close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Сверхчеловек

код для вставкиСкачать
«Сверхчеловек» Ницше
С.П.Знаменский
Публикуется по изданию "Ницше: pro et contra"
издательства Русского Христианского гуманитарного института,
Санкт-Петербург, 2001 год
Прежде чем излагать учение Ницше о сверхчеловеке, мы считаем необходимым сделать,
несколько замечаний о личности этого мыслителя, рассматривая ее в связи с его
произведениями, в связи с характерными особенностями развиваемых им идей. Все сочинения Ницше носят сильную субъективную окраску, а некоторые из них,
например «Так говорил Заратустра», являются настоящей автобиографией, историей его
души. В них ярко выступает пылкий темперамент Ницше. В самом языке его
произведений, в его стиле, ритме речи как бы слышится нервный пульс автора. Резкие
скачки идей и мыслей в изложении отражают его внутреннюю, душевную
неуравновешенность. Он пишет отрывочно, афористически, излагает обычно свои мысли
во всей непосредственности их психологической ассоциации. Он решительно неспособен
к последовательному, логическому мышлению, к тщательному анализу своих идей,
успевши еще до конца развить свою мысль, он уже бросает ее и переходит к другой,
вследствие чего его сочинения представляют какой-то хаос суждений, взглядов,
воззрений. Желающие хоть сколько-нибудь систематизировать его взгляды и воззрения,
уложить их в определенные схемы, становятся в тупик, затрудняясь найти объединяющую
идею, из которой все остальные вытекали как выводы из логической посылки.
Оценивающие его взгляды с философской точки зрения находят у него массу
противоречий, конгломерат разных теорий и доктрин. Критики его этических воззрений
склонны видеть у него полную моральную беспринципность, и даже моральный
нигилизм. Одним словом, со всех сторон комментируют у него полую анархию мысли и
вместе с тем обычно выносят всей его философии отрицательный приговор. Правда,
некоторые усматривают у него присутствие здоровых суждений и ценных отдельных
соображений, но эти элементы мысли остаются в тени и редко выдвигаются на первый
план. Нам думается, однако, что критики в учении Ницше нашли бы немало и
положительных элементов, если бы только подходили к его сочинениям не с внешне
формальной точкой зрения, а с внутренне-психологической, которая одна только дает
возможность слышать и понимать душу автора, и вместе с тем и душу его учения. Часто
говорят о том, что для лучшего понимания того или другого учения необходимо
рассмотреть его в генетической связи с биопсихологией автора, проследить его
происхождение изнутри пуши самого творца. Тем не менее на деле редко
придерживаются этого метода и учение того или другого мыслителя исследуют сначала и
прежде всего не с имманентной точки зрения, а, так сказать, потусторонней для него. Не
умея или не желая стать на точку зрения автора, критик спешит рассмотреть его идеи под
углом собственного мировоззрения. В результате получается в большинстве случаев
ложное представление о действительных свойствах разбираемого учения, и много
существенных сторон его теряется из виду. Особенно непростительно несоблюдение
вышеуказанного правила (исследование возникновения генезиса учения из души автора)
по отношению к такому писателю, как Ницше, учение которого тесно связано с
психологией его жизни. При внешне-формальной точке зрения читателю бросаются в
глаза прежде всего хвалебные речи злу, жестокости, грубые насмешки Ницше над
добродетельными, кощунственные выходки его по отношению к христианской религии.
Он не стесняется выставлять себя безбожником, даже как будто рисуется этим и открыто
именует себя антихристом. Все это производит, конечно, неприятное впечатление,
действует на читателя отталкивающим образом и заставляет предполагать в авторе натуру
крайне извращенную, совершенно лишенную возвышенных чувств и нравственных
стремлений. Между тем, внутренне-психологическая критика не станет полагать весь
центр тяжести его учения в этих аморальных суждениях, кощунственных выходках и
других эксцессах раздраженного чувства. Она, прежде всего сосредоточится на выяснении
тех психологических причин, которые вызвали подобные суждения, и вместе с тем ближе
подойдет к уразумению подлинного характера чувств, пульсирующих под оболочкой
парадоксальных фраз Ницше, приблизится к пониманию общего мотива этих чувств, их
центрального устремления. Тогда окажется, что учение Ницше о сверхчеловеке есть
продукт страстной борьбы с господствовавшими вокруг него в обществе пошлыми
взглядами и тенденциями, и раскрывалось это учение всецело под влиянием чувства
антагонизма к окружающей среде. Вот этот – то полемический момент всегда нужно
иметь в виду и постоянно учитывать при критике его воззрений. Ницше был человек в высшей степени прямой и откровенный в выражении своих дум и
чувствований. Устами Заратустры он говорит: «Из всего написанного я люблю только то,
что кто-либо написал своею собственною кровью». И сам он писал именно так, благодаря
чему так легко по его сочинениям обрисовать черты его душевной физиономии. Его
пламенная, увлекающаяся натура сгорала жаждой творческой, созидательной
деятельности. Необыкновенная энергия чувств и стремлений — вот основной фон его
душевной жизни. Речи Заратустры горят попеременно то пламенем любви, то пламенем
гнева, смотря, но характеру трактуемого предмета. «Вулканическая душа» — так
характеризуют некоторые Ницше. В связи с этим душевным свойством его стоит
проповедуемый им культ воли, преклонение вообще перед силой и мощью, независимо от
того, будет ли это физическая или духовная, моральная или другая какая сила. И когда он
восхваляет злых и хищных людей, вроде Борджиа, то это скорее психический
преобладающий отзвук уважения к его силе и мощи, чем проповедь злодейства и
жестокости. Любимыми образами Ницше были: могучая энергия солнца, грозовая туча с молнией и
громом, бушующее море, орлиный полет, чистый воздух горных высот и вольный ветер.
«Будьте подобны ветру, когда он вырывается из своих горных ущелий. Благословен этот
добрый, неукротимый дух, который является врагом всем репейникам, всем поблеклым
листьям и сорным травам». Между тем кругом себя Ницше видел застой, рутину, пошлость, видел людей слабых,
безвольных, сердца которых сузились от пошлой ограниченности, от погружения в мелкие
житейские интересы. В такой среде все высокие идеи вырождаются в низменные
стремления, благородные движения души размениваются на мелкие чувства. «Здесь
великие мысли заживо варятся до того, что становятся мелкими. Здесь истлевают все
великие чувства: здесь могут трещать лишь сухие чувствования!.. Здесь вся кровь течет по
жилам лениво, равнодушно". Самая наука здесь опошляется. Современные мудрецы
подслуживаются толпе. «Их мудрости присущ запах, как будто она вышла из болота». Это
— хорошие часовые механизмы, мельницы. «Они всегда тянут, как ослы, народную
телегу!» Здесь нравственность низводится на степень чисто внешнего, механического делания,
вырождается в лицемерие и ханжество. "Существуют такие, добродетель которых
называется корчей под кнутом. Есть и другие, которые называют добродетелью ленивое
состояние их порока. Существуют и другие, которые давно уподобляются обыкновенным
часам, которые были заведены: они производят свое тик-так и хотят, чтобы тик-так
называлось добродетелью... И опять-таки существуют такие, которые сидят в своем
болоте и так говорят из тростника: «Добродетель значит — тихо сидеть в болоте. Мы
никого не кусаем и уходим с дороги того, кто хочет кусаться, и во всем мы имеем то
мнение, которое нам дают. И опять-таки существуют такие, которые любят телодвижения,
и думают: добродетель — есть род телодвижений. Колена их постоянно преклоняются, а
руки их постоянно восхваляют добродетель, но сердце их ничего не знает о том. И опять-
таки существуют такие, которые считают за добродетель, когда говорят: «Добродетель
необходима», но, в сущности, они верят лишь в то, что необходима полиция». Для таких
«добродетельных не существует ни сильных чувств, ни решительных стремлений. Они
даже боятся подумать о каком-нибудь поступке, выходящем из рамок их житейской
морали, и в самой нравственности ищут для себя только «хорошего сна и добродетели,
цветущей маком». Такова была среда и жизнь, на которую пришлось реагировать Ницше. В драмах
Гауптмана, соотечественника и младшего современника Ницше, можно найти
художественное воспроизведение этой жизни, целую галерею типов слабых,
бесхарактерных, пассивных людей, которые так часто встречались среди немецкого
общества (см., например, драмы «Праздник мира», «Одинокие», «Возчик Геншель»).
Ницше, носивший в себе противоположные качества, естественно стал в резкую
оппозицию с окружающим его миром. Его независимому характеру были противны
оппортунизм и стадность общества, следовавшие избитым тропинкам мысли и жизни. Ему
хотелось быть самостоятельным в искании идеалов правды и добра. «Я не раз
расспрашивал о дорогах, — это всегда было не в моем вкусе. Я лучше сам заботился и
отыскивал дорогу. Отыскивание и вопросы — вот в чем заключается вся моя ходьба; и,
поистине нужно научиться также, отвечать на такие вопросы! Но таков мой вкус: ни
хороший, ни дурной, но мой вкус, которого я не стыжусь и не утаиваю больше. В этой
черте характера Ницше и лежит, как нам кажется, психологический корень его
индивидуалистических тенденций и, в частности, учение об автономной морали. Ставши протестантом окружающей его жизни, Ницше со всей энергией своего
пламенного негодования обрушился на современных культурных людей. «При помощи
грома и небесного огня нужно говорить с дряблым, спящим чувством». «Вы все
мельчаете, вы, маленькие люди! Вы крошки»... «Разве ваша душа не есть нищета и грязь?»
Заратустра рисует тип «последнего человека», который скептически вопрошает: «Что
такое — любовь? Что такое — творчество? Стремление? Что такое — звезда?» Возглашая
«горе!» «большому городу», где люди растеривают душу, где царствует этот «последний
человек», Заратустра советует бежать оттуда в уединение, которое освежает и «собирает»
душу, освобождает ее от грязной паутины пошлости. «Берег скрылся — теперь спала с
меня последняя цепь. Вокруг меня шумит беспредельное, вдали блестят пространство и
время. Вперед, вперед! Старое сердце», — восклицает Заратустра. В уединении взор его с
любовью обращается к бесконечному, вечному. «О как не пылать мне стремлением к
вечности!..» -говорит он, и каждая строфа его песни (о «Да» и «Аминь») заканчивается
припевом: «ибо я люблю тебя, о вечность!». Вот среди каких настроений и переживаний создался у Ницше образ сверхчеловека, в
котором запросы и желания его души нашли идейное удовлетворение. «Чужды и
презренны мне люди настоящего, к которым еще так не давно влекло меня мое сердце;
изгнан я из страны отцов и матерей моих. Так осталось мне любить лишь страну детей
моих, неоткрытую в дальнем море; к ней направляю я мои паруса, ее ищу и ищу без
конца». Итак, вырождений нравственных понятий и чувств, которое пришлось наблюдать Ницше
в окружающем его обществе, — вот что побудило его к созданию нового, т. е.
болезненного идеала, к «переоценке» моральных ценностей. Его учение о сверхчеловеке
есть в сущности критика ненормальностей современного уклада нравственной жизни и
вместе попытка указать будто бы нормальный строй практической жизни и свойства
истинной нравственности. Но в пылу полемики Ницше не удержался на почве
практических нравственных вопросов и перешел на принципиальную отрицательную
точку зрения. Обличая недостатки современной ему нравственной жизни, он перенес свое
негодование с лиц на исповедуемые ими христианские принципы и убеждения, и в
последних ошибочно он стал видеть весь корень зла. Подлинный, чистый лик
христианства был заслонен для него уродливыми явлениями современной религиозно-
нравственной жизни, и Ницше представлял себе христианство в виде какой-то узкой
ригористической доктрины или же просто «морали рабов», так что все его полемические
удары собственно бьют мимо цели. Между тем, в душе его таились задатки живого
религиозного чувства и нравственных стремлений, — наследие христианского
воспитания, полученного им в детстве. Как известно, он происходил из духовной семьи
(отец его был пастором, мать — дочь пастора), и первоначальное воспитание дано было
ему в строго религиозном духе. Вот почему в его сочинениях, среди материалистических,
атеистических и аморальных суждений, часто проступают чистые, возвышенные чувства,
звучат совсем иные струны. Сердце его было преисполнено глубоко моральным чувством
человеческого достоинства, свободы, справедливости, и этим именно чувством
продиктованы пламенные речи Заратустры о «высшей надежде», о сверхчеловеке. В его
обличениях современных культурных людей ощущается смутное присутствие
омраченного нравственного идеала, в его мечтаниях о сверхчеловеке чувствуется веяние
религиозного настроения. Благородный закал его души ставится вне сомнения всеми,
близко знавшими его в жизни. Да и в самом Деле из уст циника, каким обычно считают
Ницше, едва ли могли бы вырваться такие, например, прекрасные слова о значении
добродетели: «Каждое дело вашей добродетели похоже На погасающую звезду... Свет
вашей добродетели находится еще на пути даже тогда, когда дело уже совершено. Пусть
будет оно забыто и мертво; луч его света все еще живет и двигается». В детстве Ницше
прозвали «маленьким пастором» за его религиозные наклонности. Впоследствии кто-то
называл его «тайным учеником Христа», и сам он задает себе вопрос: «Не произнес ли я
хулы, тогда как хотел благословлять?» И нам думается, что если он в раздражении, а не по
убеждению устами и хулил Христа, хулил религию и нравственность христианскую, то
сердце его все-таки недалеко отстояло от той и другой, и это не могло не отразиться в
такой или иной степени на его учении. Заканчивая свои предварительные замечания, мы
повторяем, что учение Ницше о сверхчеловеке возникло и создалось главным образом на
почве практических, а не теоретических вопросов этики. И, по нашему мнению, не в
критике теоретических основ нравственности, а именно в критике практической стороны
современной ему морали лежит центр тяжести, вместе и значение учения Ницше. Поэтому
при критическом рассмотрении учения Ницше о сверхчеловеке мы обратим
преимущественное внимание на то, что ценного и выдающегося привнесено им в область
практических вопросов морали. Тогда мы ясно увидим, что учение Ницше не есть
величина «безусловно, отрицательная» в моральном отношении, как утверждали
некоторые, например Н. Я. Грот. I
Среди вопросов, относящихся к области философии, Ницше интересовали не проблемы
гносеологии, онтологии или же метафизики, а преимущественно вопросы нравственной
философии. По его взгляду, центр тяжести всякой философии лежит в ее морали. Мораль,
как он выражается, есть зерно, из которого вырастает целое растение (т. е. философская
система) Соответственно таким взглядам, Ницше разрабатывал всего более этическую
проблему, которая получила у него довольно своеобразное раскрытие. Обладая громадной
творческой силой мысли, он пытался не только создать новые, на его взгляд, моральные
ценности, но и воплотить их в художественном об разе, — пример едва ли не
единственный в истории философских этических учений. Таким художественно-образным
воплощением этических идеалов Ницше и является его сверхчеловек (Uebermench). Идея
сверхчеловека — это центральный пункт философии Ницше. В ней, как в фокусе,
концентрируются все нравственные идеи Ницше. Поэтому выяснение ее может дать ключ
к надлежащему пониманию и оценке его учения о нравственности, которое так часто
перетолковывается и искажается до неузнаваемости. Свое учение о сверхчеловеке Ницше излагает, главным образом, в сочинении: «Also
sprach Zarathustra» (Так говорил За-ратустра). Здесь в речах, влагаемых в уста Заратустры,
проповедника и учителя, Ницше раскрывает сущность этого учения, а в лице самого
Заратустры пытается дать конкретный образец личности сверхчеловеческого типа.
Поэтому в дальнейшем изложении мы будем опираться преимущественно на «Also sprach
Zarathustra», ссылаясь попутно и на другие сочинения Ницше, где можно находить
наброски идеи сверхчеловека. Самое слово «Uebermensch» Ницше не сам образовал, а, как он выражается, «подобрал на
дороге». Вероятно, он заимствовал его из «Фауста» Гёте, где дух земли говорит Фаусту:
Welch' erbarmlich Grauen fasst Uebermensch dich (какой жалкий страх овладевает тобою,
сверхчеловеком). В это слово, которое Гёте высказал как-то вскользь и иронически,
Ницше вложил самостоятельное и оригинальное содержание. Если разбирать слово Uebermensch филологически, то оно обозначает существо,
возвышающееся над (ueber) человеком. Но как велики размеры этого возвышения? В сочинениях Ницше встречается две концепции сверхчеловека. Одна из них носит
характер биологической теории. Теория Дарвина учит, что все в мире постепенно
развивается и существующие теперь виды организмов выработались долгим путем
эволюции. В настоящее время высшей ступенью эволюционного процесса является будто
бы человек. В будущем должен появиться еще более совершенный вид, который уже не
будет принадлежать к роду homo sapiens, но образует особый биологический вид homo
supersapiens. Этой эволюционной теорией Ницше и воспользовался для обоснования
своего учения о сверхчеловеке. Наброски дарвинистической концепции сверхчеловека мы
находим еще в сочинении «Шопенгауэр, как воспитатель». Здесь Ницше, между прочим,
говорит: «Цель развития данного вида находится там, где этот вид дошел до крайних
пределов своего развития и переходит в высший». Свое полное раскрытие
дарвинистическая концепция сверхчеловека получает в «Also sprach Zarathustra». Здесь
Ницше прямо говорит: «Вверх идет наш путь, от рода к сверхроду» (Aufwarts geht unser
Weg, von der Art hinuber zur Ueber-Art!), Заратустра, покидая уединение, обращается к
народу с такой речью: «До сих пор все существа создавали нечто, что превосходило их, а
вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее снова возвратиться к зверям, чем
преодолеть человека? Что такое обезьяна для человека? Посмешище или мучительный
позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека, — посмешищем или
мучительным позором». В этих словах мы слышим отчетливые отголоски биологических теорий. Эволюция еще не
достигла своего предельного пункта, она должна пойти дальше, — от человека к другому
биологическому виду, стоящему ступенью выше на биологической лестнице. Это
существо, которому Ницше дает название «сверхчеловек», будет находиться в таком же
отношении к человеку, в каком теперь стоит сам человек к обезьяне, следовательно, будет
превосходить его по своей психофизической организации. Но по теории Дарвина развитие видов идет чрезвычайно медленным темпом. Громадный
период времени потребовался для того, чтобы из обезьяны путем эволюции выработался
более высший вид — человек. Поэтому не менее продолжительное время потребовалось
бы и для того, чтобы на земле появился сверхчеловек. По-видимому, именно это
соображение побудило Ницше впоследствии несколько видоизменить свою теорию.
Известно, что он отличался крайней стремительностью в своих порывах и не мог долго и
терпеливо дожидаться чего бы то ни было. Отсюда ему естественно было желать
скорейшего осуществления своей заветной мечты, а между тем для появления нового биологического вида нужны, по-видимому, миллионы лет. И вот в позднейших сочинениях Ницше дает уже другу концепцию сверхчеловека.
Она опирается на мысль, что человек есть биологический конец развития. Эту мысль
Ницше высказывал и ранее. Так, в «Утренней заре» (Morgenrothe) он говорит: «Прежде
старались создать чувство величия человека тем, что указывали на его божественное
происхождение; теперь этот путь запрещен: у входа на него поставили обезьяну с другим
страшным чудовищем, и она внушительно скрежещет зубами, как бы желая сказать: не
сметь идти по этой дороге! Теперь обратились к другому направлению, к цели, куда идет
человечество, и указывают на этот путь, как на доказательство его величия и родства с
Богом. Увы!... нет для человечества перехода в высший порядок». Таким образом,
совершенствование возможно только в пределах существующего вида. В сочинении под
заглавием «Антихрист» Ницше говорит: «Не в том, что должно сменить человека в цепи
существ, заключается вопрос: человек есть нечто окончательное». При таком воззрении самое понятие о сверхчеловеке получает уже относительное
значение, именно оно означает «нечто, представляющее в отношении ко всему
человечеству своего рода сверхчеловека». И если в «Also sprach Zarathustra» говорится,
что «никогда еще не было сверхчеловека», то в «Антихристе», наоборот, утверждается,
что люди сверхчеловеческого типа уже были. «Счастливые, особенно удачные
экземпляры человеческого рода были всегда возможны. И может быть, всегда будут
возможны». Ницше выражает только сожаление, что такой тип был доселе счастливой
случайностью и никогда не являлся продуктом намеренного созидания. Итак, по другой
концепции, которую можно назвать культурно-исторической, сверхчеловек есть только
homo sapiens perfectus, — совершеннейший человеческий тип. Описанная двойственность во взглядах на сверхчеловека у Ницше не вносит однако
различия в самое содержание этого идеала. Будем ли мы рассматривать сверхчеловека,
как особый биологический вид или же просто как наиболее совершенный тип человека, —
это по существу дела безразлично. В том и другом случае сверхчеловек есть продолжение
человека в психологическом отношении и мыслится, как самый зрелый плод
прогрессивного развития. Нам теперь важно выяснить то внутреннее содержание, которое
вкладывает Ницше в своей идеал сверхчеловека. II
Всякий идеал легче охарактеризовать не в его статическом Моменте, т. е. в момент его
полного осуществления, но в динамическом, — в процессе его постепенной реализации.
Имея это в виду, мы попытаемся раскрыть идеал человека, держась метода
психологического, именно, мы будем отмечать ступени психологической эволюции,
«лестницы» (die Тгерреn), по которым человек поднимается к сверхчеловеку. В самом
описании процесса развития человека в сверхчеловеческий тип пред нами развернется во
всей полноте внутреннее содержание идеала Ницше. Какие же «лестницы» ведут к
сверхчеловеку, какие стадии должен пройти человек, чтобы стать сверхчеловеком? В одной из речей своих, носящих заглавие: «О трех превращениях» (Von den drie
Verwandlungen), Заратустра указывает три стадии или метаморфозы (Verwandlungen)
человеческого духа. Первая стадия это — состояние верблюда, навьюченного всяческими
«ты должен», состояние рабства под игом «добрых нравов» современного общества,
которые, как тяжелая ноша, давят человека. Вторая стадия льва характеризуется тем, что
на ней человеческий дух сбрасывает с себя все эти тяжести и создает свободу для
создания «новых ценностей». С момента превращения верблюда в льва и начинается
эволюция человека в сверхчеловека. Эта стадия является в процессе эволюции
предварительной ступенью и исчерпывается одним отрицанием. Следующая за ней стадия
начинается с моментом превращения льва в ребенка. В процессе реализации
сверхчеловека — это момент положительный, период творчества. Им и заканчивается весь
процесс. Мы рассмотрим последние две стадии (стадии льва и ребенка) поподробнее, чтобы полнее
очертить последовательные ступени восходящего формирования человека в идеальный
тип сверхчеловека. Подготовительная ступень, — стадия льва, — исчерпывается, как мы сказали, одним
отрицанием. Человек на этой стадии только расчищает себе путь к идеалу, старается
порвать те путы, которые связывают его и не дают возможности свободно стремиться к
сверхчеловеку. Эта стадия «великого освобождения» (die grosse Befreiung) подробно
описывается, с ее внутренней, психологической стороны, в начальных главах сочинения:
«Человеческое, слишком человеческое» (Menschliches, Allzumenschliches). В человеке
пробуждается недовольство своим связанным состоянием. Ему хочется высвободиться из
той «золотой колыбели», в которой он доселе лежал, как спеленатый ребенок, не отдавая
себе отчета в том, что происходит вокруг него. Ему становятся ненавистными маленькие
добродетели общественной морали, мещанское счастье и мелкая мудрость окружающих
людей. Он хочет стать господином над своими добродетелями. Прежде они властвовали
над ним, но теперь должны стать в подчиненное положение. Заратустра называет это
состояние «часом великого презрения» (die Stunde der grossen Verachtung). «Что есть
самое высокое, что вы можете пережить? Это — час великого презрения. Час, когда ваше
счастье превращается для вас в омерзение, так же, как и ваш разум и ваша добродетель».
«Я люблю всех презирающих, -говорит далее Заратустра, — потому что они суть стрелы
влечения к противоположному берегу» (Pfeile der Sehnsucht nach dem andern Ufer).
Великое презрение является, таким образом, стимулом, побуждающим человека
стремиться к противоположному идеалу, — идеалу сверхчеловека. В четвертой части
своего сочинения «Also sprach Zarathustra"Ницше вывел на сцену целый ряд типов людей
великого презрения, «высших людей» die hohere Menschen), как он их называет. В пещеру
Заратустры приходят два короля, бежавшие от «добрых нравов» и «хорошего общества»,
пессимист — прорицатель и возвеститель великого утомления (der Wahrsager), «честный
мыслитель» (der Gewissenschafte der Geistes), посвятивший всю свою жизнь изучению
одного только мозга пиявки, старый «чародей» (Zauberer) — вечный актер, правдивый
только в своей тоске по идеалу; затем — «добровольный нищий» (der freiwillige Bettler),
который чувствует великое отвращение к избытку цивилизации, «последний папа» (der
letzte Papst), «самый отвратительный человек» (der hassliche Mensch). Все эти люди, при
всем их отличии друг от друга, сходятся в одном: их не удовлетворяют те идеалы,
которые царят в современном им обществе, они жаждут какого-то, нового, лучшего
идеала. Для Заратустры они являются «знамением» (Vorzeichen) приближения
сверхчеловека. Заратустра обращается к этим высшим людям с такой речью: «Вы только
мосты; пусть высшие переходят через вас! Вы означаете ступени... Из вашего семени,
может быть, некогда и для меня произрастет настоящий сын и наследник; но это еще
далеко... Вы пришли ко мне только предзнаменованием, что высшие уже находятся на
пути ко мне». Великое презрение, отвращение ко всему мелкому, ничтожному и пошлому в
современной жизни, предваряет собой переход к другой, высшей ступени, к преодолению
пессимизма. Высшие люди, — люди великой пресыщенности, которые порвали связь с
испорченным обществом, еще не совсем свободны: они еще не освободились от «духа
тяжести» (der Geist der Schwere), т. е. пессимистического настроения, которое гнетет
человека и убивает в нем жажду жизни. Заратустра с ненавистью говорит о
«проповедниках смерти» (die Prediger des Todes), которые находятся во власти этого духа
тяжести и страдают чахоткой души. Пессимистические настроение это, как выражается
Заратустра, — наш наследственный грех. «С тех пор, как существуют люди, человек
слишком мало радовался: одно это, братья мои, есть наш наследственный грех. И научаясь
лучше радоваться, мы разучились бы лучше всего причинять другим горе и выдумывать
его». Заратустра обращается к людям с призывом убить духа тяжести, этого демона,
который сидит в человеке и отнимает у него жизненную энергию и бодрость. Но как и чем
убить его? «Убивают не гневом, а смехом» — говорит он. — Восстаньте, убьем духа
тяжести!» Преодоление духа тяжести связывается с моментом возникновения в душе
бодрого настроения, которое изображается у Ницше под разными символами. Так,
олицетворяя пессимистическое настроение или мировую скорбь (Weltschmerz) в образе
«огненной собаки» (Feuerhund), которая постоянно разражается на все злобным лаем,
Заратустра противопоставляет ей другую собаку, «которая поистине говорит из сердца
земли. Дыхание ее есть золото и золотистый дождь... Смех выпархивает из нее пестрыми
облачками. Золото же и смех берет она из сердца земли, потому что сердце земли из
золота». Здесь, как мы видим, золото, этот благородный, неокисляющийся металл, и смех
берутся, как символы бодрого, неугнетенного настроения человека, который преодолел в
себе духа тяжести. Заратустра освящает смех, излетающий из человеческой души, которая
испытывает радостное чувство свободы от духа тяжести. «Этот венец смеющегося, этот
венец из роз я сам надел на себя, я само освятил свой смех... Этот венец смеющегося, этот
венец из роз, вам, братья мои, бросаю я этот венец! Смех я освятил; вы, высшие люди,
научитесь смеяться». Наконец, третьим символом радостного состояния духа служат у
Заратустры танцы. Вот почему он говорит «высшим людям», которые еще одержимы
демоном тяжести: «Ваше худшее есть то, что вы не научились танцевать, как должно». Подготовительная стадия восхождения человека к сверхчеловеку состоит в отрешении от
пессимизма как метафизического, утверждающего, что небытие лучше бытия, так и
этического, который считает тело началом злым по самой своей природе. Вооружаясь
против «проповедников смерти», представителей метафизического пессимизма,
Заратустра ополчается и против «презирающих тело (die Verachter des Leibes), под
которыми разумеются пессимисты, проповедующие этический дуализм тела и духа. Они
смотрят на тело, как на вместилище всего дурного, злого, и потому презирают его. Вот с
какими словами Заратустра обращается к презирающим тело: «Я не иду вашей дорогой,
презирающие тело! Вы не служите для меня мостами к сверхчеловеку!» (Brucken zum
Uebermenschen). Как те, так и другие пессимисты устали жить, утратили жажду
творчества, а для оправдания себя клевещут, одни на жизнь, другие — на тело. Освободившись от духа тяжести в обоих его видах, человек, стремящийся к
сверхчеловеку, должен сбросить с себя иго тех учений, которые стремятся к урезыванию
прав индивидуума на свободное развитие и называют это «равенством» людей. В «Also
sprach Zarathustra» есть целая глава, где говорится о «проповедниках равенства» (Prediger
der Gleichheit). Под ними разумеются приверженцы крайних доктрин социализма и
коммунизма, которые смотрят на каждую отдельную личность, как на простое орудие в
руках общества... «Люди не равны», — говорит Ницше, имея в виду при этом, что у
каждого есть своя индивидуальность, которая, как таковая, не может быть равна всякой
другой индивидуальности. «Они не должны стать таковыми! Что сталось бы с моей
любовью к сверхчеловеку, если бы я говорил иначе?» Тенденция свести все к среднему
Уровню вредна потому, что, при господстве ее, могут выработаться только
посредственности, а не существа высшего типа. «На тысяче мостов и тропинок должны
они (люди) тесниться к будущему; пусть между ними будет все больше и больше борьбы
и неравенств». Известно, как богата и разнообразна природа под тропиками, где жизнь, не
испытывая никакой искусственной нивелировки, развертывается с необычайной
роскошью. Подобным образом и жизнь индивидуума, по мысли Ницше, быстрее
прогрессировала бы по пути к сверхчеловеку, если бы не встречала препятствий в таких
общественных организациях, где господствует тенденция сведения всего к однообразному
виду, чтобы ничто не выдавалось. Нивелировка по одному шаблону неизбежно ведет к
обезличению людей, составляющих подобную общественную организацию или
государство. Поэтому Заратустра и говорит: «Там, где оканчивается государство (der
Staar), — там смотрите же, братья мои, разве вы не видите радугу и мосты к
сверхчеловеку (den Regenboden und die Brucken des Uebermenschen)?» Такова подготовительная стадия развития человека в сверхчеловеческий тип. На ней
человек создает себе только свободу для создания «новых ценностей», отрешаясь от всего
того, что препятствует его свободному движению вверх (uber), к сверхчеловеку. За этим отрицательным моментом следует момент положительный. Он начинается тем,
что лев, по образному выражению Ницше, превращается в ребенка. Что означает эта
метаморфоза (Verwandlung) духа? Состояние младенчества берется у Ницше как символ начала новой жизни. «Дитя есть
новое начало, первое движение, святое «да» утверждения» (ein Neubeginnen, eine erste
Bewegung, ein heiliges Ja-sagen). Подобным образом и человек, вступающий на путь
сверхчеловека, всему говорит «да», все благословляет и в этом смысле является
искупителем (Erloser) земной действительности от проклятия, наложенного на нее
«проповедниками смерти» и «презирающими тело». «Вот каково мое благословение, —
говорит Заратустра, — над каждою вещью стоять его собственным небом, его круглым
куполом, его лазурным колоколом, вечной безопасностью (ewige Sicherheit); и блажен тот,
кто так благословляет. Ибо все вещи крещены у источника вечности и по ту сторону
добра и зла». Однако это «Ja-sagen», не различающее по категориям добра и зла, как
увидим далее, не имеет у Ницше абсолютного значения. Здесь можно, в параллель
декартовскому методическому скептицизму, усматривать своего рода — методический
ассерторизм, — утверждение всего, временное смешение моральных категорий, чтобы
затем вновь начать различение; одному говорить «да», другому «нет». Свобода, которую
человек приобрел в стадии льва, есть свобода телеологическая, свобода для чего, а не
абсолютный произвол. В главе «О пути созидающего» (Vom Wege des Schaffenden)
Заратустра говорит: «Ты называешь себя свободным? Я хочу знать господствующую над
тобой идею, а не только то, что ты с себя сбросил иго. Есть и такие, которые потеряли
последнюю цену, сбросив свое рабство... Свободен от чего? Какое дело до этого
Заратустре? Но твое око ясно должно поведать мне: свободен для чего? Можешь ли ты
сам себе дать свое добро и зло и повесить над собой свою волю, как закон?» Итак, «Ja-sagen» — это лишь временный, внеморальный момент, это — только отправной
пункт «пути созидающего», когда человек, по Ницше, приступает к творчеству «новых
моральных ценностей». Попытаемся теперь начертать «путь созидающего» (Der Weg des Schaffenden), путь,
ведущий к сверхчеловеку уже прямо и непосредственно. III
Стоя на индивидуалистической точке зрения, Ницше утверждает, что «новые моральные
ценности» должны иметь автономный характер, иначе человеку опять придется
возвратиться на стадию верблюда. «Пусть будет ваша добродетель — ваше само (Selbst), а
не нечто чуждое, не кожа, не одеяние». Ницше провозглашает свободу творчества в
области морали. Человек понемногу должен быть творцом как в дворе, так и в зле. Добро,
как и истина, должно быть для него чем-то искомым, а не данным уже в готовом виде. Надо, однако, заметить, что Ницше не удерживается на почве строгого морального
индивидуализма. Сознавая, что правила поведения, основанные на случайной,
эмпирической воле отдельного субъекта, могут привести лишь к гетерономии произвола,
он склонен утверждать, что моральные нормы должны быть выводимы из внутренней
природы человека вообще, а не какой-либо единичной личности. Заратустра между
прочим говорит: «Слушайтесь лучше голоса выздоровевшего тела: это более честный и
чистый голос». Что же разумеет Заратустра под «голосом выздоровевшего тела» (die
Stimme des gesundeten Leibes), который выставляется чистым и неподдельным
выражением внутренней природы человека? Понятие «тела» (der Leib) имеет у Ницше
особенное значение, более широкое, чем в каком мы его обыкновенно употребляем. Это
понятие обнимает у него как физическую, так и психическую сторону, даже
индивидуальное начало «само» (Selbst). Вообще, оно служит для обозначения
совокупности жизненных проявлений в человеке, его природных инстинктов, влечений.
Отсюда следует, что «голос выздоровевшего тела» — это голос здоровых, не
извращенных инстинктов человеческой природы. Все же жизненные инстинкты и
влечения, по воззрению Ницше, сводятся к одному основному стремлению, именно —
«воле к мощи» (der Wille zur Macht), к увеличению жизненной, творческой силы в
индивидууме. «Только где есть жизнь, там есть также и воля, но не воля к жизни, а — так
учу я, — воля к мощи» (Wille zur Macht), -говорит Заратустра. Следовательно, идеалом
практической деятельности, опирающейся на неиспорченные, природные инстинкты
человека, является осуществление этого основного стремления человеческой природы, —
воля к мощи, — во всей полноте и совершенстве. Теперь мы ближе подходим к уяснению
содержания идеала сверхчеловека. Мы узнаем направление, в котором, по Ницше, должно
двигаться развитие человека. Вместе с этим пред нами яснее обрисовывается и конечный
пункт этого развития, — идеальный тип, сверхчеловек. Мы теперь имеет право так
формулировать наше приблизительное представление о сверхчеловеке Ницше:
сверхчеловек — это такая индивидуальность, в которой воля к мощи, к увеличению
жизненной, творческой силы, достигает наивысшей степени своего развития. Если мы теперь бросим ретроспективный взгляд на описанную выше подготовительную
«стадию льва», то мы ясно поймем, почему освобождение от пессимизма,
метафизического и этического, а также от учений о «равенстве» людей (геsр. об
уничтожении или ослаблении индивидуальных различий) необходимо для вступления на
путь, ведущий к идеалу сверхчеловека. В них проявляется тенденция не к развитию и
усилению жизненной мощи, творческой энергии в человеке, а к свертыванию, ослаблению
ее, поэтому, с точки зрения идеала сверхчеловека всем этим учениям усвояется
отрицательная моральная ценность, а вытекающему из них настроению и поведению —
наименование зла. Итак, откинувши в «стадию льва» все злое с точки зрения идеала сверхчеловека,
стремящийся к этому идеалу должен усвоить себе «новые моральные ценности» или
добродетели. Во всякой морали добродетели имеют значение ступеней, возводящих к идеалу
совершенства. Поэтому для полного и всестороннего раскрытия идеала сверхчеловека мы
должны познакомиться с этими «новыми» ценностями, которые Заратустра называет
мостами, «лестницами», «радугами» сверхчеловека (die Brucken, Treppen, Regenbogen des
Uebermenschen). Если характерной чертой первого периода эволюции человека в сверхчеловека является
презрение ко всему мелкому, ничтожному и пошлому в современной жизни, в ненависти к
людям «слабым», т. е. пессимистам, уставшим жить и потому клевещущим на жизнь и
силы ее, то отличительной особенностью второго, положительного периода является
«любовь к дальнему» (die Liebe), как выражается Ницше, т. е. любовь к сверхчеловеку, в
котором осуществляется вполне стремление воли к мощи. «Дальнее» (das Feruste) у
Ницше является синонимом «идеального» и в силу этого противополагается «ближнему»,
т. е. эмпирически данному, ближнему в пространственном и психологическом смысле.
Отсюда, «любовь к дальнему» означает любовь к максимальному развитию воли к мощи
одинаково как в себе, так и в других. Так получаются два основных вида любви к
дальнему: 1) Selbstsucht — любовь к собственному индивидуальному «само» (Selbst),
осуществляющему идеал сверхчеловека, и 2) Herschsucht или Schenkende Tugernd, под
которыми, как увидим далее, разумеется любовь к наивысшему развитию воли к мощи и в
других людях. Переходя к учению Ницше о добродетели, скажем сначала о первой добродетели
Selbstsucht; (самолюбие). Ницше обращает внимание на то, что обычно в этиках «я» ставится ниже «ты». В них
проводится тот взгляд, что «ты» старше, чем «я"; «ты» — священно, но не таково «я». В
своем идеале сверхчеловека Ницше старается реабилитировать этические права «я». По
нему необходимо справедливое отношение к собственному «я», необходима нормальная
любовь к самому себе в той мере, в какой это нужно для осуществления идеала
сверхчеловека. «Любите своих ближних, как самих себя, но сперва станьте такими,
которые любят самих себя». Заратустра в своих речах не раз говорит о самолюбии,
неиспорченном, здоровом самолюбии, которое проистекает из могучей души (die heile,
gesunde Selbstsucht, die ans machtiger Seele quillt). Он отличает это самолюбие от
узкоэгоистического чувства, которое называется себялюбием. «Существует другой
эгоизм, слишком бедный, голодающий, вечно хотящий украсть, эгоизм больного». «Надо
учиться любить самих себя, — говорит Заратустра, — неиспорченною здоровою
любовью... Из всех искусств это искусство самое тонкое, самое мудреное, самое высшее и
требующее большого терпения». Если вообще трудно бывает «открыть» человека, то
самого себя еще труднее. Обыкновенно, случается так, что из всех кладов собственный
клад отыскивается позже всех, и тогда-то обнаруживается, сколько скрытого добра и силы
не угадывал в себе человек». Самолюбие, как добродетель, должно проявляться в развитии в себе воли к мощи. Но что
такое «воля к мощи» (der Wille zur Macht)? Надо заметить, что у Ницше термин «воля»
(der Wille) употребляется в широком, волюнтаристическом значении. Он обозначает не
одну способность хотения, но также и способность мышления и чувства, одним словом,
— комплекс всех сил души. Таким образом, воля к мощи есть природное влечение души к
духовной мощи, творческой силе. С этой точки зрения добродетель самолюбия состоит в
преодолении себя, своего эмпирического «я» (Selbstuberwindung) во имя идеала полноты
творческих сил души. Рассмотрим подробнее этот процесс восходящего формирования собственной личности,
опираясь на те данные, какие можно находить в Also sprach Zarathustra и отчасти в других
сочинениях Ницше. Человек, по Ницше, должен устроить свою психическую жизнь так, чтобы она требовала
отклика всех человеческих способностей и сил. Человеку надо быть подобным губке по
степени восприимчивости и отзывчивости на внешние впечатления. Уподобляясь пчеле,
собирающей мед с цветов, он должен быть «собирателем духа» в «улей знания».
Обильный приток внешних впечатлений, постоянно вливающий свои струи в
психическую сферу, раздвигает умственный горизонт и повышает интенсивность
творческой умственной энергии. Человек как бы включает весь громадный, окружающий
его мир, в себя. В этом смысле Заратустра и говорит о «друге», являющемся для него
предчувствием сверхчеловека, что в нем этот мир свертывается в кольцо (rollt sie (die
Welt)ihm...in Ringen zusammen ). В эмоциональной сфере мощь души должна проявляться в глубине и силе чувствований, в
способности к сильным аффектам, которые очищают душу и как вихрь сметают все
мелкие и низкие движения ее. Заратустра презирает людей, не способных чувствовать
полностью, не умеющих ни сильно любить, ни ненавидеть. «Где красота? Где я должен
хотеть всей волей; где я хочу любить и погибнуть. Любить и гибнуть: это сливалось друг с
другом искони. Хотеть любви: это значит хотеть и смерти. Так говорю я вам, трусам!»
Только умеющий любить до смерти может вложить во всякое свое дело все свое
существо, всю свою душу. Поэтому Заратустра проповедует жизнь, полную глубоких
эмоциональных переживаний, куда в качестве составных элементов входят одинаково и
радость, и страдание. «Говорили ли вы когда-нибудь «да» радости? О, друзья мои, вы
говорили «да» и всякой скорби. Все сцеплено, сшито, слюбилось» (verkettet, verfadelt,
verlobt). Что касается, в частности, страдания, то Ницше приписывает ему великую роль в
повышении человеческого типа. «Дисциплина страдания, великого страдания, — разве вы
не знаете, что именно эта дисциплина создала прежде все повышения человека» (die Zucht
des Leidens, des grossen Leidens- wisst ihr nicht, dass nur diese Zucht alle Erhohungen des
Menschen bisher geschaffen hat). Душевная мука, боль, страдание, при котором душа дает
наиболее чистый отзвук, — все это создает высокий душевный подъем, расширяет душу,
питает ее творческую энергию. В «Also sprach Zarathustra» чувство горечи называется
«стрелой и тоской по сверхчеловеку» (Pfeil und Spannung der Seele). Еще больше, чем скорбь, способствует расширению души (Spannung der Seele) глубокая
радость. Заратустра поет восторженный гимн (Rundgesang) радости. «Глубока скорбь
(Weh), но радость (Lust) еще глубже скорби. Скорбь говорит: «погибни», а радость хочет
вечности, глубокой, глубокой вечности». Широкими волнами своими заливая всю душу,
она открывает ее для всяких сочувствий. В области активных проявлений мощь (Macht) души должна сказываться в особенной
интенсивности волевой энергии. Заратустра говорит: «Ах, если бы вы отбросили от себя
всякое полухотение (halbes Wollen)! Ах, если бы вы поняли мое слово: делайте, что
хотите, — но прежде всего будьте такими, которые могут хотеть». Таким образом, по
Ницше, глубина и сила желаний — это есть уже нечто ценное само по себе. В другом
месте он говорит: «На земле не растет ничего более отрадного, нежели высокая, сильная
воля (ein hoher starker Wille). Это ее прекраснейшее растение. Целый ландшафт повеселеет
от одного такого дерева». Непреклонная, «солнечная» воля, воля, «вскрывающая могилы, сдвигающая пограничные
камни» сбережет и сохранит человека для великого призвания. Такая воля является
залогом того, что все лучшее и прекрасное в человеке, как бы оно ни было глубоко
погребено в душе, всегда восстанет из своей могилы. Эта мысль художественно выражена
у Ницше в его «Могильной песне», где он говорит об образах и видениях своей юности,
затмившихся потом в его душе. Приводим конец этой песни: «Да, во мне есть нечто
неуязвимое, непередаваемое могиле, нечто взрывающее скалы; оно называется — моя
воля... Да, ты для меня все еще — разрушитель всех могил: хвала тебе, моя воля! Только
там, где существуют могилы, там есть и воскресение». «Надежная» воля обеспечивает цельность натуры, внутреннее единство всех сил и
способностей души, так что в результате развития получается не только глубокосложная,
но и гармоническая личность. Эту формировку личности Ницше сравнивает с работой
художника-ваятеля. «В человеке есть тварь и творец; в нем есть материя, нечто
недоделанное, излишество, глина, грязь, бессмыслица, хаос, но в человеке есть также
творец, ваятель, твердость молота». Постоянное развертывание внутренней мощи, усложнение и углубление содержания
духовной жизни поднимает личность все выше и выше к идеалу сверхчеловека. Высокое
развитие «я» необыкновенно усиливает внутреннюю, творческую силу души. Личность
становится «живым маяком несокрушимой жизни» (ein lebendiger Leuchtturm des
undbesigbaren Lebens). Она сравнивается у Ницше с могучим кедром, распространяющим
сильные зеленые ветви за пределы своего господства, задающим сильные вопросы перед
ветрами и непогодами. Теперь наступает момент, который у Ницше называется «великим полднем» (der grosse
Mittag). «Великий полдень, это когда человек стоит на половине пути между животным и
сверхчеловеком и празднует свой путь к западу, как высшую свою надежду, потому что
это путь к новому утру». Теперь подходит время для обнаружения другой, еще более
высокой добродетели в идеале сверхчеловека, имя которой — «Schenkende Tugend»
(дарящая добродетель). IV
В сочинениях, трактующих об этике Ницше, его учение о дарящей добродетели почему-то
не подвергается специальному рассмотрению: в некоторых оно совсем обходится
молчанием, в других если и затрагивается, то как-то вскользь и мимоходом. Между тем,
по нашему мнению, это — пункт очень важный для надлежащего понимания и оценки
идеала сверхчеловека. Дело в том, что здесь мы наблюдаем незаметный переход мысли
Ницше от индивидуализма к универсалистическим тенденциям. Что такое дарящая добродетель? В Also sprach Zarathustra изображению этой добродетели посвящается целая глава: «Von
schenkenden Tugend». Здесь рассказывается, как ученики Заратустры подарили ему
однажды посох, на золотой ручке которого змея обвилась вокруг солнца. Заратустра
обрадовался посоху и сказал по этому поводу речь: «Скажите мне: каким образом золото
достигло высшей ценности? Тем, что оно необычно и лишено полезности (ungemein und
unnutzlich), и блестяще и кротко в блеске; оно всегда дарит себя. Только как подобие
высшей добродетели достигло золото своей высшей ценности. Подобно золоту светится
взор дарящего... Необычна и чужда пользы (unnutzlich — чужда утилитарности) высшая
добродетель, светла и кротка она в своем блеске; дарящая добродетель есть высшая
добродетель... Вы стремитесь, подобно мне, к дарящей добродетели. Ваша жажда
заключается в том, чтобы самим сделаться жертвами и даянием, потому-то вы и жаждете
собирать все богатства в душе своей. Ненасытно стремится ваша душа к сокровищам и
всему драгоценному, потому что ненасытна и добродетель ваша в желании дарить. Вы
притягиваете все вещи к себе и в себя для того, чтобы они обратно текли из родника
вашего, как дары вашей любви». Приведенный отрывок дает довольно ясное
представление о сущности дарящей добродетели. Это есть вполне бескорыстное, чуждое
всякой тени утилитарности или расчета (unnutzlich), стремление отдавать свое внутреннее
богатство всякому, нуждающемуся в нем, чтобы и в других была такая же полнота
душевных сил. Стремление это возникает, как естественный результат процесса
«самопреодоления» человека во имя идеал полноты творческих сил души. «Я учу вас о
друге и об его переполненном сердце», — говорит Заратустра. — Я учу вас о друге, в
котором стоит готовым мир, как чаша добра (die Welf fertig dasteht, eine Schale des Guten, о
друге - творце, который всегда может раздарить готовый мир». Полное и всестороннее
раскрытие сил и способностей души рождает в человеке потребность расточать свое
внутреннее богатство. Творческие проявления души неудержимо бьют через край
индивидуального существования, и человек начинает искать того, кому он мог бы одарить
от полноты своего богатства. Он испытывает в этот момент «великую душевную тоску».
Это психологическое состояние художественно воспроизводится у Ницше в главе: «Von
der grossen Schusucht,». Глава эта представляет собой разговор Заратустры с его
собственной душой. Заратустра говорит своей душе о том, как он одарял ее всем, и она
вырастала пред ним подобно виноградному дереву. «О, душа моя, изобильна и тяжела
стоишь ты теперь, -- виноградное дерево с раздувшимся выменем и плотными, темно-
зелеными гроздьями. О, душа моя, теперь нигде нет души, которая была бы
любвеобильнее, пространнее и обширнее тебя!... О, душа моя, я дал тебе все, и руки мои
опустели благодаря тебе; — а теперь! Теперь ты говоришь мне, смеясь и полная уныния:
«кто из нас должен благодарить? — Не должен ли дающий благодарить за то, что
берущий взял у него? Разве дарить не есть потребность (ist Schenken nicht eine Nothdurst)?
Брать, не значит ли оказывать милость?» О, душа моя, я понимаю улыбку твоего уныния:
чрезмерное богатство твое само простирает жаждущие руки! Полнота твоя смотрит на
шумящие моря и ищет, и ждет». Душа ждет виноградаря с алмазным ножом, ее великого
избавителя. Дарящий, подобно солнцу, излучает свою внутреннюю творческую энергию в
окружающую среду. «У солнца научился я этому, — говорит Заратустра, — когда
закатывается оно, богатейшее светило, золото сыплет оно в море из неистощимых
сокровищниц своих, так что даже беднейший рыбак гребет золотым веслом». Покидая
свое одиночество, в котором он совершал подвиг «самопреодоления», Заратустра
обращается с такою речью к солнцу: «Смотри! Я пресыщен своею мудростью, как пчела,
которая собрала чересчур много меда; мне нужно, чтобы ко мне протягивались руки. Мне
хотелось бы одарять и наделять... Для этого я должен спуститься вниз (untergehen —
закатиться), как делаешь ты вечером, уходя за море и неся свет в другой мир... Благослови
переполненную чашу, чтобы пролилась из нее золотистая влага, разнося всюду отблеск
твоей отрады». Итак, психологическим коррелятом высокой интенсивности творческих сил души
является их широкая экстенсивность, стремление к расширению сферы своего
творческого влияния. Так получается у Ницше другое название для дарящей добродетели,
именно — «властолюбие» (Herrschsucht). В главе: «Von den drei Bosen» Заратустра так
выясняет это новое наименование: «Властолюбие: но кто назовет это страстью (Sucht),
когда высокое стремится вниз, к власти! Истинно, нет ничего болезненного и страстного
(Suchtiges) в таком стремлении и схождении вниз! Чтобы одинокая высота не оставалась
вечно одинокой и довольствующейся самой собой (dass die ein same Hohe sich nicht ewig
vereinsame und selbst begnuge); чтобы гора спустилась к долине и ветры вершины к
низменностям: — о, кто нашел бы достойное имя для такого томления? — «Дарящая
добродетель» — так назвал некогда это, не имеющее названия Заратустра». Здесь дарящая
добродетель характеризуется с её внутренней субъективной стороны. Если, как мы видели
выше с внешне-объективной стороны это есть дарение (Schenken) другим избытка своего
внутреннего душевного богатства, то с субъективной стороны дарящая добродетель есть
чуждое всякой низкой страсти влечение к расширению сферы своего творческого
влечения. Это и называется на языке Заратустры властолюбием (Herrschsucht). Если характеризовать «дарящую добродетель» Ницше в терминах современной
нравственной философии, то соответствующим для нее там названием будет —
добродетель «альтруистическая», поскольку ее объектом служит не собственное «я», а «я»
другого: дарящий не замыкается в самом себе, но стремится одарить и другого. Где же у Ницше другие виды альтруистической добродетели, например, сострадание,
жалость? Идеал сверхчеловека отрицает эти добродетели, но, — что очень важно отметить, — лишь
постольку, поскольку они являются выражением слабости бесхарактерного, пассивного
существа. Ницше ничего не имел против самого чувства сострадания, как способности
понимать и чувствовать страдание других людей. Его Заратустра сам взывает о
сострадании к «высшему человеку». Взгляд Ницше на сострадание, как на добродетель, т. е. как на проявляющееся вовне
нравственное чувство, нам думается, достаточно обрисовывается из следующих мест
«Also sprach Zarathustra». В главе: «о сострадательных» Заратустра говорит: «Всякая
великая любовь превозмогает свое сострадание». В данном случае он разумеет «любовь с
видящим оком», которая воздерживается от сострадания для блага самого же ближнего,
потому что тут же он говорит: «Если у тебя есть страдающий друг, то будь ложем
успокоения для его страданий, но в то же время ложем жестким, походным ложем: так ты
принесешь ему больше всего пользы». С другой стороны, Заратустра замечает: «Пусть
будет твое сострадание угадыванием: чтобы ты знал наперед, хочет ли твой друг
сострадания». Дело в том, что не на всякого сострадание и жалость могут оказывать доброе и
благотворное влияние. Иного они оскорбляют. Так, «самый безобразный человек» (der
hassliche Mensch) был особенно благодарен Заратустре за то, что тот отнесся к нему не с
состраданием, а с твердостью, даже суровостью. «Всякий другой, — говорит он, —
бросил бы мне свою милостыню, свое сострадание и взглядом и словом. Но для этого я
недостаточно еще нищий». Вот по каким побуждениям Заратустра советует не спешить с
проявлением сердобольного чувства и проповедует: «будьте тверды» (werder hart), ибо,
как замечает он в другом месте, — все творцы (активные личности) тверды. Дарящая добродетель, по Ницше, есть высшая добродетель и, следовательно, венец и
завершение процесса развития человека в сверхчеловеческий тип. Вслед за «закатом»
(Untergehen) человека занимается «утренняя заря» — сверхчеловек. И Заратустра, говоря
о «друге», готовом раздарить мир, стоящий в нем подобно чаше добра, называет его
«праздником и предчувствием сверхчеловека». Мы проследили все ступени восхождения человека к сверхчеловеку. Идя путем
постепенных приближений, мы подходили все ближе и ближе к выяснению внутреннего
содержания этого идеала. Теперь неясный прежде силуэт сверхчеловека Ницше
становится для нас более рельефным и мы можем формулировать уже в более полном и
точнее определенном виде наше представление о сверхчеловеке, насколько этот
идеальный тип Ницше вылился на страницах «Also sprach Zarathustra». В сверхчеловеке Ницше созерцал благородное величие могучего творческого духа, в
котором все высшие свойства человеческой природы получают полное развитие,
исчерпываются все «великие возможности», созерцал красоту существа, всегда готового
раздать всякому дары своего безмерно богатого духа. Он окружил сверхчеловека своими любимыми образами и сравнениями: называет его
«молнией из темной тучи человека», морем, в котором тонет «великое презрение». Он,
говоривший о смерти всех богов, но в то же время томившийся жаждой религиозной
веры, придал своему идеалу религиозную окраску, окутал сверхчеловека каким-то
таинственным, мистическим светом. Сверхчеловек, по Ницше, — это не только цель
человеческих стремлений, а более того: он — «смысл земли». V
Учение Ницше о сверхчеловеке не раз подвергалось обсуждению и критике. Отзывы
получались до противоположности различные. Одни критики превозносили идеал
сверхчеловека, другие, наоборот, резко осуждали его. Причину такого резкого
разногласия можно, конечно, усматривать прежде всего в различии миросозерцания у
самих критиков, но, кроме того, есть, несомненно, и объективные причины подобного
явления. Дело в том, что у Ницше нет систематического изложения учения о
сверхчеловеке, а есть только афоризмы, рассеянные по разным местам его «Also sprach
Zarathustra». Таким образом, это учение приходится восстанавливать черта за чертой, из
отрывочных изречений Заратустры. При таком конструировании идеала сверхчеловека у
одних критиков могли быть выдвинуты на первый план одни черты, у других —
совершенно другие. И если критики не улавливали направляющих идей учения Ницше, то
второстепенные черты ставились на место главных, и наоборот. Так появился тип
поверхностных «ницшеанцев», которые ухватились за парадоксальные фразы Ницше о зле
и добре и на основании их построили образ сверхчеловека, как олицетворения всего зла,
какое только можно найти в человеческой природе. Другие приняли эту интерпретацию
учения Ницше за подлинное и верное выражение его взглядов и на основании этого
осудили и самого Ницше, и все его учение. Другим обстоятельством, служащим немалой помехой в установлении правильного
суждения об учении Ницше, является существование в нем противоречий. Их попадается
так много и некоторые из них так явны и несомненны, что критик затрудняется из таких
противоречивых элементов получать какое-нибудь определенное представление о
сверхчеловеке. По этим причинам имманентно-психологическая критика учения Ницше о сверхчеловеке
получает преимущество пред всеми другими способами оценки его воззрений: она
обеспечивает более правильную верность оценки, а также позволяет извлечь из учения
Ницше все лучшее, какого только в нем есть. Мы стараемся придерживаться именно этого
рода критики. Проф. Е. Трубецкой в своих статьях о философии Ницше, между прочим, замечает, что
учение Ницше о сверхчеловеке есть свод всех внутренних противоречий учения Ницше
вообще. Действительно, у Ницше встречается так много противоречий и
непоследовательностей в мыслях, что они бросаются в глаза даже при поверхностном
чтении его сочинений. Отрицая сначала и то, и другое, и третье, он в конце концов, сам
того не замечая, приходит к утверждению всего того, что он только что отрицал. Процесс
его мышления — это процесс постоянного восстановления того, что он незадолго пред
тем с таким тщанием разрушал. И это на страницах одной и той же книги! Чем объяснить
такое странное явление? Мы объясняем его столкновением теоретических воззрений Ницше, навеянных
современным атеизмом, а также аморализмом новейших теорий искусства, с
практическими требованиями его глубоко нравственной натуры. Живое нравственное
чувство постоянно стремилось воссоздать вновь то, что разрушал холодный рассудок, и
все аморальные тенденции фактически разбились в прах перед этим властным
требованием нравственной природы. Теоретические отрицательные взгляды так и
остались поверхностным налетом, не оказав существенного влияния на характер
положительного учения Ницше. С психологической точки зрения самое отрицание Ницше
есть лишь реакция нравственного чувства на явления современной жизни и не выходит из
пределов практического, морального кругозора. Даже когда Ницше, по-видимому,
совершенно in abstracto рассматривается моральные понятия, и тут однако оказывается,
что эти понятия не освобождены в его сознании от известного конкретного содержания.
Возьмем, для примера, его речи о сострадании. Есть много мест в «Also sprach
Zarathustra», где Ницше горячо вооружается против сострадания, употребляя это слово без
всякого определяющего эпитета. Читатель отсюда выносит такое впечатление, что Ницше
высказывается вообще против всякого сострадания. Каково же оказывается его удивление,
когда он через какой-нибудь десяток страниц встречается с речью Заратустры о
сострадании к «высшему человеку». Очевидно, что это моральное понятие мыслится как в
том, так и в другом случае не in abstracto, a in concreto, с определенным, но только
различным содержанием, так что, собственно, одна форма сострадания отрицается в
пользу другой: «сострадание против сострадания», как выражается в одном из своих
сочинений сам же Ницше. Это выражение (Mitleid wider Mitleid) взятое в своей общей
форме, может служить для объяснения и многих других противоречий, встречающихся в
учении Ницше Остановимся на наиболее крупных противоречиях. Критики обращают внимание на то, что Ницше в своем учении о сверхчеловеке отрицает
категорию долга и, таким образом, упраздняет самую мораль. Устами Заратустры он
говорит: «Кто же это великий дракон, которого дух не желает более называть господином
и божеством? «Ты должен» — называется великий дракон. И в то же самое время этот же
Заратустра проповедует: «Вашим отличием пусть будет послушание. Для хорошего воина
«ты должен» (du sollst) звучит гораздо приятнее, нежели «я хочу». Живите жизнью
повиновения». Чем объяснить это резкое противоречие, отрицание в одном месте и
утверждение в другом? Для критика, стоящего на психологической точке зрения,
указанное противоречие легко объясняется. Ницше, как истый художник, мыслил всегда
образами, конкретно, и потому понятие долга в его сознании никогда не является в виде
голой абстракции, чистой категории, но всегда наполнено тем или другим содержанием. В
первом из приведенных мест, очевидно, разумеется та форма нравственного долга, какую
он фактически принимает в житейской морали, когда сама мораль принимает вид морали-
узды, юридического кодекса, который знает только позволенное и непозволенное, а не
доброе и дурное. В этом случае, действительно, долг является для человека чем-то крайне
тяжелым, давящим его. Помимо этого, на практике при внешне-юридическом взгляде на
мораль, последняя часто принимает ригористический характер, подвергает осуждению
невинные сами по себе инстинкты и влечения человеческой природы. Борясь с этой
антинатуральной моралью, призрак которой ему виделся в христианской этике, Ницше,
видимо, старается в своем учении провести мысль, что нравственный императив должен
же иметь какие-нибудь психологические устои в природе человека. Их он усматривает,
как мы видели выше, в «воле к мощи» (Wille zur Macht), к которой он сводит
односторонне всю совокупность моральных поступков. Стремление к усилению в себе
духовной мощи и является нравственным императивом в идеале сверхчеловека. Таким
образом, в учении Ницше снова выступает на сцену понятие долга, но только уже не в
виде страшного дракона, а в виде требования, опирающегося на заложенные в человеке
естественные стремления. Этот именно долг разумеется во втором из приведенных выше
изречений Заратустры. И тут, значит, один долг противопоставляется другому долгу
(Pflicht wider Pflicht, а вместе с тем и Moral wider Moral). Критики учения о сверхчеловеке усматривают еще у Ницше противоречие в том, что он в
одно и то же время учил об отсутствии прогресса в мире, о вечном повторении,
возвращении всего, и вместе о прогрессивной эволюции человека в сверхчеловека. Идея
сверхчеловека, по существу своему, есть идея прогресса, постепенного роста человека
ввысь. Между тем, учение о вечном возвращении всех вещей, которое Заратустра
проповедует наряду с идеалом сверхчеловека, напоминает теорию атавизма. Но в
процессе эволюции атавизм есть явление регрессивное, возврат к пройденным уже
ступеням развития. Он препятствует прогрессу, и если бы из случайного и единичного
явления превратился во всеобщий мировой закон, то движение жизни вперед
остановилось бы. Как же согласовать эти две, по-видимому, несовместимые доктрины:
учение о сверхчеловеке и учение о вечном возвращении всех вещей, повторении? Лихтенберже говорит, что идея вечного возвращения представляет собой одновременно и
фундамент, и венец философии сверхчеловека, а другой критик, Риль, замечает, что идея
сверхчеловека есть «провозвещение и видение» (Verkundigung' und Vision) идеи вечного
круговорота жизни. Но те объяснения, которые присоединяют к своим словам и Риль, и
Лихтенберже, страдают туманностью и неопределенностью. Лихтенберже, например,
говорит: «Удивительная игра комбинаций, которая уже дала столько прекрасных
результатов, создала человека и, быть может, в будущем создаст сверхчеловека. Я стану
желать, чтобы слепому случаю удалось осуществить нечто более высокое, чем человек,
нечто дивно-прекрасное. Я хочу, чтобы круг, в котором вечно вращается жизнь,
превратился в самый блестящий, самый чудесный венец для человека, какой только
мыслим и возможен». Мы представляем дело так. Ницше по своей привычке писать отрывочными афоризмами,
которые содержат, большей частью, только наброски мыслей без дальнейшего их
развития, опускает промежуточные звенья, связывающие его различные суждения, так что
многие, замечаемые у него противоречия, являются просто результатом
недоговоренности. В данном случае Ницше, по-видимому, не досказал той мысли, что
повторение идет не одинаковыми кругами, а концентрическими, радиус которых все
увеличивается, — увеличивается внутреннее богатство и мощь творческого духа. В таком
виде учение о «вечном кольце возвращения» теряет свой пессимистический характер и
согласуется с отрадной для сердца Ницше идеей сверхчеловека. До сих пор мы касались лишь формальной стороны учения Ницше о сверхчеловеке и
старались объяснить с психологической точки зрения замечаемые у него критиками
противоречия и непоследовательности. Перейдем теперь от этой формально логической
стороны к материальной, — к оценке самого содержания идеала сверхчеловека. VI
Часто приходится слышать отрицательные суждения об этом идеале и очень редко —
положительные, даже с теми или иными ограничениями и оговорками. Сверхчеловека
обыкновенно представляют великолепным животным, существом узкосебялюбивым,
жестоким и хищным. Говорят, что основное требование, выставляемое этим идеалом,
именно — следование природным инстинктам человеческой натуры, и не может привести
к чему-либо другому, как только к такому идеалу дикого, хищного зверя: Uebermensch на
практике окажется Untermensch'ем олицетворением сатаны, прообразом антихриста. Надо однако заметить, что выразители подобных взглядов опираются обыкновенно или на
интерпретации сверхчеловека у так называемых ницшеанцев, или же на отдельные цитаты
из Ницше, не принимая во внимание всего его учения целиком. Затем, со многими
терминами, употребляемыми у Ницше, они соединяют, большею частью, совсем не тот
смысл, какой они у него на самом деле имеют. Вследствие этого они переносят мысли
Ницше в совершенно иную сферу идей чувств. Выше мы старались раскрыть подлинный
смысл употребляемых у Ницше терминов «Selbstsucht;», «Herschsucht», «hart», причем
оказалось, что эти термины у него вовсе не имеют того отрицательно-морального
содержания, какое обычно вкладывают в эти слова. Из нашего изложения учения о сверхчеловеке можно ясно видеть, что следование «голосу
здорового тела» вовсе не есть возвращение к животному состоянию, а наоборот —
преодоление животного в себе. Ницше не проповедовал чувственной разнузданности. Он
хотел только подчеркнуть, что этика не должна отрываться от природы и идти вразрез с
жизненными инстинктами, принимая вид антинатуральной морали (Moral als Widernatur).
При критике учения Ницше всегда нужно принимать во внимание тот реальный фон, на
котором развивались его воззрения. Дело в том, что, проповедуя следование «голосу
выздоровевшего тела», Ницше боролся против этического дуализма «презирающих тело».
То обстоятельство, что грех часто находит для себя опору в телесных влечениях,
побуждает их придавать физическим инстинктам отрицательную моральную ценность;
самое направление страстей на греховные объекты располагает к отождествлению страсти
и греха. Вот против этих убеждений, возникающих на почве моральной практики,
собственно, и направляется учение Ницше. Оно показывает, что если в «сердце страстей»
вложена высшая идея, то последние могут превратиться в положительные моральные
элементы. Так, страсть, известная под названием себялюбия, превращается уже во вполне
моральную любовь к самому себе. Честолюбие принимает чистый вид «дарящей
добродетели». Извращенные инстинкты могут быть, таким образом, оздоровлены под
воздействием идеала, «Когда-то ты, — говорит Заратустра, — обладал страстями и называл их дурными; но
теперь ты обладаешь только своими добродетелями: они выросли из твоих страстей... И
хотя бы ты был из рода вспыльчивых или из сластолюбцев, или из изуверов, или из
мстительных, в конце концов твои страсти сделались бы добродетелями, а твои демоны —
ангелами». Под влиянием идеала, когда он становится принципом практической
Деятельности, морального характера, вся грязь, которая осаживается на страстях,
естественно, должна пойти на убыль. Поэтому-то Заратустра и называет сверхчеловека
морем, в котором тонет пессимизм и «проповедников смерти», и «презирающих тело».
«Разве ваша душа не есть нищета, грязь и жалкое Удовольствие? Действительно, человек
— это грязный поток. Нужно быть морем, чтобы возможно было принять в себя грязный
поток и не сделаться нечистым. Вот, я учу вас познавать сверхчеловека: он есть это море,
в нем может потонуть ваше великое презрение». Грязные страсти уничтожаются или
растворяются в идеальном сверхчеловеке. Вот пред нами один из практических выводов учения Ницше о сверхчеловеке. Без
сильных страстей человек, по Ницше не может создать ничего великого. В своем
облагороженном виде, т. е. когда они основаны на нравственных импульсах страсти
способны стать движущими моральными элементами. Поэтому весьма важным
представляется направление этой могучей психической энергии на осуществление
высоких целей и задач жизни. Идеал сверхчеловека, вдвигая в свою сферу
облагороженные страсти, тем самым получает преимущество пред идеалом узких
ригористов, которые вместо того, чтобы призывать к невинности и чистоте чувства,
налагают печать осуждения и проклятия на безобидные сами по себе влечения
человеческой природы только потому, что ими так часто злоупотребляют в жизни. Другой, не менее ценной стороной в идеале сверхчеловека является упрочение взгляда на
нравственность, как на непрекращающееся никогда творчество добра. Ницше всей душой
ненавидел тот нравственный квиетизм, который всю нравственную деятельность сводит к
отрицательной стороне, к охранению себя от дурного, воздержанию от пороков.
«Существуют такие, — говорит Заратустра, — которые сидят в своем болоте и так говорят
из тростника "Добродетель значит — тихо сидеть в болоте. Мы никого не кусаем и
уходим с дороги того, кто хочет кусаться"». Пассивные существа могут удовлетвориться
такой добродетелью, которая оказывается лишь «ленивым состоянием их порока», по
принятому выражению Ницше, но личность, богатая внутренней духовной силой,
воспитанной путем самопреодоления, жаждет положительного добра. Больше жизни,
движения, интенсивного творчества в области практической нравственной деятельности,
— вот к чему в сущности призывает Ницше в своем учении о сверхчеловеке. Вот почему
для субъекта нравственной деятельности у него нет иного названия, кроме «созидающего»
(der Schaffende). Подчеркнув творческий, динамический характер добродетели, Ницше тем самым оказал
несомненную услугу практической морали, так как выдвинул на сцену один из главных ее
вопросов. При господстве квиетизма в моральной деятельности все великие нравственные
принципы как бы окаменевают и не оказывают своего благотворного и живительного
влияния на жизнь людей. Активная деятельность, по мнению Ницше, поддерживает
постоянно в душе свежесть нравственного чувства, ставит преграду вторжению пошлости,
которая загрязняет живые источники души. Указанную особенность идеала сверхчеловека мы ставим в связь с тем, что этот идеал,
созданный Ницше в параллель и противовес типу «последнего человека» (der Letzte
Mensch), был углублен личными переживаниями Ницше, как художника-творца. Его
«Also spranch Zarathustra», где содержится учение о сверхчеловеке, — это настоящая
психология художника-творца. Здесь изображаются муки и страдания, горе и радости
творчества. Будучи художником по самой натуре, Ницше дал своему идеалу не только
художественное выражение, но и художественное истолкование. Идеал сверхчеловека —
это нравственный идеал, раскрытый и выясненный из психологии творческого духа. Все
добродетели этого идеала (их мы указали выше) имеют психологический эквивалент в
переживаниях художника, когда он вынашивает в своей душе и создает в словах, звуках
или красках прекрасное произведение искусства. Сопоставляя нравственную деятельность
с художественно-творческой, Ницше перенес на первую все лучшие черты, которыми
характеризуется последняя. Те свойства чистоты, глубины и высоты, какими отличается
душа художника в момент творческого вдохновения, отразились и на учении Ницше о
добродетели. Характерной особенностью этого учения является то, что оно совершенно лишено того
духа утилитарности, которым в большей или меньшей степени проникнуто большинство
современных этических учений. В последних нравственность оказывается не чем иным,
как переряженной пользой, делом выгоды, расчета. Между тем, учение Ницше, по
сознанию одного критика (Зиммель), отмечено печатью благородства (Vornehmheit). «Вы
хотите еще вознаграждения, вы добродетельные? Вы хотите платы за добродетель и небо
за землю, и вечность за ваше сегодня. Вы любите вашу добродетель, как мать — своего
ребенка; но — когда было слыхано, чтобы мать желала, чтобы ей платили за ее любовь?»
Учение Ницше о «Дарящей добродетели», — этой бескорыстной благотворительности
души, запечатлено духом, можно сказать, евангельской нравственности. В контексте
таких, например, психических переживаний «дарящего», какие описываются в главе: «О
великой душевной тоске» (выдержку из нее мы привели выше), становится понятной вся
правда слов писания о том, что «блаженнее давать, нежели принимать». При том подъеме
и расширении души, какими характеризуется это состояние, человек приближается к
уразумению психологической возможности и естественности чувства любви даже ко
врагам. Заратустра, покидая свое уединение, в котором он «собирал» свою душу, охвачен
чувством какой-то безбрежной любви. «Как я люблю теперь каждого, к кому я могу
обратиться с речью! Даже мои враги составляют мое блаженство». Для души, богатой
внутренними дарами, становятся совершенно чуждыми те низкие чувства, какие
обуревают людей, страдающих душевной пустотой. «Спокойное око» дарящего «может
без зависти взирать даже на величайшее счастье», а мелкие души, скромно обнимая свое
маленькое счастье, при этом скромно косятся уже на новое маленькое счастье. Чуждый духа утилитарности, идеал сверхчеловека лишен и эвдемонистической окраски.
Большинство философских нравственных учений выставляет идеалом жизнь, полную
счастья, наслаждения и совершенного довольства (эпикуризм, гедонизм и др.). По ним
высшей целью нравственной деятельности является достижение максимального счастья,
спокойствия душевного и телесного. Ницше всегда был далек от такого понимания
высшей цели нравственности. «Гедонизм или пессимизм, утилитаризм или эвдемонизм,
— все эти виды мышления оценивают вещи по удовольствию и страданию (ими
приносимому), т. е. на основании совершенно побочных и второстепенных ощущений, и
потому все это виды поверхностного мышления и наивности, и всякий, кто сознает в себе
творческую силу и художественное понимание, может смотреть на них не иначе, как с
усмешкой и даже жалостью». Приведенные слова ясно показывают, что именно
непосредственные переживания Ницше, как художника-творца, побудили его исключить
из своего идеала все, имеющее тень утилитаризма и эвдемонизма. Из нашего изложения
учения Ницше о сверхчеловеке можно видеть, что стремящийся к этому идеалу стремится
не к счастью, а к полноте своей внутренней духовной силы. Заратустра нигде не
проповедует dolce far niente. Наоборот, он зовет в открытое море, где со всех сторон
бушуют волны. «Вы должны быть мореплавателями, отважными, терпеливыми. Море
бушует: все в море. Ну что же! Вперед! Вы старые сердца моряков». Ради «любви к дальнему» человек не должен бояться страдания и даже самой смерти. «В
вашей смерти, — говорит Заратустра, — должен еще пылать ваш дух и ваша добродетель,
как вечерняя заря над землей». Самое лучшее для него — это умереть в борьбе,
расточивши великую душу, и он поет гимн умирающим «свободною смертью» (der freie
Tod) за свой идеал. Человек, по Ницше, постоянно должен преодолевать себя и, таким образом, подниматься
все выше и выше, совсем не думая о счастьи и наслаждении. «Я давно уже не стремлюсь к
счастью, — говорит Заратустра, — я стремлюсь к своему творчеству». В другом месте он
говорит: «Даже и не нужно хотеть наслаждения! Наслаждение и невинность самые
стыдливые вещи. Обе не хотят, чтобы их искали. Их нужно иметь». Счастье само
«приложится», как естественное следствие осуществления идеала внутренней душевной
мощи, хотя бы и не в полной мере. Но в эти счастливые моменты для человека является
искушение, — погрузиться в атмосферу счастья, отдаться покою и забыть свое дело
постоянного самопреодоления. Поэтому он не должен стараться продлить наслаждение.
Наоборот, ему следует отмахиваться от такого счастья, от этого изнеживающего,
расслабляющего покоя. Превосходно описывается это состояние Заратустрой в главе: «О
блаженстве против воли». «О, послеполуденное время моей жизни! О, счастье перед
вечером! О, пристань в открытом море!.. Как недоверчиво отношусь я ко всем вам!
Поистине, я похож на любящего, который не доверяет слишком бархатной улыбке...
Прочь от меня, ты, блаженный час! С тобою пришло ко мне блаженство против воли (die
Seligkeit)». Такой антиэвдемони-стический характер идеала сверхчеловека ставит его
неизмеримо выше многих идеалов нравственной философии. VII
«Гораздо истиннее то, когда из собственного пламени рождается собственное учение, —
говорит в одном месте Заратустра (Von den Priestern). Учение Ницше о сверхчеловеке
родилось из пламени двух чувств, присущих его натуре, именно, чувства художника-
творца и чувства человека с несомненным нравственным закалом души. Мы только что
перечислили те пункты его учения, в которых, по нашему взгляду, сказалось благотворное
влияние художественной стихии. Она много содействовала углублению этого идеала и
совершенно парализовала носящиеся в современной моральной атмосфере веяния
утилитаризма, гедонизма и эвдемонизма. Надо однако заметить, что со стороны художественной стихии возможны и влияния, не
совсем благоприятные для нравственного учения. Дело в том, что односторонняя,
исключительно эстетическая точка зрения на поступки людей может повести к смешению
моральных категорий, к сглаживанию и даже уничтожению коренного различия между
добром и злом. Для современного, например, символического искусства каждое
проявление души чисто и свято, если только оно могущественно. Оно знает только силу, с
которой душа прорывается наружу, все равно, в добродетели или преступности. И у
Ницше мы находим ярко выраженные черты именно такого эстетического взгляда. Он
отождествляет все дурное со слабостью и неоднократно восхваляет зло, когда оно
обнаруживается в могучих, гигантских размерах. В основу своего идеала он положил
эстетический критерий «нового» искусства — «волю к мощи», который, в качестве
императива, может заключать в себе требование мощного, энергичного проявления
одинаково как добра, так и зла. Отсюда становится понятным возникновение подозрений
насчет моральной небезупречности учения Ницше. Однако фактически в идеале
сверхчеловека этот критерий получил лишь морально-положительное применение, как
частный случай. Здесь мы усматриваем корректив со стороны нравственного чувства,
которое было глубоко заложено в душе автора «Also sprach Zarathustra». Ницше, как мы
имели уже случай заметить, хотя и говорил, что он стоит по ту сторону добра и зла и
вообще всякой морали, однако в действительности он стоял лишь за рубежом той формы
нравственности, в какую она отливалась в современной жизни. Что же касается
восхваления зла, то это не пошло у него дальше простого восхищения эстетика пред
могуществом проявляющейся в некоторых видах его психической энергии. И когда он
говорит, что «злейшее нужно для лучшего в сверхчеловеке», то он разумел именно ту
сторону в нем, какую ценил в качестве эстетика, т. е. внутреннюю мощь и силу.
Припомним здесь то, что мы говорили о страстях, которые в облагороженном виде
становятся движущими моральными элементами. Эти страсти в идеале сверхчеловека
являются энергией души, — энергией, освобожденной от своего морально-отрицательного
определения. Его прельщала энергия зла, но не самое зло. В этом состояло его
эстетическое заблуждение. В пламени своего нравственного чувства Ницше только переплавил те моральные
ценности, которые еще до него были переоценены или даже обесценены житейской
моральной практикой, выворочены наизнанку ложью и лицемерием современных
«добродетельных» людей. С одной стороны, он показал, какое подчас жалкое и пошлое
содержание прикрывается под именем таких добродетелей, как любовь к ближнему,
целомудрие, сострадание, с другой стороны, он обновил потускневший в сознании
современных людей моральный смысл таких понятий, как Selbstsucht (самолюбие) и
Herrschsucht (властолюбие). Учение Ницше о самолюбии во многом соответствует тому отделу христианской этики,
который излагает обязанности человека по отношению к самому себе, говорит о долге
развития дарованных человеку от Бога талантов. Речи Ницше о самолюбии, как можно
убедиться из нашего изложения, говорят в сущности на тему притчи о талантах. С первого
взгляда можно подумать, что Ницше просто проповедует здесь индивидуалистические
воззрения, так как его Заратустра постоянно призывает к развитию прежде всего и
главным образом собственной индивидуальной личности. Но ближайшее рассмотрение
показывает, что этот не тот узкий индивидуализм, который строго ограничивается сферой
собственного «я». Индивидуализм Ницше заключает в себе активные, исторические
элементы и, как таковой, неизбежно становится макропсихическим, т. е. включающим в
свою сферу не только «я», но и «ты». Ницше возвращает понятию «самолюбие» его первоначальный чисто моральный смысл.
Человек должен уединиться, стать на «путь любящего самого себя», и в процессе
самопреодоления он постепенно перейдет на широкий путь любящего других. Так
Заратустра сначала проводит дни в уединении, но потом выходит к людям, чтобы
закатиться (untergehen) среди них. Старцу-пустыннику, встретившемуся ему в лесу, он
говорит: «Я люблю людей». Желающему идти в уединение Заратустра замечает:
«Несправедливость и грязь бросают они вослед одинокому, но, брат мой, если ты хочешь
быть звездным сиянием, ты не должен из-за этого перестать светить им». В учении о
«дарящей добродетели» Заратустра показывает, как любовь к себе, понимаемая как
добродетель, сама собою превращается в Schenkende Tugend, когда человек раздвигает
тесные рамки своего «я» и дарит всех и каждого от полноты своего внутреннего
богатства. Такое макропсихическое расширение личности, достигаемое путем
«самопреодоления», свидетельствует о проникновении ее универсальною жизнью. И если
нравственный уровень человека измеряется, между прочим, степенью проникновения его
универсальною жизнью, то учению Ницше о любви к самому себе нельзя отказать в
этическом значении. Точно так же и «властолюбие» (Herrschsucht), о котором говорит Заратустра, вовсе не
имеет того антиморального значения, какое обыкновенно соединяется с этим понятием.
Как мы выше разъяснили, властолюбие для Ницше — это субъективная сторона дарящей
добродетели. Не жажду политической власти, материального господства и вообще грубо
внешнего обладания разумел под этим словом Ницше, а совершенно чистое стремление к
внутреннему духовному влиянию на людей. Любопытны в данном случае его воззрения
на церковь, как известную организацию власти. «Церковь есть прежде всего такая
организация господства, которая обеспечивает высший ранг за более развитыми духовно
людьми и верит в могущество духовности настолько, что не пользуется более грубыми
средствами силы; уже одно это делает церковь во всяком случае более благородным
учреждением, чем государство». Его Заратустра говорит: «Господствующим я повернул
спину, когда я увидел, что они называют господством: барышничество и торговлю из-за
власти. Чистейшие должны быть господами земли, менее всего разгаданные, сильнейшие
полночные души, которые светлее и глубже всякого дня». Очевидно, что симпатии Ницше
склонялись в сторону «психократии» и что «властолюбию» он придавал вполне
моральный смысл. Как мы видим, при психологической точке зрения, в учении Ницше о сверхчеловеке
открывается немало таких элементов, которые ценны и для христианского моралиста. Скажем еще несколько слов относительно общего отношения идеала сверхчеловека к
христианскому нравственному идеалу. По вопросу об отношении этих идеалов друг к
другу обыкновенно высказываются в том смысле, что это две противоположности, между
которыми нет ничего общего. Думается, что высказывающие это обращают внимание не
на то, как фактически был раскрыт и какое применение получил идеал сверхчеловека, а на
предпосылки аморального эстетизма и атеистическую окраску, которая, конечно, смущает
и дает основание утверждать, что адепты сверхчеловека не могут быть служителями
христианского идеала. Но, как мы уже говорили, вредные влияния эстетического созерцания были парализованы
участием в создании идеала нравственного чувства автора. Что же касается атеизма, то это
только обратная сторона религиозного томления Ницше. Создавая сверхчеловека, он
хотел найти эквивалент утраченной им веры в Бога. «Прежде говорили: Бог, когда
смотрели на далекое море; но теперь я учил вас говорить сверхчеловек». Любопытно
однако, что сам Ницше как будто сознается, что вера в сверхчеловека есть не эквивалент,
а лишь суррогат религиозной веры. «Можете ли вы создать Бога? Так молчите же о всех
богах! Но вы можете создать сверхчеловека». Здесь Ницше дает понять, что человек,
оставаясь на эмпирической почве и посюсторонней, земной точке зрения, может будто бы
создать только имманентный ему идеал гения, человекобога — Uebermensch'a и дальше
его подняться не может. Верно, однако же, то, что сам по себе человек не может создать
Бога с христианскими атрибутами. Здесь нужна вера в божественное Откровение. Если мы
откинем предпосылки атеистического характера, то увидим, что антагонизм между двумя
рассматриваемыми идеалами уже не так велик, как его представляют. Между ними есть
сходство в двух пунктах. Характерной чертой идеала сверхчеловека является то, что в нем
подчеркивается ценность индивидуальной личности самой по себе, а затем основной
задачей жизни ставится развертывание заложенных в человеке сил и способностей.
Подобное же мы находим и в христианском идеале, в котором подтверждается
бесконечное достоинство каждой души человеческой. Это раз. А затем христианство
точно так же проповедует необходимость беспредельного совершенствования
человеческого духа во всех отношениях. Но неизмеримое превосходство христианского
идеала заключается в том, что он расширяет узко-земной горизонт нравственной
философии Ницше: здесь не человекобог — Ueber - mensch, а — Богочеловек Иисус
Христос. Министерство образования Российской Федерации
Красноярский государственный педагогический университет
Кафедра философии
ФРИДРИХНИЦШЕ
ИЕГОКОНЦЕПЦИЯСВЕРХЧЕЛОВЕКА
Красноярск
2003
План реферата:
1.
Философия Ницше в целом:
А) Ницше и ницшеанство;
Б) противоречивость концепций Ницше;
В) стиль Ницше.
2.
Основные идеи Ницше:
А) становление и воля к власти;
Б) познание и жизнь;
В) дионисийское и аполлоновское начала в культуре;
Г) метафизика и критика языка;
Д) нигилизм и «смерть Бога».
3.
Концепция сверхчеловека:
А) образ Заратустры;
Б) о термине «сверхчеловек»;
В) преодоление самих себя;
Г) «три превращения»;
Д) «вечное возвращение».
4.
Сверхчеловек глазами мыслителей Х
I
Х-
XX
вв.:
А) С. Цвейг;
Б) Т. Манн;
В) Б. Рассел;
Г) А. Камю;
Д) В. Соловьев;
Е) Ф. Достоевский;
Ж) А. Белый.
5.
Посмертная судьба Ницше (вместо заключения).
Философия Ницше в целом
«Правы те профессиональные философы, которые пожимают
плечами, или разводят руками, или делают еще что-то в этом роде
при словосочетании «философия Ницше». Он совсем не философ в
приемлемом для них смысле слова», - пишет в своей вступительной
статье к сочинениям
Фридриха Ницше К. А. Свасьян. (19, с.13) По
собственному признанию мыслителя, сделанному им
в письме к П.
Гасту от 25 июля 1882г.,
он – «больше поле
битвы
, чем человек»
(19, с.13). «Тщетно было бы переизлагать философию Ницше на
стандартный манер: реконструировать то, что в подобных случаях
называется методом
; метод Ницше равнозначен буквальной
греческой семантике слова (метод есть путь) и, значит, самой жизни
Ницше». (19, с.22) В творчестве и личной судьбе Фридриха Ницше (
Nietzsche
; 1844-
1900) «наиболее отчетливо запечатлен драматизм «переходной
эпохи» рубежа Х1Х-ХХ веков. С одной стороны, Ницше – идейный
наследник философской классики, профессионально и творчески
осмысливший как истоки западной культуры
(античность), так и
другие важнейшие ее этапы (христианство, Возрождение, Новое
время). С другой стороны, он – первый декадент, поэт-безумец,
пророк, силой своего таланта всколыхнувший долго дремавшие
иррациональные пласты европейской культуры. Столкновение этих
дух тенденций во многом и обусловило многоплановость и
противоречивость как самого творчества Ницше, так и его
последующего влияния». (21, с.292) В работах Ницше мы обнаруживаем «истоки тех глобальных тем,
которые стали ключевыми в творчестве многих известных мыслителей
ХХ века. Здесь и шпенглеровский закат западного мира, и ортеговская
тема «восстания масс»,и шелеровская «девальвация ценностей», и
зомбартовская власть буржуа, и хайдеггеровская метафизика
нигилизма, и основы философской проблематики как религиозного,
так и атеистического направлений экзистенциалистской мысли». (3,
с.8) Следует отметить, что «Ницше не создал философской школы как
таковой, поэтому термином «ницшеанство» часто обозначают
совершенно различные явления. Во-первых, речь идет о рецепции тех
или иных идей Ницше, которая может быть как более или менее
систематичной (например, представителями «русского религиозного
ренессанса» конца Х1Х – начала ХХ веков, а также Хайдеггером,
Ясперсом), так и фрагментарной (например, Лёвитом, Финком,
Делезом, Фуко, Деррида и др.).
Во-вторых, в настоящее
время
сложилась международная школа ницшеведения <…>. В–третьих, под
«ницшеанством» иногда понимают разработку в рамках иного, чем у
Ницше, философского контекста тех или иных тем и мотивов, которые
вошли в современную культуру через творчество Ницше, причем его
приоритет устанавливается нередко задним числом. Данный признак
неспецифичен, и по нему к «ницшеанству» можно отнести многие
направления современной философии.
Эти значения термина «ницшеанство» указывают на широту
влияния наследия Ницше на западную культуру. Противоречивость
этого влияния ярче всего отражает
четвертое значение,
закрепившееся за «ницшеанством». Оно имеет значительную
политическую нагрузку, основанную в основном на аберрации
реального образа Ницше. В данном значении, наиболее
последовательно применявшемся национал-социалистической
идеологией, под «ницшеанством» понимается ничем не
сдерживаемый активизм, торжество иррациональной витальности,
циничное пренебрежение к духовным ценностям, аморализм,
политический экстремизм». (21, с.294)
«Трудно отыскать среди сколько-нибудь значительных
философов ХХ века такого, который обошел бы своим вниманием
певца Заратустры». (3, с.10) Так, Альбер Камю относил Ницше к
философам абсурда. "Мы не испытываем недостатка в великих
авантюристах абсурда, - пишет он в своей
работе "Бунтующий
человек". - Но в конечном счете их величие измеряется тем, что они
отказались от любования абсурдом, сохраняя его требования. Они
разрушают ради большего, а не ради меньшего. "Мои враги те, кто
хочет разрушать, а
не творить самих себя".
Сам он разрушал, но с
тем, чтобы попытаться творить". (10, с. 124-125)
Небезынтересно ознакомиться и с тем, как сам Ницше
откликался на оценку своего творчества. Из переписки философа с
немногочисленными его друзьями мы узнаем, что датский
литературовед Георг Брандес отмечал у Ницше "пренебрежение к
аскетическим идеалам и глубокое неприятие демократической
усредненности, Ваш аристократический радикализм". Ницше ответил:
"Выражение "аристократический радикализм", которое Вы употребили,
очень удачно. Это <…> самые толковые слова, какие мне до сих пор
доводилось о себе прочесть". (18, с.137-138)
Глубокий анализ наследия Ницше дают и современные нам
исследователи, в частности, А.Р. Геворкян. «Сегодня, когда
философская мысль ХХ в. уже завершена, со всей явственностью
сказывается то огромное влияние, которое оказывал на нее Ницше на
протяжении всего периода ее становления и развития. Далеко не
случайно, что Ясперс определял Ницше как самое значительное
философское явление в Германии после классического идеализма.
Полностью принимая это положение Ясперса, вместе с тем нельзя не
отметить, что значение Ницше шире; оно имеет прямое отношение к
европейской культуре в целом. В лице Ницше достигает апогея своего
развития и одновременно приходит к величайшему своему кризису
гуманистическая культура, которая своими секулярными установками
уходит вглубь эпохи Ренессанса. В этом смысле фигура Ницше
предстает как нечто промежуточное и именно в силу своей
промежуточности обреченное на трагизм. Для Ницше попытка
осмысления прошлого и настоящего и поиски будущего
сопровождаются радикальным переосмыслением всех тех
фундаментальных базисных оснований, которые до этого казались
совершенно незыблемыми». (6, с.121) Данный реферат посвящен концепции сверхчеловека, однако
нельзя не согласиться с мнением сестры философа, Э. Фёрстер-
Ницше, (при всей той осторожности, с которой следует относиться ко
всему ею
написанному), которая пишет: "Учение о сверхчеловеке
более чем какая-либо другая идея может быть правильно понято
только в связи и взаимозависимости с другими учениями автора
"Заратустры" (23, с.286). Поэтому необходимо кратко изложить
последние, а также сказать несколько слов о стиле Ницше, весьма
своеобразном.
«Мятежный дух Фридриха Ницше нашел выражение в его
литературном стиле. Ему не хватало терпения давать
строгие
определения понятий, проводить непрерывный логический анализ,
отыскивать доказательства относительно глубинной сущности вещей
– на его взгляд, все это было типично для философии прошлого. Его
творчеству присущи вспышки озарения, афористические
высказывания и воззвания. Его идеи часто кажутся
несистематическими и бессвязными, для них характерен конфликт и
даже противоречие. Ницше не позаботился разъяснить эти
нестыковки, чтобы облегчить жизнь своему читателю.
Между несоизмеримыми утверждениями Ницше действительно
существует связь, однако он призывает нас восстанавливать
связующие звенья самостоятельно – если, конечно, мы в силах. И
даже после этого Ницше не желает вселять в читателя чрезмерную
уверенность в том, что он приблизился к окончательной,
неопровержимой истине. «Всякая философия, -
написал он однажды, -
это философия переднего плана… .Всякая философия также
скрывает
философию». Мы вправе также сказать, что Ницше
подрывает или деконструирует даже собственную мысль – не для
того, чтобы ее обесценить, но чтобы подчеркнуть необходимость
вкапываться в нее все глубже, не прекращая поиски слишком быстро».
(5, с.586) «И метафизика Шопенгауэра, и волевой императив
мифологии Вагнера, и позитивизм для Ницше всего лишь его линия
обороны, его боевые щиты, которые он постоянно меняет в сражении
с духом распада и небытия, духом, который он ощущает в себе самом
и который он несет как вину и проклятие времени. И поэтому в его
произведениях как бы постоянно двоятся образы бога Диониса И
пророка Заратустры, сверхчеловека и вагнеровского Зигфрида, а
«воля к власти» торжествует как единственная альтернатива «воли к
смерти», постоянно воплощающейся в современной культуре». (3, с.6)
Многие философы и исследователи видят в противоречивости
концепций Ницше только преимущество. Лев Шестов отмечал, что в
философии Ницше "нет устойчивости, нет равновесия. Она их и не
ищет: она живет противоречиями, как и мировоззрение Достоевского.
Нитше [орфография автора – В.Д.] не пропускает случая посмеяться
над тем, что называется прочностью убеждения". (28, с.277-278) Об
убедительности философии Ницше Шестов писал: "Если бы он
остался справедливым, мы не поняли бы, о чем он говорит". (28,
с.132)
По мнению Льва Шестова, "философ, с раз сложившейся
теорией, перестает видеть и чувствовать все то, что не вмещается в
устанавливаемые ею рамки. В этом отношении Нитше свободнее
других<…>. Он заносил на бумагу мысли и впечатления такими,
какими он их испытывал, не сводя их в систему. И читателю, конечно,
много полезнее самому исполнить работу синтеза". (28, с.97)
"Форма изложения философских идей у Ницше – это афоризмы,
мифы, проповеди, полемика, декларации. <…> Его философские
взгляды – это его собственное бытие. "Переоценка ценностей", о чем
часто писал Ницше, была его естественным состоянием. Поэтому
знакомство с сочинениями Ницше – это знакомство с его личностью".
(26, с.125) "Можно принимать или не принимать учение Ницше,- писал
Лев Шестов,- можно приветствовать его мораль или предостерегать
против нее, но, зная его судьбу, зная, как пришел он к своей
философии, какою ценой было им куплено "свое слово",- нельзя ни
возмущаться им, ни негодовать против него. У Ницше было святое
право говорить то, что он говорил". (28,с.23) "Судьба Ницше,
неотступно следовавшая за его мыслью, стала легендой мировой
культуры – явление совершенно эксцентрическое для европейской
философии, хотя и подлинно философское по сути",- указывает Игорь
Эбаноидзе. (18, с.130)
Нельзя обойти вниманием и размышления Эбаноидзе о безумии
Фридриха Ницше, он полагает, что "маска безумия, то здесь, то там
спадающая с лица туринского Заратустры, ставит вопрос о
сознательном, "гамлетовском" начале в безумии Ницше –
сознательном не в смысле свободного выбора, а в смысле сознания
невозможности иного выбора, кроме безумия. Так, один из немецких
исследователей обозначает безумие Ницше как "форму выражения
невозможности дальнейшей интеграции в объективную культурную
систему". Подобная научная переформулировка сравнения Ницше с
Гамлетом (на которое наталкивает сам Ницше в "
Ecce
Homo
":
"…что
должен выстрадать человек, чтобы почувствовать необходимость
стать шутом! – Понимают
ли
Гамлета? Не сомнение, а
несомненность есть то, что сводит с ума…"
) не противоречит
медицинскому аспекту дела, а просто обходит его стороной,
утверждая отношение к безумию Ницше как к предопределенному
последовательностью его мысли шагу. (18, с.134) Той же точки
зрения придерживается и Томас Манн в статье «Философия Ницше в
свете нашего опыта»: «…я совершенно уверен, что этот великий
лицедей и мастер перевоплощения, играя свою жизненную трагедию, -
я чуть было не добавил: им самим инсценированную, - прекрасно
сознавал в себе гамлетовские черты». (14, с.347)
Литературность
творчества Ницше вряд ли может быть
поставлена ему в упрек. "Философия всегда была близка
художественной литературе, она начиналась в Греции с поэм
Парменида и Эмпедокла, диалогов Платона, писем Эпикура и Сенеки.
Эти связи не прерывались и в дальнейшем: Августин, Данте, Эразм,
Вольтер, Лихтенберг, романтики т.д., вплоть до "Трех разговоров"
Соловьева и "Так говорил Заратустра" Ницше". (10, с.5)
"Ницше стремится преодолеть рациональность философского
метода; понятия не выстраиваются у Ницше в систему, а предстают
как многозначные символы. Таковы понятия "жизнь", "воля к власти",
которая есть и само бытие в его динамичности, и страсть, и инстинкт
самосохранения, и движущая обществом энергия и т. д." (24, с.437)
Основные идеи Ницше
"Мир, по Ницше,- это жизнь, которая не тождественна
органическим процессам: ее признак – становление. Не случайно
Гераклит, с его образом мира как огня, был самым почитаемым им
философом.
У мира есть и другой признак – воля к власти
. В мире
существует "иерархия царств": неорганическое, органическое,
общество, где проявляет себя воля". (26, с.125)
Как отмечает Ж.
Делез, «воля к власти есть неискоренимая, связанная с самым
глубоким основанием
человеческой личности, потребность быть
абсолютным творческим центром бытия».
(8, с.113)
"Для Ницше познание – это интерпретации, истолкования,
органически связанные с внутренней жизнью человека, он
справедливо отмечает, что один и тот же текст допускает
многочисленные интерпретации, так как мысль - это знак со
множеством смыслов. Чтобы понять вещь, надо человеческое
перевести в природное, поэтому важнейшим средством познания и
выступает перевод человеческого в природное. Но истолкование – это
низшая ступень познания по сравнению с делом. Он отвергает
традиционную трактовку истины в смысле адекватности образа
объекту, считает, что надо к истине подойти с точки зрения субъекта,
а он разный: толпа, герой, "людское стадо", "сверхчеловек" и др.,
значит, у каждого из них свое понимание мира, своя истина". (26,
с.126) «Задача: видеть вещи, как они есть!
Средство: смотреть
на них сотней глаз, из многих
лиц»
(19, с.28)
«Ницше полагал, что люди не смогли осуществить свое
жизненное предназначение, т. к. они приняли то, что он расценивал
как совершенно ложные философские посылки; поэтому-то он и
придавал такое большое значение философской критике. В этом он
чувствовал настоятельную необходимость, что удивительно для
философов, которые, как правило, не склонны полагать, что их
откровения будут оказывать прямое воздействие на поведение
людей,
так как ему казалось, что только через адекватное
философское понимание люди смогут избавиться от смирения перед
недостойным их положением, в которое их заключили обычай и
дурные привычки мышления». (7, с.235)
"Обращаясь к генезису человеческого общества и культуры,
Ницше выделяет интеллект и фантазию как главные свойства
физически слабого "зоологического вида" (т. е. человека), развивая
которые он может успешно справляться с практическими задачами,
связанными в первую очередь с выживанием. Создание "средств
культуры" (языка и логики) приводит, по Ницше, к принципиальному
искажению действительности, основанному на допущении
тождественных случаев. По мере развития средств культуры
происходит полная подмена жизни
, как она есть сама по себе, сущим
,
т. е. неким устойчивым и регулярно повторяющимся началом. Этой
кропотливой работой подмены, утверждает Ницше, главным образом
и занимается наука. Вместе с тем существует и другой важный
компонент человеческой культуры – искусство. Являясь
"добровольным стремлением к иллюзии", оно заключает в себе
конструктивное начало культуры, поскольку гораздо ближе стоит к
"жизни". (21, с.292)
Образец подлинной культуры Ницше видит в досократовской
Греции. По его мнению, она связана "с признанием равноправия двух
начал: дионисийского (титанизм, свободная игра жизненных сил) и
аполлоновского
(размеренность, оформленность). Однако
европейская культура, считает Ницше, пошла в своем развитии по
пути подавления дионисийского начала "разумом", "истиной", "Богом"
– иными словами, гипертрофированным аполлинизмом. Вполне
согласуясь с интенциями христианства как религии, наука, считает
Ницше, стремится превратить мир в сплошную и обозримую
упорядоченность. Обыденная жизнь строго регламентируется, в ней
остается все меньше места для героизма и самостояния, все более
торжествует посредственность. Спиритуалистическая философия,
христианская религия и аскетическая мораль отрывают, по Ницше,
человека от истоков самого существования – от "жизни", заставляя его
"зарывать голову в песок небесных дел"
. Однако время этих учений,
констатирует Ницше, прошло; нужны новые идеи". (21, с.292)
В скобках заметим, что "это понимание двух элементов искусства
Ницше вывел из глубины своего собственного существа; оно же
объясняет постоянные перемены его философских идей. Эти идеи по
его собственным словам – маски, аполлоновские образы, за которыми
скрывается его дионисовское [орфография автора – В. Д.] "я". (4,
с.205) Не забудем и о том, что "не кто иной, как Ницше первым из
европейских мыслителей путем вивисекции собственного
философского сознания пытается реконструировать метафизику в ее
первозданном досократическом виде. <…> С одной стороны, ему
решительно хочется преодолеть метафизику как таковую, поскольку
все его философское миросозерцание своим основанием имеет
позитивные установки; с другой, преодоление метафизики для Ницше
есть не что иное, как возврат метафизики к самой себе, ее
освобождение от платонических и христианских напластований". (6,
с.122)
"Ницше связывает критику метафизики с критикой языка. Он
убежден, что мышление неотделимо от языка, но язык с
необходимостью искажает реальность. С помощью слов-метафор
люди изначально упорядочивают хаос являемых в сыром опыте
впечатлений. Случайные метафоры постепенно "твердеют", т. к.
забывается источник их появления, и от частого употребления они
превращаются в "понятия".
Деиндивидуализация и универсальная
применимость понятий – залог существования общества, члены
которого должны иметь возможность "договориться". В свою очередь
жизнь в обществе является условием выживания человека.
Рассматривая реальность как неупорядоченный поток становления,
Ницше подчеркивает несоизмеримость создаваемого категориальной
схемой языка
образа мира с подлинным положением дел,
неспособность языка, а следовательно, и мышления представить
знание независимо от самого языка и мышления". (21, с.293-294) Большое внимание Ницше уделяет такому явлению своего
времени, как нигилизм.
Его Ницше называет "до конца продуманной
логикой
наших великих ценностей и идеалов"
, ибо он есть
"оборотная сторона долгой и никогда не прекращающейся борьбы
европейского человека за освобождение от власти духовных и
социальных авторитетов. В этом смысле он добровольно принимает
нигилизм как свою личную
судьбу и стремится преодолеть его как
"философ будущего".
(21, с.293)
Как пишет Альбер Камю, "у Ницше
впервые нигилизм становится осознанным", более того, "с Ницше
нигилизм становится пророческим". (10, с.168) "Вместо методического сомнения Ницше использовал
методическое отрицание, усердное разрушение всего, что еще
маскирует нигилизм, как таковой, идолов, скрывающих смерть Бога.
<…> Атеизм для него нечто само собой разумеющееся; он "радикален
и конструктивен".
<…> Лишенный божественной воли, мир в равной
мере оказался лишенным единства и цели. По этой причине мир не
подлежит суду. Всякое ценностное суждение, применяемое к нему, в
конечном счете оборачивается клеветой на жизнь. В таком случае о
том, что есть, судят в сопоставлении с тем, что должно быть,- с
царством небесным, с вечными идеями или с моральным
императивом, но того, что должно быть, не существует; этот мир
нельзя осуждать от имени "Ничто". (10, с.169) Камю также отмечает, что "Ницше присваивает в пользу
нигилизма ценности, которые традиционно рассматривались как
сдерживающие нигилизм. В первую очередь мораль. Нравственное
поведение <…> хочет заменить человека из плоти и крови
отраженным человеком. <…> Мораль лишена веры в мир. Для Ницше
подлинная мораль неотделима от ясности ума. Философ суров ко
всякого рода "клеветникам на мир"
, поскольку он видит в этой
клевете позорную склонность к бегству. Для него традиционная
мораль – это лишь особый случай имморализма". (10, с.170)
Альбер Камю обращает наше внимание и на то, что "вопреки
мнению его христианских критиков, Ницше не вынашивал планов
убийства Бога. Он нашел его мертвым в душе своей эпохи. <…> Если
Ницше нападает на христианство, то это в первую очередь относится
к его морали, он никогда не затрагивает личности Христа, с одной
стороны, и цинизма церкви – с другой. <…> По Ницше, не вера, а
творчество в широком смысле является заветом Христа. В таком
случае история христианства представляет собой лишь долгий путь
предательства этого Евангелия. <…> Тогда как суждение Христа
состоит только лишь в том, что природный грех не имеет значения,
историческое христианство сделает всю природу источником греха.
"Что отрицает Христос? Все то, что носит ныне имя
христианина".
Христианство полагает, что борется с нигилизмом,
давая миру руководящее начало. В действительности же оно само
нигилистично постольку, поскольку, навязывая жизни воображаемый
смысл, мешает выявить ее подлинный смысл". (10, с.170-171)
"То же самое обвинение Ницше предъявляет социализму и всем
формам гуманизма. Социализм – это не более чем выродившееся
христианство. <…> Социализм нигилистичен в том отныне точном
смысле, который Ницше вкладывает в это слово. Нигилизм – это не
безверие вообще, а неверие в то, что есть". (10, с.171)
Для Ницше же
" смерть Бога, сколь бы смущающей она не была,- это повод для
жизнеутверждения. Она несет
освобождение, новое сознание
свободы и ответственности, шанс на творческий поступок". (5, с.592) Данная тема после смерти философа стала только еще более
актуальной. В одной из своих статей В.К. Кантор подчеркивает, что
"одно из глобальных потрясений ХХ в. – это не только всеевропейский
ужас тоталитарных и террористических структур и режимов <…>, но и
кризис христианства, с небывалой силой проявившийся в фашизме и
коммунизме. Хайдеггер заметил (в своей работе о Ницше), что слова
"Бог мертв"
– это не тезис атеизма, а сущностный событийный опыт
западной истории". (12, с.54) Современное христианство В.К. Кантор
называет "христианством после Освенцима"
[курсив автора – В. Д.]
Весьма интересна и проблема отношения Ницше к буддизму.
Философ "осуждает и христианство, и буддизм за принадлежность к
нигилистическим религиям. При этом он видит в них серьезные
различия. <…> Он находит буддизм "в сто раз реальнее
христианства", "в сто раз холоднее, правдивее и объективнее", и
даже называет его
"единственно истинной позитивной религией,
встречающейся в истории".
Что же так импонирует Ницше в
буддизме по сравнению с христианством?
Во-первых, отказ от понятия "Бог". Мыслителю,
провозгласившему в своих работах, что "Бог мертв",
это должно было
особенно понравиться. Во- вторых, замена "борьбы против греха" на
"борьбу против страдания". <…> В-третьих, отказ от аскетического
идеала и, в то же время, умеренность в потребностях; "доброта и
доброжелательное настроение как требование здоровья"
(Ницше
находил характер буддизма более радостным по сравнению с
христианством). В-четвертых, отказ от принуждения, возможность
выхода из монастырской общины; немстительный характер
буддийского учения ("он не требует никакой борьбы
с
теми, кто
думает иначе").
(9, с.351-352) При этом не следует забывать, что
"вопрос о преимуществах одной религии перед другой весьма спорен,
и вряд ли может быть решен вообще. И если Ницше – западный
человек, христианин по воспитанию – решает его в пользу восточной
религии, то делает это, скорее всего, в пылу полемики. Ницше
пытается таким образом разоблачить христианство, причем
христианство позднейшее, и, по его мнению, неподлинное, а также
делает попытку восстановить подлинный смысл первоначального
христианства". (9, с.353)
"Но все же буддизм для Ницше – не случайно подобранная
хворостина [выражение Андрея Белого – В. Д.]. Говоря об
"удивительном фамильном сходстве
всего индийского, греческого,
германского философствования"
, он находил причину сходства в
родстве языков, в общей философии грамматики, которые неизбежно
приготовляют всё "для однородного развития и последовательности
философских систем". (9, с.356) При этом "в самом духе ницшеанства
есть некоторые предпосылки к тому, чтобы Ницше мог стать Буддой
Европы, хотя сам он и не хотел походить на исторического Будду. <…
> Но если оставить позицию здравого смысла и рассмотреть практику
сознательного схождения с ума Ницше как особый реализованный им
(и пригодный, в отличие от буддизма, только для него) путь
освобождения, приведший не к безумию, но к Безумию, то слова
Ницше о том, что он мог бы стать Буддой Европы, получают свое
оправдание". (9, с.356-357)
"У Ницше, тем самым, складывается стройная трехчленная
композиция: христианство – низшая ступень, индийская мораль или
буддизм <…> - средняя, и ницшеанство с его аристократизмом и
любовью к жизни – как высшая ступень". При этом "Ницше видит
только одно оправдание любой религии: ее способность дать
обыкновенным людям, большинству, чувство довольства своим
положением. <…> В вину буддизму ставятся, главным образом,
пессимизм и жизнеотрицание". (9, с.354-355)
Ницше создает иной
идеал: "идеал человека, полного крайней жизнерадостности и
мироутверждения, человека, который не только научился
довольствоваться и мириться с тем, что было и есть, но хочет
повторения всего этого так, как оно уже было и есть, во веки
веков…".
(9, с.355) Однако "освобождение от оков ложного Я в
буддизме, и тот идеал "постоянного самотрансцендирования,
гиперболизированно развитая способность вечного выхода за
собственные пределы", которая лежит в основе образа сверхчеловека
Ницше, в своей направленности сходны между собой". (9, с.356-357)
К
онцепция сверхчеловека
Данный идеал Ницше наиболее подробно раскрывает в своей
работе «Так говорил Заратустра» (1883-1886). «По форме эта
большая страстная книга является рассказом о странствиях
Заратустры – персонажа, основанного на образе иранского пророка
шестого века до нашей эры Зороастра (Заратустра –
латинизированная форма этого имени), но сообразованного с
поэтическим и философским замыслом Ницше». (5, с.589-590)
Исследователи отмечают, что данная книга «строится как своего рода
травестийное Евангелие: достаточно вслушаться в стиль и обороты
речи Заратустры, его обращения к ученикам, разговор притчами и
образами, загадками и ответами, и пр. То есть Заратустра выступил
как новый Христос, точнее, анти-Христос, подменяя Его и выдвигая
новые ценности». (11, с.19) «Образ Заратустры, - свидетельствует сестра философа, -
предносился моему брату с самой ранней юности; он писал мне
однажды, что еще ребенком видел великого перса во сне». (23, с.285)
В своей книге Ницше «противопоставил европейскому христианству
восточные религии, начиная с персидского Заратуштры и кончая
древнеиндийским Ману. <…> Характерно, что берется именно перс,
ибо именно персы наиболее близко соприкасались с первыми
европейцами – греками и именно они хотели уничтожить только что
возникшую европейскую цивилизацию (греко-персидские войны).
Интересно, что воевавшие с греками персидские цари Дарий и Ксеркс
исповедовали, по словам исследователей, учение Заратуштры». (11,
с.24)
«Исторический Заратустра (Зороастр) верил в то, что мир
является ареной всеохватывающего конфликта между двумя
космическими силами, одна из которых добро, другая – зло. Наш долг
в этой борьбе, учил Заратустра, состоит в том, чтобы становиться на
сторону светлых сил. Но поскольку Ницше находился «по ту сторону
добра и зла», то он не верил в космологию Дзен-Авесты». (7, с.236)
Сам Ницше пишет о реальном
и творчески преобразованном образе
Заратустры
следующим образом: «…то, что дает этому персу
совершенно исключительное положение в истории, составляет с
моими идеями полную противоположность. Заратустра первым
увидел в борьбе добра и зла главный рычаг, управляющий
движением вещей, - переработка моральных понятий в
метафизические, каковы сила, причина, цель в себе – вот в чем
состоит его
значение. Но сам этот вопрос, будучи поставлен,
заключал бы в себе, по существу дела, и свой ответ. Заратустра
создал
это роковое заблуждение – мораль, следовательно, он же и
должен быть первым, кто познал
его. <…> Заратустра правдивее
всякого другого мыслителя. Его учение, и только оно одно,
объявляет правдивость высшей добродетелью – в
противоположность трусости идеалистов, обращающихся в
бегство перед реальностью; в Заратустре больше чисто
физического мужества, чем во всех мыслителях, вместе взятых.
Говорить правду и хорошо стрелять из лука:
такова персидская
добродетель. <…> Самопреодоление морали посредством
правдивости, самопреодоление моралистов путем превращения в
собственную противоположность – в «я»: вот что означает в моих
устах имя Заратустры».
(23, с.297) Иными словами, «раз Заратустра
был первым, кто совершил ошибку, полагая, что моральные ценности
являются объективными характеристиками универсума, он должен
стать первым, кто исправит ошибку и будет агитировать в пользу
новой философии». (7, с.236) Ницшевский Заратустра говорит, что «человечество, как
таковое
, не имеет единственной цели или всеобщей морали: «Тысяча
целей существовала до сих пор, ибо существовала тысяча народов.
Недостает еще только цепи для тысячи голов, недостает единой
цели. Еще у человечества нет цели».
(16, с.44) Заратустра и хочет
заполнить эту моральную лакуну и возвещает объединяющую людей
цель. Эта цель- ubermensch
(сверхчеловек)». (7, с.236) «Обычно исследователи и комментаторы отмечают уверенно, что
слово «сверхчеловек» мыслитель почерпнул в гетевском «Фаусте».
Но стоит вглядеться в текст «Фауста», чтобы увидеть весьма
ироническое употребление этого понятия. Вызванный заклятием
Фауста Дух издевательски бросает ему: «
Welch
erbarmlich
Grauen
/ Fa
t
Ubermenschen
dich
! Wo
ist
der
Seele
Ruf
?» usw
. (Или в буквальном
переводе: «Какая жалкая боязнь охватила, сверхчеловек, тебя! Где
зов души?» и т. д.) Т. е. позитивный смысл этого слова в «Фаусте»
отсутствует. Правда, о возможности перерастания человека в нечто
высшее мы можем найти у Данте:
«Пречеловеченье вместить в слова Нельзя; пример мой близок по приметам, Но самый опыт – милость Божества».
Данте. Божественная комедия.
Рай. Песнь первая.
Данте употребляет слово “
trasumanar
” – пречеловеченье,
превращение в нечто большее, чем человек. Однако великий
итальянский поэт и мыслитель считал, что стать больше, чем человек,
сверхчеловеком, человек может не вопреки, а лишь благодаря
помощи Бога. Можно предположить, что восхищавшийся
Возрождением Ницше знал эти строки Данте, строки очень серьезные
в отличие от гетевской иронии, но выступил, похоже, как против
великого немецкого, так и против великого итальянского поэта». (11,
с.18-19) Показательно, что американский исследователь А. Данто оставил
немецкий термин непереведенным, так как слово «сверхчеловек» (по-
английски “
Superman
”, “
Overman
”) не может не вводить в заблуждение.
Однако, что такое ubermensch
(сверхчеловек)? «В качестве идеала, к
которому мы должны стремиться в своем человеческом обличье, эта
идея выступает как исключительно неопределенная и неконкретная
цель.
<…>
U
bermensch
(сверхчеловек) противопоставляется тому,
кого Ницше называет «последний человек» (
der
Letzte
Mensch
), и кто
стремится как можно больше походить на всех других, который
счастлив просто потому, что счастлив: «
Счастье найдено нами», -
говорят последние люди и моргают».
(16, с.12)
Это – стадный
человек современной ему эпохи, и Ницше-Заратустра презирает его».
(7, с.238)
В одной из своих работ мыслитель писал: «
«…цель
человечества
не может лежать в конце его, а только в его
совершеннейших экземплярах».
Этим «совершеннейшим
экземпляром» может стать каждый, но далеко не каждый реализует
эту потенциальную возможность; констатация этого печального факта
и заставляет Ницше обращаться не к каждому
, а к избранным».
(8,
с.110)
И вот Заратустра говорит:
«Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы,
чтобы превзойти его?
Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а
вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к
состоянию зверя, чем превзойти человека?<…>
Человек – это канат, натянутый между животным и
сверхчеловеком, - канат над пропастью.<…>
В человеке важно то, что он переход, а
не цель: в человеке
можно любить только то, что он переход и
гибель.
Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть,
ибо идут они по мосту.
Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и
стрелы тоски по другому берегу.<…>
Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет
людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.
Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит
своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.<…>
Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает
самого себя, и все вещи содержатся в нем: так становятся все
вещи его гибелью». (16, с.8,10-11)
«Человек одновременно переход и гибель. Мы превосходим
себя, преодолевая нечто в самих себе, и это то, что гибнет и
оставляется нами. Мы погибаем главным образом как человеческие
существа ради того, чтобы стать чем-то более возвышенным.
Человеческая жизнь есть жертва (или должна ею быть) во имя не
чего-то транс- или экстрачеловеческого, а во имя достижимого для
нас, жертва, придающая нам силы преодолеть (частично) самих себя.
В отличие от аскетического идеала этот идеал не является
деморализующим. Он не подчеркивает нашу никчемность, а
определяет наши достоинства как находящиеся в процессе
изменения. Мы превосходим себя вчерашних, но еще не доросли до
себя будущих, и нам предстоит найти более возвышенный образ себя
как живых существ. Ubermensch
(сверхчеловек) – это не белокурая
бестия. Белокурая бестия остается позади, будем надеяться,
навсегда. Ubermensch
(сверхчеловек) – впереди». (7, с.238-239) Сложность восприятия данной проблемы читателями Ницше и, в
частности, вышеупомянутая подмена понятий вызвана тем, что «его
книги не только сами по себе произведения искусства, - они требуют
искусства и от читателя, ибо читать Ницше – это своего рода
искусство, где совершенно недопустима прямолинейность и грубость
и где, напротив, необходима максимальная гибкость ума, чутье
иронии, неторопливость. Тот, кто воспринимает Ницше буквально,
«взаправду», кто ему верит, тому лучше его не читать», - отмечал
великий немецкий писатель Томас Манн. (14, с.386)
«Однако предмет разговора об ubermensch
(сверхчеловеке)
связан, конечно же, не только с тем, чтобы перестать делать нечто,
что мы делали ранее, а с тем, чтобы двинуться в новом направлении.
Но куда? К какому конечному пункту? Вероятно, Ницше заслуживает
упрека в том, что оставил данный вопрос до такой степени открытым.
Его сестра уверяла Гитлера, что он
и есть тот, кого имел в виду брат,
когда говорил об ubermensch
(сверхчеловеке). Читатели старшего
поколения верили, что Ницше подразумевал некий конкретный образ,
взятый, по крайней мере, из прошлого.
<…> Но в действительности
нет смысла вглядываться в прошлое
в поисках примеров, поскольку
в нашей истории еще никогда не было ни одного ubermensch
(сверхчеловека). (7, с.239)
«Никогда еще не было сверхчеловека! Нагими видел я обоих,
самого большого и самого маленького человека.
Еще слишком похожи они друг на друга. Поистине, даже самого
великого из них
находил я – слишком человеческим!» (16, с.66)
«…Этому немецкому Раскольникову сподобилось с оглядкой на
Наполеона решать ребус собственной жизни: «тварь дрожащая» или
«сверхчеловек». (19, с.17) «По Ницше, на пути к достижению
совершенства, необходима трехкратная трансформация сущности
человеческого существа в сверхчеловеческое начало. В речи «О трех
превращениях» Заратустра указывает три стадии или метаморфозы
человеческого духа, соответствующие трем этапам восходящего
формирования человека в идеальный тип сверхчеловека. На начальной ступени человеческий дух символизирует
верблюд, навьюченный грузом из многочисленных выхолощенных
заповедей, утративших смысл традиций и мертвых авторитетов.
На второй стадии – превращения верблюда во льва – человек
освобождается от пут, связывающих его на пути к сверхчеловеку, и
завоевывает себе свободу для создания «новых ценностей». <…>
В
человеке пробуждается недовольство собой, стремление стать
господином своих добродетелей. Заратустра называет это состояние
«часом великого презрения»: «В чем то высокое, что можете вы
пережить? Это – час великого презрения. Час, когда ваше счастье
становится для вас отвратительным, так же как и ваш разум и
ваша добродетель».
(16, с.9) <…> Великое презрение, отказ от тех
учений, которые мешают свободному развитию личности, проповедуя
«равенство людей», и отрешение от пессимизма, представляют собой
последние шаги на пути восхождения к сверхчеловеку. Пессимизм
Ницше трактует широко, имея в виду как метафизическую доктрину
(утверждающую, что небытие лучше бытия), так и этическое учение
(рассматривающее тело как начало злое и греховное по своей
природе): «Я не следую вашим путем, вы, презирающие тело! Для
меня вы не мост, ведущий к сверхчеловеку!»
(16, с.25) <…> Заключительная метаморфоза – превращение льва в ребенка –
представляет собой положительный этап появления
сверхчеловеческого типа. Младенчество символизирует утверждение
жизни: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра,
самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово
утверждения».
(16, с.19) Вступающий на путь человека принимает
жизнь, благословляя ее, и в этом смысле является искупителем
земной действительности: «»И вот мое благословение
, – говорит
Заратустра
,
-
над каждой вещью быть ее собственным небом, ее
круглым куполом, ее лазурным колоколом и вечным спокойствием –
и блажен, кто так благословляет! Ибо все вещи крещены у родника
вечности по ту сторону добра и зла…»
(16, с.118) Принятие и
оправдание жизни – отправной пункт «пути созидающего».
(20, с.75-
76)
«Позиция Ницше здесь на стороне человека, способного к
подвигу, к преодолению себя. Бытие изначально не порочно, оно
стало таковым, потому что человек перестал верить в себя, избрал
путь слабого. Человеку нужно преодолеть себя. Он вправе ожидать к
себе отношения не как к тому, кто нуждается в жертве. Убежденность
в том, что человек слаб, вызывает и убежденность в том, что он с
необходимостью примет жертву, нуждается в ней, жертвуя ему, его
лишают выбора, ограничивают его свободу». (15, с.100) А «загадочное
«Само», ассоциируемое Ницше с телом человека, - это
подсознательная, глубинная полнота личности, в которой нет никакого
различия души и тела и которая полностью определяет все
устремления души и тела. Ницше упоминает это Само только для
того, чтобы отвергнуть взгляды «презирающих тело»,
и это не
позволяет ему более ясно сформулировать мысль о том, что именно
Само и является той движущей, той творческой силой, которая
пересоздает
человека и ведет его к состоянию, обозначаемому
термином «сверхчеловек». (8, с.111)
«Есть некоторая ирония в том, - пишет А. Данто, - что Ницше
наименее оригинален там, где он оказался наиболее влиятельным.
Речь идет о древнем, почти языческом идеале, а именно: страсти
нужно обуздывать, а не подавлять, в противоположность позиции тех,
кто исповедует воздержание, скрывая порочные стремления, а ведь
это было официальной моральной рекомендацией до совсем
недавних времен. Следовательно, ubermensch
(сверхчеловек) – это не
белокурый гигант, подавляющий своих более мелких собратьев. Это
просто радостное, безвинное, свободное человеческое существо,
обладающее инстинктивными побуждениями, которые, однако,
не
порабощают его. Он – господин, а не раб своих побуждений, и,
следовательно, он в состоянии что-то сотворить из себя, нежели стать
продуктом инстинктивных проявлений или внешних препятствий.
Сверх этого Ницше мало говорит о деталях, за исключением
выражения скрытой похвалы тем, чьи страсти обращены на создание
научных, художественных или философских произведений. Он сделал
идею об ubermensch
(сверхчеловеке) изменчивой, а не устойчивой,
чтобы ей придали ценность те из нас, кому удастся воплотить ее. Если
ubermensch
(сверхчеловек) воспринимался как задира, чья радость
состоит в грубой демонстрации силы, то в этом Ницше должен винить
только самого себя.<…> Его величайшим несчастьем был тот
буквализм, с каким его интерпретировали даже наиболее
симпатизировавшие ему критики". (7, с.240-241)
Конечно же, «…этот тип не является неким символом,
обетованием далеких, темных тысячелетий, новым видом в
дарвинистическом смысле, о котором мы не можем ничего знать и
ставить который путеводной звездой было бы, пожалуй, просто
смешно», - писала сестра философа. (23, с.287) На это же указывает и
А. Данто. "Ницше считал, что идеал ubermensch
(сверхчеловека) не
может быть достигнут автоматически, в ходе естественного развития
событий. В этом отношении его учение является чем угодно, только не
разновидностью дарвинизма. Действительно, мы знаем, что Ницше
считал, что выживают и доминируют
негодные
и что все большее и
большее количество индивидов, которые становятся все более и
более похожими друг на друга, должны будут со временем подавить
своей численностью исключительных
личностей, которые могли бы
прорваться к новой перспективе и более возвышенной форме жизни".
(7, с.241-242) Ницше много пишет о "последнем человеке"
, но, по
точному замечанию А. Данто,
"в действительности Ницше не верил,
что "последний человек"
<…> мог бы существовать. Не будет и не
может быть последней стадии в человеческом развитии или чего бы
то ни было подобного". (7, с.242) В связи с этим Ницше развивает
идею "вечного возвращения"
. Под
"вечным возвращением"
Ницше
подразумевал "не то, что несходные события повторяются, не то, что
сходные примеры всегда подпадают под один и тот же закон, ничего
из того, что обычный здравый смысл
мог бы предположить
относительно его идеи, - он имел в виду, что все конкретные и
определенные вещи постоянно возвращаются вновь и вновь, именно
те самые
вещи, а не просто их подобия". (7, с.244) «Образ круга –
вечных изменений среди вечного повторения – является символом,
таинственным знаком над входной дверью к учению Ницше о
сверхчеловеке». (20, с.72)
"Учение о "вечном возвращении" влечет за собой
бессмысленность происходящего, а учение об ubermensch
является
своего рода требованием, обращенным к воле человека, чтобы такой
смысл существовал. Эти две идеи взаимосвязаны. При заведенном
порядке вещей Заратустра всегда возвращается:
"…я буду вечно возвращаться к той же самой жизни, в
большом и малом, чтобы снова учить о вечном возвращении всех
вещей, -
чтобы повторять слово о великом полдне земли и человека,
чтобы опять возвещать людям о сверхчеловеке.
Я сказал свое слово, я разбиваюсь о свое слово: так хочет моя
вечная судьба…"
Не имеет значения, что мы исчезаем и возвращаемся и снова
исчезаем. Важно то, мы делаем это вечно, важен смысл,
вкладываемый нами в нашу жизнь, важна радость от преодоления,
каков бы ни был наш удел. И все это делается именно ради дела, а не
ради каких-то выгод – они всегда будут одними и теми же. То, что мы
делаем, имеет исключительно внутреннее, личное значение, либо не
имеет никакого значения вообще. Именно мы даем существованию
смысл и значение. Мы должны принять на себя этот труд, чтобы наша
жизнь имела смысл (хотя мы и не в силах изменить ее в соответствии
с нашими пожеланиями): мы должны отстаивать себя, исполняя свое
предназначение. <…> Утверждается как императив: поступай так (или
будь таким), как ты желал бы поступать, в точности таким же образом
(или быть в точности тем же самым) бесконечное число раз во веки
веков. Если люди будут неуклонно следовать этому правилу, они
избавятся от чувства рессантимента
. В экзистенциалистских
терминах это – довод в пользу аутентичности. Он исключает саму
возможность другой жизни, в раю или в аду, признавая лишь вечное
возвращение к тому, чем мы являемся в этой жизни. Вместо того,
чтобы мечтать о другом мире, лучше осознать, какой освободительной
силой обладает предложенный взгляд на мир". (7, с.255-256)
Коротко
говоря, «замкнутость круга невозможно преодолеть, но модно найти
смысл в этом безутешном бесконечном хаосе». (20, с.72) По мнению
Ю. В. Синеокой, «этика Ницше – это этика индивидуального спасения
сильных личностей, способных к самосовершенствованию. Эти же
правила работают и в мире творчества, где человеку легче справиться
с вечностью, где он волен создавать бесконечное число раз себя
самого и новые ценности». (20, с.72)
Сверхчеловек глазами мыслителей Х
I
Х-
XX
вв.
К сожалению, многие исследователи и по сей день воспринимают
концепцию сверхчеловека излишне прямолинейно, упрощенно.
Учебники для вузов преподносят противопоставление сверхчеловека
толпе как деление людей на "низших" и "высших", рабов и господ, в
котором "ярко проявился антидемократизм ницшеанства".
(25, с.326)
Л. В. Блинников, автор учебного словаря-справочника «Великие
философы», указывает, что мораль «проявляется у Ницше в виде
превосходства аристократов, господ над другими людьми – рабами,
низшими. Ницше подходит к морали только с позиций
противоположности господской и рабской морали». (2, с.246)
Действительно, Ницше "не был поборником демократического идеала
равенства людей. Это учение, полагал он, только нивелирует качество
жизни, уравнивая выдающееся и посредственное. Индивиды
безмерно различаются по способностям и талантам, существуют
основные
качественные различия, обусловливающие их личностное
неравенство". (5, с.588) Из данного отрывка мы видим, что Ницше
имел в виду так называемую аристократию духа.
На противоречивых оценках наследия Ницше и, прежде всего, его
концепции сверхчеловека хотелось бы остановиться подробнее.
Восторженную оценку Ницше дал блестящий австрийский писатель
Стефан Цвейг. Он называет философа "Дон Жуаном познания" и
пишет следующее: "…любознательная жажда, которая ничем не
удовлетворяется<…>. Никакое познание не может привлечь его
надолго, нет истины, которой он принес бы клятву верности, с которой
он обручился бы как со "своей системой", со "своим учением". Все
истины чаруют его, но ни одна не в силах его удержать".(27, с.326-
327)
"Стань тем, кто ты есть"
– единственная заповедь, которую
можно найти в его сочинениях". (27, с.347)
Стефан Цвейг
характеризует Фридриха Ницше как "воспитателя свободы" и, по
мнению писателя, подлинный его подвиг лучше всех выразил <…>
Якоб Бурхардт, написав ему, что его книги "увеличили независимость
в мире". (27, с.387,389)
Оценка одного из крупнейших писателей Германии Томаса
Манна не столь однозначна, хотя к Фридриху Ницше как к человеку он
относился с глубокой симпатией. В статье «Философия Ницше в свете
нашего опыта» он указывает, что «Ницше был рожден, чтобы стать
психологом, и психология была его доминирующей страстью; в
сущности, познание и психология у него одна и та же страсть…» (14,
с.365) , и подчеркивает, что « «имморализм» Ницше – это
самоупразднение морали из побуждений правдивости, вызванное
своеобразным избытком морали; это своего рода моральное
расточительство, подтверждением чему служат слова Ницше о
наследственных моральных богатствах, которые, сколько их ни трать
и ни разбрасывай, никогда не оскудевают». (14, с.369) Ибо, по мнению
Томаса Манна, «никто не служил страданию вернее и преданнее, чем
он», и сам Ницше писал:
«Место, занимаемое человеком на
иерархической лестнице,
определяется теми страданиями,
которые он может вынести».
(14, с.368)
В то же время Манн
полагает, что «пора отказаться от взгляда на философию Ницше как
на кучу случайных афоризмов: его философия, не менее, чем
философия Шопенгауэра, является стройной системой, развившейся
из одного зерна, из одной все собою пронизывающей идеи. Но у
Ницше эта исходная, основная идея по всему своему складу, в корне
своем – идея эстетическая, и уже по одному тому его видение мира и
его мышление должны прийти в непримиримое противоречие со
всяким социализмом. В конце концов, могут быть только два
мировосприятия, только две внутренние позиции: эстетическая и
нравственная. И если
социализм – мировоззрение, строящееся на
строжайших нравственных основах, то Ницше – эстет, самый
законченный, самый безнадежный эстет, какого знала история
культуры…». (14, с.384-385)
(В скобках заметим, что сопоставление ницшеанства с
социализмом может, однако, выявить не только коренные различия
между ними, но и их некоторое их сходство. Например, это касается
утопизма обоих учений. «Утопия – любимое детище эпохи
просвещения, провозгласившей безграничные возможности для
человеческого разума и человеческой воли. <…> Если Маркс
преодоление феномена отчуждения в современном мире увидел в
утопическом проекте будущего сверхобщества, то Ницше усмотрел
спасение в проекте сверхчеловека. Утопия Маркса строилась на
мистификации социальной природы человека, утопия Ницше – на
эстетизации его волевого порыва». (3, с.9)
Альбер Камю отмечал, что «Ницше, по крайней мере в своем учении о
сверхчеловеке, и Маркс в своей теории бесклассового общества оба
заменяют потусторонний мир самым отдаленным будущим. <…>
Коренное различие между двумя мыслителями заключается в том, что
Ницше в ожидании сверхчеловека предлагал сказать «да» тому, что
есть, а Маркс – тому, что находится в становлении. Для Маркса
природа есть то, что покоряют, чтобы подчинить истории. Для Ницше
это то, чему подчиняются, чтобы подчинить историю». По мнению
Камю, «марксизм-ленинизм реально взял на вооружение ницшеанскую
волю к власти, предав забвению некоторые ницшеанские
добродетели». (10, с.179) )
Но вернемся к Томасу Манну. Восхищаясь ранними произведениями
Ницше, он дает крайне низкую оценку книге «Так говорил Заратустра».
По его свидетельству, данный образ «весь состоит из риторики,
судорожных потуг на остроумие, вымученного, ненатурального тона и
сомнительных пророчеств, - это беспомощная схема с претензией на
монументальность, иногда довольно трогательная, чаще всего
жалкая; нелепица, от которой до смешного один только шаг». (14,
с.356) Писатель указывает, что «бесконечные издевки Ницше над
«социализмом подчиненной касты
», который он клеймит как
ненавистника высшей жизни, в конце концов, убеждают нас, что
ницшевский сверхчеловек – это лишь идеализированный образ
фашистского вождя и что сам Ницше со всей его философией был не
более как пролагателем путей, духовным творцом и провозвестником
фашизма в Европе и во всем
мире. И все же я склонен поменять
местами причину и следствие, - пишет Томас Манн, - потому что, как
мне думается, не фашизм есть создание Ницше, а наоборот: Ницше
есть создание фашизма…». Ницше, поясняет писатель, всего лишь
уловил первые признаки эпохи фашизма. (14, с.379)
Манн убежден в
том, что «все ницшевское фанфаронство относительно великих
функций войны как охранительницы культуры и фактора
естественного отбора – это только фантазии человека, понятия не
имеющего о том, что такое война, живущего в эпоху длительного,
прочного мира и надежно обеспеченных банковских вкладов, в эпоху,
наскучившую себе самой своим непроходимым благополучием». (14,
с.376) «Если истинны слова «по плодам узнаете их», то для Ницше
нет извинения». (14, с.380)
Таким образом, мы можем заметить, что, несмотря на свои
призывы к творческому, небуквальному прочтению Ницше, Манн точно
так же был введен в заблуждение, как и те, к кому он с этими
призывами обращался. Впрочем, трезвое, непредвзятое отношение к
работам Ницше
вряд ли было возможным для человека, для которого
были еще свежи воспоминания об ужасах нацизма (данная статья
была написана в 1947 году). Тем не менее, Томас Манн завершает
свою статью следующими словами: «…хотя путь его был ложен и
привел его к нагромождению нелепейших заблуждений, его любовь
все же принадлежала будущему, и грядущие поколения, точно так же,
как и мы, чья молодость обязана ему столь многим, еще долго будут
приковываться взглядом к этому образу, исполненному хрупкого и
внушающего уважение трагизма, озаренному грозными зарницами
перевала, разделяющего два столетия». (14, с.391) Однако лауреат Нобелевской премии Бертран Рассел не находит
в наследии Ницше ничего положительного. Он указывает, что Ницше
«не изобрел никаких новых специальных теорий в онтологии и
эпистемологии; наибольшее значение имеет, прежде всего, его этика,
а также его острая историческая критика». (17, с.693) Рассел считает,
что «нельзя отрицать, что Ницше оказал огромное влияние, но не на
философов-специалистов, а на людей литературы и искусства. Надо
также признать, что его пророчества о будущем до сих пор
оказываются более правильными, чем предсказания либералов и
социалистов. Если Ницше – просто симптом болезни, то, должно
быть, эта болезнь очень широко распространена в современном мире.
Тем не менее, в нем много такого, что надо отвергнуть просто как
манию величия». (17, с.698) Книгу «Так говорил Заратустра» он
называет «псевдопророческой». (17, с.696) Он убежден, что Ницше
«никогда не приходило в голову, что стремление к власти, которым он
наделяет своего сверхчеловека, само порождено страхом. Те, кто не
боится своих соседей, не видят необходимости властвовать над
ними». Более того, «он никогда не представлял себе человека,
который, обладая всем бесстрашием и упрямой гордостью
сверхчеловека, тем не менее, не причиняет страданий, потому что у
него нет такого желания». (17, с.699-700)
Он указывает, что этика
Ницше содержит
в своей эмоциональной основе «полное отсутствие
сочувствия (проповеди Ницше часто направлены против сострадания,
и чувствуется, что в этом отношении ему было нетрудно следовать
своим заповедям)». (17, с.702)
Этические взгляды Ницше Рассел в своей
работе «История
западной философии» формулирует так: «победители в войне
и их
потомки обычно биологически выше, чем побежденные, поэтому
желательно, чтобы вся власть находилась в их руках и руководство
осуществлялось в их собственных интересах». (17, с.701) Глубокого,
вдумчивого анализа Рассел не делает и сам об этом пишет: «Мне
неприятен Ницше потому, что ему нравится созерцать страдание,
потому, что он возвысил тщеславие
в степень долга, потому, что
люди, которыми он больше всего восхищался, - завоеватели,
прославившиеся умением лишать людей жизни. Но я думаю, -
продолжает Рассел, - что решающий аргумент против философии
Ницше, как и против всякой неприятной, но внутренне
непротиворечивой этики, лежит не в области фактов, но в области
эмоций. Ницше презирает всеобщую любовь, а я считаю ее движущей
силой всего, чего я желаю для мира. У последователей Ницше были
свои удачи, но мы можем надеяться, что им скоро придет конец». (17,
с.704) Здесь мы, безусловно, опять-таки имеем дело с
поверхностным, агрессивно-предвзятым прочтением Ницше, притом,
что заявления Рассела недостаточно аргументированы и выглядят
неубедительно.
Совершенно иную оценку работам Ницше дает неоднократно
упоминаемый нами Альбер Камю. По его мнению, одно из ключевых
моментов в творчестве Ницше – это ответственность.
Вот что он
пишет в своем знаменитом произведении «Бунтующий человек»: «Как
только человек перестает верить в Бога и жизнь вечную, он
«становится ответственным за все то, что существует, за все
то, что, будучи рождено в муках, обречено страдать всю жизнь».
<…> Человек вольного ума, Ницше знал, что свобода духа – не
удобство, но величие, к которому стремятся и которого изредка
достигают в изнурительной борьбе. Он знал, что для того, кто хочет
быть выше закона, велик риск опуститься ниже закона. Вот почему
Ницше понял, что разум находит свое подлинное освобождение,
только принимая на себя новые обязательства. <…> Иными словами,
в философии Ницше бунт ведет к аскезе. И более глубокая логика
рассуждений Ницше заменяет карамазовское «если нет ничего
истинного, то все дозволено» формулой «если нет ничего истинного,
то ничего не дозволено». То есть, «если человек не захочет
погибать в петле, которая
его душит, ему не
останется ничего
иного, как одним ударом
обрубить веревку и создать свои
собственные ценности
». (10, с.172-173)
«Тотальное приятие
тотальной необходимости – таково парадоксальное определение
свободы. Вопрос: «Свободен от чего?» - заменяется в таком случае
вопросом: «Свободен для чего?» <…> Такое приятие проистекает из
решительной воли быть тем, кто ты есть, в мире таком, каков он есть.
<…> На самом деле единственным божеством является мир. Чтобы
причаститься его божественности, достаточно сказать ему «да».
«Не
молить, а благословлять»
, и вся земля станет обиталищем
человекобогов». (10, с.174-175) Это – один из наиболее ярких
примеров того, что взгляды Ницше оказали колоссальное влияние на
философию экзистенциализма, выдающимся представителем
которого являлся Камю. Невозможно забыть и о том, что работы Фридриха Ницше
вызывали живейший отклик и в России, притом еще при жизни
философа. В связи с этим, нельзя обойти вниманием проблему
оценки взглядов Ницше Владимиром Соловьевым. Прежде всего, это
касается рассматриваемой нами концепции сверхчеловека. Соловьев
пишет: «Дурная сторона ницшеанства бросается в глаза. Презрение к
слабому и больному человечеству, языческий взгляд на силу и
красоту, присвоение себе заранее
какого-то исключительного
сверхчеловеческого значения <…> - вот очевидное заблуждение
ницшеанства. В чем же та истина, которою оно сильно и
привлекательно для живой души? Различие между истиной и
заблуждением не имеет здесь для себя даже двух отдельных слов.
Одно и то же слово совмещает в себе и ложь, и правду этой
удивительной доктрины. Все дело в том, как мы понимаем, как мы
произносим слово «сверхчеловек». (22, с.628) «На рубеже Х1Х-ХХ вв. проблема сверхчеловека становится
одной из самых обсуждаемых в России. Главным образом данный
факт явился следствием бума популярности произведений Ницше,
однако в значительной степени он был обусловлен и творчеством
Соловьева. Религиозный пафос философии Соловьева подготовил
отечественных гуманитариев к заинтересованному вниманию и
конечному принятию именно «сверхчеловеческого» аспекта
ницшеанской мысли. <…> Общее настроение тех лет точно передал
Д. Мережковский: «Сверхчеловек – это последняя точка, самая острая
вершина великого горного кряжа европейской философии, с ее
вековыми корнями возмутившейся, уединенной и обособленной
личности. Дальше некуда идти: обрыв и бездна, падение или полет:
путь сверхчеловеческий – религия». Яркие и смелые мысли немецкого
философа дали мощный импульс к появлению многочисленной
русскоязычной литературы о сверхчеловеческом начале.
«Сверхчеловек» и «сверхчеловечество», «богочеловек» и
«богочеловечество», «человекобог», «человек Христа» и «соборное
человечество», «совершенный человек», «высший человек»,
«грядущий человек», «последний человек» и т. д., - перечень героев
страниц литературно-философских журналов тех лет богат на
символические имена для главной проблемы эпохи «Серебряного
века» - поиска путей к религиозному обновлению личности и культуры.
<…
>
Несмотря на то, что формально подавляющее число публикаций
на ницшеанские мотивы носило полемический характер по отношению
к концепции немецкого философа, работы на сверхчеловеческую тему
составили самостоятельный пласт в интеллектуальной истории
России того времени. Зачастую сверхчеловек Ницше служил лишь
маской, под которой скрывались оригинальные черты своеобразной
концепции того или иного автора», - отмечает Ю. В. Синеокая в статье
«Проблема сверхчеловека у Соловьева и Ницше». (20, с.69-70) Она
считает существенным, что указанные концепции «строились
зачастую не прямо на ницшевском образе, который был расплывчат, а
раскрывали и варьировали то семантическое значение, которое
заложено в самой форме русского слова. В русском «сверх», в
отличие от немецкого uber
, заключена прежде всего качественная
оценка, «сверх» - это высшая ступень качества, потому не случайно в
сознании русских интеллектуалов путь к «сверхчеловеку»
существовал как путь к «возвышению», «улучшению» человеческого
типа, независимо от того, будет ли это «возвышение» идти в
плоскости биологической или духовной. <…> Для Ницше же – чуткого
филолога, слово Ubermensch
, по значению префикса uber
– «за
пределом», означало главным образом нечто находящееся за
пределом понятия «человек», «человека преодоленного». (20, с.70) Попробуем проанализировать взгляды Ницше и Соловьева на
данную проблему. По мнению Ю. В. Синеокой, «Соловьев видел цель
человечества в преодолении смерти, Ницше – в преодолении
вечности». (20, с.71) В статье «Идея сверхчеловека» Соловьев
отмечает, что « «человек» и «смертный» - синонимы. <…> Животное
не борется (сознательно) со смертью и, следовательно, не может
быть ею побеждаемо, и потому его смертность ему не в укор и не в
характеристику; человек же есть прежде всего и в особенности
«смертный» - в смысле побеждаемого, преодолеваемого
смертью.
А если так, то, значит, «сверхчеловек» должен быть прежде всего и в
особенности победителем смерти
– освобожденным освободителем
человечества от тех существенных условий, которые делают смерть
необходимою, и, следовательно, исполнителем
тех условий, при
которых возможно или вовсе не умирать, или, умерев, воскреснуть
для вечной жизни». (22, с.632-633) Ю. В. Синеокая указывает, что, «по
сути, оба мыслителя подошли к одному выводу с разных сторон:
богочеловеку Соловьева, на пути к воскресению, необходимо достичь
совершенства; сверхчеловек Ницше обречен на вечное возвращение,
поэтому должен стремиться к совершенству. Богочеловеческий идеал
Соловьева, равно как и идеал сверхчеловека Ницше, основывался на
признании безусловной ценности человеческой индивидуальности,
необходимости возвышения и облагораживания личности, достижения
возможно полного совершенства человеческого типа и человеческой
культуры». (20, с.71)
Как считает
Ю. В. Синеокая, «в ницшевском идеале
сверхчеловека очевиден переход от индивидуализма к
универсалистским тенденциям. В мире вечного возвращения
стремление к сверхчеловеку – эквивалентно утраченной вере в Бога.
«Некогда говорили: Бог, - когда смотрели на дальние моря; но
теперь учил я вас говорить: сверхчеловек».
(16, с.60)
Однако сам
Ницше не отождествляет веру в сверхчеловека с религиозной верой.
«Могли бы вы создать Бога? – Так не говорите же мне о всяких
богах! Но вы, несомненно, могли бы создать сверхчеловека». (16,
с.60)
Человек в силах создать имманентный себе идеал гения,
человекобога – и дальше этого подняться не может». (20, с.73)
А. Р.
Геворкян отмечает, что «Ницше Бога не искал, более того, полагал,
что только в ситуации смерти Бога и возможно реализовать
божественное в человеке. Отсюда его знаменитое положение <…>
«Если бы он [Бог]
существовал, его следовало бы упразднить». (6,
с.122-123)
Совершенно иных взглядов придерживается В. Соловьев. Его
этика – «это этика скорейшего врастания человечества в Царство
Божие, прихода воскресению и бессмертию. Царство Божие сходит
сверху, Богочеловечество восходит навстречу. Здесь этика
представляет собой не механизм индивидуального спасения, а способ
ускоренной реализации исторического проекта. У Соловьева нет и не
может быть сверхчеловека как представителя особой породы людей.
У него любой человек причастен Божеству, а потому является
бого(сверх)человеком. Человечество смертно, но подлежит
непременному воскрешению из мертвых в полном объеме, без
исключений – будь то грешник или праведник. Одно из названий
соловьевского бого(сверх)человечества – София». (20, с.73) И
Соловьев пишет следующее: «Если бы даже и не вставал в нашем
воспоминании образ подлинного «сверхчеловека», действительного
победителя смерти и «первенца из мертвых», <…> то, во всяком
случае, есть сверхчеловеческий путь
, которым шли, идут и будут
идти многие на благо всех, и, конечно, важнейший наш жизненный
интерес – в том, чтобы побольше людей на этот путь вступали,
прямее и дальше по нему проходили, потому что на конце его –
полная и решительная победа над смертью». (22, с.633-634) Для Соловьева очевидно, что «если сверхчеловек не Христос,
то он антихрист».
(11, с.21) Поэтому возможные последствия
распространения этой идеи «представлялись ему катастрофическими.
Если явился сверхчеловек-антихрист, значит, будет и апокалипсис».
(11, с.22) Но не стоит забывать, что антихрист Соловьева
«имеет
черты не только ницшеанского сверхчеловека. Он еще и филантроп и
противник войны, как Лев Толстой; он разрешает все
экономические
проблемы Европы, как экономист Маркс; но, конечно, главное в нем
то, что он сверхчеловек – и это уже Ницше. Три фигуры,
обозначенные В. С. как властители дум современного ему
человечества, дали свои краски для создания образа». (11, с.22-23)
«Участие Соловьева в обсуждении ницшевских идей сыграло
огромную роль в становлении русской ницшеаны – он был первым
отечественным мыслителем, взглянувшим на творчество Ницше с
религиозной точки зрения». (20, с.76) Однако С. Соловьев –
племянник философа -
справедливо замечает в написанной им
биографии В. Соловьева, что «философу, выросшему на Канте и
Гегеле, было трудно понять все значение Ницше». (20, с.76)
Все та
же Ю. В. Синеокая обращает наше внимание на то, что «поначалу
Соловьев относится к творчеству Ницше вполне нейтрально.
<…>
Философия Ницше для него – не более, чем незначительное
вторичное явление, вряд ли имеющее какое-либо влияние на будущее
человеческой культуры и развитие морали, ибо «воскрешение
мертвых идей не страшно для живых». Переключение внимания
Соловьева на ницшевскую идею сверхчеловека открыло новый
этап в
его отношении к Ницше. Тема сверхчеловека становится для
Соловьева центральным объектом критики в творчестве немецкого
мыслителя. В ницшевском сверхчеловеке – прообразе антихриста –
религиозный философ видел величайшую опасность, грозящую
христианской культуре. Соловьев в своих работах противопоставляет
идеалу Ницше истинного Богочеловека – Иисуса Христа, победившего
смерть телесным воскрешением. <…> В последние годы жизни отношение Соловьева к Ницше
приобрело новый оттенок. Оставаясь крайне настороженным, оно
становится глубоко заинтересованным и одновременно более
рациональным. В статье "Идея сверхчеловека", указывая на три
модных направления европейской мысли конца Х1Х в.:
"экономический материализм" (Карл Маркс), "отвлеченный морализм"
(Лев Толстой) и "демонизм сверхчеловека" (Фридрих Ницше),
Соловьев отдает приоритет значимости учению Ницше, подчеркивая,
что секрет его популярности в том, что оно несет в себе ответ на
духовные запросы современных мыслящих людей. <…> Соловьев
признает, что в концепции Ницше, несомненно, присутствует истина,
но эта истина искажена". (20, с.77-78)
Помимо этого, Соловьев "увлеченно искал
предшественников
Ницше в интеллектуальной истории. В лекции о Лермонтове,
прочитанной в 1899г., он назвал поэта предшественником Ницше –
соблазненным демоном зла, жестокости, гордости и сладострастия.
<…> В очерке "Жизненная драма Платона" (1898) своеобразным
предтечей Ницше, воплотившим идею сверхчеловека не в теории, а в
своей личной судьбе, и доказавшим тем самым необходимость
прихода "настоящего сверхчеловека", т. е. Богочеловека, назван
Сократ. Гибель Сократа, исчерпавшего своей благородной смертью
нравственную силу чисто человеческой мудрости, стала для
Соловьева свидетельством о невозможности для человека исполнить
свое назначение, т. е. стать действительным сверхчеловеком, одною
лишь
силой ума и нравственной воли". (20, с.78)
Тем не менее, несмотря на то, что "следы внутренней полемики
с Ницше и ницшеанским культом сверхчеловека и сверхчеловеческой
красоты можно обнаружить практически во всех
поздних
произведениях Соловьева, он не оставил сколь-нибудь серьезного
исследования творчества Ницше с исторической и ли метафизической
точек зрения и, в отличие от большинства своих современников
никогда не пытался опровергать учение Ницше как философскую
проблему. В большинстве случаев Соловьев писал о взглядах
немецкого философа исключительно как об эстетизме…". (20, с.78-79)
«У него он находит не столько сверхчеловека, сколько сверхфилолога,
имея в виду блестящий стиль автора «Заратустры». (13, с.523)
В то
же время, А. Ф. Лосев был убежден, что «переживал Ницше Вл.
Соловьев гораздо глубже, чем о нем писал». (13, с.523)
"Молодые мыслители рубежа веков попытались в реальной
жизни соединить учения двух философов", однако "две половинки не
состыковывались в целое. Ведь они из разных миров, граница между
которыми – преодоленная смерть. Отсюда изломанные личные
судьбы, отсюда трагический исход духовного движения религиозного
ренессанса в России". (20, с.79) В качестве примера можно назвать
имена Константина Леонтьева и Василия Розанова. Сам Розанов
писал о Леонтьеве так: «слитность Леонтьева и Ницше до того
поразительна, что это <…> - как бы комета, распавшаяся на две, и вот
одна ее половина проходит по Германии, а другая – по России. <…>
Леонтьев имел неслыханную дерзость, как никто ранее его из
христиан, выразиться принципиально против коренного, самого
главного начала, Христом принесенного на землю, - против кротости.
<…> кто знает и чувствует
Леонтьева, не может не согласиться, что в
нем это, в сущности, «ницшеанство» было непосредственным,
чудовищным аппетитом и что дай-ка ему волю и власть (с которыми
бы Ницше ничего не сделал
), он залил бы Европу огнями и кровью в
чудовищном повороте политики». (13, с.530-531) А А.Ф. Лосев говорил
обо всех троих: «…признавать Бога и в тоже время стремиться занять
его место – значит проповедовать сатанизм. Ницше, Леонтьев и
Розанов – проповедники сатанизма». (13, с.532) Для Лосева
сверхчеловек Ницше однозначно равен антихристу, описанному
Соловьевым («Краткая повесть об антихристе»).
Непосредственно касается темы данного реферата и
сопоставление взглядов Ницше с философией Ф. М. Достоевского.
«Утверждение о сходстве исканий Ницше и Достоевского не является
новым, оно довольно часто встречалось в критической литературе».
(8, с.104) Одним из первых на это сходство указал Лев Шестов в
работе «Достоевский и Ницше (философия трагедии)». (Он же провел
параллели между концепциями Ницше и Льва Толстого в работе
«Добро в учении
гр. Толстого и Нитше (философия и проповедь)».
По
его мнению, нравственный аристократизм Толстого, который он
называет «добром», «только по форме отличается от нитшевского
Ubermensch
’а». (28, с.130))
И. И. Евлампиев отмечает, что «между
взглядами Достоевского и Ницше больше общего, чем различного,
конечно, если мы оцениваем не поверхностный уровень их
мировоззрения, а его глубину. <…> Несмотря на то, что Достоевский,
безусловно, признавал значение христианства как основы
европейской культуры, а Ницше, столь же безусловно, отрицал его
позитивную роль в истории Европы, оба они в своих исканиях
пытались взять из христианства позитивные элементы и, в то же
время, радикально порывали с важнейшими положениями
христианской традиции, пришедшими в непримиримое противоречие с
требованиями новой эпохи». (8, с.103-104)
(Интересное сравнение
двух мыслителей дает Стефан Цвейг: «Один только Достоевский
обладает таким же ясновидением нервов <…> ; но в правдивости
даже Достоевский уступает Ницше. Он может быть несправедлив,
пристрастен в своем познании, тогда как Ницше даже в экстазе ни на
шаг не отступит от справедливости». (27, с.338))
Многие мысли героя романа «Бесы» Кириллова удивительно
совпадают с рассуждениями Ницше о сверхчеловеке: «Теперь
человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и
гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый
человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. А тот Бог не
будет». (8, с.117)
И. И. Евлампиев указывает также, что «Ницше в
своей жизни и своем творчестве предстает как типичный герой
Достоевского. И если бы нужно было более конкретно указать, чью
историю и чью судьбу в реальной жизни воплотил Ницше, то ответ
был бы очевидным: это Кириллов». (8, с.108)
При этом известно, что
Ницше не только читал данный роман Достоевского, но и подробно
конспектировал его фрагменты. Более того, он признавался в одном
из писем: «Целиком и полностью верю вам, что именно в России
можно «воспрянуть духом»; кое-какие русские книги, прежде всего
Достоевского <…> я отношу к величайшим в моей жизни
облегчениям».
(18, с.154)
Поэтому такие совпадения никоим образом
не могут быть случайными.
Подробнее об этом можно прочитать в
статье данного исследователя «Достоевский и Ницше: на пути к новой
метафизике человека».
В русской культуре есть еще одно имя, тесно связанное с
воплощением философии Ницше, это Андрей Белый. В статье
«Фридрих Ницше», вошедшей позже в книгу «Арабески», он дает
глубокий анализ творчества мыслителя. Пишет он и о сверхчеловеке.
« «Индивидуальность» - самый этот термин употребляет Ницше в
символическом, а не в методологическом смысле. <…> Мы не знаем,
был ли еще Ницше индивидуалистом в том смысле слова, который в
него вложили мы». (1, с.185) «Будь он среди себе подобных, быть
может, учение о сверхчеловеке заменил бы он
учением о норме
развития индивидуальностей: был бы универсалистом, а не
индивидуалистом. <…> Есть личность Ницше. Есть учение Ницше о
личности. Оно вытекает из его личности; оно – не теория.
Сверхчеловек
– это наименование. Есть ли наименование еще и
личность? Если да, то в символическом смысле. Скорее имеем мы
дело с грезящимся лозунгом, неосознанной и, однако,
предощущаемой нормой развития <…>. Созидающая греза
противопоставляется действительности, разлагающей личность.
«Сверхчеловек для Ницше – более реальная греза, нежели реальные
условия среды». (1, с.180-181)
«Хорошо известна банальная формула философии Ницше, -
вернее: хорошо неизвестна»,
- говорил Андрей Белый. - «Отыскать
новое у самого Ницше не составит труда: еще и теперь Ницше –
неисчерпаемый источник, хотя вся наша эпоха – почерпнутая из него,
все еще черпает воду его живую… столь обильно и столь легко, что у
нас возникает сомнение: черпая из Ницше, не черпаем ли мы… мимо
Ницше? <…> С Ницше мы или он без нас? Нет, мы не с ним. Мы уже
предали его путь: в хорошо известные закоулки свернули мы,
гибельные для детей наших». (1, с.188-189, 191) Эти строки Белый
написал в 1908 году, что бы написал он тридцать лет спустя?
Посмертная судьба Ницше (вместо заключения)
«За исключением Маркса, в истории человеческой мысли
превратности судьбы учения Ницше не имеют себе равных; нам
никогда не возместить несправедливость, выпавшую на его долю, -
восклицал Альбер Камю.- Разумеется, в истории известны
философские учения, которые были извращены и преданы. Но до
Ницше и национал-социализма не было примера, чтобы мысль,
целиком освященная благородством терзания единственной в своем
роде души, была представлена миру парадом лжи и чудовищными
грудами трупов в концлагерях. <…> не повторить ли отчаянный крик
Ницше, обращенный к его эпохе: «
Моя совесть и ваша совесть
больше не одно и то же!»
(10, с.176) И, действительно, «ницшеанство
ближайших десятилетий, можно сказать, всей первой половины
нашего века правильнее было бы назвать не ницшеанством
собственно, а неким фёрстер-ницшеанством». (19, с.36) Еще Федор
Степун писал о Ницше: «Его неправда и его правизна в том, что он
может оставаться прав лишь до тех пор, пока он трагичен, одинок и
непонятен. Всякая попытка популяризации – его уничтожает». (11,
с.21)
«Философия Фридриха Ницше – это уникальный
и всей жизнью
осуществленный эксперимент саморазрушения «твари»
в человеке
для самосозидания в нем «творца»,
названного «сверхчеловеком»
.
(19, с.23) И вот теперь «…Ницше, оболганный, табуированный,
пораженный в культурных правах, <…> будем надеяться, этому
Ницше приходит конец». (19, с.43) Возможно, что и данный реферат
хотя бы в малой степени будет способствовать восстановлению
доброго имени Фридриха Ницше.
Ницше, Фридрих Вильгельм
[
править
]
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к: навигация
, поиск
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Ницше (фамилия)
.
Фридрих Ницше
Friedrich Nietzsche
Дата рождения:
15
октября
1844
Место рождения:
Рёккен
, Пруссия
Дата смерти:
25
августа
1900
(55
лет)
Место смерти:
Веймар
, Германия
Школа/традиция:
философия жизни
Направление:
Европейская философия
Основные
интересы:
философия
, религия
, культура
, мораль
,
общество
, политика
Оказавшие
влияние:
Аристотель
, Шопенгауэр
Последователи:
Шпенглер
, Ортега-и-Гассет
,
Д'Аннунцио
, Эвола
, Хайдеггер
, Камю
,
Батай
, Юнгер
, Бенн, Готфрид
Фридрих Вильгельм Ницше́ ́ ́
(
нем.
Friedrich Wilhelm Nietzsche
[ fˈ
ʁ
i dː
ʁɪ
ç vˈ
ɪ
lh
ɛ
lm
ni tsˈ ː
ʃ
]ə
; 15
октября
1844
, Рёккен
, Пруссия
— 25 августа
1900
, Веймар
, Германия
)
—
немецкий мыслитель, создатель самобытного философского учения, которое носит
подчёркнуто неакадемический характер и поэтому имеет широкое распространение,
выходящее далеко за пределы научно-философского сообщества. Фундаментальная
концепция Ницше включает в себя особые критерии оценки действительности, которые
ставят под сомнение базисные принципы действующих форм морали
, религии
, культуры
и общественно
-
политических
отношений. Будучи изложены в афористической
манере,
большинство трудов Ницше не поддаются однозначной интерпретации и вызывают много
споров.
Содержание
[
убрать
]
•
1
Биография
•
2
Отношения с сестрой
•
3
Философия
•
4
Мифология
•
5
Произведения
o
5.1
Основные произведения
o
5.2
Прочие произведения
o
5.3
Юношеские произведения
•
6
Библиография
•
7
Примечания
•
8
Ссылки
[
править
]
Биография
Родился в Рёккене
(недалеко от Лейпцига
, восточная Германия), в семье лютеранского
пастора Карла Людвига Ницше (1813—1849). Во время обучения в гимназии проявил
значительные способности к филологии и музыке. В 1864-69 Ницше изучал теологию и
классическую филологию в Боннском и Лейпцигском университетах. В этот же период
познакомился с сочинениями Шопенгауэра
и стал поклонником его философии. На
развитие Ницше также оказала влияние дружба с Рихардом Вагнером
, продолжавшаяся
многие годы. В возрасте 23 лет был призван в прусскую армию и зачислен в конную
артиллерию, но, получив травму, демобилизовался.
Ницше был блестящим студентом и приобрёл прекрасную репутацию в научных кругах.
Благодаря этому он уже в 1869 году в возрасте 25 лет получил должность профессора
классической филологии Базельского университета
. С перерывами на болезни и участие
во Франко-прусской войне (1870—1871
гг.)
он проработал там около 10 лет. В это время
Ницше являлся гражданином мира, поскольку в самом начале профессорской карьеры
демонстративно отказался от прусского гражданства.
В 1879 году Ницше был вынужден уйти в отставку по состоянию здоровья. В 1879-89
годах он вёл образ жизни независимого писателя, переезжая из города в город, и создал в
этот период все свои основные произведения. Лето Ницше обычно проводил в Швейцарии
(в окрестностях горы Санкт-Мориц (Граубюнден)), а зиму в итальянских городах Генуя
,
Турин
и Рапалло
и французской Ницце
. Он весьма бедно жил на пенсию по инвалидности
от университета Базеля, но также получал финансовую помощь от своих друзей. Доходы
Ницше от публикации своих произведений были минимальными. Популярность пришла к
нему в конце 1880-х годов.
Творческая деятельность Ницше оборвалась в начале 1889 года в связи с помутнением
рассудка. Существует несколько версий, объясняющих причину болезни. Среди них
—
плохая наследственность (душевной болезнью в конце жизни страдал отец Ницше);
возможное заболевание сифилисом, спровоцировавшим безумие; а также помутнение
разума, вызванное «заказным отравлением», которое связано с активной политической
деятельностью, которую развернул Ницше в конце 1880-х годов. Философ немедленно
был помещён в провинциальную психиатрическую больницу и скончался 25 августа 1900
года.
[
править
]
Отношения с сестрой
Сестра Фридриха Ницше Элизабет Ницше
вышла замуж за антисемитского
идеолога
Бернарда Фёрстера
, который решил уехать в Парагвай
, чтобы там со своими
единомышленниками организовать немецкую колонию Nueva Germania
. Элизабет уехала
с ним в 1886 году
в Парагвай, но вскоре из-за финансовых проблем Бернард покончил с
собой и Элизабет вернулась в Германию.
Некоторое время Фридрих Ницше был в напряженных отношениях с сестрой, но к концу
жизни нужда в заботе о себе заставила Ницше восстановить отношения с ней. Элизабет
Фёрстер-Ницше была распорядительницей литературного наследства Фридриха Ницше.
Она издавала книги брата в собственной редакции, а для многих материалов не давала
разрешение на публикацию. Так, «Воля к власти» была в плане работ Ницше, но он так и
не написал эту работу. Элизабет издала эту книгу на основании отредактированных ею
черновиков брата. Она также изъяла все ремарки брата касательно отвращения к сестре.
Подготовленное Элизабет двадцатитомное собрание сочинений Ницше являлось эталоном
для переизданий до середины XX века. Только в 1967 году
итальянские учёные
опубликовали без искажений ранее недоступные работы.
В 1930
году
Элизабет стала сторонницей нацистов
. В 1934 году
она добилась того, что
Гитлер
трижды посетил созданный ею музей-архив Ницше, сфотографировался
почтительно смотрящим на бюст Ницше и объявил музей-архив центром национал-
социалистической идеологии. Экземпляр книги «
Так говорил Заратустра
» вместе с «
Майн
Кампф
» и «
Мифом двадцатого века
» Розенберга
были торжественно положены вместе в
склеп Гинденбурга
. Гитлер назначил Элизабет пожизненную пенсию за заслуги перед
отечеством.
[
править
]
Философия
около 1875 года
Философия Ницше не организована в систему. «Волю к системе» Ницше считал
недобросовестной.
[1]
Его изыскания охватывают все возможные вопросы философии,
религии, этики, психологии, социологии и
т.
д. Ницше противопоставляет свою
философию классической, тем самым провоцируя переоценку ценностей современного
ему общества, подвергая сомнению и вопрошанию все завуалированные религией
предрассудки разума. Наибольший интерес у Ницше вызывают вопросы морали,
постановки ценностей через себя, а не через религию и общественное мнение. Ницше
одним из первых подверг сомнению единство субъекта, причинность воли, истину как
единое основание мира, возможность рационального обоснования поступков. Его
метафорическое, афористическое изложение своих взглядов снискало ему славу великого
стилиста. Однако, афоризм для Ницше не просто стиль, но философская установка
— не
давать окончательных ответов, а создавать напряжение мысли, давать возможность
самому читателю «разрешать» возникающие парадоксы мысли.
Ницше первым заявил, что «нет никаких моральных феноменов, есть только моральное
истолкование феноменов» [2]
, тем самым подвергнув все моральные положения
релятивизму
. Согласно Ницше, здоровая
мораль должна прославлять и укреплять жизнь,
её волю к власти. Всякая иная мораль
— упадочна, есть симптом болезни и разложения.
Человечество инстинктивно использует мораль для того, чтобы добиваться своей цели
—
цели расширения своей власти. Вопрос не в том, истинна ли мораль, а в том, служит ли
она своей цели. Такую «прагматическую» постановку вопроса мы наблюдаем у Ницше в
отношении к философии и культуре вообще. Ницше ратует за приход таких «свободных
умов», которые поставят себе сознательные цели «улучшения» человечества, мысли
которых уже не будут «задурманены» никакой моралью, никакими ограничениями.
Такого «сверхнравственного», «по ту сторону добра и зла» человека Ницше и называет
«сверхчеловеком».
В сочинениях Ницше встречается две концепции сверхчеловека. Одна из них носит
характер биологической теории. Теория Дарвина учит, что все в мире постепенно
развивается и существующие теперь виды организмов выработались долгим путем
эволюции. В настоящее время высшей ступенью эволюционного процесса является будто
бы человек. В будущем должен появиться еще более совершенный вид, который уже не
будет принадлежать к роду homo sapiens, но образует особый биологический вид homo
supersapiens. Этой эволюционной теорией Ницше и воспользовался для обоснования
своего учения о сверхчеловеке. Наброски дарвинистической концепции сверхчеловека мы
находим еще в сочинении «Шопенгауэр, как воспитатель». Здесь Ницше, между прочим,
говорит: «Цель развития данного вида находится там, где этот вид дошел до крайних
пределов своего развития и переходит в высший». Свое полное раскрытие
дарвинистическая концепция сверхчеловека получает в «Also sprach Zarathustra». Здесь
Ницше прямо говорит: «Вверх идет наш путь, от рода к сверхроду» (Aufwarts geht unser
Weg, von der Art hinuber zur Ueber-Art!), Заратустра, покидая уединение, обращается к
народу с такой речью: «До сих пор все существа создавали нечто, что превосходило их, а
вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее снова возвратиться к зверям, чем
преодолеть человека? Что такое обезьяна для человека? Посмешище или мучительный
позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека,
— посмешищем или
мучительным позором». двойственность во взглядах на сверхчеловека у Ницше не вносит
однако различия в самое содержание этого идеала. Будем ли мы рассматривать
сверхчеловека, как особый биологический вид или же просто как наиболее совершенный
тип человека,
— это по существу дела безразлично. В том и другом случае сверхчеловек
есть продолжение человека в психологическом отношении и мыслится, как самый зрелый
плод прогрессивного развития. важно выяснить то внутреннее содержание, которое
вкладывает Ницше в своей идеал сверхчеловека.
В отношении познания, «воли к истине» Ницше опять же придерживается своего
«прагматического» подхода, спрашивая «для чего нам нужна истина?» Для целей жизни
истина не нужна, скорее иллюзия, самообман ведут человечество к его цели
—
самосовершенствованию в смысле расширения воли к власти. Но «свободные умы»,
избранные должны знать правду, чтобы быть способными управлять этим движением. Эти
избранные, имморалисты человечества, созидатели ценностей должны знать основания
своих поступков, отдавать отчет о своих целях и средствах. Этой «школе» свободных
умов Ницше посвящает многие свои произведения.
[
править
]
Мифология
Образность и метафоричность произведений Ницше позволяет выделить у него
определенную мифологию:
•
Ницше исходит из двойственности (
дуализма
) культуры, где борются начала
Аполлона
и Диониса
. Аполлон (греческий бог света) символизирует собой порядок
и гармонию, а Дионис (греческий бог виноделия)
— тьму, хаос и избыток силы.
Эти начала не равнозначны. Темный бог древнее. Сила вызывает порядок, Дионис
порождает Аполлона. Дионисийская воля (der Wille
— в германских языках
означает желание) всегда оказывается волей к власти
— это интерпретация
онтологической основы сущего. Ницше подобно Марксу
испытал влияние
дарвинизма
. Весь ход эволюции и борьба за выживание
(
англ.
struggle for existence
)
не что иное, как проявление этой воли к власти. Больные и слабые должны
погибнуть, а сильнейшие
— победить. Отсюда афоризм
Ницше: «Падающего
толкни!», который следует понимать не в том упрощённом смысле, что не следует
помогать ближним, но в том, что самая действенная помощь ближнему
— дать ему
возможность достигнуть крайности, в которой можно будет положиться только на
свои инстинкты выживания, чтобы возродиться или погибнуть. В этом проявляется
вера Ницше в жизнь, в её возможность самовозрождения и сопротивления всему
роковому. «То, что не убивает нас, делает нас сильнее»!!
•
Как от обезьяны произошёл человек
, так в результате этой борьбы человек должен
эволюционировать в Сверхчеловека
(Übermensch). Разум
и все т.
н. духовные
ценности
— это всего лишь орудие для достижения господства. Поэтому
сверхчеловек отличается от простых людей прежде всего несокрушимой волей.
Это скорее гений или бунтарь, чем правитель или герой. Подлинный
сверхчеловек
— это разрушитель старых ценностей и творец новых. Он
господствует не над стадом, а над целыми поколениями. Однако воля не имеет
поступательного движения вперед. Её основными врагами являются собственные
проявления, то, что Маркс называл силой отчуждения духа. Единственные оковы
волевого человека
— это его собственные обещания. Создавая новые ценности,
сверхчеловек порождает культуру
— Дракона
или Духа тяжести
, подобно льду,
сковывающему реку воли. Поэтому должен прийти новый сверхчеловек
—
Антихрист
. Он не разрушает старые ценности. Они исчерпали себя сами, ибо,
утверждает Ницше, Бог
мертв. Наступила эпоха европейского нигилизма
, для
преодоления которого Антихрист должен создать новые ценности. Смиренной и
завистливой морали рабов он противопоставит мораль господ
. Однако потом
будет рожден новый Дракон и придет новый сверхчеловек. Так будет до
бесконечности, ибо в этом проявляется вечное возвращение
. Одним из основных
критикуемых понятий в философии Ницше являлся decadence (
декаданс
).
•
Большинство читателей Ницше предполагают, что он полностью отвергает мораль.
На самом деле, он призывает к тому, чтобы мораль шла не из каких-то внешних
источников: религия, законы, правила поведения и
т.
п., а была рождена внутри
человека, его собственным сознанием. Когда она идет от души, а не вследствие
какого-либо принуждения, тогда она является истинной.
[
править
]
Произведения
[
править
]
Основные произведения
•
«Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм» (
Die Geburt der Tragödie
, 1871)
•
«Несвоевременные размышления» (
Unzeitgemässe Betrachtungen
, 1872—1876)
1.
«Давид Штраус в роли исповедника и писателя» (
David Strauss: der
Bekenner und der Schriftsteller
, 1873)
2.
«О пользе и вреде истории для жизни» (
Vom Nutzen und Nachtheil der
Historie für das Leben
, 1874)
3.
«Шопенгауэр как воспитатель» (
Schopenhauer als Erzieher
, 1874)
4.
«Рихард Вагнер в Байройте» (
Richard Wagner in Bayreuth
, 1876)
•
«
Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов
» (
Menschliches,
Allzumenschliches
, 1878). С двумя дополнениями: o
«Смешанные мнения и изречения» (
Vermischte Meinungen und Sprüche
, 1879)
o
«Странник и его тень» (
Der Wanderer und sein Schatten
, 1880)
•
«Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках» (
Morgenröte
, 1881)
•
«
Весёлая наука
» (
Die fröhliche Wissenschaft
, 1882, 1887)
•
«
Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого
» (
Also sprach Zarathustra
,
1883—1887)
•
«
По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего
» (
Jenseits von Gut
und Böse
, 1886)
•
«К генеалогии морали. Полемическое сочинение» (
Zur Genealogie der Moral
, 1887)
•
«
Казус Вагнер
» (
Der Fall Wagner
, 1888)
•
«
Сумерки идолов, или как философствуют молотом
» (
Götzen-Dämmerung
, 1888),
книга также известна под названием «Падение кумиров, или О том, как можно
философствовать с помощью молотка»
•
«
Антихрист. Проклятие христианству
» (
Der Antichrist
, 1888)
•
«
Ecce Homo. Как становятся сами собою
» (
Ecce Homo
, 1888)
•
«Воля к власти» (
Der Wille zur Macht
, 1886—1888, 1-е изд. 1901, 2-е изд. 1906),
книга, собранная из заметок Ницше редакторами Э. Фёрстер-Ницше и П. Гастом.
Как доказал М. Монтинари, хотя Ницше и планировал написать книгу «Воля к
власти. Опыт переоценки всех ценностей» (
Der Wille zur Macht
— Versuch einer
Umwertung aller Werte
), о чём упоминается в конце произведения «К генеалогии
морали», но оставил этот замысел, при этом черновики послужили материалом для
книг «Сумерки идолов» и «Антихрист» (обе написаны в 1888).
[
править
]
Прочие произведения
•
«Гомер и классическая филология» (
Homer und die klassische Philologie
, 1869)
•
«О будущности наших образовательных учреждений» (
Über die Zukunft unserer
Bildungsanstalten
, 1871—1872)
•
«Пять предисловий к пяти ненаписанным книгам» (
Fünf Vorreden zu fünf
ungeschriebenen Büchern
, 1871—1872)
1.
«О пафосе истины» (
Über das Pathos der Wahrheit
)
2.
«Мысли о будущности наших образовательных учреждений»
(
Gedanken über die Zukunft unserer Bildungsanstalten
)
3.
«Греческое государство» (
Der griechische Staat
)
4.
"Соотношение между философией Шопенгауэра и немецкой
культурой (
Das Verhältnis der Schopenhauerischen Philosophie zu einer
deutschen Cultur
)
5.
«Гомеровское соревнование» (
Homers Wettkampf
)
•
«Об истине и лжи во вненравственном смысле» (
Über Wahrheit und Lüge im
außermoralischen Sinn
, 1873)
•
«Философия в трагическую эпоху Греции» (
Die Philosophie im tragischen Zeitalter
der Griechen
)
•
«Ницше против Вагнера» (
Nietzsche contra Wagner
, 1888)
•
«Размышления в домашнем халате»
•
«Падение кумиров», 1888
[
править
]
Юношеские произведения
•
«Из моей жизни» (
Aus meinem Leben
, 1858)
•
«О музыке» (
Über Musik
, 1858)
•
«Наполеон III как президент» (
Napoleon III als Praesident
, 1862)
•
«Фатум и история» (
Fatum und Geschichte
, 1862)
•
«Свободная воля и фатум» (
Willensfreiheit und Fatum
, 1862)
•
«Может ли завистник быть действительно счастливым?» (
Kann der Neidische je
wahrhaft glücklich sein?
, 1863)
•
«О настроениях» (
Über Stimmungen
, 1864)
•
«Моя жизнь» (
Mein Leben
, 1864)
[
править
]
Библиография
•
Ницше Ф.
Полное собрание сочинений: В 13 томах
[3]
/ Пер. с нем. В.
М.
Бакусева;
Ред. совет: А.
А.
Гусейнов и др.; Ин-т философии РАН.
— М.: Культурная
революция, 2005.
•
Ницше Ф.
Полное собрание сочинений: В 13 томах: Т. 12: Черновики и наброски,
1885—1887
гг.
— М.: Культурная революция, 2005.
— 556 с.
— ISBN 5-902764-07-
6
•
Марков, Б. В.
Человек, государство и Бог в философии Ницше.
— СПб.: Владимир
Даль: Русский остров, 2005.
— 786 с.
— (Мировая Ницшеана).
— ISBN 5-93615-
031-3
, ISBN 5-902565-09-X
•
Нордау М.
Фридрих Ницше
// Вырождение.
— М.: Республика, 1995.— 400 с.
—
(Прошлое и настоящее). ISBN 5-250-02539-0
[
править
]
Примечания
1.
↑
«Я не доверяю всем систематикам и сторонюсь их. Воля к системе есть
недостаток честности.»
— афоризм №
26 из «Сумерки идолов, или как
философствуют молотом»
2.
↑
афоризм 108 «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего».
3.
↑
На 27 июля 2010 издано шесть томов из запланированных тринадцати: тома 4, 6,
7, 8, 12 и 13.
Так говорил Заратустра
[
править
]
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
(Перенаправлено с Так говорил Заратустра (книга)
)
Перейти к: навигация
, поиск
У этого термина существуют и другие значения, см. Так говорил Заратустра (значения)
.
Книга «Так говорил Заратустра»
.
Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого
(
нем.
Also sprach Zarathustra. Ein
Buch für Alle und Keinen
, 1883
—
1891
)
— философский роман Фридриха Ницше
, впервые
изданный в 1885 году
, один из самых спорных и известных философских романов.
Изначально книга состояла из трёх отдельных частей, написанных в течение нескольких
лет. Ницше намеревался написать ещё три части, но закончил только одну
— четвёртую.
После смерти Ницше книга «Так говорил Заратустра» была опубликована в одном томе.
В книге повествуется о судьбе и учении бродячего философа, взявшего себе имя
Заратустра в честь древнеперсидского пророка Зороастра
(Заратуштры). Одной из
центральных идей романа является мысль о том, что человек
— промежуточная ступень в
превращении обезьяны в сверхчеловека
(
нем.
Übermensch
): «Человек
— это канат,
натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной». Книга представляет
собой отчасти поэтический, отчасти философский трактат, раскрывающий позицию
самого Ницше относительно того, какое место человек занимает среди окружающего его
общества, как он понимает свою жизнь, как путешествует, как познает себя и
окружающий мир. В книге уделяется внимание общению человека с природой, с самим
собой, и с окружающими людьми. Воспевается идея о необходимости идти своим путем.
В книге впервые было высказано предположение о смерти Бога (
нем.
«Gott ist tot»
), что и
сделало её «одним из ключевых текстов Нового времени» (
Борис Гройс
).
В 1934 году сестра Ницше добилась того, что Гитлер
трижды посетил созданный ею
музей-архив Ницше, сфотографировался почтительно смотрящим на бюст Ницше и
объявил музей-архив центром национал-социалистической идеологии
. Экземпляр книги
Ницше «Так говорил Заратустра» вместе с «
Майн Кампф
» и «
Мифом двадцатого века
»
Розенберга
были торжественно положены вместе в склеп Гинденбурга
[
источник
не
указан
64
дня
]
По мотивам книги Ницше написана симфоническая поэма Рихарда Штрауса
«
Так говорил
Заратустра
». На слова из книги Ницше композитор Фредерик Делиус
сочинил ораторию
«Месса живых».
[
править
]
«Gott ist tot»
Именно этой цитаты в «Так говорил Заратустра» нет. Источник же слов «Бог умер»
находится в начале первой части:
«Но когда Заратустра остался один, сказал он в сердце своём: «Неужели это возможно?
Этот старый святой отшельник в своём лесу до сих пор не слышал о том, что Бог умер!»
Оригинальный текст
(нем.)
[показать]
[
править
]
Примечания
[
править
]
Ссылки
В Викицитатнике
есть страница по теме
Так говорил Заратустра
•
Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра
в библиотеке Максима Мошкова
Автор
batsueva
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
2 217
Размер файла
670 Кб
Теги
сверхчеловек
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа