close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

«Империя» и «Смута» в россиеведении

код для вставкиСкачать
Марченя П.П., Разин С.Ю. «Империя» и «Смута» в современном россиеведении: // Новый исторический вестник. – 2011. – № 4. – С. 89–96.
89
У КНИЖНОЙ ПОЛКИ
Народ и власть в российской смуте: Сборник научных статей участ-
ников Международного круглого стола журнала «Власть» и Института
социологии РАН (23 октября 2009 г.). М.: Изд. ВВА им. проф. Н.Е. Жуков-
ского и Ю.А. Гагарина, 2010. ? 348 с.
«ИМПЕРИЯ» И «СМУТА»
В СОВРЕМЕННОМ РОССИЕВЕДЕНИИ
Главный «смутовед» России Владимир Прохорович Булдаков, автор
взорвавшей каноны отечественной историографии российских револю-
ций «Красной смуты» (Булдаков В.П. Красная смута. Природа и послед-
ствия революционного насилия. М., 1997; 2-е изд., доп. ? М., 2010), заметил
язвительно: «Писать о том, куда и почему постоянно заносит Россию,
подавив в себе чувство юмора, просто невыносимо» (Булдаков В.П. Quo
vadis? Кризисы в России: пути переосмысления. М., 2007. С. 17).
Напротив, один из патриархов американских ?Russian studies? Дж. Бил-
лингтон, когда-то призывавший к «ироническому» взгляду на историю ре-
волюций в России (Billington J.H. Six Views of the Russian Revolution //
World Politics. 1966. Vol. 18. № 3. P. 452?473), спустя несколько десятилетий
ее изучения уже без всякой иронии высказался о ней отнюдь не шутливы-
ми стихами Б. Пастернака: «Ты видишь, ход веков подобен притче, / И мо-
жет загореться на ходу» (Billington J.H. The West?s Stake un Russia?s Future //
Orbis. 1997. Vol. 41. № 4. P. 551, 554). Результатом серьезного переосмысле-
ния стал осторожный вывод мэтра: «Среди возможных будущих путей
самоидентификации России есть альтернативы намного лучше и намного
хуже того, что можно предвидеть в настоящее время» (Биллингтон Дж.
Россия в поисках себя. М., 2006. С. 10?11).
Увы, «Смута» как вариант современной российской истории ? это
вовсе не всего лишь метафора или повод для юмора. Только в течение
прошлого века ? уже «пережитого», но далеко еще «не изжитого» ? Рос-
сия дважды оказывалась на грани полной потери своей цивилизационной
идентичности и, на время зависнув в промежуточном положении «между
?Империей? и ?Смутой?» (Кара-Мурза А.А. Между «Империей» и «Сму-
той». М., 1996), срывалась в «безвременье» (Кондаков И.В. «Смута»: эпо-
ха «безвременья» в истории России // Общественные науки и современ-
ность. 2002. № 4. С. 55?67) последней. И обрушивала первую. Так бесслав-
но завершила свою историю романовская империя. Так же погибла и
империя советская.
90
Современные историки задаются резонным вопросом: «Откуда он,
этот исторический ?маятник?, два страшных взмаха которого вдребезги
разнесли сначала белую державу царей, а затем и ее красную наследни-
цу?» (Янов А. Введение к первой книге трилогии «Россия и Европа. 1462?
1921» // Досье электронного «Полиса»: http://www.politstudies.ru/
universum/dossier/03/yanov-4.htm). И даже официальный печатный орган
уже поставил вопрос ребром: «Почему российская история движется цик-
лами ? от великого расцвета к великой смуте, от государственного центра-
лизма к распаду империй? И когда рушится страна ? тогда ли, когда ослабе-
вает державная узда или когда власть глуха к новым общественным запро-
сам?» (Выжутович В., Проханов А., Рыжков В. От анархии ? к жесткой
власти // Российская газета. 2007. 28 февр. Федер. вып. № 4304. С. 9).
Одной из недавних резонансных попыток отечественных историков
и обществоведов комплексно ответить на поставленные вопросы стал спе-
циально посвященный историческому и междисциплинарному анализу
периодически повторяющихся российских смут Международный круг-
лый стол журнала «Власть», состоявшийся 23 октября 2009 г. в Институте
социологии РАН. Ведущим круглого стола неслучайно стал уже упомяну-
тый Булдаков, который на протяжении многих лет подготавливал отече-
ственную социально-научную «почву» для подобного мероприятия, под-
черкивая, что кризисы являются «естественной формой пространствен-
но-временного существования России, однако попыток их
конкретно-исторического сопоставления еще не предпринималось. Меж-
ду тем, сравнительное изучение периодов нестабильности российской
системы с учетом особенностей массовой психологии может сказать о ее
природе больше, нежели любая ? как всегда претендующая на универса-
лизм ? теория» (Булдаков В. Системные кризисы в России: сравнительное
исследование массовой психологии 1904?1921 и 1985?2002 годов // Acta
Slavica Japonica. 2005. T. 22. P. 95).
В работе круглого стола, прошедшего под знаковым наименованием
«Народ и Власть в российской смуте», приняли участие более 30-ти уче-
ных, представляющих научные и образовательные организации России и
Беларуси (См.: Булдаков В.П., Марченя П.П., Разин С.Ю. «Народ и власть в
российской смуте»: прошлое и настоящее системных кризисов в России //
Вестник архивиста. 2010. № 3). Организаторы круглого стола исходили из
того, что системное осмысление «смуты» и предельно («у бездны на краю»)
обнажаемых ею глубинных особенностей и закономерностей взаимодей-
ствия власти и народа как главных агентов отечественной истории являет-
ся стержневой проблемой россиеведения в целом. Как человек познается
реально и полно не в состоянии покоя, а в ситуации кризиса, так и целые
народы, страны, государства и цивилизации наиболее полно познаются в
тяжелые исторические времена хаоса, потерь и перемен. В таком ключе
Россия и ценностно-смысловые доминанты ее исторической судьбы не-
91
постижимы вне осмысления феномена «русской смуты». «Смута» и се-
годня остается мерой понимания России, краеугольным камнем выбора
ее пути и своего места в ней. В ее прошлом, ее настоящем и ее будущем.
Своеобразное «троецентрие» исследовательского предмета состо-
явшихся на круглом столе дискуссий определялось давно назревшей необ-
ходимостью сравнительного анализа «трех полномасштабных (системных)
кризисов империи: Смута начала XVII в., революционный взрыв начала
XX в., нынешнее состояние России» (Булдаков В.П. Российские смуты и
кризисы: востребованность социальной и правовой антропологии // Рос-
сия и современный мир. 2001. № 2. С. 32), ? которые уже признаны совре-
менной историографией в качестве «Великих смут» российской истории.
Основное внимание участники круглого стола уделили острым, да-
леким от «застольной округлости» вопросам: о смысле и логике «русской
смуты», об особенностях и механизмах кризисного ритма истории рос-
сийского государства и общества, о роли политических элит и народных
масс в «переходные периоды», о причинах постоянного воспроизводства
последних в отечественной истории. На наш взгляд, прозвучавшие в ходе
оживленных дебатов компетентные суждения современных ученых о воз-
можных путях выхода из исторической западни рецидивирующих систем-
ных кризисов (Подробнее см.: Булдаков В., Марченя П., Разин С. Между-
народный круглый стол «Народ и власть в российской смуте» // Власть.
2010. № 4, 5, 6, 7, 8, 9) могли бы помочь власти и обществу постсоветской
России избежать уже изведанных крайностей и преемственно объединить
лучшее, что было в России досоветской и советской. И остаться при этом
Россией.
В таком контексте именно изучение смут («смутоведение») можно
определить как смыслообразующий компонент современного россиеве-
дения. Однако поиски смысла «Смуты» в России неразрывно связаны с
осмыслением «Империи» как исторически обусловленной системы взаи-
модействия народа и власти в России, с искажения которой и начинаются
все «смутные времена» отечественной истории. Таким образом, «Импе-
рия» и «Смута» выступают в качестве бинарных инвариантов России, а
«смутоведение» оказывается невозможным вне «импероведения», спле-
таясь с ним в единый «гордиев узел» россиеведения, в который органи-
чески объединены все его ключевые темы и проблемы.
Так, и на круглом столе «Народ и власть в российской смуте»
свои соображения о взаимосвязи «Смуты» и «Империи» высказывали
В.П. Булдаков, А.О. Лапшин, И.В. Михайлов, В.В. Шелохаев и другие учас-
тники дискуссии. Авторами настоящей статьи (как, в том числе, участни-
ками, соавторами и соорганизаторами круглого стола) предлагается свой
вариант ответа на вопрос о характере и природе этой взаимосвязи.
По нашему мнению, разгадка «русской смуты» и ее функциональ-
ной роли в «русской истории» возможна только в конкретно-историчес-
92
ком и историософском синтезе, в контексте циклической динамики фун-
кционирования и воспроизводства «Империи», имеющей свои запасы
прочности, защитные механизмы и способы обеспечения цивилизацион-
ной идентичности и социокультурной преемственности. Собственно, пара
«Смута?Империя» и образует диалектическое единство основного конф-
ликта истории России, определяя своеобразие пресловутой «русской сис-
темы» и ее цикличность.
Подобные идеи уже получили прочное обоснование в уверенно раз-
вивающейся теории российских кризисов. Так, во множестве работ того
же Булдакова (См., напр.: Buldakov V. Revolution or Crisis of Empire? //
Bulletin of the Aberdeen Centre for Soviet and East European Studies. 1993.
№ 4. P. 9?10; Булдаков В.П. XX век в российской истории: имперский алго-
ритм? // Межнациональные отношения в России и СНГ. Вып. 1. М., 1994.
С. 122?131; и др.) последовательно отстаивается важнейшая в контексте
настоящей статьи мысль о наличии глубокой связи зарождения, протека-
ния и преодоления отечественных смут и революций с типическими осо-
бенностями России как «Империи». Согласно его методологически зна-
чимой формуле: «Понимание своеобразия российской революции, осо-
бенностей ее развертывания и долговременных последствий упирается в
переосмысление феномена российского имперства ? уникальной слож-
ноорганизованной этносоциальной и территориально-хозяйственной си-
стемы реликтового патерналистского («большая семья») типа. Российс-
кая имперская иерархия, в отличие от индустриальных империй недавнего
прошлого, и потребительских квазиимперий настоящего, закреплялась не
на базе формального права, индивидуальной собственности и гражданс-
кого законопослушания, а на вере низов в ?свою? власть, подобно дири-
жеру использующую все социальные слои в интересах всеобщей гармо-
нии» (Булдаков В.П. Красная смута. М., 1997. С. 341). Сам Булдаков, ссылаясь
на исследование Н.В. Щербань, подмечает также, что из сходных представле-
ний исходил и В.О. Ключевский при анализе течения Смуты начала XVII в.
(См.: Булдаков В.П. Красная смута. М., 1997. С. 355; Щербань Н.В. В.О. Клю-
чевский о Смуте // Отечественная история. 1997. № 4. С. 95?97, 101).
Не разделяя скепсис оценки российской «имперскости» как истори-
ческого «реликта», мы солидарны с мнением, что империи не являются
«дурным прошлым» человечества, а, напротив, являют собой не исклю-
чение, а «правило всемирной истории» (Булдаков В.П. Империя и смута:
К переосмыслению истории русской революции // Россия и современ-
ный мир. 2007. № 3. С. 7). Однако согласны мы и с высказыванием другого
классика «Imperial studies» Д. Ливена: «ИМПЕРИЯ ? ЭТО СИЛЬНОЕ И
ОПАСНОЕ СЛОВО. Оно имеет богатую и неоднозначную историю. Сегод-
ня, как и в прошлом, оно носит весьма различные полемические оттенки»
(Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М.,
2007. С. 635).
93
Тем не менее, «Век Империй» отнюдь не прошел (См.: Хобсбаум Э.
Век империи, 1875?1914. Ростов-н/Д, 1999; Мигранян А. Век империй про-
шел? // Стратегия России. 2005. № 4. С. 23?29). Учитывая, однако, что все
попытки «понять имперскую Россию» (См.: Raeff M. Understanding the
imperial Russia. London, 1990) крайне осложняются неопределенностью
самого понятия империи и широким диапазоном сущностных признаков,
по которым то или иное государство относят к империям (наличие «импе-
ратора», власть которого признается сакральной; наличие «императивов»,
объединяющих многообразие народов в единый субъект истории; патер-
нализм и иерархичность служения как основа «вертикали власти» и соци-
окультурных взаимосвязей внутри имперской «семьи народов»; полиэт-
ничность и обусловленная ею этнокультурная гетерогенность; своеобра-
зие территориально-организационных отношений внутри империи и связей
с соседями; масштабность освоенных пространств и ресурсов; истори-
ческая устойчивость; экспансионизм территориальной и культурной по-
литики; значимость в мировом устройстве и т.д. и т.п.), уточним, что пони-
мается под «Империей» нами. В контексте поставленной проблемы, «Им-
перия» рассматривается как выражение опосредованной власти
«императива», задающего основные параметры государственной формы
осмысленного бытия человека и общества. Всякое государственное обра-
зование, которое претендует на роль «Империи», исходит из того, что оно
основывается на истинной «Идее», способной служить антиэнтропийным
центром человечества. В указанном смысле именно «Имперская идея»
является демиургом российской истории, а причастность к ней определя-
ет степень утопичности или жизнеспособности различных политических
сил в борьбе за власть и будущее России (Подробнее см.: Марченя П.
Империя, партии и массы в русской смуте // Власть. 2010. № 3. С. 105?110;
Разин С. Российская многопартийность и имперский миф в истории рус-
ской революции // Власть. 2009. № 2. С. 106?110).
Наличие «Идеи», способной объединять и вести массы, является
нормой существования «Империи». Именно «Идея» дает и государству, и
человеку ощущение причастности к Истории, радость и утешение от осоз-
нанного «Служения» чему-то значительно более великому, чем всего лишь
частные интересы, позволяет преодолеть разорванность метафизическо-
го и физического пространства Истории, соединить мир профанный и
мир сакральный, связать Время и Вечность. Каждый отдельный народ (как
и отдельный человек), идентифицирующий себя с «Империей», получает
возможность обрести ценностную полноту социального бытия в служе-
нии «Великой Целостности», найти надежную опору, находящуюся вне
времени (тем более, вне всяких смутных времен), приобщиться Вечности.
Однако в самом существе империи заложен изначальный антаго-
низм между утопическим стремлением к воплощению идеальных ценно-
стей и невозможностью их совершенной реализации на практике, в ценно-
94
стях конкретно-исторических. В этом взрывоопасном взаимопроникнове-
нии Утопии и Истории кроются и причины устойчивости империй, и при-
чины циклически повторяющихся имперских кризисов ? смут. В таком
контексте историческая функциональность смуты как раз и заключается в
восстановлении баланса между Утопией и Историей в жизни «Империи»
и сознании ее жителей.
Исторические циклы империи могут быть рассмотрены как поверх-
ностное проявление скрытых процессов, подспудно вызревающих в тол-
ще общественного сознания. Хранителем и выразителем базового мини-
мума имперских ценностей является народ, который, с одной стороны,
является строителем империи, с другой ? сам становится ее фундамен-
том. Или, по образному выражению Г.П. Федотова, народ есть «базис, на
котором высится колонна Империи, почва, на которой произрастают ее сады»
(Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 1. СПб., 1991. С. 154).
В рамках такой модели понимания «имперскости», народные массы
обеспечивают статику функционирования империи, а элиты ? динамику.
Если действия элит явно вступают в конфликт с основополагающими цен-
ностями народа, ставят под угрозу историческое бытие «Империи» ? на-
ступает Смутное время. Тогда на сцену истории вынужденно вступают
народные массы, в «нормальное» историческое время относящиеся к
политике индифферентно. Движущей ими силой выступает негативизм,
являющийся показателем иммунного статуса имперского организма.
Главный вопрос смутных времен ? вопрос о легитимности либо «са-
мозванности» претендующих на власть сил ? решается в массовом созна-
нии, в системе архаических координат «свой?чужой». В таком ключе «Им-
перия» нуждается в осмыслении не столько как специальная правовая
форма государства, сколько специфическая, внеправовая форма систем-
ного взаимодействия власти и масс. Другими словами, не как способ по-
литической организации пространства, а как способ организации особого
массового сознания.
Именно массовым сознанием определяются основные мировоззрен-
ческие императивы самобытного пути России и ограничиваются пределы
ее цивилизационных изменений и заимствований (Марченя П.П. Массо-
вое сознание и мировоззренческие императивы самобытного пути Рос-
сии // Философия хозяйства. 2004. № 3. С. 180?187). И именно массовое со-
знание является доминантой смут и революций в России (См.: Марченя П.П.
Массы и партии в 1917 году: массовое сознание как доминанта русской
революции // Новый исторический вестник. 2008. № 2. С. 64?78; Разин С.Ю.
Политические партии и массовое сознание в русской революции // Вест-
ник РУДН. Серия «История России». 2008. № 3. С. 34?42), что не легко осоз-
нается современной российской исторической наукой (См.: Марченя П.П.
Изучение массового сознания революционной эпохи 1917 г. в отечествен-
ной исторической науке // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки.
95
История России». 2009. № 17. С. 212?227). Наличие «устойчивого и по-
стоянно воспроизводимого имперского сознания» «делает возможным
как успешное строительство империи, так и ее перманентное возрож-
дение» (Гавров С.Н. Модернизация во имя империи: Социокультурные
аспекты модернизационных процессов в России. M., 2004. С. 48). Динами-
ка массового сознания в разворачивании русской смуты спиралевидна:
бегство народа от «чужой» власти неминуемо переходит во всенародное
бегство к власти «своей».
В огромном и сложноорганизованном «имперском теле» России
массовый народный негативизм против «чужой», «самозваной» власти
действительно напоминает стихийную иммунную реакцию социального
целого. Болезненный многофакторный процесс отторжения чужеродных
элементов («временщиков» и «самозванцев») ? до восстановления «сво-
их» культурных смыслов и исторических взаимосвязей (возвращения ле-
гитимной ? «родной» ? власти, воссоединения «прерванной связи вре-
мен») ? в целом и именуется в России «Смутой».
Смутные времена в имперской истории являются периодами свое-
образной «переоценки ценностей», связанной с необходимостью обнов-
ления базового комплекса идеологем (восстановления соразмерности со-
отношения между сакральными сверхзадачами и реальными земными
ценностями, между метафизическим смыслом Империи и его официаль-
ным выражением) и воссоединения живой психологической связи между
обществом и властью (возрождения самосознания имперского общества
как целостного субъекта истории, возвращения утраченной цельности
переживания жизни как осмысленного служения). «Смута» начинается с
идеологического банкротства государства и психологического отчужде-
ния масс от властной элиты, утратившей в их сознании имперско-истори-
ческую легитимность, и заканчивается с приходом к власти политической
силы, идеологически и психологически адекватной массам, изоморфной
«Имперской традиции».
По мнению В.Д. Соловья, «главным итогом Смуты оказываются не
социальные и политические пертурбации, а фундаментальные культур-
ные и ментальные сдвиги или, по-другому, решительное изменение внут-
реннего мира, психе русского человека и русской традиции. Настолько
решительное, что впору утверждать ? как это нередко делается ? о ради-
кально новом начале русской истории, рвущей все связи с прошлым».
Трактуя «Смуту» как инвариант отечественной истории, он подчеркивает,
что «отрицание государства и его сакрализация ? два полюса русской
жизни, напряжение между которыми составляет нерв отечественной ис-
тории и формирует диалектику Смуты» (Соловей В. Россия накануне
Смуты // Свободная мысль?XXI. 2004. № 12).
По нашему мнению, стоит уточнить, что, во-первых, это не «два по-
люса», а единый целостный механизм имперского сознания: отрицается
96
государство несакральное, неистинное, чужое ? во имя Государства сак-
рального, истинного, признаваемого своим. И, во-вторых, действительно
существующая историческая функциональность русской смуты вряд ли
может быть реально исследована и понята через категории «натиска Хао-
са на Космос» и представления о возникновении «из социального хаоса»
«нового русского Космоса». Функция «Смуты» в русской истории заклю-
чается не в том, чтобы обеспечить разрыв традиции, а в том, чтобы его не
допустить, чтобы не утратить на очередном «великом повороте» цивили-
зационную идентичность «Империи».
Кажущаяся неразрешимой загадка амбивалентного поведения на-
рода в русской смуте, часто изображаемой в виде инфернальной череды
бунтов (некого системного «супербунта»), объясняется исторической
функциональностью бунта в имперской системе взаимодействия власти и
общества. Бунт ? не просто выплескивание негативной энергии, спрово-
цированное неадекватными действиями власти, но механизм самозащи-
ты, отторжения власти «чужой» и возвращения власти «своей». По выра-
жению А.С. Ахиезера, в синкретических представлениях массового созна-
ния бунт отождествлялся с «голосом Правды» (Ахиезер А.С. Россия:
критика исторического опыта. Т. 1. Новосибирск, 1998. С. 123).
Сама «Смута» в России есть функциональное прохождение цикла
«смерти?возрождения» «Империи», механизм ее воспроизводства. В рус-
ле органического подхода, «Смута» может быть интерпретирована как
реакция отторжения массами чужеродных элементов, навязываемых ут-
ратившей единение с народом властью. С точки зрения социологического
функционализма, «Смута» есть стихийный процесс бегства от дисфунк-
ции власти к эвфункции власти. С позиции макро- или метаистории, «Сму-
та» ? процесс, который развивается по логике: от империи, потерявшей
право называться с большой буквы, к «Империи», которая вновь претен-
дует на то, чтобы ее писали с заглавной...
Не секрет, что в истории России очередные серьезные модернизаци-
онные шаги власти традиционно связаны с ситуацией системного кризи-
са, смутой, революцией, войной. На наш взгляд, важнее обратное: сами
неадекватные попытки системных преобразований со стороны власти, не
обеспечившей понимание и поддержку собственного народа, провоци-
руют и продуцируют очередную российскую смуту. Еще В.О. Ключевс-
кий заметил: «История не учительница, а надзирательница... она ничему
не учит, а только наказывает за незнание уроков» (Ключевский В.О. Соч. в
9 т. Т. 9. М., 1990. С. 393). Хочется верить, что политическая элита совре-
менной России учтет настойчиво повторяемый «карательный месседж»
отечественной истории: если власть не желает быть «родной» своему на-
роду, то она рождает «Смуту».
П.П. Марченя, С.Ю. Разин
Автор
mar.73
mar.7369   документов Отправить письмо
Документ
Категория
Наука
Просмотров
859
Размер файла
196 Кб
Теги
власть, россиеведение, империя, Marchenya P., Марченя П., Разин С., смута, смутоведение, импероведение, народ
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа