close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Дорошевич В.М., Рубакин Н.А. Легенды и сказки Востока. Факсимильное изд. Сост. С.К.Бисенгалиева. 1991. ISBW 5-89840-504-6

код для вставкиСкачать
*-"-:,<г,л?
и.Т I I I I
, А
*
Л.
I
1.
I
1
^-м
I
I
I
I
1 I
1 I
'
I
I
—
I
1
9 °У^4А&ш&аеГ&іА^
уГегехды п сказки
Зосшока.
4РМ-
•—
\—
* 8
ФАКСИМИЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ.
<
8 . /А
Дорошевичь.
Ч^
'
ДсгскЬы ц сказки
ф»тшшт)*шт0тпшттт»тшш»шщяяіттт>г
Типогр-фія Томрішест». И. Д. Сыт.и.. В м о м ч / « к м , м о і * * Л
М О С К В А.-1905.
1 1 1 1 1
«'
і
ііі» »
•
і , щг««іі
Алма-Ата "Онер" 1991.
»,
і_|
I I
ББК84РІ
Д69
Диван Хафиза. Увеселение влюбленпых музыкантами и танцовщицами. 1533 (первая страница обложки).
Аитология Султана Искандера. Искандер подглядывает за сиренами.
1410 (четвертая страница)
Яразіхйъ возрожіекія.
(ТТраэдникъ Ваала).
Дорошевич В.М., Рубакии Н.А.
Д 69 Легеиды и сказки Востока:
Факсимилыюе изд. /Сост. С.К.Бисенгалиева/ — Алма-Ата:
Онер, 1991 — 304с, илл.
Мпогие из собранпых в книге произведений начала нынешнего века
возвращаются к читателю после несправедливого исторического
запрста. Их авторы — русские писатели ХІХ-ХХ вв. В.М.Дорошевич
и Н.А.Рубакин, чьи имена хорошо известны ценителям и знатокам
литературы.
Данныс произведения художников посвящены духовным мировым
истокам культуры — занимателыіым восточным легендам и сказкам,
в основу которых вошли мифы иудаистской, христианской, исламской религий, во миогом объясияющие историю богов, культов,
различпых образов-символов.
"ЧШ
Безобъявл.-91
ББК84РІ
І8В\ 5-89840-504-6
© Издательство "Онер", Алма-Ата, 1991
Солнце послало своя первый теплый лучъ,— и
аемля проснулась.
Радостно и весело.
Подъ его лучами зазелен ла трава по холмамъ и
лугамъ.
Зазелен ли скаты горъ. Заэелен ли долины.
Вздулись почки деревьевъ, лопнули отъ прикосновенія луча, и изумрудомъ засверкали оттуда св жіе
молодые листки.
И первые цв ты раскрыли свои чашечки.
Земля улыбнулась солнцу цв тами.
Все ожило.
И веселый шумъ пошелъ по земл ,—шумъ е чуд ,
совершенномъ великимъ божествомъ—солнцемъ.
Первыми заговорили объ этомъ ручьи.
Гд -то въ горахъ затаяли сн га, вздулись горныя
р чки и съ шумомъ поб жали къ морю.
Он залили свои засохшія русла и б жали, толкая
встр чающіеся на пути камни; безъ умолка говоря о
томъ, что сд лало солнце въ горахъ, и славя его
силу, власть и могущество.
Зашепталъ объ этомъ в теръ въ зелен ющихъ
рощахъ.
Зап ли птицы.
%•*
і
1 1 1 1 1 ;
I
И въ воэдух зазвен лъгимнъживотворномусолнцу.
И къ этому гимну присоединился челов къ.
Какъ и всегда, въ священной процессіи жрецы перенесли изъ храма въ долину статую великаго бога
животворнаго солнца—Ваала.
Онъ зажегъ весеннее солнце. Онъ зазеленилъ поля
и рощи. Онъ сд лалъ голубыми небеса. Огь его дыханія теплый в терокъ пов ялъ надъ эемлею. Онъ
вызвалъ улыбку земди —цв ты. Онъ заставилъ п тъ
птицъ и сильн е биться челов ческое сердце.
Онъ осыпалъ землю, природу, челов ка, своими
благод яніями, царь, владыка, творецъ, — и великій,
мощный, стоялъ окруженный блескомъ своей славы,
своего величія, своего могущества.
Надъ нимъ сверкали голубыя небеса, подъ ногами
его иэумрудомъ сверкала земля.
А онъ стоялъ среди прекрасной, обширной долины
и ждаяъ себ жертвъ благодарности.
И со вс хъ стороиъ стекались въ долину люди поклониться великому богу—Ваалу.
Пришли изъ горъ пастухи, од тые въ кожи.
Пришли воины съ огромными луками, блистая
оружіемъ.
Пришли землед льцы, неся съ собой плоды земли.
Дришли болтливые горожане, падкіе до блестящихъ
эр лищъ.
Притли пышно разод тые купцы и привели съ собой караваны верблюдовъ, нагружеиныхъ дарами.
Приіплн старики, въ жилахъ, которыхъ весною
сильн е забилась кровь.
Пришли д ти прославить бога Ваала, пославшаго
на землю тепло и веселье, эелень и цв ты.
Пришли мужи.
Пришли д вушки поклониться богу, посылающему
иа землю любовь и зажигающему кровь юношея.
и.*ш
Пришли женщины возблагодарить бога, посылающаго на землю плодородіе, — съ гордостью неся на
рукахъ своихъ д тей.
Все собралось къ подножію статуи всемогущаго
бога, дающаго жизнь всему, еуществующему иа земл ,—бога солнца и золота.
Великаго солнца и великаго золота.
По дорогамъ тянулись караваны съ дарами, шли
стада жертвенныхъ животвыхъ.
Мычали тучные волы, блеяли овцы, рев ли верблюды,—-и все это вм ст съ шумомъ весенняго в терка и шепотомъ листьевъ, съ веселымъ говоромъ
людей, съ п ньемъ птицъ,—сливалось въ одинъ хвалебный гимнъ Вааяу...
Ночь прошла въ священномъ молчаніи.
А когда иэъ-за горъ блеснули лучи эояотого св та,
Ваалъ увид лъ передъ собою ницъ упавшую толпу,
наполнявшую долину отъ края до края.
Передъ нимъ стоялъ только верховный жрецъ, священный старецъ, всю жизнь свою служившія великому богу.
Пророкъ бога Ваала, предававшій проклятію царей
и народы.
Онъ одинъ могъ стоять въ тотъ священный часъ
предъ лицомъ Ваала.
Никто не могъ вид тъ этого таинства, какъ вспыхнулъ съ первыми лучами солнца огромный жертвенньгй костеръ иэъ драгоц нныхъ деревьевъ и благоухающихъ травъ.
И когда толпа подняла свои головы, крикъ вырвался изо вс хъ грудей и пронесся надъ долиною и
эхомъ откликнулся въ горахъ, возв щая славу Ваала.
Среди дыма костра и дрожающаго надъ огнемъ
воздуха словно ожила статуя великаго бога.
Это вид ли вс .
А
-хі~г-г | |
зш
I
I
•
~ г ~ т
Словно онъ задрожалъ, великій Ваалъ, отъ радости,
опьян нія властью, могуществомъ надъ природой и
ницъ повергнутой толпой.
Жертва была принята и пріятна богу Ваалу.
И крикъ радости потрясъ огромную равнину, эхомъ
откликнувшись въ горахъ.
Торжествомъ озарилось лицо верховнаго священнаго
жреца, пророческій вооторгъ загор лся въ очахъ, могуч разогнулся и выпрямился сгорбленный станъ,
словно отдаленные раскаты грома послышались въ
мощномъ голос , и священный старецъ обратился къ
толп .
Толпа съ трепетомъ внимала ему, повторяя его
пророч скія слова для т хъ, кто за дальностью разстоянія н могъ слышать.
Каждое его слово, какъ вихрь, облетало долину.
И все, что говорилъ священный старецъ, слышали
во вс хъ ея углахъ.
— Ницъ падите на землто предъ великимъ богомъ
Вааломъ, величайшимъ изъ боговъ! — такъ говорилъ
верховный жрецъ, — богомъ солнца, богомъ золота!
Предъ т м , кто посылаетъ вамъ жизнь, св тъ и
тегшо! Кто зажигаетъ огонь въ вашей крови,—кому вы
обязаны жизнью вашихъ д тей и вашей собственной
жизнью. Кто заставляетъ з млю приносить вамъ плоды,
кто умножаетъ ваше стадо, заставляя его плодиться.
Кто посылаетъ васъ на славныя войны, на см лыя
лутешествія, обогащая, окружая васъ роскошью! Кому
вы обязаны вс мъ,—зел нью рощъ и ласками вашихъ
женъ. Предъ нимъ, великимъ, падит ницъ, переполненные благодарностью за его щедротьт, предъ нимъ,
посылагощимъ на землю свои животворные лучи.
Солнечные лучи, что, проникая въ землю, застываютъ тамъ и превращаются въ золото. Великое, могучее золото, животворное, какъ солнечные лучи.
««.-*.
Всемогущее золото!
Таинственный металлъ, великій и святой, творящій
чудеса, какъ солн чны лучи.
Оно начало и причина вс го великаго на земл .
Оно посылаетъ людей на славныя войны.
Оно заставляетъ корабли рыскать по морямъ, открывать новыя страны, пріобр тать новыя сокровища.
Оно заставляетъ трудиться воевать, стремиться къ
знанію.
Безъ него міръ погибъ-бы, одряхл въ отъ презр ннаго покоя.
Оно творитъ чудеса.
Несчастнаго превращаетъ въ счастливаго, умирающаго отъ голода можетъ заставить умер ть отъ пресыщенія.
Все д лаетъ золото, источникъ и начало всего великаго на з мл , золото, толкающее челов ка впередъ.
Эти солнечные лучи, застывшіе въ земл , но сохранившіе блескъ и животворную силу солнца.
— Н тъ ж р~вы, достойной Ваала! Бога солнца!
Бога золота! Все, что есть самаго дорогаго у ваоъ,
сносите ему, благодарные.
Все кидайте въ священный огонь, возвращая ему
только часть того, что онъ далъ вамъ. Богу-ли плодородія и избытка пожал ете вы чего-нибудь? Н тъ
жертвы достойной великаго бога Ваала, дающаго все!
И съ каждымъ словомъ верховнаго жреца восторгъ
благодарности все болыпе и больше охватывалъ толпу.
— Жертвы, жертвы Ваалу!—неслось надъ долиноя.
И толпа т снилась, давила другъ-друга около костра, сп ша принести жертву благодарности великому богу.
Землед льцы кидали въ огонь лучшіе дары ихъ
эемли.
Воины кидали драгоц нное оружіе, награбленную
]
•
і
I
I
I
добычу, статуи чужихъ боговъ, принесенныя ими изъ
далекихъ покоренныхъ странъ, драгоц нности, похищенныя изъ разрушенныхъ храмовъ.
Купцы бросали въ огонь золото, драгоц нныя ткани,
чудныя вещи, пріобр тенныя ими въ новыхъ, далекихъ земляхъ.
Пастухи р зали у ногъ Ваала лучшее, что было
въ ихъ стадахъ.
Вс вьтше и выше вздымались пламя и дымъ костра.
Огонь схватывалъ своими ц пкими когтями ещ
живыя, трепещущія жертвы, расплавлялъ золото, въ
немъ ярко блест ла накалеиная до-б ла оталь меч й,
и около лилась на землю багряная кровь.
А когда в теръ относилъ въ сторону дымъ костра,—толпа вид ла статую великаго Ваала съ ея
протянутыми впередъ руками.
Опъяненный торжествомъ, онъ жадно простиралъ
руки, требуя новыхъ и новыхъ жертвъ благодарности.
Старому нищему нечего было бросить въ костеръ
и онъ, вырвавъ жертв нный ножъ изъ рукъ сос да,
трижды погрузилъ его въ свое т ло.
— Кровь, кровь свою отдаю теб , великій богъ,
посылающій св тъ и тепло и мк , лишенному всего,
отъ котораго отвернулись вс . Всесильный. я знаю,
ты однимъ кускомъ золота можешь свершить чудо и
превратить меня, нищаго, въ могучаго владыку. Я,
н им ющій, что бросить въ твой костеръ, буду покупать челов ческія жизни и стану властителемъ
надъ сотнями людей!
И, обезсил въ, онъ упалъ на землю, въ экстаз
глядя на кровь, которая струилась изъ его ранъ
на землю въ честь великаго бога Ваала.
А какая-то женщина, лробившнсь впередъ, высоко
подняла и бросила въ самую середину костра своего
грудного ребенка.
I
I
Она приносила Ваалу своего первенца. Богу-ли
плодородія и избытка жал ть что-нибудь?
И верховный жрецъ- простеръ надъ нею свон благословляющія руки.
Ея поступокъ вызоалъ взрывъ восторговъ среди
толпы, опьянилъ ее, и безъ того пьяную отъ благодарности великому богу избытка.
И десятки женщинъ пробивались сквозь толпу, съ
дикими, безумными глазами, высоко поднимая своихъ
д тей и крича:
— Пустите, мы хотимъ принести все, что у насъ
есть самаго дорогого въ жертву Ваалу!
Д ти пищали въ огн , — а матери съ восторгомъ,
въ священномъ экстаз , гляд ли на ихъ корчи.
Воинъ, жена котораго, обезум въ отъ ужаса, не
хот ла отдать въ жертву Ваалу своего первенца, принесъ въ жертву и мать и ребенка.
Счастливая т мъ, что она отдаетъ Ваалу самое
лучшее и дорогое, что у нея есть, толпа безум ла
отъ восторга. Люди, встр тившіеся вь первый разъ,
кидались на шею другъ къ другу и душили другь
друга въ объятьяхъ.
Они казались другъ другу братьями,—и между ними
н было неравенства положеній.
Разв не вс они д ти одного и того ж великаго
бога Ваала, бога плодородія и избытка?
Разв не вс мъ имъ одннаково посылаетъ Ваалъ
свой св тъ, сво тепло, не вс они живутъ, только
благодаря лучамъ Ваала?
Пос лянинъ обнимался оъ воиномъ, богатый кулецъ душилъ въ своихъ объятіяхъ б дняка, нищаго.
Безумный восторгъ, переполнявшій толну, требовалъ отъ нея движеиія, п нія, пляски, криковъ.
Сплетались хороводы и въ б шеной пляск иеслись, изступленно прославляя Ваала.
Ф
Ш
Л
ж
ф
]
12
: й
I
И вс эти ярые вопли, п сни, топотъ тысячъ ногъ,
стоны, словно челов ческіе крики жертвенныхъ животныхъ, сливались въ одинъ гимнъ Ваалу,—гимнъ.
который еще больше изступлялъ и безъ того изступленную толпу.
А солпце, паливгаес землю и все заливавшее своимъ
золотымъ св томъ, все сильн е и сильн е жгло толпу,
распаляя ея и безъ того кип вшуто кровь.
А Ваалъ изъ-за дыма и пламени всс еще жадно
протягивалъ къ безумной толп свои руки, требуя
повыхъ и новыхъ жертвъ.
Такъ длилось весь день...
Костеръ не угасалъ.
Казалось, что, отдавъ Ваалу все, что было при
нихъ, люди сами начнутъ бросаться въ костеръ, чтобъ
отдать Ваалу посл дне ,- что у нихъ есть, — свою
жизнь.
Безуміе достигало сво го апогея.
Но тутъ солнце, усталое и красно отъ крови, которой оно напиталось, тяжело опустилось за дальнія горы.
Стало прохладно, — и ночь посп шила задернуть
чернымъ пологомъ землю.
На черномъ полог ярко заблистали украшавшія
его самоцв тныя зв зды.
И в т ръ, проб жавъ по зсмл , заш пталъ, что
эта в сенняя ночь коротка.
Зв зды сверкали съ темнаго неба.
На м ст костра догорала и тл ла куча углей,—
краснымъ отблескомъ осв щая Ваала, простиравшаго
руки и словно благословлявшаго засыпающую долииу.
Ваала, бога плодородія.
БОСФОРЪ.
Знаете ли вы легенду о происхожденіи Босфора?
Посейдонъ, грозный богъ морей, повелитель бурь
и шкваловъ, отецъ с дыхъ волиъ, — прогн вался на
прекрасную нимфу и заперъ ее въ Черномъ мор .
Узенькій перешеекъ, какъ тюремная дверь, отд лялъ
ее отъ Мраморпаго моря. И черезъ эту запертую дверь
она слышала см хъ и п сни купавшихся подругъ.
Тщетно б дняжка металась по своей темниц , напрасно кидалась то туда, то сюда.
Везд она встр чала то цв тущіе, то суровые и
скалисты берега, берега, берега!
Весною птицы, пролетая на с веръ, приносили ей
прив тъ отъ подругъ, п ли о томъ, какъ на островахъ Архипелага расцв таютъ цв ты, шумятъ оливковыя рощи и молятся небесамъ кипарисы,—щебетали
о чудныхъ таішахъ природы.
Рыдала, слушая эти сказки, б дная нимфа, — и
скифы, плававшіе въ своихъ ладьяхъ по Черному
морю, въ рев весенігахъ бурь слышали ея стоны.
Налрасно молили Посейдона и узница, и скучавшія
по ней прекрасныя подрути.
Богъ гн вался и былъ недоступенъ мольбамъ.
Тогда нимфы призвали на помощь могущественн йшаго изъ боговъ—Вакха.
,1
„
-
1
I I
Прекраснаго бога, повелителя души и т ла, открывшаго людямъ и богамъ прекрасн йшую изъ тайнъ превращать виноградъ въ веселье.
Улыбнулся добрыя богь на жалобы нимфъ и на
дн янтарной чаши нашелъ средство помочь б д .
Послалъ онъ сатировъ эвать бога морей на пиръ,—
отв дать новаго урожая.
Три дня и три ночи, подъ веселые звуки свир лей,
окружеиные пляшущими нимфами, гуляли боги по
цв тущимъ островамъ.
И Эросъ потомъ жаловался, что въ эти дни и ночи
онъ разстр лялъ половину своихъ стр лъ.
А Вакхъ срывалъ и срывалъ сп лыя янтарныя
гроздъя и выжималъ ихъ въ чашу бога морея.
А нимфы п ли и плясали, услаждая зр ніен слухъ
веселившихся боговъ.
И пилъ Посейдонъ розовое, какъ масло язъ роэъ,
вино Родоса, и багровое, какъ кровь, вино Хіоса,
„кровь земли", — и когда отв далъ вина изъ винъ,
вина отъ божественноя лозы, густого, какъ растопленная смола, благоуханнаго вина Самоса,—возвеселилось сердце бога.
И сказалъ Посейдонъ:
— Чудо ты совершилъ надо мной, могущественный,
величаАшій и лучшій изъ боговъ. Никогда такъ не
веселилось оердце мое. Будемъ ж предаваться веселью. Хотите, я ударю трезубцемъ, и волны сплетутся вокругъ острова Самоса и закружатся въ б шенои пляск и эапоютъ намъ свои п сни? И весь
міръ, вс моря и океаны наполнятся весельемъ, всюду
въ б шеномъ вихр закружатся волны. Хотите?
Но добрый Вакхъ хитро улыбнулся, склонившись
надъ чашей, и сказалъ:
— Что пляски и п ніе волнъ передъ т ми плясками и п снями, которыя знаетъ нимфа Эвксинія,
-
і
прекрасн йшая изъ нимфъ Архипелага! Право, когда
я смотрю на ея пляски, мн кажется, что она вышла
изъ п ны вина, какь могущественн яшая изъ богинь,
богиня любви,—изъ п ны морской. Вотъ кто достоинъ
служить украшеніемъ пира боговъ. Но,—увы,—намъ
ато невозможно.
Вскип ло сердц пьянаго бога морей.
— Почему невозможно?
— Она заперта въ Черномъ мор . Ея тюрьма наэвана по ея имени понтомъ Эвксинскимъ. И кто сможетъ, кто въ силахъ разорвать землю и соединить
моря? Кто?
— Богъ! — вскричалъ Посейдонъ, — ты слишкомъ
много пилъ вина! Или не Посейдонъ сидигъ передъ
тобой? Или н тъ у меня моего трезубца,—что ты спрашиваешь „кто" и дерзаешь произносить незнакомое
мн слово „н можетъ", слово смертныхъ,—н боговъ!
И приказалъ богъ мор й впречь Аквилонъ въ колесницу и помчался на волиахъ, д ржа за станъ
Вакха, который все жалъ и жалъ виноградъ въ чашу
бога морей.
— Смотри!—сказалъ Посейдонъ и ударилъ трезубцемъ по полос земли, отд лявшея Черное море отъ
Мраморнаго.
Но богъ былъ пьянъ, и трезубецъ зигзагомъ прошелъ по з мл . Вотъ почему такъ извилистъ Босфоръ.
Это сл дъ отъ трезубца опьян вшаго бога.
Такова легенда объ освобожденіи нимфы Эвксиніи.
А теперь, на томъ м ст , гд , стоя у двер й своей
темницы, рыдала и рвала на себ зеленые волосы
прекрасная нимфа, отоялъ турокъ въ красномъ фео
в отчаянно мотапъ головой:
— Йокъ! •)
•) Йокь—и*ть.
4*
*
..^&с.
*
Ш
4
_ -
о
-?'•'
А мы, качаясь ка волнахъ Босфора въ длинномъ
каик , красивомъ, узенькомъ и стройномъ, какъотр ла,
смотр ли» какъ нашъ грекъ уб ждалъ турка выпустить русскихъ туристовъ на берегъ и разр шить
по хать изъ предм стья, Кавака, въ Стамбулъ.
— Йокъ! качалъ головой эффенди на вс доводы.
— Продолжается праздникъ Байрама, и они боятся,
чтобы иностранцамъ чего не сд лали,—-объявилъ намъ
вернувшійся грекъ,—мы и сами эти три дня сидимъ
запершись. А посмотр ли бы вы, что д лалось, когда
въ средин Рамазана султанъ здилъ на поклон ніе.
Вс зап рлись. Что ни домъ, то кр пость, вооруженная и даже снабженная продовольствіемъ: вс запасли
сухарей, галетъ на случай осады. Константинополь—
вулканъ. Ждемъ изверженія.
— Да скажите вы этому красноголовому, зач мъ
ему быть больше мусульманиномъ, ч мъ самъ Магометъ! Разъ мы не боимся, чего же ему за насъ...
— Боятся дипломатіш Случись что, — потомъ съ
н й не разберешься.
— Ну, а если пойти безъ дозволенія? Гр къ молча
указалъ на батарею.
Этотъ мотавшіи головой турокъ, издали похожій на
колеблемую в тромъ в точку земляники, со сп лой
ягодой наверху, д йствовалъ, прямо, на нервы.
Въ сердц родились разныя хрнетіанскія чувства.
„Въ сущности, красный фесъ — это недурной приц лъ".
Мы р шили лриц литься ію красноа феск изъ
добраго „фунтоваго" англійскаго орудія.
Азіаты—л гков сный народъ.
Ёсли на одну чашку в совъ положить азіата, а на
другую „фунть",—„фунтъ" всегда перетянетъ.
Но это былъ эффенди, челов къ „съ в сомъ".
Мы взв сили его въ два фунта.
і
I
1
— Пойдит и прэдложит „бакшишь". До двухъ
фунтовъ. Даже больше, чортъ его побери!
Грекъ отправился „в шать" турка.
Эфф нди выслушалъ на этотъ рм ъ грека съ видимымъ сочувствіемъ и покачалъ головон съ большимъ
сожал ні мъ.
Грекъ вернулся къ намъ съ самымъ раст ряннымъ
видомъ.
— И бакшиша не беретъ!
Мн показалось, что онъ даже бл дн е обыкновеннаго.
Положеніе д ла,. очевидно, очень серьезное.
И мн кажется, что это лучшій политич скій барометръ.
Вм сто того, чтобы печатать длинн йшія статьи о
положеніи д лъ на восток , —можно быдо бы простонапроото ограиичиваться краткими изв ртіями о положеніи „бакшишнаго вопроса".
— „Бакшивдьберетсясъзатрудненіемъ".3начитъ--перем нно.
— „И бакшиша не берутъ".
Буря. Въ воздух пахн тъ порохомъ. Надо осматривать курки.
И вдругъ радостная в сть;
— „Эффенди такой-то взялъ бакшишь въ два піастра".
Европа можетъ положить ранецъ подъ голову и
спать спокойно.
На бирюзовыхъ волнахъ Босфора ясно, какъ на
душ новорождсннаго младенца.
Вотъ вамъ и весь „восточныи вопросъ".
17
»
^_с
АДЕНЪ.
Природа создавала Аденъ сейчасъ же посл Индіи.
Когда она растратила вс свои краски, и на ея
палитр осталось только дв : черная и б лая.
Изъ втиХъ двухъ цв товъ и созданъ Аденъ.
Ч рныя горы и б лые, словно изъ м ла сд лань^е
дома.
Черныя лица арабовъ и самоли и б лыя простыни,
въ которыя они драпируются.
Вотъ траурная картина этихъ злов щихъ, мрачныхъ, выжженныхъ солнцемъ лишенныхъ растительности, береговъ.
Мы пришли къ Адену поздно вечсромъ и остановились вблизи мачты затонувшаго парохода.
Около иерекладины мачты мигалъ огонекъ,—словно
лампада у могилънаго креста.
На спущенномъ трап кричали, п ли, били въ тактъ
ладошами и приплясывали голые самоли съ длинными
разв вающимися рыжими полосами.
Рыжіе волосы—особыя шикъ среди самолійцевъ;
для этого они спеціально мажутъ годову известью.
Я спустился въ катерокъ и очутился въ обществ
четырехъ голыхъ черномазыхъ туземдевъ.
Дулъ порывистыя в теръ, катерокъ кувыркался въ
волнахъ, зарывался носомъ, ложился то на одинъ, то
на другой бортъ, самоли что-то орали своимъ гортан-
нымъ голосомъ, и, когда ткрьшали печь и оттуда
вырывался *ркій красный св тъ казалось похожими
на настоящихъ дьяволовъ.
Словно черные дьяволы веали гр шную душу ло
бурнымъ волпамъ Стикса.
— Скверное море, сэръ!—сказалъ мн на отвратительномъ антлійскомъ нар чіи черномазый дьяволъ,
сид вшій на рул ,—отвратительно море зд сь! Масса
акулъ. Раньше он трогали только б лыхъ. Но теперь
пришли новыя, полосатыя, мы зовемъ ихъ .морскнми
тиграмн",—он
дятъ и черныхъ. На протлой пед л съ лн одного самоли.
Отличные разговоры въ то время, когда катеръ лежнтъ на боку.
Я стоялъ какъ будто на вершин холоссальнаго
цирка, вырублепнаго въ каменной гор , уступами
спускавгаагося къ огромпой арен , по бокамъ которой зіяли огромные темные коридоры,—словно для
дикихъ зв рей.
Этн знамениты аденскія цистерны моглн бы сдужить отличными футлярами для пирамидъ, перевернутыхъ вьерхъ иогамн.
Такихъ цистернъ н сколько, он соединены между
собою коридорами, вырубленными въ каменныхъ
горахъ. Разъ въ пять л тъ цистерны наполняются
водою до краевъ.
Тротшческіе лнвни льются въ горахъ, и по вырубленнымъ русламъ, по колоссальнымъ л стницамъ,
туннелямъ, уступамъ, вода съ шумомъ и ревомъ несется сюда,—и тогда цистерны представляютъ собою
огромныя оэера кристально-чистой дождевоА воды.
Теперь ждутъ дождей со дня на денъ—и дистериы
совершенно сухія.
19
:
^Л
20
Бсли вы спросите у араба, кто создалъ то грандіозн йшее въ мір сооруженіе, онъ почтительно оів титъ вамъ:
— Мегеметъ-Али.
Мегеметъ-Али создалъ все.
— Вид ли вы, сэръ, окио въ Аденскомъ мыс ?
Р чь идетъ объ игр природы, совершенно кругломъ отверстіи въ мыс .
Когда небо окрашено въ ярко крэспый цв тъ заката,— то окошечко кажется наллтымъ кровью глазомъ
какого-то чудовища.
— Ну?
— Это окошечко прорубилъ тоже Мегеметъ-Али,
чтобъ сл дпть за врагами.
Все, что видите колоссальнаго и грандіознаго,--все
соэдано великимъ Мегеметъ-Али.
Міръ принадл жалъ при немъ чсрнымъ, а когда
умеръ Мегеметъ-Али, пришли англичане и взяли все
въ свои руки.
Вотъ вамъ и вся исторія арабовъ.
На самомъ д л , эти колоссальныя цистерны гораздо бол е древнаго происхожденія.
Когда армія Александра Македонскаго разд лилась,
часть ея, попавшая въ Аравію, умирала отъ жажды,—
но, дойдя до Адена, запаслась, по словамъ итгориковъ, водой нзъ цистерны.
Эти грандіозныя сооружвнія могли быть соэданы
только руками арабовъ.
А, по друг му м стному преданно, вырублены однимъ изъ фараоновъ, завоевателемъ Аравіи, руками
евр евъ.
Т хъ же евр въ, руками хоторыхъ построены
пирамкды.
И остается удивляться, какъ Ад нЪ не предстапля тъ собою цв тущаго оазиса.
Почва его должна быть удобрена десятками тысячъ
труповъ людея, рубившихъ въ камн амфитеатры,
арены и тунн лн.
Какъ удалось создать это грандіозное сооруженіе?
Какими средствами удалось вырубить, или взорвать, такую массу камня? ,
Какъ отводилн дождевыя воды во время постройки?
Эта тайна погребена—воиъ тамъ, на арен атихъ
колоссальныхъ цирковъ.
Десять л тъ строились цистерны, и когда все быдо
окончено, фараонъ стоялъ со своимъ войскомъ и
пл нными строителями у цистернъ до третьяго иеріода дождей.
Когда же тучи обложили небо,—онъ повел лъ вс хъ
строителей-рабовъ согнать внизъ въ цистерны.
Вокругъ стали воины, чтобъ н допустить никого
выяти.
И тогда-то разыгралось грандіозн йшее цирковое
предотавленіе.
Пр дставл ніе, въ сравненіи съ которымъ цирковыя нгры Нерона—домашній любительскій спектакль.
Зарев ли потоки дожд выхъ водъ въ горахъ. Ближе
и ближе. Подземны каскады, съ п ной и брызгами,
понеслись по д стницамъ н уступамъ, неслись ло
туниелямъ и эаполнялн арены.
Въ ихъ шум , грохот и рев тонули крики, стоны
и вопли гибнущихъ.
Люди карабкалиеь на устушы колоссальныхъ цирковъ, но и тамъ ихъ настигала вода.
Вода прибывала и прнбывала,—и фараонъ любовался не какой-то- пародіей на пожаръ жалкои Трои,
какъ Неронъ,—а обрывхомъ хартины всемірнаго потопа.
А когда цистерны наполнились водоя, вся поверхнос ь была покрыта плавающими трупами.
21
.»!»
_
^ -
ШІ.
Спасшісся отъ гибели плавали на трупахъ, добярались до края,—н зд сь ихъ поражали егип тскіе
воины.
Никто изъ строителей не спасся.
Тайна постройки была погребена.
И когда гробовая тишина см нила яростную симфонію шума воды и воплей утопающихъ, -фараонъ
приказалъ сцустить цистерны въ море,—и вода унесла трупы въ морскойпросторъ.
Это былъ нраздникъ для акулъ.
— Вотъ почему он такъ и любятъ берега Адена!объясняютъ арабы.
А когда вы по дите черезъ горы, вашъ путь будетъ лежать сквозь узков ушель прорубленное въ
скал .
На верху перекинутъ лег нькій круглый каменннй
мостикъ.
Это тріумфальная арка фараона, единственно ярко пятно среди б лаго и чернаго цв товъ Адена.
У природы осталось на палитр немного ярко-красной краски, и она окрасила ею разр занную скалу.
Эти ст ны ущелья кажутоя облитыми кровью.
То адая, то ярко-пурпурная, она какъ будто течетъ
по каменнымъ от намъ; тамъ э&пеклась яркимъ огромнымъ пятномъ, зд сь б житъ извилистою струйкой.
— Это кровь і хъ рабовъ, которы отказывалиеь
строить цистерны. Ихъ сбрасывали съ этихъ саалъ—
объяоняюіъ арабы.
СТРДШНЫЙ СУДЪ.
В ликій Аллахъ, да будетъ благословенно имя его
во в ки-в ковъ, не зна тъ покоя ии ночью, ни днемъ.
Пов л вая солнцу подниматься изъ глубокихъ гориыхъ ущ лій и опускаться въ морскую глубину, лун
возв щать славу Божію и зв здамъ указывать путь
караванамъ въ пустын ,—онъ выслушиваетъ мольбы
и ждпобы правов рныхъ, творитъ судъ, однихъ награждаетъ ж нами и д тьми, другихъ поража тъ
бол знямя и безплодіемъ н прогонятъ красоту съ
лица женъ ихъ.
Да будетъ благословенно имя его,—утоиится Аллахъ и скажетъ:
—• Да будетъ этотъ день днемъ покоя.
И пастанетъ день безъ конца.
Ни д нь, ни ночь: и солнце не погрузится въ море,
и луна остановится на м ст , и зв зды будутъ сіять.
И засіяетъ вс негаснущимъ, лучезариымъ блескомъ.
И скажетъ великій Аллахъ:-Нокоя хочетъ святая
душа моя.
И воины его, храбр йшіе изъ павшихъ въ свящ нныя войны, принеоутъ му со во хъ сторонъ св та
розовыхъ облаковъ и устроятъ лож .
А земля, покрытая цв тами, будетъ какъ кадильница у ложа его. И ляжетъ Аллахъ и захоч тъ наслаждаться чтеніемъ.
И начнетъ оііъ читать, какъ книги,—души право-
23
—,:
X
в рныхъ. И не будетъ для него разницы въ чтеніи
души черныхъ и б лыхъ людей,—какъ для мудр ца
н тъ разницы, въ черный или б лый цв тъ перепл тена книга.
И возрадуется душа Аллаха при чтеніи душъ прав дниковъ.
И когда прочтетъ Аллахъ душу великаго султана,
султана султановъ, Мегемета—Али, да буд тъ имя
го славно, и посл того, какъ солнце и луна вм ст '
засіяютъ на н б , возрадуется духъ его,—и воскликнетъ великій Аллахъ:
— Клянусь могуществомъ, я не читалъ книги
лучше!
И скажетъ воинамъ свонмъ:
— Возьмите душу султана султановъ, Мегемета—
Аля, да славится имя его, и храните, и даваяте ми
читать только въ дни большого Байрама, когда веселья захоч тъ душа моя.
И разведутъ воины Аллаха, храбр пшіе изъ храбрыхъ, огромный костеръ.
И будетъ Аллахъ читать только души правов рныхъ, — а души н в рпыхъ кидать, н читая, въ
огонь, какъ книгн, написанныя на н понятномъ ему
язык . А душн англичанъ разорветъ пополамъ, бросая въ огонь, и ска- етъ:
— Дв души у нихъ было, два языка для лжи,
пусть буд тъ и т перь раздвоена душа ихъ.
И омрачится при чтеніи н которыхъ душъ правов рныхъ лицо Аллаха.
И поступитъ онъ съ ними, какъ поступаютъ съ
книгами, читать которыя зазорно правов рнымъ.
Броситъ онъ ихъ въ огонь.
И, бросивъ въ огонь вс иечестивыя души, онъ
скажетъ своимъ воинамъ, храбр яшимъ изъ храбрыхъ, указывая на души, оставлениыя для чтеиія:
— Возьмит ихъ и отнесит на самое верхне и бо.
Пусть бережно он хранятся тамъ. А для ухода за
ними поставьт гурій. Пусть гуріи наполняютъ ихъ
страницами наслажденія и п сенъ, чтобы он вес лили потомъ, во вр мя чтенія, сердце мое. А душа
султана султановъ, Мегемета-Али, да славится имя
его, пуоть сіяетъ м жду ними, какъ луна среди
зв здъ, и да служитъ украш ніемъ книгохрапилища
мо го.
И отнесутъ воины Аллаха, храбр йшіе изъ храбрыхъ, праведныя души на верхнее небо, и начнуть
гуріи наполнять ихъ страницами любви и наслажденія.
Такъ что на каждую строку добрыхъ д лъ буд тъ
тысяча-тысячъ страницъ наслажд ній.
Ибуд тъ Аллахъ возлежать на облакахъ, съ удовольствіемъ вспоминая прочитанно вмъ въ праведныхъ
душахъ.
И каждыи разъ, когда святой муэдзинъ съ высочайшей изъ зв эдъ возгласитъ, какъ съ минарета:
— Н тъ Аллаха, кром Аллаха, и Магометъ пророкъ его.
Аллахъ буд тъ прибавлять:
— И н тъ правов рнаго доблестн М гемета-Али.
султана-султановъ.
И воины его, храбр йшіе изъ храбрыхъ, отв тятъ:
— Да будетъ такъ.
Молись Юзуфъ.
Молись, чтобъ хоть въ тысячу тысячъ л тъ одинъ
разъ спросилъ Аллахь, да будетъ благословенно
имя его:
— Даяте мн душу Юзуфа, чтобъ я наолаждался
чтеніемъ ея.
25
'^
0 проасхож&схій клебешхакобъ.
I.
26
Когда всесилыіый Магадэва изъ ничего создалъ прекрасный міръ; онъ спустился на землю, чтобы полюбоваться д ломъ рукъ своихъ.
Въ т ни густыхъ ліанъ, па лож изъ цв товъ,
онъ увид лъ челов ка, который ласкалъ свою прекрасную подругу,—спросилъ его:
— Доволенъ ты т мъ, что я создалъ для твоего
счастья? Лазурью неба и блескомъ. моря, бл дными
лиліями и яркими розами и тихимъ благоуханнымъ
в т ркомъ, который в еть ароматомъ цв товъ и какъ
опахало тихо колышетъ надъ тобою строяныя пальмы
въ то время, какъ ты отдаешься восторгамъ любви
съ прекрасной подругой твоей?
Но челов къ съ удивленіемъ посмотр лъ на него.
уж не узнавая Магадэву, и дерзко отв тилъ.
— Кто ты? И почему ты спрашиваешь мепя? Како
д ло теб до того, доволенъ или недоволенъ я т мъ,
что существуетъ? И почему я долженъ отв чать теб ?
Сказалъ Магадэва:
— Я тотъ, которому ты обязанъ вс мъ, что существуетъ, и даже т мъ, что существуешь ты самъ. Я
тотъ, кто соэдалъ лазурное небо, блескъ моря, кто
щедрой рукой разсыпалъ цв ты по полямъ и лугамъ,
кто зажегь зв зды въ небесахъ, кто создалъ пре-
красиыя пальмы и обвилъ ихъ ліаиами. Я тотъ, кто
повел лъ быть солнцу, создалъ д нь и иочь, страстный зной и прохладу, твою прекрасную подругу и
тебя. Мн ты обязаиъ благодарностью за все.
Съ изумлоніемъ сказалъ челов къ:
— Благодариостью? За то, что ты создалъ все?
Какое же мн д ло до этого? И за что я долженъ благодарить тебя? Я вижу, что вс существующе прекрасно. Сь меня довольно. И како мн д ло еще
думать о томъ, кто, для чего и почему создалъ вс
это! Отойди еъ твоими празднымн разговорамн и нс
м шай мн нас.іаждаться т мъ, что существуетъ.
И пзумленье отразилось на лнц Магадэвы.
— Какъ? Въ глубин тво го сердца н шевелится желанья пасть ницъ передо мной, твоимъ творцомъ, молиться мн и блвгодарить меня за все, что я далъ теб ?
— Молиться? — воскликнулъ ч лов къ, — тратить
время на какія-то молитвы, когда жизнь такъ прекрасна? Когда такъ лазурно исбо, блещетъ мор и
пр красна подруга? И ты хочешь,' чтобы я, видя все
это, думалъ о теб ? Ты хочешь, чтобъ я отнималъ
у н я часы восторговъ и любви и отдавалъ ихъ какимъ-то молитвамъ? Н тъ. Жизнь прекрасна и некогда молиться. Надо пользоваться т мъ, что еотъ,
и не тратить время на благодарност
Такъ родился на св тъ страшн йшій изъ гр ховъ.
Поблекли цв ты, пальмы съ укоромъ качали овоими
красивыми вершинами,—и в терокъ шепталъ ор ди
ліанъ имя рожденнаго гр ха.
И прозвучало надъ міромъ новоо слово:
— Неблаіх>дарность.
И.
Тогда великій Магадэва, въ порыв праведнаго
гн ва, подъялъ руку, чтобъ предать проклятію пре-
<;
зр нный родъ людской, аабывшій его.
И отъ движенія руки его ураганъ пронесся надъ
земл ю, поднялъ и закрутилъ въ воздух зиойные
пески пустыни.
Тучами полет ли миріады раскаленныхъ песчинокъ,
сжигая, погребая все на пути своемъ.
Блекли цв ты, гибли пальмы, пересыхали прозрачныя, кристалъныя р ки и раскалепныя песчинки.съ
жгучею болью вонзались въ т ло людей.
Нахмурилъ ч ло Магадэва, — и тучи поползли по
лазурному иебу, заслоняя св тъ солнца,
Слсзы ярости сверкнули на очахъ Магадэвы, — и
изъ тучъ полилась холодная вода.
Подъ отруями ея дрожали своими окочен вшпми
членами люди и тщетно старались они укрыться отъ
ледяныхъ потоковъ подъ с нью палъмъ.
Строякыя пальмы не хот ли давать пріюта небла28 К^ годарнымъ.
Отъ прикосновенія людей он съ отвращеніемъ
вздрагивали и обдавпли прижавшихся къ ихъ стволамъ потоками холодиой накопившейся влаги.
Слово оказалъ Магадэва,—и громы загрем ли въ
небесахъ, и молніи посыпались, прор зывая тьму,
отъ разъяренныхъ взоровъ его.
Въ смертельномъ ужас дрожали окочен вші люди.—иимънв было куда укрыться отъ л дяныхъ потоковъ, страшныхъ громовъ, которые треп томъ наполняли вс ихъ существо, и блешущихъ зигзаговъ
молніи.
— Вспомнятъ теперь они обо мн ! — сказалъ Магадэва.
Но люди не вспомнили о Магадэп .
Въ д вств нныхъ л сахъ застучалъ тоіюръ, со
стоіюмъ падали строяныя пальмы, пораженныя на
смергь,—н люди строили себ жилища.
Все, что существуетъ, своимъ существованіемъ обязано гр ху.
Чтобъ спастись отъ казни за неблагодарность, люди
построили с б жилища.
И съ т хъ поръ имъ было все равно.
Неслись-ли въ воздух
раскаленные пескн. или
лились потоки холодной, ледяной влаги, — они ото
всего укрывались въ своихъ жи.тищахъ, отдавая часы
непогоды восторгамъ любви.
И страшный раскатъ грома заставлялъ лишь кр пче
прижиматься въ испуг прекрасную подругу.
А молніи осв щали гор вші восторгомъ и любовью ом ющіеся взоры.
111.
Тогда великій Магадэва всю свою ярость н злобу
обрушилъ на міръ.
И среди травы и цв товъ поползли огромныя, шипящія зм н. Изъ л совъ выпіли страшные полосатые
тигры, съ горящими злобой г.іазамн.
Они подкарауливали людей въ засад , однимъ
прыжкомъ кидались на нихъ и острыми, огромными
когтямн безъ жалости разрыва.ти на части самыя прекрасныя т ла.
А зм и безшумно подкрадывались къ людямъ,
обвнвали ихъ своими холодными кольцами и душНли
ихъ, не внимая ни стонамъ, ни воплямъ.
Или жалили ихъ, одной каплей яда отравляя весь
организмъ и превращая прекраснсе, б лое, трепещущее, тепло т ло въ холодную, распухшую, почерн вшую мертвую массу. И уползалп, торжествуя, что
причинили гибель и смерть.
— Теперь они вспомнятъ обо мн ! — сказалъ Магадэва.
29
Ф
спали, а днемъ, намазанные благовонными мастями,
ходили безопасные отъ ухушеній москитовъ.
И только больш благоухали прекрасныя женщяны.
Но челов къ тяжелымъ камиехгь убнлъ ядовитук
зм ю, вырвалъ ея ядовиты зубы, над лалъ изъ иихъ
отравл нныхъ стр лъ и, м ткой рукою пуская ихъ,
убивалъ полосатыхъ тигровъ, притаившихся въ чащ
ліанъ.
Ему н былн страшны ни зм и, ки тигры.
Изъ наказанія, посданнаго Магадэвой, онъ ед лалъ
эабаву ддя себя.
Онъ не только н б жалъ отъ тигровъ,— онъ самъ,
нарочно, ходилъ въ л са, отыскивалъ ихъ, убивадъ
и изъ ихъ полосатыхъ шкуръ д лалъ ложе для своеп
прекрасыой подруги, убирал ст вы ея жилища разноцв тною кожею зм я. И жарче былъ поц луй въ
награду храбрецу.
V.
Тогда изъ глубины охеапа, въ мглистомъ, черномъ
туман , смерчемъ, какъ зм я, извиваясь спиралью
по небеснымъ кругамъ, подвялся на девятое небо
къ престолу Магадэвы отецъ зла—-Сатана.
И сказалъ:
— Всесилыіый! Я врагъ твой. Но я помню, что созданъ тобоя же. Лишь люди могутъ забывать все.
Но Сатаиа помнитъ, кому онъ обязанъ своимъ существованіемъ. Неблагодарности н тъ въ числ т хъ
пороковъ, которыми съ ногь до головы покрытъ Сатана. Этотъ порокъ принадлежитъ только людямъ.
Онъ созданъ ими. Позволь ж мн отблагодарить
тебя за то, что ты меня создалъ. Позволь мн притти
ва помощь къ т б въ твоей непосильяои борьб .
И Магад ва, съ отвращ ні мъ отв рнувшись, окавалъ:
— Говори.
— Ты хочешь наказать людея, но слишкомъ благъ
и праведенъ, чтобы выдумать такую мерзость, кахая
можетъ притти въ голову только мн , отцу лжи и
порока. Только я могу выдумать н что достойное той
породы. Позволь же ми иахазать людей моимъ наказаньемъ, хахое мн прид тъ въ голову.
И Магадава, оъ отвращеніемъ отвернувшись, далъ
рукой знахъ согласія.
VI
IV
— Васъ не страшатъ нисила, ниярость!—воскликнулъ Магадэва,—такъ я же мерзостыо наполню тотъ
прекрасный міръ и отравлю ваш существованіе.
И, отверыувшиоь, онъ создалъ мерзквхъ нас комыхъ.
Москита, который питался челов ческой кровью и
своими укусами красными пятнами и отвратитедьными
буграми обезображивалъ лица, руки и плечи прекрасныхъ женщинъ.
Осу, мерзкое и отвратительное нас комое, которо
жалить только изъ удовольотвія причиыять непріятность и боль.
Муравьевъ, которы ааползали даж въ доже и нс
давали покоя ни днемъ, ни ночью.
Но люди прозрачными с тками заставили окна отъ
моокитовъ, нашли само простое ср дство отъ укуса
осы—слюну. по хали въ Персію, поторговались съ
персіянами, купили персидскоя ромашки,—и спокойно
1111
і і
I 1 і
Сатана спустился на землю среди болота и грязи.
Случилось такъ, что въ ту минуту прнб жадъ
і
*
* *к
цу*
32
туда сирятатьсл, укрыться въ камышахъ пзм нникъ.
НизкіА трусъ, б жавгаій съ поля сраженія въ самую
р шительную мннуту, предавшій отечество опасности.
Оігь былъ мерзокъ самому себ ,—но когда Сатана
предсталъ предъ нимъ въ настоящемъ вид ,— даже
онъ плюпулъ въ грязь и съ отвращені мъ б жалъ
прочь отъ мерзскаго зр лища, презирая опасность попасться въ руки враговъ.
Посл изм иника туда ж нришелъ парій, чтобъ
умыться въ болотной вод .
Презр нныи, прокаженныи, отъ котораго сторонились люди, онъ не пугался сво го отраж нія, когда
нагибалоя пить изъ болота грязную воду.
Но, увидавъ Сатану, и сшъ плюнулъ въ грязь и
б жалъ прочь.
Зат мъ сюда же пришелъ рабъ.
Презр нныи, наказанный за свои пороки рабъ, —
опъ пришелъ сюда, чтобъ бросить въ болото драгоц нный уборъ, украденный у господипа.
Эта вещь быда дорога его господину, какъ память.
Въ безсильной злоб онъ укралъ ее, пришелъ сюда,
чтобъ въ вид мести сдвлать своему господину хоть
какую-нибудь гадость.
Онъ былъ мерзокъ.
Но н онъ, увидавъ Сатану, отъ омерз нія плюнулъ
въ ту же грязь, въ которую плюнулн иам нникъ и
парій.
Тогда изъ грязи, ом шанной съ тр мя пдевками
изм ниика* парія и раба,—*ыросъ Клеветникъ.
Трусливый и иизкій какъ изм нникъ, презр нный
и прокаженныв какъ паріи, подлыА какъ рабъ, обокравшів своего господина.
Грязный—какъ сама грязь,
Случилось такъ, что въ то время, когда онъ рождался мимо проб жала собака.
Съ т хъ поръ Клеветннкъ не можетъ спокойно вид ть ничего высокаго б зъ того, чтобъ сеячасъ же
н сд лать какую-ннбудь мерзость.
Изъ болотныхъ камышей на его рождені гляд лъ
бегемотъ.
И оттого кожа Клов тника такъ толота, что ее вич мъ не прошибешь.
Увид въ его, говорять, самъ Сатана, съ любовью
гляд вшій на своД мерэкіВ обликъ въ волнахъ охеана,—и тотъ не выдержалъ и плюнулъ иа иего.
Поол плевка Сатавы Клеветнику не страшяы уже
стали плевки людскіе.
VII.
Самый воздухъ священной Калькутты былъ отравленъ клеветоА.
Какъ тысячи гадинъ, она расподаалась отъ Кдеветника по всему городу, заползала во вс дома, всюду
с яла алобу, ненависть, вражду, подоэр иія.
Священные брамины, почтенвые старцы подозр валнсь въ кражахъ; невинныхъ д вушекъ, чистыхъ,
какъ лилія, подозр вали въ гнусныхъ гр хахъ; мужья
безъ отвращеиія не могли смотр ть на своихъ жень,
женамъ мерзко было смотр ть на мужей, отцы враждовали съ д тьми.
Ничего не щадилъ Клев тникъ, и всюду заползала
его хлев та, отравдяя жизнь людямъ.
Его билн,—но, благодаря кож бегемота, онъ не
чувствовалъ нич го.
Ему плевади въ лпцо, но онъ только говорилъ:
— Вотъ ш отдично. По кр&инеи м р умываться
н вадо.
Что значили людскіе плевкн ему, — на котораго
плюнулъ самъ Сатана?!
2 — 358
33
Его преэирали, а онъ см ялся:
— Неужели вы думасте, что я такъ глупъ, чтобъ
ждать за свои клеветы отъ ваоъ уваженія!!!
Его н брало ничего.
Гогда жители Калькутты вмдумали для него еамое
позорное наказаніе.
Онъ былъ вымазанъ въ смол , его обваляли въ
пуху и въ такомъ вид , раэдвтаго, заотавили ходить
по улицамъ,
Но онъ сказалъ:
— Вотъ и отлично: посл такого срама мв ве
отраш нъ ужъ болыпе пикакой позоръ.
Такъ всеобпцімъ презр ніемъ въ немъ убили окончательно челов ка.
И онъ клеветалъ ужъ тогда, не боясь ничего.
Но вто было тодько началомъ наказанія Калькутты.
Самое б дствіе пришло только тогда, когда въ
Калькутт было изобр тено книгопечатані .
34
ут.
Этимъ прекраснымъ даромъ неба мы обяааны любви.
Все, что оуществуетъ, своимъ происхожденіемъ обявано любви.
И еоли бы на св т не было любви,—не было бъ
и насъ самихъ.
Она была ж мчужиной Индіи,—и он-ь дюбилъ ее,
какъ небо, какъ воздухъ, какъ оолнце, какъ жиань.
При тихомъ мерцаніи зв здъ, въ благовонную, теплую ночь, онъ говорилъ й подъ легкія пд скъ свящ нныхъ волнъ Ганга:
— -Пуеть ав зды, что съ вавиотью смотрятъ на
твою красоту съ дал каго, темнаго неба; пуетьяочь,
что ревниво поврыла тебя темнымъ подогомъ отъ
вэоровъ людей; пуоть в теръ, что лобааетъ теба\
Ф
•В
I
I
пуотъ волны священной р ки, что съ тихимъ, восторж ннымъ шепотомъ несутъ морю разсказъ о твоей
красот , о, богиня, царица моя! пусть все, пусть весь
міръ свид тел мъ буд тъ мо й дюбви, моихъ клятвъ,
дорогаяі Дай мн обнять твой станъ, гибкій, какъ
сталь, и стройный, какъ пальма. Отдай мн твою краооту неземнуюі Сд лай меня и счастливымъ, и гордымъ. Пусть зависть засв тится въ глазахъ всего
міра, и лишь въ твоихъ глазахъ, дорогая, пусть тмхо
мн св титъ любовь. Весь міръ пусть будетъ знать,
что моя—прекрасная Жемчужина Индіи.—Слава твоея
красоты п реживетъ в ка,—и д ды внукамъ будутъ,
какъ волшебную скаэку, разсказывать о красот Жемчужины Индіи. И сердц каждаго юноши сожмется
завистыо ко мн , къ твоему владык , къ твоему рабу...
Тихо пд окалась р ка,—и бд дная, при бд дномъ
св т лувы, словно ужаленная, быстро поднялась съ
м ста Жемчужина Индіи, уже замиравшая въ объятьяхъ прекраснаго юноши.
— Н знаю кто,—оказала она,—но намъ запретидъ
дгать. Ты скаэалъ неправду. Какъ вс , кто даже
меня н вид лъ, будуть анать о моея красот ? Какъ
вс , когда меня ужъ не будетъ на св т , будутъ
завидовать теб ? Ты солгалъ,—и я никогда не буду
принадл жать челов ку, который дж тъ въ минуты
вооторговъ любви.
И ея б до покрывало исчездо среди сумрака ночн,
еде осв щеннаго трепетнымъ св томъ луны.
Въ отчаяніи бросился къ.волнамъ священнаго Ганге
лрекрасныя юноша.
Но г ній олет лъ и оо нилъ его мыслью отисненіе ккигъ.
Въ чудныхъ строкахъ онъ восп лъ храсоту Жемчужины Индіи,—и въ тысячахъ оттноковъ вта п снь
храоот разн олась, кахъ в теръ, по св ту.
35
И вс , кто никогда не видалъ ея, зналн о красот
Жемчужины Индіи.
Отъ д довъ къ внукамъ, какъ волшебная скаэка,
передавалаеь эта книга и, читая ее, у людей сжималось сердце аавистью къ тому, кого любила, чьей
была Жемчужина Индіи.
А за свое чудное открытіе прекрасяыя юноша былъ
награасденъ высшимъ счастьемъ на св т —объятіями
любимой женщнны.
Такъ было въ Индіи въ давяо минувшія времена
изобр тено книгопечатаніе.
которыіъ онъ никогда не видалъ, кл веталъ на женщинъ, на сыновей, говоря, что онн обкрадываютъ
овоихъ родителей,—и когда ему доказываля, что онъ
лжетъ, онъ нагло см ялся и говорилъ:
— Такъ что же? Лгу—такъ лгу. Доказано—такъ
доказано. А клевета все таки пущена. Я свое д ло
од далъ я—оила.
И тодько тогда, когда кдеветнихъ начаяъ плодиться
и множиться,—люди вспомнили о Магад в .
Они пали ницъ и воскликнули:
— Великій Магад ва! Зач мъ ты создалъ такую
мерэость?!
IX.
Но и на это орудіе, созданное для того, чтобы
шмш вать всему міру красоту и любовь, устремилъ
свое нечистое вниманіе Кдеветникъ.
Орудіе любви онъ сд лалъ своимъ орудіемъ клеветы.
И оъ этихъ поръ сталъ снленъ, какъ никогда.
Ему не нужно было ужъ б гать по дэорамъ, чтобы
разносить клевету.
Въ тысячахъ оттисковъ, она сама разнооилась кругомъ, какъ дыханіе чумы.
Это не были слова, которыя прозвучатъ и замолкнутъ, то было н что, что оотавалось, чего нельзя
быдо увичтожить.
Онъ не рисковалъ ообою, потому что могъ клеветать издалека.
Какъ зм и полэли его клеветы.
Онъ ие щадклъ ничего, не останавливался мн
передъ ч мъ!
Скромныхъ и честныхъ тружениковъ онъ называлъ
ворами, грязью забраоывалъ давры, которыми в нчали геніевъ, разсказывалъ небылицы про лмдеа,
ігё . 36
I
I
37
I!
1=
ООНЪ ИНДУОА.
Ииду, тому самому, на которомъ англійскія лэди
катаются въ дженерикахъ, какъ на вьючномъ животномъ, — б дному Инду, дровоо ку, прачк , проводнику олоновъ или каменотесу,—глядя по обстоятельстомъ,—онился волшебныи сонъ.
Ему снился огромный дугъ, поросшіи никогда н
виданными имъ цв тами, иадававшими необыкновенное благоуханіе.
И по этому ковру изъ цв товъ, навстр чу Инду,
шла легкой походкой, еле касаясь ногой цв точныхъ
в нчиковъ, чудная женщина, глаза которой сіяли,
какъ два солнца.
Отъ взгляда ея раацв тади все новы и ноаые,
дивные, не виданные цв ты н обыкновенной красоты.
Дыхані ея преврашдлось въ жасминъ, и дождь
лепестковъ сьшался на землю.
По цв тамъ лотоса, что цв ли у нея въ волосахъ,—
б дныя Инду сразу узналъ добрую богиню Сріаканте,
супругу божественнаго Сиве и палъ ницъ пер дъ
нею, пораж нный неетерпимымъ блескомъ ея глазъі
— Встань Инду!—сказала богиня, и при звукахъ
ея голоса ещ болыпе запахло въ воздух цв тами,
а во рту Инду стало такъ сдадко, какъ-будто онъ
только-что на лся варенья изъ имбиря.
— Встань Инду!—повторила богиня,—раав ты не
съ чистымъ сердцемъ возлагалъ цв ты на алтари
боговъ? Разв не жертвова гь тяжелымъ трудомъ заработанной рупіи на б дныхъ, живущихъ при храм ?
Разв не любилъ въ часъ досуга посид ть подъ
свящ ннымъ деревомъ Ботри, д ревомъ, подъ которымъ снизошло вдохновені на Будду, и разв ты
не отдавался подъ втимъ деревомъ мыслямъ о бож ств ? Разв ты убилъ въ своей жизни хотъ муху,
хоть москита, хоть комара? Разв ты билът хъслоновъ, при которыхъ служилъ проводникомъ? Разв
ты сопротивлялся, когда тебя били? Разв ты, когда
умиралъ съ голода, убилъ хоть одно изъ твореній
божіихъ, чтобъ напитаться его мясомъ Раэв ты
сказалъ хоть слово тому сэру, который избилъ тебя
до крови палкоА только за то, что ты н чаянпо толкнудъ го, неся тюкъ, своей тяжестью превозмогавшія
твою силу? Отчего-же ты н дерзаешь взглянуть прямо
въ очи твоей богин ?
— Н тъ!--отв чалъ Инду, — я ничего не д лалъ,
что запрещено. Но м ня сд питъ, богиня, солнечный
св тъ отъ глазъ твоихъ.
— Встань, Инду!—скааала богиня, — мой ваглядъ
огнемъ сл питъ только злыхъ, и тихимъ св томъ
сіяетъ для добрыхъ.
Поднялоя Инду, — и былъ взглядъ богини, какъ
тихое мерцаніе зв здъ.
— Ты ничего не д лалъ, что запр щено!—оказала
богиня съ кроткоя улыбкой, и отъ улыбки ея разцв ли розовы лотооы, — и Тримурти хочетъ, чтобъ
ты предсталъ предъ дицомъ его и вид лъ в чную
жизнь предъ т мъ, какъ увид ть в чныи покои.
И предоталъ б дный Инду предъ престолами Тримурти.
Предъ тр мя престолами, на которыхъ, окруженны
39
^я&-.
40
^
волнами благоуханнаго дыма, сид лн Брахма, Вишну,
Сиве.
— Я далъ ему жизнь, — сказалъ Брахма, — и онъ
не употребилъ ея, чтобы отнять жизнь у другаго!
— Я далъ ему разумъ,—сказалъ Сиве, повелитель
огня, я вложилъ огненный уголь въ его голову, —
уголь, которып огнемъ восплам нялъ его, — я далъ
ему мысль. И онъ п воспольаовался ею, чтобъ
нзмыолить зло своимъ врагамъ.
— Онъ мой!—сказалъ черный Вишну, увидавъ полосы б лой золы на лбу б днаго Инду,—онъ поклонялся мн .
Н погладилъ б днаго Инду по голов , такъ ласково,—ну, право, словно любимаго сына.
И поавалъ Вишну громкимъ голосомъ С расвоти,
всев дующую богипю, свою божественную супругу, и
сказалъ ей:
— Воаьми Инду, поведи его и покажи ему в чную
жизнь, какъ наши жреды показываютъ храмы чужеземцамъ.
И богиня С расвоти, пр краоная богиня, со строгимъ, суровымъ лпцомъ, слегка коснулась своимъ
острымъ, какъ осколокъ стекла, мечемъ ч ла Инду,—
и увид лъ онъ себя летящимъ въ безконечномъ пространств . И услышалъ онъ бож ств нную музыку,
какъ-бы тихо пьніе и н жный звонъ и мелодію безчисленныхъ скрипокъ.
Мелодію, котбрую можно олушать весь в къ.
Гармонію вседеннои.
Это п ди, звеня въ эфиры, пр красны міры.
И ч тыре зв зды неподвижно сіяли оъ четыр хъ
сторонъ св та.
Яркая, б дымъ св томъ озар нная, какъ алмаэъ
гор вшая зв зда, — Др тореастре, — эв зда лучезарнаго юга,
Чернымъ блескомъ гор вшая, какъ черныи жемчугъ,—жемчужина короны Тримурти,—Вируба, зв зда
запада.
Розовая, как ь самый св тлый рубинъ зв зда Пакшн—
зв эда воотока.
И ж лтая, какъ р дкій золотнстый брилліантъ,—
Уаясревона, зв ада с вера.
И на каждой изъ зв здъ словно д ти р звились,
въ д тскія игры играли, взрослы людп, съ глазами,
сіявшими чистотой и радостью, какъ глаза ребенка.
— Это прав дники о вера, востока, юга н запада!—
сказала суровая, в щая богиня Серасвоти, — вс т ,
кто соблюдалъ запов ди Тримурти и не д лалъ никому зла.
— А гд -ж т ... другіе? — осм лнлся спросить
Инду
Богння разс кла своимъ м чемъ пространство.
И б дныя Инду вскрикнулъ и отшатнудся.
— Не бойся, ты со мной!—сказала му Серасвоти.
Изъ огненной бездны, наполиенной гадами, къ нимъ
шипя и облизываясь жаломъ, съ глазами, гор вшими
жадноотью, подніімалась, вставши на хвостъ, огромная очковая зм я.
Поднималась, словно готовясь од лать скачокъ.
Ёя горло раздувалось какъ кузнечныя м хи и сверкало вс мн переливами радуги.
Изо рта ея выл тало дыханіе, зноиное, какъ полудневные лучи солнца, — и б дному Инду казалось,
<іто ея вьющееся и св ркающее каігь молнія жало
вотъ-вотъ лизнетъ его по ногамъ.
По глазамъ, вселяющимъ ужасъ, ио вэгляду, отъ
котораго костен ютъ и лишаются движенія руки и
ноги челов ка,—Инду узналъ въ очковоа зм Ираядети, страшную супругу повелителя ада.
А ея мужъ, грозныя Пурнакъ, слд лъ на костр
41
н въ трн глаза смотр лъ какъ сынъ его Афритъ,
отвратительное чудовище съкозлиной бородхой, превращалъ гр шниковъ въ скорггіоновъ, жабъ, зы н,
пр чихъ нечистыхъ животныхъ.
Какихъ, какихъ гадовъ не выходило изъ рукъ Африта, и при каждомъ новомъ превращепіи Пурнакъ
съ удовольствіемъ вооклицалъ:
— Ш
— И долго будутъ мучиться такъ эти н очаотные?—
спросидъ Инду, ухазывая иа гадовъ.
— До т хъ поръ, поха отраданіями не/иокупятъ
своихъ преступлеиій и омертью не кулятъ покоя небытія!—отв чала в щая Серасвоти и снова взмахнула
мечемъ.
Инду лежалъ въ густомъ д су, у самаго края маленькаго болотца, съ водой чистой и прозрачной, какъ
христалъ, подъ т иью огромнаго узорнаго папоротника, а надъ его головой склонялся росшій въ болот
лотооъ, лилъ ему въ лицо благоухаиіе изъ своей чаши
в шепталъ:
— Я Оыла в рной и любящ й женой своего мужа.
Я заботливо вяньчила тодько его дътей. Мои гдаза
смущали многихъ,—это правда; — но никогда ни золотыя монеты, ни самоцв тныя камни, которы мв ,
предлагали иностранцы, ии цв ты, которые мн , какъ
богин , приносили индусы,—яичто не заставило меня
ласкать другого. Мп тоже хот лось сверкающими кольцами украсить пальцы своихъ ногъ и прод ть бд отящія серьги въ ноздри в упш, и шелховои тханью
кр пко обвить станъ,—но я довольствовалась кускомъ
б лои грубой ткани, чтобы прикрыть себя отъ жадвыхъ, гр шныхъ взглядовъ. Никогда мужъ мой не
сдышалъ отъ меня грубаго слова, и всегда лаока
ждала его на порог его дома. Я быда женой б д*
ваго дровоо ка и пр вращена въ лучшій изъ цв товъ.
I
I
Сорви меня и возложи на алтарь Будды. Мой ароматъ, хахъ бдагоуханная молитва понесется хъ нему, а
моя душа улетитъ въ Нирванну насдадиться похо мъ.
— Мы были молодыми д вушкамх, скромвыми н
н анавшими гр шныхъ дасхъ!—говорили жасмины
на кустахъ,—сорви насъ, чтобы мы тож могди унеотиоь въ Нирввнну, гд въ божественномъ поко
дремлетъ Будда. Ничего не видитъ в н слышитъ
Будда, тодьхо модитвенноо бдагоуханіе пв товъ, возлож нныхъ на алтарь, доносится до и го.
И вскочилъ отъ изумленія Инду.
Въ чистомъ, прозрачномъ, кахъ кристаллъ, бодотц
разцв тадъ огромныи, невиданнои красоты, цв токъ.
.Уіеіогіа Кееі»,- —какъ зовутъ его чужеземцы.
— Я душа могущественной пов лит лькицы, чьи
подданны всегда вкушали миръ и покой. Сдово
.воива" нихогда не произнооилось въ пред лахъ влад ній моихъ, и сдово „смерть" никогда не сдетадо
съ моихъ устъ.
Веоь д оъ быдъ полонъ шопота.
Ср ди выоокихъ, стройныхъ кокосовыхъ пальмъ и
могучихъ хл бныхъ деревьевъ, пьшшо разрослись
банаяовыя деревья. Молоды поб ги бамбука ш лест ли и разскааывали волшебвыя сказки. Огромиыа
бамбукъ посылалъ оъ узловатыхъ в твей псб ги, хоторые касались аемди и жадно пили ея влагу.
В ерныя пальмы, словно распущенные хвосты гигавтскихъ павлиновъ, тихо качались какъ опахала.
А въ чащ р звидись, б гали нас комыя, горя,
словно самоцв тны камни. Огромнныя бабочки порхали съ в тки на в тку и, когда раокрывалн свои
крылья, сверкади вс ми цв тами радуги.
Обезьяны съ криками ц плялись за ліаны, которыя, сдовно толсты канаты, перекидывались съ
пальмы ва пальму.
_
Б галн проворныя ящерицы, мелькнулъ, м няясь
лаъ снш.го въ ярко — красный цв тъ, хам леонъ.
Огромный мохнатый,—словно пороошія черными волосами, паукъ раскинулъ между деревьями свои с ти,
кр пкія какъ проволоки, и, притаившись, поджидалъ
крош чиыхъ птичекъ, съ золотистыми хохолками и
хвостиками,—птичекъ, которыя беззаботно чиликали,
перескакивая оъ одного куста на другой. Скорпіонъ,
извиваясь, промелькнулъ около ногъ Инду и не сд ладъ ему никахого вр да.
И все это шептало, все говорило на челов ческомъ
язьпс .
— Будь проклята, моя прошлая жизнь!—ворчалъ
мохнатый паукъ,—много мн прияесли мои оокровнща, я былъ влад льцемъ болыпой фабрики и ітріхалъ сюда иаъ далекой стороны, съ острова, гд
в чный холодъ и туманъ! Сколько индусовъ начало
кашлять кровью отъ моихъ побоевъ, скольхо ихъ
женъ, дочерея и сестеръ я купилъ! И вотъ т п рь
принужденъ сосать кровь изъ маленькихъ птичекъ,
какъ пилъ ее когда-то изъ индусовъ! Лучш —бы
меня убилъ кто!
— А мы были б дньши индусами! — говорили
пальмы и бананы,—но у насъ не осталооь д тен,—
и вотъ почему мы выросли въ др мучемъ л оу. А
еоли-бы у наоъ быдн потомки, мы выросди-бы у ихъ
хижянъ, ааботились бы о нихъ, давали бы имъ плоды,
лакомства и пищу.
— Я вс гда отремился къ небу!—говоридъ индусъ,
превращенныя въ кокосовую пальму.
— А я хоть и думалъ больш о земномъ, но никому не сд лалъ зла!—весело говоридъ обремененный плодами бананъ.
А в ерная пальма покачивалась, хакъ огромно
опахало,—и ш лест ла своими листами:
44
I
I
-^.
— Вагляни на меня, путникъ, какъ я храсива.
Всю жизнь я помогала нуждающимоя. И меня не даромъ зовутъ индуоы .пальмой путешественниковъ".
Ты умираешь отъ жажды и зноя, сломай одинъ иаъ
моихъ листь въ,—внутри таится чиотая, прозрачная,
какъ кристаллъ, какъ ледъ, холодная вода.
— Взгляни въ мои глаза!—шептала очковая зм я,
выползая изъ-подъ патіоротниковъ,—взгляни! Теб я
не сд лаю зла. Взгляни въ мои глаза: сколько чаръ
въ нихъ, — отъ нихъ нельзя оторвдться. Таковы жь
они были и гогда, когда я была женщиной. Женой такого ж индуса, какъ и ты. Я любида п сни и пляски,
варяды, золото и самоцв тные камни. И я нм ла ихъ.
И вотъ теперь меня вс б гутъ, я страшн вшая иаъ
гадинъ, и должна искать челов ческой крови для
Айхивори, моейотрашной повелительницы. Н тъ крови
въ оердц Айхивори: бл дная, какъ покойница, по>
оин вшая, лежитъ она. И я отыщу спящаго и ужалю
его, и подполау къ Айхивори и ясаломъ лизну е по
губамъ. Тогда подымется Айхивори, страшный, бл дный, синій вампнръ,—и на крнльяхъ детучей мышіі
полетитъ къ трупу,—и вопь тся въ т раики, что я
сд даю зубами, и капдя по капл отанеть пить кровь.
Н нальется кровью сердце Аяхивори, и гр шныи румянецъ, какъ зарево пожара, который загорится въ
крови, вспыхнетъ на бл дныхъ щекахъ. И страоть
омрачитъ ей разсудокъ и помчится она къ сво му
повелитедю, Пурнаку, и осыпетъ его отвратительн яшими И8Ъ даскъ. Ласки, отъ которыхъ родятся скорпіоны и женщины—вампиры.
Словно два желтыхъ опія сверкнулн въ темнот
чащи, ч рная пантера щ лкнула аубами, завыла и
кинулась искать челов ч окаго мяса. Въ неА жила
душа убійцы.
— 0 , Боги! Къ чему я пятался мясомъ животныхъ
.!"»
и убивалъ, чтобъ жить?—вздыхалъ хабанъ, съ трескомъ раздвигая хуоты,— вотъ за что я прввращенъ
въ гнусн яшее изъ четвероногяхъ.
— А я была нев стои, но умерла до бряка!—прошептала мимоза и стыддиво захрыла свои листики.
Илангь — илангъ душистымъ в нкомъ обвилъ голову Инду...
И б дный Инду вскочилъ, получивъ здоровенкый
ударъ сапогомъ въ бокъ.
— Дрыхнешь, л нивая ханалья? Теб даромъ платятъ деоять центовъ въ день? — кричалъ мистеръ
Джонъ, повторяя удары.
Инду вскочилъ, проведъ рукой по глазамъ, чтобы
прояснить мысли и улыбнулся, несмотря на адоровую
боль въ боку.
Улыбнулся предкамъ, которы стройно тянудись
къ небу, улыбнудся душамъ молодыхъ д вуш къ,
душамъ, которыя цв ли и бдагоухали на кустахъ
жасмина.
— Ёщ см яться, черномазаа) каналья?
А онъ улыбался, прихимаясь за работу, улыбадся,
какъ челов хъ, которыЯ знаетъ кое-что, о чемъ и н
подозр ваютъ другіе.
Опъ зналъ кое-что, о чемъ и не догадывался мистеръ Джонъ.
л
і
і
і
1 і
Л Е Г В Д ОВЪ ИЗОВР ТЕНІИ ПОРОІА.
Обятель спигь.
Св тъ брезжнтся только въ кель отпд Бертодьдд.
Отепъ Бертолъдъ всегда работаетъ по ночамъ. Чаото
утреннія св тъ застаетъ его за холбамя х р тортами,
погруженнымъ въ его обычныя, странныя, таннственныя аанятія.
Тогда отецъ Бертольдъ ос яяетъ себя знам иіемъ
и ид тъ в оь день молиться, чтобы оъ вечера онова
принятъся за свои диховинные инструм нты, довольствуясь всего двумя-трема часами отдыха для гр шной плоти.
День—молитв , ночь—труду.
Отецъ Вертодьдъ убидъ стою пдоть.
Оь виду—это иэоохпгія аскетъ, обтянутыя хухоа
кожей. Мертвецъ, которому чуждо все житеВокое.
Тодько глаза живуть, горятъ, св тятся какимъ-то
фанатическимъ огнемъ, который сжигаетъ мозгь отца
Бертодьда.
— Онъ—или ведикія гр шиикъ, иди в ликіа праведяикъ!—р шяди въ монастыр , и даже отецъ вастоятедь не допытывается, какимж таинственными
работами аанять по ночамъ монахъ Бертолъдъ.
Онъ тодьхо епросилъ:
— Клонятся-ли твои труды, сывъ мой, къ прославленію нашей великой церкви?
^і^-.
л
•
— 0, да!—отв чалъ монахъ, и въ глазахъ его еще
ярче вспыхнулъ фанатическія огонь,— сли Вогъ поможетъ мн окончить мои труды,—счать и миръ
воцарятся среди людей, они предадутоя Единому Вогу
и врагъ святой церхви буд тъ сокрушенъ на в ки!
— Да благословитъ Господь труды твои и да
укр питъ т бя въ в р твоей!—скааалъ ему отецъ
настоятель.
— Аминь!—отв тилъ монахъ и голосъ его проавучалъ такой искреннея, горячей, твердой в рой. что
для настоятеля не ооталось никакого сомн нія: от цъ
Бертольдъ, д йствительно, занятъ д ломъ, угоднымъ
Богу и полезнымъ святой церкви.
Съ т хъ поръ отецъ Бертольдъ безпрепятственно
работаетъ по ночамъ.
Но сегодня онъ не занятъ своими колбами и ретортами.
Оь горящями глазами онъ стоитъ около высокаго,
стр льчатаго окна, приложивъ своЯ пылающіЯ добъ къ
жел ансЯ р шетк , — одноЯ изъ р шетокъ, которымн
обитель ограждается отъ гр шнаго міра.
Отецъ Бертольдъ смотритъ на темное небо, уо лнное зв здами, на долину, потонувшую во мрак , на
заонувшіЯ городъ, которыЯ вид нъ съ монаотырскоЯ горы.
И въ душ отца Бертольда жяветъ та-же смутная
тревога, которая вотъ уж н сколько днеЯ не да тъ
ему ни молиться, ни работать.
Это дьяволъ искушаетъ его и вселя тъ въ оердце
емутную тревогу, с етъ сомн нье, чтобы пом шать
отцу Бертольду въ его великомъ и святомъ д л .
Съ зтоЯ смутной тр вогоя въ душ отецъ Бертольдъ н можетъ прннятьоя эа свое велико д ло,—
наобр тсніе искуоотвеннаго золота.
Да, вто „сотретъ голову змія", лншитъ дьявола
',<
48
I
I
го оружія, которымъ онъ завоевываетъ міръ и бор тоя со святой церковью.
Эти крупинки, блеокомъ которыхъ дьяволъ осл пляетъ разумъ люд я, будутъ тогда д латьоя въ
мастерскихъ простыми маст рами.
И эолото будетъ ц яиться не выше, ч мъ гдина.
Оно перестанетъ быть р дкостью. Челов чество будетъ им ть его когда угодно и сколько угодно, въ иаоСиліи, въ ивбытк . Оно перестанетъ влад ть міромъ.
Вогачи сразу перестанутъ быть богатыми, рав вство
воцарится между людъми. Не для чего буд тъ изнурять себя тяжкой работоЯ, нечего буд тъ добиваться,
не изъ-за чего бороться, ненавид ть, нечему завидовать,—вс люди превратятся въ братьевъ я будутъ
служить Единому Богу, и больше никому.
ТТотому что люди существуютъ для добра, я только
дьяволъ опуталъ ихъ своими золотыми с тями.
Но почему-же сомн нье въ атомъ вкрадывается въ
душу отца Бертольда?
Сомн нье, которое м шаетъ отцу Бертольду продолжать его велико д ло избавленія міра отъ вдасти
дьявола?
Бго великое д ло подвига тся впередъ.
Въ горяид блестятъ уже маленькія золотыя лылинки. Это еще не эолото. Но зто первообразъ, эародышъ эолота, У нихъ уже много общаго съ проклятымъ
металломъ. Еще усиліе,—и. пылинкя превратятся въ
настоящее золото.
Золото, которое каждыЯ можетъ приготовить для
себя въ томъ количеств , въ какомъ пожелаетъ!
Власти дьявола наступитъ ковецъ.
И въ эти-то минуты, когда отцу Бертольду особ нно
нужна вся его в ра,—сомн нье закрадываетоя въ
душу. Волкъ пожираетъ ягненка, паукъ пожираетъ
муху,— челов къ пожираетъ челов ка.
49
<
&<50
*
И старая формуда „Ьото Ьотіпі Іирш",—какъ свинцомъ давитъ мозгь.
— „Челов къ ч лов ку волкъ*.
На лицахъ богомольцевъ, приходящихъ въ обит дь,
лицахъ, изборожденныхъ морщинами, свид телями
борьбы,—онъ читаетъ ту злобу и ненависть, и взаимно ожесточеніе, которыя царять тамъ, въ мір .
Разв Каинъ убилъ Ав ля н тогда, когда люди
еще не знали проклятаго и презр ннаго м талла?
И даж въ книганъ Священнаго писанія отецъ
Бертольдъ читаетъ о людокой злоб , ненависти, ожеоточ ніи.
— Міромъ правятъ злоба и ненависть, и наша святая церковь лишъ старается привить людямъ добро
и любовь,—пріучить коршуиа питаться зернами пшеницы и волка—травой.
И даже, — страшно подумать,—отъ костровъ свя»
т яшей инквизиціи на Бертольда дышетъ т мъ-же
огнемъ злобы и н нависти,—и дымъ костровъ кажется ему дымомъ ненависти, которая разстидается
по земл .
Какія мысли! 0, Боже!
Но напраоно от цъ Бертольдъ падаетъ на кол ни
передъ овятымъ Распятіемъ и ц лыми часами глядитъ на ликъ Распятаго, ища ут шенія, поддержки
въ гор .
Тамъ, вниву, у подвожія креста, ему чудятся лица,
въ глазахъ которыхъ св тятся злоба, ненависть, ожесточенів;
Непримиримыд, в ковыя, несокрушимыя, влад ющія
сердцами людей съ самаго сотворенія міра.
Теплая, тихая ночь спустилась на землю, неся оъ
собою миръ, покой, бдагодатный сонъ.
И отцу Б ртольду кажется, что то не благодатная
яочь, посланница небесъ, спустилась на землю,—а
I
I
чудовище какое-то ползетъ по ней, прикрывая овоимъ
темнымъ, богато золотомъ расшитымъ пдащемъ все,
что боится яркаго дневного св та.
Сколько преступленіи творится подъ покровомъ
ночи!
Все засыпаетъ, кром челов ческой злобы, которая
не знаетъ ни дня, ни ночи, ни сна, ни отдыха, ии
покоя.
Въ этомъ город теперь сговариваются на преотупленія, подстерегаютъ изъ-за угла, убиваютъ.
И отцу Бертольду кажется, что онъ слышитъ на
своемъ лиц дыханіе этой в ковой здобы, наполняющей воздухъ всего міра.
И въ сердц рождается сомн ііьс:
— Точно ли люди созданы для добра и любви?
0, онъ знаетъ, что это эначитъ!
Это дьяводъ искушаетъ его, какъ искушалъ н когда св. Діонисія.
Объ этомъ онъ читалъ въ анналахъ
Св. Діонисін былъ великій подвижникъ, и дьяволу
очень хот лось столкнуть его со стези доброд тели,
смиренід и подвижиичества.
Взоръ св. Діонисія всегда быдъ устремленъ въ
землю,—начало и конецъ челов чества.
Даже идя въ церковь, онъ смотр лъ, не задавнтъ ли хотя и нечаянно, или не причинитъ ли вреда
какой-нибудь маленькой твари.
А если зам чалъ лолзушую букашку, то осторожно бралъ е и клалъ иа траву въ безопасно отъ
прохожихъ м сто, чтобы и другой кто нечаянно ве
сд лалъ зла маленькому созданію Божьему.
И было каждб его добро д ло — ведикимъ посрамленіемъ дьяволу, потому что н тъ дьяволу худшаго посрамленія, ч мъ добро д ло, сд ланно ч чов комъ.
51
1І терл лъ дьяволъ изъ-за св. Діонисія великій
срамъ я отыдъ.
И стадъ онъ искушать свлтого.
Дьяволъ являлся къ св. Діонисда въ вид восточныгь пословъ, которые лриносили му лучшія сокро*
вища міра и звали его яко бы на царство, гд
онъ могъ бы доотавить счастье тысячамъ людей и
всесв тную славу себ .
Но св. Діонисій н лрельстился ни богатствомъ, ни
славой, ни властью.—-и не отступилъ отъ служенія
Единому Господу.
Когда св. Діонисій постился, н вкушая ничего, и
изнемогалъ уж отъ поста, дьяволъ разставлялъ передъ нимъ богато убранные столы, которые ломились подъ тяжестью явствъ и благоухающихъ налитковъ; среди цв товъ были разложены р дкі , сп лы
сочные плоды.
Но св. Діонисій, взирая на все то, только ще
усердн е продолжалъ свой постъ, посрамляя дьволаКогда ов. Діонисій въ пол изнемогалъ на работ
отъ зноя, передъ нимъ выростали т ниоты д са,
въ которыхъ журчали криотальные ручьи и п ли
дивныя птицы.
Деревья тихо качали в твями и маниди въ прохладу иа отдыхъ въ часъ, предяааяаченный ддя молитвы. Но св. ДіонисіЯ опускался на кол ни я, палимый эеойными лучами солнца, молился еще больш
обыкяовенваго.
Тогда, мяого разъ посрамленный, дьяволъ р шилъ
иокусить святого страхомъ я явился ему во всемъ
мерзкомъ величіи сво мъ.
Но ов. Діоянсія, правый предъ Гооподомъ, н ощутилъ страха въ чистомъ с рдц своемъ: ояъ безтрепетно взирадъ на дьявола и оставилъ въ анвадахъ
даже описаніе мерзкаго его облика.
I
1
1
„И были глаза его какъ уголь,—писалъ св. Діонисія, — дыхань его какъ с ра, и жегъ взглядъ его
какъ селитра".
— С ра, селитра и уголь... с ра, селитра и уголь...
Вотъ формула искусителя.
Отецъ Бертольдъ безтрепетной стопою направился
къ горнилу.
Оиъ вызоветъ дьявола и см ло взглянетъ ему въ
лицо, посрамивъ, какъ св. Діонисій.
Онъ погасилъ лампаду, теплившуюся передъ Распятіемъ, см шалъ въ ступ с ру, селитру и уголь, высоко поднялъ и опустилъ пестикъ.
—
ІЕсчЬиь! ІпсиЬав! ІпсиЬив!
Страшный грохотъ потрясъ обитель до основанія.
Изъ отупы взвился отолбъ пламени, и среди огяя
появился н кто, съ сатанинской улыбкои, съ золотымъ
мечемъ въ рукахъ.
— Спасибо теб , пріятель, за услугу!—сказалъ онъ
голосомъ, оть котораго у отца Бертолъда заледен ло
и остановилось сердце.
— Ты славно помогъ мн выбраться изъ этой
см си. Ты славную оказалъ мн услугу. Отнын людямъ не нужно ужъ будетъ убивать другъ друга по
одиночк и лицомъ къ лицу. Они получили возможность убивать издалека и разрушать ц лые города.
Ты сд лалъ угодно ми : ты далъ мечъ въ руки
безумному, далъ отличное орудіе челов ческой иенависти.
Сказалъ и исчезъ, наполнивъ воздухъ дымомъ и
смрадомъ.
Когда перепуганные монахи, съ отцомъ настоятелемъ во глав , вб жали въ келью,—отецъ Бертольдъ
лежалъ хакъ мертвыя.
— Онъ вид лъ дьявола!— сразу оказалъ опытный
въ такихъ д лахъ настоятель, — и дьяволъ на в къ
опалилъ его лицо овоимъ адскимъ огнемъ. Смотрите
на ети черныя точки, которыя въ лись навсегда въ
лицо и руки. Такъ часто стремленье къ познанію
влечетъ наоъ къ гр ху. И изъ добрыхъ стремденій
родится худой конецъ. Познанье рождаетъ сомн яье,
сомн нье—гр хъ. Бойтесь познанья, д ти мои.
Монахи слушали го, испуганиые, омятенные
сердцемъ.
Отца Бертольда окропили святоА водой.
Мало-по-малу онъ открыдъ глаэа, въ которыхъ огразился ужасъ;
— Что ты шепчешь устами, сынъ мой? - спросилъ
настоятелъ,—какую молитву?
— С ра, селитра и уголь!—какъ беэумныА повторялъ отеігь Бертолъдъ,— го формула: с ра, селитра
и уголь...
— С ра, селитра и уголь!—съ испугомъ шелталм
всл дъ за нимъ отцы монахи.
— Запрещаю вамъ, имен мъ церкви, повторять
когда-нибудь кому-нибудь эту формулу искусителя,
дабы не ввести въ соФлазнъ міръ!—торжественно схазалъ настоятель, и монахи подтверднли:
— Аминь!
Но формула была уже сказана. Ее пугливо повторядя между еобой монахи, разскааывая о диковинномъ
пряключеніи съ отцомъ Бертольдомъ, отъ нихъ поделушаля горожане,—и страшная формула искусителя
облет ла весь міръ:
— С ра, с литра и уголь!
<
Никто изъ мірянъ не вид лъ въ монастыр чернаго лица отца Бертольда.
Онъ ааживо похоронилъ себя въ подземельв и даже
попросилъ сп ть надъ нимъ эаупокоАную меооу.
I
I
Дня и ночи замаливалъ онъ пр дъ Господомъ свой
тяжкіа, свой незамолимыА гр хъ.
Міръ былъ ему чуждъ, какъ и онъ міру.
И лишь изр дка монахъ, приносившій отцу Б ртольду немного хл ба и кружку воды на нед лю для
поддержанія гр пшой плоти,—говорилъ ему о отрашныхъ б дствіяхъ, о поляхъ, залитыхъ кровью, о ц лыхъ разрушенныхъ городахъ,—о т хъ злод йствахь,
которыя люди д лаютъ при помощи с ры, оелитры
ц угля.
И отецъ Бертольдъ въ смертельномъ ужао падалъ
тогда ницъ на полъ:
— Замолить ли мн мои страшныА, моА незамолимыА гр хъ?
А передъ его очами среди могильноА тьмы возставалъ н кто, съ сатанинскоА улыбкоА и съ золотымъ
мечемъ,—и говорилъ:
— Ты славную услугу окааалъ мн , пріятель!
И сердце Бертольда леден ло и остановливалось.
д^
^^ 1
„.
Ж
л
зно
Сердц
.
(Л г пда).
<
ч'
-
Й&
Много в ковъ прошло съ т хъ поръ, какъ его опустили въ могилу.
Въ дубовомъ гробу, въ латахъ и шлем , съ открытымъ забраломъ, щитомъ въ рук и мечемъ у бедра.
А на гробъ положили боевое копье.
Много времени прошло съ т хъ поръ, какъ похоронили его.
Его—Рихарда Жел зное Сердце, крестоносца.
Много разъ сверкающіп день см нялся темною,
безпросв тною ночью, много бурь и грозъ пронеслооь
надъ землею съ т хъ поръ, какъ з*аснулъ Рихардъ
Жел зное Сердце.
Но вотъ боевой кликъ,раздался падъ великой Германіей. Зашум ли дубровы, долины, поля, словно
волны прибоя.
Словно растопленныя свинцовыя волны ударялись
о м дныя скалы.
— Впередъ! За отчизну!
Этотъ кликъ облет лъ дремучіе л са и веселые
берега Рейна, пронесся по долинамъ, откликиулся
эхомъ въ город ,—вздрогнула отъ этого клика земля,
и вздрогнуло въ земл жел зное сердце Рихарда.
Услышалъ богатырь вь земл этотъ призывной
кликъ,—и снова заструплись въ жи.шхъ богатырская
кроыь.
Щитомъ сриподнялъ онъ крыпгку гроба, и земля
со отономъ рааверзлась подъ легкимъ натискомъ богатырской руки.
И вышелъ онъ изъ могилы на призывной кликъ.
Въ латахъ и шлем , со щитомъ въ рук , м чемъ
у бедра и поднятымъ забраломъ.
— Кто врагъ?
Не вое ли равно?
Грозятъ его отчизн , великой Германіи.
Онъ вынулъ И8Ъ ножевъ сверкаюшдй мечъ и на
н мъ далъ хлятву хранить об тъ молчанія до т хъ
поръ, пока хоть одинъ врагъ останетоя въ пред лахъ
отчизны.
Величаишая изъ клятвъ.
Такъ клялись паладивы, скрестивши мечи, н открыватъ устъ даже для стона, даж для молитвы,
иока хоть одна вражья нога попираетъ родимую
аемлю.
На его окрикъ съ лужаяки, съ ближайшея лужайки, съ веселымъ ржаніемъ, приб жалъ „Доннеръ".
Боевого коня и друга тоже раэбудилъ привычный
кдикъ.
Ласково потрепавъ зас дланнаго въ жед зный панцырь стараго друга, Рихардъ поднялъ копь , опуотилъ забрадо и вскочилъ на коня.
— За родину! крикнулъ бы онъ, какъ встарь, если
бы и далъ великаго об та молчанія.
Но съ к мъ ж сражаться?
А! Вотъ не съ этимъ ди жел энымъ чудовищемъ,
которо , извиваясь, какъ зм я, испуская поб двый
свиотъ, шип нье и огненное, раскаленное дыханье,
мчится по полямъ, оставляя за собои сл дъ,—въ вид
стадьной полооы.
Рихардъ пришпорилъ кояя, наклонилъ копье и. по
мчался на перер зъ.
57
Ж
АТА
<
&..
58
— За отчизну!
Но и тъ! Внутри чудовища сидятъ сотни людей.
Они говорятъ по-н мецки и кричатъ летящему
вровень съ чудовищ мъ рыцарю то-же, что кричятъ
его собственное сердце:
— За отчизну!
Быть мож гь, они попали въ лапы чудовища, и
чудище несетъ ихъ въ глухія, нев домыя дебри,
чтобы накормить ими своихъ д теныш Я?
Н тъ.
Для пл нниковъ, обр ч нныхъ па ужасную смерть,
они им ютъ слишкомъ веселый видъ.
Они поютъ п сіш, отъ которыхъ вздрогнетъ мужествомъ сердц каждаго германца.
Отличную н сню про стражу на Рейн и гибель
враговъ.
Вотъ въ чемъ д ло! Рихардъ сдержалъ коня и подумалъ, весело улыбаясь:
— Св тъ додумался до многаго, пока я спалъ
тамъ, прикурнувъ подъ холмикомъ, какъ л нтяй!
Теперь уже запрягли чудовищъ, чтобъ возить паладиновъ!
И если бы онъ не далъ об та молчанія,—онъ съ
восторгомъ крикнулъ бы:
— Да здравствуетъ Германія, ос длавшая даже
чудовищъ!
Драться бокъ-о-бокъ съ такими паладинамн—честь
даже для рыцаря, шедшаго въ свое время по кол но
въ сарацинскоЯ крови, чтобъ поклониться Святому
Гробу.
Н Рихардъ поправилъ только шарфъ съ б лымъ
крестомъ, ловязанный на л воЯ рук .
А вотъ и ихъ войска.
Какими строяными колоннами двигаются »тн отряды,—оставляя за собою истоптанныя поля.
Трава долго н будетъ расти на томъ м ст , котораго коснулась ихъ нога!
Но что то?
Они идутъ сражаться даже безъ лаіъ?
Имъ не нужны даже и щиты Они сверкаютъ на
солнц только одними короткими копьями?
Ихъ мужество н анаетъ пред ловъ, граничитъ
съ безуміемъ.
Да, да! Такъ легче, такъ больгае гибкости въ членахъ, тахъ удобн е сражатъся.
Но онъ, Рихардъ, все же пойд тъ сражаться такъ,
какъ сражалнсь его отцы.
За отчизну, в дь, бьется всякія такъ, какъ уіі етъ.
Когда на своемъ в ку повидаешь и РеЯнъ и голубой Іорданъ,—тогда поздно итти учнться, какъ
мальчики учатся у оруженосцевъ.
Рихардъ отсадютовалъ паладинамъ копьемъ и съ
интересомъ подъ халъ поближе посмотр ть на огромныя м дным трубы, которыя съ страшнымъ грохотомъ
катились на колесахъ всл дъ за колоннами.
— Чтобъ устрашать свои.мъ звукомъ враговъ— ло
моему,—он даже слишкомъ веляки, он могли бы
устрашить и самый адъ.
Хорошо бы было опросить—но об тъ!
И Рихардъ молча примкнулъ къ отряду паладиновъ, поб ду которыхъ должны были возв щать такія огромныя трубы.
Его съ любопытствомъ разсматривали, къ нему
обращались съ вопросами,—но онъ модчалъ, хранн
об тъ. И в сть о появившемся паладин . съ олущеннымъ забраломъ и хранящимъ молчаніе,—разнеслась
среди вс хъ германскихъ воЯскъ.
На него прі зжали смотр ть.
Бму удивдялись и воздавали ноинскія почести,—
видя ыъ его появл ніи благословеніе свыше.
Ф
^
*
60
— Ага, слава Рихарда, по прозванію Жел зно
Сердц достигла и до нихъ! И е поютъ имъ м йнензингеры,—какъ жаль, что они н сл дуютъ за
отрядами.
Чтобъ потомъ восп ть подвиги, свид т лями которыхъ они были сами.
Но н тъ, должно быть. есть и мейнензингеры, поющі военную славу.
Вотъ одинъ, съ рыжей бородой съ англо-саксонскимъ складомъ лица, в роятно, сибира тся восп ть
битвы и сраженія.
Онъ б гаетъ, обо вс хъ разспрашиваетъ и заноситъ
въ какую-то книжку.
Странно только, отчего ж онъ по вечерамъ н
по тъ?
Быть мож ть, они дали об тъ не услаждать себя
п онями мейнензингеровъ, пока миръ не воцарится
снова въ долинахъ Германіи?
Онъ запоетъ посл .
Но гд ж , однако, врагъ?
Рихардъ съ отрядомъ двигается то прямо, то пазадъ, то вправо, то вл во.
Они то наступаютъ, то словно отступаютъ передъ
н видимымъ врагомъ, то словно хотятъ его обойти,
то уклоняются въ сторону, то безъ всякой причины
возвращаются на старое м сто.
Но вотъ забили тревогу.
— Сеичасъ, значитъ, покажутся враги.
Рихардъ, наконецъ-таки, вьшулъ изъ ноженъ сверкаюшій мечъ,—а то онъ, право, могъ-бы заржав ть!
Огромныя трубы вывезли впередъ.
Рыцари разсыпалиоь пока по кустамъ, по пригоркамъ.
Рихардъ счелъ долгомъ остаться на виду: онъ,
в дь, въ латахъ, съ мечемъ.
Но гд -ж враги?
Отчего они нс показываются изь л са?
Что это засвист ло въ воздух ?
Еще... еще... Сердце Рихарда радостно забилось.
— А, стр лы!
Но откуда он летятъ
Какъ он странно поютъ!
Крики. Что* это? Падаетъ не только тотъ, въ котораго попала стр ла, но и другой, стоящій за нимъ,
и тр тій... Она пронизываетъ н сколько челов къ.
И Рихардъ съ удивленіемъ оглядывается кругомъ.
Да гд -же эти стр лы?
А вотъ! Онъ съ изумленіемъ подпимаетъ съ земли
маленькія металлическія шарикъ, отлет вшіи огь
панцыря его коня.
Люди падаютъ одянъ за другимъ, стопы, вопли,
проклятья. А враговъ все-таки не видпо.
Металлическія, невидимыя стр лы свистятъ и поютъ
въ воздух ,—и это п нье стр лъ невидимаго врага
эайтавляетъ сердце какъ-то тоскливо сжиматься.
Что это? Стр ла пробиваетъ даже щитъ, который
держитъ Рихардъ?
Вдругъ .Доннеръ" взвивается на дыбы.
Откуда-то упавшій бодъшой шаръ разрывается у
самыхъ іюгъ коня, съ страшнымъ трескомъ выбрасывая ц лый столбъ огня, обдавая Рихарда съ ногъ
до головы землею.
Оско.іки шара летятъ во вс стороны. Крики, стоны,
трупы, изув ченные.
Да что-же это?
Гд -же врагъ, чтобъ можно было кинуться нанего
и отомстить за смерть товарищей и братьевъ?
Трусы! Они не см ютъ показаться, бросая издади
огромные шары, паполненные огнемъ, и пуская металлическія стр лы.
<
11 %
•
62
л
Но, впередъ-же, опер дъі
Иадо наступать! Сражаться!
А они подняли вверхъ свои копья, щелкаютъ курками, - и только.
Огромныя трубы оказались не трубами, около нихъ
вь тся дымокъ, слышенъ только сухой трескъ.
— Что это? Почему мы стоимъ на м ст
Они тоже пускаютъ м таллическія стр лы,—но куда
На воздухъ?
Да гд -же, наконецъ, враги?
Рихардъ Жел зное Сердце, пораженныя, ошеломленныя вс мъ происходящимъ, забылъ даже объ
об т и громко воскликнулъ:
—- Да гд -же, након цъ, врагп?
— Тамъ!
Рыцарь, отв чавшія на вопросъ, махнулъ рукоп въ
сторону л са,
— Тамъ!
Онъ махнулъ на долину нял во.
— Тамъ!
Онъ указалъ на пригорокъ направо.
— Когда стр ляли съ дымомъ и шумомъ, еще
можно было опред лить, гд враги. А теперь мы
оражаемся словно въ д тской, боясь разСудить д тея.
Тамъ, тамъ, тамъ! Н надо л т ть туда туда, туда!
Долго-ли стоять и гляд ть спокойно, какъ падаютъ
и умираютъ друзья?
Долго-ли только сжимать рукоятку м ча?
Что онъ будетъ зд сь д лать, со своимъ мечомъ,—
зд сь, гд только стоятъ и умираютъ?
Рнхардъ Жел зно Сердце былъ совершенно спокоенъ, когда стр лы сарацинъ затмили даже св тъ
селзща.
А когда еіх>, съ н сколькими друзьями, окружилъ
ц лый отрядъ врагокъ, онъ только далъ шпоры коіш
и помчался впередъ,— сокрушая все на вути. Но теперь даже его жел зно сердц смутилось.
Вид ть, какъ падаютъ и умираютъсвои и беэд йствовать!
Рихарду казалось, что онъ спитъ еще тамъ, подъ
аемлей, и видитъ страшный, тяжелый, безсмыслеиный сонъ.
Что его давитъ кошмаръ.
Н тъ. Кругомъ льется настоящая кровь, онъ сльь
шитъ настоящіе отоны!
— Стоять и спокойно ждать смерти! Этомужество
барановъ, а не рыцареп. Они странно воюютъ!
И это тягостное, тоскливо недоум ні продолжалось до т хъ поръ, пока грянула музыка,—и раздались крики:
— Поб да! Поб да!
Поб да, когда н вид ли даже врага!
Врагъ не выдержалъ и б жалъ.
— Но онъ не сд лалъ даже чести намъ показаться.
Рихардъ улыбнулся горькой улыбкой подъ своимъ
забраломъ и вложилъ въ ножны свой старый меч— Теб немного пришлось поработать, товарищъ.
Иди, отдыхай,—ты усталъ отъ безд яствія.
Вечеромъ онъ насчиталъ шесть отв рстій въ щит
и в рхушк шлема, сд ланныхъ маленысими металляческими стр дами.
— Когда меня спросятъ, кто это такъ м тко пуска тъ стр лы,—я долженъ сказать: ,н вид лъ".
Словно ржавчвна про ла старо жел ао! Надо еказать, престранно воюютъ теперь: поб ждаетъ тотъ,
кто лучше спрятался.
И старый Рихардъ всю ночь не спалъ, ворочаясь
съ боху ва бокъ, прислушиваясь къ стонамъ, которы доносились изъ палатокъ раненыхъ, къ ржамью
лошадев, къ тишин лагеря.
Ф
63
,і
На утро выступили дальше.
Они шли, не останавливаясь, ц лый день,—п Рпхардъ только слышалъ кругомъ:
— Враги отступають! Б гутъ!
Отчего же не трубятъ погони?
Отчего н мчатся впередъ за уб гающимъ врагомъ, чтобъ ус ять его трупами дорогу?
— Враги б гутъ!
Рихардъ съ негодованіемъ сжималъ рукоятку
м ча:
.«
^
— А мы плетемся какъ усталыя клячи!
Будь, что буд тъ!
Пусть они идутъ тихой, л нивоЯ походкоя.
Онъ долженъ-же вид ть хоть спины враговъ!
Рихардъ далъ „Доннеру" шпоры и помчался, Обгоняя колонну.
Но что это?
Крики отчаянія, ужаса?
Что случилооь?
—• Западня! Насъ завлекли!
Кругомъ все минировано.
Впереди изъ з мли поднимаются столбы дыма.
Рихардъ оглядывается назадъ.
Столбіз дыма назади.
Земля начиваетъ дымиться подъ ногами.
Трава желт тъ и сохнетъ,—словно что-то горитъ
подъ землею.
— Загор лась земля!
Люди бросаготъ оружіе, мечутся, б гутъ, обезум въ
отъ отраха.
64
Онъ не слышитъ шпоръ, не повинуется узд .
И вдругъ адскій грохотъ потряоаетъ вс кругомъ.
Изъ-подъ земли вырывается столбъ пламени.
Стоны, вопли, трупы, люди корчатся, истекая
кровью.
Снова грохотъ, опять столбъ плам ни.
Еще, еще. Какіе то осколки свистятъ въ воздух ,
неся смерть и разрушеніе.
— И это война, гд люди состязаются въ мужеств !
„Доннеръ" взвивается на дыбы и падаетъ, пораженный осколкомъ.
Земля разверзлась у самыхъ его ногь.
Рядомъ съ нимъ лежитъ Рихардъ Жел знос
Сердце.
Его шлемъ отброшенъ далеко, щитъ разбитъ, мечъ
сломанъ.
Онъ лежитъ съ оторванными ногами, съ разбитой
головой, съ осколкомъ, впившимоя въ грудь.
Лежитъ рядомъ со своей лошадью, у котороЯ вывалились внутренности.
А кругомъ—словно только что вспаханно поле,—
оно дымится; люди мечутся, обезум въ отъ ужаса.
Онъ умираетъ, не увид въ даже враговъ.
— И это война!
Онъ истекаетъ кровью, но не стонетъ: Рихардъ
Жел зное Сердце далъ об тъ молчанья...
Подъ з мл ю что-то грохочетъ,—оловно тамъ разыгрываэтся буря.
.Доннеръ" забылъ, кто сидитъ на нем. Онъ поднимается на дыбы, пугливо косится, бросается въ
сторону.
3 — 358
I
I
ж
1
ж
ПОРТРЕТЪ МОИСЕЯ.
(Легеіда иаъ Талмтда).
&С
Когда Моисей вывелъ евреевъ изъ Египта, слава
о немъ распростраиилась ло всей земл , какъ масло
раотекаетоя по вод .
Вс дивились его подвигу и говорили:
— Должно-быть это святой чслов къ и угоденъ
Богу, если моясетъ творить такія чуд са!
Дошла в сть о Моисе и до одного аравіискаго
царя.
Царь съ изумл ніемъ слушалъ обо всемъ, что совершилъ Моисей, и напосл докъ тайно призвалъ къ
себ своего лучшаго живописца и скаэалъ:
— Я хот лъ бы вид ть лицо Божьяго челов ка.
Возьми доску, сд ланную изъ слоновой кости. лучтія
изъ твоихъ красокъ, пойди въ пустьгаю, гд теперь
находится Моисей, и, при помощи твоего искуоства,
со всею тщательностыо, сд лай его изображепіе и
принеси мн . Но только пусть все ато останется тайной между мною и тобою. Ступай.
Художникъ царскій взялъ доску изъ слоновой кости, отобралъ лучшія иаъ красокъ и тайно покинулъ
дворецъ.
Онъ пошелъ въ пустыню, отыскалъ тамъ Моисея,
со всею тшательностью наиясалъ его изображеніе и
принеоъ своему царю.
Царь долго въ задумчивостн смотр лъ иа черты
Божьяго чслов ка.
Зат мъ приказалъ поставить изображеніе вь своемъ дворц и созвалъ свонхъ мудрсцовъ.
Мудрецы были опытны во многихъ таяныхъ наукахъ,— и царь часто сов щался съ ними о д лахъ
своего народа.
Царь показалъ мудрецамъ сд лаиное художннкомъ
изображеніе и сказалъ:
— Вы читаете сокровешюе. какъ развернутьш свитоісъ. Скажите же мн по чсртамъ этого лица,— что
уто за челов къ, и въ чсмъ его сила?
Мудрецы стояли передъ изображеніемъ, переминались съ ноги на ногу и посматривали на старшаі-е
изъ мудрецовъ.
Ниісто не хот лъ первымъ высказать свое мн піе,—
мудро боясь ошибнться и чрезъ то нодвергнуться
сраму.
Старшій изъ мудрецовъ дергалъ себя ва бороду,
стоялъ, смотр лъ и, наконецъ, сказалъ:
— Это чслов къ алой.
Тогда и остальпые мудрсцы развязали свои языкн
Л начади въ запуски бранить челов ка, иэображеннаго
художникомъ.
— Онъ челов къ гордый!—сказалъ одинъ.
— Онъ золъ и вспыльчивъ,—добавилъ другоя.
— Онъ честолюбивъ.
— Корыстолюбивъ.
— Сладострастенъ!
И оіш находили въ немъ вс дурныя качества,
которыя унижаютъ чедов кн.
И вс хоромъ подтвердили:
— Этотъ челов къ—злод и. Такой челов къ пе
можстъ быть угоденъ БогуІ
— Остановит сь!—ьоокллкнудъ царі, вн себя отъ
67
^
гн ва,—что вы? Ом етссь надо мною? Знаете ли вы,
чье это изображеніе? Моисея, которому удивляготся
вс люди. А вы говорите, что опъ нс можетъ быть
угоденъ Богу! ІЗс люди дивятся его доблестямъ, а
вы находите въ немъ вс недоетатки! Вижу я теперь
вагоу мудрость!
И царь разодралъ на себ одсжды въ зиакъ почали.
— Горе мн ! Горе, что я слушался васъ въ д лахъ моего народа!
Мудрецы со страха поиадали на кол ни,—и стартій
изъ иихъ сказалъ:
— Наука наша в рна. И то, что мы говоримъ,—
нстина. Виноватъ художникъ! Значитъ онъ неправильно нарисовалъ черты всликаго челов ка и т мъ
ввелъ насъ въ заблужденіе. Вели его казнить!
И лодиялся тутъ споръ. Художникъ говорил :
— Я нарисовалъ в рно, это мудрецы ошибаются.
Мудрецы ув ряля:
— Художникъ плохо исполнилъ свою работу!
Царь захот лъ напрем нно узнать, на чъей сторорон правда, нриказалъ приготовить колесницу, взялъ
съ собою изображеніе и самъ по халъ въ пустыіію,
Проводники указали ему лагерь израильтянъ, и онъ
прибылъ туда въ своей колесниц .
Тамъ, поднявъ глаза, онъ издали еще увидалъ челов ка, какъ дв капли воды похожаго на изображеніе, сд ланное художникомъ.
— Кто это?—спросилъ царь.
— Божій челов къ—Моисея!—отв тили ему.
Дарь досталъ нзображеніе и принялся еще разъ
сравнивать его съ лицомъ Моисея.
Изображеніе было чудомъ искусства, и Моисея на
иемъ былъ, какъ живоп.
Тогда изумленнын и пораженный царь сказалъ, что
онъ желаетъ бес довать съ Моисеемъ, зашелъ въ гаатеръ къ Божьему челов ку, поклонился ему въ поясъ,
разсказалъ про споръ между мудрецами и художникомъ и сказалъ:
— Прости меня, Вожія челов къ! Иока я не вид лъ твоего лица, я думалъ, что виновенъ художникъ, что онъ сд лалъ иэображеніе нев рпо,—потому
что мудрецы мои мудр йшіе изъ мудр цовъ міра и
знаютъ свои науки отлично. Но теперь, когда я вижу,
что пзображені в рпо, какъ дв капли воды, я знаю
ц ну ихъ мудрости. Я вижу, что они обманули меня,
и вообщ ничего не понимаютъ въ наукахъ. А они
п дь ли мой хл бъ и поотояшю дурачили меия своігми глупостями.
Моисей въ отв тъ улыбнулся и сказалъ:
— Н тъ! И художишсъ, и мудрецы твои удивительн йшіе знатоки своего д ла. А только знай: если
бы я по самой природ своей былъ такимъ, какимъ
меня люди знаютъ по моямъ ноступкамъ,—я не былъ
бы лучше сухого бревна, у котораго тоже, в дь, н тъ
никакихъ челов ческихъ недостатковъ. И у меня н
было бы тогда никакихъ заслугь ни передъ Богомъ,
пи предъ людьми. Да, мой другъ, не ст снягось скасать теб ,—что вс недостатки, которые нашли во
мн твои мудрецы, д йствителыю, врождошіы мн ,
своиственны моей природ . Можетъ быть, нхъ ещ
болып даж , ч мъ угадали твои мудрецы. Но я самъ
поб дилъ въ себ дурныя страсти. Какъ выращиваютъ изъ зерна болыпос дерево,—я выростилъ въ ссб
добро. Я пріучилъ себя къ добру, нока привычка эта
не сд лалась моей второй нриродоя. Воть, за что я
любимъ какъ на неб , такъ и на земл .
И съ доброй улыбкоя Моисей отпустилъ аравійскаго царя съ миромъ.
69
ВИДЪНІЕ МОИСЕЯ.
(Сиршск&я легсвда).
СинаЯ дымился.
Модніи зизгагами прор зывали тучи, окутывавшія
священную гору.
Грем лъ громъ. Дрожала эсмля.
И голосъ, похожіЯ на звуки безчисленныхъ трубъ,
раздавался съ горы.
И содрогалась природа отъ авуковъ этого іч>лоса.
Ницъ лежалъ, въ смятеньи и страх , избранный
народъ.
Вьючпый скотъ, какъ во время самума, стоялъ,
сбившись кучами, дрожа вс мъ т ломъ.
Птицы испуганво забились въ жесткіе, колючіе
хусты, тамъ и сямъ расклданиы по степи, — и
молчали.
Смерчъ, этотъ одинокій, в чныЯ странникъ пустыпи, депь и ночь носящіЯся съ м ста на м сто,
принесшійся откуда-то издалека, при звукахъ страшнаго голоса, вздрогнулъ до основанія и разсыпался
мелкою пылью, испуганно улет вшея обратно въ
пустыню.
Волны въ уясас б жали отъ страшнаго голоса,
обпажая камни, водоросли, таинственныя существа,
ютящіяся на дн моря.
Въ ужас неслись волны въ просторъ моря, дальш
отъ береговъ, гд звучалъ отрашныЯ голосъ, н, казалось, кричали встр чнымъ волнамъ:
— НазадъІ
Махая имъ своими б лыми гребнями.
И ревъ ихъ былъ похожъ на крики ужаса врасплохъ застигнутаго, въ страх б гущаго ночью воЯска.
Все содрогалось,—что живетъ на земл , подъ землей, въ воздух и въ глубин воды.
Пророкъ стоялъ на вершии горы.
Подъ нимъ клубились тучи, грем лъ громъ и огненяыми зм ями извивались молніи.
Надъ нимъ сіяло годубое, бездонпое небо и свсркалъ раскаленный дискъ солнца.
Подъ нимъ, казалось, вопіяли камнн — и голосъ,
наводившій трепетъ на все живущее, казалось, исходилъ изъ камнеи, иэъ почвы горы, нзъ ущелій, прор зывавшихъ гору, нзъ трещинъ скалъ, иаъ воздуха,
изъ тучъ, ползавшихъ по склонамъ и изъ бездонноя
гдубины голубого неба.
Въ посл дніЯ разъ прозвучадъ страшныя голосъ.
И когда воцарилось молчаніе, сказалъ пророкъ,
устремивъ взгдядъ свой на небо:
— ВеликіЯ! Непознава мыЯІ ГрозныЯ! Ты, избравшій народъ СвоЯ среди народовъ земли! Ты, непреотанными каэнямя казнившій угнетателея народа
Твоего! Вставшія за слабыхъ и погдотившій пучиной
морскоЯ полчища сильныхъ! Ты, иэбравшій меня,
песчннку среди пустыни. каодю среди водъ морея,
лылпнку въ воздух , — для возв щенія святоі воли
Твоея, непреложныхъ зав товъ Твоихъ! Ты, говорившіЯ со мяоЯ изъ огкеннаго куста, Ты, призвавшіЯ
меня сюда, на эту гору, которой я еъ трепетомъ касаюсь обнаженными ногами! Чьимъ Именемъ я залов даю собдюдать законы, начертаняые нев домоя
Рукоя на зтпхъ схрижаляхъ? Кого я имъ запов даю
•=5^
72
т-
чтить? Кому Одному прикажу служить? И изъ семи
дней одинъ отдавать прикажу Кому? Чь Имя запрешу я произносить д рзновенн йшему взъ людей?"
Чьимъ Имен мъ об щаю благо и долгол тіе т мъ,
кто будетъ чтить давшихъ ему жизнь? Чьимъ Имеяемъ
я скажу имъ: омирит плоть, убеят духъ, подавит
венависть, злобу, страхъ и страсть? Лучше умрит , но
не убивайте. Лучш погибнуть отъ н достатка, ч мъ
взять у другого изъ его излишка. Бсли кровь твоя туманитъ разсудокъ,—б ги отъ того, что теб кажется
счастьемъ. И когда они, слабые, малов рные, рабы
своей плоти, спросятъ мепя:„ Во Имя Кого же мы должны
б жать отъ счастья и отъ местн, подавлять желанія
и страсти, терп ть лишенія и нужды?"—Что отв чу
я имъ? Чь Имя назову? Чье Имя произнесетъ языкъ
мой, когда малов рные и обуреваемые сомн ніями.
спросятъ меня: „Съ К мъ говорилъ ты тамъ на Сина , когда тучи скрыли тебя отъ глазъ нашихъ? Кто
далъ теб право повел вать, кто поставилъ тебя
надъ нами? Чьимъ Именемъ ты говоришь мн : „д лай то и не д лай того", вступая въ святыя святыхъ моей жизни: въ любовь къ жешцин , къ отцу,
въ ненависть къ врагу? Кто далъ теб власть надъ
т лами и душами нашими?" Чье Имя призову во
свид тели? Чьимъ Именемъ укр плю сомн вающагося, ут шу страждущаго, обнадежу отчаявшагося,
устрашу д рзкаго, непослушнаго воли Твоей? Я знаю
зав ты и волю Твою, но Имя, Имя Тво нев домо
мн . Кто Ты, повел вающій? Ты, казни ниспосылающіЛ
на н честивцевъ, Ты, морской бездной поглощающіЯ
полчища, Повелитель жизни и смерти, — открой мн страшно и грозное Имя Твое! Рабъ Твоя со страхомъ
впимаетъ Теб .
И пророкъ поникъ головой, со страхомъ приготовляясь внимать страшному Имени.
И разс лись тучи передъ глазами его.
Осв щенныя солнцемъ, обласканныя теплымъ в теркомъ, изумрудной св жей зеленью травы и деревьевъ сверкнули долины.
Стройныя пальмы раскинули широкіе листья, подъ
т нью которыхъ отдыхали караваны. У колодцевъ
съ прозрачной ключевой водой разгруженные верблюды пили воду, весело позванивая металлическими
украшеніями.
По склоиамъ горъ паслись обильныя стада. Р звились ягнята и козлята, толпами б гая взапуски
по утесамъ и крутизнамъ.
Желт ли поля, и пригибались «гебли подъ тяжестью полныхъ зернами колосьевъ. Словно море,
волновались пышныя нивы, и золотыя волны проб гали по нимъ отъ дуновенья теплаго в тра, доно*
сившагося издали, изъ раскаленной пустыни.
Словно пловцы, мелькали въ золотыхъ волнахъ
жнецы и перекликались веселыми п снями.
А женщины, закутанныя въ черныя тканн, песлн
кувшины, наполненные водой, и весело сверкали изъ
подъ покрывала краснвые глаза, въ которыхь отражэлось небо и цв ты.
Селенья были полны д тскими криками и лепетомъ, а луга, цв тами. И благоуханіе этихъ цв товъ
донеслось до Моисея, съ восторгомъ гляд вшаію на
чудную землю.
Но вотъ раскаленпын дискъ солнца словно прибліізился къ земл . Его золоты лучи словно превратились въ острыя, р жущія стр лы.
Задрожалъ и заструился раскаленныя воздухъ.
Все гор ло.
Луга, нивы чсрн ли, и трескалась земля.
Листья пальмъ желт ли, свертывалпсь, падали п
ихъ уносилъ раскалениыЯ в теръ.
73
74
іві
Какъ обугливавшіеся столбы, стояли обгор лье
стволы деревьевъ.
Люди, животныя, метались, игда и не находя т ни.
Верблюды крпчали и отонали, коровы и ослы излавали душу раздирающіе вопли, овцы падали сотпяміі.
Ключи, родиики пересохли. Желтыя полосы раскаленнаго песку указывали русла, по которымъ ещ нодавио струились полныя воды.
Сслеиія были паполнены стонамп и воплями.
Людиубивалнживотныхъ, чтобы хоть теплоя кровью
утолить палящую жажду.
Вс припадали къ еще содрагаюшимся въ продсмертныхъ судорогахъ т ламъ и, какъ вампиры,
ясадно высасывали кровь изъ нихъ.
Зат мъ поднимались, шатаясь, словно оьяные, д лали н сколько шаговъ и въ корчахъ падали на
землю. Изсохшіе, ясхудалые отъ ясажды, люди н
обращали внимаиія на павшихъ.
Съ растреокавшпмися губами, изъ которыхъ сочилась кровь, съ пуаырями, вздувшимися на обожженныхъ щекахъ, съ обезум вшими отъ жажды глазами,
живые бродили, какъ т ии, среди мертвецовъ.
И пророкъ въ ужас отвратилъ лицо ово отъ
страшной картииы.
Люди, высохші какъ скелеты, бросались другъ на
друга. прокусывая горло, чтобы напитаться крови.
Стоповъ, воплея, криковъ н было слышно—слышалось только хрип ні и предсмертное, тяжелоо,
прерывистоо дыханіе.
Трупы валялись повсюду, разлагалпсь, гнлли н
зловоніемъ наполнялн раскаленный воздухъ.
Этимъ знойиымъ зловоніемъ была наполисна долина. Оно поднималось до вершпны горы. Пророкъ
аадыхался, въ ужао глядя на вым ршую гпіющую
долипу.
Тогда вдали показалась словно б лая ст на. Изь
лустыни несся песокъ.
Словно полчищ дикихъ, кружась въ нсистовой
военной пляск , со вс хъ сторонъ неслись къ вымершей долин крутящіеся столбы песчаныхъ смерчея.
Налет ли, закружились въ б шеноя пляск , переплетаясь, сталхиваясь, разбивая другъ друга или
соединяясь вм ст .
И когда, выдвинувшись и высоко подиявгпись къ
небу, они разс ялись и упали на землю раскаленнымъ пеочанымъ дождемъ,—передъ пророкомъ была
голая, мертвая пустыня, съ медленпо передвигавшимися отъ в тра песчаными холмамн.
Все было стерто. И только запахъ тл нія, выходившія изъ-подъ песку, говорилъ о томъ, что зд сь—
могила.
Солнц какъ будто номиого отд лилось отъ земли.
Изъ пустынн сиова потянулъ теплыл в теръ и
началъ шевелить пссокъ, раздвигая песчаные бугры.
Вотъ обнажился одинъ кусокъ почвы, за нимъ другой. Сверкнулъ ключъ.
Откуда-то занесенное с мя дало ростокъ, а изъ
аем.ти потянулся свернутыя въ трубочку листъ пальмы.
На очищенныхъ отъ песку пространствахъ зазелсн ла трава. Куда ни обращалъ взоры пророкъ,—
везд просыпалась жиэнь.
И ещ ярч , еще зелсн е, еще гуще разросталась
зелень на вемл , удобренной тл ньемъ.
Тамъ, ад сь—засв тились голубыя, красныя, желтыя точки,—и земля улыбнулась небу цв тами.
Выискивая себ русло, извиваясь, словно зм я,
сверкая на солпц , лоб жала подъ т нь пальмы
р чка.
Изъ-за песчаныхъ холмовъ показались вереницы
аагруженныхъ верблюдовъ.
75
г?
76
??
По склонамъ весело расползлись стада.
Съ всселымъ шумомъ и п снями вновь пришедшіе
издалека люди принялись эа постройку селеній въ
прекраспой цв тущеА долин .
Въ воздух аазвен ли бубенчики верблюдовъ, крики
ребятишекъ, п снп женщинъ, шелестъ полел...
И услыхалъ Пророхъ Голосъ, Который говорилъ:
— „Н тъ смерти на аемл , Я—В чная жизнь".
И, былЪ этотъ голосъ, какъ звукъ струнъ, оорвапный в тромъ съ безчясленнаго множеотва арфъ.
И казалось, что голосъ этотъ исходилъ изъ ущелій и разс лиігь горы, изъ золотыхъ лучей солнца,
изъ швлзста травы и цв товъ, лился изъ голубого
бездонваго неба.
— Я В чная жиснь.
И разс ялись тучк, скрывавшія священную гору, и
МоисеА сошедъ съ Сішая.
И увид въ его, няцъ упалн люди,—отъ головы егоисходилъ св тъ яркіА, какъ еолнечные лучи,—отблескъ Божества.
И, ос нивъ народъ скрижалями Святаго Зав та,
сказалъ великіА пророкъ:
- Именемъ Вога НСиваго, заклинаю васъ, братья,
стремиться къ в чноА жизпи, о в чноА жизни помышляйте и, помня о пеА, исполняАт зав ты Его.
Имя же Бога—В чпая Жизнь!
А Г А С
Е Р Ъ .
Вс эти днн ему чувствовалось какъ-то не по
себ ..
Что-то давило его, гнело, камнемъ лежало на
душ .
Даж въ святоЛ вечеръ Пасхи онъ н почувствовалъ тоА радости, какую чувствовалъ всегда.
Онъ, Агас еръ, истинныЛ евреЛ, в рныЛ слуялітель Господа, чью набожность, благочесті ставили
въ прим ръ!
Даже въ этотъ вечсръ онъ не почувствовалъ тнхаго восторі^а, который всегда наполнялъ его душу.
Его окружали д ти, ихъ жены, милые внуки, вся
его семья, которую онъ такъ любилъ и котороЛ благословилъ его Господь.
А мысли рго были далеко, и взоръ п радовала
картина счастья, довольства избытка.
Цаж тогда, когда онъ, старшіл въ род , благословляя опр сноки, обратился съ молитвоА къ Іегов ,
Господу силъ, выведшему своА излюбленныА народъ
изъ Египта,—даже тогда ему чудилось, что изъ
дальняго, темнаго угла гернпцы па него смотрятъ.
эти глаза.
Смотрятъ съ кротостью, страданьемъ.
Онъ чувствовалъ иа себ этотъ взглядъ.
&
ж
78
Ф
І
Такъ смотритъ агпецъ въ ту минуту, когда дюжій р зникъ, кр пко держа его одной рукой, другой
вонзаетъ ножъ въ его горло.
Кротко и съ недоум ніемъ.
Словно хочетъ сказать:
— За что?
Словно онъ, Агсс еръ, совсршилъ убійство!
Что-ж онъ сд лалъ такое, въ самомъ-то д л ?
Мимо его дома гнали на казнь преступника, дерз«зго самозванца, осм лившагося выдавать себя,—
страшно подумать,—за Сына Божія.
Проклятаго и осужденнаго первосвященниками,
синедріономъ, вс мъ народомъ.
Онъ шелъ, поруганный, истерзанный, Самъ неся
орудіе презр нной, позорной казни, отвратительной,
выдуманной и занссенноя въ Іудею римлянами.
И около дома Агас ера изнемогъ подъ тяжестью и
склоннлся на порогь дома, чтобм воспользоваться
хоть минутой роздыха.
И Агас еръ толкнулъ его ногою.
Онъ оттолкнулъ Того, Кого оттолкнули уж вс
церковь, весь народъ.
И только.
Онъ толкнулъ.
А когда-то и оігь, старый Агас еръ, великій партіотъ, мечтающій о возстаиовленіи Іудейскаго царства во всемъ его блеск , величіи и слав ,—когдато и онъ быдъ горячимъ сторонникомъ этого Загадочнаго Челов ка.
Собравшись со стар йшими и почтенн йшими людьми въ м ст , гд ихъ н могли подслушать римскіе
тпіоны, онъ спрашивалъ съ замираніемъ сердца у
людей, пришедшихъ изъ дадънихъ городовъ Пале
стины:
— Что Тотъ?
I
И они разскаэывали ему про новыя знаменія н
чудеса, явленпыя Пророкомъ, про тодпы народа, которыя пеототупио ходятъ эа Нимъ, посдушныя каждому Бго слову, про то, что повсюду среди народа
шепотомъ уже произноснтся слово „Царь". Одно, что
его удивляло сначала,—вто неразборчивость Цдря.
Какъ можетъ возлежать Онъ сов ршенно одинаково за етодомъ и съ почтенн йшими стар йшими,
дюдьми изв стваго благочеетія и доброд тельной,
жизни, и оъ презр нп пшими гр шниками,—людьми
яиэкихъ побуждсній, отхупщиками римскнхъ податея, сдиравшими посл днюю кожу съ родного народа
ради враговъ?
Но разв ужъ одна принадлежность къ излюбленному Богомъ народу н составляетъ такого достоинства, которо превышаетъ вс остальны недостатки?
Разв н вс потомки Іакова? Не вс д ти Гоопода, д ти варода? Разв не всему народу, излюбдевному Богомъ, дано будеть владычество надъ
міромъ?
Время-ли теперь д лить народъ па добрыхъ и
ддыхъ, хорошихъ идурныхъ?
Вс должны еплотиться м жду собою, весь народъ, чтобъ свергнуть съ родной страны иго римлянъ.
Это прежде всего, главн е всего, важя е всего.
А сч ты н д денія будутъ потомъ!
Важно, чтобъ ве примкнули къ великому движ пію, чтобы не было у рпмлянъ друзея среди народа.
И старыя Агасееръ преклонялся пр дъ мудростью
Пророка, которыя объ диня тъ народъ, одинаково
привлекая къ себ сердца и добрыхъ, и алыхъ.
"— Такая мудроеть бываеть только оть Бога!
Но неповятно тольхо одво.
1
80
,і
*
Зач мъ же Пророкъ изливаетъ свои милости ещв
и на язычниковъ?
Разв не одпому излюблепному народу об тована
земля?
Разв язычннки яайдутъ себ м сто въ этомъ
царств , всемірномъ, гд Оудутъ правпть, царить и
властвсвать только потомки Іакова?
Но и это сомн ніе недолго мучяло великаго патріота.
0, старый Агас еръ не даромъ принадлежалъ къ
народу, которому приходилось ладить и съ Тиромъ,
и съ Сидономъ, и съ Рямомъ, и съ Карфагеномъ, и
съ Греціея, и съ Финикіей.
Въ его жнлахъ н даромъ текла кровь его предковъ, предпріимчивыхъ и мудрыхъ, купцовъ и политиковъ, ум вшихъ входить въ соглашеніе и съ
чуасестранцами, и съ инов рцами, ум вшихъ усыплять ихъ бдительность и снискивать ихъ дружбу.
0, какъ понималъ онъ своего Пророка!
Рпмляне,—вотъ кого надо поб дитъ, сокрушить,
изгнать.
Римляне,—вотъ главныя врагъ, и ихъ нужно лишить союзниковъ, прявлекши другихъ язычниковъ
на свою сторону добромъ и милоо рдіемъ.
А остальные сами падутъ ницъ предъ мощью и
величіемъ великаго народа, сокрушившаго даже нелоб димыхъ римлянъ.
Разв судьи д йствовали только силоя, и никогда
не приб гали къ хитрости?
Разв для того, чтобъ подготовить торжество родного народа, оии пользовались только силой мышцъ
и не приб гади къ в лнчайшему достоянію челов ка—уму?
И Агасееръ хот лъ вид ть своего Пророка могу.
чи-мъ какъ Сампсонъ, мудрымъ какъ Іеффай.
Слухъ о томъ, что Онъ идетъ на праздникъ Пасхи
въ Іеруеалимъ, воколыхнудъ весь иародъ.
Да, такь вто и должно олучиться.
Господь явитъ иэлюбленному народу Свою милость
въ тоть-ж день, когда онъ явялъ ее чрезъ Моиоея.
И день в ликой Пасхи будетъ вдвойн великимъ
.днемъ освобожденія отъ ига египтянъ и римлянъ.
И Его встр тили, какъ грядущаго Царя.
Бъ домахъ было припрятано оружі ,—а на улицахъ
Ёго ждали несм тныя толпы народа. Его путь устилали лучшими одеждами, Ему махали эел ными,
только что распустившимися, в твями, какъ симводомъ возрожденія.
Вс , даж д ти, громко, во всеуслышаніе, въ глаза
называли Его Царемъ.
И ждали тодько одного Ето слова, чтобъ броситься
на римлянъ и поднять анамя освобожденія.
И что-же?
При этихъ кликахъ, при вид зтой толпы, готовоя
на все по Его вел нію, — загор лся-ли въ Его гла38 хъ священнын огонь вдохновенія?
Сорвалось-ли съ Его устъ то елово, котораго ждалъ
отъ Него истомнешійся подъ игомъ римлянъ, но снова
воопрявувшія какъ левъ,—этотъ б дный народъ?
Н тъ, н тъ, н тъ!
Отчаянь стало эакрадываться въ душу Агас ера.
Но только еще закрадываться,—онъ даж и тогда
все ещ продолжалъ над яться.
Онъ жадно сл дилъ эа каждымъ шагомъ Пророка.
И когда узналъ, что Его посл таинаго сов щанія
оъ ближайшими ученинами, взяли въ Масличномъ
саду и отвели подъ стражу къ первоовященнику,—
Агас еръ всю ночь проходилъ за Нимъ, ждалъ, н
зам чая ночного холода.
Онъ ожидалъ, что тамъ среди первосвященкиковъ
К'
±
82
1
и стар йшинъ Пророкъ явитъ знаменіе, котораго ждалн
отъ Н его, — и вотъ • воть отворатся д верн, м Онъ
явится среди стар Ашинъ и чдевовъ синедріона, окруженный священнихами, во всемъ блеск славы и в личія своего и объявитъ воастанье.
А Оиъ т рп ливо сносилъ ругательства и даже
насм шки.
Надъ Пророкомъ см ялись!
И лишь подъ утро ушелъ Агас сръ, съ разбитой
душой, съ разбитыми надеждами, съ разбитой в рой
въ Пророка.
Обманъ былъ очевидеиъ. Старый Агасееръ ошибся.
то не быдъ Пророкъ.
И тогда, когда Онъ, измученный, обезславленный,
изііемогая подъ тяжестью позорнаго орудія казни,
уладъ у порога го дома, — ненависть, презр нье,
алоба за обманутый иародъ, стыдъ за свою с дую,
обманутую годову охватидъ Агас ра.
Вс вид ди его поотыдную, ем шную ошибку.
В дь говорили-же другіе, что Тотъ обманщикъ,—а
онъ, старый Агас еръ, онъ в рилъ въ Негоі
Онъ всея душоа сво й жаждалъ увид ть Пророка,—
а увид лъ раба, котораго ведутъ на позорную казнь.
За тридцать с ребренниковъ купили Его, Пророка»
и, какъ съ рабомъ, д лаютъ все, что хотятъ!
Сдезы обяды, стыдъ, сдавиди горло стараго Агас ера, и онъ поднядъ ногу, чтобъ оттолкнуть жалкаго,
безсильнаго раба.
Тотъ взглянудъ...
Такъ отчего-же тотъ взглядъ и теперь смотритъ
на него изъ темнаго угда комнаты.
Теперь въ тотъ часъ, когда овъ хот лъ-бы всеа
душой, во ми помыслами своими, отдаться молитв
Іегов , Господу силъ, которому служилъ всю жиань
свою?
Отчего ни при св т дня, ни въ сумрак ночи.
н тъ минуты, когда-бы откуда-то не смотр лъ на
иего этотъ взглядъ запечатл вшіяся, сдовно выжженный въ его душ .
Отчего онъ чувствуетъ себя убійцеп,—больше...
Да в дь не Богь-же, а рабъ позорно распятъ тамъ,
на Голгое !
Разв Богъ умретъ?
А Онъ ум ръ,—и какъ ум ръ!
Раэв Онъ могъ быть Вождемъ, призваннымъ для
того, чтобы итти во глав раэъяренныхъ львовъ?
И Агас еръ напрасно приаывалъ вс силы своего
мьталенія, приводилъ вс докааательства разума.
Агао еръ, потомокъ народа, который всюсвою жизнь,
какъ левъ, бился за овою независимостъ, потомокъ героевъ, сражавшихся аа иеаависимость со вс ми окружавшими его со во хъ сторонъ врагами.
Потомокъ народа, оружі мъ, силоя завоевавшаго
об тованную ему землю,—и кровью своей и враговъ
полившаго каждый ея уголокъ.
Потомокъ народа, у котораго враги стирали до
основанія его города, я который ояова на развалинахъ воздвигалъ кр пости и храмы.
Бго, потомка 8тоговоинственнагоиарода,оскорбляла
эта смерть, тихая, кроткая. быстрая, вта слябость.
Не могь быть Онъ вожд мъ.
Онъ въ заблужденье ввелъ и б зъ того изстрадаяшіяся, б дныя народъ.
Онъ ааслужилъ то, что получилъ.
Тахъ поч му-же тяжедо такъ старому Агас еру?
Почему оловяо убійство оовершилъ онъ?
Почему?
Что сд лалъ овъ?
Тщетно Агас еръ обращался за наставлевівмъ, помощью, оов томъ, поученьемъ къ етарому равви,
ученому, почтенному чл ну син дріона, в люсому учителю народа.
— Успокойся, это простая жалость. Чувство, которое заставляетъ насъ относитьоя съ оострадані мъ
даже къ преступникамъ. Прекрасная слабость души,—
такъ говорилъ старый равви,—но ие поддаваяся этоя
слабости. Разв пе по образу и подобію Божію созданъ ч лов къ? Разв не стремитьоя уподобнтьса
божеству—великое назначепі челов ка? Не такъ-ли?
Іегова, Богъ гн ва, Господь мести, — знаетъ-лн Онъ
жалость къ преступному? Не мститъ-ли Онъ до третьяго кол на? Разв н до конца Онъ доводитъ каань
преступника? Разв Онъ не разверзалъ земли подъ
мятежниками, преступившими Его волю? Разв не поразилъ Онъ моровоя язвоя въ минуту гн ва даже
излюбл нный свой народъ? Разв остановилъ Онъ
свою карающую десницу прежде, ч мъ ангелъ кстребитель не умертвилъ вс хъ первенцевъ н ч стивыхъ
египтянъ? Н ты, мой сыыъ, мой старыя другъ, винов нъ въ томъ, что оттолкнулъ изнемогавшаго отъ
своего порога. Онъ прогн вилъ Іегову, и Богъ снлъ
избралъ тебя, чтобъ усугубить м ру страдашя. Онъ,
имя Котораго мы боимся пронзнесть, руководилъ
твоимъ поступкомъ, дополняя м ру заслуасенноя
каэни.
Такъ говорндъ старыя равви, ясными гдазами
омотря нд Агас ера, — а Агас еръ чувствовалъ, что
откуда-то глядятъ на него другіе гдаза.
Смотрятъ съ тоскою, со скорбью, отрадань мъ.
И что этотъ взглядъ жж тъ и гнететъ его душу.
Онъ бродилъ кахъ во он , подавленныя, уничтоженный, чувотвуя на себ
тотъ взглядъ, н бодрствуя днемъ, н смыкая глазъ ночью.
И вдругъ эта в оть...
Она съ быстротою молніи раанеолась по городу.
Бе п редавали потихоныеу, шепотомъ.
Выслушивали съ недов ріемъ, см шаннымъ, однако,
со страхомъ.
— Его т ло исчезло.
— Говорятъ, что Онъ воскресъ.
И народъ, потерявшія в ру въ Пророка, говоридъ:
— Ученики выкунили Бго т ло у стражи зз деяьги.
Чего н льзя купить аа деиьгн у презр нныхъ рнмлянъ? И теп рь говорятъ, будто Онъ воскресъ! Разв
мертвые воокресаютъ?
И когда Агасееръ услышалъ вту в сть, словно что
оборвалось въ его душ : онъ эадрожалъ отъ ужаса
и прошепталъ:
— Онъ... Онъ могъ это сд лать!..
И въ страх посп шнлъ укрытьоя подъ кровлю
своего дома.
Теп рь онъ понядъ все.
Такъ вотъ почему Тотъ съ кротостью позволилъ
С бя распять! Вотъ почему Ояъ молча страдалъ! И
взоромъ, полнымъ тихой и ясиой любви, смотр лъ
на т хъ, кто Бго убивалъ!
Онъ не боялоя смерти, потому что Онъ сильн ея.
Кто ж Онъ, Н в домый, Таинствениый, молча страдающій, расшггый и воскресіпДО Богъ?
Агас еръ съ ужасомъ отстутгалъ отъ своен семьи,
отъ д тей, ихъ женъ и внуковъ.
Д тн! Вяуки! Ояъ преступникъ, о дой, старый преступннкъ. Преотупникъ предъ ними.
Богъ, Богъ былъупорога его дома, и онъ оттолкнулъ Его!
Онъ, такъ ждавшіи Мессію, онъ оттолкнудъ Бго,
когда М ссія прншелъ,—и куда же? Къ его дому!
Неоо коснудооь доііа д тей его, дома внуховъ его,—
а онъ, обезум вшіи оть ярости и адобы, — онъ подвялъ иа Бога...
85
86
Агас ръ б жялъ изъ своего дома, какъ б гутъ
воры: ночыо. тайкомъ, них мъ незам ченныЯ.
Онъ не могъ больш вид ть д тей своихъ, отъ
дома которыхъ онъ въ безуміи отогналъ Бога.
Упрекъ слышался ему въ л п т внуковъ, которыхъ
ояъ лнлшлъ благооловенія, посланнаго имъ вебомъ.
Онъ б жалъ изъ этого города, гд сов ршилооь
величаЯшее, веслыханн йш изъ преступленіЯ.
Гд терзали, мучили, убивали Самого Всга?
Онъ б жалъ и никуда н могъ уб жать отъ этого
взгляда, который запечатл лсл у него въ душ .
Среди мрака ночя на н го гляд ли все т же гдаза,
полны скорби и страданья.
Ужь городъ остался далеко позади. и кругомъ тянудась б зконечная хамениотая цустыня,—когда Агасръ, измученный, упалъ на землю.
И ато былъ н сонъ, н бодретвованіе, н призракъ,
в д йствительнооть.
Онъ стоялъ у подошвы Сяная.
Вершина священноЯ горы дымилась.
Оттуда грем ли громы и ов ркади молніи.
Земля колебалась подъ ногами павшей въ ужас
на код ни толпы, ср ди которой отоялъ Агас еръ.
И вотъ раздался голооъ яэъ темяыхъ облаковъ,
закрывавшихъ вершину саященноЯ горы.
И былъ тотъ голосъ таковъ, что сердца вэдрогнуля отъ авуковъ его, и люди попадали нидъ на
землю.
— Я Богъ твой,—и пусть не буд тъ теб другихъ
боговъ, кром Меня!—такъ раздэлось на гор .
„Это Богъ"1—ш птали въ смерт льномъ ужас люди.
И увидалъ Агас еръ себя у подножія другой горы.
Веоь эалитый солнцемъ, подъ безоблачнымъ годубымъ н бомъ, покрытый изумрудною з ленью, воввышался аворъ.
Пов яло теплымъ в теркомъ, и пол вы дв ты аакачались на своихъ стебелькахъ, словно прив тотвуя
кого-то. Тепломъ и блескомъ, и радостью было полно
все кругомъ.
И съ горы, въ б лыхъ, блиставшихъ кахъ сн гъ
одеждахъ, съ лицомъ, сіявшимъ какъ соднце, сходилъ
Н кто.
И сказалъ Онъ:
— Я Богъ вашъ, Богъ хротости, любви и прощенья.
Довольно вамъ страдать. Я Самъ пришедъ страдать
за васъ, чтобы дать вамъ в чно блаженство.
И былн ти олова какъ звонъ лютнсй, какъ тихіл
пхепоть в терка, и радостью великой, неизреченной,
наподнили они измученвое сердце.
И Агас еръ р шидся поднять глаза на кроткаго
Бога всепрощенья.
Р шился, вокрикнудъ и очнулся.
Онъ узналъ Вго, узналъ тотъ взглядъ...
Это былъ Онъ.
Въ ужас , въ смятенія духа, кинулся на землю
Агас еръ, бояоь даже помыслить о томъ, что онъ совершилъ,—и стаяъ просить смерти.
Онъ рыдалъ, валяяоь на эемл н молилъ омерти,—
см рти, хакъ едииственваго бдага для себя.
И тодько тутъ, вымаливая емерти, этотъ б днын,
духомъ прикованвый къ земд ч дов къ, даже Меосію ждавшій не иначе, какъ царемъ и земнымъ владыкой, только тутъ онъ повядъ встннное царство,
царство в чной радости, в чнаго, иемеркнущаго св та,
ц&рство славы, блажевства, дюбвя и вселрощевія
И это-то царство онъ самъ покхнулъ.
Въ ужас , въ отчаяньи, Агас еръ Сросилоя б жать,
отараяоь уяти отъ себя, огь евоеи скорбя, отъ этого
вэгдяда, что отпечятд дся въ его душ .
— Иди!—прихазывалъ ему голосъ его души.
ф
%1$
4
— Иди!—шептало все: небо, земля, ав зды.
— Иди!—кричалъ в теръ, врывавшійся въ уши.
И онъ шелъ, какъ бнчомъ подгоня мыя зтимъ
крикомъ:
— Иди!
В ка мчались за в ками, а онъ шелъ, шелъ.
0, Агас еръ!
Зач мъ ты не узналъ Бога въ страданьн!..
Этоя легенд много в ковъ.
Бе много разъ разсказывали людямъ.
Бе можно разсказать дурно н хорошо, но пусть одна
мысль запад тъ въ вашу душу.
Ннкогда не отталкивайте того, кто изнемогшія, упадетъ у вашего порога.
88
ПОКОЙНИКЙ МОРЯ.
Это было давно. Но отцы теперешнмгь стариковъ
еще аомннли старичка-священпика, пооелившагося въ
Крыму, близь Гурзуфа, въ одноя изъ пещеръ АюДага.
Никто ие зналъ, когда онъ поселился тамъ, кто
онъ и откуда. Разсказывали разкое Одни говорили,
что его выбросило на берегъ пвсл кораблсіерушении
въ которомъ онъ потерялъ всъхъ блнакихь и мипыхъ
еердцу, сд лавшихея жертвами рааъяренкаго моря.
Другіе говорили, что бури мора житейскаго откял
у него все. что привязывало его кь міру, и онъ у&а
лился сюда, чтобъ предаться молктвенному обшенію
съ Вогомъ, созерцать красоты его твореиія, содрагатьса праведному гк ву Его н умилостив;;глъ Его
своими молитвами.
Что прпвело его къ морю—ыемзв стно, но море
было едикственнымт» мцюмъ, оъ которымъ им лъ
онъ общеніе.
Никто не нарушалъ его уединенія. Никто не м шалъ его занятіямъ. Никто не пробирался къ н му
черезъ утесы и скалы.
Любспытствовали иэдали.
Онъ иитался кореньями и днио-растущикн ягодами, пилъ воду иэъ ключа, журчащаго околс, и спалъ
въ своей п щерк .
89
^
Ц лыми днямя бродилъ онъ по склону горъ, всматриваясь въ морскую даль, и если зам чалъ какоенибудь оудно, начиналъ молиться и посылалъ «му
свое благословеніе.
Рыбаки, отправляясь осенью на свой опасныя промыселъ къ еодосійскимъ берегамъ, за зжали къ нему
за благословеніемъ. Они какъ можно блшке подъ зжали къ берегу и, покачиваясь въ своихъ челнокахъ,
иа волнахъ в чно бушующаго зд сь моря, асдаля,
пока батюшка покончитъ свою кол нопреклонную модитву о ннхъ и издали, оъ горы ихъ перекреститъ.
Весной, возвращаясь оъ промысла, они опять зазжали къ нему, онъ благословлялъ ихъ и, казалось,
переочитывадъ число возвращающихоя лодокъ.
Рыбаки в рили, что онъ помнитъ, околько лодокъ
отправилось въ какоЯ ста , и если онъ зам чалъ
убыль, тогда онъ плакалъ и молился еще горяч е.
Молитва за „плавающихъ и путешествугошихъ" соотавляла его неігрестанное заняті .
По утрамъ онъ спускался внизъ, на каменистый
бер гъ. Море говорило оъ нимъ, и онъ понималъ
море.
Съ тоской вслушивался онъ въ плескъ мертвой
зыби и съ замирані мъ сердца молился за т хъ, кто
гд -то тамъ далеко, въ открытомъ мор , боретоя еъ
бушующею бур й.
Среди выкинутыхъ за ночь на берегъ мертвыхъ
дельфиловъ, водорослеи и разноцв тныхъ ракушекъ
онъ находилъ подчасъ обломки корабельныхъ досокъ,
осколки мачтъ, обрывки просмоленныхъ веревокъ.
Эти страшныя находки говорили о отрашнои драм ,
разыгравшевоя гд -то тамъ, въ дали морского простора.
Какъ хищникн. волны подхватили оудно и унесли
его въ открытое море. Какъ разбойники, он кину-
дись на него, обрушнлись тыоячами ударовъ и разд лили свою добычу между собою на тыоячи кусковъ.
Он играли доставшимися кусками добычи, дарили
ихъ другъ другу. Отарый с дой валъ, вдоволь яаигравшись, принесъсвои кусокъ къ Аю-Дагу, выкинувъ
его на берегъ и, разсм явшись милліардами брилліантовыхъ брызгъ, ушелъ въ море аа другою добычей.
За зтотъ обломокъ, быть-можетъ, оудорожно хватались посин вшія, холод ющія руки,—и батюшка
молился за погибшихъ, „имена же ихъ, Господи, Ты
в си .
Ц лые дни онъ наблюдалъ оъ вышки, не заб л етъ ли гд парусь, чтобъ благословить пловцовъ.
А вечеромъ, если море было опокойно, уходнлъ на
покоп въ свою пещерку.
Бсли же море металось и р в ло, онъ, а роятно,
вою ночь стоялъ на кол няхъ, олужилъ панихиды и
молебны.
По крайнеи м р , т , кого бушующія волны, застигнувъ враспдохъ, подносили къ утесамъ Аю-Дага,
среди секуиднаго затишья, которымъ см ияется шумъ
и рев ь бушующихъ волнъ, слышали доносившіяся оъ
в тромъ съ берега одинокій старч скій голосъ, п вшій святыя модитвы.
Такъ жялъ добрый старецъ вблизн в чно бушуюшдго моря.
Всегда бурливое, ояо особенно реветъ и бушуетъ
теперь въ святую пасхальную ночь.
Старецъ, котораго во называлк святымъ, восходнлъ въ эту ночь на берегъ моря и служилъ пасхальную заутреню для покойниковъ моря.
Изъ б зднъ морскихъ выплывали они и на хребтахъ поглотившихъ ихъ волнъ мчалнсь къ ут еамъ
Аю-Дага.
91
р
92
*•»>
Мяого нхъ было, внезапяо погибшихъ, теперь приплывавшихъ услышать радостную л сть Воскреоенія.
См льчаки, р шавшіеся пробираться поближе къ
скаламъ, среди которыхъ отарый священникъ п лъ
заутреню, дорого платилиоь за свое любопытство.
Они возвращалнсь домой бл дные, дрожащіе отъ
стрвха, едва попадая аубъ на зубъ.
Много „покояниковъ моря* вид ли они.
Поконннки б л ли на хребтахъ волнъ, безъ шума
колыхавшихоя у берега.
См льчаки вид ли, какъ молились покойники, какъ
кланялксь они „земнымн поклонами".
Когда же старичокъ-батюшка подходилъ къ еамому
берегу, такъ что маленысія прибрежныяя волны, вэб гавшія на камни, д ловали его ноги, и громко, торжествекнымъ голооомъ возглашалъ „Христосъ восккресе", тогда лоднимался внезапный шумъ средн
стихнувшаго моря.
— Воастнну воскресе!—отв чали.поконники моря".
— Воинстияу воскресе!—ота чали волны.
— Вонстину воскресе!—отв чалъ весь безкокечныА
водный просторъ, и далекія зв ады, что ярко горятъ
надъ моремъ, загоралясь еще ярче и отв чали своимъ ов томъ:
— Вонотину воскресъ Христооъ!
Ихъ блескъ отражалоя въ волнахъ и море сверкало отъ тихъ поц луевъ зв здъ оъ волнами.
Зат мъ все утихало.
„ПокоЯннки моря" уплывали обратно въ свон глубокія беадны, чтобъ снова ообратьоя сюда черезъ годъ,
въ ночь Святаго Воскресенія.
Такъ было кзъ года въ годъ, насколько помниля
отцы теперешнихъ стариковъ.
Но въ одну Святую ночь на мор
разраэилась
етрашная буря.
См льчакя, съ вечера забравшіеся на утесы АюДага, вид ли, какъ мет&лись .покояники моря", оловно онова переживая свою гибель, въ см ртной тоск ,
тщетно подплывая къ бер гу и простирая свои бл дныя руки.
Вопли и стоны слышалиоь въ ураган . Криками и
тоскливымъ призывомъ разражались вопли, требуя
пасхальной заутрени.
Заутр ни н было.
Н прозвучалъ съ бер га торжественный и громкій
возгласъ:
— Христооъ воскрес !
И съ тоскою попрятались за тучи ав ады, не сказавига своимъ блескомъ:
— Воистину воскр се!
До утра пробуш вало море, и лишь подъ утро со
скорбными воплями уплыли въ свои бездны „покойники моря", не услышавъ радосткой в сти.
Эти стокы слышали и этихъ покойниковъ вид ли
рыбаки, запоздавши въ мор , и тіустившіеся въ путь
въ Святую ночь, потому что въ шу почь море бывало всегда безопасно.
На этотъ разъ буря разбила въ ста дв лодки и,
когда утромъ рыбаки подплыли по обычаю къ утесамъ Аю-Дага, никто н показался на гор , никто
н сосчиталъ возвращающихся лодокъ, никто н помодился за погибшихъ рыбаковъ и н благословилъ
оставшихся въ живыхъ.
Три дня тщетно вс смотр ли на то м сто, куда
обыкновенно выходилъ прав дный стареігь, а на ч твертый н скольхо наибол е см лыхъ и отважныхъ
перел зли черезъ утесы и впервы вошли въ пещ ру
старца.
Они вернулись грустно и торжественно-молчаливые.
Праведнаго старца н стало.
Ж
ч.^
Они набраля камнея я ими заложили входъ пешеры, гд , съ сложенными въ крестное энаменіе п рстами, лежало его беадыханное т ло.
Такъ похоронили праведнаго старца въ тоя же
пещ р , гд онъ жилъ и молился.
Съ т хъ поръ каждую Святую ночь страшная буря
разражается на Черномгь мор .
Плачетъ и стонетъ море у утеоовъ Аю-Дага, тщ тно
дожидаясь пасхальной заутрени.
И не дай Богъ никому очутиться въ эту ночь въ
открытомъ мор .
Волосы у него поб л ютъ отъ ужаса, когда онъ
услышитъ въ урагав стоны и рыданья и увидитъ
мечущихся по волнамъ „покоАниковъ моря"...
94
4*
— Телерь, однако, стали они поспокойн е. Убиваются по своемъ батюшк , но все-таки кмъ хоть то
въ ут шеніе, что настроили по берегу церквеи. Когда начинается на берегу на Пасху благов стъ, море
отихаетъ и олушаетъ.
Такъ закончилъ свой разсказъ ямщикъ, съ которымъ я посп шалъ къ Пасх изъ Севастополя въ
Гурвуфъ.
СОВ
СТЬ.
(Изъ ста китаяекигь сказокъ).
Случидось это въ давнишнія, давнишнія,—незапамятныя вр мена, когда и д тописей-то еще е писалось!
Сдучалось и тогда людямъ д лать глупости, — но
нпкто ихъ глупостей н записывалъ. Оттого, мож гьбыть, мы и счита мъ нашихъ предковъ мудрыми.
Въ т незапамятныя времена и родилась на св тъ
Сов сть.
Родилась она тихою ночью, когда все думаетъ.
Думаеть р чка, блестя на дунномъ св т , думаетъ
тростникъ, замерши, думаетъ трава, думаетъ небо.
Оттого такъ и тихо.
Днемъ-то все шумитъ и живетъ, а ночью вое молчитъ и думаетъ.
Каждая куколка думаетъ, съ какими бы пестрыми
разводами ей вьшустить бабочку.
Растенія ночъю выдумываютъ цв ты, солов я—п ени, а зв зды—будущее.
Въ такую ночь, когда все думало,—и родиласьСовъсть.
Съ глазами болыпими, какъ у иочиыхъ птицъ.
Лунный св тъ окрасилъ ея лицо бл днымъ цз томъ.
А ав ады зажгли огонь въ глубин ея очей.
М пошла Сов сть по земл .
95
т
Жилось ея на половину хорогао, ка половину плохо.
Жила, какь оова.
Дн мъ нлкто съ ней не хот лъ разговаривать.
Днемъ н до того.
Тамъ отроика, тамъ канаву рож>тъ.
Подойдетъ къ кому, — тотъ отъ нея и руками, и
ногами:
— Не видишь, что кругомъ д ла тся? Тутъ камни
тащатъ, тутъ бревна волокутъ, тутъ лошади здятъ.
Туть надо омотр ть, какъ бы самого н раздавили.
Время ли съ тобой разговаривать!
Зато ночью она шла спокояно.
Она заходила и въ богатые фарфоровые дома. и
въ шалашя изъ тростника.
Тихонько дотрогивалась до спяшаго. Тоть просыпался, вид лъ ея въ темнот горящіе глаза и спрашивалъ:
— Что теб ?
— А ты что сегодня д лалъ?—тихонько спрашивала Сов сть.
— Что я двлалъ! Ничего, кажется, я такого не
д лалъ!
— А ты подумая.
— Разв вотъ что...
Сов сть уходила къ другому. а проснувшіяся челов къ такъ ужъ и не могъ заснуть до утра и все думалъ о томъ, что онъ д лалъ днемъ.
И многое, чего му не слышалось въ шум дня.
олышалось въ гишин задумавтеися ночи.
И мало кто спалъ.
Напала на вс хъ безсонница.
Даже богатымъ нн доктора, ни опіумъ помочь не
могли.
Самъ мудрыя Ли-Ханъ-Дзу не зналъ средства отъ
беэсонницы.
1. Перед битвой при Кербеле, в окрестностях
Багдада. 1590—1600.
І й ^ л Н ^ *і*Йн№&&
ШштШ^
2. Пророк Мухаммед в кругу своих
учеников. Багдад. 1599 — 1600.
3. Султан Мурад III, около
1585 — 1595.
4. Пророк Мухаммед и Абу Бакир
впещере, 17 в.
5. Праздникна природе. Багдад. 1599 — 1600.
6. Али побеждает дракона. 17 в.
7. Пророк Мухаммед наблюдает за битвой у горы
Ухуд, в окрестностях Багдада, около 1590—1600.
^ і я ^ і і * х ^ і - г ^ *Ь > ^ ^ * ц - х ^ у і і
Анималистическое изображение. Лев и львица. 1298.
* о \ > > -*^*х; —-
9. Анималистическое изображение. Кобыла и жеребец. 1298.
10. Фрагмент из альбома Шах-наме. Заль стреляет в
водяную птицу перед свитой принцессы Рудабех. 1370.
11. Фрагмент из альбома Шах-наме. Король Ирана
Минучир поражает Тура. 1370.
«
?^
12. Антологая Султана Искандера.
Заключенные перед Хусрау. 1410.
13. Калила ва Димна из Байсонкура. Лев, убивающийбыка. 1430.
ІМ
р',/±>,> 'і
\і/*л>16&Ъ/>
14. Шах-наме. Бахрам Гур убивает дракона. 1370.
-•$>Чі'"*\»
і
15. Шах-наме Султана Ибрагима. Рустам, ловящийконя
Ракш. 1435.
•;
р
16 Хавар-наме Ибн Хусима. Габриэль являет
^оОлесть Али пророку Мухаммеду. 1480.
У Ли-Ханъ-Дау было больше вс хъ денегъ, больш
вс хъ земли, больше вс хъ домовъ.
Потому люди и думали:
— Разъ у него всего больш во хъ, — значитъ, у
него болыпе вс хъ и ума!
И звали Ли-Ханнъ-Дзу премудрымъ.
Но и самъ премудрый Ли-Ханъ-Дзу ещ больш
другихъ страдалъ отъ той ж бол зни и не аналъ,
что под лать.
Кругомъ вс были ему должны, к во всю жизнь
только и д лали, что ему долгъ отрабатывали. Такъ
мудро Ли-Ханъ-Дзу устроилъ.
Какъ мудрыв челов къ, онъ всегда зналъ, что надо
д лать.
Когда кто-нибудь изъ должниковъ кралъ у н го
что и попадался, Ли-Ханъ-Дзу колотилъ его,—и колотилъ, по своей мудрости, такъ прим рно, чтобъ и
другимъ не повадно было.
II днемъ это выходило очень мудро: потому что
другіе д йствительно боялись.
А по ночамъ Ли-Ханъ-Дзу приходили въ голову
иныя мысли:
— А почему онъ воруетъ? Потому что сть нечего.
А почему сть нечего? Потому что заработать некогда: онъ весь день только и д лаетъ, что мн долгъ
отрабатываетъ.
Такъ что мудрыя Ли-Ханъ-Дзу даж см ялся.
— Вотъ хорошо! Выходитъ, меня же обворовали, я
ж и не правъ!
См ялся,—а заснуть все-таки не могъ.
И до того его безсонныя ночи довели, что Ли-ХанъДзу, — несмотря на всю свою мудрость, — однажды
взялъ, да и объявилъ:
— Верну я имъ вс ихъ деньги, вс ихъ земли,
вс ихъ дома!
358
97
УЖ
98
Тутъ ужъ родные мудраго Ли-Ханъ-Дву вой поднали:
— Это съ нямъ отъ б зоонницы. Отъ езоомныхъ
ночея на мудраго челов ка безумье напало!
И доктора сказали то же.
Пошелъ шумъ;
— Все „она" виновата! Если ужъ на мудр йшаго
^изъ людей безумь напало,—что же оъ нами будетъ?
И испугались вс : и богатые, и б дны .
Во жалуются:
— И меня „она" безсонницами муча тъ!
— И меня!
— И м ня!
Б дные испугались еще больше, ч мъ богатыеі
— 7 насъ вс го меньше вс хъ, значитъ, и ума
меньше. Что же съ нашими умишками будетъ?
А богатые сказали:
— Видят , какъ „она" б дныхъ людей пугаетъ, надо
намъ хоть за б дныхъ вступиться!
И вс стали думать, какъ бы отъ Сов сти отд латься. Но оъ к мъ ни сов товались, нич го выдумать нс могли.
Жилъ тогда въ Нанкин А-Пу-О, такой мудрый и
такой ученый, что равнаго ему по мудрости и уч ности не было во воемъ Кята .
Р шили люди:
— Надо у него сов та спросить. Кром него, никто помочь не можетъ!
Снарядиля- посольство, принеоли дары и до земли
много разъ поклонились.
— Помоги отъ безсонницы!
Выслушалъ А-Пу-0 про народное горе, подумадъ,
улыбнулся и оказалъ.
— Можно помочь! Можно и такъ сд лать, что „онам
даже и приходить не буд тъ им ть права!
Во тшгь и насторожились.
А-Пу-0 опять улыбиулся и сказалъ:
— Даваите сочинять законы. Гд жъ темному челов ку знать, что онъ долженъ д лать, чего не долженъ? Вотъ и давайте—напишемъ на свиткахъ, что
челов къ долженъ д лать и ч го н тъ. Маидарины
будутъ учить законы наизусть, а прочіе пусть къ
нимъ приходятъ спрашивать: можно иля нельзя. Пусть
тогда „она" придетъ: „Что ты оегодня д лалъ?" —
„А то д лалъ, что полагается, что въ свиткахъ написано". И будутъ вс спать епокойно. Конечно, прочіе будутъ мандаринамъ платить: н даромъ же мандарины будутъ себ мозги законами набиватъ!
Обрадовалясь тутъ вс .
Мандарины,—потому что все-таки легче въ книжныхъ зиачкахъ ковыряться, ч мъ, наприм ръ, въ
земл .
А прочіе — что лучше ужъ мандарину заплатить,
да диемъ съ нимъ мииутку поговорить, ч мъ по ночамъ съ „ней" разговаривать.
И принялись писать все, что челов къ долженъ
д лать, и чего онъ не долженъ. И написали.
А мудраго А-Пу-0 сд лали верховн йшимъ изъ
мандариновъ.
И зажили люди отлично.
Даже съ лица поправлятьоя стали.
Нужно челов ку что сд лать, онъ сеячасъ къ мандарину, выкладываетъ нередъ нимъ приношеніе:
— Здравствуи, премудрый! Разворачивай-ка свитки,—что въ такомъ случа д лать надлежитъ?
Зайдетъ споръ, оба къ мандарину идутъ, оба приыошенія выкладываютъ:
— Разворачивай свиткн. Кто по нимъ выходитъ
правЪ.
Только ужъ самые иосл дніе б дняки. у кпторыхъ
1
99
100
даж мандарину за сов тъ заплатять было неч мъ,
безоонницей страдали.
А прочіе, какъ только къ нимъ пряходила ночью
Сов сть, говорили:
— Что ты къ намъ л зешь! Я по законамъ поступалъ! Какъ въ свиткахъ написано! Я н самъ!
Псреворачивались на другой бокъ и засыпали.
Даже мудрецъ Ли-Ханъ-Дзу, который больше вс х-ь
отъ безсонкицы страдалъ, теп рь толькр посм ивался,
если къ нему ночью Сов сть приходила:
— Здравствуй, красавица! Что скажешь?
— Что жъ ты имущество возвращать хот лъ? —
спрашивала Сов сть, глядя на него глаэамн. въ которыхъ мерцали зв зды.
— А им ю я право?—похохатывалъ Ли-Ханъ-Дзу,—
а что въ свиткахъ сказано? „Имущ ство каждаго принадлежить ему и его потомству". Какъ же я буду
чужо имущ ство раоточать, если мое потомство на
раздачу не согласно? Выходигь,—или я воръ, у нихь
краду. Или сумасшедшіи, потому что у с бя ворую.
А въ закон сказано: „вора и сумасшедшаго сажать
на ц пь". А потому и меня оставь спать спокойно,
да и теб сов тую лучше спать, а н шататься!
Поворачивался къ ней спокойно и сладко засыпалъ.
И всюду, куда ни приходила Сов сть, оия слышала
одно и то же:
— Почемъ мы знаемъ! Какъ мандарины говорятъ,—
такъ мы и д лаемъ. У нихъ поди и спралшвая!
Мы—по закону.
Пошла Сов сть по мандаринамъ:
— Поч му меня никто слушать не хоч гь?
Мандарины см ются:
— А законы на что? Разв можно, чтобы люли
тебя слушались и такъ поступалн! А не иойметъ кто
тебя, а передутаетъ, а перевретъ? А тутъ для вс хъ
тушью на желтой бумаг написано! Великая штука!
Не даромъ А-Пу-0 за то, что это выдумалъ, верховн йшимъ мандариномъ числится.
Пошла тогда Сов сть къ самому премудрому А-Пу-О.
Дотронулась до него слегка и стала.
Проснулся А-Пу-О, вскочнлъ:
— Какъ ты см ешь ночью безъ спроса въ чужой
домъ являться? Что въ закон написано? „Кто явится
ночью тайкомъ въ чужой домъ, того считать за вора
и сажать его въ тюрьму"*
— Да я н воровать у тебя пришла!—отв чала Сов сть,—я Сов сть!
— А по закону ты развратная женщина. Ясно сказано: „Если женщина ночью является къ постороннему мужчин ,—считать ее развратноа жешциной и
сажать ее въ тюрьму!,' Ты развратняца, значитъ^ если
не воровка?
— Какая я развратница!—воскликнула Сов стЬі —
что ты?!
— Ахъ, ты, значитъ, не развратница и не воровка, а просто не хочешь исполнять законовъ? Въ такомъ случа , и на это законъ есть: „Кто н хочетъ
исполнять законовъ,—считать того беззаконникомъ и
оажать въ тюрьму". Гей, люди! Заколотить-ка эту
ж нщину въ колодки, да посадить за р шотку на
в ки в чные, какъ развратницу, подозр вамую въ
воровотв и уличенную въ явномъ неповинов ніи
законамъ.
Наколотили Сов сти на руки колодки и заперли.
Съ т хъ поръ она ужъ, конечно, ни къ кому больше
не является и никого н безиокоитъ.
Такъ что даже совс мъ про нее забыли.
Разв иногда какой грубіянъ, недовольный мандаринами, крикнетъ:
— Сов сти.у васъ н ту.
*
Такъ му сейчасъ бумагу покажутъ, что Сов стъ
подъ замкомъ сидитъ.
— Значитъ, есть, если мы ее подъ аамкомъ девг
жимъ!
И грубіянъ смолкнетъ: видитъ, что, д Аствитвльно правы!
И живутъ люди съ т хъ поръ спокойно, споковно.
"Ъ&г
102
Богдыханъ Фанъ-Джинъ-Дсяыъ, нрозванный нсториками Мунъ-Су, — что значитъ „отецъ народа", —
былъ добрымъ богдыханомъ и заботливымъ о народ .
Когда до нсго доходили слухи, что гд -нибудь
вице-король обижаетъ подданныхъ,—онъ сейчасъ же
ориэывалъ вице-короля и приказывалъ палачамъ:
— А ну-ка, снимите съ этого молодца голову. Над юсь, что его узнаютъ на томъ св т и безъ головы, по одн мъ его пакостямъ.
И сейчасъ же назначалъ, вм сто казненнаго, другого вице-короля. самаго лучшаго,—-какого ему сов товали сов тники и министры.
Онъ самъ всегда читалъ во донесенія вице-ко*
ролей.
Въ донесеніяхъ писалось, что Китай благоденствуетъ, какъ еще не запомнитъ исторія, — солнце
св титъ удивительно исправно, дожди идутъ въ свое
время, и жители не знаютъ, что имъ д лать съ
рисомъ
Богдыханъ чнталъ все это и думалъ:
- - А не врутъ ли?
(1 воть пришла ему въ голову мыоль.
Вь назиачснный день приказалъ онъ собраться во
104
дворецъ вс мъ своммъ министрамъ, сов тннк&мъ и
царедворцамъ, с лъ на тронъ и объявилъ:
— Вице-короли пншутъ, что Китая нашъ благоденствуетъ, и что кятайцы даже не знаютъ, что имъ
д лать съ рнсомъ. Заботясь о нашемъ народ , р шилн мы объ этомъ подумать, номолиться богамъ н
допрооить предковъ: что д латъ съ несъ деннымъ
рисомъ,—такъ, чтобъ ато пошло на пользу народу.
Пооему мы отнын удаляемся во внутренніе покои
нашего дворца и займемся мслптеами, раэмышленіями
и духовными бес дами съ предками. А такъ какъ
предковъ нашихъ, блаіх>дарепіе богамъ, было не мало,—то и полагаемъ мы, что пройдетъ не мен е трехъ
дунъ, пока мы съ пими со во ми п ребес дуемъ, не
Обижая никого. И вотъ,—въ теченіе трехъ лунъ вослрешдемъ мы насъ безпокоить и являться во дворецъ
кому-бы то ни было. Три лупы мы остан моя невидямы ни для кого, кром небесъ!
Миниотры, сов тники и придворные воаславили мудрость богдыхана и разошлиеь изъ дворца, радуясь.
А богдыхапъ, межъ т мъ, поэвалъ.предаішыхъ евонхъ олугъ, переод лея нищимъ и ихъ переод лъ,
нез&м тяо вышелъ изъ дворца и отправился отранотвовать по Китаю, чтобъ узнать, правду ли пишугь
вице • короли въ св ихъ донесеніяхъ, н д йствит льно ли народъ такъ благоденствуетъ, и такъ ли
народъ китайскія въ восторг отъ правителей.
Первою провинціей на пути богдыхана лежала провинція Пе-Чи-Ли.
Придя туда, богдыханъ со евоими спутниками подош лъ къ одному дому и понросилъ:
— Во имя памяти вашихъ пр дковъ, доброд телями своимн украшавшихъ землю, а нын укроша
ющихъ н бо, даяте горсть рнса несчастнымъ, умира
ющимъ съ голода!
Бму отв тили:
— Судя по тому, что ты нищій, ты изъ яашея
провинціи и подданиый пашего вице-короля. Но оудя
по тому, что ты просишь, чтобъ мы теб подали,—
ты должпо быть, откуда-ннбудь издалека. А потому
уходи отъ насъ, непзв стный челов къ.
Вогдыхаиъ со спутниками подошелъ къ другому
дому.
Тамъ ему отв тили на просьбу о горсточк риса:
— Нехорошо см яться надъ чужимъ несчастіемъ!
И прогнали прочь.
Въ третьемъ дом , на просьбу о рис хоэяева тольк
эаплакали.
А въ четвертомъ при елов „рисъ" хозяинъ по;
иялъ голову и спросилъ:
— А кто онъ? Мандаринъ или эв рь?
Улыбнулся богдыхапъ и сказалъ:
— Вице-король Пе-Чи-Ли писалъ правду. Д йствит льно, если-бъ зд шнимъ жителямъ дать рису,—они
н энали бы, что съ нимъ д лать: они, кажется, никогда риоа.п не вид ли!
И сталъ онъ ходить по утрамъ по храмамъ, подслушивать, что говоритъ и о чемъ молктся народъ.
Желудки у китайцевъ были пусты, но храмы полны.
Во во хъ храмахъ были толпы молящихся. И вс
повторяли толысо одну молнтву:
— Святые наши предки, умолите иебо, чтобъ оно
вігушило нашему мудрому, нашему доброму, нашему
заботлявому богдыхану Фанъ-Джинъ-Дзяну превосходную мысль: отрубить голову нашему вице-королю
Тунъ-Фа-О. Такого мошенника, такого грабителя еще
никогда и на св т пе было.
Такъ молились вс людп во вс хъ храмахъ,—какъ
вдругъ однажды, придя рано утромъ въ храмъ, богдыхаиъ увид лъ особенно горячо молившагося старика.
105
Ж
Вс горячо молились, но старикъ горяч е вс хъ
Богдыханъ приблизился, чтобъ подслушать молитву
старика, и услышалъ:
— Святыс паши предки,—молился старикъ,—внушит нашему доброму, но безпокойному богдыхану
Фанъ-Джинъ-Дзяну, чтобъ онъ оотавилъ Тунъ-Фа-0
нашимъ вице-королемъ на долгіе и долгіе годы. И
да пошлетъ небо Тунъ-Фа-0 ясить до глубокой отарости, а тамъ начать жить сызнова.
Диву дался богдыханъ, и когда старикъ кончилъ
молиться, спросилъ:
106
— Скажи, почтенный старецъ, в роятно, вице-ко•юль Тунъ-Фа-0 сд лалъ теб что-нибудь особенно
доброе, что ты за него молишься?
Старнкъ только усм хнулся:
— Не родилась еще мать матери того челов ка,
которому Тунъ-Фа-0 сд лаетъ что-нибудь доброе.
Сразу видно, что ты не зд шиій,—иначе бы ты не
задавалъ такихъ глупыхъ вопросовъ,
— Ну, можетъ-быть, Тунъ-Фа-0 теб такъ нравится,—спросилъ богдыханъ,—осанкоя, наружностыо?
Гы его видалъ?
Старикъ сотворилъ молитву предкамъ.
— Благодареніе богамъ: пи я ему, ии онъ мн
някогда не попадались на глаза?
Богдыханъ совс мъ сталъ втупикъ.
— Почему же въ такомъ олуча ты молишься за
него,—когда вс въ этой провинціи только я молятся,
чтобъ богдыхаиъ поскор й отрубилъ Тунъ-Фа-0
голову?
— А это потому,—отв чалъ старикъ,—что они ещс
молоды и глупы, св та не знаютъ. А я при третьемъ
виц -корол живу. Былъ у насъ вице-король Цу-ЛиКу, жадный былъ челов къ, жестокія былъ челов къ,
стономъ стонала вся наіпа провшщія. Мы и молились
небу съ утра—до ночн: „Пусть богдыханъ отрубитъ
Цу-Ли-Ку головуі" Вняло небо пашимъ молитвамъ,
шепнуло богдыхатіу эту мыель. Богдыхакъ позвалъ
Цу-Ли-Ку въ Пекішъ и приказалъ отрубить ему голову, а намъ прислалъ вице-королемъ мандарина
Ксангъ-Хи-Ту. Еще жадп е оказолся Ксангъ-Хи-Ту,
еще жесточс. Еіце силі.н е завопила нровинція Це-ЧиЛи, и принялись мы молить боговъ, чтобъ нащептали
они богдыхану мысль отрубить Ксангъ-Хи-Ту голову.
Опять усльшало небо цашн молитвы,— позвалъ богдыханъ къ себ и Ксаигъ-Хи-Ту и ему отрубилъголовууа намъ нрислалъ теперешняго Тунъ-Фа-О, да
иродлитъ иебо его жизнь на долгіе и додгіе годы
Пройди всю нровинцію вдоль и поперекъ, ни одного
довольнаго лица нп увидишь, ни одного еытаго іелов іса не встр тишь. Мы с емъ слезы, вм сто риса,
н выростаетъ горе. Вотъ народъ По глумости своей
и молитъ небеса, чтобъ они внушили богдыхаиу мысль
отрубить Тунъ-Фа-0 голову. А я челов къ етарый, я
боюсь чтобъ небо и впрямь ие послушало ихъ сов товъ. Отрубитъ богдыханъ Тунъ-Фа-0 голову и пришлетъ къ намъ другого. А какъ другой-то ещехуже
окажется? Хотя я думаю, что хуже Тунъ-Фа-0 и ничего н ів,—ну, да в дь поручиться нельзя. Почемь
анать? Н тъ. ужъ пусть этотъ остаетея, да продлитъ
небо его жизнь на долгіе и долгіе годы.
Огорчился б«ігдыханъ, выслушавъ эту пов сть,. не
пошелъ даже странствовать нодругимъ провиіщіямъ
и прямо вернулся въ ІІекинъ и прошелъ во дворецъ
Созвалъ онъ своихъ министровъ, сов тниковъ II
царедворцевъ и сказалъ:
— Сов щаніе наше съ нредками нродлилось мен е, ч мъ мы нолагали,— потому-^то предки наши
оказались вь сов тахъ кратки, н подали намъ вс
въ одинъ гблосъ одинъ благоразумиын сов гь: впредь,
^
•
чтобы ни говорнли намъ про нашихъ вице-королея,
какіе бы слухи о нихъ до насъ не доходили, — никогда ихъ не м пять. Пусть такъ и будеть!
И вс возславили мудрость богдыхана.
А вице-короли въ особснности.
А мудрый отарикъ изъ провинціи Пе-Чн-Ли больше
вс хъ.
108
ВОЛШЕБШ ЗЕРКАЛО.
— Такъ смотри асе, принсси мн хорошій подарокъ!—кричала О-Мати-Санъ своему мужу Ки-Ку, который въ первый разъ отправлялся въ городъ.
— Принесъ мн подарокъ?—встр тила она его вопросомь, когда Ки-Ку вернулся.
Въ город удалось отлично заработать, и Ки-Ку
нринесъ съ собою миого хорошихъ вещей для хозяПствп.
— А это теб ! — сказалъ онъ, и редавая Мати
сверкавшій металлическій кружокъ, — посмотри-ка
сюда.
О-Мати-Санъ даже вскрикнула отъ испуга, когда
изъ хорошенькоя рамочки, въ которую былъ отд ланъ металлическій кружокъ, на нее взглянуло см ющесся женское лицо.
— Кто это?—съ испуі-омъ спросила опа.
— Ха, ха, ха!—залился хохотомъ Ки-Ку,—кто это?
Да это ты сама!
Всл дъ за нимъ залилась, словно маленькія серебряный колокольчикъ, звонкимъ см хомъ О-МатиСанъ.
— Какъ велика премудрооть челов ческая! — восклицала она, глядя въ зеркало,—они ум ютъ тамъ,
въ город , рисовать портреты людеи, которыхъ никогда не видали!
109
110
И находя женщину, которая гляд ла изъ рамки,
очерь хорошенькой, говорила, что портретъ чрезвычайно иохожъ.
Съ этихъ иоръ домъ Ки-Ку сталъ похожъ на кл тку,
въ которой живетъ очень веселая птичка.
Ц лые дни О-Мати-Санъ прыгала, п ла, глядя на
этотъ чудесный портретъ, который улыбался и радовался, какъ она.
Но всему свое время. Среди забавъ и ут хъ,
О-Мати-Санъ родила дочку О-И-Санъ. Въ семь
стало трое.—настало вр мя труда и заботъ. Великол пная игрушка, какъ драіх>ц иное сокровище, была
спрятана въ еамый низъ сундука, и О-Мати-Санъ
отдадась труду и заботамъ.
Дочка росла.
Казалось, жизнь О-Мати-Санъ переливалась въ О-И.
Ч мъ больше вваливались и бл дн ли щеки Матн,
т мъ болі.ше румянецъ разливался по щ камъ О-ИСанъ.
И когда ей минуло 14 л тъ, Ки-Ку см ло могъ
сказать, обнимая об ихъ:
— Теперь у меня дв маленькихъ Мати—старая и
мододая.
О-И-Санъ быда вылитая Мати.
Теперь она щебетала чъ маленькомъ бумажномъ
домик , д лая его похожимъ на кл тку съ веселой
птичкой.
Но очередь приходитъ всему. Приходили и ухбдили радости, приходилъ трудъ, пришла и ем рть,
какъ она приходитъ ко вс мъ.
О-Мати-Санъ умирала.
— Неужели я тебя никогда не увижу?—рыдала у
ея шголовья б днан О-И.
— Дитя мо !—отв чала ей О-Мати-Санъ,—ты будешь меня вид ть всегда, когда захочсшь. Я веегда
буду съ тобой. И ты меня будешь вид ть не такой,
какъ я т п рь, старой, больноя, а такою, какою ты,
номнишь, видала меня, когда была маленькой: веселой, см ющейся, молодой, красивои, какъ ты теперь.
Когда я умру, открой сундукъ, и на дн ты наядешь
мой чудесный портретъ. Онъ былъ сд ланъ, когда
я была молода...
Сказала и умерла.
Поплакавъ ио матери, О-И-Санъ вспомнила о ггортрет , открыла сундукъ, достала со дна храиивпгійся
тамъ, какъ драгоц нность, блестящій. кружокъ, правлеиный въ храсивую рамку,—взглянула и вскрикнула
отъ радости, счастья, восторга.
На пее, улыбаясь счастливыми, .глазами, смотр ла
ея мать, не старая, не больпая, а молодая, веселая,
какою О-И видала ее только давно-давно, въ д тств .
О-И запрыгала отъ радости.
Теперь опа ц лые дни проводила съ волшебноп
игрушкой, любуясь на дорогос лицо матери. Она раз?
говаривала съ нею,—и хотя мать ничего не отв чала
ей, но по движеніямъ губъ, ло улыбк , по блеску
глазъ О-И-Санъ вид ла, что та ее понимаетъ.
Когда О-И-Санъ была радостна, улыбалась н мать.
Когда О-И-Санъ была грустна, — грусть ложилась и
иа дорогое ліщо, и О-И-Саиъ сп тила улыбнуться,
чтобъ развеселить милую мать.
Такъ жила О-И-Саиъ.
Однажды черезъ ихъ деревпю проходилъ пр мудрый жрецъ великой богини Каннунъ.
— Что ты д лаешь, дитя мое?—спросилъ онъ, увиг
давъ О-И-Санъ, которая см ялась и болтала, глядя
въ зеркало.
— Я разговариваю съ нокойной матерью,—отв чала
О-И-Санъ, — см трю на ея лицо и радуясь, что она
сегодня таісая веселая и счастливая.
1
— Да разв это лицо тво й матери, неразумнов
дитя?—покачалъ головой мудрый жрецъ,—-разв это
портретъ? Это зеркало, и оно отражаетъ твое лицо.
ГІонимаешь, твое? Дай мн зеркало, — я посматрю, и
оио отразитъ мое лицо.
О-И-Санъ со страхомъ подала ему зеркало и съ
ужасомъ увид ла среди хорошенысой рамочкн старое,
желто , мудроо лицо жреца.
— Это былъ твой портретъ!
— Мой?^—воскликнула О-И-Санъ и съ рыданіями
унала на зем;ш,—я опять потеряла свою мать!
Н она рыдала, рыдала неут шно, лежа на земл .
И оказаіа богиня Каннунъ, боглня милосоцдія:
— Проклятый жрецъ! Счастье вь незнаньи. Зач мъ
ты знаньемъ отравилъ счастье челов ка? Да будешь
ты проклятъ съ твонмъ знаньсмъ!
И лрокляяа она премудраго жреца.
і * а Н2
ЙЗЪ СТА ЗОЛОТЫХЪ СКАЗОКЪ.
Этн сказки принадлежагь къ числу т хъ яста» яэбраиныхъ
.аолотыхъ сказокъ", которыя р&зсказываются въ д тств
оудущему богдыхаву.
ЧЕГО НЕ МОЖЕТЪ СД-ЩІАТЬ
БОГДЫХАНЪ.
Всесильный богдыханъ мноію вид лъ при своемъ
двор людей ловкихъ, людей хитрыхъ, и ему захот лось увнд ть счастливыхъ людей.
— Я — солнце, которое золотитъ только вершины
горъ и лучи котораго никогда не падаютъ въ долины!—сказалъ онъ себ н приказалъ своему главному оберъ-церемоиіймейстеру принести списокъ низшихъ чиновниковъ.
Церемоніймейстеры принесди 688 свитковъ, каждый
въ 66 локтсй длины, на которыхъ еле-еле ум стились вс имена.
— Сколько ихъ, однако! — сказалъ богдыханъ, и.
указавъ на имя мандарина 48 класса Тунъ-Ли, приказалъ главному оберъ-церемоніймейстсру:
— Узнай, что это за челов къ!
Приказанія богдыхана исполняются нем дленно, и
не уоп лъ бы богдыханъ сосчитать до 10.000,—какъ
главиый оберъ-церемоніймейетеръ вернулся и съ глубокнмъ поклономъ сказалъ:
114
— Это твой старый служака, веесильный сынъ
неба. Честный, скромный чиновникъ и прим рный
семьянинъ. Оиъ отлично живетъ со своей женой, и
они воспитываютъ дочь въ благочестіи и труд .
— Да будетъ ему радость!—сказалъ богдыханъ,—
я хочу осчастливить его взглядомъ моихъ очей. Пойди
и объяви ему, что въ первый день новой луны онъ
можетъ представиться мн со своимъ семействомъ.
— Онъ умретъ отъ счастья!—воскликнулъ главный
оберъ-церемонійместеръ.
— Будемъ над яться, что этого не случится! —
улыбнулся добрый богдыханъ, — иди и исполни мою
волю.
— Ну, что?— спросилъ онъ, когда оберъ-церемоніймейст ръ возвратился во дворецъ.
— Твоя воля исполнена, какъ святая, всесильный
сынъ неба! — простираясь ницъ предъ богдыханомъ,
отв чалъ главный церемоніямсйст ръ, — твое милостивое повел ніе было объявлено Тунъ-Ли при гром
барабановъ, звукахъ трубъ и ликующихъ возгласахъ
народа, славившаго твою мудрость!
— И что же Тунъ-Ли?
— Онъ казался пом шаннымъ отъ радости. Никогда еще міръ не вид лъ такого радостнаго безумія!
День представленья Тунъ-Ли ко двору приближался, казалось, медленно,—какъ все, чего мы ждемъ.
Богдыхану хот лось поскор е взг.іянуть на счастливаго челов ка,—и однажды вечеромъ онъ, переод вшись простымъ кули, съ проволникомъ отправился
въ тотъ дал кій кварталъ Пекина, гд жилъ Тунъ-Ліг.
Еще издали слышны былн крики въ дом Тунъ-Ли.
— Неужели они такъ громко ликуюгь?—удивился
богдыхапъ, и радость расцв ла въ его душ .
— Несчасн йшая изъ женщинъ! Презр нн шее
изъ существъ, на которое когда-либо св тило солн-
це! — кричалъ Тунъ-Ли, — да будетъ проклятъ тотъ
дейь и часъ, въ который мп пришло въ голову на
теб жениться! Поистии , злые драконы нагаептали
мн эту мысль!
— Мы живемъ 300 лунъ мужемъ и женой! — со
олезами отв чала жена Тунъ-Ли,—и я никогда еще
не слыхала отъ тебя такихъ проклятій. Ты вс гда
находилъ меня милой, доброй и в рной женой. Хвалялъ меня.
— Да, но мы не должны были представляться
богдыхану!—-съ б ш нствомъ отв чалъ Тунъ-Ли,—ты
покроешь меня пезоромъ! Ты сд лаешь мепя посм шищемъ вс хъ! Разв ты сум ешь отдать 33 граціозныхъ поклопа, какъ требуется по этикету?.. Мн
придется сквозь землю провалиться со стыда за тебя
іі за дочь. Вотъ сще отвратительн йш е существовъ
ц ломъ мір ! Уродъ, какого не влдывало солнце!
— Отецъ!—рыдая, отв чала дочь Тунъ-Ли,—отецъ,
разв нс ты называлъ меня краоавицей? Своей милой Му-Сянь? Своей кроткой Му-Сянь? Разв ты не
говорилъ, что мил е, дучше, нослутн е меня н тъ
ннкого въ ц ломъ мір ?
— Да! Но нога въ два пальца длиною!—съ отчаяньемъ восклнцалъ Тунъ-Ли>—я ув ренъ, что богдыханъ умретъ огь ужаса, увнд въ такую ногу-чудовище.
•*• Меня растили ие для того, чтобы носить въ
паланкин !—плакала бьднлжка Му-Сянь,—мои ноги
для ходьбы. Я должна в дь выйти замужъ затакого
же скромнаго и б днаго чнновника. какъ ты, отсцъ.
М ня воспитывали для труда.
— Будь лроклято твое уродство, когда надо представляться богдыхану!—закричалъ вн себя Тунъ-Ли.
Въ эту минуту у дверея раздался ударъ іч>нга, и
въ горнпцу вошелъ ростовщнкъ.
- Ну, что же, Тунъ-Ли?--спросилъ онъ - обл
малъ ты мои условія?
' ****•
™ ^ ы М Ы У М р е М Ъ ° Ъ Г О Л О Д а ' е о л и "!»"«««, твои
уол^І-ирошепталъ Тунъ-Ли, .огъ ужаса эакрьіГ
ладонями лицо.
-«крывая
- Какъ хочешь!-пожалъ ппечами ростовщикъ
но по ни, что время идетъ. Если ты б у ^ е Г ^ Г
лить^мы не уои емъ од лать ни синя^Глкова^
платья еъ золотистшпі рукавами для тебя, н и а д и
таго шелками „латья для твое* жены, „„ рГшитГо"
ив тами платъя для твосп дочери. Ни в с с ^ Г ч ^
иеобходимо, чтобы представиті.ся ко двору. ч « тьі
у
будешь тогда д лать?
* то ш
- Хорошо, я согласенъ... согласенъ... — пообопио
талъ Тунъ-Ли.
прооормо- Тшсъ помни, же, чтобы не было потомъ спо
ровъ. Я д лаю теб все это, а ш въ кажду^ноГю
луну отдаешь мн три четверти своего ж ^ а н ь 7
- Но мы умремъ съ голодуГ-воскликнулъ ТунъЛи, всплескивая Руками,-воаьми П 0 Л 0 В И й у У
^
Тунъ-Ли, его жена и б дная маленькая Му-Сянь
ползали передъ ростовщикомъ „а кол няхъ, уМ07яЯ
его брать половину жалованья Тунъ-Ли
«и7нь
В А Ь МЫ Л
°
ЛЖНЫ бУДСМЪ
ГОЯОдать
всю
^ьную
- Н тъ, три четверти жалованья каждую нов ю
луну,-стоялъ на своемъ ростовщпкъ, -лосл д/ее
елово: согласенъ ты или н тъ?
"ослъднее
И Тунъ-Ли, рыдая, отв чалъ:
— Хорошо, д лаи.
- 0, небоі^прошепталъ богдыханъ, и слезы п™
о
лнлись изъ его глазъ.
*
— Не см я мн говорить этого! — ЗЯКпии^
»* •••
„і ^ , „ м
« ^ г г ^ : :
•
и главный церемоніймейстеръ, по обычаю, распрост рся предъ нимъ ницъ я вазвалъ его „всесильнымъ".
— Не см й мн лгать!—со слезамя закричалъ богдыханъ, — какой я всесильный! Я не могу ед лать
челов ка счастливымъ!
И грустныя, бродя по своямъ вбликол пнымъ, благоухающимъ оадамъ, онъ думалъ:
,Я—солнце, которое св тить и.гр етъ только издали, и сжигаетъ, когда приближается къ б дной
земл !"
117
ф
ДОЖДЬ.
118
Сынъ неба,—пусть его имя псреживетъ вселениую!—императоръ Лі-О-А стоялъ у окна своего фарфороваго дворца.
Онъ былъ молодъ и потому добръ. Среди роскоши
и блеска онъ не переставшіъ думать о б дныхъ и
несчастныхъ.
Шелъ дождь. Лилъ ручьями. Плакало небо, лили
аа нимъ слезы деревья и цв ты.
Грусть сжала сердце императора, ионъ воскликнулъ:
— Плохо т мъ, ктовъ дождьнеим етъдаже шляпы!
И, повернувшись къ овоему камергеру, онъ сказалъ:
— Я хот лъ бы знать, сколько такихъ несчастныхъ
въ моемъ Пекин ?
— Св тъ солнца!—отв тилъ, падая ла кол ни и
иаклонивъ голову, Тзунгъ-Хи-Таангъ,—разв есть чтоиибудь невоаможное для повелителя царей? Бще до
заката солнца ты будешь знать, отецъ зари, то, что
теб угодно!
Имлераторъ милостиво улыбнулся, и Тзунгъ-ХиТзангъ поб жалъ быстро, какъ только могъ, къ первому министру Санъ-Чи-Сану.
Онъ приб жялъ, едва переводя духъ, и второпяхъ
не усп лъ даже отдать во хъ почестей, которыя сл довали первому министру.
— Радость вселенной, иашъ всемилостивый повелитель,—задыхаясь проговорилъ онъ,— въ ужасномъ
безпокойств . Его безпокоятъ т , кто ходитъ въ дождь
безъ тляпы въ нашемъ Пекин , и онъ хочетъ знать
сегодня же, сколько ихъ числомъ!
— Да есть-таки безд льниковъ! — отв чалъ СанъЧи-Санъ,—а впрочемъ...
И онъ приказалъ позвать Пай-Хи-Во, начальника
города.
— Плохія новости иаъ дворца!—сказалъ онь, когда
Пай-Хи-Во склонилъ голову къ земл въ знакъ внимаиія,—владыка нашихъ жизней зам тилъ непорядки!
— Какъ?—съ ужасомъ воскликнулъ Пай-Хи-Во.—
разв не существуетъ прекраснаго т нистаго сада,
который закрываетъ дворецъ отъ Пекина?
— Ужъ не знаю, какъ это случилось,— отв тилъ
Санъ-Чи-Санъ,—но сго величество ужасно безпокоятъ
негодяи, которыс ходятъ въ дождь безъ шляпы. Ояъ
желаетъ знать сегодпя же, сколько такого народа въ
Иекии . Расіюрядись!
— Позвать ко мн сейчасъ же эту отарую собаку
Хуаръ-Дзунга! — кричалъ чсрезъ минуту Пай-Хи-Во
своимъ подчиненнымъ.
И когда начальникъ стражи города, б лый отъ
ужаса, дрожащій, повалился ему въ ноги, мандарннъ
обрушилъ на его голову ц лып водопадъ проклятіА.
— Негодяй, безд льникъ, нодлый предатель! Ты
хочешь, чтобъ насъ вс хъ раопилили пополамъ вм сгг съ тобой!
— Объясии мн причину твоего гн ва,—колотяоь
отъ дрожи у ногъ мандарииа, сказалъ Хуаръ-Дзунгъ,—
чтобъ я могъ понимать ут шительныя слова, которыя
ты мн говоришь. Иначе я боюсь, я не пойму языка
твоей мудрости!
— Старая собака, которой сл довало бы смотр ть
за стадомъ свинея, а не за самымъ большимъ городомъ на св т ! Самъ повелитель Китая обратилъ
внимапіе, что у тебя въ город безпорядки,—по у.іи-
Ф
I
цамъ шатаются иегодяи, у которыхъ даже въ дождь
н тъ галяпы, чтобъ иад ть. Чтобы къ вечсру ты мн
далъ знать, сколько ихъ останется въ Пекші ?
— Все будетъ исполнеио въ точности!—отв тилъ,
три раза ударяясь лбомъ объ полъ, Хуаръ-Дзунгъ, и
черсзъ мгновенье ока онъ уже кричалъ и тоналъ ногами на сторожей, которые былн собраны оглушающими звуками гонга.
— Негодяи, изъ которыхъ я пов шу половнну
только для того, чтобы остальныхъ иэжарить на угольяхъ! Такъ-то вы смотрите за городомъ! У васъ въ
"^**
дождь ходятъ ііо улицамъ безъ шляпъ! Чтобы черезъ
часъ *) были переловлены вс , у кого н тъ шляпы
даже изъ тростника!
Стражи принялись исполнять приказаніе,—и въ теченіе часа на улицахъ Пекина шла иастоящая охота.
— Дсржи его! Лови! — кричали стражи, гоняясь за
--.«
не им вшими шляпъ.
120 «ь
Ва. людьми,
*г
Они тащили ихъ изъ-за заборовъ, изъ-подъ воротъ, изъ домовъ, куда т прятались какъ крысы,
которыхъ нрссл дуетъ поваръ, чтобы сд лать изъ
нихъ рагу.
И черезъ часъ безъ одной минуты вс , кто въ Пекин н им лъ шляпъ, стояли во двор тюрьмы.
— Сколько ихъ?—спросилъ Хуаръ-Дзупгъ.
— 20.871!—отв чали, кланяясь въ землю, стражи.
— Палачей!—приказалъ Хуаръ-Дзунгъ.
И черезъ нолчаса **) 20.871 обезглавленый китаецъ
лежали на двор тюрьмы.
А 20.871 голова были воткнуты на пики и р&эн сены по городу въ назиданіе народу.
Хуаръ-Дзунпь пош лъ съ докладомъ къ Пая-Хи•) КитаАсхій часъ—40 мяиутъ.
•*) КитаЛсків полчаса -20 минутъ.
•і«г«иды • ска>« Восток.і.
Во. Пая-Хи-Во—къ Санъ-Чи-Сану. Санъ-Чи-Санъ далъ
знать Тзунгъ-Хи-Тзангу.
Наступилъ вечеръ. Дождь кончился. Проб гая, в терокъ трогалъ деревья, и дождь брильянтовъ лет лъ
съ дерсвьевъ иа благоухающіе цв ты, которые искрились и гор ли ъ лучахъ заходящаго солнца.
Изъ блсска и благоухапія былъ соэданъ весь садъ,—
и сынъ неба Лі-О-А стоялъ у охна своего фарфороваго дворца, любуясь чудной картиноп.
Но, молодой и добрый, онъ м въ зту минуту не
забывалъ о нссчастиыхъ!
— Кстати!—сказалъ онъ, обращаясь къ Тзунгъ-ХиТзангу,—ты хот лъ мн узнать сколъко народу въ
Пекин не им ютъ даже шляпы, чтобъ накрыться
во время дождя?
— Желаніс владыки вселенноя исполнеио его слугами!—съ низкимъ локлоиомъ отв чалъ Тзупгь-ХиТзангъ.
— Сколько жъ ихъ? Смотри, говори толысо правду!
— Во всемъ Кита н тъ ни одного китайца, у котораго не было бы галяпы, чтобъ над ть во время
дождя. Клянусь, что я говорю чист лшую правду!
И Тзунгъ-Хи-Тзангъ лодиялъ руки и наклонилъ
голову въ знакъ евященной клятвы.
Лицо добраго имлератора озарилось счастливой
и радостной улыбкой.
— Счастливый городъ! Счастливая страна! — восхлихкулъ онъ,—и какъ счастлнвъ я, что подъ моимъ
владычсствомъ такъ благоденствуетъ народъ.
И вс во дворц были счастливы при вид счастья
пмператора.
А Санъ-Чн-Санъ, Пай-Хи-Во и Хуаръ-Дзунгъ получили по ордену Золотого Дракона за отеческія иоиеченія о народ .
121
Хсюорія оЬъ оіхов Ьршпщі.
122
Богдыханъ Дзингъ-Лн-О, прозванный Хао-Ту-ЛиСанъ-Хе-Нунъ, что значитъ Сама Снраведливость,
однажды, проснувшись, иочувствовалъ оебя не совс мъ здоровымъ.
— Вогдыханъ боленъ!
По дворцу пошли разговоры. Многіе перестали кланяться п рвому министру. Прндворный поэтъ написалъ нрив тственную оду преемнику.
Лучшіе врачи, бл дные отъ страха, съ поклонами,
съ извиненіями изсл довали богдыхана, съ ужасомъ
пошептались, и старшія врачъ, повалившись въ ноги,
воекликнулъ:
— Позволишь сказать всю правду, ут шенье челов чества?
— Говори!—разр гаилъ богдыханъ.
— Конечно, ты — сынъ неба! — сказалъ старшій
врачъ, — но по несказанному милосердію своему ты
нногда снисходишъ къ людямъ и теб угодно бываетъ забол вать такими бол знлми, какими могутъ
страдать и обыкновенные смертные. Сегодня день твоей
величайшей снисходительности: у тебя просто равстроенъ желудокъ.
Богдыханъ страшпо изумился:
— Отчего? На ночь я не пилъ ничего, кром молока моей кормилпцы. 380 м сяцевь, какъ я богдыханомъ, и питаюсь, какъ мн подобаетъ, модокомъ
кормилицъ. У меня перем нилось 800 кормилицъ, II
пикогда со мной не случалось ничего подобнаго. Кто
и ч мъ обкормилъ мою кормилицу?
Немсдленно произвели строжайшее сл дствіе,— но
оказалось, что кормилица ла только самыя лучшія
блюда, и притомъ ей давали ихъ въ ум ренномъ количеств .
— Можетъ-быть, она больная отъ прнроды. Чего
смотр лн т , кто мн ее выбиралъ? — разгн валсп
богдыханъ,—казнить виновныхъ.
Виновпыхъ казнили, но по самомъ тщательпомъ
нзсл дованіи оказалось, что они не при чемъ: кормилнца была совершенно здорова.
Тогда богдыханъ приказалъ позвать къ себ кормилицу.
— Отчегоутсбя испортилось молоко?—строгоспросилъ онъ.
— Сынъ неба, благод тель вселенной, Сама Справедливость,—отв чала трепещущая кормилица,—ты
ищешь правды не тамъ, гд она спряталась. М ня
никто не обкармливалъ и я- сама не объ далась.
Точно такжеяотъ роду не была нич мъ больнаЛІое
молоко сд лалось дурнымъ потому, что я все думаю,
что д лается у меня дома.
— Что же такое д лается у тебя дома?—спросдлъ
богдыхаиъ.
— Я родомъ изъ провинціи Пе-Чи-Ли, управлять
которой теб угодно было поручить маидарипу КиНи. Опъ д лаетъ страшныя вещи, радость вседенной. Онъ продалъ нашъ домъ и деньги взялъ себ ,
потому что мы не могли дать ему взятки, которой
онъ требовалъ. Онъ вэялъ къ себ въ наложиицы
мою сестру, а ея мужу отрубилъ голову, чтобы тотъ
пе жаловался. Кром того, онъ казнилъ моего отца
іі посадилъ въ тюрьму мою мать. Вообще—поступидъ
сь нами такъ, какъ оиъ поступастъ со вс мн. При
123
124
V
воспоминаніи обо всемъэтомъ,я плачу,—н вогь отчего у меня портится молоко.
Богдыханъ отрашно раагн вался.
— Созвать ко мн вс хъ моихъ сов тниковъ!
И когда т явились, строго-настрого нриказалъ:
— Найти мн сейчасъ чсстнаго челов ка.
Такого пашли.
И богдыханъ сказалъ сму:
— Мандаринъ Ки-Ни, которому я поручилъ уиравлять провинціея Пе-Чи-Ли, творигь такія д ла, что
у моей кормилицы нспортилось даже молоко. Сеячасъ же отправляйся туда, произведи моимъ им немъ самоо строгое сл дстві и дон си мн . Только
смотри, все безъ утайки, безъ прибавки,—чтобы правда
смотр лась въ твои слова, какъ смотрится • м сяцъ
въ спокоАное заснувшее озсро. Знаешь, въ тихую
ночь, — когда смотришь и не разберешь: да гд жс
настояшій м ояцъ и гд отражснье— въ озер или
на неб ? Ступай.
Ч стный челов къ нсмедля отправился съ ц лой
сотней самыхъ искусныхъ сл дователей.
Насмерть перепуганный мандаринъ, видя, что д ло
плохо, предложилъ послаиному взять хорошую взятку.
Но честный челов къ, будучи носланъ самимъ богдыханомъ, и р шился атого сд лать.
Три раэа м пялся м сяцъ на неб , а чсстный челов къ съ сотней сл дователея все еіц разбиралъ
д ла. Наконеігь, когда четвертый м сяцъ былъ уже на
исход , ч стный челов къ япился кь богдыхану, повалился въ ноги и спросилъ:
— Всю ли правду говорить, Слма Справедлнвость?
— ІЗсю!—приказалъ богдыханъ,
— Если сть во всемъ мір , который принадлежйтъ теб и никому больше, уголоісъ, достойный
слезъ,—то это провинція Пе-Чи-Ли, сынъ неба. По-
истин она способна вызвать слезы у саліаго злобнаго
дракона. По всей провинціи вс просятъ милостыпю,
и некому подать мплостыни, потому что вс е просятъ. Дома разорены, рисовыя поля не зас яны. И
все это не потому, что жители отличаются л ностью,
а потому, что мандаринъ Ки-Ни беретъ у нихъ все,
что бы они ни заработали. Въ судахъ н тъ справедливости, и правъ только тотъ, кто больше дастъ мандарину. 0 добрыхъ нравахъ тамъ забыли даже думать. Стоитъ увид ть Ки-Ни д вушку, которая ему
приглянется, и онъ бер тъ се себ , отнимая у отца,
у матери. Да и но только д вушекъ, онъ беретъ даже
замужнихъ женщинъ.
— Да не можетъ быть! — воскликнулъ богдыханъ.
— Не только м сяцъ, но и солнц могло бы посмотр ться въ истину моихъ словъ!—отв чалъ честный челов къ,—все, что я говорю, правда. Украшеніе
твоей власти, цв тъ твоихъ провинцій,—провинція
Пе-Чи-Ли гибнетъ!
Богдыхапъ схватился за голову въ знакъ глубокой
горести.
— Надо будегь подумать, что сд лать! Надо будетъ подумать!
Онъ нршеазалъ вс мъ придворнымъ ждать въ большомъ зал , а самъ, уединяясь в*ь сос дпей комиат ,
ходилъ изъ угла въ уголъ и думалъ. Такъ прошелъ
в сь день. Псредъ веч ромъ богдыханъ воиіелъ къ
придворнымъ, торжественно с лъ подъ балдахиномъ
и, когда вс уиали ліщомъ къ земл , объявилъ:
— Провнпщя Пе-Чи-Ли находится в*ь ужасномъ
положеніи, а нотому постановляемъ: пикогда нс брать
оттуда кормилицъ для богдыхана.
Съ т хъ поръ никогда н берутъ для богдыхана
кормнлицъ изъ провинціи Пе-Чи-Ли.
125
і Иі
•
О ПОЛЬЗЪ НАУНЪ.
126
1
Былъ въ Кита богдыхаиъ Цзанъ-Ли-О,—да сохранится его имя въ памяти людей до т хъ поръ, пока
сущеотвуетъ иаше отечество. Оиъ очень инт ресовался науками, хотя самъ едва ум лъ читать и поручалъ вссгда подписывать свое имя другому, ч мъ
очень пользовались ближайшіе мапдарины.
Но такъ какъ, несмотря на это, онъ очень интересовался наукамн, то однажды Цзанъ-Ли-0 и оадалъ
себ вопросъ:
— Для какого дьявола он существуютъ на св т ?
И онъ приказалъ въ опред ленныЯ день созвать
вс хъ ученыхъ для всеиароднаго допроса.
Желаніе сына неба—законъ для земли.
У воротъ вс хъ .унивсрситетовъ забили огромные
барабаны, и глашатаи закричали:
— Эй, вы! Ученый народъ! Вросайте-ка книги,
идите въ Пекинъ отв чатъ радости вселенноЯ, нашему милостивому богдыхану, какую такую пользу
приносятъ ваши науки.
Въ назначенный деиь на большой площади передъ
дворцомъ собрались вс ученые люди Китая. Были
тутъ такіе старики, что ихъ несли на носилкахъ, ио
были и молодые ученые, которые казались старше
самыхъ старыхъ стариковъ. Были ученые, такъ высоко задиравшіе голову, что у нихъ спинной хребетъ
выгнулся иазадъ, и онп не могли бы съ почтеніемъ
поклониться при встр ч даже самому Богу. Были
тутъ и люди, у которыхъ спинноЯ хребетъ сломался
въ уголъ отъ сид нья за книгами. Были люди очень
награжденны за свою ученость. Были ученые съ
тремя, четырьмя, попадались и съ пятью шариками
ва тапк . Были такіе, которые носили трехглазое
павлинье перо. Выли учены и въ асленыхъ вурткахъ и было даже н сколько желтыхъ кофтъ!
И вс были, консчно, въ очкахъ, потому что очки,
какъ изв стно, п рвый признакъ учености. Ученые
всегда близоруки.
Когда солнц вышло изъ-за облаковъ и засверкало
на этихъ очкахъ, богдыханъ дажс зажмурился.
„Какъ горятъ у нихъ глаза!—подумалъ онъ.—Словно ждутъ прибавки жалованья".
И богдыханъ, огляд въ толпу и увидавъ, что вс
въ порядк , сказалъ:
— Въ никогда не прекращающихся заботахъ о благ нашихъ д тей-китайцевъ, р шили мы выяснить
вопросъ: зач мъ это на ов т существуютъ науки?
Давно уже он существуютъ, и вотъ хотимъ мъг узвать, для чего? А потому отв чайт намъ прямо и
откров нно, безъ утаЯки и безо всякоЯ хитрости: зач мъ науки и какой отъ нихъ толкъ? Начнемъ хоть
еъ тебя!—указалъ онъ на знаменит йшаго астронома,—самъ сынъ неба, съ пеба я желаю и начать.
Такъ будетъ ші приличн е. Твоя наука самая высокал, ты первый и говориГ
Зпаменитый астрономъ вышелъ впередъ, отдалъ
сколько полагалось по атик ту поклоновъ и ласково
сказалъ:
— Когда нев жд приходится вечеромъ выйти зач мъ-нибудь изъ дома, онъ, какъ свинья, смотритъ
только ссб подъ иоги, а если н с^іучится ему взгля-
127
ь~ К & .
«
І28
нуть на небо,—онъ увидитъ только, что небо, словно
оспой, покрыто зв здами. Другое д ло, ученый астро;
номъ! Для него рисунки изъ зв здъ—это слова, и
онъ читаетъ небо, какъ книгу: надо ли ждатъ наводнепія, велики ли будутъ приливы и отливы водъ,
какъ будетъ св тить солнц , сильно или не очень.
Вообще, мы узнаемъ будущее.
— Будущее! Это любопытно!—сказалъ богдыханъ,—
а отв ть мн : что д лается теперь, въ эту самую
минуту, въ Нанкин ?
— Откуда ж я могу знать это, сп тнло вселепной!—униженпо кланяясь, отв тилъ астрономъ.
— Недурно!—воскликнулъ богдыханъ,—будущее-то
вы знаете, а вотъ настоящаго-то—н тъ! Лучш бы вы
настоящее зпапи, ч мъ будущее! Полезн е бы! А то
будущее! Будущее! Самая, помоему, твоя безполезная
н глупая паука! Сл дующій!
За астрономомъ стоялъ знаменитый историкъ.
Такой, говорять, историкъ, что зналъ по именамъ
всЬхъ китайцевъ, которые когда-либо жили на св т !
Онъ распростерся передъ богдыханомъ и сказалъ:
— Образецъ доброд телей, великій правитель, равнаго которому даже я не знаю во всея исторіи Китая! Моя наука пе возбудитъ, конечно, твоего мудраго гн ва, какъ наука моего ігредшественника. Мы
занимаемся прошлымъ. Иэучаемъ его, отм ча мъ вс
промахи, ошибки, даж глупости.
— Наука, очень удобная для дураковъ!—восклнкнулъ богдыханъ,—всякій дуракъ можетъ сколысо угодно безнакаэанно д лать глупости. Стоитъ ему сослаті»ся на вапгу науку: в дь глутюсти и ошибки,—
скажетъ онъ,—д лались всегда. Дурацкая наука! Убирайся!.. Ты ч мъ занимаешься, и какой толкъ отъ
твоей науки?
Дрожащій ученый, къ которому былъ обращенъ
этотъ вопросъ, поборолъ кое-какъ свое волненіе и
сказалъ:
— Мы изучаемъ вопросы государственнаго устроЯства. Какъ должно управляться государство, какіе
должны быть законы, какія права должны им ть мандарины, какія простой народъ.
— Должны! Должны!—крикнулъ богдыханъ,—какъбудто на св т все д лается, какъ должно. На св т
никогда не д лается все, какъ должно. Поневол ,
благодаря вашей наук , всякіЯ буд тъ сравнивать то,
что есть, съ т мъ, какъ должно быть,—и всегда останется недоволенъ. Самая вредная наука! Прочь съ
глазъ моихъ! Вонъ!.. Ты что намъ разскажешь?
На этотъ разъ вопросъ былъ обращенъ къ доктору.
— Нашу науку,—отв чалъ онъ съ поклонами,—вс
нризнаютьполезноЯ. Мыизучаемъсвойстватравъ,ичто
изъ какой можно сд лать,—изъ какоЯ вытяжку, изъ
какоЯ порошокъ, изъ какой бальзамъ. Мы собираемъ
корни женъ-гаеняи учимъ, что изъ нихъ надо отбирать—которые болыііе всего тюхожи на челов ческую
фигуру. Мы сушимъ молодые, еще мягкіе рога оленя,
толчемъ ихъ и д лаемъ изъ нихъ наваръ, густоЯ,
какъ клен, и ц лебныя, какъ воздухъ весиы: онъ
какъ рукой снимаетъ вс недуги. Конечно, когда ч лов къ здоровъ, ему не нужна наша наука, но если
онъ не убережется и забол тъ,—мы ему поМогаемъ.
— Не убережется! ПускаЯ бережется!—мягче ч мъ
передъ этимъ, но все же съ гн вомъ, сказалъ богдыханъ,—только поощряете людеЯ къ легкомыслію. Р шительно не понимаю, какоЯ толкъ отъ вс хъ вагаихъ наукъ!
И, обратившись къ зпаменитвЯшему и величайшему
поэту Му-Си, которыя жилъ какъ разъ въ это самое
время, богдыханъ приказалъ:
— Ты отв чай о польз науки!
6 — 358
130
Му-Си вышелъ, поклоннлся, улыбнулся и сказалъ:
— Былъ у одного изъ твоихъ предковъ, сынъ неба,
такой чудный садъ, въ которомъ росли такіе чудные,
душиотые цв ты, что не только пчелы слетались со
веей округн, но даже люди за милю и бол е останавливались, нюхали воздухъ и говорили: „в роятно,
сегодня дверь рая оставлена открытоЯ". И забралась
однажды въ этотъ садъ корова. Увидавъ, что изъ
земли много кой-чего растетъ дикопиннаго, она начала сть цв ты. Пожевала }юзу, но бросила, потому
что наколола языкъ. ГІожевала лилія, пощипала резеды, левкоевъ, взяла въ ротъ жасмину и выплюнула. „Совс мъ никакого вкуса!—сказала корова,—р шительно не понимаю, зач мъ это люди разводягь
цв ты!" По-моему, сынъ неба, коров лучше бы и
не задавать себ зтого вонроса.
Богдыханъ разсердился и сказалъ:
— А отрубите-ка ему голову!
Палачи сейчасъ же зд сь же отрубили Му-Си голову.
И, глядя на обезглавленное т ло Му-Си, богдыханъ
задумался.
Довольно долго думалъ, наконецъ, вздохнулъ и
сказалъ:
— Одинъ былъ умный челов къ во всемъ Кита ,
да и тотъ теперь померъ!
ЧЕТЫРЕ П Р И З Р А К А .
(Иэъ записной книжки туриста).
Усталыя, измученяый,—вы вернулись изъ Константинодоля на пароходъ,—и четыре призрака встаюгъ
передъ вами надъ этимъ пышнымъ городомъ, тонущимъ въ розовомъ сумрак заката.
Въ этихъ призракахъ прошлое, настоящее, будущео
Оттоманскои имперіи.
Во время осмотра города четыре образа поразйли
ваше воображеніе, захватили ваше вниманіе. Четыре
образа султановъ: Мемета, Сулеймана Великол пнаго,
Абдулъ-Азиса, Абдулъ-Гамида.
На одной изъ колоннъ Айя-Софіи, на высот н сколькихъ саженей вы увидите отпечатокъ руки, выгравированный на мрамор .
Это отпечатокъ руки Мемета.
Великаго Мемета, Мемета—Завоевателя, Мемета,
взявшаго Царь-Градъ и, въ благодарность, посвятявшаго соборъ Софіи Аллаху, богу войны и поб ды.
Пали твердыни Царь-Града, и турки ринулись въ
городъ, избивая все передъ собой.
Въ ужас жители б жали въ соборъ Св. Софія,
укрыться тамъ, умереть у алтаря.
^Ь^..
131
Ф
&и
132
^
Соборъ былъ переполненъ. Об зум вші отъ страха
люди взбирались другь на друга. Гора задавленныхъ
росла. Трулы во много рядовъ покрывали полъ. Эта
кровавая масса челов ческаго мяса выросла въ н сколько саженея. Тогда въ храмъ ворвалась толпа
янычаръ. Началась поголовная р зня. Янычары выр эывали все, что попадалось ясивого на этой гор
труповъ.
Оь площади донеслись кликя радости, торжества,
восторга!
ОпьяненныЯ поб доЯ, ъ соборъ на кон во весь
опоръ влет лъ Меметъ.
Брызгая кровью изъ-подъ копытъ, словно птица,
взлет лъ его конь на груду т лъ.
И сказалъ поб дитель Меметъ, глядя на залитый
кровью великол пныЯ храмъ:
— Довольно!
И р зня прекратилась.
— Съ этихъ поръ Византія принадлежитъ правов рнымъ, и этотъ храмъ я посвящаю Аллаху!
Меметъ пагнулся съ с дла, омочилъ свою руку въ
теплой крови и ударилъ ладонью по холони .
На мрамор отпечаталась кровавая ладояь.
Это была печать Мемета.
Кинжалами, саблями и ятаганами янычары тотчаоъ
выгравировали на мраморной холонн отпечатокъ
руки великаго Мем та.
Таковъ былъ Меметъ, истянныЯ представитель
воинствующаго Ислама, Ислама, пропов дующаго священную ненависть къ гяурамъ, пророчащаго весь
міръ повергвуть къ ногамъ Пророка.
Меч ть Мемета высится на одномъ изъ холмовъ
Стамбула. Кругомъ нея расположена самая грязнал,
самая азіатская часть города.
Зд сь т снота, зд сь давка необыкновенная. На
каждой квадратной сажени ютится н сколько ч лов къ.
И надъ всей этой округой царитъ духъ великаго
М мета.
ё&
Въ его мечети ц лыЯ день не прерываются гнусливыя завыванія софтъ, нараоп въ читающихъ Коранъ.
Въ двухъ шагахъ отъ мечети Мемета расположена
семинарія,—полу-училище, полу-монастырь, — самая
фанатическая во всей Турціи.
Недоступная соверш нно для любопытствующихъ
иностранцевъ, гд софты встр тятъ васъ бранью и
полными ненависти взглядами.
Зд сь формируется все, что есть самаго непримиримаго въ мусульманскомъ духовенств .
Зд сь эти будущіе муллы, софты, изучаютъ Коранъ,
и распаленное воображеніе рисуетъ имъ картины
священной войны во славу Аллаха и его великаго « 133
Пророка.
Духъ великаго Мем та витаетъ зд сь надъ вс мъ.
Между мечетью Мемета и семинаріей располож нъ
фруктовыЯ- базаръ, грязн йшія изъ базаровъ Стамбула, в чно переполненный толпоЯ б дноты.
На этомъ базар и былъ поданъ сигналъ кър зн
армянъ. Зд сь изступленны софты призывали толпу
фанатиковъ къ избі нію гяуровъ. Эта самая толпа
ринулась въ нижніе кварталы Стамбула, въ Перу, въ
Галату съ криками:
— Смерть гяурамъ!
Это кратеръ того самого вулкана, на которомъ живутъ европеЯцы Константинополя.
Теперь кратеръ временяо затихъ,—хотя патрули
на каждомъ шагу говорятъ вамъ, что въ кратер
что-то клокочетъ.
Вокругъ мечети Мемета, семинаріи и базара сб -
ж
134
1
гаютъ съ холма узенькія, кривыя, извилистыя улицы, по которымъ м стами съ трудомъ про зжаешь
верхомъ.
Нигд иностранецъ не встр титъ столько враждебиыхъ взглядовъ, какъ зд сь, въ этихъ улицахъ, переполн нныхъ правов рными.
Зд сь чаще, ч мъ гд -нибудъ, передъ вами мелькаетъ зеленая чалма челов ка, побывавшаго въ Мекк .
Фанатичный, изступленныв,—онъ вид лъ, приближаясь къ Кааб то, чего н тъ, чудеса, которыя создадо его воспаленно воображеніе,—и разсказываетъ
ти чудеса народу. Зд сь в рятъ всему этому.
Только зд сь,—да еще въ Мекк ,—продолжаютъ
в рить, что міръ будетъ принадлежать правов рнымъ, и что во вс хъ храмахъ всего міра будутъ
раздаваться гнуслилыя завыванія софтъ.
Зд сь живутъ величайшіе политики Стамбула. Восточные люди любятъ заниматься политикой, — имъ
не нужно для этого газетъ: имъ достаточно слуховъ.
И тысячи слуховъ ходятъ въ этомъ самомъ фанатическомъ уголк Стамбула.
— Паша такой-то продалъ Турцію грекамъ.
— Пагаа такой-то бросилъ Исламъ и въ тайн
испов дуетъ христіанство.
И ихъ сердца переполняются неиавистыо къ правов рнымъ, кидающимъ Исламъ, и къ гяурамъ, еовращающимъ правов риыхъ слугь Пророка.
Вой моэдзиновъ, призывающихъ къ молитв съ
минаретопъ мечети Мемета,— похожіА на вой голодныхъ шакаловъ,—кажется имъ голосомъ неба.
Имъ кажется, что это небо воетъ, какъ голодныя
шакалъ, давно не вид вшій крови.
Европа напираетъ со вс хъ сторонъ. Все, что
есть мало-мальски просв щеннаго, цивилизованнаго
въ Константинопол , б жало изъ Стамбула въ Перу,
въ Галату, на бер гу Босфора. Самъ Стамбулъ подается подъ натискомъ Европы, и нижнія улицы его
д лаются вс бол и бол е европейскими.
И только зд сь еще на этомъ холм остаднсь
правов рные, испов дующіе истинныя, воинствующій
Исламъ.
Сбившись въ каррэ вокругъ мечети велякаго Мемета, они стойко выдерживаютъ натискъ Европы, не
сдаются и м чтаютъ о поб д правов рвыхъ нддъ
гяурами и подчиненіи міра Пророку.
Духъ всликаго Мемета, истнннаго елугя Аллаха,
витаетъ надъ ними и благосдовля тъ ихь грезы.
Все дышитъ великол піемъ въ этомъ м ст посл дняго упокоепія султана, прозваннаго В ликол пнымъ.
Въ этой часовн —гробниц , которую Сулейманъ
поотроилъ для себяст ны выложены разноцв тными
фарфоровыми плитами.
Сулеяманъ отдыхаетъ в чнымъ сномъ подъ пестрымъ куполомъ-шатромъ, среди причудливыхъ рисунковъ котораго сверкаютъ, искрятся, горятъ крупны брилліанты.
Горятъ?.. В роятно, гор ли. Страна, когда-то да»
вавшая Великол пныхъ султановъ, давньшъ-давпо,
нав рное, „пустила въ оборотъ" крупны брилліанты, украшавші потолокъ гробницы Сулепмана,—и
въ нашъ в къ фальсификаціи, въ потолк давнымъдавно ужъ, конечно, словно «в зды горятъ... фальшивы брилліанты.
Могъ ли думать объ этомъ оултанъ Сулейманъ,
прозваннып Великол пнымъ?
Лавры Юотиніана не давали ему спать.
А
?$?
И Айя-Софія стояла упрекомъ передъ честолюбивымъ султаномъ.
Какъ? Лучшая изъ мечетей Аллаха, предметъ изумденія ц лаго міра, построена чужестранцами?
Разв онъ н могучій повелитель велнкаго народа?
Разв несм тныя сокровища, лучшіе художники Востока, десятки тысячъ рабочихъ рукъ не въ его распоряженіп? Разв слово его не всесильный законъ?
И онъ не можетъ превзойти славы Юстиніана?
Стамбулъ не можетъ затмить блескомъ Византіи?
Меч ть Сулеимана—это роскошныя, фантастическій
сонъ, лриснившійся восточному владык .
Это сказка Шехеразады въ линіяхъ и краскахъ.
Мулла лоднимаетъ тяжелый кожаный занав съ, закрывающій арку, и вы входите въ полусумракъ огромной мечети.
Строяно несутся вверхъ огромныя пестрыя колонны,
и, словно огромный шатеръ иаъ разноцв тныхъ перядскихъ ковровъ, высится нвдъ ними колокольвый
куполъ. Гигантскія колонны- монолиты; темно-краснаго мрамора поддерживаютъ дортики, отгороженные
причудливыми золотыми р шетками, словно золотая
лоза вьется по уэорной оград .
Эти колонвы привезены изъ Бальбека, изъ его храмовъ, великол пн итихъ въ мір . Подъ этими портиками, за этими р шетками, правов рные когда-то
хранили свои драгоц нности. Отправляясь на богомоль въ Мекку, они приносили сюда все, что было
у нихъ ц ннаго. Золото, парчевыя одежды, чаши,
оружіе, убранное драгоц нными камнями. Зд сь все
это хранилось до ихъ возвращенія.
За этими р ше ками гор ли груды золота, серебра,
драгоц нныхъ камней,—говоря о богатств , величіи,
блеск , великол піи царства султана, котораго весь
міръ звалъ Великол шгымъ.
Словно самоцв тные камни, горятъ въ частыхъ перепл тахъ высокихъ оконъ пестрыя, узорныя стекла.
Зд сь ни день, ни ночь, ни св тъ, ни тьма, Подъ
втимъ пестрымъ небомъ, въ л су этихъ узорныхъ
колоннъ, зд сь сумракъ сказки.
И, входя въ этотъ храмъ, ведикол пн йшія изъ
султановъ могь см ло воскликнуть:
~— Разв я не всесиленъ?—Я властитель правов рныхъ, создающій такіе храмы!
Когда вы дете по Босфору, когда любуетесь его
чудной панорамой,—на Азіатсхоя сторон , на темномъ
фон огромнои горы передъ вами, словно граціозный
призракъ, стройный, изящный б лын мраморный дворецъ.
Онъ стоитъ у самой воды и похожъ на ундину,
которая вышла на берегъ еп ть свою, полную грустиой поэзіи, п сню.
Вотъ-воть, напуганная какимъ,-нибудь шумомъ, он.
енова исчезнеть подъ водоя. И, стоя на палуб , вамъ,
очарованному чуднымъ вид ніемъ, кажется. что опо
воть-вотъ скроется изъ глазъ, растаетъ въ воздух .
Это дворецъ, который несчаотныи султанъ АбдулъАзисъ построилъ для императрицы Евгеніи, хогда
она захот ла провести л то на берегахъ Босфора.
Любуясь съ кладбища Эюба чудиой панорамой, которая разотилается передъ вами, вы увидите на*
л во, въ самой глубин Золотаго Рога, небодыпоя,
б лый, мраморный дворецъ съ узорными башнями.
Стройвыи, граціозныЯ, воздушный ояъ выр зывается овоими изящными контурами на изумрудноя
зедени ходмовъ.
Словно кахое-то граціозное вид аі легкимъ, воздушнымъ шагомъ приближается къ Константивополю.
ч»
137
По легкости, граціи, изяществу постройки, по красот контура, по воздушности линій вы сразу угада те автора этой поэмы изъ б лаго мрамора.
Это загородный дворецъ Абдулъ-Азиса.
Сюда онъ прі зжалъ днемъ, брооая свов великол пный, кружевной дворецъ Долма-Бахче, развлечься,
отдохнуть отъ скучныхъ бес дъ съ визирями и послами, утомительныхъ офиціальныхъ пріемовъ.
Зд сь было н что врод цирка, огромная яма, выложенная мраморомъ, вся залитая св томъ лнвгаимся,
въ нее черезъ стеклянную крышу. На дн этой мраморной пропасти бродили огромные бенгальскіе тигры.
Звонкія мраморныя ст ны гулко отдавали ихъ б іпеный ревъ.
Сидя въ своей лож наверху, Абдулъ-Азисъ часами любовался на игры этихъ царственныхъ животныхъ, на ихъ могучія и граціозныя движ нія.
„~
По ночамъ султанъ часто у зжалъ на Азіатскую
сторону, гд у него былъ дворецъ, такоя-жс б лый
мраморный снаружи, иотд ланный розовымъ мраморомъ внутри. Съ бассеЯнами, комнатами, превращенными въ копровые шатры. Зд сь султанъ вид лъ
оны, которые сулилъ Пророкъ правов рнымъ въ садахъ Аллаха.
Въ Старомъ Серал грустно и одиноко доживаютъ свою жизнь старушки, въ которыхъ никто бы н
узналъ, конечно, стройныхъ газелей гарема АбдулъАаиса. Он могли бы разсказать правов рнымъ обо
вс хъ радостяхъ в ут хахъ Магометова рая. Он вид ли ихъ на пышныхъ оргіяхъ Азиса.
Такъ жилъ этотъ султапъ среди грезъ наяву. Султанъ—поэтъ, создававшіп мраморныя поэмы въ честь
т хъ, кого любилъ. Среди наслажденіА Магометова
рая мечтавшій о б локурой красавиц съ черными
глазами. блиставшей въ Тюльерійскомъ дворц .
Онъ спить теперь в чнымъ сномъ, этотъ Петроній
муоулъманскаго міра, перер завгаіи себ вены, какъ
говорятъ одни, отравленный Гассаномъ, какъ утв рждаюгъ другі .
Надъ нимъ неумолчно гнусавятъ Коранъ. Надъего
гробннцей спускается и горитъ разноцв тными искрами великол пная хрустальная люстра,—подарокъ
императрицы Евгеніи. Около его гробницы стоитъ
пара красивыхъ бронзовыхъ часовъ-—подарокъ императора Наполеона III.
Вм сто старинной, огромной, б лосн жной чалмы,
его гробницу украша тъ маленькая изящная доска,
фасона имъ изобр теннаго, въ честь него называющагося „азизисъ".
И это все, что осталось отъ изн женнаго султана—
поэта, грезившаго раемъ и облекавшаго свои грезы
въ мраморныя поэмы—дворцы.
139
— Чараганъ.
Этого имени нельзя произносить въ Константинопол .
Точно такъ же, какъ имени узника, живущаго въ
немъ.
Зтоть огромный дворецъ напоминаетъ колоссальный мавзолей. Отъ него в етъ холодомъ и тишиной
могиды,—могилы, въ которой живой челов къ.
Ни души кругомъ. Полосатыя сторожевыя будки у
вс хъ воротъ. Словно изваянія, недвижно стоятъчасовые. Ннкто не им етъ права приблизиться къ
дворцу—тюрьм , дворцу—могил , дворцу—мавзол ю
вадъ живымъ челов комъ.
Имя Мурата, братъ султана,—его боится произнести
отецъ сыну.
Иаъ-за пышноя зелени огромнаго сада, изъ-за алыхъ
1
цв тущихъ миндальныхъ деревьевъ, на Чараганъ
смотритъ, словно зорко и пугливо сл дитъ за нимъ,
такой же недоступный, такой же отшельникъ—Ильдызъ-Кіоскъ.
Отъ него по склону холма вьется дорожка къ берегу моря.
У берега, выстроившись въ рядъ, стоятъ три яхты,
всегда подъ парамя, всегда готовыя сняться и отплыть,—словно хозяинъ р шилъ уясе хать итолько
не знаетъ ещ часа отъ зда...
Такова резиденція Абдулъ-Гамида.
140
Таковы мысли, которыя иав ваютъ эти четыре призрака, встаюшд надъ пышнымъ городомъ, тонущимъ
въ розовомъ сумрак заката.
Таково прошлое, настояще , будущве Оттоманской
имперіи.
Когда вы дете по Константинополю, вамъ покаясутъ желтое, потр скавшееся, готово развалиться
старое зданіе министерства иностранныхъ д лъ и
скажутъ его позваніе:
— Блистательная Порта.
Какой это звучитъ злою насм шкой!
ч ы
о в
і
ъ.
(Восточная скаэка).
Однажды Адлахъ спустился на землю, принялъ
видъ самаго, самаго простого челов ка, заш лъ въ
первую попавшуюся д р вню и постучался въ самыя
б дный домъ, къ Али.
— Я усталъ, умираю съ голода!—сказалъ Аллахъ
съ низкимъ поклономъ,—впустите путника.
Б диякъ Али отворшгь ему дверь и сказалъ:
— Усталый путникъ—благословеніс дому. Вояди.
Аллахъ вошелъ.
Семья Али сид ла и ужинала.
— Садись!—сказалъ Али.
Аллахъ с лъ.
Вс отняли у себя по куску и дали ему.
Когда кончили ужинать, вся семья встала на молитву.
Одинъ гость сид лъ и не молился.
Али посмотр лъ на него съ удивленіемъ.
— Раэв ты не хочешь молиться Аллаху?—спросилъ
Али.
Аллахъ улыбнулся.
— А знаешь ли ты, кто у тебя въ гостяхъ? — за«
далъ онъ вопросъ.
'
Али пожалъ плечами.
141
Ф
ф
142
Ж
— Ты мн сказалъ сво имя путникъ. Къ чему
мн знать еще другое?
— Ну, такъ знай же, кто зашелъ въ твой домъ,—
сказалъ путникъ,—я—Аллахъ!
И весь онъ засверкалъ, какъ молнія.
Али повалился въ ноги Аллаху и со слезами воскликнулъ:
— За что мн окязана такая милость? Разв мало
на св т людей богатыхъ и знатныхъ? Есть у наоъ
въ деревн мулла, есть старшина Керимъ, есть богачъ-купецъ Мегсметъ. А ты выбралъ самаго б днаго,
самаго нищаго, Али! Благодарю тебя.
Али поц ловалъ сл дъ ноги Аллаха.
Такъ какъ было ужъ поздно, вс улеглись спать.
Но нс спалось Али. Всю ночь онъ проворочался оъ
оока на боісъ, вс о чемъ-то думалъ. Сл дующій день
весь тожс все о чемъ-то думалъ. Задумчивыя сид лъ
и за ужиномъ и ничего не лъ.
А когда ужинъ кончился, Али не выдержалъ и
обратился къ Аллаху:
— Не разгн вайся на меня, Аллахъ,—что я задамъ
теб вопросъ!
Аллахъ кивиулъ головой и разр шилъ:
— Спрашивай!
— Дивлюсь я!—сказалъ Али,—дивлюсь и никакъ
понять не могу! Есть у насъ въ деревн мулла, челов къ ученый и знатный,—вс при встр ч ему въ
поясъ кланяются. Есть старшина Ксримъ, важный
челов къ,—у него самъ вали останавливаетея, когда
здитъ черезъ нашу деревню. Есть купецъ Мегеметь—
богачъ такой, какихъ, я думаю, по св ту н много.
Ужъ онъ бы сум лъ угостить тебя и уложилъ бы
спать на чистомъ пух . А ты взялъ да и зашелъ къ
Али, б дняку, къ нищему! Должно быть, я угоденъ
теб , Аллахъ? А?
Алл&хъ улыбнулся и отв тилъ:
— Угоденъ!
Али даже разсм ялся отъ радости:
— Вотъ я радъ, что теб угоденъ! Вотъ радъ!
Отлично спалъ въ ту ночь Али. Весело пошелъ
онъ на работу. Веселымъ вернулся домой, с лъ за
ужинъ и весело сказалъ Аллаху:
— А мн , Аллахъ, посл ужина надо съ тоббй
поговорить!
— Поговоримъ посл ужина! — весело отв тилъ
Аллахъ.
-Когда ужинъ кончилоя и жена убрала посуду,
Алн в село обратился къ Аллаху:
— А должно быть, я оч нь угоденъ теб , Аллахъ,
ссли ты ваялъ, да ко мн и зашелъ?! А?
— Да!—отв чалъ съ улыбкой Аллахъ.
— А?—продолжалъ Али со см хомъ,—есть въ дереви мулла, которому вс кланяются, есть старшина, у котораго самъ вали останавливается, есть Мег метъбогачъ, который наворотилъ бы подушекъ до самаго
потолка и десятокъ барановъ къ ужину радъ былъ
бы зар зать. А ты взялъ и пошелъ ко мн , къ б дыяху! Должно-быть, ужъ очень я теб угоденъ?
Скажи, очень?
— Да! Да!—отв тилъ, улыбаясь, Аллахъ.
— Н тъ, ты скажи, д йствительно, я очень угоденъ
т б ?—приставалъ Али,—что ты все *да, да". Ты
разскажи мн , какъ я угоденъ теб ?
— Да, да, да! Очень, очень, очень ты мн угоденъ!—со см хомъ отв чалъ Аллахъ.
— Такъ очень?
— Очень!
— Ну, ладно. Ид мъ, Аллахъ, спать.
На сл дующее утро Ади проснулся въ ещ лучшемъ
расположеніи духа.
144
Весь день ходилъ, улыбаясь, думалъ что-то веселое и радостное. За ужиномъ лъ затроихъи посл
ужина похлопалъ по кол нк Аллаха.
— А я думаю, ты, Аллахъ, ужасно какъ долженъ
радоваться, что я такъ теб угоденъ? А? Скажи-ка
по душ ? Очень радуешься, Аллахъ?
— Очень! Очень!—улыбаясь, отв тилъ Аллахъ.
— Я думаю!—сказалъ Али,—я в дь братъ, Аллахъ, по себ знаю. Мн даже, если собака какая
угодна, такъ и то удовольствіе доставляетъ е вид ть. Такъ, в дь, то собака, а то я! То я, а то ты,
Аллахъ! Воображаю, какъ ты долженъ радоваться, на
меня глядючи! Видишь передъ собой такого утоднаго
для тебя челов ка! Сердце-то, небось, играетъ?
— Играетъ, играетъ! Идемъ спать! — сказалъ Аллахъ.
— Ну, идемъ, поясалуй, и спать!—отв тилъ Али,—
изволь!
Сл дующій день Али ходилъ задумчивый, за ужиномъ вздыхалъ, посматривалъ на Аллаха, и Аллахъ
зам тилъ, что Али р&ть даже незам тно смахнулъ
слезу.
— Чего ты, Али, такой грустный? — спросилъ Аллахъ, когда кончили ужинать.
Али вздохнулъ.
— Да вотъ о теб , Аллахъ, задумался! Что-бы съ
тобой было, если бы меня не было?
— Это какъ такъ?—удивился Аллахъ.
— Что бы ты сталъ безъ меня д лать, Аллахъ?
Посмотри-ка, на двор какой в теръ и холодъ, и
дождь словно плетьми хлещитъ. Что было бы, если бы
такого угоднаго теб челов ка, какъ я, не было?
Куда бы ты лошелъ? Замерзъ бы ты на холоду, на
в тру, на дожд . Нитки бы на теб сухой не было!
А телерь сидишь ты въ тепл , въ сухости. Св тло,
Л о г » р * і »
ь :х»»«к Востоде.
12
и по лъ ты. А все почему? Потому что еоть такоя
угодный теб челов къ, къ которому ты могъзайти!
Погибъ бы ты, Аллахъ, еслибъ меня на св т не
было. Счастливецъ ты, Аллахъ, что я на св т существую. Право, счастливецъ!
Тутъ Аллахъ ужъ не выдержалъ, звонко расхохотался и исчезъ изъ вида
Только на скамь , гд онъ сид лъ, лежала груда
болыпихъ червонцевъ, въ дв тысячи штукъ.
— Батюшки! Како богатство!—всплеснула руками
жена Али,—да что-жъ это такое? Да разв насв т
бываетъ сразу столько денегъ? Да я пом шаюсь!
Но Али отстранилъ е рукою отъ денегъ, пересчиталъ золотые и сказалъ:
— Н-не много!
145
СУДЬЯ
НА
НЕБ
.
(Воеточяая сказка).
146
Азраилъ, ангелъ смерти, летая надъ землей, коенулся своимъ крыломъ мудраго кади Османа.
Судья умеръ, и безсмертная душа его предстала
предъ пророкомъ. Это было у самаго входа въ рай.
Изъ-за деревьевъ, покрытыхъ, словно розовымъ сн гомъ, цв тами, доносился звонъ бубновъ и п ніе
божественныхъ гурій, призывавшее къ неземнымъ
наслажден іямъ.
А издали, изъ дремучихъ л совъ, неслись звуки
роговъ, звонкій топотъ коней и лихіе клики охотниковъ. Храбрые на б лосн жныхъ арабскихъ скакунахъ носились за быстроногими сернами, свир пыми вепрями.
— Пусти меня въ рай!—сказалъ судья Османъ.
— Хорошо! — отв чалъ пророкъ, — но сначала ты
долженъ сказать, ч мъ его заслужилъ. Таковъ у насъ
законъ на неб .
— Законъ?
Судья глубоко поклонился и приложилъ руку къ
челу и къ сердцу, въ знакъ величайшаго почтенія.
— Это хорошо, что у васъ есть законы, и вы ихъ
исполняете. Это я въ васъ хвалю. Законъ долженъ
быть везд , и долженъ исполняться. Это у васъ хо*
рошо устроено.
12»
— Итакъ, ч мъ же ты заслужилъ рая?—спросилъ
великій пророкъ.
— На мн не можетъ быть гр ха! — отв чалъ
судья,—я всю жизнь только и д лалъ, что осуждалъ
гр хъ. Я былъ судьею тамъ, на земл . Я судилъ, и
судилъ очень строго!
— В роятно, ты самъ блисталъ какими-нибудь особеннымИ доброд телями, если судилъ другихъ? Да
еще судилъ строго!—спросилъ пророкъ.
Судья нахмурился.
— Насчетъ доброд телей... не скажу! Я былъ такой же, какъ и вс люди. Но я судилъ потому, что
получалъ за это жалованье!
— Не велика еще доброд тель! — улыбнулся пророкъ,—получать жалованье!Я не знаю ни одногопорочнаго челов ка, который бы отъ этого отказался.
Выходитъ такъ; ты ооуждалъ людей эа то, что у нихъ
н тъ т хъ доброд телей, какихъ н тъ и у т бя. И
за это еще получалъ жалованье! Т , кто получаетъ
жалованье, судятъ т хъ, кто жалованья н получаетъ.
Судья можетъ судить простого смертнаго. А простой
сыертный не можетъ судить судьи, хотя бы судья
и быдъ явно виноватъ. Мудрено что-то!
Чело судьи хмурилось все больш и больше.
—• Я судилъ по законамъ!—сухо сказалъ онъ,—я
зналъ ихъ вс , и по нимъ судилъ.
— Ну, а т , кого ты судилъ,—полюбопытствовалъ
пророкъ,—знали законы?
— 0, н тъ!—съ гордостью отв тилъ судья,—куда
имъ! Это дается не каждому!
— Значитъ, ты судилъ ихъ за неисполнені законовъ, которыхъ они даже и не знали?!—воскликнулъ
пророкъ,—ну, что же ты? Старался о томъ, чтобъ вс
знали законы? Старался просв щать незнающихъ?
— Я судилъ!—съ твердостью отв тилъ судья.
147
148
— Видя, что законы нарушаются,—старался дяты
од лать такъ, чтобъ людямъ не нужно было нарушать законовъ?
— Я получалъ жаловань эа то, чтобъ судить!
Судья мрачно и подозрительно посмотр лъ на
пророка.
Чело судьи наморщилось, глаза были гн вны.
— Ты говоришь неподходящія вещи, пророкъ, долженъ я теб зам тить!—отрого сказалъ онъ,—опасныя вещи! Ты разсуждаешь слишкомъ вольно, пророкъ! По твоимъ разсужденіямъ я подоэр ваю, — н
шіитъ-ли ты, пророкъ? Суннитъ такъ не долженъ
разсуждать, пророкъ! Твои слова лредусмотрены кни*
гами Суннъ!
Судья подумалъ.
— А потому, на основаніи 4-й книги Суннъ, страница 123-я, ч твертая строка сверху, читать со второй
половины, и руководствуясь разъясненіями мудрыхъ
старцевъ, нашихъ святыхъ муллъ, я обвиняю тебя,
пророкъ...
Тутъ пророкъ н выдержалъ и разсм ялся.
— Иди назадъ, на з млю, еудья!—скааалъ онъ,—
ты слишкомъ строгъ для насъ. Тутъ у насъ, на неб ,
гораздо добр е!
И онъ отослалъ премудраго судью обратно на землю.
— Но какъ же это сд лать, когда я умеръ?—воскликиулъ судья,—какъ оформить?
— Прошу считать твою смерть нед йствительноя!—
улыбнулся пророкъ.
— А! Такъ хорошо! Раэъ такъ оформлено, я согласенъ!
И оудъя вернулся на землю.
БЕЗЪ АЛЛАХА.
(Арабокая скаэка).
Однажды Аллаху надо ло быть Аллахомъ.
Онъ покинулъ свой тронъ и чертоги, спустился на
землю и сд лался самьшъ обыкновеннымъ челов комъ. Купался въ р к , спалъ на трав , собиралъ
ягоды и питался ими.
Засыпалъ вм ст съ жаворонками и просыпался,
вогда солнц щекотало ему р сницы.
Каждый день солнце воходило и заходило. Въ ненастные дни ш лъ дождикъ, Птицы п ли, рыба плескалась въ вод .
Какъ будто ничего и не случилось!
Аллахъ съ улыбкой гляд лъ кругомъ и думалъ:
— Міръ, какъ камушекъ съ горы. Толкнулъ его,
онъ самъ собой и катится.
И захот лось Аллаху посмотр ть:
— Какъ-то живутъ безъ меня люди? Птицы,—т
глупы. И рыбы тоже глупы. А вотъ, какъ-то беаъ
Аллаха живутъ умные люди? Лучше или хуже?
Подумалъ, оставилъ поля, луга и рощи и отправился въ Багдадъ.
— Стоитъ ли ужъ и городъ-то на м ст ?—думалъ
Аллахъ.
А городъ стоялъ на своемъ м ст . Ослы кричатъ,
верблюды кричатъ, и люди кричатъ. Ослы работаютъ, верблюды работаютъ, и люди работаютъ.
^ Ь ^ .
«Я*.
150
Все, какъ было и раньше!
— Толысо моего им ни ужъ никто не поминаеть!—
лодумалъ Аллахъ.
Захот лось ему узнать, о чемъ люди разговариваютъ. Пошелъ Аллахъ на базаръ.
Входитъ на базаръ и видитъ: торговецъ продаетъ
лошадь молодому парню.
— Клянусь Аллахомъ,—кричитъ торговецъ,—конь
совс мъ молодой! Три года всего, какъ отъ матери
отняли. Ахъ, какой конь! Сядешь на него, витяземъ
будешь. Клянусь Аллахомъ, что витяземъ! И беэъ
пороковъ конь! Вотъ теб Аллахъ, ни одного порока!
Ни самаго маленькаго!
А парень смотритъ на коня:
«— Ой, такъ ли?
Торговецъ даже руками всплеснулъ и за чалму
схватился:
— ОА, какоя глупый! Оя, какой глупый челов къ!
Такихъ глупыхъ я еще и не видывалъ! Какь же
такъ, если я теб Аллахомъ клянусь? Что же мн ,
потвоему, своей души не жадко!
Пар нь взялъ коня и заплатилъ чистымъ золотомъ.
Аллажъ- далъ имъ кончить д ло и подошелъ къ
торговцу.
— Какъ же такъ, добрыя челов къ? Ты Аллахомъ
клянешься, а в дь Аллаха-то и н тъ больше!
Торговецъ въ это вр мя пряталъ эолото въ кошель.
Тряхнулъ кошелемъ, послушалъ звонъ и усм хнулся.
— А хоть бы и такъ? Да раэв , спрашива тся,
иначе-то онъ купилъ бы у меня коня? В дь конь-то
старый, да и копыто у него треснувшее!
Улыбнулся Аллахъ и пошелъ дальше.
А навстр чу ему носилыцикъ Гуссейнъ. Куль такой несетъ,—вдвое больше, ч мъ онъ самъ. А за иосилыцикомъ Гуссейномъ—купецъ Ибрагимъ.
У Гуссейна подъ кулемъ ноги подкашиваются. Псть
градомъ льетъ. Глаза на лобъ выл зли.
А Ибрагимъ идетъ сл домъ и приговариваетъ:
— Аллаха ты не боишься, Гуссейнъ! Взялся куль
нестн, а несешь тихо! Этакъ мы въ день и трехъ
кулей не перенесемъ. Нехорошо, Гуссейнъ! Н хорошо!
Ты бы хоть о душ подумалъ! В дь Аллахъ-то все
видитъ, какъ ты л ниво работаешь! Аллахъ тебя накажетъ, Гуссейнъ.
Аллахъ взялъ Ибрагима за руку и отвелъ его въ
сторону.
— Чего ты все Аллаха на каждомъ шагу поминаешь?
В дь, Аллаха-то н ту!
Ибрагимъ почесалъ шею.
— Слышалъ я объ этомъ! Да в дь что-жъ ты под лаешь? Какъ инач Гуссейна заставить кули поскор е таскать? Кули-то тяжелы. Д н гъ ему за это
прибавить,—убытокъ. Отколотить,—такъ Гуссейнъ поздоров е меня, самого еще отколотитъ. Къ вали его
отвести,—такъ ГуссеАнъ по дорог сб житъ. А Аллахъ-то и вс хъ сильн е, и отъ Аллаха никуда н
еб жишь,—вотъ я его Аллахомъ и пугаю!
Покачалъ головою Аллахъ и пошелъ дальше.
И везд , куда только Аллахъ ни заглядывалъ,
только и слышалось, что:
— Аллахъ! Аллахъ! да Аллахъ!
А день ужъ скяонился къ вечеру.
Поб жали оть домовъ длинныя т ни, пожаромъ
эапылали псбеса,—и съ минарета понеслась протяжная, протяжная п снь муэдзина:
— Ля ллль аго илль Аяла...
Остановился Аллахъ около мечети, поклонился
мулл и сказалъ:
— Чего же ты народъ въ мечеть собираешь? В дь
Аллаха больше н тъ!
&-.
!
152
Мулла даж вскочилъ въ испуг .
— Тише ты! Помалкивай! Накричишь, услышатъ. Н чего скаэать, хорошъ мн тогда поч тъ будетъ! Ктожъ
ко мн
пойдеть, коли узнаютъ, что Аллаха н тъ!
Аллахъ нахмурилъ брови и огненнымъ столбомъ
взвился къ небесамъ на глазахъ он м вшаго и грохнувшагося на землю муллы.
Аллахъ вернулоя въ свои чертоги и с лъ на свой
тронъ. И н съ улыбкой ужъ, какъ прежде, гляд лъ
на землю, которая была у его ногъ.
Когда первая же душа правов рнаго предстала
предъ Аллахомъ, робкая и трепешущая, Аллахъ посмотр лъ на нее испытующимъ окомъ и спросилъ:
— Ну, а что хорошаго сд лалъ ты, челов къ, ь
жизни!
— Имя твое н сходило у меня съ устъ!—отв чала душа.
Аллахъ покачалъ головой:
— Ну, дальше?
— Чтобъ я ни предпринималъ, чтобы ни д лалъ,—
все оъ именемъ Аллаха.
— Хорошо! Хорошо!—п ребилъ Аллахъ,—дальше-то,
что ты д лалъ хорошаго въ жизни?
— А я и другимъ внушалъ, чтобъ помнили Аллаха!—отв чала душа,—н толысо самъ помнилъ!
Другимъ, на каждомъ шагу, съ к мъ только им лъ
д ло,—вс мъ напоминалъ про Аллаха.
— Экіл усердный какой!—усм хнулся Аллахъ,—
ну, а нажилъ при атомъ ты много?
Душа задрожала:
— То-то!—сказалъ Аллахъ и отвернулся.
А къ душ ползкомъ, ползкомъ подобрался Шаятанъ, схватилъ ее за ноги и поволокъ.
Такъ прогн вался на землю Аллахъ.
КОНЧИНА МІРА.
Я хочу раэсказать вамъ н сколысо легендъ о кончин міра, которыя я слышалъ въ т счастливые
дни, когда странствовалъ по изумруднымъ долинамъ
и с рымъ, печальнымъ горамъ Іудеи.
По м стному мусульманскому лреданію, встр ча
Актихриста съ Христомъ произовдетъ у воротъ города Лидды.
И зтотъ посл дній бой, который р шитъ судьбу
міра, произойдетъ у воротъ маленькаго арабскаго городка, скор е деревушки.
Но Лидда, крошка-городокъ, расподоженный близъ
Рамле, древней Аримафеи, когда-то былъ могучей
кр постью и ечитался „ключомъ къ Іудеи". Въ Лидд
гробница Георгія Поб доносца, по преданію у воротъ
того города поб дившаго страшнаго дракона. Отголоски этого слышатся въ легенд о посд дней битв
у воротъ Лидды.
Это будетъ въ предпосл дній день земли.
Царь и поб дитель всего міра Антихристъ на разсв т подойдетъ со своимъ воинствомъ къ ст намъ
Лидды, чтобы взять этотъ „ключъ Іудеи" и итти поб доносно въ Іерусалимъ и возс сть на Сіон богомъ-царемъ.
Изукрашенное, нзубранное драгоц нностями, безчисленно будетъ его воинство. За войскомъ будетъ
153
сл довать безконечныя обозъ съ драгоц нностями,
съ продавцами р дкостей, съ блудницами, ихъ слугами.
Ржаніе коней, крики ооловъ, верблюдовъ, слоновъ,
воинственные вопли, богохульныя п сни, сладострастная музыка сольются въ одинъ страшныя ревъ, отъ
котораго дрогнетъ земля.
На черномъ кон , въ черныхъ досп хахъ подъдетъ къ городскимъ воротамъ Антихристъ, съ гордои презрительной улыбкой на бл дныхъ губахъ и
въ черныхъ, молніи мечущихъ глазахъ.
И будетъ онъ убранъ въ алмазы и рубины, и будутъ алмазы сверкать, какъ слезы, рубины — какъ
кровь.
И будетъ въ рукахъ его щитъ изъ драгоц нныхъ
камней невиданной величины и неслыханной ц нности, въ которыхъ будеть гор ть огонь ада.
И будетъ на чел его печать,—беэстыдныя знакъ,
прикрытый другимъ, безстыдн йшимъ—изъ драгоц нныхъ камней.
И дрогнетъ все предъ видомъ его, и пр дъ щитомъ
его, и предъ п чатью его. И дрогнеть земля подъ
копытами огнедышащаго коня его.
И лодъ детъ онъ къ воротамъ Лидды.
И откроются ворота Лидды, и вы детъ отгуда Всадникъ на б ломъ кон .
Везъ шлема. Волосы Его будутъ падать по плечамъ
на б лыя, какъ сн гъ, одежды и на серебряныя
латы, покрывающія Ёго плечи.
И въ рук Его будетъ серебрявый мечъ.
И разверзнутся небеса, и съ небесъ, какъ потоки.
дождя, польютея легіоны серафимовъ, херувимовъ,
архангеловъ и ангеловъ, въ одеждахъ б лыхъ, какъ
он гъ, съ волосамн изъ чистаго золота, ео сверкающими, поднятыми къ небу, с ребряными мечами.
И будуть п ть они: .Осанна".
И остановятся два воинотва. И будутъ одни стоять
съ м чами, поднятыми къ небу, и п ть „Осанку", а
другіе—сгорать отъ любопытства, глядя настрашный
бои, и ждать его иохода, чтобы ночью, при блеск
костровъ, мерзкими итрами и пляоками отпраздновать поб ду.
И рвутся воадники другъ на друга и будутъ сражаться не только они, но и кони ихъ.
И ц лый д нь буд ть длиться эта страшная битва.
Когда же солнц коснется глади Средиэемнаго
моря, и его лучи, скользя по далинамъ Іудеи, зажгутъ ихъ изумруднымъ огнемъ, тогда, словно молвія, сверкн ть въ посл днихъ лучахъ заходящаго
солнца мечъ Христа н однимъ ударомъ Онъ разрубитъ нополамъ н толысо чернаго всадника, но и
коня его. И см шается черная кровь Антихриста съ
кровью скота.
И при вид этого, безуміе ужаса охватитъ вояско
Антихриста и, осл пленные страхомъ, кинутся они
убивать другъ друга.
И польется кровь ихъ, и поднимется вьгше кол на, н въ зтой крови утонуть раненые и умирающіе.
А воины Христа, поднявши къ н бу свои сверкаюшде мечи, будутъ п ть „Осанну" Вышн му Вогу.
И когда солнце кннетъ свой посл дній, прощальный лучъ, онъ съ ужасомъ задрожитъ въ озер
крови.
И это будетъ посл дняя кровь, которую увидить
солнце на земл .
И тьма въ лосл дній разъ обниметъ з млю.
Такъ, по мусульманской лег нд , произойдетъ оой
между Христомъ и антихристомъ у воротъ Лидды,
въ пр дпосл дній д нь эемли.
«•»-
Перейдемъ теперь къ колтской легенд , которая
витаетъ надъ додиной страшяаго суда, надъ долиной
Іосафа, полной челов чеокаго праха, на которой, какъ
разбросанныя безчисленныя кости, б л ютъ надгробные памятники.
Это будетъ въ предразсв тный часъ того отрашнаго дня, медленно и страшно прозвучитъ среди
тьмы труба архангела и пронесется надъ земл й отъ
края до края.
И какъ наполняется долина въ предразсв тный
чаоъ б ловатымъ туманомъ, такъ наполнится она
тогда толпами призраковъ, бл дныхъ, дрожащихъ.
Какъ облака, б л я во тьм , понесутся они толпами надъ з млей отовсюду и наполнятъ долину Госафата, долину Страшнаго суда, полные ужаса и
страшныхъ ожидадій.
Солнде н взойдетъ въ тотъ день надъ землеи,
какъ оно всходитъ воегда надъ Элеонскон гороа,
окружая ея вершину блескомъ золотыхъ лучей.
Вм сто солнца въ тотъ день на Элеонскои гор
взойдетъ Христосъ. И невиданяымъ, дивнымъ св томъ озарится весь міръ.
И какъ колеблется туманъ при лучахъ солнца, такъ
заколеблются въ долин толпы воскресшихъ изъ
мертвыхъ, и ницъ падутъ они предъ лучезарнымъ
св томъ Солнца—Христа. И только одинъ не падетъ
ницъ. У одного не согнутся кол ни.
Тамъ, гд долина Іосафата, долкна страшнаго суда,
сливается съ долиной Геннона, долиной казни, оурово
поднимается къ небу гора Злого Сов щанія.
На ея вершин , дрожа листьями, словно о чемъ-то
съ ужасомъ вопоминая, стоитъ одинокое дерево, мрачное, черное въ голубой лазури неба.
Словно злой духъ, распластавъ свои крылья, стоитъ
надъ страшной долиноя Геннона.
Это—дерево Іуды.
Подъ этимъ деревомъ будетъ стоять тогда Іуда.
Онъ одинъ не падетъ, н сможетъ благогов яно
пасть ницъ предъ Христомъ.
Такъ они будутъ стоять другъ передъ другомъ на
разстояніи долины: Христосъ на Элеонской гор ,
]уда на гор Злого Сов щанія.
И широко раскрытыми отъ ужаса глазами увидитъ
Іуда, что Христосъ сходитъ съ горы. По склону горы
Онъ спустится въ садъ ГеесиманскіА. Вотъ Онъ вышелъ изъ сада, идетъ по долин , поднимается на
гору Злого Сов щанія... Ближе... Ближе...
Отъ ужаса захочеть крикнуть Іуда, — не сможетъ.
Захочетъ пасть къ ногамъ,—не въ силахъ.
И остановится предъ Іудой Христосъ, и зазвучить
голосъ Бго, кроткій и добрый, какъ тогда;
— Радуяся, ученикъ!
И отдастъ Христосъ Іуд тоть поц луй, который
Іуда далъ Бму тогда въ Геесиманскомъ саду.
И упадетъ къ ногамъ Христа прощеннын гр шникъ, и зарыдаетъ онъ, спрятавълицо въб лосн ж
ныя одежды Христа.
Первый прошенный гр шникъ въ тотъ день,—Іуда,
какъ первымъ праведникомъ христіанства былъ прощенный разбойникъ.
И возсядеть Господь на Сіон судить живыхъ и
мертвыхъ—живыхъ.
—- И зарыдаютъ предъ Нимъ гр швихи, и зарыдають за нихъ ближніе ихъ! — говоритъ другая легенда—м стныхъ арабовъ.
И будутъ молить за гр шниковъ отцы ихъ и матери ихъ:
— Боже, насъ накажи за то, что мы родили этихъ
ж
гр шннковъ! Боже, сжалься надъ ними, нашими
д тьми!
И вс хъ ироститъ Господь, ради слезъ отцовъ и
матерей ихъ.
И предстанутъ предъ Нимъ люди, за которыхъ некому будетъ просить.
Д ти гр ха и позора, никогда не вид вшія ласкъ
матери, не знавшія отца.
И скажетъ имъ Господь:
— Кто же будетъ за вас просить? Чьи слезы осушу
Я, если вамъ дарую прощенье?
И встанетъ тогда Рахиль, всликая, страдавшая мать.
Рахиль, которая др млетъ въ гробниц своея между
Веелеемомъ и Іерусалимомъ.
Рахиль, къ гробниц которой стекаются съ мольбами удрученныя скорбью христіанки, еврейки, магометанки, прося объ исц леніи больныхъ д тей своихъ.
Ницъ падетъ великая Рахиль предъ престоломъ
Всемогущаго Бога и снова услышитъ міръ плачъ
Рахили.
И скажетъ она предъ Господомъ рыдая:
— Всемогущій! Ради слезъ, что были пролиты мною!
Ради страдашя матери, которыя я испытала! Ради
великаго, материнскаго горя, прости и помилуй этихъ
несчастныхъ, съ зачерств вшими сердцами, никогда
не энавшихъ ласки матери! Не осуди ихъ; Благой и
Правый! Слезы Рахили отри!
И простретъ надъ нею Свой скип тръ Великій и
Правый и скажетъ:
— Встань. многострадавшая мать!
И укажетъ Онъ несчастнымъ д тямъ гр ха и порока, никогда не знавшимъ ласки матери, и скажетъ:
— Вотъ мать ваша!
И укажетъ Онъ Рахили на нихъ и скажетъ:
— Мать, вотъ д ти твои.
И осушатся слезы Рахили.
И будетъ денъ суда днемъ радости.
И вс хъ проститъ Господь Великій и Правый.
Тахъ говоритъ арабская легенда.
Онъ вс хъ проститъ?
Вс хъ.
Если мы, ограниченные, видящіе, понимающіе такъ
мало,—мы, которы видимъ только д ла и не энаемъ
мыслей чужнхъ; если мы, хорошенько узнавъ все,
вс причины, н мож мъ винить челов ка въ томъ,
что онъ сд ладъ дурного, такъ неуж ли Онъ, который читаетъ въ сердцахъ и мысляхъ, знаетъ вс причивы, Онъ не проститъ? Онъ осудитъ жалкихъ и
слабыхъ?
Такъ думають эти людв, д ти сердцемъ и умомъ.
Этимъ южанамъ, подъ голубой эмалью неба, согр тымъ мягкими, ласковыми солнечными лучами, многое кажется инач , ч мъ намъ.
В дь въ сувдности, вс эти христіане, евреи, магометане Палестины живутъ на очетъ близости Божества, живутъ отъ т хъ паломниковъ, которые приходятъ сюда поклонитьоя Божеству, живутъ отъ т хъ
пожер вованій, которыя стекаются сюда во Имя Божества.
Божество даетъ имъ все.
И Божество лредставляется имъ кроткимъ и ласковымъ, проливающнмъ на міръ только потокъ благод янія.
— Это проиэоидетъ такъ! — говорилъ мн мулла,
стоя со мноя у одного изъ оконъ священн йшея мечети, построенноя на томъ м ст , гд , по преданью,
была Святая Святыхъ Соломонова храма.
160
Это будетъ въ тотъ день, когда Кааба по воздуху
прииесется изъ Мекки къ дверямъ мечети Омара.
Мечети Омара, посреди котороА поднимается с рая, пепельная схала, вершнна горы Моріа, гд Авраамъ хот лъ принести въ жертву Богу сына своего
Исаака.
Страшная скала, вмсящая надъ бездкоя. Въ пещер
надъ нею мулла ударяетъ въ полъ своею палкой.
— Слышите вы втотъ эвукъ, которыя доносится
изъ другого міра?
Подъ зтой пещероя бездна, колодеэь душъ, гд
етонутъ н летають во тьм , въ ожиданьи посл дняго
- суда, томящіяся души усопшихъ.
Въ тотъ день на вершин Моріа возсядетъ Всесильныя и будутъ въ рукахъ Его кияжалъ и факелъ.
И дастъ Онъ кинжалъ пророку Своему, и броситъ
Онъ факелъ въ долину Геннона.
И вепыхнетъ адскія огонь въ долин Геннона, и
огненная р ка паполнитъ долину Іосафата.
И положитъ пророкъ кинжалъ. какъ иостъ чрезъ
долнну, ккнжалъ—остріемъ вверхъ.
И будеть кинжалъ лежать острымъ хонцомъ на
Элеонскоя гор , а рукоятью у окна священн йшей
мечети.
И станутъ: у острія кинжала — Христосъ, у рукояти—Магометъ.
И пойлуть вс надъ огненяоя р кою по острію
киижала.
Праведные храбро, потому что храбрость есть соэнаніе лравоты лредъ Господомъ и небояэнь пред*
етатъ предъ судомъ Его. Гр шиики—труслнвыми и
робкими шагами.
И персядутъ вс праведники невредимыми по
острію кинжала. а гр шники еорвутся и упадутъ въ
огяенную р ку.
И предстанутъ праведники передъ Аллахомъ, и
раскроетъ Всемогущій ихъ души и прочтетъ ихъ, какъ
книги.
И прочтетъ вс помыслы и вс желанія ихъ и
возрадуется духомъ, потому что прочтетъ славу Себ
въ желаніяхъ и помыслахъ ихъ.
— И будетъ Онъ читать души ихъ в чно, какъ
в чно мы читаемъ Коранъ.
И будутъ радость и наслажденіе Его в чны, и в ч*
ную радость и в чное наслажденіе подаритъ Онъ
праведникамъ Своимъ.
— Это будетъ такъ!—говорилъ мн старый еврей,—
прі хавшій въ Іерусалимъ умирать.
Дряхлып, б лый, какъ лунь, старикъ, гр втійся
подъ родимымъ солнцемъ въ ожиданіи, пока об тованная земля возьметъ его кости.
— Это будетъ такъ.
Въ тотъ страшный день всп нится и выступигь
изъ береговъ потокъ Кедрскій, и бушующія волны
его наполнятъ долину Іосафата.
И. протянутся надъ бушующими волнами два моста:
литой изъ стали и бумажный, изъ тонкой прозрачной
бумаги.
И устремятся вс народы на литой изъ стали мостъ:
И вс мъ наядется зд сь м сто, вс мъ, кром народа-изгнанника.
И какъ.всегдаивезд , скажутъ народу—Агасферу:
— Теб н тъ м ста между нами! Иди отъ насъ!
И не пустятъ они избранный народъ на литой изъ
стали мостъ и скажутъ:
— Идите по мосту изъ бумаги!
И полныЯ ужаса, отчаянья и покорности, вступитъ народъ на мосгь изъ бумаги.
7 - 358
161
І|'
И снова повторится тогда, что было съ Фараономъ.
когда онъ гналъ нэбранный народъ. II иогибъ Фараонъ, и воины его, и колесиицы его, и кони его.
Рухнетъ литой изь стали мостъ и невредимымъ
пройдетъ избранный иародъ по дрожащему мосту изъ
бумагн. И воспоетъ онъ славу Тому, Чье Имя не дерзаетъ произнести языкь
^Ь^-.
162
— Это будеть такъ! — говорилъ мл индусъ, учсбраминъ, возвращавшійся въ Калькутту изьВаингтона, гд онъ два года занималъ въ универсика едру браминизма.
— Душа — частица божества. И божество всякой
частицей своей хочотъ внссти благо въ жизнь. Назначеніе душн—внссти въ міръ какъ можно больше
блага. Во вс отраслн жизни. Для этого душа принима ть вс формы жизни: д лается цв ткомъ, животнымъ, челов комъ. И во вс хъ этихъ формахъ
жизни достигаетъ совершснства. Она д лается лучшимъ изъ людей, лучшимъ изъ цв тковъ, достигаетъ
сов ршенства, какого только можетъ достигнуть животное. И вотъ, когда она во вс хъ проявленіяхъ
жизни достигала совершенства, внесла въ жнзнь
столько блага, сколько могла, ея д ло окончено, она
погружается вь покон. Вь овое первоначальное состояиіе божества. Нед ланія іі недуманія. В дь Богъ
не думаетъ, какъ но думаетъ камень. Но недуманіе
Вога не есть недуманіе камня. Камень не думаетъ,
потому что его ннчто не интересуетъ. Богъ не думаетъ, потому что Онъ все знаетъ. Ему не надо думать, — это полный покон, состояніе Божества, когда
каждая частица Боясества, когда вс души исполнятъ
свое назначеніе,—вс погрузятся въ этотъ божественный покой,—это и будетъ конецъ міра.
РОЖДЕСТВО ХРИСТА.
(Мусулъчанская легенда).
Н тъ Бога, кром Бдинаго Бога, и Іисусъ Пророкъ Его.
Такъ говорилъ Всемогущія, слава Его цв тетъ, как ь
цв ты на земл , и благоуханіе славы Его наполняеть
вселенную:
— Миръ и радость Моей земл ! Миръ и радооть
Моимъ людямъ! Полна благочестіемъ земля Моя, ц
в рой въ Меня горягь сердца людея. Вьется дьшъ
надъ земл й и къ престолу Моему поднимается ароматъ молитвъ и куреній. Драгоц ннымп храмамн
блещетъ земля, въ честь Мою они воздвигаютъ драгоц нныя храмы, чтобы славить въ нихъ имя Мое.
Радость и миръ возлюбленной земл ! Радость и миръ
возлюбленнымъ людямъ!
Такъ- говорилъ Судія, Который судитъ и небо и
землю:
— Счастье и радость земл ! Счастье н радооть*
людямъ Моимъ! Мое Имя имъ свято. Въ честь Меня
горятъ на солнц щиты и шлемы. Во славу Мою
поднимаютъ они мечи и копья. И посылаютъ въ небо
свои души.
Радостъ, радость и счастье эемл ! Благословляю Я
Моихъ людей. Такъ говорилъ ВсеСлагой, посылающіа
къ намъ пророковъ:
щ ^?
м
^
»
1 ъ
\
•'
&164
то
- Но не въ храмахъ, не въ битвахъ Я. Я въ
любви. Любовью ко Мн и благочестіемъ полны ихъ
сердца, — но н тъ въ нихъ любви другъ къ другу.
Благословснна да будетъ земля и люди на нея. Миръ
и любовь да процв тутъ на земл ! Пошлю имъ пророка. Пусть откроетъ ймъ зав ты Мои.
Такъ говорилъ Аллахъ, и было дыханіе Его, какъ
дыханіе весны.
И предсталъ предъ Нимъ витязь витязей на б ломъ кон Гавріилъ, любимый посланникъ Аллаха.
И предсталъ на б ломъ крылатомъ кон среди
сн жнаго поля изъ серафимовъ, радостно трепетавшихъ маленькими б лыми крылышками.
И съ радостью внималъ онъ словамъ Единаго Бога,
Имя Котораго да славится во в ки в ковъ.
— Иди на землю и отъ небеснаго огня, зажги въ
сердц новорожденнаго ребенка любовь къ людямъ.
Пусть прин сетъ онъ на землю миръ и любовь.
Такъ говорилъ Всемогущій и дунулъ дыханьемъ
Своимъ, и отъ дыханья Его вспыхнулъ факелъ въ
рук Гавріила. И спустился Гавріилъ надъ домомъ
самаго могучаго царя на земл .
На трон лежалъ сынъ царя, псрвенецъ, только
что рожденный царицей. И стояли передъ нимъ на
кол няхъ воины и народъ, и клялись онн въ в рности царскому первенцу.
И сказалъ Гавріилъ царю:
— Счастье и радость теб ! Сынъ твоя избранъ
Аллахомъ. Имъ воцарятся на земл миръ и любовь.
Я зажгу въ его сердц небесный огонь. Онъ будетъ
кротость, онъ будетъ любовь. Онъ будетъ прощать своихъ враговъ, онъ не будетъ мстить за обиды, онъ
никогда не подниметъ меча.
И упалъ царь ницъ передъ посланникомъ Божіимъ
и разодралъ на себ одежды и сказалъ:
— Горе мн , горе — за что прогн валъ я Аллаха!
За что долженъ я быть отцомъ труса! Сынъ могучаго царя,—будетъ лобызать руку враговъ! Онъ будетъ глотать обиды, какъ посл дній изъ рабовъ.
Сынъ, который никогда не будегь держать въ рукахъ
оружія. 0, лучше бы ему не родиться. 0, лучше бы
его мать покрыла меня позоромъ, оставивъ безд тнымъ! 0, лучше бы я умеръ до его зачатья, ч мъ
вид ть своими глазами это безславіе! Посланниісъ
неба! Да минуетъ меня столь великій гн въ Божій!
Сжалься! Отврати свой пылающій факелъ отъ моего
дома.
И опечаленный архангелъ отлет лъ и постучалъ
въ дверь богача.
Слава богача была громче славы царей. Она наполняла вс царства. По вс мъ странамъ шли его
караваны, по вс мъ морямъ плыли его корабли, развозя во пс концы св та несм тныя богатства.
Все было у богача, и лишь одного сокровища молилъ благочестивый богачъ у Аллаха: насл дникасына. И у него родился сынъ.
Въ этотъ радостный часъ н предсталъ предъ богачомъ посланникъ Аллаха:
— Счастье и радость теб ! Неизреченное счастье
пос ща тъ тебя. Твой сынъ избранъ Аллахомъ. Имя
его будетъ Любовь, и любовью къ людямъ зажжется
его сердце. Оиъ ут шитъ слезы, горе. Онъ раздастъ
нищимъ свое достояніе. Онъ самъ будегь ходить,
какъ посл дній б днякъ, счастливый и радостный
любовью къ людямъ!
И упалъ богачъ ницъ передъ посланникомъ Аллаха и сорвалъ съ ссбя драгоц нныя украшенія, и
зарыдалъ:
— 0, горе мн ! За что м ня иос тило такое проклятье?! Въ наказаніе за корыстолюбіе казнитъ меня
ж
165
166
Аллахъ! Зач мъ я копилъ несм тныя богатства?! Моя
сынъ будстъ нишимъ. Онъ раздастъ все, что скопилъ
его отецъ! Сынъ-расточитель—.какая казнь можеть
быть зл е для богача-отца?! 0, какими жертвдми умилостивить мн Аллаха, чтобъ онъ отвратнлъ гибель
отъ моего дома?! Какіе храмы воздвигнуть Ему, чтобы
Онъ смилостивился надъ моимъ благочестіемъ и не
губилъ моего ребенка?!
Такъ рыдалъ богачъ, и опечаленныя посланыикъ
неба сжалился и отлет лъ отъ его дома.
Какъ орелъ спустился онъ въ холодную зимнюю
ночь въ пещеру, гд завывалъ в теръ, и молодая
мать склонилась надъ младенцемъ, который умиралъ
отъ стужи.
Она родила Его эд сь, не им я пріюта даже въ
8ту ночь.
И жаль стало архангелу умирающаго Младенца, и
коснулся онъ Его своимъ пылающимъ факеломъ,
чтобъ согр тъ, и улыбнулся Младенецъ.
И отъ улыбки Его радостно засм ялнсь зв зды.
И въ ужас сказалъ Гавріилъ:
— Что я сд лалъ съ даннымъ мн Аллахомъ огнемъ! Въ чьи слабыя руки отдалъ я даръ Аллаха?!
Твой сынъ избранъ теперь Аллахомъ!
И упала ницъ Молодая Мать и сказала:
— Пусть будетъ, какъ угодно Вогу!
И въ ужас стоялъ Гавріилъ.
И раздался голосъ Аллаха и см хъ Всеблагого.
Отъ радости см ялся Аллахъ, и см ялись зв зды,
и см ялась луна, и см ялся Младенецъ.
— Гаврінлъ! Гавріилъ! Такъ ли ты выполняешь
волю Мою? Для Меня ль, Всемогущаго, есть цари?
Предо Мною лн, Кто властенъ вс мъ, есть богачи?
Предъ Всесильнымъ ли сильные есть? Не ве ли
равны предо Мной? И кто Мои цари? Мои цари въ
.лохмотьяхъ, Мои цари у храмов и на торжищахъ народиыхъ, въ пыли, во прах , въ ранахъ лежатъ Мои
цари. Моимъ царямъ открыты вс помыслы Господни,
Моимъ царямъ открыты объятія Мои. Мои цари богаты, кесм тными дарами они над лены. Ихъ слезы—брильянты; рубины—ихъ сордце. Изъ ихъ сердецъ сплетаю Себ в исцъ въ весельь. Слезами
убираю я мантію Свою. Мои цари могучи. Проклятьс
ихъ—прикаэъ Мн . Приказъ ихъ исполняю. Слова—
мсчи стальные. Ихъ взгляды—стр лъ могуч й. ВоАска же ихъ несм тны: вс ангелы надъ ними бездомными, больными, крылами тнхо в ютъ,. защитой
олужатъ имъ. Мои цари Мн милы, и Я царю надъ
ними. Я—б дныхъ Богь.
Такъ п лъ Аллахъ со см хомъ, оеселымъ см хомъ
счастья, и п ли зв зды съ Нимъ. св тя беэдомнымъ нищимъ.
И радостныЯ отъ этихъ словъ. и радостныя отъ
улыбки Младенца, словно орелъ, вавился въ дебо
архаигелъ Гавріилъ. и загор лся его факелъ среди
эвівздъ. какъ новая эввзда.
И увидали ее цари и богачи, и пришли они и поклонились Царю, рожденнаму въ пещер въ холодную
ночъ.
Н тъ Бога, кром Едииаго Бога, и Іисусъ—Пророкъ Его.
167
Н. Рубанинъ.
КОРАЛЛЫ н ЛЮДИ.
Старинное сназаніе изъ жизни далекаго Востока.
Далеко-далеко отъ насъ, въ жаркой стран ,
есть большой и прекрасный островъ.
Надъ нимъ раскинулось блестящимъ шатромъ
ярко-голубое небо. Объ его каменистые берега
разбиваются голубыя и зеленыя волны океана.
Красивыя, причудливо зазубренныя скалы, то
б лыя, то желтыя, то красныя, едва-едва видны
изъ-за густой зелени рощъ, садовъ и л совъ,
покрывающихъ горы и долины, и холмы. Коегд прерываются рощи и л са и между н:ши
раэстилаются роскошные поля, луга и плантаціи, въ изобиліи покрытые плодами земли и
рукъ челов ческихъ. Тонетъ въ зелени густыхъ
садовъ большой городъ, раскинувшійся на берегу моря. Б лые дома съ плоскими крышами
словно купаются въ эелени. Высокіе изящные
минареты. и разноцв тные куполы мечетей
словно вр эываются въ небо. Огромньш, роскошный дворецъ съ узорчатыми и зубчатыми
башнями высится надъ домами города и царить
яадъ ними, подавляя ихъ своею красотои иогуществомъ и величіем
Круглый годъ солнце стоитъ высоко надъ
островомъ. Круглын годъ его лучи и гр ютъ,
и осв щаютъ землю, предохраняя прекрасный
островъ отъ морозныхъ зимъ, отъ сн говъ и
метелей. Зима и холодная осень совс мъ неизв стны жителямъ острова.
Поля, луга и пальмовыя рощи тянутся отъ
берега океана до самыхъ горъ. Кое-гд , на
скалахъ и въ т снинахъ пріютились соломенныя хижвкы деревснь. Он сбились аъ кучу и
какъ бы прижались одна къ другой, т снясь и
всползая все выше и выше по неприв тливымъ
и безплоднымъ склонамъ каменистыхъ горъ.
Деревушки едва-едва видны съ берега моря,
потому что он такія же с рыя и желтыя, кахъ
и скалы и склоны горъ.
На поляхъ и лугахъ, въ пальмовыхъ рощахъ
и на плантаціяхъ, отъ самого восхода солнца
до вечерней эари копошатся и работаютъ люди.
Л томъ немилосердно печетъ ихъ солнце. Въ
дождливое время года поливаетъ ихъ дождь.
Иногда проносятся надъ островомъ страшные
ураганы и грозы. А люди все копошатся да
копошатся, все работаютъ да работаютъ. Каждый день нужда выгоняетъ на работу многочисленную полуголодную толпу. Темнокожіе
люди, худыё, полуобнаженные, выползаютъ изъ
своихъ хижинъ и идутъ кто куда,— кто въ
л съ, кто на поля и плантаціи, кто въ каменоломни. В терокъ, дующій съ иоря, плохо
осв жаетъ л томъ этихъ люден. Грубая ткань,
обмотанная вокругъ пояса, плохо защищаетъ
ихъ отъ солнечныхъ палящихъ лучей отъ в тра
169
и отъ лроливного дождя, Сильно мучаетъ ихъ
жажда, а нер дко и голодъ. Но людн все работаютъ да работаютъ, съ утра до ночи, изо
дня въ денъ, изъ года въ годъ, изъ стол тія
въ стол тіе, работаютъ сегодня какъ вчера,—
теперь какъ и сотни л т ъ назадъ...
Подъ волнами моря, недалеко отъ острова,
на прибрежкыхъ подводныхъ скалахъ и на
морскомъ дн , съ незапамятныхъ временъ поселились кораяям.
Поселились многіе милліоны и билліоны существъ, которых-ъ ученые люди называютъ
полипами.
170
Есть такіе лолипы, которые даже не видны
простымъ глазомъ, безъ увеличительнаго стекла.
Есть полипы и большіе. Есть полипы разнаго
вида и разнаго цв та,—красные, зеленые, с рые,
б лые, пестрые. Есть такіе, которые живутъ
въ одиночку, есть и такіе, которые сидятъ
гя здами или толпами, многія тысячи полиловъ
одинъ рядомъ съ другимъ.
И вс они живутъ подъ волнами моря, тамъ,
гд волны разбиваются о берегъ, гд много въ
вод воздуха, который нуженъ полипамъ для дыханія, гд есть для нихъ довольно св та и тепла.
Полипы ж и в у т ъ — и работаютъ.
Они работаютъ быстро и неустанно. И х ъ
работа не прекращается ни ночью, ни днемъ.
И эта ихъ работа удивительная особенная,
нев роятная.
Много сотенъ и тысячъ л тъ работаютъ
полипы у береговъ прекраснаго острова.
Островъ этотъ назывался Аки-Агренаръ, что
значитъ на язык темнокожихъ людей, его обитателей,—«Островъ счастливой жизпи».
Назывался онъ такъ потому, что очень былъ
счастливъ славный султанъ Сеидъ Гассанъ,
могучій повелитель этого острова. Еще счастлив е былъ его сьшъ, насл дникъ престола,
храбрый Ахметъ, а вс х ъ счастлив е его дочь,
шестнадцатил тняя красавица Фатимэ.
Но не только султанъ и сго семья были
счастливы на прекрасномъ остров . Хорошо
текла жизнь и родственниковъ султана и его
приближенныхъ, текла среди богатства, наслажденій и среди надеждъ на грядущее, еще
ббльшее счастье.
Султаыа Сеидъ Гассака вс окружающіе народы звали «Великол пнымъ». Слава султана
Сеидъ Гассана грем ла на всемъ океан , въ
близкихъ и дальнихъ странахъ. Онъ—покоритель сос днихъ острововъ, поб дителъ мыогочисленныхъ враговъ. Славныи. Сеидъ Гассанъ
прошелъ огнемъ и мечемъ вс сос дніе острова,
сжегъ деревни и города, сложилъ изъ челов ческихъ череповъ высокія башыи, привелъ съ
собой тысячи пл нныхъ, которыхъ сд лалъ
рабами, эахватилъ несм тныя сокровища и 6огатства, которыми полнымъ-полны его ыногочисленные дворцы и кладовыя. Великол пенъ
былъ Сеидъ Гассанъ, совершая свои подвиги
которымн онъ прославилъ себя на вс н ка,
для вс хъ временъ. Султанъ былъ мудръ н
&.
171
прекрасенъ, и величественъ. Онъ зналъ кого
какъ любить, кого какъ дарить, кого какъ
казнить и миловать.
— Я добръ,—говорилъ о себ славный Сеидъ
Г а с с а н ъ . — Я добръ безконечно! Я в дь могъ
бы казнить вс хъ, вс хъ, кого 6ы я ни захот лъ. И это было бы исполнено. Н о я, по
своей доброт , не желаю этого д лать. Пусть
вс
живутъ и чувствуютъ всю мою доброту
и величіе.
172
А когда султанъ говорилъ « х о ч у » , — э т о означало то же, что «могу». О н ъ чувствовалъ,
онъ сознавалъ это, и самодовольная улыбка
играла въ эти мшгуты на его красивомъ лиц ,
и онъ со слезами благодарилъ Аллаха за то,
что Аллахъ такъ хорошо устроилъ жизнь. Н е
въ его ли лиц Аллахъ показываетъ всему міру,
до какой высоты счастія можетъ дойти челов к ъ на земл ?
Счасливъ былъ и насл дникъ славнаго султана, А х м е т ъ . И его наградилъ Аллахъ счастьемъ
о т ъ самого рожденія. Н е усп лъ онъ родиТься,
а счастье уже поджидало его, потому что было
заготовлено для него еще задолго до его рожденія. Никто не спрашивалъ, хорошъ онъ будетъ или худъ, достоинъ или не достоинъ, уменъ
или не уменъ. Вс были ув рены, вс говорили,
что онъ и достоинъ, и уменъ, и хорошъ; придворные ученые говорили, что и по наук
такъ быть должно, и доказывали это многими
способами; поэты слагали въ его славу и хвалу
чудныя п сни, имамы (священники) рылись в ъ
старинныхъ священныхъ кыигахъ и находили
тамъ тысячи разныхъ доказательствъ, что такое
счастье соотв тствуетъ и благости, и справедливости, и любви къ людямъ премудраго Аллаха. А х м е т ъ такъ же, какъ и его отецъ,
говорилъ « х о ч у » , но посл
этого слова онъ
задумывался и прибавлялъ: «не только хочу,
но и смогу, когда воля Аллаха поставитъ меня на м сто моего отца...»
Н о счастлив е вс хъ, какъ сказано, была
прелестная сестра А х м е т а , черноглазая красавица Фатимэ. Все, что она хот ла, у нея было.
Стоило ей только пожелать чего-нибудь—и ея
желаніе немедленно исполнялось: скакали гонцът, работали головы, руки, ноги; сотни верстъ
были нипочемъ, если нужно было что-нибудь
добыть изъ-за тридевяти земель; сотни людей
бросали прежнюю свою работу и принимались
д лать то, что было нужно, чтобы угодить
прекрасной Фатимэ.
— Милые, славные люди!—шептала д вушка,
и слезы показывались на ея нрекрасныхъ, добрыхъ глазахъ.—Они считаютъ себя счастливыми,
потому что работаютъ на красавицу Фатимэ.
— Да, да, они ц нятъ великое счастье, которымъ наградилъ ихъ Аллахъ!—говорили подруги и служительницы Фатимэ.
Красавица давнымъ-давно знала, что островъ
Цейлонъ славится жемчугомъ, Кашмиръ—бирюзой, что очень вкусны кашгарскія яблоки и
великол пны кабульскіе ковры, и пріятенъ ароматъ аравійскихъ травъ. Фатимэ знала, что в ъ
каждомъ уголк
земли нав рно найдется чтонибудь такое, что увеличиваетъ челов ческую
173
ф
>•?"
174
красоту и уменьшаетъ неудобства челов ческой
жизни. И объ удобствахъ Фатимэ эаботилиеь,
можно сказать, и день, и ночь, не только она
сама, но и отецъ, и братъ, и приближенные
султана, и слуги, и слуги этихъ слугъ, и жители городовъ, и жители деревень, и вс помогали удобству и счастью ея жизни ч мъ кто
могь, кто какъ могь и ум лъ...
С ъ неэапамятныхъ временъ такъ велось на
остров , — и при отцахъ, и при д дахъ, и при
прад дахъ. « А х ъ , какое счастье любить свою
родину и жертвовать ей вс мъ, вс мъ, вс мъ!
Слава т мъ, кто ставитъ счастье своего султана
и своей родины выше своего счастья! Да/ благословитъ того Аллахъ и да вкуситъ его душа
вс наслажденія рая».
Н жная душа Фатимэ чувствовала, что если
бы не было на св т Сеидъ Гассана, ея великол пнаго отца, и брата Ахм та, и другихъ
славныхъ и могучихъ людей прекраснаго острова Аки-Агренара, не было 6ы и этого счастья, которое они доставляютъ такимъ способомъ вс мъ людямъ вс хъокружающихъстранъ.
Одно только было горе у Фатимэ: по молодости л тъ, по неопытности жизни, она еще
не совс мъ ум ла хот ть. Д р у г і е люди, ее
окружающіе, то и д ло хот ли то того, то
другого, то пятаго, то десятаго; в чно они
чего-нибудь хот л и , — т о почестей, то славы,
то наслажденій, то богатствъ. Одну только Фатимэ перестали уже прельщать и почести, и
слава, и богатство. Потому единственнымъ занятіемъ Фатимэ быпо радовать самое себя: при-
думаетъ она иной разъ что-нибудь необычное
и обрадуется,—какъ это странно и какъ хорошо!
А хогда ея желаніе понемногу исполнялось,
оыа радовалась еще больше, радовалась до т х ъ
поръ, поха не осуществлялось наконецъ вполн
ея желаніе. Радовалась она н которое время
и посл
этого, но скоро зат мъ переставала
радоваться и принималась скучать и искать
другихъ источниковъ радости. И если она подолгу не находила ихъ, то чувствовала себя
очень и очень несчастной...
*
4с
А»
*
Однажды утроиъ Фатимэ проснулась очень
рано. Она полураскрыла свои глазки, сладостно
потянулась; улыбка заиграла на ея губкахъ,
такая радостная, н жная улыбка.
Н жный в терокъ шевелилъ шелковыя занав ски окна, выходяіцаго въ садъ. Сквоэь окно
были видны и море, и горы, и далекія. деревни
поселянъ, издали казавшіяся самыми уютными
и мирными угопками земли. В ъ саду зелен ли
мирты и олеандры, н жно хачали своими верхушками изящныя финиковыя пальмы. Воздухъ
былъ напоенъ ароматомъ роэъ и орхидей.
Издали доносилось щебетанье птичекъ, проникнутое такимъ весепымъ и счастливымъ настроеніемъ. Самой Фатимэ вдругъэахот лосьтожещебетать по птичьи, такъ же весело и беззаботно.
— Милыя птички! К а к ъ он
хорошо щебечутъ!- Н у , не стыдно ли вамъ щебетать и
порхать безъ д ла, когда поселяне давно уже
работаютъ на поляхъ.
1
176
Добрая Фатимэ очень часто вспоминала «тружениковъ-поселянъ». Ей очень нравилось вспоминать ихъ. Въ эти минуты она чувствовала, что
она д вушка не только красивая, а и добрая.
Фатимэ вскочила съ пуховой атласной постели и подб жала къ окну. У самыхъ дверей.
на полу, спала на роскошномъ смирнскомъ
ковр чернокожая Мирра, любимая невольница
Фатимэ. Мирра спала кр пкимъ и счастливымъ
сномъ, какъ и ея повелительница.
— Мирра! Мирра! зач мъ же ты спишь?
—воскликнула Фатимэ.
Мирра въ испуг вскочила на ноги, словно
совершила какое-то ужасное преступленіе. Еще
бы! Она спала въ то самое время, когда госпожа ея уже поднялась. Разв таковы должны
быть добрыя рабыни? Какое тяжкое наказаніе
ей грозитъ, если грозный султанъ узнаетъ о
ея непочтительномъ нерад ніи!
Фатимэ тотчасъ догадалась, почему дрожитъ
и о чемъ думаетъ Мирра.
— Не бойся, Мирра, сказала она. Я сегодня
хочу быть очень доброй. Отецъ ничего не узнаетъ о твоемъ престушіеніи.
Мирра упала на кол ни передъ Фатимэ.
— О, красота земли! О, жемчужина Гвадарамы! Аллахъ создалъ тебя такою же прекрасной, какъ и доброй!
Мирра сказала эти слова отъ глубины своей
души. Она искренно хот ла оыть самой лучшей и самой послушной рабыней, какія только
требуются. Въ ея голос были слышны искреннія, задушевныя нотки. Фатимэ иодм тила ихъ.
У нея на душ тоже стало хорошо-хорошо. Еще
бы,—в дь она сд лала несомн нію хорошее
д ло—спасла б дную, оплошавшую невольницу
отъ справедливаго гн ва своего грознаго отцаповелителя, который каждое утро приходилъ
къ ней и спрашивалъ, хорошо ли она спала и
что она нам рена д лать сегодня.
Мирра три раза ударила въ ладоши. Тотчасъ
раздвинулись тяжелыя бархатныя занав си у
дверей, которыя вели въ глубину дворца. Раскрылись тяжелыя р зныя, вызолоченныя двери.
Въ сос дней комиат
послышались н жные
звуки восточной музыки; это невольницы играли
на особыхъ инструментахъ, похожихъ на арфу.
Началась торжественная церемонія умыванія
и од ванія прекрасной Фйтимэ. Это было очень
важнос, какъ 6ы государственное д ло. Къ
этому д лу былъ приставленъ ц лый штатъ
невольницъ и надсмотрщицъ, и надсмотрщиковъ
надъ ними. Н сколько невольницъ должны
были холить, беречь и чесать чудные вояосы
Фатимэ, другія—н жить и охранять отъ загара и пыли ея лпцо, третьи были приставлены
къ ней зат мъ, чтобы отгонять отъ нея докучныхъ мухъ; многіе десятки нсвольницъ заботились объ ея одежд , а еще больше невольницъ—объ ея времипрепровожденіи. Он дод,жны были занимать Фатимэ, придумывать для
нея разныя развлеченія, д лать жизнь ея интересной и радостной, чтобы Фатимэ ни минуты
не чувствовала, что,время идетъ очень медленно.
Жиэнь непрем нно должна быть для нея настоящимъ праздникомъ...
177
А Фатимэ все же не знаяа, что ей сегодня
д лать, чего хот ть.
— Мирра! Мирра!—воскликнула она и по
ея лрекрасному лицу проб жала грусть.—Ахъ,
Мирра, я совс мъ не такъ счастлива, какъ
вто теб , быть можетъ, кажется.
— О, алмазъ золотой короны! О, ссребряная зв зда небосвода! Чего же теб не достаетъ? Куда незгстанно стремится твоя св тлая душа? Не вс ли блага вселенной доступны теб , украпіеніе св та?
178
до
— Н тъ, я сегодня несчастна! я не знаю, что
мн сегодня д лать и ч мъ налолнить сегодняшній день; в дь у меня такъ много времени,
такъ много, а я не знаю, куда мн его д вать...
— О, счастлив йшая изъ смертпыхъ! Твоя
чистая душа глубока, словно небо въ лунную
ночь! Чего же еще хочется теб ?
— Я право сама не знаю, чего я хочу. Но
все же чего-то мн недостаетъ. Я чувствую,
что мн какъ будто что-то нужно, очень нужно,
—такъ нужно, что безъ этого я не могу и
жить. Мирра, милая Мирра, скажи мн , чего
мн еще не достаетъ?
Мирра н жно смотр ла на Фатимэ и р шительно не знала, что сказать ей.
— Такъ ты не знаешь? не знаеть? —спросила Фатимэ.
ф
— Не знаюі-^въ смущеніи сказала Мирра,
печально опустивъ голову. Она не р шилась
сказать Фатимэ, что и не можетъ знать этого.
— Ну подумай, хорошенько подумал, и ска-
жи, ч мъ могла 6ы я сд лать еще слаще мою
жизнь?
— Нс знаю!—сказала иодумавъ, Мирра.
— Ну, кто знаетъ это? кто?—спрашивала
Фатимэ.
Въ смущеніи стояли прекрасныя невольницы,
переглядывась между собой. Он не знали, что
сказать своей повслительниц .
Вдругъ Мирра подняла голову и, весело
улыбаясь, сказала:
— Я знаю чего теб не цоетаетъ. Я знаю!
— Ты догадалась, милая Мирра!—воскликнула Фатимэ.—Ахъ какъ я счастлива! Какъ
иногда трудно самой выразить то, что у тебя
д лается въ душ ! Ну, говори, говори скор е,
чего мн не достаетъ.
— Теб не достаетъ,—сказала Мирра,—короны изъ краснаго коралла. О, жемчужина
океана, какіе прекрасные кораллы растутъ теперь на глубин морей! Я слышала о нихъ
отъ моего отца, на моей далекой родин . Кораллы эти растутъ глубоко подъ водой. Тамъ,
въ глубин , ихъ царство. Ахъ, какое это волшебное, чудное царство! Тамъ растутъ красныя
каменныя деревья. Между ними плаваютъ золотыя рыбки, подъ деревьями живутъ огромные
морскіе гады, зм и и иныя чудовища. Глубокоглубоко въ мор , говорятъ, растутъ очень
большіе красные кораллы. Иэъ такихъ коралловъ искусные мастера могутъ выточить прекрасную, удивителыгую корону. Вотъ если бы
теб добыть такую корону! Какъ красиво она
сид ла бы на твоей голов ! Ты, красавмца
180
!
Ж
изъ красавицъ, была бы въ этой коралловой
корон еще краспв е.
— Лхъ, какъ это хорошо! Какъ это необычно—корона, выточенная изъ краснаго коралла!—воскликнула Фатимэ. —Я очень, очень
хочу им ть такую корону! Ее можно украсить
жемчугомъ, перламутромъ, изумрудами и брилліантами! Это будетъ такъ хорошо, такъ хорошо! Не правда ли, милая Мирра?
— Когда я была маленькой,—продолжала
Мирра,—я вид ла такую корону. Ее носила на
голов королева Озмеррійская. Что за.чудесная
это была корона! На ней были выр заны изображенія какихъ-то чудесныхъ зв рей и стихи
изъ Корана.
— У меня будетъ корона еще лучше!—
& воскликнула Фатимэ и надула губки. Ей было
• очень непріятно, что у кого-то на св т уже
была на голов корона изъ краснаго коралла.
— У тебя будетъ еще лучше!—сказала Мирра.
— Будетъ, будетъ лучше!—подтвердили другія нсвольницы.
Недалеко отъ прекраснаго острова АкиАгренара, на мор , есть неприв тливая скала,
едва-едва поднимающаяся изъ иодъ воды. Зовется она—Буруномъ Смерти. У этой самой
скалы много разбилось кораблей, много погибло народу. Корабли налетали на скалу и тонули, потому что скалу трудно увидать изъ
лодъ бушующихъ волнъ. Погибающіе въ вол-
нахъ люди напрасно ц плялись за нее,—ихъ
смывали волны.
Р дкіе мореходы отваживались плыть мимо
страшной скалы. Въ народ ходили разсказы
о какихъ-то привид ніяхъ, летающихъ надъ
нею при лунномъ св т . Не отваживались къ
ней илыть и ловцы коралловъ.
Островъ Аки-Агренаръ окруженъ удивительными постройками коралловъ. Но нигд н тъ
такихъ прекрасныхъ и большихъ коралповъ,
какъ у Буруна Смерти. Зд сь растутъ и
красные, и б лые, и с рые, н всякіе иные
кораллы. Ничто и никто не м шаетъ зд сь
полипамъ работать, и работа ихъ зд сь особенно плодотворна. Зд сь прибой моря особенно силенъ, а работа полиповъ идетъ усп шн е
всего тамъ, гд есть волны, гд есть борьба
моря со скалами. Стоячая вода—смерть для
полиповъ. Въ стоячей вод нолипы гибнутъ
отъ недостатка воздуха. Воздуха гораздо меньше
растворено въ вод стоячей, ч мъ въ п нящихся волнахъ моря.
У Буруна Смерти все морское дно, до глубины двадцати-тридцати сажень, покрыто коралловымъ л сомъ. Это странный и вм ст съ
т мъ великол пный л съ. Подъ его сводами и
днемъ, и ночью царитъ темнота, а въ темнот
ютятся страшные осьминоги. Ихъ громадные
неподвижные глаза блестятъ фосфорическимъ
св томъ и смотрятъ не мигая, а восемь длинныхъ щупалецъ, усаженныя присасывательными
бородавками, выотся какъ зм и, поджидая добычи. Горе тому см льчаку водолаэу, кто по-
181
182
падется въ лапы осьминогу! Чудовище эадушитъ и утопитъ его, присосется къ ыему своими бородавками и будетъ такъ держать мертвеца не только по днямъ, а даже по нед лямъ.
Еще страшн е осьминоговъ страшныя зубастыя
акулы. Эти рыбы плавали болыпими стадамя
у Буруна Смерти. Многіе ловцы коралловъ,
осм лшшііеся когда-то попытать своего счастъя
у Буруоа Смерти, поплатились за свою см лость жизнью. Мало-по-малу водолазы перестали
пос щать страшное м сто и искалл счастья у
друтихъ береговъ, не такихъ опаспыхъ.
Славный могучій султанъ Сеидъ Гассанъ,
по прозваяію Великол пньш, повелитель острова
Аки-Агренара, отдалъ строгій приказъ. Вс мъ
ловцамъ коралловъ, вс мъ самымъ отважнымъ
водолазамъ султанъ повел лъ искать и во что
6ы то ни стало наити подходящій кораллъ ддя
короны красавицы Фатимэ. Во что бы то ни
стало нужно добыть тахой кораллъ, изъ котораго ыожно 6ы выточить ц ликомъ коралловую
хорону. Нав рное есть такіе болыпіе кораллы
гд -нибудь въ глубин
моря.
Сотни лодокъ, и большихъ и малыхъ, и
богатыхъ, и б д н ы х ъ отправились на поиски
большого краснаго коралла. Замелькали б лые
паруса и красныя кормы судовъ вдоль береговъ прекраснаго острова А к и - Агренара. В ъ
лодкахъ сид ли самые искусные водолазы, самые опытные ловцы. Кто ловидъ с тями, кто
нырялъ. Ловцы коралловъ ум ютъ плавать и
нырять словно рыбы. Обвяэавъ свое голое
т ло веревкой, обхвативъ кр нко ногами боль-
шой жамень, чтобы легче достигнуть дна, водолазы исхустно слускаются на дно и въ полутьм иіцутъ тамъ того, что имъ нужно. И х ъ
глаза привыкли къ морской вод , они видятъ
и подъ водою. Чтобы защититься отъ акулъ,
водолазы берутъ съ собой острый кинжалъ,
прив шиваютъ его къ поясу. Водолазы могутъ
нырять сажень на і 8 въ глубину; они ум ю т ъ
по н сколько минутъ оставаться лодъ водою.
Они учатся своему д лу съ малыхъ л тъ; и х ъ
ремесло передается изъ покол нія въ покол ніе, отъ отца къ сыну. Такимъ слособомъ, съ
незаііамятныхъ временъ, сотни народу эарабатывали себ хл бъ насущнын на прекрасномъ
остров Аки-Агренар .
Только у страшнаго Б у р у н а Смерти не гадн лось ни одной лодки. К а х ъ ни страшенъ
могучій султанъ Сеидъ Гассанъ, и хотя его
приказаніе—тотъ же законъ, какъ ни прельщаетъ- награда, которую султанъ об щалъ самому исхусыому водолазу, но Б у р у н ъ Смерти
еще страшн е, ч мъ угрозы султана, а собственная жизнь еще привлекательн е, ч мъ его
награда. Б у р у н ъ Смерти—жилище привид ніи
и элыхъ духовъ; Б у р у н ъ Смерти—в рная ги•бель. Ни одинъ водолазъ не р шадся плыть
къ этому проклятому м сту, чтобы пробовать
тамъ свое искуство.
Гроэный повелитель острова Ахи-Агреняра
былъ яедоволенъ. Много дней, много нед ль
работаля водолазы, но гоігд не нашля тэкого
183
т
I
л
большого коралла, какой былъ нуженъ для короны прекрасной Фатимэ. Было вытащено со
дна морского великое множество разныхъ коралловъ, но все это было не то, что нужно:
то цв тъ былъ не тотъ, то величина не та.
Вс ми этими кораллами Фатимэ осталась недовольна. Былъ недоволенъ и самъ Сеидъ
Гассанъ.
Первый сов тникъ султана, знатный и 6отатый вельможа Омеръ, подалъ ему благой
сов тъ,—попытать счастья на другихъ сос днихъ островахъ. Можетъ быть, тамъ наидутся
большіе красные кораллы, изъ которыхъ можно
выточить корону для прекрасной Фатимэ.
Полет ли на лридворныхъ судахъ посланники и гонцы на сос дніе острова; однимъ
они понесли приказанія, другимъ просьбы. Закип ла работа водолазовъ, ловцовъ коралловъ,
на большихъ и малыхъ островахъ моря.
А Фатимэ въ это время волновалась и ожидала. Ч мъ трудн е было добыть подходящій
кораллъ, т мъ больше ей хот лось им ть его.
Она... хоттьла, и вс окружающіе ес, и в рная
Мирра быпи очень довольыы, что ихъ Фатимэ
чего то—хочетъ. Только бы она хот ла подольше
да побольше,— не то в дь придется придумывать опять что нибудь новое...
Фатимэ хот ла и ждала. Она была д йствительно добрая д вушка и не ум ла ни злиться,
ни каприяничать. Она ум ла только плакать
и говорить каждую минуту: «Ахъ, какъ я несчастна! Даже такое мое желаніе не исполняется». Эти слова й слезы очень огорчали и отца
м брата, и Мирру, и другихъ невольницъ, и перваго вельможу Омера, и другихъ придворныхъ.
Фатимэ плакала, потому что подходящаго
коралла нс находилось и на другихъ сос днихъ островахъ, яи въ дальнихъ, ни въ близкихъ странахъ.
Вс отъ души жал ли б дную Фатимэ, и
никто не зналъ, что д лать, что предпринять.
Однажды до ушей перваго министра Омера
дошла пріятная в сть: нашелся па паперти
одной мечети старый-престарый нищій, который хвалился т мъ, что знаетъ, гд можно
добыть красный болыпой кораллъ.
Этотъ нищій самъ когда-то занимался ловлей коралловъ, но хакъ какъ отъ такой работы никто еще не собиралъ запасовъ на черный
дснь, то прежній ловецъ коралловъ, когда силы
его пропали, а молодость прошяа, сталъ волейневолей просить милостыню. Это ремесло оказалось немного повыгодн е, ч мъ ловля коралловъ: чтобы не умереть съ голода, хватало и
милостыни, а просить ее можно было ничего
не д лая. Ловля коралловъ давала пропитаніе,
совершенно такое же, какъ милостыня, ни
хуже, ни лучше, но водолазъ, кром того еще
долженъ исполнять трудную и опасную работу.
Старый нищій пробовалъ когда-то свое искусство у береговъ страшнаго Буруна Смерти.
Это было давно, очень давно. Онъ былъ тогда
молодымъ и сильнымъ челов комъ, у него
тогда была семья,— жена и д ти, и былъ свой
185
і
186
домъ. Тогда онъ считаяся пераымъ водолазомъ,
самымъ искуснымъ ловцомъ. Онъ едва изб жалъ смерти у страшнаго Буруна, но все же
усп лъ разгляд ть, какіе чудные кораллы водятся въ этомъ м ст . Онъ своими глазами
вид лъ красный кораллъ, котораго нельзя обхватить даже двумя руками. И такихъ кораляовъ, тамъ не одинъ, а много.
К рные слуги Омера безъ затрудненія отыскали стараго нищаго на его обычномъ м ст ,
— у паперти старой мечетц. Его схватили и
приыели къ Омеру, а для того, чтобы онъ
•сказалъ правду, одну настоящую правду, дали
ему десятка два палочныхъ ударовъ—для ободренія.
Старьш ншцій принялъ на свою высохшую,
костлявую спину эти удары, какъ волю Аллаха.
Оиъ искренно былъ уб жденъ, что люди, которые его бияи папками и волокли по улиц ,
были настоящими посяанниками послаяника
Божія или его в рнаго слуги на земл ,—самого Сеидъ Гассана Веяикол пнаго. Старыи
нищій еще отъ самаго рожденія кр пко в рилъ,
какъ вс мусульмане, что «чему быть, того
не миновать», иначе сказать, палочные удары
по его старческой спин еще на неб , въ
книг
живота, для него были предписаны.
Правда, онъ и безъ этихъ ударовъ раэсказалъ
6ы султану все, что зналъ о красныхъ кораллахъ, но на прекрасномъ остров Аки-Агренар
такъ просто никогда допросовъ не д лали.
Сильно обрадовался славньтй Сеидъ Гассанъ,
узнавъ, что болыпіе красные кораллы водятся
не за тридевять морей и океановъ, а тутъ-же,,
по близости его родного острова. Обрадовалась и Фатимэ, и Мирра, и вс придворные;
объ этой великой радости было объявлено и
народу. И ему было вел но непрем нно радоваться вм ст
съ прекраеной Фатимэ. А
счастливый Омеръ, за свое открытіе, получилъ
изъ рукъ самого Сеидъ Гассаяа большую эолотую эв зду на шелковую чалму.
Снова кликнулъ кличъ славный султанъСеидъ Гассанъ по вс мъ своимъ влад ніямъ,
— н тъ ли искусныхъ водолазовъ, желающихъ
иопытать счастья на страшномъ Бурун Смерти.
Рабамъ султанъ об щалъ свободу, б днякамъоб щалъ по м шку съ золотомъ, богатымъ
—почести, а непослушньшъ—палку. Приказъ
султана читали улемы и муллы на площадяхъ
и по мечетамъ. Народъ слушалъ и волновался,
и прославлялъ премудраго султана за то, что
онъ такъ любитъ свою прекрасную дочь, для
счастья которой не жал етъ ничего и никого.
Находились охотники, прельщенные об щанными наградами, запуганные угрозами. Каждый
день отплывали отъ береговъ прекраснаго острова по н сколько большихъ лодокъ, которыя
налравлялись къ Буруну Смерти,—пробовать
свои силы въ страшномъ м ст .
Скоро понялъ славный повелитель Сеидъ
Гассанъ, что радовался онъ раньше времени.
Ни одинъ, самый искусный водолаэъ не съум лъ достать ни одноп) хорошаго коралла
187
• к
188
изъ пучины морской. Н сколько челов къ нотонуло; н сколько другихъ б дняковъ попались
въ страшные зубы акулы. Иныхъ эахватили
осьминоги и задушили нодъ сводами коралловаго л са.
Скоро настало такое время, что ни одинъ
водолазъ не захот лъ болыпе искать себ
счаетья въ пучин Буруна Смерти. Пробовали
ловить кораллы с тками, но такимъ способомъ
было вытащено со дна лишь н схолько поломанныхъ коралловъ б лаго цв та, да н сколько
небольшихъ коралловъ красныхъ. Ни т , ни
другіе не годились для короны красавицы
Фатимэ.
Гроэный Сеидъ Гассанъ былъ недоволенъ.
Длакала прекрасная Фатимэ. Не знали ч мъ
ут шить ее Мирра и другія невольницы. Оза«
боченный и грустный ходилъ первый вельможа
Омеръ. Суетилпсь й шептались въ великомъ
•безпокойств и зам шательств
другіе придворыые. Они тоже были печальны. Вел но
было горевать и горожанамъ и всему народу.
* *
Сеидъ Гассанъ, наконецъ, разсердился. «Что
это такое!—воскликнулъ онъ въ гн в и озлобленіи.—Кто наконецъ сильн е,—кораллы или
я? Разв они работаютъ не въ моемъ влад ніи?
Разв не я ихъ господинъ? Н тъ, во что 6ы
то ни стало нужно достать негодныхъ и положить конецъ ихъ неповиновенію»!
Тотчасъ же былъ отданъ приказъ собрать
•самыхъ здоровыхъ и кр пкихъ рабовъ со все-
го острова, обучить ихъ хорошенько какъ
нырять и плавать, и зат мъ—насильно вести
ихъ на работу къ страшному Буруну Смерти.
Опытные водолазы эанялись обученіемъ рабовъ. Обучали ихъ и днемъ и ночью. Обучали
нед лю, другую, и м сяцъ, и еще м сяцъ. И,
казалось первому вельмож Омеру, д ло обученія идетъ какъ будто на ладъ.
А Фатимэ все плакала и плакала, все хот ла и хот ла сколь возможно скор е им ть
на своей голов коралловую корону. Никакія
другія короны уже не удовлетворяли ее. Даже
черная Мирра стала безпокоиться за свою госпожу. Безпокоился и султанъ, и первый аельможа Омеръ, и придворныс; вел но было безпокоиться и горожанамъ, и всему народу.
Наконецъ отправилась лодка съ искусными
водолазами-рабами къ страшному Буруну.
Одинъ за другимъ ст-али опускаться въ воду
темнокожіе водолазы. Кто не шелъ доброво.тьно,
того гнали палками и кнутами. Погибали одни,
эаставляли нырять другихъ. Погибали эти—
бросали въ воду третьихъ...
А коралловъ все не было да не было. Надсмотрщики злились, и если изъ-подъ воды похазывался какой либо б дняга водолаэъ, тольхо
что избавившійся величайшимъ трудомъ отъ
мучительной смерти, на него сыпались удары
кулака, кнута и палки. И люди снова прыгали
въ воду и исчезали въ волнахъ, для того чтобы
больше никогда не показываться оттуда...
Не прошло и н сколькихъ дней, какъ вс
водолазы-рабы ногибпи. Это быпо очень гру-
Ф
189
стно. Чтобы не опечаливать Фатимэ, султанъ
эапретилъ своимъ прпдворнымъ говорить ей о>
ітюели водолаэовъ-рабовъ.
А кораллы въ глубин
моря работали да
работали по прежнему, не зная и не в дая,
какое горе причиняютъ они т мъ, что еще
живутъ, прекрасной Фатимэ и ея отцу, и брату,
и придворнымъ, и водолазамъ, и великому множеству другихъ людей.
190
Опять дошелъ радостный слухъ до исрваго
вельможи Омера. Вотъ что онъ узналъ отъ
одного своего служителя.
На далскомъ и глухомъ конц острова АкиАгренара есть б дная рыбачья деревушка. Въ
этой деревушк
живетъ н кій челов къ, по
имени Али. Ему л тъ двадцать пять или тридцать. Такихъ эдоровыхъ и кр пкихъ людей
мало не только на остров Аки-Агренар , но
и на ос хъ сос днихъ островахъ. Еще очень
недавно Али былъ самымъ кр пкимъ и самымъ
опытнымъ водолазомъ. Но вотъ года два тому
назадъ онъ жснился и взялъ себ такую же
б дную, хотя и очень красивую и добрую жену. Посл
этого бросилъ Али свое прежнее
ремесло, сталъ теперь добывать себ хл бъ,
работая на поляхъ и въ садахъ, принадлежавшихъ Омеру и другимъ богатымъ людямъ
острова.
Али былъ самый опытный водолаэъ на всемъ
остров . Про него разсказывали, что онъ могь
иырять сажень на сорокъ въ глубину моря.
Не разъ бывало, что подъ водой онъ сражалси
съ акулой и поб ждалъ ее. Бывало и такъ,
что онъ убивалъ осьминога, однимъ ударомъ
ножа поражая сго въ голову. Для кр пкаго
Али нав рно ничего не стоитъ достать со дна
хоть самый большой хораллъ, какіе только
есть на Бурун Смерти.
И правда, иэъ вс хъ водолазовъ острова
Аки-Агренара только одинъ Али могъ сд лать
трудное и опасіюе д ло—добыть красный кораллъ для короны красавицы Фатимэ.
Одна быда б да, Али низачто больше не хот лъ заяиматься ловлей коралловъ. Онъ хот лъ
жить, какъ жилъ—въ своей соломенной хижин ,
вм ст со своей женой и годовалымъ ребенкомъ.
У Али не было своей земли; потому онъ
съ самаго рожденія жилъ на чужой. У него
не было ни дворца, ни дома, потому что они
стоятъ очень большихъ денегъ и требуютъ для
постройки очень много челов ческаго труда.
Потому Али жилъ въ талаш
изъ сухихъ
в твей и соломы. Случалось не разъ, что в геръ уносилъ сго шалашъ въ море. Тогда Али
сооружалъ другой шалашъ, а то, вм сто шалаша, выканывалъ себ яму и жилъ въ ней.
Онъ глуооко былъ уб жденъ, что жить такъ—
еще можко, а то и должно, потому такова
ужъ воля Аллаха. Случаіось не р дко, что
Али нечего было сть, потому что заработки
его все же были плохи и ихъ едва хватало на
одежду да на казенные платежи. Но и съ этой
б дой Али кое-какъ снравлялся: иной разъ не
до далъ, иной рааъ глоталъ глину, потому что
191
Ж
#А1
Я
"»2
1
онъ отлично понималъ какой гр хъ смотр ть
съ вождел ніемъ на роскошные финики, которые хотя и росли у него передъ носомъ,
но, по вол Аллаха, были заготовлены совс мъ не для него. Али не даромъ хвалился
т мъ, что ум лъ голодать, а т , на кого онъ
работалъ, хвалили его самаго за то, что онъ
не жалуется. Горсть риса была для Али великимъ лакомствомъ, а ракушки, выброшенныя
моремъ, отличнымъ об домъ. Б да была только въ въ томъ, что горсть риса все же нужно
покупать,—никто не даетъ ее даромъ, а ракушекъ хоть и много валяется на морскомъ берегу, но никто ни даетъ за нихъ денегъ.
Ловля коралловъ плохо кормила Али: въ карман у него было всегда пусто. Али считалъ
себя очень богатымъ, если у него въ шалаш
была м рка рису. Однимъ только дорожилъ
Али—жизнью. Онъ очень любилъ жизнь,—и
небо, и зв зды, и солнечный св тъ, и неугомонное море, и птичье п ніе въ чащ зелени,
ц лгобовь, и ласку своей красивой жены, н
улыбку своего черноглазаго малютки. Все, въ
чемъ выражалась жизнь, Али очень любилъ.
Раэум ется, очень печально, что приходится
нер дко голодать, но все же голодъ слаб е
жизни,—живутъ и голодные люди, и не только
живутъ, а еще и какъ хотятъ жить! Любя
жизнь, Али отказался отъ опаснаго ремесла
водолаза. Любя жизнь, Али забирался сколь
возможно дальше отъ людей и мечталъ только
объ одномъ,—чтобы его поскор е эабыли, чтобы его никто не трогалъ. Отработалъ да сдалъ
17. Хавар-наме Ибн Хусима. Али убирает колонну,
воздвигнутую Соломоном в пещере, и освобождает
источник святой воды. 1480.
18. Хавар-наме Ибн Хусима. Габриэл
святостьАли. 1480.
* <шриэл
20. Хамза Низами. Первый взгляд Хусрау
на купающуюся
Ширин. 1584.
21. Молодой принц играет на мандолине. 1585 — 1590.
, і „• •
' •..'., •_ ..-.,
щ&яшатш
л
-~
Щш^
-- •• "' т"
22. Судья Пэйдж в синей
мантии. 1590.
23. Квизаз аль-Анбия (История пророков)
Нишапури. Моисей и Аарон заклинают
Дракона, нападающего на волшебных слуг
Фараона. 1590—1600.
,
»> ••Лт
24. Блюдце для закусок с китайской сюжетной
композицией. Правление Цяньлун (1736 — 1795).
\Х
25. Старый рыбак. Хуан
Шэнь (1687 — после 1786).
к о к ^ ?'
конец V в
РОСПИСЬ с к а л ь н о й
^алереи. Сигирия,
27. Дурганатигре
Бомбей.
. Миниатюра из манускрипта. Гуджарат 15 в.
:• * •* •*•, ••»;і*'
Ф
Бо»б еГ
МеНТ МИНИа
™
ры
-
Ш
—
Мевара. Р а д ж а с т х а н ,,-
29. Кришна и Радха. Миниатюра. Школа Бунди.
Раджастхан. конец 17н.18 в. Бомбей.
г
30. Бодхисаттва. Аджанта. Пещера №17.
31. Султан Баязид перед Тимуром
(Тамерланом). Могольская
миниатюра. 1645.
32. Апсара. Роспись скальной галереи. Сигирия.
конец 5 в.
работу—ну и бери; гроши такъ гроши, но дай
за нее, зат мъ никому н тъ д ла до Али и
его семейства. «Я—одинъ!—думалъ Али.—И
мн н тъ д ла до другихъ».
И казалось ему, что жизнь его устроена совершенно какъ сл дуетъ,—совс мъ такъ, какъ
самимъ Аллахомъ на роду написано. Работать
съ утра до ночи повел лъ Аллахъ,—слава Аллаху. Голодать иной разъ по н скольку дней
положилъ Аллахъ, и да благословенно его имя!
Хоть и хорошо 6ы иной разъ много взять,
мало дать, но что же под лаешь,—можно жить
и обратнымъ спосоОомъ, много давая, мало беря.
По вол Аллаха у него не было земли, по
вол Аллаха не было дома, не было времени
свободнаго ни ночью ни днемъ. За то была жизнь,
его собственная жизнь. Ну, ее то онъ никому
не отдастъ, разв что возмутъ силой. Ну, и на
это воля Аллаха и его представителя на земл
—славнаго и могучаго султана Сеидъ Гассана...
Отыскали Али посланные перваго вельможи
Омера. Они пришли къ нему и сказали ему:
— Эй, ты, дохлая собака! Иди сейчасъ же
за нами—тебя требуетъ къ себ нашъ господинъ, твой повелитель. А не пойдешь добромъ,
—поведемъ силою.
Заплакала, побл дн ла жена Али. Зарев лъ
благимъ матомъ его ребенокъ.
— Зач мъ я вамъ понадобился?—спросилъ
Али.—Я ничего худого не сд лалъ. Работаю
съ утра до ночи. Платежи, какіе на мн
яежатъ, ппачу исправно. Я никого не трогаю
—не трогайте и вы меня...
9 — 358
193
— Ну, не разговаривай,—пойдемъ, уэнаешъ!
Посланпые иерваго вельможи потащили Али
прямо во дворецъ къ Омеру. Тотъ уже давно
с ъ
*Іі.
нетерп ніемъ поджидалъ его, хотя и зналъ,
^І*
что ни за какія деньги не захочетъ Али опускаться въ страшныя пучины Буруна Смерти.
— Али!—воскликнулъ первый вельможа.—
Знаешь ли тві, гд ты живешь?
— Знаю,—отв чалъ Али, онустивъ голову.
— Знаешь ли ты, что Аллахъ, какъ брилльянтовая зв зда, блестятъ надъ султаномъ, султанъ, какъ золотая зв зда, блеститъ надо мной,
а я, какъ серебряная зв зда, блещу надъ тобой?
— Знаюі—отв чалъ еще печальн е Али. Онъ
чуялъ, что его ждетъ что то очень недоброе;
какая то б да виситъ надъ его головою.
— Али! Кр пки твои руки, а ихъ все же
* можно сяомать и отрубить. Кр пки твои мышцы, а ихъ все же можно разр зать ножемъ и
растерзать клещами. Али, не тому ли ты принадлежишь и душой и т ломъ, кто сильн е
тебя? Не тотъ ли тебя кормитъ, на кого ты работаешь, и не умрешь л и и .^,1, и твоя семья съ голоду, если не будетъ у тебя ни рукъ, ни ногь?
— Умру, господинъ,—отв чалъ Али, дрожа
вс мъ т ломъ.
— Али, ты живешь теперь по собачьи. Такъ
собаки живутъ въ конурахъ да въ ямахъ. А
хочешь ли ты жить какъ челов къ, и съ твоей
женой, и съ ребенкомъ?
Али замялся и не зналъ, что отв тить. Онъ
совершенно не нонималъ въ эту минуту, долженъ ли челов къ, то есть челов ческое су-
щество, жить такъ, какъ живетъ онъ, Али, или
такъ, какъ живетъ этотъ знатный вельможа?..
— Ты живешь какъ волъ, продолжалъ вельможа. А я хочу сд яать изъ тебя погонщика воловъ.
Али опять не понималъ, к мъ лучше быть,
—воломъ или погонщикомъ воловъ?
— Что же я долженъ сд лать?—спросилъ
онъ Омера.
— Достать съ морского дна бояьшой красныи кораллъ для короны прекрасной Фатимэ!
Есть такіе кораллы, ты знаешь, на подводныхъ
скалахъ Буруна Смерти!
Услыхавъ эти слова, Али побл дн лъ еще
болыпе и затрясся еще сильн е. Онъ н сколько
мгновеній молчалъ, а когда стало нельзя молчать долъше, онъ пробормоталъ могильнымъ
голосомъ:
— Не могу, господинъ,—у меня жена, ребенокъ...
Хорошо ли онъ сд лалъ, что такъ отв чалъ
своему повелителто, серебряной эв зд своего
небосвода? Али побояпся сказать, да онъ, можетъ быть, и самъ не понималъ, что ему не
хочется добывать коралла ддя султановой дочери только потому, что очень ужъ хочется
жить. Не зналъ онъ и не в далъ и того, понимаетъ это славный Омеръ или н тъ?
Омеръ разсердился, и затопалъ ногами, и
закричалъ:
— Я вытяну изъ тебя жилы! Я сломаю твои
ноги и руки! Я кожу сдеру съ твоихъ плечъ!
— О, господинъ,—сказалъ на это Али.—Ты
все можешь сд лать со мното, но посл такихъ
'>^
твоихъ д лъ я ужъ нав рно не добуду коралла: мн неч мъ будетъ его добывать.
Разсёрженный Омеръ въ гн в вышелъ изъ
комнаты и хлопнулъ дверью, а непокорнаго
Али вея лъ отвести въ тюрьму.
— Такъ ему и нужно!—сказали придворные.
—Али кругомъ виноватъ. Этотъ челов къ не д лаетъ того, чего хочстъ султанъ. Воля Али вдругь
идетъ противъ воли могучаго, славнаго Сеидъ
Гассана Великол пнаго! Пылинка споритъ съ
горой... капля воды съ океаномъ! Какое наказаніе подходитъ къ такому преступленію?
А Али сид лъ въ это время въ тюрьм и
думалъ горькую думу. Все ему хот лось понять, ч мъ провинился онъ передъ султаномъ?
Ужъ не т мъ ли, что ему такъ хочется жить?
Но в дь и на это- воля Аллаха! Никто другой, какъ Аллахъ, вложилъ въ его т ло такую
душу, а въ душу такое желаніе жить... А если
онъ вложилъ, такъ ужъ зналъ, зач мъ д лаетъ
это. И не его, Али, д ло разбирать, зач мъ
Аллахъ такъ сд лалъ, хотя, разум ется и было
бы интересно знать, зач мъ.
Просид лъ Али въ тюрьм дня три-четыре.
Въ это время сильно волновался первый вельможа Омеръ. Волновался и Сеидъ Гассанъ, и прекрасная Фатимэ. Бить и казнить Али—смысла
н тъ, потому что именно его т ло, его кр пость
и сила нужны для того, чтобы добыть кораллъ.
Запугать Али—какимъ способомъ его залугаешь? Имущества у него н тъ, а сд лать его
жизнь еще хуже, ч мъ она была —никакъ невозможно: хуже его живутъ только голодныя собаки,
да и т мъ лучше живется, потому что он не обязаны работать. Только и остается, что уб дить
Али, упросить его. Р шилъ первый министрь
Омеръ собрать хитрыхъ законниковъ, медоточивыхъ придворныхъ мудрецовъ, ум ющихъ играть
мудреными и учеными словами, словно мячикомъ.
Никто лучше этихъ дюдей на всемъ остров АкиАгренар не ум лъ доказывать, что б лое черно,
а черное—б ло, что худое лучше хорошаго, и что
дважды два не четыре, а «сколько вамъ угодпо».
Представили б диаго Али на собраніе этихъ
людей. Стали они говорить передъ нимъ длинныя р чи, доказывать ему и разьяснять, какой
онъ глупый и не разсудительный челов къ,—
ие хочетъ своего блага!
— Не ногибнешь самъ подъ водой,—замучаютъ тебя надъ водой и на земл . Зд сь нав рно замучаютъ, а тамъ, быть можетъ, еще добудешь и себ , и своей семь на в ки в чные и
счастье, и богатство, и покой! Ну, говори, чего
ты хочешь, что по твоему лучше: умереть за
своего повелителя или по приказу повелителя?..
— Я предиочитаю,—отв чалъ, дрожа и заиинаясь, Али,—я предпочитаю... жить, какъ жилъ.
Снова иринялись ученые люди уб ждать Али.
Но что они ни говорили, чего ни доказывали,
онъ попрежнему твердилъ, что его собачья жизнь
все же лучше собачьей смерти. Плюнули законов ды, подивились его глупости. Для пущей уб дительности ихъ р чей первый вельможа Омеръ
подозвалъ къ себ Али и тутъ же далъ ему со
всего раэмаха н сколько ударовъ по лицу. Но
и это не уб дило Али.
197
Снова отвели его въ тюрьму и усадили тамъ
нед ли на дв . А время шло да шло. А Фатимэ все хот ла и хот ла, и все плакала. А
кораллы на дн
морскомъ все работали да
работали, рослц да росли. И не было имъ
никакога д ла до того, что творится на земл .
*~ьа&~.
198
Еще разъ р шилъ попытать счастья нервый
вельможа Омеръ. Призвалъ онъ къ себ самаго умнага, самаго хитраго придворнаго муллу.
Это былъ старый, престарьга челов къ, про котораго вс говорили, что онъ хитр е адскаго зм я
и умн е Аллаха. Омеръ сказалъ этому мулл :
— Помоги моему горю. У б ди Апи послужить своему султану, своей родин ! У А л и .
есть и руки, и ноги,—и очень кр пкія и
сильныя руки и ноги,—и здоровая грудь, а
онъ хочетъ распоряжаться ими самъ, не желаетъ, чтобы ими распоряжалиоь другіе!
Мулла иодумалъ-подумалъ и спросилъ:
— А кто эти другіе?
— Нашъ славный Сеидъ Гассанъ, его дочь,
красавица вселенной Фатимэ, я — О м е р ъ , и другіе в рные служители... Н е совершаетъ ли этотъ
нрезр нный Али великаго гр ха противъ Аллаха?
Мулла онять подумалъ-подумалъ и сказалъ:
— Да, Али совершаютъ великій гр хъ.
— Можешь ли ты, святой отецъ, оборудовать это д ло?—спросилъ Омеръ.
— Могу, могу, но только съ помощью Алдаха!
— Помоги же нашему славиому Сеидъ Гассану! Отри слезы печалиг с ъ прекрасныхъ глазъ
его дочери! И великая награда ожидаетъ тебя,
старикъ, не только на неб , а и на земл .
Мулла опять подумалъ-подумалъ и сталъ
д йствовать. Прежде всего онъ пошеяъ къ
жен Али, которая въ это время сид ла голодная вм ст съ ребенкомъ въ сырой и вонючей
ям , служившей имъ м сто жилья. Мулла ц лый часъ читалъ ей разныя изреченія изъ корана. И з ъ этихъ изреченій ясн е божьяго дня
было видно, что великія муки ожидаютъ и
Али, и его жену, и ребенка за дерзновенное
противленіе вел ніямъ повелителя земли. Псредъ
загробыыми мученіями совершенные пустяки
страданіе и горе на земл . Жизнь—это мигъ,
а смерть—в чность. Джины (злые духи) безъ
конца будутъ терзать т по огненными клсща•ми; ребепокъ безъ конца будетъ кип ть въ
расплавленномъ свинц . За то какія великія
наслажденія ожидаютъ благочестиваго мусульманина, положившаго свою душу за своего ближняго, иначе сказать, за Великол пнага, за его красавицу дочь, такую несчастную, страдающую!
Жена Али слушала р чь муллы съ замираніемъ сердца. Она и дрожала, и плакала, и не
хот лось ей уступать въ этой жизни, но еще
больше страшила ее та нев домая жизнь: зд сь
худо, а тамъ будетъ сще хуже... Н тъ, надо,
надо уб дить б днаго Али, чтобы онъ послушалъ ув щаній добраго, святого челов ка.
Поговоривъ съ женой Али, мулла пошелъ
къ самому Али и еще больше говорилъ съ
нимъ объ ужасахъ мусульманскаго ада. « А д ъ
для такихъ-то и созданъ, каковъ, наприм ръ,
<4>
***
199
«&%
^?
ф
« § »
^ьа^..
200
ты!» говорилъ мулла. «Зато великое счастье
ожидаетъ тебя въ раю, если ты исполнишь
волю султана: передъ тобой откроются двери
рая, и ты будешь жить тамъ в ки в чные».
Али стало страшно, такъ страшно, какъ никогда не было. До этого времени онъ все
думалъ, что если ему на земл живется плохо,
такъ хоть посл смерти будетъ хорошо. А
тутъ пришелъ этотъ с дой, умный челов къ,
столь начитанный въ священномъ Коран , и
отнялъ у него и посл днюю надежду...
Мулла ушелъ, а Али сталъ думать грустную
думу. Пришла къ нему его жена съ ребенкомъ
и тоже стала думать ту же печальную думу. И
понялъ наконецъ Али, что и вправду онъ, Али,
не хорошій и ір ганый челов къ, что какъ
никакъ онъ долженъ хоть одинъ разокъ ныркуть въ страшныя пучины Буруна Смерти. А
тамъ —быть тому, что будетъ. Что на роду
написано, того в дь не миновать...
Али отъ самаго рожденія былъ челов къ
очень благочестивый и в рующій.
Снова показались лодки у Буруна Смерти.
Такъ и мелькали ихъ разноцв тньтя кормы,
подбрасываемыя волнами прибоя. Б л ли ихъ
паруса надъ зелеными волнами моря, красиво
выд ляясь на синев неба.
Али собралъ вс свои силы. Онъ олоясалъ
себя кр нкимъ кожанымъ поясомъ, прикр пилъ
къ нему острый стальной кинжалъ; обвязалъ
себя веревкою, кр пко на кр пко зажалъ но-
гами большой ув систый камень, расправилъ
могучую грудь и прыгнулъ въ воду.
Изъ сос днихъ лодокъ люди били изо всей
силы палками по вод , отпугивая страшныхъ
акулъ. Съ аамираніемъ сердца ожидалъ первый
вельможа Омеръ, когда наконецъ покажется
изъ подъ воды черная голова Али, его темнокожее лицо, его широкія плечи.
Прошла минута, долгая минута. А Али все
не было. Прошла и другая минута, а Али все
н тъ. Такъ же бывало и съ другими водолазами:
скрылся подъ водою—и пропалъ навсегда.
Сильно замирало сердце Омера.
Вдругъ задергалась веревка, задергалась
сильн й и сильн й. Кр пкія руки рабовъ ухватились за нее и дернули вверхъ что есть
силы. Вотъ иоказалась и голова Али. Лицо
водолаза посин ло., глаза налились кровью. Онъ
дышалъ тяжела, тяжело.
Никакого коралла не было у него въ рукахъ.
Не легко далось Али его подводное путешествіе. Подъ водой, на глубин
двадцати
саженъ, ему пришлось бороться и съ акулами,
и съ осьминогомъ.
Изъ этой борьбы онъ вышелъ поб дителемъ. Но не легко далась ему поб да. Онъ
былъ на волосокъ отъ смерти.
— Вид лъ ли ты кораллъ?—спросилъ у него
Омеръ.
— Вид лъ, вид лъ!—отв чалъ Али, тяжело
дыша.—О, господинъ, у этого самого коралла
лежатъ два огромныхъ осьминога. Я долженъ
поб дить этихъ чудовищъ. Я долженъ сражать-
Ф
201
ся съ ннми въ темнот , подъ сводами коралловъ. Я долженъ нырять на глубину тридцати
сажень. О, господинъ, іющади! Велики силы
челов ческія, но все же челов къ не рыба и
не морской зв рь.
>•*
« I 202
Первый вельможа Омеръ и не слышалъ, и слупіать не хот лъ, что говорплъ Али. Одно только
онъ слышалъ,— что Али увид лъ наконецъ
красный большон кораллъ, тотъ самып кораллъ,
какой надо... Остальное все было пустяки.
— Отдохни, отдохни!—сказалъ онъ милостиво А л и . — А зат мъ принимайся опять за д ло.
Отдышался немпого Али и опять скрылся
подъ водою. Снова началась тамъ ожесточенная борьба. Задерг-алась веревка, запуталась.
Сильно натянули ее рабы, сид вшіе въ лодкахъ. Вдругъ веревка оборвалась, словно перер эанная ч мъ то острымъ. Сильно дрогнуло
сердце у перваго вельможи Омера. «Сорвался
кораллъ! О, негодный челов къ! Онъ нав рно обманетъ вс наши ожиданія!»
Показалась изъ подъ воды голова Али. Лицо
его было еще темн е прежняго. Руки дрожалн
еще больше. Грудь дышала еще тяжел й.
— Гд кораллъ? Говори, гд кораллъ?—захричалъ на него О м е р ъ . — Т а к ъ то ты ум ешь
служить своему повелителю, лроклятый богоотступникъ!
Али тяжело дышалъ и ничего не моі~ь говорить.
Наконецъ онъ отдышался немного, и сказалъ:
— О, госяодинъ, не гн вайся! Кораллъ будетъ, я его вид лъ и отломалъ, я привяжу къ
нему веревку и мы извлечемъ его изъ воды...
Али въ изнеможеніи упалъ на палубу судна
и н сколько минутъ пролежалъ словно мертвецъ. Прошло полчаса, прошелъ, можетъ быть,
и часъ. Наконецъ отдышался Али и въ третій
разъ скрылся подъ водой.
В ъ всликомъ нетерп ніи шагалъ по палуб
первый всльможа Омеръ. Если и на этотъ
разъ Али не достанетъ коралла, онъ, Омеръ,
убъетъ его какъ собаку, а т ло его броситъ
на съ деніе морскимъ зв рямъ!..
Солнце уже подвигалось къ закату. Ал ло
небо. Темн е и темн е станооилось море. ІЗъ
глубокую темноту погружалась пучина морская. Что же красный кораллъ? Скоро и всчеръ наступитъ! Неужели откладывать д ло
опять до завтрашняго дня?
Изъ подъ воды показалась опять голова
Али. Взглянулъ на нее Омеръ и не узналъ.
Н е Али это былъ, а словно какой-то мертвецъ.
Все лицо у него было багрово-синее; налптые
кровью глаза вышли изъ орбитъ. Али уже не дышалъ,—онъ какъ будто глоталъ въ ссбя воздухъ...
— Гд кораллъ? Говори, гд кораллъ? —еще
громче закричалъ на него Омеръ.
— Б у д е т ъ ! — о т в чалъ могильнымъ голосомъ
Али и безъ чувствъ повапился на палубу.
Рабы изо вс х ъ силъ ухватились за веревку,
къ которой Али привязалъ подъ водой драгоц нный кораллъ. Потихоньку, осторожно потянули они кораллъ наверхъ. Съ великлмъ
нетерп ніемъ, съ содроганіемъ сердда ожидалъ
первый вельможа Омеръ, когда же наконецъ
будетъ кораллъ въ его рукахъ.
203
Наконецъ, показался кораллъ и надъ водою.
— О, проклятіе! О, злая насм шка неба!—
воскликнулъ въ страіпномъ озлобленіи Омеръ.
Кораллъ, добытый съ такими нев роятными
усиліями, былъ б лый, а не красный.
— Слышишь ты, собака! Слышишь, сынъ
ада! Какой кораллъ ты добылъ съ морского дня?
Омеръ иодб жалъ къ Али, который по прежнему лежалъ безъ памяти на палуб судна. Онъ
схватилъ б лый кораллъ об ими руками и въ
дикой злоб бросилъ имъ ирямо въ ітзудь Али.
Въ эту самую минуту кровь ручьемъ хлынула
изъ горла Али, прямо на кораллъ. И въ одно
мгновеніе кораллъ сд лался изъ б лаго краснымъ.
__ *
204
і
Умеръ Али. Къ т лу его привязали тяжелый камень и бросили въ море. Красный кораллъ привезли во дворецъ и обрадовали имъ
прекрасную Фатимэ. Радовалась Фатимэ, что
наконецъ то очутился въ ея рукахъ такой
болыпой, такой красивый кораллъ. Радовался
и славный могучій султанъ Сеидъ Гассанъ,
радовался и в рный его слуга Омеръ, и хитроумный мулла, и черная Мирра, и невольницы,
и придворные, и горожане; и вел но было
радоваться и поселянамъ, и всему народу.
Изъ коралла самые искусные токари и золотыхъ д лъ мастера сд лали чудную, невиданную корону. Султанъ не пожал лъ для нея
ни изумрудовъ, ни рубиновъ, ни брилльянтовъ,
ни жемчуга, ни золота, ни серебра. Корояа
не блест ла, а гор ла, переливаясь лучами ра-
дуги. Прекрасная Фатимэ стала въ этой корон еще прекрасн е. Она стояла передъ зеркаломъ
по ц лымъ часамъ и любовалась на самое
себя и говорила:
— Какъ хороша жизнь! Ахъ, какъ хороша
жизнь! Какъ пріятно жить, созпавая, что тебяд нятъ, тебя любятъ, ради тебя готовы пожертвовать жизнью! Б дный Али! Б дыый, милый Али!
Ее очень растрогало, когда чернан Мирра
разсказала ей исторію водолаза. Правда, Мирра
кой-о-чемъ молчала,— зач мъ огорчать красавицу съ такою н жною, чуткой, отэывчивой
душой? Но все же Мирра сказала, что Али
погибъ, доставая кораллъ со дна моря.
Прекрасная Фатимэ придумала дяя Али высшую награду: она повел ла выр зать его имя
на" самой корон
Отецъ и первый министръ сильыо противились этому, но Фатимэ все же настояла на
своемъ. Она оТъ души жал ла б днаго Али и
даже проронила о немъ н сколько слезинокъ.
Но первый вельможа Омеръ и с дой хитроумныи мупла скоро ее ут шили:
— О, жемчужина Гвадарамы!—воскликнулъ
муляа.—Ты у насъ в дь одна, а такихъ какъ
Али,—много!
Коралла хватило не только на одну корону
для Фатимэ. Остатки пошли первому министру
Омеру. Тотъ повел лъ сд лать изъ нихъ ожерелье и браслеты для свосй любимой жены, а
что осталось, отдалъ мулл . Мулла под лился
съ другими придворными, т под лились еще
кое съ к мъ. Словомъ сказать, кораллъ, до-
205
бытый в рнымъ Али, нослужилъ на пользу и
на счастье мкогимъ.
Кораллъ принесъ благополучіе и жен Али,
и его сыну: въпорыв милосердія славный могучій султанъ Сеидъ Гассапъ позволилъ имъ до
самоіі ихъ смерти жить на задворкахъ суятанова
дворца и питаться остатками отъ его об да.
*
206
*
А подъ волнами океана, вокругъ счастливаго
острова Аки-Агренара, работали да работали
кораллы.
Много коралловъ выловлено и поломано
людьми,—но вм сто взятыхъ и поломанныхъ
растутъ да растутъ новые. Работаютъ кораллы, добывая себ пищу и вылавливая известь
изъ морской воды. Н тъ у нихъ голодныхъ,
вс сыты: удачливые и способные работаютъ
на неудачливыхъ и неспособныхъ. Сколько
попипъ можетъ, столько и отдаетъ; сколько ему
нужно, столько онъ и беретъ.
И живутъ себ
полипы подъ волнами бугаующаго моря, созидая скалы и горы и острова, созидая новую землю для новыхъ людей,
— людей будувщго.
Н. А . Рубвкинъ>.
Это было тогда, когда пасъ съ вами на св т нс было.
И юрошо, что не было.
Въ н которомъ восточномъ царств , въ азіатскомъ государств ,—тамъ, гд людн и жнутъ, н с ютъ. толт.ко сыты не
бываютъ,—случилось удивительное и небывалое событіс: н кій
челов нъ,— н тъ, не челов къ, а челов чекъ,— по имени
Мустафа, по прозванію Чербаджи, тиіій изъ тихихъ, б дный
изъ б дныхъ, робкій изъ робкихъ, ннзшій пзъ нпзіпихъ, нзялъ
да и поперъ противъ рожна.
Каэалось 6ы, что такое двло этому самому Мустаф вовсе
не къ лицу. Этимъ ли ему запиматься, коля п бе.ть того трудно
на св т жить. II все таки вышелъ такой случай, съ кото|>ымъ ровно ничего не нод лаешь.
Жилъ ссб на св т Мустафа сорокъ л тъ и трн года.
Былъ онъ челов къ нъ род того, какъ вс людп. Добывалъ
себ
ду службой, какъ водится, на знатнаго и богатаго
госнодона, именитаго Аиатолійскаго купца, пом шина, имя которому было Истагфиръ-эффепди. Служилъ Мустафа садовиикомъ въ его богатомъ пом сть . Было это иом стье вдалн отъ
всякихъ городовъ н деревень. Какъ водится, у Мустафы свосй
еобственпой земли не было. Ноэтояу онъ весь свой н къ тоіько
чужую обрабатывалъ и все на одномъ м ст , всс на одномъ.
Что д лается на св т , ему доподлинно объ ятомъ было нев домо, а вотъ господекій огородъ онь зпалъ, вакъ свои пять
паліцевъ. И по правд скааать, тольво этотъ огородъ и иом щался въ его бритой голов . Йналъ Мустафа отлячпо, гд какоя навоаъ лсжитъ и гд какіс нлоды земные должны растя.
Въ этомъ самомъ огород на куч яавоза Мусгафа а родился.
Зд сь же и д тетво свое провелъ. II женплся онъ на баб яавоэниц ,— крикливой п неугомонной Хадвдж , п двухъ д тей
отъ нся пм лъ: старшаго Гассана и младшаго Наднра. Недалехо отъ своего огорода, отъ т іъ же самыіъ павозвыгь
І
*?
208
кучъ, па кладбищ , подъ кипарпсами, Мустафа и отца н мать
сіипо схороннлъ. Н сколы.о л тъ опъ ходилъ на пхъ могилки,
« нотомъ и ходить перегталъ, потому что он ос лп, словно
всосала ихъ въ себя мнть-сыра земля,— сравнялись, и осталось
вм гто нихъ одпо пустоо м сто, такъ что дажо яамелись всякіе
сл ды, по которымт. можно бы узнать, жили или не жилп на
ев т такіс люди. Такъ н нроходила вся жпзпь Мустафы въ
огородт.. Ену некогда даже было на небо смотр ть, все
онъ, согнувгансь, смотр лъ въ землю, до въ землю, т. е. па
навозъ. И такъ онъ къ нему привыкъ, что даже дуыалъ, будто
атотъ еамый павозъ н есть самая суть всего. ІКнлъ Мустафа
со своей жепой въ т спой я лопючей лачужк , около спмой
ограды господскаго сада. Солнсчпыо луч» никогда не заглядывали въ эту лачужку. Неизв стно, солпце ли боялось ее, илм
она солнца. Питалсл Мустафа т мъ, что случално Аллахъ ему
ношлетъ. А посылалъ ему Аллахъ соровъ л тъ н три года
только нолугпилой картофель и другіе овощи, да кой-когда каьую-нибудь барапыо хоеть съ господсваго стола. Глодалъ эту
кость Мустафа со своеіі женой и благословлялъ имя Аллаха:
'Вотъ какъ Аллахъ о насъ заботится. Мы и жалованье получаснъ по два иіастра *) въ день, да, кром того, ім емъ хозяйскій харчъ. Такъ то оно и есть, хозяипъ добрый, Аллахъ
милосердный, а мы, таніе- таніе, потъ и жпвемъ, гь шлоду
не умираемъ по ихъ милости».
Работалъ Мустафа оіъ зари до зари, не нокладая руяъ,
еіце больше, ч лъ старшіп садовникъ, его начальство. Вырастали отъ сго трудовъ па хозяйскомъ огород овощи па славу,
а фрукты на диио,— груши каппадокіпскія, яблоки анатолШскія, анапасы, по прозвапію, сахарныя у ш . Выростали абрнкосы
разсыпчатые, а персики такіе, которые сами во рту таяли.
Очепь былъ счастлиьъ Мустафа, когда подносолъ такіе плоды
своего собствепнаго труди свосму жирпому господину. Онъ
издали вид дъ, какъ тотъ смакуетъ и обсасываетъ нревосходные фрукты, какъ облиэываетсп и обторается, овопчивъ свою
ду. Издалп вйд лъ Мустафа, какъ г мъ же самымъ д ломъ
заппмается все сеыейство хозяйское: три его жены, да четверо
д тей. II вс сосутъ опя и чмокаютъ я облизываются, такъ
что даже изъ огорода слыпшо. й думалъ Мустафа въ это время:
") Піастръ — туредкая мовета около пяти кооеекъ яа наіии
деяьги.
іслава Аялаху, я угодилъ хозяипу,— сд лалъ такое самое д ло,
какое и долженъ д лать такой челов къ, какъ я. И я сыгь,
я ему хорошо. Такъ вотъ она и идетъ жизнь на св т . Везд
Аллахъ, во всемъ воля Аллаха».
Работать на хозякна, ублажать хозяина,—въ этомъ и была
истинная ц ль жизни Мустафы. ИМустафа твердо в ридъ, что
онъ самъ такъ и живетъ, вакъ должевъ жпть, и жизнъ идетъ
на св т такъ, какъ она должна идти. Еднвственнымъ развлеченіемъ Мустафы было хождевіе изр дка въ м четь, хоторая
паходилась отъ усадьбы въ пятнадцатв верстахъ. Онъ даж
ве любилъ, каяъ то д лали другіе работникв между собою,
калякать въ день отдыіа, въ священныЙ день плтницу. Онъ
даже остерегался бес довать съ своен женой. И все это потому, что другіе работннки то я д ло его ругали, а жена по*
стоянно па него ворчала: сіі то утеблнетакъ, и этоветакъ».
И жилъ себ Мустафа снирно, никого ве трогая. И заботялся только объ оромъ: чтобы его тоже някто не трогалъ.
Держалсл онъ и руками, м ногами, я зубамя за сзой собствеппый хусокъ хл ба, и все думаіъ:
— Гд же его найдешь... Разв іегко его найти. ЗКизнь
веад одинакова: что въ одномъ м ст , то в въ другоиъ. Отъ
лерем ны какъ бы не вышдо хуже. Ужъ лучше довольствоваться самьшъ малымъ. На все водя Адлаха.
Когда Мустафу ругали, онъ думалъ про себя:
— Хорошо, что ейге не бьютъ.
Когда же его бядя, овъ разсуждалъ такъ:
— Хорошо, что еще не убиваютъ.
А когда господскій управдяющій обсчитывалъ Мустафу то
на три, то на четыре піастра а записывадъ на яего штрафы
неизв стяо за что и про что,Мустафакорчился, ежился, упоряо
иодчадъ, а себя ут шалъ тахимъ образомъ:
— Хорошо, что обсчиталя тольхо на тря идя четыре
піастра,—могди бы обсчитать м ва десять.
Тіодросли у Мустафы два сына; обонхъ жсна его Хадиджа
пристроила къ добрымъ дюдямъ на работу, чтобы д ти дома
даромъ хл ба не ли. Одинъ сынъ пошедъ по строительной
части, сд ладся рабочямъ каменшихомъ, а другон сынъ работалъ гд -то въ огородахъ и садахъ, а гд именно,—самъ Мустафа хорошенько не зналъ. Подросли сыновья, и попадъ, наконецъ, младшіа сынъ его въ солдаты. Узналъ о томъ Мустафа
м. бдагочестяво свазалъ:
•Ж
Ж
— На вс воля Лллаха!
— А иы то какъ же будемъ!—воскликпула Хадиджа, жепл
Мустафы. Кто насъ напоитъ, кто пасъ пакормятъ, когда мы
сд лаемся стариками н н сможемъ больше работать? Хадиджа
очень горсвала о томъ, что ея сына Наднра взялн въ солдаты.
— Молчи, старуха,—говорилъ ейМустафа. —Нашъсынъ хоть
и солдатъ, а все таки живъ. Могло быть еще хуже.
Старшій гядовяинъ и хозяянъ вид ли, что Мустафа д лаетъ все, что только можетъ, и что берутъ ояи съ него лишь
сколько могутъ взять, а даютъ ему взам нъ этого сколько ужъ
нельэя не дать. И потому ояи говорили о Мустаф :
— 0, онъ работнякъ хорошія. Вотъ такими я должныбыть
вс настоящіе работпики.
Иногда д ти хозяйскія, по д тской лростот , спрашивалн Мустафу:
— Мустафа, не болятъ ли твои руки и ноги отъ работы
и не трещитъ ли отъ нея у тебя слина?
Мустафа потиралъ большія рукп и ноги и отв чалъ добро*
душно:
2І(
— На все воля Аллаха. Бисмиллякъ (такъ хочетъ Богь).
— Мустафа, не хочешь ли ты по сть еще чего нибудь,
крои картофеля и риса? Какъ ты можешь быть сытымъ отъ
одной такой ды?
Мустафа изо всей силы нажииалъ кулакомъ свой животъ,
чтобы тамъ н урчало.
— Такъ хочетъ Аллахъ. Аллахъ акбаръ (Богъ великъ).
И жилъ бы себ да жилъ Мустафа долго такимъ способомъ,
да сдучилось небольшое событіе, которое навс гда нарушило
его обычную жяань: пришелъ на побывку въ отцу землед льцу
его сынъ Гассанъ, тотъ саиый рабочій, который еще съ малыхъ л тъ шелъ ло «строят льной частя». Сильно обрадовались Мустафа и его жееа, что снова увид ля «кость отъ своихъ костей и олоть отъ своеп* длотв». Усадили они своего
сына на заваленк и сталя угощать его ч мъ могли, и стали
разспрашяаать о томъ, какъ ему живется на б ломъ св т . И
сталъ разсказывать ииъ Гассанъ, гд онъ ообывалъ и что вид лъ, какъ онъ служилъ на англійскоиъ пароход столяромъ
кОчегаромъ и даже помощпикомъ машиниста, и какъ ояъ рабо'
талъ у знатнаго френги иностранца въ Констаетинопол и что
рналъ онъ отъ н го о томъ, какъ люди заграницей живутъ.
— А какихъ я собакъ вид лъ у этого френги,—разсказывалъ Гассанъ. Собави такія жирныя, да тавія гладкія. Шерсть
у нихъ такъ и лоснется. Отъ сытной ды имъ было даже дышать тяжело. А кормятъ нхъ все говядинкоЙ, да телятинкои,
и дазе дичь даютъ. А поятъ ихъ молочкомъ да сливочками.
Жена френги, моего хозяина, съ этими собачкамн все время
такъ няяьчилась и такъ за ними ухаживала, словно эа своими
д тьми. И спять то ти собави на мягкяхъ подушкохъ.
— Это собакл то!—воскликнула Хадиджа, жена Мустафы.
— Да, собаки,—отв чалъ Гассанъ.
— А гд же ихъ держатъ?—спросилъ Мустафа.
— Для пихъ отведена особая комната.
— Какая такая комната?
— Св тлая да просторная, зимой теплая, д томъ прохладная.
— Это собакамъ то!—воскликнулъ Мустафа.
— Да, собанамъ,~отв чалъ Гассанъ.
— А эта собачья комната больше, ч мъ паше жилье?—спросила Хаджи Гассана.
— Наше жилье?—воскликнулъ Гассанъ.—Да разв эти собаки стали бы жить въ такоыъ жиль і
— Это въ нашемъ то?—мрачпо спросилъ Мустафа.
— Я такъ думаю, что ни за что бы н стали,—отв чалъ
Гассанъ.
— Да гд же это видано, гд слыхано!-—взвигнула не своимъ голосомъ Хвдиджа.
— На все воля Аллаха,—сказалъ Мустафа и задумался. И
жена его задумалась. Задумался и сынъ Гассанъ.
Лрошелъ день, другой. Гассанъ давнымъ-давно ушелъопять
иа работу, а Мустафа и его жена думали, да думалн попрежнему. А о чемъ они думали, надо полагать, они и самн хорошенько не знали. Только стало имъ обоимъ съ этого времени
какъ то не по себ . Особ вно стала безпокойной и ворчливой
Хадвджа. Ни одного дня не проходило у нея безъ лопрековъ и
воркотня. Тяжело приходилось Мустаф эа каждымъ об домъ.
Поставитъ Хадвджа передъ нимъ горшокъ съ варенымъ рисом/ь
и говоритъ еиу:
— Вотъ тсб , — шь... А собачкн то у фрвнги телятинку
да гонядкнку дятъ...
*•%.
212
Мустафа молчятъ и ежится. Онъ знаетъ, что уже лучше
жен его ничего нв отв чагъ,—не то конца-края раэговорамъ
не будетъ.
А жена подаетъ ему колодезной воды и приговариваетъ:
— А собачки то у яностранцевъ молочко пьютъ...
Слушаетъ Мустафа и еще болыне прежняго ежится.
А жена не унииается. И разыгрывается ея душа ч мъ
дальше, т мъ болыпе. И вотъ однажды за об домъ говормтъ
она Мустаф :
— А в дь нашъ то старшін садовникъ каждый день мясо
за об домъ стъ...
Уставилъ Мустафа глаза въ землю и говоритъ:
— На все воля Аллаха.
А про себя думаетъ:
— Й что такое этотъ самый старшій садовникъ... Рукя у
него такія же, какъ у меня, и ноги, какъ у мени, и голова и
роть такіе же, н родплся онъ т мъ же самымъ способомъ,
какъ я, а работаетъ онъ меньше моего, а за работу онъ поіучаетъ въ три и четыре раза болыпе.
Жена Мустафы пилитъ да пилитъ иужа каждыи день:
— А хозяева наши дятъ только жярное, да сладкое, да
вкусное. Не для ды дятъ, а для удовольствія. Не для того,
чтобы насытиться, а чгобы облизываться.
Мустафа слушаетъ свою жену и еще больше съеживается.
А та ему изо дня въ день свои мысли да соображенія выкладываетъ, то о д хозяйской, то о пить , то объ одежд , о
лпрахъ да пирушкахъ н о разныхъ угощеніяхъ н другихъ
удовольствіяхъ. И нед ли летятъ и и сяцм летятъ, а Хаднджа
пилитъ да пнлитъ. Да н самъ Мустафа все кр пчс да кр пче
дуиу думаетъ:
— А в дь я хозяева то нашя устроены такимъ же самымъ
снособомъ, какъ и мы. И руки у нихъ такія самыя, какъ у
' насъ, только немного почище да поглаже. и рты такіе ж , і
глаза такіе же. Да и внутреннее устройство, надо полагать,
такое же. Да и родятсят мъ же самымъ способомъ, какъ і мы.
Вотъ только у няхъ кожа гладкая да блестяшая, потому что
онн вовсв не работаютъ, а только то и д лаютъ, что удовольствіе получаютъ, а во всемъ прочемъ, какъ ихъ отъ насъ отлн*
чить? А впрочсмъ, на все полн Аллаха.
Но чувствуетъ Мустафа, что внутри у н го что то не то
горитъ, не то чешется. Б гутъ нед ли я м сяцы, а въ душ у
Мустафы все больше и больше яеладно. Чувствуетъ онъ, что
ему ч го то недостаетъ и чего то хочется. А чего иыенно,—
онъ и самъ не знаетъ. И работа выходвтъ не въ работу, а
но временамъ какъ будто н жизнь не въ жизнь. Однажды жена
говоритъ Мустаф :
— Давай, Мустафа, заведемъ себ грядку н пос емъ на
ней свою собственную морковь, или какихъ нибудь другихъ
овощей. Все же это будетъ наше собственное.
— Давай,—отв чаетъ Мустафа.
Пошелъ онъ къ старшему садовнику и сталъ просить у него
объ отвод какого нибудь м стечка, гд бы ыожно было грядку себ устроить. Садовникъ послалъ Мустафу къ управляющему. Долго Мустафа упирался,—просто-напросто боялся съ
управляющимъ въ разговоръ вступать. Наконецъ не выдержалъ
упрековъ н понуканій жены, пошелъ и сталъ просить управляющаго, котораго еще ни разу въ своей жизни ни о чемъ
не просилъ.
— Хорошо,—сказалъ управляющій Мустаф ,—за твое усерді въ пользу хозяияа даю теб грядку земли. Только вотъ на
какихъ условіяхъ: ты самъ ее копай, самъ за н й ухаживай,
но смотри, д лай это не въ хозяйское время. И не забывай,
чго все твое—принадлежитъ твоему хозяину.
— Ты добрый,—отв чалъ Мустафа,—и за то спасибо. Какъ
нн какъ, а все же над лилъ ты кеня землею, чего давнымъдавно просила моя душа. Все мо время, и рукп, и ноги, н
сиіы, и жязнь,—попрежнеиу пусть будутъ хозяйскія, только
бы хоть грядка земли была моя. Съ нею не я самъ буду возиться, а моя жена.
— Д лвю это я теб не въ прим ръ прочимъ рабочимъ,
потому что в дь у насъ ихъ много: дай каждому по грядк ,—тогда и хозяину огь всего им нія ничего не останется.
— В рно,—сказалъ Мустафа, поблагодарилъ еще разъ
управллющаго и пошелъ въ свою комнату съ великой радостью
въ душ .
И яавелась съ этихъ поръ у Мустафы своя собственная
грядка на чужой зсмл . Завелись свои плоды—овощи. Завелось
что-то свое собственное, не хозяйско . Чуро было Мустаф
и непривычно не все отдавать хозяину, а кое-что и себ
оставлять. Но скоро н онъ и жена его во вкусъ вошли. Одпажды приб га тъ Хадиджа съ радостью и издали еще кричитъ
Мустаф :
213
214
— Мустафа, Мустафа, смотри. -мн
садовникопа женл
подлрилэ чврнаго цыпленка.
Лодб жала Хадмджа къ Мустэф и вязжятъ отъ радости:
— Вотъ и мы, вотъ и ыы будемъ жить теперь по-чслов чьи: у насъ есть и зсмля, и доыашпій скотъ.
Подросъ черный цыпленокъ и вышла изъ него черпая
хохлатан курочка. Стала курица лести яички. Хадиджа каждый
двнь безъ усталн считаетъ— псресчитываетъ, сколько выйдетъ
изъ этихъ яицъ новыхъ цыплятъ, и сколько т нанесутъ яицъ,
и сколько нзъ т хъ яицъ выйдетъ еще новыхъ цыплятъ. Счастлива и довольна Хаднджа. Доволеяъ и Мустафа, хотя попрежнему пряговариваегь, чуть не хъ каждому слову:
— Яа все воля Аллаха.
Прошелъ м сяцъ, другой. Говоритъ Мустаф садовникъ:
— Сшшалъ я, что яашъ хозяинъ свое им піе какому то
паш -генералу продастъ. И, сказываютъ, за очень хорошія
деньги. Генералъ этотъ только что сь войпы вернулся и деяегъ много себ
тамъ навоевалъ. А тепсрь говоритъ: «я за
султана и за отсчество кровь проливалъ,—гакъ подходяшее ли
д ло, чтобы у меня не было никакого пом етья».
И правда, перешло пои стье кулца Истагфира-эффенди въ
руки военнаго геяерала Рустема-пашя. Прі халъ пашасовс и
своимн чадами и домочадцамк. Толстый, высокій, краспощекій,
сердитый. Началъ съ того, что на управляющаго накричалъ,
потомъ созвалъ вс хъ усядебныхъ служятелсй и на яихъ накричалъ. Попало за что - то и садовняку, попало я Мустаф .
Стоятъ служители толпой персдъ генераломъ и сами хорошееько
не зваютъ, за что яа нихъ такая напасть. А паша кричитъ:
— Я за султана да за отечество кровь проливалъ, а потому
хочу жвть теперь въ свое полное удовольствіе!
Позвалъ паша къ себ управллющаго, далъ еиу каяихъ то
заморскихъ самыхъ лучшихъ с мянъ и вел лъ тотчасъ же пос ять ихъ въ огородв, чтобы выросли язъ тихъ с ияяъ самые лучшіс, самые сладкіе анапасы еще невиданлой и неслыханвой въ втихъ м стахъ породы.
— Да ты у меня сиотри,—кричалъ яа садояняка паша,—
бе.реги 8ти с мепа пуще своего ока! Ка теб взыщу, если изъ
няхъ ничего яе выидегь...
Взялъ с мена садовнихъ, понесъ ихъ въ огородъ, отіалъ
Нуетаф и разсказалъ еиу, о чеиъ прихазыпалъ пэша гтрого-
на-строго. Взялъ Мустафа с мена н пос ялъ вхъ поближе къ
своей конурк , чтобы было удобн е оа ними смотр ть.
Случилось это въ четвергь. На другой день, въ пятницу,
кзкъ водится, пошелъ Мустафа въ мечеть. Не усп лъ онъ елце
веряуться оттуда, какъ уже постигла его домъ великая б да.
Какъ-то незам тно перелет ла черная курица-хохлатка черезъ
ограду хозяйскаго огорода, забраіась въ садъ да и давав радостно рыться-копаться об ими ногами въ той самой грядк ,
гд были пос япы драгоц нныя с мееа. Пришлись эти с мена
хурвц по вкусу. Она бы ихъ н больше поклевала, да взять
то іхъ болыяе было неоткуда: паша больно иало привезъ ихъ
изъ далекихъ странъ...
Увид ла преступлееіе хохлатой курицы жена садовника и
лодвяло шумъ на весьдомъ. Ещебольшезашум лъсадовникъ,—
еще больще унравляющій, еше больше санъ Руст иъ-паша. По
всему пом щичьеиу дому поднялся шумъ и гвалтъ. Слугн принялись ловить курицу. Та носилась по всему огороду, какъ оглашенная. Люди б гали и прыгаля по грядкамъ,спотыкалась,
падалп, мялв и портили грядки и пос вы. Паша смотр лъизъ
окна и такъ и сылалъ на вс хъ разными угрозами. Ьще больше, подъ страхомъ этихъ угрозъ метались люди, еще больше
становилсн переполохъ. Словно вакіе то иыоземныс завоеватели
промчались на борзыхъ коняхъ яо миреоыу тихому огороду.
Пришелъ Мустафа п даже не узналъ того самаго уголка, въ
которомъ прожилъ сорокъ л тъ н три года. Если бы у него
были полосы ыа голов , тякъ они вс.тяли быдыбомъ, когдаонъ
узналъ и услышалъ о томъ, что яад лала его курица. Хадиджа
благииъ матомъ выла въ своей хаморк
Курица лежада зар эанная на кухе . Повара чвстили п скоблили только что расіютрошеввый зобъ и промывали извлеченныя оттуда драгоц нпыя с мена. Садовникъ ут шалъ управляющаго, что эти с ыена. быть можетъ, еще и не погибли и дадутъ ростки. Грозныя лаша и слышать не хот лъ пикакпхъ ут шеній. Вел лъ
оиъ слугамъ схватить Мустафу, повалять его еа веилю я отколотять хорошенько по пнтканъ лалками. Не усо лъ. еще Мустафа придти въ себя отъ визговъ и криковъ своев жевы, какъ
набросились на него с.луги и принллись исполнять іоэяйсхое
прнказані*. Взвылъ и «авизжалъ Мустафа благимъ матомъ еще.
грохче своея собствеяяой жены.
— Да за что, да про что я терилю дто наказавіе, кричалъ
215
216
Мустафа. Это я, челов въ, да терплю наказані за куриную
вину!..
— Это ужъ не наше д ло. Мы д лаеиъ то, что намъ вел но, отв чали слуги. А впрочемъ, намъ тебя очень жалво,—
ты челов къ хорошіп...
— Да мн то какой толкъ огь того, что вы меня жал ете?
плакался Мустафа.
Онъ не могь ни стоять, ни лежать. Бол ли вс ноги, трещала и голова. Кое-кавъ добрался онъ до сзсея каморки. Вдруіт,
видигь,—снова б гуть въ нему слуги н врнчатъ во все горло:
— Убирайся воеъ. Паша свазалъ, чтобы твоего и духу
тутъ не было.
Взвыла п завизжала во все горло жена Мустафы.
— Кавъ вонъ? Почему вонъ? А курица наша гд ? Отдайте
мн иою курицу. Мы се съ динъ не хуж всяваго паши на
свое собственяое здоровье...
Набросидись слуги на Мустафу и снова принялясь тузить
его палками и по ногамъ, и по руваиъ, и по голов .
— На, получай, вражій сынъ, по нринадлежности...
Попало и жен Мустафы. Наколотили ей худую, всстлявую
спину не меньш ч мъ ея мужу, а тряпки и всякое другое
имущество за заборъ выбросили, — убирайся и убиракся вагь
знаешь.
Насталъ вечеръ. Погода была холодная. Задернулось небо
облакамя. Спустилась темная пасмурная ночь. бокругъ ни згм
не ввдео. Куда въ такую ночь двинешься? Кое-какъ доползлм
Мустафа со своей желоп до «своей собственаон» грядки. Не то
овя хот ли съ ней оопрощаться, не то запасти ееб хогь вавую нибудь провизію въ далехій путь. Прпнялнсь оен рыться
руками въ земл , ворешки отысяивать і себ въ м шовъ квдать, да тахъ и засвула отъ холода и усталості за своея работой. Лишь тольво эагор лась заря на неб и стало неиаого
св тл е, р шилъ Мустафа идти вм ст со своей женою, прни рно сказать, вуда глаза глядять. Въ городъ, тавъ въ городъ.
Въ деревню, тавъ въ деревню. Яишь бы не умереть съ голода.
Мплостынн Мустафа на своеиъ в ву никогда не лросилъ, хотя
і зналъ всенародеую поговорку, что «отъ суыы, да отъ тюрьмы
не отказываася». Идегь онъ иа дорог ви ст со своео женой, едва ноги передвигаетъ. Хадиджа плачется:
— И какъ это нашу курку съ лъ и безъ того жирный
паша?
Первый разъ въ.своей жизни разс рдидся Мустафа на свою
жену и вакричалъ:
— Дура! 0 чеиъ ты горюешь? Ты нн вотъ что лучше
скажи,—можно ли аа курнную вину челов ка наказывать? Разв
челов къ нурица? Ну хурица провиннлась, курицу и пакажн.
Куда вотъ мы теперь пойдеыъ? Мы къ своеиу м сту привыкли.
На старости л тъ не легко привыкать къ другимъ м стамъ.
Шли оии долго. Вся да нхъ, кавая нашлась въ м шк .
къ вечеру была съ дена. По дорог жвлья не попадалось. Негд было достать никакой другой ды. Хадиджа идетъ • больше
нрежняго сокрушается о куриц и все горюегь:
— Хоть бы разъ въ жкзни по сть куринаго мяса въ свое
удовольствіе!
Мустафа только кряхтитъ да ежится^ ступаи на раэбитыя
пятки.
На другой день кое-какъ добраяись до города. Р шилъ Мустафа остаться денекъ-другоп въ этомъ город , а Хадиджа р шяла старшаго сына разыскивать, который гд то работалъ
по близости. Р шили черезъ четыре двя на той же самой площади встр титься. Попрощались н разошдиеь.
О лъ Мустафа на зенлю подъ т нистое дерево, еиднтъ я
санъ не анаегь, что съ собой д лать. Первое д ло— сть очень
хочется. Второе д ло—что то на сердц скребетъ. Творится на
душ что то такое, чего Мустафа никогда еще не чувствовалъ.
Задреналь онъ отъ усталости и видитъ въ полусн т хъ саныхъ сытыхъ н откориленныіъ собавъ, о воторыхъ его сынъ
разсказывалъ. Лежатъ ти собачки на шедковыхъ подушкахъ,
отъ говядинки носъ воротяіъ, даже колочво дакаютъ нехотя.
Видитъ Мустафа: подходитъ къ нимъ френги и кричктъ: « шь,
шь>. А собачки еще бодьше носы воротятъ. Ударвлъ одну
собаченку френги, а та тотчасъ же зубы оскалила. Словно сказать еиу хочетъ: «Ты, модъ, драться н сн й!>. Опоинвлся
Мустафа, огдяд лся и сказалъ всдухъ:
— И правда. Что это такое? Разуи ется дратьсн не см й.
Виданое лн д ло, чтобы челов ка били за курнную вину?
И почувствовалъ въ эту ыинуту Мустафа горькую обиду
въ своей душ . Да тавую еще обиду, которой никогда такч»
не чувствовалъ. Словно у него никакнхъ обмдъ до этого въ
жизни нв было; сдовно всл его жизнь не была одноіі сплошноГі
обидой.
217
ф
ф
— Это что ж*ь такое выходитъ, борыочегь про себя Мустафа.
Что жъ это выходитъ?
И вдругъ глышитъ Мустафа громкій челов ческій голосъ.
Откуда то, гд -то въ вышие , кричигъ кто-то во все горло:
— Ля лиляхи иль Аллахъ, бу Магомегь расулъ Аллахъ
(Д гь Бога. кром Бога, а Магометъ пророкъ Его).
Оглянулся Мустафа, видигь по друтуго стброну площади,
на минарет меч ти, стоигь муэззияъ и призыкаетъ правов рныхъ на молятву. Ходигь по минарету и выкрикиваетъ во
вс стороны одяо и то же. Оттуда и отсюда, язъ разныхъ
закоулковъ и пер улковъ, выходягь старики с довласые, бородатые, иныевъ красныхъ фескахъ, ины въ б лыхъ чалмахъ,—
знакъ того, что они побывали въ Мекк . Собирлются на крики
муэззипа правов рные. Иоднялся и Мустафа и тоже пошелъ
въ мечеть. Снялъ туфли у входа, по обычаю, и р швлъ, какъ
сл дуегь помолиться, хотя былъ очень голодснъ и ни о чемъ
другомъ, кром ды, и думать не могь. А вс таки, мечталось
Мустаф , отъ священяаго слова Корана у него не только на
душ , ео и въ жнвот полегчаетъ, меньш будетъ сосать.
Сидигь онъ, молится, и снященное слово слушаетъ, хоть и
немного изъ него понимаеть, потому что Коранъ кннга арабская, а арабскій языкъ не турецкій, турки его не понимаютъ,
а ня въ какой школ Мустафа ие былъ и вичему не учился.—
разв ему до школы было. Былъ онъ челов къ не только б дный нзъ б дныхъ, но изъ темиыхъ темный: зналъ ояъ только
то, до чего самъ додумался, а глазами онъ вид лъ только
огородъ, а додуматъся ояъ ни до чего не додумался. Жилъ да
жилъ,—вотъ и вся жизнь прошла. И ничего не под лаешъ,—
на все волн Аллаха.
Кончилъ имамъ (священнякъ) чтеніе положенныхъ иолнтвъ
я еталъ говорять пропов дь. Обрадовался Мустафа, что слышлтъ р чь на понятномъ язык , яасторожвлъ уши.
— Слушайте меня, лравов рны , слушайте, что я вамъ
скажу, —говорялъ вмамъ.—Мовми устаив глаголетъ сама истина.
А у встипы, врод какъ у палки, не одинъ, а два ковца.
Одинъ ея коыецъ въ рукахъ вмама, а другой ея конецъ пусть
будетъ въ вашихъ рукахъ. Потому иравда-истива—первая защнта для рода челов ческаго: кто же в защнтитъ б днаго
челоя ка, какъ не эта самав правда.
Слушаегь Мустафа, слушаетъ и отдаются эти слова свяшеныика глубоко, глубоко въ его душ . «В рно,—думаетъ Муста-
фа,—истнвную правду говоритъ святой челов къ». А тотъ
Продолжаетъ:
— Слушайте меня, слушзйте, правов рвые! Есть у правды
три защитника и три стража. Первый зашитникъ и стражъ—
это эаконъ. А второо защвтпикъ и стражъ—это султанъ. А
третій зашитвикъ и стражъ—зто Коранъ. Законъ въ рукахъ
султана, а султанъ въ рукахъ Корана; а словами Корана говоритъ самъ Аллахъ. Слушайт меня, слушайте, правов рные.
И внямательно слушаетъ Мустафа р чь пропов дника, а
про себя думаетъ: «в рно говоритъ святой челов къ, в рно!
Ееть правда на земл , есть, а иначе и не можстъ быть!>.
А въ это время имамъ продолжаетъ свою р чь:
— Правда защищаетъ людей. Но в дь люди то, какъ изв стпо, бываютъ всякіе. Иныхъ вовсе и зашищать не стоитъ,
ие таковскіе, чтобъ ихъ защящать. Отъ нихъ самихъ защита
требуется, иотому что иные люди вовсе не люіи, а крамола,
воплощенное злопыхательство. Нужно, чтобъ кто нибудь отъ
такихъ людсй и саму правду защищалъ. Вотъ потому самямъ
Аллахомъ стражи и хранвтели къ вей и приставлены. Да не
одинъ, а три: коли одинъ ее не защититъ, такъ другой вм шается, а коли другой не защититъ, то выйдетъ на подмогу
еиу третій. На то они и приставлены, чтобы охранять правду отъ людей, какъ сл дуетъ. И не только охранять, во и насаждать. И не только добровольно, а когда пужно, то и насилъво; потому что разв
люди свою пользу, какъ сл дуетъ,понимаютъ? Да и гд имъ ее понять?Что такое правда—
это изв стно только ея хранителямъ и стражамъ. На то они н
приставлены. Ужъ ови за ней смотрятъ во вс глаза. Колн
они увидятъ, что н тъ правды въ какомъ нибудь м ст , они
ев возьмутъ,да туда и насадятъ. А коли придетъ правда туда,
куда вв нужво, они е возьмутъ да и ловервугь куда сл дуетъ
в покажутъ ей пастоящую дорогу подобаюшямъ способохъ.
Твое, моль, м сто, прзвда, не зд сь, а вона гдв. А холв она
сама не повдетъ, худа ей указано, возьмутъ ее хранителя ея
эа руки, потому что оео лравду люблгь и о вей заботятся и
за нее боятся, какъ бы ова яе захворала ялн ве попала въ
пл нъ алонам ренвымъ. Правда то правдои, во я ва нее нужиа
узда. Только тогда н выходвтъ ваиъ, правов рные, вастоящій
прохъ отъ той правды, когда три стража, какъ сл дуегь,
управляютъ ею. А беаъ нвхъ вамъ отъ пея вредъ одинъ. А
нотому слушлйте мевя, елушайтс, правов рвые. Коля тяжело
219
220
<•*•*-
вамъ жвзется на св т , коли захочетъ прзвды ваша душа,
идите искать эту самую правду, ужъ она то нав рно облегчитъ
ваыъ эту жизнь. Она даже неут шнаго ут шитъ. Она обиженнаго защититъ. Она униженнаго приголубитъ н возвыситъ.
Еончилась пропов дь. Сильно поправилась она Мустаф .
ІТосл этой пропов дв онъ словно со дна кавого то мутнаго
озера снова на св тъ вынырнулъ. Словно пахнуло на него откуда то св жимъ воздухомъ. Встрепенулась, оправилась простая душа Мустафы. И р шилъ онъ, что хорошія р чн могутъ
говорить только хорошіе люди. А устамн имама даже не челов къ говорнтъ, а саыъ Аллахъ. Посл службы подошелъ онъ
къ имаму и робко спрашяваетъ:
— Скажи мн , святой челов къ, какъ мн сл довать тому,
чеыу ты училъ насъ въ своей нропов дв?
Смотритъ на Мустафу имамъ, прищурилъ свои глаза, потряхиваетъ длинной бородой и молчитъ, словно ожидаетъ, что
дальше Мустафа скажетъ. Того ещ больше смутило ыолчаніе
имама. А имамъ вс еще на Мустафу посматриваетъ н все еще
не можетъ р шить, какой такой челов къ передъ ниыъ стоитъ,—очень лв ужъ простой, или ужъ очень хитрый. Около
Мустафы началъ собираться народъ. Люди смотрятъ на него
и удивляются, какой такой челов къ выискалгя, которому нонадобилогь спрашивать какнхъ то сов товъ у ихъ имама, изв стнаго хитреца. Говоритъ Мустафа имаыу:
—- Мн , святон челов къ, правданадобна. Куда и какъ мн
идти, чтобы до нея дойти?
— А на что теб правда?—спрашиваетъ имамъ.
Разсказалъ сму Мустафа о своихъ несчастіяхъ. Внимательно
высдушалъ его иыамъ. Басупилъ брови, прищурндъ еще больше свои хвтрые глазки н сказалъ торжественвыыъ голосомъ:
— Коли теб правда надобна, къ еи стражамъ и хранятелямъ стулай. Не къ ней ступай, а къ нимъ. Это самая в рная и краткая дорога къ нев. Да такіе, вакъ ты, только по ней
и ыогуть идти къ правд . Иди и каждоыу стражу на неправду жалуйся, ужъ они то тебя въ обиду не дадутъ. И никакого челов ка не дадутъ въ обиду.
— А гд же искать тихъ стражей, хранятелей нравды?
— Какъ гд і Да ты откуда явялся? Разв ты не знаешь я
этого?—-воскликнулъ нмамъ, погладявъ свою длинную бороду,
поправидъ чалыу, напахнулъ халатъ н сказалъ еше бол е торжественно:
— Стражи, хранителиправды, оволо тебя находятся. Иди в
вщи. Наидешь кого изъ нихъ, иыъ все горе свое и выкладываіі. И пов рь, мой сынъ, лравды ты нав рно добьешься, нотому что около нея это люди надежные, а кром того есть у
правды не только сторожа, да и надъ этиыи сторожами есть
еще сторожа, а надъ т ми еще сторожа. Н такъ, ты мож шь
ндти и дойти отъ стража къстражу. отъ саыыхъ низшихъ до
самыхъ высшихъ. И пов рь, мой сынъ, такиыъ способомъ ты
въ конц концовъ доидешь ве только до правды, но и до самыхъ источниковъ ея, до т хъ саыыхъ м стъ, гд она нарождается.. Есть, есть на св т не только правда, и не только
стражи хранятели, но и источники ея.... Йди и ищи. Да будетъ съ тобою благословеніе Аллаха.
Мустафа очень смутилгя, усдышавъ тахія сдова нмама.
Онъ даже не совс мъ ясно понималъ, что тотъ ему говорвлъ.
Лсно было Мустаф только одно, что до правды дойдешь не
скоро, и чтобы до нея дойтп, нужно перетерп ть всякія мытарства. Стоялъ онъ п редъ имамомъ н ежился. Тотъ поемотр лъ, посмотр лъ на Мустафу, опять пришурилъ свои
глазкн н сказадъ:
— Вотъ теб еще мон сов ть на прощанье. Помни, мон
сынъ, что весь міръ — д стница, а въ этой л стниц много,
много ступенеяъ. Каждому челов ку еще отъ Аддаха положено
на какой ступеньк ему жить и нрозябать. На хаждой стуненьк есть свон дюди, а дли каждоя ступеньви своя правда.
А надъ вс ыи этимн правдами есть еще правда. Коли ты
хочешь до нея дойти, непрем вно начинаи отъ сгупеяекъ
низшихъ, а ползи къ высшнмъ. Инынъ способомъ до правды
ты никогда н дойдешь. Еще разъ, да будетъ на теб благосдовеніе Аллаха.
Имамъ повернулся и пошелъ отъ Мустафы. А тотъ стоялъ,
кавъ оглашенный, посреди площади и поннмадъ сдова нмама
еще иепьше, ч мъ прежд . Идтя куда то надо, а куда идти
нензв стно. Правда гд то есть, а на самомъ д д выходвтъ,
что это не одна правда, а нного разныхъ правдъ, а саааячто
ни на есть настоящая яаходится гд то дадеко и высоко, да
еще за нногими стражамн. Весь в къ жилъ Мустафа ни о чемъ
не думая н думать н ум я, а тутъ вдругъ пришдось ену годову ломать, да еще о чемъ? Все перем шалось въ его годов .
Онъ словно уперся о вахую то ст ну, стучитъ, долбигь объ
з
Яг
221
іі*
ф
222
яео своей головой, и отъ этого только большв взбалтываетг
свон мысли.
— Приходятъ посл днія времеиа, подумзлъ Мустафа.
Бму казаяось въ это время, что онъ въ род какъ лнстокъ,
оторвавшійся отъ в тки: сид лъ листокъ на дерев н д лалъ
свое настоящее д ло. А оторвался листокъ отъ в тхи, и вышелъ изъ него только мусоръ одинъ. «Я мусоръ,яиусоръ»,—
думалъ Мустафа горькую думу. И такъ было тяж ло; онъ чуть
было не позабылъ, что уже давно страшно голоденъ.
— Былъ червякокъ, а тутъ сталъ ещв меньше червякя.
Жнлъ, копаясь въ ггавоз , а тутъ самъ сталъ врод какъ навоаомъ. Все ни къ чему и еамъ ни въ чсму.
Иустафа махнулъ рукои и, не зная, какъ утолать голодъ,
пошелъ просить милостыню.
На другой день рано утромъ вышелъ Мустафа за городъ.
С дъ онъ тамъ подъ т ннето дерево, на бсрегу р чки. и принялся думать горькую думу. Что ему теперь съ собой д лать?
Оь одноіі стороны, и правду нужно искать, а, съ другой стороны, н сть хочетея. И то трудно, и это трудно, а что трудн е неизв стно. Въ душ у Мустафы свердитъ м свердитъ, м
больше всего объ одномъ и томъ же.
— Статочнов ли д ло, что чвлов*Ька за куриную вину наказываютъ?—думаетъ Мустафа.
И не даетъ ему этотъ вопросъ покоя.
— А статочное ли д ло, чтобы на старости л тъ милостыню
проснть?
Этотъ вопросъ какъ будто еще больше тревожить сердцо
йустафы.
— За хл бомъ гнаться, надо какое пнбудь м сто взять,
потому что даромъ хл бъ не дается. А н сто взять,—зкачить,
на правду нужно рукой махнуть. И такъ, н этакъ нехорошо.
Сид дъ Мустафа подъ деревомъ и все думолъ и думалъ, и
ровно ннчего выдуыать яе могъ. А вокругъ него разстидадяеь
вмвограднихи, рощя н поля. Вдали б л ли дома н мечети города. По небу длинными верепицакга неслиеь б дыя пушястыя
тучки. Солнце св тило такъ веседо-весело. День быль нгный,
хорошій. Воздугь былъ пропитанъ ароматомъ нв тущаго вінограда. Св жій в терокъ нав вялъ лрохлэду. Вся природа
вокругъ цв ла, благоухада и словно улыбалась. А Мустафа сид лъ подъ деревомъ пригорюпившись, я нлкакія думы п д зли
еиу въ годову. Вм сто думъ была какая-то каша.
— А в дь эти поля пом щичьи, — почему то вдругъ подумалъ Мустафа.—А вонъ т випограднивн прянадлежатъ Ибрагиму паш ...
Мустафа толъко то и дуиалъ, глядя по сторонамъ, что кому
принадлежятъ и хто ч мъ влад тъ. И почему д зли въ голову Мустафы вакъ разъ эти самыя мысли,—онъ и самъ хорошеньво ве знадъ. Някакихъ другихъ кыслей у него въ годов больше не было.
Вдругъ педалеко отъ Мустафы раздался громхій челов ческій крнкъ:
— Аллахъ, акбаръ.(Помогите людямъ во славу Аллаха).
Повернувшясь, Мустафа уввд лъ натропинк двухъ кавихъто люд й въ лохмотьяхъ. Оба были почтя полугодые, со встрепанБымя с дымя волосами, босые, съ загор лымп лицами.
Одинъ челов къ велъ другого. Одинъ былъ сд пой, а другой
зрячій. Зрячіи велъ сл пого, держа его за полу одежды.
— Факиры,—святые дюди,подумалъ Мустафа. Онъ вскочвлъ ва ноги, подошедъ къ факирамъ и повлонидся имъ до
земли. Т остановились и стали разспрашивать Мустафу, кто
онъ и откуда. Радъ былъ Мустафа, что можетъ хоть съ к мъ
нибудь душу свою отвести. Разсхазалъ оыъ факирамъ свое
горе п свои обиды. Т выимательно выслушали разговоръ Мустафы, а когда оыъ окончнл-ь, то зрячій разсм ялси ио все
горло.
— Милыя ты челов къ!—воскликнулъ онъ.—Я только что
самъ просилъ тебя о помощи, а теперь вотъ что теб скажу:
ито однихъ просмтъ, тотъ другямъ самъ даетъ.
Мустафа н поиядъ этихъ сдовъ факира.
— Не понимаешь?—спросилъ ег факиръ.—Ну такъ елушай,
я теб все разскажу. Я разсважу теб только потому, что
душа у тебя простая, нвтронутая: умоиъ не пойиешь, чутьенъ
ооймеиіь.
Факяры съ Мустафои аодошди хът нистому дереву и с ли
рядкомъ на траву.
— Аіожно ди чедов ка наказыватьза курявую вину?—свросялъ Мустафа факира.
Вс его горе, вся обида выливалась въ этнхъ словяхъ.
Овъ н сколько рааъ яовторядъ этотъ свой вопросъ, и поел
^
А*^
каждаго такого вопроса оба факяра см ялись во всв гордо
ыадъ Мустафой. Тотъ совершенно ые поняиалъ, почему ові
надъ ннмъ см ются. Его сердцс чуяло, что фаннры вояс не
желаютъ его обяжатъ, и что онн желаютъ ему добра. А коли
такъ, такъ что же см шного въ го великомъ н счастьи и въ
его обид . Мустафа собрался съ духомъ и спросилъ объ этомъ
фахира.
— Слушай,—отв чалъ тотъ.—Ужъ по одеому этоиу твоему
слову вядво, что ты за челов къ. Ты вопаться-хопаешься, а
докопаться не докопа шься. 0 курнцахъ ты разсуждаешь какъ
сл дуетъ, а о людяхъ у тебя и разсужденія в тъ. Разв въ
томъ твоя б да, что тебя наказаля ва хуриную вяяу. Настоящая б да твоя въ томъ, что тебя, какъ ви какъ, а вахазалн,
іі ты страдавіе терпишь.
Слушалъ Мустафа эти р чи и вичего въ вихъ не понималъ.
Отъ этихъ р чеи, какъ х оть р чсй имама, хаша въ его голов становилась еще болыне. Смотр лъ, смотр лъ на вего
факиръ в ясво вид лъ, что Мустафа ровыо вичего ве понимаетъ.
— Не понятво?—спрашиваетъ овъ Мустафу.
— Ье повятяо,—со всей искренностью отв чаетъ тотъ.
224 »•
«р0Гда факиръ заговорвлъ съ Мустафой новымъ способомъ.
— • Готъ солнышко св тигь,—такъ началъ онъ свою р чь.
Скажи мн теперь, Мустафа, для кого же бво св титъ. Для меня
н для тебя? Тольхо для меня или только для тебя? Не для насъ
ли обоихъ и не длл вс хъ ли людей, вакіе только на земд
жавуть? И кто можетъ сказать, глядя на это солнышко м
наслаждаясь его лучами, что оно тольхо мое, только мое, а не
чужое. Наслаждайся, пользуяся имъ всяхій желающій, кто
сволько хочеть и кому схолько нужно. И св томъ наслаждаися
ж тепломъ: в дь св титъ м гр етъ солнц не ддя одвого жого
ннбудь, а для вс хъ и каждаго. И оно само, и его св тъ и
его теплота—достояніе обшее. И воздухъ достояш общее: дышя
имъ, кто скодько хочетъ н у кого скодько грудь вк щаетъ.
И вода въ этои р чк , разв она чья ннбудь? Она тоже, хакъ
воздухъ. Пей ее, кому сколько нужно и кому схольхо хочется.
Н тъ такого челов ка.которомубынеприходилось т лить, ви
дышать и на солпышк не гр ться и его св томъ ве пользоваться,
потому что вс ужъ люди такъ устроены. Не сами себя ови
такими сд ладн и не потому оня родились на св тъ, что сами
этого желали, а нотому, что ихъ другая сила на св тъ выперла
противъ ихъ собственной воли. Значнтъ, коли ты родался такниъ, а не инымъ, такъ кто же теб см егь и можетъ сказать:
не дыши, не пей, не гр йся и св томъ пе пользуйся. А если
кто и скажетъ такъ, то кто же онъ такой? Да такой же самый
зв рь двуногій, какъ и ты самъ, и такою же самаго устройства
н той же породы, что и ты. Что онъ, что ты все едино. А
коли кто и скажегь явно нел пыя н подлыя слова, такъ кто
же эти слова станегъ слушать. Да в дъ слушаться то и
моченьки н тъ. »Пе дыши>—кто можетъ не дышать. «Непей» —
да кто же можегъ ве пить; «не гр йся», «живи въ темног > —
все это слова,—пустыя слова, а кто ихъ сдуру попробустъ
слушаться, такъ этимъ выворачиваетъ наизнанпу и своюсобственную н вообще челов ческую природу. А вотъ ее то выворачивать—это и значитъ протнвъ правды идтн. Вывернуть
ее можно тольяо тогда, когда перестанешь челов комъ быть.
Кто больше выворачнваетъ, тотъ меныпе, начинаегь на челов ва походить. Что говорилъ я насч тъ питья, то же самое
сл дуетъ сказать и насчетъ ды. Если кто мп скажетъ «не
шь>, разв я того послушаю. да для меня такъ же нужиа,
какъ и воздухъ, какъ и св гь и теоло. Это понимаешь?
— Это я понимаю,—отв чалъ Мустафа. Я... н... я... очень
даже сть хочу...
— А то, что необходимо, того и нельзя держать за запорами, да за заставами: нельзя, шшрим ръ', св тъ не допускать,
тепло н допускать, воздухъ не допускать, пищу н допускать.
И это ты понимаешь?
— Это я... тоже понимаю, — отв чалъ Мустафа.
И правда, понялъ онъ въ эту минуту, что его темнан нонючая коморка была просто напросто тоже за заставами, которыя иаинмя то способами отгородили его и отъ воздуха, и отъ
св та, и отъ тепла, и отъ сытной ды, и оть жизни, похожей
на челов чью. Понялъ онъ, что и ду онъ добывалъ весь свой
в въ, словно изъ за вакой заставы. й каждый девь Мустафа
поневол долженъ былъ даже радоваться, что есть еиу для ды
хоть на сегодня гнидоМ чеснокъ или морковь. Понялъ Мустафа,
что и, правда, всю жнзнь онъ прожилъ какъ бы за заставами.
И почуялъ онъ около себя мпогое множество разныхъ заставъ—
ц бодыпяхъ, и иалыхъ, и крупныхъ, и мелкихъ, и он были
вездъ н всюду, и вблизн, и вдали, и днеиъ, и ночью,и ие
только при жиани Мустафы, но еще до его рожденія. Для него—
всюду и везд . И не только он были для него одаого, но и
10 — 358
225
ддя вс хъ такихъ же, какъ онъ, но не для вс хъ людей, потому что не вс люди хивутъ за эаставами, нпые, какъ будто,
сами ихъ строятъ. Все это стало Мустаф такъ ясно.ясно; но не
усо лъ онъ даже опомвлться я придти въ себя отъ этой самой
ясности, какъ уже снова померкъ св тъ въ сго темной голов .
— На все воля Аллаха, — пробормоталъ онъ, опусвая
голову...
Лишь только сказалъ Мустафа эти слова, вскочилъ зрячій
фавиръ на ноги и восхлвкнулъ:
— Жалкій жо ты челов къ, жалкій, жалкіі, несчастный.
К гд же такія люди родятся, которы ничего, нячего не знаютъ, нячего не понимаютъ, а только жмутся да ежаіся. Горе,
гор такимъ людямъ. Весь свой в гь они такъ и не отличаютъ
огурца отъ ананаса. Весь свой в къ ови нюхаютъ кизявъ и
думаютъ, что это вмбра. Да, такъ и должво съ ними быть,
потому что словъ правды они н отлячаютъ отъ словъ лжі.
Они перем нплн свой умъ ва чужой умъ, свои мысли и свои
чувства на чужія мысли п чужія чувства. Даже свою сов сть
ови персм няютъ на чужую сов сть. II, что всего хуже, они
сами не зам чаютъ этого. Самихъ себя они наизнанку выворачиваютъ, да еоде съ чужой помощью. Онн самя сд лалн
себя червяками, которые ползутъ по земл и какъ будто
просятъ, чтобы ихъ не раздавилъ первый прохожіи. Если ови
и иридутъ когда нибудь къ самой правд , такъ тотчасъ же въ
нее уярутся, и даже не лбомъ, а затылконъ, и эту самую
правду такъ и не отличаюгь отъ навоза. Ихъ т сныя каморки
построены изъ вхъ слезъ да изъ чужихъ обманныхъ словъ.
Ихъ голодпая, собачья жязнь потому и голодвая, что оня думаюіъ нвтаться ве своимн д лами, а чужими словамя. Горе
такимъ, горс таквмъ! На нихъ не благословеніе, а прохлятіе
Аллаха, потому что Аллаху дорогя не н которые люди, а весь
челов чесхій родъ!
Мустафу какъ громомъ поразиди вс эти р чи. Его сердце
чуяло въ нихъ и гн въ, о унрекъ,и слезы. Что то въ глубвв души шевелялось у Мустафы и говоряло ему о мпогомъ,
многоиъ. Только умъ отказывался и никакъ не могъ повять, о
•іемъ же собственно идетъ р чь и на что негодуетъ г.вятой
челов къ—факиръ. Оба факира стояли передъ Мустафой гн вные, грозные, вдохновленвые. А онъ сид лъ передъ ними ва
земл , нпзко, нязко опустявъ свою темвую, б дяую голову м
думалъ только объ одномъ: вакъ бы ему съежнться еще больше,
хоть бы провалиться сквозь землю. Фахиръ это зам твлъ и
сжалялся вадъ Мустафой.
— Другъ,—сказадъ онъ бол е кроткимъ голосомъ,~если ты
д йствительао хочешь сораведливостн добиться отъ враговъ
правды, то вотъ теб мой сов тъ: прежде всего не будь темныкъ
и глупымъ; во-вторыхъ, не будь слабосидьнымъ оть голода, а
въ третьихъ, не будь трусливымъ. Остальное все приложитсн.
Темнота, б дность н забитость м шаютъ торжеству правды я
помогаютъ ея врагамъ.
— Кто ж эти враги?—робяо спросвлъ Мустафа.
— А ты этого не знаеіпь?—спросилъ факиръ. Воть кто ови
такіе: вс слуги затемв вія, вс елугн об дпенія, вс слуги
униженія.
Не усп дъ Мустафа опомнвться, какъ факнры были уже
далеко, а овъ остался одввъ подъ т нпстымъ деревомъ и съ
той же гамой темнотой и путаняцеп въ годов . Казалось, он
стали еще гуще. А солнце св тило весело, весело. Виноградники зелсн ли, распростравяя душистыи ароматъ. Поля быдн
усыпаны цв тами. Желт ли лашни... А Мустафа установидся
на нвхъ глазамв в думадъ:
— А в дь... вти пашня и поля—пом щичьи.
Два дня спустя посл этого, ш лъ Мустафа по городскоп
уяиц , пробярадся къ тому м сту, гд оиъ додж въ былъ
встр титься съ женой. Видитъ овъ, что у одвого дома стоитъ
больпіан тодпа народа. Протолкался Ыустафа сквозь толпу,
сиотритъ, ва большомъ двор сидитъ кэдів (судья), такои боро
датый, мясистый, ввушитсдьныя и разбираетъ развыя жалобы,
и разбираетъ какъ будто очевь премудро и обстоятельно. Пришла и Мустаф въ голову такал мысль:
— Отчего бы и мв ве вохадоваться на своего обидчиха.
Выбралъ Мустафа время, подошелъ къ судь і взложилт.
передъ нимъ свою хадобу, вакъ ум лъ, ираснор чиво и со
вс ми подробвостями. А въ ковц своего разсказа возопидъ
халобнымъ голосомъ:
— Объясни мв , премудрыи кадій, можно ли челов ка наказывать яа курішую ввну?
Кадій задуычаво ндклонидъ свою годову, погладилъ бороду,
227
228
взялъ трубочку, затянулся, разъ, другой, третій, подумалъ-подумалъ, ористально посмотр лъ на Мустафу и сказалъ:
— Это смотря по тому, какая курица и какой «елов къ.
Посл этого онъ сталъ Мустафу разспрашявать: сволько у
этого его обидчива, Рустема-паши, десятинъ вемли, и сяолько
коровъ и быковъ, сколько онъ блюдъ за об домъ стъ, и иакъ
раскрашеиы чубуки его трубокъ. Обо всемъ этомъ вадій разспрашивалъ долго и обстоятельно, а когда Мустафа отв чалъ
ему, что онъ кой-чего не зваетъ, кадія спова начиналъ гладить свою длянную бороду, вскидывалъ глазами на Мустафу и
говорилъ:
— Вотъ и видно по всему, что ты глупый челов къ.
Б диый, запуганный Мустафа кряхт лъ и ежился подъ разспросами кадія и отв чалъ ему все певпопадъ. Наконецъ, іадііі
окончилъ свои разспросы, вел лъ себ подать повую трубку,
опять затянулся разъ, другой, третій и грозно приказалъ Мустаф :
— А ну-ка повернись!
Мустафа повернулся.
— А ну-ка еще разъ повернись!- сказалъ кадій.—Что »е у
тебя лонтн не заштопаны?—еще бол е грознымъ голосомъ спросилъ судья.
Мустафа съежился п затрспеталъ.
— Ты, я вижу, челов къ глупый, а, вром того, б дный,
а кром того робкій какъ заяцъ; такіе люди всегда любятъ
жаловаться и сваливать свою собственную влну на того, кого
они сами же огорчили. А потому уходи-ка ты съ моихъ глазъ
долой!
Не усп лъ Мустафа опомниться, наскочили на него два
здоровыхъ гайдука, служителн вадія, далпему хорошаго «раза»
въ бокъ, да въ спину, да по загривяу. Мустафа благодарилъ
Аллаха, что кое-какъ ноги унесъ со двора премудраго кадія.
Приб жалъ онъ на площадь, на то самое м сто, гд долженъ
былъ встр титься съ женой. Видитъ онъ еще нздали, что Хадиджа уже тамъ. Мустафа подб жалъ къ Хадидж и разсказалъ
ей, какъ ум лъ, все что было за этн три дпя. Слона факяровъ
онъ помнилъ, а что они означаютъ, — что-то рлохо разум лъ.
А вотъ слова падія былп ему очень понятны, а, главное, внушптельны. Одно тольно было ясно и Мустаф и его жен , что
къ первой его обид прибавилась еще обида.
Хадиджа разсказала, чтоиекала, искала и не нашла своего
сына Гассана, зато одянъ добрый челов къобъщалъ ея работу
на огород по полъ-піастра въ день
— Что же, сказалъ Мустафа, и то хл бъ. Иди работать
хоть ты. А я тоже гд -нябудь попытаю счастья.
Между т мъ про себя онъ думалъ въ это время:
— Ужъ на этого-то обидчика я нав рно управу найду!
Добрые людн научили Мустафу, къ кому надо идти жаловаться на кадія. Лишь только Мустафа распрощался съ женой,
сейчась же отправился «къ кому сл дуетъ>, разсказалъо вс хъ
своихъ обидахъ и злоключеніяхъ и получилъ отъ него, какъ
тоть ему объявилъ, «что сл дуетъ», т. е. по дв хорошихъ затрещины.
Посл этихъ обидъ Мустафа ужъ вовсе не унимался. Онъ
даже нс понималъ, что съ нимъ такое творится. Не то, чтобъ
онъ см л е сд лался, а просто-папросто сталъ чувствовать, что
молчать совершенно не можеть: разсказываетъ вс мъ и кяждому о своихъ обидахъ. Н остановитьсн пе въ снлахъ, словно
ве онъ говоритъ, а самъ языкъ его говоритъ. И въ деревн
говоритъ, и дорогой говорить, и въгород говоритъ, п на постояломъ двор говоритъ. И ч мъ дальше, т мъ больше, потому что кто егонислушаетъ,тотътолькоподдакиваеть: «Такъ,
такъ! И у насъ такъ!» Мустафа какъ будто даже и забылъпскать правду. Говоритъ оиъ о неправд да о своихъ обидахъ,—
и становится легче на душ , потому что эта самая неправда и
есть настоящая правда. Но и это совс мъ ие ут шаетъ Мустафу. Онъ и жмется и ежится и все таки еще не теряеть надсжды управу наііти на обпдчиковъ. Но къ какой «управ аопъ
не придетъ, везд бываетъ съ нимъ одноито же. Инывдаютъ
ему на прошанье одну затрещину, а иные дв , а то и три. И
ч мъ кто выше по чину и рангу, т мъ кр пче затрещина. Мустафа даже о хл б думать пересталъ. На его счастье, хл ба
у него всегда на ду хватало, потому что добрые люди въ сухой краюшк или варсной картошк сму не отказываля. Глодалъ Мустафа враюшку в про себя думалъ: «слава Алдаху, во
всемъ воля ето!» Этими словзми старался Мустафа иакъ иибудь ут шить свою смущепную душу. Онъ ихъ прибавлялъ чуть
не къ каждому слову. Онъ сювно пробовалъ ими зам нить ду
• лить ; онъ жеіалъ такимъ способомъ сд іать тахъ, что - бы
вс его несчастья покязались еиусчастьемъ. Воія Аііаха! Воля
Аллаха! А сть, какъ на зю, попрежнему хочется. Спина да
пятки оть побоевъ попрежнему болять. А обиды по-прежяему
-
229
ж
230
4
чувсгвуются. Л гче бы было» если бы овъ, Мустафа, всю свою
прежнюю жизвь ве у себя въ безобядвоиъ вавоз прожилъ, а
среди людей,— обидчиковъ,—тогдабы онъ, по крайвей м р , ігь
ихъ обидаиъ съ малод тства привыкъ.
И шелъ день за днеиъ я и сяцъ за н сяцеиъ. И съ каждыиъ днемъ Мустафа вс ясн е я больн е на своихъ бокахъ
чувствовалъ, что я вправду онъ глупый и теиныя, б двын я
даж нищій, аапуганвый и придавлевный челов къ. Такимъ людямъ тольхо одно и остается: не жить, а иыкаться. Баляться
подъ чужиия колесаии, чужииъ колотушкамъ, въ род какъ иясной наковальней служить. И порою вевтерпежъ ставовилось
Мустаф . Забирался онъ куда-нябудь въ темный уголъ, подальше отъ людей, сарлся на зенлю, обхватывалъ свою бритую голову рукаии, опускалъ ее къ себ на кол ни и принииался выть:
— 0,-о,ой-о,ой! О-о-ой-ой! В-во-всенъ, в-в-во-вссиъ о-о-ой
воля Аллаха.
Но вотъ что было особенно тяжело; выть онъ завывалъ, да только въ-сухую. Слезы някакъ не шли иэъ его глазъ.
И такъ еяу ялогда хот лось поплакать, что онъ даж саиъ
себя щипалъ я царапалъ.
И вотъ, однадды, не зная куда д ться оть такого душевнаго изпеможенія, пошелъ онъ въ духапъ п сталъ горячо иолить духавщиха, чтобы тотъ пов рилъ ену вина въ долгъ. Онъ
и просялъ, в иолилъ о вян , словно о какой то великой иилости.
— Да в дь ты н френтя, — гояорилъ духанщикъ.—Пять
ввно правов риынъ не полагается. Бъ иой духанъ только яностранцы натросы заходятъ.
Духанщпкъ, не сиотря ва вс просьбы, ве далъ вина Мустаф .
И въ это саное вреия ыовая иысль пришла въ голову Муетаф . Отправился онъ бродить на иорсхоя берегъ, къ т нъ
и станъ, гд обыкновенно высажнвались прі зжі натросы, я
сталъ высиатривать, не высадятся дн ва берегъ какіе-нябудь
яностранцы. На его счастье въ ето самое вреия подплывала хъ
пристаня большая лодяа съ англійскаго хорабля, а въ втой
лодк свд ло, расп вая я сни, челов къ дв вадцать идтроеовъ.
Лишь тольхо иатросы высадялясь изъ лодки, тотчасъ же, хахъ
водится, отправидись всей гурьбою въ духанъ. За ниин, словно
ирадучись, пошелъ н Мустафа. Матросы разс ялись около ху-
хана. Попробовали вина и водкн. Мустафа подошелъ къ одному катросу и сталъ всячески еиу показывать и доказывать,
что и ему страшно хочстся накого-пибудь вива. Духанщикъ
такъ и этакъ пробуетъ отогнать куда-нибудь Иустафу, но тотъ
уперся. Да и матросы тутъ же снакуютъ вино, и къ тому же
поютъ веселыя п спн. Сдовво они то и есть саиьіе веседые и
счастливые людн оа зеил . Духалщикъ говопидъ иатросаыъ на
доианонъ англійскомъ язых , ухаэывая ва Мустафу:
— Гоните того нищаго въ шею! Этимъ вы удружите Аілаху,—спасет правов рваго отъ лишняго гр ха,—винопитія!
Ляшь тодьво иатросы услышали эти слова духавщвха, сейчасъ же пустились ва перегонку угощать Мустафу виноыъ.
Тотъ выпялъ одипъ стаканъ съ величайшинъ удовольствіеиъ.
Не усп лъ онъ выпить перваго стахана, какъ къ неиу уж
подносилн второй, а таиъ третій, а таиъ и четвертый. Мустаф
чуть не силой наливали випо пряио въ ротъ, н ври этонъ
сн ялись надъ нннъ ко все горло. Мустафа такъ и этакъ пробовалъ было отмахиваться и отн киваться. Не тутъ то было.
Череаъ десять минутъ Мустафа уж совс мъ пьявый лежалъ
гд то подъ столонъ рядомъ съ такимъ ж пьяныиъ матросомъ. Онъ ничего не схышалъ, нвчего пе вид лъ, нячсго не
чувствовалъ, ничего не повииалъ. Опъ пе помнилъ, какъ соляце
закатплось за море, в вакъ настала ночь, и хакъ дюжій духавщикъ схватилъ его 8а шиворотъ, кыволокъ, сдовно падаль,
на улицу и броснлъ таиъ поперекъ дорогя, носомъ пряио въ
жидкую грязь. Нс поинилъ Мустафа, какъ его шпывнли и толхали, и бпди со всего разиаху кнутомъ по спин и по голов
прохожі и ироъзжіе, н вакъ добрыи челов къ какой то смилостявился вадъ нииъ, пьяныиъ Мустафоіі, схватилъ его за ногк
н поволокъ со средины улицы иодь нав съ сос дняго дома. Не
чувствовалъ Мустафа, какъ зад ваетъ онъ ддивяынъ турецкинъ
носонъ о подсохшую уличную грязь, и какъ кровь у него изъ
ноеа течеть да течетъ на иостовую. Сердобольный челов къ
положилъ беачувственнаго Мустафу около ст ны. Тахъ и яашли его заптіи (полицейскіе), и, какъ водится, поволокли въ
турецкую кутузку, и, какъ тоже водится, по дорог наияли
кулаканя н голову, н грудь, и бока,и спину.
Началъ приходить въ себя Мустафа только раио утроиъ, и
принялся бормотать пьввыиъ голосомъ:
— В-в-в-воля.... А-л-я-л-л-аха!. .. В-в-в-о-о-оля.
А-л-л^л-аха...
231
Долго л і такъ бормоталъ Мустафа, — пеизв стно. Во всякомъ случа
черозъ н сколько временп объ принялся все
громче и громч воскляцать эти же самыя слова. Наконецъ
ояъ сталъ ихъ крнчать благимъ матомъ. Ему казалось, что
такъ ыеобходимо сд лать для того, чтобы самъ Аллахъ услышалъ ихъ, свдя у себя высоко-высохо на неб . На неистовые
крако Мусгафы приб жалн въ кутузну поляцейскіе и съ большимъ трудомъ угомонили его онять кулахами. Замолчалъ Мустафа, занявшись растнрапіемъ нзбитыхъ и помятыхъ боковъ.
Въ голов его становилось, съ теченіемъ времени, какъ будто,
ненпожко ясн е. Но по-прежнему густой гуманъ застнлалъ всю
его душу, восился, переливался, становился то гуще, то р же.
II въ его просв тахъ Мустафа, какъ будто, что то внд лъ, а
въ это же самое время, яакъ будто, что то слышалъ. То онъ
вид лъ свой огородъ, по котОрому б гаютъ огромнымн-огромными стаями вс черныя хурицы, тольво чсрныя. То вм сто
нихъ показывались какіе то людн, н то нмамы, не то полииейсхіе. Имамы походили на полицейскихъ, а т были врод
кахъ самъ султапъ. То отовсюду изъ тумана протягнвались къ
Мустаф чьи то рукп, и у вс хъ у нихъ пальцы были разставлены, и вс опи сяовно вотъ-вотъ собирались схватить і
ущипнуть Мустафу, и нридавить его, и придушить. За этими
сотнямн коггистыхъ рухъ, то б лыхъ, н жныхъ и выхолепныхъ, словно у Рустема-паши и у хадія, то грязныхъ и мозолистыхъ, словно у ихъ слугь покорныхъ, вид лъ Мустафа кахого то жирнаго - жнрпаго, огромпаго челов ка. А вокругъ
него видитъ онъ ц лую толпу иахихъ то людяшекъ тощихъ,
пр тощихъ, похожихъ на костяхи, обтянуты ч лов ческой хожея, нзможденпыхъ да изморенныхъ, да измученныхъ. Жирный
челов къ вичего не д лаетъ и даж не шевелнтся, а тольхо
сидитъ и пыхтитъ. Пыхтитъ и кушаетъ одно хушань слаще
другого. А тощіе подносятъ ему да подносятъ вс новыя и новыя вушанья. А онъ все хушаегь да кушаетъ. А ему несуть
и еще и еще. А онъ по-прежнему только нушаетъ. И надо ло,
яаконецъ, Мустаф смотр ть на этого ненасытнаго обжору. Не
выдержалъ Мустафа. И вдругъ приіпли еку на память т самыя слова, воторыя онъ когда-то слышаяъ отъ факира. И
онъ во всю глотку захрнчалъ ихъ:
— Горе такимъ, гор такимъі На нихъ не благословеніе, а
прохлятіе Аллаха, потому что Аллаху дороги не в которы
люди, а весь челов ческіЙ родъ!
Лишь только онъ произнесъ эти слова, вдругъ отворилась
дверь его каиорки, и въ ту же ипнуту вторглась въ нее ц лая толпа заптіевъ, а съ ннми какой-то бородатый и с довласый челов къ, важется тотъ самый имамъ, котораго когдато Мустафа слушалъ въ мечети. И правда, то былъ никто иной,
какъ имамъ, приходилъ случайно въ этогь день рано утромъ
гъ начальыику заптіевъ, просить какой то кулачной номощи въ
д лахъ в ры. Имамъ издали услышалъ крики Мустафы, поднялъ руки къ небу и воскликнулъ, выразивь величайшій ужась
на лиц и показавъ перстомъ на кутузку:
— Тамъ есть люди, которые изрыгаютъ велнчайшую хулу
па Аллаха! И кто см етъ говорить, что Аллаху дороги не н которые люди, а вссь челов ческіп родъ. Неиспов димы пути
Аллаха! Овъ зналъ лучше насъ, кому и сколько давать: иному
груды золота и сер бра. а иному куЧи павоза.
— Кто см еть говорить, что Аллахъ такъ д лаетъ не по
справедливости?
— Это пьяный вонътамъ за сгьною кричитъ спросонокъ,—
сказалъ имаму одипъ изъ заптіевъ, который давпымъ - давно
привыкъ слушать еще и пе такія хулы.
— Я слуга Аллаха и блюститель Ислама п Корана. Вы
слуги завона п рукн, глаза и уши султана. А потому подите
и возьмнте этого челов ка и тотчасъ же ведите предъ лицо
нашего кадія. Пусть опъ сд лаетъ съ нпмъ именно такъ, какъ
повел ваютъ д лать законъ и мудрость.
И схватили заптіи Мустафу и поволокли его опять на судъ
кадіевъ. Но прежде, ч мъ вести его на судъ мудраго судьи,
приволокли заптіи еще непротрезвившагося Мустафу къ своему
начальнику, и тоть принялся его допрашнвать и разспраышвать.
Удариль его разъ и сказалъ:
— Зто во имя Аллаха!
Ударилъ его другой разъ и прибавилъ:
— Такъ повел ваетъ Исламъ и Коранъ!
Ударилъ и трстій разъ и сказалъ:
— Такъ велптъ д лать повелитель правов рныхъ султанъ!
Наконецъ ударилъ со всего размаха ещс три раза и внушитсльно объявилъ:
— А вотъ это отъ меня прибавка!
— За что же, и почему ты меня бьешь?—взмолился Мустафа, у котораго сталъ совс мъ проходить хм ль.
— По чему я бью. По спип ! А зач мъ бью и по какой
233
Тй
ф
234
^
причин ? А зат мъ, что я слуга правды! Знаю, знаю саыые
в рныс пути къ ней! Правда теперь скрыта въ твоей душ ,
а ты вотъ, такой-сякой, под литься со мною не хочешь. Ну
такъ я къ правд дорогу и безъ тебя найду. Говори, кто тебя
подучалъ?
— Что подучолъ?—спросіілъ Мустафа, въ недоум нів.
— Кто тебя подучалъ изрыгать хулу на Аллаха?
— Велякъ Аллахъ, я и нв изрыгалъ па него никакоя"
хулы!—воскливнулъ въ недоум піи Мустафа.
— Кто тебя подучалъ?— повторилъ еіце бол е грознымъ
голосомъ начальнвкъ заптіевъ. — Какіе такіе внутрепніе яли
вн шніе враги? Отъ ког ты этигь бредней паслушался? Оть
проходимцевъ факировъ, бабидской ереси? Или отъ иностранцевъ матросовъ, гяуровъ изь гяуровъ, у яоторыхъ нбгь нв
Аллаха, нп сов сти? Илі твои родители были изъ евреевъ,
н мцсвь, или какихъ другвхъ неблагонадежныхъ инородцевъ?
Мустафа слушалъ н молчалъ. Онъ сммъ не помнвлъ, что
онъ собствепно кричалъ съ просонокъ. Онъ даже по понииалъ,
чго такое съ нимъ творитея. Ясно было только одно, что
лравду то ищетъ не ояъ, Мустафа, котораго бьютъ, а эаптія,
которые бьюгь; и что правда то нс гд то на сторон , а тутъ
же рядомъ. Мустафа съежвлся въ трн погвбели м, не зная,
что отв чать строгому начальнику заптіевъ, бухнулся со всего
размаху передъ нпмъ на кол ни. поклонился ему до земля н
завопилъ не своимъ голосомъ:
— Смилуйся, прссв тлый господинъ, и растолкун мн ,
темпому челов ку, можно ли наказывать челов ка за куриную вину?!
На зтотъ разъ совершенно не понялъ такихъ словъ, въ
свою очередь, и начальникъ заптіевъ. Чтобы прояснить затуманешшй разумъ Мустафы, да за одно н свой собствевный,
вскочилъ начальникъ заптіевъ со своего сид нья, подб жалъ
къ Мустаф и со всего размаху треснулъ его по голов .
— Я же теб говорилъ, каналья ты этакая, что я слута
правды - истнны! Да еще не простой, а казенной, государственной.
Мустафа отъ его удара грохыулся о землю. Подб жали ва
помошь къ свосму пачальпвву другіе заптіи в, въ свою очередь,
прибзвилн Мустаф , ради добыванія правды. Онъ былъ наполовпну въ безпамятств , когда его повелв на судъ хадія.
Лишь тольяо Мустафа яввлся в всталъ предъ лвцомъ с до-
власаго аража закона, выступилъ противъ него одинъ изъ
гаптіевъ н сталъ обвииять Мустафу въ величайшихъ преступлевіяхъ.
— Этогь челов къ, — сказалъ заптій,—величайшій прсступвикъ! Онъ совершилъ преступленіе и протпвъ закона, и протнвъ султана, и протввъ Корана. Противъ закона опъ провииился г мъ, что варушилъ премудрый законъ, по которому
в рноподданнымъ правов рнымъ отнюдь ве разр шается спать
поперекъ улицы. Этотъ челов нъ оскорбилъ повелителя правов рныхъ и султана, потому что премудрый закопъ подписанъ
султаномъ и сочиненъ по его премудрому повел нію. Этогь
челов къ совершилъ протнвъ Корана ц лыхъ два преступленія: во-первыхъ, онъ пилъ випо, а Коранъ запрещаетъ пить
вино. А во-вторыхъ, онъ изрыгалъ хулу на Аллаха. Такъ говорятъ нашъ святой чедов хъ, иманъ.
— 4то ты на это скажешь?—спросилъ Мустафу судья.
— Великъ Аллахъ и да будетъ благословенно имя Его! —
воскликнулъ Мустафа дрожащимъ голосомъ.—Да будегь хвала
Аллаху!
Мустафа, какъ всегда, плохо понималъ, что происходвтъ
вокругъ него. Онъ въ это время не столько думалъ головою,
сколько чувствовалъ боль во вс хъ костяхъ. Онъ слышалъ
страшныя н великія слова: «закопъ», «султаиъ», «воранъ>,и
передъ каждымъ этимъ словомъ в сжимался и съсживался,
словно заяцъ, котораго стараются проглотить три огромыыхъ
волка. И ч мъ же онъ былъ не заяцъ, и даже еще хуже
аайца. Ца него падвигалась, въ вид этихъ великихъ п грозвыхъ словъ, что-то большое, болыпое,—грозное, грозное. II вогъ
овъ съежвлся, прияожвлъ рукв къ грудв, зажмурилъ огь страха
глаза н ждетъ—воть-вотъ эти три огромныхъ волка его слопають.
— Да... бу... будетъ... во... воля... Аллаха...—запинаясь,
бормоталъ Мустафа.—Султанъ... законъ... и... Коранъ... Дай
Богь имъ вс мъ... добраго здоровья... Я... я... я... не о
томъ говорю... я... я... би... нихакъ иогу... не... могу... повять... можпо ли челов ка гнать в лресл довать за куриную
вину.
— Что онъ говоритъ?—спросилъ кадій.
— У вего есть еще оданъ великій гр хъ на душ , еще
одпо велихое преступленіе. Онъ вовсе не поии.маетъ, что значить захонъ. Он*ь даже не знаетъ, что тавое султанъ. Оиъ даже
энать не хочегь, что такое Коранъ.
+
235
41Г
•ш
Знаешь ли ты, что такое законъ?—спросилъ Мустафу
— Н-н-н тъ... не знаю...—отв тилъ Мустафа.
— Ну такъ вотъ, смотри!
— А что такос султанъ, ты знаешь? спросилъ Мустафу
заптіпк
— Н-н-н-ни-никогда не видалъ... -отв чалъ Мустафа, дрожа
вс мъ т ломъ.
— Ну такъ вотъ смотри!— воскликнулъ заптій.—Смотри
на меня! Меня видишь? Твой султанъ—это я.
— Еакъ, ты н желаешь знать, что такое Коранъ?—восклнвнулъ имамъ грознымъ голосомъ.
— Я челов къ неграмотный,—пробормоталъ Мустафа.
— Я теб Еоранъ. Меня вндишь? Коранъ—это я.
Мустафа смотр лъ на вс хъ съ великимъ недоум ніёмъ.
— Да что съ нимъ долго разговаривать! воскликнуяъ кадіи. Онъ, кажется, вовсе пе желастъ в рить нашимъ словамъ.
Дайте ему, заптіи, сто палокъ. Тогда ув руетъ.
236 Е>г
±
і^іф
*
За дорогую ц ну досталась Мустаф «настоящая правда».
Зато онъ отличпо понялъ, что значатъ настоящіе слуги правды, которыя хранятъ и сторожатъ ев, какъ сл дуеть. И вспомнилъ Мустафа слова имама, которыя ему сказалъ когда то,
«что весь міръ—л стпнца, а въ этой л стниц много ступенекъ и ва каждой ступеньк есть свои люди, а для каждой
стуаенькп есть своя правда. Теперь понялъ Мустафа, что
означаютъ вс эти слова, если перевести ихъ съ возвышеннаго
языка ва челов ческій. Но в дь ему тогда нмамъ сказалъ еще
кое-что. Онъ сказалъ, что «вадъ вс ми этимп правдами есть
еще правда». Мустафа былъ челов къ восточный м, какъ водится, упрямый. Такого челов ка раскачивать трудно, но если
ужъ опъ раскачался, такъ пойдетъ во-всю н тогда ужъ его пе
оставовить. Въ голону Мустафы вдолбили заптіи одну высокую
мысль. И вдолбили кр пко-накр пко.
— Я таскалсн по разпымъ ступенькамъ и на каждой ступеньк принималъ разныя колотушки; довольно теперь ради
ихъ таскаться. Иойду напрямивъ къ самымъ что ни на есть
источникамъ всякой правды. Умру да пойду! Допду, не дойду,—
все равыо поііду!
Сказалъ онъ было объ этомъ одному нищему, своему новому пріятелю, такому же б дняку—несчастливцу, какъ и онъ
самъ.
— Что ты, что ты!—съ великимъ испугомъ воскликнулъ
тотъ.—Молчи, молчи, а то теб еще всыпятъ!
Мустафа замолчалъ, а про себя все таки думалъ думу:
— А вотъ же я пойду. А вотъ ж я пойду.
Отлежался онъ кое-какъ посл палочныіъ ударовъ и поташился п шкомъ по направленію къ Константинополю, въ тотъ
самый городъ, гд всякая правда живетъ и гд около правды
раки зимуютъ. Шелъ опъ шелъ, долго шелъ. Сколько именно—
неизв стно. Наконецъ приш .ть онъ въ болыпой анатолійскій
городъ,—тотъ самый, гд самъ султанъ и его самые высокіе
сановпики иногда л тніе м сяцы проводятъ.
— Слава Богу!—подумалъ Мустафа.—Если повелитель правов рньгхъ теперь зд сь находится, то мн къ правд идти ближе. На то воля Аллаха, что не тольхо я къ правд пошелъ,
а и она сама ко нн придвинулась.
И правда, въ это самое время султанъ находился какъ
разъ въ зтомъ самомъ город , и вс его три тысячи жснъ и
наложннцъ ви ст съ нимъ, и вс савовники тоже, и вся
дворня, я вс т , которые отъ султана да отъ сановниковъ я
оть всей этой дяорни кормятся. Отъ такого нашествія стало въ
болыпомъ город раза въ два болыпе народа, ч мъ было до
прі зда султана. Суетятся люди, какъ будто д йствуютъ. Со
вс хъ сторонъ подводы дутъ,—везутъ на нихъ всякія яства
і добро р я прокормлепія самого султана и вс хъ, кто окояо
него гр етсн. И днемъ везутъ, и ночью везутъ. И на рукахъ
несутъ, и на спинахъ несутъ; и мужчины, м жешципы, и д ти,
м старикн,—п все это словпо въ яму сыплется и пропадаетъ
тамъ бсзсл дно. Усталый, измученвый пришелъ Мустафа въ городъ. Ноги болятъ, руки болятъ, спина болятъ, голова трещитъ;
отъ разныхъ мытарствъ какъ будто ясности въ голов не
прибавилось; больше года ужс Мустафа мыкался, посл того
какъ распрощался со своимъ огородоиъ, и за такое короткое
вр ія страданій понялъ, какъ будто, лишь одну истину,—что
копаться въ огородномъ наво8 , иноі разъ, вуда слаще и
пріятн е, ч мъ мм ть д ло съ яавозомъ жизви челов ческой.
— Охъ,—думаетъ Мустафа,—кто-то меня защититъ, кто
обороннтъ меня отъ обидчиковъ? Кто погладитъ мои набол вшія
плечн? Кто ут шитъ душу измучепную?
І9
Т
*$.
А
*>^е
#
И вдругь видить Мустафа, идетъ по улиц солдагь. Солцап.
рослый, красивый, лрямон, грудь колесомъ, руки по шваиъ,
смотрятъ вессло, ногн словно по рисунку откидываегь,—нросто
загляд пьв, а не солдатъ. И мундиръ на немъ султановскон
гвардіи,—зиачигь, онъ нзъ породы султановыхъ г лохранителей. На этого солдата дажс пародъ заглядывается. Присмогр лся къ нему и Мустпфа. Смотрпгъ п видигь въ немъ, какъ
будто, что-то знякомое. Нрисмотр лся еще прнстальн е. II
вправду, этотъ солдагь—челов къ знакомый. И но только знакомый, но и близкій. И даже очеяь близкій. Оиъ кость огь
костя и плоть огь плоти его.
— Надирь, Надиръ, сынъмой Наднръ!—закрячалъ Мустафа
не своимъ голосоиъ.
Солдатъ остановился, повериулся нал во-вругомъ, по вс мъ
правиламъ, какъ гвардепцы поворачиваются, посмотр лъ па
иящаго старика, который сго имя выкрикнулъ, п шагояъ-маршъ
пошелъ по вс мъ правиламъ, направляясь къ старику-нищему.
Мустафа отъ радости выговорять слова не можетъ. Солдатъ
смотригъ весело, словно на пар.яд . Повслъ опъ Мустафу въ
сос деій каравапъ - сарай (гостияицу), спросилъ шашлыку да
кофе, и еще какого-то угощенья. Мустафа чуть пе плачегь я
своего сына разспрашиваетъ, какъ овъ жилъ да какъ поживалъ.
М солдагь ему отв чаетъ съ радостью, сздравія, молъ, желаю».
— Хорошо-ли теб жилось, мой сынъ? — спрашиваегь его
Мустафа.
— Точно такъ!—отв чаетъ ему Наднръ.
— Не пришлось-лн теб терп ть страдаіі]я? — спрашпваегь
Мустафа.
— Нвкакъ п тъ-съ!—отв чаетъ Надиръ.
Сталъ Мустафа Наднру о свовхъ песчастьяхъ разсказмвать.
Надвръ молчигь п все слушаетъ. И лицо у него въ- это время,
какъ будто, пикавихъ чувствъ не выражаетъ.
Несчастнып я челов къ! — воскликнулъ, паконецъ,
— Точно такъ!—сказалъ ему на это Надиръ.
— Помоги мн старому н несчастному, — сталъ просять
снова Мустафа.
— Радъ стараться! — отв чалъ Надиръ.
— Да и что ж ты мн говоришь все такимя воеыяыми
словами? спросилъ, накоиецъ, Мустафа, эам тивъ, какіе разго-
воры ведетъ съ яимъ его сыпъ посл такой долгой разлуки.
Или ты больше нивакихъ другихъ словъ не знаешь?
— Не могу знать!—отв чалъ Надиръ.
— Надаръ, сынъ мой, да въ своемъ ли ты ум ?
— Точно такъ-съі—отв чаегь Надиръ.
Сталъ Мустафа сще болыпс прежеяго молить сына о томъ,
чтобы тотъ ему поиогь въ его несчастьи, и какъ нибудь пособилъ до источниковъ правды дойти. Долго онъ съ нимъ разговаривалъ и разспрашивалъ о томъ, какъ бы это сд лать поудобн е. Но изъ этихъ вопросовъ и разспросовъ выходило не
больно-то много толку. Падиръ и знать ее веалъ, и в дать не
в далъ дажс самаго слова <правды». Это слово, по правзламъ
султановой гвардіи, вс твлохранители должпы быля «забыть
кр пко-на-кр пко». Мустафа говорилъ это самос слово, а Надиръ въ это самое время вс мя пальцами уши себ затыкаегь,
чтобы строжайшаго пряказа своего начальства даже заочао ве
ослушаться. Так-ъ отецъ отъ сына ничего и не добился. Увналъ
только, какъ и гд и въ какое время можно увидать сына.
— А есля я къ теб приду, когда ты на караул стоишь?—
спросилъ Мустафа.
— Пришибу, — отв чалъ Надиръ.
— А еслн я тебя не послушаю и останусь?
— Пристр лю,—объяснилъ Надиръ.
— А если твоя сыновпяя пуля да взять мсня старпкаотца не захочетъ?
— Приколю, — подтвердялъ Надиръ.
Посмотр лъ на своего сына Мустафа, и закапали горькія,
горькія и горючія слезы по его лицу. Смотр лъ онъ на кпасиваго, статпаго солдата и своимъ глазамъ не в рилъ. Кто
такой передъ пимъ сидигь. Это сынъ его, или не сыпъ. Родичъ, или посторонній челов къ. Или это варваръ какой, которын никогда объ Аллах пе слышалъ. Или это нросто-налросто машинка для убиванія людей. Гд ужъ съ тэкимъ говорить о прапд . Махнулъ Мустафа рукой на солдата, взялъ
свою влюву и побрелъ куда глаза глядятъ, низко опустивъ
голову.
?— Воля Аллаха, воля Аллаха!Да благословенно имя Его!..
Нрошло днятри. Отдышался Мустафа, опомнился. Опомнмлся
и р шилъ, что коли ужъ взялся, такъ надо до конца идтя.
239
&
Прншелъ опъ па площадь. Видитъ, на этой площади стонтъогромпое іі красивое зданіе, со вс хъ сторопъ окруженкое высокою, зубчатою ст ною. Рядомъ еъ втимъ большимъ зданісмъ,
за тою же камешюй ст ною, видны два другихъ яданія, тоже
очень красивыхъ, тольяо номепыпе. Входы и выходы раскрашены
и разукрашепы. Повсюду на солнц такъ и блестнтъ золотая
и серебрянная краска. За ограду ведуть большія бронзовыя ворота, а у воротъ солдаты ходятъ, стерегутъ вс входы и выходы. Передъ воротами возвышеніе, а на этомъ возвышеніи чтото такое странное и невиданное. На одномъ его углу высокая
пол ннвца дровъ, а изъ нея торчитъ жел зный етолбъ. На другомъ углу вис лица. Не третьсмъ углу плаха, а на ней топоръ лежйтъ. А на ч твертомъ углу, на томъ самомъ, который
ближе всего ко дворцу приходится, торчигъ высокій, превысокій, острый-преострый рожонъ, попросту сказать, колъ. Около
этого возвышевія народъ толпится, разсматриваеть и разспрашнваетъ, что все это значитъ. Караульные народъ отгоняготъ,
чтобы не оченъ напяралъ. Подотелъ и Мустафа къ возвышепію и сталъ разспрашивать, что это такос.
— Ктовъэтомъболыпомъ разукрашенномъ зданіи живетъ?—
СПрОСЕЛЪ ОВРЪ.
І
— Повелитель правов рпыхъ, владыка многяхъ странъ,
т нь Лллаха на земл ,—султанъ Абдулъ,— отв чаютъ Мустаф .
— А въ томъ зданін, которо немного поменьше и вправо
отъ этого?
— То дворецъ великаго муфтія, да будетъ благословенно
имя его!
— А его имя какое?—спросилъ Мустафа.
— Абдулъ иая его. Онъ верховный толкователь Корана.
Глава в ры, „Шейхъ-уль-Исламъ", источникъ св та, первый
слуга Аллаха.
— А въ томъ дом , который л в е султанова дворца, тамъ
кто жнветъ?— сироеилъ Мустафа.
— Великій визирь Абдулъ, охрана и опора зокона, воплощеніс справедливости на яемл .
— А это что же такое на этомъ возвышеніи?—продолжаетъ разспрашивать Мустафа.
— А это тоже охраны и опоры. Веревка—это «вервіе иравосудія>; топоръ — это «топоръ правосудія», а рожонъ, это
тоже «рожовъ правосудія>. Видишь, что тамъ на доск написапо.
— Я неграмотный, — сказалъ Мустафа.
— Тамъ папигапо, что е«лм кто пойдетъ противъ закона,
трму голову долой. А кто пойдеп. протнвъ султапа—тоі'0 на
вис лииу. А кто противъ Ислама и Корана прегр шигъ, того
на огненный костеръ. А кто противъ вс хъ трехъ осм лится,—
того иа колъ: пусть чувствуетъ.
Неиэв стпо почему отъ этихъ словъ говорившаго устараго
Мустафы, смирнаго изъ смирныхъ, тихаго изъ тихихъ, поб жали
даже мурашки по т іу.
— Воля Аллаха,воля Аллаха!—бормоталъ онъи отпранилгя
далыпе.
Подошелъ Мустафа къ самымъ воротаиъ дворца, видитъ:
стоитъ у пихъ болыпой рааукрашелный сундукъ, обнтый серебромъ и золотомъ. Къ сундуку народъ какъ то странно подбирается, а у самаго супдупа два солдата стоятъ. Лягаьтолько кто изъ парода осм ливался приблизиться къ супдуку,сейчасъ же подб галъ нъ нему солдатъ, паправлялъ своі штык-ь
прямо ему въ грудь и, безъ церемоніи, гналъ его прочь.
— Это что же тако тутъ д лается? — спросилъ Мустафа.
— Это сундукъ правосудія,—сказалъ ему какой то прохожій.—Сюда всякій правов рный можетъ бросать свои письменныя жалобы на всякія ут снсвія и несправсдливости,которыя творятся на земл .
— Велнкъ Аллахъ и да благословеіша будетъ прсмудрость
султана!—воскликнулъ Мустафа, н про себя подумалъ:
Надо и мн написать жалобу на вс мои обиды и прит снешн. Поищу грамотнаго челов ка, кто бы мп ее написалъ.
— Вс нисьменпыя жалобы прямо къ султану идутъ,—продолжалъ прохожій.—Ужъ если жаюба попаіа въ сундукъ,—такъ
вав рное будетъ султану доложена.
— А что же солдаты д лаютъ? Зач мъ они пародъ отгоняютъ?—спросилъ Мустафа.
— Чтобы жалобщики не очевь безпокоиіи повелитедя
вравов рныхъ. Дай ннъ волю, такъ огъ нихъ н отбоя не
будетъ,- султану тогда только и останется, что разныя жалобы
читать: даже пооб дать будетъ некогда. В дь въ его влад шяхъ
живуть 24 милліова челов къ. А въ году 31 милліонъ секувдъ,
считая и дни и ночи. А если ночей не считать, то всего 24
миіііона секупдъ. Значитъ, еслн бы поведитель правов рныхъ
сталъ выслушивать вс хъ своиіъ в рноподданныхъ, такъ на
раасиотр ніе обидъ и песчастій каждаго в рноподдйниаго могъ
^Ь^-.
241
ф
V
=ь&к-.
242
Ф
л
5І5
бы уд лить оамое болынее одпу еекунду въ годъ, и то работая
вс дии въ году бе;ъ устали и бсзъ отдыхп. Статочное ли д ло,
чтобы ссбя такъ изиурять радп простыхъ людишекъ. Довольпо
на нашемъ повелител лежить и нажныхъ государствепныхъ
д лъ,—помоги Аллахъ и съ ними справиться.
— А все таки, думастъ Мустафа, жаловатьсл надо.
Онъ съ великниъ благогов иіемъ смотр лъ и на орудія правосудія, н ыа каменныя ст ны, за которыип сиднтъ саии псточпивн его. И вспомвилпсь тутъ Мустаф слова имама, которыя
онъ когда то слышалъ нъ мечети, что «у правды три защчтиика
п три стража». Первыіі заінитнпкъ и стражъ — это закопъ. А
второй защитнипъ п стражъ—это султанъ, а трстій защитникъ
и стражъ—это Корапъ. Законъ въ рукахъ султана, а султанъ
въ рукахъ Корана. А словами Корапа говорптъ самъ Аллахъ».
Долго ходилъ Мустафа около камснпой ограды и съ велпкимъ
благогов піемъ посматривалъ на нсе п думалъ: «вотъ она гд
настоящая то иравда! Воть уже какъ близко я подошелъ къ нсй.
Огъ меня до нея всего какихъ вибудь днадцать сажспъ».
Обошелъ оеъ ограду со вс хъ сторопъ и сколько разъ. Подоінелъ снова къ главнымъ воротамъ и думастъ: «авось п зд сь
какого пибудь грамотнаго челов ка найду, которыіі обо вс хъ
мовхъ страдаеіяхъ напншстъ, но доброт сердсчиой, самое что
ни на есть слезное прошепіе».
Вдругъ видитъ Мустафа, около самаго сундука правосудія
случилась какая то сумятпца: впдитъ онъ, четыре дюжихъ
солдата волокутъ какого то челов ка, который нс идетъ, ушірается в кричитъ благимъ матомъ. А солдаты, чтобы онъ не
кричалъ, такъ п барабанятъ своими кулачищами и ружейншіи
прикладами по спин . Пародъ б жягь. Д ти плачутъ. Пвые
сларики ругаются, мноііе см ются. Шумъ и гвалтъ стоитъ ва
вг.ей площади.
— Что тутъ такое слуіплось?—спрашпваетъ Мустафа.
— Э, пустяки,—говорягь ему,—д ло обычнос. Этотъ болваиъ, пегодий, дуракъ, мошевнпкъ,—ухитрплся такп опуститъ
свош жалобу въ суцдукъ правосудія, проскочилъ хакамъ • то
способомъ между караульщиковъ солдэтъ. Такъ вотъ оии тепсрь
сго къ допросу съ прнстрастіемъ волокугь.
— Для чего жс они это д лаютъ?—спрашпваетъ Мустафа.
Чего ради імъ допросъ нонадобился?
— Да ты, я вижу, самъ глупын и темный чслов къ,—отв чавтъ ему ирохожій.—Разв ты пе попимасшь, что мало л і о
іакихъ тамъ пустякахъ всякіе проходимцы могутъ тревожить
повелптелн правов рпыхъ. Изв стиое д ло, что только т и жалуются, на начальство пли па другія капія обиды, кто самъ въ
чемъ нибудь виповатъ. Тотъ, кто самъ правъ, и жаловаться
то ужъ никогда не станстъ.
Уввд лъ Мустафа, какъ лупятъ солдаты прикладами попав*
шйгося въ ихъ руки чклов ка, и отбило у него вснкую охоту
подавать повслителю правов рпыхъ какія либо жалобы. До снхъ
поръ у него ещ пе зажнли бока посл того, что онъ получплъ
на своемъ в ку оть другихъ повелителен, чиномъ пониже, покорпыхъ иснолпителсй воли этого самаго повелитсля. И словпо
что-то пэдорвалоеь въ душ Мустафы. Словпо день прсвратплся
для него въ ночь. Слокно падъ нимъ, живымъ челов комъ,
крышка гроба захлопнулась и всякія надежды, какія были на
душ , вдругъ оборвались. II захотЬлось ему, кажется, первын
раэъ въ жизни, — взять да возроптать. Оглянулся онъ по сторопамъ, огляд лъ иародъ, который толпился около вего, п по*
чуялъ душой. что въ.этомъ пародъ\ какъ будто, пс одпому ему
возроптать хочется. Вндптъ Мустафа, стоптъ около пего с дой
сгорблепный старипъ и губами что-то шамкаеть. А что шампастъ, ие слышио. Нодошелъ къ нему Мустафа, сталъ громко
прнслушивапся. Слытить онъ, что старикъ саного же себя
ругаетъ: ся б диякъ,—говоритъ,—я дуракъ, а трусъ! О*о-о-охъ,
на все воля Аллаха! Помоги Аллахъ, чтобы мн хнть па тоиъ
св т былохорошо». Услышалъ такія р чн Мустафа и,попрпм ру старика, сталъ п самого себя ругать, и къ этому еше
прмбавилъ: «нпчего ис под лаешь».
Побродилъ опъ часокъ, другой по площадп, увид лъ сще
разокъ—другой, какъ солдаты волокуть ловкихъ п удачныхъ
жаюбщиковъ пъ допросу, п р шилъ, что лучше ужъ держаться
©тъ этого сувдука правосудія сіоль возможно иодальше.
— Но какъ же быть? Нсужелп такъ и успоконться? А быть
моиетъ іучше и побои, и допросъ съ пристрастіемъ претерп ть,
дмшь бы только жалоба была усіышана сампнъ повеіителемь
правов рпыхъ, самимъ источниконъ правды услышапа. Сталъ
Кустафа допытываться у св дующнхъ дюдеіі, бываетъ ли вакая
польва жалобщику посл того, какъ его жалобу прочт тъ.
султанъ.
— Ну, когда какъ,—отв чалі сму св дующіо людн.—Раз*.
снааывали д ды и нрад дц, что былъ когда-то па св т мудрый*
премудрый султанъ, такъ онъ многія жалобы даже каждып*
-I
244
деиь нрочитывалъ н по пимъ р іпенія ставилъ. Только в дь
одннъ яовелитель на другого повелнтеля не прпходится, одшнъ
па другого не совс мъ похожъ, на то воля Аллаха. Нельзя
требовать отъ каждой матери, чтобы отъ нея рождались самые
умные, самые добрые, самые справецливые и знающіс люди.
Въ Коран сказано: «преклоняй голову передъ всякнмъ, кго
надъ тобой стоитъ», а въ закон написапо: кто выше тебя,
тотъ ужъ, пав рно, лучше тебя».
— Такъ, такъ,—говоригь Мустафа,—на все воля Аллаха!
А все-такн какъ ни какъ, а на этомъ покончить певозможно.
Надо даіьше идти и до самой сути дойти. Мало ли что у сундука правосудія стоятъ солдаты съ ружьями. Сл дуетъ что нибудь такое придумать, чтобы черезъ этихъ самыхъ солдатъ взять
да и перескочить. Да и чрезъ эту ст ву перемахнуть, такъ чтобы
и ворота бронзовыя пе м шали.
Ч мъ больше думалъ Мустафа о своихъ обидахъ, г мъ
больше ему хот лось до самой правды дойти, чтобы не пришлось
нретерп ть радп этого. Много дней и даже ночей ходилъ онъ
около б локаменныхъ ст нъ. Онъ узналъ и изучилъ всякіе
входы и выходы. Онъ разузналъ п увид лъ, кто, когда и какъ
черезъ нихъ ходитъ. Опъ узпалъ и о томъ, кто какую службу
несетъ при султановомъ двор и кто какимъ д ломъ занимается.
Долто ходилъ Мустафа и все думалъ одну и ту же кр пкую
думу. Упореып старикъ сд лался еще упорн е. Жилъ онъ
словео его несла накая-то нев домая волва. И вотъ прпдумалъ,
наконецъ, опъ кое-что.
Однажды, рано утромъ, пришелъ Мустафа къ одной дворцовой калитк , остановился около нея, стоитъ и поджидаетъ,
когда эта калитка откроется и выйдетъ изъ дворцоваго сада
самый младшій помощпнкъ самаго младшаго помощеика одного
изъ младшихъ садовниковъ. Зналъ Мустафа, что въ этотъ день
тотъ ужъ нав рное выйдеть. Лншь бы только его подождать,
какъ сл дуетъ. Стоялъ Мустафа и часъ, и другой, и третій
подъ лучами горячаго солнца, По его лицу градомъ текли
каплн пота. Сильно нагр лась огь горячаго солнца его смуглая
голова, но Мустафа все терп лъ и ни жары, яи жажды словно
не чувствовалъ. Накопсцъ, отворилась калитка и вышелъ изъ
пся давно ожядасмый и желаппый челов къ. Ііодб жалъ къ пему
Мустафа п бухпулгя прямо въ ноги.
— Смплуйгя, благод тель!—завопилъ опъ — Смилуипі, позволь ми быть г ш і п иосл дпимъ тноимъ рабомъ!
Самый младшій помощникь самаго младшаго помошника
одного изъ младшихъ садовниковъ остаповился въ великомъ
испуг передъ Мустафой. Онъ уже думалъ, что па псго бросается какой то нев домый злоумышленникъ, но увид лъ дырявую одежду в мозолистыя руки Мустафы и понялъ, чтотутъ
что-то другое. По доброт сердечной, онъ сталъ разспраіпивать
Мустафу, что сму собствеино надобно.
— Дозволь мн , о, лучшій изъ лучшихъ, прскрасный ИЙЪ
прекрасныхъ, быть мп посл днимъ рабомъ ткоихъ посл днихъ
рабовъ,—молилъ его Мустафа.—Дозволь мн взваливать аа мои
плечи вс работы, какія лежатъ на вс хъ твоихъ рабахъ, и
служить теб безъ всякаго жалованья и кормиться только
объ дками твосго стола.
И просилъ, и молилъ Мустафа садовника до т хъ поръ,
пока тотъ и вправду падъ пимъ не смилостпвился, и пона пе
позволилъ ему на с«бя даромъ работать. Такъ сталъ Мустафа
посл днимъ рабомъ самаго младшаго помощника другого такого
же помощника одного изъ младшихъ садовпиковъ. Оловомъ сказать, сталъ Мустафа тоже придворпымъ челов комъ. Сталъ онъ
жнть на задворкахъ посл дняго дворика самаго посл дняго
двора, п сталъ онъ д лать работу, которую уже д лалъ соровъ
л тъ и три года,—въ павоз рыться и за это кормиться, хозяина за великія мплости благодарить и волю Аллаха славить.
Работалъ Мустафа и день и ночь, и былъ очень доволенъсвоею участью. В дь какъ-никакъ къ источникамъ и стражамъ
правды онъ еще болыпе приблизился,—к дь ужъ онъ за бронзовыя ворота прошелъ. черезъ каменную ;г}бчатую ст ну перемахнулъ. Больше половииы д ла сд лано. Теперь остается сд лать самую малую половину,—добраться до этихъ самыхъ осточниковъ и какъ-нибудь выложить передъ нпми все, что пакопнлось на дуиі , и добиться отъ нихъ яснаго и точнаго
отв та: можно ли наказывать челов ка за куриную вину.
И живетъ себ Мустафа за высокой ст ной и пед лю и м сяцъ, и дворцовое м стоположеніе высматривастъ, изучаегь,
гд находятся придворпые султановы огороды и сады, и гд
гуляютъ Абдулъ султанъ, великій муфтій Абдулъ в великій
визирь Абдулъ. Все разуввалъ Мустафа въ скоромъ времени
• не только разузналъ, но и самихъ хранителей стражсй и
•сточликовъ правды увид лъ. Они казались сму гловно окру-
і.
жены какимъ то сіяніемъ. Отъ нпхъ гловпо такъ и прыщетъ
во вс сторопы какоіі то всобычайеый г.и тъ, какъ будто это
нс люди, а върод ьпкъ боги. Самъ султэнъ такоіі шізені.кій,
дряблснькій, хотя п не худоншвый; носъ у нсго токой врод
^та
какъ у орла клювъ, а щечкп кавъ два м шсчка по сторонанъ,
<і*
а очи хотя п лс бросаютъ молвій, а такъ въ род , накъ посл
спа, по псс жс такія, какъ у кс хъ прочихъ людей. И губы
толще, о, гораздо толщс, ч мъ у пс хъ людей. Одио нсхорошо,
что брюхо псмного отвнгло. А на грудн золото, серсбро, алмазы, брилліапты, сішфиры, рубпны, зв зды, лепты, ордена
и ордена. Ихъ такъ ыного, что за нііми дажс и челов ка пе
видію. А веднкін муфтій, такоіі высокій н шпрокоплочій, да
дородный, раза въ три-четырв дородп с, ч мъ самъ султаеъ.
Чалма еа аемъ б лая, халатъ зелспый, борода чуть пе до пояса,
щсвп пуяырями торчагь, а ва груди зв вды, ленты, ордепа и
ордела. А на великонъ муфтіи этихъ самыхъ орденовъ такъ
нпого, что за нпми даже и такого роста челов ка не иидать.
А великій визирь сонс мъ въ другомъ род . Олъ челов къ ес
такой рослыіі да толстый, зато какой то остреш.кій, и глаза
врод , какъ щелп, такіс жс острепькіе. И уши острепькія. А
глаза все б гаютъ, б гаютъ. А головя,, словно ва шарппр ,
246 »• «туда-сюда, туда-сюда». II все-таки нсе это вві ст выходитъ
очень внушителыіо. Но всему вндио, что это не простой челов къ. Да п ва руди у него ее меньшв ордеповъ, ч мъ у великаго муфтія. Мустафа дажс затрепсталъ отъ восторга, когда
увяд лъ собственнымн глазами т хъ самыхъ хранителей нраиды, къ которыыъ такъ строыплась его душа.
— Наконецъ то снодобилъ Аллахъ!—воскликнулъ онъ.
И правда, на его душ сд лалось п тспл с и весел е.
И сталъ опъ гоювнтьсл пъ тому случаю, чгобы этимъ петочникамъ праііды выложпть ігравду о собственпыхъ страдаліяхъ.
А время шло да шло, л случая къ тому пикакого не представлялось. Лздалл то ещс на мсточники правды можпо было
смотр ть, я вогь поблнже къ пяыъ, кагь-никакъ, а не доОраться. Ц близко,—да далско. II видно, да не слышно. Но пто
еіце нсего хуже казалось'по временамъ ДІустаф , это то, что эта
самая высшан нравда св тить-то сн твгь, а гр гь то не гр етъ.
Да н то ещ пеизв отно, что св титъ,—сама ова вли на груди
ордена. А влрочеиъ обо веемъ этоыъ особснео беэпокоиться яе
зач мъ. Въ Боран не даромъ гказяво, что если «гора не лодойдстъ В нророку, то пророкъ нойдетъ гь гор ». Торопитьсі
особепио лекудэ, — можпо и подождать. Одиимъ словомъ, падо
ногодить.
Впрочемъ, па этотъ разъ ожндапія пе очспь удручали Мустафу. Жпть и ждать было даже очень пріяттю. Жилось ему
куда лучше, ч мъ еа огород Рустсма-паши. И каиорка для
жилья была лучше. Въ ней могь бы безъ всякой т сноты лом щаться нс только одинъ Мустафа, но п жепа его Хадиджа.
Даже п сыновьнмъ го хватило бы м ста. Мустафа нашелъ
срсдя сядовнпковъ одного грамотнаго челов ка, и тотъ паписалъ,
по его прогьб , письмо къ Хадидж , чтобы та бросила всякія
д ла и поскор е прі зжала въ тотъ городъ, гд ея мужъ жнветъ. М ста для жилья п ды у пего и для нен хватитъ. И
нравда, да была очепь хорошая. Недаромъ Мустафа впд лъ
на дорог ц лыс обозы, которыс вряли къ султапову двору разпые нрішасы. Этихъ обозовъ хватило бы на ц лое воііско, а
на придаорныхъ султановыхъ вг.е-таки пе хсатаетъ. Одпо только
смущало Мустафу: у нсго почтп не было пикакой работы. Къ
этому опъ былъ вовсс непрнвычепъ — никакого обнзательнаго д ла у пего п тъ, а да есть. Н радъ бы онъ ппоіі разъ
поработать, да другіс оетапавливаютъ, говорятъ: «ты будешь
работать,—п намъ тогда пужпо, а этакъ отъ работы своро помрели.». Выходило такъ: жить то можпо, а работать псльзя.
Смущался, смущался Мустафа, а потомь привыкъ п гмущатьгя
пересталъ, р іпнлъ, что такъ п нодобаегь. Гд же этому н
быть, какъ нс около самыхъ пгточниковъ гамоіі иастоящей
правды. И въ ожпдапіи удобнаго сяучая поговорить съ псточяикамн правды, лталъ Мустафа мсчтать да разсуждать. Разсуждалъ опъ и о томъ, что воля Аллаха, быть можетъ, всегда,
а, быть можстъ, и не всегда бываетъ волен Лллаха. Разсуждалъ онъ и о томъ, что коли яной разъ Аллахъ допускаетъ
наиазывать челов ка за куриную впну, зато ещс больніс тсрпягь. курицы по впн людей. Разсуждалъ Мустафа н о меогомъ. И о томъ, что опъ поенмалъ, н о томъ, чего новс пе
поннмалъ. Въ памяти у нсго всрт лись ыудроныя слова, которыя когда то говорллъ ему факиръ: «в дь солпно гр егь п
св тигь пс для одного кого-нибудь, а для вс хъ н каждаго.
В дь оно достояніе обіцее. И воздухъ тоже л, вода тожс. Пеі
ее, кому сколько пужпо п кому сколько хочстся. Н гь такого
челов ка, котороыу Г>ы ле нрнходплось шг- нить п нс дыніать,
оотому что ужъ ис люди такъ устроспи. То же самое н наечегь ды». Такъ говорилъ факнръ, а Мустафа, лежа гд пп-
1
--
*
X
будь па трав подъ деревомъ, какъ-то противъ своей собственпой воли продолжалъ да продолжалъ мысли факира.
— Талъ м для ды. А да то в дь не на воздух растетъ.
Она иле на четырехъ ножвахъ зв ремъ по земл б гаетъ, иля
птнцей надъ землей летаетъ. Да и птица не можетъ все-таки
обойтись, чтобы гд нибудь да не с стьназемлю. Илн ду выпнраетъ мать сыра земля въ вид плодовъ земныхъ. Значитъ,
воли пужна да, пужна мн и земля. Безъ нея н можетъ
быть ды. Да и какъ иначе. На то я и челов къ. Ужъ па
кавомъ пябудь м ст каждый челов къ стоягь, лежать и сид ть
долженъ. Коля родплся, такъ значитъ, теб м сто на земл
должно быть непрем нно отведено, и земля тебя сбросить со
своихъ плечъ уже не можетъ. А коли такъ, зпачить, еще до
рожденья положено, что для каждаго челов ка долженъ найтись такой уголокъ на земл , гд бы онъ могъ пахать и с ять, и своими руками себ ду добывать. Безъ этого никакъ
невозможно. Это в дь пуда лучше, ч мъ у другихъ ду просить или отнимать явными или таЁнымн способами. Живп о
корми себя своими собственпыми руками,—это и есть жизнь.
И по ц лымъ часамъ лежалъ Мустафа на брюх подъ деревомъ султанова огорода и мечталъ о томъ, «какъ бы это
было хорошо, если бы его грядка, которую онъ своими руками
обрабатывалъ, н въ самомъ д л была бы его собствснпая,
пока онъ ее своими рукамн обрабатываетъ; пересталъ работать — и передалъ ее комунибудь,—работай, модъ, и ты, в
тоже живи таннмъ же самымъ способомъ».
— Да я бы,— думалъ Мустафа,—и неодну бы грядку вскопалъ, а ц лыхъ сто грядокъ, если бы не на другихъ, а на
себя работалъ. Да я бы такъ развернулся,— только держись.
И куръ бы завелъ, н коровъ бы завелъ, и овецъ, и лошадей.
Да я бы такъ зажилъ, что только бы Лллахъ на меня радовался. И сына бы Надира изъ солдатчины вызволилъ. И сыну
бы Гассану не далъ мыкаться по городамъ да пофабрикамъ,—
всю бы родею къ себ притянулъ, и вотъ бы^какъ^мы вс
зажили!
И м сяцъ прошелъ, н два м сяца прошли. А выложить свок
жалобы самимъ источаикамъ правды все таки Мустаф не удалось. Случая такого все время пс было. Не вс еще ему нравы
и обычаи быди изв стлы. Р шилъ онъ кахъ нибудь оробраться
въ тотъ самый покой, гд султанъ Абдулъ важпымн д лами
государственными 8анимается. Былъ такой весь раззолоченный
покой во дворц , въ которомъ султанъ просиживалъ часовъ по
восьми въ суткн, потому что опред лилъ себ восьми - часовой
рабочій день. Тогда во всемъ дворц начинался разговоръ:
•тише, тише! Повелитель правов рныхъ работаетъ! Другіс живутъ да веселятся, а онъ одинъ работаетъ». И вотъ р шилъ
Мустафа пробраться въ этотъ самыя покой, прежде всего къ
самому султану, а потомъ такимъ же таивымъ способомъ побывать у Абдула великаго муфтія и Абдула великаго визирн.
— Была не была,— думалъ Мустафа,—а' все таки д ло
свое сд лаю, что бы изъ этого не вышло. Нускай потомъ хоть
голову рубятъ.
И сталъ онъ настойчиво изучать ходы и выходы. Нашелъ
какую то лазейку на чердакъ. Туда забрался ночью певидимо
для вс хъ. Отыскалась въ потолк отдушиеа, откуда все видно
и слышно, что внутри комнаты д лается. Прильнулъ глазомъ
и ухомъ къ этой отдушин и сталъ смотр ть и слушать.
Въ положенный часъ распахпулись двери султанова покоя.
Вошелъ султанъ и с лъ на золотыя, расшитыя шслками, подушки. Поб жали слуги туда-сюда. Великое множсство слугъ,
ц лое полчище. Поставили передъ султаномъ низеньвій столикъ,
разукрашенный жсмчугами и брилліантами, перламутромъ п
рубинамі. Прежде, ч мъ столикъ былъ поставлепъ передъ султаномъ, онъ перешслъ изъ рукъ въ руки двадцати двухъ
султановыхъ слугъ, такъ чтобы у вс хъ у ннхъ было одно н
то же важнос д ло—прислуживать повелителю за столомъ. Поставили столикъ, стали носить кушанья. Поставили одно кушаньс нередъ султаеомъ,— тотъ, пе говоря ни съ к мъ пі
слова, принялся за ду. Около него стоялъ съ почтительнымъ
видомъ великін визирь. По другую сторону стоялъ самъ муфтій.
Три источника правды были рядомъ одинъ около другого. Султанъ кушалъ, другіе два прислуживали. Слуги изъ рукъ въ
рукя торжественно передавали кушавье за кушаньемъ, а султанъ торжественно лъ. Мустафа сверху вид лъ, какъ раздуваются щекя повелнтеля правов рныхъ и какъ онъ запнвастъ
вкусную ду такимъ же вкуснымъ виномъ, • накъ передъ
каждымъ вушаньемъ великій муфтій это кушанье благословляетъ,
а посл каждаго глотка вина султановъ гр хъ противъ Корана
отпускаетъ. А вщіирь д лаетъ бодьшое важное д ло: онъ пробовалъ каждое кушанье нередъ т мъ, какъ султанъ принималсн
?
249
&- ь.
250
за ду. Это кушаиьс подноеилось султаиу подъ золотымъ •
серебряяымъ колпакомъ, и къ тому же запечатаянымъ особоа"
печатью, на случай, чтобы въ неыъ пс было какой нибудь
отравы, нля иного чего вреднаго. Суетилнсь слугя, пошев ливалясь великій муфтій и велнш внзирь, а султанъ снд лъ да
сид лъ, и кушалъ да кушалъ. Н д лалъ оеъ это не торопясь,
съ передышкаын, съ важпымъ видоыъ, торжественно. И одпо
кушаньв кушалъ, н другое, и третье, и десятое, и пятпадцатое.
За второе принимался, когда посл пррваго проголодался. Пятнадцатое лъ, ноіда ужъ посл дссятаго усп лъ отощать.
И кушалъ да кушалъ, кушалъ да кушалъ, пилъ да ааипиалъ
А Мустафа все смотр лъ да сыотр лъ. Сначала опъ умплялся,
потомъ удиклялся, потомъ я саігі. сть захот лъ. II сталъ
проклинать самого себя, что никакоіі ды съ собой на чердакъ
не взялъ. Потомъ Мустаф стало надо дать все на одпо н то же
смотр ть. И стали ноявляться у іісго въ голов мысли:
— А когда же это начнетея работа надъ разпымн важнымп
д лами,—подумалъ Мустафа.
Но все піло по прежнему и по старому. Султанъ Абдулъ
кушалъ да куіпалъ, пнлъ да аашікалъ, в, казалось, атому п
копца-краю п будстъ. Потомъ вспомнилъ Мустафа, что в дь
нремн то тепорь какъ разъ такос, когда во веемъ султаповош.
дворц гулъ идетъ, что часы тепорь д ловые, рабочіе. По н
атого мудраго вопроса пикакъ пе могъ разр шить Мустафа.
Прошло чага два илн тріі, осли нс чстырс. Няіюіісцъ* об дъ
копчился, приесгли слугп трубіш оъ разукрашсппымп чубукамн.
Взялъ султанъ одонъ чубукъ, затнпулон разъ, другой, трстіи
Бресиль. Дали ему повый чубукъ. Кончилось угошеяье,—оошло куреиье. Мустаф было иидно, что султану даже п дышагь
тяжеяо, а п то, что курпть, п не то, что думать. А какъ
разъ въ то время п прпступолп къ нему съ важными д ламя
визярь Абдулъ и муфтій Аодулъ. Мустафа хот лъ было даже
закричать нмъ, сквозь свою щелку:
— Что жн і!Ы..его, б днаіо, мучаете?—
Къ счастью, пе закрпчалъ, удержалея. Пршюжилъ ухо п
гталъ слушать, о чемъ собствено идеть р чь. Нервымъ заговорплъ великіК муфтііі Абдулъ. Сначала онъ что то поговорплъ,
поговорплъ нзъ Корапа, а иогоыъ ннчнлъ о дінгьтахъ говорпть.
II гонорндъ оіп.о ннхъ, гоиори.іъ,—долго гопорнлъ. А султанъ
курилъ н слушалъ. Слуіналъ п дремалъ. Глаза у іюго зякрьі
валиеь. Голова самасобой огь муфтін отворачнвалась. „Видпо,
думалъ Мустафа, б дпоыу очсіи. тяжело". Нопчіш. муфтіп говориті., шпулъ нзъ кармана какую то бумагу п иоднесъ сулТііну. Тоть нетрепсііулся, очиулсн. Подб жалн слугя, дали черіиілышду. Обмакнулп иеро. Взялъ гултанъ перо и подписалъ
(іумагу, нс чіітая Носл этого сталъ впзнрь говорііть. Спачала,
глыиііілъ Мустафа, говорилъ онъ что-то о закон . „Законъ,
законъ" слышалось Мустаф . А потомъ перешло на разговоръ
о деньгахъ. Ловко говорплъ впзирь. Н слова пзъ Корана онъ
воизусть вычитывалъ, и стагыі закона прпиомвналъ. 0 чемъ
собстпеішо шла р чь,—это Мустаф было вовге непопятао.
Одно было ясно, что говорится о чемъ-то важпоыъ, и очеш.
нужномъ, п что для этого нужнаго и девьпі нужпы, а достать
нхъ пеоткуда. Денегъ мало.
— Горс, горе!—говорплъ самъ себ Мустафа.—И кто бы
могъ подумать, •гао у повелптеля правов рныхъ денегъ н тъ.
В дь лздали то кажсття у него всего ыпого, а носмотришь
ноблнжс, — н недохватка то въ томъ, то въ другомъ. Знать
лрапда-то недешево стонтъ! А источникамъ правды большія
дсньгп пужны.
Н слышпть Мустафа, кпкъ впзнрь говоритъ сладкпмъ вкрадчпвымъ голосомъ:
— 0, новелитсль пранон рпыхъ! В дь твос счастье—то же,
что всеиародное счастье. Тсб хорошо, тогда и близкимъ къ
теб хорошо, п зпатнымъ хорошо, и богатымъ хорошо. А знатиымъ и боіатыыъ хорошо, тогда н б днымъ хорошо. В дь колл
процп таютъ пом стьн, тогда процв таютъ и деревни. Когда
богат ютъ фабрпки п заноды, тогда богат югь и рабочіе. Богатые етараштсп ради б дныхъ, зиачитъ, падо и иамъ постараться для богатыхъ. Мы »а нпхъ думаемъ, мы за нихъ д йствуеыъ, нужпо же, и нмъ сд лать что-нибудь для насъ; пускай
они, ло краііпеіі м р , наши труды оплачиваютъ. Ві.дь мы
менынс бсреыъ, ч мъ паши труды стояіъ.
Слушастъ Мустафа н умиляется, а великій визирь продолжаетъ:
— 0, новелитель правов рпыхъ, првкажи — и да будеть.
Кликпп кличъ, соберп къ себ вс хъ благородныхъ рыцарей.
Все нусульыанское дворяіктво, властлтелей земель, пашенъ,
луговъ и прочихъ угодін и вс хъ землевлад льцевъ твосіі
страны. Собери купцовъ пмсіштыхъ, торговцевъ зажиточныхъ,
заводчиковъ своихъ п прі зжнхъ и бапкиронъ разеыхъ. Собсри пс хъ муфтіепъ и имамовъ н нокелн нмъ однпмъ словомъ
251
Г I I
твоимъ, чтобы ровыо черезъ три м сяца вшожялн онн нэъ
мошиы сто милліоновъ ліастровъ, чтобы принееля онн вту
жертву отсчеству. Потому в дь,—насталя такія времена, когда
деньгн очень нужны. 0, ови это сд лаютъ и вреда для внхъ
отъ этого не будетъ, потому что пом щикн разверстаютъ эти
депьги по аревдаторамъ вхъ земель — крестьянамъ, а купцыторговцы—по покунателямъ. А муфтіи и нмамы со своей паствы,
что сл дуетъ, взыщуть. А когда увидитъ народъ, что лучші
люди всего государства такія жертвы несутъ, такъ онъ безпрекословно станетъ нести жертвы хоть въ десять разъ болыпія.
Попыхива тъ султанъ, да попыхиваетъ нзъ своей трубян.
Протираетъ глаза по временамъ н бумагу за бумагой подпнсываетъ. Слушаетъ Мустафа, слушаетъ, а сообравнть н понять
нич го не можетъ. Понимаетъ онъ только, что нужны деньгт.
Какъ-то ихъ вовьмутъ и съ кого-то возьмутъ. И какъ будто султанъ и муфтіи, и внзирь—вс трое тому очень рады.
252
— Деньгн будутъ?—спрашиваетъ великій повелнт ль правов рныхъ, султанъ Абдулъ.
— Будуть, будутъ! отв чаетъ велнкій визирь Абдулъ.
— Хе-хе! добродушно см ется султанъ.
— Хи-хи! ехидно см ется визирь.
— Хо-хо!—оть всего своего брюха гогочетъ великій муфтін
Абдулъ.
Слушаетъ Мустафа, слушаетъ, н все кажется ему, что ве о
томъ пдетъ у ннхъ р чь, о чемъ нужно. А о чемъ же она
должна идти? Этого Мустафа самъ не знаетъ. «Нужно...
Пужно...» говоритъ онъ самому себ , «а что, да какъ, да почему,—это неизв стно и неповятно».
Вб жалн новы слугн въ комнату, гд снд лъ султанъ.
Припеслн кофе въ ееребряныхъ сосудахъ. А къ нему какія-то
сласти да закуски. И видитъ Мустафа, пьетъ свб да пьеть султанъ
кофе, стъ себ да стъ одп сластя за другимм. Смахуетъ,
ротъ вытираетъ шелковымъ вышитымъ платкомъ. стъ н пьетъ,
ъстъ н пьетъ. Въ перемежку трубку покуриваетъ, а потомъ
снова стъ и пьетъ. Сколько времени тянулось это, такъ н
осталось певзв стнымъ. Бошелъ наконецъ въ похой султана
жирпый, отхормл нныі евнухъ и возгласилъ зычнымъ голосомъ, что повелителя правов рныхъ его ж ны въ гарем дожидаются...
Мустафа выбрался съ чердака. Рукн дрожали, поги дрожалн.
По всеиу нутру проб гала какая то непонятпая дрожь. Онъ и
г.амъ хорошепько пс понималъ, что такое съ нимъ творится.
«Сподобился, сподобился!» говорилъ онъ самому геб , «до самой правды дошелъ, самую правду ввд лъ! Аллахъ акбаръ! Да
благословснно имя Аллаха!» Но ьотъ что было пепонятпо Мустаф : что-то въ гдубип души его копошилось,—не то жгло,
не то сверлило. Все какъ будто такъ, и все какъ будто не такъ.
Что-то какъ будто получилъ, и что-то накъ будто не получилъ
В рп е всего Мустафа самъ на себя былъ недоволенъ.
— Дуракъ, я дуракъ! Трусъ, я трусъ!—ругалъ онъ самого
себя.—И отчего это я не закричалъ сквозь щелку, посл какъ
визирь и муфтій окопчили свои д ла: «Поведитель правов рныхъ,
источникъ нравды, скажи мн рабу, рабовъ твоихъ, можпо ли
наказывать челов ка за курипую вину». А потому не закричалъ,
что я б дный, охъ б дный. Кто б денъ, тоть и глупъ и трусъ. На
все воля Адлаха! Б дный я изъ б дныхъ, темный я изъ темныхъ
челов къ, запуганный я изъ запуганныхъ! У самаго источника
правды былъ, а о правд заикнуться побоялся!
Ц лую нед лю Мустафа ходилъ, какъ оглашенный. Ходилъ
н думалъ все одну и ту же думу: хорошо или нехорошо опъ
сд лалъ, что передъ источникомъ правды не выложилъ т хъ
неправдъ, какія на своей ше перенесъ и испытадъ. Съ одной
стороны, какъ будто нехорошо—думалось Мустаф . «Да в дь
я бы великій гр хъ совершилъ, если бы повелителю правов рпыхъ своими жалобами кушать пом шалъ. А, кром того, разв
сталъ бы онъ ихъ выслушивать во время об да. А посл об да
здоровому челов ку и подремать не м шаетъ. А кром того в
жены зовутъ,—какъ же ихъ не послушаться? Н тъ, все сд іано такъ, какъ п сл довало сд лать», р шплъ было Мустафа.
Р шилъ и остановился въ недоум ніи. «А обидыто мои какъже?
А я то какъ же? Значитъ мн на нихъ и рукой махнуть? А
какъ же то, что я вытерп дъ? А вотъ же не хочу! Своего д ла
я такъ не оставлю! Просто напросто я пе съ того конца сталъ
подступать къ источпикамъ правды; не съ того нужно начипать,
кто р шаетъ, а съ того, кто докладываеть». И сталъ Мустафа
•сіать случая, какъ бы ему пробраться къ великому визирю
• великому муфтію и выложить передъ ними все о своихъ обидахъ н огорченіяхъ. «В дь ведикій му^тій,—говорилъ Мустафа
самъ себ , это тотъ же Коранъ. А велпкій внзирь—этототъж
аанонъ. И Коранъ правда н законъ правда. Вотъ къ этой правд
• ы дуетъ прежде всего идти. А коли п зд сь выйдетъ что
^І^
,{,
254
ввбудь л какъ сл дуетъ, тогда ужъ самъ имамъ и саиъ муфтій
доведутъ о спор до самого судтапа»...
Долго вскалъ Мустафа подходящаго случаи. Ивд лю искалъ,
другую искалъ, и пичсго изъ этихъ поигковъ неныходпло. Къ
визирю то п къ муфтію пробраться было сщс трудв е, ч ыъ къ
самоиу султаву. То около пихъ терлясь какіе-то людп, а то
стража стоитъ и отгоняетъ всякаго посторонпяго челов ка палкпмп и штыкаыи. Словпо всякій постороннііі чслов къ непреи нно ыуфтію и визирю емертелыіый врагъ. Ужъ Мустафа сталъ
бшо совс мъ отчаиваться; ужъ было дуыалъ, что пс дойти ему
до правды, хотя онъ и живвтъ подъ бокомъ у иея, по, на его
счастье, вышелъ такой удачныгі случай, лакого онъ и санъ
не ожвдалъ.
Собиралъ однажды Мустафа яблоки пъ султаповомъ саду. По
бяизоети никого нс было. Вдругт. слышитъ оиъ чей-то разгояоръ
по сос дству съ собоп, въ раззолоченпой бес дк -ніоск . Нздалв
еще до лего доноситея,—кто-то врод какъ грубитъ: «Хо-хо!»
А этому трубиому гласу нто-то тоиенькимъ голоскомъ порываетъ «Хи-хи!» Подкрался Мустафа къ бес дк , заглянулъ туда
и виднтъ—спдятъ тямъ иа дорогомъ іпелковомъ ковр —самъ
великін муфтій Абдулъ и великіп визирь Абдулъ. Передъ иима
шюеньвіи столипъ, разунрашевнын перламутромъ, золотомъ м
и сервбромъ. А на столнк дорогія яства, да фруяты, да випа
заморскія. А тутъ же около столмка кальянъ. Муфтііі Абдулъ
и визирь Абдулъ нв то разговоры разговариваюгь, не то брапится. Прильпулъ Мустафа ухомъ къ полуоткрытоыу окиу съ
разиоцв тпьши гтеклами и сталъ слушать, о чемъ въ бес дв
р чь вдетъ. Слуіпаетъ внимательно и каждое слово локнтъ.
— Велинъ Аллахъ,—думастъ Мустафа,—удостоилъ опъ мспя
добратьсядо источнпковъ правды. Ужъ что я тутъ услышу.такъ
ужъ то нав рпое правда,— только оы мп яапомшіть всс.
И слушаетъ Муетафа, слушаетъ.
— Л теб себя въ облду не дамъ! говоритъ вслакія визирь
Аодулъ.
— Да в я тсб себя въ обиду не дамъі* говоритъ велввіі
ыуфтій Абдулъ.
— А какъ ты дуиаешь, кто мзъ насъ спльн е? — спраіиивавтъ визвръ.
— Разум ется я,—отв чаетъ муфтій.
— А я такъ думаю, что пе ты,а я,-говоритъ внзирь.
— Самая настолщая іірапда і\ъ Корап , — гопоряті. муфтііі.
— Самая пастоящая правда въ закон ,—говоритъ знзирь.
Онъ посмотр лъ па вуфтіл, а муфтій на вего. Взглянулв
другь па друга и 8асн ялись во вс горло.
— Хо-хо!—засм ялся ведикій муфтій.
— Хи-хн!—засм ялся великій визврь.
— Я слуга Корана,—говоритъ муфтій, — звмнтъ, Коравъ
въ воихъ рукахъ.
— А я слуга закона,—значитъ законъ въ моихъ рукахъ.
Бавоя, мп законъ понадобится, такой я и сочиню, самъ его
шшжшу, или другимъ ведю напнсать. Возьму, что шшисано, и поіду
къ повелителю правов рныхъ в сважу ему: о, повелвтель, я
рабъ рабовъ твоихъ и слуга слугь твоихъ. Ты т нь Аллаха на
земл , а я т ыь твоей т ни. Внимательно слушаю ятвоир чн,
н вотъ однажды ты высваэадъ такую мысль, которую н запоинвлъ и теперь записалъ въ этомъ саиомъ закон . Вотъ я теб
сейчасъ ее прочитаю, а ты мн схажи, такъ ли я понялъ то,
что тьі мн говорилъ.—И прочлтаю я повелптелю правов рныхъ
то, что у меня ваписано. Еели онъ пе нодпишетъ, я подожду,
подожду н другой разъ поднесу. А если подпишетъ, такъ т мъ
лучшс и ужъ какъ ни вакъ, а яг.поего добыось. Ужъ что я захочу
н на чемъ поставлю, такъ то н будетъ. Могу и противъ тебя,
муфтія, какой угодно закопъ сочпнить,и протпвъ твоихъ друвеп и слугь. И вс суды, какіе есть на нашей земд , будуть
судить по моей вол и, прн всякомъ случа , толковать закопы,
какъ я хочу. Я вс мъкадіямъприкажу,преждеч мъ въ закопы
заглядывать, чтобы они о каждомъ д л съ моими желавіямпи
вождел ніями справлялись, какъ имъ сл дуетъ какое д ло р ишть и какъ поступить. Тавъ я могу вс д ла повернуть въ
евою пользу. ІІо вогу также в въ твою подьэу вс д ла повернуть, и въ чью угодно, коли найду, чтоэто выгодно.Хн-хи!
— Тавъ да н такъ,—сказалъ муфтій.—Писапый вусульилдсній. завонъ должеиъ быть тотъ же Коранъ. Колн овъ пойцегь противъ Корапа. такъ я себ на помощь Аллаха призову
и тной законъ ирокляпу, и тебя прокляну. Дапа мп н тавая
овша, что и могу иаже самого султана проклясть. А разв
пиивтъ народъ слушаться и повиповаться т мъ, вто нною,
вва^он церввп, провлятъ. Хо-хо! А ну-ва попробуй!
— А ну-ка ты гамъ иопробуй, прокляпи. Нл твоемъ в ву
ввііо много такихъ случаенъ,когдабі.ітеб сл довало вс громы
нввесныв. въ твоихъ собствепныхъ врпговъ метать. Что-жъ ты
ахъ ве цеталъ? Нли страшпо было, или невыгодно. И такъ
-
^
*І>
что только избраннымъ н лучшимъ людямъ на св т жинелтл
юрошо.
— Иравду ты говоришь, — сказалъ великій визирь Лбдулъ,
м а съ тобою вподн согласенъ. Но тодько вотъ что я теб
скажу. Хочу я теб все-таки свою силу показать. Давай сейчасъ съ тобон объ закладъ побь мся. Я теб говорю: ровно
черозъ два м сяца я возьху да и вм шаюсь въ твои духовныя
д ла. Да такъ вм шаюсь, что ты мн и воспрепятствовать не
можешь, а станешь меня же сдушаться. И станутъ народу
говорнть то, что я ннъ велю. I вс будутъ говорить, что бы
я имъ ни вел лъ. А я ведю имъ черно д лать б лымъ.
— Хо-хо! — засм ялся великія муфтій.—Знаю, что тыможешь сд лать черпо б дымъ. Но в дь и я могу сд лать б лое
черпымъ. А все-таки согласенъ съ тобой бнться н объ аавдадъ.
— Хорошо!—сказалъ внзарь.—Ставммъ срокъ для р шенія
нашсго спора первую пятннцу посд Рамазана. Тогда во вс гь
мвчетяхъ нашего государства вс имамы будутъ говорить по
моему приказу, что тотъ, кто б денъ, на самонъ д л богатъ,
а тоть, кто богать, на самонъ д л б денъ.
— Да будетъ и на это воля Аллаха! — сказалъ муфтін
Абдулъ.—Да благословенно имя Его.
Мустафа такъ и зашеведился въ хустахъ, услыша эти
сдова. Зашевелился, испугался и пустядся б жать со вс хъ
своихъ старческихъ вогь. Онъ и самъ не понималъ, что съ
шгмъ такое сд ладось. Сердц у него такъ затрепыхалось въ
груди, сдовно вотъвотъ ссйчасъ выскочить. Въ годов пошелъ
такой круговоротъ, какого еще еикогда не было. Чувствовалъ
Мустафа, что внутри его все перскувырнулось. И схватилъ его
лютыя страхъ. Такъ стадо страшно я такъ хододно, и такан
дрожь пошда по всему т лу, что воть-воть, казалось Мустаф ,
онъ умретъ отъ одного етраха н ужаса. Нриб жалъ онъ въ
свою каморку, дегъ на постель. Хочетъ думать о чемъ-то и
думать не можегь. Хочетъ что-то нондть, а лобъ словно въ
какую-то ст пу упирается. Хочегь Лллаху модиться—не выхоіить даже н этого. И плакать хочется н не. плачется. И душу
съ к мъ-ннбудь хочется отвести, ине сък мъ. Некъсынуже
Надиру итти, который тольво н ум еть говорить: «точно такъ>
• «ннкакъ е тъ-съі. Л житъ Мустафа, ворочается. Вссь дснь
нролежадъ. И ночі. пролежалъ, іш м одпо мпюиеиье глазъ нс
сомкнулъ. Настало другос утро, вб гасть нъ каморву Мустпфы
•го шиальнигь и начянасгь иа Мустафу крмчать:
II - 358
исегда. Ужъ коли метать громы, тахъ метать ихъ для своен
выгоды. А коли ты ихъ не моталъ, такъ, значитъ, чуялъ ты и
самъ, «іто огь этого теб жссамому плохо будетъ. Хи-іи!
— Да мн и метать ихъ нечего. Ябезъ того т бя обходилъ
и обхожу каждый день. Не вс твоп закоподательныя сочиненія
были подписаиы т мъ, к мъ сл дуетъ. Недаромъ повелктель
правов рныхъ тоже считается главой нашей в ры. На каждое
твое сочипеніе я могу иодыскать такія слова въ Корап , какія
мн въ это время нужны, и какія соотн тствуютъ моимъ желавіямъ и хот піямъ. Тамъ в дь всякихъ темныхъ, неясныхъ
словъ много. И вс я ихъ помню наизусть. Хо-хо! Со мнойто
пе такъ легко спорить.
— Глава в ры, ч мъ же ты меня напугасшь? Да мн и
новыхъ законовъ даже сочннять нечего: я могу сд лать все,
что ючу, и на оспованіи т хъ, которые уже им ются и подписаны. В дь этпхъ законовъ двадцать шесть тысячъ статей.
Ужъ я знаю, какую статьго, когда и гд , и какъ отыскать.
Какая надобна, такую каждый разъ н отыщу. Въ которую сторопу надобно, въ ту ее и поверну. Какъ мп хочется, какъ
желательно, такъ п растолкую, а ужъ своего добьюсь. Хи-хи!
Разв ты, великій визирь, этоп моей ловкости законнической
на себ самомъ никогда не испытывалъ?
— На твою ловкость есть и у меня ловкость.
— А на твою у неня.
Великііі иизирь отхлебнулъ сладкаго вина изъ дорогого стакаиа, а великш муфтій выпялъ единымъ махомъ ц лый стакапъ.
Крякпулъ и сказалъ:—Сладко! Хорошо намъ па св т жпть. И
чего намъ съ тобою ссориться? Ну, чего ссориться? Великъ
Лллахъ и много у него благъ припасепо для насъ обоихъ. Всякому свое дано. Рабамь служпть, крестьянамъ въ навоз копаться, землю пахать и нодатп платить. Рабочимъ работать на
фабриканта. Пом щикамъ свои земли въ ареиду отдавать н
аренду получать. Баіікирамъ и другимъ богачамъ получать доходы отъ своихъ капиталовъ, купоны стричь. Генераламъ да
пашамъ жить да поживать, да добро наживать. И намъ тоже.
На все воля Аллаха! То и есть, что ссть и чему быть должно.
Вс пути вс мъ людямъ самимъ Аллахомъ указапы. И чсго тутъ
безпокоиться. II чего добиваться лучшаго, коли н такъ хорошо.
Нремудро устроснъ міръ, да благословенио іімл АлліХЯІ Вонстііну гправсдлііві. Лллахъ, іібо ішъ ^пгуошгь жизпь тапъ,
[
М»
*
258
— Да ты что же, такоіі-спкой, д лаешъ? Дя тн какъ, т§коіі-сякой, работаешь? Да ты раэп забылъ, кто ты такой я
кто я такой?!
И безъ того запуганпып Мустафа пспугался еще больиіе,
услышавъ такія слола.
— Ч нъ я передъ тобой провпнилгя? — спрашвваетъ оііъ
своего иачадьппка.
— Н ты лн вчера днсмъ яблокп собяралъ. Нс ты лп яхъ
тамъ въ саду вм ст съ яорзяпов я бросилъ. Не па твою ля
корзинку вчера всчсромъ саиъ повелнтель правонврныхъ »ат
кнулся. Да зиаешь лн ты, такой-сяяой, что ты пад лалъ? Санъ
велякііі впзврь Абдулъ говорнлъ повелятелю лровов рныхъ, что
только къ его фруктовыхъ сядахъ всюду и везд , и ясегда яблокп безъ лсякпгь лятпышеяъ растутъ. Самъ велякііі нуфтій
Абдулъ говорнлъ поетояппо повелителю, что «въ этомъ видно
особое благоеловсніе салого Аялаха». А тутъ ндругь въ тпоегі
корэппк яблокп еще не разобрапы н почти вс съ пятпыівками. Такъ чтоже ты лад лалъ, такой-сикойУТы и вваиря подвелъ, ты л нуфтія подвелъ, н садовлика подвелъ, я его помошшінокъ старшііхъ, п помоішшховъ младгапхъ, и іюиощипковъ
этпхъ помошипковъ, и мгпя самою, и себя саяого. Вонъ, тавой-сякоіі, чтобы твоего п духу нс было!
Нустафа и безъ того былъсловво оглашеипыіі весь проиілыіі деиь о вгю прошлую лочь, а тугь ла лего сналплось еіпе
одио веллкое б дствіс. Чуетъ олъ,—-прншелъ колецъ его благололучію. Жилъ опъ жнлъ, ли о д , пп о труд не зяботился.
Жллъ гять жлдъ и Аллаха благословлялъ, что ло его мллості
оволо пг.точлива правды живетъ, а тутъ для него все нролало.
Н жнзнь безъ труда л безъ заботъ окоычилась. Проваливап,
молъ, сиова за ворота ла улпцу, какъ лосл диля пзъ посл дпвхъ собакъ, на голодъ п холодъ, и лачянаіі свою бродяжиую
жизнь. Страшво Ыустаф стало. Вспошіялось сму, что оиъ па
евоемъ в ку иг.иыталъ, поол того, какъ изі. своего огорода
выбрался. До этого временл онъ къ нрапд лсе приближался я
вриближался, а лу — какъ теигрь ирвдете.я все удаляться, да
удалиться. Не выдержалъ Мустафа п взкылъ: страшло стало за
евою нрошлую жвзпь, за свон страдаиія, за самого себя. Бросился олъ въ іюги персдъ евоимъ пачалмшкомъ и заярмчалъ:
— Гяилуіігя, гогподиігь, гніиуіісн! ІІлкрсыспп х«тъ н«міюжио ыспл выгонять; даіі ып хорошспько раздуяать м іюнить, лочейу иа св т ногутъ чслов ка эа куряную вшіу паяаэыватъ?
ІІ какоіі кону выходип, изъ этого ирокъ? II почсыу гамые что
ііп иа спъ глаииыс гіраки иракды ис охранииіть чолов ка огь
гамоіі что нл на ссть иенраиды?
— II муіпать тсбя ие хочу, — отк тилъ Муетаф иачальннкъ.—Ч.то мп съ тобой разгонарпвать. Почеау я тебя сюда
взялъ? Ііотому что снплостпвплся. Изъ милостп взялъ! На то
воля была тогда. Доволміо сь тобя! Будсть! Объ лс.я! Іілагоцяяя Аллаха, что хоть и скол ко м сицсвъ былъ сытъ.
— Каиъ?—-закрпчалъ Мустафа ис сволиъ голосонъ. —Да разв
люди могутъ быть сыты только тъ нилостл. Да разв ие всякій челов къ им етъ ирапо быть сытнмъ? Да разв да п для
вс хъ растетъ? Да разв солпце не для кс хъ св титъ в гр стъ? Да разв ссть такіе люди ла св т , которые иепрен ішо
иолжны ксстп собачью жпзиь? Да к дь па св т дажс собакн
такія ссть, которыя живуть совс мъ по-челов чсскиі
Лежлгь Мустафа ла зенл и саиь ие понимастъ, откуда у
него такія р чп в дуны взялись. Весь в къ онъ былъ чсдов комъ тсмиымъ, хотя и ис былъ глупымъ. Когда иа своенъ закоулк жядъ, тогда словпо во сн броднлъ, только п поиииалъ
тотъ кавозъ, въ которомъ копался. А потолкался ло міру, получидъ, какъ водитсп, свою порцію колотушскъ да шлелковъ,—
узпадъ жнзнь, п съ ея ионощью стадъ кое-что лолпнать. Іі
чімъ дадыне, т нъ бодьше. Моэга самп собоіі зашенедпляеь.
Голова сана собоіі заработала. Саыа собоіі пачала ожввать душа. Загор лсн въ неіі сдовно какой то оголскъ, котораго ни
ирпкрыть, ли лотушпть лсльзя; никакіе- в тры, ппкакія бури
гго не. зодуюгь: даже саныя бушующія воллы его нс задьютъ.
11 лс только волны моря, ло даже водпы и кровя... Силе.иъ,
гплеиъ еще иракъ въ голояв Мустафы, а все ж и такъ гнлслъ, какъ прсжде былъ сиделъ; а особенно важио то, что
ч мъ дальше, т мъ оль бояьшс прояснястся. Саиому Мустаф
сірашио. Самъ онъ дрожитъ, потону что ло зпастъ и не в даетъ, куда его судьба иссстъ. А остановиться всс-такн пе
можетъ.
— Пошелъ волъ, такой-сякой,—кричлтъ па н го пачальпвкъ.
Ношслъ вопъ сію же минуту!
Мустафа пскочилъ ла ноги. Начальиикъ размахиулся н со
вссго разнаха дадъ Мустаф кр пкую затр щяву ло голов .
Мустафа, нс зиая и пс в дая, размахнудся къ свою очсредь.
Цо иабросндись иа нсго въ ту жс минуту сдуги работппки, та•и же снмые иссчастлыс б диякя, иаіп. онъ, илые гь кудакаии,
259
і
^І^
<І>
„Т^
в
ниые еъ палками, и принялись бить и лупвть по чсиъ попало,
лншь бы отличиться ч мъ пибудьперсдъ челов комъ, который
изъ милости ихъ у себн держитъ и за чужой счетъ кормитъ.
Св та лс взвпд лъ Мустафа и поб жалъ къ калитк . За пимъ
бросидась ц лая толпа слугъ. Самъ Муста.фа не иомнилъ, какъ
оиъ за налнтку кыскочидъ и пустился утекать со вс хъ ногъ,
куда глаза глядятъ. Б жалъ, б жалъ и земли печуялъ, лишь бы
какъ нибудь подалыпе уйти отъ т іъ м стъ, гд источники
правды живутъ. Погоня давнымъ-давпо отстала, а Мустафа все
б жалъ да б жалъ. Городскую площадь переб жалъ и одну м
другую улицу проскакалъ. Люди отъ него сторопятся,—думаютъ,
сумасшедшій б житъ. А Мустафа и вправду былъ върод , какъ
е.умасшедшій. Онъ ничего не вид лъ, ничего не сдышалъ, а
дет дъ, да лет лъ, самъ нс зная куда. Накопецъ выб жадъ
Мустафа изъ города. Начадись направо ж над во отъ дороги
поля и луга, рощн и д са. Наконецъ у Мустафы ве стало
бодьшс никакихъ сндъ. Онъ грохнудся въ глубокомъ безпамятств около самой дороги и лежитъ,—дежитъ, отдышаться пс
иожетъ. Настала ночь. Темпая, хододная вочь. А Мустафа все
лежитъ, да лежитъ. Наконецъ, стало разсв тать. Начадъ Мустафа понемпогу приходить въ себя. Смотритъ,—по дорог два
челов ка идутъ. Посмотр лъ на нихъ, видитъ, іагь будто знакомыс. Оба этихъ челов ка подугодые и вс въ дохмотьяхъ.
Одипъ челов къ ведетъ другого за руку. Подошлм они къ Мустаф , одинъ иаъ нихъ паклонился надъ Мустафой, присмотр лсн хъ нему, громко засм ядся и воскдикнудъ:
— А, это ты, пріятель! Такътыещедо сихъ поръ пасв т
мыкаешься? Лгоди то тебя еще не загрызли?
Мустафа раскрылъ широко глаза и видитъ, что псредъ вимъ
стоитъ тотъ самый факиръ, съ которымъ онъ когда то разговаривадъ на берегу р ви въ ясный содпечпый день. Онъ
страшно обрадовался этой встр ч съ факиракя. Прежде всего
то хорошо, что есть, по крайней м р .сък мъ душу отвесті.
Стадъ онъ разсказывать факирамъ о своихъ приключеніяхъ и
мытарствахъ. Овъ разсказывалъ, а факиры см ядись. Онъ делыне
разсказывалъ, а факиры ещ бодьше см ядись. Наковепъ, кончидъ Мустафа разсказъ. Тогда факвры привядись хохотать во
все гордо. Наконецъ, кончиди см яться. И тотъ, который быдъ
эрячій, сказадъ Мустаф :
— Слушай Мустафа, челов къ ты, челов къ, и несчастн йшііі челов къ! Н самое ведикое твое песчастьс въ томъ, что тм
такой же какъ вс ,—не лучше и пе хуже, не умн е п ис гдуп е. Вся б да твоя въ томъ, что ты челов къ тихііі, ты челов къ темный, ты чслов къ б дпый. Ты такой челов къ,па
которомъ ужъ очень удобно верхомъ здить. И вздумалъ ты,
такой челов къ, правду искать! Такъ вотъ я теб скажу: ты
правду то въ конц нонцовъ нашелъ, и къ тому же самую настоящую. И даже не одну, а ц лыхъ три правды. Первая правда
ласитъ: «что твое—то мос, но что мое, то не тво », это
значатъ, говоря высокими словамп: <уважайте чужую собственность». Вторая правда гдаситъ: «строгій законъ, строгій законъ, только не для меня онъ,—это значитъ: «ищите правосудія». А третья правда и самая главпая, вотъ она что такое:
посмотри-ка сюда! Это видишь?
И факиръ показадъ Мустаф свой здоровенныМ кулакъ. А
Мустафа сид лъ, съежившись передъ факирами, таращилъ свои
глаза и изо вс хъ силъ старался уразум ть, что означаютъ такія загадочныя и неясвыя слова факира и почему овъ ихъ говоритъ, н какое касатсльство опи до него им готъ. А факирамъ было см шно его педоум піс и пепониманіе. Снова засм ялись факиры, еще громче прежняго, и зрячій факиръ спросилъ Мустафу:
— ііонимаешь лв ты теперь, до какой ты правды дошедъ.
А я теб скажу, — есть на св т и другая правда. Тодько та
пазывается другимъ именемъ. Про ту правду трубятъ на вс хъ
углахъ, и въ мечетяхъ и въ школахъ, и всюду, что она сама
ег.ть ложь, что она не есть правда. Одпи трубятъ, другіе сдушаютъ и в рять. А в дь отличить пастоящую правду отъ неыастоящеи* правды можпо тодько однимъ способомъ: поснотр ть,
чего она требустъ и въ чемъ иукдается. Если она пушдается
въ корыстныхъ защвтнакахъ, да подкупныхъ охранителяхъ, да
въ тупоумныхъ или хатроумпыхъ сторожахъ, зпачиіъ это не
есть правда.
Слушадъ Мустафа факира и псясно е.му совс мъ было о
чеиъ факиръ говоритъ. А тотъ ему говорить да говоритъ.
— Истннная правда не нуждается пн въ охранітеляхъ, нн
въ защитникахъ, ни въ сторожахъ, потому что кр пко и неаыблемо стоитъ на своихъ собственныхъ погахъ: сама стоитъ,
а не съ чужой помощью. А котъ людл,—ну люди, разум ется,
въ защитпикахъ пуждаются. А псправда, такъ та пуждается
и въ защитпякахъ, и въ сторожахъ, потому что безъ ихъ понощв и безъ ихъ обмановъ и кудаховъ она бы и дия не про-
і
•
п
л
262
существопала. Вотъ то-то п горе челов ческое. Иноя" разъ людм
отъ ве.вй дунш нщутъ правды, п паходятъ пеиравду. Л в дь у
правды то псточникъ одішъ едпнсткенпыіі—сама жнзнь... II воть
почему: то, что ссть, то п ссть. Это и есть правда. Нпкакая
клпчка, ипкако названіс самоіі сутп д ла ие изм ияютъ. Нааовп орла голубемъ,— разв онъ отъ отого будеп. голубемъ?
Назови ляеицу нгпеіікомъ,— разв отъ втого она перестаиетъ
быть лисицей? Пазовп зм ю рыбогі,—рязв она отъ втого п въ
самомъ д л рыбою сд лается? Иазови грабиіелн благод телемъ,
а опъ все-такп грабнтель п ссть. Назовп обмаищвка святымъ
челоп комъ, п опъ все-тави плутъ. Назовп себялюбца другоиъ
челов ческимъ, п всс-таки 'онъ не челов къ, а утроба. Назовв
тьму св томъ, а ложь прапдоіі—п си все-таки тьма н ложь.
Ноднялись факиры гь зсмли п пошли дальше. А Мустафа
такъ п остался сид ть па крато дорогп со свопмп думамп.
Ноднялось солпышко пзъ-за далекаго морл. Поднялось, прнгр ло п осв тпло землю. Н стала зомли такой тсплоіі,—теплоп
п прпк тлявой. Н полн улыбаются, и луга улыбаютси, и дсревья, п горы, н даже б лыя полуразвалнвшіяся лачужкн поселяпъ. Только Мустафа сидитъ и пе улыбается... Да другіе,
такіе же б днякп, кокъ опъ, работаютъ, согнувъ спипу, на чужпхъ поляхъ и тоже не улыбается. А жпзпь вокругъ пдетъ да
пдетъ. II что выядетъ язъ этого ся хода-никто не зпастъ.
Нед ля прошла, м сяцъ прошелъ. И сталъ вт. это вреня
Мупафа спова по св ту мыкаться да побои и колотушкп и многос другое терп ть по вс мъ пранпланъ, какъ и подобаетъ тякому челов ку, какъ ояъ.
Дпемъ сталъ тери ть жару, такъ какъ отъ пея даже подъ
деревомъ пе всегда укрытьсн можпо, потому что и деревья ие
его, а чужія. Ночью сталъ онъ холодъ н лпхорадо^піую сырость
терп ть, иотому что и оті. ігахъ укрыться иекуда. И депь, о
аочь терп лъ опъ голодъ, когда нребывалъ въ одішочвств , а
побои тврп лъ, когдя бывалъ съ друпіхи людьми. Такіе б дняки, какъ онъ самъ, былп педовольпы пд него за то, что у
псго такой же ротъ н такое жс брюхо, какъ у нпхъ. А людя
богатые иедовольны были па пего за то, что онъ такоіі то челов къ, пъ суіцности не челоп къ, а въ роді; пакъ беэобразпыіі
волдырь ііа ляц красавицы природы, которая вмъ, богатымъ,
такую ут ху собой доставляетъ. Иъ і-олов Мустафы каігь будто
что то ясн е становится, зато другая б да* у пего па душ все
нрачн с да тсміг е. Кму въ одію н то жс креми миогос н яг.ио,
ц неясно, понипіо, и непоиятио, а глапнос, чуехь опъ, что
дальшв такъ жііть нсльзя. Ужъ коли жить по челов чески нивозможио, то хоть бы такъ жпть, кяжъ собяки у ипостранцевъ
хорошо жмвутъ; но ата жизвь пезавпдпая, потому что эти собакн всвтавл собакн. Согоднн пхъ изъ милости на подушкахъ
держатъ, а заитра по вол к да по пряхоти собетвеннон швырігь
ирямо на улицу со второго ятажа. А кром того, собачьи головы работаютъ хуже, ч мь челов чыі, а вотъ челоп чья годова раьъ иачала работать, такъ ужъ ес нпч мъ не остаиоввшь. Она готова хоть колотушкп терп ть.
И терп лъ Мустафа колотушки. Н много терп лъ. Иныс
говорвлн ему: «дуракъ, да знаешь лп ты, что такое нравда.
Да ножешь лн ты ее поііиты. А друііе товорвли е.ну: «другь
моіі, молп Бога о смерти,—наг. ріюты самъ ие зиаешь, зач мъ
роднлся иа б лый св тъ». А третьп ничего не говорпло, а просто-на-нросто гнали вонъ. Кто давалъ ему работу, тоть давалъ
ее въ род навъ милостьшю. Впрочемъ, п такихъ было иемного,
больше всего было такихъ, воторые нв данали по работы нн
милоетыии. И ужаеъ холодилъ душу Нустафы, когдаонъ, ныкаись
ио деревиямъ п городамъ, думадъ про себя тяжелую думу: • Да
что же со ыной дальшв то будетъ? Неужелп весь то мой в гь
такъ п придется жить?» Но ати вопросы такъ и оставалиоь
безъ отк та Съ великпыъ трудомъ отыскалъ Мустафа свою
жену Хадиджу, и съ келвкой горестыо уаналъ, что та еще хуже
сго мыкаетси, и сывъ Гассанъ, рабочііі, мыкастся, и вс мъ имъ
голодно, голодно п голодно. И вс они думаютъ ту же думу:
неужели н впраиду весь в къ пашъ придется такямъ же способомъ жить. В дь жлвутъ же людя на св т н мвымъ способомъ. И в дь Аллахъ заботнтся ие о н яоторыхъ только людяхъ,
а о всемъ род челов ческоиъ. А ножстъ быть это и не такъ.
И вотъ чтобъ отв тить на этотъ вопроеь, ходплъ да ходилъ
Мустафа въ мечсть. «Быть можетъ,—думалось ему, священпан
княга Коравъ какъ-ннбудь ут шнтъ». Бъ первую пятницу посл
Рамазана пришелъ Мустафа въ мечеть. Ввднть овъ, вароду
тамъ тьма-тъмущая. Удивился онъ, пс попимаетъ, почему это
такъ. Никогда этого ие бывадо, а тутъ вдругь такое д ло,—
даже нротискаться къ нему трудно. Спрашиваетъ Мустафа вривратнива:
I I I М
*І4
«Р -
I
— Что тутъ такое сегодпя будетъ? Быть можетъ служба
пиая, торжествеішая?
*
— Н тъ, милый челов къ,—отв чалъ тогь, сегодпн простонаоросто нашъ имамъ пропов дь говорить будетъ. Сегодня день
такой: во вс хъ мечетяхъ всего нашего государства длінныя
пропов ди будутъ говориться. Объ этомъ даже въ казенвыхъ
в домостяхъ вропечатано.
Съ великимъ трудомъ Мустафа протискался къ самому ммаму.
С лъ на полъ, но мусулъманскому обычаю, склонилъ голову ва
грудь и приннлся горячо молиться, •Аллахъ, Аллахъ! Помоги
мн несчастному! Хоть и на вс , навсе воля Аллаха, но тольхо
и мн , б дпяку, по собачьи жлть не хочется»!
і
Сталъ читать имамъ священный Коранъ на арабскомъ яаык .
Мустафа благогов вно слушалъ чтеніе и, какъ водится, ничего
не понималъ. Кончилъ имамъ чтеніе священнаго Корана, началъ
говорить пропов д .
— Слушайте мевя, слушайте, правов рпые. Я вамъ скажу
настоящую истинну. У истины два конца. Пускай одинъ будетъ
у васъ, другой у меня. Славные вы люди, счастливые вы люр!
Аллахъ уготовалъ вамъ великос и спокоіное м сто въ вдем
(раю) Магомета. Счастливые вы люді! Знаете лі вы, что тамъ
264 ^ д ЛЯ м с ъ приготовлено? Тамъ растутъ для васъ яблоки золотыя,
груши серебряныя. Тамъ поля и луга тучные, тучные, и пшеница на нихъ самая лучшая и сама собою растстъ. Для пея ни
с ять, ни. пахать не приходится. Изъ ыея пироги сами собой
д даются. Всюду тамъ сады да сады, да мраморныя падаты ддя
жидья. А около нихъ фонтаны прохладные. Фоптаны м ізъ
молока и язъ випа. Тамъ прекрасныя д вы поютъ и танцуютъ
и играютъ на арфахъ. Тамъ все, все есть, что нужно для
счастья челов ческаго. И іто туда попадъ, тогь будетъ жить
тамъ всю в чность, н двадцать, не тридцать, не сорокъ д тъ,
а всегда, всегда і всегда. Слушайте меня, слушайте, правов рные!
И сдушали правов рвые краснор чиваго имама, • многіе изъ
нихъ думали «эхь, поскор е бы изъ нашихъ грязныхъ лачужекъ да въ ти палаты мраморныя, да изъ нашеі годорой
жизнл сразу бы на вти сытые хл ба!» А имамъ прододжаетъ
мсжду т мъ свою р чь.
— Слушайте меня, слуіпайте, правов рные! Вотъ иные изъ
васъ смотрятъ вокругъ себл гдазами завидущими, • говорятъ
•ежду собою: <почему, молъ, у меня того н тъ, что у друпгхъ
есть». Шутхя оии шутятъ и спосго благп пс поппнаютъ. Ну
разсудпте самп: сколько л тъ чслов къ иа нтоиъ св т жпветъ?
Самос болынее л тъ сто. А на тоыъ св т сколько л тъ пребываютъ правсдпаки къ раю? Самое меньшее в ви-в чные. Такъ
что же больте и что меныпс? Сто л тъ или в чность? Значитъ,
кому на этомъ св т хорошо, тотъ б дпякъ сравнительно съ
т мъ, кому па томъ св т хорошо. Значитъ, вы. люди на
этомъ св т б дпые, вовсе не б ряки, а богачи, потому что
себ в чность зарабатываете. А т , которые зд сь богаты, па
самомъ д л не богачи, а пищіе, настоящіе нищіе, потому что
ови въ день смерти свосй потеряютъ все, что им лн. А потому
не ропщит , не ропщите, правов рныс!..
— Ведикъ Аллахъ!— думаютъ правов рные, слушая краспор чиваго имама.
— 11а все воля Аллаха!—подумалъ было и Мустафа. Но
вдругь вспомпилось ему то, что оііъ слышалъ когда-то, нридожившісь ухомъ къ полурасврытому окну Вспомнлдъ онъ
это,—п что-то зашевелилось въ его душ . .А нмамъ между т мъ
прододжадъ.
— Слушавте меня, слушайте, правов рные! Посмотрите вокругъ себя—жизнь вокругъ васъ сама собого течетъ. Всс вокругъ само собою д лается. Все устроено такъ, чтобы каждый
получадъ по засдугамъ его. Кто самъ хорошъ, тому^ і жить
хорошо. А кто самъ худъ, тому и жить тяжело. Если кому изъ
васъ и н легко приходится, такъ вы сами въ своев душ повщнте да подумайте: ужъ нав рпо тамъ наидется какой нибудь
великін гр хъ,—ужъ нав рно какую пибудь ведикую заиов дь
вы преступидя и сд ладись престунниками: иди противъ закона,
иди противъ Корана, іди противъ судтана. Безъ всякой причины пвчего нікогда не бываетъ. Аддахъ правъ н справедливъ,
а потому терпите, да терпите, а главное, не рошците, а что
еще гдавн е, рукамъ воли н даваитс. Живите тихо и мирно,
а гдавное смирно, и не забывайте, какъ разд лилъ Аддахъ свои
бдага между вамя и богатыми дюдьми. Имъ онъ дадъ св тъ
этотъ, а вамъ тотъ. Имъ дано мало, а вамъ много. Ионимаетс
ди вы, хакъ вамъ дешево достатотся блага в чвыя. Слушаяте
меня, сдушайте, правов риые!..
Иыамъ сд дадъ вебольшую псредышку, а потомъ снова
прододжадъ:
— Но Аддахъ ведігь, и благъ, и преиудръ. Онъ н тодько
уготовадъ вахъ блага на томъ св т ,—опъ помогаеть вамъ и
ф
па этомъ. Чувс.твусте ліі вы, правов рпыс, что вы пикогдя я
нпгд нс бывап одпн? Гкстда около нась заіишъ, вссгда м.
вамв суятанъ п сго мысли, п вссгда около васъ, какъ в около
самого суліапа, святая кввга Коранъ, гд запвсаяа воля самог*
Аллаха. Звачвтъ, веетда о ш о васъ есть защитпики, ссть храпителв. Всегда около васъ трн правды, и тря вхъ стража есть.
И ве вы одіін о самихъ себ думаете,—обо вс хъ васъ и этя
етражи, • защвтнпві праяды думаютъ. Оип еще болыпе думаюгь о васъ, ч мъ вы самм. Опн столъко о пасъ думають я
тахъ печалятся, я тавъ бол ютъ за васъ душой, что вы даже
самв можете о себ вовсв в не думать. Все оли за иасъ д *
лаютъ,—все, все, что только сл дуетъ. Вамъ о самвхъ себ
и безпокояться печего. И вы это должвьг ц япть. А еслв опн
для васъ п не все сдълають, то п это явчсго,—это даж хорошо, потому что за всяков лншепіе па этомъ св т вамъ нсе
лучше и лучіпе будогь па томъ. Слуліайте, слушаите, правов рные! ПовинуЙтссь, повинуйтесь прявд и ея защитвикамъ,
хранителямъ, стражамъ!
Лншь только инаиъ вымолвнлъ этн слова, вдругъ съ Мустафою что-то сд лалось. Вскочнлъ оыъсъсвоего м ета и бросился стремглавъ взъ мечети куда глаза глядятъ. Онъ б жалъ
сквоаь толиу, наступая людниъ ва иогн, зад валъ за бороды
я за иосы, натыкался, спотыкался. прыгалъ черезъ людвй. Работалъ локтянн и хулакани; санъ давалъ тычхн я отъ другихъ
получалъ тахіе жс нъ сдачу. Наконецъ кое-какъ овъ выбрался
таки Я8Ъ мечетя н со вс хъ іюгь пустился въ ту каморку, въ
которой въ это время съ Хадиджвй жнлъ. Овъ шагалъ по улнц
словно пъялый, головой моталъ, руками моталъ, и самъ съ
собою разговарявалъ. А что овъ бормоталъ себ подъ яосъ,—
онъ хорошенько и самъ ие зналъ. Въ голов было мыслея
тахъ много, а ва язык было словъ еще больше. Мысли придавлнвалнсь мыслямн, слова заглушалясь словамп. Казалось
Мустаф , что ему стало все такъ понятно, а что нмепно онъ
понядъ, онъ пнкакъ выразить пе могъ. Мысля лет ли въ одау
сторову, а олова въ другую. Казалось, самъ то овъ все повнмаетъ, а другнмъ- вотъ тольво не можетъ высказать ровно пичего. Встр чиые люди сторопнлнсь отъ Мустафы какъ отъ сумасшедшаго, а другів протагякалн ему мялостыню, словно блаженному. Но Мустафа на атотъ разъ даже н милостыяи пе
бралъ. Все ему опостыл ло, во всв в ра • дов ріе іюгасдя и
вев стало нн хъ чему,—земля в пебо, и растенія я ая ри, •
>
люди и пхъ страдятя, пхъ д ла и д лншкп, пхъ радость и
горе, н вся ихъ жизіи.—нсс стало ни кі. чему, все скор іі бЫ
съ глазъ долоп. Захот лось отъ всей душп Мустаф все забыть,
впчего не чувствовать. Онъ приб жалъ въ свою канорку, брошлсяліа свое жссткое ложс, зяашурплъ лаза, заткпулъ ущп,
вытяпулъ ногп, да токъ н заяерг. Въ неиъ быяо одпо едипствеппое желаніе: шічего нс впд ть, ппчсго ис слышать, ппчіто
ие чувствовать. Хадиджа подступила быяо въ Мустаф :
— Да что іъ тобою таков д лается?
Мустафа даже нс слышалъ ся разспросовъ, а поирежиеиу
лежадъ, зажмурпвъ глаза и зажавшн уши. Хадиджа увпд ла,
что толку отъ мужа пс добьешься, отошла вь стороиу и прннялась картошку къ об ду варвть. А Мустафа все ясжалъ да
лежалъ, все думалъ да думалъ. И думалъ часъ, л думалъ другой. Хадвджа картошку сварила и па столъ ностапила, а нука
къ об ду все-таки пе дождялась. Тоть лсжалъ попрежнсму да
въ коыц концовъ такъ н заснулъ, лсжа п думая.
И вотъ видитъ Мустафа во си , что оиъ пе челов къ, а
домовая лошадь и что онъ жить п живеть, а вх ст съ такими же б дпяками, какъ опъ саиъ, всс какія-то тяжсстк вознть. И самъ не зпаетъ, откуда и куда ихъ везеть, н что оп
пзъ себя представляютъ. Тнжости, — только и всего. Словомъ
сказать, у него не тодько жизнь, но п разсужд вія лошадиныя. Снится Мустаф , что пс его бока костлявые иодбяты,
да пообтерты, да пообтрепаны, какъ н подобаетъ быть каждой
ломовол' дошади, колн еіі сорокъ л ть и три года. На бокахъ
ссадипы, на сшш ссадивы, а нзъ этцхъ ссад шъ кровь т четъ. Снится Мустаф . что онъ своими дряблымя, костлявыми
погами И80 вс хъ сволхъ старыхъ лошадвныхъ силъ о зенлю
ц пляется, опирается и старается всяч ски, чтобы тащить-тянуть большую-пребольшую колесницу, которая къ н му привя:
зана. II кажется Муотаф , что колекница эта огромная я тяжелая и вся иаъ золота д& нзъ серебра, и что она полныиъполпа какого-то иарода. Повервулъ п много свою голову Мустафа
навадъ и видитъ,—спдятъ въ этой колесииц люди-то всо знакомые. Туть сквозь ея исрила просунулъ свою красиую голову аиатоіійскій иуиецъ Истагфиръ вффенди, а рядомъ съ пимъ какіе-то
другіе куіщы. А около нихъ Руствмъ-паша стоптъ съ налкой,
• охоло пего такіе жс пом іцихи да пашп. А съ другого бока,—
вядять Мустафа, — сидить тогь самыіі кадій, который его
хогда то къ палкамь ирисудклъ, да тоті. самыК имаиъ, который
*
Ж
268
&
когда-то о правд говорилъ, да тотъ самый заптій, который
его по суду и безъ суда палками колотилъ, — много заптіевъ.
[I сидятъ ыа нихъ, врод какъ на подушкахъ, токе люда знакомые. Впереди вс хъ, самъ повслитель цравов рныхъ, Абдулъ
судтанъ, а направо отъ него самъ великіп" визирь Абдулъ, а
иал во — самъ великій муфтій Абдудъ. Султанъ колесннцей
править, а визирь да муфтін ему дорогу указываютъ и подсказываютъ, куда держать: то прав е, то л в е, то назадъ, то
впередъ. А щечки у повелителя правов ^рныхъ, врод какъ
н іпочки, направо I нал во отъ носа болтаются, и губытаіія
толстыя, толстыя, а у великаго муфтін щекн, врод какъ
красные пузыри, и самъ онъ такои красный да кирный, сидить, пыхтитъ, отъ жпра едва дышить; и пальцы у него такіе
претолстые. А великій кизирь, тоже челов къ дородный, рядомъ
съ пимъ кякется такимъ тоненькииъ да остревькимъ, а гяазки
его такъ и б гаютъ, а самъ онъ наклонившись къ султану.
ему нашептываеть: <о, т нь Аллаха! Потяни правую вокжу!
Ухъ я теб сов тъ хорошій даю, положись на меня, какъ на
каменную гору! Зач мъ теб падъ ч мъ-нибудь свою собственную голову ломать. Моя голова — твоя голова. Мои глаза —
твои глаза. Мои уши—твои ушн. Да и мои руки—твои руки.
Да в мои мысли—твон мысли».
— Хе-хе!—говорнть султапъ.
— Хо-хо! — гогочеть великій муфтій Абдулъ.
— Хи-хи! — подвываетъ ему великій визнрь Абдулъ.
— Я источникъ, хранителъ и главный стражъ правды, —
говормтъ торж ственно самъ султанъ.—Хе хе... Моими устамі
сама правда говорить, 'правда! Хе-хс!..
— Я источникъ, храпителъ и стражъ закона и справедлнвостн, — восклицастъ великій внзирь Абдулъ, уяазывая перстомъ
въ свою собственную грудь, ув шанпую сверху до низу раззымі
орденами.—Моими устамя сама справедливость говоритъ, справедлгвость! Хи-хи!
— Моими устами,—говоритъ самъ Коранъ и самъ пророкъ
Магомегъ!— воснінцаетъвеликіймуфтій Абдулъ.—Хо-хо! Я хранитель и стражъ Ислама! Хо-хо!
И переглядываются онн вс трос между собою, переглядываются и пересм Еваются, каждый по своему. «Хе-хе, хи-хн,
хо-хо». И прн каждомъ такомъ см шк
кто-то хлещетъ ка
хлещетъ лошадь Мустафу по бокамъ, а та, чтобы избавиться огь
боли, ного растопырпла, шею вытяпуда, ізъ южі л зетъстарается тяжелую колесницу весті быстр е.
— Велякъ Аллахъ!—восклицаетъ султанъ Абдулъ. Хе-хе!-
— Да будетъ бла ословсипо вмя Его! Хн-хи!
— Навс воля Аллаха! Хо-хо! Нокто кагь Онь! Адлахъ
всюду и всзд ! Все отъ иего и черезъ него! Хо-хо!
И лвшь только быдн сказани этв слова, вдругъ случилось
іто то необычнйное п необыкновенное. Взгляпулъ Іустафа
ва пебо, і вдруіт» прямо персдъ ішыъ разверзся псОсгпыіі
сводъ и показадась въ его разс лпи громадпая, громадпая годова самого Аллаха, съ такимя ддаішыни, б дымі волосами и сь дланноя, волввстоіі, б лой бородой, м съ такпмц
глазами, болыпимн м бдестяигими. Впдятъ Мустафа —въ глазахъ Алдаха такъ н блещетъ молнія, а б дыс с дыс волоса такъ
п разв ваются по в тру. Чувствуетъ Мустафа, что Аллахъ ссрдится, очень сердатся. И вдругь раздается съ высоты годосъ
Аллаха, к такоя серднтый н грозпый, что по т ду Мустафы
даже проб жала дрожь:
— Врете вы, окаянпые!—восклвкнулъ Адлахъ.—Что вы мое
ьмя всуе првзывастс? Все у васъ я, да а! Что вы па мепн
клевещетс н ва мепя своя гр хн п преступдевія сваливает .
Кто я вамъ такой далгя?!. Погл этого Аллахъ сердато взгдяпудъ иа лошадь—Мустафу • закрячадъ: «лошадь—Мустафа,
жалпая ты, ііесчастнаи, яагпанпая кляча! Брыкавса! Я такъ
хочу! Слышишь, брыкався сію ке мвнуту! Брыкайся взо вс хъ
сндъ!—Я теб говорю!
И лвшь только сказалъ Адлахъ эти сдова, вдругъ засверхадц модши да загрохотадъгромъ. Датакой громъ загрохотадъ,
что аадрожади н н бо • аеиля. Истало Мустаф такъ страншо,
иак ивкогда еще пе бывадо. Но не тодько страшпо, а н радостно. Такъ радоотио, іакъ тоже ннкогдане.быдо. И взыграло
у Мустафы сердц . Какъ вскочилъ опъ ва ноги, да какъ занрнчвтъ не своииъ голосомъ:
— Слава Алдаху! Да благословенно нмя Его!
Подб жала къ Мустаф его хена. Тормошвтъ спящаго мужа,
а тотъ оретъ попрежпему благннъ матомъ, и проснуться не
мохетъ.
—• Батюшкн,—кричатъ Мустафа, — натушіі! йсточнніъ
правды — Абдулъ! Источннкъ закова — Абдудъ! Источннкъ
Ислама—Абдудъ! И султанъ — Абдулъ! Ивнзпрь— Абдулъ! И
муфіій Абдудъ! На юго нн вагдянн тотъ и Абдулъ! Кара-
270
4*5-
улъ! Ратуйт , вравов риыс! Грабятъ! Душатъ! Обмапываютъ!
Жять ве даютъ! Дышать ве дають! Огь солнца отгораквваютъ!
Оть э нли отгородили! КараулъІ Ратуате, правов рпые! Болыпе
такъ жить певмоготу!
— Да полно ты, опомнись! — тоікаетъ Мустафу жена. А
тотъ оретъ еще гроич прежняго:
— Отцы родныеі Д ды и прад дыі Земляви и инопл менвики! Враги вн шні • врап внутреіші , помогите!
Оретъ Мустафа и остановиться не можетъ, и опомнвтьси
в хочегъ, • анать пичего не желаетъ. Всл душа его, слопно въ
огв . Въ голов мысли вніремъ носятся. Одпа другую погоня тъ. Иустафа самъ ве свои. Вс для него—не все. Міръ для
него—н міръ. Все въ его глазахъ какъ будто напзвапку еразу
вывернулось. Все словыо перекувырпулось вверхъ ногами: •
Коранъ, • султанъ, • законъ, • правда, • неправда, и счаетье, и в счастье,—все гд лалось ве т мъ, ч мъ быяо. И не
т мъ, ч мъ онъ рапыпе все считалъ. Одно только понятно, что
челов ку житья н ть и что челов къ не •ожетъ быть ломовымъ скотомъ, даже еслв бы онъ того и самъ хот лъ, потоиу
что въ такоиъ случа челов ку вовсе жить оеяьзя. И не только
жять по челов ческя, а ыельзя и дышать, • сть, и пить, •
свою дуяу думать, и свои чувства чувствовать, и своі
д ла д іатъ, и просто-папросто быть саияиъ собой. И стало
Мустаф ясно, совс мъ ясно, что оришла для вего такая пора,
когда каждый челов къ волей-неволей саиъ ссбя забываеть •
идетъ биться прнмо собственнымъ лбомъ объ ст ву и претъ, в
разбиран м не разсуждая, противъ санаго что ни на есть страшваго рожна.
И собралъ Мустафа вс спои силы и поперъ не разбирая,
что у него нзъ этого саиаго выйд тъ. Ену было р шятельно
все равво. Овъ весь былъ готовъ...
•
Такъ въ в котороиъ восточвоиъ царств , азіатскоиъ государств , я случилось удивительное и небыналое событіе: п ків
ч лов къ, — н тъ, не челов къ, а челов чскъ, по ииені Мустафа, по проэванію Чербаджи,—тикій изъ тихихъ, б днык изъ
б дныхъ, робкій изъ робкнхъ, низшій нзъ ннзшихъ,—взялъ ді
• посеръ оротівъ рожва.
— Это было тогда, югда васъ съ ваиина св т не былп...
— А хорошо л что не быдо?
О золотых сказках и былых временах
Перед вами факсимильное издание книги "Легенды и сказки Востока"» в которую вошли произведения русских писателей В.М. Дорошевича
"Легенды и сказки Востока" (издательство товарищества И.Д. Сытина, 1902 г.) и Н.А, Рубакина "Кораллы и людии(Харьков, В.И. Рапп и В.И.Потапов,
1903 г.), "Воля Аллаха, или Аббдул, Аббдул и еще
Аббдул" (1902 г.)
Согласитесь, почти незнакомые для нас сегодня
имена и книги: школьные литературные, филологические вузовские программы не удостаивали вниманием творчество названных писателей, хотя через
толщу лет их талант все равно пробивался. Я имею в
виду пусть редкое, но переиздание книг, отдельных
произведений Дорошевича и Рубакина.
Думается, замалчивание или, так скажем, недостаточная пропаганда этих имен обьясняется одним
— негласным официальным на них запретом из-за
личностного, неадекватного отношения писателей к
революции. Что же, само время внесло коррективы,
1
л*>
272
подправило отношение к истории, и вот уже сегодня
мы представляем вам своеобразное их творчество.
Влас Михайлович Дорошевич (1864 — 1922) вошел в историю литературоведения как писатель-прозаик, очеркист, фельетонист, театральный критик.
Дорошевич был прирожденным газетчиком, в том
числе прекрасным репортером, что его нисколько не
смущало—все, чтоимело отношение к газете, доставляло ему величайшую радость. Думается, именно поэтому он не забыт своим, "журналистским братом",
восклицающим при упоминании этой фамилии: "Дорошевич? Король фельетона?", или "Тот самый Дорошевич — театральный критик?"
Д а, тот самый яркий представитель русской интеллигенции Влас Михайлович Дорошевич, который отдал журналистике жизнь, не реализовав из-за нее
свои писательские возможности. Дорошевич был репортером "Московского листка", "Петербургскойгаз е т ы " , а в 1899 году, вместе с известным
дореволюционным фельетонистом Амфитеатровым,
редактировал политическую газету "Россия". После
ее закрытия (по причине опубликования в одном из
номеров фельетона Амфитеатрова "Господа Обмановы"), издатель Сытин пригласил Дорошевича редактировать газету "Русское слово".
Фактическим ее редактором Влас Михайлович
был до самого закрытия газеты — 1918 года.
"Русское слово" после прихода в нее Дорошевича
стал одним из популярных, любимых изданий
России. 06 организаторском таланте Власа Михайловича, его авторитете лучше всего сказал его соотечественник
В.А.Гиляровский:
"С
приездом
В.М.Дорошевича газета не только ожила, но и засверкала. В.М.Дорошевич с титулом "короля фельетонистов" и прекрасный редактор, развернулся
вовсю. Увеличил до невероятных размеров гонорары
сотрудникам, ввел строжайшую дисциплину в редакции и положительно неслыханные в Москве порядки... "Русское слово" гремело — и с каждым
днем левело, как левела вся Россия".
Но не парадокс ли? Имя известного газетчика
России Гиляровского нам знакомо, талантливого же
журналиста, писателя Дорошевича мы знаем постольку поскольку. А ведь перу Дорошевича принадлежат сотни страниц, составившие тринадцать
томов (из них Сытиным бьтло издано девять). Сатирические повести, романы-пародии, памфлеты,
фельетоны, театральные очерки, статьи на международные темы, публицистические циклы, судебные
очерки... Не было, пожалуй, такой области из общественной жизни, которой бы не касался Дорошевич.Он много ездил по Руси, различным странам Европы, Востока. Изучив, например, сахалинскую каторгу, писатель опубликовал серию потрясших
своей правдивостью, изобличительных очерков.
Широкий резонанс имели и "американские очерки". Начиная с 1902 г. в печати появляются французские, испанские, итальянские циклы очерков
Дорошевича.
12 — 358
273
-
274
«Ф>
-
ву соотечественника, почти ровесника Дорошевича
— писателя Н.А.Рубакина (1862 — 1946).
Он — книжник, крупный специалист в области
библиографии, к чему испытывал необыкновенный
интерес с детства.
Сразу же после окончания университета Рубакин задается целью собрать лучшую частную библиотеку в России. За какую только работу не брался
Рубакин, чтобы осуществить свою мечту: на книги
уходило много денег. Собрав же сто тысяч экземпляров, он полностью передал их петербургской "Лиге образования". Библиотекой, собранной в
Швейцарии, пользовались лучшие слависты мира.
Будучи широко образованным человеком, Рубакин прочел за всю свою жизнь (по его подсчетам)
250 тысяч книг, написал 49 болыпих научных работ,
280 научно-популярных книг, составил и разослал
15 тысяч программ по самообразованию, опубликовал свыше 350 статей в 115 периодических изданиях. Написал Рубакин и несколько сказок, что, в
общем-то, не является для него характерным.
На протяжении нсскольких десятилетий имя
Николая Александровича Рубакина не сходило со
страниц отечественных и зарубежных изданий. Он
был популярен из-за теоретической, практической
своей деятельности, направленной на оказание помоши в приобретении знаний. Рубакин организовал
библиотечное дело, руководил самообразовательиым чтением, был ученым-библиотековедом, исследователем сложных процессов чтения и психологии
Но Восток волновал воображение писателя особенно.
Любопытный факт: первая "восточная" (индийская) легенда Дорошевича "Женщина" была написана им в 25 лет, когда о посещении Индии он
только мечтал.
Все более и более увлекается Дорошевич жанром
легенд и сказок. Он записывает их повсюду — в
Крыму, на Кавказе, в Турции, на Сицилии, в Индии, литературно осмысляя затем собранное. Благо,
в то время газеты с удовольствием публиковали
фольклор, народные мифы, предания.
Но как бы не увлекали писателя восточные красоты, мудрость народного фольклора, он всегда оставался в своих сказках, легендах тем самым
современным, остро мыслящим писателем, каким
его знал и любил народ.
Дорошевич был смелым, прогрессивно мыслящим человеком своей эпохи. Он ненавидел зло, насилие, лицемерие, ханжество в любых их проявлениях. Но революционером, несмотря на литературное противодействие царскому режиму, Дорошевич не стал. И даже более того — Влас Михайлович
боялся революции. По своим политическим убеждениям он был кадетом, не состоящим ни в какой партии. Гонений на писателя было немало, но за
границу Влас Михайлович, подобно многим литераторам того времени, так и не уехал.
Несколько иным (в плане эстафеты памяти) было отношение издательств нашей страны к творчест-
Ы +
275
Вг _
-
276
или Аббдул, Аббдул и еще Аббдул" говорят о том,
что в писат/ іе умер великий сказочник.
Итак, о книге "Легенды и сказки Востока", вышедшей в 1902 г. в издательстве Сытина. В нее вошли, в основном, индийские, китайские, арабские
сказки, сирийские легенды, евангельские притчи,
легенды из Талмуда, Корана и т.д.
Пробежав глазами содержание книги "Легенды
и сказки Востока", вы, конечно же, заметите далеко
не волшебные и сказочные в ней названия: "Страшный суд", "Портрет Моисея", "Видение Моисея",
"Судья на небе", "Без аллаха", "Кончина мира",
"Рождсство Христа".
Основой всех перечисленных легенд стали мифы
иудаистской, христианской, исламской религий.
Найдете вы в данном издании и мусульманское толкование, например, легенд о рождении Христа, кончине мира (встреча Антихриста с Христом у ворот
города Лидды). Синтез этот объясним: кораническое
учение, с точки зрения самого Пророка и его последоватслей, развивает иудаистдкое и христианское
учения. В Коране, например, немало местных вариантов ветхо- и новозаветных преданий, мусульманский пророк здесь также осведомлен "и в том, и в
другом", Аллах — создатель всего, и мир сотворен в
течение шести дней. Подобные детали, а также описание "устроенияГ мрака и света восходят, по всей
вероятности, к библейскому преданию.
Болсе того, для жизнеописания Мухаммада характерны постоянные\параллели с библейскими сю-
читателей. Он был писателем-популяризатором.
Один из фундаментальных его трудов — библиографический указатель "Среди книг".
Николай Александрович Рубакин прожил долгую жизнь — почти 85 лет. Он, как и Дорошевич,
жил в бурное время: в период борьбы "Народной воли" против царского самодержавия, ее разгрома,
нарождения нового, марксистского учения, русскотурецкой, русско-японской, первой империалистической мировой войн. Николай Александрович
дожил до победы над фашизмом 1945 года.
Его взгляды ? Рубакин одним из первых подметил и описал новый тип революционного рабочего.
Он привстствовал (как событие) Октябрьскую социалистическую революцию, но принять ее так и не
смог. Писатель не скрывал своей близости к партии
эссррв, среди которых (с момента террористических
актов против отдельных представителей царского
правитсльства) начались аресты. И Рубакин переехал. Вначале — в Выборг, затсм в Швейцарию, где
и скончался. Урну с прахом писателя перевезли в
Москву в 1948 году.
Научно-популярные книги Рубакина в нашей
стране переиздавались не раз, особенно в 60 — 70-е
годы, а в 1962 году в СССР отмечалось столетие со
дня рождения русского писателя.
Рубакин не был лириком. Научный популяризатор, он вроде бы и не должен был увлекаться занятным вымыслом, но талантливые фольклорные его
произвсдсния "Кораллы и люди", "Воля Аллаха,
Ш
+
277
^г
••»
*
II
1—1
44
*
— * ^ ^ іі »^
V
жетами. Например, переселение его в Медину, что
приобрело в мусульманской традиции типичные
черты бегства Пророка, сравнимые с побегами Давида из Иерусалима, Моисея — в Мидиан.
Но вначале о том, как Дорошевич объясняет мусульманской легендой историю рождения Христа.
Гавриилу — любимому посланнику Аллаха, божьему человеку (в мусульманской мифологии — Джабраил) Всемогущий дал наказ зажечь от небесного
огня в сердце избранного младенца любовь и всепрощение к людям. Преисполненный желания сделать
это, благородный посланник неба посещает счастливых родителей, при которых и делает наказ. Новорожденному, скажем, царя, никогда не воевать, а
первенцу богача — раздать нищим все свое состояние. Но взмолились отцы о милости божьей, увидев
в заветах Всемогущего суровое для себя наказание.
И лишь согретый полыхающим факелом младенец, рожденный матерью в холодной пещере, благодарно улыбнулся Гавриилу за небесный дар.
Исполнив свой долг, взвился в небо архангел с факелом, который стал еще одной яркой звездой. Увидели ее богачи. Увидели и поклонились царю,
рожденному в пещере в холодную ночъ.
Излюбленной темой Дорошевича стала наиболее
популярная в фольклоре народов мира "тема суда",
открывающая неограниченные возможности для
фантазии и вымысла.
Импонировала она и Дорошевичу, слывшему не
только "королем фельетона", интереснейшим ре-
цензентом, писателем-сатириком, но и прекрасным
знатоком права. Судебными очерками Дорошевича
в буквальном смысле слова зачитывались поклонники его таланта, специалисты в области юриспруденции.
Короткая, саркастическая, эффектная по сюжету восточная сказка "Судья на небе" была понятна
каждому россиянину. Она рассказывает о желании
попавшего на небо судьи Османа быть в раю. "Я такой же, как все, но иа мне не может быть греха, потому что я его осуждаю сам", — ответил на вопрос
Пророка о добродетели судья. И выяскяет Пророк:
Осман судил людей за отсутствие в них порядочности, которой не было в нем самом. Судил он и за неисполнение незнакомых народу законов. Не то,
чтобы в рай, в небесный ад не попал бесчестный.
О предстоящем конце света рассказывают легенды "Страшный суд" и "Кончина мира" — так называемые эсхатологические мифы. Но не о событиях
прошлого, а о пророчествах конца света. Любопытный факт: на развитие эсхатологических сюжетов в
иудаистской и христианской мифологиях немалое
влияние оказала иранская эсхатология. С другой
стороны, христианская апокалиптика (пророчества
о гонце света) унаследовала мессианские идеи иудаизма, но с обязательной в них темой спасения. Кстати,
замечено:
эсхатологические
мифы,
упаднические настроения людей очень связаны с социально-экономическими потрясениями в обществе.
Что свойственно и сегоднейшему времени, на неспо-
*•
• • •
іь
II
-
ЯІІ
... Не рассмотрел Агосфер в измученном толпой
человеке бога. Оттолкнул он его от своего порога, не
дав возможность господу персдохнуть во время
трудного этапа на казнь. "Если бы это был бог, —
рассуждал Агосфер, — он обязательно благословил
бы народ в день Пасхи в Иерусалиме на освобождение от ига египтян и римлян. Но Мессией проявлена
слабость, а значит, казнь справедлива..."
И вдруг разнесся слух об исчезновении тела казненного, о том, что якобы он воскрес. Значит, бог!
Измученный, истерзанный ошибкой, душевными
страданиями пришсл к подножью Синая Агосфер,
где и явился ему тот самый бог прощения и красоты, которым пренебрег Агосфер. Любя людей, бог
принял на себя их страдания. Что касается писательской морали, то она такова: "не отталкивай того, кто изнсмогший упадет у твоего порога".
Использование Дорошевичем евангельских
притчей — продолжение русских литсратурных традиций (вспомним народные рассказы Л.Н.Толстого,
стилизацию притчсй А.И. Куприна в "Суламифь").
Мотивы народного среднсвекового предания использованы в "Легенде о происхождении пороха".
Открытие это приписывают немецкому монаху
францисканцу Бертольду Шварцу — герою легенды
Дорошевича. Изобретение пороха относится либо к
1259, либо к 1330 году, и состоялось оно, наверное, в
Фрейбурге, потому что именно здесь, а не в других
городах предположительного их перечня Бертольду
Шварцу поставлен памятник.
койных волнах которого уверенно держатся разного
рода колдуны, предсказатели, таинственные врачеватели.
Но вернемся к "Страшному суду". Утомится
Аллах в один из дней, рассказывается в легенде, и
сделает его днем покоя, в который приступит к чтению душ правоверных. Прочтет Всемогущий, к примеру, душу великого султана, султана султанов
Магомета-Али и скажет: "Лучшей души я не читал,
давайте мне ее читать в дни Большого Байрама".
Души же неверных он станет бросать в огонь.
А вот как рассказывается о кончине мира в другой легенде ("Кончина мира"). Господь воссядет судить живых и мертвых тогда, когда вернет Иуде его
предательский поцелуй. (Под ним Христос имеет в
виду тот самый поцелуй Иуды, за который "первосвященники" заплатили ему 30 сребреников. Иудин
поцелуй, в "ночной темноте" указавший на Христа,
решил судьбу богочеловека. Он был осужден судом
синедриона и выдан на расправу Понтию Пилату).
Свои легенды о кончине мира рассказывают еврей и индус.
Быть может, несколько традиционны по сюжетам "Покойники моря" и "Агосфер" (цикл "Из народных сказаний"), но на последней легенде,
основанной на известном библейском сюжете, стоит
остановиться подробнее. Красивый, трогательный,
несколько наивный этот миф так и просится в назидательную строку, что и сделал Дорошевич.
ш
.>'»
й^
I
т
4
Мучается и сомневается Бертольд Дорошевича:
во блага или во зло будет пущено его изобретение,
ведь миром правит насилие и даже церковь не в состоянии его остановить. Но формула "сера, селитра
и уголь" уже облетела мир: злого джина теперь не
затнать в бутылку.
Еще одна легенда Дорошевича начинается со
слов "о происхождении" — "О происхождении клеветников", подтверждающая известную черту харпктсра писателя — силой таланта, мощью
эрудиции доходить до изначальной сути всех явлений.
Сюжет иидийской лсгенды "О происхождении
клевстников" лотически обоснован. Всесилъньгй Магадзва, мст» людям за нежелание помнить ниспоеланные свыше добро и благодать, направил с
помощью Сатаны на землю Клеветника, который
"со скоростью света" посредством книгопечатания
стал распространять зло.
Фольклорн -сатиричеекая легенда " 0 проиехождении клеветников" опубликована в 1887 г. в
"Одееском листке". Она стала своеобразным вызовом "журналистам-барышникам, аферистам, подрядчикам". Ибо всю жизнь
трудясь в газете,
и
отдавая вссго себя этой ужасной, вытягивающей
соки работе", Дорошевич ни в чем и никогда не покривил душой. Его публикации ждали, их вырезали
н нодшивали, яо ним сверяли жизнь, о чем свидетельствуют воспоминания современников. 'Тимнастикой для ума" называли маписанные Дороше-
вичем свежие, оригинальные сочинения, в которых
ощущалось прекрасное знание экономики, права,
истории, литературы, искусства. И никаких сделок с
совестью при подготовке материала, свойственных
"журналистам-барышникам"!
К индийским сказкам относится и "Сон индуса".
Надо сказать, что к мифотворчеству Индии у Дорошевича было особенное отношение: древнейшая цивилизация таила в себе нескончаемое фольклорное
богатство. Многозначительное, символичное, дающее пищу для размышлений, возможность литературных
вариаций,
образов, в том
числе
протяженных во времени.
Сказка "Сон индуса", насьтщенная яркими красками пейзажа Индии, знакомит нас с бедняком Инду, впервые увидевшим уважительное к себе
отношение... во сне. Инду взволнованно переживает
приснившееся, которое затмило отныне все невзгоды. Теперь Инду другой, его душа проснулась, преобразовалась: он знает "то, о чем другие не
подозревают". А узнал Инду о существовании гордости, человеческого достоинства.
Чем, согласитесь, не проекция на жизнь униженных и оскорбленных России? "Сон индуса" была
опубликована в "Одесском листке" в 1897 году.
Арабские сказки представлены в книге одной —
"Без аллаха".
Она о том, как всуе упоминается людьми святой.
"Клянусь аллахом" стало чем-то вроде гарантии
283
м
4
*•!**
*№&.
*рж?р
*
при грязных сделках, за что и разгневался Всевышний.
Хорошо изучив особенности арабской плутовской новеллы, анекдотов, сказок, Дорошевич по
своему продолжил сложившиеся традиции арабских
повествований, о которых известный востоковед
И.Ю.Крачковский сказал так: "Арабы большие любители рассказывать и слушать рассказы, такими
они останутся на всем протяжении своей истории,
начиная с древнейших времен, до которых может
проникнуть исследовательский взор. И теперь, когда в кофейнях Каира или Дамаска очарованные слушатели внимают повествованиям о подвигах Антара
или сказкам "1001 ночи", невольно вспоминается то
время, когда правоверные халифы, в дамаском дворце, заслушиваясь рассказчиков из Иемена, забывали про "торжественный выход на молитву".
Теперъ о китайском цикле "Из ста золотых сказок", опубликованном в газете "Россия" в 1900 —
1901 годах. Они принадлежат к числу тех "ста" избранных, "золотых", которые рассказываются в детстве будущему богдыхану. В книгу из этого цикла
отобраны: "Совесть", "Добрый богдыхан", "Волшебное зеркало", "Чего не может сделать богдыхан", "Дождь", "История об одной кормилице", "О
пользе наук". Они поведали о жестоких правителях,
далеких от жизни богдыханах, скаредных, чванливых мандаринах,.угодливых мудрецах, как и о бесправном, оболваненном народе.
Весь цикл сказок "Из ста золотых сказок" написан Дорошевичем под впечатлением Ихэтуаньского
восстания 1899-1901 гг., борьбы китайского народа
против роста налогообложения, возникшего в связи
с необходимостью уплаты контрибуций Японии,
произволом иностранцев, вмешательством миссионеров во внутренние дела Китая. Великобритания,
Германия, Австро-Венгрия, Франция, Япония,
США, Россия, Италия, организовав интервенцию,
заняли в 1900 г. Пекин. Реакция Дорошевича на эти
события была острой. В его очерках, статьях, сказках в трудное для китайского народа время нашла
отражение тема презрения к продажному правительству. ІДемящую грусть вызывают герои сказок
Дорошевича. Ограбленные, униженные, забитые,
они довольствуются ничтожно малым, не позволяющим лишь умереть. С злым сарказмом высмеивает
писатель видимость попечительства богдыханов и
мандаринов, играющих в народность.
Не трудно догадаться, насколько близкими были
для России поднятые писателем вопросы, о которых
кричала каждая его строка.
Безусловно, сказочный жанр несколько усыплял
бдительность царской охранки, но за Дорошевичем
ревностно следила государственная цензура, не однажды делавшая попытки запретить публикацию
"вредных аллегорических произведений". За громким, как набат, творчеством писателя следила вся
демократически настроенная интеллигенция России, в том числе Л.Н.Толстой, А.П.Чехов, увидев-
^ь^..
ЙРг
шие под восточным гнетом свой, романовский произвол.
Но к некоторым произведениям Дорошевича определения "сказка", "легенда" не подходят. Историко-этнографическую окраску имеет, например,
"Четыре призрака", сочинение, к которому предпослано обозначение: и Из записной книжки туриста".
"Четыре призрака", пожалуй, можно отнести к
занимательной миниатюре с колоритными в ней восточными бытоописаниями. В "Четырех призраках"
вспоминаются памятники архитектуры, которые
пиеатель называет "прошлым, настоящим, будущим
Оттоманской империи (имеется в виду Османский
период расцвета Стамбула). Писатель рассказывает
о них ярко, интеллектуально.
Четыре мечети султанов Мемета, Абдул-Азиса,
Абдул-Гашида, султана Великолепного — четыре
ушедших, ставших призраками судьбы. Вот лишь
несколько метких описаний мечети султана Сулеймана, прозванного европейцами (за блеск его двора)
Великолепным. "Мечеть Сулеймана — роскошный,
фантастический сон, приснившийся восточному
владыке". Он — сказка Шехерезады в линиях и красках". Слова эти подтверждает история архитектурьг. мечеть Сулеймана соперничает с непревзойденным дворцом Айя-София лишь размерами
(высота 71м, диаметр купола 26,5 м) Но она оставляет его далеко позади по архитектурному великолепию.
Новизна мышления, изобретательность, развлекательность сказок и легенд Дорошевича поражатот.
Уже одно то, что каждый любитель1 иносказательного жанра найдет в них угодное его душе — говорит о
многом. С удовольствием, например, читается легенда о возникновении Босфора ("Босфор").
Помните исследовательские гипотезы о нем? Происхождение Босфора до сих пор остается географической загадкой. Он словно искусственный канал
между Балканами и Малой Азией, с возможностью
выхода из Черного моря в Атлантический океан.
Ученьте предполагают, что примерно 10 тысяч лет
назад существовал ледник, покрывавший большую
часть территории Европы. Пришло время, и воды
его псреполнили Черное море, повернув затем далъше, на юг. Этому-де и обязаны своим рождением
Босфор, Дарданеллы, затопленная Эгейская суша.
И кажется нельзя еще больше влюбйть в Босфор,
чем это сделали восторженные аргонавты, плававшие, как известно, через пролив в Колхиду за золотом. Ан нет, оказывается, еще красивее и
увлеченней можно рассказать о Босфоре, этом (по
определению древних) "восьмом чуде светд".
... Бог морей, повелитель бурь и шквалов бог Посейдон прогневался на прекрасную нимфу Эвксинию "и запер ее в Черном море". От Мраморного
моря узницу отделял лишь узкий, как тюремный
двор, перешеек. Никакие просьбы нимф об освобождении подруги не действовали на Посейдона.
Тогда на помощь прекрасным из прекрасных при-
287
шел могущественный Вакх. Развеселил он бога морей вином из божествённой лозы, в благодарность за
что Посейдон предложил Вакху посмотреть пляску
волн и морей. Но хитрый Вакх назвал ее вовсе "ничем" в сравнении с искусством прекраснейшей из
нимф Эвксинии, увы, "закрытой" в Черном море.
Потанцевала бы она, но некому ее освободить, ибо
разорвать землю и соединить море нельзя.
Задело такое неверие в его силы, и ударил Посейдон трезубцем по полосе земли, отделявшей Черное море от Мраморного. Но бог был пьян, и
трезубец зигзагом прошелся по суше, — отсюда и
Босфор.
А, может быть, правда все так и было? Что стоит, например, нам, взрослым, поверить в это, если
столь логичны легенды писателя!
И, пожалуй, одну единственную сказку "Железное сердце" можно отнести к германо-скандинавской мифологии. Она — о Рихарде Железное
ф
Наивным и смешным выглядит мужественный
Рихард, участник, повидимому, давних крестовых
походов на Восток, в условиях более современной
войны.
Будучи захороненным в средневековье, храбрый
сын Германии поднялся из земли для ее защиты через столетия. Но паладина со сдущенным забралом,
щитом и мечом, с суровым обетом молчания не поняли те, кто сражался с ним рядом за Великую Германию.
Конечно, отечество нуждается в защите, но с
кем ему биться, если не видно вокруг врага? С свистящими, убивающими в одно мгновение металлическими
пулями?
С взрывающими
землю
снарядами? Нет, не понятна крестоносцу "битва через леса и поля". Он привык драться с врагом один
на один. Раненный пулей невидимого противника,
Железное сердце так и умирает, не приняв ни одногобоя.
Легенда "Железное сердце", стилизованная под
былину, поучительна в главном: абсурдности всяческих войн.
По своему интересны восточные сказки Н.Рубакина "Кораллы и люди", "Воля Аллаха или Аббдул, Аббдул и еще Аббдул".
Старинным сказанием из жизни далекого Востока назвал писатель "Кораллы и люди". Что можно
сказать об этой сказке? Уже само ее "начало:"Далеко-далеко от нас, в жаркой стране есть болыпой и
прекрасный остров", настраивает на неторопливое
размеренное чтение, сулящее занимательную историю. Вот и представьте неведомый далекий край,
окруженный дикими лесами, глубокими морями "с
гуляющими" в них осьминогами. Жила в том царстве-государстве семья богатого султана, который
больше человеческой жизни ценил благополучие и
роскошь. Такой же была его дочь, красавица Фатимэ, пожелавшая однажды ни много ни мало — корону из красного коралла. Огласили об этом приказ в
огромном царстве-государстве, и начались поиски
I
7^
289
Іг
-
о
«1»
ч-Ьа^.
"««
о
"морского чуда". Десятки сильных ловцов пытались
отличиться в преданности султану — осуществил же
мечту Фатимэ бедняк Али.
Но сказка эта не о любви царевны и бедняка,
она — о трагедии раба с благородным сердцем и такой же благородной кровью. Не хотел нырять Али за
кораллом, предчувствуя свою погибель. И вот, не
судьба: белый — не красный коралл достал он с морского дна, за что тут же, после многотрудного пребывания под водой, был убит придворными. И когда
фонтаном брызнула кровь Али на белый коралл, зажегся он от нее непобедимым красным цветом.
"Кораллы и люди", написанная красивым фольклорным слогом, увлекательна в каждом своем диалоге, в каждой сцене. Жестокая и добрая
одновременно, сказка эта заставляет глубоко задуматься над сутьюбытия.
Другая сказка Н. Рубакина "Воля Аллаха, или
Аббдул, Аббдул и еще Аббдул" о корьтсти, властолюбии султанов, судей, духовных лиц. "Я тебе. коран, я тебе султан", — объявил судья бедному
садовнику Мустафе, пытавшемуся найти ответ на
мучащий его вопрос: "Можно ли человека наказывать за "куриную вину"?"
Остался, и все тут, садовник Мустафа без крова
и семьи только за то, что курица в саду господина
посмела выклевать из земли заморские зерна. Извлекли их, распотрошив виновницу, но бедняк все
равно был изгнан из поместья.
і
_г
"Воля Аллаха..." Рубакина, как и многие сказки
Дорошевича, несмотря на восточный их колорит,
эзопов язык, — о России и для России. И разве не
современны сегодня такие слова имама из "Воля Аллаха..."? "Каждому человеку еще от Аллаха тюложено, на какой ступеньке жизневной лестницы
прозябать. На каждой ступеньке есть люди, и для
каждой ступеньки своя правда. А над всеми этими
правдами — еще правда".
Свободолюбивая сказка-памфлет "Воля Аллаха..." по силе социального звучания сравнима разве
что с злободневной сатирой Салтыкова-Щедрина.
Она созвучна сегодняшнему времени, его демократическому настрою. Прочтите внимательно историю
судьбы Мустафы, решившего "попереть против
рожна", и вы поймете это.
Сказки, легенды, былины... Они переносят нас в
мир аллегорических ассоциаций, который органично продолжился и в иллюстрациях книги. Их более
тридцати — персидских, багдадских, индийских миниатюр, других произведений изобразительного искусства Ближнего и Среднего Востока, Южной и
Юго-Восточной Азии, наглядно представляющих
особенности живописной школы Востока.
Присмотритесь к этим ярким, колоритным, полным символов миниатюрам, и вы заметите в них восточную их многозначительность, созерцательную
мудрость творящих прекрасное. Живопись Востока
неповторима, она загадочна, философична, многозначительна и образна. Но сколько в ней радостно-
шт
291
Зк"
го, доброго, светлого, всего того, что делает живописные памятники древности доступными и понятными каждому!
Итак, мы познакомили вас с новыми, вернувшимися издалека легендами и сказками Востока.
Книгам этим почти сто лет. Пережившие великое множество событий, они особенно современны
сейчас, когда обращение к вере, наконец-то, стало
непреследуемым явлением в жизни нашего общества. Велик интерес людей и к мифотворчеству, составляющему основу основ духовной биографии
народов мира.
Что же, классическая формула "рукописи не горят" действительно вечная. Как этот мир, как все в
нем, дарующее радость познания.
%ъ
*
*=Ь&54-.
)*•
Словарь мифологических имен и понятий
293
'Я&і с
Валерия Марченко
АБИССИНЦЫ - эфиопы.
АВРААМ — в ветхозаветных преданиях избранник Яхве, заключивший с ним "завет"(союз),один
из патриархов, родоначальник евреев и (через Измаила) арабов.
АЛЛАХ — в древнеарабской мифологии верховное божество, почитавщееся в Северной и Центральной Аравии как бог-предок, бог неба и дождя.
Аллах — создатель мира и людей, он не был покровителем какой-либо определенной этнической группы. Святилищ Аллаха, очевидно, не существовало.
АННАЛЫ — характерная для древности и сред-
«»
4 Ш
і
нь
*
ш-
V
них веков форма исторического произведения, содержащего записи наиболее значительных событий
текущей жизни и сведения об отдельных личностях,
в том числе религиозных подвижниках; средневековые анналы велись обычно в монастырях.
АНТИХРИСТ — в христианской мифологии
противник Иисуса Христа, который явится в конце
времен и возглавит борьбу против Христа, но будет
им побежден. В Новом завете Антихрист — это "человек греха", воплощающий в себе абсолютное отрицание заповедей бога. Антихрист — посланник
сатаны, он действует по его наущению.Царство Антихриста — царство морального зла, где люди сребролюбивы,горды,надменны,злоречивы, непослушны
родителям, неблагодарны, нечестивы, немилостивы,
неверны слову, клеветники, невоздержанны, безжалостны, чужды любви к добру, предатели, наглы,
напыщенны, любящие наслаждения болыне бога.
Антихрист воплощает в себе абсолютное отрицание
христианской веры, прихода во плоти Иисуса Христа.
АФРИД, ифрит — в мусульманской мифологии
вид джинов, отличающихся особой силой.
БАЙРАМ — мусульманский праздник.
БЕДУИН — араб-кочевник, житель пустыни.
БРАМИНЫ, брахманы, браманы — каста жрецов в древней Индии.
БРАХМА — бог-созидатель, творец мира, открывающий триаду верховных богов индуизма.
БУДДА (буквально "пробужденный") — в буддийской мифологии: І.человек, достигший наивысшего
предела
духовного
развития.
2.
антроггоморфный символ, воплощающий в себе идеал предела духовного развития.
В А А Л — в- западносемитской мифологии одно из
наиболее употребительных прозвищ богов отдельных местностей и общих богов.
Наибольшим распространением пользовался
культ Балу — бог бури, грома и молний, дождя и
плодородия (именовался также Баал-Хаддад, позже
— Хаддад) .
ВАКХ — Бахус. Одно из имен Диониса, в греческой мифологии бог илодоносящих сил земли, растительности, виноградарства, виноделия.
ВИШНУ — бог-хранитеяь Вееленной (индуистская мифология).
ГУРИИ, хурии — в мусульманской мифологии
девы, вместе с праведниками 'населяющие джанну
(рай). В Коране гурии называются "супругами чистыми", т.е. лишенными как телесных, так и духовных недостатко». Их не коснулись ни человек, ни
джины. Сравнимые красотой с яхонтамя и жемчугами, о«и сокрыты в шатрах " и сделал их (аллах) девственницами, мужелюбящими, сверстницами".
ГЯУР — у матометан: человек другой веры.
ДЕРВИШИ — странствующие мусулъманские
монахи.
ДИОНИС, Бахус, Вакх — в греческой мифоло-
т і
295
*<^
296
гии бог плодоносящих сил земли, растительности,
виноградарства, виноделия. Божество восточного
(фракийского и лидийско-фригийского) происхождения, распространившееся в Греции сравнительно
поздно и с большим трудом утвердившееся там.
ЕВАНГЕЛИЕ — часть Библии, содержащая легендарные рассказы о жизни и учении Христа.
ИЕРЕЙ -~ то же, что и священник.
ИИСУС ХРИСТОС — в христианской религиозно-мифологической системе богочеловек, вмещающий в единстве своей личности всю полноту
божественной природы. Как бог-сын (второе лицо
троицы), "не имеющий начала дней" и всю конкретность конечной человеческой природы. Как
иудей, выступивший с проповедью в Галилее (Северная Палестина) и распятый около ЗОг.н.э. на кресте.
ИЛАНГ — высокое дерево индо-малайского происхождения.
ИМАМ — духовный руководитель мусульманской общины.
ИНДРА — в индийской мифологии бог бури и
грома, бог-воитель.
ИСААК — в преданиях иудаизма сын Авраама и
Сарры, наследник "завета" Авраама с Яхве; отец
Иакова и через него прародитель двенадцати колен
израилевых.
ИСКАНДАР (фарси) — в иранской мифологии и
эпосе образ великого полководца Александра Маке-
іІГ
донского (4 в. до н.э.) с Искайдаром связаны сюжеты
социальной утопии (счастливое царство на земле),
обработанные Фирдоуси в "Шах-наме", Низами г
"Искандар-наме" (12в.), Джами (15в.) в поэме
"Хирадномаи Искандари".
ИУДА ИСКАРИОТ — в ветхозаветной традиции четвертый сын Иакова от Лии, получивший от
отца право первородства (вместо старшего брата).
КААБА — мечеть в Мекке, считающаяся у мусульман-суннитов священным храмом, главный
объект паломничества (хаджжа) мусульман.
КАИН УБИЛ АВЕЛЯ... — согласно ветхозаветному преданию старший сын первой человеческой
пары — Адама и Евы — Каин убил своего брата Авеля из чувства зависти к тому, что бог обратил внимание только на Авеля и принесенную им жертву.
КОРАН — книга, содержащая изложение догм и
положений мусульманской религии, мусульманских
мифов и норм права.
КШАТРИА, кшатрия — представитель воинского сословия в древней и средневековой Индии.
МАГАДЭВА, Махадева ("Великий бог") — широко распространенный в индийской мифологии
эпитет бога Шивы, одного из главных божеств триады индуизма. Мощный бог-разрушитель, он может
выступать и в роли созидателя.
МАГОМЕТАНСТВО — религия, по преданию
основанная Магометом в 7 в., мусульманство, ислам.
|*
297
I
?і?
о
МЕККА — священный город (Саудовская Аравия), место ггаломничества мусульман-суннит,
МЕССА — принятое католической церковью название литургии, богослужения, во время которого
совершаются обряды, связанные с так называемым
тзинством причащевия.
МЕССИЯ ("помазанник") — в религиозно-мифологических представлениях иудаизма идеальный
царъ эсхатологических времен, устроитель вечных
судеб "народа божьето", посредник между богом и
людьми и носитель высшего авторитета на земле,
снаситель, приносящий с собой новое, исправленное
состояние всего мирового бытия, в христианской релитиозно-мифологической системе переосмысленный и преобразованный образ (Моисей-Иисус
Христос), ее смысловой центр.
МОИСЕЙ, Моше — в преданиях иудаизма и христианства первый пророк Яхве и основателъ его религии, законодатель, религиозный иаставник и
полнтический вождь еврейских племен в т.н. исходе
из Египта в Ханаан (Палестину). Исторические события, отраженные в легендах о Моисее, имели месТО ВО ВТОрОВ ПОЛОВИНе 2-ГО ТЫС; до н.э.
(предположительно в период появления 19-й династии в Египте, т.е. в 1305 — 1196 г. до н.э., но ранее
1230 г).
МУХАММАД, Мухаммед, Мохаммед, Магомет,
Магомед — в мусульманской традиции мифологизированный образ основателя ислама и мусульманско-
го государства (ок. 570 — 632). Мусульманское
представление о Мухаммаде составляет его деятельность как религиозного проповедника, отвергшего
языческие верования и противопоставившего им
учение о едином и всемогущем боге.
НИМФЫ (девы) — в греческой мифологии божества природы, ее живительных и плодоносных
сил. Различают нимф рек,морей, источников.
НИРВАНА— центральное понятие религиозной
буддийской философии, выражающее высшее блаженное состояние, полное освобождение от жизненных забот и стремлений.
ПАРСЫ — потомки зороастрийцев в Индии, бежавших сюда в 7-10 вв. из Ирана после арабского
завоевания.
ПЕТРОНИЙ ГАЙ — древнеримский писатель
эпохи Нерона. Автор произведений, в которых сатирические мотивы переплетаются с натуралистическим изображением нравов,
ПРОРОК — Мухаммед, Магомет (ок. 575 —
632), основоположник ислама, согласно мусулъманской традиции и Корану — последний посланник
аллаха, величайший Пророк, пребывающий в раю.
СВЯЩЕННЫЕ ВОЛНЫ ГАНГА — в индуизме
река Ганг считается священной. По индуистским
представлениям ее воды очищают от грехов, избавляют от болезней и даруют небесное блаженство
тем, кто избирает их местом своего погребения. К
берегам Ганга совершаются паломничества.
с
4 Ш
I
І$
299
]
7?
4
г^к.
300
рК**.
СЕРАСВОТЙ, Сарасвати — в индийскои мифологии богиня красноречия и покровительница наук
и искусств.
СОЛОМОН, Шеломо — третий царь Израильско-Иудейского государства (ок. 965 — 928 до н.э.),
изображенный в ветхозаветных книгах величайшим
мудрецом всех времен; герой многих легенд.
СРИАКАНТЕ — одно из имен Парвати, жены
бога Шивы (индуистская мифология).
СУДРА, шудра — низшая из четырех индийских
каст-сословий, состоящая из ремесленников, зависимых земледельцев, наемных работников, слуг.
ТАЛМУД — в иудейской религии свод правил,
основанных на схоластическом толковании Ветхого
завета и регламентирующего религиозные, правовые отношения и быт.
ТРИМУРТИ — триединство главных богов индуистского мифологического пантеона: Брахмы, Вишну и Шивы. Функции трех богов никогда строго не
разграничивались в индуизме.
ШИИТ — последователь шиизма, одного из двух
главных течений в исламе, признававшего исключительные права Али (двоюродного брата и зятя
пророка Мухаммеда) и его потомков на духовное и
светское руководство в мусульманском мире; суннит
— последователь суннизма, основного направления
в исламе, считающегося ортодоксальным; книги
Сунн, Сунна — мусульманское священное предание, изложенное в рассказах о поступках и изрече-
-
ниях пророка Мухаммеда, второй после Корана источник веры и религиозного права.
ЭРОТ, Эрос — в греческой мифологии бог любви.
ЯХВЕ, Иахве, Ягве — в иудаизме непроизносимое имя бога. Согласно ветхозаветному преданию,
было открыто богом Моисею в богоявлении при горе
Хорив.
По мнению различных исследователей, бог по
имени Яхве первоначально почитался в качестве бога только одним из древнееврейских племен — коленом Иуды и лишь позднее стал главным
божеством, богом — покровителем древнеизраильского союза племен.
301
/
>
I
I
і
I
* • шш
і
і
і
тш,
_
і..
Из ста золотых сказок. Чего не может
СОДЕРЖАНИЕ
т
*»
^ьг^-.
113
Дождь
118
История об одной кормилице
122
О пользе наук
126
Четыре призрака (из записной
В.М.Дорошевич
Праздник возрождения (праздник Ваала)
сделать богдыхан
—5
книжки туриста)
131
Человек (восточная сказка)
141
Судья на небе (восточная сказка)
146
Босфор
13
Без аллаха (арабская сказка)
Аден
18
Кончина мира
Страшный суд
23
Рождество Христа
0 происхождении клеветников
26
(мусульманская легенда)
Сон индуса
38
Н.А.Рубакин.
Легенда об изобретении пороха
47
Кораллы и люди. Старинное сказание из жизни
Железное сердце (легенда)
56
далекого Востока
Портрет Моисея (легенда из Талмуда)
66
Воля Аллаха, или Аббдул, Аббдул
Видение Моисея (сирийская легенда)
70
и еще Аббдул
Агасфер
77
Послесловие. О золотых сказках
89
и былых временах
95
Словарь мифологических имен
Покойники моря
,
Совесть (из ста китайских сказок)
Добрый богдыхан (из "ста золотых
.....149
153
163
168
207
271
293
и понятий
китайских сказок")
103
Волшебное зеркало
109
зоз
і
і* і
і
1
-I—
+•%
Влас Михайлович Дорошевич,
Николай Александрович Рубакин
Легенды и сказки Востока
(Факсимильное издание)
Автор послесловия Марченко В.Т.
Художественный и технический редактор Б.Нурмаганбетов.
Корректор А.Курмангожина.
ИБ № 823
Сдано в набор 25.02.91. Подписано к печати 16.05.91.
формат 70x108 1/32. Бумага тип.№ 1. Гарнитура Тип-Таймс.
Печать высокая. Усл.п.л. 1 3 , 3 * 1 , ^ . Уч.изд. 12,7+1,12вкл.
Тираж 100 000 экз.Заказ 358. Цена 15 руб.
Издательство "Онер" Государственного комитета Казахской ССР по
печати, 480124, г.Алма-Ата, пр.Абая, 143
Полиграфкомбинат Государственного комитета Казахской ССР по
печати, 480002, г.Алма-Ата, ул.Пастера, 41.
-
г
Іч I
I
-.
УТТ
Автор
dima202
dima202579   документов Отправить письмо
Документ
Категория
Художественная литература
Просмотров
964
Размер файла
161 016 Кб
Теги
1991
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа