close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Андрей Фурсов - Общество будущего

код для вставкиСкачать
Есть ли у современного российского государства высокое будущее? Каким Вы видите будущее передовых стран через 30-50 лет? Что в наибольшей степени будет определять характер этого будущего, а что – приближение к нему?
Новая вежливость
Государство и люди будущего
Четвертый доклад Цеха политической критики
Есть ли у современного российского государства высокое будущее? Каким Вы видите будущее передовых стран через 30-50 лет? Что в наибольшей степени будет определять характер этого будущего, а что - приближение к нему? Процесс расширения политического участия (оно же "глобальное пробуждение масс"), научно-технический процесс и серия новых кардинальных открытий? Каким будет государство будущего?
В современном мире о 30-50-летних прогнозах речь идти не может, слишком быстро всё меняется. Если в конце 1990-х годов долгосрочным можно было считать прогноз на 20-25 лет, то сегодня следует говорить о 10 годах, не более. За этим рубежом - воображение, аналитическое и не очень.
Не совсем ясно, что такое "передовые страны". Что определяет "передовика" - экономический рост, социальная сфера, гармоничное развитие личности, расцвет культуры?
Думаю, с гармоническим развитием и культурой всё ясно - таких обществ в современном мире нет. Что касается обществ, демонстрирующих экономические мощь и рост, то либо это ядро капсистемы, грабящее Юг, либо такие страны, как Китай, Индия, Бразилия; в последних экономический рост осуществляется почти в буквальном смысле на костях 80-90% населения и обогащает узкий верхний слой. При этом сами экономические успехи порождают такие социальные проблемы, которые едва ли можно будет разрешить мирным эволюционным путём. В любом случае хрупкая социальная структура и экология новых "передовиков" вряд ли выдержит их экономические победы: "но их бедой была победа, за ней открылась пустота" (Н. Коржавин). В менее острой форме это характеризует и ситуацию многих стран Севера: именно экономические достижения позднего капитализма приближают его к социальному краху.
Как Вы считаете, в будущем есть ли место для свободного рынка?
Начать с того, что свободный рынок никогда не существовал. "Свободный рынок" - миф апологетов капитализма, причём весьма недалёких; те, кто поумнее, работает более изощрённо. Даже британский рынок середины XIX в. (mid-Victorian market) - не более, чем институциональное устройство, а вовсе не экономическое. Вся история капитализма как системы - это стремление к обузданию, подавлению рынка. Не случайно Ф. Бродель любил повторять: "Капитализм - враг рынка". О каком свободном рынке можно говорить сегодня? О "свободном рынке" нефти, газа, золота, алмазов, вооружений? Цены устанавливает узкая группа людей, причём не только в экономических, но и в политических целях. Посткапитализм, как бы он ни возник - сверху (в результате демонтажа капитализма верхушкой мирового капиталистического класса и установления диктатуры кастово-рабовладельческого класса - привет "Алоизычу"?) или снизу (в результате социального взрыва с тяжелейшими последствиями для цивилизации и наступлением новых "тёмных веков") станет почти окончательным решением рыночного вопроса в том виде, в каком мы его знаем. Собственно, даже идеологи мондиализма, например Жак Аттали, прямо указывают на необходимость замены мировой финансовой системы глобальной распределительной экономикой, иными словами: "прощай, рынок". Ещё один фактор, действие которого носит антирыночный характер, это негативные геоклиматические и геофизические изменения, независимо от того, как они будут развиваться - катастрофически или постепенно. Тем более, что сегодня к тому же друг на друга накладываются начинающееся глобальное похолодание, естественно, природного характера (на наших глазах подходит к концу "длинное лето", начавшееся 12 тыс. лет назад - "эпоха Сфинкса") и раздуто-мифологизированное, но имеющее под собой некую реальную основу потепление антропогенного характера.
В случае катастрофы народ из опасных мест рванёт туда, где менее опасно, скорее всего, это будут определённые регионы центральной Евразии и юг Европы. Начнётся исход как из наиболее поражённых мест (Северная Америка, Европа), так и из тех мест, население которых в условиях глобальной катастрофы будет брошено на произвол судьбы - нехватка продовольствия, воды (Африка, Ближний Восток, Средняя Азия). Начнётся самое настоящее, а не выдуманное "восстание Юга". У него обязательно найдётся вождь - "новый Унгерн" из северян (индивидуальный или коллективный), который постарается оседлать новое переселение народов. В такой ситуации с "рынком" будет покончено в момент. Государство и корпоративные формы (само)организации - вот магистральное направление развития общественных институтов в таких условиях.
Но и некатастрофическое развитие природной и социальной среды будет подталкивать в сторону усиления государства и обострения его борьбы с наднациональными структурами. В современном мире можно выделить два массива населения: мобильный (неокочевой) и стационарный (оседлый). Первый представлен, с одной стороны, самым верхом мировой пирамиды, глобальным суперклассом, легко перемещающимся по планете, и самыми низами, которые либо мигрируют в стремлении выжить, либо, в силу того, что им нечего терять, не привязаны к своим трущобам и могут обрести свой Slumland где угодно, воспроизводя его хоть в Лиме, хоть в Лос-Анджелесе, хоть в Лагосе, хоть в Марселе - далее везде. С этой публики и взять-то нечего. Объектом эксплуатации, причём нарастающей, в современном мире, оказываются те, кто живёт стационарно (оседло) в социально организованном секторе современного мира. Это средние слои и примыкающие к ним верхние сегменты рабочего класса, т.е. середина общества - основа стабильности и главный налогоплательщик, который вынужден содержать транснациональные верхи и низы.
Это бремя содержать социальных трутней верха и низа постепенно сталкивает "середняков" на обочину общественной жизни, лишая материальных благ и статуса. Единственной мобилизующей стратегией этих групп в борьбе за выживание, за то, чтобы их не захлестнула волна неолиберального прогресса глобализаторов, является правый радикализм с чёткой национальной (на деле может выйти - расово-этнической), государственнической и цивилизационной ориентацией. "Властным гиперболоидом" стационарных групп может стать главным образом сильное государство, напоминающее праворадикальные западноевропейские режимы 1930-х годов и ЮАР времён апартеида одновременно, отвергающее мультикультурализм и жёстко противостоящее "змею горынычу" финансового капитала, транснациональных корпораций и наднациональным бюрократиям (типа евросоюзовской и натовской), цепными псами которых в противостоянии стационарам-середнякам и их организациям могут стать - и скорее всего так и будет - межнациональные бродячие низы. Мы имеем дело с формированием невиданного доселе классового противоречия, замешанного не только на классе, но и на расе, нации и религии. Причём это противоречие расколет целые слои, страны и страты, включая мировую верхушку с её клубами и ложами, поскольку нынешний мировой кризис - это и кризис мировой верхушки, её форм организации и методов управления массовыми процессами.
В то же время усилившееся государство, особенно в условиях катастрофы, скорее всего будет переходной формой к иной, постгосударственной форме организации - скорее всего орденско-корпоративного типа (как в XV в. "новые монархии" Генриха VII в Англии и Людовика XI во Франции были переходными формами от феодальной организации власти к собственно государственной). Возможно, по иронии истории последней миссией, "прощальным поклоном" государства станет уничтожение рынка, который оно когда-то и породило - sic transit gloria mundi.
Какие Вы видите варианты "общества будущего"? Как (и в зависимости от каких параметров) трансформируется структура российского общества?
Общество будущего - это скорее всего мир высокотехнологичных неоорденско-корпоративных структур, окружённых зонами футуроархаики - кланов, племён, криминальных орд и т.п. Единого будущего не будет - будут разные его варианты, которые возникнут как результаты социальных битв XXI в. Аналогичным образом послефеодальное европейское будущее в трёх его основных вариантах - французском, немецком и английском - оформилось как конкретный исход борьбы с треугольнике "короны - сеньоры - низы". Что касается России, то она, как "слабое звено" начала испытывать на себе кризис капитализма на рубеже 1980-1990-х годов. Да-да, кризис именно капитализма, поскольку советский коммунизм, т.е. системный антикапитализм, уже в 1960-е годы стал интегральным элементом капиталистической системы, и именно это "слабое звено" - чтобы продлить жизнь более сильных - было демонтировано союзом западных корпоратократов и части советской номенклатуры (советского сегмента глобальной корпоратократии, торившей путь их глобализации, невозможной без ликвидации СССР). События 1989-1993 гг. в СССР и РФ - это не торжество капитализма, а проявление его общего системного кризиса в особых условиях и в особой подсистеме (антикапиталистической), проявление, которое не случайно исходно обрело облик разлагающегося, отдающего мертвечиной, лишённого креативности и смысла "капитализма по понятиям".
То, что возникло в постсоветском РФ в 1990-е годы, в ещё меньшей степени похоже на капитализм, чем "трактирная цивилизация", возникшая в пореформенной России в 1870-1880-е годы. Социум РФ есть процесс самовоспроизводящегося разложения позднесоветского общества, превращённый в объект присвоения/приватизации определённых кластеров с российским и зарубежным участием. Возможно ли вернуться к нормальному состоянию или мы уже прошли точку невозврата? На этот вопрос трудно ответить - мы знаем общество, в котором живём и трудимся, ещё хуже, чем в андроповские времена, а мир за пределами этого общества - ещё хуже. В то же время возвращение в нормальное состояние, если оно возможно, будет крайне болезненным и скорее всего весьма жестоким.
В русской истории выходы из ситуаций тупика, ловушки бывали двух видов: либо через жёсткий режим сверху (опричнина), либо через жёсткий режим снизу (массовое движение, использованное закулисой в 1917 г., а затем - с 1929 по середину 1950-х годов диктатура наёмных работников доиндустриального и раннеиндустриального труда, которую Сталин - в союзе с частью закулисы - обрушил на левых глобалистов и часть закулисноправых глобалистов).
Поворотные моменты русской истории, её моменты истины случались тогда, когда на Руси/в России, стране с весьма незначительным по объёму совокупным общественным (а следовательно, прибавочным) продуктом, проедалось наследие ушедшей эпохи, предыдущей системы и вставал вопрос: где искать источник для рывка в будущее? Кто станет источником, материалом этого рывка? Кого ограничит этот рывок - верхи или низы? В 1565 и 1929 гг. власть ясно ответила на вопрос: трудно будет всем, но удар будет нанесён прежде всего по "жирным котам": в одном случае по княжатам и боярам, в другом - по гвардейцам кардиналов мировой революции.
Сегодня - вот что: ещё 5-6 лет, и будет полностью проедено советское наследие (как к 1560-м годам - ордынско-удельное, как в 1920-е - российско-имперское). И в третий раз в русской истории перед властью встанет вопрос выбора. Ответ на него многое определит в нашей истории, а может и историю в целом. Думаю, попытка устроить пир на костях населения может привести к социальному взрыву (несмотря на внешнюю пассивность населения - см. внимательно русскую историю) и чревато развалом страны. Кстати, "либеральный клан" во власти, по крайней мере, некоторые его представители, по-видимому, начиная прозревать знаки на стене, пытаются предпринять превентивные меры, чтобы лишить потенциального противника (вверху и внизу) психоисторического оружия. Частный мелкий пример - "пляски" вокруг десталинизации. Но именно такого рода акции, демонстрируя панику и неадекватность, приводят к результату, противоположному задуманному, и ускоряют развязку - говорит же народ: "не буди лихо, пока оно тихо".
Другое дело, если события в РФ пойдут по революционному пути, то это скорее всего будет нечто страшное. Революции и вообще-то всегда поднимают наверх подонков и негодяев, которые быстро пробиваются в вожди. Не случайно Вивекананда называл революции "временем шудр". Если же говорить об РФ, то это намного более больное общество, чем царская Россия конца XIX - начала ХХ в., и в случае потрясений тут вылезет такое, что мало не покажется: чем больнее общество, тем кровавее и мерзее революция, способная решить его проблемы, тем более жесток режим, который должен будет потом укрощать эту революцию, спасать её результаты от её же творцов и от внешних сил.
Конечно, хорошо, когда реформы идут сверху. Но, как правило, они в лучшем случае лишь оттягивают кровавую развязку (реформы Александра II), а чаще - приближают её (Столыпин); разумеется, если они исходно не проводятся в разрушительных целях (горбачёвщина). Слабое утешение: наши потрясения станут частью мировых, плохо будет всем - Ближний Восток уже запылал.
Есть ли страны, которые способны избежать этого сценария?
Разумеется, кого-то кризис XXI в. зацепит больше, кого-то меньше. Однако избежать его полностью не удастся никому. Ни в одной отдельно взятой стране не только не удастся построить светлое будущее, но ни одной отдельно взятой стране не удастся в одиночку выскочить из ловушки под названием "глобальный капитализм/ капиталистическая глобализация". И ещё: не удастся выскочить без борьбы с частью Хозяев мировой игры ( с частью - потому что другая часть может оказаться союзником, по крайней мере, тактическим). Теоретически больше шансов позже других упасть в кризис, дольше отсидеться - у США. У них больше материальных, финансово-информационных и военно-технических средств и возможностей отсрочить кризис. Уже ясно, как это будет делаться. Во-первых, путём создания хаоса на максимальном пространстве планеты, которые американцы не могут полноценно (т.е. в качестве государств, даже проамериканских) контролировать и откуда вынуждены уходить, переходя к глобальной стратегической обороне (ср. Римская империя эпохи Траяна и после). Речь идёт о решении своих проблем путём осложнения жизни другим - Европе, Китаю, в меньшей степени - РФ и Индии. Во-вторых, США, по-видимому, всё больше будут превращаться в большой (глобальный) и по возможности, единственный офшор. Для этого нужно вскрыть и уничтожить или экспроприировать офшоры, владельцев размещённых там средств - заставить перевести их в США. В итоге мы получим офшорную крепость "Америка" в море хаоса. Штука, однако, в том, что хаос - "чужой" - уже поселился в американском теле, он зреет в нём с 1960-х годов ("бразилианизация" Америки), и по иронии истории этот "чужой", это "нечто" может прорвать плоть и появиться на свет, забрызгивая кровью господ в белых костюмах именно тогда, когда защитники крепости будут праздновать победу. Другой вопрос - чем может стать этот "чужой", это "нечто" для всего мира. Вряд ли чем-то хорошим. Но сначала он сожрёт хозяина.
В самом общем плане отмечу: когда система гибнет - а именно это происходит с капитализмом, её нельзя спасти. Более того, как правило, большинство попыток такого рода контрпродуктивно. Думать нужно о том, какой мир будем строить на руинах, готовиться к жизни после Катастрофы. Это возможно, и именно это вселяет оптимизм. Подготовка предполагает прежде всего создание таких социальных сетей, которые будут способны поддерживать социальную организацию в условиях мятежевойны и анархии и сохранить накопленные за последние столетия знания. Однако социальные сети, резистентные кризису и адекватные посткризисному миру, требуют в качестве необходимого условия создание новой науки об обществе и человеке. Нынешняя "триада" - экономика, социология, политическая наука - отработала своё и скорее скрывает реальность и её хозяев, чем показывает и объясняет реальный мир, выступая скорее в качестве некой криптоматики. Создание новой науки - не дело одиночки или одиночек. В то же время оно не требует большого числа голов - нужен интеллектуальный спецназ, который способен стать важной составляющей субъекта стратегического действия, т.е. субъекта, способного ставить и решать стратегические задачи, т.е. планировать будущее и управлять им, овладевая временем. Только Властелины Времени способны пережить катастрофу, построить и защитить новый мир. Хронократия - вот реальный ответ гибнущему капитализму и его хозяевам.
Интервью провела Наталья Демченко
http://www.intelros.ru/subject/karta_bud/10486-obshhestvo-budushhego.html Гражданское общество
Публикации
Фрагменты из книги Ульрих Бек
Прекрасный новый мир труда. Проект всемирного гражданского общества
Ulrich Beck
Schone neue Arbeitswelt
Vision: Weltbburgergesellschaft
Campus Verlag. Frankfurt am Main/ New York, 1999
Общественная работа
1 "Бразилианизация" Запада - два сценария, одно вступление
Невольным следствием неолиберальной утопии под названием "свободный рынок" стала "бразилианизация" Запада.
Среди наблюдаемых сейчас и ожидаемых на обозримое будущее мировых тенденций в области экономической занятости наиболее сильное впечатление производят не высокая безработица в европейских странах, не пресловутое "американское чудо" с созданием множества новых рабочих мест и даже не содержательные изменения трудовых процессов, обусловленные внедрением информационных технологий. Наиболее примечательным явлением становится то, что между странами так называемого "третьего" и "первого мира" обнаруживается разительное сходство в профильной динамике экономической занятости. Запад, служивший прежде образчиком стабильной общественной модели, основанной на полной занятости, переживает кризис, который характеризуется стремительным распространением таких факторов, как переменчивость, скоротечность, неопределенность, противоречивость, неупорядоченность. В самой сердцевине "Запада" возникает социокультурная пестрота, вполне типичная для "Юга" с его многообразием колорита и зыбкостью абрисов в любой сфере, будь то трудовая деятельность, формирование биографий или стили жизни.
1.1 Политэкономия ненадежности
Среди экономически активного населения "полу-индустриальной" Бразилии доля людей, имеющих постоянное место работы с твердым окладом или заработной платы, составляет меньшинство. Большинству же приходится довольствоваться ненадежными рабочими местами и недостаточно оформленными правовыми условиями труда. Речь идет о тех, кто подряжается на некоторый срок в качестве продавцов, кто занимается мелкой и розничной торговлей, кто берется за непродолжительные поручения, будучи посыльными или развозчиками, а чаще всего люди становятся своего рода "летунами", которые постоянно меняют место работы, род занятий и профессии. Наметившиеся тенденции в так называемых высокоразвитых странах, которые до сих пор характеризовались всеобщей занятостью, свидетельствуют о том, подобный "трудовой плюрализм" (ранее он считался на Западе прежде всего уделом работающих женщин) отнюдь не служит неким остаточным историческим реликтом, а представляет собою быстро развивающуюся сферу занятости, поскольку в этих западных странах начинает иссякать высококвалифицированная, хорошо оплачиваемая и интересная работа.
Германия переживает те же тенденции, что и остальной Запад: в 60-е годы лишь каждый десятый наемный работник принадлежал к данной группе неустойчивой занятости. В 70-е годы подобные работники составляли уже одну пятую, в 80-е их количество возросло до четверти, а в 90-е к их числу относится каждый третий. Если такой темп сохранится, а оснований для подобного предположения вполне достаточно, то в ближайшее десятилетий лишь каждый второй наемный работник будет иметь постоянное и полноценное рабочее место. Остальные станут "бразильцами".
Таковы факторы, которые призвана изучить и объяснить "политэкономия ненадежности:
Происходит перераспределение влияния власти от политических акторов, привязанных к определенной территории (правительства, парламенты, профсоюзы), к экономическим акторам, которые не ограничены в своих действиях территориальной привязкой (капитал, финансы, торговля).
Следствием этого становится сужение пространства для маневра со стороны государства, которому остается практически единственная альтернатива: либо сдерживать растущую бедность ценой высокой безработицей (что наблюдается в большинстве европейских стран), либо смириться с вопиющей бедностью ради относительно низкой безработицы (что имеет место в США).
Все это объясняется тем, что "общество полной экономической занятости" близится к своему концу, по мере того как новые умные технологии заменяют человека. Рост безработицы определяется уже не циклическими кризисами экономики, а является результатом технологического прогресса капитализма. Это означает, что традиционный экономико-политический инструментарий решения проблем устарел и что в принципе над любым рабочим местом нависла угроза ликвидации.
Возникает своего рода "эффект домино". Те факторы, которые в старые добрые времена дополняли и поддерживали друг друга (полная занятость, солидное пенсионное обеспечение, высокий сбор налогов, широкое поле маневра для государственной политики), теперь взаимно ослабляют друг друга: экономическая занятость переживает кризис; подвергаются эрозии основы социального государства; делается проблематичной "нормальная биография"; бедность в старости можно считать запрограммированной; коммунальные структуры не в состоянии финансировать стремительно растущее множество необходимых программ социального обеспечения.
Соответственно в ход идут защитные стратегии. Всюду раздаются призывы к "большей гибкости". На деле это предполагает, что работодатель получит возможность проще увольнять наемных работников. Те риски, которые прежде брали на себя государство и экономика, перекладываются теперь на плечи отдельных индивидуумов. Устанавливается высокая динамика "обновляемости" рабочих мест, т.е. работа становится все более краткосрочной, увольнение все более легким. Подобная "гибкость" подразумевает, наконец, что работнику заявляют: "твои знания и навыки устаревают, однако никто не может с уверенностью сказать, какую квалификацию нужно теперь приобрести, чтобы сделаться востребованным."
(...)
Если глобальный капитализм разрушит в странах Запада общество полной занятости, самую сердцевину его ценностей, то распадется исторический союз, заключенный между капитализмом, (социальным) государством и демократией. Не следует обманываться: собственнический капитализм, ориентированный исключительно на извлечение прибыли, ради которой он пренебрегает работниками, (социальным) государством и демократией, лишает себя своей легитимности. Нео-либеральные утопии являются разновидности демократической безграмотности. Рынок не несет в себе собственного оправдания. Этот экономический механизм жизнеспособен только во взаимодействии с материальной обеспеченностью граждан, с социальными правами и демократией, т.е. только в демократическом государстве. Тот, кто делает ставку исключительно на свободный рынок, губит вместе с демократией и этот экономический механизм. Потрясения, пережитые осенью 1998 года финансовыми рынками Азии, России и Южной Америки, могут оказаться предвестниками гораздо более серьезных катаклизмов.
Сегодня капитализм никем не ставится под вопрос. Да и кто посмел бы? Единственным реальным противником капитализма является сам эгоистический капитализм, ориентированный исключительно на извлечение прибыли. Печальные вести с рынка труда воспринимаются на Уолл-Стритт как победные реляции, что объясняется просто: чем ниже затраты на трудовые ресурсы, тем выше прибыль.
Капитализм лишает себя своей легитимности не столько потому, что благодаря новейшим технологиям легко преодолевает государственные границы и производит все больше, нуждаясь во все меньших трудовых ресурсах, сколько потому, что блокирует политические инициативы, направленные на создание новой модели европейского общества и заключение нового общественного договора. Размышляя сегодня о проблеме безработицы, не стоит оставаться пленником прежних стереотипов и дискуссий об "объективной необходимости снижения трудовых затрат" или об "усилении роли государства в создании рабочих мест". Вместо этого стоит задаться вопросом: Как сохранить демократию после кончины общества полной занятости? То, что представляется ныне закатом и упадком, должно быть переосмыслено и воспринято как время творческих инициатив, время новых идей, открывающих государству, экономике и обществу горизонты 21-го века.
1.2 Право на дискретную занятость
Андре Горц, называющий себя "пессимистически настроенным оптимистом", говорит: если ни один из предлагаемых рецептов не позволяет выйти из кризиса, остается признать его реальность и переосмыслить в качестве новой нормальности. "Мы покидаем общество экономической занятости, не стремясь разглядеть очертаний иного общества", пишет Горц и делает попытку увидеть в нынешних кризисных явлениях тенденции альтернативного общественного развития, которое позволило бы заново увязать друг с другом материальную обеспеченность всех граждан с обеспечением их демократических свобод. "Мы чувствуем и сознаем, что потенциально все мы - безработные, частично или временно занятые и т.п. Но то, что уже понимает каждый в отдельности, еще не стало всеобщим осознанием нашей новой действительности." Лишь окончательно признав, что вера в свободный рынок оказывается не решением проблемы, а одной из ее причин, и что ускорение экономического роста на экстенсивной основе не вернет нам старые добрые времена общества полной занятости, можно наметить цели новой общественной модели и наметить пути их реализации. Андре Горц предлагает радикально сменить точку зрения. Дефицит работы переосмысляется им как новое благосостояние в виде богатого ресурса свободного времени, а ограничения экстенсивного экономического роста - как побуждение к самодеятельной активности. (3)
Я предлагаю пойти еще дальше. Альтернативой обществу полной занятости должны стать
o укрепление политического общества свободных индивидуумов;
o активизация гражданского общества в городах и коммунах;
o развитие гражданской демократии в Европе на локальной и одновременно транснациональной основе.
Такое общество активных граждан, уже не замкнутое внутри границ национального государства, а осуществляющее свою деятельность как на локальном, так и на транснациональном уровне, способно дать конкретные ответы непосредственно "на местах" вызовам "второго модерна", которые обусловлены процессами индивидуализации и глобализации, сокращением объемов экономической занятости и экологическими кризисами. Именно так, с помощью конкретных коммунальных проектов, можно, преодолевая конфликты, наполнить реальной жизнью коммунальную демократию и содействовать формированию у граждан "коммунальной идентичности".
Благодаря подобной альтернативе, в обществе, которое до сих пор было целиком ориентировано на экономическую занятость, шаг за шагом возникнет возможность личного суверенитета в распоряжении собственным временем, а также сфера гражданской сетевой самоорганизации, которая на практике позволит гражданам реализовать их политические свободы. Все это связано, однако, с решением ряда проблем. Как, например, организовать добровольческую активность граждан? Не подтолкнут ли подобные модели государство к уходу от социальной ответственности за своих граждан?
Гражданское общество и прямая демократия предполагают общественную активность самих граждан. Не окажутся ли исключенными из участия в социальной и политической жизни те, кто не располагает для этого необходимым экономическим и культурным потенциалом? Не является ли идея гражданского общества своего рода идиллией для среднего класса? Не послужат ли подобные модели лишь легализации сферы малооплачиваемых работ, которая лишь способствует сокращению полноценных рабочих мест?
Предлагаемая альтернатива не должна, далее, порождать иллюзорных надежд на возврат к обществу полной экономической занятости. Эта альтернатива не должна также вести к возникновению нового "классового" противоречия между теми, за кем сохранились полноценные рабочие места в сфере экономической занятости, и теми гражданами, которые занимаются общественной деятельностью. Эта альтернатива не должна вести и к вытеснению женщин из сферы экономической занятости или усугублению двойной нагрузки на женщину за счет того, что помимо экономической занятости на ее плечи ложится еще и работа по домашнему хозяйству и исполнению семейных обязанностей.
В этом смысле, для оживления коммунальной демократии в рамках "мультиактивного" общества необходима реализация следующих предпосылок:
Сокращение рабочего времени для всех, кто работает в регулярной сфере экономической занятости. Каждый мужчина и каждая женщина должны иметь возможность, если они того желают, оставаться "одной ногой" в регулярной сфере экономической занятости.
Работа по воспитанию детей должна получить такое же общественное признание, как художественное творчество, политическая или общественная деятельность, т.е. должна давать, например, право на пенсию и медицинское страхование.
Параллельная активность в сфере экономической занятости и в сфере общественной деятельности предполагает перераспределение обязанностей между мужчинами и женщинами в семье и домашнем хозяйстве. Встает вопрос: возможно ли в Европе политическое гражданское общество постнационального характера? По моему мнению, лишь при том условии, что новые формы "проблематичной" (неустойчивой) занятости удастся трансформировать
в право на дискретную трудовую экономическую активность, в право на самопределение по отношению ко времени,
в закрепляемое рамочным трудовым соглашением право на суверенитет, предполагающий распоряжение рабочим временем, могут возникнуть новые пространства для достижения гармоничного сочетания экономической работы, личной жизни и политической активности. Тем самым каждому человеку предоставится возможность на протяжении года или нескольких лет совершать переходы между семейной сферой, экономической работой, досуговыми занятиями, и политической активностью, руководствуясь собственными устремлениями или согласовывая свои шаги с планами и пожеланиями других людей.
Обращенная в прошлое ностальгия по временам всеобщей занятости остается последним, наиболее яростно защищаемым бастионом для тех, кто мешает решению действительно важнейших и насущнейших проблем:
Как сделать достойными человека его жизнь и труд в тех условиях, когда осознаны границы экономического роста?
Какими должны стать политическая Европа, европейская Конституция и гражданское общество, чтобы осуществить европейские идеалы демократии в эпоху глобализации?
Какие решения между крайностями протекционизма и полного безучастия могут предложить национальные государства применительно к проблеме возможной массовой миграции из бедных регионов мира в богатые?
Что станет с любовью и совместной жизнью мужчин и женщин после сексуальной революции?
Что такое глобальная справедливость или, скажем скромнее, как сделать этот вопрос реальным предметом международного политического обсуждения?
Все эти проблемы пугают своей крупномасштабностью. Однако, поскольку общество и демократия лишаются с потерей всеобщей занятости своей центральной опоры, именно решение этих проблем может сформировать новую центральную опору для создания всемирного гражданского общества, одновременно локального и транснационального.
Иными словами: альтернативой обществу экономической занятости является отнюдь не так называемое "досуговое общество", которое сохраняет ценностную монополию труда - только с обратным знаком. Подлинной альтернативой служит политическое гражданское общество сознательных, ответственных, самодеятельно активных и саморганизованных граждан, которое творчески осмыслит, опробует на практике, а затем и осуществит новые представления о политике и политической культуре.
2 Альтернатива обществу полной экономической занятости
Исторически выделяются три эпохи, точнее говоря - три модели различной взаимосвязи между работой и свободой, работой и политической деятельностью. Во-первых, это греческий полис. Во-вторых, - трудовая демократия так называемого первого модерна, идеи которой были до конца реализованы в Европе лишь после второй мировой войны. Третья эпоха начинается за пределами общества экономической занятости.
2.1 Греческий полис: работа лишает свободы
В античной Греции и Риме свобода определялась прежде всего свободой от необходимости работать. Тот, кто был вынужден работать, был не только несвободен, он даже не считался членом общества. Общество состояло из участников публичной политической деятельности. Т.е. "по ту сторону" работы отнюдь не начиналось царство безделья. Само общество дефинировало себя через противопоставление работе, а общественная жизнь была наполненной искусством общения, активным досугом, политической деятельностью. Однако в качестве предпосылки для этого полис нуждался в безропотном рабском труде, бесчеловечном рабовладельческом строе и в угнетении женщин. Здесь свобода для немногих базировалась на чужой несвободе, на отлучении многих от общества.
2.2 Современная трудовая демократия: свобода, благодаря работе
Если в античности работа исключала человека из общества, то сегодня работа стала почти безальтернативной ценностной и интеграционной основой современного общества.(6)
Прежнее иерархическое различие между деятельностью "низкой" и "высокой", между необходимой или полезной работой и свободной самореализацией личности (что отразилось во многих европейских языках наличием парных понятий ponos - ergon, labor - work, Muhe - Werk) эпоха модернизации перевернула с головы на ноги (или - в зависимости от точки зрения - наоборот). В этом смысле модернизация действительно оказалась революционным переворотом. Теперь человек определялся тем, что ранее исключало его из общества - профессиональной (экономической) работой. Радикальная переоценка работы стала результатом победы реформации, буржуазных революций и политической экономии. Слово "индустрия", давшее название эпохе "индустриального общества", было введено в обиход Сен-Симоном. Industria - значит "прилежный", "трудолюбивый", следовательно речь идет о "трудолюбивом обществе". Таким образом, название эпохи содержало в себе своего рода лозунг протеста против непроизводительной аристократии. Человек труда объявил борьбу человеку досуга и принял идеологию экономического роста, которая, в свою очередь, привела к замкнутому кругу нынешних догм.
"Занимайся делом, чтобы дьявол всегда заставал тебя за работой", - говорил в своих проповедях Иеронимус. Победное наступление буржуазного общества экономической работы вызывало осуждение праздности и досуга. Однако победу буржуазной трудовой морали нельзя отождествлять со всеобщей занятостью. "В историческом плане высокая безработица или недостаточная занятость были нормальными явлениями."(7) В начале 19-го века около двух третей европейского населения, так называемые низшие классы, не имели регулярных и стабильных источников дохода. Поденщики не получали доходов примерно за половину своего потенциального времени. До одной пятой трудоспособного населения была вынуждена нищенствовать и бродяжничать или даже воровать и разбойничать, чтобы добыть средства к существованию.
Иван Иллич указывает в своих исторических штудиях, что, возвысив ценность труда, буржуазия сделала сразу два открытия: предоставление оплачиваемой работы стало самым действенным инструментом в борьбе против нищеты и одновременно средством социальной интеграции человека в общество. До сих пор считается: тот, кто создает рабочие места, помогает ликвидировать бедность, наркоманию, преступность и т.п. Ежедневный ритм труда, трудовая дисциплина, трудовая этика, представления о личной ответственности работника, требование готовности к сотрудничеству с другими - все это имеет своим соответствием властные претензии господ трудового общества по отношению к рабочим и служащим. Этот уклад трудового общества сохранился до сих пор, он стал антропологической основой человека, которые формирует свою личностную идентичность и ценность только посредством работы. Библейское проклятье "кто не работает, тот не ест", став нормой трудовой морали, превратилось в экзистенциальный императив: "кто не работает, тот не есть", т.е. не существует как человек.
Таким образом, с исторической точки зрения безработица и неполная занятость (или, говоря современными эвфемизмами, альтернативные и проблемные формы занятости) были нормой. Более того: безработицы вообще не существовало, потому что наличие работы не было нормой. Лишь меньшинство людей располагали в обществе прочным и стабильным местом, социальный взлет или падение служили исключением, бедность и беспросветность существования для большинства населения считались определенной свыше "судьбой". Поденщик, нищий, вор - эти формы существования не имели четких границ, они взаимно переходили друг в друга и являлись для большинства людей единственным источником пропитания.
В новой истории идея демократии родилась на свет в Европе и Америке как трудовая демократия, т.е. живая демократия подразумевала непосредственное участие в экономической работе. Гражданин мыслился как трудящийся. Таковым было содержание политического проекта после второй мировой войны, дополненное опытом катастрофы, принесенной фашизмом, и опытом противостояния коммунизму. Гражданин-трудящийся должен был иметь возможность заработка, чтобы реализовывать свои политические права. Экономическая работа служила экзистенциальной предпосылкой не только личностного, но и политического существования. Поэтому и сейчас речь идет не "только" о судьбах миллионов безработных и даже не только о судьбе социального государства или о возможности борьбы с бедностью, социальной экслюзией, речь идет о будущем демократии и политической свободы в Европе.
Увязка западного капитализма с основными политическими, социальными и экономическими свободами не является некой роскошью, на которой можно сэкономить в трудные времена. Социальный амортизатор капитализма сформировался в результате осознания того, что только человек, имеющий жилье и стабильный заработок, т.е. обеспеченное будущее, становится гражданином, поддерживающим демократию в качестве необходимой ему живой реальности. Простая истина гласит: без материальной обеспечен ности нет политических свобод. А значит - нет и демократии и есть угроза возвращения старых или возникновение новых тоталитарных режимов и идеологий.
2.3 Будущее работы и политической активности
Сейчас очевидно, что трудовое общество достигло в технологическом и экологическом отношении своего предела. При этом действует парадокс, изначально присущий трудовому обществу: с одной стороны, работа служит центральной основой общества, где все сориентировано на нее; с другой стороны, в этом обществе делается все возможное, чтобы устранить работу. Повышение производительности всегда означает уничтожение человеческого труда. Парадоксальная логика общества, центральной основой которого служит работа, состоит в том, что в нем порождается и далее развивается по собственным законам инерция, благодаря которой vita activa делается если не невозможной, то по крайней мере теряет свое центральное, основополагающее значение.
(...)
Использование различных открытий, нового или заново отструктурированного знания достигло такой интенсивности и таких масштабов, что можно говорить о появлении нового ресурса.
"Подобно тому, как переходя от охоты и собирательства к аграрному хозяйству, осознавать землю, по которой он кочевал с незапамятных времен, в качестве важнейшего ресурса, и подобно тому, как при переходе от аграрного общества к индустриальному ископаемые энергоносители, существовавшие миллионы лет, начинают играть совершенно новую роль, так и человеческие знания, благодаря изменившимся условиям их производства, комплексного осмысления и практического использования, приобрели принципиально новое качество. Знания и раньше облегчали человеку его труд, однако они имели при этом лишь вспомогательную функцию. Теперь сами знания используются взамен человеческого труда. Человек человеку отводится вспомогательная роль. Взаимоотношения между ликвидным трудом (человек) и сконцентрированным трудом (знания) изменились на противоположные. Знания, находящиеся в человеческом мозге и вне его, составляют все большую долю в произведенном продукте." (8)
Есть подозрение, что трудовой этос, которые способствовал победе капитализма, базируется на неверном представлении об автоматизации производства. Есть еще более серьезное подозрение, что в попытках трудового общества на его поздней стадии вновь обрести потерянный рай полной занятости находит свое выражение страх перед свободой. Это прослеживается как в большом, так и в малом. Всюду идут поиски наиболее трудоемких форм производства и услуг. При этом обращают на себя внимание производственные процессы с низкой производительностью труда и сфера так называемых "простейших" услуг (уборка квартиры, присмотр за детьми, выгуливание собак, закупка продуктов и т.п.), которые обычно исполняются членами семьи, по крайней мере, в Европе. Страх перед свободой прибегает, таким образом, к протекционистской политике сдерживания производительности труда. Об этом свидетельствует призыв расширять рабочие места в сфере простейших услуг, которая характеризуется низкой производительностью и низкими заработками. Определенную роль здесь играет и смутная догадка, появляющаяся на поздней стадии трудового общества, что его уклад, принцип господства и соответствующая этика исторически обречены точно так же, как это произошло с устаревшей рыцарской моралью или сословной этикой ремесленных цехов.
Одновременно в Германии рождается новая модель борьбы с безработицей, импульсы для которой исходят от либералов, зеленых и коммунитариев. Основу ее составляет концепция дуального (или плюралистического) активного общества. Речь идет не о восстановлении полной занятости в ее классическом понимании, когда экономическая работа, являясь абсолютной доминантой, создавала необходимые условия для политической свободы, политической деятельности и демократии, но одновременно и накладывала на них определенные ограничения. По мнению Андре Горца, речь идет о том, чтобы "наряду и параллельно с этой сферой освоить огромные автономные пространства, которые не подчиняются общественной логике и где возможна безграничная самореализация личности". (9) Говоря иными словами: рядом с царством необходимости нужно открыть и освоить новые пространства для царства свободы, где будет возможно осуществлять самые различные виды свободной деятельности (семейная работа, общественная работа).
(...)
3 Переход от первого модерна ко второму
(...)
"Рефлексивная модернизация" ставит под вопрос
отлаженные неокорпоративистские системы согласования интересов; предприятие (фирму) как организационную форму труда и производства;
социо-структурную основу (генетику) массовых политических партий;
надежно функционирующую систему социального обеспечения;
модель малой семьи с ее традиционным разделением труда между мужчиной и женщиной;
нормализованные формы занятости в сочетании со стандартизованными профессиональными биографиями. Первая Модернизация характеризуется
коллективными биографическими парадигмами; полной занятостью;
существованием национального и социального государства;
эксплуатацией природы и небережным отношением к природе. Вторая Модернизация характеризуется
экологическими кризисами; сокращением экономической занятости;
индивидуализацией;
глобализацией;
сексуальной революцией. Переход от Первой Модернизации ко Второй оказывается весьма проблематичным сразу в двух отношениях:
Во-первых, трансформируются сами - прежде сверхстабильные - ориентиры (координаты) общественного развития.
Во-вторых, главный политический и экономический вызов Второй Модернизации состоит в том, что общество должно реагировать на совершающийся эволюционный процесс на всех уровнях одновременно. Нельзя, например, дискутировать о будущем труда, не затрагивая будущее национального и социального государства
3.1 Что такое "рефлексивная модернизация"?
В слове "модернизация" для многих слышатся отзвуки таких понятий, как "американизация", "европеизация", "вестернизация". Слово "рефлексивная" в этой связи кажется тавтологичным, поскольку модернизация всегда подразумевает рефлексию, осмысление процессов самой модернизации.
И в том, и в другом случае имеет место недоразумение. "Рефлексивная модернизация" не имеет в виду ни рефлексии по поводу последствий модернизационных процессов, ни евроцентризм прежней модернизационной политики.
"Рефлексивная модерназиция" делает акцент на невольной, заранее непредвиденной трансформации Первой, национально-государственной Модернизации. Речь идет не об эволюционных процессах в обществе, а о трансформации всего общества, точнее - самих основ современного общества. Прежние общественные трансформации происходили в виде революции, что подразумевало
наличие новых элит, готовых осуществить ее; столкновение новых общественных учений, политических проектов с акторами и идеями, которые защищают старую систему власти;
реализация политических альтернатив происходит под давлением снизу; исторические примеры - либеральная буржуазия (Просвещение, Джон Локк, Адам Смит), пролетариат (Маркс, Энгельс, Ленин);
возникновение четких конфликтных линий, обострение политических конфликтов. Понятие "рефлексивная модернизация" описывает общественную трансформацию на основе ускоренной, радикальной модернизации, для которой не подходят признаки, перечисленные выше. Сейчас нет ни новых элит, возникших снизу, ни новых общественно-политических учений, ни четких конфликтных линий ("клюважей"). Напротив, современные общественные трансформации осуществляются несмотря на то, что они ущемляют интересы широких слоев населения, его большинства, и улучшают положение только элитарного, привилегированного меньшинства (например, так называемых global players). Эти трансформации весьма радикальны, хотя никто не провозглашал их в качестве политической цели. Они не становились предметом кардинальных политический решений, не являлись содержанием широких общественных дискуссий или объектом политической борьбы. Благодаря чему это возможно? Силы, на которые сделал ставку нео-либерализм, и динамика технико-экономических инноваций, присущая глобальному капитализму, привели к революционным трансформациям его собственных общественных основ. "Рефлексивная модернизация" подразумевает переход от Первой Модернизации, которая осуществлялась в замкнутых рамках национального государства, ко Второй Модернизации, которая характеризуется принципиальной неопределенностью и наличием рисков и является продолжением "капиталистической" модернизации, вышедшей за рамки национального и социального государства.
История идей Первой Модернизации уходит далеко в глубь веков, однако весь сложный институциональный комплекс Первой Модернизации сформировался в Европе только после Второй мировой войны, став результатом глубоких общественных преобразований. Эта модель характеризуется "половинчатостью", поскольку в качеств фундаментальных предпосылок модернизации неоправданно сохраняются "сословные" ограничения, а именно:
национально-государственная организация "народного" хозяйства; недопущение значительной части женского населения на рынок труда;
ущемление женщин и детей в части основных прав и свобод;
сохранность малой семьи, обеспечивающей репродукцию трудовых ресурсов (преимущественно мужского пола);
существование замкнутых, сословно организованных, пролетарских и буржуазных "жизненных миров" в качестве социальной предпосылки для формирования классов;
наличие профессионально создаваемой и контролируемой монополии на знание с ее иерархией экспертов и дилетантов;
"естественная" привязка производства, кооперации и дислокации предприятия к определенной территории, которая становится ареной для проявления противоречий между трудом и капиталом, но одновременно и для урегулирования этих противоречий. (...)
Универсализм модели Первой Модернизации существенно ограничен, таким образом, категориями "естественного", "природного" характера, составляющими фундаментальную аксиоматику общественных границ и различий, а именно различиями между мужчинами и женщинами, взрослыми и детьми, национальной ориентацией экономики, представлениями о возможности свободной эксплуатации природных ресурсов.
Претензии модели Первой Модернизации на вечное существование рушатся с победой универсализма и в экономике, и в правовой сфере, и в обществе. (...)
Модерназационный процесс Второй Модерназации рефлексивен в том смысле, что он во все большей мере сталкивается с вольными и невольными результатами собственных успехов. При этом происходит ликвидация тех "естественных" ограничений, которые служили общественными предпосылками и базовыми условиями Первой Модернизации:
Слабеет внутренняя сословная структурированность общественных классов, но одновременно усиливается социальное неравенство. Экологические кризисы, оказываясь в центре общественного внимания, приводят к культурной переоценке "природы".
Взаимоотношения между полами и поколениями, между мужчинами и женщинами, взрослыми и детьми, лишаются их "естественной" обусловленности и заданности, в результате чего происходит постепенная революция в малой семье с ее традиционным разделением труда, в любви, в домашнем хозяйстве.
Общество, построенное на полной и нормализованной занятости, и тесно связанная с ней государственная система социального обеспечения переживает кризис, обусловленный отрывом производства и кооперации от привязки к определенной территории.
Происходит "реполитизация" сферы частной жизни и "нормальной биографии", которые до сих пор целиком ориентировались на профессиональные шансы рынка труда.
Новые риски глобальной цивилизации ставят под сомнение традиционную экспертократию в экономике, политике и науке; в общественных дискуссиях сталкиваются эксперты и контр-эксперты, появляются новые общественные движения (technological citizenchip). Пользуясь метафорой, можно сказать, что мы имеем дело с "революцией побочных последствий". (10) Все большую значимость приобретают такие понятия, как "амбивалентность", "неопределенность" и даже "беспомощность". Вопросов становится гораздо больше, чем ответов: Кто от кого и что вправе требовать? Как определить новую ситуацию? Кто может стать "субъектом" необходимых реформ?
Видимо, самое главное в том и заключается, что оказываются неубедительными, неэффективными институционализированные ответы Первой Модернизации - дескать, техники нужно больше, и она должна быть лучше; науки нужно больше, и она должна стать лучше. В самых разных странах мира идет пересмотр фундаментальных основ общества, сформировавшихся со времен европейского Просвещения, что открывает широкое поле новых возможностей и неоднозначных альтернатив, из которых рождаются совершенно неожиданные формы социальной и политической жизни.
Дискуссии 90-х годов в сфере общественных наук посвящены одновременному отмиранию старых и рождению новых, неожиданных форм социальной и политической жизни. Обсуждаются концепции "постмодерна" (Liotard, Haravay, Bauman, Sennet), "рефлексивной модернизации" (Beck, Giddens, Lash) или "третьего пути" (Giddens и др.). Большая группа обществоведов объединилась вокруг концепции "Cultural Globalization" и "Glokalisation" (Robertson, Featherstone, Lash, Urry и др.). Arjun Appadurai стал автором концепций "Ethnoscape" и "Global Flows". Сюда же следует отнести такого автора, как Martin Albrows с его концепцией "Global Age", а также концепции "информационного общества" и "общества знаний" (Drucker, Castells, Latour, Knorr-Cetina) или "постнациональной констелляции" (Habermas).
У всех этих концепций есть три общих момента:
Теоретический и политический "анти-тэтчеризм". Ведь именно Тэтчер заявила, что признает существование только государства, рынка и семьи. Общество же, по ее мнению, есть лишь фантом. Она поспешила политически закрепить свои представления. Результаты этой разрушительной политики обусловили, в конце концов, победу Тони Блэра. Против связки постмодернизма, тэтчеризма и неолоиберализма, отрицавших общество и социальную политику, и выступил авангард обществоведов в 90-е годы. Открытость Conditio humana. Как бы не различались упомянутые выше концепции, все они сходятся в одном: в конце 20-го века Conditio humana принципиально характеризуется амбивалентностью, неопределенностью, неустойчивостью, парадоксами и рисками.
Надежда и отчаяние служат двумя сторонами одной и той же медали. Отмечая упадок и кризис, все эти концепции указывают на системность новых начал. Эти концепции пытаются ввести новые категории, координаты и ориентиры в социальной и политической сфере. Ключевой вопрос, объединяющий различные концепции, гласит: что начинается по мере того, как расплываются основы, контуры, конфликтные линии классической Первой Модернизации? Ответ состоит в выявлении различий внутри модернизационных процессов, т.е. между Первой (национально-государственной) Модернизацией и Второй Модернизацией, преодолевшей национальные границы. Проводя различие между Первой и Второй Модернизацией, необходимо ответить еще на два вопроса:
Во-первых, в чем состоит преемственность между ними?
Во-вторых, в чем заключается прерывистость процесса, его переломный момент?
Различие между Первой Модернизацией и Второй состоит не в том, что Второй Модернизации присущи переломы и кризисы, которые якобы неведомы в Первой. Наоборот. (...)
Различие между Первой Модернизацией и Второй заключается и не в том, что Вторая Модернизация задалась такими вопросами, как глобализация, индивидуализация, сексуально-ролевая революция, проблематичная занятость, экологические кризисы. Дело в том, как воспринимались и разрешались эти вопросы.
Перелом эпох проявился в том, что основополагающие принципы и взаимосвязанные институционализированные ответы Первой Модернизации на указанные вопросы утратили свою убедительность и "естественность""
принцип территориальности - под влиянием глобализации; принцип полной занятости - под влиянием трансформации трудового общества;
принцип преднайденной социетарной общности и иерархии - под влиянием индивидуализации;
принцип "естественного" разделения труда между мужчинами и женщинами - под влиянием новых взаимоотношений между полами;
принцип эксплуатации природных ресурсов как основы безграничного роста - под влиянием экологических кризисов. Решающим следствием является то, что с разрушением данных принципов и фундаментальных основ ликвидируется и претензия на модернизационную монополию со стороны западно-европейской модернизации.
В модели Первой Модернизации трансформируется и эволюционирует все, за исключением самих фундаментальных категорий и принципов социального развития. Уверенность в том, что любая проблема, которая порождается модернизацией, имеет в конце концов и свое рациональное разрешение, ставится Второй Модернизацией под явное сомнение. Это происходит как институционально, так и дискурсивно. Это значит, что смена парадигм от Первой Модернизации ко Второй приводит к поляризации и политизации общественных групп, а следовательно к конфликту между двумя модернизациями. Все это служит вызовом и по отношению к общественным наукам, стоящим перед необходимостью пересмотра теоретических концепций.
(...)
3.2 Глобализация - или: социальная сфера лишается своего пространства
Парадигма Первой Модернизации содержит в себе концепцию "простой" глобализации в рамках территориальных представлений о государстве, политике, обществе и культуре. Это означает:
Растущую внешнюю взаимозависимость между продолжающими свое существование национально-государственными обществами. Дополнительно и сверх того возникают трансациональные институции и акторы.
"Мульти- культурные" идентичности нарушают монолитную однородность национально-государственных обществ.
Это представление о глобализации как "межнациональном", "межгосударственном" и "межобщественном" явлении, несмотря на расширение международных связей, не только не ставит под вопрос, но напротив - стабилизирует различия между первым и третьем миром, между традиционностью имодернизацией. Все эти характеристики сводятся к тому, что глобализация понимается здесь аддитивно, а не субститутивно. Предпосылкой такой глобализации является принцип территориальности, четкое выделение своего внутреннего и внешнего пространства, наличие достаточно ясных границ между государствами и обществами.
Решающее значение имеет следующий фактор. В данной парадигме глобализация понимается как некий внешний процесс, который хотя, возможно, и подрывает политический, моральный, экономический фундамента национального государства, но только потому, что принцип территориального оформления социальной и политической сферы остается бесспорной и главнейшей предпосылкой.
"Мировое сообщество" оказывается в таком случае лишь мозаикой, сложенной из множества национальных государств. Отдельные "камешки". Каждый из которых представляет собою достаточно однородное, монолитное целое (общество), складываются в геополитические образования, т.е. суммарное общество, состоящее из нескольких наций. Таким образом, мировое сообщество - это общество обществ, которое включает в себя (но н отменяет) все национальные и территориальные образования, в результате чего у него н оказывается никакого "визави".
(...) 9.3 Семья: солидарность внутри замкнутого пространства
Взгляд на семью как на специфическую форму организационного единства трех элементов, которыми являются труд, жизнеобеспечение и участие в принятии решений, представляется несколько необычным, а вместе с тем он приводит к весьма интересным выводам.
В отличие от экономической работы семейная работа адресована другому конкретному члену семьи и направлена на удовлетворение тех или иных его потребностей. Семейная работа не основывается на рыночном принципе, который соотносит один товар или услугу с другим товаром или другой услугой по правилам определенной эквивалентности (имеющей денежное выражение), следовательно семейная работа не предполагает эквивалентного обмена и даже допускает полную безвозмездность.
В этом-то и заключается центральная проблема, но одновременно и основной потенциал данной формы организации труда. В рамках семьи жизнеобеспечение каждого ее члена осуществляется без обязательного расчета на эквивалентную отдачу. В этом смысле трудовые и сервисные отношения внутри семьи можно рассматривать в качестве такой разновидности солидарностных отношений, благодаря которым именно наиболее слабые члены семьи естественным образом вправе получать безвозмездный уход и заботу. Семейная солидарность оказывается, таким образом, едва ли не идеальной моделью перераспре деления работы по уходу, обслуживанию и помощи в пользу тех, кто по разным причинам (дети и молодежь, пожилые люди, инвалиды) не может соперничать в повседневной рыночной конкуренции с ее победителями, "динамичными эгоистами".
Однако справедливо и другое: работа может распределяться в семье крайне неравномерно; те члены семьи, на кого приходится основная нагрузка и наибольшие обязанности, зачастую не приобретают соответственно больше прав - ни в микрокосмосе семьи, ни вне его. Распределение нагрузок осуществляется по тому же принципу "анти-эквиалентности". Так называемое "естественное" разделение социальных ролей приводит к тому, что особенно женщины оказываются наделяются наделенными множеством обязанностей и одновременно бесправными, т.к. им отказывают в праве на развитие собственной личности, в праве на собственное пространство, в праве на собственное время, в праве на собственные деньги и т.д. Эта невозможность добиться эквивалентного распределения нагрузок снова и снова воспроизводит мнимую "естественность", с которой устанавливается экстремальная иерархичность разделения труда и экстремальный семейный авторитаризм. Даже в самых нетрадиционалистских, атеистических и высоко-индивидуалистических кругах современного Запада постоянно репродуцируют этот семейный мужской авторитаризм, когда "глава семьи" ничего не делает по дому, требует, чтобы его целиком и полностью обслуживали, но при этом оставляет любые решения только за собой.
Если работа и оказание услуг в их рыночной форме распространяются на неограниченное количество лиц и объектов, т.е. контрактные отношения обмена устанавливаются между совершенно чужими людьми, то в семье дело обстоит совсем наоборот. Принцип неэквивалентного обмена, спонтанного удовлетворения возникающих потребностей действует только в кругу людей, которые связаны особыми социальными отношениями в виде родственных уз, что исключает из этого круга посторонних. Солидарность отождествляется здесь со внутрисемейной солидарностью, деятельный гуманизм ограничивается межличностными отношениями в замкнутом пространстве семьи и может сопровождаться полным равнодушием, безжалостностью и даже жестокостью применительно к чужому человеку. Заповедь "возлюби брата твоего" воспринимается в семье буквально и не предполагает расширительного толкования в виде другой христианской заповеди "все люди - братья". Четкая граница, которую проводит семья между внешним и внутренним миром, отчуждает страдание постороннего человека, к которому можно проявить сочувствие, но можно и позлорадствовать или попросту ничего не заметить.
В заключение заметим, что семейная солидарность "коллективна" и предполагает лишь ограниченную степень индивидуализации. Свобода индивидуального развития, смена ролей и самой личностной идентичности, когда человек "ложится спать мусульманином, а просыпается католиком" - все это совершенно противоречит четкому распределению ролей, на котором зиждется семья. Обратной стороной подобного анти-индивидуализма (который не признает эквивалентного обмена, контрактов, а следовательно и права на обжалование нарушений контрактных договоренностей) является межпоколентческая устойчивость семьи, т.е. пока семейный клан обладает достаточной властью, чтобы подчинять себе мысли и поступки своих членов, создается устойчивая структура распределения ролей, обязанностей и работ, которая сохраняется на протяжении долгого времени и охватывает несколько поколений. Впрочем в условиях "второго модерна" с его тенденциями растущей индивидуализации подобная модель семьи становится все слабее.
Документ
Категория
Исследования
Просмотров
1 095
Размер файла
166 Кб
Теги
геополитика, будущее, кризис, россия, США, Фурсов, капитализм, социология
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа