close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Пушкин.2008.01.

код для вставкиСкачать
 Русский Журнал
Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008
Серия «Пушкин 2008», книга 1
Текст предоставлен изд-вомhttp://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=178133
Пушкин №1, 2008: Европа; Москва; 2008
Аннотация
Журнал «Пушкин» представляет сборник рецензий на книги по философии, политике,
истории, экономике, социологии, культуре.
В номере:
Статьи Михаила Маяцкого, Иммануила Валлерстайна, Альберто Тоскано, Славоя
Жижека, Дэвида Симпсона, Алексея Апполонова, Александра Бикбова, Майкла Томаски,
Шона Коллинза, Аарона Бенанава, Дика Ховарда, Валерия Подорога, Эманюэля Ландольта,
Чалмерса Джонсона, Бориса Межуева, Вигена Акопяна, Карена Свасьяна, Ивана Лабуева,
Романа Ганжи, Ильи Дедекинда, Михаила Афанасьева, Екатерины Росляковой, Олега
Игнатова, Андрея Лазарева, Ольги Эделъман, Александра Антощенко, Игоря Дубровского
и др.
Вы пройдетесь по книжным магазинам города и совершите «покупки» с Модестом
Колеровым, Борисом Куприяновым, Михаилом Рогожниковым, Артемом Смирновым и
Сергеем Мазуром.
В номере в качестве иллюстраций использованы работы русских художников ХХ века.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
3
Содержание
КУЛЬТУРА 5
КРОХИ 13
ПОКУПКИ 15
ПОЛИТИКА 30
ПОЛИТИКА 37
ПОЛИТИКА 41
ПОЛИТИКА 48
ПОЛИТИКА 55
ФИЛОСОФИЯ 60
КУЛЬТУРА 62
КУЛЬТУРА 71
ИНСТИТУТ ОБЩЕСТВЕННОГО ПРОЕКТИРОВАНИЯ 79
КРОХИ 81
КУЛЬТУРА 83
ИСТОРИЯ 90
СОЦИОЛОГИЯ 97
ПОКУПКИ 111
ПОЛИТИКА 122
ПОЛИТИКА 135
ЭКОНОМИКА 143
ПОКУПКИ 154
ПОЛИТИКА 158
ПОЛИТИКА 163
ФИЛОСОФИЯ 171
ПОЛИТИКА 183
ПОЛИТИКА 188
ПОЛИТИКА 197
Большая игра на постсоветском пространстве 197
Российский политик и его тексты 204
ПОКУПКИ 207
ФИЛОСОФИЯ 214
БИОГРАФИИ 224
ФИЛОСОФИЯ 230
ФИЛОСОФИЯ 240
Наука пускать корень в почву, или Получать удовольствие
иначе
240
Жижек и Жигули 243
Живые традиции русского невегласия 248
КОНКУРС «КНИГА ГОДА» 259
СОЦИОЛОГИЯ 262
СОЦИОЛОГИЯ 268
СОЦИОЛОГИЯ 276
ИСТОРИЯ 284
В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ ЕВРОПА ВЫХОДЯТ КНИГИ 293
ИСТОРИЯ 298
С телом по жизни 298
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
4
История как миф: Портрет одной книги в панораме эпохи 305
Встречать картину по одежке 313
Неравный бой Дины Хапаевой с собственными фантазмами 318
ИСТОРИЯ 320
ФИЛОСОФИЯ 328
ПОКУПКИ 341
Книги, рецензируемые ПУШКИНЫМ 349
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
5
Журнал
Пушкин № 1, 2008
КУЛЬТУРА
Не читал, но скажу
Михаил Маяцкий
Pierre Bayard. Comment parler des livres que l'on n'a pas lus? Paris: Les Editions de Minuit/
Paradoxe 2007. 163 p.
1
Для большинства из нас процесс чтения является не просто одним, пусть даже очень
важным, делом среди прочих, не просто развлечением или просто работой. Чтение для нас,
скорее, дело жизни, занятие центральное, особое, святое. Рухнули империи и династии,
идолы и идеалы, а скольжение глаз по черным закорючкам остается священнодействием.
Скажи мне, что ты читаешь… и т. д. Мы читаем всю жизнь, всю жизнь учимся читать, всю
жизнь не умеем и всю жизнь не теряем надежды когда-нибудь научиться. Мы присматрива-
емся к своим читательским привычкам, к своим меняющимся вкусам и приемам, к своим
маленьким читательским хитростям, с сознанием, что тем самым познаем себя. Мой харак-
тер как читателя, несомненно, имеет отношение к моему характеру вообще.
Мы знаем, что смертны, мы обживаем свою конечность, однако читателями собира-
емся стать бесконечными и абсолютными: читать быстро, а лучше мгновенно, прочитать всё,
обо всем, на всех языках и не забыть ничего. Чтением дело не ограничивается, и изрядная
часть жизни уходит на разговоры вокруг книг. И хотя мы знаем, что это глупо, но все равно
краснеем (не важно, видно ли это), когда выясняется, что чего-то не читали, или когда, не дай
бог, приходится высказать мнение о нечитанном. Вот об этом стыде – обсуждаемая книга, и
ее автор собирается избавить нас от ложного чувства вины и неоправданных мук совести.
1
Пьер Байар. Как говорить о книгах, которых не читал?
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
6
Сходство названия книги со столь популярными ныне «Как стать знатоком вин (оперы,
санскрита, прерафаэлитов) за полчаса?» – обманчиво. Слишком серьезно издательство и
слишком известен своим лукавством автор, литературовед Пьер Байар, автор десятка иссле-
дований, в которых академизм не просто замешан на юморе, но и как будто на нем и
держится. Ценители названий не пройдут мимо его «Жил да был как-то два раза Ромен
Гари» («Il était deux fois Romain Gary»), об известном (в том числе и в России, откуда он
родом) писателе-мистификаторе, писавшем под двумя именами – Ромен Гари и Эмиль Ажар
– и получившем таким образом два раза Гонкуровскую премию, что запрещено ее уставом.
Но и обманчивость эта обманчивая. Книга – в том числе – и о том, как не ударить лицом
в грязь перед собеседниками, коллегами, студентами. Практика говорить о книге, не прочи-
тав ее, у российского человека старшего поколения накрепко связана с литературно-судеб-
ными процессами над Пастернаком, Синявским, Бродским и другими. Вообще же очевидно,
что ситуации, в которых человек вынужден говорить о непрочитанных книгах, встречаются
далеко за рамками этих весьма специфических сцен.
П. В. Кузнецов. Набросок. Публикуется впервые
Что вообще означает «прочитать книгу»? Автор начинает с того, что развеивает псев-
доясность этого понятия. Все упоминаемые в книге литературные произведения сопрово-
ждаются одной из четырех сигл. О каждой книге субъективная сигла Пьера Байара указы-
вает, что это либо КН (книга ему неизвестная), либо КП (книга им пролистанная), либо КС
(книга, о которой Байар слышал), либо, наконец, КЗ (книга им забытая). Заметим, что катего-
рию «книги прочитанной» список даже не предусматривает. Что не мешает автору сопрово-
ждать каждое произведение (конечно, включая сюда и книги неизвестные) рекомендацией:
++ очень высокая оценка, + положительная оценка, – отрицательная, – очень низкая оценка.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
7
Автор выявляет в своей/нашей цивилизации по меньшей мере три постулата, кото-
рые задают систему табу, царящих в «экономии чтения»: 1) обязанность читать, т. е. регу-
лярно предаваться этому все еще – несмотря на многочисленные оговорки – сакральному
занятию; 2) запрет на быстрое чтение, перелистывание, перепрыгивание, ознакомление, осо-
бенно свирепствующий в филологической среде; 3) необходимость прочитать книгу перед
тем, как говорить о ней. Три эти постулата-табу окружают чтение ореолом тайны, по непро-
ницаемости сопоставимой только с той, что покрывает сферы денег и секса.
Конечно, читателю вольно понять Байара так, будто он призывает бросить это глу-
пое занятие, перестать, наконец, читать и начать беспардонно делиться своим мнением по
поводу нечитанных и даже невиденных книг. Вовсе нет. Он лишь указывает на нечеткость
границы между чтением и нечтением. Вместо двух изолированных и непримиримых лаге-
рей, имеется масса промежуточных форм встречи человека и текста, более или менее близ-
ких к противоположным полюсам.
Обращаясь к анализу различных разновидностей нечтения, автор выясняет и легко убе-
ждает читателя в том, что тот (как и этот) не читал подавляющего большинства книг (не
говоря уже о «текстах»), написанных за еще, в общем, недолгую человеческую историю.
Нечтение является поэтому преобладающим типом отношения человека к написанному. По
сравнению с корпусом напечатанного, количество прочитанного даже самым завзятым кни-
гоглотателем просто ничтожно. Все мы, считай, не прочитали ничего. И что же? Счастья нам
от этого не видать? И когда речь заходит о книгах, которые мы – в том или ином смысле
слова – не читали, мы обречены на молчание? Отнюдь.
В литературе (а именно из нее все же черпает свои примеры почти ничего не читав-
ший литературовед Пьер Байар) примером такого спокойного отношения к своему нечтению
может служить, как ни странно, библиотекарь, второстепенный персонаж романа Роберта
Музиля «Человек без свойств». Глупый и тщеславный вояка генерал Штумм, волею сюжета
наносящий визит в библиотеку, сначала поражен количеством хранящихся там книг, затем,
установив сходство между полками книг и полками марширующих солдат, обретает покой,
и даже решает, что мог бы, пожалуй, прочитать эту библиотеку, читая по одной книге в день.
На вопрос, сколько же здесь книг, сопровождающий его библиотекарь сообщает, что их три с
половиной миллиона. Штумм, далекий от тонких материй, но не от арифметики, подсчиты-
вает и – о ужас! – получает… почти десять тысяч лет жизни, необходимых для этого неле-
пого предприятия. Библиотекарь же, не проведя на своем посту и малой доли этого срока, как
оказывается, прекрасно ориентируется в этих вверенных ему миллионах. Как?! «Господин
генерал, Вам интересно, как мне удается знать все эти книги? – спрашивает он у Штумма. –
Отвечу без обиняков: потому что я их не читаю». Библиотекарь читал в них только названия
и оглавления. «Кто сунет нос в текст – пропал для библиотеки. От него навсегда ускользнет
общий обзор».
Вот он, универсальный секрет или по крайней мере рецепт специалиста: чтобы обозре-
вать тотальность, противопоказано теряться в деталях. Байар подхватывает: «Образованные
люди знают – и еще пуще необразованные, к сожалению, не знают, – что культура состоит
прежде всего в ориентации. Быть образованным означает не прочесть ту или иную книгу,
а уметь ориентироваться в их совокупности, то есть знать, что они образуют некое целое,
и быть способным представлять себе место каждого элемента в этом целом. (…) Поэтому
не прочитать какую-то книгу не так важно для образованного человека, поскольку, пусть и
не зная ее содержания, он, как правило, способен понять ее положение, т. е. соотношение
с другими книгами». И, в качестве примера, Байар с легкостью признаётся, что не читал
«Улисса» Джойса, что не мешает ему достаточно точно знать положение этой книги в миро-
вой библиотеке. Его личная библиотека состоит, как у любого человека, из пробелов и дыр,
и все же она достаточно насыщенна, чтобы худо-бедно ориентироваться в библиотеке уни-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
8
версальной и даже преподавать литературу в университете, при этом не часто испытывая
стыд и смиренно признавая и за студентами право иметь мнение о некоторых шедеврах, их
не читав.
Как на факультете, так и в миру люди обсуждают преимущественно не книги вообще,
а некоторую уважаемую в этом месте и времени выборку из книжного континуума. Эту
выборку автор предлагает назвать коллективной библиотекой. Человеку достаточно, соб-
ственно, хорошо ориентироваться именно в ней. Конечно, прекрасно было бы прочитать все
книги из коллективной библиотеки своей группы, цеха или поколения. Но даже это часто
невозможно. С другой стороны, стоит какой-то книге попасть в такую коллективную библио-
теку, как эта книга меняет общую диспозицию книг и идей, обсуждается, вызывает полемику
и т. д. Книга так или иначе становится знакомой; уже невозможно чистосердечно утверждать,
будто она абсолютно неизвестна. Но чтобы иметь о ней достаточно полное представление,
нужно проделать немалую работу: припомнить предыдущие публикации на эту тему и этого
автора, сопоставить имеющиеся реакции на нее, учитывая личности реагирующих и т. д.
Позиция нечтения оказывается подлинно активной, предполагающей порой сложную
организацию своей субъективности перед лицом безбрежности книжного моря и под тяж-
ким символическим бременем жестокого императива читать и прочитать всё. Байар при-
зывает на подмогу своим не лишенным одновременно здравого смысла и провокативно-
сти тезисам великих нечитателей. Книга открывается красноречивым эпиграфом из Оскара
Уайльда: «Я никогда не читаю книг, на которые пишу рецензию; они так влияют… „. Уайльд
решительно выступал в защиту литературных критиков, которых то и дело дежурно обви-
няли в том, что они не читали рецензируемые книги. «Естественно, они их не читают, или, по
крайней мере, не должны были бы читать. Иначе все они закончили бы убежденными чело-
веконенавистниками… Читать книгу целиком, впрочем, нет никакой нужды. Чтобы опреде-
лить марку вина и оценить его качество, вовсе не требуется выдуть целую бочку“.
ЧТЕНИЕ МЕШАЕТ ПОНИМАНИЮ: ЗАПУТЫВАЕТ, ОСЛОЖНЯЕТ,
ОТВЛЕКАЕТ ЛЕГКО ЗАПОМИНАЮЩИМИСЯ АНЕКДОТАМИ, НЕ
ИМЕЮЩИМИ ОТНОШЕНИЯ К ДЕЛУ
Подлинным виртуозом нечтения был Поль Валери. В квартире его alter ego, госпо-
дина Тэста, не было книг, и сам Валери снискал лавры признанного критика, едва проли-
став отрецензированные им книги. Чтение уводит в детали, из которых уже не выпутаться.
Только нечтение всего Пруста или Бергсона может гарантировать нам ясность осознания
величия этих персонажей. Валери эксплицитно хвалит Пруста за то, что его можно читать на
любой странице, – чего хватило проницательному читателю, чтобы понять: кроме несколь-
ких отдельных страниц Валери Пруста и не читал.
Более сложным случаем представляется Мишель Монтень. За три с лишним века до
фланеров по бульварам и страницам он задумался о недостижимости абсолютного чтения.
Можно ли считать прочитанной забытую книгу? А если забыт и сам факт ее прочтения? А
если – случай, пожалуй, наиболее частый – помнишь, что книжку читал, но кроме своей
оценки и общего ощущения от чтения не помнишь ничего? Чтобы противостоять забвению,
Монтень принудил себя к систематическому резюмированию прочитанных книг. И что же?
Через несколько лет он не узнаёт в составленных когда-то резюме ни книгу, ни себя. Книга-то
прочитана, но кем-то другим, его более молодым тезкой-однофамильцем. Хуже того: работая
над «Опытами», Монтень столкнулся с тем, что в момент внесения новой записи в рукопись
не уверен, что уже не писал этого. То и дело люди цитировали в его присутствии пассажи
из его книги, о которых он, однако, не сохранил никакого воспоминания. Означает ли это,
что он не читал сам себя? Конечно, нет. Просто «Монтень, забывчивый» (или «чудо забве-
ния», герой ненаписанной новеллы Борхеса) забывает тексты других, потому что слишком
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
9
хорошо усваивает, делает своим, и спешит забыть, «как если бы прочитанная книга была
преходящим носителем безличной мудрости». Свои же мысли он забывает, потому что уже
записал и больше не должен удерживать записанное в памяти (знаменитый мотив платонов-
ского «Федра»). Обретя в Монтене надежного соратника, Байар и названия некоторых своих
собственных книг снабжает сиглой КЗ – книга забытая…
Идеал чтения (прочитать всё и запомнить всё) недостижим, но и попытки его – о!
сколь частичного – исполнения оборачиваются тревогой за стабильность своего Я и угро-
зой форменного безумия: немногое прочитанное не хочет лежать неразменной монетой в
сейфе души, а норовит стереться, обменяться, потеряться. Пыл наивного преследования
этого идеала может сильно охладить то обстоятельство, что и те, кто прочитал книгу (и,
соответственно, те, кто говорит о книге, прочитав ее), не обладают ее полным слепком. Чте-
ние вовлечено с самого начала в неумолимое взаимодействие с забвением или – что, может
быть, одно и то же – с невнимательностью. Нет и не может быть ровного абсолютного вни-
мания во время чтения достаточно длинного текста. Забытое, может быть, никогда и не было
прочитано как следует, но всё прочитать как следует просто невозможно. Ибо чтение мешает
пониманию: запутывает, осложняет, отвлекает легко запоминающимися анекдотами, не име-
ющими отношения к делу (если делом считать интригу), или интригой – от дела (если делом
считать стиль, письмо).
Свой анализ забвения и компенсирующих его механизмов Байар концептуализирует
в понятии, которому, может быть, суждено большое будущее. Он предлагает вместо lecture
говорить, скорее, о delecture. В возможном русском переводе – «разочтение» – появляется
интересная коннотация разночтения, тогда как во французском слове присутствует приз-
вук от delectation, «удовольствия, наслаждения» (почему-то то ли не замеченный, то ли не
привлеченный Байаром). Так или иначе: во взаимные поддавки забвения и памяти вмеши-
вается еще и третий персонаж – удовольствие. Даже в случае, когда мы, казалось бы, прочи-
тали книгу, вовсе не исключено, а по сути даже неизбежно, что мы прочитали лишь книгу-
экран (на манер фрейдовских «воспоминаний-экранов», или «экранирующих воспомина-
ний»), книгу, которую нашей «внутренней книге» было удобно, выгодно, необходимо вычи-
тать из прочитанной книги, чтобы заслониться от книги неприятной или неудобной, кото-
рую создал автор. Мы фактически написали эту «книгу-экран», пользуясь как поводом вот
этой, напечатанной.
Парадигматическую и гипертрофированную ситуацию такого экранирования автор
находит в романе Эко «Имя Розы», в конце которого монах Хорхе обнаруживает, что ученый
францисканец Вильгельм Баскервильский обладает весьма точным представлением о вто-
ром томе «Поэтики» Аристотеля, хотя его не читал. При этом точная версия получена путем
ложных гипотез и неверных умозаключений. Книга-экран здесь максимально приблизилась
к самой книге. В предельном случае мыслимо и точное совпадение: другой Хорхе, автор
«Пьера Менара», позволил своему персонажу написать «Дон Кихота», – возможно, чтобы
напомнить нам, в какой степени наши с вами (не гениального Пьера Менара, а нас, простых
смертных) книги-экраны отличны от тех, что мы читаем.
Нам всем случалось читая забыться, забыть себя. Это даже взыскуемый эффект; при-
знак интересной, увлекательной книги. Обратного эффекта мы не ищем, но возникает он от
этого вовсе не реже – когда, читая, мы забываем книгу и читаем себя (свою жизнь, душу,
тело, свою внутреннюю книгу). Думать о своем во время чтения, т. е. читать/писать какую-
то свою сугубо индивидуальную книгу, – преступление ли это против автора или выполне-
ние его собственного замысла? И разве можно читать по-другому? Разве мы не «помним»
лучше всего как раз те книги, которые больше всего переиначили в памяти на свой лад? Это
видно особенно по тому, как мы пересказываем любимые книги, особенно если уже не в
первый раз. Часто новое, после многих лет, обращение к когда-то прочитанной книге разоча-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
10
ровывает: личная книга-экран была куда интереснее и как-то точнее написана. Чтобы далеко
не ходить за примерами, уже и по этой рецензии видно, что различить написанное в книге
Байара от тех наблюдений, на которые она меня навела, – невозможно и мне самому. Разве
книга, которая не вызвала в читателе никаких индивидуальных ассоциаций и размышлений,
никак не изменила его, – выполнила свою задачу? Тождественность читателя самому себе
подрывается самим процессом чтения. Кому не приходилось мечтать о книге, которая изме-
нит жизнь и после которой всё пойдет иначе? Что же удивительного в том, что Я нынешний
не совпадаю с Я несколько книг тому назад?
ВСЕ РАВНО, ГОВОРЯ О КНИГЕ, ГОВОРИШЬ О СЕБЕ, И НИКТО,
ПО СУТИ, ДРУГОГО ОТ ТЕБЯ И НЕ ОЖИДАЕТ
Разделавшись с предполагаемой однозначностью смысла выражения «прочитать
книгу», автор принимается за разбор ситуаций, в которых мы бываем принуждены обсу-
ждать непрочитанную книгу, иметь мнение и высказывать его о книге, которую мы забыли/
не читали. Здесь он тоже обращается к примерам из литературных произведений (тех немно-
гих, которые просмотрел и не забыл). Герой романа Грэма Грина «Третий человек» Ролло
Мартинс пишет под псевдонимом Бак Декстер дешевые вестерны, но будучи по ошибке
принят за элитарного писателя Бенжамина Декстера, приглашен на обсуждение книги, о
которой, разумеется, понятия не имеет. Во время обсуждения он называет своих литератур-
ных кумиров, к которым, естественно, утонченная публика испытывает брезгливое презре-
ние. Он парирует: «А вы их читали?» Если учесть, что сам Мартинс не знает ни Пруста, ни
Джойса, аргумент приобретает спасительную видимость симметричной справедливости.
В литературе встречаются и куда более сложные ситуации, в которых обстоятельства
принуждают персонажей обсуждать то, что они не читали. Герои детектива Пьера Синьяка
«Фердино Селин» Дошэн и Гастинель приглашены на телепередачу, посвященную новин-
кам книжного рынка, как авторы бестселлера. Они принимают приглашение, но почему-то
норовят уклониться от разговоров собственно о книге. И немудрено: ни один, ни другой
ее не писали. Неудачник Дошэн когда-то показал рукопись своего романа хозяйке панси-
она, куда он, бездомный, пришел поселиться. Хозяйка, к тому времени написавшая другой
роман, который она по некоторым причинам обязалась не публиковать, берется перепечатать
рукопись. Перепечатывая, она полностью переделывает роман, сплавляя его со своим, при
сохранении места, времени и имен некоторых персонажей. В итоге Дошэн не знает книги,
автором которой себя искренне считает. Циничный же Гастинель навязал себя Дошэну в
соавторы, шантажируя его сфабрикованным против него компроматом. Он-то книгу читал
и знает, насколько она отличается от исходной рукописи Дошэна. Именно чтобы скрыть от
Дошэна это отличие, он и требует, чтобы телеведущий спрашивал их о чем угодно, только
не о книге, и охотно разглагольствует о других писателях, о продолжении романа, многие
эпизоды которого подробно рассказывает.
Сюжет другой книги и вовсе возводит нечтение в доблесть. Дэвид Лодж в своем «Ака-
демическом обмене» («Changing Places») рассказывает об игре под названием «уничиже-
ние». Роман Лоджа, кажется, положено прочитать уже всем, но если кто-то этого еще не
сделал (а это совсем, совсем не стыдно), расскажу. Суть игры заключается в том, что в
компании каждый по очереди называет очень известное произведение, которое он, однако,
не читал. Сколько других членов компании его читали, столько очков и получает называю-
щий. Таким образом, выигрывает тот, кто не читал что-то оголтело популярное и всеми заве-
домо читанное. В лице доцента английской литературы Рингбаума нашла коса на камень:
он и панически боится выказать свою неосведомленность, и обожает выигрывать. Именно
в «уничижении» эти два императива сплетаются в суровый double bind. На очередной вече-
ринке с коллегами, когда доходит его очередь, он называет… «Гамлета». Компания, конечно,
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
11
дружно ему не верит. Ну, это как если бы профессор русской литературы заявил, что не читал
«Ревизора»: дело-то происходит на филфаке английского университета. Рингбаум принима-
ется уверять, что видел фильмы и спектакли, но текста не читал, – ничего не помогает, ему
не верят. Он обижается, хлопает дверью. Инцедент тем не исперчивается, потому что три
дня спустя факультетская комиссия отказывается продвинуть его по служебной лестнице и
тарифной ставке: никто не решается произвести в профессора английской литературы чело-
века, не читавшего «Гамлета».
Согласно тонкому анализу Байара, трансгрессия Рингбаума состоит вовсе не в том,
что он не читал какого-то произведения, пусть даже и Шекспира. Он нарушил конвенцию,
состоящую в сохранении двусмысленности. Никто не требует, чтобы ты прочитал и помнил
всё, но не нужно опускаться до дихотомии «читал – не читал», лишая себя и, главное, других
всякого «допуска», всякого пространства для маневра. Иначе универсум игры и разговора
(которым является мир культуры) превращается в мир истины-лжи, а значит надзора и кон-
троля. Школьный учитель литературы, конечно, должен проверять, действительно ли читал
ученик изучаемое произведение, но было бы абсурдно в нашей взрослой жизни примысли-
вать тень Большого Другого, который читал и помнит всё, и который постоянно нас экзаме-
нует. Жить в присутствии такого тиранического абсолютного читателя с розгами означает,
среди прочего, считать книги некими замкнутыми и окаменевшими конструкциями, не зави-
симыми от постоянно меняющегося положения в универсальной и коллективных библио-
теках, во «внутренних библиотеках» своих читателей, наконец, от речевых реакций в ходе
обсуждений этих книг. Именно в разговоре о книгах и по их поводу возникает то, что Байар
называет книгами-фантомами – эти эфемерные силуэты, порхающие, как тени на пересече-
нии высказываний, книг-экранов и наших внутренних книг. Как правило, мы говорим о кни-
гах не ради них самих, а в конкретных обстоятельствах разговора и в целях, ими диктуемых.
И книги-фантомы неизбежно воздействуют на «сами» книги, собирают их по-другому.
Став объектом рецензии, книга временно уступает бытие также своего рода фантому,
только менее эфемерному, так как, в отличие от простого трепа, закрепленному полигра-
фией. Разница между книгой опубликованной и книгой рецензируемой может быть гигант-
ской: «критический текст относится к самой книге не более, чем флоберовский роман – к
реальности». Все тот же Уайльд считал литературную критику единственно приемлемой
формой… автобиографии. Все равно, говоря о книге, говоришь о себе, и никто по сути дру-
гого от тебя и не ожидает.
Поэтому, заключает Пьер Байар, «если на то хватает смелости, нет никакого резона
скрывать, что не читал той или иной книги, и ни к чему при этом воздерживаться от выска-
зывания мнения по ее поводу». Если наилучший способ говорить о себе – это говорить о
книгах, то, вероятно, и наилучший способ говорить о книгах – это говорить о себе. Разго-
вор же о нечитанных книгах открывает уникальную перспективу: «Помимо возможностей
познания самого себя, говорение о нечитанных книгах помещает нас в самое сердце твор-
ческого процесса, даруя субъекту этого говорения сакраментальное мгновение отделения
от самого себя и от книг, когда читатель, освобождаясь, наконец, от речи других, обретает
в самом себе силы на то, чтобы изобрести собственный текст и самому стать писателем».
По сути, Байар выступает против однозначности и нерушимости альтернативы «(активное)
творчество – (пассивное) потребление». Свою задачу педагога он видит в том, чтобы пока-
зать студентам, что книга заново придумывается при каждом чтении. «[Филологическое]
образование не справляется с десакрализующей ролью (которая, однако, на него возложена),
и поэтому наши студенты не позволяют себе придумывать книг. Будучи парализованы пре-
клонением перед текстом и запретом что-либо в нем менять, принужденные заучивать его
наизусть или знать, что он „содержит”, большинство студентов утрачивают внутреннюю
способность к отвлечению и запрещают себе обращение к собственному воображению…».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
12
Мир творчества закрывается перед ними как раз в тот момент, когда им кажется, что они
«знают литературу».
П. В. Кузнецов. Набросок. Публикуется впервые
Будем надеяться, что бодрящую книгу Пьера Байара скоро смогут прочесть и русские
читатели.
Только не нужно ждать этого момента, чтобы начать говорить о ней!
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
13
КРОХИ
Свежий доклад американского Национального Художественного Фонда (National
Endowment for the Arts) нелицеприятен: 53% американцев не прочитали в прошлом году ни
одной книги. Что само по себе и не ново. Ново другое: причина того, что американцы – не
читатели, кроется, оказывается, в том, что они писатели. В 2007 году в США было опублико-
вано (или дистрибюировано) 400000 книг (против 300000 в 2006). Отмечается рост по экс-
поненте книг-по-требованию (print-on-demand, например, на BookSurge) и индивидуальных
репринтов уже раскупленных изданий. Основанная в 1999 году компания самопубликации
iUniverse печатает 500 названий в месяц, с ежегодным приростом в 30%. Множатся мастер-
ские, ателье и мастер-классы по «творческому письму», не считая блогов, которых рожда-
ется в мире, если верить одному специализированному исследованию, 175000 ежедневно. В
Штатах лозунгу «пиши и самореализуйся» следуют в той или иной форме примерно 15 млн
граждан. Грядущему – и пока гипотетическому – «поколению читателей» будет что поли-
стать на досуге.
Я не только не умерла, но даже никогда не была блядью, спавшей со всеми подряд.
Следовательно, мой сын – брехло. Вот так, вкратце, можно резюмировать разногласия г-жи
Люси Секальди со своим сыном, Мишелем Уэльбеком, сформулированные в ее последней
книге Невинная [L'innocente, Scali 2008]. Мишель порвал с матерью из-за разных взглядов на
1-й конфликт в Персидском заливе. Но у разрыва была и прелюдия: мать очень рано пере-
дала свое чадо на воспитание своей свекрови, чью девичью фамилию, Уэльбек, Мишель в
знак благодарности сделает своей. У Люси впереди было покорение горных вершин, экзо-
тических стран и мужских сердец. Тут не до детей. Пятьдесят лет спустя мама настроена
почти примирительно: «С моим сынком я заговорю в тот день, когда он выйдет на площадь
[Сенная сгодится? – примечание Пушкина] со своими Элементарными частицами в руках
и скажет: „Я врун, самозванец и паразит. Я ничего в жизни не совершил, кроме зла окру-
жающим. И я прошу прощения». Надолго миролюбия у мадам Секальди не хватило: «Мой
сын? Да е… ись он как и с кем хочет! Пусть даже книжку новую напишет, мне абсолютно
наплевать. Но если он опять меня туда сунет, я ему точно все зубы выбью. Ни Фламмарион,
ни Файар [издатели М. Уэльбека] меня не остановят».
По случаю 100-летия со дня рождения Симоны де Бовуар авторы документального
фильма «Я хочу от жизни всего – Свобода, согласно Симоне де Бовуар», Паскаль Фотрие
и Пьер Сеген, пригласили видных французских интеллектуалов высказаться о роли, кото-
рую сыграла в их жизни ее книга «Второй пол». Опубликованная в 1949 г., она произвела
эффект бомбы, отчасти замедленного действия. Через личные признания возникает пано-
рама феминистской революции, произошедшей за истекшие полвека с лишним. Фраза «Жен-
щиной не рождаются, ею становятся» изменила жизнь целому поколению женщин. Доступ
к труду, политике и контрацептивам были бы невозможны без этой эпохальной книги. «Мои
претензии к Симоне де Бовуар состоят в том, что (…) мне не дали возможности прочитать
ее вовремя», – писала в блестящей рецензии Мария Арбатова десять лет назад, еще в том
«Пушкине», по поводу выхода «Второго пола» по-русски (пер. А. Сабашниковой, И. Мала-
ховой и Е. Орловой, вступ. статья С. Айвазовой, коммент. М. Аристовой. М.: Прогресс; СПб.:
Алетейя, 1997).
Дирекция Google сообщила, что автономный европейский филиал под названием
GooglePrintBook. Inc, создаваемый совершенно случайно в Майнце, на родине Гутенберга,
полностью возьмет на себя печатную продукцию фирмы (примерно полсотни названий в
год).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
14
Ее директор Эрик Шмидт сообщил в интервью, что есть желание, чтобы человек,
ищущий литературу на Google Book Search, находил там и собственно гугловские книжки.
Две первые серии посвящены использованию интернета (PracticeGoogle) и практическим
инструкциям по жизни (HDG, то есть Happy Day with Google).
Вдохновленная примером региональных Экспериментов во Франции (Валь-де-Марн)
и Великобритании (Манчестер), Швейцария развернула национальную кампанию «Рожден-
ные читать». Теперь каждый рождающийся здесь ребенок (а их за 70 тысяч в год) будет
получать набор детских книжек и контактный адрес ближайшей детской библиотеки.
Владимира Набокова заставили, наконец, сказать последнее слово. Готовится к изда-
нию его роман «The Original of Laura», «Лаурин подлинник», или «… оригинал». Он был
записан, как и большинство рукописей, карандашом на отдельных карточках, растасовать
которые автор так и не успел. Зато в лучших литературных традициях завещал сжечь их.
После тридцати лет колебаний и консультаций сын писателя решил нарушить завет автора.
Роман о смерти и о ветреной женщине. Еще вернемся к нему. Если карты лягут.
«Книга пережила интернет, самопринт, Librie и прочие eBooks… Ожидается, что она
переживет и Kindle (от слова „возбуждать“, „воодушевлять“), который предлагает Amazon
за 400 у. е. (против 280 у. е. за Sony Reader). Технология Kindle позволяет загрузку книг, жур-
налов и газет, минуя компьютер. К нынешнему моменту в немедленном доступе находятся
более 90000 книг, журналов, газет и блогов. За сумму от 10 до 15 у. е. в месяц можно подпи-
саться, к примеру, на New York Times, Wall Street Journal, Monde или Frankfurter Allgemeine.
Ряд технических и дизайнерских изъянов позволяет, однако, «надеяться», что слухи о бес-
поворотной смерти книги и на сей раз окажутся преувеличенными.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
15
ПОКУПКИ
Книжные покупки Модеста Колерова
2
Да, читать просто некогда. Но плох тот культурный человек, кто не покупает книг,
исходя вот бы хоть из самых фантастических предположений о возможности чтения: будь
то надежда на пенсионный покой или предпостельный досуг, на молниеносную справку
или езду в метро-поезде-самолете. Плох и тот, кто, покупая, не прореживает своих домаш-
них пространств, вычищая из них дубликаты, цензурованные советские полуиздания, мусор,
историографическую плесень, книги с дарственными надписями тех, о ком благодарная
память иссякла, истощив нужду в хранении памятных знаков.
Но ведь и с рецензиями просто беда! Держа в уме правильный стандарт того, какой
должна быть полноценная академическая или культур-критическая рецензия, рискуешь
остаться вообще без рецензий: ибо почти никто не способен теперь, рецензируя книгу, дать
краткий отчет о ее литературных и издательских предшественниках, бегло набросать очерк
соответствующей дисциплины в ее буйном развитии за последние десять лет. Не спосо-
бен кратко очертить творческий путь автора вообще и в избранной теме в частности, еще
короче остановившись на всех предыдущих рецензиях на его труды и признании особого
вклада автора в тематику и проблематику, Глубоко и подробно внедриться в главные сюжеты
сочинения, поспорить по поводу каждого, найти уйму блох и описок, привлечь к полеми-
ческим исправлениям новые заграничные исследования и свои собственные разыскания,
Разругать вдрызг, Похвалить неумеренно. Изящною фразой утешить издателя за хороший
дизайн, Посетовать на тираж, катастрофически малый в сравнении с трудами неприятеля,
Никто так не может теперь, Потому и мне не стоит пытаться.
Уже не спорят, что научная истина не устанавливается голосованием и большинством
голосов, Почти все уже согласны, что таков же и механизм установления истины сексуаль-
ной, Но вот с рыночной истиной – непреодолимая беда. Не считать же рыночной правдой
большое число экземпляров книги «А», проданной по цене спичечного коробка после рекла-
мной кампании с бюджетом в несколько миллионов долларов, Покупатель – всегда жертва.
И не всегда жертва рекламы. С книгами получается так, что их покупатель чаще всего ста-
новится жертвой себя самого, своих воспоминаний, ролевых игр, глупости. Так и ходишь
вдоль витрин, шарахаясь от своих собственных отражений.
2
Продолжение, Начало см.: Книжные покупки // Логос. М., 2000, N 5/6(26) С. 176–187; Книжные покупки – 2 // Логос.
М., 2001, № 2 (28), С. 203–214.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
16
Модест и Филипп Кколеровы. Книжная полка, 2006–2008
Нерушимый союз Берии и Сахарова
Убийство Баумана
Джентльмен без лица
Эмиграция против воли
Химия на посту
Философия на службе
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
17
Никита Петров, Марк Янсен. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2008.
447 с. Тираж 2000 экз.
Не успела выйти в свет полноценная биография самого известного и результативного
(по количеству расстрелянных) сталинского палача, секретаря ЦК вкп(б), главы НКВД Нико-
лая Ежова,
3
как в конкуренцию ей появился описываемый труд. И я, признаться, полгода
останавливал себя от поверхностного чтения: ибо и классик-исследователь сталинизма Н.
Петров и тоже заслуженный исследователь грустной судьбы оппозиции в СССР М. Янсен,
казалось, вряд ли могли значительно дополнить сделанное Павлюковым, столь же фун-
даментально исполненное по архивам. Главным у Павлюкова, помнится, было детальное
разоблачение лжи Ежова о своей революционно-пролетарской биографии (особенно вокруг
Путиловской стачки) и описание механизма эскалации Большого Террора 1937
_
1938 годов.
Павлюков (и Петров с Янсеном) солидарно отбросили лишнюю брезгливость в отношении
политически фальсифицированных «дел» и «допросов», в которых Сталин конструировал
разнообразные подпольные заговоры. И правильно сделали: кроме легко вычисляемой поли-
тической лжи, в них изобильны предельно откровенные данные о кланах, связях, образе
досуга и службы властных большевиков.
Теперь могу сказать осмысленно: Петров и Янсен тоже не проиграли. Они, конечно,
удвоили объем своего труда за счет приложенных документов, об осмысленности некоторых
из коих можно спорить, но вменять им в вину такое удвоение нельзя. Оные господа, идя
самостоятельно, но следом, прошли свои путь не зря.
Они хирургически описали восхождение, апогей и механизм заката доверенного ста-
линского палача (этот механизм у них прописан рельефнее, чем у Павлюкова). Плоды этой
карьеры в цифрах: в Большом Терроре с начала 1937 по январь 1939 было репрессиро-
вано около 1500000 человек, из них 700000 расстреляно, 800000 отправлены в лагеря. Хотя
по первоначальному плану Сталина стояла задача арестовать 270000 и расстрелять из них
76000. Параноидальная логика зачистки в те же годы районов будущей войны от националь-
ных «пятых колонн» (поляков, немцев, латышей и др.) вылилась в то, что в таких «нацио-
нальных операциях» пропорция убитых была уже иной: 250000 расстрелянных на 340000
арестованных (из общего числа жертв Большого Террора). Нет сомнений: «палачи сами
становились жертвами», и страдания палачей и вдохновителей палачей из «Дома на набе-
режной» от рук своих сослуживцев затмили национальную трагедию 1937 года. Это несо-
ответствие литературного плача старых большевиков и их потомков масштабам террора
неизменно подпитывает ревизионизм адвокатов Сталина, равно как и его ненавистников. Но
совершаемый авторами простой подсчет – из всех репрессированных в 1937
_
19338 гг. было
всего 10% членов ВКП(б) – посрамляет тех и других: как бы ни были искусительны фор-
мулы о том, что посредством Сталина-Ежова «революция пожрала своих отцов и детей» (или
что именно тогда ЧК в самоистреблении покончила со своей латышско-еврейской историей,
превратившись в «национальную силу»), для народа цена этих межпалаческих игр десяти-
кратно выше. В чем и состоит наука: историческая и моральная.
Существует и иной исследовательский пункт, в избытке представленный в ревизио-
нистской литературе: что-де, либо НКВД увлеклось, либо местные партийные органы увле-
клись террором (они часто требовали больше расстрелов, постоянно увеличивая «лимиты»
НКВД), сводя свои межведомственные счеты. Петров и Янсен дают этому краткое опровер-
жение: «Расхожий вывод о том, что в 1937
_
1938 годах органы НКВД вышли из-под контроля
партии, не является обоснованным» и доказывают, что все принципиальное, в том числе
персональные расстрельные списки на 39000 человек, контролировалось лично партийным
3
Алексей Павлюков. Ежов: биография. М., 2007.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
18
вождем Сталиным (да и, напомню, Ежов параллельно был секретарем ЦК), Это указание на
личную унию НКВД и ВКП (б) – Сталина и его орудия Ежова, тем не менее, не звучит убе-
дительно. Диктатор Сталин не может выступать ведомственным представителем партийной
вертикали в отношении вертикали НКВД, Точнее сказать, явленная в этой вертикали цен-
тральная власть с избытком истребила и потенциальную военную оппозицию, и самостоя-
тельность промышленных и партийных, центральных и местных кланов. Правда, ненадолго.
Описывая личность Ежова, авторы из приведенного ими материала также могли сде-
лать поверхностный вывод об особой связи Ежова с советской культурной элитой: ведь
постоянными гостями домашнего салона жены Н. И. Ежова в 1930-е гг. были Лев Кассиль,
Самуил Маршак, Исаак Бабель, Леонид Утесов, близко она общалась с Н. Я. Мандельштам.
Но сей вывод о Ежове они не сделали. Это мы можем кое-что записать в свои знания о под-
советской элите, не чуравшейся не только теоретически-философских, но и практических
палачей.
В этом контексте особый цвет приобретает детально развернутое авторами наблюде-
ние: Ежов – этот некогда тихий и участливый карлик, ставший садистом – последовательно
уничтожал всех, кому в прошлом был чем-то обязан, кто помнил его другим, кто напоминал
ему о матери-литовке и деде-поляке (Ежов свободно, как на русском, говорил на польском
и литовском). Авторы не могут дать иного объяснения этому чуду, кроме как назвать его
полноценным продуктом «сталинской тоталитарной, террористической и бюрократической
системы». Объяснение корректное, но какое-то беззубое.
Предшественник Ежова в НКВД Ягода и добрый его знакомец, теоретик массового
насилия Бухарин под следствием, как известно, особо выговаривали себе сохранение жизни
в обмен на любое признание. Авторы приводят свидетельство о том, как экзистенциально
заставил их пережить это Ежов: «В присутствии Ежова Ягоду расстреливали последним, а до
этого его и Бухарина посадили на стулья и заставили смотреть, как приводится в исполнение
приговор в отношении других осужденных». В свою очередь, заподозренный в содействии
шпионажу и, наверное, более не столь необходимый как палач, Ежов тоже просил сохранить
ему жизнь.
Авторы новаторски вычисляют апогей политического влияния Ежова в мае 1938 года,
буквально за два месяца до начала его падения, когда в политической риторике СССР он
стал третьим по влиянию после Сталина и Молотова (зри, политический бюрократ, на свою
судьбу). Но вот чего не хватает этому исследованию, так это внятного контекста. Сужу об
этом не с точки зрения дикого читателя, а с позиции тоже-ревизиониста: например, звучит в
описании пути Ежова слепой термин «правая оппозиция» (истребляемая НКВД), но ни слова
не только о том, кто был зачислен в нее Сталиным (это можно почерпнуть и из «Краткого
курса истории ВКП(б)»), но и том, когда именно в идее и практике возник сам проект ее
истребления, что хронологически важно для оценки востребованности того же Ежова. Так
здесь и во всем – минимум контекста, максимум сухой линейной судьбы.
Два слова об издателях: Павлюкова издал Захаров, Петрова-Янсена – РОССПЭН вме-
сте с Фондом Ельцина: в совместной хорошей серии полноценных исследований по истории
сталинизма (они успешно дополняют документальную сталинскую серию фонда «Демокра-
тия», начатую А. Н. Яковлевым, и даже уже затмевают ее).
Д. И. Менделеев. Познание России. Заветные мысли. М.: Эксмо, 2008. 688 с. Тираж
5000.
«Шеф-редактор проекта» издательства «Эксмо» Маргарита Приз – учинившая титани-
ческий труд соединить в одной книге две классические работы русского энциклопедиста,
умышленно переврав название одной из них («К познанию России»), и столь же титанически
уснастив переплет тома пошлой развлекухой «а-ла рюсс» из репродукций хороших русских
художников, превратив их в мутные цветастые клейма, – сделала все-таки полезную работу.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
19
Для мелкой справки искал памятные мне крохотные переиздания «К познанию Рос-
сии» начала 1990-х годов, толкался в книжных супермаркетах, унавоженных тем, чем они
унавожены обычно, торкался в редкие умственные магазины в тайной надежде. Напрасно.
Теперь «шеф-редактор», похоже, сама того не зная за занавесками «а-ла рюсс», дает публике
двухкилограммовую книжную гирю. В ней – редкостный для нынешнего времени экономи-
ческий и публицистический пафос великого химика, который ударился оземь, – и в свобод-
ное от гениальности время придумал не только стандартную русскую водку, о чем алкорынок
нас просветил, но и прямо проник в задачи нефтедобычи, рассчитал плотность населения
и производительных сил, начертил новый проект административного деления России, едва
ли не на смертном одре пророчески предупредил: смотри государство в Сибирь, делай там
свой государственный центр (возле Омска), иначе потеряешь больше, чем можешь позво-
лить себе потерять. Менделееву было легко разговаривать и конфликтовать с сильными: на
что ни посмотрит, всюду видится ему новый стратегический разворот – будь то керосин,
будь то уголь, будь плодородные почвы. Младший современник Менделеева, правый публи-
цист (расстрелянный за публицистику ранними большевиками) Михаил Меньшиков ито-
жил в «Памяти Д. И. Менделеева» (1907): «отрываясь от лаборатории, писал о стеклянном
производстве и маслобойном деле, о технике земледелия, о муке и крахмале, о вазелине и
винокурении, о химической технологии», «о школе для учителей и поднятии уровня Азов-
ского моря, погружался в таможенный тариф и в колоссальный материал переписи», «ездил
в Закавказье, в Пенсильванию изучать нефть, в Донецкую область изучать уголь, мечтал об
открытии Северного полюса, летал на воздушном шаре и изучал спиритизм»…
Интегральный пафос тогдашнего позитивного, естественно-научного знания и одно-
временно государственного и экономического проектирования, близкий вот хоть и В. И. Вер-
надскому, – конечно, плоть от плоти XIX века, а то и глубже, но именно и на нем тоже стоит
то исторически неотменимое в сталинизме и послесталинском коммунизме, что напрямую
довело Вернадского из XIX века в 1942 год – число инициаторов советского атомного про-
екта.
Современные умные уже не хотят чувствовать за собой дыхание истории и энциклопе-
дизма. Стоит им увидеть в телекартинке подряд несколько новостей на избранную аноним-
ным редактором тему – как в мозгу их уже готова очередная всемирно-историческая теория
(со сроком годности не более 10 лет). Уже готов очередной «флюс» вроде Фукуямы (Закария,
Ханна), объявляющим, глядя в зеркало в припадке американского солипсизма, новый конец
света, прогресса или знания. Над таким скоро не просто будут смеяться. Их будут бить в
лицо.
Мир, оказывается, и не съезжал с «целостного знания», только прятал либо свою рели-
гиозность, либо свою политическую ангажированность. Вот великий химик не прячет –
сегодня он был бы не только государственником, но и империалистом.
Нам, химикам, многое в истекшие годы выбило общественный пафос и не ограни-
ченные химией мозги, хотя нам, химикам, есть многое что рассказать, пока очередной пар-
тийный призыв обнаружит, что и он «разговаривает прозой». Во-первых, можно ли быть
империалистом, не думая про уголь и керосин? Во-вторых, надо ли быть обязательно импе-
риалистом, зная, что агрессивные зомби вроде «Великой Румынии», «Великой Финляндии»,
восстановленной Речи Посполитой, были продуктами юношеского национализма и неме-
дленно закончились вместе с нацизмом, чтобы начаться теперь, в дни рискованной игры с
антирусским национализмом?
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
20
Константин Батынков. Проект «Москва», 2008
Спасибо «шеф-редактору» – следя и за внутренней оснасткой тома бессмысленными
черно-белыми фотогравюрами, не помешала она появиться внутри книжной гантели само-
ручно составленной библиографии Менделеева, некоторым мемуарам, приложениям и т. п.
Вот в автобиографической хронике пишет химик за год до смерти: «Стал приводить книги
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
21
и бумаги в порядок – это очень меня занимает перед смертью, хотя чувствую себя бодро…
Денежные дела привел в порядок, как к смерти».
От такого веет редкостной вечностью, которая на деле всегда – вовсе не камень какой-
нибудь или таблица элементов, а знающая свой маневр личность. До которой всегда легко
дотянуться. Вот, например, мемуарящий в книге сотрудник и увековечиватель Менделеева
А. В. Скворцов (1885–1961) – до смерти директор его музея, или старшая дочь химика О.
Д. Менделеева-Триродова (1868–1950) – я совсем немного не дожил до них в обратную сто-
рону. А старшей дочери Плеханова, лично знавшей Энгельса, Лидии (1881–1978) – просто
современник.
И. Л. Волчкевич. Очерки истории Московского Высшего технического училища.
М.: Машиностроение, 2000. 240 с. Тираж 2000 экз.
Запоздалые покупки, как поздние дети: им вменяешь столько надежд, что выдержать
и оправдать они просто не в силах. Мало ли, что ты там прежде не дочитал или не долюбил
– каждый хочет быть дураком собственного производства. Эта книга – память о короткой
жизни в Новом Лефортово – по эту сторону от реки Яузы, за которой, на той стороне уже
начинаются казармы и прочий немецкий быт. По эту же сторону – Бауманский технический
университет (он же в прежнее время – Высшее техническое училище), следы русско-немец-
кой жизни в названиях переулков Гарднеровский, Аптекарский, Бригадирский, Старокироч-
ный (кирха не сохранилась), Разгуляй, Старая и Новая Басманная… В конце века здесь –
гремучая смесь пролетариата ткацких фабрик и технической интеллигенции. Возле морга и
ныне – бывшее здание полицейской части – аккурат к месту событий. Внутри этой смеси –
мой юный герой, преподаватель этого Технического училища молодой марксист-экономист
Сергей Николаевич Булгаков…
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
22
Константин Батынков. Проект «Москва», 2008
Чуть рядом – Елоховский собор, в сторону Разгуляя – сквер имени Николая Баумана
(за спиной – метро Бауманская, улица такая же), раннего большевика, убитого поблизости
в 1905 году «черносотенцами». Бауман остается для меня светлым человеком, когда борьба
за свободу еще не очень различала Милюкова и Сталина, министра Святопол-Мирского и
провокатора Азефа. Освободительный консенсус словно освящал и провокатора, и бюро-
крата, и бомбиста, и абрека, и такого, кажется, ничем не омраченного красавца, бородатого
русского немца – Николая Эрнестовича Баумана. Помню, в одном из архивов без нужды, из
сочувствия, заказал посмотреть личные письма Баумана – и ничего не понял, сплошь кон-
спиративный текст. Но рука живая.
И вот прибыл, выйдя из Таганской тюрьмы, в 1905 году в Новое Лефортово к местному
пролетариату Бауман. На следующий день после царского манифеста 17 октября, даровав-
шего гражданские свободы, он, как полагается, выступил на митинге во дворе училища и,
организовывая массы, с красным знаменем в руках подошел к группе рабочих: здесь, на
перекрестке Немецкой (ныне – Бауманской) улицы и Денисовского переулка и убили его.
Пропагандисты быстро заклеймили убийством кровавый режим – обвинение «черносотен-
цев» вошло в подкорку.
Про 1905 год еще одно метро – Добрынинское (в честь революционера Добрынина),
но оформлено оно так, такими древнерусскими архитектурными закомарами, что всяк чело-
век думает, что дело не в революционере Добрынине, а минимум – в Добрыне Никитиче.
Вот кажется, что все-таки 1905 год – при всей нынешней фальшивой, безмозглой и неве-
жественной царелюбивой ревизии – это еще не испорченная практическим социализмом и
либерализмом свобода, за которой в русской культуре обнаруживаются не только Некрасов
и Толстой, но и романтическая былинность.
Многие мемуаристы свидетельствуют, что похороны Баумана – здесь же, с выносом
гроба из здания училища (где, кстати, заседал и московский комитет большевиков), стали
вторым главным общественным событием 1905 года после расстрелянного «кровавого вос-
кресения» в январе 1905: но тогда на поклон к царю во главе с Талоном в Петербурге вышло
юо тысяч человек, а теперь в Москве, в октябре 1905, на похороны «убиенного от царя» –
до 300 тысяч. Паралич власти был таков, что полиция согласилась с переговорщиками, что
революционные «общественники» сами будут охранять демонстрацию без полиции, чтобы
оная не «раздражала» траур. Так и было сделано.
Что же книга? Про Булгакова в ней ничего нет. Но эта купленная мной история (Бау-
манского) Технического училища, помимо экспозиции жизни учебного заведения с 1763 по
1945 год – дает прямой ответ на легенду об убийстве Баумана. Его убил не «черносотенец»,
а полноценный рабочий местной фабрики Щаповой, кучковавшийся с собутыльниками на
том самом углу Денисовского и Немецкой, товарищ Михальчук – в висок водопроводной
трубой. Незадолго до этого Михальчук подошел к хозяину булочной (не в ней ли, на углу
Немецкой и соседнего Аптекарского я пять лет покупал хлеб) и сказал: «Дай-ка мне на пол-
бутылку водки, я за твое здоровье выпью, да еще какого-нибудь забастовщика убью». Булоч-
ник дал ему 20 копеек. «За вычетом стоимости выпивки можно считать, что Михальчук убил
Баумана всего за несколько копеек», – калькулирует И. Л. Волчкевич.
А. В. Малинов. Павел Гаврилович Виноградов: Социально-историческая и мето-
дологическая концепция. СПб, 2005. 216 с. Тираж 500 экз.
П. Г. Виноградов (1854–1925) – формально историк-медиевист, но нельзя было быть в
старой России историком, не будучи историком права, методологом, публицистом и крити-
ком одновременно. Вот он и не был таким, а был синтетическим гуманитарным энциклопе-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
23
дистом, живой иконой европейского знания уже в конце XIX века. Вокруг него строили куры
молодые оппозиционеры и революционеры, его личным секретарем был другой классик –
М. О. Гершензон (пользуясь именно этим, П. Б. Струве заманивал Виноградова в свой марк-
систский журнал). Именно в переписке с классическим социал-либералом В. И. Вернадским
Виноградов жестко провел грань между собой и проектом идеалистов в 1902 году. Планируя
сам передать в «Проблемы идеализма» свою статью «О научном мировоззрении», которую
высоко оценили С. Н. Трубецкой и П. И. Новгородцев,
4
Вернадский в письмах Виноградову
выступил в защиту некоторого надпозитивного идеализма – и получил от него тяжеловесный
афронт и подтверждение правоты едва ли не архаичного Конта вкупе с осуждением всяче-
ского идеализма как скользкой дороги к мистицизму и политической реакции. Не случайно
треть объема «Проблем идеализма» поглотила монография другого великого историка А.
С. Лаппо-Данилевского – оного Конта преодолевавшая силами самого Конта. Вот гремучая
смесь противоречий.
И трудна задача А. В. Малинова – написать книгу не об арьергардном бойце позити-
визма, классике русской англомании, квинтэссенции мотивов и традиций, а – вопреки всему
– написать бесконфликтный твердокаменный текст, притягивая за уши один хронологиче-
ский пласт к другому (или, наоборот, глубокомысленно реферируя: «Там же. С. 1; Там же.
С. 2; Там же. С. 3; Там же. С. 4; Там же. С. 5»), текст, жестокосердно разбитый на «методо-
логию», «правоведение», «социально-историческую концепцию», пресного «русского евро-
пейца» и даже «русскую проблему». И решил эту безумную задачу Малинов! Убил клас-
сика. Удалось то, что не удалось многим его современным предшественникам, посвятившим
изрядные труды Виноградову.
Внутри каждого раздела книги Малинова – практически вне эволюции и вне интеллек-
туального контекста выстроена якобы «внутренняя логика» виноградовского знания. Писа-
тели так привыкли живописать «систему творчества Довнар-Запольского», что и мысли
допустить не могут, что системы такой нет или что она родилась, да не устояла. Или что на
каждый предмет у автора была своя система. «Вторя идее многофакторности и как бы про-
должая ее логику, прогресс и тенденции исторического движения рассматриваются как раз-
витие в одном направлении нескольких базовых социально-исторических характеристик…
„Не будем придираться к «тенденциям… в одном направлении“, но разве во время Вино-
градова, начиная с его почти одногодка П. Н. Милюкова, кто-то думал иначе? Нельзя ж
пропедевтику выдавать за систему, свой реферат – за чужую систему. У историков найти
сформулированную систему непросто – особенно политически активных и позитивистски
сдержанных.
И политическая «русская проблема» с ее апологией, страшно сказать, «великодушного
идеализма» от Толстого и Вл. Соловьева – у ставшего классиком английской науки медие-
виста Виноградова, вынужденного эмигрировать из России еще от царя, но от большевиков
уже перешедшего в британское подданство, похоже, действительно легко отчленима от его
науки.
Но чтобы именно Виноградов «открыл» такие виды исторической обстановки, как
географию и этнографию… Сдается мне, исследователю мысли уже неприлично искренне
верить в «самозаконную свободу творчества». И нельзя на полном серьезе полагать, что про-
сто из пересказа конкретного исторического исследования, без герменевтики, можно изъять
его «методологию», не рискуя здравым смыслом. Ведь не верит же автор, на самом деле, что
признание Виноградовым исторического характера знания (в его время, в его науке) – есть
часть его «концепции», что баланс «естественного» и «исторического права» – его изобре-
тение или новое слово.
4
Б. И. Вернадский. О научном мировоззрении // Вопросы философии и психологии. 1902, Кн. 65. С, 1409–1465.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
24
Боюсь, бронированный ползучим и непросветленным позитивизмом труд А. В. Мали-
нова обречен стать библиографической ссылкой, а не книгой. Вот издали сейчас энтузиасты
труды Виноградова
5
– изволь сошлись теперь на Малинова: не ссылаются, ибо не на что. Но
читать это нельзя и пользоваться этим почти невозможно. Насыщенный цитатами текст –
как лес, в шахматном порядке застроенный свежепосаженными деревьями: вроде все живое,
но все не то. Виноградов сам заблудился бы и не узнал себя в этом лесу.
М. И. Ростовцев. Политические статьи / Сост. К. А. Аветисян. СПб.: Наука, 2002.
208 с. Тираж 3000 экз.; М. И. Ростовцев.
Избранные публицистические произведения. 1906–1923 годы / Сост. И. В. Тункина.
М., 2002. 192 с. Тираж 1000 экз.
Еще один англоман, историк-древник, политический эмигрант, активный политиче-
ский человек и практический противник большевизма, признанный Западом классик науки –
М. И. Ростовцев (1870–1952). Он получил от современных исследователей целых два памят-
ника его публицистической мысли. Обе книги по содержанию почти не пересекаются и
дополняют друг друга. Содержанием своей агитации и пропаганды на 99% пересекается
с общим публицистическим фоном сам Ростовцев. Фактически и психологически точно,
справедливо, оправданно – до большевиков он был за свободу, после большевиков – против
большевиков от имени «цивилизованного человечества», неизбежно отмываемого от гре-
хов ради публицистической схемы. Все у него правильно, но животно-монотонная, простая
ненависть к большевикам убила в великом ученом даже посредственного публициста. Безы-
дейные агитки такого рода не могут быть стабильным явлением для любого автора: после
короткого срока годности их пафоса и недолгих лет их тиражирования умирает либо автор
(как мыслящая единица), либо его пропагандистский хлам (как часть его творчества). Неслу-
чайно уже в 1923 году Ростовцев не только завязал с публицистикой, но и вообще завязал
с публичным переживанием политики. Перегорел. И как раз тогда, когда самым неотмени-
мым образом перед каждым русским мыслителем встала историческая и политическая тема
– чему учат большевики и их эволюция?
Как избавить страну от большевиков, не избавив ее от самой себя? Медиевисту Вино-
градову, видимо, проще было адекватно смотреть на эти вещи, чем археологу-скифологу
Ростовцеву. Очень, наверное, не хотел археолог смириться с судьбой своей цивилизации –
и умереть без какой-либо надежды на свободу своей Родины. И ее новые проблемы.
Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК-ГПУ.
1921–1923 / Сост. В. Г. Макаров, В. С. Христофоров. М.: Русский путь, 2005. 544 с. Тираж
3000 экз.
В прежние годы сказал бы: так закрывают тему навсегда. Имел бы в виду, что –
после этого циклопического труда профессиональных историков-архивистов – некогда по
бедности привечаемые сочинения про «философский пароход» (несколько пароходов и дру-
гих транспортных средств), на котором Советская власть выслала из страны двести недо-
статочно лояльных, но достаточно влиятельных среди интеллигенции деятелей культуры,
общественности и высшей школы, больше не смогут рассчитывать на читателя. В ней, два-
дцатилетней давности публицистике, с опорой на эмигрантскую прессу и мемуары, была
дана емкая риторическая формула: авторитарный большевизм, строя тоталитаризм и идео-
кратию, не терпел разномыслия – и изгнал властителей дум. Соль земли, пощаженная судь-
бой, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Н. О. Лосский, С. Л. Франк, И. А. Ильин и другие, рас-
цвела в зарубежье. Россия погрузилась во мглу. Ленин оказался благодетелем.
Составители этого труда в документальных подробностях воспроизвели кухню и
логику этого мероприятия, показав, насколько систематически, но и творчески, подошли к
5
П. Г. Виноградов. Россия на распутье: Историко-публицистические статьи / Сост. А. В. Антощенко. М., 2008.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
25
делу большевики: изучили материал, привлекли рецензентов, составили списки, подсокра-
тили их по просьбам просителей, проинструктировали высылаемых, выслали.
Из опыта высылки можно сделать несколько предварительных выводов (не могу ска-
зать, что именно этот корпус документов убеждает меня в этом, но он пока и не разубеждает
меня): (1) решено было выслать вовсе не только «властителей дум», (2) решено было выслать
не столько даже властителей именно «дум», (3) решено было выслать вовсе не только нело-
яльных, но и тех, кто был вполне лоялен. Предполагаю, что высылались те, кто потенциально
представлял из себя (пусть даже лояльную власти) небольшевистскую интеллектуальную
инфраструктуру (в высшей школе и печати), вокруг которой могла формироваться – не то
чтобы альтернативная, а просто независимая «повестка дня». Почему в этом возникла необ-
ходимость? Потому что: (1) опыт перехода от военного управления страной к мирному, (2)
задачи технологической реконструкции народного хозяйства, (3) опыт привлечения обще-
ственности к борьбе с голодом в 1921 году, (4) опыт восстановления неполитических ком-
муникаций с Западом в 1921–1922, (5) опыт использования «сменовеховства» в деле «при-
ручения к власти» массовой непартийной интеллигенции в 1921–1922 годах, – показали, что
массы интеллигенции и служащих нелояльны. И для обеспечения управляемости советского
аппарата необходим операциональный и монопольный контроль за «общественной дипло-
матией» вне страны и за общественными настроениями – внутри. Можно сказать, что акт
высылки несоветских интеллигентов из Советской России – был лишь эпизодом советского
террора начала 1920-х годов против остатков политической оппозиционности (эсеров, мень-
шевиков, кадетов) и имел своей короткой тактической целью обеспечить комфортное «заме-
щение» подавленной, глухой, идейно раздробленной идеологической оппозиции большеви-
кам – их новым идейным инструментом – абсолютно контролируемой высшим партийным
руководством и ГПУ движением «Смена Вех» («сменовеховством»). Это техническое реше-
ние власти я не могу считать своеобразным актом признания ею какого-то особого влия-
ния высланных или их особой несовместимости с будущей идеократией. В конце концов,
на «пароход» не попали и остались в России, ничего не изменив, пусть и лояльные, но во
все не коммунистические Г. Г. Шпет, А. Ф. Лосев, С. А. Аскольдов, П. А. Флоренский, В.
И. Вернадский, С. Ф. Ольденбург, В. Н. Муравьев, С. А. Котляревский, М. О. Гершензон,
не говоря уже о не столь идейно активных многочисленных «спецах»: экономистах, инже-
нерах, военных.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
26
Константин Батынков. Проект «Москва», 2008
Но главное, что заставляет меня считать «философский» мотив неоконченным, а доку-
ментальную историю недочитанной, – так это сам же этот сборник документов. Широко
известны, например, смелые, идейные показания Н. А. Бердяева перед высылкой, рассказ
о его дискуссии с Дзержинским в стенах ВЧК и т. п. В этой новой книге – ряд иных пока-
заний, иных героев высылки. И вот что следует из их почти единодушного хора. Все они
– лоялисты, страдают от акта высылки, не хотели бы порывать корней с пореволюционной
Россией, несмотря ни на какой террор, видели бы для себя возможности дальнейшей работы
при идеократической диктатуре и т. п. Можно, конечно, учесть, что террор и тоталитаризм
1930-х были впереди, но ведь казни, бессудные расстрелы и повешения периода Граждан-
ской войны, цензура, концентрационные лагеря и ссылки – уже были! Значит ли это, что
жертвы «философского парохода» не считали их дозу критичной?
Н. В. Савич. После исхода: Парижский дневник. 1921–1923 / Публ. Н. Н. Рутч-Рут-
ченко, В. Ж. Цветков. М., 2008. 568 с. Тираж 2000 экз.
Качественная, достойная работа, делающая честь издательству «Русский Путь». Автор
дневника – «белый» политик, член существовавших под разными названиями правительств
глав белой государственности на Юге России А. И. Деникина и П. Н. Врангеля. Сегодня
такая литература, при всей ее драгоценности, количественно измеряется десятками, если
не сотнями томов, что уже выводит ее за рамки непросвещенного чтения – в поле чтения
более квалифицированного, способного сличить и сопоставить. Профессиональное же чте-
ние утомлено ставшими уже привычными острыми столкновениями образов и миров: между
текущей архивной перепиской или дневниками участников и наблюдателей событий – и их
же позднейшими мемуарами, между активным переживанием актуальной истории как соб-
ственной живой судьбы – и переживанием прошлого и своей судьбы как музейного «урока».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
27
Но в профессиональном чтении это качественное накопление «исторической плоти»
складывает из фрагментов много значимых «открытий-для-себя». Годами они складываются
из деталей и один импульс обнаруживает их большую логику. Вот и отсюда последний
камень в постройку завершает очевидность: и сам Н. В. Савич, и хорошо известные науке
идейные деятели эпохи Временного правительства и Гражданской войны (а потом и эми-
грантской идейно-политической сцены) П. Н. Милюков, А. В. Карташев, В. В. Зеньковский,
С. Ф. Ольденбург (отец), В. В. Вернадский (отец), П. Б. Струве, М. В. Бернацкий, Г. В. Вер-
надский (сын), П. Н. Савицкий, П. И. Новгородцев, С. С. Ольденбург (сын), К. Н. Соколов, Н.
В. Устрялов, Ю. В. Ключников, А. Д. Билимович, М. М. Винавер и многие другие – не просто
политики-публицисты, а и дюжие чиновники и уполномоченные Временного, белых центра-
лизованных, локальных и национальных правительств. Их руки – не были в перчатках, но
их внутренний моральный закон никогда не исчезал, и их опыт государственной Realpolitik,
не вытоптавший ни моральный закон, ни пафос белой борьбы, тем не менее никого из них не
заставил капитулировать перед государственным бременем. Может быть, кто-то из них капи-
тулировал перед большевиками (в которых им открылся «дух государства»), но лишь после
открытой, не просто общественной и политической, а самой лапидарной государственной
же борьбы. В этом их отличие от пассажиров «философского парохода».
Валерий Брюсов. Мировое состязание. Политические комментарии. 1902–1924 /
Сост. В. Э. Молодякова. М., 2003. 224 c. Тираж 1000 экз.
«От Гонолулу до Москвы объял ты мир орлиным взором», – так превознес политиче-
скую мысль Брюсова его поклонник, третьеразрядный поэт А. Тиняков (Одинокий) (цити-
рую по памяти). Поэтому стоит поблагодарить В. Э. Молодякова за труд – теперь мы можем
самостоятельно и обоснованно оценить орлиный взор Брюсова, имевшего необъяснимую
смелость выступать с политическими и общественными комментариями (включая стихо-
творные). Все они – абсолютно невпопад, не по делу, без тени элементарных знаний, даже
банальных, не представляющие никакой исторической или интеллектуальной ценности.
Видя теперь это, острей понимаешь, насколько безвкусным и пошлым (хотя и бюрократиче-
ски верным) было его предсмертное вступление в правящую террором коммунистическую
партию.
И. В. Быстрова. Советский военно-промышленный комплекс: проблемы становле-
ния и развития (1930–1980-е годы). М.: ИРИ РАН, 2006. 704 c. Тираж 500 экз.
Объемный труд с длинным оглавлением читается довольно легко и с толком. Секрет
этого видится мне в том, что автор – академический историк – от души эксплуатирует орди-
нарную по сути практику сужения своей задачи и последовательного отсечения всего, что
хоть на йоту отклоняется от ее узкой мишени. Это не плохо, но требует от исполнителя вир-
туознейшего мастерства, как от любого композитора и исполнителя, рискующих творить в
традициях минимализма. Без искусства такой минимализм легко же превращается в прими-
тив.
Итак, проблема создания советского ВПК – это проблема, в первую очередь, подго-
товки СССР ко Второй мировой войне и участия в послевоенной гонке вооружений. В пер-
вой части книги И. В. Быстрова решила не вникать в разветвленную проблематику ста-
линской мобилизационной экономики и милитаризации как ее производной, успокаивая
читателя отсылками к трудам коллег, и сосредоточилась на частной, прикладной теме «воен-
ной промышленности», «мобилизационных планов» (т. е. милитаризации) для промышлен-
ности гражданской, попыткам межведомственной координации всего этого хозяйства. Из ее
исследования следует, что, несмотря на форменный мобилизационный аврал, начавшийся
после 1 сентября 1939 года, традиционными советскими бюрократическими способами аде-
кватно милитаризовать экономику не удалось, эта задача уже после 22 июня 1941 упала на
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
28
совершенно чрезвычайный орган управления Государственный комитет обороны, а «моби-
лизационные планы» и их эвакуационные проекты пошли прахом.
Интересно в этом контексте звучит свидетельство И. В. Быстровой о том, что, несмо-
тря на излюбленные в историографии сталинизма события «военной тревоги» 1926–1927
годов, когда СССР начал со дня на день ожидать нападения Англии, Польши и окончатель-
ной утраты влияния в Китае, когда в стране разбушевалась алармистская истерия, а руковод-
ству стало очевидно, что полноценной Красной Армии нет и к войне СССР не готов, одним
словом, что даже эти события, считающиеся главным историческим импульсом к тоталь-
ной мобилизации страны, индустриализации, коллективизации и террору, – никак не отра-
зились на реальном строительстве военной промышленности. То есть получается, что вслед
за «военной тревогой» и сопутствовавшей ей истерикой, в течение 10 лет советское руковод-
ство не могло обеспечить качественного рывка в подготовке к войне. Трудно сказать, так ли
это: во всяком случае, действительно бюрократические схемы мобилизации менялись одна
за другой, а строительство изолированной, «кадровой» военной промышленности отступало
перед приоритетами общеэкономической мобилизации. Так же трудно пока понять: что же
больше всего позволило экономически выстоять в войне – военная промышленность или
тотальная мобилизация.
Некоторый косвенный намек на то, что секрет был не в «кадровости», а в «тотально-
сти», дает изобильно представленная автором статистика технических и ресурсных поста-
вок союзников СССР (Англии и США) в 1941–1945 годах (в том числе по ленд-лизу). Кроме
широко известных данных о том, что от союзников СССР получил (относительно собствен-
ного производства) – 15% самолетов, 12% танков, 22% судов, И. В. Быстрова сообщает дан-
ные о том, что на каждые юо% поступивших из советской промышленности в народное
хозяйство (то есть на две трети – на фронт) СССР было: 37% авиационного бензина, 66%
кадмия, 37% металлорежущих станков, 81% молибденового концентрата, 46% сахара, 90%
вагонов, почти 100% паровозов – от союзников. Примечательно, что именно многие из пере-
числяемых Быстровой групп дефицитных товаров, поставивших в годы войны СССР в пря-
мую и жесткую зависимость от поставок союзников, стали приоритетными заданиями для
экономики НКВД.
Во второй части книги, посвященной военно-техническим связям СССР со странами
Варшавского договора, ВПК которых стало частью единого блокового ВПК (и, видимо,
это единство особо и подорвало его после краха Варшавского блока), Анголой, Кубой,
Гвинеей-Бисау, Намибией, Египтом и т. п., автор исследовательски менее щедр. Преобла-
дают короткие параграфы-комментарии к нескольким рассекреченным бумагам о поставках
вооружений и техники в подобные страны – без внятной истории, контекста и общего плана.
Одно, очевидно, более всего беспокоит автора – утверждение какой-то особой власт-
ной роли лидеров ВПК в управлении СССР, отдельной от военно-партиино-политиче-
ски-правительственной верхушки. Как бы то ни было, но этот ракетно-физически-ядер-
ный миф звучит не убедительно: высшая интегральная власть в СССР состояла из зубров,
десятилетиями, сквозь взаимную репрессивную борьбу кланов, строивших именно тоталь-
ную мобилизационную экономику, а советская наука и ВПК всегда и за страх, и за совесть
служила своему государству под руководством этих зубров. И, образно говоря, в реализа-
ции государственных интересов союз Берии и Сахарова был иерархичным и нерушимым.
Умерли сталинские зубры Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, Д. Ф. Устинов – и умер СССР, без
коего советская наука и ВПК не проявили никаких инстинктов: ни власти, ни реставрации.
МОДЕСТ КОЛЕРОВ – РОДИЛСЯ В 1963 ГОДУ, ИЗ
КРЕСТЬЯН ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ, В ГОДЫ СТАЛИНСКОЙ
КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ РЕПРЕССИРОВАННЫХ КАК КУЛАКИ. ПЕРВЫЙ
В СВОЁМ РОДУ ЗА ПОСЛЕДНИЕ 300 ЛЕТ СМЕНИВШИЙ МЕСТО
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
29
ЖИТЕЛЬСТВА, В РЕЗУЛЬТАТЕ ЧЕГО ОКОНЧИЛ ИСТОРИЧЕСКИЙ
ФАКУЛЬТЕТ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА И ПОСЕЛИЛСЯ В
МОСКВЕ. КАНДИДАТ ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК, АВТОР СВЫШЕ
170 НАУЧНЫХ РАБОТ И МНОГОЧИСЛЕННЫХ КРИТИЧЕСКИХ
СТАТЕЙ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ МЫСЛИ XIX–XX ВЕКОВ,
РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ, СТАЛИНСКОЙ ЭКОНОМИКЕ, ПОЛИТИКИ
ПОСТСОВЕТСКОГО ПРОСТРАНСТВА. АВТОР, РЕДАКТОР И ИЗДАТЕЛЬ
35 КНИГ ПО ИСТОРИИ РОССИИ И СССР, СЛАВЯНСКИХ НАРОДОВ,
КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМА, «НЕПРИЗНАННЫХ ГОСУДАРСТВ»,
СОВРЕМЕННОГО КАВКАЗА, ПРИКЛАДНОЙ СОЦИОЛОГИИ,
ЭКОНОМИКИ ПОСТСОВЕТСКИХ ГОСУДАРСТВ, РУССКОЙ
ФИЛОСОФИИ, В ТОМ ЧИСЛЕ ИСТОРИЧЕСКОГО АЛЬМАНАХА
«РУССКИЙ СБОРНИК», СЕРИИ «ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ
РУССКОЙ МЫСЛИ», КНИЖНОЙ ПРОГРАММЫ REGNUM,
УПРАВЛЯЮЩИЙ ДИРЕКТОР ИНФОРМАЦИОННОГО АГЕНТСТВА
REGNUM, СПЕЦИАЛИЗИРУЮЩЕГОСЯ НА НОВОСТЯХ И АНАЛИТИКЕ
О РОССИИ, УКРАИНЕ, МОЛДАВИИ, ПРИБАЛТИКЕ, КАВКАЗЕ,
БАЛКАНАХ И СРЕДНЕЙАЗИИ. В 2005–2007 ГОДАХ – НА
ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЕ В АДМИНИСТРАЦИИ ПРЕЗИДЕНТА
РОССИИ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТНИК I
КЛАССА.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
30
ПОЛИТИКА
Южная Осетия и переделка постсоветского мира
6
Интервью с Рональдом Суни
Пушкин положил немало сил на то, чтобы соблюсти в журнале
«чистоту жанра»: только и исключительно рецензии, ничего кроме
рецензий!
Но события августа застали его врасплох.
Книг о боях в Южной Осетии еще, разумеется, не издано. То
есть высказаться об этом событии, перевернувшем современный мир,
ему хочется, но рецензировать пока нечего. Пусть читатель будет
снисходителен – два последующих материала (интервью Рональда
Суни и аналитическая заметка Иммануила Валлерстайна) нагло и
вызывающе выбиваются из стройного ряда книжных рецензий.
Пушкину при всем при этом публикация их кажется делом
небесполезным.
Хачик Мурадян: Поговорим об освещении конфликта между Россией и Грузией веду-
щими американскими СМИ.
Рональд Суни: Ведущие СМИ полностью оторваны от реальности. Они повторяют
линию президента, правительства и кандидатов в президенты. Когда же они пытаются пред-
ложить свое осмысление конфликта, эти СМИ используют штампы, вроде «русского импе-
риализма» и «русской агрессии». Они воспроизводят старые штампы времен холодной
войны, и в результате складывается совершенно неверное прочтение ситуации.
После ряда событий начала 1990-х годов Россия, в соответствии с международными
соглашениями, выполняла миротворческую миссию, отделяя грузин от абхазов и осетин.
Она подходила к выполнению своей роли довольно ответственно, поддерживая мир в реги-
оне. Если говорить абстрактно, Россия действительно не слишком печется о территориаль-
ной целостности Грузии и она действительно нанесла удар по суверенной демократической
стране. Но в таких рассуждениях упускается главное, а именно – что Россия поддерживала
мир в этом регионе на протяжении многих лет.
Этот кризис был вызван действиями Саакашвили. Это он нанес ракетный удар по
Цхинвали, столице Южной Осетии. Момент для нападения был выбран очень точно: Буш
и Путин были тогда в Пекине, а Медведев – в круизе по Волге. Об этих важных деталях
многие умалчивают.
Ведущие СМИ говорят об империи и империализме. Но на самом деле Россия осуще-
ствляет простую гегемонию. Она хочет господствовать в своем ближнем зарубежье точно
так же, как Соединенные Штаты хотят господствовать в Латинской Америке, хотя амери-
канцы стремятся еще и к глобальной гегемонии.
Русские хотят сохранить status quo. Они хотят сохранить в Абхазии и Южной Осетии
ситуацию замороженного конфликта. Это работает на них. Они могут вызывать раздражение
Тбилиси, мешать Грузии полностью интегрироваться с Западом и препятствовать ее всту-
плению в НАТО. Для русских членство Грузии в этом военном альянсе означает катастрофу.
Прибалтика, многие страны Восточной Европы и Турция уже в НАТО. Если прибавить к
6
South Ossetia and the Remaking of the Post-Soviet World: An interview with Ronald Suny, ZNet. 16 August 2008,
http://www.zcommunications.org/znet/viewArticlePrint/18457, Беседу вел Хачик Мурадян, Перевод с английского Артема
Смирнова.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
31
этому Грузию, то по всем западным и южным границам Россия будет граничить со стра-
нами-членами НАТО. Для великой державы, вроде России, это неприемлемо.
X. М.: Как вы объясняете ответ России на нападение Грузии на Южную Осетию?
Р. С: За последние пятнадцать лет Россия перенесла множество унижений. Распад
Советского Союза приветствовали разве что либералы, а под либералами в России понима-
ются правые, предатели. Соединенные Штаты обещали не расширять НАТО в Восточной
Европе, но своего обещания не сдержали. В свою очередь, так называемые «цветные рево-
люции» в Грузии, на Украине и в Кыргызстане вызывали у русских опасения. Они считали
эти революции результатом западного вмешательства, искусственными событиями, вызван-
ными Западом для того, чтобы привести к власти антироссийских политиков, вроде Саакаш-
вили и Ющенко. Теперь, несмотря на возражения Москвы, Косово получило независимость.
После колоссального чувства унижения и утраты влияния пришел Владимир Путин, цены на
нефть взлетели вверх, русские начали делать деньги, страна на подъеме, и они вновь стали
наращивать мощь. Если вы прислушаетесь к нынешней российской риторике, вы услышите,
что после многих лет унижения они вернулись и больше не позволят собой помыкать.
X. М.: Что, как вы думаете, станет делать Путин после этой демонстрации силы?
Р. С: Я думаю, русские ясно дали понять, что это не они выбрали конфронтацию.
Они имеют достаточно тесные связи с международным сообществом и не хотят возврата за
какой-то «железный занавес». Они не хотят оказаться в изоляции.
X. М.: А что вы думаете о реакции Запада?
Р. С: Думаю, не случайно, что Саркози, Меркель и другие европейские лидеры и дипло-
маты приезжали в Москву для решения этой проблемы. Европейцы считают Россию частью
Европы. И они не придерживаются столь жесткого курса, как администрация Буша.
Надо отметить, что администрация Буша находится под большим влиянием Чейни.
Первое заявление Буша было не слишком жестким, но затем он и правительство заняли
линию Чейни.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
32
К. Н. Редько. Старик, 1921–1923
Но Соединенные Штаты и НАТО бессильны в этой ситуации. Они явно не собираются
воевать из-за Южной Осетии. У них не слишком много пространства для маневра. Саакаш-
вили начал это, русские приняли вызов и улучшили свои позиции.
Единственное, что теперь могут попытаться сделать Саакашвили и Запад, – это дискре-
дитировать Россию. Конечно, они постараются разыграть эту карту. Они попытаются пред-
ставить Россию агрессором. И, конечно, русские играют на этот образ. Зачем было бомбить
Гори? Они хотели наказать грузин. Они хотели преподать им урок. И, я думаю, они им его
преподали. Дни Саакашвили у власти сочтены. О чем он думал? Он очень импульсивный
лидер. Народ Грузии боится его, потому что никогда не ясно, что от него ждать. Он играл,
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
33
и он проиграл эту игру. Когда ты не побеждаешь в войне, которую сам же и начал – как это
испытало на себе израильское руководство в Ливане и американское в Ираке, – приходится
за это расплачиваться.
X. М.: Что изменилось в уравнении после войны между Грузией и Россией?
Р. С: Маленькое местечко, о котором мало кто вообще слышал, Южная Осетия на самом
деле изменила природу всего постсоветского мира. Теперь страны поняли, что с русскими
шутки плохи. С Россией всегда непросто было иметь дело. Теперь русские сказали: если нас
доведут, мы будем использовать военную силу. И это новое измерение.
X. М.: Поговорим о ситуации в Южной Осетии и Абхазии до и после краха Советского
Союза.
Р. С: В советские времена Южная Осетия была автономной областью, а Абхазия – авто-
номной советской республикой. Они имели эту официальную автономию, но на самом деле
полностью находились под властью Грузии, особенно в сталинскую эпоху, когда Берия был
близок к Сталину. Многие были этим недовольны. Тогда происходила своеобразная «гру-
зинизация» этих областей.
С началом распада Советского Союза президентом Грузии был избран крайне ради-
кальный националист Звиад Гамсахурдия. Он провозгласил «Грузию для грузин». Они соби-
рались создать этнонациональную республику, а другим народам, которые составляли 30%
населения (сотни тысяч армян, азербайджанцев, грузин-мусульман и, конечно, абхазов и осе-
тин), в ней места не было. Абхазы и осетины восстали и не без помощи России провозгла-
сили свою автономию, изгнав грузин. В Грузии теперь проживают сотни тысяч грузинских
беженцев из этих областей. В 1993–1994 годах, примерно в то же время, когда русские обсу-
ждали перемирие между Арменией и Азербайджаном в Нагорном Карабахе, они вели пере-
говоры о подобном перемирии в Абхазии и Южной Осетии.
Осетины и абхазы хотели присоединиться к России или стать независимыми. Рос-
сия никогда не хотела их аннексии или полного включения в Россию, исходя из между-
народно-правового принципа территориальной целостности. Русские считали, что нельзя
менять границы без взаимного согласия. (Иными словами, они выступали против независи-
мости Косово потому, что это оправдало бы мятеж в Чечне). Русские соблюдали этот прин-
цип, но когда Соединенные Штаты поддержали независимость Косово, Путин заметил, что,
если Косово может это сделать, то почему Абхазия и Южная Осетия не могут последовать
его примеру?
В отличие от Нагорного Карабаха, где подавляющее большинство составляли армяне
(в 1989 году, когда разразился конфликт, они составляли 76% населения), абхазов в Абхазии
было всего 17%, а грузин – около 43%. (Кстати, по многим оценкам, армяне могут быть
сегодня крупнейшей этнической группой в Абхазии).
X. М.: В своей книге «Создание грузинской нации» вы говорите: «Если и можно сде-
лать какой-то вывод из такого исследования longue duree малой нации, то он заключается в
том, что нация никогда не бывает окончательно „созданной”». Как, на ваш взгляд, нынешний
конфликт повлияет на создание грузинской нации?
Р. С: Грузины привыкли во всем обвинять иностранцев, русских или меньшинства.
Они не признают собственной ответственности за свою же судьбу. В каком-то смысле этой
жесткой политикой по отношению к России и своим собственным меньшинствам грузинское
государство совершило самоубийство. Грузины должны сделать выбор: попытаться восста-
новить, укрепить, объединить грузинскую национальную территорию при помощи жест-
кой милитаристской конфронтационной политики, которая будет по своей сути крайне анти-
российской и прозападной, или попытаться договориться, пойти на уступки, предоставить
высокую степень автономии Абхазии и Южной Осетии, объединив усилия с Россией. Грузия
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
34
колебалась между этими двумя подходами. Проблема в том, что сотрудничество не принесло
больших результатов, и это стало причиной разочарования.
Саакашвили избрал жесткий курс. Он думал: «Я могу поставить Россию в крайне
неудобное положение. Я могу использовать Запад, и такое давление заставит Россию прийти
к некоторому соглашению со мной и поможет мне войти в НАТО». Такова была его игра.
X. М.: Граничащий с Грузией Азербайджан приветствовал стремление Тбилиси вер-
нуть контроль над Южной Осетией и предупредил о возможности подобных действий про-
тив собственной отколовшейся республики Нагорный Карабах. На ваш взгляд, решатся ли
азербайджанские власти воплотить свою воинственную риторику в жизнь?
Р. С: Действия России изменили положение вещей. Если бы Саакашвили добился
успеха, тогда бы Азербайджан со своей стороны попытался сделать нечто подобное в Кара-
бахе. Если бы я был азербайджанцем, я бы действовал предельно осторожно. События в
Грузии все изменили. Россия вновь стала важным игроком на Южном Кавказе, и она считает
Армению своим ближайшим союзником в этом регионе.
РОНАЛЬД ГРИГОР СУНИ – ПРОФЕССОР СОЦИАЛЬНОЙ
И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ МИЧИГАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
(США); ОДИН ИЗ КРУПНЕЙШИХ АМЕРИКАНСКИХ СПЕЦИАЛИСТОВ
ПО ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ И СОВЕТСКОГО СОЮЗА;
ИССЛЕДОВАТЕЛЬ «НАЦИОНАЛЬНОГО ВОПРОСА» И ВОПРОСОВ
НАЦИЕСТРОИТЕЛЬСТВА В ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ;
ИЗВЕСТНЫЙ ЭКСПЕРТ ПО КАВКАЗУ И ИСТОРИИ ГРУЗИИ
БИБЛИОГРАФИЯ
The Baku Commune, 1917–1918: Class and Nationality in the Russian Revolution. Princeton,
NJ: Princeton University Press, 1972 (Бакинская коммуна, 1917–1918: класс и национальность
в русской революции).
The Making of the Georgian Nation. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1988, 1994
(Создание грузинской нации).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
35
Looking Toward Ararat: Armenia in Modern History. Bloomington, IN: Indiana University
Press, 1993 (Глядя на Арарат: Армения в современной истории).
The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union.
Stanford, CA: Stanford University Press, 1993 (Месть прошлого: национализм, революция и
крах Советского Союза).
The Soviet Experiment: Russia, the, and the Successor States. New York, NY: Oxford
University Press, 1998 (Советский эксперимент: Россия, и государства-преемники).
Советский Союз: национализм и внешний мир // Общественные науки и современ-
ность. 1991, № 3. (В соавторстве с Алексом Манугяном).
Империя как она есть: имперская Россия, «национальное» самосознание и теории
империи // Ab Imperio. 2001, № 1–2.
Социализм, постсоциализм и нормативная модерность: Размышления об истории
СССР // Ab Imperio. 2.002. № 2.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
36
Диалог о геноциде: усилия армянских и турецких ученых по осмыслению депортаций
и резни армян во время Первой мировой войны // Ab Imperio. 2004. № 4,
Уроки империи: Россия и Советский Союз // Прогнозис, 2006. № 4 (8).
Изучение империй // Ab Imperio. 2008, № 1.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
37
ПОЛИТИКА
Геополитические шахматы:
Подоплека мини-войны на Кавказе
Иммануил Валлерстайн
7
В августе мир стал свидетелем мини-войны на Кавказе, которая сопровождалась
страстной, но во многом неуместной риторикой. Геополитика – это гигантская серия шах-
матных игр между двумя игроками, стремящимися заполучить в них позиционное превос-
ходство. В этих играх важно знать правила, которые определяют ходы. Конь не может ходить
по диагонали.
С 1945 по 1989 год основная игра велась между Соединенными Штатами и Советским
Союзом. Ее называли «холодной войной», а базовые правила метафорически назывались
«Ялтой». Главное правило касалось линии, разделявшей Европу на две сферы влияния. Уин-
стон Черчилль назвал ее «железным занавесом», протянувшимся от Щецина до Триеста.
Правило заключалось в том, что, какую бы неразбериху ни создавали в Европе пешки, ни
о какой настоящей войне между Соединенными Штатами и Советским Союзом не могло
быть и речи. В конечном счете фигуры должны были вернуться на исходные позиции. Это
правило неукоснительно соблюдалось вплоть до краха коммунизма в 1989 году, ознамено-
вавшегося падением Берлинской стены.
Тогда всем стало ясно, что ялтинские правила отменены и что игра между Соединен-
ными Штатами и (с 1991 года) Россией полностью изменилась. С тех пор главная проблема
состояла в неверном понимании Соединенными Штатами новых правил игры. Они провоз-
гласили себя – и были провозглашены многими другими – одинокой сверхдержавой. Если
описывать ситуацию языком шахмат, это значило, что Соединенные Штаты вольны были
перемещаться по шахматной доске так, как посчитают нужным, и могут свободно вклю-
чать бывшие советские пешки в сферу своего влияния. При Клинтоне и в еще большей сте-
пени при Джордже Буше-младшем Соединенные Штаты продолжали вести игру в подобном
ключе.
Но здесь была одна проблема: Соединенные Штаты не являлись одинокой сверхдер-
жавой; они вообще больше не являлись сверхдержавой. Конец холодной войны означал, что
Соединенные Штаты превратились из сверхдержавы – покуда в мире была другая сверхдер-
жава – в обычное сильное государство при по-настоящему многостороннем раскладе реаль-
ных сил в межгосударственной системе. Многие крупные государства могли теперь вести
свои собственные шахматные партии, не соотнося свои ходы с ходами одной из двух быв-
ших сверхдержав. И они начали вести такие партии.
В годы правления Клинтона были приняты два важных геополитических решения. Во-
первых, Соединенные Штаты упорно – и более или менее успешно – выступали за вклю-
чение бывших советских сателлитов в состав НАТО. Эти страны и сами жаждали войти в
альянс, несмотря на то что ключевые западноевропейские страны – Германия и Франция
– воспринимали происходящее без особого восторга. Они считали, что действия Соединен-
ных Штатов отчасти были нацелены на ограничение недавно обретенной ими свободы гео-
политических действий.
7
IMMANUEL WALLEESTEIN Geopolitical Chess: Background to a Mini-war in the Caucasus Commentary No, 239, 15
August 2008, http://www.binghamton.edu/fbc/239en.htm. Текст печатается с любезного согласия редакции журнала «Русский
репортер», обладающего эксклюзивными правами на русскоязычные публикации аналитических заметок Иммануила
Валлерстайна. Перевод с английского Артема Смирнова
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
38
Тамара К. Е. Пионер, убивающий бога. 2007
Вторым ключевым решением Америки было активное участие в пересмотре границ
бывшей Федеративной республики Югославия. Наивысшей точкой здесь стало решение о
поддержке, в том числе и военной, фактического отделения Косово от Сербии.
Даже при Ельцине Россия выражала крайнее недовольство этими действиями Соеди-
ненных Штатов. Но политический и экономический хаос в России ельцинской эпохи был
настолько значительным, что самое большее, что она могла сделать, это высказать свое воз-
мущение, да и то довольно немощно.
Джордж Буш-младший и Владимир Путин пришли к власти примерно в одно время.
Буш собрался проводить тактику одинокой сверхдержавы (Соединенные Штаты могут дви-
гать свои фигуры, куда захотят) еще более решительно, чем Клинтон. Сначала Буш в 2001
году вышел из американо-советского соглашения по ПРО. Затем он объявил, что Соединен-
ные Штаты не станут ратифицировать два новых соглашения, подписанных в годы правле-
ния Клинтона: договор о запрещении испытаний ядерного оружия 1996 года и достигнутые
соглашения об изменениях в ОСВ-II. Потом Буш заявил, что Соединенные Штаты начнут
создавать собственную национальную систему ПРО.
И, конечно, Буш вторгся в Ирак в 2003 году. Одновременно Соединенные Штаты стре-
мились получить и получили права на создание военных баз и пролет своих самолетов в
республиках Средней Азии, прежде входивших в состав Советского Союза. Кроме того,
Соединенные Штаты содействовали строительству трубопроводов для среднеазиатской и
кавказской нефти и газа в обход России. Наконец, Соединенные Штаты заключили согла-
шения с Польшей и Чехией о размещении элементов системы ПРО якобы для защиты от
иранских ракет. Но Россия посчитала, что они были нацелены против нее.
Отыгрыш Путина был куда результативнее ельцинского. Но, как благоразумный игрок,
для начала он решил усилить позиции внутри страны, воссоздав действенную центральную
власть и вернув боевой дух российской армии. В этот момент волна в мировой экономике
переменилась, и Россия неожиданно стала богатым и сильным хозяином не только нефти,
но и природного газа, столь необходимого странам Западной Европы.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
39
Затем Путин начал действовать. Он вступил в договорные отношения с Китаем. Он
поддерживал тесные связи с Ираном. Он начал выдавливать Соединенные Штаты из их сред-
неазиатских баз. И он занял очень твердую позицию по вопросу дальнейшего расширения
НАТО на две ключевые зоны – Украину и Грузию.
Распад Советского Союза привел к появлению этнических сепаратистских движений
во многих бывших республиках, включая Грузию. Когда Грузия в 1990 году попыталась
отменить автономию своих негрузинских этнических зон, они незамедлительно провозгла-
сили себя независимыми государствами. И хотя они не получили международного призна-
ния, Россия гарантировала их фактическую автономию.
Две вещи способствовали началу нынешней мини-войны. В феврале этого года Косово
удалось оформить свою фактическую автономию в юридическую независимость. Этот шаг
был поддержан и признан Соединенными Штатами и многими западноевропейскими стра-
нами. Россия тогда предупредила, что логика этого шага одинаково применима к фактиче-
ски отколовшимся политическим образованиям в бывших советских республиках. В случае
с Грузией Россия сразу же сделала шаг к признанию южноосетинской юридической незави-
симости в ответ на признание независимости Косово.
А в апреле этого года Соединенные Штаты на заседании НАТО предложили включить
Грузию и Украину в так называемый План действий по членству. Германия, Франция и Вели-
кобритания выступили против этого, говоря, что это провоцирует Россию.
Неолиберальный и безоглядно-проамериканский президент Грузии Михаил Саакаш-
вили оказался в отчаянном положении. Он решил окончательно установить власть Грузии
над Южной Осетией (и Абхазией). И он выбрал удобный момент, когда бдительность Рос-
сии ослабла (Путин был на Олимпийских играх, а Медведев в отпуске), чтобы осуществить
вторжение в Южную Осетию. Конечно, слабые войска Южной Осетии были полностью раз-
давлены. Саакашвили думал, что тем самым он заставит Соединенные Штаты (а также Гер-
манию и Францию) шевелиться быстрее.
Вместо этого он получил немедленный российский военный ответ, выдержать который
небольшой грузинской армии было не по силам. В помощь от Буша он получил только рито-
рику. Да и что мог сделать Буш? Соединенные Штаты не сверхдержава. Их войска увязли
в двух безрезультатных войнах на Ближнем Востоке. И, что самое важное, Соединенные
Штаты нуждаются в России гораздо больше, чем Россия в них. Российский министр ино-
странных дел Сергей Лавров очень точно заметил в своей статье в Financial Times, что Рос-
сия была «партнером Запада в решении таких разнообразных проблем, как Ближний Восток,
Иран и Северная Корея».
Что касается Западной Европы, то Россия, по сути, контролирует поставки туда газа.
И неслучайно о перемирии между Грузией и Россией договаривался президент Франции
Саркози, а не Кондолиза Райс. Перемирие включало две важные уступки со стороны Грузии.
Грузия брала на себя обязательство не использовать силу в отношении Южной Осетии; и еще
в соглашении не было упоминаний о территориальной целостности Грузии.
Так что Россия стала намного сильнее, чем прежде. Саакашвили поставил на кон все,
что имел, и теперь стал геополитическим банкротом. И один забавный финальный штрих:
Грузия, один из последних американских союзников по коалиции в Ираке, вывела из него
все 2000 своих солдат. Эти войска играли ключевую роль в шиитских областях, и теперь
их нужно заменить американскими войсками, которые придется перебрасывать из других
областей.
Играя в геополитические шахматы, хорошо бы знать правила, иначе тебя обыграют.
ИММАНУИЛ ВАЛЛЕРСТАИН – СТАРШИЙ НАУЧНЫЙ
СОТРУДНИК ФАКУЛЬТЕТА СОЦИОЛОГИИ ЙЕЛЬСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА (США); ВЫДАЮЩИЙСЯ АМЕРИКАНСКИЙ
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
40
СОЦИОЛОГ И ОДИН ИЗ ОСНОВАТЕЛЕЙ МИРОСИСТЕМНОГО
АНАЛИЗА; АВТОР МНОГОЧИСЛЕННЫХ РАБОТ, ПОСВЯЩЕННЫХ
ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ МИРОСИСТЕМЫ,
СОВРЕМЕННОМУ КРИЗИСУ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО МИРА-
ЭКОНОМИКИ И ИЗМЕНЕНИЮ СТРУКТУР ЗНАНИЯ
БИБЛИОГРАФИЯ
Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб.: Университетская книга,
2001.
После либерализма. М.: Едиториал УРСС, 2003.
Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности. М.: Логос-Альтера, Ecce Homo,
2003 (в соавторстве с Этьеном Балибаром).
Конец знакомого мира: Социология XXI века. М.: Логос, 2003.
Миросистемный анализ: Введение. М.: Территория будущего, 2006.
The Modern World-System, vol. I: Capitalist Agriculture and the Origins of the European
World-Economy in the Sixteenth Century. New York, NY and London: Academic Press, 1974
(Современная миросистема, Т. 1: Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европей-
ского мира-экономики в XVI веке).
The Modern World-System, vol. II: Mercantilism and the Consolidation of the European
World-Economy 1600–1750. New York, NY: Academic Press, 1980 (Современная миросистема,
Т. 2: Меркантилизм и консолидация европейского мира-экономики, 1600–1750).
The Modern World-System, vol. III: The Second Great Expansion of the Capitalist World-
Economy 1730–1840. San Diego, CA: Academic Press, 1989 (Современная миросистема, Т. 3:
Вторая великая экспансия капиталистического мира-экономики, 1730–1840).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
41
ПОЛИТИКА
Суверенная безнаказанность
Альберто Тоскано
8
Danilo Zolo. La giustizia dei vincitori: Da Norimberga a Baghdad. Roma: Editori Laterza,
2006, 194 p.
9
За последние десять лет флорентийский философ права Данило Дзоло приобрел славу
одного из самых принципиальных критиков доктрины «военного гуманитаризма», которая
утвердилась после победы Запада в холодной войне. Его последняя книга «Правосудие побе-
дителей» анализирует изменение правового статуса войны в XX веке и предлагает генеа-
логию международных трибуналов «от Нюрнберга до Багдада», в которых оно нашло свое
отражение. В каком-то смысле эту работу можно считать заключительной частью трилогии,
начавшейся с «Космополиса: перспектив для мирового правительства» (1995 год) и продол-
женной книгой «Во имя человечности: война, право и глобальный порядок» (2000 год). Сам
Дзоло назвал «Космополис» – эту масштабную критику либерального космополитизма и
юридического универсализма – попыткой оправиться от потрясения и недоумения, которое
было вызвано торжественным заявлением Норберто Боббио о том, что операция «Буря в
пустыне» является предвестием нового международного правового порядка, основанного на
правах человека. В книге «Во имя человечности» он распространил этот анализ на Косов-
ский конфликт: здесь содержится испепеляющее описание Военного трибунала по Югосла-
вии в Гааге при Карле дель Понте и его политических и финансовых связях с НАТО, а также
тщательный разбор работ об этическом космополитизме, написанных Хабермасом и дру-
гими.
Родился Дзоло в 1936 году в хорватском городе Риеке, который в ту пору назывался
Фьюме и находился под итальянским правлением. Он изучал юриспруденцию, а затем рабо-
8
Alberto Toscano. Sovereign Impunity, New Left Review, March-April 2008, no, 50, p, 128–135. Сокращенный перевод с
английского Артема Смирнова.
9
Данило Дзоло, Правосудие победителей: от Нюрнберга до Багдада.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
42
тал помощником радикального католического мэра Флоренции Джорджо ла Пиры, горячего
сторонника разоружения во времена холодной войны. В 1980-х годах предметом его вни-
мания стали немецкая и англосаксонская социальная и политическая теории, связанные с
именами Гидденса, Херста и Бека. Теперь Дзоло занялся разработкой того, что он назвал
реалистической теорией демократии, перейдя от легитимационного словаря парламентского
согласия – прав, суверенитета, обсуждения, представительства – к изучению того, как на
самом деле работают либеральные государства. Его интерес к идеям Отто Нейрата и Никласа
Лумана нашел свое отражение в «Рефлексивной эпистемологии» (1986 год) и «Демократии
и сложности» (1987 год).
Но в отличие от большинства англо-германских социальных теоретиков ответ Дзоло
на войны 1990-х годов оказался куда более критическим по отношению к международному
либеральному порядку. Изначально общая тональность его работ была трагической – взять
хотя бы призыв к «умеренному пацифизму» в «Космополисе», – больше напоминая пере-
писку Фрейда с Эйнштейном о войне. Но по мере того как казуистика, преследующая своей
целью легитимацию грубой силы и урезание прав, все глубже проникала в официальный
дискурс, тон работ Дзоло становился все более жестким. Можно сказать, что «Правосу-
дие победителей» – резкое и убедительное j'accuse в ответ на манипуляции с международ-
ным правом как инструментом американского влияния – является на сегодняшний день его
самым решительным осуждением политизации правосудия. Эта книга предлагает подроб-
ное описание инструментария системы с множеством исторических деталей и бескомпро-
миссную критику безнаказанности «хозяев мира».
Как видно из названия, основная идея Дзоло состоит в том, что современное между-
народное право, которое либеральные космополитические теоретики вроде Боббио, Хабер-
маса и Игнатьеффа объявляют беспристрастной и универсалистской сферой, на самом деле
создает асимметричную и карательную форму правосудия, из которой последовательно
исключается рассмотрение преступлений победителей. «Правосудие победителей» состоит
из ряда переработанных статей и реплик Дзоло, основанных на его более ранних изыска-
ниях, посвященных самым различным темам, от определения «военных преступлений» до
доктрины упреждения, от «империи» до терроризма. Хотя каждая из семи глав книги имеет
самостоятельное значение, все они связаны с основной идеей книги, что за ширмой гума-
низма и «криминализации» войны скрывается инструментальное использование междуна-
родного права и юридических институтов для нужд поддерживаемого Соединенными Шта-
тами мирового порядка, насквозь пронизанного неравенством и несправедливостью. Суть
этого была точно схвачена одним недовольным индийским судьей, входившим в состав
Токийского международного военного трибунала 1946 года: «Только проигранные войны
являются международными преступлениями».
Дзоло отталкивается от высказанной Карлом Шмиттом в «Номосе Земли» идеи, что
объявление вооруженной агрессии государства вне закона, начиная с «вильсоновского кос-
мополитизма» Лиги Наций, на самом деле стало прелюдией для безграничных и дегуманизи-
рованных форм войны. Согласно Шмитту, говорит Дзоло, Первая мировая война ознамено-
вала собой конец jus publicum europaeum– Вестфальской системы, основанной на равенстве
суверенных государств и признании Justus hostis – легитимного врага. Новый мировой поря-
док означал возвращение модели «справедливой войны» христианских схоластов, которая в
своем этико-политическом измерении представляла собой своеобразное продолжение «свя-
щенной войны» народа Израилева. В обстановке мира, гарантированной «беспристрастной»
Лигой Наций, война переопределялась как международное преступление – преступление,
которое могло быть вменено в вину индивиду так же легко, как и государству: вспомним
раздававшиеся после Первой мировой войны призывы «отдать кайзера под суд». Опираясь
на шмиттовскую периодизацию, Дзоло предлагает нашему вниманию генеалогию между-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
43
народного права XX века и его перехода от понятия Justus hostis к понятию агрессора как
преступника с распространением права за рамки внутренней юрисдикции. В соответствии
с этим диагнозом, поствестфальский порядок легитимирует ничем не ограниченное давле-
ние на тех, кого объявляют врагами человечества. Тем не менее этический универсализм,
впервые нашедший свое воплощение в Лиге Наций, оказался неспособным или неготовым к
созданию по-настоящему глобальных институтов для исполнения права за пределами наци-
ональных суверенных юрисдикции. В результате этот универсализм пришел к манихейскому
видению конфликта, противопоставляющему гуманность варварству и целиком отвечаю-
щему интересам доминирующих держав.
ОБЪЯВЛЕНИЕ ВООРУЖЕННОЙ АГРЕССИИ ГОСУДАРСТВА
ВНЕ ЗАКОНА НА САМОМ ДЕЛЕ СТАЛО ПРЕЛЮДИЕЙ ДЛЯ
БЕЗГРАНИЧНЫХ И ДЕГУМАНИЗИРОВАННЫХ ФОРМ ВОЙНЫ
Затем Дзоло переходит к рассмотрению порочной амальгамы права и военного три-
умфа, отражением которой стал Нюрнбергский военный трибунал. Вопреки общепринятым
представлениям о Нюрнберге как об образце добродетели Дзоло видит в нем институт пра-
восудия победителей par excellence. Нюрнбергский трибунал был создан в соответствии с
Лондонским соглашением союзников, которое было заключено 8 августа 1045 года – всего
через два дня после Хиросимы и за два дня до Нагасаки. Но тех, кто отдал приказ о ядерных
бомбардировках, не судили в Нюрнберге, ибо его юрисдикция ограничивалась только побе-
жденным государством. Здесь, как и в не менее, если не более марионеточном Токийском
трибунале, действовали двойные стандарты, которые реабилитировали преступления побе-
дителя – будь то jus ad helium при начале войны или jus in bello действия во время войны, –
преследуя преступления противника вопреки всем принципам судопроизводства и права,
от habeas corpus и права обжалования до принятия допустимых доказательств и отсутствия
у закона обратной силы. Дзоло утверждает, что «нюрнбергская модель» отвечает опреде-
лению «политического правосудия» у Отто Кирхаймера, где «принципиально различные
функции правосудия и политики упраздняются», а уголовное судопроизводство превраща-
ется в «ритуальную театрализацию политики, персонификацию и клеймение врага, а также
процедурную легитимацию возмездия». Победившие державы поступали совершенно без-
наказанно и сами назначали обвинителей и судей. Права обвиняемых были представлены
на усмотрение судей. Приговоры должны были носить образцово-показательный характер,
пробуждая в воображении библейские картины воздаяния.
«Преступления агрессии», которые должен был осудить Нюрнберг, определены были
из рук вон плохо. Как отмечает Дзоло, в Уставе ООН отсутствует рабочее определение
«агрессии» и потому Совету Безопасности ООН по статье 51 предоставляется право решать,
что именно следует считать агрессией. Что касается эффективности криминализации в пре-
дупреждении агрессивных войн – «тягчайшего международного преступления», согласно
Нюрнбергскому трибуналу, поскольку «оно содержит в себе в сконцентрированном виде зло,
содержащееся в каждом из остальных», – Дзоло говорит, что примеры американской войны
во Вьетнаме или советского вторжения в Афганистан говорят сами за себя. Те же двойные
стандарты правосудия победителей применимы к международному праву на оккупирован-
ных территориях, сформулированному в IV Женевской конвенции 1949 года. Хотя военная
оккупация – скажем, в Косово, Ираке, Ливане или Палестине – обычно была результатом
агрессивной войны, статья 64 гласит, что вторгающаяся держава может отменять местные
законы, если это нужно для «безопасности оккупирующей державы». Как пишет Дзоло:
В результате волшебного нормативного превращения успешная
военная агрессия, устанавливающая военную оккупацию, амнистирует
«тягчайшее преступление» и легитимирует его результат.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
44
Важная черта этого правового порядка – суверенное освобождение великих держав от
всякой ответственности, отражением которого среди прочего служит сама структура Совета
Безопасности ООН, этот слепок соотношения сил между победителями во Второй мировой
войне, Дзоло подробно рассматривает критику Нюрнбергского трибунала, с которой высту-
пили его современники, в том числе Ханна Арендт и Ганс Кельзен, известный австрийский
юрист. Арендт поставила под сомнение мотивы победителей, отметив, что вменяемые обви-
няемым в вину «преступления агрессии» во время их совершения не считались таковыми,
к примеру, по пакту Бриана-Келлога 1928 года. Критика Кельзена, предложенная им сразу
же после выхода его влиятельной работы «Мир через право», сама по себе звучала как при-
говор: в Нюрнберге было столько недостатков, что он должен был стать не прецедентом, а
отрицательным примером, сродни первородному греху. Но во время холодной войны модель
Нюрнбергского трибунала была отправлена в долгий ящик. Она вернулась к жизни лишь в
начале 1990-х годов, когда теперь уже глобальные победители поставили создание трибуна-
лов на поток: в 1993 году в Гааге был сформирован Международный суд по бывшей Юго-
славии, в 1995 году за ним последовал Международный суд по Руанде в Аруше (Танзания).
Три года спустя был одобрен устав постоянного Международного уголовного суда, и в 2003
году он был созван в Гааге. Кроме того, стремительно росло число «смешанных» юрисдик-
ционных инстанций – в Камбодже, Сьерра-Леоне, Косове, Восточном Тиморе, – где между-
народные судьи выносили решения, основываясь на национальных законах. Наконец, в 2003
году в Багдаде был создан Специальный трибунал по Ираку.
Югославский трибунал, подробно рассмотренный в книге «Во имя человечности», по
Дзоло, служит почти чистым примером «нюрнбергской модели». Созданный Советом Без-
опасности ООН с подачи администрации Клинтона и во многом финансируемый последней,
этот трибунал противоречил всем нормам беспристрастности. Его обвинители тесно сотруд-
ничали с НАТО, обсуждая лично с Верховым главнокомандующим объединенными воору-
женными силами в Европе и Генеральным секретарем ООН «формы сотрудничества и под-
держки». Подразделения IFOR и SFOR служили своеобразной судебной полицией, проводя
расследования и занимаясь розыском и арестами. 78-дневная бомбардировка самолетами
НАТО того, что осталось от Югославии в 1998 году – «тягчайшее преступление» – прошла
незамеченной. Юрисдикция трибунала задним числом распространялась на все государства,
входившие в состав Югославии с 1991 года. Обвиняемые отбирались в большей степени
под давлением средств массовой информации, чем по строго юридическим основаниям, с
тщательно просчитанным политико-театральным эффектом. Несмотря на то что они были
назначены ООН, утверждает Дзоло, отношения между оккупационными силами и обвини-
телями трибунала, в частности Луизой Арбор и Карлой дель Понте, не слишком отлича-
лись от отношений между союзниками и обвинителями в Нюрнберге: Робертом Джексоном,
Хартли Шоукроссом, Франсуа де Ментоном и Романом Руденко, известным своим участием
в сталинских показательных процессах.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
45
Тамара К. Е. Pioneers killing, 2007
Тем временем трибунал в Руанде обернулся настоящим кошмаром: спустя шесть лет
после его создания 120 000 задержанных все еще томились в ужасающих условиях. В конце
концов рассмотрение дел было передано местной судебной системе Гакака. В свою очередь
Международный уголовный суд стал подтверждением суверенной безнаказанности от про-
тивного. Соединенные Штаты не руководили им, а саботировали его, предоставив своим
войскам освобождение от судебного преследования при помощи резолюции Совета Без-
опасности, а затем перешли к двусторонним «соглашениям о безнаказанности» с государ-
ствами, которые заверяли, что они никогда не передадут американских подданных этому
суду. Между тем в 2002 году конгресс принял «Акт о защите американцев, находящихся на
службе», позволяющий использовать силу для освобождения американских (и избранных
союзнических) военнослужащих в случае их ареста. До настоящего времени ни одного суда
над ними проведено не было.
Конечно, американцы сознательно учреждали иракский трибунал как «национальный»
суд, но, как отмечает Дзоло, в нем также есть немало признаков международной «нюрнберг-
ской модели». Его устав был принят Управляющим советом Ирака, который сам был создан
Временной коалиционной администрацией под руководством Пола Бремера и не обладал
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
46
никакими законодательными полномочиями. Судьи трибунала отбирались по явно полити-
ческим критериям и работали на основе уставов, написанных американскими юристами,
так что ни о какой беспристрастности не могло быть и речи. Суд над Саддамом Хусейном
«воспроизводил и радикализировал логику стигматизации и возмездия, которая пронизы-
вала Нюрнбергский процесс», превратив его в «пропагандистскую инсценировку правосу-
дия», которая ни в коей мере не способствовала демократизации Ирака.
В этих трибуналах, а также в замысловатых оправданиях введения в 1990-х годах
«запретных для полетов зон» в Ираке Дзоло видит развитие политики гуманитарного вме-
шательства, оторванного ото всех по-настоящему универсальных институциональных или
нормативных оснований. Финансово и идеологически зависимые от своих атлантических
спонсоров, их критерии ad hoc и ad hominem воспроизводили неравенство власти и влия-
ния. В этом отношении вслед за кельзеновской критикой Нюрнберга, также перекликаю-
щейся с Арендт и Хедли Буллом в «Анархическом обществе», Дзоло видит в применении
международного права не беспристрастное правосудие, а продолжение агрессии другими
средствами. Попав в руки великих держав, «возвышенный кантовский и кельзеновский при-
зыв к миру во всем мире с помощью мирового права, обещающий положить конец войне
при помощи юридических средств и универсалистских институтов», оказался инструмен-
том того, что Ганс Моргентау когда-то назвал «космополитизмом Священного союза».
Дзоло не слишком стесняется в выражениях, говоря о лицемерии, которое сочетает
избирательную криминализацию войны с нормализацией агрессии великих держав, зача-
стую принимающей форму необъявленных войн и войн малой интенсивности. В его ана-
лизе война оказывается «протезом» возглавляемой Соединенными Штатами глобализации
и часто оправдывается ее апологетами с позиций юридического и гуманитарного универ-
сализма. Пристрастность и непоследовательность последнего безжалостно критикуются
Дзоло. От «Нюрнберга до Багдада» международная юрисдикция по военным преступле-
ниям определялась победителем, а преступления агрессии никогда не рассматривались с
помощью действительно универсальной процедуры: победители всегда остаются безнака-
занными, и только они одни определяют условия юридической – не говоря уже о политиче-
ской и моральной – универсальности.
Дзоло последовательно препарирует связь между либерально-гуманитарной идеоло-
гией и военным вмешательством, которое, в силу того что его выдают за отражение уни-
версалистской этики, ускользает от всякого юридического или нормативного контроля. В
результате то, что поначалу казалось похвальным гуманным стремлением, – признание прав
человека более важным принципом в международном порядке, чем государственный сувере-
нитет, – из-за крайней избирательности в применении международного права превращается
в своеобразный carte blanche на войну без каких-либо юридических или дипломатических
ограничений. В отсутствие гуманитарного мирового порядка, кантианские поборники юри-
дического пацифизма – от Кельзена до Боббио и от Ролза до Хабермаса – от имени прав чело-
века, а не из каких-то реалистических соображений занимаются оправданием совершенно
нелегитимных форм военного и политического господства. Таким образом, хотя военная
машина Запада может казаться «военизированным крылом Amnesty International», утвержде-
ние главенства прав человека над суверенитетом на самом деле способствует неограничен-
ному суверенитету одной великой державы. В этом отношении, несмотря на все существу-
ющие между ними разногласия, юридические пацифисты в конце концов присоединяются
к тем, кто, подобно Майклу Уолцеру, стремится показать органичность идеи «справедливой
войны» для американской внешней политики. В результате нам приходится иметь дело с
«имперским монотеизмом», в котором война основывается на «гуманитарно-фундамента-
листских принципах».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
47
Универсальное применение международного права невозможно при радикально асим-
метричном политэкономическом порядке, так как сильные государства всегда будут исполь-
зовать положения международного права для прикрытия своих интересов и создания
юрисдикции, отвечающих собственным нуждам. И «Правосудие победителей» во многом
способствует нашему пониманию того, как именно они это делают.
ДАНИЛО ДЗОЛО – ЗАСЛУЖЕННЫЙ ПРОФЕССОР ФИЛОСОФИИ
И ПРАВА УНИВЕРСИТЕТА ФЛОРЕНЦИИ (ИТАЛИЯ), КРУПНЫЙ
ИТАЛЬЯНСКИЙ ТЕОРЕТИК МЕЖДУНАРОДНОГО ПРАВА И КРИТИК
СУЩЕСТВУЮЩЕЙ СИСТЕМЫ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
БИБЛИОГРАФИЯ
Democracy and Complexity: A Realist Approach. Pennsylvania: Pennsylvania State
University Press, 1992 (Демократия и сложность: реалистический подход).
Cosmopolis: Prospects for World Government. Cambridge, UK: Polity Press, 1997 (Космо-
полис: перспективы мирового правления).
Invoking Humanity: War, Law and Global Order. London and New York: Continuum, 2000
(Во имя человечности: война, право и глобальный порядок).
КНИГИ И СТАТЬИ, УПОМЯНУТЫЕ В РЕЦЕНЗИИ
Карл Шмитт. Номос Земли. СПб.: Владимир Даль, 2008.
Hedley Bull. The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics. New York, NY:
Columbia University Press, 1977 (Хедли Булл. Анархическое общество: исследование порядка
в мировой политике).
Hans Kelsen. Peace ThroughLaw. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1944
(Ганс Кельзен. Мир через право).
Michael Walzee. Just and UnjustWars. New York, NY: Basic Books, 1977 (Майкл Уолцер.
Справедливые и несправедливые войны).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
48
ПОЛИТИКА
Атлантические идеологии
10
Кис ван дер Пийль
Walter Russell Mead. God and Gold: Britain, America and the Making of the Modern World.
New York, NY: Alfred A. Knopf, 2007. 449 p. 11
Задача Мида как сотрудника Совета по международным отношениям состоит в том,
чтобы обрисовывать возможные направления политики Соединенных Штатов в мире. Такая
разработка политики не ведется изолированно; Совет по международным отношениям свя-
зан со многими транснациональными органами вроде Бильдербергских конференций, Все-
мирного экономического форума и Трехсторонней комиссии, не считая многочисленных
фондов и советов попечителей, которые спонсируют отдельные проекты. Работы Фукуямы
и Хантингтона финансировались вездесущим Фондом Олина, этим оплотом рейгановской
революции со связями в военных и военно-промышленных кругах, и перед тем как зада-
ваться вопросом о том, насколько корректно Фукуяма обращается с Гегелем, а работы Хан-
тингтона отвечают требованиям историографической точности, необходимо упомянуть, что
Фукуяма пользовался поддержкой корпорации РЭНД, а Хантингтон – Фонда Смита-Ричард-
сона, еще одного столпа американских правых,
В качестве спонсоров «Бога и золота» выступают Форум Пью по религии и обществен-
ной жизни, Фонд Вудкока и Фонд Генри Льюса. И точно так же как в свое время Джон Локк
обсуждал сначала свои идеи с лордом Шефтсбери, так и Мид использовал в своей работе
мысли Джорджа Сороса и многих других, о чем недвусмысленно свидетельствуют раздел
«Благодарности», а также его идеи по поводу «открытого общества». Но семейство Пью из
Филадельфии занимает совершенно особое место. Это фундаменталистские пресвитериане,
которые сколотили свое состояние в основном за счет нефти, и они принадлежат к числу
основных сторонников американских правых. Но, несмотря на это, их устойчивый интерес к
10
Kees van dee Pijl. Atlantic Ideologies New Left Review. March-April 2008, no, 50, p. 147–155. Перевод с английского
Артема Смирнова.
11
Уолтер Рассел Мид. Бог и золото: Британия, Америка и сотворение современного мира.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
49
религии со временем менялся, и подход Мида к этой теме совершенно не согласуется с тем,
что эта семья привыкла слышать от Билли Грэма.
12
Результаты, полученные Исследователь-
ским центром Пью, показали, что вторжение в Ирак привело к резкому росту симпатий к бен
Ладену в мусульманском мире, вызвав неприятие англо-американской «войны с террором»,
о чем неоднократно говорится в этой книге.
Со времен Уолтера Липмана изложение стратегических рекомендаций в форме бест-
селлера неизменно использовалось для того, чтобы вызвать как можно более широкий
отклик. «Бог и золото» тоже является популяризованной версией определенного послания.
Названия глав, вроде «Златовласка и Запад», «Морж и плотник» – Британия и Америка,
патрулирующие бере га своей «морской либеральной империи», – «Гироскоп и пирамида» и
т. д., передают дух работы. Такие заимствования из Льюиса Кэрролла и другой классической
литературы для детей не всегда помогают прояснить стратегические измерения анализиру-
емых социальных сил, и они не всегда стилистически согласуются с обширными цитатами
из Мильтона, Драйдена, Лонгфелло и других, при помощи которых автор пытается ухва-
тить суть анализируемых им англосаксонских идеалов. Отправной точкой для Мида служит
фраза из выступления Кромвеля перед парламентом (1656): «Кто наши враги и почему они
нас ненавидят?» Он полагает, что «ненужная и непродуманная война в Ираке» «серьезно
ослабила» поддержку атлантического альянса. Политическая глухота Буша и Блэра, «высо-
копарно рассуждающих о правах личности, достоинстве, либеральной экономической поли-
тике, необходимости широких революционных преобразований в арабском мире и универ-
сальных принципах морального закона», лишь усугубила положение:
Морская система имеет интересы, которые требуют продолжения и
даже усиления участия Соединенных Штатов в делах Ближнего Востока,
но исторические отношения морской системы с арабами существенно
осложняют такое участие. Невозможно двигаться дальше без глубокого
знакомства Соединенных Штатов с арабским миром, и этого знакомства
не произойдет, если плотник не научится говорить меньше, а слушать
больше.
Советуя снизить градус воинственной риторики, Мид обращается к работам Нибура,
которого Джордж Кеннан, архитектор стратегии сдерживания времен холодной войны, объ-
явил «нашим общим отцом». Именно благодаря нибуровскому понятию греха, полагает
Мид, евангелистские христиане могут стать частью критической массы, которая позволит
совершить необходимый поворот в американской внешней политике. В своем классическом
«Моральном человеке и аморальном обществе» (193
2
) Нибур утверждал, что, присягая на
верность группе, люди делались более подверженными «греху», чем тогда, когда они дей-
ствовали и думали самостоятельно. Возможно, эта точка зрения во многом определялась
государственно-корпоратистским дрейфом и внешней политикой межвоенных лет, но на
начальном этапе холодной войны она могла использоваться для сдерживания притязаний
Запада на собственную правоту, способных привести к ядерному столкновению. С точки
зрения Мида, Нибур считал, что «чем больше и величественней абстракция, тем слабее наше
критическое отношение к ней и тем меньше наша готовность признавать правоту заявлений
тех, кто принадлежит к соперничающим лагерям».
12
Уильям Грэм (род, в 1918 г,) – известный американский баптистский проповедник, «духовный советник» многих
американских президентов, названный Джорджем Бушем-младшим «пастором всей Америки», – Прим. перев.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
50
К. М. Зданевич. Городской пейзаж, 1944. Публикуется впервые
Область религии вовсе не застрахована от развития глубокого самодовольства, но, с
точки зрения Мида, наиболее влиятельный сегмент религиозного мнения в Соединенных
Штатах, евангелистские протестанты, обладает «весом и способностью для создания важ-
ного нового массового общественного мнения, отвечающего идеалам Нибура». По мере того
как это движение набирало все большие обороты на протяжении последних десятилетий,
из его рядов выдвинулись более зрелые и ответственные ин теллектуалы; такие фигуры
способны внести свой вклад в широкую коалицию, которая послужит основой для пере-
хода от либерально-имперского фанатизма к новой политике, признающей обоснованность
заявлений исламских интеллектуалов, что на протяжении всей истории нового и новейшего
времени их общества подвергались империалистическому гнету и агрессии. Мид вкратце
излагает историю отношений христианского и мусульманского мира, приводя некоторые
отрезвляющие факты. После ухода Османской империи с Балкан в 1912–1920 годах две
трети мусульманского населения региона – 27% всего населения – были изгнаны оттуда или
просто истреблены; каждый пятый турок сегодня – потомок беженцев с Балкан. Начиная с
крестовых походов арабы, турки и мусульмане вообще служили мишенью для Запада; «в
мусульманском мире не было и нет ни одного уголка, в котором можно было бы укрыться
от грубых и жестоких нападок». Но этот исторический очерк Мида, по-видимому, закан-
чивается 1924 годом. О судьбе палестинцев не говорится ни слова, хотя этот вопрос сего-
дня стоит куда более остро, чем падение Османской империи. Почти совсем замалчивается
тема безоговорочной поддержки со стороны Соединенных Штатов израильской оккупации и
заселения западного берега реки Иордан, а самое сильное прилагательное, которое он реша-
ется употребить по отношению к политике Израиля, – это «небезупречная». В результате в
целом бойкое повествование Мида в этом чувствительном вопросе скатывается к эвфемиз-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
51
мам: «Нам нужно понять, что наша поддержка Израиля влияет на то, как арабы истолковы-
вают американские мотивы и действия», – говорит он, и это по казательныи пример укло-
нения от неприятных реалии палестино-израильского конфликта, сводящий на нет все его
призывы к нибуровскому «пониманию» исламского мира как лучшему способу поддержания
структур англоамериканского мирового господства, гарантии сохранения морской системы.
Каковы отличительные особенности этой системы? Государства, образующие англо-
говорящий Запад (как говорится в предисловии к британскому изданию), не обязательно
действуют в унисон, но, как правило, «приходят к схожим, если не одинаковым выводам
относительно того, что именно нужно делать» в долгосрочной перспективе: «Начиная со
Славной революции 1688 года, которая установила парламентское и протестантское правле-
ние в Британии, во всех крупных конфликтах англоамериканцы были на стороне победите-
лей». Манихейское видение, при котором такие войны начинались и велись, раскрывается
здесь во всей красе. Заявление Вудро Вильсона, сделанное в 1918 году накануне переговоров
в Версале, что «по миру несется ураганный ветер моральной силы и всякий, кто осмелится
пойти против него, будет покрыт несмываемым позором», в чем-то перекликается с сего-
дняшней предвыборной кампанией Обамы. Но, как справедливо отмечает Мид, эти заявле-
ния об окончательном духовном очищении, которое несут с собой войска Соединенных Шта-
тов и их союзников, вряд ли способны создать прочный мир. Торжественные заявления о
«конце истории» всякий раз оказывались преждевременными из-за появления новых вызо-
вов. Тем не менее благодаря своей способности к приспособлению англоговорящий Запад
всегда возвращал себе инициативу, и главная цель «Бога и золота» состоит в объяснении
того, почему это было так.
Согласно Миду, именно способность всякий раз заново переписывать рабочую вер-
сию вечной истины, отвечающую меняющимся обстоятельствам, позволила либеральному
атлантическому миру сохранять свою гегемонию, несмотря на существование противников,
которые придерживались более жестких принципов. Будет ли эта способность утрачена в
«войне с террором», которая подавляет всякое несогласие в ведущих англофонных обще-
ствах, покажет время. Но в каком-то смысле книга Мида служит свидетельством неизменной
способности оправляться от политических провалов: на сей раз речь идет о фиаско Буша и
Блэра в Афганистане и Ираке, Гуантанамо и Белмарше. Центральный раздел книги, «Англо-
саксонский подход», показывает происхождение этой способности переходить от почти пол-
ного поражения к преобладанию. Здесь в дело вступает Бог, который в удивительно «деист-
ской» манере позволяет своим самым верным сторонникам проявлять гибкое отношение
к собственной вере. И если в англофонном обществе и действует фундаментализм, то он
состоит в прагматической интерпретации самых священных запретов, а не в их строгом
соблюдении. Мид говорит о христианстве, но речь, несомненно, идет о намного более широ-
ком мировоззрении. Миф и религия вместе с поэзией и теорией представляют собой идей-
ную надстройку над инстинктивным базисом. Без них человеческое общество не смогло бы
перейти от примитивных влечений к солидарности и преемственности. Религия (в опреде-
лении Анри Бергсона, которое берет на вооружение Мид) может действовать в закрытом
обществе как статичный свод правил или в открытом обществе как часть аппарата, который
позволяет его членам приспосабливаться и меняться.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
52
К. М. Зданевич. Эскиз обложки. Публикуется впервые
В современной истории попперовское открытое общество было обществом, сформи-
рованным капитализмом. И точно так же как капиталистическому способу производства
предшествовала купеческая деятельность в городах-государствах северной Италии и торго-
вых сетях Ганзейского союза, так и открытое общество имело своих предшественников. «Но
форма открытого общества, которое появилось в Нидерландах и англогворящем мире, была
более здоровой, широкой и устойчивой в сравнении с открытыми обществами более ран-
них исторических эпох». Это было связано с распространением в них капитализма и нашло
свое отражение в том, что Бергсон назвал динамической религией. Хотя открытое общество
должно было породить Просвещение, а Просвещение в свою очередь привести к секуляри-
зации, парадоксальным образом «страны, которые в большинстве отношений были наиболее
модернизированными, то есть по определению опирались на экономический и технический
прогресс – Британия в XIX веке, Соединенные Штаты сегодня, – были намного религиоз-
нее большинства остальных». Кроме того, англоязычное благочестие всегда сосуществовало
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
53
со скептицизмом и историческим релятивизмом, начиная с Закона о супрематии, в соответ-
ствии с которым в 1534 году было образовано Объединение англиканских церквей. И его
первый архиепископ, Томас Кранмер, выразил эту мысль, заметив, что «среди всего приду-
манного или созданного людьми не было ничего, что с веками и течением времени не подвер-
глось бы порче». Поэтому, по словам Мида, «пять веков в англосфере в творческом напряже-
нии сосуществовали две идеи. С одной стороны, Бог существует и проявляет свое отношение
к моральным правилам и религиозным доктринам людей; с другой стороны, человеческое
понимание этих проявлений остается частичным и подверженным изменениям».
И это могло бы быть рецептом длительного успеха, если бы ему следовали хладно-
кровно и не портили его идеей об англосаксах как об избранном народе. Так, министр финан-
сов в администрации Полка заявлял, что, несмотря на любые препоны, в конце концов «пре-
восходство нашей англо-кельтско-саксонско-норманской расы приведет народы к великой
конфедерации, которая в конечном итоге охватит всю Землю». Но даже тогда, как утверждает
Мид в главе «Протоколы гринвичских мудрецов», несмотря на наличие неких узнаваемых
общих принципов, ни о каком четком генеральном плане не могло быть и речи.
Получилось так, что, просто следуя логике своей географии, культуры
и общества, британцы, а затем и американцы получили в свои руки бразды
правления миром, для которого требовалась гибкая и долговременная форма
глобальной власти, и в отличие от других ведущих держав они были намного
лучше подготовлены к выполнению этой задачи.
Эти другие державы могли лишь отвечать с завистливой злобой, замешанной на обиде
и разочаровании. В самой сырой части книги, главе под названием «Как они нас ненавидят»,
Адольф Гитлер и «Карл Маркс, Шарль Бодлер и папа римский Пий IX» оказываются сва-
ленными в одну кучу, образуя нестройный антизападный хор, а Мартин Хайдеггер, какое-то
время завершавший свои письма словами «Heil Hitler!», преподносится в качестве одержи-
мого антиамериканца. И это сделало его (Хайдеггера) «весьма популярным среди западных
коммунистов» (благодаря усилиям Жан-Поля Сартра), а затем и у «новой волны на мусуль-
манском Ближнем Востоке у тех, кто считает его принципиальный антиамериканизм полез-
ным инструментом». И так далее, причем все преподносится в такой манере, будто это обще-
известные вещи, не требующие никаких ссылок на источники.
В результате складывается ощущение, что англоговорящее общество оставалось
необычайно последовательным в прагматичном понимании своего священного предназначе-
ния. В сравнении с его рабочими принципами даже самые изощренные его противники каза-
лись ископаемыми и безнадежно застрявшими в прошлом. Словно предвосхищая открытия
современной физики, разделение между меняющимися поверхностными явлениями, наблю-
дение которых зависит от способа измерения, и более глубокой реальностью, которой уда-
ется ускользать, оставаясь по-настоящему непознанной, исторически служило отличитель-
ной чертой англоговорящего мышления. В своей деятельности капитализм опирается как раз
на такую двухслойную структуру: головокружительное пересечение новаторских, внешне
анархичных действий, направленных на достижение конкурентных преимуществ, скрывает
ряд основополагающих правил, которые остаются неизменными. Приводимый Мидом при-
мер того, как разведение креветок ведет к уничтожению мангровых болот Юго-Восточной
Азии ради удовлетворения ненасытного американского спроса и в конечном итоге к само-
уничтожению, свидетельствует, скорее, об общей иррациональности субъективной, руковод-
ствующейся потребностями рынка рациональности, хотя автор и не заходит в своих выводах
так далеко.
Политическая культура англоговорящего общества также не имеет ничего общего с
чем-то постоянным и неизменным; она действует почти невесомо, будучи «совокупностью
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
54
политических ценностей, способной вмещать в себя противоположные интересы, не при-
водя при этом к взрыву». Партийная система, которая служит внешним проявлением такой
культуры, всего лишь задает условия для достижения устойчивой гибкости. «Классовая
напряженность может ослабляться и смягчаться; после „позолоченного века» „баронов-раз-
бойников» прогрессивный подоходный налог, отвечавший воле большинства, позволил вос-
становить социальное равновесие». Ни одно соперничающее государство, пытающееся
сравниться с Западом и насаждающее для этого централизованную власть, не способно спра-
виться с таким отсутствием принципиальной линии.
И вновь автор не поясняет, что за этими поверхностными явлениями лежит классовая
структура, во многом неизменная в своих определяющих чертах, которая как раз и соста-
вляет основополагающую реальность. Когда вскоре после заявления Мида о том, что «круп-
ные англофонные страны имеют развитые и гибкие финансовые рынки, позволяющие обес-
печить необычайное процветание», в них разразился финансовый кризис, это вряд ли можно
считать случайностью. Вопиющее разложение глобального обращения денежного капитала
с центрами на Уолл-стрит и в Сити, которое обнажил кризис, нельзя больше связывать с
необдуманной политикой ипотечного кредитования. Существуют внутренние структурные
противоречия, о которых более критично настроенные авторы говорили начиная с 1980-
х годов. И в этих условиях – при сочетании финансового кризиса, стремительной эрозии
геополитического превосходства англоговорящего Запада и грядущей экологической ката-
строфы – недостатки сценария, предлагаемого «Богом и золотом», могут стать вполне оче-
видными. Но если основная идея Мида верна, Западу вскоре будут предложены и другие
альтернативы.
УОЛТЕР РАССЕЛ МИД – ВЕДУЩИЙ АНАЛИТИК
АМЕРИКАНСКОЙ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ СОВЕТА ПО
МЕЖДУНАРОДНЫМ ОТНОШЕНИЯМ (США), ИСТОРИК
МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ И ВЛИЯТЕЛЬНЫЙ ПУБЛИЦИСТ,
ПРИДЕРЖИВАЮЩИЙСЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ
БИБЛИОГРАФИЯ
Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World. New York:
AlfredA. Knopf, 2001 (Особая проницательность: американская политика и как она изменила
мир).
Power, Terror, Peace and War: America's Grand Strategy in a World at Risk. New York:
Alfred A. Knopf, 2004 (Сила, террор, мир и война: опасная большая стратегия Америки в
мире).
КНИГИ И СТАТЬИ, УПОМЯНУТЫЕ В РЕЦЕНЗИИ
Избранные труды Ричарда Нибура и Рейнхольда Нибура. М.: Юрист, 1996.
Фрэнсис Фукуяма. Конец истории и последний человек. М.: Ермак, ACT, 2005.
Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М.: ACT, 2007.
Thomas Friedman. Contending with China. New York Times. Weekly selection with Le
Monde, 18 November 2006.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
55
ПОЛИТИКА
Демократия против народа
13
Славой Жижек
Peter Hallward. Damming the Flood: Haiti, Aristide and the Politics of Containment.
London: Verso, 2008. 480 p. 14
Ноам Хомский как-то заметил, что «безопасное введение демократических форм воз-
можно только после преодоления угрозы народного участия». Тем самым он указал на «пас-
сивизирующее» ядро парламентской демократии, которое делает ее несовместимой с пря-
мой политической самоорганизацией и самоутверждением народа. Открытая колониальная
агрессия или военное нападение – это не единственный способ утихомирить «враждебное»
население: до тех пор, пока они имеют за своей спиной достаточные силы принуждения,
международные «стабилизационные» миссии способны справляться с угрозой народного
участия при помощи менее спорной тактики «содействия демократии», «гуманитарного вме-
шательства» и «защиты прав человека».
Это и делает случай Гаити столь показательным. Как пишет Питер Холлуард в своей
книге «Остановить потоп», этом подробнейшем описании «демократического сдерживания»
радикальной политики на Гаити на протяжении двух последних десятилетий, «нигде набив-
шая оскомину тактика „содействия демократии» не применялась с более разрушительными
последствиями, чем на Гаити в 2000–2004 годах». Нельзя не отметить иронии того обстоя-
тельства, что освободительное политическое движение, которое вызвало такое международ-
ное давление, называлось Lavalas, что по-креольски означает «потоп»: потоп экспроприи-
рованных, заливающий закрытые сообщества тех, кто эксплуатирует их. Именно поэтому
название книги Холлуарда оказывается необычайно точным, вписывая события на Гаити в
глобальную тенденцию к возведению новых дамб и стен, которые появились повсюду после
13
Slavoj Zizek, «Democracy versus the people», New Statesman, vol, 137, no. 4909, 18 August 2008, http://
www.newstatesman.com/books/2008/08/haiti-aristidelavalas Перевод с английского Артема Смирнова.
14
Питер Холлуард. Остановить потоп: Гаити, Аристид и политика сдерживания.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
56
и сентября 2001 года, обнажив перед нами внутреннюю истину «глобализации», глубинные
водоразделы, поддерживающие ее.
Случай Гаити с самого начала был исключением – с самой революционной борьбы
против рабства, которая завершилась обретением независимости в январе 1804 года. «Только
на Гаити, – отмечает Холлуард, – Декларация прав и свобод человека последовательно про-
водилась в жизнь. Только на Гаити эта декларация проводилась в жизнь любой ценой, несмо-
тря на общественный строй и экономическую логику текущего момента». Поэтому «во всей
современной истории не было ни одного события, которое представляло бы большую угрозу
господствующему глобальному порядку вещей». Гаитянская революция по праву может
называться повторением Великой французской революции: возглавляемая Туссеном-Лувер-
тюром, она явно «опережала свое время», была «преждевременной» и обреченной на про-
вал, и все же именно поэтому она была даже более значимым событием, чем сама Великая
французская революция. Порабощенное население впервые восстало не во имя возврата к
своим доколониальным «корням», а во имя всеобщих принципов свободы и равенства. И
скорое признание восстания рабов свидетельствует о подлин ной революционности якобин-
цев – черная делегация с Гаити получила восторженный прием в Национальном собрании в
Париже. (Несложно догадаться, что после Термидора все переменилось; в 1801 году Напо-
леон отправил огромный экспедиционный корпус для восстановления контроля над коло-
нией).
«Простое существование независимой Гаити», которое Талейран назвал «отвратитель-
ным зрелищем для всех белых наций», само по себе представляло крайнюю угрозу для
рабовладельческого status quo. Поэтому Гаити должна была стать образцовым примером
экономического провала, показывающим другим странам порочность такого пути. Цена –
цена в буквальном смысле слова – за «преждевременную» независимость была поистине
грабительской: после двух десятилетий эмбарго Франция, бывший колониальный хозяин,
в 1825 году пошла на установление торговых и дипломатических отношений, заставив гаи-
тянское правительство выплатить 150 миллионов франков в качестве «компенсации» за
потерю рабов. Эта сумма, примерно равная тогдашнему годовому бюджету Франции, впо-
следствии была сокращена до 90 миллионов, но она по-прежнему высасывала с Гаити огром-
ные ресурсы: в конце XIX века на выплаты Франции тратилось около 80% национального
бюджета, а последний взнос был выплачен лишь в 1947 году. Когда в 2003 году в преддверии
двухсотлетия национальной независимости представляющий Lavalas президент Жан-Батист
Аристид потребовал, чтобы Франция вернула деньги, полученные ею путем вымогатель-
ства. Его требование было категорически отвергнуто французской комиссией (возглавляв-
шейся, по иронии судьбы, Режи Дебре). В то время как некоторые американские либералы
рассматривают возможность компенсации чернокожим американцам за рабство, требование
Гаити вернуть огромную сумму, которую бывшим рабам пришлось заплатить за признание
их свободы, было оставлено без внимания либеральной общественностью, хотя здесь имело
место двойное вымогательство: рабов сначала эксплуатировали, а затем их заставили пла-
тить за признание с таким трудом завоеванной ими свободы.
Этим история не заканчивается. Движение Lavalas побеждало на всех свободных пре-
зидентских выборах с 1990 года, но оно дважды становилось жертвой военных переворо-
тов, проводимых при поддержке Соединенных Штатов. Lavalas по-своему уникально: это
политическая сила, завоевавшая государственную власть путем свободных выборов, но при
этом полностью укорененная в органах местной народной демократии, прямой самооргани-
зации простых людей. Хотя «свободная пресса», находящаяся в руках врагов этого движе-
ния, никогда не попадала под запрет и никто не мешал насильственным протестным высту-
плениям, угрожавшим стабильности законного правительства, руководство Lavalas обычно
демонизировалось в международной прессе и преподносилось как грубое и коррумпиро-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
57
ванное. Целью Соединенных Штатов и их союзников, Франции и Канады, было введение
на Гаити «нормальной» демократии – демократии, не затрагивающей экономических инте-
ресов немногочисленной элиты; они прекрасно знали, что для того, чтобы работать таким
образом, демократия должна была разорвать свои связи с прямой самоорганизацией народа.
ЦЕЛЬЮ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ И ИХ СОЮЗНИКОВ
БЫЛО ВВЕДЕНИЕ НА ГАИТИ «НОРМАЛЬНОЙ» ДЕМОКРАТИИ
– ДЕМОКРАТИИ, НЕ ЗАТРАГИВАЮЩЕЙ ЭКОНОМИЧЕСКИХ
ИНТЕРЕСОВ НЕМНОГОЧИСЛЕННОЙ ЭЛИТЫ
Любопытно отметить, что это американо-французское сотрудничество имело место
вскоре после открытых разногласий по поводу нападения на Ирак в 2003 году и совер-
шенно справедливо превозносилось как свидетельство сохранения основополагающего
союза, который не способны разрушить случающиеся время от времени конфликты. Даже
президент Бразилии Пула поддержал свержение Аристида в 2004 году. Таким образом,
сложился порочный союз для дискредитации правительства Lavalas как формы правле-
ния толпы, угрожающей правам человека, и президента Аристида как одержимого жаждой
власти фундаменталистского диктатора – союз, простирающийся от бывших «эскадронов
смерти» и поддерживаемых Соединенными Штатами «демократических фронтов» до гума-
нитарных неправительственных организаций и даже некоторых «радикальных левых» орга-
низаций, финансируемых Америкой, с энтузиазмом осудивших «капитуляцию» Аристида
перед МВФ. Сам Аристид дал очень точную характеристику этого пересечения между ради-
кальными левыми и либеральными правыми: «Есть некое тайное наслаждение, возможно,
бессознательное наслаждение, в высказывании вещей, которые хотят услышать от тебя силь-
ные белые люди».
Борьба Lavalas – это образец последовательного героизма, бросающего вызов ограни-
чениям того, что возможно делать сегодня. Активисты Lavalas не стали избегать государ-
ственной власти и «сопротивляться» с безопасного расстояния; они героически взяли госу-
дарственную власть, прекрасно сознавая, что они пришли к ней в самых неблагоприятных
условиях, когда все силы капиталистической «модернизации» и «структурной перестройки»
совместно с постмодернистскими левыми были против них. Имея дело с ограничениями,
введенными Соединенными Штатами и МВФ для осуществления «необходимой структур-
ной перестройки», Аристид проводил политику малых и точных прагматичных шагов (строя
школы и больницы, создавая инфраструктуру, поднимая минимальную заработную плату),
при этом поддерживая активную политическую мобилизацию народа в открытом противо-
стоянии с его самыми непосредственными врагами – армией и другими военизированными
формированиями.
Единственным, за что Аристид удостоился сравнений с «Сендеро Луминозо» и Пол
Потом, был его решительный отказ осуждать меры, предпринимаемые народом для защиты
от вооруженных нападений – нападений, которые обескровливали народное движение на
протяжении многих десятилетий. Несколько раз в 1991 году Аристид поддерживал обра-
щение к мерам, называющимся на Гаити «Père Lebrun», разновидностью практики бессуд-
ной казни, распространенной среди противников апартеида в Южной Африке и известной у
них как «necklacing», когда стукачам или палачам-полицейским надевалась на шею горящая
покрышка.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
58
Тамара К. Е. Пионеры, 2006
В своем выступлении 4 августа 1991 года он посоветовал возбужденной толпе вспо-
мнить, «когда и где нужно использовать Père Lebrun», напомнив им, что они «никогда больше
не смогут использовать его в государстве, где правит закон».
Позднее либеральные критики пытались провести параллель между так называемыми
chimères, членами групп самообороны Lavalas, и Tontons Macoutes, печально известными
бандами убийц при диктатуре Дювалье. Несмотря на несопоставимость уровня политиче-
ского насилия при Аристиде и Дювалье, здесь важно отметить тонкий политический момент.
В ответ на вопрос об этих chimères Аристид сказал, что «слово говорит само за себя. Chimères
– это бедные люди, живущие в состоянии глубокой незащищенности и хронической безра-
ботицы. Это жертвы структурной несправедливости, систематического социального наси-
лия… Нет ничего удивительного в том, что они борются с теми, кто нажился на точно таком
же социальном насилии».
Возможно, эти крайне редкие акты народной самообороны, совершаемые сторонни-
ками Lavalas, служат примером того, что Вальтер Беньямин называл «божественным наси-
лием»: их следует поместить «по ту сторону добра и зла», в своеобразной политико-религи-
озной приостановке этического. Хотя мы имеем здесь дело с тем, что может показаться всего
лишь «аморальным» актом убийства, у нас нет никакого политического права осуждать их,
потому что это ответ на годы и даже столетия систематического государственного и эконо-
мического насилия и эксплуатации.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
59
Как сказал сам Аристид, «лучше быть неправым с народом, чем правым против
народа». Несмотря на некоторые слишком очевидные ошибки, режим Lavalas на самом деле
был одной из форм, которые могла бы принять «диктатура пролетариата» сегодня: прагма-
тически действуя в рамках навязанных извне компромиссов, он всегда оставался верным
своему «базису», толпе обездоленных, выступая от их имени, не «представляя» их, а прямо
опираясь на их местную самоорганизацию. Соблюдая демократические правила, Lavalas все
же ясно давали понять, что предвыборная борьба – это не главное: куда важнее попытаться
дополнить демократию прямой политической самоорганизацией угнетенных. Или, говоря
нашим «постсовременным» языком, борьба между Lavalas и капиталистической военной
элитой на Гаити – это пример подлинного антагонизма, который невозможно ограничить
рамками «агонистического плюрализма» парламентской демократии.
Именно поэтому книга Холлуарда – это книга не только о Гаити, но и о том, что зна-
чит быть «левым» сегодня: спросите левого, как он относится к Аристиду, и сразу станет
ясно, является ли он сторонником радикального освобождения или просто гуманитарным
либералом, который мечтает о «глобализации с человеческим лицом».
ПИТЕР ХОЛЛУАРД – ПРОФЕССОР СОВРЕМЕННОЙ
ЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ МИДДЛСЕКСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
(ВЕЛИКОБРИТАНИЯ); СПЕЦИАЛИСТ В ОБЛАСТИ СОВРЕМЕННОЙ
КРИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ И ФРАНЦУЗСКОЙ ФИЛОСОФИИ;
ПЕРЕВОДЧИК РАБОТ АЛЕНА БАДЬЮ НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК
БИБЛИОГРАФИЯ
Absolutely Postcolonial: Writing Between the Singular and the Specific. Manchester:
Manchester University Press, 2001 (Абсолютно постколониальное: письмо между единичным
и особенным).
Badiou: A Subject to Truth. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 2003 (Бадью:
верность истине).
Out of this World: Deleuze and the Philosophy of Creation. London: Verso, 2006 (За преде-
лами этого мира: Делез и философия творения).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
60
ФИЛОСОФИЯ
Пушкин ценит острое словцо, но еще больше – острый взгляд, который превращает
людей сведущих в людей мыслящих. Славой Жижек, чемпион по остроте взгляда в нынеш-
нюю эпоху, пренебрегающую должным уходом за своими контактными линзами и – как
следствие – немного подслеповатую, кое-что разглядел в зеркале, поставленном перед ним
смекалистой журналисткой.
15
Чего вы боитесь больше всего?
Проснуться после смерти – именно поэтому я хочу, чтобы меня сразу же кремиро-
вали.
Кто из ныне живущих вызывает у вас наибольшее восхищение и почему?
Жан-Бертран Аристид, дважды свергнутый президент Гаити, Он служит нагляд-
ным примером того, что можно сделать для людей даже в самой безнадежной ситуации.
Что вас больше всего раздражает в других?
Их отвратительная готовность предложить мне помощь, когда я в ней не нуждаюсь.
Назовите самую дорогую вещь, которую вы купили, не считая недвижимости.
Новое немецкое издание собрания сочинений Гегеля.
Что действует на вас угнетающе?
Глупые люди, выглядящие счастливыми.
Какой костюм вы бы выбрали для маскарада?
Маску самого себя. Тогда люди думали бы, что это не я, а кто-то, кто хочет казаться
мной.
Ваше самое постыдное удовольствие?
Просмотр чудовищно патетических фильмов, вроде «Звуков музыки»
Чем вы обязаны своим родителям?
Надеюсь, ничем. Я ни минуты не горевал об их смерти.
Кого или что можно назвать любовью вашей жизни?
Философию. Я втайне считаю, что реальность существует, поэтому мы можем рас-
суждать о ней.
Назовите ваш самый любимый запах.
Разлагающаяся природа, например, гнилые деревья.
Говорили ли вы когда-нибудь «Я люблю тебя», не любя?
Постоянно. Когда я действительно кого-то люблю, я могу выразить свои чувства
только едкими и похабными замечаниями.
Какой самой неприятной работой вам доводилось заниматься?
Преподаванием. Ненавижу студентов. Они, как и все люди, по большей части глупы
и скучны.
Если бы вы могли путешествовать в прошлое, куда бы вы отправились?
В Германию начала XIX века, чтобы прослушать курс лекций Гегеля в университете.
Как вы расслабляетесь?
Снова и снова слушая Вагнера.
Какой самый важный урок, который преподала вам жизнь?
Жизнь – это глупая и бессмысленная вещь, которой нечему вас научить.
Поделитесь с нами секретом.
15
9 августа в газете Гардиан Жижеку были заданы неожиданные вопросы и получены еще более неожиданные ответы,
Публикуем со значительными сокращениями, Rosanna Greenstreet, Q&A: Interview with Slavoj Zizek, Guardian. 9 August
2008, http://www.guardian.со. uk/lifeandstyle/2008/aug/09/slavoj.zizek
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
61
Коммунизм победит.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
62
КУЛЬТУРА
Европейская культура как товар
16
Дэвид Симпсон
Donald Sassoon, The Culture of the Europeans from 1800 to the Present. London: Harper
Collins, 2006. 1617 p.
17
«Не все книги продаются для того, чтобы их читали. Некоторые… продаются для того,
чтобы с ними сверяться». Эта сентенция, помещенная в самом низу страницы 1301 книги
Дональда Сассуна «Культура европейцев с 1800 года до наших дней», сразу же овладевает
нашим вниманием. С учетом объема издания – более 600 тыс. слов, – его размеров, веса,
качества печати и бумаги (не совсем, но почти китайская бумага), оно выглядит и восприни-
мается как книга, с которой следует сверяться в малых дозах, и обладает рядом недвусмы-
сленно энциклопедических свойств (наряду с отличным алфавитным указателем и очень
полезной библиографией). Представляя собой поразительное достижение в области обоб-
щения и синтеза, «Культура европейцев» в то же время является захватывающим чтением.
На первых страницах книги автор приводит нас в лондонскую подземку будничным
утром в декабре 2000 года. Пассажиры читают газеты, журналы и книги, решают кросс-
ворды, порой пробегают глазами стихи, которые попадаются среди объявлений; другие слу-
шают музыку через крохотные наушники. «В подземке, – комментирует Сассун, – потребле-
ние культуры идет полным ходом». Напротив, мир 1800 года отличался явной культурной
депривацией: мало кто умел читать и писать, а большинство людей могли услышать музыку
только в церкви или по особым случаям. Каким образом произошел переход из того мира в
этот? Автор «Культуры европейцев», придерживаясь широкого хронологического подхода,
прослеживает два столетия «невероятной экспансии культурного потребления» в череде
сменявших друг друга поколений европейцев. Тезисы Сассуна можно свести к следую-
16
David Simpson. Selling European Culture. New Left Review, no. 47, September-October 2007, p, 153–160. Перевод с
английского Николая Эдельмана.
17
Дональд Сассун, Культура европейцев с 1800 года до наших дней.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
63
щему: культура – это бизнес, который преуспевает благодаря прибыльному воспроизведе-
нию жанров и мотивов во времени и в пространстве. После 1800 года движущей силой ее
экспансии являлось в первую очередь печатное слово, прежде всего представленное в рома-
нах, и сопровождавшееся параллельным расцветом музыки, наиболее заметным в германо-
язычных странах и в Италии, где царила опера. В первые три десятилетия XIX века «начала
появляться публика, более-менее постоянно читающая книги, а наряду с ней – множество
типографий и издательств, сеть платных библиотек и настоящий книжный рынок». То же
самое верно в отношении концертов и музыкальных инструментов: с начала XIX века каждая
семья из среднего класса владеет фортепьяно или полагает, что его следует приобрести. На
1830–1880 годы приходится «триумф буржуазной культуры»: консолидация рынка способ-
ствовала дальнейшей диверсификации жанров с последующей рыночной экспансией.
Однако к концу XIX века с культурными рынками для книг и музыки вступило в кон-
куренцию и даже оттеснило их на второй план массовое потребление, ставшее возможным
благодаря внедрению новых технологий в области звука и изображения: речь идет о звуко-
записи (1889) и кинематографе (1895). Скорость их распространения была поразительной:
в Париже в 1906 году насчитывалось 10 кинотеатров, а в 1908 – уже 87. В США распро-
странение кинокультуры шло еще более впечатляющими темпами: от «нескольких дюжин»
кинотеатров в 1906 году до 10 тысяч в 1910-м. Начиная с того момента, согласно Сассуну,
культура становилась все более американизированной благодаря финансовому могуществу
американских медиакорпораций и уникальным по своей репрезентативности маркетологи-
ческим ресурсам, воплощением которых являлось чрезвычайно пестрое население Америки
иммигрантского происхождения,
Сассун не оплакивает видимую смерть великой модернистской мечты об эффектив-
ных экспериментах с высокой культурой. Автора, избегающего риторики «однобокого мора-
лизаторства» в пользу бесстрастного исторического анализа, по-видимому, вполне устраи-
вает будущее, в котором бал правят YouTube, iPod и блог: в этом мире демократизированной
информации и всемогущих потребителей «будет больше фрагментации и больше разнообра-
зия», однако «у нас имеется не больше причин для сетований по поводу этого разнообразия,
чем для сетований по поводу так называемого культурного империализма в совсем недавнем
прошлом». Мир без культуры, – подводит итог автор, – будет «еще более диким, чем тот, что
мы наблюдаем сейчас».
Стремясь обосновать свои постулаты, Сассун приводит обширный набор сведений –
порой весьма вычурных и представляющих собой настоящий триумф статистической пре-
мудрости. Например, мы узнаем, что за 1870-е года в трансильванской печати появилось
всего 12 романов с продолжением, за 1880-e – 18, а за 1890-е – 30, в большинстве своем
французские. Впрочем, хотя книга Сассуна битком набита статистикой в форме описаний и
таблиц, автор с должным скепсисом относится к этим данным как к доказательствам: сколько
именно романов действительно написал Дюма, доподлинно неизвестно, как и то, какую
долю из них могли прочесть и действительно читали, допустим, в Греции; списки итальян-
ских бестселлеров за 1930-е годы вполне могли быть подтасованы; данные из социалисти-
ческих стран никогда не были бесспорными; и даже совсем недавно, в 1997 году. в источни-
ках, опубликованных на родине неолиберализма, т. е. в Великобритании, можно было найти
абсолютно разные цифры продаж для одной и той же книги.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
64
Н. А. Шифрин. Новороссийск. Цементный
завод, порт. Публикуется впервые
У меня в отношении книги возникают три взаимосвязанных вопроса: что такое Европа,
что такое культура и что такое рынок? Я поднимаю их не из чувства противоречия, а в наде-
жде вычленить сильные и слабые стороны данного проекта. Во-первых, насчет Европы.
Было бы смешно жаловаться на то, что Албания, Финляндия и другие малые государства
не освещены здесь в той же мере, что и Великобритания, Франция, Италия и Германия,
поскольку несомненная заслуга Сассуна состоит в том, что эти страны вообще хоть как-то
освещены. И надо отметить, что упоминаются они не просто для вида: данные по ним неиз-
менно учитываются в анализе – например, в анализе сопоставимости и переводимости раз-
личных культурных форм при их проникновении с крупных на более мелкие национальные
рынки. Однако не все согласятся с тем, что усиление американского культурного доминиро-
вания над Европой начиная с 1920-х годов представляло собой такой простой, не знавший
конкуренции процесс, каким он изображается у Сассуна, если принять во внимание значе-
ние национальных широковещательных компаний в эпоху расцвета телевидения и радио.
Во-вторых, вопрос еще и в том, что именно Сассун понимает под культурой: более
подходящим названием для его книги было бы что-то вроде «Некоторые аспекты рыноч-
ной истории европейской культуры» (вдогонку за знаковым эссе сорокалетней давности).
По словам Сассуна, «история культуры это история ее производства для рынка». Однако
в этом определении не учтены такие менее явно товаризованные элементы культуры, как
наука, философия и социальная теория; не рассмотренным осталось также влияние напо-
леоновских войн. Политическая история неявным образом (поскольку в открытую разговор
о ней не ведется) играет здесь второстепенную роль. Нам говорят, например, что немецкие и
итальянские фашисты либо не придавали значения наплыву американских фильмов в кино-
театры их стран, либо не могли его обуздать – мол, они не могли «рисковать, лишив свое
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
65
население главной формы развлечения». А может быть они просто стремились возложить на
массмедийный форум обязанность по распространению киножурналов, которые они могли
контролировать и контролировали? В подобном нарративе события более широкого культур-
ного значения по большей части выпадают из поля зрения – например, единственное упоми-
нание об интересе Йейтса к фольклору едва ли заменит собой рассказ об ирландском лите-
ратурном национализме. За рамками повествования остались и такие признанные фигуры
авангарда, как Паунд и Годар (оба даже не упомянуты) – гордившиеся тем, что они не тор-
говали своим искусством; хотя, разумеется, тот факт, что книги некоторых авторов расходи-
лись хуже, чем книги других, не делает первые культурно незначительными.
ДАЖЕ ФАШИСТСКИЕ ГОСУДАРСТВА МОГУТ ЛИШЬ
ЗАПРЕЩАТЬ КНИГИ, НО НЕ МОГУТ ЗАСТАВИТЬ КОГО-ЛИБО ЧИТАТЬ
ТЕ КНИГИ, КОТОРЫЕ ИМИ РАЗРЕШЕНЫ
Читатели «Культуры европейцев» найдут массу упоминаний о романах, множество
ссылок на поп-культуру (комиксы, газеты, поп-музыку, сценические шоу, фильмы, массово
издававшиеся романы и рассказы), на музыку (опера и концертные исполнения), и подроб-
ный разговор о таких новых массмедийных средствах, как радио и телевидение. Однако поэ-
зия затрагивается сравнительно слабо, а внимание к нон-фикшн самое минимальное, хотя в
любом регулярном номере «качественной» газеты содержится не меньше рецензий на неху-
дожественную литературу, чем на художественную. Автор почти не касается религии, хотя
в тексте говорится, что 14% всех книг, изданных в «Германии» в 1835 г., носили религиоз-
ный характер. Спорт игнорируется почти совершенно; но как можно серьезно оценивать
венгерскую культуру начала 1950-х гг. без рассказа о карьере и публичном имидже «Золотой
команды»? Нам говорят, что телевизионное освещение футбольных матчей Премьер-лиги
поглощает до одной трети бюджета телекомпании BSkyB, но это одно-единственное упоми-
нание о европейской футбольной культуре, которая кормится за счет продажи билетов на
стадионы по беспрецедентно высоким ценам, а также торговли футболками и прочей атри-
бутикой. Впрочем, невнимание к изящным искусствам объясняется их существованием в
невоспроизводимых формах. Однако в наши дни едва ли хоть одна крупная художественная
выставка обходится без продажи кружек, футболок, сумок и разного рода печатной продук-
ции; таким образом, значение выставок от Бойделла и Бельцони до «Сенсации» по большей
части игнорируется. Более того, если рынок интересен Сассуну лишь в том отношении, в
каком на нем продаются воспроизводимые товары, то значительное число страниц книги,
посвященных опере и театру, оказываются весьма неуместными.
Автор дерзко заявляет, что в центре его внимания находится «не побоюсь сказать, куль-
тура как бизнес», но нам почти ничего не сообщается о деловых операциях в этой сфере;
рассказ затрагивает почти исключительно данные по продажам. Один из способов прове-
сти анализ рынка – изучить его сторону, связанную с предложением товара: в случае книг
– каковы были тиражи и во сколько они обошлись, имел ли какое-либо значение формат
изданий? Как осуществлялись распространение и реклама? Когда и как в различных отрас-
лях индустрии культуры утвердились маркетинговые исследования и насколько эффектив-
ными они были? В книге Сассуна вы почти не найдете такой информации: все приводящиеся
в ней факты в основном касаются потребления. Однако важно знать, на что рассчитывали
и что планировали инвесторы. Пример из области киноиндустрии: фильм Майкла Чимино
«Врата рая» щедро финансировался, но обернулся провалом, в то время как Джеймс Кэме-
рон с большим трудом собрал деньги на постановку своего «Титаника», побившего все
рекорды выручки. Многие определяющие явления в сфере культуры были непредвиден-
ными, вовсе не являясь результатом рациональной рыночной стратегии. Если мы будем при-
нимать во внимание лишь то, чему было суждено случиться, то получим историю, написан-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
66
ную в основном победителями. По мнению Сассуна, культура работает как подмножество
капитализма в целом, в том смысле, что она «подпитывает саму себя и не имеет пределов»;
она поневоле вынуждена распространяться в глобальном масштабе и представляет собой
«механизм своего последующего роста». Но не становится ли в таком случае история куль-
туры, как и история капитала, историей трупов, обескровленных вампирическими силами и
лишенных всяких связей с конкретным трудом? А если так, чьи это были трупы? Конечно, о
молчании мертвецов писать очень трудно, но какие-то представления о провалах способны
поведать нам многое о культуре как бизнесе и о том, как те, кто извлекает из нее прибыль,
списывают свои убытки.
Согласно Сассуну, любое производство культуры – занятие рискованное, совершаемое
методом проб и ошибок. Даже фашистские государства могут лишь запрещать книги, но не
могут заставить кого-либо читать те книги, которые ими разрешены. Сассун хорошо пишет
о консерватизме, проистекающем из осознания рискованности любых инвестиций в куль-
туру: это один из самых сильных моментов книги, объясняющий, каким образом один успех
выступает фундаментом для следующего. Новый рекла мируемыи товар оказывается пасти-
шем того, что хорошо продавалось раньше, как прекрасно известно из истории детективного
жанра. Аналогичные процессы наблюдаются в отношениях между различными носителями:
книга по фильму или фильм по книге, переделка романов Золя в такую более прибыль-
ную форму, как пьесы, параллельное существование комиксов и фильмов и самое эконо-
мичное – перепродажа виниловых записей в виде компакт-дисков при их почти нулевой
себестоимости. В противоположность распространенным жалобам на то что развитие одной
культурной формы неизбежно влечет за собой упадок других форм, как будто потребители
могут уделять всем им лишь конечный объем внимания, Сассун демонстрирует, что история
различных носителей часто оказывается историей их взаимной поддержки. Так, в 1930-е
годы популярные британские газеты предлагали своим читателям дешевые собрания сочи-
нений Диккенса; в кино и театре очень часто заняты одни и те же актеры; а телевидение
спасает фильмы, показывая их на голубом экране. И Сассун считает, что это по большей
части хорошо, не усматривая здесь признаков монополизационного эффекта, в силу кото-
рого каждый из носителей просто воспроизводит приемы, используемые в других носите-
лях, а возможно, и их содержание.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
67
В. В. Каменский. Женский портрет, 1912. Публикуется впервые
В «Культуре европейцев» делается ряд заявлений о причинах и следствиях. Например,
Верди изображается здесь хитрым инвестором, который сознательно использовал рынок
для извлечения наибольшей собственной прибыли. Итальянская опера по своему размаху
и мощи получила доминирующее положение на местном рынке, после чего имела возмож-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
68
ность распространяться в глобальном масштабе (по крайней мере, в пределах Европы), в
«активном стремлении к всемирной славе» заимствуя за рубежом сюжеты и место действия.
В чем же была причина? Сработала ли здесь невидимая рука капиталистического предприя-
тия, которое обречено расширяться или погибнуть? Был ли это ответ на насыщение местного
рынка? Или это явление той же природы, что и всеевропейская популярность исторического
романа, созданного Вальтером Скоттом? Предлагаемый нам механизм постепенного расши-
рения рынков, несомненно, вполне правдоподобен, но нам его по-прежнему не с чем срав-
нивать. Поэтому его применимость представляется эмпирической и обоснованной лишь для
конкретных примеров; в некоторых случаях (например, в отношении телевизионных «мыль-
ных опер») вообще утверждается, что значение имеет только местный рынок, потому что
данный товар не ценится за рубежом. Однако многие главные герои Жюля Верна – не фран-
цузы, да и многие голливудские фильмы, включая «Касабланку», снимались почти исклю-
чительно иностранцами с участием иностранных актеров, хотя и финансировались амери-
канцами. Но что выступает гарантией привлекательности иностранных актеров и героев?
А если таких гарантий не имеется, где и каким образом мы можем выявить сознательность
такого выбора?
В другом месте книги главным источником привлекательности американских филь-
мов для глобальной аудитории объявляются их «спецэффекты», а не мультинациональный
состав. Почему же специальные эффекты должны быть более привлекательными, чем, ска-
жем, любовные сцены? Здесь очень полезным мог бы стать более подробный разговор о
том, отчего культурные рынки бывают рационально предсказуемыми или, наоборот, безна-
дежно иррациональными. Например, сами США – в настоящее время источник большей
части мировой культуры – в глазах Сассуна являются даже слишком адекватным подтвер-
ждением идеи о том, что «гегемонистские страны провинциальны, замкнуты на себя и стра-
дают от нарциссизма» – это доказывается тем «фактом», что 91% продаваемых в Америке
книг написан американскими авторами, а на американском телевидении почти не появляется
зарубежных программ. В связи с этим было бы интересно проследить, каким образом якобы
космополитическая рыночная стратегия голливудского кино соответствует или не соответ-
ствует этому печальному состоянию дел на внутреннем рынке США.
В той степени, в какой подобный анализ по неизбежности может производиться лишь
постфактум, он приводит нас к определенной тавтологии, присутствующей в некоторых
выводах Сассуна: нечто случается потому, что оно случается. Так, доминирование Франции
и Великобритании в производстве культурной продукции в XIX веке объясняется «их спо-
собностью производить престижные и популярные товары для культурного рынка». Успех
театра в эпоху телевидения приписывается его умению обещать своей аудитории нечто,
«чего она не может получить дома с экрана телевизора», но если бы театр умирал, можно
было бы найти ровно противоположные аргументы и возложить всю вину на телевидение.
Какому правилу подчиняется желание иметь нечто иное вместо прибавки к тому, что у тебя
и так есть? В другом месте нам говорят, что «эпоха национализма посеяла космополитизм
меж представителями среднего класса, выказывавших растущий интерес к другим странам»,
но вполне можно указать и на противоположные явления для объяснения тех или иных слу-
чаев воинствующего изоляционизма наподобие сожжения книг фашистами. Не убежден я
и в том, что появление звукозаписи вынудило серьезных композиторов пойти на «радикаль-
ные новшества с тем, чтобы отличаться от своих предшественников»: как указывается на
другой странице книги, внедрение музыкальных записей могло бы усилить искушение вос-
производить старые и проверенные рецепты самых успешных записей, внося в них неболь-
шие вариации. Мы пытаемся объяснить то, что случилось, но оно совсем не обязано было
случаться,
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
69
И думаю, Сассун согласился бы с этим: риск таится всюду, ничего неизбежного не
бывает. Польза разговора о цифрах состоит не в том, что тогда мы видим всю картину, а в
том, что проявляются общие тенденции, в общем и целом не заслоненные локальными про-
странственно-временными пертурбациями. Но для того, чтобы рассказ вышел увлекатель-
ным, одних чисел недостаточно: они должны сопровождаться яркими догадками. Ни один
литературный критик не впечатлится словами о том, что успех «Дон Кихота» можно объяс-
нить его открытостью для «множества интерпретаций». Поразительно, но нам говорят, что
низкая оценка немецких фильмов во Франции в 1944 году «почти не связана с антифашист-
скими настроениями; просто немецкие исторические фильмы и легкие оперетты не отве-
чали вкусу французов».
Очевидно, что в проекте такого масштаба неизбежны ошибки и недочеты вследствие
зависимости от вторичных источников, которые ни один исследователь не успеет проверить
или подвергнуть переоценке за время своей жизни. Роберт Бернс вовсе не писал по-гэльски,
а Шекспира в середине XVII века не воспринимали как важнейшего англоязычного автора
– это пришло лишь столетие спустя, как указывает в другом месте сам Сассун. Поэты вик-
торианской и эдвардианской эпохи едва ли были «забыты», если они, подобно Киплингу и
Теннисону, оказались в школьной программе, а их стихи учат наизусть миллионы людей.
А если «великие диктаторы межвоенного периода» регулярно не выступали перед своими
аудиториями в эфире, вследствие чего они не имеют отношения к радиовещательному биз-
несу, то разве их отдельные выступления от этого лишались культурной значимости для
огромного числа людей? Еще большая проблема связана со склонностью автора к необосно-
ванным обобщениям – например, когда он утверждает, что из-за отсутствия в США до 1880
года «разнородного массового рынка» эта страна в культурном плане «по-прежнему была
колонией». Здесь неявно присутствует тезис о жесткой взаимосвязи между движениями за
национальную независимость и массовой печатной культурой, который при этом ни разу не
формулируется и не проверяется в качестве определяющего фактора в сфере межкультурной
взаимозависимости.
Хотя повествование Сассуна об отдельных авторах неизбежно носит несколько выбо-
рочный характер, читателя ожидают подкупающие рассказы о Скотте, Сю, Диккенсе, Дюма,
Гюго, Берне и Сегюре, если говорить только о сфере художественной прозы. Например,
отдельная глава в середине книге посвящена Золя. Был ли он последним автором из области
высокой культуры, выстраивавшим свою работу как личный бизнес, и в этом качестве не
служит ли он чем-то вроде воплощения определенной ностальгии по тем временам, когда
бизнес по видимости имел имена и лица, и когда явления, выходившие за рамки националь-
ных границ, обладали бесспорным критическим содержанием? Вердикт, который Сассун
выносит в отношении влияния дела Дрейфуса на репутацию Золя, звучит намного более
современно: Золя стал «знаменитостью», его имя превратилось в «брэнд».
В «Культуре европейцев» освещается более широкий спектр субкультур, чем можно
было бы ожидать от однотомной книги. Библиография и источники к книге представляют
собой бесценный справочный материал в любой конкретной сфере. И прежде всего следует
подчеркнуть, что исторический рассказ Сассуна никогда не опускается на уровень простого
перечисления интересных фактов. Заходит ли речь о телевидении в советской России, о поп-
музыке в ГДР или о мнимой терпимости к американским фильмам в фашистских государ-
ствах, не могу себе представить, чтобы нашелся читатель, не вынесший хотя бы что-нибудь
из этой амбициозной и смелой книги.
ДОНАЛЬД САССУН – ПРОФЕССОР СРАВНИТЕЛЬНЫХ
ИССЛЕДОВАНИЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ ИСТОРИИ КОЛЛЕДЖА КУИН
МЕРИ ПРИ ЛОНДОНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ (ВЕЛИКОБРИТАНИЯ);
СПЕЦИАЛИСТ ПО ИСТОРИИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ И
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
70
ИСТОРИИ ИТАЛИИ, АВТОР РЯДА РАБОТ ПО ИСТОРИИ ИСКУССТВА
И ЕГО ПОТРЕБЛЕНИЯ.
БИБЛИОГРАФИЯ
One Hundred Years of Socialism: The West European Left in the Twentieth Century, New
York: The New Press, 1996 (Сто лет социализма: западноевропейские левые в XX веке).
Мопа Lisa: The History of the World's Most Famous Painting, London: Harper Collins 2001
(Мона Лиза: История самой знаменитой в мире картины).
Mussolini and the Rise of Fascism, London: Harper Collins 2001 (Муссолини и возникно-
вение фашизма).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
71
КУЛЬТУРА
Императив авангарда в неолиберальную эпоху
Кети Чухров
Boris Groys. Art Power. Cambridge, MA, and London: The MIT Press, 2008. 188 p.
18
Не секрет, что Россия после долгого перерыва активно вступает в культурную инду-
стрию современного искусства. Впрочем, параллельно с остальными странами далеко не
первого мира. Современное искусство в данном случае выполняет роль индульгенции, кото-
рая доказывает наличие в стране модернизационных настроений, а также подтверждает
стабилизацию экономики, способной не только накапливать, но и вкладывать в культуру.
Однако столь долго ожидаемая активизация артрынка и подключение к ней людей, для кото-
рых культура и искусство являются всего лишь более цивилизованным видом бизнеса или
просто украшают имидж того или иного фонда или компании, немедленно вызвало разде-
ление художественного и критического сообщества на два полюса. На тех, кто оплакивает
внерыночное, почти коммунитарное художественное сообщество 1980-х и 1990-х годов, и
тех, кто торжествует оттого, что, наконец, началось культурное производство, основанное
на современных технологиях и когнитивных практиках.
В западном культурно-художественном пространстве эти две, на первый взгляд, поляр-
ные парадигмы (социально-активистская, некоммерческая, и рыночная) представляют собой
взаимодополняющие программы постиндустриальной либеральной культуры. Рынок отве-
чает за повышение коммерческой и символической цены искусства, а общественные,
так называемые неправительственные и некоммерческие организации осуществляют кри-
тику коммерциализации художественных процессов, образуя зону критической социальной
активности, или зону так называемой институциональной критики.
В своей последней книге «Власть искусства» (Art Power) философ и теоретик искус-
ства Борис Гройс предлагает и вовсе прекратить различать коммерческое («плохое») и кри-
тическо-социальное («хорошее») искусство на том основании, что одно конъюнктурно, а
другое – нет. В капиталистическом обществе, где экономику вне рынка представить себе
18
Борис Гройс, Власть искусства.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
72
невозможно, критиковать рыночно успешное искусство означает, с точки зрения автора,
лишь создавать еще один специфический товар или даже специфический рынок – рынок
«некоммерческой» социальной активности.
Это гройсовское утверждение часто выводит из себя критически настроенных запад-
ных левых, как, впрочем, и обескураженных монетизацией культуры российских крити-
ков, рассчитывающих на то, что критические институции, функционирующие по западной
социально-демократической модели, способны воздействовать на инфраструктуру капи-
тала. Однако, с точки зрения Гройса, ни один демократически настроенный критик не согла-
сился бы в конечном итоге быть тотально последовательным даже по отношению к соб-
ственной критике рынка, то есть просто-напросто вообразить тотальный отказ от рынка со
всеми вытекающими из этого последствиями: абсолютной аскезой по отношению к веще-
ственно-товарному миру.
Гройс выводит искусство за пределы дилеммы между коммерческим и критическим
проектами, размещая его (искусства) власть над обеими альтернативами. Искусству, если
оно искусство, удается не просто описывать мир таким, какой он есть, а порождать картину
мира в режиме утопии. Образ же утопии есть образ той политической модели мира, которой
нет и которая должна быть. А значит, взывая к этой утопической модели, происходит и взы-
вание к власти именно такой картины мира.
Но может ли быть утопия столь же многообразной, сколь и многообразны образы мира
и представления о мире? Да, утопии бывают разными по структуре. Однако самое глав-
ное в них остается неизменным. Это полная отмена того, что Казимир Малевич в своих
работах называет «харчевым принципом», то есть отмена зависимости от фетишизирован-
ного вещественного мира, в котором человек проживает от рождения до смерти. И здесь
можно задаться вопросом. Что является более естественным состоянием для общества и
человека: 1) «харчевой принцип», от которого не может избавиться ни одна социальная демо-
кратия (коль скоро она не избавляется от частной собственности, а значит, и «капитализма»
общественного сознания), или г) эволюция в сторону «коммунистического» сознания, кото-
рая изживает коммерческо-утилитарную составляющую в социуме (как утверждал Маркс в
«Экономическо-философских рукописях 1844 года»)?
Как известно, Советский Союз строил государственную инфраструктуру так, чтобы
идеологически общество «естественным» образом отказалось от рынка. Не секрет, что такая
естественность стоила огромных искусственных усилий Западная либеральная демокра-
тия, напротив, признает изначальную слабость человеческого сообщества («харчевой прин-
цип») естественным человеческим свойством и позволяет ему эту слабость. Именно поэтому
Гройс не делает различия между хорошей западной демократией (гуманным капитализмом и
умеренным рынком) и плохими демократиями вне Европы, потому что и та и другая модели
по сути своей «базарные».
Так что если рынок и коммерцию считать реальностью жизни, тогда он и будет гума-
низмом, а требование малевичевской аскезы – антигуманно. И наоборот, если общество
стремится к жизни, которая больше не тратит времени ни на что потребительское и обменно-
прибыльное, то «гуманизмом» является этика авангарда и биополитическая утопия Мале-
вича.
19
Несмотря на то, что Гройс пишет из самого эпицентра рынка и капитализма, он тре-
бует от искусства именно того, что важно для авангарда, – продолжать мыслить утопию.
Именно в интенсивности и силе такого утопического воображения и заключается «власть
19
Гройс считает, что в случае такого тотально аскетического отношения к «вещественному» речь как раз идет об искус-
ственности, об искусстве: «Только тот, у кого больше нет имущества, свободен и открыт для любого социального экспери-
мента. Отмена частной собственности, таким образом, представляет собой переход от естественного к искусственному, от
царства необходимости к царству свободы» (с. 165)
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
73
искусства» (Art Power). Но условия нашей современности не позволяют относиться к про-
екту утопии как методу ее переполагания на будущее (тем более что фигуры политических
идей будущего не пользуются популярностью, уступая место диверсификационным сетям
спроса и предложения), способ мыслить сегодня утопию все-таки существует. Этот способ
– гетеротопия. Гетеротопия (другое место или даже место Другого) – это возможность уто-
пии здесь и сейчас, даже когда утопический и авангардный проект кажется невозможным.
У Гройса основным локусом гетеротопии становится музей. Музей – не как здание,
не как конкретное место, и даже не как культурное отгораживание вечного и бесконечного
(духовного) от конечного и смертного. Музей – это ментальная фигура, которая позволяет
смотреть на жизнь как бы из точки уже осуществившейся смерти, смерти – как явления
неминуемого. И из этого понимания смертного, умершего и даже мертвого как первичного
по отношению к жизни и выстраивается риторика авангарда в его противостоянии случай-
ному, сиюминутному. Из данной же логики вытекает и возможность утопии. Ибо только то,
что не считает смерть препятствием, способно не упорствовать в той модели жизни, которая
охвачена утилитарно-рыночными интересами. Так понятая гетеротопия (как присутствие
утопии здесь и сейчас) избегает иерархического реестра вкуса, мнений и текущих полити-
ческих ситуаций. И именно это делает подобное положение мысли действительно полити-
ческим.
В этом смысле искусство всегда политично, потому что оно, как это ни парадоксально,
возвышается над прикладной политикой ради «политики бессмертия». Поэтому и политика
коммунизма может быть помыслена именно в рамках политики бессмертия – политики, от
которой навсегда отчислен «харчевой» принцип. Это принцип «жизни», все время находя-
щийся внутри конкуренции прибыльного, убыточного, выигрышного или, наоборот, про-
игрышного. С точки зрения политики и этики авангарда, такая жизнь – недожизнь. Из жизни
надо сделать нечто радикально неутилитарное, художественное, чтобы она стала настоящей
жизнью. Иначе говоря, только когда жизнь становится искусством, то есть становится веч-
ной, тогда она и становится жизнью.
В «Политике бессмертия» Гройс говорит о том, что его не интересуют ни чистая эмпи-
рия, ни чистая метафизика, но феноменология (сама физика) вечного, бессмертного, то есть
то, как можно было бы исследовать физику метафизики или кость самого духа. (То есть не
бессмертие души, а бессмертие «корпуса», тела, материи – бессмертие гетеротопическое.
Такую вечную материю, по сути, содержит музей, и из такой перспективы мир обозревается
как временный.)
В данной логике сталкиваются две несовместимые реалии, которые Гройс совмещает
в неразрешимом парадоксе, – материя и вечность, иконография и иконоборчество (ико-
ноклазм), профанность корпореального и возвышенность антиутилитарной коммунистиче-
ской идеологии. Здесь важна логика парадокса, которая в этике и эстетике авангарда часто
остается недопонятой. Авангард чаще всего понимается однозначно: либо как эстетический
террор, как радикальная модель остранения, или как застывший редукционистский акаде-
мический канон.
Однако одним из главных свойств авангардного произведения является апория – нераз-
решимость парадокса. Например, одновременность иконографии (сотворения иконы) и ико-
ноклазма (разрушения иконы) или реальность утопии – абсолютный оксюморон, возмож-
ный лишь через внедрение гетеротопии в жизненное пространство. Позиция Гройса в том,
что авангард выбирает радикальную реальность утопии не просто как самый совершенный
метод репрезентации, не как осуществившуюся в материи идею, а как hiatus, зияние. Ведь
утопия как идеальная политическая перспектива всегда все еще не реальна, и ее «идеали-
стическая» реализация в материальном произведении предполагает одновременно и несо-
вместимость материальности с идеей будущего. Без этого hiatus'a, собственно, нет никакого
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
74
авангарда. (Кстати, этот же hiatus Гройс видит и в марксистско-ленинском принципе борьбы
и единства противоположностей.) Иначе говоря, утопия аффирмативна, но она не является
однозначной позитивностью, как, например, искусство фашизма или любой традициона-
листский канон. Она единовременно предполагает и 1) веру в идею (иконофилию), и 2) апо-
фазу – понимание профанности собственных ограниченных способностей по отношению к
идее. Как если бы в идею идеального государства включалось еще и понимание того, что
материальное выражение стремления к идеальному не может не быть тщетным, оно всегда
еще не истинно. Без этого понимания – понимания тщетности стремления к идеальному
и, одновременного с этим пониманием, упорства в его материальном достижении – нет ни
одной по-настоящему авангардной практики.
Любопытно, что Гройс не считает, будто эпоха медийной циркуляции и технократиче-
ского капитала является действительным препятствием для авангардности в искусстве. Так
же как власть Римской империи и иудаистского канона не стала препятствием для зарожде-
ния и распространения христианства и явления Христа как радикально Нового. Эта потен-
циальность радикально Нового неискоренима. Но только в том случае, если понимать Новое
иначе, чем понимает его потребительское и медийное сознание.
Чтобы проиллюстрировать свою идею о Новом, Гройс прибегает к цитате из Кьерке-
гора (с. 23–34), представляя ее в виде блестящей логической формулы авангарда. В медийной
или рыночной риторике Новый – это иной, эмпирически отличающийся феномен. Согласно
же Кьеркегору, Новый – не иной. Различие не обязательно является новым, ибо мы и так
узнаем, что оно – различие. Христа же нельзя было отличить от простых смертных. Ничто
эмпирически не свидетельствовало о том, что он сын бога, а не человека. Он не отличен от
людей. Соответственно «Новый» значит «различие без различия», ибо только не узнанное
различие есть «Новое». Новое поэтому возникает в не-различном, не в Другом, а в том же
самом. Этот эффект Гройс и называет реди-мейдом. «Новое можно испытывать как таковое,
только если оно производит эффект бесконечного, если оно открывает безграничную пер-
спективу обозревания реальности вне музея. Но этот эффект может быть произведен только
в музее (то есть в условиях гетеротопии – К. Ч.)» (там же). Иначе говоря, в реальности реаль-
ность конечна, а в музее она бесконечна. Открытый Гройсом критерий авангарда – разли-
чие вне различия (Новое) – возможен только в «музее». Притом что музей остается местом
(«другим местом») фактического сохранения утопии посредством гетеротопии.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
75
C. М. Эйзенштейн. Рисунок, 1921. Публикуется впервые
Таким образом, в классических реди-мейдах Дюшана, Уорхола и Фишли и Вайса глав-
ное не то, что они совершают эпатажный по отношению к аудитории дадаистский жест, а то,
что они изобретают «несуществующее» различие. Гройс утверждает, что это парадоксаль-
ное «различие» вне различия вечно, потому что материальное выражение этого неразлич-
ного различия вынесено из реальности в музей (в «другое место»).
20
Еще одной важнейшей формулой авангарда выступает в книге совсем не авангардная,
на первый взгляд, презумпция равенства всех образов. Гройс объясняет это тем, что политика
утопии – это универсальная политика включения, а не исключения на основании вкуса или
эксклюзивности того или иного объекта.
Многие философы обращаются к презумпции радикального равенства (например,
Бадью и Рансьер), вызывая порой недоуменные нарекания или обвинения в наивности и
безответственности. А недоуменный вопрос часто состоит в следующем: если в политике
можно предполагать презумпцию некоего гражданского равенства, то как можно предпола-
гать презумпцию равенства в таких областях, как философия или искусство? Ведь предста-
вления о мире и методы выражения столь различны, несовместимы. Тем более как можно
требовать равенства в области эстетики, требовать отмены «исторической привилегии шеде-
вра», как этого требует Гройс?
20
Однако, возможно, «вечным» здесь является не только сам тавтологический корпус реди-мейда в зоне гетеротопии, но
и машина смысла, навсегда разомкнувшая писсуар реальный и музейный, – то есть динамический элемент переноса, А он
превосходит бинарное противопоставление реальности конечной, профанной, и реальности музейной, гетеротопической.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
76
Ответ автора таков, что художественным произведением может быть только то, что уже
помыслило утопическую эгалитарность, а значит, и неиерархическую зависимость между
предметами мира (как и в философии: согласно Бадью, философским утверждением может
быть только то утверждение, что априори эту презумпцию равенства в себя включает).
Только когда художник оказывается способным помыслить ситуацию открытой неиерархич-
ности жизни в мире (пусть она и утопична), тогда он способен мыслить и равенство имид-
жей и предметов мира. Это не только не стирает критериев, как считает Гройс, но, напротив,
«только то искусство хорошо, которое подтверждает это равенство всех образов… Хорошая
работа та, что подтверждает формальное равенство всех образов при условии их фактиче-
ского неравенства» (с. 13–23).
Презумпция равенства всех образов, судя по всему, предполагает перспективу, которая
основана не на визуально чувственных параметрах образа, а на дефантазматизации образа,
на дефункционализации предмета. Ведь если предметы и их образы лишаются функцио-
нальности (то есть как бы выходят из утилитарного взаимооборота), то они приобретают
особый материальный и эйдетический статус. Они становятся «одинаковыми», в одинако-
вой степени неутилитарными предметами или «просто» предметами. Условно эгалитарное
художественное сознание может произвести «новые» предметы и образы, только забыв об
иерархии предметного мира, забыв о разделении между миром феноменальным, природным,
культурным и художественным.
Этот элемент утопии как презумпцию авангарда, эту политику включения Гройс глав-
ным образом размещает не только в советском искусстве (авангардном, соцреалистическом
и концептуалистском), но и постсоветском искусстве 1990-х и даже 2000-х годов. Гройс объ-
ясняет это тем, что капитализм, как и приватизация и рынок, в России были навязаны сверху
как предмет новой веры. Как и коммунизм, капитализм в постсоветском пространстве имел
искусственное происхождение. И капиталистический этап посткоммунизма тоже имел место
как внезапный переход на более правильную «идиллию» (утопию?), только не социалисти-
ческую, а капиталистическую (с. 170). По сути же, отношение к социальному проекту пост-
советского капитализма в постсоветской России было не критическое, не аналитическое, а
близкое к ожиданию нового утопического рая изобилия. С другой стороны, у ряда художни-
ков чувственность подлинно «советского» вышла на поверхность именно в 1990-е годы как
образ и риторика трагически утерянной утопии.
Образы утопической идеи, как бы склеивающей распавшуюся реальность постсоциа-
лизма, откровенно проступают и в видео Ольги Чернышевой, и в работах Дмитрия Гутова, и
в постсоветских фотосериях Бориса Михайлова, и даже в акционизме 1990-х годов. Однако,
на наш взгляд, парадигма утопии в русском искусстве распадается с началом 2000-х годов.
Это происходит в связи с расцветом ресурсного капитализма на фоне безостановочного фор-
мирования элит в разных областях. Утопическое и протокоммунистическое бессознательное
на глазах испаряется не только из социального пространства, уже теряющего и элементы
постсоветского, но и исчезает и в художественных в работах.
21
Утопия из российского искусства исчезла сразу, как только арт попал в систему откатов
и продюсерских методов управления, свойственных для российского шоу-бизнеса. Оттес-
нение парадигмы утопии имеет место еще и потому, что по справедливому замечанию В.
Мизиано, стремление к вестернизированной, «цивилизованной» манере репрезентацион-
ных практик ассоциируется у российских культуртрегеров и художников с классовым скач-
ком и элитизациеи, но отнюдь не с эмансипацией и расширением эгалитарного проекта.
21
Одним из художников все еще настаивающим на утопическом видении остается Ольга Чернышева, См, ее серии
«Панорама» и «Сады Мичурина».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
77
C. М. Эйзенштейн. Рисунок, 1921. Публикуется впервые
Что же сохраняет (если сохраняет) в западном искусстве потенциальность авангарда
сегодня, когда и там логика иерархии престижа галерей и арт-рынка пытается всеми спосо-
бами избавиться от теоретической медиации критика и куратора, как бы настаивая на перво-
родной непосредственности изобразительного искусства. (Что же может быть первороднее
желания укрепить впечатление от произведения через его приобретение?)
Наконец, как художнику исследовать реальность или продолжать авангардный проект
жизнестроения, когда эти самые жизнь и реальность оккупированы массмедиа и коммер-
цией? Иначе говоря, какие проекты способны продолжать сегодня авангардные практики в
условиях неолиберальной «демократии»?
Создается впечатление, что Гройс видит потенциальность авангардной бескомпро-
миссности (гетеротопии) не столько в отдельном произведении того или иного художника,
не в непосредственности произведения (этот кантовский критерий чувственного созерца-
ния, судя по всему, захвачен рынком и практикой коллекционирования), сколько в откуриро-
ванном пространстве или в практике куратора (с. 43–53). В этом смысле художником совре-
менности куратор является не в меньшей, а даже в большей степени, чем артист. Именно
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
78
кураторская практика может сегодня осуществлять иконоборческое перекодирование реаль-
ности одновременно с ее авангардным (иконографическим) проектированием.
Курирование в том стиле, которое имеется в виду Гройсом, не доверяет отдельному
произведению искусства, так же как ему никогда не доверяли сами художники авангарда.
Дело даже не в том, что куратор, создавая множественное и одновременно единое простран-
ство экспозиции, злоупотребляет автономной ценностью произведения в пользу концепта
и смысла, то есть, согласно Гройсу, осуществляет одновременно иконоборческую и иконо-
графическую процедуры. Просто сегодня – и это лишь говорит о природе художественного
производства в современном искусстве в эпоху неолиберальной «демократии» – единичный
арт-объект не способен охватить высказывания о мире, не способен стать документом эпохи.
Такой статус кураторской практики, с одной стороны, вызван реальным ослаблением
авангардных амбиций в артистическом поведении, а с другой – тем, что отдельное художе-
ственное произведение все меньше способно отвечать за диалектический стык между совре-
менностью и вечностью (то есть иметь одновременно эстетическую и политическую власть,
претендовать на утопию). Им может быть только радикально расширенное экспозиционное
и перформативное пространство, включающее всю сложность соотношений по производ-
ству смыслов между художником, контингентной общностью публики, куратором, временем
и местом.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
79
ИНСТИТУТ ОБЩЕСТВЕННОГО ПРОЕКТИРОВАНИЯ
ПОЛОЖЕНИЕ О ПРЕМИИ В ОБЛАСТИ
ОБЩЕСТВЕННО-НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ»
1. Премия в области общественно-научной литературы «Общественная мысль» учре-
ждена Институтом общественного проектирования в 2008 году.
2. Премия присуждается как профессиональным, так и непрофессиональным авторам
за создание лучшей книги по общественно-научной тематике.
3. Присуждение премий происходит в конце ноября в г. Москва. Лауреатам вручаются
дипломы и денежные премии.
4. Книги, выдвигаемые на соискание Премии, могут быть представлены в Жюри как
самими авторами, так и номинаторами не позднее 1 октября 2008 года.
5. Номинатором может выступать только физическое лицо.
6. Номинаторы имеют право выдвигать не более трех произведений по собственному
выбору.
7. На соискание премии могут быть представлены прозаические труды, впервые опу-
бликованные на русском языке в период с 1 октября 2007 года по 1 октября 2008 года.
8. Для выдвижения на соискание Премии необходимо представить следующие доку-
менты:
– книгу (в 2-х экземплярах);
– аннотацию к произведению – краткую характеристику тематического содержания
произведения, его социально-функционального и читательского назначения, формы и дру-
гих особенностей (не более 4 тысяч печатных знаков);
– заполненную анкету номинанора или автора установленного образца (бланк заявки
– на сайте ИнОП, в разделе «Программа грантов ИнОП»)
9. Номинированные произведения будут включены в номинационный список, который
будет опубликован на сайте Института общественного проектирования (www.inop.ru).
10. Институтом общественного проектирования ведется строгий учет приема заявок.
Если несколько номинаторов (в том числе и сам автор) заявляют какую-либо книгу к уча-
стию в Премии, то принимается именно та заявка, которая поступила в оргкомитет Премии
первой.
11. Если книга выдвинута на конкурс номинатором без согласия автора, то последний
может по собственному желанию отозвать ее от участия в премии.
12. Размеры и порядок премирования:
12.1. Присуждаются 6 премий:
1-я премия – 200 тысяч рублей (одна премия);
2-я премия – по 100 тысяч рублей (две премии);
3-я премия – по 50 тысяч рублей (три премии).
12.2. Порядок премирования:
Победитель получает денежную премию. В случае если победившая работа была
выдвинута на соискание номинатором, денежная премия делится в пропорции 4:1 между
автором и его номинатором.
13. Сроки проведения этапов премии:
Окончательный срок выдвижения – 1 октября 2008 года.
Публикация номинационного списка – 5 октября 2008 года.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
80
Присуждение премии – 20 ноября 2008 года.
14. Оргкомитет оставляет за собой право публикации аннотаций.
15. Книги, присланные на конкурс авторами и номинаторами, не возвращаются.
16. За разъяснениями и консультациями по вопросам проведения Премии в обла-
сти общественно-научной литературы «ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ» обращаться в Инсти-
тут общественного проектирования по эл. почте: mediapremia@inop.ru, тел./факс: (495)
788-41-26.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
81
КРОХИ
Малый и независимый, но уважаемый левый издатель Джан-Джакомо, Фельтринелли
в 1980-х создал вторую по охвату сеть книжных магазинов Италии. В отличие от сети № 1
«Мондадори», одного из бастионов медиа-империи Берлускони, издательский дом «Фель-
тринелли» задавал лево-реформистский тон в книжном мире 1980–90-х. Весной 2006 года
продавцы сети провели забастовку, протестуя против низких зарплат и сверхэксплуатации.
В последние годы предметом критики стала также растущая коммерциализация ассорти-
мента «Фельтринелли». Итальянские события разворачивались почти одновременно с кри-
зисом в редакции «Либерасьон», влиятельной французской газеты, созданной в 1973 году
группой маоистов под патронажем Ж. – П. Сартра. Кризис был вызван дрейфом прежнего
корабля свободы в сторону экономической и политической конъюнктуры. Важную роль в
борьбе за штурвал сыграл финансист Эдуард Ротшильд, приведенный в дирекцию газеты
бывшим маоистом Сержем Жюли, и в свою очередь, вынужденно ее покинувшим. Судьба
любого института – удушить идею, заложенную в его основании. Но дух истории неуловим.
Возможно, сменив палестинский платок на капитанскую фуражку, из недр альтерглобалист-
ского движения уже выдвинулись новые фельтринелли и жюли.
Летом 2007 года заработала первая Espresso Book Machine (EBM) – автомат, который
за 10 минут и 10 евро превращает pdf-файл в книгу полиграфического качества под мягкой
цветной обложкой. Это изобретение примиряет два конкурирующих принципа: низкую сто-
имость электронных текстов и обладание книгой-объектом. Ну и что тут нового? Уже пять
лет существуют сайты, где можно заказать от одной до нескольких тысяч печатных копий
собственной или чужой книги. Однако большого успеха эти сайты не достигли. Дело в том,
что издательства выполняют не просто техническую функцию печати, но ключевую соци-
альную функцию отбора и «освящения» текстов. Создатели ЕВМ учли это и активно предла-
гают автомат не конечным потребителям, а библиотекам, малым и научным издательствам,
книжным магазинам, откуда читатель может унести новинку, раритет или некоммерческую
публикацию. Расчет оказался верным: в июне 2008 года в своем лондонском магазине веду-
щее академическое издательство «Blackwell» уже установило такой автомат. Другие полтора
десятка автоматов работают в университетских библиотеках и книжных лавках Великобри-
тании, Канады, США, Египта. К концу 2009 года создатели рассчитывают разместить по
всему миру 500 машин, способных мгновенно издать книгу из миллионной базы текстов.
В перспективе – снижение цены экземпляра и уменьшение габаритов автомата до разме-
ров офисного ксерокса. Продвижением ЕВМ занимаются легендарные Джейсон Эпстейн и
Дэйн Неллер, покинувшие когда-то престижное интеллектуальное издательство «Random
House» (о том, почему и как это произошло, рассказывает в своей книге «Легко ли быть
издателем» их коллега Андре Шиффрин). На счету Эпстейна такие социальные изобретения,
как переиздание классики в доступном карманном формате (с 1950-х), создание «New York
Review of Books» (1963), открытие сервиса печати по запросу (2003). Если судьба нового
изобретения окажется успешной, уже через несколько лет книжные автоматы могут стать
привычной деталью городского пейзажа.
ЛСД, вымостивший путь в бессмертие не одному художнику и рок-музыканту, при-
вел туда и своего изобретателя: Альберт Хофманн, получивший в 1938 году диэтиламид d-
лизергиновой кислоты из спорыньи грибкового паразита злаковых растений, умер 29 апреля
2008 года в возрасте юг лет. Бессмертие начинается, как известно, после смерти.
Библио: Автобиографическая книга об экспериментировании ЛСД на себе: ЛСД – Мой
трудный ребенок [LCD – My Problem Child, McGraw-Hill Book Company 1980]. В соавторстве
написал книгу о психофармасоматической подоплеке древнегреческих Элевсийских мисте-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
82
рий [The Road to Eleusis: Unveiling the Secret of the Mysteries, Hermes Press, 1998]. Влияние
психоделических состояний на религиозную и философскую практику не осталось, по его
мнению, уделом античности: [Entheogens and the Future of Religion, San Francisco: Council
on Spiritual Practices 1999]. О своих отношениях с Тимоти Лири он рассказывает в Outside
Looking In, Rochester, VT: Park Street Press 1999.
Александрийские столпы современного энциклопедизма, иначе говоря, викиманы
(пользователи-авторы энциклопедий типа Wiki) всех стран съехались на очередной съезд
в середине июля в Александрию (Египетскую). Если среди участников были россияне или
русскоязычные, будем рады опубликовать их свидетельства.
Представители американской библиотечной сети, собравшиеся в библиотеке Кон-
гресса, выбрали «библиотеку года». Ею стала Библиотека Карнеги в Питсбурге –
за обеспечение исключительными услугами слепых читателей и других инвалидов
(www.carnegielibrary.org/locations/lbph, Library For the Blind and Physically Handicapped)
Запишите адресок: Library Hotel, 299 Madison Avenue, New York,
www.libraryhotel.com.
В эту гостиницу можно приезжать и не загружаясь чтивом: в распоряжении клиентов
6000 книг, расположенных на десяти этажах в строгом согласии с десятичной классифика-
цией Дьюи. Шестьдесят комнат названы соответственно их книжному наполнению: «Дино-
завры», «Ремесла», «Поэзия» и т. д. Надо ли уточнять, что курение в гостинице запрещено?
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
83
КУЛЬТУРА
Чем обязана исламу европейская культура?
Алексей Апполонов
Sylvain Gouguenheim, Aristote au Mont Saint-Michel: Les racines grecques de l’Europe
Chretienne, Paris: Editions du Seuil, 2008, 277 р.
22
Весьма вероятно, что в ближайшее время в Европе (по крайней мере, во Франции)
произойдет всплеск интереса к медиевистике. Причиной этого явления может стать книга
профессора лионской École Normale Supérieure Сильвена Гугенейма «Аристотель в аббат-
стве Сен-Мишель: Греческие корни Европы». Целью книги является доказательство того,
что возрождение наук и искусств, имевшее место в Западной Европе в ХИ-ХШ вв., ничем
не обязано исламскому миру, а то, что традиционно называется «греко-арабским влиянием»
есть исключительно «греко-», но никак не «арабское». Напомню, что традиционная точка
зрения, поддерживаемая в настоящее время патриархом французской философской медиеви-
стики Аленом де Либера и другими европейскими исследователями, заключается в том, что
греческая философия, астрономия, математика, медицина и т. д. стали известны в Западной
Европе благодаря ее контактам с исламским миром – либо опосредовано (в результате рас-
ширения книготорговли, посещения европейскими учеными исламских образовательных
центров и т. п.), либо непосредственно (через арабские переводы греческих текстов).
Гугенейм берется опровергнуть эту концепцию. Аргументация его довольно проста.
Во-первых, полагает он, знаменитый центр исламской учености, Бейт аль-Хикма («Дом
Мудрости») в Багдаде, где, согласно традиционной точке зрения, переводились на араб-
ский греческие, а также персидские и индийские научные и философские труды, на самом
деле практически ничем кроме коранических исследований не занимался. Аристотель (его
творчество Гугенейм рассматривает как квинтэссенцию греческой философии и науки),
поскольку его учение трудно совместимо с Кораном, был не то чтобы под запретом, но как бы
не рекомендовался к изучению. Лишь немногие мыслители из исламских стран (Гугенейм
22
Сильвен Гугенейм. Аристотель в аббатстве Сен-Мишель Греческие корни христианской Европы.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
84
называет аль-Фараби, Авиценну, Абу Машара и, конечно, Аверроэса) стремились к обрете-
нию подлинной мудрости греков, за что нередко подвергались гонениям, а прочие брали из
греко-римского наследия только то, что подтверждало основные постулаты ислама.
Как же тогда Аристотель стал известен Западной Европе? Гугенейм утверждает, что
задолго до того, как греческого философа стали переводить с арабского в Испании, труд
по его переводу – причем с греческих оригиналов – взяли на себя монахи аббатства Сен-
Мишель. Именно это аббатство и переводческая работа, в нем осуществлявшаяся, являются
«потерянным звеном» в цепи передачи знания от античности европейскому Средневековью,
а то немногое из Аристотеля и других греков, что изначально переводилось с арабского,
«стало известно европейцам лишь потому, что они охотились за этими текстами, а не потому,
что эти тексты им преподнесли».
Несмотря на, казалось бы, весьма специфическую тематику, книга Гугенейма вызвала
во Франции, Швейцарии и Бельгии большой интерес. Реакция некоторых СМИ была близка
к восторженной. В частности, газета «Ле Фигаро» писала: «Наши поздравления! Мсье Гуге-
нейм не побоялся напомнить нам, что [европейская наука] выплавлялась в средневековом
христианском тигле, будучи плодом наследия Афин и Иерусалима, в то время как ислам
мало что хотел предложить Западу из своих знаний». Еще более конкретно в поддержку
«Аристотеля в аббатстве Сен-Мишель» высказалась «Ле Монд»: «В общем и целом, вопреки
тому, что все настойчивее повторяется, начиная с 1960-х гг., европейская культура в своей
истории и развитии как таковая мало чем обязана исламу – по крайней мере, она не обязана
ему ничем существенным… Эта скрупулезная и хорошо аргументированная книга, восста-
навливает подлинную историческую картину и, кроме того, является очень смелой».
То, что книга является смелой, подтвердила обрушившаяся на Гугенейма критика со
стороны ученых-медиевистов, временами довольно резкая. Так, Габриэль Мартинес-Гро,
сорбоннский специалист по средневековой исламской культуре, в статье «Подозритель-
ное доказательство» высказался в том духе, что Гугенейм не столько занимается истори-
ческими исследованиями, сколько стремится восстановить правильную – с точки зрения
Запада – иерархию цивилизаций, а также заподозрил лионского профессора в привержен-
ности правой идеологии. Что же касается атакованного в «Аристотеле… „Алена де Либера,
то он в своем ответе весьма саркастично сравнил утверждение о первенстве аббатства Сен-
Мишель в передаче Западной Европе греческой философии с утверждением о первенствова-
нии «Mère Poulard“ (известный ресторан в Мон Сен-Мишель) в изобретении омлета (общее
ироническое настроение не помешало, однако, де Либера усмотреть в «Аристотеле… «руку
Ватикана и Министерства по делам иммиграции).
Как это обычно и бывает в подобных случаях, в деле имеется две составляющих: науч-
ная и идеологическая. Начнем с научной.
Первые плотные контакты исламского и христианского мира были, мягко говоря, не
слишком мирными (я имею в виду арабское завоевание VII–IX вв.). Однако после того, как
под властью арабов оказались современные Сирия, Палестина, Северная Африка и Испа-
ния, завоеватели проявили большой интерес к культуре завоеванных. Надо полагать, что
этот интерес был вызван причинами политико-экономического характера: без сотрудниче-
ства с населением завоеванных стран (в первую очередь это касается, правда, не столько
христианских территорий, сколько Персии) арабам было бы крайне трудно управлять своей
колоссальной империей. Уже в IX в. халиф Аль-Мамун основал упоминавшийся ранее «Дом
мудрости», который стал центром по переводу на арабский язык греческих, сирийских, пер-
сидских и индийских текстов по философии, математике, медицине и т. д. В первую очередь
именно благодаря этой затее халифа арабский язык стал для Востока языком философии
и науки, заняв то же место, которое в западной Европе занимала латынь. В этом смысле
«арабская культура» («арабская наука», «философия» и т. д.) этого периода есть культура
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
85
не столько арабов, сколько культура всего Халифата, в которой соединились как собственно
арабская, так и персидская, греческая и другие культуры.
Итак, что же, собственно, было известно в то время исламскому миру из греко-рим-
ского наследия? Во-первых, стараниями ученых из «Дома мудрости» на арабский были
переведены все сочинения Аристотеля по логике, «Метафизика», «О душе», «Физика», «О
возникновении и разрушении», «Большая этика», «Никомахова Этика», «Риторика», «Поэ-
тика», «История животных» и т. д. (из всего корпуса сочинений Аристотеля не была пере-
ведена, похоже, только «Политика»), а также ряд комментариев к этим трактатам Темистия,
Теофраста и Александра Афродисийского и «Введение в „Категории”» Порфирия. Кроме
того, были переведены некоторые диалоги Платона («Законы», «Тимей», «Софист»). Нако-
нец, нельзя не упомянуть ставшие впоследствии знаменитыми на Западе «Теологию Ари-
стотеля» (парафраз «Эннеад» Плотина) и «Книгу о причинах» (извлечения из «Элементов
теологии» Прокла). Если же говорить о собственно научных трудах, то арабы были знакомы
с «Элементами» Евклида и греческими комментариями к ним, «Альмагестом» Птолемея, а
также с трудами Архимеда, Аполлония, Гиппократа, Галена и других античных авторов.
Впрочем, арабские (вернее, арабоязычные) мыслители не ограничивались только пере-
водами. В кратчайшее время (в течение, по сути дела, одного столетия) ученые Хали-
фата творчески адаптировали и развили индийскую математику, греческую астрономию,
оптику и медицину. «Золотой век» арабской науки воплотился в трудах аль-Хорезми (лат.
Algoritmi), ибн аль-Хайсама (лат. Alhazen), Сабита ибн Курры (лат. Thebit), Абу Машара
(лат. Albumazar), Абу Али ибн Сины (лат. Avicenna) и многих других выдающихся ученых.
ГУГЕНЕЙМ НЕ СТОЛЬКО ЗАНИМАЕТСЯ ИСТОРИЧЕСКИМИ
ИССЛЕДОВАНИЯМИ, СКОЛЬКО СТРЕМИТСЯ ВОССТАНОВИТЬ
ПРАВИЛЬНУЮ – С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЗАПАДА – ИЕРАРХИЮ
ЦИВИЛИЗАЦИЙ
Уже только в силу этого утверждение Гугенейма о том, что багдадский «Дом мудро-
сти» не дал ничего, кроме исследований Корана, является совершенно абсурдным. Однако
он прав в том, что Аристотель не слишком интересовал арабов. До Аверроэса (XII в.) Ста-
гирит изучался и комментировался довольно вяло; в этом сказалась, вероятно, практическая
ориентация ученых Халифата. Грубо говоря, математика (имевшая колоссальное значение
для строительства и военного дела), астрономия (важная для мореплавания и земледелия),
не говоря уже о медицине, интересовали их куда больше, чем аристотелевская метафизика
и (в большей степени спекулятивная, нежели эмпирическая) физика,
А что же Западная Европа? В период с IX по XII в. Западу из трудов античных мысли-
телей было неизвестно практически ничего, за исключением «Введения» Порфирия, отдель-
ных работ Аристотеля по логике и фрагментов из «Тимея» Платона. Именно в Европе (а
вовсе не в исламских странах, как то хотелось бы Гугенейму) образование и наука сводилась
к грамматике, элементарной логике и толкованию священных текстов (было еще, правда,
наследие св. Августина, из которого, впрочем, комментировалась и изучалась преимуще-
ственно теологическая составляющая). Ситуацию великолепно характеризует тот факт, что
едва ли не высшим философским и научным достижением этого периода считается энци-
клопедическое сочинение Рабана Мавра «О вселенной», в котором на нескольких сотнях
страниц излагается все необходимое человеку знание. Необразованность и примитивность
латинян настолько поражала арабов, что они всерьез обсуждали вопрос о том, не вызвана ли
тупость европейцев холодным климатом, который не позволяет их мозгу достичь нормаль-
ных размеров.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
86
Тамара К. Е. О. Т., 2004
Ситуация в Европе резко изменилась только в XII в., причем странным образом это
изменение совпало с началом Крестовых походов, отвоеванием у арабов Сицилии и круп-
ными успехами Реконкисты в Испании (т. е. со «столкновением (в прямом и переносном
смысле) цивилизаций» и «культурным (но часто отнюдь не мирным) обменом» между Запа-
дом и Востоком). Опять-таки любопытно, что переводческая активность на Западе началась,
как и на арабском Востоке, с практических наук. Первые переводы греческих медицинских
текстов имели место, по всей видимости, в Салерно, где с 1065 г. работал Константин Афри-
канец (уроженец Карфагена, христианин, обучавшийся все в том же Багдаде). Он перевел на
латынь с арабского «Полную книгу медицинского искусства» аль-Маджуси, несколько работ
Ибн аль-Джаззара и Исаака бин Соломона, а также – уже с греческого – Гиппократа и Галена.
Затем были сицилийские переводы: «Альмагест» Птолемея (переведен с греческого Генри-
хом Аристиппом) и его же «Оптика» (переведена адмиралом Евгением из Палермо с араб-
ского), а также работы Евклида. Ближе к середине XII в. началась переводческая деятель-
ность в Испании; при этом практически все, что там переводилось, переводилось с арабского
языка. Сначала, как и в Италии, на латынь переводились трактаты по астрономии и меди-
цине, а также по математике. Впоследствии в Толедо была организована специальная школа,
где стараниями Доминика Гундисальви, Иоанна Испанского, ибн Дауда и, особенно, Герарда
из Кремоны на латынь были переведены работы аль-Фараби, Авиценны, аль-Газали, аль-
Баттани, Сабита ибн Курры, аль-Кинди, Аверроэса и других арабских мыслителей. Помимо
этого Запад получил, наконец, весь Corpus Aristotelicum на латинском языке.
Переводческая активность продолжалась и в дальнейшем, вплоть до конца XIII в. Пра-
вились старые переводы, греческие тексты (преимущественно того же Аристотеля) перево-
дили заново уже с греческого и т. д. Какова же роль во всем этом аббатства Сен-Мишель,
в котором Гугенейм обнаруживает «греческие корни Европы»? В начале XII в. там перево-
дили Аристотеля с греческого (действительно, случай редкий) и, похоже, перевели отдель-
ные трактаты по логике (в частности, «Вторую аналитику») и «Физику». Даже если допу-
стить, что вся европейская цивилизация сводится к Аристотелю, то утверждение о том, что
именно в Сен-Мишель она вновь обрела свои корни, выглядит более чем сомнительным. В
этой связи ироническое замечание де Либера по поводу изобретения омлета кажется весьма
метким. Кроме того, можно задать и такой вопрос: откуда на севере Франции появились гре-
ческие рукописи? Отчасти об их происхождении свидетельствует тот факт, что в имеющи-
еся в монастырской библиотеке списки с греко-латинскими текстами Аристотеля включены
работы Аделярда Батского. Аделярд (ум. ок. 1152) был англичанином, получившим первона-
чальное образование во Франции, в Туре и Лаоне; он, однако, не удовлетворился его уровнем
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
87
и отправился в поисках знания сначала на Сицилию, а затем на Восток, в Антиохию и Малую
Азию. Он великолепно овладел арабским, занимался переводами (перевел на латынь «Эле-
менты» Евклида и несколько арабских трактатов по астрономии), а также распространял в
Европе, как он сам выражался, «studia nova Arabicorum» («новую науку арабов»). Предпо-
ложение о том, что именно благодаря ему в Сен-Мишель попали греческие оригиналы Ари-
стотеля не выглядит нелепым, хотя доказать это и невозможно. И пусть даже за появление
Аристотеля в Сен-Мишель несет ответственность не Аделярд, очевидно, что дело явно не
обошлось без какого-то странствующего ученого, посещавшего Восток.
В концепции Гугенейма имеется и еще один вопиющий недостаток. Даже если бы
весь Аристотель был переведен именно с греческого и именно в Сен-Мишель, это нис-
колько бы не отменило колоссальной зависимости средневекового латинского Запада от
арабского Востока в отношении естественных наук. Так, европейская медицина вплоть до
Нового Времени базировалась на изысканиях Авиценны (а не Галена и Гиппократа); дости-
жения средневековой математики напрямую связаны с адаптацией Фибоначчи идей аль-
Хорезми (именно от его латинизированного имени происходит термин «алгоритм»); евро-
пейская астрономия XIII в. работала опять же не столько с текстами греков, сколько с тек-
стами арабов (тому подтверждением являются хотя бы закрепившиеся в европейской астро-
номии арабские термины «зенит» и «надир»); средневековая оптика (пожалуй, до Дитриха
Фрайбергского) есть не что иное, как просто переложение трудов ибн аль-Хайсама (Альга-
зена); с алхимией все ясно из самого ее названия (даже искусство перегонки вина европейцы
позаимствовали у арабских алхимиков: ярче всего об этом свидетельствует термин «алко-
голь»).
Итак, похоже, с научным аспектом концепции Гугенейма все ясно. Перейдем к ее идео-
логическому аспекту, который куда более интересен. Действительно, книга лионского про-
фессора писалась не столько как исторический научный труд, сколько как «ответ на вызов
времени»: по словам Гугенейма, в свете того, что в 2002 г. Евросоюз рекомендовал позитив-
нее освещать в школьных учебниках роль ислама в историческом наследии Европы, «попы-
таться прояснить истинное положение дел просто необходимо». Понимая, однако, что одних
только ссылок на переводы Аристотеля в Сен-Мишель явно не достаточно для обоснования
альтернативной точки зрения, Гугенейм склоняется к старой идеологеме, согласно которой
мусульманский мир был просто неспособен воспринять греко-римскую науку и философию,
и, соответственно, не мог служить связующим звеном между античностью и европейским
Средневековьем. В ход здесь идут несколько самоочевидных (по мнению автора) тезисов.
Вопервых, считает Гугенейм, если в Халифате и были какие-то ученые и философы, то
они являлись или сирийцами, или греками, или, на худой конец, персами, которые обрати-
лись (если обратились) в ислам исключительно из карьерных и экономических соображений
(освобождение от налогов). Поэтому ислам и арабы (как его носители) никакого отноше-
ния к научным и философским достижениям Халифата не имеют. Во-вторых, даже этих уче-
ных, если они позволяли себе какое-либо свободомыслие, нещадно преследовали исламские
священнослужители. В-третьих, только христианская Европа, где – благодаря христианской
религии – всегда высоко ценилась свобода личности, право выбора и т. д., могла оценить и
дать новую жизнь наследию Древней Греции.
ДАЖЕ ИСКУССТВО ПЕРЕГОНКИ ВИНА ЕВРОПЕЙЦЫ
ПОЗАИМСТВОВАЛИ У АРАБСКИХ АЛХИМИКОВ: ЯРЧЕ ВСЕГО ОБ
ЭТОМ СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ ТЕРМИН «АЛКОГОЛЬ»
Надо сказать, что Гугенейм прав в том, что ислам как таковой не имел к «золотому
веку» арабской культуры никакого (или почти никакого) непосредственного отношения.
Философы и ученые Халифата были, как правило, людьми светскими (в этом, кстати, колос-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
88
сальное отличие мусульманского Востока данного периода от католического Запада, где нау-
ками занимались исключительно клирики и монахи). Если у мусульманской религии и была
некая положительная роль в становлении и расцвете культуры Аббасидского Халифата, то
она заключалась в том, что ислам данного периода, если сравнивать его с тогдашним христи-
анством, как западным, так и восточным, был исключительно терпим. Какие-либо серьез-
ные гонения на философов и ученых имели место несколько позже, причем печальный при-
мер Аверроэса – один из весьма немногих. Вообще же отношение между духовной властью
Халифата и его учеными хорошо иллюстрирует легенда, согласно которой халиф аль-Мамун
(а халиф при Аббасидах был как-никак духовным главой всей мусульманской общины) пла-
тил за переводы Аристотеля золотом (о чем ныне, увы, не могут и мечтать переводчики
научных и философских текстов даже в самых-самых демократических, свободных и бога-
тых странах).
Опять-таки не следует думать, что католическая Европа приняла Аристотеля с распро-
стертыми объятиями. Еще в середине XII в. уже упоминавшийся Аделярд Батский, перела-
гая на латынь восточную и греческую мудрость, осторожно замечал на всякий случай, что
сообщает не свои собственные идеи, но идеи арабов (causam Arabicorum, non meam ago).
И вообще рецепция аристотелизма в Европе проходила под знаком постоянных запретов и
осуждений. Впервые Аристотель попал под подозрение церковных властей в первом деся-
тилетии XIII в., когда два преподавателя Парижского университета, Амальрик Венский и
Давид Динантский были уличены в ереси; при этом корень зла усмотрели в libri naturales,
т. е. в «естественнонаучных сочинениях» Аристотеля, вследствие чего их преподавание
было запрещено (запрет Парижского Поместного Собора 1210 г., подтвержденный также в
1215 г.). В 1228 г. папа Григорий IX предписывал парижским теологам преподавать теологию
без всяких примесей мирского знания (sine fermento mundanae scientiae), не извращая Слово
Божие измышлениями философов (non adulterantes verbum Dei philosophorum figmentis). Тот
же Григорий IX распорядился в 1231 г. создать комиссию с Гильомом Оверньским во главе,
которая должна была «очистить» сочинения Аристотеля от сомнительных с точки зрения
ортодоксии идей. Хотя определенные результаты и были достигнуты (прежде всего, благо-
даря Фоме Аквинскому, который творчески переработал Аристотеля, сделав его «безопас-
ным» и вполне приемлемым для католицизма), аристотелизм (в его аверроистской версии)
был снова осужден в 1270 и 1277 гг. (причем осуждению подверглись даже отдельные тезисы
самого Аквината). Результатом этих двух осуждений стало то, что один парижский профес-
сор (Сигер Брабантский) был убит «при невыясненных обстоятельствах», а несколько дру-
гих были вынуждены покинуть Париж. А уже в середине XIV в. от аристотелизма в его
классическом виде вообще мало что осталось: via moderna Уильяма Оккама и его последо-
вателей – это уже совсем другая история.
Поэтому когда Гугенейм говорит, что мусульманские священнослужители преследо-
вали Аверроэса, он, конечно, прав; но точно так же их католические коллеги преследовали
Давида из Динанта, Сигера Брабантского, Боэция Дакийского, Бернье из Нивеля и других
аристотеликов. Да, конечно, аль-Газали не любил философов, как греческих, так и арабских,
и его знаменитый трактат «Tahafut al-Falasifa» яркое тому свидетельство. Но разве нельзя
считать аналогом этого трактата сочинение «О заблуждениях философов» Эгидия Римского
или, скажем, антиаристотелевскую проповедь Бонавентуры «О дарах Духа Святого»? Дей-
ствительно, Католическая Церковь поддерживала и финансировала науку, но до определен-
ных пределов; когда же некто выходил за эти пределы, он обычно подвергался репрессиям,
что вполне естественно, и было бы странно, если бы церковь поступала как-то иначе.
В общем и целом, конечно, нет смысла говорить о каком-то радикальном отличии
уровня научных и всяких прочих «свобод» в Западной Европе от их уровня в Халифате Абба-
сидов. Однако идеология на то и идеология, что объясняет все что угодно так, как хотелось
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
89
бы ее носителям. Гугенейм здесь не первый. Тема «арабские варвары и греческая наука»
будоражит умы европейцев по меньшей мере с середины XIX в. Еще Эрнст Ренан в одной
из своих лекций высказал мнение, что арабы – народ, не склонный к науке, а ислам – рели-
гия, чуждая научному поиску (то же самое он, впрочем, говорил о евреях и вообще всех не-
европейцах). Пьер Дюгем в своей знаменитой «Системе мира» утверждал, что арабы почти
что уничтожили классическую науку, и только благодаря католической церкви она была спа-
сена. Уже после него возникла «лингвистическая» теория, сообразно которой арабы не могли
заниматься наукой, поскольку их язык к этому не был приспособлен. Так что «Аристотель…
«Гугенейма – это возвращение к хорошо забытому старому.
На всякий случай, однако, Гугенейм приберег в рукаве еще один козырь, который, не
имея никакого отношения к науке, великолепно вписывается в идеологическую ситуацию
в Европе. Как уже отмечалось, оппоненты лионского профессора, особенно не вдаваясь в
научные тонкости, сразу обвинили его в исламофобии и скрытом расизме. Что ж, Гугенейм в
свою очередь готов обрушить на своих противников обвинение в потворстве немецким наци-
стам и антисемитам. Неспроста он неоднократно указывает, что «ориенталистская» тради-
ция, с которой он полемизирует, берет истоки в Третьем рейхе, являясь некоей искусствен-
ной конструкцией, созданной с определенными (читай: антисемитскими) целями. Гугенейм
ссылается на многочисленные «филоарабские» работы немецкой исследовательницы куль-
туры Зигрид Хунке, которые в свое время получили высокую оценку Гиммлера, и намекает
на то, что любой, кто признает существование арабской науки и некоего долга Европы перед
арабским Востоком, так или иначе следует людоедским нацистским установкам, подрывает
основы «иудео-христианской цивилизации» и вообще скрытый антисемит.
Здесь, наверно, следует с сожалением отметить, что в современной Европе прак-
тически каждая дискуссия, хоть как-то связанная с общественными науками, рано
или поздно вязнет в идеологической трясине и превращается в расклеивание ярлыков
«филосемитов»/»антисемитов», «борцов за права геев»/»гомофобов» и т. д. Любопытно, что
это происходит в эпоху, которая вроде бы объявила себя (в лице философии постмодерна)
полностью свободной от «больших нарративов», т. е. тотальных (тоталитарных?) идеологий.
Однако идеологическая баталия, развернувшаяся вокруг, казалось бы, сугубо специального
вопроса о роли арабской науки IX–XI вв. в духовном наследии Европы, показывает, что неко-
торые из «больших нарративов» не только никуда не исчезли, но и укрепились настолько,
что становятся ultima ratio в любой дискуссии, независимо от того, идет ли речь о медиеви-
стике или, скажем, о перспективах животноводства в северных районах Финляндии.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
90
ИСТОРИЯ
Работа подлинного историка
Игорь Дубровский
Солонин М. С. 22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война. М.: Эксмо,
Яуза, 2005. 512 с.
Солонин М. С. На мирно спящих аэродромах…: 22 июня 1941 года. М.: Эксмо, Яуза,
2006. 576 с.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
91
Солонин М. С. 23 июня: «День М». М.: Эксмо, Яуза, 2007. 512 с.
Сколько историков в нашей стране? Если судить по количеству диссертаций и других
«научных работ» или по числу сотрудников институтов исторического профиля в системе
Академии наук, а также количеству исторических факультетов и кафедр вузов, историков у
нас легион. Они живут тихими сообществами и почти не дают о себе знать. Чем все-таки
они заняты? Над чем, так сказать, работают?
Дело ученого – открывать новое. Врач лечит больных. Космонавт летает в космос.
Дворник подметает улицу. Ученый делает открытия. Никто не говорит, что это просто, но
это его работа. Наука и ученые в нашей культуре существуют, чтобы вносить в жизнь новые
идеи, помогающие лучше видеть и понимать мир. Так думают об ученых врачи и писатели,
инженеры и футболисты. Высказать эту мысль в обществе историков значит нарваться на
скандал. На вопрос о том, что нового сделано, открыто, описано в нашей историографии,
к примеру, за последние десять или двадцать лет, они недоумевают, раздражаются и в огор-
чении отходят от тебя как от человека, ничего не понимающего в их жизни и занятиях.
Господствующая сегодня среди наших историков идеология профессионализма ждет своих
исследователей. Один мой знакомый член-корреспондент на просьбу назвать плоды трудов
возглавляемого им научного отдела отвечает афоризмом Монтеня: «„Я сегодня ничего не
совершил». – Как? А разве ты не жил? Просто жить – не только самое главное, но и самое
замечательное из твоих дел». Аргумент сделанного дела, таким образом, подменяется пара-
доксальным аргументом личной идентичности.
23
Выпускнику Куйбышевского авиационного института простительно этого не знать.
Инженер из Самары Марк Солонин принадлежит к числу тех, кто честно недоумевает, где у
нас историки и если они где-то есть, то чем они занимаются. Выражения «профессиональ-
ные историки» и «историческая наука» он ставит в кавычках не потому, что считает работу с
историческими свидетельствами пустым и ненужным делом, а потому, что не видит вокруг
себя настоящей работы, и у меня не повернется язык сказать, что он не прав.
Книги Солонина о поражениях Красной Армии в первые дни и недели Великой Оте-
чественной войны стали для меня одним из самых запоминающихся книжных открытий
23
Об этой метаморфозе см.: Копосов Н. Е. Эпистемология доверия, или Девиантная совокупность // Одиссей – 2007.
M., 2007, с. 466–489.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
92
последнего времени. Трагедию лета 1941 года с советских пор окружает плотная завеса лжи.
Засекреченные поражения 1941 года в каком-то смысле, конечно, секрет полишинеля. Бла-
годаря внимательному чтению юношеского журнала «Техника – молодежи», много лет под-
ряд публиковавшего статьи по истории военной техники, со школьной скамьи я знал или
догадывался, что наши танки «устаревших моделей», на самом деле, были новее и лучше
немецких. Нигде не называвшееся число советских танков накануне войны по ряду косвен-
ных данных я вычислил для себя, также будучи школьником, и как сейчас выясняется, вычи-
слил довольно точно. Такие «тайны» могут существовать разве что в приказном порядке.
Потому сокрытие документов о начале войны в форме засекреченных архивов МО и дру-
гих ведомств дополнялось в Советском Союзе фактическим запретом на исследования, а
историки, посмевшие нарушить этот запрет, подвергались гонениям. Такие исследования по
сути приравнивались к антисоветской деятельности и имели соответствующие последствия.
Не совсем понятно, почему писателям позволялось больше, чем историкам. В этой логике
запретов вообще много неясного. Главные идеи советского мифа об июне 1941 года были
сформулированы Сталиным. Эти идеи о катастрофических последствиях внезапного напа-
дения, численном и техническом превосходстве противника, героическом отпоре Красной
Армии в начале войны были призваны обелить военно-политическое руководство, спасали
его авторитет, без которого была бы невозможна победа. Но зачем было скрывать правду о
разгроме 1941 года потом? И было ли это следствием какого-то решения или просто инер-
цией? Правда ли то, что советские руководители во времена Хрущева или Брежнева «боя-
лись» обнародовать какие-то данные или они просто не хотели «волновать народ» подобно
тому, как в Советском Союзе старались не сообщать об авариях и катастрофах? Я напомню
для сравнения, сколь поздно и неполно советские граждане были проинформированы об
аварии на Чернобыльской АС. Что переменилось с тех пор? В начале 1990-х было опубли-
ковано немало ценных сведений и документов, но сами архивы не распахнули свои двери.
В лучшем случае важные архивные фонды остаются в пользовании проверенных «ведом-
ственных» историков МО. Самое важное открытие, которое сделает для себя читатель Соло-
нина, состоит в том, что проблема находится в другом месте. Проблема не в архивах и не в
документах, а в людях, которые могут и хотят с ними работать. Марк Солонин показывает
пример работы историка. Он не рыщет в поисках сногсшибательных документов, а демон-
стрирует возможности, которые открывает внимательное прочтение известных и опублико-
ванных сведений. Закрытые или малодоступные архивы – конечно, беда. Но не такая страш-
ная, как можно подумать.
ТРАГЕДИЮ ЛЕТА 1941 ГОДА С СОВЕТСКИХ ПОР ОКРУЖАЕТ
ПЛОТНАЯ ЗАВЕСА ЛЖИ
Мне бы хотелось показать на нескольких примерах, как работает Солонин. Что мы
знаем о действиях советских механизированных корпусов, составлявших летом 1941 года
главную ударную силу Красной Армии? Если судить о боеспособности частей по коли-
честву и качеству боевой техники, таких мощных танковых группировок в нашей стране
больше не было до конца войны. Один из парадоксальных мифов сталинского времени гла-
сил, что «история отпустила нам слишком мало времени» для того, чтобы подготовиться к
войне. Солонин резонно замечает, что это определение скорее приложимо к гитлеровской
Германии. Разработка и производство современной боевой техники там начались всего за
несколько лет до мировой войны. Гражданская война в Испании с очевидностью показала
полное превосходство всех видов советской техники над немецкой. Уже к началу Великой
Отечественной войны по техническим характеристикам многих видов вооружений Герма-
ния догнала и опередила Советский Союз. В действительности, время работало против нас.
Отчасти Сталина и его генералов подвела гигантомания, сам размах военных приготовле-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
93
ний. Гигантские танковые соединения РККА летом 1941 года находились в процессе фор-
мирования, что явно снижало их боеспособность. Вопрос в том, куда они пропали, едва
начались военные действия? Куда пропали 20 механизированных корпусов с 13 тысячами
танков, брошенные в бой в первые две-три недели войны?
Наш читатель что-то слышал о «контрударах механизированных корпусов», пытав-
шихся остановить лавину гитлеровского наступления, но здесь интересны подробности.
Подробности обескураживают. Боевой путь огромного танкового соединения, называвше-
гося у нас механизированным корпусом, мог начаться и закончиться одной нестройной ата-
кой. Потом корпус вдруг начинает отступать и через три дня, бросив технику, расходится по
лесам. Марк Солонин с документами в руках показывает, что большинство частей и соеди-
нений механизированных корпусов вообще не принимало участия ни в каких боях, а просто
растаяло в ходе «передислокаций». Танки ломаются, техника выходит из строя. Советские
танки от немецких в этом смысле ничем не отличаются. Но немецкие части почему-то не
бросают дорогостоящую военную технику, а стремятся вернуть ее в строй. Из сухих сво-
док потерь Солонин вытаскивает красноречивые цифры. Так, в 10-й танковой дивизии 15-
го механизированного корпуса, одной из лучших в Красной Армии, из 318 исправных тан-
ков к исходу дня 26 июня в строю осталось 39. Согласно отчету, подписанному командиром
корпуса, за это время в боях было подбито 53 машины. Иными словами, три четверти тан-
ковых потерь дивизии – это танки, потерянные в буквальном смысле слова, брошенные как
ненужный хлам и помеха в «передислокации». Эту ситуацию автор считает типичной для
других танковых частей РККА. Далее, потери танков Солонин предлагает сравнить с поте-
рями автомобилей. Три четверти автомобилей той же 10-й танковой дивизии, оказывается,
были целы и исправны еще месяц спустя. В отличие от танков, для грузовичков всегда нахо-
дились и горючее, и запчасти. Всего до конца 1941 года, согласно опубликованным данным,
Красная Армия потеряла 73% танков и лишь 33% автомашин. Что может сломаться в мино-
мете, если миномет – это просто труба? Но наши потери минометов за тот период почему-то
составили 61%. Объяснить эту кричащую диспропорцию потерь, по мнению Марка Соло-
нина, можно только назначением военной техники. Танки, пушки, минометы нужны воюю-
щей армии, А автомобиль при отступлении позволяет оторваться от врага.
Другая тема и пример исследовательской работы Солонина – война в воздухе. Один
из устойчивых мифов касается эффективности действия авиации против наземных войск.
На этот счет у летчиков существуют нормативы, установленные в ходе полигонных испыта-
ний, В распоряжении Солонина есть документы полигонных испытаний, удостоверяющие,
к примеру, что для уничтожения одного немецкого легкого танка требуется дюжина само-
летовылетов штурмовика Ил-2. В условиях реального боя, то есть под огнем противника,
реальная отдача штурмовой и бомбардировочной авиации снижается еще значительнее. В
наши дни существуют управляемые бомбы и ракеты, резко повышающие огневую мощь
авиации, но в годы Второй мировой войны для уничтожения цели требовалось огромное
число самолетовылетов и истраченных боеприпасов. Рассмотрение Солониным боевых воз-
можностей нашей и немецкой авиации убеждает в том, что летом 1941 года она не могла
решать задачу разгрома частей и соединений противника. Массированные налеты советских
бомбардировщиков, которые немцы сравнивали с Верденом, тем не менее, ни на один день
не задержали движения немецких моторизованных колон, и так же мало немецкие летчики
могли помешать атакам механизированных корпусов Красной Армии. То, что ни своя, ни
вражеская авиация с такой эффективностью действовать просто не в состоянии, порой не
понимало даже высшее советское военное командование. Здесь автор проницательно указы-
вает на парадоксальную роль, которую сыграла довоенная пропаганда. Довоенные книги и
фильмы внушили представления о чудодейственной силе бомбового удара. Вывод о неуда-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
94
чах нашей авиации в начале войны во многом основывался на неадекватном понимании ее
боевых возможностей.
Н. А. Шифрин. Москва строится. Публикуется впервые
Распространенный тезис гласит, что с начала войны немцы сумели захватить «господ-
ство в воздухе». Само это понятие автор называет весьма сомнительным, мало что говоря-
щим по существу. Настоящего «господства в воздухе» почти всю войну не было ни у одной
из сторон. Более того, за всю войну только в один из месяцев 1941 года немцам удалось
сравняться с нашей авиацией по количеству самолетовылетов. По этому важному показа-
телю советские ВВС всегда лидировали. Единственной внятной информацией о катастрофи-
ческих последствиях внезапного нападения немцев в советской историографии было утвер-
ждение об «уничтожении в первый день войны 1200 самолетов, в том числе 800 на земле».
Даже если допустить, что это правда, авиация Красной Армии должна была сохранить суще-
ственное численное превосходство над противником (мы умышленно не приводим здесь
некоторых арифметических данных, которые присутствуют в книгах Солонина, предоста-
вляя читателю возможность самостоятельно последовать за расчетами автора, чтобы согла-
ситься с ними или их опровергнуть). Впрочем, сама эта цифра внушает сомнения. Она была
названа не сразу. Марк Солонин сумел дать ей истолкование. Дело в том, что едва ли не
все самолеты, которые считаются потерянными на земле в результате немецких бомбарди-
ровок в первый день войны, относятся только к трем авиационным дивизиям Западного
фронта, дислоцированным в районе Белостокского выступа. Потери других авиационных
частей, понесенные 22 июня 1941 года, не так велики. Остается понять, что стало с этими
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
95
тремя дивизиями. Солонин выясняет, что эти части погибли вследствие «перебазирования»,
больше походившего на массовое дезертирство. Летчики, получавшие задание штурмовать
передний край, летели в другую сторону и сажали свои самолеты на тыловых аэродромах.
Командиры авиационных полков и дивизий пытались придать процессу элементы организо-
ванности и смысла. Он получает название «выведение из-под удара». «Выведенные из-под
удара» самолеты оказываются в глубоком тылу, а армии, сражающиеся на границе, – безо
всякого авиационного прикрытия. Это «перебазирование» практически заключалось в том,
что летчики садились в самолеты и улетали. Без инженеров и техников на новом аэродроме
спасенные от врага боевые машины, естественно, больше не могли подняться в воздух. Раз-
вал и гибель трех авиационных дивизий Белостокского выступа в ходе «перебазирования»
были затем списаны на действия вражеской авиации.
Разумеется, я могу привести лишь некоторые примеры цепкой наблюдательности
автора. Из них вырастают впечатляющие картины разгрома частей и соединений Красной
Армии летом 1941 года. Начиная с речи Сталина к «братьям и сестрам» советская пропа-
ганда стремилась представить поражения Красной Армии как некое трагическое стечение
обстоятельств, не ставящее под сомнение мощь Советского государства. Главным стал тезис
о «внезапном нападении» врага. Можно согласиться с Солониным в том, что все эти аргу-
менты шиты белыми нитками. В первые часы или даже в первый день или два боев не то что
разгромить, но даже нанести Красной Армии ощутимый урон было за гранью технических
возможностей вермахта. О том, что Красная Армия была разгромлена 22 июня, не заявлял
даже Геббельс. Катастрофа случилась в следующие дни и недели, когда о начале войны уже
знали оленеводы Чукотки.
Дальше все не так здорово. В полемике с хрупкими мифами советской идеологии автор
заражается ее философией истории. По этой логике у каждого события есть отделимое осно-
вание в виде его причины. Тем самым событие перестает быть событием, а становится дей-
ствием чего-то или кого-то, какой-то причины. Мы говорим себе: «Красная Армия была раз-
бита на границе, потому что Гитлер напал слишком неожиданно». Потом спохватываемся и
говорим: «Да, нет. Конечно, не в этом дело. Так сказать нельзя, потому что это ничего как
следует не объясняет. У поражения Красной Армии, наверное, были другие причины. Ну,
например, то-то и то-то». И так до бесконечности. Идеалом такого рассуждения является
открытие неких причин, а еще лучше – систематического повторения одних и тех же причин
в разных ситуациях. Это страшно удобно, поскольку освобождает от необходимости вни-
кать в каждую жизненную ситуацию отдельно. Нечего говорить, как это отвечает желанному
идеалу научности и помогает переживать себя подлинным ученым. Речь, повторяю, идет
не о том, что мы хотим сказать, а о самой системе рассуждения. Объявление коммунизма
исторической девиацией утверждает от обратного мысль о существовании магистрального
пути развития общества. По выражению Ницше, такая история остается замаскированной
теологией.
НЕМЕЦКИЕ И СОВЕТСКИЕ ГЕНЕРАЛЫ, КАК ВЫЯСНЯЕТСЯ,
ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИМЕЛИ РАЗНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ТОМ, КАК
СЛЕДУЕТ РУКОВОДИТЬ БОЕМ
Марк Солонин изначально видит свою задачу в том, чтобы заменить плохое объясне-
ние причин лучшим. Это другое объяснение зеркально повторяет тезисы, кажущиеся автору
ошибочными или лживыми. Солонин проводит мысль, что настоящей причиной разгрома
лета 1941 года был глубокий внутренний конфликт, поразивший государство рабочих и
крестьян. По мнению автора, безудержные репрессии, коллективизация и другие формы
советского руководства привели к молчаливому разобщению общества и государства нака-
нуне войны. Первая книга Марка Солонина называлась «Бочка и обручи». Такое сравне-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
96
ние он находит для советской власти, которая, по его мнению, была только насилием над
собственным народом или выродилась в простое насилие. Потому летом 1941 года хва-
тило несколько решительных ударов врага, чтобы Красная Армия стала неумолимо разва-
ливаться, как бочка, с которой сбили обручи. Памятуя жизнь при Сталине, рабочие и кол-
хозники не захотели ее защищать. Доказательством этой мысли Солонин считает огромный
массив данных о сотрудничестве с врагом в плену и на оккупированных территориях. Из
1941 года читатель вдруг переносится в 1942, 1943, 1944 год. То, что в годы войны на одного
партизана приходилось десяток полицаев и власовцев, – это факт, как факт и то, что идео-
логической основой коллаборационизма вполне логично было отвержение Советского госу-
дарства. Спрашивается, что это объясняет или доказывает? Мнение о том, что наши мысли
и желания и наши поступки соотносятся как причины и следствия, многократно и убеди-
тельно оспорено. «Воля ничем не двигает, а, следовательно, ничего не объясняет – она только
сопровождает какое-то явление, но может и не сопровождать».
24
Если же говорить о войне и
армии, то армия – это вообще мир механических действий, следования чужой воле, имену-
емой уставом и приказом. Речь идет о ложном пути понимания жизни, ошибочном в прин-
ципе.
Как тут быть? Как выкинуть из головы эти глупости? Всем читать Ницше, Витген-
штейна? – Боже упаси! Разве что для своего удовольствия. Работа историка не зависит ни
от каких философских аргументов. История есть описание. Надо просто описывать то, что
ты видишь, и не примешивать к этому посторонних мыслей. Это трудно, но когда это полу-
чается, ты действительно можешь что-то узнать, что-то новое для тебя и окружающих. Во
второй книге Марк Солонин словно спохватывается. Он с беспокойством признается себе в
том, что пухлый том оканчивается констатацией, известной заранее. В своей третьей книге
он начинает спорить с самим собой. Превращение многих частей Красной Армии в неупра-
вляемую толпу, массовую сдачу в плен и массовое дезертирство Солонин больше не хочет
объяснять карикатурной формулой «Армия отказалась воевать за Сталина». Автор вдруг
сознается, что боеспособность войск создают не политруки и стенгазеты, а дисциплина и
организация. Он подчеркивает огромную роль и ответственность командиров. Немецкие
и советские генералы, как выясняется, действительно имели разные представления о том,
как следует руководить боем. Марк Солонин проводит красноречивые параллели. Генерал
Болдин, имея приказ организовать наступление трех советских корпусов из района Гродно,
просиживает в своем штабе за десятки километров от вверенных ему войск и жалуется на
отсутствие связи. Командир немецкой танковой группы Гудериан, рвущийся к Минску, по
нескольку раз в день на танке прорывается в каждую из своих дивизий и отдает приказы в
нескольких сотнях метрах от линии огня. Наконец, Солонин справедливо вспоминает дру-
гие позорные поражения русской армии в Первую мировую или русско-японскую войну и
находит это сравнение уместным.
24
Ницше Ф, Сумерки кумиров. «Четыре крупные заблуждения», «Неверное понятие о причинности».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
97
СОЦИОЛОГИЯ
Дрессировка для порока, сообразно с
требованиями развратных посетителей»
Александр Бикбов
Ильюхов А. А. Проституция в России с XVII века до 1917 года. М.: Новый хронограф,
2008. 558 с.
Адлер Л. Повседневная жизнь публичных домов во времена Золя и Мопассана. М.:
Молодая Гвардия, 2005. 272 с.
ЛАВИНУ внимания к женской проституции сорвало в 1986 году: журналисты, режис-
серы, социологи спешили донести до наэлектризованной публики подробности нового
явления. В напряженной полупустоте грядущего издательского бума появлялись первые
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
98
переиздания дореволюционных монографий, дерзящие с обложек еще недавно запретным
словом.
25
Десятки студентов тогда же создаваемых социологических факультетов избирали
проституток объектом учебного исследования, впрочем, редко доводимого до конца. Заки-
пали политические страсти о легализации.
К середине 1990-х вышла череда изданий и переизданий, претендующих на сенсаци-
онность. Но иной стала прагматика понятия. Оно больше не будоражило новизной и не
травмировало вкусы (бывших) советских обывателей. В конце 1980-х у фигуры «интерде-
вочки» был шанс стать частью культурной истории: она была символом высокого ремесла
в сфере запретных связей, в равной мере продажных сексуальных и опасных – с иностран-
цами. Очень быстро, однако, и проститутки, и иностранцы, и местные потребители бана-
лизировались. Как многие молчаливо принятые явления Перехода, платные сексуальные
услуги были ассимилированы новыми стилями жизни, меняя организацию под милицей-
скими «крышами» и в сетях международного трафика. В противовес создавались ассоциа-
ции помощи и центры предотвращения – обладатели минимального публичного веса в новом
социальном порядке. Между впечатляюще рутинным расширением рынка и попытками про-
фессионально снизить его социальные издержки, тема проституции получила выражение в
нишевых публикациях и эпизодических киноперсонажах. Еще несколько лет спустя после
1991 года в опросах о престижной и предпочтительной профессии российские школьницы
порой указывали «проститутка» (а школьники – «киллер»). К концу 1990-х декларируемые
вкусы окончательно утратили бандитскую бесшабашность и сместились к офисной респек-
табельности. Не став приемлемой, тема проституции не превратилась во вновь запретную,
но несомненно – в социально и интеллектуально маргинальную.
Выход в свет российского исторического исследования о проституции в 2008 г. – сим-
птоматичное событие, которое, возможно, отмечает новый период умеренного интереса к
теме. В последние годы нечастое к ней обращение происходит с нескольких, не вполне три-
виальных позиций. Сотрудники милиции
26
и неправительственных ассоциаций
27
– в каче-
стве узких специалистов. Медики в костюмах светских беллетристов.
28
Предприниматели в
роли социальных исследователей. Историки в облачении моральных наставников.
Безотносительно к российской специфике, анализ и критику проституции можно в
самом общем виде разделить на две стратегии, в зависимости от взгляда, который порой
ясно артикулируют сами авторы: мужскую и женскую – при этом не обязательно феми-
нистскую. Базовые очевидности преобладающего мужского взгляда служат основой всех
культурных кодов, сохраняя непрозрачность для самих мужчин. Женщины-авторы нередко
острее рефлексируют тендерную специфику как своей, так и чужой точки зрения, крити-
куя частичность мужского определения (гетеро) сексуальных практик, с его претензией на
универсализм. Частичного при любой тендерной принадлежности как в силу явных табу,
так и по причине ангажированного интереса к истинам сексуальности. Впрочем, по той
же причине восстановление полной и объективной истины – как утверждает Лора Адлер
(о ее книге речь пойдет далее) – неосуществимая задача. Следует добавить: неосуществи-
мая и потому, что, несмотря на свою частичность, мужское оказывается исторически все-
общим, и критический женский взгляд на проституцию не имеет иного исходного гори-
25
Как текст д-ра Дюпуи «Проституция в Древности» 1907 года, переизданный в 1990 комплексным кооперативом
«Рось» под мягкой ярко-желтой с черным обложкой в 100 тысячах экземпляров.
26
Станская А. А. Проституция несовершеннолетних – социальная и правовая проблема общества. СПб: Юридический
центр-пресс, 2005.
27
Ходырева Н. Б. Современные дебаты о проституции. Тендерный подход. СПб: Алетейя, 2006, Уже нормативные
аллюзии предыдущего заглавия и экспертные данного отчетливо маркируют зоны компетенции авторов.
28
Князькин И. Б. Всемирная история проституции СПб.: Сова – ACT, 2006, 928 стр. 5000 экз. Книга, предназначенная
служить подарком любознательному холостяку.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
99
зонта, помимо мужского языка. В результате, женская и мужская стратегии расходятся не
в наборе тем и понятий, так или иначе генетически обязанных буржуазному и мужскому
XIX веку, а, прежде всего, в характере связи между двумя основополагающими предметами
описания: проституции как обмена и свойствами проституирующей женщины. Мужская
стратегия склонна к явному (моралистскому) или неявному (через систему умолчаний) при-
знанию этого обмена постыдным, проститутку же она делает орудием внешних сил и обсто-
ятельств, включая желание потребителя-мужчины. Женская стратегия уделяет больше вни-
мания насильственному характеру обмена, при этом рассматривая женщину-проститутку
как субъект чувственности. Иными словами, мужская и женская стратегии несимметричны:
первая склонна к вытеснению чувственности, разворачиваясь на линии принуждение/стыд,
вторая, сколь удивительным это ни покажется, избавлена от стыда и выстраивается на линии
насилие/чувственность. Рассматривая каждую из этих линий как результат работы различа-
ющихся процедур самоцензуры, мы можем получить более ясную картину представлений
о проституции. Вместе с тем я далек от утверждения, что спектр недавних публикаций сво-
дится к этому элементарному различию.
Упомянутая историческая работа – монография «Проституция в России с XVII века до
1917 года» (2008) Александра Ильюхова, которая обладает признаками мужского взгляда,
увязшего в беспорядочных тематических связях. Несмотря на объем и многообещающее
заглавие, книгу можно охарактеризовать кратко: попытка бессодержательной систематиза-
ции. С первых же страниц текст не позволяет заподозрить его автора ни в намерении опи-
сать феномен в тщательно сконструированной перспективе, ни в готовности представить
выверенное собрание фактов. В композиционном и жанровом отношении книга точнее всего
распознается как мятый галстук в глубине забитого вещами шкафа.
Следует сразу принять в расчет, что монография избавлена от какой-либо исследова-
тельской концепции и внятной структуры. Она изобилует содержательными повторами и
постоянным возвратом к темам заболевания сифилисом, завлечения девушек в профессию
обманом или силой, социального неблагополучия как основной причины проституции. Фор-
мально монография поделена на главы, но одни и те же «постыдные» сюжеты, обильно вос-
производятся в каждой из них. Неупорядоченность текста выражается и в произвольной
рубрикации: например, история и стиль жизни публичных домов бегло прослежены в недрах
безразмерной главы «Политика государства в отношении проституции», а формы полицей-
ского надзора в главе «Моральный и социальный облик проституток».
Кроме того, авторский текст тотально зависим от публикаций второй половины
XIX в. – начала XX в., сведения и цитаты из которых дают основной объем книги. Сра-
стание языка автора с источниками лишь усиливает консервативный легитимизм мужского
взгляда на проституцию как зло, государственное сознание которого, согласно А. Илью-
хову, непрерывно возрастает на протяжении российской истории. На деле текст пестрит сви-
детельствами использования проституции, например, для удовлетворения нужд военных и
разведки или конструирования самой фигуры проститутки врачебно-полицейскими комите-
тами. Однако в общем виде вопрос о государстве XIX в. как своеобразном инженере, кото-
рый проектирует категорию «проституция» и наполняет ее человеческим материалом, так и
не звучит. Согласно автору, с XVII в. попытки высшей государственной власти контролиро-
вать занятия проституцией делались все жестче, но регулярно терпели фиаско, не в послед-
нюю очередь из-за коррумпированности низших полицейских чинов. К слову, упоминание
XVII (а также, по умолчанию, XVIII) века в заглавии оказывается недоразумением, вряд ли
оправданным десятком страниц разрозненных данных. Не упорядочивая хаоса слабо соот-
несенных друг с другом сведений и обширных цитат, неудовлетворительный в своей линей-
ности образ государства-праведника обязан банальному невниманию к деталям.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
100
Полный отказ историка от работы с архивами удивляет, но не так сильно, как уход
от периодизации и от критики источников. В окружении заемных идей и фактов концеп-
ция истории исчерпывается одной формулой предисловия: «Поразительно, но за прошед-
шие полтора столетия характер проституции не изменился». О столь парадоксальной модели
исторического безвременья автор регу лярно напоминает восклицаниями в конце парагра-
фов: «Это утверждение актуально и сегодня». Типы и практики проституции даны таким
же бессвязным списком, который поглощает любые даты и ориентиры. В итоге, приемле-
мым вариантом использования книги представляется отбор источников на основе цитат –
для последующего чтения. Этнографически любопытны тексты Н. Б-ского «Очерк прости-
туции в Петербурге» (1868), А. Шнейдера-Тагильца «Жертвы разврата. Мои воспоминания
из жизни женщин-проституток» (1908), «Труды первого всероссийского съезда по борьбе с
торгом женщинами и его причинами» 1911–1912).
Наконец, отсутствие аналитической модели компенсируется монотонным морализер-
ством, в котором автор далеко превосходит своих предшественников рубежа веков. Беско-
нечно возвращаясь к определению проституции как общественного порока, он выстраивает
весь текст словно грандиозное оправдание тому, как у него, порядочного мужчины, воз-
ник интерес к подобной теме, а книжки «об этом», может быть, даже попали в его домаш-
нюю библиотеку. «Падшие женщины», «эти отверженные», – сострадательная линия того
же самого морализма, который со страниц исторической монографии клеймит проститу-
ток как «промышляющих девиц», «воровок», «подобных „дам”», «это зло», а в содержате-
лях публичных домов усматривает «как правило порочных людей». Снисхождение к про-
ституирующим из бедности сопровождается у историка 2000-х архетипическим для XIX в.
восприятием низших классов как опасных. Цитируя пассаж о работе шайки отравителей в
одном из нижегородских публичных домов и вспоминая о романе Л. Толстого «Воскресе-
ние», автор сообщает: «Таким образом, можно констатировать, что существование публич-
ных домов часто провоцировало преступность» (с. 128).
29
Спонтанный космический вывод
характеризует социальное бессознательное автора лучше его обобщений, вполне осознанно
сомкнутых с вековой давности разбором классового характера и самой проституции, и вра-
чебно-полицейского надзора над ней (с. 169).
Обесценивают ли перечисленные особенности многостраничный труд? По меньшей
мере, в авторском исполнении. Его может спасти только самостоятельная реконструкция
читателем ряда проблем для дальнейшей разработки.
29
Не менее хлестко звучит: «Приобщению к проституции способствовало слабое умственное и нравственное развитие
женщин» (с. 217).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
101
С. М. Эйзенштейн. Рисунок. Публикуется впервые
Прежде всего, является ли верхний, в некотором смысле, «благополучный» сегмент
проституции в российском XIX в. экспериментальной площадкой форм чувственности и
удовольствия, которые встраиваются в социальный порядок, отчасти противостоя практи-
кам семейного воспроизводства, но скорее их дополняя? Можно было бы сослаться на
крайнюю ограниченность этого сегмента: возможно, он не вносил весомого вклада в раз-
нообразие сексуального и социального опыта младокапиталистической России. Подобное
предположение противоречит простым цифрам. В 1867 г. в Петербурге официально дей-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
102
ствовало 90 публичных домов первого разряда и только 60 простонародных (с. 101). На
деле, огромное число и неожиданная пропорция – 90 специализированных мест транс-
грессивной коррекции опыта состоятельных посетителей. Цитируемые Ильюховым тексты
указывают на привлекательность антуража публичного дома для «гуляющих» купцов (с.
131), существование шикарных заведений с «особенно бесстыдными зеркальными спаль-
нями» (с. 114–115), переодевание проституток в невест, рыбачек или курсисток (с. иг),
наличие «особых приспособлений [утонченного разврата]… всегда находящих себе поку-
пателей» (с. 113). Но их авторы, при посредничестве Ильюхова, с нервной поспешностью
восстанавливают моральный порядок, маскируя субъективную реальность подобных мест
и инструментов: «Эта особая роскошь для развращенных до мозга костей мужчин, кото-
рые не жалеют десятки рублей потратить на разные напитки, вроде коньяку, рябины, шам-
панского и пр., чтобы удостоиться созерцанием своей собственной персоны, совершающей
пошлый безнравственный поступок при свете электрической лампочки».
30
Из такой квали-
фикации можно «вытянуть» разве что нетривиальный сегодня факт сексуальной притяга-
тельности (аморальности) электрического освещения, усиленного зеркалами. Является ли
этот зеркально-электрический соблазн социально универсальным на рубеже XIX–XX вв.?
Как притягательность зеркальной комнаты соотносится с моделями семейной и холостяцкой
чувственности? Каким социальным стилям и ритмам соответствует этот инструмент возбу-
ждения и с какими иными инструментами, помимо коньяка и рябиновки, сопряжен? Эти
вопросы вызваны лишь одним свидетельством. Критический пересмотр источников в срезе
удовольствия привел бы к рекомпозиции всей российской истории проституции.
Полустертая цепочка следов ведет к разработанным в этот период стилям «веселой»
жизни, которые обеспечены специфической дисциплиной работниц заведений высшей и
средней руки. Начиная с ломки господствующей модели «скромного» женского поведения
у новых работниц (c.211), включая тренинг обольщения для приходящих гостиничных про-
ституток (с. 184), заканчивая техниками кокетства при сохранении девственности – для при-
влечения в заведения богатой купеческой клиентуры (с. 127). «Дрессировка… для порока,
сообразно с требованиями развратных посетителей» (с. 117) – формула автора конца XIX в.,
отсылающая к производству форм чувственности, пока никак не представленных в истории
российского общества. Активность «приличных» проституток, живущих семейной жизнью,
имеющих положение в обществе и время от времени проституирующих в кабинетах, чью
клиентуру составляли мужчины из той же благополучной среды, лишь усложняет общую
картину. Резонерство Ильюхова, столь же охотно, сколь некритически цитирующего пред-
шественников, являет собой образец моральной позы, которая отрицает существование рос-
сийского «полусвета» вместе с более тонкими и диффузными формами чувственности. Этим
образцово моральным восприятием проституции XIX в., сохранившим силу в 2000-х, невоз-
можно пренебречь как историческим фактом. Но точно так же нельзя уклониться от вопроса
о том, какие формы удовольствия, встроенные в благопристойный социальный порядок, он
маскирует. Критическая версия истории могла бы ответить на вопрос: становится ли прости-
туция, как это можно наблюдать во французском «полусвете», социальным местом склады-
вания стилей жизни, не просто допускающих, но культивирующих одновременно опасное,
странное и беззаботное? И как эти локальные стили жизни или их элементы соотносятся с
«большим» социальным порядком?
Следующий вопрос дополняет предыдущие: становится ли прямое физическое наси-
лие над женщинами-проститутками неотъемлемой характеристикой жизни в российском
публичном доме и на улице? И далее: не является ли это насилие ключевым элементом чув-
ственности, формируемой российской проституцией? Судя по множеству примеров и повто-
30
Квалификация зеркальной комнаты в тексте 1908 г. (с. 115).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
103
ров в книге А. Ильюхова, сексуальная коммерция российского XIX в. основана на репрес-
сивной схеме: повседневном принуждении со стороны хозяев и клиентов, а также всеобщей
алкоголизации проституток, призванной это принуждение компенсировать. Согласно свиде-
тельствам, содержатели заведений опаивают и насилуют девушек, похищают на улицах бед-
ных приезжих, регулярно избивают проституток в публичных домах, лишают пищи и снова
опаивают. Клиенты систематически издеваются над женщинами и избивают их. Сам сексу-
альный акт, особенно в дешевых заведениях и с уличными проститутками, происходит в тем-
ных углах, «на куче вонючих лохмотьев» – в условиях, почти исключающих удовольствие. В
заведениях царит надзор и физическое наказание: «В большинстве публичных домов наруж-
ная дверь так устроена, что, свободно открываясь с улицы, она изнутри не может быть
открыта без ключа, который обыкновенно хранится у „хозяйки” или „гувернантки”» (с. 385).
Полиция регулярно возвращает беглянок обратно, где их жестоко избивают. Публичные
дома представляют собой форму социальной изоляции, подобную тюремной – что согласу-
ется с наблюдениями Л. Адлер над аналогичными французскими заведениями.
31
Между тем
содержательницы французских публичных домов, как и большинство российских – бывшие
проститутки, отнюдь не столь жестоки в обращении с работницами. Если, согласно А. Илью-
хову, прямое принуждение и подавление удовольствия в России повсеместны, не реабили-
тирует ли это отчасти моральную объяснительную модель, которая возникает там, где чув-
ственность замещается насилием или «голым» физиологическим проникновением вкупе с
унижением? Но, возможно, правильнее будет считать, что сама моральная модель редуци-
рует чувственность к пытке и «постыдной» физиологии?
31
Прямые соответствия между Россией и Францией одного периода прослеживаются также в регламентации порядка в
заведениях, в запрете на музыку и шум, в предписанном экстерьере домов терпимости. Кроме того, как и во французском,
в русском языке XIX в, вступление женщины в публичный дом называется «подчинением».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
104
С. М. Эйзенштейн. Рисунок. Публикуется впервые
Очевидно, что уровень физического насилия в целом привязан к социальной шкале:
в нижнем сегменте дешевых заведений и уличной проституции оно регламентирует отно-
шения плотнее, нежели в роскошном верхнем. Однако каковы его формы на разных уров-
нях и какое место оно занимает в чувственности проститутки, содержательницы заведения,
клиента? Уже вступление в профессию представляется с этой точки зрения не столь одно-
значным, как его определяет автор, сделавший принуждение универсальной схемой. Оста-
вим в стороне фантазмы XIX – начала XX вв. о массовых похищениях девушек из хоро-
ших семей для сексуальной эксплуатации. В приложениях к книге воспроизводятся полные
данные опросов 56 и 143 проституток конца XIX в. Свободный выбор: отказ «служить на
местах», привлекательность «веселой жизни», «избалованность», – фигурирует примерно в
40% ответов о мотивах занятия проституцией. Если изъять из их числа случаи насильствен-
ной дефлорации, по отношению к которым «собственное желание», вполне вероятно, раци-
онализирует травму, остается около 30%. Причем только половина из них – женщины кре-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
105
стьянского происхождения и солдатки, другая половина – мещанки, с незначительной долей
дворянок. Помимо прочего, А. Ильюхов цитирует рассказы служащих врачебно-полицей-
ских комитетов о девушках, которые горячо желают поступить в публичные дома еще до
совершеннолетия. Иными словами, вхождение в профессию и отношения с содержателями
заведений сопровождается не только жестким физическим или экономическим принужде-
нием, но и не менее сильным социальным влечением. Эти свидетельства и цифры ставят
под вопрос безупречную работу механики универсальной морали, с которой принято ото-
ждествлять XIX в. Они не устраняют вопроса о прямом или опосредованном насилии в под-
держании сексуального порядка. Однако уже в части начального этапа ремесла репрессив-
ная модель российской проституции нуждается в коррективах.
Столь же неочевиден финал карьеры и ведущие к нему обстоятельства. Неизбежное
«скатывание» проститутки на социальное дно, даже с ирреального заработка юоо рублей в
месяц (при плате ярмарочной проститутке 25 рублей в месяц) – еще один конек моралистов
XIX-начала XX вв., повторно седлаемый А. Ильюховым. На деле, этос растраты, свойствен-
ный «веселой» среде – новое свидетельство специфически «полусветских» стилей жизни,
вопрос о которых совершенно вытеснен из монографии моральным усилием автора. Иное
возможное объяснение – тотальная социальная незащищенность проституток. Автор наста-
ивает на том, что хозяйки заведений обирают и обманывают работниц, подсовывают им
дешевую одежду и пищу за огромные деньги, штрафуют за мельчайшие проступки, что сами
проститутки слишком много тратят на алкоголь и т. д. Но как объяснить тот факт, что немки,
приезжающие в российские публичные дома, за два-три года делают себе состояние доста-
точное, чтобы заключить выгодный брак на родине (с. 119)? Какие стратегии накопления
позволяют работницам заведений высшего класса впоследствии пополнять ряды содержа-
тельниц заведений? Какую роль в карьере проститутки играют формы страхования, подоб-
ные минскому фонду, куда хозяева заведений ежедневно вносят небольшую сумму на выход-
ное пособие работницы (с. 106)?
HE СТОЛЬ РЕДКИ СЛУЧАИ, КОГДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ АГЕНТЫ
КВАЛИФИЦИРУЮТ ОДИНОКО ПРОЖИВАЮЩИХ ЖЕНЩИН КАК
ПРОСТИТУТОК, С ПОСЛЕДУЮЩИМ, УЖЕ ОФИЦИАЛЬНЫМ,
ОФОРМЛЕНИЕМ ЭТОГО СТАТУСА ВРАЧЕБНО-ПОЛИЦЕЙСКИМ
КОМИТЕТОМ
Наконец, поистине ключевой вопрос – это роль государства XIX в. в создании и пере-
определении фигуры проститутки. А. Ильюхов касается смежных тем широкими неров-
ными кругами, раздувая объем монографии и взбучивая ее рубрикацию. Но, как я вынужден
был отметить, явный результат этих маневров крайне неудовлетворителен и парадоксально
линеен. Наблюдения некоторых авторов XIX в. более точны и современны. Ключевой здесь
предстает связка врачебно-полицейского контроля и публичного дома со второй половины
XIX в., когда заведение становится «последним узлом прикрепления женщины к проститу-
ции», препятствующим какой-либо иной деятельности (с. 167). Как и в европейских бур-
жуазных обществах, российское государство, по сути, пытается переопределить и перепри-
своить преступную карьеру проститутки во имя общественного здоровья и спокойствия.
32
Инструментализация женского тела и формирование слоя профессиональных парий во мно-
гом направляется государственными попытками снизить распространение сифилиса среди
населения. Эта политика неожиданно совпадает с далекой исторической параллелью, откры-
тием во Франции XIV–XV вв. муниципальных борделей, миссией которых было предотвра-
щение нередких групповых изнасилований добропорядочных горожанок горожанами-муж-
32
Поворот в государственном управлении рисками проституции отмечен коллизией частичной легализации в 1843–
45 гг., при продолжающемся судебном преследовании за «торг телом» (с. 48).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
106
чинами – т. е. схожая забота об общественном спокойствии
33
обоих случаях публичные дома
не просто легализуются, а становятся частью системы управления обществом, где телу про-
ституирующей женщины отведена роль опасного, но неустранимого орудия. Конвульсив-
ное продвижение к полной легализации второй половины XIX в. вводит меру обязательного
обмена паспорта на «желтый билет». В результате, проститутка оказывается «публично»
изолирована не только в стенах заведения, устройство и распорядок которого становится
предметом официальной регламентации, но и в системе медицинской и полицейской вла-
сти города, равно как в заново удостоверенной власти городского обывателя-мужчины. Кли-
ентура сексуальной коммерции становится все более массовой. А международная торговля
женщинами и, в целом, нелегальные формы проституции предстают особенно заметными и
грозными явлениями именно в свете нового государственного утилитаризма, который при-
вязывает проституцию к «своей» территории и «своему» населению.
Утилитарный поворот в государственном управлении проституцией не просто исполь-
зует, но заново создает тело проститутки через процедуры наблюдения, освидетельство-
вания, регистрации. Запуск этого механизма с особой остротой ставит проблему строгой
классификации, в т. ч. выявления тайных проституток в массе «порядочных женщин». В
городском пространстве имеется ряд мест, где замужние женщины не могут появиться, не
рискуя своей репутацией. Но во множестве мест и случаев налицо опасное смешение, кото-
рое делает ясное разграничение невозможным. Поэтому государство вменяет своим агентам
разузнавать, отслеживать, запугивать в целях выявления и легализации «тайного зла». Ста-
тус предлагающей свои услуги женщины остается зыбок. В 1889–93 гг. от 30% до 40% учтен-
ных в Петербурге случаев – это женщины, арестованные по подозрению в тайной проститу-
ции (с. 134). Важную роль в проведении границы играет презумпция женского одиночества.
Не столь редки случаи, когда полицейские агенты квалифицируют одиноко проживающих
или бродячих женщин как проституток, с последующим, уже официальным, оформлением
этого статуса врачебно-полицейским комитетом. Схожий метонимический принцип клас-
сификации воспроизводится и при новом политическом порядке (1919 г.), когда прости-
тутками записывают всех одиноких женщин, попадающих в ночные облавы на вокзалах.
34
Зыбкость границ сексуальной коммерции рождает множество двусмысленных фигур, род-
нящих российскую и европейскую историю: служанки, прачки, кондитерши, швеи, актрисы,
посетительницы танцзалов, музыкантки, – представленные в коллективном воображении,
вероятно, гораздо полнее, нежели в статистических сводках полиции. Если государственная
регламентация проституции, затрудняя работницам выход из профессии, делает возможным,
по меньшей мере, их учет, то о характере и длительности карьер, степени их криминализа-
ции или изобретении новых форм чувственности на полюсе, постоянно ускользающем от
официального контроля, известно гораздо меньше.
Соотношение этих двух полюсов и эволюция форм проституции в связи с государ-
ственным утилитаризмом и техниками управления рисками – еще одна ненаписанная глава
российской истории. В этом контексте упадок публичных домов к концу XIX в. можно ана-
лизировать не только как момент истории нравов, но и как факт политической истории,
вписанный в свертывание местных реформ и трансформацию инструментов контроля над
населением. В любом случае, линейная схема «осуждаемый порок – распространение вене-
рических заболеваний – государственные ограничения» требует самого решительного пере-
смотра.
33
Brigitte Rochelandet, Histoire de la prostitution du Moyen Age au XXe siècle. Yens sur Morges / Divonne-les-Bains: Cabédita,
2007, C. 30–35.
34
Левина Н. Б. Повседневная жизнь советского города 1920–1930 гг. СПб: Летний Сад, 1999. С. 84.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
107
КНИГА Лоры Адлер «Повседневная жизнь публичных домов»
35
захватывает принци-
пиально тот же период, что и монография Ильюхова. Однако в отличие от последней, она
доказывает, что история проституции – это не только моральная или криминальная история,
но также история культуры, которую в XIX в. вместе со своднями и полицейскими делают
знаменитые писатели и бонвиваны. Не ограничиваясь картинами анонимной проституции,
автор считает нужным уточнить социальное происхождение известных гетер, чьи имена,
вероятно, еще о чем-то говоря т образованному (французскому) читателю, продемонстриро-
вать связь между проституцией и театральным миром, проанализировать растущую захва-
ченность XIX в. вуайеризмом, сопровождающим и отчасти замещающим физическое про-
никновение, описать «полусветский» ужин как ритуал «веселого» и «странного». Иными
словами, книге свойственно внимание к проституции как к звену культурного механизма,
который на пике своей продуктивности выводит в свет литературные произведения, впо-
следствии освященные школьной программой.
35
При переводе издательство расцветило и заглавие, заменив хронологическую метку в «Повседневной жизни публич-
ных домов 1830–1930» на «… во времена Золя и Мопассана», и имя автора, превратив Лору в Лауру.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
108
С. М. Эйзенштейн. Рисунок. Публикуется впервые
Методологическая программа исследования – история повседневности «женщин,
которые в конечном счете ничем не отличаются от нас». Насыщенный фактурой текст вклю-
чает фоновый анализ капиллярной механики власти в духе Мишеля Фуко. В работе при-
сутствует и критика источников – не традиционно исторического, но феминистского толка.
Адлер указывает, что большинство письменных свидетельств XIX в. о жизни проституток,
включая литературные – это слова мужчин, чей познавательный интерес с трудом отделим
от поиска удовольствия в стенах заведений. Действительно, мужская чувственность слу-
жит посредником в присвоении и перекодировании мира на языке порядка в гораздо более
тонких сферах, подобных институциализированному научному воображению. Подозрение
в тендерной предвзятости тем более оправдано в восприятии проституции, напрямую обя-
занной мужскому желанию.
Но критика автора адресована не только и не столько двусмысленному взгляду писате-
лей, сколько схемам воинствующего морализма, которые воскрешает и Ильюхов. Видя в про-
ститутке источник разврата, пожирательницу состояний, «гнойную язву» или «помойку»,
мужчина на деле сам порождает эту фигуру своим желанием и способом это желание удо-
влетворять. Та же система власти, которая вершит суд над развратом, предварительно фор-
мирует опасно-притягательную нишу платного удовольствия, где устанавливает широкую
кровать, поместив на нее экзальтированное женское тело в полупрозрачных одеждах. В
течение XIX в. публичный дом становится привычным регулятором отношений в городе,
через который проходят потоки мужчин. Автора интересует прежде всего это место пере-
сечения различных форм принуждения и желания, предусмотренных ритуалов и импрови-
зации соблазна, оттенков удовольствия и страдания. В 1920-х г. публичные дома пережи-
вают упадок, за которым следует официальный запрет (1949). Это приводит к исчезновению
чувственного, отчасти неторопливого и самозабвенного стиля жизни, уступающего место,
с одной стороны, рутинной коммерции сексуальных услуг, тарифицируемых поминутно, с
другой, растущей свободе паритетных связей. Двойственный интерес автора к борделю как
месту упорядоченного насилия над женщиной и источнику неповторимой, чувственной и
социальной, фактуры направляет все исследование.
Критический взгляд на мужскую власть не избавляет работу от традиционно репрес-
сивной модели контроля за проституцией. Далекие во многих иных отношениях тексты
французского и российского авторов одинаково склонны избегать вопроса о государствен-
ном утилитаризме при столкновении со сходными и неизменно шокирующими фактами
злоупотребления силой. В версии Адлер государство, чей регламентаризм – неоспоримое
зло,
36
воплощается прежде всего в фигуре полицейского, который делает жизнь проституи-
рующей женщины особенно постыдной и невыносимой. Другой фигурой становится даже
не врач, а кабинет частично платного медицинского осмотра и больница как место заточе-
ния проституток, больных сифилисом. И обескураживающая процедура врачебного осмо-
тра, и сцены уличного задержания девушек полицией, и условия содержания в участке опи-
саны в мельчайших подробностях. Наряду с прочим, автор указывает, что для обеспечения
норм контроля регулярно производились аресты женщин, появившихся на улице в одиноче-
стве – вплоть до жен банкиров. Не менее подробно описана двусмысленность больницы как
места излечения/наказания и пытки, специфика которого склоняет девушек объявлять себя
воровками скорее, чем проститутками. В этих описаниях трудно не заметить своеобразный
36
В отличие от версии А. Ильюхова, для которого государственная регламентация проституции и ее рисков, напротив,
располагается в перспективе благотворного окончательного искоренения.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
109
антигосударственный морализм на стороне преследуемых, противостоящий официальному
морализму регламентаристов.
Однако этический пафос текста и обращение к репрессивной модели уравновешива-
ются исторической добросовестностью Адлер, которая уделяет внимание публичному дому
как месту изоляции общественной опасности и прослеживает ряд поворотных моментов в
официальной политике проституции. Речь идет о перипетиях несостоявшегося превращения
борделя в единственную, в совершенстве замкнутую и контролируемую, форму сексуаль-
ной коммерции. Попытки парижских властей 1829–30 гг. запретить появление одиночек на
бульварах, локализовать проституцию исключительно в домах терпимости, препятствовать
переходу работниц из одного заведения в другое, не допускать их появления в окнах и две-
рях домов были направлены на облегчение доступа к проституткам врачей и полиции, при-
званных проверять и карать, а также на геттоизацию порока в городском пространстве. Под
давлением противников эти меры сменились более либеральным законодательством 1843 г.
об изоляции публичных женщин лишь при угрозе общественному порядку, дополненным
в 1881 г. циркуляром о неправомочности ареста женщины, пристающей к мужчине (если
только она не посягает на его личность, хватая за руку).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
110
С. М. Эйзенштейн. Рисунок. Публикуется впервые
Сделав типы проституции (изящной, бордельной, уличной) и персонажей этого уни-
версума (куртизанки, бандерши, певицы, полицейские и т. д.) основой рубрикации книги,
Адлер создает с очевидностью не полный, но рельефно сработанный словарь социальных
ситуаций и обстоятельств. Его рельеф – результат не одного только обращения к литера-
турным источникам, но и достройки собственного текста в чувственных кодах, призванных
впечатлять и шокировать. Это еще раз позволяет оценить, насколько каждая версия истории
«одного и того же явления» зависит от избранной точки зрения. Набор ингредиентов истори-
ческого труда о проституции в любой стране на деле не столь уж широк: проза мужчин-посе-
тителей публичных домов, официальные постановления, одни и те же медицинские и поле-
мические трактаты XIX-начала XX вв., газетные заметки, данные опросов проституток и их
редкие беллетризованные свидетельства. Это хорошо видно по российским публикациям, с
общим ядром источников у «серьезной» версии А. Ильюхова, беллетристики светского док-
тора,
37
вышедшей ранее обзорной работы соавторов-социологов
38
и еще более раннего сбор-
ника статей соавторов-историков.
39
Познавательная ценность каждой из этих версий опре-
деляется способом (и способностью) выстроить общую картину, критически препарировав
во многом совпадающий корпус данных или, как это сделала Адлер, прибавив тексту выра-
зительности за счет архивных материалов: официального документооборота, корреспонден-
ции участников рынка проституции, дневников.
В целом, книга Адлер может служить удачным примером найденного в калейдоскопе
подробностей структурного рисунка. Следуя ему, можно обнаружить, что в высшем сег-
менте проституция смыкается с миром света, где промискуитет отличается от продажи услуг
за деньги едва заметными нюансами и где сопоставимые с крупнобуржуазными состояния и
изысканный стиль жизни куртизанок на пике карьеры рискованно усложняют систему соци-
альных различий, маскируя разрыв между благородным и постыдным. Если роскошная про-
ституция – такой же сектор рынка наследств и браков, как массовая проституция – рынка
профессионального труда, то наличие постоянной оплаченной любовницы, отношения с
которой воспроизводят семейную модель, предстает институтом мелко– и среднебуржуаз-
ного быта. В свою очередь, проституция публичного дома – образец во многом нормализо-
ванной и нередко желанной профессиональной карьеры. Отлаженная механика заведений
далека от внешнего принуждения и представляет собой скрупулезно выверенную систему
соблазнения: возможностью заработка для девушек, послушными телами и тщательно сти-
лизованной атмосферой заведений для клиентов. Если рутинное физическое насилие про-
цветает в заведениях низшего уровня, оно характеризует, согласно описаниям Л. Адлер, ско-
рее отношения между клиентами, чем отношение к женщинам. Это не делает их жизнь более
сносной. Но оставляет вопрос о насилии и его соотношении с чувственностью открытым
в отношении обеих структурно близких ситуаций российской и французской проституции
XIX в.
37
Упомянутая книга И. Князькина «Всемирная история проституции».
38
Голосенко И. А., Голод С. И. Социологические исследования проституции в России. СПб.: Петрополис, 1998.
39
Левина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.). М.: Прогресс-Академия,
1994.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
111
ПОКУПКИ
Книжные покупки Бориса Куприянова
В оглашении своих книжных покупок есть какой-то эксгибиционизм. Сейчас даже не
чтение, а сама покупка книг стала таинством, окутанным полумистическим флером. Цены
на книги велики, подчас недоступны, и читатель (точнее, книгопокупатель) прячет покупки
в самые непрозрачные места своего снаряжения. Чем ценнее для покупателя книга, чем она
уникальнее, тем глубже она погружается в портфель или сумку. Есть специальные методы
маскировки книг, например, застиранный плотный непрозрачный полиэтиленовый пакет,
который используется только для переноски книг из магазина в постоянное место хранения.
На маскпакетах может быть написано «Ярмарка „Мед России – 2005”» или «Фирма „Эон”
– ваш проводник в мире сантехники», никогда в подобном случае не используются сумки с
нейтральными изображениями. Чтение и покупка книг обретают интимный, сокровенный
смысл. По долгу службы я часто вижу, как ревниво люди относятся к отобранным книгам,
как нервничают, когда другой покупатель берет их в руки или даже просто рассматривает.
Ольга Чернышева. Из серии «Жители», 2007
Надеюсь, это не вопрос собственности. Часто люди просят «несмотренный экзем-
пляр», экземпляр, который никто другой не держал в руках, не раскрывал, не нарушал дев-
ственного соединения страниц. Все реже книга воспринимается как текст, как «источник
знаний». Читатель почти стесняется демонстрировать свое пристрастие к непопсовым кни-
гам. Если чтение есть развлечение, то все, что серьезнее иронического детектива, – развле-
куха сомнительная, почти извращение. Я, к сожалению, не исключение, поэтому я не буду
описывать «книжные покупки», но постараюсь описать те книги, которые произвели на меня
впечатление (как позитивное, так и негативное). Опять же надо учитывать мещанское при-
страстие к собственности. Признайтесь, отнюдь не все приобретенные книги вы читаете,
и напротив, часто читаете совсем не то, на что хочется тратить время и, извините, деньги.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
112
Покупая Еврипида, я думаю о глубокой старости (не факт, что я проведу ее, не пропалывая
огурцы в километрах так 200 от библиотеки) или об образованных детях… Грешен.
Э. Е. Матонина, Э. Л. Говорушко. К. Р. М.: Молодая гвардия, 2008. 255 c. (Жизнь
замечательных людей).
Книга о Константине Романове – Великом князе, деятеле науки, искусства, литературы,
образования, культуры, обороны и всего на свете, как это у них было принято. Маленькая,
но немаловажная деталь: книга посвящена Владимиру Путину… Ничего плохого о Кон-
стантине Константиновиче сказать не могу: посредственный поэт, актер, наверное, действи-
тельно много сделал для образования, науки и Преображенского полка, которым командо-
вал. Безусловная заслуга в создании Пушкинского Дома. Но экзальтация Великого князя
передалась его биографам. К. К. Романов, по легенде, молился о том, чтобы принять муче-
ническую смерть за Россию. Смерть не принял, но способствовал развалу страны, руководя
с 1900 года всеми военными учебными заведениями. По прочтении герой представляется
идеалом и светочем, все его родственники, впрочем, тоже. Особо умиляет фотография К. Р.
в гриме Гамлета.
Ф. Франко. Масонство. M.: «Слава!», 2008. 304 с.
Еще один любитель псевдонимов. В книге собраны статьи, изданные Франко после
Великой Отечественной войны под псевдонимом Хаким Бор. «Публикация и распростране-
ние 20 лет назад книги Г. Форда „Международное еврейство” и так называемых „Протоко-
лов сионских мудрецов” произвели глубокое впечатление на мировое общественное мнение,
узнавшее об участии еврейства в международных политических процессах после Первой
мировой войны…». Или так: «Еврейство, масонство и коммунизм – это три разные врага
Испании, не следует их смешивать, хотя часто они действуют заодно»… Это написано не
в 1914 и не в 1936, а в 1950 году! Уровень публицистики г-на Франко настолько низок, что
Гитлер рядом с ним интеллектуал, о Муссолини я и не говорю, а наша правая «публици-
стика» просто толерантнейший «академ». Возникает только один вопрос, вопрос о времени.
Автор этой книги умер своей смертью в 1975 году, мне было 3 года… Война уже в детстве
мне казалась очень далекой. Как получилось, что он не разделил веревку со своими друзьями
в 1946?
Г. Ф. Матвеев. Пилсудский. M.: Молодая гвардия, 2008. (Жизнь замечательных
людей). 464 с.
На мой взгляд, удачная биография. Даже ангажированный исследователь, скрупу-
лезно изучая исторического персонажа, не может остаться равнодушным, он «сживается»
со своим героем, пытается оправдать и объяснить. Г. Матвеев достаточно объективен, ему
удалось избежать многих опасностей биографов. Конечно, симпатия к Пилсудскому в книге
видна, но это симпатия к человеку, а не к диктатору. Автор вписывает историю жизни мар-
шала в историю Европы. Забавно понимание Пилсудским роли личности в истории (своей
роли в появлении на современной карте Европы независимой Польши): жена Чемберлена в
Женеве сообщила, что очень хотела познакомиться с ним, «несущим на своих плечах такую
легенду», на что последовал ответ: «Может, эта легенда несет меня».
А. де Лазари, О. В. Рябов. Русские и поляки глазами друг друга: сатирическая гра-
фика. Иваново: Изд-во ИвГУ, 2007. 170 с.
А все-таки гад он, Пилсудский! Ох, как мы друг друга не любим! Книжка представляет
собой сборник русских и польских карикатур с начала XIX века. Влияния авангарда в наших
больше, хотя в 30-х интереснее уже польские. На советских карикатурах поляки не являются
злом. Паны и буржуи не имеют национальности, только гражданство. (Исключение 1813
год: «Наполеон формирует новую армию из всяких уродов».) У поляков, напротив, что ни
медведь, то пьяный мужик, коммунист или монархист, все равно. Наши претензии к Польше
тактические, у поляков цивилизационные, стратегические. В общем, есть над чем поразмы-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
113
слить. Рассматривая карикатуры столетней давности, неминуемо приходишь к выводу, что
ПРО поляки у себя таки поставят.
А. А. Силкин. Королевство сербов, хорватов и словенцев: на пути к диктатуре
(1918–1929). СПб.: Алетейя, 2008. 200 с.
Хватит уже о поляках, а то так можно и до Тухачевского докатиться. Давайте о других
славянах. Среди множества достоинств этой книги следует отметить два: первое, у нас не так
много вменяемых книг по истории Балкан в целом и Сербии в частности; второе, книга рас-
сматривает очень важный, если не ключевой момент южнославянской истории. Большин-
ство книг о Сербии и Югославии написаны самоотверженными сербофилами, они готовы и
Милошевича канонизировать. «Все несербы – монстры, а сербы почти святые». Я сам сер-
бофил, кстати, но вынужден признать: при подобном отношении исследование невозможно.
Автор этой книги, исследователь А. Силкин, обращается к первому десятилетию Королев-
ства СХС, именно в это время зарождаются и формируются те проблемы, которые в 40-х и
90-х дадут о себе знать реками крови в центре «цивилизованной» Европы.
С. Линдквист. Уничтожьте всех дикарей, М.: Европейские издания, 2007. 192 c.
Реки крови текли не только в некоторое время в некоторых странах
Европы. Целые континенты были охвачены геноцидом. Африку, Черный континент,
вполне можно назвать красным вовсе не из-за краснозема саванн.
Линдквист написал действительно страшную книгу. Ужас охватывает читателя не от
описания орудий пыток, не от сцен кровавых расправ, чинимых «цивилизаторами» над
целыми народами, а от напрашивающихся выводов. Линдквист показывает: геноцид – не
случайное «извращение западной культуры», не чудовищная ошибка, это – закономерность.
Для европейской, западной цивилизации он свойственен, мы лишь научились выносить его
за пределы Европы. Оборотная сторона Викторианской Англии – это горы трупов в Индии,
Америке, Африке. Для нас неприемлемо и дико, когда те законы, которые мы придумали для
колоний, вдруг возвращаются в Старый Свет.
Б. Савинков. Во Франции во время войны. Сентябрь 1914 – июль 1915. М.: ГПИБ,
2008. 400 с.
– Что вы думаете о немцах?
– Я думаю, что немцы грабители и убийцы.
– Но ведь не все же немцы грабители и убийцы.
– Я не знаю и не желаю знать, все или многие, или только ничтожное меньшинство…
– За эти поступки отвечают отдельные лица.
– Нет, за них отвечает Германия, ее правительство и народ.
Статьи наполнены вниманием к простым людям на войне: солдатам, офицерам, немец-
ким пленным, мирным жителям. Очень мало анализа обстановки, описаний битв, переме-
щения войск. Но много диалогов, «простых» историй, повседневных моментов армейского
или оккупационного быта. Война под чрезвычайно внимательным взглядом Б. Савинкова
предстает не как карта с жирными красными и синими стрелками, а как тяжелый, изнури-
тельный, кровавый труд миллионов простых людей, лишенный торжественности и почти
обыденный. Резкий контраст с «Конем бледным» многое добавляет в образ террориста № 1.
Кстати, Лев Троцкий тоже был репортером с театра военных действий, он писал в Белграде.
В. Я. Голованов. Нестор Махно. М.: Молодая гвардия, 2008. (Жизнь замечатель-
ных людей). 482 с.
(Приношу читателям извинения за изобилие ЖЗЛ, так получилось случайно, но эту
книгу не упомянуть не могу.)
Среди «возвращенных» в историю фигур особое место занимает фигура злейшего
врага Троцкого – Нестора Махно. За без малого 90 лет о нем было сказано больше лжи, чем
о всех родственниках вышеупомянутого К. Р. Мы все знали с детства о Махно: грабежи,
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
114
насилие, разбой, убийства. Мифы о «махновском безобразии» настолько сильны, что ника-
кие исторические исследования не могут восстановить справедливость. Слишком много в
советское время было затрачено сил, бумаги, кинопленки на борьбу с левыми. При всей сим-
патии к герою книги автор не утверждает «святости» Нестора Ивановича. Книга рассматри-
вает причины возникновения и условия существования гуляйпольского явления, называе-
мого махновщиной. В последнее время выходит много книг (следует отметить еще работы
историка А. Шубина, но о нем позже), будем надеяться, что скоро Махно перестанут вос-
принимать как истеричного карлика.
Левые коммунисты в России. 1918–1930-е гг. М.: Праксис, 2008. 333 с.
Книга посвящена левой коммунистической оппозиции в Советской России, ее связи
с европейскими левыми движениями. Особое внимание уделяется «Рабочей группе» Г. И.
Мясникова. Вообще, все работы о левой оппозиции в СССР в 20–30-е годы обычно сводятся
к противостоянию Сталин – Троцкий, любой стоящий на марксистских позициях человек
вынужден делать выбор между двумя этими фигурами. Дилемма почти как у Чапаева в одно-
именном кинофильме. Против Сталина значит за Троцкого. «Куды крестьянину податься?»
Сборник показывает ложность такого выбора и знакомит читателя с многообразием движе-
ний в самом теле РКП (б). Группы не были изолированы, между ними шли споры, плат-
формы их уточнялись. В современной России по понятным причинам уделяется ничтож но
мало внимания исследованиям внутрипартийной борьбы в довоенный период.
А. В. Шубин. Диссиденты, неформалы и свобода в СССР. М.: Вече, 2008. 384 с.
В книге пристально рассматривается период отечественной истории с 1953 по 1984
год, так называемые оттепель и застой. Пусть читателя не обманывает название. Купив пару
лет назад книгу А. Шубина «Анархия – мать порядка», я с приятным удивлением прочел
там не только о Махно, но и причинах победы красных в гражданской войне. Историк не
перечислял советские доводы, а давал новое объяснение, удобоваримое и лежащее скорее
в области языка, нежели идеологии. Так же и данная работа – не просто описание борьбы
вольнодумцев и инакомыслящих с тоталитарным режимом, но попытка анализа советского
общества с точки зрения развития гражданских свобод. Автор анализирует литературную
жизнь, радикальные группировки, развитие советской фантастики и т. д. «Свобода – это
пространство, где человек может действовать по своему усмотрению, выражать себя. […]
Такая свобода всегда ограничена. Но в разных обществах она ограничена в разной степени
и на разных направлениях». Выводы А. Шубина парадоксальны, но всегда обоснованны.
Е. В. Афонасин. Гносис. Фрагменты и свидетельства. СПб.: Изд-во спбгу, 2008.
318 с.
Инакомыслие так же старо, как мир. Христианству вроде удалось победить одну из
самых древних ересей (которую вполне можно назвать идейным течением) – гностицизм.
Об этом самоуверенно говорит название замечательной книги начала XX века «Гностицизм
II века и победа христианства над ним». Тем не менее гностические идеи возвращались и
позже, и не один раз. Интерес к данному учению подстегнули археологические находки сере-
дины прошлого века. Е. Афонасин – автор нескольких книг и большого количества статей
о гностицизме.
А сейчас создал фактически антологию, состоящую из реконструированного учения
различных гностических школ по текстам учителей и описаниям в христианских источни-
ках. Автор провел огромную работу, аккумулировав в книге большинство источников.
Хуго Балл. Византийское христианство. СПб.: Владимир Даль, 2008. 382 с.
Западные богословы и ученые склонны считать, что гностицизм сильно повлиял на
восточное христианство. «Несмотря на всю борьбу с магией, сам Дионисий, равно как Павел
и Ириней, Климент и Ориген, в каком-то смысле остается гностиком». Спорное высказы-
вание, но дело не в оценках Балла. Возьму на себя смелость заявить, что читатель, знако-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
115
мый с восточнохристианской традицией, почерпнет из этой книги мало нового, зато сможет
многое узнать об «отце» дадаизма Хуго Балле. В книге видны те логические связи между
высказываниями и знаками, которые не так заметны в искусстве. Интерес автора, воспитан-
ного в католической среде, к восточным аскетическим практикам очевиден и уникален: в то
время западные богословы игнорировали богословие восточное и фактически его не знали.
Приятно думать, что православие, хоть и косвенным путем, повлияло на развитие искусства
XX века.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
116
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
117
Ольга Чернышева. Из серии «Жители», 2007.
А. Ковалев. Российский акционизм. (WorldArt Музей № 28/29). M.: Книги WAM,
2007. 416 с.
Дадаизм родил сюрреализм, сюрреализм родил… Стоп. Стоп. Стоп. Можно дойти до
кощунства. Не хочу идти опасной дорогой. За такие вещи и засудить теперь могут… В 90-
е проще было, об этом времени и книга, охватывающая исторический период с 1990 до
2000 года. Книга дорогая, все покупать не хотел, дождался, пока подарили. Андрей Ковалев
собрал уникальный архив. Автор давно занимается акционизмом. В книге есть все художе-
ственные акции, о которых я слышал или видел своими глазами. Взгляды Андрея не всем
нравятся, но он попытался быть летописцем. Все претензии по поводу неполноты и субъек-
тивности книги, возможно, небезосновательны. Но, во-первых, других книг об акционизме
пока нет. Во-вторых, средневековые хроникеры тоже не были беспристрастны.
Ж. ФРУАССАР. Хроники. СПб.: ИЗД-ВО СПбГУ, 2008.
В трех редакциях хроник видно изменение оценок и мнения автора. Составители объ-
ясняют мутацию временем, но мне кажется, что это решение конъюнктурных задач. Все
зависит от заказчика списка. Как бы то ни было, «Хроники» – уникальный по своей инфор-
мативности памятник. Ж. Фруассар (по крайней мере, в «Римском манускрипте», в одной
из его редакций, приведенной в книге), часто отклоняется от исторического повествования
и излагает свои собственные наблюдения, записывает беседы, в которых участвовал и т. д.
Подобный персональ ный, личный опыт бесценен, дает информации о жизни и обычаях XIV
века не меньше, чем собственно историческая часть. Но основное достоинство «Хроник»,
конечно, подробнейшее описание предыстории и событий начала Столетней войны. Впро-
чем, я только просмотрел «Хроники», и, несмотря на приобретение, отнюдь не уверен, что
прочту их в ближайшее время,
Сен-Симон. Мемуары. 1691–1701. М.: Ладомир, Наука, 2007. 992 с.
Тот же случай. Еще с Фруассаром Сен-Симона роднит то, что о судьбе второго тома
«Мемуаров» (о временах регентства) ничего не известно. («Хроники» представлены только
первой частью, всего их четыре). Пользуясь служебным положением, мне удалось узнать,
что издательство только «думает» на эту тему. О достоинствах мемуаров Сен-Симона (язык,
наблюдательность, афористичность) говорить бесполезно. Открыв книгу на любой стра-
нице, без труда можно найти фразу, точность и юмор которой позабавит вас. Если, конечно,
не наткнетесь на знакомое с детства высказывание, об авторстве которого вы и не догадыва-
лись. Язык Сен-Симона предельно точен, выразителен. Некоторые уничижительные оценки
сейчас можно трактовать как циничные. За горизонтом картины, изображаемой автором,
наблюдательный читатель может разглядеть площадь Согласия с ее неустанно работающим
инструментом. Сен-Симон не оставляет никаких сомнений в неизбежности революции, он,
сам того не ведая, предсказал ее за 50 лет.
М. Майофис. Воззвание к Европе: литературное общество «Арзамас» и россий-
ский модернизационный проект 1815–1818 годов. М.: НЛО, 2008. 800 c.
На «Воззвание к Европе» сначала я не обратил внимания, автор мне неизвестен, да и
жизнь литературных кружков XIX века не входит в число моих первостепенных интересов.
Я не специалист, об «Арзамасе» знаю что-то урывками: ну веселые сборища, скорее всего,
пьянки. Были там молодой Пушкин, Вяземский, Жуковский, Уваров и еще кто-то. Когда про-
чел подзаголовок, даже улыбнулся: «Ну что за спекуляция, подверстают опять два несвя-
занных события и давай целую теорию строить на 800 страниц!» К счастью, я ошибался.
Открыв книгу в случайном месте, я прочел абзац из главы, посвященной реакции россий-
ского общества на «Историю государства Российского». Чтение оказалось весьма увлека-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
118
тельным. Мария Майофис обработала множество источников: литературоведческих, исто-
рических, воспоминаний, писем. Анализируя политические, литературные и прочие взгляды
участников кружка, автор доказывает: «Арзамас» – объединение не менее идеологическое,
чем литературное, возникшее как реакция на относительную либерализацию, произошед-
шую после наполеоновских войн. Распался кружок, когда надежды на скорые изменения
в стране окончательно растворились. После неудавшейся модернизации одни арзамасовцы
пошли на Сенатскую, другие в Сенат (в смысле, на гос. службу). Полезно открывать книги,
на первый взгляд ненужные.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
119
Ольга Чернышева. Из серии «Жители», 2007.
К. Шмитт. Теория партизана. М.: Праксис, 2007. 307 с.
К. Шмитт («главный юрист III Рейха») рассматривает и «институциализирует» фено-
мен партизанства с войны 1912 года до Мао и Кастро. «Теория партизана» интересна хотя бы
тем, что может быть прочитана совершенно по-разному. Книга важна и актуальна. Сегодня
не очень понятно, кто борец за свободу и повстанец, а кто террорист и бандит. Меня удивили
не выводы К. Шмитта, а материал, на которых они базируются. Во-первых, автор начинает
историю партизанства как явления с прусского призыва к тотальной войне против Напо-
леона. Отлично! Призыв был. Но сопротивления не было! Во-вторых, автор избегает всяче-
ского упоминания о неорганизованном, самостоятельном сопротивлении. Мне показалось,
что даже после войны большой философ, но фашистский юрист, пытается понять феномен
партизана с позиции «орднунга» и не может смириться с тем, что люди могут бороться с
врагом, не исходя из приказа, а, скорее, вопреки оному.
Р. Отто. Священное. Об иррациональности в идее божественного и его соотноше-
нии с рациональным. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008. 272 с.
«Была и другая Германия». Отто (но не Шмитт) – протестантский богослов. Богосло-
вие в Германии переживало в XX веке расцвет, и заслуга Р. Отто в этом не последняя. В XIX
веке была развита так называемая либеральная теология, основанная на умопостигаемом,
рациональном толковании догматов. Во всем христианском мире такой подход был принят
в это время (вспомните популярность Ренана). Р. Отто снимает со слова «священное» все
поздние рациональные этические смыслы, для этого ему приходится вводить новое понятие
– «нуминозное». Автор показывает иррациональность священного (нуминозного). Вопреки
мейнстриму он заостряет наше внимание на основном, доэтическом понимании божествен-
ного. Борясь с Кантом Р. Отто только подтверждает его. Фашизм Р. Отто не принял и в 1936
году упал с башни в Марбурге.
К. Хилленбранд. Крестовые походы. Взгляд с Востока: мусульманская перспек-
тива. М. – СПб.: ДИЛЯ, 2008. 672 с.
Восток до поры до времени в сознании европейца был чем-то загадочным, почти ирра-
циональным (Р. Отто отрицает иррациональное в данном контексте: то, что можно познать,
в чем можно «разобраться», иррациональным быть не может). Первый продолжительный
контакт Востока и Запада – Крестовые походы – послужил началом взаимной мифологиза-
ции. Ориентализм – совершенно европейская штука (о чем и писал Саид). Возможно, сейчас
описание Крестовых походов, да и теория Саида несколько устарели? На первый взгляд, да.
Но мы по-прежнему рассматриваем исламский мир «со своей колокольни», с точки зрения
своих ожиданий и страхов. Хиллендбранд, простите за попытку острить, попыталась посмо-
треть на Запад с восточного минарета. Автор анализирует время Крестовых походов, исходя
из исламских источников. Ничто не ускользает от взглядов мусульман: обычаи неверных, их
повседневное поведение, доспехи, архитектура, социальное устройство, мода. Книгу можно
использовать как энциклопедию по Крестовым походам. Взгляд на себя с другой стороны
очень полезен. Он раскрывает то, чего мы не замечаем в себе, помогает понять другую сто-
рону. Так уж ли много изменилось за 900 лет?
Ж. Ашкар. 11 тезисов о возрождении исламского фундаментализма. М.: Свобод-
ное марксистское издательство, 2008. 24 с.
Ж. Ашкар представляет нам анализ сегодняшней политической картины на Ближнем
Востоке. Фундаментализм рассматривается с точки зрения марксизма: на 20 страницах изда-
ния полностью уничтожаются все эти «конфликты цивилизаций» и прочая лженаучная дре-
бедень, придуманная для отчуждения исламского мира и легитимизации империалистиче-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
120
ской политики. Можно как угодно относиться к марксизму, одного у него нельзя отнять –
это работающий (в отличие от либеральных тележек) научный метод. Марксист анализи-
рует Восток, и вдруг исчезают имамы и улемы, суфии и ваххабиты, и мы видим ту же безра-
достную картину классовой стратификации. Мелкобуржуазный строй может одевать на себя
националистические одежды, может – фундаменталистские, смена гардероба обусловлена
обстоятельствами (климатом, например).
М. Кордонский, М. Кожаринов. Очерки неформальной социотехники. М.: Net2Net,
2008. 336 с.
Авторы рассматривают зарождение, жизнь и смерть неформальных, самодеятельных
(наиболее подходящее слово) объединений. В книге произведена попытка найти общие зако-
номерности функционирования различных групп: каэспэшников, ролевиков, антиглобали-
стов, экологов. Авторы не анализируют идеологию и суть той или иной группы, для исследо-
вания неважно, идет ли речь о «социалистическом сопротивлении» или о скаутском отряде
«Сполох». Социологические процессы едины для всех. Удивительно, что подобного иссле-
дования на русском языке раньше не было. В любом магазине бизнес-литературы полно книг
об организации бизнеса, взаимодействии в коллективе фирмы, целые издательства на это
работают. Видимо, добыча денег у нас считается куда более интересным процессом, чем
самостоятельное коллективное нематериальное творчество. Авторы – «неформалы со ста-
жем», исследование изобилует примерами из жизни российских сообществ, иногда комич-
ными, иногда трогательными.
Ольга Чернышева. Из серии «Жители», 2007. (Фрагмент)
М. Пришвин. Ранний дневник. 1905–1913. СПб.: Росток, 2007. 800 с.
Что-то все книги у меня о сектантах да о маргиналах. «Нулевой» (или «минус пер-
вый»?) том собрания дневников Пришвина (в него вошли дневники, предшествующие
изданным в первом томе), имеет к сектантам прямое отношение. Составители в процессе
работы называли его «хлыстовским» томом. Некоторая часть книги посвящена общению
Пришвина с хлыстами. Пришвин увлекался эсхатологическими сектами. Известен анекдот:
в 30-х годах Михаил Михайлович купил автомашину и полушутя обсуждал со знакомым
возможность организации передвижного скита. Дневники Пришвина уникальны, один из
томов, случайно попавший мне в руки в прошлом веке, был первой книгой этого жанра,
которую я прочел. Сказать, что чтение доставило мне удовольствие, – не сказать ничего.
Я неожиданно попал в удивительно точно и поэтично описанный мир, где личные пережи-
вания, ощущения переплетаются с портретами и описаниями героев времени, знакомыми
Пришвина, природой, страной. Получала ли Алиса удовольствие, попав в кроличью нору?
У дневников Пришвина «трудная судьба»: они сменили уже три издательства.
А. Беглов. В поисках «безгрешных катакомб»: церковное подполье в СССР. М.:
Издательский совет Русской православной церкви, 2008. 352 с.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
121
Книга о взаимодействии церковного православного подполья с официальной РПЦ и
властью в 20–50-е годы XX века. Приводятся примеры неразрешенной деятельности офици-
альных священников, священников, не принявших сергианства и ушедших в раскол, тайных
монастырей (до войны монастыри в СССР были закрыты), службы «заштатного духовен-
ства» (именно так называются в официальных документах священники, лишенные госу-
дарством прихода и сана, но сохранившие связь с церковью и продолжающие служение).
Благотворительность, коммерческая деятельность (изготовление икон, утвари), церковное
образование – действия, незаконные с точки зрения власти, – рассматриваются в книге как
неотъемлемая часть религиозной жизни. Автор отвечает на вопрос, почему не произошел
большой раскол в Русской православной церкви в годы советской власти.
БОРИС КУПРИЯНОВ – УЧАСТНИК ПРОЕКТА «КНИЖНЫЙ
МАГАЗИН „ФАЛАНСТЕР”»
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
122
ПОЛИТИКА
Кто такой Джон Маккейн?
40
Майкл Томаски
David Brock and Paul Waldman. Free Ride: John McCain and the Media. NewYork:
AnchorBooks, 2008. 218 p. 41
40
Michael Tomasky, Who Is John McCain? New York Review of Books, 2008, June 12, vol. 55, no, 10, p. 8–12. Перевод с
английского Артема Смирнова.
41
Дэвид Брок и Пол Уолдман, Задарма: Джон Маккейн и средства массовой информации.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
123
Cliff Schecter. The Real McCain: Why Conservatives Don't Trust Him – and Why
Independents Shouldn't. Sausalito. CA: PoliPointPress, 2008. 186 p. 42
Matt Welch, McCain: The Myth of a Maverick. New York: Palgrave Macmillan, 2007, 226
p. 43
Мало кто сегодня помнит, что политическая карьера Джона Сиднея Маккейна III,
теперь уже полностью мифологизированная, началась благодаря случайному стечению
обстоятельств. В 1973 году он вернулся после более чем пятилетнего плена в Северном
Вьетнаме в Вашингтон или, точнее, в Арлингтон, штат Вирджиния, где провел в детстве
больше времени, чем где-либо еще, поехав туда вслед за своим отцом, прославленным адми-
ралом Джоном Маккейном-старшим. Он был одним из 591 военнопленных, репатриирован-
ных в начале года в результате операции «Возвращение на родину», и был избран редак-
цией US News amp; World Report в качестве бывшего военнопленного, которому должен был
быть посвящен тринадцатистраничный журнальный репортаж с описанием перенесенных
им тягот (иметь известного отца всегда полезно), что привлекло к нему пристальное обще-
ственное внимание,
К 1977 году он уже занимал пост представителя ВМФ по связям с Конгрессом, преж-
нюю должность своего отца, а вскоре получил звание капитана. Именно там, на Капитолий-
ском холме, он познакомился и подружился с влиятельными сенаторами – Гэри Хартом от
Колорадо, Уильямом Коэном от Мэна и, прежде всего, Джоном Тауэром от Техаса, с кото-
рым они стали близкими приятелями и с которым вели разгульную жизнь, не самым лучшим
образом сказавшуюся на браке с Кэрол, его первой женой. Когда ее спросили, почему их
брак в конце 1970-х распался, она ответила: «Полагаю, это было связано с тем, что Джон,
которому исполнилось сорок, хотел снова стать двадцатипятилетним».
Но здесь ему улыбнулась удача, так как разрыв с Кэрол позволил закрутить роман с
Синди Энсли, девушкой из Аризоны, которая была на семнадцать лет моложе: они познако-
мились во время отдыха в Гонолулу в 1979 году (когда он уже был в разводе) и Джон влю-
бился, по его словам, к концу первого же свидания.
42
Клифф Шектер, Настоящий Маккейн: почему консерваторы не доверяют ему – и почему этого не должны делать
независимые.
43
Мэтт Уэлч, Маккейн: миф об «иноходце».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
124
Они поженились в мае 1980 года, и этот брак принес с собой другие счастливые слу-
чайности. То, что супруга жила в Аризоне, означало, что Маккейну нужно было перебраться
в штат, с которым он имел еще меньше связей, чем Хиллари Клинтон с Нью-Йорком в 1999
году, а рост численности населения там сделал возможным создание дополнительного места
в Конгрессе после переписи 1980 года – обстоятельство, которое всецело приковало к себе
его внимание. Ее происхождение – отец, Джим, руководил крупнейшей в стране компанией,
занимавшейся дистрибуцией продукции Anheuser-Busch, – означало, что у него будут деньги
и связи для начала политической карьеры, которой он так жаждал после знакомства со зна-
менитыми политиками. Маккейн не знал почти никого в Аризоне, но уже в 1981-м говорил
друзьям, что в следующем году займет образовавшееся место в Конгрессе, а затем, после
ухода в отставку Барри Голдуотера, попадет в Сенат.
И тут удача от него отвернулась: новый округ был создан в Туксоне, а не в Финиксе.
Но вскоре произошло очень важное непредвиденное событие: Джон Родс, республиканец из
Финикса, который был лидером меньшинства в Палате представителей, неожиданно заявил
о своей отставке. И хотя Маккейны жили в другом округе, деньги Синди позволили им
купить дом и тотчас переехать в него. Во время первичной кампании против трех других
республиканцев его, понятное дело, объявили чужаком и оппортунистом. В ответ на такие
обвинения он выступил с заявлением, которое позволило получить место в Конгрессе и про-
извело большое впечатление на журналистов своим риторическим мастерством:
Послушайте, я двадцать два года прослужил на флоте. Мои отец
и дед были морскими офицерами. Мы, военные, постоянно переезжаем с
места на место. Нам приходится жить во всех уголках страны, во всех
частях света. Мне жаль, что у меня не было такой роскоши, как у вас,
вырасти и прожить всю свою жизнь в таком прекрасном месте, как первый
округ Аризоны, но я занимался другим делом. По правде говоря, когда я
теперь думаю об этом, местом, в котором я прожил в своей жизни дольше
всего, был Ханой.
Как отмечает Мэтт Уэлч в «Маккейне», это было не совсем так; но упоминание о север-
ной Вирджинии, где он на самом деле прожил в совокупности с десяток лет или даже больше,
вряд ли позволило бы достичь желаемого эффекта. Как показывает карьера Маккейна, ино-
гда красное словцо оказывается сильнее голых фактов.
То, что двадцать шесть лет спустя Маккейн обеспечил выдвижение своей кандида-
туры на президентских выборах от республиканцев и начал предвыборную гонку, само по
себе является результатом еще одного счастливого стечения обстоятельств – необъяснимого
решения Руди Джулиани не участвовать в первых этапах борьбы, слабых позиций Митта
Ромни на общенациональной арене, отсутствия согласия относительно того, кто же дей-
ствительно служит олицетворением консерватизма, и сообщений в прессе о том, что изна-
чально непопулярная отправка войск в Ирак, на которую он сделал ставку в конце 2006 года,
когда Буш рассматривал отчет Группы по изучению Ирака, начала приносить определенные
плоды. Все говорило в пользу того, что этот год должен был стать годом демократов, но сами
демократы не на шутку сцепились друг с другом, поэтому Маккейну повезло: судя по всему,
ему придется иметь дело с чернокожим, который вряд ли сможет и дальше говорить о «пре-
одолении расы», как он это делал на протяжении последних месяцев, или, если Хиллари
останется в игре, с самой неоднозначной женщиной страны, которая может стать кандида-
том в президенты от демократов, только оттолкнув от себя многих из их сторонников.
КАК ПОКАЗЫВАЕТ КАРЬЕРА МАККЕЙНА, ИНОГДА КРАСНОЕ
СЛОВЦО ОКАЗЫВАЕТСЯ СИЛЬНЕЕ ГОЛЫХ ФАКТОВ
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
125
Но, как однажды сказал Арнольд Палмер, «забавно, что чем опытнее я становлюсь,
тем больше удача сама идет ко мне в руки». В карьере Маккейна, бесспорно, немалую роль
также сыграли опыт и прозорливость, столь нетипичная для политиков современной Аме-
рики. Не то чтобы он был особенно искушенным законодателем, хотя для принятия Двухпар-
тийного закона о реформе избирательных кампаний Маккейна-Файнголда потребовались
многие годы и немалая решимость, как показала Элизабет Дрю в своем захватывающем
«Гражданине Маккейне» (2002). И он не был особенно усердным слугой своих аризонских
избирателей. Уэлч даже говорит, что Маккейн «известен в своем родном штате как человек,
который старательно избегает встреч с простыми людьми».
Но в том, что Маккейн является блестящим стратегом, знающим Вашингтон изнутри,
и любимчиком национальной прессы, нет никаких сомнений. «Пресса любит Маккейна, –
как сказал Крис Мэтьюс в 2006 году. – Мы все за него». Маккейн интуитивно понимает,
как создаются и поддерживаются репутации. Как заметили Дэвид Брок и Пол Уолдман из
либеральной некоммерческой группы Media Matters for America в своей книге «Задарма»,
Маккейн «взломал код СМИ», превратив этих очевидных противников в своих союзников
и во многих случаях даже в апологетов.
Он стал любимчиком прессы в 1999–2000 годах, во время своей первой президентской
гонки, в знаменитых «Откровенных разговорах». С тех пор он изменился, став совершенно
заурядным консервативным политиком. Но эта трансформация не получила освещения в
национальной прессе. Поэтому многие ожидают – или, если говорить о либералах, опаса-
ются, – что СМИ отдадут предпочтение именно Маккейну, а не Бараку Обаме или Хиллари
Клинтон. И мы уже имеем тому немало убедительных свидетельств – предложенная отмена
федерального налога на бензин, поддержанная сначала Маккейном, а затем Клинтон, при-
вела к тому, что Клинтон подверглась куда более острой критике, чем Маккейн.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
126
И. М. Рабинович. Эскизы костюмов, 1928–1929
Так что для книг о Маккейне, написанных его противниками, сейчас самое время.
Насколько рассмотренные здесь книги повлияют на предвыборный дискурс будет зависеть
от развития и результативности осенней кампании демократов. Но в каждой из этих трех
книг – все они построены по одному образцу критической переоценки этапов карьеры Мак-
кейна – убедительно показывается, что, хотя в прошлом Маккейна было за что уважать, сего-
дня от того человека осталась лишь бледная тень; что для того, чтобы стать кандидатом в
президенты от партии ортодоксального консерватизма, ему пришлось сублимировать свои
глубокие инстинкты настолько, что они уже почти полностью атрофировались. Теперь он
не только занимает позиции по вопросам внутренней политики, против которых выступал
ранее; он стремится во всем угодить консервативным республиканским избирателям, под-
держивая позицию Буша относительно законодательства об обращении с задержанными.
Миф Маккейна, как известно, основывается на его более чем пятилетнем пребывании в
тюрьме Хоа Ло, также известной, как «ханойский „Хилтон”». Во время вылета на бомбоме-
тание в октябре 1967 года его самолет был сбит; он спустился на парашюте в озеро в Ханое
и со сломанными коленом и руками добрался до берега. Его избили – из правого колена тор-
чала кость – и бросили в Хоа Ло. Тюремщики не лечили его переломы и постоянно истязали,
пытаясь выбить ложные признания. Узнав, что он был сыном командующего всеми военно-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
127
морскими силами США на Тихом океане, они предложили освободить его, чтобы произве-
сти благоприятное впечатление на общественность. Но, так как военные инструкции требо-
вали, чтобы освобождение пленных производилось в том порядке, в каком они попадали в
плен, он отказался и большую часть плена провел в одиночке. Эта потрясающая история
наиболее увлекательно рассказана в книге Дэвида Фостера Уоллиса.
Это также единственно правильная история о героизме в нежеланной войне. Если бы
Маккейн перебил кучу северных вьетнамцев, кто бы тогда возносил ему хвалы? Если бы он
возглавил великий налет, большинство отнеслось бы к нему с безразличием или, что еще
хуже, Сеймур Херш или какой-то другой пытливый журналист рассказали бы нам шокиру-
ющие факты об убийствах женщин и детей. Именно благодаря страданиям в камере, которые
служат своего рода метафорой американца, страдающего на войне, в которой большинство
американцев разочаровалось еще до его пленения, а также верности принципам в самых
невероятных условиях, позволяющей сохранить хоть какое-то представление об американ-
ской чести в позорной ситуации, Маккейн и стал американским героем. Либеральные про-
тивники войны, редко признававшие зверства северовьетнамского режима, после истории о
пытках, которым он подвергся в плену, вынуждены были уйти в глухую оборону.
Эта история произвела особенно сильное впечатление на журналистов поколения
«бэби-бумеров», многие из которых в молодости, вероятно, выступали против войны или
избежали службы в армии и потому наделяли Маккейна большим моральным авторитетом.
Брок и Уолдман пишут:
И поскольку немногие журналисты, пишущие о нем, сами служили
во Вьетнаме, возможно, здесь замешано немалое чувство вины или, по
крайней мере, убеждение, что они не вправе задавать ему колкие вопросы. В
2006 году в передаче Hardball журналист Bloomberg News Роджер Саймон
отметил, чторепортеры давали Маккейну «отрыв в двести, триста,
четыреста или пятьсот очков», на что ведущий Крис Мэтьюс немедля
ответил: «Это потому, что он служил во Вьетнаме, а большинство из
нас – нет». Журналисты признают, что его опыт военнопленного не
исчерпывает всей «личности» Маккейна, хотя и определяет восприятие его
личности в любом споре, в котором он принимает участие.
И все же для обретения такого статуса иконы требовалось время. Сначала он попал
на первые полосы газет в роли сенатора в конце 1980-х, будучи членом «пятерки Китинга»,
группы сенаторов, призывавших защитить несостоятельную кредитно-сберегательную ком-
панию, принадлежавшую Чарльзу Китингу, в отношении которой проводилось расследова-
ние во время кредитно-сберегательных скандалов. Китинг потратил на кампанию по своей
защите немалые деньги, включая 112000 долларов, выплаченных Маккейну, а также расходы
на поездки в его дом на Багамах. Но отношения у Маккейна с Китингом были менее тес-
ными, чем у других сенаторов, и потому сенатская комиссия по этике назвала его поведение
лишь «вызывающим вопросы».
Судя по всему, Маккейн вынес для себя из этого случая два урока. Во-первых, он
решил, что ему стоит заняться реформой финансирования избирательных кампаний (отча-
сти из-за уверенности в правоте этого дела, а отчасти для того, чтобы поправить свою репу-
тацию). Во-вторых, как отмечает Уэлч, он осознал «практическую пользу пребывания в цен-
тре внимания СМИ».
После того как он на протяжении почти двух часов отвечал на
острые вопросы журналистов, пока те, наконец, не выдохлись, газета в
родном городе похвалила его за мужество, с которым он признал свои
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
128
проступки. Став доступным для любого журналиста почти в любое время,
со временем он смог завоевать их симпатии.
Так начался его «роман» со СМИ. Новая открытость Маккейна к прессе могла прости-
раться дальше просто «честного признания своих проступков». Брок и Уолдман, цитируя
статью из Boston Globe за 2000 год, указывают: «имеются веские свидетельства того, что
канцелярия Маккейна была источником утечек, которые подорвали позиции трех из четырех
остальных сенаторов». Первой из предполагаемых утечек была записка, которая предста-
вила в неприглядном свете другого китинговского сенатора Дениса ДеКончини из Аризоны.
Еще одна утечка, из отчета сенатского комитета по этике, в котором содержалась рекомен-
дация начать расследование в отношении Маккейна, привела к появлению статьи в New York
Times на следующий же день. В 1992 году Маккейн под присягой заявил, что он непричастен
к утечкам, но, согласно Броку и Уолдману, человек, занимавшийся расследованием утечек
для Главного бюджетно-контрольного управления, заявил, что, по его мнению, ответствен-
ность за эти утечки лежала на Маккейне. Такой же точки зрения придерживались ДеКон-
чини и бывший сенатор-республиканец Уоррен Редман.
Верность Маккейна идее реформы финансирования избирательных кампаний и после
скандала с Китингом заставила его вплотную заниматься темой исправного правительства,
излюбленной в либеральной прессе. И, видимо, именно тогда слова «Маккейн» и «инохо-
дец» стали употребляться вместе – к этому можно прибавить его борьбу за повышение
федерального табачного акциза. Наивысшая точка была достигнута во время президентской
гонки 2000 года, когда журналистов просто приглашали для личного общения с ним. Брок
и Уолдман цитируют колонку консервативного автора Эндрю Фергюсона, описавшего про-
цесс «соблазнения»:
Дело было так. Репортер – назовем его Джо – приходит к Маккейну
на «Откровенный разговор». Он знает, что сенатор от Аризоны не лишен
обаяния. Но Джо не таков, он не поддастся его чарам.
В дружеской беседе Джо задает вопрос об одном сенаторе-
республиканце. Маккейн отвечает в ироничном ключе, награждая своего
коллегу-сенатора анатомическим эпитетом. Джо прыскает со смеху.
(Никогда прежде он не слышал от кандидата в президенты ничего
подобного!)
Затем он спрашивает о личной жизни Маккейна – и сенатор без
колебаний отвечает, не оговаривая, что какие-то вещи не для печати.
(Есть ли вообще что-то, о чем этот парень не станет говорить?)
Нот отстраненности Джо не остается и следа, когда Маккейн
небрежно рассказывает самоироничную историю о своем пребывании в
«тюрьме». Репортер знает, что речь идет о годах плена во Вьетнаме, когда
Джо курил марихуану в Принстоне. (Виновен, виновен, виновен!..)
Маккейн спрашивает Джо о его детях, как их зовут, затем советует
книгу, которую он недавно прочел, – надо же, не массовое чтиво (рассказы
Исаака Башевиса Зингера?)! А потом, как бы ненароком, вспоминает
статью, которую написал Джо, – нет, не на прошлой неделе, а в 1993 году!
Репортер никогда в жизни не голосовал за республиканцев, но теперь
точно проголосует.
Грубая кампания, которую Джордж Буш-младший провел против Маккейна в Южной
Каролине и которая, в конце концов, заставила его сойти с дистанции после того, как Мак-
кейн одержал победу на первичных выборах в семи штатах, лишь вызвала к нему еще боль-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
129
шее сочувствие. Это сделало его героем даже для многих либералов, возможно, впервые со
времен Бобби Кеннеди.
В годы правления Буша этот ореол стал еще более ярким. После 11 сентября телеви-
дение ловило каждое его слово. Его одобрение было важно для бушевской «войны с тер-
рором». Но он продолжал идти своим путем. В 2002 году реформа финансирования изби-
рательных кампаний, наконец, увенчалась успехом, несмотря на завывания консерваторов,
которые продолжали ненавидеть Маккейна из-за его различных «предательств» и просто
потому, что его любили многие либералы и журналисты (это уже само по себе внушало
подозрения). Он даже какое-то время обдумывал предложение, сделанное в 2004 году кан-
дидатом в президенты Джоном Керри стать его вице-президентом. «Роман» с прессой полу-
чил от этого только новые импульсы.
РЕПОРТЕР НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ГОЛОСОВАЛ ЗА
РЕСПУБЛИКАНЦЕВ, НО ТЕПЕРЬ ТОЧНО ПРОГОЛОСУЕТ
Те же немногие, кто озаботился тем, чтобы посмотреть, что же на самом деле скрыва-
ется за этим приятным образом, обнаружили, что в личности и карьере Маккейна, особенно
по мере подготовки к президентским выборам 2008 года, были вещи, несколько не согласо-
вывавшиеся с этим мифом. Этих вещей было три.
Прежде всего, речь идет о его знаменитом суровом нраве. Время от времени об этом
проскальзывали сообщения в прессе. Но они не причиняли ему большого вреда из-за того, с
какой легкостью «суровый нрав» превращается в «глубокие убеждения» и начинает воспри-
ниматься положительно. Не то чтобы это качество как-то особенно вредило другим полити-
кам; нередко его даже относят к достоинствам: «Грубость его „нрава” по-своему мила», –
эта типичная оценка была сделана журналом Economist в 2007 году.
ЗАЧАСТУЮ ЕГО ДЕЙСТВИЯ ОКАЗЫВАЮТСЯ ПРОЯВЛЕНИЯМИ
ЛИЦЕМЕРИЯ, БАХВАЛЬСТВА И ЧИСТОГО РАСЧЕТА, А НЕ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ СМЕЛОСТИ, КОТОРУЮ ЕМУ ПРИПИСЫВАЮТ
Брок и Уолдман, Уэлч и Клифф Шектер, все они пространно писали о суровом нраве
Маккейна, старательно перечисляя известные случаи того, как он срывал свою злобу на дру-
гих сенаторах и не только, нередко проявляя злопамятность, а затем в официальных интер-
вью категорически отрицал, что он способен выйти из себя и открыто выказывать недо-
вольство. Шектер, вольнонаемный либеральный комментатор, часто публикующийся в The
Huffington Post, рассказывает историю, в достоверности которой его заверили, как он пишет,
три журналиста из Аризоны: в 1992 году после того, как Синди Маккейн отпустила шутку
насчет его редеющей шевелюры, Маккейн огрызнулся на нее в присутствии журналистов и
двух своих подчиненных: «В отличие от тебя, тупая п… да, я хотя бы не крашусь как б…
дь». Недавно она высказала мысль, что характер ее мужа немного «неровный».
Вторая проблема более существенна и касается политической деятельности Маккейна
– как его голосования в Сенате, так и позиций, которые он теперь занимает в качестве канди-
дата в президенты. По многим вопросам он действует непоследовательно. Весьма подроб-
ная хроника голосования и позиций Маккейна, приведенная в книге Шектера «Настоящий
Маккейн», показывает, что зачастую его действия оказываются проявлениями лицемерия,
бахвальства и чистого расчета, а не политической смелости, которую ему приписывают.
Вот один показательный пример того, как Маккейн изменил делу, которое принесло
ему такую известность. Спустя какое-то время после принятия закона Маккейна-Файнголда,
Маккейн поддержал реформу так называемых 527 групп, которые могли потратить огром-
ные суммы на кампанию с нападками на оппозиционного кандидата, не нарушая при этом
ограничений на пожертвования («Ветераны патрульных катеров за правду» были одними из
них). Но к июлю 2006 года его старые союзники по реформе финансирования избирательных
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
130
кампаний – сенатор-демократ Расс Файнголд, республиканский конгрессмен Крис Шейс и
демократический конгрессмен Марти
Михан – предложили законопроект о государственном финансировании президент-
ских избирательных кампаний. В 2003 году Маккейн поставил свою подпись под аналогич-
ным законопроектом. Спустя три года мы этой подписи уже не увидели.
Ранее в этом году Маккейн в одностороннем порядке проинформировал – в соответ-
ствии с законом, к нему должны были обратиться с запросом – Федеральную избирательную
комиссию (ФИК), что он не сможет соблюсти взятые на себя ранее обязательства, связанные
с ограничением расходов. Это могло повлечь за собой серьезные штрафы, хотя работа ФИК
стала теперь глубоко политизированной и непоследовательной. Во всяком случае Маккейн
не слишком много говорит о реформе, сосредоточившись вместо этого на гораздо более бла-
годатной для консерватора теме сокращения государственных расходов и субсидий.
И таким примерам несть числа. Сначала он голосовал против снижения Бушем нало-
гов; теперь он поддерживает еще более широкое снижение. По иммиграционной реформе –
еще один вопрос, в котором пресса и либералы поддерживали его, – он перестал говорить о
«всеобъемлющей» реформе, которая предоставила бы возможность получения гражданства
иностранцам без необходимых на то бумаг, и выступил в поддержку строительства забора на
границе с Мексикой. В 1999 году он говорил: «Я не стану поддерживать отмену решения по
делу „Роу против Уэйда”, из-за которого многие женщины в Америке подверглись бы неза-
конным и опасным операциям». В 2006 году он сказал, что отмена этого решения «его не
сильно волнует». И в апреле 2008 года Маккейн заявил, что он не станет делать исключения
даже для жертв изнасилований и инцестов, полностью поддержав республиканскую про-
грамму запрета абортов. Это самая крайняя позиция по абортам в американской политике.
Но больше всего поражает то, что человек, который сам не раз подвергался пыткам во
Вьетнаме, пошел на попятную в вопросе о пытках, поднятом американскими официальными
лицами. В 2005 году он поддержал Закон об обращении с задержанными, который так не
нравился Бушу из-за наличия в нем запрета на использование некоторых методов допроса.
В следующем году, после того как Верховный суд осудил позицию администрации Буша в
том, что касалось отношения к задержанным в своем решении по делу «Хэмден против Рам-
сфелда», продолжительная борьба Маккейна с администрацией получила подробное осве-
щение в прессе. Но, в конце концов, он заявил, пойдя на «компромисс» с администрацией,
что его устраивает пресловутый Закон о военных комиссиях, содержащий положения, кото-
рые не позволяли заключенным узнать основания их задержания. Закон предоставил Белому
дому полномочия, позволяющие при желании пренебречь Женевскими конвенциями.
Получается, что Маккейн изменил свою позицию по пяти важным вопросам: четыре
из них – это наиболее спорные вопросы, стоящие перед страной, а один – относительно
реформы финансирования предвыборных кампаний – некогда тесно ассоциировался с его
собственным именем. Конечно, любого другого политика с подобным «багажом» давно
объявили бы болтуном (на самом деле он сохраняет последовательную позицию только в
вопросе о глобальном потеплении, существование которого он признает и проблему кото-
рого он призывает решать). Книга Брока и Уолдмана помогает понять, почему пресса не
обратила особого внимания на действия Маккейна. Они отмечают, что пресса не только не
обвинила его в непоследовательности, но даже встала на защиту от таких обвинений после
принятия закона о военных комиссиях:
В течение недели или около того между объявлением о «компромиссе»
и более тщательным изучением конечного продукта Маккейн словно выпал
из этой истории. Хотя пресса не скупилась на похвалы во время переговоров,
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
131
как только раскрылись детали законопроекта, мало кто в СМИ посчитал,
что ответственность за его создание лежит на Маккейне.
Наконец, пресса оставила без внимания еще одну вещь в Маккейне, этом новом или
заново открытом Маккейне. Маккейн 1999–2000 годов возглавлял кампанию, которая пред-
ставляла широкое движение. Его самое известное высказывание тех дней, которое он повто-
рял не раз, касалось идеи служения обществу и обычно звучало примерно так:
Те, кто заявляет о своей свободе, ничего не говоря о своем долге,
цивилизации, которая гарантирует ее, не живут полноценной жизнью,
удовлетворяя свои личные интересы ценой самоуважения. Но когда ты
приносишь жертву во имя дела, которое стоит выше личных интересов,
тебе есть за что себя уважать.
На этой идее зиждилась его предыдущая кампания. Уэлч, редактор редакционной стра-
ницы в Los Angeles Times, выражающей либертарианские взгляды, и бывший редактор жур-
нала Reason, всерьез углубился в изучение этих рассуждений Маккейна о ценностях. Его
книга – лучшая из всех трех. Остальные две, хотя и полезны, но вряд ли представляли бы
большой интерес, если бы Маккейн не был кандидатом в президенты, а Уэлч предложил
доскональнейшую критику, которая подробно анализирует взгляды Маккейна и не отпра-
вится в макулатуру после выборов.
Будучи либертарианцем, Уэлч считает приведенное высказывание о «жертве» чудо-
вищным по своей сути, видя в нем внешне привлекательный лозунг, который признает гла-
венство группы над индивидом и не оставляет и мокрого места от свободы. Но, как мне
кажется, в нем есть что-то, что многие журналисты и либералы находят привлекательным.
Это, определенно, нравилось Дэвиду Фостеру Уоллису, и он отмечает в своей статье, что эта
идея была неотъемлемой составляющей образа Маккейна – откровенность и плен, позволяв-
ший Маккейну требовать от граждан самопожертвования, а также его регалии сделали при-
зыв настоящим, а не просто «еще одной порцией тщательно приготовленной лапши, кото-
рую кандидаты в президенты вешают нам на уши, чтобы стать президентами».
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
132
В. А. и Г. А. Стенберги. Эскиз декораций к спектаклю «Сирроко», 1928.
На сайте Маккейна есть раздел под названием «более важное дело» со ссылками на
волонтерские организации, и он продолжает использовать эту фразу время от времени. Но
он явно снизил градус риторики, нацеленной, прежде всего, на молодых людей (читая Уэлча
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
133
и Уоллиса, меня поразило то, что их описание Маккейна образца 2000 года вполне приме-
нимо к сегодняшнему Обаме). Любимый литературный герой Маккейна – хэмингуэевский
романтичный авантюрист Роберт Джордан из романа «По ком звонит колокол». Киногерой
– Эмилиано Сапата в исполнении Брандо, вышедший на деревенскую площадь, чтобы при-
нять смерть. Маккейн не раз говорил о своей вере в «прекрасный фатализм» благородного
безнадежного дела, и он привел в замешательство репортеров во время выборов 2000 года,
выразив мрачные предчувствия после своей победы в Нью-Хэмпшире и облегчение после
поражения в Южной Каролине. Такая реакция приятно удивила и вызвала симпатию у мно-
гих. Возможно, если поглубже покопаться, такой Маккейн еще где-то сохранился. Но Мак-
кейн, которого мы наблюдаем сегодня, ради победы готов пойти на все.
Вряд ли крупные национальные издания придут к ноябрьским выборам с такой интер-
претацией. Образ откровенного «иноходца», истекавшего кровью в камере, в то время как
поколение «бэби-бума» удовлетворяло все свои прихоти, слишком глубоко укоренился в них.
Кроме того, Маккейн, мастер соблазнения журналистов и самоироничной шутки, скрывает
свои амбиции на порядок лучше, чем, скажем, Хиллари Клинтон.
Однако у него есть очевидные недостатки. Его предшественник не пользуется большой
популярностью, но Маккейну все равно придется держаться за него, чтобы выжать все, что
только можно, из 29% тех, кому все еще нравится Буш, Недавний проигрыш республикан-
цев на дополнительных выборах в палату представителей в Иллинойсе и Луизиане служит
дурным знаком для партии, а Маккейн еще не проявил себя в качестве лидера, способного
представить ее в радикально новом свете, Наконец, свою роль может сыграть и его возраст, В
случае избрания он займет кресло президента в возрасте семидесяти трех лет и семи меся-
цев, хотя было бы лучше, чтобы такой возраст был у его оппонента.
Но демократам нужно будет побороть Маккейна в главном. Они начнут с Ирака. Мак-
кейна много критиковали за его предыдущие заявления, что его бы устроило столетнее аме-
риканское присутствие в этой стране; поэтому в своем выступлении 15 мая он вернулся
к политической реальности. Он сказал, что «среди положений, которые я намерен выпол-
нить», будет победа в Ираке и вывод «большинства военнослужащих» к 2013 году. Но он не
показал, как именно этого можно достичь, и попытка дистанцироваться от бушевской воен-
ной политики скорее вызовет возмущение неоконсерваторов в его собственном стане, чем
успокоит умеренных избирателей.
Его риторика насчет Ирана, который неизбежно придется учитывать при любом рас-
кладе, была крайне воинственной. Он называет его «страной-изгоем» и часто говорит о
«необходимости поставить страны-изгои на место», сознательно употребляя любимое сло-
вечко «ястребов» времен холодной войны; недавно он заявил, что он не имел в виду: «мы
должны взять и объявить войну». В конце апреля, говоря о Ближнем Востоке, он сказал, что
«люди должны понять, что я стану самым страшным кошмаром для Хамас».
В вопросах здравоохранения план Маккейна основывается на налоговых скидках (5000
долларов на семью), позволяющих покрыть менее половины расходов средней семьи на
медицину, и это приведет к еще большему нестрахуемому минимуму и намного более зна-
чительным рискам. Его экономическая программа сочетает бушевское снижение налогов с
еще более существенным сокращением государственных расходов, что может в конечном
счете нарушить работу системы социального обеспечения и медицинского страхования –
цель, к которой консерваторы от финансов стремились на протяжении многих десятилетий.
Так что оппозиции есть где развернуться. В конце концов, избирательная кампания этого
года покажет, что важнее – эти вопросы или значки «Я за Маккейна», проповедники-агита-
торы и призраки Ханоя.
ДЭВИД БРОК – АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛИСТ И ОСНОВАТЕЛЬ
ФОНДА MEDIA MATTERS FOR AMERICA, НЕКОММЕРЧЕСКОЙ
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
134
ОРГАНИЗАЦИИ, ЗАНИМАЮЩЕЙСЯ «МОНИТОРИНГОМ, АНАЛИЗОМ
И ИСПРАВЛЕНИЕМ КОНСЕРВАТИВНЫХ ПЕРЕКОСОВ В
АМЕРИКАНСКИХ СРЕДСТВАХ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ»
БИБЛИОГРАФИЯ
The Seduction of Hillary Rodham, New York: The Free Press, 1996 (Соблазн Хилари
Родэм).
The Republican Noise Machine: Right-Wing Media and How It Corrupts Democracy, New
York: Crown, 2004 (Республиканская шумовая машина: как правые способствуют разложе-
нию демократии).
КЛИФФ ШЕКТЕР – АМЕРИКАНСКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ
КОММЕНТАТОР И КОНСУЛЬТАНТ; ЗА ЕГО КНИГУ О МАККЕЙНЕ
ПОСЛЕДНИЙ НАГРАДИЛ ЕГО ТИТУЛОМ «ТРЭШ-ЖУРНАЛИСТА»
ПОЛ УОЛДМАН – АМЕРИКАНСКИЙ ПУБЛИЦИСТ, СОТРУДНИК
ФОНДА MEDIA MATTERS FOR AMERICA
БИБЛИОГРАФИЯ
Fraud: The Strategy Behind the Bush Lies, and Why the Media Didn't Tell You, Naperville,
IL: Sourcebooks, 2004 (Обман: стратегия, стоящая за ложью Буша, и почему об этом молчат).
Being Right Is Not Enough: What Progressives Must Learn From Conservative Success,
Hoboken, NJ: Wiley, 2006 (Быть правым недостаточно: какие уроки сторонники прогрессив-
ной политики должны извлечь из успеха консерваторов).
МЭТТ УЭЛЧ – АМЕРИКАНСКИЙ ПУБЛИЦИСТ, РЕДАКТОР LOS
ANGELES TIMES; В ПРОШЛОМ – РЕДАКТОР ЛИБЕРТАРИАНСКОГО
ЖУРНАЛА REASON
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
135
ПОЛИТИКА
Обама: человек без содержания
44
Шон Коллинз
Barack Obama. Dreams from My Father: A Story of Race and Inheritance. New York, NY:
Crown, 1995. 464 p.
45
Barack Obama. The Audacity of Hope. New York, NY: Crown, 2006, 384 р.
46
44
Sean Collins, «Obama: a man of no substance», The Spiked Review of Books, 30 May 2008, http://www.spiked-online.com/
index.php?/site/reviewofbooks_printable/5212/ Перевод с английского Артема Смирнова.
45
Барак Обама, Смелость надежды.
46
Барак Обама, Мечты моего отца: рассказ о расе и наследии.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
136
Еще недавно шансы Обамы стать президентом были совсем незначительными. В
начале этого года разрыв между Обамой и Хиллари Клинтон в соперничестве за право пред-
ставлять Демократическую партию на выборах президента Соединенных Штатов казался
непреодолимым: на первой неделе января 2008 года, по данным опросов, его поддерживало
всего 24% населения в сравнении с 44% У Клинтон. Но за какие-то недели – к середине
февраля – Обама догнал, а вскоре и перегнал Клинтон,
Теперь Обама не просто является главным претендентом на пост президента. Многие
считают его настоящим политиком, а не каким-то там политиканом. Учитывая, что он может
стать первым чернокожим президентом Америки, его фигура привлекает к себе особое вни-
мание. Хотя политику часто считают скучным делом, в случае с Обамой многие говорят о
его личных качествах, особенно о том, какой он милый, дружелюбный, уверенный в себе,
остроумный и ироничный. И он не просто завоевывает голоса избирателей; подобно рок-
звездам, он собирает многотысячные стадионы. Короче говоря, он не просто кандидат, он
– феномен.
Кампания Обамы построена на его личности, а не на каких-то планах, куда он поведет
страну. Этот публичный образ Обама детально проработал в двух очень личных по своему
содержанию мегабестселлерах «Мечты моего отца» (1995) и «Смелость надежды» (2006). И
он, по-видимому, использовал свои книги для налаживания связей со своими сторонниками;
как говорит сам Обама, люди «признают меня своим благодаря моим книгам».
Кандидаты в президенты и раньше предлагали свои биографии, пытаясь таким спосо-
бом набрать политические очки, но мало кто уделял такое внимание своей собственной пер-
соне, К примеру, Джон Ф. Кеннеди, с которым часто сравнивают Обаму, написал «Профили
мужества» (1950) еще до своего избрания президентом, но эта книга была посвящена, пре-
жде всего, другим выдающимся политикам, а не ему самому (хотя Кеннеди явно надеялся,
что читатели взглянут на него именно в таком ключе).
Сейчас, наверное, вряд ли можно найти того, кто бы не знал, что в Обаме течет кровь
разных рас. Он родился на Гавайях от белой матери из Канзаса и чернокожего отца из Кении.
Его родители развелись, когда ему было два года. Его мать вышла замуж за студента из Индо-
незии, и, когда ему уже было шесть лет, семья перебралась в эту страну. Четыре года спу-
стя он вернулся на Гавайи, где его воспитывали в основном дед и бабушка по материнской
линии.
После окончания школы он поступил в университет, поучившись сначала в Западном
колледже в Лос-Анджелесе, а затем переведясь в Колумбийский университет в Нью-Йорке,
где он изучал политические науки. После университета он проработал два года в Нью-Йорке,
а потом переехал в Чикаго, чтобы начать работу в общественной организации, помогающей
жителям бедного, преимущественно черного района Саут-Сайда. Три года спустя он был
принят в Гарвардскую школу права.
В Гарварде он был избран редактором Harvard Law Review, став первым афроамери-
канцем, занявшим столь престижную должность. Его назначение привело к частым появле-
ниям в СМИ, и издатель предложил ему написать книгу.
Так появились «Мечты моего отца», воспоминания Обамы о его жизни до приема в
Гарвард. История Обамы – это «личное, внутреннее путешествие, поиски мальчиком своего
отца и обретение благодаря этим поискам понимания того, что значит быть чернокожим аме-
риканцем». Одной из наиболее «цепляющих» черт книги является ее честность; он посто-
янно ставит под сомнение свои мотивы. И эта книга удостоилась справедливой похвалы за
литературное мастерство.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
137
ОН НЕ ПРОСТО ЗАВОЕВЫВАЕТ ГОЛОСА ИЗБИРАТЕЛЕЙ;
ПОДОБНО РОК-ЗВЕЗДАМ, ОН СОБИРАЕТ МНОГОТЫСЯЧНЫЕ
СТАДИОНЫ
Но прежде, чем перейти к собственно повествованию, Обама предупреждает нас, что
эта книга не является политическим трактатом. Во введении Обама замечает, что он сначала
собирался написать о нынешнем состоянии расовых отношений, но пришел к выводу, что все
его «выстроенные теории оказались иллюзорными и незрелыми», и потому он обратился к
собственной биографии. Отметим, что это станет отличительной чертой Обамы: стремление
говорить, скорее, о своей личной жизни, а не об идеях.
Обама пишет о внутреннем смятении в молодости, которое он связывает со своим
«подвешенным» положением между мирами белых и черных. Его друзья из тех времен гово-
рят, что не замечали его терзаний, так как он выглядел вполне довольным жизнью. Обама
рассказывает, как, будучи неудовлетворенным подростком, он пробовал наркотики: «Мне
помогала „травка”, ну и выпивка; иногда, когда были деньги, можно было позволить себе
кокаин». Обама говорит, что это помогало ему «перестать думать о том, кто я такой». В
Западном колледже один из его друзей сказал ему, что с этим надо завязывать и перестать
быть таким эгоцентричным»; тогда Обама понял, что «вы можете быть заперты в мире,
созданном не вами, но вы можете изменить его. У вас все еще есть обязательства».
После переезда в Нью-Йорк в жизни Обамы наступил новый этап с новыми же вопро-
сами. «Я понятия не имел, что мне делать со своей жизнью или даже где жить». Он пишет о
своем общении с «марксистскими профессорами, структурными феминистками и исполни-
телями панк-рока» и посещении «социалистических собраний». Побывав на выступлении
Кваме Тура, ранее известного под именем Стокли Кармайкла из Студенческого координаци-
онного комитета ненасильственных действий и «Черных пантер», он увидел, как марксисты,
представляющие различные направления, кричат друг на друга, а собрание превращается
в хаос. Обама говорит, что это «было похоже на дурной сон», и делает печальный вывод,
что «движение давным-давно умерло, рассыпалось на тысячу кусочков. Все пути к измене-
ниям были не раз проговорены, все стратегии себя исчерпали. И с каждым новым пораже-
нием даже те, кто питал самые лучшие намерения, все сильнее отдалялись от борьбы тех,
кому они собирались служить». И это ощущение того, что риторика теоретической борьбы
в период поражения уходила в песок, видимо, и обострило недоверие Обамы к абстракциям
и обобщениям.
После окончания учебы в университете Обама решил стать «ближе к улице», поступив
на работу в общественную организацию. Он признает, что у него не было какого-то плана,
что нужно делать, и он, скорее, вдохновлялся «романтическими образами движения за гра-
жданские права, чем „лозунгами” и теориями, которые я нашел в книгах». Он занимался
общественной работой в «надежде на улучшение». Он переехал в Чикаго, чтобы работать
в бедном районе, помогая жителям получать кое-какие основные блага. Он испытал множе-
ство неудач и разочарований, но у него было также несколько небольших побед. Хотя он,
несомненно, считал, что, помогая местным жителям, он участвует в некой политической
деятельности, он почти ничего не говорит о своих политических мыслях или целях. Его уход
в школу права, по-видимому, свидетельствует о том, что он зашел в тупик. Пожалуй, един-
ственное упоминание о политике касается того, какой восторг и восхищение у чернокожего
населения вызывал Гарольд Вашингтон, чернокожий мэр Чикаго.
В заключительном разделе книги Обама пишет о своей поездке в Кению для встречи
со своими родственниками. Он не поддерживал связей с отцом, за исключением его един-
ственного визита на Гавайи, когда Бараку было 10 лет, и редких писем, и смерть отца озна-
чала, что Барак так никогда и не сможет по-настоящему узнать его. В Кении он узнал, что
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
138
его представления об отце были отчасти мифологизированными; на самом деле его отец был
надменным человеком, любящим выпить, а после карьерных неудач довольно жалким. Это
история взросления, так как Обама сознает, что он должен перестать думать об отце и стать
самим собой.
В конце неясно, разрешил ли Обама свои проблемы с идентичностью, но мы ощущаем,
что он понял достаточно, чтобы двигаться дальше. В целом посыл кажется довольно песси-
мистичным: черные и белые вряд ли могут надеяться на преодоление расы; скорее, раса –
это бремя, которое все равно придется нести. И хотя может казаться очевидным, что кто-то,
имеющий, как и Обама, смешанное происхождение, столкнется в своей жизни с определен-
ными сложностями, автор, при всей своей склонности к самокопанию, оказывается неспо-
собным поставить главный вопрос: почему идентичность имеет такое большое значение?
Так получилось, что книга Обамы вышла в свет как раз тогда, когда прежняя борьба про-
тив угнетения, включая борьбу за гражданские права, выродилась в политику идентичности.
К тому же разработка личных проблем (включая написание биографии) приобрела особое
значение для коллективных движений.
Часто отмечают, что «Мечты моего отца» были написаны еще до того, как Обама стал
заниматься политикой, и искренность книги объясняется именно этим. Формально это так:
тогда он еще не баллотировался на избираемую должность. Но очевидно, что при напи-
сании этой книги он готовился стать политиком. В пресс-релизе, сообщавшем о назначе-
нии его редактором Harvard Law Review, говорилось, что Обама «не исключает» возможной
карьеры в политике. Его сокурсники вспоминают, что он говорил, что однажды он станет
мэром Чикаго.
В 1991 году, сразу после окончания учебы в школе права, Обама встретился с Джад-
соном Майнором, партнером в юридической фирме, занимавшейся защитой гражданских
прав, и бывшим советником Гарольда Вашингтона. Обама попросил Майнора рассказать о
раскладе политических сил в Чикаго; он уже тогда метил на высокий пост. Два года спустя
Обама пришел на работу в фирму Майнора. В эти годы Обама также возглавлял кампанию
по регистрации избирателей и преподавал конституционное право.
В 1995 году, четыре года спустя после подписания контракта на книгу, «Мечты» Обамы
увидели свет. Позднее в том же году он заявил, что будет баллотироваться в сенат штата
Иллинойс. Иными словами, при написании своей книги он готовил почву для вхождения
в политику, а «Мечты» должны были стать средством представления его избирателям. Это
свидетельствует о том, что он с самого начала сделал биографию своей визитной карточкой.
И он также должен был сознавать, что вольный стиль его книги с откровенными признани-
ями касательно употребления наркотиков в политике только пойдет ему на пользу. Видимо,
он рассчитывал, что, если он будет искренним, его воспримут как простого, нормального
парня, а не как типичного политикана.
Так уж вышло, что книга продавалась не слишком хорошо, хотя Обаме удалось полу-
чить место в сенате в 1990 году. В сенате штата Обама проявил себя весьма амбициозным
политиком, а Демократическая партия, в свою очередь, увидела в нем человека с большим
политическим будущим. Он стал протеже Эмиля Джоунса-младшего, главы демократов в
сенате штата, и вскоре сделал себе имя на громких законопроектах: запрет на подарки от лоб-
бистов или использование денег из избирательного фонда избранными чиновниками штата
в личных целях.
Обама проработал восемь лет в законодательном собрании штата, что было для него
самым большим сроком пребывания в одной роли. Но дальше дело пошло быстрее: ему
потребовалось всего три года, чтобы занять желаемую должность на национальном уровне.
В 2000 году он вступил в соперничество с популярным чернокожим политиком Бобби Рашем
за попадание в Палату представителей Соединенных Штатов от Демократической партии.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
139
Многие политики считали это признаком чрезмерных амбиций и нетерпеливости, и, как это
бывает, его сопернику удалось собрать вдвое больше голосов в свою поддержку. Это было
самой большой неудачей Обамы: казалось, что ему придется провести всю жизнь в сером
мире политики штата или же покинуть политику вовсе.
Н. А. Шифрин. Пейзаж. Публикуется впервые
Но Обама не стал опускать руки. Он понял, что проиграл, потому что ему не хватило
поддержки на низовом уровне, и для победы на национальном уровне она должна была быть
достаточно широкой и глубокой. Он продолжил налаживать связи с разными частями поли-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
140
тической элиты Иллинойса. При этом многие говорят, что он отказался от своих прежних
либеральных воззрений и превратился в «центриста». Как писала New York Times, «он пере-
шел от своих левых сторонников из Гайд-парка к более центристским кругам; он вступил
в союз со сторонниками правительственной реформы только затем, чтобы потом прийти к
всемогущим демократическим боссам города; он выступал против популистских мер, но,
когда это было нужно, сам проводил их; и он сочувствовал взглядам своих палестинских
друзей прежде, чем заняться обхаживанием политически влиятельной еврейской общины
города». Он научился менять позиции в разных аудиториях, оставляя людей гадать, что же
он думал на самом деле. Как полагает один знакомый с ним палестино-американский автор,
Обама нашел «способ налаживания отношений с различными сообществами, последующего
дистанцирования от них и, наконец, преподнесения себя в роли посредника».
ОН НАУЧИЛСЯ МЕНЯТЬ ПОЗИЦИИ В РАЗНЫХ АУДИТОРИЯХ,
ОСТАВЛЯЯ ЛЮДЕЙ ГАДАТЬ, ЧТО ЖЕ ОН ДУМАЛ НА САМОМ ДЕЛЕ
Именно в этот период Обама произнес свою теперь уже знаменитую речь против войны
в Ираке, в которой он предсказал, что вмешательство приведет к «оккупации, которая неясно
сколько продлится, неясно сколько потребует затрат и приведет к неясно каким послед-
ствиям». В своей президентской кампании Обама постоянно приводит эту октябрьскую речь
2002 года в качестве свидетельства своей проницательности. Менее известно, что в той же
речи он сказал – с прицелом на национальную политику, – что он не является принципиаль-
ным противником войн вообще.
К 2003 году, создав более широкую базу сторонников в Иллинойсе, Обама решил
еще раз попытаться выйти на национальную политическую сцену, метя на сей раз в аме-
риканский сенат. В марте 2004 года он выиграл предварительные выборы среди демокра-
тов, что привлекло к нему некоторое внимание национальных СМИ. Его успехи даже заста-
вили Джона Керри выбрать Обаму главным докладчиком на съезде Демократической партии
в июле 2004 года. Речь Обамы оказала гипнотизирующее воздействие на аудиторию (и,
конечно, она выделялась на фоне этого унылого собрания). Его призыв положить конец спо-
рам и распрям вызвал широкий резонанс. «Нет никакой либеральной или консервативной
Америки, есть только Соединенные Штаты Америки», – заявил он, сорвав восторженные
овации.
Речь на съезде сделала Обаму национальной звездой. Сразу же пошли разговоры, что
это было выступление будущего президента. Это также помогло его кампании по выборам
в сенат, которую он выиграл в ноябре 2004 года во многом благодаря тому, что первый
его соперник от республиканцев вынужден был снять свою кандидатуру из-за сексуального
скандала. На волне своей новой национальной известности Обама переиздал «Мечты моего
отца» и заключил контракт о написании еще одной книги «Смелость надежды». В то же
время, оказавшись в сенате, он совершил беспрецедентный для сенатора-новичка поступок,
собрав большую «звездную» команду советников, многие из которых работали в админи-
страции Клинтона. И еще не освоившись в своей новой роли, он уже начал разучивать сле-
дующую; при этом многие влиятельные демократы поддержали его в этом.
«Смелость надежды» была опубликована в 2006 году. Эта книга посвящена тому, «как
мы можем начать процесс изменения нашей политики и нашей гражданской жизни». Каждая
глава затрагивает множество политических проблем, вроде «Нашей конституции», «Воз-
можностей» и «Мира за пределами наших границ».
Его политические рассуждения полны оборотов, вроде «с одной стороны – с другой
стороны». Например, либералы выступают против вмешательства правительства в личную
жизнь, но они не замечают того, что правительственное регулирование способно задушить
мелкий бизнес. Собственный опыт работы Обамы над иммиграционным законодательством
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
141
показывает ограниченность такого подхода. Он разработал иммиграционные законопро-
екты, которые требовали смешанных мер, включая укрепление границ, более жесткие санк-
ции для предпринимателей, нанимающих нелегальных иммигрантов, пересмотр механизма
предоставления гражданства и программу привлечения иностранных рабочих. В результате
в октябре 2006 года был принят «Закон о защитном ограждении», поддержанный Обамой,
который предусматривал лишь возведение заграждений на границе с Мексикой и прочие
меры безопасности.
Внешняя политика – это еще одна область, в которой Обама демонстрирует свой двой-
ственный подход. Например, он объясняет, что, несмотря на его первоначальный настрой
против войны в Ираке, было бы неразумно слишком быстро выводить войска. В Ираке и
других потенциальных «горячих точках», как ясно дает понять Обама, он готов при необхо-
димости пойти на военное вмешательство («заплатить любую цену и взять на себя любое
бремя, лишь бы защитить нашу страну»).
В целом, подход Обамы состоит в том, чтобы подробно обсудить проблему, а затем
выступить с предложениями, которые пойдут вразрез в самыми смелыми ожиданиями. Его
подход во многом опирается на стратегию «триангуляции» Билла Клинтона или «третьего
пути» Тони Блэра. Но Обама всеми силами стремится показать, что он разрывает с прошлым
и потому вынужден проводить различия между собой и Клинтоном. Для этого он проводит
параллель между последним и республиканцем Ньютом Гингричем: «Глядя на борьбу между
Клинтоном и Гингричем во время выборов 2000 и 2004 годов, меня не покидало чувство,
будто я наблюдаю психодраму поколения „бэби-бума», перенесенную из университетских
городков 1960-х на национальную сцену». На самом деле, хотя Обама и принадлежит к дру-
гому поколению, он по-прежнему находится в плену клинтоновского подхода к политике.
Причем Обама больше предпочитает говорить о совершенствовании гражданской
культуры, чем о деталях политики. Он считает, что американцы утратили «те общие основы,
то доверие и сочувствие, которые объединяют нас как американцев». В своей обычной
манере Обама многословно рассуждает о том, что раскол среди американцев привел к тому,
что Вашингтон предпочитает просто тянуть время и уклоняться от решения проблем. Его
риторика определенно станет вехой в американской политике. Но как он собирается испра-
вить положение, не совсем понятно.
И, конечно, больше всего раздражает навязчивое стремление Обамы писать о своей
личной жизни. С «Мечтами моего отца» все понятно – они изначально задумывались как
биография, но «Смелость надежды» – это же, как будто, книга о политике! Но с самого
начала Обама заявляет, что его «рассмотрение проблем является частичным и неполным»
и что он не собирается предлагать «единую теорию американского правительства». Скорее,
он предлагает «нечто более скромное: личные размышления о ценностях и идеалах, которые
привели меня в политику» (выделено мной – Ш. К.).
Каждая глава неизменно начинается и заканчивается зачастую очень длинной историей
из жизни. Конечно, всякая книга о политике, написанная политиком, будет содержать при-
меры из личного опыта, но подход Обамы – это нечто из ряда вон выходящее. В манере Опры
он рассказывает о своей жене и детях, а затем начинает рассуждать о политике. Он расска-
зывает нам о своем первом свидании с будущей женой: «Я спросил, можно ли поцеловать
ее. Ее губы на вкус были как шоколад». Такие вещи читателю знать не обязательно.
Конечно, книга сразу же стала бестселлером. В Чикаго люди с четырех утра стояли в
очередях за его книгой; в Сиэтле 2500 человек пришло, чтобы получить автограф автора.
Оглядываясь назад, становится ясно, что эта книга задумывалась как манифест президента.
Конечно, некоторые национальные пандиты не преминули пройтись по этому; Дэвид Брукс
откликнулся статьей под названием «Беги, Барак, беги». А четыре месяца спустя после
выхода «Смелости», в феврале 2007 года, Обама действительно объявил о решении вступить
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
142
борьбу за право представлять демократов на президентских выборах. До этого он провел
всего два года в Сенате и ничем особенным за это время не запомнился.
Когда Обама начал свою официальную президентскую кампанию, стало ясно, что этот
аутсайдер, прибывший в Вашингтон всего двумя годами ранее, быстро станет кандидатом
значительной части демократов. Он набрал еще больше советников, включая видных демо-
кратов, вроде бывшего главы сената Тома Дашла. И в первой половине 2007 года кампа-
ния Обамы собрала 58 миллионов долларов – больше, чем другие кандидаты (включая Хил-
лари, на которую, как считалось, делали ставку влиятельные круги), – и побила предыдущий
рекорд. В Интернете удалось собрать 16 миллионов долларов, а это значит, что большая
часть средств была получена от финансирующих партию представителей элиты.
Глядя на сравнительно краткую политическую карьеру Обамы, трудно удержаться от
вывода, что вероятный будущий «лидер свободного мира» не сделал до сих пор ничего сто-
ящего. Отчасти это объясняется тем, что он начинал двигаться к новой роли прежде, чем
сделать что-то выдающееся. Возможно, дело в том, что он сам называет своей «хрониче-
ской неугомонностью». В то же время он совсем не стремится излагать свои политические
принципы или продуманную политику. Поэтому мы не знаем, что он станет делать в случае
его избрания президентом. Его пресловутый «прагматизм» вполне может означать простое
«чутье», но не знание и опыт.
Обаму любят за то, что он критикует республиканцев и демократов за «политику про-
шлого». Он паразитически питается недовольством современной политикой. Но когда речь
заходит о будущем, оказывается, что сказать-то ему особенно нечего. Вместо этого нам под-
совывают «Обаму-человека», которого мы должны «знать» по его книгам, речам и другим
появлениям в СМИ. И, кажется, это пока работает: многие, по-видимому, воспринимают
Обаму чистым листом, на который они проецируют свои надежды. Но своим презрением к
идеям и подмене их личной биографией Обама только способствует вырождению политики
личности. На самом деле вера, что политик, который боролся со своей расколотой личной
идентичностью, будет знать, как объединить страну и вести ее дальше, – это мечта, смелая
в своей наивности.
КНИГИ И СТАТЬИ, УПОМЯНУТЫЕ В РЕЦЕНЗИИ
Джон Ф. Кеннеди. Профили мужества. М.: Международные отношения, 2005.
David Brooks. Run, Barack, Run. New York Times, 19 October 2006 (Дэвид Брукс, Беги,
Барак, беги.)
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
143
ЭКОНОМИКА
Пророк Кали
47
Аарон Бенанав
Thomas McCraw. The Prophet of Innovation: Joseph Schumpeter and Creative Destruction.
London and Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007, 719 р.
48
В 1918 году в кофейне, расположенной напротив Венского университета, Макс Вебер
обсуждал со своими друзьями Феликсом Сомари и Йозефом Шумпетером текущие собы-
тия. Как следует относиться к Октябрьской революции, к большевикам? Шумпетер заявил,
что теперь марксизм может подвергнуться настоящему лабораторному тестированию. Вебер
возразил: тогда эта лаборатория будет полна трупов, поскольку эксперимент проводят боль-
шевики. «Все анатомические театры одинаковы», – хладнокровно заметил Шумпетер.
Хладнокровие Йозефа Алоиза Шумпетера основывалось не только на его сложно орга-
низованной личности: на людях он играл роль обаятельнейшего аристократа, а в частной
жизни был измученным меланхоликом. Его интеллектуальная независимость ставит его
особняком среди экономистов, которым нелегко дать оценку его достижениям. Поскольку
его имя ассоциируется с представлением о «созидательном разрушении», некоторые коллеги
называли его ницшеанцем, а многие критически настроенные мыслители приветствовали
его отрицание существующего порядка. Некогда учившийся у него Джеймс Тобин характе-
ризовал Шумпетера как экономиста, перевернувшего марксизм с ног на голову. Правда, при
этом стоит добавить, что подобная операция должна была дать нам нового Гегеля. И подобно
Гегелю, Шумпетер видел во всяком прогрессе решительное отрицание, разрушение, которое
является творческим актом само по себе. Его позиция нам знакома: мы обязаны стоически
восходить на плаху. Временные невзгоды спада (даже если они выпадут на долю нескольких
поколений) были в его глазах условием последующего материального достатка. Если тру-
дящиеся и политики это поймут (что станет буржуазным дополнением теории абсолютного
47
Aaron Benanav, Kali's Prophet. New Left Review. № 48, November-December 2007, P. 139–151 Сокращенный перевод с
английского Армана Абильсиитова под редакцией Артема Смирнова.
48
Томас Мак-Кроу, Пророк инноваций: Йозеф Шумпетер и созидательное разрушение.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
144
знания), то увидят, что капитализм выйдет победителем даже в самые тяжелые для рыноч-
ной экономики моменты. Таким образом, Шумпетер становится экономистом для экстрен-
ных случаев: когда все интерпретации кейнсианства исчерпываются, к нему обращаются для
того, чтобы сжечь все существующее, поскольку огонь позволяет капитализму возродиться
из пепла, подобно птице феникс.
Шумпетер родился в небольшом моравском городе Трише в 1883 году; в год, когда
родился Кейнс и умер Маркс. Когда его отец, занимавшийся производством тканей, погиб
в результате «очевидного несчастного случая на охоте», Иоганна Шумпетер вместе с четы-
рехлетним сыном перебралась в несколько более крупный австрийский город Грац, веро-
ятно, чтобы обеспечить лучшее образование для Йозефа. Мак-Кроу не комментирует слухи,
касавшиеся смуглого лица Шумпетера, хотя другие биографы полагают, что он мог быть
незаконнорожденным сыном отставного генерала Зигмунда фон Келера, за которого мать
Шумпетера вышла замуж, когда ее сыну было десять лет. Если это предположение верно,
значит Шумпетер был аристократического происхождения, которого он так сильно желал.
Брак матери имел очень тонкий расчет, и благодаря ему юный Йозеф получил возможность
поступить в академию Терезианум, считавшуюся Итоном Австро-Венгерской империи. В
Терезиануме Шумпетер легко овладел шестью языками и на всю жизнь полюбил верхо-
вую езду. Из-за безвременной смерти отца у него развилась патологическая привязанность к
матери, которая в свою очередь делала все ради его успеха. Мак-Кроу предполагает, что мать
была образцом для созданной сыном модели предпринимательства, так как она за шесть лет
из бедствующей вдовы превратилась в знатную даму.
После окончания учебы в Терезиануме Шумпетер поступил в Венский университет.
Официально он числился правоведом, так как экономика тогда еще не считалась самосто-
ятельной дисциплиной. Мак-Кроу вкратце останавливается на историческом контексте, в
котором Шумпетер избрал свой курс научных занятий. Перед его взором была дряхлеющая
империя, далеко отставшая от своих соседей в процессе перехода к капитализму и заметно
страдавшая от своей отсталости. Шумпетер читал о более передовых экономиках Велико-
британии и Германии, их растущее богатство произвело на него сильное впечатление. То
время было belle epoque: мировая экономика в середине 1890-х годов восстановилась после
затяжного кризиса, а за океаном уже начался подъем баронов грабительского капитализма.
Мак-Кроу кратко касается культурной атмосферы того времени, хотя и не поясняет, почему
Вена оказалась столь питательной средой для многих великих умов: город Шиле и Климта,
Музиля и Крауса, Лооса и Фрейда остается в его изображении неким пассивным фоном.
После окончания университета в 1906 году Шумпетер побывал в Париже, Лондоне и
Оксфорде. В Великобритании он женился на английской аристократке Глэдис Рикард Сивер,
возможно, усвоив урок матери: вступать в браки лучше всего с представителями высших
классов. Но брачные узы его не слишком сдерживали: Шумпетер был еще тот ходок, и ему
явно нравилось рассказывать о своих оргиях и интрижках. Супружеская пара переехала в
Каир, где Шумпетер работал юристом по лицензионным отчислениям. Там же он написал
свою первую книгу «Сущность и основное содержание теоретической политэкономии».
Его книга прошла почти незамеченной среди ученых Германии, тем не менее она стала
первым в ряду рекордных достижений: Шумпетер стал самым молодым австрийским эконо-
мистом, получившим звание приват-доцента, позволявшее ему заниматься преподаватель-
ской деятельностью на всей территории империи, а его книга была засчитана за докторскую.
В 1909 году начался двухлетний период работы Шумпетера в Черновцах, на востоке импе-
рии (там он победил на дуэли библиотекаря, который отказывался выдавать книги его сту-
дентам), после чего он получил звание полного профессора в Граце, где он жил когда-то, и
стал самым молодым профессором в своей области.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
145
В 1911 году он опубликовал «Теорию экономического развития», в которой впервые
представил свои наиболее характерные идеи. Начав свой анализ со статической модели рав-
новесия Вальраса, Шумпетер без труда продемонстрировал ее неспособность объяснить
природу присущего капитализму экономического динамизма. Однако в этот период он под-
черкнуто исключил из своей системы всякое историческое измерение, сосредоточившись не
на конкретных проявлениях развития, а на абстрактном «механизме изменения». Шумпетер
считал, что общая сумма реальных изменений, происходящих в экономике, никак не влияет
на сам механизм; этот тезис он впоследствии подвергнет сомнению.
ШУМПЕТЕР СТАЛ САМЫМ МОЛОДЫМ АВСТРИЙСКИМ
ЭКОНОМИСТОМ, ПОЛУЧИВШИМ ЗВАНИЕ ПРИВАТ-ДОЦЕНТА, А ЕГО
КНИГА БЫЛА ЗАСЧИТАНА ЗА ДОКТОРСКУЮ
В центре динамической модели Шумпетера лежали пять типов инноваций: появление
новых товаров, внедрение новых методов производства, открытие новых рынков, открытие
новых источников сырья и реорганизация отрасли. В отличие от природных катастроф или
даже политических пертурбаций, эти инновации внутренне присущи капитализму. Без них
невозможно объяснить даже бесконечно малые усовершенствования равновесия при разви-
тии. «Добавляйте столько почтовых карет, сколько вам заблагорассудится, железную дорогу
вы все равно не получите». Это утверждение вызвало скандал в среде экономистов-теорети-
ков. Вальрас подчеркивал пассивность, внутренне присущую рынкам, которым приходится
реагировать на привносимые извне нарушения равновесия; у Шумпетера рынки активны.
Более того, в теориях предельной полезности активным действующим лицом был, как пра-
вило, потребитель; у Шумпетера активен производитель. Инновации, согласно Шумпетеру,
происходили там, где рождалось предложение: для введения нового товара сначала нужно
создать спрос на него.
Далее Шумпетер утверждал, что инновации возможны только на основе кредита:
банки не только управляют распределением существующих средств, они создают эти
последние. Теперь, после кейнсовского «Трактата о деньгах» (1930 год), эта созидательная
функция получила всеобщее признание, но тогда это звучало невероятно революционно.
Позднее Шумпетер посвятит многие годы созданию книги о деньгах, но оставит работу над
ней, когда его плодовитый сотоварищ отодвинет его на второй план. По мнению Шумпетера,
кредиты предназначены в первую очередь для того, чтобы стимулировать инновации. Когда
банки выдают денежные ссуды, они выбирают те компании, которые с наибольшей вероят-
ностью будут снижать затраты и обеспечивать новаторам временные сверхприбыли.
Эта теория позволила Шумпетеру сделаться восходящей звездой в обществе немецко-
язычных экономистов.
Следующая важная работа этого периода «Социология империализмов» (1918 год)
странным образом не упоминается у Мак-Кроу. Здесь Шумпетер прослеживает историю
воли к завоеваниям, путь, усеянный трупами, восходящий еще от Древнего Египта. Он
утверждает, что, принимая во внимание эту длительную историю, политику империализма
нельзя связывать исключительно с капитализмом, которому (как явствует из его собствен-
ных заявлений), по сути, свойствен антиимпериализм и даже пацифизм. Тем не менее автор
выявляет множество причин, в силу которых капиталистические страны, оказавшись перед
лицом возрастающей конкуренции, могут утратить способность противостоять империали-
стическому соблаз ну, следствием чего оказывается война на уничтожение, то есть ситуа-
ция, «поистине непереносимая как политически, так и экономически». В сноске Шумпетер
выражает свое несогласие с Марксом: общество «обречено на то, чтобы перерасти капита-
лизм, но это произойдет потому, что достижения капитализма, вероятно, сделают само его
существование излишним, а не потому, что его дальнейшее существование будет невозмож-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
146
ным из-за внутренних противоречий». Далее он подчеркивает: «во избежание возможных
недоразумений отмечу, что я не считаю капитализм финальной стадией эволюции общества,
чем-то, что существует в силу естественной необходимости». Мак-Кроу оставляет это заме-
чание без оценки; его герой, живи он сегодня, мог бы одобрить это умолчание.
На волне своей известности Шумпетер назначается на пост министра финансов в соци-
алистическом правительстве Первой австрийской республики, избранном в феврале 1919
года. На этот пост Шумпетера рекомендовал его бывший однокашник Отто Бауэр, кото-
рый стал новым министром иностранных дел. Шумпетер переехал в Вену, приобрел коня
и стал разъезжать по городу в экипаже в сопровождении проституток. Как министр финан-
сов он предложил ввести налог на капитал, чтобы обуздать инфляцию. В газетах приводи-
лось его разъяснение: «Операция заканчивается в очаге, где должны сгореть все наличные
деньги и собственность, попадающие в руки государства». Едва ли это был лучший способ
представить общественности спорное политическое решение, особенно в дни возросшей
политической напряженности, когда многие жители столицы попросту голодали. Сложные
отношения с иностранными дипломатами, по всей вероятности, связанные с вопросом о
продаже австрийских фирм зарубежным инвесторам, предоставление прессе предложений
до их обсуждения в парламенте, открытое неприятие объединения с Германией, которое
поддерживали социалисты, противостояние маневрам правительства в обсуждении условий
мирного договора – все эти просчеты привели к отстранению Шумпетера от должности
всего через семь месяцев.
Но еще больше дров Шумпетер наломал в 1920 году, когда правительство предоста-
вило ему концессию, позволившую возглавить банк. Он стал президентом Бидерманбанка.
На этом посту помимо большого оклада он получил обширный кредит. В соответствии со
своей теорией, он стал вкладывать средства в сеть инновационных фирм. Когда в 1924 году
венский биржевой рынок рухнул, Шумпетер потерял все, и на выплату долгов у него ушло
более десяти лет. Более того, возможное участие в теневых сделках обременяло его репута-
цию, когда он старался получить должность профессора. В конце концов Шумпетер оставил
политику и бизнес, потерпев неудачу в обоих. А поскольку он ушел из университета, решив
испытать себя на банковском поприще, ему пришлось заняться поисками работы.
В обстановке этих профессиональных затруднений Шумпетер влюбляется в Анни
Йозефину Райзингер, дочь консьержа жилого дома в Вене, где прошло детство экономи-
ста. Анни была на двадцать лет моложе Шумпетера, но, что важнее, она принадлежала к
рабочему классу. Добившись при помощи влиятельных друзей профессуры в Боннском уни-
верситете, в 1925 году Шумпетер женился; шафером на свадьбе был юрист Ханс Кельзен.
Этот союз шел вразрез с ожиданиями его матери, но его ожидала еще более тяжелая семей-
ная катастрофа: не прошло и года, как скончалась его мать, а еще через два месяца при
родах умерла и Анни. Два этих трагических события подкосили Шумпетера. После глубо-
кой депрессии он страдал непрекращающейся меланхолией и ипохондрией. Шумпетер тогда
начал заниматься странным делом – переписывать и комментировать дневник Анни. В своем
собственном дневнике он нежно называл свою мать и Анни die Hasen – «зайчиками». Он
призывал их присматривать за ним, благодарил их, когда добивался успеха, просил проще-
ния, когда переживал неудачи. Эти ритуальные действия продолжались до самой смерти
Шумпетера, даже после того как он переехал в 1932 году в Соединенные Штаты, получив
предложение Гарварда о постоянной работе, и женился вновь.
В США личная жизнь Шумпетера приобрела сравнительно монотонный характер, хотя
при этом он не выходил из состояния глубокой депрессии. Несколько эпизодов характери-
зуют жизнь нашего героя. В 1937 году женой Шумпетера стала Элизабет Буди Фируски,
тоже экономист, специализировавшаяся на быстром экономическом развитии Японии. Она
страдала диабетом, и врачи строго-настрого запретили ей иметь детей, вследствие чего рух-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
147
нули надежды Шумпетера на появление наследников. ФБР, возглавляемое Гувером, подвер-
гло расследованию взгляды обоих супругов в годы войны. В книге Мак-Кроу приводятся
документы, свидетельствующие о неуклюжих попытках агентов уличить их в неблагонадеж-
ности.
В 1930-х годах Шумпетер упорно недооценивал Гитлера и национал-социалистов. В
1939 году он публично заявлял, что победа Германии принесет Европе более стабильный
расклад политических сил. Впоследствии, когда США вступили в войну, он был подвергнут
остракизму общественностью Гарварда, поскольку выразил ужас перед бомбардировками
Германии и Японии; он видел в них разрушение, лишенное всякого созидательного потен-
циала. Все это время его взгляд был направлен в сторону угрозы с Востока: Шумпетера все
больше тревожил рост мощи Советского Союза.
Следующую свою крупную работу «Экономические циклы» Шумпетер опубликовал
в 1939 году. Значительный перерыв в творческой активности привел к тому, что этот труд
появился на два года позже, чем «Общая теория» Кейнса. Увлечение кейнсианством в то
время росло, и новая работа Шумпетера осталась незамеченной даже его собственными сту-
дентами в Гарварде. Сам Шумпетер в дневнике упрекает себя за отсутствие некой веберов-
ской харизмы, которая могла бы позволить ему отвлечь внимание публики от более красно-
речивого англичанина.
Согласно Шумпетеру, каждый экономический цикл вытекал из определенных иннова-
ций, которые в свою очередь порождали дальнейшие инновации. Чем больше предприни-
мателей вступает в игру, тем скорее исчерпываются возможности дальнейшего развития.
Эта модель бизнеса превращается в новую норму, и старые фирмы либо приспосаблива-
ются, либо терпят провал. В разгар этого первичного цикла начинается вторичный, и стано-
вится трудно «определить, где же тот факел, от которого разгорается пожар». Другие фирмы
и даже семьи, не имеющие прямого отношения к распространяющейся волне инноваций,
используют преимущества, предоставляемые им происходящими переменами, наращивая
свое производство и потребление. Однако, по мере того как разворачивается первичный
цикл, те, кто рассчитывал на рост доходов, который должен был бы позволить им совершить
новые приобретения, внезапно оказываются по уши в долгах. Переход к новой норме при-
нимает форму спада или депрессии перед ее окончательным закреплением.
В основном этот процесс был описан Шумпетером в «Теории экономического раз-
вития». Книга «Экономические циклы» явилась логическим развитием этих идей, но ее
оригинальность, широта и интерес являются следствием применения теорий автора к опи-
сываемому им историческому материалу. Вероятно, Шумпетер совершил этот историче-
ский поворот, посчитав его лучшим способом защиты капитализма, после того как нача-
лась Великая депрессия: в годы массовой безработицы и незначительного роста многие
стали сомневаться в жизнеспособности капиталистической системы. В глазах Шумпетера
прошлое доказывало, что эти знаки не являлись поводами для тревоги: капитализм и пре-
жде проходил через подобные испытания и выходил из них в добром здравии, а последняя
депрессия не тяжелее той, что имела место в 1873–1896 годах.
Таким образом, Шумпетер обращается к longue durée, чтобы показать: подъемы и кри-
зисы органически присущи логике капиталистического развития. Твердой рукой он про-
водит читателя через 150 лет истории, используя предложенную Кондратьевым модель
трех длинных волн и бесчисленного множества кратких. Он принимает эту модель в каче-
стве полезного упрощения, поддающегося, как он отмечает, статистической проверке. Но
он напоминает читателям, что экономические циклы разворачиваются только вследствие
инноваций: развития промышленности, железных дорог, автотранспорта и электрификации.
Несмотря на эти оговорки, выстроенная в книге структура циклов более или менее опреде-
ленной длительности предопределила ее неуспех. Говоря об этом результате, Мак-Кроу при-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
148
водит слова Пола Самуэльсона, одного из лучших студентов Шумпетера и крупного эконо-
миста в своей области: проект «отдавал пифагорейством». Другие экономисты, если только
они интересовались данным вопросом, высказывали сходные сомнения. Мак-Кроу объяс-
няет недостаток их интереса главным образом плохой редактурой: изложению Шумпетера
недоставало изысканной элегантности «Общей теории» Кейнса, к тому же оно было черес-
чур длинным для одной книги.
После обескураживающей реакции публики на «Экономические циклы» Шумпетер
приступил к осуществлению нового проекта. В это время он написал книгу популярных эссе,
которая стала его подлинным шедевром, «Капитализм, социализм и демократия». Первое
ее издание вышло в 1942 году и, в сущности, не получило признания, но в изменившейся
послевоенной обстановке ее переиздание 1947 года пользовалось растущим успехом.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
149
П. В. Кузнецов. Набросок. Публикуется впервые
«Капитализм, социализм и демократия» начинается с пространного рассуждения о
работах Карла Маркса, который первым попытался осмыслить структуру капитализма, опре-
деляющую долгосрочные закономерности развития. Согласно взглядам Шумпетера, Маркс
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
150
неверно представлял себе направление этого развития. Зависимость от трудовой теории сто-
имости привело его к ошибочному выводу, что связанная с развитием техники безработица
приведет к сокращению зарплат и обнищанию рабочих. На самом деле все обстояло ровно
наоборот: реальные заработки неуклонно росли со времен промышленной революции как
процент от общего дохода. В послесловии Мак-Кроу замечает, что в этом вопросе Шум-
петер так же неправ, как был когда-то неправ Маркс: «Начиная с 1980-х годов доля рабо-
чих в общем национальном доходе постепенно стала сокращаться во многих странах, и
особенно в Соединенных Штатах». Но при этом Мак-Кроу не пытается объяснить такие
перемены. Шумпетер в целом с одобрением относится к «химической» смеси теории и исто-
рии у Маркса. Для Маркса история – не только источник примеров; с ней необходимо счи-
таться потому, что она по-разному влияет на эволюцию капитализма. Шумпетер в «Эконо-
мических циклах» начал создавать собственную смесь, заключив, что краткосрочная волна
1930-х годов имела неправильные черты, которые он объяснял продолжавшимися измене-
ниями общественного устройства в условиях развивающегося капитализма. Здесь Шумпе-
тер впервые попытался показать, как абстрактный механизм изменений может трансформи-
роваться в конкретные перемены, им инициируемые. Эти трансформации затем оказались в
центре внимания в книге «Капитализм, социализм и демократия».
Маркс предсказывал, что капитализм сам подрывает свои экономические основы, а
Шумпетер в этом сильно сомневался. Напротив, утверждал он, можно ожидать, что в следу-
ющие полвека после 1928 года развитие продолжится, как и раньше. К 1978 году Соединен-
ные Штаты должны были стать настолько богатыми, чтобы позволить себе все возможные
социальные программы. В выборе этой даты есть некая ирония, так как примерно в это время
начался неолиберальный демонтаж созданной ранее скромной сети социальной защиты. Но
помимо этих не удачных предсказаний в тексте Шумпетера содержалось немало интересных
идей. И главой из них была его идея «созидательного разрушения». Маркс выявил суще-
ствование закономерных экономических циклов, но его объяснение фундаментальных при-
чин этих циклов не устраивало Шумпетера. Если бы Маркс выявил действительные при-
чины, ему пришлось бы признать, что циклы являются достоинством капитализма, а не
пороком. Угроза спада требует усилий, для того чтобы удерживаться на достигнутом уровне
или даже превосходить его. Иначе говоря, экономические циклы заставляют извлекать благо
из угрозы. Эту модель Шумпетер применяет к крупным фирмам, которые оказались в центре
дебатов о несовершенной конкуренции и ее негативном воздействии на общие темпы роста.
И здесь Шумпетер решительно расправляется с распространенной тогда теорией краха капи-
тализма.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
151
Н. А. Шифрин. Баку, подача нефти на
железной дороге. Публикуется впервые
В представлении Шумпетера, несовершенная конкуренция всегда носит временный
характер: не обладая достаточным знанием экономической истории, теоретики не заме-
чают, что все, что бизнес делает в целях получения «несправедливых» преимуществ, рабо-
тает лишь в течение непродолжительного времени, после чего даже крупнейшим компа-
ниям приходится отступать под натиском новых, инновационных конкурентов. Более того,
утверждает Шумпетер, крупные компании не менее, а более инновационны, чем малые, в
условиях совершенной конкуренции. У них имеется больше средств для проведения иссле-
дований, они могут себе позволить пойти на такой риск, который не по силам малым пред-
приятиям. Статистические данные показывают, что «большую реальную эффективность
капиталистического производства в эпоху крупномасштабного производства по сравнению
с предшествующей стадией мелких и средних предприятий». Здесь Шумпетер одерживает
важную победу над своими современниками: когда в середине 1960-х и в 1970-х годах
международная конкуренция ширилась, американские компании, которые ранее считались
образчиками монополистического капитализма, столкнулись с натиском со стороны более
эффективных зарубежных конкурентов, которые вскоре поколебали их господство.
Многие рассуждения Шумпетера остаются спорными. С одной стороны, он утвер-
ждает, что капитализм разрушил основы «старого порядка», который ранее был политиче-
ской защитной оболочкой экономического развития. Буржуазия представляет собой класс
политических идиотов, не способных удержать бразды правления: «Даже гений бизнеса вне
стен своего кабинета часто и слова никому поперек сказать не решится ни у себя в гости-
ной, ни с трибуны». С другой стороны, в век большого бизнеса научно-исследовательские
команды все чаще заменяют индивидуального предпринимателя в качестве движущей силы
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
152
инноваций. Крупные предприниматели прошлого были последними, кто имел свою долю
на конкурентном рынке и при распределении частной собственности. В их отсутствие недо-
вольные интеллектуалы рано или поздно убедят массы, что их спасение в социализме, и
никто не останется в стороне от борьбы. История показала, что Шумпетер ошибался как
в одном, так и в другом. Мак-Кроу уверяет читателей, что не стоит беспокоиться о конце
капитализма: это лишь ворчание «выдающегося, но подверженного хронической депрессии
представителя европейской элиты, свидетеля целого ряда катастроф, случившихся в течение
кровавой первой половины двадцатого столетия»,
Мак-Кроу считает в равной степени необязательным всерьез рассматривать тезисы
Шумпетера о социализме; по его мнению, к ним нужно относиться как к сатире в духе
памфлета Джонатана Свифта «Скромное предложение». Это прискорбно, потому что Мак-
Кроу таким образом упускает возможность дать оценку воззрениям одного из бывших соуче-
ников Шумпетера, радикального адепта свободного рынка Людвига фон Мизеса. В 1920
году Мизес писал, что, поскольку при социализме отсутствует механизм ценообразования,
который в рыночной экономике снабжает производителей важной информацией, в условиях
социализма невозможно будет определить, что и в каком объеме нужно производить. Это
положило начало спорам о социалистическом расчете, которые продолжились и в 1930-х
годах. Из континентальной Европы они переместились в Великобританию, где Хайек спо-
собствовал возобновлению обсуждения работ своего учителя, выпустив том его переводных
работ. Предложенная Шумпетером критика взглядов Мизеса и Хайека положила конец этой
дискуссии. Шумпетер заявил, что сторонники социализма уже одержали победу. Социали-
стическая экономика действительно нуждается в некоем подобии механизма ценообразова-
ния, но социалисты доказали, что его построение возможно. Возможно, Шумпетер и думал,
что социализма нужно бояться (именно так говорит Мак-Кроу), но его приверженность к
ценностно-нейтральной науке потребовала от него должного внимания к социализму. Воз-
можно, здесь можно усмотреть истоки дружбы Шумпетера со своим учеником, марксистом
Полом Суизи, и постоянно оказываемую тому поддержку.
В конце написанной Мак-Кроу биографии создается представление, что Шумпетер
поставил читателя перед одним простым вопросом: достаточно ли он силен, чтобы проти-
востоять треволнениям, порождаемым созидательным разрушением? Как только мы начи-
наем понимать, как работает капитализм, нам приходится признать беспорядок неотъемле-
мой составляющей его развития. Если связанные с кризисом неурядицы окажутся слишком
большими, граждане могут высказаться в пользу социализма, который будет обеспечивать
им блага, мало чем отличающиеся от тех, которые им сейчас предоставляет капитализм,
но система будет управляться единым плановым органом. При социализме лишь придется
пожертвовать малой толикой преимуществ роста, чтобы смягчить напряженность, вызыва-
емую циклическими волнами. Мы можем спросить: действительно ли единственное, чего
мы ждем от преобразования общественного устройства, это стабильный рост? Разве кри-
тика капитализма сводится только к неприятию экономических циклов: спадов и подъемов?
Шумпетер исходит из того, что, доискиваясь до глубинных причин своего недовольства,
стоит взглянуть на стоящую за циклами историю. Мы привыкаем к тому, что за спадом
последует рост, забывая о том, что главное – это реальные инновации, которые постоянно
меняют экономическое существование. Маркс размышлял о растущей резервной армии
труда именно потому, что в середине 1860-x годов полагал, что будущее капитализма за
относительно автоматизированными производственными процессами, как это произошло,
к примеру, в химической промышленности. Сейчас, когда компьютерные технологии пре-
ображают одну отрасль за другой (вероятно, качественно иным образом, нежели это проис-
ходило при появлении автомобилей и предметов длительного пользования), можно задаться
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
153
вопросом, что ждет нас за горизонтом последнего спада, который начался в 1970-е годы и
конца которому пока не видно.
После своей смерти в 1950 году Шумпетер оставил нам почти завершенную рукопись
по истории экономики, его все больше беспокоил недостаток исторического знания в эко-
номической науке. Перед тем как уйти в мир иной, он сказал: «Если бы я снова начинал
заниматься экономикой и мне бы сказали, что я смогу изучить только один предмет [тео-
рию, статистику или историю] по выбору, я выбрал бы историю экономики». И он привел
три основания такого выбора: экономика как таковая есть уникальный исторический про-
цесс, этот процесс определяют не только чисто экономические институты, ошибки экономи-
стов происходят главным образом вследствие их пренебрежения историей. Мак-Кроу хотел,
чтобы мы восприняли эти слова как жесткий упрек коллегам. А в справедливости такого
упрека едва ли могут быть сомнения.
ТОМАС МАК-КРОУ – ЗАСЛУЖЕННЫЙ ПРОФЕССОР ИСТОРИИ
БИЗНЕСА ГАРВАРДСКОЙ ШКОЛЫ БИЗНЕСА (США), ВЫДАЮЩИЙСЯ
ИСТОРИК АМЕРИКАНСКОЙ ЭКОНОМИКИ И СОВРЕМЕННЫХ
ЭКОНОМИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ.
БИБЛИОГРАФИЯ
Creating Modern Capitalism: How Entrepreneurs, Companies, and Countries Triumphed in
Three Industrial Revolutions. Cambridge: Harvard University Press, 1997. (Создание современ-
ного капитализма: как предприниматели, компании и страны одержали триумф в трех про-
мышленных революциях).
American Business 1920–2000: How It Worked. Wheeling, IL: Harlan Davidson, 2000 (Аме-
риканский бизнес 1920–2000 годов: как он работал).
КНИГИ И СТАТЬИ, УПОМЯНУТЫЕ В РЕЦЕНЗИИ
Джон Мейнард Кейнс. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Эксмо, 2007.
Джонатан Свифт, Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети
бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сде-
лать их полезными для общества//Джонатан Свифт, Памфлеты. М.: Гослитиздат, 1955.
Фридрих Хайек, Экономический расчет при социализме. // Фридрих Хайек, Индиви-
дуализм и экономический порядок. М.: Изограф, 2000.
Йозеф Шумпетер, Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995.
Йозеф Шумпетер Теория экономического развития. М.: Прогресс, 1982.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
154
ПОКУПКИ
Книжные покупки Михаила Рогожникова
В оформлении использованы работы Ольги Чернышевой. Серия «Жители», 2007.
(Акварель, бумага.)
Фрэнсис Фукуяма. Сильное государство: управление и мировой порядок в XXI веке.
М.: ACT, Хранитель, 2007. 220 с.
Книжка начинается «фразой»: «Построение сильного государства заключается в созда-
нии новых правительственных учреждений и укреплении существующих». Не все начинают
«фразой», в духе «Анны Карениной» или «Политического порядка в меняющихся обще-
ствах» С. Хантингтона (слова о том, что страны отличаются друг от друга не формой пра-
вления, а степенью управляемости, знают наизусть многие специалисты в общественных
науках). Наверное, это должно означать, что автору есть что сказать.
В данном случае фраза действительно говорит о многом. Похоже, так и не удалось
создать теорию, в соответствии с которой построение сильного государства заключалось бы
в «создании демократических институтов» и «укреплении демократии».
Сегодня обширная литература о демократии и сама эта попсоватая тема заслонили
вопросы государственного строительства и эффективности государства, больше того, их
исказили. Самый актуальный для политической России вопрос строительства сильного
республиканского государства, способного ставить перед собой цели и достигать их наибо-
лее оптимальным путем, так и не вышел на первый план. Он оказался в тени вопросов о сте-
пени демократичности политической системы, затем – о практическом утверждении слабой
и неэффективной бюрократической тирании.
У Фукуямы можно найти частичное объяснение этому – в истории развития после-
военной политической мысли. Но особенно ценным теоретическим выводом является ука-
зание на то, что «Большинство случаев успешного построения сильного государства…
имели место, когда общество порождало сильную внутреннюю потребность в организа-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
155
циях». Честное указание на «внутреннюю потребность» как объяснение начал сильной госу-
дарственности убедительно подтверждает мысль, высказанную в несколько иной форме В.
Фадеевым, что политическая наука находится сейчас где-то «на стадии теплорода». Воз-
можно, когда-то мы научимся лучше понимать природу общественных процессов. Пока же,
как кто-то заметил, социология, созданная в 19 веке для предсказания революций, не смогла
предсказать ни одной революции.
«Только государства и одни государства способны объединить и целесообразно разме-
стить силы обеспечения порядка» – пишет Фукуяма. «Эти силы необходимы, чтобы обеспе-
чить правление закона внутри страны и сохранить международный порядок. Те, кто высту-
пает за „сумерки государственности» – являются ли они поборниками свободного рынка или
преданы идее многосторонних договоров – должны объяснить, что именно заменит силу
суверенных национальных государств в современном мире. На самом деле эту пропасть
заполнило разношерстное собрание международных организаций, преступных синдикатов,
террористических групп и так далее, которые могут обладать в определенной степени и
властью, и легитимностью, но редко тем и другим сразу. За неимением ясного ответа нам
остается только вернуться к суверенному национальному государству и снова попытаться
понять, как сделать его сильным и успешным». Ответа пока нет, но постановка вопроса
дорогого стоит.
Надо заметить, что для Ф. Фукуямы, как для ученого, работающего в мировой импе-
рии и живущего ее интересами, постоянной заботой в этой и более ранних работах является
строительство государств в чужих странах: «Страны должны быть способны создавать госу-
дарственные институты не только внутри собственных границ, но и в других, менее органи-
зованных и более опасных странах». Теории «демократического транзита» оказалось недо-
статочно. Но это бы ладно. Для стран, которые могут быть сочтены «менее организованными
и более опасными», эти слова должны стать предупреждением. А что тут можно сказать о
нас? Мы – сами признаем – наименее организованы, и – так считают они – наиболее опасны.
Борьба с ветряными мельницами? Социально-антропологический подход к иссле-
дованию коррупции / Сост. и отв. ред. И. Б. Олимпиева, О. В. Панченков, СПб.: Алетейя,
2007. 236 с.
Книга была куплена среди немногих прочих в попытке найти хоть что-то, содержащее
больше, чем набор банальностей, хотя бы намек на методику изучения коррупции как соци-
ального явления. С точки зрения этих скромных ожиданий она не подвела.
Самым ярким и одновременно полезным для работы автором сборника оказался
Джеймс Скотт, известный многим по антиэтатистской книге «Благими намерениями госу-
дарства». Скотт анализирует коррупцию как исторический, правовой, социальный и полити-
ческий феномены. Он напоминает, что «еще в середине XIX века для большей части Европы
было характерно восприятие государственной должности, как частной собственности».
Уменьшение коррупции является следствием расширения прерогатив законодательной
власти – такова, пожалуй, стержневая мысль очерка Скотта. Он говорит о том, что индивиды
и группы адресуют свои «требования политической системе» либо до утверждения закона,
либо на стадии его исполнения, и именно этот последний случай и носит название «корруп-
ция». Резюме: «Если рассматривать коррупцию как процесс политического влияния, то от
нее можно ожидать наибольшего расцвета в период, когда формальная политическая система
по каким-либо причинам не способна справиться с объемом или характером требований, к
ней предъявляемых».
В этом очерке можно вычитать и характерный для социально-антропологического под-
хода прагматизм, согласно которому преступным является то, что считается таковым в дан-
ном обществе. Финансирование политика – современная цивилизованная норма, чиновника
– коррупция. Сегодня это так, как будет завтра?
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
156
Еще в сборнике можно найти немало любопытных антропологических наблюдений:
«Лукас посчитал невозможным свой перевод в Дакку, потому что у него там было мало зна-
комых»; «В России существует очень похожая практика, именуемая блатом»; «Моя мать
работала директором маслозавода. Она могла доставать хорошее мясо значительно дешевле,
чем в магазине, а также другие дефицитные продукты». Также в нем нашлось место и для
довольно-таки неформального рассказа о Transparency International, работа которой охарак-
теризована как «вполне уютное партнерство с мировым капитализмом».
Владимир Матюшкин. Повседневная жизнь Арзамаса-16. М.: Молодая гвардия,
2007. 464 c. Серия «Живая история: повседневная жизнь человечества».
Книга куплена в Сарове, что само по себе символично. Она построена из двух частей:
«до… «и «после… «. Часть святая и часть атомная, в конце снова превращающаяся в святую.
В буквальном смысле. Поскольку мощи чудотворца Серафима Саровского, через десятки
лет после разорения (в 1927 году) монастыря вернулись, как он и предсказывал, в Саровскую
пустынь, вокруг которой за это время возник город.
Первая часть книги представляет собой случай светского описания истории православ-
ного монастыря, написанного без краеведческой отстраненности, и еще более редкий жанр
нежитийного жизнеописания святого. Из нее можно узнать, что в конце XVIII в. Саровский
монастырь считался «Академией монашества»: «В десятки российских монастырей напра-
влялись настоятели, прошедшие школу саровской братии, и это были образованнейшие и
неординарные люди».
Во второй части мы читаем историю ядерного центра и историю места жизни людей
(настолько секретного, что до 1954 года он даже не имел статуса территориально-админи-
стративной единицы), который после 1946 года носил обозначения и «Москва центр 300», и
«Приволжская контора Главгорстроя СССР», и «Кремлев», стал известен как Арзамас – 16
и в конце-концов, в 1995 году, был назван Саровым.
В ядерном центре к возрожденной Саровской пустыни относятся весьма тепло. Загадка
Сарова – в соединении двух его великих судеб. Серафим Саровский, один из наиболее почи-
таемых русских святых, сказал, что основанный им в Дивеево монастырь станет последним
земным уделом Богородицы. Сто пятнадцать лет спустя окрестности Саровской пустыни
стали местом создания бомбы, которую работающие здесь люди и автор этих заметок счи-
тают оружием, спасшим СССР и союзные страны.
Притягательная сила дореволюционной истории, русской святости и технологических
прорывов невиданного масштаба, произошедших в СССР, заключены под одной обложкой,
что производит неожиданно сильное впечатление. Это удачная попытка, пока на уровне
повседневной, а не метаистории, создания того самого эффекта связности, связи времен до–
и послереволюционной России, который составляет одну из наиболее актуальных задач рос-
сийского исторического сознания.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
157
МИХАИЛ РОГОЖНИКОВ – РАБОТАЛ В ПЕЧАТНЫХ СМИ С
1982 ГОДА, С 1992 ГОДА ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР АНАЛИТИЧЕСКОГО
ЕЖЕНЕДЕЛЬНИКА «КОММЕРСАНТЪ», С 1995 ПО 1996 – ЖУРНАЛА
«ЭКСПЕРТ», ЗАТЕМ НА РАЗНЫХ ДОЛЖНОСТЯХ В ГАЗЕТАХ И
ЖУРНАЛАХ, С 2004 ГОДА ЗАМЕСТИТЕЛЬ ДИРЕКТОРА ИНСТИТУТА
ОБЩЕСТВЕННОГО ПРОЕКТИРОВАНИЯ (ИНОП).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
158
ПОЛИТИКА
Нале-е-ево!
Алексей Апполонов
Jean Bricmont. Imperialisme humanitaire. Droits de Vhomme, droit d'ingerence, droit du
plus fort? (Preface de Francois Houtart), Bruxelles: Aden, 2005 (Engl, transl.: Humanitarian
Imperialism: Using Human Rights to Sell War, New York, NY: Monthly Review Press, 2006).
49
ПРОФЕССОР физики из Католического Университета Лувена Жан Брикмон известен
отечественному читателю в основном по его совместной с Аланом Сокалом работе «Интел-
лектуальные уловки. Критика философии постмодерна». Куда меньше знают о его деятель-
ности как левого активиста (в частности, о сотрудничестве с Ноамом Хомским), а также о
его работах на политические темы. При этом книга Брикмона «Гуманитарный империализм:
права человека, право на вмешательство, право сильного?» (готовится ее русский перевод,
в сокращенном виде публикующийся на left.ru), любопытна уже хотя бы потому, что в ней
представлена попытка (весьма редкая для современной Европы) демифологизировать поня-
тие «права человека», а также дать новую оценку роли современного западного левого дви-
жения в мировом политическом процессе.
В своей книге Брикмон решает две основные задачи. Первая из них – показать импе-
риалистическую сущность так называемых гуманитарных интервенций, т. е. объяснить,
что эти интервенции, совершающиеся во имя «прав человека», суть не что иное, как про-
должение старой империалистической политики Запада, прикрываемой ныне благообраз-
ным идеологическим фасадом. Брикмон указывает, в частности, что большинство жителей
Запада пребывает в состоянии глубочайшего заблуждения относительно природы их обще-
ства и политики правительств, полагая, что западное общество – наиболее совершенное из
всех возможных, а политика западных правительств – образец благородства и великодушия
(особенно это касается отношения между странами «золотого миллиарда» и всем осталь-
ным миром). Развязываемые Западом агрессивные войны (от Югославии до Ирака), пода-
ются европейскими и американскими средствами массовой информации не как войны, но
49
Жан Брикмон, Гуманитарный империализм: права человека, право на вмешательство, право сильного?
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
159
как «гуманитарные интервенции» (даже как «гуманитарная помощь»), и объясняются необ-
ходимостью распространения демократии, прав человека, свобод и даже религиозной толе-
рантности. Однако же, реальной причиной этих войн, как и колониальных войн XIX-начала
XX века, является контроль над ресурсами, рынками сбыта и источниками дешевой рабочей
силы.
Обоснованность данной концепции вполне очевидна для большинства жителей тре-
тьего (и второго, если таковой существует) мира, но при этом совершенно неочевидна для
европейцев и американцев, в том числе и тех, кто относит себя к левым; более того, весьма
многие представители левого движения не замечают империалистического характера «гума-
нитарных интервенций» и не выступают против них открыто, а нередко даже поддержи-
вают политику своих правительств. Поскольку книга Брикмона обращена именно к западной
левой интеллигенции, автор приводит большое число фактов и умозаключений, которые, по
его мнению, могут доказать истинность указанной теории и вывести западное левое дви-
жение из того заблуждения, в котором оно пребывает. Однако для нас куда более любо-
пытен второй аспект книги: исследование вопроса о том, почему поддержка западными
левыми «гуманитарных интервенций» вообще оказалась возможной. Если где-то до конца
60-х – начала 70-х годов XX в. левые движения в Европе и Северной Америке единодушно
выступали против колониализма и империализма, то теперь они, как правило, оправдывают
агрессию против суверенных государств третьего мира или же, по словам самого Брикмона,
«охлаждают свой протест до такого градуса, что он становится чисто символическим». Объ-
яснение этой не вполне нормальной ситуации автор начинает с исторического экскурса.
По мнению Брикмона, левое движение в Европе с момента своего возникновения ста-
вило перед собой три основные задачи: 1) достижение общественного контроля над произ-
водством (от профсоюзного движения до введения новых, отличных от частной, форм соб-
ственности на средства производства); 2) сохранение мира, подразумевающее также борьбу
с колониализмом и империализмом; 3) достижение подлинной демократии, соблюдение
прав личности, меньшинств, равенства между полами и т. д.
Приблизительно до середины 1960-х годов (эпоха «старых левых») борьба велась пре-
имущественно ради достижения двух первых целей, в то время как третьему направлению
уделялось весьма незначительное внимание. С приходом «новых левых» (поколения, к кото-
рому относит себя и сам Брикмон) ситуация изменилась: главным стал именно третий аспект
борьбы, а первые два были незаслуженно забыты. При этом, полагает автор, в последнее
десятилетие левые все чаще вспоминают о первом аспекте (вероятно – в связи с длительным
экономическим кризисом и ухудшением материального положения самих носителей левых
идей), но в том, что касается современных империалистических войн, левые (даже орто-
доксальные троцкисты и маоисты) занимают, почти единодушно, позицию, близкую к пози-
ции правительств стран, осуществляющих «гуманитарные интервенции» (наиболее ярким
примером здесь может быть Хавьер Солана, в молодости – марксист и активист Испанской
социалистической рабочей партии, а во время агрессии против Югославии – генсек НАТО,
отдавший команду на бомбардировку).
Брикмон считает, что определенное «бессилие» европейских и североамериканских
левых в данном вопросе вызвано тем, что они сами поймали себя в идеологическую ловушку.
Поскольку борьба за «права человека», понимаемые к тому же именно и прежде всего
как политические права и свободы, стала с определенного момента самой сущностью
левого движения, то отсутствие или нарушение указанных прав может рассматриваться им
исключительно негативно. Правительствам западных стран, преследующим свои, отнюдь
не гуманитарные цели, для привлечения левых на свою сторону (или, по крайней мере, для
дезориентации левого движения) оставалось лишь сменить риторику: оправдывать импе-
риалистические агрессии не борьбой, скажем, с коммунизмом, но борьбой за права чело-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
160
века или, например, национальных меньшинств. Ситуация для империалистических кругов
США и Европы еще более упростилась с крахом советской системы, когда многие запад-
ные левые, во-первых, обнаружили, что социалистические режимы далеко не всегда соблю-
дали права человека в своих собственных странах, и, во-вторых, утвердились во мнении, что
именно отсутствие этих прав стало причиной краха социалистического блока (и, соответ-
ственно, наличие прав человека на Западе обеспечило его победу в холодной войне, сделав
более привлекательным «западный путь»),
Брикмон, надо отметить, берет на себя практически непосильный труд: объяснить
своим западным коллегам по левому движению, что в понятие «права человека» входит не
только право на свободное выражение своих политических, сексуальных, религиозных и
т. п. пристрастий, но также и право на труд, жилье, здравоохранение и образование. В одном
из своих интервью он даже высказался в том духе, что Фидель Кастро, может быть и дикта-
тор, но рядовым кубинцам хорошая медицина, вероятно, нужнее политических свобод. Как
кажется, эту его сентенцию вряд ли поймет европеец, тем более, левый, в представлении
которого хорошая медицина и политические свободы не могут существовать порознь.
ПРАВИТЕЛЬСТВАМ ЗАПАДНЫХ СТРАН ОСТАВАЛОСЬ ЛИШЬ
СМЕНИТЬ РИТОРИКУ: ОПРАВДЫВАТЬ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИЕ
АГРЕССИИ НЕ БОРЬБОЙ, СКАЖЕМ, С КОММУНИЗМОМ, НО
БОРЬБОЙ ЗА ПРАВА ЧЕЛОВЕКА ИЛИ, НАПРИМЕР, НАЦИОНАЛЬНЫХ
МЕНЬШИНСТВ
Почему же в определенный момент все левое движение на Западе свелось к борьбе за
«права человека»? Действительно, к середине 60-х годов, т. е. к моменту радикального пово-
рота в левом движении, о котором пишет Брикмон, в большинстве стран Западной Европы
было построено так называемое социальное государство, в рамках которого антагонизм
между капиталистической элитой и всем остальным населением был, конечно, не устранен
полностью, но значительно ослаблен. Причиной этого явления стал отказ крупного капитала
от части своих прибылей в пользу трудящихся, обусловленный, с одной стороны, необходи-
мостью противостоять советской пропаганде, а с другой – возможностью за счет техноло-
гического превосходства Запада усилить эксплуатацию стран третьего мира (при этом мас-
штабные колониальные войны, раздражавшие европейскую левую общественность, отошли
в прошлое, а собственно эксплуатируемые страны оставались номинально независимыми).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
161
Н. А. Шифрин. Новороссийск, цементный
завод. Публикуется впервые
Западное общество стало, таким образом, по преимуществу империалистическим
(можно сказать даже – обществом-паразитом), что не замедлило сказаться на общественном
сознании. По мнению Брикмона, выгоды от империализма не только развратили западный
рабочий класс и левое движение в чисто экономическом плане (т. е. в смысле роста матери-
ального благосостояния за счет прямой и косвенной эксплуатации стран третьего мира), но и
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
162
породили в западном человеке чувство превосходства, мало чем отличающееся от того чув-
ства превосходства, которые испытывали первые европейские колонизаторы по отношению
к покоренным народам. В этой ситуации, когда положение пролетариата на Западе заметно
улучшилась, а подавляющее большинство европейских колоний стало независимым (тот
факт, что эта независимость мало чего стоила, стараются как бы не замечать, списывая все
проблемы новых государств на «недоразвитость» туземцев), западное левое движение про-
сто не могло не переориентироваться с задач, считавшихся приоритетными ранее (обще-
ственный контроль за производством и антивоенная деятельность), на другие, как бы более
соответствующие духу времени. Западные элиты, в свою очередь, всячески поощряли эту
переориентацию как материально (подкупая лидеров левого движения правительственными
должностями, университетскими кафедрами и т. д.), так и идеологически (пропагандируя
представление о западном обществе как наилучшем из возможных и при том единственном,
где права человека соблюдаются в полной мере). Кроме того, падение советской системы
обусловило отход европейских левых от марксистской философии и методологии, которые
в глазах многих предстали как устаревшие и нежизнеспособные (полностью или в отдель-
ных своих аспектах, прежде всего, касающихся классовой борьбы, обнищания пролетари-
ата и т. д.). Левое движение, таким образом, утратило единство, большинство своих целей и
марксистскую методологию, а отдельные его представители, войдя в правящую элиту, стали
открыто выражать ее интересы.
Следует ли из сказанного, что левое движение окончательно перестало быть левым в
строгом смысле слова и теперь мало чем отличается от правого? Хотя, судя по всему, дело
обстоит именно так, Брикмон предсказывает резкое изменение ситуации уже в ближайшем
будущем. С его точки зрения главным событием XX века было не противостояние демо-
кратии и фашизма и не возникновение и крах социалистической системы, а деколонизация
(надо сказать, что Брикмон склонен рассматривать даже социалистический эксперимент в
России и Китае именно как этапы деколонизации и вариант «ускоренного развития»). В XXI
веке, несмотря на все «гуманитарные интервенции», процесс деколонизации завершится.
«Глобализация» означает, что Запад начинает зависеть от третьего мира. С одной стороны,
Запад пытается (пока что более или менее успешно) контролировать третий мир посред-
ством инвестиций и «обратного трансфера» денежных средств через «выплату долгов» и
«бегство капитала», но, с другой стороны, он все больше оказывается зависим от импорти-
руемого сырья и дешевой рабочей силы (особенно в связи с построением на Западе «обще-
ства услуг» и сопутствующей этому процессу деиндустриализацией). Кроме того, «глоба-
лизация» приводит к тому, что уменьшается связь между элитами западных государств и
их народами, а это медленно, но все более зримо ведет к расторжению «общественного
договора» между трудом и капиталом. Поэтому, полагает Брикмон, утрата Западом гегемо-
нии уже неизбежна, равно как неизбежен и крах «социально ориентированного» европей-
ского государства. Именно эти обстоятельства вскоре приведут к тому, что левое движение
вновь «полевеет»: так или иначе левые должны будут вернуться к своим собственным идеям,
чтобы разъяснить остальной части западного общества, что ему придется адаптироваться к
утрате гегемонии и, соответственно, вновь начать борьбу со своими собственными элитами
за экономические и политические права.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
163
ПОЛИТИКА
Демократия и ее издержки: Поколенческий
Bildungsroman Пола Бермана
50
Дик Ховард
Paul Berman. Power and the Idealists: Or, the Passion of Joschka Fischer and its Aftermath.
NewYork: W. W. NortonandCo., 2007, 320 p. 51
ЗНАЧЕНИЕ новейшей книги Пола Бермана маскируется ее банальным названием и
тяжеловесным подзаголовком. Берман прослеживает эволюцию интернационального поко-
ления, научившегося претворять свои нравственные идеалы в практическую политику, кото-
рая признает необходимость использования силы для защиты прав человека. Эта история
пересказывается в объемистой первой главе, которая по стечению обстоятельств была опу-
бликована за неделю до событий 11 сентября. Автор сплетает воедино биографии знаковых
деятелей интернационального движения новых левых 1960-х годов, многих из которых мы
встречаем в «Повести о двух утопиях» 1996 года, где Берман реконструировал парадоксаль-
ное рождение и судьбу этого поколения, размышляя над одиссеей Йошки Фишера, уличного
бойца-недоучки, который стал министром иностранных дел и самым популярным полити-
ком Германии. Однако случившийся неделю спустя теракт, после которого Le Monde вышла
со знаменитым заголовком «Мы все – американцы», странным образом сперва подтвердил
мощь описанной Берманом морали, а затем сам же ее и разрушил. Левые и правые объеди-
нились в борьбе за общее, как казалось тогда, дело. Но для правых нравственность – это
та дань, которую порок платит добродетели; левые же в большинстве своем были слишком
довольны своей обретенной легитимностью, чтобы понимать, что их обвели вокруг пальца.
История этого поколения важна для нас потому, что она описывает фон, на котором
левые пытаются найти ответ на беспардонное присвоение «темы ценностей», которую адми-
50
Dick Howard, The Use and Abuse of Democracy: Paul Berman's Generational «Bildungsroman», Constellations, 2007, Vol,
14, no. 3. p. 445–453 Сокращенный перевод с английского Николая Эдельмана
51
Пол Берман, Власть и идеалисты, или Страсти Йошки Фишера и их последствия
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
164
нистрация Буша вроде бы пытается проповедовать своим союзникам из стана правых. Как
и в своей предыдущей книге, Берман подчеркивает общий познавательный опыт восточ-
ноевропейских и западных новых левых, как будто поддержка Вацлавом Гавелом и Ада-
мом Михником политики Буша в Ираке придает ей дополнительную легитимность. Андре
Глюксман как представитель Запада наделяет эту аргументацию интеллектуальным весом,
защищая urbi et orbi свою так называемую одиннадцатую заповедь, в которой требование
непричинения вреда оборачивается императивом вмешательства в тех случаях, когда под
угрозой оказываются права и достоинство человека. Однако перед нами встает злободнев-
ный вопрос: можно ли (а если да, то каким образом) перевести это моральное предписание
на язык политики? Решение этой задачи и берет на себя Берман.
Порой о книге можно многое сказать по ее обложке. Это издание в твердом переплете,
которое Берман, автор бестселлеров, предпочел выпустить в крохотном издательстве Soft
Skull Press, украшено склоненной светловолосой головой печального человека в бежевом
пиджаке и синем галстуке, в одиночестве опершегося на спинки двух кресел рядом со сто-
лом в конференц-зале. Кто он такой, нигде не говорится, но вскоре мы очень близко познако-
мимся с ним. На задней обложке помещен маленький черно-белый портрет темноволосого,
растрепанного юнца в футболке, со сложенными на груди руками, зажатой во рту сигаретой
и вызывающим взглядом. Это Йошка Фишер, благодаря своей невероятной неподкупности
ставший министром иностранных дел Германии. Читатель очень быстро узнает, что бывший
воинствующий левак, ныне поседевший и заботящийся о прическе, вовсе не одинокий блон-
дин на первой обложке. Эти два образа обрамляют рассказ Бермана, но «его последствия»
остаются открытыми для интерпретаций.
Этим содержание обложки не исчерпывается. Под именем автора довольно мелкими
буквами написано, что перу Пола Бермана принадлежит также «Террор и либерализм». На
задней обложке помещены стандартные рекламные похвалы, несомненно, относящиеся к
этому эссе. Опубликованное вскоре после событий 11 сентября, оно сводится к простому
тезису: все войны XX века были войнами против либерализма. Отсюда вроде бы следует, что
либерализм должен научиться активно защищать себя. И действительно, в дискуссиях, пред-
шествовавших вторжению в Ирак, Берман проявил себя «либеральным ястребом». Однако
между политическим мышлением и занятием позиции есть различие. Именно поэтому перед
собственно текстом «Власти и идеалистов» помещены три небольших снимка антивоенной
демонстрации 1973 года, на которых изображено, как воинствующий демонстрант в шлеме
(это Йошка Фишер) нападает на полицейского. Публикация этих снимков в 2001 году в Гер-
мании привела к убийственным обвинениям в адрес «Поколения-1968», которые распро-
странялись подобно нефтяному пятну, пересекая границы и даже Атлантику и уничтожая на
своем пути все живое. Впрочем, политика, как и жизнь, вещь намного более запутанная, как
демонстрирует нам Берман, реконструируя эти события. Однако сейчас, после Ирака, эти
осложнения породили новые осложнения, и Берман, к его чести, не открещивается от них.
Мы еще так и не покончили с обложкой. На заднем клапане суперобложки издатель-
ство утверждает, явно пытаясь извлечь выгоду из этих осложнений, что книга Бермана отли-
чается «ритмом, многогранностью, яркими персонажами и эмоциональностью романа». Но,
уверяют нас, «это не роман», как будто роман – это всегда вымысел, фривольность, нечто
чужеродное откровенной реальности. Выясняется, что человек на передней обложке, Бер-
нар Кушнер, француз разлива 1968 года, который после того как основал общество «Врачи
без границ» стал министром по гуманитарным проектам в социалистическом правитель-
стве, а впоследствии служил главой миссии ООН в Косове. Он поддерживал американскую
интервенцию, против которой выступал германский министр внутренних дел. Не случайно
именно он оказался на обложке, а не германский дипломат, чей костюм-тройку Дэни Кон-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
165
Бендит обозвал «монашеским облачением», а сам Фишер с иронией называет «спецоде-
ждой» (с. 271).
Человек на обложке опустил глаза в землю, его синий галстук похож на стрелу, указы-
вающую вглубь, символизируя навалившееся на него бремя поражения. Этот гуманитарный
дипломат, представленный в главе «Д-р Кушнер и д-р Гевара», был кандидатом на долж-
ность главы делегации ООН в Ирак, назначение в которую оказалось фатальным для многих
из его ближайших сторонников, погибших во время теракта в августе 2003 года. «Вместе
с ними, – вздыхает автор, – окончились дни „воображаемого интернационала 1968 года”»,
изображенного у Дэни Кон-Бендита в книге «Мы так любили революцию» (1992 года), Но
Берман не собирается впадать в меланхолию: поколения приходят и уходят, жизнь продол-
жается, и новое поколение найдет для себя свой язык, чтобы говорить о «трагедиях, с упор-
ством рока преследующих тех, кто борется с трагедиями». По его словам, новым левым
свойственно «идти на риск, сопротивляться» (с. 311). Автор этих финальных слов, таких же
лапидарных, как и нарисованное им поколение, однозначно стоит на стороне своих героев,
какую бы политическую позицию он ни занимал вчера или завтра.
Однако сопротивление по сути является этической максимой, перевод которой на
политический язык затруднителен. Подобно генералам, политики зачастую готовятся к
уже прошедшей войне. Так произошло и с людьми 1968 года, взращенными на легенде
антифашизма. Они превратили это наследие в парадоксальный пацифизм, в котором этика
воинственного сопротивления сочетается с идеалом революции, призванной покончить с
аморальностью либерального, буржуазного капитализма. Почему мы называем их «идеали-
стами»? Их вера вела от сопротивления прямо к революции, не оставляя ни времени на раз-
думья, ни места для компромиссов или для неудобных реалий. Неудивительно, что неко-
торых из них привлекала непреклонная логика, отождествлявшая политику с войной и без
усилий переходящая от слова к делу, то есть в данном случае к терроризму. Большинство
их товарищей находило затруднительным не проявлять к ним молчаливую симпатию, даже
активно объясняя (и оправдываясь), с чем они не могут примириться как с неоправданными
эксцессами. Последние объявлялись случайными промахами, не искажающими революци-
онной сущности. Подобно тому как их родители-антифашисты извинялись за злоупотребле-
ния Сталина, объявляя их ухабами на каменистой дороге к истинному коммунизму, а после
1956 года – извращениями, порожденными культом личности, так и сопротивленцы нового
поколения оставались узниками своих идеалов (в большей степени, чем идеологии).
Отождествление антифашизма с антикапитализмом (или фашизма с капитализмом)
никогда не было удовлетворительным в интеллектуальном плане, представляя собой поли-
тическое позиционирование, сомнительное по самой своей природе. Если не проводить знак
равенства между экономическим и политическим господством, трудно не задумываться о
природе репрессивных режимов в Советском Союзе и социалистическом лагере. Но если
вас посетят такие критические размышления, ваша вера все равно может черпать силу в
заманчивости культурной революции Мао или вдохновляться примером латиноамерикан-
ских Давидов, выступивших против Голиафа Северной Америки. Истории Бермана глубоки
и поучительны и звучат правдоподобно.
Французы – несомненно, вследствие своего глубочайшего догматизма (и наименьшей
склонности к теоретизированию) – первыми пали жертвами реальности: они испытали «сол-
женицынский шок», согласно канонической формулировке так называемых новых филосо-
фов.
52
52
Берман слишком щедр к этому недолговечному явлению, взращенному СМИ, Впрочем, почти все внимание он уде-
ляет самому интересному из их числа, Андре Глюксману, который по случайности совсем недавно издал нечто вроде авто-
биографии: Andre Glucksmann, Une rage d'enfant. Paris: Plon, 2006, Однако в Интеллектуальном плане было бы интереснее
(пусть за счет связности изложения) осветить работу ежемесячного журнала Esprit, в котором очень рано начали издаваться
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
166
Но с точки зрения молодых французских левых отрицание прежней веры не вело
к отчаянию; это отрицание тоже вскоре подверглось отрицанию (и, следовательно, сня-
тию), когда они научились ценить сопротивление восточноевропейских героев 1968 года,
настроивших гражданское общество против государства. Они не понимали, что этот выход
представлял собой возрождение их старого рефлекса: новые кумиры играли роль эрзац-
пролетариата. Зато они пришли к более важному пониманию, осознав, что их «сопротивле-
ние» имеет действительно серьезного транснационального врага, «тоталитаризм», который,
более того, был плотью от их плоти.
Автор выражает собственные идеи посредством своих персонажей (следует отметить
– как и посредством тех, кому не нашлось места в его книге). В одном таком случае Бер-
ман вкладывает свои тревоги в уста Бернара Кушнера: «Америка с ее тактичностью слона
в посудной лавке только что сумела свергнуть наихудшую тиранию современной эпохи,
и интеллектуалов всего мира буквально трясет от негодования из-за того, что это случи-
лось» (с. 271). Берману не приходится давать прямой ответ. Его книга сама подводит читате-
лей к вопросу: был ли Фишер в их числе? Неужели этот дипломат позабыл процесс антито-
талитарного политического познания, который привел его к власти? Очевидно, да. Об этом
свидетельствуют красноречивые знаки, проявляющиеся при внимательном анализе геопо-
литической логики, выстраивающейся в речах Фишера; критикуя стремление американцев
оккупировать Ирак, тот, кажется, никогда не заострял внимания на тоталитарной природе
саддамовского режима. И поэтому, вместо того чтобы задерживаться на обнаруженном пост-
фактум отсутствии ОМУ в Ираке, Берман подчеркивает упущения Фишера: Ирак превра-
тился «в одну сплошную Сребреницу», и «никакое оружие массового уничтожения» не
могло скрыть факт «массового уничтожения [гражданского общества]» (с. г). Это состояние
Берман называет «новым тоталитаризмом», с которым новые левые должны бороться urbi
et orbi. Но каким образом и с какой целью? Трибуналы ООН, трансграничная ответствен-
ность, заостренное осознание своих прав – всеми этими завоеваниями поколение 1968 года
может гордиться; но оно не представляет собой политического движения.
труды Клода Лефора и Корнелиуса Касториадиса и который сыграл важную роль в объединении восточноевропейских
диссидентов с их западными союзниками, Берман упоминает этот журнал в «Арабской сцене», но этим и ограничивается.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
167
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
168
С. М. Эйзенштейн. Рисунок. Публикуется впервые
Хотя французы и немцы (возьмем только их для простоты изложения) пришли к сво-
ему антитоталитаризму несколько разными путями, они разделяли некоторые представле-
ния, ключевые для аргументации Бермана. Процесс, который начался с обличения ГУЛАГа
Солженицыным (причем, возможно, еще большую роль здесь сыграла глупость ортодок-
сальной реакции на эти обвинения), привел французов к признанию тех прав человека,
от которых марксисты отмахивались как от формальных или буржуазных свобод. Права –
не частное дело; они принадлежат к сфере политики. Символом этого нового духа стало
совместное посещение Елисейского дворца Сартром, Ароном и Глюксманом, обратившихся
к президенту с просьбой оказать помощь вьетнамским беженцам. Когда вскоре после этого
начало набирать обороты восточноевропейское сопротивление, «либерализм» занял более
радикальную позицию, встав на защиту гражданского общества от государства. Немцы при-
шли к аналогичным выводам иным путем. Их отрицание доктринерской «революционной»
войны, за которую выступала «Фракция Красной Армии» и ее приспешники, приобрело
экзистенциальное измерение, когда стало ясно, что их воинствующие друзья поддерживают
антисионистский терроризм, включая и убийство израильских спортсменов на мюнхенской
Олимпиаде.
53
Также совершив поворот в сторону гражданского общества, они высказались
за участие в политике, основав партию «зеленых», в которой Фишер (наряду с Кон-Бенди-
том) был ключевой фигурой.
Эти разные, но похожие истории (которые Берман преподносит со знанием посвящен-
ного) объясняют, почему антитоталитаризм стал силой, нашедшей выражение в левом крыле
политического спектра
54
в качестве требования соблюдать права человека и создания дви-
жений в их защиту. С этим было трудно смириться тем левым, которые выросли на идее о
том, что «критическое мышление» означает своего рода редукционистское разоблачение –
выявление тех материальных интересов, которые скрываются за идеалистическими заявле-
ниями о правах человека и т. д.; то же, к чему они пришли, все еще отдавало тем, что в
англосаксонском мире называется «либерализмом». Однако левая политика черпает вдохно-
вение не на небесах, и не существует таких позиций, которые бы навсегда и навечно были
собственностью левых сил; это познается на опыте, и именно к этому подводит нас Берман.
В данном случае защита прав человека идет рука об руку с сопротивлением тоталитар-
ной антиполитике (и получает смысл только в этом контексте), которому левые обучились
несколько раньше.
Новая радикальная политика, познающая навыки использования власти, оказалась на
коне в 1990-е годы, когда гуманитарные потребности взяли верх над прежними институци-
ональными сдержками; глобализация прав человека оказалась важнее интересов финансо-
вого капитала, и вестфальский принцип cuis regio, ejus religio 55
был выброшен на свалку
истории. То, что Кушнер и его «Врачи без границ» начали в 1967 году во время войны в
Биафре, медленно, но верно пробивало себе путь. Возможно, принципы новой, подлинно
53
Еще более тягостное впечатление произвел угон самолета Air France в Энтеббе, когда немцы приказали отделить
пассажиров-евреев от неевреев, что прозвучало ужасным отголоском нацистского прошлого, Берман демонстрирует, какое
значение оказал этот инцидент для эволюции Фишера, но он не задается более общим вопросом, почему западногерман-
ские левые никогда не воспринимали всерьез критику тоталитаризма и потенциал диссидентских движений в Восточной
Европе.
54
Едва ли нужно подчеркивать, что не только большинство антитоталитаристов не считают себя левыми, но и, разу-
меется, то, что это понятие эффективно использовалось для демонизации левых. Но все же следует подчеркнуть, что эта
тенденция представляет собой креативную тенденцию в рядах левых, которые не знают ответов, но ставят вопросы, даю-
щие возможность осознать новизну нашей эпохи.
55
«Чья земля, того и вера» (лат.)
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
169
международной справедливости стали итогом трудов этого «поколения» – и стало быть, воз-
ражения бушистов против Международного суда тщетны? Это было бы хорошо само по себе;
но акцент на правах ведет нас к морализаторству, которое обходит молчанием более прин-
ципиальный политический вопрос о том, какие именно социальные и институциональные
отношения могут обеспечить защиту этих прав.
ТОТАЛИТАРНОЕ ИСКУШЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТ ЖИТЬ ДАЖЕ
В СУЩЕСТВУЮЩИХ ДЕМОКРАТИЯХ, КОТОРЫЕ НЕ ВСЕГДА
СПОСОБНЫ УЖИТЬСЯ С ДЕМОНАМИ, ПО РОЖДЕННЫМИ ИХ
СОБСТВЕННЫМИ СВОБОДАМИ
Прогресс никогда не был простым делом. Аристотель много столетий назад предупре-
ждал, что этика и политика – хороший человек и хороший гражданин – не всегда совпадают
друг с другом. В современном мире «сопротивление» становится политической силой лишь
при столкновении с тоталитарной властью; в противном случае это всего лишь обычный
старый либерализм – конечно, вещь хорошая, но это не та сфера, в которой левые могут
расти и переопределять себя.
Расточая славословия в адрес сопротивления, Берман иногда хвалит сопротивление
диктатуре, иногда неприятие тоталитаризма – и различие здесь весьма существенно. Права
нарушаются в обоих случаях (они могут нарушаться и при демократии). Однако отрица-
ние тоталитаризмом индивидуальных прав неотъемлемо от его главной – хотя, разумеется,
замалчиваемой – цели, которая состоит в том, чтобы покончить с любыми проявлениями
демократии и в первую очередь с идеей о правах человека. Эту цель разделяли и сталинисты,
и нацисты, будучи детищами реакции на крах старого иерархического социального и поли-
тического порядка. Но тоталитарный проект никогда не сможет увенчаться полным успехом;
в противном случае он бы задушил всю энергию общества и уничтожил бы его способность
к обновлению. И все же тоталитарное искушение продолжает жить даже в существующих
демократиях, которые не всегда способны ужиться с демонами, порожденными их собствен-
ными свободами.
С этой точки зрения мы можем понять и подвергнуть критике позицию «либераль-
ного ястреба». Если режим Саддама действительно можно назвать тоталитарным – а Берман
неоднократно намекает, что так и обстояло дело, приводя множество примеров, от истории
основания партии Баас до тех федаинов, которыми Саддам стращал оккупантов, рвущихся
к Багдаду, – то в этом случае (жизненно важная!) поддержка американских планов Кушне-
ром, Берманом и их товарищами столь же оправданна, как, допустим, поддержка Совет-
ского Союза в борьбе с Гитлером левыми и либеральными кругами. Если тоталитаризм явля-
ется реакцией на появление в обществе демократической энергии, то его поражение должно
привести к новому возрождению молодых побегов, даже опаленных огнем войны. Берман
справедливо вспоминает, что в годы, предшествовавшие правлению Саддама, в Ираке суще-
ствовал космополитический средний класс (хотя его выживание в годы режима – вопрос
спорный, а его представители в наши дни рассеялись по стране). Однако американцы сде-
лали ставку на импорт изгнанников, которые, как было ясно даже тогда, не входили в число
тех резистантов, о которых идет речь во «Власти и идеалистах». Старые схемы скрывают
новизну текущего опыта, умственная лень ведет к дурной политике.
ПОЛ БЕРМАН – ВЛИЯТЕЛЬНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ
ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛИСТ; ЧЛЕН РЕДКОЛЛЕГИИ
ЛЕВОЛИБЕРАЛЬНОГО ЖУРНАЛА DISSENT; ВЕДУЩИЙ
ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ ЛИБЕРАЛЬНЫХ ЯСТРЕБОВ
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
170
БИБЛИОГРАФИЯ
A Tale of Two Utopias: The Political Journey of the Generation of 1968. New York, W. W.
Norton and Co., 1996. (Повесть о двух утопиях: политическое путешествие поколения 1968
года)
Terror and Liberalism. New York: W. W. Norton and Co., 2003. (Террор и либерализм)
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
171
ФИЛОСОФИЯ
До и после «мая 68»: «Левый
интеллектуал» и его революция
56
Валерий Подорога
56
Беседу вела Ольга Андреева. Значительно сокращенная версия этой беседы вышла в журнале Русский репортер
№ 22 (52) ОТ 12 ИЮНЯ 2008.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
172
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
173
ИТАК, что же произошло в Париже «мая 68» с точки зрения политической исто-
рии XX века? Было ли это революцией или нет, да и правильно ли вообще именно так
ставить вопрос?
Первые признаки революционной ситуации, вероятно, появились в Нантере,
57
но вла-
сти не смогли их правильно оценить, Потом демонстрации студентов Сорбонны и, наконец,
3 мая первая ожесточенная схватка с силами специальной полиции, Контроль властей над
событиями утерян, революция начинается…
Молодые всегда требуют невозможного, они готовы к жертве, им нужен порыв, Высту-
пления студентов прошли цепью по всей Европе: Сербия, ФРГ, наконец, активное участие
молодежи в Пражской весне. Самое загадочное – вот эта цепь, Чего я не могу объяснить, так
это повсеместности революционного порыва, В начале 1960-х годов происходит культурная
революция в Китае – все помнят хунвейбинов с их лозунгом «Огнем по штабам», – и длится
она до конца 1970-х годов, Так что май 1968 года во Франции – лишь один из очагов мощной
европейской, если не мировой, энергии протеста, В Париже волнения молодежи сопрово-
ждались выступлениями рабочих, всеобщей забастовкой (одна из крупнейших забастовок в
истории рабочего движения – десять миллионов человек), Они создали большую проблему
для власти – президент де Голль все-таки ушел…
Волнения мая 1968 года в Париже породили много толкований. Я придерживаюсь сле-
дующей позиции: это была попытка революции Освобождения. А точнее, даже не револю-
ция, а настоящий бунт, бунт молодых интеллектуалов.
58
Взрыв недовольства, экстаз обновле-
ния, что-то вроде эпидемии, внезапно охватившей многих и многих гуманитарных людей,
впрочем и другие «угнетенные» слои французского общества (прежде всего «пролетариат»),
Иногда термин «освобождение» путают со «свободой», но это разные понятия, Освобожде-
ние для всех, свобода для одного; освобождается «человек», свободу обретает гражданин,
Революция 1968 года была освобождением от того, от чего освободиться было невозможно, –
ближайшего Прошлого, Часто революции кажутся бессмысленными и неудачными именно
поэтому, Мы даже не можем установить «законы», по кото рым они совершаются. Слишком
много случайного. Мы называем какие-то исключительные события «революцией», хотя и
не знаем, сохранится ли это убеждение в будущем. Очевидно, что в движении революцион-
ных событий есть нечто быстрое, мгновенное, разрушительное и нечто замедленное, замед-
ляющееся, остывающее. Что-то похожее на наказание за прежнюю быстроту и внезапность.
Отступление, апатия, неверие. Я имею в виду контрреволюции, которые по длительности и
циничной практичности всегда превосходят революции. Постепенно они уничтожают все,
что казалось революционным, прежнее возвышение чувств снижают до посмешища. Дру-
57
См, более подробно: А. Тарасов, In Memoriam Anno 1968 [http://www.screen.ru/Tarasov/memor.htm]
58
В тот год сразу же после майских событий я случайно оказался в Париже (в то время студент философского факуль-
тета МГУ), Мои родители работали в советском посольстве, и я приехал летом к ним в гости Конец июня, «революция»
закончилась. Помню ночную прогулку по Парижу: сгоревшие машины, вывороченная брусчатка, остатки арматуры, раз-
битые витрины, короче, следы боев и т. п. На перекрестках посты полиции. Глубокая ночь. Поразили большие толпы моло-
дых людей в Латинском квартале – по две-три тысячи. Они просто стояли и молчали. Невероятное зрелище. Почти нет
разговоров, многие курят. Шокирующее впечатление от тишины («после битвы») запомнилось больше всего, Б последу-
ющие дни «революция» как-то стала слишком быстро забываться. И гуляя в последующие дни по центру Парижа я уже
больше не замечал следов майских боев. Эйфория сменилась чувством поражения от неудавшейся «революции».Много
лет спустя я побывал в Страсбурге, Там я почти целую ночь беседовал с супружеской парой – активными участниками
боев за Сорбонну, Он был комендантом одного из университетских корпусов, а она – его помощницей. Бот эти два бывших
маоистских радикала рассказывали, как они делали «коктейли Молотова», как их атаковала полиция, как они от нее отби-
вались (в течение суток). Судя по их словам, насколько помню, для них это была настоящая война. Было много раненых, но
вот погибших почти не было. Есть даже такой анекдот. Популярный сегодня в России философ русского происхождения
Александр Кожев спрашивал одного из великих, кажется Ж. – П. Сартра: «Ну что же у вас там случилось?» – «Как что?
Революция!» – «А жертвы были?» – «Нет, не было», – «Ну так какая же это революция?!». Действительно, много ране-
ных, причем полицейские пострадали не меньше, чем бунтари. Многих студентов посадили, причем некоторые получили
весьма серьезные сроки (до 14 лет), а вот жертв не было.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
174
гими словами, контрреволюция – часть революционного процесса. Европейские интеллек-
туалы долгое время обменивались идеями «коммунизма» и были увлечены этой игрой. Не
замечая или не желая замечать сталинской контрреволюции, которая с невероятной жесто-
костью давила все живое, танком выжигала революционные ценности. Долгое время СССР
представлялся чуть ли не образцом реального социализма. Многие западные левые интел-
лектуалы верили в это до конца 1950-х годов, до хрущевского разоблачения культа Сталина.
Если подвести некоторый итог, то, по вашему мнению, именно контрреволюция
становится истинной матрицей истории? Не могли ли вы уточнить отношение «рево-
люции» к «контрреволюции»…
Часто революция – это провокация, проект Невозможного, набросок пути к недо-
стижимому Идеалу. Революция как видение, чудо, праздник. Но и как конкурс самых
неожиданных идей. Это, бесспорно, экстатическое действие, охватывающее относительно
небольшое количество людей, ожидающих изменений в обществе и желающих их. Револю-
ционная вспышка готовится долго. Слишком много факторов должны сложиться – эконо-
мических, политических, образовательных, университетских, – чтобы дать на выходе взрыв
такой общественной и политической силы. Например, экономическая сторона мая 1968 года
состоит в том, что к этому времени сложились политические предпосылки для рождения
среднего класса, а это основной класс в «бесклассовом» постиндустриальном обществе.
Можно сказать, что французское общество переживало период начала второй волны модер-
низации. В послевоенное время завершается восстановление хозяйства Европы, экономиче-
ский подъем 1950–1900-х годов приносит относительное «благоденствие», заметно повы-
шается уровень жизни. Все оказывается вдруг «хорошо», появляется жирок. Однако никаких
структурных преобразований общественной системы не происходит – по-прежнему XIX
век. Европейское общество вернулось к более или менее «комфортной» жизни, но власть
бюрократии, экономическая жизнь, политические движения и партии – все было завязано на
старых институциях. И главное – на идейных и идеологических предрассудках. Назревает
общество потребления, требующее других институтов, другого управления, другого жела-
ния. Больше нет доминирующего классового противостояния (буржуазия – пролетариат), о
себе заявило новое социальное большинство, будущее silent majority.
Парадокс революции мая 1968 года заключается в том, что на ее волне родился сред-
ний класс, другое французское общество. Хитрость Истории – удар направлен на одно, а
рождается совсем другое.
Не случайно, что многие из активистов 1968 года стали выдающимися менеджерами,
заняли ключевые позиции в обществе. Даниэль Кон-Бендит, один из главных активистов,
сегодня депутат Европарламента, вождь умеренного крыла партии зеленых; Марк Кравец
– шеф заграничной службы крупнейшей французской газеты «Либерасьон». И так далее –
профессора, менеджеры, политики, все успешные люди. Разве изучая этот список успеш-
ных «революционеров» мы не приходим к выводу: революция-то удалась… Другие акти-
висты ушли вправо, стали «новыми философами»: Б. – А. Леви, А. Глюксман, Ж. – П.
Лардро, П. Жамбе. Их еще называли «детьми Солженицына», в основном это бывшие мао-
исты, троцкисты, когда-то «левые» интеллектуалы. Солженицын начинает публиковаться на
Западе, выходит «Архипелаг ГУЛАГ» (1973 год), Полная переоценка реального социализма,
пишутся разоблачающие тексты против коммунистической идеологии, против ФКП и гос-
подства коммунистических Отцов. Атакуется в целом вся идеология тоталитарного марк-
сизма-ленинизма в самых различных ее проявлениях.
Массовую основу мая 1968 года составили студенты Франции, а точнее, молодеж-
ные группировки самых разных политических направлений, но разве они определяли
важнейшие черты и «идеологию» майской революции? Есть ли основополагающие
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
175
причины этого «взрыва»? Или несколько другими словами, все-таки, по вашему мне-
нию, из чего сложилась «революционная ситуация»?
Одну из причин можно назвать: изменения в социальном составе студенчества. Впер-
вые рабочий завода «Рено» мог послать своего сына или дочь учиться в Сорбонну. До этого
выпуск студентов по гуманитарным специализациям был крайне ограничен (как вообще
получение высшего образования). Так, в 1851 году во Франции высшей школой было под-
готовлено 3 тысячи специалистов по гуманитарным дисциплинам. В 1900 году цифра оста-
ется той же самой. В 1920 году – 3 тысяч выпускников. В 1930 году – 12 тысяч. Образование
оставалось элитарным, а количественный рост обусловлен демографически. Образование
получают только состоятельные слои общества. В 1965 году – уже 40 тысяч студентов. В
1968 году – 81 тысяча студентов обучается в гуманитарных заведениях. Эта молодежь и
стала основным героем праздника Освобождения. Нет никакой единой стратегии, никто ни
за кого не решает, нет «партийного авангарда», нет единого центра руководства. Слишком
много разных «заинтересованных» участников. У каждой группы – «маоистской», «марк-
систско-ленинской» или «троцкистской» – своя программа.
После мая 1968 года размежевание культурного пространства нарастает, начиная вли-
ять на систему высшей школы, массовые коммуникации и стратегии образования. С одной
стороны омассовление гуманитарного знания и, следовательно, устранение его элитного
характера. С другой – резкое изменение политического статуса гуманитарных дисциплин,
чем воспользовалась правящая элита и родовая французская аристократия. Теперь не тради-
ционное университетское образование открывает доступ в высшие эшелоны власти, а то, что
получено в «больших» школах: Высшей административной школе и Высшей политехниче-
ской школе.
59
Эти школы обучают не столько знанию, сколько умению властвовать; они гото-
вят чистых функционеров политической и промышленной бюрократии. Правящая власть не
только быстро восстановила утраченные позиции, но и намного улучшила их.
Итак, май 1968 года – одно из решающих событий второй половины XX века для
современной европейской истории. И это событие, как вы утверждаете, имеет две исто-
рии, две «правды»: одна «история» говорит, что революция была подготовлена или
даже «готовилась», а другая – что она была лишь стечением обстоятельств. И эти две
«истории» не противоречат друг другу – как это понять?
Здесь, действительно, нет противоречия, революция находится как бы «между»: тео-
ретически она готовилась, но оказалась итогом действия многих «случайных» факторов.
Действительно, май 1968 года – время невероятного стечения обстоятельств, судеб, теорий,
идей, личностей. Думаю, это было прощание с революционным XIX и взгляд в XXI век. Еще
Жорес видел в Великой французской революции (1789–1795 годов) «начало всех начал»:
нет конца революции, она не заканчивается, а только всякий раз начинается.
60
В событии
«май 68» отыскивают продолжение той же революционной линии, характерной для разви-
тия французского общества прошлого столетия. Часто встречаются комментарии, в которых
доказывается, что революция мая 1968 года подражает революции 1848 года (кстати, кото-
59
Высшая школа администрации выпустила в 1947 году – 37 человек, в 1970 году – 90; Высшая политехническая
школа в 1900 году – 250, в 1967 году – 304. Ср., например: «О механизме отбора в „большие” школы известно немало.
Известно также, что их двери открыты лишь для выходцев из привилегированных классов общества. Излишне напоминать
о том, что важнейшее значение в них придается манере речи и поведения, символизирующей принадлежность к высшим
классам и остающейся за семью печатями для учеников из неимущих… В сущности, в эти школы „наследники” правящего
класса приходят, чтобы получить знание в широком смысле слова, а заодно и диплом, который призван легитимировать их
власть» (П. Бирнбаум и др. Французский правящий класс. М.: Прогресс, 1981. С. 158)
60
Ср.: «Мы считаем Французскую революцию фактом огромного значения, величайшим событием с поразительно
плодотворным содержанием, но, на наш взгляд, она не представляет собой чего-то законченного, когда истории остается
лишь развивать без конца ее последствия» (Ж. Жорес, Социалистическая история Французской революции. В шести томах.
М.; Прогресс, 1977. с. 33).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
176
рую исследовал Маркс), последней из буржуазных революций, и что, собственно, «взрыв»
мая 1968 года – явно мелкобуржуазная революция, не «пролетарская». Даже в выборе глав-
ных идей можно провести водораздел по маю 1968 года. Одна часть тогдашних теорети-
ков еще остается в XIX веке и ставит вопрос об Освобождении, а не об индивидуальной
свободе. Чтобы вернуть человека к его изначальной природе, данной Богом, нужно пройти
этапы высвобождения его истинных влечений. Надо быть правдивым, честным, бороться
против предрассудков, быть «естественным человеком» (это очень похоже на руссоизм). Но
это только одна сторона.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
177
Е. М. Бебутова. Сбор яблок.
В 1960 году выходит в свет книга Сартра «Критика диалектического разума», в кото-
рой он излагает свою теорию революции. Невероятно, но факт: то, что Сартр пытается
«обосновать», становится «революционной» реальностью в 1968 году.
61
Чуть позднее – пер-
вые тиражи книги-меморандума Ги Дебора «Общество как спектакль», самая значитель-
ная по влиянию книга поколения (много переизданий, переводы). Настольная книга всех
юных бунтарей. Ранние, 1930-х годов, фрейдо-марксистские публикации, особенно работы
В. Райха и Э. Фромма, посвященные «сексуальной революции», также играют немалую роль
в воспитании левых теоретиков. Главными же остаются идеи освобождения. Продвинутое
студенчество и анархистски настроенные теоретики читают прежде всего Г. Маркузе, труды
раннего К. Маркса и председателя Мао (популярная картинка: хунвейбин, погруженный в
чтение «красного цитатника»). Три «М» как идейная основа «революции»: Маркс-Мао-Мар-
кузе. Значительно влияние «критической теории» Франкфуртской школы, она формируется
в 1930-х годах, отцы-основатели М. Хоркхаймер, Т. В. Адорно, Ф. Поллок (в разное время к
ней были близки Г. Маркузе, Э. Фромм, В. Райх, В. Беньямин). С приходом нацистов к власти
в Германии многие эмигрируют в США. Идеи критической теории, впервые из ложенные
Хоркхаймером и Адорно в «Диалектике просвещения» (1949 год), также относятся к этому
пласту «освобожденческой» литературы.
Нет ли здесь еще и поколенческого разрыва: сыновья бунтуют против отцов? И
в таком случае, не была ли эта революция еще и ответом на устарелые традиционные
«эдиповские» ценности буржуазной семьи?
Действительно, сколько времени в своих «Семинарах» посвятил Ж, Лакан исследова-
нию эдипизации западной культуры, Потом приходит черед книги Ж. Делеза и Ф. Гваттари
«Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения, Том 1» (1972 год),
62
имевшей скандальный успех,
И в этом нет ничего удивительного, если учесть воздействие идей психоанализа на прак-
тику психиатрической и психотерапевтической помощи в Европе и США, успешную инсти-
туционализацию и достаточно быстрое освоение теоретического наследия психоанализа,
Понадобилось всего полвека, Если объявляется, что пациент традиционного психоанализа
«мертв» (а это всегда «маленький Эдип»), то тогда как да и кого психоанализировать? Пси-
хоанализ поддерживает институт господства традиционной семьи, Разве для психоанализа
годен шизофреник (да и все глубокие психотики)? Но именно этот новый пациент объявля-
ется величайшим героем будущего освобождения 63
, Здесь не место подробно разбирать этот
значительный, крайне авантюрный текст, текст-приключение, Цитатами из «Анти-Эдипа»
можно было расписать улицы майского Парижа, Это текст – антикапиталистический, более
того, асоциальный, экспериментальный, текст-провокация, текст-граффити, Как перевести
61
J.– P. Sartre. Critique de la raison dialectique. Paris: Gallimard, 1960. p. 434–435.
62
Например, Адорно в отличие от Маркузе, инспектировавшего «коммуны свободной любви», принципиально не уча-
ствовал ни в студенческом движении, ни в политических демонстрациях. Франкфуртские студенты посчитали, что он
отступил от тех идеалов «борьбы», которые сам провозглашал, Б одном из интервью он попытался оправдаться: «Я только
создал теоретическую модель мышления. Разве я мог предполагать, что люди захотят осуществить ее при помощи коктейля
Молотова», Теоретический Эдип должен быть низвергнут восставшими детьми. Так, Адорно стал объектом студенческих
провокаций. Одну из его лекций попытались сорвать студенческие радикалы. Подобная травля, вероятно, способствовала
развитию сердечной болезни Адорно, Б августе 1969 года он умирает в швейцарской клинике.
63
Надо учитывать, что сильнейшее влияние на концепцию Делеза-Гваттари оказал постфрейдистский психоанализ, так
называемый фрейдомарксизм (Б. Райх, Т. Рейк, Э. Фромм, М. Клейн) Особенно Райх: как создатель современной телесно
ориентированной психотерапии, он видел в сексуальном освобождении («революции») основной импульс к мировому
«здоровью» европейских народов. Недаром же, проницательные марксистские критики сразу узнали в «Анти-Эдипе» раз-
вернутую и более продвинутую модель фрейдомарксизма. Например, заимствование понятий энергия, поток, купирование,
использование юнгианского термина «либидо» и т. п.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
178
весь опыт психоанализа с его чудовищной эдиповской догматикой на язык открытого опыта
желания? Общая идеология Освобождения сближает позиции совершенно разных мыслите-
лей: Сартра и Делеза и Гваттари, Райха и Лакана, Поражение майской революции закодиро-
вано в опыте делезовского желания, образами и концептами которого, к сожалению, нельзя
разрушить даже столь эдипизированный современный капитализм…
C. М. Эйзенштейн. Рисунок. Публикуется впервые
Майская революция словно в кино прокручивается назад, чтобы вновь совершиться,
но уже по воле большой теории: набросок плана тотальной деэдипизации общества.
Можно ли сказать, что революция 1968 года была изначально обречена на пора-
жение и это закладывалось в базовые модели практически всех наиболее влиятель-
ных тогда теорий «освобождения»? Никакой политики, никакого расчета или никакой
установки на конечную цель – так можно понять основную идею теории Освобожде-
ния? Только сам бунт… взрыв ради взрыва, некий выброс неуправляемой социальной
энергии?
Мне кажется, Красный май – это последняя революция в современной европейской
истории, Есть два вида взрыва и они различаются как explosion и implosion: первый – взрыв
открытый, когда все вокруг рушится и сметается с пути; второй – взрыв скрытый, похож
на взрыв в рукавах угольной шахты: на поверхности ничего не видно, а под землей движет
мощная взрывная волна, но поскольку препятствия на ее пути значительны, то она не про-
изводит заметных разрушений, зато все шахтовые крепления проверяются на прочность,
Другое дело – большие землетрясения, Скрытый взрыв мы иногда называем реформами,
Все острее чувство угрозы, и если ничего не делать, то что-то да произойдет… Поэтому
процесс реформирования общества постоянен: нужно снимать напряжения, которые могут
привести к массовому недовольству, «революционному взрыву», Взрыв открытый – демон-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
179
страция разрешения острой проблемы прямыми действиями, Так вот революция мая 1968
года – подобный взрыв: разом были поставлены под сомнение многие «завоевания» XIX
века, Однако сами революционеры действовали по кальке предыдущего столетия: сначала
сделаем, а потом посмотрим, Бунт ради бунта, Главное нанести удар – в этом видна стихий-
ная логика интересов в «революциях» XIX столетия, которые оканчивались поражением,
приносящим новую победу, Такие революции давали что-то новое, но не побеждали, Идеал
революционного восстания недостижим; в конце пути, как всегда, разочарование, Те же ста-
дии проходит и «революция» мая 1968 года: надежда, гнев, решимость не отступать, затем
спад, отчаяние, и наконец, восстановление властями порядка, Контрреволюция лишь под-
тверждает желание революции завершиться.
Нельзя ли уточнить позицию французского интеллектуала после мая 1968 года,
насколько она изменилась? Вот вы указали на одну группу мыслителей, которые зало-
жили саму идею этого сартровского требования Невозможного, т. е. идею Освобожде-
ния. Но есть же и другая группа, и она явно придерживалась иных позиций…
Вы правы. Время после «мая 1968» – иное время. На первый план вышло поколение
французских интеллектуалов, ориентированных на постструктуралистскую парадигму: Ж.
Лакан, М. Бланшо, М. Фуко, П. Бурдье, Ж. Деррида, Ф. Лиотар, Ж. Делез, Ф. Гваттари, А.
Бадью, Ж. Бодрийяр и мн. др. Целая плеяда влиятельных мыслителей, которые поставили
своей целью извлечь теоретические уроки из опыта поражения революции мая 1968 года
(многими из них, кстати, лично пережитого).
Первый урок: обществом не выучено никакого урока. Это событие остается в памяти
левого сознания как поражение, но поражение, открывшее пути к новому более тщатель-
ному и всестороннему исследованию общества. Не «почему не удалось победить?», а «как
вообще революция смогла состояться?» – вот что надо понять. Отказ от «революционной
политики» в пользу радикализации мысли. После мая 1968 года началась другая револю-
ция – теоретическая. Если кто-то желает победы и готов к бунту, что за желание движет
им (ответы Ж. Лакана); если кто-то отказывается от всякой революционной романтики в
пользу комфорта и нормы, то, что такое потребитель – новый субъект посткапиталистиче-
ского общества (ответы Ж. Бодрийяра).
И потом как это получилось, что власть так быстро консолидировалась, провела пере-
группировку сил, и вот порядок восстановлен? Тема власти – особая: ее неуязвимость, неис-
тощимость в домогательствах и уловках, способность возрождаться там, где, казалось, она
более не в силах себя проявить. Прямо-таки социальный фантом. Несомненно, отсюда страх
перед властью. Как следствие, вопрос, а что если власть «столь же многочисленна, как
демоны» (Р. Барт). Настоящая кратофобия. Так власть лишается конкретных политико-клас-
совых характеристик, и это уже не отдельная власть (партии, группы, института или класса).
Власть предстает могущественной инстанцией социального опыта, своего рода «парази-
том транссоциального организма». Что же позволяет власти «паразитировать» на свободной
энергии общества? Власть не впереди, не перед нами, а за спиной. Власть транзитивна, она
повсюду – вот почему мы бессильны. Ведь сколько раз ее ни свергали, она остается, все
та же тень великого Господина? Это вопрос, а ответы М. Фуко. В 1975 году он выпускает
книгу «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы», в 1976 году «Воля к знанию. История
сексуальности. Том 1». Фуко предлагает «свои» методы сопротивления власти, учитывая
опыт, который ему был открыт майскими событиями 1968 года. И этот опыт подсказывает,
что нужно занять радикально нейтральную позицию, отказываясь от участия в дискредити-
ровавшей себя игре классовых и партийных интересов. Избегать вовлеченности в спор по
поводу традиционных политических лозунгов: «свобода или господство», «либерализм или
тоталитаризм», «право или закон» или еще более глобальных «социализм или капитализм»?
Мыслить власть нужно не там, где она скрыта идеологическими, экономическими или юри-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
180
дическими масками, а там, где она исполняется: на заводе, в конторе, психиатрической кли-
нике или тюрьме, в школе или полицейском участке. Вот что называется микрофизикой вла-
сти.
Второй урок: позиции интеллектуала в обществе должны быть пересмотрены. Тради-
ционный интеллектуал – универсальный homme de lettres. Только к началу XX века он рас-
стается с иллюзией принадлежности к «свободно парящему слою», freischwebende Schicht
(К. Мангейма). Позиция Сартра, в частности, вполне соответствует такой установке: быть
сознанием для других. За отставкой традиционного интеллектуала следует узкая специализа-
ция, охватывающая науки, в том числе гуманитарные. Появление же интеллектуала, «узкого
специалиста», отмеченного еще Грамши в противостоянии «органическому интеллектуалу»,
традиционному, знаменует конец универсального гегелевского сознания. По мнению Фуко,
интеллектуал сегодня больше не «рапсод вечного», а «стратег жизни и смерти». Полити-
зировалось знание, которым он обладает. Старое право на манипуляцию частными исти-
нами ради истины «единой» поставлено под сомнение: теперь тот, кто производит знание
(«истину»), в силах осуществлять политику этого знания (физик-ядерщик, программист,
социолог, биолог или историк). Так, каждый ученый-специалист может осуществлять новую
политику знания, не перепоручая ее институту, партии или отдельным политикам.
Не кажется ли вам, что на интерпретацию событий мая 1968 года оказали и про-
должают оказывать сильное влияние возможности, открывшиеся с развитием массме-
дийного пространства в западном обществе 1980–1990-х годов? Современное общество
чрезмерно событийно, переполнено «случившимся» и «ожидаемым», но также и чрез-
мерно раздроблено, фрагментировано, хаотично. Утратив единый центр и общее идей-
ное наследие группы интеллектуалов сами разделились на фронты, лагеря, направле-
ния, группы влияния и «группки». Вопрос такой: не возникла ли как раз в эти годы,
после мая 1968 года, особая власть французской авангардной философии, кстати, не
она ли принесла мировую славу французской культуре в 1980–1990-х годов?
Ваш вопрос можно отнести к третьему уроку. Действительно, в течение десятка лет
университетская номенклатура утрачивает культурный и социальный престиж. В центре
массмедийного интереса не фигура профессора (даже «воинствующего»), а некий триеди-
ный образ: издатель-журналист-редактор (менеджер, продюсер и др.). Передача функций
завершается, появляется специализированный посредник по доводке факта культуры до
уровня события, фигура «ходатая потребления» (выражение Р. Дебре). Формируется образ
философа-авангардиста. В многочисленный интервью, беседах на радио и телевидении, дис-
куссиях, высказываниях и комментариях, публикациях в прессе принимают активное уча-
стие многие известные интеллектуалы (чаще других М. Фуко, П. Бурдье, Ж. Деррида, Ж.
Бодрийяр, Р. Барт). Они становятся профессионалами массмедиа. Портреты духовных гуру
чуть ли не ежедневно появляются на страницах популярных изданий. Появляется фигура
публичного философа, участника дебатов на телевидении, участника всех «мировых собы-
тий», создателя лекционных курсов, с которыми он колесит по миру. И не только. А интен-
сивность письма, – нельзя забывать и о таком факторе. Создавать книги на одном дыхании,
формировать идеи и издательские позиции. Подпись автора сразу же получает прибавочную
стоимость. Все пишут обо всем, все можно говорить, и говорят – слово обесценивается в
борьбе за признание. Не писать, писать – это слишком обязывает, слишком замедляет, слиш-
ком напоминает авторское усилие, веру в знание. Лучше говорить или, точнее, писать, как
говоришь. И вот публикации движутся все более ускоренным потоком. Живопись, кинемато-
граф, фотография, мода, археология культуры, психоанализ, литература и философия, лин-
гвистика и семиотика – больше нет границ. Дисциплины и жанры теперь не замкнутые и
охраняемые территории, они смешались. Гениальность дилетанта приветствуется. Развора-
чивается великая битва за прижизненное признание, нельзя стать забытым сегодня, нужно
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
181
досаждать, атаковать, оказываться рядом с событием, по возможности создавать его. Разви-
вается чувство успеха на интеллектуальном рынке, разрыв с университетскими традициями
знания все более углубляется. Другими словами, мыслить сегодня – это так или иначе уча-
ствовать в массмедийной культуре событий каждого дня.
Насколько актуальна сегодня революционность идей 1968 года? Можно ли ожи-
дать в XXI веке чего-то подобного, если не повторения, то во всяком случае предстаю-
щего в качестве реальной угрозы мирового порядка?
Не думаю. Слишком много иных угроз…
Когда перечитываешь сводки с «военных» действий далекого от нас мая 1968 года,
удивляешься поразительной активности студенческой массы. Практически на каждое дей-
ствие властей тут же находится ответ. Как будто отдельный этап схватки имеет бесконечный
ресурс. И все же только часть революционной энергии была освоена обществом. Другая
не менее важная работа – это переосмысление того, что случилось. Такая работа была про-
делана европейскими интеллектуалами именно в 1970–1990-x годах. Возникли концепции,
которые в конце концов обслуживали потребности и институты среднего класса. А сред-
ний класс ценит не практику освобождения, не революционные действия, а собственные
права: право на свободу выбора, право на труд, право на то, что называется «достойной
жизнью». Ему не нужно освобождение. Он ни от чего не хочет освобождаться, он хочет
зарабатывать, потреблять, ездить на курорты, жить комфортно, получать удовольствие. Вот
эту большую массу людей, получивших достаток и желающих покоя, не имеющих «убежде-
ний», и ненавидят люди XIX века – революционеры, создатели новых миров («ситуациони-
сты», «троцкисты», «анархосиндикалисты», «маоисты», «марксисты-ленинцы» и пр.). Они
атакуют. «Мировая левая лига» отчаянно нападает на позиции среднего класса, ставшего
центром стабилизации западного общества. Средний класс планирует будущее, его идеоло-
гия подтверждает ценности прошлого (традиции, привычки, наследия), настоящее для него
– не все время, а посредник, темпоральный центр переходов. Для акционистских группи-
ровок, напротив, только настоящее имеет ценность, причем ценность будущего. Управлять
будущим легко, надо взорвать настоящее.
СРЕДНИЙ КЛАСС ЦЕНИТ НЕ ПРАКТИКУ ОСВОБОЖДЕНИЯ, НЕ
РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ДЕЙСТВИЯ, А СОБСТВЕННЫЕ ПРАВА
Некогда один из интеллектуальных лидеров Красных бригад А. Негри публикует с М.
Хардтом, учеником Фр. Джеймисона, книгу «Империя» (политический бестселлер, имев-
ший шумный успех). Попытка разыграть карту «мая 68», вернуться к идеологии освобожде-
ния в связи с новым этапом кризиса капитализма. Распад Советского Союза, новая ситу-
ация в мировой геополитике: вместо противостояния двух сверхдержав – США и СССР
– осталась одна, американская. Надежда на революцию времени X возвращается вместе с
идеей империи. Империя и революция оказываются неразделимы. Те же антиглобалисты
действуют как новые революционеры: они что-то демонстрируют, чему-то сопротивляются,
кого-то провоцируют, «взрывают» ситуацию, ставят проблему, атакуют полицию и «новый
капитализм»… Но если вы спросите, а что за этим, они ничего вам не скажут. Они просто
уверены в том, что общество, которое они атакуют, настолько крепко и настолько готово
все выдержать, что эти демонстрации – вовсе не какие-то тяжелые удары, а своего рода
пощечины. Слегка встряхнуть, ничего не разрушая. Это способ взбодрить общество, чтобы
оно решилось что-то подправить. Антиглобалисты стали частью процесса реформирования
капитализма, кому-то из «нетерпеливых» это покажется поражением.
Но, вероятно, есть и противники мая 1968 года, не все же посчитали столь серьез-
ное потрясение устоев государства всеобщим благом?
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
182
Конечно. Надо признать, что «левая» мысль в лице великих мэтров постепенно теряет
свое «революционное» влияние, особенно в конце 1990
х
годов. Но уже много ранее, в
постреволюционное время сформировался антидискурс мая-68, который в лице Р. Дебре и
прежде всего Р. Арона активно заявил о своих позициях.
64
Я бы назвал его контрреволю-
ционным, хотя это и не точно. Ожидаемая точка зрения была высказана Дебре в одном из
его политических памфлетов: он увидел в революции мая 1968 года начало американизации
французского общества. Довод его весьма простой и совпадает во многом с исследователь-
ской программой Ж. Бодрийяра.
65
Майская революция была частью мирового американского
экспорта рынка «контркультуры»: длинные волосы, унисекс, sensitivity training, признание
прав гомосексуалов, непрямые методы обучения, антипсихиатрия, сексуальное воспитание,
легализация порнографии и т. д. Итог – это утрата важнейших ценностей: идеи нации (в
конечном счете – независимости) и идеи пролетариата (упразднение революционного гори-
зонта французского общества).
66
Неоконсервативные тенденции в мировой политике 1970–
1980-х годов постепенно вытеснили революционность 1960-х годов. А та философская кри-
тика, которая еще была в деле, потеряла ясно определенный адрес, обратная связь с обще-
ством нарушилась, и так и не восстановилась – я имею в виду, конечно, ушедшую на покой
идею «революционности масс».
64
S. Audier. La pensée anti-68. Essai sur une restauration intellectuelle. Paris: Éditions la découverte, 2008.
65
См.: Ж. Бодрийяр. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Республика, культурная революция, 2006.
66
S. Audier, La pensée anti-68, p. 100.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
183
ПОЛИТИКА
Раздор вокруг наследства
67
Эманюэль Ландольт
Dldier Eribon. D'une révolution conservatrice et de ses effets sur la gauche française. Paris:
Léo Scheer 2007. 160 p.
68
Книга Дидье Эрибона «О консервативной революции и ее воздействии на француз-
ских левых» сначала кажется (в своей невинно-белой обложке) очередной полемической –
à la française – рентгенограм. мой французской социалистической партии, но вскоре выяс-
няется, что ее ставка выше. Ставится вопрос о сохранении наследия французской мысли,
утраченного где-то между двумя ключевыми датами: победой Ф. Миттерана на президент-
ских выборах в 1981 году и поражением Л. Жоспена в 2002-м. Среди значимых элементов,
которыми отмечена эта утрата, автор называет растущую пропасть между левыми интеллек-
туалами и социалистической партией: отказ Деррида поддержать Жоспена, разочарование
Режи Дебрэ в своем министерском опыте, упреки Фуко в адрес соцпартии за утрату крити-
ческого потенциала, демонстративный отказ левых социалистов поддержать Бурдьё в его
попытках противопоставить беспределу рыночной экономики некое общеевропейское дви-
жение сопротивления. Смерть Бурдьё в 2001 году развязала языки целому хору критиков.
Известно, что в последний период жизни Пьер Бурдьё особенно активно участвовал в поли-
тической борьбе в поддержку различных социальных и профсоюзных движений. Он стре-
мился дать высказаться группам с самым низким символическим капиталом, чтобы левые
научились не только править, но и прислушиваться к голосу этих движений. Такая позиция
диктовалась, по Эрибону, пониманием, что «те дискурсы, которые якобы лишь описывают
социальную реальность, на деле производят ее. Говорить – значит делать» (с. 13). Какой же
была реальность, производимая дискурсом официальных левых?
Нужно сразу оговориться: то, что Дидье Эрибон справедливо называет консерватив-
ной революцией, имеет лишь отдаленное отношение к тому, что известно под этим именем
в Германии (Юнгер, Шмитт). У него речь идет о радикальном сдвиге вправо центра тяжести
67
Специально для «Пушкина». Перевод Михаила Маяцкого.
68
Дидье Эрибон, О консервативной революции и ее воздействии на французских левых.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
184
французской интеллектуальной и политической жизни в 70-х – начале 80-х годов. Эрибон
утверждает, что соцпартия оказалась больше всего затронута этой «революцией». Социали-
сты стали – вопреки своей изначальной природе и минимальному содержанию слова «соци-
ализм» – бизнесменами-управленцами, ориентированными на антисоциальный реформизм.
Это логично привело к разрыву с радикальными левыми, на которых (а не на собствен-
ный новейший крен) соцпартия возложит вину за свое поражение. Торможение социальных
реформ, обещанных кандидатом-социалистом еще в 1981 году, отчетливо заметно по пол-
ному безразличию к проблеме меньшинств, что для Эрибона выступает критерием тем более
радикальным, что новый порядок оказывает в этой сфере наиболее ощутимое давление.
Одной из причин этого попятного движения, этой радикальной смены курса стала
общая профессионализация партии. По пропасти, отделяющей новую экспертную элиту от
социальных движений, «можно ясно судить о том, как трудно партии привлечь „меньшин-
ства вне закона”» (с.62). Хуже того, консервативная революция предложила «интеллекту-
альное оправдание для устранения тех, кто претендует на позицию, статус, влияние» (с.
69). Поучительна история газеты «Либерасьон» (основанной, напомним, Сартром), Неко-
гда оплот социальной критики, она стала образцово-показательным примером экономиче-
ского конформизма. Ее покупка Ротшильдом знаменует собой установление неолибераль-
ного климата, со всеми вытекающими из него последствиями для медийной сферы. С точки
зрения Эрибона, говорить приходится не только об экономическом, но и об идеологическом
закрепощении: достаточно обратить внимание на то влияние, которое обретают в газете
неоконсервативные think tanks, начиная с 1980-х годов (Фонд Сен-Симона, Клуб л'Орлож,
Институт Раймона Арона, в котором важную роль играет Марсель Гоше). Назначение Пьера
Розанваллона (высокопоставленного интеллектуала, члена соцпартии) заведующим рубри-
кой Идеи призвано обезопасить газету от влияния критических интеллектуалов, подобных
Фуко и Бурдьё. Озабоченность газеты серьезностью своего имиджа видна по ее стремле-
нию обращаться к власти и быть властью услышанной. На смену старому разделению обще-
ства на буржуазию и пролетариат пришла дряблая социалистическая утопия «совокупности
индивидов, которым удобнее всего жить вместе» (с. 72). Эрибон выводит из новой пустой и
опустошительной этики свое законченное мнение о состоявшейся смене вех, опираясь всё
на тот же принцип Бурдьё: «Говорить – значит делать». Отнюдь не случайно из общего сло-
воупотребления постепенно выветриваются собственно социальные характеристики: так,
пролетарские геттоподобные пригороды с зашкаливающим уровнем безработицы превра-
щаются на новоязе в «деликатный квартал» (quartier sensible). Невинная политкорректность
этой концептуальной революции должна окончательно упразднить вопрос об ответствен-
ности интеллектуальной элиты за либеральный поворот. Из политического словаря совер-
шенно исчез целый ряд социологических категорий, разработанных в 60-е годы, и, соот-
ветственно и симметрично, понятия, некогда использовавшиеся только в языке политиков,
стали единственными употребляемыми и стремятся теперь захватить и присвоить прежде
чуждые смыслы.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
185
С. Я. Адливанкин. Девушка и красноармеец, 1920-е
Мы стали свидетелями смещения целых тектонических плит, или, точнее, наползания
правой плиты на области, еще недавно занятые левой. На арену вышло целое поколение
реакционных интеллектуалов, преданных делу консервативной революции (Марсель Гоше,
Франсуа Фюре, «новые философы»). Что говорят нам они? У адептов консервативной рево-
люции две основные мишени: 1) структурализм, отвергаемый с позиций некой философской
и политической этики во имя восстановления «философии субъекта», единственно способ-
ной дать солидную основу подлинной политике (позиция, которую можно назвать канторус-
соистской; мы еще к ней вернемся); 2) марксизм, этот враг прав человека, отождествляемый
с коммунистическими режимами, особенно в трудах «новых философов», большая часть
которых, напомним, имеет за плечами радикально-маоистское прошлое.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
186
Общим знаменателем обоих этих элементов выступает отвержение наследия Мая-68.
Для Эрибона нет неизбежной корреляции между реставрацией субъекта в гуманизме, ува-
жительном к правам человека, и отказом от марксизма во всей его полноте, что доказыва-
ется хотя бы существованием фигур типа Анри Лефевра и Люсьена Гольдмана, которые
отказывались от структурализма в пользу гуманистического и демократического марксизма.
Поэтому следует видеть в этой демарксизации левых смену вех, а именно реальную переори-
ентацию на рыночные ценности в духе компромиссной социал-демократии. Эрибон считает,
что подробно освещаемая в прессе новейшая критика французской мысли 60-х годов есть
лишь дымовая завеса, призванная скрыть новое смещение консенсуса вправо. Приписывать
же структурализму «тоталитарный антигуманизм» и даже «варварство» означает полностью
извращать дебаты о «гуманизме» 40-летней давности: понять смысл альтюссеровского тео-
ретического антигуманизма можно только в ключе нового прочтения Маркса, отбрасывав-
шего тогдашние абстрактно-гуманистические (в том числе и советские) его толкования.
Существовали, согласно автору, и другие параллельные традиции, прочно укоре-
ненные во французском интеллектуальном пейзаже, как, например, персонализм, кон-
солидировавшийся вокруг католического журнала «Эспри» (Рикёр, Мунье). Он четко
дистанцировался от господствующего ницше-хайдеггеро-виталистского тона и опирался на
католическое наследие, по возможности очищенное от допотопного консерватизма. Он ста-
вил во главу угла личность и этику и провозглашал прочную структурную связь личного
начала с сообществом коммунитарным.
Эрибон пытается выявить подлинные мотивы нападок новых консерваторов на то, что
они называют «теориями подозрения». Их целью является «отбросить, как старый скарб,
всякий детерминизм (имеются в виду любые теоретические попытки найти объяснения
поведению индивида помимо и по ту сторону тех резонов, которые он дает сам себе) и…
вернуться к политической философии, провозглашающей свободу агентов» (с. 111). Изба-
вившись от бремени социальных вопросов, новые проповедники испытали острую нужду в
философской подпорке, которая и обнаружилась в лице Канта и Руссо. Уже в своей книге
«Прошлое одной иллюзии» Франсуа Фюре призывал вернуться к Канту, столь актуальному
«в мире, лишенного любого референта, помимо рациональной деятельности субъекта». Воз-
вращение к субъективной автономии, возвещающее окончательное примирение с субъектом,
опирается на определенную идею просвещенного разума и индивида-гражданина, свободно
отчуждающего свою свободу в пользу политической власти, «в которой он видит представи-
теля Всеобщей Воли». Освобожденная от социального детерминизма, субъективность «этой
деисторизированной фикции представляет собой не что иное, как добровольное подчинение
под видом рационального выбора» (с. 113). Упразднение социального и институциональ-
ного измерения означает в конечном итоге отказ от малейших поползновений на протест,
что вполне вписывается в радужную перспективу, рисуемую неоконсервативными амери-
канскими think tanks. Но оно идеально созвучно и канто-руссоизму, не предусматривающему
никакого пространства для меньшинств, никакой параллельной или гетерогенной конструк-
ции, ибо любой интерес может найти оправдание исключительно перед лицом единой вер-
ховной и гомогенной власти, только если получает априорное одобрение в рамках Всеоб-
щего интереса и – удушающего – Всеобщего блага. Не случайно Марсель Гоше в своей книге
«Демократия против самой себя» высказывает озабоченность множеством расплодившихся
«миноритарных» претензий, вредящих общему благу. Тем самым он фактически выступает
за возврат к гомогенному национальному блоку как коллективному синтезу индивидов. В
его границах невозможно будет поднять отдельный и независимый от других голос, чтобы
гневный хор не обрушился на тебя как на опасного бунтаря.
Сохранение наследия семидесятых годов необходимо, если мы хотим, чтобы соци-
альные движения и миноритарные субъективности продолжили существование в форме
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
187
новой демократической этики и политики. Автор поясняет: тот общественный идеал, кото-
рый лишь исподволь вырисовывается за вечным критическим «перечнем причин» (и сла-
бость которого, может быть, отчасти объясняется этой «замаскированностью»), состоит не
в слиянии общего интереса с трансцендентальным суверенитетом государства, а в априор-
ном признании со стороны государства любых индивидуальных интересов, даже если они
не согласуются с нынешней политической догмой. В этой позиции, пропитанной носталь-
гией по великим революционным канунам, прочитывается желание опробовать иные кате-
гории, чтобы обозначить возврат к определенной форме политической имманентности,
которая должна отныне принять форму многообразия субъективных воль коллективов и
меньшинств. Эта имманентность, на которую автор взирает взглядом меланхолическим
и даже растроганным, предполагает смягчение госконтроля и признание принципиально
непредвиденного характера результатов этой мобилизации (например, «изобретение» новых
прав).
Автора можно упрекнуть в том, что он видит смену парадигмы только в сфере микро-
политики, тогда как очевидно, что изменилась глобальная форма – не только дискурс аген-
тов, но и экономические механизмы. Но он не занимается (или дает заняться другим) оцен-
кой и анализом радикальных экономических мутаций.
Для Дидье Эрибона принципиальным представляется сохранение тесной связи с кри-
тической мыслью предыдущего поколения. Наследие это неоспоримо, однако вовсе не вне-
временно. Законсервировать его в прежнем виде означает признать, что оно не вписалось во
французский интеллектуально-медиатический пейзаж и залегло в ожидании лучших времен
на анонимных задворках. Отбросить его означало бы признать правоту за консервативной
революцией. Эрибону критическое наследие представляется достаточным, если знать, что
из него взять: «Я уверен, что только существование и утверждение с новой силой, говоря
словами Бурдьё, либертарной левой традиции (т. е. традиции, развивающейся во внепар-
тийной форме) и, как сказал бы Фуко, тоху-вабоху (т. е. беспорядочного множества движе-
ний, культурных политик, типов социальной мобилизации) могут привести к глобальным
переменам не только у левых, но и во всем обществе» (с. 155).
Мрачноватое воодушевление, испытываемое при чтении этой проницательной фрески,
не отменяет некоторого скепсиса по поводу пред(по)лагаемых способов гармонического
примирения разнообразных мобилизаций (их политическая природа остается неизвестной,
но о выборе можно догадаться: рабочие, гомосексуалы…) с новым консервативным поряд-
ком. Эта политическая семиология отдает тем несколько ностальгически-наивным духом,
от которого не свободны иногда работы Бадью, и который отсылает, скорее, к радикалам,
скандирующим имя Великого Кормчего, чем к новой политической этике. Священная и не
подвластная времени фигура активиста (militant) вписывается в эту картину только благо-
даря ее абстрактности и полной непригодности ее словаря.
ДИДЬЕ ЭРИБОН – УЧЕНИК И СОРАТНИК П. БУРДЬЁ И Ж.
ДЕРРИДА. ПОСЛЕ ДВУХ КНИГ ИНТЕРВЬЮ С К. ЛЕВИСТРОССОМ
И Ж. ДЮМЕЗИЛЕМ НАПИСАЛ БИОГРАФИЮ МИШЕЛЯ ФУКО
(ПЕРЕВЕДЕНА НА НЕСКОЛЬКО ЯЗЫКОВ) И РЯД РАБОТ О
ГОМОСЕКСУАЛЬНОСТИ. ОДИН ИЗ ВЕДУЩИХ АВТОРОВ ПО
ТЕНДЕРНОЙ ПРОБЛЕМАТИКЕ
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
188
ПОЛИТИКА
О нашей «управляемой демократии»
69
Чалмерс Джонсон
Sheldon S. Wolin. Democracy Incorporated: Managed Democracy and the Specter of
Inverted Totalitarianism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008. 376 p.
70
НИ ДЛЯ кого не секрет, что у Соединенных Штатов ба-а-алыпие неприятности. Пре-
вентивная война, которую они ведут против Ирака вот уже более пяти лет, была – да и сей-
час остается – ошибкой поистине колоссальных масштабов – факт, который подавляющее
большинство американцев до сих пор не может признать. Вместо этого они спорят о том,
надо или нет довести войну «до победного конца», и это когда наши собственные генералы
говорят, что на сегодняшний день военная победа абсолютно немыслима. Нашу экономику
десятилетиями истощают чрезмерные военные расходы, в то время как наши конкуренты
все свои ресурсы вкладывают в прибыльные новые производства, ориентированные на гра-
жданский рынок. Наша политическая система сдержек и противовесов практически уни-
чтожена благодаря царящему в Вашингтоне разгулу кумовства и коррупции, а также прези-
денту, который два срока подряд только и делает, что повторяет как попугай: «Здесь, мол,
решаю я!» – постановка вопроса, совершенно чуждая конституционному строю. Мы позво-
лили скомпрометировать и грубо подтасовать результаты выборов, единственного бесспор-
ного института демократии. Я говорю о том, что имело место во Флориде в 2000 году. И
ни общественность, ни самозваная «четвертая власть» – пресса – практически не протесто-
вали! Сейчас вот мы занимаемся пытками беззащитных пленников, хотя это позорит наши
вооруженные силы и специальные службы и подрывает их боевой дух.
Вся беда в том, что слишком многое пошло юзом одновременно. Из-за этого никто не
может правильно оценить масштаб постигшей нас катастрофы и внятно сказать, что необ-
ходимо сделать, чтобы восстановить в нашей стране конституционный строй и хоть какое-то
69
Chalmers Johnson, On Our «Managed Democracy», Truthdig, May 15, 2008, http://www.truthdig.com/arts_culture/
print/20080515_chalmers_Johnson_on_our_managed_democracy / Перевод с английского Алексея Корнилова.
70
Шелдон С. Уолин. Democracy Incorporated: управляемая демократия и призрак тоталитаризма наизнанку
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
189
подобие демократии, – конечно, если еще не поздно. На сегодняшний день написаны сотни
книг по всем частным аспектам сложившейся ситуации: и про войны в Афганистане и Ираке;
и про раздутый и бесконтрольно используемый «оборонный» бюджет; и про диктаторские
замашки президента и его презрение к гражданским свободам; и про то, как традиционные
правительственные полномочия сплошь и рядом передаются в частные руки; и про полити-
ческую систему, где ни одно высокопоставленное лицо на публике не осмеливается даже
заикнуться об империализме или милитаризме.
Правда, есть несколько исследований, содержащих более развернутый анализ того, как
мы дошли до нынешнего жалкого состояния. Это, в частности:
«Шоковая доктрина: подъем „катастрофического” капитализма» Наоми Кляйн – о том,
что сегодня власть «частного» капитала и легитимных политических структур почти срав-
нялись;
«Разрушенное правительство: как республиканский режим уничтожил законодатель-
ную, исполнительную и судебную власть» Джона У. Дина – об извращении сути наших глав-
ных защитных механизмов против диктатуры и тирании;
«Неправые правые: как кучка сумасшедших взяла Америку на гоп-стоп, пустила кон-
ституцию на подтирку и сделала нашу жизнь менее безопасной» Арианны Хаффингтон – о
манипуляции страхом в политике и не последней роли, которую играют в этом СМИ;
«Конец Америки: предостережение молодым патриотам» Наоми Уолф – о «десяти сту-
пенях к фашизму» и о том, на какой из них мы стоим сейчас.
Свою собственную книгу: «Немезида: последние дни американской республики»,
посвященную милитаризму как неизбежному спутнику империализма, я отношу к тому же
жанру.
Располагаем мы и новым, всеобъемлющим описанием недостатков нашей политиче-
ской демократии. Составил его один из самых видных и уважаемых наших политологов –
Шелдон Уолин, который уже более двух поколений преподает историю политических уче-
ний от Платона и до наших дней аспирантам Беркли и Принстона (в том числе и мне; я посе-
щал его семинары в Беркли в конце 1950-х годов, и это оставило неизгладимый отпечаток на
моем понимании политической науки). Среди многих других его перу принадлежат такие
признанные, ставшие классическими работы, как «Политика и видение» (1960 год; расши-
рено и переиздано в 2006 году) и «Токвиль меж двух миров» (2001 год).
В своей новой книге «Democracy Incorporated: управляемая демократия и призрак тота-
литаризма наизнанку» он подвергает разгромной критике нынешнее правительство Соеди-
ненных Штатов, а также рассказывает, что же произошло с нашей страной за последние
годы и что необходимо сделать, дабы Америка не канула в Лету истории, подобно своим
классическим тоталитарным предшественницам: фашистской Италии, нацистской Герма-
нии и большевистской России. Конечно, дело зашло уже очень далеко, и все меньше шан-
сов, что американский народ, наконец, заметит неладное и предпримет трудные шаги, чтобы
избежать национального апокалипсиса. В любом случае книга Уолина представляет собой
безупречный анализ того, почему президентские выборы 2008 года, скорее всего, мало чем
изменят наше положение к лучшему. Она наглядно демонстрирует, что политология, верно
усвоенная, является королевой общественных наук.
Работа Уолина написана самым доступным языком. Чтобы понять аргументацию
автора, не требуется никаких специальных знаний. Но все равно знакомиться с книгой
лучше всего небольшими порциями, обдумывая прочитанное прежде чем двигаться дальше.
Его понимание причин кризиса нынешней Америки опирается на обширную историческую
ретроспективу, вплоть до принятия Конституции 1789 года, Особое внимание уделяется
достижениям социальной демократии при Рузвельте в годы Нового курса, а также совре-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
190
менной мифологии: что, мол, начиная со Второй мировой войны США пользуются в мире
беспрецедентным влиянием.
На этом историческом фоне Уолин вводит три новых понятия, показывающие, что
было утрачено нами как нацией. Главное из них – «тоталитаризм наизнанку»; его, в свою
очередь, подкрепляют две более частные концепции, служащие для иллюстрации и развития
основной мысли, – это «управляемая демократия» и «Сверхдержава» – последняя всегда с
большой буквы. Пока читатель не привыкнет к этому специфическому словоупотреблению,
термин «Сверхдержава» может создавать путаницу. Автор говорит о ней, как если бы речь
шла об особом существе, вроде Супермена или Человека-паука, причем таком, которое по
природе своей несовместимо с конституционным правлением и демократией.
Уолин пишет: «Наша идея… состоит в следующем: из так называемой сильной демо-
кратии – которая противопоставляется „слабой» – может развиться особая разновидность
тоталитаризма, отличная от классической модели». Его понимание демократии – классиче-
ское и в то же время популистское, антиэлитарное, лишь отчасти отраженное в Конститу-
ции Соединенных Штатов. По словам Уолина: «Демократия – это когда простые люди могут
сделать свою жизнь лучше, участвуя в политическом процессе и заставляя власть считаться
со своими устремлениями и потребностями». Демократия предполагает наличие демоса –
«граждан, которые участвуют в политическом процессе и располагают политическими пра-
вами, которые голосуют, обсуждают политические вопросы и замещают все государствен-
ные должности». Уолин утверждает, что Соединенным Штатам удалось худо-бедно прибли-
зиться к подлинной демократии лишь потому, что их граждане боролись против элитаризма,
закрепленного в конституции, и в какой-то момент победили его.
Он подчеркивает: «Ни один рабочий, простой фермер или мелкий лавочник не участво-
вал в составлении Конституции». Уолин утверждает: «Американская политическая система
не была изначально демократической, наоборот, она родилась с предубеждением против
демократии. Ее создавали люди, которые относились к народовластию скептически либо
откровенно враждебно. Оформление демократии шло медленно, как бы через силу, и всегда
ее торжество было неполным. Три четверти века прошло от провозглашения республики до
отмены рабства; еще сто лет понадобилось, чтобы гарантировать афроамериканцам избира-
тельные права. Только в XX веке к голосованию были допущены женщины, а профсоюзы
получили возможность заключать коллективные договоры. И ни в одном случае победа не
была полной: женщин все еще дискриминируют, расизм остался, а корпорации по-прежнему
стремятся уничтожить то немногое, что осталось от профсоюзов. Отнюдь не будучи вро-
жденной, демократия в Америке развивается не благодаря, а вопреки; она идет в разрез с
ключевыми принципами, которые всегда определяли – и сегодня определяют – расклад в
экономике и политической жизни страны. От Джеймса Мэдисона, главного автора Консти-
туции США, Уолин, мягко говоря, не в восторге, а единственным периодом в американской
истории, когда у власти действительно стоял настоящий демос, он считает Новый курс.
Если свести развернутое уолинское рассуждение к самым общим положениям, то дело
было так. После Великой депрессии вышеупомянутая диада – Сверхдержава и «управляемая
демократия» – породили на свет нечто принципиально новое – «тоталитаризм наизнанку».
Такой же тотальный, как и его классический тезка, он основан на номенклатурной коопта-
ции, сохранении видимости свободы и политическом эскапизме – вместо мобилизации масс;
в распространении пропаганды, подкрепляющей официальную версию событий, такой тота-
литаризм более полагается на «частные СМИ», чем на государственные структуры. «Наиз-
нанку» же он потому, что в отличие от нацизма, фашизма или сталинизма не нуждается в
излишнем принуждении, обширном полицейском аппарате и мессианской идеологии (впро-
чем, заметьте себе: в США процент граждан за решеткой, выше, чем где-либо в мире, –
751 человек на каждые юо тыс.). По словам Уолина, «тоталитаризм наизнанку» «сложился
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
191
незаметно и непредумышленно, на первый взгляд продолжая национальную политическую
традицию».
Гениальность это системы «заключается в том, что обладание неограниченной вла-
стью не выглядит таковым: нет концентрационных лагерей, идеологическое единообразие
никому не навязывают, а политических диссидентов не преследуют – до тех пор, пока они
безвредны. Понижение статуса „суверенного народа”, его „разжалование” в послушные под-
данные – это симптом системных изменений; демократия из метода „популяризации” власти
превращается в торговую марку товара, выставляемого на продажу у себя в стране и за рубе-
жом… Эта новая система – тоталитаризм наизнанку – проповедует нечто противоположное
тому, чем на самом деле является… Соединенные Штаты стали примером того, как можно
управлять демократией, чтобы при этом она не казалась задавленной».
В числе факторов, способствовавших распространению «тоталитаризма наизнанку»
стоит отметить специфические приемы и психологию рекламного сообщества; господство
«рыночных механизмов» во многих областях жизни помимо собственно рынков; постоян-
ный технический прогресс, дающий простор затейливым фантазиям (компьютерным играм,
виртуальным аватарам или космическим путешествиям); проникновение средств массо-
вой коммуникации и пропаганды в каждый дом; и наконец, всеобщая политическая анга-
жированность университетов. Неотъемлемой частью современной мифологии стали культ
знаменитостей, истории про чьи-то выдающиеся способности, вера в вечную молодость,
красота, созданная пластической хирургией, действия, измеряемые наносекундами. Вокруг
идеи неограниченного контроля и все возрастающих возможностей сложилась целая куль-
тура, слабо связанная с реальной действительностью. Ее адепты особенно легко поддаются
фантазиям, потому что воображения у них, как правило, в избытке, а научных знаний недо-
статочно. Сегодня миром владеют те, кто в совершенстве умеет создавать образы и мани-
пулировать ими. Уолин напоминает нам, что сюжет из классического фильма Лени Рифен-
шталь «Триумф воли», в котором Адольф Гитлер летит в Нюрнберг в 1934 г., был буквально
повторен 1 мая 2003 г., когда президент Джордж Буш якобы приземляется на самолете ВМС
на полетную палубу авианосца «Авраам Линкольн» и объявляет, что, мол, в Ираке «миссия
выполнена».
Касаясь воцарившейся при «тоталитаризме наизнанку» в университетских городках
атмосферы «самоуспокоения», столь непохожей на обычные для независимых учебных цен-
тров интеллектуальные метания, Уолин пишет: «Благодаря сочетанию правительственных
контрактов, финансированию за счет корпораций и некоммерческих фондов, совместным
научным проектам с участием частных компаний, отдельным состоятельным донорам уни-
верситеты (и в первую очередь так называемые научно-исследовательские университеты),
интеллектуалы, ученые и исследователи были надежно интегрированы в систему. И ни тебе
аутодафе из книг, ни эйнштейнов-беженцев. Впервые за всю историю высшего образования
в Америке система сделала профессуру состоятельными людьми, обеспечив им такие зар-
платы и дополнительные выплаты, что им мог бы позавидовать топ-менеджер не самой мел-
кой фирмы».
Поддерживают и развивают это современное Шангри-Ла две главные социальные
силы: корпоративный капитал, в чьем ведении находится «управляемая демократия», и
военно-промышленный комплекс, который рулит Сверхдержавой. Соответственно, главные
цели «управляемой демократии» – это увеличение доходов крупных корпораций, ликвида-
ция институтов социальной демократии (социального страхования, профсоюзов, бесплат-
ной медицины, социального жилья и т. д.) и постепенный отказ от идеалов Нового курса.
Главный инструмент здесь – приватизация. «Управляемая демократия» стремится к «выбо-
рочному отказу правительства от ответственности за благосостояние граждан» под предло-
гом улучшения «качества услуг» и снижения издержек.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
192
Уолин утверждает: «Приватизация государственного сектора показывает, что власть
корпораций медленно, но верно облекается в политическую форму, крупный капитал стано-
вится естественным и даже старшим партнером государства. Это означает, что американская
политика, ее политическая культура, превращается из системы, в которой демократические
нормы и ценности являлись если не определяющими, то по крайней мере наиболее значи-
мыми элементами, в нечто, где последние атрибуты демократии – государство и его попу-
листские программы – систематически демонтируются». Последнее во многом и удалось.
«Раньше демократия бросала вызов status quo. Теперь она к status quo приспосабливается».
Еще одна, частная, задача «управляемой демократии» заключается в том, чтобы гра-
ждане постоянно были бы заняты периферийными и /или частными сторонами человеческой
жизни и не могли сосредоточиться на царящей вокруг коррупции и предательстве обще-
ственных интересов. Говоря словами Уолина: «Главное в спорах по таким вопросам, как
ценность сексуального воздержания, участие религиозных благотворительных учреждений
в финансируемых государством мероприятиях, гомосексуальный брак и т. д., в том, что для
них изначально не предполагается позитивного решения. Политическая функция подобных
дискуссий состоит в том, чтобы раскалывать граждан, одновременно затушевывая классо-
вые различия и отвлекая избирателей от насущных социальных и экономических проблем
страны». Среди наиболее известных примеров того, как элита использует отдельные гром-
кие происшествия, чтобы взволновать и расколоть общество, дело Терри Шайво 2005 года,
когда у женщины с диагнозом «смерть мозга» искусственно поддерживали жизнь, или слу-
чай 2008 года с женщинами и детьми из полигамной общины в Техасе, которые якобы под-
вергались сексуальному насилию.
Еще одна тактика, к которой прибегает элита в условиях «управляемой демократии»,
состоит в том, чтобы мак симально надоесть электорату и вообще отбить у него интерес к
политике. Уолин сознает, что «один из способов контролировать ситуацию состоит в том,
чтобы сделать избирательный процесс постоянным: чтобы он не прекращался круглый год,
был пропитан партийной пропагандой, нашпигован умными высказываниями прикормлен-
ных экспертов, чтобы результаты вселяли скуку, а не надежду, – короче, превратить выборы
в эдакую рутинную процедуру, на которые так щедра управляемая демократия». Классиче-
ский пример тому – борьба претендентов на звание единого кандидата, происходившая в
обеих основных американских политических партиях в 2007 и 2008 годах. Впрочем, с не
меньшим успехом сюда можно отнести и тянущийся с 1988 по 2008 годы «династический
спор» между семействами Буш и Клинтон. Стоит отметить, что от половины до двух третей
граждан, имеющих право голоса, последнее время уклонились от участия в голосовании,
тем самым значительно облегчив управление активной частью электората. На это Уолин
говорит: «Каждый безразличный гражданин – это молчаливый пособник „тоталитаризма
наизнанку”». Пока трудно сказать, сможет ли кандидатура Обамы пробудить этих апатич-
ных избирателей. Впрочем, мне кажется, я знаю, как прокомментировал бы подобную воз-
можность Уолин: ее утопят в потоке клеветы корпоративные СМИ.
«Управляемая демократия» легко справляется с последними остатками демократии
настоящей в американской политической системе. Однако все ее силы ничто в сравнении с
могуществом «Сверхдержавы» – этого спонсора, защитника и руководителя американского
империализма и милитаризма. Иначе говоря, тех сторон американской государственности,
прежде всего исполнительной ее ветви, которые традиционно окутаны плотной завесой
секретности. Ими всегда заправляли элиты, простые же граждане были якобы не в состоянии
ни постичь их, ни тем более контролировать. «Сверхдержава» занимается оружием массо-
вого поражения, использует шпионские методы во внешней политике (впрочем, иногда и во
внутренней тоже), проводит военные операции – и все время требует у налогоплательщиков
фантастические суммы денег на нужды военно-промышленного комплекса. (Американские
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
193
военные расходы больше, чем у всех остальных стран мира вместе взятых. Официальный
оборонный бюджет США на 2008 налоговый год составляет 623 миллиарда долларов; сле-
дующий по величине военный бюджет – китайский, – по данным ЦРУ, равен 65 миллиардам
долларов.)
В. Е. Татлин. Натюрморт
Зарубежные военные операции в буквальном смысле заставляют демократию
меняться. «Чтобы как-то справиться с типичными вызовами имперской политики: веде-
нием колониальных войн и содержанием оккупационных армий – демократия, – по словам
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
194
Уолина, – изменит свой характер. Не только внешняя политика приобретет новые черты: без-
жалостность, безразличие к людским страданиям, неуважение к местным обычаям, неспра-
ведливость в управлении покоренными народами. Внутри страны демократия также усвоит
новый, более властный стиль руководства. Все чаще она будет стараться „уболтать» обще-
ство, вместо того чтобы вступать с ним в дискуссию. Демократия потребует новых полно-
мочий и большей свободы в их реализации (под прикрытием „государственной тайны»).
Она станет добиваться более жесткого контроля над обществом, суда без лишних формаль-
ностей, права не слишком церемониться с законом и оппозицией и, наконец, громких соци-
альных и экономических реформ».
Империализм и демократия в понимании Уолина в буквальном смысле несовместимы.
Чем больше ресурсов направляется на строительство империи, тем скорее увянет и погибнет
власть народа. Уолин пишет: «Имперская политика предполагает полное подчинение себе
всей внутренней политики и превращение последней в ключевой элемент „тоталитаризма
наизнанку». Глупо даже спрашивать, как гражданин демократической страны может „суще-
ственно повлиять» на имперскую политику. Поэтому неудивительно, что в ходе предвыбор-
ных дебатов тема империи никогда не звучит. Ни один крупный политик, ни одна из основ-
ных партий США на публике ни разу даже не заикнулись о существовании американской
империи».
С самого момента основания Соединенных Штатов их граждане охотно участвовали
в имперских предприятиях своей страны, в частности, в расширении ее границ за счет
земель американских индейцев, мексиканцев и владений испанских империалистов. Теодор
Рузвельт часто говорил, что американцы всем сердцем против империализма, так как сами
с трудом вырвались из объятий Британской империи, но «экспансионизм» у них в крови.
На протяжении многих лет американская политическая мысль всячески старалась отделить
империализм от военных, хотя милитаризм – это естественный спутник великодержавно-
сти. Прежде всего именно военные создают империю. Без них империю невозможно ни обо-
ронять, ни поддерживать в ней порядок, ни расширять ее границы далее. Уолин замечает:
«Раз патриотически настроенные граждане последовательно поддерживают военных с их
громадным бюджетом – значит, консерваторам удалось убедить общество, что вооруженные
силы – есть нечто отдельное от государства. Таким образом, наиболее важный элемент госу-
дарственной власти выведен из-под контроля общества».
Хотя на это и ушло немало времени, но при президенте Джордже Буше-младшем
Соединенные Штаты, наконец, выработали завоевательную доктрину, сопоставимую с идео-
логией нацистского и советского тоталитаризмов. Согласно американской Стратегии наци-
ональной безопасности (провозглашенной 9 сентября и предположительно составленной
Кондолизой Райс) США теперь могут вести то, что в документе называется «превентивной
войной». Уолин поясняет: «Превентивная война подразумевает проекцию силы вовне, как
правило, против гораздо более слабой страны, вроде нацистского вторжения в Бельгию и
Голландию в 1940 году. При этом считается, что Соединенные Штаты имеют право нане-
сти удар по другой стране только потому, что ощущают исходящую оттуда угрозу: мол,
если опасность не ликвидировать немедленно – и даже прежде, чем она успеет материали-
зоваться, – это может повредить и даже совсем подорвать могущество США. Короче говоря,
„превентивная война» – это Lebensraum эпохи войны с терроризмом». (Гитлер оправдывал
свою завоевательную политику тем, что Германии требуется Lebensraum – «жизненное про-
странство»). Все это послужило предлогом для американской агрессии против Ирака, начав-
шейся в 2003 году.
Многие аналитики – и я в том числе – скажут: Уолин с математической точностью
доказал, что дни американской республики сочтены. Но сам автор Democracy Incorporated
с этим не согласен. В конце своего исследования он приводит несколько наивный перечень
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
195
того, что необходимо сделать, дабы отвратить угрозу надвигающегося «тоталитаризма наиз-
нанку»: «свернуть империю; отказаться от „управляемой демократии”; вернуться в теории
и на практике к международному сотрудничеству – вместо глобализации и „превентивных
войн“; восстановить и усилить меры охраны окружающей среды; отменить все, что нане-
сло ущерб нашим гражданским правам; восстановить независимость суда, разделение вла-
стей и систему сдержек и противовесов; добиться объективности и независимости государ-
ственного контроля, а равно и научной экспертизы; возродить представительные органы,
которые не были бы глухи к потребностям простых граждан, будь то медицинское обслужи-
вание, образование, гарантированные пенсии или достойные зарплаты; восстановить госу-
дарственный контроль в экономике; ликвидировать неравенство в сфере налогообложения
и всякие преференции для корпораций и вообще для богатых».
К сожалению, здесь скорее перечисляется то, что надо исправить, нежели говорится,
как это сделать. Тем более сам Уолин считает, что наша политическая система «погрязла в
коррупции и самые обильные подачки получает в первую очередь от богатых спонсоров и
корпораций». С трудом верится, что наш партийный аппарат постарается поставить военно-
промышленный комплекс и 16 секретных разведывательных служб под демократический
контроль. Так или иначе, как только Соединенные Штаты последуют за тоталитаризмом
классической модели на свалку истории, книга Уолина станет в ряд с лучшими исследова-
ниями того, как мы пошли не тем путем.
ШЕЛДОН С. УОЛИН – ОДИН ИЗ КРУПНЕЙШИХ
АМЕРИКАНСКИХ ИСТОРИКОВ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ И
ПОЛИТИЧЕСКИХ ТЕОРЕТИКОВ; ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЙ КРИТИК
НЕОКОНСЕРВАТИВНОГО КУРСА БЕЛОГО ДОМА, СТОЯЩИЙ НА
ЛЕВОЛИБЕРАЛЬНЫХ ПОЗИЦИЯХ; В ПРОШЛОМ ПРОФЕССОР
ПОЛИТИКИ ПРИНСТОНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
БИБЛИОГРАФИЯ
Politics and Vision: Continuity and Innovation in Western Political Thought. Boston: Little,
Brown and Company, 1960 (Политика и видение: преемственность и новаторство в западной
политической мысли).
Presence of the Past: Essays on the State and the Constitution. Baltimore and London: Johns
Hopkins University Press, 1989 (Присутствие прошлого: очерки о государстве и конституции).
Tocqueville between Two Worlds: The Making of a Political and Theoretical Life. Princeton,
NJ: Princeton University Press, 2001 (Токвиль меж двух миров: сотворение политической и
теоретической жизни).
КНИГИ И СТАТЬИ, УПОМЯНУТЫЕ В РЕЦЕНЗИИ
John W. Dean. Broken Government: How Republican Rule Destroyed the Legislative,
Executive, and Judicial Branches. New York, NY: Viking, 2007 (Дин Дж. У. Разрушенное пра-
вительство: как республиканский режим уничтожил законодательную, исполнительную и
судебную власть).
Arianna Huffington. Right Is Wrong: How the Lunatic Fringe Hijacked America, Shredded
the Constitution, and Made Us All Less Safe. New York, NY: Alfred A. Knopf, 2008 (А. Хаф-
фингтон. Неправые правые: как кучка сумасшедших взяла Америку на гоп-стоп, пустила
конституцию на подтирку и сделала нашу жизнь менее безопасной).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
196
Chalmers Johnson. Nemesis: The Last Days of the American Republic. New York, NY:
Metropolitan Books, 2007 (Чалмерс Джонсон. Немезида: последние дни американской респу-
блики).
Naomi Klein. The Shock Doctrine: The Rise of Disaster Capitalism. New York, NY:
Metropolitan Books, 2007 (Н. Кляйн, Шоковая доктрина: подъем «катастрофического» капи-
тализма).
Naomi Wolf. The End of America: Letter of Warning to a Young Patriot. White River, VT:
Chelsea Green Publishing, 2007 (Н. Уолф, Конец: Америки: предостережение молодым патри-
отам).
Н. Уолф. Путь Америки к фашизму. [http://www.inosmi.ru/print/234429.html].
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
197
ПОЛИТИКА
Большая игра на постсоветском пространстве
Виген Акопян
Модест Колеров. Без СССР. «Ближнее зарубежье» новой России и «задний двор»
США. Статьи 1999–2008. M.: Регнум, 2008.
«Большая игра» (Great Game) не может завершиться вничью, ее победитель получит
все, а проигравший безоговорочно капитулирует». Эти слова, комментируя взаимоотноше-
ния США и России на постсоветском пространстве, несколько лет назад в интервью рос-
сийскому агентству REGNUM произнес один армянский аналитик, а ныне депутат Наци-
онального собрания. Такие мысли были навеяны поездкой интервьюируемого в Лондон,
его общением с функционерами и аналитиками, отвечающими за сотрудничество Запада со
странами СНГ. Он с благоговением произносил звучные фамилии своих новых партнеров и
всем своим естеством верил в их непререкаемый авторитет и поистине пророческую инфор-
мированность.
Между тем Great Game – не иллюзия. Несмотря на свою увлекательность, она несет
поистине трагические последствия для целых народов.
Это игра с заведомо известным результатом и четкими правилами, форму диктата кото-
рых мы наблюдали в Сараево и Ираке. Дилер не терпит зрителей и комментаторов – участво-
вать должны все, а ставка – суверенитет государств и будущее народов. Книга «Без СССР»
Модеста Колерова, наблюдателя и комментатора «Большой игры», знакомит читателя с про-
межуточными итогами глобальной конкуренции в Евразии и бросает лишенный политиче-
ской корректности взгляд на новую реальность в зоне жизненных интересов российского
государства.
«Без СССР» Россия стала одновременно и уязвимой, и сильной. Коллапс союза 15
социалистических республик поднял целый пласт проблем и задач, к оперативному упра-
влению которыми были готовы лишь те, кто и вел планомерно Союз к развалу, те, для кого
уничтожение СССР было лишь одним из этапов стратегического плана по подчинению Рос-
сии. Автор остро чувствует эту угрозу. Характерно, что в первой статье, вошедшей в сбор-
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
198
ник, а она была написана еще в 1999 году, он говорит о «тотальном просвещении» и бли-
зости «полной победы» Запада в «виртуальной» войне, несущей несвободу и ограничение
суверенитета для подчиненных государств. Тогда была Сербия. А сегодня мы являемся сви-
детелями институционального демонтажа Украины и тотального ограничения суверенитета
Грузии. Это физическое расширение ареала виртуальной войны. Она все ближе к России, о
чем Колеров говорит уже во второй статье сборника «Вечный мир и вечные угрозы ему»,
датированной 2002 годом. «Нас ждет целая эпоха комбинированных, ползучих и непопра-
вимых угроз по всему периметру наших границ», – предупреждает он. Во всяком случае,
сегодня сформировались два полноценных и вполне комбинирующих свои действия цен-
тра распространения этих угроз непосредственно на Россию – Грузия и Украина, те самые
государства, которых уже достигла запущенная в Сербии волна «тотального просвещения».
Векторы угроз, продуцируемых режимами в Грузии и на Украине, направлены, в первую
очередь, против России. И угрозы эти уже не виртуальные, а вполне конкретные, осязаемые
– торпедирование безопасности на Кавказе и подрыв энергетического баланса европейского
континента.
Сложно не согласиться с известной формулировкой о том, что развал Союза стал
«величайшей геополитической катастрофой». Как известно, любой «взрыв», будь он меха-
ническим или эмоциональным, влечет за собой ударную волну и некий центробежный про-
цесс.
Результатом центробежного процесса на всем огромном географическо-политическом
пространстве бывшего Союза стало физическое «оголение» России.
Если будет корректно такое сравнение – взрыв этот сорвал с России одежду, а местами
и мясо. Страна была вынуждена в экстренном режиме конструировать новую философию
своего существования. Россия в агонии – без границ, с уничтоженной экономикой и демо-
рализованным политическим классом – за считанные месяцы превратилась из субъекта гло-
бальной политики в открытый для внешнего влияния объект, обязанный остальному миру
самим фактом своего существования.
Осколки коммунистической империи в лице новообразованных независимых респу-
блик (та самая одежда, которую «взрывной волной» сорвало с России) явственно ощу-
щали происходящий катаклизм. Все три республики Закавказья оказались втянуты в крово-
пролитные межэтнические конфликты – внешние (Азербайджан и Армения) и внутренние
(Грузия – Абхазия, Грузия – Южная Осетия). Необходимо констатировать, что этот регион
взорвался именно по той причине, что оказался объек тивно отброшен из зоны непосред-
ственного оперативного контроля Москвы, и именно многолетние усилия российской сто-
роны в итоге позволили остановить кровопролитие и установить статус-кво. Вмешательство
России позволило развести противоборствующие стороны на берегах Днестра, с тех пор
российская сторона является главным гарантом поддержания мира в Приднестровье,
Если перед Россией после развала СССР стояла задача консолидации внутренних
усилий и выработки новой стратегии на основе исторического базиса, традиций и опыта
государственного строительства, то республики Средней Азии и Закавказья, Украина и
Молдавия наряду со всеобщим социально-экономическим коллапсом, встали перед фактом
«невостребованного суверенитета». Национализм стал единственной отдушиной, спасаю-
щей бывшие советские республики от осознания собственной государственной импотенции.
Он же стал главным катализатором межэтнических столкновений, переросших в конфликты
регионального масштаба. Примечательно, что в вооруженные конфликты вступили именно
те республики, к власти в которых пришли доморощенные националисты – Тер-Петросян в
Армении, Эльчибей в Азербайджане, Гамсахурдиа в Грузии. Что касается Молдавии, то воз-
главивший республику после развала СССР коммунистический функционер Мирча Снегур
пошел на подавление Приднестровской автономии именно под нажимом Народного фронта.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
199
Республики Средней Азии, Украина и Белоруссия оказались во власти бывшей комму-
нистической номенклатуры, которая старалась удержать контроль над ситуацией привыч-
ными бюрократическими методами. Среднеазиатские правители, за исключением изгнан-
ного из Киргизии Акаева и скончавшегося Туркменбаши, продолжают контролировать
ситуацию в регионе, ведя очень осторожную внешнюю политику, прекрасно отдавая себе
отчет в том, что политическое вторжение США в историческую сферу влияния России и
Китая, обернется непредсказуемыми последствиями в первую очередь для их собственных
государств. Для Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, Туркмении и Киргизии, в силу гео-
графических, культурно-религиозных и демографических аспектов, существует три акту-
альных центра притяжения – Россия, Китай и исламский мир. В этом плане Россия остается
наиболее безопасным и перспективным партнером среднеазиатских республик, что и побу-
ждает последних всячески нивелировать центробежную силу.
Усилия США и европейских институтов были сконцентрированы на закреплении гео-
графических итогов развала Советского Союза.
Оторванные от России республики начали получать мощное финансовое и консуль-
тационное содействие Запада, что должно было раз и навсегда исключить возможность их
возврата в сферу влияния Москвы. Миллиарды долларов направлялись на подпитку целых
народов, тысячи проектов и программ, инициированных сотнями западных общественных
организаций и фондов, были призваны сформировать новое самосознание на периферии
рухнувшей империи. Например, строительство артезианских колодцев и изготовление сухо-
фруктов на границе Армении и Ирана осуществлялось в рамках программы Департамента
сельского хозяйства США на финансовые средства Пентагона. Американский налогопла-
тельщик исправно годами финансировал перспективную молодежь в высокогорных реги-
онах Армении и Грузии, долинах Азербайджана, в регионах Украины и селах Молдавии.
Постсоветское поколение постсоветского пространства неожиданно для самого себя оказа-
лось втянуто в абсолютно несвойственную ей общественную активность. Формировалась
новая элита, прилежно усваивающая сакральные выражения – гражданское общество, демо-
кратия, свобода слова. Пока западные общественники дрессировали новые депрессивные
общества постсоветских республик, финансовые институты в лице МВФ и Всемирного
Банка присаживали на иглу правительства этих стран.
НАЦИОНАЛИЗМ СТАЛ ЕДИНСТВЕННОЙ ОТДУШИНОЙ,
СПАСАЮЩЕЙ БЫВШИЕ СОВЕТСКИЕ РЕСПУБЛИКИ ОТ ОСОЗНАНИЯ
СОБСТВЕННОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИМПОТЕНЦИИ
Между тем волнообразное расширение НАТО, начавшееся в 90-х годах прошлого века,
после вступления в блок стран Восточной Европы и присоединения Прибалтики в 2004 году,
докатилось до очередного критического рубежа. Саммит альянса в Стамбуле в 2004 году
не оставил сомнений в том, что это лишь подготовка к поглощению всего постсоветского
пространства.
Ближайшие мишени альянса были обозначены еще в 1997 году, Тогда была создана
организация ГУУАМ, включившая Грузию, Украину, Узбекистан, Азербайджан и Молдавию
(позднее Узбекистан приостановил свое членство).
ГУУАМ создавался под геоэкономической вывеской, однако позднее стало очевидно,
что это попытка создания «альтернативного полувоенного блока», интегрированного в
НАТО на определенных институциональных основах. Сегодня с определенной долей уве-
ренности можно констатировать, что этот крупномасштабный эксперимент оказался про-
вальным, поскольку выяснилось, что авторы проекта не совсем учли особенности и инте-
ресы «материала», с которым работают. Организация так и не определилась в части лидера.
Украина, на которую возлагались большие надежды, оказалась не готова к инициативной
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
200
политике регионального масштаба. Грузия и Азербайджан были заинтересованы в мили-
таризации блока, в том числе, в связи с проблемами урегулирования собственных военно-
политических конфликтов. Это явно не входило в намерения Узбекистана. Украина была
заинтересована в получении нефти и газа, а Узбекистан – в обеспечении эффективного функ-
ционирования коммуникаций. Молдавия и вовсе не располагала возможностями для обозна-
чения своего присутствия на территории других государств ГУУАМ.
В целом, можно отметить, что фактический развал ГУУАМ (ГУАМ) стал одним из
значительных успехов российской внешней политики, своевременно выстроившей систему
сдержек и противовесов на пространстве интересов ГУАМ.
Тем не менее попытки США и ЕС скоординировать внешнюю политику постсовет-
ских республик по широкому фронту от Балтийского моря до Каспия не прекращались. Фор-
мировались контуры «санитарного кордона». Модест Колеров достаточно подробно описал
мотивы и логику ак тивности прибалтийских государств на Кавказе. Визиты президентов
Литвы, Латвии и Эстонии в закавказские государства в 2005–2007 гг. сменяли друг друга.
Симптоматично, что обязанности советника грузинского президента Михаила Саакашвили
исполняет бывший премьер-министр Эстонии Март Лаар, придерживающийся откровенно
антироссийской позиции. Описанный в сборнике «Без СССР» формат «3 + 3», иницииро-
ванный с подачи Запада прибалтийскими эмиссарами, был совершенно безнадежной идеей.
В этой связи стоит только описать разговор одного армянского министра с очередным при-
балтийским гонцом. На задушевные нотации последнего о том, что Армения и Азербайджан
должны укреплять меры доверия с тем, чтобы сформировать в регионе такую атмосферу
доверия, какая налажена между Литвой и Латвией, армянский визави ответил примерно
следующее: «Это еще большой вопрос, какая атмосфера сложилась бы на берегах Балтий-
ского моря, если бы вместо населяющих этот регион народов, там бы жили азербайджанцы,
армяне и грузины. Еще больший вопрос, в какой атмосфере жили бы сами литовцы и лат-
вийцы, будь они окружены не морем, Россией и скандинавскими государствами, а горными
хребтами Кавказа, Ираном и Турцией».
Далее, Модест Колеров предлагает читателю достаточно эмоциональное описание
международных событий, сопровождающих процессы на Балканах, приведших к расчлене-
нию Сербии и возникновению на политической карте Европы новой единицы с пока еще
спорным суверенитетом – Косово.
Очевидно, раздел Югославии и силовая операция НАТО против Сербии стали воз-
можны в первую очередь благодаря сужению зоны политического влияния России.
Колеров выдвигает целый ряд мотивированных тезисов, свидетельствующих в пользу
того, что авторы суверенизации Косово оперировали заведомо ложными установками, при-
званными разрушить выдвигаемые Россией опасения относительно прецедентного харак-
тера данного процесса. Сегодня, уже после признания односторонне провозглашенной неза-
висимости Косово Соединенными Штатами Америки и рядом других государств, очевидно,
косовская операция – модель, которая может быть применена в любом другом регионе мира,
в том числе и в первую очередь на постсоветском пространстве. США совершенно после-
довательно, в соответствии с требованиями Realpolitik, проводят в жизнь механизмы сило-
вого дробления непрогнозируемых, либо недружественных государств, с дальнейшим рас-
пространением своего доминирующего влияния на составные части этого государства. В
итоге это позволяет взять под контроль сломленную метрополию.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
201
Н. А. Шифрин. Новороссийск. Цементный
завод, порт. Публикуется впервые
Именно это и случилось с Сербией, политическая элита которой сегодня демонстри-
рует вполне понятную покладистость перед soft power – Евросоюзом, шагающем в фарва-
тере hard power – США и НАТО.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
202
После Косово стало ясно, что взывать к здравой логике и международным принципам
в Great game совершенно бессмысленно. Кто сегодня вспоминает вздернутого на виселице
Хусейна и разрушенный из-за ошибочной информации о наличии оружия массового пора-
жения Ирак? У Косово свой «флаг», своя «конституция», свой «президент», и прошедшие
через грантовые программы США и ЕС сербские политики готовы смириться с этим, ради
сохранения собственных кресел. Это Realpolitik в действии! «Мы – сербы», – пишет Модест
Колеров, и он прав. А кто такие осетины? А абхазы и приднестровцы? Кто они – сербы или
косовары? А кем выгоднее быть армянам Нагорного Карабаха?
Косовский прецедент оказался тупиком для тех, кто не участвовал в его создании, а
плоды его еще проявят свою горечь для тех, кто попробует их вкусить.
Фиксация косовского прецедента одновременно дала решающий импульс процессу
разрушения статус-кво в Приднестровье, Абхазии, Южной Осетии и Нагорном Карабахе.
Стороны этих конфликтов в свете косовского прецедента лишены всякой возможности про-
гнозировать ситуацию в целом, и, в частности, возможные шаги не только своих оппонен-
тов, но и международного сообщества. В Карабахе гадают, признает ли Россия Абхазию, а в
Абхазии не могут найти объяснения действиям Москвы в Приднестровье. Это не укладыва-
ется в представления о Realpolitik, при всей своей чудовищной несправедливости, доказав-
шей свою универсальность. Посмотрите на авторов косовского прецедента, категорически
отрицающих этот самый феномен, сегодня они фронтально увеличивают свою активность
в регионах, которые хотя и всячески отнекивались, но при этом совершенно точно знали –
следующие мы, нас или признают, или подчинят силой.
Ситуация, при которой США и страны ЕС признают независимость Абхазии, а про-
шедшие через грантовые программы США и ЕС грузинские политики смирятся с этим, сего-
дня не кажется столь уж фантастической. Вполне допустимым представляется и сюжет под-
чинения карабахских армян воле «нефтеносного» Ильхама. Однако до этого мир может стать
очевидцем натовских налетов на Закавказье.
Искусственная ротация политической элиты Грузии и дальнейшие действия нового
режима фактически привели к нарушению статус-кво в зонах грузино-абхазского и гру-
зино-осетинского конфликтов. Сегодня диверсии в Гальском районе и минометные обстрелы
Цхинвала не удивляют никого. Сведены на нет многолетние посреднические усилия России,
разрушены многосторонние переговорные фор маты по урегулированию обоих конфликтов.
Разрушая статус-кво, а проще говоря, опробованные механизмы, гарантирующие безопас-
ность населения в зонах конфликтов, Запад не спешит с предоставлением внятных гарантий
дальнейшего сохранения мира в закавказском регионе. На данном этапе конфликтующим
народам предлагается лишь один путь обеспечения собственной безопасности – вступление
в НАТО, – организацию, непосредственно участвующую в перекройке политической карты
мира.
Сила центробежной волны не оставила в стороне и Молдавию. Сегодня эта респу-
блика, политическая элита которой вконец развращена нехитрой технологией балансирова-
ния, стала объектом ползучей румынской аннексии. Пока молдаванам раздают румынские
паспорта и убеждают их в том, что они румыны, назревает национальное просветление в
Гагаузии. Статус-кво в Молдавии нарушен, а рецепты дальнейшего существования этого
государства не предложены.
Любой процесс, в конце концов, предполагает результат. Почему НАТО так всерьез
и не предложил свой «зонтик» безопасности ни одной из стран Средней Азии? Разве та
же Киргизия не испытывает дефицит безопасности, особенно после «тюльпанового» бес-
предела? Или тот же Таджикистан не рискует оказаться в эпицентре активности радикаль-
ных исламистских организаций, ставших еще радикальнее после маневров НАТО в Афга-
нистане? Очевидно, Средняя Азия, в отличие от Грузии и Украины – не средство, а мишень
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
203
Запада. Если силовая конструкция так называемой балто-черноморской дуги призвана стать
физической оболочкой «санитарного кордона» против России, то ее коммуникационная кон-
струкция нацелена на отвод среднеазиатских ресурсов от России, Ирана и Китая.
Итак, при всей кажущейся сложности западной стратегии, постсоветское простран-
ство элементарно поделено на две составные части – источник (Средняя Азия) и коридор
(Закавказье).
Объективно выпадает из данной схемы Украина, которая, по сути дела, стала главной
жертвой Great Game. Ей отведена самоубийственная функция раздражителя российско-евро-
пейских взаимоотношений и разрушителя собственной промышленной и транзитной инфра-
структуры. Украина могла бы стать слишком сильным игроком, а это не входит в интересы
дилера.
За почти двадцатилетнее существование «Без СССР», Россия, окруженная совершенно
непрогнозируемыми политическими системами, выработала стойкий иммунитет. В послед-
ние годы Россия не питает иллюзий и старается навязать собственные правила игры. Зада-
ется новая логика взаимоотношений с государствами постсоветского пространства, ориен-
тированная на суверенные политические и экономические интересы.
Большая игра в самом разгаре. Впереди множество каверзных проблем – энергетиче-
ская безопасность и Черноморский флот, безопасность на Кавказе и поддержание позиций
в Средней Азии. Россия «Без СССР» не обременена чужими проблемами и фобиями, она
обречена быть сильной, но одновременно открытой для честного партнерства. И лишь тогда
Россия вернет свою историческую силу притяжения, задаст новый центростремительный
импульс народам, привыкшим видеть в ней источник культуры и безопасности.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
204
Российский политик и его тексты
Борис Межуев
Владислав Сурков. Тексты 97–07. М.: Европа, 2008.
Владислав Сурков, вопреки устойчивому клише в среде российских публицистов,
далеко не первый политик новой, постсоветской России, который отважился стать идеоло-
гом и в какой-то мере публичным философом. Но Сурков – первый идеолог, чья идеологема
– «суверенная демократия» – оказалась востребованной и популярной. И эта популярность
обеспечена не только наличием официальной позиции в администрации и тех ресурсов
информационного характера, которые имел для своего распространения данный термин.
Люди из администрации и в ельцинские годы пытались сотворить «национальную идею»:
помнится, какую-то роль в этом предприятии играли и «реалисты» Юрия Петрова, и либе-
ральные интеллектуалы из команды Георгия Сатарова. В результате получилось что-то вроде
лозунга «Семья. Собственность. Свобода», о котором все позабыли спустя месяц после его
изобретения. Несколько более удачной оказалась попытка Анатолия Чубайса утвердить тер-
мин «либеральная империя» для обозначения положения России в мире и ближнем зару-
бежье. «Либеральная империя» почти идеально подходила к ситуации кратковременного
российско-американского сближения на ниве общей борьбы с терроризмом, но была абсо-
лютно бесперспективна, когда Россия столкнулась с Западом по целому спектру вопросов: от
взгляда на череду «оранжевых революций» на территории стран СНГ до пересмотра согла-
шения по разделу продукции.
России пришлось отстаивать свой суверенитет, имея жестких соперников в виде транс-
национальных корпораций, действовавших в союзе с транснациональными же сетями левых
и правых интеллектуалов. И для выражения и утверждения своей новой позиции нужно
было найти ценностное обоснование, а также ясное терминологическое обозначение. «Суве-
ренная демократия» потому и оказалась удачным изобретением, что это выражение было
соотнесено с определенными политическими шагами России, которые медленно, но верно
выводили ее за пределы Европы, сообщества государств, готовых жертвовать своим суве-
ренитетом во имя цивилизационного единства. «Суверенная демократия» как лейбл новой
России была немедленно подхвачена западными специалистами по России, особенно теми,
кто непрестанно указывал на ее антилиберальный тренд.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
205
Между тем, получив неплохой резонанс в стране и мире, термин «суверенная демо-
кратия» оказался лишен серьезного критического об суждения в самой России, как в среде
политических публицистов, так и в корпорации профессиональных политологов и обще-
ствоведов. И произошло это по причине жесткого разделения этих двух сфер между собой:
публицисты, как правило, говорили не столько о «суверенной демократии», сколько о пра-
влении Путина как таковом, тогда как обществоведы предпочитали спорить о словах, то есть
о самом термине «суверенная демократия», а не о том явлении, которое он пытается обозна-
чить. Возражений, как правило, было два: 1) «суверенная демократия» – чистый трюизм,
поскольку «суверенными», согласно международному праву, являются все государства, при-
знанные ООН (и Россия в том числе); 2) «суверенная демократия» – это вызов здравому смы-
слу, по той причине что полностью «суверенным», иными словами полновластным, незави-
симым от внешних сил, не может быть ни одно государство мира, ибо каждое из них вступает
в международные договоры, которые волей-неволей ущемляют национальный суверенитет.
Очевидным образом, одно возражение полностью гасило другое, и все обсуждение
давало сбой уже на первом шаге. Между тем в определенной степени вина за это лежит на
самом авторе концепта, который, вероятно, просто не осознал наличия огромного количе-
ства смыслов в политическом языке у слова «суверенитет», которое означает, с одной сто-
роны, легитимность, а с другой – полную независимость. В одном случае речь могла бы
идти о чем-то и в самом деле общепринятом для государств – членов ООН, а в другом – о
чем-то, может быть, и привлекательном, однако фактически невозможном. Между тем Сур-
ков рассуждает в своей книге об особом изводе термина «суверенитет», который позволяет
не просто отнести его к России, но и выделить по этому принципу нашу страну из числа
других, формально также суверенных стран. Другое дело, что было бы серьезной ошибкой
принимать указание на определенный ценностный выбор как на описание существующего
положения вещей. Вот в этом, мне кажется, кроется основной подводный камень «суверен-
ной демократии»: из «утопии» (по терминологии Карла Мангейма) она в ходе возникшей
дискуссии была превращена в «идеологию», из смелого утверждения неких некомфортных
миру, но внутренне обоснованных для нашей страны ценностных принципов – в апологе-
тику определенной фазы политической эволюции России. Причем за это превращение несут
ответственность как популяризаторы, так и, в особенности, критики данной формулы, про-
глядевшие за предвыборной конъюнктурой более фундаментальные ценностные разломы,
которые, кстати говоря, имеют отношение не к одной лишь России.
Чтобы не уходить далеко в область концептного анализа, скажу только, что, навер-
ное, лучше всего можно пояснить смысл «суверенитета» в этом особом аспекте данного
понятия отсылкой к ценности «свободы». «Свободы» не как полной возможности удовле-
творять свои материальные и культурные потребности, но скорее как независимости от про-
извола любой внешней силы, требующей беспрекословного повиновения. Иными словами,
свободы от «внешнего управления», наличие которого, как правильно подчеркивает Сур-
ков, делает демократию не просто «несуверенной», но ценностно опустошенной. Ведь без
«суверенитета» как политической свободы нации демократия теряет свой смысл. Какой прок
в том, чтобы выбирать собственные власти, если эти власти во всем вынуждены подчи-
няться властям иных стран, если население, подобно большинству людей во многих странах
Европы, лишено возможности сказать свое «нет» или свое «да» иммиграционному законо-
дательству, участию в войне в Ираке, тарифам на сельское хозяйство. Если все эти вопросы
отданы в ведение удаленных от демократического контроля сил.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
206
И. И. Нивинский. Набросок. Публикуется впервые
Отказ от свободы, выраженный в отказе от суверенитета не исключено в ближайшее
время будет сочтен чем-то очень прогрессивным, своего рода ступенью к мировой гармо-
нии. Сколь бы проблематичным ни выглядел путь России в XXI веке, сколь бы извилистыми
ни были бы тропы ее политической эволюции, она уже ясно дала понять, что от подобной
гармонии она (наряду с некоторыми другими государствами мира) готова будет отказаться.
Собственно, «суверенная демократия» и есть лишь наше свидетельство этой готовности.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
207
ПОКУПКИ
Книжные покупки Артема Смирнова
В оформлении использованы работы Ольги Чернышевой. Серия «Жители», 2007.
(Акварель, бумага.)
Rodney Barker. Legitimating Identities: The Self-Presentations of Rulers and Subjects.
NewYork, NY: CambridgeUniversityPress, 2001. 161 p. (Родни Баркер. Легитимация иден-
тичностей: самопредставления правителей и подданных).
Не то чтобы Баркер совершил какую-то революцию в представлениях о легитимации,
но познакомиться со свежим взглядом, да еще насыщенным красочными примерами, нико-
гда не вредно. Идея автора проста и изящна: на протяжении всей человеческой истории пра-
вители только и занимались тем, что пытались легитимировать свое положение и власть, но
легитимация эта носила «эндогенный» характер, то есть их волновало не столько мнение
их подданных о них самих, сколько их собственное мнение и мнение своих приближенных.
Они тратили немало времени и сил, чтобы доказать себе, что они по праву являются прави-
телями, чтобы оправдать свое правление в своих же глазах, и совершали при этом весьма
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
208
странные, на первый взгляд, действия. Взять хотя бы траянову колонну, монумент высотой
в тридцать с лишним метров, со сложнейшим рельефом, повествующим о победоносных
кампаниях Траяна против даков. Загвоздка в том, что рельеф этот попросту невозможно раз-
глядеть с земли без бинокля, так что, создавая ее, Траян вряд ли хотел произвести впечатле-
ние на простых римлян. Так для кого же он возводил ее? Очевидно, для самого себя – этот
классический образчик самолегитимации помогал ему помнить о собственном величии. Как
писал Поль Вен, у которого Баркер и позаимствовал этот пример, императоры «с готовно-
стью вещали о своем величии, даже если их никто не слушал». И все же, как бы смешно и
нелепо ни выглядело порой подобное поведение, такая самолегитимация составляет фунда-
мент всякой власти, ибо «когда подданные утрачивают веру в правителей, правление стано-
вится непростым делом. Но когда правители перестают верить в себя, оно становится невоз-
можным». Главное, чтобы не слишком отрывались от реальности, а то всегда найдется, кому
их заменить (об этих последних и об их стратегии самолегитимации Баркер тоже пишет).
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
209
Gareth Stedman Jones. An End to Poverty? A Historical Debate. New York, NY:
Columbia University Press, 2004. 278 p. (Гарет Стедман Джонс. Конец бедности? Истори-
ческий спор).
Книга блестящего британского историка, известного прежде всего своими «Языками
класса» (эта работа произвела революцию не только в истории чартистского движения, но
и во всей социальной истории) и недюжинным введением к «Манифесту Коммунистиче-
ской партии» Маркса и Энгельса, по своему объему вчетверо превосходящим текст самого
«Манифеста». На первый взгляд «Конец бедности» предстает простым описанием одного
частного эпизода из истории идей конца эпохи Просвещения: замыслов Пейна и Кондорсе
касательно преодоления бедности и реакции на них во Франции и Британии в XIX веке. Что
тут такого? Да мало ли таких политэкономических историй выходит каждый год в универ-
ситетских издательствах?! Верно, немало, но едва ли кому удается сделать то, что смог сде-
лать Джонс (вышедшая недавно по-русски книга Пьера Розанваллона «Утопический капи-
тализм» составляет приятное исключение), проследив рождение идей социал-демократии из
левого либертарианства. На самом деле «Конец бедности» это не столько интеллектуальная
предыстория социал-демократии, сколько необычайно увлекательная история возникнове-
ния «третьего пути» (Пейн и Кондорсе задумывали соединить то, что мы бы сейчас назвали
«социальным страхованием», с республиканским равенством и – еще до их зарождения! –
«ментальной реформой» и «коммерческим обществом»).
Richard Sennett. The Culture of the New Capitalism. New Haven, CT: Yale University
Press, 2006. 214 p. (Ричард Сеннет. Культура нового капитализма).
Нет большого смысла в пересказе ностальгически-романтических рассуждений Сен-
нета об «идеальном» активном гражданине-ремесленнике, который сам «создает законы,
живет с ними, а затем дает рождение чему-то новому», и «реальном» пассивном гражда-
нине-потребителе-зрителе, создаваемом современным капитализмом. Некогда остроумный
социальный критик превратился в старого брюзгу. А о том, насколько Сеннет хорошо себе
представляет «реального» потребителя даже не политики, а минималистичного iPod shuffle
первого поколения, можно судить по нелепости задаваемых им вопросов: «Как же вы отбе-
рете десять тысяч песен или найдете время для того, чтобы скачать их? Чем вы будете руко-
водствоваться при отборе пятисот часов музыки, содержащейся в маленькой белой коро-
бочке? Вы вообще сможете удержать в памяти десять тысяч песен, чтобы выбрать, какую вы
хотите прослушать в данный момент?» Если кто не знает, iPod shuffle обычно используют
для того, чтобы слушать музыку в произвольном порядке. Построения Сеннета необычайно
метафоричны, только вот смысл его метафор вряд ли будет понятен читателю. К примеру,
зачем называть гибкие организации, лишенные пирамидальной структуры, mp3-институ-
тами, если автор слабо представляет себе, как работает mp3-player (что обозначает этим сло-
вом Сеннет – программу или само устройство, – остается загадкой)?
Yannis Stavrakakis. The Lacanian Left: Psychoanalysis, Theory, Politics. Edinburgh:
Edinburgh University Press, 2007, 328 p. (ЯннисСтавракакис. Лаканианскиелевые: пси-
хоанализ, теория, политика).
Трудно не согласиться с критиками, которые упрекают Ставракакиса в том, что тот
пытается совершить невозможное, изобретая своих «лаканианских левых»; Между членами
«банды четырех» – Касториадисом, Лаклау, Бадью и Жижеком – различий куда больше,
чем сходств, а левизна этих философов и использование ими лакановского концептуального
инструментария вряд ли может служить неким родовым признаком. И если книжку сокра-
тить вдвое, оставив только вторую часть (в первой Яннис упражняется в интерпретации
работ этой четверки и вступает в полемику с Жижеком), это пошло бы ей только на пользу.
Мне его статьи о новом национализме, европейской идентичности, рекламе и консюмеризме
показались довольно любопытными, хотя и слишком предсказуемыми – сказывается работа
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
210
«дискурса Университета», а не «аналитика». Так что читал я их, скорее, по инерции, только
затем, чтобы быть в курсе происходящего в так называемой лаканианскои политической
теории.
Judith Butler and Gayatri Chakravorty Spivak. Who Sings the Nations-State?
Language, Politics, Belonging. London, New York, Calcutta: Seagull Books, 2007. 121 p.
(Джудит Батлери Гаятри Чакраворти Спивак. Кто воспевает национальное государ-
ство? Язык, политика, принадлежность).
Заказ на книжку с таким заманчивым названием, да еще от двух крупнейших из ныне
живущих представителей постструктуралистской теории, я оформил на Amazon'e еще до
того как она увидела свет. Пока она была в пути – а путь этот как всегда был долгим (таможня
и почта постоянно теряют посылки, а повторно высланный заказ можно ждать несколько
месяцев), – у меня была возможность познакомиться с нелестными отзывами читателей об
этой книге и ее издателях, оставленными все на том же Amazon'e Они обвиняли Батлер и
Спивак в бесстыдной эксплуатации своего статуса академических «звезд», рассуждающих
о том, в чем ровным счетом ничего не смыслят, а именно о глобализации и национализме.
Читатели также недоумевали, с какой повествовательной формой они имеют дело – «эссе,
диалог, не-книга»?
Но проблема не в Батлер и Спивак, а в глупейшем издателе, который зачем-то решил
поместить под твердую (!) обложку расшифровку заключительных выступлений наших
героинь на конференции «Глобальные государства/состояния», прошедшей в мае 2006 года.
Издатель просто не посчитал нужным сообщить читателю о происхождении текста. Я и сам
узнал, что это публикация материалов конференции только потому, что видел ранее видеоза-
пись этих выступлений на сайте журнала Postmodern Culture. И, разумеется, если бы я узнал
об этом раньше, то не стал покупать книгу: Батлер просто повторяет свои рассуждения о
«гражданстве» и «безгосударственности», известные по более ранним работам, а идея «кри-
тического регионализма» Спивак изложена в ее свежих «Других Азиях» куда более доход-
чиво.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
211
Но кто же все-таки воспевает национальное государство? Это, пожалуй, самый занят-
ный эпизод в книге: воспевают его иммигранты-латиноамериканцы, которые в конце апреля
2006 года – всего за несколько дней до упомянутой конференции – вышли на улицы крупных
американских городов, требуя изменения иммиграционного законодательства, и исполнили
«Nuestro Himno», национальный гимн Соединенных Штатов по-испански. Прекрасный при-
мер того, как на практике происходит описанное Батлер перформативное «переозначивание»
национального государства и национальной идентичности.
Mike Davis. Buda's Wagon: A Brief History of the Car Bomb. London: Verso 2007. 220
p. (МайкДэвис. Повозка Буды: краткая история заминированного автомобиля).
Автомобиль можно использовать по-разному: добираться на нем из пункта А в пункт Б,
демонстрировать с его помощью свой социальный статус, нежно ласкать его в гараже. А еще
автомобиль может быть сравнительно недорогим, точным и мощным оружием, сопостави-
мым по своей разрушительной силе с авиабомбой («ВВС для бедных») и потому отлично
подходящим для ведения асимметричной войны. В своей книге Майк Дэвис рассказал о
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
212
почти столетней истории такого нетрадиционного применения этого транспортного сред-
ства и его предшественников. Собственно, повозка Буды и есть прототип нынешних зами-
нированных легковушек и грузовиков: 16 сентября 1920 года взрыв повозки, груженой дина-
митом, которую анархист Марио Буда оставил на людной Уолл-стрит, унес жизни 38 мелких
клерков. С тех пор популярность, взрывная мощь и количество жертв подобных устройств
только росли, достигнув наивысшей точки в современном Ираке, где они взрываются чуть
ли не каждый день, И такие машины ждет «блестящее будущее», потому что по блокпосту на
каждой улице не поставишь, Дэвис подводит читателя к выводу, что в появлении такого вида
террора всегда виновно само государство. Меня это не слишком убеждает, потому что то же
самое принято говорить и о других видах террора. Выбор той или иной тактики, а также
отказ от нее – это всегда результат расчета, понять который без знания контекста практиче-
ски невозможно. Дэвис контекста или не знает совсем, или знает его не слишком хорошо.
Вряд ли я сам бы купил эту книгу (статьи Дэвиса, из которых она впоследствии выросла,
доступны в сети), но раз уж ее прислали в подарок, то я и прочитал.
Jan-Werner Mdller. Constitutional Patriotism. Princeton, NJ: Princeton University
Press, 2007. 186 p. (Ян-Вернер Мюллер. Конституционный патриотизм).
После полутора десятилетий беспредметных споров в англоязычной литературе о
«конституционном патриотизме» историк политической мысли из Принстона Ян-Вернер
Мюллер написал, наконец, краткий курс его истории и теории, рекомендованный к прочте-
нию самим
Хабермасом. Оказывается, пресловутый «конституционный патриотизм» появился в
результате попытки конституционного суда ФРГ в конце 1950-х годов легитимировать свои
исключительные полномочия, позволявшие ему оценивать степень соответствия консти-
туции практически всех законов и политических решений. Конституция была тогда не
в почете: ее текст был навязан после войны оккупационными державами, а процедура
принятия обошлась без какого-либо публичного обсуждения. Юристы конституционного
суда попытались исправить ситуацию, взяв на вооружение «теорию интеграции» Рудольфа
Сменда и дополнив ее идеями Карла Ясперса о «проработке прошлого» и Карла Левен-
штейна о «воинственной демократии», готовой пойти на самые радикальные меры для
борьбы со своими врагами (тогда ими были национал-социалисты и коммунисты, затем к
ним прибавились «новые левые»). Потом Дольф Штернбергер заговорил о необходимости
воспитания «патриотических чувств в конституционном государстве», «дружбы с государ-
ством» и, наконец, самого «конституционного патриотизма». И лишь во второй половине
1980-х годов во время известного «спора историков» о нацистском прошлом Германии и
возможности его «нормализации», за неимением других дискурсивных средств, язык кон-
ституционного патриотизма был освоен Хабермасом: он был для него своего рода оборо-
нительной мерой, направленной против ревизионизма Нольте; наверное, этим и объясня-
ется его странное молчание о «патриотизме» (но не о конституционализме) в 1990-х. В двух
словах «общая теория конституционного патриотизма» обоих – и Хабермаса, и Мюллера,
так как особых различий между ними лично я не увидел – сводится к следующему: глав-
ное в «конституционном патриотизме» – это не простая лояльность действующей конститу-
ции, а активное участие в обсуждении и пересмотре конституционной культуры в публич-
ной сфере. Эта теория является превосходным примером «самолегитимации»: нетрудно
догадаться, что участвовать в таком обсуждении сможет лишь меньшинство, обладающее
соответствующей культурной компетентностью, – публичные политики и интеллектуалы, к
числу которых принадлежит Мюллер. Самое интересное, что в примечании (sic) в одной из
своих недавних статей, опубликованной уже после выхода книги, он признался, что у него
нет ответа на два упрека в адрес «конституционного патриотизма»: это его «государственни-
ческое» наследие (преследование «врагов» и возможность «либерального авторитаризма»)
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
213
и «конституционный фетишизм», словно не замечающий, что власть далеко не ограничива-
ется конституционными рамками. И что прикажете делать с такой «теорией»?
АРТЕМ АЛЕКСАНДРОВИЧ СМИРНОВ – РЕДАКТОР
ЖУРНАЛОВ «ЛОГОС» И «ПУШКИН», КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ
НАУК, ПЕРЕВОДЧИК. РОДИЛСЯ В 1980 ГОДУ.
ОКОНЧИЛ ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ ЯРОСЛАВСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА. ПУБЛИКОВАЛСЯ В
ЖУРНАЛАХ «ЛОГОС», «ПРОГНОЗИС», «ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ
ОБОЗРЕНИЕ»
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
214
ФИЛОСОФИЯ
Бергсон в России
Карен Свасьян
Ф. Нэтеркотт. Философская встреча: Бергсон в России (1907–1917) / Пер. с фр. И. Бла-
уберг. М.: Издательство М. Колерова, 2008, 432 с.
Книга Ф. Нэтеркотт «Бергсон в России» воссоздает историю одной философской
рецепции. Богатейший материал, собранный по русскому философскому пространству
начала века, проработан и упорядочен с такой основательностью и прозрачностью, что
можно заранее предсказать книге статус библиотечной востребованности, того, что немцы
называют Referenzwerk, Всё сделано очень строго и безыскусно, в традициях старого
доброго письма. Читатель решит сам, оставаться ли ему при синопсисе систематизирован-
ных фактов или отталкиваться от них к новым и неожиданным содержаниям. Наверное,
и очень хорошие книги могут быть отталкивающими, если они отталкивают от себя, как
трамплин, чтобы не втягивать в себя, как трясина. К чему же отталкивает встреча философа
Бергсона с философской Россией, реконструированная в монографии Ф. Нэтеркотт? Что она
есть по существу или, по существу же, чем она хочет быть? Сам по себе факт встречи пуст
и нем: он может оказаться случайностью, статистической погрешностью, ошибкой, недора-
зумением, ничем? Но он же может быть: испытанием, потрясением, узнанием? Во всяком
случае, чем-то большим, чем это могло бы показаться в оптике первичной историко-фило-
софской фактичности. Факт есть отсылка к иному, и мы понимаем факты, когда смотрим на
них, чтобы видеть другое. Если тема «Бергсон в России» хочет быть не просто очередным
дискурсом, а некой действительностью, то и коннотировать следует её не философскими
отвлеченностями, а более глубокими, неявными, смыслами, слагающими контрапункт, как
минимум, четырех референций: французской и русской в сочетании с английской и немецкой.
Смещение проблемы в топику национального – не цель, а, скорее, прицел, в котором взята
на поражение более отдаленная и внезапная цель; есть возможность рассматривать различ-
ные европейские этносы как части (или элементы) некой единой характерологии, иначе: как
потенцированные в национальное душевные доминанты, каковые мы привыкли различать
в отдельных людях и по каковым мы различаем же степень их зрелости в освоении и осмы-
слении собственных жизненных задач. То, что итальянец или испанец воспринимает мир
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
215
преимущественно в элементе «ощущающей души», француз сквозь призму «рассудочной
души», англичанин в возгонке восприятий до «сознательной души», суть факты, которые
могли бы вывести нас к более рафинированному пониманию истории, если бы до них сни-
зошла наша гордая историческая наука. Ибо чем же и отличаются друг от друга периоды
истории, и чем определяются жизненные задачи («судьбы») народов в общечеловеческом
развитии, как не их соответствием названным душевным доминантам, когда общий куль-
турный горизонт, а вместе и габитус исторического процесса, меняется в зависимости от
того, какой из доминант в данный отрезок времени принадлежит приоритет в образовании
и освоении форм жизни! Так, если переход от Средневековья к Новому времени стоит под
знаком энергичного обращения к внешнему чувственному миру и овладения им, то этой
задаче, больше всего относящейся к компетенции души сознания, и обязан англичанин своей
эпохальной репрезентативностью в умении справляться с внешними фактами и не давать
отвлекать себя всякого рода идолам интроспекции. Напротив, француз, как экспонент рас-
судочности, больше заботится о внутреннем, живет во внутреннем, которое он постоянно
отвоевывает у bruta facta и переподчиняет душевному этикету… Не лишено иронии, что
Бергсон, о котором Этьен Жильсон уже после смерти философа сказал, что, пока он жил,
Франция была для всего мира голосом самой философии, родился англичанином
71
в 1859
году (в год выхода в свет дарвиновского «Происхождения видов»), когда Англия как раз
начала подминать под себя мир усилиями своих государственных и ученых мужей, – оба
раза по ведомству intelligence service. (Наверное, мы смогли бы адекватнее понимать англий-
скую историю, если бы научились произносить на одном дыхании имена, скажем, Спенсера
и Дизраэли.)
71
По матери. Его отец был польским евреем по фамилии Берексон.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
216
Ольга Чернышева. Серия «Жители», 2007
В лицейские годы Бергсон, по собственному позднему признанию, находился под силь-
нейшим влиянием Спенсера, о котором Дарвин
72
отозвался, как о «величайшем из ныне
живущих философов Англии, а, может, и равном по значению любому из живших прежде».
Сам Спенсер вспоминал в «Автобиографии»,
73
что, когда ему, двадцатилетнему, попала в
руки «Критика чистого разума», он должен был уже по прочтении немногих страниц отло-
жить книгу в сторону, так как допущение, что понятие пространства содержит глубокую
проблему, вызвало у него «немедленный и абсолютный» протест. Правда, восьмидесятилет-
72
См.: O. Gaupp. Herbert Spencer. Stuttgart 1906, S. 1.
73
London 1904, I, 252 sq.
. Русский Журнал. «Пушкин. Русский журнал о книгах №01/2008»
217
ним, ему пришлось вернуться к этой теме
74
и признать, что она вызывает у него ощущение,
от которого ему становится не по себе. (Хьюстон Стюарт Чемберлен
75
пожелал в этой связи
Спенсеру прожить еще восемьдесят лет, чтобы понять, что и понятие времени содержит не
менее глубокую проблему.) Что Спенсер нес не отсебятину, а всего лишь обычный british
mindset, легко доказывается множеством аналогичных ляпсусов, от Ньютона с его знамени-
той схолией к 8 дефиниции в «Математических началах натуральной философии» («Что есть
время, пространство, место и движение, я не определяю, в силу того что это известно всем»)
через Локка, о котором Шеллинг,
76
когда при нем однажды сослались на Локка, сказал: «Я
презираю Локка», а Жозеф де Местр,
77
учинивший ему форменное философское избиение,
заметил, что «нельзя вообще говорить, ни даже просто произнести слово „и», не опроверг-
нув тем самым Локка», до современных аналитических шутников, вроде Райла или Приста,
вообще отрицающих существование сознания.
Против этого философского скудоумия, для воцарения которого понадобились две
выигранные мировые войны, и ополчился прирожденный «англичанин» Бергсон, после того
как переболел им в школьные годы. Жан де ла Арп
78
вспоминает удивительное признание
философа, openmindedness которого стала притчей во языцех: «Мои книги всегда были выра-
жением недовольства, протеста. Я мог бы написать их множество, но я писал только, чтобы
протестовать против того, что казалось мне ложным». Общая формула протеста лежит, как
на ладони: мобилизация внутреннего мира против тотального засилия внешнего. Мир есте-
ствознания, каким его застал Бергсон (и застаем вс