close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Андрей Фурсов и Юрий Пивоваров - Русская Система

код для вставкиСкачать
Россию, словно в фантастическом триллере, вынесло, выбросило одновременно и сразу в несколько разных эпох, у каждой из которых своя жизнь и в каждой из которых у России своя жизнь. Историческое Зеркало-Время разбилось на куски, в каждом из которых о
176 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
В «коротком» ХХ веке (1917—1991) 1
РоссияСССР достигла наивысшего
могущества в своей истории. Экономически, по показателям ВНП, она
какоето время была мировой державой номер два (лучший результат до
революционной, «доэсэсэровской» России — пятое место в 1913 году). Что
же касается военнополитического и военностратегического положения,
то с 1945 по конец 80х годов она делила со США первое место, консти
туируя биполярный «ялтинский мир». Кроме того, сегодня, глядя в кален
дарный ХХ век из его последнего, двухтысячного года, можно сказать, что
в уходящем столетии был такой период — 50—70е годы, — который не
имеет в русской истории аналогов с точки зрения уровня массового бла
госостояния и его постепенного повышения. В данном контексте мы не
говорим о цене, заплаченной за тридцать лет благоденствия. Огромное
большинство современников об этом не думали: ведь люди живут обы
денной, повседневной жизнью, и в целом, как заметил Лев Толстой, это
правильно. Мы и смотрим на этот период с точки зрения «повседневного
человека».
В то же время «исторический», то есть некалендарный, ХХ век стал для
России периодом провалов и поражений. Он начался и закончился соци
альными, идейными и геополитическими катастрофами, сменой власти,
строя, утратой огромных территорий и нескольких десятков миллионов
человек. С той лишь разницей, что в 1917—1918 годах это была плата за
выход из «горячей» войны, а в 1991м — из «холодной».
Следует особо подчеркнуть, что и в 1917, и в 1991 годах не просто рух
нули две исторические структуры Русской Власти — самодержавие и ком
мунизм. Провалились два различных варианта общественного развития,
два различных типа «модернизации»: самодержавнобуржуазный и ком
мунистический. Если же вспомнить, что к 1998 году потерпел неудачу и
«либерально»антикоммунистический проект, то, выходит, в нынешнем
столетии у России не получилось ничего из того, за что она бралась. Не
получилось в конечном счете. Но этот счет и есть главный, единственный.
Причем результатом последнего эксперимента стала во многом демодер
Русская Система и реформы
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
От редакции. Публикуемая статья продолжает тему «Три века отечественных реформ»,
которой был посвящен летний номер 1999 года (т. 4, № 3).
177
низация страны, ряда важнейших секторов экономики и общества
2
. Рос
сия словно заскользила в прошлое. Наша родина проваливается в Коло
дец Времени, Колодец Истории. Как глубоко?
Вернувшись (с «модификациями») к дореволюционным флагу и гербу,
присвоив посткоммунистическим Думам номера пять и шесть, мы вроде
бы оказались в начале 1910х. Геополитически же — изоляция, отсутст
вие союзников — сегодняшняя Россия как бы попала в ситуацию после
Крымской войны: победительницу Наполеона выставили из Европы, так
же, как в начале 1990х победительницу Гитлера. Только если в 1860е годы
у России были относительно спокойные границы на юге и востоке, то те
перь они уже спокойствием не дышат — нас теснят и оттуда.
Резко сузилось и пространство, в котором протекает русская история.
Как будто мы опрокинулись в середину XVII века — в первые годы царст
вования Алексея Михайловича (до присоединения Малороссии). С точки
зрения отношений Центр — регионы мы оказались в середине XV века,
на рубеже княжений Василия II Тёмного и Ивана III Грозного: землица
вроде бы едина, но Москве еще далеко до полного контроля над ней. Ря
зань, Тверь, Новгород находятся в полусвободном плавании, как наши
субъекты Федерации в конце 90х. Более того, ныне в полусвободном пла
вании по отношению к центральной власти оказалась и Москва. До сих
пор она никогда не играла самостоятельной роли: это был город, где си
дела Власть. В посткоммунистической России Москва приобрела ряд субъ
ектновластных характеристик, оттянув, откачав их у Центра (Власти).
Но и середина XV века не предел. По степени влияния внешних сил на
нашу жизнь Россия словно вернулась в ордынскую эпоху. Только диктует или
пытается диктовать нам не Орда, а Запад, так сказать, не Алтын Ордон, а Ба
руун Ордон. Однако и это еще не дно. По многим показателям РФ похожа на
Киевскую Русь. И хотя в последние годы немало писали о «веймарской Рос
сии», сравнивая нашу сегодняшнюю ситуацию с германской конца 20х—на
чала 30х годов, более уместно говорить именно о «киевской России».
Но что такое Киевская Русь? В определенном отношении совокупность
более или менее (чаще менее) связанных друг с другом военноторговых
«домов», ассоциаций, каждая из которых стремилась самостоятельно вый
ти на «мировой» рынок, торгуя в основном сырьем, лошадьми и рабами
(ну чем не наши ведомства и субъекты Федерации?). Киевская Русь — это
постоянные выяснения отношений, «разборки» между «региональными
княжескими элитами», борьба военных группировок и князей за право
быть «крышей» того или иного племени; это причудливая комбинация
всеохватывающих рынка и торговли (вспомним и наших «челноков») с
поздневарварскими, «раннеклассовыми» отношениями («дань», protection
rent — чем не рэкет?); это — парадоксальное сочетание: мало производят,
но много торгуют.
Русская Система и реформы
178 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
Итак, Россию, словно в фантастическом триллере, вынесло, выброси
ло одновременно и сразу в несколько разных эпох, у каждой из которых
своя жизнь и в каждой из которых у России своя жизнь. Историческое Зер
калоВремя разбилось на куски, в каждом из которых отразился тот или
иной эон, из каждого осколка глядят разные лица.
Разумеется, дело не обстоит так, что Россия вернулась в прошлое. Вер
нуться в прошлое, как и реставрировать его, невозможно — у Истории
только one way ticket. Речь о другом: «коммунистический оползень» 1991го
и «советский оползень» 1993 года обнажили сразу несколько пластов до
коммунистического, дореволюционного прошлого, которые продолжали
подспудно полусуществовать «под глыбами» коммунизма. Его крушение
привело к тому, что сразу несколько эпох оказались на поверхности, как
будто зажив собственной жизнью. Чаще всего не образуя единства, вза
имно противостоя и противореча, они в то же время если и не дополняют
органически, то, по крайней мере, поддерживают или даже удерживают
друг друга, подобно боксерам в клинче. Только этих боксеров не два, а
больше, и далеко не всегда понятно, кто с кем ведет бой.
Да, не за это боролись герои перестройки. А вышло, как вышло, то есть
мордой — и в грязь. Но ведь не впервые, вот в чем дело. Не раз уже в нашей
истории, от Ивана IV и до «Бориса II», реформы оказывались контрпро
дуктивными, во многом, если не в главном приводили к результатам, диа
метрально противоположным задуманным, да и страну при этом разру
шали «до основанья», но без «затем». «Затем» наступало через десятиле
тия. За преобразованиями Ивана Грозного и «правительства Избранной
рады» последовали опричнина и разорение, Смута. Петр I создал гвардию,
армию и флот — в результате же разорил экономику, угробил страну, ко
торая на несколько десятилетий погрузилась в вялотекущую смуту. Сто
лыпин хотел спасти самодержавие и избежать революции. Вышло с точ
ностью до наоборот, а Гражданская война полыхала «от темна до темна»
наиболее жестоко именно там, где преуспели столыпинские реформы, —
на Юге и в Поволжье. Горбачёв вознамерился спасти СССР и коммунизм —
и потерял все. Не удались и затеи «молодых реформаторов». Все это
дает основание говорить о некой трагиконормальной тенденции русской
истории, которая внешне проявляет себя как несоответствие результатов
задуманному, как уничтожение, полное или частичное, чаще всего самой
Властью, а иногда и поднявшимся против нее населением того, чт
ó
она
принималась делать, реформировать. Даже термин такой появился —
«контрреформа», который в паре с «реформой» образует почти магиче
скую формулу русской истории, этакое модифицированное «шаг вперед,
два шага назад».
Классический пример применения схемы реформа—контрреформа,
уже вошедшей даже в некоторые школьные учебники, — Россия второй
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
179
половины XIX века. В ней реформаторскому царствованию Александра II
(1855—1881) противопоставляют правление Александра III (1881—1894).
Самодержавие Александра III обвиняют в том, что оно свернуло с курса
реформ, повернуло их вспять, выступило контрреформатором. Правиль
но ли это? Контрреформа, контрреформаторы — с какой, с чьей точки
зрения? С точки зрения каких задач, каких интересов, каких групп?
Этот вопрос значительно сложнее, чем может показаться на первый
взгляд. В пореформенной России впервые в отечественной истории по
явилось множество социальных групп с различными интересами и век
торами развития. Более того, эти группы обрели собственную динамику.
И в определенном смысле пореформенный общественный процесс раз
вивался как равнодействующая этих групп. Однако в целом и попрежне
му определяло этот смысл самодержавие. Оно же и корректировало его
в зависимости от ситуации: «лево руля», «право руля». И сами эти поворо
ты, помимо прочего, отражали усложнившуюся ситуацию, были реакци
ей на нее.
Если же предположить на миг, что самодержавие проводило реформы
1860х—первой половины 1870х только ради гражданского общества и
демократических свобод, и рассуждать исходя из этого, то курс позднего
Александра II и Александра III — это, конечно, контрреформа. Но пред
положить такое можно действительно лишь на миг, поскольку ясно, что
самодержавие преследовало свои собственные интересы.
Проводя «реформы», оно прежде всего решало свои проблемы, про
длевало — и продлило на 50—60 лет — свое существование. Что же до
«контрреформ», то тут, на наш взгляд, все достаточно очевидно, если толь
ко не смотреть на русскую историю, и на действия самодержавия в част
ности, сквозь призму обязательной «демократизации», демократизации
как некоего императива. Поставив и решив определенным способом в
1860—1870 годы одни проблемы, власть в следующее десятилетие реша
ла другие и подругому, в том числе и те, что были порождены «реформа
ми». Речь должна идти о едином и исторически цельном комплексе меро
приятий, первую часть которого упрощенно можно представить ударом
«слева направо», а вторую — «справа налево». Внешне это кажется рефор
мой и контрреформой, реформой и реакцией — в зависимости от поли
тической позиции наблюдателя и оттого, кто для него Власть — друг или
враг.
Что касается самодержавия, то, вопервых, у него не было друзей (един
ственный союзник власти в стране, говорил один из русских императо
ров, — это армия и флот, то есть органы самой власти); вовторых, у Рус
ской Власти не было никакой специфической политической позиции по
причине ее принципиально неполитического характера. К тому же Власть
в России не была ни реакционной, ни революционной. Она была просто
Русская Система и реформы
180 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
Властью, а потому выступала одновременно как главный революционер
(реформы Александра II — это «революция сверху», как и действия Ивана
IV или Петра I) и как главный вешатель, как главный реформатор и как
главный охранитель, консерватор. (Не тогда ли Русская Власть начала
переставать быть Властью, когда лишилась монополии на революцион
ность, допустив возможность появления профессиональных революцио
неров, то есть профессиональной Антивласти?) Оттогото и прав был муд
рый, хотя и прямолинейный Победоносцев, говоря, что Россия — тяже
лая страна: ни революция, ни реакция в ней до конца не проходят. Рус
ская жизнь — это единство реакции и революции. А определяет это
единство системообразующий элемент, ядро этой системы — Русская
Власть, называется ли она самодержавием или коммунизмом.
На наш взгляд, одна из главных причин ложных постановок вопросов
насчет русской истории и соответственно ложных ответов на них — либо
в неверно найденной базовой единице анализа, базовом системообразу
ющем элементе, либо в ошибочной, неадекватной его содержанию интер
претации. Так, к примеру, советские историки в соответствии с марксист
ской доктриной рассматривали русскую историю как историю классов —
феодальных, капиталистических; при таком подходе власть в качестве
самостоятельного субъекта вообще не попадала в «объектив». Дореволю
ционная наука в целом понимала значение власти в русской истории, но
упорно квалифицировала ее как «государство», тем самым уподобляя ее
the state. Но так же, как «классы» русского общества были далеки от клас
совости в точном смысле этого слова, так и «государство» далеко отстоит
от the state. Не случайно в последнее время, когда речь идет о русской ис
тории, «государство» все чаще переводят на английский как patrimony или
domination, а не state.
Мы привыкли жить в интеллектуальном комфорте, отождествляя поч
ти любую систему власти и управления с государством и почти любую
крупную социальную группу — с классом. Тем самым, кстати, впадая в сти
хийный капиталоцентризм, то есть воспринимая реальность в терминах
и понятиях капиталистического общества. В результате государство по
является там, где его не было. Или, напротив, получается так, что Россия —
это то, чему нет адекватных терминов, «чему названья в мире нет». Если
мы действительно хотим понять историю различных обществ и на этой
основе прогнозировать их будущее, то нужно не навязывать обществам
внешнюю и чуждую им меру и сетку понятий, а найти их собственную меру,
собственную субстанцию, определить их особое системное качество и их
системообразующий элемент. В русской истории, на наш взгляд, такой
элемент — Власть, но не политическая, государственная или экономиче
ская, а Власть в ее метафизическом облике. Власть вообще. Она рушилась
всякий раз, когда приобретала слишком много государственных, полити
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
181
ческих или классовых черт. Она рушилась и рушила все вокруг себя вся
кий раз, как начинала преобразовывать русскую реальность на не соот
ветствующий ей западный манер — буржуазный или антибуржуазный —
и воспринимать самое себя на такой же манер. Помимо всего прочего, в
этом причина и контрпродуктивности русских реформ. Хотя, разумеет
ся, не только в этом.
Приняв тезис о Русской Власти как системообразующем элементе рус
ской истории, проследим ее генезис. Конечно, Власть и родина, как вер
но заметил Владимир Набоков, разные вещи; история власти и история
родины по имени Россия — не одно и то же. Тем не менее, когда в 1917
году рухнула власть, то исчезла, «слиняла», по слову Василия Розанова, за
дватри дня и родина, Россия. Следовательно, если мы поймем природу
Власти, придет понимание и многого другого.
Однако прежде чем рассмотреть развитие Русской Власти с ее принци
пами и динамикой, бросим по возможности трезвый взгляд на последние
400—500 лет русской истории, и прежде всего на некие регулярности (слово
«закономерность» пока употреблять не хочется), повторяемости.
В принципе такой взгляд мог бы отлиться в строгое научное исследо
вание, нагруженное специальной терминологией, изобилующее фактами,
цифрами, эмпирическими иллюстрациями. Однако мы здесь пойдем по
другому пути. Уолт Ростоу в предисловии к самой знаменитой и читаемой
из его книг заметил: «Взгляды, изложенные здесь, могли бы быть разрабо
таны в обычной форме научного трактата большого объема с большим
числом подробностей и большой академической изысканностью. Но
должна быть также некоторая польза в кратком и простом изложении
новых идей». Более того, изложение идей, теоретического в
дения, пере
насыщенное конкретикой, часто затушевывает идею, отвлекает от нее.
Особенно когда речь идет о макроисторическом, долгосрочном взгляде
на русскую историю. По нашему мнению, подобный подход, учитываю
щий долгосрочные тенденции развития, способен прояснить картину.
Смысл события редко бывает понятен из него самого; только анализ со
бытия в среднесрочной (до 50 лет) и долгосрочной (50—100 и более лет)
перспективе позволяет понять его. Это тем более так, когда речь идет об
эволюции социальноисторических систем, особенно таких крупных, как
Россия.
Мы до сих пор плохо понимаем, чт
ó
произошло с нами за последние
10—15 лет, поскольку смотрим на события глазами их современника и
участника. Но в томто и дело, что в 1991м окончились не одни лишь не
календарные восьмидесятые, или коммунистическая эпоха, — заверши
лись и несколько других периодов русской истории.
Когда ведешь линию из настоящего в прошлое, чтобы понять насто
ящее и прогнозировать будущее, главное — не уйти в «дурную бесконеч
Русская Система и реформы
182 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
ность», гдето остановиться, определив, развитие какой субстанции, ка
кого субъекта сделать объектом исследования. Как мы уже сказали, для нас
такой объект — Власть. Русская Власть как особый субъект историческо
го развития наряду с античным полисом, индийской кастой, китайским
кланом, германской формой Gemeinwesen (будь то в форме сельской об
щины или цеха), капиталом. Поэтому наш анализ мы начнем с эпохи ор
дынского владычества над Русью.
* * *
О влиянии татаромонгольского нашествия, ордынского господства на
Русь и русскую историю написано много, многое эмпирически зафикси
ровано верно. Однако главное все же ускользнуло: ордынское иго не про
сто радикально изменило властные отношения на Руси — оно выковало,
вылепило принципиально нового, невиданного доселе в христианском
мире субъектамутанта.
Дело в том, что в домонгольской Руси власть была рассредоточена
между углами четырехугольника: князь—вече—боярство—церковь. При
этом мы имеем цельную конструкцию, хотя в одних землях сильнее было
боярство (Юг — Галицкая Русь), в других — вече (Новгород, Псков, Вят
ка), в третьих — князь (СевероВосток — Владимирская Русь). Различным
было и реальное влияние церкви (так, в Новгороде она была наряду с вече
важнейшей опорой социального устройства). Однако ни в одном из слу
чаев князь не был единственной властью — Властью с большой буквы, и
ситуация в целом была похожа на европейскую. Как только Андрей Бого
любский, словно действуя по принципу «власть — всё», решил подмять под
себя бояр и народ, его отправили на тот свет: не было у князя той «массы
насилия», которая позволила бы ему сломать «четырехугольник», превра
тив его в сингулярную точку Власти.
Проблему решила Орда. Именно ее появление обеспечило тем князь
ям, которые шли на службу ордынскому орднунгу — Александру Невско
му, а затем московским Даниловичам, — ту «массу насилия», которая обес
ценивала властный потенциал боярства и веча. В начале XIV века слово
«вечник» уже означало «бунтовщик», а бояре в рамках ордынской систе
мы не столько боролись с князем, сколько выступали вместе с ним про
тив других «князебоярств», а перед самим князем «окарачь ползли» (как
он перед ханом и мурзами), превращаясь в холопов.
Опершись на Орду, Александр Невский конкретизировал принцип
«власть — всё»: «власть — всё, население — ничто». Теперь людей можно
было давить, резать им носы, уши, так как за будущим святым князем стоя
ла Орда.
Следующий вклад в конкретизацию принципа «власть — всё» внес
Дмитрий Донской. Его обычно рассматривают в череде великих собира
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
183
телей и объединителей русской земли. Собиратель — да. Объединитель —
нет. Стратегия собирания русских земель Дмитрием Ивановичем заклю
чалась не в объединении, а, напротив, в углублении раскола между ними —
прямо поленински: прежде чем объединяться, надо разъединиться. По
этомуто Дмитрий и отказался принять митрополита Киприана, направ
ленного из Константинополя стать общерусским митрополитом, то есть
таким, которому подчинялись бы и епархии на территории Великого кня
жества Литовского. Дмитрию нужен был митрополит только для террито
рии, подвластной ему, его власти, ему как Власти. Не территория важна, а
подвластная, «уезженная» территория. Иными словами: «власть — всё, тер
ритория — ничто» (или: «власть первична, территория вторична»).
Своим принципом князь Дмитрий достроил триединый комплекс
принципов Русской Власти: «Власть первична»; «Власть первична, насе
ление вторично»; «Власть первична, территория вторична». Представите
ли всех структур Русской Власти будут руководствоваться этим триеди
ным принципом, жертвуя, когда возникала необходимость, населением и
территорией (Ленин, Сталин, Горбачёв, Ельцин, если брать только ком
мунистический период). Население и тем более пространство — объект.
Власть — субъект. Субъект вообще один. И это поразительно.
Христианский мир носит полисубъектный характер по определению.
Субъектность вообще предполагает наличие двух и более сторон. В хри
стианском мире, а Русь была его частью, субъектны индивиды, корпора
ции (цехи, университеты), города, монархи. Орда создала на Руси такую
ситуацию, когда единственным субъектом стала Власть. Да еще церковь —
по поручению Власти. Парадокс можно сформулировать так: моносубъ
ект в христианском обществе. Или так: христианская Власть, стремящая
ся к моносубъектности и отрицающая субъектность других социальных
агентов. Но это парадокс лишь на первый взгляд. Субъектность такого
моносубъекта иная, чем в полисубъектном мире. Русская Власть есть в из
вестном смысле «преодоление», а не только редукция «нормальной» хри
стианской полисубъектности. Результат этого преодоления — метафизи
ческий характер (природа) Русской Власти.
Однако в ордынском орднунге этот властный мутант был все же огра
ничен. Извне — Ордой, изнутри — самим фактом единства князя и бояр
ства. Причем внутреннее ограничение опятьтаки было обусловлено
внешним — сплочением перед лицом Орды. Как только она пала, мутант
прыгнул на Русь и стал для нее новой Ордой. Захватив русские земли и
раздав их в виде поместий дворянам (раздача земель боярам, по сути, по
ставила бы их вровень с князем), князь, и в его лице Властьмоносубъект,
получил слой, опираясь на который можно было избавиться от властного
союза с боярством, а моносубъект мог отбросить многие коллективные
черты. Этот процесс протекал мирно по нарастающей до середины 1560х,
Русская Система и реформы
184 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
пока не уперся в некую преграду, взять которую эволюционным, ненасиль
ственным путем было невозможно. Власть оказалась перед дилеммой:
либо менятьломать себя, превращая во власть и допуская субъектность
других социальных агентов, либо менятьломать общество, поставив над
ним репрессивнокарательный орган, установив диктатуру этого органа,
этого аппарата и «перебрав людишек». Иван Грозный выбрал второй путь,
который резко ускорил ход Великой самодержавной революции. Уже в
начале 1570х годов царский аппарат настолько подчинил себе все ос
тальное, что потребность в опричнине отпала: чрезвычайка стала повсе
дневной организацией, царским двором; опричные земли начали имено
ваться дворовыми. Главный результат опричнины в том, что государев двор
превратился в единственно значимый аппарат, а воля царя — в единст
венный источник внутренней и внешней политики. Людовику XIV при
писывают формулу «Государство — это я». Однако во Франции XVII века
было еще коечто, кроме этого «я», — например, общество. Иван Грозный
и его наследники по Русской Власти могли бы сказать: «Власть — это я».
Формирование самодержавия, превращавшего бояр и дворян в одно
родную служилую массу, логически вело к закрепощению крестьян (и на
селения вообще). Самодержавие же было условием реализации этого про
цесса. Возникнув, оно подтолкнуло социум именно в этом направлении.
К 1649 году дело было сделано: крестьян закрепостили службой дворя
нам. Но это закрепощение было элементом более широкой системы са
модержавного контроля над обществом, включая дворян и посадских (то
есть горожан), по отношению к которым, как писал Сергей Князьков, за
крепощение было проведено наиболее последовательно и полно (указ от
1658 года). Тягло несли все, кроме Власти. Так Русская Власть создала и
оформила систему, которую мы назвали Русской Системой. Ее элементы:
• Власть;
• Популяция, то есть население, исторически имевшее, но утратившее
субъектные характеристики; население, субъектность которого при
нормальном функционировании Власти отрицается по определению;
• Лишний Человек. Он может быть как индивидуальным (часть дворян
и интеллигенция в XIX—начале ХХ веков), так и коллективным (каза
чество в XVII веке). Лишний Человек — это те индивиды или группы,
которые не «перемолоты» Властью и поэтому не стали ни ее органом,
ни частью Популяции. Или же это люди, «выломившиеся» из Популя
ции и Власти, нередко в результате ее же, Власти, деятельности, целе
направленной или побочной.
Русская Система — это такой способ взаимодействия ее основных эле
ментов, при котором Русская Власть — единственный социально значи
мый субъект. Если Русская Система есть способ контроля Русской Власти
над русской жизнью, то Лишний Человек — это мера незавершенности
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
185
системы, индикатор степени неперемолотости русской жизни Русской
Системой и Властью. Процесс взаимодействия, с одной стороны, Русской
Системы и Русской Власти, а с другой — Русской Системы и русской жиз
ни (в которой Система далеко не все исчерпывает и охватывает, а в Сис
теме не всё Власть) и есть Русская История.
Разумеется, теоретическая схема, предложенная нами, не более чем
рабочая гипотеза, нуждающаяся в проверке, разработке, уточнении. На
наш взгляд, она полезна, поскольку позволяет увидеть в русской истории
то, что в ней не видели или на что не обращали внимания. Например, как
мы уже говорили, в Русской Системе все реализуется через Власть, даже
протест против нее (о чем, помимо прочего, свидетельствует феномен
самозванства). Система функционирует так, что Власть препятствует пол
ному или даже скольконибудь существенному оформлению различных
групп, прежде всего привластных. Но это означает, что Русская Власть и
Система в целом блокируют то, что на Западе стало классовым оформле
нием общества и социальных отношений. Ни одна из привластных групп,
не говоря уже о группах угнетенных, о низах, не превратилась в класс.
Ближе всего к этому состоянию, по крайней мере внешне, подошло дво
рянство, но и оно не стало классом — Власть не допустила.
Если учесть, что развитие социального неравенства и эксплуатации
на Руси запаздывало по сравнению с Западом, что даже в XI—XII веках,
как убедительно показал Игорь Фроянов, мы имеем дело с обществом,
которое Александр Неусыхин назвал бы «дофеодальным», то есть поздне
варварским, неклассовым (но только не в отрицательном, а в положитель
ном смысле, фиксирующем некое имманентное качество), то можно за
ключить, что накануне татаромонгольского нашествия и установления
ордынского ига Русь, выражаясь марксистским языком, не была классо
вым обществом.
Ордынская система, как мы уже отметили, сформировала основы Рус
ской Власти как моносубъекта, функционирование которого требует не
наличия, а отсутствия четко оформившихся классов — ему нужны турбу
лентные группы и рыхлые структуры. К тому же феномен Власти делает
собственность функциональной, эпифеноменом, тогда как именно по
поводу собственности и возникают классы.
Созданная Русской Властью Система тоже, естественно, не предпола
гала не только классов, но и четко оформленных групп по любому прин
ципу, кроме властного. Таким образом, имманентная, положительная, эво
люционная неклассовость (доклассовость) Руси оказалась дополнена и
усилена исторической, системной неклассовостью (антиклассовостью)
как отрицанием. В Русской Системе процессу превращения привластных
органов в классы противостояла не только Власть, но и Популяция. В этом
(но только в этом) смысле, как это ни неприятно и парадоксально, при
Русская Система и реформы
186 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
ходится признать: в России коммунизм как антикапитализм, то есть как
отрицание частной формы классовости, лег на благодатную неклассово
антиклассовую почву и с этой точки зрения стал ее наиболее адекватным
историкосистемным выражением. Не потому ли столь болезненными
оказались для нас кризис и крушение коммунизма?
Теперь, после того как мы зафиксировали некую систему и ее структу
ру — связь элементов преимущественно в пространстве, обратимся ко
времени, к динамике и к тому, что, развиваясь, в значительной мере опре
делило нынешнюю ситуацию.
* * *
За последние четыреста—пятьсот лет в русской истории четырежды про
исходил Великий Передел — передел власти и вещественной субстанции:
опричнина, реформы Петра I, большевистская революция, нынешняя
Смута.
Каждому переделу предшествовал период относительного обществен
новластного спокойствия и экономического благополучия (разумеется,
по скудным русским меркам, по меркам социума, имманентно бедного
вещественной субстанцией). Так, первые 30—40 лет XVI века были отме
чены экономическим ростом. 1670—1690 годы, несмотря на некоторые
проблемы, никак нельзя назвать временем экономического неустроя. Хотя
оценка периода 1890—1913 годов обычно завышена, тем не менее эко
номический подъем налицо. Этот русский подъем был элементом миро
вого подъема: капиталистическая экономика взлетела на «повышательной
волне» (1891/1896—1914/1920) третьего кондратьевского цикла (1891/
1896—1945). Ну и, наконец, 1950—1970 годы. За эти тридцать лет, кото
рые на Западе называют «славным тридцатилетием» (les trentes glorieuses)
и которые пришлись на «повышательную волну» (1945—1968/1973) чет
вертого кондратьевского цикла (1945—?), реально улучшилась жизнь со
ветского общества — правильно говорилось в документах партийных
съездов и выступлениях первого секретаря, а затем генсека ЦК КПСС.
Итак, очередной исторический передел власти и собственности — вла
стеимущества (имущество, собственность в России тесно связаны со служ
бой, недаром Белинский называл русскую власть «корпорацией служилых
воров») следовал за тридцатисорокалетним периодом накопления веще
ственной субстанции, периодом «медленной жизни», как сказал бы лите
ратурный критик Игорь Дедков, которую и сметали передельщики, все эти
хирурги и мастера Чрезвычайки: опричники, гвардейцы Петра, больше
вики, перестройщикипостперестройщики. А потом сметало и их.
Переделы сопровождались террором. В трех первых случаях террор
был «государственный», шел сверху — Власть обладала монополией на
террор. Последний передел тоже сопровождается террором, но не столь
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
187
ко «вертикальным» и централизованным, сколько «горизонтальным» и
децентрализованным, «приватизированным», так сказать, демократиче
ским, то есть соответствующим духу эпохи. Иными словами, если объем
передельного насилия, прямого и косвенного, возможно, и не изменился,
остался константой, то его характеристики претерпели изменение. Ны
нешняя власть утратила монополию на насилие, на террор, которые ока
зались приватизированы, причем приватизация властинасилия произош
ла раньше приватизации имущества («собственности») и стала необхо
димым условием, фундаментом последней. В этом кардинальное отличие
нынешней русской власти от ее предшествующих форм, и это изменение
может свидетельствовать о многом.
Далее. В течение последних пятисот лет русской истории Власть не
сколько раз создавала некие привластные органы, становившиеся в ее
руках орудием контроля над населением и пространством. Эти «органы»
суть боярство, дворянство, чиновничество XIX века и, хочется сказать,
номенклатура, но здесь ситуация сложнее, и о ней мы скажем особо.
Боярство и дворянство, будучи привластными органами, не были но
сителями только метафизической Власти. Они обладали и вещественной
субстанцией, собственностью, то есть неким материальноимуществен
ным бытием, совпадавшим с властным бытием по принципу «кругов Эй
лера». Наличие у этих групп вещественносубстанциальной массы позво
ляло им выступать в качестве, вопервых, своего рода переходника между
«метафизической» Властью и «физическими» населением и пространст
вом и тем самым выполнять контролирующие функции, несмотря на их
незначительную (относительно населения) численность, и, вовторых,
своеобразного «Адрианова вала» между населением и Властью. При этом
в развитии (при)властных групп в России четко прослеживается тенден
ция: каждая новая группа была многочисленнее предыдущей, могильщи
ком которой она объективно становилась, и в то же время беднее, обла
дала меньшей вещественной субстанцией, вещественносубстанциальный
вал между Властью и Популяцией постепенно истончался, и когда в нача
ле ХХ века он почти исчез, Власть и Популяция слились в кровавых исто
рических объятиях, в которых, как оказалось, Власть уничтожает себя же
под видом Популяции, а Популяция наносит удары по самой себе под ви
дом Власти. И так до 1945 года.
Власть обходилась со своими органамигруппами по «принципу Та
раса Бульбы»: «я тебя породила, я тебя и убью». По крайней мере, так про
изошло с боярством и дворянством. Разумеется, у этих слоев была и своя
логика развития, которая тоже приводила их к упадку. Но мы подчерки
ваем тоже, поскольку роль Власти в подрыве властных, общесоциаль
ных позиций этих двух групп была активной и в решающие моменты глав
ной. Мы подчеркиваем именно властное, общесоциальное как направ
Русская Система и реформы
188 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
ление главного удара Власти. Так, меры опричнины, а затем, после ее фор
мальнофиктивной отмены в 1572 году, государева двора — прежде всего
«земельный террор», земельные конфискации — не привели (и это хоро
шо показал Александр Зимин) к значительному переделу землевладения
в пользу дворянства: число княжескобоярских земельных владений в XVII
веке было не меньше, чем в XVI. А вот во властном отношении боярство
вступало в XVII век, в правление первого Романова, «зяблым упадшим де
ревом», как заметил современник. Ну а при втором Романове это уже «был
разбитый класс со спутавшимися политическими понятиями, с разорван
ным правительственным преданием» (В.О.Ключевский). Опричнина, прав
Даниил Альшиц, подорвала властные позиции боярства, причем настоль
ко, что его ответный удар по Власти в Смуту, выразившийся и в самом фак
те Смуты, и в восшествии на престол двух боярских царей — Лжедмитрия I
и Василия Шуйского, лишь затормозил, оттянул до середины XVII века
(Соборное уложение 1649 года) окончательное решение боярского во
проса и окончательное оформление Власти в моносубъекта, но не более
того. И решающую роль в этом сыграла опричнина — одновременно и
эмбрион московского самодержавия и Русской Власти вообще, и модель,
руководство к действию последующих структур Русской Власти.
Георгий Федотов назвал опричнину демократизацией господствующе
го класса. Мы бы сказали, господствующих групп, а слово «демократиза
ция» поставили бы в кавычки. Опричнина была «демократизацией» в том
смысле, что расшатала властные позиции боярства, утопила боярство в
более широкой группе, как бы «опустила» его в эту группу, чему в немалой
степени способствовала также конвергенция вотчинного и поместного
землевладения.
Следующим «демократизатором» выступил Петр I. В его курс логиче
ски вписываются действия противников «затейки» верховников. После
1825 года «демократизация» господствующих групп вообще вышла за их
рамки, подключив к этим группам мещанразночинцев (в этом смысле
Николай I посвоему реализовывал программу Павла Пестеля). Ну а боль
шевики довели линию «демократизации» господствующих групп до логи
ческого конца, распространив ее на общество в целом и тем самым за
вершили процесс, начатый опричниной. Причем приход большевиков и
наступление «России черного года» начинают просматриваться уже то
гда, когда самодержавие, Русская Власть, действуя в соответствии со сво
ей логикой и проводя «демократизации» господствующего «класса», вы
ходит при Николае I за рамки этого класса и получает в результате пер
спективу уже не «внутриклассовой», а «межклассовой» революции. Что и
реализовалось в 1917 году.
Еще одна регулярность. Каждый новый этап, цикл русской истории
начинался как процесс вызревания новой структуры Власти в ходе Сму
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
189
ты, а затем закрепощения этой Властью населения, причем не только ни
зов, но и верхов.
По верному замечанию Бориса Чичерина, в России власть (он пользо
вался термином «государство») создает сословия, закрепощая их, кристал
лизуя, замораживая текучие элементы русской истории. Так, в 1649 году
были созданызакрепощены сословия крепостных, посадских, дворян. Все
они были тягловыми; это если и не окончило Смуту (она окончилась рань
ше), то подвело под ней историческую черту. Однако московскому само
державию недоставало своих средств для подмораживаниязакрепощения,
не хватало объема и мощи насилия и репрессивной организации: раскол,
Стенька Разин и стрельцы демонстрировали это со все большей властной
прямотой и наглядностью. Объем и мощь насилия дал Петр I. Однако про
тив его «партии» со временем выступил вновь сотворенный привластный,
служебнослужилый орган власти — дворянство. К тому же Власть долж
на была избавиться от хватки на своем горле очередной русской Чрезвы
чайки — гвардии, а потому решила опереться на дворянство в целом, от
пустив его 18 февраля 1762 года манифестом о вольности дворянской,
позволив ему не служить и сделав его привилегированным сословием.
На следующий день, 19 февраля, но через 99 лет, в 1861 году, Власть
отпустила крестьян. И уже в 1860—1870 годы журналисты, писатели,
просто внимательные наблюдатели заговорили о новой Смуте, как мы
полагаем, вполне оправданно. Смута окончилась в 1929м новым за
крепощением, причем не только крестьян, но и всего общества, вклю
чая номенклатуру. Затем, в 1953—1956 годах, была раскрепощена но
менклатура; в середине 1980х отпустили население. И вот она, новая
Смута!
Иными словами и несколько (осознанно) упрощая, Русская Власть и
Русская Система развиваются в циклическом ритме: замораживание—по
тепление, сжатие—расширение, закрепощение—освобождение. Каждый
новый цикл начинается со сжатиязакрепощения Властью общества, а за
канчивается освобождением и Смутой, что мы сейчас и переживаем. Зна
чит ли это, что логически Россию ожидает новое закрепощение? Над от
ветом на этот вопрос мы поразмышляем в конце статьи, а сейчас вернем
ся в 1762 год и рассмотрим некоторые другие сюжеты.
С издания «Манифеста о вольности дворянства» прошло всего лишь
тридцать пять лет, и Павел I, повинуясь инстинкту Русской Власти, начал
выправлять ситуацию. Слишком сильный и независимый привластный
орган, к тому же все более приближающийся по своим очертаниям к клас
совости (и тем самым, помимо прочего, косвенно подталкивающий са
модержавие к государственности) не нужен Русской Власти. Дворянству
была суждена судьба боярства, и могильщик нашелся — разночинный
чиновник.
Русская Система и реформы
190 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
Попытка Павла I наскоком вернуть дворянство в служилое стойло
окончилась удавкой на шее императора: ему противостояло уже приви
легированное сословие, вкусившее свободы не служить, а не запуганные
дворянчики, из которых Петр I лепил табелеранговых индивидов. Тем не
менее направление было указано: властное ослабление дворянства при
поддержке его экономических позиций, но в то же время решение кре
стьянского вопроса.
После декабря 1825 года самодержавие еще более ужесточает власт
ный прессинг по отношению к дворянству, широко открывая двери во
властные органы перед разночинцами. К середине XIX века и экономиче
ские позиции дворянства оказались ослабленными настолько, что стало
возможно освободить крепостных (в 1859 году 66 проц. частновладель
ческих крепостных были заложены помещиками государству).
Новой привластной группой во второй половине XIX века становится
чиновничество («чернильное дворянство», по Герцену) 3
, мало и слабо свя
занное с собственностью на «вещественные факторы производства», на
вещественную субстанцию. Так сказать, привластный салариат. В этом его
сила в глазах Власти. Но в этом и его слабость для Власти: ему нечего или
почти нечего защищать в плане вещественной субстанции — только по
зиции, статус и образ жизни. Конечно, и это немало, и за это можно не
только комуто «пасть порвать», но и жизнь свою положить. И все же. От
деленность (или почти отделенность) или преимущественно косвенная
связь с вещественной субстанцией делали позицию пореформенного чи
новничества специфической, придавали ей неизъяснимую легкость соци
ального бытия, тем более что чиновников было много, а вещественной
субстанции мало. В то же время профессия, служба еще не до конца ото
рвались от субстанции, порождая некое двойственное состояние. Нали
цо было противоречие, которое, однако, изза своей слабости, нечетко
сти не могло разрешиться, так сказать, эволюционным путем.
А рядом тем временем формировалась, «тихомолком расцветая», про
фессиональная служебнослужилая, но уже не привластная, а антивласт
ная (то есть властная со знаком «минус», альтернативновластная) группа
профессиональных революционеров. И когда Власть вконец ослабла, к
власти пришли они, та самая необольшевистская «ленинская гвардия», вы
пестованная по рецептам ленинской «Что делать?». И хотя двадцать лет
спустя гвардейцев Владимира III русской истории уничтожили — аккурат
к двадцатилетию Октября, а прах развеяли над полями, если память не из
меняет, совхозов имени Ленина и 20летия Октября, дело было сделано:
старый режим отправили на свалку истории, а новые антисобственниче
ские чиновники заложили фундамент новой системы.
Произошло это между декабрем 1917 года, когда были введены пер
вые пайки, и апрелем 1923го, когда на XII съезде РКП(б) было принято
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
191
решение распространить деятельность созданных в 1920 году при ЦК и
губкомах РКП(б) учетнораспределительных отделов на все отрасли
управления — советскую и хозяйственную. О необходимости этого шага
сказал Сталин. Так возникла номенклатура. Так при Сталине и со Стали
ным реализовалась многовековая заветная мечта Русской Власти — то, о
чем мечтали в середине XVI века ЕрмолайЕразм и Иван Грозный.
Как известно, псковский монах ЕрмолайЕразм предлагал жесткую
централизацию вплоть до полной этатизации, «огосударствления» дворян
ства: жизнь в городах, получение в централизованном порядке продуктов
(паёк!). И хотя в России середины XVI века это сделать не удалось (уда
лось несколько десятилетий спустя в Японии сёгунам Токугава и поддер
живавшим их даймё, посадившим самураев на рисовый паек), мечта оста
валась. И была некая тенденция, соответствовавшая этой мечте, а именно
долгосрочное и постепенное истончение слоя, субстрата вещественной
субстанции, «собственности» у господствующих групп русского общества.
Кстати, здесь вполне уместно сказать несколько слов о проблеме ве
щественной субстанции в Русской Системе. Причем связать эту проблему
с темой «Судьба реформ в России». На наш взгляд, скудость вещественной
субстанции — необходимое качество Русской Системы. Ее «избыток» все
гда ведет к кризису, к опасности для системной жизнедеятельности. Вре
мя от времени, особенно ощутимо это было в пореформенный период
нашей истории (после 1861 года), такой избыток возникал. В начале ХХ
столетия он даже поставил под вопрос дальнейшее существование Рус
ской Системы. В таком контексте вступление России в мировую войну
было чуть ли не единственным способом сохранения и самосохранения
Русской Системы.
Сейчас многие с горечью вздыхают: если бы не эта несчастная война,
Россия построила бы у себя нормальное современное общество! И под
тверждают это многочисленными авторитетными расчетами. Но тогда, в
прологе века, пробил час гибели не Русской Системы, а лишь одной из ее
исторических структур — Самодержавия. На сцену собирались выйти но
вые актеры (те самые профессиональные революционеры), вскормлен
ные в недрах Русской Системы и готовые ради ее сохранения («объектив
но» готовые, «субъективно» они думали о другом) поступиться и простран
ством, и временем. И они спасли Русскую Систему, посадив ее на диету.
Ведь Россия, как заметил выдающийся реакционер граф Дмитрий Толстой,
объелась реформами — либеральными, капиталистическими, способст
вующими увеличению вещественной субстанции.
С этой точки зрения мировая война; русский «военный коммунизм»,
выросший из нее и призванный перераспределять скудную вещественную
субстанцию; русская революция, выступившая под марксистскими знаме
нами и всей своей сутью враждебная Марксову учению, были не неким
Русская Система и реформы
192 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
странным вывертом истории («умом Россию не понять»), а тем историче
ским шансом, который — не исключено, в последний раз — выпал Рус
ской Системе. И она, внешне разбившись в пух и прах, внутренне преоб
разилась и через пару десятков лет явилась urbi et orbi в сиянии брони
своих быстрых танков.
Таким образом, условием нормального существования Русской Сис
темы необходимо признать наличие точной пропорции, равновесия ме
жду объемом вещественной субстанции и способностью самой Системы
к ее перемолотупеределу. Преодоление скудости вещественной субстан
ции, создание некоторого ее избытка, с одной стороны, и возникновение
дефицита этой субстанции в особо крупных размерах, с другой — подры
вают основы Системы. То есть и в скудости необходима мера — мера Рус
ской Системы. Cum grano salis — это такой же «закон» Русской Системы,
как у марксистов закон о соответствии производственных отношений
уровню производительных сил.
Столыпин, исторически продолжая дело людей эпохи «великих ре
форм», дело Витте, нарушил эту пропорцию, это равновесие. Точнее, его
политика способствовала усилению тех процессов в русском обществе,
которые работали против фундаментального «закона» Русской Системы.
И она завалилась. А вместе с ней рухнула Россия. Так, видимо, крепко они
срослись друг с другом (кстати, «Русская Система» и есть сокращенное
«Россия»; в «Русской Системе» нет только буквы «о»; не случайно, навер
ное, после падения «Русской Системы» от «России» остается лишь «о» —
«ноль»). Здесьто и лежит главный болевой нерв: как проводить реформы
в России, если преодоление Русской Системы ведет к развалу страны, сму
те, хаосу?
Пока в России удавались реформы, которые были направлены на ук
репление, совершенствование Системы, Власти. Иначе говоря, внутрисис
темные реформы. Но подобные реформы обрекают Россию на хождение
по кругу и, если можно так сказать, нерешение кардинальных проблем ее
социоисторического развития. Тех проблем, решение которых блокиру
ет Русская Система.
Однако вернемся к теме истончения в ходе эволюции Русской Систе
мы субстрата вещественной субстанции у господствующих групп. В но
менклатуре эта тенденция находит свое логическое завершение и торже
ствует победу. Метафизическое и физическое Власти пришли в соответ
ствие. Однако эта победа сразу же создала для Власти серьезнейшие про
блемы. Власть стала массовой. Вопервых, потому что революция 1917
года произошла в эпоху массового общества. Вовторых, потому что боль
шевики возглавили, а точнее, оседлали (очень правилен и правдив памят
ник Ленину на Октябрьской, а ныне Калужской площади в Москве) мас
совый процесс, говорили от имени масс и должны были так или иначе
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
193
задействовать их в управлении. Втретьих, поскольку, возникнув, партап
парат стал развиваться по собственной логике разрастания, он требовал
массовой партии, что, в свою очередь, стимулировало рост партаппара
та, попутно вызывая разбухание других аппаратов — «государственного»
(советского) и хозяйственного. Наконец, вчетвертых, отсутствие «овеще
ствленной власти», привластного органа, то есть группы, контролирую
щей вещественный, «материальный мир» на основе не только Власти, но
и привластной «собственности», требовало чисто количественной ком
пенсации — огромного числа людей, вовлеченных во Власть. В обществе,
где нет частной собственности и где Власть — всё, даже паспортистка или
участковый, не говоря уже о начальнике ЖЭКа или школьном директоре,
выступают как представители властной группы. 40—50 проц. населения в
СССР были так или иначе, прямо или косвенно, постоянно или ситуаци
онно вовлечены во Власть, отправляли властные функции. Пусть в миниа
тюрной форме, но эти функции имели все те качества, которыми облада
ла Власть.
Коммунистический порядок — самая массовая форма Власти в исто
рии России. С коммунизмом Власть оказалась как бы размазанной по Рос
сии, Россия была умыта Властью (а потому — и кровью). Во Власть впер
вые было включено население, популяция, народ, продемонстрировавший
невиданную жестокость по отношению к самому себе. Коммунизм моди
фицировал Власть как главного субъекта русской истории, превратив его
во Властепопуляцию — субъекта крайне противоречивого, а потому не
рассчитанного на длительное существование (портрет этого субъекта в
его довоенном состоянии и даже особый язык, выражающий его суть, соз
дан великим русским писателем ХХ века Андреем Платоновым). Номен
клатура как ядро Властепопуляции (в очевидной форме — по меньшей
мере, до конца 40х годов) отразила эти противоречия. Коллективно от
чуждая социальные и духовные факторы производства у населения, эко
номический продукт номенклатура потребляла (то есть присваивала) ин
дивидуально в соответствии с рангом. Поскольку же человеку всегда хо
чется больше, а при коммунизме привилегированное положение, статус,
власть материально проявлялись только в качестве и количестве потреб
ления, то стремление выйти за рамки потребления, предписанные ран
гом, было очень сильным. Сделать это можно было только нелегально, «в
тени», «обменяв» власть на «продукты потребления».
В обществах, где публичная сфера отделена от частной, такой обмен
называют коррупцией. В коммунистическом режиме, отрицающем разде
ление публичной и частной сфер, гомогенизирующем их, это не корруп
ция — exclu par d
é
finition, а перераспределение продукта. Пока действо
вал страх, пока «репрессивные органы» были над партией, этот процесс
удерживался в определенных рамках. Однако после того как номенклату
Русская Система и реформы
194 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
ра обеспечила себе гарантии физического существования (решение ЦК
от марта 1953 года; роспуск «троек» в том же году, о чем народу объявили
только в 1956м), процесс пошел и в брежневскую эпоху — «золотой век»
номенклатуры — достиг апогея, превратившись в безбрежный реализм
Системы. «Теневой бизнес» сращивался с хозяйственными органами, хо
зяйственные — с партийными, и вместе они делилиперераспределяли,
преодолевая тем самым ранговые барьеры.
Однако перераспределением занималась не только номенклатура. Так
или иначе в этом процессе (благо были нефтедоллары, позволявшие про
едать собственное будущее) участвовали значительные по численности
сегменты населения. Уровень его жизни в 1960—1970е годы повысился,
водоразделом стали Олимпийские игры 1980 года, когда с «ласковым
Мишкой», запущенным со стадиона им. Ленина, словно отлетела душа ком
мунизма. Правда, в это время в Политбюро появился другой Миша — не
вольный могильщик, как окажется потом, и коммунизма, и СССР.
Перераспределение, «теневой передел» не решили, однако, главную
проблему номенклатуры — как зафиксировать, материализовать свои при
вилегии, передать их детям. В обществе без частной собственности или,
по меньшей мере, с жестким контролем над распределением это невоз
можно. Жизнь даже господствующих групп протекает в нем лишь в одном
временн
ó
м измерении — настоящем. Шагнуть из «одномерного», «точеч
ного» времени в «трехмерное», то есть обрести полноту социального су
ществования, группа без собственности на вещественную субстанцию не
может. И не смогла 4
.
Проблема трансляции привилегий во времени стала очевидной во всей
своей остроте на рубеже 70—80х годов, равно как и исчерпание возмож
ностей экстенсивного экономического роста вкупе с серьезным ослаб
лением — в условиях размягчения Власти и тотального воровства — ме
ханизмов эксплуатации населения. Все это, а также другие проблемы и
имманентные, системообразующие противоречия «исторического комму
низма» привели к его крушению, распаду СССР и криминализации (точ
нее, асоциализации) общества и экономики. У этого последнего процес
са есть два источника, две составные части. Вопервых, к концу 80х Власть
(Властепопуляция) типологически охватила все легальное социальное
пространство и начала прорастать во внелегальное, криминальное. Это
была единственно возможная, качественно новая зона экспансии Власти.
Вовторых, выработав, «стесав» коммунистические «легальные» формы,
способы и механизмы эксплуатации, господствующие группы, тем более
в ситуации их рушащегося, крошащегося и приватизируемого мира, мог
ли рассчитывать только на внелегальные, криминальные, асоциальные
формы и механизмы.
Асоциализм как высшая стадия коммунизма?
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
195
Любые события можно трактовать двояко: как краткосрочный резуль
тат краткосрочных действий неких лиц и как результат действия долго
срочных исторических тенденций. Так, крушение коммунизма и распад
СССР можно считать следствием того, что собрались в Пуще «три мудре
ца в одном тазу» и пустились в нем в «историческую грозу». Все просто.
Но слишком просто, чтобы быть правдой.
С долгосрочной точки зрения — не с броделевского longue dur
é
e, а с
точки зрения вековых трендов — и сам коммунизм, и его конец были ло
гичным и закономерным результатом процесса развития, саморазверты
вания Русской Власти, двоякого по своей сути, то есть соединяющего две
тенденции — увеличение численности ее носителей (привластных групп),
или количественное увеличение биологической субстанции, с одной сто
роны, и уменьшение, истончение ее вещественной субстанции (той суб
станции, которую номенклатура «потребляла»), с другой. В коммунизме
обе эти тенденции достигли социального и вещественного предела, за ко
торым начинаются как асоциализация и раздробление (приватизация)
Власти (результат: большое число легальновнелегальных кусков и кусоч
ков Власти), так и «сгущение» вещественной субстанции на одном краю
общественного спектра и полное истончение — на другом.
Оба этих процесса, обе тенденции, не имеющие отношения к возник
новению капитализма, а представляющие собой продукт разложения
структуры Русской Власти, тесно связаны друг с другом и в этом единстве
выступают как зеркальные, разрывнопреемственные по отношению к
четырехсотлетним тенденциям (трещинам) Русской Власти, о которых мы
сказали выше. Это не заговор, не случайность, не исторический кульбит
(эволюция крупных систем действительно необратима), а жесткая логи
ка развития Русской Системы, ее системообразующего ядра — Русской
Власти, стремящейся в идеале охватить всю систему, но гибнущей, как
только перейден определенный рубеж.
Аналогичным образом обстоит дело с капиталом, охват которым всей
мировой системы будет равносилен гибели капитализма. Капитал и Рус
ская Власть, вообще, суть две формы — преимущественно временн
á
я и
преимущественно пространственная — одного и того же христианского
исторического субъекта, который начал свой разбег Великой Революци
ей — капиталистической (1517—1648) и самодержавной (1517—1649) —
и, похоже, заканчивает его на наших глазах.
Так что же дальше с Россией, с Русской Системой, с Русской Властью?
На один вопрос — о перспективах нового закрепощения — можно дать
скорее отрицательный, чем утвердительный ответ. Дело в том, что совре
менное наукоемкое энтээровское производство не требует массовых экс
плуатируемых групп, многочисленного эксплуатируемого населения.
Поэтому речь идет не столько об эксплуатации и контроле (а следователь
Русская Система и реформы
196 Pro et Contra • Том 4 • № 4 • Осень 1999
но, той или иной форме «закрепощения»), а о депривации, то есть не о
включении в систему, а об исключении из нее, отсечении от обществен
ного пирога. Массовое закрепощение не нужно. Это одна сторона. Другая
сторона заключается в том, что в ходе мирового и российского процесса
приватизации власти широкомасштабный всеохватывающий контроль
над населением (его образом мысли, его виртуальными путешествиями,
человеческими контактами), особенно с учетом мировой компьютерной
сети, едва ли возможен. Возможны «точечный» — в той или иной отдель
но взятой области — контроль, «точечное» закрепощение, но это иное.
Возникает мир, отчасти напоминающий Русскую Систему, особенно в
ее коммунистической фазе; но этот мир возникает не на чисто властной,
а на сугубо производственной основе — причем не вещественной, а энер
гоинформационной. Ведь компьютеризация меняет власть и собствен
ность, стирает грань между ними, равно как и между частной и публич
ной сферами.
Что касается дальнейших перспектив развития Русской Власти и Рус
ской Системы, то здесь трудно прогнозировать. Русская Система развива
лась параллельно с Капиталистической Системой. Каждому гегемону Ка
питалистической Системы и создаваемой им мировой структуре соответ
ствовала определенная структура Русской Системы и Власти: гегемонии
Голландии — московское самодержавие; Великобритании — петербург
ское; США — коммунистический режим СССР. РоссияСССР сыграла ре
шающую роль в «тридцатилетних» войнах за гегемонию в мировой эко
номике и политике: между Великобританией и Францией (1792—1815),
между США и Германией (1914—1945); именно на ее территории распо
лагались решающие театры военных действий, именно она своей людской
массой и своим пространством «перетерла» Наполеона и Гитлера. Иными
словами, Русская Система была четко вписана в мировую, а в ХХ веке к
тому же выступала как антикапиталистическая система, как антисистема.
Коммунистические идеи существовали много веков, но в качестве соци
альной системы коммунизм возник и развивался как антикапитализм (во
многом и, разумеется, с определенной точки зрения) или капитализм со
знаком «минус».
Дальнейшие судьбы России неразрывно связаны с судьбами мировой
(капиталистической) системы. Проблема, однако, в том, что капитализм
сам переживает системный кризис, находится — в терминах Ильи Приго
жина — в точке бифуркации, то есть такой точке, когда он имеет макси
мальную свободу выбора дальнейшего развития. Ныне вполне ясно про
явилась тенденция трансформации системы в новую, гораздо менее эга
литарную и демократичную, более эксплуататорскую и депривирующую,
чем сегодняшняя. И в самой России есть силы, работающие на эту тен
денцию. Никто не может сейчас сказать, в каком направлении пойдет рав
Юрий Пивоваров, Андрей Фурсов
197
нодействующая всех противоборствующих сторон позднего, зрелого ка
питализма, какой мир возникнет из него через 60—70 лет. В контексте
темы этой статьи главный вопрос заключается в следующем: возможна ли
в России Система с иным, чем Власть, субъектом, системообразующим
элементом? И если да, то с каким?
Примечания
1
«Короткие» и «длинные» века — принятые в современной социальной науке поня
тия, означающие не хронологическое измерение эпохи, а содержательное.
2
Впрочем, такое бывало уже не раз. С этого, к примеру, началась коммунистическая
фаза нашей истории. Быть может, это вообще ее «закон», «норма»?
3
В этой статье мы сознательно не затрагиваем проблему «просвещенной бюрокра
тии», сыгравшей большую роль в пореформенный период русской истории.
4
Мы намеренно не обсуждаем ситуацию, сложившуюся в последние годы, когда в Рос
сии возникла группа (или группы), обладающая собственностью. Посмотрим, что
произойдет с нею (ними) в обозримом будущем.
Русская Система и реформы
Документ
Категория
Образование
Просмотров
3 693
Размер файла
112 Кб
Теги
русская, ссср, россия, Пивоваров, система, Фурсов, Киевская Русь, реформы, история
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа