close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

«Империя» и «Смута» в россиеведении

код для вставкиСкачать
Марченя П.П., Разин С.Ю. «Империя» и «Смута» в современном россиеведении: // Новый исторический вестник. – 2011. – № 4. – С. 89–96.
89
У КНИЖНОЙ ПОЛКИ
Народ и власть в российской смуте: Сборник научных статей участ-
ников Международного круглого стола журнала «Власть» и Института
социологии РАН (23 октября 2009 г.). М.: Изд. ВВА им. проф. Н.Е. Жуков-
ского и Ю.А. Гагарина, 2010. ? 348 с.
«ИМПЕРИЯ» И «СМУТА»
В СОВРЕМЕННОМ РОССИЕВЕДЕНИИ
Главный «смутовед» России Владимир Прохорович Булдаков, автор
взорвавшей каноны отечественной историографии российских револю-
ций «Красной смуты» (Булдаков В.П. Красная смута. Природа и послед-
ствия революционного насилия. М., 1997; 2-е изд., доп. ? М., 2010), заметил
язвительно: «Писать о том, куда и почему постоянно заносит Россию,
подавив в себе чувство юмора, просто невыносимо» (Булдаков В.П. Quo
vadis? Кризисы в России: пути переосмысления. М., 2007. С. 17).
Напротив, один из патриархов американских ?Russian studies? Дж. Бил-
лингтон, когда-то призывавший к «ироническому» взгляду на историю ре-
волюций в России (Billington J.H. Six Views of the Russian Revolution //
World Politics. 1966. Vol. 18. № 3. P. 452?473), спустя несколько десятилетий
ее изучения уже без всякой иронии высказался о ней отнюдь не шутливы-
ми стихами Б. Пастернака: «Ты видишь, ход веков подобен притче, / И мо-
жет загореться на ходу» (Billington J.H. The West?s Stake un Russia?s Future //
Orbis. 1997. Vol. 41. № 4. P. 551, 554). Результатом серьезного переосмысле-
ния стал осторожный вывод мэтра: «Среди возможных будущих путей
самоидентификации России есть альтернативы намного лучше и намного
хуже того, что можно предвидеть в настоящее время» (Биллингтон Дж.
Россия в поисках себя. М., 2006. С. 10?11).
Увы, «Смута» как вариант современной российской истории ? это
вовсе не всего лишь метафора или повод для юмора. Только в течение
прошлого века ? уже «пережитого», но далеко еще «не изжитого» ? Рос-
сия дважды оказывалась на грани полной потери своей цивилизационной
идентичности и, на время зависнув в промежуточном положении «между
?Империей? и ?Смутой?» (Кара-Мурза А.А. Между «Империей» и «Сму-
той». М., 1996), срывалась в «безвременье» (Кондаков И.В. «Смута»: эпо-
ха «безвременья» в истории России // Общественные науки и современ-
ность. 2002. № 4. С. 55?67) последней. И обрушивала первую. Так бесслав-
но завершила свою историю романовская империя. Так же погибла и
империя советская.
90
Современные историки задаются резонным вопросом: «Откуда он,
этот исторический ?маятник?, два страшных взмаха которого вдребезги
разнесли сначала белую державу царей, а затем и ее красную наследни-
цу?» (Янов А. Введение к первой книге трилогии «Россия и Европа. 1462?
1921» // Досье электронного «Полиса»: http://www.politstudies.ru/
universum/dossier/03/yanov-4.htm). И даже официальный печатный орган
уже поставил вопрос ребром: «Почему российская история движется цик-
лами ? от великого расцвета к великой смуте, от государственного центра-
лизма к распаду империй? И когда рушится страна ? тогда ли, когда ослабе-
вает державная узда или когда власть глуха к новым общественным запро-
сам?» (Выжутович В., Проханов А., Рыжков В. От анархии ? к жесткой
власти // Российская газета. 2007. 28 февр. Федер. вып. № 4304. С. 9).
Одной из недавних резонансных попыток отечественных историков
и обществоведов комплексно ответить на поставленные вопросы стал спе-
циально посвященный историческому и междисциплинарному анализу
периодически повторяющихся российских смут Международный круг-
лый стол журнала «Власть», состоявшийся 23 октября 2009 г. в Институте
социологии РАН. Ведущим круглого стола неслучайно стал уже упомяну-
тый Булдаков, который на протяжении многих лет подготавливал отече-
ственную социально-научную «почву» для подобного мероприятия, под-
черкивая, что кризисы являются «естественной формой пространствен-
но-временного существования России, однако попыток их
конкретно-исторического сопоставления еще не предпринималось. Меж-
ду тем, сравнительное изучение периодов нестабильности российской
системы с учетом особенностей массовой психологии может сказать о ее
природе больше, нежели любая ? как всегда претендующая на универса-
лизм ? теория» (Булдаков В. Системные кризисы в России: сравнительное
исследование массовой психологии 1904?1921 и 1985?2002 годов // Acta
Slavica Japonica. 2005. T. 22. P. 95).
В работе круглого стола, прошедшего под знаковым наименованием
«Народ и Власть в российской смуте», приняли участие более 30-ти уче-
ных, представляющих научные и образовательные организации России и
Беларуси (См.: Булдаков В.П., Марченя П.П., Разин С.Ю. «Народ и власть в
российской смуте»: прошлое и настоящее системных кризисов в России //
Вестник архивиста. 2010. № 3). Организаторы круглого стола исходили из
того, что системное осмысление «смуты» и предельно («у бездны на краю»)
обнажаемых ею глубинных особенностей и закономерностей взаимодей-
ствия власти и народа как главных агентов отечественной истории являет-
ся стержневой проблемой россиеведения в целом. Как человек познается
реально и полно не в состоянии покоя, а в ситуации кризиса, так и целые
народы, страны, государства и цивилизации наиболее полно познаются в
тяжелые исторические времена хаоса, потерь и перемен. В таком ключе
Россия и ценностно-смысловые доминанты ее исторической судьбы не-
91
постижимы вне осмысления феномена «русской смуты». «Смута» и се-
годня остается мерой понимания России, краеугольным камнем выбора
ее пути и своего места в ней. В ее прошлом, ее настоящем и ее будущем.
Своеобразное «троецентрие» исследовательского предмета состо-
явшихся на круглом столе дискуссий определялось давно назревшей необ-
ходимостью сравнительного анализа «трех полномасштабных (системных)
кризисов империи: Смута начала XVII в., революционный взрыв начала
XX в., нынешнее состояние России» (Булдаков В.П. Российские смуты и
кризисы: востребованность социальной и правовой антропологии // Рос-
сия и современный мир. 2001. № 2. С. 32), ? которые уже признаны совре-
менной историографией в качестве «Великих смут» российской истории.
Основное внимание участники круглого стола уделили острым, да-
леким от «застольной округлости» вопросам: о смысле и логике «русской
смуты», об особенностях и механизмах кризисного ритма истории рос-
сийского государства и общества, о роли политических элит и народных
масс в «переходные периоды», о причинах постоянного воспроизводства
последних в отечественной истории. На наш взгляд, прозвучавшие в ходе
оживленных дебатов компетентные суждения современных ученых о воз-
можных путях выхода из исторической западни рецидивирующих систем-
ных кризисов (Подробнее см.: Булдаков В., Марченя П., Разин С. Между-
народный круглый стол «Народ и власть в российской смуте» // Власть.
2010. № 4, 5, 6, 7, 8, 9) могли бы помочь власти и обществу постсоветской
России избежать уже изведанных крайностей и преемственно объединить
лучшее, что было в России досоветской и советской. И остаться при этом
Россией.
В таком контексте именно изучение смут («смутоведение») можно
определить как смыслообразующий компонент современного россиеве-
дения. Однако поиски смысла «Смуты» в России неразрывно связаны с
осмыслением «Империи» как исторически обусловленной системы взаи-
модействия народа и власти в России, с искажения которой и начинаются
все «смутные времена» отечественной истории. Таким образом, «Импе-
рия» и «Смута» выступают в качестве бинарных инвариантов России, а
«смутоведение» оказывается невозможным вне «импероведения», спле-
таясь с ним в единый «гордиев узел» россиеведения, в который органи-
чески объединены все его ключевые темы и проблемы.
Так, и на круглом столе «Народ и власть в российской смуте»
свои соображения о взаимосвязи «Смуты» и «Империи» высказывали
В.П. Булдаков, А.О. Лапшин, И.В. Михайлов, В.В. Шелохаев и другие учас-
тники дискуссии. Авторами настоящей статьи (как, в том числе, участни-
ками, соавторами и соорганизаторами круглого стола) предлагается свой
вариант ответа на вопрос о характере и природе этой взаимосвязи.
По нашему мнению, разгадка «русской смуты» и ее функциональ-
ной роли в «русской истории» возможна только в конкретно-историчес-
92
ком и историософском синтезе, в контексте циклической динамики фун-
кционирования и воспроизводства «Империи», имеющей свои запасы
прочности, защитные механизмы и способы обеспечения цивилизацион-
ной идентичности и социокультурной преемственности. Собственно, пара
«Смута?Империя» и образует диалектическое единство основного конф-
ликта истории России, определяя своеобразие пресловутой «русской сис-
темы» и ее цикличность.
Подобные идеи уже получили прочное обоснование в уверенно раз-
вивающейся теории российских кризисов. Так, во множестве работ того
же Булдакова (См., напр.: Buldakov V. Revolution or Crisis of Empire? //
Bulletin of the Aberdeen Centre for Soviet and East European Studies. 1993.
№ 4. P. 9?10; Булдаков В.П. XX век в российской истории: имперский алго-
ритм? // Межнациональные отношения в России и СНГ. Вып. 1. М., 1994.
С. 122?131; и др.) последовательно отстаивается важнейшая в контексте
настоящей статьи мысль о наличии глубокой связи зарождения, протека-
ния и преодоления отечественных смут и революций с типическими осо-
бенностями России как «Империи». Согласно его методологически зна-
чимой формуле: «Понимание своеобразия российской революции, осо-
бенностей ее развертывания и долговременных последствий упирается в
переосмысление феномена российского имперства ? уникальной слож-
ноорганизованной этносоциальной и территориально-хозяйственной си-
стемы реликтового патерналистского («большая семья») типа. Российс-
кая имперская иерархия, в отличие от индустриальных империй недавнего
прошлого, и потребительских квазиимперий настоящего, закреплялась не
на базе формального права, индивидуальной собственности и гражданс-
кого законопослушания, а на вере низов в ?свою? власть, подобно дири-
жеру использующую все социальные слои в интересах всеобщей гармо-
нии» (Булдаков В.П. Красная смута. М., 1997. С. 341). Сам Булдаков, ссылаясь
на исследование Н.В. Щербань, подмечает также, что из сходных представле-
ний исходил и В.О. Ключевский при анализе течения Смуты начала XVII в.
(См.: Булдаков В.П. Красная смута. М., 1997. С. 355; Щербань Н.В. В.О. Клю-
чевский о Смуте // Отечественная история. 1997. № 4. С. 95?97, 101).
Не разделяя скепсис оценки российской «имперскости» как истори-
ческого «реликта», мы солидарны с мнением, что империи не являются
«дурным прошлым» человечества, а, напротив, являют собой не исклю-
чение, а «правило всемирной истории» (Булдаков В.П. Империя и смута:
К переосмыслению истории русской революции // Россия и современ-
ный мир. 2007. № 3. С. 7). Однако согласны мы и с высказыванием другого
классика «Imperial studies» Д. Ливена: «ИМПЕРИЯ ? ЭТО СИЛЬНОЕ И
ОПАСНОЕ СЛОВО. Оно имеет богатую и неоднозначную историю. Сегод-
ня, как и в прошлом, оно носит весьма различные полемические оттенки»
(Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М.,
2007. С. 635).
93
Тем не менее, «Век Империй» отнюдь не прошел (См.: Хобсбаум Э.
Век империи, 1875?1914. Ростов-н/Д, 1999; Мигранян А. Век империй про-
шел? // Стратегия России. 2005. № 4. С. 23?29). Учитывая, однако, что все
попытки «понять имперскую Россию» (См.: Raeff M. Understanding the
imperial Russia. London, 1990) крайне осложняются неопределенностью
самого понятия империи и широким диапазоном сущностных признаков,
по которым то или иное государство относят к империям (наличие «импе-
ратора», власть которого признается сакральной; наличие «императивов»,
объединяющих многообразие народов в единый субъект истории; патер-
нализм и иерархичность служения как основа «вертикали власти» и соци-
окультурных взаимосвязей внутри имперской «семьи народов»; полиэт-
ничность и обусловленная ею этнокультурная гетерогенность; своеобра-
зие территориально-организационных отношений внутри империи и связей
с соседями; масштабность освоенных пространств и ресурсов; истори-
ческая устойчивость; экспансионизм территориальной и культурной по-
литики; значимость в мировом устройстве и т.д. и т.п.), уточним, что пони-
мается под «Империей» нами. В контексте поставленной проблемы, «Им-
перия» рассматривается как выражение опосредованной власти
«императива», задающего основные параметры государственной формы
осмысленного бытия человека и общества. Всякое государственное обра-
зование, которое претендует на роль «Империи», исходит из того, что оно
основывается на истинной «Идее», способной служить антиэнтропийным
центром человечества. В указанном смысле именно «Имперская идея»
является демиургом российской истории, а причастность к ней определя-
ет степень утопичности или жизнеспособности различных политических
сил в борьбе за власть и будущее России (Подробнее см.: Марченя П.
Империя, партии и массы в русской смуте // Власть. 2010. № 3. С. 105?110;
Разин С. Российская многопартийность и имперский миф в истории рус-
ской революции // Власть. 2009. № 2. С. 106?110).
Наличие «Идеи», способной объединять и вести массы, является
нормой существования «Империи». Именно «Идея» дает и государству, и
человеку ощущение причастности к Истории, радость и утешение от осоз-
нанного «Служения» чему-то значительно более великому, чем всего лишь
частные интересы, позволяет преодолеть разорванность метафизическо-
го и физического пространства Истории, соединить мир профанный и
мир сакральный, связать Время и Вечность. Каждый отдельный народ (как
и отдельный человек), идентифицирующий себя с «Империей», получает
возможность обрести ценностную полноту социального бытия в служе-
нии «Великой Целостности», найти надежную опору, находящуюся вне
времени (тем более, вне всяких смутных времен), приобщиться Вечности.
Однако в самом существе империи заложен изначальный антаго-
низм между утопическим стремлением к воплощению идеальных ценно-
стей и невозможностью их совершенной реализации на практике, в ценно-
94
стях конкретно-исторических. В этом взрывоопасном взаимопроникнове-
нии Утопии и Истории кроются и причины устойчивости империй, и при-
чины циклически повторяющихся имперских кризисов ? смут. В таком
контексте историческая функциональность смуты как раз и заключается в
восстановлении баланса между Утопией и Историей в жизни «Империи»
и сознании ее жителей.
Исторические циклы империи могут быть рассмотрены как поверх-
ностное проявление скрытых процессов, подспудно вызревающих в тол-
ще общественного сознания. Хранителем и выразителем базового мини-
мума имперских ценностей является народ, который, с одной стороны,
является строителем империи, с другой ? сам становится ее фундамен-
том. Или, по образному выражению Г.П. Федотова, народ есть «базис, на
котором высится колонна Империи, почва, на которой произрастают ее сады»
(Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 1. СПб., 1991. С. 154).
В рамках такой модели понимания «имперскости», народные массы
обеспечивают статику функционирования империи, а элиты ? динамику.
Если действия элит явно вступают в конфликт с основополагающими цен-
ностями народа, ставят под угрозу историческое бытие «Империи» ? на-
ступает Смутное время. Тогда на сцену истории вынужденно вступают
народные массы, в «нормальное» историческое время относящиеся к
политике индифферентно. Движущей ими силой выступает негативизм,
являющийся показателем иммунного статуса имперского организма.
Главный вопрос смутных времен ? вопрос о легитимности либо «са-
мозванности» претендующих на власть сил ? решается в массовом созна-
нии, в системе архаических координат «свой?чужой». В таком ключе «Им-
перия» нуждается в осмыслении не столько как специальная правовая
форма государства, сколько специфическая, внеправовая форма систем-
ного взаимодействия власти и масс. Другими словами, не как способ по-
литической организации пространства, а как способ организации особого
массового сознания.
Именно массовым сознанием определяются основные мировоззрен-
ческие императивы самобытного пути России и ограничиваются пределы
ее цивилизационных изменений и заимствований (Марченя П.П. Массо-
вое сознание и мировоззренческие императивы самобытного пути Рос-
сии // Философия хозяйства. 2004. № 3. С. 180?187). И именно массовое со-
знание является доминантой смут и революций в России (См.: Марченя П.П.
Массы и партии в 1917 году: массовое сознание как доминанта русской
революции // Новый исторический вестник. 2008. № 2. С. 64?78; Разин С.Ю.
Политические партии и массовое сознание в русской революции // Вест-
ник РУДН. Серия «История России». 2008. № 3. С. 34?42), что не легко осоз-
нается современной российской исторической наукой (См.: Марченя П.П.
Изучение массового сознания революционной эпохи 1917 г. в отечествен-
ной исторической науке // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки.
95
История России». 2009. № 17. С. 212?227). Наличие «устойчивого и по-
стоянно воспроизводимого имперского сознания» «делает возможным
как успешное строительство империи, так и ее перманентное возрож-
дение» (Гавров С.Н. Модернизация во имя империи: Социокультурные
аспекты модернизационных процессов в России. M., 2004. С. 48). Динами-
ка массового сознания в разворачивании русской смуты спиралевидна:
бегство народа от «чужой» власти неминуемо переходит во всенародное
бегство к власти «своей».
В огромном и сложноорганизованном «имперском теле» России
массовый народный негативизм против «чужой», «самозваной» власти
действительно напоминает стихийную иммунную реакцию социального
целого. Болезненный многофакторный процесс отторжения чужеродных
элементов («временщиков» и «самозванцев») ? до восстановления «сво-
их» культурных смыслов и исторических взаимосвязей (возвращения ле-
гитимной ? «родной» ? власти, воссоединения «прерванной связи вре-
мен») ? в целом и именуется в России «Смутой».
Смутные времена в имперской истории являются периодами свое-
образной «переоценки ценностей», связанной с необходимостью обнов-
ления базового комплекса идеологем (восстановления соразмерности со-
отношения между сакральными сверхзадачами и реальными земными
ценностями, между метафизическим смыслом Империи и его официаль-
ным выражением) и воссоединения живой психологической связи между
обществом и властью (возрождения самосознания имперского общества
как целостного субъекта истории, возвращения утраченной цельности
переживания жизни как осмысленного служения). «Смута» начинается с
идеологического банкротства государства и психологического отчужде-
ния масс от властной элиты, утратившей в их сознании имперско-истори-
ческую легитимность, и заканчивается с приходом к власти политической
силы, идеологически и психологически адекватной массам, изоморфной
«Имперской традиции».
По мнению В.Д. Соловья, «главным итогом Смуты оказываются не
социальные и политические пертурбации, а фундаментальные культур-
ные и ментальные сдвиги или, по-другому, решительное изменение внут-
реннего мира, психе русского человека и русской традиции. Настолько
решительное, что впору утверждать ? как это нередко делается ? о ради-
кально новом начале русской истории, рвущей все связи с прошлым».
Трактуя «Смуту» как инвариант отечественной истории, он подчеркивает,
что «отрицание государства и его сакрализация ? два полюса русской
жизни, напряжение между которыми составляет нерв отечественной ис-
тории и формирует диалектику Смуты» (Соловей В. Россия накануне
Смуты // Свободная мысль?XXI. 2004. № 12).
По нашему мнению, стоит уточнить, что, во-первых, это не «два по-
люса», а единый целостный механизм имперского сознания: отрицается
96
государство несакральное, неистинное, чужое ? во имя Государства сак-
рального, истинного, признаваемого своим. И, во-вторых, действительно
существующая историческая функциональность русской смуты вряд ли
может быть реально исследована и понята через категории «натиска Хао-
са на Космос» и представления о возникновении «из социального хаоса»
«нового русского Космоса». Функция «Смуты» в русской истории заклю-
чается не в том, чтобы обеспечить разрыв традиции, а в том, чтобы его не
допустить, чтобы не утратить на очередном «великом повороте» цивили-
зационную идентичность «Империи».
Кажущаяся неразрешимой загадка амбивалентного поведения на-
рода в русской смуте, часто изображаемой в виде инфернальной череды
бунтов (некого системного «супербунта»), объясняется исторической
функциональностью бунта в имперской системе взаимодействия власти и
общества. Бунт ? не просто выплескивание негативной энергии, спрово-
цированное неадекватными действиями власти, но механизм самозащи-
ты, отторжения власти «чужой» и возвращения власти «своей». По выра-
жению А.С. Ахиезера, в синкретических представлениях массового созна-
ния бунт отождествлялся с «голосом Правды» (Ахиезер А.С. Россия:
критика исторического опыта. Т. 1. Новосибирск, 1998. С. 123).
Сама «Смута» в России есть функциональное прохождение цикла
«смерти?возрождения» «Империи», механизм ее воспроизводства. В рус-
ле органического подхода, «Смута» может быть интерпретирована как
реакция отторжения массами чужеродных элементов, навязываемых ут-
ратившей единение с народом властью. С точки зрения социологического
функционализма, «Смута» есть стихийный процесс бегства от дисфунк-
ции власти к эвфункции власти. С позиции макро- или метаистории, «Сму-
та» ? процесс, который развивается по логике: от империи, потерявшей
право называться с большой буквы, к «Империи», которая вновь претен-
дует на то, чтобы ее писали с заглавной...
Не секрет, что в истории России очередные серьезные модернизаци-
онные шаги власти традиционно связаны с ситуацией системного кризи-
са, смутой, революцией, войной. На наш взгляд, важнее обратное: сами
неадекватные попытки системных преобразований со стороны власти, не
обеспечившей понимание и поддержку собственного народа, провоци-
руют и продуцируют очередную российскую смуту. Еще В.О. Ключевс-
кий заметил: «История не учительница, а надзирательница... она ничему
не учит, а только наказывает за незнание уроков» (Ключевский В.О. Соч. в
9 т. Т. 9. М., 1990. С. 393). Хочется верить, что политическая элита совре-
менной России учтет настойчиво повторяемый «карательный месседж»
отечественной истории: если власть не желает быть «родной» своему на-
роду, то она рождает «Смуту».
П.П. Марченя, С.Ю. Разин
Автор
mar.73
Документ
Категория
Наука
Просмотров
1 020
Размер файла
196 Кб
Теги
власть, россиеведение, империя, Marchenya P., Марченя П., Разин С., смута, смутоведение, импероведение, народ
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа