close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Социогенез 2009

код для вставкиСкачать
Министерство образования и науки российской Федерации
ФедераЛЬное аГентство По образованиЮ
иркутский ГосударственнЫй теХниЧеский университет
СОЦИОГЕНЕЗ В СЕВЕРНОЙ АЗИИ
Материалы 3-й научно-практической конференции
(иркутск, 29 марта — 1 апреля, 2009 г.)
иркутск, 2009
удк 930.26
ббк т4 (2р55) - 434
Рецензенты:
доктор ист. наук, профессор М.В. Константинов доктор ист. наук, профессор Г.И. Медведев
Ответственный редактор:
доктор ист. наук, профессор А.В. Харинский
Редакционная коллегия: канд. ист. наук В.С. Николаев
науч. сотр. А.В. Луньков
Социогенез в Северной Азии: материалы 3-й научно-практической кон-
ференции (Иркутск, 29 марта — 1 апреля, 2009 г.) — иркутск: изд-во ирГту, 2009. — 241 c.
сборник охватывает широкий круг проблем археологии, древнейшей исто-
рии, этнологии и культурной антропологии северной азии. Хронологический диапазон публикаций от эпохи палеолита до периода средневековья. особое внимание уделено категории «археологическая культура» в формировании на-
учного знания и исследованиям знаково-символических аспектов в археологии и этнологии.
издание предназначено археологам, этнологам, историкам, культурологам, краеведам и всем интересующимся проблемами формирования общества в се-
верной азии.
ISBN 978-5-8038-0564-9 © иркутский государственный
технический университет, 2009
© коллектив авторов, 2009
СОдЕРжАНИЕ
Археологическая культура
Н.П. Гуляева
о методике палеодемографических реконструкций ........................6
Е.М.данченко
об археологической культуре .............................................7
Б.Б. дашибалов
культура Хори (курыкан) и Хунну: к вопросу о дунхусских корнях ........12
д.А. Иванова
Эволюция социальной структуры в эпоху дземон по данным археологии ..................................................17
Инешин Е.М.
о практике использования понятия «археологическая культура»в археологических исследованиях .............21
Н.Н.Крадин
археологические культуры, этнические общности и проблема границы ..........................................23
П.В. Мартынов
неолит тибета: особенности генезиса и эволюции культур ................27
Н.Н. Серегин
Проблема выделения локальных вариантов тюркской культуры саяно-алтая ........................................28
А.В. Табарев
северо-восточная азия и заселение американского континента: современное состояние проблемы и новые подходы ...........33
А.В.Тетенькин к вопросу о культурных механизмах трансляции артефактов в пространстве ..................................37
С.А. Федосеева
биокультурная адаптация человека к экстремально холодным условиям северо-восточной азии ..............44
А.В. Харинский
курумчинская культура: миф и реальность ...............................49
А.д. Цыбиктаров
Хэнтэйская культура эпохи раннего металла севера центральной азии .......................................62
д. Эрдэнэбаатар, А.А. Ковалев
археологические культуры Монголии в бронзовом веке ...................70
Знаково-символические аспекты в археологии
С.А. Васютин
социальная атрибутика тюркского «мужа-воина» по археологическим источникам ........................................84
С.А. Васютин, А.С. Васютин
состав оружия как маркер военно-социальной иерархии (по материалам погребений с кремациями верхнеобской культуры) ........88
В.М. Ветров
Ложечковидная подвеска из иркутска. некоторые проблемы интерпретации, определения возраста и культурной принадлежности предметов и археологических комплексов ................92
А.В. Гарковик
неутилитарные артефакты в комплексах позднего неолита — раннего палеометалла Приморья и их значение для реконструкции древних социумов ...................................101
О.И. Горюнова, А.Г. Новиков
образ змеи в изображениях бронзового века Прибайкалья ...............107
С.В.данилов стационарные городища и поселения хунну (к вопросу о типологии поселенческих комплексов) .....................113
П.К. дашковский
начальный этап формирования религиозной элиты у кочевников центральной азии: к постановке проблемы .............................119
П.К. дашковский, И.А. Усова
реконструкция женского головного убора из могильника Пазырыкской культуры Ханкаринский дол ..............................125
П.В. дриевский
ориентировочные знаки — указатели охотников в тайге .................129
Ю.А. Емельянова
к проблеме изучения керамики северобайкальского типа ................131
Томор-Очир Идерхангай
«стелы в оградках» западной Монголии .................................137
А.М. Илюшин
Погребальный обряд как символический язык культуры средневекового населения кузнецкой котловины .........................149
А.А. Кильдюшева
семантика керамического сосуда .......................................154
д.Е. Кичигин
Шнуровая керамика периода позднего бронзового — раннего железного веков западного побережья озера байкал ..............158
Н.А. Клюев, Я.Е. Пискарева
открытие ритуального комплекса раннего железного века в Приморье ....165
5
Е.В. Ковычев
о некоторых знаковых аспектах изучения Шилкинских городищ ..........170
А.М. Коростелев
Хронология и типология изделий, выполненных в зверином стиле, с территории Прибайкалья .............................................177
А. А. Крупянко
культурно-сырьевая стратиграфия литокомплексов эпохи камня долины реки зеркальной ...................................183
А.А. Кубан
Престижные технологии и социальная структура древних сообществ северной азии и тихоокеанского бассейна ....................188
П.В. Мандрыка, Е.В. Князева, П.О. Сенотрусова
использование речных галек древним населением красноярской лесостепи (по материалам городища Пакуль) ...............192
Л.В. Мельникова
Шишкинская писаница: семантика образов, сюжетов и объекта в целом (неолит, бронзовый век) ..............................196
В.С. Николаев, Л.В. Мельникова Погребальные комплексы xII – xIv вв. н.э. как отражение мировоззренческих взглядов кочевников Предбайкалья в эпоху средневековья ..................................................201
Ю.И.Ожередов, А.Ю.Ожередова, Ч. Мунхбаяр
древнетюркский поминальник со скульптурой в долине реки улан-даваны в баянульгийском аймаке западной Монголии.. . . . . . . . . . . . . . 207
Л.К. Полоцкая территориальные маркеры в культуре эвенков байкальской сибири ......213
Г.М. Саввинова Палинологическая характеристика палеолитической стоянки тимир-Хая ..217
В.И. Ташак
Проявления символизма в каменных артефактах Подзвонкой .............218
А.А. Тишкин, В.В. Горбунов, Н.Н. Серегин
Металлические зеркала как показатели археологических культур алтая поздней древности и средневековья (хронология и этнокультурные контакты) ...............................224
Г.В.Туркин
культурные процессы в Приольхонье в течение позднего бронзового – раннего железного веков: современное состояние проблемы и перспективы исследований .......................231
И. Фрайзер-Шапиро
Пересмотр образов на петроглифах саган-забы, динамическое взаимодействие между экологией и образами ............................235
6
АрхеологическАя культурА
Н.П. Гуляева
Сибирский федеральный университет, г.Красноярск, Россия
О МЕТОдИКЕ ПАЛЕОдЕМОГРАФИЧЕСКИХ РЕКОНСТРУКЦИЙ
в настоящее время накоплен массовый материал, полученный в результате раскопок погребальных памятников, специалисты все более проявляют интерес к построению социальных реконструкций на его основе. однако разнообразие применяемых методик, отсутствие единого алгоритма приводит к тому, что для сопоставления результатов исследований, проведенных различными авторами, необходимо проведение дополнительных корреляций. При этом необходимость междисциплинарного подхода осознается весьма отчетливо. Первым шагом при построении моделей социальной структуры древних обществ, как правило, является реконструкция половозрастной структуры на-
селения, проводимая по антропологическим данным, полученным при иссле-
довании погребальных комплексов. однако, к сожалению, достаточно часто встречается прямая экстраполяция результатов половозрастных определений на демографическую структуру древних обществ. то есть, зафиксировав сре-
ди костных останков долю населения в возрасте Х равную n процентов, иссле-
дователь полагает, что и в структуре изучаемого древнего общества население соответствующего возраста составляло указанные n процентов. увы, но это не соответствует действительности, так как первичные половозрастные определе-
ния показывают только соотношение возрастов смертности, но отнюдь не демо-
графическую структуру живых. для того чтобы получить хотя бы приближенную модель половозрастной структуры, необходимо выполнить ряд преобразований.
в первую очередь следует помнить, что антропологические определения по полу и возрасту дают лишь числа умирающих в возрасте х (в демографии этот параметр обозначается как d
х
). в то же время d
х
есть разница между двумя смежными l
x
-числами доживающих до возраста х и х+1. соответственно, с пере-
ходом от возраста х к возрасту х+1 число доживающих l
x
будет последовательно уменьшаться на величину числа умирающих в возрасте х, т.е. d
x
: l
x
+ 1 = l
x
-d
x
. если суммировать все d
x
от некоторого возраста и старше, то мы получим совокупность всех доживших до этого возраста и умерших в более старших воз-
растах (до предельного), что и будет составлять l
x
. таким образом, 1w
xj
x
j
dl
, (1)
Где w-1 — возраст, предшествующий предельному.
точно так же считаются все последующие возрастные группы: l
x
+1, l
x
+2… l
x
(w-1). Показатель l
x
, таким образом, определяет числа доживающих до возраста х. Понятно, что при таком подходе, l
x
всегда больше l
x
+1, а l
x
+1 больше, чем l
x
+2 7
и т.д., так как дожившие до возраста х умирают и в этом возрасте, и в после-
дующих возрастах. для того чтобы определить количество людей в возрасте х (Lx) необходимо «отсечь» верхние этажи возрастной пирамиды, то есть тех, кто миновал возраст х и дожил до следующих возрастов l
x
+1, l
x
+2 и т.д. то есть
1
1
w
xi
ixx
dlL
. (2)
При этом следует помнить, что в итоге мы получим не реальную проекцию населения, фактически проживавшего на некоторой территории и оставившего тот или иной археологический памятник, ту или иную археологическую культу-
ру, а лишь приближенную модель половозрастной структуры, априорно приняв зафиксированный порядок вымирания как нормальный. Е.М.данченко
Омский государственный педагогический университет, Г. Омск, Россия.
ОБ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ
судя по выходящим публикациям, интерес к обсуждению теоретико-
методологических аспектов использования такой категории как «археологи-
ческая культура» в отечественной археологии непостоянен, и большинство ученых предпочитает заниматься конкретными исследованиями, нежели дис-
кутировать по данному поводу. тем не менее, наверное, любому, даже самому закоренелому практику рано или поздно приходится задумываться над тем, ради чего в ходе раскопок уничтожаются памятники, насколько получаемые результаты соответствуют первоначальным целям, что стоит за выделяемыми «культурами» и какова в целом достоверность археологических реконструкций. ранее, по разным поводам, мне доводилось обращаться к данной проблематике, однако тема нынешней конференции дает основания собрать воедино выска-
занные до этого соображения, что трудно сделать без некоторых повторов. не имея возможности непосредственно наблюдать объект изучения, ис-
следователи прошлого вынуждены пользоваться информацией доступных ис-
точников. в археологии ими служат материальные остатки, сохранившиеся до наших дней в процессе превращения некогда «живых» культур в ископаемые «мертвые», то есть археологические. основанием для выделения последних обычно становится фиксируемое на определенной территории сходство типов поселений, жилищ, погребального обряда, инвентаря, керамики и т. п. и хотя в силу целого ряда факторов процессы археологизации на каждом конкретном памятнике могли протекать по-своему, многие полагают, что однородность и повторяемость их результатов в локальных ареалах отражает реально суще-
ствовавшие в прошлом культурные общности. Главным средством упорядочивания непрерывно растущего объема ар-
хеологических данных является их систематизация, подразумевающая оценку морфологических признаков исследуемых объектов, их группировку в типы, эволюционные ряды, а также выделение культур с локальными вариантами и хронологическими этапами. такая стратегия в археологии формировалась с се-
8
редины xIx в. в условиях господства естественнонаучного подхода и позити-
вистской философии, главным постулатом которой была идея единства законов развития природы и общества. Применение методов естествознания призвано было поставить социальные науки на прочный фундамент доказательности, придать выводам необходимую строгость, избавить от произвольного теорети-
зирования и умозрительных оценок. взаимодействие с естественными науками позволяет получать из источников намного больше информации, что в 1960 – 1970 гг. в сШа и великобритании убедительно показал опыт «новой археоло-
гии», сторонники которой ставили целью реконструировать по материальным остаткам различные сферы жизни и модели поведения представителей изучае-
мых сообществ (Binford, 1972; 1983; Clarke, 1978). сложности, возникающие при создании подобных реконструкций, отме-
чались неоднократно (клейн, 1995; Шнирельман, 2002). Прежде всего, археоло-
гические источники являются незначительной по объему и репрезентативно-
сти выборкой элементов древних культур. При их оседании в грунт нарушаются взаимосвязи, ранее придававшие им системную целостность. Факторы, влияю-
щие на процессы отложения в почве остатков растений и животных, системно изучает тафономия, являющаяся разделом палеонтологии. возможности ре-
конструкций и здесь напрямую зависят от имеющихся в распоряжении данных: одно дело исследовать полный скелет ископаемого, залегающий in situ, и совсем другое – ничтожно малый набор костей, не сохранивших анатомического по-
рядка, включающих останки особей разного возраста вперемешку с костями животных других видов. второй вариант более всего сопоставим с элементами «давно умершей», то есть археологической культуры, которая, по сравнению с живой, «…гораздо менее системна, или, другими словами, ее «системность» имеет совершенно другой характер, чем у первой, а ее облик гораздо более слу-
чаен» (Шнирельман, 2002: 20). «видовая идентификация» изучаемых явлений в подобной ситуации становится крайне сложной задачей и обычно осуществля-
ется на уровне гипотез. в 1980-е недостатки позитивистского подхода стали подвергаться критике со стороны представителей контекстуальной археологии, сформировавшейся под влиянием философии постмодернизма. одним из главных упреков стало то, что опора на внешние, морфологические признаки элементов культуры не учитывает многозначности, которая присуща вещественным источникам в не меньшей степени, чем языковым. в различных ситуациях назначение и смысл элементов культуры могут меняться, подобно тому, как в зависимости от кон-
текста изменчивы значения одних и тех же слов. Это многократно отмечалось этнографами, которые благодаря непосредственному общению с носителями «живых» культур имеют возможность оценить многофункциональность пред-
метов, орнаментов, обрядовых действий и т. п. при неизменности их внешней формы (данченко, 2008). согласно современной постмодернистской антропологии, культура чут-
ко реагирует на смену обстановки. ее носители, адаптируясь к изменяющим-
ся природным и социально-историческим условиям, а также с учетом позиции сторонних наблюдателей, постоянно «обыгрывают» имеющийся природный фон и элементы «культурного фонда», создавая различные «экспозиции» куль-
туры, чтобы представить ее в наиболее выгодном для данной ситуации свете. При этом стремление подчеркнуть свою самобытность может оцениваться как 9
способ самосохранения и альтернатива растворению в инокультурной среде (Шандыбин, 1998: 20-25). Подобная «комбинаторика» элементами культуры, в ходе которой то одни из них, то другие способны обретать культурно-показательное значение, означа-
ет, что диагностирующие маркеры изменчивы и носят не абсолютный, а скорее относительный, ситуативный характер. археологи, обычно лишенные знания историко-культурного контекста, вынуждены опираться на выделяемые ими самими типологические характеристики, а не на представления носителей из-
учаемых сообществ о классификациях и маркерах, обозначающих социальные, культурные или этнические границы. в результате происходит искусственное конструирование типов, вариантов, этапов, выделяемых на основе весьма субъ-
ективно выбранных критериев. наиболее радикальные высказывания против подобной практики принадлежат я. Ходдеру, который утверждал, что археоло-
гическая культура – «глубоко реакционная концепция» (долуханов, 2000: 24). именно критика позитивистской методологии, причем, во многом спра-
ведливая, является наиболее сильной стороной контекстуального подхода. Го-
раздо сложнее для его представителей оказалось избежать недостатков при раз-
работке альтернативной стратегии исследований. думается, мало кому придет в голову отрицать значение историко-культурного контекста, но в большинстве случаев он безвозвратно утрачен. отношение к археологическому источнику, как к тексту, заставляет задуматься над выводом специалистов о том, что при разрушении последнего более чем на треть он становится невразумительным (клейн, 1995: 114). остается добавить, что, по подсчетам д. кларка, до археоло-
гов может дойти не более 15% элементов изучаемых культур (Clarke, 1978: 377). кроме того, безграничное следование принципу релятивизма делает чересчур зыбкой почву под ногами, а спастись в такой ситуации, как известно, можно не иначе, как вытягивая себя за косу собственного парика. При попытке определить, какую часть методологического спектра сегодня за-
нимает западносибирская археология, складывается неоднозначное впечатление. Подавляющее большинство специалистов, на мой взгляд, прочно остается на позициях традиционного позитивистского подхода, который, однако, далеко не всегда реализуется последовательно, особенно на этапе выявления и обра-
ботки источников. Примерами могут служить попытки классификации оборо-
нительных систем городищ, не подвергавшихся раскопкам; определение границ микрорайонов на основании одних лишь топографических съемок; констатация сходства керамических комплексов без опоры на результаты статистического или технологического анализа; гендерные исследования по материалам погребе-
ний без должных половозрастных определений костных останков и т. п. Повсед-
невная, рутинная источниковедческая работа не всегда проводится в достаточ-
ном объеме, значительно отставая от темпов накопления полевых материалов. вместе с тем, сказанное порой нисколько не мешает широким обобщениям, основанным на допущениях, а не фактах, то есть вопреки важнейшему принци-
пу позитивистов: «когда молчат тексты, молчит историк». Причем, именно на интерпретационном уровне влияние позитивистской, естественнонаучной ме-
тодологии ощущается особенно сильно. об этом, в частности, свидетельствует убежденность многих археологов в том, что по внешним, морфологическим признакам или с помощью трасологи-
ческого анализа можно безошибочно определить назначение элементов культу-
10
ры, несмотря на то, что, как показывает опыт этнографии, им могли быть при-
сущи различные функции – как утилитарные, так и сакральные. в этом смысле не только поделки бронзового литья, но и любые предметы, обряды, орнаменты, жилые или погребальные сооружения можно рассматривать как «переверты-
ши» (труфанов а.я., труфанова Ж.н., 2002), подразумевая их многофункцио-
нальность. еще одной показательной чертой является представление о том, что архео-
логические типы и культуры имеют четко определяемые по морфологическим признакам пространственные ареалы и периоды бытования. вместе с тем, уже в работах М.П.Грязнова и в.н.Чернецова обращалось внимание на сохранение «антикварных» элементов в культурах западной сибири на протяжении дли-
тельных периодов (Грязнов, 1956: 113, 114; 137; Чернецов, 1957: 136, 137). Придавая тем или другим элементам значение культурно-показательных, а тем более этнических маркеров, нельзя забывать об уже упоминавшейся спо-
собности представителей традиционных обществ подчеркивать то одни, то дру-
гие черты своей культуры в зависимости от того, кому адресована ее очередная «презентация». Хотя археология, казалось бы, преодолела характерное для более ранних этапов своего развития отождествление исследуемых памятников и культур с древними этносами, термины «этнический», «этнокультурный», «этногенез» можно без труда встретить едва ли не в каждом археологическом сборнике. со-
временная этнология не знает универсальных и надежных этнопоказательных признаков, отводя наибольшую роль этническому самосознанию, хотя и оно не у всех людей выражено достаточно четко. Что касается элементов культуры, ре-
лигии, языка, антропологического типа и т. п., то они могут становиться этниче-
скими маркерами лишь в том случае, если представители этноса сами осознают их таковыми. Поскольку этничность проявляется только в условиях межэтни-
ческих контактов, всякий раз при разграничении «своих» и «чужих» в качестве отличительных критериев могут использоваться разные черты. следовательно, этнические признаки являются не абсолютными, объективно определяемыми, а относительными, субъективными категориями, функции которых не вытекают напрямую из формальных особенностей элементов культуры и зависят прежде всего от того, какой смысл вкладывают в них ее носители. Применяемые в тра-
диционной археологии методы, включая типологию и статистику, дают лишь внешнюю оценку некоторым культурным элементам, не раскрывая их внутрен-
него смыслового содержания и функций. Это ставит под сомнение попытки эт-
нической интерпретации археологических комплексов. археологи нередко рассматривают процесс формирования культур как не-
кую механическую сумму компонентов, существовавших в предшествующее время. такой гипертрофированно «естественнонаучный» подход едва ли мож-
но принять, поскольку известно, что даже в генетике природный механизм на-
следования может приобретать весьма разнообразные и причудливые формы, при которых передача определенных признаков происходит через несколько поколений. в археологии же можно привести достаточно примеров временного исчезновения и последующего возрождения культурных традиций, наподобие некой синусоиды. в некоторых случаях это может объясняться реинтерпрета-
цией традиций и символики более ранних культур, при которой традиционные значения могут приписываться новым культурным элементам, а новые цен-
11
ности способны изменять смысл прежних форм. наглядными образцами при этом могут выступать орнаменты на керамике с заброшенных поселений пред-
шественников, стилистика их культового литья и т. п. в сочетании с историче-
ским фольклором и религиозными представлениями такой «подъемный мате-
риал» мог становиться образцом для воссоздания ушедшей «старины» на свой лад. Поэтому истоки некоторых культурных традиций, по-видимому, следует искать не только в комплексах, непосредственно предшествовавших формиро-
ванию изучаемой культуры (данченко, 2007: 93, 94). одним из примеров может служить распространение орнаментальных мотивов степной по происхождению андроновской культуры до таежной зоны западной сибири и их сохранение в культуре обских угров вплоть до совре-
менности – речь, таким образом, идет о явлении огромного пространственно-
временного масштаба. трудно допустить, что оно не повлекло за собой пе-
реосмысления семантики андроновских геометрических узоров таежным населением, в силу чего попытки напрямую связать этногенез хантов с андро-
новскими миграциями лишь на основании внешнего сходства орнаментальных композиций нельзя считать оправданными (данченко, 2007: 94). Подводя итог, следует сказать, что западносибирская археология, на наш взгляд, твердо стоит на позитивистских позициях, хотя потенциал позитивизма неодинаково используется на разных этапах исследования. на источниковедче-
ском уровне порой явно ощущается недостаток позитивистской методологии, в то время как на интерпретационном, когда особенно важно учитывать различ-
ные варианты объяснения фактов, — ее избыток. думается, между позитивистским и контекстуальным подходами нет не-
преодолимых противоречий, если рассматривать их не как взаимоисключаю-
щие явления одного уровня, а как последовательные этапы исследовательской процедуры. Это согласуется с провозглашаемым постмодернистами плюрализ-
мом методологических подходов, интегрированных для решения конкретных исследовательских задач.
Литература
Грязнов М.П. история древних племен верхней оби по раскопкам близ с. большая речка. — М.; Л.; изд-во ан ссср, 1956. — 227 с.
данченко Е.М. к изучению процессов культурной динамики по археологи-
ческим данным // интеграция археологических и этнографических исследова-
ний. — одесса; омск, 2007. — с. 93-95.
данченко Е.М. Проблемы изучения процессов культурных изменений в археологии обь-иртышья // время и культура в археолого-этнографических ис-
следованиях древних и современных обществ западной сибири и сопредельных территорий: проблемы интерпретации и реконструкции: Материалы западно-
сибирской археолого-этнографической конференции. — томск: аграф-Пресс, 2008. — с. 239-243.
долуханов П.М. истоки этноса. — сПб., 2000.
Клейн Л.С. археологические источники. — сПб.: Фарн, 1995. — 352 с. Чернецов В.Н. нижнее Приобье в I тыс. н. э. // культура древних племен Приуралья и западной сибири // Миа — 1957 — № 58. — с. 136-245.
Шандыбин С.А. Постмодернистская антропология и сфера применимости ее культурной модели // Эо. — 1998. — № 1. — с. 14-30.
12
Шнирельман В.А. археологическая культура и социальная реальность (проблема интерпретации керамических ареалов) // Этнографо-археологические комплексы: Проблемы культуры и социума. т. 5. — омск, 2002. — с. 19-38.
Труфанов А.Я., Труфанова ж.Н. кулайские перевертыши // барсова гора: 110 лет археологических исследований. — сургут: Му икнцП «барсова гора», 2002. — с. 133-140.
Binford L.R. An archaeological perspective. — New York, 1972.
Binford L.R. In Pursuit of the Past. Decoding the Archaeological Record. — New York, hames and Hudson, 1983.
Clarke D. Analytical Archaeology. — New York: Columbia University Press, 1978.
Б.Б. дашибалов
Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, г.Улан-Удэ, Россия
КУЛЬТУРА ХОРИ (КУРыКАН) И ХУННУ: К ВОПРОСУ О дУНХУССКИХ КОРНЯХ
1
вопросы этнической интерпретации курумчинской культуры и ее связи с предшествующими археологическими древностями постоянно находятся в центре внимания исследователей (Харинский, 2001: 43-58). Г. н. румянцев счи-
тал, что кури и фури арабских сочинений не что иное, как племена хори; совре-
менные хоринские буряты — это потомки средневековых хори (1962). к этому можно добавить: граница распространения курумчинской культуры входит в земли расселения племен хори; поздние археологические памятники курумчин-
ской культуры датируются ХI–ХIv вв., а средневековые хори упоминаются в ис-
точниках этого же времени (дашибалов, 2005: 75-80). и.в. кормушин, занимаясь вопросами тюрко-монгольских языковых свя-
зей, выявил сильный монгольский субстрат в тюркских языках средней азии и сибири, причем этот субстрат имеет более древнее происхождение, чем влия-
ния «монгольского времени» xIII–xIv вв. ставя проблему этнической принад-
лежности данного субстрата в Прибайкалье, туве, алтае и западной Монголии, высказывается в плане предположения идея, весьма созвучная мыслям, из-
лагаемыми выше. Этимологизируя название курыкан, и.в. кормушин пишет: «…очень соблазнительно сопоставление их с бурятами-хоринцами». далее иссле-
дователь указывает на древний этноним тоба, имеющийся в названиях народов региона, и связывает его с монголами сяньби. им же высказана мысль: «…нельзя ли думать, что первоначальным субстратом протоякутов и прототувинцев были именно монголоязычные племена западного Прибайкалья?» (2000: 61).
синолог Ю.а. зуев также признает тождество имен курыкан и хори. он пишет: «вместе с тем это тождество позволяет, кажется, найти «третий» эркин (эркин — это род или племя. — Б.Д.) курыкан, отмеченный в тексте памятника в честь тюркского князя тоньюкука и «потерянный» в танхуйяо; им мог быть род ________________________________
1
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ № 08-01-00390а и Программы фундаментальных исследований Президиума РАН. 13
кэ-ли (кори), вошедший впоследствии, по словам Гу цзу-юя, в состав киданей» (1960: 102, 103).
опыт реконструкции древних этнонимов в иероглифической надписи был предпринят Э.в. Шавкуновым. Применяя фонетико-семантический метод, он предлагает такое чтение имени «гулигань»: «Этому этнониму весьма созвучны древнетюркское qoriyan — «стан, военный лагерь» — и монгольское xoriya(n) xoruya(n) в том же значении. Перевод иероглифов, с помощью которых транс-
крибирован этноним, может быть примерно таким: «остов из заостренных стволов». если принять во внимание то, что военный лагерь мог обноситься частоколом из заостренных плах, то перевод будет вполне соответствовать по-
нятию «стан, военный лагерь» (1976: 54, 55).
исследователь проводит параллель между названиями курыкан и кориган и полагает, что соответствия имени кориган обнаруживаются как в тюркском, так и монгольском языках, поэтому вопрос о происхождении этого этнонима требует дальнейшей разработки (Шавкунов, 1976: 63).
Г.н. румянцев привел материалы и о древних хорах. он согласен с Минь-
чжул Хутухта, который писал, что этноним хор «испорчен» китайцами в ху (румянцев, 1962: 127). Это же подтверждает российский востоковед в. П. васи-
льев, указывающий на то, что ху это есть хор — название, издавна служившее в китае для обозначения монгольских племен (по Грумм-Гржимайло, 1926: 91, 144). Ю.н. рерих по этому поводу писал: «тибетское племенное название хор — не что иное, как тибетская транскрипция китайского ху — названия, которым обозначались центральноазиатские племена иранского и тюрко-монгольского корней» (1999: 89). таким образом, монголовед Г.н. румянцев, синолог в. П. ва-
сильев и тибетолог Ю.н. рерих выявили общность и связи между этнонимами ху, дунху и хор.
родственные связи дунху (хор) и хунну отчетливо просматриваются в письменных источниках (дашибалов, 2003). Мнение о близости и родствен-
ности этих народов и принадлежности их к монгольским языкам отстаивали в своих работах Г. сухбаатар (1976) и М.в. воробьев (1994: 182). в изучении древней истории тюрко-монгольских народов также могли бы помочь тибетские исторические сочинения, в которых довольно много ин-
формации по интересующей нас проблеме. известный тибетолог р.е. Пубаев писал: «однако, то обстоятельство, что сумба-Хамбо (сумба-Хамбо — тибет-
ский историк xvIII века. — Б.Д.) под этнонимом «хор» подразумевает гуннов (сюнну), заслуживает исключительного внимания, ибо это, насколько известно, впервые встречается в тибетской историографии» (1981: 204). теперь рассмотрим археологические данные, указывающие на связи ку-
румчинской культуры хори монголов с хуннскими древностями.
важным для понимания сложения дальневосточных элементов в культур-
ном комплексе курумчинской культуры являются связи с хуннскими традиция-
ми. надо отметить, что в Прибайкалье еще не известны хуннские поселения и могильники, все они в основном исследованы в южных районах бурятии. но на-
ходки вещей хуннского облика отмечены. в 1981 г. иркутским археологом в.и. смотровой на ангаре были найдены типично хуннские ажурные бляхи: одна со сценой борьбы зверей, вторая с геометрическим орнаментом (1982). нами в 1988 г. при обследовании дюнных стоянок баргузинской долины в урочище Хасхал были обнаружены фрагменты серой хуннской керамики (1989).
14
отметим характерную черту, сближающую захоронения хуннов и населе-
ния курумчинской культуры. обеим культурам присущи грунтовые могильни-
ки, причем, по нашему мнению, совершенно не случайно, что грунтовые мо-
гильники хунну и курумчинской культуры располагались на песчаных почвах. выбор места для могильников у населения этих культур определялся общими принципами, возможно, когда-то сложившимися на песчаных лессах Южной Маньчжурии. не случайно, что хунну копали глубокие могильные ямы — цар-
ские захоронения более 10 м глубиной и рядовые до 3 м. данный обычай мог сложиться в основном на мягких для копания грунтах лессового происхожде-
ния. Поэтому, когда хунну вышли в области цетральной азии и сибири, они по возможности старались подобрать под могильники соответствующие почвы. Хотя это не всегда соблюдалось. если в забайкалье хуннские памятники преи-
мущественно связаны с песчаными почвами и сосновыми борами, то знамени-
тая ноин-ула, исследованная экспедицией П.к. козлова в Монголии, находится совершенно в других условиях — это влажные почвы с березовыми лесами.
с хунно-уйгурскими традициями связаны некоторые планиграфические особенности ряда курумчинских городищ. Мы имеем в виду городища с оборо-
нительными сооружениями в виде четырехугольников. особенностью курум-
чинских городищ является то, что они чаще всего сооружались на мысах, хотя имеется одно городище четырехугольной формы — барономухинское, соору-
женное в пойме р. куды. Хуннские и уйгурские городища, как правило, воздви-
гались в поймах рек (кызласов, 1969: 59; давыдова, 1985: 10).
ряд вещей, характеризующих облик курумчинской культуры, имеет анало-
гии в инвентаре хуннских памятников. некоторые типы курумчинских нако-
нечников зародились, видимо, в хуннской среде. в частности, это трехлопастные ромбовидные, удлиненно-ромбовидные, пятиугольные узкие стрелы. длинные концевые накладки курумчинских луков весьма схожи с подобными накладка-
ми, полученными при раскопках хуннских памятников в ильмовой и Черему-
ховой падях; некоторые отличия наблюдаются в изогнутости накладок — хунн-
ские накладки менее изогнуты, чем курумчинские. колоколовидные бронзовые подвески, распространенные у курыкан, известны в материалах дэрестуйского могильника. сближает эти подвески и то, что сбоку у них пробиты небольшие отверстия. в курумчинских погребениях и поминальниках были найдены пред-
меты из кости, которые имеют признак, сближающий их, это наличие круглых высверленных лунок. внешне они очень похожи на хуннские детали прибора для разжигания огня (коновалов, 1976: табл. xvIII, 11, 12).
весьма своеобразны курыканские серьги и височные кольца, украшенные спиральным орнаментом. серьги в виде проволочной спирали известны и у хуннов (коновалов, 1976: 193). спиральный орнамент обнаружен на хуннском войлочном ковре в кургане № 6 ноин-улы, хуннском головном уборе и поду-
шечной наволочке (руденко, 1962: 57. табл. Ix, xvII, 1). на хуннской керами-
ке довольно часто встречается арочный узор, который в дальнейшем получил широкое распространение на курумчинской посуде. находят аналогии среди хуннской керамики и вазовидные сосуды, найденные в курумчинских могилах и поминальниках.
дальневосточные истоки культуры хунну и близость ее к оседлым центрам Южной Маньчжурии выявлены достаточно убедительно (Миняев, 1987). зна-
чительная часть приведенных нами аналогий, сближающих культуру хунну с 15
курумчинской, в основном связана с восточноазиатскими древностями. Пред-
меты курумчинской и бурхотуйской культур типологически сопоставимы с корейскими и японскими древностями (Tian Likun, 1998: 334, 339; Pak Yangjin, 1996: 46). среди находок курумчинской культуры с солярным культом связаны бронзовые подвески с шестью бубенчиками. они напоминают сходные бронзо-
вые бубенчики «пхальджурен» в древностях кореи (воробьев, 1961: рис. xIv, 10; тихонов, 2003: 84. ил. 26). Профессор отделения археологии Пекинского университета Shuicheng Li, ознакомившись с нашими находками, подтвердил, что подобные подвески считаются типично корейскими вещами. аналогичные подвески-бубенчики известны в материалах зоргольской культуры восточного забайкалья (находка была показана нам е.в. ковычевым). традиция этих бу-
бенчиков в пережиточном виде доживает до xIx в. в культуре ульчей (ульчи: каталог 2004: 73).
следует сказать, что антропология курумчинского населения сопоставима с хунну Монголии и забайкалья (бураев, 2000: 69). По мнению исследователей, в антропологическом облике хунну присутствуют примеси дальневосточной расы (алексеев, Гохман, 1984). возможно, эти примеси проявляются в антро-
пологии населения курумчинской культуры, так как отмечается их сходство с современными народами нижнего амура — ульчами и негидальцами (бураев, 1993: 17, 18; 2000: 91, 92).
таким образом, мы имеем основания рассматривать курумчинскую куль-
туру в одном ряду с дальневосточными археологическими комплексами сред-
невекового времени, но хочется подчеркнуть, что это и центральноазиатское явление, включающее в себя традиции степного юга. в этом она схожа с культу-
рой хунну и является естественной ее преемницей. культура любого народа — сложное явление, включающее в себя множество пластов, отражающих проти-
воречивую и непростую историю ее развития, ведь абсолютно изолированных «чистых» народов не было (арутюнов, 1989). выделение дальневосточного или, если рассматривать широко, восточноазиатского субстрата в курумчинской культуре позволяет видеть в них монгольские корни.
Литература
Алексеев В.П., Гохман И.И. антропология азиатской части ссср. — М., 1984. — 208 с.
Арутюнов С.А. народы и культуры: развитие и взаимодействие. — М., 1989. — 243 с.
Бураев А.И. краниология средневекового населения Прибайкалья и за-
байкалья: автореф. дис... канд. ист. наук. — М., 1993.
Бураев А.И. средневековое население Прибайкалья и забайкалья по дан-
ным краниологии. — улан-удэ, 2000. — 128 с.
Воробьев М.В. древняя корея: историко-археологический очерк. — М., 1961. — 147 с.
Воробьев М.В. Маньчжурия и восточная внутренняя Монголия (с древ-
нейших времен до Ix в. включительно). — владивосток, 1994. — 408 с.
Грумм-Гржимайло Г.Е. западная Монголия и урянхайский край. — Л., 1926. — т. 2. — 416 с.
давыдова А.В. иволгинский комплекс (городище и могильник) — памят-
ник хунну в забайкалье. — Л., 1985. — 111 с.
16
дашибалов Б.Б. археологические исследования в Прибайкалье // вопросы социально-экономического и культурного развития общества: исторический опыт и современность. — улан-удэ, 1989. — с. 27-29.
дашибалов Б.Б. о происхождении этнонима «хори» // язык. Миф. Этно-
культура. — кемерово, 2003. — с. 67 — 68.
дашибалов Б.Б. на монголо-тюркском пограничье (этнокультурные про-
цессы в Юго-восточной сибири в средние века) .— улан-удэ, 2005. — 202 с.
Зуев Ю.А. «тамги лошадей из вассальных княжеств» // тр. института исто-
рии, археологии ан казахской сср. — 1960. — т. 3. — с. 93 — 140.
Коновалов П.Б. Хунну в забайкалье. — улан-удэ, 1976. — 221 с.
Кормушин И.В. о тюрко-монгольских связях древнего периода // влади-
мирцовские чтения Iv. — М., 2000. — с. 58 — 62.
Кызласов Л.Р. история тувы в средние века. — М., 1969. — 211 с.
Миняев С.С. Происхождение сюнну: состояние проблемы // Проблемы ар-
хеологии степной евразии. — кемерово, 1987. — Ч. II. — с. 124 — 125.
Пубаев Р.Е. «Пагсам-чжонсан» — памятник тибетской историографии xvIII века.— новосибирск, 1981.
Рерих Ю.Н. тибет и центральная азия. — самара, 1999. — 359 с.
Руденко С.И. культура хуннов и ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962. — 205 с.
Румянцев Г.Н. Происхождение хоринских бурят. — улан-удэ, 1962.
Сухбаатар Г. к вопросу об этнической принадлежности хуннов // Пробле-
мы дальнего востока. — 1976. — № 1.
Тихонов В.М. история кореи. с древнейших времен до 1876 года. — М., 2003. — т. 1. — 461 с.
ульчи: каталог коллекции Музея истории и культуры народов сибири и дальнего востока института археологии и этнографии со ран. — новоси-
бирск, 2004. — 86 с.
Харинский А.В. Предбайкалье в кон. I тыс. до н.э. — сер. II тыс. н.э.: гене-
зис культур и их периодизация. — иркутск, 2001. — 199 с.
Шавкунов Э.В. опыт реконструкции древних этнонимов в иероглифиче-
ской записи // новейшие археологические исследования на дальнем востоке ссср. — владивосток, 1976.
Pak Yangjin. Archaeological evidence of Puyo society in Northeast China // Korea Journal. — 1996. — vol. 36, № 4.
Tian Likun. he Comparison between hree Yans Cultures and the Archaeological Remains of Gaogoliao // Collected works for the Tenth anniversary of the archaeology department of Jilin University. — Jilin University, 1998. — P. 328 — 341.
17
д.А. Иванова
Новосибирский государственный педагогический университет, г.Новосибирск, Россия
ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРы В ЭПОХУ дЗЕМОН ПО дАННыМ АРХЕОЛОГИИ
Эпоха дземон была названа так после обнаружения керамики, декориро-
ванной веревочным орнаментом, которая изготовлялась в огромном количе-
стве по всему архипелагу. она датируется временем от конца последнего ледни-
кового периода, примерно 15 тыс. лет назад, и до начала культивирования риса, около 3 тыс. лет назад. однако в датировках периода дзёмон существует опреде-
ленный разнобой, связанный со спорами об абсолютном возрасте первых об-
разцов керамики. так, согласно результатам радиоуглеродного анализа, наибо-
лее ранние образцы фрагментов японской керамики имеют возраст 13 тыс. лет, что делает японскую керамику самой древней в мире (в китае — 10 тыс. лет). в японской исторической науке принято выделять в эпохе дземон следующие периоды: изначальный (Incipient), начальный (Initial), ранний (Early), средний (Middle), поздний (Late) и финальный (Final).
с началом эпохи дземон связывают изменения в образе жизни людей на японских островах — проживание их на равнинах и строительства домов. Эти изменения были связаны с развитием первых урегулированных поселений, чьи жители жили на одном месте на протяжении всего года, этот образ жизни археологи называют оседлым или относительно оседлым образом жизни. он весьма отличался от образа жизни людей, живущих в эпоху палеолита. вместо того чтобы оставаться на одном месте на длительный срок, они часто перемеща-
лись из одного временного лагеря к другому, что было характерно для кочевого образа жизни. они сооружали простые убежища, биваки и палатки, чтобы за-
щитить себя от природных условий. использовав все, что у них было из про-
довольствия, они могли затем быстро перейти на следующее место, при этом экономили время на строительстве, так как не было необходимости в детальной разработке конструкций. Поскольку эти постройки были однодневными, они не оставили каких-либо археологических следов.
в эпоху дземон условия жизни очень отличались от условий жизни палео-
лита. казалось, что пещеры, которые до эпохи дземон не столь часто исполь-
зовались, стали любимыми местами для обитания. также среди новых условий данного периода было наличие постоянных ресурсов пищи. использование ке-
рамики позволило людям развивать новые кулинарные навыки, включая варку, которая открыла много новых возможностей, особенно в приготовлении расти-
тельной пищи. все это означает, что люди могли оставаться на одном месте на-
много дольше, так как не было необходимости в передвижении для поиска еды. к тому же без больших усилий пещеры могли превращаться в более теплые ме-
ста, вследствие чего они стали более желанными для жизни. также благодаря та-
кому образу жизни начался демографический рост. в связи с этим пространство пещеры стало непригодным для жизни, так как его было мало. Это заставило лю-
дей выйти из пещер на открытое пространство и вернуться к речным террасам, которые были очень популярны у их предшественников эпохи палеолита.
Что же касается типов архитектуры данного периода, то в большинстве это 18
были так называемые pit buildings (полуземлянки). они представляли собой выбранный пол глубиной около 50-60 см с отверстиями под столбы. столбы изготавливались с помощью каменных топоров. После закрепления столбов между ними устанавливались перекладины и балки, которые служили опорой для крыши. крыша, в свою очередь, покрывалась соломой. солома также подго-
тавливалась при помощи каменных орудий. сооружение такого типа требовало затраты большого количества времени и труда, который во много раз превышал труд обычных охотников и рыболовов. с появлением этих прочных сооружений в эпоху дземон у людей начинает формироваться понимание различия между внутренним и внешним. впоследствии это понимание внутреннего и внешнего переросло в традиционную японскую концепцию soto (снаружи) и uchi (дом).
Эти первые дома эпохи дземон очень часто строились 2-3 группами. вероят-
но, эти три группы семей жили вместе в пещере, а после того как они ее покинули, эта связь осталась, вследствие чего данная группа имела большую независимость. все дома в поселении обычно были аккуратно расположены вокруг цен-
тральной площади (plaza), открытого пространства в центре поселения, кото-
рое, вероятно, имело важное общественное значение. Это пространство в цен-
тре было под защитой социальных норм, что обеспечивало его неизменность на протяжении всего существования поселения. одно из наиболее знаменитых поселений эпохи дземон — это поселение в Nishida префектуры Iwata. оно было обнаружено во время строительства ско-
ростной железной дороги Tohoku, в 1970 г., которая создавалась как высокоско-
ростная железнодорожная связь между токио и севером Хонсю. несмотря на то, что была исследована только линия рельсовых путей, включающая участок на другой стороне, археологам все же удалось реконструировать план поселе-
ния, который стал новым классическим примером поселения эпохи среднего дземона. внутри и вокруг центральной площади было найдено около двух со-
тен могильных ям (grave pit), окруженных строениями с приподнятым полом (raised-loor structures), а за ними располагались землянки (pit building) и кладо-
вые (storage pits). из всего вышесказанного следует, что территория поселения в Nishida представляет собой серию зон, имеющих форму круга.
такая форма устройства деревни эпохи дземон, являлась основной формой социального объединения. Люди, которые жили в таких деревнях, поддержива-
ли так называемые отношения лицом-к-лицу с членами своей семьи и другими членами общества, возможно через деятельность и общение на площади (plaza), как центре общественной деятельности в деревне. кроме того в социальных нормах было несколько правил относящихся к строительству жилища. Это спо-
собствовало закреплению жилища на определенном участке по отношению к другим постройкам в поселении. Люди эпохи дземон не ограничивались только строительством полуземля-
нок (pit buildings). археологами также были обнаружены постройки, пол у кото-
рых располагался на поверхности земли, так называемые наземные дома (surface buildings). другим архитектурным стилем являются каркасно-столбовые кон-
струкции (post-build). Эта форма становится общераспространенной в период раннего дземона, во многих регионах она использовалась в соединении с по-
луземлянкой. другой характерной формой здания эпохи дземон, которая была популярна в регионах Kanto и Chubu в конце среднего дземона, это здания с вымощенным плоскими камнями полом и каменной кладкой вокруг очага. так-
19
же в некоторых зонах были найдены большие дома, сочетающие в себе как тип полуземлянки, так и каркасно-столбовой конструкции. Многие археологи счи-
тают, что эти здания слишком большие, чтобы рассматривать их как обычные жилища. вероятно, их следует интерпретировать как общественные дома для решения различных вопросов, также они могли использоваться как место ис-
полнения ритуала либо как место для принятия жителей из другого поселения. также, возможно, что они принадлежали нескольким семьям, которые жили вместе под одной крышей. в этих случаях большие строения, вероятно, были обычным семейным жильем, которое включало братьев-сестер, родителей и ку-
зенов, а не разные семьи, состоящие только из родителей и детей.
как мы видели выше, некоторые поселения включали в себя только полузем-
лянки или дома каркасно-столбового типа, а другие более поздние поселения были сочетанием разных архитектурных форм. некоторые поселения были большими, а некоторые маленькими. имелись два типа поселений: зимние и летние, а также основные лагеря, в которых хранились все ресурсы и которые были пригодны для проживания в различные сезоны. Главный метод, по которому археологи рекон-
струируют поселения, это анализ каменных орудий труда из различных поселений в данном регионе, таких как наконечники стрел, ступки и скребки для приготовле-
ния еды и выделки животной кожи, и керамики для приготовления еды. все ору-
дия эпохи дземон можно классифицировать по следующим одиннадцати катего-
риям: 1) наконечники стрел (arrowheads), 2) скребки с насадом (stemmed scrapers), 3) шилья (awls), 4) оббитые каменные топоры (chipped stone axes), 5) полирован-
ные каменные топоры (polished stone axes), 6) галечные орудия (pebble tools), 7) ка-
менные ступки (stone mortars), 8) камни для шлифовки (grinding stones), 9) грузила (net sinkers), 10) украшения (ornaments), 11) все остальные (others). в основном места поселения были обусловлены наличием определенных продуктов в данном сезоне. также помимо лагерей имелись охотничьи угодья, и места, где добывались важные ресурсы (обсидиан). некоторые или все из них были частью поселений эпохи дземон в разные времена.
еще одним важным структурным принципом социального мира эпохи дземон было наличие двойственности. Первым поселением, где двойствен-
ность стала очевидной, была классическая деревня периода среднего дземона в Togariishi в префектуре Nagano, одно из многих мест, которое располагалось на террасе вулканического горного массива Yatsugadake. Это поселение было раскопано археологом-любителем Miyasaka Fusakazu в 1930 г., до начала второй мировой войны. во время раскопок он сделал два очень важных наблюдения. во-первых, полуземлянки, которые он обнаружил, были сформированы двумя индивидуальными группами, северной и южной. во-вторых, эти две группы до-
мов были разделены открытым пространством, в центре которого находился каменный блок, что, вероятно, являлось общественным центром поселения. впоследствии на разных территориях японского архипелага также была про-
слежена двойственность в пространственной структуре поселений. При этом двойственность наблюдается на протяжении всей эпохи дземон. однако этот двойственный принцип не был ограничен лишь миром живых, так как при более глубоком исследовании кладбищ эпохи дземон можно прийти к феномену двойных похорон. впервые всесторонние исследования по этому во-
просу были проведены Otsuka Kazuyoshi, который исследовал структуру похо-
ронных обрядов от начального до Финального дземона. он выделил две формы 20
погребений — вытянутые и скорченные. Otsuka предположил, что эти две формы погребений указывают на наличие покойников двух социальных групп на одном кладбище. еще одним примером двойственности может служить наличие разных форм могил. так, например, выделяются могилы, имеющие овальную форму и квадратную. При этом эти могилы имели разное расположение. цилиндрические могилы располагались с севера на юг, а квадратные с востока на запад. к тому же они отличались и по богатству инвентаря в могилах. также в погребальном обря-
де имеют важное значение каменные круги и земляные насыпи вокруг могил. из всего вышесказанного можно предположить наличие двух различных групп как в поселениях, так и на кладбищах, образец которых, вероятно, также был повторен в каменных кругах и могилах, огражденных земляными насыпями.
Это дуалистический принцип, который лежал в основе существования двух групп внутри одного поселения, и наличие двух особых групп на кладби-
ще также может быть рассмотрено и в других областях. одним из наиболее по-
разительных олицетворений этого принципа является появление сосудов двух разных стилей на одной территории. выделяют два стиля керамики: первый — стиль Kitashirakawa, второй — стиль Moroiso. Эти два стиля заметно отличались друг от друга начиная с формы сосудов и их украшения, толщины стенок и цве-
та готовых сосудов, даже по типу используемых инструментов для декорирова-
ния. например, отличие по способу нанесения веревочного оттиска: для стиля Kitashirakawa характерен оттиск, выполненный тремя сравнительно короткими скрученными шнурами. в стиле Moroiso оттиск представляет собой два скру-
ченных шнурка, однако они были длиннее, чем те, которые использовались в стиле Kitashirakawa. заметные различия в способе украшения сосудов говорят об огромной разнице между этими двумя стилями.
еще одним ярким примером поселений данной эпохи является стоянка Sannai Maruyama в префектуре Aomori. данное поселение занимало довольно большую тер-
риторию и датируется периодами раннего и среднего дземона. стоянка была об-
наружена во время строительства стадиона для игры в бейсбол. раскопки проводи-
ли Министерство образования префектуры Aomori и Министерство образования города Aomori с 1977 по 1999 г. По данным раскопок было обнаружено более 700 полуземлянок, также огромное количество каркасно-столбовых сооружений и мо-
гил двух типов: квадратной и округлой формы. от каркасно-столбовых сооружений осталось лишь по шесть углублений, каждое из которых в глубину около 1,8 — 2 м, а диаметром от 75 до 95 см. в качестве материала для столбов использовался каштан. кроме сооружений было обнаружено большое количество различных изделий, ис-
пользуемых для охоты и приготовления пищи, таких как наконечники стрел, скреб-
ки, каменные ступки. изобилие находок, сделанных из органических материалов, — кость и дерево, различные типы изделий, сделанных из слоновой кости, украше-
ния, деревянные емкости, изделия покрытые лаком, корзины, канатно-веревочные изделия и текстильные. наконец, огромное количество экзотических материалов: не-
фрит, янтарь, битум и обсидиан. большинство находок представляют собой черепки керамики. также было найдено около 1500 глиняных фигурок и их фрагментов. Литература
Habu J. Ancient Jomon of Japan. — Cambridge University Press, 2004. — 332 p.
Kobayashi T. Jomon Relection. — Oxbow Books, 2004. — 240 p.
21
Инешин Е.М.
Иркутский государственный технический университет, г Иркутск, Россия.
О ПРАКТИКЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПОНЯТИЯ «АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА» В АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕдОВАНИЯХ
Надо давать вещам правильные имена.
Конфуций
По справедливому замечанию выдающегося логика ХХ и начала ХХI в. а.а.зиновьева такое определение как «культура», употребляемое в гумани-
тарных науках, выглядит многозначным и многосмысленным и поэтому не со-
ответствует критериям, предъявляемым к научному понятию с точки зрения логики и методологии науки. такое положение вещей сложилось не только с понятием «культура», в этот ряд можно поставить и определения, как «капи-
тализм», «демократия», «государство», «общество» и т.д. (зиновьев, 2000). бо-
лее того, в каждом из научных направлений, дающих материал для построения объяснительных моделей в археологии — этнографии, социологии, истории др., сложились свои понимания, свои определения культуры. в таком состоянии по-
нятие «культура» не может эффективно работать в теоретическом плане, какой требуется в нашем конкретном направлении — археологии. обращаясь к истории появления понятия «археологическая культура», мы неизбежно наталкиваемся на имя выдающегося археолога Гордона Чайлда. именно им это понятие было сформулировано и введено в практику археологи-
ческих исследований. Причём введение в практику этого понятия было обуслов-
лено совершенно определённой целью — увидеть за группировками археологи-
ческого материала конкретные древние общества, народы, этносы. он писал: «…мы находим, что определенные типы материальных памятников — сосудов, орудий, украшений, похоронных обрядов и форм домов — постоянно воспро-
изводятся. такой комплекс связанных между собой черт мы назовем «культур-
ной группой» или только «культурой». Мы предполагаем, что такой комплекс — материальное выражение того, что сегодня мы назвали бы «народ» (цит. по: клейн Л.с. археологическая типология, 1991). к понятию, чтобы подчеркнуть его предметную специфику, было добавлено прилагательное «археологическая». однако это не внесло в его содержание логическую основу, так оно и транспор-
тировало всю неопределённость свойственную родовому определению в новую предметную реальность. не случайно, что языковая форма понятия максималь-
но близко напоминала понятие «культура», использовавшееся историками, со-
циологами, этнографами и вообще всеми занимающимися изучением человече-
ских обществ. вообще для первой половины ХХ в. была характерна некоторая иллюзия, особенно в среде историков-марксистов, что, вооружившись «передо-
вой» научной методологией, они смогут напрямую по материальным остаткам восстановить основные аспекты социальной и этнической истории древних об-
ществ, государств и народов. Позже от таких иллюзий учёные в основной своей массе отказались, но, однако, понятие «археологическая культура» осталось.
22
таким образом, понятие «археологическая культура» в сущности находит-
ся на дологическом или псевдологическом уровне, свойственном обычному, но не научному языку. оно так и не прошло специальной логической обработки. и это не случайно — ведь само материнское понятие культуры находится в ана-
логичной ситуации. Представляется, что такое состояние стало возможным благодаря отсутствию онтологической проработки, соответствующей логике и методологии науки той реальности, которую авторы пытаются описать и опре-
делить в археологии. испытывая трудности, связанные с применением понятия ак, научное со-
общество неоднократно предпринимало попытки внести ясность, строгость в употребление понятия. основные попытки в этом направлении принимались в рамках гносеологического подхода. наиболее ярко и развёрнуто гносеологиче-
ский подход был реализован Л.с.клейном в «археологической типологии» (ар-
хеологическая типология, 1991), который писал: «…совершенно очевидно, что археологическая культура — основная ячейка археологической группировки (классификации в широком смысле) на уровне, соответствующем выделению обособленных групп человечества — отдельных обществ, социальных организ-
мов, государств, этносов, религий и т.п.». однако попытка анализа и суммирова-
ния ранее полученных знаний в этом направлении, без логической их обработки, включающей помимо онтологических картин экспликацию применяемых поня-
тий и определений, проверки истинности сделанных умозаключений, не может считаться шагом на пути разрешения проблемы. Часть исследователей, интуи-
тивно или осознанно понимающих всю абсурдность, возникающую с массовым практическим применением понятия ак в археологии, отказывались видеть за ним непременно народы, этносы, древние сообщества и предлагали ограни-
чить содержимое понятия лишь искусственной группировкой каких-либо ар-
хеологических объектов, отображающей уровень наших знаний (см. например: сорокин, 2006). но и на этом направлении не удавалось достигать чёткости и однозначности в определении, а последующие «потребители» археологических знаний поступали с этими искусственными группировками археологических объектов как с некогда существовавшими реальными обществами, народами. рассуждали о «генезисе и взаимодействии культур», миграциях и т.д.
более того, в археологической практике мы сталкиваемся с явлениями раз-
личного класса и различной степени полноты. одно дело работать с набором простых утилитарных вещей со стоянки или огромным массивом отходов ка-
менного расщепления, другое дело - с остатками ритуала погребения человека определённого социального уровня в виде отдельного захоронения в составе могильника или раскопками дворца или сооружения какого-то вождя или царя. в одном случае это фрагменты орудий, в другом — это фрагменты знако-
вых систем, сознательно сформированных людьми. когда мы делаем попытки, как это часто можно прочесть в научной ли-
тературе, «…реконструировать древнее общество» по материальным остат-
кам, то надо понимать, прежде всего, для самих себя, а с каким объединени-
ем людей, оставивших вещественные следы мы имеем дело. По разработанной а.а.зиновьевым социологической теории, общество возникает тогда, когда воз-
никает государство, а то, что мы часто обозначаем понятием «общество», осо-
бенно когда мы анализируем догосударственные древние образования, были, в сущности, «предобществами», имеющими другие признаки, другую структуру, 23
другие необходимые условия существования. осмысление этого ещё ждёт сво-
их исследователей.
интересная практика возникает уже после того, как археологи заканчива-
ют свою работу. все последующие специалисты, использующие их результаты в своих построениях, напрямую отождествляют описанные и выделенные ими ак с определёнными этносами, народами, реальными или мифическими куль-
турами. ошибка продолжает удваиваться.
возвращаясь в начало статьи к её эпиграфу — «вещам надо давать пра-
вильные имена», следует особо отметить: не привычные, не традиционные, не удобные, а правильные. Правильное определение на основе онтологической проработки ископаемой реальности есть начало предвнесения в археологию логических, а значит, и научных основ. Это путь, ведущий к истинному понима-
нию сущности древних, исчезнувших, но оставивших нам следы человеческих сообществ, миров.
Литература
Зиновьев А.А. Логика науки. — М.: наука, 1972.
Зиновьев А.А. на пути к сверхобществу. — М.: центрполиграф, 2000. – 638 с.
Клейн Л.С. археологическая типология. — Л.: изд-во ан ссср, 1991. — 447 с.
Сорокин А.Н. Мезолит оки. Проблема культурных различий. труды отде-
ла охранных раскопок. т.5. — М.: институт археологии ран, 2006. — 312 с.
Н.Н.Крадин
Институт истории, археологии и этнографии ДВО РАН, г.Владивосток, Россия
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРы, ЭТНИЧЕСКИЕ ОБщНОСТИ И ПРОБЛЕМА ГРАНИЦы
1
Понятие археологическая культура (далее ак) является одним из ключе-
вых концептов отечественной археологии. над его разработкой трудились мно-
гие выдающиеся отечественные археологи (историографию вопроса см.: Ганжа, 1988; кудрявцева, 1988; клейн, 1991; ковалевская, 1995). иногда зарубежные (в первую очередь американские) археологи пеняют на то, что российские ученые используют устаревшую чайлдовскую терминологию. однако дело не только в названии (кстати, термин ак по прежнему используется в европе; его также не-
трудно найти и в произведениях заокеанских коллег [Фаган, декорс, 2007: 550]). Можно перестать употреблять термин и заменить его чем-то более политкор-
ректным. но менталитет так просто заменить нельзя.
ключевой вопрос понятия ак — это его природа. существующие точки зрения можно свести в две большие группы. Первая позиция предполагает, что ак есть материальное выражение реальных общественных групп и народов. сторонников этой точки зрения есть смысл назвать онтологистами. их среди археологов подавляющее большинство. согласно другой точке зрения, ак — это ________________________________
1
Работа выполнена в рамках фундаментальной программы РАН — Программа фундаментальных исследований Президиума РАН «Историко-культурное наследие и духовные ценности России».
24
аналитическая категория, предназначенная для описания типологически близ-
ких между собой групп памятников. иными словами, это интеллектуальная аб-
стракция, продукт мышления исследователя. в известном смысле, это «идеаль-
ный тип» в том значении, как использовал данный термин М.вебер. наиболее последовательно данная точка зрения была разработана в трудах Л.с.клейна и его учеников (клейн 1978; 1991). сторонников этого подхода можно назвать эпистемологистами.
для онтологистов ак соответствовала конкретным этническим общностям (для примера, см.: Генинг, 1988). Эпистемологисты занимали более осторожную позицию. согласно эпистемологистам, прежде чем выходить на уровень исто-
рических и этногенетических реконструкций, археологу необходимо разобрать-
ся с собственно археологическими источниковедческими вопросами. однако ни для кого не было сомнением, что эти этнические общности существовали реально. Фактически едва ли не до конца 1960-х было принято считать, что эт-
нические коллективы являются объективным отражением культурных норм — языка, традиций, происхождения, занимаемых территорий. Этническая при-
надлежность считалась имманентной характеристикой.
с тех пор многое изменилось. Мы живем в другой стране. в зарубежной науке прошла постмодернистская революция. на первый план в социальных науках вышли новые темы — гендер, расы, этничность, национализм, мир-
системы. не обошли эти изменения и археологию. указанная выше новая тема-
тика быстро вошла в лексикон археологических публикаций (Jones, 1997; Nelson, 1997; Díaz-Andreu et all., 2005; Insoll, 2007; Kardulias, Hall, 2008 etc.). старый до-
брый процессуализм (более знакомый отечественным археологам как «новая» археология) оказался в значительной мере потесненным постпроцессуализмом (Hodder, 1991). однако отечественную археологическую науку эти изменения затронули пока очень мало.
в свете данных трансформаций вопрос о применимости археологических источников к изучению этнических процессов следует рассматривать вообще в другой плоскости. для этого необходимо обратиться к кругу наиболее акту-
альных и активно обсуждаемых вопросов в современных общественных науках — проблематике этничности и национализма. Эта тематика активно стала раз-
рабатываться с начала 1980-х гг. интерес к ней были спровоцирован следствием глобализационных процессов. наиболее важную роль в осмыслении национа-
лизма сыграли работы Э. Геллнера, Э. Хоббсбаума, б. андерсона. особенное ме-
сто в оценке археологических и исторических процессов занимает книга бри-
танского антрополога б. андерсона «воображаемые сообщества» (2001).
согласно андерсону формирование наций не было обусловлено естествен-
ными демографическими и этногенетическими процессами. нация — это идео-
логически сконструированное сообщество. на закате средневековья наций не существовало. существовали, в основном, монархии, в которые в форме раз-
личных владений были включены разные народы, этнические и диалектные группы. в европе предпосылками складывания национальных идеологий по-
служил кризис латыни и книгопечатание на национальных языках. Это способ-
ствовало к формированию общегосударственных языков и увеличению дис-
танции между разными народами. далее введение школьного образования на местных языках, пропаганда, милитаризм, переписывание истории привели к тому, что постепенно из воображаемых этнических сообществ появились ре-
25
альные национальные государства.
в новом свете национализм возник как следствие политической мобили-
зации масс местными лидерами и борьбы за независимость против испанской короны. в результате из вчерашних переселенцев из европы, насильно вывезен-
ного из африки негритянского населения и коренных американских жителей сформировались аргентинцы, боливийцы, бразильцы, мексиканцы, уругвайцы и т.д. Можно представить, сколько сложностей у археологов, которые занима-
ются изучением материальной культуры эпохи колониализма (voss, 2008). впро-
чем, их коллегам, занимающимся дописьменными культурами, едва ли проще.
работа андерсона стала предметом бурных дискуссий и явилась основой для формирования такого направления как конструктивизм. становление кон-
структивизма подтолкнуло к мобилизации противников этой точки зрения, ко-
торые считают, что нации сформировались из реально существующих народов. Это направление назывется примордиализмом. нетрудно заметить, что здесь можно проследить известное сходство с двумя противоположными точками зрения на природу ак и соотношение ак и так называемых этносов.
для историков и археологов конструктивизм значим тем, что он раскрыва-
ет одно существенное заблуждение. Люди начинают принимать за реальность схемы, которые были созданы для описания реальности. отсюда следует важный вывод, который необходимо помнить в ходе любого археологического и/или исторического исследования. Любые этнонимы представляют собой кон-
структы. Эти конструкты были созданы современниками для описания народов в соответствии с их собственными представлениями.
в качестве примера можно сослаться на правила представления кочевых народов в китайских летописях (крадин, 2002; Di Cosmo, 2002). китай представ-
лялся ханьцам «срединным государством», центром мироздания, окруженным со всех сторон варварскими народами. недобродетельные кочевники, не обла-
дающие качествами благородного человека (цзюньцзы), это силы тьмы — инь. в китайской астрологической системе им даже была отведена планета Меркурий (чэнь-син), которая ассоциировалась с севером, зимой, с военными действиями. номады предстают в описаниях китайских хронистов неотесанными и жадны-
ми варварами, имеющими «лицо человека и сердце дикого зверя». они едят сы-
рое мясо и с пренебрежением относятся к старикам, не заплетают волосы по ки-
тайскому обычаю и запахивают халаты на противоположную сторону. наконец, они женятся даже на своих собственных матерях (!) и вдовах братьев.
конструктами являются не только этнонимы, но и выделяемые археолога-
ми ак. археолог не столько выделяет границы ак, сколько создает их. После этого он сам и его коллеги начинают верить в реальность, объективность вы-
деленной культуры. следующим шагом обычно является наделение ак чертами этнической группы. Границы наносятся на карты. так создаются народы. среди археологов широко распространено мнение, что каждый настоящий археолог в своей жизни должен открыть ак. для некоторых открытые (точнее созданные) ак становятся знаменем всей жизни. если с течением времени накапливает-
ся новый материал, позволяющий сконструировать другие, более корректные на данный момент аналитические категории, они ревностно встают на стражу утвержденных раз и навсегда принципов. другие, дабы закрепиться на археоло-
гическом пространстве, находят свой памятник, объявляют его отдельной куль-
турой и таким образом легитимизируют профессиональную идентичность.
26
обычно среди наиболее важных признаков народа называют территорию, язык, схожие обычаи и культуру. однако в конце 1960-х гг. норвежский антро-
полог Ф. барт высказал точку зрения, согласно которой этничность имеет си-
туационный характер. только в очень редком случае антрополог имеет дело с изолированной группой (условно говоря, «племенем на острове»). в реально-
сти любая группа связана различными социальными отношениями с другими коллективами. При этом не различия между группами ведут к установлению границ, а создание границ устанавливает различия. «Между этническими еди-
ницами также поддерживаются границы, а следовательно, можно определить природу непрерывности и сохранности таких единиц… этнические границы поддерживаются с помощью ограниченного набора культурных признаков. Поэтому устойчивость этнических единиц зависит от устойчивости этих куль-
турных различий» (барт, 2006: 48).
иными словами, этническая идентичность непостоянна и зависит от на-
личия или отсутствия культурной границы с соседней этнической группой. раз-
личные отличительные маркеры, которые приписывают той или иной этниче-
ской группе (одежда, язык, обычаи и т.д.), в одних ситуациях могут послужить символами идентичности, в других случаях их значимость может быть не на-
столько велика. так, саамы арктического побережья норвегии по своей культу-
ре практически ничем не отличаются от норвежцев. занимаются теми же вида-
ми хозяйственной деятельности, носят ту же одежду, живут в таких же домах, даже публично говорят на диалекте норвежского языка. их идентичность имеет скрытый характер, что обусловлено наличием негативных этнических стерео-
типов восприятия саамов со стороны титульной нации — норвежцев (Эйдхейм, 2006: 51-52). По этой причине бессмысленно пытаться установить этническую принадлежность группы на основе разделяемых ей культурных признаков.
казалось бы, если невозможно выявить особые этнические черты отдельных групп, то с археологическими интерпретациями ситуация просто безнадежна. од-
нако это далеко не так. там где есть границы, маркерами границы могут выступать различные культурные символы, символизирующие принадлежность к группе (Muller-Scheessel, Burmeister, 2006; Curta, 2007). однако вероятность их актуализа-
ции ситуативна и может зависеть от самых разнообразных факторов. Причем это не значит, что символика идентичности и ее проявление в археологических источни-
ках не поддается осмыслению. Это задача конкретно-исторических интерпретаций, наличия репрезентативных категорий источников и исследовательской удачи.
Литература
Андерсон Б. воображаемые сообщества. размышления об истоках и рас-
пространении национализма. — М.: канон-пресс-ц, 2001.
Ганжа А.И. историография проблемы «археологической культуры» в оте-
чественной науке: автореф. дис. … канд. ист. наук. — казань, 1988.
Генинг В.Ф. Этническая история западного Приуралья на рубеже нашей эры (пьяноборская эпоха III в. до н.э. — II в. н.э.). — М.: наука, 1988.
Клейн Л.С. археологические источники. — Л.: изд-во ЛГу, 1978.
Клейн Л.С. археологическая типология. — Л.: ан сср, 1991.
Ковалевская В.Б. археологическая культура — практика, теория, компью-
тер. — М.: изд-во нПбо «Фонд археологии», 1995.
Крадин Н.Н. империя Хунну. — 2-е изд. — М.: Логос, 2002.
27
Кудрявцева О.М. Проблема выделения археологических культур: (на при-
мере археологических культур эпохи бронзы юга восточной европы): автореф. дис. … канд. ист. наук. — М., 1988.
Фаган Б., деКорс К. археология. в начале. — М.: тохносфера, 2007.
Эйдхейм Х. когда этническая идентичность становится социальным сиг-
матом? Этнические группы и социальные границы / отв. ред. Ф. барт. — М.: 2006.
Baxter J.E. he Archaeology of Childhood: Children, Gender, and Material Culture. — Oxford etc.: Altamira Press, 2005.
Curta F. Some remarks on ethnicity in medieval archaeology. // Early Medieval Europe — 2007. — 15(2). — р. 159–185.
Díaz-Andreu M., S. Lucy, S. Babic, and D. N. Edwards (eds.). he Archaeology of Identity: Approaches to Gender, Age, Status, Ethnicity, and Religion. New York: Routledge, 2005.
Di Cosmo N. Ancient China and Its Enemies: he Rise of Nomadic Power in East Asia. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002.
Hodder I. Reading the Past. 2nd. Ed. — Cambridge: Cambridge University Press, 1991.
Insoll T. (ed.) he Archaeology of Identities: A Reader. — New York: Routledge, 2007.
Jones S. he Archaeology of Ethnicity. — London: Routledge, 1997.
Kardulias N., Hall T. Archaeology and world-systems analysis. // World Archaeology — 2008. — 40(4). — р. 572 583.
Muller-Scheessel N., Burmeister S. Soziale Gruppen — kulturelle Grenzen: Die Interpretation sozialer Identitaten in der Prähistorischen Archäologie. Munchen etc.: Waxmann Munster, 2006.
Nelson S. Gender in Archaeology: Analyzing Power and Prestige. — London etc.: AltaMira, 1997.
Voss B. he archaeology of ethnogenesis: race and sexuality in colonial San Francisco. — Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2008.
П.В. Мартынов
Институт археологии и этнографии СО РАН, г. Новосибирск, Россия
НЕОЛИТ ТИБЕТА: ОСОБЕННОСТИ ГЕНЕЗИСА И ЭВОЛЮЦИИ КУЛЬТУР
на сегодняшний день китайскими специалистами выделяется три неоли-
тических культуры, существовавших на территории тибета. кроме того, изве-
стен ряд памятников, культурная принадлежность которых пока не определена или вызывает сомнения.
на основании этих материалов можно сформулировать следующие выводы:
1. наиболее ранние датировки неолитических памятников в тибете коле-
блются в пределах 5500 лет назад. Это обстоятельство заставляет предполо-
жить, что ранненеолитические памятники региона либо ещё не открыты, либо не определены в качестве таковых. 28
2. Первые признаки производящего хозяйства в регионе прослеживаются по материалам культуры кажо. Прососеяние, скорее всего, было заимствовано. Эту гипотезу подтверждают находки крашеной керамики (пусть и весьма не-
многочисленной) и шлифованных жатвенных ножей, характерных для неоли-
тических культур Ганьсу-цинхая. в то же время по ряду признаков (преобла-
дание массивных грубо оббитых каменных орудий, наличие морских раковин) можно предположить наличие хоабиньских контактов.
3. в финальном неолите человек обживает район среднего течения р. цангпо (в том числе и район Лхасы). начинается доместикация яка, овцы и выращивание эндемичного для региона голозёрного ячменя. Прослеживается сакрализация грифа и обезьяны, что до сих пор сохранилось в духовных пред-
ставлениях тибетцев. на позднем этапе существования цюйгун вероятен пере-
ход к эпохе палеометалла.
4. в северном тибете существовала культура, близкая к кругу «микролити-
ческих» культур северного китая и сибири. отсутствие следов жилищ, немно-
гочисленность керамики и небольшие размеры каменных орудий заставляют предположить, что население культуры цзяжитан вело кочевой образ жизни. вопрос о том, была ли это культура кочевых охотников-собирателей или же в ней существовали зачатки земледелия, остаётся невыясненным. Н.Н. Серегин
Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия
ПРОБЛЕМА ВыдЕЛЕНИЯ ЛОКАЛЬНыХ ВАРИАНТОВ ТЮРКСКОЙ КУЛЬТУРы САЯНО-АЛТАЯ
углубленное изучение различных аспектов существования обществ древ-
ности и средневековья приводит к их дроблению, выделению более мелких частей, отличающихся особенностями развития. Подобная специфика может быть обусловлена целым рядом причин природного и исторического характера и находит отражение в погребальном обряде, предметном комплексе, мировоз-
зрении, антропологическом составе населения и т.д. в этом случае в исследова-
тельской практике фиксируется использование таких обозначений, как локаль-
ные группы, локально-территориальные общности, региональные варианты, локальные варианты и т.д. обилие терминов, отражающих своеобразие, особен-
ность развития определенной группы древнего или средневекового населения, не всегда является положительным моментом в описании конкретных явлений и процессов прошлого. безусловно, у исследователей появляется возможность учета различных нюансов в ходе их характеристики. однако последнее утверж-
дение справедливо только при условии тщательной проработки и обоснования каждого обозначения. При этом важно учитывать хронологическую и терри-
ториальную детерминированность значения дефиниций. в подобной ситуации правомерно целенаправленное рассмотрение конкретных терминов примени-
тельно к определенной области и периоду.
обозначение «локальный вариант археологической культуры» по отноше-
нию к территории саяно-алтая использовалось применительно к памятникам 29
начиная от эпохи энеолита — ранней бронзы и до позднего средневековья. в большинстве случаев авторы не останавливались на осмыслении специфики са-
мого явления, однако имеются и работы теоретического плана (см обзор: тиш-
кин, дашковский, 2002). одним из вариантов решения ряда вопросов можно считать целенаправленное изучение конкретных обществ. впервые термин «локальный вариант» при рассмотрении раннесредневе-
ковых культур кочевников северных районов азии встречаем в работе М.П. Грязнова (1960: 24). Четыре локальных варианта сросткинской культуры, по его мнению, могут быть соотнесены с конкретными племенными объединения-
ми. опыт известного специалиста был достаточно широко использован в по-
следующие годы многими авторами. особенности существования различных этнических образований в рамках одной общности рассматривались исследо-
вателями через выделение локальных вариантов сросткинской, кыргызской и верхнеобской культур периода раннего средневековья. вопрос об обоснованно-
сти подобной интерпретации, на наш взгляд, требует отдельного рассмотрения. в настоящей работе остановимся подробнее на опыте выделения локальных вариантов тюркской культуры саяно-алтая.
одной из важных особенностей изучения культуры тюрок периода ранне-
го средневековья является то, что в большинстве обобщающих работ памят-
ники различных районов распространения общности, за редким исключени-
ем (овчинникова, 1990; савинов, 2005), рассматривались отдельно (кызласов, 1969; Худяков, 2004; кубарев, 2005; и др.). Поэтому и вопрос о выделении ло-
кальных вариантов поднимался по отношению к конкретным территориям. систематизация материалов раскопок в туве позволила Г.в. длужневской и б.б. овчинниковой (1980: 81) выделить четыре локальных варианта памятников тю-
рок. в основу подобного разделения было положено рассмотрение характери-
стики внутримогильных конструкций объектов. зафиксированные отличия в их оформлении, по мнению авторов, свидетельствуют о специфике обряда кон-
кретных групп племен. Подчеркнув своеобразие погребальных объектов тюрк-
ской культуры в рассматриваемом регионе, д.Г. савинов (2005: 227) согласился с выделением центрально-тувинского варианта погребений с конем, характер-
ным признаком которого является наличие подбоя. другие памятники, упомя-
нутые в работе Г.в. длужневской и б.б. овчинниковой, исследователь посчитал возможным обозначить как «локальный вариант культуры алтае-телеских тюр-
ков» (савинов, 2005: 227). упоминались также особенные черты памятников тюркской культуры на территории Горного алтая. а.П. бородовский обратил внимание на своеобра-
зие погребальных объектов центрального алтая. автор отметил, что обозна-
ченную территорию следует рассматривать как локальный район расселения определенной группы тюрок. в качестве основной характеристики памятников различных хронологических этапов исследователь назвал специфику надмо-
гильных сооружений, представляющих собой кольцевые конструкции (боро-
довский, 1992: 21–22). Пристальное внимание археологи обращали на особенности памятников тюркской культуры в Минусинской котловине. Подробная историография основных аспектов изучения и интерпретации раннесредневековых комплексов на обозначенной территории приведена в монографии Ю.с. Худякова (2004). среди различных суждений, в научной литературе представлен и опыт рассмо-
30
трения памятников среднего енисея в рамках локального варианта тюркской культуры. возможность подобной интерпретации обозначена в автореферате канди-
датской диссертации о.а. Митько (1996: 20–21). отметив этническую целост-
ность тюрок на территории Минусинской котловины, археолог предположил, что их памятники можно отнести «к локальному варианту кочевнических культур второй половины I тыс. н.э. — курайской либо кимако-сросткинской» (Митько, 1996: 21). впоследствии эти наблюдения были представлены в расши-
ренном виде в совместной статье указанного автора с Ю.в. тетериным (1998). воздержавшись на этот раз от каких-либо точных определений, исследователи обратили внимание на отличительные черты памятников тюрок среднего ени-
сея. наиболее существенными, по мнению авторов, являются такие признаки, как почти полное отсутствие «поминальных» объектов, особенности плани-
графии курганов, специфика надмогильных сооружений, западная ориентация умерших, использование огня в погребальной практике, наличие сопроводи-
тельных захоронений по обряду трупосожжения, а также частое нахождение глиняных сосудов (Митько, тетерин, 1998: 403). в монографии Ю.с. Худякова (2004: 89) погребения с конем на среднем енисее четко обозначены как «мину-
синский локальный вариант культуры древних тюрок». автор представил раз-
вернутое обоснование своей позиции по поводу особенностей появления и су-
ществования группы номадов на территории Минусинской котловины, а также расширил перечень характерных признаков памятников, обратив внимание на такую черту обряда, как частая замена в погребении лошади на овцу (Худяков, 2004: 48). кроме того, исследователь подчеркнул периферийность «минусинско-
го варианта культуры тюрок», что, по мнению Ю.с. Худякова (2004: 78), нашло отражение в отсутствии оригинальных сюжетов в орнаментации предметов то-
ревтики. соглашаясь с заключениями, приведенными в работах о.а. Митько, Ю.в. тетерина и Ю.с. Худякова, представим некоторые дополнительные наблюде-
ния, связанные с рассмотрением специфики погребальных памятников тюрок на территории Минусинской котловины.
в рамках изучения основных характеристик погребального обряда тюрк-
ской культуры нами учитывалось около 300 объектов, исследованных на тер-
ритории Горного алтая, тувы и Минусинской котловины. в связи с тем, что не-
обходимые признаки известны далеко не для всех памятников, на различных этапах работы в анализ было включено от 257 до 267 погребений. основной причиной подобной ситуации стало отсутствие необходимых сведений в связи с сильной ограбленностью памятника. кроме того, многие комплексы не введе-
ны в научный оборот или опубликованы лишь частично. ниже в кратком виде изложены основные наблюдения, дополняющие выводы археологов о специфи-
ке развития культуры тюрок на среднем енисее. среди памятников Минусинской котловины достаточно высок процент впускных погребений (16,5%). распространение подобных объектов может иметь различное объяснение. к примеру, отмечена концентрация впускных погребений в периоды, характеризующиеся сложной политической обстанов-
кой. среди других причин называется такой фактор, как стремление пришлого населения утвердиться на новой территории (Матренин, 2001: 101–102). При-
веденные возможные трактовки вполне согласовываются с представлениями о 31
появлении носителей традиции «погребения с конем» на среднем енисее (не-
стеров, 1985; Худяков, 1979; 2004). При этом можно уверенно утверждать, что впускной характер погребений в нашем случае не является признаком низкого социального статуса умерших. напротив, некоторые подобные объекты на тер-
ритории Минусинской котловины отличаются богатством сопроводительного инвентаря (савинов, Павлов, Паульс, 1988). Характерной чертой погребального обряда тюрок во всех районах распро-
странения культуры является приступка по одной из стенок могильной ямы. Этот конструктивный элемент зафиксирован при исследовании памятников раннесредневековых номадов Горного алтая (23,7%), тувы (14,3%) и Минусин-
ской котловины (35,4%). отличие обряда тюрок на среднем енисее в том, что приступка почти в половине случаев (15%) сооружалась для помещения туда человека, в то время как на других территориях она предназначалась для лоша-
ди. Подобная ситуация не зафиксирована в туве, единична в Горном алтае и встречается в погребальной практике тюрок тянь-Шаня (табалдиев, 1996: 21).
другим вариантом оформления могильной ямы являлся подбой, традици-
онно считавшийся отличительным признаком погребений тюркской культуры тувы (овчинникова, 1983, 1984; савинов, 2005). Подобный элемент встречен в 20% погребений на указанной территории. однако, как оказалось, почти столь же часто (около 18%) подбой сооружался номадами тюркской культуры в Ми-
нусинской котловине. интересным компонентом обряда кочевников было помещение в могилу каменной «подушки». Подобная ситуация характерна для погребальной прак-
тики кочевников раннего железного века, а в период раннего средневековья наиболее часто фиксируется в памятниках тюрок среднего енисея (9%). важными показателями ритуала населения тюркской культуры являлась ориентация умершего и сопровождавшего его животного, а также соотноше-
ние их расположения в могиле. При изучении особенностей обозначенных ком-
понентов погребальной практики раннесредневековых номадов саяно-алтая было выделено две группы памятников, различающихся по ряду показателей, причем выявлена их территориальная обособленность. для первой группы ха-
рактерна ориентация человека в восточный сектор горизонта, противополож-
ное направление лошади (овцы) и расположение животного слева от погребен-
ного. Подобный набор признаков можно считать стандартом погребального ритуала для тюрок Горного алтая (53%) и тувы (60,8%). к первой группе также относится большинство памятников, исследованных на территории Монголии. вторая группа отличается тем, что человек и животное ориентированы на за-
пад с отклонениями, причем лошадь (овца) находится справа от погребенного. Подобная ситуация является характерной для кочевников Минусинской котло-
вины (49,25%). особенностью погребальной практики тюрок на среднем енисее является отсутствие «классических» кенотафов (серегин, 2008). При этом на отдельных памятниках зафиксированы объекты, которые могут быть отнесены к «пустым» могилам либо условно обозначены как ритуальные сооружения (Поселянин, киргинеков, тараканов, 1999: 97). По сравнению с другими территориями рас-
пространения тюркской культуры, в Минусинской котловине зафиксировано большое количество детских погребений. редкость подобных объектов в Гор-
ном алтае и туве может объясняться сложностью их фиксации в связи с осо-
32
бенностями ритуала для членов общества, еще не получивших социальный ста-
тус (кубарев, 2005: 21–22). отдельного рассмотрения заслуживает предметный комплекс тюрок на среднем енисее. При очевидной унификации материальной культуры кочевни-
ков в эпоху средневековья, специальный анализ сопроводительного инвентаря позволяет выявлять особенные черты, характерные для отдельных групп нома-
дов. важность подобной работы применительно к памятникам Минусинской котловины определяется также необходимостью прояснения вопросов, связан-
ных с дискуссионностью датировки комплексов. итак, в период раннего средневековья существовала единая тюркская культура. Это было сложное, полиэтничное объединение, что нашло отраже-
ние, в том числе, в специфике погребальных и поминальных комплексов на различных территориях и в отдельных районах. интерпретация фиксируемых своеобразных черт в развитии общности будет способствовать реконструкции сложных этногенетических и историко-культурных процессов, происходивших во второй половине I тыс. н.э. в настоящее время представляется возможным рассматривать погребальные комплексы тюрок на среднем енисее в рамках ло-
кального варианта тюркской культуры.
Литература
Бородовский А.П. территориальное распространение «древнетюркских» по-
гребальных сооружений с кольцевой конструкцией и проблема этнических особен-
ностей населения центрального алтая // Этническая история тюркоязычных наро-
дов сибири и сопредельных территорий (по данным археологии). — омск: изд-во омГу, 1992. — с. 19–24.
длужневская Г.В., Овчинникова Б.Б. кочевое население тувы в раннем сред-
невековье // новейшие исследования по археологии тувы и этногенезу тувинцев. — кызыл: тниияЛи, 1980. — с. 77–94.
Кляшторный С.Г., Савинов д.Г. степные империи древней евразии. — сПб: Филологический факультет сПбГу, 2005. — 346 с.
Кубарев Г.В. культура древних тюрок алтая (по материалам погребальных па-
мятников). — новосибирск: изд-во иаиЭ со ран, 2005. — 400 с.
Кызласов Л.Р. история тувы в средние века. — М.: изд-во МГу, 1969. — 211 с.
Матренин С.С. впускные погребения Горного алтая // историко-культурное наследие северной азии. — барнаул: изд-во алт. ун-та, 2001. — с. 98–106.
Митько О.А. население территории среднего енисея в эпоху средневековья (vI–xvI вв.) (по данным погребальной обрядности): автореф. дис. … канд. ист. наук. — новосибирск, 1995. — 23 с.
Митько О.А., Тетерин Ю.В. о культурно-дифференцирующих признаках древ-
нетюркских погребений на среднем енисее // сибирь в панораме тысячелетий. — новосибирск: изд-во иаиЭ со ран, 1998. — т. I. — с. 396–403.
Нестеров С.П. таксономический анализ минусинской группы погребений с ко-
нем // Проблемы реконструкций в археологии. — новосибирск: наука, 1985. — с. 111–121.
Овчинникова Б.Б. к вопросу о захоронениях в подбоях в средневековой туве // Этногенез и этническая история тюркских народов сибири и сопредельных террито-
рий. — омск: изд-во омГу, 1983. — с. 60–68.
Овчинникова Б.Б. древнетюркские захоронения в подбоях в центральной туве 33
// древний и средневековый восток. история, филология. — М.: наука, 1984. — с. 215–223.
Поселянин А.И., Киргинеков Э.И., Тараканов В.В. исследование средневеко-
вого могильника белый яр-II // евразия: культурное наследие древних цивилизаций. — новосибирск: изд-во нГу, 1999. вып. 2. — с. 88–116.
Савинов д.Г., Павлов П.Г., Паульс Е.д. раннесредневековые впускные погре-
бения на юге Хакасии // Памятники археологии в зонах мелиорации Южной сибири (по материалам раскопок 1980–1984 гг.). — Л.: наука, 1988. — с. 83–103.
Серегин Н.Н. традиция сооружения кенотафов кочевниками тюркской куль-
туры // археология степной евразии. — кемерово: изд-во кузГту, 2008. — с. 144–
153.
Тишкин А.А., дашковский П.К. к вопросу о выделении локальных вариантов пазырыкской культуры // степи евразии в древности и средневековье. — кн. II. — сПб: изд-во ГЭ, 2002. — с. 166–168. Худяков Ю.С. древние тюрки на енисее. — новосибирск: изд-во иаЭт со ран, 2004. — 152 с.
Худяков Ю.С. кок-тюрки на среднем енисее // новое в археологии сибири и дальнего востока. — новосибирск: наука, 1979. — с. 194–206.
А.В. Табарев
Институт археологии и этнографии СО РАН, г. Новосибирск, Россия
СЕВЕРО-ВОСТОЧНАЯ АЗИЯ И ЗАСЕЛЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО КОНТИНЕНТА: СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМы И НОВыЕ ПОдХОды
1
Проблема первоначального заселения американского континента, без преувеличения, один из наиболее интригующих и сложных научных вызовов. Постоянно нарастающий объем самой разнообразной информации (археоло-
гической, антропологической, палеогенетической, палеогеографической, линг-
вистической) сопровождается огромным количеством научно-популярных ста-
тей, регулярных сообщений о «сенсационных» находках, острыми дискуссиями, полемикой и поиском все новых направлений для решения этой загадки.
основные аспекты этой проблемы — к какому времени (до 12 тыс.л.н. или после) относится начальный этап заселения, по какому маршруту оно проис-
ходило, является ли культура кловис древнейшей на американском континен-
те, сформировались ли ее технологические основы уже в новом свете или их истоки реально зафиксировать в азии или европе?
Ход дискуссий, построение аргументации, ответы на критику, терминоло-
гическая полемика, соотношение значения прямых и косвенных доказательств — все это представляется исключительно интересным и касательно самой про-
блемы, и в общетеоретическом плане в целом.
на сегодняшний день существует несколько основных гипотез (моделей) ________________________________
1
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ (проект № 07-01-00417а) «Генезис и периодизация стратифицированных верхнепалеолитических комплексов Северной Монголии и Забайкалья».
34
о времени и путях первоначального заселения нового света (табарев, Гнесь, 2007). все они основаны на обновляющемся комплексе археологических и пале-
огеографических данных, все отличаются оригинальностью, все, без исключе-
ния, уязвимы для критики, и все имеют реальные перспективы для дальнейшей разработки. Берингийская модель (внутриконтинентальная) предполагает продвиже-
ние групп мигрантов из северо-восточной азии по сухопутному перешейку на территорию аляски и далее, по т.н. свободному ото льда коридору (Free Ice Corridor) в глубь североамериканского континента (табарев, стрикалов, 2007). Физическая возможность такого маршрута, однако, не вполне стыкуется с хро-
нологией — если воспользоваться перешейком можно было лишь в периоды низкого уровня океана во время похолоданий, то пройти через коридор на юг — лишь в период потепления (не ранее 11,5 тыс.л.н.), что несколько позднее датировок по стоянкам культуры кловис в северной америке и памятников на тихоокеанском побережье Южной америки. более того, наиболее ранние ком-
плексы на аляске (например, ненана) не обнаруживают сходства с археологи-
ческими материалами Чукотки или камчатки, оно проявляется уже позднее — около 11,2 — 11 тыс.л.н. (vasil’ev, 2008). и наконец, на крайнем северо-востоке азии пока нет данных о памятниках древнее 11,5 тыс.л.н. весьма любопытной в этой связи представляется версия о том, что свободный ото льда коридор мог преодолеваться не с севера, а с юга, или — во встречном направлении.
Прибрежно-островная модель в качестве исходного района также предпо-
лагает северо-восток азии, но с движением не по внутренней части, а по южной кромке берингии с выходом на тихоокеанское побережье аляски, британской колумбии и далее — калифорнии, Мексики и Южной америки. Привлека-
тельность этой модели в большей комфортности (отсутствие оледенения, раз-
нообразие ресурсов, температурные параметры) для мигрантов (табарев, 2003; Dixon, 1999; Erlandson et al., 2002; Fladmark, 1979). однако фактических следов этого процесса — стоянок древнее 11 тыс.л.н. на побережье или свидетельств использования водного транспорта в это время — в северной америке пока не выявлено. Это может быть, в первую очередь, связано с мощной трансгрессией уровня Мирового океана в постледниковье. тем не менее, целый ряд финаль-
ноплейстоценовых (11,5 — 10,5 тыс.л.н.) памятников в прибрежной части Эк-
вадора (культура Лас-вегас), Перу (кебрада Хагуай), Чили (Монте верде) явно связан с использованием акватических ресурсов (табарев, 2002, 2006). увеличение числа ранних памятников на тихоокеанском побережье Юж-
ной америки даже позволило ряду исследователей предложить т.н. южнотихоо-
кеанскую версию — заселение через южную часть тихого океана из австралии. никаких реальных археологических подтверждений этой гипотезе пока нет.
наибольший резонанс среди археологов вызвало появление в конце 1990-х гг. атлантической (солютрейской) модели. ее авторы — американские архео-
логи д. стэнфорд и б. брэдли эффектно (статьи, интервью, лекции, фильмы) презентировали широкой публике версию о том, что носители солютрейской культуры на ее позднем этапе (18-17 тыс.л.н.) могли из прибрежных районов иберийского полуострова мигрировать в северную америку вдоль кромки Гренландского ледника (Bradley, Stanford, 2004). По мнению авторов гипотезы, финальнопалеолитические каменные индустрии северо-восточной азии не обнаруживают никакого технологического сходства с индустриями палеоин-
35
дейцев (в сибири — микропластины, а в северной америке — бифасиальные наконечники), тогда как изготовление тонкоретушированных наконечников у солютрейцев практически аналогично технологии изготовления наконечников с желобком у носителей культуры кловис (Not from Siberia but from Iberia!).
Гипотеза разделила специалистов на два лагеря, и скептики активно кри-
тикуют д. стэнфорда и б. брэдли за «умозрительность» и «поверхностность» представленной модели (Straus, 2000). к чести авторов атлантической версии от-
метим, что они вполне успешно выдерживают удар, методично отвечают на во-
просы и скрупулезно наращивают свою аргументацию (Bradley, Stanford, 2006). наиболее существенным (если не единственным) возражением против данной гипотезы является большой хронологический разрыв между самыми древними датировками культуры кловис (11, 5 тыс.л.н.) и самыми «молодыми» датами по солютре (около 17 тыс.л.н.). в то же время, именно на восточном по-
бережье северной америки известно наибольшее число т.н. «пре-кловисных» памятников (Мидоукрофт, кактус Хилл и др.), возраст которых по радиоугле-
роду 19-16 тыс.л.н. Эти даты вызывают полемику, стратиграфическая ситуация на памятниках неоднозначна, но число таких памятников неуклонно растет. Момент перехода количества в качество близок. По нашему убеждению, есть все основания внимательно следить за дальнейшим развитием атлантической модели и не впадать сразу в категоричное отрицание.
с другой стороны, было бы грустно ограничиться лишь ролью наблюдате-
лей в этой интереснейшей проблеме. она в не меньшей степени актуальна для отечественной (сибирской, в первую очередь) археологии, чем для североаме-
риканской. к сожалению, после пика публикаций и информации, сопровождав-
шей совместные советско-американские исследования на алеутских островах (табарев, 2008; Okladnikov, 1979) в середине 1970-х гг., принципиально нового прорыва в этом направлении в последующие годы не наблюдалось. количество статей по данной тематике существенно сократилось, а монографические иссле-
дования вообще единичны (березкин, 2007; васильев, 2004). традиционный интерес американских специалистов к территориям Чу-
котки, камчатки и якутии как возможных районов для поиска истоков ранних миграций через берингию в последние десятилетия в должной мере не удовлет-
ворялся, бесспорных стоянок древнее 12-11 тыс.л.н. в последние годы там так и не было обнаружено. отсюда и скепсис ряда североамериканских коллег от-
носительно самой перспективы позднеплейстоценовых связей азии и америки (Bradley, Stanford, 2004; Seonbuk, Clark, 1985).
вместе с тем, еще в 1970-1980-х гг. именно сибирские археологи (а.П. окладников, а.П. деревянко, р.с. васильевский) неоднократно указывали в своих работах на то, что географическая зона поиска корней ранних миграций в новый свет значительно шире, она включает в себя не только крайний северо-
восток азии, но и дальний восток (Приамурье, Приморье, сахалин, японский архипелаг).
в этой связи, по нашему мнению, особый интерес представляют такие районы, как Хоккайдо, север Хонсю и юг сахалина. именно там известно зна-
чительное число памятников с развитой каменной индустрией, широчайшим орудийным диапазоном, следы сезонных поселений и крупных жилищ, источ-
ники обсидиана. в период постледниковья (17-14 тыс.л.н.) на этих территориях развивались самобытные культуры охотников-рыболовов, шел интенсивный 36
обмен сырьем и технологиями, активное освоение островной части и акватории океана в широтном и меридиональном направлениях.
не менее интересен и вопрос об истоках самих дальневосточных культур. судя по последним археологическим находкам в северной Монголии (страти-
фицированные памятники толбор-4, толбор-15) мощные индустрии пластин-
чатого типа существовали там уже около 40-38 тыс.л.н. (Derevianko et al., 2007). именно этот очаг мог стать источником периодических технологических им-
пульсов в районы среднего амура, а оттуда на нижний амур, в Приморье и на островную часть (Gillam, Tabarev, 2006). именно островная часть в таком случае оказывается конечной точкой се-
рии таких импульсов (пластинчатая техника, микропластинчатая техника, ран-
няя керамика) и благодаря благоприятным климатическим условиям, а также исключительно богатой сырьевой базе районом формирования культур с вы-
сочайшим уровнем приморской адаптации и потенциальными возможностями для дальних миграций. таким образом, прибрежно-островная модель заселения америки в лице дальневосточной версии обретает более конкретную «старто-
вую площадку».
естественно, что дальневосточная версия нуждается в детализации, все-
сторонней аргументации и наполнении фактическим материалом (палеогео-
графическими данными, технологическими реконструкциями, анализом но-
вейших археологических материалов), но само ее выдвижение по сравнению с берингийской или солютрейской моделями абсолютно корректно.
Литература
Березкин Ю.Е. Мифы заселяют америку. — М.: оГи, 2007. — 360 с.
Васильев С.А. древнейшие культуры северной америки. — сПб.: Петер-
бургское востоковедение, 2004. — 144 с.
Гнесь А.А., Табарев А.В. Последние сибиряки — первые американцы: к дис-
куссии о первоначальном заселении нового света // российско-американские связи: схожие проблемы — различные взгляды. — сПб.: академический проект, 2007. — с.9-16.
Табарев А.В. древнейшие памятники тихоокеанского побережья Южной америки: истоки приморской адаптации // Проблемы археологии, этнографии, антропологии сибири и сопредельных территорий: Материалы итоговой годо-
вой сессии в иаЭт со ран.— новосибирск, 2002.- с.203-206.
Табарев А.В. водный транспорт в древнейших культурах маргинальной Пасифики // Проблемы археологии и палеоэкологии северной, восточной и центральной азии: Материалы междунар. конф. «из века в век».- владивосток, 2003. — с. 453-456.
Табарев А.В., Стрикалов И.Ю. древняя берингия // сибирь. атлас азиат-
ской россии. — новосибирск; М.: изд-во Феория, 2007. — с.388-389.
Табарев А.В. академик а.П. окладников и отечественная американистика // окно в неведомый мир. — новосибирск: изд-во иаЭт соран, 2008. — с.87-90.
Табарев А.В. введение в археологию Южной америки. анды и тихоокеанское побе-
режье: учеб. пособие. — новосибирск: изд-во «сибирская научная книга», 2006. — 244 с.
Bradley B., Stanford D. he North Atlantic Ice-Edge Corridor: a Possible Paleolithic Route to the New World // World Archaeology. — 2004. — vol.36 (4). — P.459-478.
37
Bradley B., Stanford D. he Solutrean-Clovis Connection: Reply to Staraus, Meltzer and Goebel // World Archaeology. — 2006. — vol.38 (4). — P.704-714.
Derevianko A.P. et al. he Technology of Early Upper Paleolithic Lithic Reduction in Northern Mongolia: he Tolbor-4 Site // Archaeology, Ethnology and Anthropology of Eurasia. — 2007. — N.1 (29). — P.16-38.
Dixon E.J. Bones, Boats and Bison: Archaeology of the First Colonization of Western North America. — Albuquerque, NM: University of Mew Mexico Press, 1999. — 322 p.
Gillam J.C., Tabarev A.V. Geographic Information Systems and Predictive Modeling: Prospects for Far East Archaeology // Archaeological Education of the Japanese Fundamental Culture in East Asia. — 21 COE Program Archaeology Series. — 2006. — vol. 7. — P.63-72.
Erlandson et al. Anatomically Modern Humans, Maritime voyaging, and the Pleistocene Colonization of the Americas // he First Americans: he Pleistocene Colonization of the New World. — Ed by N. Jablonski. San Francisco, CA, 2002. — Memoirs of the California Academy of Sciences. — v. 27. — P.59-92.
Fladmark K.R. Routes: Alternate Migration Corridor for Early Man in North America // American Antiquity. — 1979. — vol. 44. — P.55-69.
Okladnikov A.P. he Ancient Bridge // he Alaska Journal. — 1979. — vol.9 (4). — P.42-45.
Straus L.G. Solutrean Settlement of North America? A Review of Reality // American Antiquity. — 2000. — vol.65. — P.219-26.
Vasil’ev S.A. Asia-America: he Oldest Alaskan Assemblages variability //he Current Issues of Paleolithic Studies in Asia. — Novosibirsk: Institute of Archaeology and Ethnography, 2008. — P.159-164.
Yi Seonbok, Clark G.A. he «Dyktai Culture» and New World Origins // Current Anthropology. — 1985. — vol. 26. — N.1. — P.1-20.
А.В.Тетенькин Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия
К ВОПРОСУ О КУЛЬТУРНыХ МЕХАНИЗМАХ ТРАНСЛЯЦИИ АРТЕФАКТОВ В ПРОСТРАНСТВЕ
изучение всякого нового археологического объекта включает в себя такую обязательную процедуру как типологическая характеристика входящих в него артефактов. она имеет специфику отнесения к морфологически соответствую-
щим культурным типам и далее к выделенной на их основе археологической культуре (ак). в результате происходит известная ориентация объекта во вре-
менной и территориальной позициях. объект становится координированным в региональной культурно-хронологической схеме, и происходит перенос на него научной проблематики, соответствующей позиции в целом. При этом выявленные корреляционные связи предметов, как правило, тер-
риториально и хронологически неравнозначны. Широко известно, например, бытование в каменном веке чопперов, бифасов, торцовых микронуклеусов. с другой стороны, есть примеры узколокальных типов: усть-каренгская керамика 38
верхнего витима и др. собственно, сами археологические объекты редко бы-
вают полностью тождественны друг другу в типологии артефактов. обычно берутся во внимание какие-то отдельные, «руководящие» типы. степень тожде-
ства уменьшается по мере удаления от классического ядра ак. Четко очерчен-
ных границ смены ареалов ак не существует. рассмотрение каждого из типов вещей даст ряд ареалов их проявления, лишь частично совпадающих друг с дру-
гом и взаимоналагаемых в точке местонахождения артефактов. Этнический смысл, вкладываемый в содержание ак, особенно в археоло-
гии поздних разделов, является, по сути, самым употребимым. Это происходит, во-первых, потому что за всякой ак стоит некое множество или группа людей — ее носителей. во-вторых, потому что в случаях выделения ак (или «тради-
ции») по типам погребальных комплексов, за ней стоит ископаемая человече-
ская популяция. имя собственное для ак становится собственным именем для ее носителей. например, так появились китойцы, глазковцы, пазырыкцы. упо-
требление собственных имен стирает видимые различия между ними (глазков-
цами и прочими) и собственно этносами — кетами, эвенками и др. Происходит перенос на глазковцев, китойцев всей суммы отношений, свойственных этносу-
социуму. Это, в частности, отношения социальной стратификации, брачные, хозяйственные, идеологические.
но прежде чем приложить к ак социологические схемы, следует обра-
титься к определению самого социума. для археологии принципиальным будет определение социума как территориальной человеческой группы, популяции, самодеятельной в воспроизводстве ряда обязательных отношений: а)демогра-
фическом воспроизводстве, б)воспроизводстве в сфере власти и управления, в)экономической сфере, в)идеологической сфере, обеспечивающей осознание людьми естественной легитимности социума, которому они принадлежат (зи-
новьев, 2000). Эта легитимация происходит благодаря фиксации коллектива в мифологической, религиозной, космогонической картинах мира. Этой же цели служит механизм идентификации социума, определяющий границы «свой-
чужой», закрепляемый этнонимами и политонимами. но совпадают ли, тождественны ли названные сферы в территориальных границах своего проявления? если взять во внимание идеологическую сферу, то можно увидеть существование различных — и локальных, и трансрегиональ-
ных уровней. таковы, например, религии, в том числе и первобытные шама-
нистические верования. они, по сути, не удерживаются политическими, этни-
ческими границами, границами локальных социальных групп. если говорить о локализации экономического воспроизводства, то следует вспомнить, что единые национальные рынки и экономики возникают на очень позднем уровне политического и социально-экономического развития обществ. так, например, известно, что натуральное хозяйство было одним из факторов феодальной раз-
дробленности, то есть поля политических и экономических отношений в этом случае не совпадали. Применительно к археологии сибири должен быть поставлен вопрос о том, что следует считать единицей экономического воспроизводства, скажем, таеж-
ных охотников-собирателей? должна ли это быть кочующая группа из одной или нескольких малых парных семей, группа, к которой принадлежат охотники, входящие в кооперацию в коллективных видах охоты? в любом случае следует признать несовпадение полей реализации сфер экономического воспроизвод-
39
ства и этнического идентифитета. тождественны ли в территориальных гра-
ницах сферы хозяйственная и политическая (власти и управления)? в аспекте управления экономическим воспроизводством субъекты хозяйствования само-
стоятельны. но кроме этого сфера власти и подчинения-управления включает в себя также военные отношения, брачные отношения. и те и другие шире экзо-
гамных хозяйственных коллективов и часто являются элементом политики уве-
личения престижа. Этой же цели служит престижная, символическая торговля, устанавливающая межэтнические связи (Hayden, 1995). Эти сравнения можно продолжить с тем же результатом: очевидно, что поля демографических, политических, хозяйственных, идеологических отноше-
ний на догосударственном уровне развития обществ территориально не совпа-
дают и не образуют закрытой системы. Лишь государство становится собирате-
лем этих связей в рамках своего политического поля. какой же тип социальных связей фиксирует ак? очевидно, что все типы социальных отношений, так или иначе, проявлены в материальной культуре и в ее археологических остатках. Применительно к археологическим ансамблям приходится констатировать разницу и несовпадение большей части ареалов обнаружения тех типов арте-
фактов, которые были найдены в данном ископаемом случае. и отталкиваясь от этого обстоятельства, следует вопрос: каковы механизмы трансляции вещей в пространстве, каким образом могут быть они обусловлены различием полей социальных отношений в культуре? какую роль в них играют барьеры идентич-
ности, удерживающие в рамках этноса «все русское» или «все бурятское»?
описание существующих в культуре процессов для археологии есть онто-
логическая работа, определяющая характер конечных знаний-интерпретаций. наши онтологические представления охватывают культурные остатки и их ге-
незис, взятые в процессуальном представлении. конкретные знания, дающие частные процессуальные изображения объекта как статичного, остаточного результата некогда осуществленного события, по характеру модельны и ретро-
спективны, поскольку в археологии, как и вообще в науках исторического типа, эти процессы в живую не наблюдаемы. их онтологические картины берутся с современных — аналоговых процессов. на этом стоит принцип актуализма. знания этого типа всегда предположительны относительно собственных иско-
паемых объектов оперирования. во-первых, потому что априори был сделан до-
пуск тождественности идеального объекта современного и древнего (и, в част-
ности, однозначности процессов, их формировавших). во-вторых, поскольку сами ущербные объекты оперирования (культурные остатки) не могут дать целостного знания, и последнее, напротив, не выведено из них, а сконструиро-
вано и введено в ситуацию с целью объяснения объекта — интерпретации, объ-
яснения его возникновения и развития. отсюда модельный, конструктивный или инженерный характер знания (тетенькин, 2003б). Попытаемся очертить в общем виде механизмы трансляции артефактов в культуре. трансляция артефактов происходит как аспект поведения людей в пространстве либо в рамках процессов коммуникации-обмена (коммуника-
тивная трансляция), либо как следствие территориальной мобильности но-
сителей (мобильная трансляция). в пространстве транслированы могут быть: а)собственно вещи, б) люди, носители и создатели вещей, в) идеи, то есть типы и технологии изготовления вещей — технологии воспроизводства типа. вещи могут быть транслированы такими путями (каналами) как: а) торговля, обмен 40
экономического и престижного характера, б) военный захват, добыча, в) пере-
селение людей-носителей вещей. Люди-носители вещей могут быть перемещены в результате: а) брачных связей, б) как военнопленные, г) маргиналы-изгои, д) как торговые и полити-
ческие агенты, е) в результате переселения социальной группы, становящейся на новом месте е-1) большинством, е-2) меньшинством, е-2.1) меньшинством господствующим, е-2.2) меньшинством подчиненным.
идеи могут быть заимствованы: а) через контакты людей в пограничных районах, б) через контакты с людьми, перемещенными на данную территорию, в) в обществах с развитыми средствами передачи информации через знаковые носители идей-технологий. общение, знакомство с чужим опытом, обучение через совместную деятельность являются механизмами передачи технологий изготовления артефактов.
распространение вещей собственно и опосредованно через людей и идеи имеет диффузный характер. Можно вновь вспомнить примеры широкого трансрегионального бытования вещей и технологий их изготовления. Это, на-
пример, торцовые нуклеусы для снятия микропластин. Широкое распростране-
ние артефактов пронизывает, проходит сквозь культурные границы локальных человеческих популяций. иначе эти границы можно определить как барьеры на пути трансляции технологий и артефактов.
суть этих культурных границ лежит в механизме идентифитета: выставле-
нии для своего поля границ «свой — чужой». наибольшее предпочтение стать «своими» имеют те артефакты, что стали интериоризованы. Это возможно, по-
видимому, когда: а) артефакты данного типа здесь изобретены либо модифици-
рованы, б) стали «своими» в силу длительного их обращения в деятельности, в) имеют знаково-символический характер в культуре, играют определенную роль в идеологической сфере, по а.к. байбурину (1989) обладают высоким семиоти-
ческим статусом. для иноэтничного окружения артефакты становятся «чужими» в обстоя-
тельствах восприятия их как символов, репрезентирующих собой чужой этнос, социальную группу. Это могут быть намеренные маркеры-индексы либо нена-
меренные символы — вещи, исторически ассоциирующиеся с данной чужой группой. большую вероятность стать таковыми имеют, по-видимому, предметы экстраутилитарного, знаково-символического назначения.
Перевод артефактов через границу «свой — чужой» происходит благодаря ряду условий. а) оценка получаемой с употреблением артефакта пользы, ко-
торая перевешивает все возможные негативные последствия и которая выше эффективности собственных, местных аналогов. б) в результате предпринятых мер по интериоризации артефакта. например, это может быть модификация его формы. сохраняя свойства артефакта, необходимые для выполнения основной его функции (денотат), люди изменяют форму, имеющую дополнительные зна-
чения (коннотат). Часто такая модификация выражается в нанесении на форму знака-индекса, маркирующего принадлежность к новой социальной группе. в) Экспорт артефакта в иную социальную среду возможен также, если получатели способны к восприятию и воспроизводству технологий получения артефактов и их употребления. Чем ближе уровни развития культуры обоих, принимающей и транслирующей сторон, тем больше шансов для реализации этого условия. отсутствие надлежащей сырьевой базы может стать препятствием для усвое-
41
ния инновации. Г) какая-то группа предметов имеет своей основной функцией обеспечение пограничной коммуникации. По-сути, это артефакты — комму-
никативные медиаторы. Это, например, верительные грамоты, подарки. д) им-
портные предметы рассматриваются как средства поднятия социального пре-
стижа новых обладателей. большинство артефактов в каждом ансамбле местного происхождения, произведено и употреблено в местной системе жизнедеятельности, являются элементами локальной культуры. исходя из этого утверждения, можно, по-
видимому, полагать, что воспроизводство импортированных артефактов есть технологическое воспроизводство типа. сам процесс коммуникативной транс-
ляции, следовательно, имеет два этапа: 1) знакомство с самим артефактом-
вещью, 2) воспроизводство типа. единичные, экзотичные предметы в ком-
плексе свидетельствуют об остановке трансляции на первом этапе. напротив, признаки местного производства заимствованных вещей, например, китайских бронзовых зеркал в Южной сибири, свидетельствуют о завершенном процессе трансляции. успешность заимствования может также выражаться в использо-
вании элементов технологии, приемов, шаблонов в изготовлении совершенно иных артефактов, т.е. в распредмечивании технологии.
трансляция артефактов внутри единого поля социальных отношений про-
ходит легче, чем через поля, вынужденно пересекая их границы — преодолевая барьеры идентичности.
описав различные пути трансляции вещей и их технологий, мы должны подчеркнуть, что в культуре они работают одновременно, и в той или иной мере могут рассматриваться как причины появления каждого из артефактов. на разных этапах трансляции задействованы могут быть различные механизмы территориальной и временной трансляции. обозначим это явление как реде-
терминация. существует также ряд случаев конвергентного происхождения вещей. так, постулируется, что сходные социокультурные условия жизни могут стать осно-
вой для возникновения независимо друг от друга в разных регионах сходных орудийных форм. таковы, например, ориньякоидные скребки высокой формы, зубчато-выемчатые скребла мустьерского облика, разного рода орудия «с че-
решком», «с ушками», «с обушком» и т.п. как правило, эти явления объясня-
ются сходством технического уровня рассматриваемых разных культур, сход-
ством свойств сырья, однотипностью хозяйственной деятельности в рамках одного хозяйственно-культурного типа.
Первый вывод, который мы должны сделать из предпринятых рассужде-
ний, состоит в том, что археологическое восприятие ак как гомогенной, цель-
ной социальной группы — этноса значительно редуцировано или упрощено против мыслимой действительности. однако, может быть, это имеет резон, по-
тому что социология доисторических обществ эволюционно и логически проще нынешнего ее состояния? Можем ли мы отсюда редуцировать наши построения до уровня существования гомогенных одноклеточных групп-этносов?
на наш взгляд, фактором, ведущим к гомогенизации культурного про-
странства, то есть к соответствию границ различных полей социальных отноше-
ний (идентификационного и идеологического, политического, хозяйственного, демографического), является политогенез, в пределе ведущий к образованию закрытого в государственных границах общества с самодеятельной единой эко-
42
номикой и с национально-государственно ориентированной идеологической сферой. оседлость населения является перспективным условием развития по-
литогенеза. По сути, это процесс обратный нашему предположению в смысле этно-культурного развития от простого к сложному.
следующий вопрос на тему факторов диверсификации / гомогенизации границ культурных полей — роль в них плотности населения. в первобытных обществах с присваивающей экономикой плотность населения есть величина производная от концентрации пищевых ресурсов на территории. Чем больши-
ми пищевыми ресурсами обладает экологическая ниша, тем выше плотность на-
селения. рост ее идет как за счет воспроизводства автохтонного населения, так и за счет пришлых групп, привлеченных благоприятными условиями жизни. соб-
ственно большая плотность населения вместе с оседлостью и правами доступа и контроля за пищевыми ресурсами всегда являлись факторами социальной стра-
тификации и политогенеза (Hayden, 1995). возникающие вслед за этим конку-
ренция и конфликты в борьбе за ресурсы становились барьером для свободного обмена культурным опытом. Межгрупповые браки и трансрегиональная пре-
стижная торговля, являясь способами мирного решения конфликтов интересов, наоборот, становились каналом обмена вещами, технологиями, людьми.
низкая плотность населения, обусловленная низкой пищевой продук-
тивностью территории, порождает такие особенности социальной жизни как территориальная рассредоточенность популяции (этнической группы). отсю-
да напряженность поддержания экзогамных брачных отношений побуждает к открытому и толерантному отношению к пришельцам. дисперсное расселение группы становится причиной низкой сопротивляемости к инокультурным ин-
новациям. сопутствующим и побуждающим мотивом здесь должен быть низ-
кий барьер идентифитета, слабая степень осознанного противопоставления эт-
нически «своего» «чужому». индивидуальное, в течение значительного времени года изолированное хозяйствование побуждает в борьбе за существование к активному заимствованию эффективных адаптационных, технологических ин-
новаций. отсутствие четких политических, родовых границ для населения тер-
риторий низкой продуктивности, кочевые миграции значительного диапазона также ведут к культурной открытости, прозрачности культурных границ для инноваций. в целом, можно утверждать, что низкая плотность населения явля-
ется фактором, благоприятствующим культурному обмену. кроме того, следует также признать, что описанный выше полиморфизм полей социальных отноше-
ний облегчает трансляцию артефактов, имеющую характер диффузии.
Факторами, замедляющими культурный обмен, очевидно, являются так-
же такие географические особенности, как изрезанность береговой линии, орографические или пустынные барьеры, границы различных ландшафтно-
климатических зон и агрегативность биоресурсов, концентрированных в дис-
кретных экологических нишах.
Мы полагаем, что уже одно только введение категории ак в научную прак-
тику канализирует познание в определенном направлении реконструкции со-
циокультурных феноменов, стоящих за ней в каждом случае. Этническая вер-
сия лишь одна из немногих возможных для объяснения. и вслед за дискуссией «Чем ак не этнос?» неизбежно встает вопрос: а каковы в принципе существую-
щие механизмы трансляции артефактов, их типов (технологий)? Что приводит к территориально широкому распространению типов артефактов? описание 43
этих процессов, наблюдаемых в живой культуре, во-первых, задаст эпистемо-
логические пределы для реконструкций-моделей. во-вторых, стимулирует раз-
витие в искомом направлении научных методов. в-третьих, обеспечит мето-
дологическую легитимность исследованиям. Приведенные рассуждения носят эскизный характер. но их постановка, мы считаем, должна показать перспекти-
вы для детальных исследований в означенном направлении и поиска в научном культурно-антропологическом багаже таких разработок, что могут быть с успе-
хом применены в интерпретации социокультурного содержания формальных археологических культур.
во всяком случае, следует признать, что бытующая в археологии точка зрения существования артефактов подобно биологическим организмам, а ти-
пов — биологическим видам, ошибочна. (например: «как в процессе эволюции живого, так и в процессе эволюции вещей сохранение или изменение набора признаков определяется закономерностями, общими для всех процессов мно-
гоэтапной передачи информации» (Маршак, Маршак, 1981: 35). «При рассмо-
трении характера связи вещей внутри системы культуры может оказаться по-
лезным изучение структуры отношений организмов внутри системы природы» (Лихтер, 1994: 34). более ранним примером этой точки зрения является работа «типологический метод» в.а. Городцова (1927).)
употребление термина «археологическая культура» или иных понятий ана-
логичных по смыслу оперирования археологическим материалом востребовано и необходимо в задаче описания групповой специфики и единства археологи-
ческих ансамблей, т.е. в суждениях регионального масштаба. При этом процесс познания лишь начинается с выделением ак, поскольку готовых, предзаданных социокультурных значений термина нет. а значит, путь научного исследования должен лежать в направлении поиска конкретного содержания в каждом случае выделения ак. с одной стороны, следует признать, что фрагментированность культурных остатков, помноженная на фрагментарность их изученности, плюс множественность путей трансляции артефактов и технологий стоят преградой, подчас непреодолимой, на пути реконструкции социокультурного содержания ак. с другой стороны, возможности для реконструкции появляются с понима-
нием существования стадиальной и географической (хозяйственно-культурной, экологической) специфики трансляции, развития культурных полей и проеци-
рования их в феномене ак.
Проработка схем онтологии культуры должна идти в ногу с конкретной археологической практикой. оценки ситуаций по типу текущей недостаточно-
сти количества полевых материалов для обобщений и теоретической работы должны быть признаны неудовлетворительными. Пока не будут сформирова-
ны, прописаны и схематизированы предметные онтологические представления, знания в искомом ключе или парадигме не возникнут.
Литература
Байбурин А.К. семиотические аспекты функционирования вещей // Этно-
графическое изучение знаковых средств культуры. — Л.: наука, 1989. — с.63-88.
Городцов В.А.типологический метод в археологии. — рязань, 1927. — 10 с.
Зиновьев А.А. на пути к сверхобществу. — М.: центрполиграф, 2000. — 638 с.
Лихтер Ю.А. Логическая система знания о вещи // история и эволюция древних вещей. — М.: изд-во МГу, 1994. — с.33-43.
44
Маршак Б.И., Маршак М.И. сходные информационные процессы в раз-
витии вещей и эволюции живых организмов // количественные методы в гума-
нитарных науках. — М., 1981. — с.35-42.
Тетенькин А.В. к вопросу о выборе способа изображения объекта архео-
логического исследования // известия Лаборатории древних технологий. — ир-
кутск: изд-во ирГту, 2003б. — вып. 1. — с.26-33.
Hayden B. 1995. Pathways to Power Principles for Creating Socioeconomic Inequalities Foundations of social inequality. Edited by T.D.Price, G.M.Feinman. — New York; London: Plenum Press. — P. 15-86.
С.А. Федосеева
Центр арктической археологии и палеоэкологии человека АН РС(Я), г. Якутск, Россия
БИОКУЛЬТУРНАЯ АдАПТАЦИЯ ЧЕЛОВЕКА К ЭКСТРЕМАЛЬНО ХОЛОдНыМ УСЛОВИЯМ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ
основными проблемами якутской археологии являются изучение меха-
низмов биокультурной адаптации человеческих коллективов к экстремаль-
но холодным условиям окружающей среды, изучение различных этапов расселения человеческих коллективов по дискомфортной зоне обитания, проблема внетропической прародины человечества.
с этой точки зрения крайне важно понять, какое содержание нами вкладывается в понятие «северо-восточная азия». Это понятие следует воспринимать не только как географическое, по направлению стрелки ком-
паса, а скорее, как особую природную зону, отличную от других природ-
ных зон своеобразными условиями существования всего живого. наиболее показательными природными факторами этой зоны являются минусовые среднегодовые температуры и распространение ископаемой вечной мерз-
лоты (рис. 1, 2).
территория якутии, входящая составной частью в понятие «северо-
восточная азия», по мнению крупнейшего географа современности и.П. Герасимова (Герасимов, 1985), сохранила вплоть до настоящего времени послеледниковый характер во многих особенностях своей современной природы — в климате, геоморфологии, почвах, растительности. в якутии отмечается несколько своеобразных природных феноменов, помогающих определить влияние холода на всю органическую эволюцию. Эта террито-
рия являлась центром формирования арктических флор и фаун, в том числе формирования арктического адаптивного типа человека.
адаптивный тип представляет собой норму биологической реакции на комплекс условий окружающей среды. По в.П. алексееву и т.и. алексее-
вой (алексеев, 1979; 1989; алексеева, 1975; 1977; 1986) адаптивные типы не являются экологически специализированными формами. они выражаются в виде тенденции к изменению физиологических и морфофизиологических черт в направлении, наиболее благоприятном для существования в опреде-
45
ленной среде, и не препятствующих возможности существования в других экологических нишах. адаптивный тип — это биологическая форма при-
способительной реакции у человека. адаптивные типы, судя по их геогра-
фической приуроченности, формировались на протяжении всей истории человечества.
адаптация человека к условиям среды обитания состоит из двух равно-
правных частей: физиологической и социально-культурной адаптации. яв-
ление биологической адаптации наследственно обусловлено и представляет собой длительный исторический процесс.
Рис. 1. Тундролесье и смежные зоны СССР (по Ю.П. Пармузину, 1981: с 51; с добавлениями). Условные обозначения: 1: 1 — холодные пу-
стыни и льды, 2 — тундра, 3 — тундролесье, 4 — тайга; 2: I — умеренно-
континентальная зона, II — континентальная, III — резко-континентальная, IV — экстраконтинентальная, V — муссонная зона; 3: криолитозона
у коренного населения арктики, независимо от этнической принад-
лежности, выявляется много общих физиологических черт. есть основание считать эти особенности нормой реакции на воздействие климатических условий крайнего севера (бартон, Эдхолм, 1957; данишевский, 1968). в чис-
ле определяющих характеристик этой нормы такие как особая плотность тела, большое развитие костно-мускульной массы, прочный скелет, почти полное отсутствие астенического типа телосложения, повышенное содер-
жание гемоглобулина крови, усиленные энергетические и терморегуляци-
онные процессы, более высокая стабильность уровня метаболизма в усло-
виях переохлаждения. По мнению ряда ведущих российских антропологов (золотарева, 1969; Шереметьева, рычков, 1978), коренное население аркти-
ки, обладающее повышенной способностью к терморегуляции и окислению жиров, повышенной скоростью кроветворения, специфическими призна-
ками тела, уменьшающими теплоотдачу в условиях арктического климата, имеют преимущества перед теми, кто не отличается этими качествами. 46
Рис. 2. «Области, в которых человек либо совсем не может жить, либо живет в очень тяжелых условиях» (по Дж. Хоррабину, 1924: с. 12)
реконструкция палеогеографических условий северо-восточной азии свидетельствует, что природные условия, способствующие развитию холо-
доустойчивых арктических флор и фаун, хорошо фиксируются уже в плио-
цене (Ю.П. баранова, с.Ф. биске, Гончаров и др., 1968). Г.и. Лазуков (1973) уточняет, что временем формирования арктических флор и фаун надо считать вторую половину плиоцена — начало плейстоцена. своеобразие континентальной области якутии состоит в том, что она не покрывалась сплошными ледниками, не затоплялась и обладала наиболее низкими тем-
пературами. именно эта область и могла быть основным центром формиро-
вания голарктических флор и фаун (Шер, 1976).
с открытием древнейшего палеолита на диринг-Юряхе и подобных ему памятников дирингской культуры древнейшего палеолита, ашельских и мустьерских памятников на территории якутии и постановкой на их фак-
тической основе проблемы внетропической прародины человечества, мы склонны считать, что наиболее древним, исходным адаптивным типом яв-
ляется арктический тип, который исторически сформировался с конца эо-
плейстоцена в экстремально холодной среде северо-восточной азии.
важную роль в адаптации человека к условиям северо-восточной азии играет питание, так как увеличиваются энергетические затраты организма (агаджанян, Петрова, 1996). Фактор питания сыграл решающую роль в эво-
люции человека, поскольку осуществлял прочную связь между организмом и окружающей средой.
суровые климатические характеристики диктуют необходимость соз-
дания хозяйства с высокой калорийностью питания, что должно способ-
ствовать сохранению гомеостаза популяции в экстремальных условиях среды. сложение соответствующего хозяйственно-культурного типа — это социальная реакция популяции на воздействие экологических факторов. в условиях повышенного холодового стресса сформировался тип хо-
47
зяйства с высококалорийной диетой, высоким содержанием белков и жиров в рационе. такими типами хозяйства являлись охотничье хозяйство, рыбо-
ловство, охота на морского зверя, позднее — оленеводство. с понижением холодовой экстремальности среды обитания в рационе питания увеличи-
вается удельный вес продуктов с высоким содержанием углеводов. такой рацион характерен для земледельческих типов хозяйства. одним из основных направлений изучения формирования адаптивно-
го типа является соотнесение адаптивного типа как нормы биологической реакции на среду обитания с хозяйственно-культурным типом, как нормы социальной реакции. Чем совершеннее хозяйственно-культурный тип, тем большее число связей со средой осуществляется через социальные каналы. в.П. алексеев (1989) связал в первобытной истории популяционное деление человечества с его хозяйственной деятельностью и определенными природ-
ными условиями, объединив их в понятие антропогеоценоза. Что же касает-
ся социально-культурной сферы, то видное место в культуре как основном механизме внебиологической адаптации занимает этнически специфиче-
ская культура, присущая тому или иному этносу. определяя место этноса в экологии, с.н. артановский (1975) утверждал: «в отличие от экологии дру-
гих живых существ в экологии человека основными единицами выступают не популяции, зависящие от условий места обитания, а этнические сообще-
ства, взаимодействие которых с окружающей средой в ходе истории приоб-
ретает все более активный и выгодный для человека смысл. Придав этносам значение экологических единиц, зависящих от экологической среды, легко впасть в биологизацию процессов этногенеза и всей этнической истории, как это произошло с Л.н. Гумилевым.» Жизнеобеспечение человека как социально-биологического существа означает удовлетворение его социальных и биологических потребностей. При рассмотрении соотношения хозяйственной деятельности людей с при-
родной средой обращают на себя внимание сильные адаптационные спо-
собности человека, обеспечиваемые развитием и дифференциацией его материальной культуры, чаще всего в ее этнических вариантах. именно в результате этой небиологической адаптации люди смогли приспособиться к самым разнообразным условиям, в том числе и к экстремально холодным условиям арктики. к настоящему времени в результате полувековой деятельности При-
ленской археологической экспедиции открыто и исследовано более тысячи археологических памятников различных эпох, особенно многослойных сто-
янок, погребений, могильников, наскальных изображений, материалы ко-
торых несут громадную информацию как о природной среде обитания, так и хозяйственно-социальной направленности отдельных человеческих по-
пуляций, территориально и хронологически объединенных в самобытные археологические культуры. на территории якутии открыта последователь-
ная цепь из десятка археологических культур, хронологически распростра-
ненных от древнейшего палеолита (3/2,5 — 1,8 млн лет) до периода раннего железа включительно (2,5 — 0,5 тыс. лет). за понятием «археологические культуры» стоят этнические сообщества.
опираясь на конкретные археологические материалы, можно утверж-
дать, что на протяжении большей части истории человечества до 10,5 тыс. 48
л. т. н. население якутии развивалось автохтонно и не отставало по уровню культуры от остальных заселенных регионов земли.
Литература
Агаджанян Н.А., Петрова П.Г. Человек в условиях севера. — М.: кроун, 1996.
Алексеев В.П. адаптация и наследственность // окружающая среда и здо-
ровье человека. — М., 1979.
Алексеев В.П. историческая антропология и этногенез. — М.: наука, 1989.
Алексеева Т.И. биологическая адаптация населения арктики к экстре-
мальным условиям крайнего севера (антропологический аспект) // Географи-
ческие аспекты экологии человека. — М., 1975.
Алексеева Т.И. Географическая среда и биология человека. — М.: Мысль, 1977.
Артановский С.Н. общественно-культурные аспекты экологии человека // вопр. философии. — М., 1975. — № 3.
Баранова Ю.П., Биске С.д., Гончаров В.Ф. и др. кайнозой северо-востока ссср. — М., 1968.
Бартон А., Эдхолм О. Человек в условиях холода. — М., 1957.
Герасимов И.П. Экологические проблемы в прошлой, настоящей и буду-
щей географии мира. — М., 1985.
данишевский Т.М. Патология человека и профилактика заболеваний на севере. — М., 1968.
Золотарева И.М. распределение групп крови у народов северной сибири // vII МкаЭн. — М., 1969. т. I.
Лазуков Г.И. берингия и проблема формирования холодовыносливой (ар-
ктической) флоры и фауны // берингийская суша и ее значение для развития голарктических флор и фаун в кайнозое. — Хабаровск, 1973.
Мочанов Ю.А. древнейший палеолит диринга и проблема внетропиче-
ской прародины человечества. — новосибирск, 1992.
Мочанов Ю.А., Федосеева С.А. археология, палеолит северо-восточной азии, внетропическая прародина человечества и древнейшие этапы заселения человеком америки. — якутск, 2002.
Пармузин Ю.П. в холодном коридоре планеты // Химия и жизнь. — 1981. — № 11.
Хоррабин дж.Ф. очерк историко-экономической географии мира. — М., 1924.
Шер А.В. роль берингийской суши в формировании фауны млекопитаю-
щих Голарктики в позднем кайнозое // берингия в кайнозое. — владивосток, 1976.
Шереметьева В.А., Рычков Ю.Г. Популяционная генетика народов северо-
восточной азии. — М., 1978.
49
А.В. Харинский
Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия
КУРУМЧИНСКАЯ КУЛЬТУРА: МИФ И РЕАЛЬНОСТЬ
впервые вопрос о выделении самобытной археологической культуры «ран-
ней железной эпохи» Прибайкалья был поставлен в статье б.Э. Петри «доисто-
рические кузнецы в Прибайкалье» (1923). источниковую основу работы соста-
вили материалы, полученные в результате археологических раскопок 1912, 1913 и 1915 гг. в окрестностях улуса Шохтой курумчинского ведомства в долине р. Мурин. Практически весь комплекс находок б.Э. Петри отнес к выделенной им «культуре курумчинских кузнецов», которая предшествовала «поздней желез-
ной эпохе», датируемой xII-xvI вв. курумчинскую культуру б.Э. Петри соот-
нес с предками якутов, что вызвало серьезную критику со стороны некоторых ученых (стрелов, 1926). в 1937 г. а.П. окладников первым из исследователей определяет время су-
ществования «курумчинской культуры» vI-x вв. н.э., однако обходит стороной вопрос о ее сближении с древними гулиганями-курыканами (1937). развитие идеи о соотношении курумчинцев с курыканами отмечается лишь в последу-
ющих его работах (окладников, 1948, 1955). время существования культуры определяется им на основании датируемых событий, зафиксированных в пись-
менных источниках, в контексте которых упоминались курыканы.
современный анализ археологических материалов, полученных б.Э. Пе-
три во время раскопок в долине р.Мурин, позволяет говорить о их смешанном характере. время бытования муринских артефактов определяется vIII-xIv вв. (дашибалов, 1994), а если учесть, что в состав коллекции вошли также кури-
тельная трубка-ганза и подкова, то верхнюю дату муринских находок можно отодвинуть до xvII в. (Харинский, 1995). Провести достоверную хронологиче-
скую дифференциацию этих вещей затруднительно. на этом основании одно-
значно выделить среди них комплекс вещей, имеющих культуроопределяющее значение, невозможно. его «расплывчатость» поставила под сомнение право-
мерность употребления понятия «курумчинская культура» в существовавшем до 90-х гг. xx в. контексте (Харинский, 1997). во многом облик вещевого комплекса, на основании которого б.Э. Петри и была выделена «культура курумчинских кузнецов», определяет керамика с пальцевыми защипами (Харинский, 2001б). именно эту керамику и было пред-
ложено считать культуроопределяющим элементом «курумчинской культуры» (Харинский, 2001: 58). основным районом ее распространения была ангаро-
Ленская область, где она появляется вместе с погребениями долоновского типа в vIII в. Поэтому период в истории ангаро-Ленской области, соотносимый с vIII-xII вв., было предложено именовать курумчинским этапом (Харинский, 2001: 114). несмотря на значительное расширение за последние двадцать лет фактоло-
гической базы по древней истории Прибайкалья, однозначного представления о «курумчинской культуре» среди археологов до сих пор не сложилось. основыва-
ясь на высказываниях некоторых из них, попытаемся разобраться в том, что же такое «курумчинская культура»? с этой целью обратимся к монографиям и.в. асеева (2003) и б.б. дашибалова (2005), затрагивающим эту проблематику.
50
И.В. Асеев о курумчинской культуре
По мнению и.в. асеева какая-то часть «северных гуннов» в III-II вв. до н.э. проникла в пределы западного побережья озера байкал и в Прибайкалье, где были обнаружены памятники с вещами, идентичными гуннским. «однако погребения по своему устройству и положению костяков резко отличались от гуннских, сохраняя, видимо, местные обрядовые традиции» (асеев, 2003: 120). к числу этих погребений и.в. асеев отнес захоронения куркутского комплекса с обрядом трупоположения — кI-133; кII-4; кII-19. По мнению исследовате-
ля, гунны, проникшие в Прибайкалье, растворились в общей массе носителей курумчинской культуры — курыкан, потомков культуры плиточных могил и местных племен (асеев, 2003: 122). следовательно, истоки курумчинской куль-
туры следует искать во взаимодействии носителей культуры плитчных могил и местных племен. в результате их взаимодействия сформировались курыкане, с которыми и связывается курумчинская культура. в наиболее ранних погре-
бениях курумчинской культуры, как считает и.в. асеев, умерший располагал-
ся на боку с подогнутыми ногами и был ориентирован головой на юго-юго-
восток, восток или север. надмогильная конструкция сложена из каменных плит в виде шатра или юрты. «Шатровые погребения относятся к культуре кузнецов-скотоводов под этнонимом курыкан, или уч-курыкан в средневеко-
вых летописях. в связи с находками в них гуннских вещей можно определенно говорить о каком-то влиянии гуннов на материальный и духовный мир куры-
кан…» (асеев, 2003: 125). судя по всему, представления и.в. асеева за более чем двадцатилетний срок не изменились, о чем признается и сам автор, отсы-
лая читателей к своей монографии 1980 г.
рассматривая этническую принадлежность носителей курумчинской культуры, и.в. асеев приходит к выводу, что этнический союз трех племен, или уч-курыкан, в орхонских надписях могли составлять:
— местные племена, потомки глазковцев;
— забайкальская группа племен — носителей культуры плиточных мо-
гил;
— часть гуннских племен, которая под ударами сяньби-хунну или южных хунну, в начале I тыс. н.э. продвинулась далеко на запад, включая Прибайка-
лье.
в ходе взаимодействия различных по своему происхождению общностей, в I тыс. н.э. в Прибайкалье складывается племенной союз уч-курыкан, т.е. три курыкана тюркских надписей. «Этот племенной союз, видимо, был достаточ-
но сильным, если в 552-553 гг.н.э. курыканские послы в числе представителей других народов явились на погребальное торжество в честь родоначальника орхонских ханов бумын-кагана. курыканы вели комплексное хозяйство: зани-
мались скотоводством, земледелием с применением искусственного орошения, рыболовством, охотой (асеев, 2003: 173).
активно привлекая данные антропологии для решения вопросов, связан-
ных с формированием курыканской «этнической общности», исследователь, тем не менее, указывает, что при рассмотрении происхождения и генезиса средневекового населения Прибайкалья и забайкалья, основной упор им дела-
ется на сходство в материальной культуре носителей сопоставимых культур-
ных традиций, но не их генетических контактов, как это принято в палеоан-
тропологических исследованиях (асеев, 2003: 166). 51
Рис. 1. Сравнительная схема плиточных могил и елгинских захоронений
52
Б.Б. дашибалов о курумчинской культуре
По мнению б.б. дашибалова, курумчинская культура является естествен-
ной преемницей культуры хунну, причем, ее следует рассматривать в одном ряду с дальневосточными археологическими комплексами средневекового вре-
мени. носителями курумчинской культуры были гулигани (курыканы). в даль-
нейшем этот термин трансформировался в кури и фури арабских сочинений, которые являлись не кем иным, как племенем хори — предками современных хоринских бурят (дашибалов, 2005: 80). рассматривая вопросы расселения гу-
лигань, б.б. дашибалов приходит к выводу, что «переводы (китайские. — а.Х.) дают основания для определения местонахождения гулиганей и южнее байкала. исходя из этого, думается, что следует согласиться с теми исследователями, ко-
торые размещают их вокруг байкала» (дашибалов, 2005: 81).
Подробно рассматривая историю изучения памятников курумчинской культуры, б.б. дашибалов заключает, что «…материалы б.Э. Петри не могут служить аргументами для выделения курумчинской археологической культу-
ры…» (дашибалов, 2005: 60), тем не менее, сам исследователь не указывает, что может быть основой для ее выделения. в связи с этим, становится непонятным, какие археологические объекты, исследованные байкальской археологической экспедицией, организованной в 1984 г., являются курумчинскими и на основа-
нии чего. Правда, останавливаясь на особенностях погребального обряда, рас-
пространенного в Прибайкалье во второй половине I — первой половине II тыс. н.э., автор относит к курумчинской традиции каменные ящики, сооруженные в могилах; способ положения на правом боку с поджатыми ногами; северо-
восточная ориентировка умерших (дашибалов, 2005: 182).
курумчинские захоронения б.б. дашибалов разделил на содержащие ка-
менные надмогильные конструкции и погребения без надмогильных конструк-
ций. в захоронениях без надмогильных конструкций большая часть умерших укладывалась в яму без всяких внутримогильных сооружений. в остальных случаях фиксируются остатки гроба-рамы. умершие лежали на спине с разво-
ротом на правый бок; на спине, ноги согнуты и завалены направо; на правом боку, скорчено. Головой умершие ориентированы на север и северо-восток. в погребениях с кладками умершие чаще всего находились в каменных ящиках или же над покойниками сооружалась двускатная деревянная крыша, покрытая сверху камышом. трупоположение скорченное, на правом боку, реже вытянутое на спине с подогнутыми и заваленными направо ногами (могильники Черен-
хын I, бодон I). Преобладает северо-восточная ориентировка захоронений (да-
шибалов, 2005: 64). курумчинская культура датируется v-xIv вв. (дашибалов, 2005: 178).
Генезис погребальных традиций обитателей Предбайкалья в конце I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э.
Любая культура предполагает наличие носителей. и если есть представите-
ли одной культуры, то должны быть и представители других культур. разница между ними заключается, прежде всего, в идентификации. для «живых» куль-
тур основную роль играет самоидентификация носителей, то есть приписыва-
ние себе тех черт, которые характеризуют ту культуру, представителем которой ты являешься. для «мертвых» культур структурирующую роль играет внешняя 53
идентификация. При этом, чем старше культура, тем меньше шансов у иссле-
дователей представить ее в целостном виде со всеми слагающими ее компонен-
тами. зачастую эти недостающие компоненты приходится реконструировать, основываясь на исторических и этнографических параллелях. дошедшие до ар-
хеологов компоненты одной культуры не всегда сопоставимы с компонентами другой культуры, поэтому реконструируя ту или иную общность, исследователь основывается на данных разного порядка. Это приводит к тому, что террито-
риальные и временные границы создаваемых археологами культур зачастую не совпадают с ареалом общности, культурный компонент которой использовался для исторических построений. Понимая это несоответствие, исследователи все равно продолжают работу по созданию новых культур, объясняя этот процесс необходимостью систематизации археологического материала.
обращаясь к проблеме генезиса курумчинской культуры, вначале опреде-
лимся с вопросом ее временной и территориальной локализации. в зону рас-
пространения курумчинской культуры и.в. асеев и б.б. дашибалов включают лесостепное Предбайкалье, побережье озера байкал и низовья р.селенги. от-
носительно начальных этапов культуры у исследователей нет единого мнения. и.в. асеев определяет их III-II вв. до н.э., основываясь на материалах захороне-
ний кI-133; кII-4; кII-19, и связывает с вторжением хунну. б.б. дашибалов да-
тирует начало культуры v в., подтверждая их материалами с могильника Черен-
хын I и баянгол. разобраться в правомерности предложенных исследователями хронологических рамок курумчинской культуры было бы проще, если бы они четко определили один или несколько компонентов (элементов), являющихся для неопределяющими. но такая процедура в работах и.в. асеева и б.б. даши-
балова не проведена, что создает определенные сложности в отнесении тех или иных археологических объектов к курумчинской культуре.
Процесс сопоставления предполагает наличие у каждой из сторон хотя бы по одному компоненту, имеющему схожие по объему и содержанию показатели. в археологических культурах такими показателями может быть керамика, ору-
жие, конское снаряжение, погребальный обряд и т.д. какие же компоненты вы-
брать для сопоставления курумчинской культуры с ее окружением? обратимся к мнению б.б. дашибалова. он считает, что погребальный обряд — достаточно консервативная и медленно меняющаяся черта культуры. «сопоставительные аналоги здесь в методическом плане более правомерны, чем, например, выявле-
ние сходства предметов материальной культуры, которое может быть обуслов-
лено территориальной близостью, торговыми или иными контактами. а схо-
жесть погребальных обрядов свидетельствует о более существенных и глубоких связях и общности духовных представлений, очевидно, имевших единые исто-
ки» (дашибалов, 2005: 63). разделяя точку зрения исследователя, остановимся на погребальном обряде как на компоненте (элементе) культуры, который мож-
но использовать для межкультурных сопоставлений.
По мнению и.в. асеева, курыкане, носители курумчинской культуры, яв-
лялись потомками культуры плиточных могил и местных племен. следователь-
но, погребальный обряд, фиксируемый у них по большинству показателей, дол-
жен совпадать. самые ранние захоронения курыкан, отмеченные и.в. асеевым, сверху перекрывались конструкцией, сложенной из каменных плит в виде ша-
тра или юрты. умерший располагался на боку с подогнутыми ногами и был ори-
ентирован головой на юго-юго-восток, восток или север. наличие «шатровой 54
конструкции» над могилами, вероятно, способствовало тому, что исследователь отнес эти погребения к курумчинской культуре. По мнению и.в. асеева, во вто-
рой половине I тыс. н.э. курыканские племена сформировались как этническая общность с самобытной материальной и духовной культурой (1980: 143). их за-
хоронения представлены «шатровыми» могилами с обрядом трупосожжения. Правда, ни в одной из них не обнаружены остатки человеческих захоронений, что привело к тому, что в настоящее время большинство исследователей, за-
нимающихся средневековой археологией Прибайкалья, считают, что шатровые конструкции Приольхонья не являются захоронениями (свинин, зайцев, 1982; зайцев и др., 1986; дашибалов, 1992, 1995; бердникова, яковлева, Горюнова, 1989; Харинский, 2002а; бородина, сукнева, 2005; авраменко, 2007). Эти соору-
жения трактуются или как ритуальные, или как поминальные конструкции. ка-
кое же тогда отношение имеют захоронения, датируемые концом I тыс. до н.э. — началом I тыс. н.э., к поминальным кладкам vI-x вв.? если основываться на материалах и.в. асеева, то никакого.
исследования последних лет сняли завесу таинственности с периода, дати-
руемого II-Iv вв., и долго остававшегося белым пятном в истории лесостепного Предбайкалья. в это время в регионе распространяются захоронения елгинско-
го типа, характеризующиеся расположением умершего на боку, с подогнутыми ногами и ориентированного головой на юго-восток (Горюнова, 1993; Горюнова, Пудовкина, 1995; Харинский, 2001, 2002, 2003). одной из характерных черт ел-
гинского погребального обряда является плоская каменная кладка, перекры-
вающая сверху могильную яму. Преобладают четырехугольные и овальные кладки, но встречаются и конструкции, имеющие обрамление из крупных плит и внутреннее заполнение из мелких камней. к их числу относятся захоронения куркутский комплекс II — 4 и цаган-Хушун II — 14 и 15. По периметру их кла-
док располагались крупные камни размером от 0,3 х 0,9 м до 0,8 х 1,0 м. в центре надмогильной конструкции цаган-Хушун II — 14 и 15 уложены более мелкие камни, такие же, как и в большинстве елгинских кладок. единичным пока яв-
ляется и случай сооружения над могилой кладки шатрового типа (куркутском комплексе I — 133), наличие которой позволило и.в. асееву сопоставить елгин-
ские захоронения с шатровыми поминальными конструкциями и отнести их к курумчинской культуре (асеев, 1980). следовательно, считать шатровые кон-
струкции характерной чертой курумчинских погребений не правомерно. в за-
хоронении рубежа эр они являются единичными, а среди археологических объ-
ектов второй половины I тыс. они сооружались только над поминальниками. каким же образом елгинские захоронения, к которым относятся и погре-
бения кI-133; кII-4, раскопанные и.в. асеевым, связаны с плиточными могила-
ми? исследователь прямо указывает на то, что носители курумчинской культу-
ры являются потомками культуры плиточных могил. так ли это?
имеющиеся к настоящему времени данные позволяют считать, что елгин-
ский погребальный обряд начал формироваться в Южном забайкалье в v-III вв. до н.э. на основе культурной общности, оставившей захоронения сотников-
ского типа (Харинский, 2006). сотниковцы хоронили умерших на боку с подо-
гнутыми ногами. Погребенные располагались, преимущественно, на правом боку (два захоронения на левом боку), головой на восток или северо-восток. захоронения были впущены в плиточные могилы (цыбиктаров, 1998: 107). в III-II вв. до н.э. сотниковцы мигрируют в Предбайкалье, баргузинскую 55
котловину, район еравнинских озер, в долины онона и ингоды. с конца I тыс. восточнозабайкальская и предбайкальская группы сотниковцев развиваются самостоятельно. Первая из них становится основой для формирования носите-
лей дарасунского погребального обряда, а вторая — для елгинцев и пришедших им на смену на побережье байкала черенхынцев (Харинский, 2001: 106-107).
изменение погребального обряда, фиксируемое у потомков сотниковцев в Предбайкалье, вероятно, было обусловлено влиянием на них со стороны но-
сителей бутухейских погребальных традиций (туркин, Харинский, 2004), с ко-
торыми они в Приольхонье соседствовали около ста лет. Под их воздействием восточная ориентировка сотниковцев меняется на юго-восточную, а надмо-
гильные кладки тех и других стали практически одинаковыми — овальная или подпрямоугольная плоская конструкция из камней. изменения, произошедшие с сотниковцами на западном берегу байкала, привели к формированию новой культурной общности — елгинской.
Попробуем сравнивать погребальный ритуал культуры плиточных могил и елгинских захоронений по трем основным показателям (табл. 1).
Таблица 1. Сравнения элементов погребального ритуала плиточных могил и елгинских захоронений
Элемент погребального ритуала
Плиточные могилы
Елгинские захоронения
Надмогильная кладка оградка из вертикально или наклонно установлен-
ных плит, укрепленных с внешней стороны кладкой из горизонтально уложен-
ных камней
плоская каменная кладка четырехугольной или овальной формы; еди-
ничные случаи обрам-
ления кладки крупными плитами
Положение погребенного
вытянуто, на спине на боку, с подогнутыми ногами Ориентировка погребенного
головой на юго-восток головой на юго-восток
из проведенного анализа видно, что погребальный ритуал предбайкаль-
ских плиточных могил и елгинских захоронений совпадает только по одному показателю — ориентировка погребенного (рис. 1). Это сходство является при-
мером влияния на елгинцев бутухейских погребальных традиций, с носителями которых они на протяжении значительного периода времени сосуществовали (Харинский, 2004, 2005). взаимодействие же с плиточниками у елгинцев было минимальным. оно практически никак не повлияло на передачу погребальных традиций от одних другим.
в настоящее время елгинские захоронения отмечены в четырех районах Предбайкалья: в ангарской долине; на верхней Лене; на северном байкале; в Приольхонье. время существования елгинских захоронений на побережье бай-
кала можно определить III в. до н.э. — Iv в. н.э. для других районов Предбайка-
лья верхняя граница елгинского этапа пока остается открытой. Предварительно время бытования погребений елгинского типа в Приангарье определяется II в. до н.э. — vII в. н.э. (Харинский, 2006а)
возвращаясь к работам и.в. асеева и б.б. дашибалова, хотелось бы отме-
тить, что оба автора, обобщая материалы по истории Прибайкалья, подходят к 56
Рис. 2. Сравнительная схема хуннуских могил и черенхынских захоронений
57
их подбору выборочно. в монографии и.в.асеева совершенно не упоминает-
ся огромный пласт данных, полученный б.б. дашибаловым во время раскопок на могильниках Черенхын I, баянгол, бодон I. в свою очередь, б.б. дашибалов обходит молчанием ранние захоронения куркутских комплексов I и II, как и остальные елгинские погребения. складывается впечатление, что авторы иг-
норируют отдельные археологические материалы, которые не вписываются в их концепцию культурно-исторического развития Прибайкалья в I-II вв. н.э. Чтобы не создавать дополнительные трудности в понимании исторических пе-
рипетий, происходивших на территории Предбайкалья, предлагаю, как и ранее, именовать курумчинским этапом или культурой период в истории ангаро-
Ленской области, соотносимый с vIII-xII вв, так как именно материал из этого региона послужил основой для выделения б.Э. Петри культуры курумчинских кузнецов. для побережья байкала можно выделить два этапа, соотносимые с концом I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. — елгинский (III в. до н.э. — Iv в.н.э.) и че-
ренхынский (v-vIII вв.) (Харинский, 2005), тем более, что в археологической литературе пока не публиковались критические высказывания по поводу этой периодизации.
Этническая интерпретация погребений второй половины I тыс. н.э. с западного побережья озера Байкал
и.в. асеев и б.б. дашибалов считают, что носителями курумчинской куль-
туры являются гулигани (курыканы) — представители одного из телеских (га-
огюйских) племен. в дальнейшем, по мнению б.б. дашибалова, этот этноним трансформировался в «кури» и «фурии», которые явились не кем иным, как племенем хори. если обратиться к китайским хроникам, из которых исследо-
ватели черпают основную долю информации об обитателях Южной сибири в I тыс. н.э., станет ясно, что до III в. до н.э. теле жили к западу от ордоса. в конце Iv в. они переселились на север (бичурин, 1950: 213-214) и в v-vI вв. кочевали на обширных пространствах от большого Хингана до тянь-Шаня. вероятно, к v в. следует отнести проникновение теле на юг сибири — в верховья енисея, тун-
кинскую долину, низовья селенги и Поононье. в этих районах поселились пле-
мена дубо, гулигань, хусье и байегу. Появление в Приольхонье представителей одного из телеских племен — гулигань (курыкан), вероятно, относится лишь к vIII в. и знаменуется распространением на западном берегу байкала нового типа захоронений — куркутского (Харинский, 2001: 114).
исходя из исторических реалий, гулигань не могли быть носителями елгинских погребальных традиций, в том числе и захоронений кI-133; кII-4; кII-19, исследован-
ных и.в. асеевым. как мы выяснили. елгинский погребальный ритуал сформиро-
вался задолго до их появления в Южной сибири. в v в. он претерпевает определен-
ную трансформацию на западном побережье байкала. Юго-восточная ориентировка погребенных сменяется на северо-восточную, исчезают четырехугольные надмо-
гильные кладки. в регионе распространяется новый погребальный обряд — черен-
хынский, генетически связанный с захоронениями елгинского типа. о причинах, повлиявших на изменение елгинского погребального обряда в Приольхонье, можно только догадываться. возможно, они связаны с культурным влиянием, распростра-
нявшимся из баргузинской долины, где умерших уже в начале I тыс. н.э. хоронили головой на северо-восток. но вполне вероятны и другие факторы, способствовавшие формированию черенхынского погребального обряда (Харинский, 2001: 113).
58
если черенхынцы, которых б.б. дашибалов относит к числу носителей ку-
румчинской культуры, явились продолжателями елгинских погребальных тради-
ций, то тогда они не имеют никакого отношения к гулиганям (курыканам). об-
ращаясь к происхождению курумчинской культуры, б.б. дашибалов считает, что она является естественной преемницей культуры хунну. в чем же заключается эта преемственность? Чтобы разобраться в этом вопросе попытаемся сравнить захо-
ронения рядовых хунну с черенхынскими захоронениями Приольхонья (табл. 2).
Таблица 2. Сравнение элементов погребального ритуала хунну и черенхынцев.
Элемент погребаль-
ного ритуала
Захоронения хунну Захоронения черенхынцев
Надмогильная кладка
плоская каменная кладка круглой кольцевой формы
сплошная плоская каменная клад-
ка круглой или овальной формы Внутримогильная конструкция
деревянный гроб
иногда встречается обкладка ямы вертикально установленными плитами (каменный ящик)
Положение погребенного
вытянуто, на спине на правом боку, с подогнутыми ногами Ориентировка погребенного
головой на север, иногда на северо-восток головой на северо-восток или северо-восток-восток
Практически ни по одному из показателей погребальный ритуал хунну и черен-
хынцев не совпадает, что свидетельствует об отсутствии преемственности между этими погребальными традициями (рис. 2). в конце I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э. на территории Предбайкалья не фиксируются захоронения с хуннуским погребаль-
ным ритуалом. распространенные в это время на территории лесостепного Пред-
байкалья могилы относятся к елгинской группе погребений, характеризующейся расположением умершего на боку, с подогнутыми ногами и ориентированного го-
ловой на юго-восток. в формировании елгинских погребальных традиций также не отмечается хуннуского влияния.
обращаясь к погребальному ритуалу черенхынцев, хотелось бы обратить вни-
мание и на использование в нем каменного ящика, по мнению б.б. дашибалова, яв-
ляющегося одним из важнейших элементов курумчинской погребальной традиции. каменные ящики не встречаются в захоронениях баргузинской котловины, относи-
мых исследователем к курумчинской культуре. они фиксируются лишь в Приоль-
хонье на могильнике Черенхын I. из 19 погребений могильника, датируемых второй половиной I тыс. н.э., они встречены только в 8 (могилы № 13, 16, 18, 34, 35, 41, 43. 54), т.е. меньше, чем в половине. Поэтому этот элемент погребального ритуала не может быт возведен в число признаков, характеризующих черенхынские захороне-
ния, а лишь как фиксируемый в них. он имеет значительное распространение как в хронологическом, так и в культурном отношении (Харинский, 2001а: 39).
Выводы
до настоящего времени среди археологов нет единого мнения о том, что же такое курумчинская культура. от ее первоначального толкования исследо-
ватели отошли так далеко, что настало время вновь возвращаться к первоис-
точнику. культуру курумчинских кузнецов б.Э. Петри сопоставляет с ранней железной эпохой Прибайкалья, прекратившей свое существование под нати-
59
ском монголов. к памятникам этой культуры он отнес поселения, в том числе и пещерные, а также стоянки. но для этого периода в истории края не выделены никакие типы захоронений. Лишь с поздней железной эпохой б.Э. Петри связы-
вает шатровые конструкции Приольхонья, которые он считает захоронениями по обряду трупосожжения (Петри, 1928). После повторных анализов материалов б.Э. Петри из долины р. Мурин пред-
ложено остановиться на керамике уту-елгинского типа как на определяющем элементе культуры курумчинских кузнецов, ареал культуры ограничить ангаро-
Ленской областью, а возраст — концом I тыс. н.э. (Харинский, 2001: 114).
Погребальные и ритуальные комплексы I тыс. н.э. на побережье озера, для предотвращения путаницы, предлагается исключить из числа объектов курум-
чинской культуры. в зависимости от их датировки, они могут рассматриваться в рамках елгинского, черенхынского и харанцинского этапов Прибайкалья.
данные археологии не дают оснований включать побережье байкала и Приангарье в состав хуннуской державы. если в этот регион и заходили хунну, то ненадолго, возможно, для сбора нерегулярной дани и совершения торговых операций. наличие в материалах археологических памятников Предбайкалья вещей, имеющих центральноазиатское происхождение или их прототипов, сви-
детельствует о тесных культурно-экономических связях его обитателей с дер-
жавой хунну (Харинский, 2004а). распространенный в конце I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э. в лесостепном Предбайкалье елгинский погребальный обряд, вопреки мнению и.в. асеева (асеев, 2002: 11; асеев, 2003: 125), не мог принадле-
жать ни гуннам, ни курыканам, так как сформировался до того, как эти народы появились на юге сибири.
елгинский погребальный ритуал оформился в v-Iv вв. в забайкалье, отку-
да в III в. до н.э. проникает на западный берег байкала. с завоеванием хуннами Южного забайкалья процесс миграции предков елгинцев на север и северо-запад усилился. но в него не были вовлечены потомки плиточников, бурхотуйцы и раннемонгольские племена (асеев, 2002: 11). Первые из них к этому времени уже растворились в Южном забайкалье среди предков елгинцев — протодарасун-
цев. а бурхотуйская и раннемонгольская культуры лишь находились в стадии сложения, формируясь на территории восточного забайкалья и барги. следы их влияния не отмечаются на западном берегу байкала в конце I тыс. до н.э. Хунны не оказали влияния на елгинский погребальный ритуал, как и на формирование погребальных традиций последователей елгинцев — черенхынцев.
ни носителей елгинского погребального ритуала, ни черенхынцев нельзя сопоставлять с гулиганями (курыканами). их появление в Приольхонье отно-
сится лишь к vIII в. и связано с появлением на западном берегу байкала новых типов захоронений — куркутских. районами, из которого в Приольхонье пере-
селяются носители куркутского погребального обряда, вероятно, были тункин-
ская долина и низовья селенги. именно в этой области проживал с середины I тыс. н.э. народ гулигань-курыкан. своих умерших куркутцы хоронили вытяну-
то, на спине, головой на восток — северо-восток. иногда могила перекрывалась камнями или продольными жердями. надмогильная конструкция представля-
ла собой плоскую каменную кладку овальной или круглой формы. каждый год наши знания о далеком прошлом Прибайкалья пополняются новыми материалами, полученными в результате археологических исследова-
ний. Порой эти данные подтверждают уже сформировавшиеся в умах ученых 60
гипотезы, но зачастую заставляют по-новому взглянуть на устоявшиеся в науке взгляды. Этого процесса не стоит бояться, так как только благодаря постоянной работе мысли мы сможем приблизится к истинному пониманию прошлого.
Литература
Авраменко В.Н. к вопросу о «шатровых могилах» Этноистория и археоло-
гия северной евразии: теория, методология и практика исследования: сб. науч. тр. — иркутск; Эдмонтон: изд-во ирГту, 2007. — с.124-125.
Асеев И.В. Прибайкалье в средние века. — новосибирск, 1980. — 149 с.
Асеев И.В. Этнокультурные процессы в Юго-восточной сибири в раннее средневековье // народы байкальского региона: древность и современность. — новосибирск: изд-во ин-та археологии и этнографии со ран, 2002. — с.4-18.
Асеев И.В. Юго-восточная сибирь в эпоху камня и металла. — новоси-
бирск: изд-во ин-та археологии и этнографии со ран, 2003. — 208 с.
Бердникова В.И., Яковлева В.В., Горюнова О.И. Жертвенные комплексы Приольхонья ( vI-xIx вв. ) // Этнокультурные процессы в Юго-восточной си-
бири в средние века. — новосибирск, 1989. — с.71-78.
Бичурин Н.Я. собрание сведений о народах, обитавших в средней азии в древние времена. — Ч.1. — М.; Л., 1950. — 381 с.
Бородина М.Л., Сукнева С.В. Шатровые сооружения елги II // социогенез в северной азии: сб. науч. тр. — иркутск: изд-во ирГту, 2005. — Ч.1. — с.205-
211.
Горюнова О.И. ранний железный век на территории Предбайкалья: (со-
временное состояние проблемы) // Этносоциальные общности в регионе вос-
точной сибири и их социально-культурная динамика: тез. и материалы науч. конф. — улан-удэ, 1993. — с.76-80.
Горюнова О.И., Пудовкина Е.А. Могильник елга vII и его место в перио-
дизации железного века Приольхонья // байкальская сибирь в древности. — иркутск, 1995. — с.154-174.
дашибалов Б.Б. Поминальные сооружения курумчинской культуры в Прибайкалье // археологические памятники эпохи средневековья в бурятии и Монголии. — новосибирск, 1992. — с.56-87.
дашибалов Б.Б. находки культуры «курумчинских кузнецов» из раскопок б.Э.Петри // Этнокультурные процессы в Южной сибири и центральной азии в I-II тыс. н.э. — кемерово, 1994. — с.190-207.
дашибалов Б.Б. археологические памятники курыкан и хори. — улан-удэ, 1995. — 189 с.
дашибалов Б.Б. на монголо-тюркском пограничье: (Этнокультурные про-
цессы в Юго-восточной сибири в средние века). — улан-удэ: изд-во бнц со ран, 2005. — 202 с.
Зайцев М.А., Свинин В.В., Харинский А.В. археологические исследо-
вания ритуальных комплексов железного века на северо-западном побережье байкала // археологические и этнографические исследования в восточной си-
бири (итоги и задачи). — иркутск, 1986. — с.123-126.
Окладников А.П. очерки из истории западных бурято-монголов. — Л., 1937. — 481 с.
Окладников А.П. древняя тюркская культура в в верховьях Лены // кси-
иМк. — 1948. — № 19. — с.3-11.
61
Окладников А.П. история якутской асср. якутия до присоединения к русскому государству. — М.; Л., 1955. — т.1. — 432 с.
Петри Б.Э. доисторические кузнецы в Прибайкалье. к вопросу о доисторическом прошлом якутов // изв. ин-та нар. образования. — Чита, 1923. — № 1. — с.21-39. Свинин В.В., Зайцев М.А. к вопросу о так называемых «шатровых моги-
лах» // Проблемы археологии и перспективы изучения древних культур сибири и дальнего востока: тез. докл. — якутск, 1982. — с.138-140.
Стрелов Е.д. к вопросу о доисторичесом прошлом якутов (по поводу бро-
шюры проф. б.Э.Петри «доисторические кузнецы в Прибайкалье») // сб. тр. / исследовательское общество «саха кескиле». — якутск, 1926. — вып. 3. — с.5-
25.
Г.В.Туркин, А.В.Харинский Могильник Шаманка II: к вопросу о хроно-
логической и культурной принадлежности погребальных комплексов неолита-
бронзового века на Южном байкале // известия Лаборатории древних техноло-
гий. — иркутск: изд-во ирГту, 2004. — вып. 2. — с. 124-158.
Харинский А.В. о появлении курительных трубок и табака в Прибайкалье // байкальская сибирь в древности. — иркутск, 1995. — с.207-217.
Харинский А.В. культурно-историческая обстановка в Предбайкалье в I тыс. н.э.: от общего к конкретному // дуловские чтения 1997 года: секция ар-
хеологии и этнографии: Мат. докл. и сообщ. — иркутск, окт. 1997. — иркутск, 1997. — с.96-98.
Харинский А.В. Предбайкалье в кон. I тыс. до н.э. — сер. II тыс. н.э.: гене-
зис культур и их периодизация. — иркутск, 2001. — 198 с.
Харинский А.В., 2001 Приольхонье в средние века: погребальные комплек-
сы. — иркутск, 2001а. — 238 с.
Харинский А.В. Погребальный обряд населения Приольхонья на рубеже эр // археология и культурная антропология дальнего востока и центральной азии. — владивосток, 2002. — с.112-125.
Харинский А.В. Поминальные конструкции приольхонья I тыс. н.э.: неко-
торые вопросы типологии и хронологии // центральная азия и Прибайкалье в древности: сб. науч. тр. — улан-удэ — Чита, 2002а. — с.161-166.
Харинский А.В. Могильник цаган-Хушун-II на западном побережье бай-
кала // археология и социокультурная антропология дальнего востока и со-
предельных территорий. третья междунар. конф. «россия и китай на дальнево-
сточных рубежах». — благовещенск: изд-во бГПу, 2003. — с. 248-254.
Харинский А.В. Погребальный ритуал населения северного Прибайкалья в середине I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э.: по материалам могильника байкаль-
ское xxxI // центральная азия и Прибайкалье в древности. — вып. 2. — улан-
удэ: изд-во бГу, 2004. — с.134-150.
Харинский А.В. Престижные вещи в погребениях байкальского побе-
режья конца I тыс до н.э. — начала II тыс н.э. как показатель региональных культурно-политических процессов // комплексные исследования древних и традиционных обществ евразии: сб. науч. тр.. — барнаул: изд-во алт. ун-та, 2004а. — с.108-114.
Харинский А.В. западное побережье озера байкал в I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. // известия Лаборатории древних технологий. — иркутск: изд-во ирГту, 2005. — вып. 3. — с. 198-215.
Харинский А.В. Лесостепное Предбайкалье в хунну-сяньбийское время // 62
народы внутренней азии: этносоциальные процессы в геополитической и ци-
вилизационной динамике. — улан-удэ: изд. бурят. гос. ун-та, 2006. — с.11-15.
Харинский А.В. население лесостепного Предбайкалья и его соседи в кон-
це I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э. // современные проблемы археологии рос-
сии: сб. науч. тр. — новосибирск: изд-во ин-та археологии и этнографии со ран, 2006а. — т.2. — с.96-98.
Цыбиктаров А.д. культура плиточных могил Моноголии и забайкалья. — улан-удэ, 1998. — 286 с.
А.д. Цыбиктаров
Бурятский государственный университет, г. Улан-Удэ, Россия
ХЭНТЭЙСКАЯ КУЛЬТУРА ЭПОХИ РАННЕГО МЕТАЛЛА СЕВЕРА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
Южное забайкалье располагается на стыке центральной азии с горнотаеж-
ными районами восточной сибири. на его территории степи центральноазиат-
ского типа по долинам рек вклиниваются далеко на север, а таежные массивы восточносибирского типа уходят по горным системам региона на территорию Монголии. одной из таких систем является Хэнтэй-Чикойское нагорье на стыке бурятии, забайкальского края и Монголии. если памятники степных культур начали изучаться еще со времен великих академических экспедиций xvIII в., то культура таежного населения была выявлена лишь в 70-х гг. xx в. благодаря исследованиям М.в. константинова и его коллег. обследованная ими область Хэнтэй-Чикойского нагорья получила название Чикойско-Мензенской провин-
ции. Материалы памятников II — первой половины I тыс. до н.э. были освеще-
ны в работах М.в. константинова, Л.в. семиной и других исследователей. Л.в. семина разработала региональную периодизацию Чикойско-
Мензенской провинции. она выделила этапы ранней и поздней бронзы, ко-
торые датировала xvIII-vIII и vIII-III вв. до н.э. ею были охарактеризованы основные особенности этих периодов: каменная индустрия, металлургическое и керамическое производство, хозяйственные занятия, связи обитателей регио-
на (семина, 1986: 7, 10-15). Этап «ранней» бронзы Чикойско-Мензенской провинции представлен на следующих памятниках. на поселении студеное около с. нижний нарым крас-
ночикойского района забайкальского края к нему относится горизонт 1 б. обна-
ружены капельки бронзы, бронзовая бляшка-пуговица, многочисленные фраг-
менты орнаментированной и неорнаментированной керамики, разнообразный каменный инвентарь (скребки разных форм с дугой рабочего края от 90° до 360°, наконечники стрел, микропластинки, торцовые клиновидные нуклеусы, крупные скребла, рубящие орудия и т.д.). Жилищно-хозяйственные объекты представлены остатками очагов. Материалы опубликованы (константинов, не-
меров, 1978; константинов, семина, 1980; константинов, 1994; семина, 1985, 1986). на поселении нижняя еловка в устье р. нижняя еловка, левого притока Чикоя, в красночикойском районе забайкальского края раннебронзовое вре-
мя представлено слоями 1, 2. выявлены остатки двух жилищ полуземляночно-
63
го типа, яма для обжига древесного угля, мотыгообразное орудие для добычи руды, фрагменты керамики и каменный инвентарь (микропластинки, скребки, фрагмент абразива и др.). Материалы опубликованы (семина, 1984, 1986; семи-
на, Грешилова, 1988; Филимонов, непомнящих, 1989; константинов, 1994). в устье р. Мензы, левого притока Чикоя, в красночикойском районе за-
байкальского края было выявлено несколько многослойных памятников. на поселение усть-Менза 1 материалы ранней бронзы залегали в слоях 2, 2б, 2д. находки представлены фрагментом литейной формы для отливки шила, абра-
зивным инструментом, многочисленными фрагментами керамики, нуклеусами, вкладышами, остриями, проколками, сверлами, резцами, наконечниками, из-
готовленными из микропластинок, орудиями на отщепах — скребками, скобе-
лями, проколками, ножами, сверлами. среди находок присутствовали крупные рубящие орудия. обнаружены хозяйственные ямы, очажные галечные выклад-
ки, прокаленные углистые сажистые пятна. Материалы опубликованы (семина, 1985, 1986; семина, Пинскер, 1986; константинов, 1994). на усть-Мензе 2 к эпохе ранней бронзы относится слой 2. коллекция находок представлена абразивны-
ми инструментами для заточки металлических предметов, многочисленными фрагментами орнаментированной и неорнаментированной керамики, фраг-
ментом керамической плитки, клиновидными, карандашевидными нуклеусами, микропластинками, скребками разных форм, наконечниками стрел, остриями, резцами, скреблами, долотовидными инструментами, отбойником. Материалы опубликованы (семина, 1985, 1986; константинов, князева, 1986; константи-
нов, 1994; Гребенщикова, сухопарова, 1989). в поселении усть-Менза 3 к ран-
небронзовому периоду относится слой 2. выявлено 10 очагов в виде неглубоких ямок, обложенных камнями. в зоне очагов найдены микронуклеусы, микропла-
стинки, скребки, угловые резцы, проколки, скобели, долотовидные инструмен-
ты, грузила, чопперы, фрагменты орнаментированной и неорнаментированной керамики. Материалы опубликованы (семина, 1985, 1986; базарова, васильев, конюхов, 1986; семина, Пинскер, 1988; константинов, 1994).
Поселение алтан в красночикойском районе забайкальского края в устье одноименной реки, правого притока Мензы, содержало 5 культурных горизон-
тов эпохи бронзы, слои 4-8. выявлены очаги, обложенные камнями, сажистые прокаленные пятна. коллекция находок представлена кусочками окислившейся руды, небольшим оселком со следами заточки металлических предметов, абра-
зивным инструментом, разнообразным каменным инвентарем, изготовленным как на пластинах, так и на отщепах (скребки разных типов, резцы, проколки, микропластинки, скобели, клиновидные нуклеусы, крупные орудия на гальках, на одном из которых имелись следы заточки металлического изделия), много-
численными фрагментами орнаментированной и неорнаментированной кера-
мики. Материалы опубликованы (семина, 1985, 1986; базарова, семина, сурин, 1987; семина, Грешилов, 1988; константинов, 1994).
в кристинкиной пещере в красночикойском районе забайкальского края в окрестностях одноименного села на левом берегу р. Мензы были выявлены остатки захоронения двух человек, бронзовые изделия, тщательно оформлен-
ные каменные орудия, абразивный инструмент, костяной инвентарь и фрагмен-
ты двух сосудов. Материалы опубликованы (семина, 1983, 1985; семина, Фила-
това, 1982). два погребения бронзового века были выявлены при обследовании местности рядом с раскопом поселения усть-Менза 3. остатки одного из них 64
находились в яме овальной формы внутри кольцевой выкладки из камней. дру-
гое представляло собой вторичное захоронение в неглубокой ямке, засыпанной охрой. инвентарь в погребениях был бедным. Материалы опубликованы (ба-
зарова, васильев, конюхов, 1986). При вскрытии верхней части отложений на памятнике усть-Менза 5 было выявлено еще одно погребение. Под разрежен-
ной каменной выкладкой в могильной яме, засыпанной охрой, лежал костяк женщины среднего возраста с явными монголоидными признаками. инвентарь отсутствовал. Материалы опубликованы (родникова, селин, 1986). на северной окраине Хэнтэй-Чикойского нагорья в Хилокском районе за-
байкальского края в окрестностях с. дуты на р. арей, притоке р. Хилок был вы-
явлен петроглиф Шаман-гора. в ландшафтном отношении местность представ-
ляет собой участок горной тайги с высотной отметкой около 1000 м над уровнем моря. наскальные рисунки обнаружены в 5 пунктах скального массива, один из них располагается в гроте. все изображения нанесены красной охрой. сюжеты представлены антропоморфными фигурками разных типов, в том числе одна из них с бубном (вероятно изображение шамана), вертикальными прямыми и дугообразными линиями (многие из которых группированы в ряды), рисунком кабана (константинов, константинов, васильев, екимова, разгильдеева, 2003). авторы публикации предварительно датировали рисунки временем позднего неолита — ранней бронзы (там же: 7-8). таким образом к эпохе «ранней» бронзы Чикойско-Мензенской провин-
ции относится по одному горизонту поселений студеное, нижняя еловка, усть-
Менза 2, 3, три культурных горизонта усть-Мензы 1, пять слоев алтана, а также несколько погребений из кристинкиной пещеры и из усть-Мензы 3, 5. Материалы поселений демонстрируют облик материальной культуры, хозяйственные заня-
тия, образ жизни лесного населения горнотаежных районов севера центральной азии. немногочисленные пока захоронения и петроглифы характеризуют неко-
торые стороны погребального обряда и духовной культуры таежного населения. Л.в. семина, как было отмечено выше, датировала эпоху бронзы на Хэнтэй-
Чикойском нагорье xvIII-II вв. до н.э., разделив ее на два периода: ранний, в пределах xvIII-vIII вв. до н.э., и поздний — vIII-II вв. до н.э. обращает внима-
ние сильно растянутое во времени определение хронологических границ эпо-
хи бронзы в целом и раннего его периода в частности. Хронологически этап поздней бронзы в интерпретации Л.в. семиной относится, по существу, к эпохе раннего железа. ее периодизация отчасти напоминает устаревшую хронологию бронзового века забайкалья н.н. дикова, ошибочность которой в настоящее время стала очевидной. Поскольку материалы раскопок перечисленных выше памятников опубли-
кованы пока недостаточно полно, то с разрешения М.в. константинова и Л.в. семиной мы познакомились с ними в лаборатории археологии и палеоэкологии забайкальского ГГПу (г. Чита), за что приносим им глубокую благодарность. знакомство с материалами позволяет отметить следующее. в коллекциях па-
мятников «ранней бронзы» Чикойско-Мензенской провинции в металлическом инвентаре хорошо просматриваются типологические особенности изделий вре-
мени как ранней, так и поздней бронзы. как справедливо отметила Л.в. семина, два пластинчатых наконечника стрелы треугольной формы из кристинкиной пещеры, изготовленные методом ковки, поразительно напоминают свои ка-
менные прототипы. Методом ковки были изготовлены и два фрагмента ножей 65
(семина, 1983: 67; 1986а: 153). Этими особенностями перечисленные изделия близки к изделиям глазковской культуры времени энеолита и ранней бронзы соседнего таежного Прибайкалья. наряду с ними в коллекциях усть-Мензы 1 (горизонт 2 д), студеного (горизонт 1 б) имеются фрагмент литейной формы, по-
лушарная бляшка-пуговица с петелькой на обороте, фигурная нашивная бляшка карасукского типа с петелькой на обороте. оба последних изделия отлиты в дву-
створчатых формах (семина, 1983: 67; 1986а: 153, рис. 23 — 17; 59 — 9; коллекции материалов поселений усть-Менза I и студеное в лаборатории археологии и па-
леоэкологии забГГПу). такие изделия характерны для эпохи поздней бронзы. Приведенные примеры дают, как нам представляется, возможность для более дробной периодизации бронзового века Хэнтэй-Чикойского нагорья, по крайней мере, на два, ранний и поздний, периоды. При этом ранний период, судя по немногочисленным металлическим предметам, характеризующимся типологическими особенностями энеолитическо-раннебронзовых изделий, изготовленных методом ковки, следует, вероятно, синхронизировать с ран-
неглазковским временем таежного Прибайкалья и временем раннего металла лесостепного забайкалья, т.е. концом III тыс. — сер. II тыс. до н.э., а поздний, по аналогиям из инвентаря карасукского типа, — xII-vIII вв. до н.э. При этом каменный инвентарь и керамика обоих периодов бронзового века обнаружи-
вают значительную типологическую близость, что, собственно, и послужило, видимо, для Л.в. семиной основанием для объединения их материалов в один этап «ранней» бронзы. однако это обстоятельство не должно служить препят-
ствием для выделения двух периодов в бронзовом веке Чикойско-Мензенской провинции. такая своеобразная «законсервированность» и чрезвычайно слабая изменчивость во времени вообще характерна для многих памятников бронзо-
вого века лесной зоны восточной сибири. отмеченная особенность является лишь дополнительным подтверждением закономерности, выявленной при обобщении огромных в целом материалов по бронзовому веку таежной зоны восточной сибири. так, Л.П. Хлобыстин отмечал: «бронзовый век лесной полосы восточной сибири, будучи обязан своим развитием влиянию южных культур II — начала I тыс. до н.э., не смог достичь сколько-нибудь высокого расцвета. несмотря на существование у восточносибирских таежных групп собственного бронзолитейного производства, последнее не подавило изго-
товление орудий из других видов сырья и не определило в должной мере колорит эпохи. … охотники и рыболовы восточносибирской тайги и тундры вынуждены были в основном довольствоваться получением готовых бронзовых изделий от южных соседей. Поэтому здесь нет возможности выделить развитой период брон-
зового века. однако исторические процессы, обусловленные этническими пере-
движениями и контактами, позволяют наметить два периода в развитии восточ-
носибирских культур бронзового века: ранний, в общем синхронный культурам турбинско-сейминской эпохи (xvI-xIII вв. до н.э.), и заключительный, совпадаю-
щий со временем распространения бронзовых изделий карасукского облика (xII-
vII вв. до н.э.)» (Хлобыстин, студзицкая, 1987: 340). таким образом своеобразная законсервированность культуры лесного населения Хэнтэй-Чикойского нагорья, выразившаяся в слабой изменчивости, пережиточности черт предшествующих эпох, объясняется спецификой протекания культурно-исторических процессов в среде таежного населения. исследования памятников глазковской культуры в Прибайкалье показали, что эта энеолитическо-раннебронзовая культура продол-
66
жала существовать и в период развитой бронзы (см., например, Горюнова о.и., воробьева, 1993). таким образом можно заключить, что археологическая культура лесного населения Хэнтэй-Чикойского нагорья развивалась в контексте общих за-
кономерностей бронзового века зоны восточно-сибирской тайги.
обнаруженные при раскопках памятников Чикойско-Мензенской провин-
ции немногочисленные изделия из металла были изготовлены только из брон-
зы, изделия из меди отсутствовали. на этом основании вопрос об энеолитиче-
ском периоде был оставлен открытым (семина, 1986: 10,13). слои бронзового века содержали разнообразные изделия из камня, керамику и другие находки. каменный инвентарь был представлен торцовыми, клиновидными, призмати-
ческими нуклеусами, микропластинками, вкладышами, пилками, проколками-
остриями, наконечниками стрел с прямым, вогнутым или выгнутым основани-
ем, скребками разных типов, скреблами, ножами, долотами, топорами, теслами, пестами и др. изделиями (см. семина, 1986а). орудия характеризовались вы-
соким качеством и мало чем уступали неолитическим аналогам. но, вместе с тем, в технике обработки камня в эпоху ранней бронзы произошли некоторые изменения, обусловленные вступлением в новую эпоху. Падает количество из-
делий на пластинах, хотя по-прежнему ведущая роль остается за ними, и, соот-
ветственно, увеличивается количество орудий на отщепах. доля пластинчатых изделий составляет 59,1 %, а орудий на отщепах — 35,7 %. растет число крупных инструментов, пестов, молотков, отбойников, чопперов, часть которых была связана, видимо, с бронзолитейным производством (константинов, семина, 1980: 98-102; константинов, семина, константинов, 1986: 62; семина, 1984: 129-
130; семина, 1986: 10-11; семина, 1986а: 146; семина, Пинскер, 1988: 64; семина, Пинскер, 1988: 67-68; сухопарова, непомнящий, семина, 1990: 189, рис. 19).
Глиняная посуда изготавливалась техникой выколачивания колотушкой, обмо-
танной нитями. Появляется стремление к заглаживанию и легкому лощению внеш-
ней поверхности сосудов. наряду с посудой, имеющей округлое и приостренное дно, начинает использоваться плоскодонная посуда. венчики стали слегка отгибаться на-
ружу, обозначая зону шейки. используется овальное оформление среза венчика или дополнение его карнизиками. более разнообразным и богатым становится орнамент. он покрывает зону венчика и тулова, а иногда и донышко. украшается внутренняя сторона венчика и его торец. орнаментальные пояса располагаются в линию, череду-
ясь со свободными пространствами, или под углом друг к другу. орнамент наносит-
ся накольчатой, отступающей и прочерченной техникой. используются лопаточки с разными конфигурациями рабочего конца, гребенчатые штампы. При орнаменти-
ровании некоторых сосудов практикуется использование нескольких видов штам-
па. кроме глиняной посуды встречаются фрагменты плоских керамических плиток подпрямоугольной формы с заоваленными концами длиной 15-20 см (семина, 1985: 113-119; 1986: 11; семина, Пинскер, 1988: 64, 68; Гребенщикова, семина, 1990).
костяные изделия представлены предметами охотничьего вооружения (за-
готовка наконечника дротика), инструментами для плетения или вязания сетей, украшениями. судя по публикациям, в целом изделий из кости найдено немного (см. константинов, семина, 1980; семина, 1986а). Это объясняется, видимо, пло-
хой сохранностью кости в поддерновой супеси, залегающей на небольшой глуби-
не и повышенной увлажненностью почв в горнотаежных районах забайкалья. культурные горизонты рассматриваемого времени поселений алтан, студеное 1, усть-Менза 2, нижняя еловка содержали материалы, указывающие на добычу 67
руды, выплавку металла и изготовление изделий из бронзы. они включали кусок окисленной медной руды (малахит), кусочки шлака и капельки бронзы, каменную мотыгу, использовавшуюся как кирка при добыче руды, фрагмент литейной формы для отливки орудий типа шильев. была расчищена яма глубиной до 1,5 м, предна-
значенная для обжига древесного угля. не раз встречались абразивные инструмен-
ты, которые могли употребляться для заточки металлических изделий. таким об-
разом здесь мог существовать очаг бронзолитейного производства, основанный на местной сырьевой базе (константинов, семина, 1980: 98; семина, 1984: 130; семина, 1986: 10, 13; 1986а; семина, Пинскер, 1986: 64; семина, Пинскер, 1988: 67; констан-
тинов, князева, 1986: 67; базарова, семина, сурин, 1987: 177; Филимонов, непом-
нящих, 1989: 33; сухопарова, непомнящий, семина, 1990: 188-189). однако среди редких металлических изделий не оказалось ни одного, изготовленного из чистой меди. даже кованые пластинчатые наконечники стрел из кристинкиной пещеры были изготовлены из оловянистой бронзы (семина, Филатова, 1982: 77). Это указы-
вает, возможно, на то, что первые навыки металлургического производства обита-
телями Чикойско-Мензенской провинции были получены от соседей-степняков. в целом, как справедливо отмечают Л.в. семина и ее коллеги, металлические орудия лишь в незначительной степени потеснили камень, который по-прежнему играл ведущую роль в сфере производства в рассматриваемое время (семина, 1986: 10; константинов, семина, 1980: 102, 104; сухопарова, непомнящий, семина, 1990: 189). Поэтому можно полагать, что бронзолитейное производство в горнотаежных районах Южного забайкалья и северной Монголии не получило широкого рас-
пространения и развития. Металла было очень мало, и вещи, изготовленные из него, очень берегли. в силу этого они чрезвычайно редко попадали в культурные слои поселений. При раскопках были найдены лишь полушарная бляшка-пуговица и фигурная бляшка карасукского типа. Пластинчатые треугольные наконечники стрел, фрагменты ножей и шило происходят из погребения. По культурно-хозяйственному типу обитатели Хэнтэйского нагорья яв-
лялись охотниками, рыболовами и собирателями. объектами охоты и рыбной ловли служили представители богатейшей фауны горной тайги, рек и озер. таежные пространства и прибрежные угодья изобиловали дикорастущими съедобными растениями. По сравнению с неолитом увеличивается толщина культурных слоев на поселениях, более сложной становится планировка памят-
ников. наряду с жилищами легкого переносного типа, наподобие шалашей и чумов, на нижней еловке выявлены две полуземлянки. Это свидетельствует о более длительном характере оседлости (семина, 1984: 130; 1986: 12; 1986а: 156). на это же указывает увеличение толщины культурного слоя на поселениях.
о погребальном обряде лесных жителей Хэнтэй-Чикойского нагорья брон-
зового века можно судить по материалам нескольких погребений. одно из них было выявлено при раскопках поселения усть-Менза 5. оно было обозначено однорядной неплотной каменной выкладкой овальной формы размерами 1,7 х 2,45 м. Под ней находилось могильное пятно размером 1,1 х 0,64 м, глубиной 1,05 м. костяк женщины монголоидного типа среднего возраста лежал на левом боку
1
в скорченном положении с сильно подогнутыми, почти перпендикулярно ________________________________
1
Авторы публикации Е. А. Родникова и В. В. Селин указывают на плотную каменную кладку и поло-
жение костяка на спине (Родникова, Селин, 1986: 74). Однако на приведенных в публикации рисунках хорошо видно, что кладка неплотная (см. Родникова, Селин, 1986: рис. 8-а), а костяк лежит на левом боку (Родникова, Селин, 1986: рис. 8-б).
68
к позвоночнику, коленями. руки были согнуты в локтевых суставах. ориента-
ция головой на восток. яма густо посыпана красной охрой. инвентарь отсут-
ствовал (родникова, селин, 1986: 74, рис. 8). еще два захоронения были обнару-
жены на поселении усть-Менза 3. одно из них представляло собой вторичное погребение лицевой части черепа, берцовых и некоторых других костей в не-
глубокой яме размерами 1,2 х 0,8 м, засыпанной охрой. другое было обозначено кольцевой кладкой диаметром 5 м, состоящей из небольших камней. в центре находилось пятно овальной формы размерами 1,2 х 0,8 м, ориентированное по линии с — Ю. от костяка сохранились только трубчатые кости. в заполнении был найден обломок шлифованного ножа (базарова, васильев, конюхов, 1986: 69). как видно из описания, находки в могилах практически отсутствовали. да-
тировка ранним бронзовым веком была осуществлена на основании стратигра-
фической привязки залегания кладок в подпочвенных горизонтах, связанных со временем ранней бронзы Чикойско-Мензенской провинции (родникова, се-
лин, 1986: 74; базарова, васильев, конюхов, 1986: 69). в погребальном обряде лесного населения раннебронзового времени горнотаежных районов Хэнтэй-
Чикойского нагорья, с одной стороны, прослеживается сохранение типично неолитических восточнозабайкальских и восточномонгольских черт, а с другой — появление новых особенностей. к числу первых относится помещение невы-
разительного инвентаря, обильное использование охры, сильно скорченное по-
ложение костяка. новации выразились в сооружении каменных надмогильных выкладок, увеличении размеров могильных ям, появлении богатого инвентаря в некоторых могилах. в кристинкиной пещере были выявлены остатки разру-
шенного погребения двух человек. их сопровождал весьма выразительный и разнообразный по сравнению с неолитом инвентарь: 2 бронзовых наконечни-
ка стрелы, 2 фрагмента бронзового ножа, литое четырехгранное шило, 45 ка-
менных наконечников стрел, 4 тщательно обработанных ретушью вкладыша, 11 скребков, 12 орудий из ножевидных пластин, костяные изделия — заготовка наконечника дротика, заколка, вязальный инструмент (семина, 1983).
единственно известное местонахождение петроглифов на скальном мас-
сиве Шаман-гора по набору сюжетов близка петроглифам охотничьего стиля, выделенных а.и. Мазиным, и гармонирует хозяйственным занятиям и образу жизни охотников, рыболовов и собирателей таежной зоны.
таким образом, население горнотаежных районов севера центральной азии, судя по материалам исследований памятников Хэнтэй-Чикойского на-
горья, в эпоху бронзы, несмотря на вхождение в обиход изделий из металла и зарождение местного очага бронзовой металлургии, сохраняло во многом неолитический уклад. оно, проживая в условиях таежной зоны, использовало преимущественно каменные орудия труда, занималось присваивающим хозяй-
ством и вело относительно подвижный образ жизни, чередуя его, вероятно, с остановками в некоторых местах на длительное время в зависимости от каче-
ства промысловых угодий. Переходу на оседлый образ жизни каких-то групп населения, безусловно, способствовало появление очага бронзолитейного про-
изводства, основанного на эксплуатации местной сырьевой базы.
археологическая культура бронзового века Хэнтэй-Чикойского нагорья до сих пор не имеет названия, хотя она была выделена Л.в. семиной более пятнад-
цати лет назад (семина, 1986: 14). Предлагаем назвать ее «хэнтэйской» по наи-
менованию горной системы, расположенной на территории как забайкалья, так 69
и Монголии. Это обстоятельство, как и в случае с селенгинско-даурской культу-
рой степных и лесостепных районов, позволит избежать двойного названия и параллельного толкования. возможно, со временем выявятся более многочис-
ленные памятники наскального искусства данной культуры, подобные петро-
глифам лесного охотничьего стиля восточного забайкалья и верховий амура, выделенным там а.и. Мазиным (Мазин, 1994).
Литература
Базарова Л.д., Васильев С.Г., Конюхов А.Ю. усть-Менза 3: проблемы страти-
графии и поиск палеокультуры // Четвертичная геология и первобытная археоло-
гия Южной сибири: тез. докл. всесоюз. конф. Ч. 2. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1986. Базарова Л.д., Семина Л.В., Сурин Ю.П. алтан — многослойный памятник позднего антропогена забайкалья // Природная среда и древний человек в позднем антропогене. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1987. Горюнова О.И., Воробьева Г.А. археология и палеогеография развитого бронзового века Предбайкалья // культура народов евразийских степей в древно-
сти. — барнаул: изд-во алтайск. гос. ун-та, 1993.
Гребенщикова О.И., Семина Л.В. динамика развития керамического декора в неолите — палеометалле Юго-западного забайкалья // Палеоэтнология сибири: тез. докл. xxx раЭск. — иркутск, 1990.
Гребенщикова О.И., Сухопарова С.А. новые материалы по эпохе бронзы (поселение усть-Менза 2) // археологические исследования в сибири: тез. докл. к конф. — барнаул, 1989. Константинов М.В., Немеров В.Ф. древности реки Чикой // археология и эт-
нография Монголии. — новосибирск: наука, сиб. отд., 1978. Константинов М.В., Семина Л.В. таежные племена на восточной окраине скифо-сибирского мира // скифо-сибирское культурно-историческое единство. — кемерово, 1980. Константинов М.В., Семина Л.В., Константинов А.В. археологические ис-
следования в западном забайкалье: достижения и проблемы // Четвертичная гео-
логия и первобытная археология Южной сибири: тез. докл. всесоюз. конф. Ч. 2. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1986.
Константинов А.В., Князева И.И. усть-Менза 2: возраст и характер культур-
ных горизонтов // Четвертичная геология и первобытная археология Южной сиби-
ри: тез. докл. всесоюз. конф. — Ч. 2. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1986.
Константинов М.В. каменный век восточного региона байкальской азии. — улан-удэ; Чита, 1994. Константинов М.В., Константинов А.В., Васильев С.Г., Екимова Л.В., Раз-
гильдеева И.И. Под покровительством большого Шамана: археологическое путе-
шествие по забайкалью. — Чита: Экспресс-типография, 2003.
Мазин А.И. древние святилища Приамурья. — новосибирск: наука, сиб. изд/ фирма, 1994. Родникова Е.А., Селин В.В. усть-Менза 5: погребение бронзового века // Чет-
вертичная геология и первобытная археология Южной сибири: тез. докл. всесоюз. конф. Ч. 2. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1986.
Семина Л.В., Филатова Т.И. исследования кристинкиной пещеры // Пробле-
мы археологии и этнографии сибири: тез. докл. регион. конф. — иркутск, 1982.
70
Семина Л.В. кристинкина пещера — памятник раннего металла Южного за-
байкалья // По следам древних культур забайкалья. — новосибирск: наука, сиб. отд-ние, 1983. Семина Л.В. исследования эпохи неолита и бронзы в Юго-западном забай-
калье // Проблемы исследования каменного века евразии: тез. докл. краевой конф. — красноярск, 1984. Семина Л.В. керамика эпохи неолита и бронзы Юго-западного забайкалья // древнее забайкалье и его культурные связи. — новосибирск: наука, сиб. отд., 1985. Семина Л.В. Эпоха неолита и палеометалла Юго-западного забайкалья: авто-
реф. дис. ... канд. ист. наук. — Л., 1986.
Семина Л.В. Эпоха неолита и палеометалла Юго-западного забайкалья: дис. ... канд. ист. наук. рукопись. — Л., 1986а.
Семина Л.В., Грешилова Г.И. Металл в жизни обитателей таежной зоны за-
байкалья // Проблемы археологии северной евразии: тез. докл. xxxvIII раЭск. — Чита: Читин. обл. типография, 1988. Семина Л.В., Пинскер М.П. усть-Менза I: от финального палеолита до позд-
ней бронзы // Четвертичная геология и первобытная археология Южной сибири: тез. докл. всесоюз. конф. Ч. 2. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1986. Семина Л.В., Пинскер М.П. Памятники эпохи ранней бронзы усть-
Мензенского комплекса // Хронология и культурная принадлежность памятников каменного и бронзового веков Южной сибири: тез. докл. — барнаул: изд-во ии-
ФиФ и аГу, 1988. Сухопарова С.А., Непомнящий А.С., Семина Л.В. Металл и камень Чикойско-
Мензенской тайги в эпоху ранней бронзы // Палеоэтнология сибири: тез. докл. xxx раЭск. — иркутск, 1990.
Филимонов А.В., Непомнящих А.Н. нижняя еловка — новый многослойный памятник в долине р. Мензы // археологические исследования в сибири: тез. докл. к конф. — барнаул, 1989.
Хлобыстин Л.П., Студзицкая С.В. бронзовый век восточной сибири // ар-
хеология ссср. бронзовый век лесной полосы ссср. — М.: наука, 1987.
д. Эрдэнэбаатар, А.А. Ковалев
Улан-Баторский государственный университет, г. Улан-Батор, Монголия Санкт-Петербургский государственный университет, г. С.-Петербург, Россия
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРы МОНГОЛИИ В БРОНЗОВОМ ВЕКЕ
в соответствии с соглашением о сотрудничестве между институтом исто-
рии ан Монголии, улан-баторским университетом и санкт-Петербургским го-
сударственным университетом с 2001 года в рамках проекта «археологическое исследование центральной азии» на территории Монголии ежегодно проводит работы Международная центральноазиатская археологическая экспедиция под руководством а.а. ковалева и д. Эрдэнэбаатара. работы экспедиции проводи-
лись в кобдоском, баян-ульгийском, завханском, баянхонгорском, убсунур-
71
ском, Южногобийском аймаках. в общей сложности экспедицией раскопано более ста погребальных и поминальных сооружений. основной целью этих ис-
следований было создание культурно-исторической схемы западной Монголии и Гобийского региона в III — I тысячелетиях до н.э. в результате работ МцаЭ были достигнуты следующие основные резуль-
таты.
1. в северо-западной Монголии (баян-ульги аймак) были впервые обна-
ружены курганы афанасьевской культуры. один из курганов, относящийся к первой половине III тыс. до н.э., был раскопан.
2. в предгорьях Монгольского алтая впервые обнаружены памятники че-
мурчекской культуры (около 2800-1800 гг. до н.э.). раскопаны 6 курганов в Ховд аймаке и 4 кургана в баян-ульги аймаке.
3. открыта новая культура эпохи средней бронзы (около 1700-1300 гг. до н.э.) — мунх-хайрханская, погребения которой были раскопаны в Ховд, завхан и Хубсугул аймаках.
4. в булган сомоне Ховд аймака раскопаны 8 погребений эпохи поздней бронзы (около xII-x вв. до н.э.), относящихся к неизвестной до сего времени культуре, предварительно названной нами байтагской культурой.
5. в результате раскопок погребальных конструкций в Гобийском алтае (увэрхангай, баянхонгор, Южногобийский аймаки) выделена новая культура тэвш, эпохи поздней бронзы (около xIII-x вв. до н.э.), к которой относятся так-
же ранее исследованные советско-Монгольской археологической экспедицией несколько «фигурных» могил у горы тэвш-уул богд сомона увэрхангайского аймака.
6. на основе раскопок, радиоуглеродного датирования и картографирова-
ния памятников установлены абсолютная и относительная хронология извест-
ных ранее типов погребальных сооружений Монгольского алтая эпохи поздней бронзы и раннего железного века (xIv-III вв. до н.э.).
7. впервые проведены полные научные раскопки ритуально-погребальных и ритуальных комплексов — «оленных камней» в Ховд и Хубсугул аймаках и выявлены две различные, синхронно существующие на соседних территориях традиции ритуального использования оленных камней — западно-монгольская и центрально-монгольская.
8. определена территория распространения в Монгольском алтае памят-
ников пазырыкской культуры (vI-III вв. до н.э.).
9. атрибутирована крепость баян-булак в номгон сомоне Южногобийско-
го аймака — это крепость Шоусянчэн, построенная по приказу ханьского импе-
ратора у-ди в 105 г. до н.э. 10. с помощью радиоуглеродного датирования наконец установлено время сооружения т.н. стены Чингисхана длиной около 800 км, идущей с запада на восток по территории Южногобийского аймака Монголии и далее по террито-
рии ар внутренняя Монголия — начало xIII в. н.э. Эта стена была построена тангутским государством си ся как рубеж обороны от войск Чингисхана. основные результаты работ Международной центральноазиатской экспе-
диции в Монголии под руководством а.а. ковалева и д. Эрдэнэбаатара изло-
жены в следующих работах: варенов а.в., ковалев а.а., Эрдэнэбаатар д., 2004; ковалев а.а., 2005; ковалев а.а., Эрдэнэбаатар д., 2007; ковалев а.а., Эрдэнэ-
баатар д., 2007а; ковалев а.а., Эрдэнэбаатар д., зайцева Г.и., бурова н.д., 2008; 72
ковалев а.а., 2008.
как уже говорилось выше, МцаЭ были открыты памятники ряда культур бронзового века, до сих пор не выявленных на территории Монголии (алтай-
ская, афанасьевская, чемурчекская), обнаружены памятники неизвестных до-
селе культур (мунх-хайрханская, байтагская), вперые научно атрибутированы памятники типа «фигурных могил», распространенные в Гобийском алтае (культура тэвш). 1. Афанасьевская культура. в 2004 г. нами был раскопан курган афанасьев-
ской культуры кургак-гови (Хуурай говь) 1, расположенный на первой террасе левого берега р. кара-джамат-гол (уланхус сомон баян-ульги аймака). курган представлял собой плоскую круглую каменную платформу диаметром 16 м, вы-
сотой около 1 м с крепидой из вертикальных каменных плит. с восточной сто-
роны кургана, на расстоянии около 2 м от него, была вертикально вкопана еще одна такая плита. в центральной части кургана была устроена подпрямоуголь-
ная могильная яма глубиной более 2 м, в которой головой на восток, на спине были погребены мужчина и ребенок. Перекрытием погребения служило днище кузова деревянной повозки, на которое и был уложен инвентарь: бронзовые нож и шило, костяной наконечник стрелы, глиняный сосуд вытянутых про-
порций, типичный для алтайского афанасьева, альчики мелкого рогатого скота. конструкция кузова повозки типична для ямной и новотитаровской культур ранней бронзы восточноевропейской степи. бронзовый нож аналогичен наход-
ке из кургана на р. тарлышкин в туве, где такой брозовый предмет был обнару-
жен в могиле вместе с яшмовым жезлом, увенчанным головой быка. датировка, проведенная в лаборатории радиоуглеродных исследований ииМк ран (здесь и далее ссылки на даты лаборатории ииМк ран с учетом калибровки) по углю, дереву и костям погребенных (всего 7 дат), показала, что наиболее вероятное время сооружения кургана — вторая четверть III тыс. до н.э.
два афанасьевских кургана меньших размеров с крепидой из вертикаль-
ных плит были обнаружены нами в том же сомоне на первой террасе левого бе-
рега р. согог-гол, близ раскопанного нами чемурчекского кургана кумди-гови (Хундий говь). 2. Чемурчекская культура. как установлено работами нашей экспедиции, с середины III тыс. до н.э. на территорию монгольской части Монгольского ал-
тая начинают проникать чемурчекские племена. ранее памятники этой культу-
ры исследовались только лишь за пределами Монголии. нами были раскопаны шесть чемурчекских курганов близ центра булган сомона Ховд аймака (могиль-
ники ягшийн ходоо, Хэвийн ам, буурал Харын ар), а также четыре прямоуголь-
ные погребальные ограды в уланхус сомоне баян-ульги аймака (кулала-ула (Хул уул), к. 1, кургак-гови (Хуурай говь), к. 2, кумди-гови (Хундий говь), кара-
тумсик (Хар хошуу) (еще один чемурчекский курган такого типа был обнару-
жен нами на левом берегу р. цаган-гол). исследованные нами курганы в баян-ульги представляли собою прямоу-
гольные ограды с земляными ямами, вытянутые по оси запад-восток (кулала-
ула — север-юг). две из четырех оград сопровождались каменными стелами, установленными с восточной стороны, а стела у кургана кулала-ула, установ-
ленная с южной стороны, была подработана для придания антропоморфности. в кургане кара-тумсик одна из таких стел стояла в пределах ограды с восточной 73
стороны могилы и была выкрашена красной охрой. Чемурческие памятники баян-ульги напоминают раскопанные в собствен-
но Чемурчеке погребальные сооружения, которые также представляли собой прямоугольные ограды, вытянутые, как правило, в направлении восток-запад и реже — север-юг, у середины восточной стороны (либо, соответственно, южной) которых была установлена статуя или стела; в пределах ограды, по ее длинной оси, располагались ящики из крупных плит с коллективными захоронениями. булганские памятники представляют собой ориентированные длинной осью по линии восток-запад огромные ящики из массивных плит для коллек-
тивных захоронений (до 10 человек), в большей или меньшей степени утоплен-
ные ниже уровня древнего горизонта. снаружи ящик укреплен прямоугольной в плане каменной наброской, в свою очередь, окруженной земляной насыпью, прямоугольный периметр которой выложен рядами светлых валунов. с восточ-
ной стороны кургана ягшийн ходоо №3 была установлена лицом на юг типичная чемурчекская статуя, изображающая мужчину с обнаженной грудью в шлеме(?), держащего в руках «посох» и лук, а с востока от кургана Хэвийн ам 1 был про-
слежен ритуальный «вход», образованный тонкими вертикальными плитками и вымостками из валунов. стенки булганских склепов были в древности рас-
писаны красной краской. наши наблюдения говорят о том, что ареал распро-
странения подобных погребальных сооружений охватывал и бассейны нижнего течения р. Ховд и р. буянт (ковалев, 2005). в 2006 г. а.а. тишкиным были обна-
ружены новые чемурчекские ящики в нижнем течении р. буянт (тишкин и др., 2006: 111), один из которых был раскопан в 2007 г., а два — в 2008-м (тишкин, Грушин, Мунхбаяр, 2008). раскопки здесь также выявили наличие ритуальной выкладки со стелой с восточной стороны. такие же погребальные склепы, пла-
ниграфически связанные с каменными статуями, обнаружены и в бассейне Чер-
ного иртыша (в том числе осмотрены а. ковалевым в долине Чемурчека). более того, аналогичный каменный ящик с периметральными насыпями был обнару-
жен с.П. Грушиным и раскопан с.П. Грушиным и а.а. ковалевым в 2006 г. в третьяковском районе алтайского края (россия). находки из чемурчекских курганов Монголии показывают широкие куль-
турные связи населения Монгольского алтая этого периода. керамические сосу-
ды, обнаруженные в курганах ягшийн ходоо 1, 3, представляют различные тра-
диции керамического производства: причем плоскодонный сосуд, найденный в кургане 3, аналогичен керамике елунинской культуры раннего бронзового века степного алтая (??). аналогичны найденным в елунинских памятниках свинцо-
вым украшениям и свинцовые височные кольца из этих двух курганов. камен-
ные сосуды, обнаруженные в курганах ягшийн ходоо 2, Хэвийн ам 1 и буурал харын ар, представляют собой изделия, типичные для «китайского» чемурчека. баночный керамический сосуд из кургана кара-тумсик, сплошь орнаментиро-
ванный отпечатками гребенчатого штампа, аналогичен керамике раннего этапа окуневской культуры. столь же характерны для окуневской культуры и камен-
ные шары с отверстием типа найденных нами в курганах кулала ула 1 и кумди гови. костяные изделия для обработки кожи — так называемые «трепала», най-
денные нами в курганах кулала ула 1, кургак гови 2 и кумди гови, во множестве обнаружены на поселениях елунинской культуры. кроме перечисленных нахо-
док, из чемурчекских комплексов баян-ульги происходят два четырехгранных бронзовых шила и два костяных наконечника стрелы оригинальной формы.
74
согласно заключению сотрудников кафедры антропологии и археологии Монгольского национального университета, все поддающиеся определению ко-
сти черепов из чемурческих погребений проявляют европеоидные черты.
результаты радиокарбонного анализа по костям, углю и дереву из чемур-
чекских курганов Монголии (всего 27 определений), указывают, что эти памят-
ники сооружались в период как минимум со второй четверти III по I века II тыс. до н.э. курган кургак-гови 2 вместе с афанасьевским курганом кургак-гови 1 образовывал обособленную группу памятников; две радиоуглеродные даты, по-
лученные в лаборатории ииМк по углю из первоначальной культовой (?) ямы чемурчекского кургана 2 приходятся на тот же период, что и четыре даты по углю из афанасьевского кургана 1, что может указывать на то, что на раннем этапе своего пребывания на алтае чемурчекское население могло сосущество-
вать с афанасьевским. в пользу этого свидетельствуют и установленная с вос-
точной стороны афанасьевского кургана стела, а также находка в этом афана-
сьевском кургане костяного наконечника стрелы, аналогичного обнаруженным в курганах кулала-ула 1 и кара-тумсик. к чемурчекской культуре необходимо отнести также и три округлые риту-
альные выкладки, исследованные нами в 2001 г. в высокогорном урочище Хар говь (Мунх-Хайрхан сомон Ховд аймака), возле более позднего херексура. здесь были обнаружены шлифованные каменные орудия, аналогичные найденному в 1999 г. в казахстанском чемурчекском кургане айна-булак 1/2. кроме того, при строительстве ограды херексура была переиспользована каменная стела с вы-
деленной миниатюрной «головой», наподобие стелам из чемурчекских курганов копа 2 (казахстан) и кулала-ула.
Полевые исследования памятников ранней бронзы джунгарии и Монголь-
ского алтая начались в первой половине 60-х гг. вслед за разведкой Ли Чжэна 1961 г., в отчете о которой были впервые отображены различные типы погре-
бальных сооружений бассейна Черного иртыша и связанные с ними каменные статуи, в 1963 г. и Маньбай в долине р. Чемурчек (Чемерчек, кэрмуци) (уезд ал-
тай, суар) раскопал десять прямоугольных оград с каменными ящиками. в 90-е гг. xx в. памятники этого типа в северной джунгарии были предметом иссле-
дований ван бо и ван Линьшаня, в результате визуальных наблюдений ван бо предпринял попытку классификации и датировки погребальных сооружений, а также различных видов каменных изваяний. в статье 1996 г. ван бо впервые предложил термин «чемурчекская культура» для характеристики памятников бронзового века севера синьцзяна. в 1998 г., в ходе ознакомительной поездки в долину Чемурчека, а. ковалеву удалось обнаружить остатки раскопанных и Маньбаем сооружений и связать раскопанную и Маньбаем ограду М2 с опу-
бликованной впервые ван Линьшанем и ван бо в 1996 г. статуей «кайнарл 2 №2» (Kovalev, 2000: 140-141). Это обстоятельство окончательно подвердило вы-
вод а. ковалева о синхронности большинства каменных изваяний и основных погребений в каменных ящиках чемурчекских могильников, датирующихся по аналогиям в погребальном инвентаре второй пол. III — первой третью II тыс. до н.э. (Kovalev, 2000: 160). в статье, вышедшей в 2000 г. в Германии (Kovalev, 2000: 150, 152, 157, 167), были определены в качестве чемурчекских изображения бы-
ков с двумя ногами и S-видными рогами, а также каменный сосуд из угловского района алтайского края и стела из окрестностей с. иня (Горный алтай), что позволило определить пределы распространения чемурчекского населения. в 75
1998-2000 гг. организованная а. ковалевым Международная центральноазиат-
ская археологическая экспедиция (российско-казахстанский отряд, совместно с институтом археологии нан республики казахстан при участии алтайского госуниверситета) произвела раскопки 12 прямоугольных оград эпохи ранней бронзы в бассейне р. алкабек (курчумский район восточно-казахстанской об-
ласти) (могильники ахтума, айна-булак I, II, копа, булгартаботы). исследован-
ные нами курганы из долины р. алкабек имели подквадратную ограду из плит, от восточной стороны которой внутрь сооружения, к могиле — земляной яме с одним-двумя погребенными, вел каменный коридор, выложенный плоскими плитками. как правило, стенки этого коридора окружали и могильную яму, либо здесь устраивалась каменная выкладка на заплечиках. во всех без исключения курганах могильная яма была «сдвинута» в восточную сторону, к вышеописан-
ному входу, от центра кургана на 2-5 м. с востока от ограды кургана 2 мог. копа была установлена каменная стела, подработанная с одной из сторон в древности для придания сходства с человеческой фигурой. имеющиеся радиоуглеродные датировки по костям и дереву говорят о синхронности казахстанских памятни-
ков вышеуказанным. результаты работ говорят о большом разнообразии в формах погребаль-
ных сооружений, видах погребений и погребального инвентаря в рассматрива-
емую эпоху. в то же время можно говорить об определенном единстве культуры населения джунгарии и Монгольского алтая вследствие проявления культур-
ного компонента, принесенного на эти земли мигрантами из западной европы (Франции?) не позднее середины III тыс. до н.э.
все описанные виды погребальных сооружений сохранили основные при-
знаки коридорных гробниц западной европы. «казахстанские» ограды имеют коридор, окружающий погребальную камеру, и асимметричное расположение склепа (наиболее похожее сооружение см. в Plouscat (бретань); дериватом того же погребального коридора нужно считать и вытянутые пропорции «баян-
ульгийских» и «чемурчекских» оград, а также ритуальные «входы». конструк-
ция ящиков и периметральных насыпей «булганских» курганов аналогична устройству неолитических памятников бассейна Луары (напр. Tumulus des Musseaux, La Josseliere Dolmen, Le Dolmen des Erves). восточная ориентация «входов» и традиция установки с той же стороны статуй и стел объединяет как все алтайские, так и западноевропейские мегалитические памятники. иконо-
графия известных чемурчекских скульптур, как было показано а.а. ковалевым еще в 1998 г., может восходить только лишь к изобразительной традиции евро-
пейского неолита-энеолита, причем наиболее близкие каменные статуи обна-
ружены в Лангедоке (напр., Mas de l’Aveugle, Collorgues). западноевропейское происхождение имеют также формы и орнамент чемурчекских каменных и ча-
стично керамических сосудов, каменных шлифованных орудий (ковалев, 2005). росписи красной охрой, сохранившиеся на стенках каменных ящиков ягшийн ходоо 1, 3, находят аналогии в рисунках на стенах гробниц кеми-обинской куль-
туры, нальчикской гробницы, из Поднепровья и т.п. тщательный визуальный осмотр выявил на одной из плит из ягшийн ходоо 3 рисунок, который можно интерпретировать как композицию копья, овального щита с выступами и лука. если это действительно так, то напрашивается аналогия с новосвободненским курганом 28 мог. клады и гробницы из Ляйне-Хелих (Германия).
3. Мунх-хайрханская культура. Эпоха средней бронзы представлена на 76
Монгольском алтае мунх-хайрханской культурой, памятники которой были открыты впервые нашей экспедицией в 2003 г. на территории Мунх-Хайрхан со-
мона Ховд аймака. курганы этой культуры снаружи представляют собой совер-
шенно плоские каменные насыпи, как правило, однослойные. в центре кургана находится могильная яма овальной формы, размерами в плане не более 1,3 х 1 м (рядовая), широтной ориентации. Погребенный уложен в сильно скорченном положении, на левом боку, головой в восточный сектор. Могильная яма над по-
гребенным забита необработанными уплощенными глыбами и плитками кам-
ня, образовывавшими в древности некое подобие свода в один или два слоя. рядовые курганы в алтайском регионе — круглые, около 3 м в диаметре. нашей экспедицией по берегам р. дунд-цэнхэр-гол были раскопаны 4 курга-
на, определенно относящихся к мунх-хайрханской культуре, с сохранившими-
ся костями взрослых погребенных in situ: Хотуу даваа 1, артуа, улаан говийн удзуур 1 и улаан говийн удзуур 2. в единый комплекс с курганом улаан говийн удзуур 2 входили детские (?) курганы 3 и 4, погребения в которых не сохрани-
лись. из каждого взрослого погребения были отобраны образцы кости чело-
века для радиоуглеродного анализа. Полученные четыре даты по памятникам на территории Ховд аймака наибольшей вероятностью укладываются в период 1800-1600 л. до н.э. в кургане Хотуу даваа 1 был обнаружен обломок бронзовой булавки (?) с округлым навершием, а в неграбленом кургане улаан говийн удзу-
ур 1 — бронзовые четырехгранное шило и однолезвийный нож — треугольного сечения по всей длине, с невыделенным черешком, а также костяной черпак. три кургана того же типа были обнаружены нами в ходе разведки с севера от центра Мунх-Хайрхан сомона. в 2006 г. наша экспедиция открыла памятники мунх-хайрханской культуры на территории Хубсугульского аймака, где рядовые курганы имели, в отличие от западной Монголии, подквадратную форму. было раскопано два рядовых кургана, в одном из которых найдены перламутровые дисковидные нашивки для украшения одежды. здесь же был исследован «элитный» мунх-хайрханский могильник Галбагийн удзуур, в который входил плоский каменный курган, сложенный в один слой камня, диаметром 30 м, квадратный каменный курган размерами 8 х 8 м, а также две прямоугольные выкладки. дисковидная насыпь большого кургана была выложена двумя видами камня — черным сланцем и розовым гранитом таким образом, чтобы сверху представить своеобразную мозаику, где на розовом фоне была изображена черная лапа хищной птицы с четырьмя когтями, охватывающая могильную яму. в квадратном кургане нами были найдены бронзовые нож с оттянутым кончиком лезвия (так же, как и вы-
шеописанный, треугольного сечения по всей длине, с невыделенным черешком) и шило. еще один элитный могильник мунх-хайрханской культуры, видимо, нахо-
дится в верхнем течении р. Ховд (кобдо) на территории цэнгэл сомона баян-
ульги аймака, где а.а. ковалев и а.в. варенов в ходе разведки 2004 г. обнаружи-
ли плоскую каменную насыпь в один слой диаметром около 30 м, сложенную из черного и белого камня. в сезоне 2007 г. в баян-тэс сомоне завханского аймака нами были иссле-
дованы два одиночных кургана мунх-хайрханской культуры диаметром 5-6 м и погребально-ритуальный комплекс Хух хушоны бом 1, в который входили три погребальных кургана — два круглых и один квадратный, также до 6 м в по-
77
перечнике, а также две прямоугольные каменные выкладки, две стелы и круг из двенадцати небольших каменных стел, в который была вписана полукруглая ка-
менная выкладка. из находок в погребениях необходимо упомянуть два брон-
зовых четырехгранных шила, три костяных цилиндро-конических наконечника стрелы с расщепленным насадом длиной до 15 см, а также ожерелье-гривну пря-
моугольной формы из квадратных костяных бусин с вырезами. радиоуглеродные даты по костям погребенных в мунх-хайрханских кур-
ганах из завхан и Хубсугул аймаков укладываются в xvI-xIv века до н.э., что может говорить о более позднем проникновении этой культуры на восток.
Происхождение и связи мунх-хайрханской культуры пока неясны. воз-
можно, металлургическая индустрия этой культуры берет начало в средней азии или казахстане, где известны находки аналогичных бронзовых обушко-
вых ножей. несколько таких бронзовых ножей были обнаружены в памятниках культуры цицзя. Формы перламутровых украшений являются продолжением традиций местного неолита, схожие перламутровые диски недавно были обна-
ружены на российском алтае. Погребальный обряд носителей этой культуры, как и форма квадратных бусин с вырезами, восходит к восточноевропейскому энеолиту. 4. Культура Тэвш. Материалы наших исследований 2005-2007 гг. говорят о том, что южная часть современной Монголии в xIII-x вв. до н.э. входила в ареал своеобразной культуры эпохи поздней бронзы, которую мы предлагаем имено-
вать культурой тэвш. курганы этой культуры уже раскапывались в богд сомоне уверхангайского аймака (близ горы тэвш уул, у бывшего центра Ховд сомона) в.в. волковым: в 1964 г. были раскопаны 2 кургана (волков, 1967: 37) и в 1971 г. — 3 кургана, однако многие исследователи включали их в круг памятников типа плиточных могил (цыбиктаров, 1998: 126-128). нами были раскопаны четыре кургана в баянлиг сомоне баян-Хонгорского аймака (барун гялат 1, 2, 3, дзамын буц), четыре кургана в богд сомоне увэрхан-
гайского аймака (Хар удзуур I — 1, Хар удзуур II -1,2, Шар толгой), а также два кургана в номгон сомоне Южногобийского аймака (Хурмэн цаган уул I — 3, 4), а также в ходе разведок обнаружены многие курганы такого типа в Гобийском ал-
тае и заалтайской Гоби. результаты наших исследований показали следующее.
все исследованные памятники имеют одинаковую конструкцию. они пред-
ставляют собой каменную ограду, забитую внутри камнем, образовывающим плоскую платформу. восточная и западная стенки ограды построены из верти-
кальных плит. особенно важно, что северная и южная стенки всегда сложены из камней, уложенных плашмя в несколько слоев. в середине устраивалась узкая могильная яма, где находился уложенный вытянуто ничком скелет человека го-
ловой на восток. яма с трупом после погребения засыпалась землей. имеются две различные формы оград: — с вогнутыми сторонами, расширяющиеся к востоку (похожие на «фигур-
ные» могилы);
— почти «полукруглые», с выпуклыми северной и южной сторонами, с ши-
рокой прямой восточной стенкой и маленькой прямой западной.
судя по единству конструкции, погребального обряда и соседству в одних и тех же могильниках, курганы одной и другой форм одновременны и одно-
культурны. Поскольку в плиточных могилах никогда не встречены погребения ничком, «полукруглые» ограды, а также выложенные горизонтальной много-
78
слойной кладкой стенки оград (плиточные могилы окружены оградами из вер-
тикальных камней), все вышеуказанные курганы мы относим к особой культуре тэвш, а появление среди плиточных могил забайкалья и центральной Монго-
лии курганов с вогнутыми стенками считаем результатом влияния культуры тэвш на северный регион. естественно, что сделать такие выводы ранее было невозможно, поскольку раскопки «фигурных» могил у горы тэвш проводились, как показал осмотр мест прежних раскопок в.в. волкова, без зачистки каменных конструкций, шурфом в середине насыпи.
все исследованные нами курганы этой культуры были ограблены, причем чаще всего отсутствовала только верхняя часть скелета. в курганах баруун гялат 2, 3 нами были обнаружены ожерелья из сердоликовых, лазуритовых и аргилли-
товых бусин на шее погребенного (в кургане баруун гялат 3 в ожерелье входило золотое колечко), а в кургане дзамын буц — низки аргиллитового бисера, наши-
того, видимо, на одежду погребенного. единственное неграбленое погребение такого типа было найдено в.в. волковым в 1971 г. у горы тэвш. в инвентарь погребения входили золотые украшения, увенчанные головками баранов. они были неоднократно опубликованы. По своему виду эти предметы схожи с изде-
лиями северокитайской скотоводческой культуры эпохи Шан-инь (xIv-xII вв. до н.э.), которую а. ковалев предложил именовать культурой Чаодаогоу (кова-
лев, 2004). ножи, черпаки и кинжалы, выполненные в похожем стиле, хорошо датированы, поскольку многократно найдены в комплексах центральной рав-
нины (сentral Plane). радиоуглеродные определения по костям погребенных в курганах культуры тэвш, полученные в лаборатории ииМк, укладываются в промежуток с xIII по x века до н.э. судя по опубликованным материалам, к этой же культуре относится кур-
ган, раскопанный алонсо Пондом в 1928 г. в ходе экспедиции Эндрюса около озера Tairum nor в восточной части внутренней Монголии. курганная насыпь имела характерную полукруглую форму. здесь было обнаружено погребение человека ничком, головой на восток, захороненного в одежде, расшитой более чем 5000 белыми аргиллитовыми бусинами. «Фигурные» могилы с вогнутыми стенками были зафиксированы в 30-х г. xx в. во внутренней Монголии и дж. Марингером. для решения вопроса о происхождении культуры тэвш необхо-
димо исследование памятников центральной части внутренней Монголии, по-
скольку традиция сооружения сложных каменных конструкций и погребения ничком могли иметь корни в неолитических культурах северного китая. 5. Байтагская культура. в ходе наших исследований в булган сомоне Ховд аймака на р. улястайн-гол в горах байтаг-богдо, в километре от границы с кнр, в 2005 г. был обнаружен могильник (улястайн гол III), состоящий из семи коль-
цевых оградок диаметром около 1,7 — 2,2 м, сложенных из лежащих плашмя камешков в один слой. в центре такой оградки размещалась овальная в плане могильная яма, ориентированная строго по линии запад-восток, длиной не бо-
лее 1,2 м. несмотря на ограбление, по сохранившим свое первоначальное поло-
жение костям погребенных удалось установить, что они были уложены головой на восток, на спине, с коленями, поднятыми вверх. обнаруженные в могилах артефакты: свернутые из листовой бронзы пронизки, аргиллитовый бисер, две литые выпуклые бляхи, височное кольцо в 1,5 оборота, свидетельствуют в поль-
зу отнесения этих памятников к эпохе поздней бронзы (аналогии имеются как 79
в инвентаре карасукской культуры, так и в материалах эпохи поздней бронзы района Хами и культуры сыва). кроме того, такое же по обряду захоронение женщины, сопровождавшееся отломанным кончиком бронзового однолезвий-
ного ножа, было совершено в заполнении каменного ящика чемурчекского кур-
гана Хэвийн ам 1 в 200 км к северу от байтага. радиоуглеродные датировки по костям погребенных укладываются в период с xII по x в. до н.э. Черепа из кургана улястайн гол III-7 и из впускной могилы кургана Хэвийн ам имеют явно выраженные европеоидные признаки. Южная часть Ховд аймака Монголии, где мы работали, видимо, представ-
ляет лишь северный край ареала всей культуры. именно этой культуре принад-
лежат, скорее всего, бронзовые предметы «карасукских» типов, обнаруженные китайским археологами на кладбищах земледельцев в оазисах синьцзяна.
Характерные для Монгольского алтая памятники позднего боронзового века — безынвентарные курганы с захоронениями в ямах и цистах на горизонте — входят в типологически и хронологически еще недостаточно разграничен-
ный массив так называемых памятников «монгун-тайгинского типа» и «херек-
суров», распространенных также в туве, центральной Монголии и забайкалье (см. обзор в: цыбиктаров, 2004). как уже указывалось (ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007: 82-84), топография размещения различных типов курганов в могильниках Монгольского алтая может указывать на то, что курганы с вытянутыми на боку костяками, ориентированными головой в западный сектор, — как в ямах, так и в цистах на горизонте — сооружались в одно и то же время, в целом более ран-
нее, чем четырехугольные курганы с камнями-маяками по углам, содержащие погребения в низких цистах. с целью уточнения культурной ситуации в западной Монголии в позднем бронзовом — раннем железном веке МцаЭ проведены раскопки нескольких характерных погребальных и поминальных памятников: нескольких курганов с плоскими насыпями и погребениями в положении вытянуто на боку, кургана с трапециевидной оградой и камнями-маяками по углам, херексура «с лучами» Хар говь, сопровождавшегося четырьмя оленными камнями, кургана с куполо-
образной насыпью, поминального сооружения с оленными камнями сурртийн дэнж. По костям погребенных из курганов с вытянутыми на боку костяками по-
лучено шесть дат: пять — по погребениям в узких ямах (тэлэнгэдийн ам 3, Хух толгой 3, 9, кулала ула 2, Худжиртын гол 2-1), одна — по погребению в цисте на горизонте (Хаалгатын ам). дата по погребению в цисте на горизонте (Le-6945: 1620-1200 calBC) оказывается одной из самых ранних в этой группе, что под-
тверждает сомнения в справедливости гипотезы об эволюции погребального обряда монгун-тайгинского населения от погребений в ямах к погребениям на горизонте, высказанной вл. а. семеновым, к.в. Чугуновым и поддержанной д.Г. савиновым (семенов, Чугунов, 1987: 74; Чугунов, 1994; савинов, 1994: 58-59; савинов, 2002: 14-15). вл. а. семенов впоследствии высказал мнение о «единов-
ременности» захоронений в ямах и цистах (2000: 142-143). Полученный по этим пяти датам комбинированный радиоуглеродный возраст — 1390-1120 calBC — указывает на достаточную компактность во времени бытования погребений с вытянутыми на боку костяками — xIv-xII вв. до н.э. кстати, это еще раз опро-
вергает доводы вл. а. семенова о «переживании» окуневской культуры в туве до xII в.: в его культурно-хронологической схеме появление монгун-тайгинских 80
памятников из-за этого «переживания» датируется не ранее xII-xI вв. (семе-
нов, 1997а: 26). в то же время радиоуглеродное и типологическое датирование курганов с высокой многослойной цистой и скорченными на боку костяками, включая херексуры с лучами и оленными камнями, приводит к выводу об их датировке уже скифским временем — начиная самое раннее с рубежа x-Ix вв. до н.э. (семенов, 2000: 145, ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007: 84, ковалев а.а., Эрдэ-
нэбаатар, 2007а). временной разрыв минимум в два века между этими типами памятников в Монгольском алтае, вероятно, заполняют многочисленные курганы с четыре-
хугольной крепидой или оградой с камнями-маяками по углам и низкой цистой на горизонте. однако МцаЭ был раскопан только один памятник такого типа (Хотуу даваа 2/1), который дал минимум костного материала. дата получилась чрезвычайно размытая (Le-6943: 1700-900 calBC). Этот курган представлял со-
бой каменную платформу с крепидой трапециевидной формы, в центре его насыпь была сложена из более крупных камней, наваленных на однослойную каменную цисту из нескольких глыб. углами насыпь была ориентирована при-
близительно по сторонам света, юго-восточная сторона ее была на 1,5 м длинее северо-западной. такая же трапециевидная форма и ориентация крепиды ши-
рокой стороной в юго-восточный сектор была зафиксирована МцаЭ при об-
следовании других курганов с камнями-маяками Монгольского алтая. трапециевидные ограды (крепиды) с широкой юго-восточной или восточной-юго-восточной стороной характерны для курганов («херексуров») центральной Монголии (Allard, Erdenebaatar, 2005: 554-556, Takahama Shu et al., 2006). центральномонгольские курганы такого типа имеют каменные насыпи или вертикальные камни по углам и, судя по результатам пока еще немного-
численных раскопок, наземную одно-двуслойную цисту из каменных глыб (Takahama Shu et al., 2006: 64-65). известные на сегодняшний день радиокар-
бонные даты по костям лошади из сопровождающих такие курганы (в долине р. Хануй) ритуальных насыпей указывают на их датировку скорее всего xII-Ix вв. до н.э.: 1040-850 BC («херексур» KYR 1), 975-680 BC (KYR 1), 1390-910 BC (KYR 57), 930-785 BC (KYR 119) (все с вероятностью 95,4%) (Allard, Erdenebaatar, 2005: 551, 553, Erdenebaatar, 2007: 203). Представляется, что эту датировку можно рас-
пространить и на курганы с «маяками» западной Монголии. в связи с изложенным а. ковалев пришел к выводу об отсутствии гене-
тической связи между курганами, содержащими вытянутые костяки на боку, и четырехугольными курганами с камнями-маяками, а этих последних, в свою очередь, с куполообразными курганами, содержащими многослойную цисту (включая херексуры с «лучами»). распространение на Монгольском алтае четы-
рехугольных курганов с «маяками» связано, скорее всего, с проникновением на запад центральномонгольских культурных традиций, а появление здесь позже купольных круглых курганов с многослойной цистой (включая херексуры с лу-
чами) эволюцией четырехугольных курганов с маяками объяснить невозможно. Поэтому все варианты типолого-хронологической группировки безыинвентар-
ных курганов бронзового века саяно-алтая, предложенные за последнее время различными исследователями (Чугунов, 1994; савинов, 1994: 60-61; семенов, 2000: 141-149; савинов, 2002: 14-16; цыбиктаров, 2004), нуждаются в коррек-
тировке. так нет никаких оснований объединять в одну культуру все типы без-
ынвентарных курганов позднего бронзового века и уж тем более причислять к 81
этой культуре все так называемые «херексуры» — собственно, любые курганы с оградами. нет оснований и говорить о культурном и хронологическом един-
стве центральномонгольских «херексуров»-курганов с четырехугольной или круглой оградой (иногда с коридором от насыпи к восточной стенке ограды) и «херексуров», представляющих насыпь, соединенную с оградой радиальными перемычками — лучами. нет оснований объединять в одну общность («шан-
чигский тип» по савинову) курганы с цистой из уложенных в один-два слоя ка-
менных глыб (Шанчыг, к. 15, 16 — см.: кызласов, 1979: 36-37) и курганы с эллип-
совидной в плане гробницей, составленной из нескольких слоев уплощенных камней, уложенных длинной осью, как правило, по радиусу насыпи (Чарга, к. 4 — см. семенов вл. а., 2000, с. 145, рис. 5). а.а. ковалев полагает: 1) корректным будет применить название «монгун-тайгинской культуры» для характеристики насыпей-платформ с крепидой, содержащих костяки погребенных, уложенных вытянуто на боку в ямах или низких цистах на горизонте, с предварительной датировкой этой культуры xIv-xII веками до н.э. (при естественном наличии инокультурных влияний, как, например, четырехугольные ограды курганов в Эрзинском могильнике: (кызласов, 1979: 46-47); 2) различные типы курганов с одно-двухслойными цистами, погребенными, уложенными скорченно на боку, вытянуто на спине, с внешней оградой или без таковой, обнаруженные в запад-
ной Монголии, туве и забайкалье, необходимо рассматривать как проявления традиций центральномонгольской культурной общности финального периода бронзового века; 3) куполовидные курганы с высокой цистой типа раскопанно-
го в туве на могильнике Чарга или исследованного МцаЭ в Монголии кургана в курганной группе адууг 2 (ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007: 84) вместе с ритуально-
погребальными комплексами, состоящими из херексуров с перемычками-
«спицами» и оленных камней, относятся к особой культуре, господствующей в западной Монголии в скифское время (ковалев, Эрдэнэбаатар, 2007а). Литература
Волков В.В. бронзовый и ранний железный век северной Монголии. — улан-батор, 1967 Цыбиктаров А.д. культура плиточных могил Монголии и забайкалья. — улан-удэ, 1998. Варенов А.В., Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар д. разведка пазырыкских кур-
ганов в северо-западной Монголии // Проблемы археологии, этнографии, ан-
тропологии сибири и сопредельных территорий: Мат. Годовой сессии ин-та археологии и этнографии со ран). т. x, ч. 1. — новосибирск: изд-во ин-та археологии и этнографии со ран, 2004. — с. 211-216.
Ковалев А.А. древнейшая миграция из загроса в китай и проблема праро-
дины тохаров // археолог: детектив и мыслитель. — сПб., 2004. с. 249-292.
Ковалев А.А., дашковский П.К., Самашев З.С., Тишкин А.А., Горбунов В.В., Грушин С.П., Варенов А.В., Омаров Г., Сунгатай С. изучение археоло-
гических памятников в восточном казахстане // комплексные исследования древних и традиционных обществ евразии. — барнаул, 2004. — с. 183-190. Ковалев А.А. Чемурчекский культурный феномен: его происхождение и роль в формировании культур эпохи ранней бронзы алтая и центральной азии // западная и Южная сибирь в древности: сб. науч. тр., посвящ. 60-летию со дня рождения Юрия Федоровича кирюшина. барнаул : изд-во алт. гос. ун-та, 82
2005. с. 178-184.
Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар д. Монгольский алтай в бронзовом и раннем железном веках (по результатам работ Международной центральноазиатской археологической экспедиции санкт-Петербургского государственного универ-
ситета, института истории ан Монголии и улан-баторского государственного университета) // алтае-саянская горная страна и история ее освоения кочевни-
ками. — барнаул. 2007. — с. 80-85.
Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар д. две традиции использования оленных камней Монголии // каменная скульптура и мелкая пластика древних и средне-
вековых народов евразии тр. саиПи. — барнаул. 2007а. — с. 99-105.
Ковалев А.А. Чемурчекский культурный феномен (статья 1999 года) // «а.в.». сб. науч. тр. в честь 60-летия а.в. виноградова. — сПб., 2007. — с. 25-76.
Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар д., Зайцева Г.И., Бурова Н.д. радиоуглерод-
ное датирование курганов Монгольского алтая, исследованных Международ-
ной центральноазиатской археологической экспедицией, и его значение для хронологического и типологического упорядочения памятников бронзового века центральной азии // древние и средневековые кочевники центральной азии. — барнаул, 2008. — с. 172-186.
Ковалев А.А. великая тангутская стена. к интерпретации неожиданных данных радиоуглеродного датирования // теория и практика археологических исследований. выпуск 4. — барнаул, 2008. — с. 103-117.
Савинов д.Г. оленные камни в культуре кочевников евразии. — сПб.: изд-во санкт-Петерб. ун-та, 1994. — 208 с.
Савинов д.Г. ранние кочевники верхнего енисея. археологические куль-
туры и культурогенез. — сПб.: изд-во санкт-Петерб. ун-та, 2002. — 202 с. Семенов В. А. Монгун-тайга (археологические исследования в туве в 1994-
1995 годах). — сПб., 1997а.
Семенов В.А. Этапы сложения культуры ранних кочевников тувы // Ми-
ровоззрение. археология. ритуал. культура: сб. ст. к 60-летию Марка Лазареви-
ча Подольского. — сПб., 2000. — с. 134-157.
Семенов В.А., Чугунов К.В. роль субстрата в сложении культур скифского облика в туве // Проблемы археологии степной евразии: тез. докл. — Ч. 2. — кемерово, 1987. — с. 73-76.
Тишкин А.А., Нямдорж Б., дашковский П.К., Нямсурэн Л., Мунхбаяр Ч. археологические изыскания в Ховдском аймаке (предварительные изыскания) // Эколого-географические, археологические и социоэтнографические исследо-
вания в Южной сибири и западной Монголии. — барнаул : изд-во алт. гос. ун-та. 2006. — с. 107-114. Тишкин А.А., Грушин С.П., Мунхбаяр Ч. археологическое изучение объ-
ектов эпохи бронзы в урочище улаан худаг (Ховдский аймак Монголии) // тео-
рия и практика археологических исследований. — вып. 4. — барнаул, 2008. — с. 85-92. Цыбиктаров А.д. культурное и хронологическое соотношение херексуров и памятников монгун-тайгинского типа Горного алтая, тувы, Монголии и Юж-
ного забайкалья // центральная азия и Прибайкалье в древности.- улан-удэ, 2004. — вып. 2. — с. 35-49.
Чугунов К.В. Монгун-тайгинская культура эпохи поздней бронзы тувы (типологическая классификация погребального обряда и относительная хро-
83
нология) // Петербургский археологический вестник. № 8. — сПб., 1994. — с. 43-53. Кызласов Л.Р. древняя тува (от палеолита до Ix в.). — М., 1979. — 207 с.
Allard F, Erdenebaatar D. Khirigsuurs, ritual and mobility in the Bronze Age of Mongolia // Antiquity. — 2005. vol. 79, № 305. — P. 547-563.
Erdenebaatar D. Funeral and Sacriice Ritual of the Horse in the Bronze Age of Mongolia // Этноистория и археология северной еразии: теория, методология и практика исследования. — иркутск., 2007. — с. 201-209 Kovalev A. Ьberlegungen zur Herkunt der Skythen aufgrund archдologischer Daten // Eurasia Antiqua. — 1999. Bd. 4 (1998). — S. 247-271.
Kovalev A. Die дltesten Stelen am Ertix. Das Kulturphдnomen xemirxek // Eurasia Antiqua. — 2000. Bd. 5 (1999). — S. 135-178. Takahama Shu, Hayashi Toshio, Kawamata Masanori, Matsubara Ryuji, Erdenebaatar D. Preliminary Report of the Archaeological Investigations in Ulaan Uushig I (Uushgiin цvцr) in Mongolia // Bulletin of Archaeology, the University of Kanazava. — 2006. vol. 28. — P. 61-102.
84
ЗнАково-символические Аспекты в Археологии
С.А. Васютин
Кемеровский государственный университет, г. Кемерово, Россия
СОЦИАЛЬНАЯ АТРИБУТИКА ТЮРКСКОГО «МУжА-ВОИНА» ПО АРХЕОЛОГИЧЕСКИМ ИСТОЧНИКАМ в кочевых социумах одним из важных элементов общественной жизни была героизация, которая охватывала, как правило, представителей власти и воинов. особенно ярко этот мотив представлен в раннесредневековых рунических надписях центральной азии и эпических произведениях номадов, где ментальные установки кочевников находят отражение в стереотипных описательных формулах, устно-
поэтических «клише», устойчивых образах. культ воинской славы в целом пред-
стает как архетип, как важный сегмент традиционного мировоззрения. создание степных империй, противостояние с земледельцами и другими кочевыми сообще-
ствами, миграции порождали устойчивую ментальную среду, где военная культу-
ра с культом воинов-героев, мужей-воинов играла центральную роль (Шер, 1966: 62–64; Юматов, 1997: 3, 5–7, 11–12; ермоленко, 2004: 13–15, 57–65 и др.). Героическое поведение «воспитывалось» не только социальной средой (честью и престижем кла-
на), духом военной культуры, но и религиозными убеждениями (войтов, 1996: 76; Мотов, 2001; васютин, 2006 и др.).
детальнее всего образ воина-героя («мужа-воина») был прописан в работах с.Г. кляшторного. По его мнению, социальное и правовое единство в кочевых го-
сударствах древних тюрок находило отражение в применении ко всем взрослым мужчинам наименования «эр» (er) — «муж-воин». Мужами-воинами становились все юноши по праву рождения, достигшие определенного возраста, прошедшие об-
ряд инициации и получившие «мужское» (героическое, воинское) имя. реальное место «эра» определялось его титулом, саном и положением структурной единицы (племя, род, семья), в которую он входил (кляшторный, 1986а: 221–222; 1986б: 323–
324; 2003: 473–476; кляшторный, савинов, 2005: 153–155). в целом представления о высоком социальном статусе мужей-воинов в кочевых обществах центральной азии в период раннего средневековья нашли отражение в погребальной практике, поминальных памятниках, изваяниях, наскальных изображениях. наряду с руни-
ческими текстами это позволяет комплексно рассмотреть социальную атрибутику мужей-воинов. исследованные на сегодняшний день погребальные памятники, идентифици-
рованные как захоронения тюрков, дают весьма различную информацию о соци-
альной престижности захоронений взрослых мужчин (Худяков, 1980; 1985: 92–93; 1989: 26; 1994: 86–87; кубарев Г.в., 1997; 2005; кубарев Г.в., кубарев в.д., 2003; длуж-
невская, 2000; Митько, 2000; тетерин, 2000; Горбунова, 2003; Молодин, новиков, со-
ловьев, 2003; Эрдэнэбаатар, тубат, Худяков, 2004: 175–178 и др.). 85
«социальный язык» воинских погребений тюрок весьма разнообразен. Это прежде всего оружие, сопроводительные захоронения коней с набором упряжи, седлом, стременами, пластинчатый панцирь, престижные вещи (украшения, доро-
гая посуда, монеты и пр.). наглядно эту картину демонстрирует элитное погребение в кургане № 11 могильника балык-соок (кубарев Г.в., кубарев в.д., 2003; кубарев Г.в., 2005: 308–316). особое место среди погребального инвентаря занимает пояс (его детали). как полагает в.н. добжанский, далеко не все воины могли или имели право украшать свои пояса различными накладками и наконечниками, даже пряжки встречались не во всех захоронениях. исследователь допускал, что и у тюркоязыч-
ных кочевников золото наборного пояса подчеркивало социальное происхождение и военное положение владельца (добжанский, 1990: 73–74, 77–78). вероятно можно допускать, что пояс служил социо-диагностирующим предметом. в рамках тради-
ционной культуры номадов он давал всестороннюю информацию о его владельце. важность этого компонента подчеркивает и обязательное изображение поясов на тюркских каменных скульптурах (кубарев в.д., 1984; 1997 и др.). аналогичным со-
циальным маркером были халаты (кубарев Г.в., 2001: 83–86).
Прямой иллюстрацией к образу «мужа-воина» были не только надписи (на-
пример: «мое мужское имя адыг…» — кляшторный, 2001а: 214), но и наскальные рисунки, на которых изображены воины-всадники с разнообразным оружием, за-
щитными доспехами, экипировкой коней. Эти рисунки можно трактовать как ри-
туальные и эпические сюжеты, прославляющие героев (изображения вооруженных воинов, батальные сцены). образы изобразительных памятников почти исключи-
тельно мужские. Причем рисунки актуализируют тему престижности ратного тру-
да, прославляют подвиги героев, составляющие славу мужчины — воина и охотника (кубарев в.д., 2001: 98; Черемисин, 2002: 46 и др.). в центре внимания авторов наскальных изображений — битва героя с про-
тивником, его триумф. на голове у героя конический шлем, на теле длиннополый панцирный кафтан, лук на правом боку, колчан на левом. воспроизведены в деталях внешний вид (борода, усы, особенности лица), одежды и воинской экипировки (об-
увь, штаны, куртки, кафтаны с панцирями, пояса, налучья, шлемы, флажок на копье и т.п.), а также конской упряжи (сбруя с подвесками, седла, попоны, стремена, плю-
мажи, подшейные кисти и др.). достойны богатырей-воинов и их лошади — высо-
копородные, боевые, с выстриженными гривами, экипированные и украшенные на-
чельниками, кистями; одна из лошадей отмечена тамгой (Черемисин, 2004: 43–46). с.Г. кляшторный интерпретировал изображения всадников на камнях-валунах кочкорской долины как образы обожествляемых воинов-героев. По его мнению, сидящий на правой руке всадника павлин выступает как атрибут божества побе-
ды (кляшторный, 2001а: 214). кочкорские изображения также связаны с культом воинов-героев и олицетворяют героизацию умерших и «путь воина-героя» к «не-
бесным пастбищам». распространенный среди тюркоязычных групп раннего сред-
невековья обряд сожжения в таком контексте был еще одним вариантом перехода в «небесный мир» «мужей-воинов». не менее важную информацию о культе воинов-героев дают исследования по-
минальных памятников и, прежде всего, единого поминального комплекса оград-
ка — изваяние — балбалы (ермоленко, 2004: 15, 48–57). они представляют ценный «материал» для реконструкции религиозных структур менталитета кочевого на-
селения древнетюркской эпохи. так «героизация» воинов была ярко выражена в древнетюркских изваяниях. Меч или кинжал были показателями воинской добле-
86
сти. сосуд на изваяниях давал возможность покойнику «как бы участвовать в по-
минальных обрядах, принимать жертвоприношения сородичей в его честь» (Юма-
тов, 1997: 14–15). в самой триаде оградка — изваяние — балбалы мы видим один из вариантов воспроизведения обряда героизации. он проходит в сакральном месте (оградка-мандала — войтов, 1996: 76–79, 116–120). изваяние играло роль изобра-
жения покойного (его «заместителя») (Юматов, 1997: 14), а балбалы (ориентирован-
ные опять же в восточном направлении) — символизировали и врагов (по другой версии балбалы символизировали жертву в лице убитых врагов, который умерший приносил божеству воины — ермоленко, 2004: 60–61), и поклонение со стороны со-
родичей (концепция «коновязей» — кубарев в.д., 2001: 38–41), и даже жизненный цикл героя (как правило, высота балбалов убывала по мере удаления от оградки, и в обратной проекции она отражала этапы «взросления» героя — войтов, 1996: 91). изваяние увековечивало «бессмертную» воинскую славу героя. согласно точ-
ке зрения к.в. Юматова, в изваянии древние «скульпторы» пытались выразить два основных канона восприятия воина-героя: 1) «военное» — защитника сородичей, неистового борца с врагами; 2) «мирное» — участника воинских пиров и сакрально-
ритуальных процедур (Юматов, 1997: 16–17).
«картина» социальной престижности мужей-воинов может быть существенно детализирована конкретными данными. однако даже приведенных материалов до-
статочно для определенных выводов по рассматриваемому в данной статье вопросу. в целом проведенный анализ позволяет говорить о том, что в менталитете кочевого населения образ воина-героя занимал ключевое место, а археологические источни-
ки содержат много подтверждающих это свидетельств и дают возможность нари-
совать социальный облик тюркского мужа-воина. культ воина-героя возникал еще при его жизни, но оформлялся окончательно только после смерти, когда муж-воин превращался в обожествляемого кланового героя. его имя и подвиги сохранялись в надписях, а героический образ фиксировался в наскальных рисунках, изваяниях и поминальных памятниках. Литература
Васютин С.А. культ воина-героя («мужа-воина») и его религиозные мотивы в кочевых обществах древнетюркской эпохи // сибирь на перекрестье мировых религий: Мат-лы третьей межрегион. конф. — новосибирск: изд-во нГу, 2006. — с. 79 — 82.
Войтов В.Е. древнетюркский пантеон и модель мироздания в культово-
поминальных памятниках Монголии vI–vIII вв. — М.: Государственный музей востока, 1996. — 152 с. Горбунова Т.Г. социальная значимость украшений конской амуниции (по материалам сроскинской культуры) // социально-демографические процессы на территории сибири (древность и средневековье). — кемерово: кемГу, 2003. — с. 109 — 113. длужневская Г.В. комплекс древнетюркского времени на могильнике улуг-
бюк II // Памятники древнетюркской культуры в саяно-алтае и центральной азии: сб. науч. тр. — новосибирск: новосиб. гос. ун-т, 2000. — с. 178 — 188. добжанский В.Н. наборные пояса кочевников азии. — новосибирск: изд-
во нГу, 1990. — 164 с.
Ермоленко Л.Н. средневековые каменные изваяния казахстанских степей (типология, семантика в аспекте военной идеологии и традиционного мировоз-
87
зрения). — новосибирск: изд-во иаЭ со ран, 2004. — 132 с.
Кляшторный С.Г. основные черты социальной структуры древнетюркских государств центральной азии (vI–x вв.) // классы и сословия в докапиталисти-
ческих обществах азии: проблема социальной мобильности. — М.: наука, 1986а. — с. 217 — 228.
Кляшторный С.Г. Формы социальной зависимости в государствах кочевни-
ков центральной азии (конец I тыс. до н.э. — I тыс. н.э.) // рабство в странах вос-
тока в средние века. — М.: наука, 1986б. — с. 312 — 339.
Кляшторный С.Г. всадники кочкорской долины // евразия сквозь века. — сПб.: Филологический факультет санкт-Петербургского государственного уни-
верситета, 2001а. — с. 213 — 215.
Кляшторный С.Г. история центральной азии и памятники рунического письма. — сПб.: Филологический факультет сПбГу, 2003. — 560 с.
Кляшторный С.Г., Савинов д.Г. степные империи древней евразии — сПб.: Филологический факультет сПбГу, 2005. — 346 с.
Кубарев В.д. древнетюркские изваяния алтая. — новосибирск: наука, 1984. — 230 с.
Кубарев В.д. каменные изваяния алтая: краткий каталог. — Горно-алтайск: ак-чечек, 1997. — 184 с.
Кубарев В.д. изваяние, оградка, балбалы (о проблемах типологии, хроноло-
гии и семантике древнетюркских поминальных сооружений алтая и сопредель-
ных территорий) // алтай и сопредельные территории в эпоху средневековья: сб. науч. тр. — барнаул: изд-во алт. гос. ун-та, 2001. — с. 38 — 41.
Кубарев В.д. сюжеты охоты и войны в древнетюркских петроглифах алтая // археология, этнография и антропология евразии. — 2001. — № 4. — с. 95 — 107.
Кубарев Г.В. культура древних тюрок алтая (по материалам погребальных памятников): автореф. дис. канд. ист. наук. — новосибирск, 1997. — 23 с.
Кубарев Г.В. Халат древних тюрок в центральной азии по изобразительным материалам // археология, этнография и антропология евразии. — 2000. — № 3. — с. 81 — 88.
Кубарев Г.В. культура древних тюрок алтая (по материалам погребальных памятников). — новосибирск: изд-во иаиЭт, 2005. — 400 с.
Кубарев Г.В., Кубарев В.д. Погребение знатного тюрка из балык-соока (цен-
тральный алтай) // археология, этнография и антропология евразии. — 2003. — № 4. — с. 64 — 82.
Митько О.А. древнетюркский могильник на реке таштык // Памятники древнетюркской культуры в саяно-алтае и центральной азии: сб. науч. тр. — новосибирск: новосиб. гос. ун-т, 2000. — с. 55 — 64.
Молодин В.И., Новиков А.В., Соловьев А.И. Погребальные комплексы древнетюркского времени могильника кальджин-8 (некоторые технологические и этнокультуные реконструкции) // археология, этнография и антропология евра-
зии. — 2003. — № 2. — с. 71 — 86.
Мотов Ю.А. к изучению идеологии раннесредневекового населения алтая (по материалам могильника кудыргэ) // история и археология семиречья: сб. ст. и публикаций. — алматы: Фонд «родничок», Фонд xxI век», 2001. — вып. 2. — с. 63 — 85.
Тетерин Ю.В. древнетюркские погребения могильника Маркелов Мыс I // Памятники древнетюркской культуры в саяно-алтае и центральной азии: сб. 88
науч. тр. — новосибирск: нГу, 2000. — с. 27–54.
Худяков Ю.С. типология погребений vI–xII вв. в Минусинской котловине // археологический поиск (северная азия). — новосибирск: наука, 1980. — с. 193 — 205. Худяков Ю.С. типология и хронология средневековых памятников табата // урало-алтаистика (археология. Этнография. язык). — новосибирск: наука, 1985. — с. 88 — 102.
Худяков Ю.С. Половозрастная дифференциация погребальной обрядности кок-тюрок среднего енисея // исторический опыт социально-демографического развития сибири: тез. докл. и сообщений науч. конф.: Палеодемография и демо-
графические процессы в сибири в эпоху феодализма и капитализма. — новоси-
бирск: изд-во нГу, 1989. — вып. I. — с. 25 — 26.
Худяков Ю.С. тюрки и уйгуры в Минусинской котловине // Этнокультурные процессы в Южной сибири и центральной азии в I–II тысячелетие н.э. — кеме-
рово: кузбассвузиздат, 1994. — с. 85 — 95.
Черемисин д.В. результаты новейших исследований петроглифов древне-
тюркской эпохи на юго-востоке российского алтая // археология, этнография и антропология евразии. — 2004. — № 1. — с. 39 — 50. Шер Я.А. каменные изваяния семиречья. — М.; Л.: наука, 1966. — 138 с.
Эрдэнэбаатар д., Тубат Ц., Худяков Ю.С. древнетюркское впускное погре-
бение на памятнике Эгин-гол в северной Монголии // центральная азия и При-
байкалье в древности: сб. науч. тр. — улан-удэ: изд-во бурят. гос. ун-та, 2004. — вып. 2. — с. 175 — 178.
Юматов К.В. отражение мотивов героического эпоса в археологических па-
мятниках степей евразии (на примере каменных изваяний): автореф. дис.канд. ист. наук. — кемерово, 1997. — 23 с.
С.А. Васютин, А.С. Васютин
Кемеровский государственный университет, г. Кемерово, Россия
СОСТАВ ОРУжИЯ КАК МАРКЕР ВОЕННО-СОЦИАЛЬНОЙ ИЕРАРХИИ (по материалам погребений с кремациями верхнеобской культуры)
носители верхнеобской культуры представляли собой одну из социокуль-
турных общностей на лесостепной периферии кочевого мира. тесные контакты с кочевниками, давление с юга обусловили усложнение общественной системы и милитаризацию «верхнеобцев» в конце I тыс. н.э. в данной статье сделана по-
пытка обосновать наличие среди взрослого мужского населения верхней оби военно-социальной иерархии на основе изучения состава оружия в сопрово-
дительном инвентаре погребений с кремациями. верхнеобское население, исходя из отсутствия свидетельств о сословном делении, следует отнести к одному из типов досословных традиционных со-
циумов. в таких обществах решающее значение имели следующие факторы социальной дифференциации: возраст; пол; принадлежность к знатному / не-
89
знатному клану, роду; выполнение престижных функций (воина, охотника, служителя культа); обладание властью; приближенное положение к правителю; имущественное положение и другие. также следует указать, что в досословных обществах большое значение имела социальная мобильность, особенно в во-
енной сфере. Человек более низкого статуса мог его повысить благодаря своим личным качествам и военным заслугам. нередко в окружении правителей наря-
ду с родственниками и аристократами присутствовали люди, добившиеся воз-
вышения путем совершения военных подвигов. в связи с этим дружинная среда оставалась достаточно открытой для рядовых воинов. на этом основании мож-
но предположить, что положение каждого конкретного воина в верхнеобском обществе определялось не только его возрастной категорией, родовитостью, но и личными качествами, а его воинский статус находит отражение в составе со-
проводительного оружия, в котором можно выделить три условных комплекса: «всаднический», «копейщика» и «лучника». выбор методических подходов для социального ранжирования погребений с полными сожжениями по возможно-
сти должен быть адаптирован к состоянию источников. они, в свою очередь, должны основываться на некоторых общих положениях относительно погре-
бальной символики в рассматриваемую эпоху. ниже будет предложен вариант палеосоциологического анализа, на основе учета долевого соотношения полных и неполных наборов вооружения и других видов инвентаря в мужских захоро-
нениях.
сложность изучения стратификации верхнеобского общества связана с тем, что значительная часть захоронений представлена сожжениями. тем са-
мым мы практически не можем осуществить тот палеосоциологический анализ, который возможен в отношении памятников с погребенными по обряду трупо-
положения (ингумации). в последнем случае антропологи могут установить пол и возраст, а это дает возможность сопоставить отдельные половозрастные груп-
пы погребенных с инвентарными наборами, погребальными традициями и т. д. с сожжениями такая процедура исследований мало возможна (иногда удается определить пол и возраст в том случае, если кости сгорели не полностью). Поэ-
тому в случае с сожжениями говорить о половой принадлежности погребенно-
го можно лишь гипотетически на основе состава сопровождающего инвентаря. но, как показывает опыт, идентификация пола по инвентарю не всегда возмож-
на и не всегда верна. тем не менее, все имеющиеся данные позволяют говорить о том, что кремированные погребения верхнеобской культуры с оружейными наборами принадлежали преимущественно взрослым мужчинам. в настоящее время отсутствует общепринятая методика палеосоциологи-
ческого анализа погребений с полными сожжениями. Погребения по обряду полного сожжения — наиболее трудно интерпретируемая категория погребаль-
ных памятников. для поздних этапов развития верхнеобской культуры эта про-
блема наиболее актуальна, что обусловлено отсутствием единой классификации погребального обряда. в свою очередь, это значительно ограничивает возмож-
ности социальных реконструкций на материалах верхнеобских памятников и их группировку по определенному социально значимому списку признаков.
на материалах погребений верхнеобской культуры удалось выявить ряд закономерностей. для ранних этапов существования культуры характерны одиночные курганы с одиночными захоронениями, как правило, взрослых лю-
дей. в тех случаях, когда в кургане сочетаются кремации и ингумации, погре-
90
бения по обряду сожжения, как правило, находились в центре кургана и со-
провождались оружейными наборами. захоронения же удаленные от центра кургана, как правило, содержали трупоположения, среди которых преобладали захоронения детей и подростков (очень часто женского пола). такая картина установлена в верхнеобских курганах могильников калтышино-II (курган № 3), озерки-I (курган № 3 и № 8). вероятно, взрослые, как мужчины и женщины, чаще всего погребались по обряду трупосожжения, а дети и подростки (не ис-
ключен сопровождающий характер их захоронений) хоронились на периферии курганной площади по обряду ингумации. в кургане № 8 могильника озерки-I находились две большие ограды-
срубы. в южной половине кургана в пределах такой ограды размером 6,4 (з–в) х 5,8 (с–Ю) м было найдено погребение с сожжением на берестяной подстилке, которое сопровождалось богатым оружейным инвентарем (копье, топор, на-
бор стрел, нож, пластинчатый доспех — бобров, васютин, васютин, 2006: 115). Мужская идентификация данного захоронения не вызывает сомнения. в дан-
ном случае мы сталкиваемся практически с полным набором вооружения, ко-
торый и определяем как «всаднический». обработка первичных данных по кремированным и ингумированным по-
гребениям из верхнеобских курганов проводилась с учетом вышеизложенных ограничивающих условий. основанием для группировки погребений и жерт-
венных комплексов послужил различный характер их укомплектованности оружием ближнего боя — сабли, палаши, копья, кинжалы, топоры, кистень и дальнего боя — луки, колчаны, стрелы, а также защитным вооружением, пан-
цирями и кольчугами разного типа. удельный вес таких групп и вариантов во-
инской атрибутики различен, как те, так и другие выделяются по ведущей ка-
тегории оружия. условность такой группировки очевидна, так как во многом зависит от состояния источников (качества и сохранности изделий из железа), и от специфики обряда кремации, в процессе которого под воздействием огня часть инвентаря деформировалась и утратила свои первоначальные формы.
При социальной интерпретации выделенных таким образом групп погре-
бений с оружием необходима разнообразная информационная основа, вклю-
чающая социально значимые признаки. Перечень социально значимых призна-
ков для кремированных погребений включает: поясные наборы или их детали, независимо от материала, за исключением привозных поясов; сосуды или их детали из серебра; монеты (это только импортные китайские, древнеиранские и среднеазиатские); головные и нагрудные украшения; детали конского снаряже-
ния (удила, стремена), включая сбруйные украшения.
соотнесение групп погребений с оружием с социально значимыми при-
знаками позволило установить не только их взаимовстречаемость в конкретных комплексах, но и оценить значимость таких взаимосвязей. дополнительно произ-
веден планиграфический анализ выделенных групп погребений в пределах курга-
нов и всей площади могильников, что также позволило существенно дополнить имеющиеся наблюдения по структуре погребений и их социальной иерархии.
в новосибирском Приобье, где зафиксировано наибольшая концентрация верхнеобских кладбищ (троицкая, новиков, 1998), среди 67 погребений (без учета жертвенных комплексов) первая, наиболее экипированная группа погре-
бенных составляет не менее 13 %, а группа «лучников» представляет основную массу захоронений — 87 %.
91
По материалам четырех могильников из кузнецкой котловины наблюда-
ется определенный порядок в комплектовании оружием как погребенных, так и жертвенных комплексов. Это относится ко всем выделенным вещевым груп-
пам. кремированные погребения, оснащенные всеми видами оружия ближнего и дальнего боя, составляют 9 % от общего количества.
ведущим видом оружия в этой группе являются палаши (12,6 %), иногда в сочетании с копьем (6,8 %) или топором (2,2 %). вторая и третья группы погре-
бенных укомплектованы преимущественно оружием дальнего боя, в связи с чем их можно условно назвать «лучниками». в их погребениях обязательно присут-
ствие одной из деталей лука (костяные накладки), футляр для него (берестяной колчан) или костяные обкладки и наконечники стрел из железа и кости. суммарно «лучники» составляют 79,3 % погребенных мужчин. Эта группа является наиболее массовой как внутри отдельных могильников, так и в целом по кузнецкой котловине (vIII — первая половина x в.). особо следует отметить выделение в самостоятельную группу погребений, где копье является ведущим видом оружия (3,4 %). их небольшая численность не может быть препятствием для их выделения и использования в реконструкциях военной организации и структуры верхнеобского общества в целом. Проведенный анализ особенно-
стей укомплектования погребений оружием свидетельствует о наличии трех-
частной структуры и соответствующей ей военной иерархии «верхнеобцев».
Элитарная воинская прослойка представлена в могильниках кузнецкой котловины погребениями с копьями и палашами. их доля около 20 %. Это чет-
ко обособленная группа воинов-профессионалов, входивших в окружение во-
енных предводителей. в социальном отношении они имели наиболее высокий статус, если предположить, что военная иерархия в значительной степени отра-
жала социальную структуру. основным и наиболее многочисленным социаль-
ным слоем являлись «лучники» (свыше 70 %).
При выявлении социальной структуры общества «верхнеобцев» также необходимо учитывать связь этнополитической и этнокультурной ситуации с демографическими и социальными процессами во второй половине Ix–x вв. в этот период происходит сокращение ареала верхнеобской культуры за счет барнаульско-бийского Приобья, в связи с формированием под непосредствен-
ным воздействием кочевников алтайских предгорий и восточно-казахстанских степей новой этнокультурной общности (носители сросткинской археологиче-
ской культуры).
в это время верхнеобское население в своей основной массе переходит к обряду полного сожжения. Этот ритуал становится доминирующим на юрт-
акбалыкском этапе развития верхнеобской культуры. в этот период повсемест-
но функционируют курганные кладбища с кремированными погребениями в кузнецкой котловине — ваганово I, сапогово, сапогово II, саратовка, ур-
бедари; в новосибирском Приобье — красный яр I, умна III, каменный Мыс, крохалевка-13, старобибеево-6; в томском Приобье — архирейская заимка и Могильницкий, тимирязевский I и II. Появляются и функционируют обосо-
бленные кладбища с группами погребений, отличающихся всаднической воин-
ской экипировкой погребенных. Получают массовое распространение на пло-
щади курганных могильников жертвенные комплексы и святилища с воинским инвентарем и предметами снаряжения верхового коня.
воинская идея оформилась в культ героя и героический эпос. так у «верх-
92
необцев» широко распространяются изображения пеших и конных воинов (Чиндина, 1991). в средневековой графике и пластике зафиксированы образы близкие мифическим тяляхынг-кан-туп-Хуле — человек в остроконечном шле-
ме или Мир-сусна-Хум — небесный всадник, этот образ широко известный в угорской мифологии.
таким образом, палеосоциологический анализ позволил выявить три группы погребенных, различающихся своим статусом в военно-социальной иерархии.
Литература
Бобров В.В., Васютин А.С., Васютин С.А. Проблемы культурной иденти-
фикации кремированных погребений конца I тыс. н.э. на верхней оби // совре-
менные проблемы археологии россии: сб. науч. тр. Мат. всерос. археол. съезда. — новосибирск: изд-во иаЭ со ран, 2006. — с. 114 — 117.
Троицкая Т.Н., Новиков А.В. верхнеобская культура в новосибирском Приобье. — новосибирск: изд-во иаЭ со ран, 1988. — 152 с. Чиндина Л.А. история среднего Приобья в эпоху раннего средневековья (релкинская культура). — томск: изд-во тГу, 1991. — 182 с.
В.М. Ветров
Иркутский государственный педагогический университет, г. Иркутск, Россия
ЛОжЕЧКОВИдНАЯ ПОдВЕСКА ИЗ ИРКУТСКА. НЕКОТОРыЕ ПРОБЛЕМы ИНТЕРПРЕТАЦИИ, ОПРЕдЕЛЕНИЯ ВОЗРАСТА И КУЛЬТУРНОЙ ПРИНАдЛЕжНОСТИ ПРЕдМЕТОВ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ
Введение
в 1997 — 1998 гг., в связи с началом реставрации николо-иннокентьевской церкви г. иркутска в районе железнодорожного вокзала в пределах ее огра-
ды, были предприняты разведочные, затем спасательные археологические изыскания (белоненко, ветров, игумнова и др., 1998). как археологический памятник данное местонахождение под названием «Глазковская церковь» известно с 1897 г., когда иркутским краеведом М.П. овчинниковым там было обнаружено погребение человека вместе с расщепленными клыками кабана, половинкой кольца из белого нефрита и клинками медных ножей (овчинников, 1904). найденный им объект явился частью грандиозного разновременного некрополя, известного в настоящее время как могильник «Локомотив».
в раскопах 1997 — 1998 гг., заложенных с северной, южной и западной стороны храма, древних захоронений не обнаружено, но под современным набросом выявлено четыре стратиграфически разделенных слоя, вмещающих культурные остатки от раннего неолита до периода строительства и функцио-
нирования церкви. слой 2 определен как относящийся к эпохе палеометалла.
93
Материалы
Материалы представлены каменным, керамическим, костяным инвента-
рем. самой яркой находкой является бронзовая ложечковидная подвеска.
Подвеска состоит из резервуара 0,6х0,5 см, овального в сечении стержня — 3,3 см, круглой плоской петли с диаметром по внешнему краю 1,0 см и квадрат-
ного с закругленными углами выступа — навершия 0,1х0,1 см. общая длина из-
делия — 5,1 см. верхняя часть навершия, расширяющегося в сторону петли, на протяжении 1,4 см украшена десятью поперечными рубчиками с обеих сторон. При этом рубчики не распространяются на его торцы. отверстие петли бико-
ническое (рис.1).
Обсуждение
Ложечковидные подвески являются ярким, хотя и относительно редким явлением в археологии эпохи палеометалла. они нестандартные, различные по размеру и деталям оформления. объединительными элементами является на-
личие продолговатого резервуара, стержня (часто рифленого), отверстия (пе-
тельки) для крепления на конце, лицевым или торцовым; сделаны из бронзы.
География распространения подобных изделий довольно обширна. Подве-
ски в виде ложечки известны в курганах бронзового века ставрополья (коре-
невский, романовская, 1989), в Монголии (волков, 1967; новгородова, 1970), в Хакасско-Минусинской котловине (Липский, 1963; новгородова, 1970; сергее-
ва, 1981). Принимая во внимание срез по правому бортику резервуара ложечки одного из женских погребений Федоровского могильника, а.н. Липский опре-
делил ее как «керамическое скребло карасукской женщины» или как керамиче-
ское лощило — ложечку, использующуюся долгое время левой рукой.
ближайшими к иркутской подвеске являются, прежде всего, изделия из забайкалья, где несколько предметов подобного типа связаны с могильниками дворцовской культуры эпохи палеометалла: дворцовский, александровский, Жигуржинка. Памятники культуры расположены в остепненных участках до-
лин рек ингоды, Читы, Шилки, аргуни (кириллов и., 1979, 1981, 2004; Молот-
ков, 1979; окладников, кириллов и., 1980; кириллов и., кириллов о., 1985; ки-
риллов о., 1988; кириллов и., ковычев, кириллов о., 2000; асеев, 2003). одно изделие относится к категории случайных находок (Гришин, 1981), группа из трех подвесок обнаружена на Посольской стоянке при впадении большой речки в Посольский сор озера байкал (сергеева, Хамзина, 1975; сергеева, 1981; Хам-
зина, 1982), обломок ложечки с отверстием для подвешивания на конце ручки найден в долине баргузина (асеев, 2003) (рис. 2 — 1-20).
Хронология и культурная принадлежность дворцовской культуры, сле-
довательно, и найденных в относящихся к ней погребениях подвесок пробле-
матична. Памятники культуры, первоначально соотнесенные с карасукским временем xII — vIII вв. до н.э. (кириллов и., 1979, 1981), в дальнейшем были ограничены рамками его каменноложского этапа Ix — vII вв. до н.э. (кириллов о., 1988; асеев, 2003). для одного из погребений (№25) могильника Жигуржин-
ка близ дарасуна, содержащего ложечковидную подвеску с гофрированным узо-
ром по краям стержня и рифленым ёлочным орнаментом по его центру с обеих сторон читинскими археологами допускались даты vII — vI вв. до н.э. более поздний период (vI / v — Iv вв. до н.э.) для части погребений был предложен н.Л. Членовой (кириллов и., ковычев, кириллов о., 2000). а это, по мнению 94
большинства исследователей, уже время существования в забайкалье культуры плиточных могил скифского времени, с которой дворцовские памятники имеют ряд общих черт, в том числе в виде ложечковидных подвесок. По крайней мере, одна из таковых опубликована среди инвентаря плиточных могил (кириллов и., кириллов о., 1985) (рис. 3). такая ситуация не противоречит мнению н.Л. Членовой (1972, 1992), что памятники дворцовского типа, в целом, несмотря на присутствие в них карасукских элементов, «в лучшем случае» относятся к одно-
му из вариантов культуры плиточных могил, который может соответствовать начальным этапам скифской эпохи.
в этой связи опять же следует остановиться на дискуссии по поводу хроно-
логических рамок культуры плиточных могил, которую в последние годы отраз-
ил, проанализировал и развил а.д. цыбиктаров (1989, 1998, 1999, 2003). в своих работах автор определил взгляды приверженцев «узкого» варианта датировки культуры, которые соотносят ее в основном со скифо-тагарским периодом vII — III вв. до н.э. (Г.и. боровко, Г.П. сосновский, с.в. киселев, Л.р. кызласов, н.н. диков, Л.а. евтюхова, в.в. волков, М.и. рижский, и.и. кириллов, о.и. кирил-
лов, н. сэр-оджав, в.в. свинин), и сторонников «широкого» варианта датиров-
ки плиточных могил от ранней или развитой бронзы до хуннского времени, т.е. от середины II тыс. до н.э. до II в. до н.э. (а.П. окладников, Ю.с. Гришин, д. на-
ваан и др.). выявив «слабые места обоих вариантов и их несоответствие истори-
Рис. 3. Ложечковидная подвеска. Забайкалье (по И.И. Кириллову, О.И. Кириллову, 1985)
Рис.1. Ложечковидная подвеска. Иркутск
95
ческой действительности», применив три метода определения хронологических границ, а.д. цыбиктаров определил период существования культуры плиточ-
ных могил от позднебронзового века до раннескифского времени, т.е. от xIII до vI в. до н.э. в эти же хронологические рамки автор включил и находящиеся в зоне распространения плиточных могил своеобразные памятники дворцовского типа уже «отмененной» им самостоятельной дворцовской культуры с оригиналь-
ным выходом из довольно сложной и спорной ситуации: могильники дворцов-
ского типа есть одна из разновидностей погребений культуры плиточных могил, принадлежащая знатным «плиточникам» с высоким материальным достатком и социальным рангом, следовательно, плиточные могилы как таковые — рядовым членам общества. При этом, судя по опубликованной «хронологической таблице по периодизации культуры плиточных могил Монголии и забайкалья», интере-
сующие нас ложечковидные подвески, по крайней мере, некоторые из них, от-
носятся к ее чулутскому этапу и датируются xIII — vIII вв. до н.э.
нет определенной точки зрения на хронологию дворцовских памятников и их место в схеме развития археологических культур забайкалья и у Ю.с. Гриши-
на. считая, что «более надежна их датировка скифо-тагарским и гунно- сармат-
ским временем», автор не исключает появление «известной части» дворцовских погребений (как и плиточных могил) в карасукское время. вместе с тем, Ю.с. Гришиным акцентируется внимание на то, что «возникновение дворцовских по-
гребений связано с появлением в восточном забайкалье где-то в последних ве-
ках до нашей эры пришлого населения с юга, образовавшего путем вытеснения и частичного подчинения и ассимиляции прежних племен культуры плиточных могил новую бархотуйскую культуру… при этом захоронения дворцовского типа могут быть наиболее характерными памятниками. они являются как бы гибридными» (Гришин, 1984: 39).
наконец, в одной из последних статей и.и. кириллова (2004) хронологи-
ческие рамки дворцовской культуры определяются с середины III до середины I тыс. до н.э., хотя в подписи под фотографией дворцовского инвентаря приво-
дятся даты x–III вв. до н.э.
Что касается Федоровского могильника в Хакасско-Минусинской котло-
вине, то а.н. Липский (1963) весь погребальный комплекс относит к карасук-
ской эпохе. н.Л. Членова (1972), считая этот могильник относящимся к лугав-
ской культуре, заключает его в соответствующие хронологические рамки xIv/
xIII — xI вв. до н.э. с каменноложским этапом связанно погребение с ложечкой могильника у улуса Федоров в периодизации бронзы Минусинской котловины Г.а. Максименкова (1975). к карасукскому же времени относит значительную серию украшений из музеев Монголии, в том числе «привески-амулеты в виде ложечек», в.в. волков (1967). однако, при этом, автор оговаривается, что ручка ложечки из среднегобийского музея украшена фигуркой козла, выполненной в характерной для скифского звериного стиля манере.
вопросы хронологии ложечковидных подвесок осложняются еще и тем, что некоторые исследователи привлекают для сравнения с ними ложечковидные из-
делия совершенно другого плана и назначения (кириллов и., кириллов о., 1985; асеев, 2003). речь идет о широко известных бронзовых, реже железных, ложечко-
видных застежках поворотного типа для пряжки или наконечниках ремней, встре-
чающихся в погребальных комплексах хуннского времени II — I вв. до н.э. в Юж-
ной сибири и Монголии (давыдова, 1985; Полосьмак, 1987; данилов, коновалов, 96
1988; коновалов, цыбиктаров, 1988). Подвески же дворцовской культуры были ин-
терпретированы как накосницы (кириллов о., 1988). в одном из погребений (№ 10) могильника Жигуржинка они фиксировались на кончике ремешка на левой сторо-
не грудной клетки погребенного «на манер аксельбантов» (кириллов и., 1979).
Что же касается иркутской подвески, то на данном этапе анализа инвентаря 2-го слоя следует воздержаться от его привлечения для определения ее более или менее точного возраста. слой может быть компрессионным в пределах всей эпохи палеометалла. все-таки следует отметить присутствие в нем фрагментов керамики с налепными валиками с наискось нанесенными по ним «личиночными» оттисками или же ногтевыми двусторонними вдавлениями. Фрагменты сосудов с подобным ор-
наментом на соседнем побережье байкала принято соотносить с рамками скифского времени (Горюнова, Лыхин, 1985; Харинский, 2005). Этим же периодом датируют-
ся найденные в слое фрагменты «шнуровой» керамики с треугольными в сечении налепными или выдавленными поясками-валиками, имитирующими валики литых бронзовых сосудов скифского типа. на последний факт в свое время обратил внима-
ние а.П. окладников (1958), рассматривая материалы с островов р. ангары между иркутском и байкалом. к этой же серии предметов следует отнести и обломок кера-
мического поддона, аналогии которому также известны на байкале (свинин, 1966).
Рис. 2. Ложечковидные подвески: 1 — Могильник у хут. Веселая Роща (по С.Н. Кореневскому, М.А. Романовской, 1989); 2, 3 — Среднегобийский аймак (по В.В. Волкову, 1967); 4 — Федоровский могильник (по А.Н. Липскому, 1963); 5 — ст. Ключи; 6 — ст. Табат, Минусин-
ского района (по Н.Ф. Сергеевой, 1981); 7 — 17 — погребения дворцовского типа (по И.И. Кириллову, О.И. Кириллову, 1985; И.И. Кириллову, Е.В. Ковычеву, О.И. Кириллову, 2000; И.В. Асееву, 2003); 18 — Забайкалье (по Ю.С. Гришину, 1971, 1981); 19 — Посольская стоянка (по Н.Ф. Сергеевой, Е.А. Хамзиной, 1975); 20 — долина р. Баргузин (по И.В. Асееву, 2003)
97
таким образом, в датировке ложечковидных подвесок среди исследователей нет единого мнения, вопрос остается открытым. При этом следует отметить, что серединой всех периодизаций является пограничье между карасукской и скиф-
ской эпохами.
справедливости ради следует добавить, что ложечки с отверстием для под-
вешивания на конце рукояти отмечены и в памятниках средневековья, разбро-
санных от красноярского края (Мандрыка, 1992) до Ладожского озера (Финно-
угры и балты…, 1987).
Заключение
Ложечковидные подвески являются лишь одним из элементов культуры, свидетельствующим о тесном взаимодействии племен степных, лесостепных и лесных массивов в эпоху палеометалла. как в карасукское, так и в скифское вре-
мя эти связи прослеживаются более отчетливо, о чем свидетельствует, прежде всего, проникновение характерных для южных районов металлических предме-
тов искусства и вооружения, котлов далеко на север. в этой связи для восточной сибири заслуживающими внимания следует считать вещи из карсуковского клада: шаровое навершие с шариком внутри, «шумящее» навершие с фигурами лосей в позе «на цыпочках», навершия в виде кошачьих хищников, крюкподве-
ску, изображающую «змия» (дракона) с фигурами на его теле кошачьего хищни-
ка и хватаемого им лося, и вмещающий эти шедевры котел скифского типа. к этой же группе скифо-сибирского звериного стиля можно отнести «шумящее» навершие в виде козла с р. илим, фигурки оленей с ангарского острова близ г. балаганска, бляшку в виде кошачьего хищника с р. баргузин, шаровое навершие с р. куды близ поселка усть-орда (бердникова в., ветров, Лыхин, 1991). ярки-
ми представителями скифо-сибирского мира являются предметы отонконского клада со стилизованными S-видными головками грифов (окладников, 1955), «локтайская» бляшка со сценой борьбы тигра или барса с горным козлом с р. Манзурка (окладников, 1946), S-видные бляшки со стилизованными головками грифонов и кинжал с навершием из двух полых голов кошачьих хищников из погребения в бухте курла близ северобайкальска (Шмыгун, сергеева, Лыхин, 1981), застежка с изображением свернувшегося в кольцо хищника из плиточ-
ной могилы на острове ольхон близ Хужира (зайцев, свинин, 1978), бляшка с двумя фигурками «зубастых» хищников из района д. Шивера (константинов, 1928) и бляшки с изображениями зверей из района добчурского расширения р. ия в бассейне ангары (инешин, 1984).
разнообразие в группу типичных для карасукского и особенно скифского времени вносят бронзовые изделия, найденные в различных местах лесной зоны: ножи, мечи, кельты, котлы, стрелы, копья и т.п. (см. например: отчет восточно-
сибирского отдела…, 1913; Петри, 1928; окладников, 1951, 1978; Максименков, 1960; борисов, 1961; андреев, 1971; Гришин, 1971; Федосеева, 1970, 1974; Леско-
ва, Федосеева, 1974; Хлобыстин, 1987; Фролов, ветров, 1990; алексеев, Гоголев, зыков, 1990; Эртюков, 1990, 1992, 1996, 1999; алексеев, 1996; степанов, 2008).
Проблемы хронологии и происхождения этих вещей не один раз обсужда-
лись в специальной археологической литературе, и все-таки многие моменты остаются дискуссионными, требующими уточнения.
Проникновение образцов бронзовых, а затем и железных изделий по линии юг — север могло быть вызвано многими процессами: импортом, эпизодическим 98
проникновением отдельных групп кочевых племен и освоением ими остепнен-
ных участков, подражанием южным образцам, миграциями. в любом случае это не могло не отразиться на идеологических представлениях и изменениях в мате-
риальной и духовной культуре населения лесной зоны, пусть даже в ходе транс-
формации новаций применительно к местным условиям и традициям.
Литература
Алексеев А.Н. древняя якутия: неолит и эпоха бронзы. — новосибирск: изд-во ин-та археологии и этнографии со ран, 1996. — 144 с.
Алексеев А.Н., Гоголев А.И., Зыков И.Е. археология якутии (эпоха палео-
металлов и средневековья). — якутск: изд-во якут. ун-та, 1990. — 111 с.
Андреев Г.И. Памятники I тысячилетия до н.э. на Подкаменной тунгуске // ксиа, 1971. — вып. 128: Памятники железного века на территории ссср. — с. 44 — 47.
Асеев И.В. Юго-восточная сибирь в эпоху камня и металла. — новоси-
бирск: изд-во ин-та археологии и этнографии со ран, 2003. — 208 с.
Белоненко В.В., Ветров В.М., Игумнова Е.С., Корягин Е.В., Ребриков П.Н., Савельев Н.А. новое в археологии иркутска // археология и этнография сибири и дальнего востока: тез. докл. xxxvIII регион. археолог.-этнограф. студ. конф., посвящ. 90-летию алексея Павловича окладникова. — улан-удэ: изд-во бур. гос ун-та, 1998. — с. 140 — 142.
Бердникова В.И., Ветров В.М., Лыхин Ю.П. скифо-сибирский стиль в ху-
дожественной бронзе верхней Лены // са. — 1991. — №2. — с. 196 — 205.
Борисов В.Г. Меч и копье из якутии // са. — 1961. — №2. — с. 239 — 241.
Волков В.В. бронзовый и ранний железный век северной Монголии. — улан-батор: изд-во ан Мнр, 1967. — 148 с.
Горюнова О.И., Лыхин Ю.П. археологические памятники п-ва святой нос (оз. байкал) //древнее забайкалье и его культурные связи. — новосибирск: наука, 1985. — с. 130 -1 47.
Гришин Ю.С. Металлические изделия сибири эпохи энеолита и бронзы. — М.: наука, 1971. — 87 с.
Гришин Ю.С. Памятники неолита, бронзового и раннего железного веков лесостепного забайкалья. — М.: наука, 1981. — 203 с.
Гришин Ю.С. о дворцовской культуре в восточном забайкалье // ксиа. — 1984. — вып. 177: неолит и бронза на территории ссср. — с. 37 — 40.
давыдова А.В. иволгинский комплекс (городище и могильник) — памят-
ник хунну в забайкалье. — Л.: изд-во ЛГу, 1985. — 111 с.
данилов С.В., Коновалов П.Б. новые материалы о курганах-керексурах забайкалья и Монголии // Памятники эпохи палеометалла в забайкалье. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1988. — с. 61 — 79.
Зайцев М.А., Свинин В.В. Могильник раннего железного века Хужир II (о-в ольхон) // археология и этнография восточной сибири: тез. докл. к реги-
он. конф. — иркутск: иркут. гос. ун-т, 1978. — с. 39 — 41.
Инешин Е.М. исследования в братском районе // ао, 1982 года. — М.: на-
ука, 1984. — с. 203 — 204.
Кириллов И.И. восточное забайкалье в древности и средневековье. — ир-
99
кутск: изд-во иГПи, 1979. — 96 с.
Кириллов И.И. восточное забайкалье в древности: автореф. дис. … д-ра ист. наук. — новосибирск, 1981. — 38 с.
Кириллов И.И. дворцовская культура // Энциклопедия забайкалья: Чи-
тинская область. — новосибирск: наука, 2004, — т. 2. — с. 290, 291.
Кириллов И.И., Кириллов О.И. новые данные о культурно-исторических контактах восточно-забайкальских племен в эпоху бронзы // древнее забайка-
лье и его культурные связи. — новосибирск: наука, 1985. — с. 22 — 33.
Кириллов И.И., Ковычев Е.В., Кириллов О.И. дарасунский комплекс ар-
хеологических памятников. восточное забайкалье. — новосибирск: изд-во ин-
та археологии и этнографии со ран, 2000. — 176 с.
Кириллов О.И. александровский могильник эпохи палеометалла из вос-
точного забайкалья // Памятники эпохи палеометалла в забайкалье. — улан-
удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1988. — с. 18 — 26.
Коновалов П.Б., Цыбиктаров А.д. некоторые материалы из новых хунн-
ских памятников забайкалья и Монголии // Памятники эпохи палеометалла в забайкалье. — улан-удэ: изд-во бФ со ан ссср, 1988. — с. 95 — 107.
Константинов Г.М. археологические находки вблизи деревни верхне-
метляево // изд. всорГо. — 1928. — т. 53. — с. 141 — 144.
Кореневский С.Н., Романовская М.А. Металлические изделия бронзового века из могильника у хутора веселая роща в ставрополье // ксиа. — 1989. — вып. 196: археологические исследования на новостройках. — с. 34 — 39.
Лескова Н.В., Федосеева С.А. Химический состав бронзовых изделий усть-
мильской культуры якутии // якутия и ее соседи в древности. — якутск: изд. яФ со ан ссср, 1975. — с. 101 — 105.
Липский А.Н. афанасьевское в карасукской эпохе и карасукское у хакасов // Материалы и исследования по археологии, этнографии и истории краснояр-
ского края. — красноярск: краснояр. кн. изд-во, 1963. — с. 57 — 89.
Максименков Г.А. верхне-метляевский клад. — иркутск: вост.-сиб. кн. изд-во, 1960. — 43 с.
Максименков Г.А. современное состояние вопроса о периодизации эпо-
хи бронзы Минусинской котловины // Первобытная археология сибири. — Л.: наука, 1975. — с. 48 — 58.
Мандрыка П.В. язаевский клад // Проблемы археологии, этнографии, истории и краеведения Приенисейского края. — красноярск: краснояр. гос. ун-т, 1992. — с. 20 — 24.
Молотков А.М. новые памятники эпохи бронзы в восточном забайкалье // тез. докл. науч.-теорет. конф. — иркутск, 1979. — с. 15 — 16.
Новгородова Э.А. центральная азия и карасукская проблема. — М. : на-
ука, 1970. — 191 с.
Овчинников М.П. Материалы для изучения памятников древностей в окрестностях иркутска // изв. всоирГо. — 1904. — т. xxxv, № 3. — с. 62 — 76.
Окладников А.П. новая скифская находка на верхней Лене // са. — 1946. — №8. — с. 285 — 288.
Окладников А.П. раскопки на севере // По следам древних культур. — М.: Гос. изд-во культ.-просвет. лит-ры, 1951. — с. 11 — 46.
Окладников А.П. якутия до присоединения к русскому государству // 100
история якутской асср; т.1 — М.; Л.; изд-во ан ссср, 1955. — 432 с.
Окладников А.П. археологические работы в зоне строительства ангар-
ских гидроэлектростанций (общие итоги) // записки иркутского областного краеведческого музея. — иркутск: вост.-сиб. кн. изд-во, 1958. — с. 17 — 28.
Окладников А.П. скифы и тайга (к изучению памятников скифского вре-
мени в Ленской тайге) // Проблемы археологии. — Л.: изд-во ЛГу, 1978. — вып. 2. — с. 101 — 109.
Окладников А.П., Кириллов И.И. Юго-восточное забайкалье в эпоху камня и ранней бронзы. — новосибирск: наука, 1980. — 176 с.
отчет восточно-сибирского отдела императорского русского географиче-
ского общества за 1911 год. — иркутск, 1913. — 207 с.
Петри Б.Э. далекое прошлое Прибайкалья: научно-популярный очерк. — 2-е изд. — иркутск: «власть труда», 1928 — 73 с.
Полосьмак Н.В. бараба в эпоху раннего железа. — новосибирск: наука, 1987. — 144 с.
Свинин В.В. археологические исследования на северном побережье озера байкал в 1963-1965 гг. // отчет археологических экспедиций за 1963-1965 годы (материалы к докладам на научной сессии института археологии академии наук ссср). — иркутск, 1966. — с. 50 — 69.
Сергеева Н.Ф. древнейшая металлургия меди юга восточной сибири. — новосибирск: наука, 1981. — 152 с.
Сергеева Н.Ф., Хамзина Е.А. бронзовые изделия из Посольска на байкале // древняя история народов юга восточной сибири. — иркутск: изд-во иркут. гос. ун-та, 1975. — вып. 3. — с. 176 — 183.
Степанов А.д. Предметы скифо-сарматского времени в якутии // известия Лаборатории древних технологий. — иркутск: изд-во ирГту, 2008. — вып. 6. — с. 167 — 174.
Федосеева С.А. новые данные о бронзовом веке якутии // По следам древ-
них культур якутии. — якутск: якут. кн. изд-во, 1970. — с. 128 — 142.
Федосеева С.А. усть-мильская культура эпохи бронзы якутии // древняя история народов юга восточной сибири. — иркутск: изд-во иркут. гос. ун-та, 1974. — вып. 2. — с. 146 — 158.
Финно-угры и балты в эпоху средневековья. — М.: наука, 1987. — 510 с.
Фролов А.В., Ветров В.М. култукский кинжал // Палеоэтнология сибири: тез. докл. к xxx регион. археол. студ. конф. — иркутск: изд-во иркут. гос. ун-т, 1990. — с. 142 — 143.
Хамзина Е.А. археологические памятники бурятии. — новосибирск: на-
ука, 1982. — 153 с.
Харинский А.В. западное побережье озера байкал в I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. // известия Лаборатории древних технологий. — иркутск: изд-во ирГту, 2005. — вып. 3. — с. 198 — 215.
Хлобыстин Л.П. бронзовый век восточной сибири // Эпоха бронзы лес-
ной полосы ссср. — М.: наука, 1987. — с. 327 — 350.
Цыбиктаров А.д. культура плиточных могил забайкалья и Монголии: афтореф. дис. … канд. ист. наук. — М., 1989. — 24 с.
Цыбиктаров А.д. культура плиточных могил Монголии и забайкалья. — улан-удэ: изд-во бурят. гос. ун-та, 1998. — 288 с.
Цыбиктаров А.д. бурятия в древности (с древнейших времен до xvII 101
века). — улан-удэ: изд-во бурят. гос. ун-та, 1999. — вып. 3. — 266 с.
Цыбиктаров А.д. север центральной азии в эпоху бронзы и раннего же-
леза (II — первая половина I тыс. до н.э.): афтореф. дис. … д-ра. ист. наук. — новосибирск, 2003. — 48 с.
Членова Н.Л. Хронология памятников карасукской эпохи. — М.: наука, 1972. — 248 с.
Членова Н.Л. культура плиточных могил // степная полоса азиатской ча-
сти ссср в скифо-сарматское время. — М.: изд-во «наука», 1992. — с. 247 — 254.
Шмыгун П.Е., Сергеева Н.Ф., Лыхин Ю.П. Погребение с бронзовым ин-
вентарем на северном байкале // новое в археологии забайкалья. — новоси-
бирск: наука, 1981. — с. 46 — 50.
Эртюков В.И. усть-мильская культура эпохи бронзы якутии. — М.: наука, 1990. — 152 с.
Эртюков В.И. усть-мильская культура бронзового века и ее роль в древней истории якутии // археологические исследования в якутии. — новосибирск: во наука, 1992. — с. 144 -1 60.
Эртюков В.И. Проблема генезиса усть-мильской культуры // археология северной Пасифики. — владивосток: дальнаука, 1996. — с. 261 — 265.
Эртюков В.И. к вопросу об истоках усть-мильской культуры эпохи брон-
зы якутии // археология северо-восточной азии. астроархеология. Палеоме-
трология. — новосибирск: наука, 1999. — с. 103 — 110.
А.В. Гарковик
Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, г. Владивосток, Россия
НЕУТИЛИТАРНыЕ АРТЕФАКТы В КОМПЛЕКСАХ ПОЗдНЕГО НЕОЛИТА — РАННЕГО ПАЛЕОМЕТАЛЛА ПРИМОРЬЯ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ дЛЯ РЕКОНСТРУКЦИИ дРЕВНИХ СОЦИУМОВ
накопление и анализ археологических материалов позволяет исследовате-
лям подходить к реконструкции различных сторон жизни древних социумов. Палеоэкономика и хозяйственная деятельность населения изучаются на основе всестороннего анализа орудийных комплексов и керамического материала. ар-
хеологические материалы, связанные с обществом и отражающие обществен-
ные отношения, позволяют подходить к социальным реконструкциям. теорети-
ческие обоснования этого направления начали складываться в рамках течения «новой археологии». возникшее направление социальной антропологии своей целью ставило изучение всеобщих законов, управляющих человеческим обще-
ством, реконструкцию процессов истории, культуры. Это реконструктивное на-
правление объединило археологию и социологию, с помощью которой данные археологии выводятся на уровень общих тенденций общественного развития (банников, Шутелева, 2003: 196).
наиболее полноценные материалы для подобных исследований дают по-
102
гребения. на территории россии многочисленны погребения кочевников. им посвящено значительное количество работ, в которых наряду с описанием па-
мятников и инвентаря, даются реконструкции различных сторон социальной жизни номадов, предлагаются различные методики проведения социальных реконструкций. наиболее полное освещение эти проблемы получили в моно-
графиях «социальная структура и система мировоззрений населения алтая скифской эпохи» и «социальная структура ранних кочевников евразии» (тиш-
кин а.а., дашковский П.к, 2002; социальная, ... , 2005). важным источником для изучения общественных структур древних обществ могут служить жилища, поселения, остатки культовых комплексов (Массон, 1990: 64-67, Папин, 2003).
в современной мировой археологии изучение палеосоциальных явлений основывается на двух основных положениях. Первое заключается в том, что в любом обществе функционирует несколько основных социальных структур: по-
ловозрастная, семейно-брачная, имущественная, социально-профессиональная, ранговая, религиозная. второй фактор состоит в том, что социальную сферу можно рассматривать в двухмерной системе координат (по «горизонтали» и по «вертикали»). в основе горизонтальной проекции лежит половозрастная струк-
тура, а вертикальная базируется на социальных, профессиональных и иных раз-
личиях. Это означает, что человек занимал собственное место одновременно в нескольких социальных структурах (дашковский, 2003).
в целом, проводя исследования в рамках социоархеологии, каждый иссле-
дователь опирается, прежде всего, на имеющиеся у него данные. Это в полной мере относится к археологии Приморья. до настоящего времени исследования этого направления на основе археологических материалов эпохи первобытно-
сти, в том числе позднего неолита и раннего палеометалла, в регионе практиче-
ски не проводились. одной из основных причин было отсутствие в Приморье погребений этого времени. кроме того, мешает общая слабая изученность па-
мятников. на большинстве из них раскопано по 1-2 жилища, что не дает доста-
точного сравнительного материала при их изучении. Это же обстоятельство не дает представления о планиграфии поселений, о наличии различных специали-
зированных сооружений, культовых площадок и т.д. однако с течением вре-
мени накапливаются некоторые материалы, наблюдения, которые позволяют подойти к началу социологических реконструкций на основе археологических материалов Приморья. в настоящей работе будет предпринята попытка реконструкции некото-
рых сторон социальной жизни древнего населения Приморья на основе ана-
лиза имеющихся неутилитарных артефактов из комплексов позднего неолита — раннего палеометалла и ряда особенностей памятников этого времени.
неолитические памятники, материалы которых будут рассмотрены, от-
носятся к двум хронологически близким культурным группам. одна из них — «приханкайская». радиоуглеродные даты, полученные для отдельных па-
мятников, позволяют определять время ее существования хронологическим диапазоном 4200 — 3600 л.н. (Гарковик, 2008). Памятники этой группы распола-
гаются в центральной — западной части Приморья и приурочены к долинам и низкогорью, обрамляющему оз. Ханка. другие памятники относятся к «вален-
тиновской» группе, их хронология определяется датами, полученными для па-
мятника валентин-перешеек: 4900-4600 лет (валентин-перешеек.., 1987). они расположены на восточном побережье Приморья. Памятники палеометалла 103
(Шекляево-21, анучино-4, анучино-14, евстафий-1) также расположены в цен-
тральном и восточном Приморье. Хронологический диапазон их определяется датами, полученными для памятников раннего палеометалла Приморья — мар-
гаритовской и лидовской культур: 3500-3600 — 2500-2600 л.н. (сassidy at al, 2003). археологический материал, с одной стороны, а с другой — данные этнографии для обществ, стоящих на поздних стадиях первобытно-общинного строя, дают основания считать, что эти памятники оставлены древними коллективами с достаточно развитой социальной стратификацией. реконструкция хозяйствен-
ной деятельности, проведенная по материалам памятника валентин-перешеек, одного из наиболее изученных в Приморье, показывает его сложность и много-
компонентность (валентин-перешеек.., 1987). она состояла, прежде всего, из отраслей, составляющих основу жизнеобеспечения: охоты, рыбной ловли и со-
бирательства, а также тесно связанной с ними деятельности по изготовлению орудий. большое место в хозяйстве занимало гончарное производство. кроме того, население занималось деревообработкой, выделкой шкур и пошивом одеж-
ды и обуви, изготовлением текстиля. особенность его составляет хорошо фик-
сируемая на памятнике такая отрасль, как добыча гематит-лимонитовой руды и изготовление из нее минеральной краски (охры). Многочисленность орудий, использовавшихся в этой отрасли, позволила исследователям интерпретировать валентин-перешеек как специализированный поселок по добыче руды и изго-
товлению краски (валентин-перешеек.., 1987). в континентальных районах на памятниках позднего неолита приханкайской группы фиксируются следы зем-
леделия с возделыванием двух видов культурного проса (сергушева, 2006). При-
сутствие на памятниках эпохи бронзы орудий, связанных с обработкой металла, свидетельствует о зарождении отрасли, связанной с металлообработкой (ану-
чинский район.., 2006: 72). все вышесказанное показывает сложную экономиче-
скую структуру обществ позднего неолита — раннего палеометалла. естествен-
но, ей должна соответствовать сложная структура социальной организации для сохранения целостности и регулирования общества. всякий организованный коллектив нуждается в лицах, выполняющих определенные организационно-
регулятивные функции, в силу чего они облечены известными полномочиями (Павленко, 1987: 72; социальная структура.., 2005: 238). социальная структура архаичного общества находит отражение в материальной культуре, наиболее ярко в ней выражается религиозно-обрядовая деятельность. в поздненеолитических материалах восточного и центрального Приморья имеется группа артефактов, которая может быть связана с активизацией в этот период ритуально-обрядовой деятельности, развитием института шаманства. Это, прежде всего, находки на памятнике евстафий-4. время существования его синхронно приханкайской группе памятников. Эти изделия представлены ми-
ниатюрными керамическими зооморфными и фитоморфными фигурками, из-
готовленными из керамики. две из них являются амулетовидными подвесками. одна из них представлена изображением змеи, другая — тюленя-нерпы. еще одна зооморфная фигурка является изображением ежа. Фитоморфная скуль-
птурка изображает гриб. на другом неолитическом памятнике, расположенном на побережье бухты евстафия, встречена миниатюрная фигурка, изображаю-
щая летящую птицу. она выполнена из светло-серого кремня отжимной рету-
шью (Гарковик, 1998). Этнография дальневосточных народов свидетельствует, что скульптура малых форм была широко распространена и часто применялась 104
в культовых обрядах, связанных с промыслами и лечением больных. описанные предметы, вероятно, связаны с первобытной магией, направленной на охрану человека и его здоровья (Гарковик, 1997). среди керамического материала па-
мятника валентин-перешеек обнаружено несколько фрагментов сосуда со схе-
матичной налепной антропоморфной фигуркой с сетью, имеющей ромбическую ячею. Подобные изделия, вероятнее всего, использовались в обрядовой практи-
ке, направленной на создание благополучных условий для удачного промысла рыбы (Гарковик, 1998). на памятниках континентального Приморья, в материа-
лах которых прослеживается динамика земледелия, обнаружены иные артефак-
ты, связанные с ритуально-обрядовой деятельностью, почитанием различных культов. на памятнике боголюбовка-1 найдена крупная личина, изготовленная на ребре крупной конкреции песчаника (Гарковик, 2008). другая личина встре-
чена в жилище на памятнике новоселище-4 (клюев, 2000). Это миниатюрное изображение в виде круглого медальона, изготовленного из мелкодисперсной глины. Личина — двусторонняя, янусовидная. выпуклая сторона ее окаймле-
на узким круглым в сечении пояском, который исследователи отождествляют со змеей. на ней нанесено 12 насечек. в верхней части имелось отверстие для крепления. как все янусовидные фигуры, данное изображение олицетворяет противопоставление: можно предполагать изображение солнца-луны, а в 12 насечках — годовой цикл. таким образом, в личине, возможно, нашло отра-
жение природных циклов: смена дня и ночи, времен года, циклов, важных для человека, связанных со сменой хозяйственной деятельности. вероятно, такой амулет крепился на крупном предмете, скорее всего, деревянном, и был частью ритуально-культового сооружения. в памятниках раннего палеометалла (лидовской и маргаритовской куль-
тур) встречаются артефакты в виде схематичных антропоморфных фигур. Го-
лова у них изображена в виде корытообразной фигуры с отверстием в центре. она, как предполагает в.и. дьяков, являлась основой для отдельно приготов-
ленной лицевой части (дьяков, 1989). Эти скульптурки также связываются с об-
рядами, связанными с лечебной магией. наряду со свидетельствами активиза-
ции религиозно-обрядовой деятельности в материалах памятников содержатся артефакты, позволяющие интерпретировать их как проявление определенных социальных процессов в обществе. в этом отношении интерес представляет комплекс памятника Шекляево 21. Это мастерская эпохи палеометалла по из-
готовлению украшений: бусин, дисков с отверстием в центре, колец и магатам. состав артефактов, включающий сырье, изделия, представляющие различные стадии изготовления этих украшений, отходы производства, разнообразный набор инструментов — показывает, что здесь проходил полный цикл их изго-
товления (слепцов и др., 2008). Подобные артефакты, изготовленные из кам-
ня, и их реплики из керамики встречаются на ряде поселений этого времени. Материалы памятников анучино-4, анучино-14, евстафий-1, где было встрече-
но значительное количество таких украшений, показывают, что в обществе того времени были широко распространены определенные идеологические представ-
ления, материальным отражением которых выступают украшения типа колец и магатам. вероятно, в силу того, что был большой спрос на изделия подобного типа, он не удовлетворялся полностью, поэтому использовались керамические реплики. возможно также, что изделия из разного материала дифференцирова-
ли социальный статус членов коллектива. Может быть, что эти декоративные 105
изделия использовались при обряжении умершего для погребения. Это предпо-
ложение основывается на аналогиях с погребениями бронзового века Прибай-
калья: приольхонскими и ангаро-ленскими (глазковскими), где в качестве обя-
зательного декоративного элемента присутствовали диски и кольца из нефрита и кальцита (окладников, 1955; Харинский, сосновская, 2000: 79). несомненно, что в обществе был большой спрос на такие изделия. для выполнения подоб-
ных социальных заказов и функционировали специализированные мастерские, одной из которых и представляется памятник Шекляево-21.
анализ всей совокупности археологических данных для памятников позд-
него неолита «приханкайской» группы памятников позволяет выделить ряд признаков в инвентаре, которые могут быть индикаторами элементов социоге-
неза. одним из них может быть немногочисленная группа керамики высокого качества. сосуды этой группы изготавливались из высококачественного теста с мелкими примесями, часто с примесью талька. они были тонкостенными с высоким качеством обработки внутренней и наружной поверхностей. орна-
ментировались эти изделия узкой полосой особого, лабиринтообразного узора — меандра. Эти немногочисленные изделия, скорее всего, имели неутилитар-
ное назначение. они могли быть престижными, знаковыми, принадлежавшими лидерам местного общества, а также использоваться в религиозно-обрядовых практиках (Гарковик, 2008). другим признаком социогенеза в группе прихан-
кайских памятников служит иерархия поселений. среди поселений этой куль-
турной группы выделяется памятник реттиховка-Геологическая, на котором было выявлено сооружение с крупными тарными сосудами и большим количе-
ством культурного проса (крутых и др., 2008). такие крупные сосуды и зерно в большом количестве не встречено больше ни на одном памятнике.
выявление ряда неординарных артефактов неутилитарного свойства, по-
явление специализированных памятников, а также отмеченные элементы ие-
рархии поселений свидетельствуют о значительной степени социальной диф-
ференциации общества позднего неолита — раннего палеометалла в Приморье. все отмеченные признаки в той или иной степени связаны с символическим, об-
рядовым поведением: изготавливавшиеся на специализированных памятниках-
мастерских украшения и краска, изделия мелкой пластики участвовали в раз-
личных религиозно-обрядовых действах, связанных в основном с сохранением здоровья и благополучием в промыслах. создание ритуально-резервного хра-
нилища зерна, маска-личина с элементами годичного цикла, вероятно, связаны с появлением земледелия и направлены на его охрану и создание благоприят-
ных условий для него. Появление престижного вида керамической посуды мо-
жет свидетельствовать о выделении в обществе элиты. активная религиозно-
обрядовая практика должна была привести к появлению в обществе группы людей, занимающихся организацией и проведением обрядовых церемоний. Эта сторона социальной деятельности играла большую роль в жизни древних об-
ществ (о чем свидетельствуют и этнографические исследования) и могла быть связана с развитием шаманства. в системе социальной дифференциации, как показывают исследования древних обществ австралийцев, большую роль играл институт инициаций. важность этого обряда состоит в передаче основных знаний, составляющих основу данного социума, от поколения к поколению. в обществах бесписьменной культуры религия неразрывно связана с поло-
жительными знаниями, искусством, моральными представлениями, духовной 106
культурой (артемова, 2004: 172).
археологические данные описываемых памятников Приморья дают пред-
ставление о том, что общества, оставившие их, не имели своим источником от-
ношения собственности. их социальная стратификация, по всей вероятности, была одной из форм социального неравенства, для которого не нужны никакие материальные накопления. корни ее лежат в сфере социально-психологических явлений (артемова, 2004:189-190).
Литература
анучинский район Приморского края в древности и средневековье: учеб. пособие. — владивосток: дальнаука, 2006. — 119 с.
Артемова О.Ю. охотники-собиратели и теория первобытности. — М.: Принт, 2004. — 250 с.
Банников А.Л., Шутелева И.А. о методах социальных реконструкций «но-
вой археологии» и возможности их применения в изучении общества ранних кочевников Южного урала // социогенез в северной азии. — иркутск: изд-во ирГту, 2003. — с.195 — 198.
валентин-перешеек — поселок древних рудокопов. — М.: наука, 1987. — 248 с.
Гарковик А.В. Поселение евстафий-1 в Приморье // Материалы по древней и средневековой археологии юга дальнего востока ссср и смежных террито-
рий. — владивосток: двнц ан ссср, 1983. — с. 16 — 24.
Гарковик А.В. Элементы медицинских знаний у народов Приморья в эпо-
ху первобытности // от шаманского бубна до луча лазера: очерки по истории медицины Приморья. — владивосток: изд-во оао «дальприбор», 1997. — с. 7 — 28.
Гарковик А.В. Предметы мелкой пластики как отражение некоторых сто-
рон духовной жизни древних обществ // Мир древних образов: девяностоле-
тию светлой памяти а.П.окладникова посвящается. — владивосток: изд-во двГу, 1998. — с. 49 — 59.
Гарковик А.В. боголюбовка-1 — памятник позднего неолита в Приморье // окно в неведомый мир. — новосибирск: изд-во ин-та археол. и этногр. со ран, 2008. — с. 131 — 139.
дашковский П.К. Формирование элиты кочевников в скифскую эпоху // социогенез северной азии. — иркутск: изд-во ирГту, 2003. — с. 239 — 246.
дьяков В.И. Приморье в эпоху бронзы. — владивосток: изд-во двГу, 1989. — 296 с. Клюев Н.А. Миниатюрная маска-личина эпохи позднего неолита из При-
морья // Маска сквозь призму психологии и культурологи: Мат-лы науч.-практ. конф. — владивосток: изд-во вГуЭс, 2000. — с. 37 — 38.
Крутых Е.Б., Коломиец С.А., Морева О.Л., дорофеева Н.А. комплекс финального неолита поселения реттиховка-Геологическая (по результатам ис-
следования в 2004 г.) // столетие великого аПЭ: к юбилею академика алексея Павловича окладникова. — владивосток: изд-во. двГу, 2008. — с. 115 — 138.
Maccoн В.М. исторические реконструкции в археологии. — Фрунзе: илим, 1990. — 94 с.
Окладников А.П. неолит и бронзовый век Прибайкалья. — М.; Л.: наука, 1955. — Ч 3: Глазковское время. — 373 с. 107
Павленко Ю.В. Пути становления раннеклассовых социальных организ-
мов (логико-методологический анализ проблемы) // исследования социально-
исторических проблем в археологии. — киев: наук. думка, 1987. — с. 72 — 85.
Панин д.В. Проблемы социогенеза древних обществ эпохи поздней брон-
зы степной полосы западной сибири // социогенез северной азии. — иркутск: изд-во ирГту, 2003. — с. 292 — 294.
Сергушева Е.А. семена и плоды с поздненеолитического поселения реттиховка-Геологическая (предварительные результаты) // Cultivated Cereals in Prehistoric and Ancient Far East Asia. — University оf Kumamoto, 2006. — P. 1 — 8.
Слепцов И.Ю, Гарковик А.В., Клюев Н.А. Шекляево-21 — мастерская эпо-
хи палеометалла в Приморье // Cultural Exchange in East Sea and Primorye Region of Russia. — Busan, 2008. — P. 367 — 375.
Cоциальная структура ранних кочевников евразии. — иркутск: изд-во ирГту, 2005. — 311 с. Харинский А.В., Сосновская Н.С. Могильник бронзового века Хадарта Iv // байкальская сибирь в древности. — иркутск: изд-во ирГту, 2000. — вып. 2, ч. 2. — с. 66 — 100.
Cassidy J., Kononenko N., Sleptsov I., Ponkratova I. On the Margarita Archaeological Cultural: Bronze Age or Final Neolithic // Проблемы археологии и палеоэкологии северной, восточной и центральной азии. — новосибирск: изд-во ин-та археол. и этногр. со ран, 2003. — с. 300 — 302.
О.И. Горюнова
1
, А.Г. Новиков
2
1
Иркутская лаборатория археологии и палеоэкологии ИАЭТ СО РАН — ИГУ; 2
Иркутский государственный университет, г.Иркутск, Россия
ОБРАЗ ЗМЕИ В ИЗОБРАжЕНИЯХ БРОНЗОВОГО ВЕКА ПРИБАЙКАЛЬЯ
искусство глазковской культуры бронзового века Прибайкалья пред-
ставлено многочисленными наскальными изображениями, скульптурой ма-
лых форм, украшениями и разнообразными орнаментами, нанесенными на поверхность керамических сосудов (окладников, 1955, 1966, 1974; Горюнова, 1974; студзицкая, 1987 и др.). значительное место в творчестве глазковцев занимал образ человека, в меньшей степени — животных. Появляются новые сюжеты, в частности, солярная символика и образ змеи. Через эти образы древний человек отражал свое понимание и отношение к окружающему миру и вселенной.
изображения змеи на территории Прибайкалья не многочисленны; в основном они представлены рисунками на скалах (окладников, 1966, 1974), в единичных случаях — скульптурой малых форм и рисунком на стенках со-
суда (Хлобыстин, 1964; Горюнова, 1974). в связи с этим образ змеи не являлся предметом специальных исследований. цель предлагаемой работы — обоб-
щение известных сведений по изображениям змей в искусстве бронзового века Прибайкалья и введение в научный оборот новых данных.
108
Скульптурные изображения, выполненные из кости
в настоящее время на территории Прибайкалья отмечены две костяные скульптуры малых форм, изображающие змей. одна из них — из погребения № 38 могильник Шумилиха (Горюнова, 1974). Фронтальное, выпуклое изображение выполнено на костяном стержне (рис. 1 -5). Широкая полукруглая голова отде-
лена от узкого прямого туловища полукруглыми вырезами. Глаза, находящиеся в разных плоскостях, обозначены круглыми углублениями. Хвост — обломан.
Рис. 1. Образ змеи в изделиях бронзового века Прибайкалья: 1 — Курма XI; 2 — Усть-Ида; 3 — Шиверский могильник; 4 — Улан-Хада; 5 — Шумилиха
109
второе изображение змеи, найденное в.и. базалийским в погребении № 3 могильника усть-ида, представляет собой рукоять ложки, на конце которой вырезана скульптурная голова змеи (базалийский, 1997). ее форма — овальная; пасть — открыта; глаза показаны выступами-бугорками (рис. 1 –2). зигзагоо-
бразное туловище животного (образующее рукоять изделия) плавно переходит в расширенный плоский резервуар.
Изображения, выполненные из металла
в комплексах бронзового века Прибайкалья изделия из металла доволь-
но редкое явление, в связи с этим воплощение образа змеи на таких предметах представляет особый интерес. втульчатое изделие из меди (штандарт — навершие), найденное в погребе-
нии № 5 Шиверского могильника, отлито в двусторонней форме (окладников, 1955; 1975: 126, 167). оно выполнено в виде стилизованного изображения змеи (рис. 1 -3). на непропорционально большой, вытянутой голове рельефом обо-
значены глаза. так же рельефом выделено туловище и тонкий хвост животно-
го. змея повернута головой в сторону втулки, которая, вероятно, обозначает ее пасть. второе изделие — кольцевидная подвеска из погребения № 15 могильника курма xI на байкале (Горюнова, вебер, 2002). она округлая (диаметр — 2,5 см), с заходящими друг за друга концами (рис. 1 -1). сечение изделия — уплощен-
ное. один конец подвески — приострен, другой — расширен и раздвоен, как бы образуя раскрытую пасть. Подвеска изображает свернувшуюся кольцом змею, кусающую себя за хвост. изделие выполнено из «чистого» серебра (98 %). Рисунки на керамике
на территории Прибайкалья в комплексах бронзового века известен один случай изображения змей на керамике (Хлобыстин, 1964: 31). сосуд из vII слоя улан-Хады (рис. 1 -4) — простой закрытой формы. дно не сохранилось. его по-
верхность — штриховая. композиция орнамента состоит из солярных знаков, в виде двойных косых крестов, и изображения змей. рисунок расположен в одну линию. размещение змей — вертикальное, ромбовидной головой — вверх. ту-
ловище и хвост показаны зигзагообразной линией. весь узор выполнен в тех-
нике прочерчивания.
Наскальные изображения
образ змеи довольно широко представлен на наскальных рисунках брон-
зового века восточной сибири: ая и саган-заба на байкале, второй каменный остров, большая када на р. ангаре и др. (окладников, 1966, табл. 81, 93, 164; 1974, табл. 23, 26). на саган-забе змеи высечены на двух антропоморфных фи-
гурах (рис. 24, 5). они показаны в виде вертикальных изогнутых полос, повер-
нутых головами вверх. в бухте ая змеи сопровождают главную фигуру шамана (рис. 2–6). они так же расположены вертикально, головой вверх. одно изобра-
жение — в виде прямой линии, которую завершает развилка — разинутая пасть животного. вторая змея — в виде изогнутой линии; ее головка — округлая. на скале отмечено еще четыре рисунка, условно отнесенные к изображениям змей (вертикальные линии, завершенные развилками). на большой каде змея, рас-
110
Рис. 2. Наскальные рисунки бронзового века Прибайкалья: 1 — Большая Када; 2 — Каменная — Ергулейка; 3 — Второй Каменный остров; 4,5 — Саган-Заба; 6 — Ая (по Окладников, 1966, 1974)
111
положенная вертикально рядом с антропоморфной фигурой, показана зигза-
гом, ее голова — развилкой (рис. 2–1). на скалах второго каменного острова змеи нарисованы в виде волнистых линий с овальной головкой. они изобра-
жены ползущими или свивающимися в клубки (рис. 2–3). в местности камен-
ка — ергулейка (окладников, 1966, табл. 172) рисунок змеи (волнистая линия, с головой-развилкой) сочетался с солярной символикой, выполненной в виде косого креста (рис. 2–2). При определении семантического значения и мифологической трактовки того или иного художественного образа решающее значение играет сопровождающий его археологический контекст. на наскальных рисунках саган-забы, ая и большая када изображения змей сочетались с антропоморфными «рогатыми» фигурами — духами или шаманами в специальных рогатых шапках. змеи, сопровождающие их, вероятно, являлись посредниками, духами-помощниками при хождении шамана в нижний Мир, тем самым они связаны с шаманским культом. все изделия из кости и металла, изображающие змей, найдены в неординар-
ных погребениях (наличие в них украшений и орудия из металла, антропоморф-
ных и зооморфных скульптур малых форм), что свидетельствует об их принад-
лежности людям, занимавшим особое положение в обществе. имея определенное утилитарное назначение, эти предметы несли большую символическую нагрузку. являясь сопроводительным инвентарем, они должны были способствовать реа-
лизации идей погребального обряда: отправить умерших в потусторонний мир и обеспечить их будущее возрождение. обычно со змеей, особенно в сочетании с женскими изображениями (как в погребении № 38 могильника Шумилиха), свя-
зывают представления о плодородии, возрождении. с другой стороны, в идеоло-
гии охотничьих племен образ змеи входит в круг космогонических представле-
ний и, прежде всего, с нижним Миром (студзицкая, 1981: 44). отмечается определенная семантическая связь между образом змеи и со-
лярной символикой, встреченная на наскальных рисунках каменка — ергулей-
ка и на сосуде с поселения улан-Хада. вероятно, подобное сочетание связано с развитием у населения бронзового века представлений о мире, о противопо-
ставлении идеи добра и зла, о верхней и нижней сферах вселенной, которые находятся в теснейшей взаимосвязи.
с нижним Миром почти у всех народов земного шара олицетворяется об-
раз подземного чудовища — рыбы, дракона или змеи (окладников, 1950: 290). образ змеи широко распространен в творчестве племен бронзового века всей лесной полосы евразии, что свидетельствует о его значительной роли в миро-
воззрении древнего населения (студзицкая, 1981: 44). он широко представлен в шаманском искусстве и космогонической мифологии народов Южной сибири и дальнего востока. рисунки змей обычны на шаманских костюмах, бубнах и колотушках, а также на ритуальных изображениях на онгонах (василевич, 1969: 256; студзицкая, 1987: 320). у эвенков, селькупов, кетов изображение змеи свя-
зывалось со страной мертвых, символизировало нижний Мир вселенной (ко-
сарев, 1984: 192). она являлась одним из главных духов — помощников шамана, в его путешествии в нижний Мир (Мазин, 1984: 19, 70; василевич, 1969: 256).
интерес представляет курминская кольцевидная подвеска из серебра — в виде змеи, кусающей себя за хвост. Этот сюжет отражен в мифологии древних скандинавов, которые в своих представлениях о конце вселенной важное место отводили змею преисподней — «Мировому змею ерманганду, который обвива-
112
ет всю землю и в ярости кусает сам себя за хвост» (цит. по: окладников, 1974: 95-96). единые мифологические образы и сюжеты, отмеченные между разными и весьма отдаленными областями, отражают расширения этнокультурных свя-
зей в бронзовом веке.
в целом, в искусстве бронзового века Прибайкалья довольно большое вни-
мание отводилось образу змеи, с которым связаны древние шаманские верова-
ния и космогонические идеи о нижнем Мире.
Литература
Базалийский В.И. спасательные раскопки в устье р. иды // археологиче-
ские открытия 1996 года. — М.: ин-т археологии ран, 1997. — с. 297 — 298.
Василевич Г.М. Эвенки. — Л.: наука, 1969. — 304 с.
Горюнова О.И. антропоморфная и зооморфная скульптура древнего мо-
гильника усть-белая II // древняя история народов юга восточной сибири. — иркутск: изд-во иГу, 1974. — вып. 2. — с. 129 — 140.
Горюнова О.И., Вебер А.В. раскопки российско-канадской экспедиции на могильнике курма xI (оз. байкал) // Проблемы археологии, этнографии, антро-
пологии сибири и сопредельных территорий. — новосибирск: изд-во иаЭт со ран, 2002. — т. 8. — с. 291– 294. Косарев М.Ф. западная сибирь в древности. — М.: наука, 1984. — 246 с.
Мазин А.И. традиционные верования и обряды эвенков-орочонов. — но-
восибирск: наука, 1984. — 201 с.
Окладников А.П. неолит и бронзовый век Прибайкалья. — М.; Л.: изд-во ан ссср, 1950. — Ч. 1-2. — 412 с. — (Миа; № 18).
Окладников А.П. неолит и бронзовый век Прибайкалья. — М.; Л.: изд-во ан ссср, 1955. — Ч. 3: Глазковское время. — 347 с. — (Миа; № 43).
Окладников А.П. неолитические памятники средней ангары: (от устья р. белой до усть-уды). — новосибирск: наука, 1975. — 319 с.
Окладников А.П. Петроглифы ангары. — М.;Л.: наука, 1966. — 322 с.
Окладников А.П. Петроглифы байкала — памятники древней культуры народов сибири. — новосибирск: наука, 1974. — 167 с.
Студзицкая С.В. искусство восточной сибири в эпоху бронзы // Эпоха бронзы лесной полосы ссср. — М.: наука, 1987. — с. 344 — 350. — (археология ссср).
Студзицкая С.В. скульптура эпохи ранней бронзы на верхней ангаре (по материалам могильника Шумилиха) // бронзовый век Приангарья: Могильник Шумилиха. — иркутск: изд-во иГу, 1981. — с. 38 — 45.
Хлобыстин Л.П. Многослойное поселение улан-Хада на байкале: (по мате-
риалам б.Э. Петри) // ксиа. — 1964. — вып. 97. — с. 25 — 32.
113
С.В.данилов Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, г.Улан-Удэ, Россия
СТАЦИОНАРНыЕ ГОРОдИщА И ПОСЕЛЕНИЯ ХУННУ (К ВОПРОСУ О ТИПОЛОГИИ ПОСЕЛЕНЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ) археологические памятники хунну становятся достоянием научной об-
щественности в конце xIx в. с началом раскопок Ю.д. талько-Грынцевича хуннского могильника в местности ильмовая падь близ города кяхта. имен-
но Ю.д. талько-Грынцевичем была высказана догадка о связи раскопанных им погребений с гуннами, известных российскому читателю по переводам китайских исторических сочинений, сделанных бывшим главой православ-
ной миссии в Пекине о. иакинфом, известным в миру как н.я. бичурин. с тех пор начинается эпоха постепенного накопления археологических данных из хуннских памятников. настоящим прорывом в археологии хунну можно считать раскопки в Монголии, где в 20-х г.г. xx в., в горном массиве ноин ула, были исследованы курганы хуннской знати, давшие ценный археологи-
ческий материал и новые данные по погребальному обряду хунну. с этого времени погребальные памятники прочно занимают место среди основных источников по истории и культуре хунну.
с раскопок произведенных Г.П. сосновским на нижнеиволгинском го-
родище в 1927 г. xx в., начинается введение в научный оборот нового типа памятников хунну – стационарных, укрепленных поселений (сосновский, 1934: 43-53). с этого времени начинается время признания хунну не чисты-
ми кочевниками, а скотоводами, ведущими полукочевой образ жизни. При-
чем характер этого полукочевого образа жизни до сих пор остается не до конца выясненным. исследования хуннских городов, начавшиеся в 20-х г.г. ХХ в. продол-
жаются с перерывами до настоящего времени. известно более 20 городищ, распространенных на широкой территории от Южной сибири до Гоби, хотя памятников, подвергнувшихся полномасштабным раскопкам, еще недоста-
точно для полноценного раскрытия истории хуннского общества. всего на настоящем уровне исследования приходится оперировать данными с четы-
рех наиболее изученных памятников: иволгинское городище, городище близ абакана, городище баян ундэр на р. джиде в бурятии и городище тэрэлжин дэрэвэлжин в центральном аймаке Монголии. ниже приведем их краткие обобщающие характеристики. для хуннских городищ можно выделить несколько характерных черт, к которым, в первую очередь, относится наличие фортификационных соору-
жений. Почти все городища имели оборонительные сооружения, дошедшие до наших дней в виде расплывшихся, задернованных валов, в некоторых случаях расположенных в несколько рядов. изучение валов проводилось на иволгинском городище и на городище баян ундэр. иволгинское городище, имевшее «форму неправильного прямоугольника, вытянутого с севера на юг на 348 метров и с запада на восток на 194-216 метров» (давыдова, 1995: 9) было окружено четырьмя рядами валов и тремя линиями рвов. общая ши-
114
рина этой линии обороны составляла 35-38 метров (давыдова, 1995: 10-13). Городище баян ундэр имело две линии валов, причем внешний вал едва возвышается над современной поверхностью земли (его даже трудно назвать валом) и состоит из гряды камней, уложенных без какого-либо наблюдае-
мого в настоящее время порядка. внутренний, основной вал городища имел высоту с внешней стороны 1,10-1,15 метра, а с внутренней 0,7-0,9 метра. в разрезе, сделанном в восточном валу городища, просматривается основа вала сложенная из плотно убитой дресвы, перемешанной с суглинком. Перед валами с наружной стороны вырывались рвы глубиной 1,6 метра По всей ви-
димости, грунт изо рвов и служил материалом для возведения вала. от края рва до основания вала наблюдалось пространство, или площадка, предна-
значение которой пока не понятно (данилов, Жаворонкова, 1995: 29, рис.4). укрепления городища тэрэлжин дэрэвэлжин представляли располз-
шиеся земляные валы высотой до одного метра и шириной до 6-8 метров, с воротными проемами шириной 3-4 метра на каждой из четырех сторон городища. судя по отдельным сведениям о раскопках здания близ абакана, оно на-
ходилось в центре большого поселения и тоже было окружено валом, однако конкретных сведений у нас нет. валы городищ, скорее всего, сооружались из земли, взятой при рытье валов. высота вала, судя по степени его расползания в течение длительно-
го времени, в первоначальном состоянии могла достигать полутора метров. вместе со рвом, считая от его дна, общая высота оборонительных сооруже-
ний составляла более трех метров. Хотя укрепления хуннских городищ не представляются достаточно серьезными для их преодоления, по сравнению с одновременными фортификационными сооружениями стран древнего вос-
тока и античного мира, все же для центральноазиатских кочевников и жите-
лей лесной зоны, вообще не знавших никаких оборонительных сооружений, они служили довольно серьезной преградой. внутри городищ отмечены остатки различных сооружений, хотя следу-
ет заметить, что в количественном отношении лучше изученными являются жилища типа полуземлянок. наземные здания, имеющиеся почти на всех хуннских городищах, исследованы в значительно меньшем количестве.
Полуземлянки изучались в основном при раскопках иволгинского го-
родища и поселения дурены, где основная их масса была раскопана экспеди-
цией под руководством а.в. давыдовой. конструкция полуземлянок на этих двух памятниках была полностью идентичной (расстояние, отделявшее оба памятника, составляет более 200 километров). для всех изученных полузем-
лянок «характерно углубленное в землю основание прямоугольной формы, стороны которого ориентированы по странам света. Материковые стенки и пол покрывали глиняной обмазкой». Полуземлянки имели разные размеры, вход в них находился с южной стороны. конек двускатной крыши проходил по направлению север – юг. кровля состояла из балок и брусьев, составляв-
ших основу перекрытия, а также жердочек и прутьев, покрытых толстым слоем глиняной обмазки (давыдова, 1995: 14-15). система отопления полу-
землянок, состоящая из топки и дымоходов, сложенных из каменных плит, была охарактеризована выше. отметим только, что подобные отопительные системы (каны) имели широкое распространение в дальневосточной культу-
115
ре. на городище (поселении) боро в центральном аймаке Монголии также были раскопаны жилища подобные иволгинским. наземные здания исследовались близ абакана, на иволгинском городи-
ще, на городище баян ундэр. Монгольский археолог Х. Пэрлээ предприни-
мал раскопки большого здания на городище Гоа дов, хотя материалы иссле-
дований остаются пока неопубликованными. начаты исследования одного из четырех зданий на городище тэрэлжин дэрэвэлжин. сведения о назем-
ных жилищах хунну подробно уже анализировались нами (данилов, 2005: 65-70). Поэтому приведем здесь только краткие сведения. на иволгинском городище наземных жилищ визуально прослежива-
лось два. одно из них оказалось металлургической мастерской и не было до конца исследовано. второе сооружение (жилище № 9) было раскопано. зда-
ние в плане имело прямоугольную форму, размерами 13 на 11,5 метра и было ориентировано по сторонам света. оно было построено на небольшом есте-
ственном всхолмлении. «стены сложены из сырцовой глины и имели толщи-
ну: южная – 1,12 метра, западная – 1,30 метра, восточная -1,38 метра, север-
ная – 2,25 метра. в южной стене на расстоянии 1,7 метра от юго-восточного угла здания обнаружен дверной проем шириной в 1,35 метра, с наружной стороны окаймленный двумя сгоревшими вертикальными столбами. вни-
зу эти столбы с внутренней и внешней стороны соединялись деревянной перемычкой-порогом, на котором сохранились следы циновки, сплетенной из растительного волокна. с внутренней стороны стены жилища покрыты слоем глиняной обмазки». в северо-восточном углу здания находилась печь, сложенная из каменных плит. от нее вдоль северной и западной стен здания проходил канал-дымоход шириной в 30 см, сооруженный из каменных плит, применяемый для обогрева помещения (давыдова, 1995: 17; Приложение: рис. 4, 3; данилов, 2005: 67, рис. 3).
второе наземное здание хуннского времени было исследовано в 1940 г. в Хакасии близ города абакана в междуречье ташебы и абакана. Хотя остатки здания были частично разрушены при строительстве дороги, исследовате-
лям удалось проследить архитектурно-строительные особенности здания. нижние сохранившиеся части стен были сделаны из глины, заливаемой в сделанную из досок опалубку. толщина внешних стен достигала 2 метров, а стен, расположенных внутри здания, 1.8 метра. внешние стены сохранились на высоту до 0,5 м, внутренние же достигали высоты 1,80 м. размеры всего сооружения составляли с севера на юг – 35 метров, с запада на восток – 45 метров (евтюхова, 1947: 79). внутренняя планировка здания была достаточно сложной и представ-
ляла собой многокомнатный блок с большим центральным залом, соединяв-
шимся с другими комнатами дверными проемами. внутри здания наблюда-
лись остатки системы отопления, представлявшие собой «узкие (до 50 см ширины) канавки с наклонными стенками, обставленными плитами девон-
ского песчаника» (евтюхова, 1947: 81). обнаружена печь, из которой произ-
водилось отопление здания. в холодные зимние месяцы помещение допол-
нительно обогревалось жаровнями, от которых на глиняном полу оставались следы в виде прокалов. внутри сооружения зафиксированы вкопанные в землю деревянные столбы, опиравшиеся на каменные плиты и являвшиеся, по-видимому, опорами для перекрытия. здание имело черепичную крышу, 116
реконструируемую исследователями как двухъярусную и четырехскатную. Черепица обнаруживала явное сходство с ханьскими образцами, а нижние концевые диски имели штампованные по сырой глине надписи китайскими иероглифами. были обнаружены дверные ручки, выполненные в виде брон-
зовых фантастических человекообразных личин с кольцом в носу (евтюхо-
ва, Левашева, 1946; евтюхова, 1947: Приложение, рис. 5; данилов 2005: 66, рис.1).
еще одно наземное здание было раскопано на городище баян ундэр рас-
положенном в Южной бурятии на р. джиде. оно находилось внутри горо-
дища, в северо-западном углу, почти примыкая к северному и западному ва-
лам. здание было подквадратной формы размерами: северная сторона – 8,7 метра; восточная – 8 метров; западная сторона – 7,60 метра; южная сторона –8,90 метра. стены здания, сохранившиеся только в нижней части, были тщательно заглажены с внешней стороны и стояли строго вертикально. на внешних же сторонах стен просматриваются продольные «ступеньки», яв-
лявшиеся отпечатками досок опалубки, в которую закладывалась влажная глина. снаружи стены покрывались, судя по проведенному разрезу, тонким слоем обмазки своего рода штукатурки, толщина которой составляла 2-3 см. толщину стен определить довольно затруднительно, так как если наружная внешняя сторона стен здания просматривалась почти по всему периметру, то внутренняя сторона из-за развала стен внутрь не прослеживается. вы-
соту здания восстановить практически невозможно, однако, по массивному развалу стен можно судить о количестве строительного материала затрачен-
ного на сооружение здания. По всему периметру здания, с внешней сторо-
ны, сохранились подпрямоугольной в плане формы глинобитные выступы, пристроенные к стенам, внутри которых просматривались остатки столбов. на северной стороне здания было четыре выступа; на южной стороне со-
хранилось два выступа; на западной и восточной сторонах здания было по одному выступу. По всей видимости, эти выступы служили для укрепления находившихся внутри них деревянных столбов, выполнявших функции не-
сущих конструкций и являвшихся частью строительно-архитектурного ан-
самбля здания. для столбов выкапывались ямки, на дне которых находились каменные плитки, служившие твердой опорой столбу. наличие с восточной и западной сторон здания по одному выступу, располагавшихся точно посе-
редине, позволяет предполагать, что на этих вертикальных столбах помеща-
лась центральная несущая балка. дополнительным подтверждением этому служат остатки столба, найденного посередине здания на одной линии со столбами с восточной и западной сторон. центральный опорный столб сто-
ял в неглубокой ямке и опирался на каменную плиту. столбы на северной и южной сторонах служили, возможно, опорами для боковых несущих балок, к которым крепились стропила. возможно также, что эти столбы служили для придания дополнительной устойчивости глинобитным стенам здания. такая конструкция перекрытия предполагает наличие двускатной крыши, прослеживаемой и на большинстве полуземлянок иволгинского городища. в северо-восточном углу здания находилась печь, сложенная из гранит-
ных плит. от нее вдоль северной и западной стен здания прослеживались остатки отопительного канала, от которого сохранились вертикально стоя-
щие и беспорядочно лежащие плоские гранитные плиты.
117
вход в здание находился в южной стене здания, ближе к юго-восточному углу и был обозначен с двух сторон деревянными столбами, от которых со-
хранились нижние части. вокруг здания со всех четырех сторон прослежены остатки глинобит-
ных стен с проходом в юго-западной части. Эти стены отстояли от стен зда-
ния с северной стороны на 1,55 метра; с восточной стороны на – 1,55 метра; с западной стороны на – 1,70 метра; с южной стороны на – 1,50 метра и, по-
вторяя в целом его контуры, образовывали в плане подквадратной формы своеобразный внутренний дворик-коридор. Проход в этот «дворик» обрам-
ленный с двух сторон стенками, выходя за пределы общего квадратного пла-
на, тянулся к югу в виде коридора на восемь метров (данилов 1998, с.111-114; Приложение, рис. 4, 2. он же 2005 с. 66, рис. 2).
на городище тэрэлжин дэрэвэлжин просматриваются остатки четырех зданий в виде холмов разных размеров, высотой от одного до двух метров. самое большое здание находится примерно посередине городища. к северо-
западу от него находится здание меньших размеров, соединенное с большим невысоким расплывшимся валом, напоминающим остатки перехода или га-
лереи. к западу от большого здания расположены остатки еще одного зда-
ния, равного ему по высоте, но уступающего по размерам. к западу от него расположено небольшое всхолмление, соединенное с ним невысоким «Г»-
образным в плане валом, также напоминающим переход. таким образом, здания были связаны между собой попарно, то есть на городище прослежи-
вается как бы два комплекса, каждый из которых состоит из двух зданий. на поверхности всех отмеченных холмов встречаются обломки черепиц. такая же черепица, но в меньших количествах находится на всей площади городи-
ща. Почти на всех зданиях видны следы старых раскопок и шурфов, произ-
веденных во время обследования городища Х. Пэрлээ. раскопки самого большого здания длиной 60 м, шириной 30 м и высо-
той около 2 м выявили существование своеобразного пола-подстилки из чистой глины, настилавшегося на материковой почве. на ней сооружалась платформа из глины, перемешанной с щебнем, дресвой и песком. именно на поверхности этой платформы было найдено большое количество черепицы, оказавшейся здесь при разрушении здания. здание было окружено галечной дорожкой, шириной до одного метра. Гальки размером 7-10 см были плотно уложены и, возможно, скреплены глинистым, цементирующим раствором. внутри здания встретились остатки отопительной системы, сложенной из каменных, необработанных плит. на глубине 30-40 см посередине здания, на гребне обнаружили конструкции из деревянных плах с выкладками из окатанных галек. Функциональное назначение городищ предварительно определялась как по характеру остатков сооружений, так и по количеству и составу арте-
фактов, найденных при раскопках. так иволгинское городище по наличию земледельческих орудий, остатков злаков, следов ремесленного производства условно определяется как поселок ремесленников и земледельцев. Городище баян ундэр и, возможно, поселение близ абакана можно будет позициони-
ровать как резиденции определенного уровня правителей, так как здания на этих поселениях резко выделяются на окружающем фоне. При раскопках здания на городище тэрэлжин дэрэвэлжин основными находками являлись 118
фрагменты черепицы. Почти не встречались кости животных, фрагменты керамики и различных бытовых предметов, являющихся непременными при раскопках стационарных поселений. Это обстоятельство и наличие от-
дельных деталей, в частности, галечная дорожка и конструкции из дерева и галечных выкладок склоняют нас к мысли, что, возможно, раскапываемое здание было культовым и могло исполнять функции храма. Это не более чем гипотеза, подтвердить или опровергнуть которую будет возможно только при продолжении изучения памятника.
таким образом, можно констатировать, что проведенные исследователя-
ми раскопки хуннских городищ выявляют достаточно интересную картину. выясняется, например, что существовали поселки земледельцев и ремеслен-
ников, игравших определенную роль в экономике. одни из городищ можно интерпретировать как резиденции различного уровня правителей, сведения о титулах и степени властных полномочий которых содержатся в письмен-
ных источниках. на отдельных городищах выявлены постройки, которые по отдельным признакам можно признать культовыми, храмовыми зданиями. кроме укрепленных городищ выявляются неукрепленные поселения, роль которых в экономической и политической жизни еще предстоит выяснить. то есть в результате изучения довольно незначительного количества раско-
панных памятников выявляются различные по функциональному назначе-
нию городища, показывающие сложную структуру хуннского общества. Литература
давыдова А.В. иволгинский археологический комплекс. – т. 1. ивол-
гинское городище. – сПб., 1995.
давыдова А.В. новые данные о поселении хунну в дуренах. // археоло-
гические открытия. – М., 1980.
данилов С.В., жаворонкова Т.В. Городище баян ундэр – новый памят-
ник хунну в забайкалье // культуры и памятники бронзового и раннего же-
лезного веков забайкалья и Монголии. – улан-удэ, 1995. – с. 26-36.
данилов С.В. раскопки здания на хуннском городище баян ундэр в джидинском районе республики бурятия // археология и этнология дальне-
го востока и центральной азии. – владивосток, 1998. – с. 111-114.
данилов С.В. наземные здания хуннов // вестник нГу. – т.4, вып. 5. – новосибирск, 2005. – с. 65-70.
Евтюхова Л.А. развалины дворца в «земле Хягас» // ксииМк, вып. xxI. – М., 1947. – с. 79-85.
Евтюхова Л.А., Левашева В.П. раскопки китайского дома близ абакана // ксииМк. – вып. xII. – М., 1946. – с. 72-84.
Кызласов Л.Р. Гуннский дворец на енисее. – М., 2001.
Сосновский Г.П. нижне-иволгинское городище // Проблемы истории докапиталистических обществ. – № 7-8. – М., 1934 – с. 150-156.
Пэрлээ Х. к истории древних городов и поселений Монголии // совет-
ская археология. – № 3. – М., 1957 – с. 43-53.
Пэрлээ Х. Монгол ард улсын эрт, дундад уеийн хот суурины товчоон. – улаанбатаар, 1961.
119
П.К. дашковский
Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия
НАЧАЛЬНыЙ ЭТАП ФОРМИРОВАНИЯ РЕЛИГИОЗНОЙ ЭЛИТы У КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМы
1
общественная организация кочевников центральной азии — одно из перспективных направлений развития социальной археологии в нашей стране на протяжении последних двадцати лет. за этот период на основе комплекса разнообразных письменных, археологических, иконографических, этнографи-
ческих, лингвистических источников изучены особенности социальной исто-
рии многих кочевых народов эпохи поздней древности и средневековья. осо-
бое внимание исследователи в последние годы уделяют изучению роли элиты в обществе номадов. Это связано как с новыми открытиями и исследованием элитных («царских») погребально-поминальных комплексов в степной полосе евразии, так и методологическим плюрализмом, предоставившем дополнитель-
ные возможности для развития кочевниковедения. существует обширная социологическая, политологическая и историческая библиография, посвященная изучению процессов формирования и функцио-
нирования элит (см обзор: ашин, 1985; радаев, Шкаратан, 1996: 166-183; ашин, Понеделков, игнатов, старостин, 1999; крушанов, 2001 и др.). в последние годы в отечественной науке активно разрабатывается данная проблематика и в отно-
шении древних и средневековых народов. При этом особое внимание обраща-
ется не только на письменные, но и на археологические данные (зданович, 1997; тишкин, 2005; дашковский, 2005 и др.). несмотря на дискуссионность отдель-
ных положений «теорий элит», тем не менее, исследователи отмечают, что ко-
личество элит в социуме может быть столь же многообразным, как и областей общественной жизни (радаев, Шкаратан, 1996: 166-183). в этой связи, вполне оправдано выделение политических, экономических, военных, профессиональ-
ных элит, которые тесно взаимосвязаны между собой, хотя это и не исключает их соперничество. важно отметить, что в архаичных, средневековых и традици-
онных обществах большую роль играла религиозная элита (священнослужите-
ли, жречество и т.п.) (Полосин, 1999: 145-148). Это связано с тем, что указанное социальное объединение в отличие от других элит состояло на службе обще-
ства, следовательно, являлось его служащим и должно было действовать исклю-
чительно на благо всех его членов, а не отдельных группировок (вебер, 1994: 99). в то же время, надо признать, что история знает примеры, когда предста-
вители религиозной элиты выступали в интересах отдельных лиц, группировок и партий. в целом религиозная элита включает в себя наиболее влиятельных и авторитетных религиозных деятелей, которые могут обеспечивать отправление значимых ритуалов, участвовать в разработке догматики вероучения и обряд-
________________________________
1
Работа выполнена при финансовой поддержке Фонда Президента РФ (проект №МК-132.2008.6, тема «Формирование и эволюция мировоззренческих систем в контексте культурно-исторических и этнополитических аспектов развития кочевников Южной Сибири в эпоху поздней древности и раннего средневековья» и РГНФ-МинОКН Монголии (проект №08-01-92004а/G, «Этносоциальные процессы и формирование синкретичных мировоззренческих систем у кочевников Алтая и Северо-
Западной Монголии»).
120
ности, а также оказывать влияние на отдельные нерелигиозные направления развития государства. некоторые представители религиозной элиты могут об-
ладать чертами харизматического лидера, что дополнительно усиливает их ав-
торитет в обществе.
Формирование религиозной элиты у кочевых народов центральной азии, вероятно, началось еще в скифскую эпоху (дашковский, 2005). именно в это время наметилась тенденция к сложению особой группы священнослужите-
лей, хотя основная масса культовых действий по-прежнему отправлялась в семейно-родовых коллективах главами больших семей и кланов. такие священ-
нослужители принимали участие при совершении наиболее сложных и значи-
мых ритуалов, например, при погребении правителя, возведении масштабных погребально-поминальных комплексов, бальзамировании, нанесении татуиро-
вок и других мероприятиях (тишкин, дашковский, 2003: 230). Применительно к этому времени выявлено несколько специфичных погребений служителей культа (Полосьмак, 2001: 279-281; тишкин, дашковский, 2003: 227 — 229 и др.), хотя сохраняется дискуссия относительно критериев для их выделения. основ-
ная трудность выявления погребений священнослужителей обусловлено тем, что у номадов одни и те же предметы могли носить полисемантичный характер, т.е. использоваться как в обыденной, так и обрядовой жизни. важно также от-
метить, что уже в скифское время правитель рассматривался как сакрализован-
ная персона (акишев, 1984; дашковский, 2007 и др.). кроме того, он обладал не только высшей военной и административной, но и религиозной властью. в то же время его участие в крупных религиозных мероприятиях носило, веро-
ятно, формальный мировоззренческий характер, поскольку он рассматривался как олицетворение единства, гармонии социального и космического порядка. однако, несмотря на это обстоятельство, «вождь» кочевников, также как и свя-
щеннослужители наиболее важных культов, входил в состав формирующейся религиозной элиты. в последующий гунно-сарматский период процесс развития особой ка-
тегории служителей культа продолжился. китайские письменные источники (Материалы по истории…, 1968: 40 — 41; Материалы по истории…, 1973: 22, 120; бичурин, 1998: 50, 341) свидетельствуют, что в процессе совершения ре-
лигиозных обрядов, жертвоприношений принимали участие шаньюй, высшая аристократия, собираемая на съезды, и т.н. «шаманы».
священнослужитель, как и правитель, обеспечивал стабильность обще-
ства, однако сфера его влияния в сакральном мире совершенно иная, нежели у представителя светской власти. Примечательно, что с гунно-сарматского вре-
мени и в последующий тюрко-монгольский период (vI-xIII вв. н.э.) в кочевом мире окончательно формируется мифологическое обоснование легитимности власти правителя и его клана. Шаньюй, облачённый харизмой, одним своим су-
ществованием давал социуму покровительство небесных, «светлых» сил, тогда как шаман (служитель культа) обеспечивает процветание общества в силу свое-
го избранничества в мире духов (дашковский, Мейкшан, 2008). в связи с рассмотрением феномена религиозной элиты у кочевников необ-
ходимо коснуться вопроса о возможном распространении миссионеров в цен-
тральной азии в гунно-сарматское время. в данном случае речь идет о знаком-
стве номадов с буддизмом, хотя многие вопросы, связанные с начальным этапом деятельности данной конфессии в центральной азии, особенно среди хунну, 121
остаются дискуссионными. имеются данные китайских источников о том, что некоторые кочевые правители в указанный период не только интересовались литературой и учением этой конфессии, но и носили имена, которые символи-
зировали поддержку будде (сухбатор, 1978: 65 — 68). так, согласно письменным источникам в 419 г. н.э. монах Фа Го объявил императора тобасской династии вэй тай-цзу буддой (кычанов, 1997: 64). до этого момента у представителей тобасской династии, начиная с тоба-Гуя, господствовал титул императора и сына неба (бичурин, 1998: 179), которые он принял после успешных военно-
политических действий. Этот факт еще раз подтверждает, что инициатором распространения буддизма среди сяньбийцев, как и других кочевых народов были правители и окружающая элита. возможность проникновения отдельных религиозных идей и миссионеров в кочевую среду косвенно подтверждается тем, во II-III вв. н.э. из средней азии в восточный туркестан и далее в китай стали регулярно в большом количестве направляться последователи буддизма, хотя отдельные проповедники попадали сюда и ранее (восточный туркестан…, 1992: 441 и др.). в конечном итоге в Iv-v вв. н.э. буддизм достаточно хорошо закрепился в указанных регионах, с которыми номады постоянно взаимодей-
ствовали. в период господства в центральной азии Жужанской империи дея-
тельность буддийких миссионеров усилилась. в источниках имеются сведения, прямо указывающие на наличие представителей этой конфессии в окружении правящей элиты номадов. так, один из памятников письменности сообщает о подарке китайскому императору статуи будды, преподнесенную от имени пра-
вителя жужаней Чэуна буддийким священником (бичурин, 1998: 78).
Примечательно, что во многих государствах средней и центральной азии, а также в китае, правящая элита в эпоху поздней древности и средневековья ак-
тивно поддерживала буддийких миссионеров, организацию общин и строитель-
ство храмов. При этом правители часто стремились использовать положения вероучения для обоснования сакрализации своих персон и власти (Мартынов, 1972: 6 — 7; скрынникова, 1988 и др.). более того, известны случаи привлечения буддистких проповедников в качестве государственных советников и даже по-
тенциальных регентов (восточный туркестан…, 1992: 475). кроме буддийких миссионеров в состав религиозной элиты могли входить и представители других конфессий, приближенные к правителям кочевни-
ков. Примечательно также, что элементы погребального обряда элиты хунну, исследованные на могильнике ноин-ула, по мнению некоторых ученых име-
ют определенное соответствие в китайской традиции погребения эпохи Хань (Филиппова, 2005: 17, 19). более того, именно китайские мастера принимали непосредственное участие в сооружении погребальных камер, изготовление и украшение специфичных гробов для хуннуской элиты, в т.ч. шаньюев (руденко, 1962: 21-22). отмеченные особенности погребального обряда хунну подтверж-
даются и результатами последних исследований элитного кургана на некрополе ноин-ула (Полосьмак, богданов, цэвэндорж, 2006). статус таких иноплемен-
ников, несомненно, был очень высок, поскольку в противном случае их не до-
пустили бы до совершения такого важного обряда, как погребение кочевника, особенно шаньюя.
важно отметить, что при изучении рассматриваемой тематики в отноше-
нии гунно-сарматского времени, как и предшествующего периода, сохраняется проблема выявления погребений служителей культа и ритуальных предметов. 122
так, а.в. тиваненко приводит сведения об одном разрушенном хуннуском по-
гребении близ цаган-усуна в котором кроме прочих предметов, обнаружено 108 каменных бус, составляющих буддийские четки (тиваненко, 1994: 51-53). к сожалению, материалы этого погребения не опубликованы и окончательно не атрибутированы. кроме того, среди захоронений хунну на иволгинском и дырестуйском могильниках исследователи выделяют некоторые специфичные погребения женщин с более высоким социальным статусом (давыдова, 1996: 29; Миняев, 1998 и др.). Примечательно, что именно в ряде женских захоронений обнаружены бронзовые пряжки-пластины с изображением борьбы зверей. ин-
тересно, что такие пряжки выявлены в захоронениях женщин, средний возраст которых на момент смерти составлял 50-60 лет (давыдова, 1996: 106 и др.). важ-
но также отметить, что аналогичные предметы встречаются в погребениях жен-
щин булан-кобинской культуры алтая, испытавшей сильное влияние хуннуской культурной традиции (тишкин, 2005). более того, как раз в таких захоронениях в Горном алтае известен случай находки каменного алтарика (жертвенника) и сопроводительное захоронение лошади (тишкин, Горбунов, 2003). каменные алтарики и сопроводительные захоронения лошадей в женских погребениях в совокупности с некоторыми другими признаками рассматриваются в качестве определенных маркеров при выделении погребений служителей культа у нома-
дов в скифскую эпоху. в то же время, в полной мере интерпретировать отмечен-
ные выше показатели в качестве индикаторов погребений священнослужителей у хунну и «булан-кобинцев» преждевременно, так как необходимы дальнейшие изыскания в этой области. в связи с рассмотрением указанной проблематики следует обратить вни-
мание на определенные перспективы в изучении различных культовых по-
строек, которые в письменных источниках иногда упоминаются как храмы, молельники, святилища и т.п. (Материалы по истории…, 1973: 22; бичурин, 1998: 78 и др.). особую дискуссию среди исследователей вызывают сведения об особом религиозном центре Лунчане (Материалы по истории…, 1968: 40; бичурин, 1998: 50 и др.). археологические данные в определенной степени до-
полняют сведения письменных источников относительно сакральных объектов у хунну. в частности, а.в. тиваненко отмечал, что «все хуннуские городища с ограниченным числом внутренних построек следует рассматривать как храмо-
вые комплексы, обслуживаемые штатом жрецов, живших за пределами стен в легких жилищах (юртах), либо как храмы внутри поселений, как это практи-
ковалось у всех центрально-азиатских народов в эпоху средневековья» (тива-
ненко, 1994: 42-43). несмотря на то, что вывод ученого достаточно категоричен и дискуссионен, особенно в отношении выделения жречества как социального института, тем не менее, под ним есть некоторые реальные основания. так, на иволгинском городище были найдены лопатки для гадания (давыдова, 1995: 30), широко использовавшиеся в религиозной деятельности. другой интерес-
ной находкой, обнаруженной на нижнеиволгинском городище, является по-
ходный бронзовый буддийский алтарь с надписью 441 г. н.э. он был изготовлен для ханского императора, предпринявшего карательный поход против кочев-
ников (тиваненко, 1994: 65-69). кроме того, при изучении городищ Гуа-дов, тэрэлжийн-дэрэвэлжин-газар, баруун-байдалинг в Монголии, хотя широко-
масштабных раскопок, судя по всему, не проводилось, были зафиксированы ал-
тари для жертвоприношений, различные подсобные помещения (например, для 123
хранения онгонов), но при этом отсутствовали бытовые предметы (тиваненко, 1994: 41-42). в дальнейшем непосредственно раскопки на этих памятниках по-
зволят существенно прояснить вопрос хронологии и назначения ряда постро-
ек, которые во многом гипотетически интерпретируются исследователями как «храмы». в этой связи определенный интерес представляют результаты изуче-
ния материалов из ташебинского городка и дворца наместника хунну в саяно-
алтайском нагорье. в процессе интерпретаций артефактов Л.р. кызласов отме-
чал, что один из залов дворца мог использоваться как молельня, где находился переносной алтарь-жертвенник, на месте которого выявлен мощный прокал. При исследовании этого памятника обнаружен ряд предметов, имеющих пря-
мое отношение к религиозным традициям древнего населения хуннуского пе-
риода: бронзовые маскароны в виде гениев-хранителей, глиняная личина и др. (кызласов, 2006: 202-203).
таким образом, приведенные материалы позволяют сделать предваритель-
ный вывод о том, что основу религиозной элиты в эпоху поздней древности составляли священнослужители, отправляющие наиболее важные обряды, клан правителя и его окружение (вожди племен или старейшины). в отличие от скифской эпохи в гунно-сарматское время в религиозную элиту стали входить и миссионеры, особенно приближенные к окружению кочевого правителя. кроме того, судя по письменным источникам, заметно более активное привлечение к участию в значимых обрядах политического окружения шаньюев. именно во-
енная и политическая элита часто становилась носителем нового религиозного мировоззрения. имеющиеся данные о разнообразных формах жертвоприношений, ма-
гии, мантике, погребально-поминальных комплексах и культовых сооруже-
ниях (святилища, храмы) свидетельствуют о наличии сложной религиозно-
мифологической системы и дальнейшей тенденции формирования и развития особой категории служителей культа. такие лица, безусловно, являлись носите-
лями важной сакральной информации и могли оказывать определенное влия-
ние на политические события в кочевой империи. однако в силу специфики социально-политической организации номадов, образа жизни и исторических процессов в эпоху поздней древности, сформировавшаяся религиозная элита не могла трансформироваться в корпоративную социальную группу профес-
сионального жречества. кроме того, многие религиозные обряды, прежде всего погребально-поминального цикла, у основной массы кочевников на протяже-
нии всего периода отправлялась в семейно-родовых коллективах главами боль-
ших семей и кланов. Литература
Акишев А.К. искусство и мифология саков. — алма-ата, 1984. — 176 с.
Ашин Г.К. современные теории элиты: критический очерк. — М., 1985. — 256 с.
Ашин Г.К., Понеделков А.В., Игнатов Е.Г., Старостин А.М. основы по-
литической элитологии: учеб. пособие. — М., 1999. — 304 с.
Бичурин Н.Я. собрание сведений о народах, обитавших в средней азии, в древние времена. — алматы, 1998. Ч. 1. LLxIv — 390 с.
Вебер М. социология религий (типы религиозных обществ) // избранное. образ общества. — М., 1994. — с. 78 — 308.
восточный туркестан в древности и раннем средневековье. — М., 1992. — 687 с.
124
давыдова А.В. иволгинский археологический комплекс. иволгинское го-
родище. — сПб., 1995. — т.1. — 94 с.: ил.
давыдова А.В. иволгинский археологический комплекс. иволгинский мо-
гильник.– сПб., 1996. — т. 2. — 176 с.
дашковский П.К. Формирование элиты кочевников Горного алтая в скифскую эпоху // социогенез в северной азии. — иркутск, 2005. — Ч.1. с. — 239 — 246.
дашковский П.К. сакрализация правителей кочевых обществ Южной си-
бири и центральной азии в древности и средневековье // известия аГу. серия история. — барнаул, 2007. — №4. — с. 46 — 52.
дашковский П.К., Мейкшан И.А. актуальные проблемы изучения мировоззрения хунну центральной азии // время и культура в археолого-
этнографических исследованиях древних и современных западной сибири и сопредельных территорий: проблемы интерпретации и реконструкции. — томск, 2008. — с. 278 — 282.
Зданович д.Г. синташтинское общество: социальные основы «квазигород-
ской» культуры Южного зауралья эпохи средней бронзы. — Челябинск, 1997.
Крушанов А.А. Элиты теории // Философский словарь. — М., 2001. — с. 684 — 685.
Кызласов Л.Р. Городская цивилизация срединной и северной азии. исто-
рические и археологические исследования. — М., 2006. — 360 с.
Кычанов Е.М. кочевые государства: от гуннов до маньчжуров. — М., 1997. — 319 с.
Мартынов А.С. Представления о природе и мироустроительных функци-
ях власти китайских императоров в официальной традиции // народы азии и африки. — 1972. — № 5.
Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / введ., пер. и прим. в.с. таскина. — вып.1. — М., 1968. — 239 с.
Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / введ., пер. и прим. в.с. таскина. — вып.2. — М., 1973. — 250 с.
Миняев С.С. дырестуйский могильник. — сПб., 1998. — 233 с.
Полосин В.С. Миф. религия. Государство. исследование политической ми-
фологии. — М., 1999. — 440 с.
Полосьмак Н.В. всадники укока. — новосибирск, 2001. — 336 с.
Полосьмак Н.В., Богданов Е.С., Цэвэндорж д. раскопки кургана хунну в горах ноин-ула, северная Монголия // Проблемы археологии, этнографии, антропологии сибири и сопредельных территорий. — новосибирск, 2006. — т.xII. — Ч.1. Радаев В.В., Шкаратан О.И. социальная стратификация. — М., 1996. — 318 с.
Руденко С.И. культура хуннов и ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962. Скрынникова Т.д. роль буддизма в формировании политических идей в Монголии (xIII-xvII вв.) // Методологические аспекты изучения истории ду-
ховной культуры востока. — улан-удэ, 1988. Сухбатар Г. к вопросу о распространении буддизма среди ранних кочев-
ников Монголии // археология и этнография Монголии. — новосибирск, 1978. — с. 61 — 71.
Тиваненко А.В. древние святилища восточной сибири в эпоху раннего средневековья. — новосибирск. 1994. — 150 с.
Тишкин А.А. Элита в древних и средневековых обществах скотоводов ев-
125
разии: перспективы изучения данного явления на основе археологических ма-
териалов // Монгольская империя и кочевой мир. — улан-удэ, 2005. — кн.2. — с. 43 — 56.
Тишкин А.А., Горбунов В.В. исследование погребально-поминальных па-
мятников кочевников в центральном алтае // Проблемы археологии, этногра-
фии, антропологии сибири и сопредельных территорий. — новосибирск, 2003. — т.Ix, Ч.I. — с. 488 — 493.
Филиппова И.В. культурные контакты населения западного забайкалья, Южной, западной сибири и северной Монголии с ханьским китаем в скифское и гунно-сарматское время (по археологическим источникам): автореф. дис. ... канд. ист. наук. — новосибирск, 2005.
П.К. дашковский, И.А. Усова
Алтайский государственный университет, г. Барнаул, Россия
РЕКОНСТРУКЦИЯ жЕНСКОГО ГОЛОВНОГО УБОРА ИЗ МОГИЛЬНИКА ПАЗыРыКСКОЙ КУЛЬТУРы ХАНКАРИНСКИЙ дОЛ
1
в течение нескольких лет краснощековская археологическая экспедиция аГу проводит изучение могильника пазырыкской культуры Ханкаринский дол, расположенного в краснощековском районе алтайского края (дашковский, тишкин, 2006; дашковский, тишкин, тур, 2005 и др.). Предварительный анализ материалов раскопок и результаты радиоуглеродного исследования позволили отнести памятник к Iv-нач. III в. до н.э. (тишкин, дашковский, 2007). в 2008 г. исследован самый большой на данном памятнике курган (№15) пазырыкской культуры, диаметр которого составлял 14,25 м, а высота 0,75 м. в нем была похоронена женщина 35-40 лет с сопроводительным захоронением лошади. из погребального инвентаря обнаружено: бронзовое зеркало, гривна, покры-
тая золотой фольгой, железный нож, удила, шпильки, золотые серьги, костя-
ная подпружная пряжка, каменная курильница, керамический сосуд, «мясная пища». уникальной находкой оказался головной убор, реконструкции которого и посвящена настоящая публикация.
следует отметить, что в археологических памятниках кочевников Южной сибири и центральной азии головные уборы, изготовленные из органических материалов, сохраняются в редких случаях. в большинстве случаев только нали-
чие золотых аппликаций в непотревоженном виде на остатках головного убора позволяет восстановить его конструкцию и форму. в связи с этим убор-парик из женского погребения №15 могильника Ханкаринский дол демонстрирует свою уникальность, благодаря большому количеству аппликаций из золотой ________________________________
1
Работа выполнена при финансовой поддержке Фонда Президента РФ (проект №МК-132.2008.6, тема «Формирование и эволюция мировоззренческих систем в контексте культурно-исторических и этнополитических аспектов развития кочевников Южной Сибири в эпоху поздней древности и раннего средневековья») и РГНФ-МинОКН Монголии (проект №08-01-92004а/G, «Этносоциальные процессы и формирование синкретичных мировоззренческих систем у кочевников Алтая и Северо-
Западной Монголии»).
126
фольги, представленных в виде фигурок оленя, грифона, баранов и спиралевид-
ного узора (рис.). кроме этого, в районе шеи были обнаружены бронзовая грив-
на, обложенная золотой фольгой, и две серьги. недалеко от гривны находились четыре пары аппликаций из золотой фольги, имеющие форму «запятой» (6 экз.) и ромба (2 экз.). возможно, они крепились на вороте верхней плечевой одежды с двух сторон, поскольку на каждой из аппликаций имелись отверстия для при-
шивания их к одежде.
в районе черепа зафиксированы следы высокого головного убора в виде черного пятна с элементами золотой фольги из целых волнообразных полосок, которые симметрично с двух сторон располагались по кромке высокого навер-
шия и у его основания. высота сооружения достигала 35,5 см. на правой сторо-
не нижней части головного убора по центру находился необычный, декоративно оформленный орнамент из листового золота, основным мотивом которого был растительный. здесь также преобладают другие комбинации, характерные для изобразительного искусства кочевников скифской эпохи алтая: мотив «запятой», пальметок, розеток, «оленьего рога» (руденко, 1960: 245–272). основной компо-
зицией орнамента, состоящего из симметрично расположенных двух S-образных фигур с ромбовидной прорезью в центре, возможно, является стебель цветка с бутоном и двухлепестковыми листьями по краям (рис. -б). схожий по форме, но не по композиционным элементам листовидный орнамент являлся украшением конского снаряжения из туэктинского кургана (руденко, 1960: 252, рис. 130 ч). на уборе-парике с правой стороны были обнаружены хорошо сохранив-
шиеся сдвоенные головы баранов из золотой фольги в количестве восьми экзем-
пляров, четыре одиночных головки горного барана располагались слева (рис. -а). аппликации размещались по всей длине головного убора и шли вертикальным рядом. Местоположение нескольких одиночных головок горных баранов в общей структуре убора определить сложно, поскольку они хаотично располагались в Рис. Реконструкция женского головного убора из могильника Ханкаринский дол
1 2
127
нижней части головного убора справа. возможно, изделия являлись частью на-
косников, материалом для которого, кроме дерева (Полосьмак, 2001: 145; кубарев, 1991: 113), могла служить ткань. в частности, накосники из шелка были встрече-
ны в ноин-улинских погребениях хунну (руденко, 1962: 44, таб. xIx, 1).
в налобной части убора было обнаружено своеобразное навершие, выпол-
ненное в виде деревянной головы орлиного грифона со звериными ушами, об-
ложенное золотой фольгой. Фигурка мифического животного могла крепиться либо в основании женской прически, либо верхнего головного убора (войлоч-
ный колпак с полями) при помощи шпильки, фрагменты которой не сохрани-
лись. Фигурки хищных птиц (орлов), копытных являлись более распространен-
ным средством украшения женских и мужских головных уборов пазырыкского населения, нежели использование в качестве навершия изображений грифонов. в искусстве кочевников обычно противопоставлялись образы животных верх-
него и нижнего уровней в трехчленной структуре мира, что находит отражение в их расположении на предметах костюма (одежда, головной убор). изображе-
ния оленей, горных баранов, козлов, лошадей, орлов являлись непременным атрибутом сакрализованного головного убора, в то время как образ грифона (гриф) украшал подол одежды, что свидетельствует о его соотнесении к симво-
лам сакрального низа, смерти (кубарев, 1991: 157 — 159). в районе черепа на парике женщины, погребенной в кургане №15, най-
дено две шпильки из железа, шаровидные дольчатые навершия которых были покрыты листовым золотом. Шпильки располагались рядом с разрозненными головами баранов. Это может свидетельствовать либо о креплении при помощи заколок косы женщины к убору-парику, либо к накосникам. Шпильки, найден-
ные в курганах Юстыда и уландрыка также конструктивно были связаны с на-
косниками. (кубарев, 1991: 111).
на вершине женского убора-парика находилась деревянная фигурка оленя высотой 5 см, обложенная золотой фольгой. Фигурка животного со вставными ушами, ветвистыми рогами и сведенными к центру основания ногами, прикре-
плялась к прическе деревянной палочкой-каркасом, фрагменты которой были найдены в парике. вместе с навершием высота головного убора составляла 39,5 см (рис.). аналогичные длинные шпильки с навершием в виде стоящего оле-
ня зафиксированы при исследовании кургана аржан (могила №5) и объекта №2 могильника уландрык-Iv (Чугунов, Парцингер, наглер, 2002: 120; кубарев, 1987: 96 и др.). такие предметы закрепляли узел, полученный при связывании косы женщины с искусственной косой (кубарев, 1987: 96).
исходя из расположения элементов украшения женского головного убора, можно предположить, что он представлял собой высокое сооружение, основу которого составляло, вероятно, углисто-глинистое вещество, волосы, войлок, ткань. аналогичный по своим морфологическим показателям головной убор-
парик обнаружен при исследовании захоронения женщины в кургане №1 мо-
гильника ак-алаха-3 (Полосьмак, 2001; Полосьмак, баркова, 2005).
навершие, судя по сохранившейся черной краске, могло быть изготовле-
но из войлока, обтянутого шерстяной тканью, которой покрывалась нижняя часть головного убора. на навершие вертикально в ряд нашивались одиноч-
ные и сдвоенные аппликации головок горных баранов, которые крепились при помощи отверстий, расположенных на них. Палочка-каркас с фигуркой оленя наверху проходила через весь головной убор, что делало его устойчивым при 128
ходьбе. кроме этого, вся конструкция держалась благодаря нескольким шпиль-
кам, которые закрепляли парик на затылке и по бокам головы. По краям убора шла тонкая полоска золотой фольги в виде волнообразного орнамента, конец одного из которых переходил в нижнюю часть парика. растительный орнамент и разрозненные одиночные головки горных баранов были прикреплены на ткань, которая покрывала волосы женщины. сооружение в основании головно-
го убора украшала головка грифона. По вороту верхней плечевой одежды были нашиты аппликации, выполненные в форме ромбов и запятых.
учитывая масштабность кургана №15 в сравнении с другими исследован-
ными объектами пазырыкской культуры на могильнике Ханкаринский дол, а также сопроводительное захоронение и состав инвентаря, можно предвари-
тельно отметить высокий социальный статус погребенной женщины. дальней-
шие изучения семантики головного убора и других признаков погребального обряда пазырыкской культуры позволят расширить представления о мировоз-
зрении и социальной организации кочевников.
Литература
дашковский П.К., Тишкин А.А. Ханкаринский дол — памятник пазырык-
ской культуры в северо-западном алтае // современные проблемы археологии россии: Мат. всерос. археол. съезда. — новосибирск, 2006. т. II. — с. 20 — 22.
дашковский П.К., Тишкин А.А., Тур С.С. вторичные погребения в курга-
нах скифского времени на памятнике Ханкаринский дол // западная и Южная сибирь в древности. — барнаул, 2005. — с. 62 — 68.
Кубарев В.д. курганы уландрыка. — новосибирск, 1987. — 301 с.
Кубарев В.д. курганы Юстыда. — новосибирск, 1991. — 190 с. Полосьмак Н.В. всадники укока. — новосибирск, 2001. — 336 с.
Полосьмак Н.В. костюм и текстиль пазырыкцев алтая (Iv — III вв. до н.э). — новосибирск, 2005. — 232 с.
Руденко С.И. культура населения центрального алтая в скифское время. — М.; Л., 1960. — 361 с.
Руденко С.И. культура хуннов и ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962. — 203 с.
Тишкин А.А., дашковский П.К. результаты радиоуглеродного датирова-
ния памятников пазырыкской культуры Ханкаринский дол и яломан-III // ра-
диоуглерод в археологических и палеоэкологических исследованиях. — сПб., 2007. — с. 291 — 299.
Чугунов К.В, Парцингер Г, Наглер А. Элитное погребение эпохи ран-
них кочевников в туве (предварительные публикации полевых исследований российско-германской экспедиции в 2001 г.) // археология, этнография и антро-
пология евразии со ран. — 2002. — №2. — с. 115 — 126.
129
П.В. дриевский
ГУК АЭМ «Тальцы», г.Иркутск, Россия
ОРИЕНТИРОВОЧНыЕ ЗНАКИ — УКАЗАТЕЛИ ОХОТНИКОВ В ТАЙГЕ
основным видом таёжного промысла на территории байкальской сиби-
ри долгие годы являлась охота, обусловливающая кочевую жизнь для освоения новых охотничьих территорий в погоне за зверем. все виды хозяйственных построек таёжной зоны исходили из целесообразности жизнеобеспечения в данных климатических условиях плюс преобладания высокой мобильности, необходимой для охотников. опасности и стрессовые ситуации вырабатывали на протяжении веков в человеке-охотнике определённые стереотипы поведе-
ния, черты характера, навыки. догнать, настичь и убить зверя, при этом самому не стать жертвой, приспособиться к суровым условиям — вот задачи, которые постоянно должен решать охотник-промысловик. очень важную роль в этом играет умение ориентироваться, определять своё местоположение и дорогу к тому месту, куда ты хочешь дойти. Ландшафт таёжной местности труднопро-
ходимый. на пути охотника ждут гари и заросшие кустарником непроходимые дороги, мари, ручейки и быстрые реки, крутые склоны и скалистые хребты. ещё задолго до прихода казаков коренные жители осваивали таёжные про-
странства байкальской сибири. огромнейшие территории заселяли эвенки, главным занятием которых была охота. Этот народ назвали «следопытами тай-
ги». умение хорошо ориентироваться на местности по различным природным признакам было у эвенка «в крови», т.е. передавалось на генетическом уровне и вырабатывалось с детских лет. Эвенк-охотник обладал отличной визуальной памятью, ему достаточно было одного раза побывать в незнакомом месте, что-
бы в следующий раз безошибочно указать дорогу к нему. Главными ориентира-
ми на больших площадях для них служили водоразделы и речушки. на участках меньших по размеру ориентирами могли служить необычные природные и гео-
графические объекты (скалы, лиственница, сожжённая грозой, каповый нарост, пещера, дупло и т.д.). иногда невдалеке от тропы или стойбища эвенков можно встретить затёсы на толстоствольных лиственницах размерами от 30 до 50 см². По словам инфор-
матора н.н. копыловой из рода Лаксикагир с. усть-каренга Читинской обл. эти затёсы служили условными знаками, ориентирами, указывающими тропу, веду-
щую к лабазу, солонцу, капкану, петле. иногда на таких затёсах с помощью угля вперёд ушедшие оставляли информацию идущим за ними. они писали (вторая половина xx в., когда большинство эвенков были знакомы с русским алфави-
том) или изображали, на каком дне пути от стоянки находились на данном ме-
сте, или же что в пути добыли соболя, сохатого и т.д., сообщали и о постигшей в пути неудаче, например, болезни или смерти. Это была своеобразная таёжная почта, где данные затёсы были бумагой, а уголь — карандашом. Подтверждения о надписях углём можно найти в статье П.П. Хороших «Путевые знаки эвенков-
охотников» (Хороших, 1950; 57-60). зимой охотники оставляли информацию позади идущим рисунками и знаками, выполненными вдоль тропы веткой на снегу. так, «белкуя» вместе с одним охотником, мы оставляли информацию о направлении, где тропа рас-
130
ходилась, стрелками-рисунками на снегу. информацию о направлении оставля-
ли, используя ветку-стрелку, один из концов которой был заострён или же был тоньше. Этот конец указывал направление. зимой ветку оставляли на снегу, в другое время года вставляли в развилку сучка или расщеп древесного ствола. для лучшей видимости и привлечения внимания ветку-указатель могли очи-
стить от коры, а на стволе дерева, к которому она прикреплялась, делали за-
тёсы. Функциональное предназначение такой ветки — указать направление для лучшей ориентировки. если охотник хотел донести информацию до путников, то старался выделить знак, если же делал её для себя, то указатель был менее заметный. как пример: если такой прутик указывал направление от тропы до места, на котором охотник утаил часть своей поклажи, то кроме него самого такой указатель вряд ли кто увидит. во время витимской этно-археологической экспедиции 2004 г., охотник-
оленевод н.я. арунеев с. тунгокочен Читинской обл. согласился проводить участников к верховому захоронению. Пройдя обряд очищения дымом (оку-
ривания) и жертвоприношения, арунеев попросил изготовить две ветки-
указатели, которые были прикреплены рядом с развалившимся лабазом мо-
гилой. они указывали сторону, по которой необходимо было обогнуть место захоронения. николай объяснял это тем, что часто путники, которые не знали о захоронении, оскверняли его. они проходили по упавшему погребению, и их ждало неминуемое возмездие в виде болезни, утери какой-либо вещи и даже смерти. олень, прошедший по могиле, по словам арунеева, вял на глазах. Поэ-
тому кроме установления указателей мы ещё и огородили это место. Подтверж-
дение предположения о том, что с помощью таких знаков охотники оповещали друг друга об опасности на пути следования, указывали места обходов, можно найти у беликова. «Пользовались охотники-эвенки и своеобразными рисунка-
ми, свидетельствующими о наличии на пути капканов, ловушек, опасностей для собак или самого охотника, места пребывания, времени возвращения, болезни, смерти, другие подробности» (беликов, 1995; 126-139). автор часто наблюдал, что по дороге эвенк-охотник ломал ветки, — с одной стороны это делалось для того, чтобы тропа не зарастала, с другой — сломанной веткой охотник оповещал о себе, заявлял, что он недавно проходил по угодью и следит за ним, что оно не заброшено. Чтобы быстрее найти дорогу к нужному месту, эвенк-охотник оставлял в коре дерева и между сучьями сорванный мох или ягель на расстоянии 10-20 м. с помощью стрелок-указателей определяли места брода через речки. По словам н.н. копыловой, указателем, установлен-
ным на длинном шесте (хува), эвенки отмечали место брода. такой же указатель приводит в своей статье П.П. Хороших (Хороших, 1950; 57-58). с помощью ука-
зателя эвенк-охотник не только мог показать направление, но и продолжитель-
ность похода. если он полагал, что скоро вернётся, то к хонин-хува он добавлял ещё небольшую палку, указывающую в другую сторону. если на палке-указателе были кольца из веток ивы или тальника, то по ним определяли количество дней, проведенных в походе. добрым знаком, указывающим то, что охотник находится на стоянке, яв-
лялся дым от костра. но когда охотничья избушка (зимовьё) находилась на рас-
стоянии от тропы или сплавной судоходной речки, то охотник, чтобы опове-
стить путника о своём пребывании, ставил возле дороги знак, отёсанную жердь, которую опирал на дерево; когда он уходил, то клал палку на землю. Проходя-
131
щий или проплывающий путник-охотник знал: если приметит такую отёсан-
ную приваленную к дереву жердь, то хозяин дома и можно заехать на чай. ориентировочные информационные знаки-указатели используются охот-
никами тайги и сегодня. с развитием грамотности у местного аборигенного населения уже не так часто встречаются знаки-письмена. охотники оставляют записки на бумаге карандашом в избушках-зимовьях или прикалывают на за-
тёсы деревьев. всё же наряду с современными способами передачи информации охотники-таёжники продолжают использовать примитивные и удобные знаки-
указатели: ветки-стрелки, затёсы на деревьях, знаки-рисунки, мох, вставленный в кору или между сучков, приваленные отёсанные жерди.
Подобные знаки применялись не только эвенками, а, скорее всего, были распространены у большинства таёжных охотников. описание таких затёсов у тофаларов есть в монографии у Л.в. Мельниковой (Мельникова, 1994; 86-87). Литература
Беликов В.В. Хозяйство и быт эвенков бурятии в xvII-xvIII вв. // отчий край: краевед. сб. — улан-удэ, 1995. — вып. 2. — с. 126-139.
Мельникова Л.В. тофы. — иркутск, 1994. — 304 с.
Мыреева А.Н. таёжные письмена // розовая чайка. — 1992. — № 1. — с. 208-211.
Хороших П.П. Путевые знаки эвенков (из материалов по этнографии эвенков р. нижней тунгуски) // краткие сообщения института этнографии. — 1950. — вып. x. — с.57-60.
Ю.А. Емельянова
Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия
К ПРОБЛЕМЕ ИЗУЧЕНИЯ КЕРАМИКИ СЕВЕРОБАЙКАЛЬСКОГО ТИПА
с момента первого обнаружения керамики, в дальнейшем отнесенной к северобайкальскому типу, прошло уже более полувека, однако вопросы ее про-
исхождения, функционального назначения и хронологии до сих пор остаются открытыми. наша задача заключается в том, чтобы не только систематизиро-
вать полученные ранее результаты исследований, но и попытаться ответить на вопрос происхождения и периодизации керамики этого типа.
северобайкальская керамика происходит с территории стоянок, святилищ и поселений. Практически всегда эти комплексы нестратифицированы и часто пе-
ремешаны. на территории северо-западного побережья оз. байкал к настоящему времени известно 5 археологических объектов (Лысая сопка I, северобайкальск I, богучанское xIII, байкальское vI и байкальское III) (рис. 1), где в наборе археологи-
ческого материала была встречена керамика северобайкальского типа. впервые она была обнаружена в.в. свининым в 1963 г. на стоянке Лысая сопка (северо-западное побережье оз. байкал, республика бурятия). автор определил ее как поздненеоли-
тическую. он считал, что керамика со своеобразным орнаментом, использовалась в период поисков, как в мотивах, так и в технике нанесения орнамента, происходив-
ших прежде, чем появились устоявшиеся стандарты (свинин, 1966: 11).
132
новые данные о керамике северобайкальского типа были получены в 1979 г. т.а. абдуловым и н.П. Пилипчук. в своей статье, посвященной раскопкам на Лысой сопке, они приходят к выводу, что «украшение сосудов геометрическим орнаментом и строгая последовательность распределения мотивов по зонам сближают эту керамику с керамикой раннебронзовой андроновской культуры на енисее. андроновские сосуды, хотя и имели другую форму, украшались так же и в той же последовательности…» (абдулов, Пилипчук, 1982: 60). учитывая технологическое своеобразие обнаруженной керамики, авторы ставят вопрос о выделении самобытной культуры северного байкала, предлагая назвать ее се-
веробайкальской и датировать II тыс. до н.э. (абдулов, Пилипчук, 1982: 64). судя по найденным остаткам, сосуды северобайкальского типа имели округлое дно (рис. 2 — 8). дно утолщалось за счет налепа толщиной 0,3 см. у всех сосудов выражено устье. среди северобайкальской керамики выделяются две группы венчиков: грибовидная и прямая. венчик первой группы образован в результате уплощения верхнего среза сосудов, вследствие чего края венчика слегка нависают над стенками. у прямых венчиков верхний срез располагает-
ся перпендикулярно к внешним и внутренним бортам. Чаще всего венчики с внешней стороны украшались налепными рассеченными валиками. сосуды украшались разнообразным орнаментом. отмечено три способа его нанесе-
ния: продавливание, прочерчивание и налеп. среди продавленных орнаментов Рис. 1. Карта-схема археологических объектов, где в наборе археологического материала встречается керамика северобайкальского типа
133
можно выделить две разновидности: нанесенные на поверхность сосуда с помо-
щью штампа и нанесенные посредством лопаточки. в первом случае вдавление производилось торцевой частью палочки, а во втором — ее боковой гранью. основные формы штампов — круглые, прямоугольные, овальные, треугольные и ромбовидные. Лопаточки, применявшиеся для украшения сосудов, имели округлое, прямое, остроугольное и волнообразное окончание. налепной орна-
мент выполнялся путем наложения на поверхность сосуда валиков треуголь-
ной формы. на поверхности горшка валики располагаются горизонтальными Рис. 2. Керамика северобайкальского типа: 1 — Окуневая III; 2 — Окуневая IV; 3-7 — Посольск; 8 — Лысая Сопка
134
и дугообразными линиями в несколько рядов. они рассекались при помощи лопаточки с угловым вырезом на окончании. валиков, не орнаментированных оттисками лопаточки, не встречено. основываясь на морфологических и ор-
наментальных особенностях, попытаемся уточнить характеристику керамики северобайкальского типа:
1) сосуды с округлым дном и выраженным устьем; 2) среди орнаментальных мотивов преобладают налепные треугольные в сечении валики, рассеченные вдавлениями лопаточки с прямым окончанием или с угловым вырезом, располагающиеся в несколько рядов в верхней части сосудов; 3) большинство сосудов украшены разнообразными штампами;
4) ареал распространения — северное побережье байкала (единичные на-
ходки зафиксированы и в других районах побережья);
5) хронология — вторая половина III — II тыс. до н.э.
основываясь на морфологических и орнаментальных показателях северо-
байкальской и андроновской керамики, можно констатировать, что это совер-
шенно различные керамические традиции, не имеющие между собой ничего об-
щего. Четкое распределение элементов орнамента по зонам сосуда, отмечаемое исследователями для двух керамических традиций, широко представлено и на керамике других типов. Поэтому вряд ли можно рассматривать зональное рас-
пределение орнамента как доказательство культурно-исторической общности населения, оставившего эту керамику. т.а. абдулов определил местонахождение Лысая сопка I как стояночный комплекс. однако Ю.с. Гришин на основе анализа топографического располо-
жения памятника пришел к выводу, что данный объект является святилищем, а найденная на нем керамика северобайкальского типа носила исключительно культовый характер (Гришин, 1986: 68). нахождение керамики северобайкаль-
ского типа на памятниках с различной функциональной нагрузкой позволяет опровергнуть мнение Ю.с. Гришина о исключительно культовом ее назначении. аналогичная керамика была найдена как на поселении (байкальское III), так и на стоянках (северобайкальск I, богучанская xIII, байкальское vI). ареал распространения северобайкальской керамики не ограничивается только северо-западным побережьем оз. байкал. Подобная керамика обнару-
жена на юго-восточном берегу байкала на стоянке Посольск (сборы е.а. Хам-
зиной) (цыденова, Хамзина, 2005: 325), на стоянке Шаманский мыс II, располо-
женной на мысе бурхан (о-в ольхон). на западном побережье Чивыркуйского залива (восточный берег байкала) во втором культурном горизонте стоянки окуневая Iv и в третьем культурном горизонте стоянки окуневая III (рис. 1).
сосуды со стоянки Шаманский мыс II имеют устье большого размера. у большинства из них хорошо выражено зональное распределение орнамента. устье сосудов украшено горизонтальными рядами треугольных налепных рас-
сеченных валиков. Помимо валиков, сосуды орнаментировались разнообраз-
ными штамповыми вдавлениями. среди них встречаются: круглый лучевидный штамп; парные ромбы поперечногофрированные внутри; оттиски лопаточки с угловым вырезом. кроме керамики северобайкальского типа на стоянке обна-
ружены материалы эпох неолита — железного века. Четкого стратиграфиче-
ского разделения разновременного археологического материала на стоянке не фиксируется. исследователи датируют Шаманский мыс II v тыс. до н.э. — I тыс. 135
н.э. (качалова, Мандельштам, 1992: 213).
Фрагменты сосудов северобайкальского типа со стоянки Посольск име-
ют прямой по срезу, равномерно утолщенный венчик (рис.2 — 3-7). керамика украшена рядами валиков, рассеченных отступающим штампом в виде «ласточ-
киного хвоста» (или «скобчатого» штампа). ниже валиков размещены оттиски фигурных штампов — круглого, вытянуто-подтреугольного и т.д. временной интервал существования стоянки Посольск определяется неолитом — бронзо-
вым веком (цыденова, Хамзина, 2006: 325, рис. 3 — 1-5).
один фрагмент северобайкальского сосуда обнаружен в 1983 г. Ю.П. Лыхи-
ным в третьем культурном горизонте стоянки окуневая III. венчик сосуда про-
стой формы, украшен с внешней стороны пятью горизонтальными рассечен-
ными валиками, ниже которых расположены два ряда оттисков отступающей лопаточки с угловым вырезом на окончании (рис. 2-1). Между ними ряд отти-
сков прямоугольного штампа с внутренним сечением. завершает композицию ряд оттисков треугольного поперечногофрированного штампа. к нижней вер-
шине треугольника вплотную примыкает оттиск круглого лучевидного штампа с внутренним кругом (Лыхин, 1984). венчик гладкостенного сосуда северобайкальского типа из II культурного горизонта со стоянки окуневая Iv простой формы. боковая поверхность укра-
шена наклонными прочерченными линиями. ниже — три налепных валика, оформленных «скобчатыми» насечками (рис. 2 — 2). По тулову — горизонталь-
ные ряды, выполненные овальной «отступающей» лопаточкой. о.и. Горюнова и Ю.П. Лыхин определяют возраст северобайкальской керамики второй полови-
ной II тыс. до н.э. в своих выводах они опираются на схожесть северобайкаль-
ских сосудов с керамикой ранних стоянок доронинского этапа бронзового века забайкалья, датируемого второй половиной II — началом I тыс. до н.э. у обо-
их типов керамики сосуды украшались налепными валиками, оформленными «скобчатыми» насечками. такая же орнаментация отмечается и на керамике с поселений Харга I (Горюнова, Лыхин, 1985: 139). определенное сходство в орнаментации северобайкальской и харгинской керамики (стоянка Харга I в восточной бурятии, автор раскопок Л.Г. ивашина), на которую указывает о.и. Горюнова, существует. ивашина по наличию изде-
лий из бронзы относит этот комплекс к фофановскому этапу раннебронзового века забайкалья (первая половина II тыс. до н.э.) (ивашина, 1979: 59). Характер-
ными чертами харгинской керамики являются следующие:
1) сосуды имеют острое, круглое или плоское дно;
2) орнаментация — вертикальные и горизонтальные полосы, выполненные различными штамповыми вдавлениями (гребенка, лопаточка); иногда встреча-
ются налепные рассеченные валики;
3) хронология — xvIII –xIv вв. до н.э.
большая часть орнаментов северобайкальской и харгинской керамики не совпадает, на основании чего можно констатировать, что это две разные кера-
мические традиции, хотя и имеющие между собой незначительные сходства. в двух керамических традициях для орнаментации используются треугольные в сечении налепные валики, рассеченные наклонными вдавлениями лопаточки с прямым окончанием (ивашина, 1979: 67-68, рис. 50-2,6,7; рис. 51-1, 2, 5, 9). сопоставление керамики северобайкальского типа с керамикой памятни-
ков сопредельных территорий пока не решает проблем, связанных с ее происхо-
136
ждением. временной же интервал существования северобайкальской керамики определяется четырьмя радиоуглеродными датами, полученными с поселения байкальское III (северо-западное побережье байкала). две даты сделаны по ор-
ганике из жилища № 3. Первая из них — 3875±50 л.н. (соан-4101) получена по костям животных из квадратов 89, 90, 99 и 100 раскопа № 1. вторая дата — 3020±40 л.н. (Гин-7062) сделана по углю из квадрата 38 раскопа № 1. с учетом калибровки первая дата соответствует 2471-2152 гг. до н.э., а вторая 1395-1128 гг. до н.э. еще две даты сделаны по материалам со святилища, расположенного в северо-восточной части поселения. Первая из них — 3875±50 л.н. (соан-4101) получена по костям животных. вторая дата — 3020±40 л.н. (Гин-7062) сделана по углю. с учетом калибровки первая дата соответствует 2471-2152 гг. до н.э., а вторая 1395-1128 гг. до н.э. в связи с этим время существования северобай-
кальской керамики охватывает период с 2471 г. до н.э. по 1128 г. до н.э., то есть вторую половину III — II тыс. до н.э. (емельянова, Харинский, 2008: 159). в целом, сравнивая керамические традиции сопредельных территорий, можно говорить о самобытности северобайкальской керамики. оригиналь-
ность орнамента позволяет достаточно уверенно выделять ее среди других ке-
рамических комплексов сибири. Литература
Абдулов Т.А., Пилипчук Н.П. Поселение Лысая сопка на северном бай-
кале (по материалам 1979 года) // Материальная культура древнего населения восточной сибири. — иркутск, 1982. — с. 55 — 70.
Горюнова О.И., Лыхин Ю.П. археологические памятники п-ова святой нос (оз. байкал) // древнее забайкалье и его культурные связи. — новосибирск, 1985. — с. 130 — 147.
Емельянова Ю.А., Харинский А.В. древнейшее городище-святилище на побережье озера байкал // известия лаборатории древних технологий. — ир-
кутск, 2008. — вып. № 6. — с.145-167.
Ивашина Л.Г. неолит и энеолит лесостепной зоны бурятии. — новоси-
бирск, 1979. — 155 с.
Качалова Н.К., Мандельштам А.М. Поселения и могильники на мысах бурхан, Шибэтэй и нюргон (остров ольхон) // древности байкала. — иркутск; Л., 1992. — с. 213.
Свинин В.В. археологическое исследование на северном побережье озера байкал в 1963-1965 гг. // отчеты археологических экспедиций за 1963-1965 годы: (мат-лы и докл. на науч. сессии ин-та археологии ан ссср). — иркутск: ир-
кут. обл. краевед. музей. 1966. — №10. — с.10 — 12.
Цыденова Н.В., Хамзина Е.А. керамические материалы Посольской сто-
янки: корреляции и варианты интерпретации // известия Лаборатории древ-
них технологий. — иркутск, 2005. — вып. № 4. — с.323-332.
Лыхин Ю.П. // отчет о работах восточнобайкальского отряда каЭ иГу в 1983 году. — иркутск, 1984. — №9348. — с. 10. 137
Томор-Очир Идерхангай
Улан-Баторский университет, г.Улан-Батор, Монголия
«СТЕЛы В ОГРАдКАХ» ЗАПАдНОЙ МОНГОЛИИ
на территории баин-ульгийского аймака широко распространен особый вид археологических памятников, так называемые «стелы в оградках» или «столбы в оградках», которые представляют собой вертикально вкопанные в землю камен-
ные стелы, расположенные в центре четырехугольных оградок из каменных плит. По нашему мнению, данный вид памятников является поминальными сооруже-
ниями бронзового века. однако на сегодняшний день они мало изучены. Пред-
ставленная работа является попыткой определения хронологии и назначения та-
кого вида археологических памятников на основе материалов исследований.
Обзор исследований
данный тип памятников еще с конца xIx в. стал привлекать внимание ис-
следователей. так, Г.н. Потанин, работавший в западной Монголии в 1970-х гг., описывая подобные памятники, обратил внимание на местные названия этих памятников. данные памятники отмечены у него как «киша чуло» (Потанин 1881: 64). в отчетах орхонской экспедиции, работавшей в центральной Мон-
голии под руководством академика в.в. радлова, также имеются сведения о ка-
менных столбах, расположенных в долине р. Хануй (Radlof, 1892, Taf. vII). Фин-
ский исследователь а. Гранэ отметил подобные памятники в западных районах. им были опубликованы фотографии и зарисовки четырех стелл, находивших-
ся в долине р. цагаан гол цэнгэл сомона нынешнего баин-ульгийского аймака (Grano, 1910, taf. 11, ig. 1, 3). в последующие годы подобные памятники неодно-
кратно были отмечены многими исследователями, что свидетельствует о ши-
роком их распространении. о таких памятниках писали польский исследова-
тель е. трыярский (Tryjarsky, 1971: 126), а также участники Монголо-советской историко-культурной экспедиции (баяр, 1990: 378).
участники проекта «историко-археологические памятники западной ча-
сти Монгольского алтая» в ходе своих полевых изысканий обнаружили многие десятки стел подобного типа (турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005, 2006; баяр, би-
хумар, умирбек, 2005; баттулга, 2006). в результате работ полевых экспедиций данного проекта на территории баин-ульгийского аймака были обследованы 8372 памятника 18 типов, относящихся к различным историческим периодам — от каменного века и до xvIII века (турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005, 2006; баяр, бихумар, умирбек, 2005; баттулга, 2006). Географические координаты всех сооружений были определены с помощью GPS-приемника. среди общего числа памятников были зафиксированы 454 стелы бронзового века, открытые в 139 пунктах. все каменные изваяния были задокументированы, определены их местоположения и выполнены их фотодокументации. следует отметить, что не все памятники были открыты нашей экспедицией, некоторые обнаружены предыдущими исследователями. к числу таких монументов можно отнести сте-
лы, находившиеся в местностях тахилгат узуур цэнгэл сомона, улаан дэл и зост в сомоне сагсай, г. ямаат улаан в сомоне ногооннуур.
138
Местоположение памятников и их конструкция
до сих пор в нашей стране исследованию каменных «стел в оградках» уделяется крайне мало внимания. Это, по-видимому, связано с тем, что дан-
ные памятники не обладают столь богатой научной информацией — в них почти отсутствуют артефакты. все памятники данного типа, обнаруженные на территории баин-ульгийского аймака, были открыты в ходе исследова-
тельских работ по изучению других видов археологических объектов, и до сих пор не имеется специальных научных работ, посвященных изучению этих монументов. в работах зарубежных исследователей, изучающих памят-
ники бронзового века, каменные стелы также не являются предметом от-
дельного изучения.
конструкция данных памятников довольно проста. Главным образом она состоит из вертикально стоячего каменного столба, вкопанного в центре четы-
рехугольной оградки, сложенной из вертикально вкопанных плит размером 1х1 м или 2х2 м. в некоторых случаях вокруг них размещаются ритуальные выкладки в виде кольца, а также, в редких случаях, они находятся вблизи херексуров. Эти «стелы в оградках» по своему назначению идентичны с древнетюркскими поминальными оградками, но по своему внешнему виду резко отличаются от них. если каменные изваяния или простые стелы, заме-
няющие их, обычно находятся на восточной стороне оградки, а от изваяний к востоку располагается длинная цепочка вертикально вкопанных в землю камней — так называемых «балбал», то изучаемые нами стелы всегда раз-
мещаются внутри оградок. также они отличаются тем, что к югу от них нахо-
дятся ритуальные круги, а вокруг данных памятников находятся херексуры и оленные камни — памятники бронзового века. следует отметить, что сте-
лы в оградках в некоторой степени напоминают оленные камни бронзового века. также следует обратить внимание на то, что некоторые оленные камни, расположенные внутри четырехугольных оградок, точно также как «стелы в оградках», располагаются поблизости херексуров или на некотором расстоя-
нии на специально устроенной площадке.
Рис 1. Стелы в оградках у горы Цэцэгтийн улаан. Ногооннуур сомон 139
Хронология памятников
если и были случаи, когда некоторые исследователи идентифицировали «стелы в оградках» с древнетюркскими мемориальными оградками (Гумилев, 1959: 110), то большинство исследователей склонны считать их памятниками бронзового и раннежелезного веков. так, например, если в.в. волков считал эти стелы памятниками карасукской эпохи то, Э.а. новгородова высказала мнение о том, что «стелы в четырехугольных оградках несомненно относятся к одному и тому же времени что и оленные камни», иначе они относятся к концу брон-
зового, началу железного века (новгородова, 1977: 205). если, по мнению в.д. кубарева, эти монументальные памятники, относятся к позднему бронзовому веку или, возможно, к началу железного века (кубарев, 2001, 29), то Ю.с. Худя-
ков датирует их ранним бронзовым веком (Худяков, 1987: 157-158).
в 2007 г. в местности улаан худаг буянт сомона кобдоского аймака мон-
гольским археологом д. Эрдэнэбаатаром была раскопана группа памятников различного времени, в том числе 2 «стелы в оградках», которые были датирова-
ны бронзовым веком (Эрдэнэбаатар, тишкин, Мунхбаяр, 2007: 18-20).
в ходе исследований было зафиксировано много случаев изображения на сте-
лах различных тамгообразных знаков. некоторые исследователи датировали эти памятники другим историческим временем по причине того, что на них были изо-
бражены фигуры, напоминающие древнетюркские тамги. так, например, во время спасательных археологических работ, проведенных в потопляемой зоне будущей магистрали на территории уенч сомона кобдоского аймака, была исследована одна «стела в оградке» вместе с сопроводительными сооружениями, которая была переме-
щена в другое безопасное место. исследователи, работавшие на данном памятнике, ошибочно отнесли его к древнетюркскому периоду из-за того, что на поверхности данного памятника была изображена древнетюркская тамга (еруул-Эрдэнэ, Энхтур, 2004). на самом же деле эта стела не является древнетюркским памятником, так как ее внешний вид и сопроводительные кольцевые выкладки указывают на то, что этот памятник относится именно к бронзовому веку. Это обычное явление, когда по име-
ющимся родовым тамгам на каменных стелах, древнетюркских оградках, балбалах, стелах с надписью, каменных черепахах и на естественных скалах датировка объекта происходит по этому признаку, хотя это ведет к ошибочному заключению.
Рис 2. Памятник в местности Бага харгайтын ам. Сагсай сомон
140
Распространение «стел в оградках»
как показывают наши исследования, изучаемые памятники распростране-
ны, главным образом, по долинам больших рек, на солнечной стороне горных склонов. определенное количество этих памятников было обнаружено вблизи херексуров. однако большинство из них располагается в одиночестве, а также вблизи от памятников совершенно другого типа.
на данной таблице указаны местоположения «стел в оградках», обнару-
женных в баин-ульгийском аймаке.
Рис 3. Парные стелы в местности Улаан дэлийн γзγγр. Сагсай сомон
Таблица
№ сомон Памятники кол-во Литература
1 2 3 4 5
1 алтай Гулжаан гол-2 2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
2 алтай Хушоот-2 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
3 алтай Yе тас-1 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
4 алтай Yе тас-4 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
5 алтай
Чигэртэй гол-8
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
6 алтай
Чигэртэй гол-14
6 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
7 алтай
Чигэртэй гол-20
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
8 алтай
Чигэртэй гол-23
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
9 алтай
Чигэртэй гол-28
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
10 алтанцугц
Ховд голын хундий-3
3 турбат, баярхv, идэрхангай, 2006
11 алтанцугц
Ховд голын хундий-8
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
141
1 2 3 4 5
12 алтанцугц
улаан харгана-4
3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
13 алтанцугц
улаан харгана-6
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
14 алтанцугц
Хойд олон нуур-1
3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
15 алтанцугц Хух хутул 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
16 алтанцугц Хушоот-2 6 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
17 алтанцугц
Ховд голын хундий-15
3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
18 алтанцугц
Ховд голын хундий-19
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
19 алтанцугц
Ховд голын хундий-20
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
20 баяннуур Ховд гол-3 4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
21 баяннуур Ховд гол-5 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
22 баяннуур
цагаан хушоот-6
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
23 баяннуур
цэцэгтийн улаан уул-1
6 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
24 баяннуур
цэцэгтийн улаан уул-2
7 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
25 баяннуур Ховд гол-11 4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
26 баяннуур Ховд гол-16 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
27 баяннуур цэцэгт баг-1 5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
28 баяннуур цэцэгт гол-10 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
29 бугат
Хγйгэн хороо-2
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
30 бугат Ёлын ам-7 1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
31 бугат Ёлын ам-8 1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
32 бугат
Хар аралын хундий-4
4 баяр, бихумар, умирбек, 2005
33 бугат
Хатуугийн хундий-5
3 баяр, бихумар, умирбек, 2005
34 бугат
Хатуугийн хундий-6
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
35 бугат
Хатуугийн хундий-7
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
36 бугат
Хатуугийн хундий-8
4 баяр, бихумар, умирбек, 2005
37 бугат
Хатуугийн хундий-9
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
38 бугат
Хатуугийн гол-1
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
39 бугат
Хатуугийн гол-5
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
Продолжение таблицы
142
1 2 3 4 5
40 бугат
Хатуугийн гол-6
5 баяр, бихумар, умирбек, 2005
41 бугат
Хатуугийн гол-11
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
42 бугат
Хатуугийн гол-14
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
43 бугат
Хатуугийн гол-34
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
44 бугат
Хатуугийн гол-36
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
45 бугат
Хатуугийн гол-37
3 баяр, бихумар, умирбек, 2005
46 бугат
Хатуугийн гол-38
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
47 бугат
Хатуугийн гол-39
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
48 бугат
Хатуугийн гол-40
4 баяр, бихумар, умирбек, 2005
49 бугат
Хатуугийн гол-41
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
50 бугат
Хатуугийн гол-42
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
51 бугат
Хатуугийн гол-48
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
52 бугат
Хатуугийн гол-50
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
53 бугат
Хатуугийн гол-66
3 баяр, бихумар, умирбек, 2005
54 бугат
Хатуугийн ам-4
5 баяр, бихумар, умирбек, 2005
55 булган
улаагчин гол-25
5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
56 булган
улаан даваа-
ны гол-9
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
57 булган булган гол-5 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
58 булган
баян голын ам-2
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
59 булган
баян голын ам-7
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
60 буянт умно гол-14 2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
61 буянт умно гол -15 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
62 буянт умно гол -16 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
63 буянт умно гол-19 2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
64 буянт умно гол -21 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
65 дэлγγн
Чигэртэй гол-1
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
Продолжение таблицы
143
1 2 3 4 5
66 дэлγγн
Чигэртэй гол-17
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
67 дэлγγн
Чигэртэй гол-35
4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
68 дэлγγн
Чигэртэй гол-59
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
69 дэлγγн
Чигэртэй гол-60
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
70 дэлγγн
Чигэртэй гол-66
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
71 дэлγγн
Чигэртэй гол-67
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
72 дэлγγн тугруг нуур- 5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
73 дэлγγн
тошингийн ам-2
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
74 дэлγγн дэлγγн гол-3 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
75 дэлγγн дэлγγн гол-6 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
76 ногооннуур
цагааннуур баг-1
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
77 ногооннуур
цагааннуур баг-4
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
78 ногооннуур
бух мурон гол-1
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
79 ногооннуур их тγргэн-1 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
80 ногооннуур
их нарийн гол-1
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
81 ногооннуур
их нарийн гол-4
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
82 ногооннуур
бор бурга-
стын гол-2
5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
83 ногооннуур
бор бурга-
стын гол-9
4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
84 ногооннуур талын гол-3 2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
85 ногооннуур
их хатуугийн гол-5
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
86 ногооннуур
их хатуугийн гол-6
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
87 ногооннуур
их хатуугийн гол-7
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
88 ногооннуур
их хатуугийн гол-8
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
89 ногооннуур
их хатуугийн гол-12
6 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
90 ногооннуур улаан уул-6 4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
91 ногооннуур улаан уул-7 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
92 ногооннуур улаан уул-11 10 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
93 ногооннуур улаан уул-13 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
Продолжение таблицы
144
1 2 3 4 5
94 ногооннуур
ямаат улаан уул-6
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
95 ногооннуур
ямаат улаан уул-9
4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
96 ногооннуур
ямаат улаан уул-13
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
97 ногооннуур
ямаат улаан уул-16
2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
98 ногооннуур
ямаат улаан уул-20
9 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
99 ногооннуур Чигтэй баг 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2006
100 ногооннуур
ямаат улаан уул-27
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
101 ногооннуур
ямаат улаан уул-28
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
102 ногооннуур
ямаат улаан уул-30
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
103 ногооннуур
ямаат улаан уул-31
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
104 ногооннуур
ямаат улаан уул-32
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
105 ногооннуур
ямаат улаан уул-33
1 баяр, бихумар, умирбек, 2005
106 ногооннуур
ямаат улаан уул-34
3 баяр, бихумар, умирбек, 2005
107 ногооннуур
ямаат улаан уул-37
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
108 ногооннуур
ямаат улаан уул-38
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
109 ногооннуур
ямаат улаан уул-40
2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
110 сагсай сагсай гол-5 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
111 сагсай
бага харгайт-1
6 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
112 сагсай
бага харгайт-8
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
113 сагсай сагсай гол-6 2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
114 сагсай зост эрэг-8 5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
115 сагсай улаан дэл-2 3 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
116 сагсай улаан дэл-4 2 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
117 сагсай улаан дэл-7 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
118 сагсай улаан дэл-10 5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
119 сагсай улаан дэл-17 5 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
120 сагсай цагаан асга-2 120 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
121 толбо толбо нуур-1 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
122 толбо
улаан толгой-6
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
Продолжение таблицы
145
1 2 3 4 5
123 толбо
доод хаалгат-3
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
124 толбо
бага толбо нуур-3
1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
125 толбо Хожгор уул-3 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
126 толбо бураат гол-3 1 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
127 толбо бураат-2 4 турбат, баярхγγ, идэрхангай, 2005
128 улаанхус тэрэгт-1 2 турбат, 2004
129 улаанхус Хар ус-8 2 баяр, бихумар, умирбек, 2005
130 улаанхус уртоон булаг 1 баттулга, 2006
131 улаанхус
улаан толгой-1
3 баттулга, 2006
132 улаанхус
улаан толгой-2
1 баттулга, 2006
133 улаанхус
баян зγрхийн нуруу-3
1 баттулга, 2006
134 улаанхус
баян зγрхийн нуруу-4
5 баттулга, 2006
135 улаанхус
Хутолийн даваа
3 баттулга, 2006
136 улаанхус Хар ямаат-7 3 баттулга, 2006
137 цэнгэл
тахилгат γзγγр-2
4 турбат, 2004
138 цэнгэл
Харуул γзγγр-3
1 турбат, 2004
139 цэнгэл
цагаан булаг-2
1 турбат, 2004
нийт 454
Памятники располагаются на подножьях высоких гор, по равнинам боль-
ших и малых рек, по местам обильных растительностью охотничьих угодий и рыбных промыслов. особенно много памятников сосредоточено в таких местах, как цагаан асга, долина р. сагсай, местность улаан дэл сагсай сомона, долина р. Хатуугийн гол бугат сомона, равнина г. улаан уул и ямаат улаан ногооннуур сомона, долина р. кобдо, г. цэцэгтийн улаан баиннуур сомона.
одной из особенностей конструкции данных памятников является то, что в одном сооружении располагается до 5-6 стел. в качестве примера можно при-
вести памятники, расположенные у г. цэцэгтийн улаан ногооннуур сомона, в пади бага харгайт у р. сагсай и в местности улаан дэлийн узуур сагсай сомона, а также у оз. тугруг дэлїїн сомона. в этих пунктах уже встречалось подобное расположение стел (рис. 1-3). следует заметить, что вокруг этих стел, особенно на их южной стороне, на расстоянии 10-30 м были зафиксированы ритуальные кольцевые выкладки размером 1-1,5 м, плотно расположенные друг к другу.
Продолжение таблицы
146
Рис 4. Стела в оградке у горы Цэцэгтийн улаан. Баиннуур сомон
самая большая по высоте стела была обнаружена у левого подножия г. цэцэгт, на западном берегу р. кобдо в баиннуур сомоне (рис. 4). данная стела была изго-
товлена из крупнозернистого красноватого гранита высотой более 3 м. Подобные стелы также встречаются у подножья горы улаан уул и ямаат улаан в ногооннуур сомоне, а также их много в центральной Монголии (рис. 5). Географическое ме-
сторасположение памятников было определено по программе Arc GIS (рис. 6).
Рис 5. Стела в местности Хушон дэнж в Хархорин сомоне Убурхангайского аймака
147
таким образом, по нашему мнению, данный вид памятников остро нуждается во всестороннем исследовании, несмотря на то, что они бедны археологическим вещественным материалом. Лишь после тщательных архе-
ологических изысканий появится возможность точной датировки и опреде-
ления их функции.
Рис 6. Карта распространения стел в оградках в Баин-Ульгийском аймаке 148
Литература
Баттулга Ц. «Монгол алтайн баруун хэсгийн тγγх археологийн дурсгалууд-I» туслийн 2006 оны хээрийн шинжилгээний тайлан (улаанхус, цэнгэл сумд). — МасХ-ийн гар бичмэлийн сан хумруг. — уб., 2006.
Баяр д. 1988 оны хээрийн шинжилгээний тайлан. Шуа-ийн тγγхийн хγрээлэн; Худяков Ю.с., цевендорж д. освоение южной части убсу-нурской котловины в эпоху металла // информационные проблемы изучения биосферы. — Пущино, 1990. — с. 378.
Баяр д., Бихумар Х., Умирбек Б. «Монгол алтайн баруун хэсгийн тγγх ар-
хеологийн дурсгалууд» туслийн 2006 оны хээрийн шинжилгээний ангийн тай-
лан (бугат, алтанцугц, ногооннуур, сагсай, улаанхус сумд). — МасХ-ийн гар бичмэлийн сан хумруг. — уб., 2005.
Гумилев Л.Н. алтайская ветвь тюрок-тугю. — сов. археология. — 1959.
Еруул-Эрдэнэ Ч., Энхтур А. Ховд аймгийн γенч сумын нутаг дахь γенчийн усан цахилгаан станцын ашиглалтын талбайд хийсэн археологийн хээрийн шинжилгээний ангийн тайлан. — Шуа-ийн археологийн Хγрээлэнгийн гар бичмэлийн сан хумруг. — уб., 2004.
Кубарев д.В. изваяния, оградка, балбалы (о проблемах типологии, хро-
нологии и семантики древнетюркских поминальных сооружений алтая и со-
предельных территорий). — алтай и сопредельные территории в эпоху средне-
вековья. — барнаул, 2001.
Потанин Г.Н. очерки северо-западной Монголии. — вып. II. — сПб., 1881. — с. 64.
Радлов В.В. атлас древностей Монголии. — вып. 2. — сПб., 1896.
Турбат Ц. 2004 оны 5-9-р сард баин-ульгий аймагт явуулсан хайгуулын тэмдэглэл. (улаанхус, цэнгэл сумд). МасХ, Гар бичмэлийн сан. «Монгол ал-
тайн баруун хэсгийн тγγх, археологийн дурсгалууд-I» тусол. — уб., 2004.
Турбат Ц., Баярхγγ Н., Идэрхангай Т. «Монгол алтайн баруун хэсгийн тγγх археологийн дурсгалууд-1» туслийн 2005 оны хээрийн шинжилгээний тай-
лан (сагсай, буянт, алтай, толбо сумд). — МасХ-ийн гар бичмэлийн сан хум-
руг. — уб., 2005.
Турбат Ц., Баярхγγ Н., Идэрхангай Т. «Монгол алтайн баруун хэсгийн тγγх археологийн дурсгалууд-1» туслийн 2006 оны хээрийн шинжилгээний ангийн тайлан (ногооннуур, алтанцугц, баиннуур, дэлγγн, булган сумд). — МасХ-ийн гар бичмэлийн сан хумруг. — уб., 2006.
Худяков Ю.С. Херексуры и оленные камни. — археология, этнография и антропология Монголии. — новосибирск, 1987.
Эрдэнэбаатар д., Тишкин А.А., Мунхбаяр Ч. Монгол-оросын хамтарсан «улаан худгийн археологийн бγлэг дурсгал» туслийн 2007 оны ажлын тайлан. — уб., 2007. — с. 18-20.
Granо J.G. Archaeologische Beobachtungen von meiner Reise in Suedsibirien und der Nordwest Mongolei im Jahre 1909, Helsingfors. — 1910.
149
А.М. Илюшин
г. Кемерово, Россия
ПОГРЕБАЛЬНыЙ ОБРЯд КАК СИМВОЛИЧЕСКИЙ ЯЗыК КУЛЬТУРы СРЕдНЕВЕКОВОГО НАСЕЛЕНИЯ КУЗНЕЦКОЙ КОТЛОВИНы
изучая погребальный обряд средневекового населения кузнецкой котло-
вины, мы систематизировали большой блок археологических источников на уровне описания и классификации типов (признаков). в результате этой кро-
потливой работы нами был сформирован банк данных классифицированных типов-признаков элементов погребального обряда средневекового населения кузнецкой котловины, который ежегодно пополняется новой информацией. начиная эту работу в конце 1980-х гг., мы ставили цель упорядочить описание и систематизировать путем классификации на уровне типов разнородные по своему содержанию культурные объекты и системы, фиксируемые на уровне археологических артефактов в погребальном обряде. в дальнейшем это пред-
полагало использование статистико-комбинаторных и других современных методов исследования вещественных исторических источников при проведе-
нии их сравнительного анализа. сейчас можно констатировать, что результаты классификации и систематизации позволили нам сделать шаг вперед не только при проведении различных исследований по таким отраслям знания как эт-
ноархеология и этнокультурная история средневековых кочевников степной евразии, но и выйти на новый качественный уровень осмысления археологи-
ческих источников. в частности, результаты исследований привели нас к выво-
ду о том, что фиксируемые археологическими методами артефакты на уровне типов-признаков погребального обряда в каждом конкретном случае состав-
ляют индивидуальные совокупности классификационных категорий, которые представляют собой продукт культурных процессов и событий. классифицируя и систематизируя фиксируемые археологические артефакты погребального об-
ряда на разных уровнях обобщения, мы фактически пытаемся на современном уровне мышления и знаковых систем передать смысл культуры, которую нам оставили средневековые аборигены, выразив её таким своеобразным языком символов и маркировки среды обитания. Первоначальной точкой отсчета в по-
нимании языка погребального обряда должно быть наше отношение к нему как форме проявления потустороннего мира, который у народов, практикующих язычество, воспринимался как продолжение жизни в другом измерении (или перевернутом состоянии), но с теми же культурными формами, стереотипами восприятия и интерпретации как и в их реальной жизни, следуя своей культур-
ной традиции. Поэтому изучение погребального обряда на уровне археологиче-
ской классификации и систематизации позволяет перейти от мира отдельных сигналов к миру смысла, являющегося связующим звеном с миром идей, об-
разов и ценностей, который имел место у людей, оставивших нам в наследие конкретные памятники и объекты. При этом закодированная в погребальном обряде информация, представленная устойчивыми формами, позволяет понять правила формирования ряда конкретных сообщений и раскрыть содержание их смысла, а также приблизиться к пониманию его уникальных форм. ведь под кодом культуры, фиксируемым при изучении погребального обряда, понимает-
150
ся совокупность конкретных операций (действий) и смыслы, стоящие за ними. таким образом, погружение в мир знаков и символов, комбинированно выра-
женных в погребальном обряде средневекового населения кузнецкой котлови-
ны, дает нам возможность опосредованно вступать в коммуникативные связи с людьми и культурой этой эпохи и ориентироваться в пространстве и времени. цель настоящей работы состоит в том, чтобы обобщить накопленный опыт по расшифровке закодированной смысловой информации, которая содержит-
ся в погребальном обряде средневекового населения кузнецкой котловины и выражена разнообразными символами и знаками. надеюсь, что это привлечет внимание и интерес коллег к вопросам классификации и систематизации ар-
хеологических артефактов и позволит использовать этот опыт при изучении культурных процессов на других территориях северной и центральной азии в широком хронологическом диапазоне.
в настоящее время в банке данных содержится информация о 40 средне-
вековых погребальных памятниках кузнецкой котловины конца v — xIv вв., которая классифицирована по трём информационным уровням (классам) — памятник, курган с сопутствующими сооружениями (курганно-ритуальный комплекс) и погребение (могила), которые расчленяются на такие категории, как отделы, группы и типы. в результате этого создана древовидная классифи-
кационная структура, где тип является первоосновой всей системы и несет в себе конкретный элемент (признак) погребального обряда. основой этой клас-
сификационной пирамиды типов-признаков погребального обряда являют-
ся погребения, из которых каждое представляет собой культурное событие, (то есть частный конкретно-исторический случай осуществления культурных процессов), обладающее уникальными чертами, вариативность (набор типов-
признаков) которых определяется суммой условий и обстоятельств их проте-
кания. класс 1 — памятники — насчитывает 1 отдел, где памятники различаются между собой по трем группам признаков — количество погребальных комплек-
сов, планиграфические и топографические особенности.
такие типы памятников, как курганный могильник, курганная группа, оди-
ночный курган и впускное захоронение, на уровне их интерпретации в первую очередь указывают на наличие или отсутствие устойчивой культурной традиции, а также на численность и время функционирования конкретной этнографиче-
ской группы на определенной территории. курганный могильник, насчитываю-
щий более 10 объектов, может свидетельствовать о длительном проживании на одной территории малочисленной этнографической группы (саратовка — 51 объект на протяжении v-xIII вв.) (илюшин, 1999) или наоборот, непродолжи-
тельном сосуществовании на одной территории большой этнической общности (сапогово — 19 объектов за 100 лет) (илюшин, сулейменов, Гузь, стародубцев, 1992). курганные группы в основной своей массе представляют собой резуль-
тат жизнедеятельности 2-4 поколений небольших этнографических групп за короткий промежуток времени в пределах 50-100 лет (Мусохраново-3, коне-
во) (илюшин, сулейменов, 1998: 79-106). одиночные курганы свидетельству-
ют о неудачных попытках закрепиться на земле представителями, как прави-
ло, одной семьи (рода) 1-2 поколений (Шабаново-8, Шабаново-9, сапогово-1) (илюшин, 1994: 103-111; илюшин, ковалевский, сулейменов, 1996). впускные захоронения в насыпях более древних курганов могут свидетельствовать, или 151
о смерти индивидов вдали места своего проживания (сапогово-1), или об осо-
знании родства погребенных с теми, для кого был изначально сооружен курган, и подчеркивания этого факта (Шабаново-4, ишаново, конево) (илюшин, кова-
левский, 1998: 15-53). расположение погребально-поминальных комплексов на площади па-
мятника рядами и цепочкой фактически отражают социальную структуру этнографической общности или группы, сооружавшей погребальный памят-
ник (торопово-1, конево, Мусохраново-1) (илюшин, 1999а). кроме этого, очередность объектов в рядах и цепочках отражает хронику событий в жиз-
недеятельности этой общности или группы, а также социальный статус по-
гребенных (Мусохраново-3, конево) (илюшин, сулейменов, 1998: 79-106). курганы-кладбища отражают факт проживания компактной этнографической группы на уровне большой семьи (сеока) или рода, которые появляются в нача-
ле II тыс. н.э. для самозащиты от внешней агрессии (сапогово-2, октябрьский) (илюшин, 1994: 45-49; 1997).
расположение погребальных памятников напрямую связано с местами проживания конкретных этнографических групп и общностей и тем статусом, которое они занимали в средневековом социуме кузнецкой котловины. Место-
нахождение погребального памятника на значительном удалении от речной си-
стемы означает, что этнографическая группа, воздвигшая его, проживала на пе-
риферии современного им сообщества и, вероятно, имела низкий социальный статус. расположение памятников в пойме, и особенно на возвышенностях в её пределах близ речных «стрелок», свидетельствует о том, что этносы, соорудив-
шие их, господствовали в долинах нижнего течения рек, наиболее богатых на биомассу, и были лидерами (экономическими, политическими, этническими) в сообществе средневекового населения кузнецкой котловины (наиболее яркие тому примеры — сапогово и конево). класс 2 — курганно-ритуальные комплексы — насчитывает 3 отдела, кото-
рые включают в себя 7 групп, где имеется 53 типа-признака. отдел 1 содержит типологию параметров и ориентации курганно-
ритуальных комплексов, наличие или отсутствие околокурганных или около-
могильных сооружений. Форма и размеры курганных земляных насыпей на-
прямую связаны с социальными характеристиками (роль, статус) погребенных в них людей. наблюдается устойчивая культурная норма и традиция, что чем более высокий статус занимали погребенные в средневековом обществе, тем более массивные им воздвигались рукотворные земляные насыпи с наиболь-
шими трудозатратами. в случае низкого социального статуса и малой роли, которую играли погребенные среди своих сородичей, над их могилами воз-
двигалась меньшие земляные насыпи. относительно ориентации длинной оси вытянутых курганных земляных насыпей, можно предполагать, что она опре-
делялась ландшафтом местности и точками восхода и захода солнца или соот-
ветствовала течению близлежащей реки или ручья. околокурганные объекты — ровики, представлены 4 типами: подчетырехугольной, округлой, овальной и трапециевидной формы с ритуальными площадками и без них. курган со рвом внешне напоминает жилище с обваловкой той же эпохи и, вероятно, является его моделью, выполняя функцию дома и прилегающей территории для погре-
бенных в нем людей. При этом ров выполняет функцию границы, разделяющей мир реальный и потусторонний. наличие во рву перешейка, который, как пра-
152
вило, располагается с восточной стороны, лишь указывает, что реальный мир отождествлялся с восходящим солнцем, а потусторонний с заходящим солнцем и темнотой. отдел 2 содержит типологию следов ритуальных действий в конструкциях курганных насыпей и околокурганных сооружениях погребально-поминальных комплексов. Первая группа фиксирует 11 типов применения огня, что подчер-
кивает высокую значимость огня в повседневной и культовой практике, как у отдельных этнографических групп, так и у всего средневекового населения кузнецкой котловины. выявленные типы-признаки, связанные с огнем, по-
зволяют интерпретировать его участие в погребальном обряде как проявление очищения ритуальных действий и оберег, разделяющий два мира — реальный и потусторонний. кости животных, фиксируемые в курганных насыпях и око-
локурганных сооружениях, представляют информацию о палеоэкономике. По ним можно приблизительно определить соотношение домашних и промысло-
вых животных и какие из них наиболее представлены в погребальной практике на уровне совершения таких обрядовых действий, как поминки. отдел 3 содержит информацию о наличии инвентаря и конструкций в на-
сыпи и под насыпями, а также в околокурганных сооружениях. Это позволяет узнать, какие материалы использовало в строительстве средневековое населе-
ние региона — земля, дерево (сосна, береза и береста) и камень, а найденные предметы свидетельствуют, что кроме традиционно относимых к категории культовых предметов в погребально-поминальном обряде использовались практически и все другие предметы, относимые к категории материальной культуры. Последнее подтверждает лишь тот факт, что каждая материальная вещь, используемая в повседневной жизнедеятельности, имела свою духов-
ную составляющую по представлениям аборигенов. наличие четырехугольных каменных фундаментов и деревянных срубов указывает на формы и приемы, используемые в строительстве жилых и хозяйственных построек. установка деревянных столбов «сэргэ» к востоку от могил по одной оси, с ними свиде-
тельствует о трехмерном измерении пространства и дерева как мировой оси связывающей их между собой. Локализация ритуальных действий в пределах сакрального пространства и их количество косвенно указывают на продолжи-
тельность обрядовых действий. класс 3 — погребения — насчитывает 4 отдела, которые включают в себя 16 групп, где имеется 110 типов-признаков. способ захоронения в могилах является важнейшим показателем этниче-
ской атрибуции погребенного, который наряду с конструкцией могилы, соста-
вом и позами погребенных фактически указывает на этническую принадлеж-
ность. Этот факт может означать, с каким конкретным этносом в повседневной жизни соотносил себя индивид. наличие кенотафов свидетельствует о тради-
ции погребения родственников умерших на стороне или сооружения «ложных» могил с целью сокрытия места реального погребения. на факт наличия этнических общностей и групп разной величины при единстве способа захоронения указывает ориентация совместных и раздель-
ных погребений людей и животных, ориентация могил, наличие надмогильных и внутримогильных сооружений и другие элементы этого уровня. в этом же контексте можно воспринимать следы ритуальных действий в могилах, наличие специфических надмогильных и внутримогильных конструкций. 153
на половозрастные и социальные характеристики указывают в первую очередь размеры и конструкция могилы, а также наличие погребального ин-
вентаря (и его состав) и следы ритуальных действий. Погребальный инвентарь является к тому же важнейшим средством для датировки исследуемых погребе-
ний, определения направлений культурных контактов и влияний извне. Литература
Илюшин А.М. курганы-кладбища средневековых самодийцев кузнецкой котловины // Проблемы этнической истории самодийских народов: сборник докл. науч. конф. — Ч. 1. — омск: изд-во омГу, 1993. — с. 45-49.
Илюшин А.М. средневековые курганы со рвами в кузнецкой котловине (хронология и культурная принадлежность) // Этнокультурные процессы в Южной сибири и центральной азии в I-II тысячелетии н.э. — кемерово: куз-
бассвузиздат, 1994. — с. 103-111.
Илюшин А.М. курган-кладбище в долине р. касьмы как источник по средневековой истории кузнецкой котловины // труды кузнецкой комплексной археолого-этнографической экспедиции. . — т. 2. — кемерово: кузбассвузиздат, 1997. — 119 с.
Илюшин А.М. Могильник саратовка: публикация материалов и опыт эт-
ноархеологического исследования. — кемерово: изд-во кузГту, 1999. –160 с.
Илюшин А.М. население кузнецкой котловины в период развитого сред-
невековья (по материалам раскопок курганного могильника торопово-1). — ке-
мерово: изд-во кузГту, 1999а. — 208 с.
Илюшин А.М., Ковалевский С.А. курганный могильник Шабаново-4 // вопросы археологии северной и центральной азии. — кемерово; Гурьевск: из
д-во кузГту, 1998. — с. 15-53. Илюшин А.М., Ковалевский С.А., Сулейменов М.Г. аварийные рас-
копки курганов близ с. сапогово // труды кузнецкой комплексной археолого-
этнографической экспедиции. том 1. — кемерово: кузбассвузиздат, 1996. — 206 с. Илюшин А.М., Сулейменов М.Г. курганная группа Мусохраново-3 // во-
просы археологии северной и центральной азии. — кемерово; Гурьевск: изд-
во кузГту, 1998. — с. 79-106. Илюшин А.М., Сулейменов М.Г., Гузь В.Б., Стародубцев А.Г. Могильник сапогово — памятник древнетюркской эпохи в кузнецкой котловине. — ново-
сибирск: изд-во нГу, 1992. — 126 с. 154
А.А. Кильдюшева
Омский государственный историко-краеведческий музей, г. Омск, Россия
СЕМАНТИКА КЕРАМИЧЕСКОГО СОСУдА
1
керамика является наиболее массовой категорией находок в археологии, основой для выделения археологических культур, локально-хронологических и культурно-генетических построений, индикатором этнической принадлеж-
ности памятника, показателем хозяйственной направленности древнего на-
селения. на сегодняшний момент в центре внимания исследователей стоят следующие вопросы: общие тенденции развития керамики определённого исто-
рического периода как в синхронном, так и в диахронном аспектах; специфика ее употребления в погребальном ритуале; анализ стиля орнаментации посуды, его структуры и семантики; технологическая характеристика и морфологиче-
ская классификация керамики; реконструкция технологии керамического про-
изводства, эксперименты по моделированию посуды и т.д. всё это свидетель-
ствует о неизменном интересе учёных к одному из важных творений человека — керамике.
создание нового, не свойственного природе материала было знаковым яв-
лением в истории человечества. как известно, глиняная посуда на территории евразии получила широкое распространение в эпоху неолита. Хотя в ряде мест керамическая посуда появилась намного раньше, например, в японии керами-
ка известна с Ix тыс. до н.э. но ещё с раннего палеолита люди пользовались в хозяйстве посудой из коры и дерева, корзинами из прутьев. Эти изделия приме-
няли только для хранения припасов. Появление же глиняной посуды позволило варить пищу. Человек получил существенный предмет хозяйственного обихо-
да, обладающий полезными свойствами — влагонепроницаемостью, жаро- и огнестойкостью, прочностью, относительно высокой и равномерной теплопро-
водностью. если древнейшая глиняная посуда была простой и даже грубоватой по форме, плохо и неровно обожженной, с элементарным орнаментом в виде ямочек, то по прошествии времени перед нами предстали прекрасные образ-
цы керамического производства, стоит только упомянуть античную керамику великолепных форм: чаши, миски, вазы, покрытые, как правило, сложным гео-
метрическим орнаментом, с преобладанием в нем концентрических кругов и спиралевидных линий, или амфоры, украшенные сценами из жизни древних греков. в любом случае керамический сосуд, сохранив свое первоначальное предназначение — резервуар (контейнер), созданный для содержания чего-
либо, остается актуальным и в наши дни. но была ли глиняная посуда просто вещью из «мира материальной культуры», используемой в хозяйстве, или же она обладала особым, сакральным смыслом и принадлежала к «миру духовной культуры»? возникает вопрос о семантике керамического сосуда и его семиоти-
ческом статусе.
всякая модель культуры содержит в себе разделение явлений окружаю-
щей действительности на «мир фактов», «мир материальной культуры» и «мир знаков», «мир духовной культуры». Подобная схема распределения приводит к ________________________________
1
Работа выполнена при поддержке Фонда содействия отечественной науке (программа «Лучшие аспиранты РАН», 2008 г.).
155
тому, что одни вещи, например, орудия труда, включаются в область «матери-
альной культуры», а другие, например, предметы культа — в область «духов-
ной». Это свидетельствует о том, что вещам приписывается различный семио-
тический статус. При этом часто именно вещи «материальной культуры» имеют низкий семиотический статус, а «духовной культуры» — высокий (байбурин, 1981).
однако различные предметы по своей сути имеют двойственную семиоти-
ческую природу: любая вещь может использоваться и утилитарно, и как знак, символ, причём «знаковость» и «вещность» находятся в отношении комплемен-
тарности друг к другу. а.Л. топорков выделяет три группы функционирования вещей, различаю-
щихся по своему положению на «шкале семиотичности»:
1) утилитарные предметы, минимально используемые в обрядности и не имеющие самостоятельного символического значения;
2) утилитарные предметы, используемые в ряде обрядовых действий и имеющие символическое значение;
3) ритуальные предметы — изготовленные в ходе ритуала или специально для использования в нём (топорков, 1989).
таким образом, семиотический статус вещей отражает соотношение функ-
ций «знаковости» и «вещности». но любая вещь обладает не одной функцией, а целым их набором, например, утилитарной, эстетической, символической, ма-
гической и др. семиотический статус одной и той же вещи может существенно изменяться во времени, в зависимости от ситуации использования предмета, быть неодинаковым для разных этнических общностей, социальных, профес-
сиональных, конфессиональных и других групп. так происходит качественный сдвиг в функционировании и восприятии вещи — оставаясь той же самой, она в то же время становится другой. Предмет наделен символическим значением на основе его отдельных характеристик (по форме, цвету, орнаменту), каждая из которых могла иметь свой символический смысл. большое значение имели и материалы (металлы, глина, дерево, кость, рог и т.п.), использованные для из-
готовления предметов. в целом возможность применения вещи и как матери-
ального предмета, и как знака, символа, наличие различных способов семанти-
зации создают значительную смысловую неопределенность вещи. Попробуем выяснить, какое место занимает керамический сосуд на «шкале семиотичности».
Принципиальные особенности функционирования вещей в архаической культуре проявляются уже в процессе их изготовления. керамический сосуд, сделанный человеческими руками, в определенной мере символизирует самого человека, а иногда имеет легко узнаваемые антропоморфные очертания. кроме того, известно, что глиняную посуду в основном изготовляли женщины, а зна-
чит, именно, с женщиной, с женским началом сосуд и ассоциировался (кочего-
ва, 2001).
интересно, что соответствие сосуда и человека присутствует в языке: «со-
суд» и «судьба» — однокоренные слова, и если сосуд предназначен для содержа-
ния (вмещения) чего-то необходимого для существования человека, то судьбу можно понимать как вместилище, предопределенное собрать в себя всю чело-
веческую жизнь. в русской «судьбе» первенствует «назначенность» человека на то, что ему «суждено», что уже было «предопределено» и наполняется содержа-
156
нием в течение жизни. Греческая «судьба» («meiromai») состоит из двух частей: часть, доля, мера («mero») и удел, кончина, смерть («moira», «moro»), указываю-
щими на ограниченность жизни. другое греческое слово, обозначающее судьбу («aimarmenh»), имеет близкое значение со словами одежда, покров («eima»), т.е. своеобразный сосуд, вмещающий человеческое тело. отсюда существующие в греческой и римской мифологии богини судьбы, которые прядут покров, за-
щищающий человека, и обрезают нить жизни (Пучков, 1999).
Процесс создания вещей непосредственным образом входил в общую кос-
мологическую схему, в которой основные участники технологического процес-
са — человек и стихии (огонь, вода, воздух) — дублировали участников акта сотворения мира и самого человека. Поэтому технология изготовления пред-
метов во многом относилась к области сакрального знания, владение которым приписывалось только избранным, обладающим особыми качествами. Получа-
ется, что уже в процессе создания керамический сосуд включался в сакраль-
ную сферу и, как новая вещь, обладал высокой ритуальной ценностью. выбран-
ный материал для изготовления сосуда — глина — удовлетворял физическим и символическим требованиям: свидетельствовал о «текучести» всего земного. но в процессе обработки материал изменял свой семантический статус — обо-
жженная глина символизировала строгость, жесткость конструкции, имеющей границы, форму. таким образом, технология изготовления сосуда включала несколько основных операций: введение пространственных и временных по-
казателей; выбор материала; преобразование материала; оживление созданного объекта (байбурин, 1989).
создание сосуда связывалось с целым комплексом представлений ритуально-
мифологического характера. сам сосуд отражал модель мира, его вертикальное и горизонтальное деление. вертикальное деление — это реализация идеи жертвенно-
го столба, или Мирового древа, оси мира, что нашло отражение в формах керами-
ки (различные варианты сосудов на ножке, подставке или узком поддоне), а также в вертикально-зональной композиции орнамента. оформление (украшение, деко-
рирование) предметов в архаической культуре было прагматичным, т.к. выполняло охранительную функцию, являлось своеобразным оберегом. декорирование вещей также воспроизводило с разной степенью полноты картину мироздания. Поэтому орнамент сосудов обладал своим сакральным характером. Горизонтальное деление сосуда включало три области: зона венчика — верхний мир (боги), зона тулова — средний мир (люди), зона днища — нижний мир (мёртвые) (кияшко, 2001: 29-31).
символом сосуда являлась целостность, представление об оболочке, спо-
собной «запереть» силы хаоса внутри себя. именно с этим связаны многие на-
родные поверья, например, о том, что сосуд нельзя оставлять пустым — туда могут вселиться злые духи; нельзя хранить разбитую посуду, т.к. это признак потустороннего мира. Черепки разбитого сосуда ничем не связаны с тем целым, часть которого они составляли. разрушенная вещь не только теряет связь с бы-
тием и перестает существовать, но и становится тем местом, сквозь который в мир вторгаются силы хаоса. Поэтому вещи с дефектами не должны включаться в предметный мир человека (Пучков, 1999).
из вышесказанного становится понятно, что в целом керамический сосуд обладает высоким семиотическим статусом. однако изготовленная посуда по своему функциональному назначению подразделялась, по крайней мере, на две категории, статус которых неодинаков:
157
1) утилитарная посуда, предмет хозяйственного обихода, среди которой выделяются:
— мелкие керамические сосуды, находящиеся, чаще всего, в индивидуаль-
ном пользовании, например, столовая посуда;
— средние керамические сосуды, служащие для приготовления пищи;
— крупные керамические сосуды, пригодные для хранения запасов;
2) погребальная, культовая посуда.
если посуда первой категории полностью теряет своё сакральное значение и не может больше стать символической, то посуда второй категории сохраняет высокий семиотический статус и не может использоваться в обиходе. Это по-
суда ритуальная, созданная специально для совершения каких-либо обрядов. нужно отметить, что эта посуда имеет более сложную орнаментацию и форму, в отличие от утилитарной. в качестве примера приведем данные по керамическим сосудам пазырык-
ской культуры, среди которых обращают на себя внимание редкие, с роспи-
сями, нанесёнными черной минеральной краской. они представляют собой вертикально расположенные изображения зигзагообразных (змееподобных, волнистых) линий различной ширины и сохранности, выполненные сверху вниз практически по всей высоте сосуда. в росписи преобладают тёмные кра-
ски, ассоциируемые у многих народов с подземным миром, населённым различ-
ными персонажами. видимо, подчеркнуто культовое назначение таких сосудов, содержавших загробную пищу умершего, подкреплялось нанесением охры, об-
ладающей очистительной функцией. Поэтому подобные вещи не применялись в повседневном быту, и линии различной конфигурации выполнялись перед помещением изделий в погребения. к тому же о ритуальной роли сосудов с ро-
списями в погребальном обряде пазырыкского населения, вероятно, косвенно свидетельствует и сравнительно малое их количество при хорошо представлен-
ной керамической посуде данной культуры (Мамадаков, 1999).
скорее всего, существовало два вида прагматики: утилитарная и знако-
вая, а отсюда и две формы функционирования вещей: обыденная и ритуальная. Поэтому становится понятно, что вещь как ритуальный символ представляет собой нечто качественно иное, чем та же вещь как утилитарный предмет. итак, можем заключить, что керамические сосуды первой категории (ути-
литарная посуда, предмет хозяйственного обихода) соотносятся по «шкале семиотичности» а.Л. топоркова с первой группой (утилитарные предметы, минимально используемые в обрядности и не имеющие самостоятельного сим-
волического значения), а керамические сосуды второй категории (погребальная, культовая посуда) — с третьей группой (ритуальные предметы, изготовленные в ходе ритуала или специально для использования в нём). соответственно, первая категория сосудов имеет низкий семиотический статус, а вторая — высокий.
Литература
Байбурин А.К. семиотический статус вещей и мифология // сборник Му-
зея антропологии и этнографии. — Л., 1981. — т. 37. — с. 215-226.
Байбурин А.К. семиотические аспекты функционирования вещей // Этно-
графическое изучение знаковых средств культуры. — Л., 1989. — с. 63-88.
Кияшко А.В. Морфология и орнаментика керамики эпохи средней бронзы волго-донских степей // нижневолжский археологический вестник. — волго-
158
град, 2001. — вып. 4. — с. 25-43.
Кочегова Я.В. Пространство и время в неолитическом орнаменте Прито-
болья // Проблемы изучения неолита западной сибири. — тюмень, 2001.
Мамадаков Ю.Т. сосуды с росписью могильника кырлык-II // итоги изучения скифской эпохи алтая и сопредельных территорий — барнаул, 1999. — с. 101-104.
Пучков В.В. целое // Человек. — 1999. — № 3.
Топорков А.Л. символика и ритуальные функции предметов материаль-
ной культуры // Этнографическое изучение знаковых средств культуры. — Л., 1989. — с. 89-101.
д.Е. Кичигин
Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия
ШНУРОВАЯ КЕРАМИКА ПЕРИОдА ПОЗдНЕГО БРОНЗОВОГО — РАННЕГО жЕЛЕЗНОГО ВЕКОВ ЗАПАдНОГО ПОБЕРЕжЬЯ ОЗЕРА БАЙКАЛ
среди керамических комплексов, фиксируемых в период позднего бронзового — раннего железного веков на территории западного побере-
жья озера байкал, отмечается различная по технике изготовления, формам и орнаменту керамика. однако количественно преобладает керамика с от-
тисками витого «шнура» на внешней поверхности сосудов.
Формовка шнуровых сосудов исследуемого периода происходила в про-
цессе ручной лепки кольцевым ленточным способом, после чего внешняя поверхность отбивалась ударно-прессующим орудием (лопаткой, колотуш-
кой), рабочая поверхность которого обмотана крученым шнуром. сосуды, как правило, простой закрытой формы на кольцевом поддоне или с уплощен-
ным дном. венчик прямой или слегка отогнут наружу. основным орнамен-
том, базирующимся, как правило, в привенчиковой зоне сосуда, являются налепные валики. По количеству, размещению на поверхности сосуда, сече-
нию и формам валики очень разнообразны. в комплексе с горизонтальны-
ми валиками сосуд декорируется 1-2 рядами круглых вдавлений-отверстий. сами налепные валики, а иногда и верхний срез венчика деформируются различными пальцевыми вдавлениями, насечками и «личиночными» вдав-
лениями (карнышев, 2006).
По количеству и составу археологических объектов, содержащих шну-
ровую керамику с налепными валиками, два региона — Приольхонье и се-
верный байкал — имеют некоторый ряд различий, о которых будет гово-
риться позже. так, например, в Приольхонье помимо стоянок и поселений фрагменты от шнуровых сосудов на поддонах отмечены также при раскоп-
ках плиточных могил и пещерных комплексов. на северном байкале такая керамика встречается на стоянках и в поминальных комплексах (кичигин, 2005).
Шнуровая керамика, орнаментированная налепными валиками, упо-
минается в подъемных сборах ряда исследователей первой половины про-
шлого столетия — б.Э. Петри (1912-1913, 1916 гг.), П.П. Хороших (1921-1923 159
Рис. 1. Динамика сеногдинской керамики западного побережья озера Байкал
160
гг.), П.П. Хороших и н.М. ревякина (1952 г.), н.М. ревякина (1953 г.), П.П. Хороших, Э.р. рыгдылона и в.в. свинина (1956 г.) (Горюнова, свинин, 1996; кичигин, 2005).
в 60-е гг. того же столетия шнуровая керамика с налепными валика-
ми привлекает внимание двух исследователей, попытавшихся определить сравнительно-типологическим методом культурную принадлежность и хронологию шнуровых сосудов на поддонах.
так, по материалам раскопок многослойного поселения улан-Хада (Приольхонье) Л.П. Хлобыстин относит керамику, орнаментированную на-
лепными валиками, к тапхарскому этапу культуры плиточных могил забай-
калья и датирует ее vII-vI вв. до н.э. (Хлобыстин, 1964).
немного позже в.в. свинин, анализируя фрагменты керамических со-
судов со стоянки котики II в местности сеногда (северный байкал), дает первое подробное описание этих комплексов и датирует их шиверским эта-
пом — I тыс. до н.э. в дальнейшем, сравнивая шнуровые сосуды на поддонах Предбайкалья с бронзовыми котлами ранней тагарской эпохи, исследова-
тель относит глиняные сосуды, орнаментированные налепными валиками, к периоду vII-vI вв. до н.э. (свинин, 1966, 1976).
в 90-е гг. прошлого столетия результаты раскопок стратифицирован-
ных поселений в Приольхонье, таких как улан-Хада I, берлога и тышкинэ III, стратиграфически подтвердили принадлежность керамики с налепны-
ми валиками к периоду позднего бронзового — раннего железного веков. культурные слои, вмещающие фрагменты шнуровых сосудов на поддонах, орнаментированные рассеченными налепными валиками, залегали между слоями бронзового и железного веков. на основании этого в 1996 г. Г.а. во-
робьевой и о.и. Горюновой предпринята попытка выделения комплекса шнуровых сосудов на поддонах в тышкенейский тип. однако датирова-
ние этих керамических комплексов опять же сводилось к vII-vI вв. до н.э. даже радиоуглеродная дата — 2130±145 л.н. (соан-3338), полученная по II культурному горизонту поселения берлога, по мнению авторов статьи, вы-
глядит «несколько омоложенной» (Горюнова, воробьева, орлова, 1996).
Подобная картина отмечается и с датированием сеногдинской керами-
ки на поселении катунь I на восточном побережье оз. байкал. авторы ста-
тьи приводят выборочные радиоуглеродные даты по этой керамике, а также с помощью сравнительно-типологического метода на основании отдельных находок датируют слой III б поселения катунь I — vI-v вв. до н.э. (Горюно-
ва, номоконова, новиков, 2008).
По материалам раскопочных работ и подъемных сборов на северном байкале в 2003 г. а.в. Харинский и и.с. карнышев выделяют шнуровую ке-
рамику, орнаментированную налепными валиками, на поддонах в сеногдин-
ский тип, определяя период ее бытования путем радиоуглеродного дати-
рования — xIII-II вв. до н.э. (Харинский, карнышев, 2003). немного позже понятие сеногдинского типа керамики было детально разработано и исто-
рически обосновано. Поэтому шнуровая керамика, орнаментированная на-
лепными валиками, на поддонах в дальнейшем будет именоваться как се-
ногдинская (Харинский, 2005).
Позже, по материалам раскопок стоянки красный яр II, появляются радиоуглеродные даты, свидетельствующие о том, что керамика сеногдин-
161
ского типа на северном байкале доживает и до начала I тыс. н.э. (карнышев, кичигин, 2008). таким образом, к настоящему времени имеется 7 радиоугле-
родных дат, определяющих время бытования керамики сеногдинского типа на западном побережье озера байкал xIII в. до н.э. — I в. н.э. (табл.).
Таблица. Радиоуглеродное датирование комплексов с шнуровой керамикой сеногдинского типа
№
Наименование объекта
Образец для датирования
Радиоуглерод-
ная дата
Возраст с учет. калибровки
1
берлога (Горюнова, воробьева, орлова, 1996)
озоленные по-
чвы на местах кострищ
2130±145 л.н. (соан-3338)
II в. до н.э.
2
итырхей v (туркин, 2003)
нагар на вну-
тренней стенке сосуда
3100±35 л.н. (аа-36742)
xIII в. до н.э.
3
байкальское xxxI (Харинский, 2005)
нагар на вну-
трен ней стенке сосуда
2750±40 л.н. (аа-60794)
x — сер. Ix в. до н.э.
4
байкальское I (Ха-
ринский, 2005)
Прослойка угля
2140±140 л.н. (Ле-3390) 2100±30 л.н. (соан-3587)
II в. до н.э.
5
красный яр II (кар-
нышев, кичигин, 2008)
озоленные по-
чвы на местах кострищ
1895±75 л.н. (соан-6581) 1940±70 л.н. (соан-6582)
I в. до н.э. — I в. н.э.
на сегодняшний день сеногдинская керамика в Приольхонье представ-
лена фрагментами от 64 сосудов с 23 местонахождений, на северном байка-
ле — фрагментами от 65 сосудов с 16 местонахождений (кичигин, 2005).
следует заметить некоторые региональные особенности, связанные с орнаментацией сеногдинских сосудов (рис. 2). в большинстве случаев (бо-
лее 90 %) на керамике Приольхонья орнаментальная композиция выглядит довольно просто. как правило, это несколько горизонтальных валиков (1-4 валика), шириной 6-8 мм, деформированных разными приемами, в сопро-
вождении с 1-2 рядами круглых вдавлений-отверстий. в дальнейшем такую композицию будем условно называть стандартной. одним из исключений является шнуровой сосуд на поддоне с местонахождения тышкинэ III, где помимо горизонтальых валиков присутствуют и наклонные валики, орна-
ментирующие тулово сосуда. однако они такие же по размерам и деформа-
ции, как и горизонтальные (Горюнова, 1983).
на сеногдинских сосудах северного байкала (более 70 %) исследова-
тели фиксируют более сложные композиции орнамента (рис. 2), нежели в Приольхонье и на восточном побережье оз. байкал, где помимо стандарт-
ной композиции орнамента присутствует так называемая вспомогательная (понятие условное). кроме основных горизонтальных деформированных валиков и ряда круглых вдавлений-отверстий тулово сосуда орнаментиру-
ется валиками меньших по ширине размеров, располагающихся под основ-
ными валиками. они могут быть наклонными и покрывать все тулово со-
суда до самого днища, могут быть зигзагообразными, горизонтальными 162
сплошными или прерывистыми. Последние могут закручиваться в форме «усиков», образуя скобообразные валики (карнышев, 2006; карнышев, ки-
чигин, 2008).
в Приольхонье шнуровая керамика, орнаментированная налепными валиками, обнаружена в пяти плиточных могилах (Хужиртуй I-1, Маломо-
рец I-1, сарма x-1, куркут Iv-1 и итырхей v-1), хотя число раскопанных по-
Рис. 2. Графическое отображение сеногдинских сосудов Приольхонья (вверху) и Северного Байкала (внизу)
163
гребений свыше пятидесяти. на северном байкале при раскопках плиточ-
ных могил такая керамика и вовсе не встречена (Горюнова, 1995; Харинский, зайцев, свинин, 1995; туркин, 2003).
таким образом, на сегодняшний день схема развития шнуровой кера-
мики, орнаментированной налепными валиками и круглыми вдавлениями, на поддонах на западном побережье оз. байкал выглядит следующим об-
разом (рис. 1).
в конце II тыс. до н.э. на территорию западного побережья оз. байкал, со своим погребальным обрядом и материальной культурой проникает культура плиточных могил забайкалья. изначально «плиточники» обосно-
вываются в лесостепном Приольхонье, где условия для скотоводов более благоприятны, нежели на северном байкале. По отношению к местному населению охотников-рыболовов «плиточники» стали доминирующей об-
щностью. Преобладающей в их среде была керамика с оттисками шнура. в начале I тыс. до н.э. керамика сеногдинского типа распространяется по все-
му побережью байкала (кичигин, 2007).
в Приольхонье сеногдинская керамика со стандартными композиция-
ми орнамента продолжает существовать примерно до конца I тыс. до н.э. Приблизительно во II в. до н.э., не изменив своих композиционных пред-
почтений, шнуровая керамика исчезает из употребления. на смену ей при-
ходит гладкостенная керамика с теми же стандартными приемами орна-
ментации.
По имеющимся данным, полученным в результате раскопочных работ на северном байкале, ранние сеногдинские сосуды здесь были простой за-
крытой формы без основных элементов орнамента (горизонтальных налеп-
ных валиков и рядов круглых вдавлений-отверстий), которые появляются позже (Харинский, 2005). Примерно в конце I тыс. до н.э. стандартная ком-
позиция орнамента на шнуровых сосудах претерпевает некоторые измене-
ния. Помимо традиционной орнаментации появляется вспомогательная орнаментация, выраженная, прежде всего, в добавлении к основным вали-
кам множества нитевидных, меньших по размерам, валиков, украшающих тулово сосуда. и уже в таком виде шнуровая керамика доживает на север-
ном байкале до начала I тыс. н.э., где на смену ей приходят гладкостенная и ромбическая керамические традиции, но со стандартными приемами ор-
наментации, как и в Приольхонье.
Литература
Воробьева Г.А., Горюнова О.И. особенности осадконакопления и перио-
дизации позднеголоценовых культур среднего байкала // 100 лет гуннской ар-
хеологии. номадизм . — прошлое, настоящее в глобальном контексте историче-
ской перспективе. — улан-удэ, 1996. — Ч. 2. — с. 11-13.
Горюнова О.И. комплекс бронзового века многослойного поселения тыш-
кинэ III (к вопросу о поздней бронзы на байкале) // По следам древних культур забайкалья. — новосибирск: наука, 1983. — с. 70-75.
Горюнова О.И. работы восточно-Прибайкальского отряда в Приольхонье (оз.байкал) // обозрение результатов полевых и лабораторных исследований археологов, этнографов и антропологов сибири дальнего востока в 1993 г. — новосибирск: изд-во иаиЭ со ран, 1995 — с. 193-194.
164
Горюнова О.И., Свинин В.В. ольхонский район: Материалы к своду па-
мятников истории и культуры иркутской области. — иркутск: арком, 1996. — Ч. 2: Материковый участок от мыса елохин до мыса улан. — 213 с.
Горюнова О.И., Воробьева А.Г., Орлова Л.А. новые данные по хроноло-
гии многослойных поселений Приольхонья // новейшие археологические и этнографические открытия в сибири. — новосибирск: изд-во иаЭт со ран, 1996. — с. 57-59.
Горюнова О.И., Номоконова Т.Ю., Новиков А.Г. Многослойное поселение катунь I — основа периодизации эпохи палеометалла побережья Чивыркуй-
ского залива озера байкал // антропоген. Палеоантропология, геоархеология, этнология азии: сб. науч. тр. / отв. ред., д.и.н., проф. Г.и. Медведев. — иркутск: оттиск, 2008. — с. 35-45.
Карнышев И.С. керамика сеногдинского типа северного побережья озе-
ра байкал // археология, этнология, палеоэкология северной евразии и со-
предельных территорий: Мат-лы xLvI регион. (II всеросс.) археол.-этнограф. конф. студ-ов и молод. уч-ых, посвящ. 160-летию со дня рожд-я и.т. савенкова и 110-летию со дня рожд-я в.и. Громова, красноярск, 28 — 30 марта 2006 г. — красноярск, 2006. — т. I. — с. 121-124.
Карнышев И.С., Кичигин д.Е. керамика сеногдинского типа стоянки красный яр II (северобайкальский район, республика бурятия) // Этнокуль-
турная история евразии: современные исследования и опыт реконструкций / Мат. xLvIII регион. (Iv всерос. с междунар. участием) археол.-этнограф. студ. конф. (барнаул, 21-24 апреля 2008 г.). — барнаул: азбука, 2008. — с. 157-158.
Кичигин д.Е. история исследования переходного периода к железному веку в Приольхонье // истоки, формирование и развитие евразийской поли-
культурности. культуры и общества северной азии в историческом прошлом и современности: Мат-лы I (xLv) росс. с междунар. участием археол. и этнограф. конф. студ. и молод. ученых (раЭск-xLv), иркутск, 12 — 16 апр. 2005 г. — ир-
кутск: изд-во рПц «радиан», 2005. — с. 200-203.
Кичигин д.Е. к вопросу о хронологической принадлежности шнуровых сосудов на поддонах западного побережья оз. байкал // археология, этнология, палеоэкология северной евразии и сопредельных территорий: Мат-лы xLvII регион. (III-й всерос. с междунар. участием) археол.-этнограф. конф. студ. и мо-
лод. ученых сибири и дальнего востока, новосибирск, 3 — 7 апр. 2007 г. — но-
восибирск, новосиб. гос. педаг. ун-т, 2007. — с. 111-112.
Свинин В.В. археологические исследования на сев. побережье оз. байкал в 1963-1965 гг. // отчеты археологических экспедиций за 1963-1965 гг. — иркутск, 1966.
Свинин В.В. Периодизация археологических памятников байкала // изв. / всоГо ссср. — 1976. — т. 69. — с. 167-179.
Туркин Г.В. Лесостепное Предбайкалье в кон. II — I тыс. до н.э. (по ма-
териалам погребально-поминальных комплексов): автореф. дис. ... канд. ист. наук. — владивосток, 2003. — 24 с.
Харинский А.В. западное побережье озера байкал в I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. // известия Лаборатории древних технологий. — иркутск: изд-во ирГту, 2005. — вып. 3. — с. 198-215.
Харинский А.В., Карнышев И.С. керамические традиции северо-
западного побережья озера байкал в I тыс. до н.э. (по материалам стоянки бал-
165
таханова III) // социогенез северной азии: прошлое, настоящее, будущее: Мат. регион. науч.-практ. конф. — иркутск, 2003. — с.137-142.
Хлобыстин Л.П. Многослойное поселение улан-Хад на байкале (по мате-
риалам раскопок б.Э. Петри) // ксиа. — 1964. — вып. 97. — с. 25-32.
Н.А. Клюев, Я.Е. Пискарева
Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, Владивосток, Россия
ОТКРыТИЕ РИТУАЛЬНОГО КОМПЛЕКСА РАННЕГО жЕЛЕЗНОГО ВЕКА В ПРИМОРЬЕ
за многолетнюю историю археологии Приморья открытие отдельно рас-
положенных на памятниках комплексов, связанных с культовой практикой древнего населения, является достаточно редким явлением. для эпохи палео-
металла зафиксировано лишь несколько подобных случаев. так, по мнению исследователей, святилища были раскопаны на памятниках Лидовка-1 (дья-
ков, 1989: 64-68), Монастырка-2 (дьяков, 1989: 113-115; Чупахина, 1985: 93-95) (лидовская культура). к объектам культа были отнесены также предположи-
тельно находки на поселениях на мысе Шелеха, олений а (бродянский, 2001: 336), славянка-1 (андреева, Жущиховская, 1981: 3-11; Жущиховская, 2004: 210), поселении в проливе старка на о-ве Попова (Жущиховская, 2003: 73) (янковская культура). культовые сооружения там, где они выявлены, были наземными или углубленными в землю и отличались от других планиграфи-
ей своеобразным составом найденного в них инвентаря, изготовленного с особой тщательностью, а также предметами, имеющими неутилитарное на-
значение. с другой стороны, находки отдельных предметов культа или ри-
туальных объектов в жилищах эпох неолита и палеометалла являются более распространенными. специальную статью этой проблеме посвятил д.Л. бро-
дянский, по мнению которого ритуальные объекты, вероятно, были в каж-
дом древнем доме, но не всегда определяются археологами (бродянский, 2005: 56).
исследования, проведенные авторами в 2007 г. на памятнике соколов-
ский в восточном Приморье, позволяют расширить список комплексов ян-
ковской культуры, которые можно отнести к ритуальным.
Памятник соколовский — многослойный. на нем неоднократно прово-
дились подъемные сборы и были получены артефакты, относящиеся к раз-
личным культурам эпохи палеометалла и эпохи раннего средневековья. обнаружен он был в начале 1990-х гг. дорожными рабочими во время разработки карьера у подножия сопки. выбирая щебень, они находили мно-
жество фрагментов керамической посуды, целые горшки, металлические и бронзовые изделия, а также, что немаловажно, фрагменты человеческих ко-
стяков. однако археологов не оповестили об этом, в результате добытые ма-
териалы, к большому сожалению, в настоящее время утрачены.
в дальнейшем территория, на которой располагается памятник, вошла в зону Лазовского государственного заповедника, и выемка грунта на этом 166
месте была прекращена. в 1999 и в 2001 гг. н.а. клюевым, и.Ю. слепцовым и Ю.а. Горюшиным (сотрудником заповедника) были проведены разведочные работы на памятнике. все полученные материалы были опубликованы (слеп-
цов, клюев, Гарковик, Горюшин, 2002). Памятник располагается в 2,5 км к северо-востоку от пос. Преображение, у западного подножия сопки круглой на левом берегу р. соколовки. он зани-
мает участок 3-метровой надпойменной террасы и пологую часть западного склона сопки круглой. его площадь, по предварительным оценкам, составля-
ет около 4000 м
2
. Часть памятника с юго-западной стороны сопки разрушена карьером. на поверхности отмечено около 70 небольших продолговатых кур-
ганов. их размеры колеблются в длину от 2 до 1,7 м, в ширину — от 1 до 0,8 м; высота составляет 0,3-0,5 м. на вершинах некоторых из них встречаются сильно оплывшие округлые углубления. отдельные курганы окружены не-
глубокими (до 0,1 м) ровиками. остатков или признаков каких-либо надмо-
гильных сооружений не обнаружено. курганы располагаются в четыре ряда, которые, спускаясь по лощине с востока на запад, как бы опоясывают край-
ний южный мысовидный отрог сопки. в рядах ориентация курганов различ-
на и, на первый взгляд, не имеет определенной системы. расстояние между рядами составляет 6-10 м, между курганами — 5-6 м. в южной части памятника, в районе каменной осыпи, где в предыдущие годы проводился сбор подъемного материала, были выявлены два каменных кургана. один из них был практически разрушен при работе карьера, а вто-
рой имел хорошую сохранность. именно этот курган стал объектом раскопок 2007 г.
раскопом общей площадью 240 м
2
(15 на 16 м) был охвачен весь камен-
ный курган и пространство около него. раскопки велись только с помощью совочков, ножей и кисточек. все камни, артефакты заносились на план, ни-
велировались. снятие каменной насыпи кургана проводилась сразу по всей площади последовательными зачистками (условными пластами).
в результате проведенных работ было вскрыто курганное сооружение, имеющее, вероятно, культовое назначение. удалось зафиксировать его струк-
туру и конструктивные особенности. раскопом был расчищен каменный кур-
ган диаметром около 10 м. он был сложен из крупного плитняка, взятого из каменной осыпи сопки круглой и уложенного в несколько уровней. Четко прослеживается концентрическая структура кургана. его центральная часть отделялась большими камнями, поставленными по кругу «на попа». для большей устойчивости этой стенки использовалась подсыпка их основания более мелкими камнями. После разборки насыпи в центре кургана на древней поверхности была обнаружена яма с темным гумусированным заполнением диаметром около 1 м и глубиной до 0,6 м, забутованная камнями. археологи-
ческий материал в ней отсутствовал. в ходе разборки каменной насыпи кургана были найдены обломки мини-
мум от 4 керамических «светильников», интерпретирующихся в приморской археологии как сосуды неутилитарного назначения (см.: Жущиховская, 2004: 211). Любопытно, что три из них залегали у основания кольцевой стенки, ограждающей центр кургана. за пределами кургана никаких археологических объектов обнаружено не было.
167
При раскопках кургана было найдено более 200 фрагментов керамиче-
ских сосудов. несмотря на свою малочисленность, коллекция, тем не менее, оказалась весьма показательной. Предварительная обработка керамики по-
зволила выявить несколько форм сосудов, в том числе, так называемых «све-
тильников». вся керамика, найденная в раскопе, относится к янковской ар-
хеологической культуре. сосуды изготовлены из глины в основном с крупнозернистыми при-
месями, размер которых варьирует от 0,5 до 2 мм. такой характер примесей вполне соответствует технологическим характеристикам янковской керами-
ки, например, с памятников Чапаево и славянка-1 (Жущиховская, залищак, 1990:149). следует отметить, что в тесте большинства сосудов практически отсутствуют гравелитовые включения размером больше 3 мм, что может сви-
детельствовать о предварительном просеивании отощителя. все сосуды формовались кольцевым ленточным налепом. Порядок фор-
мовки «светильников» из-за фрагментарности сосудов не до конца ясен: судя по следам на внутренней поверхности изделий, формовка «чаши» и «поддо-
на» производилась по отдельности, поддон формовался с нижней части. со-
суды других форм собирались начиная от дна. обнаружен всего один фраг-
мент донышка лепной емкости, но по нему также можно реконструировать некоторые особенности формовки изделия: нижняя лента крепилась в 0,5-1 см от края донной лепешки, в результате чего образовывалась закраина — за-
кругленный выступ на внешней поверхности придонной части емкости. вен-
чики сосудов, в том числе и «светильников», слегка отогнуты, край венчика закруглен. толщина стенок составляла 5-10 мм.
обработка поверхности сосудов включала операции заглаживания или лощения. Лощение среднего качества, сплошное, встречается на внешней поверхности изделий. внутренняя поверхность поддонов «светильников» практически не заглаживалась, за исключением изделия на колоколовидном поддоне, у которого выглажена расширяющаяся предвенечная часть поддо-
на. внутренняя поверхность самих чаш залощена или заглажена, так же как и внешняя. Признаки таких характерных для янковской керамики способов обработки поверхности, как окрашивание и обмазка глиной, не обнаруже-
ны.
в коллекции представлены фрагменты не менее чем от четырех «светиль-
ников». следует отметить, что такие типы сосудов считаются довольно ред-
кими и их наличие не является ведущим признаком для керамики янковских памятников (андреева, Жущиховская, кононенко, 1986: 145). на исследуемом памятнике они, несомненно, составляли большинство изделий. археологи-
чески целые сосуды отсутствуют, но сохранилось достаточное количество фрагментов, по которым можно восстановить форму изделий.
Сосуд № 1. Это изделие найдено при разборке первого пласта в кв. з-8. от него сохранился поддон. уникальность этой емкости состоит в том, что из-
делие имело дно, то есть прямая узкая «ножка», на которой находилась чаша, крепилась на плоскую донную лепешку, образуя прямой угол в месте соеди-
нения. диаметр дна не менее чем в два раза больше диаметра «ножки». Сосуд № 2. Часть стенки этого сосуда с венчиком найдены при разборке первого пласта в кв. Ж-5. изделие восстанавливается графически и относит-
ся к типу горшковидных сосудов. тулово сосуда выпуклое с округлыми пле-
168
чиками, плавно сужающееся к венчику. венчик прямой с округлым краем. средняя часть тулова покрыта сложным геометрическим орнаментом.
Сосуд № 3. Фрагменты этого изделия, сконцентрированные в кв. Ж-8, были обнаружены при выборке второго пласта. сохранился поддон и фраг-
менты чаши. согласно классификации и.с. Жущиховской его можно отнести к подклассу сосудов на поддоне, группе равномерно симметричных емкостей и типу сосудов с резервуаром в виде тарелки на высоком колоколовидном поддоне (андреева, Жущиховская, кононенко, 1986: 103, 128). Сосуд № 4. Фрагменты изделия найдены при выборке первого пласта в кв. и-12 и третьего пласта в кв. и-11. кроме того, в кв. Ж-5 также найде-
ны фрагменты, вероятно, принадлежавшие этому же изделию. данный сосуд также относится к «светильникам», но от него сохранились только верхняя и нижняя часть поддона и несколько фрагментов стенок. Поддон сужался к основанию чаши. следует отметить, что, судя по толщине стенок (около 1 см), сосуд был довольно массивный.
кроме того, в кв. о-1 при снятии первого пласта также найдены фрагмен-
ты «светильника» — это средняя часть изделия, место соединения поддона и резервуара. Эти обломки сильно окатаны, поверхность частично оббита. найдено всего три орнаментированных фрагмента керамики. орнамент на сосуде № 2 концентрический, представлен горизонтальными и верти-
кальными прочерченными линиями, образующими геометрические фигуры, заполненные глубокими округлыми вдавлениями. концентрическое рас-
положение, бордюрный тип композиции орнамента вполне соответствует ведущим признакам орнаментации янковской керамики (андреева, Жущи-
ховская, кононенко, 1986: 181).
на фрагменте от другого изделия встречен орнамент в виде прочерчен-
ных горизонтальных линий, пространство между некоторыми из них также заполнено округлыми вдавлениями. орнамент — концентрический.
на третьем фрагменте янковского сосуда присутствует налепной валик, треугольный в сечении. валик тщательно примазан к стенке, поверхность по-
крыта тусклым лощением.
судя по цвету поверхности и излома керамических фрагментов, все они обжигались в окислительном режиме. для керамики этого памятника не характерны сложные многоцветные изломы, которые могли бы свидетель-
ствовать о постоянном использовании сосуда в качестве кухонной посуды, в пользу этого также говорит и отсутствие каких-либо следов пищевого на-
гара. незначительные следы копоти присутствуют лишь на поддонах двух «светильников». таким образом можно выделить следующие признаки, характерные для керамики, найденной в раскопе: абсолютное преобладание фрагментов «све-
тильников» в коллекции, в том числе наличие сосуда этого типа с дном; от-
сутствие пищевого нагара на сосудах, что позволяет предположить, что они не использовались в качестве кухонной посуды для приготовления пищи.
своеобразный набор форм сосудов, отсутствие на них пищевого нагара, безусловно, только подчеркивает уникальность исследуемого сооружения, носившего, вероятно, культовый характер. Памятник соколовский оказался сложным археологическим объектом. Предполагалось, исходя из подъемного материала прошлых лет, что это сред-
169
невековый могильник. однако раскопанный каменный курган дал неожи-
данные результаты. Практически нет сомнений, что перед нами ритуальный комплекс носителей янковской культуры. аргументами в пользу этого, кроме керамического материала, можно считать концентрическую структуру камен-
ной кладки кургана, наличие в центре глубокой ямы, забутованной камнями, служившей, вероятно, для установки большого столба. следует заметить, что рядом с курганом (около 200 м) располагалось большое поселение этой куль-
туры. никогда ранее в Приморье подобных объектов не находили, и в этом за-
ключается уникальность открытия в 2007 г. на памятнике соколовский.
Литература
Андреева ж.В., жущиховская И.С. находки на мысе Чирок: (Поселение янковской культуры славянка-1) // Материалы по археологии дальнего вос-
тока ссср. — владивосток: двнц ан ссср, 1981. — с. 3-11.
Андреева ж.В., жущиховская И.С., Кононенко Н.А. янковская культу-
ра. — М.: наука, 1986. — 216 с.
Бродянский д.Л. Палеометалл Приморья: итоги и проблемы // древняя и средневековая история восточной азии. к 1300-летию образования госу-
дарства бохай: Материалы междунар. науч. конф. — владивосток: дво ран, 2001. — с. 332-351.
Бродянский д.Л. ритуальные объекты в жилищах приморского неолита и палеометалла // социогенез в северной азии: сб. науч. тр. — иркутск: изд-
во ирГту, 2005. — с. 52-57. дьяков В.И. Приморье в эпоху бронзы. — владивосток: изд-во дальне-
вост. ун-та, 1989. — 296 с.
жущиховская И.С., Залищак Б.Л. вопросы изучения сырья формовоч-
ной массы древней керамики юга дальнего востока // древняя керамика си-
бири: типология, технология, семантика. — новосибирск: наука. сиб. отд-
ние, 1990. — с. 144-157.
жущиховская И.С. керамика как индикатор культовой жизни древних обществ (по материалам янковской культуры Приморья) // социогенез се-
верной азии: прошлое, настоящее, будущее: Материалы регион. науч.-практ. конф. — иркутск: изд-во ирГту, 2003. — с. 70-74.
жущиховская И.С. очерки истории древнего гончарства дальнего вос-
тока россии. — владивосток: дво ран, 2004. — 312 с.
Слепцов И.Ю., Клюев Н.А., Гарковик А.В., Горюшин Ю.А. Могильник соколовский: результаты археологической разведки 2001 г. // россия и атр. — 2002. — № 3. — с. 88-95.
Чупахина Е.В. ритуальный комплекс памятника Монастырка-II // ар-
сеньевские чтения: тез. докл. регион. конф. по пробл. истории, археологии, этнографии и краеведения, 17-19 окт. 1985 г. — уссурийск, 1985. — с. 93-95.
170
Е.В. Ковычев
Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н.Г. Чернышевского, г. Чита, Россия
О НЕКОТОРыХ ЗНАКОВыХ АСПЕКТАХ ИЗУЧЕНИЯ ШИЛКИНСКИХ ГОРОдИщ
среди памятников железного века восточного забайкалья особое место принадлежит укреплённым городищам бассейна р. Шилка. на фоне других поселений данного региона они выделяются наличием одного, двух, а в ряде случаев и четырёх оборонительных рвов и валов, которые окружают городища по периметру или располагаются в наиболее уязвимых и не защищённых при-
родой местах. Городища сосредоточены в нижнем течении р. Шилка, в прямой видимости друг от друга на сравнительно небольшом участке в 55 км: от с. верх-
ние куларки — до окрестностей с. Горбица, захватывая при этом обе стороны р. Шилка и приустьевую часть р. Чёрная. в настоящее время таких городищ на-
считывается одиннадцать. семь из них при этом располагаются на уплощённых вершинах утёсов и сопок, круто спускающихся в долины рек Шилка и Чёрная (на высоте 60-100 м), а четыре городища — в пойме р. Шилка, где они занимают береговые террасы высотой 8-12 м. датировка и этническая принадлежность городищ до конца не определены; материалы, полученные при исследовании их, опубликованы в самой лаконичной форме.
вместе с тем, первые сведения о городищах относятся ещё к 1915 г., когда ими заинтересовались члены общества изучения забайкальского казачества, в том числе председатель войскового хозяйственного правления, полковник П. орлов и горный инженер а.н. банщиков. они осмотрели шесть древних, как они писали, «городков» по р. Шилка: Шилкинский, куларский, Лучайский, Горбиченский, аморойский и усть-Чернинский. два городка при этом остались неосмотренными: нижний и верхний алангинские. было отмечено, что «все без исключения городки занимают сравнительно небольшие площадки, распо-
ложенные почти на неприступных горах, имеющих своими склонами отвесные скалы, спускающиеся или к р. Шилке ... или к озеру, расположенному у подно-
жия». Лишь около куларского и Чернинского городков не было ни реки, ни озе-
ра. в плане городки имели вид прямоугольника или неправильного многоуголь-
ника и были окружены снаружи земляным валом и рвом. внутри этих «оград» располагались квадратные ямы (жилища) со стороной в две сажени и глубиной от полуаршина до одной сажени, причём в каждом городке обязательно встре-
чались одна-две ямы более крупные по размерам, чем остальные. Число таких ям в разных городках было различно: в Шилкинском, например, 22 ямы, в усть-
Чернинском около 70, причём ещё одной особенностью данного городка было наличие двух рвов и вала между ними.
исследователи не ограничились только внешним осмотром городищ, но и произвели на одном из них — Горбиченском — небольшие раскопки. разрез вала и рва показал, что они не имели никаких дополнительных деревянных ча-
стей — окладов, балок и т.д.; зато пробитые в трёх ямах шурфы выявили посре-
ди каждой ямы (на глубине в одну сажень) обожжённые камни и остатки угля, указывающие на то, что «здесь было огневище». По соседству с «огневищем» были найдены: «конская нога, с бабкой, кости птиц, рёбра круглые, а также че-
171
репки глиняной посуды, без муравы, грубой работы». на одном таком черепке имелся в качестве украшения «идущий кругом сосуда гладкий гуртик». тут же были найдены куски бересты и обломок железного ножа (з. н., 1915: 89-91). в 1954 г. городища были осмотрены а.П. окладниковым, который заложил на некоторых из них (витчик, усть-Чёрная, кантога) небольшие шурфы и рас-
копы на месте землянок и рвов (окладников, Ларичев, 1999: 12-13). среди нахо-
док в них следует отметить черепки керамики «амурского» типа, куски бересты (в том числе прошитой и орнаментированной), плоские каменные плитки, на-
поминающие зернотёрки, железные ножи, глиняные льячки, оплавленные шла-
ки, кости различных животных (прежде всего свиньи и лошади), обработанные рога косули и марала, альчики с отшлифованными плоскостями, а также рако-
вины беззубки. исследование этих городищ позволило учёному сделать предва-
рительный вывод о том, что «в первом тыс. н.э. какое-то из амурских мохэских племён, занимавшихся земледелием и скотоводством, распространяется вверх по Шилке. здесь они жили тесно сплочёнными родовыми массивами, всегда готовые к защите и самообороне от любой опасности, по-видимому, вполне вероятной в те времена». Этими племенами он считал «мохэ-чернореченцев» («хэйшуй-мохэ», китайских хроник) (окладников, 1955: 25-26).
Материалы экспедиции а.П. окладникова и первоначальный вывод его о мохэской принадлежности шилкинских городищ неоднократно использова-
лись затем исследователями при реконструкции этнической и культурной исто-
рии народов верхнеамурского региона. однако сам а.П. окладников по поводу этнической принадлежности шилкинских городищ, а также одновременных им погребений бурхотуйской культуры, открытых в большом количестве на тер-
ритории восточного забайкалья, позднее высказывался иначе. он справедливо стал считать эти памятники принадлежащими разным группам верхнеамур-
ских племён шивэй. значительная часть их признавалась учёным монголоязыч-
ной, а другая часть, которой, как он считал, могли принадлежать шилкинские городища, в культурном, хозяйственном и, возможно, в языковом отношени-
ях была ближе к тунгусо-маньчжурам, — т. е. к тем же мохэ (ср.: деревянко, 1981: 254). речь шла не просто о смещении акцентов в этнической интерпрета-
ции восточно-забайкальских памятников, но и о существенных коррективах в разработке сложных проблем этно-культурной истории всего верхнеамурского региона. учёный писал, например, что в «I тыс. н.э. население долины онона нахо-
дилось в определённых культурно-этнических связях с племенами амурского края, а может быть, было им родственно (выделено нами. — Е.К.). в целом же оно могло входить в ту группу племён «больших шивэй», которых не без осно-
вания можно считать «протомонголами» (окладников, 1975: 19). в отношении монголоязычности «больших шивэй» и месторасположения их он, скорее всего, ошибался. в китайских источниках «большие шивэй» («да-шивэй») помещают-
ся на берегах р. Шицзяньхэ (т. е. аргуни и верхнего амура), «за большими го-
рами», в которых можно видеть хребты большого Хингана (Материалы.., 1984: 141, 361). Что касается языка «больших шивэй», то, как показала Л.Л. викторо-
ва, они, возможно, даже не входили в круг монголоязычных племён (викторова, 1958: 55, 58). кем они были — остаётся загадкой. с.П. нестеров считает их, на-
пример, предками северных тунгусов, проживавших до vI в. на севере забайка-
лья и юга якутии, а в конце vI — нач. vII в. мигрировавших в бассейны Шилки 172
и верхнего амура. здесь они, по его мнению, «потеснили» к западу, востоку и югу местные (шивэйские. — Е.К.) племена и «заняли земли между си шивэй, мэнъу и лоцзу шивэй» (нестеров, 1995: 111, 113; он же, 1998: 18-19). непонятной остаётся только причина, толкнувшая данные племена на пе-
реселение и массовый характер исхода их из мест первоначального обитания. в условиях горно-таёжного забайкалья и Южной якутии собрать воедино рас-
сеянные на огромной территории группы охотников и рыболов и подвигнуть их на переселение, а тем более «потеснить» небольшими силами сразу несколь-
ко племенных объединений шивэй — представляется просто невероятным. в китайских источниках «большие шивэй» представлены в качестве крупного этнического подразделения, которое упоминается наряду с другими, основ-
ными группами шивэй. такими они были и в vI, и в Ix вв., когда приняли к себе основную часть бежавших от кыргызов уйгуров и распределили беглецов между своими «семью родами». кыргызскому министру а-бо потребовалось 70000 солдат, чтобы принудить шивэй вернуть уйгуров обратно: на север от Гоби (Малявкин, 1974: 28, 30). Можно полагать поэтому, что никакого пересе-
ления «больших шивэй» не было, а указания ранних источников относительно первоначального месторасположения их были ошибочными и происходили от плохого знания первыми информантами ситуации на верхнем амуре (ср.: не-
стеров, 1998: 17-18).
авторы коллективной монографии «кочевники забайкалья в эпоху средне-
вековья (по материалам погребений)» и.в. асеев, и.и. кириллов и е.в. ковычев связывали памятники I тыс. н.э. (в том числе городища), обнаруженные в бас-
сейнах рек Шилки, нерчи и куэнги, с племенами «шеньмохын (шеньмода) — шивэй» («от реки получивших название»). При этом, однако, признавалось, что в составе шивэй были племена разных культурно-хозяйственных и языковых групп, что не исключало в дальнейшем возможности корректировки вопросов этнической принадлежности данных памятников (асеев и др., 1984: 124-126).
Частично такая корректировка была проведена применительно к памятни-
кам дарасунской культуры, погребения которой распространены в бассейнах рек нерчи, куэнги и Шилки (до с. Фирсово включительно) (кириллов и др., 2000: 72). Эти погребения были отнесены к малоизвестным племенам токуз-
татар («девять татар»), тюркских рунических надписей. судя по вещевому ком-
плексу, обнаруженному в погребениях, материальная культура этих племён была близка культуре древних тюрок, а сами токуз-татары, как сообщают над-
писи, выступали союзниками токуз-огузов (т. е. уйгуров), принимая активное участие в борьбе с тюрками-тугю за независимость (кириллов и др., 2000: 72). как писал с.Г. кляшторный: «в 40-х гг. vIII в. они, вместе с другими огузскими племенами, участвуют в гражданской войне внутри каганата, а после краха уй-
гурского каганата, вместе с токуз-огузами мигрируют в восточный туркестан» (кляшторный, 1964: 42). Глубокое проникновение памятников дарасунской культуры в районы нижней Шилки позволяет поэтому не сомневаться в том, что «токуз-татары» оказали в vII — Ix вв. мощное воздействие на шилкинские и верхнеамурские племена шивэй. Через них элементы тюркской культуры проникали, видимо, в самые отдалённые уголки этого края. с другой стороны, в материалах дарасун-
ских погребений можно найти элементы, связывающие их с памятниками амур-
ского региона. речь идёт, в первую очередь, о сосудах, украшенных по венчику 173
налепными валиками, рассечённых косыми или крестообразными насечками. керамику с таким орнаментом с.П. нестеров отнёс к выделенному им «талакан-
скому» типу. в основном это горшки яйцевидной формы, с сильно зауженным дном и расширенной горловиной. тулово, как правило, не орнаментировано, но на некоторых сосудах под лощением читаются следы вафельного орнамента (Мыльникова, 2002: 97). отметим, что талаканские горшки по форме и по оформлению венчиков действительно имеют глубокие аналогии в керамике амурского региона. зато по орнаменту они ближе к сосудам из восточного забайкалья. орнамент в виде косых или крестообразных насечек на венчике и на налепном валике является традиционным и широко распространённым в культурах восточного забайка-
лья начиная с эпохи бронзы и раннего железа. Фрагменты керамики с таким орнаментом найдены на многих поселениях рек ингода, онон, нерча, куэнга и Шилка; они присутствуют в материалах жертвенников и плиточных могил восточного забайкалья. но самое любопытное заключается в том, что такая же керамика найдена в верхних слоях поселений, датируемых серединой I тыс. н.э. (например, на поселении Лукжен-1, у станции Жирекен, на р. алеур) и в по-
гребениях дарасунской культуры. однако, в отличие от «талаканских» горшков, «дарасунские» сосуды относятся к типу банок, имеют укороченные пропорции и почти всегда орнаментированы по тулову вафельными отпечатками (ср.: ки-
риллов и др., 2000: рис. 74, 38-39; Мыльникова, 2002: 97).
всё это вместе взятое только подчёркивает специфику исторического раз-
вития данного региона в середине и во второй половине I тыс. н.э. здесь, на границе амурской тайги и монгольской степи, закручивался сложный клубок отношений между монголоязычным миром полуоседлых племён шивэй и тюр-
коязычным миром кочевников забайкалья и Монголии. с другой стороны, можно предполагать, что именно опасность, исходившая для местных племён со стороны степи заставляла полуоседлое население бассейнов рек Шилки и верхнего амура окружать свои посёлки глубокими рвами и валами, а по воз-
можности, занимать высокие труднодоступные площадки гор. Мы обратили внимание на то, что большинство таких площадок ориентировано на южный и юго-западный сектор (т.е. на верхнее течение реки) и с них хорошо просматри-
вается пойма Шилки. большинство городков расположено в прямой видимости друг от друга, что также важно для предупреждения возможной опасности. Это своего рода «укрепрайон», на дальних подступах к шивэйскому миру из степ-
ных районов забайкалья. о принадлежности шилкинских городищ шивэй писала в своих работах е.и. деревянко, но она прямо причисляла шилкинских шивэйцев к тунгусо-
маньчжурским племенам, родственным мохэ (деревянко, 1981: 89, 253-255). восточное забайкалье, верхний амур, северо-восточная Монголия, с её точки зрения, были теми районами, «где формировалась протомохэская культура» и добавляла, при этом, что сходство мохэ и других племён в общественном строе, культуре, религии, хозяйстве может объясняться, «во-первых, общим генези-
сом этих племён, во-вторых — тесными культурными и торговыми контакта-
ми» (деревянко, 1981: 256). на последние слова исследователя вообще нужно обратить особое внима-
ние, поскольку именно здесь лежит ключ к разгадке многих этно-генетических проблем истории не только восточного забайкалья, но и всего верхнего амура. 174
то сходство, которое наблюдается в системе укреплений шилкинских и амур-
ских городищ, в их месторасположении, в планировке, в конструкции жилых землянок, в материальной культуре, а также в формах хозяйства (охота, рыбо-
ловство, оседлое скотоводство, отчасти, земледелие), безусловно, свидетельству-
ет в пользу выводов а.П. окладникова и е.и. деревянко. такое сходство могло проявиться или у народов, изначально родственных друг другу, или живущих долгое время по соседству — в одинаковых природно-климатических услови-
ях, при постоянных контактах друг с другом. Мохэсцы Приамурья и шивэйцы бассейна Шилки этим условиям соответствовали. китайские источники прямо указывают на ближайшее соседство их, а археологические материалы этот вы-
вод подтверждают. вопросы этнической идентификации шилкинских городищ особенно остро встали после разведочных работ и.и. кириллова и е.в. ковычева в сред-
нем и нижнем течении р. Шилка в 1992 г. в рамках проводившейся тогда сплош-
ной паспортизации шилкинских памятников были выявлены десятки новых объектов на участке от станции Приисковой нерчинского района до истоков амура (поселение усть-стрелка). в поле зрения исследователей попали многие неучтённые до этого поселения «неукреплённого» типа (селища), а также все известные на тот период укреплённые городища. на некоторых из них были заложены небольшие раскопы. однако стационарные исследования на этих го-
родищах стали проводиться только в 2007-2008 гг.
на многослойном городище Проезжая-I (по а.П. окладникову — городи-
ще кантога) работы велись сотрудниками верхнеамурской археологической экспедиции забайкальского государственного гуманитарно-педагогического университета под руководством автора статьи и при активной поддержке ра-
ботников нерчинского межрайонного краеведческого музея и его директора а.Ю. Литвинцева, а также директора борзинского районного краеведческого музея Г.и. беломестнова и учителей-краеведов Первомайской средней школы е.в. и и.а. скляровых. на городище усть-Чёрная в эти же годы работы прово-
дились благовещенским отрядом института археологии и этнографии со ран под руководством с.в. алкина и сотрудников Читинского областного краевед-
ческого музея им. а.к. кузнецова под руководством в.в. нестеренко. на указанных городищах сразу же было вскрыто несколько жилых ком-
плексов (землянок), расчищены хозяйственные ямы и межжилищные простран-
ства, сделаны разрезы оборонительных рвов и валов. на городище Проезжая-1, по кромке берегового обрыва реки Шилки, была заложена тридцатиметровая стратиграфическая траншея, позволившая увязать слои городища с разными типами жилищ, зафиксированных внутри поселения, а вместе с тем, проследить конструкцию землянок на общем фоне берегового обрыва. впервые был полу-
чен массовый и чрезвычайно разнообразный материал, включивший в себя керамику, предметы быта, вооружения, украшения, остатки хозяйственной и производственной деятельности — в том числе, каменные плиты-наковаленки, тигли, льячки, металлургические шлаки, берестяные шкатулки, кости живот-
ных, птиц, рыб, створки раковин беззубки и т.д. внутри землянок были рас-
крыты очажные комплексы, места для хранения запасов продовольствия (ямы-
кладовки), перекрытые сверху крышками, и остатки деревянных конструкций — в том числе лежанки из досок, расположенные вдоль южных и северных стенок землянок. в период проведения данных работ нами было открыто ещё 175
одно, неизвестное ранее, укреплённое городище — Листвяное (Проезжая-II), расположенное на скальном утесе, в трех км к св от городища Проезжая-I. из него также был получен археологический материал в виде фрагментов керами-
ки, раковин, металлургических шлаков, костей животных и т. д. казалось бы, что полученные материалы должны были снять вопрос об этнической составляющей этих городищ, но на деле этого не произошло. неза-
долго до начала исследований шилкинских городищ с.П. нестеровым, а затем с.в. алкиным было сделано предположение, что они принадлежат дальнево-
сточным племенам сумо мохэ, создавшим в конце vII в. на территории Приаму-
рья государство Чжень (бохай).
в изложении с.П. нестерова это выглядело следующим образом. Полити-
ческие потрясения конца vII-vIII вв., связанные с образованием государства бохай, привели к колонизации мохэским, бохайским населением многих райо-
нов Приамурья. бохайцы появились на исконных землях бэй шивэй в зейско-
буреинском районе и на территории хэйшуй мохэ в уссурийско-сунгарийском районе. Хэйшуй мохэ бежали, при этом, на амур, через «единственный удобный проход между ильхури-алинем и западными отрогами Малого Хингана». Этим же путём пришли вслед за ними на амур и бохайцы (т.е. сумо мохэ). будучи близкородственными, хэйшуй мохэ и бохайцы довольно быстро пришли к «тер-
риториальному равновесию» (?), и на стыке их появилось смешанное население (нестеров, 1998: 94). далее следовал совершенно невероятный вывод о том, что «пришлое бо-
хайское население оказалось достаточно активным и быстро освоило земли на запад по амуру, вплоть до Шилки (городища на г. витчик и у дер. Луженки), а также на восток до р. буреи (стоянки сухие Протоки-1 и 2)». Можно поздра-
вить исследователя с тем, что он расширил границы бохайского государства более чем в пять (!) раз. и это при том, что, как писал сам с.П. нестеров «амур западнее Малого Хингана не входил в ареал формирования мохэ. в том районе они были пришлым населением и появились здесь не ранее vIII в.: первоначаль-
но хэйшуй мохэ, затем бохайские (сумо) мохэ» (нестеров, 1998: 94). автора не смутило даже то, что и тем и другим пришлось бы прорываться на Шилку через массу племенных группировок шивэй, проживавших в бассейнах обеих рек, в том числе через владения «больших шивэй», которых с.П. нестеров помещает в это время на берегах верхнего амура (см.: нестеров, 1998: 18-19). если бы это было так, то в материалах шилкинских городищ (также как и селищ) обязательно бы проявилось воздействие высокой культуры ранне-
феодального государства бохай. кому, как не бохайцам, быть носителями этой культуры и кому, как не им, распространять её среди «нецивилизованных» на-
родов северной периферии? но этого влияния в шилкинских памятниках нет, как нет в танских летописях сведений о переселении бохайских (сумо) мохэ на север (нестеров, 1998: 95). а есть сходство материальных культур населения Шилки с традиционными культурами народов Приамурья. Это сходство нашло отражение в планиграфии жилых посёлков, в конструкции отдельных типов жилищ, частично в керамике, в наборе орудий труда и оружия и в основных видах хозяйственной деятельности. но наряду с этим можно отметить и весьма существенные различия. в шилкинских городищах, например, найдена керамика, украшенная оттисками колотушки, перевитой грубыми нитями; керамика с оттисками многоярусного 176
арочного штампа; с многоступенчатым угловым штампом; прочёсами по пле-
чикам; с ромбическими или квадратными вафельными отпечатками, причём разных размеров и т. д.. оттиски колотушки и лопаточки покрывают при этом всю поверхность сосудов, что в принципе не характерно для керамики амур-
ских племён мохэ. в шилкинских городищах найдено также большое число под-
шлифованых и украшенных рисунками и насечками астрагалов баранов (аль-
чиков), которые, очевидно, использовались для игры в кости. несколько таких астрагалов хранились в берестяной шкатулке. она была обнаружена в одной из землянок городища Проезжая-I. в мохэских памятниках обычно встречаются лошадиные бабки.
Можно упомянуть, также, о ямах-кладовках, обложенных по бокам доска-
ми и перекрытых сверху крышками, о железных гвоздях, которыми скреплялись доски перекрытия жилищ с несущими конструкциями (что также не характер-
но для мохэ — деревянко, 1981: 97) и т. д. но самым любопытным фактом, не зафиксированным ни в одном мохэском или бохайском городищах, явилось об-
наружение в землянках ритуальных захоронений молодых собак. они обнару-
жены в трёх жилищах городища Проезжая-I. непотревоженные скелеты собак располагались на полу жилищ, в центральной их части или у стенок. одна со-
бака лежала на левом боку, вторая на спине, а ещё две — на животе. Лапы собак были подтянуты к животу, морды вытянуты к востоку. на ритуальный характер захоронения собак указывало то, что рядом с мордой одной из них был найден фрагмент железного шила, а у морды другой собаки — перпендикулярно погре-
бению, но на одной линии, — лежали железный наконечник стрелы и по бокам две большие створки раковин. Можно предположить, что умерщвлённые со-
баки были оставлены в жилищах преднамеренно: после откочёвки хозяев, они должны были охранять данные жилища от чужих. После пожара на городище собаки оказались погребёнными под рухнувшей кровлей.
даже этот краткий перечень различий свидетельствует о самобытности культуры, присущей племенам бассейна р. Шилки. а это, в свою очередь, по-
зволяет соотносить её с племенами шивэйского этнического комплекса.
Литература
Асеев И.В., Кириллов И.И., Ковычев Е.В. кочевники забайкалья в эпоху средневековья (по материалам погребений). — новосибирск, 1984. Викторова Л.Л. к вопросу о расселении монгольских племён на дальнем востоке в Iv в. до н.э. — xII в. н.э. // уч. зап. ЛГу. — Л., 1958. — № 256.
деревянко Е.И. Племена Приамурья: I тысячелетие нашей эры. очерки эт-
нической истории и культуры. — новосибирск, 1981.
«з.н.» древние «городки» // вестник азии. — Харбин, 1915. — № 35-36.
Кириллов И.И., Ковычев Е.В., Кириллов О.И. дарасунский комплекс ар-
хеологических памятников. восточное забайкалье. — новосибирск, 2000.
Кляшторный С.Г. древнетюркские рунические памятники как источник по истории средней азии. — М., 1964.
Малявкин А.Г. Материалы по истории уйгуров в 1Х — ХП вв. // история и культура востока азии. — новосибирск, 1974. — т. 2.
Материалы по истории кочевых народов группы дунху / введение, перевод и комментарии в.с. таскина. — М., 1984.
Мыльникова Л.Н. о технико-технологических аспектах изготовления ке-
177
рамики талаканской и михайловской культур // россия и китай на дальнево-
сточных рубежах. 3. — благовещенск, 2002.
Нестеров С.П. народы Приамурья в эпоху раннего средневековья. — но-
восибирск, 1998.
Нестеров С.П. северные шивэй в Приамурье // традиционная культура востока азии: археология и культурная антропология. — благовещенск, 1995. Окладников А.П. археологические работы на дальнем востоке в 1954 г. // тезисы докл. на сессии отделения истор. наук, пленуме ииМк и сессии уч. сове-
та иЭ, посвященных итогам археол. и этногр. исследований 1954 г. — М., 1955. Окладников А.П. древнее забайкалье (культурно-исторический очерк) // быт и искусство русского населения восточной сибири. Ч. П. забайкалье. — новосибирск, 1975.
Окладников А.П., Ларичев В.Е. археологические исследования в бассейне амура в 1954 году. // традиционная культура востока азии. — благовещенск, 1999. — вып. II.
А.М. Коростелев
Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия
ХРОНОЛОГИЯ И ТИПОЛОГИЯ ИЗдЕЛИЙ, ВыПОЛНЕННыХ В ЗВЕРИНОМ СТИЛЕ, С ТЕРРИТОРИИ ПРИБАЙКАЛЬЯ
Под звериным стилем в искусстве понимается художественный историче-
ский стиль, в котором объектом изображения служат животные и птицы. ему свойственна декоративность, орнаментальность, условность и более или менее выраженный схематизм изображения зверей. суть звериного стиля не только в полном господстве анимализма. его искусство в значительной степени было не изображающим, а создающим реальную действительность, так как животные всегда окружали человека, поэтому и были объектом изображения.
Предметы, выполненные в зверином стиле, известны в египте и Месопо-
тамии, в закавказье и на северном кавказе III тыс. до н.э., в Передней азии, индии и китае — во II тыс. до н.э. в эту же эпоху они появляются в Поволжье, Приуралье, средней азии и Южной сибири. однако широкое развитие звери-
ный стиль получил в степной полосе евразии в начале I тыс. до н.э. оттуда он распространился на сопредельные территории от нижнего дуная, северного Причерноморья и Прикаспийских степей до Южного урала, сибири и север-
ной части китая. на этих территориях в I тыс. до н.э. жили народы, принад-
лежавшие к разным расам и говорившие на различных языках, но примерно с одинаковым типом кочевого хозяйства, однородным общественным строем и сходными идеологическими представлениями (артамонов, 1971: 21). сходство основных социально-экономических условий жизни, а главным образом под-
вижность быта и взаимосвязь степных племен на огромных расстояниях по-
родили близость их идеологии и однотипность искусства. на территории Прибайкалья находки, выполненные в зверином стиле или со-
держащие его элементы, обнаружены в бассейнах рек Лены и ангары, на северо-
178
западном побережье озера байкал, в Приольхонье, в долине р. селенги (рис. 1).
вещи, выполненные в зверином стиле, датируются серединой I тыс. до н.э. — началом I тыс. до н.э. исходя из археологической периодизации, это время можно разбить на два этапа: скифо-сибирский (vIII — III вв. до н.э.) и хунно-
сарматский (III в. до н.э. — Iv в. н.э.) (коростелев, 2006: 131).
звериный стиль в материалах из Прибайкалья встречен на ременных пла-
стинах, нашивных бляшках, пуговицах, кинжалах, топоре, крюках-подвесках, то есть на предметах, предназначенных для украшения одежды, конской упряжи, оружия и использующихся в быту. сюжеты различны. изображаются грифоны, быки, лошади, лоси, медведи, козлы, бараны, змеи, хищники семейства коша-
чьих, сцены борьбы животных.
следует отметить различия, фиксируемые на предметах, относящихся к двум хронологическим периодам, следующим друг за другом, — скифскому и хуннускому. Предметы скифского времени — это в основном бляшки, служившие укра-
шением одежды и конской сбруи. также звериный стиль этого периода встре-
чен на колчанных крюках, топоре, навершиях, застежках. сюжеты скифского времени представлены изображением грифонов, свер-
нутого в кольцо хищника, сценой преследования хищником жертвы. Головы грифонов или хищной птицы изображаются по-разному: как реа-
листические или как стилизованные, перерастающие в орнаментальный мотив. в сюжете свернутого в кольцо хищника нужно отметить особенность — это круглые окончания ног и хвоста животного. например, это можно увидеть на бляшках, обнаруженных в районе д. Шивера (рис.2: 2) и в погребении памятни-
ка Хужир II (рис. 2: 3), на детали крюка из корсуковского клада (рис. 2: 7) и на бронзовом топоре из коллекции музея г. нижнеудинска (рис. 2: 1) (константи-
нов, 1928: 145; Харинский, зайцев, свинин, 1995: 71; бердникова, ветров, Лы-
хин, 1991: 198; варламов, 1995: 145). изображение волка на последнем изделии встречено в Прибайкалье в единственном экземпляре.
сильное влияние на культуру населения Прибайкалья оказала держава хун-
ну. Материальные и духовные ценности, господствовавшие в хуннуской среде, распространились по всей территории рассматриваемого региона. к числу наи-
более устойчивых культурных заимствований можно отнести детали костюма. наличие в захоронениях этих вещей трактуется как признак высокого социаль-
ного статуса их обладателя. зачастую престижность предмета определялась ее принадлежностью к вещам, являющимся «модными» на данный момент вре-
мени. наличие «модных», престижных вещей являлось одним из элементов са-
моутверждения их обладателя в культурной среде (Харинский, 2004б: 110).
Предметы хуннуского времени — это в большей степени бронзовые ре-
менные пластины. также орнаментировались нашивные бляшки и пуговицы. излюбленные сюжеты, представленные на пластинах, — это сцены борьбы жи-
вотных и изображения змей.
ременные пластины с извивающимися фигурками змей известны среди минусинских ажурных прямоугольных пластин и пластин из ордоса и датиру-
ются III — II вв. до н.э. (дэвлет, 1976: 222). в памятниках ордоса встречено три варианта изображения извивающихся змей: 1) змеи попарно переплетаются, головы у них направлены в противоположные стороны; 2) змеи, извиваясь, со-
прикасаются, головы у них попарно направлены в одну сторону; 3) змеи, изви-
179
ваясь, соприкасаются, головы у них попарно направлены в противоположные стороны. орнаментация на пластинах, обнаруженных в Приольхонье, включает второй и третий сюжеты. необходимо обратить внимание на повторяемость сюжетов. сравнивая одинаковые предметы, становится ясно, что техника их отливки связана с ко-
пированием имеющихся образцов. в результате многократного копирования на некоторых изделиях терялась не только четкость изображения, но и многие его детали. следовательно, разница между пластинами — не результат эволюции Рис. 1. Карта Прибайкалья с обозначениями мест обнаружения изделий, выполненных в зверином стиле: 1 — случайная находка: навершие с фигурой горного козла из Илимска; 2 — Курла II; 3 — Байкальское XXVII и XXXI; 4 — Корсуковский клад; 5 — бронзовый топор из музея г. Нижнеудинска; 6 — случайные находки: бляшки в виде кошачьих хищников из района р. Ия; 7 — случайные находки: бляшки в виде оленей из района г. Балаганска; 8 — материал из погребения №4 с о.Осинский; 9 — Цаган-Хушун II; 10 — Хужир II; 11 — Олзонтей VI; 12 — Иволгинский могильник; 13 — Дэрестуйский могильник. 180
сюжетов от более реалистических к орнаментальным, их огрубления и схемати-
зации, а результат особенностей техники отливки — первичной или многократ-
но повторенной с одного и того же образца. изображения на некоторых пла-
стинах из-за многократной отливки копий потеряли четкую выразительность. наглядный пример — пластина с изображением голов грифонов из комплекса №2 памятника байкальское vII (северный байкал) (рис. 2: 9) (коростелев, 2008: 165). Подобная пластина, но с детальным изображением композиции, обнару-
жена на острове осинском (братское водохранилище) в прибрежной зоне, при раскопках погребения №4 (рис. 2: 8) (смотрова, 1991: 140).
Появление ременных пластин напрямую связано с культурой хунну. до этого времени такие предметы на территории Прибайкалья не встречались.
несомненно, что создание подобных изделий у хунну шло в общем русле развития искусства народов сибири и продолжало те традиции, которые были намечены в скифский период. в последние века до нашей эры — в начале нашей эры в этом общем русле следует выделить самостоятельный пласт искусства хунну, оказавший значительное влияние на развитие искусства художествен-
ной бронзы в сопредельных областях. в Прибайкалье это выразилось в прямом копировании созданных хунну образцов. наличие в материалах Прибайкалья вещей, имеющих центральноазиатское происхождение или их прототипов, сви-
детельствует о тесных культурно-экономических связях его обитателей с дер-
жавой хунну (Харинский, 2004б: 113). также в Прибайкалье были найдены вещи, не имеющие аналогий на терри-
ториях, где был распространен звериный стиль. Это бронзовые пуговицы в виде головы птицы с северного байкала (рис. 2: 5,6) и бляшка в виде шести голов жи-
вотных из Приольхонья (рис. 2: 4). если первое изделие и можно условно сопо-
ставить с изображением головы хищной птицы, встречающемся на предметах, обнаруженных на алтае, в казахстане, северном Причерноморье, Минусин-
ской котловине, то бляшка в виде шести голов животных с памятника олзонтэй vI пока не находит себе аналогий в других регионах евразии (коростелев, 2004: 181; туркин, 2003: 86).
на сегодняшний день коллекция изделий с элементами звериного стиля, обнаруженная на территории Прибайкалья, состоит приблизительно из 80 предметов, большая часть которых датируется хуннуским временем. Персона-
жей звериного стиля, встреченных в нашем регионе, немного, они повторяются и ясно подразделяются на три группы соответственно трем зонам Мироздания: небесной (птицы), земной (копытные и хищники) и подземной (змеи и драко-
ны).
аналогии изделиям, выполненным в зверином стиле, из Прибайкалья име-
ются в курганах алтая и тувы, в археологических памятниках ордоса, северно-
го кавказа, украины, казахстана, Монголии, Минусинской котловины, Прио-
бья, северного Причерноморья.
Широкое географическое распространение звериного стиля решающим образом определило культуру и искусство Прибайкалья в I тыс. до н.э. — на-
чале I тыс. н.э., что оставило заметный след в истории региона. Главная цель, которую преследовало искусство звериного стиля, — создать осмысленный жи-
вой предмет — вещь, в которой признаки изделия и животного были бы согла-
сованы не только на формальном, но и на смысловом уровне. звериный стиль явился начальным этапом к соединению изобразительного искусства и культу-
181
Рис. 2. Бронзовые предметы с элементами звериного стиля из Прибайкалья
182
ры народов Прибайкалья. в изучении истории региона он сыграл важную роль в формировании мировоззренческого уклада древних обитателей байкальского побережья в железном веке. Представленный материал свидетельствует о том, что звериный стиль в железном веке имел широкое развитие и на территории Прибайкалья. его сюжеты в основном изображались на украшениях — предметах декоративно-
прикладного искусства. одни обнаруженные предметы датируются скифо-
сибирским временем, другие — хунно-сарматским. скифо-сибирский звери-
ный стиль оказал существенное влияние на культуру хунну. Поэтому схожие мотивы изображений зверей и птиц встречаются как в предметах скифского облика, так и в находках, относящихся к хуннускому времени, что говорит о взаимопроникновении этих двух традиций. наглядным примером служат изо-
бражения грифонов.
Литература
Артамонов М.И. скифо-сибирское искусство звериного стиля (основные этапы и направления) // Проблемы скифской археологии. — М., 1971. Бердникова В.И., Ветров В.М., Лыхин Ю.П. скифо-сибирский стиль в ху-
дожественной бронзе верхней Лены // са. — 1991. — №2 — с. 196-205.
Варламов О.Б. бронзовый топор из Прибайкалья и некоторые вопросы сложения изобразительных канонов раннескифского искусства // байкальская сибирь в древности. — иркутск: изд-во иГу, 1995. — с. 144-153.
дэвлет М.А. о происхождении Минусинских ажурных поясных пластин // скифо-сибирский звериный стиль в искусстве народов евразии. — М., 1976. — с. 19-227.
Константинов Г.М. археологические находки вблизи д. верхнее-Метляево // изв. всорГо. — иркутск, 1928. — с. 141-145.
Коростелев А.М. ранний железный век северного побережья озера байкал (по материалам памятника байкальское xxvII) // традиционные культуры и общества северной азии с древнейших времен до современности: Материалы xLIv регион. (с международным участием) археол.-этнограф. конф. студ. и мо-
лодых ученых. — кемерово: изд-во кем. гос. ун-та, 2004. — с. 180-181.
Коростелев А.М. Предметы звериного стиля в материалах погребений Предбайкалья в середине I тыс. до н.э. — начале I тыс. н.э. // археология, этно-
логия, палеоэкология северной евразии и сопредельных территорий: Материа-
лы xLvI регион. (II всерос.) археол.-этнограф. конф. студ. и молодых ученых, посвящ. 160-летию со дня рождения и.т. савенкова и 110-летию со дня рож-
дения в.и. Громова. — красноярск: изд-во краснояр. гос. пед. ун-та им. в.П. астафьева, 2006. — т. 1. — с. 131-136.
Коростелев А.М. елгинская погребальная традиция Предбайкалья // Эт-
нокультурная история евразии: современные исследования и опыт реконструк-
ций / Материалы xLvIII регион. (Iv всерос. с междунар. участием) археол.-
этнограф. студ. конф. (барнаул, 21-24 апреля 2008 г.). — барнаул: азбука, 2008. — с. 164-165.
Смотрова В.И. Погребение с ажурными пластинами на острове осинском (братское водохранилище) // Палеоэтнологические исследования на юге сред-
ней сибири. — иркутск: изд-во иркут. ун-та, 1991. — с. 136-143.
Туркин Г.В. Плиточные могилы пади олзонтей // известия Лаборатории 183
древних технологий ирГту. — иркутск: изд-во ирГту, 2003. — вып. 1. — с. 74-112.
Харинский А.В. Престижные вещи в погребениях байкальского побе-
режья конца I тыс. до н.э. — начала II тыс. н.э. как показатель региональных культурно-политических процессов // комплексные исследования древних и традиционных обществ евразии: сб. науч. тр. / Под ред. Ю.в. кирюшина. — барнаул: изд-во алт. ун-та, 2004б. — с. 108-114.
Харинский А.В., Зайцев М.А., Свинин В.В. Плиточные могилы Приоль-
хонья // культуры и памятники бронзового и раннего железного веков бурятии и Монголии. — улан-удэ: изд-во бнц со ран, 1995. — с. 64-78.
А. А. Крупянко
Дальневосточный государственный университет, г.Владивосток, Россия. КУЛЬТУРНО-СыРЬЕВАЯ СТРАТИГРАФИЯ ЛИТОКОМПЛЕКСОВ ЭПОХИ КАМНЯ дОЛИНы РЕКИ ЗЕРКАЛЬНОЙ
на протяжении все своей истории человек, характер его жизнедеятельно-
сти, во многом зависел от сырья для производства орудий труда, что и легло в основу археологической периодизации эпохи homo. но, в отличие от других видов, камень не просто сырье. он окружал и окружает человека, определяя рельеф места обитания, влияя на растительный и животный мир, формируя таким образом среду обитания человека, его быт и занятия, находя свое отра-
жение и довольно долго сохраняясь без значительной трансформации в произ-
водственной и духовной жизни.
камень выражает себя, акцентируя через сознание и руки человека вни-
мание на присущих ему специфических свойствах. Поэтому изучение жизни древнего человека, особенно в тот период времени, когда зависимость его от окружающей среды, ее особенностей, наличия и характера источников сырья высока, невозможно, на наш взгляд, без осмысления как духовного аспекта роли камня в жизни человека, так и характерных особенностей его практиче-
ского использования.
необходимость иметь материал, пригодный для изготовления орудий и оружия, приучала доисторического человека обращать внимание на предметы, встречающиеся на земле, и эксплуатировать их по мере пригодности. Перво-
начально человек собирал нужные ему камни там, где они были максимально доступны, но после того, как выделяются преимущества одних пород перед дру-
гими, он от случайного собирательства перешел к преднамеренному отыскива-
нию, а затем и к специализированной добыче сырья. усовершенствование каменных орудий, усложнение процесса их изготов-
ления делает необходимым использование все более качественного сырья. При исследовании археологических памятников мы имеем дело с каменными арте-
фактами, прошедшими своеобразное обогащение. Человек изначально обра-
батывал не любой попавшийся под руку камень, а только такие минеральные 184
агрегаты, которые отвечали предъявляемым к ним определенным технологиче-
ским требованиям и являлись объектом специальных, иногда достаточно тру-
доемких поисков. распространение орудий стандартизованной формы позво-
лило осуществить в процессе труда качественное сравнение производственных достоинств разного камня. Происходит специализация в использовании сырья, роль которой трудно переоценить. раз начавшись, подобный процесс объектив-
но способствовал все более глубокому знакомству человека с окружающим его минералогическим миром, что находит отражение, прежде всего, в каменном инвентаре археологических памятников от палеолита до эпохи металла. Марш-
руты и длительность миграций человека теперь во многом зависят от источ-
ников каменного сырья или возможностей его мобильных запасов. в процессе накопления опыта происходит отбор наиболее приемлемых для изготовления орудий пород камня и, как следствие, определяется территориальная привязан-
ность жизнедеятельности человека к местам их проявлений. неравномерность в распределении на земной поверхности той или иной горной породы, удачно сочетающей в себе механические свойства камня, послужила причиной того, что начиная с верхнего палеолита она становится предметом обмена, пути и размеры которого ярко иллюстрируют взаимосвязь между людьми во времени и пространстве. Характер литоресурсов ойкумены накладывает свой отпечаток на динами-
ку расселения человека на «каменном» этапе его истории. благодаря развиваю-
щейся технике человек получил широкую возможность использования минера-
лов и горных пород, весьма несхожих по своим природным свойствам. новые технико-технологические традиции в обработке камня, положившие конец бы-
лой зависимости от сырьевой базы, и, наконец, появление металла постепенно вытесняют камень из жизни человека.
об одной из первых палеолитических находок в Приморье, остроконечни-
ке, обнаруженном в 1918 г. на берегу моря у пос. Шкотово, известно, что он был изготовлен из тонкозернистого серо-зеленоватого кварцита. Через три десятка лет геолог в.Ф. Петрунь уделяет внимание материалу, из которого изготовлены найденные им артефакты и, рассматривая общегеологическую ситуацию, оце-
нивает сырьевой потенциал долины р. зеркальной (Петрунь, 1956: 58-73.). с конца 80-х до середины 90-х гг. появляются специальные исследования, посвя-
щенные анализу влияния сырьевой базы на технико-типологический контекст устиновской археологической индустрии (табарев, 1991 а; крупянко, табарев, 1996.), исследованию сырьевых источников в р. зеркальной и реконструкции процесса разработки здесь мастерских по расщеплению камня (волков, 1991; он же, 1992), изучению проблемы использования оригинальных для устиновско-
суворовских орудийных комплексов видов сырья, эксплуатации литоресурсов территории в целом (табарев, 1991 б; крупянко, 1992; он же, 1996;). на рубеже веков интерес к перечисленным вопросам находит отражение в специальных монографических работах (вулканические стекла…, 2000: 7-13; крупянко, та-
барев, 2001).
Левый берег долины р. зеркальной (кавалеровский район, Приморский край), где осенью 1954 г. были сделаны первые находки каменного археологиче-
ского материала, сложен палеогеновыми эффузивными породами – липаритами и их туфами, андезитобазальтовыми туфами и базальтами. основной материал для изготовления каменных артефактов здесь – крупные, 5 – 30 см в попереч-
185
нике, желваки окремненных тонкозернистых пепловых туфов и осветленных вулканических стекол различной кислотности, погруженные в более мелкоо-
бломочный субстат основной (базальной) массы андезит-базальтового туфа. По сравнению с основной массой желваки кремнеподобных пород отличаются размерами обломков, исключительной однородностью и прочностью, способ-
ностью раскалываться в необходимом направлении.
кремнистый сланец в виде аллювиальной гальки и в коренных обнажениях широко известен по обоим берегам р. зеркальной, но первобытный человек, по-
видимому, сознательно избегал им пользоваться. Это объясняется, очевидно, отсутствием в кремнистых сланцах необходимой однородности, его повышен-
ной способностью к раскалыванию, главным образом в нескольких определен-
ных направлениях.
использование окремнелого туфа, добытого в местах коренного залегания, обработка грубообломочного материала говорит о прочно укоренившейся еще с палеолита традиции достаточно широко известных и, безусловно, совершен-
ных навыков обработки вулканического материала повсюду, где отсутствие обычного кремня вынуждало человека пользоваться его заменителями, вроде вулканического стекла, туфа и т.п.
изделия из качественного кремня, халцедона, яшмы или обсидиана встре-
чаются в коллекциях устиновско-суворовских комплексов крайне редко. в то же время традиционная точка зрения об импортном характере обсидиана в устиновской индустрии, в свое время прочно обосновавшаяся в литературе, требует если не пересмотра, то внесения некоторых поправок.
сегодня в распоряжении археологов имеется несколько десятков разно-
типных артефактов из обсидиана в коллекциях различных устиновских памят-
ников, представленных, в подавляющем большинстве, мелкими отщепами и чешуйками. немногочисленные же предметы орудийного комплекса (скол с ко-
нического микронуклеуса (устиновка-Iv), скребки (устиновка-I и суворово-v) (крупянко, табарев, 2001: 54-59, 63) микронуклеус (устиновка-vI) (Kononenko, Kryp'anko, Tabarev, 1995; и др.) выделятся, на наш взгляд, не только сырьем, но и технико-морфологическими характеристиками. ранее, используя опыт коллег исследования камня в предметах археологии и истории культуры (Ферсман, 1922), мы уже пытались рассматривать камень не просто как сырье, а как маркер определенной степени развития человеческо-
го общества (крупянко, 1996 б). сейчас, используя уже собственный двадцати-
летний опыт работы с археологическими литокомплексами восточного сихотэ-
алиня, мы можем утверждать, что в долине р. зеркальной носители различных археологических культур и традиций от палеолита до палеометалла отдавали предпочтение совершенно определенному каменному сырью, не смотря на оби-
лие и разнообразие его на указанной территории. При этом литокомплекс, безу-
словно, рассматривается нами в общем контексте археологического памятника, что позволяет нам уверенно интерпретировать его как в хронологическом так и культурном отношении. При этом все памятники, которые будут упоминаться в дальнейшем, исследовались раскопами и имеют достаточно презентабельные коллекции артефактов.
иллюстрируя наши взгляды на предмет настоящего исследования, можно привести следующие примеры, предлагаемые для рассмотрения в представляю-
щейся нам правомерной хронологической последовательности: 186
— наиболее ранним, из известных на сегодняшний день, археологиче-
ским памятником в долине, по нашему мнению, является местонахождение устиновка-v (крупянко, 1992). собранная здесь коллекция каменных артефак-
тов состоит из крупных нуклевидных изделий, обломков тестированного сы-
рья, нескольких топоровидных и скребловидных изделий и многочисленных отходов в виде крупных отщепов и сколов. основное сырье для их изготовления – игнимбрит дацита;
— далее в нашей стратиграфической колонке следуют «любители» свет-
лоокрашенного криптокристаллического кремня с примесью глинистого мате-
риала и выделениями халцедона и окремненных пепловых туфов, оставившие после себя многочисленные верхнепалеолитические памятники устиновско – суворовской группы (устиновка-Iv, устиновка-Правый берег, суворово-
Мастерская, суворово-III, vI и др.). таким образом, большая часть каменного материала, используемого «усти-
новцами» около 15 000 - 12 000 л.н. по петрографическому составу идентична породам, установленным на рассматриваемой территории как в коренных обна-
жениях, так и в аллювиальных, делювиальных и элювиальных отложениях;
— следующий, относительно недолговременный этап заселения долины связан со знатоками свойств обсидиана, который они принесли сюда с юго-
запада и использовали его максимально продуктивно, оставив после себя лишь несколько предметов на разных памятниках. но эти артефакты носят доста-
точно яркий характер (упомянутые выше находки на памятниках устиновка-I, Iv, vI). кроме обсидиана носители данной культурной традиции использова-
ли разнообразные и многочисленные источники местного каменного сырья, что затрудняет пока более четкое дистанцирование их с предшественниками – «устиновцами». Хронологически же их можно дислоцировать в пределах 12 000 – 11 000 л.н.;
— интересным в нашей колонке может оказаться следующий, также от-
носительно недолговременный культурно-хронологический этап, связанный с миграцией производителей небольших, тщательно оформленных бифасиаль-
ных изделий (наконечников метательных орудий, ножей различного назначе-
ния) из светло зеленого туфита. наиболее яркие следы они оставили на памят-
никах устиновка-III и богополь-Iv (крупянко, табарев, 2003). вероятнее всего, именно с ними будет связано появление здесь ранней керамики.
следующие выше по колонке литокомплексы эпохи неолита и палеометал-
ла, по нашим наблюдениям, также имеют свои особенности, что может стать предметом продолжения наших исследований.
Литература
Волков П.В. опыт реконструкции мастерских по расщеплению камня // Материальная культура и проблемы археологической реконструкции. — ново-
сибирск, 1991. — с.69-79. Волков П.В. сырьевые источники в долине реки тадуши. // арсеньевские чтения. — уссурийск, 1992. — с.160-161.
вулканические стекла дальнего востока россии: геологические и археоло-
гические аспекты. — владивосток, 2000. — 196 с.
Крупянко А.А. Липаритовые комплексы — новая загадка палеолита При-
морья // вторая дальневосточная конференция молодых историков. - владиво-
187
сток, 1992. — с.35-38. Крупянко А.А. Эксплуатация литоресурсов в палеоэкологической систе-
ме (поздний плейстоцен-голоцен восточного Приморья): автореф. дис. ... канд. ист. наук / ран со иаЭ. — новосибирск, 1996 а. — 2 с. Крупянко А.А. Человек и камень: эволюция взаимоотношений // древнее исскуство тихоокеанских культур. — владивосток: изд-во двГу 1996 б. — с. 5-10.
Крупянко А.А. Табарев А.В. сырьевая база каменной индустрии: ком-
плекс археологических и геологических данных // Поздний палеолит — ранний неолит восточной азии и северной америки: Мат-лы междунар. конф. — вла-
дивосток: дальпресс, 1996. — с.149-154.
Крупянко А.А., Табарев А.В. археологические комплексы эпохи камня в восточном Приморье. — новосибирск, 2001. — 102 с.
Крупянко А.А., Табарев А.В. технология каменного производства: новые находки в долине р. зеркальной // археология и социокультурная антропология дальнего востока и сопредельных территорий. — благовещенск: изд-во бГПу, 2003. — с.54-57.
Петрунь В.Ф. к вопросу о возрасте речных террас Южного Приморья (на-
ходка каменных орудий на побережье японского моря) // Материалы всеГеи. — 1956. — вып.1. — Материалы по геологии и полезным ископаемым восточ-
ной сибири и дальнего востока. — с.58-73.
Петрунь В.Ф. об археологических поисковых признаках в геологической практике // сов. Геология. — 1959. — № 9. — с.124-131.
Петрунь В.Ф. о применении горного хрусталя и его аналогов в первобыт-
ной технике // сов. археология. — 1962. — №1. — с.36-43.
Табарев А.В. о влиянии сырьевой базы на технико-типологический кон-
текст докерамических индустрий // Проблемы археологии и этнографии сиби-
ри и дальнего востока. — красноярск, 1991 а. — т.1. — с.26-27.
Табарев А.В. трижды забытый камень обсидия (история одной загадки) // современное состояние и перспективы развития научных исследований моло-
дых обществоведов дальнего востока. — владивосток, 1991 б. — с.73-76.
Ферсман А.Е. задачи исследования камня в предметах археологии и исто-
рии культуры // известия института археологической технологии. — М., 1922. — с. 9-24.
Kononenko N.A., Kryp'anko A.A., Tabarev A.V. Ustinovka-vI Site: Recent Investigations of the Microblade Industries in the Maritime Region, Russian Far East // he Wyoming Archaeologist. — 1995. — v.39 (1-2). — P. 1-5.
188
А.А. Кубан
Институт археологии и этнографии, г. Новосибирск, Россия
ПРЕСТИжНыЕ ТЕХНОЛОГИИ И СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА дРЕВНИХ СООБщЕСТВ СЕВЕРНОЙ АЗИИ И ТИХООКЕАНСКОГО БАССЕЙНА
изучение социальной эволюции древних и традиционных обществ — одно из приоритетных направлений в современной археологической науке. слож-
ность и многоаспектность проблемы (элементы социальной структуры, формы и темпы развития, состав и размеры коллективов, пространственные характе-
ристики) определяет необходимость привлечения данных из смежных дисци-
плин: этнографии, фольклора, социальной антропологии, социологии, палеоде-
мографии и т. д. территория северной азии (здесь: крайний северо-восток азии) и тихоо-
кеанского бассейна в древности — это культурно-географический локус, содер-
жащий исключительно репрезентативные материалы для исследований подоб-
ного рода. Принимая во внимание «местные» особенности развития архаических и традиционных сообществ в регионе (Чукотка, камчатка, Приморье, сахалин, аляска, алеутские острова, северо-западное побережье сШа и канады), пред-
ставляется наиболее вероятным, что усложнение социальной структуры, под ко-
торой мы понимаем систему особых отношений, возникающих между членами коллектива в производстве и потреблении, в реализации власти и статуса, на начальных этапах происходило по схожим моделям. очевидно, этому способ-
ствовали специфические формы приморской адаптации, основанной на интен-
сивной эксплуатации морских и прибрежных ресурсов: т.н. «трансэгалитарные» общества (или «комплексные общества охотников-рыболовов-собирателей»), характеризующиеся богатой биологическими ресурсами природной нишей, из-
быточным количеством продуктов питания и сырья (см., напр., табарев, 2008). как отмечают некоторые исследователи, излишек продукта являлся необходи-
мым условием для возникновения в человеческом коллективе социальной диф-
ференциации и, как следствие, появления имущественного и социального нера-
венства (Hayden, 1990; 1998; Riches, 1984; салинз, 1999). усложнение социальной структуры в трансэгалитарных сообществах северной Пасифики и крайнего северо-востока азии, тот или иной уровень социальной стратификации зависели от природно-климатических условий, продуктивности районов обитания и эффективности промыслов. диапазон различий в социальной организации здесь достаточно существенен: начиная от более примитивных в этом отношении коряков камчатки (где лидерство но-
сило, в основном, неформальный характер) и заканчивая высоко развитыми социально-политическими структурами индейцев северо-западного побере-
жья америки (North-West Coast) — хайда, цимшиан, тлинкитов, сэлишей. у них должность «лидера» клана была наследственной, почти институализированной, легитимность которой подкреплялась мощной «инфраструктурой» различных промысловых культов и празднеств (потлатчи) (Riches, 1984: 243-248). ярким свидетельством социального неравенства в древних обществах, «овеществлённым» в своеобразных материальных объектах, являются пре-
стижные технологии. в археологии эпохи камня (мы придерживаемся версии, 189
что зарождение социальной активности произошло в верхнем палеолите — неолите (артёмова, 2002; карнейро, 2000), когда основным источником явля-
ются каменные изделия, неким культурным маркёром выступают артефакты, чьё практическое применение маловероятно. так, орудия утилитарного харак-
тера, если использовать типологические, трасологические методы и методы экспериментального расщепления камня, вычленить из общей массы находок относительно легко. орудия из другого сырья (кость, рог, глина, дерево) также фиксируются и идентифицируются достаточно хорошо. изделия же неутили-
тарного характера дают пищу для интерпретации тех сторон жизни древних людей, которые не входят в сферу материального производства или входят в неё лишь косвенно. опираясь на такие источники, мы можем судить о появлении имущественной и социальной дифференциации, ритуалов, сложного искусства — о том, что, согласно историческому материализму, является «надстройкой» общества. в зарубежной научной литературе данный тип вещественных памят-
ников получил название «престижные технологии» (prestige technologies): «соз-
дание престижных артефактов, направленное… на демонстрацию богатства, успеха, силы и власти» (Hayden, 1998: 11), тогда как «практические технологии» предназначены «для решения практических проблем, таких как выживание и обеспечение базового комфорта» (там же: 2). типология престижных технологий обширна и разнопланова. назовём их наиболее характерные проявления: — орудия (и их заготовки), изготовленные с особым искусством, с исполь-
зованием необычных или импортных видов сырья, необычно крупных (гипер-
трофированных) размеров;
— изящные, декорированные контейнеры для продуктов — керамические, плетеные, каменные — необычных размеров, формы, цвета и т.п.;
— украшения (камень, кость, рог, раковины, волокна, перья и пр.);
— специальная одежда (для церемоний, для танцев, для погребения и пр.);
— средства передвижения (лодки, сани), выполненные в декоративном стиле, с особой тщательностью, гипертрофированных или уменьшенных (до модели) размеров;
— наркотические препараты и вещества;
— намеренная деформация костей скелета, черепов, татуировки, пирсинг, раскраска тела;
— предметы туалета, мебели;
— жилищные, хозяйственные и ритуальные конструкции, при сооружении которых использовались дорогие материалы, импортное или труднодобывае-
мое и труднообрабатываемое сырье; конструкции необычных размеров;
— погребения с богатым инвентарем;
— музыкальные инструменты;
— защитные доспехи из органических материалов;
— косметика, грим;
— зеркала;
— мобильные календари, астрономические инструменты, счетные приспо-
собления (там же: 26).
некоторые из типов фиксируются археологически, другие известны по эт-
нографическим и фольклорным источникам. критериями идентификации пре-
стижных технологий являются: 1) морфологические признаки (размер, форма, 190
качество обработки, цвет); 2) взаимосвязь с другими остатками материального производства человека (контекст); 3) местонахождение (погребения, жилища, церемониальные центры, клады и т. п.). значительную помощь в интерпретации оказывают данные этнографии: в период этнографической современности многие традиционные общества про-
должали и продолжают практиковать ритуалы с использованием различных культовых предметов (шаманских и вождеских жезлов, жертвенных ножей, му-
зыкальных инструментов и др.). например, у калифорнийских индейцев (карок, юрок, хупа, толова) в начале xx в. был описан т. н. «танец шкуры белого оленя» (White Deer Skin Dance) — сезонный обряд, во время которого участники тан-
ца демонстрировали набор престижных предметов — шкуру оленя-альбиноса, бусы из раковин, головные уборы, украшенные скальпами дятлов, а также тща-
тельно ретушированные бифасы из красного и черного обсидиана, длина кото-
рых в ряде случаев достигала 70-80 см (табарев, 2002).
в этой связи необходимо отметить важность корреляции между усложне-
нием социальной структуры общества, ритуалом и престижной экономикой, основу которой составляет реципрокация и публичное демонстрирование вы-
сокостатусных предметов. наличие последних обеспечивало человеку высокое положение в социуме, уважение, определённую экономическую значимость, делало его бигменом. в дальнейшем всё это вело к усилению дифференциации в коллективе и, как правило, к появлению политического доминирования от-
дельных личностей или группы лиц (Godelier, 1978). суммируя данные, содержащиеся в ряде публикаций, можно тезисно обо-
значить основные принципы «престижных технологий»:
1. Престижные технологии возникают только в тех обществах, экономика которых характеризуется избытком ресурсов (пища, сырьё), позволяющим на-
капливать продукт сверх необходимой для выживания нормы.
2. Престижные технологии работают на производство изделий, предназна-
ченных для публичного экспонирования (зачастую разового, кратковременно-
го, эпизодического, но не менее от этого значимого).
3. Престижные технологии играют чрезвычайно важную роль в межгруп-
повом и межрегиональном обмене. 4. несмотря на значительную стоимость и затраты труда на производство, престижные изделия могут быть демонстративно уничтожены (сломаны, со-
жжены, разбиты) или торжественно помещены в погребение.
5. в целом ряде случаев именно престижные технологии дают развитие тех-
нологиям практическим. например, технология шлифовки и полировки камня, технология изготовления керамической посуды, плетение и т.д. (Blake, Clark, 1989; Hayden, 1990; 1998; табарев, 2008).
возможности применения концепции «престижных технологий» в па-
леосоциальных реконструкциях, естественно, ограничены. во-первых, интер-
претация отдельного предмета или комплекса изделий в категориях престижа (богатство, роскошь, влияние, власть) — проблема сама по себе очень сложная, требующая не только досконального знания археологического и культурного контекста, но и определённого опыта археолога-полевика, а также теоретиче-
ской подготовки (методологический фактор). во-вторых, наличие престижных технологий характерно, за редким исключением, для представителей «элиты» общества: вождей, бигменов, старейшин, служителей культа, военачальников 191
и т. д. статус остальных социальных групп, таким образом, не совсем понятен, что, в свою очередь, требует привлечения дополнительных данных (эвристиче-
ский фактор). тем не менее, мы полагаем, что отработка этой концепции на конкретном материале северной Пасифики и крайнего северо-востока азии (начиная с верхнего палеолита и заканчивая этнографической современностью) перспек-
тивна как через призму теоретико-методологических исследований социальной эволюции древних обществ, так и с точки зрения введения в научный оборот малоизвестных отечественным специалистам фактов с северо-западного по-
бережья америки.
Литература
Артемова О. Ю. начальные фазы политогенеза // цивилизационные моде-
ли политогенеза. — М., 2002. с. 65-83.
Карнейро Р. Процесс или стадии: ложная дихотомия в исследовании истории возникновения государства // альтернативные пути к цивилизации. — М., 2000.
Салинз М. Экономика каменного века. — М.: оГи, 1999. — 296 с.
Табарев А. В. танцы с бифасами (обсидиан в ритуально-обрядовой прак-
тике индейцев северной америки) // история и культура востока азии. Ма-
териалы междунар. конф. к 70-летию в.е. Ларичева. — новосибирск: изд-во иаиЭт со ран, 2002. — с. 154-158.
Табарев А. В. Престижные технологии, промысловые ритуалы и комплекс-
ные общества эпохи камня, дальний восток россии // неолит и неолитизация бассейна японского моря: Материалы междунар. археол. конф., посвящённой 100-летию со дня рождения а. П. окладникова. — новосибирск: изд-во двГу, 2008. — с. 218-224.
Blake M., Clark J. he Emergence of Hereditary Inequality: he Case of Paciic Coast Chiapas, Mexico. — Paper Presented at the Circum-Paciic Prehistory Conference. — Seattle, 1989.
Godelier M. Infrastructure, Society and History // Current Anthropology. –1978. — vol. 19. — P. 763-771.
Hayden B. Nimrods, Piscators, Pluckers, and Planters: he Emergence of Food Production // Journal of Antropological Arhaeology. — 1990. — vol. 9. — P. 31-69.
Hayden B. Practical and Prestige Technologies: he Evolution of Material Systems // Journal of Archaeological Method and heory. — 1998. — vol. 5. — № 1. — P. 1-55.
Riches D. Hunting, Herding and Potlatching: Toward a Sociological Account of Prestige // Man, New Series. — 1984. — vol. 19, № 2. — P. 234-251. 192
П.В. Мандрыка, Е.В. Князева, П.О. Сенотрусова
Сибирский федеральный университет, г. Красноярск, Россия
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РЕЧНыХ ГАЛЕК дРЕВНИМ НАСЕЛЕНИЕМ КРАСНОЯРСКОЙ ЛЕСОСТЕПИ (ПО МАТЕРИАЛАМ ГОРОдИщА ПАКУЛЬ)
среди многочисленных артефактов, получаемых при раскопках, достаточ-
но распространенной категорией находок в средней сибири являются гальки. в большинстве случаев исследователи их просто учитывают в описи, не нанося на планы, изредка отмечают отдельные случаи их использования, но без четкого определения назначения этих орудий. использование необработанных галек в качестве орудий было распростра-
нено достаточно широко как в географическом, так и в хронологическом отно-
шении. они отмечаются в различных археологических культурах начиная с па-
леолита вплоть до этнографической современности (сериков, 2005; народы…, 1986). в эпоху железного века гальки применялись древним населением прак-
тически повсеместно, но работ, посвященных их функциональному анализу, не-
много (Чемякин, 2008:72, 89; Чича…, 2004: 280; савинов, 1996: 27; Мандрыка и др., 2003: 121; Мандрыка, 2005: 178).
в данной работе предпринята попытка определения орудий, изготовлен-
ных из речных галек, обнаруженных при раскопках поселенческих памятников лесостепной зоны средней сибири эпохи железа. настоящая статья является продолжением работ (Korobkova, Mandryka, volkov, 2008; сенотрусова, 2007), посвященных проблемам использования галек в качестве орудий в разные пе-
риоды железного века Приенисейской сибири. в работе используются методы трасологии, что позволяет наиболее полно осветить проблему.
основой статьи стали материалы, полученные при раскопках средневеко-
вого городища Пакуль летом 2008 г., которое находится на 9-11-метровом мысу левого берега р. верхняя Подъемная, в 80 км к северу от г. красноярска. Горо-
дище мысовое, общей площадью 575 кв. м, на внутренней площадке располо-
жено пять западин подпрямоугольной формы. раскопом площадью 160 кв. м на внутренней площадке городища было выявлено два культурных слоя, к перво-
му относится собственно городище (x –xIv вв. н.э.), ко второму — поселение скифского времени (Мандрыка, 2008).
в материалах культурного слоя городища было найдено несколько орудий из галек, которые можно разделить на две категории: орудия для обработки шкур и орудия для обработки металла. обработку шкур проводили лощилами
1
, для изготовления которых ис-
пользовались небольшие гальки, округлой или уплощенной формы, размером от 2,4х2,1х0,5 см до 5,6х3,0х0,4 см. в одном случае (рис. 5) края орудия оформ-
лены грубыми сколами, на трех остальных (рис. 4, 7, 8) следов дополнительной обработки зафиксировано не было. в качестве рабочего края выступали все грани по периметру камня, они имеют достаточно интенсивное залощение, ме-
стами проникающее в волны микрорельефа. Это возможно только при работе с ________________________________
1
Под лощилом понимается орудие, которое использовалось для приглаживания ворса на шкуре.
193
мягким эластичным материалом, возможно, что эти орудия использовались для лощения при выделке шкур.
для обработки металлических изделий использовался точильный камень, от которого был найден обломок прямоугольной формы из мелкозернисто-
го плотного песчаника размерами 3,5х2,4х0,8 см. на камне отмечаются следы интенсивной сработанности. три сохранившихся грани сильно стерты, имеют многочисленные борозды и царапины, вероятно, на них проводилась заточка и поправка лезвий режущих железных изделий. обе плоскости орудия несут сле-
ды характерной заполировки и могли использоваться в качестве абразива для подшлифовки плоскостей металлических изделий. на это косвенно указывают следы обработки краев плоского пера железного наконечника стрелы, обнару-
женного внутри жилища.
во втором культурном слое памятника, относимом к скифскому времени, были найдены две крупные продолговатые гальки со следами использования. обе они были отнесены к орудиям для обработки твердого неэластичного мате-
риала (возможно, камня).
Первая из них размером 18,3х6,5х4,8 см (рис. 1-2), была найдена в северной части мыса. на плоской узкой грани гальки сохранились беспорядочные следы выкрошенности от вдавления твердого материала. Это говорит о том, что ору-
дие использовалось в качестве ретушера при обработке каменных изделий. При этом, учитывая массивность орудия, можно предположить, что для удобства работы оно фиксировалось на земле рабочей плоскостью вверх.
вторая галька размером 18,9х5,5х2,6 см была найдена внутри жилища. камень уплощенной, вытянутой формы (рис. 1-1). на обеих противолежащих узких гранях орудия прослеживаются следы точечных ударов и мелкой заби-
тости, которые свидетельствуют об использовании орудия в качестве ударного, Рис 1. Гальки с городища Пакуль
194
возможно молотка. Гальки, которые использовались в качестве молоточков, довольно часто встречаются в материалах раннего железного века на территории сибири. так они известны в материалах белоярской культуры на урочище барсова Гора, где среди галек преобладают рыболовные грузила, отбойники, шлифовальные пли-
ты, и абразивы, но встречаются также наковальни, песты, молоты, скребки и скребла. все эти орудия сделаны из разнообразных галек с минимальной подра-
боткой. трасологические определения в целом подтвердили результаты морфо-
логического анализа (Чемякин, 2008: 72.). Гальки, использовавшиеся в качестве ударных инструментов известны и на городище Чича-1 (Чича…, 2004: 280).
на памятниках среднего течения р. енисей ударные инструменты из галек тоже не редкость. они встречены, например, на поселениях раннего железного века: в слоях 4а и 4б многослойного поселения бобровка (Мандрыка и др., 2003: 121), в четвертом слое поселения Шилка-9 (Мандрыка, 2005: 178) и др. Гальки с рабочими следами различного функционального назначения представлены в материалах шилкинской культуры (Korobkova, Mandryka, volkov, 2008: 75), среди них отмечаются и разнообразные молоточки. в целом, надо отметить, что следы забитости относятся к макроследам утилизации, что намного упрощает исследо-
вательскую работу с ними, в отличие от тех же микроследов заполировки. еще одна галька со второго культурного слоя, уплощенной формы, исполь-
зовалась для обработки шкур. в роли рабочего края выступали острые грани, образовавшиеся после слома гальки, скалывания с нее широкой части, вероят-
нее всего, естественным путем. все четыре рабочих кромки сохраняют интен-
сивную заполировку и линейные следы, которые позволяют отнести орудие к скребкам для обработки сухой шкуры. размеры орудия 7,7х5,8х2,3 см. для раннего железного века западной сибири характерно использование каменных скребков для обработки шкур, для этого, чаще всего, использовались плоские плиточки из зернистых пород (сидоров, 1989: 42). известны такие орудия и для таежной зоны бассейна среднего енисея (Korobkova, Mandryka, volkov, 2008: 75). для территории красноярской лесостепи использование галек с естественными сколами в качестве скребков для обработки шкур отмечено впервые. в этнографических материалах также известны случаи использования не-
обработанных галек для выделки шкур (ожередов, 2003; симченко, 1992). в частности, чукчи пользовались камнями в качестве скребков, для этого выби-
рались уплощенные гальки, которые вставлялись в рукоятку. наиболее показа-
тельными свидетельствами выделки шкур с применением таких орудий явля-
ются кадры из документального фильма а. Головнева «Пегтымель» 2000 г. таким образом, анализ галек с городища Пакуль позволяет сказать, что они применялись жителями севера красноярской лесостепи на протяжении всего железного века, что, вероятно, объясняется доступностью и распространенно-
стью каменного сырья. При этом гальки использовались при обработке шкур животных, подработке орудий из твердых (неэластичных) материалов и метал-
лических изделий, хотя в целом они являются универсальными предметами, ко-
торые могли использоваться в самых разнообразных случаях в зависимости от потребностей конкретного коллектива. точное определение функционального назначения тех или иных галек возможно только с применением трасологических методов. в полевых услови-
195
ях точно определить использовался камень или нет, бывает довольно сложно. следы заполировки невооруженным взглядом заметны не всегда, но даже в том случае, когда они достаточно яркие, далеко не все исследователи обращают на них внимание. в то же время и трасологи в основном работают с материала-
ми более раннего времени, а методики, направленной на изучение специфиче-
ских сибирских артефактов железного века, нет. таким образом, необходима совместная работа археологов и трасологов, которая в итоге должна привести к разработке эффективной методики комплексного функционального анализа галек со следами использования.
Подводя итоги необходимо отметить, что в целом проблема использования галек в качестве орудий является перспективной для дальнейшего изучения, но требует дальнейших методологических разработок.
Литература
Волков П.В. трасологические исследования в археологии северной азии. — новосибирск: иаЭт со ран, 1999. — 192 с.
Мандрыка П.В. отчет о результатах археологических раскопок в больше-
муртинском и кежемском районах красноярского края летом 2008 г. // архив Ла сФу. — р-1. № 63. Мандрыка П.В., Ямских А.А., Орлова Л.А., Ямских Г.Ю., Гольева А.А. археология и палеоэкология многослойного поселения бобровка на среднем енисее. — красноярск: изд-во кГу, 2003. — 138 с.
Мандрыка П.В. Материалы многослойного поселения Шилка-9 на сред-
нем енисее и их значение для древней истории южной тайги средней сибири // известия Лаборатории древних технологий. — иркутск: изд-во ирГту, 2005. — вып. 3. — с. 172-185.
народы севера сибири в коллекциях омского государственного объеди-
ненного исторического и литературного музея. — томск: изд-во тГу, 1986. — 228 с.
Ожередов Ю.И. камень в погребальном обряде селькупов // интеграция археологических и этнографических исследований. — омск: «наука-омск», 2003. — с. 218-223.
Сенотрусова П.О. Хозяйственный уклад населения городища Шилка-2 // археология, этнология, палеоэкология северной евразии и сопредельных тер-
риторий: Материалы xLvII регион. археол.-этнограф. конф. студ. и молодых уче-
ных сибири и дальнего востока. — новосибирск: нГПу, 2007. — с. 123-125.
Сериков Ю.Б. Гальки и их использование древним населением урала // вестник археологии, антропологии и этнографии.– тюмень: изд-во иПос со ран. — 2005. — № 6. — с. 42-57.
Сидоров Е.А. обработка и использование кожи (по материалам лесостеп-
ного Приобья Ix — I вв. до н.э.) // Экономика и общественный строй древних и средневековых племен западной сибири. — новосибирск: нГПу, 1989. — с. 41-45. Симченко Ю.Б. нганасаны: системы жизнеобеспечения. — сер.: народы и культуры. — вып. 22. — М.: ин-т этнологии и антропологии ран, 1992. — 204 с.
Чемякин Ю.П. барсова Гора: очерки археологии сургутского Приобья. древность. — сургут; омск: оао «омский дом печати», 2008. — 224 с.
Чича — городище переходного от бронзы к железу времени в барабинской 196
лесостепи. — новосибирск; берлин: изд-во иаиЭ со ран, 2004. — т. 2. — 336 с.
Korobkova G.F., Mandryka P.V., Volkov P.V. Stone and ceramic tools from Ust-Shilka-2 hill-fort of early Iron period // Journal of Siberian Federal University. Humanities & social sciences. — 2008 (1). — P. 70–76.
Л.В. Мельникова
Иркутское художественное училище, г.Иркутск, Россия
ШИШКИНСКАЯ ПИСАНИЦА: СЕМАНТИКА ОБРАЗОВ, СЮжЕТОВ И ОБъЕКТА В ЦЕЛОМ (НЕОЛИТ, БРОНЗОВыЙ ВЕК)
Писаницы являются частью святилищ, созданных в конкретной ланд-
шафтной ситуации. ранее нами высказана мысль о том, что на святилищах по-
средством петроглифов «записана» информация мировоззренческого плана, в основе которой лежит отражение представлений об устройстве Мира или, как принято говорить — Модели Мира (Мельникова, 1993; николаев, Мельникова, 2008: 74 — 93), где отражено взаимодействие человека с природой через знако-
вую систему (петроглифы). в процессе реконструкции Модели Мира выявлена связь между элементами знаковой системы и такими структурами, как сторо-
ны света и линия движения солнца. Это нашло отражение в определении гра-
ниц Мироздания, соотносящегося в мифологии с понятиями неограниченного Пространства (хаоса) и вечности, предшествовавшими Порядку (космосу). в данном случае участок долины верхнего течения р. Лены, ограниченный двумя падями (Шаманской и темной), где имеются выходы красноцветного песчаника, по мнению автора, ассоциировался с космосом, скальные блоки — с понятием вечности, а все, что оставалось за пределами, — с хаосом. размеще-
ние петроглифов на отвесных скальных поверхностях высокого правого бере-
га реки вызвало появление вертикальной трехчастной временной структуры, а также определило периферию (западный/ восточный фланги) и центр Мира (Подольский, 2000: 30). относительно движения солнца западное направление соответствовало понятию конца (смерти), восточное — началу (зарождению). таким образом, на святилище присутствовали главные структуры Модели Мира: горизонтальная (стороны света) и трехчастная вертикальная. знаковая система эпохи неолита представлена териоморфными образами, среди которых главенствующее место занимает лось. большая их часть цельная, и только три парциальные выполнены в технике углубленного протира, голова-
ми ориентированы на запад. одна фигура лося показана в технике контурного протира, головой ориентирована на восток. в единичном случае на писанице представлено изображение кабана. рисунок выполнен в технике сплошного протира, головой обращен на запад. основной сюжет представлен спокойным шествием зверей в своем пространстве. Эпоха бронзы отмечена разнообразием образов, сюжетов, техник выпол-
нения и композиционных построений. Помимо лосей появились изображения быка (контурный протир, окрашенный охрой), медведя (сплошной протир), нерп (протир и глубокими резными линиями), рыбы (гравировка), рогатых ан-
197
тропоморфных (контурный окрашенный протир), лучистых фаллических ан-
тропоморфных (протир). сюжеты представлены композициями: сценой оргии (протир); самца (окрашенный контурный протир) с самками (протир); знаме-
нитыми лодками с антропоморфными фигурками в рогатых головных уборах в сопровождении лосихи (окрашенный контурный протир); чудовищем, глотаю-
щим солнце (окрашенный контурный протир); парой взрослых лосей с детены-
шем (окрашенный контурный протир). для исследования семантики использован широкий круг источников, включающий биологические, археологические и этнографические данные.
относительно горизонтальной структуры Мира образы, помещенные на плоскости восточного крыла, семантически несли в себе идею начала, а нахо-
дящиеся в западном крыле — конца. важна ориентация головой выделенных фигур. основная их масса имеет западную ориентацию, что соответствует дви-
жению по направлению с востока на запад, или от начала (рождения) к концу (смерти). туловища выполнены в технике сплошного протира, что семантиче-
ски соответствует понятию наполнения тел Жизнью. семантика трех парциаль-
ных изображений восточного фланга несет в себе идею зарождения (ибо они только проявились). териоморфные фигуры, выполненные в технике контурно-
го протира, передают идею возвращения после смерти к началу, где очерчен-
ный контур туловища семантически считывается как отсутствие в нем Жизни. семантика образа кабана раскрывается через биологические особенности дан-
ного животного. как известно, кабаны очень плодовиты. и по сравнению с той же лосихой, которая приносит за один помёт только одного детеныша (один раз в два года), у самки кабана, в среднем, ежегодно рождается до 8 — 10 поросят. следовательно, изображение кабана передает идею Плодовитости, Множества, Жизни. в таком случае становится понятным, почему фигурки этого животного отсутствуют в погребениях. Потому что Множества Жизни в мире мертвых не может быть. а клыки кабана как часть животного, отражающие свирепый ха-
рактер и его силу, безусловно, являлись мужскими амулетами. Появившиеся в эпоху бронзы сюжетные построения размещены на писа-
нице с учетом обеих структур Модели Мира.
В восточной части восточного фланга, посвященной идее начала, рас-
полагается сцена оргии (ряд антропоморфных фигур в технике протира), пере-
дающая Призыв начала. В центральной части восточного фланга, посвященной идее Жизни, рас-
положены основные композиции. восточное положение занимают фигуры сам-
ца с самками, обращенные головами на запад, что однозначно считывается как Мужское и Женское начала. центральное положение занимают знаменитые лодки с антропоморфными фигурками в рогатых головных уборах в сопровождении лосихи, выполненные в технике ротира, окрашенного охрой. в лодках, скорее всего, перемещаются люди, обладающие особым общественным статусом, — это шаманы в своем об-
лачении. а река, как известно, представляет собой образ дороги, ведущий в мир предков. таким образом, они являют переходное положение от начала к кон-
цу. рядом находится композиция, в которой чудовище глотает солнце. По мыс-
ли в.е. Ларичева, это всепожирающее время (Ларичев, 2006: 126). здесь же расположены самые крупные фигуры с западной ориентацией, 198
размещенные на одном горизонтальном уровне, выполненные в единой технике (контурного протира), лось и бык. заключенная в них информация, совместно с композициями центральной части, считывалась с противоположного берега реки, где располагается силинский могильник. семантика пространственной композиции считывается как отражение жизненного цикла (по направлению с востока на запад — движение солнца): самец с самками (начало Жизни), «со-
лярные» лодки (Жизнь), лось в скелетном стиле (смерть) и бык (Мужское на-
чало). возможно, силинский могильник, также является составной частью свя-
тилища, в комплекс которого входила и писаница.
Западная часть восточного фланга посвящена идее Перехода от Жизни к Смерти. Прежде всего, она заложена в композиции, состоящей из профильных (восточная ориентация) антропоморфных фаллических лучистых фигур, нахо-
дящихся в устье глубокой круто наклонной в западном направлении трещины. на писанице глубокая трещина должна была ассоциироваться с темным кори-
дором, ведущим вниз, в конце которого брезжил свет. так, для передачи идеи Перехода из одного состояния — Жизни, в другое — смерти, был задействован микрорельеф. а лучистые фаллические антропоморфные фигурки (первона-
чально имевшие белый цвет) являлись представителями нижнего мира. Подоб-
ные изображения, выполненные на плитах, обнаружены в.д. кубаревым при раскопках курганов энеолитического времени у села каракол (алтай) (кубарев, 1988). По его мнению, они так же связаны с культом мертвых. рядом с лучистыми антропоморфами на писанице помещен знаковый символ поступательного движения, представленный тремя взаимопроникающими круга-
ми, обвитыми в три оборота спиралью (контурный протир, окрашенный охрой). его семантика заключена в идее цикличности непрекращающейся Жизни.
на выходе из трещины в технике гравированных линий выполнено изобра-
жение рыбы, головой ориентированной на запад. следует отметить, что изобра-
жения рыб на писаницах редки, ибо они являются принадлежностью нижнего Мира. семантика данного рисунка заключена в передаче мысли состоявшегося перехода из Мира живых в Мир мертвых.
завершает восточный фланг изображение медведя с восточной ориента-
цией (техника сплошного протира). рисунок приурочен к трещине с целью соз-
дания впечатления выходящего зверя из темноты на свет. семантика данного образа прочитывается как возрождение.
На западном фланге объекта среди имеющихся фигур наибольший интерес вызывает нерпа. она занимает крайнее восточное место, показана в вертикаль-
ном положении, головой вверх. как известно, нерпа — представитель пресно-
водного тюленя, живущего на байкале. она питается в воде, а зимует и рож-
дает детенышей на льду, т.е. это земноводное животное. изображение нерпы, показанной в вертикальном положении, вероятно, отражает мысль о границе между Жизнью (где нерпа рождает) и смертью (водной глубиной, в которую она ныряет). самое крайнее западное положение на фланге занимает плоскость, где контурной линей, окрашенной охрой, выполнены две крупные фигуры лосей с детенышем, расположенным восточнее относительно первых. Лоси голова-
ми ориентированы на восток, а малыш — на запад. Поверхность плоскости густо испещрена выбоинами, имеющими искусственный характер. Это значит, что изображения данной плоскости неоднократно расстреливались. семанти-
199
ка композиции следующая: мертвые животные (самец и самка) начали путе-
шествие к началу. их туловища выполнены контурной линией, ибо они уже лишились своих полных материальных тел. Голова одного из них окрашена. в противовес им туловище детеныша выглядит более полным. Головой он обра-
щен к западу, потому что все еще совершает свой путь на запад, ибо не готов вернуться к началу, так как не достиг взрослого состояния. данная композиция так же приурочена к глубокой трещине, выход из которой находился в восточ-
ном направлении. таким образом, фигуры лосей на плоскости были размещены с учетом создания впечатления их перехода из «темноты» на «свет», что семан-
тически понимается как сакральное путешествие к началу. Часть петроглифов окрашена охрой. скорее всего, такой прием переда-
ет информацию о крови в широком понимании этого термина, включающем: кровное родство с хозяйкой вселенной, с животным миром, а также наиболее тривиальные — неизбежную кровь при рождении и смерти.
в качестве дополнительных материалов, позволяющих уточнить семанти-
ку образов, использованы погребальные комплексы могильников, датирован-
ные исследователями широким хронологическим диапазоном, включающим поздний мезолита, неолит и бронзу, находящиеся в долине верхнего течения Лены: верхоленского (окладников, 1978), Макрушинского (ветров и др., 1995; Фролова, алтухов, 1997; алтухов, 2001), «рытвинка. Погребение 1» (аксенов, семенов, 1980), «новые казарки» (базалийский, задонин, 1996), погребения в лесном урочище силинка (белоненко, Меньшагин, 2000). Материалы неолитических погребальных комплексов верхоленского (окладников, 1978), Макрушинского (ветров и др., 1995: 112 — 132), «новые казарки» (базалийский, задонин, 1996: 28 — 32) могильников показали, что скульптурные изображения рыб сопровождали мужчин и располагались всегда около голов умерших. Головами скульптурки ориентированы на восток. таким образом, семантика образа рыбы соотносится с Проводником в сакральном пу-
тешествии к началу.
в коллективном погребении (мужчина и женщина) № 13 Макрушинского могильника, датированном эпохой ранней бронзы, найдено скульптурное изо-
бражение медведя. у женского костяка между указательным и большим сжаты-
ми пальцами левой руки располагалась скульптурка медведя из лопаточной ко-
сти животного, как бы выходящего из кулака (темноты) (алтухов, 2001: 15, рис. 3). данный факт семантически, возможно, раскрывается следующим образом. в женщине заключено понятие начала (она дает жизнь). в ее левую руку (после смерти) вложен символ возрождения (медведь). в районе груди скульптурного изображения медведя нанесена группа вертикальных линий, изображающих ребра, что является отражением так называемого скелетного стиля. вероятно, так отмечено нахождение медведя в темной части вселенной, т.е. в данный мо-
мент он спит. в целом, семантика скульптурки медведя не противоречит выска-
занному мнению относительно фигуры этого зверя на писанице. находясь в мо-
гиле (нижний Мир), в левой (запад = нижний Мир) руке женщины (начало), скульптурка в скелетном стиле (смерть) развернута головой вверх (движение вперед). таким образом, прочитываются следующие формулы: «Женщина есть начало», «Медведь есть возрождение», что следует понимать «начало есть воз-
рождение». Фигурка нерпы, обнаруженная в могильнике «Шаманка» (древнейшие по-
200
гребальные комплексы иркутской области, 2006), исходя из семантики образа на писанице, могла отражать идею Перехода в нижний Мир. Фигурки парциальных лосиных голов в могильниках содержат мысль о на-
чале нового жизненного цикла.
охра выявлена в верхоленском и Макрушинском могильниках, одиночных погребениях «новые казарки» и «рытвинка». в погребениях, где охра выявле-
на под детскими телами, она символизировала кровь, связанную с рождением (аксенов, семенов, 1980; окладников, 1978: 45- 51). в женских погребениях ею отмечены места будущего плода (тазовая область) и кормления младенца (об-
ласть груди) (окладников, 1978: 12, 22, 55; ветров и др., 1995: 126). в мужских погребениях выкладывание орудийного комплекса на пятна охры, скорее всего, символизировало его обновление (окладников, 1978: 10, 122, 124; базалийский, задонин, 1996).
таким образом, в процессе исследования семантики образов и сюжетов установлено, что посредством техники выполнения петроглифов, ориентации их головой относительно линии движения солнца, расположения на флангах писаницы, композиционных построений, зафиксирована главная мысль о ци-
кличности жизни, выраженная через формулу «смерть есть начало». Часть ри-
сунков, выполненных в техниках углубленного протира и окрашенного проти-
ра, неоднократно обновлялись. в первом случае это и отразилось в заглублении изображений в скальную поверхность, во втором — в неоднородности окраски поверхности. необходимое обновление петроглифов связано с сакральностью объекта, благодаря заложенной в нем информации, которая подкреплялась до-
полнительно цветом — белым (протир), соответствующим понятию чистоты, и красным (окрашивание охрой), связанным с кровью и предками. таким образом, писаница являлась своеобразным «инструментом», при помощи которого постоянно происходило возвращение к началу. Подновлять имеющиеся изображения и наносить новые могли только посвященные люди. Широко бытующее мнение о том, что на плоскостях рисовали дети, не состоя-
тельно, т.к. они соотносились с понятием будущего, следовательно, вообще не имели права присутствовать здесь, кроме подростков, пошедших инициацию посвящения приобщения к взрослым. в этнографии до настоящего времени присутствует факт отмечать возврат к началу (главные праздники). действия, связанные с началом нового хозяй-
ственного цикла, проводятся весной, т.к. приурочены к обновлению природы после темного холодного зимнего периода.
Литература
Аксенов М.П., Семенов В.М. «Хиньское» погребение с верхней Лены //
Проблемы археологии и этнографии сибири и центральной азии: тез. докл. к регион. конф. 25-27 марта 1980 г. — иркутск, 1980. — с.123 — 126.
Алтухов В.В. Макрушинский могильник. комплекс ранней бронзы //на стыке поколений: Материалы xI регион. археол.-этнограф. конф. учащихся, 27-
30 марта 2001 г. — иркутск: цдЮтик, 2001. — с. 3 — 15.
базалийский В.И., Задонин О.В. новое неолитическое захоронение на верхней Лене //археологическое наследие байкальской сибири: изучение, охра-
на и исследование: сб. науч. тр. — иркутск, 1996. — вып. 1. — с.28 — 32.
Белоненко В.В., Меньшагин Е.В. Могильник силинский на верхней Лене 201
//байкальская сибирь в древности: сб. науч. трудов. — иркутск: изд-во иркут. гос. пед. ун-та, 2000. — вып. 2, ч. 2. — с.51 — 65.
Ветров В.М., Бердникова Н.Е., Алтухов В.В., Фролов А.В. Макрушинский могильник. ранненеолитический комплекс // байкальская сибирь в древности. Межвуз. сб. науч. тр. — иркутск, 1995. — с. 112 — 132. древнейшие погребальные комплексы иркутской области: Глазковский некрополь. Могильник «Шаманка». — иркутск, 2006. — 22 с.
Кубарев В.д. древние росписи каракола. — новосибирск,1988. — 173 с.
Ларичев В.Е. Ленский дракон и время (астрономический, календарный и космогонико-мифологический аспекты семантики панно с чудовищем, кото-
рое вознамерилось проглотить Мироздание?) //древности якутии: искусство и материальная культура: сб. науч. тр. — новосибирск: наука, 2006. — с. 102 — 136.
Мельникова Л.В. новое в изучении Шишкинских писаниц на реке Лене // Памятники наскального искусства. — М., 1993. — с.30-53.
Николаев В.С., Мельникова Л.В. Петроглифы кудинской долины — ир-
кутск: изд-во ирГту, 2008. — 170 с.
Окладников А.П. верхоленский могильник — памятник древней культуры народов сибири — новосибирск: наука. сиб. отд., 1978. — 288 с. Подольский М.Л. о композиционной цельности наскального искусства //
Международная конференция по первобытному искусству. — т.II. — кемерово: никаЛс, 2000. — с. 20 — 31.
Фролова А.В., Алтухов В.В. топография Макрушинского могильника (по результатам 1989-1996 гг.) //дуловские чтения 1997 года (секция археологии и этнографии): Матер. докл. и сообщ., окт. 1997 г. — иркутск, 1997. — с.61 — 63.
В.С. Николаев
1
, Л.В. Мельникова
2
1
Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия 2
Иркутское художественное училище, г. Иркутск, Россия
ПОГРЕБАЛЬНыЕ КОМПЛЕКСы XII – XIV В.В. Н.Э. КАК ОТРАжЕНИЕ МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ ВЗГЛЯдОВ КОЧЕВНИКОВ ПРЕдБАЙКАЛЬЯ В ЭПОХУ СРЕдНЕВЕКОВЬЯ
Человек в глубокой древности в поисках объяснений окружающего мира и определения в нем своего места, создал сложную структуру, называемую иссле-
дователями Моделью Мира. данная структура состоит из двух частей – горизон-
тальной и вертикальной. Горизонтальная часть отражает четыре направления света, вертикальная (трехчастная) – временные категории (будущее, настоящее, прошлое). Этнографические данные показывают, что Модель Мира нашла от-
ражение в материальной культуре (жилище, посуде, женской одежде и пр.), а также в цветовой и числовой символике, орнаменте. ею пронизаны все стороны жизни человека: свадьба, рождение, похороны, главные хозяйственные празд-
ники (Львова и др., 1988; Жуковская, 2002). данное исследование направлено на реконструкцию системы мировоззрения кочевников Предбайкалья по погре-
202
бальным комплексам, датированных исследователями началом II тыс. н.э.
для исследования использованы материалы могильников сэгенутский, усть-талькин и доглан. сэгенутский могильник исследован в 1929 г. а.П. окладниковым и состоял из 8 захоронений (окладников, 1958). Могильник усть-талькин раскопан е.Ф. седякиной в 1957 - 1959 гг. в полевых отчетах и публикациях имеется информация о 79 погребениях (николаев, 2004: 26 - 38). Могильник доглан найден в 1989 г., пока раскопано 19 могил (николаев, 2004: 38 – 45). таким образом, для исследования отдельных аспектов семантики по-
гребальных комплексов использованы материалы 106 могил.
Планиграфия сэгенутского могильника отсутствует. известно, что он рас-
полагался на левом берегу р. Манзурка (левый приток р. Лены) в ее приустьевом участке. Могильник усть-талькин находился на юго-восточном склоне высоко-
го борта, неглубоким распадком был разделен на две части. Меньшая группа мо-
гил располагалась в северо-западной части, большая – в юго-восточной (нико-
лаев, 2004: 26). Могильник доглан выявлен в урочище турен на юго-восточном склоне высокого борта. в целом могильники представлены захоронениями людей (взрослые, дети) и животных. большая часть погребений одиночные, однако,встречаются парные, где в одной могильной яме погребены двое детей или две туши животных, или человек и животное (николаев, 2004: 104 – 107). значительная часть погребений имеет надмогильные сооружения, пред-
ставленные кладками, выполненными из плит песчаника. Форма кладок раз-
личная. Под сплошными плоскими кладками овальной формы захоронены туши животных. Под кладками овальной формы с незаполненным центром по-
гребены дети. Могилы взрослых людей оформлялись кольцами, сложенными из неплотно прилегающих друг к другу плит песчаника (николаев, 2004: 107 – 112, 128).
внутри могильные сооружения представлены лиственничными колода-
ми, дощатыми ящиками и дощатыми рамами. в первом варианте похоронены взрослые люди, во вторых и третьих вариантах конструкций – дети. отмечено, что часть конструкций оборачивалась (выстилалась) берестой (николаев, 2004: 116 – 119).
умершие ориентированы по линии с – Ю, головой на с. основное трупо-
положение выполнено вытянуто на спине, руки вдоль туловища.
Погребальный инвентарь взрослых представлен бытовым орудийным комплексом, среди которого имеются лук со стрелами, ножи, пальмы, креса-
ла, ножницы. у детей сопроводительный инвентарь более бедный. Подросткам укладывали в могилу ножи, а детей младшего возраста хоронили без предметов. в отдельных случаях взрослых сопровождали части бараньих туш (николаев, 2004: 123 – 125). для исследования семантики погребальных комплексов нами использова-
ны бинарные (противоположные) пары, которые лежат в основе реконструкции Модели Мира (Львова и др., 1988: 100 – 101). Прежде всего, следует сказать о местах расположения могильников. как уже отмечено выше, они организованы на левых берегах рек, на светлых юго-
восточных склонах возвышенностей. в данном случае тяготение к левому на-
правлению связано с западом, а юго-восточное – с востоком. бинарная пара восток – запад является линией движения солнца, где восток понимается как начало, а запад – конец. река всегда воспринималась дорогой в нижний Мир. 203
таким образом, мы видим отношение к смерти не как к конечному результату, а как переход к началу нового жизненного цикла.
разнообразие надмогильных сооружений не случайно. неплотные кольца вокруг могил взрослых людей, скорее всего, ассоциируются с цикличностью жизни. относительно возраста умерших (35 - 40 и старше 55 лет) здесь, вероят-
но, следует понимать, что данный возраст воспринимался полным по наличию у умерших детей (Львова и др., 1988: 190). в свою очередь, надмогильные соору-
жения детских погребений представлены овалами из плотно подогнанных плит, располагавшихся непосредственно над могильной ямой, в центре которых име-
лось свободное пространство. семантически данный факт объясняется корот-
ким присутствием ребенка в срединном мире (Львова и др., 1988: 189; брави-
на, 2005: 165). таким образом, умершему ребенку необходимо было обеспечить быстрый возврат в верхний мир, откуда он вновь вернется в средний мир. над тушами животных (кони и коровы) сооружались плотные полные кладки овальной формы, которые как бы запечатывали их. если учесть, что животные заводились на могильник живыми, а затем на краю готовой могилы ударом в лобную часть умерщвлялись, то полная закладка соотносится с представления-
ми о переходе животного в нижний мир, что дополнительно подчеркивалось их расположением в северо-западном секторе. сооружение надмогильных кла-
док, скорее всего, связано с условной границей между срединным и нижним мирами. внутримогильные сооружения (колоды, дощатые ящики, рамы) позволяют сказать, что в эпоху средневековья Модель Мира представлялась в образе дере-
ва. При его помощи отображалась вертикальная трехчастная временная струк-
тура, где корни понимались как нижний мир (прошлое), ствол – средний мир (настоящее), крона – верхний мир (будущее).
взрослые люди, прошедшие полный жизненный цикл, уходя в нижний мир – мир предков, помещались в колоду. колода – самая толстая прикорне-
вая часть ствола. дети, напротив, только начавшие жизнь в срединном мире, всегда ассоциировались с временной категорий будущего, поэтому не могли быть похоронены в колоде, для них сооружали условное неполное дерево, а именно – ящик (рама). данное сооружение имитировало крону дерева, где нет ствола, а есть только ветки. тела старших детей укладывались непосредственно на грунт. Часть колод внутри была выстлана берестой, так же как и в ряде дет-
ских погребений доски обернуты берестяными лентами. данное действие сле-
дует понимать как подчеркнутое отношение к березе. именно береза в этногра-
фии многих этносов (славяне, тюрки, монголы, буряты) соотносилась с двумя основными цветами – белым (чистота) и зеленым (жизнь) и воспринималась условной границей между мирами (ксенофонтов, 1977: 40, 49, 52, 163; Гурвич, 1980: 98; Мастюгина, 1980: 93; Львова и др., 1988: 23; Мадлевская, 2007: 210; ко-
ринфский, 2007: 230; бравина, Попов, 2008: 213). в погребальных комплексах присутствие березовой коры следует понимать как отображение белого цвета, ассоциируемого с понятиями «очищения, чистоты». Это значит, что смерти се-
мантически соответствовал белый цвет. После погребения умерший начинал совершать путь к новому жизненному циклу, ассоциируемому с зеленой кроной этого же дерева. Положение умерших тел ориентировано по линии север – юг (головой на север). в этнографии сибирских этносов север соотносится с понятиями холода, 204
темноты, ночи, зимы, а юг – с теплом, светом, днем, летом. в целом они сино-
нимичны двум основным понятиям – смерти (север) и жизни (юг) (Львова и др., 1988: 45). в связи с этим необходимо рассмотреть положение детей в пар-
ных погребениях. здесь старший (по возрасту) ребенок располагался с запад-
ной стороны, а младший – с восточной. таким же образом (к востоку) отмече-
но расположение потомства (жеребят и телят) от туши взрослого животного в двойных погребениях коров и лошадей (николаев, 2004: 219). в данном случае отображена линия движения солнца. старший уходил в нижний мир – мир предков, а младший – возвращался к началу, ибо он еще не совершил свой путь в срединном мире. отсюда и полное отсутствие сопроводительных предметов у младших по возрасту детей, ибо они им не нужны. старшие дети получали только те предметы, которыми они наделялись в процессе прохождения послед-
него в их жизни обряда инициации. располагалась они с восточной стороны от тела умершего. Это не случайно, как не случайно и то, что детские погребе-
ния в могильнике сосредоточены в юго-восточном секторе. так отмечалось их положение не только в обществе, но и в Модели Мира, связанного с понятием будущего. следовательно, размещение предметов с восточной стороны от тела ребенка символизировало их востребованность в будущем. у ряда детских костяков (погребения № 17, 19, 20 могильника доглан) отсутствует одна или обе ступни. возможно, мы видим конечный результат действия с телами умерших при совершении погребальног