close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

ГУЗАНОВ ВИТАЛИЙ «Кодовое название «ВЕСТ»

код для вставкиСкачать
Шел тысяча восемьдесят шестой день обороны Заполярья. Здесь, за Полярным кругом, как сообщалось в сводках Совинформбюро, в середине лета сорок четвертого года проходили бои местного значения. Но на войне и бой местного значения играет роль. Иногда
ГУЗАНОВ ВИТАЛИЙ
«Кодовое название «ВЕСТ»
НАКАНУНЕ
ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ
Шел тысяча восемьдесят шестой день обороны Заполярья. Здесь, за
Полярным кругом, как сообщалось в сводках Совинформбюро, в середине лета
сорок четвертого года проходили бои местного значения. Но на войне и бой
местного значения играет роль. Иногда он переходит в такую жаркую схватку,
что рядовым его никак не назовешь.
Боевые корабли Северного флота и войсковые соединения 14-й
армии Карельского фронта не давали врагу покоя ни в пасмурные дни
короткого северного лета, ни в лютую стужу длинной полярной зимы. Говоря
языком оперативных донесений, начиная с лета сорок второго года инициатива
на Мурманском участке фронта полностью перешла в руки советских войск.
Документальная повесть о мужественных людях — моряках-
североморцах, участниках десантной операции под названием «Вест», о боях в
Заполярье осенью сорок четвертого года, в результате которых был освобожден
порт Линахамари, а враг выброшен за пределы СССР.
Издание адресовано ученикам старших классов и посвящено 40-
летню Победы советского народа в Великой Отечественной войне.
Пятнадцатого июня сорок четвертого года генерал-полковнику
Дитлю позвонил шеф-адъютант фюрера Шмундт, дальний родственник
адмирала Хьюберта Шмундта, командующего подводными силами в Заполярье.
Было время, когда шеф-адъютант служил с Дит-лем в одном горнострелковом
полку. Затем по воле судьбы тот оказался в ставке Гитлера, куда не каждому
генералу открыты двери. В чине майора Шмундт был уже в числе доверенных
лиц фюрера. За шесть лет, ни разу не побывав в боях, он сделал карьеру от
майора до генерал-лейтенанта. Его фамилия часто мелькала в приказах и в
директивах Гитлера, в стенографических отчетах. Подписывал он документы
так: «С подлинным верно: Шмундт, генерал-лейтенант службы генерального
штаба и шеф-адъютант вооруженных сил при фюрере». Не очень скромно, но
зато по-немецки внушительно.
— Генерал Дитль,— сказал Шмундт по прямой связи,— мой фюрер
ждет вас с планом боевых операций в Северной Финляндии.
Мой план утвержден еще весной. Что же не устраивает ставку? —
спросил его Дитль.
Только для вас, генерал, как бывшему сослуживцу.
Фюреру стало известно, что финны вот-вот выбросят перед
русскими белый флаг.
Достоверны ли сведения? — переспросил Дитль.
А у самого где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: финны
отведут с передовой линии свои войска, и тогда армия Дитля окажется в
одиночестве. Недолговечной оказалась дружба с северным партнером.
Фюрер вызвал в ставку генерала Эрфурта, советника при
Маннергейме,— продолжал Шмундт.— Состоялась серьезная беседа. Правда,
фюрер не поверил ни одному слову Эрфурта, полагая, что тот преувеличивает
трудности — у страха глаза велики. Фюрер решил послать в Хельсинки
рейхсминистра Риббентропа, чтобы потребовать от финнов гарантий верности
нашему союзу.
Благодарю, Шмундт, я всегда считал вас хорошим другом и верным
однополчанином!
До встречи, генерал. Хайль Гитлер!
Хайль! Зиг хайль! — ответил в задумчивости Дитль и положил
трубку.
Разговор со Шмундтом озадачил Дитля. Углубившись в мысли, он
невольно стал перебирать в памяти вехи своей армейской карьеры.
Конечно, не обо всем приятно было вспоминать Дит-лю — кое-что
он с удовольствием бы вычеркнул из прошлого. Но попытаемся
прокомментировать служебную карьеру генерал-полковника, чтобы понять, кто
командовал 20-й Лапландской армией и почему Гитлер назначил его на этот
участок фронта.
Дитлю, пятидесятилетнему вояке, пока еще здоровому и
энергичному, повезло при Гитлере больше, чем при императоре Вильгельме
Втором, которому он присягал молодым лейтенантом. В офицерской среде
Дитль слыл весьма начитанным, мог свободно сыпать цитатами из книг фон
Клаузевица и Мольтке. Будучи еще и ловким, он быстро понял, как выгоднее
себя вести. Стоило ли удивляться тому, что он явно старался понравиться
фюреру? Возможность такая была, и он ее использовал. Сам вызвался принять
участие в оккупации Норвегии. 139-й горнострелковый полк, которым он тогда
командовал, первым высадился в Нарвике. Англичане же, блокировавшие все
фьорды вокруг города, по-настоящему не помогли норвежцам в защите
стратегически важного порта, хотя знали, что в Нарвике находится всего лишь
один немецкий полк. И Дитль выиграл «сражение». Он вошел в город, в
котором не было ни одного ни английского, ни норвежского солдата. Союзные
войска эвакуировались перед этим, покинув Нарвик. После «сражения» Гитлер
осыпал генерал-майора горнопехотных войск Дитля почестями, присвоил ему
раньше положенного срока очередное воинское звание и назвал «героем
Нарвика». В сорок первом году фюрер обещал подчиненным Дитля добавить к
нашивке на рукаве «За Нарвик» новую нашивку — «За Мурманск».
Ни Гитлер, ни его фельдмаршалы не ожидали, что под Мурманском
дело примет совсем другой оборот. Вынашивая планы нападения на Советское
Заполярье, генеральный штаб Гитлера определил и примерную численность
войск генерала Дитля. В ставке решили, что для успешного проведения
операции вполне хватит горнострелкового корпуса «Норвегия», которым Дитль
командовал с весны сорок первого года.
Гитлер считал, что «герои Нарвика» в недельный срок оккупируют
территорию восточнее дороги Наутси—Пет-само, и прежде всего Петсамо, порт
Линахамари и рудники Колосйоки, а потом через финско-советскую границу
пойдут в наступление на Мурманск. Так фюрер планировал. Первая часть
задуманного осуществилась: Финляндия была в одной упряжке с гитлеровским
рейхом и без колебаний предоставила свою территорию немецким войскам.
Дальше по плану операции «Голубой песец» предусматривалось прорвать нашу
оборону на рубеже реки Западная Лица и, выйдя на побережье Кольского
залива, овладеть Мурманском и Полярным. Этого-то немцам как раз сделать не
удалось-. В конце концов ставка Гитлера поставила перед Дитлем вопрос
ребром: уязвим ли вообще Мурманск? Генерал Дитль, как мог, успокаивал
генеральный штаб и самого фюрера, что, мол, все идет по плану, жаловался на
нехватку сил, просил прислать подкрепление.
Ближайший друг Дитля генерал-полковник Альфред Иодль, один из
главных советников фюрера по оперативно-стратегическим вопросам и
начальник штаба оперативного руководства вермахта, побывав в Заполярье,
убедил Гитлера выделить Дитлю дополнительно 6-ю горнострелковую дивизию,
находившуюся в Греции, и два пехотных полка СС: 388-й и 9-й. Но и это не
помогло Дит-лю продвинуться к Мурманску. Против гитлеровцев сражались не
только армейские и флотские соединения 14-й армии и Северного флота, но и
труженики заполярного края. Бои шли и на рубежах передовой линии, и в тылу
немецких войск. Разведка доносила Дитлю, что против корпуса «Норвегия»
активно действуют партизанские отряды «Советский Мурман», «Большевик
Заполярья», «Боевой клич», имени Чапаева и отдельные разведывательно-
диверсионные группы.
Несмотря на провал кампании сорок первого года — Мурманск
оказался не по зубам Дитлю,— служебная карьера генерала не пострадала,
наоборот, он получил повышение. В январе следующего года, после рождества,
он стал командующим Лапландской армией, сменив на этом посту генерал-
полковника Фалькенхорста. Теперь под командованием генерал-лейтенанта
Дитля были немецкие войска на севере Финляндии, в Финмаркене (Северная
Норвегия) и финские соединения в Северной Лапландии. Горнострелковый
корпус принял генерал-лейтенант Шернер. Горная армия «Норвегия»
преобразована в 20-ю армию, бывший корпус Дитля «Норвегия» — в 19-й
горнострелковый корпус. Однако ни щедрость Гитлера, ни его симпатии к
«герою Нарвика» не могли повлиять на ход военных событий на Крайнем
Севере и предотвратить судьбу, выпавшую на долю Дитля. Его горноегерские
дивизии так и не смогли продвинуться на ближние подступы к Мурманску.
Немцам пришлось занять долговременную оборону.
Спустя несколько дней после разговора с шеф-адъютантом фюрера
Шмундтом генерал-полковник Дитль был уже в Растенбурге, в ставке Гитлера,
получившей название Вольфсшанце — Волчье логово
1
, где фюрер почти
безвыездно жил с октября сорок второго года.
1
20 июля 1944 года в Волчьем логове во время совещания, которое
проводил Гитлер, взорвалась бомба с часовым механизмом. Ее подложил
полковник граф Шенк фон Штауффенберг, чтобы, убрав фюрера, совершить
антифашистский переворот, который помог бы заключить мир со странами
Запада и Востока.
Правда, в разное время фюрер сменил не одно место своего штаба.
Начиная с июля сорокового года ставка была в Бергофе около Берхтесгадена и в
Вервольфе под Винницей, и в Адлерхорсте возле Цигенберга, и в Вольфс-шанце
у Растенбурга. Менялись пейзажи и бункеры, но вокруг были одни и те же лица,
натренированная стража — эсэсовцы с черными нарукавными повязками, на
которых вышито: «СС — личная охрана Адольфа Гитлера».
Ставка на самом деле напоминала волчье логово. Штабные
деревянные постройки и подземный бункер упрятаны в густом и мрачном лесу,
куда и в жаркий летний день почти не проникало солнце. Гитлер проводил в
бункере большую часть суток и занимал в нем три комнаты. В одной из них с
голыми бетонными стенами фюрер принял командующего 20-й Лапландской
армией.
После доклада, короткого и оптимистичного, Дитль осмелился
добавить:
Мой фюрер, в Дании, Норвегии, Финляндии около шестисот тысяч
наших солдат. Молодые егеря загорают на Крите и ловят рыбу в Эгейском море,
а русские между тем идут на Берлин. Пошлите их оборонять столицу рейха.
Дитль! Вы храбрый солдат,— прервал его Гитлер,— но ничего не
понимаете в политике. Мы еще достаточно дивизий можем поставить под
ружье, чтобы обеспечить решающий успех, а фронт на Севере нельзя оставлять,
так как только одна Финляндия остается нашим союзником!
Если бы не обстановка, требующая собранности и почтения к
фюреру, Дитль ехидно бы улыбнулся, но он только чуть-чуть скривил губы:
«Какой союзник нам Финляндия? Со дня на день жди удара ниже пояса».
Со стороны казалось, что командующий Лапландской армией со
вниманием следит за ходом рассуждений фюрера. Гитлер считал, что еще не все
потеряно. Он надеялся на выигрыш во времени, по .запоздалому утверждению
начальника генерального штаба Кейтеля, жил «...в ожидании тех событий,
которые должны были случиться, но которые не случились». В
действительности все было не так. Страны-сателлиты уже не столь
поддерживали Германию. И Румыния, и Венгрия, и Финляндия понимали, что
третьему рейху приходит конец, гитлеровцам остается только одно — спасать
свои шкуры. А Гитлер продолжал пускать дым в глаза: «Мы еще достаточно
дивизий можем поставить под ружье...» Не понимать сложившейся ситуации
мог только безмозглый тупица, а не вождь нации. И еще одно обстоятельство,
которое было не в пользу вермахта: после длительных, продолжавшихся почти
два года проволочек союзники Советской России наконец открыли второй
фронт в Европе. Шестого июня сорок четвертого года американо-английские
войска высадились в Северной Франции. Теперь гитлеровский рейх оказался
перед необходимостью вести войну на два фронта. Русские войска уже в
Румынии, Болгарии, Венгрии, Югославии, Польше. Кое-кто из генералов и
фельдмаршалов уже понимали, что разгром Германии — вопрос времени.
...Дитль долго слушал Гитлера, который, казалось, был
удовлетворен, доволен беседой и собой. Наконец фюрер замолчал,
наклонившись, погладил любимую овчарку Блонди, лежавшую у его ног.
— Я приказываю вам, Дитль, драться и драться. И надеюсь, что
русские не возьмут с такой же легкостью Петсамо, как они захватили Выборг,—
сказал Гитлер на прощание, требовательно взглянув на командующего
Лапландской армией.
Генерал-полковник Дитль торопливо полез в самолет. Адъютант
бросился помогать ему. В салоне, усевшись поудобнее, командующий
отрешился от всего, что волновало его пять—десять минут назад, и размышлял
только о предстоящей дороге, знакомой ему до мелочей. Самолет, конечно, не
автомобиль, но тоже личный, узаконенный вермахтом для таких персон, как
Эдуард Дитль. И скорость у воздушной машины приличная — двести семьдесят
километров в час. И маршрут командиру «юн-керса» тоже хорошо известен из
Растенбурга на Кенигсберг, в Рованиеми, в ставку командующего Лапландской
армией.
Дитль устало опустил голову. Сейчас, в эту минуту, он пытался
заново проанализировать военную обстановку на Крайнем Севере, разглядеть
хоть проблеск надежды на стабильность фронта. Он надеялся на
долговременную оборону у Западной Лицы и на перешейке полуострова
Средний, на возведенные мощные укрепления «Таран» и «Защитный вал»,
которые не преодолеть русскому генералу Мерецкову, если, разумеется, не
изменится политический климат в Финляндии.
Внезапно нахлынувшие размышления утомили Дитля. Он
посмотрел на часы и отметил про себя, что есть еще время вздремнуть.
В салоне появился штурман в чине обер-лейтенанта.
— Господин генерал, у нас... неприятность. Отказал левый мотор,—
проговорил он, все больше бледнея с каждым словом.
До Дитля ' не сразу дошло, что сказал ему офицер. Подсознательно
он почувствовал, что в словах обер-лейтенанта прозвучало какое-то важное
сообщение. Но ему не хотелось ничего, кроме одного — унять боль в отекших
ногах. С трудом разогнув ноги, он попытался их вытянуть, но они не слушались.
И тут вдруг он осознал сказанное — не работает один из моторов?! Почему?!
Как это могло случиться? Ведь только что перед вылетом был осмотр?! Ужас
при мысли о предстоящей опасности был так велик, что Дитль бросился в
кабину к пилотам, которые смотрели на командующего в полном
замешательстве. Второй мотор тоже работал с перебоями, а вскоре и вовсе
заглох. Огненная струйка пробежала по кожуху мотора _ масло брызнуло на
плоскости. «Юнкере» замотало из стороны в сторону, сильно накренило, и
самолет с крестами на крыльях стал падать...
Внизу, под низкими плотными облаками, чернела гряда с
торчащими зубцами скалистых гор.
В газете «Полярная правда» за 2 июля 1944 года появилась
короткая, не бросающаяся в глаза информация, на которую могли обратить
внимание только дотошные читатели, просматривавшие газету от корки до
корки. «Смерть генерала Дитля. СТОКГОЛЬМ, 30 июня. (ТАСС). Из различных
источников сообщают о гибели командующего гитлеровскими войсками на
севере Финляндии генерал-полковника Дитля».
2
Сырыми ветрами дохнула осень, нежданно-негаданно сыпанула
снегом — колючей крупчаткой, которая обычно не держится долго на земле.
Задул сиверко. Первый снег торопливо смыло дождем, будто в «небесной
канцелярии» решили не торопиться с приходом зимы. Пусть, мол, осень пока
исполняет свои обязанности, она еще в силе и уступать до срока не собирается.
Хуже нет убирать снег или наледь с палубы, того и гляди оставишь
метину, и если она попадет на глаза боцману или командиру, то как пить дать
получишь нагоняй. Особенно придирчив был новый командир торпедного
катера — «сто четырнадцатого» — старший лейтенант Успенский, хотя внешне
он всегда спокоен и держался со всеми ровно.
В день же знакомства с экипажем, после того, как Успенского
представил командир дивизиона капитан 3 ранга Федоров, обращаясь к
морякам, старший лейтенант сказал:
— Я — новичок в вашем деле. Это факт. Служил на Волжской
военной флотилии, командовал катерными тральщиками. По образованию —
минер-подводник. Но морской практики у меня нет. Буду добросовестно
учиться, учиться воевать с вашей помощью.
Катерники чувствовали, что нелегко было произнести эти слова
новому командиру.
А как поступить иначе? Ведь он действительно новичок, хоть и
носит на плечах погоны морского офицера, но ни разу не выходил в открытое
море. И о практике морской лучше не вспоминать, ее просто не было с
курсантской поры. И стесняться тут нечего. Он не сомневался, что команда
поймет его. Подлинное уважение к командиру, а тем более симпатия
завоевывается не в базе у причала, а в бою. Первый выход в море докажет, чего
он стоит как моряк и как командир. Единственное, что его смущало: у юнг,
краснофлотцев и старшин на фланелевках уже ордена и боевые медали, а у него,
офицера, побывавшего в самом пекле под Сталинградом, ни одной награды. Но
в этом он ни за что и никому не признался бы вслух.
...По трудным тропам войны водила судьба Евгения Андреевича
Успенского, но — далеко от моря. После окончания училища он мечтал о
службе на подводной лодке, о смелых рейдах в закрытые гавани, в фьорды
противника. А служить пришлось начинать в низовье Волги, почти у самой
Астрахани. И вместо боевого корабля — скрипучий дебаркадер на мертвых
якорях. И полвзвода бойцов, для охраны склада боеприпасов, все после
госпиталей. О таких в старину говорили: «Боевые увечья — не бесчестье». Весь
его «экипаж» состоял из числа выздоравливающих. А кто он? Боевой командир
или шкипер? С детских лет он помнил, как с парохода, пристающего к
казанской пристани, кричали: «Эй, шкипе-ер, при-ими ча-алку!» Евгению
казалось тогда, что шкипер — самая никудышная должность, бесправный на
реке человек. Успенский не мог смириться со своей службой. Писал рапорт за
рапортом. И в каждом мольба: «Прошу послать на действующий флот... Меня
используют не по назначению...» Шли дни. В жизни Успенского ничего не
менялось. По реке бежали суда. День и ночь пыхтели, торопились они к
Сталинграду с военными грузами. Успенский спозаранку усаживался на кнехт и
безучастно глядел вдоль реки. И время, казалось, текло не спеша, а за бортом,
как и всегда, надоедливо хлюпала вода. Обычная жизнь.
Но однажды в такой же обыкновенный, тоскливый час его позвал
часовой: «Товарищ старший лейтенант, вас тут спрашивают». Успенский и не
старался представить себе, кто забрел ранним утром в запретную зону
дебаркадера, сошел по сходне на берег. Перед ним стояли трое армейских
командиров: капитан и два младших лейтенанта. Солнце било им в глаза,
высвечивая крахмально-белые полоски подворотничков, будто только что
аккуратно подшитых. Свежие подворотнички никак не вязались с небритой
щетиной на щеках. Успенский невольно отметил это про себя и подумал:
«Интересно, что за новая мода появилась у армейских офицеров? Одежда
безукоризненная, а лица заросшие. Все-таки нарушение устава».
—
Что привело вас сюда? — не выдавая своего удивления,
спокойно спросил Успенский.
Капитан, как старший по званию, ответил, что они летели на
самолете, который был сбит над Калмыцкой степью, но пилоты удачно
приземлили его. Просил срочно переправить их в Астрахань.
—
Документы? — спросил Успенский, не веря тому, что
слышит, поскольку с наблюдательных постов не поступало никаких сообщений
о воздушном бое над степью.
Проверка документов ничего не дала: они были в полном порядке.
Но Успенский продолжал расспрашивать:
—
С какой целью добираетесь в Астрахань?
—
Германцы готовятся к массированному налету на город, и
мы должны известить об этом штабистов,— опять ответил за всех капитан.
«Германцы... а не немцы»,— удивился снова Успенский и еще
больше насторожился.
А в штаб какой части вы должны передать сведения? — уточнил он.
В любой,— коротко сказал капитан.
Успенский быстро прикинул в уме: почему среди командиров нет
никого в летной форме? Допустим, они остались у самолета. Но зачем
сторожить разбитую машину? К тому же они — командиры, а не знают
азбучной истины: донесение всегда имеет точный адрес. Интуиция
подсказывала Успенскому, что тут что-то нечисто. И он отправил непрошеных
гостей в морскую комендатуру. Пусть там, в Астрахани, разберутся. А на утро к
дебаркадеру причалил катер особого отдела.
Кто здесь Успенский? — спросили с борта катера.
Я. С кем имею честь? — ответил Успенский вопросом на вопрос.
Спасибо, дорогой,— поблагодарил его старший по чину. —
Задержанные оказались немецкими лазутчиками, заброшенными к нам в тыл.
После этого случая Успенский написал еще один рапорт. Просьбу
наконец удовлетворили и вскоре его направили под Сталинград. Там спешно
формировались новые полки и дивизии. Через Волгу в город на буксирах,
бронекатерах и тральщиках перебрасывали подкрепление.
Волга горела уже несколько дней. Каждый рейс катеров был
сопряжен со смертельным риском. Гитлеровская авиация не только
беспрестанно бомбила Сталинград, но и атаковала маленькие речные
кораблики. Фашисты бросали отборные эскадрильи для уничтожения танкеров с
горючим, перекрывали рейды и волжский фарватер электромагнитными и
акустическими минами, которые простым тралом не подсечешь. Пройдут десять
—двенадцать судов — такая мина молчит, а под тринадцатым взорвется.
Немало барж, буксиров, танкеров, пассажирских лайнеров подорвалось тогда на
этих скрытых под водой минах.
Как раз в эту горячую пору в 4-м дивизионе катерных тральщиков
— КТЩа — появился Успенский и сразу включился в работу. Траление мин
всегда связано с неожиданностями. Но боевое задание надо выполнять, не
считаясь с опасностью. За время боев под Сталинградом Успенскому не раз
приходилось бывать в жарких переделках. Порой и сил уже не хватало днем и
ночью очищать Волгу от вражеских мин под артиллерийским огнем
противника, но приказы не обсуждаются, а выполняются. И он старался изо
всех сил; ответственность за порученное дело придавала ему уверенности и
хладнокровия в трудные минуты.
С весны сорок второго и весь сорок третий год катерные тральщики
очищали Волгу от вражеских мин. Траление начинали с четырех-пяти утра,
пока не начинало припекать солнце.
Наконец наступил тот день, когда пришел приказ о погрузке
бронекатеров на железнодорожные платформы. Их отправляли на запад, на
Днепр. Уходили с Волги и катерные тральщики: одни — на Каспий, другие —
на Дунай. Старшему лейтенанту Успенскому выпало назначение на север.
В самолете, летевшем в Заполярье, Евгений Андреевич
прислушался к разговору офицеров-тихоокеанцев, получивших, как и он,
направление на Северный флот.
Самый младший брат на флоте — торпедный катер — совершенно
неожиданно стал грозной силой на море. Это ощутили на себе немцы,—
уверенно, со знанием дела говорил молодой лейтенант.
Да, младший брат грозы...— охотно согласился его собеседник,—
Недаром о североморских катерниках ходят легенды.
«Младший брат грозы...» — повторил про себя Успенский и
подумал, что хорошо бы начать службу на севере в бригаде торпедных катеров,
а не в бригаде траления, куда ему было приказано явиться.
Помог Успенскому случай. И улаживать вопрос о переводе не
пришлось. Тральщик, на котором Успенский должен был плавать, находился в
Карском море, за сотни миль от Полярного — главной базы Северного флота.
Оказии в Карское море в ближайшее время не предвиделось. Корабль вернется
из арктического плавания не раньше ноября, а сейчас — июнь.
Кадровик в штабе флота предложил Успенскому:
— Комбригу Кузьмину нужны командиры. Приходят новые катера,
а командовать некому. По характеристике вы тот человек, который подойдет в
бригаде торпедных катеров.
Так Евгений Андреевич Успенский стал катерником. Его назначили
командиром-дублером «сто четырнадцатого», командовал им Виктор Иванович
Шленский, один из опытнейших катерников-североморцев.
Капитан-лейтенант Шленский — человек особенный. В бригаде с
первых дней ее основания. Неоднократно участвовал в набеговых операциях на
конвои противника. А в ночь на пятое апреля сорок четвертого года его катер
высаживал разведчиков лейтенанта Леонова в Кообхольм-фьорде, чтобы взять
«языка». Штаб флота придавал особо важное значение этой вылазке в стан
врага.
Виктор Николаевич Леонов, докладывая вице-адмиралу Николаеву
об успешной операции, отметил: «Нет, что ни говорите, а нам с катерниками
сопутствует военное счастье! Если бы не Шленский... может, не вернулись бы
мы с задания».
Успенский с трудом привыкал к своему командиру-наставнику, к
его простоватому разговору, к заурядной внешности, хотя чувствовался в нем
сильный характер смелого и мужественного катерника. Шленский учил дублера
помнить два правила: первое — заботиться о людях, каждый день рискующих
жизнью, и второе — уставную требовательность к подчиненным не подменять
панибратством.
С моряками Успенский старался, как говорится, быть от побудки до
отбоя. Если не было командирской учебы в штабе бригады, занимался с
командой. Скоро он заметил: на занятиях по устройству катера, по
артиллерийскому и минно-торпедному оружию отвечает лучше всех
краснофлотец Игорь Перетрухин, бывший юнга. И в политической грамоте
мало кто мог сравниться с ним. У Пе-ретрухина оказалось немало
привлекательных качеств: по характеру открытый, отзывчивый, он не любил
суетиться. И главное — парень был со своим взглядом на жизнь, что
приобретается с годами, а он еще по существу мальчишка. Всего-то семнадцать
без малого. Год учебы в школе юнг на Соловецких островах, а после ее
окончания недолгая служба в бригаде траления. В марте сорок четвертого, когда
катерники вошли в состав соединения только что созданной бригады,
Перетрухина перевели на эти быстроходные торпедные катера.
С прежней специальностью боцмана Перетрухину пришлось
расстаться, так как на «сто четырнадцатом» уже был боцман —«однокашник и
земляк Игоря, свердловчанин Леонид Светлаков. Перетрухина назначили
комендором пушки ШВАК-20. На этом же катере служили соловецкие юнги
Рымарев и Ткаченко, оба Николаи и оба мотористы. Можно сказать,
полкоманды — бывшие юнги. Командиры принимали в расчет дружбу ребят и
старались не разлучать их. Но спрашивали службу полной мерой, как со старых
и бывалых моряков. Им присвоили воинское звание — краснофлотец, выдали
вместо ленточки с бантиком «Школа юнгов ВМФ» другую — с косицами, на
которой написано: «Морпогранохрана НКВД», но вскоре, правда, заменили на
ленточки с надписью: «Торпедные катера С. Ф.»
И Успенский, и Перетрухин — новички на «сто четырнадцатом», ни
тот, ни другой еще не выходили в море на боевую операцию. Обоим предстояло
нелегкое испытание: проверить себя в бою. Встретиться с врагом лицом к лицу
им выпало пятнадцатого сентября сорок четвертого года.
Раннее утро. Еще с вечера отряд торпедных катеров под
командованием капитана 3 ранга Федорова находился в море. По данным нашей
разведки, у норвежских берегов вот-вот должны появиться немецкие корабли —
крупный конвой. В Финмаркене (Северная Норвегия) нет железной дороги, по
которой могли бы доставляться на этот участок военного театра вооружение и
продовольствие. Единственный путь — морем через Варангер-фьорд.
Шоссейная дорога, связывающая Никель, Петсамо и Кир-кенес, ненадежна.
Везти по ней грузы можно только в сухое лето или по первому морозцу, а в
дождливую осень и зимой почти невозможно. Море оставалось веками
испытанной трассой.
В сентябре сорок четвертого года гитлеровцы вывозили из Петсамо
и Киркенеса никелевую руду — драгоценное стратегическое сырье. Разведчики
Леонова перехватили приказ немецкого генерала командира 2-й
горнострелковой дивизии своим подчиненным: «Нам приказано удерживать
фронт, несмотря на политическое изменение в Финляндии... Вам известно,
почему так должно быть: потому что нам нужны никель и медь,
вырабатываемые на заводе в Колосйоки».
...Прошло несколько часов, а конвоя все не было. Надо
возвращаться на базу. У торпедных катеров малая автономность плавания,
ограничивало горючее, которого «сто четырнадцатый» мог взять не более пяти
тонн, меньше, чем катера типа «Воспер».
Вдруг Федоров услышал свой позывной.
— Вижу конвой,— доложил командир авиагруппы.— Четыре
крупные цели у берега. Мористее — сторожевики, тральщики, катера...
Атакуйте. Поддержим!
В районе Сак-фьорда наши летчики обнаружили конвой из
двадцати судов: шестнадцать кораблей охранения и четыре многотоннажных
транспорта. С неба их прикрывали «фокке-вульфы».
Немецкий пост наблюдения за морем, находившийся на высокой
прибрежной скале, следя за разведывательным полетом русских «илов»,
заметил в туманном рассвете и советские катера. На батарее горных егерей
сыграли боевую тревогу, но открывать огонь не спешили, видимо, выжидали,
когда катера подойдут поближе.
По команде Федорова четыре тороедных катера пошли на
сближение с конвоем. Береговая батарея встретила их прицельным огнем.
Стрельбу из всех калибров открыли и корабли охранения. Вокруг
катеров закипела вода. Один из снарядов разорвался за кормой «сто
четырнадцатого», а через долю секунды прямо по носу — второй. Катер брали в
«вилку».
Шленский, который был за старшего на катере, скомандовал:
«Малый ход!» Дублер-командир Успенский стоял рядом с ним в ходовой рубке,
за штурвалом, он выполнял приказы более опытного командира, у которого
принял катер и команду всего два месяца назад.
Третий снаряд, подняв высокий столб воды, разорвался в
нескольких метрах от левого борта. Шленский резко изменил курс и тем самым
уберег катер от беды. Теперь надо одолеть волну. Она раскачивает катер,
швыряет в лица моряков колючие брызги. Комендоры и пулеметчики замерли у
своих пушек и автоматов. Игорь Пе-ретрухин в который раз проверял свой
ШВАК. Орудие готово к стрельбе, опробовано еще при выходе из базы. Теперь
от умения и отваги комендора зависело многое. Для Игоря наступил час
серьезного испытания.
Между тем торпедные катера, постоянно меняя курс и скорость,
приближались к вражеским транспортам. Корабли охранения, почувствовав
подмогу береговой батареи, заметно осмелели и, усилив огонь из
скорострельных пушек, двинулись навстречу русским катерам. Трассирующие
снаряды рикошетили от воды и разрывались рядом со «сто четырнадцатым»,
создавая огневой заслон. Любой катер мог самостоятельно атаковать
противника, но флагман сдерживал командиров, и в этом был резон.
— «Сокол»! Штурмуйте охранение! — обратился Федоров к
командиру авиагруппы. И тут же приказал капитан-лейтенанту Шуляковскому
отсечь катера от вражеского конвоя дымовой завесой. Следом за Шуляковским
стремительно вырвался вперед и катер лейтенанта Шкутова, чтобы тоже
прикрыть катер дымом. Белые густые шлейфы образовали длинный коридор.
Прикрываясь дымом, катер Успенского на большой скорости пошел вдоль
сломанного строя вражеских кораблей. Ближе всех к «сто четырнадцатому»
оказался тральщик, на его- беглый огонь комендоры катера ответили короткими
очередями из пушек и пулеметов. Затарахтел и ШВАК Перетрухина, который
держал на прицеле рубку и мостик. На немецком тральщике произошло
замешательство. Игорь видел, как кто-то бежал по палубе, кто-то падал. Он
стрелял, по привычке с детства прикусив нижнюю губу. На ходовом мостике,
где только что виднелись гитлеровские офицеры, не стало ни души.
Тем временем наши катера, которые первыми выпустили торпеды,
укрылись в дымовой завесе. Противник потерял их из виду. Наступила очередь
атаковать «сто четырнадцатому». Шленский, обратившись к дублеру, сказал:
—
Действуй, командир!
Приняв командование катером, Успенский стал искать цель. Три
транспорта погружались в морскую пучину. Корабли охранения легли в дрейф,
не зная, что предпринять: то ли охранять себя, то ли вход в Сак-фьорд, то ли
подбирать матросов с тонущих судов.
Четвертый, последний транспорт, самый большой по
водоизмещению, поспешно уходил, торопясь укрыться в фьорде. С кормы его
прикрывала самоходная баржа, вооруженная многоствольной пушкой. Упустить
такую цель было бы непростительно. Успех решали секунды, Успенский уже
рассчитал «торпедный треугольник». Резкий толчок. С шипящим звуком, одна
за другой, вышли из аппаратов торпеды и устремились к транспорту. «Сто
четырнадцатый», круто повернув, ушел в дымовую завесу.
Но и немцы тоже не дремали. Артиллеристам десантной баржи
нельзя отказать в меткости. Носовую часть «сто четырнадцатого» прошило
осколками. Вспыхнули языки пламени, запахло гарью. Не ожидая приказания
командира, юнга Светлаков схватил огнетушитель и кинулся на бак. Он не
слышал, как раздались два глухих взрыва. Это переломился пополам транспорт,
который атаковал их катер. Моряки еще не успели потушить пожар на баке, как
выявилась новая беда: кончился бензин. Выход один — качать вручную из
«мертвого запаса» — жалких остатков в цистернах. Как потом рассказывал
Коля Ткаченко, события в отсеке развивались так:
—
Разорвался снаряд в моторном, как раз в том месте, где я
сидел немного раньше, перекачивая бензин. Считайте — родился в сорочке.
Оглядываюсь по сторонам: в борту катера — дыра. И большая. Через нее я
увидел море, кипящее от разрывов, и тонущий транспорт... Андрюха Малякшин
и Коля Рымарев лежат между моторами. Думаю: «Неужели ребят убило?» Нет,
вижу, Малякшин моргает глазами. Придя в себя, он кинулся к левому мотору, у
которого был перебит маслопровод, из него вытекало горячее масло. Андрей
быстро нашел пассатижи, резину и мягкую проволоку. Сам весь израненный
осколками, а работает! Откуда только силы у него брались? И еще показывает
мне большим пальцем, что все, мол, в порядке. Очнулся и Коля Рымарев, стал
устранять неисправность в бензопроводе. Андрюха успевал и с моторами
возиться, и перевязки ребятам делать, хотя сам нуждался больше всего в
помощи. Железный парень — наш командир отделения!
Успенский провел ладонью по усталому лицу. И вдруг он
обнаружил, что в какой-то момент потерял из виду флагманский катер.
Опытный Шленский прочел в глазах Успенского беспокойство. Но старший
лейтенант не просил совета и помощи, он молчал. «Ну и выдержка,— отметил
про себя Шленский. — Впрочем, до базы не так далеко, справится сам».
Отряд Федорова уже не нуждался в воздушном прикрытии, но
летчики обычно не упускали из поля зрения своих подопечных до конца
операции. Видя, что «сто четырнадцатый» отстал, над ним на небольшой высоте
стал барражировать наш истребитель. Катерники слышали по УКВ, как летчик
просил себе замены, поскольку бензобаки самолета 0ыли почти пусты. Летчик
не хотел оставлять «сто четырнадцатый» без прикрытия.
Отряд катеров «сто четырнадцатый» догонял на одном моторе.
Флагман, заметив отсутствие катера, вернулся назад и подошел почти к самому
борту. Федоров прыгнул на катер, обнял Шленского, дублера-командира, Игоря
Перетрухина, боцмана Леню Светлакова и поочередно всех ребят, которые
находились в тот момент на верхней палубе.
Было чему радоваться! Это уже не первый бой наших катеров во
взаимодействии с авиацией в условиях дневной видимости. Бой, увенчавшийся
великолепной победой. Четыре транспорта с военным снаряжением и
продовольствием, предназначенными для 20-й Лапландской армии, ушли на дно
студеного Баренцева моря.
В Пумманках, на маневренной базе торпедных катеров, моряков
отряда Федорова встречали друзья-катерники. Их поздравляли с заслуженной
победой. А когда катера вернулись в Полярный, то на причале командующий
Северным флотом Головко вручил краснофлотцам, старшинам и офицерам
правительственные награды. Игорю Перетрухину адмирал прикрепил к
фланелевке орден Красной Звезды, а его товарищам по школе юнг Лене
Светланову, Николаю Ткаченко и Николаю Рымареву — ордена Отечественной
войны второй степени. Старший лейтенант Успенский был удостоен ордена
Красного Знамени — первой награды за три года войны.
К Успенскому подошел командир дивизиона Федоров, крепко
пожал руку и тепло поздравил его. Старший лей тенант не ожидал такой
высокой оценки проведенного боя. Обычно спокойный и невозмутимый, сейчас
он был попросту растерян.
Считай, что дали авансом,— поняв его смущение, сказал командир
дивизиона.— Надо отрабатывать. Завтра с утра займетесь ремонтом, и через
пару недель чтобы катер выглядел как огурчик! Понятно?
Так точно, товарищ комдив! — ответил Успенский.
Буду предлагать ваш экипаж для выполнения особо важного
задания. Готовьтесь,— сказал Успенскому Федоров на прощание.
Мрачные тучи нависли над Киркенесом и южной частью Бек-
фьорда. Со стороны моря показались силуэты кораблей. Возвращалась
эскортная группа миноносцев, по вине которых транспорты не дошли до
конечного пункта назначения — порта Петсамо.
Корабли немецкой флотилии, заполнившие рейд и причалы,
приспустили кормовые и гафельные флаги до половины. Это означало, что на
борту вернувшихся миноносцев-конвоиров есть убитые. В таких случаях на
этих кораблях, где более многочисленная команда, чем, скажем, на катерах
прибрежной охраны, при подходе к базе матросы и офицеры выстраивались
вдоль минной дорожки, словно на учебном плацу, строго по меловой линии. И в
такие минуты рейды в русские воды немецких моряков больше не манили.
Моральный дух держался только на суровых приказах. Морское командование
требовало «держаться до последнего патрона». Не секрет, что слабодушных
матросов нацистские офицеры расстреливали на месте, ни с чем не считаясь
ради того, чтобы привести груженые транспорты в порт, но увы! — это им
удавалось все реже и реже.
Контр-адмирал фон Хонхорст, комендант морского района
Киркенеса, не любил панихиду, он всегда посылал провожать в последний путь
погибших моряков своих помощников. И сегодня он поступил точно так же.
Правда, иногда в день похорон он прогуливался по небольшой набережной близ
военного порта, размышляя о быстроте человеческой жизни и о том, как глупо
проводить лучшие годы здесь, на Крайнем Севере.
Оставшись один в полутемном кабинете, освещаемом только
настольной лампой, фон Хонхорст думал о недавнем разговоре с генерал-
полковником Рендуличем, назначенным фюрером вместо погибшего в
авиационной катастрофе генерала горнопехотных войск Дитля. Новый
командующий 20-й Лапландской армией упрекал фон Хонхорста в
бездеятельности, в неумении поставить конвойную службу на море так, чтобы
русские подводники и катерники не топили транспорты у норвежских берегов.
Дорого обходились вермахту потери многотоннажных судов со стратегическим
сырьем — никелем, молибденом, с боеприпасами, вооружением и
обмундированием. Конец разговора был категоричен: «Даю вам срок две
недели. Первого октября доложите о вывозе из Петсамо всех скопившихся
грузов!»
Контр-адмирал начал оправдываться: «Постараемся, конечно,
исправить положение, если удастся обмануть русских катерников и
подводников, пасущихся днем и ночью в Варангер-фьорде. У них, русских,
такая тактика называется ,,свободная охота"».
Генерал-полковник Рендулич не стал слушать объяснений фон
Хонхорста, понимая, что у того всегда найдется благородная лазейка. В
телефонной трубке раздались частые гудки. «Лучше бы он наорал на меня,—
обиделся фон Хонхорст — чем бросать трубку».
Разговор с новым командующим не только оставил неприятный
осадок, но и подтолкнул о многом поразмыслить. Фон Хонхорст налил рюмку
коньяку, уселся поглубже в кожаное кресло и прикрыл ладонью глаза. Он
перебирал в памяти адмиралов и генералов в ставке Гитлера, которые могли бы
помочь ему, если вдруг над его головой соберутся тучи. Прежде всего он
вспомнил о своем старике отце, доживавшем седьмой десяток. Отец был тоже
военным моряком. Младший фон Хонхорст последовал по его стопам. Когда-то
он приехал в отпуск к родителям и предстал перед ними в мундире лейтенанта
— морского офицера. Старый фон Хонхорст тогда сказал ему: «Я доволен
тобой, сын, роль военных в нашем отечестве с каждым годом будет возрастать,
несмотря на то, что мы проиграли первую мировую войну...»
И отец Хонхорста не ошибся. Безработными в Германии были
рабочие, ремесленники, учителя, докеры. Военным же не грозила безработица, а
если перед фамилией офицера стоял родовой титул «фон», то не пугала и
отставка.
...Адъютант морского коменданта вошел в кабинет с оперативной
сводкой на двадцать ноль-ноль. Он застал шефа в весьма мрачном настроении.
—
Что у вас? — спросил его недовольно контр-адмирал.
Адъютант, неглупый от роду и вежливо-предупредительный обер-
лейтенант, понимавший, что необходимо в общении с большим начальством,
сделал шаг назад, извиняясь:
С вашего разрешения, мой адмирал, я доложу чуть позже.
Нет уж, чего там. Как говорят русские: семь бед — один ответ.
Читайте, — сказал фон Хонхорст, оставаясь в прежней позе.
«Конвой, следовавший из Бек-фьорда в Петсамо, атакован русскими
истребителями и катерами в районе Сак-фьорда. Наши потери: четыре
транспорта потоплены, три сторожевых корабля повреждены, нуждаются в
ремонте. Нами уничтожен один русский катер. Номер «сто четырнадцать».
Посты радиоперехвата зафиксировали переговоры во время боя. Отрядом
русских катеров командовал капитан третьего ранга. Федоров». Все, мой
адмирал.
Фон Хонхорст с минуту молча смотрел на обер-лейте-нанта.
Адъютант, несомненно, знал о его неприятном разговоре с генерал-
полковником Рендуличем и сейчас с трепетом ожидал, как он, комендант
морского района Киркенеса, отнесется к оперативной сводке, тем более, что
ему, фон Хонхорсту, нести ответственность за потери судов, личного состава и
военных грузов. Обер-лейтенант, не шелохнувшись, стоял навытяжку, стоял и
ждал приказаний. Адъютант знал, что у контр-адмирала за последнее время
появились приступы меланхолии.
— Позовите корветтен-капитана Франка, — резко сказал фон
Хонхорст.
Он поднялся с кресла и подошел к карте. Задумавшись, контр-
адмирал не слышал, что ответил ему адъютант. Да и какое это имело значение?
Голос офицера прозвучал будто издалека: «Сию минуту, мой адмирал».
Контр-адмирал еще и еще раз обдумывал создавшуюся ситуацию.
Ему не надо было напрягать память, чтобы вспомнить события третьего дня.
Воздушная разведка доложила: из Пумманок вышли четыре
торпедных катера русских1. Путь русских кораблей был под контролем немцев
до мыса Вайталахти, миновав который, катера резко поворачивали на север.
Дальше следы их скрывала осенняя ночь. Контр-адмирал приказал оповестить
все корабли и суда, находящиеся в море от мыса Нордкин до залива
Петсамовуоно. И сразу же радиостанция военно-морской базы в Киркенесе
передала привычное: «Ахтунг! Ахтунг! В заливе Варангер русские катера!»
По всему побережью объявили боевую тревогу. Мощные
прожекторы на артиллерийских батареях и постах наблюдения прощупывали
море в своих секторах. Одному из них в районе Маккаурсан-фьорда удалось
обнаружить русские катера. Береговые батареи открыли по ним мощный огонь.
Фон Хонхорст связался по радио с командиром конвоя корветтен-
капитаном Франком и распорядился изменить курс следования. Транспорт и
пять кораблей охранения встали на якоря в проливе Буссесунн под прикрытием
150-миллиметровой батареи. Оставалось предпринять еще одно: выслать на
перехват русских сторожевые корабли. Что и сделал фон Хонхорст. По его
замыслу это была хорошо продуманная западня. Однако русские катерники не
испугались заслона. Завязался бой. В результате торпедной атаки два немецких
сторожевика погибли.
(1 Отрядом катеров командовал капитан-лейтенант В. М.
Лозовский, впоследствии Герой Советското Союза).
Был подбит и катер русских, но он, видимо, своим ходом добрался
до Пумманок. И вот теперь новое сообщение о потерях.
Адъютант услужливо отворил дверь перед корветтен-капитаном
Франком:
—
Господин контр-адмирал ждет вас.
Из-за письменного стола с наигранной, любезной улыбкой
навстречу Франку поднялся фон Хонхорст, чтобы пожать руку самому
надежному офицеру штаба.
Вы уже слышали о наших бедах? Мы потеряли за последние сутки
четыре транспорта,— негромко произнес он.
Да, мой адмирал,— кивнул Франк.
Фон Хонхорст взял из коробки длинную сигару, снял прозрачную
обертку и неторопливо закурил.
Что вы можете сказать на это или предложить? — спросил контр-
адмирал офицера.
Я не готов тотчас дать ответ, мой адмирал. Мне необходимо время
подумать, — сказал Франк после короткого колебания.
Время ушло. Его у нас больше нет,— грустно сказал фон Хонхорст.
Франк тем не менее казался совершенно невозмутимым. «Неужели
и в него вселился пораженческий дух? — подумал контр-адмирал.— На кого же
можно тогда положиться?» Противников продолжения войны фон Хонхорст
воспринимал как противников фюрера. Для него это были люди, которые не
верили в победу третьего рейха, а тем, кто ставит палки в колеса истории
Германии, с фюрером не по пути. Их должна ожидать участь заговорщиков и
предателей. Например, как тех, которые двадцатого июля, два месяца назад,
подложили бомбу в Вольфсшан-це. До контр-адмирала доходили слухи, что
гибель штабного «юнкерса», на котором возвращался из ставки генерал-
полковник Дитль, тоже дело рук путчистов — противников Гитлера. Враги
рейха понесут наказание — это бесспорно. Но надо выявлять и тех, кто им
сочувствует, кто надеется на близкую гибель третьего рейха.
Фон Хонхорст считал, что Франк, заслуженный морской офицер, не
сомневается в победе фюрера. Контр-адмирал внимательно смотрел на
корветтен-капитана: высокий, подтянутый, сухощавое лицо с твердым
профилем и решительным подбородком. Нордический тип. Строгость и в
мундире — никаких излишеств, хотя мог бы украсить свою грудь крестами,
полученными за храбрость и преданность фюреру. Носил он только орденские
планки.
Корветтен-капитан, я принял решение послать вас в Линахамари.
На то есть серьезные причины. Вот последние оперативные и разведсводки, —
контр-адмирал потряс в воздухе пачкой радиограмм,— они говорят о том, что
нет ни одного дня, чтобы мы не теряли военные корабли и торговые суда. Мой
штаб, как вам известно, предпринял ряд мер. Конвои из Киркенеса и Вардё
выходят из гавани ближе к вечеру, с тем чтобы быть у мыса Скальнес в
полночь. Обнаружить конвой в такое время вряд ли возможно. И тем не менее.
Да, и тем не менее до усского командования вовремя доходит информация. Есть
факты думать, что она исходит от норвежских рыбаков. Много фактов. Здесь, в
Финмаркене, местные власти ведут себя уклончиво: и вашим и нашим.
Норвежская полиция — тоже. Бывают и диверсии. В Конгсберге взорван завод,
изготовляющий артиллерийские снаряды. Полагаться нам можно только на
наших моряков и отряд эсэс. Прав наш фюрер, когда говорил: «Норвегия не
внушает доверия». Тысячу раз прав! Завтра, Франк, вы будете в Линахамари. Я
жду от вас действий, действий, действий! Находясь там, вы должны обеспечить
отправку конвоев, И чтобы русские не разгадали наших замыслов, используйте
открытые радиопереговоры. Не мешайте им пользоваться нашей
дезинформацией. Пусть русские думают, что они умнее нас. Пусть их
подводные лодки и торпедные катера выходят в море. Пусть сторожат там, где
нас нет и не будет. Вы меня поняли, Франк?
Да, мой адмирал! — вытянулся он.
Это не все. Необходимо заминировать подходы к Петсамовуоно.
Понимаете, что я имею в виду? Внутренние и внешние рейды. Я умею ценить
доверие, которое мне оказывают подчиненные. И смею надеяться на вас, Франк,
— закончил разговор фон Хонхорст.
Корветтен-капитан почтительно поклонился. Все это время он
внимательно слушал фон Хонхорста, ни разу не переспросил, делая пометки в
записной книжке.
Франк, конечно, понимал, что в Линахамари ему придется трудно.
Но не ехать он не мог. Ему оставалось одно — выполнять приказ.
Спустя три дня после удачного боя у Сак-фьорда «сто
четырнадцатый», считавшийся в оперативных донесениях немцев погибшим,
отправился своим ходом на ремонт в Кольский залив, в одной из губ которого
находилась плавучая мастерская, где ремонтировались подводные и надводные
корабли.
В глубине бухты к высокому берегу прижалась плавбаза «Ветер».
Среди катерников не было таких, кто бы ничего или почти ничего не знал о
плавбазе. Казалось, совсем недавно торпедные катера в количестве шести
боевых единиц входили на правах отряда в ДИПЛ—дивизион истребителей
подводных лодок ОВРа — охраны водного района — главной базы Северного
флота. Всего-навсего шесть катеров типа Д-3 (Д — деревянный). Кто
командовал торпедными катерами в первые месяцы войны? ТКА-11 — капитан-
лейтенант Г. К. Светлов; ТКА-12 — лейтенант А. О. Шабалин; ТКА-13 —
старший лейтенант А. И. Поляков; ТКА-14 — лейтенант В. П. Жиляев; ТКА-15
—младший лейтенант П. И. Хапилин; ТКА-16 — старший лейтенант Б. Ф.
Химченко. Командиром отряда был капитан-лейтенант А. А. Куксенко, затем^
некоторое время катерниками командовал капитан-лейтенант М. Н. Моль,
помощник начальника штаба ОВРа.
Одновременно все катера в море не выходили. Причины были
разные, но одна считалась немаловажной: катера не очень приспособлены для
плавания на севере. Но как бы там ни было, а воевать надо. Начиная с двадцать
восьмого августа сорок первого года катера в составе звена поочередно
находились на маневренной базе в Пум-манках, расположенной на западном
побережье полуострова Рыбачий, вблизи коммуникаций противника в Варан-
гер-фьорде и его баз — Петсамо и Киркенес. Время от времени катерники
устраивали засаду на подходах к фьордам, караулили вражеские конвои на
прибрежных фарватерах. Первыми открыли счет потопленным фашистским
судам капитан-лейтенант Светлов и лейтенант Шабалин. Поздно вечером
одиннадцатого сентября торпедные катера под командованием Светлова и
Шабалина прорвались в Петсамовуоно, где формировался крупный вражеский
конвой, дерзко атаковали его, потопив многотоннажный транспорт и
сторожевой корабль. Спустя некоторое время во время повторного наступления
горнострелкового корпуса «Норвегия» на Мурманск группа катеров пустила на
дно эскадренный миноносец типа «Бейтзен» и три транспорта. И снова в
морском бою отличился Александр Осипович Шабалин.
В полночь двадцать четвертого апреля сорок второго года катера
капитан-лейтенанта Куксенко и старшего лейтенанта Химченко, находясь в
Варангер-фьорде, обнаружили у мыса Кумагнес неизвестную подводную лодку,
следовавшую в надводном положении на север. Командир группы капитан-
лейтенант Моль приказал Куксенко запросить опознавательные. На сигнал с
катера ответили невнятно, что и насторожило Моля: чья же это — наша или
вражеская? На второй запрос катерники вообще ответа не получили.
Расстояние между торпедными катерами и подводной лодкой
сокращалось. Командир группы угадал замысел противника — под прикрытием
ночи лодка пыталась уйти от преследования. Так оно и случилось. Субмарина,
уменьшив ход, стала погружаться. Капитан-лейтенант Моль принял решение —
атаковать. Катер Куксенко, увеличив скорость, приступил к бомбометанию.
Глубинные бомбы катер сбросил в тот момент, когда корма лодки еще
виднелась над водой. Вступил в атаку и второй катер. С дистанции полутора
кабельтовых катер Химченко выпустил торпеды с обоих бортов. И тотчас же
последовал мощный взрыв. На поверхности залива расплылось жирное
маслянистое пятно. Вражеская батарея, находившаяся на мысе Кумагнес, с
опозданием открыла огонь. Катера, окутавшись дымом, на предельной скорости
благополучно ушли в Пумманки.
В те исключительно напряженные дни боев на полуострове
Рыбачьем у катерников побывал военный корреспондент Константин Симонов,
впоследствии известный писатель. О встречах с катерниками он написал тогда:
«Операциями катеров руководил здесь представитель штаба флота старший
лейтенант Моль1, веселый и вместе с тем сдержанный, умный, интеллигентный
человек с хорошим чувством юмора...
1
К- М. Симонов ошибся. М. Н. Моль был тогда капитан-
лейтенантом и представителем штаба Охраны водного района.
Главным врагом катерников здесь были не столько немцы и финны,
сколько отчаянная погода, погода, при которой такие утлые суденышки, как
торпедные катера, иногда почти невозможно выпустить из гавани в открытое
море.
— Но мы все-таки выпускаем,— сказал мне Моль.— Хотя
Баренцево море и требует, чтобы с ним обращались на «вы», а мы все-таки
иногда рискуем говорить с ним на „ты"».
С начала войны ДИПЛ — дивизион истребителей подводных лодок
— базировался в одной из губ Кольского залива. Торпедные катера «морские
охотники» обслуживали береговая база, разместившаяся в деревянных бараках
у подножия скалистой гряды, и плавбаза «Маяк» — небольшое старое судно с
малоприспособленными помещениями под кубрики для экипажей катеров. В
каютах «Маяка» теснились службы штаба, флагманские специалисты —
«флажки», медсанчасть, лазарет. Летом сорок второго года кто-то подсказал
командиру дивизиона капитану 1 ранга Спиридонову, что в распоряжении
командира Охраны водного района контр-адмирала Платонова, нынешнего
начальника штаба флота, имеется плавбаза «Ветер», в недавнем прошлом
грузопассажирский теплоход «Кооперация». Судно стояло на якоре, в его
первоклассных каютах размещался штаб бригады сторожевых кораблей.
Остальные помещения «Ветра»: двух- и четырехместные каюты, салоны, кают-
компании, бани, душевые, подсобки, трюмы — пустовали. Личный состав
бригады жил на кораблях в теплых кубриках и каютах. У сторожевых кораблей,
таких как «Ураган», «Гроза» и «Смерч», жилые помещения удобные и
просторные, их не сравнить с крохотными и сырыми кубриками малых
«охотников» и торпедных катеров. Бригада сторожевых кораблей занимала для
своих нужд и добротные дома, принадлежавшие до войны рыболовецкой
артели, поэтому иметь в своем распоряжении еще и плавбазу было бы
роскошью. Так считал Спиридонов. С такими мыслями он и пришел к контр-
адмиралу Платонову. Василий Иванович выслушал его и скупо сказал:
«Подумаем».
На следующий день Александр Матвеевич Спиридонов ушел в губу
Большая Волоковая на катере лейтенанта Ляха, которому было поручено
сопровождать транспорт «Софья Перовская» с грузами для Рыбачьего.
Вернувшись с моря, капитан 1 ранга узнал от своего начальника штаба
Максимова приятную новость: плавбазу «Ветер» решено передать дивизиону
катерников. Нельзя сказать, чтобы Спиридонов устроил по этому поводу званый
обед, но по чарке наркомовской с командирами катеров выпил. Теперь каждый
экипаж «морского охотника» и торпедного катера будет иметь кубрик, сушилку,
каюты для командира, помощника, механика и боцмана. Спиридонов не стал
ждать, пока оформят документы на передачу плавбазы дивизиону, он
придерживался принципа: куй железо, пока горячо. И приказал командиру
«Ветра» капитан-лейтенанту Сычеву следовать к новому месту стоянки.
Савва Осипович Сычев командовал до войны теплоходом
«Кооперация», был мобилизован на военную службу из Совторгфлота. Сычев
на редкость добродушный и покладистый человек, разменявший уже вторую
полсотню лет. Командиров катеров он называл «отважными мухо-боями»,
подшучивая над ними за то, что мало сбивали вражеских самолетов. «Отважные
мухобои», в свою очередь, любили старика и, забывая разницу в годах, вели
себя с Саввой Осиповичем по-приятельски.
Спиридонов, обычно соблюдавший дистанцию с подчиненными,
просил не раз Сычева не позволять молодым офицерам выходить за рамки
приличия, напоминать им о воинской субординации. На что Савва Осипович
отвечал шутя: «Помилуйте, товарищ комдив. С меня, как говорится, не убудет, а
лейтенантам — удовольствие. Веселятся ребятки, а смех на войне — дело
нужное». Сам он не нуждался в похвалах. Савва Осипович командовал судном,
история которого богата знаменательными событиями,— шестнадцать лет
корабль на ходу. «Кооперация» бывала в водах четырех океанов и у берегов
пяти континентов. В тридцать шестом году теплоход доставил продовольствие
и медикаменты в республиканскую Испанию. А в обратном рейсе на
«Кооперации» вывезли детей сражающихся бойцов, для которых наша страна
стала второй родиной. Год спустя экипажу судна поручили вывезти из США в
Советский Союз самолет АНТ-25, на котором В. Чкалов, Г. Байдуков и А.
Беляков совершили беспримерный перелет через Северный полюс в Америку.
Вторая мировая война застала «Кооперацию» в норвежском порту
Берген, откуда она по указанию Совторгфлота направилась в Мурманск. Война
есть война. Теплоход мобилизовали. «Кооперация» стала называться «Ветром».
Год назад, девятнадцатого августа сорок первого года, «Ветер» принял боевое
крещение. Правда, команда корабля и до этого не раз вступала в поединки с
«юнкерсами». Иногда за сутки приходилось отражать по десять—двенадцать
налетов фашистов. Но особенно трудным был тот день — девятнадцатое
августа.
...Утреннее солнце висело над Кольским заливом. Лучшей погоды и
не придумаешь. Четырнадцать воздушных стервятников налетели внезапно со
стороны Рыбачьего. Один за другим они пикировали на суда, находившиеся на
рейде. Кипела вода от бомбовых взрывов, залив затянуло черным дымом.
«Юнкерсы» улетели только тогда, когда израсходовали боезапас. Команда
«Ветра», обученная к этому времени стрелять из зенитных пушек и пулеметов,
самоотверженно защищала Мурманск и свой корабль от воздушных пиратов.
Через тридцать минут налет повторился. Одна из вражеских бомб угодила в
первый трюм. Вспыхнул пожар. Моряки «Ветра», отбиваясь от «юнкерсов»,
одновременно тушили огонь и заделывали пробоину. Вражеские самолеты, к
счастью, вскоре отогнали зенитчики береговой батареи.
Капитан 1 ранга Клевенский — командир бригады сторожевых
кораблей — обычно поздно ложился и рано вставал. Мерно тикали в каюте
часы, но не они будили его. И оттого, м©жет быть, он редко обращал на них
внимание. Его поднимал с постели топот ног на верхней палубе, когда выбегала
на зарядку команда плавбазы «Ветер»» Михаил Сергеевич Клевенский мог
безошибочно сказать, что сейчас шесть часов десять минут. Через несколько
минут в его каюту, почти на цыпочках, входил краснофлотец-вестовой для
приборки. Этим вестовым был Игорь Федоров, бывший юнга, а ныне рулевой
«большого охотника». Он открывал иллюминаторы, делал приборку и мурлыкал
под нос: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось...» «Сменил бы
пластинку, что ли?» — думал Михаил Сергеевич, но пересиливал себя и
замечания Федорову не делал. Наведя порядок, вестовой поднимал на
Клевенского глаза, как бы говоря: «Всюду чистота и порядок, товарищ капитан
первого ранга. Разрешите идти!» И удалялся. Так же бесшумно, как и входил в
каюту.
После завтрака Михаил Сергеевич усаживался за рабочий стол и,
перебирая служебные бумаги, слушал начальника штаба капитана 2 ранга
Аладжанова. Тот докладывал о том, где в данный момент находились большие и
малые «охотники» и какие задания выполняли.
Небольшого роста, подтянутый, Георгий Елисеевич Аладжанов
всегда выглядел бодро, хотя Клевенский знал, как нелегко ему приходилось в
последние дни. Спит не более трех—пяти часов, все остальное время на
кораблях, в своей каюте на плавбазе «Ветер» почти не бывает. За полгода
совместной службы Михаилу Сергеевичу не довелось слышать от Жоры, как за
глаза называли Аладжа-нова офицеры, ни жалобы, ни намека на усталость.
Работящий, дельный человек, слов на ветер не бросает. И еще одна черта
отличала Аладжанова: обладая хорошим голосом, он был запевалой в кругу
друзей.
В каюте командира бригады Георгий Елисеевич появлялся ровно в
восемь ноль-ноль. Доклад его всегда точен и подробен:
—
Сторожевые корабли бригады, Михаил Сергеевич, заняты
обеспечением перехода конвоя в Горло Белого моря. Сторожевик «Ураган»
конвоирует в Мотку транспорт «Революция». «Большие охотники» «двести
третий», «двести шестой» и «двести десятый» все еще в Карском море. У них
работы хватает. Возвратятся, видимо, с последним арктическим конвоем. В
дивизионе Зюзина встал на ремонт «четыреста одиннадцатый» «охотник».
Остальные на ходу. Ночью я отдал распоряжение послать в район острова
Кильдин два «охотника» — пост службы наблюдения и связи обнаружил в этом
квадрате неизвестную подводную лодку.
Клевенский поднялся из-за стола, прошелся по каюте, потом
остановился возле Аладжанова и негромко спросил:
Что еще?
Вчера в полночь получена кодограмма из штаба флота.
Командующий собирает командиров соединений на линкор «Архангельск».
С ка&ой целью? — поинтересовался комбриг.
Боюсь, мое пророчество может лопнуть, как мыльный пузырь, но,
думаю, замышляется что-то серьезное. Большой спрос на корабли нашей
бригады. Раньше подобного не наблюдалось.
Корабли и сейчас сутками в море,— ответил Клевенский, подумав:
откуда мог знать начальник штаба о цели вызова? — В одиннадцать тридцать я
пойду на катере Горячкина. Распорядитесь.
Он получил приказ готовиться в дозор,— доложил Аладжанов.
Помолчав немного, Клевенский сказал:
—
Замените.
—
Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга!
После ухода Аладжанова командир бригады еще какое-то время
сидел в каюте, думая о предстоящей встрече с адмиралом Головко, о том,
почему командующий проводит совещание не в «скале», где находился
флагманский командный пункт, а на линкоре «Архангельск», стоявшем на
открытом рейде Ваенги.
Линейный корабль «Архангельск», до недавнего времени носивший
название «Ройял Соверин», прибыл из Англии двадцать четвертого августа
сорок четвертого года, чуть больше месяца назад. Североморцы удивлялись,
глядя на этот грозный дредноут с ощетинившимися жерлами орудий главного
калибра: «Что за гроб с музыкой?» Проходящие мимо него корабли замедляли
ход, и моряки, свободные от вахт, высыпали на палубу. В разговорах
краснофлотцы и старшины обсуждали: стрельнет ли разок-другой по
вражескому берегу из своих пушек-исполинов или ему, линкору, суждено
стоять на мертвом якоре, как и прежде, в военно-морской базе Скапа-флоу, по
бытовавшему в ту пору меткому выражению — «в собственной спальне» флота
метрополии его величества короля Британии? Говорили, что на глазах «Ройял
Соверина» гитлеровская субмарина «U-47» атаковала однотипный линкор
«Ройял Оук» и срезала его, что называется, под самый корень. И ушла
подводная лодка из Скапа-флоу скрытно, незамеченной, как и вошла в базу. И
не было сделано по ней ни одного выстрела.
Легкий стук в дверь вывел Клевенского из раздумья.
—
Войдите! — отозвался он.
В дверях стоял старший лейтенант Горячкин, командир «большого
охотника», худощавый, аккуратно одетый. Его строевая выправка бросалась в
глаза.
—
Товарищ капитан первого ранга, катер к походу готов! —
доложил офицер.
Клевенский вышел на верхнюю палубу. У борта «Ветра»
поскрипывал кранцами «охотник», остальные катера разбежались кто куда: у
каждого свое задание.
«Хорошо, что не протирают борта у своей плавучей базы,— с
удовлетворением подумал Михаил Сергеевич.— На войне надо воевать, а не
отсиживаться в гавани».
Поднявшись на мостик «большого охотника», капитан 1 ранга не
спускался с него до конца перехода. Он сел в командирское кресло возле
компаса и, поеживаясь от прохлады, с радостью думал о предстоящей встрече
со своим старым знакомым, ветераном Балтики, контр-адмиралом Вадимом
Ивановичем Ивановым. Перед войной они виделись чаще, нежели здесь, на
Севере, а одно время даже находились на одинаковых должностях: Иванов —
командиром военно-морской базы Кронштадта, а Клевенский — Либавской.
Михаил Сергеевич, разумеется, не говорил ему прямо, но про себя считал, что
Вадиму Ивановичу дьявольски везло. Об Иванове, как о бывалом моряке,
ходили легенды. Если бы случай свел его с Александром Грином, то писатель
наверняка сказал бы о нем: Иванов «уверен в неопределенном и точен среди
неизвестности».
Вот хотя бы такая история. Десятого мая тридцать седьмого года
линкор «Марат» под командованием Иванова, флагмана 2 ранга, было такое
воинское звание в ту пору, покинул Кронштадтский рейд и взял курс в море.
Экипаж линкора должен был принять участие в торжествах по случаю
коронации Георга VI, английского наследного принца. Военно-морской парад
проходил по традиции на Спитхэдском рейде у Портсмута. Еще в море
маратовцев встретил катер с советским военно-морским атташе и английскими
офицерами связи на борту. Линкор на малом ходу втягивался на рейд. Экипаж
выстроился во фронт, как предписывал корабельный устав по сигналу «Сбор».
Впереди виднелись английские корабли: «Нельсон» — флагман линкоров, за
ним однотипный «Родней», чуть дальше такая же громадина «Ревендж».
Подняв английский военно-морской флаг, «Марат» отсалютовал
двадцатью одним выстрелом. Таким же количеством пушечных залпов ему
ответила крепостная батарея. Почему салют наций — двадцать один выстрел?
Когда-то, в конце XVIII — начале XIX века, в иностранные порты заходили в
основном фрегаты, оснащенные сорока пушками. В честь флага нации фрегат
салютовал двадцатью орудиями с одного борта. Но нужно было обозначить
конец салюта: орудие, стрелявшее первым, производило еще один выстрел —
так и «родился» двадцать первый выстрел.
«Марат» медленно двигался между кораблями. Не стихали звуки
«Интернационала», в то время Гимна Страны Советов. Матросы кораблей с
живейшим любопытством смотрели на советский линкор. В линии кораблей
уже стояли: германский «Адмирал граф Шпее», греческий
«Георгиос Аверов», датский и турецкий корабли. «Марат» подошел
к стоянке, указанной английскими офицерами связи. Линкору предстояло стать
на два якоря, чтобы корабль при любом ветре и течении не мешал ни одному из
судов. Такая постановка на два якоря называется «фертоинг», и она достаточно
сложна. Командир линкора приказал старпому и главному боцману начать
заводку фертоинговой скобы. Моряки линейных кораблей наблюдали за
выполнением этого маневра. Всего пятьдесят три минуты, меньше часа,
потребовалось нашему линкору, чтобы встать на фертоинг. Аргентинский
линкор «Морено», к примеру, потратил на это тринадцать часов. Оркестры
грянули туш. Это была, пожалуй, лучшая похвала советским морякам. Говорят,
что в ту минуту командир засмеялся по-мальчишески и сказал: «Не одним
англичанам горшки обжигать!» Привычка английских моряков гордиться
знанием морского дела была известна всем.
Из двухсот кораблей, собравшихся сюда со всего света, ни один не
смог продемонстрировать такой точности и виртуозности. Офицеры
адмиралтейства флота его величества короля Британии передали советскому
полпреду в Лондоне свое восхищение слаженной работой экипажа «Марата».
С той поры минуло семь лет. И снова в мае, но уже сорок
четвертого года, Вадим Иванович Иванов в звании контр-адмирала прибыл в
Англию, в военно-морскую базу Розайт, расположенную на восточном берегу
Шотландии, где ему вместе с командой советских моряков предстояло принять
линейный корабль «Ройял Соверин». Этот корабль передавался Северному
флоту в счет репарации — раздела итальянского трофейного флота между
союзниками: СССР, США и Англии. Одновременно англичане передавали
нашим морякам восемь эсминцев старой постройки и четыре подводные лодки.
Тридцатого мая на линкоре «Ройял Соверин» был поднят Военно-
морской флаг СССР, и с этого момента корабль стал называться «Архангельск».
Выступая по поручению Британского адмиралтейства, контр-
адмирал Максвелл тогда сказал: «С большим удовлетворением передаю корабли
доблестному и смелому русскому флоту. Мы желаем удачи всем, кто будет
плавать на них».
На якорной стоянке в Кольском заливе у моряков «Архангельска»
шла обычная корабельная жизнь: напряженная учеба, тренировки на боевых
постах. Одна тревога следовала за другой. Затихала «стрельба» по воздушным
целям зенитчиков, приступала к отработке задач аварийная партия —
заделывали пробоины в отсеках, тушили пожары, заводили пластырь под
корпус. У механиков свои заботы. Главный боцман выкраивал время для
шлюпочных учений, под веслами и парусами.
Вода в заливе тихая — не шелохнется. И моторы работают ровно, и
катер скользит быстро. Не раз и не два доводилось Горячкину водить «большой
охотник» по этому фарватеру, с закрытыми глазами он мог здесь пройти. До
линкора еще четверть часа хода. В небе гудели «илы». И Клевенский и
Горячкин знали, что с той поры, как на флоте появились линкор «Архангельск»
и крейсер «Мурманск», у летчиков прибавилось хлопот: для безопасности этих
мощных кораблей над Кольским заливом стали барражировать самолеты
сафоновского полка. Корабельных сигнальщиков и вахтенных наружных постов
начальство заранее предупредило, чтобы понапрасну не поднимали тревоги: в
воздухе наш воздушный патруль.
«Большой охотник» обогнул остров Сальный, за горбатым хребтом
которого открывалась широкая панорама рейда Ваенги. С мостика уже
невооруженным глазом виден линкор «Архангельск», раскрашенный в белый и
серый цвета. Камуфляж искажал его силуэт, издали линкор можно было
принять за два корабля, стоявших борт о борт. Старший лейтенант Горячкин
решил подойти к флагману с кормы — так, по его мнению, удобнее
ошвартоваться к высокому борту линейного корабля. Поглядывая на командира
бригады, находившегося рядом, он ждал, что тот скажет, как относится к этому
маневру. Встретившись взглядом с Клевенским, командир прочел в его глазах:
«Поступайте так, будто меня здесь нет». Капитан 1 ранга еще раньше убедился
в опыте старшего лейтенанта и знал, что и сейчас Горячкин выберет самый
точный, надежный вариант.
В дрейфе, на близком расстоянии от линкора, покачивались,
сверкая белизной, катер командующего флотом «Орленок», «морской охотник»
с гвардейским флагом на гафеле командира Охраны водного района контр-
адмирала Михайлова, торпедный катер типа «Воспер» из бригады капитана 1
ранга Кузьмина и шустрые штабные катера других командиров соединений.
Десятка полтора катеров, не меньше.
«Большой охотник», буравя винтами воду за широкой кормой
«Архангельска», с большой осторожностью подошел к парадному трапу,
покрытому ковровой дорожкой.
Клевенский по-спортивному взбежал наверх. На площадке трапа
стояли двое: рослые, плечистые и чем-то похожие друг на друга краснофлотец и
офицер. Загаром, что ли? А может, смуглы были от природы? Один из них в
звании капитана 1 ранга — Чинчарадзе, старпом линкора, давний знакомый
Клевенского.
Только что закончилось совещание членов Военного совета с
армейскими генералами,— сказал Чинчарадзе, здороваясь с Клевенским.— Вы,
Михаил Сергеевич, как раз успели к обеду.
Кто еще приглашен из командиров соединений? — поинтересовался
Клевенский, шагая рядом со старпомом.
—
Да, пожалуй, все,— ответил Чинчарадзе. Разговор их на этом прервался. Чинчарадзе открыл дверь в кают-
компанию и пропустил Клевенского вперед, намереваясь представить его
собравшимся офицерам.
—
Позвольте, позвольте, так это же Миша Клевенский! — с
изумлением произнес контр-адмирал Иванов, командир линкора. Порывисто
поднявшись с кресла, он подошел к Михаилу Сергеевичу, обнял и негромко
спросил: — Сколько лет мы не виделись?
За обедом из разговора адмирала Головко и генерала армии
Мерецкова Клевенский понял, что беседа их касалась всех командиров
соединений, приглашенных сегодня сюда. Головко и Мерецков, видимо, уже
обсудили план какой-то задуманной ими операции и собирались познакомить с
этим планом командиров соединений.
В какой-то момент Арсений Григорьевич Головко прервал беседу,
представил Кириллу Афанасьевичу Мерецкову гостей кают-компании —
адмиралов и офицеров, весело поглядывая то на одного, то на другого. Дошла
очередь и до Клевенского. Головко сказал Мерецкову:
—
Командир бригады сторожевых кораблей. Они-то и будут
принимать участие в первом броске десанта.
Контр-адмирал Иванов поддерживал беседу на другом конце стола.
Он рассказывал об Англии, о плавании через Северную Атлантику, поскольку
оно еще было свежо в его памяти, шутил, смеялся, попытался даже на
английском языке рассказать анекдот.
Армейские генералы, кроме, пожалуй, Щербакова, чувствовали
себя в корабельной обстановке несколько скованно, но постепенно втянулись в
беседу с флотскими командирами. Клевенский, напрягая слух, даже подвинулся
поближе к генералу Щербакову, завладевшему аудиторией.
Владимир Иванович Щербаков рассказывал:
— В начале сентября, числа десятого, прибыл ко мне на капэ
Кирилл Афанасьевич. Командующий фронтом потребовал карту со схемой
будущего наступления. Карту принесли. Он долго изучал ее, а потом сказал:
«Знаешь, Щербаков, не нравится мне это решение. Получаются разрозненные
удары, а надо, как мы договаривались, массировать удар на Петсамо». Я
пытался возражать, но командующий перебил: «В вашем распоряжении ночь.
Идите и завтра доложите». Я долго не мог уснуть, прикидывая, чего же хочет от
меня Мерецков. Вроде бы все предусмотрено, все взвешено. Утром с членами
Военного совета и начальником штаба разложили карту и стали думать. Кое-что
придумали. Кирилл Афанасьевич одобрил. Из Москвы тоже получили
одобрение. Осталось ждать приказа. Ждем со дня на день.
Слушая генерала, Клевенский поймал себя на том, что армейское
командование неплохо осведомлено о системе обороны гитлеровских войск,
состоявшей из сильно укрепленных опорных пунктов. Михаил Сергеевич
вспомнил, что третьего дня Аладжанов показывал ему приказ немецкого
генерала, в котором говорилось, что фашисты твердо решили доказать нам,
русским, кто здесь, на Крайнем Севере, «хозяева положения».
Хозяева положения! Стальная пружина войны уже дала слабину, а
на некоторых спиралях — глубокие трещины... А немцы на севере еще пыжатся.
Каково, а?! Говорят, у горных егерей новый командующий — генерал-
полковник Рендулич? И судя по всему, на него возлагает большие надежды
Гитлер. Клевенский не стал ломать голову: хорошо это или плохо, он, как и
армейские генералы, ждал приказа. Пока он еще не знал главного, какое будет
отведено место в операции его кораблям: поддержка армейских частей
артиллерийским огнем или высадка десанта? А может, и то и другое?..
Проводив гостей, Головко прошел в салон и пригласил к себе члена
Военного совета Николаева. На морской карте, занимавшей часть переборки,
были отмечены красными стрелами направления наступательных действий 12-й
бригады морской пехоты, фланговый удар в тыл вражеской обороны десантных
отрядов 63-й бригады, предполагаемые места высадки в губе Малая Волоковая
— заливе Маттивуоно/ Флажки на карте означали выносные пункты управления
операцией на полуострове Среднем. На одном надпись: ПШ КФ — походный
штаб командующего флотом; на другом: КП СОР — командный пункт
Северного оборонительного района; на третьем: КП-200 — командный пункт
бригады торпедных катеров.
Вице-адмирал Николаев, поправив шторки, прикрывающие края
карты, сказал:
Не вижу прорыва катеров. Кузьмина с десантом в Линахамари. Чем
объясняется такая тайна?
Этот десант я вынес, как говорится, за скобки, — улыбнулся
Арсений Григорьевич. — Будущее покажет, а пока оставим так, как есть.
Александр Андреевич Николаев знал, на что намекает
командующий. В самом начале разработки плана операции, когда два штаба —
флота и Северного оборонительного района — готовили документы для
Москвы, начальник штаба СОРа предложил смелую мысль: в заливе Малая
Волоковая высадить разведотряд, уничтожить фашистские батареи 150- и 88-
миллиметровых орудий на мысе Крестовом, занимавшие выгодное в
тактическом плане место для защиты Печенгской губы — залива Петсамо-
вуоно. Батареи держали под контролем все проходящие в Линахамари и
Печенгу военные корабли и транспорты. И наверняка пристреляли всю
акваторию бухты Девкина Заводь, большую часть залива в северном и южном
направлениях, включая и противоположный берег. А спустя два-три дня после
высадки разведотряда направить десант на причалы Линахамари.
Но в главном морском штабе ВМФ этот толковый замысел
североморцев одобрения не получил. Поэтому адмирал Головко в официальных
документах высадку десанта в Линахамари не показывал, до поры до времени
решил молчать. Не обсуждал этот вопрос Головко и с Мерецковым.
Сегодня, двадцать девятого сентября, была вторая встреча
командующих. Первая состоялась три недели назад.
...Мерецков выглядел много старше Головко, но держался с ним,
как с ровней, был по-человечески внимателен к гостям, говорил он спокойно и
тихо:
—
Восьмого сентября ставка Верховного Главнокомандования
потребовала приостановить военные действия против Финляндии. Выход
северного сателлита Германии из войны резко изменил обстановку на фронте. Я
бы сказал так: отход финских частей с нашей временно оккупированной
территории обнажает южный фланг немецко-фашистских войск генерала
Рендулича.— Подойдя к карте, Мерецков продолжал: — Сегодня Ставка
утвердила план наступательной операции. Правда, с небольшими поправками.
Но суть осталась прежней. В прошлый раз мы уже о многом договорились. Как
мне известно из ваших, Арсений Григорьевич, слов, вы тоже не сидели сложа
руки. В надежности моряков я никогда не сомневался. Что конкретно
потребуется от морской пехоты? Любой ценой прорвать оборону противника и
овладеть дорогой Титовка—Пароваара. Тогда мы отрежем гитлеровцам отход с
рубежа реки Западная Лица. Части генерала Щербакова, развивая наступление,
соединятся с моряками и ударят по опорным пунктам врага. Заранее
оговариваюсь, горные егеря окажут жестокое сопротивление. На днях в руки
наших разведчиков попал приказ командира второй горнострелковой дивизии
генерал-лейтенанта Дегена. Вот, познакомьтесь.
Мерецков передал Арсению Григорьевичу лист с переведенным
текстом. Головко бегло взглянул на первые строчки, его внимание привлек
подчеркнутый кем-то абзац, видимо, самим же Кириллом Афанасьевичем.
«...Русским мы предоставим возможность нахлынуть на наши
сильно» укрепленные позиции,— читал Головко,— а затем уничтожим их
мощным контрударом. Все преимущества на нашей стороне. Наличие готовых к
контрударам резервов даст нам возможность быстро маневрировать в тот
момент, когда противник истечет кровью после безуспешных атак на наши
опорные пункты».
Арсений Григорьевич передал копию немецкого приказа
Николаеву. Прочитав, тот спросил:
А нет ли за всем этим провокации? Может, гитлеровцы хотят взять
нас на испуг?
Не думаю,— возразил Мерецков,— из других источников нам
известно, что враг располагает немалыми силами. В район Петсамо и Луостари
прибывают новые части. Две недели назад девятнадцатый горнострелковый
корпус пополнился двумя дивизиями. Несколько раньше в корпус вошли
гренадерская бригада, дивизионная группа «Норд» и самокатно-
разведывательная бригада «Норвегия». Как видите, у генерала Рендулича до
зубов вооруженная орда и к тому же закованная в броню. А чего стоят
железобетонные и тяжелые камнебутовые сооружения? Все это мы должны
сокрушить!
Головко и Николаев внимательно слушали командующего
Карельским фронтом, излагавшим общую обстановку.
Через день-два я отправлюсь на фронтовой капэ генерала
Щербакова. Хочу лично проверить готовность подразделений к наступлению.
Где будет ваш капэ, Арсений Григорьевич? — обратился к Головко Мерецков.
Мой походный штаб уже оборудован в хозяйстве генерала
Дубовцева, командующего Северным оборонительным районом. Я буду там. В
крайнем случае со мной можно связаться через Полярное. Начальник штаба
флота контр-адмирал Платонов всегда на месте. Он разыщет меня, когда
нужно.
Хорошо,— кивнул Мерецков,— приезжайте на командный пункт
генерала Щербакова, поглядим вместе, как будет передовое подразделение
прорывать оборону врага.
—
Приеду, — коротко ответил Головко, пожимая на прощание
руку генерала.
Как уже говорилось, встреча двадцать девятого сентября была
второй. Утром генерал армии Мерецков принимал у себя в штабе Головко и
члена Военного совета Николаева, обсудил с ними вопросы взаимодействия
армии и флота, а в полдень Арсений Григорьевич пригласил Кирилла
Афанасьевича на линкор «Архангельск».
Армейские генералы уехали четверть часа назад. Их ждали
неотложные дела на командном пункте фронта.
В линкоровской кают-компании ожидали вызова к командующему
командиры флотских соединений. Наконец из адмиральского салона вышел
адъютант командующего. Контр-адмирал Иванов, весело взглянув на молодого
офицера, шутливо спросил:
— Если не секрет, командующий ужинает у нас или в Полярном?
Сказал с дальним прицелом: пора, мол, приглашать на
беседу командиров — чего резину тянуть, всем надо спешить на
корабли, ведь своих дел невпроворот. Не дождавшись от адъютанта ответа,
Вадим Иванович продолжал:
—
Справедливости ради должен отметить, что высокое
армейское начальство нашло в нашем Арсении Григорьевиче надежного
партнера. Генерал Мерецков, видимо, думал застать врасплох Головко.
Озадачить. Но ничего похожего не произошло. Теперь, отцы-командиры, за
вами очередь держать ответ перед командующим.
Адъютант подождал, когда контр-адмирал сделал паузу, и легким
покашливанием напомнил о себе. Иванов, повернувшись к нему, спросил:
Вы хотите что-то сказать?
Так точно, товарищ контр-адмирал. Разрешите обратиться к
капитану первого ранга Клевенскому, — ответил офицер.
Иванов молча кивнул.
—
Вас ждет командующий, товарищ капитан первого ранга.
Арсений Григорьевич Головко сразу же, без всяких предисловий,
обратился к Клевенскому:
—
Михаил Сергеевич, Главный морской штаб распорядился
сформировать Печенгскую военно-морскую базу. Я предложил Военному
совету флота вашу кандидатуру на должность командира базы. Военный совет
утвердил мое предложение.
Клевенский, по правде говоря, не ожидал такого назначения. И
молчал, не зная, что сказать. Арсений Григорьевич добавил:
—
База, как вы знаете, еще должна быть отвоевана. Уходить
из Печенги гитлеровцы, судя по всему, не собираются. Придется брать боем.
Капитан 1 ранга Клевенский привык к ответственности и не боялся
ее, но решением Военного совета был озадачен.
Части Карельского фронта и морская пехота Северного флота еще
не начали наступления и прорыва сильно укрепленной линии обороны немцев,
еще не освободили Печенгу, а он, Клевенский, уже командир военно-морской
базы. Значит, пришел час вышвырнуть фашистов из Печенги, из нашего
древнего поморского селения, основанного еще неведомыми русскими
первопроходцами. Михаил Сергеевич читал когда-то, что кормчие водили свои
промысловые суда далеко от Мурмана, на практике осваивали основы
мореходных наук, знали «указ, како меряти северную звезду». Как не
позавидовать такому моряцкому умению предков!.. Да, наступило время,
пришел конец нашему длительному противостоянию на Рыбачьем.
Так думал Клевенский, возвращаясь от командующего. Михаил
Сергеевич недавно на севере, но на полуострове Рыбачьем уже успел побывать.
Он живо представил себе это голое, безжизненное и мрачное место. Скалистые
кручи, глубокие расщелины. Ни деревца, ни кустика. Замшелые валуны, с
тронутыми ржавчиной серыми боками. Камней много — фантастическое
нагромождение: и у подножия сопок, и на берегу моря, и под водой. Частые
штормы да дожди со снегом. Полуостров, что называется на семи ветрах. Когда
кончается полярный день, на Рыбачьем все погружается в темноту. Осенью и
зимой море в непроницаемой ночи. Не то что воевать — просто жить здесь было
подвигом.
ПРОРЫВ (Из книги «Кодовое название «ВЕСТ»)
ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ
В начале октября сорок четвертого года североморцы с
особым вниманием следили за сводками Совинформбю-ро. Газетные и
радиосообщения были скупы и кратки, но все равно и они радовали и
обнадеживали. Наши войска на других фронтах изо дня в день
продвигались на запад. Гитлеровские полчища, теряя сотни солдат и
боевую технику, откатывались все дальше и дальше. К первому октября
войска 3-го Украинского фронта пересекли югославскую границу у города
Турну-Северин. На Балтике морские части провели наступательную
операцию в районе Моонзундского архипелага. С торпедных катеров был
высажен десант на остров Муху (Моон).
Вот-вот что-то должно начаться и у нас, на Крайнем Севере.
Правда, на передовых рубежах пока буднично и спокойно, никаких
примет, по которым можно было бы определить, что русские к чему-то
готовятся. Ничего такого, что бы явно могло насторожить противника. На
Рыбачьем и близ реки Западная Лица тихо-тихо. Но тишина эта
обманчива.
Подписывая приказ об операции «Вест», Головко,
разумеется, понимал всю ответственность и важность предстоящих
событий. Пришло, наконец, время нанести сокрушительный удар по
врагу в Заполярье. Конкретные задачи были поставлены Северному
оборонительному району, соединениям кораблей флота. За три
минувших года войны фашистам не удалось ни на один метр потеснить
моряков в Заполярье, и командующий Карельским фронтом был
абсолютно уверен в дружном взаимодействии моряков Северного флота
с сухопутными войсками, как было, скажем, под Москвой, Ленинградом и
Сталинградом, Одессой и Севастополем, Керчью и Новороссийском. А
что же касается успеха в этой смело задуманной операции, то в нем
никто не сомневался. «Гранитный северный вал», на который так
рассчитывали гитлеровцы, считая его самым неприступным
препятствием для русских, будет, конечно, сдерживать наступление на
первых порах, но и его в конце концов сумеют одолеть доблестные
пехотинцы и моряки.
Обращение Военного совета к североморцам звучало как
призыв:
«Добить немцев в Заполярье! Не выпускать их живыми!
Вернуть нашу русскую Печенгу, прочно и навсегда утвердить там
победное знамя нашей Родины!»
Сбылись надежды североморцев. К этому часу шли они три
долгих и трудных года.
Сегодня, спустя сорок лет, время — мой помощник, ибо оно
помогает почувствовать ритм и накал тех боев и увидеть картину
десантной операции «Вест» по дням, часам, минутам...
Утро, 1 октября. Полуостров Рыбачий
На рассвете Пумманки окутал туман. Легкий. Белесый.
Неподвижно смотрят сверху на бухту вершины сопок.
С утра на катерах, выделенных для участия в десанте,
оживленно. Моторы заведены. Сатанинский рев их закладывает уши,
объясняться можно лишь жестами. Катерные механики в который раз
проверяют работу двигателей и вспомогательных механизмов, иначе
какая-нибудь неполадка может обнаружиться в самый неподходящий
момент; не сию минуту, разумеется, а в море — в бою. Старшие и
младшие мотористы придирчиво прислушиваются к неумолчному гулу:
нет ли перебоев в моторах? Нормальное ли давление воздуха в
цилиндрах? Еще с учебного отряда, где готовят специалистов для
флота, их приучают ухаживать за двигателями, и не время от времени, а
каждый день и час. Тогда моторы будут работать, как часы с заводом, на
полную катушку. И такт рабочих ходов не собьется с ритма. Только при
таких надежных «лошадиных силах» можно смело выходить в море.
Катера сновали туда-сюда. Гавань встречала и провожала их,
словно самый настоящий трудяга-порт: шумный, суетливый, домашний.
Правда, в гавани нет портальных кранов на причалах и не слышно гудков
паровозов.
От понтонного причала отошли два «больших охотника» и
полным ходом устремились в море. Ушли невесть куда. Хотя кому-то,
надо полагать, это известно, да не всем знать положено. Только что
ошвартовались усталые торпедные катера.
Внезапно, будто этого только и ждали, заполоскал ветер,
зарябил воду в заливе, тесня и прижимая к скалам туман. А за туманом
голые сопки, приземистые деревянные бараки, домики-времянки,
рассыпанные по берегу. Осенний день короток, а путь в Кольский залив
долог. Опять скользят по воде «охотники», покидают маневренную базу
осторожно. Белесый туман еще не до конца разогнал ветер. Катера
уходят не насовсем, они вернутся сюда. Через пять-шесть относительно
спокойных суток. Только спокойных ли?
Измотанные боями и штормами, команды малых кораблей
нуждались в отдыхе. С палубы моряки тянутся в кубрик, но и там тоже не
согреться. От бесконечных вахт руки и ноги словно налиты свинцом.
Даже есть не хочется. Служба на катерах тяжелая, но уж если полюбил
моряк свой корабль — значит, накрепко, как морским узлом привязал
себя к катеру.
Комендор «сто четырнадцатого» Игорь Перетрухин возился у
своего ШВАКа, что-то подрегулировал, что-то подтянул, почистил. Рядом
с ним, воспользовавшись короткой передышкой, находился командир
отделения шотористов Андрей Малякшин. Порядком иззябнув на
утреннем холодке, проводив взглядом «морские охотники», Малякшин
спустился в моторный отсек. Надо было отремонтировать ручную помпу
для сушки воды из-под пайол — настила под ногами. Работал он всегда
добросовестно, словами сорить не привык, а молча делал дело. Правда,
любил думать наедине. Этого у него не отнимешь.
Еще вчера вечером Малякшин узнал, что из экипажа «сто
четырнадцатого» — их катера — кого-то спишут на берег. Вернее,
оставят на базе на время, а может, и до конца операции. Начали гадать:
кого? Боцман Леня Свет-лаков из этого списка выпадал: его не
упрекнешь в малодушии, только что награжден орденом Отечественной
войны второй степени. Что тут рассуждать, без боцмана в море
выходить нельзя. Перетрухин — комендор, его заменить некому. Дальше
— моторист Саша Косулин... О нем Андрей частенько шутил: «С нашим
Сашей вместе тесно, а врозь скучно». Саша не уступал Андрею по
фигуре, работали оба проворно, без устали. Когда они были в моторном
отсеке, да еще плюс мотористы Коля Рымарев и Коля Ткаченко —
повернуться уже негде, тесно, как в бочке. Андрей и Саша обычно
неразлучны. Стоило куда-либо отлучиться Малякшину, как Косулин уже
ищет его: «Андрюху не видели? Куда же он запропастился?» Мотористы,
бывшие юнги Рымарев и Ткаченко, щуплые вроде ребята, но жилистые,
неунывающие и задорные, уже успевшие побывать в двух крупных
набеговых операциях на вражеские конвои. Никому и в голову не придет,
что без них можно обойтись в море.
Чтобы уже закончить разговор о мотористах, надо сказать
несколько слов о самом Малякшине, командире отделения и старшем
товарище вчерашних юнг. Он родился в мордовском селе Малые
Пармалы, которое почему-то оказалось на территории Чувашии, а не
Мордовии. Издавна притягивала Волга его односельчан, они уходили в
матросы, как только семья решала, что парень может жить своим умом.
Немало земляков Андрея вышло в лоцманы и капитаны. А отец его
служил в старом флоте на крейсере «Жемчуг», он много рассказывал
Андрею о службе на Тихом океане, о первой империалистической войне
на Балтийском море, где он сам участвовал, о восстании в Свеаборге, о
ледовом переходе кораблей из Ревеля (Таллина) в Кронштадт. С
детства мальчишка, слушая рассказы отца, мнил себя моряком, но
поблизости морского училища не было, и Андрей поступил после школы
в техникум механизации сельского хозяйства, который окончил в
сороковом году. Поработал немного, а осенью подошел срок призыва в
армию. В военкомате он упросил послать его на флот. В Кронштадтском
Учебном отряде Андрея зачислили в роту мотористов торпедных
катеров. На Севере он с первого месяца войны. Сначала служил на
«морском охотнике», которым командовал старший лейтенант Рябухин, а
потом, когда пришли торпедные катера, его перевели на них. На «сто.
четырнадцатом» Малякшин и первую награду заслужил — медаль «За
боевые заслуги». А Север еще пуще полюбил.
Катер на базе не простаивал. Кроме дозоров и «свободной
охоты» в Варангер-фьорде, иногда «сто четырнадцатый» посылали
высаживать разведчиков. Уходили катерники обычно в полночь, чтобы
через час-другой приткнуться к гладким валунам у вражеских берегов.
Вокруг только черное небо. И никаких звезд. Тишина. Лишь ночной
ветерок полощет бухту мелкой рябью. Да еще сердце стучит с
перебоями от волнения.
Морские пехотинцы, ступив на борт катера, сразу обращали
внимание на Андрея, на его бравый моряцкий вид и на его кулачищи
размером с боксерскую перчатку.
—
Перед таким и танк не устоит,—шутили десантники,—
вот бы нам такого мужика в разведку.
Андрей, если слышал, отшучивался:
—
Компот я больно люблю, а вы все — на сухом пайке.
Не тот харч для меня.
Разведчики, конечно, парни хоть куда — ребята отважные.
Есть им чем гордиться. Но и у Андрея два ордена Красной Звезды,
ордена Отечественной войны первой степени, Красного Знамени,
медали Ушакова и «За боевые заслуги». Но Андрей был не из тех, чтобы
хвастать своими заслугами. Служил он отлично, и командиры катеров
часто обращались к командиру дивизиона Федорову с просьбой
отпустить с ними в море Малякшина.
И все-таки кто же сегодня останется на берегу? Андрей
оставил бы на берегу Ткаченко, если спросили бы его мнение. Что-то тот
был подавлен последнее время, сторонился всех, а предстоящая
операция требовала предельной собранности.
Двое суток спустя командир катера Успенский вызвал
моториста Ткаченко в боевую рубку. Выслушав четкий рапорт о
прибытии, старший лейтенант спросил моториста:
—
Как настроение, Ткаченко? Вы, наверно,
догадываетесь, о чем пойдет речь? Я получил приказ: не брать ни
одного лишнего. От меня ничего не зависит. Вы останетесь на берегу, в
десанте участвовать не будете.
Ткаченко с трудом справился с охватившим его волнением.
Наконец спросил:
Разрешите обратиться к командиру отряда капитан-
лейтенанту Шабалину?
Александр Осипович едва ли поможет. С его катера, как мне
известно, тоже двоих оставляют на берегу. Думаю, это не в его силах. Но
обратитесь, не возражаю.
Уходя от командира катера, Ткаченко взвешивал все «за» и
«против». Подумав, он решил, что если Шабалин не согласится его
взять, то откажет сразу, не будет тратить времени на пустой разговор.
Но прежде чем пойти к командиру отряда, надо посоветоваться с
ребятами. Так он и сделал. Понятное дело, Ткаченко хотелось
участвовать в десанте. Моря он не боялся, а это уже было
немаловажным для шестнадцатилетнего паренька.
Игорь Перетрухин, понимая состояние друга, пытался
приободрить его:
—
Главное, нос не вешай, Коля. И потом, кто сказал, что
войне конец? Мы еще сходим с тобой в море, обязательно сходим.
Андрей Малякшин расхаживал по палубе катера, словно
считал в ней заклепки.
Ты поговори с ним, Андрей Дмитриевич,— попросил его
Игорь.— Утешь. Твой же подчиненный.
Ничего, оклемается. Меня, молодого, тоже в походы не
брали. Было дело,— ответил командир отделения.
Малякшин был убежден, что Ткаченко обязан выполнять
приказ, а не распускать нюни. Служба есть служба. Начальству виднее,
кого брать в десантную операцию, а кого нет. И лишняя болтовня ни к
чему.
Где-то в стороне моря несколько раз глухо пророкотало. Надо
полагать, заговорила береговая батарея противника.
Старшина 2-й статьи Курбатов пришел на «сто
четырнадцатый» в тот момент, когда была решена судьба моториста
Ткаченко. И ростом невелик, и лицом молод. Правда, волосы
пересыпаны сединой.
Ты по какому делу, Курбаши? — спросил его Малякшин и
бросил на гостя хмурый взгляд: так некстати пришел.— За ветошью
пожаловал? Так у нас самих — кот наплакал.
Я назначен к вам на катер,— тихо сказал Георгий Курбатов,—
вместо главного старшины Варламова, старшины группы мотористов.
Варламова оставил флагманский механик в ремонтных мастерских за
старшего.
Курбаши — прозвище Курбатова. И он не обижался на него,
если окликал его так, кто-нибудь из бывалых катерников. В сорок первом
Курбатова и Малякшина судьба свела в моторном отсеке «сто
четырнадцатого», правда, ненадолго. Минуло три года, и Курбатов
вернулся на катер, вернулся не рядовым мотористом, а старшиной
группы, по сути дела — механиком.
—
Проходи. Принимай дела, — сдержанно сказал
Малякшин.
Курбатов, постояв немного на палубе, полез в моторный
отсек. Когда его фигура скрылась из виду, Малякшин кивнул ребятам:
—
Косулин, Рымарев — к моторам. У старшины могут
быть к вам вопросы.
Андрей знал, что характер у Курбатова покладистый, а в чем-
то даже чересчур добрый. Мотористы, бывало, вернувшись с моря,
сачкуют — кому отдохнуть не хочется,— а он молча берется за дело.
Кое-кому стыдно станет, впрягается вместе с ним в работу. Трудолюбив
— ничего не скажешь. Эти качества не остаются незамеченными. Когда
его избрали парторгом отряда катеров, он воспринял это как важное
партийное поручение. И порядок кое в чем навел. Протоколы собраний,
планы работы — все чин-чинарем. Не придерешься. Не сам бегал за
людьми, а они к нему ходить стали. Никому не потакал: ни рядовым, ни
командирам, считая, что Устав партии писан для всех один. «Верный
курс держишь, Курбатов,— хвалил его начальник политотдела бригады
капитан 2 ранга Мураневич.— Так и работай. От меня во всем будет тебе
поддержка».
Малякшин спустился в моторный следом за Косули-ным и
Рымаревым.
Не волнуйся, Жора,— сказал ему Малякшин, видя, что тот
пребывает в нерешительности, с чего начать. — За ребят я ручаюсь —
не подведут.
Нет, Андрей, я не об этом думаю. Пусть порядок останется
таким, какой у вас был. Ломать я ничего не намерен. Я не насовсем.
Только на время операции.
Малякшин хотел что-то еще сказать, но решил, что лучше
промолчать.
За полдень, 8 октября. Полуостров Средний
По плану «операции в восемь часов утра должна начаться
артиллерийская подготовка прорыва. Адмирал Головко, хотя и обещал
Мерецкову побывать на наблюдательном пункте 14-й армии, сделать
этого не смог: ранним утром отправился на катере в бухту Озерко, чтобы
поскорее перебраться на командный пункт командующего Северным
оборонительным районом.
С того момента, как «большой охотник» покинул Полярное,
Арсений Григорьевич не спускался с ходового мостика. Он устроился в
углу на разножке — стульчике-раскладушке, подперев кулаками упругий
подбородок. Со стороны могло показаться, что он задремал.
На мостике свои особые заботы. Командир катера старший
лейтенант Горячкин и сигнальщик Апреликов разговаривали вполголоса,
чтобы не отвлекать командующего.
Что беспокоило в этот час Головко? О чем бы он ни думал в
последнее время, его не покидало беспокойство о том, как пройдет
операция. Все ли сделано, все ли предусмотрено? Известно, что самый
лучший план сам по себе еще не гарантирует успеха. Головко был
уверен только в одном — в людях. По его глубокому убеждению,
последнее и решающее слово всегда остается за людьми. И
командующий полагался на инициативу, смекалку и мужество участников
десанта, на то, что каждый из них — морских пехотинцев и моряков-
катерников — безупречно выполнит свой долг.
Откуда-то по уснувшей воде залива докатился торопливый
перестук мотора, по его приглушенным звукам: так-так-так — опытному
моряку нетрудно догадаться, что это «топает» рыбацкий мотобот от
Порт-Владимира.
На мостик поднялся заместитель командира бригады
сторожевых кораблей по политчасти капитан 2 ранга Зубков.
—
Здравия желаю, товарищ командующий,—
поприветствовал он Головко.
Арсений Григорьевич, крепко пожимая руку замполиту,
спросил:
С чем пришли?
Хочу провести беседу с командой. Вы не будете возражать?
О чем, если не секрет? — пошутил адмирал.
—
Тема беседы: «Новгородцы на берегах древнего
Мурмана»,— ответил Зубков.
Адмирал помолчал, будто собираясь с мыслями, затем
сказал:
—
Тема интересная. Проводите. Только, пожалуйста, не
называйте сроков десантной операции, говорите о задаче. Она у нас
одна: выбить немцев из Печенги и преследовать их вплоть до Киркенеса.
По корабельной трансляции прозвучала команда: «Личному
составу собраться в носовом кубрике!» На «большом охотнике» это
самое просторное помещение, где обычно проходили комсомольские и
партийные собрания, демонстрировали кинофильмы.
Рассказ замполита Зубкова заинтересовал многих. Слушали
его с большим вниманием. Начал он, как показалось вначале, издалека:
— Уже в двенадцатом столетии русские поморы, жившие по
берегам Онежского залива, стали бывать на Кольском полуострове.
Потом появились купцы из Великого Новгорода. Исторические
документы свидетельствуют о том, что и Александр Невский, и его сын
Андрей посылали своих людей на Терский берег для ловли хищных птиц
— кречетов, которых обучали охоте. Великие князья любили заниматься
соколиной охотой. Не забывали они при этом через своих людей да
купцов вести меновую торговлю с норвежцами, датчанами, финнами,
местными лопарями-кочевниками и карелами. Отсюда, от берегов
Мурмана, уходили на рыболовный и зверобойный промысел поморы. У
них не было ни карт, ни описаний морей, заливов, островов. На берегах
тоже не было никаких опознавательных знаков, не говоря уже о маяках.
Как бы ни было трудно, какие бы суровые ветры и штормы ни
подстерегали смельчаков, но их лодьи добирались даже до Груманта —
Шпицбергена. Один английский мореплаватель писал в ту далекую пору,
что «русские были смелыми и хорошими моряками». На промыслы
отправлялись артелями. Во главе обычно стоял кормщик, самый
опытный помор и знающий, по-видимому, грамоту. Он-то во время
промысла и собирал разные приметы, что касались ветров и течений,
мысов и бухт, заливов и проливов. Вам, наверное, известно, что по-
поморски салма — пролив, а губа — бухта, залив. Кстати, Кольский
залив тоже когда-то назывался губой. Это я говорю к тому, дорогие
товарищи, что кормчие-—первые авторы рукописных морских лоций.
Некоторые из них — этих старинных документов — сохранились до
наших дней. По этим рукописным лоциям и картам можно сказать, где
жили русские люди. Еще в далеком пятнадцатом веке рыбаки и
звероловы начали обживать берега Мурмана. Тогда и возникли
поселения — становища. Писцовые книги свидетельствуют: от
Кандалакши до Девкиной Заводи на Мурманском берегу было сорок семь
становищ. И все они имели русские названия: Варангер-фьорд
назывался Варяжским заливом, в конце тридцатых годов древняя
Печенга переименована в Петсамо.
В летописи Севера немало страниц, посвященных
героическим делам, совершенным русскими людьми при защите
Мурмана. А чем мы хуже наших предков? Да ничем! Это доказали и
герои Рыбачьего, и наши славные подводники, и экипажи миноносцев и
тральщиков, докажите и вы, отважные катерники! Берите пример с
экипажей гвардейских катеров-охотников, учитесь бить врага, как бьют
его моряки торпедных катеров! Военный совет флота отдал приказ:
освободить Печенгу. Войска четырнадцатой армии генерала Щербакова
уже нанесли по врагу первый удар. И мы скоро ударим. Ударим с моря, с
воздуха и с суши!
Слушал в тот день, восьмого октября, капитана 2 ранга
Зубкова юнга-рулевой Игорь Федоров, тот, что по утрам в каюте
командира бригады Клевенского, делая приборку, напевал: «Утомленное
солнце нежно с морем прощалось...» Через много лет после войны
Федоров, став капитаном дальнего плавания, написал мне письмо. Такие
письма помогают понять, почему мы выстояли тогда и победили.
...Под утро сменился с вахты. Устал, но спать не хотелось.
Решил подождать, когда в кают-компании накроют стол. После завтрака
начнется длинный тягучий день, полный обычных забот спешной работы.
Наш корабль вот уже месяц на промысле, далеко от родного Мурманска.
Куда ни глянешь, всюду бесконечный океан.
Странное дело, сижу в каюте, где все привычно, знакомо до
мелочей, а мысли убегают в прошлое, во времена далекой моей юности.
А конкретно: в кубрик другого корабля, который я также некогда знал во
всех подробностях. Ты спросишь, что общего между каютой капитана
современного промыслового судна и кубриком «большого охотника»?
Вроде бы ничего похожего. Так? А связь-то все-таки есть. Неразрывная
связь времен. Когда-то, давным-давно, я выбрал свой путь и не жалею. И
прежде чем окончится этот путь, я еще многое сумею сделать. Я давно
вожу с собой альбом. В нем фотографии военных лет. На первом
пожелтевшем снимке наш «большой охотник», окутанный дымом,
высаживает десант в губе Малая Волоковая (залив Маттивуоно). На
следующей странице с группового фото на меня смотрят боевые
товарищи: краснофлотцы, старшины, офицеры нашего катера и среди
них капитан 2 ранга Зубков, замполит нашей бригады. Я хорошо помню,
как он выступал у нас в канун десантной операции. Умно говорил, фактов
много исторических приводил. Начитанный политработник. Дальше
крошечные фотографии. Их тоже тронуло время. Вглядываюсь в лица
ребят и спрашиваю себя: где ты сейчас, Борька Нехорошее? А куда
судьба забросила вас, комендоры «Бофорса», самой крупной катерной
пушки: Баданин, Грушевский, Маринченко? Вспоминаю дорогие мне
лица, имена, а в сердце будто врываются страшные звуки боя...
У памяти людской свои пути-дороги. Все дороги войны вели к
одному — к жизни. А еще любовь к ней, к этой жизни. Да, именно любовь
давала нам силы в жестокой схватке с врагом...
Не мог я, уважаемый читатель, не привести здесь это письмо.
Моряки, упомянутые Федоровым, тоже дороги мне. Я знал их и расскажу
о них чуть позже.
В бухту Озерко адмирал Головко прибыл за полночь.
Выслушав доклад генерал-майора Дубовцева, Арсений Григорьевич
вместе с офицерами штаба флота направился на командный пункт, где
было подготовлено помещение для походного штаба командующего.
Проводив Головко до командного пункта, Дубовцев подождал,
не потребуется ли что командующему.
В комнате стоял огромный сейф, какой и в банке не
встретишь, большой стол, табуретки вдоль бревенчатых стен.
—
А где разместились другие командные пункты? —
спросил Головко.
Дубовцев догадался, что интересовало командующего.
—
Взгляните сюда,— сказал он, показывая на карту,—
здесь мой капэ и капэ командира высадки десанта контр-адмирала
Михайлова, рядом расположился со своим штабом генерал-майор
Преображенский, временно исполняющий обязанности командующего
военно-воздушными силами флота, а вот еще одно капэ с пометкой капэ-
двести. Здесь катерники, начальник штаба капитан второго ранга
Чекуров или его помощник капитан-лейтенант Рубашенко. В любой час
кто-то есть на месте.
Оставшись один, Арсений Григорьевич задумался о том, что
же сказать завтра утром командирам частей и соединений. Хотя в
сущности разговор ясен: план операции «Вест» предусматривал прорыв
обороны противника на хребте Муста-Тунтури, выход на дорогу
Пароваара — Титовка. Затем вместе с частями генерал-лейтенанта
Щербакова продвигаться с боями на Печенгу. Чтобы облегчить
батальонам 12-й бригады штурм Муста-Тунтури, в тыл гитлеровцам
необходимо высадить десант — 63-ю бригаду морской пехоты.
Напомнить надо командирам, что, по данным нашей разведки, на южном
побережье губы Малая Волоковая (Маттивуоно) и перешейке
полуострова Средний занимают оборону 503-я авиаполевая бригада и
193-й пехотный полк. Гитлеровцы в своих сводках именуют эти отборные
части дивизионной группой генерал-майора Ван дер Хоопа.
Утром адмирал Головко пригласил к себе на командный пункт
командиров частей и соединений. Незадолго до этого ему позвонил из
Полярного контр-адмирал Платонов. Информация начальника штаба
флота о событиях на участке фронта 14-й армии была очень кстати: она
дополняла те сведения, которые были известны Головко от офицеров
походного штаба.
Командующий заговорил негромко:
—
Я только что разговаривал с Платоновым. Он
вернулся с наблюдательного пункта командарма-«четырнадцать», где
был вместе с членом Военного совета Николаевым. Вот что доложил
Василий Иванович Платонов: в день прорыва так называемого
«гранитного вала» немцев войскам генерала Щербакова помешала
погода. Затянувшийся дождь размыл дороги. Низкая облачность не
позволила самолетам подняться в воздух. Командарму-«четырнадцать»
пришлось отказаться от штурмовиков как вспомогательной ударной
силы. Обстановка накалялась. Горные егеря могли очухаться и начать
контратаку. Пришлось с двойной нагрузкой поработать артиллерии. В
обороне противника была пробита брешь, и войска ринулись вперед.
Генерал армии Мерецков передал мне через Платонова, что сейчас в
самый раз наступать морской пехоте. Удар с правого фланга, с
полуострова Средний, после артиллерийской подготовки по переднему
краю гитлеровцев ускорит развитие наступательной операции. Врага
легче уничтожить здесь, чем, когда прорвемся, в глубине обороны. Там
будут другие трудности.
Головко подробно изложил офицерам задачу.
—
Вопросы есть? — спросил в заключение адмирал. —
Нет? Ну, желаю всем боевого успеха!
Вечер, 9 октября. Пумманни
С утра шел мокрый снег. Липкие хлопья тяжело падали на
голые скалы, на крыши землянок, на палубы катеров, плотно
прижавшихся бортами друг к другу. Катера сошлись сюда, на
условленное место сбора, еще вчера. Почти на двое суток раньше
положенного срока. Высадка десанта в губе Малая Волоковая
(Маттивуоно) была назначена в ночь на десятое октября. Для этой
операции малые корабли разделили на три отряда. В первый вошли
восемь «морских охотников» и три торпедных катера. Ими командовал
гвардии капитан 3 ранга Сергей Дмитриевич Зюзин. Во втором отряде —
одиннадцать «больших охотников», флагман — капитан 3 ранга Иван
Никифорович Грицук. Третий отряд — восемь торпедных катеров —
возглавлял капитан 2 ранга Владимир Николаевич Алексеев. Руководить
отрядами в море должен был капитан 1 ранга Михаил Сергеевич
Клевенский, будущий командир Печенгской военно-морской базы. В его
распоряжение командир бригады торпедных катеров Кузьмин выделил
«двести сорок первый» катер, на котором установили дополнительно
коротковолновые рации для связи с флагманскими катерами, с
командным пунктом Северного оборонительного района, где
размещался походный штаб адмирала Головко.
Кто видел Клевенского сегодня, в эти сумеречные часы, не
узнавал его. Михаил Сергеевич буквально преобразился: все в нем
кипело, он жил десантной операцией, подготовкой к ней. Впервые за
годы войны ему представилась возможность командовать такой армадой
<из тридцати кораблей. За какие-то час-два капитан 1 ранга побывал
почти на всех «охотниках», поговорил с моряками. Он понимал, что
именно сейчас, может, больше, чем когда-либо, катерники нуждались в
чутких, ободряющих словах. В самом конце пирса Клевенский разыскал
катер Горяч-кина. Лицо командира было бледным, осунувшимся, глаза
усталые. Это навело Михаила Сергеевича на мысль поинтересоваться у
старшего лейтенанта:
Все здаровы на катере? Может, у кого есть жалобы? Никто не
заявлял, что не хочет идти в десант?
Нет, товарищ комбриг, ни жалоб, ни просьб... Все в боевом
настроении. После обеда собрание партийное провели,— ответил
старший лейтенант, не отводя глаз от флагмана.
Что ж, Горячкин, счастливого пути,— пожелал ему
Клевенский.— И счастливого возвращения.
Капитан 1 ранга повернулся и пошел по сходням на другой
корабль, у борта которого стоял его флагманский катер.
Морские пехотинцы 63-й бригады ждали команды на посадку.
Сворачивали цигарки, курили. Изредка перегоках многие
перезнакомились: и катерники, и разведчики лейтенанта Леонова.
Я слыхал, наша рота автоматчиков назначена в десант
вместе с бойцами Барченко-Емельянова,— щурясь от махорочного
дыма, сказал сержант Вяхирев.
А кто такой Барченко да еще Емельянов? — спросил
ефрейтор, у которого нос был с большую картофелину.
Так это же наш капитан,— с веселым озорством в глазах
сказал один из десантников.— Хочешь познакомлю?
Не-е...
Все оглянулись на ефрейтора, но он уже юркнул за спины
товарищей.
Сержант Вяхирев заговорил снова:
Спешили на катера, а тут заминка.
Скорее бы, ждать да догонять хуже нет,— поддержал
разговор краснофлотец Агеев, в прошлом подводник.—Если еще час-
другой нас промурыжат — ревматизм тут наживешь.
Через некоторое время послышался чей-то голос:
У катерников листовка по рукам ходит.
Что в ней? Заполярный фриц — особого сорта: идет ко дну,
не дойдя до порта. Так? — откликнулся кто-то.
Дайте почитать. У кого она?
—
У меня,— сказал Вяхирев,— послушайте, братва!
Смерть немецким оккупантам!
Товарищи катерники!
Настал долгожданный час, чтобы нанести сокрушительный
удар по немецким захватчикам в Заполярье.
Перед нами поставлена боевая задача — высадить десант на
побережье, захваченное немецко-фашистскими извергами, и тем самым
обеспечить разгром немцев на нашем участке фронта.
Успех операции будет достигнут умелым и четким
взаимодействием с частями десанта, отличным выполнением своих
обязанностей каждым офицером, старшиной и краснофлотцем.
Катерник!
Помоги удобно разместиться бойцам десанта и разместить их
оружие на катере. Прояви максимум заботы и внимания к каждому из
них, добейся того, чтобы бойцы чувствовали себя на катере спокойно и
уверенно.
Во время высадки десанта помоги бойцам быстрее и
организованнее сойти с катера на берег. Проверь, все ли свое оружие и
снаряжение захватили пехотинцы.
Высокая бдительность — половина успеха. Враг может
появиться в любую секунду. Внимательно наблюдай за морем и
воздухом. Прозеваешь врага — погубишь себя и бойцов десанта.
При подходе к берегу и в момент высадки немцы могут
оказать отчаянное сопротивление.
Пулеметчики и эрликонщики!
На огонь противника отвечайте сокрушительным огнем. Метко
поражайте огневые точки врага. Этим вы обеспечите наименьшие потери
среди морских пехотинцев и увеличите силу удара по гитлеровцам!
Строго храни военную тайну! Враг не должен знать, куда и
зачем ты идешь и что собираешься делать. Помни, болтун — находка
для шпиона.
Катерник!
Ты идешь в бой под Краснознаменным флагом. В борьбе с
ненавистным врагом на его коммуникациях и в десантной операции
умножь боевую славу соединения.
Карающая рука североморцев нанесет смертельный удар по
гитлеровским захватчикам в Заполярье. Ни один немец не должен уйти
живым в свою фашистскую берлогу!
В добрый час, товарищи катерники! С именем Сталина —
вперед на запад!
Политотдел соединения,
—
Написано для нас. И метко, я вам скажу,— произнес,
закончив чтение, Вяхирев.— Наступать надо. У меня лично сомнений
никаких. Даешь Печенгу!
Когда сержант замолчал, подводник Агеев добавил:
—
Истину говоришь. Будем штурмовать, а если
прикажут, то проведем и разведку боем. Всему обучены.
Серая дымка постепенно окутывала залив. Прибрежные
камни обмелели. Казалось, что вместе с вечерним отливом уходят куда-
то и остатки дня. Начинался прилив.
Тем временем на причале стало заметно движение:
десантники поправляли вещмешки за плечами, автоматы. А вскоре
раздались команды:
Первый взвод, на посадку!
Автоматчики и пулеметный взвод, в конец причала!
—
Эй, братва! На «двести двадцать втором»,
принимайте людей!
Казалось, старший лейтенант Лях никуда не спешил и не
думал о том, что скоро его катер уйдет в ночь, к настороженно
притаившемуся вражескому берегу.
Борис Митрофанович Лях, командир «четыреста двадцать
девятого», хорошо знал губу Малая Волоковая (Мат-тивуоно), изучил и
подходы к ее южным берегам. Больше года назад, в январе сорок
третьего, он снимал у мыса Пунайненниеми группу разведчиков
лейтенанта Леонова, возвращавшихся из вражеского тыла. Высаживал
этих смельчаков катер Алексея Рощина, которого в дивизионе
истребителей подводных лодок почему-то называли Гогой. Может,
потому, что он выделялся среди командиров «охотников» не только
мужеством, но и веселым характером. Его никто и никогда не видел
хмурым или чем-то недовольным. Он был отзывчив и общителен. В эти
дни Рощин находился далеко: служба забросила его на далекий Диксон,
где. он командовал дивизионом «больших охотников».
Ляха любили моряки за спокойную уверенность и трезвый ум.
Командир отряда торпедных катеров Василий Михайлович Лозовский им
гордился по праву. Он его вывел в командиры. Службу Борис
Митрофанович начал на «морском охотнике» Лозовского помощником
командира. В первые месяцы войны Ляху, тогда еще юному лейтенанту,
приходилось высаживаться с моряками на берег реки Западная Лица и
корректировать огонь корабельных орудий, потом он участвовал в
постановке минных заграждений. Его не страшили тяготы суровой
походной жизни, любой приказ не мог застать Ляха врасплох. В боях, как
отмечал Лозовский, он вел себя осторожно и бесстрашно, смекалисто и
дерзко. Недаром на молодого помощника командира обратил внимание
капитан 1 ранга Спиридонов, командир дивизиона. В августе сорок
второго года он вызвал Ляха и сказал:
—
Принимайте «четыреста двадцать девятый»,
лейтенант!
Борис понял тогда, что с этой минуты военная жизнь его круто
изменилась. Он — командир. Об этом он мечтал еще в училище, мечтал,
как и многие его однокурсники. Теперь команда катера будет обращаться
к нему «товарищ командир».
Прошел год. Еще один. К октябрю сорок четвертого «охотник»
Ляха участвовал уже в двадцати одной десантной операции. На груди
командира — два ордена Красного Знамени и орден Нахимова второй
степени.
Вечером девятого октября, ожидая сигнала с командного
пушкта адмирала Головко, старший лейтенант Лях облазил свой катер с
носа до кормы, проверяя готовность людей и механизмы. Нельзя
сказать, что он устал, нет, как и все командиры-катерники, Лях привык
дневать и ночевать на мостике. А сегодня вообще не придется сомкнуть
глаз: в двадцать один тридцать его «охотник» должен выйти с
разведчиками в море, к южному берегу губы Малая Волоковая. Его катер
идет головным, следом в кильватере «четыреста тридцатый» старшего
лейтенанта Случинского и торпедный катер лейтенанта Притворова.
На борту последнего находились разведчики из отряда
лейтенанта Леонова. Они стояли полукругом у легкого трапа,
переброшенного на понтонный причал, вполголоса разговаривали.
Четверть часа назад леоновцам стало известно, что в Пумманки из
Полярного прибыл член Военного совета флота <и что вот-вот он
появится на катерах. Вице-адмирал Николаев всегда находил вре^мя
проводить разведчиков или десантников, уходящих на боевые задания.
И на этот раз Николаев был, как говорится, легок на помине.
Он шел по-спортивному быстро, в три шага одолел сходню и
прямиком направился к рубке катера. Леоновцам и раньше приходилось
встречаться с Николаевым. Он вручал им правительственные награды. А
когда Виктору Леонову присвоили звание лейтенанта, вице-адмирал,
поздравляя его, сказал: «Вы выполнили очень трудную задачу. Но
впереди вас ждут еще более сложные».
«Может быть, сегодняшняя операция для разведчиков и есть
та, «более сложная»? — подумал лейтенант, увидев Николаева.
Александр Андреевич был, как всегда, улыбчив, в знакомом
разведчикам матросском бушлате без погон, в суконных брюках,
заправленных в сапоги. Николаев не кокетничал, просто он любил
одежду удобную и попроще. Лишь адмиральская фуражка и напоминала
о том, что он вице-адмирал, член Военного совета.
Николаев заговорил неторопливо, с настроением, как
человек, пришедший к давним товарищам по Северу, по войне, чтобы
поделиться новостями:
—
Я только что вернулся с передовой, был свидетелем,
как артиллеристы генерала Щербакова сокрушительным огнем подавили
врага. Я видел своими глазами, как по всем швам трещала оборона
противника. Сегодня два наших стрелковых корпуса с ходу форсировали
реку Титовку и по труднопроходимой местности двигаются на Луостари.
Наступил наш черед, товарищи! Вы уходите на боевое задание. Прямо
скажу: нелегко придется. Враг не ждет вас с приморского фланга, но
может встретить и шквальным огнем. Бои будут тяжелыми. Но я ни на
минуту не сомневаюсь, что свой долг вы выполните с честью. Здесь, на
Севере, гитлеровцы найдут себе могилу! Я уверен в этом. А еще я
уверен, дорогие друзья, в вашу непоколебимость, стойкость и мужество!
Возвращайтесь с победой!
Сопровождаемый замполитом гвардейского дивизиона
«охотников», Николаев отправился на другие катера, где его ждали
бойцы 63-й бригады морской пехоты, экипажи десантных кораблей.
Едва начальство удалилось, как лейтенант Леонов, отозвав в
сторону Ляха, спросил его:
—
Слышал, идешь за старшего? Я ребятам своим
говорю: с нами Лях, вслепую высадит — там, где надо.
Поговорить по душам им не пришлось. Затарахтели моторы,
палуба под ногами задрожала. Двигатели, набирая мощь, неистово
ревели.
Проверяешь, чтоб не подкачали? — крикнул Леонов.
Работают как звери. Сам же говоришь, надо высадить, где
надо. И высадим. Даже с комфортом, вот так! — тоже прокричал в ответ
Лях, сжав правую руку в кулак, показал большой палец.
От этого уверенного жеста у лейтенанта Леонова стало
веселей, спокойней на душе.
Вечер, 9 октября. Мотовсний залив
В Пумманках катерники и морские пехотинцы ждали приказа,
никто из них даже не подозревал, что в эти часы, можно сказать, совсем
рядом, в Мотовском заливе, проходила демонстративная высадка
десанта.
О задачах и масштабах операции «Вест» командиры катеров
и экипажи их узнали буквально за час-полтора до ее начала. Сегодня
известно, что готовились к этому наступлению, по признанию
командующего флотом, еще с весны сорок четвертого, но подготовка,
что называется, велась «в уме», то есть обсуждались различные
варианты и способы наилучшего использования и применения боевых
сил флота. Практической же подготовкой Военный совет и командиры
соединений занялись лишь месяц назад.
О наступлении в оперативной зоне Мотовского залива
вообще не говорилось. Расчет адмирала Головко состоял в следующем:
скрыть от горных егерей направление главного удара.
За день до инсценировки десанта Арсений Григорьевич
напутствовал командиров «морских охотников» и торпедных катеров,
отправлявшихся к мысу Пикшуев:
—
Создавайте больше шума! И катерники постарались.
Десант высаживался у мыса Пикшуев двумя группами.
«Охотники» и торпедные катера подошли к берегу скрытно, моторы
работали на подводном выхлопе, чтобы своими^ шумами не привлечь
внимания вражеских наблюдателей, которые, как заметили бывалые
десантники, не очень жаловали сырую осеннюю погоду, с вечера
забивались в теплые землянки и не высовывались до рассвета.
На головном катере подали команду:
—
Пошел трап! Начать высадку!
Боцман, поторапливая бойцов, не забывал считать, сколько
людей сошло на берег:
—
Пятьдесят пять... Шестьдесят... Шестьдесят пять!
Высадка закончена!
«Охотник», приткнувшись к скользким валунам, долго не
задерживается у берега. Тяжелый десантный трап на борту. Катерные
пушки и пулеметы, ощетинившись, нацелены на черные скалы.
Высадив морских пехотинцев, катера стали отходить, но
далеко не ушли и медленно двигались вдоль берега. Оттуда уже
доносились пулеметные и автоматные очереди, разрывы гранат. Чтобы
не дать захлебнуться атаке, «охотники» и торпедные катера открыли по
опорным пунктам егерей сильный огонь, одновременно задымив
шашками залив.
Немецкие береговые батареи, получив сообщение, что на
южный берег Мотки высажен десант русских моряков, спешно ответили
из орудий и минометов. Снаряды и мины падали почти рядом, но
большого вреда «охотникам» и торпедным катерам не причиняли —
корабли находились в «мертвой зоне», близ берега. Артиллеристы и
минометчики противника были лишены возможности вести прицельный
огонь. Осветительные ракеты и прожекторы напрасно пытались
разрезать вечернюю темноту и черные клубы дыма.
Бой разгорался. Где-то за сопками гремело и ухало, В заливе
кипела вода. Пока обе группы десанта^ двигались в глубь побережья,
катера вели интенсивный огонь по берегу, ставили дымовые завесы,
короче говоря, создавали видимость высадки крупного десанта.
Южное побережье Мотовского залива оборонял 1-й батальон
143-го полка 6-й горнострелковой дивизии. Солдаты и офицеры,
застигнутые врасплох, не сумели оказать серьезного сопротивления
десанту. И, чтобы не угодить в ловушку, гитлеровцы стали откатываться
в глубь материка, к переправам через реку Титовку, но и там их
доставали снаряды главных калибров эскадренных миноносцев
«Гремящий» и «Громкий», пришедших на подмогу катерникам.
Артиллерийский удар с крупных кораблей для горных егерей
был неожиданным. Эсминцы появились скрытно, под покровом вечерних
сумерек. С пристрелянных позиций залива «Гремящий» и «Громкий»
вели сокрушительный огонь по дальней линии обороны и батареям
противника. Снаряды рвались через две — четыре секунды,
корабельные «стотридцатки» били с максимальной скорострельностью.
Без всякого сомнения, демонстративные действия эсминцев, катеров и
десантников ввели в заблуждение немецкое командование, не
предполагавшее, что русские в тот же час будут высаживать не группу
или .отряд, как бывало раньше, а целую бригаду морских пехотинцев и в
другом месте, где немцы меньше всего ждали,— в губе Малой
Волоковой (Маттивуоно). А пока штабные радисты, нарушая инструкцию
о радиомолчании, громко выкрикивали в эфире:
—
Мотовский залив!
— Высадилась дивизия русских!
—
Резервы! Где резервы?!
Генерал-лейтенант Пемзель, командир 6-й горнострелковой
дивизии, распорядился спешно перебросить дополнительные
подразделения в район Титовки. Но надежды генерала не оправдались.
Два полка 10-й гвардейской дивизии генерал-майора Худалова
форсировали реку Титовку, перерезали дорогу Большой Кариквайвиш —
Луо-стари и завязали тяжелые бои с резервами горных егерей.
Помня просьбу адмирала Головко: «Создавать больше
шума»,—катерники, два эскадренных миноносца и две небольшие
десантные группы не оплошали. Они создали обманчивую видимость
начала крупной десантной операции. Дыма и шума было много. И огня
моряки и пехотинцы не жалели. Дали егерям прикурить. Может, в это
время у североморцев и родилась поговорка: и Титовка, и Западная
Лица повидали битого фрица!
Вечер, 9 октября. Пум мании
Гул артиллерийской канонады нарастал с каждой минутой.
Эхо огненного вала докатилось до Рыбачьего.
Юнга Вадим Никольский, радист «четыреста двадцать
четвертого» катера, заступил на вахту два часа назад. Он листал журнал
с последними радиограммами, принятыми до него старшиной 1-й статьи
Русаковым, командиром отделения радистов. Никаких особых записей,
на которые стоило бы обратить внимание. В основном были сообщения
о погоде на завтра, десятое октября, причем, как водится на Севере, в
разных частях Баренцева моря неодинаковой.
Вдруг юнга услышал необычный шум в рации и
насторожился. З^уки то усиливались, то исчезали. Нет, вот, кажется,
опять прорвались короткие фразы на немецком языке. Вадим разобрал
только одно слово: «Мотовский...»
Эфир звал. Треск, шипение, свист заглушали нужную волну.
Для непосвященного, конечно, хаос звуков. Но Вадим в хоре сигналов
всегда узнает позывной своего дивизиона, своего катера. Он повернул
верньер — рычажок настройки — на волну, отмеченную на шкале
градуировки небольшой зеленой черточкой, и услышал пробивающийся
сквозь сильные помехи голос:
— «Вест»! Внимание, «Вест»! — повторили еще несколько
раз.
Юнга смекнул: «Это же начало операции. Передает наш
радист». Вадим узнал по голосу Игоря Лисина. Ни для кого не секрет, что
радисты узнают друг друга по почерку, когда работают на телеграфном
ключе, передавая буквенные или цифровые сочетания азбукой Морзе, а
тут тем более — голос. И давно знакомый.
Игорь Лисин был однокашником Никольского по Соловецкой
школе юнг. Еще там они подружились. После школы один из них попал
служить на береговую радиостанцию, другой — на катер. Они без труда
находили друг друга в эфире. Сейчас Лисин передавал с флагманского
командного пункта кодовое слово: «Вест».
Выключив рацию, накинув на плечи шинель, Вадим выскочил
на палубу. У вахтенного сигнальщика Столярова спросил:
Где старший лейтенант Танский?
На корме. А что? — насторожился краснофлотец.
Важное сообщение для командира.
В это время Танский разговаривал со старшиной 1-й статьи
Семеном Дроботом, который отвечал за то, как будут размещены
десантники на корабле. Часть людей еще находилась на причале, в
основном это были младшие офицеры, ожидавшие полковника Крылова,
командира 63-й бригады морской пехоты. Соблюдая субординацию,
офицеры, видимо, не решались без него подняться на борт катера.
В этот момент и появился Никольский.
Товарищ командир, по рации передали «Вест»,— сдерживая
волнение, доложил Вадим.
Боевая тревога! — как-то даже буднично произнес старший
лейтенант.
Уже на мостике командир крикнул в переговорную трубу:
—
В моторном! Как двигатели?
Танскому ответил Трифонов, старшина группы мотористов:
—
Готовы, товарищ командир!
Через несколько минут на мостик поднялся Дробот и
доложил, что прибыл комбриг-«шестьдесят три». Ему отвели
командирскую каюту, офицеров разместили в кают-компании.
Танский взглянул на часы и скомандовал:
—
Отдать швартовы!
Контр-адмирал Петр Павлович Михайлов, командир ОВРа —
Охраны водного района главной базы, назначенный командиром
высадки, находился на своем капэ. Откинувшись на неудобной скамейке
и прислонившись к бревенчатой стене, он отчетливо слышал каждое
слово, произносимое по УКВ. Ему даже казалось, что он различает
голоса командиров отрядов — Зюзина, Грпцука, Алексеева. Контр-
адмирал подумал: «Рации работают четко. Связь налажена. Плохая
связь — горе горькое для командования. Сколько жизней зависит от
связи! Особенно в наступлении».
На командном пункте командира высадки десанта помощники
контр-адмирала работали молча. Принимали донесения командиров
отрядов. Отмечали курсы кораблей на морской карте, как бы выстраивая
единую цепочку движения отрядов от Пумманок до Малой Волоковой
(Маттивуоно). Офицер-оператор заносил в журнал боевых действий
радиосообщения:
«22.09. На мысе Ристиниеми немцы включили прожектор по
курсу первого отряда катеров Зюзина».
«22.20. Катера идут к мысу Пунайненниеми. Ход 7 узлов».
«23,00. Катера увеличили ход до 16 узлов».
Офицеры-операторы имели прекрасную подготовку. Петру
Павловичу все это, конечно, было известно. Сам подбирал себе
помощников.
Мучительно тянется время. Минуты казались Михайлову
нескончаемыми. Может, еще и оттого, что в помещении командного
пункта полумрак, оконца зашторены плотно — светомаскировка,
настольные лампы горели вполнакала. «Ну и что из этого? — одернул он
себя.— Нормальная походная обстановка». Михайлов подошел к карте,
сверил по часам время с данными, обозначенными на пути следования
десантных кораблей. Он придавал особое значение тому, как
выполняется боевой приказ. Высадка десанта, рассчитанная минута в
минуту, требовала неразрывных действий всех отрядов и катеров.
Петр Павлович Михайлов принадлежал к тем адмиралам,
которые с доверием относятся к подчиненным, сам никогда не подводил
начальство и не было случая, чтобы он уклонялся от ответственности.
Кстати, эта черта характера контр-адмирала нравилась штабным
офицерам. От них ведь ничего не утаишь. В свое время они, как
говорится, по собственной инициативе собирали факты военной
биографии своего начальника. И вырисовывалась такая картина.
...Контр-адмиралу Михайлову посчастливилось побывать на
всех четырех океанах, омывающих земной шар. До назначения на Север
он немало лет прослужил на Тихоокеанском флоте. Командовал
тральщиком «Геркулес», затем минным заградителем «Ворошиловск».
Летом тридцать седьмого года Михайлов перегонял Северным морским
путем гидрографическое судно «Охотск» из Ленинграда во Владивосток.
Бывалым морякам, за плечами которых и долгая служба, и долгие
океанские плавания, всегда завидовали по-хорошему, восхищались ими.
И не только люди, связавшие свою судьбу с флотом, а и сугубо
штатские, далекие от морских профессий. В довоенное время много
было разговоров о переходе дивизиона тральщиков от Черного моря
через Индийский океан до Дальнего Востока. А вскоре таким же путем
ушел еще один дивизион тральщиков — из Кронштадта во Владивосток.
Корабли и экипажи выдержали экзамен на прочность, пройдя более
пятнадцати тысяч морских миль, благополучно и даже раньше
намеченного срока прибыли в порт назначения. Все эти плавания
связаны с именем капитана 3 ранга Михайлова, человека незаурядных
военных знаний и богатого опыта.
Радиостанция УКВ, слабо освещенная лампой, подмигивала
зеленым глазком, как бы приглашая к переговорам. Иногда слышались
разговоры в эфире —- короткие фразы или шифры: «Кильдин... Кильдин,
вы меня слышите? Говорит Медуза. Прием...»
Вот в скупые позывные, понятные военным морякам,
ворвался голос Клевенского, командира отряда десантных кораблей. На
его запрос отвечали то Зюзин, то Грицук. Контр-адмирал не вмешивался,
он слушал и ждал. Его помощники, насколько можно скрывая волнение,
тоже ждали. И вот новое радиосообщение:
«23.06. Головная группа катеров подошла к месту высадки и
начала высадку».
Катер старшего лейтенанта Ляха на полном ходу подскочил к
берегу.
— Бегом, братва! — Боцман, находясь на баке, поторапливал
разведчиков. — Бегом!
По прогибающемуся трапу спешно сбегали на берег бойцы
сводного разведотряда капитана Барченко-Емельянова. Через две-три
минуты на палубе катера осталась только команда.
Немецкая батарея перенесла огонь с фарватера на середину
залива, на прибрежную полосу.
«Надо отходить и прикрыть катера дымзавесой», — не успел
Борис Лях начать эти маневры, как услышал голос сигнальщика Заикина:
—
«Двести одиннадцатый» отходит от берега. Люди
остались на борту. Кажется, потеряли трап!
Времени в обрез. Надо действовать. Лях в мегафон крикнул
командиру соседнего катера:
—
Притворов! Подходи к моему борту! К борту, тебе
говорят!
Лейтенант сообразил, что от него требовал старший группы,
повернул нос катера к «четыреста двадцать девятому». «Охотник»
качнулся, как на крутой волне, что-то треснуло, видимо, не выдержал
буртик — деревянный брус: так «пришвартовался» к левому борту
катера Ляха торпедный катер.
«Хватило ума потерять трап. Мало того — еще катер мой
повредил...», — подумал с досадой Лях.
В то место, где только что находился «двести
одиннадцатый», кучно упали снаряды. Кто-то дернул Ляха за рукав
канадки — в темноте не разглядеть, но голос знакомый:
—
До встречи, Борис! Через твой катер! Это к счастью.
Мне с тобой всегда везло. До встречи!
Лях вспомнил: «Так это же Леонов!»
—
До встречи, Виктор! —успел крикнуть ему.
Как только «охотник» отошел от берега, Лях скомандовал:
Курс норд!
Есть курс норд! — ответил рулевой.
Старший лейтенант Лях уводил катер на север залива, туда,
где не доставали вражеские снаряды. Он преследовал еще одну цель:
поставить дымовую завесу, за которой можно будет укрыться катерам.
Сделать этого раньше он не смог из-за «двести одиннадцатого» катера,
которому пришлось помогать высаживать десантников. Через минуту
черный дым заклубился за кормой «охотника». Порывистый ветер
сносил его к берегу. К месту высадки уже подходила очередная группа
катеров с морскими пехотинцами. Лях увидел, как «охотник» капитан-
лейтенан та Кравченко затянул маневр в поисках удобного места.
—
Держи правее! — крикнул в мегафон Лях. — Правее!
Наконец трап сброшен на берег, по нему сбежал моряк — это
был боцман Храмов, чтобы заарканить конец фалиня за камень-валун,
другой конец краснофлотцы закрепили за носовой кнехт катера.
—
Давай! — крикнул Храмов.
«Охотник», подрабатывая моторами, удерживался на месте.
Верхняя палуба катера быстро пустела, боцману не пришлось
поторапливать десантников.
Капитан-лейтенант Кравченко в гвардейском дивизионе
«охотников» — новичок. До этого он два года прослужил командиром
роты рулевых в школе юнг на Соловках. Многие его воспитанники сейчас
воевали на Севере, в том числе и боцман Федор Храмов, уже кавалер
ордена Красной Звезды. Учитель и ученики воевали вместе.
С капитаном 1 ранга Клевенским не любили спорить даже
равные по званию: он горячился, выходил из себя и, если с ним не
соглашались, обижался как ребенок. Зная об этом, командир высадки
контр-адмирал Михайлов предложил Михаилу Сергеевичу остаться на
берегу. Но у Клевенского была своя, как он считал, неотразимая точка
зрения. При надежной радиосвязи можно более оперативно руководить
высадкой с борта торпедного катера, находясь, как говорится, в гуще
событий. Радиодонесения командиры отрядов передавали в два адреса:
на флагманский катер Клевенского и на Рыбачий — на командный пункт
командира высадки.
В двадцать три часа сорок семь минут командир первого
отряда капитан 3 ранга Зюзин передал по УКВ: «Клевенскому. Высадку
произвел в пункте Б. Встретил незначительный артиллерийско-
минометный огонь. Подход свободен. Зюзин».
Такое же радиодонесение было принято на командном пункте
контр-адмирала Михайлова.
Было еще темно, когда Сергей Дмитриевич Зюзин, стоя на
крохотном мостике со старшим лейтенантом Новоспасским, командиром
«четыреста двадцать третьего», услышал шум работающих моторов. Как
и планировалось, первому эшелону десантников шло подкрепление.
Короткими вспышками ратьера — сигнального фонаря — запросили у
головного катера опознавательные. С катера Грицука ответили: «Много
дыма. Боюсь выскочить на камни!» Зюзин понял беспокойство командира
катера: у «большого охотника» осадка раза в два больше, чем у
«малого», и, пожалуй, в три — нежели у торпедного катера. На полном
ходу на «большом охотнике» к берегу не подскочишь. И прожектором не
высветишь свой курс — сразу станешь мишенью для гитлеровской
артиллерии. Пока «большим охотникам» удавалось маневрировать под
огнем противника. Сначала они шли в кильватере, а в двух-трех
кабельтовых от берега рассредоточились и поодиночке устремились к
местам высадки.
— Ширяев! Войтенко! Куда вас занесло? — Клевен-ский узнал
голос Грицука.
На флагманском катере рация УКВ не выключалась. Уловив
раздражение в голосе Грицука, Клевенский понял, что.у него в отряде
что-то не так. Как потом выяснилось, за «большим охотником», на
котором находился командир дивизиона, прошел к мысу Ахкиониеми не
весь отряд кораблей. Рассредоточившись и потеряв в дыму катер
Грицука, три «больших охотника» подошли к тому месту, где полчаса
назад высадил сводный разведотряд старший лейтенант Лях.
Поначалу «самостоятельные решения» командиров для
Клевенского были как снег на голову. Но у него мелькнула мысль: а
может, все и к лучшему, если эти катера минуют толчею в пункте Б. — у
мыса Ахкиониеми. И еще. Может, это единственная возможность
прорвать заслон немцев. Огненную завесу. Уже сейчас можно разгадать
хитрость горных егерей — их батареи сосредоточивают шквальный огонь
по мысам, пристрелянным заранее. Если катера будут держаться
подальше от приметных ориентиров, гитлеровцы перестанут стрелять
или, на худой конец, перенесут огонь в другое место.
Эти размышления, надо полагать, и удержали Клевенского от
скоропалительного вмешательства. Необдуманной подсказкой
командирам катеров сейчас можно было только повредить.
Там, где действовала ушедшая вперед группа катеров
Грицука, немцы по-прежнему пускали осветительные ракеты, не
ослабляя силу артиллерийского огня. Казалось, уши не выдержат
грохота. Трудно было представить, каким чудом катерам удавалось
избегать прямых попаданий.
Капитан 3 ранга Грицук приказал вахтенному радисту:
—
Сообщите на командный пункт командира высадки:
«Подходим к берегу. Прошу артиллеристов-береговиков не задеть
своих».
Грицук имел в виду 140-миллиметровую батарею на
Рыбачьем, дальнобойные орудия которой мешали гитлеровцам вести
прицельный огонь по десантным кораблям. Просьбу командира второго
отряда передали на батарею. В тот момент, когда катерам до берега
оставалось менее ста метров, наша артиллерия замолчала. Но через
пару минут снова загремели залпы. И теперь смертельная карусель
закрутилась не у кромки берега, а в глубине обороны противника, в
километре от залива. Это давало возможность десантникам зацепиться
за узкую полоску каменистого прибрежья, не страшась того, что по ним
ударит своя же батарея.
Вскоре с «заблудившихся» в дыму катеров Грицук принял
радиодонесение. Он услышал по рации уверенный голос Войтенко,
командира «большого охотника».
—
Товарищ комдив, люди высажены. Катер царапнуло
осколками. Убитых и раненых нет, — доложил старший лейтенант.
Грицук вздохнул с облегчением, когда услышал эти слова.
«Теперь очередь высаживать десантников следующей группе
катеров»,— подумал капитан 1 ранга Клевенский, из разноголосых
сообщений по рации он понял, что «большие охотники» заняли исходное
положение и готовы к выброске десанта.
Старший лейтенант Горячкин, командир «двести двадцать
второго», старался не отстать от флагманского катера Грицука, чтобы не
потерять его из виду. Густой дым окутал залив. Дышать нечем, хоть
приказывай надеть противогазы. В тумане идти легче: иногда
встречаются просветы. А тут — ни зги. И ветер — размашистый, дует от
берега. Ветер — мордотык. Все в лицо: и ветер, и дым, и брызги от
взрывавшихся снарядов. Правда, синоптики на этот раз не ошиблись в
прогнозе, предсказав накануне, что посвежеет умеренно. Погода сегодня
обычная для здешней осени: ветер с усилением до пяти баллов,
волнение на море — три балла. Чего не могли предвидеть синоптики, так
это плотности дыма в заливе. Но это не по их части. Не было катера в
десанте, который бы не сбросил на воду дымовую шашку.
Расстояние между берегом сокращалось с каждой секундой,
но Горячкин не спешил сбавлять ход.
—
Ошурков! — позвал он своего помощника.— Пошлите
кого-нибудь в кубрики — десантникам «товсь»!
Лейтенант Ошурков распорядился. В носовой кубрик
спустился Генрих Баданин, в кормовой — Федя Маринченко.
Подъем! Протирайте глаза, ребятки, скоро пристань! —
весело крикнул Маринченко.
Интересно, о какой пристани ты говоришь? Не о той ли, где
Остап Бендер давал сеанс одновременной игры в шахматы? — пошутил
сержант Вяхирев.
Федя Маринченко быстро нашелся:
—
Точно, Васюки. Если не брать во внимание детали:
Бендера потчевали кулаками, а фрицы встречают нас свинцом.
Даже в кубрике было слышно: пальба из пушек и пулеметов
нарастала.
—
Лиха беда начало. Ответим тем же. Нам не
привыкать, — в тон Маринченко ответил сержант.
Словоохотливостью и показной бодростью десантники и
катерники скрывали понятное человеческое волнение. И, чтобы не
думать о смерти, а о ней думалось, чего греха таить, морские пехотинцы
охотно зубоскалили.
На «большом охотнике» Горячкина было шесть тонн
боеприпасов, почти на треть больше, чем на других катерах. Да и
морских пехотинцев двести тринадцать человек.
Десантники при высадке на чужой берег обязаны были иметь
трехдневный запас продовольствия и определенное количество
патронов. Но о продовольствии думали меньше всего. Они оставляли на
базе часть своих пайков, чтобы взять двойной комплект дисков для
автоматов.
—
Приготовиться к высадке! — подал команду Горячкин.
Место помощника командира лейтенанта Ошуркова в эти
ответственные минуты было на баке.
—
Пошел трап! — приказал он.— Дружно взяли!
Огромный трап, длиной в двенадцать метров, скользнул по
отполированному волнами валуну и, не удержавшись, боком сполз в
воду. Такая досада! Втаскивать трап обратно на борт — уйдет много
времени. Дорога каждая секунда! У лейтенанта Ошуркова пот выступил
на лбу. Он чувствовал, что люди ждут его приказа.
— Баданин! Маринченко! Нехорошев!—позвал лейтенант.— В
воду — мигом! Поднять трап!
Ошурков понимал, что, по существу, это единственный шанс
обеспечить катеру и морским пехотинцам жизнь. Не дожидаясь откатной
волны, краснофлотцы прыгнули в пузырящуюся пену, чем-то похожую на
первый снег. Стоя по грудь в ледяной воде, моряки держали на плечах
деревянную громадину-трап, а десантники быстро пробегали по нему, с
полной выкладкой и автоматами наготове.
За бортом бились мелкие барашки волн. Хоть и
подрабатывает моторами катер, а все равно на ровном киле устоять
трудно, «большой охотник» покачивался. Катерники подстраховывали
морских пехотинцев, подхватывали их на берегу, принимали станковые
пулеметы, мешавшие удерживать равновесие на шатком трапе. Пока
выгружались десантники, краснофлотцы успели перетаскать на берег
ящики с боеприпасами.
Здесь я должен прервать рассказ, уважаемый читатель, и
напомнить о письме капитана дальнего плавания Игоря Васильевича
Федорова, бывшего юнги-рулевого. Это о них, о давних друзьях
фронтовой юности Генрихе Баданине, Борисе Нехорошеве, Федоре
Маринченко, первыми прыгнувшими в студеную воду, писал он, гордясь
их мужеством. Они, эти ребята, были чуть старше Игоря. Все трое —
одногодки, как в то время говорили: образца тысяча девятьсот двадцать
шестого года. В письме своем Федоров не упомянул только о себе. Он
тоже участвовал тогда в высадке этого десанта.
Через пять—семь минут старший лейтенант Горячкин
приказал подменить смельчаков. В воду прыгнули старшина 2-й статьи
Корнеев, моторист Агатов и юнга Федоров. Волны старались сбить их с
ног, но они держали трап до последнего момента, пока на борту не
осталось ни одного десантника, ни одного ящика с боеприпасами.
Вражеский берег встретил морских пехотинцев яростным
пулеметным огнем. Замаскированный где-то в скале пулемет резал
длинными очередями. От десантников сейчас зависело, будет южное
побережье залива нашим или нет. Шквал пулеметно-минометного огня
обрушился и на катера, маневрировавшие у мыса Пунайненниеми.
Автоматические пушки катеров отвечали очередями по огневым точкам
гитлеровцев. С мостиков «больших охотников» из-за дыма не было
видно десантников, и только по тому, как захлебывались пулеметы, где
гремели взрывы гранат и снарядов, можно было догадаться, что
положение начинало складываться не в пользу противника.
Кольцо огненных разрывов сжималось вокруг «больших
охотников». В это время им на смену и подошел третий отряд катеров
под командованием капитана 2 ранга Алексеева. Теперь опасность
угрожала и торпедным катерам. Но они, ловко уклоняясь от снарядов
вражеской батареи, сумели проскочить к берегу невредимыми.
Командир дивизиона катерников Владимир Николаевич
Алексеев, впоследствии Герой Советского Союза, адмирал, спустя много
лет вспоминал:
«...Казалось, все меры скрытности были приняты. Но и враг
был настороже. Едва мы подошли к мысу Земляному, как катера
оказались в лучах прожектора, расположенного у входа в Печенгский
залив. И сразу же — разрывы осветительных, а за ними — фугасных
снарядов и шрапнели. Вспыхнули и другие прожекторы. Наши береговые
артиллеристы с полуострова Средний начали «гасить» их. Тем временем
катера, прикрываясь дымзавеса-ми, на полном ходу устремились к месту
высадки в залив Маттивуоно.
К часу ночи 63-я Краснознаменная бригада морской пехоты
была высажена без потерь».
Далеко за полночь, уже десятого октября, командир высадки
контр-адмирал Михайлов доложил командующему флотом, что с
десантных кораблей сошли на берег 2840 бойцов. Горные егеря
дивизионной группы генерала Ван дер Xoorta отброшены с южного
побережья губы Малая Волоковая (Маттивуоно), и бои идут в глубине
укрепленной полосы противника. Передовые отряды десанта
продвигаются навстречу 12-й бригаде морской пехоты, наступающей с
полуострова Средний.
Полночь, 10 октября. Полуостров Средний
В штабной землянке командира бригады «двенадцать» не
спали. Не только сам полковник Рассохин, но и его ближайшие
помощники. В который раз они тщательно анализировали возможные
варианты прорыва 12-й бригадой морской пехоты обороны противника
на перешейке полуострова Средний. Самым сложным, на их взгляд, был
штурм Муста-Тунтури. Батальоны должны во что бы то ни стало
атаковать эти неприступные скалы и выбить оттуда немцев.
Вышколенные и обученные воевать в горах, «герои Нарвика»
владели господствующими высотами на хребте Муста-Тунтури. За
минувшие три года им удалось здесь прекрасно окопаться. Но
справедливости ради, надо сказать, что все-таки горным егерям
приходилось туго, так как оборону на склонах хребтов держали наши
пограничники, снайперы-стрелки и пулеметчики, которые поклялись
умереть, но не пропустить врага на полуострова Рыбачий и Средний. И
клятву свою они сдержали, не раз проявляя в боях мужество и отвагу.
Места тут пустынные: ни сел, ни деревень на много
километров вокруг. Только каменистые гряды голых скал, поросшие в
ложбинах чахлым кустарником, в котором птицы не могли бы спрятаться,
а бойцы тем более. Да и прятаться они не имели права. И жили
надеждой, что скоро будет приказ о наступлении и красные ракеты
поднимут их в атаку.
В землянку Рассохина вошел радист.
—
По рации передали шифром «Привет», — доложил он.
Рассохин посмотрел на часы — три часа сорок минут.
—
Это — приказ, товарищи. Пора,— сказал командир
бригады, поднимаясь из-за стола.
Офицеры вышли из душной землянки. Непроглядная тьма
окутывала сопки, даже черного хребта Муста-Тунтури не было видно.
Взвилась красная ракета. И тут же началась артиллерийская
подготовка, которая продолжалась полтора часа. По участку прорыва
протяженностью почти в три километра стреляло двести девять орудий,
находившихся на Рыбачьем и Среднем. По заранее проделанным
саперами проходам в минных полях морские пехотинцы атаковали
немецкие позиции вдоль хребта Муста-Тунтури, но, встреченные
плотным огнем противника, залегли. Полковник Рассохин нервничал:
лишь немногим подразделениям удалось вклиниться в оборону
гитлеровцев. К десяти часам утра фашисты, предприняв несколько
сильных контратак, вырвались на высоту 264,3, где находилась рота
морских пехотинцев, не успевшая как следует закрепиться. Вернув
ключевую позицию, немецкие автоматчики открыли стрельбу из дота.
Рассохинцы рассчитывали на внезапность утренней атаки. Но
внезапности не получилось. Надо начинать все сначала. И прежде всего
подавить пулеметную точку дота, которая косила бойцов сверху
огненным дождем.
Повалил снег, густой и пушистый. Видимость нулевая.
Командир роты решил: «Пока егеря из-за снега не видят нас, надо
наступать, иначе погибнем».
Морские пехотинцы карабкались по скалам с выступа на
выступ, как альпинисты, на веревках. Первому удалось добраться до
вершины сопки Александру Клепачу. Не останавливаясь ни на секунду,
автоматчик метнул в дот гранату, затем бросился вперед и закрыл своей
грудью амбразуру...
В канун наступления Александра Ивановича Клепача
принимали в ряды ВКП(б). Выступая на партийном собрании роты, он
говорил: «Сердце мое кипит ненавистью к врагу. Во имя Родины, во имя
партии я не пожалею своей жизни...»
И не пожалел. Александр Клепач не видел и не слышал, как
замелькали во вражеских траншеях фигуры егерей, как разнеслось по
сопкам дружное солдатское «Ура-а-а!». Гитлеровцы неожиданно
прекратили стрельбу, и в глухом ущелье, что вело в глубь вражеской
обороны, установилась гнетущая тишина. Бойцы остановились,
прислушивались. Тихо, подозрительно тихо. Где же враг? Накапливает
силы или устроил временную передышку?
Короткое затишье дало возможность Рассохину
сосредоточить резервы на флангах прорыва. Оценив обстановку,
командир бригады решил наращивать атаки на опорные пункты
гитлеровцев. В воздухе повис протяжный вой мин, снова с
оглушительным треском рвались снаряды: артиллерия расчищала
морской пехоте путь в долину, где у горных егерей не было опорных
пунктов и они не могли занять там круговую оборону.
Утро, 10 октября. Командный пуннт войсковой группы „Норд"
В бункер попасть непросто. Только через две двери: одна —
пуленепробиваемая, закрывалась снаружи; вторая — дубовая, обитая
жестью, находилась в просторном тамбуре и всегда закрыта. Наружная
дверь захлопывалась только по тревоге, при авиационных налетах и
артиллерийских штурмах.
Имелся еще один вход-выход — запасной. Им пользовались
настолько редко, что даже засов, мощный, из кованого железа, покрылся
ржавчиной. Запасной вход-выход соединен крытым бетонным коридором
с дотом, обжитым прислугой спаренных пулеметов.
Хозяин бункера генерал-майор Ван дер Хооп, командир
различных подразделений, объединенных в дивизионную группу «Норд»,
собрал у себя штабных обер-офицеров.
Генерал только что положил телефонную трубку. Командир 6-
й горнострелковой дивизии генерал-лейтенант Пемзель сообщил ему о
своем отходе с позиций на Западной Лице, поскольку крупные силы
русских продвинулись в глубину немецкой обороны на двадцать—
двадцать пять километров и подходили к реке Титовке.
Ван дер Хооп уставился на карту. Он знал, что кольцо —
известный тактический прием русских. И сейчас они наступают и по
центру, и с юга, и с севера. Кажется, хотят окружить. За долгую службу
генерал научился читать карту, каждое из условных обозначений было
для него живой картиной. Он не хотел признаваться даже самому себе,
что шансов на успех у него почти не оставалось.
Ожесточенные бои разгорались в сопках с крутыми
обрывами, в ущельях, на равнинах болотистой тундры — по всему
северо-западному направлению фронта. Бригада морской пехоты
полковника Рассохина успешно штурмовала сильно укрепленные
немецкие опорные пункты. Танковая рота русских пробилась через
усеянную минами лощину и вышла к Титовке. Наступление советских
войск развернулось на десятки километров. Ван дер Хооп никак не мог
представить себе все это реальностью. Донесения поступали одно
тревожнее другого. Ван дер Хооп видел по карте, что русские вклинились
в оборону и на левом фланге. Пытаясь закрыть брешь на перешейке
полуострова Средний, он направил туда две роты горных стрелков.
Затем позвонил в 504-й дивизион тяжелой артиллерии и повторно
приказал майору Хольденхауэру не жалеть снарядов для «шварце тодт»
— «черной смерти» (так называли немцы нашу морскую пехоту),
высадившейся в губе Малая Волоковая (Маттивуоно). Генерал-майор
принимал экстренные меры для ликвидации прорыва.
—
Свяжите меня с командиром сто девяносто третьей
бригады,— обратился он к адъютанту.
Найдя ощупью выключатель, генерал зажег настольную
лампу. Но свет не принес ему успокоения, нервозность не оставляла его.
И он не мог справиться с нею.
Раздался телефонный звонок. В трубке послышался треск,
потом голос: «Слушаю, мой генерал...»
Что у вас происходит, полковник Хенгль?! Что мешает вам
выполнить мой приказ?
Обстановка изменилась, мой генерал. Я не могу сказать, что
происходит в трехстах метрах от меня,—ответил ему командир бригады.
Обстановка, говорите, изменилась?! — возмутился Ван дер
Хооп.— Да вы командир бригады или... Как вы смеете отступать от моего
приказа? Вам приказано защищать перешеек полуострова Средний, а вы
испугались первых выстрелов русских, начинайте контратаку!
Связь оборвалась. Полковник не успел ни слова ответить в
свое оправдание.
Ван дер Хооп молчал. Молчание затягивалось, но никто из
штабных обер-офицеров, приглашенных на совещание к командиру
группы «Норд», не решился его нарушить после только что
произошедшего разговора генерала с полковником.
—
Господа... Как все некстати... И связи нет... Господа, я
собрал вас, чтобы поделиться некоторыми мысля ми,— наконец
заговорил Ван дер Хооп.— Вынужден с горечью признать, что
обстановка на нашем участке фронта не оставляет больше надежд.
Готовьтесь к эвакуации, господа. Мы покидаем наш форпост. Сегодня
утром я был склонен перевезти штаб в Линахамари, но видит бог!
Очевидно, уже не успеем. В полках не должны знать, что штаба больше
здесь не существует. Не должны.
В этот момент открылась дверь. Все повернули головы к
вошедшему.
Мой генерал, русские прекратили стрельбу,— доложил
дежурный офицер. .— Радиоустановку выкатили на позицию.
Перебежчик унтер-офицер призывает своих земляков — австрийских
солдат — сложить оружие. Я принес текст обращения.
Что? Какое обращение?! Какой унтер?! О чем вы говорите,
майор?! — выкрикнул Ван дер Хооп и, не дослушав рапорт, бросил
офицеру: — В нужник эту бумажку! В нужник!..
Генерал поднялся из-за стола, следом за ним вскочили
штабисты. Они знали, что характер у Ван дер Хоопа невыдержанный, но
такой вспышки еще никогда не виде- ли. Только тревожное положение на
фронте, а на их участке — безвыходное, оправдывало поведение их
высокого начальника.
Было время, когда штабные обер-офицеры выходили от
генерала, продолжая горячо спорить или обмениваться впечатлениями в
полутемном тамбуре. На этот раз все разошлись тихо, не сказав друг
другу ни слова. Каждый думал о сборах и о дороге. Уже ночью в бункере
станет тихо и темно, как в кладбищенском склепе.
Поздний вечер, 10 октября. По дороге к мысу Крестовому
Однако не все донесения доходили до генерал-майора Ван
дер Хоопа. Он ничего не знал о том, что в глубь обороны, которую
занимала его дивизионная группа, в этот ночной час совершал марш-
бросок сводный разведывательный отряд русских моряков.
...Весь день капитан Барченко-Емельянов ждал и надеялся,
что уймется, стихнет непогода. И тогда ночью, по слегка уплотнившемуся
от заморозка снегу они, немного отдохнув, двинутся дальше. Но по-
прежнему шел снег с дождем, и прихваченная морозцем дорога кое-где
покрылась ледяной коркой.
Разведчики поднялись, как только сгустились сумерки, и
пошли, пошли, не останавливаясь.
За спиной капитана, почти дыша ему в затылок, скользил и
чертыхался связной Иван Мелетьев, уроженец здешних мест — колянин.
Когда-то он, как и Барченко-Емельянов, начинал службу в
прославленном отряде моряков-разведчиков капитана Юневича,
погибшего в марте сорок третьего в неравном бою с гитлеровцами. С
мая того же года разведотрядом стал командовать Иван Павлович
Барченко-Емельянов, никогда раньше не думавший, что ему, работнику
лесного хозяйства, придется стать разведчиком, ходить в тыл
противника. Бойцы, знавшие Ивана Павловича, говорили, что он читал
легко любую топографическую карту — нашу или немецкую. А один из
разведчиков сказал о нем так:
— Агроном у нас в колхозе был, сам мог рисовать карты.
Почвенные, конечно. Пятна красок одни. Смотришь на них, как баран на
новые ворота. А агроном все по ним видел. Знаток. Так и капитан наш.
Голая тундра. Скалы. Ни кустика, ни деревца, а он знает, куда шагать.
Голова, одним словом.
Бойцы соглашались: действительно, башковитый мужик их
командир. Молодой разведчик, шедший рядом с Иваном Мелетьевым,
спросил:
—
Далеко ли до Крестового? И почему это место так
называется?
Тот взглянул на него удивленно, нашел, мол, о чем
спрашивать, но, подумав, ответил:
—
Шестьдесят верст. Еще топать да топать. А почему
Крестовый? Огневое крещение будем принимать там.
Боец и сам понимал, что будет бой, слов нет.
Шли без привалов. В такую погоду останавливаться нельзя:
замерзнешь. Промокли все давно до нитки. К середине ночи подул
сильный ветер, разыгралась пурга. Выбранный Барченко-Емельяновым
маршрут огибал подножие какой-то гряды. Темные скалы уступами
поднимались в ночное небо. Чутье подсказывало опытным разведчикам,
что они идут не напрямик, а кружным путем. Тихо, пустынно вокруг.
Может, сделаем привал? — спросил Виктор Николаевич
Леонов, дотронувшись до плеча капитана.— Устали люди.
Спешить надо,— коротко ответил Барченко-Емельянов, не
оглядываясь. То ли от долгой ходьбы, то ли к перемене погоды у Ивана
Павловича начала ныть спина. Он старался превозмочь боль, с досадой
думая: «Не ко времени. Только бы не скиснуть...»
Погода действительно менялась прямо на глазах. Только
унялась пурга и стих ветер, как пошел дождь. Маскировочные халаты
задубели от сырости, разведчики сняли их и уложили в вещмешки.
Капитан шел первым, его отделяли от разведчиков шесть строевых
шагов. Колонна не растягивалась, чтобы не сбиться с пути. Угодишь в
расщелину— не выберешься. Там, где-то внизу, в стороне, гремел бой.
Здесь же, по совершенно безлюдной местности, с трясинами, скалами и
горными речушками, совершал скрытый рейд сводный разведотряд.
Ночью немецкие самолеты не летали. И это давало
возможность двигаться, не боясь быть обнаруженными. Привал делали
днем. Рано утром на рассвете второго дня, уточнив со своими
заместителями Леоновым и Синцовым дальнейший маршрут, Барченко-
Емельянов разрешил расположиться на отдых.
Улеглись вповалку, тесно прижавшись друг к другу. Костер
разжигать нельзя, и о круто заваренном горячем чае нечего было и
мечтать.
В октябре на Севере день короткий. Темнеет рано. Казалось,
только что прильнул головой к плечу товарища, как уже старшой
тормошит: подъем! И опять колонна, напоминая сжатую пружину,
двинулась вперед. Распрямилась она, сделав последний рывок, лишь на
подходе к сильно укрепленному рубежу противника.
За полдень, 10 октября. Пумманни
С флагманского командного пункта адмирал Головко
отправился в Пумманки на маневренную базу катерников. Он думал, что
долго там не задержится и вернется в тот же вечер, но все обернулось
так, что ему пришлось остаться на ночь.
К «виллису», на котором приехали командующий с
командиром бригады Кузьминым, подошел вестовой Василий Игумнов и
доложил, что землянка для адмирала готова. Арсений Григорьевич
поздоровался с краснофлотцем как со старым знакомым. В общем-то,
так оно и было на самом деле. В каждый приезд Головко в Пумманки его
встречал Игумнов. Игумнов — тихий и малоразговорчивый человек.
Жизнь и служба вестового до отказа наполнены большими и мелкими
заботами. Головко слышал от офицеров не раз о его бескорыстном
внимании к ним: он сапожничал; стирал у ручья белье своих подопечных,
пока не появились в хозяйственной роте девушки-краснофлотцы; рубил
кустарник или собирал плавник для «буржуйки» — чугунной печки;
припасал к субботе веники на радость любителям попариться. Одним
словом, Василий Игумнов был самым необходимым человеком для
обитателей штабной землянки.
Гости еще не надоели, Василий? — шутливо
поинтересовался у него командующий.
Обижаете, товарищ адмирал. Дорогим гостям завсегда рады-
радешеньки. Просим прощения, конечно, если что-то не так,— ответил
смущенно вестовой.
Ну-ну, показывай свои хоромы,— остановил его Головко.
Игумнов шел сзади начальства. У него, как у большинства
деревенских людей, была привычка подбирать гвозди, гайки, шурупы —
всякую мелочь. И сейчас он поднял что-то, повертел на ладони, шаркнул
рукавом. Желтым блеском засветилась медная пуговица. Почувствовав
на себе взгляд командующего, вестовой повернулся к нему и так
смешался, что Головко самому стало как-то неловко. Покраснев,
Василий сказал:
—
Просим прощения, конечно, если что не так.
«Крестьянская жилка,— с одобрением подумал Головко,—
все в дом. И война ему не война».— Он улыбнулся и кивнул головой,
мол, делай свое дело.
К офицерской землянке, куда привел адмирала Кузьмин,
прилепилась крохотная пристройка, которую катерники официально
назвали «запасной командный пункт».
Александр Васильевич, показав на пристройку, сказал
Головко:
—
Здесь мы с начштаба Чекуровым отсыпаемся иногда,
если удается выкроить соточку минут.
Вестовой, забежав вперед, распахнул дверь землянки.
Кузьмин скоро попрощался, сославшись на дела. Арсений Григорьевич,
оставшись один, присел за стол, обхватил голову руками, так меньше,
ему казалось, она болела. На душе у него было неспокойно. Перед
отъездом в Пум-манки начальник Северного оборонительного района
капитан 1 ранга Туз доложил ему, что капитан Барченко-Емельянов все
еще не выходил на связь. Видимо, имелись на то основания.
Радиомолчание во время перехода — тоже половина успеха операции.
Надо полагать, что сводный отряд еще не дошел до места. Задача,
поставленная разведчикам, не из легких: им предстояло овладеть двумя
фашистскими береговыми батареями на мысе Крестовом —
четырехорудийной 88-миллиметровой и 150-миллиметровой,
дальнобойной. Это даст возможность нашим катерам прорваться в порт
Линахамари и высадить морскую пехоту прямо на причалы.
Арсений Григорьевич хорошо знал настроение катерников:
они рвались в бой. И все же нет-нет да и возникали у командующего
опасения: а как поведут они себя под сокрушительным огнем? О том, что
вражескую береговую артиллерию не сравнить с нашими пулеметами и
автоматическими пушками, Головко знал. Горные егеря превосходили и
числом и калибром боевых орудий. Взять, к примеру, батареи мыса
Крестового.
Арсений Григорьевич начинал когда-то командирскую службу
тоже катерником. Правда, это было в тридцатых годах, когда в
Черноморском да и других флотах только-только появились торпедные
катера, прозванные моряками «москитами». Моторы на них стояли
заграничные «райт-тайфун», которым подавай горючее высшей пробы,
иначе работать не станут. Вскоре на смену им пришли новые корабли,
названные Г-5 (Г — глиссирующий), они-то и легли в основу всех
последующих серий торпедных катеров.
Стук в дверь вывел Головко из задумчивости. Вошел Кузьмин.
Александр Васильевич Кузьмин, как и адмирал Головко, тоже свидетель
эволюции торпедных катеров на флоте. Служил на Дальнем Востоке.
Начинал, как полагается молодому офицеру, выпускнику Высшего
военно-морского училища имени М. В. Фрунзе, с помощника командира
катера. Теперь уже командир бригады. Бригады, награжденной орденом
Красного Знамени месяц тому назад.
Пользуясь случаем, что командующий находился на его
командном пункте, Кузьмин надеялся вернуться к разговору,
состоявшемуся две недели назад на линкоре «Архангельск». Кузьмин
помнил, что Головко тогда сказал ему: «Готовь, Александр Васильевич,
катера для прорыва в Линахамари. Десантников будем высаживать на.
причалы порта».
Одного взгляда Кузьмину было достаточно, что
командующему неплохо бы отдохнуть. Выглядел он очень утомленным.
Кузьмин предложил Головко прилечь, но тот промолчал. Да и сам
Александр Васильевич с наслаждением бы вытянулся на кровати:
несколько последних суток он почти все время на ногах. Спать
приходилось урывками.
—
Может, вздремнете, Арсений Григорьевич, часок-
другой?—предложил Кузьмин.— Все пока спокойно.
—
Да, пожалуй,— устало ответил Головко. ...Вестовой
разбудил адмирала в половине четвертого утра:
—
Товарищ командующий, вас ждет шифровальщик.
Говорит, срочно.
Арсений Григорьевич, посветив фонариком, прочел
расшифрованную кодограмму и протянул ее Кузьмину.
Александр Васильевич не верил своим глазам. В телеграмме
из Москвы говорилось: «Нарком считает весьма желательным участие
флота в занятии будущей военно-морской базы и крупнейшего пункта на
Севере».
—
Вот и благословение получено,— радостно произнес
Головко.
«Так, значит, послать разведотряд Барченко-Емельяно-ва на
мыс Крестовый, наша подготовка к высадке десанта в Линахамари — все
это задумано командующим до начала наступления,— изумился
Кузьмин.— Не только я, но и другие командиры соединений ничего не
знали об этом. Я чувствовал, что Арсений Григорьевич что-то не
договаривает, чувствовал...»
Адмирал тем временем мысленно возвращался в недалекое
прошлое. Всего две-три недели назад в жизни Головко, наверное, не
было более тяжелой, более мучительной минуты, чем та, когда он решил
на свой страх и риск послать на мыс Крестовый сводный разведотряд.
Сейчас же, получив телеграмму от начальника Главного морского штаба
Военно-Морского Флота, Головко облегченно вздохнул: все становилось
на свои места. Посылая людей Барченко-Емельянова в глубокий тыл
врага, Головко брал на себя огромную ответственность, поскольку не
согласовал этого с Главным морским штабом, и в случае неудачи ему не
сносить бы головы.
Головко, все еще находясь в радостном возбуждении, сказал:
А как ты думал, Александр Васильевич? Обязанность
подчиненного — предвидеть мысли начальника! Мы так и поступаем.
Ведь и без подсказки со стороны было очевидно, что высаживать десант
там необходимо. Линахамари — ключ к Печенге. А ключи к Линахамари
— батареи на мьйсе Крестовом. Так зачем же было время терять?
Теперь мы доложим наркому, что не только горим желанием выполнить
приказание, но кое-что уже и делаем. Кто из ваших катерников,
Александр Васильевич, раньше бывал в Линахамари?
Я вам уже докладывал, Арсений Григорьевич. В сентябре
сорок первого Шабалин потопил транспорт в Печенгском заливе,—
ответил Кузьмин.
Да-да, хорошо помню. Конечно, пошлем Шабалина. А кто же
еще?
Командир дивизиона Федоров рекомендует Успенского со
«сто четырнадцатого» катера. Отличный экипаж. Я не возражаю,—
ответил командир бригады.
Согласен. Попытаемся найти им в помощь старых лоцманов,
которые знают каждую извилину Печенгского залива,— решил
командующий.
Кузьмин, сдерживая нетерпение, спросил:
Когда же начнем?
Сразу, как только будут захвачены батареи на Крестовом,—
ответил Арсений Григорьевич.
Поспать им больше в то утро так и не пришлось.
Раннее утро, 11 октября. Полуостров Нрестовый
Вот наконец и перешеек. Барченко-Емельянов сверил свое
местонахождение с картой. Точно. Они находились у озера Сясиярви.
Здесь и решили сделать привал, чтобы отдохнуть перед предстоящей
операцией.
Дождавшись сумерек, отряд Барченко-Емельянова снова
двинулся вперед, и в полночь десантники вышли на прибрежную полосу
мыса Крестовый. В отряд, кроме разведчиков, входили группа саперов и
медработники. Барченко-Емельянов раскрыл планшетку с картой. В
бухточках три причала: один — у 150-миллиметровой батареи, другие
два — рядом с 88-миллиметровой. Недалеко от орудийных двориков
жилые землянки, баня, склады, водопровод. «Основательно
закрепились, с комфортом,— подумал он, разглядывая обозначения на
карте.— Теперь от нас зависит — оставаться здесь егерям или нет».
Еще на карте был обозначен опорный пункт с тремя огневыми точками,
находившийся перед 150-миллиметровой батареей. Барченко-
Емельянов понимал, что непросто выкурить горных егерей с этого мыса,
но надо. И по возможности малой кровью.
Глубокая ночь. Тихо. И тишина эта тревожит разведчиков.
Даже часовых немецких не видать. Можно подумать, что батареи,
предвидя внезапную и жаркую схватку, сменили позиции. Только ребят
наших на мякине не проведешь. Они-то знают, что первое впечатление
часто бывает обманчивым. Хоть и тихо, но там, за колючей проволокой,
в блиндажах и дотах,— горные стрелки, орудийная обслуга, на рукавах
которых нашиты особые знаки — эдельвейсы — горные цветочки.
Гитлеровцы не дремлют, тоже наблюдают и ждут...
Размышления Барченко-Емельянова прервал лейтенант
Леонов:
—
Чего ждем, капитан?
Он хотел сказать: «Терпение, лейтенант». Но подухмал и
подал команду:
—
Командирам взводов прошу действовать бесшумно.
По возможности. Пошли!
Ползком, осторожно заскользили по снегу, как по гладкому и
тонкому стеклу, леоновцы в сторону колючей проволоки, за которой
находились вражеские траншеи. Леонова занимало только одно: во что
бы то ни стало обеспечить внезапность. Вот уже близко позиция немцев
— рукой подать. Почти бросок отделяет разведчиков от одного из орудий
и часового, топтавшегося рядом. Только один... И вдруг кто-то из бойцов
задел проволоку, к которой прикреплены сигнальные патроны и ракеты,
загоравшиеся при малейшем прикосновении.
С наблюдательного пункта гитлеровцев в небо взвилась
ракета. И вся внезапность — насмарку. В какой-то миг опорный пункт на
южной оконечности мыса вздрогнул, будто его крепко тряхнуло, и
заклубился горячий вихрь. Малиновым пламенем вспыхнул
предрассветный час. Взрывы гранат и осветительных патронов, треск
пулеметов и автоматов — все смешалось в общем гуле яростного боя.
Леонов крикнул:
—
За мной! Вперед!..
Моряки рванулись к окопам и блиндажам. Это было самое
верное и единственно правильное решение. Нужно в первую очередь
занять ближайшие траншеи. До гитлеровцев оставалось каких-нибудь
метров двадцать, не больше, но на пути разведчиков возникло
проволочное заграждение — спираль Бруно. И не один ряд, а несколько.
Моряки бросают» плащ-палатки, телогрейки на проволоку, чтобы
перекатиться через колючую преграду. Слева и справа от Леонова глухо
разорвались гранаты. От взрывной волны он упал на колени, ощупал
себя: нет, вроде не ранен. Первое, что осознал Леонов, — теряются,
уходят дорогие минуты, а батарея еще не занята. Немцы, выскочив из
землянок и стреляя на ходу, заняли круговую оборону у орудийных
двориков. Атака захлебнулась. Если заминка продлится еще десяток-
другой минут, надо отходить на исходный рубеж. И все начинать заново.
Из батарейных дотов яростно стреляли гитлеровцы. Егеря
выскакивали на брустверы, прижимая к животам «шмайссеры»,
поливали очередями. Отбив контратаку врага, леоновцы ворвались в
боевые порядки немцев.
Иван Лысенко — чемпион Северного флота по борьбе, ему не
занимать ни сил, ни духа,— подняв проволочное заграждение, крикнул:
—
Давай, хлопцы, проходите! Быстрее!..
И пошли разведчики, продолжая атаку во вражеском логове,
развивая успех. Горные егеря строчили по Лысенко, но он стоял, широко
расставив ноги, в сиянии висевших над батареей осветительных ракет. И
только когда последний боец прополз под проволокой, он выпустил ее из
рук и рухнул в снег. Леонов, видя это все, негромко сказал:
—
По гроб не забуду, Ваня. Ты выручил нас. Бруствер
окопа, покрытый ледяной коркой, дырявили пули, разрываясь в
нескольких шагах от Леонова, который обосновал в нише окопа
временный командный пункт.
Бой был в самом разгаре. Захлебываясь, частили пулеметы,
в их скороговорку вклинивались автоматы. Натиск разведчиков
ошеломил немцев. Возле первого же немецкого орудия завязалась
рукопашная схватка.
Леонов не спешил туда, он знал, что на правом фланге с
разведчиками замполит отряда Иван Гузненков, Управятся и без его
помощи, им не впервой. Леонов верил, что сегодня торжествовать
победу будут те, кому дорог этот клочок земли, кто три года ждал
короткого, как выстрел, приказа: «Вперед!»
—
Товарищ командир, орудийный расчет уничтожен! Леонов узнал по голосу Семена Агафонова, командира
отделения разведчиков. Оттого, что слышит голос друга, с которым не
расставался с первого дня зачисления в разведотряд, его захлестнула
радость:
—
Спасибо, Сеня...— только и сказал он. И подумал: —
«Все идет по плану. Гузненков может разворачивать орудие по немцам.
А как дела у Бабикова? Что-то нет связного. Видимо, у него там жарко».
Очень хотелось Леонову послать к командиру взвода
Бабикову старшину 1-й статьи Агафонова, но тому лейтенант Гузненков
приказал вернуться в свое отделение, так как за валунами и в ходах
сообщения притаились фашисты-одиночки, которые пытались оказать
сопротивление. Их надо было выкурить оттуда.
Агафонов пополз обратно. Егеря продолжали стрелять.
Перед Леоновым появился связной в маскировочном халате.
Товарищ лейтенант, второе орудие захвачено!— доложил он
и присел на камень, вытянув ногу.
Ранен? — спросил его Виктор Николаевич.
Не разберу: то ли подвернул, то ли царапнуло, — ответил
разведчик.
Санитара ко мне! — крикнул Леонов.
Бойцы сводного разведотряда заставили егерей где залечь,
где отползти, но дорогу морякам к дальнобойной 150-миллиметровой
батарее по-прежнему преграждал железобетонный дот. Барченко-
Емельянов внимательно следил за боем, он надеялся при новом броске
прорвать оборону гитлеровцев. Разведчики вели массированный огонь
по доту и траншеям первой линии. Но как взять дот? Ударить в лоб?
Перебьют бойцов. Вдруг взрывная волна оторвала капитана от земли и
швырнула в снег. Поднимаясь, он спросил подскочившего к нему радиста
Чеу-лина:
Что случилось?
Дот взорвали,— сказал радист.
Кто это сделал? — спросил Барченко-Емельянов.
Анатолий Сидоров подполз к доту и связкой гранат подорвал
его,— ответил Чеулин.
«Надо послать донесение,— подумал капитан.— Честно
признаться, сделано пока полдела. Правда, разведгруппа лейтенанта
Леонова захватила 88-миллиметровую батарею. Да Сидоров отличился.
Если бы не он, кто знает, чем бы все кончилось».
—
Разворачивай рацию, Чеулин. Пора начальству
докладывать, как мы здесь, на Крестовом, воюем,— сказал Барченко-
Емельянов.
—
Есть разворачивать! — коротко ответил радист. Всю
дорогу в тыл врага капитан наблюдал за этим пареньком, бывшим
юнгой. Он нес на себе не только рацию, но и анодные батареи в
холщовой сумке, автомат и диски к нему и ни разу не пожаловался, что
тяжело. Он, разумеется, не взвешивал свою поклажу, а если бы
пришлось, она потянула бы с вещмешком, где находился походный паек,
сухие портянки, теплые домашние варежки да бескозырка, пуда четыре,
не меньше.
Чеулин нырнул с рацией в блиндаж, в котором еще недавно
были немцы, а теперь расположился командный пункт разведотряда, и
стал колдовать над приемопередатчиком. Вскоре в наушниках
послышались треск, шипение, потом — голос радиста штаба
командующего флотом Игоря Лисина. Чеулин узнал его сразу. Ему не
терпелось расспросить Лисина о товарищах, о новостях — словом, о
многом. Но нельзя. Ни одного лишнего слова нельзя.
—
Связь установлена,— доложил капитану радист.
Барченко-Емельянов позвал своего начальника штаба
Синцова и велел доложить ему на,командный пункт адмирала
Головко обстановку на мысе Крестовом.
Гитлеровцы все еще самоуверенно считали, что положение
русских моряков безнадежно, не сомневались, что скоро инициатива
перейдет в их руки, так как у егерей еще имелись значительные силы и
вот-вот подойдет рота стрелков для усиления гарнизона мыса
Крестового, надеялись и на помощь тяжелых боевых орудий, готовых в
любой момент открыть огонь с противоположного берега бухты Девкина
Заводь. А что могли разведчики? Патронов — только на один бой, да у
каждого разведчика по гранате РГД и «лимонке». Если егеря снова
пойдут в контратаку, надежда только на рукопашную. Леоновцы уже
сходились с фрицами штык в штык и знали, что немцы боятся штыкового
удара.
Из всех десантных операций, которые Барченко-Емельянов
возглавлял, эта была самая тяжелая. И пожалуй, самая ответственная.
Утро следующего дня было удивительно тихим. Командир
разведотряда тревожился: какого подвоха можно ожидать от
гитлеровцев? Что они предпримут?
Над бухтой стлался легкий туман, но и сквозь него без всяких
окуляров было видно, как с двух моторных катеров и трех рыбацких
лодок высадился крупный немецкий десант. «Значит, гитлеровцы
понимают, какое значение для них имеют батареи на мысе Крестовом,—
думал капитан.— Иначе не послали бы подкрепление».
Инициатива высадки здесь десанта принадлежала кор-
веттен-капитану Франку, который являлся личным представителем
контр-адмирала фон Хонхорста в Линахамари.
Капитан наблюдал в бинокль, как немцы стали
разворачиваться в цепи и во весь рост двинулись к батареям. Барченко-
Емельянов молча закурил, сунул в карман кисет. Старший лейтенант
Синцов, его заместитель, понимая состояние командира, заговорил:
—
Мы потеряли более полусотни бойцов. На исходе
патроны, гранаты. Кроме того, мы оторваны от основных сил шестьдесят
третьей бригады. На помощь можно надеяться только через сутки. Никак
не раньше. Что будем делать, Иван Павлович?
Барченко-Емельянов ничего не ответил. Он ждал, какое
решение примет штаб. Через четверть часа явился Саша Чеулин.
Капитан прочел вслух текст радиограммы, чтобы слышали все: и Леонов,
и Синцов, и командиры взводов Бабиков, Курбатов, Петров и Пивоваров,
находившиеся рядом: «Держите Крестовый тчк Любая помощь вам будет
оказана тчк».
Утешительного было мало. Легко сказать — удержать. А как?
В то утро в походном штабе командующего на Рыбачьем
получили еще одну шифровку от Барченко-Емельянова: «Прошу
поддержать авиацией зпт без продуктов могу жить три дня зпт без
боеприпасов не могу продержаться и несколько часов тчк».
Командующий, узнав об этом, немедленно приказал выслать
подкрепление Барченко-Емельянову. Полковник Акулич, начальник
штаба 63-й бригады морской пехоты, направил в распоряжение сводного
разведотряда роту разведки во главе с капитаном Ильясовым и взвод
автоматчиков капитана Следина. Нет слов, что такая помощь была
необходима. Но когда она еще прибудет: через день, два? Точно об этом
никто не мог сказать. А пока разведотряду приходилось рассчитывать
только на свои силы.
Было тихо и сумрачно. И все вокруг казалось расплывчатым и
туманным: и почерневший куст, чудом росший на уступе скалы, и
припорошенная снегом одинокая березка, и замшелые камни на берегу,
и даже небо над головой.
Старший лейтенант Синцов подошел к Барченко-Емельянову
и с беспокойством сказал:
— Егеря могут начать атаку еще до полудня.
«Наверное, Синцов прав,— подумал капитан,—несколько
часов назад мы были вынуждены оставить 88-миллиметровую батарею.
Леонов очень расстроен, но готов драться до конца. Надо отправить ему
подкрепление, взвод Петрова, это хоть какая-то, но помощь».
Пока все спокойно. Но сколько может длиться такое
спокойствие? Пять минут, четверть часа, час, два, три..? Барченко-
Емельянов хотел в эти минуты только одного: чтобы поскорее пришел
рассвет и рассеялся туман. У подножия сопки нельзя было ни окопаться
— под ногами один гранит, ни обогреться, а обдувало с трех сторон, ни
сменить позицию — далеко отрываться от врага нельзя.
Еще час прошел в тревожном ожидании. И вдруг командир
разведотряда услыхал отдаленную автоматно-пулеметную стрельбу,
взрывы гранат — там, где находилась 88-миллиметровая батарея. И вот
по цепи с правого фланга, словно ветром, донесло команду:
—
За мной! Вперед!..— а следом раскатистое «Ура-а-а!»
«Леоновцы поднялись в атаку...» — догадался Барченко-
Емельянов.
С военной точки зрения, разведчикам, прижатым к скалам,
надо бы держать оборону, а не самим атаковать немцев. Но леоновцы
воевали не по правилам. Они не хотели пассивно ждать, а решили
захватить инициативу в свои руки. Медлить больше нельзя. Барченко-
Емельянов понимал, что сейчас необходимо во что бы то ни стало
поддержать Леонова огнем и соединиться с его людьми, которые могли
попасть в ловушку. Он послал на подмогу леоновцам взвод лейтенанта
Петрова и два отделения из взвода Пивоварова. Сам же Пивоваров
находился на другом фланге.
Не выдержав стремительного натиска наших разведчиков,
егеря начали разрозненными группами отходить в район 150-
миллиметровой батареи. Отступая, гитлеровцы вели беспорядочный
огонь. Разведчики стреляли по горным егерям одиночными патронами,
прицельно. В занятой траншее были оставлены в спешке отходящими
немцами убитые, брошено оружие и боеприпасы.
К исходу дня леоновцы овладели 88-миллиметровой
батареей. Теперь разведчики контролировали всю береговую полосу в
северной части мыса Крестового.
Радист Саша Чеулин установил связь с командным пунктом
прифронтового аэродрома. Авиагруппой из Пум-манок командовал
полковник Жатьков.
—
Сейчас прилетят, товарищ командир,— доложил
Чеулин Барченко-Емельянову.— Сказали — не подведут. Поддержат.
Наших самолетов еще не было видно. Погода — ни тумана,
ни облачности. Утренняя дымка рассеялась, но все равно подойти
самолетам к мысу Крестовому — дело нелегкое. Полуостров Крестовый
окружали сопки, где были замаскированы вражеские орудия.
Разведчики, укрывшись в распадке каменистой гряды,
наблюдали, как наши «илы» вынырнули из-за горизонта и закружили над
Крестовым. Первая пара самолетов вышла на цель— 150-
миллиметровую батарею и обрушила на нее смертоносный груз.
Взрывы, пламя, дым... Вторая группа штурмовиков пикирует почти до
самой земли. Из-под крыльев «илов» вырвались багровые вспышки —
огненные хвосты реактивных снарядов. Белый дым на время скрыл
позиции егерей. Гитлеровцы, покинув орудия, разбежались по укрытиям.
Вот самолет после виража пошел на бреющем полете, поливая егерей
из пулеметов и пушки. Четвертый... Пятый... Шестой «ил». Фонтаны
взрывов — и на берегу, и в бухте, вода вскипала у скалистого
обрывистого мыса. Пришедшие на подмогу артиллеристам батареи
немецкие катера с десантом заторопились к противоположному берегу,
не вступая в бой. Один из катеров загорелся от прямого попадания
снаряда.
Только к полудню утих бой. Свое обещание «поддержать
огоньком» разведчиков летчики-североморцы выполнили. Вскоре
прилетела еще одна группа самолетов, которые на парашютах сбросили
боеприпасы и продовольствие.
Барченко-Емельянов велел радисту передать: «Благодарю за
своевременно оказанную помощь с воздуха боевыми действиями зпт
боеприпасами и продовольствием зпт отряд продолжает вести бои с
превосходящими силами противника тчк».
Утро, 12 октября. Пумманни
На флагманский командный пункт бригады торпедных
катеров поступали донесения для командующего флотом. Отсюда, с
высоты 200, открывалась панорама на залив Варангер-фьорд, можно
сказать, от Петсамо до Вардё. По словам Кузьмина: «Несмотря на все
бытовые неурядицы командного пункта, здесь можно было жить, а
главное — воевать...»
Офицеры походного штаба всегда знали, где находится
командующий, поэтому им не стоило большого труда связаться с
адмиралом по рации или послать связного с депешей. ^ В одном из
утренних сообщений говорилось, что сводный разведотряд Барченко-
Емельянова продолжает вести бой за мыс Крестовый. Вскоре
шифровальщик принес еще две кодограммы — от Крылова и Рассохина.
Они сообщали, что, следуя по пятам гитлеровцев, их бригады
продвигаются к Печенге. В полдень стало известно, что наши
подразделения захватили вражеский прифронтовой аэродром Луостари.
Генерал-майор Преображенский приказал перебазироваться туда 9-му
гвардейскому минно-торпедному авиаполку Сыромятникова. Следом от
авиаторов поступило новое сообщение, что торпедоносцы этого полка
атаковали вражеский конвой у мыса Берлевог.
Арсений Григорьевич мог бы временно перенести свой
походный штаб на командный пункт Кузьмина, чтобы быть поближе к
катерникам. Но не сделал этого. Штаб по-прежнему оставался на
командном пункте Северного оборонительного района, а сам Головко
находился в бригаде Кузьмина, которой предстояло участвовать еще в
одной десантной операции. Зная настроение катерников, командующий
мог быть уверенным, что за Линахамари они будут драться так, как велит
им долг. Им бы только зацепиться за кусочек земли, а там уж они
удержат ее любой ценой. Все идет пока по плану, считал командующий,
катера начнут прорыв через залив Петсамовуоно вовремя. На морскую
оперативную карту по данным воздушной разведки наносились сведения
о дислокации вражеских транспортов и боевых кораблей в немецких
военно-морских базах и фьордах норвежского побережья. Головко знал,
что в районах Конгс-фьорда, Бос-фьорда и Сюльте-фьор-да находятся
наши подводные лодки. Если данные не устарели и не вкралась
случайная ошибка, то у мыса Берлевог патрулирует сейчас «С-104».
Торпедоносцы Сыромятникова сообщили, что они обнаружили и
атаковали в районе мыса Берлевог фашистский конвой. Надо на этот
вражеский караван судов направить подводную лодку «С-104» капитана
3 ранга Тураева.
Арсений Григорьевич хорошо помнил Тураева, человека
умного и сдержанного. Он прибыл на Север с Балтики, когда за плечами
уже имел немашый военный опыт командира. Двадцать седьмого
октября сорок второго года капитан-лейтенант Тураев, командуя
подводной лодкой «C-il2», уничтожил два вражеских транспорта. Причем
атаковали не дважды — каждую цель по очереди,— а пустили на дно оба
судна с первого захода, не отклоняясь с боевого курса. За эту операцию
вице-адмирал В. Ф. Три-буц, командующий Балтийским флотом, сам
приколол к груди Тураева орден Красного Знамени.
Затем Тураева перевели на Север. Здесь он принял новую
лодку «М-200». Она хоть и считалась «малюткой», но во многом
отличалась от кораблей этого типа. Прежде всего мощностью и
технической оснащенностью. Лодка имела и собственное имя —
«Месть». Построена она была на средства, собранные вдовами моряков-
североморцев. Инициатива сбора средств для постройки лодки
принадлежала Любови Михайловне Лободенко, жене павшего в боях
политработника Василия Макаровича Лободенко. Она обратилась к
Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину с просьбой. Просьбу ее
удовлетворили. Л. М. Лободенко первая внесла пенсию, полученную за
мужа. Ее горячо поддержали многие жены североморцев. В своих
взволнованных письмах во флотскую газету и политическое управление
флота они писали: «Пусть беспощадно бьет врага, пусть мстит Гитлеру
наша подводная лодка!» Так появилось название лодки — «Месть».
В феврале сорок четвертого года Головко подписал приказ о
назначении капитана 3 ранга Тураева командиром «C-II04». Тураев
вернулся на «эску» — корабль своей молодости (как уже говорилось, на
Балтике Василий Анд-рианович командовал «С-12»).
Командующий не забыл, как провожал Тураева в первый
поход на «С-104» и как встречал эту лодку. Слушая тогда доклад
командира лодки, Головко пытался представить, как происходили
события на самом деле. Адмирал часто ставил себя на место
командиров кораблей, оказывавшихся в нелегких ситуациях. И понимал
их.
Дополним скупой рассказ капитана 3 ранга Тураева
подробностями.
...С утра Варангер-фьорд затянуло плотным туманом, до
полудня с ним еле-еле управился норд-вест, по-поморски — побережник-
глубинник. Разогнал туман, но в глухих бухтах, над которыми нависли
мрачные скалы, и в распадках сопок еще белели шапки тумана.
В этот утренний час «С-/104» находилась в надводном
положении, заканчивалась зарядка аккумуляторных батарей. В отсеках
сыро, туман всосался и сюда. После завтрака заядлые курильщики
ждали в центральном отсеке очереди выйти на мостик, чтобы там
покурить. Старший краснофлотец Сергеев как бы между прочим
произнес:
— Невезуха. Который день в море, и ни одной встречи с
фрицами.
Боцман Васильев, выискивая в пачке «Беломора» сухую
папироску, ответил акустику:
Слон тебе на ухо наступил, слухач. От тебя же все зависит.
Ага. Фрицы в фьордах отсиживаются, а я виноват,— с обидой
возразил Сергеев.— Я бы, товарищ мичман, за бдительное несение
вахты приз учредил акустикам.
За что? — переспросил радист Кузин.
За зоркие глаза, за чуткое ухо. Кто первым обнаружит
фашистские корабли, тому жареного гуся.
А цьшленка табака не хочешь?—рассмеялся электрик
Мозольков.
Не откажусь и от цьшленка,— поддержал шутку Сергеев.
Веселый смех привлек внимание командира. Вместе со
штурманом он изучал по карте вероятный маршрут, по которому мог
следовать вражеский конвой в Вадсё.
—
А что? В предложении Сергеева есть резон. Я за его
идею,— неожиданно для всех сказал Тураев.
Акустик даже растерялся от своей бойкости и глядел на
командира широко открытыми глазами. Василий Анд-рианович,
перехватив его взгляд, кивнул головой, мол, все в порядке, Сергеев, не
робей. И снова склонился над картой. Было отчего задуматься! Девять
дней в боевом походе, а море пустынно, горизонт чист.
На следующий день, двадцатого июня, радист Кузин принес
командиру радиограмму: «У мыса Скальнес замечено движение
вражеского конвоя из девяти кораблей охранения и двух транспортов.
Вам необходимо прибыть в указанный район и атаковать».
—
Хорошую новость принес, Кузин,— обрадовался
Тураев.— Теперь обстановка меняется: фрицы от нас далеко не уйдут.
Командир не имел оснований опасаться, что они упустят
конвой. В моряках он не сомневался, знал, что они не пожалеют жизни
при выполнении боевого приказа.
—
Все веиз! Срочное погружение! — скомандовал
Тураев.
Спустившись последним в отсек, Тураев приказал:
—
Курс сто девяносто!
...Прошло более семи часов поиска. Время от времени
командир поднимал перископ, осматривая горизонт. В пятнадцать часов
тридцать пять минут недалеко от мыса Скальнес командир увидел дымы
и мачты. Боевая тревога! Лодка пошла на сближение с кораблями
противника.
Через четверть часа в перископе уже четко вырисовывались
силуэты двух транспортов, четырех тральщиков, трех сторожевиков и
двух катеров-охотников. Конвой шел не растягиваясь. Курсом
шестьдесят пять градусов.
В центральном посту тишина, только из гидроакустической
рубки доносился голос Сергеева:
—
Шумы винтов усиливаются... Пеленг... Дистанция...
Командир оглянулся на находящихся в отсеке, как бы проверяя, все ли
на «товсь»: механизмы, оружие и сами люди.
Курс двести двадцать! Скорость четыре узла! Носовые —
товсь! — скомандовал Тураев.
Торпедные аппараты приготовлены! — доложили из первого
отсека.
Бежали секунды, но командир не торопился отдавать команду
«пли!» Помощник командира капитан-лейтенант Попылев, инженер-
механик Саваренский, боцман Васильев, вахтенный на рулях смотрели
на него с немым вопросом. Василий Андрианович не отрывался от
перископа, был поглощен предстоящей атакой: «Если чуть-чуть
отвернуть, можно поразить одновременно гйве цели... Нет, кажется, не
две, а сразу — три... Рискнем!»
Тем временем акустик Сергеев снова доложил:
—
Дистанция до крупной цели — четырнадцать
кабельтовых, до малой — шесть!
Тураев не произнес своего обычного «добро», по-прежнему
молча смотрел в перископ. Наконец скомандовал:
—
Пли!
Морские часы над столиком штурмана показывали
шестнадцать часов двадцать семь минут. На боевом курсе лодка
находилась ровно десять минут. Четыре торпеды одна за другой вышли
из аппаратов с интервалом в восемь секунд.
Василий Андрианович не опускал перископа, ему хотелось
самому убедиться, что торпеды достигли цели. Первая взорвалась у
борта сторожевика. Гигантский черный столб дыма взвился в небо.
Секунду спустя треснул пополам транспорт, сверкнуло пламя. Это
взорвалась вторая торпеда, возможно, вместе с третьей. Четвертая,
спустя двадцать пять секунд, прямым попаданием поразила морской
тральщик, прикрывающий транспорт с левого борта. Командир,
оторвавшись от перископа, выдохнул:
—
Боцман, ныряй на глубину сорок пять метров!
Тураеву хотелось увидеть, как будут тонуть фашистские
корабли, но пора уходить. Сторожевики вот-вот нащупают лодку.
Начнется преследование. Командир уводил лодку все дальше и дальше
от вражеских кораблей охранения.
Вскоре близ «С-104» разорвалась глубинная бомба. В
некоторых отсеках погас свет, с подволока посыпалась пробковая
крошка. Люди в отсеках прислушивались: что там, наверху? Реагировали
на малейший шорох. Так продолжалось несколько минут.
«Кажется, все,— подсказывал опыт Тураеву.— Поиграли— и
хватит. Оторвались от преследования».
—
Осмотреться в отсеках! Приготовить аварийный
инструмент!— приказал командир.
Через некоторое время в центральный пост начали поступать
доклады. Бомбы не причинили лодке большого вреда. Трещин и
выбитых заклепок в корпусе не обнаружили. Вода не поступала. И все же
в целях профилактики запустили помпу.
Тураев ждал, что услышит от инженера-механика
Саваренского: «Товарищ командир, в отсеках полный порядок,
серьезных повреждений нет. Мелкие неисправности устраняются!» Но
инженер-механик молчал. Его осунувшееся лицо постепенно
расплывалось в улыбке. «Что с вами?— чуть было не произнес Тураев.
— Радуетесь, что легко отделались?»
Капитан-лейтенант-инженер Саваренский, словно прочитав
мысли командира, немного стушевался. Ведь от него ждут доклада, а не
веселья. И он начал:
—
Товарищ капитан третьего ранга...
Василий Андрианович остановил Саваренского рукой. По его
лицу он понял, что все в порядке. И наклонившись над переговорной
трубой, командир поздравил экипаж с боевым успехом.
Краснофлотец Кузин шутливо повел носом:
—
Кажется, гуся жарят, братва! Акустик Сергеев
возразил ему:
—
Слабаки мы перед командиром. Он первым
обнаружил конвой. Ему и приз.
Гуся, конечно, ели всей командой. В море — на переходе в
базу. А в Полярном уже готовили для них традиционного поросенка. Не
одного, а трех. По количеству потопленных кораблей. На береговой базе
подводных лодок над ними шутили: «Если и впредь так будете топить
вражеские суда, то подсобное хозяйство окажется в затяжном кризисе...»
Так закончился первый выход Тураева на подводной лодке
«С-104».
В землянку Головко вошел офицер походного штаба
Демидов:
Товарищ командующий, есть сообщение о подводной лодке
Тураева.
Чем он сегодня порадовал нас? — быстро спросил Головко.
Из штаба передали: «эска» Тураева прорвалась через заслон
кораблей охранения к судам конвоя. Был произведен залп четырьмя
торпедами по транспорту-«семитысячнику» и сторожевику,
прикрывавшему его. Прямое попадание,— капитан-лейтенант Демидов
на секунду замолчал, чтобы заглянуть в бланк телефонограммы.— Есть
уточнения, товарищ командующий. Немецкий транспорт «Лумме»
следовал в Киркенес с большим числом солдат и офидеров... Бортовой
номер потопленного сторожевика «W-1)220». Водоизмещение восемьсот
тридцать тонн. По этому конвою продолжают наносить удары
торпедоносцы гвардейского авиаполка Сыромятникова.
Урожайный день, как вы думаете, товарищ Демидов?—
улыбнулся Головко.
Осень на дворе, товарищ командующий, а осенью, как
известно, собирают урожай,— в тон ему ответил Демидов.
В сводке боевых действий на восемнадцать ноль-ноль
двенадцатого октября сообщалось следующее. Время сохранило этот
документ сорокалетней давности.
Войска Красной Армии, продолжая наступление, заняли
Луостари.
Части Крылова стремительно продвигаются вперед.
Захвачены большие трофеи и знамя немецкого полка.
Артиллеристы Строкера и Кавуна, нанося удары по
отступающему противнику, своим огнем уничтожили до 200 немцев.
Разведчики Барченко-Емельянова при поддержке нашей
авиации и артиллерии ведут ожесточенный бой с противником, нанося
ему большие потери.
По уточненным данным, в результате вчерашнего налета
авиации потоплено: один транспорт, сторожевик и катер-охотник. Один
миноносец и транспорт повреждены.
Сегодня летчиками подожжен один вражеский катер.
Политический отдел СОРа СФ.Вечер, 12 октября. Полуостров
Крестовый
Снежные хлопья мягко ложились на скалы, на брустверы
траншей, на разрушенные вражеские землянки.
Смолкли пулеметные очереди, все реже рвались мины и
гранаты. Вчерашний день, минувшую ночь и сегодняшние полдня
разведчики не сомкнули глаз. Усталость они, хоть и с трудом, но
пересиливали, а вот пересилить сон было трудно: стоило бойцам
прислониться к чему-нибудь, и они тут же стоя засыпали. День выдался
нелегким: трижды пришлось схватиться врукопашную, горные егеря
вырвались вперед, но в конце концов отхлынули на свой рубеж. Даже
поддержка им не помогла. И теперь гитлеровцы вели себя крайне
сдержанно.
К вечеру Саша Чеулин принял радиограмму: «Ночью к вам
придет много ляхов тчк Поддержите тчк».
Что за «ляхи»? — не сразу понял Барченко-Емельянов,
обращаясь к своему начальнику штаба. Синцову эта шифровка тоже ни о
чем не говорила. Таинственных «ляхов» расшифровал Виктор
Николаевич Леонов:
Так это же Борис Митрофанович Лях!.. Много — значит, не
один, а целый отряд катеров-охотников. Здорово придумано!
Обрадованный таким сообщением, Барченко-Емельянов
крякнул так, словно ему за шиворот ледяной воды брызнули. Ни слова
не сказав, он торопливо пошел к вышке, где еще вчера находился
передовой наблюдательный пост немцев, а сегодня — русских
разведчиков, чтобы взглянуть на бухту Девкина Заводь, откуда могли
появиться «ляхи» — то есть «морские охотники».
Бойцов не узнать. Осунувшиеся, до черноты потемневшие,
опаленные порохом лица с потрескавшимися губами. Отбив у горных
егерей траншеи, землянки, дот, разведчики теперь относительно укрыты
от пуль, мин и снарядов, имеют возможность обстреливать все подходы
к занятым позициям. Противники, можно оказать, поменялись ролями.
Правда, немцы еще чего-то выжидали. На что-то еще надеялись. Только
на что?
Со стороны 88-миллиметровой батареи — уже
несуществующей— послышались голоса. Кто-то двигался по извилистой
траншее, из-за бруствера видны были головы, среди шапок-ушанок
Барченко-Емельянов увидел егерский берет.
Синцов! — громко позвал он.
Я здесь,— откликнулся старший лейтенант.
Выясните, что там...— показал рукой на траншею капитан.
Оказалось, что разведчики привели перебежчика, обер-
ефрейтора, артиллериста. У него был жалкий вид. С потухшим взглядом
и отвисшей челюстью, будто ее свела судорога, немец бормотал:
Гитлер капут... Руссиш карош... Матрозен зер гут...
Позвать переводчика,— приказал Барченко-Емельянов. Он
знал, что в отряде лейтенанта Леонова был краснофлотец Алексей
Каштанов, свободно владевший немецким языком. Обер-ефрейтор
охотно, обстоятельно отвечал на вопросы капитана. Он выложил все, что
знал о своей батарее.
Какие части находятся в Линахамари? — спросил Барченко-
Емельянов.
Перебежчик попросил воды, жадно сделал несколько глотков
и продолжал:
—
Я слышал, что в Линахамари находится штаб
генерала Ван дер Хоопа. Офицеры говорили между собой. За точность
этих сведений не ручаюсь.. Вся власть в порту в руках корветтен-
капитана Франка. Он бывал у нас на батарее. Инспектировал. Третьего
дня снова приезжал на катере. Нас построили, предупредив, чтобы никто
не задавал лишних вопросов. Франк сказал, что о крахе Германии не
может быть речи, как и прежде, нас спасет фюрер.
Мы, солдаты, должны сражаться за него до полной победы
рейха.— Обер-ефрейтор часто сбивался, жаловался на свою судьбу: —
Война надоела... У солдат упало настроение, коМа они узнали, что
финны вышли из войны. Начальство скрывало этот факт. Теперь мы
остались в этом аду одни... Не надо было нам соваться в Россию. Гитлер
погубил нашу Германию. Я очень рад, что сдался... Господин офицер
сохранит мне жизнь?
Слушая перебежчика, старший лейтенант Синцов думал: «Да,
не тот горный стрелок, не тот... Прозревать стал. Сбили спесь с «героев
Нарвика» — не хорохорятся больше. О жизни думают: не вечно же
длиться этой войне!»
А вслух сказал:
Что будем делать с ним, командир?
Есть у меня одна задумка. А если мы его пошлем обратно на
батарею, к своим? Что скажешь? — хитровато посмотрел на старшего
лейтенанта Барченко-Емельянов.
Парламентером, что ли? — переспросил Синцов.
С ультиматумом. Продиктуем наши условия: пусть сдаются
фашисты. Офицеры могут обер-ефрейтора не послушать, а солдаты
должны понять, что дальнейшее сопротивление — гибель для них.
Ночью придут наши «охотники», высадят десант, и Крестовый окажется в
мешке. Нам останется только сверху завязать узел. Сейчас у егерей
одна дорога — в плен.
Верно. Пусть возвращается,—согласился Синцов, которому
решение командира показалось убедительным. Лейтенант Леонов тоже
высказался за возвращение оберефрейтора на батарею. Так и решили
сделать.
Когда Алексей Каштанов перевел ему приказ капитана, это не
вызвало у обер-ефрейтора восторга. Наоборот, судя по всему, он очень
встревожился, начал доказывать русским офицерам, что немецкие
офицеры его не допустят к солдатам и он не справится с таким
поручением.
—
Он же за свою шкуру дрожит,— сказал Леонов,
обращаясь к Барченко-Емельянову,— она ему дороже, чем судьба
солдат. Пусть все погибнут, лишь бы он жив остался. Ты, Каштанов,
переведи ему все точь-в-точь. Добавь от меня, что, будь моя воля, я его,
гада, не задумываясь, шлепнул бы, да пули жалко.
Обер-ефрейтор, выслушав переводчика, не на шутку
испугался, вытянулся перед лейтенантом Леоновым по стойке «смирно»
и поспешил заявить о своей ненависти к фашизму и о согласии
выполнить приказ русского капитана.
Полдень, 12 октября. Пумманки
Командиры торпедных катеров и «охотников» курили у
пожарной бочки и обменивались впечатлениями тревожной ночи,
которую им пришлось пережить. И сегодня, по всему видать, предстоит
такая же.
Как работенка, братья-командиры? — Успенский подошел к
офицерам, крепко пожал всем руки. Он чувствовал как-то неловко себя
перед товарищами за то, что ему не пришлось участвовать в десанте в
ночь на десятое октября.
Спросил бы у комдива Федорова, а мы —люди служивые,
куда пошлют...— ответил за всех старший лейтенант Сиренько,
прикуривая. Торпедный катер, которым командовал Сиренько, тоже не
участвовал в операции. Сиренько находился в дозоре в Варангер-
фьорде, прикрывал десант с моря.
«Пошлют» надо понимать так, что на тебе воду возят? —
шутливо спросил гвардии старший лейтенант Новоспасский, командир
«четыреста двадцать третьего» катера.
Всякое бывало. Моторы — ни к черту, хоть завтра в ремонт,—
пожаловался Сиренько.
Я тоже все моторесурсы выработал. Из ремонта в ремонт —
воевать некогда,— признался Новоспасский.
Офицеры торпедных катеров дружили с командирами и
помощниками командиров «морских охотников» издавна, когда еще все
вместе служили в КДИПЛе — Краснознаменном дивизионе истребителей
подводных лодок. Тогда все было общее: и береговая база, и ремонтные
мастерские, и плавбазы «Ветер» и «Маяк». И боевые курсы их часто
пересекались. Тот же Новоспасский не раз вместе с командами
торпедных катеров высаживал десантников и морских разведчиков на
вражеский берег. Много раз бывал в рискованных операциях. Достаточно
сказать, что его «охотник», начиная с осени сорок второго года,
выполнил более двухсот заданий командования. И всякий раз уходил
целехоньким от прицельного огня вражеских батарей. Друзья его
спрашивали: «Ты, Леонид, случаем, ,не завороженный?» Он не мог
объяснить, почему ему так везет. На войне никогда не знаешь, что будет
с тобой ,через полчаса. Даже через минуту. Ох, сколько Новоспасский
потерял друзей-товарищей! Нет уже в живых его земляка и тезки
Леонида Рыбакова, однажды тонувшего на сторожевике «Туман». Но во
второй раз судьба не улыбнулась» ему. Недаром говорится: кому
суждено утонуть, тот в огне не сгорит. Погиб на эскадренном миноносце
«Сокрушительный» Геннадий Лекарев, тоже горьковчанин. Он не
покинул корабль, до последней минуты спасая людей. Смерть всегда
выбирает лучших. Война, война... И конца ей пока не видно. Фронт
растянулся от севера до юга, от сопок Заполярья до вершин Балкан. И
везде бои, большие и малые операции. Взять, к примеру, тот же
Рыбачий. Два дня назад «морской охотник» (Новоспасского высаживал в
губе Маттивуоно десант. Поддерживаемые береговой артиллерией и
корабельными пуш-дами, морские пехотинцы ударили по горным егерям
и отбросили дивизионную группу генерала Ван дер Хооиа /к Петсамо.
Немалая доля успеха этой операции принадлежит гвардейскому отряду
«морских охотников» — юрким, выносливым катерам.
Зимой сорок четвертого года по примеру своего старшего
друга капитан-лейтенанта Лозовского Новоспасский попросился на
торпедные катера, они были быстроходнее и маневреннее «охотников».
Но Сергей Дмитриевич Зюзин, командир 2-го гвардейского дивизиона
«малых охотников», вернул рапорт Новоспасскому. Не поддержал его и
начальник штаба бригады сторожевых кораблей капитан 2 ранга
Аладжанов, питавший к нему дружеское расположение. Дело прошлое,
конечно, но сегодня он уже не мог себя представить без своего
«охотника», без храбрых катерников, которые его понимали с одного
взгляда.
Был Леонид Новоспасский невысок, сухощав, легок в
движениях. И не отражались на нем ни возраст, ни чины, ни награды.
Держался он со всеми ровно и приветливо.
Разговор между офицерами, казалось, шел пустячный.
Новоспасский назвал бы его морским трепом, когда хочется сбросить
усталость, унять взвинченные нервы, высказаться. А когда рядом
командиры-соратники, то и темы для беседы, как правило, искать не
надо.
С особой симпатией Новоспасский относился к дивизионному
штурману Георгию Тимофеевичу Федченко и капитану 3 ранга-инженеру
Андрею Александровичу Рихтеру, в недавнем прошлом флагманскому
механику дивизиона «морских охотников». И симпатий своих не скрывал.
Однажды в кают-компании плавбазы «Ветер» офицер из Полярного
сказал о Рихтере: «Странно. Деремся с немцами, а их соплеменник за
одним столом с нами борщи хлебает...» Леонид Леонидович, вспыхнув,
непривычно для себя резко одернул офицера: «Я сейчас за
«соплеменника» такое слово найду для вас, что вы, милостивый
государь, обшарите все словари русского языка и не найдете его.
Понятно?» Встал и вышел из-за стола. Он великолепно знал Рихтера как
грамотного и опытного флагманского механика. Да и вообще привык
верить людям, так приучил себя.
...Командиры закурили еще по одной папиросе. Расходиться
по катерам не хотелось. Снова заговорили о своих бедах, о людях, о
погоде... Известное дело, Север живет но неписаным законам: сегодня
катерники проклинают туман или шторм, потому что совсем некстати, а
завтра он им нужен. В тумане легче проскочить мимо вражеского берега.
В штормовую погоду горные егеря предпочитали отсиживаться в
бетонированных бункерах.
Не хочет успокаиваться море. Мелкая, пока еще мелкая,
волна раскачивает в бухте малые и большие «охотники» и торпедные
катера. Буртики, намертво сдавив кранцы, поскрипывают потихоньку. В
тон кранцам подпевают и сваи причала. Старший лейтенант Успенский
взглянул на небо, на рваные клочья облаков и собрался уходить, чтобы
успеть хоть немного поспать перед выходом в море.
—
Судачьте без меня, братья-командиры, а я — на
катер, до следующего свидания,— попрощался он и направился к своему
катеру.
Но Успенский не дошел до корабля, его догнал по дороге
рассыльный из штаба бригады катерников:
—
Товарищ старший лейтенант, вас вызывают на капэ-
двести.
На командном пункте находился и командующий флотом.
Приказание немедленно явиться к адмиралу получил не один старший
лейтенант Успенский, а и другие командиры катеров — командир отряда
Шабалин, Литовченко, Новоспасский, Шаповалов, Лях, Штанько, Киреев.
Когда Успенский вернулся на «сто четырнадцатый», он стал
вспоминать разговор на совещании у командующего, удивился, что
запомнил почти все слово в слово.
—
Военный совет флота уверен,— заканчивая разговор,
сказал Головко,— что каждый из вас. и ваших подчиненных с честью
выполнит свой долг и умножит боевую славу североморцев. Нет
сомнений в том, что нынешняя операция займет достойное место в
истории не только Северного флота. Пройдут годы, и дети ваши с
гордостью будут говорить: «В дни Великой Отечественной войны мой
отец был в числе тех, кто высаживал десант в Линахамари!»
Адмирал любил короткие совещания, считая, что долгие
разговоры в боевой обстановке просто неуместны, выбивают
командиров кораблей из рабочего ритма. Отпуская офицеров, Головко
спросил у Шабалина:
Катера готовы? Или, может, на чаеок отложить выход?
Товарищ командующий,— сказал Александр Осипович,
выдержав паузу, будто собираясь с мыслями,— в операции будут
проверяться не только действия командиров, но и уровень
подготовленности экипажей в целом.
Личный состав и катера готовы. Я считаю, выход откладывать
нецелесообразно.
Головко вздернул брови и взглянул на Шабалина.
—
Быть по-вашему,— коротко согласился он.
В тот же день Арсений Григорьевич Головко выкроил
свободную минуту, чтобы побеседовать с морскими пехотинцами-
добровольцами, которые будут участвовать в первом броске. Об этом
его просил член Военного совета вице-адмирал Николаев перед тем, как
уехать в Полярное за новым пополнением десантников. Головко,
конечно, мог себе признаться, что он не был уверен, правильно ли
поступил, поддавшись просьбе Николаева, отпустив его в главную базу
флота. Кто-то из политработников, возможно генерал-майор Торик,
сказал Николаеву, что на кораблях бурно обсуждают фронтовые сводки,
моряки подают рапорты, убедительно просят послать в десант и
непременно в тот, который будет освобождать Линаха-мари и Печенгу. И
Николаев решил сам поговорить с добровольцами.
Опережая события, скажем, что желающих участвовать в
десанте действительно оказалось много: с подводных лодок, кораблей
Охраны водного района, миноносцев, с крейсера «Мурманск» и линкора
«Архангельск». Командиры отпускали только тех краснофлотцев и
старшин, без которых можно было выходить в море без ущерба для
службы, не удовлетворив просьб и половины желающих. Штаб флота
послал в Пумманки отряд — 660 моряков. Этот отряд вместе с вице-
адмиралом Николаевым командующий и ждал с часу на час.
На пирс, где готовились к отходу торпедные катера Шабалина
и Успенского, Головко пришел не один. Его сопровождали контр-адмирал
Михайлов, капитаны 1 ранга Клевенский и Кузьмин.
Здравствуйте, товарищи, здравствуйте! Из какой части? —
здоровался командующий с бойцами.
Сержант Мирошниченко! Триста сорок девятый пулеметный
батальон СОРа!..
Краснофлотец Мельников! Рулевой гидрографического судна
«Мигалка», товарищ адмирал!
Остановившись против коренастого моряка, Головко оглядел
его широкоскулое лицо, крепко сбитую фигуру и спросил:
—
Ваша фамилия?
—
Старший сержант Каторжный, товарищ командующий.
Помкомвзвода морской пехоты.
—
Откуда родом?
—
Иркутянин.
—
Сибиряк, значит. Раньше в боях бывали?
—
Так точно, товарищ командующий, приходилось. Кто-
то из офицеров с гордостью сказал о Каторжном:
—
Ветеран нашего сто двадцать пятого полка, товарищ
адмирал. Награжден орденом Красной Звезды...
Головко обернулся на голос. В огромной, не по росту плащ-
палатке перед ним, жизнерадостно улыбаясь, вытянулся молодой
парнишка.
А вы кто такой, весельчак? — спросил у него адмирал.
Разрешите доложить? Лейтенант Александров, командир
взвода!— отрапортовал офицер, не отводя глаз от командующего.
Я доволен вашими бойцами, лейтенант. Вижу, с хорошим
настроением идете в десант,—похвалил его Головко.
Арсений Григорьевич, помолчав немного, заговорил:
—
Мне бы хотелось сказать вам, дорогие товарищи,
несколько слов. Вас интересует, конечно, сегодняшнее положение на
фронте? На левом фланге немцы разбиты и беспорядочно отступают.
Наша морская пехота Краснознаменной двенадцатой бригады ведет
упорные бои. Сначала было трудно. Особенно при атаке высот хребта
Муста-Тунтури. Некоторые опорные пункты егерей переходили из рук в
руки по нескольку раз. Но североморцы показали образец героизма и
мужества. Они вышли на рубеж грсударственной границы нашей
Родины! В этот час морские пехотинцы, ваши братья по оружию,
совместно с частями четырнадцатой армии генерала Щербакова теснят
горных егерей. Гитлеровцы откатываются к Печенге. Отходят с
кровопролитными боями. Вам предстоит нанести удар с моря. Отбив у
врага Линахамари, вы отрежете ему путь к отступлению и ускорите
освобождение Печенги, старинного русского города.
Моряки внимательно слушали командующего. Головко хотел
поговорить перед наступлением и с катерниками. «Но все катера,
собравшиеся в Пумманках, не обойдешь»,— подумал Головко и только
сейчас почувствовал, как устал.
—
Александр Васильевич,— обратился он к
сопровождавшему его Кузьмину,— за мной еще осталось место в
штабной землянке?
— Все в порядке, товарищ командующий,—сказал командир
бригады,—вестовой Игумнов, как мне известно, уже позаботился о
вечернем чае.
День был на исходе, быстро темнеющие сумерки опускались
на причалы и притихшую бухту.
Полдень, 12 октября. Порт Линахамари
Франк понимал, что в Киркенес он вернуться уже не сможет,
так как его непосредственный начальник контрадмирал фон Хонхорст
поручил ему организовать оборону Линахамари. Корветтен-капитан
Франк еще и еще раз решил проверить, как защищен рейд, надежны ли
минные и сетевые заграждения.
Сторожевой катер, на котором он возвращался с мыса
Нумерониеми, шел быстро. С Рыбачьего его не преследовали ни лучи
прожектора, ни ракеты, ни артиллерийские выстрелы. Старшина катера
унтер-офицер Альстер знал фарватер Петсамовуоно назубок, строго
выдерживал курс по краю минных полей. Береговые наблюдательные
посты внимательно следили за продвижением штабного катера; Франк
заранее позаботился, чтобы сигнальщики были оповещены об его
инспекторской поездке по заливу.
Корветтен-капитан с беспокойством поглядывал на часы. В
шестнадцать часов он обещал генерал-майору Ван дер Хоопу позвонить
из гостиницы и доложить о том, что прорыв русских кораблей в залив
Петсамовуоно невозможен. Но если и рискнет на это какой-нибудь
корабль, то дальше бухты Девкина Заводь ему не проскочить —
взорвется на минном поле.
Со стороны Варангер-фьорда дул пронизывающий ветер, не
сулящий ничего, кроме шторма.
Франк, засунув руки в глубокие карманы ледеринового плаща,
стоял на мостике корабля. И на время он даже забыл о гуле боя,
доносившемся с Крестового мыса. Гул, как наваждение, мешал ему
думать.
За последние полсуток никто не доложил корветтен-капитану,
как обстоят дела на батареях и где рубеж обороны. «Где свои, а где
чужие?» — он окинул взглядом восточный берег. Молчаливый Альстер
тоже повернул голову, насторожившись. Катер вильнул чуть в сторону.
Франк с испугу схватился за поручни. Не раз случалось Франку выходить
на катере унтер-офицера Альстера — корветтен-капитан доверял ему.
Штурвал в руках Альстера словно игрушка. И потом, вроде бы он всегда
на виду, а поди разберись...
—
Не отвлекайтесь, Альстер! Выстрелов испугались?
Смотрите вперед! Под нами — противоторпедные сети!— отчитывал его
Франк.— Мне жизнь не дорога, а у вас, говорят, четверо детей.
Корветтен-капитан умел таить свои чувства от подчиненных,
и, конечно, не судьба детей унтер-офицера заботила его, а то, как бы
катер не повредил сетей. У трех причалов по приказу Франка поставлены
два ряда противопожарных сетей и боновые заграждения. Этого вполне
достаточно, чтобы обезопасить причалы и суда от торпед, если их
выпустят с подводной лодки или катера, что маловероятно. «Ключи у
меня в кармане,— хвастливо докладывал он три дня назад контр-
адмиралу фон Хонхор-сту,— русские не подберут к нашим сетям
отмычку».
В ранних сумерках еще можно было разглядеть угрюмые
доты. Бетонные колпаки их окружали причалы порта. Пулеметные гнезда
егеря предварительно обложили валунами, подходы к амбразурам
опутали колючей проволокой. К щелям, откуда выглядывали стволы
крупнокалиберных пулеметов, не подкрадешься. И гранатой не
достанешь— далеко. И спираль Бруно — проволочное заграждение—
тоже надежно защищает.
На причале стояла санитарная повозка, около нее суетился
ефрейтор. Увидев приткнувшийся носом катер и морского офицера,
ефрейтор побежал навстречу, торопливо выкрикивая:
—
Господин майор! Господин майор! «Неотесанный
олух! — выругался про себя Франк.—
Где ему, этому санитару, в званиях разбираться?!»
Господин майор! —не унимался ефрейтор.— У меня
тяжелораненые. Мне сказали: этот катер пойдет в Кир- кенес.
Откуда раненые? — сдерживая себя, спросил Франк.
С батареи,— ефрейтор показал рукой на мыс Крестовый.
Опоздали, ефрейтор, последний катер в Киркенес ушел вчера
вечером,— но, посмотрев на расстроенного санитара, смилостивился и
добавил: — Добирайтесь в Пет- само.
—
Туда, говорят, уже нельзя...— тихо сказал ефрейтор.
—Русские перехватили дорогу, господин майор.
Франка не оставляло дурное настроение, ему показалось, что
ефрейтор что-то скрывает от него, он старательно прятал глаза от
корветтен-капитана.
—
Паникер! —вскипел Франк.—Унтер-офицер Альстер,
арестуйте этого мерзавца. В комендатуру!
Корветтен-капитан Франк впервые за многие годы изменил
своей привычке не горячиться. Перед подчиненными он всегда старался
выглядеть спокойным, рассудительным, а сейчас не выдержал. Приказав
арестовать ефрейтора, он знал, что тому за распространение панических
слухов грозила смерть, но Франка не мучили угрызения совести. В
офицерскую гостиницу он отправился один, без Альстера, с горечью
думая, что нет вокруг него преданных людей.
Открыв ключом дверь, он вошел в большую комнату,
обставленную просто, без шика: солдатская кровать, стол, венские
стулья и радиоприемник. На столе, заваленном папка1ми и бумагами,
чернел телефон. По этому аппарату Франк мог связаться с Петсамо, где
находился штаб генерал-лейтенанта Пемзеля, командира 6-й
горнострелковой дивизии; с Киркенесом — комендантом морского
района контр-адмиралом фон Хонхорстом и с генерал-майором Ван дер
Хоопом, уже покинувшим свой командный бункер и перебравшимся в
Линахамари.
Ван дер Хооп, как успел заметить еще утром Франк,
последние дни стал еще более вспыльчивым, никого не хотел видеть,
отдавал распоряжения только по телефону или через своих порученцев.
Корветтен-капитан Франк, будучи старшим морским начальником в
Линахамари, рассчитывал на личную аудиенцию — так предписывал
устав вермахта,— но генерал общался и с Франком только по телефону.
Утром Ван дер Хооп холодно сказал ему:
—
У меня слишком мало времени. Русские у ворот
Петсамо, а вы в гости напрашиваетесь. Кстати, ответьте мне: войдут
русские корабли в залив или нет?
Корветтен-капитан не ожидал такого разговора и не привык,
чтобы ему отказывали в приеме, поэтому его так и подмывало бросить
трубку на рычаг.
—
Вы меня поняли?!—гремела телефонная трубка.—
Садитесь на катер и проверьте еще раз все. Я должен быть уверен в
надежной защите порта. Время не ждет. Доложите в шестнадцать часов.
Разговор этот состоялся утром. Сейчас, далеко за полдень,
Франк только что вернулся после вторичной проверки. Не снИхМая
ледеринового плаща, он позвонил Ван дер Хоопу и уже приготовился
услышать снисходительно-холодный голос генерала, но телефон
молчал. Корветтен-ка-питан чувствовал себя уязвленным. Он, Франк,
спешил с докладом, надеялся, что его выслушают, пусть с холодным
равнодушием, но все-таки выслушают.
Телефон молчал.
Постепенно мысли Франка сосредоточились на минном
заграждении, поставленном дополнительно в заливе Пет-самовуоно. Для
прохода немецких конвоев оставили два засекреченных фарватера, о
которых русские наверняка и понятия не имеют. Так что акватория
залива с севера заблокирована минами. Появись в этих водах большой
или малый русский корабль, он определенно найдет себе гибель. Или,
на худой конец, получит внушительную пробоину, а потом, если
потребуется, дело докончат береговые батареи. Франк знал, что ходить
по таким минным полям могут рискнуть только смертники или же кто
вовсе не дорожит своей жизнью.
Франк устало поднялся, подошел к двери, на которой была
укреплена вешалка, повесил плащ и лег на кровать. Несмотря на
усталость, сон не приходил. Его тревожили мысли о том, почему же его
обманул Ван дер Хооп? Почему в назначенное генералом время того не
оказалось на месте? Почему же в последнее время удача отвернулась
от него? Хотя раньше, когда он командовал миноносцем, считался одним
из самых удачливых офицеров. Сегодня удача выпадает не таким, как
он. И тут мысли Франка забуксовали. Он^сегда понимал только себя и
никогда не пытался понять других.
Корветтен-капитан поежился, стараясь как-то отогнать от
себя неприятные мысли. Он нащупал спасительную мысль: надо снова
позвонить Ван дер Хоопу. Франк не успел подняться с кровати, как в
дверь постучали. За порогом стоял капитан, ожидая приглашения войти.
Увидев офицера из штаба Ван дер Хоопа, корветтен-капитан
обрадовался:
Прошу, капитан...
Капитан Вернер,— представился порученец генерала.— Вам
пакет, господин майор!
«Что они заладили: майор, майор! — с досадой подумал
Франк.—Капитан не лучше того ефрейтора-санитара».
Как всякий флотский человек, он считал себя образованнее
любого сухопутного офицера и не терпел тех, кто не разбирался в
морских званиях. Он надменно поправил офицера:
—
Корветтен-капитан я. Извольте запомнить.
Франк расписался, взял пакет и отпустил порученца. Ему не о
чем было говорить с ним. Он неприязненно относился к офицерам, у
которых вся служба на побегушках. Сломав сургучные печати, он вынул
из конверта документ. По мере того, как читал Франк, его тонкие губы все
более кривились.
Генерал-майор Ван дер Хооп на личном бланке сообщал
Франку, что он не может наравне с корветтен-капи-таном отвечать за
судьбу Линахамари, о чем глубоко сожалеет, и вынужден по приказу
генерал-полковника Рендулича отбыть в Киркенес, где его ждет новое
назначение.
Франк тут же связался по телефону с контр-адмиралом фон
Хонхорстом. Тот взял трубку:
Вы должны понять, Франк, у меня тоже ограниченные
возможности. Приказы не обсуждаются. Ориентируйтесь на месте.
Надейтесь на собственные силы. В вашем распоряжении береговые
батареи, гарнизоны в Линахамари и в поселке Трифона.
Но я же не армейский офицер, который знает тактику ведения
боя на сухопутье, я — моряк,— попытался было возразить корветтен-
капитан.
Дальнейший разговор не принес Франку облегчения. Он хотел
еще что-то сказать своему начальнику, но только вздохнул и тихо
опустил трубку.
Времени было мало, очень мало, поэтому надо успеть хоть
что-то сделать. «А что ты, корветтен-капитан, вообще можешь сделать?»
— подумал с горечью Франк.
Так и не ответив на этот вопрос, Франк отправился на
батарею, находившуюся на мысе Девкин. Он решил с наблюдательного
пункта гауптмана Вахнера, командира батареи, руководить защитой
порта.
Вечер, 12 октября. Пумманки
Посадка происходила без суеты. Скрипели шаткие доски
причалов под ногами десантников. Морские пехотинцы шли молча.
Команды отдавались почти шепотом.
К капитан-лейтенанту Шабалину подошел высокий человек,
одетый, как и все, в ватник, с автоматом на груди. Шабалин оценивающе
смерил молодцеватую фигуру офицера, которого он приметил еще на
совещании у адмирала Головко.
Александр Осипович,— сказал тот с мольбой в голосе,—
прошу вас, возьмите еще двадцать бойцов...
Не могу, товарищ Петербургский. Заладили, черт возьми,
одно и то же. Я ведь в карман себе не посажу. Катер не резиновый.
Сухопутному человеку трудно понять, что торпедный катер —
не десантная баржа. У него габариты скромные: 21,63 метра в длину да
3,96 метра в ширину. Даже если убрать с борта вторую торпеду — и это
не увеличит палубу.
Старший лейтенант Петербургский не уходил, топтался
рядом с Шабалиным.
—
Не уговаривайте, старший лейтенант,— Александр
Осипович перехватил взгляд Петербургского.— И не ходите за мной.
Сказал, и точка!
Хоть и старался Шабалин говорить тихо, но его боцманский
басок услышали командиры катеров старшие лейтенанты Литовченко и
Успенский.
Боцманский басок — сказано не в шутку. Александр Осипович
родом с Онеги, что на Белом море. Начинал плавать юнгой, которых в
Поморье зовут зуйками. Подрос— стал матросом, затем боцманом на
рыболовных судах тралового флота в Мурманске. В тридцать шестом
году его по комсомольскому набору призвали на военный флот. Окончил
школу катерных боцманов, служил на Балтике. Через; два года снова
оказался в Заполярье, уже в звании младшего лейтенанта. Его
назначили командиром катера. Он прекрасно^ знал многие губы
Кольского побережья, бухты Рыбачьего, Варангер-фьорда, заходил и в
Печенгский залив. Он помнил многие ориентиры, приметные места,
которые на штурманских картах не всегда обозначены. В сороковом году
Александра Осиповича откомандировали в Кронштадт, где и застала его
Отечественная война. Шабалин обратился с просьбой к командованию,
чтобы ему, северянину, разрешили воевать в родных местах. В августе
сорок первото он стал командовать торпедным катером. Тогда в
дивизионе было всего три катера. В ночь на двенадцатое сентября
Шабалин участвовал в первом бою катерников-североморцев с
вражескими кораблями. И в этом же первом бою родился новый
тактический прием: атаковать вражеские корабли не с моря, а со
стороны чужого берега. Впоследствии такой прием неизменно приносил
боевой успех катерникам-североморцам. И его стали называть
«шабалинским». Еще одна особенность приема была в том, что враг
догадывался об атаке только после взрыва торпеды. Так приобретался
опыт — боевой опыт, которого катерники до войны не имели. Так
вырабатывался в боях и в атаках свой, североморский стиль: дерзость,
вера в людей и надежность техники, напористость и отвага.
За уничтожение семи вражеских кораблей и судов, высадку
разведгрупп на территорию противника, постановку минных заграждений
на фарватерах Варангер-фьорда и участие в других операциях двадцать
второго февраля сорок четвертого года Шабалину присвоили звание
Героя Советского Союза. Конечно, наивно утверждать, что ему на роду
написано было стать Героем. Недаром Арсений Григорьевич Головко в
годы войны так записал о нем в дневнике: «Надо всячески поощрять
боевые способности Шабалина и заодно представлять его к очередному
званию. Слишком засиделся он в старших лейтенантах, хотя воюет
лучше иного капитана 2 ранга».
Торпедный катер стал частицей жизни Шабалина. С годами
пришло мастерство. Смелость и бесстрашие без мастерства ничего не
стоили. Слишком много внезапных,, неожиданных факторов возникало в
боях. Тут уж вся надежда, разумеется, на командирскую интуицию, если
хотите, импровизацию, которой Шабалину не занимать. В морском бою
он чувствовал себя как рыба в воде.
Маневренную базу в Пумманках катера покинули, как только
стемнело. Ночь всегда выручала катерников.
«Сто четырнадцатый», набрав скорость, устремился за
флагманским катером первой группы прорыва капитан-лейтенанта
Шабалина — «сто шестнадцатым» под командованием старшего
лейтенанта Литовченко, на котором шел старший лейтенант Борис
Федорович Петербургский, командир сводного отряда десантников. На
борту катеров— пятьдесят два десантника. На катерах второй и третьей
групп прорыва разместились морские пехотинцы 349-го отдельного
пулеметного батальона Северного оборонительного района майора
Тимофеева и остальная, часть отряда Петербургского.
В приказе командующего Северным флотом ставилась
задача — захватить наиболее сильный опорный пункт обороны
гитлеровцев — Линахамари.
В ночь с 12 на 13 октября высадиться на катерах МО МО
(«морских охотниках») и ТКА ТКА (торпедных катерах) в порт
Линахамари, захватить опорный пункт 210-мм батареи в районе мыса
Девкин, овладеть портом, военным городком и господствующими
высотами в районе порта и удержать их до прихода основных сил
Северного флота.
Захватом порта Линахамари создать угрозу окружения Пет-
самской группировки противника с тыла, ведя в дальнейшем
наступление в направлении Трифона—Петсамо.
Петербургский и Тимофеев получили устные распоряжения.
Им выдали только оперативные карты, где были нанесены огневые точки
гитлеровского гарнизона, которым командовал, как мы уже знаем,
корветтен-капитан Франк.
Порт Линахамари и залив Петсамовуоно погружены во мрак,
горные егеря не ожидали этой ночью неприятностей с моря.
Торпедные катера шли без огней. И чем дальше оставался за
кормой Рыбачий, тем, казалось, более густая тьма окутывала их.
Повернув через некоторое время на юг, катера прибавили ходу. Ледяной
ветер обжигал лица моряков. Отворачиваясь от колючих водяных брызг,
Игорь Перетрухин — комендор «сто четырнадцатого» — прилип к своему
ШВАКу, двуствольному автомату-пушке. «Спокойно, парень!» — говорил
он сам себе, а руки невольно сжимали кольцо турели.
Там, нц скалистом берегу, притаились гитлеровцы, из
амбразур дзотов и дотов, ощетинившись, смотрели крупнокалиберные
пулеметы, а на мысе Девкин береговая батарея — и через все это надо
пройти. Залив Петсамовуоно поистине «коридор смерти». Немцы
настороже. Они готовы по сигналу тревоги с опорного пункта мыса
Девкин, где находился вновь назначенный комендант порта и гарнизона
корветтен-капитан Франк, открыть немедленно огонь.
Томительно идет время перед боем — секунды кажутся
часами. Все ждут, что вот-вот темноту прорежут разноцветные
трассирующие стрелы-снаряды.
Несмотря на предельную осторожность, войти в залив
Петсамовуоно незамеченными катерам не удалось. Видимо, в немалой
степени сыграла роль утренняя инспекторская проверка Франка.
Вспыхнувший прожектор полоснул по пустынному черному небу:
вражеским наблюдателям послышался гул самолетов. От русских
летчиков всего можно ожидать. Они и ночью способны нанести удар.
Оттого и шарил прожектор по небу. Но вот яркий сноп света опустился
на воду, забегал по фарватеру залива, выхватывая из темноты то
прибрежные валуны, то скалу, то силуэты катеров, моторы которых для
скрытности работали на подводном газовыхлопе.
Только что стояла тишина — и разом ее не стало. Немецкие
береговые опорные пункты ожили. Зазвучали выстрелы, вспышки
осветительных ракет указывали батареям направление, куда бить, чтобы
накрыть надводную цель. Над «коридором смерти» свистели и рвались
мины и снаряды. Наши батареи на Рыбачьем открыли контрстрельбу.
Разгорался артиллерийский бой.
Вход в Печенгский залив с севера — курс, почти
противоположный нулевому, сто восемьдесят градусов, может быть, с
небольшим отклонением по картушке компаса: зюйд-вест-зюйд. Залив с
коленами и, как водится на севере, имеет тупик. Глубины здесь вполне
пригодные для плавания, только залив стиснут гранитными берегами, и в
нем корабль словно в каменном мешке. Точнее — в западне.
Шабалин быстро оценил ситуацию: надо прижаться к
высокому берегу, на середине залива катер ожидает гибель. Спасение —
у берега, здесь непростреливаемое пространство. Маневрируя в тесном
заливе с гранитными выступами, чтобы не дать батареям горных егерей
вести прицельную стрельбу, катер, не сбавляя скорости, шел к бухте
Девкина Заводь.
Чем ближе «сто шестнадцатый» подходил к месту высадки,
тем меньше морские пехотинцы Петербургского думали об усталости.
Мотористов катера ничто не беспокоило, кроме остановки двигателей
или какой-нибудь поломки. Их не пугали ни выстрелы, ни вой мин —
ничего они не боялись так, как выхода из строя двигателя.
Рядом с моряками, которые уже не раз выходили один на
один с врагом, в моторном отделении находился и юнга Марат Кузнецов.
Обычно румяное его лицо осунулось, под глазами синие полукруги, на
лбу наметились морщины. Он невольно поглядывал на полуоткрытый
люк: там, наверху, непрерывно гудело. Этот мощный гул слышен был
даже сквозь шум катерных моторов. Неловко согнувшись, расставив
ноги, Марат держался за пиллерс — стойку, служащую опорой палубы.
Катер все время маневрировал, кренясь при 'перекладке рулей. Марат
не сводил глаз со стрелки кренометра: двадцать пять... тридцать...
сорок... Юнга мечтал только об одном: скорей бы приткнуться к берегу
или причалу. Тогда можно заглушить моторы, дать им временно
отдохнуть, да и мотористы тоже передохнут. Но, по всему видать,
перекура у них не •будет долго.
Главное лицо в моторном отсеке старшина 1-й статьи
Мерзляк. Стоит побыть здесь минуту, как станет понятно, что он
обладает твердым характером, к подчиненным относится ровно и
спокойно, не терпит упрямых и своенравных. Есть у него и другая черта:
в случае необходимости брать ответственность на себя. При Мерзляке
даже Дмитрия Бессонова, командира отделения и ветерана-катерника,
не заметно и не слышно.
Юнга! — позвал Мерзляк.—-Открой люк и посмотри, что на
белом свете делается.
Давно пора,— слышится голос Бессонова.— Дышать нечем.
На палубе свежо, а в моторном резкие запахи сгоревшего
бензина. И кажется, что легким уже не хватит сил, чтобы пропустить
через себя еще порцию удушливой смеси.
Через минуту-две Марат докладывает:
—
Ничего не видно, товарищ старшина! Сплошные
взрывы!
О юнге Кузнецове старшина группы мотористов думал всегда
с теплотой. По возрасту он ему в сыновья годился, но поблажек ему не
давал и в то же время всегда находил повод, ^тобы помочь или одобрить
юнгу, а главное — научить. Моторы, он считал, как и всякая другая
техника, требуют к себе уважительного отношения.
—
Держись, Марат! Ты сегодня молодчага!..
Марат улыбнулся — старшина редко хвалит — и
почувствовал, что есть еще силы, он еще может стоять на вахте.
«Сто четырнадцатый», увиливая от снарядов и мин, не
отставал от шабалинского катера. Старший лейтенант Успенский понял
маневр флагмана, ринулся за ним, как только «сто шестнадцатый» лег
на курс к причалам. Тем временем боцман Светлаков сбрасывал в воду
дымовые шашки. Черный шлейф дыма не позволял гитлеровцам бить по
катеру прямой наводкой. Но огонь стал еще ожесточеннее. На какое-то
мгновение погасли осветительные ракеты. Этим воспользовался
Успенский, и катер за считанные секунды проскочил самое узкое место.
Стали видны причалы порта.
Рокот моторов, грохот взрывов, свист мин и пуль. Ад
кромешный. «Сто четырнадцатый» вот-вот приткнется к причальной
стенке. Но к какой? Горные егеря стреляли из каждой щели, не
подпуская катера к пирсам.
Десантники горели нетерпением — скорее бы спрыгнуть с
катера и вступить в бой. Но у катерников приказ — высадить только на
причал. И никаких гвоздей! И они сделают все возможное для этого, не
давая ни себе, ни немцам, оборонявшим порт, ни минуты передышки.
То, что «сто четырнадцатый» может не подойти к причалу,
Успенскому как-то не приходило в голову. Он выложится весь, но
заставит катер быть послушным.
—
Приготовиться к высадке! — громко скомандовал он.
Десантники скорее почувствовали, чем увидели, как
«сто четырнадцатый» замер у деревянного пирса. Заскрипели
сваи. Треснул буртик. Боцман Светлаков чертыхнулся— лишняя забота
в базе.
—
Автоматчики, на берег! Смелее — вперед! — торопил
Успенский.
Морские пехотинцы быстро пропадали в темноте, скрывались
за штабелями досок, ящиками, за пакгаузами.
Уже через минуту-другую в порту горели строения, склады,
цистерны с горючим. Всего-навсего в нескольких метрах от катера
завязался бой.
Захватив автоматы и гранаты, старший лейтенант Успенский
с боцманом Светлаковым, торпедистом Яценко и комендором
Перетрухиным выскочили на берег за десантниками. Задача у них была
простая: организовать вокруг катера оборону местного значения, если
горные егеря прорвутся к причалу.
Больше часа моряки «сто четырнадцатого», под пулями и
осколками прикрывая десантников с тыла, выбивали егерей-одиночек,
засевших в пакгаузах и сараях.
Сразу за портом начинался военный городок. Передний край
немцев был окутан дымом, снаряды и мины с визгом проносились над
самыми головами десантников, но они, не боясь, что зацепит,
согнувшись, петляли среди разрывов в заграждениях, перепрыгивали
через траншеи, бежали на огонь противника. Бой все дальше и дальше
откатывался от причалов, от катеров Литовченко и Успенского
и подоспевших к ним на помощь «охотников» гвардии капитана 3 ранга
Зюзина.
Лишь когда катера второй и третьей групп прорыва, выполнив
задание, начали возвращаться домой, на Рыбачий, старший лейтенант
Успенский с Перетрухиным, Свет-лаковым и Яценко поднялись на борт
своего катера.
Едва «сто четырнадцатый» отвалил от причала, как в
задымленной бухте его по чистой случайности нащупал прожектор. За
лучом внимательно следили артиллеристы гитлеровской батареи, они
тотчас обрушили на катер ураганный огонь. Моторы напряженно гудели
— корабль шел зигзагами, он рыскал в разные стороны, чтобы избежать
прямого попадания снарядов. Успенский посмотрел на часы: ровно
двадцать четыре ноль-ноль. Приказ адмирала Головко выполнен с
точностью до минуты.
Пока катерники «сто четырнадцатого» поддерживали
десантников огнем с причала, флагманский катер Шаталина направился
навстречу второй и третьей группам прорыва, которые вели Коршунович,
командир 2-го дивизиона торпедных катеров, и Зюзин, командир
гвардейского дивизиона катеров-охотников. Александр Осипович должен
был показать им проходы в сетевых заграждениях, чтобы сэкономить
время и вывести корабли к причалам, так как в Девкиной Заводи от дыма
и гари не видать ничего на вытянутую руку. Командирам кораблей
ориентироваться здесь очень трудно, того и гляди вынесет на
прибрежные валуны. А с камнями, притаившимися под водой, шутки
плохи: можно пропороть днище или вообще угробить катер. »
Капитан-лейтенант Вышкинд собрал коммунистов катеров 2-
го дивизиона, замполитом которого он был, и провел беседу о
предстоящей операции. Ближе к полуночи катера вышли из Пумманок и
направились к вражескому берегу. Яков Абрамович Вышкинд шел на
«двести восьмом», на катере старшего лейтенанта Шаповалова. Этого
офицера он знал хорошо и относился к нему по-дружески. Несмотря на
то, что Шаповалов молод, он уже имел немалый боевой опыт. В
минувших морских боях вел себя спокойно и уверенно. Не горячился по
пустякам, был сдержан, скуп на слова и похвалы.
Глубокой ночью катера капитана 2 ранга Коршуновича
подошли к входным мысам залива Петсамовуоно. Оставался еще один
рывок — на большой скорости прорваться в глубь залива, через
«коридор смерти».
На «двести восьмом» морские пехотинцы примостились кто
где, в основном за ходовой рубкой, там тоже убрали торпеды, чтобы
побольше взять людей. Катер шел быстро. Некоторые дремали, уткнув
головы в колени. Старший сержант Каторжный, прислонясь спиной к
дымовой аппаратуре, не особенно прислушивался к тому, что говорил
Петр Пшеничный, его дружок. Тот рассказывал что-то из своей
довоенной жизни, безобидно вставлял соленое словцо, проклиная в
житейских невезениях свою первую любовь, которая вела тогда себя не
лучшим образом и ему, Петру, поломала жизнь. И будто ставя точку на
своей неудачной любви, он пропел озорную частушку:
Не любите лейтенанта, Не считайте звездочки! Полюбите
морячка, Увезет на лодочке!
Командир взвода лейтенант Александров обратил внимание
на сдержанный смех. Он хотел выговорить Пшеничному, но передумал и
обратился к Каторжному, помощнику командира взвода:
Иван Павлович, расскажите бойцам, как на фрица надо петлю
накидывать.
Это можно,— согласился Каторжный.
Все-таки он, Каторжный, не новичок на Севере. Сначала,
правда, его призвали на Тихоокеанский флот, но в марте сорок первого
года строительный батальон, в котором он служил, перевели в
Мурманск. Добровольцем попросился на фронт и оказался в морской
пехоте, в роте автоматчиков на Рыбачьем.
—
Ну-ка, братва, теснее круг,— весело сказал Иван
Павлович.— Кто из вас видел, как ежик маскируется? Не наблюдали. Ну-
ну. Перво-наперво ежик переворачивается на спину, будто хочет брюшко
погреть на солнышке, а сам на иголки опавшие листья накалывает.
Затем возвращается в исходное положение. И был таков. Теперь
попробуй обнаружить его.
«О чем он говорит? — чуть не вырвалось у лейтенанта.—
Сговорились они, что ли, с Пшеничным?»
—
Так же хитрят и горные егеря,— продолжал
Каторжный,— у них есть сети такие: сверху посмотришь — будто
листья, как на спине у ежика. Они этими пятнистыми, зелено-желтыми
сетями покрывают блиндажи, доты, батареи. Надо быть внимательным.
Увидел такие сети, знай, что тут фриц притаился. В морском десанте
главное— ориентир и быстрота первого броска. Вперед! И только
вперед! И огня, конечно, не жалей, шуруй на всю катушку. Чтобы было
как можно больше переполоха. Словно в бою участвует не взвод, а
минимум рота или даже две. Попалась на пути маскировочная сеть —
режь на куски. Попалась спираль Бруно — набрасывай на нее ватник,
бушлат, плащ-палатку, что под рукой есть. Гранаты на мелочь не
расходуй, береги для дота или, скажем, пулеметного гнезда. Чем русский
матрос всегда отличался? Например, в абордажном бою или при захвате
редутов? Натиском! Ошеломляющим штурмом.
—
Ну и даешь ты, старший сержант. Можно подумать,
что с матросом Кошкой в одном экипаже служил,— подначил Каторжного
боцман катера Попков.
В темноте не видно было, но чувствовалось, что Каторжный
усмехнулся.
—
Мне не пришлось, но прадед мой, думаю, был не иэ
последних солдат на севастопольских бастионах,— не задумываясь,
ответил Каторжный.
Десантники поговорили бы еще, но уже стали ясно слышны
звуки боя, заставившие моряков замолчать, переключиться на
предстоящий поединок с горными егерями. Для большей части морских
пехотинцев это не впервой, но всякий раз предстоящий бой
переживается заново.
Осеннюю мглу прорезал прожектор. Его луч скользнул по
катерам и замер. Головной катер «двести четвертый» старшего
лейтенанта Киреева, на котором находился командир дивизиона
Коршунович, увеличил ход и начал ставить дымовую завесу. Молотя
винтами воду, «двести четвертый» прикрывал идущие за ним корабли
плотной полосой дыма. Примеру флагмана последовали другие катера.
«В этом дыму и фрицев не увидишь»,—-подумал Киреев о фашистских
наблюдателях и прожектористах,, выискивая место, куда бы высадить
морских пехотинцев. Залив, стиснутый высокими берегами, был сильно
задымлен. Метались лучи прожекторов, но катерники перехитрили
немцев. Теперь им не отыскать катеров. И стрелять немцам придется
вслепую, наугад. В темноте ночи, в дыму горные егеря бьют и бьют по
заливу, пустое дело смотреть на картушку компаса. Залив — не
открытое море. Ракета, пущенная с вражеского берега, рассыпалась
искрами и на миг высветила водное пространство по курсу катера.
—
Вижу противоторпедные сети! — крикнул подручный
пулеметчика Шишкин.
«Молодец, юнга! Вовремя дал знать!» — мысленно похвалил
его командир и стал маневрировать в поисках прохода, чтобы не
намотать сети на винты. Горные егеря, засевшие в береговом опорном
пункте батареи, заметили катер, осторожно подходивший к берегу, и
открыли беспорядочную стрельбу из крупнокалиберных пулеметов.
«Двести восьмой» вздрагивал, будто пустой вагон на стыках рельсов.
«Никуда не спрятаться от этих проклятых фрицев,— невольно
думал про себя Шаповалов.— Где же выход?»
И все-таки он нашел решение, которое ему показалось
правильным: подойти к топливному причалу с севера. Но и там были
егеря. Мелкими перебежками они отходили от цистерны, стреляя в
сторону катера.
—
Комендоры! — приказал Шаповалов. — Очистить
причал!
Застучала автоматическая пушка «эрликон». Боцман Попков
посылал снаряд за снарядом. По данным наблюдателей, они точно
попадали в цель. Горные егеря залегли. Но «эрликон» доставал их и на
земле. Спустя несколько минут гитлеровцев уже не было на причале. Но
высаживать десантников нельзя. Приглядевшись, Шаповалов увидел,
что от причала остались только сваи, торчавшие из воды.
Высадить морских пехотинцев можно было только на голый
берег, рядом с пирсом. Шаповалов считал, что лучше на берег, чем
близко подходить к сваям. У берега «двести восьмой» наткнулся на сеть
и тут же получил прямое попадание снаряда. Разбитый трап рухнул в
воду вместе с десантниками, сбегавшими по нему. Торпедный катер
окутало дымом.
—
Ну, я пошел,— махнул рукой лейтенант Александров
замполиту Вышкинду и спрыгнул на камни.
Из сарая, стоявшего неподалеку, раздалась автоматная
очередь. Александров упал, раненный в ноги.
Все это произошло на глазах капитан-лейтенанта Вышкинда.
—
Старший сержант Каторжный, берите командование
на себя! — приказал он.
Комендоры и пулеметчики «двести восьмого» тем временем
подавляли огневые гнезда противника. Через десять—двенадцать минут
взвод Каторжного выбил егерей из сарая. Снова взлетела ракета и
повисла над катером. Надо было уходить. Шаповалов вывел корабль на
середину бухты и дал полный ход. Из хорошо замаскированного
опорного пункта мыса Девкин ударила очередь трассирующих снарядов.
Гитлеровцы вели прицельный огонь. Пробит левый борт, моторы
заглохли. Катер потерял ход. Если не дотянуть до дымовой завесы,
закрывавшей часть бухты, то можно стать открытой мишенью для
немцев...
В третью группу прорыва, которой командовал Зюзин, входил
и катер гвардии старшего лейтенанта Танского — «четыреста двадцать
четвертый». Николай Георгиевич Танский еще молод, ему недавно
исполнилось двадцать четыре года. Правда, внешне он выглядел
немного старше, видимо, север и война наложили свой отпечаток.
Темно-синий китель ладно сидел на нем, как бы подчеркивая крепко
сложенную подбористую фигуру. Моряки между собой говорили:
—
Наш «батя» всегда одет так, словно к теще на блины
собрался.
Да, так оно и было: по утрам, поднимаясь из каюты на
верхнюю палубу, он показывал подчиненным пример, можно сказать, и
свое отношение к службе. Надо ли говорить, что командир личным
примером приучал людей к опрятности и собранности. Уж кто-кто, а
Николай Георгиевич следил за порядком на катере. Однажды юнга-
радист ВадЪш Никольский, драивший медную рынду, осмелился
спросить:
—
Товарищ командир, мы вроде бы на войне, а каждый
день вылизываем катер, будто к параду готовимся.
Озабоченный чем-то Танский неожиданно сказал:
—
Ты читал когда-нибудь Суворова, полководца
русского? Я так и знал. «Ученье — свет, неученье — тьма». Чьи слова?
Суворова. Александр Васильевич говорил солдатам: ордер воинский, то
есть порядок воинский, — чистота, здоровье, опрятность, бодрость,
смелость, храбрость, победа!..
Загорелое лицо командира, успевшее обветриться в походах,
преобразилось. Он улыбнулся. Его улыбка всегда вызывала симпатию
моряков. Сделав короткую паузу, он продолжал:
—
Победа... Она не за горами. После победы, надо
полагать, будет парад. Вот мы и готовимся к нему. Соображаешь, юнга?
Вадим Никольский и не подозревал, что с первых дней
службы на катере являлся объектом особенного внимания Танского.
«Вот кончится война,— думал о нем Николай Георгиевич,—
пошлю паренька в нахимовское училище. Наберется ума-разума и
станет хорошим морским офицером».
Дул резкий ветер с колючим мокрым снегом. Танский вытер
ладонью лицо, зябко поежился. Канадка почернела, набухла от соленых
брызг. Взгляд его невольно скользнул по циферблату часов. Скорее бы!
Ожидание, особенно в последние минуты перед входом в «коридор
смерти», волновало и одновременно как-то бодрило его.
Скрипнула дверь радиорубки, из нее выскочил, хватаясь за
бортовые леера, Вадим Никольский. Его место по боевому расписанию
не в рубке, а у пушки. Занял свое место. За плечами юнги год службы на
«морском охотнике». Пришел он в октябре сорок третьего. Не раз ходил
в боевые операции, заслужил право называться гвардейцем.
Почувствовав взгляд командира, Вадим подумал: «Наверное,
в душе ругает меня, что я выскочил на палубу налегке — не мог
потеплее одеться?» Никольский отвел глаза. Что и говорить, встречный
ветер хватал за полы шинели, швырял в лицо ледяные брызги. Сейчас
Вадиму ни о чем не хотелось думать, кроме как о предстоящем бое. Ни
один десант еще не обходился без стычки с врагом. Он верил в своего
командира, который искусно водил «морской охотник» и всегда выходил
из тяжелых схваток с противником непобедимым.
—
Собачий холод,— сказал Никольский, не обращаясь
ни к кому,— курнуть бы для сугреву.
Его услышали десантники, сгрудившиеся на корме.
—
Святые слова, браток. Ох, как не мешало бы сделать
одну-две затяжки,— оживился сержант Мирошниченко из пулеметного
батальона.
Старшина 1-й статьи Воронцов, командир орудийного
расчета, хотел цыкнуть на Вадима, но, зная, что в его присутствии никто
из морских пехотинцев не нарушит корабельных правил, сказал:
—
На переходе курить запрещено. Ночью искру далеко
видно, не говоря уже о цигарке. Потерпите. Там, на берегу, и сами
закурите и фрицам дадите прикурить.
Во второй половине ночи отряд Зюзина подошел к
поворотному мысу, откуда до бухты Девкина Заводь рукой подать.
Разорвав темноту, лучи прожекторов полоснули по заливу. И тут же
раскатисто громыхнуло. Вражеские береговые батареи встретили
«морских охотников» яростным огнем. Заговорили крупнокалиберные
пулеметы. Ночную тишину нарушили грохот выстрелов, вой и разрывы
снарядов. Высокими фонтанами вскидывалась вода у бортов катеров-
охотников.
—
Поставить дымзавесу!
Этого приказа командира давно ждал старшина 2-й статьи
Цедро. Командиру отделения минеров понадобилась минута, чтобы за
кормой повалил густой дым.
Огонь фашистов вызвал смутную тревоту у десантников,
особенно у молодых, еще не обстрелянных морских пехотинцев. И
только выдержка команды катера придавала им силы преодолеть страх.
Старшина 2-й статьи Цедро, закончив возиться с дымовыми
шашками, сказал десантникам:
—
Фриц лупит с испугу, а если поддашь ему как следует,
то у него самого душа заячьей становится!
Танский, будто не замечая рвущихся вокруг снарядов, вел
катер на предельной скорости. Он решил прорваться через огненный
заслон. Вот уже рядом проход, но .и здесь трассы снарядов кружатся
ослепительным вихрем.
В редеющей дымовой завесе Танский увидел, как какой-то
катер приткнулся носам к валунам.
Наступил самый важный момент. Орудия катера — на
«товсь». Танский приказал комендорам открыть огонь, чтобы поддержать
морскую пехоту, но тут увидел: с ближайшей высотки трассирующими
пулями бьет крупнокалиберный пулемет.
—
Воронцов! Перенести огонь! — скомандовал он и
развернул катер так, чтобы комендорам было удобнее накрыть
пулеметное гнездо.
Катерные пушки ожили. У кормового орудия мелькала фигура
подносчика снарядов Никольского. Забыв об опасности, Вадим, обычно
скромный и застенчивый, действовал как заправский артиллерист,
подавая снаряд за снарядом. Он, разумеется, понимал, что и от него
тоже зависит успех десантной операции. И сейчас главное — не
струсить, хоть умереть, а не дрогнуть.
Танский выискивал место для высадки пехотинцев» Где-то же
должна быть у врага уязвимая зона. Или, еще как ее называют, —
мертвая зона. Там, кажется, потише. От плотного пулеметно-
артиллерийского отня ему в какие-то моменты становилось не по себе.
Сняв кожаные перчатки, Танский засунул их в широкие
карманы канадки, расстегнул крючки и верхнюю пуговицу кителя. Эти
движения немного успокоили его.
Держать левее! Еще чуть-чуть! — скомандовал Танский,
всматриваясь вперед, боясь, как бы не посадить катер на мель или
камни. «Охотник» тихо скользил к берегу. Не узнавая своего голоса,
Танский хрипло крикнул:
Боцман, десант к высадке! — И тут же отдал другую команду:
— Стоп моторы! Малый назад!
Сброшен на большой черный валун трап. Через несколько
секунд десантники оказались на берегу. Гитлеровцы быстро сообразили
что к чему и стали бить по катеру почти в упор. Комендоры, почернев от
копоти, стреляли каждые четыре-пять секунд. В руках Никольского
мелькали снаряды, в голове стоял металлический звон.
—
Орудие заклинило! — услышал Вадим сдавленный
голос комендора Воронцова и застыл со снарядом в руках, не зная, что
ему теперь делать.
Не мешкая, Воронцов с наводчиком Косолаповым заменили
замок. И через две-три минуты орудие снова било по пулеметно-
минометным гнездам врага, поддерживая десантников.
За кормой «охотника» разорвался снаряд. Катер сильно
тряхнуло. Взрывной волной с юнги Никольского сорвало каску.
Заряжающий Мартыненко сплюнул кровью, втолкнул в казенник снаряд,
поданный Вадимом, и орудие снова вздрогнуло от выстрела..
Гитлеровцы с трудом сдерживали атаку десантников. А
вскоре им пришлось отойти от берега на запад, на запасные позиции.
Наблюдая в бинокль за боем, Николай Георгиевич Танский
чувствовал, что это еще не последний вздох сопротивлявшегося врага.
Хотя морские пехотинцы и закрепились на берегу, но им нужна была
поддержка. Силы оказались слишком неравны. Вся надежда, что со
следующей группой катеров к ним подойдет подкрепление и тогда
десантники выбьют гитлеровцев из опорных пунктов.
—
Четыреста двадцать четвертый! — услышал Танский
свой бортовой номер.— Отходите. Возвращайтесь в базу.
Николай Георгиевич узнал голос командира дивизиона
Зюзина, руководившего высадкой пехотинцев.
В «коридоре смерти» все еще находился катер старшего
лейтенанта Шаповалова. Ему удалось дотянуть до дымовой завесы,
спрятаться в ней. Двигатели поработали еле-еле, как говорится, почти на
честном слове, и заглохли. «Двести восьмой» дрейфовал. Потеряв из
виду корабль, горные егеря прекратили стрельбу.
На командном пункте-200 уже знали о случившемся,
доложили командующему флотом.
Кто командует двести восьмым? — спросил Головко.
Шаповалов. На борту катера находится замполит второго
дивизиона капитан-лейтенант Вышкинд,— ответил ему командир
бригады Кузьмин.
Арсений Григорьевич знал замполита с давних пор, когда еще
торпедные катера входили в Краснознаменный дивизион истребителей
подводных лодок.
—
Принимайте решение,— сказал адмирал Кузьмину.
Штабные радисты по УКВ вызывали «двести восьмой», но катер молчал.
Рация не работала. Она была разбита еще в тот момент, когда корабль
получил пробоину в борту. Капитан-лейтенант Вышкинд думал о людях и
о судьбе катера.
—
В отсеке — пары бензина. Не мне вам говорить,
достаточно одной искры...— сказал командиру катера Вышкинд. Он уже
знал, что делать.
С главным старшиной Иваном Ковалем и юнгой Димой
Рудкиным Вышкинд спустился в отсек. Если кто не знает, как там, в
преисподней, в аду у всевышнего, достаточно отстоять вахту в моторном
отделении. Разницы нет. В отсеке хуже, чем в угарной бане: запахи
газов, удушливые пары бензина. Мало сказать —горло першит, в нем
будто застряли тысячи невидимых иголок. И включить вентиляцию
нельзя — неизвестно, что будет. Вдруг — взрыв! И тогда конец и людям,
и катеру! Мотористам вызвался помочь торпедист Лукин, в прошлом
комбайнер.
—
Пламенный привет!— произнес он, открывая люк
моторного отсека.
Весельчак по натуре, старшина 2-й статьи Лукин исполнял
свои нелегкие обязанности весело, без натуги, был дисциплинирован,
ответствен перед товарищами даже в мелочах. Его слово с делом не
расходилось никогда. Это как закон.
Замполит, Лукин и мотористы Коваль и Рудкин приступили к
работе. Сначала осмотрели все три двигателя: левый и средний никуда
не годились, основательно покалечены. У правого пробит осколком
радиатор водяного охлаждения. Это дело поправимое. Только вода
вытекла, но ее можно перекачать из других моторов. Хуже всего было то,
что бензина не осталось ни капли. Он вытек из продырявленных пулями
и осколками цистерн и плескался под палубным настилом.
«Как же мы не взорвались? — с тревогой подумал Вышкинд.
— Поверишь в счастливую звезду!»
Капитан-лейтенант, конечно, не был суеверным человеком и
не относился всерьез к приметам. Но сегодня, в этой ситуации, можно во
что угодно поверить, хоть в черта-дьявола.
— Давайте распределим обязанности,— сказал замполит.—
Мы с Ковалем заделываем пробоину в радиаторе. Вы —вычерпывайте
бензин. Ищите, что под руку подходящее попадет: банки, каски, совки.
Мало кто знал на катерах 2-го дивизиона, что в недавнем
прошлом их замполит плавал на волжских теплоходах механиком. До
войны он окончил Горьковский институт инженеров водного транспорта.
Одним словом, он оказался именно тем человеком, который был более
всего нужен сейчас в моторном отсеке.
Мотористы, повеселев, взялись за дело. Через полчаса мотор
зачихал, но набрать обороты еще не мог. Затем заревел по-сата'ни'нски.
И нагнал на мотористов страху: не на последнем ли дыхании? Бывает и
так. Поревет-поревет, а потом замолчит надолго.
Главный старшина Коваль взялся за рукоятку реверса.
Попытался заставить вращаться коленчатый вал двигателя. Оказалось,
что не все чисто сделали. В чем-то промашку дали. Нет ничего
удивительного — спешка. Мотор заклинило на передний ход. Но это все-
таки уже кое-что. Прямой курс катера — вперед! На базу. Задний ход
будет нужен только при швартовке к причалу, а до него целых сорок
минут ходу. Это при трех двигателях. А при одном? Полтора часа, никак
не меньше. За такое время мотористы постараются и задний ход
«выровнять».
Уже за полночь, а «сто четырнадцатый» все еще оставался в
Петсамовуоно — в «коридоре смерти».
Артиллерийский огонь ошеломил Игоря Перетрухина.
С замирающим сердцем он приготовился пальнуть из своего
ШВАКа по берегу, где находились батарея и опорный пункт гитлеровцев,
но в черном дыму совершенно не видно, куда стрелять, и он боялся
угодить в катер с морскими пехотинцами. Немецкие батареи, располагая
большим количеством боезапаса, не ослабляли огня ни на минуту.
Очередной снаряд разорвался совсем близко от «сто четырнадцатого».
Упал на палубу Георгий Курбатов, отброшенный взрывной волной.
Попытался встать сам, без посторонней помощи, но рука не держала его.
—
Леня, помоги,— пошросил он.
Боцман Светлаков оглянулся на голос Курбатова. Ему было
достаточно сделать три шага, чтобы оказаться рядом с ним. Светлаков
разорвал перевязочный пакет и ловко забинтовал пальцы и ладонь
Курбатова.
Не успели еще рассеяться брызги от взрыва, как второй
снаряд ударил по корме, повредив кронштейн и сорвав сектор левого
руля. Вооружившись ломиком, из моторного отсека выскочил Андрей
Малякшин и пытался вручную переложить сектора, чтобы катер мог
двигаться ровно, выдерживая курс.
Успенский лихорадочно соображал, что же делать в этой
ситуации. С минуту он еще надеялся, что штурвал станет послушным, но
как ни старался, провернуть его не смог: заело штуртрос левого борта.
Оставалась последняя надежда — управлять катером с помощью
моторов. Для этого надо заглушить средний двигатель, который, как и
правый мотор, был правого вращения. Нагрузка тогда ложилась на
левый и правый двигатели.
Несмотря на ранение, старшина 2-й статьи Курбатов не
покинул ,боевой пост в ходовой рубке, хотя его мог бы подменить
Малякшин — серьезный, по-крестьянски обстоятельный, опытный
командир отделения. Понимая, что Курбатову тяжело одной рукой
дергать рычаги дросселей, чтобы по команде Успенского регулировать
обороты моторов, Малякшин предложил ему:
—
Жора, спустись в кубрик, я за тебя отстою... Курбатов
промолчал, остался на прежнем месте — в рубке. Андрей вернулся в
моторный отсек.
Успенский, наклонившись над раструбом переговорной трубы,
подавал команды:
Левый — самый полный вперед!
Правый — малый вперед!
Так и двигался «сто четырнадцатый», меняя обороты то
одного, то другого мотора. Иного способа переключать скорость не было.
Малякшин, заметив перемену в настроении Рымарева,
спросил:
—
Ты что скис?
Юнга выглядел усталым.
— Не знаю,— ответил рассеянно он.
—
Гляди веселей, Рымарев,— Малякшин попытался
подбодрить подчиненного,— скоро отоспимся за весь сорок четвертый
год!
А спать Коле действительно хотелось, организм с трудом
боролся со сном. Да еще катер мерно покачивался. Близился рассвет,
безмятежная пора, когда люди видят вторые сны. Под утро всегда спится
особенно хорошо. И это естественно: человек в мирной обстановке
живет другими заботами, рядом семья, отчий дом. А что у солдата-
фронтовика? Дом — землянка да окоп, а у моряка — кубрик да отсек на
корабле.
Мотористы старались делать все, что в их силах, но «сто
четырнадцатый» все равно не мот, как бы ни хотелось командиру, точно
выдержать курс. Он рыскал из стороны в сторону. При каждом рывке
катера клонился на бок и Саша Косулин — ноги не держали. Он
чувствовал, что больше уже не выдержит.
Андрей Малякшин глянул на Косулина и испугался. Лицо его
сведено болью и мукой. Андрей потянул его за рукав:
—
Присядь, отдохни малость, Саша.
Косулин послушно отпустил поворотный рычаг, и его
обмякшее тело стало сползать вниз. Андрей подхватил его, но, не
удержавшись, упал вместе с ним. Прислонив Сашу к переборке, Андрей
вернулся к рычагу. Через несколько минут моторист пришел в себя. И тут
же спросил, нормально ли идет катер.
Андрей спокойно ему ответил:
—
Выбрались из этого чертового «коридора смерти».
Выбрались. Скоро Пумманки, Сашок.
При выходе из залива Петсамовуоно волны обрушились на
катер. Он дрожал и скрипел помятыми бортами. Сколько раз он попадал
в переплеты! Но море —еще бог с ним, схватка с кораблями противника
— вот где испытывались на стойкость люди и сами катера. Достаточно
вспомнить, к примеру, два эпизода. В апреле сорок четвертого во время
«свободной охоты» катерники потопили два фашистских корабля вместе
с экипажами. Но и сам катер выкарабкался из этого боя с великим
трудом. На базе в Пум-манках мотористы и флагманский механик
бригады капитан 2 ранга инженер Рихтер обнаружил в корпусе и палубе
корабля двести восемьдесят пробоин. «Сто четырнадцатый» поставили
в ремонт, залатали. И снова в море. В тот раз он попал в сильнейший
шторм, но выдержал, не подкачал.
Пятнадцатого сентября катер отличился при торпедной атаке,
потопил транспорт, вернулся в Пумманки с новыми дырками. Их
оказалось тоже более двухсот. После этого боя стали решать судьбу
«сто четырнадцатого». Стоит ли выпускать такое решето еще в море?
Начальство подумало, взвесило Все «за» и «против», решило: ничего,
мол, поплавает. Живучий.
А сколько пробоин получил катер сегодняшней ночью в
«коридоре смерти»? Никто еще не считал. Подсчитают. Только бы до
базы добраться. Как пить дать, стоять теперь катеру на приколе, то есть
на мертвом якоре.
Поздний вечер, 12 октября. Линахамари
Отряд старшего лейтенанта Петербургского, как уже
говорилось, разместился на катерах первой группы прорыва. Сам он
находился на флагманском катере Шаба-лина, часть его бойцов — на
борту «сто четырнадцатого» Успенского, только взвод лейтенанта
Александрова — на «двести восьмом» Шаповалова, во второй группе
прорыва.
С головных катеров катерники успешно высадили морских
пехотилцев, которые за короткое время захватили топливный и угольный
причалы, очистили от гитлеровцев дорогу, идущую мимо военного
городка к Девкину мысу, где находился опорный пункт береговой
батареи.
В одной из захваченных немецких траншей Петербургский
крикнул бойцам:
— Прекратить стрельбу! — и велел ординарцу передать по
цепи: взводным прибыть к командиру отряда и доложить обстановку. А
сам тем временем продолжал наблюдать за немецкой обороной.
Вспыхивали взлетевшие ракеты, в недолгом желтом свете их
на причалах и в воронках от мин и снарядов белел снег. Казарма,
портовая гостиница и другие здания, казалось, испуганно горбились,
жались друг к другу.
Спустя семь—десять минут к Петербургскому явились
взводные. Командиры взводов доложили, что противника не видно, на
левом и правом флангах, находившихся близ временного командного
пункта, развернутого в отбитой у немцев траншее, пока все спокойно. Не
поступило донесения только от лейтенанта Александрова, шедшего с
десантниками на «двести восьмом» катере. Неужели катер погиб, а
вместе с ним и взвод Александрова?
Старший лейтенант Петербургский связался по рации с
командиром батальона Тимофеевым, спросил, не известно ли что ему о
взводе Александрова и «двести восьмом» катере. Тимофеев ничего
определенного сказать не мог. Понятное дело, что узнаешь в кутерьме
ночного боя?! Одно было известно Тимофееву — не все катера сумели
подойти к причалам, рассредоточились в поисках прибрежного
«пятачка», где бы приткнуться и высадить десантников.
Взвод морской пехоты, который разыскивал Петербургский,
едва высадившись с катера, сразу же потерял своего командира.
Лейтенант Александров получил тяжелое ранение в первые же минуты
высадки, и его заменил старший сержант Каторжный.
Только вступив на берег, взводу пришлось схватиться с
егерями врукопашную. В ход пошли штыки от карабинов, финки,
приклады автоматов. В завязавшемся ближнем бое трудно было
разобрать, кто свой, а кто чужой. Когда затухали осветительные ракеты,
десантники отличали своих по шапкам-ушанкам и колошматили немцев
по головам, они были в касках. Впоследствии Герой Советского Союза
Иван Павлович Каторжный вспоминал об этом бое: «Когда сошлись
врукопашную с фрицами, было все: и грех и смех. Мой подчиненный
Фуников— парень, кажется, из Вологды, в горячке боя машинально,
видимо, надел каску убитого егеря. А Петро Пшеничный, зная одно, что
фрицы в касках, стукнул Фуникова по голове прикладом. ,,Я — Фуников!
— завопил тот.— Свой! Не бейте меня!.." Что тут скажешь?..»
Немцы отчаянно сопротивлялись, надеясь вернуть
потерянные в спешке блиндажи, траншеи, капониры. Покинули их егеря
явно с испугу. Им бы, горным стрелкам, слушать во все уши, смотреть во
все глаза, не появятся ли русские с моря. Видимо, не о том думали и не
смогли вовремя разгадать замыслов советского командования. Ждали
наступления только с юго-востока, но никак не с севера, со стороны
сильно защищенного залива Петса-мовуоно. И даже немецкие пушки
были повернуты на развилки дорог от Линахамари на Петсамо,
Рованиеми и Никель. Амбразуры бетонированных дотов у дорог тоже
смотрели туда, на шоссе, где фашисты ожидали русские танки, машины
и пехоту.
В темноте Каторжный не видел лиц своих подчиненных, но
ему казалось, что он чувствует на себе их взгляды. Как они сроднились
всего за полтора-два часа! Если говорить честно, то бойцов Иван
Павлович узнал по-настоящему только в этом десанте, в этом первом
бою.
Что будем дальше делать? — ко взводному подошел
краснофлотец Мельников, рулевой с «Мигалки». После гибели сержанта
Хачирова он командовал отделением, поредевшим за получасовой бой
наполовину.
Отбиваться,— коротко сказал Каторжный и оглянулся.
В кромешной тьме, заняв круговую оборону возле здания,
чем-то похожего на казарму, бойцы готовились к атаке, которая должна
начаться с минуты на минуту.
А погиб Хызыр Хачиров так. После высадки на берег
произошла заминка, путь морской пехоте преградил плотный огонь
гитлеровцев. Медлить нельзя. Хачиров подполз к Каторжному.
—
Я обойду этих гадов с тыла... Не возражаешь?
Каторжный кивнул: давай, мол, я согласен. Вместе с бойцами
своего отделения Хачиров пробрался через ходы сообщения к опорному
пункту. Десантники расстреляли прислугу пулемета. Но главным
препятствием оставался дот. Оттуда фашисты открыли сильный огонь, а
через некоторое время перешли в атаку. Силы были далеко не равны,
немцы наседали. Уже слышались выкрики немцев:
—
Рус, капут!
И толда, сбросив стеганый ватник с плеч, Хачиров поднялся
во весь рост и крикнул:
—
Полундра! Бей их, братва!
В рукопашной схватке он уничтожил двух гитлеровцев, но сам
был ранен. Увидев, что русский лежит, раскинув руки, немецкие
автоматчики побежали к нему, решив взять его в плен. И тут Хачиров
нашел в себе силы, встал и выдернул чеку гранаты. Подорвал себя и
окруживших его немцев.
Каторжный рассчитывал, что ночью немцы не пойдут в атаку.
Не надо быть стратегом, чтобы понять: обеим воюющим сторонам
необходимо перевести дух, оказать помощь раненым, наконец,
перекурить спокойно. Смертельная усталость буквально валила
десантников с ног. Стоило прислониться плечом к товарищу,
почувствовать тепло — и готов. Сон •— хуже обстрела.
Мельников, однако, считал, что Каторжный ушел от
подробного ответа, отделался одним словом: «Отбиваться». А как? Он
повторил свой вопрос:
Что будем делать?
Если фрицы снова навяжут рукопашную — пойдем не моргнув
глазом. Понятно? — твердо сказал Мельникову старший сержант. — Ни
шагу назад!
Слова взводного были переданы по цепи.
Ближе к полуночи выдалась передышка, но ей не суждено
было продлиться долго. Гитлеровцы открыли огонь из долговременных
укреплений. Застучали пулеметы, снова засвистели мины. Осколки
звонко щелкали по кирпичной стене здания, которое Каторжный принял
за казарму. А на самом деле это была портовая гостиница, в которой
останавливались гитлеровские офицеры.
Каторжный передал своим десантникам по цепи:
—
Ни шагу назад! Даже если гитлеровцы навяжут
рукопашную.
Немцы, не считаясь с потерями, шли напролом. Ни
Каторжный, ни его командиры — Петербургский и Тимофеев, —
разумеется, не могли знать, что гитлеровцы имели большой численный
перевес.
Порт Линахамари защищал батальон 503-й авиационно-
полевой бригады, которая входила в дивизионную группу генерал-
майора Ван дер Хоопа. Читателю уже известно, что генерал покинул
свой командный пункт «Норд». Бойцы морской пехоты под
командованием Крылова разгромили части Ван дер Хоопа и захватили
его штаб. Генерал бежал в Линахамари, его потрепанные
подразделения, отступая, минировали дороги, устраивали обвалы,
подрывали мосты. Из Линахамари Ван дер Хооп драпанул в Кир-кенес,
теперь за него отдувался корветтен-капитан Франк, которому ничего не
оставалось, как продолжать сопротивление. Именно сопротивление,
потому что уже не могло быть и речи о каком-то реванше. Франк знал,
что три дня назад покинула свои позиции на Западной Лице 338-я
гренадерская бригада и отошла к Петсамо. Как долго она и части 6-й
горноегерской дивизии удержат город? От них во многом зависит судьба
Линахамари. Франк все еще никак не мог примириться с тем, что он
остался в порту, он злился на самого себя и на контр-адмирала фон
Хонхорста, который не смог опротестовать решения Ван дер Хоопа,
подставившего Франка под удар. Под удар в прямом и переносном
смысле. Кому отвечать, если не удастся удержать порт Линахамари?
Полночь, 13 октября. Бухта Девки на Заводь
Катера третьей группы прорыва гвардии капитана 3 ранга
Зюзина вошли в бухту Девкина Заводь. Порт Линахамари горел. Горели
пакгаузы, цистерны с горючим, чудом уцелевшие дома. В заснеженных
сопках и прибрежных скалах засели небольшие группы гитлеровцев с
пулеметами и. минометами. Над портом нависло ночное небо, снаряды и
мины с воем проносились над мачтами «охотников» и падали в воду
бухты. Гитлеровцы вели шквальный огонь по урезу воды, где ими
пристрелян каждый квадратный метр. И это не давало «охотникам»
возможности подойти к берегу. Кроме того, за четверть часа до прихода
катеров Зюзина вторая группа прорыва изрядно задымила бухту.
Ориентироваться трудно, несмотря на то, что «охотники» уже в каких-то
метрах от берега.
Дивизионный штурман Федченко находился на катере
Новоспасского. Он попросил принести что-либо вроде ящика из-под
снарядов, чтобы подставить под ноги. Возвышаясь над мостиком хотя бы
на голову, можно хоть немного разглядеть, что делалось в гавани.
Новоспасский распорядился принести скамейку, и они вдвоем, с трудом
уместившись на ней, стали смотреть, куда вывести «охотник», где бы
найти просвет в дыму. Вместе с ними на ходовом мостике находился и
гвардии капитан 3 ранга Зю-•зин, но через некоторое время он спустился
в рубку, чтобы взглянуть на морскую карту залива Петсамовуоно.
От глаз дивизионного штурмана и командира не ускользнула
противоторпедная сеть, ее выдал буй, покачивавшийся на волне. Как же
поступить? Форсировать сеть или совершить обходный маневр?
Новоспасский решил посоветоваться с Зюзиным. Он наклонился к
переговорной трубе, но не успел произнести и слова, как раздался
мощный взрыв. В катер угодила мина. Рука Федченко легла на плечо
Новоспасского, словно он хотел обнять напоследок командира, и
штурман, обливаясь кровью, упал на палубу мостика, рядом с разбитым
компасом.
От сильного толчка пострадал и Новоспасский. Он
почувствовал, как что-то жаркое пахнуло в лицо. Инстинктивно зажмурив
глаза, он сохранил их. Удар пришелся в нижнюю часть лица: ему
рассекло подбородок раструбом переговорной трубы. Осколки мины
пробили деревянную обшивку рубки. Находившийся тут боцман Семенов
разорвал индивидуальный пакет, ловко перевязал командира. В это
время у борта раздался оглушительный взрыв. Огромный фонтан воды
поднялся вверх.
На ходовом мостике застонал краснофлотец Шабалихин.
Шагнув к нему, Новоспасский понял, что рулевой ранен, и возможно
тяжело, но на ногах держался. «Определенно не везет сегодня, — с
досадой подумал старший лейтенант. — Время уходит! На борту
десантники, их надо высадить на берег, иначе боевое задание будет не
выполнено».
Раненых унесли в кают-компанию, в так называемую
санчасть, командир вызвал стоять на руле боцмана Семенова. Лучшей
замены Шабалихину нечего и желать. В прошлом Семенов был рулевым
на сторожевом корабле «Туман». Героическая гибель этого
североморского «Варяга» широко известна.
Заменив раненого рулевого, Семенов, казалось, не слышал
ни трескотни крупнокалиберных пулеметов, ни уханья береговых орудий,
которые не затихали ни на ми-нуту. Да еще плотная завеса дыма не
позволяла ничего увидеть вокруг.
Новоспасский поставил телеграф на «малый ход». Как же
ориентироваться в бухте? Компас разбит. Катер прошел полкабельтова
и опять уткнулся в противоторпедную сеть, «Только не спешить,
выдержка и терпение»,— успокаивал себя командир.
—
Семенов, лево руля! — скомандовал он.
Новоспасский повел «охотник» не в глубь акватории порта, не к
причалам, а к мысу Крестовому, подальше от незатихающего минно-
артиллерийского шквального огня. В конце концов при свете ракет
Новоспасский нашел более-менее удобное место для высадки. Но даже
на «малом ходу» подходить близко к берегу опасно: кругом торчали
камни.
—
Стоп! — подал команду мотористам. — Десантникам
— вперед!
Морские пехотинцы выскакивали на усеянный скользкими
валунами берег. Собравшись под скалистым выступом, они ждали
ротного капитана Следина. Он сошел по трапу последним.
—. Так-то вот! — обратился капитан к бойцам. — Обстановка
изменилась. Будем продвигаться к мысу Крестовому. Там ведут бой
разведчики Барченко-Емельянова.
И как бы в подтверждение слов капитана со стороны
Крестового донеслись пулеметные и автоматные очереди.
Полночь, 13 октября. Мыс Девнин
Знал корветтен-капитан Франк или не знал о приближении
двух отрядов, которые шли на помощь русским разведчикам: роты
Ильясова из 63-й бригады морской пехоты и группы из сорока девяти
бойцов Следина,— сказать трудно, но гитлеровцы на Крестовом
ожесточенно оборонялись. Правда, ввести в бой свежие резервы они
уже не могли — их просто не было. Сейчас вся надежда оставалась на
сопротивление, пока еще не замкнулось кольцо. Командование немецкой
160-миллиметровой батареи на Крестовом, видимо, на что-то еще
рассчитывало, а возможно, и выжидало, когда с противоположного
берега прибудет подкрепление. Корветтен-капитан Франк не такой дурак,
чтобы остаться без резерва. Иначе как же пробиваться в Киркенес в
случае падения Линахамари? С горсткой егерей далеко не уйдешь. Надо
иметь в распоряжении как минимум роту горных стрелков.
Франк вне себя от гнева. Он отчитал по телефону командира
батареи на Крестовом, который все не мог выполнить боевую задачу:
отбить занятую русскими 88-миллиметровую батарею. Он настаивал
усилить активность. Не обороняться, а атаковать. Не отсиживаться в
хорошо укрепленном опорном пункте 150-миллиметровой батареи, а
штурмовать позиции русских.
Спустя полчаса после разговора с комендантом гарнизона на
мысе Крестовом корветтен-капитану пришлось выслушать разнос от
контр-адмирала фон Хонхорста, который по прямому проводу требовал
от Франка удержать рубежи любой ценой, расстреливать десантные
корабли прямой наводкой.
— Простите великодушно, господин контр-адмирал, —
оправдывался Франк. — Признаться, я в некотором замешательстве.
Обстановка в районе Линахамари до сегодняшней ночи была
относительно спокойной, если не брать во внимание стычку с морскими
разведчиками на мысе Крестовом. Кто мог подумать, что русские катера
прорвутся в Петсамовуоно? Вы же знаете, господин контрадмирал, на
берегах этого узкого залива установлены четыре батареи крупного
калибра и двадцать зенитных батарей. Двадцать! По простому подсчету
орудийных стволов — это артиллерийская дивизия, господин контр-
адмирал. Но русские не остановились перед нашим сокрушительным
огнем!. Они обошли наши минные поля! Шварце тодт! Они как черная
смерть!
—
Вы что-то утаиваете, Франк? — прервал его фон
Хонхорст, выслушав часть доклада. — Не могли наши солдаты, верные
фюреру, допустить высадки десанта. Здесь что-то не так.
— В моих руках донесения, адмирал. Мы уже потеряли не
одну сотню солдат. Железобетонные доты в порту взорваны.
Противоторпедные сети, заграждавшие причалы, не помогли. Правда, у
русских тоже имеются потери: уничтожено три катера, один от страха
выбросился на прибрежные камни. Команда расстреляна из
крупнокалиберных пулеметов. Жертвы русского десанта нами не
подсчитаны, но, думается, велики, господин контр-адмирал.
Дай бог, — отозвался фон Хонхорст. — А что на мысе
Крестовом?
Русским удалось захватить противовоздушную батарею. Я
трижды посылал туда подкрепления, но все атаки были отбиты. Дело
доходило до штыков. Русским десантникам помогла их штурмовая
авиация. К сожалению, гарнизон на Крестовом русские прижали с
флангов.
Вижу, Франк, у вас идет не все гладко, как того хотелось бы
генерал-полковнику Рендуличу и мне, вашему начальнику. Потрудитесь
отстоять порт, он не должен оказаться в руках русских. Это мой
последний вам приказ, корветтен-капитан!
—
Я принимаю все зависящие от меня меры, господин
контр-адмирал, — тихо ответил Франк.
Помолчав немного, фон Хонхорст сказал:
—
Франк, прикажите командиру батареи на мысе
Крестовом драться до последнего солдата. Они слишком долго возятся с
этими русскими разведчиками. Неужели вы не понимаете: если они
завладеют обеими батареями, то наделают в первую очередь вам много
бед?
—
Прикажу, господин контр-адмирал, — согласился
Франк.
—
Не теряйте времени. Жду вашего доклада утром. На
этом их разговор был закончен.
Командир батареи Вахнер, у которого размещался штабной
командный пункт Франка, нерешительно переступил с ноги на ногу, ему
хотелось что-то сказать, но Франк молчал. Молчал и он, понимая
состояние корвет-тен-капитана. Слившись в громовой раскат, разом
разорвались три снаряда недалеко от артиллерийского дворика батареи.
—
Пойдемте в укрытие,— предложил Вахнер Франку.
Корветтен-капитан послушно направился в дот. Он решил
наблюдать за боем из амбразуры дота. Один за другим прогремели еще
несколько взрывов. Капитан Вахнер провел Франка через тамбур, из
которого вели в казематы два входа — верхний и нижний. Верхний,
служивший запасным наблюдательным пунктом, оборудован связью и,
как принято, дальномером. Пулеметчик, разглядев в полумраке
офицеров, посторонился и отошел от амбразуры.
Вахнер, если русские открыли огонь по вашей батарее,
значит, пойдут на штурм? — с тревогой спросил Франк капитана.
Не-е, не похоже... — неуверенно возразил командир батареи.
«Чего там — непохоже?» — подумал Франк. Понимал ли
Вахнер, что в поражении Лапландской армии на Севере виноваты не
одни капитаны и корветтен-капитаны, а, пожалуй, больше всего
командиры дивизий, такие как Ван дер Хооп, а может, прежде всех
служба СС, отобравшая после покушения на великого фюрера функции
разведки у абвера и не сумевшая вовремя разгадать замыслы
командования Северного флота? Когда-то Франк читал 'приказ Гитлера
примерно следующего содержания: «...Ни один командующий группой
армий, не говоря уже о командующем армией, не имеет права без моего
разрешения сдать населенный пункт или окоп...» Окоп. Дот. Опорный
пункт. Все это мелочи. Города сдают генералы. Города... Франк, конечно,
всего знать не мог, он не был допущен к важным секретам, а вот контр-
адмирал фон Хонхорст знал многое. И мог бы, если хотел, помочь
Франку сориентироваться в обстановке. Но он не сделал этого.
Сейчас бы не мешало собрать командиров подразделений,
чтобы выработать план действия имевшихся в распоряжении Франка
сил. А как соберешь их? Все они ведут бои. И русские наращивают
удары, сдержать их продвижение в глубь порта, военного городка, к
ключевой батарее на мысе Девкин, где находился корветтен-капитан,
едва ли удастся. Франк решил поделиться этими мыслями •с Вахнером:
— Русские пытаются расколоть нас. Мы не должны этого
допустить. С рассветом начнем контратаки. И первым делом надо
выбить «шварце тодт» из порта.
Корветтен-капитан приблизился к амбразуре, подкрутил
окуляры дальномера. Бухта Девкина Заводь сильно увеличилась, но
разглядеть в дыму катера с десантом можно было только при вспышках
осветительных ракет.
Полночь, 13 октября. Бухта Девкина Заводь
Ни один экипаж катера, участвовавший в высадке десанта, не
дрогнул перед гитлеровцами, перед их мощной береговой артиллерией,
перед ураганным минометным обстрелом, а минометы у немцев были не
мелкого калибра — 88-миллиметровые, как и зенитные орудия. Не
преклонил головы перед врагом ни один моряк! Никто из десантников не
запятнал своего имени! Гитлеровцам, конечно же, не хотелось оставлять
хорошо насиженные гнезда траншей, но морские пехотинцы вынудили их
сделать это.
В ноль-ноль часов семнадцать минут капитану 3 ранга Зюзину
поступило донесение о том, что «охотник» гвардии старшего лейтенанта
Штаиько сел на камни у мыса Девкин. Командир отряда связался по
рации с командирами катеров: «четыреста пятнадцатого» — Случинским
и «четыреста тридцать третьего» — Голицыным. Приказ Зюзина был
четок: «Команду с „четыреста двадцать восьмого" снять. Катер по
обстановке подорвать. Остальным катерам отходить в базу».
Контр-адмирал в отставке Михаил Павлович Бочкарев,
бывший флагманский артиллерист 2-го гвардейского Краснознаменного
дивизиона «охотников», впоследствии вспоминал: «В канун десантной
операции, когда мы готовились к ней, на одном совещании гвардии
капитан 3 ранга Зюзин неожиданно для всех, особенно для меня,
объяснил, что я назначаюсь начальником походного штаба дивизиона. В
то время должности такой в дивизионе не существовало, и по старой
привычке обязанности начальника штаба исполнял сам Зюзин. Все мы к
этому привыкли. Я намеревался быть вместе с комдивом на головном
катере старшего лейтенанта Новоспасского, но в самый последний
момент Зюзин определил меня на «четыреста двадцать восьмой»
старшего лейтенанта Штанько. Очевидно, Зюзин посчитал
неправильным сосредоточение на одном катере всего состава походного
штаба... «Четыреста двадцать восьмой» — единственный катер из
третьей группы прорыва, которому, несмотря на сложную обстановку в
бухте, удалось высадить десант в точно назначенное место,
организованно и быстро...»
Но как же все-таки катер попал в беду? Прожекторы
вражеских батарей беспрерывно шарили по воде бухты Девкина Заводь.
Один из них высветил катер Штанько, когда он отошел от берега почти
на середину бухты. Катер тут же пооал под минометно-артиллерийский
обстрел. Осколки мин буквально шипели в воде вокруг катера.
Штанько маневрировал, удачно уклоняясь от (мин и снарядов,
меняя курс и скорость катера. Он делал все, чтобы уменьшить
опасность. Залпы с берега усиливались и усиливались, «охотник»
мозолил глаза гитлеровцам. Чтобы выйти из-под плотного огня, Штанько
решил ук: рыться в густом дыму за мысом Девкин. Командир вел катер
почти вслепую: в дыму не то что камни под водой — скалистый берег
было не разглядеть. И все-таки Штанько считал, что это был
единственный выход из создавшегося положения, и ход катера не
сбавлял.
—
Я бы уменьшил обороты, Иван, — обратился к
командиру Бочкарев.
Штанько, внешне спокойный, ответил не сразу. Еще бы!
Десантники с его катера уже дрались на берегу. Свое дело они сделали.
«Охотник» прошел еще сотню метров и неожиданно вздрогнул от толчка.
Командир моментально среагировал: «Полный назад!» Но катер не
двигался с места. «Кажется, сели прочно», — подумал Штанько и в
сердцах выругался, не вслух, конечно, а про себя.
—
Боцман, осмотреть помещения и отсеки! —
скомандовал он.
Через пять минут стало ясно, что катер вылез на прибрежные
камни, продырявил днище в носовой части. Винты лопатили воду, но
вызволиться из беды катеру не хватало сил. Аварийная группа во главе с
боцманом Со-ломатовым заделала чопами — деревянными пробками —
пробоины от пуль и осколков, те, что были не так велики. Недаром
говорится: беда не приходит одна. Совсем не ко времени изменилось
направление ветра, подуло с запада. Дым разогнало. На фоне зарева,
подсвечиваемого ракетами и пожарами в порту, с опорного пункта
батареи капитана Вахнера стал четко виден «четыреста двадцать
восьмой». Засвистели пули из крупнокалиберных пулеметов, следом
открыла огонь и артиллерия. Вернее, перенесла стрельбу с дальней
дистанции на ближнюю. Цель-то неподвижная. Трудно не попасть. На
корме взметнулось пламя. Почти рядом с пушкой загорелись ящики со
снарядами. «Охотник» мог взорваться от своего же боезапаса. Старшина
1-й статьи Лазарев и наводчик Гнасевич, не растерявшись, стали
освобождать горящие ящики от снарядов и выбрасывать их за борт. Им
хватило полторы ми-гсуты, чтобы ликвидировать угрозу. Штанько
напряженно думал, что делать: покинуть «охотник» или продолжать
[вести бой? Боезапас носового орудия еще не был израсходован.
Командир встретился взглядом с Бочкаревым.
Положение наше хуже губернаторского, — попытался
пошутить Штанько.
Ищешь выход? — ответил ему Бочкарев, не поддержав
шутки. — Выход у нас, наверное, один — идти следом за десантниками.
Значит, свистать всех наверх, —- согласился Штанько. Шум
моторов привлек его внимание. Он посмотрел в сторону кормы: к ним
приближался катер. — Все равно свистать всех наверх. Боцман! —
обрадованно крикнул командир.
Ближе всех к «четыреста двадцать восьмому» оказался катер
старшего лейтенанта Ляха. Подошли на выручку и «охотники»
Случинского и Голицына, которые тоже, как и катер Ляха, уже удачно
высадили десанты. «Охотники» стреляли из пушек по береговым
пулеметным гнездам врага, а катер Ляха попытался с ходу подойти к
корме четыреста двадцать восьмого». Лях приказал боцману подать
буксирный конец на катер Штанько. Судя по всему, старшина был
мастером своего дела. Трос сразу натянулся. Можно давать ход. Конец-
то завели и завели «быстро, но сдернуть «охотник» с камней в полный
отлив не так-то просто. Дважды рвался, не выдерживал стальной трос.
Катер не трогался с места.
Немцы, заметив скопление катеров, повели сосредоточенный
огонь по ним. На «охотниках» по-прежнему прислушивались к стрельбе,
невольно с тревогой поглядывая в сторону берега. В ушах звенело от
разрывов. Где-то рядом просвистела мина. Между кормами кораблей —
буксировщика и буксируемого — поднялся столб воды. На «охотнике»
Ляха заклинило сектора рулей. Ранило краснофлотца Сергея
Неклюдова. Командир уважал этого смекалистого и надежного рулевого,
не один поход провели они вместе на ходовом мостике под огнем
противника. Вместо Неклюдова встал на вахту за штурвал старшина 1-й
статьи Иван Попов. От осколков мин досталось бы верхней команде, но
Лях не стал задерживаться больше у катера Штанько. Он отошел от
него, чтобы спасти своих людей.
Катер Штанько оказался в безвыходном положении. •До
полной воды еще далеко, все попытки сдернуть «четыреста двадцать
восьмой» с .камней не увенчались успехом. Больше того, катеру-
буксировщику самому предстояло срочно ремонтировать рули, иначе не
добраться до базы.
Бочкарев недоумевал, почему Штанько, опытный и грамотный
командир, не торопится выполнять приказ комдива Зюзина. Ведь ему
сказано ясно: снять команду и взорвать катер. Но Штанько не мог
уничтожить родной «охотник», да к тому же собственными руками. Шутка
ли — взорвать катер! В то же время он не имел права не подчиниться
приказу флагмана. Приказ есть приказ.
Как же быть? — обратился он к Бочкареву.
Посоветоваться с экипажем и тогда уже принять решение, —
ответил, подумав, Бочкарев.
Команда собралась быстро. Штанько смотрел на
подчиненных, будто не решаясь заговорить. Нет, в моряках он не
сомневался: если потребуется, они выполнят свой долг до конца. В этом
он уверен.
—
Дорогие мои боевые товарищи, — взволнованно
начал он. — Предлагаю покинуть корабль. Он будет взорван. Это приказ
флагмана. Я — командир. Мне по уставу положено покидать корабль
последним.
Моряки молчали. Через некоторое время за всех ответил
старшина 1-й статьи Лазарев, парторг катера:
—
Мы останемся с вами, товарищ командир. Будем
охранять катер. Не век же здесь куковать. Снимемся при полной воде.
Штанько облегченно вздохнул. Решение команды было
согласно с его собственным. Он связался по рации с командиром
дивизиона и доложил ему, что экипаж отказывается покинуть «охотник».
Зюзин внимательно выслушал доводы Штанько и разрешил не взрывать
катер, но категорически настаивал на том, чтобы всем покинуть корабль.
Переговоры по рации велись открытым текстом. Радисты на
командном пункте бригады катерников, где находился в тот момент
командующий, включили приемник на полную громкость. Выслушав
разговор Зюзина со Штанько, адмирал Головко одобрил действия
командира дивизиона^. Другого способа спасения экипажа не было. С
теплотой подумав о Штанько и его команде, командующий сказал: —
Ишь ты какой! Ему приказывают собственную голову спасать, а он
упрямится! — И добавил: — Настоящий моряк этот Штанько. Одно слово
— гвардеец.
Экипажу «четыреста двадцать восьмого», выполняя приказ
командира дивизиона Зюзина, пришлось оставить катер.
Спустя сутки в бухту Девкина Заводь пришел отряд малых
кораблей под командованием капитана 3 ранга Федорова, чтобы
переправить с мыса Крестового в порт Линахамари подразделения 1'2-й
Краснознаменной бригады морокой пехоты. На борту одного из
«охотников» находилась команда «четыреста двадцать восьмого».
Гвардейцы-катерники не могли оставить на произвол судьбы свой катер:
по полной воде им удалось сняться с камней.
Вспоминая впоследствии о мужественном командире
«морского охотника», бывший дивизионный артиллерист писал:
«...Справедливо изречение, что люди познаются в беде. Мне казалось,
что я хорошо знаю Ивана Ивановича Штанько. Одно время мы оба были
помощниками командиров катеров, жили в одной каюте на плавбазе
«Ветер». Его, исключительно скромного и отзывчивого человека, никогда
не покидало самообладание, он всегда •и в любых обстоятельствах
проявлял спокойствие и изумительную выдержку, а это благотворно
действовало на .команду катера. Его любили за простоту и
откровенность, ва внимание и заботу о людях, за высокие
командирские .качества. Команда верила в своего командира, доверяла
ему, шла за ним. И вот я увидел Штанько в труднейшую минуту его
жизни и проникся к нему еще большим уважением. Он не испугался, не
потерял голову, когда катер выскочил на камни. И не искал причин для
оправдания, в случившемся винил только себя и не мог простить себе
этого промаха... Трудно описать, как воспряли духом и повеселели
моряки, когда они увидели родной катер. Командир первым ступил на
борт и со слезами на глазах поцеловал реющий на корме флаг. Таким
мне запомнился (этот скромный офицер, чуткий, кристально чистый и
честный человек...»
Раннее утро, 13 октября. Залив Варангер-фьорд
> В ходовой рубке «сто четырнадцатого» гнетущая тишина,
лишь иногда слышались голоса в радиоэфире. Катера между собой
переговаривались в открытую. Старший лейтенант Кисов узнал по голосу
Успенского. Узнал, что катер его еле жив, вырвался из «коридора
смерти» и дрейфует неподалеку. Моторы заглохли, горючее кончилось.
— Я— Кисов. Я — Кисов, — стал запрашивать он по рации
Успенского. — Где находитесь?
— На траверзе мыса Коровьего, — ответил Успенский.
— Иду к вам. Сигнальте ратьером. Лучше красным огнем., ...
:В лВарангер-фьорде свежо. Волна бойкая, суетливая, как на
мелководье. С катера Кисова попытались кинуть бросательный конец, но
он не долетел до «сто четырнадцатого». Подойти ближе Кисов опасался
— можно навалиться, да борт дрейфующего катера. Волна швыряла
неуправляемый ка,тер, словно спичечный коробок. Успенский с трудом
удерживал штурвал.
Попробовали еще раз бросить конец. Катер вздрогнул от
удара волны и накренился на левый борт. Боцман Светланов успел
поймать на лету бросательный конец. Через минуту на катере Кисова
выбрали буксирный трос. Он натянулся, и «сто четырнадцатый» вместе с
торпедным катером Кисова лег на курс в Пумманки.
В базе, когда катер уже стоял у причала, Евгений Андреевич
Успенский собрал экипаж. Слов не было. Только радость, смешанная с
горечью. И чувство бесконечной благодарности к катерникам,
выручившим их из беды. Они вышли живыми, вышли, можно сказать, из
самого пекла.
Спасибо, друзья. За все спасибо! — только и сказал командир
экипажу.
Служим Советскому Союзу! — дружно отчеканили моряки.
Вечером состоялось вручение наград. Старший лейтенант
Успенский был удостоен второго ордена Красного Знамени. Боцман
Светлаков — ордена Отечественной войны первой степени, Игорь
Перетрухин, Николай Рымарев — орденов Отечественной войны второй
степени, а Курбатова командующий флотом представил к Золотой
Звезде Героя. Но об этом тот узнал уже в санчасти.
...Огонь в буржуйке остался поддерживать Леня Свет-лаков,
Игорь Перетрухин, не раздеваясь, устроился на нарах и сразу же
засопел, заснул мгновенно. День, известно, был нелегкий, одно слово —
десант. Под утро Перетрухина разбудил боцман.
—
Довольно дрыхнуть, заступай на вахту. Дровишки
понапрасну не жги, чтобы на вечер хватило. Тебя сменит Рыманеску.
Игорь, с трудом стащив с ног сапоги, принялся сушить их и
толстые шерстяные носки, выданные незадолго до десантной операции.
От буржуйки шел приятный жар, наваливалась дрема. То и дело
Перетрухин встряхивал головой, а когда понял, что ему не одолеть сон,
сунул босые ноги в сапоги и выскочил из землянки. У двери тамбура за
полночи вырос огромный сугроб. Игорь потер снегом лицо, потоптался у
порога и снова юркнул в землянку.
Рыманеску — это прозвище прочно прилипло к Рымареву, и
он относился к нему совершенно спокойно — не сменил Игоря, зря
обнадеживал боцман. Рымарев не ночевал в землянке, они с
Малякшиным допоздна провозились в моторном отделении. А с утра
пораньше решили ремонтировать сектора рулей и поэтому остались
ночевать на катере. Рымарев расстелил на коллекторе ватник и дал
храпака. Мотористы часто делали так: на теплом моторе спать уютно, и
по тревоге не надо бежать от землянки к причалу. Спрыгнул с
коллектора — и на месте. Пока суть да дело, а у мотористов уже
двигатели прогреты. Можно давать ход. Начальство, конечно, знало об
этом, но смотрело на такие ночевки сквозь пальцы.
Утро серое. Над Пумманками низко нависла большая черная
туча, кругом белым-бело от снега. Внезапно, будто от самого полюса,
холодный ветер нагнал в залив волну.
Борта катеров обледенели. Противное это дело — скалывать
наледь с палубы и бортов. Да еще при таком пронизывающем ветре.
У катерников не по погоде приподнятое настроение. Трудная
операция в «коридоре смерти», который они прошли ночью
двенадцатого октября, теперь уже позади. Для экипажа «сто
четырнадцатого» операция под кодовым названием «Вест» закончилась
— торпедный катер отправлялся на ремонт в Мурманск.
Утро, 13 октября. Линахамари
Перед рассветом из разведки вернулся старший
краснофлотец Королев. Старший сержант Каторжный посылал его,
чтобы установить связь с отрядом старшего лейтенанта Петербургского.
Найти отряд Королеву не удалось. От усталости он еле держался на
ногах. Докладывая о своем неудачном поиске, разведчик рассказал и о
том, что -горные егеря с высотки мыса Девкин простреливают -подходы к
причалам порта. Опасность на этом западном фланге не уменьшалась.
Бойцы внимательно слушали его, -не перебивали, курящие, обжигая
пальцы, докуривали цигарки до конца, как говорили до войны: до
мундштука. -Королев закашлялся, а когда успокоился, сказал, смущенно
улыбаясь:
—
Дыма не терплю с младенчества. Оттого и не курю.
Командиру взвода Каторжному нравился краснофлотец
Королев своей открытостью, тот не умел скрывать своих мыслей и
чувств.
—
Видатй, сложная там обстановка, — после некоторого
раздумья произнес Каторжный. — После высадки десанты, наверное,
рассредоточились, отряд Петербургского ведет, как и мы, бои отдельно
от основных сил.
Королев, присев на ящик от снарядов, продолжал
рассказывать:
Местность незнакомая. Да и фрицы уже очухались, не сидят в
дотах. Куда бы я ни сунулся, всюду натыкался на них. Я так полагаю,
товарищ старший сержант, наш взвод отрезан от отряда Петербургского.
Значит, мы как бы на островке? — задумался Каторжный. —
И нам ждать их контратаку? Пусть только сунутся! — Он погрозил
кулаком в сторону мрачного здания, чем-то напоминающего солдатскую
казарму. В нем находились немцы и время от времени постреливали
оттуда.
Да, вспомнил. Когда я полз обратно, — перебил Королев
Каторжного, — то подумал: вот бы флаг водрузить на этом здании, когда
возьмем его. Наши увидят — флаг им силы прибавит. Честное слово!
Флаг обязательно привлечет внимание десантников. Тот же
Петербургский поинтересуется, что за герои такие объявились? Кто
поднял флаг? Не мы к нему, а он сам к нам наведается.
Тебе, Королев, пора фамилию менять, — сказал Петро
Пшеничный. — На Жукова — маршала. У тебя не голова, а дом Советов.
Тихо, — остановил Каторжный Пшеничного. — Он дело
говорит. Ворвемся в казарму, ищи, Королев, по канцеляриям, по
подсобкам. Под пули сломя голову не лезь,, чтобы все было чин
чинарем. Ищи красную материю и шест. Или крепкую палку.
Догадался бы раньше — весло с причала приволок, —
пожалел Королев.
Весло в самый раз, но где же его взять? — согласился
командир взвода.
Ни бойцы взвода, ни старший сержант Каторжный не знали,
что перед ними была не казарма, а портовая гостиница. И что
гитлеровцы превратили ее в опорный пункт, как только из нее выехали
генерал-майор Ван дер Хооп и корветтен-капитан Франк. Окна в ней
были приспособлены под бойницы, где засели снайперы и автоматчики.
Немцы не собирались отдавать гостиницу без боя. И выкурить их оттуда
можно только беспрерывными атаками.
Над портом Линахамари появились «илы». По ним тут же
стали бить немецкие зенитки. Наши штурмовики бомбили 210-
миллиметровую гитлеровскую батарею на мысе Девкин. Там, где «илы»
сбросили смертоносный груз, что-то горело.
—
Настал и наш час, за мной, ребята! — крикнул
Каторжный, устремляясь вперед.
Морские пехотинцы, небольшими группками перебегая от
камня к камню, стреляли по окнам-бойницам, стараясь не тратить
патроны впустую.
В руке Королева связка гранат. И у командира взвода
Каторжного — одна. Если добежать до траншеи, что в нескольких метрах
от гостиницы, то можно занять выгодную позицию. Они решили сделать
именно так. Каторжный кивком подал знак: пора. В один миг оба
выскочили из-за валуна, за которым укрывались, и бросились к траншее.
Пули цокали совсем рядом о камни развороченной снарядами мостовой.
—
Ну, теперь давай, — произнес старший сержант,
отдышавшись.
Почти одновременно они метнули гранаты. Парадный вход
гостиницы заволокло дымом, а когда он рассеялся — двери не было. Из
дверного проема затрещали автоматные очереди.
—
Какого же дьявола бежали под пули? — выругался
Королев. — Полдела только и сделали! — И хлестнул длинной очередью
по окнам нижнего зтажа.
Огонь из автомата послужил сигналом к атаке. Из траншей,
укрытий выскакивали десантники, и площадь-пятачок перед гостиницей,
припудренная за ночь снегом, почернела от стеганых ватников и плащ-
палаток. Моряки окружили здание. Ошеломленные дерзостью русских
десантников, гитлеровцы выскакивали через черный ход.
Старший сержант Каторжный, которому не откажешь в
смекалке, завернул за угол гостиницы и вскинул автомат. Прицелившись,
он выпустил очередь в отступающих немцев. Один из них покачнулся,
зашатался и упал в снег. «Каторжный дал еще одну очередь. Еще один
гитлеровец опустился на землю...
Не прошло и четверти часа, как гостиница была очи-едена от
немцев. Огромный холл с выбеленными известью стенами был
захламлен донельзя, мебель опрокинута, -под ногами хрустело битое
стекло.
На верхние этажи вела лестница с деревянными перилами и
ступенями. Между вторым и третьим этажами бросалась в глаза надпись
на немецком языке: «Петсамо — неприступная крепость!» В коридорах и
номерах, заполненных дымом, невозможно дышать. Кто-то из бойцов
догадался распахнуть настежь уцелевшие окна.
Старшего краснофлотца Королева душил кашель. Он облазил
все этажи, как ему приказал Каторжный, но ничего путевого не нашел,
кроме расколотой доски. Нашел и диван, обитый красным тиком. Финкой
Королев вырезал подходящий кусок.
Каторжный повертел в руках плотную ткань.
—
Теперь ищи чердачный лаз,— сказал он.
—
Взводный! — позвал через некоторое время Королев.
— Двигай сюда!
По железной лестнице они поднялись на чердак. Выглянули в
слуховое окошко, не у самого ли карниза оно, чтобы ненароком не
заиграть с крыши. Тогда ни костей, ни ребер не соберешь.
По жестяной крыше, влажной от утренней изморози, метра
три карабкались они до громоотвода, торчавшего впритык с печной
трубой, к которому и решили привязать древко. Ветер, злой, колючий,
который моряки зовут «мор-дотыком», продувал их до костей.
Королев, уцепившись рукой за трубу, в другой держал
парусиновый брючный ремень. Каторжный подал ему флаг. Вдвоем они
быстро и накрепко привязали к громоотводу древко. И красное
полотнище, вырвавшись из рук, захлопало на ветру.
Еще некоторое время горные егеря обстреливали гостиницу,
но огонь постепенно слабел. Отрывисто и резко ухали орудия батареи
с ;мыса Девкин. Флаг поднят на крыше портовой гостиницы, но порт еще
освобожден не полностью. Из поселка Трифона немцы подбросили на
грузовиках подкрепление 503-му батальону авиационно-поле-вой
бригады. Гитлеровцы стремились отвоевать порт, вернуть важные
плацдармы на подступах к Петсамо со сто-роиы моря. И не жалели ни
патронов, ни мин, ни снарядов. Рота эсэсовцев, прозванная
«вервольфами» — «оборотнями», воевала остервенело.
Воодушевленные шнапсом, они выкрикивали из траншей опорного
пункта: «Рус, зда-вайс!» Отчаяние и безнадежность придавали им сил, и
они надеялись, что своим безрассудством смогут удержать город и порт.
Так им казалось. Дальнобойная береговая батарея Рыбачьего вовремя
поддержала десантников, немецкие боевые позиции потонули в плотном
дыму разрывов.
Бывший командир отдельного пулеметного батальона 125-го
полка морской пехоты Северного оборонительного района Иван
Андреевич Тимофеев, полковник в отставке, спустя многие годы
вспоминал: «Высадка и бой за порт проходили в ночное время. С
рассветом 13 октября порт и высоты вокруг 'него были в наших руках.
Немцы не смирились с таким положением дел. В течение дня они
предприняли несколько контратак, не менее пяти-шести. К вечеру, около
16—17 часов, гитлеровцы подтянули резервы, солдат доставляли на
машинах по дороге от Петсамо к озеру Пуроярви, а также к опорному
пункту 210-миллиметровой батареи на мысе Девкин (батарея и опорный
пункт к этому времени были уже уничтожены). Связные из рот и отряда
старшего лейтенанта Петербургского доносили мне о подходе немцев.
Кроме того, над портом летал наш самолет-разведчик. Летчик по рации
связался с нами и тоже дал сведения о гитлеровцах. Так что картина
была ясная. Обо всем, как складывалась обстановка,, я доложил в штаб
Северного оборонительного района генерал-майору Дубовцеву. Сказал,
что немцы готовятся к сильным контратакам. Указал на карте нашу
линию переднего края обороны, места (вероятные) скопления
подразделений противника. И настоятельно просил огня артиллерии с
полуостровов Рыбачьего и Среднего и авиацию.
Первым по гитлеровцам открыла огонь наша береговая
батарея, а около (17 часов начала атаковать немцев авиация (передний
край нашей обороны ей был указав красными ракетами). После мощного
удара авиации, как потом выяснилось, гитлеровцы потеряли 34
автомашины и около 200 солдат и офицеров убитыми. Примерно в 17.30
—18.00 немцы прекратили контратаки и отошли к селению Трифона».
Полдень, 13 октября. Мыс Ирестовый
С некоторых пор чайки попрятались. А раньше их было много
на мысе Крестовом, тысячами гнездились они в здешних скалах. И не
приближения зимы они испугались, нет,— грохота орудийного.
Даже горных троп в этих местах не было. Отряд курсантов
капитана Следина двигался медленно. Вдоль берегов громоздились
валуны, засиженные когда-то чайками. Приходилось обходить их, а это
отнимало время. Нужно спешить. Капитан Следин вел своих бойцов
уверенно, он ни разу «е остановился, чтобы оглядеться или подумать» в
какую сторону идти.
Вскоре их заметили разведчики лейтенанта Леонова.
Командир отделения Андрей Пшеничных сооружал прикрытие от ветра,
что оказалось делом нелегким: камни вмерзли в землю. Те, что
помельче, еще поддавались, а большие не сдвинуть с места. Андрей
выложил из камней первый ряд прикрытия, на второй, верхний, уже не
хватило сил. Он устало присел на камни. Напарник его, старший
краснофлотец Павел Барышев, которого вместе с Пшеничных лейтенант
Леонов послал наблюдать за заливом, плюхнулся рядом:
От ветра, значитца, прячешься? Ну-ну.
Зато, худо-бедно, не дует,— похвалился Пшеничных,— мой
наблюдательный пункт.
Барышев прервал его:
Посмотри-ка, не фрицы ли к нам пожаловали?
Касок на головах нет... Наши,— напрягая зрение, проговорил
Андрей.
Барышев метнулся за бугорок и исчез. Минут через пять он
появился, но не один, а с Виктором Николаевичем Леоновым.
Когда курсанты школы сержантского состава подошли к
зенитной батарее, занятой леоновцами в первый день боя, их окликнул
Андрей Пшеничных, находившийся в секрете на своем наблюдательном
пункте.
—
Свои, принимай пополнение! — ответил кто-то из
морских пехотинцев.
Весть о том, что к ним идет подкрепление, облетела сводный
разведотряд.
—
Вот так гости! Каким ветром к нам? — Барченко-
Емельянов подошел к капитану Следиму.
Возбужденные, не остывшие с дороги, десантники
знакомились с разведчиками.
Еще утром для усиления сводного разведотряда прибыла
рота капитана Ильясова из 63-й бригады, а в середине дня появились и
курсанты школы сержантского состава. «Теперь мы егерей не выпустим с
Крестового»,— обрадованно думал Барченко-Емельянов.
Командир сводного разведотряда не спешил атаковать
батарею, он решил зря не расходовать силы. Разведчики и так
приблизились вплотную к опорному пункту егерей, их разделяла только
нейтральная полоса в двести метров. Было видно, как немецкие
офицеры принуждали пулеметчиков открывать огонь по своим же, когда
замечали, что кто-то из солдат батареи поднимался на бруствер даже
просто из любопытства, вовсе не помышляя о сдаче в плен. Правда, во
время ночной контратаки немцы, выскочив из окопов, попытались взять
на испуг разведчиков. Но им не удалось. Разведчики встретили их огнем
из ручных пулеметов. Гитлеровцы вынуждены были отступить. А кто по-
догадливее, сдался в плен. К утру в отряде оказалось шестнадцать
перебежчиков, и среди них артиллерийский офицер в чине обер-
лейтенанта.
Барченко-Емельянов по-прежнему был уверен, что немцев
можно и нужно принудить к сдаче 150-миллиметровой батареи. Его не
обескуражила неудача с обер-ефрейторо:м, которого он послал с
ультиматумом о капитуляции. «Наверняка пустили его в расход,—
размышлял капитан,—-тянуть резину они не станут. К стенке— и все
тут». Он подозвал к себе обер-лейтенанта.
Что стало с ефрейтором? — спросил капитан пленного.
Нихт ферштеен...
— Где Каштанов? — обратился Иван Павлович к лейтенанту
Леонову, поняв, что без переводчика тут не обойтись.
— Каштанов,— сказал Барченко-Емельянов,— растолкуй
офицеру наши требования. Пусть обер-лейтенант возвращается на
батарею и уговорит коменданта гарнизона сложить оружие без боя.
Выслушав переводчика, обер-лейтенант растерянно смотрел
то на Барченко-Емельянова, то на Каштанова. Лицо его как-то сразу
потемнело.
Это ультиматум? — переспросил он.
Капитуляция!— ответил Барченко-Емельянов.—
Сопротивление бесполезно. Самое время спасать жизнь, пока голова
цела. Взгляните, красный флаг над портом!
Проведя ночь и утро в плену, обер-лейтенант успел
разобраться в обстановке. Бой в Линахамари действительно затихал. И
самое, пожалуй, невыгодное для немецкого гарнизона на Крестовом —
это подоспевшее подкрепление, две роты десантников. Обер-лейтенант
хотел бы поделиться своими мыслями, но с кем? Не с солдатами же? Он
и здесь держался от «их на расстоянии. Плен пленом, а чинопочитание
было и есть в вермахте. Подумав, обер-лейтенант согласился идти в
свой гарнизон, но попросил, чтобы его сопровождали двое солдат.
Барченко-Емельянов кивнул головой:
—
Разумно.
Обер-лейтенант кивнул двум солдатам и пошел в дальний
конец окопа. Офицер что-то сказал им, и они, переглянувшись, поползли.
И тут же по ним хлестнула очередь из пулемета. В одну секунду они
скатились на дно окопа.
Немецкий офицер испуганно уставился на Барченко-
Емельянова. Иван Павлович отвернулся, чтобы не видеть жалкого лица
перебежчика. Барченко-Емельянов оглядел пленных: кого бы выбрать из
(них? Видимо, почувствовав, что могут обойтись без него, обер-
лейтенант, подойдя к капитану, опустив голову, тихо сказал:
Прошу вас, сохраните мне жизнь.
Я вас не понимаю,— ответил Барченко-Емельянов,— вам
предоставляется возможность спасти свою жизнь и солдат батареи.
Я пойду... Флаг, дайте белый флаг...— перевел Каштанов
слова офицера.
Барченко-Емельянов распорядился подыскать что-нибудь
подходящее. Кусок белой ткани или, на худой конец, чистую портянку. У
военфельдшера нашелся кусок марли. Алексей Каштанов привязал
марлю к стволу трофейного «шмайссера», предварительно вынув из
автомата магазин с патронами. Осторожность в таком деле не помеха.
Мало ли что может взбрести в голову обер-лейтенанту?!
Пленный офицер выставил из-за бруствера белый флаг,
помахал им, как бы подавая сигнал, чтобы не стреляли, ему явно не
хотелось попасть под немецкую пулю. Пулемет дота не подавал
признаков жизни, молчали и автоматчики в окопах опорного пункта.
—
Шнелль,— скомандовал обер-лейтенант двум
солдатам, ожидавшим его, и быстро поднялся на бруствер.
Когда Барченко-Емельянов, лейтенант Леонов и переводчик
Каштанов остались одни, капитан посмотрел вслед удалявшимся
немцам и спросил Леонова:
Как вы думаете, надует нас этот обер?
Он же трус, не посмеет,— твердо ответил лейтенант.
Командир дал обер-лейтенанту на переговоры с комендантом
гарнизона тридцать минут. И все-таки Иван Павлович тревожился,
правильно ли он поступил. Как поведет себя обер-лейтенант?
За разговором и перекурами прошло более получаса.
Каштанов, поднявшись с ящика из-под патронов, на котором сидел,
выглянул из-за бруствера и замер, широко раскрыв глаза.
—
Товарищи командиры, взгляните-ка,— воскликнул он.
Первое, что увидели Барченко-Емельянов, лейтенант Леонов
и подбежавший на голос Каштанова старший лейтенант Синцов,— это
колонну безоружных немцев и длинного, необычайно важного немца в
офицерской фуражке с высокой тульей. По-видимому, это был
комендант гарнизона. Он что-то крикнул, и колонна егерей двинулась в
сторону десантников.
Барченко-Емельянов думал: «Елки-моталки, неужели наши
гарантии сохранить им жизнь возымели действие?»
Регистрация перебежчиков и сдавшихся в плен горных егерей
проходила в уцелевшем жилом бараке близ 88-миллиметровой батареи.
В списке переводчика Каштанова числилось семьдесят восемь
гитлеровцев.
На следующий день, четырнадцатого октября, пленных
немцев отправили на «охотниках» в Полярное, а сводный разведотряд
Барченко-Емельянова, роту капитана Ильясова и группу курсантов
капитаиа Следина переправили на катерах в Линахамари. На мысе
Крестовом оставался только взвод разведчиков Бабикова.
К исходу решающего дня — тринадцатого октября, когда
операция, по мнению самоуверенного контр-адмирала фон Хонхорста,
должна была завершиться, ни он, ни командование 19-го
горнострелкового корпуса «Норвегия» не смогли отрапортовать о том,
что приказ фюрера выполнен. Полученные донесения фон Хонхорста не
радовали. Еще с полудня начали поступать сообщения о том, что все
контратаки немцев захлебнулись. Не помог и резерв, брошенный в бой
из поселка Трифона. Диверсионная группа «вервольфов» тоже не
добилась успеха. Фон Хонхорст не хотел признавать, что терпит крах. Он
считал, что обе батареи на мысе Крестовом хоть немного, но еще
продержатся. Однако фон Хонхорст не предполагал, что гарнизон на
Крестовом вместе с комендантом сдастся в плен. Получив об этом
известие, контр-адмирал, поразмыслив, пришел к выврду, что теперь
единственная надежда остается на Франка, имевшего большой
фронтовой опыт. Батарея капитана Вахнера, где находился штабной
командный пункт Франка, контролировала подходы к Линахамари и с
моря, и с суши. И потом, Франку даны полномочия сосредоточивать в
нужных местах подвижные резервы, активно использовать тех же
«вервольфов». Все это знал фон Хонхорст, но он находился далеко от
Франка, в Киркенесе, где не пахло порохом. Если бы фон Хонхорст
побыл час-другой в шкуре Франка, он бы так не рассуждал. Он убедился
бы, что штурмовые отряды русских морских пехотинцев спутали им все
карты.
Корветтен-капитан не мог навязать решающего боя
десантникам, несмотря на то, что из поселка Трифона ему было послано
сильное подкрепление. Опорные пункты и батареи, входящие в
укрепрайон Линахамари, действовали разрозненно и потому попали в
нелепое положение. Когда противник хочет измотать, обессилить
обороняющихся, он стремится рассечь соединение на отдельные части.
Такое раздробление не сулит ничего хорошего. Контратак было немало.
Но все контратаки оказались бессильны: немцы откатывались назад.
Корветтен-капитан всегда старался выполнить любые
задания контр-адмирала фон Хонхорста. Но спасти порт Линахамари он
был не в состоянии. Он уже понимал, что дальнейшее сопротивление
совершенно бессмысленно. Судьба порта и города висела на волоске.
Надо искать лазейку, через которую можно бы прорваться на запад, в
Финмаркен, куда откатывались разбитые и разрозненные подразделения
горнострелковой дивизии генерал-лейтенанта Пемзеля.
Потеряв в ночном бою более сотни стрелков и прислугу
тяжелых орудий, корветтен-капитан решил пробиваться к поселку
Трифона. Но сначала надо подорвать орудия и сооружения батареи. Не
только Франк, но и его подчиненные чувствовали, что близок конец и
надежд на спасение мало. Наши десантники, не давая немцам
опомниться, зажимали их в тиски, отрезали путь к отступлению. К
вечеру, в разгар боя, воспользовавшись темнотой, через
замаскированные ходы сообщения горные егеря покинули батарею и три
дота. Однако немногим гитлеровцам удалось добраться до поселка
Трифона.
Наши радисты на командных пунктах командира бригады
Кузьмина и командующего Северным оборонительным районом
Дубовцева ловили в эфире немецкие голоса и записывали донесения,
адресованные в Киркенес контр-адмиралу фон Хонхорсту. В одном из
них, перехваченном после полудня тринадцатого октября, говорилось:
«Гавань Линахамари в руках врага. Подрывы в большинстве случаев
произведены. После подрыва орудий, согласно приказаниям Франка,
прорвался на запад. От арьергарда пока нет никаких известий. Батарея
Хольденхауэра и Петсамо в наших руках. Батарея Вахнера разрушена.
Командир группы „вервольфов"». Другое донесение радисты записали
поздно вечером: «Линахамари захвачен русскими матросами. Отхожу на
запад. Согласно приказу корветтен-капитана Франка, все взрываю.
Командир группы ,,вервольфов"».
Комендант морского района Киркенеса понимал, что
сражение проиграно. Еще вчера Линахамари был неприступной
крепостью для русских, а сегодня перепаханный взрывами морской порт
лежал в грудах развалин.
Приказ корветтен-капитана Франка об отходе на запад, к
Киркенесу, передали не на все батареи. Этим преследовалась
определенная цель: удержать горных егерей на дальних точках от
Линахамари, которые обосновались в оборудованных в скалах
казематах, защищенных бетоном и камнем. А главное — никакой
взрывной волной не свалить эту крепость, не заставить замолчать
тяжелые орудия, пока не кончатся снаряды. Франк намеренно скрывал
от солдат и офицеров береговых батарей, расположенных у входных
мысов залива Петсамовуоно, истинное положение дел. Он хотел как
можно дольше держать в неведении этих людей: порт Линахамари не
сдан, а продолжает вести жестокие бои с отрядами русских десантников.
В ночь на четырнадцатое октября отряд катеров капитана 3
ранга Федорова покинул Пумманки. На подходе к заливу Петсамовуоно
корабли были встречены артиллерийским огнем береговых батарей
противника. Как назло, вспыхнул яркий луч прожектора, и катера стали
хорошо видны.
У отряда Федорова было конкретное задание штаба бригады:
переправить с Крестового на западный берег бухты Девкина Заводь
сводный отряд разведчиков капитана Барченко-Емельянова, а когда
подойдет 12-я Краснознаменная бригада, то и ее морских пехотинцев.
Бригаду полковника Рассохина пришлось ждать до полудня. Чтобы
добраться до мыса Крестового, ей предстоял сорокакилометровый
марш-бросок по бездорожью, по топким болотам, через распадки,
обрывы, обходя малые и большие озера. До тринадцатого октября
бригада Рассохина взаимодействовала с 63-й бригадой полковника
Крылова, но на перекрестке дороги Титовка—Пароваара их пути
разошлись. Десантники Крылова двинулись на Пароваару, а
Краснознаменной (12-й бригаде морской пехоты было приказано
следовать к Линахамари, чтобы помочь войскам 14-й армии нанести
удар по Петсамо с правого фланга. На весь переход отводилось всего-
навсего девять часов. Время на войне ценится дорого, особенно когда
нуж!на помощь там, где идут в этот момент бои.
В тот же день катерники Федорова переправили рассо-хинцев
в порт, и бригада морской пехоты, не теряя ни минуты, начала развивать
наступление на Петсамо с севера. Батальон майора Петрова, участника
штурма Му-ста-Тунтури, выступил к поселку Трифона. И в порту, и в
поселке клубился тяжелый дым, в воздухе пахло гарью. Дома, бараки,
пакгаузы разрушены, подходы к ним заминированы. На окраине поселка
автоматчики майора Петрова обнаружили обугленные развалины,
напоминавшие сараи, в которых, как потом выяснилось, гитлеровцы
содержали военнопленных.
Кто-то из моряков спросил:
Почему убитых не видать? Ни наших, ни егерей.
Пленных, видимо, угнали,— ответил майор, его взгляд
уткнулся в холмик с крестом.— Так я и думал: каску, гады, водрузили на
крест, чтобы не перепутать, где немцы захоронены, а где замученные
русские.
Бойцам по цепи объявили короткий привал.
К исходу дня четырнадцатого октября начал моросить дождь,
и сыпал по, настроению: то как из сита — мелкомелко; то как из ведра.
Если такая погода будет и завтра, то батальону не догнать бригаду,
которая форсированным маршем двигалась к Петсамо.
В это же время войска 14-й армии генерал-лейтенанта
Щербакова обтекали Петсамо с юга.
В сводке Совинформбюро, переданной в полночь,
говорилось:
«14-е — суббота. Войска Карельского фронта во
взаимодействии с частями Северного флота завершили окружение
группировки противника в районе Печенги».
День, 15 октября. Порт Линахамари
Арсений Григорьевич Головко с командиром бригады
Кузьминым шли на торпедном катере старшего лейтенанта Киреева.
Фьорд, который еще вчера называли «коридором смерти», был окутан
дождливой мутью. Сегодня здесь было тихо. Даже не верилось, что
навсегда замолчали вражеские батареи на мысах обоих берегов,
огневые гнезда в черных скалах, бетонные доты за многорядной
колючей проволокой и спиралями Бруно. Наши славные артиллеристы
на Рыбачьем и Среднем, дерзкие летчики-штурмовики, отважные
катерники и морские пехотинцы отбили у немцев всякую надежду на
возвращение прежних позиций. Следом за Линахамари будет
освобождена и Печен-га. Ждать осталось не так долго. Может, какие-то
часы. По тем сведениям, которыми располагал командующий,
гитлеровцы уходят от решающей схватки с нашими передовыми
частями. Сбиваясь в расхлябанные колонны, горные стрелки с
нашивками эдельвейсов улепетывали в тыл, в Киркенес.
У адмирала мелькнула мысль: вот, мол, придем в порт, а там
все мертво и пусто, как после Мамаева побоища. Однако, приближаясь к
причалам, Арсений Григорьевич увидел совсем иную картину. В бухте
Девкина Заводь стояли сторожевики «Смерч» и «Ураган», «охотники»,
гидрографическое судно «Масштаб» и торпедные катера, пришедшие в
Линахамари накануне.
На угольном причале, пожалуй, более уцелевшем из всех,
адмирала Головко встретил генерал-майор Дубов-цев с офицерами
походного штаба, начальник политуправления флота генерал-майор
Торик, совершивший переход € бойцами 12-й бригады от полуострова
Среднего до Линахамари, командиры сторожевых кораблей: капитан-
лейтенант Козин, капитан-лейтенант Фадеев, катерник капитан-
лейтенант Шабалин, разведчик лейтенант Леонов. Адмирал пожал всем
офицерам руки. Чуть дольше задержался, здороваясь с Леоновым.
Слышал, ваш отряд дрался геройски,— сказал Головко,
приветливо глядя на лейтенанта.
Спасибо за доверие, товарищ командующий,— чуть волнуясь,
ответил офицер.— Отряд не потерял боеспособности, готов выполнить
любое задание.
Арсений Григорьевич, повернувшись к адъютанту, сказал:
Всех до единого — к наградам. А лично вас, товарищ
лейтенант, я думаю, надо представить к званию Героя Советского
Союза. Заслужили.
Служу Советскому Союзу!— взволнованно произнес
лейтенант.— Благодарю, товарищ командующий. А как же Агафонов и
Пшеничных? Они первыми прорвались к батарее и захватили ее. А как
потом дрались! Все разведчики отряда считают их героями.
Ну, если все,— подумав, ответил Головко,— тогда ошибки не
будет. Пишите на них реляции.
Многое увидел Головко за короткие часы пребывания в
Линахамари. Обходил глубокие воронки, преграды из металлических
ежей, спиралей Бруно, поднимался к опорному пункту 210-
миллиметровой батареи на мысе Девкин, где все подходы были разбиты
до основания, а в капонире зияла огромная дыра. Адмирал обратил
внимание на надпись, выведенную на стволе трофейного орудия:
«Смерть Гитлеру!» Эти тяжелые пушки немцы называли «Бертами». У
гитлеровцев была прямо-таки страсть давать имена мощным орудиям,
начиная со 190-миллиметрового калибра. Пушка 210-миллиметровая —
«Берта», 600-миллиметровая— «Карл», 800-миллиМетровая — «Дора».
Бывший начальник генерального штаба сухопутных войск вермахта
генерал Гальдер характеризовал «Дору», например, как «настоящее
произведение искусства, однако бесполезное».
Адмирал обменялся взглядом с Кузьминым: мол, поработали
наши артиллеристы, разделали батарею под орех. Легко поднялся на
стенку орудийного дворика. Отсюда гавань и порт просматривались как
на ладони.
— Настанет время,— сказал командующий, оглядывая бухту,
— мы будем гордиться своим боевым прошлым. Ну, здравствуй, Печенга
— русская земля!..
Адмирал Головко вернулся на причал, у которого стоял
«двести четвертый» катер старшего лейтенанта Кире-ева, тут же ждали
командующего командиры сторожевиков. Командир «Смерча» капитан-
лейтенант Козин предложил Головко поужинать на его корабле. Это
несколько меняло планы адмирала. На флагманском пункте его ждал
начальник штаба флота контр-адмирал Платонов с докладом.
Необходимо было поговорить с генералом армии Мерецковым. Ждали и
другие срочные дела.
Сражение на Севере еще не кончилось, считал Головко.
Возможно, что придется гнать гитлеровцев из Северной Норвегии. Во
всяком случае, генерал армии Мерецков поддерживает намерение
Головко высадить десанты на островах Варангер-фьорда, в портах
Киркенес, Вардё, Вадсё.
В кубрике еще не сели ужинать. И бачковые — дежурные
моряки — не гремели мисками, ложками, не позвякивали чумичкой со
словами: «Кому добавки?» Моряки сгрудились ©округ потрепанной
географической карты с крохотными красными флажками, висевшей на
переборке. Команда сторожевика слушала радиосводки о продвижении
наших войск на запад.
Головко спустился по трапу, дневальный по кубрику громко
подал команду: «Смирно!» Молодой краснофлотец Я'вно растерялся,
увидев такое высокое начальство.
—
Вольно,—спокойно и доброжелательно сказал
Головко.
Команда сторожевика была вся в сборе.
«Вот они, доблестные североморцы! — с гордостью подумал
Головко.— С первого взгляда, самые обыкновенные».
Он видел пожилых моряков и совсем юных, как этот
дневальный, о которых говорят, что они бреются полотенцем. «Какие же
слова сказать им? Какую прибавить каплю к их ненависти к фашистам?»
Может, присядете с нами, товарищ командующий?—
предложил высокий старшина со стеснительной улыбкой на добром лице
и с орденом Красной Звезды на фланелевке.
Спасибо. Из вашего экипажа кто-нибудь ушел в морскую
пехоту?—спросил Головко, зная, что моряжи с надводных кораблей не то
что просились — рвались в десайт.
Ушло бы больше, да не пустили,— ответил кто-то из дальнего
конца кубрика.
И правильно. Кто же здесь воевать останется? — снова
сказал старшина.— Я, к примеру, ракушкой прирос к кораблю.
В самую точку, старшина,— улыбнувшись, ответил Головко.—
Корабль для моряка — дом родной.
Помолчав минуту-две в надежде, что кто-то из команды еще
захочет сказать, адмирал подошел к карте и начал говорить о положении
на фронте, не только на нашем, Карельском,, но и о том, что делается на
Балтике и в предгорьях Карпат, в Румынии.
Сорок четвертый год — год наступательных операций. Немцы
содрогаются под мощными ударами наших войск. Разгромлена
группировка противника в районе Клайпеды, не за горами тот день, когда
вся Советская Прибалтика будет очищена от гитлеровцев. Войска 2-го
Украинского фронта освободили румынский город Орадеа-Маре и
продвигаются по восточному берегу реки Тиссы дальше на запад.
Конечно, ни командующему, ни морякам «Смерча» ничего не
говорило название Орадеа-Маре, может, этот городок и не на 'всякой
географической карте найдешь.
—
Воюем мы сегодня уже не на своей землe. Неплохо
складывается обстановка и на нашем заполярном участке фронта. Враг
разбит в Линахамари, а несколько раньше — в Луостари, в Пароваара.
Эта победа, друзья, завоевана всеми североморцами — морскими
пехотинцами и катерниками, летчиками и подводниками. Но война на
Севере не закончилась. Нет сомнения, что и ваш корабль ожидают
боевые дела,—закончил беседу Головко.
Командующий встал, надел кожаную шапку с форменным
«крабом», накинул канадку.
Прощаясь с экипажем сторожевика, Арсений Григорьевич
невольно подумал, что в кают-компании наверняка его заждались
офицеры и ужин остыл. «Велика беда — ужин! С ним можно и
повременить. С людьми поговорить для меня было важнее».
День уже был на исходе. Командующий на катере
возвращался в Полярное, настроение j него было приподнятым. Арсений
Григорьевич прикрыл глаза, но сон не приходил. Он думал о том, каких
усилий стоило сломить сопротивление врага, штурмом взять
Линахамари.
Спустя несколько дней Головко запишет в дневнике: «Я
горжусь тем, что © годы войны командовал вами, отважные
североморцы...»
Вечер, 15 октября.
Пумманни
На Рыбачьем короткое затишье. Падает хлопьями снег. Ветер
не сильный, но пасмурно и темно. Полярная ночь на пороге.
Экипаж «сто четырнадцатого» еще находился в Пум-малках.
Чтобы отправить катер в Мурманск на ремонт, ждали корабль для
буксировки — морской тральщик или сторожевик. А пока команда катера
встречала с моря и провожала в море друзей-товарищей. И по-хорошему
завидовала им. С наступлением сумерек, а в октябре они начинаются
рано, экипажи покидали катера и тянулись к теплу — в землянку,
которую называли «кубриком».. У кого не было заботы — штопки,
починки, постирушки,— забирались на нары, и никакие силы не могли
нарушить их сон. Отсыпались за долгие месяцы войны. В тамбуре
землянки, ближе к двери, постоянно толклись заядлые курильщики.
Огонек или пламя от зажженной спички выхватывал из полумрака чье-то
осунувшееся лицо.
Над жестяным бачком с кипяченой водой висит большая
черная тарелка — радио. Из нее, будто чудо, тихонько льется музыка.
Катер в ремонт, а мы куда? Возиться с нашими моторами—
все равно что штопать-латать старые штаны,— с горечью говорил в
тамбуре Малякшин.— Война идет, а мы будем околачиваться на базе.
Душа из меня вон, если не уговорю комдива Федорова. Он поймет меня.
А что? Запросто может послать тебя на другой катер. Ты у
нас на высоте, классный моторист,— уверенно сказал ему Перетрухин.
Ни с того ни с сего вдруг замолчал репродуктор. Через минуту
послышался знакомый голос Левитана:
—
Внимание, внимание! Говорит Москва. Говорит
Москва. Приказ Верховного Главнокомандующего.
В это время капитан 1 ранга Кузьмин, вернувшись в Пумманки
на свой запасной командный пункт уже в сумерках, прилег отдохнуть.
После нескольких бессонных ночей, проведенных на передовой, неплохо
было хоть ненамного прилечь. Но тут в штабную землянку влетел
вестовой Игумнов:
Товарищ комбриг, Москва! Про нас говорят! — и врубил
репродуктор на полную громкость.
«Приказ Верховного Главнокомандующего. Генералу армии
Мерецкову. Адмиралу Головко.
Войска Карельского фронта прорвали сильно укрепленную
оборону немцев северо-западнее Мурманска и сегодня, 15 октября, при
содействии кораблей и десантных частей Северного флота овладели
городом Петсамо (Пе-ченга]—важной военно-морской базой и мощным
опорным пунктом обороны немцев на Крайнем Севере...»
Тут уж не до сна! Кузьмин слушал с напряженным вниманием'
стараясь не пропустить ни слова.
—
«...В боях при прорыве обороны немцев и за
овладение Петсамо отличились войска генерал-лейтенанта Щербакова,
генерал-майора Микульского, полковника Соловьева, генерал-майора
Жукова, генерал-майора Алексеева, генерал-майора Дубовцева,
генерал-майора береговой службы Кустова, полковника Калиновского,
генерал-майора Худалова, генерал-майора Кроткова, генерал- майора
Панина, полковника Кощиенко, генерал-майора Сопенко, полковника
Каверина, полковника Лысенко, полковника Бланка, полковника
Амвросова, полковника Рос- сийченко, полковника Крылова, полковника
Рассохина, майора Тимофеева, капитана Барченко-Емельянова; моряки
контр-адмирала Михайлова, шнтр-адмирала Фокина, капитана 1 ранга
Клевенского, капитана 1 ранга Кузьмина, кашитана Г ранга Колышкина,
капитана 2 ранга Алексеева, капитана 3 ранга Зюзина, капитана 3 ранга
Федорова, капитана 2 ранга Коршуновича...»
Катерники высыпали из землянок. Ошалев от радости, они
кричали «Ура!». Поздравляли друг друга. Обнимались, целовались со
слезами на глазах. Кто-то крикнул:
—
Качать командиров!
И вот взлетели Федоров, Шабалин, Успенский, Литов-ченко...
Старший краснофлотец Василий Игумнов собирает на стол.
Сейчас он побежит за командирами дивизионов. А тем временем
Кузьмин связался по рации с генерал-майором Дубовцевым.
Слышал, Ефим Тимофеевич? — спросил он его.
Высокая оценка товарища Сталина, ничего не скажешь,—
ответил Дубовцев.—У нас один из десантников, прослушав сообщение
по радио, забрался на колокольню храма божьего в Печенге и ударил во
все колокола. Такой торжественный перезвон устроил. Праздник
получился по всем статьям.
Генерал Дубовцев прав. Это был действительно волнующий
праздник. Пройдут годы, забудется война и многие эпизоды войны, но
только не этот день, 15 октября сорок четвертого года, останутся
навсегда в памяти и слова приказа:
«...в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины
салютует доблестным войскам Карельского фронта, кораблям и частям
Северного флота, овладевшим Петсамо, двадцатью артиллерийскими
залпами из двухсот двадцати четырех орудий».
Пусть простит меня читатель за отступление. Традиция
салютовать орудийными залпами родилась давно и неспроста. Она
связана со славой русского оружия. Первый салют был произведен по
приказу Петра Первого в Петербурге в честь знаменитого сражения под
Полтавой. Как там у Пушкина: «И грянул бой, Полтавский бой!.. Швед,
русский—колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, гром
пушек, топот, ржанье, стон, и смерть и ад со всех сторон». После
Полтавской битвы Петропавловская крепость залпами орудий
возвестила о -победе русского галерного флота и морской пехоты под
Выборгом. А потом был Гангут. В память об этой баталии на море со
шведской эскадрой прогремел победный салют в столице на Неве.
Более двухсот лет прошло с той поры. Возрожденная традиция
салютовать ратным подвигам пришлась по душе и солдату, и маршалу.
Салют — значит, выиграно сражение. Впервые наша столица
салютовала в честь доблестных войск Западного, Брянского,
Центрального, Воронежского и Степного франтов 5 августа сорок
третьего года.
Сто девяносто шестой салют за время войны был в честь
доблестных войск Карельского фронта, кораблей и частей Северного
флота.
Полдень, 16 октября. Командный пункт авиабазы
После Петсамо гитлеровцы безостановочно катились к
Киркенесу, надеясь там поставить заслон наступавшим частям
Карельского фронта. Морские пехотинцы, прорва© гитлеровскую
оборону на хребте Муста-Тунтури, с боями пробивались к Линахамари и
овладели этим морским портом. Их самоотверженность вдохновляла и
североморских летчиков. В иные дни, правда, количество вылетов
сокращалось— мешала погода. Вот и сегодня день для летчиков был
никудышный. Море и берег затянуты плотным туманом.
...Торпедоносец Сыромятникова находился в воздухе уже
несколько минут. Борис Павлович по привычке косил глазами по
сторожам. Слева лежали сопки, слегка припорошенные снегом, у
подножия которых в дотах и блиндажах наверняка затаились горные
егеря. Командир полка ничего этого, конечно, сверху не видел. Попробуй
разглядеть, когда oiHH как кроты в норах. Сколько ни гляди, не увидеть.
Сыромятников, сидя за штурвалом, перебирал в памяти
последние предполетные часы. Что он сделал? Написал письма жене,
матери. Вспомнились ему слова матери. В одном из писем она писала:
«Боря, крепче бей немецких собак, желаю тебе счастья и успеха в
боевой работе и долгой жизни. И еще об одном, Боря, прошу: если
трудно придется, безвыходная минута, не сдавайся в плен, чтобы не
глумились».
«Да, мама права,— думал Сыромятников.— И я дал ей слово,
что этого не случится. Если я пойму, что положение создается тяжелым,
безвыходным или не смогу дотянуть до своей территории, то погибну с
честью».
Письмо к жене он закончил грустными, трогательными
словами: «Милая, пока прощай. Об одном прошу — береги дочурок,
воспитай их такими, каким был я. И сохрани эту короткую записку-
письмо, чтобы они сами могли прочитать его и быть достойными своего
отца...»
Передавая письма штабному почтальону, Сыромятников
оставил на конвертах торопливую надпись: «Прошу передать семье,
когда не приду с боевого задания».
Потом, уже в воздухе, он корил себя: зачем сделал так?
Навязчивая мысль не давала ему покоя. Припомнился ему и разговор с
генерал-майором Преображенским, исполняющим обязанности
командующего авиацией Северного флота. Он вызвал Сыромятникова к
себе на командный пункт:
Наступила пора поднимать в воздух твои машины. Сам
возглавишь?—-спросил его генерал-майор.
Так точно, сам, товарищ генерал,— ответил Сыромятников.
Штурмовики майора Павлова потопили эсминец и два
«охотника». Группа старшего лейтенанта Суровова уничтожила
сторожевик и транспорт, а группа старшего лейтенанта Николаева
отправила на дно самоходную баржу. Удар твоих торпедоносцев будет
завершающим по фашистскому конвою,— продолжал генерал-майор.
Преображенский знал Сыромятникова еще до войны. Их
фамилии стояли в одном Указе о награждении за мужество и отвагу,
проявленные в боях с белофиннами. Преображенский был удостоен
ордена Ленина, а Сыромятников— ордена Красного Знамени. В ту пору
оба воевали на Балтике: Сыромятников командовал эскадрильей
бомбардировщиков, а Преображенский — полком. Там их и застала
Отечественная война. На Северный флот Сыромятников прибыл с
повышением, в июне сорок второго он принял 29-й бомбардировочный
авиационный полк. Спустя год стал командиром 9-го гвардейского
минно-торпедного полка. Летчики полковника Сыромятникова за три года
войны совершили более шестисот боевых вылетов, потопили двадцать
пять транспортов, три танкера, две подводные лодки, два миноносца и
пятнадцать малотоннажных кораблей — катерных тральщиков, катеров-
охотников. У командира к ордену Красного Знамени добавилось еще два.
Воевал он смело и решительно; к себе был требователен, постоянно
учился военному делу.
Сыромятаиков подумал об экипаже торпедоносца. Ребята что
надо. Один штурман Скнарев чего стоит! На душе спокойно, когда рядом
такие замечательные летчики.
Погода не стала лучше. День хмурый, промозглый —
обычный для Заполярья осенний день.
Эскадрилья торпедоносцев, построившись в боевой порядок,
взяла курс на западный район Варангер-фьорда. Впереди заблестели
снежные хребты скалистых сопок,
Вражеский конвой наша воздушная разведка обнаружила еще
в полдень; суда и корабли эскортной группы покидали Бек-фьорд
поодиночке, выползали в открытое море с оглядкой. Упустить этот
конвой, предназначенный для эвакуации войск противника морем, было
нельзя. Летчики, непрерывно наблюдавшие за осторожным движением
конвоя, доложили на командный пункт авиабазы о составе его: три
крупных транспорта, две быстроходные десантные баржи, два эсминца,
шесть сторожевых .кораблей, тральщик и тринадцать катеров. Из порта
Вадсё для поддержки вышли эскадренные миноносцы. Через час с
небольшим конвой вместе с боевым охранением насчитывал двадцать
семь единиц. С воздуха суда и корабли прикрывали шесть «мессеров».
Над морем низко висела пелена облаков с редкими
прогалинами. И все-таки кое-что мож;но было разглядеть. Первым
увидел немецкие самолеты стрелок-радист Асеев.
Товарищ командир, вижу «фоккеры»,— доложил он.
Спокойно, ими займутся наши истребители,— ответил
Сыромятников.
Через минуту новый доклад:
—
Товарищ командир, подходим к расчетному месту! —
предупредил штурман Ск-нарев.
По его голосу Сыромятников понял, что майор увидел конвой.
И правда, через секунду-две Борис Павлович сам увидел фашистские
суда. Почти одновременно он услышал ведомых: «Вижу корабли!», «На
траверзе мыса Бугёнес — конвой!»
Сыромятников помахал крыльями ведомым. Самолеты легли
на боевой курс. Командир полка не удержался от соблазна перекинуться
несколькими словами со штурманом:
—
Александр Ильич, не прозевай дистанцию залпа.
—
Выведу, товарищ командир. У меня глаз, как ватерпас,
— ответил штурман.
С кораблей охранения давно приметили торпедоносцев.
Зенитчики держали их на прицеле, но огонь открывать не торопились —
далековато. Они выжидали, когда наши истребители, прикрывавшие
торпедоносцы, закончат отвлекающий мадевр. Эту тактику советских
асов гитлеровцы уже поняли, но разгадали не сразу.
«Считанные секунды остались,— подумал Сыромятников.—
Сейчас начнется. Вот-вот!»
И действительно, рядом с торпедоносцем заклубились дымки
от разорвавшихся зенитных снарядов.
Курс на транспорт,—сказал Сыромятников штурману.— Ты
меня понял, Саша?
Да, командир.
Нос самолета накренился вниз, машину тряхнуло. Из-под
левого мотора вырвались огненные языки. Сыромятников убрал крен,
продолжая снижать торпедоносец. По нему стреляли и самоходные
баржи, и катера-охотники, и сторожевики, и эскадренные миноносцы.
Молчал только тяжелый «шеститысячник». Сыромятников оглянулся и
увидел, что ведомые не отстают от него, они тоже, увлеченные боем,
повторяли маневр командира полка, но каждый шел к намеченной цели.
Сыромятников услышал, как стрелок-радист Асеев и его
напарник сержант Данилов, подбадривая друг друга по самолетно-
переговорному устройству, строчили из пулеметов по «охотникам» и
сторожевикам.
Торпедоносец снизился до тридцати—сорока метров над
заливом. Когда до цели оставалось метров шестьсот, еще один снаряд
угодил в машину Сыромятникова. Вспышка. Заглох правый двигатель.
Сыромятников выругался про себя: «Так ведь в клочья разнесут, гады!
Надо дать команду штурману». Но Скнарев догадался сам: от горящего
торпедоносца отделилась первая торпеда. Дистанция до вражеского
судна минимальная. Как выражаются «боги войны» — артиллеристы,
можно бить прямой наводкой. Следом вторая торпеда, плавно
приводнившись, заскользила к транспорту. Мощный взрыв потряс
воздух. Удар был такой силы, что транспорт содрогнулся, на какой-то миг
замер. В развороченный торпедой борт с шипением и свистом хлынула
вода. Судно быстро кренилось и оседало на форштевень. Корма,
задравшись кверху, оголила днище, громадину винт, медные лопасти
которого все еще вращались, молотили воз-дух.
Выпустив последнюю торпеду, по правилам надо бы
отвернуть от судна. Так подсказывал Сыромятникову опыт, наконец,
законы пилотирования. А куда отвернуть? Торпедоносец не слушался
пилота, не подчинялся ему, он стремительно падал вниз, в черную
студеную воду залива...
Евгений Николаевич Преображенский вышел из полутемного
помещения командного пункта, по привычке глянул на часы. Семнадцать
десять. Пора вернуться Сыромятникову и его ребятам.
Посадочная площадка аэродрома блестела от воды, шел
мелкий дождь.
Торпедоносцы показались на малой высоте. Одного
Преображенский недосчитался. И подумал: «За полдня — восьмой». Он
поискал глазами самолет командира полка и не нашел его. Больно
ударило в сердце: «Какие прекрасные люди гибнут».
Посадив самолет, к генералу подошел капитан Во-лынкин,
ведущий группы торпедоносцев:
—
Разрешите доложить: пущены на дно транспорт,
миноносец, тральщик и катер-охотник. Наши истребители сбили шесть
«фоккеров» и «мессеров»,— капитан замолчал, споткнувшись, стал
подбирать слова.— Извините, надо бы начать с того, что погиб
подполковник Сыромятников. Геройски погиб...
Лицо Преображенского помрачнело, брови сошлись у
переносицы. Он снял с головы фуражку. Его примеру последовали
летчики.
В тот же вечер генерал-майор Преображенский связался по
телефону с Головко. Тот выслушал доклад молча. Гибель командира 9-
го гвардейского минно-торпедно-го авиаполка Головко расстроила не
меньше, чем смерть в бою Бориса Сафонова...
Головко с горечью сказал Преображенскому:
—
Евгений Николаевич, экипаж погиб, выполнив свой
долг до конца. Представьте экипаж к высшей награде Родины —
Золотым Звездам Героев.
А вечером по радио сообщили сводку Совинформбю-ро:
«Авиация Северного флота разгромила крупный конвой противника в
Вараигер-фьорде. Потоплены и повреждены два транспорта, миноносец,
восемь кораблей охранения и самоходная баржа».
В числе потопленных судов был и транспорт, который
уничтожил экипаж Сыромятникова.
Раннее утро, 23 октября. Залив Варангер-фьорд
Стояла глухая ночь. Тишину в заливе нарушал только рев
моторов. На предельной скорости шли катера-охотники. «Четыреста
двадцать третий» старшего лейтенанта Новоспасского — флагманский.
На борту «охотника» находились капитан 1 ранга Клевенский и командир
дивизиона Зюзин — ответственные за десантную операцию в Кобхольм-
фьорде.
Клевенский закурил и, облокотившись на поручни, сказал
Зюзину:
— Ничто так не раздражает меня, как эта сырая погода на
Севере. Не могу к ней привыкнуть.
Капитан 3 ранга Зюзин, не зная, что ответить, помолчал,
уткнувшись от ветра в меховой воротник канадки.
Прошла всего-навсего неделя, как Клевенский приступил к
обязанностям командира Печенгской военно-морской базы, а точнее,
пятнадцатого октября, в день, когда был освобожден город Печенга. И
начались хлопоты. Перебазирование штаба из Пумманок в Линахамари,
организация различных служб, военной комендатуры, охраны водного
района — все это отняло у него уйму времени. Но главной задачей
Клевенского оставалось сформировать из бойцов 12-й бригады морской
пехоты десантный отряд и очистить от гитлеровцев прибрежную зону
Варангер-фьорда, зоны Печенгской военно-морской базы,
простирающейся от нашей до норвежской границы.
Клевенскому было известно, что решение высадить морские
десанты в нескольких пунктах норвежского побережья адмирал Головко
принял сразу же после штурма Линахамари и Печенги. Части генерал-
лейтенанта Щербакова без долгих привалов продолжали наступление на
Киркенес. Разбитые горнострелковые дивизии тянулись в Северную
Норвегию. По сообщениям шведской печати, разгневанный фюрер
сместил командующего 20-й Лапландской армией генерал-полковника
Рендулича, отозвал его в резерв генштаба вермахта и назначил на пост
командующего армией генерал-полковника Кейтеля — брата генерал-
фельдмаршала Вильгельма Кейтеля — самого угодливого лакея,
согласного с Гитлером всегда и во всем, отчего к нему давно прилипла
кличка Лакейтель.
В двадцатых числах октября предстояло нанести
завершающий удар по Киркенесу — важной военно-морской и
авиационной базе гитлеровцев, центру снабжения Лапландской армии —
и тем самым окончательно разгромить гитлеровских захватчиков и
изгнать их с исконно русской земли.
Подразделения морской пехоты Северного флота готовы
высадиться на норвежский берег в любой час. Люди и корабли ждали
приказа.
Первый десант был высажен с катеров в заливе Суо-лавуоно
восемнадцатого октября. Высадка основного десанта намечалась в
Кобхольм-фьорде. Капитану 1 ранга Клевенскому начальник штаба
флота Платонов поставил задачу — разгромить вражеские соединения
на побережье от Хайакитиона до Яр-фьорда. Планировался десант и в
Хольменгро-фьорде.
В штурмовые десантные отряды вошли по два батальона из
12-й Краснознаменной и 63-й бригад морской пехоты и сводный отряд из
двухсот моряков под командованием старшего лейтенанта
Петербургского. Командующий флотом считал, что морскими десантами
ограничиваться нельзя. Заранее в тыл немецких войск отправились
разведчики. Накануне разведывательному отряду штаба флота было
дано задание: выяснить, что делается в немецких военно-морских базах
Вадсё и Вардё. Разведчиков разбили на две группы. Парашютный десант
возглавил капитан 3 ранга Лобанов. Его группу решено выбросить
севернее порта Вадсё. Лейтенант Леонов командовал второй группой,
которая высадилась на норвежский берег с катеров-охотников.
Был также сформирован отряд огневого содействия десантам
в составе лидера «Баку», эскадренных миноносцев «Гремящий» и
«Разумный». Они не раз ходили вдоль берегов оккупированной немцами
Норвегии, встречали союзные конвои у острова Медвежий и проводили
их до Мурманска.
В порту Линахамари развернул свою деятельность штаб
Печенгской военно-морской базы, здесь же была расквартирована на
отдых 12-я Краснознаменная бригада морской пехоты, которую
командование флота придало в оперативное подчинение командиру
базы.
Через несколько дней командира батальона 12-й бригады
морской пехоты Артамонова вызвали в штаб Клевен-ского, где ему
поставили задачу: из обстрелянных в боях морских пехотинцев в
срочном порядке подготовить к десанту четыреста бойцов. В штабе
Артамонов встретил старшего лейтенанта Петербургского, сводный
отряд которого отличился при освобождении Линахамари. За эту
операцию его представили к ордену Ленина. Петербургский тоже
получил приказ: отряду находиться в боевой готовности номер один.
За день до начала десантной операции в Кобхольм-фьорде
командиру Печенгской военно-морской базы Клевенскому стала
известна обстановка на сухопутном фронте. В сводке штаба флота
говорилось, что двадцать второго октября к норвежскому городу Тарнет,
расположенному в глубине Яр-фьорда, подошли две наши стрелковые
дивизии и танковая бригада. Здесь, на правом фланге Киркенесского
укрепрайона, у горных егерей были выгодные позиции: с юго-востока и
запада — голые скалистые сопки, с севера — залив Яр-фьорд, который,
по всей видимости, придется форсировать на катерах и шлюпках.
Клевенский представлял, как тяжело придется десантникам. На пороге
зима, со снегами, с оттепелями. Погода на Севере и зимой и летом
неустойчива. Морским пехотинцам предстояли не только жаркие бои, но
и переходы по горным перевалам, по топким болотам с полным
вооружением.
В открытом море ветер разыгрался вовсю. Волны, облизывая
борта, раскачивали катера. Проклятая качка выворачивала наизнанку.
Клевенский предложил командиру катера Новоспасскому изменить курс.
Болтанка несколько уменьшилась, перешла в однообразную килевую
качку. Но все-таки людям стало немного легче.
Время от времени подавайте ратьером сигнал катерам,—
сказал флагман командиру катера, пытаясь разглядеть во мраке ночи
идущие след в след «четыреста двадцать третьему» корабли.— А то,
чего доброго, караван расползется. Не потерять бы друг друга, а?
Есть! — ответил старший лейтенант и передал приказ
Клевенского вахтенному сигнальщику Макарову. Старший краснофлотец
слышал их разговор, он находился рядом с офицерами на ходовом
мостике, но таков уж флотский порядок: распоряжение даже старшего
начальника никогда не отдается через голову командира корабля.
Макаров закрепил ратьер на кронштейне, в руках держать
неудобно — качает. У сигнального фонаря — ратье-ра — направленный
луч. Он не рассеивается. В исключительных обстоятельствах он может
служить вместо кильватерного огня, на который могут ориентироваться
идущие следом за флагманом корабли. В мирное время «охотник» зажег
бы гакабортные огни. По их мелькающим лучам легче определиться. Но
в военной обстановке нарушение светомаскировки — непозволительный
риск, не говоря уже о том, что и строго наказуемый поступок. Десантные
корабли — малые и большие «охотники» — шли без отличительных
огней. Даже свет из служебных помещений не просачивался наружу:
иллюминаторы в радио- и штурманской рубках наглухо задраены. Дверь
— и та с автоматическим выключателем. Стоит ее приоткрыть, как тут же
гаснет лампочка. На катерах светомаскировке придавалось серьезное
значение. Тем более когда корабли были в боевом походе.
На сигнал с флагманского катера ответили: «Ясно видим.
Следуем в кильватере».
К шести ноль-ноль двадцать третьего октября корабли
десанта подошли к северо-западному побережью Коб-хольм-фьорда.
Старший лейтенант Новоспасский, маневрируя, выбрал место
поудобнее и приткнул катер к берегу. Десантники были рады, что
переход наконец благополучно закончился и с нетерпением ждали, когда
можно будет сойти на твердую землю. Успех высадки решали минуты,
секунды.
— Вперед! Смелее! — крикнул капитан Артамонов и первым
сбежал по трапу.
Двадцать три минуты понадобилось шестистам бойцам,
чтобы сойти с катеров и закрепиться на берегу. Но это лишь часть дела.
Артамонов получил приказ овладеть двумя вражескими береговыми
батареями, а Петербургский со своим отрядом направлялся к поселку
Крофт-фетербукт.
В районе намеченной высадки морских пехотинцев немцы
встретили шквалом огня. Используя расщелины в скалах, углубления
между камней, егеря часто меняли позиции. Создавалась обманчивая
видимость, что их значительно больше, чем на самом деле. Артамонов
разгадал тактику противника. Он приказал автоматчикам стрелять только
прицельно, зря не расходовать патроны. И по возможности обходить
немцев с флангов.
Там, где захлебывалась атака, Артамонов появлялся среди
бойцов и увлекал за собой автоматчиков. Схватиться врукопашную с
десантниками немцы боялись. Но продолжали с упорством огрызаться.
Бой шел по всей линии обороны противника.
К полудню егеря начали поспешно отступать, но перед этим
попытались уничтожить обе батареи. Однако наши бойцы смелым
броском обошли батареи и захватили немецкий опорный пункт —
огневую точку и бетонный бункер. Батареи остались не взорваны.
За скалистыми сопками до самого горизонта простиралась
болотистая тундра, через которую извилистой лентой вилась грунтовая
дорога. На нее и надо было выйти десантникам Петербургского.
В трудном переходе прошел короткий осенний день. Когда
отряд Петербургского вышел к поселку Крофтфе-тербукт, уже совсем
стемнело. Бой с противником был недолгим. Гитлеровцы, сидевшие в
засаде, пришли в замешательство: как и откуда в их тыл просочилась
диверсионная группа русских? Боясь попасть в ловушку, горные егеря
покинули свои бетонные укрытия и стали отходить. Небольшой отряд
немцев, взорвав переправу, приближался к понтонному мосту.
Десантники преследовали их до уреза воды залива Яр-фьорд, но егерям
удалось перебраться по этому мосту на противоположный берег.
Катер Новоспасского возвращался в Линахамари с ранеными
десантниками на борту. Едва отъехали от причала санитарные машины,
как появился рассыльный и сообщил, что Новоспасского вызывают в
штаб базы. Старший лейтенант недоумевал: «Что могло случиться? Я
только что расстался с Клевенским».
Новоспасскому Клевенский поручил выяснить возможность
высадки на побережье Яр-фьорда. Если позволит обстановка,
углубиться в самое устье залива. Разведку усложняло то, что катера-
охотники здесь раньше не бывали и у Новоспасского не было ни лоции,
ни карты прибрежного района фьорда.
На прощание Клевенский сказал Новоспасскому:
— В Хольменгро-фьорде тоже намечена высадка десанта,
разведаешь Яр-фьорд и встретишь там наши корабли.
На переход ушло три часа. Около одиннадцати часов дня
«охотник» входил в одну из бухт Яр-фьорда — узкую, с мрачными
берегами. Голые скалы чуть присыпаны снегом. К подножию горы
лепились домики. Прямо по фарватеру рыбацкий причал. Был час
отлива. Но осадка у катера небольшая, можно подойти. На мелководье
торчал остов рыбачьей шхуны, видимо, разбитой штормом. Ни катеров,
ни дрифтер-ботов у причалов не стояло, кроме лодки с высокими
бортами.
Еще издали команда катера, находясь в полной боевой
готовности у пушек и пулеметов, увидела на берегу людей. Они
высыпали из домов, когда в бухте появился наш военный корабль.
«Охотник» приближался к причалу. Новоспасский
приготовился спросить у норвежцев, есть ли в поселке немцы. Но на
каком языке спросить? Он мог объясниться на английском, знал немного
и немецкий. На каком же все-таки языке вести разговор? Подумал, что
лучше на немецком, этот язык, ему казалось, ближе к норвежскому. Он
крикнул в мегафон:
—
Wo deutsche? l
Ему ответили с берега:
—
Ва ёнскер ди? 2
Старший лейтенант повторил свой вопрос.
На этот раз норвежцы его поняли. И замахали руками,
показывая на запад, на противоположный берег Яр-фьорда.
—
Лево руля! — скомандовал Новоспасский.
Катер сделал крутой разворот и -ошвартовался. Чайки,
облеплявшие прибрежные валуны, видимо, приняли военный корабль за
сейнер, вернувшийся с моря, и стали кружить над мачтой.
Командир поднялся по трапу на причал, приложив руку к
фуражке, снова обратился к норвежцам по-немецки:
Guten Tag! Ich bin Russe3.
Совэтские моряки?— спросила русоволосая девушка с
перекинутой через плечо санитарной сумкой.
1
Wo deutsche? — Где немцы? (нем.)
2
Ва ёнскер ди? — Что вы хотите? (
норе
.)
3
Guten Tag! Ich bin Russe.— Добрый день! Я — русский
(нем.).
Командир катера в ответ кивнул головой.
Не только Новоспасский, но и боцман Костя Семенов
невольно задержали взгляд на юной норвежке. Она была необыкновенно
хороша, с распущенными русыми волосами. Ее внимание привлекли
ржавые потеки на палубе. Показав на них рукой, она спросила по-
немецки:
— Blut?
1
Blut? — Кровь? (нем.)
Так оно и было на самом деле — засохшие пятна крови.
Нынешней ночью на «охотнике» не могли всех раненых десантников
разместить в кубрике, некоторые остались на палубе. Тут же
санинструкторы перевязывали раненых. Моряки не успели соскоблить
пятна крови: катер получил новое задание и с рассветом ушел в море.
Девушка, видимо, подумала, что на катере есть раненые,
которые нуждаются в помощи, и стала осторожно спускаться по трапу.
На палубе девушку окружили моряки. Помощи ее не требовалось.
Боцман Костя Семенов захотел сделать ей подарок. Но какой? И тут он
вспомнил. За день до операции под кодовым названием «Вест»
инструкторы политотдела раздавали комшмольцам и членам партии
небольшие фотографии В. И. Ленина и И. В. Сталина. Моряки хранили
их в партийных и комсомольских билетах, которые обычно находились в
самодельных мешочках, приколотых булавкой к тельняшке. И на вопрос
комсорга или парторга: «Где хранишь билет?»— моряки отвечали: «На
груди — у сердца». Костя протянул ей фотографию Ленина. Девушка
долго разглядывала снимок, будто вспоминая, где она могла видеть
этого человека с бородкой клинышком. Семенов подсказал ей:
Это — Ленин. Владимир Ильич.
Ле-е-ни-ин,— растягивая . гласные, повторила девушка.
Рыбацкий поселок, у причала которого стоял катер,
небольшой, всего в одну улицу.
Новоспасский искал слова, чтобы не обидеть норвежцев
скорым уходом катера из рыбацкого поселка. Дорога была каждая
минута. Морскому «охотнику» предстояло встретить десантные корабли,
которыми командовал капитан 1 ранга Кузьмин.
—
Мы люди военные,— сказал на прощание
Новоспасский.— Для нас война еще не кончилась. А к вам фашисты
больше не вернутся.
Командир катера быстро сбежал по трапу, на ходу
скомандовал боцману:
—
По местам стоять, отдать швартовы!
«Охотник» развернулся на обратный курс к выходу из Яр-
фьорда.
Морской десант в Хольменгро-фьорд был таким же
неожиданным для гитлеровцев, как и высадка морских пехотинцев в
Кобхольм-фьорде двумя днями раньше.
Под покровом ночи двадцать пятого октября отряд, в который
вошли два батальона 69-й бригады, погрузился на торпедные катера.
Командовал десантниками полковник Акулич, начальник штаба бригады.
Для этой операции он отбирал самых опытных, проверенных в боях
моряков. Незадолго перед посадкой на катера Акулич сказал бойцам:
—
Наша задача — проникнуть возможно глубже в тыл
немцев. И постараться сломать, расшатать их оборону на побережье от
Яр-фьорда до Бек-фьорда.
Встретив в море «охотник» Новоспасского, отряд торпедных
катеров, соблюдая скрытность, подошел к намеченному месту высадки.
Флагман Кузьмин запросил командира «четыреста двадцать третьего»:
—
Сообщите, что известно вам о противнике в этих
местах?
Новоспасский доложил:
—
По рассказам норвежских рыбаков, гитлеровцы
переправились .через Яр-фьорд.
Первую группу катеров возглавил капитан-лейтенант
Решетько, второй командовал капитан 2 ранга Коршунович, он и его
походный штаб находились на борту «двести четвертого» катера
старшего лейтенанта Киреева, смелого, инициативного офицера.
Высокие берега Хольменгро-фьорда, изрезанные мелкими и
тихими бухточками, на первый взгляд казались удобными для высадки
десанта, но катерам пришлось немало маневрировать, чтобы не
наскочить на подводные камни. Мористее входа в фьорд несла
дозорную службу третья группа торпедных катеров. Они должны были не
допустить к месту высадки вражеские корабли, если они попытаются
помешать десантной операции.
Опыт подсказывал десантникам: надо обтекать слева и
справа опорные пункты вражеской обороны и нанести решающий удар и
с флангов, и с тыла. На этот раз горные егеря быстро сообразили, что их
оборона не выдержит натиска русских моряков. И начали скрытно
отходить на запад за горный перевал, оставив в арьергарде
подрывников. Гитлеровцы взрывали причалы, мосты, сжигали поселки
норвежцев, угоняли жителей с родной земли. «Вервольфы»
добросовестно выполняли приказ фюрера: Финмаркен и Тромсё должны
быть сожжены и представлять мертвое пространство... Русские моряки
преследовали егерей, и им ничего не оставалось кроме как охотиться за
десантниками из засады. Моряки, рассыпавшись цепью, взяв на
изготовку автоматы, прочесывали побережье. Они достигли поселка
Рапэльвен, а передовой подвижной отряд вышел к маяку Бек-фьорда и
захватил 105-миллиметровую батарею, орудия которой «вервольфы»
взорвали перед отступлением.
Рассвет застал десантников в захваченных вражеских окопах.
Пару часов назад здесь было оживленно, по траншеям шмыгали
солдаты в грязно-зеленых шинелях, а теперь их и след простыл.
Бойцы напряженно прислушивались к звукам нести-хавшей
канонады. Эхо ее доносилось и сюда, к маяку, через голые хребты сопок,
за которыми пылал в огне Кир-кенес. Гитлеровцы считали Киркенес
важным опорным пунктом на приморском фланге, и он был сильно
укреплен. Дома, целые кварталы домов превратились в огневые точки;
поперек улиц вырыты траншеи, огороженные несколькими рядами
колючей проволоки, каменистая земля напичкана противотанковыми
минами, дзотов и дотов не меньше, чем в Петсамо и Линахамари. На
вершинах сопок скрытно вели наблюдение посты, связанные
сигнализацией с артиллерийскими и минометными батареями, которые
прикрывали подходы к Киркенесу и с сушиу и с моря.
Измотав горных стрелков на дальних подступах к Киркенесу,
подвижные подразделения 14-й армии генерал-лейтенанта Щербакова
подошли к Бек-фьорду. Гитлеровцы взорвали переправу и с
противоположного берега били из всех огневых точек. Огненными
зарницами осветился и загремел восточный берег. Это наши
артиллеристы начали огневую обработку вражеских опорных пунктов..
Кто-то из десантников приглушенно сказал:
— Кому-то достанется большая честь — первым ворваться в
Киркенес.
Скупые лучи осеннего солнца пробились сквозь облака, и
сразу все как-то преобразилось — и берег, и море.
СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ АВТОРА
Хочешь не хочешь, а невольно вспоминается пережитое.
Сегодня, когда страна празднует 40-летие Победы над фашистской
Германией, нам, ветеранам, особенно дороги те военные дни, из
которых складывались долгие четыре года войны.
Двадцать третьего октября отряд десантных кораблей
капитана 1 ранга Клевенского готовился к переходу в район Кобхольм-
фьорда. А экипаж нашего «сто четвертого» тральщика получил приказ
следовать в Линахамари. С отрядом Клевенского мы разошлись в
районе Айновых островов.
В одном из архивных документов я обнаружил запись о «сто
четвертом» тральщике, на котором служил в ту военную пору
сигнальщиком. Вот он, этот документ: «23 октября 1944 года. 20.50.
Конвой КП-2. Транспорты «Революция», «Софья Перовская», эсминец
«Живучий», ТАМ-104 и БО-224 вышли из Кольского залива в
Линахамари».
Я расскажу об этом.
Конвой насчитывал всего-навсего пять единиц, но заметно
растянулся. Транспорты «Революция» и «Софья Перовская» шлр в
кильватер, близко прижавшись к берегу, куда на малые глубины не
рисковали забираться вражеские подводные лодки. А корабли
охранения, как им и положено, соблюдали походный ордер: головной
эскадренный миноносец «Живучий», на нем находился командир конвоя
капитан 3 ранга Н. Д. Рябченко, он же командир корабля; справа от
парохода «Революция» шел «большой охотник», а наш тральщик
замыкал строй, следовал за «Софьей Перовской». Транспорты-
сухогрузы более пяти-шести узлов не могли выжать из своих паровых
машин: были они судами не первой молодости.
«Большой охотник» стоял у борта «Софьи Перовской»,
комендоры возились у пушек и пулеметов, прислуга — пожилые
матросы, годившиеся мне в отцы, чистили, смазывали стволы
автоматических орудий. На верхней палубе, возле грузового трюма,
армейский офицер в белом полушубке управлял погрузкой ящиков с
боеприпасами. Все, казалось, шло само собой, без суеты и перебранки.
Морские пехотинцы из пополнения сбивались на причале в кучки,
перекуривали, не торопились раньше времени в трюм, полутемный,
пропахший рыбой, пенькой, йодом и солью. Все это было днем, а сейчас
— в обманчиво спокойной, затаившейся ночи — на мостиках
транспортов бодрствовала только вахта.
В небе ни одной звездочки, и за кормой не видно обычного
следа от винтов. Время от времени с пароходов мигают ратьеры,
показывая световыми точками и тире свое место в походной колонне. У
флагмана одна забота — не растерять суда. Через каждые два часа он
выходит в эфир, и на штабных картах в Полярном отмечают маршрут
конвоя.
Миновав Цып-Наволокский маяк, корабли попали в
штормовую полосу. Капитан-лейтенант Бибиков, командир нашего
тральщика, еще раньше по каким-то известным ему приметам понял, что
погода изменится к худшему.
Как себя чувствуешь, юнга? — поинтересовался ов у меня.
Спасибо,— еле слышно прошептал я.
Не по-военному отвечаешь, не слышу бодроств в голосе.
Хорошо чувствую себя, товарищ командир! — постарался
бойко ответить я.
Вот это другой коленкор,— одобрил он.
С нашим командиром легко. Человек он душевный и офицер
грамотный. Как и многие его ровесники, он пришел на флот по
комсомольской путевке с третьего курса Куйбышевского строительного
института. Осенью тридцать седьмого года стал курсантом Высшего
военно-морского училища имени М. В. Фрунзе и успешно его закончил.
На наш «сто четвертый» тральщик Георгий Николаевич пришел в
декабре прошлого года, а до этого командовал гидрографическим
судном «Мигалка».
Захлопали ослабевшие сигнальные фалы, северо-восточный
ветер еще не набрал полную силу, но уже посвистывал в снастях. №г
ожидая напоминания командира, я туго натянул фалы и снова стал
вглядываться в черную» как сажа, ночь.
В четыре ноль-ноль я сдал вахту командиру отделения
сигнальщиков Александру Васильеву, а в восемь ноль-ноль заступил
снова. Почему так скоро? На тральщиках в ту пору специалистов не
хватало. Вместо трех сигнальщиков несли вахту двое. И у радистов так
же. И у рулевых. В море заступали на вахту через четыре часа, а не
через восемь, как положено по корабельному уставу. И так много суток
подряд, пока тральщик находился в море, выполняя боевое задание.
За кормой остались Айновы острова. Линахамари уже близко.
Конвой лег на новый курс. Через два часа корабли охранения
перестроились: наш тральщик поставил два трала — акустический и
электромагнитный — и занял место головного эсминца «Живучий».
«Революция» и «Софья Перовская» идут за кормой нашего корабля.
Судам курс надо держать очень точно, поскольку за границами
протраленного фарватера могут подстеречь мины. Эсминец «Живучий»
и «большой охотник» пока удерживаются в дрейфе. В своих водах и у
своих берегов чувствуется обычно спокойнее. Бояться нам нечего. На
эсминце «Живучий» и «большом охотнике» беспрерывно крутятся
антенны радаров.
Здесь, в южной части Варангер-фьорда, погода совсем
другая. Небо на востоке еще оставалось тусклым, но ближе к берегу
туман уже развеялся. И море спокойнее.
— Самолет! — вдруг раздался голос впередсмотрящего.
По корме неожиданно возникает «юнкере». Гремят колокола
громкого боя, но они не застали нас врасплох. Тральщик мгновенно
ожил. Мое место по тревоге у «эрли-кона». Съезжаю по поручням на
ростры, протискиваюсь между носом шлюпки и рубкой, подбегаю к
автоматической пушке, где я по боевому расписанию второй номер.
Первый — старшина 2-й статьи Шалва Бахуташвили, а попросту Гриша-
кацо. На нашем тральщике он недавно. Задумчивый он какой-то. Все не
может вытравить из своей памяти, как тонул на тральщике в Карском
море. Моряки пробовали его растормошить сначала, но все напрасно. И
его оставили в покое, не лезли больше с расспросами.
Из «эрликона» нам с Шалвой выстрелить не удалось.
«Юнкере» пронесся в стороне и, сбросив бомбы, укрылся в завесе
низких туч. Гитлеровские летчики после потери Печенги изменили
тактику: атаковали корабли с оглядкой, а когда кораблей охранения
много, предпочитали не ввязываться в ближний бой.
На рейде Линахамари тихо: ни орудийных залпов, ни
пулеметных очередей. Серая дымка обволакивает вершины
заснеженных хребтов. Втиснувшимся в бухту Девкина Заводь
транспортам нужны причалы, а их пока нет. Торчат только черные сваи,
обнаженные отливом. Визг пил да перестук топоров стоят с утра до
вечера. Плотничают саперы, сооружают поверх свай дощатые настилы.
«Софья Перовская» кое-как пристроилась к одному из наспех
сооруженных пирсов, от которого только что отошел сторожевой корабль
«Смерч».
На гражданских судах пробили четыре двойных склянки.
Полдень. К обеду я опоздал — сдавал вахту. Подражая старшим,
степенно спускаюсь в носовой кубрик, где жила и столовалась верхняя
команда. За трапом во всю длину переборки находился деревянный
рундук, служивший мне, как самому младшему по званию, койкой. Трап в
кубрике вертикальный, под девяносто градусов. Чтобы подняться и
спуститься по нему, требовалась сноровка. К закругленным краям
ступенек привинчены медные пластины, которые блестят от постоянного
шарканья сапог — чистить не надо. Не было минуты, чтобы над головой
моей, когда удавалось прилечь поспать, не громыхали чьи-то сапоги.
За столом давно все в сборе. Бачковой старший радист
Федулов придирчиво оглядывает меня. Рука его с полной чумичкой
борща повисает над эмалированной миской, предназначенной мне. Он
будто раздумывает: плеснуть или нет? А может, для порядка, как
говорится, в назидание,, не хочет упустить случая прочесть нотацию?
—
Опаздываете, ваше степенство — юнга флота? —
дружелюбно шутит он.
Федулов знает, что у меня с восьми до двенадцати вахта. И
придирки его напрасны. А потом Федулов не брюзга, я знаю. Прямой,
открытый. В прошлом сельский учитель, он никогда не позволял себе
глупых шуток или оскорблений. А младших по службе опекал, словно
своих школьных учеников.
Проголодался небось. Тебе погуще и сразу с добавкой? —
спрашивает он.
Нет-нет, спасибо. Не стоит беспокоиться,— в тон ему отвечаю
я.
Признаться, мне ничего не хочется, кроме кружки горячего,
крепко заваренного чая. Да спать.
В люк просунул голову рассыльный по кораблю юнга Виктор
Замонахин:
—
Баковой команде принять концы у торпедного катера!
Баковая швартовая команда — это я, моторист Володя Гусев,
юнга-рулевой Аскольд Гнускин.
Торпедный катер «двести девятнадцатый» лихо развернулся
за кормой нашего тральщика и подошел к правому борту с подветренной
стороны. С катера кинули швартовый. Гусев подхватил его на лету,
набросил на кнехт. Боцман на баке выбрал слабину и закрепил
швартовы. Потом он поднял голову, по-хозяйски оглядел палубу — все
ли концы уложены в бухты — и не спеша направился в рубку. Выскочил
боцман налегке, только во фланелевке, понятное дело — время обеда.
Ваню Зорина, своего однокашника, я не узнал. На ордена
засмотрелся, а на лицо не сразу взглянул. А как взглянул — и глазами
заморгал. Да неужели он, Ваня? Наш «батя»? Так мы называли его в
школе юнг на Соловках. Вот так встреча!
Что, боцманяга, не узнаешь? — первым окликнул он меня.
Ах ты, черт,— ругнулся я на радостях.— Тебя попробуй узнай.
Герой. Как есть герой.
Мы обнялись. Год не виделись! С октября сорок третьего. И
пошли разговоры... Я забыл и про обед, и про отдых. Вспоминали
вчерашних юнг — кто, где. На нашем тральщике четверо: Аскольд
Гнускин, - Виктор Замонахин, Евгений Белозеров и я. На торпедных
катерах Женя Ушаков, Юра Злыгарев, Игорь Перетрухин и Коля
Рымарев.
А про службу свою Ваня рассказывал взахлеб. Словно не
жизнь у них, а малина там, в Пумманках,— в маневренной базе бригады
торпедных катеров. И скорости у катера большие, и на берегу чаще
бывают, не чета нам, плавающим на тральщиках. Это — не похвальба,
конечно. Бахвалиться он никогда не любил.
Признаться, я слушал и завидовал ему. Он уже не раз
отличился в боях. Два ордена и медаль «За боевые заслуги» на его
фланелевке. О себе Иван почти ни слова не сказал, а все о катерниках, о
Игоре Перетрухине и Коле Рымареве, которым посчастливилось
участвовать в первом броске десанта в Линахамари.
Видишь, где ошвартована «Софья Перовская»? На этот
причал их катер высаживал морских пехотинцев. Отважные ребята! — с
чувством гордости за ребят произнес Зорин.
А как ты-то здесь оказался? — спросил я, после того как
отвел взгляд от причала, от парохода «Софья Перовская», стоявшего
под разгрузкой. Еще день-другой — и причал будет как новенький.
Отправят, наверно, туда, откуда пришли. В Коб- хольм-фьорд,
— пояснил Зорин.— А ночью, кажется, уйдем в Хольменгро-фьорд.
Катер Зорина ошвартовался к нашему борту, чтобы
заправиться топливом. Наши корабельные моторы работали на том же
горючем, что и двигатели «двести девятнадцатого». У мотористов всегда
имелись запасы в цистерне, хранимые на черный день. И они делились с
катерниками. Пока моторист Володя Гусев растягивал шланг вдоль
борта тральщика и перекачивал топливо, капитан-лейтенант Чернявский,
командир катера, забежал «на огонек» в нашу офицерскую кают-
компанию. Все это заняло не более получаса. Никто не обращал на нас
внимания. Встретились юнги, понятно. Видимо, есть о чем поговорить.
Воспоминания о соловецкой жизни наплывали как-то сами собой. «А ты
помнишь, как... Ты только послушай...» — перебивали мы друг друга.
Зорин был немного старше меня, но выглядел бывалым
моряком. А во мне не видно заправского маремана. За деланной
серьезностью все равно проглядывал мальчишка. Ну и пусть! Придет
время, пацаны моего возраста будут еще завидовать. Так считал тогда я.
А пока сам завидовал Зорину. По-хорошему.
Полчаса пролетели незаметно.
—
Боцман, аврал! — скомандовал командир катера.
Моторы натужно взревели. Серо-бурым облачком заклубились
выхлопные газы. Торпедный катер круто развернулся и легко заскользил
по бухте Девкина Заводь.
Проводив Зорина, я вернулся в кубрик. К сожалению, судьба
разлучила нас надолго. Мы увиделись с ним в Мурманске только через
тридцать пять лет после войны.
Ранним утром двадцать пятого октября тральщик «сто
четвертый» покинул Линахамари и взял курс на выход из Варангер-
фьорда. Шел мокрый снег. Пронзительный ветер нагонял волну. Корабль
переваливался с борта на борт. Почти на половине пути случилось
непредвиденное: из трубы повалил густой белый дым.
—
Что это? — вслух спросил сам себя капитан-
лейтенант Бибиков.— Кажется, серьезнее некуда.
Он наклонился над раструбом переговорной трубы:
—
В машине. Механика на мостик!
В открытом море механик всегда в машинном отделении. Так
же как и командир — на ходовом мостике. Командира БЧ-5 на тральщике
у нас не было. Его обязанности временно исполнял мичман Корольков, в
прошлом старший механик рыболовного траулера. Прозванный «дедом»,
как принято в торговом флоте, он был и самым старшим по возрасту.
Сказав вахтенному машинисту Сергею Волыхину, чтобы тот проследил
за парораспределением, Корольков направился к трапу.
Командир не собирался отчитывать механика, но любая
шапка дыма — черная или белая — демаскирует корабль.
—
Александр Иванович, что в котельном? — сердито
спросил капитан-лейтенант.
Корольков смотрел на него усталыми от бессонницы глазами.
—
Раскочегарились! Это ль не приманка для вражеских
подлодок? — добавил командир.— Что произошло?
Корольков объяснил, что во втором котле лопнули
водогрейные трубки, начал снижаться уровень воды, поэтому тральщик
потерял ход, а из трубы пошел густой дым.
Тогда надо заглушить трубки,— сказал уже спокойнее
командир.
По инструкции, товарищ капитан-лейтенант, работать внутри
котла можно тогда, когда он остынет. А это займет восемь-девять часов,
— ответил Корольков.— Я не могу посылать людей в горячий котел.
Понимаю. Но сейчас нам эта инструкция не подходит. Мы на
боевом задании. Поищите добровольцев,— закончил разговор Бибиков.
Командир оказался прав. Кто, как не он, Корольков, в свое
время сколачивал машинно-котельную группу? Добровольцев нашлось
немало. Выбор свой механик остановил на старшине 2-й статьи
Алексееве, командире отделения котельных машинистов. Доложили
капитан-лейтенанту Бибикову. Он одобрил его решение.
—
Алексеева пустите в котел вторым. Сначала надо
отыскать лопнувшие трубки, очистить с них накипь. Короче, разведать,
что и как. Пошлите юнгу,— командир кивнул на меня.
Меня одели в асбестовый костюм. Военфельдшер Данилов
обмазал вазелином лицо и замотал марлей голову, оставив только
щелки для глаз. Корольков для страховки обвязал меня линем, сунул в
руки «летучку» — переносную электрическую лампу на длинном шнуре
— и скребок. С трудом протиснулся я в нижний коллектор котла. И сразу
же, будто из пасти змея-горыныча, меня обдало жаром. В первый
момент я испугался: выдержу ли, хватит ли сил? Но, закусив губу, полз
вперед. Наконец я добрался до первой лопнувшей трубки. Ощупал ее и
стал шаркать скребком. До крови исцарапал руки. Дышать нечем,
казалось, легкие вот-вот разорвутся. Пополз дальше. Где-то там еще
поврежденные трубки. Сколько их? Мутный свет «летучки» высветил
два-три разрыва в трубках, но чтобы до них добраться, надо снова
изогнуться в три погибели. Чтобы высвободить руки, я стал пристраивать
«летучку». Голова кружилась, к горлу подкатывалась тошнота. Я потерял
сознание. В какое-то мгновение успел дернуть за страховочный линь.
Это был условный сигна'л. Корольков и машинисты вытащили меня из
котла.
Живой?
Не зна-аю... Жарища-а жу-утко страшна-а-ая...— выдохнул я с
трудом, но меня остановили:
—
Не надо, не говори. Помолчи...
Мне помогли раздеться. Отдышавшись, я рассказал
Алексееву, где находятся лопнувшие трубки. «Летучку» я оставил у
последней — четвертой, кажется, трубки.
Военфельдшер увел меня к себе в каюту — она же служила и
лазаретом. Алексеев, как я узнал потом, надежно заглушив трубки, сам
вылез из коллектора котла.
Проснулся я от острой боли в голове. С трудом повернулся на
спину и увидел командира корабля. Он сидел на разножке у моей
постели.
—
Как самочувствие? — спросил он. Тонким, каким-то не
своим голосом я ответил:
—
Голова раскалывается... У меня уже было так —
угорал. В бане на Соловках... Пройдет.
Капитан-лейтенант поглядел на меня, а потом произнес
слова, которые я запомнил на всю жизнь:
—
Сегодня, юнга, ты стал мужчиной. Спасибо тебе.
Он поправил одеяло, посидел минуту-две и поднялся. Его
ждали на мостике.
Вернулся в каюту Данилов, он нес ходовую вахту на мостике
наравне со строевыми офицерами и упрекнул меня за то, что я не
слушаю радио. Оказывается, передавали важные новости. Диктор
Левитан читал приказ Верховного Главнокомандующего. Генералу армии
Мерецкову:
— «Войска Карельского фронта, преследуя немецкие войска,
пересекли государственную границу Норвегии и в трудных условиях
Заполярья сегодня, 25 октября, овладели городом Киркенес — важным
портом в Баренцевом море».
Радость охватила меня: «Значит, все? Конец войне! Здесь, в
Заполярье!»
Закончилась операция «Вест». Но война для североморцев
на море продолжалась. Экипажи кораблей несли вахты в снежные
заряды, в штормовом море. Многое, очень многое придется еще
пережить морякам, прежде чем наступит долгожданная весна сорок
пятого года.
До победного салюта оставалось сто девяносто шесть дней.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Сорок лет минуло с той далекой поры. Сорок лет!
Все дальше и дальше уходят в прошлое годы войны —
Великой Отечественной. И те, кто были в ту пору мальчишками, герои
повести,— сегодня уже отцы, а некоторые и деды.
Нынешние мальчишки и девчонки знают о войне по
кинофильмам и книгам. И, конечно же, из рассказов тех, кто участвовал в
боях, кто видел смерть, горящие города, величайшие сражения и
Красное знамя над рейхстагом. Не боясь разбередить старые раны,
ветераны часто вспоминают военные дни и боевых товарищей, всегда
помнят о тех, кто сложил свои головы во имя нашей святой победы.
Война унесла двадцать миллионов жизней советских людей. Имена
мужественных воинов увековечены в мраморе памятников и обелисков,
в названиях городов, улиц и площадей, они — навечно в сердцах
ветеранов войны и в делах нашей славной молодежи.
Сегодня во всех странах земли не утихают антивоенные,
антиядерные выступления, митинги, демонстрации. Люди понимают, что
готовят им радетели из Белого дома. Люди хотят жить. Жить на мирной
земле, под мирным небом.
Пентагон наряду с развертыванием в Западной Европе
американских ракет первого удара размещает в Скандинавских странах
крылатые ракеты и «першинги». Время требует от молодежи Запада
конкретных действий. И не потому, что только в Европе проживает
четверть миллиарда молодых людей. Нынешняя молодежь — зеркало, в
котором западное общество может рассмотреть свое будущее, если,
конечно, захочет. Молодежь не желает мириться с эксплуатацией,
различными авантюрами империалистов, ищет формы протеста.
Уместно вспомнить здесь кадры иностранной хроники,
которые мне пришлось видеть однажды.
Серое утро. Вдоль берега идет большое китобойное судно
под норвежским флагом. Трудно сказать, куда оно держит курс: на
промысел или возвращается с уловом из Южной Атлантики? Наперерез
китобойцу мчится быстроходный катер. Вот-вот они столкнутся. Капитан
китобойца сбавляет ход, чтобы предотвратить аварию. Катер подошел к
судну, с него кинули длинный трос, на конце которого что-то вроде
«кошки». Люди с катера поднимаются на палубу судна.
Капитан китобойца подает сигнал тревоги. Из кубриков
выбежала команда, свободная от вахты. Моряки готовы отразить
нападение морских пиратов. Но... оказывается, никто не собирается
грабить судно. Молодые люди бегут к гарпунной пушке, которая
установлена на баке, и приковывают себя к ней цепями и наручниками.
Странный поступок, не правда ли? Экипаж китобойца в
растерянности. Он не знает, что молодые люди, сторожившие китобоец
на судоходном фарватере, таким образом хотят привлечь внимание
общественности к тому, что называют экологическим варварством. Эти
молодые люди входят в группу «Гринпис» — «Зеленый мир».
Группа «Гринпис» — интернациональная. В нее входят
англичане, французы, немцы, датчане, шведы и норвежцы. Такая акция
«захвата» судна не первая. Только в начале восьмидесятых годов было
несколько подобных случаев. У берегов Испании гринписы взяли «на
абордаж» датский сухогруз, в трюмах которого находились отбросы
реактивных веществ. Их собирались тайно утопить в океане. Был
высажен экологический «десант» и на борт бельгийского танкера
«Фалько» близ берегов Голландии.
Печать Скандинавских стран сообщает, что группа «Гринпис»
продолжает нести патрульную службу не только в Средиземном море, в
Атлантике, на Балтике, но и у берегов Норвежского моря.
Давно уже не секрет, что в натовских планах Норвегия —
основной стратегический форпост на севере Европы. Представители
военной верхушки НАТО время от времени проводят у берегов Норвегии
«военные игрища» сухопутных войск, авиации и военно-морских сил. Из
сообщений зарубежной прессы, в том числе норвежской, советские люди
знают, что в Норвегии создаются крупные склады тяжелого оружия,
боеприпасов и транспортных средств. Расширяются существующие и
строятся новые авиационные и военно-морские базы для основных сил
ударного флота НАТО. С точки зрения Пентагона, Америка должна
господствовать в Норвежском море. И для начала на территории
скандинавского партнера надо создать секретную систему КОВ, что в
переводе на норвежский означает — «базы, готовые для операции». И
не Пентагон ли запустил однажды «утку», что в норвежских фьордах
замечен неизвестный предмет, похожий на перископ советской
подводной лодки? И пошли круги по воде. Норвежская печать
подхватила состряпанную натовскими генералами заведомую ложь, что
в территориальных водах Норвегии советская подводная лодка.
Измышления «свободной» прессы, где информация продается и
покупается. Подобные сенсационные «новости» передавались из
Хардангер-фьорда, где несколько дней норвежские сторожевые корабли
утюжили залив. Но все напрасно. Таинственную подводную лодку так и
не потопили.
Для чего понадобилась нечистоплотная шумиха о советской
подводной лодке? Цель одна — запугать общественность Норвегии и
других Скандинавских стран. Пентагону выгоден миф о «советской
угрозе».
Заправилы Осло стараются не вспоминать добрые времена,
когда русские действительно пришли в Норвегию. Но пришли как
освободители. Сегодня правящая верхушка хотела бы забыть, что их
страна пять лет находилась под гитлеровским сапогом, они хотели бы не
вспоминать о разграбленном и разрушенном Киркенесе. Когда там
появились советские войска, город полыхал от пожаров. Нашим бойцам
стоило огромных трудов потушить огонь. От всего Киркенеса уцелело
только двадцать восемь домов.
Отступая из Киркенеса, гитлеровцы решили взорвать
штольню, в которой укрывались три с половиной тысячи жителей города.
Недалеко от рудника находился развед-отряд советской дивизии. Узнав
от местных партизан, что старикам и детям грозит смертельная
опасность, бойцы завязали бой с подрывниками-эсэсовцами и
разгромили их. Норвежцы со слезами на глазах благодарили своих
освободителей.
Это было в октябре сорок четвертого года, сорок с лишним
лет назад.
Но прошли годы. Десятилетия. Кое-кто в Норвегии не хочет
помнить о тех годах. Дело дошло до того, что некоторые школьники,
отвечая на вопросы анкеты, писали, что Советский Союз во время
прошлой войны воевал на стороне Германии. Речь тут идет даже не о
моральном аспекте вопроса, а о намеренной фальсификации истории.
Сегодня, спустя сорок лет, едва ли кто помнит в Норвегии
подвиг школьника Руальда Педерсена, спасшего около ста советских
военнопленных в городе Нарвике. Советское правительство наградило
юного участника Сопротивления фашизму медалью «За отвагу». В
тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, получая награду в Москве,
Руальд Педерсен сказал корреспонденту «Советской России»: «Я и
впредь буду трудиться для того, чтобы война никогда не пришла в наши
дома».
Да, сорок лет назад у нас был общий враг — гитлеровский
фашизм. И сегодня демократическая общественность Норвегии все
активней выступает против военных приготовлений НАТО, стремится
объединить усилия в борьбе за превращение Норвежского моря в море
мира.
Северные берега Норвегии и Советского Союза омывает
Баренцево море, оно издавна привязывало норвежских и русских
поморов к себе, оно торило дорогу к дружбе и миру, Шли века,
совершенствовались рыбацкие суда и снасти, но постоянным оставалось
теплое течение Гольфстрим, которое соединяет наши страны и народы.
Теплое течение Гольфстрим нельзя ни изменить, ни остановить, как
нельзя и выстудить холодными ветрами, дующими с Запада. Пусть же
вечно течет Гольфстрим своим путем, пусть всегда остается теплым.
Мурманск — Москва, 1980-1983 гг.
Автор
vvvcip
Документ
Категория
Другое
Просмотров
352
Размер файла
908 Кб
Теги
Война в Заполярье
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа