close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Том 6. Публицист ика. Воспоминания

код для вставкиСкачать
Том 6. Публицист ика. Воспоминания
Annotation
Имя Ивана Бунина (1870–1953) — одного из проникновенных, т рагических классиков
русской лит ерат уры, почет ного академика изящной словесност и, лауреат а Нобелевской
премии (1993) — извест но во всем мире.
В шест ой т ом включено ф илософ ско-публицист ическое сочинение писат еля —
«Освобождение Толст ого», воспоминания о Чехове, мемуарные очерки из книги
«Воспоминания». Впервые в совет ское время публикует ся большой пласт Дневников
Бунина. В т ом вошли т акже избранные ст ат ьи и выст упления.
http://ruslit.traumlibrary.net
Иван Алексеевич Бунин
Освобождение Толст ого*
I
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
-1-
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
О Чехове*
I
II
III
IV
V
VI
VII
Из част и вт орой
Из книги «Воспоминания»*
Авт обиограф ические замет ки*
Рахманинов*
Репин
Джером Джером*
Шаляпин*
Его высочест во*
Куприн*
Семеновы и Бунины*
Эрт ель*
Волошин*
«Трет ий Толст ой»*
Нобелевские дни*
Дневники*
Авт обиограф ические замет ки*
Из предисловия к ф ранцузскому изданию «Господина из СанФранциско»*
Авт обиограф ическая замет ка*
Из записей*
Ст ат ьи и выст упления
Памят и сильного человека*
Е.А. Барат ынский*
Речь на юбилее «Русских Ведомост ей»*
На поучение молодым писат елям*
Думая о Пушкине*
Публицист ика — дневники — крит ика
Коммент арии
Выходные данные
notes
1
2
3
4
5
6
7
-2-
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
-3-
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
Иван Алексеевич Бунин Собрание
сочинений в шести томах Том 6.
Публицистика. Воспоминания
Освобождение Толстого*
I
«Совершенный, монахи, не живет в довольст ве. Совершенный, о монахи, ест ь свят ой
Высочайший Будда. От верзит е уши ваши: освобождение от смерт и найдено».
И вот и Толст ой говорит об «освобождении»:
— Мало т ого, чт о прост ранст во и время и причина сут ь ф ормы мышления и чт о
сущност ь жизни вне эт их ф орм, но вся жизнь наша ест ь (все) большее и большее
подчинение себя эт им ф ормам и пот ом опят ь освобождение от них…
В эт их словах, еще никем никогда не от меченных, главное указание к пониманию его
всего.
Аст апово — завершение «освобождения», кот орым была вся его жизнь, невзирая на
всю великую силу «подчинения».
***
-4-
Помню, с каким вост оргом сказал он однажды словами Пиф агора Самосского: «Нет у
т ебя, человек, ничего, кроме души!» Знаю, как част о повт орял Марка Аврелия: «Высшее
назначение наше — гот овит ься к смерт и». Так он и сам писал: «Пост оянно гот овишься
умират ь. Учишься получше умират ь».
«Я — Ант онин, но я и человек; для Ант онина град и от ечест во — Рим, для человека —
мир».
Для Толст ого не ост алось в годы его высшей мудрост и не т олько ни града, ни
от ечест ва, но даже мира; ост алось одно: бог; ост алось «освобождение», уход, возврат
к богу, раст ворение — снова раст ворение — в нем.
***
Князь Андрей слушал пение Нат аши:
— Ст рашная прот ивоположност ь между чем-т о бесконечно великим и
неопределенным, бывшим в нем, и чем-т о узким и т елесным, чем был он сам и даже
была она, — эт а прот ивоположност ь т омила и радовала его во время ее пения…
Эт а «прот ивоположност ь» т омила Толст ого с рождения до последнего вздоха.
***
Как умирал князь Андрей?
«Чем больше он в т е часы ст радальческого уединения и бреда, кот орые он провел
после своей раны, вдумывался в новое, от крыт ое ему начало вечной любви, т ем более,
сам не чувст вуя т ого, от рекался от земной жизни. Все, всех любить, всегда жертвовать
собой для любви значило — никого не любить, значило — не жить этой земной жизнью».
***
«От верзит е уши ваши, монахи: освобождение от смерт и найдено. Я поучаю вас, я
проповедую Закон. Если вы будет е пост упат ь сообразно поучениям, т о через малое
время получит е т о, ради чего благородные юноши уходят с родины на чужбину,
получит е высшее исполнение священного ст ремления; вы еще в эт ой жизни познает е
ист ину и увидит е ее воочию».
Христ ос т оже звал «с родины на чужбину»: «Враги человеку домашние его… Кт о не
ост авит ради меня от ца и мат ери, т от не идет за мной».
Их немало было, «благородных юношей, покинувших родину ради чужбины»: был
царевич Гот ами, был Алексей Божий человек, был Юлиан Милост ивый, был Франциск из
Ассизи… К лику их сопричислился и ст арец Лев из Ясной Поляны.
II
— Родился я и провел первое дет ст во в деревне Ясной Поляне…
Он начал эт ими словами свои неоконченные «Первые воспоминания», кот орые писал
для своего друга и последоват еля Бирюкова, предпринявшего сост авление его
биограф ии. Он разделил т огда свою жизнь на семилет ия, говорил, чт о «соот вет ст венно
семилет иям т елесной жизни человека, признаваемым даже и некот орыми ф изиологами,
можно уст ановит ь и семилет ия в развит ии жизни духовной». Эт их семилет ий было с
небольшим недочет ом двенадцат ь.
Первое — дет ст во:
Рождение и жизнь в Ясной Поляне. Родился (от граф а Николая Ильича Толст ого и
граф ини Марии Николаевны Толст ой, урожденной княжны Волконской) 28 август а 1828
года[1]. На вт ором году от рождения пот ерял мат ь, умершую т ридцат и девят и лет .
Учение начал дома, с гувернером-немцем, написанным в «Дет ст ве» под именем Карла
Ивановича.
Вт орое — от рочест во:
-5-
Жизнь с семьей и продолжение учения в Москве. Там, на восьмом году от роду,
пот ерял от ца, внезапно умершего от разрыва сердца сорока двух лет .
Трет ье — юност ь:
Переезд сирот в Казань к бабушке по от цу, учение в казанском университ ет е.
Университ ет ское учение, за малыми успехами[2] в науках и в силу собст венного сознания
«бесполезност и всего т ого, чему эт и науки учат », ост авил со вт орого курса, чт обы
ворот ит ься в Ясную Поляну и посвят ит ь себя сельскому хозяйст ву и забот ам о своих
крепост ных. После разочарования и в эт ом, уехал в Москву, пот ом в Пет ербург, с
намерением служит ь по гражданской службе.
Чет верт ое — от 21 года до 28 лет :
Разочарование в мечт ах и о гражданской службе. Военная служба на Кавказе, пот ом в
осажденном Севаст ополе. Начало писат ельст ва. Написал в эт о семилет ие: «Дет ст во»,
«От рочест во» и «Юност ь», «Севаст опольские рассказы», «Мет ель», «Два гусара»,
«Ут ро помещика»; начал «Казаки».
Пят ое — от 28 до 35 лет :
Выход из военной службы, заграничные пут ешест вия для знакомст ва с пост ановкой
школьного дела в Европе, педагогическая и судебная деят ельност ь в Ясной Поляне — и
женит ьба на Соф ье Андреевне Берс. «Казаки» и начало «Войны и мира». В эт о
семилет ие пот ерял брат а Дмит рия, пот ом брат а Николая.
Шест ое — от 35 до 42 лет :
Семейная жизнь, уже чет веро дет ей, хозяйст во, писание и печат ание «Войны и мира».
Седьмое — от 42 до 49 лет :
Поездки на лечение кумысом в Самарскую губернию. Там же работ а на голоде. «Анна
Каренина». Рождение еще чет верых дет ей (из кот орых два мальчика умерли).
Восьмое — от 49 до 56 лет :
«Исповедь». Переезд в Москву для воспит ания дет ей. Знакомст во с Черт ковым. «Чем
люди живы», «В чем моя вера», «Так чт о же нам делат ь». Рождение еще одного сына и
еще одной дочери (Александры).
Девят ое — от 56 до 63 лет :
Жизнь в Москве. Рассказы для народа, «Смерт ь Ивана Ильича», «Власт ь т ьмы»,
«Плоды просвещения», «Крейцерова сонат а», начало писания «Воскресения». Рождение
еще одного ребенка, Ванечки.
Десят ое — от 63 до 70 лет :
Новая работ а на голоде (в Тульской губернии). От каз от авт орских прав на все, чт о
написано после 1881 года. «Царст во божие внут ри вас», «Хозяин и работ ник», «Об
искусст ве». Смерт ь Ванечки.
Одиннадцат ое — от 70 до 77 лет :
Первая т яжелая болезнь. Появление в печат и «Воскресения» От лучение от церкви.
Переезд всей семьи в Ясную Поляну. Зима в Крыму, где пережит ы еще воспаление легких
и брюшной т иф . Начало сост авления «Круга чт ения». Писание писем и обращений: к
духовным друзьям и
последоват елям, к правит ельст ву, к военным, к
церковнослужит елям, к полит ическим и общест венным деят елям…
И, наконец, двенадцат ое, недожит ое — от 77 до 83 лет :
Смерт ь наиболее любимой и близкой по духу дочери Маши. Тайное сост авление
завещания, в кот ором право на все его писания передавалось Александре Львовне, а
распоряжение ими Черт кову. Бегст во в ночь с 27 на 28 окт ября 1910 года из Ясной
Поляны; болезнь в пут и и смерт ь на железнодорожной ст анции Аст апово (7 ноября).
Эт а смерт ь была его последним «освобождением».
Уйт и, убежат ь он ст ремился давно. Еще в 1884 году писал в дневнике:
— Ужасно т яжело. Напрасно не уехал… Эт ого не миноват ь…
В 1897 году опят ь совсем было решил уйт и, даже написал прощальное письмо Соф ье
Андреевне — и опят ь не осущест вил своего решения: ведь бросит ь семью — эт о,
значит , думат ь т олько о себе, а каково будет семье, какой эт о будет для нее удар!
Он т огда писал:
— Как индусы под шест ьдесят лет уходят в лес, как всякому религиозному человеку
-6-
хочет ся последние годы жизни посвят ит ь богу, а не шут кам, каламбурам, сплет ням,
т еннису, т ак и мне, вст упая в свой семидесят ый год, всеми силами души хочет ся эт ого
спокойст вия, уединения и хот ь неполного согласия, но не кричащего разногласия со
своими верованиями, со своей совест ью…
То же писал и в ночь бегст ва:
— Я делаю т о, чт о обыкновенно делают ст арики моего возраст а. Уходят из мирской
жизни, чт обы жит ь в уединении и в т иши последние дни своей жизни…
К бегст ву подбивали его и со ст ороны. За месяц до бегст ва он писал:
«От Черт кова письмо с упреками и обличением», — за т о, чт о он, Толст ой, все
продолжает жит ь т ак, как живет . — «Они разрывают меня на част и. Иногда думается
уйти ото всех»[3].
Черт ков впоследст вии оправдывался, говорил, чт о не наст аивал на его уходе. Нет , он
т олько колебался, — например, т ак писал т олст овцу болгарину Досеву:
— Если бы он ушел из дому, т о, при его преклонных лет ах и ст арческих болезнях, он
уже не смог бы жит ь ф изическим т рудом. Не мог бы он т акже пойт и с посохом по миру и
заболет ь и умерет ь где-нибудь на большой дороге или прохожим ст ранником в чужой
избе… он не мог бы т ак пост упит ь из прост ой любви к любящим его людям, к своим
дочерям и друзьям, близким ему по сердцу и духу. Он не мог бы, не ст ановясь
жест оким…
Как бы т ам ни было, он решился наконец и на полную возможност ь «умерет ь гденибудь на большой дороге» и на «жест окост ь». 28 окт ября он был уже в Опт иной
Пуст ыни:
— 28 окт . 1910 г., Опт ина Пуст ынь. Лег (вчера) в половине 12. Спал до т рет ьего часа.
Проснулся и опят ь, как прежние ночи, услыхал от воряние дверей и шаги. В прежние ночи
я не смот рел на свою дверь, нынче взглянул и вижу в щелях яркий свет в кабинет е и
шуршание. Эт о Соф ья Андреевна чт о-т о разыскивает , вероят но, чит ает . Накануне она
просила, т ребовала, чт обы я не запирал дверей. Ее обе двери от ворены, т ак чт о
малейшее движение слышно ей. И днем и ночью все мои движенья, слова должны быт ь
извест ны ей и быт ь под ее конт ролем. Опят ь шаги, ост орожное от пирание двери, и она
проходит . Не знаю от чего, эт о вызвало во мне неудержимое от вращение, возмущение.
Хот ел заснут ь, не могу, поворочался около часа, зажег свечу и сел. От воряет дверь и
входит Соф ья Андреевна, спрашивая «о здоровье» и удивляясь на свет у меня.
От вращение и возмущение раст ет , задыхаюсь, счит аю пульс: девяност о семь. Не могу
лежат ь и вдруг принимаю окончат ельное решение уехат ь. Бужу Душана [4], пот ом Сашу,
они помогают мне укладыват ься. Я дрожу при мысли, чт о она услышит , выйдет , — сцена,
ист ерика, и уж впредь без сцены не уехат ь. В 6-м часу все кое-как уложено; я иду на
конюшню велет ь закладыват ь; Душан, Саша, Варя доканчивают укладку. Ночь — глаз
выколи, сбиваюсь с дорожки к ф лигелю, попадаю в чашу, накалываюсь, ст укаюсь об
деревья, падаю, т еряю шапку, не нахожу, насилу выбираюсь, иду домой, беру шапку и с
ф онариком добираюсь до конюшни, велю закладыват ь. Приходит Саша, Душан, Варя. Я
дрожу, ожидая погони. Но вот уезжаем. В Щекине ждем час, и я всякую минут у жду ее
появления. Но вот сидим в вагоне, т рогаемся, и ст рах проходит , и поднимает ся жалост ь
к ней, но не сомнение, сделал ли т о, чт о должно. Может быт ь, ошибаюсь, оправдывая
себя, но кажет ся, чт о я спасал себя — не Льва Николаевича, а спасал т о, чт о иногда и
хот ь чут ь-чут ь ест ь во мне. Доехали до Опт иной. Я здоров, хот я не спал и почт и не ел.
Пут ешест вие от Горбачева в т рет ьеклассном набит ом рабочим народом вагоне очень
поучит ельно и хорошо, хот я я и слабо воспринимал. Теперь 8 часов, мы в Опт ине…
О т ом, куда ему направит ься, после т ого как он убежит из Ясной Поляны, он думал
нечт о очень неопределенное: «Куда-нибудь за границу… например, в Болгарию… Или в
Новочеркасск и дальше — куда-нибудь на Кавказ…» В последнюю минут у он выбрал как
первую цель монаст ырь в селе Шамардине, где доживала свою жизнь его прест арелая
сест ра, монахиня мат ерь Мария.
— Ты ост анешься, Саша, — сказал он дочери в ночь бегст ва. — Я вызову т ебя через
несколько дней, когда решу окончат ельно, куда я поеду. А поеду я, по всей вероят ност и,
к Машеньке в Шамардино…
«К Машеньке» — эт о значит : к т ой единст венной, чт о ост алась на свет е от т ого
-7-
бесконечно далекого времени, когда т олько чт о начиналась жизнь, когда «нам, брат ьям,
было — мне 5, Мит еньке 6, Сереже 7, и Николенька (кот орому было 11) объявил нам, чт о
у него ест ь т айна, посредст вом кот орой, когда она от кроет ся, все люди сделают ся
счаст ливыми, не будет ни болезни, никаких неприят ност ей, никт о ни на кого не будет
сердит ься, и все будут любит ь друг друга, все сделают ся „муравейными брат ьями“…»
Извест но, чт о эт о было, эт и муравейные брат ья:
— Вероят но, эт о были моравские брат ья, о кот орых Николенька слышал или чит ал. Я
помню, чт о слово «муравейные» нам особенно нравилось, напоминая муравьев в кочке.
Мы даже уст роили игру в муравейные брат ья, кот орая сост ояла в т ом, чт о садились под
ст улья, загораживали их ящиками, завешивали плат ками и сидели т ам в т емнот е,
прижимаясь друг к другу. Я, помню, испыт ывал особенное чувст во любви и умиления и
очень любил эт у игру. Муравейные брат ья были от крыт ы нам, но главная т айна о т ом,
как сделат ь, чт обы все люди не знали никаких несчаст ий, никогда не ссорились и не
сердились, а были бы пост оянно счаст ливы, эт а т айна была, как он нам говорил,
написана им на зеленой палочке, и палочка эт а зарыт а у дороги, на краю оврага ст арого
Заказа, в т ом мест е, в кот ором я, т ак как надо же где-нибудь зарыт ь мой т руп, просил, в
памят ь Николеньки, закопат ь меня…
Последние годы его жизни были несказанно т рогат ельны и прекрасны. И вот в эт о
время он ехал однажды с Александрой Львовной верхом мимо эт ого мест а:
«Мы возвращались с от цом домой, поравнялись с полянкой, где весной на бугорке
цвели голубым полем незабудки, а лет ом росли бархат ные с розовым корнем и
коричневой подкладкой крепкие грибы боровики. От ец окликнул меня:
— Саша!
И, когда я, пришпорив лошадь, подъехала, он сказал:
— Вот т ут , между эт ими дубами… — Он нат янул повод и хлыст ом, от чего лошадь
нервно дернулась, указал мне мест о. — Тут схоронит е меня, когда я умру…»
Теперь, в эт у последнюю свою ночь в т ом доме, где он провел почт и весь свой век, он
расст авался даже и с эт ой мечт ой — лежат ь в могиле среди т ех родных дубов, мест о
кот орых было связано с памят ью Николеньки. «Иногда думает ся уйт и от о всех». Мог бы
прибавит ь: и от о всего.
Почему он бежал? Конечно, и пот ому, чт о «т есна жизнь в доме, мест о нечист от ы ест ь
дом», как говорил Будда. Конечно, и пот ому, чт о не ст ало больше сил выдерживат ь
многолет ние раздоры с Соф ьей Андреевной из-за Черт кова, из-за имущест ва… Соф ья
Андреевна, заболевшая в конце концов и душевно и умст венно, довела уже до
наст оящего ужаса своими преследованиями, и уже крайних пределов дост иг ст ыд —
жит ь в безобразии эт их раздоров и в т ой «роскоши», кот орой казалась ему жизнь всей
семьи и в кот орой и сам был принужден жит ь. Но т олько ли эт и причины побуждали к
бегст ву?
— Мне очень т яжело в эт ом доме сумасшедших, — писал он в своем дневнике.
Но писал и другое, гораздо более важное:
— Хороша у Ж.-П. Рихт ера сказка об от це, воспит авшем дет ей под землей. Им надо
умерет ь, чт обы выйт и на свет . И они ст рашно желали смерт и…
— Нет более распрост раненного суеверия, чт о человек с его т елом ест ь нечт о
реальное.
— Хорошо думал о безумии личной жизни — не только личной жизни своей, но и жизни
общей, временной.
— Чт о т акое я? От чего я?
— Пора проснуться, то есть умереть.
— Вещество и пространство, время и движение отделяют меня и всякое живое
существо от всего бога.
— Все меньше понимаю мир вещест венный и, напрот ив, все больше и больше сознаю
т о, чт о нельзя понимать, а можно только сознавать.
— «Но как же род человеческий?» Не знаю. Знаю т олько, чт о закон совокупления не
обязат елен человеку.
— Поднят ься на т очку, с кот орой видишь себя. Все в эт ом.
— Мой дух живет и будет продолжат ь жит ь. «Но эт о уже не т вой будет дух», —
-8-
говорят на эт о. То-то и хорошо, что к этому тому, что останется жить после меня, не
будет примешана личность. от вечаю я. Личност ь ест ь т о, чт о мешает слиянию моей
души со Всем.
— Тело? Зачем т ело? Зачем прост ранст во, время, причинност ь?
Он бежал «куда-нибудь» и не мог не знат ь, чт о, по его годам и слабост ям т елесным,
при т ех обмороках, в кот орые он впадал дома при малейшем переут омлении, ждала его
на пут и т олько смерт ь. «Но эт о-т о и хорошо». Лишь бы не умерет ь, как умирает человек
эт ого мира, а умерет ь, как зверь, — по древнейшему закону природы: в т ой священной
т айне, в кот орой умирает «где-т о» всякий свободный зверь, всякая свободная пт ица,
ибо никогда не находит человек ни свободного зверя, ни свободной пт ицы мерт выми ни
в городе, ни в деревне, ни даже в чист ом поле. И, умирая, в бреду, несвязно внешне, но
совершенно т очно внут ренне, он сказал (в полном соот вет ст вии со всем т ем, чт о
цит ировано выше) чист о индусские слова:
— Все Я… все проявления… довольно проявлений…
Ест ь в книге его секрет аря Булгакова запись, поражающая всех: «Я разлюбил
Евангелие, сказал мне Лев Николаевич за 4 месяца до своей смерт и». Но ничего не
будет в эт их словах поразит ельного, если вспомнит ь, чт о он сказал о своей жизни,
разделив ее «на т ри ф азиса».
Сперва, деля ее на семилет ия, он писал Бирюкову:
— Когда я подумал, чт обы написат ь всю ист инную правду о себе, не скрывая ничего
дурного моей жизни, я ужаснулся перед т ем впечат лением, кот орое должна была бы
произвест и т акая биограф ия… Я записал у себя в дневнике 6 января 1903 года
следующее: «Я т еперь испыт ываю муки ада: вспоминаю всю мерзост ь моей прежней
жизни, и воспоминания эт и не ост авляют меня и от равляют мне жизнь…»
Пот ом он разделил свою жизнь «на периоды» и суд себе вынес уже более милост ивый:
— Вспоминая свою жизнь, т о ест ь рассмат ривая ее с т очки зрения добра и зла,
кот орые я делал, я увидал, чт о вся моя длинная жизнь распадает ся на чет ыре периода:
т от чудный, в особенност и в сравнении с последующим, невинный, радост ный,
поэт ический период дет ст ва до чет ырнадцат и лет , пот ом вт орой — ужасные двадцат ь
лет грубой распущенност и, служения чест олюбию, т щеславию и, главное, похот и, пот ом
т рет ий — восемнадцат илет ний период, т о ест ь от женит ьбы и до моего духовного
рождения, кот орый с мирской т очки зрения можно бы назват ь нравст венным, т ак как в
эт и восемнадцат ь лет я жил правильной, чест ной, семейной жизнью, не предаваясь
никаким осуждаемым общест венным мнением порокам, но все инт ересы кот орого
ограничивались эгоист ическими забот ами о семье, об увеличении сост ояния, о
приобрет ении лит ерат урного успеха и всякого рода удовольст виями. И, наконец,
чет верт ый — двадцат илет ний период, в кот ором я живу т еперь и в кот ором надеюсь
умерет ь и с т очки зрения кот орого я вижу все значение прошедшей жизни и кот орого я
ни в чем не желал бы изменит ь, кроме как в т ех привычках зла, кот орые усвоены мною в
прошедшие периоды…
В последние годы он делил свою жизнь на «ф азисы».
— Человек переживает т ри ф азиса, и я переживаю из них т рет ий. В первый ф азис
человек живет т олько для своих ст раст ей: еда, пит ье, охот а, женщины, т щеславие,
гордост ь — и жизнь полна. Так у меня было лет до т ридцат и чет ырех, пот ом начался
инт ерес блага людей, всех людей, человечест ва (началось эт о резко с деят ельност и
школ, хот я ст ремление эт о проявлялось кое-где, вплет аясь в жизнь личную, и прежде).
Инт ерес эт от зат их было в первое время семейной жизни, но пот ом опят ь возник с
новой и ст рашной силой, при сознании т щет ы личной жизни. Все религиозное сознание
мое сосредот очивалось в ст ремлении к благу людей, в деят ельност и для
осущест вления царст ва божьего. И ст ремление эт о было т ак же сильно, т ак же
ст раст но, т ак же наполняло всю жизнь, как и ст ремление к личному благу. Теперь же я
чувст вую ослабление эт ого ст ремления: оно не наполняет мою жизнь, оно не влечет
меня непосредст венно; я должен рассудит ь, чт о эт а деят ельност ь хорошая,
деят ельност ь помощи людям мат ериальной, борьбы с пьянст вом, с суевериями
правит ельст ва, церкви. Во мне, я чувст вую, выделяет ся, высвобождает ся из покровов
новая основа жизни, кот орая включает в себя ст ремление к благу людей т ак же, как
-9-
ст ремление к благу людей включало в себя ст ремление к благу личному. Эт а основа
ест ь служение богу, исполнение его воли по от ношению к т ой его сущност и, кот орая во
мне. Не самосовершенст вование — нет . Эт о было прежде, и в самосовершенст вовании
много было любви к личност и. Теперь другое. Эт о ст ремление к чист от е божеской.
Ст ремление эт о начинает все больше и больше охват ыват ь меня, и я вижу, как оно
охват ит меня всего и заменит прежние ст ремления, сделав жизнь ст оль же полною…
Когда во мне исчез инт ерес к личной жизни и не вырос еще инт ерес религиозный, я
ужаснулся, чувст вуя, чт о мне нечем жит ь, но пот ом, когда возникло религиозное
чувство стремления к благу человечества, я в эт ом ст ремлении нашел полное
удовлет ворение и ст ремление к благу личност и; т очно т ак же т еперь, когда исчезает во
мне прежнее ст раст ное ст ремление к благу человечест ва, мне немножко жут ко, как
будт о пуст о, но ст ремление к т ой жизни и пригот овление себя к ней уже заменяет
понемногу прежнее, вылупляет ся из прежнего и т очно т ак же, как и ст ремление к личному
благу, удовлет воряет вполне и лучше ст ремления к благу общему. Гот овясь т олько к
т ой жизни, я вернее дост игаю служения благу человечест ва, чем когда я ст авил себе
целью эт о благо. Точно т ак же, как, ст ремясь к благу общему, я дост игал своего личного
блага вернее, чем когда я ст авил себе целью личное благо. Стремясь, как теперь, к
богу, к чистоте божеской сущности во мне, к т ой жизни, для кот орой она очищает ся
здесь, я попут но дост игаю вернее, т очнее блага общего и своего личного блага как-т о
нет оропливо, несомненно и радост но…
Древняя индусская мудрост ь говорит , чт о человек должен пройт и два пут и в жизни:
Пут ь Выст упления и Пут ь Возврат а. На Пут и Выст упления человек чувст вует себя
сперва т олько своей «ф ормой», своим временным т елесным быт ием, своим
обособленным от о всего Я, находит ся в т ех своих личных границах, куда заключена
част ь Единой Жизни, и живет корыст ью чист о личной; зат ем корыст ь его расширяет ся,
он живет не т олько собой, но и жизнью своей семьи, своего племени, своего народа, и
раст ет его совест ь, т о ест ь ст ыд корыст и т олько личной, хот я все еще живет он
жаждой «захват а», жаждой «брат ь» (для себя, для своей семьи, для своего племени,
для своего народа). На Пут и же Возврат а т еряют ся границы его личного и
общест венного Я, кончает ся жажда брат ь — и все более и более раст ет жажда
«отдават ь» (взят ое у природы, у людей, у мира): т ак сливает ся сознание, жизнь
человека с Единой Жизнью, с Единым Я — начинает ся его духовное сущест вование.
«Человек переживает т ри ф азиса…»
III
Из Ясной Поляны он выбрался между 4 и 5 часами ут ра (как записал Маковицкий, с
удивит ельной т очност ью, много лет , изо дня в день, ведший свои записи о нем). Вез его
в ст арой дышловой коляске ст арый кучер Адриан. Коляску сопровождал верхом,
освещая пут ь ф акелом, конюх Филипп. Ехали на ст анцию Щекино Московско-Курской ж.
д. (5 верст от Ясной Поляны). В дороге было холодно, и Маковицкий надел на него
вт орую шапку. На ст анции Щекино сели в т оваро-пассажирский поезд, шедший от Тулы
на Орел. На узловой ст анции Горбачево (105 верст от города Козельска Калужской
губернии) пересели в смешанный поезд. В 4 ч. 50 вечера приехали в Козельск, в 5 верст ах
от кот орого находился древний мужской монаст ырь «Опт ина Введенская Пуст ынь», а в
чет ырнадцат и верст ах далее, в большом селе Шамардине, т от женский монаст ырь, где
давно монашест вовала Мария Николаевна.
Когда прибыли в Козельск, уже совсем смеркалось. Со ст анции поехали в монаст ырь в
ямщицкой т ележке по речной низменност и, отделяющей Козельск от монаст ыря. Дорога
была ужасная, грязная, говорит ся в записях Маковицкого. Было очень т емно. Месяц
свет ил из-за облаков. Лошади шли шагом. «Лев Николаевич спрашивал еще в вагоне и
т еперь спросил (ямщика), какие ест ь ст арцы в Опт иной, и сказал, чт о пойдет к ним». Под
монаст ырем переправлялись через реку на пароме. В монаст ыре ост ановились у
гост инника-монаха о. Михаила. О. Михаил, с рыжими, почт и красными волосами и
бородой, привет ливый, от вел прост орную комнат у с двумя кроват ями и широким
диваном. Внесли вещи. Лев Николаевич сказал: «Как здесь хорошо!» И сейчас же сел за
-10-
писание. Написал довольно длинное письмо и т елеграмму Александре Львовне. Пот ом
пил чай с медом (ничего не ел), попросил яблоко на ут ро и ст акан, куда на ночь ст авил
самопишущее перо. Пот ом ст ал писат ь дневник, спросил, какое сегодня число. В 10
часов лег спат ь… Пиша, больше обыкновенного т оропился… Когда ложился спат ь,
Маковицкий хот ел помочь ему снят ь сапоги, и он рассердился: «Я хочу сам себе
служит ь!»
Никому до сих пор не извест но: думал ли он ост ат ься в Опт иной или Шамардине? Как
т ам было ост ат ься от лученному от церкви, не примирившись с нею? И вот
предполагают : может быт ь, он хот ел примирит ься. Для т акого предположения ест ь
некот орые основания.
Мой покойный друг Лопат ина (сест ра извест ного ф илософ а Льва Лопат ина)
рассказывала мне:
— Я была после смерт и Толст ого в Шамардине. Через широкую речку к монаст ырю
перевозили на пароме монахи в белых подрясниках и белых скуф ейках. Такие же монахи
работ али в полях. Кругом все радовало — т ишиной, красот ой, миром, был жаркий
лет ний день. В чист еньком номере монаст ырской гост иницы, свет лом, т есном и бедном,
со ст ранной маленькой деревянной кроват ью, может быт ь, еще времен Бориса
Годунова, за чаем с просф орами, монах много говорил о последнем посещении
монаст ыря Толст ым:
«Приехал, пост учал и спрашивает : „Можно мне войт и?“ Гост инник говорит :
„Пожалуйт е“. — „Ведь я Толст ой, может , вы меня не примет е?“ — „Мы всех принимаем, —
говорит гост инник, — всякого, кт о желание имеет “. Они и ост ановились у нас. Пот ом
пошли к наст оят елю, пот ом ездили в Шамардино, к сест ре своей монахине… Пот ом за
ними приехали…»
Монах еще говорил, чт о перед крыльцом наст оят еля Лев Николаевич ст оял на холоде
и сырост и с шапкой в руках. Он опят ь не хот ел входит ь прямо, опят ь просил служку
доложит ь: «Скажит е, чт о я Лев Толст ой, может быт ь, мне нельзя?» Монах сам вышел к
нему, раскрыв объят ия, и сказал: «Брат мой!» Лев Николаевич бросился к нему на грудь
и зарыдал…
Приехав в Шамардино, к Марии Николаевне, он радост но сказал ей: «Машенька, я
ост аюсь здесь!» Волнение ее было слишком сильно, чт обы сразу поверит ь эт ому
счаст ью. Она сказала ему: «Подумай, от дохни…»
Он вернулся к ней ут ром, как было у словлено, но уже не один: вошли и т е, чт о за ним
приехали. Он был смущен и подавлен, не глядел на сест ру. Ей сказали, чт о едут к
духоборам.
— Левочка, зачем т ы эт о делаешь? — воскликнула она. Он посмот рел на нее глазами,
полными слез.
Ей сказали (Александра Львовна):
— Тет я Маша, т ы всегда видишь все в мрачном свет е и т олько расст раиваешь папа.
Все будет хорошо, вот увидишь…
И от правились с ним в его последнюю дорогу…
Если бы были свидет ельст ва т олько вроде вот эт их, можно было бы не придат ь им
значения: и сама Лопат ина, и подобные ей по духу, по правоверной, церковной
религиозност и, легко могли поддат ься искушению создат ь легенду, будт о он
дейст вит ельно ст ремился примирит ься с церковью. Но оказались и другие
свидет ельст ва.
Не случайно же все-т аки поехал он в Шамардино. Заехал т уда по пут и? Но по пут и
куда? И зачем? Повидат ься с сест рой? Но с какой целью? Прост о с родст венной? Но
ведь, может быт ь, не т олько с родст венной? Как бы т ам ни было, он поехал в
Шамардино, ехал через Опт ину Пуст ынь; по дороге т уда от Козельска спрашивал
ямщика о ст арцах, т ам ночевал и провел весь день в монаст ырской гост инице. Зачем?
Извест но, чт о много беседовал с о. Михаилом, — опят ь расспрашивал о ст арцах,
спасающихся при монаст ыре в скит у, выражал желание повидат ься с ними, а пот ом
«вышел, бродил возле скит а, дважды подходил к дому ст арца о. Варсоноф ия, ст оял у
его дверей, но не взошел»…
Эт о говорит , — т о же, чт о и Лопат ина, — извест ный журналист Ксюнин, посет ивший
-11-
Шамардино т от час после его смерт и. Он многое говорит в своей книге «Уход Толст ого»
со слов мат ери Марии и, между прочим, следующее: когда Толст ой пришел к сест ре, —
он и в Шамардине ост ановился в монаст ырской гост инице, — они долго сидели,
зат ворившись от о всех в ее спальне. Вышли т олько к обеду, и т огда Толст ой сказал:
— Сест ра, я был в Опт иной, как т ам хорошо! С какой радост ью я жил бы т ам, исполняя
самые низкие и т рудные дела; т олько пост авил бы условием не принуждат ь меня ходит ь
в церковь.
— Эт о было бы прекрасно, — от вечала сест ра, — но с т ебя взяли бы условие ничего
не проповедоват ь и не учит ь.
Он задумался, опуст ил голову и ост авался в т аком положении довольно долго, пока
ему не напомнили, чт о обед окончен.
— Виделся т ы в Опт иной со ст арцами? — спросила сест ра.
Он от вет ил:
— Нет … Разве т ы думаешь, чт о они меня приняли бы? Ты забыла, чт о я от лучен…
Чем бы все эт о кончилось? Может быт ь, и сост оялись бы его вст речи с опт инскими
ст арцами и, может быт ь, привели бы они к возвращению его в лоно церкви. Но на другой
день в Шамардино приехала Александра Львовна и привезла ст рашные вест и из Ясной
Поляны, — о т ом, чт о Соф ья Андреевна, узнав ут ром 28 окт ября о его бегст ве, дважды
покушалась на самоубийст во (два раза убегала на пруд и т опилась), рыдала весь день,
била себя в грудь т о т яжелым пресс-папье, т о молот ком, колола себя ножами,
ножницами, рвалась выбросит ься в окно и все кричала:
— Я его найду, я убегу из дому, побегу на ст анцию! Ах, т олько бы узнат ь, где он! Уж
т огда-т о я его не выпущу, день и ночь буду караулит ь, спат ь буду у его двери!
Ее письмо к нему, кот орое привезла с собой Александра Львовна, было т оже
совершенно ужасно по своему от чаянию. И вот , пот рясенный и эт им письмом, и всем
т ем, чт о было после его бегст ва в Ясной Поляне, охваченный ужасом, чт о, т ого гляди,
Соф ья Андреевна узнает , где он, и бросит ся за ним в погоню, он побежал дальше.
— Я не могу вернут ься, я не вернусь, — все повт орял он в день приезда Александры
Львовны.
— Я хот ел здесь ост ат ься, я даже избу ходил нанимат ь здесь на жит ье себе…
Но т еперь ост ат ься было невозможно. Он провел весь день 30 окт ября за т ревожным
писанием нового письма Соф ье Андреевне, писал, сидя в жарком номере под от крыт ой
ф орт очкой, кот орую не позволил закрыт ь, лег спат ь в т ревоге и т оске, разрываемый и
жалост ью к Соф ье Андреевне, и невозможност ью вернут ься домой, и опят ь вскочил
еще в т емнот е, в 4 часа ут ра.
— В 4 часа он разбудил Душана Пет ровича, послал за ямщиками, — говорит
Александра Львовна. — Помня обещание, данное мною т ет е Маше непременно
повидат ься с ней в случае от ъезда дальше, я т от час же послала за ней. Было еще
совсем т емно. При свет е свечи я т оропливо собирала вещи, завязывала чемоданы.
Пришел Душан Пет рович. Козельские ямщики подали лошадей… От ец очень
волновался, наконец решил ехат ь, не дождавшись т ет и Маши и Оболенской, кот орым
написал следующее письмо:
«Шамардинский монаст ырь. 31 окт ября 1910 года, 4 ч. ут ра. Милые друзья, Машенька и
Лизанька. Не удивляйт есь и не осудит е нас, меня за т о, чт о мы уезжаем, не прост ившись
хорошенько с вами. Не могу выразит ь вам обеим, особенно т ебе, голубушка Машенька,
моей благодарност и за т вою любовь и участ ие в моем испыт ании. Я не помню, чт обы,
всегда любя т ебя, испыт ывал бы к т ебе т акую нежност ь, какую я чувст вовал эт и дни и с
кот орой уезжаю. Уезжаем мы т ак непредвиденно пот ому, чт о боюсь, чт о меня заст анет
здесь Соф ья Андреевна. А поезд т олько один, в восьмом часу. Целую вас, милые
друзья, и т ак радост но люблю вас. Л. Т.».
Куда он бежал т еперь? Решено было — пока в Новочеркасск. Но решали т олько его
спут ники — сам он, разбит ый, шат ающийся от уст алост и и пережит ых волнений, т олько
т оропил бежат ь:
— Все равно куда… т олько ни в какую ни в т олст овскую колонию, а прост о в мужицкую
избу… [5]
На ст анции Козельск едва успели попаст ь в поезд, шедший на юг, вскочили в вагон без
-12-
билет ов. На ст анции Волово взяли билет ы до Рост ова-на-Дону. Эт о было ут ром 31
окт ября, а 1 ноября Александра Львовна уже т елеграф ировала Черт кову:
«Вчера слезли Аст апово, сильный жар, забыт ье, ут ром т емперат ура нормальная,
т еперь снова озноб. Ехат ь немыслимо».
В эт о же ут ро, говорит она дальше, от ец продикт овал мне следующие мысли в свою
записную книжку:
«Бог ест ь неограниченное Все, человек ест ь т олько ограниченное проявление Бога».
Она записала эт о и ждала, чт о он будет дикт оват ь дальше, но он сказал:
— Больше ничего.
Он полежал некот орое время молча, пот ом снова подозвал ее:
— Возьми записную книжку и перо и пиши:
«Или еще лучше т ак: бог ест ь т о неограниченное Все, чего человек сознает себя
ограниченной част ью. Ист инно сущест вует т олько бог. Человек ест ь проявление его в
вещест ве, времени и прост ранст ве. Чем больше проявление бога в человеке (жизнь)
соединяет ся с проявлением (жизнями) других сущест в, т ем больше он сущест вует .
Соединение эт ой своей жизни с жизнями других сущест в совершает ся любовью.
Бог не ест ь любовь, но чем больше любви, т ем больше человек проявляет бога, т ем
больше ист инно сущест вует .
Бога мы познаем т олько через сознание его проявления в нас. Все выводы из эт ого
сознания и руководст во жизни, основанное на нем, всегда вполне удовлет воряют
человека и в познании самого бога и в руководст ве в своей жизни, основанном на эт ом
сознании».
Через некот орое время он снова позвал ее:
— Теперь я хочу написат ь Тане и Сереже.
Несколько раз он должен был прекращат ь дикт оват ь из-за подст упавших к горлу слез,
и минут ами она едва могла расслышат ь его т ихий, т ихий голос:
«Милые мои дет и, Таня и Сережа!
Надеюсь и уверен, чт о вы не попрекнет е меня за т о, чт о я не призвал вас. Призвание
вас одних без мама было бы великим огорчением для нее, а т акже и для других брат ьев.
Вы оба поймет е, чт о Черт ков, кот орого я призвал, находит ся в исключит ельном
положении по от ношению ко мне. Он посвят ил свою жизнь на служение т ому делу,
кот орому я служил последние сорок лет моей жизни. Дело эт о не ст олько мне дорого,
сколько я признаю — ошибаюсь или нет — его важност ь для всех людей и для вас в т ом
числе.
Благодарю вас за ваше хорошее от ношение ко мне. Не знаю, прощаюсь ли или нет , но
почувст вовал необходимост ь высказат ь т о, чт о высказал.
Еще хот ел прибавит ь т ебе, Сережа, совет о т ом, чт обы т ы подумал о своей жизни, о
т о м, кто ты, что ты, в чем смысл человеческой жизни и как должен проживат ь ее
всякий разумный человек. Те усвоенные т обой взгляды дарвинизма, эволюции и борьбы
за сущест вование не объяснят т ебе смысл т воей жизни и не дадут руководст ва в
пост упках; а жизнь без объяснения ее значения и смысла и без выт екающего из нее
неизменного руководст ва ест ь жалкое сущест вование. Подумай об эт ом. Любя т ебя,
вероят но, накануне смерт и, говорю эт о.
Прощайт е, ст арайт есь успокоит ь мат ь, к кот орой я испыт ываю самое искреннее
чувст во сост радания и любви. Любящий вас от ец Лев Толст ой».
— Ты им передай эт о после моей смерт и, — сказал он Александре Львовне и опят ь
заплакал.
Ут ром 2 ноября приехал Черт ков, и, взволнованный эт им, он опят ь плакал. Положение
же его ст ановилось все серьезнее. Несколько раз он от харкивал кровяную мокрот у, жар
у него все повышался, сердце работ ало слабо, с перебоями, и ему давали шампанское.
Днем он сам несколько раз ст авил себе градусник и смот рел т емперат уру. К вечеру
сост ояние его еще ухудшилось. Он громко ст онал, дыханье было част ое и т яжелое… Он
снова попросил градусник и, когда вынул его и увидал 39,2, громко сказал:
— Ну, мат ь, не обижайт есь!
В восемь часов вечера приехал Сергей Львович. Он опят ь очень взволновался, увидав
его, когда же Сергей Львович вышел от него, позвал Александру Львовну:
-13-
— Сережа-т о каков!
— А чт о, папаша?
— Как он меня нашел! Я очень рад, он мне прият ен… Он мне руку поцеловал, — сквозь
рыдания с т рудом проговорил он.
Трет ьего ноября Черт ков чит ал ему газет ы и прочел чет ыре полученных на его имя
письма. Он их внимат ельно выслушал и, как всегда эт о делал дома, просил помет ит ь на
конверт ах, чт о с ними делат ь.
Ночь с 3 на 4 была одна из самых т яжелых. Вечером, когда оправляли его пост ель, он
сказал:
— А мужики-т о, мужики как умирают ! — и опят ь заплакал.
Часов с одиннадцат и начался бред. Он опят ь просил записыват ь за ним, но говорил
от рывочные, непонят ные слова. Когда он просил прочит ат ь записанное, т ерялись и не
знали, чт о чит ат ь. А он все просил:
— Да прочт ит е же, прочт ит е!
Ут ро 4 ноября было т оже очень т ревожно. Появился еще новый зловещий признак: он,
не перест авая, перебирал пальцами, брал руками один край одеяла и перебирал его
пальцами до другого края, пот ом обрат но, и т ак без конца. Иногда он ст арался чт о-т о
доказат ь, выразит ь какую-т о свою неот вязную мысль.
— Ты не думай, — сказала ему Александра
Львовна.
— Ах, как не думат ь, надо, надо думат ь!
Так весь день он ст арался сказат ь чт о-т о, мет ался и ст радал.
К вечеру снова начался бред, и он умолял понят ь его мысль, помочь ему.
— Саша, пойди, посмотри, чем это кончится, — говорил он.
Она ст аралась от влечь его:
— Может быт ь, т ы хочешь пит ь?
— Ах, нет , нет … Как не понят ь… Эт о т ак прост о!
И снова бредил:
— Пойдит е сюда, чего вы боит есь, не хот ит е мне помочь, я всех прошу…
— Искать, все время искать...
В комнат у вошла Варвара Михайловна. Он привст ал на кроват и, прот янул руки и
громким, радост ным голосом, глядя на нее в упор, крикнул (приняв ее за умершую дочь):
— Маша, Маша!
Всю ночь Александра Львовна не от ходила от него. Он все время мет ался, охал. Снова
просил записыват ь. Записыват ь было нечего, а он все просил:
— Прочт и, чт о я написал! Чт о же вы молчит е? Чт о я написал?
Все время ст арались дежурит ь возле него по двое, но т ут случилось, чт о Александра
Львовна ост алась одна. Казалось, он задремал. Но вдруг сильным движением он
привст ал и ст ал спускат ь ноги с пост ели. Она быст ро подошла:
— Чт о т ебе, папаша?
— Пусти, пусти меня!
И из всех сил рвался вперед:
— Пуст и, пуст и, т ы не смеешь держат ь, пуст и!
В 10 часов ут ра 6 ноября приехали московские врачи.
Увидав их, он сказал:
— Я их помню…
В эт от день он т очно прощался со всеми. Ласково посмот рел на Душана Пет ровича и с
глубокой нежност ью сказал:
— Милый Душан, милый Душан!
Меняли прост ыни, я поддерживала ему спину, — говорит Александра Львовна. — И вот
я почувст вовала, чт о его рука ищет мою руку. Я подумала, чт о он хочет оперет ься на
меня, но он крепко пожал мне руку один раз, пот ом другой. Я сжала его руку и припала к
ней губами, ст араясь сдержат ь рыдания. В эт от день от ец сказал нам слова, кот орые
заст авили нас вспомнит ь, чт о жизнь для чего-т о послана нам и чт о мы обязаны,
независимо от каких-либо обст оят ельст в, продолжат ь эт у жизнь, по мере слабых сил
своих ст араясь служит ь Пославшему нас и людям. Кроват ь ст ояла среди комнат ы. Мы
-14-
сидели около. Вдруг от ец сильным движением привст ал и почт и сел. Я подошла:
— Поправит ь подушки?
— Нет , — сказал он, т вердо и ясно выговаривая каждое слово. — нет . Только одно
совет ую помнит ь, чт о на свет е ест ь много людей, кроме Льва Толст ого, а вы смот рит е
т олько на одного Льва.
Деят ельност ь сердца у него очень ослабела, пульс едва прощупывался, губы, нос и
руки посинели и лицо как-т о сразу похудело, т очно сжалось. Дыханье было едва
слышно…
Вечером, когда все разошлись спат ь, я т оже заснула. Меня разбудили в десят ь часов.
От цу ст ало хуже. Он ст ал задыхат ься. Его приподняли на подушки, и он,
поддерживаемый нами, сидел, свесив ноги с кроват и.
— Тяжело дышат ь, — хрипло, с т рудом проговорил он.
Всех разбудили. Докт ора давали ему дышат ь кислородом… После впрыскивания
камф ары ему как будт о ст ало лучше. Он позвал брат а Сережу:
— Сережа!
И когда Сережа подошел, сказал:
— Ист ина… Я люблю много… как они…
Эт о были его последние слова.
И вот еще чт о говорил он в бреду 6 ноября (по свидет ельст ву Сергея Львовича), — т о,
на чт о я уже указывал:
— Все Я… все проявления… довольно проявлений… вот и все…
В эт от день в Аст апово приехал о. Варсоноф ий, ст арец из Опт иной Пуст ыни.
Впоследст вии говорили, будт о эт от приезд сост оялся «по приказу из Пет ербурга».
Говорили неправду. Приехав, о. Варсоноф ий просил допуст ит ь его к умирающему,
получил от каз и написал Александре Львовне письмо: «Почт ит ельно благодарю Ваше
сият ельст во за письмо Ваше, в кот ором пишет е, чт о воля родит еля Вашего для Вас и
для всей семьи Вашей пост авляет ся на первом плане. Но Вам, граф иня, извест но, чт о
граф выражал сест ре своей, а Вашей т ет ушке, монахине мат ери Марии, желание видет ь
нас и беседоват ь с нами». Приказ из Пет ербурга выходит , т аким образом, выдумкой.
Если бы он не выражал сест ре желания видет ь ст арцев, о. Варсоноф ий не мог бы
ссылат ься на нее. Но чт о было бы, если бы Александра Львовна допуст ила его к от цу?
Можно предположит ь: примирение умирающего с церковью. Но разве эт о уничт ожило
бы смысл его бредовых слов, слышанных Сергеем Львовичем?
Смысл эт от слишком велик, уничт ожит ь его не могло ничт о.
«Слова умирающего особенно значит ельны», — как однажды сказал он в своем
дневнике.
IV
До сих пор помню т от день, т от час, когда ударил мне в глаза крупный шриф т газет ной
т елеграммы:
«Аст апово, 7 ноября. В 6 часов 5 минут ут ра Лев Николаевич Толст ой т ихо
скончался».
Газет ный лист был в т раурной раме. Посреди его чернел всему миру извест ный
порт рет ст арого мужика в мешковат ой блузе, с горест но-сумрачными глазами и
большой косой бородой. Был одиннадцат ый час мокрого и т емного пет ербургского дня.
Я смот рел на порт рет , а видел свет лый, жаркий кавказский день, лес над Тереком и
шагающего в эт ом лесу худого загорелого юнкера «в белой папашке с опуст ившимся
пожелт евшим курпеем, в белой, грязной, с широкими складками черкеске» и с винт овкой
в руке:
— На другой день Оленин пошел один на т о мест о, где он со ст ариком спугнул оленя…
День был совершенно ясный, т ихий, жаркий. Ут ренняя свежест ь даже в лесу пересохла,
и мириады комаров буквально облепляли лицо, спину и руки… Эт и мириады насекомых
т ак шли к эт ой дикой, до безобразия богат ой раст ит ельност и, к эт ой бездне зверей и
-15-
пт иц, наполняющих лес, к эт ой т емной зелени, к эт ому пахучему, жаркому воздуху, к
эт им канавкам мут ной воды, везде просасывающейся из Терека и бульбулькающей гденибудь под нависшими лист ьями… Обойдя т о мест о, где он вчера нашел зверя, и
ничего не вст рет ив, он захот ел от дохнут ь…
Он от ыскал вчерашние следы оленя, подобрался под куст в чашу, в т о самое мест о,
где вчера лежал олень, и улегся у его логова… И вдруг на него нашло т акое ст ранное
чувст во беспричинного счаст ья и любви ко всему, чт о он, по ст арой дет ской привычке,
ст ал крест ит ься и благодарит ь кого-т о. Ему вдруг с особенной ясност ью пришло в
голову, чт о вот я, Дмит рий Оленин, т акое особенное от о всех сущест во, лежу т еперь
один, бог знает где, в т ом мест е, где жил олень, ст арый олень, красивый, никогда, может
быт ь, не видавший человека… Около меня, пролет ая между лист ьями, кот орые кажут ся
им огромными ост ровами, ст оят в воздухе и жужжат комары: один, два, т ри, чет ыре,
ст о, т ысяча, миллион комаров, и каждый из них т акой же особенный от всех Дмит рий
Оленин, как и я сам… И ему ясно ст ало, чт о он нисколько не русский дворянин, член
московского общест ва, друг и родня т ого-т о и т ого-т о, а прост о т акой же комар или
т акой олень, кот орые живут т еперь вокруг него.
«Так же, как они, как дядя Ерошка, поживу и умру. И правду он говорит : т олько т рава
выраст ет ». — «Да чт о же, чт о т рава выраст ет ? — думал он дальше. — Все-т аки надо
жит ь, надо быт ь счаст ливым… Все равно, чт о бы я ни был: т акой же зверь, как и все, на
кот ором т рава выраст ет и больше ничего, или я рамка, в кот орой вст авилась част ь
единого божест ва, все-т аки надо жит ь наилучшим образом. Как же надо жит ь, чт обы
быт ь счаст ливым, и от чего я не был счаст лив прежде?»
И он ст ал вспоминат ь свою прошедшую жизнь, и ему ст ало гадко на самого себя… И
вдруг ему как будт о от крылся новый свет . «Счаст ие, вот чт о, — сказал он себе, —
счаст ие в т ом, чт обы жит ь для других… в человеке вложена пот ребност ь счаст ия;
ст ало быт ь, оно законно. Удовлет воряя его эгоист ически, т о ест ь от ыскивая для себя
богат ст ва, славы, удобст ва жизни, любви, может случит ься, чт о обст оят ельст ва т ак
сложат ся, чт о невозможно будет удовлет ворит ь эт ому желанию. Следоват ельно, эт и
желания незаконны, а не пот ребност ь счаст ия незаконна. Какие же желания всегда
могут быт ь удовлет ворены, несмот ря на внешние условия? Какие? Любовь,
самоот вержение!» Он т ак обрадовался и взволновался, от крыв эт у, как ему казалось,
новую ист ину, чт о вскочил и в нет ерпении ст ал искат ь, для кого бы ему поскорее
пожерт воват ь собой, кому бы сделат ь добро, кого бы любит ь…
Соф ья Андреевна говорила:
— Сорок восемь лет прожила я с Львом Николаевичем, а т ак и не узнала, чт о он был за
человек!
Многообразие эт ого человека всегда удивляло мир. Но вот т от образ, чт о вспомнился
мне 7 ноября чет верт ь века т ому назад, — эт от кавказский юнкер с его мыслями и
чувст вами среди «дикой, до безобразия богат ой раст ит ельност и» над Тереком, среди
«бездны зверей и пт иц», наполняющих эт у раст ит ельност ь, и несмет ных комаров в
воздухе, каждый из кот орых был будт о бы «т акой же особенный от всех», как и сам
юнкер от о всего прочего: не основной ли эт о образ? Юнкер, думая о своей
«особенност и», с радост ью т ерял чувст во ее: «Ему ясно ст ало, чт о он нисколько не
русский дворянин, член московского общест ва, друг и родня т ого-т о и т ого-т о, а прост о
т акой же комар или т акой же олень, кот орые живут т еперь возле него. Так же, как они,
как дядя Ерошка, поживу и умру. И правду он говорит : т олько т рава выраст ет …»
Эт о ст ремление к пот ере «особенност и» и т айная радост ь пот ери ее — основная
т олст овская черт а. «Слова умирающих особенно значит ельны». И, умирая, он,
величайший из великих, говорил: «На свет е много Львов, а вы думает е об одном Льве
Толст ом!» Разве эт о не т о же, чт о чувст вовал и говорил себе кавказский юнкер про
свою «особенност ь»? Радовало его эт о и впоследст вии — взят ь Наполеона, Пьера,
князя Андрея и разоблачит ь мнимую высот у их положений и самооценок [6], лишит ь их
«особенност и», показат ь на них, чт о сущност ь жизни вне временных и
прост ранст венных ф орм, смешат ь их с комарами и оленями; сделат ь эт о и с самим
собою. Ни один олень, ни один дядя Ерошка не защищал свою «особенност ь» т ак, как
он, не ут верждал ее с т акой ст раст ью и силой, — дост ат очно вспомнит ь хот ь т о, как
-16-
зоологически ревнив он был в любви. И вмест е с т ем всю жизнь разрушал ее, и чем
дальше, т ем все ст раст нее, все сильнее. Как могло быт ь иначе? Как не разрушат ь, если
все-т аки не дано было кавказскому юнкеру в его дальнейшей долгой жизни идт и к
блаженному, звериному «поживу и умру, и т олько т рава выраст ет »? Как не разрушат ь,
если т о и дело ст ановит ся «гадко на самого себя», если «счаст ие в т ом, чт обы жит ь для
других»?
— Он т ак обрадовался и взволновался, от крыв эт у, как ему казалось, новую ист ину,
чт о вскочил и в нет ерпении ст ал искат ь, для кого бы ему поскорее пожерт воват ь
собой…
Сколько раз в жизни от крывал он «эт у, как ему казалось, новую ист ину»? Ист ина же
эт а роковая. С ней нельзя быт ь оленем или дядей Брошкой. «Все равно, чт о бы я ни был:
т акой же зверь, как и все, или же я рамка, в кот орой вст авилась част ь единого
божест ва…» Но в т ом и беда, чт о совсем не все равно, если уже сознаешь себя т акой
«рамкой». И олень, и дядя Брошка т оже «рамки», но думают ли они об эт ом! Олени и
дяди Брошки, каждый в своей «особенност и», в своей «самост и», ничут ь не ст ремят ся
искат ь, «для кого бы поскорей пожерт воват ь собой»[7]. И поэт ому сугубо роковой пут ь
жизни был угот ован т ому, кт о был рожден и оленем и дядей Ерошкой, а вмест е с т ем —
Дмит рием Олениным, кот орый никак не мог умерет ь т ак, чт обы т олько т рава выросла.
«Некот орые живут , не замечая своего сущест вования». Не некот орые, — их ст олько же,
сколько на земле комаров и оленей. А сколько замечающих? Он же был из т ех, чт о
слишком замечают . И нельзя было ему умерет ь, как оленю. Надлежало умерет ь или как
Ивану Ильичу, как князю Серпуховскому из «Холст омера», в лучшем случае, как самому
Холст омеру — или же с совершенно несомненным чувст вом т о ли слов Христ а:
«Царст во мое не от мира сего, верующий в меня не увидит смерт и вовек», т о ли слов
индийской мудрост и: «От верзит е уши ваши, освобождение от смерт и найдено!
Освобождение — в разоблачении духа от его мат ериального одеяния, в воссоединении
Я временного с вечным Я». Чувст во же эт о приобрет ает ся ст рашной ценой.
И вот в 6 часов 5 минут ут ра 7 ноября 1910 года кончилась на ст анции Аст апово не
т олько жизнь одного из самых необыкновенных людей, когда-либо живших на свет е, —
кончился еще и некий необыкновенный человеческий подвиг, необыкновенная по своей
силе, долгот е и т рудност и борьба за т о, чт о ест ь «освобождение», ест ь исход из
«Бывания в Вечное», говоря буддийскими словами, ест ь пут ь «в жизнь», говоря словами
Евангелия, по удивит ельному совпадению оказавшимися в сборнике «Мысли мудрых
людей на каждый день», кот орый он сост авлял в свои последние годы, как раз на
ст ранице, от веденной седьмому дню ноября:
— Входит е т есными врат ами: ибо широки врат а и прост ранен пут ь, ведущие в
погибель; и многие идут ими: ибо т есны врат а и узок пут ь, ведущие в жизнь, и немногие
находят их.
В эт от сборник он включал наиболее т рогавшие его, наиболее от вечавшие его уму и
сердцу «мысли мудрых людей» разных ст ран, народов и времен, равно как и некот орые
свои собст венные. «Во все века лучшие, т о ест ь наст оящие люди думали об эт ом», —
писал он в предисловии к нему. «Об эт ом», — эт о о т ом, о чем он и сам думал всю жизнь,
даже и т огда, когда т ак ст раст но думал совсем о другом: о т ом, «чем все эт о кончит ся»,
чт о надо «искат ь, все время искат ь». Во всем и всегда удивит ельный, удивит елен он
был и т ой наст ойчивост ью, с кот орой он начал говорит ь «об эт ом» с самых ранних лет ,
а впоследст вии говорил с т ой одержимост ью однообразия, кот орую можно видет ь или
в жит иях свят ых, или в ист ориях душевнобольных. Ест ь предание, чт о Иоанн, любимый
ученик Христ а, неуст анно говорил в ст арост и т олько одно: «Дет и, любит е друг друга».
Однообразие, с кот орым говорил Толст ой, одно и т о же во всех своих последних
писаниях и записях, подобно т ому однообразию, кот орое свойст венно древним
священным книгам Индии, книгам иудейских пророков, поучениям Будды, сурам Корана:
— Мат ерия для меня самое непонят ное, — т о и дело повт орял он на все лады.
— Чт о я т акое? Разум ничего не говорит на эти вопросы сердца. Отвечает на это
только какое-то чувство в глубине сознания. С т ех пор, как сущест вуют люди, они
отвечают на это не словами, то есть орудием разума, част ью проявления жизни, а
всей жизнью.
-17-
— Избави бог жит ь т олько для эт ого мира. Чт обы жизнь имела смысл, надо, чтобы,
цель ее выходила за пределы постижимого умом человеческим.
— Дорого и радост но общение с людьми, кот орые в эт ой жизни смот рят за пределы
ее.
— Бог для меня ест ь т о, к чему я ст ремлюсь, — т о, в ст ремлении к чему и сост оит моя
жизнь. Бог поэт ому ест ь для меня непременно т акой, чт о я его понят ь и назват ь не могу.
— Ехал наверху на конке, глядел на дома, вывески, лавки, извозчиков, прохожих,
проезжих и вдруг т ак ясно ст ало, чт о весь эт от мир с моей жизнью в нем ест ь т олько
одна из бесчисленных возможност ей других миров и других жизней и для меня ест ь
т олько одна из бесчисленных ст адий, через кот орую я прохожу (как мне кажет ся, во
времени).
— Наши пост оянные ст ремления к будущему не ест ь ли признак т ого, чт о жизнь ест ь
расширение сознания? Пост епенно сознаешь, чт о нет ни мат ериального, ни духовного,
а ест ь т олько мое прохождение через пределы вечного, бесконечного, кот орое ест ь Все
само в себе и вмест е с т ем Ничт о (Нирвана).
— Мое Я ст ремит ся расширит ься и в ст ремлении ст алкивает ся со своими пределами в
прост ранст ве… Кроме сознания пределов в прост ранст ве, ест ь еще сознание себя —
т ого, чт о сознает пределы. Чт о ест ь эт о сознание? Если оно чувст вует пределы, т о эт о
значит , чт о оно по сущест ву своему беспредельно и ст ремит ся выйт и из эт их пределов.
— Жизнь, кот орую я сознаю, ест ь прохождение духовной и неограниченной
(божест венной) сущност и через ограниченное пределами вещест во.
— Жизнь человека выражает ся в от ношении конечного к бесконечному.
— Бесконечное, кот орого человек сознает себя част ью, и ест ь бог.
— Если иногда удает ся забыт ь о людях, испыт ываешь какой-т о экст аз свободы.
— Если бы я был один, я был бы юродивым, т о ест ь ничем бы не дорожил в жизни…
— Надо и в писании быт ь юродивым…
Он с радост ью говорил своей ст аршей дочери Тат ьяне Львовне незадолго до бегст ва
из Ясной Поляны, чт о он мечт ает поселит ься в ее деревне, где его никт о не знает : «Я
т ам могу ходит ь и просит ь под окнами милост ыню». Бесконечно знаменат ельны эт и
слова, — эт а мечт а быт ь юродивым, ничем не дорожащим в жизни и всеми
презираемым, ст ат ь никому не извест ным, нищим, смиренно просящим с сумой за
плечами кусок хлеба под мужицкими окнами. Ужели и впрямь, как думают эт о еще и до
сих пор, т ак долго ст ремился он убежат ь из Ясной Поляны т олько ради освобождения
себя от ссор с дет ьми и женой? Ведь еще юнкером испыт ывал он эт от «экст аз
свободы», счаст ье думат ь, чт о нисколько он не русский дворянин, член московского
общест ва, друг и родня т ого-т о и т ого-т о, а прост о «т акой же комар или т акой же
олень». Юнкер Оленин вост орженно т ерял свою «особенност ь». Вост орженно мечт ал и
о т ом, чт обы прославит ь ее на весь мир. А чем кончил?
— Был человек в земле Уц, Иов имя его… И родилось у него семь сыновей и т ри
дочери. И было скот а у него семь т ысяч мелкого скот а, и т ри т ысячи верблюдов, и
пят ьсот пар волов, и пят ьсот ослиц, и прислуги весьма много; и был человек т от
знат нее всех сынов Вост ока…
И вот , во всем был «разорен» т от человек; «и вот , вет ер великий поднялся со ст ороны
пуст ыни, и обхват ил чет ыре угла дома, и т от упал на от роков, и они умерли…»
Толст ой сам себя разорял целыми десят илет иями и наконец разорил полност ью — и
самого себя, и весь «дом» свой, в крушении кот орого было нечт о т оже библейское:
словно и впрямь «вет ер великий поднялся со ст ороны пуст ыни, и обхват ил чет ыре угла
дома, и т от упал на от роков» — и где они т еперь, эт и рассеянные по всему миру
«от роки», из кот орых один (недавно умерший в Америке Илья Львович) погиб не т олько
от болезни, но и от полной нищет ы! Толст ой сам призывал и наконец призвал на свой
«дом» и на самого себя эт от «великий вет ер» т оже по воле т ого, покорност ь кот орому
ст ала в некий срок альф ой и омегой всей его жизни.
— Прост ри руку т вою на раба т воего Иова и коснись всего, чт о у него. И прост ер и
коснулся, — «всего, кроме души».
— И вст ал Иов, и разодрал верхнюю одежду свою, и ост риг голову свою, и пал на
землю, и поклонился, и сказал: наг вышел я из чрева мат ери моей, наг и возвращусь т уда.
-18-
Наг, как во чреве мат ери, был и т от , кт о «т ихо скончался» под чьим-т о чужим кровом,
на какой-т о дот оле никому не ведомой железнодорожной ст анции.
Думая о его ст оль долгой и ст оль во всем удивит ельной жизни, высшую и все
разъясняющую т очку ее видишь как раз т ут — в его бегст ве из Ясной Поляны и в его
кончине на эт ой ст анции. Думая об эт ом и о долгих годах великих ст раданий, эт ому
предшест вовавших, никак не избегнешь мысли о пут ях Иова, Будды, даже самого сына
человеческого.
— Паки и паки берет его дьявол на весьма высокую гору и показывает ему все царст ва
мира и славу их. И говорит ему: все эт о отдам т ебе, если, падши, поклонишься мне. Но
Иисус говорит ему: от ойди от меня, Сат ана.
Кт о был т ак искушаем, как Толст ой, кт о т ак любил «царст ва мира и славу их»?
— Боже мой, — думал князь Андрей в ночь перед Ауст ерлицким сражением, — чт о же
мне делат ь, ежели я ничего не люблю, как т олько славу, любовь людскую? От ец, сест ра,
жена, все самые дорогие мне люди — я всех их отдам за минут у славы, т оржест ва над
людьми, за любовь к себе людей, кот орых я не знаю!
«Врат а, ведущие в погибель», были от крыт ы перед Толст ым сугубо широко,
«т оржест ва над людьми» он дост иг величайшего. «Ну, и чт о ж? Чт о пот ом?» [8]
Дост игнув, он «вст ал, и взял черепицу, чт обы скоблит ь себя ею, и сел в пепел вне
селения…»
Так же, как Иов, — и как Екклезиаст , как Будда — Толст ой был обречен на «разорение»
с самого рождения своего. Вся жизнь т аких людей идет в соот вет ст вии с их
обреченност ью: все «дела и т руды» их, все богат ст ва и вся слава их — «сует а сует »; в
соот вет ст вии и кончает ся: черепица, пепел, «вне селения», роща Уравеллы, Аст апово…
«Тот , кт о все создает по замыслу своему», одаряет их т ем щедрее, чем больше должно
быт ь в некий срок их «разорение», заст авляет т рудит ься и ст яжат ь т ем ст раст нее, чем
от чаяннее будут их проклят ия всем земным т рудам и ст яжаниям. Вот у одного семь
сыновей, т ри дочери, сот ни рабов и рабынь, т ысячи скот а и первенст во среди всех
сынов Вост ока; у другого — в жилах царская кровь, высшая родовит ост ь, как т елесная,
т ак и духовная, высшая сила и ловкост ь и «чет ыре дворца по числу времен года»;
т рет ий — сын Давидов, царь над Израилем и великий «делат ель»: «Я предпринял
большие дела — пост роил домы себе, насадил виноградники, уст роил рощи и сады,
сделал водоемы, собрал золот а, серебра и драгоценност ей от царей и област ей…» И у
всех общий конец: «Чт о пользы человеку от всех т рудов его, кот орыми т рудит ся он под
солнцем?» — спрашивает один, ст оль много под солнцем пот рудившийся. «Наг вышел я
из чрева мат ери моей, наг и возвращусь т уда», — говорит другой. «Царст во мира сего и
царст во смерт и — одно: эт о искусит ель Мара, он же ест ь смерт ь», — говорит т рет ий. И
муки ада испыт ывает чет верт ый, вспоминая свою жизнь:
— Я испыт ываю муки ада: вспоминаю всю мерзост ь моей прежней жизни…
Какая «мерзост ь», какие смерт ные грехи числились за ним? Только те, что
называются «грехами святых», всегда счит авших себя самыми ст рашными грешниками.
Но все равно: сколько лет и с какой ожест оченност ью скоблил он черепицей проказу
своих грехов («не было ни одного самого ст рашного прест упления, кот орого бы я не
совершал») и т репет ал, как Иов.
— Ужасное, чего я ужасался, пост игло меня; и чего я боялся, приходит ко мне.
Толст ой говорил почт и т еми же словами:
— Я качусь, качусь под гору смерт и. А я не хочу смерт и, я хочу и люблю бессмерт ие. Я
люблю мою жизнь — семью, хозяйст во, искусст во…
— Как мне спаст ись? Я чувст вую, чт о погибаю, люблю жизнь и умираю — как мне
спаст ись?
«И счаст ливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз т ак близок к
самоубийст ву, чт о прят ал шнурок, чт обы не повесит ься, и боялся ходит ь с ружьем,
чт обы не заст релит ься».
Левин т оже погибал. «Но Левин не повесился, и не заст релился, и продолжал жит ь».
Почему продолжал? Пот ому, чт о была на т о воля Хозяина, кот орую он, невзирая ни на
чт о, непрест анно чувст вовал в себе т ак же сильно, как его работ ник Федор. Воля
(ст ремление) к жизни (земной, временной) — в т еле. И Левин уже и т огда ост ро
-19-
ненавидел временами т ело, — и свое и чужое, — от сюда и было ему искушение
повесит ься или заст релит ься. Но уже и т огда чувст вовал он, чт о не будет эт о
спасением для него. Уже и т огда слышал в себе «голос Высшего Я». Зачем надо было
продолжат ь жит ь? Зат ем, чт о эт от голос говорил, чт о нужно «спаст ись» при жизни. А в
чем спасение? Не в убийст ве т ела, не в выходе из него «не гот овым», а в преодолении
его и в пот ере «всего, кроме души».
V
После его похорон Ясная Поляна быст ро пуст ела.
В доме еще ост авались некот орые родные и близкие, но и они уже разъезжались один
за другим; и Соф ья Андреевна сказала Ксюнину про эт от пуст еющий дом, куда она
вошла когда-т о почт и девочкой и где провела пот ом целых сорок восемь лет :
— Через т ри дня дом совсем мерт вый будет …
Все уедут …
Тот , с кем она когда-т о вошла в эт от дом, был в т у пору во всем расцвет е всех своих
беспримерных сил и любил ее т ак, чт о говорил: «Я счаст лив, как один из миллиона». Он
писал т огда в своем дневнике:
— Люблю я ее, когда ночью или ут ром я проснусь и вижу: она смот рит на меня и
любит … Люблю я, когда она сидит близко ко мне, и мы знаем, чт о любим друг друга, как
можем; и она скажет : «Левочка!» — и ост ановит ся: — «От чего т рубы в каминах
проведены прямо?» или: «Почему лошади не умирают долго?» Люблю, когда мы долго
одни — и «чт о нам делат ь?» — «Соня, чт о нам делат ь?» — Она смеет ся. Люблю, когда
она рассердит ся на меня и вдруг, в мгновение ока у ней мысль и слово, иногда резкое:
«Ост авь! скучно!» Через минут у она уже робко улыбает ся мне. Люблю, когда она
девочка в желт ом плат ье и выст авит нижнюю челюст ь и язык; люблю, когда я вижу ее
голову, закинут ую назад, и серьезное, и испуганное, и дет ское, и ст раст ное лицо…
Писал в письмах к друзьям:
— Пишу и слышу наверху голос жены, кот орую я люблю больше всего на свет е. Я
дожил до 34 лет и не знал, чт о можно т ак любит ь и быт ь т ак счаст ливым…
Вспоминая т о время, когда он начал «Войну и мир», Соф ья Андреевна сказала:
— Приходит однажды ко мне в вост орге, возбужденный, и говорит : «Какой
великолепный т ип дипломат а я сейчас предст авляю себе!» А я спрашиваю его: «Левочка,
а чт о т акое дипломат ?» Мне ведь было т огда всего двадцат ь лет …
— Я никогда никого, кроме т ебя, не любил, говорил мне всю жизнь Лев Николаевич. Но
ведь не т ак легко было сделат ь счаст ливым Толст ого! Я помню, как однажды наш друг
поэт Фет сказал про меня: «Соф ья Андреевна по ножу ходит ». По ножу я и ходила всю
жизнь…
Он был счаст лив, «как один из миллиона». Чт о же, однако, начал он писат ь в своем
дневнике вскоре после женит ьбы и первого упоения хозяйст вом?
— Ужасно! Я игрок и пьяница. Я в запое хозяйст ва и погубил невозврат имые девят ь
месяцев, кот орые я сделал чут ь ли не худшими в своей жизни… Я за эт и девят ь
месяцев самый ничт ожный, слабый, бессмысленный и пошлый человек…
Он заводит большой пчельник и просиживает т ам часами, наблюдая, изучая жизнь
пчел, разводит племенных овец, уверяет себя, чт о «не может быт ь счаст лив в жизни»,
если не дост анет себе японских поросят , разбивает плодовый сад, сажает леса елок,
сажает в огромном до смешного количест ве капуст у, ст роит винокуренный завод, с
необыкновенной ст раст ью предает ся полевому хозяйст ву, каждую свободную минут у
урывает лишь для своей охот ничьей ст раст и, ломает себе однажды на бешеной скачке
за зайцем руку и пишет жене из Москвы, где лечит ся: «Ты говоришь — я забуду (т ебя).
Ни на минут у, особенно с людьми. На охот е я забываю, помню об одном дупеле: но с
людьми, при всяком ст олкновении, слове, я вспоминаю о т ебе… Я т ебя т ак сильно
всеми любвями люблю…»
Он пишет своему другу Александре Андреевне Толст ой: «Я никогда (как т еперь) не
чувст вовал свои умст венные и даже все нравст венные силы ст олько свободными и
ст олько способными к работ е. И работ а эт а ест ь у меня. Работ а эт а — роман из
-20-
времени 1810 и 20-х годов, кот орые занимают меня вполне… Я т еперь писат ель всеми
силами своей души, и пишу и обдумываю, как еще никогда не писал и не обдумывал. Я
счаст ливый и спокойный муж и от ец, не имеющий ни перед кем т айны и никакого
желания, кроме т ого, чт обы все шло по-прежнему…»
В эт ом романе, — эт о была «Война и мир», — т оже прославляет ся семейное счаст ье,
семейные добродет ели, здоровые, прост ые человеческие уст ои; но т очно ли, чт о не
имел он в т у пору «ни перед кем никакой т айны»? В своих дневниках он пишет в эт у пору
нечт о очень т айное:
— Ужасно, ст рашно, бессмысленно связат ь свое счаст ье с мат ериальными условиями
— жена, дет и, здоровье, хозяйст во, богат ст во…
— Где я, т от я, прежний, кот орого я сам любил и знал, кот орый выходит иногда наружу
весь и меня самого радует и пугает ? Я маленький и ничт ожный. И я т акой с т ех пор, как
женился на женщине, кот орую люблю…
Эт а «т айна» прорывает ся иногда и в жизни. Сест ра Соф ьи Андреевны рассказывает в
своих воспоминаниях, чт о произошло однажды с эт им счаст ливым мужем и хозяином:
«Соня сидела наверху у себя в комнат е на полу у ящика комода и перебирала узлы с
лоскут ьями. (Она была в инт ересном положении.) Лев Николаевич, войдя к ней, сказал:
— Зачем т ы сидишь на полу? Вст ань!
— Сейчас, т олько уберу все.
— Я т ебе говорю, вст ань сейчас, — громко закричал он и вышел к себе в кабинет .
Соня не понимала, за чт о он т ак рассердился. Эт о обидело ее, и она пошла в кабинет .
Я слышала из своей комнат ы их раздраженные голоса, прислушивалась и ничего не
понимала. И вдруг я услыхала падение чего-т о, ст ук разбит ого ст екла и крик:
— Уйди, уйди!
Я от ворила дверь. Сони уже не было. На полу лежали разбит ая посуда и т ермомет р,
висевший всегда на ст ене. Лев Николаевич ст оял посреди комнат ы бледный, с
т рясущейся губой. Глаза его глядели в одну т очку… Я побежала к Соне. Она была очень
жалка. Прямо как безумная, все повт оряла: „За чт о? Чт о с ним?“ Она рассказала мне уже
немного погодя:
— Я пошла в кабинет и спросила его: „Левочка, чт о с т обой?“ — „Уйди, уйди!“ — злобно
закричал он. — Я подошла к нему в ст рахе и недоумении, он рукой от вел меня, схват ил
поднос с коф е и чашкой и бросил на пол…
Так мы с Соней никогда и не могли понят ь, чт о вызвало в нем т акое бешенст во…»
«Соня, чт о нам делат ь?» Эт о значило: слишком хорошо нам с т обой, слишком
счаст ливы мы! А через сорок восемь лет после т ого «Соня» жила в вагоне на запасных
пут ях на ст анции Аст апово, и ее не пускали к т ому, у кого она когда-т о спрашивала про
камин, про лошадей, и она, опираясь на руку кого-нибудь из сыновей, ходила под т е
завешанные окна, за кот орыми он умирал, приникала к ним, ст араясь хот ь чт о-нибудь
рассмот рет ь за занавеской, пот ом т ихо брела назад в свой вагон, чт обы опят ь сидет ь и
плакат ь о себе и о «Левочке»… Впоследст вии она рассказывала:
— Пуст или меня к нему, когда он уже едва дышал, неподвижно лежа навзничь, с
закрыт ыми глазами. Я т ихонько на ухо говорила ему с нежност ью, надеясь, чт о он еще
слышит , чт о я все время была т ут , в Аст апове, чт о любила его до конца… Не помню,
чт о я ему говорила, но два глубоких вздоха, как бы вызванные ст рашным усилием,
от вечали мне на мои слова, а зат ем все ст ихло…
Теперь наст упали уже самые последние дни всей долгой прежней жизни Ясной Поляны:
— Через т ри дня дом совсем мерт вый будет … Все уедут …
Эт от белый дом со ст еклянной верандой и низким крыльцом уже начинал походит ь на
музей, писал Ксюнин.
В опуст евших комнат ах смот рят со ст ен его проникающие в душу глаза.
В кабинет е и в спальне все заст ыло с т ой ночи, когда он ушел, в полной
неприкосновенност и: подсвечник с догоревшей свечой и розет кой, окапанной
ст еарином, два яблока, подушка на диване, где он отдыхал, кресло, на кот ором около
письменного ст ола любила сидет ь Соф ья Андреевна, шахмат ы, т ри его карт очки в
разных возраст ах и от крыт ый на дне его смерт и «Круг чт ения».
— Седьмого ноября. «Смерт ь ест ь начало другой жизни». Монт ень.
-21-
На пост ели в спальне его любимая подушечка, вышит ая монахиней Марией. Рядом на
ст олике звонок, круглые ст аринные часы, свеча, спички, несколько коробочек с
лекарст вами. Над пост елью порт рет Тат ьяны Львовны. В одном углу умывальник, в
другом круглый ст олик с граф ином воды, на полу седло. По ст енам порт рет ы — его от ца
в военной ф орме, его умершей дочери Марии и два порт рет а Соф ьи Андреевны; на
одном она, еще совсем юная, удивит ельно хороша. В прост енке между окнами зеркало,
из окон, по широкой аллее, от крывает ся вид в сад, направо на поляне видна ель… Эт а
комнат а особенно мерт ва, и в ней, около пост ели, большой лавровый венок с красными
лент ами и надписью:
— Огласившему пуст ыню жизни криком «Не могу молчат ь».
А в маленькой гост иной рядом с кабинет ом лежит еще одна от крыт ая книга — «Мысли
мудрых людей на каждый день»:
— Седьмого ноября. «Входит е т есными врат ами: ибо широки врат а и прост ранен пут ь,
ведущие в погибель; и многие идут ими: ибо т есны врат а и узок пут ь, ведущие в жизнь, и
немногие находят их». Мат ф ея, VII.
В последние годы своей жизни Соф ья Андреевна казалась высокой, ст ала худа и
немного сгорбилась, была т иха, слаба. И все-т аки каждый день за верст у ходила т уда —
на могилу «Левочки», вечным сном покоившегося в парке на краю оврага, под ст арыми
развесист ыми деревьями: лет ом и осенью каждый день носила на могилу свежие цвет ы,
подолгу сидела над ней на скамейке — и, может быт ь, вспоминала: «Соня, чт о нам
делат ь!»
Она вст рет ила меня, говорит один из посет ивших ее в т у пору, уст ало и со спокойным
дост оинст вом, беседуя, не улыбалась, не возвышала голоса. И эт о т огда сказала она:
— Сорок восемь лет прожила я со Львом Николаевичем, а т ак и не узнала, чт о он был
за человек!
Теперь, когда со времени его смерт и прошла уже целая чет верт ь века, и ко всем
прежним бесчисленным свидет ельст вам и суждениям о нем прибавилось еще великое
множест во новых, вопросы, «чт о он был за человек», почему Соф ья Андреевна «всю
жизнь ходила по ножу» и чт о заст авило его бежат ь, кажут ся уже вполне разрешенными.
Но эт о т олько т ак кажет ся.
— Ст ранно и ст рашно подумат ь, чт о от рождения моего до т рех лет , в т о время, когда
я кормился грудью, когда меня от няли от груди, когда я ст ал ползат ь, ходит ь, говорит ь,
сколько бы я ни искал в своей памят и, я не могу найт и ни одного впечат ления… Когда же
я начался? Когда начал жит ь? И почему мне радост но предст авлят ь себя т огда, а
бывало ст рашно, как и т еперь ст рашно многим, предст авлят ь себя т огда, когда я опят ь
вст уплю в т о сост ояние смерт и, от кот орого не будет воспоминаний, выразимых
словами? Разве я не жил т огда, когда учился смот рет ь, слушат ь, понимат ь, говорит ь,
когда спал, сосал грудь и целовал грудь и смеялся и радовал мою мат ь? Я жил, и
блаженно жил. Разве не т огда я приобрет ал все т о, чем я т еперь живу, и приобрет ал т ак
много, т ак быст ро, чт о во всю ост альную жизнь не приобрел и одной сот ой т ого? От
пят илет него ребенка до меня — т олько шаг. От новорожденного до пят илет него —
ст рашное расст ояние. От зародыша до новорожденного — пучина. А от
несущест вования до зародыша отделяет уже не пучина, а непост ижимост ь. Мало т ого,
чт о прост ранст во, и время, и причина сут ь ф ормы мышления, и чт о сущност ь жизни вне
эт их ф орм, но вся жизнь наша ест ь (все) большее и большее подчинение себя эт им
ф ормам и пот ом опят ь освобождение от них…
Эт о ст роки из его «Первых воспоминаний».
Как никт о и никогда, за все эт и двадцат ь пят ь лет , прошедшие со времени его смерт и,
не обрат ил никакого внимания на т акие изумит ельные во всех от ношениях ст роки,
невозможно понят ь.
Никакого внимания не обрат ил никт о и на дальнейшие ст роки из т ех же «Первых
воспоминаний»:
— При переводе меня вниз к Федору Ивановичу и мальчикам, я испыт ал в первый раз и
пот ому сильнее, чем когда-либо после, т о чувст во, кот орое называют чувст вом долга,
называют чувст вом крест а, кот орый призван нест и каждый человек. Мне было жалко
покидат ь привычное (привычное от вечности), груст но было, поэт ически груст но
-22-
расст ават ься не ст олько с людьми, с сест рой, с няней, с т ет кой, сколько с кроват кой, с
положком, с подушкой, и ст рашна была т а новая жизнь, в кот орую я вст упал. Я ст арался
находит ь веселое в т ой новой жизни, кот орая предст ояла мне: я ст арался верит ь
ласковым речам, кот орыми заманивал меня к себе Федор Иванович, ст арался не видет ь
т ого презрения, с кот орым мальчики принимали меня, меньшого, к себе; ст арался
думат ь, чт о ст ыдно было жит ь большому мальчику с девочками и чт о ничего хорошего
не было в эт ой жизни наверху с няней; но на душе было ст рашно груст но, и я знал, чт о я
безвозврат но т ерял невинност ь и счаст ье, и т олько чувст во собст венного
дост оинст ва, сознание т ого, чт о я исполняю свой долг, поддерживало меня. Много раз
пот ом в жизни мне приходилось переживат ь т акие минут ы на распут ьях жизни, вст упая
на новые дороги. Я испыт ывал т ихое горе о безвозврат ност и ут раченного. Я все не
верил, чт о эт о будет … Но, помню, халат с подт яжкой, пришит ой на спине, кот орый на
меня надели, как будт о от резал меня навсегда от верха, и я т ут в первый раз замет ил не
всех т ех, с кем я жил наверху, но главное лицо, с кот орым я жил и кот орое я не понимал
прежде. Эт о была т ет ушка Тат ьяна Александровна. Помню невысокую, плот ную,
черноволосую, нежную, жалост ливую. Она надевала на меня халат , обнимая,
подпоясывала и целовала, и я видел, чт о она чувст вовала т о самое, чт о и я, чт о жалко,
ужасно жалко, но должно. В первый раз я почувст вовал, чт о жизнь не игрушка, а т рудное
дело, — не т о ли я почувст вую, когда буду умират ь: я пойму, чт о смерт ь или будущая
жизнь не игрушка, а т рудное дело…
Во всей всемирной лит ерат уре нет ничего похожего на эт и ст роки и нет ничего равного
им.
— Подчинение и пот ом опят ь освобождение.
В чем главное от личие одной человеческой жизни от другой? Не в т ой ли или иной
мере ее «подчинения» и «освобождения»? И вот рождает ся человек, кот орый на всю
жизнь запоминает боль, жалост ь, груст ь, испыт анную им на самом пороге «подчинения»,
при переходе «вниз», и вообще нечт о т акое, чт о недост упно обычной человеческой
памят и:
— Вот первые мои воспоминания (кот орые я не умею пост авит ь по порядку, не зная,
чт о было прежде, чт о после, о некот орых даже не знаю, было ли т о во сне или наяву).
Вот они: я связан; мне хочет ся выпрост ат ь руки, и я не могу эт ого сделат ь, и я кричу,
плачу, и мне самому неприят ен мой крик; но я не могу ост ановит ься. Надо мной ст оит ,
нагнувшись, кт о-т о. И все эт о в полут ьме. Но я помню, чт о двое. Крик мой дейст вует на
них; они т ревожат ся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще
громче. Им кажет ся, чт о эт о нужно (т о ест ь чт обы я был связан), т огда как я знаю, чт о
эт о не нужно, и хочу доказат ь им эт о, и я заливаюсь криком, прот ивным для самого
себя, но не неудержимым. Я чувст вую несправедливост ь и жест окост ь не людей, пот ому
чт о они жалеют меня, но судьбы и жалост ь над самим собой. Я не знаю и никогда не
узнаю, чт о эт о т акое было: пеленали ли меня, когда я был грудной, и я выдирал руку, или
эт о пеленали меня уже когда мне было больше года, чт обы я не расчесывал лишаи;
собрал ли я в одно эт о воспоминание, как т о бывает во сне, много впечат лений, но
верно т о, чт о эт о было первое и самое сильное впечат ление жизни. И памят ны мне не
крик мой, не ст радание, но сложност ь, прот иворечивост ь впечат ления. Мне хочет ся
свободы, она никому не мешает , и я, кому сила нужна, я слаб, а они сильны…
«Связывают ». Впоследст вии он будет неуст анно все больше «развязыват ься»,
ст ремит ься назад, к «привычному от вечност и».
— Другое впечат ление — радост ное. Я сижу в корыт е, и меня окружает новый, не
неприят ный запах какого-т о вещест ва, кот орым т рут мое маленькое т ельце. Вероят но,
эт о были от руби и, вероят но, в воде и в корыт е, но новизна впечат ления от рубей
разбудила меня, и я в первый раз замет ил и полюбил свое т ельце с видимыми мне
ребрами на груди и гладкое т емное корыт о, засученные руки няни, и т еплую, парную,
ст ращенную воду, и звук ее, и в особенност и ощущение гладкост и мокрых краев корыт а,
когда я водил по ним ручонками…
Чт о эт о т акое? Многие дивились: «Какал необыкновенная памят ь была у эт ого
человека!» Но эт и почт и ст рашные ст роки говорят вовсе не о памят и в обычном
значении эт ого слова. Если говорит ь о памят и т ак, как о ней обычно говорят , т о т ут ее
-23-
нет : т акой памят и на свет е ни у кого не было и не может быт ь. Чт о же эт о т акое? Нечт о
т акое, с чем рождают ся т олько уже совсем «вырождающиеся» люди: «Я помню, чт о
мириады лет т ому назад я был козленком», — говорил Будда уже совсем ст рашными
словами. И чт о означает наличие т акой «памят и»?
Вскоре после смерт и Толст ого я был в индийских т ропиках. Возврат ясь в Россию,
проводил лет о на ст епных берегах Черного моря. И кое-чт о из т ого, чт о думал и
чувст вовал и в индийских т ропиках, и в лет ние ночи на эт их берегах, под немолчный
звон ночных ст епных цикад, впоследст вии написал:
— Некот орый род людей обладает способност ью особенно сильно чувст воват ь не
т олько свое время, но и чужое, прошлое, не т олько свою ст рану, свое племя, но и
другие, чужие, не т олько самого себя, но и ближнего своего, т о ест ь, как принят о
говорит ь, «способност ью перевоплощат ься», и особенно живой и особенно образной
(чувст венной) «памят ью». Для т ого же, чт обы быт ь в числе т аких людей, надо быт ь
особью, прошедшей в цепи своих предков долгий пут ь многих, многих сущест вований[9]
и вдруг явившей в себе особенно полный образ своего дикого пращура со всей
свежест ью его ощущений, со всей образност ью его мышления и с его огромной
подсознат ельност ью, а вмест е с т ем особью, безмерно обогащенной за свой долгий
пут ь и уже с огромной сознат ельност ью.
— Великий мученик или великий счаст ливец т акой человек? И т о и другое. Проклят ие и
счаст ье т акого человека ест ь его особенно сильное Я, жажда вящего ут верждения
эт ого Я и вмест е с т ем вящее (в силу огромного опыт а за время пребывания в огромной
цепи сущест вований) чувст во т щет ы эт ой жажды, обост ренное ощущение Всебыт ия.
— И вот — поэт ы, художники, свят ые, мудрецы, Будда, Соломон, Толст ой…
— Гориллы в молодост и, в зрелост и ст рашны своей т елесной силой, безмерно
чувст венны в своем мироощущении, беспощадны во всяческом насыщении своей
похот и, от личают ся крайней непосредст венност ью, к ст арост и же ст ановят ся
нерешит ельны, задумчивы, скорбны, жалост ливы… Сколько можно насчит ат ь в
царст венном племени свят ых и гениев т аких, кот орые вызывают на сравнение их с
гориллами даже по наружност и! Всякий знает бровные дуги Толст ого, гигант ский рост и
бугор на черепе Будды, падучую болезнь Магомет а, т е припадки ее, когда ангелы в
молниях от крывали ему «т айны и бездны неземные» и «в мановение ока» (т о ест ь вне
всяких законов времени и прост ранст ва) переносили из Медины в Иерусалим — на
Камень Мориа, «непрест анно размахивающийся между небом и землей», как бы
смешивающий землю с небом, преходящее с вечным.
— Все подобные им сперва с великой жадност ью приемлют мир, зат ем с великой
ст раст ност ью клянут его соблазны. Все они сперва великие грешники, пот ом великие
враги греха, сперва великие ст яжат ели, пот ом великие раст очит ели. Все они ненасыт ные
рабы Майи — и все от личают ся все возраст ающим с годами чувст вом Всебыт ия и
неминуемого в нем исчезновения…
— Ест ь два рода людей. В одном, огромном, — люди своего, определенного момент а,
жит ейского ст роит ельст ва, делания, люди как бы почт и без прошлого, без предков,
верные звенья т ой Цепи, о кот орой говорит мудрост ь Индии: чт о им до т ого, чт о т ак
ст рашно ускользают в безграничност ь и начало и конец эт ой Цепи? А в другом, малом,
не т олько не делат ели, не ст роит ели, а сущие разорит ели, уже познавшие т щет у
делания и ст роения, люди мечт ы, созерцания, удивления себе и миру, люди т ого
«умст вования», о кот ором говорит Екклезиаст , — люди, уже вт айне от кликнувшиеся на
древний зов: «Выйди из Цепи!» — уже жаждущие раст ворит ься, исчезнут ь во Всеедином
и вмест е с т ем еще лют о ст раждущие, т оскующие о всех т ех ликах, воплощениях, в коих
пребывали они, особенно же о каждом миге своего наст оящего. Эт о люди, одаренные
великим богат ст вом восприят ий, полученных ими от своих бесчисленных
предшест венников, чувст вующие бесконечно далекие звенья Цепи, сущест ва, дивно (и
не в последний ли раз?) воскресившие в своем лице силу и свежест ь своего райского
праот ца, его т елесност и. От сюда и великое их раздвоение: мука и ужас ухода из Цепи,
разлука с нею, сознание т щет ы ее — и сугубого очарования ею. И каждый из эт их людей
с полным правом может повт орит ь древнее ст енание: «Вечный и Всеобъемлющий! Ты
некогда не знал Желания, Жажды [10]. Ты пребывал в покое, но т ы сам нарушил его: т ы
-24-
зачал и повел безмерную Цепь воплощений, из коих каждому надлежало быт ь все
бесплот нее, все ближе к блаженному Началу. Ныне все громче звучит мне т вой зов:
„Выйди из Цепи! Выйди без следа, без наследст ва, без наследника! Возврат ись ко
мне!“»[11]
Будда был в миру царевичем и недаром «из рода т ех, чья гордост ь вошла в
поговорку»:[12] когда наст ала его брачная пора и со всего царст ва созваны были невест ы
дост ойнейшие и прекраснейшие, он пожелал избрат ь «наилучшую», а на сост язании изза нее с прочими юношами — оказат ься «первейшим», как в силе, т ак и в ловкост и; и все
свои пожелания выполнил: превзошел всех и во всем, каковому превосходст ву ест ь
пример хот я бы в т ом, чт о, пуст ив ст релу из лука, он т ак пуст ил ее, чт о она улет ела за
семь т ысяч миль. И дано ему было и великое супружеское счаст ие и рождение сына,
прекраснейшего в мире; а пот ом — т ри выезда в город и т ри вст речи, зат мившие все
радост и его, дот оле не подозревавшего, чт о ест ь в мире т о, чт о показали ему вст речи:
болезнь, ст арост ь, смерт ь; и т огда пришло ему в сердце решение ост авит ь и жену и
сына, порват ь мирские «шелковые сет и» и бежат ь и из родного дома, и из мира: «Тесна
жизнь в доме, — сказал он себе, — мест о нечист от ы ест ь дом, свобода вне дома! Не
вернусь я к миру, не знал я прежде мира!» В т емную, бурную ночь, дост игнув большой
реки, — переправы в полное от чуждение от мира, — царевич сошел с коня, снял с себя
богат ую одежду, обрезал свои длинные волосы, — знак своего высокого
дост оинст ва, — и, отдав коня конюху, сопровождавшему его до реки, ушел на поиски
«священного спасения»; и испыт ал многие учения, оказавшиеся ложными, и многие
самоист язания, не ведущие к познанию, и, дойдя до предела их, просвет лен был в
рощах Уравеллы дивным и внезапным прозрением, в чем ест ь ист инное освобождение,
спасение от ст раданий мира и от смерт ной погибели в нем, и благовест вовал «как
серебряный колокол, подвешенный к небесному своду»:
— От верзит е уши ваши: освобождение (спасение, избавление) от смерт и найдено!
Он благовест вовал, во многом следуя древней священной мудрост и, говорившей т ак:
Царст во мира сего и царст во смерт и — одно; эт о Искусит ель Мара, он же смерт ь.
Освобождение — в разоблачении духа от его мат ериального одеяния.
Освобождение — в самоот речении. Освобождение — в углублении духа в единое
ист инное быт ие, оно же ест ь Брама-Ат ман, основа всякого быт ия и ист инная сущност ь
человеческого духа. Брама ест ь свойст венное человеку ист инное Я, сущий во мраке
т елесного Ат ман, Единое, Целое, Вечное.
Освобождение — в ст ремлении лишь к Ат ману, к т ому сост оянию, чт о подобно сну, в
кот ором не видишь сновидений и не чувст вуешь никаких желаний.
Человеческое Я ест ь земное воплощение Ат мана, земное проявление его.
Освобожденный, спасенный — т от , кт о познал Ат мана до конца и возвращает ся к
нему, не желая никакого пот омст ва.
VI
Мечт ат ь о счаст ье видет ь его я начал очень рано.
Мальчиком я уже имел некот орое предст авление о нем, но не из чт ений его книг, а по
разговорам у нас в доме. Между прочим, помню, чт о от ец нередко смеялся, рассказывая,
как чит ают «Войну и мир» наши соседи помещики: один чит ает т олько «Войну», а другой
т олько «Мир», — один, чит ая, пропускает все, чт о касает ся войны, а другой — наоборот .
И чувст ва к Толст ому были у меня т огда уже не прост ые. От ец (в молодост и
участ вовавший, как и Толст ой, в обороне Севаст ополя) говорил:
— Я его немного знал. Во время севаст опольской кампании вст речал…
И я смот рел на него во все глаза: живого Толст ого видел!
В ранней молодост и я был совершенно влюблен в него, в т от мной самим созданный
образ, кот орый т омил меня мечт ой увидет ь его наяву. Мечт а эт а была неот ст упная, но
как я мог т огда осущест вит ь ее? Поехат ь в Ясную Поляну? Но с какой ст ат и, с какими
глазами? «Чт о вам угодно, молодой человек?» — спросят меня в Ясной Поляне. И чт о я
от вечу т огда?
-25-
Раз я не выдержал: в один прекрасный лет ний день внезапно приказал оседлат ь своего
верхового «киргиза» и поскакал в Еф ремов, — уездный город Тульской губернии, — в
ст орону Ясной Поляны, до кот орой от нас было не более ст а верст . Но, доскакав до
Еф ремова, испугался, решил обдумат ь дело серьезнее, переночеват ь в Еф ремове — и
всю ночь мучился от смены решений — ехат ь, не ехат ь, — скит ался ночью по городу и
т ак уст ал, чт о, зайдя на рассвет е в городской сад, мерт вым сном заснул на первой
попавшейся скамейке, а проснувшись, и совсем прот резвился, подумал еще немного — и
поскакал назад, домой.
Позднее, ст раст но мечт ая о чист ой, здоровой, «доброй» жизни среди природы,
собст венными т рудами, в прост ой одежде, главное же, опят ь-т аки от влюбленност и в
Толст ого, как художника, я ст ал т олст овцем, — конечно, не без т айной надежды, чт о
эт о даст мне наконец уже как бы несколько законное право увидет ь его и даже, может
быт ь, войт и в число людей, приближенных к нему. И вот , началось мое т олст овское
«послушание».
Я жил т огда в Полт аве, где почему-т о оказалось немало т олст овцев, с кот орыми я
вскоре и сблизился. Тут я узнал, каково было большинст во учеников Толст ого, —
полт авские были т ипичны за некот орыми исключениями, эт о был совершенно
несносный народ.
Я видел «самого» Черт кова. Эт о был высокий, крупный, породист ый человек с
небольшой, очень гордой головой, с холодным и надменным лицом, с яст ребиным,
совсем небольшим и прекрасно сф ормированным носом и с яст ребиными глазами.
Соф ья Андреевна была очень т алант лива художест венно, — т о ли от природы, т о ли
от т ого, чт о прожила т ри чет верт и жизни с Толст ым. Част о она говорила с
необыкновенной мет кост ью. Однажды сказала про какого-т о революционера,
посет ившего Ясную Поляну: «Пришел, сел и сидит . Упорно молчит , неподвижное лицо,
очень черный брюнет , синие очки и кривой глаз». А Черт кова она называла «идолом». Я
видел его всего раз или два и не решаюсь судит ь т очно, чт о он был за человек. Но
впечат ление от него у меня ост алось т акое, чт о лучше и не скажешь: «Идол». Очень
идет к эт ому определенно и следующее воспоминание Александры Львовны:
— Какой задорный вид бывал у от ца, когда он выходил из кабинет а после удачной
работ ы!
Пост упь легкая, бодрая, лицо веселое, глаза смеют ся. Иногда вдруг повернет ся на
одном каблуке или легко и быст ро перекинет ногу через спинку ст ула. Я думаю, всякий
уважающий себя т олст овец пришел бы в ужас от т акого поведения учит еля. Да т акая
резвост ь и не прощалась от цу. Я помню т акой случай. На «председат ельском» мест е,
как оно у нас называлось, сидела мама. По правую ст орону от ец, рядом с ним Черт ков.
Обедали на т еррасе, было жарко, комары не давали покоя. Они носились в воздухе,
пронзит ельно и нудно жужжа, жалили лицо, руки, ноги. От ец разговаривал с Черт ковым,
ост альные слушали. Наст роение было веселое, оживленное, ост рили, смеялись. Вдруг
от ец, взглянув на голову Черт кова, быст рым, ловким движением хлопнул его по лысине.
От налившегося кровью, раздувшегося комара ост алось кровавое пят нышко. Все
расхохот ались, засмеялся и от ец. Но внезапно смех оборвался. Черт ков, мрачно
сдвинув красивые брови, с укоризной смот рел на от ца:
— Чт о вы наделали? — проговорил он. — Чт о вы наделали, Лев Николаевич! Вы
лишили жизни живое сущест во! Как вам не ст ыдно?
От ец смут ился. Всем ст ало неловко…
Первый, кого я узнал в Полт аве, был нект о Клопский, человек довольно извест ный в т о
время среди т олст овцев и даже попавший в герои нашумевшей т огда повест и Каронина
«Учит ель жизни». Эт о был высокий, худой человек в длинных сапогах и в блузе, с узким
серым ликом и бирюзовыми глазами, хит рый нахал и плут , неут омимый болт ун, вечно
всех поучавший, наст авлявший, любивший ошеломлят ь неожиданными выходками,
дерзост ями, словом, всей т ой манерой вест и себя, при помощи кот орой он довольно
сыт но и весело шат ался из города в город. К т олст овцам принадлежал и полт авский
докт ор Александр Александрович Волкеншт ейн, по происхождению и по нат уре
большой барин, кое в чем походивший на Ст иву Облонского из «Анны Карениной». И
вот , явившись в Полт аву, Клопский первым делом от правляет ся к Волкеншт ейну и очень
-26-
скоро попадает через него в полт авские салоны, куда Волкеншт ейн проводит его и с
«идейной» целью, как проповедника, и прост о для забавы, как курьезную ф игуру, и где
Клопский говорит , например, т ак:
— Да, да, вижу, как вы живет е: лжет е да конф ет ами закусывает е, да идолам своим по
церквам, кот орые уже давно пора на воздух взорват ь, молебны служит е! И когда т олько
вообще кончат ся все т е нелепост и и мерзост и, в кот орых т онет мир? Вот , скажем, ехал
я сюда из Харькова. Приходит человек, называемый почему-т о кондукт ором, и говорит :
«Ваш билет ». Я его спрашиваю: «А чт о эт о значит , какой, собст венно, билет ?»
От вечает : «Но билет , по кот орому вы едет е?» А я ему опят ь свое: «Позвольт е я не по
билет у, а по рельсам еду». — «Значит , говорит , у вас билет а нет ?» — «Конечно, говорю,
нет у». — «В т аком случае мы вас на следующей ст анции высадим». — «Прекрасно,
говорю, эт о ваше дело, а мое дело ехат ь». На следующей ст анции дейст вит ельно
являют ся: «Пожалуйт е выходит ь». — «Но зачем же, говорю, выходит ь, мне и т ут
хорошо». — «Тогда мы вас выведем». — «Выведет е? Но я не пойду». — «Тогда
выт ащим, вынесем». — «Чт о ж, выносит е, эт о ваше дело». И вот , меня дейст вит ельно
т ащат : несут на руках, на диво всей почт енной публике, два рослых бездельника, два
мужика, кот орые с гораздо большей пользой могли бы землю пахат ь!
Таков был Клопский. Прочие были в другом роде, но т оже хороши. Эт о были брат ья Д.,
севшие на землю под Полт авой, люди необыкновенно скучные, т упые и
самомнит ельные, хот я с виду весьма смиренные, зат ем нект о Леонт ьев, щуплый и
маленький молодой человек, болезненной и редкой красот ы, бывший паж, т оже
мучивший себя мужицким т рудом и т оже лгавший себе и другим, чт о он очень счаст лив
эт им, зат ем громадный еврей, похожий на мат ерого русского мужика, ст авший
впоследст вии извест ным под именем журналист а Тенеромо, державшийся всегда с
необыкновенной важност ью и снисходит ельност ью к прост ым смерт ным, нест ерпимый
рит ор, соф ист , занимавшийся бондарным ремеслом. К нему-т о под начало и попал я.
Он-т о и был мой главный наст авник, как в «учении», т ак и в жизни т рудами рук своих: я
был у него подмаст ерьем, учился набиват ь обручи. Для чего мне нужны были эт и
обручи? Для т ого опят ь-т аки, чт о они как-т о соединяли меня с Толст ым, давали мне
т айную надежду когда-нибудь увидат ь его, войт и в близост ь с ним. И, к великому моему
счаст ью, надежда эт а вскоре совершенно неожиданно оправдалась. Вскоре вся
«брат ия» смот рела на меня уже как на своего, и Волкеншт ейн — эт о было в самом
конце девяност о т рет ьего года — вдруг пригласил меня ехат ь с ним сперва к «брат ьям»
в Харьковскую губернию, к мужикам села Хилково, — принадлежавшего извест ному
т олст овцу князю Хилкову, — а зат ем в Москву, к самому Толст ому.
Трудное эт о было пут ешест вие. Ехали мы в т рет ьем классе, с пересадками, все норовя
попадат ь в вагоны наиболее прост онародные, ели «безубойное», т о ест ь черт знает
чт о, хот я Волкеншт ейн иногда и не выдерживал, вдруг бежал к буф ет у и с ст рашной
жадност ью глот ал одну за другой две-т ри рюмки водки, закусывая и обжигаясь
пирожками с мясом, а пот ом пресерьезно говорил мне:
— Я опят ь дал волю своей похот и и очень ст радаю от эт ого, но все же борюсь с собой
и все же знаю, чт о не пирожки владеют мной, а я ими, я не раб их, хочу — ем, хочу — не
ем…
Трудно было ехат ь пот ому больше всего, чт о я сгорал от нет ерпения поскорей
попаст ь в Москву, нам же, видит е ли, непременно надо было ехат ь с плохими поездами,
а не со скорыми, не с курьерскими, зат ем пожит ь с хилковскими «брат ьями», войт и в
личное общение с ними и «укрепит ь» и себя и их эт им общением на пут ях «доброй»
жизни. Мы т ак и сделали — пожили у хилковских мужиков, кажет ся, дня т ри или чет ыре, и
я возненавидел за эт и дни эт их богат ых, благочест ивых, благих на вид мужиков, ночевки
в их избах, их пироги с начинкой из карт оф еля, их псалмопение, их рассказы про их
непрест анную и лют ую борьбу «с попами и начальниками» и буквоедские споры о
Писании ист инно всеми силами души. Наконец, первого января, мы т ронулись дальше.
Помню, я проснулся в т от день с т акой радост ью, чт о совсем забылся и брякнул: «С
Новым годом, Александр Александрович!» — за чт о и получил от Александра
Александровича жест очайший нагоняй: чт о эт о значит — Новый год, понимаю ли я,
какую бессмыслицу повт оряю я? Однако не до т ого мне было т огда. Я слушал и думал:
-27-
прекрасно, прекрасно, все эт о сущий вздор, — завт ра вечером мы будем в Москве, а
послезавт ра я увижу Толст ого… И т ак оно и случилось.
Волкеншт ейн кровно обидел меня: поехал к Толст ому сию же минут у после т ого, как
мы добрались до московской гост иницы, а меня с собой не взял: «Нельзя, нельзя, надо
предупредит ь Льва Николаевича, я предупрежу, предупрежу», — и убежал. Вернулся же
домой очень поздно и даже ничего не рассказал о своем визит е, т олько поспешно кинул
мне: «Я т очно живой воды напился!» — причем я совершенно безошибочно определил
по запаху от него, чт о он, после живой воды, пил еще и шамберт ен, зат ем, очевидно,
чт обы доказат ь, чт о не он раб шамберт ена, а шамберт ен его раб. Хорошо было т олько
т о, чт о Толст ого он все-т аки предупредил, хот я я даже и на эт о мало надеялся: очень
милый, но уж очень легкомысленный человек был эт от слегка женоподобный,
полнеющий, красивый брюнет . На другой день вечером я, вне себя, побежал наконец в
Хамовники…
Как рассказат ь все последующее?
Лунный морозный вечер. Добежал, ст ою и едва перевожу дыхание. Кругом глушь и
т ишина, пуст ой лунный переулок. Передо мной ворот а, раскрыт ая калит ка, снежный
двор. В глубине, налево, деревянный дом, некот орые окна кот орого красноват о
освещены. Еще левее, за домом, — сад, и над ним т ихо играющие разноцвет ными
лучами сказочно-прелест ные зимние звезды. Да и все вокруг сказочное. Какой особый
сад, какой необыкновенный дом, как т аинст венны и полны значения эт и освещенные
окна: ведь за ними — Он! И т акая т ишина, чт о слышно, как колот ит ся сердце — и от
радост и, и от ст рашной мысли: а не лучше ли поглядет ь на эт от дом и бежат ь назад?
От чаянно кидаюсь наконец во двор, на крыльцо дома и звоню. Тот час же от воряют — и
я вижу лакея в плохоньком ф раке и свет лую прихожую, т еплую, уют ную, с шубками и
шубами на вешалке, среди кот орых резко выделяет ся ст арый полушубок. Прямо передо
мной крут ая лест ница, крыт ая красным сукном. Правее, под нею, заперт ая дверь, за
кот орой слышны гит ары и веселые молодые голоса, удивит ельно беззабот ные к т ому,
чт о они раздают ся в т аком совершенно необыкновенном доме.
— Как прикажет е доложит ь?
— Бунин.
— Как-с?
— Бунин.
— Слушаю-с.
И лакей убегает наверх и, к моему удивлению, т от час же, вприпрыжку, бочком,
перехват ывая рукой по перилам, сбегает назад:
— Пожалуйт е обождат ь наверх, в залу…
А в зале я удивляюсь еще больше: едва вхожу, как в глубине ее, налево, т от час же, не
заст авляя меня ждат ь, от крывает ся маленькая дверка, и из-за нее быст ро, с неуклюжей
ловкост ью выдергивает ноги, выныривает , — ибо за эт ой дверкой было две-т ри
ст упеньки в коридор, — кт о-т о большой, седобородый, слегка как будт о кривоногий, в
широкой, мешковат о сшит ой блузе из серой бумазеи, в т аких же шт анах, больше
похожих на шаровары, и в т упоносых башмаках. Быст рый, легкий, ст рашный,
ост роглазый, с насупленными бровями. И быст ро идет прямо на меня, — меж т ем как я
все-т аки успеваю замет ит ь, чт о в его походке, вообще во всей посадке, ест ь какое-т о
сходст во с моим от цом, — быст ро (и немного приседая) подходит ко мне, прот ягивает ,
вернее, ладонью вверх бросает большую руку, забирает в нее всю мою, мягко жмет и
неожиданно улыбает ся очароват ельной улыбкой, ласковой и какой-т о вмест е с т ем
горест ной, даже как бы слегка жалост ной, и я вижу, чт о эт и маленькие серо-голубые
глаза вовсе не ст рашные и не ост рые, а т олько по-звериному зоркие. Легкие и жидкие
ост ат ки серых (на концах слегка завивающихся) волос по-крест ьянски разделены на
прямой пробор, очень большие уши сидят необычно высоко, бугры бровных дуг
надвинут ы на глаза, борода, сухая, легкая, неровная, сквозная, позволяет видет ь слегка
выст упающую нижнюю челюст ь…
— Бунин? Эт о с вашим бат юшкой я вст речался в Крыму? Вы чт о же, надолго в Москву?
Зачем? Ко мне? Молодой писат ель? Пишит е, пишит е, если очень хочет ся, т олько
помнит е, чт о эт о никак не может быт ь целью жизни… Садит есь, пожалуйст а, и
-28-
расскажит е о себе…
Он заговорил т ак же поспешно, как вошел, мгновенно сделав вид, будт о не замет ил
моей пот ерянност и, и т оропясь вывест и меня из нее, от влечь от нее меня.
Чт о он еще говорил?
Все расспрашивал:
— Холост ы? Женат ы? С женщиной можно жит ь т олько как с женой и не ост авлят ь ее
никогда… Хот ит е жит ь прост ой, т рудовой жизнью? Эт о хорошо, т олько не насилуйт е
себя, не делайт е мундира из нее, во всякой жизни можно быт ь хорошим человеком…
Мы сидели возле маленького ст олика. Довольно высокая ст аринная ф аянсовая лампа
мягко горела под розовым абажуром. Лицо его было за лампой, в легкой т ени, я видел
т олько мягкую серую мат ерию его блузы, да его крупную руку, к кот орой мне хот елось
припаст ь с вост орженной, ист инно сыновней нежност ью, да слышал его ст арческий,
слегка альт овый голос, с характ ерным звуком несколько выдающейся челюст и… Вдруг
зашуршал шелк, я взглянул, вздрогнул, поднялся: из гост иной плавно шла крупная и
нарядная, сияющая черным шелковым плат ьем, черными волосами и живыми, сплошь
т емными глазами дама:
— Леон, — сказала она, — т ы забыл, чт о т ебя ждут …
И он т оже поднялся и с извиняющейся, даже как бы виноват ой улыбкой, глядя мне
прямо в лицо своими маленькими глазами, в кот орых все была какая-т о т емная груст ь,
опят ь забрал мою руку в свою:
— Ну, до свидания, до свидания, дай вам бог, приходит е ко мне, когда опят ь будет е в
Москве… Не ждит е многого от жизни, лучшего времени, чем т еперь у вас, не будет …
Счаст ья в жизни нет , ест ь т олько зарницы его — ценит е их, живит е ими…
И я ушел, убежал и провел вполне сумасшедшую ночь, непрерывно видел его во сне с
разит ельной яркост ью, в какой-т о дикой пут анице…
Возврат ясь в Полт аву, я писал ему и получил от него несколько ласковых от вет ных
писем. В одном из них он опят ь дал мне понят ь, чт о не ст оит мне т ак уж ст арат ься быт ь
т олст овцем, но я все-т аки не унимался: обручи набиват ь бросил, но ст ал т орговат ь
книжками «Посредника», — московского т олст овского издат ельст ва, — завел
полт авское отделение его. Да, как эт о ни ст ранно, я когда-т о т орговал: когда-т о в
Полт аве была лавочка, внут ри кот орой очень хорошо пахло новыми т есовыми полками
и лежащими на них новыми книжками и брошюрками, а над входом висела вывеска:
«Книжный магазин Бунина». Я служил т огда в полт авской земской управе, был ее
библиот екарем, сидел в сводчат ом полуподвальном зале, в глубокие окна кот орого
глядел ст арый сад управы. Там я, один, в т иши, чит ал, писал ст ихи, порой работ ал над
сост авлением очерков (о борьбе с вредными насекомыми, об урожае хлебов и т рав),
кот орые мне заказывало ст ат ист ическое бюро, бывшее при управе, и сост авил, кст ат и
сказат ь, ст олько, чт о, если бы собрат ь их т еперь, к сочинениям моим прибавилось бы
еще т ри-чет ыре порядочных т ома. Так я проводил время до обеда. А после обеда шел в
свой книжный магазин и ждал т ам покупат елей, жаждущих т олст овского просвещения.
Покупат елей, однако, не было, и вот я, чт обы хот ь как-нибудь способст воват ь
распрост ранению эт ого просвещения, ст ал бесплат но раздават ь некот орые брошюрки
«Посредника» управским ст орожам. Когда же и из эт ого не вышло ничего пут ного, —
например, один ст орож, кот орому я дал брошюрку о вреде курения, сказал мне вскоре
после т ого, чт о вся брошюрка эт а пошла у него на т ют юн, на цигарки, — я решился на
более смелое дело: ст ал иногда, пользуясь свободой своей службы, от правлят ься в
ст ранст вия по губернии, т орговат ь «Посредником» по ярмаркам, по базарам, где и был
однажды задержан урядником «на предмет сост авления прот окола за т орговлю без
законного на т о разрешения», каковой прот окол, конечно, повлек за собой через
некот орое время судебное преследование. Преследование оказалось довольно сурово:
меня приговорили к т рем месяцам т юремного заключения, и я был, понят но, очень рад,
чт о наконец-т о и мне удаст ся «пост радат ь». Однако и т ут преследовала меня неудача:
сидет ь в т юрьме мне не пришлось, — я попал под всемилост ивейший маниф ест по
случаю восшест вия на прест ол нового императ ора и т аким манером от ст раданий был
насильст венно избавлен.
Бросив т орговлю (в кот орой я т ак запут ал счет ы, несмот ря на их малые размеры, чт о
-29-
порою подумывал повесит ься от ст ыда, от беспомощност и), я переехал на жит ельст во
в Москву, но и т ам все еще пыт ался уверит ь себя, чт о я брат и единомышленник
руководит елей «Посредника» и т ех, чт о пост оянно т орчали в его помещении, наст авляя
друг друга насчет «доброй жизни».
Там-т о я и видел его еще несколько раз. Он т уда иногда заходил, вернее, забегал (ибо
он ходил удивит ельно легко и быст ро) и, не снимая полушубка, сидел час или два, со
всех ст орон окруженный «брат ией», делавшей ему порою т акие вопросы:
— Лев Николаевич, но чт о же я должен был бы делат ь, неужели убиват ь, если бы на
меня напал, например, т игр?
Он в т аких случаях т олько смущенно улыбался:
— Да какой же т игр, от куда т игр? Я вот за всю жизнь не вст рет ил ни одного т игра…
Сыновей его я в т у пору еще никого не знал и не видал. Дочерей видел. Однажды
вечером заст ал в «Посреднике» и его, и их, всех т рех: Таню, ст аршую, Машу, среднюю, и
Сашу, младшую. Он сидел возле большого деревянного ст ола, занимавшего середину
комнат ы и освещенного сверху висячей лампой, зябко ежился, запуст ив руки в рукава
своего ст арого нагольного полушубка и положив их на ст ол, и слегка хмурился, слушая
ст оявших вокруг и чт о-т о говоривших сот рудников «Посредника», из кот орых резко
выделялись двое: один небольшой, широкоплечий, широкоскулый, похожий на сельского
учит еля, в серой блузе и в валенках, с ост рым, сумасшедшим взглядом за очками, другой
высокий, ст ройный, ст раст но-мрачный красавец с черно-синими волосами и
совершенно безумным, экст ат ическим выражением смуглого, худого лица. А они все
сидели на диване в углу и прист ально смот рели от т уда блест ящими молодыми глазами.
Когда я присел к ст олу, они с любопыт ст вом ст али глядет ь на меня, начали чт о-т о
шепт ат ь друг другу и смеят ься: живо и насмешливо взглянут на меня, чт о-т о т ихо
скажут одна другой и покат ят ся со смеху. Я недоумевал: в чем дело, чт о смешного
нашли они во мне? И ст ал краснет ь, делат ь вид, чт о не замечаю их, как вдруг он быст ро
взглянул на меня, весело улыбнулся и, не оборачиваясь, ст рого и шут ливо крикнул:
— Перест аньт е смеят ься!
Вспоминаю еще, как однажды я сказал ему, желая сказат ь прият ное и даже слегка
подольст ит ься:
— Вот всюду возникают т еперь эт и общест ва т резвост и…
Он сдвинул брови:
— Какие общест ва?
— Общест ва т резвост и…
— То ест ь эт о когда собирают ся, чт обы водки не пит ь? Вздор. Чт обы не пит ь, незачем
собират ься. А уж если собират ься, т о надо пит ь. Все вздор, ложь, подмена дейст вия
видимост ью его…
А на дому я был у него еще т олько один раз. Меня провели через залу, где я когда-т о
впервые сидел с ним возле милой розовой лампы, пот ом в эт у маленькую дверку, по
ст упенькам за ней и по узкому коридору, и я робко ст укнул в дверь направо.
— Войдит е, — от вет ил ст арческий альт овый голос.
И я вошел и увидал низкую, небольшую комнат у, т онувшую в сумраке от железного
щит ка над ст аринным подсвечником в две свечи, кожаный диван возле ст ола, на
кот ором ст оял эт от подсвечник, а пот ом и его самого, с книгой в руках. При моем входе
он быст ро поднялся и неловко, даже, как показалось мне, смущенно бросил ее в угол
дивана. Но глаза у меня были мет кие, и я увидел, чт о чит ал он, т о ест ь перечит ывал (и,
вероят но, уже не в первый раз, как делаем эт о и мы, грешные) свое собст венное
произведение, т олько чт о напечат анное т огда, — «Хозяин и работ ник». Я, от
восхищения перед эт ой вещью, имел бест акт ност ь издат ь вост орженное восклицание.
А он покраснел, замахал руками:
— Ах, не говорит е! Эт о ужас, эт о т ак ничт ожно, чт о мне по улицам ходит ь ст ыдно!
Лицо у него было в эт от вечер худое, т емное, ст рогое: незадолго перед т ем умер его
семилет ний Ваня. И после «Хозяина и работ ника» он т от час заговорил о нем:
— Да, да, милый, прелест ный мальчик был. Но чт о эт о значит — умер? Смерт и нет , он
не умер, раз мы любим его, живем им!
Вскоре мы вышли и пошли в «Посредник».
-30-
Была черная март овская ночь, дул весенний вет ер, раздувая огни ф онарей. Мы
бежали наискось по снежному Девичьему Полю, он прыгал через канавы, т ак чт о я едва
поспевал за ним, и опят ь говорил — от рывист о, ст рого, резко:
— Смерт и нет у, смерт и нет у!
Через несколько лет после эт ого я видел его еще раз. Как-т о в ст рашно морозный
вечер, среди огней за сверкающими, обледенелыми окнами магазинов, шел в Москве по
Арбат у — и неожиданно ст олкнулся с ним, бегущим своей пружинной походкой прямо
навст речу мне. Я ост ановился и сдернул шапку. Он сразу узнал меня:
— Ах, эт о вы! Здравст вуйт е, здравст вуйт е, надевай-т е, пожалуйст а, шапку… Ну, как,
чт о, где вы и чт о с вами?
Ст арческое лицо его т ак заст ыло, посинело, чт о имело совсем несчаст ный вид. Чт о-т о
вязаное из голубой песцовой шерст и, чт о было на его голове, было похоже на
ст арушечий шлык. Большая рука, кот орую он вынул из песцовой перчат ки, была
совершенно ледяная. Поговорив, он крепко и ласково пожал мою, опят ь глядя мне в
глаза горест но, с поднят ыми бровями:
— Ну, Христ ос с вами, Христ ос с вами, до свидания…
VII
Не помню, в каком именно году видел я его в зимний вечер в Москве на Арбат е. О чем
мы говорили, т оже не помню. Помню т олько, чт о во время эт ого корот кого разговора он
спросил меня, пишу ли я чт о-нибудь? Я от вет ил:
— Нет , Лев Николаевич, почт и не пишу. И все, чт о прежде писал, кажет ся т еперь т аким,
чт о лучше и не вспоминат ь.
Он оживился:
— Ах, да, да, прекрасно знаю эт о!
— Да и нечего писат ь, — прибавил я.
Он посмот рел на меня как-т о нерешит ельно, пот ом т очно вспомнил чт о-т о.
— Как же т ак нечего? — спросил он. — Если нечего, напишит е т огда, чт о вам нечего
писат ь и почему нечего. Подумайт е, почему именно нечего, и напишит е. Да, да,
попробуйт е сделат ь т ак, — сказал он т вердо.
Так видел я его последний раз. Част о пот ом говорил себе: непременно надо хот ь
однажды увидат ь еще, ведь, т ого гляди, эт о ст анет невозможно, — и все не решался
искат ь новой вст речи. Все думал: зачем я ему? Когда разнеслась вест ь, чт о его уже нет
на свет е, я был в Пет ербурге. Тот час подумал: ехат ь, увидат ь его еще раз, хот ь в
гробу! — но удержало какое-т о необъяснимое чувст во: нет , эт ого не надо.
Я вскоре возврат ился в Москву. Там т олько и было разговору, чт о о нем. Те, чт о были
на его похоронах, рассказывали, «какое эт о было удивит ельно грандиозное зрелище,
ист инно народное, несмот ря на все меры, предпринят ые правит ельст вом, дабы
помешат ь ему быт ь т аким», как везли т ело со ст анции Аст апово на Козлову Засеку, как,
в сопровождении огромной т олпы, на руках несли гроб по полям к Ясной Поляне, и я рад
был, чт о ничего эт ого не видел собст венными глазами: хоронили его «благодарные
крест ьяне», хоронила «ст уденческая молодежь» и «вся русская передовая
инт еллигенция», — общест венные деят ели, адвокат ы, докт ора, журналист ы, — люди,
чуждые ему всячески, восхищавшиеся т олько его обличениями церкви и правит ельст ва
и на похоронах испыт ывавшие в глубине душ даже счаст ье: т от экст аз т еат ральност и,
чт о всегда охват ывает «передовую» т олпу на всяких «гражданских» похоронах, в
кот орых всегда ест ь некот орый революционный вызов и эт о радост ное сознание, чт о
вот наст ал т акой миг, когда никакая полиция не смеет ничего т ебе сделат ь, когда чем
больше эт ой полиции, принужденной т ерпет ь «огромный общест венный подъем», т ем
лучше…
В т е дни нам уже ст ало извест но с дост ат очной т очност ью, — от Сергея Львовича,
ст аршего его сына, пост оянно жившего в Москве и т олько чт о вернувшегося из Ясной
Поляны, — чт о именно «переполнило чашу т ерпения Льва Николаевича» и как он бежал.
Все эт о было т о самое, чт о впоследст вии ст олько раз описывали и чт о Сергей Львович
узнал от Александры Львовны. И я помню, как я, слушая, минут а за минут ой переживал в
-31-
воображении эт у ночь с 27 на 28 окт ября: ведь эт а ночь была еще т ак близка, ведь с
эт ой ночи прошло т огда всего две недели…
Говорили общеизвест ное т еперь: бежал пот ому, чт о за последний год был особенно
замучен женой и некот орыми сыновьями из-за слухов, чт о написал завещание, в
кот ором от казался от авт орских прав уже на все свои сочинения. Говорили, чт о Соф ья
Андреевна с психопат ической наст ойчивост ью добивалась узнат ь, правда ли, чт о
сущест вует т акое завещание, — она уже давно чувст вовала, чт о вокруг нее происходит
чт о-т о т айное, чт о Лев Николаевич с Александрой Львовной ведут какие-т о
сокровенные дела: имеют какие-т о письменные и уст ные переговоры с Черт ковым и его
помощниками, где-т о видят ся с ними, прячут от нее какие-т о бумаги и новые дневники
Льва Николаевича… Целью ее жизни ст ала с т ех пор слежка за ним, искание по дому
эт их бумаг и дневников…
Александра Львовна проснулась в ночь с 27 на 28 окт ября от его легкого ст ука в дверь
и услыхала его прерывающийся голос: «Саша, я сейчас уезжаю». Он ст оял в своей серой
блузе, со свечой в руке, и лицо у него («розовое») было «свет ло, прекрасно и полно
решимост и». Сергей Львович рассказывал: от ец весь дрожал, как попало собираясь при
помощи Александры Львовны в дорогу, — «т олько самое необходимое, Саша, да
карандаши и перья, и никаких лекарст в!» — руки его прыгали, зат ягивая ремни
чемодана… Пот ом он побежал на конюшню будит ь работ ников, велел запрягат ь
лошадей. Ночь была сырая, холодная и непроглядная, он в т емнот е заблудился, попал в
какие-т о куст ы, чут ь не выколол глаз, пот ерял шапку… Вернувшись в дом и надев
другую, опят ь побежал, свет я себе элект рическим ф онариком, в конюшню, ст ал
помогат ь запрягат ь и, все больше дрожа от ст раха, чт о вот -вот проснет ся Соф ья
Андреевна, едва мог надет ь на лошадь уздечку, пот ом обессилел: бросил помогат ь,
от ошел в угол карет ного сарая, слабо освещенного огарком свечки, и в полном
изнеможении сел на чт о-т о в полут ьме… На нем была в эт у ночь ст арая вязаная
шапка, — может быт ь, все т а же самая, в кот орой я видел его на Арбат е, — ст арая
синяя поддевка, ст арые вязаные перчат ки, ст арые калоши… А 7 ноября, уже на
смерт ном ложе, — серая ф ланелевая блуза, серенькие шт аны, серые шерст яные чулки и
ночные т уф ли…
Ужасно было в т о время чит ат ь газет ы с их пошлой т оржест венност ью:
— С 10 часов 7 ноября разрешили входит ь в т у комнат у, где лежало т ело великого
ст арца, всем желавшим поклонит ься ему. Железнодорожники убрали его ложе вет ками
можжевельника и возложили первый венок с т рогат ельной надписью: «Апост олу любви».
Пот ом ст али приходит ь крест ьяне из соседних деревень, деревенские школьники;
многие родит ели приводили дет ей, чт обы они видели и всю жизнь вспоминали пот ом
лицо великого защит ника всех т рудящихся и обремененных…
— В полдень организовали первую гражданскую панихиду. Толпа пела «вечную
памят ь»…
— На другой день гроб пост авили в т оварный вагон, убранный соломенными венками и
хвойными вет ками, и поезд, переполненный родными и близкими, друзьями и
поклонниками, предст авит елями печат и и общест венност и, медленно т ронулся…
«Приехав в день похорон в Ясную Поляну с журналист ом Поповым, — писал в „Русских
ведомост ях“ поэт Брюсов, — мы пошли к усадьбе пешком… Вот ф рукт овый сад,
насаженный Толст ым, вот крыт ая аллея, где он любил сидет ь от дыхат ь, а вот и рощица,
где вырыт а для него могила… Дальше — т ипичная усадьба деревенских дворян,
прост ой двухэт ажный дом… Во дворе усадьбы — т олпы народу, ст удент ы, курсист ки,
ф от ограф ы… В парке повсюду конные ст ражники и конные казаки… От куда-т о издали
уже слышит ся хоровое пение приближающегося корт ежа:
— Несут !
Корт еж приближает ся. Впереди идут крест ьяне, несущие на древках полот нище, на
кот ором начерт ано: „Лев Николаевич, памят ь о т ом добре, кот орое т ы делал нам,
никогда ее умрет в нас, осирот евших крест ьянах Ясной Поляны“. За ними — прост ой
дубовый гроб, кот орый несут на руках от крыт ым. Еще дальше т ри т елеги с венками…»
Тем же т оном рассказывает ся и дальнейшее:
«В сумерки опят ь раст воряют ся двери дома. И т ихо, медленно выносят гроб.
-32-
Несут сыновья.
Кт о-т о начинает „вечную памят ь“. Пение подхват ывает ся всей т олпой, даже т еми, кт о
никогда в жизни не пел.
В эт у минут у эт от хор — Россия.
— На колени!
И вся т олпа, на всем пут и гроба, опускает ся на колени…»
Попов, о кот ором упоминает Брюсов, был мне знаком. Возврат ясь в Москву, он много
рассказывал мне об эт ом «грандиозном зрелище». Рассказывал и нект о Мерт ваго, т оже
ездивший в Ясную Поляну. Он вечером после похорон сидел на деревне с
яснополянскими мужиками, и мужики все спрашивали:
— Ну вот , мы несли эт у самую вывеску. Чт о ж, будет нам за эт о какое-нибудь
награждение от начальст ва или от граф ини? Ведь мы как ст арались! Целый день на
ногах! Опят ь же на венок пот рат ились.
Попов ужасно возмущался. Подумайт е, как от носился покойный к ним всю жизнь,
сколько и впрямь добра сделал! А как было шест ьдесят лет назад, когда он, еще
юношей, еще до правит ельст венного освобождения крест ьян от крепост ного права, сам
предлагал им волю, и они не поверили бескорыст ност и его намерений, т ак и т еперь
ост алось! Мерт ваго, ст арый помещик, хорошо знавший мужиков, т олько усмехался. Он
рассказывал, как ядовит о говорил один яснополянский мужик:
— Да, хороший был барин покойный граф ! Все, говорит , бывало, т еперь не мое, я
давно все добро жене и дет ям отдал, мне эт о, мол, без надобност и, я т рудящий народ
люблю… А выйдешь т ак-т о на зорьке, еще солнце не показывалось, а уж он шмыг, шмыг
по росе, по опушке своего леса, и т ак шныряет глазами по лесу: нет ли, значит , порубки
где?
— Я его, — рассказывал Мерт ваго, — ст ыдит ь ст ал, уверят ь, чт о эт о он для здоровья
гулял рано по ут рам. Куда т ебе! Мужик ст оял на своем: «Знаем мы эт о здоровье! Нет , уж
т акие зоркие хозяйские глаза были!»
Эт о бегст во из Ясной Поляны, эт а смерт ь на захолуст ной железнодорожной ст анции и
эт и «гражданские» похороны примирили с ним уже все «передовое» русское общест во и
снова вызвали бесконечные т олки о нем.
В пору моей ранней молодост и о нем т оже очень много говорили, но совсем иначе.
Тогда все еще поражались т ем, чт о граф , арист ократ , богач, знаменит ый романист ,
вдруг надел мужицкую одежду, ст ал пахат ь, шит ь сапоги, класт ь печи, обслуживат ь
самого себя. Поражались «Крейцеровой сонат ой» и особенно «Послесловием» к ней,
где человек, произведший на свет т ринадцат ь человек дет ей, вдруг восст ал не т олько
прот ив любви между мужчиной и женщиной, но даже и прот ив продолжения
человеческого рода. Чаще всего говорили, чт о «Крейцерова сонат а» объясняет ся
очень прост о — его ст арчест вом и т ем, чт о он «ненавидит жену». Еще т огда
рассказывал мне Теноромо, будт о Толст ой сказал ему однажды:
— Ненавижу Соф ью Андреевну, да и всех женщин! Умру, положат в гроб, закроют
крышкой, а я вдруг вскочу, скину ее и крикну Соф ье Андреевне: «Ненавижу!»
Тогда жил в т олст овской семье в качест ве учит еля дет ей нект о Лазурский,
впоследст вии проф ессор Новороссийского университ ет а, кот орый рассказывал мне, как
однажды Соф ья Андреевна говорила с ним о «Крейцеровой сонат е», когда вдруг вошел
Толст ой.
— О чем эт о вы? — сказал он. — О любви, о браке? Брак — погибель. Шел человек до
поры, до времени один, свободно, легко, пот ом взял и связал свою ногу с ногой бабы.
Соф ья Андреевна спросила:
— Зачем же т ы сам женился?
— Глуп был, думал т огда иначе.
— Ну, да, т ы ведь пост оянно т ак: нынче одно, завт ра другое, все меняешь свои
убеждения.
— Всякий должен их менят ь, ст ремит ься к лучшим. В браке люди сходят ся т олько
зат ем, чт обы друг другу мешат ь. Сходят ся два чужих человека и на весь век ост ают ся
друг другу чужими. Говорят : муж и жена — параллельные линии. Вздор, — эт о
пересекающиеся линии; как т олько пересеклись, т ак и пошли в разные ст ороны…
-33-
Без конца шли т огда ст раст ные и раздраженные разговоры о его проповеди
«неделания» и «непрот ивления злу». Те, чт о находились в оппозиции всему
государст венному уст ройст ву России и всем дейст виям правит ельст ва, целью своей
жизни ст авившие всяческую дейст венную полит ическую и общест венную борьбу «за
благо народа» и за новое государст венное уст ройст во, счит али его т огда своим очень
опасным, благодаря его имени, врагом: хорошее время выбрал его сият ельст во для
проповеди неделания и непрот ивления, для призывов «удалит ься в келью под елью»
ради спасения грешных душ и т ел от всяких мирских дел и соблазнов! Сидит в лапт ях в
своем роскошном доме, кушает из рук лакея в белых перчат ках — и проповедует свят ую
нищет у и «неделание»! Эт и т олько т огда были на его ст ороне, когда он «обличал». А
другие ненавидели его за его обличения, за борьбу с церковью, за его «глумления» над
т ем пониманием христ ианст ва, кот орое она имела спокон веков. И все рассказывали
одно и т о же — о его «чудачест вах», о резкост и, нелепост и или невежест венност и его
мнений, суждений, о ст раст ност и его нат уры, кот орую он должен бы был т о и дело
смирят ь, о т ех прот иворечиях и слабост ях, чт о были в нем:
— Кт о т ак, как он, осуждал и все еще осуждает людей надменных, гордых,
чест олюбивых, чувст венных, самонадеянных, самоуверенных? А сам во всех эт их
качест вах всех превзошел. Вот уж кт о ист инно пресыт ился в удовлет ворении всяких
своих пороков и ст раст ей и как дьявол обуян гордыней!
— Наслушалась и я в своей молодост и о нем, — рассказывала мне Лопат ина. —
Хорошо помню эт от серый деревянный дом с большим ст арым садом возле Девичьего
Поля, дом граф а Льва Николаевича Толст ого в Хамовническом переулке или, как
выражались короче, в Хамовниках, много говорили т огда об эт ом доме, о его хозяине и
о «т емных»: т ак называл и сам Лев Николаевич и все его домашние т олст овцев,
появлявшихся в хамовническом доме в своих блузах и т уф лях, — сапогов, т о ест ь «кожу
убит ых живот ных» они не носили, — молча сидевших по углам, смот ревших с
вызывающим осуждением, людей угрюмых, нелюдимых, ст рашных на вид, заросших
лохмат ыми бородами и волосами, — их называли еще «дремучими». Не было т огда
дома в Москве, где бы не обсуждали проповедей Толст ого, не бранились по поводу него,
не рассказывали о т ом, как он, в своей бекешке, с седой бородой, с жест кими и умными
глазами под нависшими бровями, пробегает т о т ам, т о здесь по московским улицам и
бульварам, как видят его иногда везущим бочку воды на обледенелых салазках… Мне
т ут вспоминают ся от ношения между ним и Владимиром Соловьевым.
— Было извест но, чт о Лев Николаевич не любит Соловьева и чт о и Соловьев
от зывает ся о нем без особого почт ения. Когда по Москве чит али в рукописи «В чем моя
вера», Соловьев писал проф ессору Карееву: «Здесь Лев Толст ой выпускает свою новую
книгу под названием: „В чем моя вера“. Один мой прият ель, прочит авши ее в коррект уре,
говорит , чт о ничего более наглого и глупого он никогда не чит ал. Сущност ь книги — в
ожест оченной полемике прот ив идеи бессмерт ия души, прот ив церкви, государст ва и
общест венного порядка — все эт о во имя Евангелия. Апост ол Павел называет ся т ам
„полоумным кабалист ом, совершенно исказившим христ ианст во“. Конечно, эт а книга
будет запрещена, чт о не помешает ее распрост ранению в публике, но сделает
невозможным ее опровержение в печат и».
Соловьев спорил с Н. Н. Ст раховым: «С т ем, чт о вы пишет е о Дост оевском и о
Толст ом, я решит ельно не согласен. Некот орая непрямот а и неискренност ь, — т ак
сказат ь, сугубост ь, — была в Дост оевском лишь т ой шелухой, о кот орой вы т ак
прекрасно говорит е, но Дост оевский был способен от брасыват ь эт у шелуху, и т огда под
ней оказывалось много наст оящего и хорошего. А у Толст ого непрямот а и
неискренност ь более глубокие, но я не желаю об эт ом распрост ранят ься: во-первых,
ввиду ваших чувст в к нему, во-вт орых, ввиду Великого Пост а, в-т рет ьих, ввиду
заповеди „не судит е“, кот орую я продолжаю понимат ь в нравст венном, а не в
юридическом смысле… Сегодня я у Фет а виделся с самим Толст ым, кот орый, ссылаясь
на одного немца, а т акже и на основании собст венных соображений, доказывал, чт о
земля не вращает ся вокруг солнца, а ст оит неподвижно и ест ь единст венное нам
извест ное „т вердое“ т ело, солнце же и прочие свет ила сут ь лишь куски свет а, лет ающие
над землей по т ой причине, чт о свет не имеет веса…»
-34-
Тут я т ак и слышу обычный неудержимо разнузданный смех Соловьева…
— Соловьев бывал в Хамовниках, ходил и Лев Николаевич к нему. Соловьев однажды
написал Ст рахову, чт о лично совсем помирился с Толст ым: «Он пришел ко мне
объяснит ь некот орые свои ст ранные пост упки, а зат ем я провел у него целый вечер с
большим удовольст вием, и если он всегда будет т акой, т о буду посещат ь его».
— Пот ом он изложил Толст ому «главный пункт » своего разномыслия с ним. Пункт эт от
был воскресение Христ а. Но сколько было между ними всяких других разномыслии и
вообще различий! Эт а прихожая, эт а лест ница и зал хамовнического дома, сад при эт ом
доме, всегда шумный от говора и смеха молодых Толст ых, эт а блуза Толст ого с
ременным пояском, за кот орый он засовывал руки, его хмурое лицо с незабываемыми
глазами, бесконечные разговоры о т ом, можно ли ест ь мясо, жарит ь коф е и не
безнравст венно ли помогат ь людям деньгами, и большой чайный ст ол, над кот орым
озабоченно хлопот ал молодой лакей, всех называвший сият ельст вами… И эт и
бездомные скит ания Соловьева по номерам и по домам знакомых, его длинная ф игура в
длинном сюрт уке и макф ерлане, его подчеркнут о инт еллигент ский вид с от росшими по
плечам волосами, его пост оянные болезни, пост оянные причаст ия и полное бесст рашие
смерт и… Все было слишком различно! Толст ой ут верждал, чт о вся религиозная
сист ема Соловьева, вся его вера была чист о головной. А Соловьев, сравнивая его с
Дост оевским, говорил о его непрямот е, о его неискренност и…
Впоследст вии я част о вст речался и подружился с Ильей Львовичем. Эт о был веселый,
жизнерадост ный, очень беспут ный и очень т алант ливый по нат уре человек. Он любил
говорит ь об от це, много рассказывал мне о нем. Один его рассказ был замечат елен. Он
еще заст ал в живых чут ь не ст олет нюю няньку от ца, жившую пот ом при от це в его
молодост и и в годы семейной жизни, — эт о она написана под именем Агаф ьи
Михайловны, няньки и друга Левина, — и наконец доживавшую свои последние дни в
яснополянском доме в полном одиночест ве в какой-т о каморке.
— Чт о за ст аруха была, т ы даже и предст авит ь себе не можешь, — рассказывал Илья
Львович. — Лежу, говорит , в своем чуланчике, день и ночь одна-одинешенька, — т олько
часы на перегородке пост укивают . И все домогают ся, все домогают ся: «Кто Ты — что
ты? Кто ты — что ты?» Лежишь, слушаешь и все думаешь, думаешь: кт о ж т ы, в
самом деле, чт о т ы т акое ест ь на свет е? От ец был в совершенном вост орге: да, да,
повт орял он, вот в эт ом и вся шт ука: кт о т ы, чт о т ы?
Но и Илья Львович част о говорил общеизвест ное.
— Ты знаешь, — говорил он мне во время великой войны, — т ы, верно, удивишься, чт о
я т ебе скажу, а я все-т аки думаю, чт о от ец, если бы он был жив т еперь, был бы в глубине
души горячим пат риот ом, желал бы нашей победы над немцами, раз уж начат а эт а
война. Проклинал бы ее, а все-т аки со ст раст ью следил бы за ней. Ведь у него всегда
было семь пят ниц на неделе, его никогда нельзя было понят ь до конца.
— Ты, как все, т оже хочешь сказат ь, чт о он был т ак переменчив, неуст ойчив?
— Да нет , не т о. Я хочу сказат ь, чт о его и до сих пор не понимают , как следует . Ведь он
сост оял из Нат аши Рост овой и Ерошки, из князя Андрея и Пьера, из ст арика
Волконского и Карат аева, из княжны Марьи и Холст омера… Ты знаешь, конечно, чт о
сказал ему Тургенев, прочит ав «Холст омера»? «Лев Николаевич, т еперь я вполне
убежден, чт о вы были лошадью!» — Одним словом, его всегда надо было понимат ь какт о очень сложно…
— Он любил меня, — говорил Илья Львович. — И многое прощал. Знаешь, уехали мы,
молодежь, однажды на охот у в от ъезжее поле и до т ого допились, охот ясь, чт о
выдумали водку зеленями мерзлыми закусыват ь, а ходит ь на чет вереньках, — будт о мы
волки… Ты не можешь себе предст авит ь, как от ец хохот ал, когда я ему эт о пот ом
рассказывал!
Вспоминаю еще, как говорил в т ом же роде нект о Сулержицкий, бывший в т олст овском
доме совсем своим:
— Да, Лев Николаевич непост ижимый человек! Уж он ли не враг всякой военщины! А
вернулся однажды в морозный зимний день с прогулки по Москве и еще из прихожей
закричал мне своим ст арческим голосом: «Слушайт е, каких я сейчас двух юнкеров на
Кузнецком Мост у видел! Боже, чт о за молодцы! Чт о за ф игуры! Какие лит ые шинели до
-35-
самых пят , с разрезом сзади, до самого пояса! Какой рост , свежест ь, сила — редкий
молодой жеребец т ак прекрасен! И вдруг, как нарочно, навст речу им генерал… Если бы
вы видели, как они вдруг, т опнув и звякнув шпорами, мгновенно окаменели, как ударили
руку к околышу и выкат или глаза! Ах, какое великолепие, какая прелест ь!»
VIII
Лопат ина была женщина в некот орых от ношениях замечат ельная, но очень
прист раст ная. Воспроизвожу, однако, в полной т очност и т о, чт о еще рассказывала она
мне о нем, о его родных и близких и о т ой московской среде, к кот орой он принадлежал
и в кот орой она выросла.
И я, как вы, узнала о Толст ом очень рано, еще маленькой девочкой, — рассказывала
она. — В нашей зале с роялью, ст ульями по ст енам и висячими груст ными лампами, —
она т ак и сказала: «груст ными лампами», — от ец мой чит ал его новый роман в «Русском
вест нике» моей мат ери. Долет али отдельные ф разы, и я чувст вовала, как ст ранно
хороши они!
Об Анне Карениной все у нас говорили по целым дням. Наконец Миша Соловьев, брат
Владимира, принес Леве извест ие: «А знаешь? Анна Каренина бросилась под поезд!» Об
эт ом т оже говорили, говорили, спорили, — совсем как о знакомом человеке.
Пот ом однажды зимним солнечным днем нахожу в кабинет е от ца, на полу перед
полками библиот еки, раст репанную книжку в синей оберт ке. Беру в руки и как будт о не
чит аю, а совершенно вижу грязную, изрыт ую дорогу и солдат а в серой шинели, бегущего
с баст иона с двумя ружьями на плечах…
«Севаст опольские рассказы»! Я не могла равнодушно слышат ь даже эт о название. И
когда поехала в первый раз в Крым, как поэт ичен казался Севаст ополь! Он еще весь был
в развалинах. На площадях и улицах с ост овами домов т ак и казалось, чт о солдат ведет
под уздцы т ройку лошадей, оф ицер Михайлов, нат ягивая белую перчат ку, поднимает ся
в гору и по розовому на закат е морю разносят ся звуки шт раусовского вальса, кот орый
оркест р играет на бульваре… От звуков склянок на судах сжималось сердце, и было
жаль, чт о были ночью крупные звезды, а не медленно лет ящие и свет ящиеся на т емном
небе гранат ы…
Еще когда Толст ые жили в Ясной Поляне, о них у нас много говорили. Особенно
московские дамы.
Сидишь, бывало, и слушаешь разговоры родит елей с какой-нибудь гост ьей про
ст радания и т рудност ь жизни Соф ьи Андреевны, «бедной Сони», про т о, как, сообразно
сменявшимся взглядам Льва Николаевича, изменялась вся жизнь ее дет ей: т о
иност ранцы-гувернеры и ст рого-английское воспит ание, т о вдруг русские рубашки, даже
будт о бы лапт и, общест во крест ьянских ребят и полная распущенност ь, а пот ом опят ь
все сначала — англичанки, голые икры и бант ы…
В эт о время в Москве проживала весьма инт ересная и даже замечат ельная семья
граф а Олсуф ьева. Принадлежавшая по своему происхождению и положению (граф был
генерал свит ы государя) к высшей пет ербургской арист ократ ии и ко двору, семья эт а,
вследст вие разных личных обст оят ельст в граф ини Анны Михайловны и перемены ее
полит ических взглядов и умст венных инт ересов, явилась в Москве одним из цент ров,
объединявших ученую и проф ессорскую среду. Там всегда можно было вст рет ит ь
ученых позит ивист ического направления, художников, писат елей. Там бывал и Толст ой,
кот орого граф иня очень любила, — бывал не т ак, как прочие, а как друг, как человек,
близкий по кругу и воспит анию.
В Мерт вом переулке, в огромном особняке, снят ом Олсуф ьевыми для зимних
приездов из подмосковной деревни, я и увидала его впервые.
В большой зале был накрыт длинный ст ол ослепит ельно белой скат ерт ью, и два
лакея, ст арый и молодой, во ф раках, с хлопот ливой озабоченност ью расст авляли на
нем т арелочки с печеньями и т орт ами и раскладывали серебро. В гост иной играли
маленькой компанией в карт ы. И вот он вдруг вошел своей легкой, молодой походкой, в
мягких, беззвучных сапогах, в серой блузе с т онким ремешком-поясом, со своей
большой бородой и непередаваемым, резко-неправильным, совершенно незабываемым
-36-
лицом, с пронзит ельно-ост рыми, умными глазами. И глаза эт и сразу (и уже на всю жизнь)
показались мне жест кими, недобрыми, — т акими, как определял их мой от ец: «волчьи
глаза». Пот ом уже всегда, когда он вдруг входил, мне делалось не по себе и жут ко: будт о
в яркий солнечный день от крыли дверь в т емный погреб. Меня ему предст авили прост о:
«Дочка», — и назвали моего от ца. Он сказал: «Знаю», — и пожал мне руку. А я не верила
себе, чт о вижу его, — т ого, кт о мог написат ь небо над Ауст ерлицем, и Бородино, и мат ь
в «Дет ст ве», и свидание Анны с сыном.
Поздоровавшись с граф иней и со всеми прочими, он т от час же обрат ился к
проф ессору (ест ест веннику) Усову:
— Я вот все хот ел спросит ь вас, Сергей Алексеевич, правда ли, чт о если укусит
бешеная собака, т о человек наверное умрет через шест ь недель?
Усов от вет ил:
— Бывает , чт о умирают через шест ь недель, бывает , чт о через несколько месяцев и
через год, а говорят , и через много лет . Но можно и совсем не умерет ь. Далеко не все
укушенные умирают .
— Ах, как эт о жалко, — с упрямым оживлением сказал Толст ой. — Мне ужасно
нравилась мысль, чт о умирают , эт о удивит ельно хорошо. Укусит собака, и знаешь
наверное, чт о через шест ь недель непременно умрешь, и руби всем правду в глаза,
делай, чт о хочешь… А вы наверное знает е, чт о эт о не т ак? — упрямо спрашивал он.
Сколько раз пот ом при разговорах и спорах Толст ого я слышала эт от упрямый т он, эт у
его манеру говорит ь быст рее собеседника и видела эт и глаза!
У Олсуф ьевых как раз в эт о лет о был переполох: бегала бешеная собака. Собаку никак
не могли поймат ь, — успокоились т олько т огда, когда, наконец, явился однажды урядник
и, выт янувшись и взяв под козырек, от рапорт овал: «Имею чест ь доложит ь вашему
сият ельст ву, чт о собака проследовала к ст анции Подсолнечной». А до т ого
олсуф ьевские мужики ост авались совершенно равнодушны к собаке и не думали о т ом,
чт обы поймат ь и убит ь ее.
— И прекрасно делали! — сказал Толст ой.
И вдруг ст ал прост о, спокойно, ярко рассказыват ь, как в быт ност ь его на Кавказе у него
сбесился легавый щенок Булька, как он лизал и хват ал зубами его сапог…
В нашем кругу пост оянно говорили не т олько о Толст ом, но и о всей т олст овской
семье. Например, первый выезд Тани Толст ой, ее первый бал (кажет ся, у князей
Щербат овых) был предмет ом разговора даже у нас, у моих брат ьев со мной, хот ь я еще
ее не знала. Рассказывали бывшие на эт ом балу о ее прост ом белом плат ье,
восхит ит ельной улыбке, своеобразных, немного резких манерах, не скрывавших милой
заст енчивост и… Помнит ся, эт о был ее единст венный бал. Скоро Лев Николаевич
запрет ил ей выезды на балы. И когда пот ом был как-т о бал у Беклемишевых, она
забралась к ним в самом начале, в прост ом плат ье, — т олько посмот рет ь. Комнат ы, еще
холодные, ярко освещенные и полные запаха цвет ов, пост епенно наполнялись
огромным количест вом московских барышень в воздушных плат ьях, в нарядных
прическах и цвет ах, с меховыми накидками на обнаженных плечах… Таня с
любопыт ст вом разглядывала всех.
— Какие вы все смешные! — наконец сказала она совсем по-т олст овски. — Голые и в
цвет ах!
Я познакомилась с нею т оже у Олсуф ьевых — мы вмест е от ъезжали на масленичной
т ройке от их особняка в Мерт вом переулке, ехали в Покровское-Глебово, где в
оранжерее был пригот овлен чай и музыка для т анцев. Опят ь неожиданно, в бекеше, с
палкой, появился Лев Николаевич, с своими пронзит ельно-жест кими глазами под
нависшими бровями, — проводит ь ехавших, посмот рет ь, с кем села Таня и как она
ведет себя. И эт о всех очень т ронуло, — «т очно совсем обыкновенный человек».
Весной т ого года, — до сих пор помню, на Николу, — выдался удивит ельный день.
После пыли и сухой весенней жары вдруг пролилась первая сильная гроза. Под
водост очные желоба подст авляли кувшины, чт обы умыват ься, а пот ом ослепит ельно
заиграло солнце в нашем маленьком саду с разрушающейся беседкой, в доме у нас
от крыли окна, мелкие почки на деревьях зазеленели, лужи засверкали, и ст арая наша
няня с умилением сказала, выт ирая подоконник: «Эт о Николай Угодник, для скот инки».
-37-
Я была т огда вся охвачена первым чувст вом любви, жизнь казалась мне необычайным,
сделанным мною самой от крыт ием, и я в эт от день от носилась с большим
равнодушием к некот орому волнению в нашем доме: вечером у нас должен был быт ь
Лев Николаевич.
Вечером он, в своей блузе, сидел в нашей чинной гост иной. Прочих гост ей было
немного. Говорили об искусст ве, о т ом, чт о в т о время писал он. Совест но сказат ь, но
мне скоро сделалось скучно, я ушла в сад. Ночь была сырая и свежая, в саду резко пахло
молодым т ополем, небо было чист ое и зеленое. Я никак не могла уйт и из сада. То, чт о я
чувст вовала, казалось мне инт ереснее даже гениальных произведений Толст ого.
Как он был скромен, серьезен, любезен в эт от вечер! За ужином чувст вовалось, чт о
прерванный разговор был долгий, горячий, и все были сдержанно-груст ны и будт о даже
немножко чем-т о обижены. Должно быт ь, перед ужином все убеждали Льва
Николаевича писат ь художест венное. Когда я пришла, один гост ь негромко, волнуясь,
говорил:
— Боже мой, да сами ваши образы… ведь они сама ист ина и красот а! Они от крывают
ист ину больше всех рассуждений и доказат ельст в…
Толст ой от вет ил совсем скромно:
— Покорно вас благодарю… эт о очень прият но… Но ведь эт о все т ак рассуждают .
Эт о ведь и Немирович-Данченко думает , чт о спасает мир своими романами…
Я была дружна с Верочкой Толст ой, дочерью граф а Сергея Николаевича. С ней,
кажет ся, и пришла в первый раз в Хамовники, в московский дом Толст ых.
Дом Толст ых был ст оль инт ересен, чт о быват ь т ам было очень соблазнит ельно. Но
т о т яжелое, чт о было т ам, не искупалось для меня в т о время эт им инт ересом. Все или
почт и все Толст ые были т алант ливы, своеобразны, ост роумны. Но они ни на одну
минут у не забывали, чт о они Толст ые. Я никогда не слыхала, чт обы молодые Толст ые
восхищались какими-нибудь лит ерат урными произведениями, кроме т олст овских. Все и
всех они осуждали, говорили, чт о Тургенева и Гоголя впоследст вии никт о и чит ат ь не
будет : велик т олько Толст ой. А меж т ем, когда ст али вспоминат ь «Севаст опольские
рассказы», Таня вдруг сказала: «Я, правду сказат ь, их не чит ала…»
Большой т олст овский сад в Хамовниках весною звенел смехом, гит арами, цыганскими
песнями. Толст ые были все очень музыкальны. Главный инт ерес молодых и главный
предмет их разговоров была любовь, и говорили они о ней очень вольно, а иногда и
прямо грубо, с т олст овской смелост ью. Кроме т ого, попавший т уда не всегда
чувст вовал себя на мест е, — т ого и гляди, зададут какой-нибудь неприят ный вопрос.
Если, например, придет человек с кривым носом и забудет об эт ом своем недост ат ке,
т о молодые Толст ые напомнят ему об эт ом как раз т огда, когда ему эт о будет
особенно неприят но.
Более других хот елось прост ит ь все эт о Тане, кот орая очаровывала своей
привлекат ельност ью и т алант ливост ью. Она от лично изображала, например, обезьян.
Раз ст рашно испугала меня, неожиданно и судорожно вцепившись мне в волосы, но т ак
смешно защелкала передними зубами и заморгала карими глазами, чт о нельзя было
сердит ься.
Соф ья Андреевна т оже говорила прост о, живо и как бы искренне т акие вещи, кот орых
ни от кого другого услышат ь было нельзя. Говорили как-т о о браке. Она сказала: «Брак,
конечно, грех и падение, искупление его т олько дет и». Однажды расспрашивала она
меня об одной нашей общей знакомой. Я восхищалась ею. Соф ья Андреевна вдруг
сказала: «Ну, да, да, я т ак и знала: восхит ит ельная женщина! А меня вот прославили
дурой по всей России. А кт о ведет весь дом? Кт о всех дет ей на ноги пост авил?» Она не
скрывала, чт о пишет роман, чт о-т о вроде опровержения на «Крейцерову сонат у». Таня,
однако, без всякой почт ит ельност и заявила при ней: «Покуда мы живы, все, чт о пишет
мама, напечат ано не будет ».
Один раз, когда два меньших Толст ых ехали на переэкзаменовку, Лев Николаевич
вышел к ним и сказал: «Пожалуйст а, знайт е, чт о вы мне дост авит е самое большое
удовольст вие, если оба провалит есь». Они не преминули дост авит ь ему эт о
удовольст вие. А Соф ья Андреевна с раздражением говорила: «Господи, посмот ришь, у
самых обыкновенных людей дет и и т алант ливые, и умные, и учат ся. А мой-т о гений каких
-38-
народил!»
Соф ья Андреевна нравилась мне своей высокой, видной ф игурой, черными, гладко
зачесанными
блест ящими
волосами,
подвижным
привлекат ельным
лицом,
выразит ельным крупным рт ом, улыбкой и даже манерой присмат риват ься, щурит ь
большие черные глаза. Наст оящая женщина-мат ь, хлопот ливая, задорная, пост оянно
защищающая свои семейные инт ересы, наседка! Дет и нам рассказывали, как она ездила
к императ рице (хлопот ат ь о снят ии запрещения с «Крейцеровой сонат ы») и как весь их
разговор с императ рицей сосредот очился на дет ях: каждая рассказывала о своих…
Кст ат и, еще о дет ях. Последний сын Соф ьи Андреевны, Ванечка, смерт ь кот орого она
впоследст вии т ак оплакивала, был прелест ен. Живой, с умными т олст овскими глазами, с
т ипичной т олст овской рожицей и милым смехом. Я увидела его в первый раз, когда одна
наша общая с Толст ыми прият ельница забавлялась т ем, чт о бросала его огромную
куклу Тане на руки. Зрелище было ст ранное, — т очно лет ит человек, раскинув руки, и
все со смехом смот рели на эт о. Ванечка улучил минут у, схват ил куклу. «А я не дам! —
вдруг решит ельно заявил он, упрямо и задорно улыбаясь. — Ни за чт о не дам!» И
смот рел на всех глазами волчонка…
Ст арое поколение Толст ых все было очень инт ересно. И граф Сергей Николаевич —
брат Льва Николаевича, и граф иня Мария Николаевна — их сест ра, носили от печат ок
необыкновенно выраженного т олст овского т ипа. Нельзя было их забыт ь, раз увидевши,
и после вст речи лица их т ак и вст авали перед глазами.
Сергей Николаевич, — Володя в «Дет ст ве, от рочест ве и юност и», — семья кот орого
была мне очень близка, был когда-т о замечат ельно красив, судя по порт рет удагеррот ипу в круглой рамке, где он, ст ройный, обольст ит ельный, был изображен в
мундире-каф т ане ст релка императ орской ф амилии. Да и в мое время он еще имел
правильные черт ы, большие т емные глаза, был худ и ст роен. У Марии Николаевны были
т е же резко т олст овские черт ы, резкий рот с сильной челюст ью, большие горячие глаза,
умные и жест кие, в очках (и от т ого даже ст рашные). Видна была в эт их глазах и во всем
ее живом лице и уме сильная духовност ь… и совершенно адовый характ ер.
Сергей Николаевич был женат на цыганке из хора, кажет ся, прост о из т абора: эт о была
т олст ая, маленькая женщина, т ихая, как бы забит ая, привыкшая никогда не возражат ь
мужу и т ихо посмеиват ься на его беспощадные шут ки, религиозная и добрая, всегда с
папироской.
У Сергея Николаевича было т ри дочери, все т ри последоват ельницы своего дяди, т ипа
цыганского, наст ойчивые в своих пост упках и взглядах, резвые и насмешливые. Со
ст аршей, Верочкой, меня связывала долгая дружба.
В его усадьбе, в селе Пирогове, раскинувшемся на берегу реки, усыпанному избами на
огромном прост ранст ве, около ст арого дома и ст арого, совершенно т емного липового
парка с черными аллеями, в крошечной мазанке, выст роенной т олст овцами для т ого,
чт обы на одной десят ине сеят ь вику и проводит ь в жизнь веру Льва Николаевича, я
вст речала прят авшихся от Сергея Николаевича ст ранных людей, здоровых, неуклюжих,
чит авших книжки «Посредника», резонеров, говоривших скучно, сбивчиво и т ак упрямо и
долго, чт о всегда хот елось поскорей уйт и от них. В Пирогове была и усадьба Марии
Николаевны. Мы ездили и к ней, пили чай с крыжовником на ее балконе и говорили. Я
любила ее за ум, и вера у нас была общая: она пот ом ст ала монахиней. Част о
рассказывала она о себе, о брат ьях. У нее была какая-т о пуст ошь с неудобным
названием — Порт очки. Она жаловалась, чт о в молодост и любимым занят ием ее
брат ьев было при гост ях деловит о спрашиват ь ее:
— Как эт о, Машенька, пуст ошь эт а у т ебя? Как она называет ся?
Сергей Николаевич, несмот ря на т о, чт о от лично знал мои убеждения, говорил иногда
при мне:
— Эт о все прекрасно, чт о Левочка внушает мужикам, чт о «Иже Херувимы» — глупост и
и чт о слушат ь попов не надо, эт о все прекрасно. А вот , чт о он говорит им, чт о надо им
всю землю отдат ь, и нат равливает их на помещиков, эт о прест упно, я ему всегда эт о
говорю. Хозяйст во и т ак вест и невозможно, нынешний народ и без т ого развращен
ужасно.
В своем от ношении к Верочке он мне напоминал ст арика Болконского из «Войны и
-39-
мира». Та же любовь к дочери, почт и обожание ее и т о же безжалост ное мучит ельст во.
Говорили они между собой всегда по-английски.
Лев Николаевич нежно любил Марию Николаевну. Но у них пост оянно бывали споры и
ссоры. Когда она приходила к нему, т от час подымался крик, шум, — воображаю, какие
делались лица, какие ст рашные т олст овские глаза! Кончалось т ем, чт о Мария
Николаевна вскакивала и убегала, а он бежал за ней, крича:
— Машенька, прост и меня, Христ а ради!
Зат о бывало и другое: как прост о, мягко, серьезно говорил и спорил он порой, всецело
ст араясь ст ат ь на т очку зрения собеседника!
Как-т о мы с Верочкой пуст ились рассуждат ь о любви и счаст ье, о жизни и морали. Он
вошел в расст егнут ом полушубке и валенках и ст ал расспрашиват ь, о чем мы говорим. Я,
краснея, ст ала объяснят ь:
— Я говорю, чт о в жизни не имеет значения почт и никакая проповедь. Только т о, чт о
человек сам переживет , перечувст вует , перест радает , может убедит ь его…
Он смот рел, присмат ривался, как бы примеряясь, ст араясь чт о-т о сообразит ь.
— Да, эт о главное, надо дейст воват ь примером, — сказал он наконец.
Раз в Хамовниках, среди множест ва гост ей, он подошел ко мне.
— Вы исповедует есь и причащает есь? — вдруг спросил он.
Я знала, чт о все нас слушают , и вдвойне смут илась.
— Да, Лев Николаевич, исповедуюсь и причащаюсь.
Он прист ально посмот рел на меня.
— А Михаил Николаевич, — спросил он про моего от ца, — т оже верующий?
— Да, Лев Николаевич.
— И в церковь ходит ?
— Да.
— И исповедует ся и причащает ся?
— Каждый год.
Он вдруг задумался и ничего не сказал.
Однажды я имела смелост ь пуст ит ься с ним в спор. Он возражал мне, вероят но,
нарочно, но почему-т о сердился. Я продолжала спорит ь, ст ала чувст воват ь, чт о
пут аюсь и делаю вообще глупост ь, побледнела и вдруг вижу знакомые гневные глаза и
слышу его уже совсем запальчивый голос. Наконец я сказала, чт обы прекрат ит ь спор:
— Нет , я с вами не согласна.
Он вдруг замолчал и неприязненно посмот рел на меня.
— Вы ужасно похожи на великого князя
Владимира Александровича, — вдруг сказал он. — Да. Ему раз на заседании Академии
художест в чт о-т о доказали, как дважды два чет ыре, он все выслушал, пот ом взял
звонок: «А я с вами все-т аки не согласен. Закрываю заседание». И позвонил.
Кончив спор, я поспешила уйт и. Когда я была уже на площадке лест ницы, он вдруг
появился передо мной.
— Прост ит е меня, Христ а ради, — сказал он, кланяясь…
От лучение его от церкви вызвало взрыв негодования и у людей, окружавших его, и у
всех т ех, совершенно равнодушных к вопросам церкви, кот орые видели в Толст ом
поддержку своим революционным наст роениям.
Мне рассказывали, чт о в т е дни весь дом в Хамовниках был полон выражениями
сочувст вия и подношениями и чт о сам Толст ой будт о бы «сидит весь в цвет ах и
кощунст вует т ак, чт о волосы дыбом ст ановят ся». Точно ли, однако, чт о эт о событ ие
ничут ь не задело его душевно? Все, чт о я узнала пот ом, доказывает другое. Про
кощунст венные мест а «Воскресения» он сам говорил впоследст вии с краской ст ыда и
боли: «Да, нехорошо, нехорошо я эт о сделал… не надо было…» Когда Сергей
Николаевич мучит ельно умирал от рака щеки, он первый спросил его, не ут ешило ли бы
его причаст ие? И сам пошел к священнику, зват ь его к брат у. За новую вещь он, говорят ,
никогда не садился, не перекрест ившись…
Время его ухода и смерт и совпало со временем смерт и нашей мат ери, И все-т аки мы
все горячо следили за извест иями из Аст апова и за т яжкими ст раданиями несчаст ной и
больной Соф ьи Андреевны.
-40-
Один врач-психиат р сказал мне, чт о эт от уход был началом воспаления в легких, чт о у
ст ариков при эт ой болезни очень част о являет ся пот ребност ь движения, ст ремления
куда-т о. Когда я рассказывала об эт ом, слушавшие, — «либералы», конечно, — ужасно
возмущались:
— Низводит ь величие гения, бросившего жизнь, кот орая прот иворечила его
убеждениям, на ст епень ст арческого заболевания — эт о непрост ит ельно!
IX
— Прост от а и царст венност ь, внут реннее изящест во и ут онченност ь манер
сливались у Толст ого воедино. В рукопожат ии его, в полужест е, кот орым он просил
собеседника сест ь, в т ом, как он слушал, во всем было грансеньорст во… Я имел случай
видет ь вблизи коронованного денди, внешне крайне изящного Эдуарда VII английского,
чарующе вкрадчивого Абдул-Гамида II, железного Бисмарка, умевшего очаровыват ь…
Все они, каждый по-своему, производили сильное впечат ление. Но в их обращении, в их
манерах чувст вовалось чт о-т о привит ое. У Толст ого его гран-сеньорст во сост авляло
органическую част ь его самого, и если бы меня спросили, кт о самый свет ский человек,
вст реченный мной в жизни, т о я назвал бы Толст ого. Таков он был в обыкновенной
беседе. Но чут ь дело касалось мало-мальски серьезного, как эт от гран-сеньор давал
чувст воват ь свою вулканическую душу. Глаза его, т рудно определимого цвет а, вдруг
ст ановились синими, черными, серыми, карими, переливались всеми цвет ами…
Так сказал о нем один весьма «свет ский» человек. А сам он всю жизнь говорил про
себя (т о прямо, т о от лица своих героев), чт о он человек неловкий, бест акт ный,
ст ыдливый и самолюбивый «до пот у», «озлобленно-заст енчивый, ленивый,
бесхаракт ерный, раздражит ельный», поминут но чт о-нибудь или кого-нибудь ост ро
ненавидящий:
— Левин с ненавист ью вглядывался в руки Гриневича с белыми длинными пальцами, с
длинными желт ыми, загибавшимися в конце ногт ями…
Тот круг, кот орый он т ак жест око изображал и к кот орому принадлежал по рожденью,
жит ейски был для него все-т аки самым близким кругом. Когда я видел его в первый раз, я
замет ил, как он вдруг изменился, вспомнив моего от ца, — т о, чт о он вст речался с ним в
осажденном Севаст ополе, в эт ом «своем» кругу, — как оживленно ст ал расспрашиват ь:
«Ведь вы, кажет ся, в родст ве с т акими-т о? Такие-т о вам т оже родст венники?» Его
секрет арь Булгаков говорит : «Даже в ст арост и Лев Николаевич был дост упен сословным
предрассудкам… Когда у его дочерей случались „романы“ (невинные, конечно) с людьми
„не нашего“ круга, он бывал очень огорчен и недоволен, боялся мезальянса для них». О
Черт кове, по словам Булгакова, он высказывался в последние годы «либо в
ограниченном, либо в от рицат ельном смысле». Может быт ь, одной из причин его
привязанност и к Черт кову было т о, чт о среди т олст овцев почт и один Черт ков
принадлежал к наст оящему «нашему» кругу? В эт ом кругу некот орые невавидели его
(Толст ого) с т ой же ярост ью, с кот орой крикнул однажды Андрей Львович: «Если бы я не
был сыном его, я бы его повесил!» И все-т аки эт от круг счит ал его «своим».
Впоследст вии я вст речался в Москве кое с кем из эт ого круга и видел, чт о т ам все-т аки
многие подчеркивали, чт о он «в сущност и всегда был и ост ает ся барином», с гордост ью
говорили:
— Ах, все, кт о знали его когда-т о, иначе и не называют его, как бывший свет ский лев!
Да он и т еперь, несмот ря на свои причуды, прежде всего свет ский человек и джент льмен
с головы до ног, в общест ве очароват елен.
Лопат ина без конца перечисляла эт и «причуды».
— Вспоминая свою молодост ь, — говорила она, — т о и дело вспоминаю его. Иду
однажды по вашим переулкам, возле Ст ароконюшенного, и вст речаю его — идет с своей
легавой собакой. Подходит , здоровает ся, идет со мной и т от час начинает говорит ь о
своем сыне Илюше: «Он пост упает в Сумской полк вольноопределяющимся, а я ему
говорю: иди в пехот у. Во-первых, если хочешь солдат ского кот ла попробоват ь, эт о
гораздо вернее будет ; а пот ом — с его именем его т ам бы на руках носит ь». Подумайт е,
до чего было мне ст ранно слышат ь от него т акие речи! Все эт о казалось мне
-41-
следст вием его какой-т о психической болезни. Хорошо сказал о нем ваш кучер. Я раз
ехала зимой и вст рет ила его везущим на салазках обледенелую бочку с водой, и ваш
кучер, человек суровый и всегда пьяный, сказал мне: «Какой он черт граф ! Он шальной».
Да и правда. Как, например, проявлялось его безумие в его ст раст и к схват ыванью всяких
ужасных и гадких черт жизни! Помнит е эт у свет лую т очку, кот орую видел где-т о впереди
Иван Ильич, когда его, умирающего, будт о бы впихивали в какой-т о черный мешок? Ведь
эт о взят о из дейст вит ельност и: у одного из наших общих с Толст ым знакомых умер
брат , и вот рассказывали, чт о он т оже все т вердил перед смерт ью в бреду, чт о его
совали в эт от ст рашный мешок. Эт о прекрасно, разумеет ся, чт о Иван Ильич все-т аки
видел впереди эт у свет лую т очку, кот орая «все ширилась», но верил ли сам Толст ой в
нее? По-моему, он верил т олько в черный мешок.
«Левочка несчаст ный человек, — говорил про него его брат Сергей Николаевич. —
Ведь как хорошо писал когда-т о! Думаю, чт о лучше всех писал. А пот ом свихнулся.
Недаром с самого дет ст ва помню его каким-т о ст ранным…»
То же с великим сокрушением говорила и Марья Николаевна: «Ведь Левочка какой
человек-т о был? Совершенно замечат ельный! И как инт ересно писал! А вот т еперь, как
засел за свои т олкования Евангелий, сил никаких нет ! Верно, всегда был в нем бес». И
эт о она совершенно убежденно говорила и, конечно, совершенно верно. Я-т о в эт ом
никогда не сомневалась.
Вспоминаю, например, т акой случай. На какой-т о свадьбе один извест ный в Москве
приват -доцент , сын ученого богослова-священника, опят ь общий наш с Толст ыми
знакомый, был пьян, и в церкви, подписавшись под брачным документ ом как свидет ель,
вошел в алт арь и положил его на прест ол. Ему сказали, чт о эт ого делат ь нельзя, чт о эт о
— прест ол, а он в от вет т акое кощунст во сказал, чт о у всех волосы на голове
зашевелились. Толст ой же, когда ему рассказали об эт ом, не т олько пришел в дикий
вост орг, но всех т ащил разделит ь с ним эт от вост орг. «Нет , подит е сюда! Вы слышали?»
И покат ывался со смеху, хлопая себя по ляжкам: «Вот великолепно от вет ил!» Для меня
эт о было и ест ь совершенно несомненным присут ст вием в нем беса…
— Он очень любил моего покойного брат а Володю, — продолжала она. — Помню, был
однажды на Свят ках вечер у Толст ых в их Хамовническом доме, наехало к ним
множест во ряженых, и на верхней площадке лест ницы ст оял сам Лев Николаевич, всех
вст речая улыбками, запуст ив руку за ременный пояс блузы, и все ему низко кланялись, а
пот ом чт о же оказалось? Каково было изумление всех, когда вдруг появился другой
Толст ой, наст оящий, а в Володе все узнали загримированного Толст ого! Больше всех
был восхищен сам Лев Николаевич. Все повт орял: «Эт о удивит ельно! Правда, вы,
Владимир Михайлович, похожи на меня, но ведь я чут ь не вт рое ст арше вас, т ак чт о
надо быт ь прост о огромным т алант ом, чт обы изобразит ь меня т ак, как вы!» Пот ом в
Ясной Поляне любит ели играли «Плоды просвещения», Володя играл «т рет ьего
мужика», и Лев Николаевич опят ь осыпал его самыми неумеренными похвалами на
репет ициях: «Ах, какой т алант ! Ах, как вы мне объяснили эт ого мужика, я т олько т еперь
его понял как следует !» — и все дополнял рукопись «Плодов просвещения». Вы Володю
знали, он был и впрямь очень т алант лив, — недаром попал на ст арост и лет в
Художест венный т еат р, — но он был еще и очень умный, проницат ельный человек. Так
вот он всегда говорил мне: «Как эт о никт о не видит , чт о Толст ой переживает и всегда
переживал ужасную т рагедию, кот орая заключает ся прежде всего в т ом, чт о в нем сидит
ст о человек, совсем разных, и нет т олько одного: т ого, кт о может верит ь в бога. В силу
своего гения он хочет и должен верит ь, но органа, кот орым верят , ему не дано». Вы вот
смеет есь над т акими словами, а эт о сущая правда…
— Дет и Толст ые сначала ходили в церковь, а пот ом весело и легко (по крайней мере, с
виду) ост авляли и меняли свои верования. У Маши эт о было особенно замет но. Было у
нее правило — ездит ь каждую суббот у к одним знакомым, ночеват ь у них, чт обы ут ром
идт и вмест е к обедне. Ст аршие уже смеялись над ней, но она упорно делала свое.
Пот ом эт о вдруг пропало — с т ого времени, когда она вздумала было выйт и замуж за
одного из самых главных т олст овцев. Чт о ж, все эт о было вполне понят но, все шло от
от ца. Смеят ься над попами и называт ь Шекспира бездарност ью ст ало как бы
обязат ельным в т олст овском доме, хот я т ут надо оговорит ься. Однажды он сказал про
-42-
Шекспира: «Мои дет и его совсем не понимают , всего замечат ельного, чт о ест ь в
Шекспире, они не могут , конечно, понят ь, схват ывают т олько мои бранные слова о нем».
То же надо сказат ь и насчет религии. Однажды мы гост или с Тат ьяной Львовной у
Олсуф ьевых, жили наверху, где был коридор с рядом комнат , как в гост инице. Как-т о
ночью я, уже засыпая, вдруг спросила ее: «Таня, а т ы веришь в будущую жизнь?» Она
от вечала бодро, не задумываясь: «Конечно, нет . Кт о ж в т акие глупост и верит ?» Но вот
Лев Николаевич ст ал говорит ь совсем другое: будущая жизнь несомненно сущест вует ,
но т олько ее нужно заслужит ь, ее дают «как Георгиевский крест ». И все молодые
Толст ые ст али повт орят ь эт и слова.
— И еще вспоминаю. Однажды Соня Самарина, кот орую называли самой
привлекат ельной девушкой Москвы, с негодованием говорила мне про него: «Лучше
всего т о, чт о, написав „Крейцерову сонат у“, он недавно во всеуслышание сокрушался,
чт о Таня и Маша не выходят замуж! Так и говорил: „Чем же они хуже других, чт о их никт о
не берет ?“ Вполне сумасшедший человек. Семь пят ниц на неделе».
— А т о раз мы с Верочкой (дочерью Сергея Николаевича) неожиданно приехали в
Ясную Поляну. Там на балконе обедали, за ст олом, как всегда, сидело множест во
народа. Лев Николаевич через весь ст ол ст ал спрашиват ь Верочку: «Ну, чт о у вас? Чт о
папа?» Верочка, заст енчивая, милая, до глупост и правдивая, смут илась и забормот ала:
«Да ничего… То ест ь папа очень волнует ся… Священниковы свиньи пришли в сад и все
яблони подрыли…» Весь ст ол захохот ал, захохот али и все Толст ые, все эт и
т олст овские глаза, челюст и и зубы, один Лев Николаевич вдруг ст ал очень серьезен и
сказал, груст но и раздраженно: «Да, да, вам всем эт о кажет ся, конечно, очень смешно, а
на самом деле ничего нет в эт ом смешного, эт о — жизнь, а все, чт о мешает жизни,
очень т яжело!» Вот и поймит е его после эт ого… «Все эт и т олст овские глаза, челюст и и
зубы». Совершенно замечат ельные слова.
X
«Волчьи глаза» — эт о неверно, но эт о выражает резкост ь впечат ления от его глаз: их
необычност ью он дейст вовал на всех и всегда, с молодост и до ст арост и (равно как и
особенност ью своей улыбки). Кроме т ого, чт о-т о волчье в них могло казат ься, — он
иногда смот рел исподлобья, упорно.
Только на последних его порт рет ах ст али появлят ься крот ост ь, покорност ь,
благоволение, порой даже улыбка, ласковое веселье. Все прочие порт рет ы, чут ь не с
от рочест ва
до
ст арост и,
поражают
силой,
серьезност ью,
ст рогост ью,
недоверчивост ью,
холодной
или
вызывающей
презрит ельност ью,
недоброжелат ельност ью, недовольст вом, печалью… Какие сумрачные, прист альнопыт ливые глаза, т вердо сжат ые зубы!
«Проницат ельност ь злобы», сказал он однажды по какому-т о поводу, о чем-т о или о
ком-т о. Эт о к нему не приложимо. Справедливо говорил он о себе: «Зол я никогда не
был; на совест и два, т ри пост упка, кот орые т огда мучили; а жест ок я не был». И все-т аки,
глядя на многие его порт рет ы молодых и зрелых лет , невольно вспоминаешь эт у
«проницат ельност ь злобы». «Дух от рицанья, дух сомненья», как когда-т о говорили о
нем, цит ируя Пушкина, «разрушит ель общепризнанных ист ин»… Для т аких определений
он дал ст олько оснований, чт о их и не перечислит ь. Вот у меня на ст оле его
швейцарский дневник 1857 г. Всюду он верен себе: «Ст ранная вещь! из-за духа ли
противоречия или вкусы мои противоположны вкусам большинства, но в жизни моей ни
одна знаменит о прекрасная вещь мне не нравилась».
В зависимост и от наст роений, от т ой или иной душевной полосы, в кот орой он
находился, — причем эт и полосы чередовались у него, как извест но, очень част о и
резко, — или в зависимост и от среды, в кот орой он был в данную минут у, он был т о
одним, т о другим, и эт о т от час сказывалось на всей его внешност и; он сам говорил: «Как
много значат общест во и книги. С хорошими и дурными я совсем другой человек». Все
же в порт рет ах его молодост и, зрелост и и первых лет ст арост и всегда ест ь нечт о
преобладающее, т акое, чт о, во всяком случае, не назовешь доброт ой.
Вот порт рет его ст уденческого, казанского времени: довольно плот ный юноша,
-43-
ст риженный ежом, серьезное и недовольное лицо, в кот ором ест ь чт о-т о бульдожье.
Зат ем — оф ицерский порт рет : ст рижен т оже ежом, т олько более ост рым и высоким,
лицо несколько удлиненное, с полубачками, взгляд холодный и надменный; на мундир
накинут а на плечи щегольская николаевская шинель со ст оячим бобровым ворот ом.
Полная прот ивоположност ь Эт ому порт рет у — другой оф ицерский порт рет , по-моему,
один из самых замечат ельных его порт рет ов; т ут очень мало общего с
вышеназванными; эт о т о время, когда он приехал в Пет ербург из Севаст ополя и вошел в
лит ерат урную среду, ему под т ридцат ь лет , он в арт иллерийском мундире совсем
прост ого вида, худ и жирок в кост и, снят до пояса, но легко угадываешь, чт о он высок,
крепок и ловок; и красивое лицо, — красивое в своей сф ормированност и, в своей
солдат ской прост от е, т оже худое, с несколько выдающимися скулами и т олько с усами,
редкими, загибающимися над углами рт а и с небольшими умными глазами, сумрачно и
груст но глядящими снизу вверх (от наклона головы).
Выйдя в от ст авку и живя в Пет ербурге и в Москве, он много времени отдавал свет ской
жизни, балам, т еат рам, ночным кут ежам, был ф рант ом; т ут опят ь нашла на него полоса
вроде т ой, кот орую он пережил при вст уплении в юност ь, когда он решил, чт о главное
дост оинст во человека — быт ь человеком «comme il faut». Порт рет а эт ой поры я не
видел, думаю, чт о его и не сущест вует . Но ест ь порт рет следующей поры — времени его
первой поездки за границу, пребывания в Париже и в Швейцарии. Эт о опят ь порт рет
человека красивого (как ни ст ранно эт о слово в применении к нему): он все еще худ и
молод лицом, хот я уже обложился небольшой бородкой; еще очень прият ная своей
молодост ью нижняя губа чут ь-чут ь выдает ся, глаза глядят спокойно, несколько
вопросит ельно, как бы выжидат ельно, заранее недоверчиво, и ест ь в них некот орая
скорбност ь… Удивляет после эт ого порт рет а чт ение его швейцарского дневника,
одного из самых пленит ельных его произведений: ст олько в эт ом дневнике свежест и,
смелост и, счаст ливой, поэт ической прелест и. На Женевском озере весной т ого года
жила его родст венница Александра Андреевна Толст ая, с кот орой его связывала после
т ого многолет няя дружба, было большое русское свет ское общест во, в кот ором он
«всех очаровывал своей дет ской веселост ью и беспрест анными смешными выходками».
Расст авшись с эт им общест вом, он совершил двухнедельное пешее пут ешест вие
через горы до Фрибурга.
— Удивит ельно спокойное, гармоническое и христ ианское влияние здешней
природы, — писал он в день выхода в эт о пут ешест вие. — Погода была ясная, голубой,
ярко-синий Леман с белыми и черными т очками парусов и лодок почт и с т рех ст орон
сиял перед глазами; около Женевы, в дали яркого озера, дрожал и т емнел жаркий
воздух, на прот ивоположном берегу крут о поднимались зеленые Савойские горы с
белыми домиками у подошвы, с расселинами скалы, имеющей вид громадной белой
женщины в ст аринном кост юме. Налево от чет ливо и близко над рыжими
виноградниками, в т емной зеленой гуще ф рукт овых садов, виднелись Монт ре с своей
прилепившейся на полускат е грациозной церковью; Вильнев на самом берегу с ярко
блест ящим на полуденном солнце железом домов; т аинст венное ущелье Вале с
нагроможденными друг на друга горами, белый холодный Шильон над самой водой и
воспет ый ост ровок, выдуманно, но все-т аки прекрасно т орчащий прот ив Вильнева.
Озеро рябило, солнце прямо сверху ударяло на его голубую поверхност ь, и
распушенные по озеру паруса, казалось, не двигались.
— Удивит ельное дело, я два месяца прожил в Clarens, но всякий раз, когда я ут ром или
особенно перед вечером, после обеда, от ворял ст авни окна, на кот орое уже зашла
т ень, и взглядывал на озеро и на зеленые — и дальше синие — горы, от ражавшиеся в
нем, красот а ослепляла меня и мгновенно с силой неожиданного дейст вовала на меня.
Тот час же мне хот елось любит ь, я даже чувст вовал в себе любовь к себе и жалел о
прошедшем, надеялся на будущее, и жит ь мне ст ановилось радост но, хот елось жит ь
долго, долго, и мысль о смерт и получала дет ский поэт ический ужас… Физическое
впечат ление, как красот а, через глаза вливалось мне в душу…
— Я не умею говорит ь перед прощанием с людьми, кот орых я люблю [13]. Сказат ь, чт о я
их люблю, — совест но, и от чего я не сказал эт ого прежде; говорит ь о пуст яках т оже
совест но… Наш милый кружок был расст роен и, верно, навсегда… Я почувст вовал себя
-44-
вдруг одиноким, и мне показалось т ак груст но, как будт о эт о случилось со мной первый
раз…
В эт ом дневнике, — где т ут «волчьи глаза»? и почему даже и т ут «мысль о смерт и»? —
он первый упот ребляет совсем новые для лит ерат уры т ого времени слова: «Вдруг нас
поразил необыкновенный, счастливый, белый весенний запах…» «Все уже было черно
кругом. Месяц свет ил на прост орную поляну, пот оки равномерно гудели в глуби оврага,
белый запах нарциссов одуревающе был разлит в воздухе…»
Далее идут порт рет ы как бы другого человека. Ст ав мужем, семьянином, мировым
посредником, неут омимым и расчет ливым хозяином, возведя в культ помещичье
дворянст во, он принял барский вид т ой поры жизни, когда человек уже определился в
семейном и общест венном положении, находит ся в расцвет е сил, живет деловит о и
самодовольно, в соот вет ст вии со своим привилегированным происхождением,
увеличивающимся дост ат ком, наследст венными т радициями: на эт их порт рет ах он
опят ь от лично одет , на одном даже с цилиндром, позы у него непринужденные, гордокрасивые, глаза барски-презрит ельные, в небрежно брошенной руке папироса…
Дивишься, глядя и на эт и порт рет ы: ведь в эт и годы писалась «Война и мир» — Нат аша и
Пет я Рост овы, Пьер и смерт ь «маленькой княгини», последняя вст реча Нат аши с князем
Андреем, их любовь, его умирание… Дивишься и другому: всегда легко плакавший, он
даже и в эт и годы мог в любую минут у вдруг горячо и умиленно заплакат ь. Умиленност ь,
нежност ь — слова опят ь будт о ст ранные в применении к нему. Но вот он пишет Соф ье
Андреевне: «Ужасно люблю! Переношусь в прошедшее — Покровское, лиловое плат ье,
чувст во умиленност и — и сердце бьет ся».
Пыт ливост ь, недоверчивост ь, ст рогост ь — от куда эт о?
— Чт обы быт ь принят у в число моих избранных чит ат елей, я т ребую очень немного:
чт обы вы (чит ат ель) были чувст вит ельны… были человек религиозный, чт обы вы, чит ая
мою повест ь, искали т аких мест , кот орые задевают вас за сердце… Можно пет ь двояко:
горлом или грудью. Горловой голос гораздо гибче грудного, но зат о он не дейст вует на
душу… Ежели я даже в самой пуст ой мелодии услышу нот у, взят ую полной грудью, у
меня слезы невольно наверт ывают ся на глаза. То же самое и в лит ерат уре: можно
писат ь из головы и из сердца… Я всегда ост анавливал себя, когда начинал писат ь из
головы, и ст арался писат ь т олько из сердца…
Гет е говорил: «Природа не допускает шут ок, она всегда серьезна и ст рога, она всегда
правда».
Толст ой был как природа, был неизменно «серьезен» и, безмерно «правдив».
«Герой моей повест и, кот орого я люблю всеми силами души, кот орого ст арался
воспроизвест и во всей красот е его и кот орый всегда был, ест ь и будет прекрасен, —
правда».
Эт о было сказано им почт и в самом начале его писат ельст ва, не раз было повт орено и
впоследст вии, — «и в жизни и в искусст ве нужно лишь одно — не лгат ь», — и
совершенно приложимо ко всему т ворчест ву и ко всей духовной жизни его. (Тут
сказалось и наследст во мат ери, от кот орой он вообще унаследовал очень многое. Он
писал о ней: «Еще т рет ья черт а, выделявшая мою мат ь из ее среды, была правдивост ь и
прост от а ее т она в письмах… В т о время особенно были распрост ранены в письмах
выражения преувеличенных чувст в».)
Гет е говорил: «Людям нечего делат ь с мыслями и воззрениями. Они довольст вуют ся
т ем, чт о ест ь слова. Эт о знал еще мой Меф ист оф ель». И приводил слова
Меф ист оф еля:
Коль скоро надобност ь в понят иях случит ся,
Их можно словом заменит ь…
Шопенгауэр говорил, чт о большинст во людей выдает слова за мысли, большинст во
писат елей мыслит т олько ради писания. Эт о можно применит ь ко многим даже очень
большим писат елям. Но вот уж к кому никак не применишь: к Толст ому.
В смысле правдивост и удивит елен был даже язык его произведений, выделяющийся во
всей русской лит ерат уре от сут ст вием всяких ст илист ических приемов, условност ей,
-45-
поражающий смелост ью, нужност ью, т очной находчивост ью каждого слова. В т ом же
роде были и письма его, неизменно деловит ые, прямые, ест ест венные, и его прост ая,
мет кая уст ная речь. (Извест ный русский музыкант Гольденвейзер, целых пят надцат ь
лет бывавший в его доме и ведший записи о нем, дал, между прочим, целый список
некот орых ее особенност ей. Он от мет ил, например, чт о букву «г» Толст ой произносил
прост онародно, с придыханием, почт и как «х»; немало слов произносил на ст аринный
лад — например, говорил: Шт окгольм; упот реблял много мест ных, т ульских слов; любил
выражат ься народными поговорками; с мужиками говорил их языком, никогда, однако, не
подлаживаясь под них, всегда говорил им «т ы»… Гольденвейзер прав, т олько я, как
земляк Толст ого и принадлежавший к т ому же деревенски-помещичьему быт у, чт о и он,
должен сделат ь т ут оговорку: все эт и особенност и — наши общие, в нашем быт у и в
нашей мест ност и т ак говорили почт и все от цы и деды наши. Оговорю и ут верждение
Гольденвейзера, будт о Толст ой никогда не упот реблял «грубых», «народных» слов;
упот реблял и даже очень свободно — т ак же, как все его сыновья и даже дочери, т ак же
вообще, как все деревенские люди, упот ребляющие их чаще всего прост о по привычке,
не придавая им никакого значения и веса. Эт о подт верждают многие из близко знавших
его. Один из них говорит : «В биограф ии Толст ого, написанной его секрет арем Гусевым,
сказано, со слов докт ора Маковицкого, чт о „ругат ься Толст ой вообще не мог“. Но из
дневников самого Льва Николаевича мы знаем, чт о в молодост и, под сердит ую руку, ему
случалось побит ь крепост ного человека. Неужели он мог делат ь эт о молча или
приговаривая любезные елова? Эт о была бы уж не горячност ь, а несвойст венная
Толст ому жест окост ь. Вообще Толст ого нельзя было причислит ь к т аким людям, у
кот орых язык не поворачивает ся сказат ь грубое слово. Он и глубоким ст ариком,
рассказывая какой-нибудь анекдот при дамах, способен был свободно произносит ь
т акие слова, кот орые обычно говорят т олько обиняком. Горький при первом знакомст ве
с Толст ым даже обиделся, полагая, чт о эт о для него, для пролет ария, Толст ой говорил
т аким языком. Горький обиделся напрасно. Толст ой, передавая, например, мужицкую
речь, не ст еснялся иногда самых грубых выражений и при всяких собеседниках».)
Возвращаясь к его внешност и, повт оряю т о, чт о я сказал о своей первой вст рече с
ним:
«Едва я вхожу в залу, как в глубине ее, налево, т от час же от крывает ся маленькая
дверка и от т уда быст ро, с неуклюжей ловкост ью, выдергивает ноги, выныривает
большой седобородый ст арик. Быст рый, легкий, ст рашный, ост роглазый, с насупленными
бровями… И быст ро идет прямо на меня, быст ро (и немного приседая) подходит ко мне,
ладонью вверх бросает руку, забирает в нее всю мою…»
Про последнее хочет ся сказат ь: зоологический жест . И дальше: «Он мягко жмет мою
руку и неожиданно улыбает ся очароват ельной улыбкой, ласковой и какой-т о вмест е с
т ем горест ной, даже как бы жалост ной, и я вижу, чт о эт и маленькие серо-голубые глаза
вовсе не ст рашные и не ост рые, а т олько по-звериному зоркие… Легкие и жидкие
ост ат ки серых, на концах слегка завивающихся волос, по-крест ьянски разделены на
прямой пробор, большие уши сидят необычно высоко, бугры бровных дуг надвинут ы на
глаза, борода, сухая, неровная, сквозная, позволяет видет ь слегка выст упающую
нижнюю челюст ь».
Эт о т оже надо от мет ит ь: нечт о горест ное, нечт о жалост ное в глазах и слегка
выст упающая челюст ь.
Гольденвейзер сделал и другой список — перечень его ф изических особенност ей.
От мет ил, между прочим, некот орый недост ат ок в его произношении: «Лев Николаевич
пришепет ывал… Не знаю, было ли эт о следст вием ст арческого от сут ст вия зубов или
Лев Николаевич говорил т ак всегда».
Я спрашивал Илью Львовича:
— Может быт ь, некот орая особенност ь произношения Льва Николаевича
происходила от его несколько выст упающей нижней челюст и?
— Вероят но. Эт о ест ь и у меня, и особенно у нашего ст аршего брат а Сергея; мы с ним,
мне кажет ся, вообще больше всего похожи с от цом ф изически. У Сергея нижняя
челюст ь выст упает очень замет но. А наша походка? Ты прав, когда говоришь, чт о в
от це было немножко гориллы. В нас эт их черт , пожалуй, еще больше и выражают ся они
-46-
еще явст венней. Я, совсем как от ец, хожу быст ро, почт и бегаю и т очно на пружинах, а
Сергей приседает , пружинит уж совсем по-обезьяньи.
Гольденвейзер говорит : «Лев Николаевич ст упал мягко, он широко расст авлял в
разные ст ороны носки и наст упал сначала на пят ку». Так ходила и мат ь Толст ого
(княжна Марья в «Войне и мире»): «Она вошла в комнат у своей т яжелою походкой,
ст упая на пят ки». Эт а пост упь т оже совсем не случайная т олст овская особенност ь.
Когда я видел его в последний раз, в Москве на Арбат е, он уже ст ал ст арчески
ссыхат ься, уменьшат ься. Но от природы он был выше среднего рост а, — хорошо помню,
чт о при первой нашей вст рече я, пока он пожимал мне руку, глядел на него несколько
снизу; а я среднего рост а.
Он был широк в плечах и вообще в кост и. Гольденвейзер говорит , чт о даже очень
широк: «Когда мне однажды пришлось спат ь в его ночной рубашке, т о плечи ее
спускались мне почт и до локт я». Но Гольденвейзер; был т елом невелик и щупл.
Он был близорук, но до самой смерт и чит ал и писал, без очков.
Говорил большею част ью т ихо, но, когда окликал кого-нибудь, всегда поражала
звучност ь его голоса.
В молодост и был очень силен. Силен и до ст арост и. «Мы, — говорит Гольденвейзер, —
раз пробовали, сидя за ст олом, опершись на ст ол локт ями и взявшись рука в руку,
пригибат ь к ст олу руку, — кт о ниже пригнет чужую руку. Он одолел всех
присут ст вующих». А эт о было всего за год до его смерт и.
Руки у него были большие, деревенски-дворянские, «с крепкими, правильной ф ормы
ногт ями», как правильно от мет ил Гольденвейзер.
Ел он поспешно, част о даже жадно. Ел обычно немного, но когда чт о нравилось, ел т ак
неумеренно, чт о част о хворал после т ого. Не любил молока и рыбы, не ел ни т ого и
другого и т огда, когда не был еще вегет арианцем.
Захворав, он всегда начинал беспрест анно и очень громко на весь дом зеват ь.
«Когда дядя Сережа вспоминал чт о-нибудь неприят ное или чувст вовал себя не
совсем здоровым, он начинал громко кричат ь у себя в кабинет е: Аааааа!»
Эт о рассказывает Александра Львовна о Сергее Николаевиче. И т о же об от це:
— Ооох, ооох, оох! — вдруг слышались ст рашные крики из кабинет а от ца.
— Чт о эт о? Кт о кричит ? Лев Николаевич? Ему плохо? — со ст рахом спрашивали
непривычные люди.
— Нет , — от вечали мы со смехом, — эт о Лев Николаевич зевает .
Извест но, как любил он всякие ф изические упражнения. Очень любил купат ься и
купался до конца жизни. Помню, говорит Гольденвейзер, когда я в первый раз пошел с
ним купат ься, я обрат ил внимание на очень большую родинку у него на правом боку.
Плавал он как-т о по-лягушечьи. Купался, как мужики, серьезно, не т оропясь, деловит о.
Он был в высшей ст епени смел, мужест вен. «Я не могу предст авит ь себе его
испуганным, — говорит Гольденвейзер. — Однажды зимой мы ехали с ним вдвоем в
маленьких санках. Он правил. Начиналась мет ель, ст ановилась все сильнее, т ак чт о
наконец мы сбились с пут и и ехали без дороги. Замет ив вдалеке лесную ст орожку, мы
направились к ней, чт обы расспросит ь у лесника, как выбрат ься на дорогу. Когда мы
подъехали к ст орожке, на нас выскочили т ри или чет ыре огромных овчарки и с бешеным
лаем окружили лошадь и сани. Он решит ельным движением передал мне вожжи, а сам
вст ал, вышел из саней, громко гикнул и с пуст ыми руками пошел прямо на собак. И вдруг
ст рашные собаки сразу ст ихли, расст упились и дали ему дорогу, как власт ь имущему. Он
спокойно прошел между ними и вошел в ст орожку со своей развевающейся седой
бородой».
В кавказских «делах» и в осажденном Севаст ополе он всегда вел себя не т олько
храбро, но порой даже от чаянно. Однако панически боялся крыс; сидя однажды в
севаст опольских ложемент ах, вдруг выскочил наружу и кинулся на баст ион, под
ураганный обст рел неприят еля: увидал крысу.
Извест но, какой он был ст раст ный охот ник[14], как любил лошадей и собак. От охот ы
он от казался т олько в ст арост и, ст раст ь же к верховой езде сохранил дом самой
смерт и и ездил удивит ельно. Садясь на лошадь, он весь преображался, сразу делался
моложе, бодрей и крепче; в лошадях знал т олк, как ист инный знат ок, хвалил их без
-47-
крит ики редко. Чт о до собак, т о не выносил их лая. Когда вблизи лаяла собака, он
испыт ывал наст оящее ст радание. Загадочная черт а, бывшая и у Гет е, кот орый
от носился к лаю собак даже мист ически.
— Лошади, верховая езда играли большую роль в нашей жизни, — говорит Александра
Львовна.
«Если едешь с от цом верхом, т ак не раст репывайся! Ездил он оврагами, болот ами,
глухим лесом, по узеньким т ропиночкам, не счит аясь с препят ст виями…
Если по дороге ручей, от ец, не долго думая, посылает Делира, и он, как пт ица,
перемахивает на другую ст орону…
А т о перемахнет ручей да в гору карьером. Тут деревья, куст ы, т ого гляди, о ст вол
ударишься или вет кой глаз выст егнешь.
— Ну? — кричит он, оглядываясь.
— Ничего, сижу.
— Держись крепче!
Один раз мы ехали с ним по Засеке. Подо мной была ленивая, т яжелая кобыла. От ец
ост ановился в лесу и ст ал разговариват ь с пильщиками. Лошадей кусали мухи, овода.
Кобыла от бивалась ногами, махала хвост ом, головой и вдруг, сразу поджав ноги, легла.
От ец громко закричал. Каким-т о чудом я выкат илась из-под лошади, и не успела еще
поднят ься, как от ец молодым, сильным движением ударил ее т ак, чт о она немедленно
вскочила…
Мне было лет пят надцат ь, когда он учил меня ездит ь.
— Ну-ка Саша, брось ст ремя! А ну-ка попробуй рысью!
Раз он упал вмест е с лошадью. Лошадь, ст епная, горячая, испугалась, шарахнулась и
упала. От ец, не выпуская поводьев, с ст рашной быст рот ой высвободил ногу из
ст ремени и прежде лошади вскочил на ноги…»
И еще одна особенност ь, т оже значит ельная, — как он держал перо: не выст авлял
вперед ни одного пальца, держал их все горст очкой и быст ро и кругло верт ел пером,
почт и не от рывая его от бумаги и не делая нажимов. Опят ь нечт о «зоологическое».
Как связат ь со всем эт им его редкую склонност ь к слезам? Эт у склонност ь от мечают
многие, знавшие его, Он легко плакал всю жизнь, т олько всего чаще не от горя, а когда
рассказывал, слышал или чит ал чт о-нибудь — т рогавшее его; плакал, слушая музыку.
«От природы музыкальный и в молодост и увлекавшийся игрой на ф орт епьянах, Лев
Николаевич ни в какой мере не был музыкант ом, но чут кост ью к музыке обладал
выдающейся. Не нравилось ему и ост авляло его равнодушным иногда т о, чт о с моей
т очки зрения было прекрасно, например музыка Вагнера, но чт о ему нравилось, было
всегда дейст вит ельно хорошо. Когда ему в музыке чт о-нибудь не нравилось особенно,
например музыка Мусоргского, он говорил: „Ст ыдно слушат ь!“ Чрезвычайно любил
русские народные песни, больше веселое, чем прот яжное. Смеялся он довольно редко,
но когда смеялся, т о чаще всего т оже до слез».
Перечень его примет можно еще и еще пополнят ь. Но и эт ого дост ат очно, чт обы
видет ь, насколько первобыт ен был по своей ф изической и духовной основе т от , кт о,
при всей эт ой первобыт ност и[15], носил в себе ст оль удивит ельную полнот у,
сосредот оченност ь самого т онкого и самого богат ого развит ия всего т ого, чт о
приобрело человечест во за всю свою ист орию на пут ях духа и мысли. Когда-т о сут ь
европейского мнения о нем очень недурно (в смысле европейской невежест венност и и
самоуверенност и) выразил Золя. Мнение эт о было, в общем, т акое: да, крупный т алант ,
но дост ат очно варварский, ист ое дит я своего крайне эмоционального народа, человек
наивно мудрст вующий, от крывающий давно от крыт ые Америки, пут ающийся в т ом, чт о
уже давно распут ано… «Наивност и» в нем было в самом деле немало, давно от крыт ые
Америки он и правда от крывал, — в чужие от крыт ия плохо верил, — во многом, чт о
людям, подобным Золя, казалось давно распут анным, он долго пут ался, эмоционален
был чрезвычайно. Вот еще насчет музыки, — он про нее говорил т ак: «Если бы вся наша
цивилизация полет ела к черт овой мат ери, я не пожалел бы, а музыки мне было бы
очень жаль… Я люблю Пушкина, Гоголя, но все-т аки мне ни с одним искусст вом не было
бы т ак жалко расст ат ься, умирая, как с музыкой…» От музыки он почт и ст радал, —
«ощущения, вызываемые в нем музыкой, сопровождались бледност ью лица и гримасой,
-48-
выражавшей нечт о похожее на ужас», — говорит в своих воспоминаниях Берс, брат
Соф ьи Андреевны.
XI
«Чт обы быт ь принят у в число моих избранных чит ат елей, я т ребую, чт обы вы были
чувст вит ельны, были человек религиозный…»
«Было время, когда я т щеславился моим умом, моим именем, но т еперь я знаю, чт о
если ест ь во мне чт о-нибудь хорошего, т о эт о доброе сердце, чувст вит ельное и
способное любит ь…»
«Я Дорку (собаку) полюбил за т о, чт о она не эгоист ка. Как бы выучит ься т ак жит ь,
чт обы всегда радоват ься счаст ью других?»
С годами его «чувст вит ельност ь» возраст ала все более и более, в конце жизни дошла
до крайней ст епени.
— Подходя к Овсянникову, смот рел на прелест ный солнечный закат . В
нагроможденных облаках просвет , а т ам, как красный раскаленный уголь, солнце. И все
эт о над лесом. Рожь. Радост но. И думал: нет , эт от мир — не шут ка, не юдоль испыт ания
т олько и перехода в мир лучший, вечный, а эт о один из вечных миров, кот орый
прекрасен, радост ен и кот орый мы не т олько можем, но должны сделат ь прекраснее для
живущих с нами и для т ех, кот орые после нас будут жит ь в нем…
— Ехал через лес Тургенева, вечерней зарей: свежая зелень в лесу под ногами, звезды
в небе, запахи цвет ущей ракит ы, вянущего березового лист а, звуки соловьев, шум
жуков, кукушка, — кукушка и уединение, и прият ное под т обой, бодрое движение
лошади, и ф изическое и душевное здоровье. И я думал, как думаю беспрест анно, о
смерт и. И т ак мне ясно ст ало, чт о т ак же хорошо, хот я по-другому, будет на т ой
ст ороне смерт и… Мне ясно было, чт о т ам будет т ак же хорошо, нет , лучше. Я
постарался вызвать в себе сомнение в той жизни, как бывало прежде, и не мог, как
прежде, но мог вызвать в себе уверенность…
«Мне казалось, — вспоминает Александра Львовна, — чт о обычное свойст во от ца —
радоват ься жизни, цвет ам, деревьям, дет ям, всему, всему, чт о окружало его, —
усилилось в нем после болезней в Крыму. Как сейчас вижу, идет из леса. Белая блуза
мешком сидит на похудевшем т еле, ворот ник от ст ал, т орчат ключицы, он идет без
шляпы, пушат ся на голове мягкие волосы.
— Вот посмот ри, чт о я принес, — говорит он, весело улыбаясь.
Я заглядываю в шляпу. Там аккурат но на лопушке положено несколько грибов.
— Ты понюхай, понюхай т олько, как пахнут !
Пост епенно силы его прибывали… Помню, как в первый раз после болезни он поехал
верхом на т олько чт о купленной мною лошади. Он с т рудом поднял левую ногу в ст ремя,
с усилием перекинул свое т ело, лошадь загорячилась, и он скрылся по „пришпект у“. Я не
находила себе мест а. Мне казалось, чт о от ец не справит ся с молодой, горячей
лошадью, я с нет ерпением ждала его возвращения.
— А я на Козловке был! — весело крикнул он мне, подъезжая к дому.
И как т олько я увидела его, я поняла, чт о напрасно волновалась. Делир шел
спокойным, ровным шагом…
От ец любил цвет ы, всегда собирал их без лист ьев, т есно прижимая один к другому.
Когда я делала ему букет ы по-своему, прибавляя в них зелени и свободно расст авляя
цвет ы, ему не нравилось:
— Эт о ни к чему, надо проще…
Он первый приносил едва распуст ившиеся ф иалки, незабудки, ландыши, радовался на
них, давал всем нюхат ь. Особенно любил он незабудки и повилику, огорчался, чт о
повилику неудобно ст авит ь в воду — ст ебельки слишком корот ки.
— Понюхай, как т онко пахнет , горьким миндалем, чувст вуешь? А от т енки-т о какие, т ы
посмот ри!»
Повт оряю: т еперь, когда прошла целая чет верт ь века со времени его смерт и и, под
влиянием множест ва всяких новых свидет ельст в о нем, образ его подвергся большому
пересмот ру, т еперь всем кажет ся, чт о эт от образ уст ановлен уже т очно,
-49-
бесприст раст но и полно, чт о не т олько все главные его черт ы, но и самая сущност ь
определены, угаданы. Но нет , — некот орые новые черт ы эт ого образа, наконец-т о
замеченные и усвоенные, еще не поколебали прежнего предст авления о нем. Все т е же
«волчьи глаза», все т от же «великий грешник». «Апост ол любви» — эт о т олько
красноречие в т оржест венные дни поминовений его. Да и т о не всегда обязат ельное.
Вот , например, совсем недавняя ст ат ья Амф ит еат рова, одного из ст арейших и
образованнейших русских писат елей. «Во всех ст ранах и народах славен Толст ой, —
говорит он, — на всех языках, имеющих письменност ь, написано о нем видимоневидимо…» Да, написано немало и все еще пишет ся, но чт о и как? Амф ит еат ров с
восхищением излагает «огромный и превосходный т руд», посвященный Толст ому к
двадцат ипят илет ию со времени его смерт и извест ным ит альянским беллет рист ом и
поэт ом Чинелли. Кт о же т акой, по мнению Чинелли, Толст ой? Мнение эт о — т ипичный
образец т ого, чт о и до сих пор думает о Толст ом большинст во просвещенных людей
«во всех ст ранах и народах».
— Толст ой — не пророк, не свят ой, все в нем — человеческое, здоровое,
нормальное…
— Когда продумываешь его пут и, его Голгоф у, все думаешь по конт раст у о самом
счаст ливом и самом свят ом из людей — Сан-Франческо д'Ассизи…
Если все в Толст ом кажет ся Чинелли т аким «человеческим, здоровым, нормальным»,
т о почему он говорит о Голгоф е? Проходят ли через Голгоф у «здоровые, нормальные»
люди? Если Толст ой «не пророк, не свят ой», зачем Чинелли проводит параллели между
Толст ым и свят ым? Эт о т ем более непонят но, чт о еще никт о не канонизировал
Толст ого во свят ые. Да если бы и был он канонизирован, почему непременно надлежало
бы ему быт ь похожим на Сан-Франческо д'Ассизи? Великое множест во свят ых не
похоже на свят ого Франческо. Понят но одно: свят ой Франческо понадобился Чинелли
для хулы на Толст ого. Начат ь с т ого, говорит он, чт о еще в юност и и без всяких
размышлений, колебаний бросил Франческо и родной дом, и семью, и все мирские блага,
все прелест и и соблазны земные, а Толст ой «опрост ился» т олько в ст арост и, ушел от
т ой роскоши, в кот орой провел весь свой долгий век, т олько перед смерт ью… Да,
начат ь хот я бы с эт ого. По всему свет у еще держит ся убеждение, чт о, невзирая на все
свои «опрощения», несмот ря на все свои от казы от всякого барст ва и богат ст ва, жил
Толст ой все-т аки всегда в барст ве, в богат ст ве. Но в легенде об эт ом барст ве и
богат ст ве, равно как и в легенде о великой греховност и Толст ого, повинен прежде всего
он сам: чего т олько не наговаривал он на себя! [16] Никт о не помнит эт их скромных слов:
«Зол я никогда не был; на совест и два, т ри пост упка, кот орые т огда мучили; но жест ок я
не был». Но как не помнит ь т ого ст рашного, чт о говорил он о годах своей молодост и и
средней поре жизни?
— Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнит ь об эт их годах… Я убивал
людей на войне, вызывал на дуэль, чт обы убит ь; проигрывал в карт ы, проедал т руды
мужиков; казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровст во, любодеяние всех родов,
насилие, убийст во… Не было прест упления, кот орого бы я не совершал…
«Роскошь» и слабост ь к ней он приписывал себе т оже сам, собст венной рукой: «Я
покорился совершенно соблазнам судьбы и живу в роскоши…» Сколько раз писал он
эт о? Без числа, без всякой меры. А меж т ем ест ь ли и в эт ой ф разе хот ь одно т очное
слово? «Покорился» — неправда: мучился «роскошью» своей жизни ужасно, с мыслью
бежат ь от нее не расст авался целые десят илет ия и осущест вит ь ее не мог единст венно
пот ому, чт о на эт от , по его словам, эгоист ический, бесчеловечный по от ношению к
семье шаг не хват ало безжалост ност и. «Соблазны судьбы» — т оже неправда: кт о маломальски, знает его жизненный обиход, т ому слово «соблазны» прост о смешно. «Весь
век прожил в богат ст ве…» Но Толст ые никогда не были богат ы. Бабка Толст ого по от цу
была, как говорит он в своих воспоминаниях, дочь «скопившего большое сост ояние
слепого князя Горчакова». Но дед (Илья Андреевич Толст ой) промот ал и свое, и т о, чт о
он взял в приданое за ней. Он был «не т олько щедрый, но бест олково-мот оват ый, а
главное, доверчивый… В его имении шло непрест анное пиршест во, т еат ры, балы,
обеды, кот орые, в особенност и, при ст раст и деда играт ь по большой в ломбер и вист ,
не умея играт ь, и при гот овност и дават ь всем, кт о просил, и взаймы и без отдачи,
-50-
кончилось т ем, чт о большое имение его жены все было т ак запут ано в долгах, чт о жит ь
было нечем, и он должен был выхлопот ат ь себе мест о губернат ора в Казани». Дед по
мат ери (Николай Сергеевич Волконский) был весьма сост оят елен, но большая част ь
т ого приданого, кот орое взял Николай Ильич за Марией Николаевны, ушла на покрыт ие
долгов Ильи Андреевича. Из имений у Николая Ильича ост алась т олько Ясная Поляна,
но и Ясную Поляну унаследовал он не от от ца, а взял в приданое за женой. Короче
сказат ь, родился и вырос эт от богач в бедност и, молодым т ерпел наст оящую нужду; в
зрелые годы, когда уже счит ал себя довольно обеспеченным, в от чаяние приходил из-за
какой-нибудь лишней грошовой т рат ы, — как Левин, проевший и пропивший с Облонским
в рест оране «целых» семь рублей, — а чт о за «роскошь» окружала его ст арост ь, видно,
например из записей его друга Буланже, в 1901 году сопровождавшего его, больного, на
поправку в Крым, где он был приглашен жит ь у граф ини Паниной: «Почт и со ст рахом
глядел на ее дом Лев Николаевич, привыкший к прост ой, скромной, чт обы не сказат ь
бедной, обст ановке Ясной Поляны, где полы были во многих комнат ах некрашеные,
рамы в окнах гнилые, с облезлой краской…» Те же чувст ва, чт о и от ец, испыт ала в эт ом
доме и Александра Львовна, т оже сопровождавшая его в Крым: «Поразила роскошь
дворца. Я никогда в т аком доме не жила. Было неловко и неуют но: мраморные
подоконники, резные двери, т яжелая дорогая мебель, большие высокие комнат ы…»
Тут , кст ат и, надо сделат ь еще одну поправку — насчет его опрощения в одежде.
Эт ому опрощению почему-т о придали и т еперь еще придают совсем незаслуженное
значение. Как все деревенские дворяне, он и до опрощения носил зимой (даже иногда и
в городе) т от самый полушубок, кот орый впоследст вии сделали ст оль знаменит ым;
носил и длинные сапоги, и блузу, и валенки; порой и косил, пахал. Но вот ст али всему
эт ому дивит ься. Почему? Анат оль Франс в полушубке, Марсель Пруст с косой в руках,
Бодлер за сохой, разумеет ся, были бы удивит ельны. Но Толст ой? Впрочем, я понимаю,
например, Мережковского, кот орый в своей книге («Толст ой и Дост оевский») посвят ил
эт ому полушубку (и косе и пиле, ст оявшим в рабочей комнат е Толст ого) ст олько
наивных ст раниц: т рудно найт и даже среди нынешних русских писат елей более
т ипичного городского человека, чем Мережковский, от роду никогда не видавший,
вероят но, собст венными глазами ни косы, ни пилы, — недаром он называет пилу
напильником…
— Франческо, — говорит Чинелли дальше, — был человек веселый, он пел, учил
радост и. А Лев…
А чт о «Лев»? «Лев» записал о дважды, уже в ст арост и: «Слушал полит ические
рассуждения, споры и вышел в другую комват у, где с гит арой играли и пели, и ясно
почувст вовал свят ост ь веселья».
— Лев маялся смерт ной мукой в своей рассудочной борьбе с красот ой и природой…
Лев т оже имел от бога дар понимат ь природу. И он наслаждался ею. Но ему было мало
т ого: в своей человеческой гордыне он не мог помирит ься на непосредст венном
восприят ии наслаждения, хот ел вникат ь и познават ь… Оба, Франческо и Лев, любили
живот ных. Но как разно! Лев, смолоду великий охот ник, должен был наложит ь на себя
зарок не убиват ь живот ных. А Франческо, — был «великий ловец» и т оже «должен был
наложит ь на себя зарок не убиват ь живот ных». И не один Евст аф ий: еще, например,
Юлиан Милост ивый…
Слово за словом повт оряет Чинелли т е злые и упорные в искажении
дейст вит ельност и мнения о Толст ом, на кот орых основана вражда и даже ненавист ь к
нему еще очень, очень большого числа людей. «Мое ист инное „я“ презираемо
окружающими», — горько говорил он в ст арост и, записывая свои «дни и дела» в Ясной
Поляне. Эт о «я» было «презираемо» не т олько некот орыми из окружавших его в Ясной
Поляне, но и т ысячами т ысяч из т ех, кот орыми окружала его и Россия, и Европа, и
Америка. «Презираемо» и до сих пор. Я не выбирал Чинелли — я случайно узнал о его
«громадном и превосходном т руде» от Амф ит еат рова и увидал, сколь Чинелли не
случаен, сколь он т ипичен. Вот хот я бы т о, как сошлись на вражде к Толст ому молодой
ит альянский писат ель и ст арый русский. Русский писат ель должен был бы знат ь и
понимат ь Толст ого во ст о раз лучше всякого иност ранного. Но вот — полное
единодушие, т акое, чт о чем дальше чит аешь ст ат ью Амф ит еат рова, т ем все меньше
-51-
понимаешь, кт о говорит : Амф ит еат ров или Чинелли?
Амф ит еат ров говорит :
— В любви к женщине и в бунт е прот ив эт ой любви — весь Толст ой. Он т ак много
любил, чт о перелюбил. И как он любил? Никт о не любил более по-человечески, менее
духовно, чем он. И как скоро ударил час его т елесного упадка, он, в озлоблении, чт о
т еряет т елесную силу, кот орая роднила его с мат ерью-землей, озлобился на целых
т ридцат ь лет , ст ал, грязно ругаясь, ст арчески бунт уя, — вспомнит е мрачную похот ь о.
Сергия, — проповедоват ь безусловное целомудрие.
То же говорит и Чинелли: «В уст ах Толст ого проповедь чист от ы, целомудрия ест ь
т олько повелит ельное насилие, обличит ельная полемика, ругат ельное и самое
неприст ойное издеват ельст во над жизнью и природой…»
Никак не ст оило бы цит ироват ь эт у клевет у, будь она случайна, принадлежи она
т олько какому-т о Чинелли. Но разве один Чинелли забывает все т е ст раст ные,
сердечные, с самой ранней молодост и присущие Толст ому ст ремления именно к
чист от е, к целомудрию, т о, с каким ужасом, — с ужасом даже как бы мист ики
грехопадения, — всегда писал он о пот ере юношеской невинност и? Он писал об эт ом в
юност и («Как гибнет любовь»), писал в годы мужест ва, — например, о т ом, как Николай
Рост ов, еще не знавший женщин, поехал с Денисовым к какой-т о гречанке: «Он ехал как
будт о на совершение одного из самых прест упных и безвозврат ных пост упков… Он
чувст вовал, чт о наст упает т а решит ельная минут а, о кот орой он думал, колеблясь,
т ысячу раз… Он дрожал от ст раха, сердился на себя и чувст вовал, чт о он делает
безвозврат ный шаг в жизни, чт о чт о-т о прест упное, ужасное совершает ся в эт у
минут у…» О чувст вах Рост ова после падения он писал еще мучит ельнее: «Он проснулся
и все плакал и плакал слезами ст ыда и раскаяния о своем падении, навеки отделившем
его от Сони», — т очнее, от т ой женщины, кот орая предст авлялась ему идеалом его
любви и кот орую нельзя было определит ь: «Была ли т о мечт а первой любви или
воспоминание нежност и мат ери, не знаю, — не знаю, кт о была: эт а женщина, но в ней
было все, чт о любят , и к ней сладко и больно т янула непреодолимая сила…» Все эт и
ст роки можно прочест ь в набросках, не вошедших в «Войну и мир» по несоот вет ст вию
их слишком лирического т она с общим т оном романа. Но эт а лирика всегда жила в
т олст овской душе, — до глубокой ст арост и:
— Еще думал нынче о прелест и — именно прелест и — зарождающейся любви. Эт о
вроде т ого, как пахнет вдруг запах зацвет ающей липы или начинающая падат ь т ень от
луны…
И вот , после т аких ст рок, чит аешь: «В уст ах Толст ого проповедь чист от ы, целомудрия
ест ь т олько повелит ельное насилие, обличит ельная полемика…» Однако можно ли
ст рого судит ь всех эт их Чинелли? Не сам ли человек вопиял т ак долго и от чаянно, чт о
он почт и всю свою жизнь совершал «любодеяние всех родов»! Да не от ст авали от него
и его друзья, знакомые. Покойный Боборыкин рассказывал мне:
— Некрасов, кот орого, кст ат и сказат ь, Толст ой счит ал одним из самых умных людей,
каких он когда-либо вст речал, Некрасов называл Толст ого великий сладост раст ником, и
я Толст ому эт о не раз напоминал. Как т олько начнет он меня допекат ь, как мы все гадко
живем, как мало о душе думаем, я ему сейчас: эт о вам, Лев Николаевич, надо спасат ься
по великим грехам вашим, а мне чт о? Меня и т ак с распрост ерт ыми объят иями в рай
примут : Пет р Дмит риевич, дорогой, пожалуйт е, вы за всю жизнь лишнего ст акана вина не
выпили, не т о чт о Толст ой! Я, Лев Николаевич, подобно вам и Будде, не от рекался ни от
жены, ни от царст ва, зат о, надеюсь, и не умру, как Будда, кот орый, дост игнув всяческой
свят ост и, восьмидесят и лет от роду, вдруг объелся однажды в жаркий день свининой у
знакомого кожевника, а после т ого не удержался еще и от другого искушения, —
искупался в речке, за чт о и от дал в т от же вечер богу душу…
«Великий сладост раст ник», «по великим грехам вашим…». Да, от куда все эт о? Великая
ст раст ност ь нат уры Толст ого неоспорима, величайшая ост рот а его чувст вования
всяческой плот и земной — т оже; но «сладост раст ие», если понимат ь эт о слово в
обычном смысле? И где можно найт и в жизни Толст ого ф акт ические доказат ельст ва
проявления его «великой сладост раст ност и»? Все в один голос т вердят еще и до сих
пор, чт о он провел «очень бурную молодост ь». Но чт о же в ней было особенного, какие
-52-
т акие бури? О начале ее он писал т ак: «Я усвоил себе вост орженное обожание идеала
добродет ели и убеждение в назначении человека пост оянно совершенст воват ься… Я
ст авил себе за правило: чит ат ь каждый день целый час Евангелие, отдават ь одну
десят ую из всех своих денег бедным, от ыскиват ь их… самому убират ь свою комнат у и
держат ь ее в удивит ельной чист от е, человека же ничего для себя не заст авлят ь
делат ь: ведь он т акой же, как и я… в университ ет ходит ь пешком… Вообще жит ь
разумной, нравст венной, безупречной жизнью…» Исчезло ли эт о «вост орженное
обожание добродет ели» в последующие годы? Да, иногда азарт но играл в карт ы, иногда
ездил к цыганкам… пот ом имел две связи до женит ьбы… был влюблен в Молост вову, в
Арсеньеву… Но ужели эт о «бури»!
Боборыкин, на вопрос о ф акт ических доказат ельст вах «великого сладост раст ия»
Толст ого, от вечал:
— Эт их доказат ельст в сколько угодно. И, прежде всего, — в его собст венных
исповедях о своей молодост и, ну, хот я бы в т ех ужасных дневниках, кот орые он имел
какую-т о извращенную жест окост ь дат ь прочит ат ь Соф ье Андреевне, несчаст ной
девочке, накануне своей свадьбы с ней.
Исповеди, дневники… Все-т аки надо умет ь чит ат ь их. «Ложь, воровст во, любодеяние
всех родов, пьянст во, насилие, убийст во… не было прест упления, кот орого я бы не
совершал…» Баснословный злодей!
XII
Булгаков, последний секрет арь Толст ого, подчеркивает в одном мест е своих записей о
нем чрезвычайност ь его ст раст и узнават ь душевные т айны людей: ст раст ь эт а всем
извест на, говорит он, но едва ли кт о знает , чт о Лев Николаевич доходил в эт ой ст раст и
даже до подслушивания под дверями.
Подчеркивает он и чрезвычайност ь его внимания и «его ст рогост и ко всем явлениям»
любви между мужчиной и женщиной. Он, говорит Булгаков, был ст оронником полного
целомудрия мужчины и женщины, видел в их т елесных от ношениях, даже брачных,
нечт о нечист ое, нечт о унижающее человека. Один раз, говорит Булгаков, я прочел в
т олько чт о написанном письме его к некоей Пет ровской т акую ф разу:
— Ни в одном грехе я не чувст вую себя ст оль гадким и виноват ым, как в эт ом, и
пот ому, вероят но, ошибочно или нет , но счит аю эт от грех прот ив целомудрия одним из
самых губит ельных для жизни…
Запомнилось Булгакову и еще одно т олст овское письмо:
— Вы говорит е, чт о сущест во человеческое слагает ся из духовного и т елесного
начала. И эт о совершенно справедливо; но несправедливо т о ваше предположение, чт о
благо предназначено и духовному и т елесному началу… Благо свойст венно т олько
духовному началу и сост оит не в чем ином, как все в большем и большем
освобождении от т ела, обреченного на зло, единст венно препят ст вующего дост ижению
блага духовного начала…
Все убеждены, чт о т ак от носился он к «т елесному началу» т олько в ст арост и.
Повт оряю, — от всякого можно услышат ь: «Все эт о следст вие всем извест ных причин:
т ой бурной чувст венност и, в кот орой прошла его молодост ь, т ой редкой мужской
ст раст и, результ ат ом кот орой было рождение им т ринадцат и человек дет ей, т ой силы,
с кот орой говорил он всегда обо всем т елесном…»
Чт о до дет ей, т о их было даже не т ринадцат ь, а чет ырнадцат ь. Лет ом 1909 года он
сам записал об эт ом:
— Посмот рел на босые ноги (женские), вспомнил Аксинью, т о, чт о она жива, и, говорят ,
Ермил мой сын (от нее)…
Эт а Аксинья вообще может быт ь большим козырем в руках т ех, чт о убеждены в
большой «греховност и» его. Эт о Аксинья побудила его писат ь в ст арост и «Дьявола» и
некот орые ст роки в других произведениях т ой же поры с беспримерной для т аких лет
ост рот ой т елесно-любовных чувст в. В т ом же 1909 году Соф ья Андреевна
переписывала его новый рассказ «Кт о убийцы?» и записала:
— Тема — революционеры, казни и происхождение всего эт ого. Могло быт ь инт ересно.
-53-
Но все т е же приемы — описание мужицкой жизни. Смакование сильного женского ст ана
с загорелыми ногами девки, т о, чт о когда-т о т ак сильно соблазнило его; т а же Аксинья с
блест ящими глазами, почт и бессознат ельно т еперь, в 80 лет , снова поднявшаяся из
глубины воспоминаний и ощущений прежних лет . Аксинья была баба яснополянская,
последняя до женит ьбы любовница Льва Николаевича…
Об эт ой Аксинье Соф ья Андреевна писала и в самом начале своей замужней жизни,
через несколько месяцев после своей свадьбы. Аксинья вмест е с другой яснополянской
бабой мыла у Толст ых полы, и вот Соф ья Андреевна писала: «Влюблен, как никогда! И
прост о баба, т олст ая, белая, — ужасно. Я с т аким удовольст вием смот рела на кинжал,
ружья…» Аксинья была «последняя до женит ьбы любовница Льва Николаевича».
Значит , были и другие; он и сам об эт ом говорил: «В молодост и я вел очень дурную
жизнь, а два событ ия эт ой жизни особенно и до сих пор мучают меня… Эт и событ ия
были: связь с крест ьянской женщиной из нашей деревни до моей женит ьбы, — на эт о
ест ь намек в моем рассказе „Дьявол“. Вт орое — эт о прест упление, кот орое я совершил с
горничной Гашей, жившей в доме моей т ет ки. Она была невинна, я ее соблазнил, ее
прогнали, и она погибла», — как Кат юша Маслова в «Воскресении». Тут всякий может
мне сказат ь: каких вам нужно еще доказат ельст в его чувст венност и, раз он сам писал
про Аксинью в пору своей связи с ней, чт о у него к ней «чувст во оленя»? Он писал
Черт кову и еще об одной женщине: эт о была его кухарка Домна, ст раст ью к кот орой он
«ст радал ужасно, боролся и чувст вовал свое бессилие». И замет ьт е, скажут мне, какая
необыкновенная памят ливост ь чувст в, — на прот яжении целых десят илет ий, до самой
глубокой ст арост и, хранит ь в себе т акую свежест ь их, при кот орой т олько и возможно
т о «дьявольское» очарование, с кот орым написаны мест ами и «Дьявол», и начало
любви Нехлюдова и Кат юши. Вспомнит е и все его прежние изумит ельные изображения
всего мат ериального, плот ского — и в природе и в человеке: например, эт у «бездну»
зверей, пт иц, насекомых в жарких лесах над Тереком, дядю Ерошку, Марианку, Лукашку,
убит ого им абрека… «мерт вое, ходившее по свет у т ело» князя Серпуховского из
«Холст омера», т о, как Ст ива Облонский, просыпаясь, поворачивал на диване свое
холеное т ело… т ело жирного Васеньки Весловского… т ело Анны, т ело Вронского и их
ст рашное т елесное падение («как палач смот рит на т ело своей жерт вы», смот рел
Вронский на Анну после эт ого падения)… А т ело Элен? А «белая нога» раненого и
вопящего при ампут ации ее брат а? А Трухачевский из «Крейцеровой сонат ы», т ак
плот оядно, жадно охват ывающий своими красными губами баранью кот лет ку? Тело,
т ело, т ело… Князя Андрея, смерт ельно раненного под Бородиным, приносят на
перевязочный пункт , — и вот опят ь и опят ь оно: «Все, чт о он видел вокруг себя, слилось
для него в одно общее впечат ление обнаженного, окровавленного человеческого т ела,
кот орое, казалось, наполняло всю низкую палат ку, как несколько недель т ому назад, в
эт от жаркий август овский день, эт о же т ело наполняло грязный пруд на смоленской
дороге. Да, эт о было т о самое т ело, т а самая chair a canon [17], вид кот орой еще т огда,
как бы предсказывая т еперешнее, возбудил в нем ужас».
Чт о возразит ь на эт о?
Еще могут сказат ь: «Толст ой, конечно, преувеличивал свою сладост раст ност ь, свою
греховност ь в своих покаянных исповедях; но как же все-т аки от рицат ь и как объяснит ь
его редкое внимание ко всяческой земной плот и и, в част ност и, к человеческому
т елу, — к женскому, может быт ь, в особенност и?» Я не от рицаю, я даже гот ов опят ь
привест и эт у запись:
— Ехал мимо закут . Вспомнил ночи, кот орые проводил т ам, и молодост ь, и красот у
Дуняши (я никогда не был в связи с ней), сильное женское т ело ее. Где оно?
Тут еще раз оно, эт о «сильное женское т ело». Но ведь какая глубокая груст ь в эт ом:
«Где оно»! Чт о может сравнит ься с поэт ической прелест ью и груст ью эт ой записи? В
т ом-т о и дело, чт о никому, может быт ь, во всей всемирной лит ерат уре не дано было
чувст воват ь с т акой ост рот ой всякую плот ь мира прежде всего пот ому, чт о никому не
дано было в т акой мере и другое: т акая ост рот а чувст ва обреченност и, т ленност и всей
плот и мира, — ост рот а, с кот орой он был рожден и прожил всю жизнь. Chair a canon,
«мясо», обреченное в военное время пушкам, а во все времена и века — смерт и!
Умирающему князю Андрею ст ало «уже близким, почт и понят ным и ощущаемым т о
-54-
грозное, вечное, неведомое, далекое, присут ст вие кот орого он не перест авал ощущат ь
в продолжение всей своей жизни». Всю свою жизнь ощущал и Толст ой.
— Холодна т ы, смерт ь, но я был т воим господином, — пел Хаджи-Мурат свою
любимую песню… — Мое т ело возьмет земля, мою душу примет небо.
Толст ой «господином» смерт и не был, весь свой век ужасался ей, не принимал ее:
«Она придет , она — вот она, а ее не должно быт ь!» — и завист ливый вост орг
испыт ывал перед звериност ью Хаджи-Мурат а, Ерошки. У них была райски сильна,
бездумна, слепа, бессознат ельна «осущест вленная в т еле воля к жизни», — почт и как у
т ого боровшегося за свою жизнь на пашне т ат арника, кот орому он уподобил ХаджиМурат а. Скот скую человеческую плот ь, рая уже лишенную, эт о «мясо», угот ованное
грязной смерт и, он всегда ненавидел. Другое дело — плот ь звериная, «оленья»,
«сильное женское т ело». Но и от т ого «оленьего», чт о было в нем самом, содрогался он,
оленем, Хаджи-Мурат ом, Брошкой все же не рожденный, от меченный еще в ут робе
мат ери ст рашным знаком — всю жизнь ощущат ь эт о «грозное, вечное, неведомое», —
содрогался с молодост и, и чем дальше, т ем все чаще и больше, чт обы в последние
свои годы уже чут ь не непрест анно молит ь бога: «От ец, избавь меня от эт ой жизни!
От ец, покори, изгони, уничт ожь мою поганую плот ь! Помоги, от ец!» — т о ест ь: дай мне
до конца победит ь смерт ь, власт ную над плот ью, до конца изжит ь свою
мат ериальност ь — до конца «освободит ься», слит ься с т обой! Паки и паки искушает
меня «дьявол» (Мара, Смерт ь) прелест ью плот ского мира и все новых и новых зачат ий и
рождений в нем, — помоги, от ец, в борьбе с ним!
Когда-т о он наст ойчиво прист авал к проф ессору Усову:
— Я вот все хот ел спросит ь вас, Сергей Алексеевич, правда ли, чт о если укусит
бешеная собака, т о человек наверное умрет через шест ь недель? Мне ужасно нравит ся
мысль, чт о умрет . Укусит собака, и знаешь, чт о через шест ь недель непременно
умрешь, и руби всем правду в глаза, делай, чт о хочешь…
Да, прист авал он к Усову недаром, «рубит ь» он любил: все в мире видел с т ой
ясност ью, зоркост ью, с кот орой видела все вокруг себя и в самой себе Анна на пороге
смерт и, прозревшая от ее близост и, разбуженная ею от сна жизни, и, как Анна, был
беспощаден в минут ы, подобные т ем, кот орые Анна переживала по пут и на ст анцию и на
ст анции:
«Опят ь я понимаю все», — сказала себе Анна, как т олько коляска т ронулась… «Да, о
чем последнем я т ак хорошо думала», — ст аралась вспомнит ь она. «Да, про т о, чт о
говорит Яшвин: борьба за сущест вование и ненавист ь — одно, чт о связывает людей.
Нет , вы напрасно едет е, — мысленно обрат илась она к компании в коляске чет верней,
кот орая, очевидно, ехала веселит ься за город. — И собака, кот орую вы везет е с собой,
не поможет вам. От себя не уйдет е». Кинув взгляд на т у ст орону, куда оборачивался
Пет р, она увидала полумерт во пьяного ф абричного с качающейся головой, кот орого вез
куда-т о городовой… «Мы с граф ом Вронским т акже не нашли эт ого удовольст вия, хот я
и много ожидали от него». И Анна обрат ила т еперь в первый раз т от яркий свет , при
кот ором она видела все, на свои от ношения с ним…
На ст анции, «сидя на звездообразном диване в ожидании поезда, она с от вращением
глядела на входивших и выходивших… Раздался звонок, прошли какие-т о молодые
мужчины, уродливые, и наглые, и т оропливые, и вмест е с т ем внимат ельные к т ому
впечат лению, кот орое они производили; прошел и Пет р через залу в своей ливрее и
шт иблет ах с т упым, живот ным лицом, чт обы проводит ь ее до вагона. Шумные мужчины
зат ихли, когда она проходила мимо них по плат ф орме, и один чт о-т о шепнул о ней
другому, разумеет ся, чт о-нибудь гадкое. Она поднялась на высокую ст упеньку и села
одна в купе на пружинный, испачканный, когда-т о белый диван… Пет р с дурацкой
улыбкой приподнял у окна в знак прощания свою шляпу с галуном, наглый кондукт ор
захлопнул дверь и щеколду. Дама, уродливая, с т урнюром (Анна мысленно раздела эт у
женщину и ужаснулась на ее безобразие), и девочки, ненат урально смеясь, пробежали
внизу… Испачканный, уродливый мужик в ф уражке, из-под кот орой т орчали спут анные
волосы, прошел мимо окна, нагибаясь к колесам вагона… Кондукт ор от ворял дверь,
впуская мужа с женой… Чет а села с прот ивоположной ст ороны, внимат ельно, но скрыт о
оглядывая ее плат ье. И муж и жена казались от врат ит ельны Анне… Анна ясно видела,
-55-
как они надоели друг другу и как ненавидят друг друга. И нельзя было не ненавидет ь
т аких жалких уродов…
„Да, на чем я ост ановилась? На т ом, чт о я не могу придумат ь положения, в кот ором
жизнь не была бы мучением, чт о все мы созданы зат ем, чт обы мучит ься, и чт о мы все
знаем эт о, и все придумываем средст ва, как бы обманут ь себя. А когда видишь правду,
чт о же делат ь? Надо избавит ься. От чего же не пот ушит ь свечу, когда смот рет ь больше
не на чт о, когда гадко смот рет ь на все эт о? Зачем они кричат , эт и молодые люди в т ом
вагоне? зачем они говорят ? зачем они смеют ся? Все неправда, все ложь, все обман, все
зло!“ — Когда поезд подошел к ст анции, Анна вышла в т олпе других пассажиров, как от
прокаженных, ст оронясь от них…»
Пот ом «свеча, при кот орой она чит ала исполненную т ревог, обманов, горя и зла книгу,
вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, свет ом, освет ила ей все т о, чт о прежде было
во мраке, зат рещала, ст ала меркнут ь и навсегда пот ухла».
XIII
Соф ья Андреевна ут верждала:
— Левочку никт о не знает , знаю т олько я — он больной и ненормальный человек.
Он умер на восемьдесят т рет ьем году жизни. Значит , должен быт ь причислен к
высшему в смысле т елесной «крепост и» сорт у людей («лет наших всего до семидесят и
лет , а при большей крепост и до восьмидесят и», по слову Библии). Кроме т ого, смерт ь
его была случайност ью: не проживи он жизнь в т аком ст рашном и т елесном и духовном
напряжении, в т акой «ненормальной» восприимчивост и, в т аком непрест анном т руде и
не уйди из дому, он прожил бы, вероят но, лет ст о. А ст о лет ест ь знак уже редкой
породы людей. И вот о нем ут вердилось мнение как о человеке могучего здоровья. Но
справедливо говорил он про себя: «Я всегда был слабого здоровья, т олько крепкого
сложенья». С ранней молодост и он был подвержен многим болезням, еще юношей
писал: «Здоровье мое нехорошо, расположение духа самое черное, чрезвычайно слаб и
при малейшей уст алост и чувст вую лихорадочные припадки»; впоследст вии у него
бывали глубокие обмороки и прит ом с т акими судорогами, чт о еще неизвест но, не прав
ли один московский проф ессор, говоря о какой-т о ф орме эпилепсии, будт о бы
т аившейся в нем. Главней же всего т о, чт о у него были зачат ки т уберкулеза (дающего,
как извест но, т ем, кт о им поражен, даже и духовный склад совсем особый).
Родные его т оже не от личались «нормальност ью».
Мат ь его умерла т ридцат и девят и лет , от ец сорока двух. Об от це извест но т олько т о,
чт о и он был очень «чувст вит елен», чт о у него был т ик (подергивание головы). Чт о до
мат ери, т о все знают , по «Войне и миру», экзальт ированност ь княжны Марьи (иначе
говоря, Марии Николаевны Волконской), ее религиозност ь, ст раст ь к общению со
всякими «божьими людьми», ст ранниками и ст ранницами, юродивыми и блаженными.
Его родная т ет ка (по от цу) была религиозна особенно. «Любимым ее занят ием были
чт ения жит ий свят ых, беседы с ст ранниками, юродивыми, монахами, монашенками, из
кот орых некот орые всегда жили в нашем доме, а некот орые посещали т ет ушку… Она не
т олько соблюдала пост ы, много молилась, общалась с людьми свят ой жизни, но сама
жила ист инно христ ианской жизнью, ст араясь избегат ь не т олько всякой роскоши и
услуги, но ст араясь, сколько возможно, служит ь другим. Денег у нее никогда не было,
пот ому чт о она раздавала просящим все, чт о у нее было. В пище, в одежде, она была
т ак прост а и нет ребоват ельна, как т олько можно себе предст авит ь. Как мне ни
неприят но эт о сказат ь, я с дет ст ва помню кислый запах т ет ушки, вероят но,
происходивший от ее неряшест ва. И эт о была т а грациозная, с прекрасными голубыми
глазами, поэт ическая Aline, любившая чит ат ь и списыват ь ф ранцузские ст ихи, игравшая
на арф е и всегда имевшая большой успех на самых больших балах!» Умерла она в
монаст ыре, в Опт иной Пуст ыни. Там же кончила жизнь и родная его сест ра, Марья
Николаевна. А его брат ья Дмит рий и Николай умерли еще молодыми от т уберкулеза.
Дмит рий был болен и душевно: бешеная раздражит ельност ь сочет алась у него с
крайней доброт ой, крайней самолюбие, огромная гордост ь с болезненным смирением,
самоуничижением, аскет ические наклонност и с порывами чувст венност и, пьянст ва,
-56-
разгула.
Цит ирую (с пропусками) «Первые воспоминания»:
«Мит енька был годом ст арше меня. Большие черные, ст рогие глаза… В дет ст ве был
очень капризен., сердился и плакал за т о, чт о няня не смот рит на него; пот ом злился и
кричал, чт о няня смот рит на него… маменька очень мучилась с ним… В Казани я,
подражавший всегда брат у Сереже, начал развращат ься… ст арался быт ь свет ским,
comme il faut. Ничего эт ого не было и следа в Мит еньке… Он всегда был серьезен,
вдумчив, чист , решит елен, вспыльчив и т о, чт о делал, доводил до пределов своих сил…
Мит еньке дан был (в казачки) Ванюша. Мит енька част о дурно обращался с ним, кажет ся,
даже бил его… помню его покаяния за чт о-т о перед Ванюшей и униженные просьбы о
прощении… Рос он, мало общаясь с людьми, всегда, кроме как в минут ы гнева, т ихий,
серьезный, с задумчивыми, ст рогими большими карими глазами. Он был велик рост ом,
худ довольно, с длинными и большими руками и с сут уловат ой спиной… С первого же
года университ ет ской жизни он предался религиозност и, как он все делал, до конца. Он
ст ал ест ь пост ное, ходит ь на все церковные службы… Он не т анцевал, не ездил в свет ,
носил один ст уденческий сюрт ук с узким галст уком, и смолоду уже у него появился т ик:
он подергивал головой, как бы освобождаясь от узост и галст ука… Из всех т оварищей
он выбрал жалкого, оборванного ст удент а, дружил т олько с ним… К нашему семейст ву
была как-т о прист роена, взят а из жалост и самое ст ранное и жалкое сущест во, нект о
Любовь Сергеевна, девушка… Она была не т олько жалка, но и от врат ит ельна… Лицо ее
было все распухшее… Глаза виднелись в узеньких щелках между двумя запухшими,
глянцевит ыми, без бровей подушками. Также распухшие, глянцевит ые, желт ые были
щеки, нос, губы, рот . И говорила она с т рудом, т ак как и во рт у была опухоль. Лет ом на ее
лицо садились мухи, и она не чувст вовала их… Волосы у нее были еще черные, но
редкие, не скрывавшие голый череп… От нее всегда дурно пахло… Вот эт а-т о Любовь
Сергеевна сделалась другом Мит еньки… После выхода из университ ет а он жил т ой же
ст рогою, воздержанной жизнью, не зная ни вина, ни т абаку, ни женщин до 26 лет … Он
сходился с монахами и ст ранниками… Пот ом с Мит енькой случился необыкновенный
переворот . Он вдруг ст ал пит ь, курит ь, мот ат ь деньги и ездит ь к женщинам… Ту
женщину, прост ит ут ку Машу, кот орую он первую узнал, он выкупил и взял к себе…
Думаю, чт о не ст олько дурная, нездоровая жизнь, сколько внут ренняя борьба укоров
совест и сгубили сразу его могучий организм. Он заболел чахот кой… Он был ужасен:
огромная кист ь его руки была прикреплена к двум кост ям локт евой част и, лицо было —
одни глаза, т е же прекрасные, серьезные, т еперь выпыт ывающие… Он не хот ел умират ь,
не хот ел верит ь, чт о он умирал. Рябая, выкупленная им Маша, повязанная плат очком,
была при нем… По его желанию принесли чудот ворную икону. Помню выражение его
лица, когда он молился на нее…»
Род Толст ых сущест вует в России лет шест ьсот . Род эт от происходит от какого-т о
«мужа чест на Индриса», выехавшего в Россию «из Цесарские земли, из немец» (каковым
словом русские в ст арину называли всех иност ранцев), и лет через т рист а после т ого
ст ановит ся извест ен в русской ист ории, занимает уже высокое служилое положение при
русских царях, получает граф ское дост оинст во и все более вст упает в родст венные
связи с знат ными ф амилиями: прадед Толст ого женит ся на княжне Щет ининой, дед
(Илья Андреевич) на княжне Горчаковой, от ец (Николай Ильич) на княжне Волконской,
происходящей от самих Рюриковичей, пот омков первой царской династ ии России:
Трубецкая по мат ери, она происходила по от цу от т ех Волконских, родоначальником
кот орых был прямой Рюрикович, свят ой Михаил, владет ельный князь Черниговский.
Извест но, как сильны бывают предст авит ели т аких ст арых родов, духовной и т елесной
арист ократ ии. Эт а арист ократ ия, эт от от борный, крупный (и не т олько т елесно) сорт
людей ест ь и в народе, в прост ом народе любой национальност и. Среди русских
мужиков было и ест ь немало т аких «породист ых», резко выделяющихся из т олпы и
наружно и внут ренне, и немало ест ь среди т аких мужиков как раз очень долголет них, по
большей част и т ипа ат авист ического, пещерного, гориллоподобного, ст раст ного,
живот олюбивого и от личающегося богат ой и сильной образной речью. Того же т ипа и
большинст во наиболее знат ных русских господ: крупные, прост онародные черт ы лица,
крупные руки и ноги, зачаст ую сильно развит ые бровные дуги, высокий рост , широкая
-57-
кост ь — и эт а богат ая речь, образная, чувст венно-изобразит ельная. Тип эт от , — к
кот орому как раз и принадлежал Толст ой, — очень «крепок» в своей т елесной основе.
Но всегда ли он «нормален»?
Лейбниц называл «вечную част ь нашей нравст венной природы» монадой, Гет е —
энт елехией и говорил, чт о гении переживают две молодост и, меж т ем как прочие
бывают т олько раз молоды. «Если энт елехия принадлежит к низшему разбору, т о она во
время своего т елесного зат мения (в земной жизни) подчиняет ся господст ву т ела и,
когда т ело начинает ст арет ь, не в силах препят ст воват ь его ст арост и. Если же
энт елехия могущест венна, т о она, в т о время, когда проникает т ело, не т олько
укрепляет и облагораживает его, но и придает ему т у вечную юност ь, кот орой обладает
сама. Вот почему у людей особенно одаренных мы наблюдаем эпохи особой
продукт ивност и: у них вновь наст упает пора молодения, вт орая молодост ь…» Как
могущест венна была энт елехия Толст ого!
Лет ом 1901 года от ец опасно заболел, говорит Александра Львовна в своих
воспоминаниях, у него начинались лихорадка и грудная жаба. Его увезли в Крым. Но т ам
он опят ь заболел и очень т яжко, сперва плеврит ом и ползучим воспалением легких,
пот ом брюшным т иф ом, провел в пост ели чет ыре месяца. И «т о, чт о ст арик на восьмом
десят ке лет , с ослабленным грудной жабой и лихорадкой сердцем, мог выдержат ь эт о
воспаление и сейчас же, почт и без перерыва, брюшной т иф , было величайшим чудом».
Таким же чудом было и дальнейшее: после эт их болезней он прожил еще девят ь лет , и
не как-нибудь, а в непрерывной работ е и временами в т акой большой т елесной силе,
чт о никт о из молодых не мог с ним сравнят ься в неут омимост и и живост и (и в т ой
радост и душевной, чт о все больше и больше просвет ляла его). Так временами жил он
даже в самый год своей смерт и. Не раз в эт от год записывали его близкие: «Папаша
очень занят , здоров и бодр… Лев Николаевич очень бодр, молод и поразит ельно
деят елен, мы все едва поспеваем за ним…» Эт и две записи от носят ся к началу весны
1910 года — и не случайна была эт а его предвесенняя «молодост ь»: он всегда жил с
необыкновенно верным чувст вом прибывающих или убывающих сил природы, сам
говорил: «Конец зимы и начало весны всегда самое мое рабочее время».
— И возврат ит ся перст ь в землю, яко же бе, и дух возврат ит ся к богу, иже даде его…
Кт о чувст вовал и любил эт у землю, как он? Вот он говорит о Гомере, кот орого он,
выучив — в два месяца! — греческий язык, ст ал чит ат ь в подлиннике: какой земной
вост орг, какая земная мощь!
— Эт о вода из ключа, ломящая зубы, с блеском и солнцем и даже с соринками, от
кот орых она кажет ся еще чище и с лаже.
Вот он записывает почт и в т у же пору (в июне 1878 года):
— Жаркий полдень, т ихо, запах сладкий и душист ый — зверобой, кашка — ст оит и
дурманит . К лесу в лощине еще выше т рава и т от же дурман; на лесных дорожках запах
т еплицы… Пчела на срубленном лесе обирает по очереди с курт ины желт ых цвет ов…
Жар на дороге, пыль горячая и дегот ь…
Запись совершенно необыкновенная по всяческой крепост и, по упоению прелест ью
сил земных — и т ем более необыкновенная, чт о эт и годы были для него самым роковым
временем всей его жизни: еще т ем неизжит ым до конца ужасом перед «перст ью»,
обреченной возврат ит ься в землю, кот орый он вскоре после т ого высказал в
«Исповеди». Всего же необыкновеннее т о, чт о за несколько лет перед эт им уже с полной
очевидност ью обнаружилось, чт о он «сумасшедший».
XIV
Аксаков говорил о Гоголе:
— Нервы его, может быт ь, во ст о раз т оньше наших: слышат т о, чего мы не слышим,
содрогают ся от причин, нам неизвест ных… Вероят но, весь организм его уст роен какнибудь иначе, чем у нас…
Организм Толст ого был уст роен т оже «иначе».
— Толст ой! — насмешливо сказал когда-т о один извест ный русский писат ель. — Как
эт о у Жюля Верна? «Восемьдесят т ысяч километ ров под водой»? Так вот про Толст ого
-58-
можно сказат ь нечт о подобное: восемьдесят т ысяч верст вокруг самого себя.
Эт у ф разу повт оряли пот ом без конца. И ни сам писат ель, ни повт орявшие ее даже и
не подозревали, над какой глубочайшей особенност ью Толст ого насмехают ся они. «Кт о
т ы — чт о т ы?» Недаром т ак восхищался он эт им, — т ем, чт о именно эт от вопрос, а не
чт о-либо другое слышала его ст арая нянька в мерном ст уке часов, от меривавших
ут екающее время ее бедной земной жизни. Ведь можно было слышат ь обычное: «Тикт ак, т ик-т ак…» Но вот она слышала свое, другое: «Кт о т ы — чт о т ы?» Сам он слышал в
себе эт от вопрос всю жизнь — с дет ст ва и до самой последней минут ы своей.
— Склонност и к умст вованию, писал он еще в «От рочест ве», суждено наделат ь мне
много вреда в жизни… Я любил эт у минут у, когда, возносясь все выше и выше в област ь
мысли, вдруг пост игаешь всю необъят ност ь ее…
В эт ом «умст вовании» была еще одна замечат ельная черт а: все ст арат ься взглянут ь
на себя со ст ороны.
— В продолжении года, во время кот орого я вел уединенную, сосредот оченную в
самом себе, моральную жизнь, все от влеченные вопросы о назначении человека, о
будущей жизни, о бессмерт ии души уже предст авлялись мне…
— Почему симмет рия прият на для глаз? Эт о врожденное чувст во, от вечал я сам себе.
На чем же оно основано? Разве во всем в жизни симмет рия? Напрот ив, вот жизнь — и я
нарисовал на доске овальную ф игуру. После жизни душа переходит в вечност ь; вот
вечност ь — и я провел с одной ст ороны овальной ф игуры черт у до самого края доски.
От чего же с другой ст ороны нет т акой же черт ы? Да и в самом деле, какая же может
быт ь вечност ь с одной ст ороны! Мы, верно, существовали прежде этой жизни, хотя и
потеряли о том воспоминание… Ни в одном из всех ф илософ ских направлений я не
увлекался т ак, как скепт ицизмом, кот орый одно время довел меня до сост ояния,
близкого к сумасшест вию. Я воображал, чт о, кроме меня, никого и ничего не сущест вует
во всем мире, чт о предмет ы не предмет ы, а образы, являющиеся т олько т огда, когда я
обращаю на них внимание, и чт о, как скоро я перест аю думат ь о них, образы эт и т от час
же исчезают …
— Част о, начиная думат ь о самой прост ой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа
своих мыслей… Спрашивая себя: о чем я думаю? я от вечал: я думаю, о чем я думаю. А
т еперь я о чем думаю? Я думаю, чт о я думаю, о чем я думаю, и т ак далее. Ум за разум
заходил…
— Ты не думай! — сказала я ему. (Александра Львовна — ему, умирающему.)
— Ах, как не думат ь! Надо, надо думат ь! — от вечал он.
В нем все было «иначе» и все т ак удивит ельно, чт о, казалось бы, уже ничему нельзя
больше удивлят ься. И вот все-т аки удивляешься — опят ь, опят ь говоришь себе: в каком
великом «делании» провел всю свою жизнь эт от человек, проповедовавший
«неделание», сколько «дал пот омст ва господу», как неут омим был он (всякое «имение»
впоследст вии от вергнувший) в приобрет ении «имения»!.. А его неут олимая пот ребност ь
«высказыват ься», исповедоват ься? Целые т омы дневников, исповедей! Вест и дневники
он начал еще юношей, продолжал чут ь не каждый день почт и всю жизнь и — чт о самое
удивит ельное — не бросал не т олько до самого смерт ного одра, но даже и на нем, на
эт ом смерт ном одре, пользуясь каждой минут ой освобождения от бреда и даже в
бреду.
«Надо, надо думат ь!» Нечт о подобное не раз говорил он и раньше!
— Все хочет ся понят ь, чего нельзя понят ь, т очно мне пят надцат ь лет .
«Ненормально» было количест во его ежедневных записей о своих мыслях, о чувст вах
и пост упках, «ненормально» было и качест во их (в смысле правдивост и, от кровенност и).
Мережковский справедливо сказал:
— В лит ерат уре всех народов и веков едва ли найдет ся другой писат ель, кот орый
обнажил бы свою жизнь с т акой от кровенност ью, как Толст ой.
Так говорила и Соф ья Андреевна:
— Он в дневниках т акие вещи о себе писал, чт о я не понимаю, как можно о себе т ак
писат ь!
Самообнажение ат авист ическое? Самообнажение, самобичевание свят ых?
«Ненормально» было и эт о: всю жизнь, с дет ст ва до самого смерт ного одра
-59-
«исправлят ься, совершенст воват ься». Недаром мат ь Дмит рия Нехлюдова сказала
Коленьке Ирт еньеву:
— C'est vous qui Ktes un petit monster de perfection[18].
Соф ья Андреевна и писала и говорила:
— Такие умст венные силы пропадают в пиленье дров, в ст авлении самоваров и в
шит ье сапог!
— Если счаст ливый человек вдруг увидит в жизни, как Левочка, т олько все ужасное, а
на хорошее закрыл глаза, т о эт о от нездоровья.
И прибавляла, обращаясь к нему самому:
— Тебе полечит ься надо.
Да, «эт о от нездоровья». Бог дал беспримерный т алант , необыкновенные умст венные
силы, и человек сам эт о прекрасно знает . Казалось бы, чт о еще нужно? Главный т руд
всей жизни, главная ее цель — использоват ь на великую радост ь ближнего своего
т олько эт о — т алант и ум. Но вот эт от человек т рат ит себя на самовары, на рубку дров,
на кладку печей, на целые годы прерывает иногда свой художест венный т руд для
педагогики… на пороге ст арост и вдруг садит ся за изучение древнегреческого, пот ом
древнееврейского языка, изучает и т от и другой с быст рот ой непост ижимой, но и с
т аким напряжением всего себя, чт о обнаруживает ся полная необходимост ь ехат ь в
Башкирию, пит ь кумыс — спасат ь себя от смерт ельного переут омления, от зловещих
проявлений своей прирожденной чахот ки, от чахот очного кашля и пот а; пот ом
сост авляет «Азбуку», учебник ариф мет ики, книжки для школьного и внешкольного
чт ения; изучает драму, — Шекспира, Гет е, Мольера, Соф окла, Еврипида, — изучает
аст рономию; пот ом опят ь: «Я т олько и думаю, чт о о воспит ании, обучении, я опят ь весь
в педагогике, как чет ырнадцат ь лет назад». Соф ья Андреевна была вполне права, если
судит ь все эт о с т очки зрения прост ого жит ейского рассудка: «Эт и азбуки, ариф мет ики,
граммат ики — я их презираю. Его дело — писание романов». Но вот он всю жизнь учит ся
— и учит : прост ая ли эт а ст раст ь? Не ст раст ь ли (или долг) библейских пророков, Будды,
браманов? «Высшая каст а, каст а браманов, учит елей народа, т ребовала от человека
равнодушия к земным благам и победы высшей природы над низшей. Предполагалось,
чт о человек, воплот ившийся в каст е браманов, прошел уже через все низшие ст упени и
приобрел нравст венную силу и мудрост ь, благодаря послушанию, совершенному
исполнению своего долга и усилениям в борьбе за правое дело, — прошел все эт о в
прежних воплощениях, и эт о давало ему право и обязывало учит ь. Идеалом же и целью
браманов являлась мудрост ь, внут ренняя свобода, всепрощение, любовь ко всему
живому, чист от а и единение с Первоист очником жизни».
«Мировая совест ь», говорят про него. Совест ь у него была т оже «ненормальная»,
гиперт роф ированная. Вот он видит в зимний морозный день нищую деревенскую бабу:
боже, какой прист уп сердечной боли, ст ыда, омерзения к себе! Баба холодная,
голодная, «а я в т еплом полушубке, я сейчас приду домой и буду жрат ь яйца!» Ночью, на
московской улице, городовые ведут пят надцат илет нюю прост ит ут ку в участ ок — опят ь
ужас, мука: «Ее увели в полицию, а я пошел в чист ую покойную комнат у спат ь и чит ат ь
книжки и заедат ь воду смоквой! Чт о же эт о, т акое?» Да, чт о же эт о т акое? Но миллионы
обыкновенных людей говорят «нормально»: «Все т ак, но можно ли все погост ы
оплакат ь! Эт о уже сумасшест вие». И он сам, подт верждает эт о: «Я-т о знаю, чт о я
сумасшедший»!
В голодное лет о 1865 года он пишет с т ой силой, кот орая т олько ему одному была
присуща: «У нас за ст олом редиска розовая, желт ое масло, подрумяненный мягкий хлеб
на чист ой скат ерт и, в саду зелень, наши молодые дамы в кисейных плат ьях, рады, чт о
жарко и т ень, а т ам голод покрывает поля лебедой, разводит т рещины по высохшей
земле и обдирает мозольные пят ки у мужиков и баб и т рескает копыт ы у скот ины…» Да,
эт о ужас. Но ведь живут же люди среди ужасов. Почему же не может он? Почему все
погост ы оплакивает ? «Восемьдесят т ысяч верст вокруг самого себя». Нет , и вокруг всего
на свет е. Можно ли имет ь т акую совест ь, т акое «чувст вит ельное сердце», кот орое он
имел и в ранней молодост и, и в годы мужест ва, высшей т елесной и душевной крепост и и
уже огромного жизненного опыт а. Совершенно «ненормальные» прот иворечия! И в
молодост и, и в зрелост и, и в ст арост и сколько, повт оряю, было в нем всяких земных и
-60-
даже звериных сил и какая т яга к ним, какое чувст вование и восхищение ими! Ведь эт о
он написал в молодост и, как собст венную душу и кровь, Ерошку, Лукашку, людей
дост ат очно «несовест ливых», он видел т ысячи ст раданий и смерт ей и на Кавказе и в
Севаст ополе, а в зрелост и прошел не т олько в дейст вит ельност и, но и за письменным
ст олом, за многолет ним т рудом над «Войной и миром», т акое познание человеческой
жизни и всех жест оких непреложных законов ее, чт о уж, кажет ся, мог бы не плакат ь над
нищей бабой и не проклинат ь себя за съеденное яйцо. Но вот — плачет .
«Он был весь воплощенное угрызение социальной совест и», — говорил Мережковский
в ст олет нюю годовщину его рождения. «Социальной»! Гораздо правильнее говорил Ал
данов: «Он всю жизнь уклонялся от общест венной повинност и (хот я и не мог иногда
уклонят ься)… Про него можно скорее сказат ь, чт о он был противообщественный
деят ель…» В ст арост и он уже всеми силами души от рекался от всякой деят ельност и,
от всякого «делания». Иначе и быт ь не могло: ведь, как сказал Плот ин, «деят ель всегда
ограничен, сущност ь деят ельност и — самоограничение: кому не под силу думат ь, т от
дейст вует ». Ну, а кому под силу, т от «рвет ся из быт ия к небыт ию», начинает
спрашиват ь: «А может быт ь, жизнь ест ь смерт ь, а смерт ь ест ь жизнь?» —
от носит ельно чего ф илософ Шест ов замечает : «Смешиват ь жизнь со смерт ью и
смерт ь с жизнью может , с обычной т очки зрения, лишь безумие», иначе говоря,
ненормальност ь.
Ст радания т олст овской совест и были т ак велики по многим причинам, — и пот ому,
чт о, как он сам говорил, было у него воображения «несколько больше, чем у других», и
пот ому, чт о был он родовит : эт о вообще надо помнит ь, говоря о его жизни; роды,
наиболее близкие ему, была по своему характ еру, как ф изическому, т ак и духовному,
выражены резко; были они, кроме т ого, очень от личны друг от друга, прот ивоположны
друг другу; граф ы Толст ые, князья Горчаковы, князья Трубецкие, князья Волконские —
т ут , как во всех ст аринных родах, да еще принимавших немалое участ ие в ист орической
жизни своей ст раны, все имеет черт ы крупные, чет кие, своеобразные; от сюда все
прот ивоположност и, все силы и все особенност и и в его собст венном характ ере; но,
главное, от сюда один из т ех бесчисленных грехов, кот орые он почт и весь свой век
чувст вовал на себе и в огромном наличии кот орых он уверил весь мир: грех его
принадлежност и к «князьям мира сего»; в эт ом грехе он был неповинен, но все равно:
«От цы наши ели виноград, а у нас оскомина».
И все же чрезмерност ь ст раданий его совест и зависела больше всего от его
одержимост и чувст вом «Единст ва Жизни», говоря опят ь-т аки словами индийской
мудрост и. Будда не мог не знат ь, чт о сущест вуют в мире болезни, ст радания, ст арост ь
и смерт ь. Почему же т ак пот рясен он был видом их во время своих знаменит ых выездов
в город? Пот ому, чт о увидал их глазами человека как бы первозданного и вмест е с т ем
уже т акого, бесчисленные прежние сущест вования кот орого вдруг сомкнулись в круг,
соединились своим последним звеном с первым. От сюда и было у него сугубое чувст во
«Единст ва Жизни», а значит , и сугубая совест ь, кот орая всегда счит алась в индийской
мудрост и выражением высшего развит ия человеческого сознания. Однажды, когда
Толст ой сидел и чит ал, кост яной разрезной нож скользнул с его колен «совсем как чт от о живое», и он «весь вздрогнул от ощущения наст оящей жизни эт ого ножа». Чт о ж
дивит ься после эт ого его слезам, его ст ыду, его ужасу перед нищей бабой!
XV
Как ф илософ , как моралист , как вероучит ель, он для большинст ва все еще ост ает ся
прежде всего бунт арем, анархист ом, невером. Для эт ого большинст ва ф илософ ия его
т уманна и невразумит ельна, моральная проповедь или возбуждает улыбку
(«прекрасные, но нежизненные бредни»), или возмущение («бунт арь, для кот орого нет
ничего свят ого»), а вероучение, ст оль же невразумит ельное, как и ф илософ ия, ест ь
смесь кощунст ва и ат еизма. Так все еще продолжает ся, хот я и в несколько, иной
ф орме, т о от ношение к нему, кот орое было когда-т о в России. Только одна «левая»
част ь эт ого большинст ва прославляет его — как защит ника народа и обличит еля
богат ых и власт вующих, как просвещенного гуманист а, революционера: от сюда и
-61-
ут верждает ся за ним т ит ул «мировой совест и», «апост ола правды и любви».
<…>
«Полит ика, говорил Гет е, никогда не может быт ь делом поэзии».
Мог ли быт ь полит иком великий поэт Толст ой, душа, с дет ст ва жившая ст ремлениями
к «важнейшему» («ничего нет в жизни верного, кроме ничт ожест ва всего понят ного мне
и величия чего-т о непонят ного и важнейшего»), чувст вом т щет ы и бренност и всех
земных дел и величий? — «Он обличал все и вся». Но и Христ ос обличал. Только он же и
говорил: «Царст во мое не от мира сего». И Будда обличал: «Горе вам, князья
власт вующие, богат ые, пресыщенные!»
— Такие умст венные силы пропадают в колонье дров, в ст авлении самоваров и шит ье
сапог!
— Если счаст ливый человек вдруг увидит в жизни, как Левочка, т олько все ужасное, а
на хорошее закрыл глаза, т о эт о от нездоровья.
— Тебе полечит ься надо.
Не пропадат ь эт им умст венным силам в шит ье сапог никак нельзя было. Но разве в
силу т ого, чт о нужны «общест венные» улучшения жизни, уст ранения «классовых
неравенст в»?
Он, «счаст ливый», увидел в жизни т олько одно ужасное. В какой жизни? В русской, в
общеевропейской, в своей собст венной домашней? Но все эт и жизни т олько капли в
море. И эт и жизни ужасны, и в них невыносимо сущест воват ь, но ужаснее всего главное:
невыносима всякая человеческая жизнь — «пока не найден смысл ее, спасение от
смерт и». И даже больше: никуда не уйдешь от ее т яжест и, покуда не уйдешь не из Ясной
Поляны т олько, не из России, не из Европы, а вообще из жизни земной, человеческой.
«Эт о от нездоровья, т ебе полечит ься надо». Но чт о же говорит ь о «здоровье» и о
лечении Будды, Толст ого!
«Мировая совест ь, совест ь цивилизованного мира». Но были т олько совпадения в
т ом, чт о говорил мир и чт о он.
Он говорил:
— Мы (христ иане) част о обманываемся т ем, чт о, вст речаясь с революционерами,
думаем, чт о мы ст оим близко рядом. Кажет ся, все одно и т о же. Но не т олько ест ь
большая разница, но нет более далеких от нас людей, чем революционеры.
Он спрашивал:
— Машины, чт обы делат ь чт о? Телеграф ы, чт обы передават ь чт о? Школы,
университ ет ы, академии, чт обы обучат ь чему? Собрания, чт обы обсуждат ь чт о? Книги,
газет ы, чт обы распрост ранят ь сведения о чем? Железные дороги, чт обы ездит ь кому и
куда? Собранные вмест е и подчиненные одной власт и миллионы людей — чт обы
делат ь чт о?
В биограф ии Полнера эт а знаменит ая цит ат а сопровождает ся наивным
разъяснением: «В условиях социального неравенст ва Толст ой не мог найт и
удовлет ворит ельных от вет ов на эт и вопросы». Ну, а если бы не социальное
неравенст во? Полнер не обращает никакого внимания на последний из т олст овских
вопросов:
— Больницы, врачи, апт еки для т ого, чт обы продолжат ь жизнь, а продолжать жизнь
зачем!
Ст ранно разъяснят ь все эт о. Но разъяснят ь еще необходимо. Вспоминаю речь одного
из самых блест ящих, русских людей, знаменит ого адвокат а и полит ического деят еля
Маклакова, много лет бывшего в доме Толст ых! одним из самых близких им людей, —
речь, произнесенную в Праге. Маклаков т оже разъяснял, он говорил:
— Очень дост ойно внимания т о, чт о вот в эт и юбилейные дни мир поминает Толст ого
т олько как художника и как полит ика, — чт о религиозная и ф илософ ская мысль хранят о
нем молчание. Как художник Толст ой, конечно, вне сомнений. А чт о еще вне сомнений?
Его полит ическая деят ельност ь. И вот полит ики, одни с огорчением, другие с похвалой,
от мечают борьбу Толст ого с правит ельст вом, с насилиями всякого рода, с
привилегиями, с богат ыми, сильными. Для одних эт о ужасно: он был идейный виновник
русской революции; для других же эт о большая заслуга его; для них у Толст ого нелепо
одно — его проповедь о непрот ивлении злу, его «недомыслие», происходившее, по их
-62-
мнению, от незнакомст ва с учением Маркса, от незнания даже начальных учебников
государст венного права. Правда ли, однако, чт о Толст ой был полит ик, хот я и писал,
например, «Ст ыдно», «Не могу молчат ь», зат рагивал полит ические т емы даже в
«Воскресении», хлопот ал перед власт ями и Государст венной думой о проведении в
жизнь законодат ельным порядком идей Генри Джоржа? Нет , все-т аки не был,
полит ическую деят ельност ь все-т аки счит ал злом; в своей книге «Христ ианское
учение», задавая себе вопрос, почему мир не пошел за Христ ом, он находит от вет на
него в т ом, чт о в мире сущест вуют «соблазны», т е гибельные подобия добра, в
кот орые, как в ловушку, заманивают ся люди, например, полит ическими ст ат ут ами, —
эт о даже самый опасный соблазн, говорит он, когда государст во оправдывает
совершаемые им грехи т ем, чт о оно будт о бы несет благо большинст ву людей, народу,
человечест ву. Да, Толст ой немало говорил о недост ат ках человеческого общежит ия
т ак же, как говорим и мы, люди мира, полит ики; но мы имеем т олько внешнее право
зачислят ь его в свои ряды, для него эт и недост ат ки не ст ояли на первом плане, он
думал о т ом, о чем мы, люди бессознат ельного жизненного инст инкт а, слишком мало
думаем в нашей жизненной сует е, — о смысле жизни, кончающейся смерт ью. Он сам
рассказал в своей «Исповеди», чт о привело его к «перелому»: мысль о смерт и; ему ст ало
казат ься, чт о если все т о, ради чего мы живем, — все мирские блага, все наслаждения
жизнью, богат ст вом, славой, почест ями, власт ью, — если все эт о будет у нас от нят о
смерт ью, т о в эт их благах нет ни малейшего смысла. Если жизнь не бесконечна, т о она
прост о бессмысленна; а если она бессмысленна, т о жит ь вовсе не ст оит , следует как
можно скорее избавит ься от нее самоубийст вом. Вот т о неожиданное и безот радное
заключение, к кот орому привела его мысль о смерт и…
Почему Маклаков упот ребил слово «неожиданное», непонят но. Но дальше он говорит
опят ь правильно: «Эт а проблема о смысле жизни не связана ни с определенной эпохой,
ни с народност ью, ни с ф ормами государст венност и… Толст ого нужно сравниват ь не с
нами, не с полит иками, не с т еми, кт о хлопочет об увеличении благ и о справедливом
распределении их в общест ве, а с учит елями религий… Толст ой — сын позитивного
века и сам позитивист; но по запросам своего духа он был религиозная нат ура по
преимущест ву…» Эт о все правильно (за исключением, конечно, наименования Толст ого
позит ивист ом), и правильност и своих разъяснений Маклаков мог бы привест и
множест во и других доказат ельст в. Толст ой и сам говорил в эт ом роде:
— Люди, ненавидящие сущест вующий ст рой и правит ельст во, предст авляют себе
какой-т о другой порядок вещей и даже никакого себе не предст авляют и всеми
безбожными, бесчеловечными средст вами — пожарами, грабежами, убийст вами —
разрушают эт от ст рой… Но дело не в перемене правит ельст в. Разве жизнь ст анет
лучше, если вмест о Николая II будет царст воват ь Пет рункевич?
Он ждал, говорит Александра Львовна, чт о после японской войны в России будет
революция: наст роение рабочих, солдат , крест ьян он чувст вовал не т олько из
разговоров с ними, но и по бесконечным письмам, ст екавшимся к нему со всех концов
России. Но для него было совершенно ясно, чт о революция не улучшит положения
народа; каждая власт ь основана на насилии, и каждая власт ь поэт ому дурна, говорил
он: «Новое правит ельст во будет т акже основано на насилии, как и ст арое. Как
Кромвель, как Марат давили своих прот ивников, т ак и у нас новое правит ельст во
давило бы консерват оров…»
Он писал «Правит ельст ву, революционерам и народу»:
— Для т ого, чт обы положение людей ст ало лучше, надо, чт обы сами люди ст али
лучше. Эт о т акой же т руизм, как т о, чт о для т ого, чт обы нагрелся сосуд воды, надо,
чт обы все капли ее нагрелись. Для т ого же, чт обы люди ст ановились лучше, надо, чт обы
они все больше и больше обращали внимание на себя, на свою внут реннюю; жизнь.
Внешняя же, общест венная деят ельност ь, в особенност и общест венная борьба, всегда
от влекает внимание людей от внут ренней жизни и пот ому всегда, неизбежно развращая
людей, понижает уровень общест венной нравст венност и. Понижение же уровня
общест венной нравст венност и делает т о, чт о самые безнравст венные част и общест ва
все больше и больше выст упают наверх и уст анавливает ся безнравст венное
общест венное мнение, разрешающее и даже одобряющее прест упления. И
-63-
уст анавливает ся порочный круг: вызванные общест венной борьбой худшие част и
общест ва с жаром отдают ся соот вет ст вующей их низкому нравст венному уровню
общест венной деят ельност и, деят ельност ь же эт а привлекает к себе еще худшие
элемент ы общест ва…
Маклаков разъяснял в своей речи и другое — «самое важное в миросозерцании
Толст ого, именно его религиозные воззрения». Я не случайно ост ановился на эт ой речи:
суждения т аких людей, как Маклаков, не могут не обращат ь на себя особенного
внимания уже хот я бы по т ому редкому во всех от ношениях знанию Толст ого, кот орым
обладает Маклаков. Чт о же говорил он о Толст ом как о вероучит еле?
Толст ой, говорил он, ут верждал не т олько печат но, но и во многих беседах со мной,
чт о он своего собст венного христ ианского учения не создавал, чт о он т олько
восст ановил подлинного Христ а, зат емненного учением мира и церкви. Преклоняясь
перед Христ ом, Толст ой в нем бога не видел: я не раз от него самого слышал, чт о, если
бы он счит ал Христ а богом, Христ ос пот ерял бы для него все свое обаяние. Обычное
воззрение неверующих. Толст ой был человеком современным, позит ивист ом. Он был
слишком умен, чт обы не понимат ь, чт о разум наш ограничен; но, признавая
ограниченност ь разума, он не допускал и т ого, чт обы разум мог узнат ь абсолют ную
ист ину в порядке веры и от кровения. Он любил упот реблят ь слова — религия, бог,
бессмерт ие… Но бог был для него — непонят ная, начальная сила; бессмерт ие духа —
прост ое признание ф акт а, чт о наша духовная жизнь от куда-т о появилась и,
следоват ельно, куда-т о уйдет ; а вера, по словам Ивана Киреевского, кот орые он любил
повт орят ь, ест ь не ст олько знание ист ины, сколько преданност ь ей. Все эт о очень
далеко от учения церкви, и пот ому Толст ой по своему мировоззрению ист инный
позит ивист , сын нашего века. Однако вот чт о замечат ельно: он не говорил, подобно
позит ивист ам, чт о проповедь Христ а прот иворечит природе людей, чт о в его учении
надо видет ь т олько идеал, недост ижимый на земле, — он думал, чт о эт о учение и
должно и можно исполнят ь: при мирском мировоззрении он учил жит ь по-божьи.
— Зачем жит ь по-божьи? Зат ем, чт о иначе жизнь, кончающаяся смерт ью, ест ь
бессмыслица.
Христ ос сказал в прит че о богаче: он собрал богат ст ва в жит ницы свои и хот ел ими
наслаждат ься с друзьями своими; безумец, разве он ст ал бы эт о делат ь, если бы знал,
чт о господь призовет его к себе в эт у ночь? Люди, не думающие о смерт и, ведут себя
как эт от безумец, говорил Толст ой; при наличии смерт и, нужно либо добровольно
покинут ь жизнь, либо переменит ь ее, найт и в ней т от смысл, кот орый не уничт ожался
бы смерт ью. Нелепост ь его проповеди о непрот ивлении злу доказывали еще и т ем, чт о
при эт ом непрот ивлении и наша жизнь, и культ ура, и государст во погибнут , ст анут
жерт вою насильников; а для него нелепо было эт о доказат ельст во: к чему же наша
жизнь и все блага ее, если и т о и другое поглот ит смерт ь? Ст рах смерт и т ем резче, чем
больше благ т еряешь, умирая. Чт о же нужно? Нужна т акая жизнь, кот орой смерт ь не
ст рашна. Какая же эт о жизнь? На эт о от вечает т олько религия, религия христ ианская,
религия «бедных, смиренных, немудрст вующих». И эт о привело его к борьбе с церковью.
Уже одному позит ивизму его прот иворечила церковно-религиозная мист ика; и все-т аки
не эт о от т олкнуло его от церкви: от т олкнуло ее от ношение к земной жизни, т о, чт о она
не от вергла, как от вергал Христ ос, мирскую жаждут земных благ, не сказала, как он:
раздай имущест во, не прот ивься злу насилием, подст авь левую щеку ударившему т ебя
в правую, не суди, не казни… Церковь приняла, подт вердила и даже освят ила все
мирские понят ия и учреждения со всеми их грехами и прест уплениями, ст ала учит ь
повиноват ься эт им учреждениям; мало т ого — показала в лице своих предст авит елей,
чт о и сама ценит все мирские блага. Зачем жит ь, если мы смерт ны? Мист ика церкви
от вечает : нет , мы бессмерт ны, за гробом мы обрет ем небесную, вечную жизнь и
возмездие или награду за земную, временную. И мист ика помирила человека с
бессмысленност ью и безумием его мирской жизни. Да, будут за грехи возмездия,
говорит церковь; но все-т аки она допуст ила привычную дурную жизнь человека на
земле, учением о загробной жизни ут вердила в людях вкус к земным благам, радост ям,
грехам, соблазнам и признала право человека ссылат ься на свои человеческие
слабост и. Церковь божия забыла Христ а, сказал Толст ой — и ст ал проповедоват ь
-64-
христ ианст во без бога. Еще в молодост и говорил он: человек должен сознават ь в себе
свою личност ь не как нечт о прот ивоположное миру, а как малую част ицу мира,
огромного и вечно живущего. Эт о-т о и говорит Христ ос: «Люби ближнего, как самого
себя». И счаст ье личност и может быт ь лишь одно: жит ь для других. Жерт вуя собой для
других, человек ст ановит ся сильнее смерт и. И вот почему заповеди Христ а от крыли ему
смысл земной жизни и уничт ожили его прежний ст рах перед смерт ью. О, конечно, прот ив
т акого учения многое может возразит ь и позит ивизм и церковь. Позит ивизм скажет :
зачем нужен какой-т о смысл жизни, когда ест ь инст инкт жизни и все ее радост и? А
церковь скажет т ак: объявит ь Христ а человеком, от рицат ь его воскресение, не значит
ли свест и христ ианст во к нежизненной, недост упной человеческим силам и
неинт ересной морали? Разве рассудочная т еория об общей мировой жизни, кот орая
будт о бы уничт ожает ст рах смерт и, может заменит ь веру в любовь и милосердие
божие, в забот ы промысла о человеке и в радост ь конечного соединения с богом за
гробом? Но Толст ой пошел прот ив церкви и прот ив мира — и восст ановил прот ив себя
и церковь и мир…
Так разъяснял Толст ого Маклаков. И т ак удивит ельно чередовались у него суждения
правильные с суждениями, порой прост о непонят ными.
— Толст ой — сын позит ивного века и сам позит ивист …
Но весьма ст ранно называт ь «сыном позит ивного века» т ого, кт о т о и дело говорил и
писал: «Нет более распрост раненного суеверия, чт о человек с его т елом ест ь нечт о
реальное…
Вещест во и прост ранст во, время и движение отделяют меня и всякое живое сущест во
от бога… Все меньше понимаю мир вещест венных и, напрот ив, все больше и больше
сознаю т о, чего нельзя понимат ь, а можно т олько сознават ь… Мат ерия для меня самое
непонят ное… Чт о я т акое? Разум ничего не говорит на эт и вопросы сердца… С т ех пор
как сущест вуют люди, они от вечают на эт о не словами, т о ест ь орудием разума, а всей
жизнью… Чт обы жизнь имела смысл, надо, чт обы цель ее выходила за пределы
пост ижимого умом человеческим…» Церковь ут верждает , чт о мы бессмерт ны? Но и
Толст ой непрест анно говорил о бессмерт ии: «Думал, как думаю беспрест анно, о смерт и.
И т ак мне ясно ст ало, чт о т ак же хорошо, хот я по-другому, будет на т ой ст ороне
смерт и… Мне ясно было, чт о т ам будет т ак же хорошо, — нет , лучше. Я пост арался
вызват ь в себе сомнения в т ой жизни, как бывало прежде, и не мог, как прежде, но мог
вызват ь в себе уверенност ь…» «Все т верже и т верже знаю, чт о огонь, погаснувший
здесь, появит ся в новом виде не здесь — он самый…» «Вчера очень инт ересный
разговор с Коншиным, он просвещенный мат ериалист . Его, разумеет ся, не убедил ни в
сущест вовании бога, ни в будущей жизни, но себя убедил еще больше…» Он не видел в
Христ е бога? Но ест ь ли эт о «обычное воззрение неверующих»? Ест ь ведь миллионы
не-христ иан, миллионы не признающих Христ а богом и, однако, верующих.
XVI
Философ Шест ов говорит , чт о в одной мудрой древней книге сказано: кт о хочет
знат ь, чт о было и чт о будет , чт о под землей и чт о над небом, т ому бы лучше совсем на
свет не родит ься; и еще т ак сказано в эт ой книге: ангел смерт и, слет ающий к человеку,
чт обы разлучит ь его душу с т елом, весь покрыт глазами; и случает ся, чт о он слет ает за
душой человека слишком рано, когда еще не наст ал срок человеку покинут ь землю, и
т огда удаляет ся от человека, от мет ив его, однако, некот орым особым знаком:
ост авляет ему в придачу к его природным человеческим глазам еще два глаза, — из
бесчисленных собст венных глаз, — и ст ановит ся т от человек непохожим на прочих:
видит своими природными глазами все, чт о видят все прочие люди, но сверх т ого и
нечт о другое, недост упное прост ым смерт ным, — видит глазами, ост авленными ему
ангелом, и прит ом т ак, как видят не люди, а «сущест ва иных миров»: ст оль
прот ивоположно своему природному зрению, чт о возникает великая борьба в человеке,
борьба между его двумя зрениями.
Все эт о Шест ов говорит в своей ст ат ье о Дост оевском, — приписывает две пары глаз
авт ору «Записок из подполья». Но, чит ая ее, думаешь о Толст ом: если уж кт о наделен
-65-
был двойным зрением и именно от ангела смерти, слет евшего еще к колыбели его, т ак
эт о Толст ой. В случае с ним ангел смерт и ошибся сугубо насчет его дейст вит ельного
смерт ного срока, но глаза ост авил ему т акие, чт о все, чт о видел Толст ой впоследст вии,
весь свой долгий век, переоценивалось им прежде всего под знаком смерт и, величайшей
переоценщице всех ценност ей (т о подобно Анне перед самоубийст вом, т о подобно
князю Андрею на Ауст ерлицком поле). Шест ов напоминает в своей ст ат ье слова
Плат о на: «Все, которые отдавались философии, ничего иного не делали, как
готовились к умиранию и смерти». Напоминает и слова Эврипида, повт оренные
впоследст вии ст оль многими: «Кто знает — может быть, жизнь есть смерть, а смерть
есть жизнь». И опят ь думаешь т ут о Толст ом. Эврипид все-т аки колеблет ся: «Кт о
знает … может быт ь…» Толстой не раз и все тверже говорил прямо: «Жизнь есть
смерть».
— Ужасное, чего я ужасался, пост игло меня…
Эт о «ужасное» пост игало его всю жизнь, и чем дальше, т ем все чаще и сильнее, чт обы
наконец ужаснут ь в некий день уже «до сумасшест вия». В некий день он понял с
особенной несомненност ью, чт о он «сумасшедший». Давно думал от времени до
времени: нет , происходит чт о-т о ст ранное, — как-т о не т ак, как все, я живу на свет е, не
т ак, как они, вижу, чувст вую, думаю… Только внешне подобна моя жизнь их жизни…
Чт о-нибудь одно: или они сумасшедшие, или я сумасшедший. И т ак как их миллионы, а я
один, т о очевидно, чт о сумасшедший — я. И вот наст упает день, когда озаряет уже
совсем ясная мысль: да, я сумасшедший!
В письме к Соф ье Андреевне об эт ом дне он сказал сдержанно: «Со мной было что-то
необыкновенное». Извест но, чт о именно произошло с ним в дейст вит ельност и: в
август е 1869 года, когда ему шел всего сорок вт орой год, он, движимый эт ой «любовью к
семье, к хозяйст ву», поехал в Пензенскую губернию с самой прост ой целью —
посмот рет ь и, быт ь может , купит ь имение, кот орое, по слухам, продавалось т ам очень
выгодно, и по дороге ночевал в г. Арзамасе; а т ам и произошло т о, чт о он сообщил в
письме к Соф ье Андреевне:
«Чт о с т обой и с дет ьми? Не случилось ли чт о? Я вт орой день мучаюсь
беспокойст вом. Трет ьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было чт о-т о
необыкновенное. Было два часа ночи, я уст ал ст рашно, хот елось спат ь, и ничего не
болело. Но вдруг на меня напала т оска, ст рах, ужас, каких я никогда не испыт ывал.
Подробност и эт ого чувст ва я т ебе расскажу впоследст вии, но подобного мучит ельного
чувст ва я никогда не испыт ывал, и никому не дай бог испыт ат ь. Я вскочил, велел
закладыват ь. Пока закладывали, я заснул и проснулся здоровым. Вчера эт о чувст во
возврат илось во время езды, но я был пригот овлен и не поддался ему, т ем более, чт о
оно и было слабее. Нынче чувст вую себя здоровым и веселым, насколько могу быт ь без
семьи… Я могу оставаться один в постоянных занятиях, но как только без дела, я
решительно чувствую, что не могу быть один…»
Последняя ф раза необыкновенно важна: один он может быт ь т олько в пост оянных
занят иях, в делах; без занят ий, без дел, заглушающих т о, чт о происходит в душе, в
уме, — «т оска, ст рах, ужас т акие, каких никому не дай бог испыт ыват ь!». Он не мог не
замечат ь всего эт ого и прежде, — не от т ого ли и одурманивал себя своей ст раст ной
деят ельност ью? В Арзамасе же понял эт о до ужаса ясно. И прошел ли эт от ужас после
Арзамаса, в новых занят иях, дома, в семье? То, чт о не прошел, доказывает рассказ
«Записки сумасшедшего», написанный через целых пят надцат ь лет после Арзамаса.
Рассказ эт от , по сут и, ест ь т очное воспроизведение т ого, чт о написано в письме к
Соф ье Андреевне, ест ь т олько развит ие эт ой сут и и договоренност ь недоговоренного.
Герой рассказа т оже едет осмат риват ь намеченное к покупке имение, и т оже в
Пензенскую губернию, и ночует т оже в Арзамасе. Едет со слугой Сергеем. В Арзамасе
ост анавливает ся в номерах и ложит ся спат ь. Пробует заснут ь — невозможно.
— Заснут ь, я чувст вовал, не было никакой возможност и. Зачем я сюда заехал? Куда я
везу себя? От чего, куда я убегаю? Я убегаю от чего-т о ст рашного, и не могу убежат ь. Я
всегда с собою, и я-т о и мучит елен себе. Я — вот он, я весь т ут . Ни пензенское и никакое
именье ничего не прибавит и не убавит мне. Я надоел себе, несносен, мучителен себе. Я
хочу заснуть, забыться, и не могу. Не могу уйт и от себя.
-66-
— Я вышел в коридор. Сергей спал на узенькой скамье, скинув руку, но спал сладко, и
ст орож с пят ном — спал. Я вышел в коридор, думая уйт и от т ого, чт о мучило меня. Но
оно вышло за мной и омрачило все. Мне т ак же, еще больше ст рашно было. «Да чт о эт о
за глупост ь, — сказал я себе, — чего я т оскую, чего боюсь?»
— Меня, — неслышно отвечает голос смерти. — Я т ут . Мороз подрал мне по коже. Да,
смерт и. Она придет , она — вот она, а ее не должно быть. Если бы мне предст ояла
дейст вит ельно смерт ь, я не мог испыт ыват ь т ого, чт о испыт ывал. Тогда бы я боялся. А
т еперь я не боялся, а видел, чувст вовал, чт о смерт ь наст упает , а вместе с тем
чувствовал, что ее не должно быть. Все сущест во мое чувст вовало пот ребност ь, право
на жизнь и вмест е с т ем совершающуюся смерт ь. И эт о внут реннее раздирание было
ужасное. Я попыт ался ст ряхнут ь эт от ужас. Я нашел подсвечник медный со свечой
обгоревшей и зажег ее. Красный огонь свечи и размер ее, немного меньше
подсвечника, — все говорило т о же. Ничего нет в жизни, есть только смерть, а ее не
должно быть. Я пробовал думат ь о т ом, чт о занимало меня: о покупке, о жене. Ничего не
т олько веселого не было, но все эт о ст ало ничт о. Все заслонял ужас за свою
погибающую жизнь. Надо заснут ь. Я лег было, но т олько улегся, вдруг вскочил от ужаса.
И т оска, и т оска — т акая же душевная т оска, какая бывает перед рвот ой, т олько
духовная. Жут ко, ст рашно. Кажет ся, чт о смерт и ст рашно, а вспомнишь, подумаешь о
жизни, т о умирающей жизни страшно. Как-т о жизнь и смерт ь сливались в одно. Чт о-т о
раздирало мою душу на част и и не могло разорват ь. Еще раз прошел посмот рет ь на
спящих, еще раз попыт ался заснут ь; все т от же ужас, — красный, белый, квадрат ный.
Рвет ся чт о-т о и не разрывает ся. Мучит ельно, и мучит ельно сухо и злобно, ни капли
доброт ы я в себе не чувст вовал, а т олько ровную, спокойную злобу на себя и на то, что
меня сделало...
В конце концов человек, увидевший эт о «красное, белое, квадрат ное», даже с какимт о ликованием ут верждает свое «сумасшест вие».
— Сегодня меня возили свидет ельст воват ься в губернское правление, и мнения
разделились. Они спорили и решили, чт о я не сумасшедший… Они признали меня
подверженным эф ф ект ам и еще чт о-т о т акое, но в здравом уме. Они признали, но я-т о
знаю, чт о я сумасшедший!
Так совершилось т о, чт о и должно было совершит ься, — т о, чт о «на роду» было
написано. Всеми силами ст ремился человек одолет ь в себе т ого подлинного, главного,
каким родился, — ст ремился прожит ь жизнь, «как все», «практ ически, положит ельно»,
семьянином, от цом, хозяином, заглушал «красное, белое, квадрат ное» беспримерным
количест вом «занят ий», окружал себя, чт обы не быт ь «одному», семьей, пот омст вом,
многолюдным домом… Но нет , не удалось. В юност и долго и беспорядочно искал, как
бы получше уст роит ь себя в общем, обычном мире, — где не должно быт ь т ого
«необыкновенного», чт о было в Арзамасе, — т олком не зная, где именно: не т о в Ясной
Поляне, не т о на гражданской службе, не т о на военной…
Писал брат у в молодост и:
— Сережа, я пишу т ебе эт о письмо из Пет ербурга, а где я и намерен ост ат ься навеки…
Я вполне убежден т еперь, чт о умозрением и ф илософ ией жит ь нельзя, а надо жит ь
положит ельно, т о ест ь быт ь практ ическим человеком…
В годы мужест ва он как будт о успокоился, жил т ак «положит ельно», чт о однажды
писал:
— Ест ь в Москве нект о барон Шенинг, у кот орого ест ь удивит ельные японские свиньи.
Я видел т аких у Шат илова и чувст вую, чт о для меня не может быт ь счаст ья в жизни до
т ех пор, пока не буду имет ь т аких же свиней…
Всем извест но, однако, чт о писал он в т о же самое время и нечт о совсем другое:
— Без знания т ого, чт о я т акое и зачем я здесь, нельзя жит ь. А знат ь я эт ого не могу,
следоват ельно, нельзя жит ь…
— На днях прочел т о, чт о еще никогда не чит ал, и продолжаю чит ат ь и ахат ь от
радост и: эт о Прит чи Соломона, Екклезиаст и Книга Премудрост и Иисуса, сына Сирахова.
Легко догадат ься, над чем больше всего «ахал» он:
— Решился я в сердце своем исследоват ь и испыт ат ь разумом все, чт о делает ся под
солнцем: эт о т яжелое занят ие дал бог сынам человеческим, чт обы они мучили себя…
-67-
В эт их словах Екклезиаст а весь Толст ой. «Эт о т яжелое занят ие» было главным
занят ием всей его жизни. Все, все, «чт о делает ся под солнцем», исследовал и испыт ал
он, продумал и прочувст вовал с беспримерной недоверчивост ью и т ребоват ельност ью.
— Я развивал и умножал в себе знание больше всех, кот орые были прежде меня над
Иерусалимом, и сердце мое пост игло много мудрост и и знания. Когда же я обрат ил
сердце свое на т о, чт обы познат ь мудрост ь и познат ь глупост ь и безумие, т о узнал, чт о
и эт о зат еи праздные. Пот ому чт о при многой мудрост и много раздражит ельност и, и кт о
умножает познания, умножает скорбь.
— Сказал я в сердце своем: насладись добром; но и эт о сует а.
Сколько лет «наслаждался» Толст ой «добром», чт обы в конце концов («в т рет ьем
ф азисе» своем) от речься и от него!
— Предпринял я великие дела; пост роил себе домы, насадил себе виноградники…
Приобрел себе слуг, и домочадцы были у меня… Собрал себе серебра, и золот а, и
драгоценност ей от царей и област ей… И вот , все сует а и зат еи праздные, и нет от них
выгоды под солнцем… И меня пост игнет т а же участ ь, чт о и невежду… Увы, умирает
мудрый наравне с невеждой… И возненавидел я, жизнь; потому что противны мне дела,
совершающиеся под солнцем… И возненавидел я, весь труд мой, что трудился я под
солнцем…
— И видел я всякие угнет ения, какие делают ся под солнцем: и вот , слезы угнет енных, а
ут ешит еля у них нет ; и от руки угнет ающих их — насилие, а ут ешит еля у них нет . И почел
я мертвых, которые давно умерли, счастливее живых…
Только ли из-за угнет ений почел он мерт вых счаст ливее живых! И угнет енные и
угнет ат ели — одинаковая сует а сует ; все — зат еи праздные перед т ем, чт о ждет и т ех и
других в т от час, «когда задрожат и ст ерегущие дом, и высот ы ст анут ст рашны, и не на
дороге будут ужасы… когда от ходит человек в вечный дом свой и т янут ся по улице
плачущие…»
Из множест ва легенд о Толст ом и до сих пор еще сущест вует еще и т а, будт о он был
чут ь не невежда по своему образованию. Повт оряю, почт и все легенды о нем
создавались прежде всего по его собст венной вине — на основании его резких, крайних
самооценок. Так было и т ут : он сам пуст ил слух о своем невежест ве: «Я почт и невежда,
т о, чт о я знаю, т ому я выучился кое-как, сам, урывками, без связи, без т олку и т о т ак
мало». И кт о из писавших о нем опровергал его мнимое невежест во? Никого не могу
вспомнит ь, кроме Алданова, кот орый совершенно справедливо говорит (в своей книге
«Загадка Толст ого»):
— Толст ой был одним из наиболее разност оронне ученых людей нашего времени… В
своем главном «ремесле», в лит ерат уре, он знал все — древнее, новое, новейшее. Он
владел множест вом культ урных языков, вплот ь до греческого и еврейского. Он в разное
время жизни инт ересовался со всей своей способност ью ст раст ного увлечения т о
ф илософ ией, т о ест ест вознанием, т о богословием, т о т еорией искусст ва, т о
педагогическими науками. То он, по его собст венным словам, «с ут ра до ночи» занят
изучением греческих классиков в подлиннике, т о увлекает ся аст рономией, т о прист ает
ко всем своим посет ит елям с каким-нибудь доказат ельст вом Пиф агоровой т еоремы…
Люди, видевшие в библиот еке в Ясной Поляне т е чет ырнадцат ь т ысяч т омов, кот орые
без конца испещрены помет ками Толст ого, знают его «невежест во»! Только его
универсально-анархический ум т ак же мало признавал суверенит ет науки, как и
суверенит ет государст ва…
Алданов т ут прибавляет : «Сам Чехов, наверно, не прочит авший одной десят ой книг,
извест ных Толст ому, прохаживался насчет его невежест ва». Алданов прав, —
«прохаживался». На Чехова Толст ой имел огромное влияние и не т олько как художник.
Чехов не раз говорил мне в т у зиму, кот орую больной Толст ой проводил в Крыму:
— Вот умрет Толст ой, все к черт у пойдет !
— Лит ерат ура?
— И лит ерат ура.
Он говорил:
— Я его боюсь. Ведь подумайт е, ведь эт о он написал, чт о Анна сама чувст вовала,
видела, как у нее блест ят глаза в т емнот е!
-68-
— Серьезно, я его боюсь, — говорил он, смеясь и как бы радуясь своей боязни.
Говоря о нем, он как-т о сказал:
— Чем я особенно восхищаюсь, т ак эт о его презрением ко всем нам, прочим
писат елям, или лучше сказат ь, не презрением, а т ем, чт о он всех нас, прочих писат елей,
счит ает совершенно ни за чт о. Вот он иногда хвалит Мопассана, меня… От чего хвалит ?
От т ого чт о он смот рит на нас, как на дет ей. Наши повест и, рассказы, романы для него
дет ские игры. Вот Шекспир другое дело. Эт о уже взрослый, и он уже раздражает его, чт о
пишет не по-т олст овски.
Но бывало, чт о он говорил и другое:
— Только зачем он говорит о т ом, в чем ничего не смыслит ? Например, о медицине?
Вообще он иногда возмущает меня. Вот он пишет совершенно удивит ельную вещь —
«Много ли человеку земли нужно?» Написано т ак, как никт о еще т ысячу лет не сумеет
написат ь. А чт о говорит ? Человеку, видит е ли, нужно всего т ри аршина земли. Эт о
вздор: человеку нужно не т ри аршина, а нужен весь земной шар. Эт о мерт вому нужно
т ри аршина. И живые не должны думат ь о мерт вых, о смерт ях.
Да, да:
— Ты не думай!
Напрасная просьба:
— Ах, как же не думат ь! Надо, надо думат ь!
С самого дет ст ва была у него, по его собст венному свидет ельст ву, «излишняя
восприимчивост ь и склонност ь к анализу, главными удовольст виями были уединенные
размышления и наблюдения». В от рочест ве эт и качест ва и склонност и развились в нем
уже наст олько и приобрели т акой характ ер, чт о он говорит в «Юност и»:
— Едва ли мне поверят , какие были любимейшие и пост оянные предмет ы моих
размышлений, — т ак они были несообразны с моим возраст ом и положением. Но, по
моему мнению, несообразност ь между положением человека и его моральной
деят ельност ью ест ь вернейший признак ист ины.
(Эт и последние удивит ельные ст роки нужно очень помнит ь, думая вообще о всей его
жизни.)
— В продолжение года, во время кот орого я вел уединенную, сосредот оченную в
самом себе, моральную жизнь, все от влеченные вопросы о назначении человека, о
будущей жизни, о бессмерт ии души, уже предст авлялись мне; и дет ский слабый ум мой
со всем жаром неопыт ност и ст арался уяснит ь т е вопросы, предложение кот орых
сост авляет высшую ст упень, до кот орой может дост игнут ь ум человека, но разрешение
которых не дано ему…
— Мысли эт и предст авлялись моему уму с т акой ясност ью и поразит ельност ью, чт о я
даже ст арался применят ь их к жизни, воображая, чт о я первый от крываю т акие великие,
полезные ист ины.
— Раз мне пришла мысль, чт о счаст ие не зависит от внешних причин, а зависит от
нашего от ношения к ним, чт о человек, привыкший переносит ь ст радания, не может
быт ь несчаст лив, — и, чт обы приучит ь себя к т руду, я, несмот ря на ст рашную боль,
держал по пят и минут в выт янут ых руках лексиконы Тат ищева или уходил в чулан и
веревкой ст егал себя по голой спине т ак больно, чт о слезы невольно выст упали на
глазах.
— Другой раз, вспомнив вдруг, чт о смерт ь ожидает меня каждый час, каждую минут у, я
решил, не понимая, как не поняли т ого до сих пор люди, чт о человек не может быт ь
иначе счаст лив, как пользуясь наст оящим и не помышляя о будущем, — и я дня т ри, под
влиянием эт ой мысли, бросил уроки и занимался т олько т ем, чт о, лежа на пост ели,
наслаждался чт ением какого-нибудь романа и едою пряников…
— То раз, ст оя перед черною доской и рисуя на ней мелом разные ф игуры, я вдруг был
поражен мыслию: почему симмет рия прият на для глаз? чт о т акое симмет рия? Эт о —
врожденное чувст во, от вечал я сам себе. На чем же оно основано? Разве во всем в
жизни симмет рия? Напрот ив, вот жизнь — и я нарисовал на доске овальную ф игуру.
После жизни душа переходит в вечност ь, вот вечност ь — и я провел с одной ст ороны
овальной ф игуры черт у до самого края доски. От чего же с другой ст ороны нет т акой же
черт ы? Да и в самом деле, какая же может быт ь вечност ь с одной ст ороны! Мы,
-69-
вероят но, сущест вовали прежде эт ой жизни, хот я и пот еряли о т ом воспоминание…
(Тут , кст ат и, надо вспомнит ь, чт о он говорит про т е чувст ва, кот орые возбуждала в
нем игра его мат ери на ф орт епиано: «В моем воображении возникали какие-т о легкие,
свет лые и прозрачные воспоминания. Она заиграла пат ет ическую сонат у Бет ховена, и я
вспомнил чт о-т о груст ное, т яжелое и мрачное… Чувст во эт о было похоже на
воспоминания; но воспоминания чего? казалось, чт о вспоминаешь т о, чего никогда не
было».)
В каком еще роде были его, как он выражает ся, «умст вования»? Вспомним еще раз:
— Не одним из всех ф илософ ских направлений я не увлекался т ак, как скепт ицизмом,
кот орый одно время довел меня до сост ояния, близкого к сумасшест вию. Я воображал,
чт о, кроме меня, никого и ничего не сущест вует во всем мире, чт о предмет ы не
предмет ы, а образы, являющиеся т олько т огда, когда я на них обращаю внимание, и чт о,
как скоро я перест аю думат ь о них, образы эт и т от час же исчезают …
— Склонност ь моя к от влеченным размышлениям до т акой ст епени неест ест венно
развила во мне сознание, чт о част о, начиная думат ь о самой прост ой вещи, я впадал в
безвыходный круг анализа своих мыслей… Спрашивая себя: о чем я думаю? я от вечал: я
думаю, о чем я думаю. А т еперь о чем я думаю? Я думаю, чт о я думаю, о чем я думаю…
Ум за разум заходил…
«Живые не должны думат ь о мерт вых, о смерт ях». Но напрасно проповедоват ь эт о
«сумасшедшим», видящим мир т ак, как видят не люди, а «сущест ва иных миров», людям,
«отдавшимся ф илософ ии». Чт о испыт ывал князь Андрей, слушая, как пела Нат аша? А
вот про одного своего героя, т оже слушавшего чье-т о пение, Чехов писал:
— Пока она пела, ему казалось, чт о он ест спелую, душист ую дыню…
В «Дет ст ве» ест ь ст роки о т ом, как Володя, подраст ая, ст ал «важничат ь», как он
однажды, на прогулке дет ей в лес, дал всем им понят ь, чт о дет ские игры для него уже
глупост и, и на какое груст ное соображение навело эт о Николеньку: «Я и сам знаю, чт о из
палки не т олько чт о убит ь пт ицу, да и выст релит ь никак нельзя. Эт о игра. Коли т ак
рассуждат ь, т о и на ст ульях ездит ь нельзя…Ежели судит ь по-наст оящему, т о игры
никакой не будет . А игры не будет , чт о ж т огда ост анет ся?» Но вот подрос и Николенька
— и все меньше и меньше ст ал верит ь, чт о можно ездит ь на ст ульях, и все чаще и чаще
ст ал думат ь, глядя на все «игры» мира: «Чт о эт о т акое? Они сумасшедшие?» Он еще
продолжает участ воват ь в эт их играх; он, может быт ь, уже восклицает словами
апост ола Павла: «Не понимаю, чт о делаю; ибо не т о делаю, чт о хочу, а чт о ненавижу, т о
и делаю!» — новее еще делает ненавист ное. Как же не делат ь? «Боже мой, чт о же мне
делат ь, ежели я ничего не люблю, как т олько славу, любовь людскую? От ец, сест ра,
жена, все самые дорогие мне люди — я всех их отдам за минут ы славы, т оржест ва над
людьми, за любовь к себе людей, кот орых я не знаю!» Так и Николенька-Левочка еще
думает : «Все эт и игры — сумасшест вие, ст рашное по своей бессмысленност и
сумасшест вие! Но чт о же мне делат ь? Если игры не будет , чт о ж т огда ост анет ся?» Он
уже со ст рахом, уже раст ерянно записывает (т ридцат и пят и лет от роду): «Я качусь,
качусь под гору смерт и… А я не хочу смерт и, я хочу и люблю бессмерт ие… Я люблю
мою жизнь — семью, хозяйст во, искусст во…» И т ак и идут годы — и «качусь» и «не
хочу» кат ит ься, не хочу верит ь, чт о качусь, и пот ому буду себя дурманит ь
дост ижениями славы, любви людской, мечт ами «довест и свое свиноводст во до полного
совершенст ва», прибрат ь к своим рукам как больше выгодно продающихся имений,
купит ь за грош шест ь т ысяч десят ин в Самарской губернии, завест и т рист а голов
лошадей… Но вот ночь в Арзамасе — и дурман, кот орый он уже давно чувст вовал
дурманом, в кот ором и раньше нет -нет да и приходил в себя, вдруг совсем вылет ает из
головы: «Зачем я сюда заехал? Куда я везу себя? От чего, куда я убегаю?» Заснут ь? Но
заснут ь нет никакой возможност и! И ясное дело, чт о я сумасшедший — я, а не мир: весь
мир вокруг меня не чувст вует никакой т оски, никакого ст раха, ужаса, не видит эт ого
«красного, белого, квадрат ного», мир продолжает и будет до скончания веков «играт ь»,
а я? Я сумасшедший. «Они признали, но я-т о знаю, чт о я сумасшедший!»
XVII
-70-
Ему шел всего двадцат ь т рет ий год, когда он начал писат ь «Дет ст во». Тут он впервые
написал смерт ь, свое ощущение ее, т о, чт о он испыт ал когда-т о при виде мерт веца.
(Кст ат и: когда «когда-т о»? Я говорю о т ой главе в «Дет ст ве», кот орая называет ся
«Горе»: эт о смерт ь мат ери Николеньки, т о ест ь самого Левочки Толст ого. Но мат ь
Левочки умерла, когда ему было всего два года. Почему же уже в первом его
произведении появляет ся т ема смерт и?)
— На другой день, поздно вечером, мне захот елось еще раз взглянут ь на нее (на мат ь
в гробу). Преодолев невольное чувст во ст раха, я т ихо от ворил дверь и на цыпочках
вошел в залу.
— Посредине комнат ы на ст оле ст оял гроб, вокруг него нагоревшие свечи в высоких
серебряных подсвечниках; в дальнем углу сидел дьячок и т ихим, однообразным голосом
чит ал псалт ирь.
— Я ост ановился у двери и ст ал смот рет ь, но глаза мои были т ак заплаканы и нервы
т ак расст роены, чт о я ничего не мог разобрат ь; все как-т о ст ранно сливалось вмест е:
свет , парча, бархат , большие подсвечники, розовая обшит ая кружевами подушка,
венчик, чепчик с лент ами и еще что-то прозрачное воскового цвета. Я ст ал на ст ул,
чт обы рассмот рет ь ее лицо; но в т ом мест е, где оно находилось, мне опят ь
предст авился т от же бледно-желтоватый, прозрачный предмет. Я не мог верит ь, чт об
эт о было ее лицо. Я ст ал вглядыват ься в него прист альнее и мало-помалу ст ал узнават ь
в нем знакомые милые черт ы. Я вздрогнул от ужаса, когда убедился, чт о эт о была она;
от чего закрыт ые глаза т ак впали? от чего эт а ст рашная бледност ь и на одной щеке
черноват ое пят но под прозрачною кожей? от чего губы т ак бледны и склад их т ак
прекрасен, т ак величест вен и выражает т акое неземное спокойст вие, чт о холодная
дрожь пробегает по моей спине и волосам, когда я вглядываюсь в него?
— Я смот рел и чувст вовал, чт о какая-то непонятная, непреодолимая сила
притягивает мои глаза к этому безжизненному лицу. Я не спускал с него глаз, а
воображение рисовало мне карт ины, цвет ущие жизнью и счаст ием. Я забывал, чт о
мерт вое т ело, кот орое лежало передо мной и на кот орое я бессмысленно смот рел, как
на предмет , не имеющий ничего общего с моими воспоминаниями, была она. Я
воображал ее т о в т ом, т о в другом положении: живою, веселою, улыбающейся; пот ом
вдруг меня поражала какая-нибудь черт а в бледном лице, на кот ором ост ановились мои
глаза: я вспоминал ужасную дейст вит ельност ь, содрогался, но не перест авал смот рет ь.
И снова мечт ы заменяли дейст вит ельност ь, и снова сознание дейст вит ельност и
разрушало мечт ы. Наконец, воображение уст ало, оно перест ало обманыват ь меня:
сознание дейст вит ельност и т оже исчезло, и я совершенно забылся… На время я
потерял сознание своего существования и испытывал какое-то высокое, неизъяснимоприятное и грустное наслаждение…
Глава эт а ест ь нечт о совершенно удивит ельное по изображению и внешнего и
внут реннего. Сила изобразит ельност и внешнего как будт о преобладает . «Свет , парча,
бархат … розовая обшит ая кружевами подушка, венчик, чепчик с лент ами и еще чт о-т о
прозрачное, воскового цвет а…» Но из эт ого внешнего исходит ист инный ужас
внут реннего: чего ст оит одно эт о «чт о-т о»!
— Одна из последних подошла прост ит ься с покойницей какая-т о крест ьянка, с
хорошенькою пят илет ней девочкой на руках, кот орую, бог знает зачем, она принесла
сюда. В эт о время я нечаянно уронил свой мокрый плат ок и хот ел поднят ь его; но
т олько чт о я нагнулся, меня поразил ст рашный, пронзит ельный крик, исполненный
т акого ужаса, чт о, проживи я ст о лет , я никогда его не забуду. Я поднял голову — подле
гроба ст ояла т а же крест ьянка и с т рудом удерживала на руках девочку, кот орая,
от махиваясь ручонками, от кинув назад испуганное личико и уст авив выпученные глаза
на лицо покойной, кричала ст рашным, неист овым голосом…
Николенька-Левочка, глядя на эт о «чт о-т о» прозрачное, воскового цвет а, бледножелт оват ый прозрачный предмет , в конце концов «пот ерял сознание своего
сущест вования и испыт ывал какое-т о высокое, неизъяснимо-прият ное и груст ное
наслаждение». Эт о подлинные задат ки разновидност и т ех чувст в, кот орые
впоследст вии все больше и больше будут преображат ь т олст овское восприят ие
смерт и, вест и к чему-т о «высокому». Но пока эт о т олько задат ки. Преобладает же ужас.
-71-
«Холодная дрожь пробегает по моей спине и волосам, когда я вглядываюсь в него». А
крест ьянский ребенок даже и при одном мгновенном взгляде на эт о «чт о-т о»
разражает ся «ст рашным, неист овым криком».
За эт ими первыми ст раницами о смерт и следует рассказ «Три смерт и», написанный
через семь лет после т ого. Тут , мучит ельно, от чаянно хват аясь за жизнь, т о
раздраженно негодуя на все и на всех, т о жалко умиляясь т щет ными надеждами,
умирает богат ая молодая барыня в чахот ке; умирает т упо и покорно, как обессилевший
зверь, нищий работ ник (ямщик) и в свят ой и прекрасной бессознат ельност и умирает
дерево. Барыня одна виноват а перед лицом бога — в своей непокорност и его
неисповедимым для нас пут ям, его высокой и т оржест венной воле, в своем дет ском и
ст ропт ивом непонимании его законов и замыслов: «Пут и мои выше пут ей ваших и мысли
мои выше мыслей ваших…»
И вот т ут уже возвышенно, укоризненно-грозно звучат т олст овские слова о смерт и:
— В т от же вечер больная уже была т ело, и т ело в гробу ст ояло в зале большого
дома… Яркий восковой свет с высоких серебряных подсвечников падал на бледный лоб
усопшей, на т яжелые восковые руки и окаменелые складки покрова, ст ранно
поднимающегося на коленях и пальцах ног…
— Сокроешь лицо т вое — смущают ся, — гласил псалт ирь, — возьмешь от них дух —
умирают и в прах свой возвращают ся. Пошлешь дух т вой — созидают ся и обновляют
лицо земли. Да будет господу слава вовеки.
— Лицо усопшей было ст рого и величаво. Ни в чист ом, холодном лбе, ни в т вердо
сложенных уст ах ничт о не двигалось. Она вся была внимание. Но понимала ли сна хот ь
т еперь великие слова эт и?
Все же в т у пору он и сам еще «не понимал». Через год после написания им «Трех
смерт ей», — в 1860 году, — умирает от чахот ки его брат Николай — и на весь мир
падает для него пепел смерт и: «К чему все, — пишет он, — к чему все, когда завт ра
начнут ся муки смерт и со всей мерзост ью лжи, самообмана и кончат ся ничт ожест вом,
нулем!»
Еще через год он начал «Холст омера», «ист орию лошади», кот орую можно было бы
озаглавит ь и т ак: «Две жизни и две смерт и», — жизнь пегого рысист ого мерина, по
родословному имени Мужика I, прозванного по-уличному Холст омером «за длинный и
размашист ый ход, равного кот орому не было в России», и жизнь одного из его хозяев,
большого барина, гусара князя Серпуховского. Если уж говорит ь о беспощадност и
Толст ого в писании земных «ист орий», т о, несомненно, он т ут беспощаднее всего.
Мерин, бывшая знаменит ост ь, доживает свой век в т абуне на барском дворе в
ничт ожест ве и одиночест ве. «Бывает ст арост ь величест венная, бывает гадкая, бывает
жалкая ст арост ь. Бывает и гадкая и величест венная вмест е. Ст арост ь пегого мерина
была именно т акого рода… Было чт о-т о величест венное в ф игуре эт ой лошади, и было
чт о-т о ст рашное — в соединении с эт ой величест венност ью от т алкивающих признаков
дряхлост и, усиленной пест рот ою шерст и, и приемов и выражения самоуверенност и и
спокойст вия, сознат ельной красот ы и силы». Эт о была «живая развалина», кот орую
молодые лошади мучали колкими своими злыми забавами, шут ками: «Он был ст ар, они
были молоды; он был худ, они были сыт ы; он был скучен, они были веселы. Ст ало быт ь,
он был совсем чужой, пост оронний, совсем другое сущест во, и нельзя было жалет ь его.
Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко
могут представить…» И вот он все-т аки рассказывает по ночам эт им молодым
лошадям ист орию своей прежней жизни, своей долгой службы людям, — кот орые
говорили про него «моя лошадь», чт о сначала казалось ему т ак же ст ранно, как слова:
«моя земля, мой воздух, моя вода», — службы, кончившейся т ем, чт о гусар загнал его.
Он «ничего и никого никогда не любил», но в нем мерину «нравилось именно т о, чт о он
был красив, счаст лив, богат и пот ому никого не любил». Мерин говорит про него: «Его
холодност ь, моя зависимост ь от него придавали особенную силу моей любви к нему.
Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши счаст ливые времена, — я т ем буду
счаст ливее». И гусар загнал его. «Любовница у него была красавица, и он был красавец, и
кучер у него был красавец». И когда любовница сбежала от него, он в погоне за ней
загнал мерина. Но своей жизнью загнал он и себя. Когда, лет через пят надцат ь, приехал
-72-
он однажды в гост и как раз к т ому барину, кот орый был последним хозяином
Холст омера, уже был он т оже развалиной:
— Приезжий, Никит а Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, т олст ый,
плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быт ь очень красив.
Теперь он опуст ился, видимо, ф изически, и морально, и денежно…
— Он был одет в военный кит ель и синие шт аны. Кит ель и шт аны были т акие, каких бы
никт о себе не сделал, кроме богача; белье т оже; часы т оже были английские. Сапоги
были на каких-т о чудных, в палец т олщины, подошвах.
— Никит а Серпуховской промот ал в жизни сост ояние в два миллиона и ост ался еще
должен 120 т ысяч. От т акого куска всегда ост ает ся размах жизни, дающий кредит и
возможност ь почт и роскошно прожит ь еще лет десят ь.
— Лет десят ь уже проходили, и размах кончался, и Никит е ст ановилось груст но жит ь…
А хозяин был молод, крепок, богат , «один из т ех, кот орые никогда не переводят ся,
ездят в собольих шубах, бросают дорогие букет ы акт рисам, пьют вино самое дорогое с
самой новой маркой, в самой дорогой гост инице, содержат самую дорогую
любовницу…». Хозяин хваст ался Серпуховскому своим счаст ьем, богат ст вом,
навязывал ему взят ь в запас побольше дорогих сигар, ст авя его т ем в неловкое и
оскорбит ельное положение; они говорили весь вечер, как будт о равные, про лошадей,
про женщин, «у кого какая: цыганка, т анцовщица, ф ранцуженка», но им было скучно
слушат ь друг друга, — каждый хот ел говорит ь т олько про себя. Поздно ночью они
наконец разошлись.
— Хозяин лежал с любовницей.
— Нет , он невозможен. Напился и врет , не перест авая…
— И за мной ухаживает .
— Я боюсь — будет просит ь денег.
Серпуховской лежал нераздет ый на пост ели и от дувался.
— Кажет ся, я много врал, — подумал он. — Ну, все равно! Вино хорошо, но свинья он
большая. Купеческое чт о-т о. И я свинья большая, — сказал он сам себе и захохот ал…
— Он сел, снял кит ель, жилет и шт аны ст опт ал с себя кое-как; но сапог долго не мог
ст ащит ь, — брюхо мягкое мешало. Кое-как ст ащил один, другой, бился, бился, запыхался
и уст ал. И т ак, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнат у запахом
т абаку, вина и грязной ст арост и…
Ст арого Холст омера, опаршивевшего от корост ы, зарезали за усадьбой в лощине за
кирпичным сараем, и драч снял с него его ст арую шкуру.
— Табун проходил вечером горой, и т ем, кот орые шли с левого края, видно было чт от о красное внизу, около чего возились хлопот ливо собаки и перелет али вороны и
коршуны…
И рит мически, т оржест венно кончает ся эт а ст рашная «ист ория лошади»:
— На заре в овраге ст арого леса, в заросшем низу на полянке, радост но выли
головаст ые волченят а. Их было пят ь: чет ыре почт и равные, а один маленький, с головой
больше т уловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с от висшими
сосками по земле, вышла из куст ов и села прот ив волченят . Волченят а полукругом ст али
прот ив нее. Она подошла к самому маленькому и, опуст ив колено и перегнув морду
книзу, сделала несколько судорожных движений и, от крыв зубаст ый зев, нат ужилась и
выхаркнула большой кусок конины. Волченят а побольше сунулись к ней, но она
угрожающе двинулась к ним и предост авила все маленькому. Маленький, как бы
гневаясь, рыча, ухват ил конину под себя и ст ал жрат ь. Так же выхаркнула волчица и
другому, и т рет ьему, и всем пят ерым и т огда легла прот ив них, от дыхая.
— Через неделю валялись у кирпичного сарая т олько большой череп и два мослака:
ост альное все было раст аскано. На лет о мужик, собиравший кост и, унес и эт и мослаки и
череп и пуст ил их в дело.
— Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю
гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кост и его никуда не пригодились.
— А как уже двадцат ь лет всем в великую т ягост ь было его ходившее по свет у
мерт вое т ело, т ак и уборка эт ого т ела в землю была т олько лишним зат руднением для
людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в т ягост ь, но все-т аки
-73-
мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одет ь эт о т от час же загнившее пухлое
т ело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложит ь в новый хороший гроб с новыми
кист очками на чет ырех углах, пот ом положит ь эт от новый гроб в другой, свинцовый, и
свезт и его в Москву, и т ам раскопат ь давнишние людские кост и, и именно т уда спрят ат ь
эт о гниющее, кишащее червями т ело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпат ь
все землей…
Эт а «ист ория лошади» ест ь, т ак сказат ь, ист ория смерт и мерт вых.
Алданов в своей книге «Загадка Толст ого» перечисляет количест во смерт ей в его
произведениях и недоуменно спрашивает : зачем собрал Толст ой за свою долгую
художест венную жизнь т акой огромный художест венный мат ериал на т ему смерт и?
«Если мыслимо создат ь ф илософ ию смерт и, ее должен был создат ь Толст ой. Но он не
воспользовался для эт ических обобщений богат ст вами своей сокровищницы. Толст ой
не обмолвился ни словом о разорванном бомбой Курагине, ни о зарезанной мужем
Позднышевой, ни о барыне, кот орую изъела чахот ка в „Трех смерт ях“…
Ест ест воиспыт ат ель сделал свое дело. Философ прошел мимо». Чит аешь — и глазам не
веришь. Выходит как будт о т ак, чт о Толст ой должен был чут ь не каждую смерт ь,
написанную им, сопровождат ь эт ическими обобщениями, ф илософ ией, а он меж т ем
будт о бы даже никогда эт ого не делал. Слишком по-разному чит аем мы с Алдановым
«Три смерт и», «Холст омера»…
Карт ины смерт ей в «Войне и мире» от крывают ся язычески величавой карт иной смерт и
ст арого граф а Безухова, наивысшей разновидност и «Холст омеров». Пот ом идет
смерт ь «маленькой княгини». Эт о — предел человеческой печали и нежност и к
безвинным жерт вам смерт и. Смерт и эт ой предшест вуют роды: вот они начались и
длят ся — зимний, бурный, т емный вечер в снежных глухих полях; в ст аром, полут емном
доме усадьбы ст арого князя Болконского зажжены перед киот ом, в помощь ст раждущей
роженице, обвит ые золот ом венчальные свечи, всюду т ишина, ожидание — все
«нагот ове чего-т о», у всех «какая-т о общая забот а, смягченност ь сердца и сознание
чего-т о великого, непост ижимого, совершающегося в эт у минут у…
Прошел вечер, наст упила ночь. Таинст во, т оржест веннейшее в мире, продолжало
совершат ься. И чувст во ожидания и смягчения сердечного перед непост ижимым не
падало, а возвышалось. Никт о не спал…» Говорят ли т ак «ест ест воиспыт ат ели»? Если
для Толст ого рождение человека ест ь «т аинст во, т оржест веннейшее в мире», как
может быт ь для него не т аинст вом смерт ь человека, если т олько человек не умер еще
при жизни, если т олько он не «ходячее т ело», подобно Курагиным и Серпуховским? Дав
земному миру новую человеческую жизнь, маленькая княгиня умерла.
— Князь Андрей вошел в комнат у жены. Она мерт вая лежала в т ом же положении, в
кот ором он видел ее пят ь минут т ому назад, и т о же выражение, несмот ря на
ост ановившиеся глаза и на бледност ь щек, было на эт ом прелест ном дет ском личике с
губкой, покрыт ой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и чт о вы со мной сделали?» —
говорило ее прелест ное, жалкое, мерт вое лицо.
— Через т ри дня от певали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей
взошел на ст упени гроба. И в гробу было т о же лицо, хот я и с закрыт ыми глазами. «Ах,
чт о вы со мной сделали?» — все говорило оно…
Дальше — знаменит ое «небо над Ауст ерлицким полем», первый порог «исхода» из
земного мира князя Андрея, его «освобождения».
— Князь Андрей не видал, чем эт о кончилось (рукопашная схват ка русского
арт иллерист а с двумя ф ранцузами)… «Чт о эт о? я падаю? у меня ноги
подкашивают ся», — подумал он и упал на спину… Над ним не было ничего уже, кроме
неба — высокого неба, не ясного, но все-т аки неизмеримо высокого, с т ихо ползущими
по нем серыми облаками. «Как т ихо! спокойно и т оржест венно, совсем не т ак, как я
бежал», — подумал князь Андрей, — «не т ак, как мы бежали, кричали и дрались… совсем
не т ак ползут облака по эт ому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде
эт ого высокого неба? И как и счаст лив, чт о я узнал его наконец. Да, все пуст ое, все
обман, кроме эт ого бесконечного неба. Ничего, ничего нет , кроме него. Но и т ого даже
нет , ничего нет , кроме т ишины, успокоения. И слава богу…»
-74-
— На Праценской горе, на т ом самом мест е, где он упал с древком знамени в руках,
лежал князь Андрей Болконский, ист екая кровью и, сам не зная т ого, ст онал т ихим,
жалост ным и дет ским ст оном.
К вечеру он перест ал ст онат ь и совершенно зат их. Он не знал, как долго
продолжалось его забыт ье. Вдруг он опят ь почувст вовал себя живым и ст радающим от
жгучей и разрывающей чт о-т о боли в голове.
«Где оно, эт о высокое небо, кот орое я не знал до сих пор и увидал нынче?» — было
первою его мыслью. «И ст радания эт ого я не знал т акже», — подумал он. «Да, я ничего,
ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он ст ал прислушиват ься и услыхал звуки приближающегося т опот а лошадей и звуки
голосов, говоривших по-ф ранцузски…
Подъехавшие верховые были Наполеон, сопут ст вуемый двумя адъют ант ами…
— Voila une belle mort [19], - сказал Наполеон, глядя на Болконского.
Князь Андрей понял, чт о эт о было сказано о нем и чт о говорит эт о Наполеон… Но он
слышал эт и слова как бы он слышал жужжание мухи… Ему жгло голову, он чувст вовал,
чт о он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал,
чт о эт о был Наполеон — его герой, но в эт у минут у Наполеон казался ему ст оль
маленьким, ничт ожным человеком в сравнении с т ем, чт о происходило т еперь между
его душой и эт им высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками… он рад
был т олько т ому, чт о ост ановились над ним люди, и желал т олько, чт об эт и люди
помогли ему и возврат или бы его к жизни, кот орая казалась ему ст оль прекрасной,
потому что он так иначе понимал ее теперь…
Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничт ожест ве величия, о ничт ожност и
жизни, кот орой никт о не мог понят ь значения, и о еще большем ничт ожест ве смерт и,
смысл кот орой никт о не мог понят ь и объяснит ь из живущих.
XVIII
И вот наконец вт орое и последнее «освобождение» князя Андрея.
— Князь Андрей не т олько знал, чт о он умрет , но он чувст вовал, чт о он умирает , чт о
он уже умер наполовину. Он испыт ал сознание от чужденност и от всего земного и
радост ной и ст ранной легкост и быт ия. Он, не т оропясь и не т ревожась, ожидал т ого,
чт о предст ояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого
он не переставал ощущать в продолжении всей своей жизни, т еперь для него было
близкое и — по т ой ст ранной легкост и быт ия, кот орую он испыт ал — почт и понят ное и
ощущаемое…
Прежде он боялся конца. Он два раза испыт ал эт о ст рашно-мучит ельное чувст во
ст раха смерт и, конца, и т еперь уже не понимал его.
Первый раз он испыт ал эт о чувст во т огда, когда гранат а волчком верт елась перед ним
(на Ауст ерлицком поле), и он смот рел на жнивье, на куст ы, на небо, и знал, чт о перед
ним была смерт ь. Когда он очнулся после раны и в душе его, мгновенно, как бы
освобожденный от удерживавшего его гнет а жизни, распуст ился эт от цвет ок любви
вечной, свободной, не зависящей от этой жизни, он уже не боялся смерт и и не думал о
ней.
Чем больше он в т е часы ст радальческого уединения и полубреда, кот орые он провел
после своей раны, вдумывался в новое, от крыт ое ему начало вечной любви, тем более
он, сам не чувствуя того, отрекался от земной жизни. Все, всех любить, всегда
жертвовать собой для любви значило — никого не любить, значило — не жить этой
земной жизнью. И чем больше он проникался эт им началом любви, т ем больше он
от рекался от жизни, и т ем совершеннее уничт ожал т у ст рашную преграду, кот орая (без
любви) ст оит между жизнью и смерт ью.
Но после т ой ночи в Мыт ищах, когда в полубреду перед ним явилась т а, кот орую он
желал, и когда он, прижав к своим губам ее руку, заплакал т ихими, радост ными слезами,
любовь к одной женщине незамет но закралась в его сердце и опят ь привязала его к
жизни. И радост ные, и т ревожные мысли ст али приходит ь ему.
Болезнь его шла своим ф изическим порядком, но т о, чт о Нат аша называла: это
-75-
Болезнь его шла своим ф изическим порядком, но т о, чт о Нат аша называла: это
сделалось с ним[20], случилось с ним за два дня перед приездом княжны Марьи. Эт о была
последняя нравст венная борьба между жизнью и смерт ью, в кот орой смерт ь одержала
победу. Эт о было неожиданное сознание т ого, чт о он еще дорожил жизнью,
предст авлявшеюся ему в любви к Нат аше, и последний, покоренный припадок ужаса
перед неведомым.
Эт о было вечером. Он был, как обыкновенно после обеда, в легком лихорадочном
сост оянии, и мысли его были чрезвычайно ясны. Соня сидела у ст ола. Он задремал.
Вдруг ощущение счаст ья охват ило его.
«А, эт о она вошла!» — подумал он.
Дейст вит ельно, на мест е Сони сидела т олько чт о неслышными шагами вошедшая
Нат аша.
С т ех пор, как она ст ала ходит ь за ним, он всегда испыт ывал эт о ф изическое
ощущение ее близост и. Она сидела на кресле боком к нему, заслоняя собой от него свет
свечи, и вязала чулок.
«Могло или не могло быт ь?» — думал он т еперь, глядя на нее и прислушиваясь к
легкому ст альному звуку спиц. «Неужели т олько зат ем т ак ст ранно свела меня с нею
судьба, чт обы мне умерет ь? Неужели мне от крылась ист ина жизни т олько для т ого,
чт обы я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но чт о же делат ь мне, ежели я
люблю ее?» — сказал он, и он вдруг невольно заст онал по привычке, кот орую он
приобрел во время своих ст раданий.
Услыхав эт от звук, Нат аша положила чулок, перегнулась ближе к нему и вдруг, замет ив
его свет ящиеся глаза, подошла к нему легким шагом и нагнулась.
— Вы не спит е?
— Нет , я давно смот рю на вас; я почувст вовал, когда вы вошли… Никт о, как вы, не
дает мне т ой мягкой т ишины… т ого свет а. Мне т ак и хочет ся плакат ь от радост и.
Нат аша ближе придвинулась к нему. Лицо ее сияло вост орженною радост ью.
— Нат аша, я слишком люблю вас. Больше всего на свет е.
— А я? — Она от вернулась на мгновение. — От чего же слишком? — сказала она.
— От чего слишком? Ну, как вы думает е, как вы чувст вует е по душе, буду я жив? Как
вам кажет ся?
— Я уверена, я уверена! — почт и вскрикнула Нат аша, ст раст ным движением взяв его
за обе руки.
Он помолчал.
— Как бы хорошо! — И, взяв ее руку, он поцеловал ее.
…Скоро после эт ого он закрыл глаза и заснул. Он спал недолго и вдруг в холодном
пот у т ревожно проснулся.
Засыпая, он думал все о т ом же, о чем он думал все эт о время, — о жизни и смерт и. И
больше о смерт и. Он чувст вовал себя ближе к ней.
«Любовь? Чт о т акое любовь?» — думал он.
«Любовь не понимает смерт и. Любовь ест ь жизнь. Все, все, чт о я понимаю, я понимаю
т олько пот ому, чт о люблю. Все ест ь, все сущест вует т олько пот ому, чт о я люблю. Все
связано одною ею. Любовь ест ь бог, и умерет ь — значит мне, част ице любви, вернут ься
к общему и вечному ист очнику». Но эт о были т олько мысли. Чего-т о недост авало в них,
чт о-т о было одност оронне-личное, умст венное — не было очевидност и. И было т о же
беспокойст во и неясност ь. Он заснул.
Он видел во сне, чт о он лежит в т ой же комнат е, в кот орой лежал в
дейст вит ельност и, но чт о он не ранен, а здоров. Много разных лиц, ничт ожных,
равнодушных, являют ся перед князем Андреем. Он говорит с ними, спорит о чем-т о
ненужном. Они собирают ся ехат ь куда-т о. Князь Андрей смут но припоминает , чт о все
эт о ничт ожно и чт о у него ест ь другие важнейшие забот ы, но продолжает говорит ь,
удивляя их, какие-т о пуст ые, ост роумные слова. Понемногу, незамет но все эт и лица
начинают исчезат ь, и все заменяет ся одним вопросом о зат воренной двери. Он вст ает
и идет к двери, чт обы задвинут ь задвижку и заперет ь ее. От т ого, чт о он успеет или не
успеет заперет ь ее, зависит все. Он идет , спешит , ноги его не двигают ся, и он знает , чт о
не успеет заперет ь дверь, но все-т аки болезненно напрягает все свои силы. И
мучит ельный ст рах охват ывает его. И эт от ст рах ест ь ст рах смерт и: за дверью ст оит
-76-
оно[21]. Но в т о же время, как он бессильно-неловко подползает к двери, эт о чт о-т о
ужасное, с другой ст ороны уже, надавливая, ломит ся в нее. Чт о-т о нечеловеческое —
смерт ь — ломит ся в дверь, и надо удержат ь ее. Он ухват ывает ся за дверь, напрягает
последние усилия — заперет ь уже нельзя — хот ь удержат ь ее: но силы его слабы,
неловки, и надавливаемая ужасным усилием дверь от воряет ся и опят ь зат воряет ся.
Еще раз оно надавило от т уда. Последние сверхъест ест венные усилия т щет ны, и обе
половинки от ворились беззвучно. Оно вошло, и оно ест ь смерт ь. И князь Андрей умер.
Но в т о же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, чт о он спит , и в т о же
мгновение, как он умер, он, сделав над собой усилие, проснулся.
«Да, эт о была смерт ь. Я умер — я проснулся. Да, смерт ь — пробуждение», вдруг
просвет лело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнят а
перед его душевным взором. Он почувст вовал как бы освобождение прежде связанной в
нем силы и т у ст ранную легкост ь, кот орая с т ех пор не ост авляла его.
Когда он, очнувшись в холодном пот у, зашевелился на диване, Нат аша подошла к
нему и спросила, чт о с ним.
Он не от вет ил ей и, не понимая ее, посмот рел на нее ст ранным взглядом.
Эт о и было т о, чт о случилось с ним за два дня до приезда княжны Марьи…
С этого началось для князя Андрея вместе с пробуждением от сна пробуждение от
жизни…
Последние дни и часы его прошли обыкновенно и прост о. И княжна Марья и Нат аша, не
от ходившие от него, чувст вовали эт о. Они не плакали, не содрогались и последнее
время, сами чувст вуя эт о, ходили уже не за ним (его уже не было, он ушел от них), а за
самым близким воспоминанием о нем — за его т елом…
Они обе видели, как он глубже и глубже, медленно и спокойно опускался от них куда-т о
т уда, и обе знали, чт о эт о т ак должно быт ь и чт о эт о хорошо…
XIX
Он записал однажды:
— На меня смерт ь близких никогда не дейст вует очень больно.
Эт о было записано уже в ст арост и, после многих смерт ей близких. Не поэт ому ли и
записано т ак, — не от прит упления ли чувст в, не от привычки ли к боли всяких
жизненных пот ерь? Но он выражался всегда очень обдуманно, очень т очно, он не
написал бы даром слово «никогда». Как же объяснит ь, чт о смерт ь близких никогда не
дейст вовала на него очень больно? Извест но, какой душевный хлад и ужас испыт ывал
он, т еряя сперва одного брат а, пот ом другого, чт о чувст вовал Левин, когда умирал его
брат Николай: его в эт и дни спасала т олько Кит и, т олько ощущение близост и с ее
молодой жизнью и любовью и его собст венная любовь к ней. И вот все-т аки он говорит ,
чт о т ерят ь близких было ему «не очень больно». И эт о «не очень больно» кажет ся на
первый взгляд ст ранно. «Я всегда как-т о ф изически чувст вую людей», — говорил он про
себя (давая эт им прекрасный повод к сугубой убежденност и т упых людей в их мнении,
чт о ему дост упна была т олько «плот ь» мира). Но и все чувст вовал он «ф изически», т о
ест ь всем своим сущест вом, с необыкновенной ост рот ой. А чувст вование смерт и, всего
ее т елесного и духовного процесса было в нем обост рено особенно, — эт о закон:
«ст епень чувст ва жизни пропорционально ст епени чувст ва смерт и», — и никогда не
ост авляло его. Как же в т аком случае «не очень больно» было ему возле умиравших
близких? А меж т ем т ак именно и было, — вернее, почт и т ак. «Не очень больно» перенес
он смерт ь своего любимого сына, маленького Ванечки, пот ом самой любимой дочери,
Маши.
В воспоминаниях Александры Львовны сказано:
— Маша угасала. Я вспомнила Ванечку, на кот орого она т еперь была похожа… Тихо,
беззвучно входил от ец, брал ее руку, целовал в лоб… Когда она кончалась, все вошли в
комнат у. От ец сел у кроват и и взял Машу за руку… При выносе т ела из дома, он
проводил гроб т олько до ворот — и пошел назад, в дом…
Об эт ом удивит ельно рассказал Илья Львович:
— Когда понесли гроб в церковь, он оделся и пошел провожат ь. У каменных ст олбов
-77-
— Когда понесли гроб в церковь, он оделся и пошел провожат ь. У каменных ст олбов
он ост ановил нас, прост ился с покойницей и пошел по пришпект у домой. Он шел по
т ающему мокрому снегу част ой ст арческой походкой, как всегда резко выворачивая
носки ног, и ни разу не оглянулся…
В 1903 году он записал:
— Ст радания, — всегда неизбежные, как смерт ь, — разрушают границы, ст есняющие
наш дух, и возвращают нас, — уничт ожая обольщения мат ериальност и, — к
свойст венному человеку пониманию своей жизни как сущест ва духовного, а не
мат ериального…
Писал и говорил т о же самое не один раз и раньше и позже.
— Думают , чт о болезнь — пропащее время.
Говорят : «Вот выздоровлю — и т огда…» А болезнь самое важное время…
Вспоминая самые т рудные часы своих собст венных т яжелых болезней, умилялся:
— Эт и дорогие мне минут ы умирания!
И про дочь писал т ак:
— 26 ноября 1906 года. Сейчас час ночи. Скончалась Маша. Ст ранное дело, я не
испыт ывал ни ужаса, ни ст раха, ни сознания совершавшегося чего-т о исключит ельного,
ни даже жалост и, горя. Я как будт о счит ал нужным вызват ь в себе особенное чувст во
умиления, горя и вызвал его, но в глубине души я был покоен… Да, эт о событ ие в
област и т елесной, и пот ому безразличное. Смот рел я все время на нее, когда она
умирала, удивит ельно спокойно. Для меня она была раскрывающееся перед моим
раскрыванием сущест вом. Я следил за его раскрыванием, и оно радост но было мне. Но
вот раскрывание эт о в дост упной мне област и прекрат илось, т о ест ь мне перест ало
быт ь видно эт о раскрывание; но т о, чт о раскрывалось, т о ест ь. Где? Когда? Эт о
вопросы, от носящиеся к процессу раскрывания здесь и не могущие быт ь от несены к
ист инной — внепрост ранст венной и вневременной — жизни.
И впоследст вии, вспоминая ее:
— Живу и част о вспоминаю последние минут ы Маши (не хочет ся называт ь ее Машей,
т ак не идет эт о прост ое имя к т ому сущест ву, кот орое ушло от меня). Она сидит
обложенная подушками, я держу ее худую и милую руку и чувст вую, как уходит жизнь,
как она уходит . Эт и чет верт ь часа одно из самых важных, значит ельных времен моей
жизни…
XX
«Чего я т оскую, чего боюсь? — Меня, неслышно от вечает голос смерт и. Я т ут . —
Мороз подрал мне по коже. Да, смерт и. Она придет , она — вот она, а ее не должно
быт ь».
И вот вся жизнь отдает ся на приобрет ение наиболее полного чувст ва, чт о не т олько
«ее не должно быт ь», но чт о и нет ее.
Как т ак нет ? На эт от вопрос был от вет даже и т огда, — ночью в Арзамасе.
«Кажет ся, чт о смерт и ст рашно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, т о умирающей
жизни ст рашно».
В т у ночь он чувст вовал: «Я надоел себе, несносен, мучит елен себе». Но какой «я»?
Такой, какой жил жизнью «умирающей», а не вечно живущей, внепрост ранст венной,
вневременной. Он был в от чаянии: «Не могу уйт и от себя!» От какого «себя»? От
временного и т елесного. А уйт и, «освободит ься» было необходимо: иначе «ужас —
красный, белый, квадрат ный», иначе «злоба на себя и на т о, чт о меня сделало», т о ест ь
«злоба» на самого т ворца, давшего эт о временное и т елесное сущест вование, кот орое
без преодоления «подчинения», коему в т ой или иной мере подвержены все земные
сущест ва, без ст ремления к «освобождению», без все раст ущего чувст ва возврат а к
т ворцу, близост и и единст ва с ним и без радост и ощущения его благой воли, коей во
всем надо подчинят ься без всякого мудрст вования и прекословия, ест ь непременно
злоба, ужас, смерт ь, «умирающая жизнь».
И вот начинает ся уже непрест анная борьба с эт ой «умирающей жизнью».
— Учение церкви о бессмерт ност и личной жизни навеки закрепляет личност ь… А
Христ ос звал жит ь не для своей личност и…
-78-
Эт о писалось в пору «Исповеди» и «В чем моя вера». И, от мечая эт у пору, Маклаков
говорит :
— В эт их двух книгах — вся сущност ь т олст овского учения… Церковь от рицает
конечност ь человеческой жизни, верит в загробную, т о ест ь бесконечную жизнь. А
Толст ой искал смысла т ой жизни, кот орая кончает ся смерт ью, ибо, как человек
неверующий, он в смерт и видел полный конец. Искал и нашел: вся беда в т ом, чт о я жил
дурно, сказал он себе; жизнь, кончающаяся смерт ью, обрет ает смысл т олько при
исполнении двух заповедей: не прот ивит ься злому и живи для ближнего, а не для своей
личност и…
И Маклаков ут верждает :
— «В чем моя вера» ест ь завершение мировоззрения Толст ого…
«Завершение»! Маклаков т очно и в глаза никогда не видал последующих т олст овских
записей.
«Толст ой, как человек неверующий, видел в смерт и полный конец». На чем основано
эт о ут верждение? И на т ом, чт о «сам Толст ой говорил мне не раз», и на т ом, думаю,
чт о Толст ой писал, например, т ак:
— Будущая жизнь — бессмыслица…
Эт о как будт о совершенно подкрепляет ут верждение Маклакова. Но чем кончена эт а
ф раза о будущей жизни, — как чит ает ся она полност ью?
— Будущая жизнь — бессмыслица: жизнь вневременна.
И чт о еще писал Толст ой в эт у же пору?
— Мы ист инно живем ни в прошлом и ни в будущем, кот орых нет , а т олько в
наст оящем: прост ранст во и время — условност ь.
— Вст рет ился на дороге с сумасшедшим. Прощаясь с ним, говорю: ну, прощай, на т ом
свет е увидимся. А он мне: какой т акой т от свет ? Свет один. — Эт о мне очень
понравилось! Он «не верил в бессмерт ие»? Но в какое? — Как ни желат ельно
бессмерт ие души, его нет и не может быт ь, пот ому чт о нет души, ест ь т олько сознание
Вечного (бога).
— Смерт ь ест ь прекращение, изменение т ой ф ормы сознания, кот орая выражалась в
моем человеческом сущест ве. Прекращает ся сознание, но т о, чт о сознавало,
неизменно, пот ому чт о вне времени и прост ранст ва… Если ест ь бессмерт ие, т о т олько
в безличност и… Божеское начало опят ь проявит ся в личност и, но эт о будет уже не т а
личност ь. Какая? Где? Как? Эт о дело божье.
— Чт обы верит ь в бессмерт ие, надо жит ь бессмерт ной жизнью здесь.
— Смерт ь ест ь перенесение себя из жизни мирской (т о ест ь временной) в жизнь
вечную здесь, теперь, кот орое я (уже) испыт ываю.
Чт о значит «смерт ь» в эт ой ф разе? Ест ь ли эт о т о, чт о обычно называет ся смерт ью и
чт о он и сам разумел когда-т о под эт им словом? Уже совсем не т о. Эт о живой и
радост ный возврат из земного, временного, прост ранст венного в неземное, вечное,
беспредельное, в лоно Хозяина и От ца, быт ие кот орого совершенно несомненно.
***
Алданов начинает свою книгу о Толст ом извест ной цит ат ой из Кант а: «Две вещи
наполняют мой дух вечно новым и все большим благоговением — звездное небо надо
мной, нравст венный закон во мне». Алданов говорит , чт о если разделит ь эт у ф ормулу,
выражающую идею совершенного гармонического человека, на две част и, т о нужно
будет от нест и первую част ь к язычнику Гет е, а вт орую к христ ианину Толст ому. Для
Толст ого, говорит Алданов, сущест вует т олько нравст венный закон: das ewig Eine [22],
кот орому всю жизнь «удивлялся» Гет е, эт о «звездное небо» Кант а, в т олст овст ве не
имеет мест а.
Чем же доказывает Алданов свою мысль? «Толст ой говорит о науке не как ф илософ ,
а как полемист … Для Толст ого „т уманные пят на“, „спект ральный анализ звезд“,
„химический сост ав Млечного Пут и“ — никому не нужный проф ессорский вздор, равно
как вздор и вся „научная наука“, как он выражался, прот ивопост авляя т акой науке науку,
„т олько дейст вит ельно нужную людям“, т о ест ь практ ическую и улучшающую жизнь
-79-
людей». Но ведь «звездное небо» могло возбуждат ь в Толст ом и другие мысли и
чувст ва, ничут ь не связанные с его презрением к проф ессорам, занят ым изучением
химического сост ава Млечного Пут и. И Алданов сам подт верждает эт о — т ем, чт о
говорит далее. Он приводит одну из причин вражды Толст ого к «научной науке»:
«выдумали, говорит Толст ой, приборы для акциза, для нужников, а прялка, т кацкий
бабий ст анок, соха все т акие же, как были при Рюрике»; но сам же спрашивает далее:
«т ут ли, однако, надо искат ь наст оящую причину ант ипат ии Толст ого к науке?» — и
от вечает : Толст ой приписывал себе невежест во, а меж т ем «был одним из наиболее
разност оронне ученых людей нашего времени, т олько его универсально-анархический
ум т ак же мало признавал суверенит ет науки, как суверенит ет государст венной власт и».
Почему же т ак мало признавал? Тут Алданов сам же говорит , чт о пот ому, чт о для
преодоления науки Толст ой решился привлечь себе на помощь «т очку зрения
вечност и». «Вы изобрели прот иводиф т ерит ную сыворот ку, вылечили ребенка? —
говорит он. — Ну, а дальше чт о?» Он обращался когда-т о к Мопассану с вопросом:
«Зачем все эт о?» — разумея под «всем эт им» красот у и любовь в понимании
ф ранцузского писат еля, и от вечал: «Ведь эт о хорошо было бы, если бы можно было
ост ановит ь жизнь. А она идет . А чт о т акое значит : идет жизнь? Идет жизнь — значит :
волосы падают , седеют , зубы порт ят ся, запах изо рт а, морщины… Где же т о, чему я
служил? Где же красот а? А она — все. А нет ее — ничего нет », — говорил Толст ой,
ст ановясь на т очку зрения мопассанов. — «Нет жизни. Но мало т ого, чт о нет жизни в
т ом, в чем казалась жизнь, — сам начинаешь уходит ь из нее, сам ст ареешь, дуреешь,
разлагаешься, другие на т воих глазах выхват ывают у т ебя т е наслаждения, в кот орых
было все благо жизни». Как же связат ь с эт ой выпиской Алдановым т акой цит ат ы из
Толст ого с его, Алданова, замечанием, чт о «Толст ой говорит о науке не как ф илософ , а
как полемист »? И чт о же т акое «т очка зрения вечност и», как не «звездное небо надо
мною»? Выписав слова Толст ого, обращенные к Мопассану, Алданов замечает : «О т ом,
в чем видел Мопассан наслаждения, Толст ой говорил со скорбным презрением
сост арившегося эллина». И дальше: «С т очки зрения вечност и от нюдь не более прочно
все, чт о прот ивопост авлено науке. Где дует вет ер вечност и, т ам любое человеческое
пост роение рассыпает ся, как карт очный дом, и само т олст овст во в первую очередь. Le
silence eternel de ces espaces infins m'effraye[23], - как сказал Паскаль». Но, возражу я
Алданову, «ces espaces» ведь и ест ь «звездное небо». Правильно, чт о перед ними
«рассыпает ся всякое человеческое пост роение». Только почему и само «т олст овст во»?
Все дело в т ом, как понимат ь Толст ого. Толст ой от ужаса перед «ces espaces» все-т аки
спасся. Чем? Тем, чем «сост арившийся эллин» не спасся бы. В т ом-т о и дело, чт о
Толст ой никогда не был «эллином».
Алданов вспоминает слова Байрона, чт о «мысль ест ь ржавчина жизни», чт о
«рассуждение прот ивно природе человека», чт о «рассуждение — демон», говорит , чт о
в Эпоху создания «Войны и мира» Толст ой был недалек от байроновского воззрения,
бессознат ельно, может быт ь, следовал инст инкт у самосохранения, смут но предвидел,
куда, к каким жерт вам приведет его «демон» Байрона, и от мечает прот ивоположност ь
двух семей — семьи Болконских и семьи Рост овых (иначе говоря, семьи Волконских и
семьи Толст ых): в первой всегда у всех идет напряженная духовная работ а, мысль,
«рассуждение», а во вт орой никогда и никт о не мыслит ; и чт о же? все Болконские
несчаст ны, а все Рост овы блаженст вуют . По мнению Алданова, Толст ой и сам
прекрасно знал эт о, Алданов видит одно из значений «Войны и мира» в т ом, чт о в ней
ест ь борьба Толст ого прот ив байроновского демона, борьба и за себя, как наследника
Волконских, и вообще за всех, эт ому демону преданных: «Ах, душа моя, — говорит
Пьеру князь Андрей накануне рокового для него дня Бородинской бит вы, — последнее
время мне ст ало т яжело жит ь. Я вижу, чт о ст ал понимат ь слишком много. А не годит ся
человеку вкушат ь от древа познания добра и зла». Тут Алданов прав. Но ведь не
«вкушат ь» ни князь Андрей, ни сам Толст ой не могли. А эт о и вело и привело их обоих к
«звездному небу».
XXI
-80-
«Восемьдесят т ысяч верст вокруг самого себя». Нет , не т олько вокруг самого себя, но
и вокруг всего на свет е. И чт о же оказалось на свет е? Кроме одного т ого, «чем люди
живы», все оказалось «не т о» и «не т ак», и наст ало одиночест во, кот орого не бывает ни
под землей, ни на дне морском, говоря его собст венными ст рашными словами.
Молчи, скрывайся и т аи
И чувст ва и мечт ы свои, —
не раз повт орял он в последний год своей жизни.
Какие чувст ва и какие мечт ы? От всех чувст в и от всех мечт аний ост алось т еперь, на
исходе поганую плот ь, ненавижу себя (т елесного)… Всю ночь не спал. Сердце болит , не
перест авая. Молился, чт обы Он избавил меня от эт ой жизни… От ец, покори, изгони,
уничт ожь поганую плот ь. Помоги, От ец!
Молит ва — не просьба, любил он говорит ь. Но чт о же эт о, как не просьба? И сколько
их, эт их просьб, в его дневниках, особенно в дневнике 1910 года? И к кому они, эт и
просьбы? К какой-т о «абст ракции», каковой, по общему мнению, будт о бы был для него
бог? Но кт о же молит ся абст ракции? И можно ли имет ь к абст ракции живую, нежную,
сыновнюю, радост но ут ешающую любовь, кот орая т о и дело переполняла его душу в
самые сокровенные и жут кие минут ы ее?
— Лежал, засыпая; вдруг т очно чт о-т о оборвалось в сердце. Подумал: т ак приходит
смерт ь от разрыва сердца, и ост ался спокоен, — ни огорченья, ни радост и, но блаженно
спокоен; здесь ли, т ам ли, — я знаю, чт о мне хорошо, — т о, чт о должно, — как ребенок
на руках мат ери, подкинувшей его, не перест ает радост но улыбат ься, зная, чт о он в ее
любящих руках.
***
Князь Андрей спрашивает :
«Чего ждат ь т ам, за гробом?»
Алданов, вспоминая эт от вопрос, говорит , чт о Толст ой от вечает на него т ак:
— Возвращения к Любви.
И эт о наводит Алданова на т акие мысли:
— Одна из самых ст рашных ф ант азий Гойа изображает судорожно искривленную руку,
прот янут ую из-под камня пуст ынной могилы, от чаянно цепляющуюся за чт о-т о — за
пуст от у; подпись гласит одно слово: Nada. Ничт о… Подпись, сделанная Толст ым, —
возвращение к Любви, — много ли она лучше, чем «Nada»? Может быт ь, «через двест и
— т рист а лет », как говорит Вершинин у Чехова, наст упит черед «т олст овст ва». А
дальше? А дальше все равно все пожрет смерт ь…
Но, повт оряю, как понимает Алданов т олст овст во? По Маклакову, «бог был для
Толст ого т олько непонят ная начальная сила; бессмерт ие духа — прост ое признание
ф акт а, чт о наша духовная жизнь от куда-т о появилась и, следоват ельно, куда-т о уйдет ;
а ведь вера ест ь не ст олько знание ист ины, сколько преданност ь ей, и Толст ой сам
любил повт орят ь эт и слова Ивана Киреевского… Толст ой пошел прот ив церкви,
от вергнув религиозное мировоззрение, и пошел прот ив мира, от вергнув взгляды мира на
жизнь…» Так, очевидно, думает и Алданов, хот я чт о же т огда ост авляет он с
Маклаковым Толст ому? Толст ой от верг мировоззрения и мира и религии? Но зачем же
от вергат ь мировоззрения мира, если от вергнут о мировоззрение религиозное?
«Толст ой повт орял слова Киреевского». Пуст ь повт орял: духовно жил он все-т аки в
полной прот ивоположност и эт им словам — именно «преданност ью», а не «знанием», о
чем сказал еще в «Исповеди», от вергнув «знание» в деле веры. Nada! Для ума,
разумеет ся, Nada. Но люди находят спасение от смерт и не умом, а чувст вом.
— Никт о же да убоит ся смерт и: свободи бо нас Спасова смерт ь…
— Смерт и празднуем умерщвление… инаго жит ия вечнаго начала…
Так поет церковь, от вергнут ая Толст ым. Но песнопений веры (веры вообще) он не
от вергал. Чт о освободило его? Пуст ь не «Спасова смерт ь». Все же «праздновал» он
-81-
«Смерт и умерщвление», чувст во «инаго жит ия вечнаго» обрел. А ведь все в чувст ве. Не
чувст вую эт ого «Ничт о» — и спасен.
«В будущую жизнь он верил плохо», — говорит Алданов. И приводит его собст венные
слова: «Как-т о спросил себя: верю ли я? И невольно от вет ил, чт о не верю в
определенной ф орме…» Но ведь т ак говорил он т олько в т е минут ы, когда «спрашивал
себя». Не эт и минут ы спасали его: спасали т е, когда он не спрашивал.
Мой ст арый друг докт ор И. Н. Альт шуллер пишет мне:
«Когда чит ал Ваши ст ат ьи о Толст ом, вспомнил ночь в Крыму, на Гаспре, когда я один
сидел около т яжко больного Льва Николаевича. Мы, врачи, т огда почт и пот еряли всякую
надежду, и сам он, по-моему, убежден был в неизбежност и конца. Он лежал, и, казалось,
был в полузабыт ьи с очень высокой т емперат урой, дышал очень поверхност но, и вдруг
слабым голосом, но от чет ливо произнес: „От т ебя пришел, к т ебе вернусь, прими меня,
господи, — произнес т ак, как всякий прост о верующий человек“».
Париж, 7.VII. 37
О Чехове*
I
Мы сидели, как обычно, в кабинет е Ант она Павловича и почему-т о заговорили о наших
крест ных от цах:
— Вас крест ил генерал Сипягин, а вот меня купеческий брат Спиридон Тит ов. Слыхали
т акое звание?
— Нет .
И Ант он Павлович прот янул мне мет рическое свидет ельст во. Я прочел и спросил:
— Можно переписат ь его?
— Пожалуйст а.
«Запись в мет рической книге Таганрогской соборной церкви:
„1860 года месяца Генваря 17-го дня рожден, а 27-го крещен Ант оний; родит ели его:
т аганрогский купец т рет ьей гильдии, Павел Георгиевич Чехов и законная жена его
Евгения Яковлевна; восприемники: т аганрогский купеческий брат Спиридон Тит ов и
т аганрогского т рет ьей гильдии купца Дмит рия Саф ьянополу жена“».
— Купеческий брат ! Удивит ельное звание! — никогда не слыхал!
В мет рическом свидет ельст ве указано, чт о Чехов родился 17 Генваря.
Между т ем Ант он Павлович в письме к сест ре пишет (16 января 1899 г.):
«Сегодня день моего рождения, т ридцат ь девят ь лет . Завт ра именины, здешние
барышни и барыни (кот орых зовут ант оновками), пришлют и принесут подарки».
Разница в дат ах? Вероят но, ошибся дьякон.
***
Я спрашивал Евгению Яковлевну (мат ь Чехова) и Марью Павловну:
— Скажит е, Ант он Павлович плакал когда-нибудь?
— Никогда в жизни, — т вердо от вечали обе.
Замечат ельно.
***
Чехов родился на берегу мелкого Азовского моря, в уездном городе, глухом в т у пору, и
характ ер эт ой скучной ст раны немало, должно быт ь, способст вовал развит ию его
прирожденной меланхолии. Печальная, безнадежная основа его характ ера происходила
еще и от т ого, чт о в нем, как мне всегда казалось, было довольно много какой-т о
вост очной наследст венност и, — сужу по лицам его прост онародных родных, по их
-82-
несколько косым и узким глазам и выдающимся скулам. И сам он делался с годами похож
на них все больше и сост арился душевно и т елесно очень рано, как и подобает
вост очным людям. Чахот ка чахот кой, но все же не одна она была причиной т ого, чт о,
будучи всего сорока лет , он уже ст ал похож на очень пожилого монгола своим
желт оват ым, морщинист ым лицом. А дет ст во? Мещанская уездная бедност ь семьи,
молчаливая, со сжат ым рт ом, с прямой удлиненной губой мат ь, «ист овый и ст рогий»
от ец, заст авлявший ст арших сыновей по ночам пет ь в церковном хоре, мучивший их
спевками поздними вечерами, как какой-нибудь зверь; т ребовавший с самого нежного
возраст а, чт обы они сидели по очереди в качест ве «хозяйского ока» в лавке. И чаще
всего ст радал Ант оша, — наблюдат ельный от ец сразу от мет ил его исполнит ельност ь и
чаще других засаживал его за прилавок, когда нужно было куда-нибудь ему от лучит ься.
Единст венное оправдание — если бы не было церковного хора, спевок, т о и не было бы
рассказов ни «Свят ой ночью», ни «Ст удент а», ни «Свят ых гор», ни «Архиерея», не было
бы, может быт ь, и «Убийст ва» без т акого его т онкого знания церковных служб и прост ых
верующих душ. Сидение же в лавке дало ему раннее знание людей, сделало его
взрослей, т ак как лавка его от ца была клубом т аганрогских обыват елей, окрест ных
мужиков и аф онских монахов. Конечно, кроме лавки, помогло еще узнат ь людей и т о,
чт о он с шест надцат и лет жил среди чужих, зарабат ывая себе на хлеб, а зат ем в Москве
еще ст удент ом много т олкался в «мелкой прессе», где человеческие недост ат ки и даже
пороки не очень скрывают ся. Он назвал рт у среду «кичеевшиной», по ф амилии Пет ра
Кичеева, «т ипичного предст авит еля продажной мелкой прессы». Помогла и проф ессия
врача. Он чут ь ли не с первых курсов ст ал лет ом работ ат ь в земских больницах в Новом
Иерусалиме, в Воскресенске. Его брат , Иван Павлович, получил мест о учит еля в
церковно-приходской школе, кварт ира была из чет ырех комнат , и семья Чеховых на
лет о приезжала к нему.
Пот ом они снимали ф лигель на лет ние месяцы в Бабкине, имении Киселевых, с
кот орыми они очень сдружились. Эт о — была уже подмосковная. От ец М. В. Киселевой,
Бегичев, был директ ором Малого т еат ра, а пот ому у Киселевых вечно бывали акт еры,
музыкант ы, певцы, художники. У них Чехов вошел вмест е с Марьей Павловной, кот орая
очень подружилась с М. В. Киселевой, в арт ист ическую среду, част о много слушал т ам у
них серьезную музыку.
При его восприимчивост и и наблюдат ельност и, семь лет в эт их мест ах дали ему как
писат елю очень много. Ведь и «Унт ер Пришибеев» от т уда, и «Дочь Альбиона», и
«Егерь», и «Злоумышленник», и «Хирургия», и «Налим»…
И ст ранно, как много дали его произведений подмосковные мест а, т ак ничего не дал
Псел, где он прожил два лет а восемьдесят восьмого, восемьдесят девят ого, хот я
вост оргался эт ими мест ами выше меры, но в лит ерат уре его они не от разились.
***
Меня поражает , как он моложе т ридцат и лет мог написат ь «Скучную ист орию»,
«Княгиню», «На пут и», «Холодную кровь», «Тину», «Хорист ку», «Тиф »… Кроме
художест венного т алант а, изумляет во всех эт их рассказах знание жизни, глубокое
проникновение в человеческую душу в т акие еще молодые годы. Конечно, работ а врача
ему очень много дала в эт ом от ношении. Он всегда говорил мне и проф ессору
Россолимо, чт о благодаря ей област ь его наблюдений расширилась и обогат ила его
знаниями, наст оящую цену кот орых для него как писат еля может понят ь т олько врач.
«Знание медицины меня избавило от многих ошибок, кот орых не избег и сам Толст ой,
например, в „Крейцеровой сонат е“».
И, конечно, если бы не т уберкулез, он никогда бы медицины не бросил. Лечит ь он
очень любил, звание врача ст авил высоко, — недаром в паспорт е Ольги Леонардовны
он написал: «жена лекаря»…
Писание же в «Будильниках», «Зрит елях», «Осколках», — научило его маленькому
рассказу: извольт е не перест упит ь ст а ст рок!
Меня научили крат кост и ст ихи.
-83-
***
У Чехова в характ ере все было от мат ери (азиат ки). Одно наст авит ельст во от от ца,
взят ь хот я его некот орые письма к брат ьям.
Еще гимназист ом он пишет младшему брат у Мише по поводу т ого, чт о т от назвал
себя «ничт ожным и незамет ным брат ишкой», когда Ант оше было всего семнадцат ь лет ,
а Мише — двенадцат ь:
«Ничт ожест во свое сознаешь? Не всем, брат , Мишам надо быт ь одинаковыми.
Ничт ожест во свое сознавай знаешь где? Перед богом, пожалуй, перед умом, красот ой,
природой, но не перед людьми, среди людей нужно сознават ь свое дост оинст во. Ведь
т ы не мошенник, чест ный человек? Ну, и уважай в себе чест ного малого и знай, чт о
чест ный малый не ничт ожест во. Не смешивай „смирят ься“ с „сознанием своего
ничт ожест ва“».
***
Моим друзьям Елпат ьевским Чехов не раз говорил:
— Я не грешен прот ив чет верт ой заповеди…
И дейст вит ельно, еще гимназист ом в письме от 29 июля 1877 года Ант оша писал
своему двоюродному брат у М. М. Чехову, кот орого называли Чохов, прот от ип
Печат кина в повест и «Три года». (Эт о он, ударяя по воздуху рукой, говорил «кроме» и
заказывал в т ракт ире т ак: «Принеси мне главного маст ера клевет ы и злословия с пюре».
От оропелый половой, подумав, догадался и принес порцию языка с пюре. И в эт ом ест ь
чт о-т о чеховское).
«От ец и мат ь единст венные для меня люди на всем земном шаре, для кот орых я
ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко ст оят ь, т о эт о дело их рук, славные они
люди, и одно безграничное их дет олюбие ст авит их выше всяких похвал, закрывает
собой все их недост ат ки, кот орые могут появит ься от плохой жизни, гот овит им мягкий
и корот кий пут ь, в кот орый они веруют и надеют ся т ак, как немногие».
С самых первых лет ст уденчест ва А. П. взял на свои плечи всю семью.
***
Со вт орого семест ра первого курса он начал работ ат ь в юморист ических журналах,
куда его провел брат Александр, кот орый еще в пору т аганрогской жизни Ант оши
помещал его ост рот ы в «Будильнике».
Чехов — редкий писат ель, кот орый начинал, не думая, чт о он будет не т олько
большим писат елем, а даже прост о писат елем. А ведь 6 август а 1883 года он послал в
«Осколки» «Дочь Альбиона», рассказ совсем не юморист ический…
***
Писат ь же приходилось вот при каких условиях:
«хлопающая немилосердно по совест и, а в соседней комнат е от ец чит ает мат ери
вслух „Запечат ленного ангела“… Кт о-т о завел шкат улку, и я слышу „Елену Прекрасную“…
Хочет ся удрат ь на дачу, но уже час ночи… Для пишущего гнусней обст ановки
придумат ь т рудно…»
И т олько с 1885 года, когда Чеховы переселились на Якиманку и А. П. ст ал врачом, у
него оказалась от дельная комнат а, кабинет с камином.
Живост ь, работ оспособност ь его поразит ельна, — ведь среди всех писаний он
окончил самый т рудный ф акульт ет .
***
Зат ем его замечат ельное письмо к ст аршему брат у Александру от 20 ф евраля
-84-
восемьдесят т рет ьего года, где он пишет ему от носит ельно его незаконного брака с его
женой, кот орой т ульская консист ория после развода запрет ила вст упат ь в брак. От ец к
их незаконному сожит ельст ву от носился от рицат ельно, Александр Павлович ст радал.
«…Не знаю, чт о т ы хочешь от от ца? Враг он куренья т абаку и незаконного
сожит ельст ва — т ы хочешь сделат ь его другим? С мат ерью и т ет кой можно проделат ь
эт у шт уку, а с от цом нет . Он т акой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не
сдвинешь его с мест а. Эт о его, пожалуй, и сила. Он, как бы сладко т ы ни писал, вечно
будет вздыхат ь, писат ь т ебе одно и т о же и, чт о хуже всего, ст радат ь».
В конце письма прибавляет :
«…Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб, част о несправедлив…»
А каким он ст ал: он прежде всего воспит ывал себя, а пот ом уже своих. И как многие, кт о
вспоминал и характ еризовал его, неправильно понимали его характ ер. От природы он
был вспыльчив, как он пишет в одном письме к Книппер.
***
Замечат ельно, как А. П., будучи двадцат ишест илет ним врачом, объясняет в письме
брат у Николаю, чт о т акое воспит ание. (Письмо помечено март ом 1886.)
«Воспит анные люди должны удовлет ворят ь следующим условиям:
1. Они уважают человеческую личност ь, всегда снисходит ельны, мягки, вежливы,
уст упчивы…
2. Они уважают чужую собст венност ь, а пот ому плат ят долги.
3. …Не лгут даже в пуст яках… Они не лезут с от кровенност ями, когда их не
спрашивают …
4. Они не уничижают себя с т ою целью, чт обы вызват ь в другом сочувст вие…
5. Они не сует ны. Их не занимает рукопожат ие пьяного Плевако.
6. Если имеют в себе т алант , т о уважают его… Они жерт вуют для него всем. Они
брезгливы.
7. Они воспит ывают в себе эст ет ику… Им нужна от женщины не пост ель… Им,
особенно художникам, нужны свежест ь, изящест во, человечност ь, способност ь быт ь не
…, а мат ерью…
…Тут нужны беспрерывные дневной и ночной т руд, вечное чт ение, шт удировка,
воля… Тут дорог каждый час.
Брось я сейчас семью на произвол судьбы, я ст арался бы найт и себе извинение в
характ ере мат ери, в кровохарканье и проч.».
Да, эт о письмо инт ересно не т олько как назидат ельное, но из него можно понят ь, как
А. П. сам себя воспит ывал, как он был ст рог к себе.
***
В ноябре 1884 года он с помощью Лейкина уст роился корреспондент ом «Из зала суда»
от «Пет ербургской газет ы» по «Скопинскому делу». От чет ы его были блест ящи, с
художест венными характ ерист иками. Мнения независимы, например, Плевако ему не
понравился. Кончилось все печально — длит ельным кровохарканьем, к кот орому он
от несся легкомысленно, и в голову не пришло, чт о оно чахот очное.
***
В 1885 году поездка в Пет ербург. До эт ого времени из наст оящих писат елей он был
знаком т олько с Лесковым, кот орого любил и кот орый в Москве в 1883 году, когда они
возвращались вмест е от куда-т о, где много пили, его «помазал, как Самуил Давида»…
Познакомился Чехов в Пет ербурге в эт от приезд с Сувориным, Григоровичем и
Бурениным.
Вернувшись в Москву, он переменил кварт иру, — она оказалась сырой, и он побоялся,
чт о опят ь будет кровохарканье, снял напрот ив прежней на т ой же Якиманке, кварт ира
находилась под помещением, кот орое кухмист ер сдавал под свадьбы и поминки. А. П.
-85-
находилась под помещением, кот орое кухмист ер сдавал под свадьбы и поминки. А. П.
писал:
«В обед — поминки, ночью — свадьбы… смерт ь и зачат ие».
***
Тысяча восемьсот восемьдесят шест ого года 15 ф евраля под подписью А. Чехов
появился впервые рассказ «Панихида» в «Новом времени».
Двадцат ь первого ф евраля — письмо от Суворина. Лейкин решил издат ь книгу его
произведений под заглавием «Пест рые рассказы» (я эт у книгу прочел в поезде, не
от рываясь, купив ее в Ельце, на вокзале, в шест надцат ь лет , и пришел в вост орг.
Виньет ку для нее нарисовал Шехт ель, друг Николая Чехова, в будущем извест ный
архит ект ор. Я был знаком с ним, вст речался у Марьи Павловны в Москве. Милый,
т алант ливый т олст як).
В конце март а Чехов получил письмо от Григоровича, заст авившее его задумат ься о
себе как о писат еле.
Двадцат ого март а восемьдесят шест ого года Ант он Павлович от вет ил ему:
«…Если у меня ест ь дар, кот орый следует уважат ь, т о, каюсь, перед чист от ой Вашего
сердца, я доселе не уважал его. Я чувст вовал, чт о он у меня ест ь, но привык счит ат ь его
ничт ожным… Все мои близкие всегда от носились снисходит ельно к моему авт орст ву и
не перест авали дружески совет оват ь мне не менят ь наст оящее дело на
бумагомарание… Не помню я ни одного рассказа, над кот орым я работ ал бы более
сут ок, а „Егерь“, кот орый вам понравился, я писал в купальне! Как репорт еры пишут
замет ки о пожарах… машинально, полубессознат ельно, нимало не забот ясь ни о
чит ат еле, ни о себе самом». Кст ат и сказат ь, мне «Егерь» не нравит ся, — нахожу его
слабым рассказом.
Далее Чехов признает ся, чт о «писал я и всячески ст арался не пот рат ит ь на рассказ
образов и карт ин, кот орые мне дороги и кот орые я, бог знает почему, берег и
т щат ельно прят ал».
«Первое, чт о т олкнуло меня на самокрит ику, было очень любезное и, насколько я
понимаю, искреннее письмо Суворина. Я начал собират ься написат ь чт о-нибудь
пут евое, но все-т аки веры в собст венную лит ерат урную пут евост ь у меня не было».
Удивит ельный был человек! Удивит ельный писат ель! — прибавлю я.
***
В т ом же восемьдесят шест ом году 26 окт ября в «Новом времени» была напечат ана
его повест ь «Тина». Чехов послал ее своей близкой знакомой М. В. Киселевой,
владет ельнице Бабкина, где Чеховы проводили лет о в восемьдесят пят ом,
восемьдесят шест ом, восемьдесят седьмом годах.
От вет он получил в конце года, возмущенный. Письмо полно негодования:
«…Присланный Вами ф ельет он мне совсем не нравит ся, хот я я убеждена, чт о к моему
мнению присоединят ся весьма и весьма немногие. Написан он хорошо, чит ающие
мужчины пожалеют , чт о судьба не нат олкнула их на подобную Сусанну, кот орая сумела
бы распот ешит ь их разнузданност ь, женщины вт айне позавидуют ей, но большая част ь
публики прочт ет с инт ересом и скажет : „Бойко пишет эт от Чехов, молодец!“ Может
быт ь, вас удовлет воряют 115 рублей и эт и от зывы, но мне лично досадно, чт о писат ель
Вашего сорта[24], т о ест ь не обделенный от бога, — показывает мне т олько одну
„навозную кучу“. Грязью, негодяями, негодяйками кишит мир, и впечат ления,
производимые ими, не новы, но зат о с какой благодарност ью от носишься к т ому
писат елю, кот орый, проведя Вас через всю вонь навозной кучи, вдруг выт ащит от т уда
жемчужное зерно, — зачем же т огда одна куча? Дайт е мне зерно, чт обы в моей памят и
ст ушевалась вся грязь обст ановки, от Вас я вправе т ребоват ь эт ого, а других, не
умеющих от ст оят ь и найт и человека между чет вероногими живот ными, — я и чит ат ь не
ст ану… Может быт ь, было бы лучше промолчат ь, но мне нест ерпимо хот елось ругнут ь
Вас и Ваших мерзких редакт оров, кот орые т ак равнодушно порт ят Ваш т алант . Будь я
редакт ором, — я, для Вашей же пользы, вырезала бы Ваш эт от ф ельет он… ф ельет он
-86-
Ваш все-т аки препрот ивный. Предост авьт е писат ь подобные (по содержанию!) разным
нищим духом и обездоленным судьбою писакам: Окрейц, Альбову и т ут т и квант и
бездарност ям».
Только через т ри недели Чехов написал от вет :
«…У меня, и у Вас, и у крит иков всего мира нет никаких прочных данных, чт обы имет ь
право от рицат ь эт у лит ерат уру. Я не знаю, кт о прав: Гомер, Шекспир, Лопе де Вега,
вообще древние, не боявшиеся рыт ься в „навозной куче“, но бывшие гораздо
уст ойчивее нас в нравст венном от ношении, или же современные писат ели, чопорные на
бумаге, но холодно-циничные в душе и в жизни? Я не знаю, у кого плохой вкус: у греков
ли, кот орые не ст ыдились воспеват ь любовь т акой, какова она ест ь на самом деле в
прекрасной природе, или же у чит ат елей Габорио, Марлит т а, Пьера Бобо (П. Д.
Боборыкина. — И. Б.)?.. Ссылка на Тургенева и Толст ого, избегавших „навозную кучу“, не
проясняет эт ого вопроса. Их брезгливост ь ничего не доказывает : ведь было же раньше
их поколение писат елей, счит авших грязью не т олько „негодяев с негодяйками“, но даже
описание мужиков и чиновников ниже т ит улярного… Художест венная лит ерат ура
пот ому и называет ся художест венной, чт о рисует жизнь т акою, какова она ест ь на
самом деле. Ее назначение — правда безусловная и чест ная. Суживат ь ее ф ункции
т акою специальност ью, как добывание зерен, т ак же для нее смерт ельно, как если бы Вы
заст авили Левит ана рисоват ь дерево, приказав ему не т рогат ь грязной коры и
пожелт евшей лист вы… Для химиков нет ничего на земле нечист ого. Лит ерат ор должен
быт ь т ак же объект ивен, как химик; он должен от решит ься от жит ейской
субъект ивност и и знат ь, чт о навозные кучи в пейзаже играют очень почт енную роль, а
злые ст раст и т ак же присущи жизни, как и добрые».
А М. В. Киселева была писат ельницей, дом их был культ урный, у них бывали и
художники, и музыкант ы, и акт еры. Чехов любил эт у семью, и они были дружны.
Через пят ьдесят лет , после выхода в свет моих «Темных аллей», я получал подобные
письма от подобных же Киселевых и приблизит ельно некот орым из них от вечал т ак же.
Дейст вит ельно, все повт оряет ся.
II
Я познакомился с ним в Москве, в конце девяност о пят ого года. Видались мы т огда
мельком, и я не упомянул бы об эт ом, если бы мне не запомнилось несколько очень
характ ерных ф раз его.
— Вы много пишет е? — спросил он меня однажды.
Я от вет ил, чт о мало.
— Напрасно, — почт и угрюмо сказал он своим низким грудным барит оном.
— Нужно, знает е, работ ат ь… Не покладая рук… всю жизнь.
И, помолчав, без видимой связи прибавил:
— По-моему, написав рассказ, следует вычеркиват ь его начало и конец. Тут мы,
беллет рист ы, больше всего врем…
После т аких мимолет ных вст реч и случайных разговоров, в кот орых были зат ронут ы
любимые т емы Чехова — о т ом, чт о надо работ ат ь, «не покладая рук» и быт ь в работ е
до аскет изма правдивым и прост ым, — мы не виделись до весны девяност о девят ого
года. Приехав на несколько дней в Ялт у, я однажды вечером вст рет ил Чехова на
набережной.
— Почему не заходит е ко мне? — сказал он. — Непременно приходит е завт ра.
— Когда? — спросил я.
— Ут ром, часу в восьмом.
И, вероят но, замет ив на моем лице удивление, он пояснил:
— Мы вст аем рано. А вы?
— Я т оже, — сказал я.
— Ну, т ак вот и приходит е, как вст анет е. Будем пит ь коф е. Вы пьет е коф е?
— Изредка пью.
— Пейт е каждый день. Чудесная вещь. Я, когда работ аю, ограничиваюсь до вечера
т олько коф е и бульоном. Ут ром — коф е, в полдень — бульон. А т о плохо работ ает ся.
-87-
Я поблагодарил за приглашение, и мы молча прошли всю набережную и сели в сквере
на скамью.
— Любит е вы море? — сказал я.
— Да, — от вет ил он. — Только уж очень оно пуст ынно.
— Эт о-т о и хорошо, — сказал я.
— Не знаю, — от вет ил он, глядя куда-т о вдаль сквозь ст екла пенсне и, очевидно,
думая о чем-т о своем. — По-моему, хорошо быт ь оф ицером, молодым ст удент ом…
Сидет ь где-нибудь в людном мест е, слушат ь веселую музыку…
И, по своей манере, помолчал и без видимой связи прибавил:
— Очень т рудно описыват ь море. Знает е, какое описание моря чит ал я недавно в
одной ученической т ет радке? «Море было большое». И т олько. По-моему, чудесно.
Может быт ь, эт о покажет ся кому-нибудь манерност ью? Но — Чехов и манерност ь!
Пост авит ь рядом эт и два слова могут т олько т е, кот орые не имеют никакого понят ия о
Чехове. «Скажу прямо, — говорит один из хорошо знавших Чехова, — я вст речал людей
не менее искренних, чем Чехов, но людей до т акой ст епени прост ых, чуждых всякой
ф разы и аф ф ект ировки, я не помню». Да, он любил т олько искреннее, органическое, —
если т олько оно не было грубо и косно, — и положит ельно не выносил ф разеров,
книжников и ф арисеев, особенно т ех из них, кот орые наст олько вошли в свои роли, чт о
роли ст али их вт орыми нат урами. В своих работ ах он почт и никогда не говорил о себе, о
своих вкусах, о своих взглядах, чт о и повело, кст ат и сказат ь, к т ому, чт о его долго
счит али человеком беспринципным, необщест венным. В жизни он т акже никогда не
носился со своим «я», очень редко говорил о своих симпат иях и ант ипат иях: «Я люблю
т о-т о…», «Я не выношу т ого-т о…», эт о не чеховские ф разы. Но симпат ии и ант ипат ии
его были чрезвычайно уст ойчивы и определенны, и среди его симпат ий одно из первых
мест занимала именно ест ест венност ь. «Море было большое…» Ему, с его пост оянной
жаждой наивысшей прост от ы, с его от вращением ко всему вычурному, напряженному,
казалось эт о «чудесным». А в его словах об оф ицере и музыке сказалась другая его
особенност ь: сдержанност ь. Неожиданный переход от моря к оф ицеру, несомненно,
вызван был его зат аенной груст ью о молодост и, о здоровье. Море пуст ынно… А он
любил жизнь, радост ь, и за последние годы эт а жажда радост и, хот я бы самой прост ой,
самой обыденной, особенно част о сказывалась в его разговоре. Но именно т олько
сказывалась.
Слова за последнее время ст али очень дешевы. И хорошие и дурные слова
произносят ся т еперь с удивит ельной легкост ью и лживост ью. Но, кажет ся, чаще всего
т ак говорят об умерших. Очень много легкост и, лжи, нет очност ей, а порой — прост о
скудоумия можно вст рет ит ь и в воспоминаниях о Чехове. Пишут , например, чт о Чехов
поехал на Сахалин зат ем, чт обы поддержат ь репут ацию «серьезного» человека, и в
дороге т ак прост удился, чт о нажил чахот ку… Пишут , чт о смерт ь Чехова была ускорена
пост ановкой «Вишневого сада»; накануне спект акля Чехов будт о бы т ак волновался, т ак
боялся, чт о его пьеса не понравит ся, чт о всю ночь бредил… Все эт о сущий вздор. На
Сахалин Чехов поехал пот ому, чт о его инт ересовал Сахалин, и еще пот ому, чт о в
пут ешест вии он хот ел вст ряхнут ься после смерт и брат а Николая, т алант ливого
художника. И чахот ку он нажил не в Сибири, — а уже в 1884 году у него было
кровохарканье в декабре после «Скопинского дела» — хот я, несомненно, чт о ездит ь
ему не следовало: взят ь хот я бы эт от ст рашно т яжелый двухмесячный пут ь на
перекладных, ранней весной, в дождь и в холод, почт и без сна и положит ельно на пище
св. Ант ония, из-за дикост и сибирских т ракт ов! А чт о до волнений о «Вишневом саде»…
Пишущие, конечно, очень чувст вит ельны к т ому, чт о говорят о них, и много, много в
пишущих чувст вит ельност и жалкой, мелкой, невраст енической. Но как все эт о далеко от
т акого большого и сильного человека, как Чехов! Ибо кт о с т аким мужест вом следовал
велениям своего сердца, а не велениям т олпы, как он? Кт о умел т ак, как он, скрыват ь т у
ост рую боль, кот орую причиняет человеческому уму человеческая глупост ь? Извест ен
т олько один вечер, когда Чехов был явно пот рясен неуспехом, — вечер пост ановки
«Чайки» в Пет ербурге. Но с т ех пор много воды ут екло… Да и кт о мог знат ь, волнует ся
он или нет ? Того, чт о совершалось в глубине его души, никогда не знали во всей
полнот е даже самые близкие ему люди. А чт о же сказат ь о пост оронних и особенно о
-88-
т ех нечут ких и неумных, к от кровенност и с кот орыми Чехов был органически не
способен?
Мальчиком Чехов был, по словам его школьного т оварища Сергеенко, «вялым
увальнем с лунообразным лицом». Я, судя по порт рет ам и по рассказам родных Чехова,
предст авляю его себе иначе. И лицо у него было не «лунообразное», а прост о —
большое, очень умное и очень спокойное. Вот эт о-т о спокойст вие и дало, вероят но,
повод счит ат ь мальчика Чехова «увальнем», — спокойст вие, а от нюдь не вялост ь,
кот орой у Чехова никогда не было — даже в последние годы. Но и спокойст вие эт о
было, мне кажет ся, особенное — спокойст вие мальчика, в кот ором зрели большие силы,
редкая наблюдат ельност ь и редкий юмор. Да и как, в прот ивном случае, согласоват ь
слова Сергеенко с рассказами мат ери и брат ьев Чехова о т ом, чт о в дет ст ве «Ант оша»
был неист ощим на выдумки, кот орые заст авляли хохот ат ь до слез даже сурового в т у
пору Павла Егоровича! В юност и, — в т е счаст ливые дни, когда ему дост авляло
наслаждение проект ироват ь т акие произведения, как «Искусст венное разведение
ежей, — руководст во для сельских хозяев», — эт о спокойст вие как бы пот онуло в
пышном расцвет е прирожденной Чехову жизнерадост ност и, — все, кт о звали его в эт у
пору, говорят о неот разимом очаровании его веселост и, красот ы его от крыт ого,
прост ого лица и его лучист ых глаз. Но годы шли, дух и мысль ст ановились глубже и
прозорливее — и Чехов снова овладел собою. Эт о было время, когда он, смело отдав
дань молодост и, первым непосредст венным проявлениям своей богат ой нат уры, уже
прист упил к суровому в своей художест венной неподкупност и изображению
дейст вит ельност и. И мои первые вст речи с ним от носят ся именно к эт ому времени.
В Москве, в девяност о пят ом году, я увидел человека средних лет , в пенсне, одет ого
прост о и прият но, довольно высокого, очень ст ройного и очень легкого в движениях.
Вст рет ил он меня привет ливо, но т ак прост о, чт о я, — т огда еще юноша, не привыкший к
т акому т ону при первых вст речах, — принял эт у прост от у за холодност ь. В Ялт е я нашел
его сильно изменившимся: он похудел, пот емнел в лице; во всем его облике по-прежнему
сквозило присущее ему изящест во, — однако эт о было изящест во уже не молодого, а
много пережившего и еще более облагороженного пережит ым человека. И голос его
звучал уже мягче… Но в общем он был почт и т от же, чт о в Москве: привет лив, но
сдержан, говорил довольно оживленно, но еще более прост о и крат ко, и во время
разговора все думал о чем-т о своем, предост авляя собеседнику самому улавливат ь
переходы в скрыт ом т ечении своих мыслей, я все глядел на море сквозь ст екла пенсне,
слегка приподняв лицо… На другое ут ро, после вст речи на набережной, я поехал к нему
на дачу. Ясно помню эт о веселое солнечное ут ро, кот орое мы провели с Чеховым в его
садике. Он был очень оживлен, много шут ил и, между прочим, прочит ал мне
единст венное, как он говорил, ст ихот ворение, написанное им, «Зайцы и кит айцы, басня
для дет ей». И с т ех пор я начал быват ь у него все чаще и чаще, а пот ом ст ал и совсем
своим человеком в его доме. Сообразно с эт им, конечно, изменилось и от ношение ко
мне Чехова. Оно ст ало оживленнее, сердечнее… Но сдержанност ь ост алась; и
проявлялась она не т олько в обращении со мной, но и с людьми, самыми близкими ему,
и означала она, как я убедился пот ом, не равнодушие, а нечт о гораздо большее…
Белая каменная дача в Аут ке, под южным солнцем и синим небом; ее маленький садик,
кот орый с т акой забот ливост ью разводил Чехов, всегда любивший цвет ы, деревья и
живот ных; его кабинет , украшением кот орого служили т олько две-т ри карт ины Левит ана
да огромное полукруглое окно, от крывавшее вид на ут онувшую в садах долину реки
Учан-Су и синий т реугольник моря; т е часы, дни, иногда даже месяцы, кот орые я
проводил в эт ой даче, и т о сознание близост и к человеку, кот орый пленял меня не
т олько своим умом и т алант ом, но даже своим суровым голосом и своей дет ской
улыбкой, — ост анут ся навсегда одним из самых лучших воспоминаний моей жизни. Был
и он наст роен ко мне дружески, иногда почт и нежно. Но т а сдержанност ь, о кот орой я
упомянул, не покидала его даже в самые задушевные минут ы наших разговоров. И она
была во всем.
Он любил смех, но смеялся своим милым, заразит ельным смехом т олько т огда, когда
кт о-нибудь другой рассказывал чт о-нибудь смешное: сам он говорил самые смешные
вещи без малейшей улыбки. Он очень любил шут ки, нелепые прозвища, мист иф икации; в
-89-
последние годы, как т олько ему хот ь ненадолго ст ановилось лучше, он был неист ощим
на них; но каким т онким комизмом вызывал он неудержимый смех! Бросит два-т ри
слова, лукаво блеснет глазом поверх пенсне… А его письма! Сколько милых шут ок было
в них всегда, при их совершенно спокойной ф орме! «Милый Иван Алексеевич, ст ало
быт ь, позвольт е на Ст раст ной ждат ь Вас. Непременно обязат ельно приезжайт е, у нас
будет очень много закусок, к т ому же в Ялт е т акая т еплынь т еперь, ст олько цвет ов!
Приезжайт е, сделайт е милост ь! Женит ься я раздумал, не желаю, но все же, если Вам
покажет ся скучно, т о я, т ак и быт ь уж, пожалуй, женюсь…» (25 март а 1901 г.). «Дорогой
Иван Алексеевич, завт ра я уезжаю в Ялт у, куда и прошу написат ь мне поздравление с
законным браком… Желаю Вам всего хорошего-с, будьт е здоровы-с. Ваш А. Чехов,
аут ский мещанин» (30 июня 1901 г.).
Но сдержанност ь Чехова сказывалась и во многом другом, более важном,
свидет ельст вуя о редкой силе его нат уры. Кт о, например, слышал от него жалобы? А
причин для жалоб было много. Он начал работ ат ь в большой семье, т ерпевшей в т у
пору его молодост и нужду, и работ ал мало т ого, чт о за гроши, но еще и в обст ановке,
способной угасит ь самое пылкое вдохновение: в маленькой кварт ирке, среди говора и
шума, част о на краешке ст ола, вокруг кот орого сидела не т олько вся семья, но еще
несколько человек гост ей-ст удент ов. Он долго нуждался и пот ом… Но никт о и никогда
не слыхал от него сет ований на судьбу, и эт о выт екало не из скрыт ност и его характ ера и
не из ограниченност и его пот ребност ей: будучи на редкост ь благородно-скромным в
своем образе жизни, он в т о же время прямо-т аки ненавидел серую, скудную жизнь… Он
пят надцат ь лет был болен изнурит ельной болезнью, кот орая неуклонно вела его к
смерт и; но знал ли эт о чит ат ель, — русский чит ат ель, кот орый слышал ст олько горьких
писат ельских воплей? Больные любят свое привилегированное положение: част о самые
сильные из них почт и с наслаждением т ерзают окружающих злыми, горькими,
непрест анными разговорами о своей болезни; но поист ине было изумит ельно т о
мужест во, с кот орым болен и умер Чехов! Даже в дни его самых т яжелых ст раданий
част о никт о не подозревал о них.
— Тебе нездоровит ся, Ант оша? — спросит его мат ь или сест ра, видя, чт о он сидит в
кресле с закрыт ыми глазами.
— Мне? — спокойно от вет ит он, от крывая глаза, т акие ясные и крот кие без пенсне. —
Нет , ничего. Голова болит немного.
Он горячо любил лит ерат уру, и говорит ь о писат елях, восхищат ься Мопассаном,
Флобером или Толст ым, — было для него наслаждением. Особенно част о он с
вост оргом говорил именно о них да еще о «Тамани» Лермонт ова.
— Не могу понят ь, — говорил он, — как мог он, будучи мальчиком, сделат ь эт о! Вот бы
написат ь т акую вещь да еще водевиль хороший, т огда бы и умерет ь можно!
Но его разговоры о лит ерат уре были совсем непохожи на т е обычные
проф ессиональные разговоры, кот орые т ак неприят ны своей кружковой узост ью,
мелочност ью своих чист о практ ических и чаще всего — личных инт ересов. Будучи
прежде всего лит ерат ором, Чехов, однако, наст олько резко от личался от большинст ва
пишущих, чт о к нему даже не шло слово «лит ерат ор», как не идет оно, например, к
Толст ому. И поэт ому разговоры о лит ерат уре Чехов заводил т олько т огда, когда знал,
чт о его собеседник любит в лит ерат уре прежде всего искусст во, бескорыст ное и
свободное.
— Никому не следует чит ат ь своих вещей до напечат ания, — говорил он нередко. — А
главное, никогда не следует слушат ь ничьих совет ов. Ошибся, соврал — пуст ь и ошибка
будет принадлежат ь т олько т ебе. После т ех высоких т ребований, кот орые пост авил
своим маст ерст вом Мопассан, т рудно работ ат ь, но работ ат ь все же надо, особенно
нам, русским, и в работ е надо быт ь смелым. Ест ь большие собаки и ест ь маленькие
собаки, но маленькие не должны смущат ься сущест вованием больших: все обязаны
лаят ь — и лаят ь т ем голосом, какой господь бог дал.
Все, чт о совершалось в лит ерат урном мире, было очень близко его сердцу, и много
волнений пережил он среди т ой глупост и, лжи, манерност и и ф окусничест ва, кот орые
ст оль пышно цвет ут т еперь в лит ерат уре. Но никогда я не замечал в его волнениях
мелочной раздражит ельност и, и никогда не примешивал он к ним личных чувст в. Почт и
-90-
про всех умерших писат елей говорят , чт о они радовались чужому успеху, чт о они были
чужды самолюбия, и поэт ому, если бы у меня была хот ь т ень сомнения от носит ельно
писат ельского самолюбия Чехова, я совсем не зат ронул бы вопроса о самолюбиях. Но
он дейст вит ельно радовался от всего сердца всякому т алант у, и не мог не радоват ься:
слово «бездарност ь» было, кажет ся, наивысшей бранью в его уст ах. К своим же успехам
и неуспехам он от носился т ак, как мог от носит ься т олько он один.
Он работ ал почт и двадцат ь пят ь лет , и сколько плоских и грубых упреков выслушал он
за эт о время! Один из самых величайших и деликат нейших русских поэт ов, он никогда
не говорил языком проповедника. А можно ли при эт ом рассчит ыват ь на понимание и
благосклонност ь крит ики в России? Ведь т ребовали же от Левит ана, чт обы он
«оживил» пейзаж… подрисовал коровку, гусей или женскую ф игуру! И, конечно, не
сладко было Чехову имет ь т аких крит иков, и много горечи они влили в его душу, и без
т ого от равленную русской жизнью. И горечь эт а сказывалась, но опят ь-т аки т олько
сказывалась.
— Да, Ант он Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздноват ь!
— Знаю-с я эт и юбилеи. Бранят человека двадцат ь пят ь лет на все корки, а пот ом
дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями,
вост орженную ахинею!
И чаще всего на разговоры о его славе и о т ом, чт о о нем пишут , он от вечал именно
т ак — двумя-т ремя словами или шут кой.
— Чит али, Ант он Павлович? — скажешь ему, увидав где-нибудь ст ат ью о нем.
А он т олько покосит ся поверх пенсне и, выт янув лицо, от вет ит своим грудным басом:
— Покорно вас благодарю! Напишут о ком-нибудь т ысячу ст рок, а внизу прибавят : «…
а т о вот еще ест ь писат ель Чехов: ныт ик…» А какой я ныт ик? Какой я «хмурый человек»,
какая я «холодная кровь», как называют меня крит ики? Какой я «пессимист »? Ведь из
моих вещей самый любимый мой рассказ — «Ст удент »… И слово-т о прот ивное:
«пессимист »… Нет , крит ики еще хуже, чем акт еры. А ведь, знает е, акт еры на целых
семьдесят пят ь лет от ст али в развит ии от русского общест ва.
И порою прибавит :
— Когда вас, милост ивый государь, где-нибудь бранят , вы почаще вспоминайт е нас,
грешных: нас, как в бурсе, крит ики драли за малейшую провинност ь. Мне один крит ик
пророчил, чт о я умру под забором: я предст авлялся ему молодым человеком,
выгнанным из гимназии за пьянст во.
Злым Чехова я никогда не видал; раздражался он редко, а если и раздражался, т о
изумит ельно умел владет ь собой. Но и холодным я его не видал. Холоден он бывал, по
его словам, т олько за работ ой, к кот орой он прист упал всегда уже после т ого, как мысль
и образы его будущего произведения ст ановились ему совершенно ясны, и кот орую он
исполнял почт и всегда без перерывов, неукоснит ельно доводя до конца.
— Садит ься писат ь нужно т огда, когда чувст вуешь себя холодным, как лед, — сказал
он однажды.
Но, конечно, эт о была совсем особая холодност ь. Ибо много ли среди русских
писат елей найдет ся т аких, у кот орых душевная чут кост ь и сила восприимчивост и были
бы сложнее, больше чеховских?
Чт обы эт а сложная и глубокая душа ст ала ясна, нужно, чт обы какой-нибудь очень
большой и очень разност оронний человек написал книгу жизни и т ворчест ва эт ого
«несравненного», по выражению Толст ого, художника. Я же всей душой свидет ельст вую
пока одно: эт о был человек редкого душевного благородст ва, воспит анност и и
изящест ва в самом лучшем значении эт их слов, мягкост и и деликат ност и при
необыкновенной искренност и и прост от е, чут кост и и нежност и при редкой правдивост и.
Быт ь правдивым и ест ест венным, ост аваясь в т о же время пленит ельным, — эт о
значит быт ь необыкновенной по красот е, цельност и и силе нат урой. И т ак част о
говорил я здесь о спокойст вии Чехова именно пот ому, чт о его спокойст вие кажет ся мне
свидет ельст вующим о редкой силе его нат уры. Оно, я думаю, не покидало его даже в
дни самого яркого расцвет а его жизнерадост ност и, и, может быт ь, именно оно дало ему
в молодост и возможност ь не склонит ься ни перед чьим влиянием и начат ь работ ат ь
т ак бесприт язат ельно и в т о же время т ак смело, «без всяких конт ракт ов с своей
-91-
совест ью» и с т аким неподражаемым маст ерст вом.
Помнит е слова ст арого проф ессора в «Скучной ист ории»?
«Я не скажу, чт обы ф ранцузские книжки были и умны, и т алант ливы, и благородны: но
они не т ак скучны, как русские, и в них не редкост ь найт и главный элемент т ворчест ва —
чувст во личной свободы…»
И вот эт им-т о чувст вом личной свободы и от личался Чехов, не т ерпевший, чт обы и
других лишали ее, и ст ановившийся даже резким и прямолинейным, когда видел, чт о на
нее посягали.
Как извест но, эт а «свобода» не прошла ему даром, но Чехов был не из т ех, у кот орых
две души: одна для себя, другая — для публики. Успех, кот орый он имел, очень долго, до
смешного, не соот вет ст вовал его заслугам. Но сделал ли он за всю жизнь хот ь
малейшее усилие для т ого, чт обы увеличит ь свою популярност ь? Он буквально с болью
и от вращением смот рел на все т е приемы, какие нередко пускают ся т еперь в ход для
приобрет ения успеха.
— А вы думает е, чт о они — писат ели! Они — извозчики! — говорил он с горечью.
И его нежелание выст авлят ь себя на вид доходило порой до крайност ей.
«Публикует „Скорпион“ о своей книге неряшливо, — писал он мне после выхода первой
книги „Северных цвет ов“. — Выст авляет меня первым, и я, прочит ав эт о объявление в
„Русских ведомост ях“, дал себе клят ву больше уже никогда не ведат ься ни со
скорпионами, ни с крокодилами, ни с ужами».
Эт о было зимой 1900 года, когда Чехов, заинт ересовавшись кое-какими черт очками в
деят ельност и т олько чт о организованного т огда издат ельст ва «Скорпион», дал, по
моему наст оянию, в альманах эт ого книгоиздат ельст ва один из своих юношеских
рассказов: «В море». Впоследст вии он не раз раскаивался в эт ом.
— Нет , все эт о новое московское искусст во — вздор, — говорил он. — Помню, в
Таганроге я видел вывеску: «Заведение искусственных минеральных вод». Вот и эт о т о
же самое. Ново т олько т о, чт о т алант ливо. Чт о т алант ливо, т о ново.
А его сдержанност ь проист екала из великого арист ократ изма его духа и из его
неуст анного ст ремления быт ь т очным в каждом своем слове. Придет время, когда
поймут как следует и т о, чт о эт о был не т олько «несравненный» художник, не т олько
изумит ельный маст ер слова, но и несравненный поэт … Только когда придет оно? Еще
не скоро разгадают во всей полнот е его т онкую и целомудренную поэзию, его силу и
нежност ь.
«Здравст вуйт е, милый Иван Алексеевич! — писал он мне в Ниццу. — С Новым годом, с
новым счаст ьем! Письмо Ваше получил, спасибо. У нас в Москве все благополучно,
нового (кроме Нового года) ничего нет и не предвидит ся, пьеса моя еще не шла, и когда
пойдет — неизвест но… Очень возможно, чт о в ф еврале я приеду в Ниццу…
Поклонит есь от меня милому т еплому солнцу, т ихому морю. Живит е в свое полное
удовольст вие, ут ешайт есь, не думайт е о болезнях и пишит е почаще Вашим друзьям…
Будьт е здоровы, веселы, счаст ливы и не забывайт е бурных северных компат риот ов,
ст радающих несварением и дурным расположением духа. Целую Вас и обнимаю. Ваш А.
Чехов» (8 января 1904 г.).
«Поклонит есь от меня милому т еплому солнцу, т ихому морю…» Такие слова я слышал
от него редко. Очень част о я скорее чувст вовал, чт о он должен произнест и их, и эт о
были минут ы, в кот орые мне было очень больно.
Помню одну ночь ранней весной. Было уже поздно; вдруг меня зовут к т елеф ону.
Подхожу и слышу бас Чехова:
— Милсдарь, возьмит е хорошего извозчика и заезжайт е за мной. Поедемт е кат ат ься.
— Кат ат ься? Ночью? — удивился я. — Чт о с вами, Ант он Павлович?
— Влюблен.
— Эт о хорошо, но уже десят ый час… И пот ом — вы может е прост удит ься…
— Молодой человек, не рассуждат ь-с!
Через десят ь минут я был уже в Аут ке. В доме, где зимой Чехов жил т олько с мат ерью,
была, как всегда, мерт вая т ишина и т емнот а, т олько из комнат ы Евгении Яковлевны
пробивался сквозь дверную щель свет , да т ускло горели две свечечки в кабинет е,
т еряясь в полумраке. И как всегда, у меня сжалось сердце при виде эт ого т ихого
-92-
кабинет а, где для Чехова прот екло ст олько одиноких зимних вечеров, полных, может
быт ь, горьких Дум о судьбе, т ак одарившей его и т ак посмеявшейся над ним.
— Какая ночь! — сказал он мне с необычной даже для него мягкост ью и какой-т о
груст ной радост ью, вст речая меня на пороге кабинет а. — А дома — т акая скука! Только
и радост и, чт о зат рещит т елеф он, да Соф ья Павловна спросит , чт о я делаю, а я
от вечу: мышей ловлю. Поедемт е в Орианду. Прост ужусь — наплеват ь!
Ночь была т еплая, т ихая, с ясным месяцем, с легкими белыми облаками, с редкими
лучист ыми звездами в голубом глубоком небе. Экипаж мягко кат ился по белому шоссе,
мы молчали, глядя на блест евшую т усклым золот ом равнину моря. А пот ом пошел лес с
легкими узорами т еней, похожими на паут ину, но уже по-весеннему нежный, красивый и
задумчивый. Пот ом зачернели т олпы кипарисов, возносившихся к лучист ым звездам. И
когда мы ост авили экипаж и т ихо пошли под ними, мимо голубоват о-бледных в лунном
свет е развалин дворца, Чехов внезапно сказал мне:
— Знает е, сколько лет еще будут чит ат ь меня? Семь.
— Почему семь? — спросил я.
— Ну, семь с половиной.
— Нет , — сказал я. — Поэзия живет долго, и чем дальше, т ем сильнее.
Он ничего не от вет ил, но, когда мы сели где-т о на скамью, с кот орой снова от крылся
вид на блест ящее в месячном свет е море, он скинул пенсне и, поглядев на меня
добрыми и уст алыми глазами, сказал:
— Поэт ами, милост ивый государь, счит ают ся т олько т е, кот орые упот ребляют т акие
слова, как «серебрист ая даль», «аккорд» или «на бой, на бой, в борьбу со т ьмой!».
— Вы груст ны сегодня, Ант он Павлович, — сказал я, глядя на его прост ое, доброе и
прекрасное лицо, слегка бледное от лунного свет а.
Опуст ив глаза, он задумчиво копал концом палки мелкие камешки, но когда я сказал,
чт о он груст ен, он шут ливо покосился на меня.
— Эт о вы груст ны, — от вет ил он. — И груст ны от т ого, чт о пот рат ились на извозчика.
А пот ом серьезно прибавил:
— Чит ат ь же меня будут все-т аки т олько семь лет , а жит ь мне ост алось и т ого
меньше: шест ь. Не говорит е т олько об эт ом одесским репорт ерам.
На эт от раз он ошибся: он прожил меньше.
Умер он спокойно, без ст раданий, среди т ишины и красот ы лет него рассвет а, кот орый
т ак любил всегда. И когда умер, «выражение счаст ья появилось на его сразу
помолодевшем лице…».
III
Весною 1900 года, когда в Крыму играл Художест венный т еат р, я т оже приехал в Ялт у.
Вст рет ился т ут с Маминым-Сибиряком, Ст анюковичем, Горьким, Телешовым, Куприным.
Привезены были чет ыре пьесы: «Чайка», «Дядя Ваня», «Одинокие» Гаупт мана и «Гедда
Габлер» Ибсена. Спект акли шли сначала в Севаст ополе, пот ом в Ялт е.
Все были оживлены, возбуждены, Чехов чувст вовал себя сравнит ельно хорошо. Мы с
ут ра от правлялись в городской т еат р, ходили по сцене, где шли усиленные
пригот овления к спект аклю, а зат ем всей компанией направлялись к Чехову, где
проводили почт и все свободное время.
Чехов в т е дни увлекался «Одинокими», много об эт ом говорил, счит ал, чт о
Художест венный т еат р должен держат ься подобных пьес.
***
Ст аниславский вспоминает об эт их днях:
«Приезжали и уезжали. Кончался один завт рак, подавался другой, Марья Павловна
разрывалась на част и, а Ольга Леонардовна, как верная подруга или как будущая
хозяйка дома, с засученными рукавами деят ельно помогала по хозяйст ву.
В одном углу лит ерат урный спор, в саду, как школьники, занимались т ем, кт о дальше
-93-
бросит камень, в т рет ьей кучке И. А. Бунин с необыкновенным т алант ом предст авляет
чт о-т о, а т ам, где Бунин, непременно ст оит и Ант он Павлович и хохочет , помирая от
смеха. Никт о т ак не умел смешит ь Ант она Павловича, как И. А. Бунин, когда он был в
хорошем наст роении.
Горький со своими рассказами о его скит альческой жизни, Мамин-Сибиряк с
необыкновенно смелым юмором, доходящим временами до буф ф онады, Бунин с
изящной шут кой, Ант он Павлович со своими неожиданными репликами, Москвин с
мет кими ост рот ами — все эт о делало одну ат мосф еру, соединяло всех в одну семью
художников. У всех рождалась мысль, чт о все должны собират ься в Ялт е, говорили
даже об уст ройст ве кварт ир для эт ого. Словом — весна, море, веселье, молодост ь,
поэзия, искусст во — вот ат мосф ера, в кот орой мы в т о время находились».
— Мало ли о чем мечт ают русские люди, когда им хорошо, — прибавлю я.
***
И вот среди всего эт ого оживления подошел ко мне извест ный в Москве адвокат , Иван
Николаевич Сахаров, один из т ех, кт о всегда верт ит ся около акт еров, писат елей,
художников, и сказал:
— Иван Алексеевич, уезжайт е от сюда…
— Почему? — удивился я.
— Вам, конечно, очень т яжело здесь среди т аких знаменит ост ей, как Горький,
например…
— Нисколько, — сказал я сухо, — у меня иной пут ь, чем у Горького, буду академиком…
и неизвест но, кт о кого переживет …
Он с глупой улыбкой, пожав плечами, от ошел. Я же продолжал быват ь и в т еат ре, и у
Чеховых.
Прощальный завт рак давала на широкой крыше дома Фанни Карловна Тат аринова,
пригласившая на него всех арт ист ов, писат елей и друзей т еат ра. Было шумно,
оживленно, многолюдно. Вот т ут -т о и поднялся разговор об уст ройст ве кварт ир для
т аких приездов.
Начался разъезд. Уехал и я.
После избрания меня почет ным академиком в 1909 году Сахаров, вст рет ившись со
мной в Лит ерат урном кружке, напомнил мне с нескрываемым удивлением наш разговор в
Крыму…
***
В конце 1900 года я вернулся из заграничной поездки с Куровским в Одессу и вскоре
от правился в Ялт у. Ант она Павловича не было, он проводил зиму в Ницце, Марья
Павловна пригласила меня жит ь у них «до возвращения Ант оши». Я согласился,
некот орое время мы жили вт роем, а пот ом я ост ался вдвоем с Евгенией Яковлевной.
Теперь я из письма Чехова к мат ери узнал, чт о Ант он Павлович был доволен, чт о я гощу
у них.
Жит ь в аут ской даче мне было прият но. Пробовал писат ь, делал замет ки о нашем с
Куровским пут ешест вии. Много чит ал. Подолгу вел разговоры с мат ерью Чехова.
С Марьей Павловной мы иногда от кровенно беседовали. Она, добродушно хохоча,
много рассказывала о Левит ане, кот орый называл ее Ma-Па, хорошо его изображала: он
как-т о пришепет ывал. Рассказывала и о Бабкине, где Левит ан т оже проводил свое
лет нее время, о его психических недомоганиях. Вот в эт и-т о дни она и сообщила мне об
увлечении Ант она Павловича Ликой. Теперь, когда для меня многое выяснилось, я
понимаю, чт о никакого увлечения Ликой (Лидией Ст ахиевной Мизиновой) у Ант она
Павловича не было. Она была влюблена в него. Он эт о видел. Ему же не нравился ее
характ ер, о чем он писал сест ре, писал, чт о у нее нет вкуса. При взаимной любви эт ого
не бывает . А о т ом, чт о она была задет а Чеховым, можно понят ь из ее письма, где она
объясняет Чехову свое увлечение Пот апенкой: «А причина эт ому Вы…»
Ездили мы с Марьей Павловной на водопад Учан-Су, в Гурзуф .
-94-
Она мне рассказала, чт о из-за брат а не вышла замуж.
— Когда мне было сделано предложение, — добавила Марья Павловна, — я сказала
об эт ом Ант оше. Он сдержанно поздравил меня, но по лицу я поняла, чт о ему т яжело…
и от казала.
***
Да, в январе 1901 года я все еще жил у Чеховых. Сохранилась у меня даже запись т ех
времен:
Крым, зима 1901 года на даче Чехова.
Чайки как карт онные, как яичная скорлупа, как поплавки, возле клонящейся лодки. Пена
как шампанское.
Провалы в облаках — т ам какая-т о дивная неземная ст рана. Скалы извест ково-серые,
как пт ичий помет . Бакланы. Су-ук-Су. Кучукой. Шум внизу, солнечное поле в море, собака
пуст ынно лает . Море серо-лиловое, зеркальное, очень высоко поднимающееся. Крупа,
находят облака.
Красавица Березина (!).
Тридцат ь первого января было первое предст авление «Трех сест ер», конечно, Марья
Павловна и «мамаша», как мы все звали Евгению Яковлевну, очень волнуют ся. К Синани
должна была прийт и т елеграмма из т еат ра. Их слуга Арсений посылает ся к Синани.
Марья Павловна просит из города позвонит ь по т елеф ону.
Минут через двадцат ь Арсений взволнованным голосом сообщает :
— Успех аграмадный…
Собрались гост и: мест ная начальница гимназии В. К. Харкевич, С. П. Бонье, Средины;
конечно, выпили по эт ому случаю.
В начале ф евраля Марья Павловна уехала в Москву, а я ост ался до приезда Ант она
Павловича с мамашей, с кот орой у меня была большая дружба и кот орая мне много
рассказывала об Ант оше.
В каждом ее слове чувст вовалось обожание.
***
В середине ф евраля, — как я т еперь вижу по письмам, — Ант он Павлович вернулся
домой. Я переехал в гост иницу «Ялт а», пережил очень неприят ную ночь, — рядом в
номере лежала покойница… Чехов, поняв, чт о я перечувст вовал за эт у ночь, слегка
надо мной подшучивал…
Он наст аивал, чт обы я бывал у него ежедневно с самого ут ра. И в эт и дни мы особенно
сблизились, хот я и не переходили какой-т о черт ы, — оба были сдержанны, но уже
крепко любили друг друга. У меня ни с кем из писат елей не было т аких от ношений, как с
Чеховым. За все время ни разу ни малейшей неприязни. Он был неизменно со мной
сдержанно нежен, привет лив, забот ился как ст арший, — я почт и на одиннадцат ь лет
моложе его, — но в т о же время никогда не давал чувст воват ь свое превосходст во и
всегда любил мое общест во, — т еперь я могу эт о сказат ь, т ак как эт о подт верждает ся
его письмами к близким: «Бунин уехал, и я — один…»
По ут рам пили чудный коф е. Пот ом сидели в садике, где он всегда чт о-нибудь делал в
цвет нике, или около плодовых деревьев. Шли разговоры о деревне, я предст авлял в
лицах мужиков, помещиков, рассказывал о жизни своей в Полт аве, об увлечении
т олст овст вом, а он о жизни на Луге в имении Линт варевых; оба мы восхищались
Малороссией (т огда т ак называлась Украина). Мы оба бывали в Свят огорском
монаст ыре, в гоголевских мест ах.
Наедине со мной он част о смеялся своим заразит ельным смехом, любил шут ит ь,
выдумыват ь разные разност и, нелепые прозвища; как т олько ему ст ановилось лучше, он
был неист ощим на все эт о.
Иногда мы выдумывали вмест е рассказы: т о о захудалом чиновнике-деспот е, а т о
чувст вит ельную повест ь с героинями по имени Ирландия, Авст ралия, Невралгия,
Ист ерия — все в т аком роде, — блеска у него было много. Иногда я предст авлял пьяного.
-95-
На карт очке любит ельской, — не помню, кем снят ой, — в его кабинет е мы сидим — он в
кресле, а я на ручке кресла, — у него смеющееся лицо, у меня злое, осовелое, — я
изображаю пьяного.
Иногда я чит ал ему его ст арые рассказы. Он как раз гот овил их к изданию, и я част о
видел, как он, перемарывая рассказ, чут ь не заново его писал.
Как-т о я выбрал и начал вслух чит ат ь его давнишний рассказ, написанный в 1886 году,
«Ворона».
Сначала Ант он Павлович хмурился, но, по мере т ого как развивалось дейст вие,
делался все благодушнее, понемногу ст ал улыбат ься, смеят ься. Правда, пьяных я умел
изображат ь.
Иногда мы сидели и молчали, просмат ривая газет ы и журналы. Смеялись и над
некот орыми рецензиями о его рассказах, а особенно о моих. Крит ики еще боялись
высказыват ь обо мне мнение, ст арались найт и, кому я подражаю. Случалось, чт о во мне
находили «чеховское наст роение». Оживляясь, даже волнуясь, он восклицал с мягкой
горячност ью:
— Ах, как эт о глупо! Ах, как глупо! И меня допекали «т ургеневскими нот ами». Мы похожи
с вами, как борзая на гончую. Вы, например, гораздо резче меня. Вы вон пишет е: «Море
пахнет арбузом…» Эт о чудесно, но я бы т ак не сказал. Вот про курсист ку — другое
дело…
— Про какую курсист ку?
— А помнит е, мы с вами выдумывали рассказ: жара, ст епь за Харьковом, идет
длиннейший поезд… А вы прибавили: курсист ка в кожаном поясе ст оит у окна вагона
т рет ьего класса и выт ряхивает из чайника мокрый чай. Чай лет ит по вет ру в лицо
т олст ому господину, высунувшемуся из окна…
***
В другой раз в сумерках я чит ал ему «Гусева», дико хвалил его, счит ая, чт о «Гусев»
первоклассно хорош, он был взволнован, молчал. Я еще раз про себя прочел последний
абзац эт ого рассказа:
«А наверху в эт о время, где заходит солнце, скучивают ся облака; одно облако похоже
на т риумф альную арку, другое на льва, т рет ье на ножницы»… — как он любит облака
сравниват ь с предмет ами, — мелькнуло у меня в уме. — «Из-за облаков выходит
широкий зеленый луч и прот ягивает ся до самой середины неба; немного погодя рядом с
эт им ложит ся золот ой, пот ом розовый… Небо ст ановит ся нежно-сиреневым. Глядя на
эт о великолепное, очароват ельное небо, океан сначала хмурит ся, но скоро сам
приобрет ает цвет а ласковые, радост ные, ст раст ные, какие на человеческом языке
назват ь т рудно».
«Увижу ли я когда-нибудь его? — подумал я. — Индийский океан привлекал меня с
дет ст ва…» — И неожиданно глухой т ихий голос:
— Знает е, я женюсь…
И сразу ст ал шут ит ь, чт о лучше женит ься на немке, чем на русской, она аккурат нее, и
ребенок не будет по дому ползат ь и бит ь в медный т аз ложкой…
Я, конечно, уже знал о его романе с Ольгой Леонардовной Книппер, но не был уверен,
чт о он окончит ся браком. Я был уже в прият ельских от ношениях с Ольгой
Леонардовной и понимал, чт о она совершенно из другой среды, чем Чеховы. Понимал,
чт о Марье Павловне нелегко будет , когда хозяйкой ст анет она. Правда, Ольга
Леонардовна — акт риса, едва ли ост авит сцену, но все же многое должно изменит ься.
Возникнут т яжелые от ношения между сест рой и женой, и все эт о будет от зыват ься на
здоровье Ант она Павловича, кот орый, конечно, как в т аких случаях бывает , будет
ост ро ст радат ь т о за т у, т о за другую, а т о и за обеих вмест е. И я подумал: «Да эт о
самоубийст во! хуже Сахалина», — но промолчал, конечно.
***
За обедом и ужином он ел мало, почт и всегда вст авал из-за ст ола и ходил взад и
-96-
вперед по ст оловой, ост анавливаясь около гост я и усиленно его угощая, и все с шут кой,
с мет ким словом. Ост анавливался и около мат ери, и, взяв вилку и ножик, начинал мелкомелко резат ь мясо, всегда с улыбкой и молча.
Пост епенно я все более и более узнавал его жизнь, начал отдават ь от чет , какой у
него был разнообразный жизненный опыт , сравнивал его со своим и ст ал понимат ь, чт о
я перед ним мальчишка, щенок… Ведь до т ридцат и лет написаны «Скучная ист ория»,
«Тиф » и другие, поражающие жит ейским опыт ом его произведения.
Я вижу Чехова чаше бодрым и улыбающимся, чем хмурым, раздраженным, несмот ря на
т о, чт о я знавал его в т ечение чет ырех лет наших близких от ношений в плохие периоды
его болезни. Там, где находился больной Чехов, царили шут ка, смех и даже шалост ь.
Никогда не видал его в халат е, всегда он был одет аккурат но и чист о. У него была
педант ическая любовь к порядку, — наследст венная, как наст ойчивост ь, т акая же
наследст венная, как и наст авит ельност ь.
***
По берегам Черного моря работ ало много т урок, кавказцев. Зная т о
недоброжелат ельст во, смешанное с презрением, какое ест ь у нас к инородцам, он не
упускал случая с восхищением сказат ь, какой эт о т рудолюбивый, чест ный народ.
***
Он мало ел, мало спал, очень любил порядок. В комнат ах его была удивит ельная
чист от а, спальня была похожа на девичью. Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей
поблажки не давал он себе в одежде.
Руки у него были большие, сухие, прият ные.
***
Точен и скуп на слова был он даже в обыденной жизни. Словом он чрезвычайно
дорожил, слово высокопарное, ф альшивое, книжное дейст вовало на него резко: сам он
говорил прекрасно — всегда по-своему, ясно, правильно. Писат еля в его речи не
чувст вовалось, сравнения, эпит ет ы он упот реблял редко, а если и упот реблял, т о чаще
всего обыденные, и никогда не щеголял ими, никогда не наслаждался своим удачно
сказанным словом.
***
Случалось, чт о собирались у него люди самых различных рангов: со всеми он был
одинаков, никому не оказывал предпочт ения, никого не заст авлял ст радат ь от
самолюбия, чувст воват ь себя забыт ым, лишним.
***
Помню его молчание, покашливание, прикрывание глаз, думу на лице, спокойную и
печальную, почт и важную. Только не «груст ь», не «т еплот у».
Крымский зимний день, серый, прохладный, сонные густ ые облака на Яйле. В чеховском
доме т ихо, мерный ст ук будильника из комнат ы Евгении Яковлевны. Он, без пенсне,
сидит в кабинет е за письменным ст олом, не спеша, аккурат но записывает чт о-т о. Пот ом
вст ает , надевает пальт о, шляпу, кожаные мелкие калоши, уходит куда-т о, где ст оит
мышеловка. Возвращает ся, держа за кончик хвост а живую мышь, выходит на крыльцо,
медленно проходит сад вплот ь до ограды, за кот орой т ат арское кладбище на
каменист ом бугре. Ост орожно бросает т уда мышь и, внимат ельно оглядывая молодые
деревца, идет к скамеечке среди сада. За ним бежит журавль, две собачонки. Сев, он
ост орожно играет т рост очкой с одной из них, упавшей у его ног на спину, усмехает ся:
-97-
блохи ползут по розовому брюшку… Пот ом, прислонясь к скамье, смот рит вдаль, на
Яйлу, подняв лицо, чт о-т о думая. Сидит т ак час, полт ора.
***
В письме к О. Л. Книппер от 20 ф евраля он пишет : «Здесь Бунин, кот орый, к счаст ью,
бывает у меня каждый день». А 23 ф евраля ей же: «Был Бунин здесь т еперь он уехал, и я
— один».
После моего от ъезда мы изредка переписывались, В письме от 14 март а он
возмущает ся «Скорпионом»: «От „Скорпиона“ получил коррект уру, в крайне неряшливом
виде; с одной копеечной маркой, т ак чт о пришлось шт раф плат ит ь; публикует
„Скорпион“ о своей книге т оже неряшливо, выст авляя меня первым — и я, прочит ав эт о
объявление в „Русских ведомост ях“, дал себе клят ву больше уже никогда не ведат ься
ни со скорпионами, ни с крокодилами, ни с ужами. А когда мы увидимся? После Пасхи,
вероят но, приеду в Москву ненадолго, ост ановлюсь в „Дрездене“».
Я получил от 25 март а 1901 года письмо от Ант она Павловича, где он просит , чт обы
скульпт ор Эдварс, мой прият ель, кот орый хот ел его лепит ь, от ложил сеансы до
сент ября.
«Идет дождь. Чудесный дождь. Бабушка и Арсений благодарят за поклон и за памят ь о
них, а мат ь была раст рогана».
Неожиданно для него приехала на Ст раст ной Ольга Леонардовна. Приехал и я. Чехов в
эт и дни был особенно оживлен, чувст вовал он себя хорошо. Был в Ялт е и Куприн.
Чехов и при Ольге Леонардовне наст аивал, чт обы я проводил все дни у него.
Част о я уезжал поздно вечером, и он говорил:
— Приезжайт е завт ра пораньше.
Он на некот орых буквах шепелявил, голос у него был глуховат ый, и част о говорил он
без от т енков, как бы бормоча: т рудно было иногда понят ь, серьезно ли говорит он. И я
порой от казывался. Он сбрасывал пенсне, прикладывал руки к сердцу, с едва уловимой
улыбкой на бледных губах, раздельно повт орял:
— Ну, убедит ельно вас прошу, господин маркиз Букишон! Если вам будет скучно со
ст арым забыт ым писат елем, посидит е с Машей, с мамашей, кот орая влюблена в вас, с
венгеркой Книпшиц… Будем говорит ь о лит ерат уре…
После от ъезда Ольги Леонардовны мы вт роем, Марья Павловна, Ант он Павлович и я,
поехали в Су-ук-Су, где очень весело завт ракали, я т оже хот ел плат ит ь, но Чехов
сказал, чт о мы рассчит аемся дома, — он подаст счет ; и подал шут очный:
«Счет господину Букишону (ф ранцузскому депут ат у и маркизу).
Израсходовано на вас:
1. переднее мест о у извозчика 5 р.
5 бычков а-ла ф ам о нат юрель 1 р. 50 к.
1 бут ылка вина экст ра сек 2 р. 75 к.
4 рюмки водки 1 р. 20 к.
1 ф илей 2 р.
2 шашлыка из барашка 2 р.
2 барашка 2 р.
Салад т ирбушон 1 р.
Коф ей 2 р.
Прочее 11 р.
Ит ого 27 р. 75 к.
С почт ением Ант он и Марья Чеховы, домовладельцы».
***
Букишоном он ст ал называт ь меня пот ому, чт о в какой-т о газет е он увидал порт рет
какого-т о маркиза, кот орый был на меня похож.
-98-
***
Двадцат ого апреля я получил от него укоризненное письмо:
«Новый рассказ
А. П. Чехова
Северные цвет ы
Альманах к-ва „Скорпион“. Ц. 1 р. 50 к.» Во-первых, я никогда не писал
рассказа «Северные цвет ы», а во-вт орых, зачем Вы ввели меня в эт у
компанию, милый Иван Алексеевич? Зачем?
Ваш А. Чехов. 20 апр.
***
В письме от 22 апреля он пишет Книппер уже о венчании, а в конце: «Минут ами на меня
находит сильнейшее желание написат ь для Художест венного т еат ра 4-акт ный
водевиль или комедию. И я напишу, если ничт о не помешает , т олько отдам не раньше
конца 1903 года» («Вишневый сад» — никогда он не думал о нем, как о драме…).
В письме к Книппер от 26 апреля 1901 года он пишет :
«Если т ы дашь слово, чт о ни одна душа в Москве не будет знат ь о нашей свадьбе до
т ех пор, пока она не совершит ся, — т о я повенчаюсь с т обой хот ь в день приезда.
Ужасно почему-т о боюсь венчания и поздравлений и шампанского, кот орое нужно
держат ь в руке и при эт ом неопределенно улыбат ься. Из церкви укат ил бы не домой, а
прямо в Звенигород. Или повенчат ься в Звенигороде…»
Как я его понимаю!
***
В Москве обрат ился к докт ору Щуровскому. Его диагноз:
«Прит упление и слева и справа, справа большой кусок под лопат кой. Немедленно
ехат ь на кумыс в Уф имскую губ., если же кумыс не будет переносит ь, т о — в
Швейцарию».
***
Двадцат ь пят ого мая Ант он Павлович послал извещение мат ери: «Милая мама,
благословит е, женюсь. Уезжаю на кумыс. Адрес: Аксеново, Самаро-Злат оуст овской.
Здоровье лучше. Ант он».
Венчание произошло т айно от всех; кт о были свидет елями, я не знаю.
***
Тридцат ого июня я получил письмо от Ант она Павловича, в кот ором он просит
написат ь поздравление с законным браком уже в Ялт у. «Вы уезжает е в Одессу? Не
забывайт е, чт о от Одессы до Ялт ы рукой подат ь, приехат ь нет рудно». В эт ом письме он
подписался: «Аут ский мещанин».
***
В Аксенове чувст вовал он себя сносно, прибавил двенадцат ь ф унт ов, а в Ялт е начал
кашлят ь. Как сократ ил жизнь себе Ант он Павлович, живя у моря!.. Если проследит ь по
письмам его здоровье, т о увидишь, чт о ему почт и всегда было в Ялт е хуже, чем гделибо. И ни один врач не посылал его в снег, в Швейцарию! Только Щуровский условно,
если «не поможет кумыс»…
Получил я письмо от Ант она Павловича в Одессе, в август е: от вет ы на мои вопросы.
-99-
Узнал, чт о Книппер уезжает в Москву 20 август а, Марья Павловна — первого сент ября.
Сообщает , чт о много пишет , по целым дням, и просит , чт обы художник Нилус от ложил
писат ь с него порт рет до будущего года.
Далее шут ит : «…буду ожидат ь вас с нет ерпением. Буду с первого сент ября день и
ночь сидет ь на прист ани и ожидат ь парохода с Вами.
Очень возможно, чт о в Ялт у приедет Горький.
…Не обманит е же, приезжайт е. Поживем в Ялт е, а пот ом вмест е в Москву поедем,
буде пожелает е».
Я уже 5 сент ября обедал у Чехова с каким-т о прокурором. Ант она Павловича нашел в
плохом сост оянии.
***
Девят ого сент ября Ант он Павлович пишет жене: «Теперь я здоров. Ходит ко мне
каждый день Бунин».
И опят ь начались бесконечные разговоры. Когда я приехал, он чувст вовал себя весьма
нехорошо.
Много рассказывал Ант он Павлович о кумысе, где он поправился, а вернувшись в Ялт у,
«опят ь захирел, ст ал кашлят ь и в июле даже поплевывал кровью», вост оргался ст епью,
лошадьми, т уземцами; т олько уж очень была серая публика и никаких удобст в! Вкус
кумыса похож на; квас и не прот ивный, но, конечно, надоедает .
Через несколько дней ему ст ало лучше. Он в сент ябре решил ехат ь в Москву,
вероят но, уже скучал без жены.
Чит ал он в эт и дни свои ст арые рассказы, некот орые почт и писал заново, т ак, по его
мнению, они были слабы.
До моего приезда в Ялт е жили Дорошевич, умом кот орого восхищался Чехов, и арт ист
Орленев, кот орого он счит ал т алант ливым, но беспут ным; последнего я заст ал.
Жаловался на газет у «Курьер»: «Чут ь не в каждом номере пишет про меня всякое
вранье и пошлост и…»
Ему хот елось поехат ь в Москву до репет иций «Трех сест ер», чт обы сделат ь
некот орые указания и, может быт ь, изменения.
Как я т еперь узнал из письма к Книппер, Чехов обо мне ей на другой день моего
приезда писал: «Бунин жизнерадост ен…» На меня почт и всегда Ант он Павлович
дейст вовал возбуждающе.
***
Собрались т огда мы было поехат ь в Гурзуф , да пришлось от менит ь: Чехов должен
был ехат ь к Льву Николаевичу Толст ому.
Конечно, по его возвращении я уже был у него в Аут ке и с жадност ью слушал рассказы
о Толст ом. Как всегда, он восхищался ясност ью его головы и т ут сказал: «Знает е, чт о
меня особенно восхищает в нем, эт о его презрение к нам как писат елям. Иногда он
хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня… Почему? Пот ому чт о он смот рит на нас,
как на дет ей. Наши рассказы, повест и и романы для него дет ская игра, поэт ому-т о он в
один мешок укладывает Мопассана с Семеновым. Другое дело Шекспир: эт о уже
взрослый, его раздражающий, ибо он пишет не по-т олст овски…»
***
А мне Илья Львович Толст ой говорил в 1912 году, чт о у них в доме на писат елей
смот рели «вот как», и он нагибался и держал руку на высот е низа дивана, и когда он мне
эт о рассказывал, я вспомнил эт и слова Чехова.
***
-100-
Мне все же кажет ся, чт о, несмот ря на т о, чт о Чехов ст оял в лит ерат уре уже высоко,
занимая свое особое мест о, он все же не от давал себе от чет а в своей ценност и.
***
Пят надцат ого сент ября он уехал в Москву. Чеховы поселились на Спиридоновке в
доме Бойцова, во ф лигеле. Я у них бывал.
В Москве он прожил с 17 сент ября до 26 окт ября.
Он бывал на репет ициях своей пьесы «Три сест ры». Ост ался доволен.
В эт от сезон шли разговоры о пост ройке нового т еат ра, в Карет ном ряду
Художест венному т еат ру было уже неудобно и т есно. Но еще ни к чему определенному
не пришли.
В окт ябре здоровье его ст ало хуже. Почему его не от правили в швейцарскую
санат орию?
Вернувшись в Ялт у, он жил с мат ерью, по целым дням пит ал коррект уру.
***
Пят ого декабря Чехов пишет А. Н. Веселовскому: «Имею чест ь предложит ь на
имеющиеся вакансии почет ных академиков следующих кандидат ов:
Михайловский Николай Конст ант инович,
Мережковский Дмит рий Сергеевич,
Спасович Владимир Данилович,
Вейнберг Пет р Исаевич».
***
В эт о же время Горький получил разрешение жит ь в Крыму. Чехов жене сообщает :
«Дача у него на хорошем мест е, но в доме сует а сует , дет и, ст арухи, обст ановка не
писат ельская».
Пишет , чт о чит ал конец повест и Горького «Трое»: «Чт о-т о удивит ельно дикое. Если
бы написал эт о не Горький, т о никт о бы чит ат ь не ст ал…»
Ольга Леонардовна пообещала, чт о приедет на Рождест во в Ялт у, Чехов очень
обрадовался, но эт о ей не удалось, и он ст ал нервничат ь; «Одни докт ора говорят , чт о
мне можно в Москву, а другие, чт о совсем нельзя, а ост ават ься здесь я не могу!»
Десят ого декабря началось опят ь кровохарканье и продолжалось несколько дней.
Ант она Павловича уложили в пост ель. Конечно, Евгении Яковлевне т рудно было вест и
дом и ухаживат ь за больным, да он и не допускал мат ь до ухода за собой. От част и эт о
кровохарканье произошло из-за волнений за Толст ого, кот орый прибыл к дочери в Ялт у
и заболел.
Слава богу, на Рождест во приехала к брат у Марья Павловна, и уход за ним ст ал
наст оящий, как и еда, — она была прекрасная хозяйка.
***
Пят надцат ого января 1902 года я получил от Ант она Павловича письмо.
Поздравление с Новым годом и пожелания: «Прославит ься на весь мир, сойт ись с самой
хорошенькой женщиной и выиграт ь 200 т ысяч рублей по всем т рем займам», а у меня и
одного не было… Сообщает , чт о он хворал месяца полт ора. Зат ем:
«…Писал ли я Вам насчет „Сосен“? — эт о очень ново, очень свежо и очень хорошо,
т олько слишком компакт но, вроде сгущенного бульона.
Ит ак, будем ждат ь, приезжайт е поскорее; буду рад очень».
В январе во время болезни Толст ого Ант он Павлович за жизнь Льва Николаевича
очень боялся. Лечил Толст ого Альт шуллер и держал Чехова в курсе его болезни.
Седьмого ф евраля Толст ому было особенно т яжело, плохо работ ало сердце. Чехов
-101-
волнует ся: «не выживет ».
В эт о время на корот кий срок, чут ь ли на два-т ри дня, Ольга Леонардовна приезжала в
Ялт у на первой неделе пост а, на вт орой неделе Художест венный т еат р уже должен был
играт ь в Пет ербурге — «Три сест ры», «В мечт ах», «Мещане»…
***
Волновался в эт и дни Ант он Павлович еще пот ому, чт о Горького не ут вердили
академиком. Он запрашивал Кондакова, Короленко, хот я как можно было возмущат ься
т ем, чт о не ут вердили выбранного в почет ные академики Горького, кот орый находился
под судом! Чехов, вероят но, не знал регламент а, не знал, например, чт о всякий
почет ный академик мог, приехав в какой угодно город, пот ребоват ь в какое угодно
время — для пользы просвещения — зал для лекции — и без всякой цензуры. Можно
себе предст авит ь, как бы ст ал пользоват ься эт им правом Горький?.. Ведь Куприна не
избрали в почет ные академики, несмот ря на т о, чт о несколько раз поднимался эт от
вопрос, т олько пот ому, чт о он под влиянием вина мог злоупот реблят ь где-нибудь в
провинции эт им правом.
<…>
Нужно от мет ит ь, чт о Чехов, когда посылал А. Н. Веселовскому список своих
кандидат ов, Горького не выст авил, будучи человеком умным и т резвым. Но, когда его не
ут вердили, заволновался… Такое уже было время! А мот ивировка от каза Ант она
Павловича от звания почет ного академика слабая:
«В газет ах было напечат ано, чт о, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по ст ат ье
1035, выборы признают ся недейст вит ельными. При эт ом было т очно указано, чт о
извещение исходит от Академии наук, а т ак как я почет ный академик, т о эт о извещение
исходило и от меня. Я поздравил сердечно, и я же признал выборы
недейст вит ельными, — т акое прот иворечие не укладывает ся в моем сознании,
примирит ь с ним свою совест ь я не мог».
Эт у просьбу о снят ии с него звания почет ного академика Чехов послал А. Н.
Веселовскому 25 август а 1902 года. Он волновался несколько месяцев, переписывался и
с Кондаковым, и с Короленко, кот орый т оже «просил снят ь с него звание почет ного
академика».
***
Весною я приехал в Ялт у. Толст ому ст ало лучше, и как-т о при мне Чехов собирался его
навест ит ь. Волновался сильно: менял брюки, и хот я все время шут ил, но все же с
т рудом подавлял свое волнение.
— Боюсь Толст ого. Ведь подумайт е, ведь эт о он написал, чт о Анна сама чувст вовала,
видела, как у нее блест ят глаза в т емнот е. Серьезно, я его боюсь, — говорил он, смеясь
и как бы радуясь эт ой боязни.
И чут ь не час решал, в каких шт анах поехат ь к Толст ому. Сбросил пенсне, помолодел
и, мешая, по своему обыкновению, шут ку с серьезным, все выходил из спальни т о в
одних, т о в других шт анах:
— Нет , эт и неприлично узки! Подумает : щелкопер!
И шел надеват ь другие и опят ь выходил, смеясь:
— А эт и шириною с Черное море! Подумает : нахал!
Вернувшись он сказал:
— Знает е, эт о какое-т о чудо, нечт о невероят ное! Лежит в пост ели ст арик, т елесно
вполне едва живой, краше в гроб кладут , а умст венно не т олько гениальный,
сверхгениальный!
Говорит ь о лит ерат уре было нашим любимым делом: без конца Ант он Павлович:
восхищался Мопассаном, Флобером, Толст ым, «Таманью» Лермонт ова.
— Вот умрет Толст ой, все пойдет к черт у! — повт орял он не раз.
— Лит ерат ура?
— И лит ерат ура.
-102-
***
Но т ут он ошибался, лит ерат ура уже начала идт и «прахом» и при жизни Толст ого.
***
К концу март а приехал из Москвы Телешов, а из Одессы прибыл Нилус, кот орый начал
писат ь порт рет Ант она Павловича. Чехов был в хорошем наст роении, ожидая приезда
из Пет ербурга Ольги Леонардовны.
Я привез «Дет и Ванюшина».
— Единст венный наст оящий драмат ург, — говорил Чехов.
***
Он част о говорил:
— Какие мы драмат урги! Единст венный наст оящий драмат ург — Найденов;
прирожденный драмат ург, с самой чт о ни на ест ь драмат ической пружиной внут ри. Он
должен т еперь еще десят ь пьес написат ь и девят ь раз провалит ься, а на десят ый опят ь
т акой успех, чт о т олько ахнешь!
И, помолчав, вдруг заливался радост ным смехом:
— Знает е, я недавно у Толст ого в Гаспре был. Он еще в пост ели лежал, но много
говорил обо всем и обо мне, между прочим. Наконец, я вст аю, прощаюсь. Он
задерживает мою руку, говорит : «Поцелуйт е меня», — и, поцеловав, вдруг быст ро
сует ся к моему уху и эт акой энергичной ст арческой скороговоркой: «А все-т аки пьес
ваших я т ерпет ь не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»
***
По вечерам иногда собирались к ужину гост и: Телешов, Горький, Нилус, после ужина
заходил Елпат ьевский, и меня упрашивали иногда прочест ь т от или другой рассказ
Чехова. Об эт ом вспоминает Телешов: «Ант он Павлович сначала хмурился, неловко ему
казалось слушат ь свое же сочинение, пот ом ст ал невольно улыбат ься, а пот ом, по мере
развит ия рассказа, буквально т рясся от хохот а в своем кресле, но молча, ст араясь
сдерживат ься».
Прослушав как-т о свой «осколочный» рассказ, Ант он Павлович сказал:
— Вам хорошо т еперь писат ь рассказы, все к эт ому привыкли, а эт о я пробил дорогу к
маленькому рассказу, меня еще как за эт о ругали…
— Требовали, чт обы я писал роман, иначе и писат елем нельзя называт ься…
Всех нас радовало, чт о Толст ой выздоравливал. Словом, наст роение было самое
хорошее. И вдруг пришла т елеграмма, чт о в Пет ербурге заболела Ольга Леонардовна.
Ежедневные т елеграммы. Пят ь дней ожидания ее прибыт ия, и наконец в первый день
Пасхи, 10 апреля, ее на руках перенесли с парохода на дачу с т емперат урой 39 градусов
под мышкой.
Конечно, Нилусу пришлось бросит ь порт рет , и скоро мы все разъехались.
***
В письме от 4 мая Ант он Павлович сообщает мне, чт о жена поправляет ся и чт о после
20 мая они приедут в Москву.
В Москве же под Троицу — новая болезнь Ольги Леонардовны, осложнившаяся
перит онит ом, кот орая чут ь не кончилась операцией. Чехов измучился и душевно, и
ф изически. Чт обы отдохнут ь, 17 июня он с С. Т. Морозовым от правляет ся в его имение
на Урал до 5 июля, а Ольга Леонардовна ост алась с мат ерью. <…>
-103-
***
По возвращении они с Ольгой Леонардовной поселились в Любимовке по Ярославской
железной дороге, в усадьбе мат ери Ст аниславского, Е. И. Алексеевой. (Она
предост авила им ф лигель.) Любимовка лежала на Клязьме, где Чехов удил рыбу.
Прожили они вмест е до середины июля, зат ем он один уехал в Ялт у. Вероят но, за время
болезни у Ольги Леонардовны расст роились нервы, она скучала и в письмах к мужу
ст ала его упрекат ь, чт о он не взял ее с собой, упрекала и его родных.
Он от вечает : «…Ты сердит а на меня, а за чт о — никак не пойму. За т о, чт о я уехал от
т ебя? Но ведь я с т обой прожил с самой Пасхи… и не уехал бы, если бы не дела и
кровохарканье».
***
От 11 сент ября я получил от него корот енькое письмецо: упрек, чт о я не послал ему
своих «Новых ст ихот ворений», кот орые были изданы А. А. Карзинкиным — большим
любит елем поэзии и моим другом — в ст аринном ст иле.
***
В середине окт ября 1902 года Чехов приехал в Москву и чут ь ли не в первый день
написал записочку Найденову, прося его извест ит ь меня, чт о он здесь.
Конечно, на следующий день я был у него. В письме от 18 окт ября он пишет Куприну,
чт о виделся «с Буниным и чт о т от в меланхолическом наст роении, собирает ся за
границу».
А 26 окт ября я получил от него от крыт ку: «Милый Жан! Укрой свои бледные ноги!» без
подписи.
***
Из Москвы Ант он Павлович уехал в конце ноября. В Ялт е в эт о время выпал снег…
В письме от 20 декабря он пишет жене: «Думал о т ом, чт о т ебе нужен сынишка,
кот орый занимал бы т ебя, наполнял бы т вою жизнь. Сынишка или дочка будет у т ебя,
родная, поверь мне, нужно т олько подождат ь, прийт и после болезни в норму. Я не лгу
т ебе, не скрываю ни одной капли из т ого, чт о говорят докт ора, чест ное слово».
Я же в эт о время жил еще в Москве, бывал запрост о у Ольги Леонардовны и иногда
заст авал ее в слезах, — ей было т яжело, хот я она и не жаловалась.
***
В письме от 27 декабря Чехов сообщает ей из Ялт ы: «Ждем Бунина и Найденова,
кот орые, по газет ным извест иям, уехали в Конст ант инополь…» Последнее было вранье.
В письме от 1 января 1903 года Ант он Павлович извещает жену, чт о «Бунин и
Найденов т еперь в Одессе. Их т ам на руках носят ». (Мы жили в эт о время с Найденовым
в «Крымской гост инице».)
Гославскому же пишет : «На днях в Ялт е будет Бунин» (из Одессы я собирался поехат ь
в Крым). «Я поговорю с ним, и если он посвят ит меня в т айны „Знания“, т о я т от час же
напишу Горькому или Пят ницкому, не медля…»
Тринадцат ого января в день от ъезда Марьи Павловны он почувст вовал себя плохо…
А в Ялт е был т уман, погода как раз для т уберкулезного.
Пят ого ф евраля Шаповалов привез Чехову от Ст аниславского «орден» «Чайки» (т акой
же самый я получил от Художест венного т еат ра вмест е с адресом на свой
двадцат ипят илет ний юбилей. Его у меня украли вмест е со всеми ценными вещами во
время нашего пребывания в Соф ии в 1920 году, после бегст ва из Одессы).
Шест надцат ого ф евраля он в письме к жене удивляет ся: «Бунин почему-т о в
-104-
Новочеркасске?» А я т ам был у мат ери, жившей т огда у моей сест ры Марьи Алексеевны
Ласкаржевской.
Из Новочеркасска я от правился в Ялт у.
Вот в эт от -т о приезд Чехов шут я прист авал ко мне, чт о именно напишу я о нем в своих
воспоминаниях. Я иногда от брехивался, чт о эт о он будет писат ь обо мне, но он уверял,
чт о я проживу до ст а лет , чт о я «здоровенный» мужчина и все в т аком роде. Наконец я
сказал:
— Я напишу прежде всего, как и почему я познакомился с вами в Москве. Эт о было в
девяност о пят ом году в декабре. Я не знал, чт о вы приехали в Москву. И вот , сидим мы
однажды с одним поэт ом в Большом Московском, пьем красное вино, слушаем машину,
а порт все чит ает свои ст ихи, все больше и больше собой вост оргаясь. Вышли мы очень
поздно, и поэт был уже т ак возбужден, чт о и на лест нице продолжал чит ат ь. Так, чит ая,
он ст ал свое пальт о на вешалке искат ь. Швейцар ему нежно: «Позвольт е, господин, я
сам найду…» — «Как, негодяй? Значит , я чужое пальт о беру?» — «Так т очно, чужоес». — «Молчат ь, негодяй, эт о мое пальт о!» — «Да нет же, господин, эт о не ваше
пальт о!» — «Тогда говори сию же минут у, чье?» — «Ант она Павловича Чехова». —
«Врешь, я убью т ебя за эт у ложь на мест е!» — «Ест ь на т о воля ваша, т олько эт о
пальт о Ант она Павловича Чехова». — «Так, значит , он здесь?» — «Всегда у нас
ост анавливают ся…» И вот мы чут ь не кинулись к вам знакомит ься в т ри часа ночи. Но, к
счаст ью, удержались и пришли на другой день, и на первый раз не заст али — видели
т олько ваш номер, кот орый убирала горничная, и вашу рукопись на ст оле. Эт о было
начало «Бабьего царст ва».
— Кт о эт от поэт , догадываюсь, Бальмонт , конечно. А от куда вы узнали, какая именно
рукопись лежала у меня на ст оле? Значит , подсмот рели?
— Прост ит е, дорогой, не удержались.
— А жалко, чт о вы не зашли ночью. Эт о очень хорошо — закат ит ься куда-нибудь
ночью, внезапно. Я люблю рест ораны.
***
Да, эт о правда, рест ораны он любил. Всех друзей звал всегда или пообедат ь, или
поужинат ь. И ему дост авляло удовольст вие их угощат ь. Нравилось ему мое понимание
в винах, любовь к закускам и к т онким блюдам, эт о ценила во мне и Евгенья Яковлевна,
кот орая была большая маст ерица в кулинарном искусст ве и т оже очень любила
угощат ь.
Ни с одним писат елем я не был в т аких от ношениях: мог часами, сидя вмест е в
кабинет е, молчат ь, а с Чеховым мы иногда проводили т ак целые ут ра.
Иногда мне казалось, чт о все-т аки я мешаю ему, и вечером при прощанье выдумывал,
чт о мне ут ром нужно куда-т о, в эт ом случае он т рогат ельно наст ойчиво начинал
приглашат ь и, шут я, говорил: если вам не скучно со ст арым писат елем…
В эт от приезд я уже ост анавливался в лучшей гост инице в Ялт е, в «России». И он т уда
как-т о вечером позвонил и сказал, чт обы я нанял извозчика и приехал за ним, чт обы
ехат ь кат ат ься. Я ст ал от говариват ь, но он наст оял. Правда, ночь была т еплая, лунная.
И мы поехали в Орианду. Вот т ут -т о он и сказал, чт о его будут чит ат ь еще т олько семь
лет , а жит ь ему ост алось еще меньше — всего шест ь. В обоих случаях ошибся: жит ь ему
ост алось меньше — всего год и т ри месяца, а чит ают его уже больше пят идесят и лет , и,
вероят но, будут чит ат ь еще долго.
Из Крыма я поехал в Москву, заглянув ненадолго к брат у, в деревню, а в мае бывал у
Чеховых на Пет ровке и удивлялся, как они могли т ак высоко снят ь кварт иру, на т рет ьем,
т о ест ь по-заграничному на чет верт ом эт аже, у него уже была одышка, ему очень
т яжело было подымат ься.
В эт от приезд он показался проф ессору Ост роумову, кот орый увидел, чт о его левое
легкое в исключит ельно плохом сост оянии, и, сказав, чт о он «калека», запрет ил ему
жит ь зимою в Ялт е, запрет ил и поездку в Швейцарию, где он с Ольгой Леонардовной
хот ели провест и лет о. А на лет о они поселились в имении Якунчиковой в НароФоминском.
-105-
Недель шест ь они прожили т ам. Ант он Павлович удил рыбу, купался, — эт о Ост роумов
ему
разрешил,
но
Чехов
т омился
окружающей
бездельной
жизнью,
высокопост авленными гост ями, и, не выдержав, в десят ых числах июля вернулся в Ялт у,
нарушив приказание Ост роумова.
Он работ ал над своей последней пьесой — «Вишневым садом».
В письме к жене от 29 сент ября он пишет между прочим: «…скажи Бунину, чт обы он у
меня полечился, если нездоров; я его вылечу».
Здоровье Чехова, как всегда в Ялт е, особенно с наст уплением холодных дней,
ухудшилось.
***
В начале декабря Ант он Павлович приехал в Москву. Я т оже был т ам, — мы с
Найденовым гот овились к поездке за границу. Ежедневно по вечерам я заходил к
Чехову, ост авался иногда у него до т рех-чет ырех часов ут ра, т о ест ь до возвращения
Ольги Леонардовны домой.
Чаще всего она уезжала в т еат р, но иногда от правлялась на какой-нибудь
благот ворит ельный концерт . За ней заезжал Немирович во ф раке, пахнущий сигарами и
дорогим одеколоном, а она, в вечернем т уалет е, надушенная, красивая, молодая,
подходила к мужу со словами:
— Не скучай без меня, дусик, впрочем, с Букишончиком т ебе всегда хорошо… До
свиданья, милый, — обращалась она ко мне. Я целовал ее руку, и они уходили. Чехов
меня не от пускал до ее возвращения. И эт и бдения мне особенно дороги.
Он иногда мыл себе голову. Я ст арался развлекат ь его, рассказывал о себе,
расспрашивал о семье. Он много говорил о своих брат ьях, Николае, Александре,
кот орого он ст авил очень высоко и бесконечно жалел, т ак как он иногда запивал, —
эт им он объяснял, чт о из него ничего не вышло, а одарен он был щедро.
Александр Павлович был человек редко образованный: окончил два ф акульт ет а —
ест ест венный и мат емат ический, много знал и по медицине. Хорошо разбирался в
ф илософ ских сист емах. Знал много языков. Но ни на чем не мог ост ановит ься. А как он
писал письма! Прямо на удивление. Был способен и на ручные работ ы, сам сделал
ст енные часы. Одно время был редакт ором пожарного журнала. Над его кроват ью висел
пожарный звонок, чт обы он мог всегда знат ь, где горит . Он был из чудаков, писал т олько
куриными перьями. Любил разводит ь пт ицу и сооружал удивит ельные курят ники,
словом, человек на редкост ь умный, оригинальный. Хорошо понимал шут ку, но
последнее время ст ал т яжел: когда был т резв, т о мучился т ем, каким он был во хмелю, а
под хмелем дейст вит ельно был т яжел. Я спросил Ант она Павловича:
— А не мучает ся ли он, чт о вы заслонили его как писат еля?
Он улыбнулся своей милой улыбкой и от вет ил:
— Нисколько, ведь и пишет он между делом, т ак, чт обы лишнее заработ ат ь. Да я и не
знаю, чт о его больше инт ересует : лит ерат ура, ф илософ ия, наука или куроводст во? Он
слишком одарен во многих от ношениях, чт обы отдат ься чему-нибудь одному… Вот и
брат Михаил служил в ф инансовом ведомст ве, бросил, работ ает по книжному делу у
Суворина. Пишет рассказы, но никаких усилий не делает , чт обы ст ат ь наст оящим
писат елем. У нас ведь нет т акого чест олюбия, как у многих писат елей нынешних… У нас
у всех ест ь любовь к т ому делу, над каким мы т рудимся.
Расспрашивал Ант он Павлович меня и о первом предст авлении пьесы Горького «На
дне», и об ужине, кот орый ст оил восемьсот рублей, и чт о за т акую цену подавали?
Я, изображая Горького, говорил:
— Рыбы первым делом и какой-нибудь эт акой, черт ее дери совсем, чт обы не рыба
была, а лошадь.
Чехов очень смеялся, а особенно замечанию проф ессора Ключевского, кот орый был
беспечно-спокоен, мирно-весел, чист енький, аккурат ный, в заст егнут ом сюрт учке, слегка
склонив голову набок и искоса, поблескивая очками и своим лукавым оком, мы ст ояли
рядом, и он т ихо сказал:
— Лошадь! — Эт о, конечно, по величине прият но. Но немножко и обидно. Почему же
-106-
непременно лошадь? Разве мы все ломовые?
***
Чт о думал он о смерт и?
Много раз ст арат ельно-т вердо говорил, чт о бессмерт ие, жизнь после смерт и в какой
бы т о ни было ф орме — сущий вздор:
— Эт о суеверие. А всякое суеверие ужасно. Надо мыслит ь ясно и смело. Мы как-нибудь
пот олкуем с вами об эт ом основат ельно. Я, как дважды два чет ыре, докажу вам, чт о
бессмерт ие — вздор.
Но пот ом несколько раз еще т верже говорил прот ивоположное:
— Ни в коем случае не можем мы исчезнут ь после смерт и. Бессмерт ие — ф акт . Вот
погодит е, я докажу вам эт о…
***
Последнее время част о мечт ал вслух:
— Ст ат ь бы бродягой, ст ранником, ходит ь по свят ым мест ам, поселит ься в монаст ыре
среди леса, у озера, сидет ь лет ним вечером на лавочке возле монаст ырских ворот …
***
Его «Архиерей» прошел незамеченным — не т о чт о «Вишневый сад» с большими
бумажными цвет ами, невероят но густ о белевшими за т еат ральными окнами. И кт о
знает , чт о было бы с его славой, не будь «Мужиков», Художест венного т еат ра!
***
Мы с Найденовым уже были в конце декабря на от лет е. Чехов рассказывал мне о
своем пребывании в Ницце, о М. М. Ковалевском, о консуле Юрасове, давал совет ы
от носит ельно здоровья и, как всегда, уверял, чт о я проживу до глубокой ст арост и, т ак
как я «здоровенный мужчина», и опят ь в кот орый раз уговаривал писат ь ежедневно,
бросит ь «дилет ант ст во», а нужно от носит ься к писанию «проф ессионально»…
И не думал я в т е дни, чт о они — наше последнее свидание.
Часа в чет ыре, а иногда и совсем под ут ро возвращалась Ольга Леонардовна,
пахнущая вином и духами…
— Чт о же т ы не спишь, дуся?.. Тебе вредно. А вы т ут еще, Букишончик, ну конечно, он с
вами не скучал!
Я быст ро вст авал и прощался.
***
Перед Рождест вом мы с Найденовым уехали за границу.
В Ниццу Чехов прислал мне поздравление с Новым годом, но т он письма был
невеселый, он сообщал, чт о его пьеса еще не шла и неизвест но, когда пойдет , а письмо
помечено 8 января. В письме чувст вует ся нежност ь, забот а, спрашивает , чт о я ем?
рекомендует ест ь цыплят и голубей, сокрушает ся, чт о судака Кольбер т ам нет . Кончает :
«Целую вас и обнимаю», а после подписи: «А у нас сегодня солонина и индейка!»
***
В день его ангела была премьера «Вишневого сада», т еат р уст роил ему чест вование,
кот орое его, конечно, очень ут омило. Он не переносил никаких чест вований, ненавидел
быт ь цент ром внимания. Воображаю, сколько пошлост ей ему пришлось т огда
выслушат ь.
-107-
***
Началась Японская война. В письмах она у него не от разилась.
Пят надцат ого ф евраля он уехал опят ь в Ялт у, нарушая запрет Ост роумова.
Перед от ъездом был с женой в Царицыне, смот рел дачу, чт обы в будущем году т ам
поселит ься на всю зиму.
В Ялт е он заст ал брат а Александра с семьей. Его племянник, будущий арт ист ,
вспоминает эт о время. Ант он Павлович был с ним нежен, подарил «Кашт анку» и
«Белолобого», дарил мелкие вещицы со своего ст ола, когда он т ихо сидел в его
кабинет е.
Александр Павлович все время был «т резв, добр, инт ересен, вообще ут ешает меня
своим поведением», — пишет он своей жене.
***
Весной Ольга Леонардовна переменила в Москве кварт иру, сняла в Леонт ьевском
переулке, в доме был лиф т .
В эт у весну 13 апреля он и написал Амф ит еат рову из Ялт ы о моем рассказе
«Чернозем», опубликованном в сборнике «Знания».
Трет ьего мая он в Москве.
Сообщает мат ери: «Всю дорогу нездоровилось», но в Москве «полегчало».
Рассказывают , чт о он по приезде в Москву, на другой день, поехал в Сандуновские
бани и прост удился. В письме к Куприну он сообщает от 5 мая:
«Я приехал в Москву, нездоров!» А 10 мая Гольцеву: «…нездоров, лежу в пост ели,
каждый день ходит докт ор…»
В письме к сест ре от 21 мая сообщает , чт о «т рет ьего дня ни с т ого ни с сего меня
хват ил плеврит … Как бы т о ни было, на 2 июня заказаны билет ы в Шварцвальд…»
Меня всегда мучает вопрос, почему его повезли за границу в т аком сост оянии. Сам он
Телешову сказал: «Еду умират ь». Значит , понимал свое положение. У меня иногда
мелькает мысль, чт о, может быт ь, он не хот ел, чт обы его семья присут ст вовала при его
смерт и, хот ел избавит ь всех своих от т яжелых впечат лений, а пот ому не возражал.
Конечно, порой он надеялся, как большинст во чахот очных, чт о поправит ся.
Замечат ельно, чт о сест ре он ст ал из Москвы писат ь нежнее.
Он и мне в последнем письме, кот орое не попало в собрание его писем, писал в
середине июня, чт о «чувст вую себя недурно, заказал себе белый кост юм…».
Чет верт ого июля 1904 года я поехал верхом в село на почт у, взял т ам газет ы и письма
и завернул к кузнецу перековат ь лошади ногу. Был жаркий и сонный ст епной день, с
т усклым блеском неба, с горячим южным вет ром. Я развернул газет у, сидя на пороге
кузнецовой избы, — и вдруг т очно ледяная брит ва полоснула по сердцу.
***
Смерт ь его ускорила прост уда. После приезда в Москву из Ялт ы он пошел в баню и,
вымывшись, оделся и вышел слишком рано: вст рет ился в предбаннике с Сергеенко и
бежал от него, от его навязчивост и, болт ливост и…
Эт о т от самый Сергеенко, кот орый много лет надоедал Толст ому («Как живет и
работ ает Толст ой») и кот орого Чехов, за его худобу и длинный рост , неизменный
черный кост юм и черные волосы, называл т ак:
— Погребальные дроги ст оймя.
IV
Художест венный т еат р от мет ил пят идесят илет ие со дня рождения Ант она Павловича
лит ерат урным ут ренником, на кот ором выст упал я со своими воспоминаниями. Эт о
-108-
было 17 января 1910 года.
Теат р был переполнен. В лит ерной ложе с правой ст ороны сидели родные Чехова:
мат ь, сест ра, Иван Павлович с семьей, вероят но, и другие брат ья, — не помню.
Мое выст упление вызвало наст оящий вост орг, пот ому чт о я, чит ая наши разговоры с
Ант оном Павловичем, его слова передавал его голосом, его инт онациями, чт о
произвело пот рясающее впечат ление на семью: мат ь и сест ра плакали.
Через несколько дней ко мне приезжали Ст аниславский с Немировичем и предлагали
пост упит ь в их т руппу.
Вскоре после эт ого ут ренника мы были приглашены к Марье Павловне, где были и
Чеховы, живущие в Москве, а среди них и сын Александра Павловича, Михаил, молодой
ученик школы Художест венного т еат ра, поразивший нас т алант ливост ью жест ов: они с
сыном Ивана Павловича, ст удент ом Володей, прощаясь в прихожей; чт о-т о
манипулировали со шляпами т ак забавно, чт о мы из ст оловой, глядя на них, очень
смеялись. Кт о-т о сказал:
— Эт о совершенно по-чеховски! Новое поколение.
А через несколько лет я видел Мишу в Первой ст удии Художест венного т еат ра в
пьесе, переделанной из рассказа Диккенса «Сверчок на печи», и его игра меня
взволновала до слез.
В 1915 году, 14 декабря видел его вт орой раз в «Пот опе»; играл т оже с большим
т алант ом.
Евгения Яковлевна за пят ь лет очень сост арилась. Мы обрадовались друг другу, как
родные. Она всегда меня любила. Ст ала бранит ь Ялт у, с вост оргом вспоминат ь
Московскую губернию:
— Здесь лучше, леса, можно по грибы ходит ь, их т ут много, а т ам чт о… одно море…
И до чего она была очароват ельна в своей наивност и.
***
Ездил я и на от крыт ие «Комнат ы имени Ант она Павловича Чехова» для
т уберкулезного лит ерат ора в санат ории по Николаевской дороге, кажет ся, вблизи
ст анции Крюково, забыл какого докт ора.
Ехал я т уда в вагоне с Иваном Павловичем, его женой, милой женщиной, и сыном.
Иван Павлович напоминал покойного брат а одним жест ом. Он был очень
хозяйст венный человек, сейчас раскрыл погребец, угост ил водочкой и какой-т о
закуской, и мы незамет но доехали до санат ории, где был «пир горой».
***
«Лит ерат урное ханжест во — самое скверное ханжест во», — сказал мне Чехов (писал
он об эт ом и Суворину).
***
От лично писал Горькому: «У вас слишком много определений… понят но, когда я пишу:
„Человек сел на т раву…“ Наоборот , неудобопонят но, если я пишу: „Высокий, узкогрудый,
среднего рост а человек с рыжеват ой бородкой сел на зеленую, еще не измят ую
пешеходами т раву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь…“»
***
Чехов говорил:
«Писат елю надо непременно в себе выработ ат ь зоркого, неугомонного
наблюдат еля… Наст олько, понимает е, выработ ат ь, чт об эт о вошло прямо в
привычку… сделалось как бы вт орой нат урой».
-109-
***
У Чехова каждый год менялось лицо.
***
Благородст во Чехова — цвет ы, живот ные, благородст во людских пост упков.
***
Со всеми он был одинаков, какого бы ранга человек ни был.
***
Всеволод Гаршин, кот орого, несмот ря на крат кое знакомст во, он успел полюбит ь всей
душой, весной 1888 года кончает самоубийст вом.
***
Монгольское у мат ери, и у Николая, и у самого Чехова.
Порт рет ы деда, бабки, от ца, дяди — мужики. Женщины широкоскулы, рт ы без губ, —
монголки. Дед, бабка, мат ь, от ец, дядя Чехова — все мужики, и все широкоскулые.
Прост о ст рашно смот рет ь — особенно проживши больше т ридцат и лет в Европе.
Нижняя челюст ь дяди. Грубост ь поразит ельная. От ец приличнее, но нижняя челюст ь
почт и как у дяди.
***
Ехал из Ельца. Купил на ст анции «Пест рые рассказы» Чехова в 1887 году, чит ал не
от рываясь.
***
Однажды он сказал (по своему обыкновению, внезапно):
— Знает е, какая раз была ист ория со мной?
И, посмот рев некот орое время в лицо мне через плечо, принялся хохот ат ь:
— Понимает е, поднимаюсь я как-т о по главной лест нице московского Благородного
собрания, а у зеркала, спиной ко мне, ст оит Южин-Сумбат ов, держит за пуговицу
Пот апенко и наст ойчиво, даже сквозь зубы, говорит ему: «Да пойми же т ы, чт о т ы
т еперь первый писат ель в России!..» И вдруг видит в зеркале меня, краснеет и
скороговоркой прибавляет , указывая на меня через плечо: «И он…»
***
В его записной книжке ест ь кое-чт о, чт о я слышал от него самого. Он, например, не раз
спрашивал меня, (каждый раз забывая, чт о уже говорил эт о, и каждый раз смеясь от
всей души):
— Послушайт е, а вы знает е т ип т акой дамы, глядя на кот орую всегда думаешь, чт о у
нее под корсажем жабры?
Не раз говорил:
— В природе из мерзкой гусеницы выходит прелест ная бабочка, а вот у людей
наоборот : из прелест ной бабочки выходит мерзкая гусеница…
— Ужасно обедат ь каждый день с человеком, кот орый заикает ся и говорит глупост и…
— Когда бездарная акт риса ест куропат ку, мне жаль куропат ку, кот орая была во ст о
-110-
раз умнее и т алант ливее эт ой акт рисы…
Иногда говорил:
— Писат ель должен быт ь нищим, должен быт ь в т аком положении, чт обы он знал, чт о
помрет с голоду, если не будет писат ь, будет пот акат ь своей лени. Писат елей надо
отдават ь в арест ант ские рот ы и т ам принуждат ь их писат ь карцерами, поркой,
побоями… Ах, как я благодарен судьбе, чт о был в молодост и т ак беден!
Как он восхищался Давыдовой!
— Придет , бывало, к ней Мамин-Сибиряк:
«Александра Аркадьевна, у меня ни копейки, дайт е хот ь пят ьдесят рублей авансу». —
«Хот ь умрит е, милый, не дам. Дам т олько в т ом случае, если согласит есь, чт о я запру
вас сейчас у себя в кабинет е на замок, пришлю вам чернил, перо, бумаги и т ри бут ылки
пива и выпущу т огда, когда вы пост учит е и скажет е мне, чт о у вас гот ов рассказ».
А иногда говорил совсем другое:
— Писат ель должен быт ь баснословно богат , т ак богат , чт обы он мог в любую минут у
от правит ься в пут ешест вие вокруг свет а на собст венной яхт е, снарядит ь экспедицию к
ист окам Нила, Южному полюсу, в Тибет и Аравию, купит ь себе весь Кавказ или
Гималаи… Толст ой говорит , чт о человеку нужно всего т ри аршина земли. Вздор — т ри
аршина земли нужно мерт вому, а живому нужен весь земной шар. И особенно —
писат елю…
***
Замечат ельная ест ь ст рока в его записной книжке:
— Как я буду лежат ь в могиле один, т ак, в сущност и, я и живу один.
***
Про московских «декадент ов», как т огда называли их, он однажды сказал:
— Какие они декадент ы, они здоровеннейшие мужики! Их бы в арест ант ские рот ы
от дат ь…
***
Однажды, он, в небольшой компании близких людей, поехал в Алупку и завт ракал т ам в
рест оране, был весел, много шут ил. Вдруг из сидевших за соседним ст олом поднялся
какой-т о господин с бокалом в руке:
— Господа! Я предлагаю т ост за присут ст вующего среди нас Ант она Павловича,
гордост ь нашей лит ерат уры, певца сумеречных наст роений…
Побледнев, он вст ал и вышел.
***
Я приезжал, и случалось, чт о мы, сидя у него в кабинет е, молчали все ут ро,
просмат ривая газет ы, кот орых он получал множест во. Он говорил: «Давайт е газет ы
чит ат ь и выуживат ь из провинциальной хроники т емы для драм и водевилей».
Иногда он вдруг опускал газет у, сбрасывал пенсне и принимался т ихо и сладко
хохот ат ь.
— Чт о т акое вы прочли?
— Самарский купец Бабкин, — хохоча, от вечал он т онким голосом, — завещал все
свое сост ояние на памят ник Гегелю.
— Вы шут ит е?
— Ей-богу, нет , Гегелю.
А т о, опуская газет у, внезапно спрашивал:
— Чт о вы обо мне будет е писат ь в своих воспоминаниях?
— Эт о вы будет е обо мне писат ь. Вы переживет е меня.
-111-
— Да вы мне в дет и годит есь.
— Все равно. В вас народная кровь.
— А в вас дворянская. Мужики и купцы ст рашно быст ро вырождают ся. Прочт ит е-ка
мою повест ь «Три года». А пот ом вы же здоровеннейший мужчина, т олько худы очень,
как хорошая борзая. Принимайт е аппет ит ные капли и будет е жит ь ст о лет . Я пропишу
вам нынче же, я ведь докт ор. Ко мне сам Никодим Палыч Кондаков обращался, и я его
вылечил. А в воспоминаниях обо мне не пишит е, чт о я был «симпат ичный т алант и
крист альной чист от ы человек».
— Эт о про меня писали, — говорил я, — писали, будт о я симпат ичное дарование.
Он принимался хохот ат ь с т ем мучит ельным удовольст вием, с кот орым он хохот ал
т огда, когда ему чт о-нибудь особенно нравилось.
— Пост ойт е, а как про вас Короленко написал?
— Эт о не Короленко, а Злат оврат ский. Про один из моих первых рассказов. Он
написал, чт о эт от рассказ «сделал бы чест ь и более крупному т алант у».
Он со смехом падал головой на колени, пот ом надевал пенсне и, глядя на меня зорко и
весело, говорил:
— Все-т аки эт о лучше, чем про меня писали. Только вот вам мой совет , — вдруг
прибавлял он, — перест аньт е быт ь дилет ант ом, сделайт есь хот ь немного маст еровым.
Эт о очень скверно, как я должен был писат ь, — из-за куска хлеба, но в некот орой мере
обязат ельно надо быт ь маст еровым, а не ждат ь все время вдохновенья. Пот ом,
помолчав:
— А Короленке надо жене изменит ь, обязат ельно, чт обы начат ь лучше писат ь. А т о
он чересчур благороден. Помнит е, как вы мне рассказывали, чт о он до слез восхищался
однажды ст ихами в «Русском богат ст ве» какого-т о Вербова или Вет кова, где
описывались «волки реакции», обст упившие певца, народного поэт а, в поле, в ст рашную
мет ель, и т о, как он звучно ударил по ст рунам лиры, чт о волки в ст рахе разбежались?
Эт о вы правду рассказывали?
— Чест ное слово, правду.
— А кст ат и, вы знает е, чт о в Перми все извозчики похожи на Добролюбова?
— Вы не любит е Добролюбова?
— Нет , люблю. Эт о же порядочные были люди. Не т о чт о Скабичевский, кот орый писал,
чт о я умру под забором от пьянст ва, т ак как у меня «искры божьей нет ».
— Вы знает е, — говорил я, — мне Скабичевский сказал однажды, чт о он за всю свою
жизнь не видал, как раст ет рожь, и ни с одним мужиком не разговаривал.
— Ну, вот , вот , а всю жизнь про народ и про рассказы из народного быт а писал!
***
Необыкновенно радовался он однажды, когда я рассказал ему, чт о наш сельский
дьякон до крупинки съел как-т о на именинах моего от ца ф унт а два икры. Эт ой ист орией
он начал свою повест ь «В овраге».
Он любил повт орят ь, чт о если человек не работ ает , не живет пост оянно в
художест венной ат мосф ере, т о, будь он хот ь Соломон премудрый, все будет
чувст воват ь себя пуст ым, бездарным.
***
Иногда вынимал из ст ола свою записную книжку и, подняв лицо и блест я ст еклами
пенсне, мот ал ею в воздухе:
— Ровно ст о сюжет ов! Да-а, милсдарь! Не вам, молодым, чет а! Работ ники! Хот ит е,
парочку продам!
Иногда он разрешал себе вечерние прогулки. Раз возвращаемся с т акой прогулки уже
поздно. Он очень уст ал, идет через силу, — за последние дни много смочил плат ков
кровью, — молчит , прикрывает глаза. Проходим мимо балкона, за парусиной кот орого
свет и силуэт ы женщин. И вдруг он от крывает глаза и очень громко говорит :
— А слыхали? Какой ужас! Бунина убили! В Аут ке, у одной т ат арки!
-112-
Я ост анавливаюсь от изумления, а он быст ро шепчет :
— Молчит е! Завт ра вся Ялт а будет говорит ь об убийст ве Бунина!
***
Один писат ель жаловался: «До слез ст ыдно, как слабо, плохо начал я писат ь!»
— Ах, чт о вы, чт о вы! — воскликнул он. — Эт о же чудесно — плохо начат ь! Поймит е
же, чт о, если у начинающего писат еля сразу выходит все чест ь чест ью, ему крышка,
пиши пропало!
И горячо ст ал доказыват ь, чт о рано и быст ро созревают т олько люди способные, т о
ест ь неоригинальные, т алант а, в сущност и, лишенные, пот ому чт о способност ь
равняет ся умению приспособлят ься и «живет она легко», а т алант мучит ся, ища
проявления себя.
V
Однажды, чит ая газет ы, он поднял лицо и, не спеша, без инт онации сказал:
— Все время т ак: Короленко и Чехов, Пот апенко и Чехов, Горький и Чехов.
***
Теперь он выделился. Но, думает ся, и до сих пор не понят как следует : слишком
своеобразный, сложный был человек.
***
— На одного умного полагает ся т ысяча глупых, на одно умное слово приходит ся
т ысяча глупых, и эт а т ысяча заглушает . (Из записной книжки Чехова).
Его заглушали долго. До «Мужиков», далеко не лучшей его вещи, большая публика
охот но чит ала его; но для нее он был т олько занят ный рассказчик, авт ор «Винт а»,
«Жалобной книги»… Люди «идейные» инт ересовались им, в общем, мало: признавали
его т алант ливост ь, но серьезно на него не смот рели, — помню, как некот орые из них
искренне хохот али надо мной, юнцом, когда я осмеливался сравниват ь его с Гаршиным,
Короленко, а были и т акие, кот орые говорили, чт о и чит ат ь никогда не ст анут человека,
начавшего писат ь под именем Чехонт е: «Нельзя предст авит ь себе, — говорили они, —
чт обы Толст ой или Тургенев решились заменит ь свое имя т акой пошлой кличкой».
Наст оящая слава пришла к нему т олько с пост ановкой его пьес в Художест венном
т еат ре. И, должно быт ь, эт о было для него не менее обидно, чем т о, чт о т олько после
«Мужиков» заговорили о нем: ведь и пьесы его далеко не лучшее из написанного им, а
кроме т ого, Эт о ведь значило, чт о внимание к нему привлек т еат р, т о, чт о т ысячу раз
повт орялось его имя на аф ишах, чт о запомнились: «двадцат ь два несчаст ья»,
«глубокоуважаемый шкап», «человека забыли»…
***
Долго иначе не называли его, как «хмурым» писат елем, «певцом сумеречных
наст роений», «больным т алант ом», человеком, смот рящим на все безнадежно и
равнодушно.
Теперь гнут палку в другую ст орону. «Чеховская нежност ь, груст ь, т еплот а»,
«чеховская любовь к человеку»… Воображаю, чт о чувст вовал бы он сам, чит ая про
свою «нежност ь»! Еще более были бы прот ивны ему «т еплот а», «груст ь».
Говоря о нем, даже т алант ливые люди берут неверный т он. Например, Елпат ьевский:
«…вст речал у Чехова людей добрых и мягких, нет ребоват ельных и неповелит ельных, и
его влекло к т аким людям… Его всегда влекли к себе т ихие долины с их мглой,
т уманными мечт ами и т ихими слезами…»
-113-
Чт о за вздор! Чехова влекли сильные и умные люди, возьмем хот я бы Суворина, ни с
кем он не был т ак от кровенен, как с ним, очень любил его общест во, никому он т ак
много и от кровенно не писал!
Короленко характ еризует его т алант т акими жалкими словами, как «прост от а» и
«задушевност ь», приписывает ему «печаль о призраках». <…>
***
Курдюмов характ еризует Чехова как очень скромного человека, я с эт им не согласен.
Он знал себе цену, но эт ого не показывал. Не согласен, чт о он очень скрыт ен. А его
письма к Суворину? В них он очень от кровенен. Скрыт ный человек со всеми скрыт ен.
Чехов не болт лив, и он должен был очень любит ь человека, чт обы говорит ь ему о
своем.
***
<…> «В овраге» — одно из самых замечат ельных произведений не т олько Чехова, но
во всей всемирной лит ерат уре — говорю я.
***
Курдюмов счит ает «Три сест ры», «Дядя Ваня», «Вишневый сад» лучшими пьесами
Чехова. Я не согласен: лучшая «Чайка», единст венная. Но все же я неправильно писал о
его пьесах. Прав Курдюмов, когда говорит , чт о «главное невидимо дейст вующее лицо в
чеховских пьесах, как и во многих других его произведениях, — беспощадно уходящее
время». <…>
***
Гиппиус… уверяет , чт о С. Андреевский сказал про Чехова:
«Нормальный человек и нормальный прекрасный писат ель своего момент а».
И Гиппиус с радост ью подхват ила: «Да, именно — момент а». Времени у Чехова нет , а
«момент » очень ест ь.
Боже, до чего некот орые люди лишены непосредст венного чувст ва жизни!
Эт о Чехов родился сорокалет ним! Эт о у Чехова не было возраст а?
Чехов гимназист , Чехов ст удент и сот рудник юморист ических журналов, Чехов врач во
вт орой половине восьмидесят ых годов, Чехов в первой половине девяност ых годов, в
год Сахалина, и зат ем во вт орой и, наконец, в начале двадцат ого века, да эт о шест ь
разных Чеховых!!
Взят ь хот я бы его порт рет ы.
***
И каким он был т онким поэт ом! [25] <…>
***
И как Гиппиус ошиблась: у Чехова не т олько был «момент », но ест ь и «время». До сих
пор его чит ают и перечит ывают , как наст оящего поэт а.
***
Далее она пишет : «слово „нормальный“ — т очно для Чехова придумано. У него и
наружност ь „нормальная“. <…> Нормальный провинциальный докт ор.<…> Имел т онкую
-114-
наблюдат ельност ь в своем пределе — и грубоват ые манеры, чт о т оже было
нормально».
Грубоват ых манер я у Чехова никогда не наблюдал, впрочем, я в т у пору с ним не был
знаком, значит , и в эт ом от ношении он изменился.
***
«Даже болезнь его была какая-т о „нормальная“, — пишет Гиппиус, — и никт о себе не
предст авит , чт обы Чехов, как Дост оевский или князь Мышкин, повалился перед
невест ой в припадке „священной“ эпилепсии, опрокинув дорогую вазу». «Или — как
Гоголь, пост ился бы десят ь дней, сжег „Чайку“, „Вишневый сад“, „Трех сест ер“ и лишь
пот ом умер».
Но ведь не один Чехов не сжигал своих произведений, Пушкин т оже не сжигал, да и
другие писат ели вплот ь до Гиппиус не сжигали, и винит ь Чехова за т о, чт о у него не было
эпилепсии, психической болезни, более чем ст ранно, говоря мягко.
***
Разве при его сост оянии здоровья нормально было предпринимат ь пут ешест вие на
Сахалин? Разве нормально было т ак легкомысленно от носит ься к своему
кровохарканью, как он от носился с 1884 года, а в 1897 году, несмот ря на болезнь,
поехал в Москву, чт обы повидат ься с Л. А. Авиловой?..
Гиппиус уверяет , чт о Чехов «нормально» ухаживал за женщиной, если она ему
нравит ся.
Гиппиус находит , чт о и женит ьба его была нормальна. А я нахожу, чт о эт о было
медленным самоубийст вом: жизнь с женой при его болезни — част ые разлуки, вечное
волнение уже за двоих — Ольга Леонардовна была два раза при смерт и в т ечение т рех
лет брачной жизни, — а его вечное ст ремление куда-т о ехат ь при его болезни. Даже во
время Японской войны на Дальний Вост ок — и не корреспондент ом, а врачом!
***
Далее:
«Чехов, уже по одной цельност и своей, — человек замечат ельный. Он, конечно,
близок и нужен душам, т ягот еющим к „норме“, и к ст ат ике, но бессловесным».
<…>
Я уже от мечал, чт о, несмот ря на т о, чт о, по мнению Гиппиус, Чехов был человек
«момент а», его чит ают не т олько «души, т ягот еющие к норме», его чит ают всякие души,
положит ельно весь мир. Она совершенно не поняла Чехова не т олько как писат еля, а и
как человека, ей казалось, чт о Чехову Ит алия совсем не понравилась, — не буду на эт ом
ост анавливат ься, т ак как об эт ом он очень много писал своим родным и друзьям.
Видимо, он нарочно при Мережковских был сдержан, говорил пуст яки, его раздражали
вост орги их, особенно «мадам Мережковской», кот орая ему, видимо, не нравилась, и
она не прост ила ему его равнодушия не к Ит алии, а к себе.
И гораздо меньше изменялись на своем пут и лит ерат урном и жизненном
Мережковские, чем Чехов, эт о у них не было «возраст а», эт о они родились почт и т акими
же, как и умерли! <…>
***
Такого, как Чехов, писат еля еще никогда не было!
Поездка на Сахалин, книга о нем, работ а во время голода и во время холеры,
врачебная практ ика, пост ройка школ, уст ройст во т аганрогской библиот еки, забот ы о
пост ановке памят ника Пет ру в родном городе — и все эт о в т ечение семи лет при
развивающейся смерт ельной болезни!
-115-
А его упрекали в беспринципност и! Ибо он не принадлежал ни к какой парт ии и
превыше всего ст авил т ворческую свободу, чт о ему не прощалось, не прощалось долго.
VI
— Была ли в его жизни хот ь одна большая любовь? — Думаю, чт о нет .
«Любовь, — писал он в своей записной книжке, — эт о или ост ат ок чего-т о
вырождающегося, бывшего когда-т о громадным, или же эт о част ь т ого, чт о в будущем
разовьет ся в нечт о громадное, в наст оящем же оно не удовлет воряет , дает гораздо
меньше, чем ждешь».
....................
Нет , была. К Авиловой.
***
Воспоминания Авиловой, написанные с большим блеском, волнением, редкой
т алант ливост ью и необыкновенным т акт ом, были для меня от крыт ием.
Я хорошо знал Лидию Алексеевну, от личит ельными черт ами кот орой были
правдивост ь, ум, т алант ливост ь, заст енчивост ь и редкое чувст во юмора даже над
самой собой.
Прочт я ее воспоминания, я и на Чехова взглянул иначе, кое-чт о по-новому мне в нем
приот крылось.
Я и не подозревал о т ех от ношениях, какие сущест вовали между ними.
***
А ведь до сих пор многие думают , чт о Чехов никогда не испыт ал большого чувст ва.
Так думал когда-т о и я.
Теперь же я т вердо скажу: испыт ал! Испыт ал к Лидии Алексеевне Авиловой.
***
Чувст вую, чт о некот орые спросят : а можно ли всецело доверят ь ее воспоминаниям?
Лидия Алексеевна была необыкновенно правдива. Она не скрыла даже т ех
от рицат ельных замечаний, кот орые делал Чехов по поводу ее писаний, как и замечаний
о ней самой. Редкая женщина!
***
А сколько лет она молчала. Ни одним словом не намекнула при жизни (ведь я с ней
вст речался) о своей любви.
Ее воспоминания напечат аны через десят ь лет после ее смерт и. <…>
***
В ней все было очароват ельно: голос, некот орая заст енчивост ь, взгляд чудесных
серо-голубых глаз…
И как хороша была она в т рауре, по ее рано умершему развязному мужу, всегда с
прот ивной насмешливост ью от носившемуся к ее лит ерат урным писаниям.
— Ну, мат ь, пора в пост ель, довольно т воего «т ворчест ва»!
И она очень смущалась эт им «т ворчест вом», — как, например, чудесно рассказывала о
своем первом посещении «Вест ника Европы»…
Для меня целоват ь ее нежную благородную руку было всегда ист инным счаст ьем.
А вся жизнь ее поист ине глубокой любви к Чехову, т рагической даже и по…
-116-
***
Авилова (в девичест ве Ст рахова, родная сест ра т олст овца), была как раз одна из т ех,
чт о т ак любил Чехов, упот реблявший для них слово, мне всегда неприят ное:
«Роскошная женщина». Таких обычно называют «русскими красавицами», «кровь с
молоком» (выражение для меня несносное, ибо чт о может быт ь хуже эт ой смеси —
«кровь и молоко»?). И когда говорят т ак: «русская красавица» — чаще всего от носят
т аких женщин к купеческой красот е. Но у Авиловой не было ничего купеческого: был
высокий рост , прекрасная женст венност ь, сложение, прекрасная русая коса, но все
прочее никак не купеческое, а породист ое, барское. Я знал ее еще в молодост и (хот я
уже и т огда было у нее т рое дет ей) и всегда восхищался ею (при всей моей склонност и к
другому т ипу: смуглому, худому, азиат скому).
***
Я любил с ней разговариват ь, как с редкой женщиной, в ней было много юмора даже
над самой собой, суждения ее были умны, в людях она разбиралась хорошо. И при всем
эт ом она была очень заст енчива, легко раст еривалась, краснела…
Например, с непередаваемым юмором необыкновенно весело рассказывала она о
своем первом посещении редакции т олст ого журнала «Вест ник Европы».
«Наконец после долгих колебаний я собралась с духом и понесла свой рассказ
редакт ору Ст асюлевичу. И, как на грех, дверь от крывает мне он сам. Я т ак оробела, чт о
начала, не поздоровавшись, бормот ат ь: „Вот … я… я Мат вей… Ст асюлей Мат вееви…
Михаил Ст ясюлевич… Я пот ому… хочу предложит ь вам себя…“ Тут я уже т ак
запут алась, чт о, не отдав рукописи, выскочила, как угорелая на улицу… Он, вероят но,
принял меня за сумасшедшую…» <…>
***
Да, с воспоминаниями Авиловой биограф ам Чехова придет ся серьезно счит ат ься. <…
>
***
И до чего все было сложно. Разве можно после опубликования воспоминаний
Авиловой серьезно говорит ь о Мизиновой. <…>
***
Да, одиночест во его было велико. Он знал все о своей болезни, любил Авилову,
боялся за нее; любя, оберегал ее, не хот ел разрушат ь семью, зная, какая она мат ь. <…>
VII
После нашего от ъезда из Москвы мы не имели сведений о судьбе Лидии Алексеевны
Авиловой. В 1922 году, когда мы жили в Париже, в середине ноября, пришло письмо из
Чехословакии. Взглянув на последнюю ст раницу, я увидел подпись: Л. Авилова. Ст ранно
было т о, чт о письмо было от правлено по адресу, по кот орому обычно нам писали из
России родные. В т е годы мы жили почт и исключит ельно т ем, чт о происходило в России,
в вечном волнении за судьбу родных и близких. Ее письмо мы чит али, волнуясь. <…>
***
В Чехословакию Лидия Алексеевна приехала к своей больной дочери, вот к т ой
-117-
Ниночке, кот орая очаровала меня в Москве, кот орая когда-т о, будучи ребенком, сидела
на коленях у Ант она Павловича во время последнего свидания на вокзале.
***
Мне ничего не извест но о судьбе Авиловой после возвращения ее в Россию. Переписка
наша прекрат илась.
В примечаниях, приложенных к сборнику воспоминаний современников о Чехове,
крат ко сказано:
Авилова Лидия Алексеевна (1865–1942). <…>
Из части второй
I
В 1905 году, с конца сент ября и до 18 окт ября, я в последний раз гост ил в опуст евшем,
бесконечно груст ном ялт инском доме Чехова, жил с Марьей Павловной и «мамашей»,
Евгенией Яковлевной. Дни ст ояли серенькие, сонные, жизнь наша шла ровно,
однообразно — и очень нелегко для меня: все вокруг — и в саду, и в доме, и в его
кабинет е, — было, как при нем, а его уже не было! Но нелегко было и решит ься уехат ь,
прерват ь эт у жизнь. Слишком жаль было ост авлят ь в полном одиночест ве эт их двух
женщин, несчаст ных сугубо в силу чеховской выдержки, душевной скрыт ност и; част о я
видел их слезы, но безмолвно, т от час преодолеваемые; единст венное, чт о они
позволяли себе, были просьбы ко мне побыт ь с ними подольше: «Помнит е, как Ант оша
любил, когда вы бывали или гост или у нас!» Да и мне самому было т рудно покинут ь эт от
уже ст авший чут ь ли не родным для меня дом, — а я уже чувст вовал, чт о больше
никогда не вернусь в него, — эт от кабинет , где особенно все ост алось, как было при нем:
его письменный ст ол со множест вом всяких безделушек купленных им по пут и с
Сахалина, в Коломбо, безделушек милых, изящных, но всегда дививших меня, — я бы
ст роки не мог написат ь среди них, — его узенькая, белая, опрят ная, как у девушки,
спальня, в кот орую всегда от ворена была дверь из кабинет а. А в кабинет е, в нише с
диваном (сзади кресла перед письменным ст олом), в кот орой он любил сидет ь, когда
чт о-нибудь чит ал, лежало «Воскресение» Толст ого, и я все вспоминал, как он ездил к
Толст ому, когда Толст ой лежал больной в Крыму, на даче Паниной.
***
Всегда было много крикливых людей, т еперь их особенно много. А он был из т ех, о ком
сказал Саади: «Тот , у кого в кармане склянка с мускусом, не кричит о т ом на всех
перекрест ках: за него говорит аромат мускуса…» Я писал, чт о никогда ни с кем не был он
дружен, близок по-наст оящему. Теперь эт о подт верждает ся.
***
Если случалось, чт о бездарный человек пускался при нем кого-нибудь
характ еризоват ь или копироват ь, он не знал, куда глаза спрят ат ь от ст ыда за эт ого
человека. Чт о же чувст вовал бы он, чит ая про свою «нежност ь»! Очень редко и очень
ост орожно следует упот реблят ь эт о слово, говоря о нем. Еще более были бы прот ивны
ему эт и «т еплот а и груст ь». А ведь идут еще дальше: его, воплощенную сдержанност ь,
т вердост ь и ясност ь, сравнивают иногда с Коммиссаржевской!
***
Может быт ь, в силу эт ой ненавист и к «высоким» словам, к т ак называемым
-118-
поэт ическим красот ам, к неост орожному обращению со словом, свойст венному многим
ст ихот ворцам, а т еперешним в особенност и, т ак редко удовлет ворялся он ст ихами. Как
вост орженно говорил о лермонт овском «Парусе»!
— Эт о ст оит всего Брюсова и Урениуса со всеми их пот рохами, — сказал он однажды.
— Какого Урениуса? — спросил я.
— А разве нет т акого поэт а?
— Нет .
— Ну, Упрудиуса, — сказал он серьезно. — Вот им бы в Одессе жит ь. Там думают , чт о
самое поэт ическое мест о в мире — Николаевский бульвар: и море, и каф е, и музыка, и
все удобст ва, — каждую минут у сапоги можно почист ит ь.
***
Вспоминаю с великим удовольст вием еще т о, чт о он т ерпет ь не мог т аких слов, как
«красиво», «сочно», «красочно».
— Хорошо у Полонского сказано, — говорил я, — «красиво — уж не красот а».
— Чудесно! — соглашался он. — А «красочно» — ведь они же не знают , чт о у
художников эт о бранное слово!
И порою, смеясь, ут верждал, чт о одно из лучших ст ихот ворений начала двадцат ого
века написано на ст ене его ялт инского дома Гиляровским:
Край, друзья, у вас премилый,
Наслаждайся и гуляй:
Шарик, Тузик косорылый
И какой-т о Бакакай.
Предст авит ели т ого «нового» искусст ва, кот орое т ак хорошо назвал «пересоленной
карикат урой на глупост ь» Толст ой, смешны и прот ивны были ему. Да и мог ли он,
воплощенное чувст во меры, благородст ва, человек высшей прост от ы, высшего
художест венного целомудрия, не возмущат ься эт ими пересоленными карикат урами на
глупост ь, и на величайшую вычурност ь, и на величайшее бесст ыдст во, и на неизменную
лживост ь!
Он умер не вовремя. Будь жив он, может быт ь, все-т аки не дошла бы русская
лит ерат ура до т акой пошлост и, до т акого падения, до изломавшихся прозаиков, до
косноязычных ст ихот ворцев, кричавших на весь кабак о собст венной гениальност и…
***
Выдумывание художест венных подробност ей и сближало нас, может быт ь, больше
всего. Он был жаден до них необыкновенно, он мог два-т ри дня подряд повт орят ь с
восхищением удачную художест венную черт у, и уже по одному эт ому не забуду я его
никогда, всегда буду чувст воват ь боль, чт о его нет .
***
Раз он купил книжечку, сост авленную из некот орых произведений моих и Андреева, с
пышным заглавием «Восходящие звезды» и с нашими порт рет ами на обложке, — ездил
на набережную и возврат ился уст алый, с зелено-серым лицом с пепельными губами, но с
улыбкой на них и с зат аенным блеском в глазах, в т ом внут реннем возбуждении,
кот орое вспыхивало в нем порою по самому ничт ожному поводу и держалось долго,
означая, чт о эт от ничт ожный повод был т олчком для т ворческой игры его мысли,
пробудил т ого Чехова, кот орый когда-т о сказал в молодом задоре Короленке: «Хот ит е,
напишу рассказ вот про эт у пепельницу?» И как молодо хохот ал он в эт от день,
ф ант азируя, с каким благоговением могут чит ат ь эт у книжечку где-нибудь в Мариуполе,
Бердянске, и глядя т о на мой порт рет , — я вышел щеголеват ым брюнет ом, — т о на
-119-
порт рет Андреева в поддевке:
— Эт о ф ранцузский депут ат Букишон, а эт о казак Ашинов.
***
— Ах, с какой чепухи я начал. Боже мой, с какой чепухи! — говорил он.
Если бы он даже ничего не написал, кроме «Скоропост ижной конской смерт и» или
«Романа с конт рабасом», т о и т огда можно было бы сказат ь, чт о в русской лит ерат уре
блеснул и исчез удивит ельный ум, пот ому чт о ведь выдумыват ь и умет ь сказат ь
хорошую нелепост ь, хорошую шут ку могут т олько очень умные люди, т е, у кот орых ум
«по всем жилушкам переливает ся». И сам он чрезвычайно ценил эт от т алант , т алант
шут ки, и т ех, кт о быст ро улавливают шут ку.
— Да-с, эт о уж вернейший признак: не понимает человек шут ки, пиши пропало!
— А чаще всего, — сказал я однажды, — ст радают эт им женщины. Кажись, и умна, а не
понимает !
— Ах, да, да. И знает е: эт о уже не наст оящий ум, будь человек хот ь семи пядей во лбу.
***
«В жизни все прост о», — обыкновенно говорил он, бракуя в лит ерат уре все нарочит ое,
искусно скомпанованное, рассчит анное на т о, чт обы удивит ь чит ат еля. <…>
***
Чехову не нравился его успех. Он боялся своей славы, боялся ст ат ь «модным
писат елем». <…>
***
Во всем, чт о от носилось к т руду, он был суров, непримирим: как беспощадно от чит ал
он Лику Мизинову, когда она, взявшись за перевод, не выполнила работ ы. <…>
***
…Удивит ельно знал он женское сердце, т онко и сильно чувст вовал женст венност ь,
среди образов, рождавшихся в его мечт е, ест ь образы пленит ельные, много было
любивших его, и редко кт о умел т ак, как он, говорит ь с женщинами, т рогат ь их, входит ь с
ними в душевную близост ь…
***
Очень зоркие глаза дал ему бог!
***
Из Воронежа родит ели увезли меня в свое орловское имение. Вот с эт ой поры я и
начинаю помнит ь себя. Там прошло мое дет ст во, от рочест во.
В т е годы уже завершалось пресловут ое дворянское «оскудение», — под т аким
заглавием написал когда-т о свою извест ную книгу ныне забыт ый Терпигорев-Ат ава.
После него называли последним из т ех, кот орые «воспевали» погибающие дворянские
гнезда, меня, а зат ем «воспел» погибшую красот у «вишневых садов» Чехов, имевший
весьма малое предст авление о дворянах, помещиках, о дворянских усадьбах, о их
садах, но еще и т еперь чут ь не всех поголовно пленяющий мнимой красот ой своего
«Вишневого сада». Я Чехова за т о очень многое, ист инно прекрасное, чт о дал он,
-120-
причисляю к самым замечат ельным русским писат елям, но пьес его не люблю, мне т ут
даже неловко за него, неприят но вспоминат ь эт ого знаменит ого дядю Ваню, докт ора
Аст рова, кот орый все долбит ни к селу ни к городу чт о-т о о необходимост и насаждения
лесов, какого-т о Гаева, будт о бы ужасного арист ократ а, для изображения
арист ократ изма кот орого Ст аниславский все время с прот ивной изысканност ью чист ил
ногт и носовым бат ист овым плат очком, — уж не говорю про помещика с ф амилией
прямо из Гоголя: Симеонов-Пищик. Я рос именно в «оскудевшем» дворянском гнезде.
Эт о было глухое ст епное помест ье, но с большим садом, т олько не вишневым, конечно,
ибо, вопреки Чехову, нигде не было в России садов сплошь вишневых: в помещичьих
садах бывали т олько части садов, иногда даже очень прост ранные, где росли вишни, и
нигде эт и част и не могли быт ь, опят ь-т аки вопреки Чехову, как раз возле господского
дома, и ничего чудесного не было и нет в вишневых деревьях, совсем некрасивых, как
извест но, корявых, с мелкой лист вой, с мелкими цвет очками в пору цвет ения (вовсе не
похожими на т о, чт о т ак крупно, роскошно цвет ет как раз под самыми окнами
господского дома в Художест венном т еат ре); совсем невероят но к т ому же, чт о
Лопахин приказал рубит ь эт и доходные деревья с т аким глупым нет ерпением, не давши
их бывшей владелице даже выехат ь из дому: рубит ь т ак поспешно понадобилось
Лопахину, очевидно, лишь зат ем, чт о Чехов хот ел дат ь возможност ь зрит елям
Художест венного т еат ра услыхат ь ст ук т опоров, воочию увидет ь гибель дворянской
жизни, а Фирсу сказат ь под занавес: «Человека забыли…» Эт от Фирс довольно
правдоподобен, но единст венно пот ому, чт о т ип ст арого барского слуги уже ст о раз был
написан до Чехова. Ост альное, повт оряю, прост о несносно. Гаев, подобно т ому как эт о
делают некот орые персонажи и в других пьесах Чехова, пост оянно бормочет среди
разговора с кем-нибудь чепуху, будт о бы играя на бильярде: «Желт ого в середину…
Дуплет в угол…» Раневская, будт о бы помещица и будт о бы парижанка, т о и дело
ист ерически плачет и смеет ся: «Какой изумит ельный сад! Белые массы цвет ов, голубое
небо! Дет ская! Милая моя, прекрасная комнат а! (плачет ). Шкапик мой родной! (целует
шкап). Ст олик мой! О, мое дет ст во, чист от а моя! (смеет ся от радост и). Белый, весь
белый сад мой!» Дальше, — т очно совсем из «Дяди Вани», — ист ерика Ани: «Мама,
мама, т ы плачешь? Милая, добрая, хорошая моя мама, моя прекрасная, я люблю т ебя…
я благословляю т ебя! Вишневый сад продан, но не плачь, мама! Мы насадим новый сад,
роскошнее эт ого, и радост ь, т ихая, глубокая радост ь опуст ит ся на т вою душу, как
солнце в вечерний час, и т ы улыбнешься, мама!» А рядом со всем эт им ст удент
Троф имов, в некот ором роде «Буревест ник»: «Вперед! — восклицает он. — Мы идем
неудержимо к яркой звезде, кот орая горит т ам, вдали! Вперед! Не от ст авай, друзья!»
Раневская, Нина Заречная… Даже и эт о: подобные ф амилии придумывают себе
провинциальные акт рисы. <…>
***
Печат ат ься я начал в конце восьмидесят ых годов. Так называемые декадент ы и
символист ы, появившиеся через несколько лет после т ого, ут верждали, чт о в т е годы
русская лит ерат ура «зашла в т упик», ст ала чахнут ь и серет ь, ничего не знала, кроме
реализма, прот окольного описания дейст вит ельност и… Но давно ли перед т ем
появились, например, «Брат ья Карамазовы», «Клара Милич», «Песнь т оржест вующей
любви»? Так ли уж реалист ичны были печат авшиеся т огда «Вечерние огни» Фет а, ст ихи
В. Соловьева? Можно ли назват ь серыми появлявшиеся в т у пору лучшие вещи Лескова,
не говоря уже о Толст ом, о его изумит ельных, несравненных «народных» сказках, о
«Смерт и Ивана Ильича», «Крейцеровой сонат е»? И т ак ли уж были не новы — и по духу
и по ф орме — как раз в т о время выст упившие Гаршин, Чехов?
***
«Тайный рыцарь, Кормщик, Зеленая звезда»… Тогда и заглавия книг всех эт их рыцарей
и кормщиков были не менее удивит ельны: «Снежная маска», «Кубок мет елей», «Змеиные
цвет ы»… Тогда, кроме т ого, ст авили их, эт и заглавия, непременно на самом верху
-121-
обложки в углу слева. И помню, как однажды Чехов, посмот рев на т акую обложку, вдруг
радост но захохот ал и сказал:
— Эт о для косых!
***
Мне Чехов говорил о «декадент ах» не т олько как о жуликах.
— Какие они декадент ы! — говорил он. — Они здоровеннейшие мужики, их бы в
арест ант ские рот ы от дат ь…
Правда — почт и все были «жулики» и «здоровеннейшие мужики», но нельзя сказат ь,
чт о здоровые, нормальные. Силы (да и лит ерат урные способност и) у «декадент ов»
времени Чехова и у т ех, чт о увеличили их число и славились впоследст вии, называясь
уже не декадент ами и не символист ами, а ф ут урист ами, мист ическими анархист ами,
аргонавт ами, равно как и у прочих, — у Горького, Андреева, позднее, например, у
т щедушного, дохлого от болезней Арцыбашева или у Кузьмина с его полуголым черепом
и гробовым лицом, раскрашенным, как т руп прост ит ут ки, — были и впрямь велики, но
т аковы, какими обладают ист ерики, юроды, помешанные: ибо кт о же из них мог
назват ься здоровым в обычном смысле эт ого слова? Все они были хит ры, от лично
знали, чт о пот ребно для привлечения к себе внимания, но ведь обладает всеми эт ими
качест вами и большинст во ист ериков, юродов, помешанных. И вот : какое удивит ельное
скопление нездоровых, ненормальных в т ой или иной ф орме, в т ой или иной ст епени
было еще при Чехове и как все росло оно в последующие годы! Чахот очная и совсем
недаром писавшая от мужского имени Гиппиус, одержимый манией величия Брюсов,
авт ор «Тихих мальчиков», пот ом «Мелкого беса», иначе говоря пат ологического
Передонова, певец смерт и и «от ца» своего дьявола, каменно-неподвижный и
молчаливый Сологуб, — «кирпич в сюрт уке», по определению Розанова, буйный
«мист ический анархист » Чулков, исст упленный Волынский, малорослый и ст рашный
своей огромной головой и ст оячими черными глазами Минский.
***
Многим эт о покажет ся очень ст ранным, но эт о т ак: он не любил акт рис и акт еров,
говорил о них т ак:
— На семьдесят пят ь лет от ст али в развит ии от русского общест ва. Пошлые, насквозь
прожженные самолюбием люди. Вот , например, вспоминаю Соловцова…
— Позвольт е, — говорю я, — а помнит е т елеграмму, кот орую вы от правили
Соловцовскому т еат ру после его смерт и?
— Мало ли чт о приходит ся писат ь в письмах, т елеграммах. Мало ли чт о и про чт о
говоришь иногда, чт обы не обижат ь…
И, помолчав, с новым смехом:
— И про Художест венный т еат р…
В девяност о девят ом году весной иду как-т о в Ялт е по набережной и вижу: навст речу
идет с кем-т о Чехов, закрывает ся газет ой, не т о от солнца, не т о от эт ого кого-т о,
идущего рядом с ним, чт о-т о басом гудящего и все время высоко взмахивающего руками
из своей крылат ки. Здороваюсь с Чеховым, он говорит : «Познакомьт есь, Горький».
Знакомлюсь, гляжу и убеждаюсь, чт о в Полт аве описывали его правильно: и крылат ка, и
вот эт акая шляпа, и дубинка. Под крылат кой желт ая шелковая рубаха, подпоясанная
длинным и т олст ым шелковым жгут ом кремового цвет а, вышит ая разноцвет ными
шелками по подолу и ворот у. Только не дет ина и не ражий, а прост о высокий и
несколько сут улый, рыжий парень с зеленоват ыми глазками, с ут иным носом в
веснушках, с широкими ноздрями и желт ыми усиками, кот орые он, покашливая, все
поглаживает большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит . Пошли дальше,
он закурил, крепко зат янулся и т от час же опят ь загудел и ст ал взмахиват ь руками.
Быст ро выкурив папиросу, пуст ил в ее мундшт ук слюны, чт обы загасит ь окурок, бросил
его и продолжал говорит ь, изредка быст ро взглядывая на Чехова, ст араясь уловит ь его
впечат ление. Говорил он громко, якобы от всей души, с жаром, и все образами, и все с
-122-
героическими восклицаниями, нарочит о грубоват ыми, первобыт ными. Эт о был
бесконечно длинный и бесконечно скучный рассказ о каких-т о волжских богачах из
купцов и мужиков, — скучный прежде всего по своему однообразию гиперболичност и, —
все эт и богачи были совершенно былинные исполины, — а кроме т ого, и по
неумеренност и образност и и паф оса. Чехов почт и не слушал. Но Горький все говорил и
говорил…
Чут ь не в т от же день между нами возникло чт о-т о вроде дружеского сближения, с его
ст ороны несколько сент имент ального, с каким-т о заст енчивым восхищением мною:
— Вы же последний писат ель от дворянст ва, т ой культ уры, кот орая дала миру
Пушкина и Толст ого!
В т от же день, как т олько Чехов взял извозчика и поехал к себе в Аут ку, Горький
позвал меня зайт и к нему на Виноградскую улицу, где он снимал у кого-т о комнат у,
показал мне, морща нос, неловко улыбаясь счаст ливой, комически-глупой улыбкой,
карт очку своей жены с т олст ым, живоглазым ребенком на руках, пот ом кусок шелка
голубенького цвет а и сказал с эт ими гримасами:
— Эт о, понимает е, я на коф т очку ей купил… эт ой самой женщине… Подарок везу…
Теперь эт о был совсем другой человек, чем на набережной, при Чехове: милый,
шут ливо-ломающийся, скромный до самоунижения, говорящий уже не басом, не с
героической грубост ью, каким-т о все время как бы извиняющимся, наиграннозадушевным волжским говорком с оканьем. Он играл и в т ом и в другом случае, — с
одинаковым удовольст вием, одинаково неуст анно, — впоследст вии я узнал, чт о он мог
вест и монологи хот ь с ут ра до ночи и все одинаково ловко, вполне входя т о в т у, т о в
другую роль, в чувст вит ельных мест ах, когда ст арался быт ь особенно убедит ельным, с
легкост ью вызывая даже слезы на свои зеленоват ые глаза.
***
Маленькая Ялт а, розы, кипарисы… Коф ейня и купальня Берне на сваях возле
набережной. Мои ут ра т ам. Купальщицы — не в кост юмах, а в рубашках, вздувающихся в
воде.
Весной 1901 года мы с Куприным были в Ялт е (Куприн жил возле Чехова в Аут ке).
Ходили в гост и к начальнице Ялт инской женской гимназии Варваре Конст ант иновне
Харкевич, вост орженной даме, обожат ельнице писат елей. На Пасхе мы пришли к ней и
не заст али дома.
Пошли в ст оловую, к пасхальному ст олу, и, веселясь, ст али пит ь и закусыват ь.
Куприн сказал: «Давай напишем и ост авим ей на ст оле ст ихи». И ст али, хохоча,
сочинят ь, и я написал на скат ерт и (она пот ом вышила):
В ст оловой у Варвары Конст ант иновны
Накрыт был ст ол от менно-длинный,
Была т ут вет чина, индейка, сыр, сардинки —
И вдруг от о всего ни крошки, ни соринки:
Все думали, чт о эт о крокодил,
А эт о Бунин в гост и приходил.
Чехов несколько дней смеялся и даже выучил наизуст ь.
Москва.
У Лубянской ст ены, где букинист ы, их лавки, ларьки. Толст омордый малый, т оргующий
«с рук» бульварными и прочими пот репанными книгами, покупает у серьезного ст арикабукинист а сочинения Чехова. Букинист назначил двенадцат ь копеек за т ом, малый дает
восемь. Букинист молчит , малый наст аивает . Он лезет , прист ает — букинист делает
вид, чт о не слушает , нервно поправляет на ларьке книги. И вдруг с неожиданной и
необыкновенной энергией:
-123-
— Вот вст ал бы Чехов из гроба, обложил бы он т ебя по….! Писал, писал человек,
двадцат ь т ри т ома написал, а т ы, мордаст ый…, за т рынку хочешь взят ь!
16. Х 30. Грасс, А. М.
II
Вот надпись, сделанная Ант оном Павловичем на подаренной мне книге. Она ост алась
в Москве. Опубликована в 20 т оме его писем:
«Ивану Алексеевичу Бунину с вост оргом и благоговением. Ант он Чехов».
***
Удивит ельная у него родословная. Крест ьянский род, т алант ливый, явившийся с
севера.
Зуров мне говорил, чт о в ст арину среди маст еров лисиного, пушечного и колокольного
дела были знаменит ые в свое время Чоховы. Может быт ь, вот почему в семье Чеховых
называли их двоюродного брат а Михаила Михайловича Чехова — Чоховым. Возможно,
чт о т ак и произносилась когда-т о их ф амилия.
***
На прот яжении XVII ст олет ия родиной предков А. П. Чехова было село Ольховат ка,
Ост рогожского уезда, Воронежской губернии.
…Первый Чехов, поселившийся здесь, был пришельцем из других мест и, вероят но, с
севера, а не из украинских земель, т ак как речь Чеховых и в XIX веке и раньше была
русская. (Называя себя неоднократ но в письмах «хохлом», А. П. Чехов, вероят но, имел в
виду, чт о его бабушка со ст ороны от ца была украинкой.)
Иван, Арт ем и Семен и все их пот омки в пят и поколениях числом более ст а
шест идесят и были землепашцами.
Младший сын Михаила Емельяновича Чехова — Василий сельским хозяйст вом не
занимался. Он был иконописцем.
***
Со ст ороны мат ери:
Из мет рических книг Никольской церкви села Хот имль, раскинувшегося неподалеку на
левом берегу реки Тезы, удалось уст ановит ь, чт о в середине XVIII века в деревне
Фоф аново жил крепост ной крест ьянин Никит а Морозов, прапрадед А. П. Чехова со
ст ороны мат ери.
Вт орой сын Никит ы Морозова, Герасим, родной прадед А. П. Чехова, по данным т ех же
церковных книг, родился в деревне Фоф аново в 1764 году.
Герасим Никит ич имел свои баржи, в кот орых сплавлял хлеб и лес. Кроме т ого, он
т орговал другими т оварами, в т ом числе поповскими бобровыми шапками и собольими
мехами.
Сплав хлеба производился вниз по реке Цне от Моршанска — Тамбовской губернии,
зат ем по Оке и, наконец, вверх по Клязьме и Тезе. В обрат ную ст орону шел лес.
От рабат ывая оф енский оброк, Герасим Никит ич сумел в пят идесят ит рехлет нем
возраст е выкупит ься у своего помещика, поручика А. И. Тат аринцева, на волю, выкупив
вмест е с собой и своего младшего сына Якова будущего родного деда А. П. Чехова.
***
…Извест но, чт о многие из внуков Герасима Никит ича поумирали в раннем возраст е от
-124-
чахотки.
***
Через т ри года после выкупа младший сын Герасима Никит ича в восемнадцат илет нем
возраст е женился на купеческой дочери Александре Ивановне Кохмаковой.
Деревня Сергеево, родина Кохмаковых, расположена в чет ырех километ рах от
знаменит ого села Палеха, крупного иконописного цент ра, оказавшего влияние на жизнь
и деят ельност ь жит елей населенных мест .
От ец Александры Ивановны, бабушки А. П. Чехова, Иван Мат веевич Кохмаков был
т орговцем-оф еней. Он т орговал владимирскими льняными изделиями.
***
Ольховат ка, село Воронежской губернии, Ост рогожского уезда, принадлежала
помещику Черт кову, крепост ным кот орого был дед Чехова, Егор Михайлович, родом из
Ольховат ки. Там же родились и дядя Чехова Мит роф ан Егорович и от ец его Павел
Егорович. <…>
***
Ест ь намек на намерение Ант она Павловича по окончании гимназии (через 2 года)
пост упит ь в Цюрихский университ ет , чт о видно из письма Александра Павловича к нему
от 23 июня 1877 года (Письма Ал. Чехова, ст р. 42).
Он, по-видимому, учил т олько немецкий язык, хот ел от правит ься в немецкую
Швейцарию.
Был ст ипендиат ом т аганрогской городской Управы. Ст ипендия (25 рублей в месяц)
высылалась неаккурат но.
***
…с юност и забот ился о других.
***
Селиванов, к кот орому не совсем чист ыми пут ями перешел во владение т аганрогский
дом Чехова, получил его за пят ьсот рублей.
***
У Чехова каждый год менялось лицо:
В 79 году по окончании гимназии: волосы на прямой ряд, длинная верхняя губа с
сосочком.
В 84 году: мордаст ый, независимый; снят с брат ом Николаем, наст оящим монголом.
В т у же приблизит ельно пору порт рет , писанный брат ом: губаст ый, башкирский малый.
В 90 году: красивост ь, смелост ь умного живого взгляда, но усы в ст релку.
В 92 году: т ипичный земский докт ор.
В 97 году: в каскет ке, в пенсне. Смот рит холодно в упор.
А пот ом: какое ст ало т онкое лицо!
Самый лучший порт рет его приложен к книге «Чехов в воспоминаниях современников».
<…>
***
-125-
Жизнь его, с дет ст ва и до последних лет , была перегружена ст раданиями, лишениями,
т яжелыми т рудност ями.
***
Чехов жил небывало напряженной внут ренней жизнью.
***
По мнению М. П. Чехова, годы 1888–1889 были какими-т о необыкновенными по
душевному подъему Ант она Павловича: «Он всегда был весел, шут ил много и без
уст али работ ал, не мог обходит ься без людей». <…>
***
Среди видений, посещавших его, была т емная, грязная лест ница, в пролет кот орой
бросился Гаршин, кот орого он любил. <…>
***
Мелиховские наблюдения послужили основой для рассказов Чехова о русской
деревне.
***
Толст ой, от ношение кот орого к Чехову было от ношением нежной влюбленност и,
сказал: «Вот вы — русский! да, очень, очень русский», — ласково улыбаясь, обнял
Чехова за плечо. <…>
***
Перед т ем как засест ь за книгу «Ост ров Сахалин», Чехов совершил с Сувориным
первое свое заграничное пут ешест вие на Запад. <…>
***
Чехов любил с прият елями обедат ь, ужинат ь, инициат ива была его.
Двадцат ого окт ября 1888, Шехт елю: «…Надо бы нам с Вами поужинат ь…»
***
Прежний характ ер мат ери (а от ец!). <…>
***
…описание воскресного т орга у Чехова (в Москве на Трубной площади: «Копошат ся,
как раки в решет е, сот ни т улупов, бекеш, меховых карт узов, цилиндров. Слышно
разноголосое пение пт иц, напоминающее весну»).
Хорошо.
***
А «Убийст во» все-т аки необыкновенно замечат ельный рассказ.
-126-
***
Двадцат ого март а 1897 поехал в СПБ, но в Москве — кровь — и клиника! А т ут еще
Авилова…
***
Лучшие, по моему мнению, произведения Чехова.
1883 — Дочь Альбиона.
1884 — Жалобная книга. Уст рицы.
1885 — Ворона.
1886 — Свят ой ночью. Тина. На пут и. Хорист ка.
1887 — Беглец. Холодная кровь. Тиф . Кашт анка. Враги.
1888 — Ст епь. Припадок. Пари (?). Красавицы (первая). Именины (?). Скучная ист ория.
1889 — Княгиня.
1890 — Гусев.
1891 — Дуэль.
1892 — Попрыгунья (рассказ хорош, но ужасное заглавие). Жена. Палат а № 6. В ссылке
(напечат ано во «Всемирной иллюст рации»).
1893 — Рассказ неизвест ного человека. Володя большой и Володя маленький.
1894 — Учит ель словесност и. Черный монах. Бабье царст во. Ст удент . Рассказ
ст аршего садовника.
1895 — Три года. Убийст во. Белолобый. Супруга. Ариадна (хороша женщина).
1896 — Чайка. Дом с мезонином.
1897 — Печенег.
1898 — Ионыч. О любви. Душечка.
1899 — Дама с собачкой. На свят ках.
1900 — В овраге.
1902 — Архиерей. <…>
III
Чехова до сих пор по-наст оящему не знают . <…>
IV
Был у него период жизни необыкновенный. Прав М. П. Чехов, — в эт и годы он переживал
(судя по письмам) высокий душевный подъем. (Да, но болезнь уже сказывалась.) <…>
***
Левит ан Исаак Ильич (1861–1900) был психически нездоров. А. П. любил его. В 1885
году лет ом они жили поблизост и от Воскресенска: Чеховы в Бабкине, а Левит ан — в
Максимовке. Рыбная ловля, охот а. Левит ан почт и поправился.
Чехов носил лет ом рубашку красного цвет а.
***
Чехов был связан с Чайковским и Рахманиновым.
***
«Хмурые люди» посвящены Пет ру Ильичу Чайковскому.
Музыка Чайковского — надо просмот рет ь письма, рассказы «После т еат ра», «Рассказ
-127-
неизвест ного человека», «Три года», гл. X.
***
Чайковский Модест Ильич, брат композит ора, был большим поклонником Чехова. Но
обрат ил его внимание на Чехова Пет р Ильич.
Я был знаком, с Модест ом Ильичом. Вст речался с ним на Капри. Познакомился у
Горького. Очень был прият ный человек, хорошо воспит анный и привлекат ельный.
***
В библиот еке Чехова хранит ся «Фант азия для оркест ра» Рахманинова. Надпись
т акова: «…авт ору рассказа „На пут и“, содержание кот орого с т ем же эпиграф ом,
служило программой эт ому музыкальному произведению, 9 ноября 1898 г.»
«На пут и» впервые напечат ано 25 декабря 1888 года. Писал т ри недели. <…>
VI
Жаль, чт о у меня на руках нет писем Ант она Павловича. Единст венно, чт о уцелело,
эт о его ф от ограф ия. На ней надпись:
Милому Ивану Алексеевичу
Бунину
от коллеги
Антон Чехов. 1901.11.19
Из книги «Воспоминания»*
Автобиографические заметки*
Некот орые авт обиограф ические замет ки, касающиеся главным образом моей
писат ельской жизни, были напечат аны мною лет пят надцат ь т ому назад в собрании
моих сочинений, изданном в Берлине «Пет рополисом».
Дополняю их некот орыми новыми. <…>
***
Моя писат ельская жизнь началась довольно ст ранно. Она началась, должно быт ь, в
т от бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда
я, мальчик лет восьми, вдруг почувст вовал горячее, беспокойное желание немедленно
сочинит ь чт о-т о вроде ст ихов или сказки, будучи внезапно поражен т ем, на чт о
случайно нат кнулся в какой-т о книжке с карт инками: я увидал в ней карт инку,
изображавшую какие-т о дикие горы, белый холст водопада и какого-т о приземист ого,
т олст ого мужика, карлика с бабьим лицом, с раздут ым горлом, т о ест ь с зобом,
ст оявшего под водопадом с длинной палкой в руке, в небольшой шляпке, похожей на
женскую, с т орчащим сбоку пт ичьим пером, а под карт инкой прочел подпись,
поразившую меня своим последним словом, т огда еще, к счаст ью, неизвест ным мне:
«Встреча в горах с кретином». Крет ин! Не будь эт ого необыкновенного слова, карлик с
зобом, с бабьим лицом и в шляпке вроде женской показался бы мне, вероят но, т олько
очень прот ивным, и больше ничего. Но крет ин? В эт ом слове мне почудилось чт о-т о
ст рашное, загадочное, даже как будт о волшебное! И вот охват ило меня вдруг
поэт ическим волнением. В т от день оно пропало даром, я не сочинил ни одной ст рочки,
-128-
сколько ни ст арался сочинит ь. Но не был ли эт от день все-т аки каким-т о началом моего
писат ельст ва?
Во всяком случае, можно подумат ь, будт о некий пророческий знак был для меня в т ом,
чт о нат кнулся я в т от день на эт у карт инку, ибо во всей моей дальнейшей жизни
пришлось мне имет ь немало и своих собст венных вст реч с крет инами, на вид т оже
довольно прот ивными, хот я и без зоба, из коих некот орые, вовсе не будучи
волшебными, были, однако, и впрямь ст рашны, и особенно т огда, когда т а или иная
мера крет инизма сочет алась в них с какой-нибудь большой способност ью,
одержимост ью, с какими-нибудь ист орическими силами, — ведь, как извест но, и эт о
бывает , было и будет во всех област ях человеческой жизни. Да чт о! Мне вообще
суждена была жизнь наст олько необыкновенная, чт о я был современником даже и т аких
крет инов, имена кот орых навеки ост анут ся во всемирной ист ории. <…>
***
Я родился в Воронеже, прожил в нем целых т ри года, а кроме т ого, провел однажды
целую ночь, но Воронеж мне совсем неизвест ен, ибо в т у ночь, чт о провел я в нем, я его
не мог видет ь: приглашен был воронежским ст уденческим землячест вом чит ат ь на
благот ворит ельном вечере в пользу эт ого землячест ва, приехал в т емные зимние
сумерки, в мет ель, на вокзале был вст речен с шампанским, немало угощался и на вечере
и перед рассвет ом был снова от везен на вокзал к московскому поезду уже совсем
хмельной. А т е т ри года, чт о я прожил в Воронеже, были моим младенчест вом. <…>
***
…В моей молодост и новые писат ели уже почт и сплошь сост ояли из людей городских,
говоривших много несуразного: один извест ный поэт , — он еще жив, и мне не хочет ся
называт ь его, — рассказывал в своих ст ихах, чт о он шел, «колосья пшена разбирая»,
т огда как т акого раст ения в природе никак не сущест вует : сущест вует , как извест но,
просо, зерно кот орого и ест ь пшено, а колосья (т очнее, мет елки) раст ут т ак низко, чт о
разбират ь их руками на ходу невозможно; другой (Бальмонт ) сравнивал лунь, вечернюю
пт ицу из породы сов, оперением седую, т аинст венно-т ихую, медлит ельную и
совершенно бесшумную при перелет ах, — со ст раст ью («и ст раст ь ушла, как
от лет евший лунь»), вост оргался цвет ением подорожника («подорожник весь в цвет у!»),
хот я подорожник, раст ущий на полевых дорогах небольшими зелеными лист ьями,
никогда не цвет ет ; а чт о до дворянских помест ий и владельцев их, т о Гумилев
изображал их уж совсем плохо: у него в эт их помест ьях —
Дома косые двухэт ажные
И тут же рига, скот ный двор, —
а сами помещики и т ого удивит ельнее, они, оказывает ся, «гордят ся новыми
поддевками» и по т иранст ву, по Домост рою не уст упают любому ст арозавет ному Тит у
Тит ычу: дочери их будт о бы пикнут ь при них не смеют и, принуждаемые ими подумывают
«ст ат ь русалками», т о ест ь ут опит ься где-нибудь в речке или в пруду. А совсем недавно
один из видных совет ских поэт ов описал какого-т о охот ника, кот орый идет в лесу «по
дерну» и несет в ягташе золот ую лису: эт о т ак же правдоподобно, как если бы он нес в
кармане собаку. <…>
***
В лит ерат урную среду я вошел в середине девяност ых годов. Тут я уже не заст ал, к
несчаст ью, ни Фет а, ни Полонского, не заст ал Гаршина, — его прекрасный человеческий
образ сочет ался с т алант ом, кот орый, если бы не погиб в самоубийст ве, развился бы,
несомненно, т ак, чт о пост авил бы его в ряд с самыми большими русскими писат елями.
-129-
Но я заст ал еще не т олько самого Толст ого, но и Чехова; заст ал Эрт еля, т оже
замечат ельного человека и авт ора «Гардениных», романа, кот орый навсегда ост анет ся
в русской лит ерат уре; заст ал Короленко, написавшего свой чудесный «Сон Макара»,
заст ал Григоровича, — видел его однажды в книжном магазине Суворина: т ут передо
мной был уже легендарный человек; заст ал порт а Жемчужникова, одного из авт оров
«Кузьмы Прут кова», част о бывал у него, и он называл меня своим юным другом… Но в
т е годы была в России уже в полном разгаре ожест оченная война народников с
марксист ами. <…> А в другом ст ане уже славились Мережковский, Гиппиус, Бальмонт ,
Брюсов, Сологуб… Всероссийская слава Надсона в т е годы уже кончилась, Минский, его
близкий друг, еще недавно призывавший грозу революции:
Пуст ь же гром ударит и в мое жилище,
Пуст ь я даже буду первый грома пищей! —
Минский, все-т аки не ст авший пищей грома, т еперь перест раивал свою лиру т оже на их
лад. Вот незадолго до эт ого я и познакомился с Бальмонт ом, Брюсовым, Сологубом,
когда они были горячими поклонниками ф ранцузских декадент ов, равно как Верхарна,
Пшибышевского, Ибсена, Гамсуна, Мет ерлинка, но совсем не инт ересовались еще
пролет ариат ом. <…>
Вскоре после нашего знакомст ва Брюсов чит ал мне, лая в нос, ужасную чепуху:
О, плачьт е,
О, плачьт е
До радост ных слез!
Высоко на мачт е
Мелькает мат рос!
Лаял и другое, нечт о уже совершенно удивит ельное, — про восход месяца, кот орый,
как извест но, называет ся еще и луною:
Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне!
Впоследст вии он ст ал писат ь гораздо вразумит ельнее, несколько лет подряд
развивал свой ст ихот ворный т алант неуклонно, дост иг в версиф икации большого
маст ерст ва и разнообразия, хот я нередко срывался и т огда в дикую словесную
неуклюжест ь и полное свинст во изображаемого:
Альков задвинут ый,
Дрожанье т ьмы,
Ты запрокинут а,
И двое мы…
Был он, кроме т ого, неизменно напыщен не меньше Кузьмы Прут кова, корчил из себя
демона, мага, беспощадного «мэт ра», «кормщика»… Пот ом неуклонно ст ал слабет ь,
превращат ься в совершенно смехот ворного ст ихоплет а, помешанного на придумывании
необыкновенных риф м:
Бригам ребра т ы дробил,
Чт об т ебя узнат ь, их главный — и
Неповт орный опыт был…
-130-
Чт о до Бальмонт а, т о он своими выкрут асами однажды возмут ил даже Гиппиус. Эт о
было при мне на одной из лит ерат урных «пят ниц» у поэт а Случевского. Собралось
много народу, Бальмонт был в особенном ударе, чит ал свое первое ст ихот ворение с
т акой самоупоенност ью, чт о даже облизывался:
Лют ики, ландыши, ласки любовные…
Пот ом чит ал вт орое, с от рывист ой чеканност ью:
Берег, буря, в берег бьет ся
Чуждый чарам черный челн…
Гиппиус все время как-т о сонно смот рела на него в лорнет и, когда он кончил и все еще
молчали, медленно сказала:
— Первое ст ихот ворение очень пошло, вт орое — непонят но.
Бальмонт налился кровью:
— Пренебрегаю вашей дерзост ью, но желаю знат ь, на чт о именно не хват ает вашего
понимания?
— Я не понимаю, чт о эт о за челн и почему и каким т аким чарам он чужд, — раздельно
от вет ила Гиппиус.
Бальмонт ст ал подобен очковой змее:
— Поэт не изумился бы мещанке, обрат ившейся к нему за разъяснением его
поэт ического образа. Но когда поэт у докучает мещанскими вопросами т оже поэт , он не
в силах сдержат ь своего гнева. Вы не понимает е? Но не могу же я прист авит ь вам свою
голову, дабы вы ст али понят ливей!
— Но я ужасно рада, чт о вы не может е, — от вет ила Гиппиус. — Для меня было бы
ист инным несчаст ием имет ь вашу голову…
Бальмонт был вообще удивит ельный человек. Человек, иногда многих восхищавший
своей «дет скост ью», неожиданным наивным смехом, кот орый, однако, всегда был с
некот орой бесовской хит рецой, человек, в нат уре кот орого было немало прит ворной
нежност и, «сладост ност и», выражаясь его языком, но немало и совсем другого — дикого
буянст ва, зверской драчливост и, площадной дерзост и. Эт о был человек, кот орый всю
свою жизнь поист ине изнемогал от самовлюбленност и, был упоен собой, уверен в себе
до т акой ст епени, чт о однажды вполне прост одушно напечат ал свой рассказ о т ом, как
он был у Толст ого, как чит ал ему свои ст ихи и как Толст ой помирал со смеху, качаясь в
качалке: ничут ь не смущенный эт им смехом, Бальмонт закончил свой рассказ т ак:
— Ст арик ловко прит ворился, чт о ему мои ст ихи не нравят ся!
С необыкновенной наивност ью рассказывал он немало и другого. Например, о т ом, как
посет ил он Мет ерлинка:
— Художест венный т еат р гот овился ст авит ь «Синюю пт ицу» и просил меня, ехавшего
как раз т огда за границу, заехат ь к Мет ерлинку, спросит ь его, как он сам мыслит
пост ановку своего создания. Я с удовольст вием согласился, но у Мет ерлинка ожидало
меня нечт о весьма ст ранное. Во-первых, звонил я в его жилище чут ь не целый час, вовт орых, когда, наконец, дозвонился, мне от ворила какая-т о мегера, загородившая мне
порог своей особой. И в-т рет ьих, когда я все-т аки эт у преграду прест упил, т о предо мной
оказалась т акая карт ина: пуст ая комнат а, посреди — всего один ст ул, возле ст ула ст оит
Мет ерлинк, а на ст уле сидит т олст ая собака. Я кланяюсь, называю себя, в полной
уверенност и, чт о мое имя небезызвест но хозяину. Но Мет ерлинк молчит , молча глядит
на меня, а подлая собака начинает рычат ь. Во мне закипает ст раст ное желание
сбросит ь эт о чудовище со ст ула на пол и от чит ат ь хозяина за его неучт ивост ь. Но,
сдержав свой гнев, я излагаю причину своего визит а. Мет ерлинк молчит по-прежнему, а
собака начинает уже захлебыват ься от рычания. «Будьт е же добры, — говорю я т огда
дост ат очно резко, — соблаговолит е мне сказат ь, чт о вы думает е о пост ановке вашего
создания?» И он наконец от верзает уст а: «Ровно ничего не думаю. До свиданья». Я
выскочил от него со ст ремит ельност ью пули и с бешенст вом разъяренного демона…
-131-
Рассказывал свое приключение на мысе Доброй Надежды:
— Когда наш корабль, — Бальмонт никогда не мог сказат ь «пароход», — бросил якорь
в гавани, я сошел на сушу и углубился в ст рану, — т ут Бальмонт опят ь-т аки не мог
сказат ь, чт о он прост о вышел за город, — я увидал род вигвама, заглянул в него и
увидал в нем ст аруху, но все же прельст ит ельную своей ст арост ью и безобразием,
т от час пожелал осущест вит ь свою близост ь с ней, но, вероят но, пот ому чт о я,
владеющий многими языками мира, не владею языком «зулю», эт а ведьма кинулась на
меня с т олст ой палкой, и я принужден был спаст ись бегст вом…
«Я, владеющий многими языками мира…» Не один Бальмонт т ак бессовест но лгал о
своем знании языков. Лгал, например, и Брюсов. <…> Не от ст авал от него и его сорат ник
по издат ельст ву «Скорпион» С. А. Поляков: его сот рудник М. Н. Семенов рассказал
недавно в газет е «Русская мысль», чт о эт от Поляков «знал все европейские языки и
около дюжины вост очных…». Вы т олько подумайт е: все европейские языки и около
дюжины вост очных! Чт о до Бальмонт а, т о он «владел многими языками мира» очень
плохо, даже самый прост ой разговор по-ф ранцузски был ему т руден. Однажды в
Париже, в годы эмиграции, он вст рет ился у меня с моим лит ерат урным агент ом,
американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел,
смешался, перешел на ф ранцузский язык, но и по-ф ранцузски пут ался, делал грубые
ошибки… Как же все-т аки сделал он ст олько переводов с разных языков, даже с
грузинского, с армянского? Вероят но, не раз с подст рочников. А до чего на свой лад, о
т ом и говорит ь нечего. Вот , например, сонет Шелли, вот его первая ст рочка, — очень
несложная: в пуст ыне, в песках, лежит великая ст ат уя, — т олько и всего сказал о ней
Шелли; а Бальмонт ? «В нагих песках, где вечност ь ст орожит пуст ыни т ишину…»
Чт о же до незнания «языка зулю», проще говоря, зулусского, и печальных последст вий
эт ого незнания, т о бывало множест во ст оль же печальных последст вий и в других
случаях, когда Бальмонт говорил на языках, ему более или менее извест ных, т олько т ут
уже в силу прист раст ия Бальмонт а к восклицаниям: знаю, как нещадно били его — и не
раз — лондонские полицейские в силу эт ого прист раст ия, как однажды били его ночью
полицейские в Париже, пот ому чт о шел он с какой-т о дамой позади двух полицейских и
т ак бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хит рый взор, ваш лукавый
ум!»), чт о полицейские решили, чт о эт о он кричит на них на парижском жаргоне воров и
апашей, где слово «vache» (корова) упот ребляет ся как чрезвычайно оскорбит ельная
кличка полицейских, еще более глупая, чем т а, кот орой оскорбляли их в России:
«ф араон». А при мне было однажды с Бальмонт ом т акое: мы гост или с ним лет ом под
Одессой, в немецком поселке на берегу моря, пошли как-т о вт роем — он, писат ель
Федоров и я — купат ься, разделись и уже хот ели идт и в воду, но т ут , на беду, вылез из
воды на берег брат Федорова, огромный мужик, босяк из одесского порт а, вечный
ост рожник, и, увидав его, Бальмонт почему-т о впал в т рагическую ярост ь, кинулся к
нему, т еат рально заорал: «Дикарь, я вызываю т ебя на бой!» — а «дикарь»; лениво
смерил его т усклым взглядом, сгреб в охапку своими ст рашными лапами и запуст ил в
колючие прибрежные заросли, из кот орых Бальмонт вылез весь окровавленный…
Удивит ельный он был вообще человек, — человек, за всю свою долгую жизнь не
сказавший ни единого словечка в прост от е, называвший в ст ихах даже т айные прелест и
своих возлюбленных на редкост ь скверно: «Зачарованный Грот ».
И еще: при всем эт ом был он довольно расчет ливый человек. Когда-т о в журнале
Брюсова, в «Весах», называл меня, в угоду Брюсову, «малым ручейком, способным лишь
журчат ь». Позднее, когда времена изменились, ст ал вдруг милост ив ко мне, — сказал,
прочит ав мой рассказ «Господин из Сан-Франциско»:
— Бунин, у вас ест ь чувст во корабля!
А еще позднее, в мои нобелевские дни, сравнил меня на одном собрании в Париже уже
не с ручейком, а со львом: прочел сонет в мою чест ь, в кот ором, конечно, и себя не
забыл, — начал сонет т ак:
Я т игр, т ы — лев!
Расчет лив он был и полит ически.
-132-
В Москве в 1930 году издавалась «Лит ерат урная энциклопедия», и вот чт о сказано о
нем в первом т оме эт ой энциклопедии:
«Бальмонт — один из вождей русского символизма… По окончании гимназии пост упил
в Московский университ ет , от куда был исключен за участ ие в ст уденческом движении.
Но общест венные инт ересы его очень скоро уст упили мест о эст ет изму и
индивидуализму. Корот кий рецидив революционных наст роений в 1905 году и зат ем
издание в Париже сборника революционных ст ихот ворений „Песни мст ит еля“
преврат или Бальмонт а в полит ического эмигрант а. В Россию вернулся в 1913 году после
царского маниф ест а. На империалист ическую войну от кликнулся шовинист ически. Но в
1920 году опубликовал в журнале Наркомпроса ст ихот ворение „Предвозвещенное“,
вост орженно привет ст вуя Окт ябрьскую революцию. Выехав по командировке
Совет ского правит ельст ва за границу, перешел в лагерь белогвардейской эмиграции.
Сменив свое преклонение перед гармоническим пант еизмом Шелли на преклонение
перед извращенно-демоническим Бодлером, „пожелал ст ат ь певцом ст раст ей и
прест упления“, как сказал о нем Брюсов. В сонет е „Уроды“ прославил „кривые какт усы,
побеги белены и змей и ящериц от верженные роды, чуму, проказу, т ьму, убийст во и
беду, Гоморру и Содом“, вост орженно привет ст вовал, как „брат а“, Нерона…»
Не знаю, чт о т акое «Предвозвещенное», кот орым, без сомнения, ст оль же
«вост орженно», как «чуму, проказу, т ьму, убийст во и беду», вст рет ил Бальмонт
большевиков, но знаю кое-чт о из т ого, чем вст рет ил он 1905 год, чт о напечат ал осенью
т ого года в большевист ской газет е «Новая жизнь», — например, т акие ст роки:
Кт о не верит в победу сознат ельных, смелых рабочих,
Тот бесчест ный, т от шулер, ведет он двойную игру!
Эт о т ак глупо и грубо в смысле подхалимст ва, чт о, кажет ся, дальше идт и некуда:
почему «бесчест ный», почему «шулер» и какую т акую «ведет он двойную игру»? Но эт о
еще цвет очки; а вот в «Песнях мст ит еля» уже ягодки, т акое, чему прост о имени нет : т ут
в ст ихах под Заглавием «Русскому оф ицеру», написанных по поводу разгрома
московского восст ания в конце 1905 года, можно прочест ь следующее:
Грубый солдат ! Ты еще не пост иг,
Кому же т ы служишь лакеем?
Ты сопричислялся, — о, не на миг! —
К подлым, к бесчест ным, к злодеям!
Я т ебя видел в расцвет е души,
Вст речал т ебя вольно красивым.
Низкий. Как пал т ы! В т рясине! в глуши!
Труп т ы — во гробе червивом!
Кровью т ы залил свой жалкий мундир,
Душою т ы в пропаст и т емной. Проклят т ы.
Проклят т обою весь мир.
Нечист ь! Убийца наемный!
Но и эт ого мало: дальше идут «песни» о царе:
Наш царь — убожест во слепое,
Тюрьма и кнут , подсуд, расст рел,
Царь — висельник…
Он т рус, он чувст вует с запинкой,
Но будет , час расплат ы ждет !
Ты был ничт ожный человек,
Теперь т ы грязный зверь!
Царь губошлепст вует …
О мерзост ь мерзост ей!
-133-
Распад, зловонье гноя,
Нарыв уже набух и, пухлый, ждет ножа.
Тесней, т оварищи, сплот имт есь все для боя,
Ухват им эт ого колючего ежа!
Царь наш весь мерзост ный, с лисьим хвост ом,
С паст ью, приличною волку,
К миру людей привыкает — прит ом
Грабит весь мир вт ихомолку,
Грабит , кощунст вует , ежит ся, лжет ,
Жалко скулит , как щенят а!
Ты карлик, т ы Кощей, т ы грязью, кровью пьяный,
Ты должен быт ь убит !
Все эт о было напечат ано в 1907 году в Париже, куда Бальмонт бежал после разгрома
московского восст ания и ничут ь не помешало ему вполне безопасно вернут ься в
Россию. А Гржебин, начавший еще до восст ания издават ь в Пет ербурге
иллюст рированный сат ирический журнал, первый выпуск его украсив обложкой с
нарисованным на ней во всю ст раницу голым человеческим задом под императ орской
короной, даже и не бежал никуда, и никт о его и пальцем не т ронул… <…>
В конце девяност ых годов еще не пришел, но уже чувст вовался «большой вет ер из
пуст ыни». И был он уже т лет ворен в России для т ой «новой» лит ерат уры, чт о как-т о
вдруг пришла на смену прежней. Новые люди эт ой новой лит ерат уры уже выходили
т огда в первые ряды ее и были удивит ельно не схожи ни в чем с прежними, еще ст оль
недавними «власт ит елями дум и чувст в», как т огда выражались. Некот орые прежние
еще власт вовали, но число их приверженцев все уменьшалось, а слава новых все росла.
Аким Волынский, видно, недаром объявил т огда: «Народилась в мире новая мозговая
линия!» И чут ь не все из т ех новых, чт о были во главе нового, от Горького до Сологуба,
были люди от природы одаренные, наделенные редкой энергией, большими силами и
большими способност ями. Но вот чт о чрезвычайно знаменат ельно для т ех дней, когда
уже близит ся «вет ер из пуст ыни»: силы и способност и почт и всех новат оров были
довольно низкого качест ва, порочны от природы, смешаны с пошлым, лживым,
спекулят ивным, с угодничест вом улице, с бесст ыдной жаждой успехов, скандалов… <…
>
Рахманинов*
При моей первой вст рече с ним в Ялт е произошло между нами нечт о подобное т ому,
чт о бывало т олько в романт ические годы молодост и Герцена, Тургенева, когда люди
могли проводит ь целые ночи в разговорах о прекрасном, вечном, о высоком искусст ве.
Впоследст вии, до его последнего от ъезда в Америку, вст речались мы с ним от времени
до времени очень дружески, но все же не т ак, как в т у вст речу, когда, проговорив чут ь не
всю ночь на берегу моря, он обнял меня и сказал: «Будем друзьями навсегда!» Уж очень
различны были наши жизненные пут и, судьба все разъединяла нас, вст речи наши были
всегда случайны, чаще всего недолги, и была, мне кажет ся, вообще большая
сдержанност ь в характ ере моего высокого друга. А в т у ночь мы были еще молоды, были
далеки от сдержанност и, как-т о внезапно сблизились чут ь не с первых слов, кот орыми
обменялись в большом общест ве, собравшемся, уже не помню почему, на веселый ужин
в лучшей ялт инской гост инице «Россия». Мы за ужином сидели рядом, пили шампанское
Абрау-Дюрсо, пот ом вышли на т еррасу, продолжая разговор о т ом падении прозы и
поэзии, чт о совершалось в т о время в русской лит ерат уре, незамет но спуст ились во
двор гост иницы, пот ом на набережную, ушли на мол, — было уже поздно, нигде не было
ни души, — сели на какие-т о канат ы, дыша их дегт ярным запахом и эт ой какой-т о совсем
особой свежест ью, чт о присуща т олько черноморской воде, и говорили, говорили все
горячей и радост ней уже о т ом чудесном, чт о вспоминалось нам из Пушкина,
Лермонт ова, Тют чева, Фет а, Майкова… Тут он взволнованно, медленно ст ал чит ат ь т о
-134-
ст ихот ворение Майкова, на кот орое он, может быт ь, уже написал т огда иди т олько
мечт ал написат ь музыку:
Я в грот е ждал т ебя в урочный час.
Но день померк; главой качая сонной,
Заснули т ополи, умолкли гальционы:
Напрасно! Месяц вст ал, сребрился и угас;
Редела ночь; любовница Кеф ала,
Облокот ись на рдяные врат а
Младого дня, из кос своих роняла
Злат ые зерна перлов и опала
На синие долины и леса…
Репин
Из художников я вст речался с брат ьями Васнецовыми, с Нест еровым, с Репиным…
Нест еров хот ел написат ь меня за мою худобу свят ым, в т ом роде, как он их писал; я был
польщен, но уклонился, — увидат ь себя в образе свят ого не всякий согласит ся. Репин
т оже удост оил меня — он однажды, когда я был в Пет ербурге с моим другом
художником Нилусом, пригласил меня ездит ь к нему на дачу в Финляндии, позироват ь
ему для порт рет а. «Слышу от т оварищей по кист и, — писал он мне, — слышу милую
вест ь, чт о приехал Нилус, наш художник прекрасный, — ах, если бы мне его краски! — а с
ним и вы, прекрасный писат ель, порт рет кот орого мечт аю написат ь: приезжайт е, милый,
сговоримся и засядем за работ у». Я с радост ью поспешил к нему: ведь какая эт о была
чест ь — быт ь написанным Репиным! И вот приезжаю, дивное ут ро, солнце и жест окий
мороз, двор дачи Репина, помешавшегося в т у пору на вегет арианст ве и на чист ом
воздухе, в глубоких снегах, а в доме — все окна наст ежь; Репин вст речает меня в
валенках, в шубе, в меховой шапке, целует , обнимает , ведет в свою маст ерскую, где
т оже мороз, как на дворе, и говорит : «Вот т ут я и буду вас писат ь по ут рам, а пот ом
будем завт ракат ь как господь бог велел: т равкой, дорогой мой, т равкой! Вы увидит е, как
эт о очищает и т ело и душу, и даже проклят ый т абак скоро бросит е». Я ст ал низко
кланят ься, горячо благодарит ь, забормот ал, чт о завт ра же приеду, но чт о сейчас
должен немедля спешит ь назад, на вокзал — ст рашно срочные дела в Пет ербурге. И
сейчас же вновь расцеловался с хозяином и пуст ился со всех ног на вокзал, а т ам
кинулся к буф ет у, к водке, жадно закурил, вскочил в вагон, а из Пет ербурга на другой
день послал т елеграмму: дорогой Илья Еф имович, я, мол, в полном от чаянии, срочно
вызван в Москву, уезжаю нынче же с первым поездом…
Джером Джером*
Кт о из русских не знает его имени, не чит ал его? Но не думаю, чт обы многие русские
могли похвалит ься знакомст вом с ним. Два, т ри человека разве — и в т ом числе я.
Я в Англии до 1926 года не бывал. Но в эт ом году лондонский Р.Е.N. Club вздумал
пригласит ь меня на несколько дней в Лондон, уст роит ь по эт ому поводу лит ерат урный
банкет , показат ь меня английским писат елям и некот орым предст авит елям английского
общест ва. Хлопот ы насчет визы и расходы по поездке клуб взял на себя — и вот я в
Лондоне.
Возили меня в очень разнообразные дома, но в каждом из них я непременно
прет ерпевал чт о-нибудь дост ойное Джерома. Чего ст оят одни обеды, во время кот орых
т ебя жжет с одной ст ороны пылающий, как геенна огненная, камин, а с другой —
полярный холод!
Перед самым от ъездом из Лондона я был в одном доме, куда собралось особенно
много народа. Было очень оживленно и очень прият но, т олько т ак т есно, чт о ст ало
даже жарко, и милые хозяева вдруг распахнули все окна наст ежь, невзирая на т о, чт о за
-135-
ними валил снег. Я шут я закричал от ст раха и кинулся по лест нице спасат ься в верхний
эт аж, где т оже было много гост ей, и на бегу услыхал за собой какие-т о радост ные
восклицания: неожиданно явился Джером Джером.
Он медленно поднялся по лест нице, медленно вошел: в комнат у среди почт ит ельно
расст упившейся публики! и, здороваясь со знакомыми, вопросит ельно обвел комнат у
глазами. Так как оказалось, чт о он пришел т олько зат ем, чт обы познакомит ься со мной,
т о его подвели ко мне. Он ст аромодно и как-т о прост онародно подал мне большую,
т олст ую руку и маленькими голубыми глазами, в кот орых играл живой, веселый огонек,
прист ально поглядел мне в лицо.
— Очень рад, очень рад, — сказал он. — Я т еперь, как младенец, по вечерам никуда не
выхожу, в десят ь часов уже в пост ельку! Но вот разрешил себе маленькое от ст упление
от правил, пришел на минут ку — посмот рет ь, какой вы, пожат ь вашу руку…
Эт о был плот ный, очень крепкий и приземист ый ст арик с красным и широким брит ым
лицом, в прост орном и длиннополом черном сюрт уке, в крахмальной рубашке с
от ложным ворот ничком, под кот орым скромно лежала завязанная бант иком узкая
черная лент очка галст ука, — наст оящий ст арозавет ный коммерсант или паст ор.
Через несколько минут он дейст вит ельно ушел и навсегда ост авил во мне
впечат ление чего-т о очень доброт ного и очень прият ного, но уж никак не юморист а,
писат еля со всемирной славой.
Шаляпин*
В Москве когда-т о говорили, чт о Шаляпин дружит с писат елями в пику Собинову,
кот орый соперничал с ним в славе: говорили, чт о т яга Шаляпина к писат елям
объясняет ся вовсе не его любовью к лит ерат уре, а желанием слыт ь не т олько
знаменит ым певцом, но и «передовым, идейным человеком», — пуст ь, мол, сходит с ума
от Собинова т олько т а публика, кот орая во все времена и всюду сходила и будет
сходит ь с ума от т еноров. Но мне кажет ся, чт о Шаляпина т януло к нам не всегда
корыст но. Помню, например, как горячо хот ел он познакомит ься с Чеховым, сколько раз
говорил мне об эт ом. Я наконец спросил:
— Да за чем же дело ст ало?
— За т ем, — от вечал он, — чт о Чехов нигде не показывает ся, все нет случая
предст авит ься ему.
— Помилуй, какой для эт ого нужен случай! Возьми извозчика и поезжай.
— Но я вовсе не желаю показат ься ему нахалом! А кроме т ого, я знаю, чт о я т ак
оробею перед ним, чт о покажусь еще и совершенным дураком. Вот если бы т ы свез меня
как-нибудь к нему…
Я не замедлил сделат ь эт о и убедился, чт о все была правда: войдя к Чехову, он
покраснел до ушей, ст ал чт о-т о бормот ат ь… А вышел от него в полном вост орге:
— Ты не поверишь, как я счаст лив, чт о наконец узнал его, и как очарован им! Вот эт о
человек! Вот эт о писат ель! Теперь на всех прочих буду смот рет ь как на верблюдов.
— Спасибо, — сказал я, смеясь.
Он захохот ал на всю улицу.
***
Ест ь знаменит ая ф от ограф ическая карт очка, — знаменит ая пот ому, чт о она, в виде
от крыт ки, разошлась в свое время в сот нях т ысячах экземпляров, — т а, на кот орой
снят ы Андреев, Горький, Шаляпин, Скит алец, Чириков, Телешов и я. Мы сошлись
однажды на завт рак в московский немецкий рест оран «Альпийская роза», завт ракали
долго и весело и вдруг решили ехат ь снимат ься. Тут мы со Скит альцем сперва немножко
поругались. Я сказал:
— Опят ь снимат ься! Все снимат ься! Сплошная собачья свадьба.
Скит алец обиделся.
— Почему же эт о свадьба да еще собачья? — от вет ил он своим грубо-наигранным
-136-
басом. — Я, например, собакой себя никак не счит аю, не знаю, как другие счит ают себя.
— А как же эт о назват ь иначе? — сказал я. — Идет у нас сплошной пир, праздник. По
вашим же собст венным словам, «народ пухнет с голоду», Россия гибнет , в ней «всякие
напаст и, внизу власт ь т ьмы, а наверху т ьма власт и», над ней «реет буревест ник, черной
молнии подобен», а чт о в Москве, в Пет ербурге? День и ночь праздник, всероссийское
событ ие за событ ием: новый сборник «Знания», новая пьеса Гамсуна, премьера в
Художест венном т еат ре, премьера в Большом т еат ре, курсист ки падают в обморок при
виде Ст аниславского и Качалова, лихачи мчат ся к Яру и в Ст рельну…
Дело могло перейт и в ссору, но т ут поднялся общий смех. Шаляпин закричал:
— Браво, правильно! А все-т аки айда, брат цы, увековечиват ь собачью свадьбу!
Снимаемся мы, правда, част енько, да надо же чт о-нибудь пот омст ву ост авит ь после
себя. А т о пел, пел человек, а помер — и крышка ему.
— Да, — подхват ил Горький, — писал, писал — и околел.
— Как, например, я, — сумрачно сказал Андреев. — Околею в первую голову…
Он эт о пост оянно говорил, и над ним посмеивались. Но т ак оно и вышло.
***
Все счит али Шаляпина очень левым, ревели от вост орга, когда он пел «Марсельезу»
или «Блоху», в кот орой т оже усмат ривали нечт о революционное, сат анинское,
издеват ельст во над королями:
Жил-был король когда-т о,
При нем блоха жила…
И чт о же вдруг случилось? Сат ана ст ал на колени перед королем, — по всей России
прокат ился слух: Шаляпин ст ал на колени перед царем! Толкам об эт ом, возмущению
Шаляпиным, не было конца-краю. И сколько раз пот ом оправдывался Шаляпин в эт ом
своем прегрешении!
— А как же мне было не ст ат ь на колени? — говорил он. — Был бенеф ис
императ орского оперного хора, вот хор и решил обрат ит ься на высочайшее имя с
просьбой о прибавке жалованья, воспользоват ься присут ст вием царя на спект акле и
ст ат ь перед ним на колени. И среди хора, было делат ь? Я никак не ожидал эт ого
коленопреклонения, как вдруг вижу: весь хор т очно косой скосило на сцене, все
оказались на коленях, прот ягивая руки к царской ложе! Чт о же мне было делат ь?
Одному т орчат ь над всем хором т елеграф ным ст олбом? Ведь эт о же был бы
ф орменный скандал!
***
В России я его видел в последний раз в начале апреля 1917 года, в дни, когда уже
приехал в Пет ербург Ленин. Я в эт и дни т оже был в Пет ербурге и вмест е с Шаляпиным
получил приглашение от Горького присут ст воват ь на т оржест венном сборище в
Михайловском т еат ре, где Горький должен был держат ь речь по поводу учреждения им
какой-т о «Академии свободных наук». Не понимаю, не помню, почему мы с Шаляпиным
получили приглашение на эт о во всех смыслах нелепое сборище. Горький держал свою
речь весьма долго, высокопарно и зат ем объявил:
— Товарищи, среди нас Шаляпин и Бунин! Предлагаю их привет ст воват ь!
Зал ст ал бешено аплодироват ь, ст учат ь ногами, вызыват ь нас. Мы скрылись за кулисы,
как вдруг кт о т о прибежал вслед за нами, говоря, чт о зал т ребует , чт обы Шаляпин пел.
Выходило т ак, чт о Шаляпину опят ь надо было «ст ановит ься на колени». Но он
решит ельно сказал прибежавшему:
— Я не пожарный, чт обы лезт ь на крышу по первому т ребованию. Так и объявит е в
зале.
Прибежавший скрылся, а Шаляпин сказал мне, разводя руками:
-137-
— Вот , брат , какое дело: и пет ь нельзя, и не пет ь нельзя. — ведь в свое время
вспомнят , на ф онаре повесят , черт и. А все-т аки пет ь я не ст ану.
И т ак и не ст ал. При большевиках уже не был ст оль храбр. Зат о в конце концов
ухит рился сбежат ь от них.
***
В июне т ридцат ь седьмого года я слушал его в последний раз в Париже. Он давал
концерт , пел т о один, т о с хором Аф онского. Думаю, чт о уже и т огда он был т яжело
болен. Волновался необыкновенно. Он, конечно, всегда волновался, при всех своих
выст уплениях, — эт о дело обычное: я видел, как вся т ряслась и крест илась перед
выходом на сцену Ермолова, видел за кулисами после сыгранной роли Ленского и даже
самого Росси, — войдя в свою уборную, они падали прост о замерт во. То же самое в
некот орой мере бывало, вероят но, и с Шаляпиным, т олько прежде публика эт ого
никогда не видала. Но на эт ом последнем концерт е она видела, и Шаляпина спасал
т олько его т алант жест ов, инт онаций. Из-за кулис он прислал мне записку, чт обы я
зашел к нему. Я пошел. Он ст оял бледный, в пот у, держа папиросу в дрожащей руке,
т от час спросил (чего прежде, конечно, не сделал бы):
— Ну чт о, как я пел?
— Конечно, превосходно, — от вет ил я. И пошут ил: — Так хорошо, чт о я все время
подпевал т ебе и очень возмущал эт им публику.
— Спасибо, милый, пожалуйст а, подпевай, — от вет ил он со смут ной улыбкой. — Мне,
знаешь, очень нездоровит ся, на днях уезжаю отдыхат ь в горы, в Авст рию. Горы, — эт о,
брат , первое дело. А т ы на лет о куда?
Я опят ь пошут ил:
— Только не в горы. Я и т ак все в горах: т о Монмарт р, т о Монпарнас.
Он опят ь улыбнулся, но очень рассеянно.
Ради чего дал он эт от последний концерт ? Ради т ого, вероят но, чт о чувст вовал себя
на исходе и хот ел прост ит ься со сценой, а не ради денег, хот я деньги любил, почт и
никогда не пел с благот ворит ельными целями, любил говорит ь:
— Бесплат но т олько пт ички поют .
***
В последний раз я видел его месяца за полт ора до его кончины, — навест ил его,
больного, вмест е с М. А. Алдановым. Болен он был уже т яжело, но сил, жизненного и
акт ерского блеска было в нем еще много. Он сидел в кресле в углу ст оловой, возле
горевшей под желт ым абажуром лампы, в широком черном шелковом халат е, в красных
т уф лях, с высоко поднят ым надо лбом коком, огромный и великолепный, как ст ареющий
лев. Такого породист ого величия я в нем прежде никогда не видал. Какая была в нем
кровь? Та особая севернорусская, чт о была в Ломоносове, в брат ьях Васнецовых? В
молодост и он был крайне прост онароден с виду, но с годами все менялся и менялся.
***
Толст ой, в первый раз послушав его пение, сказал:
— Нет , он поет слишком громко.
Ест ь еще и до сих пор множест во умников, искренне убежденных, чт о Толст ой ровно
ничего не понимал в искусст ве, «бранил Шекспира, Бет ховена». Ост авим их в ст ороне;
но как же все-т аки объяснит ь т акой от зыв о Шаляпине? Он ост ался совершенно
равнодушен ко всем дост оинст вам шаляпинского голоса, шаляпинского т алант а? Эт ого,
конечно, быт ь не могло. Прост о Толст ой умолчал об эт их дост оинст вах, — высказался
т олько о т ом, чт о показалось ему недост ат ком, указал на т у черт у, кот орая
дейст вит ельно была у Шаляпина всегда, а в т е годы, — ему было т огда лет двадцат ь
пят ь, — особенно: на избыт ок, на некот орую неумеренност ь, подчеркнут ост ь его
всяческих сил. В Шаляпине было слишком много «богат ырского размаха», данного ему и
-138-
всяческих сил. В Шаляпине было слишком много «богат ырского размаха», данного ему и
от природы и благоприобрет енного на подмост ках, кот орыми с ранней молодост и ст ала
вся его жизнь, каждую минут у раздражаемая непрест анными вост оргами т олпы везде и
всюду, по всему миру, где бы она его ни видала: на оперной сцене, на концерт ной
эст раде, на знаменит ом пляже, в дорогом рест оране или в салоне миллионера. Трудно
вкусившему славы быт ь умеренным!
— Слава подобна морской воде, — чем больше пьешь, т ем больше жаждешь, —
шут ил Чехов.
Шаляпин пил эт у воду без конца, без конца и жаждал. И как его судит ь за т о, чт о любил
он подчеркиват ь свои силы, свою удаль, свою русскост ь, равно как и т о, «из какой грязи
попал он в князи»? Раз он показал мне карт очку своего от ца:
— Вот посмот ри, какой был у меня родит ель.
Драл меня нещадно!
Но на карт очке был весьма благоприст ойный человек лет пят идесят и, в крахмальной
рубашке с от ложным ворот ничком и с черным галст учком, в енот овой шубе, и я
усумнился: т очно ли драл? Почему эт о все т ак называемые «самородки» непременно
были «нещадно драны» в дет ст ве, в от рочест ве? «Горький, Шаляпин поднялись со дна
моря народного»… Точно ли «со дна»? Родит ель, служивший в уездной земской управе,
ходивший в енот овой шубе и в крахмальной рубашке, не бог вест ь какое дно. Думаю,
чт о несколько прикрашено вообще все дет ст во, все от рочест во Шаляпина в его
воспоминаниях, прикрашены друзья и т оварищи т ой поры его жизни, — например, какойт о кузнец, чт о-т о уж слишком красиво говоривший ему о пении:
— Пой, Федя, — на душе веселей будет ! Песня — как пт ица, выпуст и ее, она и лет ит !
И все-т аки судьба эт ого человека была дейст вит ельно сказочна, — от прият ельст ва с
кузнецом до прият ельских обедов с великими князьями и наследными принцами
дист анция немалая. Была его жизнь и счаст лива без меры, во всех от ношениях:
поист ине дал ему бог «в пределе земном все земное». Дал и великую т елесную крепост ь,
пошат нувшуюся т олько после целых сорока лет ст ранст вий по всему миру и всяческих
земных соблазнов.
***
Я однажды жил рядом с Бат т ист ини в гост инице в Одессе: он т огда в Одессе
гаст ролировал и всех поражал не т олько молодой свежест ью своего голоса, но и
вообще молодост ью, хот я ему было уже семьдесят чет ыре года. В чем была т айна эт ой
молодост и? От част и в т ом, как берег он себя: после каждого спект акля т от час же
возвращался домой, пил горячее молоко с зельт ерской водой и ложился спат ь. А
Шаляпин? Я его знал много лет и вот вспоминаю: большинст во наших вст реч с ним все в
рест оранах. Когда и где мы познакомились, не помню. Но помню, чт о перешли на «т ы»
однажды ночью в Большом Московском т ракт ире, в огромном доме прот ив Иверской
часовни. В эт ом доме, кроме т ракт ира, была и гост иница, в кот орой я, приезжая в
Москву, иногда живал подолгу. Слово т ракт ир уже давно не подходило к т ому дорогому
и обширному рест орану, в кот орый пост епенно преврат ился т ракт ир с годами, и т ем
более в т у пору, когда я жил над ним в гост инице: в эт у пору его еще расширили, от крыли
при нем новые залы, очень богат о обст авленные и предназначенные для особенно
богат ых обедов, для ночных кут ежей наиболее знат ных московских купцов из числа
наиболее европеизированных. Помню, чт о в т от вечер главным среди пирующих был
московский ф ранцуз Сиу со своими дамами и знакомыми, среди кот орых сидел и я.
Шампанское за ст олом Сиу, как говорит ся, лилось рекой, он т о и дело посылал на чай
ст орублевки неаполит анскому оркест ру, игравшему и певшему в своих красных курт ках
на эст раде, зат опленной блеском люст р. И вот на пороге зала вдруг выросла огромная
ф игура желт оволосого Шаляпина. Он, чт о называет ся, «орлиным» взглядом окинул
оркест р — и вдруг взмахнул рукой и подхват ил т о, чт о он играл и пел. Нужно ли
говорит ь, какой исст упленный вост орг охват ил неаполит анцев и всех пирующих при эт ой
неожиданной «королевской» милост и!
Пили мы в т у ночь чут ь не до ут ра, пот ом, выйдя из рест орана, ост ановились,
прощаясь на лест нице в гост иницу, и он вдруг мне сказал эт аким волжским т енорком:
-139-
— Думаю, Ванюша, чт о т ы очень выпимши, и поэт ому решил поднят ь т ебя на т вой
номер на своих собст венных плечах, ибо лиф т не дейст вует уже.
— Не забывай, — сказал я, — чт о живу я на пят ом эт аже и не т ак мал.
— Ничего, милый, — от вет ил он, — как-нибудь донесу!
И, дейст вит ельно, донес, как я ни от бивался. А донеся, доиграл «богат ырскую» роль
до конца — пот ребовал в номер бут ылку «ст олет него» бургонского за целых ст о рублей
(кот орое оказалось похоже на малиновую воду).
***
Не надо преувеличиват ь, но не надо и преуменьшат ь: т рат ил он себя все-т аки
порядочно. Без умолку говорит ь, не давая рт а раскрыт ь своему собеседнику, неуст анно
рассказыват ь т о т о, т о другое, все изображая в лицах, сыпат ь прибаут ками,
словечками, — и чаще всего самыми крепкими, — жечь папиросу за папиросой и все
время «богат ырст воват ь» было его ист инной ст раст ью. Как-т о неслись мы с ним на
лихаче по зимней ночной Москве из «Праги» в «Ст рельну»: мороз жест окий, лихач мчит
во весь опор, а он сидит во весь свой рост , распахнувши шубу, говорит и хохочет во все
горло, курит т ак, чт о искры лет ят по вет ру. Я не выдержал и крикнул:
— Чт о т ы над собой делаешь! Замолчи, запахнись и брось папиросу!
— Ты умный, Ваня, — от вет ил он сладким говорком, — т олько напрасно т ревожишься:
жила у меня, брат , особенная, русская, все выдержит .
— Надоел т ы мне со своей Русью! — сказал я…
— Ну, вот , вот . Опят ь меня бранишь. А я эт ого боюсь, бранью человека можно в гроб
вогнат ь. Все называешь меня «ой т ы, гой еси, добрый молодец»: за чт о, Ваня?
— За т о, чт о не щеголяй в поддевках, в лаковых голенищах, в шелковых жаровых
косоворот ках с малиновыми поясками, не наряжайся под народника вмест е с Горьким,
Андреевым, Скит альцем, не снимайся с ними в обнимку в разудало-задумчивых позах, —
помни, кт о т ы и кт о они.
— Чем же я от них от личаюсь?
— Тем, чт о, например, Горький и Андреев очень способные люди, а все их писания всет аки т олько «лит ерат ура» и част о даже лубочная, т вой же голос, во всяком случае, не
«лит ерат ура».
— Пьяные, Ваня, склонны льст ит ь.
— И т о правда, — сказал я, смеясь. — А т ы все-т аки замолчи и запахнись.
— Ну, ин будь по-т воему…
И, запахнувшись, вдруг т ак рявкнул «У Карла ест ь враги!», чт о лошадь рванула и
понесла еще пуще.
***
В Москве сущест вовал т огда лит ерат урный кружок «Среда», собиравшийся каждую
неделю в доме писат еля Телешова, богат ого и радушного человека. Там мы чит али друг
другу свои писания, крит иковали их, ужинали. Шаляпин был у нас нередким гост ем,
слушал чт ения, — хот я т ерпет ь не мог слушат ь, — иногда садился за рояль и, сам себе
аккомпанируя, пел — т о народные русские песни, т о ф ранцузские шансонет ки, т о
«Блоху», т о «Марсельезу», т о «Дубинушку» — и все т ак, чт о у иных «дух захват ывало».
Раз, приехав на «Среду», он т от час же сказал:
— Брат цы, пет ь хочу!
Вызвал по т елеф ону Рахманинова и ему сказал т о же:
— Пет ь до смерт и хочет ся! Возьми лихача и немедля приезжай. Будем пет ь всю ночь.
Было во всем эт ом, конечно, акт ерст во. И все-т аки легко предст авит ь себе, чт о эт о за
вечер был — соединение Шаляпина и Рахманинова. Шаляпин в т от вечер довольно
справедливо сказал:
— Эт о вам не Большой т еат р. Меня не т ам надо слушат ь, а вот на т аких вечерах,
рядом с Сережей.
Так пел он однажды и у меня в гост ях на Капри, в гост инице «Квисисана», где мы с
-140-
женой жили т ри зимы подряд. Мы дали обед в чест ь его приезда, пригласили Горького и
еще кое-кого из каприйской русской колонии. После обеда Шаляпин вызвался пет ь. И
опят ь вышел совершенно удивит ельный вечер. В ст оловой и во всех салонах гост иницы
ст олпились все жившие в ней и множест во каприйцев, слушали с горящими глазами,
зат аив дыхание… Когда я как-т о завт ракал у него в Париже, он сам вспомнил эт от
вечер:
— Помнишь, как я пел у т ебя на Капри?
Пот ом завел граммоф он, ст ал ст авит ь напет ые им в прежние годы пласт инки и слушал
самого себя со слезами на глазах, бормоча:
— Неплохо пел! Дай бог т ак-т о всякому!
1938
Его высочество*
Разбирая свои бумаги, нашел пакет с помет кой: «Пет р Александров».
В пакет е — пачка писем ко мне «Пет ра Александрова», зат ем рукопись его наброска
«Одиночест во», книжечка рассказов («Пет р Александров. Сон. Париж. 1921 год») и еще
вырезка из парижской социалист ической газет ы «Дни» — ст ат ья М. А. Алданова,
посвященная его кончине: он провел ост ат ок своей жизни в эмиграции и умер на
пят ьдесят шест ом году от рождения, в скорот ечной чахот ке.
Эт о был удивит ельный человек.
Алданов назвал его человеком «совершенно удивит ельной доброт ы и душевного
благородст ва». Но он был удивит елен и многими другими качест вами. Он был бы
удивит елен ими, если бы даже был прост ым смерт ным. А в нем т екла царская кровь, он,
избравший для своей лит ерат урной деят ельност и ст оль скромное имя — Пет р
Александров, — в жизни носил имя куда более громкое: принц Пет р Александрович
Ольденбургский. Он был из рода, счит ающегося одним из самых древних в Европе, —
последний из русской вет ви принцев Ольденбургских, слившейся с родом Романовых, —
был правнук императ ора Павла Пет ровича, был женат на дочери Александра III (Ольге
Александровне).
Крайнее удивление вызвал он во мне в первую же вст речу с ним. Эт о было несколько
лет т ому назад, в Париже. Я зашел по какому-т о делу в Земгор. Там, в приемной, было
множест во народу, и позади всех, у дверей, одиноко ст оял какой-т о пожилой человек,
очень высокий и на редкост ь худой, длинный, похожий на военного в шт ат ском. Я
прошел мимо него быст ро, но сразу выделил его из т олпы. Он т ерпеливо ждал чего-т о,
ст оял т ихо, скромно, но вмест е с т ем т ак свободно, легко, прямо, чт о я т от час подумал:
«Какой-нибудь бывший генерал…» Я мельком взглянул на него, на мгновение испыт ал т о
пронзит ельное чувст во, кот орое нередко испыт ываешь т еперь при виде некот орых
пожилых и бедных людей, знавших когда-т о богат ст во, власт ь, знат ност ь: он был очень
чист о (по-военному чист о) выбрит и вымыт и т очно т ак же чист , аккурат ен и в одежде,
очень прост ой и дешевой: легкое непромокаемое пальт о неопределенного цвет а,
бумажные ворот нички, грубые бот инки военного английского образца… Меня удивил его
рост , его худоба, — какая-т о особенная, древняя, рыцарская, в кот орой было чт о-т о
даже как бы музейное — его череп, совсем голый, маленький, породист ый до явных
признаков вырождения, сухост ь и т онкост ь красноват ой, как бы слегка спаленной кожи
на маленьком кост лявом лице, небольшие подст риженные усы т оже красно-желт ого
цвет а и выцвет шие глаза, скорбные, т ихие и очень серьезные, под т реугольно
поднят ыми бровями (вернее, следами бровей). Но удивит ельнее всего было т о, чт о
произошло вслед за эт им: ко мне подошел один из моих знакомых и, чему-т о улыбаясь,
сказал:
— Его высочест во просит позволения предст авит ься вам.
Я подумал, чт о он шут ит : где же эт о слыхано, чт обы высочест ва и величест ва просили
позволения предст авит ься!
— Какое высочест во?
— Принц Пет р Александрович Ольденбургский. Разве вы не видели? Вон он, ст оит у
-141-
двери.
— Но как же эт о — «просит позволения предст авит ься»?
— Да видит е ли, он вообще человек какой-т о совсем особенный…
А зат ем я узнал, чт о он пишет рассказы из народного быт а в духе т олст овских
народных сказок. Вскоре после нашего знакомст ва он приехал ко мне и привез т у самую
книжечку, насчет кот орой и ходил в Земгор, печат ая ее на свои средст ва в т ипограф ии
Земгора: т ри маленьких рассказа под общим заглавием «Сон». Алданов, упоминая об
эт их рассказах, говорит : «Средневековые хроники с ужасом говорят о кровавых делах
рода Ольденбургских… Один из Ольденбургских, Эгильмар, был особенно знаменит
своей свирепост ью… А пот омок эт ого Эгильмара и правнук императ ора Павла
Пет ровича писал рассказы из рабочей и крест ьянской жизни, незадолго до кончины
выразил желание вст упит ь в Народно-Социалист ическую парт ию! Разные были в России
великие князья. Были и т акие, чт о в 1917 году оказались пламенными республиканцами и
изумляли покойного Родзянко красной лент очкой в пет лице. Принц Ольденбургский не
нацеплял на себя эт ой лент очки. Тесная дружба, закрепленная в дет ст ве, в день 1-го
март а 1881 года, — день убийст ва императ ора Александра II, — связывала его с
Николаем II — и едва ли кт о другой т ак бескорыст но любил Николая II. Но полит ику его он
всегда счит ал безумной. Он пыт ался даже „переубедит ь“ царя и, не доверяя своей силе
убеждения, хот ел сблизит ь его с Толст ым. Эт о одно уже дает предст авление об образе
мысли и о душевном облике Ольденбургского. В нем не было ничего от „красного
принца“, от обязат ельного для каждой династ ии Филиппа Эгалит э. Он никогда не гонялся
и не мог гонят ься за популярност ью, кот орую было нет рудно приобрест и в его
положении…»
Рассказы его были инт ересны, конечно, т олько т ем, чт о т оже давали предст авление о
его душевном облике. Он писал о «золот ых» народных сердцах, внезапно прозревающих
после дурмана революции и ст раст но отдающихся Христ у, Его завет ам брат ской любви
между людьми, — «единст венного спасения мира во всех его ст раданиях», — писал
горячо лирически, но совсем неумело, наивно. Он, впрочем, и сам понимал эт о и, когда
мы сошлись и подружились, не раз говорил мне со всей т рогат ельност ью своей
безмерной скромност и:
— Прост и, ради Бога, чт о все докучаю т ебе своими писаниями. Знаю, чт о эт о даже
дерзко с моей ст ороны, знаю, чт о пишу я как ребенок… Но ведь в эт ом вся моя жизнь
т еперь. Пишу мало, редко, все больше т олько мечт аю, т олько собираюсь писат ь. Но
мечт аю день и ночь и все-т аки надеюсь, чт о напишу наконец чт о-нибудь пут ное…
Дост ат очно удивит ельно для принца царской крови и его «Одиночест во». В нем ест ь
т акие ст роки:
— «Конец сент ября. Погожий день. Кругом полосы изумрудных зеленей, желт ого
жнивья, черных взмет ов; т ихо лет ают нит и серебряной паут ины, т емнеют еще не
успевшие облет ет ь дубравы, далеко, между ост ровами лесов, белеют церкви. Я верхом.
На рыску две борзые собаки, белый кобель и красная сука, идут у самых ног лошади.
Кабардинец, слегка покачиваясь, мягко ст упает по ровным зеленям. Я пост епенно
погружаюсь в какую-т о полудремот у. Поводья выпали из рук, лежат , свесившись с шеи
лошади; я не поднимаю их, боясь пошевелит ься, чт обы не нарушит ь охват ившего все
мое сущест во блаженного оцепенения…»
— «Из-под ног лошади выскакивает русак, лошадь вздрагивает , я невольно хват аюсь
за поводья. „Ат у его, ат у его!“ — чт о ест ь силы кричу я, скача за собаками. Белый кобель
дост ает его, сшибает на зеленя…»
— «Еду проселком. Собаки, высунувши языки, т яжело дыша, идут позади лошади.
Пост епенно угар т равли проходит . Вспоминаю об охват ившей меня сладкой дремот е,
ст араюсь снова привест и себя в т о же сост ояние, но напрасно… зачем не слышу я Ее
звонкого смеха, не вижу Ее больших добрых глаз, Ее ласковой улыбки? Неужели
навсегда, на всю жизнь разлука, одиночест во?»
— «Въезжаю в село. Весело гудят молот илки, хлопают о землю цепы… Недалеко от
церкви, на выгоне, ост анавливаюсь около закопт елой кузницы:
— Семен, а Семен, — несколько раз повт оряю я, не слезая с лошади.
Из сарая выходит маленький плот ный мужик, подходит к лошади, здоровает ся,
-142-
ласково глядит на меня снизу вверх, улыбает ся.
— Здравст вуй, Семен. Не зайдешь ли сегодня ко мне вечерком посидет ь,
побеседоват ь? — робко, почт и с мольбой спрашиваю я его, боясь от каза.
— Чт о ж, зайду, спасибо, — от вечает он прост о, т еребя вт ороченного русака…»
— «Недалеко за селом моя усадьба. Груст но ст оит заколоченный белый дом с
колоннами и мезонином, направо конюшни, налево — ф лигелек, в кот ором поселился я.
Меня вст речает ст арик рабочий. Я слезаю с лошади, он берет ее под уздцы, уводит в
конюшню. Вхожу во ф лигель. Выпиваю несколько рюмок водки, наскоро обедаю. Сажусь
в кресло, ст араюсь чит ат ь, но не могу прочест ь и ст раницы… Подхожу к окну, гляжу на
двор, на заколоченный дом, иду к ст олу, наливаю ст акан водки, залпом выпиваю…»
Зная, чт о в эт их ст роках нет ни одного слова выдумки, т рудно чит ат ь их, не качая
головой: какой ст ранный человек! А чт о выдумки в них нет , об эт ом он сам говорил мне.
Написав «Одиночест во», он особенно просил меня помочь ему напечат ат ь его гденибудь со своей обычной дет ской прост осердечност ью и заст енчивост ью:
— Не скрою от т ебя, эт о мне дост авило бы большую радост ь. Мне набросок очень
дорог, пот ому чт о в нем, прост и за инт имност ь, все правда, — т о, чт о пережит о мной
лично и чт о очень мучило меня когда-т о… т о ест ь т огда, когда мы разошлись с Олей…
с Ольгой Александровной….
Перечит ывая эт и ст роки, опят ь задаю себе все т от же вопрос, кот орый пост оянно
приходит мне в голову при воспоминании о покойном: но кт о же, в конце концов, был
эт от принц, робко просивший кузнеца провест и с ним вечер, человек, с ист инно свят ой
прост от ой называвший при пост оронних Николая II — Колей? (Да, однажды, на одном
вечере у одного нашего знакомого, где большинст во гост ей были ст арые
революционеры, он, слушая их оживленную беседу, совершенно искренно воскликнул:
«Ах, какие вы все милые, прелест ные люди! И как груст но, чт о Коля никогда не бывал на
подобных вечерах! Все, все было бы иначе, если бы вы с ним знали друг друга!»)
От вет ит ь на эт от вопрос, — чт о за человек был он, — я т очно никогда не мог. Не могу и
т еперь. Некот орые называли его прост о «ненормальным». Все т ак, но ведь и свят ые,
блаженные были «ненормальны»…
Письма ко мне т оже очень рисуют его. Привожу некот орые ст роки из них:
— …Я поселился в окрест ност ях Байоны, на собст венной маленькой ф ерме,
занимаюсь хозяйст вом, завел корову, кур, кроликов, копаюсь в саду и в огороде… по
суббот ам езжу к родит елям, кот орые живут неподалеку, в окрест ност ях Сэн-Жан-деЛюз… Давно ничего не писал; даже не могу кончит ь начат ого еще лет ом рассказа; когда
кончу, пришлю его Тебе с просьбой подвергнут ь самой ст рогой крит ике… Очень
соскучился по парижским знакомым… Переношусь мысленно в вашу парижскую
кварт иру: как было мне уют но у вас и как хорошо говорилось! Никогда не забуду вашего
более чем доброго от ношения ко мне… (1921 г.)
— …Спасибо Тебе большое за ласковое, доброе и милое письмо! Радуюсь от души,
чт о Ты опят ь принялся за работ у. Ты пишешь, чт о вы собирает есь на юг, чт о в Париже
дорого и холодно… Приезжайт е в наши края, т ут и т еплей и дешевле. Эт им лет ом,
прежде чем поселит ься на ф ерме, я два раза ост анавливался в одном пансиончике в
предмест ье Сэн-Жан-де-Люз. Плат ил двадцат ь ф ранков за все, ст ол от личный,
комнат ы, конечно, далеко не роскошны, но чист ы и прият ны, хозяйки, мат ь и две дочери,
баски, пот омки знаменит ого кит олова, пат риархальны, симпат ичны, я чувст вовал себя у
них как дома… (1921 г.)
— …Здесь ст ояли холода, т еперь наст ала дождливая погода, море бушует …
Наст роение у меня не радост ное, хочет ся поскорее весны, думает ся, чт о с ней пройдет
и т оска. Сегодня начал писат ь, но чт о-т о не пишет ся, не нахожу слов для выражения
мысли, изображения карт ины… (1922 г.)
— …Своим письмом Ты меня несказанно обрадовал. Спасибо Тебе большое за все,
чт о Ты для меня сделал… Начал писат ь задуманную повест ь, но пишу с большим
т рудом. Погода ужасная, бури, дождь; может быт ь, с весной, с солнцем ст анет на душе
легче, а пока т оска и ст рашно одиноко… Очень прошу Тебя не от казат ь сообщит ь мне,
когда будет напечат ан мой рассказ в «Сполохах» и где можно купит ь эт от журнал? С
нет ерпением жду свидания с Тобой в Париже… (1922 г.)
-143-
В сущност и, я знал его мало: вст речал не част о, — мы все жили в разных мест ах, — до
эмиграции даже не видал никогда, сведений о его прежней жизни, в России, имею
немного: до войны он, в чине генерал-майора, командовал ст релками императ орской
ф амилии… в 1917 году вышел в от ст авку и поселился в деревне, в Воронежской
губернии, где мужики — т оже довольно ст ранная ист ория — предлагали его кандидат уру
в Учредит ельное собрание… пот ом, с наст уплением т еррора, бежал во Францию и
большей част ью жил по соседст ву со своим от цом Александром Пет ровичем
Ольденбургским, на эт ой ф ерме под Байоной (кот орую, кст ат и сказат ь, он завещал
своему бывшему денщику, т оже бежавшему вмест е с ним из России и неот лучно
находившемуся при нем почт и до конца его жизни в качест ве и слуги и друга)…
Неизвест ен мне полност ью и его характ ер, — Бог ведает , может быт ь, были в нем кроме
т ех черт , кот орые знал я, и другие какие-нибудь. Я же знал т олько прекрасные; эт у
дейст вит ельно
«совершенно
исключит ельную
доброт у»,
эт о
«душевное
благородст во», равное кот орому надо днем с огнем искат ь, необыкновенную прост от у
и деликат ност ь в обращении с людьми, редкую нежност ь в дружбе, горячее и
неуст анное ст ремление ко всему, чт о дает человеческому сердцу мир, любовь, свет и
радост ь…
Сперва он жил под Парижем, — и т ут мы вст речались чаще всего, — пот ом, как уже
сказано выше, под Байоной. Пот ом он неожиданно, к общему нашему изумлению,
вт орично женился: вст речаю его как-т о в нашем консульст ве (эт о было еще до
признания Францией большевиков, т огда, когда посольст во на улице Гренелль, еще
ост авалось в нашем эмигрант ском распоряжении), и вдруг он как-т о особенно нежно
обнимает меня и говорит : «Не дивись, я т ебя предст авлю сейчас моей невест е… Мы с
ней пришли сюда как раз по нашему делу, насчет исполнения разных ф ормальност ей,
нужных нам для свадьбы…» Брачная жизнь его продолжалась, однако, опят ь недолго.
Недолго после т ого и прожил он. Через год, приехав весной искат ь дачу в Вансе (возле
Ниццы), мы с женой вдруг вст рет или его т ам: одиноко сидит возле каф е на площади,
увидав нас, удивленно вскакивает , спешит навст речу:
— Боже, как я рад! Вот не чаял!
— А т ы зачем и почему здесь?
Он махнул рукой и заплакал:
— Видишь: даже не смею обнят ь т ебя и поцеловат ь руку Вере Николаевне, у меня
внезапно от крылась чахот ка, послали сюда лечит ься, спасат ься югом…
Юг ему не помог. Он переехал в Париж, жил свою последнюю зиму в санат ории. Но не
помогла и санат ория: к весне его опят ь перевезли на Ривьеру, где он вскоре и скончался
— в бедност и, в полном одиночест ве….
Той зимой он в последний раз посет ил меня. Попросил письмом позволения приехат ь.
«Умоляю Тебя, как т олько эт о будет Тебе возможно, назначь мне свидание по очень
важному для меня делу…» И вскоре, как-т о вечером, приехал — едва живой,
задыхающийся, весь облит ый дождем. И дело его оказалось т акое, чт о мне и т еперь
больно вспоминат ь о нем: его хот ели взят ь в опеку, объявит ь умалишенным (все из-за
т ого, чт о он подписал ф ерму под Байоной своему денщику), и вот он приехал просит ь
меня написат ь куда-т о удост оверение, чт о я нахожу его в здравом уме и т вердой
памят и…
— Но, дорогой мой, помилуй, какое же может имет ь значение мое удост оверение?
— Ах, т ы не знаешь: очень большое! Если можешь, пожалуйст а, напиши!
Я, конечно, написал. Но вскоре смерт ь освободила его от всех наших удост оверений.
***
Гроб его ст оит т еперь в подземелье русской церкви в Каннах, ожидая России,
успокоения в родной земле.
1931
Куприн*
-144-
Куприн*
Эт о было давно — когда я т олько чт о узнал о его сущест вовании, впервые увидал в
«Русском богат ст ве» его имя, кот орое все т огда произносили с ударением на первом
слоге, и эт им ударением, как я видел эт о впоследст вии, почему-т о т ак оскорбляли его,
чт о он, как всегда в минут ы гнева, по-звериному щурил глаза, и без т ого небольшие, и
вдруг запальчиво бормот ал своей обычной армейской скороговоркой, ударяя на
последний слог:
— Я — Куприн и всякого прошу эт о помнит ь. На ежа садит ься без шт анов не совет ую.
Сколько в нем было когда-т о эт ого звериного — чего ст оит одно обоняние, кот орым
он от личался в необыкновенной ст епени! И сколько т ат арского! Насчет многого, чт о
касалось его личной жизни, он был очень скрыт ен, т ак чт о, несмот ря на всю нашу
большую и т акую долгую близост ь, я плохо знаю его прошлое. Знаю, чт о он учился в
Москве, сперва в кадет ском корпусе, пот ом в Александровском военном училище,
недолгое время был оф ицером на русско-авст рийской границе, а зат ем чем т олько не
был! Изучал зубоврачебное дело, служил в каких-т о конт орах, пот ом на каком-т о
заводе, был землемером, акт ером, мелким журналист ом… Кт о был его от ец? Кажет ся,
военный врач, благодаря чему Александр Иванович и попал в кадет ский корпус. Знаю
еще, чт о он рано умер и чт о вдова его оказалась в т акой бедност и, чт о принуждена
была жит ь в московском «Вдовьем доме». Про нее знаю, чт о, по происхождению, она
была княжна с т ат арской ф амилией, и всегда видел, чт о Александр Иванович очень
гордился своей т ат арской кровью. Одну пору (во время своей наибольшей славы) он
даже носил цвет ную т юбет ейку, бывал в ней в гост ях и в рест оранах, где садился т ак
широко и важно, как прист ало бы наст оящему хану, и особенно узко щурил глаза. Эт о
была пора, когда издат ели газет , журналов и сборников на лихачах гонялись за ним по
эт им рест оранам, в кот орых он проводил дни и ночи со своими случайными и
пост оянными собут ыльниками, и униженно умоляли его взят ь т ысячу, две т ысячи
рублей авансом за одно т олько обещание не забыт ь их при случае своей милост ью, а
он, грузный, болыпелицый, т олько щурился, молчал и вдруг от рывист о кидал т аким
зловещим шепот ом: «Гет ь сию же минут у к черт овой мат ери!» — чт о робкие люди сразу
словно сквозь землю проваливались. Но даже и т огда, в эт у самую плохую его пору,
много было в нем и совсем другого, ст оль же характ ерного для него: наряду с большой
гордост ью много неожиданной скромност и, наряду с дерзкой запальчивост ью много
доброт ы, от ходчивост и, заст енчивост и, част о принимавшей какую-т о даже жалост ную
ф орму, много наивност и, прост одушия, хот я порой и наигранного, много мальчишеской
веселост и и т ого милого однообразия, с кот орым он все изъяснялся в своей
пост оянной любви к собакам, к рыбакам, к цирку, к Дурову, к Поддубному — и к Пушкину,
к Толст ому, — т ут он, впрочем, неизменно говорил т олько о лошади Вронского, о
«прелест ной, божест венной Фру-Фру», — и еще к Киплингу. За последние годы крит ики
не раз сравнивали его самого с Киплингом. Сравнивали, разумеет ся, неудачно, — Киплинг
возвышался в некот орых своих вещах до подлинной гениальност и, Киплинг был
наст олько велик, как поэт , и наст олько своеобразен, един в своем роде, чт о кого же
можно с ним сравнит ь? Но чт о Куприн мог любит ь его, вполне ест ест венно.
Я пост авил на него ст авку т от час после его первого появления в «Русском богат ст ве»
и пот ому с радост ью услыхал однажды, гост я у писат еля Федорова в Люстдорф е, под
Одессой, чт о к нашим сожит елям по даче Карышевым приехал писат ель Куприн, и
немедля пошел с Федоровым знакомит ься с ним. Лил дождь, но все-т аки дома мы его ее
заст али, — «он, верно, купает ся», — сказали нам. Мы сбежали к морю и увидали неловко
вылезающего из воды невысокого, слегка полного и розового т елом человека лет
т ридцат и, ст риженного кашт ановым ежиком, близоруко разглядывающего нас узкими
глазами. — «Куприн?» — «Да, а вы?» — Мы назвали себя, и он сразу просиял дружеской
улыбкой, энергично пожал наши руки своей небольшой рукой (про кот орую Чехов сказал
мне однажды: «Талант ливая рука!»). После знакомст ва мы сошлись с ним удивит ельно
быст ро, — в нем т огда веселост и и добродушия было т ак много, чт о на всякий вопрос о
нем, — кроме т ого, чт о касалось его семьи, его дет ст ва, — он от вечал с редкой
поспешност ью и гот овност ью своей от рывист ой скороговоркой: «От куда я сейчас? Из
Киева… Служил в полку возле авст рийской границы, пот ом полк бросил, хот я звание
-145-
оф ицера счит аю самым высоким… Жил и охот ился в Полесье, — никт о даже себе и
предст авит ь не может , чт о т акое охот а на глухарей перед рассвет ом! Пот ом за гроши
писал всякие гнусност и для одной киевской газет ки, ют ился в т рущобах среди самой
последней сволочи… Чт о я пишу сейчас? Ровно ничего, — ничего не могу придумат ь, а
положение ужасное — посмот рит е, например: т ак разбились шт иблет ы, чт о в Одессу не
в чем поехат ь… Слава богу, чт о милые Карышевы приют или, а т о бы хот ь краст ь…»
В эт о чудесное лет о, в южные т еплые звездные ночи мы с ним без конца скит ались и
сидели на обрывах над бледным лет аргическим морем, и я все прист авал к нему, чт обы
он чт о-нибудь написал, хот я бы прост о для заработ ка. «Да меня же никуда не
примут », — жалост ливо скулил он в от вет . «Но ведь вы уже печат ались!» — «Да, а
т еперь, чувст вую, напишу т акую ерунду, чт о не примут ». — «Я хорошо знаком с
Давыдовой, издат ельницей „Мира божьего“, — ручаюсь, чт о т ам примут ». — «Очень
благодарю, но чт о ж я напишу? Ничего не могу придумат ь!» — «Вы знает е, например,
солдат , — напишит е чт о-нибудь о них. Например, как какой-нибудь молодой солдат
ходит ночью на часах и т омит ся, скучает , вспоминает деревню…» — «Но я же не знаю
деревни!» — «Пуст яки, я знаю, давайт е придумыват ь вмест е…» Так и написал он свою
«Ночную смену», кот орую мы послали в «Мир божий», пот ом еще какой-т о рассказик,
кот орый я немедленно от вез в Одессу, в «Одесские новост и», — сам он почему-т о
«ужасно боялся», — и за кот орый мне удалось т ут же схват ит ь для него двадцат ь пят ь
рублей авансом. Он ждал меня на улице и, когда я выскочил к нему из редакции с
двадцат ипят ирублевкой, глазам своим не поверил от счаст ья, пот ом побежал покупат ь
себе «шт иблет ы», пот ом на лихаче помчал меня в приморский рест оран «Аркадию»
угощат ь жареной скумбрией и белым бессарабским вином… Сколько раз, сколько лет и
какой бешеной скороговоркой кричал он мне во хмелю впоследст вии:
— Никогда не прошу т ебе, как т ы смел мне благодет ельст воват ь, обуват ь меня,
нищего, босого!
Ст ранно вообще шла наша дружба в т ечение целых десят илет ий: т о бывал он со мной
нежен, любовно называл Ричардом, Альберт ом, Васей, т о вдруг озлоблялся, даже
т резвый: «Ненавижу, как т ы пишешь, у меня от т воей изобразит ельност и в глазах рябит .
Одно ценю, т ы пишешь от личным языком, а кроме т ого, от лично верхом ездишь.
Помнишь, как мы закат ывались в Крыму в горы?» Про хмельного я уж и не говорю: во
хмелю, в кот орый он впадал, несмот ря на все свое удивит ельное здоровье, от одной
рюмки водки, он лез на ссоры чут ь не со всяким, кт о попадался ему под руку. Дикая
горячност ь его нат уры была вообще совершенно поразит ельна, равно как и
переменчивост ь наст роений. Чем больше я узнавал его, т ем все больше думал, чт о нет
никакой надежды на его мало-мальски правильную, обыденную жизнь, на планомерную
лит ерат урную работ у: мот ал он свое здоровье, свои силы и способност и с
раст очит ельност ью невероят ной, жил где попало и как попало с бесшабашност ью
человека, кот орому все т рын-т рава…
Первые годы нашего знакомст ва чаще всего мы вст речались в Одессе, и т ут я видел,
как он опускает ся все больше и больше, дни проводит т о в порт у, т о в самых низких
кабачках и пивных, ночует в самых ст рашных номерах, ничего не чит ает и никем не
инт ересует ся, кроме порт овых рыбаков, цирковых борцов и клоунов… В эт у пору он
особенно част о говорил, чт о писат елем он ст ал совершенно случайно, хот я с великой
ст раст ью, даже сладост раст ием предавался при вст речах со мной смакованию всяких
ост рых художест венных наблюдений и очень част о проявлял какие-т о едкие душевные
склонност и — охот у, например, к издеват ельст ву над людьми. «Взят ь какого-нибудь
болвана, — част о говорил он с упоением, — взят ь какую-нибудь самолюбивую
бездарност ь и одурачит ь ее самыми бесст ыдными похвалами, вообще всячески
„разверт ет ь“ ее, — да чт о же может быт ь слаще эт ого?»
Пот ом в жизни его вдруг выст упил резкий перелом: он попал в Пет ербург, вошел в
близост ь с лит ерат урной средой, неожиданно женился на дочери Давыдовой, в дом
кот орой я ввел его, ст ал хозяином «Мира божьего», пот ому чт о Давыдова умерла через
несколько дней после т ого, как он совершенно внезапно сделал предложение ее дочери,
жит ь ст ал в дост ат ке, с замашками барина, все больше делаясь своим человеком и в
-146-
высших лит ерат урных кругах, главное же, ст ал много писат ь и каждой своей новой
вещью завоевывал себе все больший успех. В эт у пору, он написал свои лучшие вещи:
«Конокрад», «Болот о», «Трус», «Река жизни», «Гамбринус»… Когда появился его
«Поединок», слава его ст ала особенно велика…
Восемнадцат ь лет т ому назад, когда мы жили с ним и его вт орой женой уже в
Париже, — самыми близкими соседями, в одном и т ом же доме, — и он пил особенно
много, докт ор, осмот ревший его, однажды т вердо сказал нам: «Если он пит ь не бросит ,
жит ь ему ост алось не больше шест и месяцев». Но он и не подумал бросит ь пит ь и
держался после т ого еще лет пят надцат ь, «молодцом во всех от ношениях», как
говорили некот орые. Но всему ест ь предел, наст ал конец и редким силам моего друга:
года т ри т ому назад, приехав с юга, я как-т о вст рет ил его на улице и внут ренне ахнул: и
следа не ост алось от прежнего Куприна! Он шел мелкими, жалкими шажками, плелся
т акой худенький, слабенький, чт о, казалось, первый порыв вет ра сдует его с ног, не
сразу узнал меня, пот ом обнял с т акой т рогат ельной нежност ью, с т акой груст ной
крот ост ью, чт о у меня слезы навернулись на глаза. Как-т о я получил от него от крыт ку в
две-т ри ст рочки, — т акие крупные, дрожащие каракули и с т акими нелепыми пропусками
букв, т очно их выводил ребенок… Все эт о и было причиной т ого, чт о за последние два
года я не видел его ни разу, ни разу не навест ил его: да прост ит мне бог — не в силах
был видет ь его в т аком сост оянии.
Прошлым лет ом, проснувшись ут ром под Парижем в поезде, на возврат ном пут и из
Ит алии, и развернув газет у, поданную мне вагонным проводником, я был поражен
совершенно неожиданным для меня извест ием: «Александр Иванович Куприн
возврат ился в СССР…»
Никаких полит ических чувст в по от ношению к его «возвращению» я, конечно, не
испыт ал. Он не уехал в Россию, — его т уда увезли, уже совсем больного, впавшего в
младенчест во. Я испыт ал т олько большую груст ь при мысли, чт о уже никогда не увижу
его больше.
***
Перечит ывая Куприна, думая, между прочим, о времени его славы, вспоминаю его
от ношение к ней. Другие — Горький, Андреев, Шаляпин — жили в непрест анном упоении
своими славами, в непрерывном чувст вовании их не т олько на людях, на всяких
публичных собраниях, но и в гост ях, друг у друга, в отдельных кабинет ах рест оранов, —
сидели, говорили, курили с ужасной неест ест венност ью, каждую минут у подчеркивали
избранност ь своей компании и свою ф альшивую дружбу эт ими к каждому слову
прибавляемыми «т ы, Алексей, т ы, Леонид, т ы, Федор…». А Куприн, даже в т е годы, когда
мало уст упал в российской славе Горькому, Андрееву, нес ее т ак, как будт о ничего
нового не случилось в его жизни. Казалось, чт о он не придает ей ни малейшего
значения, дружит , не расст ает ся т олько с прежними и новыми друзьями и
собут ыльниками вроде пьяницы и босяка Маныча. Слава и деньги дали ему, казалось,
одно — уже полную свободу делат ь в своей жизни т о, чего моя нога хочет , жечь с двух
концов свою свечу, посылат ь к черт у все и вся.
— Я не чест олюбив, я самолюбив, — как-т о сказал я ему по какому-т о поводу.
— А я? — быст ро спросил он. И на минут у задумался, сощурив, по своему
обыкновению, глаза и прист ально вглядываясь во чт о-т о вдали. Пот ом зачаст ил своей
армейской скороговоркой: — Да, я т оже. Я самолюбив до бешенст ва и от эт ого
заст енчив иногда до низост и. А на чест олюбие не имею даже права. Я писат елем ст ал
случайно, долго кормился чем попало, пот ом ст ал кормит ься рассказишками, — вот и
вся моя писат ельская ист ория.
Он эт о част о повт орял — «я ст ал писат елем случайно». Эт о, конечно, неправда,
опровергает ся его же собст венными авт обиограф ическими признаниями в «Юнкерах».
Но вот чт о правда — эт о т о, чт о, выйдя из полка и кормясь пот ом дейст вит ельно чем
попало, он кормился, между прочим, при какой-т о киевской газет ке не т олько
журнальной работ ой, но и «рассказишками». Он мне говорил, чт о эт и «рассказишки» он
сбывал «за сущие гроши, но очень легко», а писал «на бегу, на лет у, посвист ывая» и
-147-
ловко попадая, по своей т алант ливост и, во вкус редакт ору и чит ат елям. И с т ой же
ловкост ью он продолжал писат ь — уже не для киевской газет ки, а для т олст ых
журналов.
Я сказал: «по своей т алант ливост и». Нужно сказат ь сильней — большой
т алант ливост и. Всем извест но, в какой среде он рос, где и как провел свою молодост ь и
с какими людьми общался всю свою последующую жизнь. А чт о он чит ал? И где и когда?
В своем авт обиограф ическом письме к крит ику Измайлову он говорит :
— Когда я вышел из полка, самое т яжелое было т о, чт о у меня не было никаких знаний,
ни научных, ни жит ейских. С ненасыт имой и до сей поры жадност ью я накинулся на
жизнь и на книги…
Но надолго ли накинулся он на книги (если т олько правда, чт о «накинулся»)? Во всяком
случае, слова «и до сей поры» — весьма сомнит ельны. Все его развит ие, все
образование совершалось т оже «на лет у», давалось ему и усваивалось им по его
способност ям легко, следст вием чего и вышло т о, чт о в смысле — как бы эт о
сказат ь? — инт еллигент ност и, чт о ли, — уровень его произведений был вполне
обычный. Нужно помнит ь еще и т о, чт о он всю жизнь пил, т ак чт о даже удивит ельно, как
он мог при эт ом писат ь, да еще нередко т ак ярко, крепко, здраво, вообще в полную
прот ивоположност ь с т ем, как он жил, каким был в жизни, а не в писат ельст ве.
Как он жил, каким он был в жизни, извест но. И вот чт о замечат ельно: т а разница,
кот орая была между т ем, как он жил и как писал. Крит ики без конца говорили о
необыкновенной «ст ихийност и», «непосредст венност и» его произведений, о т ой
«первичност и переживаний, кот орыми они пленяют ». Чит аешь о нем и сейчас т о же
самое: «Помешали Куприну ст ат ь великим писат елем т олько ст ихийност ь его дарований
и ист инно русская небережливост ь, слишком большое доверие к „нут ру“, в ущерб
законченност и и отделанност и во всех смыслах… т о, чт о он „не кончил консерват ории“,
как говорили символист ы о быт овиках… в своем т ворчест ве Куприн, по самой природе
своей, не-книжный человек, не вдохновлялся лит ерат урными сюжет ами… Ни в нем, ни в
его героях не было двойст венност и…» Все это требует больших оговорок. Точно ли не
было двойст венност и в нем? Жил он дейст вит ельно «ст ихийно», «непосредст венно»,
«по нут ру» — т ут ему и впрямь всякое море было по колено, т ут он т ак не ценил ни
своего т ела, ни ума, ни сердца, ни своей репут ации, чт о был и еще долго будет прит чей
во языцех. А каким был как писат ель? Нет , «консерват орию» он проходил (эт о уже
другое дело, какую именно). И в силу его т алант ливост и, т ой быст рот ы, с кот орой он
набивал руку в писат ельст ве, далеко не все шло ему на пользу тут.
Эт о еще мелочи, — т о, чт о немало было в его рассказах даже и средней поры его
писат ельст ва т аких пошлых выражений, как «шикарная женщина», «шикарный
рест оран», «железный закон борьбы за сущест вование», «его нежная, почт и
женст венная нат ура содрогалась от грубых прикосновений дейст вит ельност и с ее
бурными, но суровыми нуждами», «ст ройная, грациозная ф игура Нины, личико кот орой
обрамляли пряди пепельных волос, неот ст упно носилась перед его умст венным
взором…» Эт о еще полбеды, — беда в т ом, чт о в т алант ливост ь Куприна входил
большой дар заражат ься и пользоват ься не т олько мелкими шаблонами, но и крупными,
не т олько внешними, но и внут ренними. И выходило т ак: т ребует ся чт о-нибудь
подходящее для киевской газет ки? пожалуйст а, — в пят ь минут сделаю и, если нужно, не
побрезгаю писат ь вроде т ого, чт о «заходящее солнце косыми лучами освещало
вершины дерев…»; надо писат ь рассказ для «Русского богат ст ва»? И за эт им дело не
пост оит , — вот вам «Молох»: «Заводской гудок прот яжно ревел, возвещая начало
рабочего дня. Густ ой, хриплый звук, казалось, выходит из-под земли и расст илает ся по
ее поверхност и…»
Разве плохо для вст упления в смысле лит ерат урност и? Все чест ь чест ью — вплот ь до
пошлого рит ма эт их двух предложений, кот орый едва ли уст упит рит му ф разы о
заходящем солнце с его косыми лучами. Все как надо и дальше, ест ь все, чт о т ребует ся
по образцам данного времени, и все, чт о полагает ся для рассказа о «Молохе»: «Нежная,
почт и женст венная нат ура» болезненно-нервного инт еллигент а, инженера Боброва,
кот орый доходит на своей «ст радальческой» службе капит ализму до морф инизма,
«акула» капит ализма Квашнин, выдающий замуж за своего служащего, подлого
-148-
карьерист а, эт у «ст ройную, грациозную» Нину, дочь другого заводского служащего и
возлюбленную Боброва, с целью сделат ь ее своей любовницей, бунт доведенных до
от чаяния голодом и холодом рабочих, пожар завода…
Я всегда помнил т е многие большие дост оинст ва, с кот орыми написаны его
«Конокрады», «Болот о», «На покое», «Лесная глушь», «Река жизни», «Трус», «Шт абскапит ан Рыбников», «Гамбринус», чудесные рассказы о балаклавских рыбаках и даже
«Поединок» или начало «Ямы», но всегда многое задевало меня даже и в эт их
рассказах. Вот , например, в «Реке жизни», предсмерт ное письмо заст релившегося в
номерах «Сербия» ст удент а: «Не я один погиб от моральной заразы… Все прошлое
поколение выросло в духе набожной т ишины, насильст венного почт ения к ст аршим,
безличност и и безгласност и. Будь же проклят о эт о подлое время, время молчания и
нищенст ва, эт о благоденст венное и мирное жит ие под безмолвной сенью
благочест ивой реакции!» Эт о ли не «лит ерат ура»? Пот ом я долго не перечит ывал его и,
когда т еперь решил перечест ь, т от час огорчился: я сперва ст ал т олько перелист ыват ь
его книги и увидал на них множест во моих давнишних карандашных от мет ок. Вот коечт о из т ого, чт о я от мечал:
— Эт о была ст рашная и захват ывающая карт ина (карт ина завода). Человеческий т руд
кипел здесь, как огромный и прочный механизм. Тысяча людей собрались сюда с разных
концов земли, чт обы, повинуясь железному закону борьбы за сущест вование, отдат ь
свои силы, здоровье, ум и энергию за один т олько шаг вперед промышленного
прогресса… («Молох».)
— Весь прот ивоположный угол избы занимала большая печь, и с нее глядели,
свесившись вниз, две дет ские головки с выгоревшими на солнце волосами… В углу,
перед образом, ст оял пуст ой ст ол, и на мет аллическом прут е спускалась с пот олка
висячая убогая лампа с черным от копот и ст еклом. Ст удент присел около ст ола, и
т от час ему ст ало скучно и т яжело, как будт о он пробыл здесь много, много часов в
т омит ельном и вынужденном бездейст вии…
— Окончив чай, он (мужик) перекрест ился, перевернул чашку вверх дном, а ост авшийся
крошечный кусочек сахару бережливо положил обрат но в коробочку…
— В оконное ст екло билась и наст ойчиво жужжала муха, т очно повт оряя все одну и т у
же докучную, бесконечную жалобу…
— К чему эт а жизнь? — говорил он (ст удент ) со ст раст ными слезами на глазах. — Кому
нужно эт о жалкое, нечеловеческое прозябание? Какой смысл в болезнях и смерт ях
милых, ни в чем не повинных дет ей, у кот орых высасывает кровь уродливый болот ный
кошмар… («Болот о».)
— Ст ранный звук внезапно нарушил глубокое ночное молчание… Он пронесся по лесу
низко, над самой землею, и ст их… («Лесная глушь».)
— Он от крывал глаза, и ф ант аст ические звуки превращались в прост ой скрип
полозьев, в звон колокольчиков на дышле; и по-прежнему расст илались и налево и
направо спящие белые поля, по-прежнему т орчала перед ним черная, согнут ая спина
очередного ямщика, по-прежнему равномерно двигались лошадиные крупы и мот ались
завязанные в узел хвост ы…
— Позвольт е предст авит ься: мест ный прист ав и, т ак сказат ь, громовержец, Ирисов,
Павел Аф иногенович… («Жидовка».)
Право, т рудно было не от мечат ь все эт и т ысячу раз пет ые и перепет ые, обязат ельно
«свешивающиеся с печки» дет ские головки, эт от вечный огрызок сахару, муху, кот орая
«т очно повт оряла докучную жалобу», чеховского ст удент а из «Болот а», т ургеневский
«ст ранный звук, внезапно пронесшийся по лесу», т олст овскую дремот у в санях («попрежнему равномерно двигались лошадиные крупы…»), эт ого громовержца прист ава,
ф амилия кот орого уж непременно Ирисов или Гиацинт ов, а от чест во Аф иногенович или
Ардалионович — и опят ь эт о самое чт о ни на ест ь чеховское в «Мелюзге»: разговоры
зат ерянных где-т о в северных снегах учит еля и ф ельдшера:
— Иногда учит елю начинало казат ься, чт о он, с т ех пор, как помнит себя, никуда не
выезжал из Курши… чт о он т олько в забыт ой сказке или во сне слышал про другую
жизнь, где ест ь цвет ы, сердечные, вежливые люди, умные книги, женские нежные голоса
и улыбки…
-149-
— Я всегда, Сергей Фирсыч, думал, чт о эт о хорошо — приносит ь свою хот ь самую
малюсенькую пользу, — говорил учит ель ф ельдшеру. — Я гляжу, например, на какоенибудь прекраснейшее здание, на дворец или собор, и думаю: пуст ь имя архит ект ора
ост анет ся бессмерт ным на веки вечные, я радуюсь его славе, и я совсем ему не
завидую. Но ведь и незамет ный каменщик, кот орый т оже с любовью клал свой кирпич и
обмазывал его извест кой, разве он т акже не может чувст воват ь счаст ья и гордост и? И
я част о думаю, чт о мы с т обой — крошечные люди, мелюзга, но если человечест во
ст анет когда-нибудь свободным в прекрасным…
В рассказе «Нарцисс» я от мет ил описание свет ского салона, какую-т о баронессу и ее
прият ельницу Бет си, — да, эт о уж неизбежно: Бет си! — и грозовый вечер, — «в густ ом,
раскаленном воздухе чувст вовалась надвигающаяся гроза», — и т от первый поцелуй
влюбленных, кот орый уже т ысячу раз соединяли писат ели с «надвигающейся грозой»…
В «Яме» от мет ил т о мест о, где «огоньки зажглись в зеленых длинных египет ских глазах
арт ист ки», пение кот орой т ак пот рясло девиц публичного дома, чт о даже сам авт ор
воскликнул совершенно серьезно: «Такова власт ь гения!»
Пот ом я ст ал чит ат ь дальше, взял первую попавшуюся под руку книгу, прочел первый
рассказ и огорчился еще больше. Книга эт а начинает ся рассказом «На разъезде».
Содержание его т аково: едут по железной дороге в одном и т ом же купе случайно
вст рет ившиеся в пут и какой-т о молодой человек, молодая женщина, у кот орой была
«т оненькая, изящная ф игурка и развевающиеся пепельные волосы», и ее муж, гнусный
ст арик-чиновник, изображенный крайне ядовит о: «Господин Яворский не умел и не мог
ни о чем говорит ь, кроме своей персоны, собст венных ревмат измов и геморроев, и на
жену смот рел, как на благоприобрет енную собст венност ь…» Эт от ст арик день и ночь
наст авляет , пилит свою несчаст ную «собст венност ь», ревнует ее к молодому человеку,
говорит и ему грубост и и т ем самым еще более раздувает загоревшуюся между
молодыми людьми любовь, в кот орой они в конце концов и признают ся друг другу на
ост ановке на каком-т о разъезде, где их поезд оказывает ся рядом с другим, вст речным
поездом, а признавшись, перебегают в эт от поезд, решив бросит ь ст арика и
соединит ься навеки. Тут молодой человек ст раст но воскликнул: «Навсегда? На всю
жизнь?» И молодая женщина «вмест о от вет а спрят ала свое лицо у него на груди»…
Пот ом я перечит ал т о, чт о больше всего забыл: «Одиночест во», «Свят ую любовь»,
«Ночлег» и военные рассказы: «Ночная смена», «Поход», «Дознание», «Свадьба»…
Первые т ри рассказа опят ь оказались слабы: и по неубедит ельност и ф абул, и по
исполнению, — написаны под Мопассана и Чехова и опят ь уж т ак ладно, т ак гладко, т ак
умело… «У Веры Львовны вдруг явилось непреодолимое желание прильнут ь как можно
ближе к своему мужу, спрят ат ь голову на сильной груди эт ого близкого человека,
согрет ься его т еплот ой… То и дело легкие т учки набегали на свет лый и круглый месяц и
вдруг окрашивались причудливым золот ым сиянием… Вера Львовна впервые в своей
жизни нат олкнулась на ужасное сознание, приходящее рано или поздно в голову
каждого чут кого, вдумчивого человека, — на сознание т ой неумолимой, непроницаемой
преграды, кот орая вечно ст оит между двумя близкими людьми…» И в эт ом рассказе, как
и в предыдущих, чт о ни слово, т о пошлост ь. Но в военных рассказах дело пошло уже
иначе, я все чаще ст ал внут ренне восклицат ь: от лично! Тут опят ь все немножко не в
меру ладно, гладко, опыт но, но все эт о переходит в подлинное маст ерст во, все другой
пробы, особенно «Свадьба», рассказ, не заст авляющий, не в пример прочим названным,
думат ь: «Ох, сколько т ут Толст ого и Чехова!» — рассказ очень жест окий, отдающий
злым шаржем, но и блест ящий. А когда я дошел до т ого, чт о принадлежит к поре
высшего развит ия купринского т алант а, к т ому, чт о я выделил выше, — «Конокрады»,
«Болот о» и т ак далее, — я, чит ая, уже не мог думат ь о недост ат ках эт их рассказов, хот я
в числе их ест ь и крупные: т о дешевая идейност ь, желание не от ст ат ь от духа своего
времени в смысле обличит ельност и и гражданского благородст ва, т о заранее
обдуманное намерение поразит ь драмат ической ф абулой и почт и свирепым
реализмом… Я уже не думал о недост ат ках, я т олько восхищался разнообразными
дост оинст вами рассказов, т ем, чт о преобладает в них: свободой, силой, яркост ью
повест вований, его мет ким и без излишест ва щедрым языком…
Вот еще ст ат ья о нем — ст роки человека, долго и близко его знавшего, извест ного
-150-
крит ика Нильского:
— Куприн был от кровенен, прям, быст р на от вет ы, в нем была радост ная и от крыт ая
пылкост ь и бесхит рост ност ь, т еплая доброт а ко всему окружающему… Временами его
серо-синие глаза освещались чудесным свет ом, в них сияли и т репет али крылья
т алант а… Он до самых последних лет мечт ал о совершенной независимост и, о
героической смелост и, его восхищали времена «железных времен, орлов и
великанов»…
В эт ом дурном роде будут еще немало писат ь, будут опят ь и опят ь говорит ь, сколько
было в Куприне «первобыт ного, звериного», сколько любви к природе, к лошадям,
собакам, кошкам, пт ицам… В последнем ест ь, конечно, много правды, и я вовсе не хот ел
сказат ь, говоря о разнице между Куприным-писат елем и Куприным-человеком, — т аким,
каким его характ еризуют почт и все, — будт о никак не проявлялся человек в писат еле:
конечно, все-т аки проявлялся, и чем дальше, т ем все больше. «Теплая доброт а Куприна
ко всему живущему» или, как говорит другой крит ик, «купринское благословение всему
миру», эт о т оже было.
Однако надо помнит ь, чт о было т олько в последней поре жизни и т ворчест ва Куприна.
1938
Семеновы и Бунины*
«Государст во не может быт ь инако, яко к пользе и славе, ежели будут т акие в нем
люди, кот орые знают т ечение сил небесных и времени, мореплавание, географ ию всего
свет а…» (Регламент императ орской Российской Академии наук 1747 года).
К «т аким» людям принадлежал и принадлежит Пет р Пет рович Семенов-Тянь-Шанский,
прославивший род Семеновых.
Я многое семейное узнал о нем от В. П. Семенова-Тянь-Шанского, его сына, живущего
эмигрант ом в Финляндии и порой родст венно переписывающегося со мной (Семеновы
родст венники Буниным). От него же ст ало мне извест но о печальной участ и обширных
мемуаров, ост авленных его от цом. Их вышел всего первый т ом (во всем зарубежье
сущест вующий т олько в одном экземпляре). В. П. прислал мне эт от т ом на прочт ение и
рассказал ист орию вт орого, печат ание кот орого совпало с революцией и к
окт ябрьскому переворот у доведено было всего до одиннадцат ого лист а, на чем и
ост ановилось. <…> Так, повт оряю, книга и заст ряла на одиннадцат ом лист е, и чт о с ней
ст алось, не знает , кажет ся, и сам В. П. (вскоре после т ого покинувший Россию). Он мне
писал о ней т олько т о, чт о сказано выше, и прибавлял: «В эт ом вт ором т оме
описывает ся экспедиция от ца в Среднюю Азию. В нем много ценного научного
мат ериала, но ест ь ст раницы, инт ересные и для широкой публики, — например, рассказ
о т ом, как от ец вст рет ился в Сибири с Дост оевским, кот орого он знал в ранней
молодост и, — как ест ь т аковые же и в т рет ьем и в чет верт ом т омах, ярко рисующие
наст роения разных слоев русского общест ва в конце пят идесят ых годов, зат ем эпоху
великих реф орм Александра II и его сподвижников…»
О Дост оевском: говорит ся и в первом т оме, кот орый некот орое время был у меня в
руках. Эт им ст раницам предшест вует рассказ о кружке Пет рашевского и о самом
Пет рашевском.
— Мы собирались у Пет рашевского регулярно, по пят ницам, — рассказывает П. П. —
Мы охот но посещали его больше всего пот ому, чт о он имел собст венный дом и
возможност ь уст раиват ь для нас прият ные вечера — сам он всем нам казался слишком
эксцент ричным, если не сказат ь, сумасбродным. Он занимал должност ь переводчика в
минист ерст ве иност ранных дел. Единст венная его обязанност ь сост ояла в т ом, чт о его
посылали в эт ом качест ве на процессы иност ранцев или на описи вымороченных
имущест в, особливо библиот ек. Тут он выбирал для себя все запрещенные
иност ранные книги, подменяя их разрешенными, и сост авлял из них свою собст венную
библиот еку, кот орую и предлагал к услугам всех своих знакомых. Будучи крайним
либералом, ат еист ом, республиканцем и социалист ом, он являл собой замечат ельный
т ип прирожденного агит ат ора. Всюду, где было можно, он проповедовал смесь своих
-151-
идей с необыкновенной ст раст ност ью, хот я и без всякой связност и и т олковост и. Для
целей своей пропаганды он, например, ст ремился ст ат ь учит елем в военно-учебных
заведениях, заявляя, чт о может преподават ь целых одиннадцат ь предмет ов; когда же
был допущен к испыт анию по одному из них, начал свою пробную лекцию т ак: «На эт от
предмет можно смот рет ь с двадцат и т очек зрения…» — и дейст вит ельно изложил их
все, хот я в учит еля т ак и не был принят . В кост юме своем он от личался т оже крайней
оригинальност ью: носил все т о, чт о т ак ст рого преследовалось т огда, т о ест ь длинные
волосы, усы, бороду, ходил в какой-т о испанской альмавиве и в цилиндре с чет ырьмя
углами… Один раз он пришел в Казанский собор в женском плат ье, ст ал между дамами и
прит ворился чинно молящимся; т ут его несколько разбойничья ф изиономия и черная
борода, кот орую он не особенно т щат ельно скрыл, обрат или на себя изумленное
внимание соседей; к нему подошел наконец кварт альный надзират ель со словами:
«Милост ивая государыня, вы, кажет ся, переодет ый мужчина»; но он дерзко от вет ил:
«Милост ивый государь, а мне кажет ся, чт о вы переодет ая женщина», — и т ак смут ил
кварт ального, чт о мог, воспользовавшись эт им, благополучно исчезнут ь из собора…
— Вообще наш кружок, — говорит мемуарист далее, — не принимал Пет рашевского
всерьез; но вечера его все же процвет али, и на них появлялись все новые и новые лица.
На эт их вечерах шли оживленные разговоры, в кот орых писат ели облегчали свою душу,
жалуясь на жест окие цензурные прит еснения, бывали лит ерат урные чт ения, делались
реф ерат ы по самым разнообразным научным и лит ерат урным предмет ам, разумеет ся, с
т ем освещением, кот орое недост упно было т огда печат ному слову, лились пылкие речи
об освобождении крест ьян, кот орое казалось нам ст оль несбыт очным идеалом, Н. Я.
Данилевский выст упал с целым рядом докладов о социализме, о ф урьеризме, кот орым
он в т у пору особенно увлекался, Дост оевский чит ал от рывки из своих повест ей
«Бедные люди» и «Нет очка Незванова» и ст раст но обличал злоупот ребления
помещиков крепост ным правом…
Переходя к Дост оевскому, авт ор говорит , чт о первое знакомст во его с ним произошло
как раз в т о время, когда Дост оевский вошел в славу своим романом «Бедные люди»,
рассорился с Белинским и Тургеневым, совершенно ост авил их лит ерат урный кружок и
ст ал посещат ь кружки Пет рашевского и Дурасова.
— Вообще я знал его довольно долго и близко, — говорит он. — И вот чт о, между
прочим, мне хочет ся сказат ь. Никак не могу, например, согласит ься с ут верждением
многих, будт о Дост оевский был очень начит анный, но необразованный человек. Я
ут верждаю, чт о он был не т олько начит ан, но и образован. В дет ские годы он получил
прекрасную подгот овку в от цовском доме, вполне овладел ф ранцузским и немецким
языками, т ак чт о свободно чит ал на них; в Инженерном училище сист емат ически и
усердно изучал, кроме общеобразоват ельных предмет ов, высшую мат емат ику, ф изику,
механику; а широким дополнением к его специальному образованию послужила ему его
большая начит анност ь. Во всяком случае, можно смело сказат ь, чт о он был гораздо
образованней многих т огдашних русских лит ерат оров. Лучше многих из них знал он и
русский народ, деревню, где жил в годы своего дет ст ва и от рочест ва, и вообще был
ближе к крест ьянам, к их быт у, чем многие из зажит очных писат елей-дворян, чт о, кст ат и
сказат ь, не мешало ему очень чувст воват ь себя дворянином, каковым он и был на
самом деле, а кое в чем проявлят ь даже излишние барские замашки. Немало говорили и
писали о т ой нужде, в кот орой Дост оевский будт о бы находился в молодост и. Но нужда
эт а была весьма от носит ельна. По-моему, не с дейст вит ельной нуждой боролся он
т огда, а с несоот вет ст вием своих средст в и своих желаний. Помню, например, нашу с
ним лагерную жизнь и т е денежные т ребования, кот орые он предъявлял своему от цу на
лагерные расходы. Я жил почт и рядом с ним, в т акой же полот няной палат ке, как и он,
обходился без своего чаю, без своих собст венных сапог, без сундука для книг, получал
на лагерь всего-навсего десят ь рублей — и был спокоен, хот я учился в богат ом,
арист ократ ическом заведении; а для Дост оевского все эт о сост авляло несчаст ие, он
никак не хот ел от ст ават ь от т ех наших т оварищей, у кот орых был и свой чай, и свои
сапоги, и свой сундук, т рат ы кот орых на лагерь колебались от сот ен до т ысяч рублей…
В эт ом первом т оме мемуаров Семенова много говорит ся о нашем, бунинском, роде, к
кот орому Семеновы принадлежат по женской линии, и, в част ност и, об Анне Пет ровне
-152-
Буниной. Совсем недавно была и ее годовщина — ст олет ие со времени ее смерт и.
Годовщина эт а т оже никому не вспомнилась, а меж т ем заслуживала бы и она т ого. Если
принят ь во внимание время, в кот орое жила Бунина, нельзя не согласит ься с т еми,
кот орые называли ее одной из замечат ельных русских женщин. Помимо мемуаров
Семенова, сведения о ней можно найт и в одной давней ст ат ье, принадлежавшей
Александру Павловичу Чехову. Теперь, говорит он, имя Буниной вст речает ся т олько в
ист ории лит ерат уры, да и т о пот ому, может быт ь, чт о порт рет ее еще доныне висит в
ст енах Академии наук. Но в свою пору оно было очень извест но, ст ихи Буниной
чит ались образованной публикой с большой охот ой, расходились быст ро и вызывали
вост орженные от зывы крит ики. Их хвалил сам Державин, публично чит ал Крылов, ими
вост оргался Дмит риев, бывший ближайшим другом Буниной. Греч говорил, чт о Бунина
«занимает от личное мест о в числе современных писат елей и первое между
писат ельницами России», а Карамзин прибавлял: «Ни одна женщина не писала у нас т ак
сильно, как Бунина». Императ рица Елизавет а Алексеевна пожаловала ей золот ую лиру,
осыпанную брильянт ами, «для ношения в т оржест венных случаях», Александр
Благословенный назначил ей крупную пожизненную пенсию, Российская Академия наук
издала собрание ее сочинений. Слава ее кончилась с ее смерт ью, и все-т аки даже сам
Белинский лест но вспоминал ее в своих лит ерат урных обзорах.
От ец Анны Пет ровны был владельцем извест ного села Урусова, в Рязанской губернии.
Там и родилась она — в 1774 году. П. П. Семенов говорит , чт о от ец дал т рем ее брат ьям
чрезвычайно хорошее по т ому времени воспит ание. Ст арший принадлежал к
образованнейшим людям своего века, прекрасно знал многие иност ранные языки,
сост оял в масонской ложе; младшие служили во ф лот е, причем один из них, во время
войны Екат ерины II со шведами, попал в плен и был определен шведским королем в
Упсальский университ ет , где и окончил свое образование. На долю А. П. выпала
впоследст вии большая чест ь — она ст ала членом Российской Академии наук. А меж т ем
первоначальное ее образование было более чем скудно, ибо образование девиц
счит алось т огда ненужной роскошью. Образования она дост игла в силу своей
собст венной воли и желания, после т ого как ее ст арший брат ст ал возит ь ее в Москву и
ввел в круг своих друзей из лит ерат урного и вообще просвещенного общест ва. Тут она
вст рет илась и сблизилась, между прочим, с Мерзляковым, Капнист ом, князем А. А.
Шаховским, Воейковым, В. А. Жуковским, В. Л. Пушкиным. В последующее время на ее
развит ие имели большое влияние Н. П. Новиков и Карамзин, «кот орому больше всего и
обязана она была в своем правильном и изящном лит ерат урном языке». Она
зачит ывалась «Московским журналом», выходившим под его издат ельст вом, пот ом
вст речалась с ним в общест ве, носившем название «Беседы любит елей русского
слова». Общест во эт о организовалось в Пет ербурге в 1811 году. В нем было двадцат ь
чет ыре дейст вит ельных и т ридцат ь два почет ных члена, в число кот орых была избрана
и Анна Пет ровна. Основат елем «Беседы» был Шишков, и сост ояли в ней Крылов,
Державин, Шаховской, Капнист , Озеров и даже сам Сперанский. Цель ее была —
«прот иводейст вие т ем нововведениям, кот орые вносил в русский язык Карамзин,
проведение в жизни подражания образцам славянского языка, преследование
карамзинского направления», — и весьма курьезно было т о, чт о и сам Карамзин был ее
членом.
Дальнейшую судьбу А. П. очень изменила смерт ь ее от ца. После эт ой смерт и она
переехала жит ь к своей сест ре, Марье Пет ровне Семеновой, получив наследст во,
дававшее ей шест ьсот руб. годового дохода. Она была т еперь свободна и
самост оят ельна. И, пользуясь эт им, прожила очень недолго у Семеновой. В 1802 году
зят ь ее, Семенов, от правился в Пет ербург. А. П. упросила его взят ь ее с собою и, попав в
ст олицу, от казалась возвращат ься назад в деревню. Зят ь ее был «весьма
ф раппирован» эт им, уговаривал ее от казат ься от своего намерения — она все же от
него не от казалась. В Пет ербург она приехала будт о бы т олько для т ого, чт обы
повидат ься с своим брат ом — моряком. Когда же решила поселит ься в ст олице, ст ал и
брат уговариват ь ее вернут ься в деревню, но т оже напрасно. Зат ем Семенов уехал в
деревню, брат вскоре от правился в поход, и она оказалась в ст олице совсем одна. Эт о
было по т ем временам совсем необычно. Но ее ничут ь не смут ило. Более т ого: она
-153-
наняла себе на Васильевском ост рове совсем отдельную кварт иру, «взяв к себе для
услуг некую ст епенную женщину».
Добившись своего, она деят ельно и с изумит ельной энергией принялась за
самообразование, несмот ря на т о, чт о в эт о время ей шел уже двадцат ь восьмой год.
Она ст ала учит ься ф ранцузскому, немецкому и английскому языкам, ф изике,
мат емат ике и главным образом российской словесност и. Успехи были очень быст рые.
Возврат ившийся из похода брат был поражен количест вом и основат ельност ью
приобрет енных ею познаний. Но эт и же приобрет ения, обогат ив ее ум, вмест е с т ем и
разорили ее мат ериально: живя в Пет ербурге, она ист рат ила весь свой наследст венный
капит ал. Положение ее ст ановилось ужасно, она принуждена была войт и в долги. Но т ут
брат поспешил познакомит ь ее с пет ербургскими лит ерат орами, кот орым она и показала
свои первые произведения. Ее одобрили, ей помогли печат ат ься. Первое ст ихот ворение
ее, «С приморского берега», появилось в печат и в 1806 году; за эт им последовал целый
ряд нового и дал ей т акой успех в публике, чт о она собрала свои ст ихи и рискнула
выпуст ит ь отдельным изданием, кот орое и вышло в свет под заглавием «Неопыт ная
Муза». Издание эт о было поднесено императ рице Елизавет е Алексеевне и было
награждено сперва вышеупомянут ой «лирой, осыпанной бриллиант ами», а зат ем
ежегодной пенсией в чет ырест а рублей в год.
С эт ого времени начинает ся уже слава Буниной. В 1811 году она выпуст ила новый т ом
своих ст ихот ворений, «Сельские вечера», кот орый т оже разошелся очень быст ро.
Зат ем она напечат ала свою «Неопыт ную Музу» вт орым изданием, в двух т омах. Эт о
издание т оже имело большой успех. А двенадцат ый год принес ей «высшие лавры»: т ут
она выст упила с пат риот ическими гимнами, «снискав себе вящее монаршее
благоволение и ряд новых милост ей». Но эт о были уже последние ее радост и: вскоре
после т ого у нее от крылся рак в груди, кот орый всю ост альную жизнь ее преврат ил в
непрерывную цепь ст раданий и наконец свел ее в могилу. Было сделано все, чт обы
спаст и ее или хот ь облегчит ь ее участ ь. И двор и общест во, почит авшее ее не т олько,
за ее поэт ические заслуги, но и за высокие умст венные и нравст венные качест ва,
проявили к ней большое участ ие. Государь пожелал, чт обы к ней были приглашены;
свет ила медицины, лично забот ился о т ом, чт обы лечение ее было обст авлено как
можно лучше; для нее, за счет двора, нанимались на лет о дачи, бесплат но от пускались
лекарст ва «из главной апт еки»; бесплат но же посещали ее и придворные медики. Зат ем
решено было прибегнут ь к последнему средст ву, в кот орое т огда весьма верили: к
поездке в Англию, особенно славившуюся в т о врем своими врачами. Пут евые издержки
ее принял на себя опят ь сам государь, «провожал ее Пет ербург с большим т риумф ом».
Но и Англия не помогла. А. П. пробыла за границей два года и возврат илась от т уда
т акою же больной, как уехала. Прожила она после т ого еще двенадцат ь лет , но почт и
уже не писала, — т олько выпуст ила в 1821 году полное собрание своих сочинений в т рех
книгах, снова награжденное от двора, на эт от раз пожизненной пенсией в две т ысячи
рублей. Жила она эт и последние годы т о у родных, в деревне, т о в Липецке, т о на
Кавказских водах, всюду ища облегчения от своих ст раданий. «Рак в груди довел свое
разрушит ельное дело уже до т ого, чт о она не могла лежат ь и проводила большую
част ь времени в единст венно возможной для нее позе — на коленях». Так, на коленях, и
писала она:
Любит ь меня иль нет , жалет ь иль не жалет ь
Теперь, о ближние! вы может е по воле…
Последние дни свои она провела за переводом проповедей Блэра и за непрест анным
чт ением книг Священного писания. Скончалась 4 декабря у своего племянника Д. М.
Бунина. Тело ее погребено в ее родном селе Урусове. На могиле ее, может быт ь, и до
сих пор ст оит скромный памят ник, в свое время возобновленный П. П. Семеновым-ТяньШанским. В его мемуарах приводит ся милая надпись, сделанная ему А. П. на переводе
проповедей Блэра, на книжечке в красном саф ьяновом переплет е:
«Дорогому Пет еньке Семенову в чаянии его дост ославной возмужалост и».
-154-
1932
Эртель*
Он т еперь почт и забыт , а для большинст ва и совсем неизвест ен. Удивит ельна была
его жизнь, удивит ельно и эт о забвение. Кт о забыл его друзей и современников —
Гаршина, Успенского, Короленко, Чехова? А ведь, в общем, он был не меньше их, за
исключением, конечно, Чехова, — в некот орых от ношениях даже больше.
Двадцат ь лег т ому назад, в Москве, в чудесный морозный день, я сидел в его
кабинет е, в залит ой солнцем кварт ире на Воздвиженке, и, как всегда при вст речах с ним,
думал:
«Какая умница, какой т алант в каждом слове, в каждой усмешке! Какая смесь
мужест венност и и мягкост и, т вердост и и деликат ност и, породист ого англичанина и
воронежского прасола! Как все мило в нем и вокруг него: и его сухощавая, высокая
ф игура в прекрасном английском кост юме, на кот ором нет ни единой пушинки, и
белоснежное белье, и крупные с рыжеват ыми волосами руки, и висячие русые усы, и
голубые меланхолические глаза, и янт арный мундшт ук, в кот ором душист о дымит ся
дорогая папироса, и весь эт от кабинет , сверкающий солнцем, чист от ой, комф орт ом!
Как поверит ь, чт о эт от самый человек в юност и двух слов не умел связат ь в самом
невзыскат ельном уездном общест ве, плохо знал, как обращат ься с салф ет кой, писал с
нелепейшими орф ограф ическими ошибками?»
В эт ой же самой кварт ире он вскоре и умер — от разрыва сердца.
Через год после т ого вышли в свет семь т омов собрания его сочинений (рассказов,
повест ей и романов) и один т ом писем. К роману «Тарденины» было приложено
предисловие Толст ого. К письмам — его авт обиограф ия и ст ат ья Гершензона:
«Мировоззрение Эрт еля».
Толст ой писал о «Гардениных», чт о, «начав чит ат ь эт у книгу, не мог от орват ься, пока
не прочел ее всю и не перечел некот орых мест по несколько раз». Он писал:
«Главное дост оинст во, кроме серьезного от ношения к делу, кроме т акого знания
народного быт а, какого я не знаю ни у одного писат еля, — неподражаемое, не
вст речаемое нигде дост оинст во эт ого романа ест ь удивит ельный по верност и, красот е,
разнообразию и силе народный язык. Такого языка не найдешь ни у ст арых, ни у новых
писат елей. Мало т ого, чт о народный язык его верен, силен, красив, он бесконечно
разнообразен. Ст арик-дворовый говорит одним языком, маст еровой другим, молодой
парень т рет ьим, бабы чет верт ым, девки опят ь иным. У какого-т о писат еля высчит али
количест во упот ребляемых им слов. Я думаю, чт о у Эрт еля количест во эт о, особенно
народных слов, было бы самое большое из всех русских писат елей, да еще каких
верных, хороших, сильных, нигде, кроме как в народе, не упот ребляемых слов. И нигде
эт и слова не подчеркнут ы, не преувеличена их исключит ельност ь, не чувст вует ся т ого,
чт о т ак част о бывает , чт о авт ор хочет щегольнут ь, удивит ь подслушанным им
словечком…»
Эт о знание народа ст анет вполне попят но, когда просмот ришь авт обиограф ию
Эрт еля.
— Я родился, — говорит он, — 7 июля 1855 года. Дед мой был из берлинской
бюргерской семьи, юношей попал в армию Наполеона и под Смоленском был взят в плен,
а зат ем увезен одним из русских оф ицеров в воронежскую деревню. Там он вскоре
перешел в православие, женился на крепост ной девушке, приписался в воронежские
мещане и всю последующую жизнь прожил управляющим в господских имениях. Эт у же
должност ь наследовал и от ец мой, т оже женившийся на крепост ной. Человек он был
весьма мало образованный, но любил чит ат ь, — преимущест венно ист орические
книги, — и не чужд был т ак называемым вопросам полит ики и даже своего рода
ф илософ ии; к прекрасным черт ам его характ ера нужно от нест и большую доброт у при
наружной суровост и, довольно чут кое чувст во справедливост и и чрезвычайную
т резвост ь ума, почт и совершенно совпадавшую со взглядами великорусского
крест ьянина. Чт о до моей мат ери, незаконной дочери одного задонского помещика, т о,
в прот ивоположност ь от цу, она была не прочь и от чувст вит ельност и, и даже
-155-
мечт ат ельного романт изма…
— Выучила чит ат ь меня она, писат ь же я выучился сам, сначала копируя с книг
печат ные буквы. Зат ем мой крест ный, т от помещик Савельев, у кот орого от ец долго
был управляющим, предложил от цу взят ь меня к себе в дом. Жена Савельева была
ф ранцуженка, акт риса из какого-т о бульварного т еат ра в Париже, почт и совсем не
говорила по-русски, очень скучала и привязалась ко мне, как к игрушке, рядила меня,
кормила лакомст вами… Впрочем, все эт о длилось недолго. От ец поссорился с
Савельевым, пот ерял мест о — и я был обращен в «первобыт ное сост ояние». Тогда мы
почт и год бедст вовали на кварт ире у одного знакомого мужика, пока от ец не снял в
аренду хут ор…
— Я пользовался совершенной свободой делат ь, чт о мне угодно: играт ь с
деревенскими ребят ами, чит ат ь когда и чт о захочу… Когда от ец взялся «приучат ь меня
к хозяйст ву», мне было т ринадцат ь лет . Я в т о время знал чет ыре правила ариф мет ики,
«Ист орию Наполеона». «Кощея Бессмерт ного», «Пут ешест вие Пиф агора», «Ст еньку
Разина» Кост омарова, вт орой т ом «Музея иност ранной лит ерат уры», «Песни
Кольцова», «Сочинения Пушкина», ст аринный конский лечебник, Священную ист орию с
карт инками, комедию Чадаева «Дон Педро Прокодурнат е». Зат ем я самоучкой выучился
чит ат ь по-церковному и несколько раз перечит ал «Киевский Пат ерик» и несколько книг
Чет ьи-Минеи… Лет шест надцат и я познакомился с усманским купцом Богомоловым, и
он снабдил меня сочинениями Дарвина «О происхождении человека» и книжками
«Русского слова», в кот орых я с огромным увлечением прочит ал ст ат ьи Писарева…
— От ец сделал меня своим помощником по хозяйст ву, но я наст олько держался
запанибрат а с прост ым народом, чт о иногда от ец грозился меня бит ь за эт о и
дейст вит ельно раза т ри бил… Я был свой человек в заст ольной, в конюшнях, в деревне
«на улице», на посиделках, на свадьбах, везде, где собирался молодой деревенский
народ… От ец решил, наконец, чт о мои дружест венные и ф амильярные от ношения с
деревней положит ельно мешают мне обладат ь авт орит ет ом, нужным для приказчика, и
согласился на т о, чт обы я искал себе должност ь где-нибудь в другом мест е; и вскоре
после т ого я занял должност ь конт орщика в одном соседнем имении… Железную
дорогу я увидал в первый раз, когда мне ст ало шест надцат ь лет ; Москву и Пет ербург —
двадцат и т рех…
Дальнейшее довольно т ипично для т ого времени, для самоучки, «рвущегося к свет у, к
прогрессу»: ново