Проблемы внутренней типологии. 2004. Кореневской С.Н., Петренко В.Г Курган майкопской культуры у поселка Иноземцево // Советская археология. 1982. № 2. Крупновские чтения. 1971–2006 гг. Материалы по изучению историко-культурного на-
следия Северного Кавказа. М., 2008. Вып. VIII. Ларенок П.А. Отчет об исследованиях Таганрогской археологической экспедиции
в 1972 г. // Архив ИА РАН. Р-1 № 20235. Ларенок П.А. Отчет о раскопках курганов на станции Хапры в 1979 г.// Архив ИА РАН. Р-1 № 10612. Попов Х.И. Описание археологического отдела Донского музея. Новочеркасск (б.г.). Прохорова Т.А. Раскопки в зоне некрополя Нижне-Гниловского городища в 2002 г. // Историко-
археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 2002 г. Азов, 2004. Вып.19. Шишлина Н.И. Майкопские погребения Южных Ергеней // Нижневолжский археологи-
ческий вестник. Волгоград, 2002. Вып. 5. М.М. Казанский, А.В. Мастыкова ПОГРЕБЕНИЯ КОНЕЙ В АБХАЗИИ В ПОЗДНЕРИМСКОЕ ВРЕМЯ И В ЭПОХУ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ Появление захоронений с конями у апсилов считается одним из археологиче-
ских свидетельств проявления воинских погребальных культов. На сегодняшний день в Абхазии известно 15 погребений коней, одно из них (погребение 1959 г., Сухум
) не опубликовано, поэтому в данной работе будут рассмотрены 14 конских захоронений. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 151
Они сосредоточены на двух самых больших некрополях – Шапка и Цибилиум
1
(Трапш, 1971; Гунба, 1978; Voronov, 2007): Шапка-Абгыдзраху, погребения 1, 23, 29, 34; Шап-
ка-Ахьяцараху, погребение 3; Шапка-Aпианча, погребение 7/22; Шапка-Церковный Холм-4, погребение 5; Цибилиум-1, погребения 55, 259, 376–377; Цибилиум-2, погре-
бения 313, 383; Цибилиум-8, погребение 448; Цибилиум-10, погребение 455–456. Мы рассмотрим хронологию и «социальный статус» погребений с конями, а также вопрос происхождения этого обряда. Напомним, что народы, проживавшие на территории Абхазии, такие как саниги
, абасги, апсилы, во II–VII вв. были инкорпорированы в систему обороны Римской им-
перии, что способствовало формированию у них группы профессиональных воинов и воинской аристократии. Этот процесс нашел археологическое отражение в появлении большого количества погребений с оружием, привилегированных могил и конских захоронений (Kazanski, 1991; Kazanski, Mastykova, 2007, р. 7–13; Мастыкова, 2008). Для конских погребений на территории Абхазии можно предложить следующие даты:
2
– стадия I/1 – 170/200–260/270 гг. (Цибилиум-10, погребение 455–456; Циби-
лиум-8, погребение 448); – стадия II – 320/330–400/410 гг. (Цибилиум-1, погребение 259); – стадия III – 380/400–440/450 гг. (Цибилиум-1, погребение 55; Цибилиум-2, погребение 383; Шапка-Церковный Холм-4, погребение 5 (рис. 1); Шапка-
Абгыдзраху, погребения 23, 29; Шапка-Ахьяцараху, погребение 3; Шапка-Апианча, погребение 7/22). Мужское захоронение с конем 376–377 на кладбище Цибилиум-1 отнесено к стадии IV/9 – 450–550 гг., но, учитывая погребальный инвентарь этого захороне-
ния, оно, скорее всего, относится к концу этого периода и его можно датировать 500–
550 гг. Погребение 313 некрополя Цибилиум-2 интересно рассмотреть отдельно (рис. 2). Здесь захоронение коня, казалось бы, сопровождало мужскую могилу, в погре-
бальном инвентаре которой была найдена поясная гарнитура «геральдического» сти-
ля, что дает основание отнести данное погребение
к VI в. и связать его с аварским влиянием (Пигарь, 2007, с. 141). Однако позиция коня в этой могиле необычна для цебельдинской культуры и, кроме того, при его скелете найдены удила (рис. 2, 7), ти-
пичные для конца IV – первой половины V в. (Akhmedov, 2007, р. 69). Скорее всего, в данном случае конское погребение не связано с мужским захоронением и относится к более раннему времени – 380/400–440/450 гг., т.е. к стадии III абхазской хроноло-
гии. Мужское же захоронение датируется 530/550–640/670 гг., что соответствует стадии IV/10-11. Сложнее, из-за малочисленности или отсутствия инвентаря, датировать конские погребения 1 и 34 могильника Шапка-Абгыдзхраху. В целом, данное кладбище суще-
ствовало от 260/270–330/340 гг. до 530/550–640/670 гг., что соответствует стадиям I/2 – IV/10-11
абхазской хронологии, но большая часть погребений этого некрополя, скорее всего, относится к 260/270–330/340 гг. по 380/400–440/450 гг., т.е. к стадии I/2 – III. 1
На могильнике Шапка внутренние кладбища имеют самостоятельные названия, например, Апианча, Абгыдзраху и т.д., на могильнике Цибилиум они имеют нумерацию. 2
Здесь и далее используется абхазская хронология, разработанная О.А Гей и И.А. Бажаном (1997), уточненная и дополненная по материалам могильника Цибилиум М.М. Казанским и А.В. Мастыковой (2007). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 152
Итак, можно констатировать, что захоронения коней у апсилов появляются в 170/200–260/270 гг., т.е. на стадии I/1 абхазской хронологии и существуют до 450–
550 гг. – стадия IV/9. При этом большая часть из них (восемь захоронений из двена-
дцати хорошо датированных) относится к гуннскому времени – концу IV – середине V в., т.е. к стадии III – началу стадии IV/9
. Следует подчеркнуть, что погребения стадии III (380/400–440/450 гг.) содержат, пожалуй, наиболее богатый инвентарь, что свидетельствует о процветании цебельдинской общины в это время. Исчезнове-
ние конских погребений в VI веке, возможно, объясняется ускоренной христианиза-
цией абхазского населения, особенно в эпоху Юстиниана. В ряде случаев конские захоронения сопровождают могилы воинских предводи-
телей, которые отличаются богатым
набором оружия, наличием меча, кинжала или скрамасакса и/или щита с металлическими элементами. Например: Шапка-Церковный Холм-4, погребение 5; Цибилиум-2, погребение 383; Цибилиум-10, погребение 456. Однако есть случаи, когда захоронения коней сопровождают воинские могилы, содер-
жащие в погребальном инвентаре стандартный или «народный» (по терминологии скандинавских археологов) набор оружия – копья, топоры, стрелы (Цибилиум-8, по-
гребение 448; Цибилиум-1, погребения 259, 376). Впрочем, погребение 376 на кладби-
ще Цибилиум-1 содержало престижную пряжку полихромного стиля. Надо отметить, что захоронения коней очень часто находятся на «привилегиро-
ванных» участках некрополей Цибилиум и Шапка. Это погребение 55, 259, 383 и, возможно, 377 на некрополе Цибилиум, и конские погребения на привилегированном участке Абгыдзраху могильника Шапка (четыре захоронения из семи на
указанном могильнике, см. выше). Таким образом, можно заключить, что конские захоронения у апсилов связаны, прежде всего, с погребальным обрядом воинской элиты (Бгажба, Воронов, 1987; Voronov, 1995; Kazanski, Mastykova, 2007, р. 16). Имеются, конечно, и исключения. Так, погребение 7/22 на могильнике Шапка-Апианча, сопровождаемое захоронением коня, несомненно, является женским – об этом свидетельствует нали-
чие бус и фибул в погребальном инвентаре этой могилы. Иногда распространение обряда погребений коней у апсилов связывают с влия-
нием степных кочевых народов (Пигарь, 2007). Но у кочевников римского, гуннского и постгуннского времени известно очень мало захоронений с целыми костяками ко-
ней. Так, в гуннское время, когда конские погребения особенно многочисленны у ап-
силов, в кочевой степи для
этого времени зафиксированы только два захоронения с целыми скелетами коней: Солончанка, на Южном Урале и Зеленокумск, на Северном Кавказе. Обычно в степных зонах могилы коней этого времени содержат лишь части конского костяка, например, череп и кости конечностей, или остатки шкуры (Засец-
кая, 1994, с. 17, 18). Чаще захоронения целых коней в римское и гуннское время встречаются у осед-
лого населения, в частности на Северном Кавказе и в Крыму (Сазонов, 1992, рис. 4, 4, 6–11; Гущина, Засецкая, 1994, с. 8; Абрамова, 1997, 27, рис. 16, 1; Гавритухин, Пьян-
ков, 2003, с. 187, 189, 190; Гавритухин, Пьянков, 2003a, с. 194; Храпунов, 2004, с. 101, 134, 150, рис. 29, 30). В гуннское и постгуннское время захоронения коней широко рас-
пространяются в Европе, от Кавказа до Северной
Галлии, как элемент престижного по-
гребального обряда (например, Atabiev, 2002; Дмитриев, 1979; Маслеников, 1997, с. 22-
25; Kazanski, Périn, 2005; Засецкая и др., 2007, с. 110). В Абхазии наиболее ранние захоронения коней известны уже в VII–VI вв. до н.э. (Трапш 1971, с. 123; Шамба, 2005, с. 31-33), однако большая хронологическая ла-
куна не позволяет связать их с конскими погребениями римского времени и эпохи Великого переселения
народов. Скорее всего, конские захоронения появляются у ап-
силов во II веке как отражение престижных культов, связанных с воинской элитой. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 153
Быстрая кристаллизация этой элиты и повышенная милитаризация апсилов являются результатом жесткой политической ориентации населения Абхазии на Империю. Рис. 1. Погребение 5 могильника Шапка-Церковный Холм-4 (по: Kazanski, Mastykova, 2007) ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 154
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Абрамова М.П. Ранние аланы Северного Кавказа III – V вв. н.э. М., 1997. Бгажба О.Х., Воронов Ю.Н. Два всаднических захоронения апсилов. Труды Абхазского Государственного Университета. 1987. Т. 5. Гавритухин И.О., Пьянков А.В. Могильники III – IV веков // Крым, Северо-Восточное Причерноморье и Закавказье в эпоху средневековья: IV – XIII в. М., 2003. Рис. 2. Погребение 313 могильника Цибилиум-2 (по: Voronov, 2007) ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 155
Гавритухин И.О., Пьянков А.В. Могильники V – VII в. // Крым, Северо-Восточное При-
черноморье и Закавказье в эпоху средневековья: IV –XIII века. М., 2003а. Гей О.А., Бажан И.А. Хронология эпохи «готских походов» (на территории Восточной Европы и Кавказа). М., 1997. Гунба М.М. Новые памятники цебельдинской культуры. Тбилиси. 1978. Гущина И.И., Засецкая И.П. «Золотое кладбище» римской эпохи в Прикубанье. СПб., 1994. Дмитриев А.В. Погребения всадников и боевых коней в могильнике эпохи переселения народов на р. Дюрсо близ Новороссийска // СА. 1979. № 4. Засецкая И.П. Культура кочевников южнорусских степей в гуннскую эпоху (конец IV – V вв.). СПб., 1994. Засецкая И.П., Казанский М.
М., Ахмедов И.Р., Минасян Р.С. Морской Чулек. Погребе-
ния знати из Приазовья и их место в истории племен Северного Причерноморья в постгунн-
скую эпоху. СПб., 2007. Масленников А.А. Семейные склепы сельского населения позднеантичного Боспора. М., 1997. Мастыкова А.В. Федераты Восточной Римской империи на Черноморском побережье Кавказа и
эволюция некрополя Цибилиум (II – VII вв.) // Научные ведомости БелГУ. История. Политология. Экономика. Информатика. Белгород. 2008. № 17(57). Вып. 8. Пигарь С.С. Об одной группе всаднических погребений Цебельды // Археология, этно-
графия, фольклористика Кавказа. Махачкала, 2007. Трапш М.М. Культура цебельдинских некрополей. Тбилиси, 1971. Т. 3. Шамба Г.К. Древний Сухум (поиски, находки, размышления). Сухум, 2005. Храпунов И.Н
. Этническая история Крыма в раннем железном веке (Боспорские иссле-
дования. Вып. VI). Симферополь- Керчь, 2004. Akhmedov I. Le harnachement de Tsibilium. A propos de la formation du types «pontiques» de harnachement de l’époque des Grandes Migrations // Kazanski M., Mastykova A., Tsibilium I. La né-
cropole apsile de Tsibilium (VIIe s. av. J.-C. –VIIe s. ap. J.-C.) (Abkhazie, Caucase). L’étude du site (British Archaeological Reports, IS-1731/2). Oxford. 2007. Atabiev B. La riche tombe de Zaragij dans le Caucase du Nord // Russie, carreefour de l’Homo sapiens: Les révélations de l’archéologie russe. (Dossiers d’Archéologie. № 270.) 2002. Kazanski M. Contribution à l'histoire de la défense de la frontière pontique au Bas-Empire. Travaux et Mémoires. 1991. Vol. 11. Kazanski M., Mastykova A., Tsibilium I. La nécropole apsile de Tsibilium (VIIe s. av. J.-C. –
VIIe s. ap. J.-C.) (Abkhazie, Caucase). L’étude du site (British Archaeological Reports, IS-1731/2). Oxford, 2007. Kazanski M., Périn P. La tombe de Childéric : un tumulus oriental ? // Travaux et Mémoires. 2005. Vol. 15. Voronov You. La civilisation matérielle de l'aristocratie apsile (la côte est de la mer Noire) du IVe au VIe siècle // La noblesse romaine et les chefs barbares du IIIe au VIIe siècle. Saint-Germain-
en-Laye. 1995. Voronov You.N., Tsibilium I. La nécropole apsile de Tsibilium (VIIe s. av. J.-C. –VIIe s. ap. J.-C.) (Abkhazie, Caucase). Les fouilles de 1977-1986 (British Archaeological Reports, IS -1731/1). Oxford, 2007. Г.А. Камелина ЛЕПНАЯ КЕРАМИКА ИЗ РАСКОПОК ПОСЕЛЕНИЯ ГОЛУБИЦКАЯ-2 НА ТАМАНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ В течение двух раскопочных сезонов 2007–2008 гг., которым предшествовали разведочные работы в 2006 г., Боспорской археологической экспедицией Государст-
венного Исторического музея совместно с Евразийским отделом Германского архео-
логического института под руководством Д.В.Журавлева и У. Шлотцауера исследо-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 156
валось поселение Голубицкая-2. Поселение расположено на берегу Ахтанизовского лимана, на западном мысу так называемого Голубицкого острова (к западу от горы Сопка). Подъемный материал, собранный на памятнике в 1982 г. Я.М. Паромовым, датирован серединой VI – началом I вв. до н. э. Это позволило отнести Голубицкую-2 к первой ранней группе греческих поселений, основанных на Таманском
полуострове в середине – третьей четверти VI в. до н. э. (Абрамов, Паромов, 1993, с. 66, 71–74). К настоящему моменту раскопан небольшой участок городища (275 м²). Иссле-
дования проводились в восточной части памятника, на его периферии. Здесь был прослежен ров, а к западу от него на территории самого поселения открыто несколь-
ко хозяйственных ям. Мощность культурного слоя составляет 1,2–1,5 м, во рву – око-
ло 4 м. Фрагменты коринфской, ионийской и милетской расписной керамики, позво-
ляют датировать возникновение этого поселения второй четвертью или второй тре-
тью VI в. до н. э. Сооружение рва относится к последней четверти VI в. до н.э., а их разрушение – к середине – второй половине III в. до н
. э. (Журавлев, 2008, с. 31–32; Журавлев, Шлотцауер, 2008, с. 126–127). Основная масса находок на поселении представлена керамикой. Самую боль-
шую категорию материала составляют гончарные сосуды. Вместе с тем на поселении было найдено более 200 фрагментов лепных сосудов. Они составляют 7,8% от обще-
го числа керамики. Несмотря на то, что количество материала с поселения невелико, отметим, что лепная керамика представлена разнообразными формами. Основной материал (фраг-
менты амфор, клейма, расписная керамика, монеты) относится к периоду второй чет-
верти VI – середине – второй половине III в. до н. э. Это позволяет отнести фрагмен-
ты лепных сосудов к тому же хронологическому отрезку. Материал более позднего времени представлен несколькими фрагментами ручек синопских, косских и родос
-
ских амфор. Все поздние материалы происходят из первых трех верхних штыков. Большая часть лепных сосудов происходит из слоя переотложенной светло-
коричневой супеси (предположительно, остатки вала) и из заполнения рва, в основ-
ном, из верхнего его горизонта. Как уже отмечалось выше, керамический материал, найденный во рву, позволяет датировать его заполнение достаточно широко: в преде-
лах второй четверти VI – середины – второй половины III в. до н. э. Более четкую да-
ту дают закрытые комплексы – хозяйственные ямы, заполнение которых датируется концом VI–V вв. до н. э. Сосуды сделаны от руки, небрежно. Некоторые, вероятно, были доработаны на гончарном круге. Глина обычно темно-серого или черного цвета, редко – коричневого
. Глиняное тесто плохо промешано. В него добавлен песок, тол-
ченая ракушка, дресва и органика. Вся лепная керамика нелощеная. Некоторые горш-
ки имеют орнамент в виде пальцевых вдавлений. На поселении Голубицкая-2 не обнаружено ни одного целого лепного сосуда, встречаются только их фрагменты. Восстановить форму можно только с учетом про-
филировки верхней части сосуда. На городище найдены следующие категории леп-
ной посуды: горшки, кастрюли, миски, солонки. Наиболее многочисленной категорией являются горшки. Они подразделяются на несколько типов. Тип I. К первому типу относятся горшки баночной формы, у которых отсутст-
вует венчик и не выражено горло. Край горшка слегка загнут внутрь, сверху плоско срезан, с внешней
стороны имеет «воротничок». Горшки первого типа можно разде-
лить на два варианта по наличию или отсутствию орнаментации на «воротничке». У первого варианта горшков типа I «воротничок» не орнаментирован (рис. 1, 1). Фрагменты сосудов с похожим краем известны с IX – середины VIII вв. до н. э. Они найдены в слое этого времени на поселении Красногвардейское II (
Шарафутдинова, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 157
1989, с. 52, рис. 7, 1, 2, 4) и в святилище Ленинохабль (Эрлих, 2007, с. 79, рис. 141, 16, 21, 22). Э.С. Шарафутдинова отмечала, что похожий «воротничок» по краю горшка встречается позднее на сосудах VI–V вв. до н. э. с Кавказского городища (Анфимов, 1981, с. 79, рис. 21), поселений Псекупское, Чишхо, Кужорское, Заслонка (Шарафутди-
нова, 1989, с. 52). Сосуды с подобным оформлением края встречаются в погребениях середины V в. до н. э. из могильника городища № 3 у хутора Ленина и в погребении могильника Старокорсунского городища № 3 (Лимберис, Марченко, 2001, с. 37, 38, 57, рис. 5, 3; 34, 4). У второго варианта «воротничок» орнаментирован пальцевыми вдавлениями (рис 1, 2). Фрагменты аналогичных сосудов, найдены в слое середины VI – второй четверти V вв. до н. э. архаического Торика (Онайко,1980, с. 85–86, табл. XXV–
XXVI, 241, 249–251). Тип II. Ко второму типу относятся горшки баночной формы. У них нет венчика и горла, а край плоско срезан и слегка загнут внутрь. Стенки тулова прямые (рис. 1, 3) По-
Рис. 1. Лепная керамика из раскопок поселения Голубицкая 2. Горшки, типы I–V. Кастрюля ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 158
добные сосуды найдены в меотском могильнике у станицы Пашковской (Смирнов, 1958, с. 301–302, рис. 5, 21, 22), в погребениях IV – начала III вв. до н.э. меото-сарматского мо-
гильника у станицы Усть-Лабинской (Анфимов, 1951, с. 164–165, рис 3, 7). Аналогичные лепные горшки известны на Елизаветинском поселении (Шилов, 1955, с. 239–240, рис. 7, 1). Обломки похожих по форме горшков часто встречаются в заполнении
ям и землянок середины VI в. до н. э. в Мирмекии (Бутягин, 1998, с. 84–86, рис. 18, 19; Бутягин, Вино-
градов, 2006, с. 15, 16), в слое VI–IV вв. до н. э. в Фанагории (Кругликова, 1951, с. 89–91, рис. 1, 2) и в комплексах этого же времени Анапского поселения и его окрестностей (Алексеева, 1997, с. 289, табл. 9, 17). Похожий по описанию горшок был найден
в некро-
поле Тирамбы в погребении первой половины V в. до н. э. (Коровина, 1987, с. 10, 17). У некоторых фрагментов есть небольшой горизонтальный выступ наружу, что находит аналогии у сосудов IV – третьей четверти III вв. до н. э. из Горгиппии (Алек-
сеева, 1997, с. 338, табл. 56, 52). Горшки второго типа с поселения Голубицкая-2 не имеют орнамента, за исключением двух экземпляров, край которых украшен пальце-
выми вдавлениями. Один из них происходит из слоя заполнения рва, а другой – из хозяйственной ямы № 8, заполнение которой по фрагментам амфор датируется кон-
цом VI–V вв. до н. э. Тип III. К этому типу можно отнести горшки баночной формы, у которых от-
сутствует венчик, но выделено
горло (рис. 1, 7). Сосуды подобной формы известны в погребениях III–I вв. до н. э. Усть-Лабинского могильника (Анфимов, 1951, с. 171–
172, рис. 5, 5). На поселении Голубицкая-2 найден фрагмент верхней части горшка с валико-
образным венчиком, который является непосредственным продолжением прямых стенок тулова. Венчик орнаментирован пальцевыми вдавлениями. Диаметр венчика равен 31 см. По форме тулова
его также можно отнести к горшкам баночной формы. Аналогии найти ему пока не удалось. Тип IV. К четвертому типу можно отнести горшки с прямым, почти вертикаль-
ным венчиком, с четким переходом от горла к округлым плечам. Сверху венчик за-
круглен (рис. 1, 4). Фрагменты подобных горшков известны в слое VI – V вв. до н. э. на поселение Венцы I (Беглова, 1991, с. 63, рис. 3, 9-15), в Фанагории в слое III – I вв. до н. э. И.Т. Кругликова отмечала их сходство с сосудами из раскопок Елизаветов-
ского городища, где они датируются V–III вв. до н. э. (Кругликова, 1951, с. 92, 93, рис. 2, 3; Книпович, 1934, с. 163, 164, рис. 46, 3). Тип V. К пятому типу можно отнести горшки
с отогнутым наружу венчиком, четко обозначенным переходом от горла к плечам (тип 1 по К.К. Марченко, 1988, с. 72, 73). Сверху венчик скруглен (рис. 1, 5). Фрагменты сосудов с аналогичными вен-
чиками найдены на поселении Венцы I в слое VI–V вв. до н. э. (Беглова, 1991, с. 63, рис. 3, 1-8), в Фанагории в слое III–I вв. до н. э
. (Кругликова, 1951, с. 92, 93, рис. 2, 4). Близкие по профилю венчики очень часто встречаются на Елизаветовском поселении (Книпович, 1934, с. 161, рис. 45). Горшки типа IV и V известны в Мирмекии, как в архаических комплексах, так и в более поздних слоях (Бутягин, 1998, с. 83, рис. 1–3). Наряду с различными типами горшков, на поселении Голубицкая-2 найдены фрагменты лепных кастрюль (рис. 1, 6
). Они сделаны из серой рыхлой глины, с включением песка и большого количества измельченной ракушки. Поверхность со-
судов хорошо заглажена. В сечении венчик треугольной формы. В его верхней широ-
кой части имеется небольшое углубление для крышки. С внешней стороны, непо-
средственно под венчиком, крепились две дуговидные ручки. Подобная форма леп-
ных кастрюль известна на Елизаветовском городище. Эти сосуды повторяют форму античных кастрюль, широко распространенных в эллинистическое время на памят-
никах Северного Причерноморья. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 159
Следующая категория лепной посуды – миски (рис. 2, 1). Они представлены всего шестью экземплярами. Это, возможно, связано с наличием гончарной столовой посуды, которая была лучшего качества, чем лепная посуда. Миски имеют различную профилировку края, но материала не достаточно для выделения каких-либо типов. Кроме описанных выше категорий лепной керамики, на поселении найдены фрагменты
крышек и полный профиль маленькой солонки (рис. 2, 2, 3). Фрагменты лепной керамики, найденные на поселении Голубицкая-2, находят близкие аналогии среди сосудов меотских поселений и могильников Прикубанья, го-
родов Боспора (Мирмекия, Тирамбы, Фанагории, Горгиппии, Торика) и Елизаветов-
ского городища, состав населения которых был смешанным. В коллекции представлены разнообразные горшки баночной формы, сосуды с «воротничком» по краю, горшки с прямым или отогнутым венчиком, миски, солонки. Вся лепная посуда сделана небрежно, внешняя поверхность сосудов не лощеная. Это характерно не только для сосудов с поселения Голубицкая-2, но и для материалов то-
го же времени из таких памятников как Фанагория, Елизаветовское городище. Т.Н. Книпович связывала это с тем, что местная лепная посуда постепенно вытесня-
лась лучшей по качеству греческой и приобретала функции только кухонной посуды (Книпович, 1934, с. 174). В использовании примитивного гончарного круга на этапе обработки внешней поверхности сосудов, сделанных от руки, возможно греческое влияние. Наличие местной лепной посуды, позволяет говорить о смешанном составе насе-
ления Голубицкой-2, как греческом, так и варварском, которое можно связывать с пле-
менами синдо-меотского круга и, вероятно, скифскими, на что указывает присутствие горшков типа IV и V. Находки фрагментов, относящихся к VI–V вв. до н. э., возможно Рис. 2. Лепная керамика из раскопк поселения Голубицкая 2. Миска, солонка, крышка ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 160
указывают, что такой состав был характерен с момента основания поселения. В то же время, нужно отметить, что описанные выше типы лепных горшков (тип II, IV и V), встречаются в могильниках и на поселениях Прикубанья в IV–III вв. до н.э., и позднее (см.: Бочковой, Лимберис, Марченко, 2005; Лимберис, Марченко, 2005). С другой сто-
роны, территория самого городища еще мало изучена, нет ясного представления о его стратиграфии и хронологии, поэтому говорить об этнической принадлежности варва-
ров и их роли в составе данного греческого поселения пока рано. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Абрамов А.П., Паромов Я.М. Раннеантичные поселения Таманского полуострова // Бос-
порский сборник. М., 1993. № 2. Анфимов Н.В. Меото-сарматский могильник у станицы Усть-Лабинской // МИА. М.–Л., 1951. № 23. Анфимов Н.В. К вопросу о восточной границе распространения меотских племен // Во-
просы археологии Адыгеи. Майкоп, 1981. Беглова Е.А. Венцы
I – поселение эпохи раннего железа Закубанья // Древности Серен-
ного Кавказа и Причерноморья. М., 1991. Бочковой В.В., Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Погребения с амфорами из могильника городища Спорное // Материалы и исследования по археологии Кубани. Краснодар, 2005. Вып. 5. Бутягин А. М. Лепная керамика архаического Мирмекия (динамика изменений) // Бос-
порское царство как историко
-культурный феномен. Материалы конференции. СПб., 1998. Бутягин А.М., Виноградов Ю.А. Мирмекий в свете новых археологических исследова-
ний. Спб., 2006. Журавлев Д.В. Отчет о работах Боспорской археологической экспедиции ГИМ по рас-
копкам поселения Голубицкая 2 и разведкам на территории Темрюкского района Краснодар-
ского края в 2007 г. Архив ИА РАН. М
., 2008. Журавлев Д.В., Шлотцауер У. Новые исследования на Таманском полуострове // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале 2008 г. М., 2008. Т. II. Крапивина Т.Н. Опыт характеристики городища у станицы Елисаветовской по наход-
кам экспедиции Государственной академии истории материальной культуры в 1928 г. // ИГАИМК. М., 1934. Вып. 104. Кругликова И.Т. Фанагорийская местная керамика
из грубой глины // МИА. М., 1951. № 19. Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Погребения VI–V вв. до н. э. из грунтовых могильни-
ков меотских городищ правобережья Кубани // Материалы и исследования по археологии Ку-
бани. Краснодар, 2001. Вып. 1. Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Хронология керамических комплексов с античными импортами из раскопок меотских могильников правобережья Кубани // Материалы и иссле-
дования по археологии Кубани. Краснодар, 2005. Вып. 5. Онайко Н.А. Архаический Торик. Античный город на северо-востоке Понта. М., 1980. Смирнов К.Ф. Меотский могильник у станицы Пашковская // МИА. М., 1958. № 64. Шарафутдинова Э.С. Двуслойное поселение Красногвардейское II - памятник эпохи бронзы – начала раннего железа на Кубани
// Меоты – предки адыгов. Майкоп, 1989. Шилов В.И. Новые данные об Елизаветнинском городище по раскопкам 1952 г. // Со-
ветская археология. М., 1955. № 23. Эрлих В.Р. Северо-Западный Кавказ в начале железного века. Протомеотская группа памятников. М., 2007. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 161
И.С. Каменецкий ГЛАВНОЕ ПОГРЕБЕНИЕ МОГИЛЬНИКА ЛЕБЕДИ III 1. Могильник было обнаружен в 1979 г. Внешний вид могильника – небольшие, кучно расположенные всхолмления – дал нам повод думать, что мы имеем дело со средневековьем, с половцами. Но всё оказалось иначе. 2. Могильник был расположен на землях колхоза «Заря» Калининского района Краснодарского края. Центральная усадьба колхоза
– хут. Лебеди – и дала могильни-
ку название. Могильник расположен в северной части дельты Кубани. Сейчас мо-
гильник расположен по обоим берегам Понурского канала (МОК). Совсем недавно весь могильник находился на правом берегу р. Понуры. То, что Понура во время функционирования могильника протекала по другому руслу, подтверждается распро-
странением подъемного материала. Можно считать, что могильник находился на мы-
су, образуемом руслом Понуры (или другого ерика). 3. Согласно нашим представлениям, мы начали копать «курган» скрепером. Че-
рез 20–30 см скрепер был снят, так как пошел материал. Скопления его мы воспри-
нимали как комплексы и соответствующе фиксировали. При появлении костяков ка-
ждый получил отдельный номер. Мы принимали их за отдельные погребения, не по-
дозревая, что имеем дело с богатым погребением, где похоронен воин, его жена или наложница, его слуга и восемь лошадей. 4. Дно могилы находилось на глубине 50–60 см. Оно заметно понижалось к се-
веру, примерно на 30 см. Размеры могилы – 5х4 м, что делает затруднительным её перекрытие. Поэтому возникло предположение, что погребение совершено на днев-
ной поверхности и затем засыпано. 5. Инвентарь по погребенным можно распределить только частично – тот, что находится на погребенных или около них. Часть конской сбруи связывается с ло-
шадьми. 6. Погребенный № 1 является главным. Кости отсутствуют практически полно-
стью. Найден эпифиз бедренной кости, явно
в перемещенном состоянии и фаланга пальца. Судя по расположению инвентаря, погребенный лежал вытянуто, головой на юго-восток. Судя по инвентарю, это был взрослый мужчина, воин. Непосредственно при костяке находились предметы вооружения и некоторые украшения: фрагменты бронзового шлема над связкой наконечников копий, которые обычно лежат справа от черепа, там же ещё одна связка копий, золотая гривна в полтора оборота, три золотые бляшки с изображением головы Медузы и одна с изображением розетки, большое число чешуек железного панциря, золотой браслет, бронзовый перстень, слева от по-
гребенного лежало пять мечей. 7. Слева от линии мечей находился скелет лошади. Эта лошадь лежит особо, от-
дельно от остальных лошадей, между мечами и скелетом женщины. Представляется, что лошадь завалилась на правый бок, частично перекрыв погребение женщины. Ме-
жду костями лошади и мечами найдены обломки наконечника копья или копий, длинная галька – оселок, фрагменты лепного горшка, два каменных шарика, обломок удил с крестообразным строгим псалием, массивный бронзовый черпак с втулкой для
ручки, и чернолаковая солонка. 8. Погребенная № 2 находилась к юго-западу от первого, на расстоянии 90–100 см от линии мечей. Положение – вытянуто на спине, головой на юго-восток, руки вдоль те-
ла. Из-за обилия браслетов считаем этот костяк женским. При костяке найдено 5 не-
больших стеклянных бусин, две крупных бронзовых бляхи с
массивной петлёй-дужкой, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 162
на костях левого предплечья – 3 бронзовых браслета и две бусины, на костях правого предплечья – два бронзовых браслета. Вдоль левой ноги лежали кости барана (?). 9. Погребенный № 3 лежал в ногах у первых двух и поперек их ориентировки. Положение – вытянуто на спине, головой на юго-запад, левая рука лежит свободно, откинута слегка в сторону. В районе таза найден черенок железного ножа с костяной накладкой, в ногах – развал лепного горшка и прямоугольный брусок. Может быть, ему принадлежит амфора, стоявшая справа от черепа, и кости животного, лежавшие под упавшей амфорой. 10. К юго-западу от погребенной лежали 7 лошадей. Лошади лежали в два ряда: четыре в «верхнем» и три у них в ногах. Большинство лежало на животе. При крайней справа лошади (№ 1) найдены обломки железных удил со строгими крестовидными псалиями и ажурный бронзовый налобник. При лошади № 2 найдена небольшая брон-
зовая бляха, а под черепом обнаружен кусок узды с крестовидным строгим псалием. 11. На крупе 3-й лошади положен верх ножками железный треножник. В тре-
ножник был вдавлен бронзовый тазик. Предположить, что эти предметы были пере-
мещены после совершения погребения, невозможно. Но и смысл их положения на лошадь непонятен. 12. Лошадь № 4 – крайняя левая в «верхнем» ряду. При ней – фрагменты же-
лезных удил и два бронзовых двудырчатых псалия, один конец которых оформлен в виде ажурной пальметы, а второй оканчивается конским копытом. На лбу лошади – ажурный бронзовый налобник. Обращаю внимание, что налобники имеются только у крайних лошадей этого ряда – у 1-й и 4-й. Похоже, что это объединяет всю четверку в одну упряжку. 13. Обломки удил найдены и при других лошадях. При лошади № 7 лежал крупный железный предмет типа мотыги. В силу массивности он вряд ли мог быть перемещен. Причина его положение к лошадям неясна, как и положение треножника. 14. «Общий» инвентарь, который не связывается убедительно с конкретным погребенным, отчётливо делится на две группы. Первая находится в изголовье скеле-
тов 1 и 2, и лошадей, вытянута вдоль юго-восточной стороны комплекса. Вторая рас-
полагается в ногах погребений 2 и лошади 8, отделяя их от погребения 3. В первую группу входят 2 золотые нашивные бляшки, два сероглиняных кувшинчика, красно-
глиняная амфора, амфора типа Солохи, лутерий. Рядом с лутерием – фрагменты золо-
той диадемы с изображением грифонов, нижняя часть ещё одной амфоры, фрагменты стенок лепного
сосуда. 15. Во вторую группуа инвентаря входят бронзовый сосуд, украшенный по краю рельефным пояском, бронзовый кувшин с ручкой, на прилепе которой женская голо-
ва, а на корне – голова бородатого мужчины, массивное бронзовое литое кольцо, брон-
зовая пластина неправильной формы, покрытая мелкими рельефными узорами, брон-
зовое кольцо от пряжки, чернолаковый канфар, лутерий
, железный гвоздь, ещё один большой бронзовый сосуд, на плечиках которого были две ручки в виде орлов. К этой же группе, вероятно, относится и гераклейская амфора в изголовье скелета 3. 16. Описанное погребение является самым богатым из раскопанных. Следующее по богатству погребение имело значительно меньше инвентаря и только 4-х лошадей. Но рядом с
исследованным «курганом», содержавшим 11 погребений, имелись, и на-
деюсь имеются, ещё два, которые могут содержать не менее замечательные находки. Тут играет роль и местоположение этих трёх всхолмлений на конце мыса, что выделя-
ет их из остальной массы. Не буду утверждать, что раскопанный воин являлся вождём. У меотов мы знаем и несравненно более богатые погребения, с сотнями лошадей. Но, несомненно, что это был знатный человек. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 163
17. К северу от низовьев Кубани, в её дельте, обычно помещают дандариев. На Кирпилях я склонен локализовать язаматов. Одному из этих племён и принадлежит, по-видимому, исследовавшийся могильник. 18. Датировкой специально описанного погребения я не занимался, но весь мо-
гильник имеет узкую дату. По чернолаковой керамике я датировал его 375–300 годами до н
.э. В.Улитин, рассмотрев часть амфорного материала, счёл возможным говорить и о первой четверти IV в. до н.э., исключив как V, так и III вв. до н.э. Остальной матери-
ал, насколько я понимаю, этим датировкам не противоречит. Т.М. Кармов «ЗОЛОТОЕ КЛАДБИЩЕ» И АЛАНЫ (к продолжению дискуссии) Актуальной и дискуссионной проблеме происхождения катакомбного обряда по-
гребения был дан новый виток с выходом монографии М.П. Абрамовой о курганных могильниках Северного Кавказа. Дискуссия была продолжена в том же сборнике в ис-
ториографической статье С.Н. Савенко о роли М.П. Абрамовой в изучении проблем раннеаланской культуры (Савенко, 2007, с. 512–527). Однако история изложена
кратко, мнения сторон приведены выборочно, что исказило роль М.П. Абрамовой, создав сте-
реотип некой безосновательной упрямости исследовательницы в меотской идентифи-
кации курганов «Золотого кладбища». Я не считаю, что тезис М.П. Абрамовой о меот-
ском происхождении катакомб верен, но ее мнение о неаланском происхождении носи-
телей курганов «Золотого кладбища» не так уж безосновательно. Археологически аргументированная гипотеза об аланском происхождении кур-
ганов «Золотого кладбища», в противовес «меотской» гипотезе Н.В. Анфимова и В.П. Шилова, была выдвинута еще К.Ф. Смирновым и Л.Г. Нечаевой, и подхвачена сарматологами (Смирнов, 1952, с. 16; Смирнов, 1972, с. 80; Нечаева, 1956, с. 10; Вино-
градов, 1963, с. 96, 106, 162; Ждановский, 1979, с. 44). В качестве
основных аргументов приводились данные письменных источников (походы 35 и 72 гг.), некоторые элемен-
ты погребального обряда (мел, уголь, гробовища) и категории инвентаря (курильницы, предметы вооружения, отдельные типы посуды и др.) (Ждановский, 1990, с. 52, 53). Сторонники аланской версии предполагали, что кочевья Прикубанья перешли под кон-
троль нижнедонских кочевников, южным форпостом которых и является этническая группа, оставившая курганы «Золотого кладбища» (Ждановский, 1979, с. 44). Как отмечается у С.Н. Савенко (Савенко, 2007, с. 516), А.М. Ждановский дока-
зывал раннеаланскую принадлежность элитных подкурганных среднекубанских ката-
комб (Ждановский, 1979, с. 38–45; Ждановский, 1984, с. 72–99). Однако при этом не указывается, что, впоследствии А.М. Ждановский смягчил свою позицию и признал определенную генетическую связь погребений «Золотого кладбища
» с захоронения-
ми степной зоны Прикубанья (Ждановский, Марченко, 1990, с. 52, 53). Полностью обойдена вниманием и позиция И.И. Марченко, который сомневается в господстве в это время в Прикубанье аланского союза и указывает на отсутствие в степной зоне памятников типа «Золотого кладбища» (Марченко, 1988, с. 15, 16). В курганах степного Прикубанья все же присутствует значительный процент катакомб II (по К.Ф. Смирнову), так называемого «чулочного», типа, у которых вход-
ная яма и камера расположены на одной оси, и для которых характерно понижение дна камеры от входа к задней стенке (Ульянова, 1989, с. 76). Правда, контуры ям за-
фиксированы менее чем у пятой части комплексов (Марченко, 1996, с. 95), что отме-
чала и
М.П. Абрамова (Абрамова, 2007, с. 48, 49). Впрочем, вытекающий отсюда те-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 164
зис М.П. Абрамовой о генетической связи катакомб Прикубанья со склеповыми со-
оружениями Боспора не является бесспорным и требует более аргументированного доказательства. И.И. Марченко предполагает, что первое появление в Прикубанье катакомб и подбоев связано с притоком носителей прохоровской культуры, которые интегриро-
валось в состав кочевого сиракского союза. Впоследствии подбойно-катакомбный
обряд погребения подвергся существенной переработке и приобрел новое значение – социальное, так как большинство катакомб связано с богатыми захоронениями (Мар-
ченко, 1988, с. 13; Марченко, 1996, с. 112). Этот вывод перекликается с точкой зрения А.В. Симоненко, считающего, что позднесарматские катакомбы являются, прежде всего, социальным признаком. По его мнению, на это указывает дискретность сар-
матских катакомб во времени и пространстве и принадлежность их имущим слоям общества (Симоненко, 1999, с. 217). То есть первоначально катакомба являлась обря-
довой нормой некой группы населения (этнический определитель), а с установлением политического доминирования этой группы над окружающими племенами катакомба стала обрядовой нормой знати, принадлежавшей в свое время к определенному этно-
су (переход этнического
признака в социальный) (Симоненко, 1999, с. 219–220). Принимая в целом схему Симоненко-Марченко для подкурганных катакомб Средней Кубани, следует иметь в виду следующие существенные детали: – компактность расположения курганных могильников с катакомбным обрядом в непосредственной близости к поселениям правого берега Кубани; – типологическую разницу между катакомбами II типа «Золотого кладбища» и позднесарматскими/раннеаланскими Т-
образными катакомбами. При этом незначительное число катакомб I типа, которые группируются, глав-
ным образом, на востоке, у ст-цы Казанской, и иногда сооружены в курганах на пепе-
лищах, только подчеркивает их отличие (Гущина, Засецкая, 1994, с. 8). Скорее всего, катакомбный обряд «Золотого кладбища» является тем случаем, когда и социальный и этнический признаки еще совпадают
, т.е. когда этнический признак еще не транс-
формировался в социальный. Сираки, которые не ушли на запад, под давлением племен позднесарматской культуры, в том числе, вероятно, и ранних алан, были прижаты к поселениям и соста-
вили господствующую прослойку позднемеотского населения городищ Средней Куба-
ни. Время сооружения здесь большинства катакомбных погребений (
конец I – II вв. н.э.) совпадает с периодом одновременного существования большинства городищ на правом берегу р. Кубань, когда эта территория была заселена максимально плотно. Городища прекращают свое существование на рубеже II и III вв. н.э. (Каменецкий, 1989, с. 244), тогда же прекращаются захоронения в курганах «Золотого кладбища». Городища вряд ли возникли в результате «сирако
-арского» конфликта 49 г. н.э. и свя-
занного с ним гипотетического массового оседания кочевников. Скорее всего, влива-
ние разбитых сираков происходило в уже существующую инфраструктуру дружест-
венного им населения позднемеотских поселений, и послужило своеобразным катали-
затором увеличения их количества и размеров. В.И. Кац КОЛЛЕКЦИЯ КЕРАМИЧЕСКИХ КЛЕЙМ ИЗ ЗЕЛЕНСКОГО КУРГАНА В 1912 г. директором Керченского музея древностей В.В. Шкорпилом был час-
тично исследован курган на горе Зеленской на Таманском полуострове. В ходе рас-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 165
копок было зафиксировано четыре погребальных сооружения: полностью ограблен-
ный каменный склеп; впущенный в материк земляной склеп, содержащий трупосож-
жение в чернолаковой гидрии и богатый набор металлической посуды; частично ог-
рабленное трупосожжение («жжёный точёк») и «каменная гробница», содержащая захоронение воина. Курган стал эталонным погребальным комплексом Боспора эпохи раннего эллинизма. Уникальность памятнику придавали
находки в двух последних погребениях, расположенных в насыпи кургана, монет Александра Великого, а в со-
ставе одной из тризн – фрагмента панафинейской амфоры. Эти находки позволили В.В. Шкорпилу получить надёжную абсолютную дату создания, по крайней мере, двух могил – конец IV – начало III в. до н.э. В северной поле кургана была зафикси-
рована тризна, состоящая из большой кучи обломков «простых амфор и боспорских черепиц; часть этих черепков имеет клейма и надписи» (Шкорпил, 1916, с. 33). Клейма В.В. Шкорпилом были опубликованы ещё до появления отчёта о раскоп-
ках кургана (Шкорпил, 1914). Всего в коллекции оказалось 30 амфорных оттисков: 7 фасосских, 19 синопских (ошибочно локализованных В.В. Шкорпилом как феодосий
-
ские), 1 херсонесское, 1 родосское (В.В. Шкорпилом не локализованное) и 2 анэпи-
графных оттиска неопределённых центров производства. Кроме того, отмечено нали-
чие двух черепичных клейм на «боспорских» керамидах. Однако, судя по приведённо-
му рисунку одного из них (Шкорпил, 1914, с. 126), эти черепицы относятся к средневе-
ковому периоду. Материал тризны В.В. Шкорпил посчитал
одновременным с находка-
ми в погребениях и датировал его также концом IV – началом III в. до н.э. Вместе с тем, уже Б.Н. Граков, в ходе работы над хронологией синопских клейм, усомнился в предложенной датировке клеймёного комплекса Зеленского кур-
гана. То, что все оттиски близки по времени, сомнений у него не вызвало. Но, соглас-
но разработанной им классификации синопских клейм, астиномы, представленные в этой серии, должны были относиться к началу II хронологической группы (270–220 г. до н.э.). Поэтому, как полагал Б.Н. Граков, скопление керамического амфорного боя является более поздней присыпкой, совершенно оторванной от содержания могил (Граков, 1929, с. 107). Правда, в дальнейшем, в связи с понижением даты появления в Синопе практики клеймения (Граков, 1956), В.И. Цехмистренко высказался за воз-
вращение в датировке синопских клейм комплекса к той, которую в своё время пред-
ложил В.В. Шкорпил (Цехмистренко, 1960). К концу предпоследнего десятилетия IV – началу III в. до н.э. они отнесены и в появившихся новых классификационных
сис-
темах (Garlan, 2004, р. 96, tabl. VI; Кац, 2007, с. 434, прил. VII, 4). В пределах этого же временного отрезка располагаются и фасосские клейма тризны (Garlan, 2004–2005, р. 316–317; Кац, 2007, с. 415, прил. II, 2). Естественно было бы предположить, что и остальные клейма коллекции одновременны синопским и фасосским оттискам. Но это предположение в последнее время стало подвергаться сомнению. Дело в том, что согласно предложенной
новой хронологии херсонесского клей-
мения, астином Prutanis Aristonos отнесён к подгруппе 2А, оттиски которой датиру-
ются 285–272 гг. до н.э. (Кац, 1994, с. 58, 79). А, так как этот магистрат, судя по все-
му, не является самым ранним в подгруппе, между его оттиском из тризны и другим клейменым материалом, здесь зафиксированным, оказывается временной промежу-
ток
лет в 15–20. Подобное расхождение в датировке исследователи пытались объяснить по-
разному. Так, С.Ю. Монахов согласился с тем, что херсонесское клеймо не может быть ранее середины 80-х гг. III в. до н.э. и предположил, что амфорная тризна Зелен-
ского кургана состоит из двух разновременных блоков, которые пока трудно разде-
лить (
Монахов, 1999, с. 474). ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 166
С другой стороны, появилось мнение, что присутствие клейма Prutanis Aristonos в составе тризны Зеленского кургана свидетельствует о несовершенстве предложенной хронологической системы херсонесского клеймения. Так, Н.Ф. Федосеев полагает, что это клеймо синхронно синопским оттискам из тризны (Федосеев, 1997, с. 222), которые с учётом предложенной им хронологической системы синопского клеймения он отнёс к концу 30-х – 20-м
гг. IV в. до н.э. (Fedoseev, 1999). С.В. Полин также считает, что предложенная абсолютная датировка Prutanis Aristonos неприемлема (Мозолевский, Полин, 2005, с. 392), в связи с чем, он предлагает существенно понизить время дея-
тельности не только этого магистрата, но и других херсонесских астиномов конца I-й – начала II-й хронологических групп, клейма которых встречены в поздних курганах скифской знати. Главный аргумент – ни один из этих курганов не выходит, по его мне-
нию, за пределы третьей четверти IV в. до н.э. (Мозолевский, Полин, 2005, с. 390). Действительно, пока лишь одно клеймо выпадало из той достаточно узкой хро-
нологической вилки, определённой по остальным оттискам Зеленского кургана, гово-
рить о наличии двух блоков
в составе тризны было затруднительно. Однако в послед-
нее время был получен дополнительный материал, позволяющий прояснить ситуацию. Во-первых, в связи с ревизией хронологии ранних керамических клейм Родоса, появи-
лась возможность уточнить дату опубликованного ещё В.В. Шкорпилом оттиска TI/MAP. Он принадлежит фабриканту ранней группы и датируется концом 80-х гг. III в. до н.э. (Кац, 2002, с. 160). Во-вторых, состав поздних клейм существенно попол-
нился после проведения в 2004 г. доследования насыпи кургана в связи со строительст-
вом на горе Зеленской узла связи (Федоренко, 2005)
1
. В ходе этих работ зафиксировано 22 новых клейма. Коллекция по составу практически аналогична той, которая была опубликована В.В.Шкорпилом. Среди клейм Фасоса, и особенно Синопы, многие от-
тиски содержат имена уже ранее представленных магистратов (см. табл.). Значительно пополнился список оттисков второго блока. К нему относится 1 клеймо раннего родос-
ского фабриканта
и 4 херсонесских. Показательно, что среди последних присутствуют клейма астиномов самого конца I ХГ Agasiklēs и самого начала II ХГ Athanadōros Nikea, близкие по времени оттиску Prutanis Aristonos. Таким образом, сейчас можно го-
ворить не о двух блоках одной тризны, а о двух разновременных тризнах. Первая (бо-
лее представительная) связана с двумя трупосожжениями конца IV в. до
н.э., в состав погребального инвентаря которых входят монеты Александра. К этой же тризне отно-
сится и панафинейская амфора. Ко второй, меньшей по объёму тризне, относятся ро-
досские и херсонесские клейменые амфоры. Она была осуществлена двумя десятиле-
тиями позже и, видимо, относится к погребению воина. О том, что это захоронение яв-
ляется самым поздним в составе курганного комплекса, свидетельствует присутствие в составе его погребального инвентаря предметов, которые надёжно датируются III в. до н.э. Это, в первую очередь, большая чернолаковая пелика с каннелюрами на туловище и с позолоченными гирляндами из накладной глины на горле, аналогичная сосуду, найденному в тризне кургана на горе
«Круглая», керамический комплекс которой да-
тируется второй четвертью III в. до н.э. (Кац, Кузнецова, Монахов, 2005, с. 117). К III в. до н.э. относится фибула, найденная на груди погребенного (Амброз, 1966, с. 30). Тем же временем датируются и три налобника, найденные в захоронении лошади рядом с погребением воина (Симоненко, 1982, с. 248). Несомненный интерес представляет вновь
обнаруженное клеймо на горле герак-
лейской амфоры, принадлежащее магистрату Menoitiоs (40-е гг. IV в. до н.э.) и не свя-
занное ни с одной из тризн. Его появление можно объяснить двояко. Не исключено, 1
Искренняя благодарность сотрудникам Новороссийского музея за возможность познако-
мить не только с отчётом о проведённых работах, но и с самим материалом. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 167
что фрагмент с клеймом принадлежит амфоре, входившей в состав комплекса разграб-
ленного центрального погребения, находившегося в каменном склепе. Подтверждает эту версию тот факт, что клеймо обнаружено в грабительском лазе, ведущем к склепу. Таблица 1. Амфорные клейма из кургана на горе Зеленской Центр Магистрат / фабрикант 1912 2004 Датировка Alkeidēs 3 10 этап (315–310 гг.) Aristomenēs 1 10 этап (315–310 гг.) Deinopas 1 1 10 этап (315–310 гг.) Poulus 1 10 этап (315–310 гг.) Polineikas 1 11 этап (309–300 гг.) Фасос ? 2 AMM 1 1а ХГ (80е гг. III в.) Родос Timarchos 1 1а ХГ (80е гг. III в.) Гераклея Menoitiоs 1 IV Б ХГ (40е гг. IV в.) Aristoklēs 5 1 III В ХГ (кон. 10-х гг. IV в.) Eucharistos 1 1 III С ХГ (кон. IV в.) Thearion 1 III С ХГ (кон. IV в.) Theopeithēs 1 III С ХГ (кон. IV в.) Histikon 1 III В ХГ (кон. 10-х гг. IV в.) Mikos 1 1 III С ХГ (кон. IV–нач. III вв.) Poliktor 1 2 III В ХГ (кон. IV в.) Policharmos 1 III С ХГ (кон. IV–нач. III вв.) Posideios Hephaistodorou 3 1 III В ХГ (кон. IVв.) Синопа Фабрикант-
ские 2 1 III В-С ХГ гончарные 3 III В-С ХГ ? 5 Agasiklēs 1 сер. 80-х гг. III в. Athanadoros Nikea 1 2 пол. 80-х гг. III в. Херсонес Prutanis Aris-
tonos 1 2 пол. 80-х гг. III в. AP 1 ? NIKA 1 ? Неопределён-
ные 2 ИТОГО 30 22 Но возможен и иной вариант, объясняющий присутствие этого клейма в насыпи кургана. При его доследовании было зафиксировано более 3800 фрагментов керами-
ки. Анализ около 400 профилированных частей сосудов показал, что более трёх чет-
вертей из них принадлежит амфорам, около 15% – столовой, 4% – чернолаковой по-
суде и 4% – пифосам. Как по насыщенности, так и по составу, такой керамический материал более характерен для поселенческого, чем для погребального комплекса. Кроме того, в нём присутствуют, хотя и в небольшом числе, фрагменты керамики V – начала IV в. до н.э. – профилированные части «пухлогорлых», «прямогорлых» и ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 168
«раннеколпачковых» хиосских амфор. Складывается впечатление, что при сооруже-
нии насыпи кургана был использован грунт, привезённый со свалок поселения «Вол-
на I», расположенного у северного склона горы Зеленской. Время бытования поселе-
ния – вторая половина VI – начало III в. до н.э. (Житников,
2005, с. 82). Таким образом, анализ керамических клейм, обнаруженных при исследовании кургана на горе Зеленской, позволяет: во-первых, уточнить датировку входящих в со-
став этого погребального комплекса захоронений; во-вторых, окончательно закрыть вопрос о возможности использования этого материала для ревизии существующей хронологической классификации херсонесских магистратских оттисков. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Амброз А. К. Фибулы юга Европейской части СССР. САИД 1. 1966. Граков Б.Н. Древнегреческие керамические клейма с именами астиномов. М., 1929. Граков Б. Н. Каменское городище на Днепре//МИА. 1954. Вып. 36. Кац В. И. Керамические клейма Херсонеса Таврического. Саратов, 1994. Житников В. Г. Работы на поселении «Волна I»//Четвертая Кубанская археологическая конференция. Краснодар, 2005. Кац В. И. Ревизия хронологии ранних керамических клейм Родоса // АМА. 2002. Вып. 11. Кац В.И. Греческие керамические клейма эпохи классики и эллинизма (опыт комплекс-
ного изучения) //Боспорские исследования. Симферополь-Керчь, 2007. Прил. VII,4. Вып. XVIII. Кац В. И., Кузнецова Е. В., Монахов С. Ю. Новый керамический комплекс раннеэлли-
нистического времени с Фанталовского полуострова // Четвертая Кубанская
археологическая конференция. Краснодар, 2005. Монахов С. Ю. Греческие амфоры в Причерноморье. Комплексы керамической тары. Саратов, 1999. Мозолевский Б. Н., Полин С. В. Курганы скифского Герроса IV в. до н.э. Киев, 2005. Симоненко А. В. О позднескифских налобниках // Древности Скифии. Киев, 1982. Федоренко Н. В. Отчет об археологических раскопках двух курганов и межкурганного пространства
на горе Зеленской в Темрюкском районе Краснодарского края в 2004 г. Красно-
дар, 2005. Архив Новороссийского музея Федосеев Н. Ф. Рецензия на кн. Кац В. И. Керамические клейма Херсонеса Таврическо-
го. Саратов. 1994. // ВДИ. 1997. № 1. Цехмистренко В.И. Синопские керамические клейма с именами гончарных мастеров // СА. 1960. № 3. Шкорпил В. В. Отчет о раскопках в Керчи, на Таманском полуострове и в Алуште в 1912 г. // ИАК. 1916. Вып. 60. Шкорпил В. В. Датированные керамические надписи из Зеленского кургана // ИАК. 1914. Вып. 51. Fedoseev N.F. Classification des timbres astynomiques de Sinope // Production et commerce des amphores ansiennes en мer Noire. Aex-Provence, 1999. Garlan Y. Les timbres ceramiques sinopeens sur amphores et sur tuiles trouves a Sinope. Presentation et catalogue. Paris, 2004. P. 96, tabl. VI; Garlan Y. En visitant et revisitant les ateliers amphoriques de Thasos // BCH. Vol. 128–129. 2004–2005. С.В. Кашаев ЖЕНСКИЕ ПОГРЕБЕНИЯ НЕКРОПОЛЯ АРТЮЩЕНКО-2 С 1998 г. Таманский отряд Боспорской экспедиции ИИМК РАН проводит ис-
следование расположенного на юге Таманского полуострова грунтового некрополя античного времени Артющенко-2. Памятник находится на обрывистом берегу Черно-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 169
го моря (Темрюкский район Краснодарского края), постоянно разрушающемся в ре-
зультате мощной абразии. С 2002 по 2008 г. на некрополе исследована площадь почти 2000 кв. м, обнаружено 66 погребений, из них 60 было раскопано, 6 найдены полно-
стью разрушенными абразией (см. табл. 1). При раскопках обнаружены индивидуальные могилы, содержавшие мужские, женские и детские захоронения, и могилы, содержавшие 2 (
чаще всего, мужской и женский) или 3 (мужской, женский, детский) костяка, а также могилы без следов кос-
тяков – предположительно, кенотафы (см. табл. 2). В данной работе хочется остано-
виться на характеристике серии женских погребений. Таблица 1. Исследованная на некрополе площадь и погребения Год исследова-
ния 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2002–
2008 Вскрытая площадь, кв.м. 0 43 133 320 470 494 495 1955 № исследо-
ванных погре-
бений 1, 2 3–6 7–13 14–25 26–35 36–51 52–66 1–66 Количество погребений 2 4 7 12 10 16 15 66 В исследованных погребениях можно выделить общие черты погребального об-
ряда: глубина до дна могилы от современной поверхности – примерно 1,0–1,5 м, костя-
ки лежали вытянуто на спине, большинство ориентированы головой на восток или с небольшим отклонением к северу. Погребения впущены в желто-бежевый материко-
вый суглинок, контуры могильных ям в слое не читаются, иногда фиксируются только на уровне костяка. Инвентарь расположен вдоль левой половины костяка, у южной стенки могилы, или в ногах. Среди исследованных погребений особо выделяются и привлекают внимание коллективные захоронения и захоронения воинов, содержавшие различные предметы вооружения: мечи-акинаки, наконечники копий и стрел. Помимо железного и бронзового оружия, в могилах встречается
и другой сопроводительный инвентарь: металлические предметы (ножи, ворворки) и керамическая посуда (миски, ойнохои, чернолаковые килики). Для женских погребений характерны, в основном, разнообразные украшения (кольца, бронзовые и серебряные подвески, различные бусы и пронизки) и предметы обихода (керамические сосуды, бронзовые зеркала, иглы и пр.). Для детских захороне-
ний особого набора предметов пока
не выявлено, они содержат такой же инвентарь, что и погребения взрослых, но в сокращенном варианте, в основном, керамическую по-
суду. Набор керамических изделий, обнаруженный в погребениях, чрезвычайно разно-
образен – от простых кружальных мисок, кувшинов, лепной посуды до амфор и атти-
ческой чернолаковой и расписной керамики. Довольно интересны бронзовые изделия (зеркала
, киафы, и др.), а так же украшения конской упряжи, выполненные в скифском зверином стиле. В основном они происходят из трех захоронений коней, сопровож-
давших могилы воинов – молодых мужчин с оружием. Обращает на себя внимание частое присутствие в погребениях заупокойной пищи. По наличию костей животных она зафиксирована, как минимум, в половине случаев. Большинство открытых захоро-
нений относятся к V в. до н.э. Переходя к характеристике женских погребений, рассмотрим их разновидности с учетом конструкции погребений и наличия инвентаря. Все женские погребения можно ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 170
разделить на индивидуальные и парные, они совершались как в простых грунтовых мо-
гилах, так и в сырцовых склепах. Все эти разновидности погребений могут быть с ин-
вентарем и без него (см. табл. 3). Необходимо уточнить, что под словом «парные» по-
нимаются погребения, в которых имеются костяки женщины и мужчины или женщины и
ребенка. Погребений с двумя женскими скелетами пока не обнаружено. Таблица 2. Статистические подсчеты по исследованным погребениям Кол-во по-
гребений % от уч-
тенных Номера погребений Кол-во костяков Всего учтено погребе-
ний 66 100 1–66 75 Погребения разрушен-
ные 6 9,09 1, 2, 4, 5,8, 36 6 Погребения раскопан-
ные 60 90,91 3, 6, 7, 9–35, 37–66 69 Женские индивидуаль-
ные 18 27,27 3, 6, 15, 16, 17, 23, 26, 29, 31, 33, 45, 47, 50, 51, 57, 58, 59, 66 18 Мужские индивиду-
альные 15 22,73 7, 9, 11, 13, 14, 19, 22, 34, 40, 48, 49, 62, 63, 64, 65 15 Детские индивидуаль-
ные 8 12,12 12, 20, 39, 41, 46, 53, 54, 55 8 Коллективные погре-
бения 13 19,70 10, 21, 24, 25, 27, 28, 32, 37, 42, 43, 44, 52, 61 28 Кенотафы 6 9,01 18, 30, 35, 38, 56, 60 0 Из них: Мужские с оружием, всего 17 25,76 7, 10, 13, 14, 21, 24, 25, 32, 34, 40, 43, 49, 52, 62, 63, 64, 65 24 Индивидуальные с оружием 10 15,15 7, 13, 14, 34, 40, 49, 62, 63, 64, 65 10 Парные с оружием 7 10,61 10, 21, 24, 25, 32, 43, 52 14 Таблица 3. Количество женских погребений по типам Погребения Инвентарные Безинвентарные Всего
Индивидуальные в грунтовых могилах 11 3 14 Парные в грунтовых могилах 6 1 7 Индивидуальные в сырцовых склепах 3 0 3 Парные в сырцовых склепах 4 0 4 Всего 24 4 28 Рассмотрим каждую выделенную группу подробнее, дадим их характери-
стику, выделим особенности и представим планы могил каждой группы. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 171
Индивидуальные женские погребения в грунтовых могилах Инвентарные погребения № 3, 6, 15, 16, 17, 33, 50, 51, 57, 58, 59. Это наиболее многочисленная группа из 11 погребений. Можно заключить, что чаще всего женщин хоронили именно так: в индивидуальных грунтовых могилах с инвентарем. Для приме-
ра рассмотрим погребение № 50 (рис. 1, 1). Оно принадлежит взрослой женщине около 50 лет. Погребальный инвентарь: ойнохоя (1), кувшинчик (2), килик чернолаковый
(3), чаша на ножке (4), миска (5), фрагмент бронзового колечка (6), фрагмент бронзовой пластины (7), пряслица свинцовые, 2 шт. (8), фрагмент бронзового гвоздя (9), кость животного (10). Безинвентарные погребения № 23, 29, 31. Погребения этой группы как-либо ат-
рибутировать довольно трудно. Можно лишь заметить, что два из них (№ 23, 29) име-
ют совершенно не характерную для памятника ориентацию – головой на север. Парные женские погребения в грунтовых могилах Инвентарные погребения № 10, 37, 42, 43, 52, 61. Это вторая по многочисленно-
сти группа, включающая 6 погребений. Для примера приведем парное погребение № 43 (рис. 1, 2) юноши (15–17 лет) и женщины (45–50 лет), вероятно, матери и сына. Инвентарь: два наконечника копий (9, 10), в ногах – два втока (11, 12), на поясе у муж-
чины – меч (8), наконечники стрел (14), красноглиняная ойнохоя
(1), дно кувшина (7), мисочка с ручкой (6), чернолаковые лекиф (4), два килика (2, 3) и чаша на ножке (5), свинцовое пряслице (16). Безинвентарное погребение № 42. В этой группе имеется только одно погребе-
ние, в котором обнаружен скелет женщины и новорожденного младенца. Условно мы относим его к парным, но, скорее всего, в то время община не принимала умершего младенца за «полноценного члена». Поэтому, теоретически, погребение можно отно-
сить и в категорию индивидуальных. Индивидуальные женские погребения в сырцовых склепах Инвентарные погребения № 45, 47, 66. Можно сказать, что это самая малочис-
ленная группа из погребений, содержащих инвентарь. Рассмотрим Погребение № 45 (рис. 1, 3). Оно принадлежит женщине 25–30 лет. Захоронение совершено в сырцовом склепе
. Инвентарь: протофасосская амфора (1), красноглиняная миска (2), чернолако-
вый килик (3), свинцовое пряслице (10), железный нож (11), бронзовая игла (12), кость животного (13), два небольших серебряных навершия (7) с бронзовыми заклепками и бронзовый перстень со щитком (8), две серебряные спиральные подвески (6), две гага-
товые бусины (9) и пятнадцать серебряных, розовоглиняный лекиф (4) и мисочка с ручкой (5). Безинвентарные погребения в этой группе не встречены. Парные женские погребения в сырцовых склепах Инвентарные погребения № 24, 25, 27, 28. В группу входят 4 погребения. Для примера возьмем погребение № 25 (рис. 1, 4). Инвентарь: ойнохоя (10), миска (5), ски-
фос чернолаковый (11), горшочек лепной (3), солонка чернолаковая (14), кость живот-
ного (12), меч железный (1, 2), 3 железных наконечника копий (15, 16, 17), 3 железных ножа (6, 9, 17), 12 железных наконечников стрел, наконечник стрелы бронзовый (4), подвеска, колечко, детали украшения
(21), морской гребешок, бусина, подвеска стек-
лянная пирамидальная (20), 4 арибаллических лекифа (7, 8, 13, 19). Безинвентарные погребения не встречены. Проведенный анализ позволяет предположить, что одним из определяющих факторов при выборе способа захоронения женщин могло быть имущественное со-
стояние ее родственников. Большинство населения со средним достатком хоронили в простых грунтовых могилах со стандартным набором инвентаря. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 172
Следующая группа – парные погребение в грунтовых ямах, как правило, в них имеется двойной набор инвентаря. Для каждого из погребенных – миска и ойнохоя и, дополнительно, индиви дуальные предметы: для мужчин – оружие, для женщин – украшения и зеркала. Рис. 1. Некрополь Артющенко-2, планы погребений. 1 – погребение № 50; 2 – погребение № 43; 3 – погребение № 45; 4 – погребение № 25 Безинвентарные погребения, все или некоторые из них, предположительно, мо-
гут относиться к более позднему времени. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 173
Погребения в сырцовых склепах могли позволить себе более обеспеченные жи-
тели, так как сооружение склепа требовало определенных материальных затрат (оп-
лата материалов и строительных работ). Отчасти, это объясняет отсутствие безинвен-
тарных погребений в склепах, т.е. если они могли позволить себе сооружение склепа, то инвентарь для них тоже имелся. Реже всего встречаются индивидуальные женские захоронения в сырцовых склепах. Можно сказать, что это не только наиболее редкие, но и наиболее богатые могилы. По набору инвентаря они не только не уступают, а, иногда, и превосходят аналогичные мужские и, что немало важно, только в этих захоронениях встречены золотые украшения. Этот факт позволяет предположить, что
в данном случае ре-
шающее значение могло иметь социальное положение захороненных женщин. Парные погребения в сырцовых склепах, как и парные в грунтовых ямах, со-
держат двойной набор инвентаря. Скорее всего, их можно считать семейными, т.е. захоронениями жены и мужа. Среди них имеются две разновидности – одновремен-
ные и повторные захоронения. Повторные захоронения совершались в уже имеющей-
ся могиле, где тело предыдущего сдвигали в сторону (к северной стенке могилы). Ос-
тается неясным, с чем именно связаны одновременные погребения. Возможно, это была одновременная гибель двух людей (от болезней, эпидемий, войн и т.п.), или это какой-то обычай намеренного убийства (самоубийства) женщин (возможно
, рабынь или социально зависимых) для сопровождения умершего мужчины в загробном мире. В заключение можно сказать, что подробный анализ женских погребений вы-
являет общие закономерности погребального обряда, характерного для данного па-
мятника и региона в целом, а также особенности и нюансы, связанные с захоронени-
ем женщин. А.В. Кондрашев ЗАТОПЛЕННОЕ
АНТИЧНОЕ ПОСЕЛЕНИЕ У МЫСА ТУЗЛА Тузлинский мыс является самой западной точкой Таманского полуострова и из-
вестен по расположенному здесь античному некрополю. Раскопки памятника эпизо-
дически велись с середины ХIХ в. и продолжаются в настоящее время, что позволило за весь период исследований открыть более 250 захоронений VI в. до н.э. – IV в
. н. э. с замечательными образцами древнегреческого искусства. По мнению большинства исследователей, некрополь мог принадлежать поселению Корокондама, упоминаемо-
му в ранних источниках. Вместе с тем, о местоположении самого поселения до сих пор нет единого мнения, и на суше его следов найти пока не удалось. В этой связи представляют интерес результаты подводных исследований, по-
лученные экспедицией Краснодарского музея-заповедника у мыса Тузла в 2005 г. (Кондрашев, 2006). Они позволяют вернуться к проблеме исчезнувшей Корокондамы, а также выделить новые индикаторы в работе по палеогеографической реконструк-
ции берегов Тамани. Речь идет об открытых ранее и обследованных под водой в указанный период отдельных каменистых образованиях искусственного происхождения, расположен-
ных в прибрежной зоне Тузлинской косы. Надо отметить, что на самой косе следов культурного слоя не отмечено. Но на ее песчаный берег море нередко выбрасывает обломки керамики и кости животных. Среди обследованных под водой объектов, в первую очередь, привлекает внимание рукотворный каменный вал, расположенный на расстоянии около 850 м севернее мыса
и вытянутый в море перпендикулярно бе-
реговой линии косы в направлении восток – запад. Длина выраженной части насыпи ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 174
составляет 80,0 м, с учетом развалов камней у оконечностей – более 100 м. Ширина гряды – 12,0–17,0 м, глубина у подошвы в начале гряды – 1,8 м, у оконечности – 2,8 м. Расстояние от берега до начала насыпи – около 40,0 м. Камни сплошь покрыты мидиями и коричневыми водорослями. Окружающий грунт – песок, ракушка. Насыпь имеет четыре обособленные возвышенности, состоящие из округлых в плане развалов, поднимающихся над уровнем дна до 1,2 м. Под наносами между воз-
вышенностями каменистая структура насыпи сохраняется. Гряда сложена из камней различной формы, размеров и пород, в том числе крупных (до 1,0 м) глыб местного известняка. Привозные камни (диорит, базальт, гранит, мраморовидные сланцы и др.) меньших размеров и в большинстве окатаны
. Наиболее крупные валуны уложены у подошвы насыпи. Среди камней и в песке у основания вала обнаружены крупные фрагменты ам-
фор ранних типов (Клазомены, Хиос, Лесбосс) VI–V вв. до н.э., обломки чернолако-
вой чашки IV в. до н.э. и лепной кастрюли. Вся керамика – без следов окатанности (рис. 1). Примерно в 600 м к
северо-востоку от представленного комплекса на глубине 1,2–1,6 м зафиксировано еще два скопления камней площадью 162 кв. м и 151 кв. м. Один объект – неправильной овальной формы с размытыми границами и разбросом камней по площади 9,0х18,0 м. Другой расположен в 58,0 м к северо-западу от пре-
дыдущего и вытянут по линии ССЗ–ЮЮВ
. Имеет размеры 22,0х7,0 м, причем юго-
восточный край каменистой «поляны» на протяжении 8,4 м ограничен ровной камен-
ной стенкой, сложенной в один ряд из необработанных известняковых блоков, воз-
вышающихся над уровнем дна на 0,3 м. На площадках среди камней найдены отдель-
ные фрагменты хиосских и лесбосских амфор ранних типов. Все открытые объекты входят в единый территориальный комплекс, причем основная и более сохранившаяся часть памятника скрыта под слоем песка и нуждает-
ся в дополнительных исследованиях. Назначение каменной насыпи не совсем ясно. Она была сложена с использова-
нием корабельного балласта, (что характерно для раннего этапа колонизации), скорее всего (но не однозначно), в период «фанагорийской регрессии
» при положении уров-
ня моря как минимум на 3,5–4,0 м ниже современного, и могла носить фортификаци-
онный характер. Не исключено также гидротехническое (портовое) назначение ка-
менного вала при более высоком уровне стояния воды. Возвратимся к пропавшей Корокондаме и коснемся некоторых существующих версий по ее локализации. Наиболее распространенная – у мыса Тузла. Здесь рас-
сматриваются два близких варианта. Первый – Корокондама находилась на самом Тузлинском мысу, прямо на территории Тузлинского некрополя. Версия опирается на сообщения ранних источников (Страбон, Псевдо-Арриан) и подкрепляется свидетель-
ствами В.В. Соколова, наблюдавшего в начале ХХ в. остатки культурного слоя горо-
дища. В.В. Соколов пишет: «… городище, где ученые предполагают
место древней Корокондамы, у Южного кордона … совершенно не исследовано…. Часть городища, и вероятно большая, уже обрушилась в море, так что и приблизительно нельзя судить о величине его, но только можно с уверенностью сказать, что богатством построек оно не отличалось, так как до сих пор здесь не найдено каких-либо признаков архитектур-
ных украшений, мрамора, и вообще дорогих материалов, которыми изобилует горо-
дище Тамани. Встречаются пашенные ямы, фундаменты, сложенные из местного ди-
каря, масса битой посуды, черепиц, золы и пр. … Много гробниц находилось на тер-
ритории городища – очевидно кладбище, сначала находившееся недалеко от поселе-
ния, постепенно оттеснялось вглубь материка поселением, а последнее
, в свою оче-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 175
редь, уступало место напору моря, подмывавшему беспощадно берега и обрушивав-
шему их» (Соколов, 1919). Этой же точки зрения придерживается М.В. Агбунов, полагая, что «…береговая линия в районе Тузлы проходила тогда на несколько сот метров западнее и вклинива-
лась в мыс, который вдавался далеко в море. На этом мысу и была расположена
Ко-
рокондама. Со временем в результате повышения уровня моря этот мыс был разру-
шен и затоплен» (Агбунов, 1987). Кроме свидетельства В.В. Соколова, археологических доказательств о существо-
вании древнего поселения на мысу не сохранилось. Современные спасательные рас-
копки некрополя следов культурного слоя тоже не выявили. Однако, в 2004 г. при про-
ведении работ на памятнике сотрудниками экспедиции Краснодарского музея-
заповедника под береговыми обрывами на берегу моря (при благоприятной гидрологи-
ческой ситуации), было обнаружено более 200 сильно окатанных античных монет. Да-
тировка материала: вторая половина V в. до н. э. – начало I в. н.э. Преобладают панти-
капейские монеты III в. до н.э. (Кондрашев, 2005). Разделяя мнение А
.З. Аптекарева, считаем, что находка не связана с кладовым комплексом, а, судя по временным грани-
цам и степени окатанности монет, представляет собой переотложенный разновремен-
ный материал, происходящий из обвалившегося и размытого морем культурного слоя античного городища или поселения. Второй вариант локализации Корокондамы связан с поселением «Пятиколодез-
ное», расположенным на берегу пролива, в 3-х км юго-восточнее мыса Тузла, у быв-
шего хут. Кротенко. Некрополь копал В.В. Шкорпил в 1911 г., после этого поселение и некрополь раскапывались В.Д. Блаватским в 1953 г. Материал датирован с VI в. до н.э. по IV в. н.э. (Блаватский, 1957). Расхождение в первом и втором варианте по расстоянию
относительно неболь-
шое, но, как справедливо заметила Н.П.Сорокина, «…расположение этого поселения противоречит данным Псевдо-Арриана. Оно теперь находится в 1 км от берега моря, а в античную эпоху отстояло от него еще дальше» (Сорокина, 1957). Как известно, Псевдо-Арриан размещает Корокондаму «на перешейке, или узкой полосе земли ме-
жду морем и озером» (Ps.-Arr., 64), а Страбон указывает на то, что выше Короконда-
мы «лежит довольно большое озеро, которое по ее имени называется Корокондам-
ским; в десяти стадиях от деревни оно соединяется с морем» (Strabo., ХI, 2, 9). Среди других предложений по местоположению Корокондамы отметим работы В.Г. Зубарева и Ю.В. Горлова. В.Г. Зубарев поменял
свое мнение относительно рас-
положения Корокондамы у мыса Тузла и определил ее в станицу Тамань, на место городища Гермонасса, что привело к перемещению практически всех известных ан-
тичных поселений и городов в зоне Таманского залива и создало массу вопросов. (Зубарев, 1999). Ю.В. Горлов предлагает считать Корокондамским заливом Кизил-
ташский лиман
, а саму Корокондаму размещает у северо-западного берега лимана, в районе местечка Бугаз (Горлов, 1996). Эта точка зрения высказывалась еще в ХIХ в. И.Е. Забелиным, Спасским и др., имела резкие возражения (Поночевный, 1891) и по-
ка археологических подтверждений не имеет. Как представляется, версия о расположении Корокондамы на мысу Тузла являет-
ся наиболее убедительной. С учетом более низкого уровня моря, береговая линия про-
ходила мористее, а мыс имел иную конфигурацию – он был шире в основании и длин-
нее. Опираясь на естественный фундамент в виде современного Тузлинского рифа, мыс значительно выдавался в пролив в западном направлении. Выступающий в море уча-
сток суши являлся
своего рода естественным молом и служил хорошим укрытием для судов от ветров северных и южных направлений. Это обстоятельство способствовало возникновению здесь якорной стоянки, следы которой были открыты под водой в зоне ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 176
рифа на удалении от берега. С северной стороны мыса шло понижение рельефа, и су-
ществовала некая палеокоса, которая, вероятно, еще на раннем этапе использовалась местными рыбаками, ведущими свой промысел в проливе. Утерянные якорные камни с лодок часто встречаются в море напротив косы на глубинах около 7 м. С появлением греков, чья жизнь была тесно связана с морской торговлей, это место оказалось наиболее привлекательным для расширения «нижнего города» Коро-
кондамы, где рядом с поселком рыбаков были созданы какие-то укрепления или при-
портовые сооружения для доставки, хранения и отправки морских грузов. Все это позже оказалось затопленным в результате трансгрессии моря. Длина палеокосы се
-
годня неизвестна, но, судя по остаткам культурного слоя (выброс керамики на берег, каменные развалы под водой), она составляет не менее 1,5 км и вытянута в направле-
нии север – запад вдоль изобаты 3,0 м. Определение у Корокондамы «верхней» и «нижней» территории не противоре-
чит практике строительства приморских городов и поселений античности (Ольвия, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 177
Фанагория, Нимфей, Патрей и др.). Вместе с тем, практически все известные выска-
зывания Страбона и Псевдо-Арриана применительно к указанному месту получают подтверждение. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Агбунов М.В. Античная лоция Черного моря. М. 1987. Блаватский В.Д. Четвертый год работы в Синдике // КСИИМК. М., 1957. Вып. 70. Горлов Ю.В. Палеогеография Азиатского Боспора // 20 лет музея М.Ю.Лермонтова в Тамани. Тамань археологическая. 1996. Зубарев В.Г. Азиатский Боспор (Таманский п-ов) по данным античной письменной тра-
диции. Древности
Боспора. 1999. Т. 2. Кондрашев А.В. Отчет о проведении раскопок грунтового могильника у мыса Тузла в 2004 г. Архив ИА РАН. Краснодар, 2005. Кондрашев А.В. Отчет о проведении археологических разведок в Керченском проливе у мыса Тузла в 2005 г. Архив ИА РАН. Краснодар, 2006. Поночевный М.О. Географический очерк Боспорского царства // Кубанский сборник. Екатеринодар, 1891. Т. II. Соколов В.В. Карта древних поселений и могильников в районе ст. Таманской // ИТУ-
АК. Симферополь, 1919. № 5, 6. Сорокина Н.П. Тузлинский некрополь. М., 1957. В.Ю. Кононов ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЗЕРКАЛ И МЕТАЛЛИЧЕСКИХ УКРАШЕНИЙ В КОНТЕКСТЕ ЭТНОПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ КУБАНИ РАННЕЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА Изучение зеркал и металлических украшений является необходимым звеном реконструкции этнокультурной и этнополитической истории племен Кубани. В соот-
ветствии с разработанными автором типологическими и хронологическими схемами прослеживается эволюция форм зеркал и металлических украшений, в которой мож-
но выделить пять периодов. В работе было учтено 885 комплексов из меотских и сарматских памятников Кубани. Выделяемые на основе археологического материала периоды отличаются не только сменой форм зеркал и украшений, но и конкретным историческим содержани-
ем. Изучение этих предметов в свете этнополитической истории племен Кубани, по-
зволит выявить причины смены
моды и замены одних типов вещей на другие, а также определить характерные для периодов наборы украшений и их сочетание с зеркала-
ми. Благодаря такому подходу зеркала и украшения становятся не просто предметами обихода, но и, в некоторой степени, служат этническими маркерами, позволяющими отслеживать межкультурные связи. Первый период охватывает промежуток с VIII по середину VII в. до н.э. Браслеты, бытовавшие в это время, составляют 2% (от общего числа учтенных в работе). Все эти браслеты имеют ярко выраженный «кобанский» облик или являют-
ся их видоизмененной формой. Височные кольца составляют 2%. Самые ранние экземпляры попали в протоме-
отскую среду в результате контактов с соседними племенами: с одной стороны – но-
сителями западного варианта кобанской культуры (в полтора или более оборотов, из толстой проволоки с заостренными концами, и пластинчатые спиральные под-
вески); с другой – кочевниками черногоровской культуры (массивные, с гвозде-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 178
видным расширением одного конца); а также с населением Западной Европы (под-
вески типа Шаренград). Характерных наборов украшений для периода VIII – середины VII в. до н.э. не выявлено, что объясняется их незначительным количеством. Второй период – третья четверть VII – середина V в. до н.э. Его особенности во многом обусловлены тем влиянием, которое на племена Северо
-Западного Кавказа оказа-
ли сначала скифы, а затем греческие колонисты. Результатом этих контактов стало появ-
ление в памятниках местного населения следующих форм: Зеркал «скифского» облика и «греческих» зеркал с боковыми ручками, состав-
ляющих 6%, и ставших новой категорией инвентаря в погребальной обрядности. Браслетов, составляющих 5%, из массивного, круглого в сечении стержня, с вертикально обрубленными концами, и браслетов с концами, оформленными в виде головок животных. Височные кольца, представлены одной формой, появившейся в предыдущем пе-
риоде – простые в 1,5 оборота, из бронзовой проволоки, составляют 3%, и существу-
ют вплоть до конца V в. до н.э. С исчезновением в V в. до н.э. скифских памятников типа Келермесских, Кост
-
ромскоих, Ульских курганов, вызванным прекращением скифских миграций на Та-
мань и Кубань, которое связывается с образованием Боспорского царства, (Сапрыкин, 2003. с. 18, 19), совпадает с изживанием к середине – концу V в. до н.э. в меотской среде зеркал «скифского» облика и браслетов со звериными головками на концах. Для этого периода характерных наборов украшений, как
и для предыдущего, не выявлено, что по-прежнему объясняется их незначительным количеством, а также, ве-
роятно, тем, что именно на этом этапе происходит формирование меотской археологи-
ческой культуры, а, следовательно, и выработки (подборки) собственных форм укра-
шений, как неотъемлемой части костюма. Третий период – вторая половина V – IV в. до н.э. характеризуется широким вовлечением меотов в торговые отношения с городами Боспора, нашедшем отражение в расцвете материальной культуры и усложнении социальной структуры общества, что незамедлительно сказалось количественно и качественно на наборе зеркал и украше-
ний, за счет увеличения импортных предметов, и появления местных подражаний. Зеркала составляют 8% и представлены 3 основными формами. Встречаются и в меотских
и в появившихся в этот период сарматских (сиракских) памятниках Кубани. Браслеты этого периода весьма разнообразны (18 разновидностей) и состав-
ляют 51% . Подавляющее большинство из них (как по количеству, так и по ассорти-
менту) происходит из меотских памятников. При этом количество браслетов в погре-
бениях зарегистрировано следующим образом: по одному браслету найдено в
40 %; по два – в 38 %; более двух – в 22%. Перстни и кольца являются новой категорией украшений и составляют 28%. Перстни появляются в меотских памятниках с третьей четверти V в. до н.э. и пред-
ставлены 4 типами, а в конце IV в. до н.э. – узкие пластинчатые колечки. На период второй половины V – IV в. до н.э. приходится 28% перстней и колец. Для этого вре-
мени характерно использование одного перстня – 70 %; двух – 30 %. Височные кольца представлены двумя типами, причем один из них повторяет форму золотых колец Пантикапея, а другой является подражанием первому. Серьги в виде простых колечек распространяются со второй половины IV в. до н.э. Мода «носить серьги» заимствована у населения
Боспора, что подтверждается их большим количеством и разнообразием в греческих колониях, а также постепенным изживанием височных колец к концу IV в. до н.э. и широким распространением серег в последующие периоды. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 179
На височные кольца и серьги, бытовавшие в этот период, приходится 36% от общего числа учтенных в работе. При этом количество серег (височных колец) в по-
гребениях зарегистрировано следующим образом: по одной – в 42 %; по две – в 54 %; более двух – в 4 %. Гривны появляются в погребениях меотской знати IV в. до н.э. и являются новым видом
украшений, отражавшим высокий социальный статус. Составляют 29 % и пред-
ставлены простыми формами – в виде гладкого, как правило, круглого в сечении прута с вертикально обрубленными или расплющенными в виде змеиных головок концами. Погребальные памятники сираков этого времени дают очень мало материалов для изучения состава наборов украшений и зеркал, что обусловлено двумя обстоятель-
ствами: во-первых, малым количеством погребений; во-вторых, на данном этапе, в их среде хоть и выделялась племенная верхушка, но ее власть была обусловлена родовы-
ми традициями, а не имущественным господством, и, следовательно, их погребения по богатству инвентаря (единичные экземпляры украшений – В.К.) не отличались от по-
гребений рядовых общинников (
Марченко, 1996, с. 115–119). Анализ взаимовстречаемости зеркал (см. табл. 1) и украшений позволил выявить следующие характерные для этого периода наборы: браслет + серьги; браслет + перстень; зеркало + браслет; браслет + гривна; перстень + серьги; зеркало + серьги. Таблица 1. Динамика взаимовстречаемости зеркал и украшений п
ериод з
еркало + гривна зеркало + браслет зеркало + серьги зеркало + перстень Браслет + Гривна браслет + серьги браслет + перстень перстень + серьги серьги + гривна III 4% 15% 11% 8% 12% 18% 15% 11% 6% IV 21% 29% 26% 15% 4% – – – 5% V 5% 12% 13% 12% 13% 12% 12% 16% 5% Четвертый период охватывает промежуток III–I вв. до н.э. и характеризуется постепенным изживанием в меотской среде форм украшений, характерных для пре-
дыдущего периода, исчезновением импортных «греческих» украшений, в результате сокращения объемов торговли с Боспором, и установлением господства сирако-
меотского военного союза в Прикубанье. Зеркала из меотских и сарматских памятников Кубани этого периода составляют 45%. В этот период увеличивается их количество и разнообразие (18 разновидностей), что вызвано притоком «сарматских» форм (встречены только в сарматских комплексах), а также развитием ранее существовавших типов. Гривны этого периода встречены единицами только в сарматских памятниках II–I вв. до н.э. и составляют 25 %. Браслеты составляют 12 %. В III в. до н.э. они
представлены единичными эк-
земплярами, но во II–I вв. до н.э. их количество увеличивается, как в сарматских, так и в меотских памятниках, причем, в сарматских встречены разнообразные формы браслетов, зачастую, изготовленные из золота и выделяющиеся декором, а для брас-
летов, происходящих из меотских захоронений, характерно более «скромное» оформление и материал. Серьги являются для этого периода наиболее распространенной формой украше-
ний и составляют 21% от учтенных в работе. Серьги встречаются как в меотских, так и в ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 180
сарматских памятниках, преимущественно в виде простых колечек. Однако, в сармат-
ских памятниках, найдены и сложные серьги из золота. Единственной формой височных колец являются трубчатые височные кольца в 2,5 оборота, происходящие из сарматского комплекса III в. до н.э. По-видимому, тра-
диция использовать украшения в виде височных колец изживается в Прикубанье именно в это время. Для этого периода характерно использование одной серьги – 66 %; двух – 34 %. Перстни и кольца исчезают из меотских памятников к концу III в. до н.э и вновь появляются единичными экземплярами к рубежу эр, в сарматских памятниках Кубани они практически неизвестны. Отсутствие в этот период дорогих украшений в меотских памятниках объясняет-
ся уничтожением правящей верхушки в результате военных конфликтов середины – конца IV в. до н.э. и подчиненным положением меотов в составе сирако-меотского союза (Ждановский, 1981, с. 324; 1990. с. 44; Марченко, 1996, с. 117–118). Появление же золотых гривен, браслетов, серег в среде сираков (сарматов) начиная со II в. до н.э. объясняется тем, что одна часть из них является
военными трофеями, а другая – дара-
ми, предназначенными склонить знать для участия в распрях правителей Боспора на стороне того или иного претендента (Ждановский, 1990, с. 41). Анализ взаимовстречаемости зеркал и украшений позволил выявить следующие характерные для этого периода наборы: зеркало + браслет; зеркало + серьги; зеркало + гривна; браслет + гривна. При этом сочетание зеркало + браслет более характерно для меотских памятников – 67 %, а сочетание зеркало + серьги – для сарматских – 78 %. Пятый период – I–III в. н.э. характеризуется, с одной стороны, складыванием синкретичной меото-сарматской культуры, с другой, поражением сирако-меотского союза в митридатовых войнах в первой половине I в. до н.э., а затем стабилизацией политической обстановки в степях юга России. Итогом стабилизации
стала некоторая унификация форм зеркал (подвески) и украшений на обширной территории Северно-
го Причерноморья и Северного Кавказа. Зеркала сменяются на один тип – зеркал-подвесок с боковой ручкой, исключе-
нием, пожалуй, являются простые кованые зеркала и литые зеркала с ручкой-штырем и валиком, украшенным углубленными фасетками, однако и они исчезают из погре-
бальных памятников к концу I в. н.э. Господство одного типа, отличающегося разно-
образием вариантов, не сказалось на общем количестве зеркал этого периода (41%). Браслеты (30 %), серьги (38 %), перстни и кольца (71%) в этот период испыты-
вают всплеск в количественном и качественном отношении, существуют как простые проволочные, так и сложные типы, что объясняется увеличением унифицированного
импорта, на основе которого разрабатывались местные формы. Для этого времени характерно использование одного браслета – 87 %; двух – 13 %. Количество серег в погребениях зарегистрировано следующим образом: по од-
ной – в 46 %; по две – в 48 %; более двух – в 6 %. Перстни преимущественно встреча-
ются по одному – 82 %, по два – 15 %, более двух – 3 %. Гривны этого периода составляют 46 % и представлены простыми формами
, от-
личающимися оформлением концов и моделировкой поверхности. Гривна в это время становится своеобразным атрибутом принадлежности к социальной группе профес-
сиональных воинов-всадников, состоявшей не только из сарматской аристократии, но и из дружинников, завербованных в меотской среде. Данный факт подтверждается существованием не только курганов «Золотого кладбища», где похоронены предста-
вители сарматской знати, но и погребений воинов-всадников на меотских грунтовых могильниках первых веков нашей эры, для которых характерны более простые фор-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 181
мы гривен, зачастую, изготовленные из серебра или бронзы, что, говорит о более низком положении этой части в военно-политическом объединении. Анализ взаимовстречаемости зеркал и украшений позволил выявить следующие ха-
рактерные для этого периода наборы: перстень + серьги; браслет + гривна; зеркало + серь-
ги; браслет + перстень, зеркало + браслет; зеркало + перстень; браслет + серьги. Таким образом
, исходя из всего вышеизложенного, следует, что украшения (их формы, наборы, состав, материал из которого они изготовлены), характерные для ка-
ждого периода в отдельности, являются немаловажным историческим источником, наглядно демонстрируют те изменения, которые происходили как в этнополитиче-
ской ситуации на Северном Кавказе, так и в сфере социального развития племен зем-
ледельцев и скотоводов. Зеркала и украшения, наряду с другими этническими атри-
бутами (погребальный обряд, керамика и т.д.) также подтверждают факты перемеще-
ний кочевого населения (как наиболее подвижного) на территории Прикубанья. С.Н.Кореневский ДРЕВНЕЙШЕЕ КЛИНКОВОЕ ОРУЖИЕ КАВКАЗА (КИНЖАЛЫ МАЙКОПСКОЙ КУЛЬТУРЫ) Кинжал – клиновое оружие с обоюдными заточенными боковыми лезвиями, ко-
люще-рубящего действия. В истории военного дела появление кинжалов из меди и бронзы, как и металлического топора, означало заметное повышение эффективности оружия ближнего боя, по сравнению с уровнем вооружения воинов лишь каменными предметами, в рукопашной схватке. Сейчас мы переходим к самым ранним страни-
цам в истории кавказского клинкового оружия, поскольку
до времени проявления майкопской культуры настоящих, крупных кинжалов из металла на Кавказе просто не было, как не было их в Европе. Клинковое оружие майкопско-новосвободненской общности (МНО), согласно А.А. Иессену, подразделяется на кинжалы
1
бесчеренковые, раннемайкопского типа, и кинжалы черенковые, позднемайкопского типа. Раскопки А.Д. Резепкина добавили в арсенал находок оружия новосвободненской группы меч. Типологическое деление кинжалов А.А. Иессена не утратило своей актуальности, но нуждается в уточнении в свете новых накопившихся материалов. Последние связано с появлением клинков со слабо выделенными плечиками, которые мы называем полубесчеренковыми (Коренев-
ский, 2004). Размеры бесчеренковых и полубесчеренковых кинжалов колеблются от 6 до 20 см. Наиболее часто встречаются кинжалы размером от 10–14 до 20 см. Ширина клинка у них варьирует от 2 до 4 см. Клинковая часть имеет четкие прямые контуры боковых линий, сужающиеся к окончанию. На клинке иногда заметна проковка, указы-
вающая на проработку краев лезвий
кузнечным способом. Форма рукоятки бесчерен-
кового кинжала напоминает треугольник, иногда его контур немного прогнут, пятка рукоятки округлая, редко уплощена. Длина рукоятки обычно составляет 3–4 см, немно-
го более или менее, при длине всего орудия в среднем от 10 до 20 см. Характерной чер-
той майкопских кинжалов является зазубренность краев рукоятки. 1
Бесчеренковый кинжал майкопцев теоретически мог быть не только оружием прямого ручного действия с вертикальной рукояткой, но и подобием орудия на рукоятке типа клевца или клинковой алебарды, если клинок насаживался на рукоять перпендикулярно, вставляясь в нее сво-
им широким подтреугольным черенком. Такие «клинковые» алебарды были хорошо известны в раннем бронзовом веке Европы (Монгайт, 1974, с. 54, рисунок). Поэтому применяемый к ним тер-
мин «кинжал» не лишен условности, хотя о клинковой алебарде в это время мы ничего опреде-
ленно не знаем. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 182
Насад бесчеренкового кинжала МНО был близок к насаду каменных кинжалов, хорошо известных первобытности и исторической этнологии. Оригинальное устройство рукоятки майкопских бесчеренковых кинжалов повторяет в деталях схему рукоятки бо-
лее древних кремневых кинжалов, известных например, в Чатал Уюке (Singh, 1974, fig 42), которые могли быть прототипами этого оружия как образцы построения формы. Бесчеренковые кинжалы МНО
(тип КБЧ1 и КБЧ) известны из погребений, в основном, галюгаевско-серегинского и, менее, псекупского вариантов в количестве 20 экземпляров из 20 комплексов. Находки бесчеренковых кинжалов в погребениях галюгаевско-серегинского и псекупского вариантов указывают, что наиболее часто встречаемой с ними вещью является так называемый каменный «оселок» (то есть ка-
менный стержень круглого, овального
или прямоугольного сечения), а не инструмен-
ты деревообработки или шилья. Последние вещи с ними отмечены редко (например, Майкопский курган). Каменные стержни в погребениях с кинжалами могут приобре-
тать вид зооморфных наверший. При этом центр распространения этих наверший сейчас начал означаться в Азербайджане и северо-западном Иране, а, именно, в май-
копоидных комплексах (курганы Союг Булага, Си Гирдан). Полубесчеренковые кинжалы МНО крупных и средних форм можно рассмат-
ривать как некие отклонения от стандарта формы крупного бесчеренкового кинжала галюгаевско-серегинского варианта МНО. Один из них встречен в комплексе долин-
ского варианта МНО (Чегем II, курган 55, погребение 1) и два – в погребениях псе-
купского варианта (Занозина
Балка, Владимировская). Радиокарбонные даты майкопских памятников обеспечивают хронологию раннемайкопских бесчеренковых кинжалов в интервале 38–34 в. до н.э. при общем диапазоне дат майкопско-новосвободненской общности 40–30/29 вв. до н.э. Аналогии майкопским кинжалам бесчеренкового типа в урукский период на Южном Кавказе известны из комплексов лейлатепинской культуры (курганы Союг Булага), куро-аракской культуры времени Квацхелеби С (погребение 3), а также по случайным находкам (Корети). В Передней Азии бронзовые клинки, аналогичные майкопскому оружию, связаны с памятниками северо-западного Ирана Тепе Габри-
стан (финал Гиссара I, Гиссар II,) в Анатолии – Пулур, слой XI/XII. Поэтому, в рас-
пространении клинкового оружия племена, населяющие Кавказ, ни в чем не уступали своим южным соседям
. В Европе кинжал из меди появляется впервые в культуре Кукутени-Триполье, самое ранее, в период Триполья ВII (Городница клад) – 40–38 вв. до н.э. по Н.Б. Бур-
до и М.Ю. Видейко. В погребениях кинжал при скорченном на боку скелете лежит в области пояса (Дуранкулак, погребение 982, Vajsov, 1993, abb. 8.) Это опять же не майкопская традиция. Традиция сопровождать кинжал каменным стержнем для куль-
тур Балкано-Подунавья также не типична. В итоге можно придти к выводу, что население Кавказа, Передней Азии (севе-
ро-западный Иран, Анатолия, Сирия), балкано-дунайских культур начало практиче-
ски одновременно оснащаться кинжалами с подтреугольной рукоятью (бесчеренко-
выми) на медной основе в начале
– первой половине IV тыс. до н.э. Всего нам удалось учесть немногим более 100 кинжалов, один нож с черенком, которые можно связывать с памятниками круга Новосвободненского, Долинского и Псекупского поселения. Первые публикации почти всех изделий уже представлены в литературе в трудах А.А. Иессена (Иессен, 1950), Р.М. Мунчаева (Мунчаев, 1975, 1994), Р.Ж. Бетрозова
, Н.Х. Нагоева (Бетрозов, Нагоев, 1984), И.М. Чеченова (Чече-
нов, 1984), С.Н. Кореневского (Кореневский, 1984, 2008), А.Д. Резепкина (Резепкин, 1991, Rezepkin, 2000). Их типология представлена следующей схемой (табл. 1). По ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 183
своим размерам они подразделяются на очень крупные – от 21 до 27 см в длину, круп-
ные – от 20 до 14 см, средние – от 13 до 11 см, малые – от 3–6 до 13 см в длину. Группа КЧ1 – так называемые кинжалы кишпекского типа, которые являются наиболее крупными орудиями. Часть из них имеет размеры от 21 до 29 см, часть – от 14 до 20 см. Ширина плечиков, как правило, более 4 см. Среди кинжалов кишпекско-
го типа много предметов со скругленным окончанием клинка, но есть и собственно кинжалы колющего действия. Кинжалами КЧ1 могли наносить особо тяжелое ране-
ние, так как широкое лопатообразное окончание клинка могло разрывать на большой площади кровеносные сосуды и перерезать сухожилия. Ареал группы, в основном, связан с центральным Предкавказьем. Время появления таких клинков – 37–34 вв. до н.э. Аналогий к югу от Предкавказья нигде они не имеют. Табл. 1 Типология кинжалов черенкового типа Группа КЧ Количество Название 1 21 Кинжалы, черенковые без отверстия, широ-
коплечие, с овально-листовидными и симметрично-
сужающимися гранями клинка 2 39 Кинжалы черенковые без отверстия, с неши-
рокими плечиками, симметрично-сужающимися гранями клинка и желобом (желобами) на клинке. 3 25 Кинжалы черенковые без отверстия в черен-
ке, с неширокими плечиками, симметрично-
сужающимися гранями клинка, без желобов на клинке. 4 8 Кинжалы черенковые без отверстия в черен-
ке, с неширокими плечикам, листовидным клинком и овально-листовидным клинком 5 1 Кинжал с цельнометаллической рукояткой (на основе группы КЧ3) 6 10 Кинжалы с отверстием в рукоятке и меч (на основе групп КЧ1, 2, 3) 7 1 Нож Всего 104 Группа КЧ2 отличается желобчатым клинком или клинком с площадкой. Раз-
меры этих кинжалов, как правило, средние и малые, особо крупные клинки редки. Форма распространена в майкопском ареале повсеместно. Аналогий к югу от Пред-
кавказья в Урукский период не имеет. Группа КЧ3 – кинжалы без жёлоба. Ареал их интересен тем, что клинки длиной от 13 до 20 см известны только в Прикубанье, а клинки меньших размеров – повсеме-
стно. Форма кинжала универсальна для Кавказа, Среднего и Ближнего Востока. Группы КЧ4 – листовидные кинжалы. Это редкая форма для клинкового ору-
жия МНО. В Урукский период известна, в основном, в комплексах МНО. Группа КЧ5 – кинжал с металлической рукояткой. Он
является уникальной ве-
щью, передающей в металле форму деревянной или костяной рукояти. Аналогия из-
вестна из Тепе-Гиссара IC. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 184
Группа КЧ6 – кинжалы черенковые с отверстием в рукоятке. Группа локализо-
вана в урочище Клады. На основе ее формы сделан настоящий меч. Формы клинкового черенкового оружия МНО отражают два района металлооб-
работки. Первый связан с долинским вариантом МНО в Центральном Предкавказье. Второй – с новосвободненской группой в верховьях Фарса и Белой. Кинжал как
источник по историко-этнологической характеристике населе-
ния МНО. Майкопские кинжалы очень интересны как источник по этнокультурной характеристике населения МНО и социальной ориентации ее погребальных обрядов. Так, бесчеренковые кинжалы раскладывались в основном по углам могилы. Черенко-
вые и полубесчеренковые кинжалы тоже, но иногда они занимают место перед покой-
ным. То есть их положение не всегда одинаково, и они иллюстрируют особый канон веры об относительно прямой связи погребального инвентаря с телом умершего. По формам кинжалов возможно проследить локализацию майкопской металло-
обработки по двум локальным участкам – Прикубанскому (западному) и Терскому (восточному), – которая подтверждается особенностями локализации некоторых ти-
пов топоров и металлической посуды. Находки бесчеренковых кинжалов в погребе-
ниях с золотом и курганах с каменными конструкциями позволяют рассматривать за-
хоронения с ними как комплексы нарождающейся военно-охотничьей элиты с симво-
ликой престижной утвари военных бигменов. Показатель социальной значимости кинжала усиливается на примерах черенковых кинжалов. Так, самые технологически сложные из них, кинжалы КЧ1, дают высокий процент
связи с комплексами, содер-
жащими золото, – 87%
1
, желобчатые кинжалы КЧ2 – 45%, а наиболее простые кин-
жалы КЧ3 – всего 0,7%. Престижность кинжала как оружия подчеркивалась также накладками на рукоять полос из драгоценного металла. Иными словами, кинжалы МНО, как и кинжалы средневековья, превратились в особый показатель социальной значимости их владельцев, обозначив появление элитарного оружия. Другой факт не менее любопытен. Часто майкопские кинжалы попадаются па-
рами. Редко – в большем количестве в одном захоронении. Исследование такой встречаемости показывает, что в парах таких орудий представлены крупный и ма-
ленький клинок. Это не что иное, как хорошо известное в кавказской средневековой этнологии сочетание основного боевого кинжала для боевых действий и подкин-
жального клинка для бытовых и
ординарных операций. Поэтому вывод напрашивает-
ся сам. Именно племена МНО в IV тыс. до н.э. заложили на Кавказе культуру исполь-
зования и ношения кинжала как феномена клинкового оружия и части костюма его владельца. Именно они сделали кинжал оружием высокого социального престижа, предвосхитив средневековую традицию снабжать такие престижные клинки искусно сделанными желобами (Астватацурян, 1995), и начали их отделывать драгоценными металлами. Именно майкопские мастера разработали формы настоящих колющих кинжалов и кинжалов рубяще-колющего действия с овальным лезвием Датировка ппогребения 5 из кургана 31 в урочище Клады временем 37–34 вв. до н.э. (Кореневский, Резепкин, 2008) делает находку в нем настоящего меча одной из самых древних не только на
Кавказе, но и на Ближнем Востоке. Меч из гробницы Т в Арслан-тепе BI датируется более молодым временем – 30–29 вв. до н.э., а клинки из Арслан-тепе VIА – временем Дажмдет Насра 34–30 вв. до н.э. Распространение в начале IV тыс. до н.э. клинкового оружия у племен майкоп-
ско-новосвободненской общности и культуры Лейлатепе означало новый и качест-
венно более развитый уровень военизации населения Кавказа, чем развитие военного 1
Эти цифры могут быть немного уточнены в будущем при незначительном дополнении вы-
борки. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 185
дела у населения эпохи «медно-бескинжального» энеолита. Племена МНО оказывали с самого начала своего появления в Предкавказье воздействие в военной сфере на развитие форм оружия у племен ямной КИО. Именно под их влиянием у племен по-
следних стали появляться бесчеренковые и черенковые кинжалы. В число импортных орудий попали даже клинки кишпекского
типа, как оружие высшей элитарной значи-
мости. Поэтому бронзовые кинжалы МНО, вместе с втульчатыми топорами и нако-
нечниками копий, стали частью воздействия предкавказского населения на своих се-
верных соседей именно в военной сфере, подтолкнув последних к перевооружению на кавказский манер. И. В. Ксенофонтова СЕРЕБРЯНАЯ ЧАША ИЗ ПИЦУНДЫ В 1961 г. недалеко от Пицунды, на лесном берегу озера Анышхцара, на глубине 40–50 см от дневной поверхности в ходе земляных работ был обнаружен клад, со-
стоящий из чаши, двух ложек и слитка монет. Все предметы выполнены из серебра. Ныне комплекс хранится в Абхазском государственном музее (г. Сухум). Наиболь-
ший интерес в этом комплексе представляет сосуд. Небольшая чаша высотой 6,3 см имеет форму, близкую к цилиндрической, слегка вогнутое тулово и округлую ниж-
нюю часть. Венчик утолщен и отогнут, поддон кольцевой. Предмет отлит по модели, отдельные детали позолочены. Поверхность украшена рельефными изображениями. На венчике помещен поясок. Оформление тулова делится на два фриза, разделенные крупной ложной зернью
. Во фризах помещены парные маски сатиров и менад, изо-
бражения алтарей, святилищ, человеческих фигур, совершающих жертвоприношение, фигур животных и т.д. Все элементы характерны для дионисийских сцен, поэтому есть основания предполагать, что на пицундском сосуде представлен акт торжествен-
ного жертвоприношения Дионису. На донце снаружи, в тондо, обрамленном кольце-
вой подставкой, нанесены две надписи, процарапанные одна поверх другой. Надписи выполнены небрежно и трудно различимы. Сопоставление чаши с другими материалами позволяет отнести ее ко времени не позднее III в. н.э. Эту дату подтверждает одна монета из спекшегося слитка, на ко-
торой можно разобрать имя римского императора Деция Траяна (249–251 гг.). По условиям находки можно
предполагать, что клад был закопан в то время, когда над Питиунтом (ныне Пицунда) нависла военная угроза. Основной источник этого периода – труд Зосима «Новая история», из которого следует, что Питиунт дважды подвергся нападению со стороны племени боранов. Первое нашествие около 252–253 гг. закончилось для боранов неудачей. Однако в результате второго нападе-
ния
в 256 г. Питиунт был окончательно разорен, а гарнизон вырезан. Вероятно, по-
скольку владелец не вернулся за своим имуществом, именно перед этим нападением был закопан клад. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 186
Рис. 1. Фото серебряной чаши из Пицунды Е.А.Кудрявцев РАННИЕ МУСУЛЬМАНСКИЕ ПОГРЕБЕНИЯ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАВКАЗА (ПО МАТЕРИАЛАМ ДЕРБЕНТА VIII–XIII ВВ.) Дербент вошел в отечественную и мировую историческую литературу как один из крупнейших исламских центров Кавказа и всего мусульманского Востока. Этот го-
род на протяжении двух столетий выступал главным оплотом Арабского халифата в его борьбе с
могущественным Хазарским каганатом и важнейшим очагом распростра-
нения и утверждения ислама на северных границах раннемусульманского мира. Не удивительно, что здесь в большом количестве сохранились мусульманские каменные надгробия VIII–XIII вв., входящие в число наиболее известных достопримечательно-
стей Дербента, отмеченных практически всеми путешественниками, дипломатами, купцами, военными, посещавшими город в XIII–XX вв. Кладбище Кирхляр, расположенное
в непосредственной близости от древней-
ших и наиболее важных в военном отношении ворот Кирхляр-капы, является одним из наиболее почитаемых и известных мемориальных памятников Дербента. Здесь, на значительной территории, и сегодня сохранилось более двух тысяч каменных над-
гробий, представленных в основном каменными вертикальными стелами и горизон-
тальными прямоугольными плитами, богато украшенными резным растительным и геометрическим орнаментом. Привилегированное положение на северном кладбище ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 187
занимает территория с древнейшими захоронениями – собственно Кирхляр. Здесь со-
хранилось сорок полуцилиндрических каменных надгробий первых шахидов, чрез-
вычайно почитаемых местным населением и мусульманами соседних районов Даге-
стана, которые поклоняются им как борцам за веру. Еще одно раннемусульманское кладбище находится с южной стороны города, поблизости от южной городской стены, (примерно в 200 м
южнее последней). Оно называется Джюм-джум и расположено на восточном склоне Дербентского холма, на участке между цитаделью Нарын-кала и воротами южной стены, именуемыми Баят-
капы. Это кладбище сохранилось значительно хуже первого и включает меньше за-
хоронений, чем северное (Кирхляр). В настоящее время оно состоит всего из не-
скольких десятков древних могил, так как основная часть кладбища была разрушена строительством автомобильной трассы Ростов–Баку, а также устроенными здесь ого-
родами и современной застройкой данной территории во второй половине XX в. Каменные саркофаги кладбища Джюм-джум по форме и размерам аналогичны полуцилиндрическим надгробиям кладбища Кирхляр. Среди раннемусульманских ка-
менных надгробий кладбища выделяется богато
орнаментированный саркофаг полу-
цилиндрической формы, который и отождествляется непосредственно с захоронением «Джюмджуме». Он представляет собой крупное, полое внутри, полуцилиндрическое надгробие из местного камня-ракушечника, которое имеет основание прямоугольной формы, достигающее длины по низу надгробия 3,3 м, а в верхней части – 3,45 м. По арочновидной верхней части надгробия, высота его достигает 0,81 м, ширина
надгро-
бия по основанию – 0,7 м. Надгробие орнаментировано арабскими надписями, выпол-
ненными двумя почерками: «цветущее куфи» и «простое куфи». Надписи нанесены на боковых сторонах саркофага с применением двух приемов изображения: рельефного и врезного. Прорисовка и перевод этих арабских надписей, выполненных Г.С. Хлебни-
ковым, была издана Н.В. Ханыковым в 1856 г. Позднее прорисовка и фото надписей, с уточненным переводом издавались Л.И. Лавровым и А.Р. Шихсаидовым. Надпись на продольных сторонах саркофага, нанесенная в стиле «цветущего куфи», позволяет прояснить личность погребенного, который никак не может быть сопоставлен с леген-
дарным царем «Джюмджуме», и установить причину его смерти. Данный погребаль-
ный памятник является
самым ранним из выявленных мусульманских надгробий Се-
верного Кавказа, имеющим дату захоронения 469 год хиджры (1076/1077гг.) Рядом с этим самым крупным надгробием на кладбище Джюм-джум сохрани-
лись еще четыре аналогичных полуцилиндрических саркофага, один из которых в полуподземном положении, а остальные практически полностью перекрыты сильно задернованными натечно-надувными наслоениями более поздних периодов, так что на поверхности едва прослеживаются полукруглые завершения их восточных (обра-
щенных вниз по склону) торцов. Небольшие зачистки (провести даже небольшие рас-
копки или какие-либо земляные работы на кладбище категорически запрещает мест-
ное мусульманское население, компактно проживающее в непосредственной близо-
сти от древних захоронений в дербентских «магалах» – квартальных этнотерритори
-
альных и родственных «общинах» древнейшей части города) позволили выявить приблизительные размеры полуцилиндрических саркофагов: 2,8–3 м в длину, 0,65–
0,7 м в ширину, высоту замерить не удалось, по аналогии с другими полуцилиндри-
ческими надгробиями можно предположить, что она достигает 0,6–0,8 м. Еще одно, совершенно неисследованное, мусульманское кладбище Дербента находится примерно в 600 м к западу от
цитадели города Нырын-калы. Здесь в VIII–
XII вв. находилось одно из ранних арабских поселений, которое местное население сейчас называет «Пир Дамешки» – Старый Дамаск. Его жители, арабские воины-
ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 188
переселенцы, охраняли участок Дербентской оборонительной системы – Горной сте-
ны, примыкающей к юго-западному углу цитадели. Небольшие зачистки каменных надгробий этого старого поселения, (проводить на кладбище раскопки не представляется возможным) показали, что они полностью аналогичны по форме и материалу известным каменным полуцилиндрическим сарко-
фагам дербентских кладбищ Кирхляр и Джюм-джум. Однако, в
отличие от последних, их размеры несколько меньше – по замерам, доступным для визуальных наблюдений экземпляров, они достигают длины 2–2,4 м, и ширины 0,5–0,6 м, при высоте 0,6– 0,7 м. На доступных визуальному обследованию каменных саркофагах подписей не обнаружено. Не отмечено на кладбище и других типов мусульманских надгробий – в виде вертикальных стел и прямоугольных горизонтально лежащих
плит. Это позволя-
ет думать, что данное кладбище функционировало, в основном, в раннемусульман-
ский период, в пределах VIII–XIII вв. Наряду с мусульманскими захоронениями, отмеченными каменными надгробия-
ми, в Дербенте были обнаружены и грунтовые мусульманские погребения без надзем-
ных памятников. Так, при исследовании древнего поселения на вершине Дербентского холма, где на участке, расположенном южнее цитадели Нарын-кала (в 50–70 м к югу от юго-западного угла цитадели) был открыт большой грунтовый могильник (раскоп Р-VI площадью 144 кв. м). С северной стороны могильник доходит до средневекового рва, окружавшего цитадель с южной стороны, на востоке он примыкает к кладбищу Джюм-
джум, западная граница могильника точно не выявлена
. Два нижних горизонта погре-
бений относятся к эпохе раннего железа (доскифского, скифского, албано-сарматского периодов), а верхний горизонт захоронений, по мнению проводившего раскопки про-
фессора А.А. Кудрявцева, датируется раннемусульманским временем. В верхнем горизонте было выявлено и исследовано 20 грунтовых захоронений, отличавшихся единообразием формы и конструктивными особенностями погребаль-
ных сооружений, а также погребальным обрядом. Грунтовые захоронения представ-
лены мужскими, женскими и детскими безинвентарными погребениями, выполнен-
ными по довольно однотипному обряду. Погребальные сооружения представлены грунтовыми ямами овальной или с заоваленными углами формы, вытянутыми по оси ЮЗ-СВ. Длина грунтовых ям взрослых захоронений от 1,55 до 2,1 м, при ширине 0,6–
0,7 м и глубине 0,6–0,95 м, длина могильных ям детских захоронений от 1,02 м до 1,2 м, при ширине 0,4–0,45 м и глубине 0,5–0,7 м. Все погребения ориентированы го-
ловой на юго-запад, череп на правом боку, лицом на юг, костяк вытянут по оси юго-
запад – северо-восток, несколько на правом боку или на спине, руки втянуты вдоль туловища и соединены в нижней части живота. В некоторых захоронениях под чере-
пом погребенного находился плоский обработанный камень квадратной формы. Особо выделяется захоронение № 19–22, представленное коллективным погребе-
нием четырех взрослых мужчин. В площадь раскопа попала только часть этого грунто-
вого погребения, представляющего прямоугольную могильную яму с заоваленными углами, вытянутую по оси север–юг с
отклонением к западу (СВ–ЮЗ). По конфигура-
ции эта могильная яма напоминает ров или канаву, в которой захоронения ориентиро-
ваны не по продольной оси погребального сооружения, как во всех остальных могилах, а поперек него. Обращает внимание несколько небрежный характер ориентации костя-
ков. Один из них (погребение № 20) лежит под небольшим углом к основной группе, череп другого костяка (погребение № 19) имеет отклонение от общей линии. Создается впечатление, что мусульманский обряд захоронения выполнялся наспех, возможно в сложной военной обстановке. Подобное предположение подтверждают и конструктив-
ные особенности этого грунтового погребения – своеобразной «братской могилы». Од-
нако ориентация костяков, характерная для всех мусульманских погребений Дербента, ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 189
полное отсутствие инвентаря и месторасположение захоронений, позволяют относить его к мусульманским погребальным памятникам города. Исследованные в Дербенте мусульманские захоронения являются самыми ран-
ними мусульманскими памятниками не только Дагестана, но и всего Северного Кав-
каза. Изучение этих уникальных объектов всемирного культурного наследия позво-
ляет осветить важные аспекты истории проникновения ислама на Северный
Кавказ, а также проследить этапы становления и развития мусульманской культуры народов региона Северо-Восточного Кавказа. А.А. Кудрявцев, Е.А. Кудрявцев ЭТНО-СОЦИАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПОГРЕБЕНИЙ ТАТАРСКОГО ГОРОДИЩА V–III ВВ. ДО Н. Э. Татарское городище, основные этапы функционирования которого приходятся на кобанский, скифо-сарматский и раннесредневековые периоды (VIII в. до н
.э. – Х в. н. э.), является одним из крупнейших (200 га) археологических памятников Цен-
трального Предкавказья и всего Северного Кавказа. На территории городища было выявлено три могильника, наиболее крупным и исследованным из которых является могильник № 2, открытый в 1996 г. (руководитель профессор А.А. Кудрявцев) и изу-
чаемый до настоящего времени. Могильник расположен на сильно пересеченной по-
росшей лесом территории, примыкающей к северо-восточной стене городища (мощ-
ные земляные валы с наружной каменной обкладкой и каменные стены). Основная часть исследованных на сегодняшний день захоронений могильника (общая раско-
панная площадь более 2000 кв. м.) была вскрыта напротив сильно укрепленных ворот городища (в 60–70 м от них
, на противоположной стороне поймы ручья с очень кру-
тыми склонами). Могильник функционировал с VIII–VII вв. до н. э. до III в. до н. э., а наиболее ак-
тивный этап использования некрополя приходится на V – начало III в. до н.э. Основ-
ные захоронения могильника представлены двумя типами погребальных сооружений: 1) грунтовыми могильными ямами, вытянутыми по
продольной оси и слегка заовален-
ными (в отдельных случаях – прямоугольными); 2) курганными захоронениями с пря-
моугольными коллективными склепами из крупных грубообработанных плит. Все грунтовые погребения в ямах – одиночные (парные – в единичных случа-
ях). Сверху могильная яма имела заоваленный наброс из камней (ракушечник, речной булыжник). Нередко каменный наброс был оформлен в виде довольно небрежной выкладки. В подавляющем большинстве костяки находились в скорченном положе-
нии на правом боку. В головах погребенного обычно стояли сероглинянный горшок небольшого или среднего размеров (типа корчажки) и сероглинянная миска (чашка), зачастую с мелкими костями (баран, коза). Среди погребального инвентаря довольно широко представлены бронзовые булавки с загнутым кольцевым навершием, с
витым или гладким стержнем; бронзовые подвески в виде фигурок птиц, реже – собак или других животных; бронзовые накосники и трубочки не совсем ясного назначения; бронзовые пряжки и бляшки округлой формы; небольшие железные ножи с горбатой спинкой; керамические пряслица; бусы из гагата, сердолика, бисер; подвески из не-
больших морских раковин и бараньи астрагалы с отверстиями. Конструктивные особенности грунтовых погребений и их погребальный инвен-
тарь типичны для захоронений племен кобанской культуры и находят широкие анало-
гии в кобанских захоронениях Центрального Предкавказья VIII–III вв. до н.э. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 190
Курганные склеповые захоронения представлены погребальными сооружения-
ми с земляной насыпью с наружной каменной обкладкой диаметром от 11 м до 21 м, в центре которой располагался склеп из каменных плит (местный камень-
ракушечник) размером около 3,6–3,8×2,7– 2,8 м, при высоте 1,2–1,4 м, ориентирован-
ный по оси З–В с небольшим отклонением к северу. К южной стене склепа
примыкал дромос, соединенный с погребальной камерой через проем, оставленный между пли-
тами склепа. Грубообработанные плиты склепов достигают обычно длины от 1,4 до 2,1 м, при высоте 1,2– 1,6 м и толщине 0,13–0,21 м. Сверху склеп, вероятно, перекры-
вался бревнами или жердями и засыпался землей, но, возможно, для перекрытия мог-
ли использоваться и каменные плиты, хотя
размеры склепа заставляют сомневаться в возможности такого варианта. Во второй половине XX в. при возведении дачного поселка склепы Татарского городища подверглись массовому разграблению (возможно, вторичному). Однако даже те небольшие остатки погребального инвентаря, которые удалось выявить при архео-
логических исследованиях, свидетельствуют о весьма значительном богатстве послед-
него и довольно высоком имущественном статусе погребенных в местном обществе. Золотые штампованные бляшки с изображениями в скифском «зверином стиле», которые, судя по отверстиям на них, нашивались на одежду, золотые сережки и под-
вески, амулеты и бусы из египетской пасты, бусы из драгоценных и полудрагоценных камней, высококачественные подвески- горгонейоны, в том числе и с золотой обклад-
кой, – почти
все эти изделия являются предметами дорогостоящего импорта (исклю-
чение составляют золотая подвеска и серьга кавказского происхождения). Наряду с ними, в погребениях обнаружены сероглиняные и черноглинянные керамические со-
суды, предметы украшения и быта местного происхождения, характерные для захоро-
нений V–IV вв. до н. э. племен скифского круга или этнокультурно близких им. Об особом статусе погребенных в местной социальной иерархии и их принад-
лежности к привилегированной части населения Татарского городища свидетельст-
вуют выявленные при раскопках курганных склеповых захоронений предметы воо-
ружения V – начала III вв. до н. э., представленные железными мечами, наконечника-
ми копий, бронзовыми втульчатыми наконечниками стрел, в том числе и архаичных типов, бронзовыми пластинчатыми
панцирями (из мелких заоваленных пластинок с тремя отверстиями). Этот вывод подтверждается и находками других предметов погребального ин-
вентаря, включающего чернолаковую краснофигурную керамическую посуду (Атти-
ка, конец V в. до н. э.), красноглиняные амфоры с родосскими клеймами, многочис-
ленные конские захоронения с предметами конской узды и убранства – фигурными налобными пластинами и богато орнаментированными бляхами. Предметы вооружения, украшения и быта, конская узда и убранство, керамика и другие изделия, выявленные при исследовании курганных склеповых захоронений Татарского городища, обнаруживают несомненное сходство с аналогичными предме-
тами из погребений племен скифского круга Предкавказья, Нижнего Подонья, Север-
ного Причерноморья. Однако сами погребальные сооружения отличаются от захоро-
нений последних спецификой
устройства самой погребальной камеры и погребаль-
ным обрядом. В склеповых захоронениях Татарского городища, а также ряда аналогичных памятников Ставропольской возвышенности и региона Кавказских Минеральных Вод, типичная для погребений кочевников курганная насыпь с наружной каменной обкладкой сочетается с одним из наиболее характерных северокавказских типов по-
гребального сооружения – каменным склепом. В отличие от захоронений привилеги-
рованной части кочевого населения скифо-сарматских обществ, где погребальная ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 191
камера является индивидуальной усыпальницей вождя, старейшины или военачаль-
ника, которого в загробный мир могли сопровождать зависимые люди, склепы Татар-
ского городища выступают коллективными родовыми усыпальницами местной коче-
вой знати, «осевшей на землю» и занимавшей привилегированное социальное поло-
жение по этническому признаку. Как правило, в подобных склепах хоронили от 7–9 до 40–50 человек, что
позво-
ляет предполагать не только весьма длительное функционирование подобных соору-
жений, но и родственно-генетическую близость погребенных. Анализ материала свиде-
тельствует, что основная часть подобных погребальных сооружений могильника № 2 функционировала в пределах V–III в. до н. э. Широкие исследования могильника № 2 свидетельствуют, что выявленные здесь захоронения имеют четко прослеживаемые эт-
ническую и социальную дифференциацию, а также территориальную концентрацию. Многочисленные одиночные грунтовые захоронения в ямах с каменным «за-
кладом» являются, как уже отмечалось, типичным погребальным сооружением пле-
мен кобанской культуры, проникших на территорию Ставропольской возвышенности в VIII в. до н.э. Весь обнаруженный здесь погребальный инвентарь также типичен для материальной культуры последних. Однако на
Татарском городище выявлена опре-
деленная специфика кобанских захоронений, относящихся к VIII–VII вв. до н.э. и к V–Ш вв. до н.э. В первом случае инвентарь погребений несколько разнообразнее и богаче, отмечены находки предметов конской упряжи и вооружения, здесь даже было выявлено погребение конца VIII–VII в. до н.э. с богатым набором
оружия киммерий-
ского типа (крупный наконечник железного копья, железный топор, кинжал, нако-
нечники стрел и др.). Кобанские захоронения V–III вв. до н.э. отличаются более бед-
ным инвентарем, где практически отсутствуют предметы вооружения и конской уз-
ды. Все выявленные кобанские грунтовые захоронения этого периода четко концен-
трируются вокруг курганов группами от 4–6 до 10–12 могил. Следует отметить, что определенная концентрация отмечена и для курганных захоронений. На всей вскрытой территории выявлено два наиболее крупных и бога-
тых по инвентарю кургана (диаметром 20–21 м), которые располагались в северо-
восточной части могильника (№ 2, P-I), и, именно около них, концентрировалось наибольшее количество грунтовых могил V–III в. до н. э. (24 погребения). Менее
крупные курганы, с более скромным инвентарями (диаметром 12–14 м), концентри-
ровались в юго-восточной части могильника (№ 2, P-II) и около них группировалась по 4–5 грунтовых захоронений. Анализ конструктивных особенностей погребальных сооружений и инвентаря могильника № 2 Татарского городища дает основание полагать, что захороненные в них люди принадлежали не только к разным этническим массивам северокавказского населения эпохи раннего железа, но и к разным социальным категориям его. Значительное количество курганов со склепами и территориальная концентра-
ция их рядом с городскими стенами, в непосредственной близости от ворот городи-
ща, на уже существовавшем к V–III вв. до н.э. кобанском кладбище, позволяет отно-
сить погребенных в них людей к населению
этого древнего города или поселения го-
родского типа. Наличие большого количества предметов вооружения и дорогостоящего импорта в курганных склепах, связываемых нами с «осевшими на землю» кочевниками, и поч-
ти полное их отсутствие в грунтовых захоронениях «кобанцев» дает основание считать, что в V – начале Ш в. до н. э. кочевники – скифы, проникшие в Центральное Предкав-
казье еще в VII в. до н.э., или племена генетически и культурно близкие им, интегриро-
вались в состав кобанского населения Татарского городища и, подчинив последних, за-
няли верхние ступени в военной и социальной структуре местного общества. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 192
В.Д. Кузнецов ФАНАГОРИЯ В АРХАИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ Фанагория является одним из крупнейших городов Боспора, столицей его ази-
атской части. Она находится на Таманском полуострове, на берегу залива. Городище расположено на двух плато и имеет форму прямоугольника. Часть города затоплена морем. В соответствии с античной традицией, Фанагория является колонией Теоса
, основанной одновременно с Абдерой в середине VI в. до н.э. Как известно, жители Теоса в полном составе покинули свой город в результате осады персидскими вой-
сками. Однако Геродот и Страбон, от которых нам известна эта история, говорят только об основании Абдеры и не упоминают Фанагорию. Для объяснения такого молчания можно предположить, что Фанагория была основана чуть позже Абдеры и через ее посредство. Хорошо известно, что теосцам в Абдере пришлось вести дли-
тельную и тяжелую войну с местными племенами пеонов. Поэтому из-за тягот войны некоторые жители новой колонии могли переселиться под руководством Фанагора на берега Черного моря. Фанагория отличается от многих других античных городищ Причерноморья тем, что она до сих пор остается незастроенной современными постройками. Это по-
зволяет вести исследования в любой части древнего города. Однако до сих пор Фана-
гория остается малоизученным памятником. Этому способствуют как большие раз-
меры города, так и мощность культурных напластований. Общая площадь Фанагории в эпоху
расцвета в IV в. до н.э. превышала 60 га. В течение длительного времени ис-
следователи предполагали, что древнейшие слои находятся на морском берегу. Но в 1970-е годы они были обнаружены на холме, который находится на краю верхнего плато в центре города. Здесь, на небольшом раскопе, был открыт слой середины – второй половины VI в. до н.э. На поверхности материкового песка были обнаружены нижние части стен нескольких жилых домов, построенных из сырцовых кирпичей. Дома были разделены узкими улицами, мощеными черепками. Раскопки в других частях города показали, что они были освоены не ранее конца VI – начала V в. до н.э. Например, на южной окраине в
архаическое время находился некрополь. Однако уже в начале V в. до н.э. он застраивается жилыми домами и мастерскими ремесленников. К этому же времени относятся наиболее ранние слои к востоку от исторического ядра города, а также на нижнем плато городища. Таким образом, если в VI в. до н.э. раз-
меры вновь
основанной апойкии были ограничены только холмом в центре будущего города, то уже в первой половине V в. до н.э. город почти достиг своих максималь-
ных размеров. Исключение может составлять только затопленная часть Фанагории, которая равна 20–25 га. Для датировки наиболее ранних слоев в затопленной части были произведены раскопки в море и в полосе прибоя. Они показали, что наиболее ранние слои здесь датируются IV в. до н.э. Общая площадь холма, на котором находилось историческое ядро города, не пре-
вышает 2 га. Отсюда следует, что именно такие размеры имела Фанагория в VI в. до н.э. В 1995 г. в центре этого холма были начаты археологические исследования на раскопе в 900 кв.м. Их цель состояла в том, чтобы открыть слои архаического време-
ни на большой площади. Толщина культурного слоя здесь достигает 6,5 м. Раскопки показали, что на холме в более позднее время находился акрополь Фанагории. Самый поздний слой датируется IX в. н.э. В течение 15-векового периода на холме
велись активные строительные работы, в результате которых многие слои были сильно по-
вреждены или полностью уничтожены. Особенно сильно они пострадали от хозяйст-
венных ям II–III вв. н.э. По этой причине слой архаического времени сохранился ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 193
очень плохо. В центре раскопа и в его южной части он полностью уничтожен при строительстве какого-то общественного здания IV в. до н.э. Его строители выкопали большой котлован, для того чтобы положить фундамент на материк. В результате этих работ слой VI в. до н.э. частично сохранился только к востоку, северу и
западу от здания VI в. до н.э. В этом слое обнаружены многочисленные следы жизнедеятельности человека в виде углей, золы, конструкций, напоминающих очаги, многочисленных развалов сырцовых кирпичей. В нескольких местах зафиксированы полосы глины, которые показывают направление стен домов. Однако во многих случаях сами стены не со-
хранились. Тем не менее, в
разных частях раскопа были обнаружены фрагменты стен нескольких зданий VI в. до н.э., которые были построены из сырцовых кирпичей. Как правило, от стен остаются только нижние ряды кирпичей. Иногда высота стен дости-
гает 8–9 рядов кирпичей. Одному из самых ранних жилых домов принадлежит часть стены, которая сохранилась лишь потому, что она была заглублена в материковый песок. Кирпичи были положены прямо на грунт без какого-либо фундамента. К этому дому принадлежит тонкая прослойка с мелкими фрагментами ионийской керамики. На основании того, что стена перекрыта слоем второй половины VI в. до н.э., можно говорить о том, что дом датируется третьей четвертью столетия. Очевидно, что
это один из первых домов, построенных греческими переселенцами в Фанагории. К северу от него находится еще один жилой дом из сырцовых кирпичей, от ко-
торого сохранились три стены. В раскоп попало не все сооружение. Постройка состоя-
ла из двух частей, северной и южной, разделенных стеной. Общая площадь превышает 65 кв.
м., при этом, площадь северного помещения была больше 40 кв.м. В одном из уг-
лов северного помещении находился очаг или печь, огороженная сырцовыми кирпича-
ми, стоявшими на ребре. Наличие открытого очага заставляет полагать, что северное помещение в действительности было двором, к которому с юга примыкал жилой дом. Подтверждением этому служит еще
одна находка. В восточной половине двора обна-
ружены следы ремесленной мастерской в виде овального пятна глины. Оно представ-
ляло собой купол с отверстием наверху, который упал и перекрыл собой необычную конструкцию, сделанную из фрагментов амфор. Она состоит из горла амфоры с плеча-
ми, вкопанного в перевернутом виде в землю. Внутри горла находились угли и зола, свидетельствующие о том, что здесь разводили огонь. К этому своеобразному горну была подведена труба, составленная из горл трех амфор. По всей видимости, через нее осуществлялась подача воздуха в горн. Очевидно, что в нем плавили небольшие пор-
ции металла, хотя никаких его следов не обнаружено. Рядом с
горном найден так назы-
ваемый конусовидный предмет, галька со стертой поверхностью и кусок пемзы, кото-
рые, в частности, использовались при полировке бронзовых статуй. Амфоры, которые были использованы при сооружении горна, относятся к третьей четверти VI в. до н.э. На этом основании можно датировать строительство дома 530–520 годами. Остатки мастерской во дворе дома дают возможность предположить, что здесь жил ремесленник, который занимался своим ремеслом еще в Теосе. Однако еще одна находка несколько запутывает ситуацию. Речь идет о кладе серебряных монет. Он был обнаружен внутри южной стены двора, примерно на уровне второго ряда кирпи-
чей. Клад находился внутри ионийского кувшинчика и состоял из 162 монет
. Это са-
мый крупный клад архаического времени, когда-либо найденный на Боспоре. Восемь монет являются драхмами. До этого было известно всего четыре драхмы. Уточнить номинал остальных монет трудно из-за довольно больших колебаний в их весе. Од-
нако ясно, что они являются тетроболами либо триоболами. На лицевой стороне мо-
нет изображена морда льва, а на оборотной – вдавленный квадрат. Совершенно оче-
видно, что хозяин дома спрятал свое немалое состояние в минуту опасности. ПЯТАЯ КУБАНСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ 194
В русской нумизматической литературе распространено мнение о том, что пер-
вые монеты на Боспоре были чеканены в Пантикапее в середине VI в. до н.э. Однако в последнее время проявляется тенденция к омолаживанию времени начала чеканки первых монет. Любопытно отметить, что для Абдер датировка первых монет сейчас также изменена с более ранней
(540–535 гг. до н.э.) на более позднюю (520–515 гг. до н.э.). Стилистический анализ монет из фанагорийского клада позволяет говорить о том, что наиболее поздние из них датируются первой четвертью V в. до н.э. Именно в это время клад и был спрятан. Наиболее же ранние из монет относятся, по всей види-
мости, к последней четверти VI в. до н.э. До находки клада в слое архаического вре-
мени встречались лишь отдельные монеты. Находка большого клада не только свиде-
тельствует о высоком развитии экономики Фанагории в ранний период ее истории, но ставит важные вопросы. Например: мог ли хозяин дома накопить крупную сумму де-
нег
, занимаясь ремеслом? Или у него были и другие виды деятельности, приносив-
шие доход (сельское хозяйство, торговля)? К сожалению, ответить на эти вопросы только на основе данных археологии крайне трудно. Остатки еще нескольких зданий архаического времени обнаружены в северной части раскопа. От дома 295 сохранились фрагменты стен, которые позволяют восста-
новить его
план и размеры. Его площадь равна 20 кв.м. После прек