close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

15

код для вставкиСкачать
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос)-4
З26
З26
Замеховский Никита
Гармония волны. История серфера. ? М.:
ЗАО «Олимп?Бизнес», 2011. ? 224 с.: ил.
ISBN 978-5-9693-0181-8
Книга посвящена пока еще мало знакомому в
нашей стране миру серфинга. Автор, профессиональный спортсмен и инструктор, благодаря серфингу круто изменивший свою жизнь, остроумно
и талантливо рассказывает историю о себе, о море, о
людях, связанных с этим миром. Он старается донести до читателя свое восприятие этого вида спорта:
серфинг ? не дорогая забава или модное увлечение, а путь жизни, дорога к себе, фон для судьбы.
Книга, написанная сочным, живым языком,
предлагает читателю насладиться и яркими зарисовками быта героев повести, и со вкусом подобранными поэтическими иллюстрациями, и авторскими
философскими отступлениями.
Для широкого круга читателей.
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос)-4
Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение
всей книги или ее части в любом виде воспрещается без письменного разрешения издателя.
© Никита Замеховский,
2011
© ЗАО «Олимп?Бизнес»,
оформление, 2011
ISBN 978-5-9693-0181-8
Все права защищены.
Эта книга о том настоящем,
свежем и безумно прекрасном,
из чего состоит жизнь.
По крайней мере моя.
О том, чем хочется делиться.
Я посвящаю ее всем серферам ?
будущим, ныне здравствующим
и тем, кого океан не выпустил
из своих властных объятий.
Гелиос с моря прекрасного встал и явился на медном
Своде небес, чтоб сиять для бессмертных богов
и для смертных?
Гомер. «Одиссея»
Проблема поиска гармонии, то есть необходимость того, что позволит чувствовать себя в
мире не чужим, а, напротив, органично вплетенным в бесконечное многообразие Мироздания, так
или иначе вставала, встает или встанет перед
каждым. Кто-то отмахивается от этого ощущения, иному оно кажется просто назойливым комариным писком. Некоторые находят свой путь, погрузившись в ту или иную религию, как в омут, и
до конца дней своих пребывают там, в хитросплетении обрядов и заветов. Кто-то ищет наставников, кто-то их находит, кто-то сам себе представляется учителем. Таким людям комфортно,
они нашли свою полочку в кладовой Вселенной,
и суть вещей кажется им оттуда простой и ясной. Но как много этих полочек, узких и широких,
пыльных и чистых, удобных и недоступных, словно
заветные глубины сейфов, и способ добраться до
них, по сути дела ? беспредельная дорога, по которой идут те, кто от поиска не отказался.
5
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
О. Мандельштам
Я
сам, разумеется, этого не помню, мне
рассказывала мама (может, что-то приукрашивая, не знаю), но то, что я родился в июле ? правда, а то, что она
подолгу сидела в море перед самыми родами, подтверждается моим особенным отношением к нему.
А еще я очень люблю солнце и ветер: мама говорила, что постоянно выставляла живот им навстречу. Ну скажите, и как после этого из меня
мог получиться кандидат технических наук? Вышел
романтик, с налетом южного практицизма, однако
налетом настолько тонким, что он не сыграл положительной роли в моей судьбе, скорее наоборот.
Теперь я всерьез подозреваю, что его, вероятно,
просто смыло волнами.
Я учился в третьем классе одной из двух наших
поселковых школ. Как обычно, с незавидными оценками окончив год и отмучившись на школьных отработках, которые мой старший брат называл «барщиной», я наконец-то дорвался до моря! Купался
часами, во все глаза всматриваясь в бесконечный
6
водный простор, где вдали ребята ненамного старше меня с легкостью преодолевали встречные курсы на гляйдерах. Я и сейчас отчетливо помню запах
размокшего полиэфирного композита.
Однако, будучи стеснительным, я все никак не
мог справиться с собой, решиться, пойти и записаться в секцию. А потому частенько просто сидел
в кустах тамарисков, вдыхая пряный запах их сиреневых цветков, глазея на пацанов, представляя, как
сам выхожу из клубных ворот в оранжевом спасательном жилете. Терзался я при этом страшно, до
слез!
И вот однажды я смотрю и вижу, что мой одноклассник Артемка с индифферентным видом таскает по двору клуба связку швертов! Он среди третьеклассников был знаменит безнадежной шепелявостью и тем, что у его отца не было большого
пальца на руке. Артемка утверждал, что палец батя
потерял на одной из кровопролитных локальных
войн, в которых принимал участие. Хотя, судя по
соотношению сил в их семье, палец этот должна
была оторвать их матушка, вот это уж точно была
война так война!
Ну, короче говоря, вечером я беру Артема в оборот, сообщаю ему о своем желании кататься на доске с парусом, рассказываю, как я могу это делать и
прочее. А он мне на это отвечает совершенно спо7
койно, да еще так, свысока, снисходительно, в своей
шепелявой манере выдает: «Ты, шопля, и подтянутшя не можешь и, воще, ты ? шалага школьшкая!»
На «шоплю» я тогда не отреагировал. Но словечко «салага» меня, оморяченного бытовавшими
в нашей среде повадками и жаргоном, да и вообще
всем своим ежедневным существованием на берегу,
слегка вывело из равновесия! Я помню, не задумываясь, с потемневшим лицом, выдал самое обидное
для моего тогдашнего кореша замечание: «Ты, ортопед, жрешь некрашеный мопед!»
После этого мы немного подрались, причем прямо во дворе его пятиэтажки, где численное преимущество за счет его сестер было явно не на моей
стороне, а потом красиво так плечами разошлись,
договорившись утром идти записывать меня в секцию парусного спорта!
И море, и Гомер ? все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
О. Мандельштам
Я шел домой королем: еще бы, во-первых, очень
удачно проверил рукой Артемкин живот, тогда этот
прием назывался «удар под дыхло», что его, собственно говоря, и «скопытило», и, во-вторых, надо
8
мной было мое небо, в нем стремительно, как в
бакштаге, носились мои ласточки и подобно облакам плыли мои тополя! Нет, я был даже не король,
у меня в груди пылало Солнце! Я был ? Вселенная: я пойду записываться в секцию!
Полночи я не мог заснуть, и мама даже давала
мне валерьянку. Я на какое-то время забывался.
«Записываться» для меня было чем-то похоже на
визит в поликлинику, где все говорили вполголоса
и только регистраторша громко и внятно; где было
очень светло, но от этого света хотелось спрятаться,
однако не было куда, а плакаты про аппендикс и
бешенство пугали! А еще «это» представлялось мне
чем-то страшным и неприятным, как вызов к директору школы, который во сне вдруг превращался в
Веру Павловну из соседнего дома, владелицу тучи
кошек и блюстительницу водяной колонки общего пользования, стоящей как раз у нее под окном!
Я боялся не только того, как на меня посмотрят.
Меня волновало, каким я все увижу сам.
Наконец я заснул. Как проснулся, уже не помню, помню только, как в ванной помусолил щеку
намоченным в воде пальцем и долго вытирался полотенцем, как будто битый час стоял под водопадом. Почему пацаны не любят мыться, остается для
меня загадкой и по сей день: все дело, вероятно, в
какой-то подростковой упертости, ну да ладно. Еще
9
помню, что по-утиному быстро поглотал салат или
нечто подобное, чем порадовал бабушку, и «выпулился» на улицу, перепрыгнув через безнадежно пьяненького соседа дядю Витю, видимо, со вчерашнего
дня не сумевшего донести свою телесную оболочку
до родной кровати и отдыхающего перед очередной
попыткой сделать это. (Кстати, с той поры прошло
больше двадцати лет, но дядя Витя возлежит на том
же самом месте регулярно, три раза в неделю.)
Что было потом, я не очень-то помню. Как в
знойном мареве, в тумане мыслей и чувств я шел
за Артемкой. Его болтовня служила мне маяком.
Я не помню, как переступил порог клубных дверей,
там Артемка как-то погас, будто свет неяркой звездочки рассеялся, растворился в лучах более крупных светил.
Первым светилом, причем уже тогда достаточно
крупным по габаритам, был Игорь Гречиненко, или
попросту «Грич»; он был старше меня на три года.
? Ты чо? ? спросил Грич.
? Записаться, ? пискнул я.
? Ну так иди, ? бросил Грич и неопределенно
повел рукой куда-то в недра крепко пахнущей полиэфиркой полутьмы.
И я пошел. Артемка, вероятно, так и остался в
растворенном состоянии, по крайней мере, больше
я его вообще в клубе не помню. Зато меня, блуж10
дающего среди незнакомых предметов в помещении, показавшемся тогда необъятным, обнаружил
Леша Титомир, детский тренер. Спросив примерно
то же, что и Грич, он вдобавок еще поинтересовался, почему я пришел летом. Вопрос меня слегка
подкосил. Вроде бы все выглядело логично, ведь в
Крыму виндсерфингом занимаются летом. Но как
я мог знать, что зимой в наших двух школах висели
объявления о наборе в секцию? Все дело в том, что
их повесили возле учительской, а я ее старательно
обходил уже с начальных классов.
Короче говоря, я замялся, потом что-то промямлил, но он великодушно успокоил меня, сказав,
чтобы я занимался, и ушел.
Чем я должен был заниматься, я тогда не
очень-то отчетливо понял, но меня быстро припахали мешать эпоксидку, и я вернулся после первого
своего тренировочного дня в насмерть полимеризованных шортиках.
На следующий день я уже слегка обнаглел и
забрался на крышу клуба, где стояла здоровенная
корабельная рубка. Это была святая святых. Там в
безветрие заседали ярчайшие светила, такие как,
к примеру, «Сахар» или Миха Алексеев. Они там
распивали пиво, с ними безуспешно боролся Титомир, иногда они допускали к себе Грича или Луся
с Пятаком, но скорее в качестве гонцов, поскольку
11
наибольшей популярностью среди виндсерфингистов тогда пользовался виноградный сок из бутылей
и сдобные булки, за которыми нужно было идти в
магазин.
Потом, припоминаю, с такими же пацанами, как
я сам, мы по трое стаскивали к воде тяжеленные
трехсекционные «мустанги», и мне выдали обязательный тогда спасательный жилет желтого цвета,
такого размера, что он напоминал халат. Я его подвязывал веревочкой; и если вдруг падал в воду, забыв завязать эту веревочку, он плавал вокруг меня
как медуза, а если не забывал, то держал меня на
воде. При этом ни руками, ни ногами я не мог грести, поскольку превращался в полноценный буек.
Здесь душно в тесноте? А там ? простор, свобода,
Там дышит тяжело усталый Океан,
И веет запахом гниющих трав и йода.
М. Волошин
Как-то раз я нашел крупного катрана, и меня
тогда поразило, что у него в глазах переливается
вода. Когда я поведал об этом ихтиологическом феномене Титомиру, он, собрав целый симпозиум из
мелких пацанов, стоя над рыбиной, изрек: «А вы
хотели, чтобы у него там были кирпичи?»
И мы, открыв рты, долго благоговели перед так
просто и неожиданно проявленной им мудростью.
12
Если честно, катрана нашел я не один, его первым увидел Дуба; нам с ним выдали одну доску на
двоих, мы на ней и занимались, по очереди выполняя по два недалеких галса. Я как раз ждал его на
берегу, скакал по песку, потому что он не набрал
на галсе нужную высоту и не вырезался на меня, а
это значило еще два его галса, потому что «слиться» считалось позором, и в устной традиции клуба
не было более «чмошного» проступка. И вот Дуба,
специально не вырезаясь с первого галса, чтоб подольше прокатиться, вдруг плюхается с воплем в
воду, колотит по ней руками и орет: «Держи! Он,
падла, к тебе идет!»
Кто шел ко мне, я не стал разбираться, там,
кстати, мог оказаться и хвостокол! Я метнулся в
легкий прибой к кинувшему доску Дубе и вдруг
почувствовал, как жесткое, точно мелкий наждак,
упругое тело резануло мне по боку, стесав напрочь
заметный лоскут кожи! Только я этого тогда не заметил, мы с Дубой боролись с катраном в прибое
минут десять. Вопили друг другу: «Держи башку,
держи!» Катран извивался, обдирал наждачными
боками наши тела, но мы его вытянули! И тут обнаружили, что он дохлый, и, судя по всему, уже
давно. Потом несколько дней мы не могли зайти в
море. Все наши раны ужасно пекло, а добрый Дубин старший брат, тоже, кстати, Дуба, кидал в нас,
13
набрав в пригоршню, соль, приговаривая при этом
совершенно бессмысленное: «Баба сеяла горох?».
Соли в клубе хватало, ею «солили» «мустанги», палубы которых напоминали шероховатый лед,
то есть вроде ? но только визуально ? были не
скользкими. Делалось это следующим образом: на
«рабочую площадку» доски наносился тончайший
слой эпоксидки и сверху посыпался солью. После
полимеризации смолы на такой доске наиболее нетерпеливые из нас отправлялись кататься, остальные просто ее купали, соль таяла, оставляя в смоле
абразивный рельеф своих кристалликов. (Я эту технологию последний раз использовал в 1999 году,
«отсаливая» «аквату», подаренную мне Гричем,
вышедшим к тому времени из веса «катальщика»
не только на «аквате», но даже и на маломерном
танкере.)
О том, что такое серфинг, каждый из нас
имеет вполне определенное представление: это
экзотический вид спорта, доступный некоторым
лишь в сезон отпусков, а многим и вовсе только
во время трансляций соответствующих телепередач. Но многие из нас, даже большинство
спортсменов-профессионалов, занимающихся серфингом с пеленок, не подозревают, что помимо
внешнего аспекта ? красивости, несомненного атлетизма и прочего пляжного антуража, это еще и
14
дорога к гармонии, очевидная для того, кто решил
оставить на ней свои следы, это путь познания
себя и мира, такого прекрасного, многомерного,
многообразного и при этом невыразимо изящного,
как ресницы любимой или крыло бабочки.
Но дальше песня меня уносит,
Я всей вселенной увижу звенья,
Мое стремление иного просит,
Иных жемчужин, иных каменьев.
Н. Гумилев
Дуба-старший дружил с пареньком по прозвищу
Дыня, тоже ходившим в секцию, так вот они даже
пару раз вместе захаживали на дискотеку в новых,
только выданных югославских «гидриках». Как они
не загнулись в них там, в духоте, от остановки
сердца ? непонятно. Могу только предположить:
если бы один из них не стал уголовником, а второй ? наркоманом, впоследствии страна могла бы
гордиться еще двумя отличными космонавтами.
О Дыне зашла речь, потому что однажды часа
в четыре вечера мы, младшие и пацаны постарше,
начали развлекаться тем, что, положив у берега на
штилевую воду шверты, прыгали на них с разбегу,
стараясь проглиссировать как можно дальше. Признаюсь, в этом состязании я не победил, не выиграл
у своих товарищей. Но просто обалдел от нового
15
ощущения, от скольжения по воде без гика в руках,
а тут еще Дыня принялся в красках описывать, как
за границей покоряют волны без паруса, на досках
размером едва ли больше шверта. Тут Лусь рыгнул
ему в ухо так оглушительно, что я это помню до
сих пор, и, дав под зад, назвал бараном. С тех пор,
когда я сражался с тяжеленной алюминиевой мачтой, вытягивая набрякший лавсан паруса из воды,
я все время вспоминал Дыню.
?Потому что я сам из пучины,
Из глубокой пучины морской?
Н. Гумилев
Через секцию парусного спорта в Приморском
прошло едва ли не все подростковое население,
рожденное в поселке с начала и по середину семидесятых годов. И, как водится во всех кружках и
спортивных секциях, девяносто процентов напрочь
отсеивались по разным причинам, основной из которых считаю пацанское непоседливое естество.
Вероятно, подобным выводом хочу просто-напросто
оправдать себя, потому что я как раз и входил в эти
девяносто процентов.
Почему я ушел тогда из клуба, не знаю; помню только, что перешел в секцию дзюдо, покалечил
там немного ногу, а подлечив ее, отправился вслед
за братом, вернувшимся к тому времени из армии
16
в голубом берете, в военно-патриотический клуб,
которые тогда организовывались по всей стране.
Учился там драться, с удивлением обнаружив в
старшей группе Грича, Пятака, Кота и Луся, регулярно стоящего на кулаках, отрабатывая штраф за
оглушительную отрыжку в лицо партнера во время
спарринга.
Потом я в течение восьми лет даже и не вспоминал, что когда-то вставал на доску. Только один
раз классе в шестом мы с однокашником Юркой
Илларионовым лазали по огромной луже под железнодорожным мостом и нашли там полузатопленный гляйдер, наверняка притащенный туда такими
же, как мы, мальчишками. Я не побоялся влезть
на него и, оттолкнувшись от опоры, проскользил
под мост по черной воде. Но разве я тогда плыл
по луже?!! Нет, я стоял над бирюзовой морской
бездной, а подо мной, жемчужно пенясь, грохотал
невиданный в наших краях прибой!
Но навстречу жадного мечтанья
Уж плывут, плывут, как обещанья,
В море ветви, травы и цветы
В небе птицы странной красоты?
Н. Гумилев
Это видение длилось всего мгновенье, потом
доска ткнулась в глину другого берега, я неловко
17
перескочил на землю, а доска качнулась и отплыла
на середину лужи, странно красная в черной воде
и вроде бы недоступная, и я пошел своей дорогой?
Гулять дальше.
И догулял до призывного возраста. Меня от армии даже вывозили в Москву, однако, побыв там, я
решил, что украинская армия по сравнению с Москвой просто курорт, и думаю, что не очень-то и
ошибся. Правда, на уровне подсознания меня тревожила мысль о том, что я непременно почему-то
должен попасть во внутренние войска.
И я решил с этим вопросом обратиться к папе,
у которого, как у всякого полноценного еврейского
папы, кое-где имелись кое-какие связи. Папа ими
воспользовался и сказал, чтоб я за это не волновался, что команда В. В. ушла и что все хорошо.
Однако полноценным в еврейском отношении
был только папа, я же ? только наполовину, и решение моего вопроса тоже сработало наполовину:
во внутренние войска команда действительно ушла
в октябре, но она была первой, а меня загребли во
вторую ? в ноябре.
До моего призыва оставался еще месяц блаженного неведения, и одному из моих приятелей ?
Машошину ? примерно столько же. Днем мы с
ним вместе тусовались, а по вечерам он тренькал
на гитаре в каком-то подвале. И у одного из членов
его «группы», так тогда они величали свой коллек18
тив, был «мустанг», купленный или полученный родителем вместо зарплаты на нашем заводе. Их там
выпускали в конце восьмидесятых.
«Мустанг» валялся в гараже без дела, ходить на
нем толком никто не умел. Незадолго до этого я,
разглядывая фотографии в книге «Драма океана»,
подаренной мне мамой, обнаружил там одну, занимавшую всю страницу этого солидного фолианта.
Парень с искаженным лицом застыл на этом фото
бессмертным изваянием между радугой и завитками пены в кошачьем выгибе на самом гребне волны за мгновенье до того, как должен скатиться по
склону прочь от роковой настигающей его жемчужной опасности! Там еще была напечатана статья по
истории серфинга, помещено изображение Солнца
сквозь волну, да еще пара снимков прибоя.
И эта лазурная мглистость несется
В сухих золотинках над мглою глубин,
Как если б самое Солнце
Стало вдруг голубым.
И. Сельвинский
Все это: странный, другой цвет воды, блики на
ней, длинноволосые атлеты со свободой в глазах и
досками в руках, причудливо изогнутые раковины
на песке и половинки кокоса ? вызывало во мне
странное чувство; мне не только хотелось так же
19
носиться на доске до умопомраченья, мне хотелось
самому быть на этих фотографиях, и я льстил себя
надеждой, что буду выглядеть не хуже, чем эти загорелые парни. Хотя я тогда не понимал, зачем они
это делают. Я и сейчас смотрю на них и вижу в их
глазах ту же причастность к некой тайной миссии.
Правда, и себе до сих пор не могу объяснить, чего
я, собственно, жду, входя в прибой.
Культуры этносов, населяющих Землю, весьма
разнообразны, на их формирование оказывали влияние многие факторы, среди которых не последнее место занимала Природа. Окружающая среда
определяла не только формы хозяйствования или
быт, но и образовывала представления о Мироздании, где человек был таким же звеном, как и
все прочее. На островах Полинезии, а точнее, на
гавайском архипелаге, способом найти свое место
в мире стал серфинг, или искусство «папа хе еналу» ? как это правильно звучит на языке коренных полинезийцев.
Короче говоря, эти фотографии я показал Машошину, он ими вдохновился, и мы, даже не думая,
что можно спокойно пойти в клуб и кататься там,
просто взяли этот «мустанг», соединили нос с кормой, размалевали логотипами рок-групп и, привязав
веревку к носовому рыму, отправились кататься.
20
Осень в тот год это позволяла, было тепло до
странного, а волна была, как и положено осенью в
юго-восточном Крыму, солидного размера и жесткая. Веревка была нужна для того, чтобы за нее
держаться и управлять «мустангом». Правда, все
управление сводилось к тому, чтобы, вскочив на
доску, изо всех сил тянуть на себя веревку, иначе
тупорылый, тяжеленный «мустанг» моментально, с
обреченной целеустремленностью топора, уходил
с волны под воду, поскольку море быстро заполняло его пустотелый корпус. Вода перемещалось в
нем в соответствии с законом сообщающихся сосудов, свободно и широко как Волга. А еще веревка
служила вместо «лиша». Только держаться за нее
нужно было очень крепко, иначе «мустанг» вырывался и, подобно своему дикому собрату из прерий,
несся вперед с инерцией теплохода среднего размера, врезаясь в упругие лопатки какой-нибудь крупной тетке из числа отдыхающих! Иногда, правда, он
попадал и в места, расположенные ниже лопаток,
но легче от этого нам не становилось?
Мы катались на «бонах», и на нас на берегу
собирались смотреть последние отдыхающие, они
ели последние дыни ушедшего лета, подставляя
белесые телеса еще ласковым солнечным лучам, а
мы вдвоем неспешно, но на самом деле с большим
трудом, волокли наш тяжеленный прибор по бону.
Потом мы кидали его в воду, и тот из нас, кто дер21
жался за «лиш», летел следом за ним. При этом он
не всегда всем телом попадал в воду, иногда чресла
его оказывались после полета с двухметровой высоты на отнюдь не мягкой палубе гарцующей доски. Несколько раз мы пробовали выгрести в море
с берега, но, сбив с ног пару отдыхающих теток,
вынуждены были отказаться от этого способа.
Мы чувствовали бы себя королями, если бы не
одно обстоятельство. В Приморском существовал
закрытый мир, мир людей с тех самых фотографий
из книги «Драма океана», о котором я мечтал, причем это был мир, от которого я по своей собственной подростковой глупости отказался! Я иногда, борясь с нашей неукротимой доской, видел несущиеся
далеко паруса «фанов». Как были свободны и счастливы их обладатели, несмотря на то что прибой из
моря выносил на песок рапанов вместо каури и не
кокосовую скорлупу, а арбузные корки?
По лестнице бегу на раскаленный двор ?
На берег, где шумит взлохмаченный простор
И, с пеной на гребне, обрушив нетерпенье,
В тяжелых пригоршнях ворочает каменья.
В. Рождественский
Потом похолодало, разлетелись отдыхающие,
вслед за ними с деревьев разлетелась листва и по22
улеглась под кустами. Нас троих в один день призвали в армию: Машошина, меня и Вовку Мачуха ? парня из парусного клуба. Их с Машошиным,
кстати, отправили домой, а меня в тот же день в
Винницу, где я уже под «дембель» в кинозале части
на большом экране впервые посмотрел фильм «На
гребне волны»?
И с того майского вечера в воинской части моя
жизнь потекла в совершенно непредсказуемом направлении, хотя я этого тогда вовсе и не понимал.
А потому, вернувшись на «гражданку», пытался подойти к ней с общим шаблоном, то есть «завершить
образование», найти нелюбимую работу не по специальности, а там и жениться. В общем, чтоб все
было как у людей. Только все у меня как-то сразу
не заладилось. Не знаю, кого тут винить ? себя
или эпоху, потому что в середине девяностых не
только в Крыму, но и по всей стране у многих ничего не ладилось. Только в отличие от всей страны
у меня под боком было море, и во мне нераздутым
угольком тлела память о виндсерфовом и серфовом опыте, жил во мне также источник этого огня.
У меня была мечта, а некая «далекость» придавала
ей в моих же глазах харизму. И я вернулся в феодосийский клуб парусного спорта «Летучий Голландец». Только вернулся я туда вовсе не за парусной
премудростью?
23
У меня еще со времен занятий «драчками» (как
их все называли в клубе) был товарищ по имени
Серега. Он был на пару лет старше меня и к моменту моего «дембеля» ходил с барсеткой, ездил
на бежевой «копейке» и торговал на базаре то ли
курицами, то ли рыбой. Был, короче говоря, при
деле и мог прокормить семью, которой обзавелся
рано. Так вот, встретившись с ним, плывущим радостно в один из серых и тусклых для меня дней, я
совершенно справедливо задал ему вопрос, чего это
он такой счастливый: продал, что ли, всех куриц
на неделю вперед? На что он расплылся в улыбке,
обозвал меня «дуррой», и поведал, что был в «Рапане» (так у нас в поселке до сих пор называют клуб
виндсерфинга, потому что его здание было когда-то
пристройкой к одноименному летнему кинотеатру)
и там у «Шестика» смотрел серфовый журнал,
который Новаков-младший привез из-за границы.
Мне это, честно говоря, настроения не улучшило.
Новаков, мой одногодка, по каким-то заграницам
ездит, счастливый Серега, с легкой руки своего,
тогда весьма авторитетного старшего брата, всех
кур вот продал? Один я топчу листву, потерянную
октябрем, и не могу даже на стройку устроиться,
потому что вокруг никто ничего не строит! Но Серега не унимался, его свежие впечатления явно
перевешивали то количество внимания, которое у
каждого из нас имеется в запасе для выражения
24
соболезнования не очень удачливому приятелю, и
поэтому он, даже не глядя на меня, выпалил:
? Новый бодиборд смотрел, там есть! ? И не
дожидаясь моей реакции, продолжил: ? Это доска такая, на животе кататься с волны, вставать не
надо! Я так пробовал на носу от «Мустанга»!
И три слова ? «волна», «нос», «мустанг» ?
сработали как кодовые. По моей коже пробежали
мурашки, ноги все вспомнили, потянулась вперед
и вверх спина, и я в подсознании съехал с волны.
Сознание же в этот момент тоже действовало непредсказуемо, бросив достаточно тренированое в
армии тело вперед, дав ему приказ схватить Серегу
и волочь его, упирающегося и отговаривающегося
курами, в клуб, в «Рапану», к «Шестику», смотреть
на эти фотографии бодиборда!
Дело в том, что катание на доске без паруса происходит во время шторма или сразу после
него, в тот момент, когда количество энергии,
накопленной природой в этом месте либо готово
достичь, либо уже достигло своей критической
массы, и, седлая волну как физическое проявление
этой энергии, человек принимает ее самую чистую
часть в себя, пропускает сквозь себя, абсорбируя
непосредственно ту ее толику, которую в состоянии принять, чтобы потом вернуть природе эманацией эмоций. Ведь по сути человек, благодаря способности мыслить, является той призмой, проходя
25
через которую, различные явления ? от бытовых
до космических ? становятся полем, которое Платон называл НУКУС, а академик Вернадский ?
НООСФЕРОЙ. Тем самым полем, из которого человечество черпает все новое, полем, на котором
неизведанное, скомпонованное опытом множества
поколений, выраженным в эмоциональной форме,
вырастает как экзотические цветы. Цветы, сорвать которые может лишь тот, кто умеет настроиться, найти тропинку к этой поляне.
Девяностые не жалели не только отдельных людей, они ломали хребты промышленным гигантам,
чего уж говорить о зависимых бюджетных организациях, особенно спортивных? И естественно, что
приморского клуба парусного спорта «чаша сия не
минула». Все развивалось по сценарию, до боли
известному многим? Организованный директором
судостроительного объединения в рекламных целях
своей продукции ? досок «мустанг», клуб, как белая птица, взмыл среди ему подобных, получив статус летней базы сборной Союза по виндсерфингу.
Он являлся колыбелью многих мастеров и кандидатов в мастера спорта, о разрядниках я уж и не говорю. Но потом завод начал медленно засыхать, как
дерево, и потихоньку, как листья осенью, от него
начали отпадать различные структуры, не имеющие
прямого отношения к основному производству.
26
Я втащил в ворота «Рапаны» все еще причитающего о судьбе кур Серегу в то время, когда забвение уже коснулось клуба «Летучий Голландец»
и коллектив его значительно уменьшился за счет
потянувшихся в Москву «на заработки», сократившись до нескольких человек, среди которых основным костяком были: Шестаков Олег ? мастер спорта СССР, многократный победитель регат союзного
масштаба, участник международных состязаний, по
прозвищу Шестик, Андрей Пионер Белинский ?
мастер спорта Украины и Яценко Сергей ? завхоз.
И, как много лет назад, я остановился сразу за
порогом. Прежние запахи, ни на йоту не изменившаяся обстановка вернули меня в прошлое, а глаза
ребят ? эта причастность к тайне в них, слегка насмешливое, изучающее и все-таки доброжелательное выражение ? подействовали, как в детстве:
я растерялся.
Серега не преминул этим воспользоваться, он
вырвался из моего захвата и выдал залпом:
? Олега, покажи ему фотки «бодика», у меня
куры там, не успею оприходовать, и Людка вперед
влезет! ? закончил он уже с улицы.
«Шестик», впоследствии с моей легкой руки
переименованный в «Тренера», поскольку выполнял
эту функцию некоторое время, а для меня таковым
был и остается и по сей день, не спуская с меня
27
гипнотического взгляда, воззвал куда-то в темноту
похожей на тамбур «кают-компании»:
? Эй, Пионер, алле! Дай журнал новаковский,
у меня руки в смоле.
На его зов из дверей кают-компании появилась голова Пионера, поздоровалась со мной, поскольку все
население нашего поселка хоть шапочно, но все-таки знакомо друг с другом, а потом возник и весь
Пионер с ярким заграничным журналом в руке.
Журнал был полон фотографиями виндсерфового содержания, и только в самом конце в нем
была помещена фотография человечка, летящего
с волны в ластах на небольшой доске. Журнал я
разглядывал долго, сидя в «предбаннике», сразу за
воротами, под висящими парусами, а мимо меня, в
заводских робах, заляпанных эпоксидной смолой
и обсыпанных пенопластовыми опилками, в следующее помещение, на дверях которого было написано «пойзн рум», проходили ребята. Проходили
в святая святых, в мастерскую.
Пустынное солнце садится в рассол,
И выпихнут месяц волнами?
Свежак задувает!
Наотмашь!
Пошел!
Дубок, шевели парусами!
Э. Багрицкий
28
Я начал частенько приходить в клуб, делая вид,
что захожу просто так, идя мимо на спортплощадку
повертеться на турнике. Потом на турник я уже
непременно ходил через «Рапану», благо чего-чего,
а времени у меня, безработного, было навалом.
Я с упорством снова и снова разглядывал один и
тот же журнал с фотографиями людей из другой
реальности. На меня уже перестали коситься как на
инородное тело, пообвыклись, особенно после того
как я, увидев, что ребята курят одну на четверых
сигаретку, пожертвовал всеми имевшимися у меня
на тот момент сбережениями в размере 70 копеек и
приобрел на них поштучно полпачки сигарет марки
L&M «легкий».
Курящих в «Рапане» было мало, поскольку и
народу-то ? всего ничего. Активно курящими были
Рыжий, он же Серега Цапко, и «Тренер».
Рыжий был старше меня на год, имел постоянную работу в пожарной охране нашего загибающегося предприятия и сиял не тем рыжим пламенем,
каким пылают славяне, украшенные природой этим
колером, а светил каким-то холодным скандинавским золотом, имея вдобавок голубые, как воды
фиордов, глаза. За что и назывался то «норвежским
стрелком», то «шведом», хотя чаще и охотнее откликался просто на «Рыжего».
Его рыжая судьба, несмотря на то что обладатели этой масти считаются отличными ото всех и
29
во всем, как раз наоборот, была одним из самых
типичных вариантов судеб многих и многих моих
сверстников, родившихся в глубинке.
Конопля росла под благодатным солнцем. Настоянная ласковыми ветрами июля, она приобретала силу над подростковыми умами, отгораживала от всего реального сладкими пластами своего
дыма, и мудрый, понимающий, в отличие от семьи
и школы, Кастанеда так удобно объяснял мир? За
ней уже шли настоящие наркотики, холодные иглы,
смрад от макового «черного» варева и смерть друзей от «передоза», легкая ломка, армия и легкое
пьянство.
Сыплется в узорное окно
Золото и пурпур повечерий,
Словно в зачарованной пещере,
Сон и явь сливаются в одно.
Н. Гумилев
В клубе я застал Рыжего, находящегося на стадии «легкое пьянство». Он уже давно себе ничего
не клеил, но теперь, поднакопив денег на материалы, решил построить доску, прототипом которой
служил «MISTRAL EXSPLOUSHEN».
Рыжий бродил по крошечному помещению мастерской, где умудрялись одновременно строить
30
три-четыре человека, мял чертеж, посмотрев на который, я подумал, что никогда ничего подобного
не смогу даже нарисовать, не говоря уже об «обклейке» или других процессах. Бродил, обдумывал
и нет-нет да и протискивался мимо Тренера, сидящего на стуле с сигаркой и отдыхающего после
очередной «поклеечки», то есть мелкомасштабной
необходимой работы с эпоксидной смолой. Проходя в очередной раз мимо, он вдруг вскидывался
и смотрел на Олега, как будто заметил его только
сейчас случайно, удивлялся и произносил:
? О, ну-ка, Олега, дай цигарку посмотреть!
Тренер прерывал свое занятие, вынимал изо рта
сигаретку двумя сложенными спичками, чтобы не
испортить влажными, только что вымытыми от смолы руками процесс табакокурения, передавал Рыжему всю конструкцию и неизменно добавлял:
? На, чё фишки свои синие вылупил?
При этом, вращая указательным пальцем, обозначал примерную окружность этих самых фишек.
Тренер никогда не доставал из своей инструментальной тумбочки припрятанную там сигарету и не
подносил ее ко рту, предварительно не выяснив у
нескольких человек, где некий Алексеич. Выглядело это примерно так. Он, ощутив потребность закурить, некоторое время стоял у тумбочки, вытянув
губы вперед, будто просчитывал варианты, потом
31
огорошивал кого-нибудь недавно вошедшего внезапным вопросом:
? Где Алексеич?!
Получив ответ, что никто Алексеича еще не
видел, он некоторое время усваивал информацию,
а потом справлялся о том же у человека, давно
находившегося в мастерской. Сопоставив факты,
Тренер выходил в предбанник, проверяя и там, под
парусами, отсутствие Алексеича, после чего закрывал изнутри ворота на щеколду, поскольку обычный
замок хитроумный Алексеич мог запросто открыть
снаружи своим ключом и проникнуть в «Рапану».
Убедившись таким образом, что в лице Алексеича
помехи не будет, он наконец закуривал.
Состояние, переживаемое человеком в процессе
скатывания с волны, сравнимо с поэтическим вдохновением. Человек раскрывается весь, распускается как цветок! В этот момент внутренний диалог
заканчивается, а демоны страха, заставляющие
его постоянно слушать себя, которым, кстати, в
полинезийской мифологии отведено особое место
и имена которых в переводе звучат как современные серфовые термины ? короткая и длинная волна («Аремата Роруа» и «Аремата Попоа»), отступают. Человек переполнен ощущениями, которые,
как мы определили выше, есть не что иное, как
чистая энергия, преобразованная восприятием, и
32
он (человек) обретает способность спорить с собой, то есть рассуждать.
Полинезия ? группа островов Океании, расположенная в центральной части Тихого Океана.
К ним относятся Американское Самоа, Гавайские
острова, остров Пасхи, остров Таити и ряд других островов. Большая часть островов вулканического и кораллового происхождения. Эти острова европейцы стали открывать начиная с конца
XVI века. Здесь чудесный климат, среднегодовая
температура +22?26 по Цельсию. Население всего
около 1 миллиона человек.
Однако основное сокровище Полинезии ? это
как раз люди, населяющие ее. Свободные, раскрепощенные и счастливые. Они живут на островах,
где много яркого ласкового солнечного света, чистейшего, полного аромата благоухающих цветов
и растений воздуха, где прекрасная чистая вода
Океана. Острова покрыты вечнозелеными тропическими лесами. Жизнь полинезийцев ? это серфинг, музыка и танцы.
Острова Полинезии в своих книгах описывали
знаменитые писатели: Р. Стивенсон, Дж. Лондон,
С. Моэм, а великий живописец П. Гоген на весь мир
прославил своими полотнами остров Таити.
Было утро, начинался март, миндальные деревья готовились раскрыть свои цветки для лучей
33
еще низкого, но уже улыбчивого солнца, и чайки
покрикивали над спокойной синей водой залива.
Я, возвращаясь с пробежки, как обычно заглянул
в «Рапану», достучался, мне открыл Тренер, выглянул из двери и тщательно закрыл ее за мной на
щеколду. Он и заспанный Рыжий были там одни.
У козел с досками, находящимися на разных
стадиях изготовления, я просидел уже минут пятнадцать за традиционным разглядыванием журнала.
В «Рапане» не было никого, кроме нас, Рыжий незаметно вышел и вернулся через минуту, негромко
звучал «хардец», мир и умиротворенность царили в
мастерской наравне с запахами смол и красок. Тренер отложил коробочку, сел на стул и благодушно
закурил. Он сделал три затяжки? Вдруг в предбаннике мягко щелкнул замок, потом открылась
внешняя дверь и послышались неотвратимые шаги
с характерным пошарки??анием, приближавшиеся к
порогу мастерской.
События начали развиваться стремительно.
Олег вскочил, воткнул в зубы Рыжему сигарету,
схватил линейку, попавшую под руку, и склонился
над листком с какими-то цифрами. Тут дверь отворилась, в проеме возник Алексеич, обведя взглядом
немую сцену. Его взор задержался на Олеге, он
небрежно отмахнулся от Рыжего, нахально пыхнувшего ему в бороду сигареткой, глянул на меня,
34
взял какую-то железку со своего верстака и вышел,
только входная дверь опять щелкнула.
Я притих за журналом, ничего не понимающий
Рыжий потягивал халявную сигаретку, а бледное
лицо Тренера вдруг стало наливаться нездоровой
арбузной краснотой. И вдруг его так и прорвало на
Рыжего:
? Ты чё, гнида, дверь не закрыл, ты чё лазил,
ты где лазил, ты чё тут лазишь, из двери в дверь
ходишь?!
? Так я в туалет?
? Какой туалет, в пакетик из-под целлофана
с?ы, как Пионер, когда холодно на улице!
? Так это как?..
? Как все! Понял?! ? закончил Тренер и, вдруг
опять покраснев, рявкнул, выдирая у Рыжего изо
рта сигарету:
? Отдал!!!
И тут же выскочил вон из комнаты!
Рыжий поудивлялся немного своими скандинавскими генами, потом машинально взял листок, который Тренер с перепугу принялся измерять линейкой под недреманным оком Алексеича, захихикал и
заметил:
? Смотри-ка, он счет за электричество мерил.
Пойдем, спросим, сколько сантиметров тока у нас
нагорело.
35
Но идти нам никуда не пришлось, дверь распахнулась, Олег появился сам, а за ним неспешно
в мастерскую вошел Алексеич. Тренер смешался,
повел глазами по сторонам и вдруг громко спросил
у бородатого тугого на ухо старика:
? Папа, у тебя нет сверла «восьмерки»?..
Тренеру тогда было ни много ни мало ? целых
тридцать два года, его дочери Ульяне стукнуло одиннадцать, он был, да и сейчас является, для всех нас
лидером. И вдруг такое низвержение с пьедестала
собственным отцом! Это было больше, чем стресс,
это была душевная травма? а, как известно, любая
травма требует лечения. Средством же лечения душевной раны в «Рапане» признавалось только одно,
а именно то, к которому обычно с таким неиссякаемым энтузиазмом прибегает русский человек.
Сея панацея не преминула явиться в лице Сереги Яценко. Если все в клубе, ребята постарше
и пацаны помоложе, строили доски, то Серега занимался вещами, на мой взгляд, не то что с виндсерфингом, даже с морем не связанными. Он пилил
и строгал какие-то загадочные реечки. Для чего он
это делал, спросить я пока ни у кого не отваживался, самому мне никто ничего не объяснял, хотя
любопытно мне было жуть как.
Но суть дела не в этом. Снова, уже в который раз
за это затянувшееся утро, мягко щелкнула дверь,
36
Тренер, по каким-то одному ему известным признакам, правильно определил входящего и, не дождавшись пока он войдет, с надеждой осведомился:
? Серега, есть?
Из предбанника послышался приглушенный
голос:
? Да, было еще вчера, ? и после паузы подозрительно косящийся по сторонам Серега возник
на пороге мастерской и задал вопрос:
? А где Рыжий? Еще вчера было.
Рыжий среагировал мгновенно, но немного бестолково:
? Где было, гляди?! Не было нигде!
? Ой-ой-ой, Рыженький, не было, ой, не нашел,
ты смотри, я же ее к себе в тумбочку запер?
Тренер, следивший за этой сценой со страдальческой миной на лице, после этих слов невольно выдохнул и, воодушевившись, надвинулся на Рыжего:
? Ааа, долбан, мой посудку!
И, подумав, добавил:
? Хе-хе-хе, дурень?
Рыжий, метнулся в полутемную кают-компанию,
принес оттуда четыре разномастных чашки и захватанную испачканными в смоле пальцами полупустую бутылку «Крем-соды». Быстро расставил все
это на «пионерской» доске, предусмотрительно накрытой обрывком обоев, из которых тогда в клубе
37
резали трафареты, и обвел народ взглядом, в котором скандинавское спокойствие сочеталось с тривиальным вожделением.
Серега тем временем не спеша отпер свою инструментальную тумбочку, достал початый «пузырь» популярного «Княжего келеха» и так же не
торопясь разлил.
Рыжий схватил чашку первым. Тренер с Серегой
с достоинством взяли свои и, уже было собравшись
чокнуться, остановили так и не сдвинутую посуду в
воздухе, уставившись на меня, усиленно старавшегося внимательно вглядываться в журнальные страницы, с недоумением и даже неодобрением. Мол,
чего, заставляешь ждать товарищей?!
Отказаться у меня ? нелюбителя алкоголя, не
хватило духу, да это и не был в тот миг банальный «полтос», это был символический акт. Меня
предварительно не приглашали. Просто принесли
посуду и налили, не сговариваясь, я больше не был
гостем, меня приняли.
Как описать вкус водки? Кто-нибудь пытался?
Хотя саму водку, я не сомневаюсь, пробовали все!
Вот и я не сумею описать ее вкус, но она для
меня навсегда осталась «именно той водкой», той
самой, после которой существование среди привычных с детства вещей и дорогих людей приобрело
новый вкус и запах. Стало горько-соленым, крепко
38
пахнущим красками, растворителями и смолами.
Это был глоток, после которого я, как остальные,
получил право называться «досочником», и поэтому даже теперь, если поседевший Тренер скажет
мне, что я никакой не «досочник», переживать буду
сильно!
Я вижу грустные, торжественные сны ?
Заливы гулкие земли глухой и древней,
Где в поздних сумерках грустнее и напевней
Звучат пустынные гекзаметры волны.
М. Волошин
Примерно еще с неделю я приходил в клуб и
вперивался в свой изученный уже наизусть журнал, пока в один из дней меня не огорошил сюрпризом Тренер. Он привез на своем скрипучем велосипеде «Украина», который в качестве транспортного средства использовали все «гонцы» в «магаз»,
благосклонно им напутствуемые и ругаемые им же
на следующий день «гнидами» и «гадюками» за халатное отношение к технике, целую стопку ярких
иностранных журналов соответствующего содержания. Выложил из самошивного рюкзака на доску в
мастерской и посмотрел на меня своим особенным
взглядом.
Спасибо я тогда не сказал. Схватил первый же
(на его обложке, как сейчас помню, был изобра39
жен розовый парус с номером 1111 usa) и начал
листать. Вначале я натыкался на все тот же парус
и его обладателя Робби, а потом вдруг увидел фотографию серфера.
Он стоял на скале, с небрежно зажатой под
мышкой доской, в гидрокостюме, и смотрел на
волны, идущие ровными стадами внизу, у его ног!
Я перевернул страницу и был вознагражден. Там
оказалось огромное количество фотографий, посвященных серфингу. Я просмотрел другие журналы и
сражен был окончательно: кроме фотографий классического серфинга и бодибординга, в них не имелось никаких иных изображений, разве что две-три
девицы в конце, рекламирующие какие-то майки.
Многим религиозным течениям, как примитивным, так и входящим в состав так называемых
«мировых религий», известна практика слияния,
соединения физического действия с мотивирующей
сознание формой мысли, выраженной в мантре,
молитве, речитативном напеве. Вещие старцы ?
гусляры, аэды или тохунга ? жрецы-сказители
Полинезии пользовались определенными привилегиями, во многих случаях они были табуированы,
поскольку считалось, что экстатическое состояние, во время которого начинал проявляться их
дар, является диалогом с богами. Здесь просматривается параллель с шаманскими «камланиями»,
40
состоянием транса, в которое входят исповедующие многие культы посредством произнесения
мантр, молитв или «ниггунов». Вспомним, что во
время «камланий», к примеру, эвенкийский шаман
использует помимо мотивирующего состояние набора слов еще и набор движений, мусульманские
«танцующие дервиши» кружатся до исступления
под произносимые речитативно молитвы, а хасиды при произнесении «ниггуна» раскачиваются,
доводя себя до экстаза.
То есть мотивирующим моментом является
все же информативный ряд, выраженный в словарной форме или заложенный при посредстве той
же формы в сознание ранее, а движение исполняет
роль равноценную, но не мотивирующую сознание,
а освобождающую рефлексы.
И серфинг в своем экстатическом, если угодно
медитативном, аспекте имеет прямое отношение
к осознанию «себя в мире и мира в себе». Другими
словами, рассматриваемый как совокупность атлетики и мировоззрения, позволяет слить в себе
два начала ? физическое и духовное, то есть является способом достижения экстатического состояния посредством физического действия при
условии определенной мотивации. Но при этом
серфинг далеко не единственный подобный пример.
Существует ведь и система восточных психофизических комплексов, известны иные, индоарийские и
прочие сходные системы. Однако все они выстрое41
ны на охотничьих или воинских навыках, и только серфинг даже в своем визуальном, зрелищном
аспекте ушел от противоборства человека с человеком, человека со зверем, перерос в противостояние личности и стихии, которое по сути своей невозможно, ибо бороться со стихией нельзя, с ней
можно только слиться.
Чудо он духовным видит оком,
Целый мир, неведомый пророкам,
Что залег в пучинах голубых?
Н. Гумилев
Мое общение в мастерской сформировало новый
взгляд на море, мое желание не просто купаться
в нем достигло критической массы! И я пристал к
Тренеру с вопросом, за какую сумму он может для
меня построить бодиборд, который, как я исподволь выяснил у авторитетного Пионера и того же
Тренера, в наибольшей степени соответствовал, по
их мнению, нашей волне.
Тренер попросил не морочить ему мозги, не отрываясь от ремонта корпусов разбитых гидроциклов, составлявшего в то время основную статью его
доходов, сказал, чтобы я клеил сам.
С руками своими я не дружил? И потому два
дня ходил, обдумывая не столько поклейку бодиборда, а готовя себя лишь к мысли о том, что я
42
смогу из пенопластовых кусков, эпоксидной смолы
и стеклоткани соорудить нечто подобное тому, что
делал, к примеру, Пионер, которого еще называли
«тысяча и одна доска», потому что он их производил на свет божий, как кролики потомство.
Я ходил по берегу моря, разглядывая поднявшую
голову весну, воду, син?ее которой нет ни в одном
океане, нес в волосах ветер и доходил до того, что
мой нерожденный бодиборд начал мне мерещиться
во всем, хоть немного напоминающем силуэтом его
округлые обводы. И еще он мне снился.
Зеленый вал отпрянул и пугливо
Умчался вдаль, весь пурпуром горя?
Над морем разлилась широко и лениво
Певучая заря.
М. Волошин
Как на самом деле выглядели бодиборды, мы все
имели смутное представление; мы видели только их
изображения, причем изображения, где на них скатывались с волн. Совершенно логичным казалось,
что доска ? а «бодик», несомненно, таковой являлся ? должна быть сделана из стеклопластика,
а все остальное «фигня» и, значит, несущественно!
И началось усиленное накопление мной денежных средств на основные материалы, подручные по43
являлись сами собой: к примеру, я начисто лишил
отцовский инструментальный ящик всех запасов
наждачной бумаги разных номеров.
И Провидение, как выражаются статичные
британцы, тоже не преминуло явить свою благосклонность: мама устроила меня на работу сторожем, сутки ? трое, в «Автокемпинг», к тете Оле.
А это означало зарплату, часть которой я смело
мог потратить на приобретение вожделенной смолы «Э. Д. 20» и стеклоткани.
Правда, стеклоткань появилась первой, ее мне
великодушно подарил дядя Саша, закодированный
пьяница и бывший дальнобойщик, обморозивший
лицо в Сибири, где однажды на жутком морозе заглох его «КАМАЗ», а ныне мой коллега ? сторож
турбазы «Якутская».
Драгоценная для меня «стеклосетка» ожидала
своего часа в его гараже, с тех времен, как выяснилось, когда предусмотрительная супруга еще
молодого дяди Саши прихватила с нашего завода,
начавшего осваивать стеклопластиковое производство спасательных лодок, метров двадцать на всякий случай.
Тогда многие поселковые тетки, примерные
жены и домохозяйки, волокли ее домой, такую мягкую, но при этом такую крупноволокнистую, и пытались шить из нее занавески, а некоторые даже
наволочки, что закончилось не очень приятно для
44
их мужей, проводивших в подобных случаях адскую
ночь на подобном белье. После этого ткань стали
использовать по назначению, а те, у кого не выходило подружиться с таинственными процессами,
заставляющими смолы полимеризоваться, спрятали
ее по углам и гаражам до лучших времен. Хотя,
как показала история, лучшими времена не стали,
а только ухудшились.
Кстати, дядя Саша в порыве энтузиазма, вызванного моими рассказами о серфинге и своим
непосредственным отношением к нему, потому что
вместе с Колей «Чертом» он был водителем машины, возившей приморскую команду в Сочи на «Чемпионат Профсоюзов», приволок мне и литр «эпоксидки» в банке, радиоуглеродный анализ которой
отнес бы ее к каменному веку. Смола там была
соответствующей древности и скорее всего свои
свойства утратила еще за год или два до моего рождения. Но я ее все равно принял с благодарностью,
и она до сих пор стоит где-то в недрах «Рапаны»
и продолжает окаменевать, превращаясь в полноценный янтарь, с неизвестно как попавшей в него
пробкой из-под пива «Жигулевское».
В итоге смолу я купил с первой зарплаты, три
литра, по пять гривен за литр, и еще отвердителя
к ней за три гривны. Договориться мне помог Серега Яценко. Источником получения смолы был
несун Петя, усатый мужичок с повадками застиг45
нутого за непотребством фокстерьера. Выходя на
обед, он предупреждал, что смолу у него можно
забрать сегодня вечером, когда стемнеет? Все это
содержалось в строжайшей тайне? И вот часов в
девять вечера, под благоухающими роскошным цветом абрикосами, я крался к пятиэтажной «малосемейке», стоящей у рынка, в самом сердце Приморского, встречался с Петей и в тени какого-нибудь
бесконечного и бессмысленного прохода, которыми
богаты эти шедевры советской архитектуры, осуществляя акт передачи денег и получения товара,
то есть, выражаясь языком процессуальным, ? «акт
купли краденого». Должен признаться ? угрызениями совести я при этом не страдал.
Теперь у меня было все, кроме пенопласта.
Однако приобретение смолы пробило такую
брешь в моем бюджете, что в ближайшие недели
я был не вправе надеяться на его покупку. Но я не
мог столько ждать!
У меня, как у алкоголика в похмелье, внутри организма все горело и пылало, но в моем случае речь
шла не о желании сдувать пенную шапку с запотелой кружки пива, а о том, чтобы поскорее начать
точить, обрабатывать наждаком днище и борта, выводить скулу и рокер! В любом куске пенопласта,
в упаковке от телевизора у мусорного бака я видел
материал.
46
В шуме волн он слышит сладкий зов,
Уверенья Музы Дальних Странствий?
Н. Гумилев
Даже чертеж у меня был готов, созданный под
руководством Тренера, с прорисованными шпангоутами и измерениями их от Д. П. до борта в размере
один к десяти.
Я сейчас даже не помню, кому первому пришла
в голову эта счастливая мысль. Мне или Русе Пайде ? добросовестному слушателю СПТУ № 18 и
моему приятелю, к этому моменту отзанимавшемуся
в клубе восемь лет. Но это теперь и не важно. Главное, что мы ее счастливо воплотили в жизнь. Дело
в том, что на крыше «Рапаны» в изобилии валялись
умершие, отжившие свой спортивный век гляйдера,
лехнера, «мустанги» и пара запененных «поляков».
В ходе переговоров с Тренером и, разумеется, с Серегой Яценко, как ответственным за материальную
часть, было прояснено: все, что там лежит, я могу
использовать. А Тренер, находящийся в благодушном состоянии по причине весны, пятидесяти граммов и общего настроя, добродушно бросил: «Ах, ты
гадючка, это тебе подарок, забирай все!»
Потом этот мой «подарок», провалявшийся еще
пару лет под дождями и ветрами, долго вывозил
трактором на свалку батя Ромы Романова? Но это
47
так, к слову. Главное, что я тогда извернулся! Мы с
Русей разломали «поляка», и без того продавленного
и побитого, и, отодрав жесткий слой из стеклопластика, я стал обладателем невесомого куска пены,
огромного, толстого и широкого как Черное море!
Единственным фактом, омрачающим обладание
им, было наличие почти сквозной дыры, размером
примерно с кулак, прямо в сердце будущего бодиборда и трещины, пересекающей его тело поперек.
Эти два момента были, так сказать, первыми трудностями на моем пути превращения в ремонтника
досок.
Короче говоря, когда я распустил свою пену на
толщину, достаточную для придания легкого днищевого прогиба, от дыры я почти избавился, зато
трещина развалила мою будущую доску пополам!
Добрый Пионер, как раз вернувшийся со своей недельной вахты в севастопольском яхт-клубе
КЧФ, где после армии остался служить «сверчком»
в чине старшего матроса и должности старшего
по каким-то туманным вопросам, посоветовал мне
склеить развалившуюся заготовку «полиэфиркой»,
мотивируя тем, что она ее «не сожрет», в отличие
от пенопласта ПСБС, а драгоценную «эпоксидку»
я сэкономлю!
И я, сэкономив граммов двадцать драгоценной
«эпоксидки», два дня ждал, пока у меня полимери48
зуется трехкомпонентная полиэфирная смола горячего отверждения, требующая специальных температур. Вероятно, прождал бы еще долго, и, возможно, за этим ожиданием моя жизнь потекла по
другому руслу, если бы Тренер в одно прекрасное
утро, свежее после легкого дождя, не задал мне
резонный вопрос:
? Твой полуботинок долго еще тут будет валяться?! ? и указал на козлы, где аккуратно лежал
мой будущий, но уже многострадальный «бодик»,
с бумажкой, на которой значилось «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ Б?».
? Не встает смола чего-то, вроде Пио разводил? ? начал было я.
? Пианино ему туда «полиэфирки» налил! ?
наябедничал Руся.
? Ааа! Ты чё, дурень?! ? рявкнул Тренер. ?
А Пионер ? долбан!!! ? закончил он с яростной
убежденностью. И разъединил, неумолимый, мою,
вернее пионерскую, поклейку твердой рукой. Потом
он схватил кусок «наждачки» и, рассказывая нам о
Пионере всякие истории, аккуратно удалил следы
пионерской деятельности. Затем Тренер заставил
меня развести смолу самому, из своих запасов, в
правильной пропорции. И я, поддерживаемый его
напутствиями и высказываниями на тему рук и заднего прохода, все склеил заново.
49
По полинезийским верованиям, человеку принадлежит все, что он видит в данный момент, но
если он отводит взгляд, то утрачивает право на
обладание. Серфинг позволяет обрести миг, когда
человек если и видит то, что происходит с ним
на волне, то не в состоянии оценивать, реагировать на происходящее сознательно и вынужден
действовать рефлекторно.
Момент отключения сознания и сугубо рефлекторных реакций, позволяя пресечь внутренний
диалог, делает достижимым состояние, во время
которого человек «оценивает себя со стороны» и
таким образом позволяет «владеть собой» (в том
смысле, который в это вкладывали полинезийцы).
Итак, серфинг ? способ слияния с природой,
«обретение себя» как частички этого мира. Не аскеза, не уход от реальности, но здоровые реакции
на происходящее, воспитание нравственности и
физического совершенства посредством экстатического ощущения момента и рефлекторных физических реакций. Вот что такое серфинг. Такой
смысл вкладывали и вкладывают в него те, кто
вступал и вступает на «путь по гребню волны».
Нужно ли говорить, что на следующее утро все
было склеено намертво и аккуратно? А когда я, облаченный в старые джинсы и выцветшую куртку от
спецовки, начал предварительную обточку днища,
то и без того едва заметный шов забился опилками
и исчез!
50
Моя работа, конечно же, сопровождалась комментариями и указаниями, сыпавшимися со всех
сторон.
Рыжий, еще окончательно не проснувшийся после смены в «пожарке», рассказывал мне, как будет
точить свою доску, с чертежом которой он бродил
среди работающих, а потом, отвлекшись, углубился
в воспоминания, пустившись в рассказ о том, как
они с Мачухом подкинули «Косяку» в матричный
гляйдер плоскогубцы и заклеили его. И как там эти
плоскогубцы грохотали, когда «Косяк» шел на крутых курсах.
Тренер объяснял мне, как следует точить, меняя направления, чтобы не наделать ям, а присутствующий при этом Серега Яценко одобрительно
хмыкал. Появился Пионер, таинственный и печальный, как отвергнутый пророк, и неожиданно изрек,
прищурившись на свет:
? Правый борт ты завалил.
Однако Алексеич, выразив свое одобрение, одарил меня высшей формой похвалы, буркнув:
? Ну ты и скотина?
В итоге мой бодиборд обтачивали все в течение
нескольких дней. Советовались, ругались, спорили,
а иногда, забывшись в пылу дебатов, спрашивали
совета у меня по поводу формы или какого-то таинственного «крутящего момента». Алексеич, все время норовивший вулканизировать драненькие каме51
ры с колес своего велосипеда не на воздухе, а в помещении, воспользовавшись общим гвалтом, успел
даже насмерть закоптить Пионеру доску, только что
окрашенную и ожидавшую трафаретов на стеллаже,
аккурат над его верстаком!
Вообще, у них с Пионером, несмотря на давнее
знакомство, наблюдалась легкая конфронтация, но
закоптил дед доску Пионеру без задней мысли, хотя,
наверное, про себя подумал: «Бог шельму метит?».
Алексеич, перемещаясь по мастерской, не уставал повторять:
? Все должно быть по совести и по чести!..
Понимаешь?
Потом он останавливался, делал губами:
? Пху? ? и добавлял: ? А то я, ни ррразу!
О причинах конфронтации я узнал позже, сам
все увидев воочию.
Алексеич как-то поутру решил поковыряться на
своем верстаке в каких-то железках, раскидав их
повсюду в красивом и удобном для себя рабочем
порядке. Он долго что-то измерял, бормотал, курил
«кизяки», как Тренер называл его крепчайшие сигареты без фильтра, а потом полез в свою тумбочку
за ножовкой по металлу, но ее там не обнаружил.
Методично исследовав нашу захламленную мастерскую и все-таки не найдя ножовку, спросил в пространство:
52
? Где Пионер?
Пространство ответило:
? На вахте?
? Уу, паскуда! ? бросил Алексеич. И все.
Вышел.
? А Пионинка ? долбан! Я ведь тебе говорил?! ? заметил Тренер, обращаясь ко мне.
Почему «Пионинка ? долбан», я тогда так и не
понял; все стало ясно через неделю.
Где-то после обеда, надышавшись морем, набросавшись с Рыжим камней, «кто дальше», я зашел
в мастерскую «пощупать», как там мой «рым»,
«встает» или нет? Рым почти «встал», то есть, говоря человеческим языком, отклеенная мною деталь
полимеризовалась в нормальном режиме. Вместе
со мной придирчиво осматривать рым взялся только что приехавший из Севастополя Пионер.
Алексеич следил из своего угла за нашими действиями, как из засады, скрытый дымом своей кошмарной сигареты. Дождавшись, когда Пионер со
всеми перездоровается, он встал, погремел железяками и, сделав вид, что никого не замечает, вдруг
спросил, как уронил:
? Ножовку по металлу кто видел?! Где
Пионер?!
Андрюха, застигнутый врасплох, не говоря ни
слова, круто, как ужаленный, развернулся, выско53
чил к своей тумбочке в «предбанник», погремел там
ключами и принес дедову ножовку со словами:
? Я? Она тут лежала, и я убрал, чтоб не поломали?
Алексеич на это произнес:
? Угрххх, ? повернулся к нам спиной и выдул
максимальное количество дыма из своей цигарки.
Тренер лишь многозначительно обвел всех
взглядом?
Между тем весна наступила совсем. Влажные,
сырые и плотные ветра с моря сдули белые лепестки с алычи, оголили ее обильную завязь, и деревья,
будто устыдившись своей плодовитости, за одну
ночь скрыли крохотные свои ягоды в клейкой и
робкой листве. Вечера стали длиннее, ветки, дома
и фонари бросали длинные тени на бронзовые закатные тротуары, и пожилые пары прогуливались
по набережным, посматривая на лиловеющий новорожденной темнотой горизонт. Стало тепло. Воздух
можно было набирать в кулек, свернутый фантиком,
он был вкусен, плотен, синь ? его было много.
И море древнее, вздымая тяжко гребни,
Кипит по отмелям гудящих берегов.
И ночи звездные в слезах проходят мимо,
И лики темные отвергнутых богов
Глядят и требуют, зовут? неотвратимо.
М. Волошин
54
В такие вечера население «Рапаны» любило
провожать Тренера и Пионера домой, на улицу Просвещения, которая по прихоти товарища, планировавшего наш поселок, оказалась на «краю географии» ? в степи, в километре от моря! (Для сравнения замечу, что Рыжий жил на третьем этаже
дома, удаленного от берега на пятьдесят метров,
а я живу в доме, находящемся от моря по прямой
метрах в двухстах.)
Большинство шло пешком, кто-то ехал на тренерском велосипеде, Пионер свой предпочитал пилотировать сам, все говорили и слушали о поклейках, рассуждали о плавниках и смоле. Когда мы
добирались до жилища Тренера, там нас встречала
Инна ? его супруга, которой следует поставить
памятник в два человеческих роста с надписями
и вензелями за то, что в ее доме с утра до вечера
(конечно, если сам Тренер не пребывал в «Рапане»)
толкались толпы молодых людей, слушая «хардец»
и бесконечно просматривая кассеты с виндсерфвидео, когда по телевизору шла какая-нибудь интересная передача.
В один из таких вечеров, когда я находился при
исполнении ? охранял участок пляжа от разных
злоумышленников, Пио с Тренером решили затеять
«вакуумеровку». Другими словами, к «таблетке» ?
доске, выточенной из мягкого, легкого шарикового
55
пенопласта, приклеить пластины из пенопласта более жесткого под вакуумным давлением с помощью
огромного полиэтиленового пакета и компрессора,
пущенного наоборот. У нас это называлось «приклеить сандвич». Процесс, требующий внимания,
кропотливости и терпения, занимал практически
всю ночь, потому что нужно было дождаться, когда
эпоксидка даст нормальный «отлип», в смысле начнет держать склеенное ? полимеризовываться, а
это наступало часов через шесть-семь.
Естественно, никакой нормальный организм
шесть часов ночного бдения над пыхтящим вакуумным насосом выдержать не мог, и потому перед
процессом приобретались пол-литра и плавленые
сырки с сосиской, для приведения организма в экстремальное состояние.
В тот вечер Тренер с Пиониной, видимо, переоценили важность предстоящей «вакуумировки» и
купили два пол-литра. И когда глубокой ночью смола наконец дала «отлип», они были в состоянии более чем «вечернем». Так в клубе по сей день называется одна из степеней алкогольного опьянения.
В итоге Тренер справедливо решил, что до дому
ему не добраться, и Пионер потопал до хаты один.
Утром, едва соседские приличия позволили,
рассерженная и встревоженная Инна растормошила Пио:
56
? Андрей, Андрей, где Олег?! Что случилось?!
Где он?!!
На что Пионер, продрав замутненные очи, воззрился на нее и, немного сфокусировав взгляд, лаконично изрек:
? Дома.
? Нет его дома, нет! ? трагически вскрикнула
Инна, прижимая руки к груди.
? Что значит нет? Я с ним всю дорогу разговаривал.
? Нет его, нет!
Тогда Пионер подумал немного и поинтересовался:
? Ты хорошо смотрела? ? и вырубился, снова
заснул.
В конце концов Тренер вернулся домой, и тогда
Инна довела до его сведения все, что она думает о
виндсерфинге, «вакуумировке» и прочих подобных
вещах!
Вместе с теплыми ветрами для меня наступило время «оклейки», грянул этот священный день.
Естественно, оклеивался я вместе с Тренером, его
же шпателями, вернее, приспособленными под них
ленточными ножами для нарезки табака с феодосийской табачной фабрики.
Предварительно я наносил воды, нагрел ее для
мытья рук в выварке, с вделанным внутрь здоровен57
ным кипятильником, разложил на стульях два куска
«стеклосетки», вырезанных под размер и достаточных для днища, и приготовил «посудку» ? банку
из-под масла «Рама», подобранную на «мусорнике»
и тщательно отмытую. Все было под рукой, и вот
в мастерскую вступил Тренер, на секунду замер на
фоне колышущихся в предбаннике парусов и подошел к столу, где стояла слегка подогревшаяся на
солнышке смола.
«Э. Д. 20» всегда мне напоминала мед, вызывая
какие-то сладкие ассоциации, но тут с ее помощью
кусок буроватой, провеянной ветрами забытой пены
обретал незыблемую форму ? ту, которую ей придал я! Нет ничего слаще, чище и выше творчества!
И будет много светлых лун
Во мне и вкруг меня,
И бледный берег древних дюн
Откроется, маня.
И донесет из темноты
Зеленый океан
Кораллы, жемчуг и цветы,
Дары далеких стран.
Н. Гумилев
Правда, ни Тренер, ни, разумеется, я не учли,
сколько смолы возьмет в себя рыхлая и пористая
58
пена. И в итоге после оклейки днища и палубы
мой бодиборд весил, по мнению умудренных опытом строителей досок, мягко говоря, чуть больше
положенного. Но все равно он был прекрасен!!!
Потом я шпаклевал его все той же эпоксидной
смолой, смешанной с зольной микросферой, и долго, несколько дней, шкурил с водой неподатливый
пластик.
Но это только так говорится и пишется ?
«шпаклевал той же смолой», на самом деле, пока я
научился подбирать правильно пропорцию, даже на
весах, у меня ее «перекипело», наверное, с литр!
Очень модным считалось в «Рапане» красить
доски переходом одного цвета в другой. На своем
готовящемся к летнему приему отдыхающих охраняемом объекте я потихоньку взял (или, проще говоря, «упер») граммов по двести краски двух цветов ? нежной фисташковой и цвета утреннего неба
над горизонтом. Я притащил из дому наш пылесос
«Ракета», и с помощью тренерского пульверизатора и самого Тренера на палубе и днище был задут
«переход» в приятном глазу цветовом сочетании.
Бодиборд был подвешен за рым на какой-то крюк
на потолке, я же отправился домой, а утром двинул
на работу, где целые сутки предавался мечтам и
размышлениям на тему того, каким замечательным
«дизайном» я украшу мою доску завтра.
59
Во время одной из прогулок вдоль пустынного
берега поздней осенью, когда кроме песка, чаек и
горизонта вокруг нет ничего, мне вдруг невообразимо сильно захотелось запеть. Сначала я промычал какой-то мотивчик, но этого оказалось мало,
и я, озираясь по сторонам, вдруг совершенно неожиданно для себя негромко, но вполне внятно выдал какую-то смесь горловых звуков и вскриков.
Что со мной происходило, я не понимал, но
останавливаться мне не хотелось, напротив! Во
мне с каждым новым издаваемым звуком росла
волна энергии, и я начал как-то совершенно непроизвольно в такт своей песне делать то прерывистые, то глубокие вдохи и выдохи, то выбрасывая
из себя воздух резкими сокращениями брюшной
полости, то, напротив, расслабляясь, решительно
впускал в себя воздух так, что он заполнял меня
всего, до кончиков пальцев напитывая тишиной,
чистотой и морем, именно морем, потому что его
тогда было больше, чем чего бы то ни было другого. Море доминировало над всем остальным! При
этом мышцы и рук, и ног, и спины, и шеи сами сокращались или расслаблялись в такт пению и дыханию, и в конце концов я затанцевал на берегу.
Сколько по времени это продолжалось, не скажу: время было вне меня, или я был вне его, не
думая ни о чем. Но закончилось все так же, как
и началось, ? само собой, я просто почувствовал
не усталость, а наоборот, такой прилив энергии,
60
такое количество энергии в себе, что продолжайся
все это дольше, я бы просто лопнул от ее переизбытка, и она бы из меня вытекла, как воздух из
слишком сильно надутого шарика.
Мне захотелось двигаться, пальцы не мерзли, ветер не обжигал ушей, и я побежал по песку,
иногда выделывая такие прыжки и кульбиты, которых от себя не ожидал, несмотря на всю свою
тренированность. Я домчался до спортплощадки
и в несколько подходов подтянулся раз, наверное,
сто. Оказавшись дома, абсолютно не отдавая себе
отчета в проделываемом, я сел и нарисовал единой
линией то, что мне не давало покоя уже несколько
месяцев, ? прогиб своей будущей доски для серфинга.
Спустя какое-то время я, анализируя произошедшее, в том числе и с помощью литературы
по культуре и верованиям примитивных народов,
пришел к выводу, что подобное мое состояние закономерно. В тот день я шел и думал только о
катании на доске, я размышлял о том, как мог бы
это проделывать, и смотрел на море, представляя
на нем волны и себя на волнах. И в конце концов
какая-то часть меня, не физическая, а тонкая материя души уже прокатилась на доске столько раз,
что физическая составляющая поневоле должна
была ответить на тот экстатический восторг,
который моя тонкая половинка испытывала в это
время. И это вылилось в песню, танец и особый,
61
никому более не присущий тип дыхания, да и все,
что я проделывал тогда, в сущности было моим
танцем, соответствующим времени, месту и настроению. То есть я шел и неосознанно мотивировал себя на катание, исключая все прочее ? сожаления о том, что еще месяцев восемь я не смогу
войти в воду, обиды на то, что на стройке, где я
тогда работал, платят всего полтора доллара в
день, зависть к жителям стран, где есть океаны
и доски доступны, как велосипед, и когда мотивация достигла критической точки, физическое
тело ответило, само вобрав в себя то количество
чистой энергии, которое способно было вместить.
И физически и морально я в тот момент был готов
идти на волну, вступить на путь вдоль ее гребня,
для того чтобы, отдавая физическую энергию,
замещать ее той силой, которую бы мне давала
волна, и, преобразовывая ее в чистейшие эмоции,
бороться с демонами страха.
Огромная удача, что тогда произошедшее со
мной на волне не осталось незамеченным, а вызвало интерес. Читая специальную литературу,
я пришел к выводу, что сходные практики существовали во многих культурах ? в обеих Америках, Африке и Азии, но в Полинезии это носило
характер, очень похожий на то, что произошло со
мной. Народ воинов маори пользовался подобными
методами для достижения состояния «воинского
духа», коллективно танцуя ХаКу, после чего сме62
ло вступал в бой, имея в руках только дубинку
«таиаха», которая на Таити и на некоторых других островах полинезийского архипелага превратилась в гибрид весла, дубинки и меча, поскольку в
длинную кромку этого орудия помещались акульи
зубы, придававшие ей режущие свойства.
Сказители Тохунга, разыгрывавшие в лицах
предания и мифы, носящие характер мистерий, для
того чтобы ощутить себя тем, кого они изображали, очищались от личных «человеческих» эмоций
танцем, посредством которого доходили до экстатического состояния и могли принять в себя те
силы и стихии, олицетворением которых является
полинезийский пантеон. И у меня получилось раскрыться, я знал теперь, как это делается, установил последовательность и прекрасно осознал,
что каждому времени, месту, каждой волне будет
соответствовать своя песня-танец. Я, кстати,
уже потом, спустя некоторое время, экспериментировал с этим состоянием. Сидя в море в ожидании волны, я читал вслух стихи, которые помнил
наизусть, и должен сказать, что это тоже имеет
определенный эффект, но не такой мощный, как
тот первобытный, который мне удалось вызвать
в себе совершенно неожиданно.
На шаг, а может и на два я приблизился не просто к катанию на волне, а к творчеству. В техническом отношении я находился на уровне, соответствующем моему пониманию серфинга: это не
63
просто атлетика. Я совершенно точно вынес для
себя, что во время катания на волне необходимо
совершать все элементы, входящие в арсенал серфинга, только тогда, когда этого требуют время
и место.
Утром, позавтракав, вместе с первыми солнечными лучами я, воодушевленный, ворвался в «Рапану», ввалился в кают-компанию, чтобы переодеться,
и застал там Тренера и флегматично покуривающего Рыжего.
? Я купил аракал! ? радостно сообщил я.
Тренер без энтузиазма прореагировал на мое
беспечное транжирство, поскольку полагал с самого начала, что на бодике можно обойтись трафаретом из обоев и не тратиться на то, что дороже двух
гривен. А Рыжий, зевнув во всю свою физиономию,
переглянулся с Тренером и проговорил, при этом
руками имитируя игру барабанщика, исполняющего «Gran funke»:
? Поздно. Мы с Олегой вчера, короче говоря,
мы тебе там еврейскую звезду набили, очень ровно
получилось! И теперь все будут знать, что это твой
бодик, никто не возьмет, прикинь?!
? Ну, на хрена?! ? даже не спросил, а скорее
расстроенно воскликнул я.
? Ладно, ладно, лежит твой полуботинок, все
нормально, ? проворчал Тренер и добавил с ра64
достным сарказмом: «Ай, красссивый! Идем, поглянем!».
Бодик лежал в мастерской на козлах, под него
чьей-то заботливой рукой были подложены кусочки пенопласта, чтобы позавчерашняя, еще «живая»
покраска не попортилась. Он ждал своего часа.
После прений я, Тренер и слегка «окосевший» и
заговоривший чуть громче обычного после похода
в «магаз» за чаем Рыжий решили, что нарисовать на
бордике следует логотип Quiksilver ? фирмы, столь
любимой в «Рапане» и столь же тогда недоступной,
как ветра и волны Гавайев. Тренер помог мне его
изобразить на аракале, Алексеич по моей просьбе
заточил мне из ножовочного полотна ножичек, и я
вырезал свой первый трафарет. И уже через пару
часов мой бодиборд загорал на солнышке ? великолепный и законченный, ожидающий Волны!
Все на волне должно быть целесообразным, вытекающим одно из другого, и только тогда достижима та гармония, к которой стремятся ставшие
на путь по гребню волны, и только тогда скатывание превращается в вальсирование с энергией,
а не просто в спорт. Волна вела меня, и я, как
чуткий партнер, хотя и несколько неуклюжий,
откликался на каждое ее движение. И прокатившись, и перепрыгнув через обрушающийся гребень,
отгребая на точку старта, я снова негромко пел
65
и дышал свою песню, сопровождая ее танцевальными движениями, коими служили гребки. Работала спина, включались грудные мышцы, и каждый
гребок был нетороплив, но мощен, как волна он
проходил по моему телу от кончиков пальцев ног
до пальцев рук, единым импульсом продвигая меня
к следующей волне.
?Уйдешь, и буду я внимать
Последней песне лун,
Смотреть, как день встает опять
Над гладью бледных дюн.
Н. Гумилев
Волна пришла не скоро, я коротал ожидание
тем, что катался на виндсерфинге, таская, наверное, тот же самый тяжеленный прибор, что и десять лет назад к воде. Потом позаимствовав на
своем, оказавшемся просто неисчерпаемым кладезем сокровищ, охраняемом объекте не «юзанный»
мустанговский рангоут, я бродил с тихими ветрами
июня по заливу, наблюдая, как томятся под солнцем тополя и маслины.
Но любое ожидание заканчивается, у кого-то
разочарованием, у кого-то победой над временем.
Я победил! После дня моего рожденья море сжалилось. Я проснулся ночью, пищал комар, его я, точно
66
помню, услышал первым, а вслед за ним разобрал
гул и грохот! И все!
Все остальные звуки ? урчащий на кухне старенький холодильник «Днепр», беседа припозднившейся парочки под окном, ропот шелковичной
аллеи ? исчезли; мое сердце, вся та вода, из которой я состою на семьдесят с каплями процентов,
настроилась на ту, другую, горько-соленую воду,
расходящуюся от очерченного луной горизонта могучими белопенными линиями!!! Стадами, табунами мустангов! Единорогов, которых мне предстояло
оседлать! Вся вода во мне возмутилась и дрогнула,
и пошли волнами мои мысли, и не мог я больше
спать! Едва долежал до рассвета на сбитых в ком
простынях.
Теперь-то я точно знаю, когда говорят, будто
закипает кровь, ? это неправильно, это вода возмущается в человеке, она самая, та самая, над которой носился дух Божий в начале времен!
И сейчас в утренних лучах Солнца, яростных от
простора и ветра, эта вода клокотала и ходила во
мне ходуном. Я стоял на пирсе и плакал брызгами
солеными, как слезы, ? я ждал, и я дождался!
Но вот загораются синие воды
Субтропической широты.
На них маслянисто играют разводы,
Как буквы «О», как женские рты?
67
О, океан, омывающий облако
Океанийских окраин!
Даже с берега, даже около,
Галькой твоей ограян,
Я упиваюсь твоей синевой,
Я улыбаюсь чаще,
И уж не нужно мне ничего ?
Ни гор, ни степей, ни чащи.
Недаром храню я, житель земли,
Морскую волну в артериях,
С тех пор, как предки мои взошли
Ящерами на берег.
И. Сельвинский
На воротах «Рапаны», покрашенных шаровой
корабельной краской, огромные запасы которой,
«спертой» с завода, до сих пор густеют у Алексеича
под верстаком, висел изученный мной до мелочей
огромный, аккуратно смазанный замок! Никогда
еще во мне вид запорного устройства не вызывал
такой ярости! Я был готов разорвать на клочки
Алексеича, за то что он этот замок так заботливо
смазывает, Тренера, потому что он каждый вечер
его запирает, а Пионера с Рыжим и всей его «пожаркой» ? заодно!
Впрочем, метался я перед воротами недолго.
Сломя голову я понесся к Тренеру домой, преодолев
68
почти километровое расстояние без остановки, в
спринтерском режиме, влетел в тренерский подъезд
и начал жать на кнопки всех звонков у его двери!
Всех, потому что их имелось два: один, как у
обычных людей, ? круглый с кнопкой, справа от
косяка, белый и заметный; и второй, в который
звонили только члены клуба, ? секретный, с особой трелью, ловко замаскированный под гвоздик
в стене.
Предательская дверь долго не открывалась, потом за ней послышались какие-то невнятные звуки, и наконец ее открыла Ульяна ? тренерская
дочь, ей тогда было лет десять-одиннадцать, однако
она уже отличалась мудростью и олимпийским спокойствием, замешанными на своеобразном чувстве
юмора, частью унаследованном от родителя, частью
свойственном ей самой.
Поэтому она, увидев мою покрасневшую перекошенную физиономию, ничуть не удивившись, поинтересовалась:
? А может, ты ? козявка?
Это фраза, как и мультфильм, из которого она
была позаимствована, рассказывающего про муравья, долго и трудно возвращавшегося на свою
родную березу, были у нас тогда очень популярны.
? А может, ты? ? прохрипел я и с трудом выдавил: ? Попить дай.
69
Ульяна просеменила на кухню, тут дверь спальни отворилась и заспанный Тренер возник на пороге вместе с вопросом:
? Ты чё, дурень?! Или, может, ты все-таки козявка?
? Там волны, Олег, пошли скорее, «Рапана» закрыта, пошли! ? запричитал я, игнорируя дурней
и козявок.
? Да, тише, ты, не ори, Инна спит, я еще зубья
буду чистить. Уля, дай чего-нибудь поесть. А ты
иди в комнату, ? распорядился Тренер, ? телевизор посмотри.
Вконец сломленный этой задержкой, необходимостью смотреть проклятый телевизор, хихикающей над моим горем Улей, я было собрался уже
пройти в комнату, как вместе с тучей едкого «цигарного» дыма в коридор с балкона вплыл Алексеич, который у себя дома был неизменно вежлив,
внимателен и гостеприимен. Увидев меня, он поинтересовался:
? О, э! Ну, что там? ? и благожелательно
чуть склонил голову на бок.
Правда, узнать «что там» Алексеич так и не
успел, потому что Ульяна вдруг принялась чихать,
и дед юркнул в свою комнату, унося с собой шлейф
табачных миазмов.
Пока Тренер вычистил все свои зубы и собрался, начало хмуриться небо. От яркого солнеч70
ного утра не осталось и следа, и шторм разыгрался
не на шутку.
Пионер нес службу в Севастополе, Рыжий спал
в своей «пожарке», поэтому свидетелем спуска
меня и моего бодиборда на воду помимо Тренера
был Женечка ? «Виноградный столбик», прозванный так за то, что на доске в ветер любой силы
держался необычайно прямо.
Долго и по всем правилам я облачался в гидрокостюм неограниченного пользования, тщательно
перешитый из советского «гидрика» под названием
«Чайка». Впрочем, он сохранил все чудесные свойства «Чайки»: поднять в нем руку или нагнуться
было весьма затруднительно, потому что сработан
он был из необычайно жесткой резины. Для чего
я его надевал летом при температуре воды в плюс
двадцать два градуса, я сейчас не понимаю; наверное, для антуража и солидности.
В конце концов, когда мы вышли из «Рапаны»,
море перед нами так и рвалось из берегов, заливая
парапет, и Тренер приказал:
? Иди, прыгай с пирса и отгребай в сторону
«Рапаны», а я пойду вдоль берега и покажу тебе
точку старта.
Дело принимало серьезный оборот: прыгать с
пирса в шторм человеку, у которого потом был только один выход из воды ? через прибой, мимо волнорезов и всяческого железного хлама, набросанного
71
еще в войну немцами по всему берегу, со временем
сползшего аккурат в прибойную полосу? Но разве
я думал об этом? Я несся по пирсу, пригибаясь под
водяными струями, в которые разлетались волны,
ударившись о трехметровую бетонную стену.
Добежав до конца пирса, я натянул ласты, перелез через перила и встал, уже ничем не отделенный
от гула и кипения.
Теперь, отгороженный мокрыми насквозь проржавевшими трубами от надежного берега, от
всего того, что придавало мне уверенность в моих
силах, я стоял перед бушующим морем и испытывал восторг! Испытывал восхищение перед новым
грядущим его постижением. Мне было страшно, но
ужаса не было, я хохотал вместе с ветром, а страх
мне хотелось перебороть и преодолеть! И я прыгнул в отходящую волну!
И уже под водой, еще не вынырнув, усиленно
стал грести ластами, отплывая прочь от пирса, от
его густо поросших мидиями свай, о которые разъярившаяся стихия размозжила бы всякого ? дерзкого или неумного.
Наконец, я всплыл, подтянул «бодик», прикрепленный ко мне шкотиком через «манжету», сделанную Тренером, и, усиленно работая ластами, погреб
в сторону «Рапаны», забирая немножко выше, мористее, чтобы меня не снесло течением на волнорез.
72
Плечом взрезаю синь, безумствую на воле
В прозрачной, ледяной, зеленоватой соли.
В. Рождественский
Тренер уже стоял на крыше клуба, рядом торчал Женечка ? «Виноградный столбик». Одна задача была решена, я уже видел, где мне нужно
находиться, преодолевая течение, чтобы успешно
стартовать, но передо мной стояла еще одна, не
менее важная: я должен был найти ту высокую относительно берега точку, где волны еще не превратились в пену, но уже имеют достаточный склон,
чтобы соскользнуть с него.
Три или четыре выбранных мною волны я не
взял, опаздывал, да и сносило меня сильно в хаосе
«ветровой каши». Потом я высмотрел водяную спину волны, мало чем отличающуюся от других, но понял ? моя. И не задумываясь, погреб ей навстречу,
забирая немного в бок. Я уже не видел ее, но мне
казалось, что между мной и этой волной возникло какое-то единение, появился какой-то контакт,
узнавание, потому что мы были созданы друг для
друга благодаря сложной причинно-следственной
связи событий и явлений в Природе. И неизвестное доселе чувство заставило меня развернуться в
сторону берега и, даже не оглядываясь, начать усиленно работать ластами!
73
Потом все звуки смолкли, и какая-то непреодолимая сила потянула меня назад и вверх, и я оказался на самом гребне, подо мной зияла водяная
яма, дальше виднелся берег с глазеющими отдыхающими и голубями над ними. Тут мне показалось,
что я парю в вышине, рядом с облаками, стою на
плече у неба! А потом я рухнул вниз с этой вершины, превратившись в комочек, в каплю водяной
Вселенной, которая меня окружала, почти растворился в ней, стал ее частью! И билась и бушевала
во мне моя вода, отделенная от своей праматери
только ничтожной толщиною кожи и не менее тонкой пленкой сознания!!!
Я, еще не умеющий поворачивать, обогнал волну и приостановился, водяная стена обрушилась
сзади и, накрыв меня пеною, уложила на песок!
Сердце ? улей, полный сотами
Я борюсь с водоворотами
И клокочущими пенами?
Н. Гумилев
Одобрительно свистел Тренер, подскакивал Женечка, отдыхающие, не решавшиеся в тот день даже
подходить к воде, посматривали на меня с уважением, а я стянул ласты и опять побежал на пирс.
Снова прыгнул в воду, «выпулился» на уже
знакомую мне точку старта, узрел какого-то огром74
ного водяного монстра и вовсю заработал ластами!
И тут меня впервые захлопнула волна, сначала втянула на самый верх, а потом сложила, перевернула
и закрутила в своем мощном теле! Бодик отодрало
от меня и унесло к берегу, а я остался в самом
чреве мутного шторма, в самом чреве волны, тщетно пытаясь вынырнуть! Сначала я потерял ориентацию, пытаясь, как мне казалось, вынырнуть на
поверхность, но упирался руками в дно, а потом,
когда уже разобрался, где верх, а где низ, не мог
всплыть, увлекаемый течением обратно! Но наконец
я все же всплыл и, выбравшись на берег, уселся на
песке рядом с выловленным Женечкой бодибордом.
В ушах немного стучало. Стянув ласты, я взял под
мышку свою доску и пошел в «Рапану». Тренер похлопал меня по плечу, а Женечка отобрал у меня
ласты и понес их сам.
Когда мы дошли до «Рапаны» и я там переоделся, повесив с трудом стянутый «гидрик» сушиться
на парус, Тренер произнес:
? Хот, молодчинка! Только чё, ты, долбан, разве не видел, что она закрывается? Ты чё, мля, козявка?!
А Женечка громко заржал:
? Гы, гы, гы! ? и поехал на тренерском «велике» за бальзамом «Вигор» в аптеку, а за плавленым
сырком в магазин, потому что бальзам, помимо сла75
дости, пользы и множества целебных трав, содержал солидный градус, а это требовало серьезного
подхода к закуске.
Пока мы подкрепляли себя бальзамом и плавленым сырком, небо очистилось, и день сменил настроение, из хмурого сделавшись веселым и яростным! Небо стало син?ее самого себя, море зеленее, а
света стало много, будто ветер и брызги смахнули
какую-то сонную пыль со всех красок мира и они,
полные, лежали от края до края, чистые, как свежие мазки на палитре! Гудел и гудел в серебряных
маслинах ветер!
Весь остаток этого дня я прокатался на «бонах»
там, где впервые предпринимал попытки оседлать
волну, которая стала меньше, чем утром, ? ее
основательно сдул ветер.
Может быть, судьбу и переспорю,
Сбудется веселая дорога,
Отплывем весной туда, где жарко,
И покормим голубей Сан-Марка,
Поплывем вдоль Золотого Рога
К голубому ласковому морю!
М. Кузмин
Ночью, несмотря на усталость, спал я опять
вполуха, все время прислушивался, не стал ли гул
волн слабее?! И если вдруг казалось, что волны
76
смолкли, тут же просыпался, но, вычленив их гул
из остальных звуков, снова забывался сном, в котором катился с водяного склона, прозрачного как
утро и огромного как гора, и почему-то при этом
все происходило в воздухе, я летел и серфил одновременно! Подо мной плыли какие-то пароходы и
парусники, а брызги из-под моей доски осыпались
вниз на их палубы дождем! Я серфил на небесной
волне, поднявшейся и идущей через весь небесный
океан навстречу рассвету и пробуждению!
Наутро я опять был у «Рапаны». Она, к моей
радости, была открыта, в ее недрах шевелился
Алексеич, вернее, клубился дым его цигарки, а сам
Алексеич сидел неподвижный и вечный, как Будда,
как паруса, как море, ? медный в косом луче, с
серебряной бородой, между живыми пластами голубого дыма.
Я поздоровался с ним и, стягивая майку, стал
рассказывать, как вчера катался; он меня слушал,
изредка бросая свою коронную похвалу:
? Ну, ты скотина!
Потом я схватил ласты и бодик и помчался на
берег, где впервые выгреб на волну от «Рапаны».
Волна была ровная. Ветер практически зачах,
по всему зеленому заливу ходили безукоризненные
шеренги волн; гладкие, без морщинки, они падали
в пену пластами и, несмотря на то что были высокими, преодолел я их без особого труда. На Черном
77
море подобное явление называется накат, спустя
несколько лет я узнал, что серферы всего мира называют их «свеллом».
Незаметно для меня на берегу, на склоне, ведущем от «Рапаны» к морю, образовалась компания наблюдателей, первым выбрался под ласковое
утреннее солнышко Алексеич, потом к нему присоединился Рыжий, всегда возвращавшийся домой
со смены в «пожарке» через клуб.
Алексеич стоял, засунув руки в карманы, а Рыжий, сначала наблюдавший за мной с легким оттенком превосходства, понемногу увлекся и начал
жестами предупреждать меня о появлении подходящей на его взгляд волны. Потом появился Рома
Романов, похожий на крепенького небольшого
жука, за что был прозван «Тараканчиком»; он тоже
долго смотрел и, судя по всему, переживал. И после того как я выбрался на берег, подбежал ко мне
и попросил разрешения попробовать, и я, отцепив
с запястья «манжету», снял ласты и передал ему
бодик. Тараканчик сунул мне в руки свою майку и
плюхнулся с нашего крошечного причала, по таинственным причинам называемого «Иван-бабой», в
море. Я же обул его шлепанцы и побрел наверх
к остальным.
? Ну, ты, сатана! ? встретил меня Алексеич
и, сверкнув коронкой во рту, выдал «на-гора» очередную порцию вонючего дыма.
78
? Ну что, плавает твой полуботинок? ? небрежно, чтобы не потерять чувства собственного
достоинства, проговорил Рыжий. И тут же добавил: ? И чё, весело?
Я пустился в рассказ о том, как это одновременно здорово и трудно. Но тут Рыжий довольно
бестактно меня оборвал, сообщив:
? Знаю, Олега вчера заходил в «пожарку»,
его Войлок чуть не покусал, он его за хвост дернул, пока тот спал! И прикинь?! Пес как прыгнет,
короче, на Тренера, а тот «шуганулся крапаль»
и завалил ведро, и оно, короче, загремело. Народ с
Кикатем проснулись и начали «трындеть», потом
увидали Олега и опять заснули!
Войлоком звалась собака черной масти, живущая в пожарной части, Народ и Кикать были пятидесятилетними дядьками, несшими бремя пожарной
охраны вместе с Рыжим. Народа так называли по
причинам не менее загадочным, чем те, по которым
наш причал величали «Иван-баба», а Кикатя кликали Кикать, потому что так звучала его фамилия.
Он один раз возвращался домой темным осенним
вечером с какой-то халтуры в подпитии, но с деньгами и свалился в огромную яму, которую вырыло
жилищно-коммунальное хозяйство в тщетной надежде найти пропавшую трубу. Кикать долго выбирался из жидкой слякоти, соскальзывая обратно, но
79
в конце концов вылез и, добравшись домой, обнаружил, что в яме потерял ключи! Принялся звонить в
дверь, жена, увидев его в дверной глазок, заявила,
что он ? пьяная скотина и может убираться снова
туда, откуда приперся, ? пока не протрезвеет! Напрасно несчастный, продрогший и уже совершенно
трезвый Кикать демонстрировал ей испачканные в
глине купюры ? жестокая женщина уже отошла
от «глазка»! Тогда он принял волевое решение ?
вернулся в яму и нашел там, в жидкой грязи, в полнейшей темноте ключи! Не иначе вмешались высшие силы! Вмешались ли эти силы в судьбу его и
супруги, когда он отпер-таки себе дверь, я не знаю,
и история об этом умалчивает.
Но это так, к слову пришлось, не имеет значения, важно то, что еще в течение трех или четырех
дней я катался на бодике. Ко мне присоединился Серега Дятлов со своим носом от «Мустанга»;
меня, уставшего от скольжения, постоянно сменял
Тараканчик, и даже консервативный Пионер, вернувшийся с вахты, попросил покататься пару раз.
Благодаря общей натренированности я достаточно долго не уставал, мог кататься несколько
часов, используя накопленный ранее физический
ресурс. И все было бы хорошо, если бы на нашем
побережье волны появлялись каждый день и, ска80
жем, перед работой можно было посвящать катанию ежедневно часок-другой. Но у меня ожидание
волны, учитывая отсутствие гидрокостюма и сезонность, иногда затягивалось до шести?восьми
месяцев. Поэтому те два-три дня, которые волна
работала после столь длительного отсутствия,
приходилось кататься с утра и до вечера, рекордом стал шестичасовой заход в конце августа
1999 года. Учитывая все это, передо мной стояла
задача научиться отдыхать за тот период, в течение которого я, находясь на точке старта, ожидаю
следующего сета волн. Разумеется, времени мне не
хватало, и я торчал на берегу, пропуская прекрасные, такие желанные волны, потому что у меня
просто не было сил разогнать себя на них. Тогда,
как-то естественно и неосознанно, я стал учиться
экономить энергию, не кидаясь на каждую волну,
выбирая лучшую визуально, а потом и интуитивно
определяя ее уже тогда, когда она еще шла на меня
среди своих сестер. И я снова пел, иногда про себя,
иногда громко вслух и чувствовал при этом, как те
импульсы природной энергии, которые я получаю,
скатываясь со стенок волн, не накапливаются во
мне, как в неподключенном, хотя и полностью заряженном аккумуляторе, а неожиданно снова дают
мне силы, причем усталость уходит прочь.
Заходя на каждую волну и отдыхая после нее,
я пел по-разному, то есть воспроизводимые мною
звуки всегда были схожи с основной, если так
81
можно выразиться, кульминационной составляющей движения, которая проходила сквозь кончики
пальцев ног и рук. Я нашел свою песню, вернее ее
составляющие, из которых, как из глины, я мог
создавать любую форму, соответствующую определенному моменту.
Сказать, что в тот период я катался на волнах
многих «спотов», нельзя. Катался я в своем поселке и его окрестностях, но, так или иначе, волны
там были разные, и, приходя к новому месту, я с
ним знакомился, оценивая не только с технической стороны все его преимущества и недостатки,
но пытаясь разглядеть его душу, понять ее. Я негромко пел свои песни, стараясь открыться, и споты мне отвечали, особенно когда бывали пустынны. Я чувствовал себя настроенным на волны той
энергетики, какой обладало данное место. Уходя
со «спота» после катания, я благодарил место,
обращаясь к песку, камню или коряге на берегу,
к тому, что его персонифицировало в физическом
отношении, потому что благодарность на тонком
уровне я выражал песней.
Должен заметить, что я пел, обращаясь не
только к волне, я пел солнцу и его бликам, если
оно сияло, я пел пасмурному небу, дождям, ветрам
и тучам, всему, что олицетворяло день, тому, что
давало «эмблему» моему катанию. И после я начал понимать, что правильно распознав «эмблему»
дня, от процесса катания я в техническом и эмо82
циональном отношении получаю гораздо больше.
А если мне удавалось различить эмблему «конкретной» волны и настроиться на нее, то катание превращалось в феерию!
Глубина эмоций, которые возникали во мне,
была равна той глубине, до какой я сам мог раскрыться, впуская в себя окружающий мир. И именно процесс скатывания с волны служил для меня
той медитативной формой, с помощью которой
я достигал экстаза.
И чем лучше мне удавалось скатиться, точнее,
взять волну, отработать всю ее сверкающую стену, замедлив, затаив, растворив свое «я» в вихре
эмоций и физических действий, тем глубже в меня
проникал окружающий мир. И энергия, потоком
хлынув за ним, пронизывала каждую мою пору,
иногда даже вызывая слезы, столь велико было
экстатическое восприятие момента.
Катание на волне представлялось мне не просто последовательным техническим действием, я
воспринимал его как единение с миром и ощущал
не только физически, но и на уровне более тонком,
как бы скользя в пучках энергий. Рожденный ими,
их создающий, я взлетал и низвергался не только
на спине зеленой «зыбины», но и в вихрях непостижимых сил! Я пел свою песню и танцевал свой танец! Но не для того, чтобы вызвать определенные
ощущения, а оттого, что это было гармоничным
танцем, в ритме которого живет Вселенная!
83
Потом волны кончились, вместе с волнами совсем успокоился и ветер, мы изнывали от скуки и
занимались мелким ремонтом, кто своей матчасти,
кто ремонтом корпусов гидроциклов; я, к примеру,
зашивал старые «мустанговские» паруса. И все постепенно стали бредить «Фестивалем солнца, ветра
и парусов», проходившим тогда в поселке Щелкино
на побережье Азовского моря в Крыму, в пятидесяти километрах от нас.
Пришло время вскрывать копилки. Мы с Тренером в один из августовских дней заказали автобус
на общественные средства для выдвижения всего
личного состава нашего клуба на «Казантип».
Это было похоже, как метко выразился Тренер, на Новый год. Собирался народ со всех уголков бывшего Союза, объединенный одной общей
идей ? доской под парусом.
Деталей того «Казантипа» я не помню; мы катались, смотрели на других катальщиков, на их «фирменные» паруса, на настоящие, а не самодельные
доски, мечтая построить себе такие же! Меня захлестнула любовь к виндсерфингу, и серфинг ушел
на задний план, виндсерфинг оказался более доступным, близким. Он был здесь, рядышком, яркий, журнальный и красивый, в то время как мой
серфинг был своего рода подвижничеством, это был
тернистый путь одиночки. А виндсерфинг казался
84
куда более достижимым, потому что ветров на Черном и Азовском морях было больше, чем пригодных
для катания волн.
Я чуть было не лишился, не утратил своей мечты среди красочных парусов и «лайкр», если бы
не увиденная мной серфовая доска, привезенная
кем-то непонятно для чего на берега Азовского
моря. Она вернула меня в мою реальность, и снова
я через пестроту дакроновых мачт-карманов увидел
совершенную форму той волны, с которой ждала
меня где-то в будущем долгожданная встреча.
Ах, к игре трезубцем Нептуна,
С косами диких нереид
В час, когда буруны, как струны,
Звонко лопаются, и дрожит
Пена в них?
Н. Гумилев
Как капля или выгнутая рыба
Упруго и цельно облако
И моря зеленого грубая глыба
К горизонту вогнуто,
И трепет крыльев, и треск трав,
И парусов стада, стаи и одиночки
Скользят, по вогнутости косо встав,
В невидимую отсюда точку.
85
А сам фестиваль трещал, как фейерверк искрами! И эти искры воспламеняли нас с Тренером
настолько, что мы каждую ночь подкрадывались к
пионерской палатке, где Пио отдыхал со своей будущей женой, и вытаскивали колышки с растяжками, после чего скрывались во тьме под кустами и,
давясь от хохота, наблюдали, как Пионер, изрыгая
проклятья, выбирается из-под груды брезента, потом выковыривает оттуда Леру и снова пытается
натянуть веревки!
Наступила осень, закончился «Казантип», последние отдыхающие смаковали сентябрьское солнце, как знатоки смакуют выдержанное вино, ? бархатный сезон вывесил пушистые облака.
На пляжах с каждым днем становилось все пустыннее, только огромные чайки ходили по песку
или парили вдоль самой кромки моря, странные, не
принадлежащие ни земле, ни воде, ни воздуху.
Потом задул «восток», залив позеленел и стал
по цвету похож на патину, выступающую на старой
бронзе, по нему заходили широкие водяные валы!
Вода была еще теплой.
Но бодиборда мне уже было мало, и Пионер
давал мне свой «weve», 55 литров объемом, склеенный по журнальным фото F2. Я встал на него с
первого раза; лиш, вернее, веревку из запасов того
же Пионера, я привязывал к задней петле. Сам Ан86
дрюха катался на моем бодиборде, для чего усовершенствовал ласты одноименного с ним советского
бренда «Пионер», красиво обрезав их ножницами,
чтобы они хоть отдаленно напоминали ласты для
бодибординга, которые мы видели на фото в разных
журналах.
Никто из нас тогда в живую настоящего серфинга никогда не лицезрел, иногда на кассетах с
виндсерфингом у Тренера мы вдруг замечали нечаянно попавшего в кадр серфера, который появлялся
на экране и исчезал буквально через несколько секунд. Не знаю, как остальные, но я в эти мгновенья успевал запомнить все его движенья для того,
чтобы воспроизвести их на нашей жесткой, резкой
ветровой волне с помощью пионерского «weve».
И чем больше я на нем катался, тем лучше понимал, что эта доска для моих задач подходит мало,
надо мастерить такую, которая бы годилась только для серфинга! Но материалы, деньги на них?
Да и сам чертеж?! Где их взять?! С чего делать
подобную доску, как она выглядит, ведь видел я
только одну, на «Казантипе», да и то такую маленькую? В то время я считал, что на нашей маленькой
волне на большой доске будет комфортней кататься. И тут в который раз вмешалось провидение.
Во-первых, не помню уже как, в клубе появился рекламный журнал с линейками досок разных фирм.
87
В нем имелась страничка с тремя серфовыми досками фирмы «Bic», причем, кроме футовой метрической системы, в которой я тогда не разбирался,
там была и понятная нам ? метровая. И я выбрал
для постройки доску самую большую ? два метра
семьдесят восемь сантиметров, круглоносый классический лонгборд. Во-вторых, как-то очень удачно в переделанном торговом зале одного из наших
почивших в бозе магазинов нам с Тренером предложили оформить небольшую дискотеку. И мы ее
оформили. Там звучала музыка с октября по май,
до тех пор пока не начался сезон. Таким образом,
я оказался обеспечен деньгами на постройку доски и
прототипом, с которого можно было снять чертеж.
Делалось это следующим образом: Тренер своим
фотоаппаратом «Фед» фотографировал страницу
журнала с выбранной доской, потом на фотоувеличителе на обычную бумагу с пленки проецировалось
это изображение, по линейке доводилось до размера
один к десяти и осторожно, почти невесомо, острейшим карандашиком обводился один борт до крайней
точки носа от крайней точки кормы. Далее этот «рисунок» размещался на письменном столе, прочерчивался Д. П., делалась «шпация» на пятимиллиметровом расстоянии друг от друга, по которой отмерялся
размер того или иного «визуального» шпангоута от
Д. П. до борта. И чертеж один к десяти был готов,
88
и после этого таким же способом создавался чертеж прогиба днища в этом же размере.
Для меня это действо казалось колдовством.
Актом волшебства, приводящего к сказочному результату, к обладанию доской, хотя актом не совсем понятным, напоминающим какой-то ритуал.
Под впечатлением этого обряда я ходил несколько
недель, к тому же только по их истечении у меня
появилась сумма, достаточная для приобретения
пенопласта ПСБС в количестве, необходимом для
постройки доски.
Торжественно, на тренерской «Таврии», мы поехали в строительный магазин и забили несчастную,
и без того крошечную машину кусками пенопласта 100Ч75Ч10, а сверху на багажнике аккуратно
увязали еще листов шесть для Пионера, Рыжего и
Ромы Тараканчика. В итоге почти весь состав клуба был обеспечен одним из основных материалов
для постройки досок. Смола опять приобреталась у
Пети с соблюдением обычных предосторожностей.
Он постепенно снабдил нас нужным количеством,
и теперь каждый из нас оказался готов к постройке.
Все ждали только моральной готовности: некоего
щелчка, знакомого каждому творцу, ? вдохновения, что заставляет скульптора подойти к давно
укрепленному на помосте холодному камню и согреть его мастерством и талантом!
89
Название доски, ее имя, служило для меня отправной точкой созидания, я ведь не очень отчетливо понимал, чт?о именно строю, да и вообще не был
уверен в том, что из моей затеи выйдет нечто путное. К тому же каждый, кроме сокрушенно покачивающего головой Тренера, обязательно упрекал
меня в пустой трате драгоценного материала, но
я был непреклонен. И в своем непреклонном одиночестве бродил вечером вдоль пустой набережной и перебирал в уме сотни звучных наименований от «амальгамы» до «сонаты», но все не подходило, отдавало какой-то кустарщиной! И вот снова
мне на помощь пришла «Драма океана» профессора
Манн-Боргезе! Перечитывая в очередной раз описанную в книге историю серфинга, я наткнулся на
слово ОЛО; оказывается, так назывались те старинные полинезийские доски, на которых гавайские
принцы катились с изумрудных валов Вайкики!
Слово было прекрасным, каким-то «круглым»,
как нос моего лонгборда, оно напоминало о возникновении серфинга, о воинах «канака» и, что не
менее важно, было простым. Его несложно было
вырезать на аракале, чтобы сделать трафарет!
Так моя еще не родившаяся доска получила
имя, а я ? импульс к ее созиданию.
Начал я с того, что после получения предварительного разрешения Сереги Яценко переделал ста90
рый ненужный «стрингер», по которому он строил
когда-то «рейсборд» под свои размеры. «Стрингер»,
по сути, представлял собой лекало ? профиль
всей доски от кормы до носа, и по нему нарезался
пенопласт, куски которого впоследствии накладывались один на другой и склеивались небольшим
количеством эпоксидной смолы. Позже, когда технический прогресс достиг и наших закоулков, для
склейки стали использовать строительную пену.
Таким образом, получалась «таблетка» ? необработанный пенопластовый болван с уже заданным
днищевым и палубным профилем, весь корявый, но
зовущий, требующий обработки.
И тут началось, пожалуй, самое интересное.
Утром я пришел в «Рапану» и переоделся. У верстака ковырял какую-то деревяшку Алексеич, я
торжественно установил на свободные от двух пионерских поклеек козлы свою «таблетку» и принялся на днище переносить чертеж, и после, кажется,
полуторачасовой борьбы с миллиметрами и параллельными линиями половина моей будущей доски
была уже прорисована! Я торжественно водрузил
«таблетку» стоймя на подложенный для этого на
пол кусочек пенопласта и облокотил конструкцию
о стену. Любованию не было конца. Любовавшийся
вместе со мной Алексеич, правда, спросил:
? А зачем у ей такой нос широкий?
91
Я ничего не успел ему ответить, потому что
меня опередил Тренер, который, как оказалось, наблюдал за нами уже минуты три:
? Сейчас так модно, в Париже так носят? ?
хмыкнул он и добавил: ? Ты смотри, как интересно?
Потом он вдруг схватил мой драгоценный «болван», отчего у меня замерло сердце. Положил его
снова на козлы и, внимательно изучая линию, которая прорисовывала будущий борт моего лонгборда,
выпалил:
? Поздравляю, Шарик, ты ? балбес!
И тут же схватив карандаш с линейкой и мой
чертеж, в пять минут перенес второй борт на пенопласт изящной, четкой, непрерывной линией! Потом, вытащив из алексеичевского верстака устрашающего вида пилу, опилил по линиям все лишнее
своей твердой рукой и снова поставил доску стоймя на пол.
Я даже возмутиться не успел такому святотатству, все произошло так быстро, а результат был
таким ошеломляющим, что я заулыбался и опять
принялся за любование своей уже почти готовой
доской, как вдруг из состояния восторга меня снова
вывел Алексеич:
? Так, на хрена, я спрашиваю, у ей нос такой
широкий?!
92
? Геня, не нервируй меня! ? громко произнес,
почти прокричал Тренер туговатому на ухо старику. ? Лучше сделай ему доску деревянную, чтоб
шкурить, поровней, сантиметров шестьдесят длинной и шириной двадцать!
Кстати, эта доска, «чтоб шкурить», жива и по
сей день, ею шкурило потом множество народу,
сменялись полосы наждачной бумаги, укрепляемые
на ней степлером, сменялись руки, а деревяшка
оставалась. Такая же «годная», как все, что выходило из рук Алексеича.
И тогда я принялся сначала за борта, осторожно
убрав все огрехи, оставленные там пилой, и довел
шкуркой легко поддающийся пенопласт по линии,
обрисовывающей борта, в ноль. Затем, очень бережно, с кормы начал вышкуривать общую плоскость
днища. Мне при этом приходилось внимательно следить за тем, чтобы доска с наждачной бумагой располагалась параллельно полу, иначе можно было
«завалить» плоскость. Движения должны быть невесомыми, я сомневаюсь, что многие из тех, кто строил доски подобным способом, нежней прикасались к
своим подругам. После того как, несмотря на податливый пенопласт, я несколько дней выводил и наконец «сделал» днище, я прорисовал скулу, то есть
кромку по днищу, от которой зависело многое и по
поводу которой разгорелись дебаты. В ходе развер93
нувшейся дискуссии было решено сделать кромку
«мягкой», менее выраженной, чем на досках для виндсерфинга. А Серега Яценко вообще предположил,
что моя доска сломается на первой же волне, такой
тонкой она ему казалась по сравнению с теми «кадаврами», которые он созидал в последнее время для
открытого им проката в Новом Свете под Судаком.
В итоге я сделал скулу по наитию, и наступило
время оклейки днища.
Поскольку моя доска была действительно самой
тонкой из всех когда-либо сделанных в клубе ?
спортивным «снарядом» всего в семь сантиметров
по миделю толщиной, Тренером и Пионером при
участии хмельного Рыжего было принято решение
вначале оклеить днище, а потом уже довести до ума
палубу. В оклейке мне снова помогал Тренер, причем во время трудового процесса неоднократно называл меня «косоруким» и «поторописьковичем» ?
своеобразным существительным, произведенным им
от глагола «поторопись» и обозначающем крайнюю
степень спешки, приводящей к ляпам в работе.
В отличие от досок для виндсерфинга мы не
клали на днище моей доски «сандвич», то есть пластины более жесткого пенопласта марки ПХВ или
ПС40, так как, по общему мнению, мой серфинг
сильных нагрузок вынести не мог. Потому днище
было оклеено двумя слоями стеклосетки. А пока это
94
«чудо», сотворенное мною практически целиком, полимеризовалось, мы с тренером начали вручную, на
изобретенном когда-то Алексеичем станке, струной
распускать кусок ПХВ (он был дешевле) на трехмиллиметровые пластины для «сандвича». Сначала для
тренерской учебной доски, на которой он собирался
учить народ премудростям виндсерфинга, а потом и
для меня, что заняло два дня. Затем еще пару дней
после этого у меня жутко болела спина, а Тренера
скрутил ревматизм так, что он на нашей дискотеке
сидел за пультом, а не стоял, как обычно.
В физиологии существуют два понятия ? парасимпатическая и симпатическая нервные системы. Это системы, участвующие в процессах регулирования работы всех органов человека и желез
внутренней секреции. И в экстремальных ситуациях, к которым, безусловно, относятся занятия
серфингом, в организме человека происходят интересные процессы.
В момент скатывания на доске с волны вырабатывается адреналин, называемый иногда гормоном страха, но через некоторое время, по окончании стрессовой ситуации, уровень адреналина
в крови снижается и усиливается деятельность
парасимпатической нервной системы. Благодаря
чему снимается не только стресс, проявившийся
в рассматриваемом нами случае во время занятий
95
серфингом, но также снижаются и проявления
постстресса, вызванного какими-либо неблагоприятными жизненными обстоятельствами, ранее
имевшими влияние на данного человека. И также
происходит повышение уровня эндорфинов, так
называемых гормонов счастья (самым известным
среди которых является серотонин). А влияние парасимпатической нервной системы, помимо уменьшения частоты и силы сердечных сокращений и
снижения кровяного давления, выражается в улучшении кровоснабжения внутренних органов, что в
свою очередь оказывает положительный оздоровительный эффект на различные заболевания, возникновение которых имеет психогенную природу.
Поэтому, помимо прочего, рассматривать серфинг можно как медико-физиологическую и социально-психологическую категорию. Однако подобный его аспект с обычного ракурса попросту не
заметен.
В то же время я осознал, что совсем ничего не
знаю о волне: как она рождается, как возникает,
чтобы в полосе прибоя обрушиться жемчужною
стеной на берег. Перейдя от полевых наблюдений
к кабинетным поискам, я начал с того, что было
под рукой, в основном с литературы по мифологии
и фольклору разных народов. И в одной из книг
обнаружил бретонскую легенду, в которой говорилось о том, что волна, которой удавалось донести, не обрушив, свой сверкающий пенный гребень
96
до берега, превращается в белоснежного единорога ? олицетворение безупречной чистоты. Мне
это показалось весьма символичным, но, несмотря
на склонность к мифологии, все-таки хотелось
узнать и физику явления. Тогда один из знакомых,
без какой-либо просьбы с моей стороны, принес
мне брошюру под названием «На гребне волны, или
Способы перемещения воды в природе», в которой
было множество не совсем понятных диаграмм, но
содержалась также и глава, посвященная интересовавшему меня вопросу.
Прочитав книгу, я стал представлять, какие
силы заставляют двигаться воду, рождая табуны единорогов, которые я дерзал оседлать. Я чувствовал себя сопричастным к тайнам бытия. Тем
процессам, которые, собственно, и создают мир,
благодаря которым человечеству стали доступны «Времена года» Вивальди, ноктюрны Шопена,
романы Достоевского, полотна Дега, а также и
многое другое. Тому, что создает весну и осень,
дожди, снега, зори, закаты и как следствие настроения человека ? его эмоции, которые я испытывал, получая на волне, так сказать, «исходный
материал». Чистота моего восприятия там, на
волне, радость от каждой волны сравнимы с детским ликованием при виде первого снега, с чистой
благодарностью Создателю за мир, в котором землю укрывает, меняя вдруг ее привычное состояние
на новое, белый холодный пух!
97
Пустыня вод? С тревогою неясной
Толкает челн волна.
И распускается, как папоротник красный,
Зловещая Луна.
М. Волошин
Я теперь знал, на каком языке с Землей разговаривает Луна. Как сдвигаются атмосферные
слои, как теплые и холодные фронта рождают
разницу в давлении, и от этого возникает ветер,
который, хлынув в морские просторы, заставляет колебаться воды! Знал, как волна, рожденная
штормами за множество морских миль, путешествует сквозь пространства, чтобы, достигнув
рифа или пляжа, споткнувшись о них, вырасти
сверкающей стеной. Что у волны, помимо ее верхней видимой части, есть еще и нижняя. Именно
она, задевая дно, заставляет вздыматься, подниматься все выше и выше воду, создавая ее последующее обрушение.
Кстати говоря, благодаря нашей дискотеке и мне
до какой-то степени, в «Рапане» появился еще один
член коллектива, ученик школы № 11, одиннадцатиклассник Женёк Лаврушин, которого его товарищи
называли Гариком, а мы с Тренером ? Петрушкой,
поскольку он на нашей дискотеке скакал так же,
как этот персонаж русского фольклора. Впоследствии Петрушка превратился в Петра, а потом к
98
нему прилипли еще пять-шесть кличек, самые яркие
из которых ? Петр Кипяторлович и Монблан.
Как я уже упоминал раньше, в нашем поселке
все его жители в той или иной степени знакомы
друг с другом. Однажды в майский вечер после
того, как мы с Тренером занесли аппаратуру в «каптерку», Петрушка, тогда еще Женёк или Гарик, дождался нас и принялся задавать разные вопросы на
тему виндсерфинга и прочих дел, с ним связанных.
Тренер торопился домой и быстренько с нами распрощался, а я остался в распоряжении Женька, к
тому же жили мы недалеко друг от друга и на пути
из клуба пошли вместе.
Всю дорогу я живописал Гарику прелести виндсерфинга, серфинга и бодибординга, над нами сияло
множество звезд, они цвели в небе, как алыча цвела на земле, и становилось непонятно, где соцветья
созвездий, а где душистые алычовые гроздья!
Снова полюбим влекущую даль мы
И золотой от луны горизонт,
Снова увидим священные пальмы
И опьяненный клокочущий Понт?
Н. Гумилев
Мы незаметно дошли до моря, оно негромко
что-то бормотало в темноте, и звуки его голоса затронули некие струны в душе Женьки, и буквально
99
через пять дней, после уроков, он уже строгал в
«Рапане» свой бодиборд. Так у меня появился единомышленник, кстати, не последний, Пионер вдруг
ни с того ни с сего в одно прекрасное утро занялся склеиванием бодиборда, а на следующей неделе
этим занялись Тренер и Рома Тараканчик (кстати,
Петрушкин одноклассник). Но я-то был уже на вершине, на шаг впереди, стоял перед вакуумировкой
палубы доски для серфинга! «Сандвич» был напилен, подогнан, оставалось только начать вакуумироваться! И я приступил к этому делу.
Естественно, подобный процесс в моем случае
не мог остаться не замеченным всеми «обитателями» «Рапаны», так как он являлся не только своеобразным крещением в настоящие «досочники», а
не «полудосочники», как меня иногда называл Рыжий из-за размеров моего бодиборда, но и был актом общественным, поскольку покупка мной бутылки водки, плавленого сырка и батона черного хлеба
с тмином привлекла всеобщее внимание.
Наконец, наступил торжественный день ? суббота; мы даже дискотеку нашу отменили по случаю
такого важного события, как вакуумировка моей
доски, вызвав волну негодования среди тинейджерского населения поселка. Но что для нас был ропот
толпы, живущей чуждыми нам интересами?!
Я с утра чисто вымел помещение мастерской
с помощью Руси, всегда оказывавшего абсолютно
100
бескорыстное содействие всем и во всем, расставил
на полках все валявшееся на полу аккуратно и красиво, застелил новым куском обоев стол для разведения смолы. И стал ждать вечера. Руся ушел по
своим делам, а со мной вместе ждать вакуумировки
остался Алексеич, он пыхтел цигаркой и подробно
излагал мне генеалогию рода Шестаковых.
Слушал я его немного рассеянно, честно говоря,
но и по сей день помню, что одну из тетушек Алексеича, которой Тренер, будучи его сыном, приходился внучатым племянником, имела необыкновенное имя ? Мелхва. Кстати, Тренер очень гордился
тем, что он ? внучатый племянник старушки, названной так оригинально. Иногда и он, посвящая
меня, подобно Алексеичу, в особенности генеалогии своей семьи, обращал ко мне просящий о помощи взгляд, поскольку частенько называл Мелхву
Замехвой, смешивая в кучу мою фамилию, свою
тетушку и полтинник без закуски.
Часов в шесть вечера появился Серега Яценко,
добавивший к моему процессу подготовки к торжеству молодого лучка с собственного огорода, самогону и колбаски. Оценив по достоинству чисто подметенную, ставшую какой-то уютной в свете трех
ламп мастерскую, он торжественно произнес:
? Молодец, я тоже сейчас чего-нибудь поделаю!
101
И в течение часа, пока собирались остальные,
я помогал из загадочных реечек, напиленных им,
склеивать через стеклоткань на смоле шверты для
его «Лучей» и перья рулей для них же. Потом прибежал Петр, прискакал Руся, одновременно с Тренером появились Пионер и Рома Тараканчик, а в
это время наш Рыжий томился в «пожарке»?
Все принялись мне помогать. Руся ходил за водой, Петрушка мыл посудку, Серега, сняв спецовку
и оставшись в голубеньком с узорчиками рабочем
свитере, в кают-компании нарезал колбасу, хлеб и
сырки, Пионер затаился где-то впотьмах предбанника, потому что в мастерской курсировал Алексеич.
В этом помещении, пропитавшемся красками и
смолами, царило умиротворение, за стенами клуба,
в двадцати метрах от нас, бормотало море, день
уже спустил паруса, а в залив неба входила ночь.
Мы были отдельным от всех очажком особых интересов, от остального мира нас отделяли кирпичные
стены «Рапаны» и метафизическая невидимая оболочка объединяющего всех странного желания ?
проводить время в море во время шторма?
?Как влюбленный, грезить о пространстве,
В шуме волн услышать сладкий зов,
Уверенья Музы Дальних Странствий?
Н. Гумилев
102
Под руководством Тренера я смазывал «эдельваксом», используемым как разделительный слой,
гвоздики «двадцатки», которыми «сандвич» прикалывался к «таблетке». Нарезанная ткань уже висела
на спинке стула, вакуумный насос стоял наготове,
вытащенный все еще маскирующимся Пионером из
своего темного закоулка, а большой полиэтиленовый мешок, какие продают в хозяйственных магазинах для теплиц, был удобно свернут.
Все это напоминало встречу Нового года, последние приготовления к празднику: зеленая елка,
уставленный «яствами» стол; правда, для меня все
было, пожалуй, даже торжественней, чем празднование наступающего года.
Наконец, Тренер развел смолу, и мы в четыре
руки принялись наносить ее на палубу моей доски,
затем уложили и окончательно пропитали слой
стеклосетки. Потом взялись покрывать смолой приклеиваемую поверхность «сандвича», укладывая
его на ранее помеченные номерами места на доске.
Руся с Петрушкой прикалывали их гвоздиками, а
Пионер, возникнув из глубин предбанника, страдал
от того, что мы переводим так много смолы, утяжеляя тем самым доску!
В итоге благодаря общим усилиям процесс был
завершен; тщательно и быстро отмыв руки, мы с
Тренером накрыли пришпиленный «сандвич» ста103
рым полиэтиленом, а поверх него ветхими флагами
расцвечивания и, обмотав все это суровой ниткой,
запихнув в «вакуумный мешок», включили насос.
Секунд сорок все молча наблюдали за тем, как
воздух уходит и полиэтилен плотно облегает доску, по всей площади равномерно прижимая подогнанные с помощью подрезов пластины «сандвича».
Потом между Серегой и Пионером возник спор по
поводу силы давления и того, «завинтит» она мой
серф или нет. Спор Тренер решил очень просто,
взяв один из оставшихся гвоздиков и сделав им
пару проколов в мешке у кормы, в самом дальнем
месте от того, где удерживаемый автомобильным
жгутом в мешке, крепился вакуумный шланг.
Все согласились со столь простым решением
и, не сговариваясь, двинулись в кают-компанию,
где Петр крошечным кипятильником нагревал себе
воду для чая, поскольку водку пить отказывался,
утверждая, что он ? настоящий спортсмен и ходит
в зал качаться, то есть ворочает железки три раза в
неделю в душном помещении среди плохо вымытых
особ мужского пола.
Остальным Серега налил, они с Тренером восседали на стульях, остальные на чем попало: я, к примеру, разместился на сиденье от катера «Крым».
Когда на столе уже стояла наполненная «посудка», из мастерской к столу был приглашен Алексеич.
104
Все подняли стаканы за удачную поклеечку,
и Петрушка потянулся чокнуться со всеми чаем.
Выпили. Алексеич произнес:
? Уграхмм? понимаешь!
И ушел курить в уже совсем синюю ночь под
цветущее абрикосовое дерево.
? А чё это ты, Женечка, не пьешь? ? удивился благодушно настроенный Серега.
? Так это? а чё?.. Я качаюсь в зале? ? несколько смущенный вниманием к своей персоне,
ставшим всеобщим после Серегиного вопроса, ответил Петрушка.
? Аа, так ты ? п?н? ? вдруг протянул Серега.
? А чё, а чё?
? А ведь, Женёква, ты долбан! ? убежденно
произнес Тренер, проворно наливая всем еще по
полтиннику. ? Они ж все попукивают, когда железяки подымают.
? А на соревнованиях по пауэрлифтингу
с?т, ? воодушевился Серега, ? ты видел, какие у
них трусняки плотные? Это чтоб г?о не выпадало!
? Так я же с маленькими весами? ? начал
оправдываться Петр, но его уже никто не слушал,
все отправились смотреть на процесс вакуумировки, и только Пионер поинтересовался:
? Так и у тебя, Женёк, есть трусы обтягивающие?
105
? Нет, ? ответил Петрушка и нерешительно
покачал головой из стороны в сторону.
? И тебя Феофаныч из зала еще не погнал? ?
не унимался Серега.
? А чё это он меня должен выгонять? ? набычился Петр.
? Так ты ж ему без плотных трусов весь зал
за?л и зас?л!
В итоге в тот раз моя вакуумировка удалась на
славу. Плотно, без пузырей пластины жесткого пенопласта, как панцирь, покрыли нежную «таблетку», ничего не «завинтило» и не «забананило», несмотря на Пионерские прогнозы, а Руся с Петром,
уже после того как с видом искушенных дегустаторов Тренер с Серегой опробовали самогон, сбегали
в круглосуточный магазинчик за портвейном «Розовый коктебельский».
Пока они ходили туда, Петрушке в горячий чай
налили самогону, он этой диверсии вроде не заметил, а потом ему лили уже смело, он вообще перестал замечать что-либо. В итоге часа через два все
начали расходиться, мне предстояло остаться еще
на пару часов, чтобы потом выключить вакуумный
насос. Расходились долго, сначала Петр потерял
свои очки, и не было никакой надежды, что ночью
он без них сумеет найти свой дом, ведь даже при
106
дневном свете он ничего не видел, что же говорить
о ночной тьме. Во время процесса поиска очков,
их потом Тренер обнаружил сдвинутыми на лысеющий лоб хихикающего Сереги, в кают-компании
отключился Пионер, которого долго будили, ругая
«курвой»! Он никак не реагировал, и тогда Тренер
сказал ему:
? Заичка, пошли по домам, уже поздно.
И этот призыв каким-то чудом вернул Пионеру
часть утраченного им сознания. Все уже к этому
времени разошлись, и мне пришлось транспортировать не совсем вменяемого Петра до его дома, а
потом вернуться в «Рапану», чтобы закончить «поклеечку».
Довести Петра до дома оказалось непросто, он
валял дурака и все время норовил упасть; Алексеич, провожая нас взглядом из-под абрикоса, прогудел:
? Рыло ему об угол не попорть?
Я Петру рыло не попортил, но в конце нашего
путешествия он попортился сам.
Во дворе его дома всегда, даже спустя неделю после самого что ни на есть легкого дождичка,
стояла внушительная лужа. И в тот вечер она открылась перед нами, таинственная, черная, отражающая звезды.
107
Я не ожидал от Женечки никакого подвоха,
ведь когда мы добрались до его дома, он еле держался на ногах, правда, я надеялся, что сознание у
него на свежем воздухе чуть проясняется, но, увы,
ошибся.
Мы почти достигли подъезда, когда в поле его
зрения попала эта лужа, и то ли огни звезд отразились в стеклах его очков, то ли блеснули сами
глаза, я не понял, но он вырвался и с разбегу с
криком «Я ? бодибордист!» бросился в воду, проглиссировав метра два на животе! Потом перевернулся на спину и в немом экстазе от того, что
он ? бодибордист, стал созерцать ярко сияющую
на небе Большую Медведицу.
Короче говоря, когда я наконец выловил и вытащил его из лужи, он мне категорично заявил:
? Я спать.
И пошел по ступенькам на свой второй этаж,
хлюпая и оставляя в подъезде мокрые следы, в которых поблескивал мутный свет лампочки. Я дождался, когда он откроет дверь и зайдет в квартиру, и двинулся назад в «Рапану».
Желтым светились фонари, где-то в отдалении
пели лягушки, еще дальше на шоссе прокатил грузовик, и снова стало тихо. Я шел вдоль кипарисов,
и они словно защищали тишину вокруг меня темной теплой и душистой стеной.
108
Но меркнут звезды. Даль озарена.
Равнина вод на горизонте млеет,
И в ней луна столбом отражена.
Склонив лицо прозрачное, светлеет
И грустно в воду смотрится она?
И. Бунин
В «Рапане» Алексеич гладил рукой мою не распеленатую еще доску и одобрительно похмыкивал.
Я выключил насос, переоделся и спустился к морю.
Оно было спокойным, душа его была напитана
тишиной. Море коснулось моих пальцев, когда я,
опустившись на колени, встал на песок и оперся на
руки. Оно было огромным, бесконечным, во тьме
я не различал, где заканчивается вода и начинается
небо. Море было со мной, оно было моим, или, вернее, я принадлежал ему.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Н. Гумилев
Приглядываясь к волнам, я все глубже познавал повадки и прихоти, свойственные их упругим
телам.
109
Я начал их слышать, различая их язык на фоне
постоянного бормотания демонов, живущих во
мне, но только понимал все же не всегда. Полное
понимание было следующим шагом. Азбукой их
языка для меня стали физические причины формирования волны, с их помощью я осваивал непростой язык единорогов.
При этом мой технический арсенал пополнялся
только за счет собственного опыта; как называются те или иные элементы катания, я не знал,
а те несколько фотографий, которыми располагал, не давали полного представления о них. Вообще, потребность в ярлыках для обозначения элементов возникла, когда появилась необходимость
охарактеризовать сложность элемента, когда соревнования между людьми стали прочным звеном в
цепи развития серфинга, уведя его от психофизики
уже даже не в сторону атлетики, а в спорт. Когда практически была изжита идея о том, что на
волне нужно казаться не лучше кого-то, а быть
самим собой, не превосходить кого-то, а делать
лучше, чем можешь сам.
Правда, тогда я был далек от этих проблем,
не подозревая об их существовании, для меня даже
другие серферы были существами мифическими,
хотя к тому времени мои опыты заинтересовали
нескольких ребят из клуба виндсерфинга, и они
иногда присоединялись ко мне, но только чтобы
развлечься, когда им не хватало ветра для винд110
серфинга. Катаясь с ними, я пришел к выводу,
что не только сам серфинг можно воспринимать
по-разному, но и все связанное с ним. Я осознал,
что другой человек, относящийся к катанию на
волне так же как я, находящийся на таком же
техническом уровне, спот и «эмблему» дня, да и
волны, может воспринимать совсем по-другому,
что это зависит от его личных качеств, пола, национальности, темперамента и даже завтрака.
А значит, и я тоже, прочитав, скажем, какую-нибудь книгу и, находясь под впечатлением от нее,
придя на спот, могу ошибиться в толковании
«эмблемы» дня. Однако можно ли в данном случае
говорить об ошибке? Может, это просто будет
отклик на мое состояние, и катание пройдет уже
под этой «эмблемой»?
Катание не станет хуже, просто оно будет
другим. Правда, все равно необходимо учиться самоотречению, умению растворять себя в окружающем. И я снова потихоньку пел и исполнял свои
танцы, чтобы воспринимать «эмблему» катания
как можно чище, не затеняя ее лишним анализом.
Между прочим, постоянно употребляя понятие
«эмблема» в качестве собственного термина, я до
сих пор так и не объяснил значения, которое в него
вкладывал. «Эмблемой» дня я называл некое явление, физическое или метафизическое. К примеру,
ею могла стать легенда о моряке, выбравшемся
здесь на берег после кораблекрушения, то есть яв111
ление, рождающее наиболее сильное впечатление
от данного места. Но «эмблемой» катания могло
быть необычное облако, каменный утес или дождь.
А «эмблемой» волны становились мысли, которые
предшествовали моему скатыванию с нее. То есть
под «эмблемой» я понимаю то, что особым образом
окрашивает эмоции, получаемые мной на волне.
В одном и том же месте, в разную погоду «эмблемы» могли различаться, по-разному окрашивая
мои эмоции от катания. Я условно разделил их на
четыре цвета: перламутровый ? тишина внутри,
замкнутость; желтый ? мой полный голос, любование; серебряный ? полный голос окружающего
мира, бесконечность; зеленый ? тишина снаружи,
наблюдение. Каждому цвету соответствовали свои
песни, и они никогда не походили одна на другую.
Иногда после или до скатывания я видел перед
собой не просто воду с морщинами зыби, а пласты энергии под небосводом, где двигались те же
пласты, имевшие тот же цвет, что и водяные
(перламутровый или желтый, серебряный или зеленый), но только небесная энергия была другого
качества, которое я не берусь объяснить. У меня
нет слов описать это, а сравнения даже удачные,
все равно будут неверны. Я видел нос своей доски,
которая тоже была сгустком энергии, была того
же цвета, что и все вокруг, но как противоположный магнитный полюс, она словно текла в сторону, обратную общему течению энергий.
112
В небе не найдя опоры
Среди туч,
Где все ? просторы,
Одинок, мерцает луч.
Ошкурив «сандвич», я оклеил его двумя слоями стеклосетки, прошпаклевал, потом «вышкурил»
днище и палубу. Теперь пришло время покраски.
Насобирав по ночам в течение нескольких недель множество бутылок (днем мне было неловко
этим заниматься), в один прекрасный день мы с
Русей сдали их в приемный пункт стеклопосуды.
Помню: пивная зеленая шла по 9 копеек, а винная
без закрутки ? по 18, ну а коричневая пивная ?
по 14. В итоге этой операции у меня оказалась
сумма, которой хватило на приобретение краски
«ПФ-115» объемом в один литр.
Причем немного денег еще осталось, и Руся на
них купил сладкой воды ужасающе вишневого цвета, со стойким свойством окрашивания нёба, языка
и даже зубов в благородный пурпурный колер.
Наносилась краска в «Рапане» на все изделия
с помощью пульверизатора, функцию которого исполнял обычный пылесос, поставленный в режим
выдувания, а не втягивания.
Краска разводилась бензином, и только с ростом
благосостояния членов клуба вместо него стали использовать «Растворитель-647».
113
Доску я покрасил в белый цвет с помощью домашнего пылесоса «Ракета», он, кстати, жив до сих
пор, покрытый белыми подтеками ? следами моих
дизайнерских изысканий. Мама и по сей день использует его по прямому назначению.
Красил я все в два слоя, первый наносил как
«грунт», давал ему подсохнуть, а потом надувал
и второй слой. Затем, когда доска высохла окончательно, я нанес по центру вдоль оси на доску
красную широкую линию, написал слово «ОЛО», а
на носу набил через трафарет стилизованное изображение акулы.
Итак, мой снаряд был готов, оставалось только
решить вопрос с «нескользячкой». Из чего будет
состоять слой, препятствующий скольжению на доске во время катания?
Мы все тогда подозревали, что заокеанские серферы используют какую-то особую «мазюку» для
того, чтобы ноги не соскальзывали с палубы доски,
но в наших условиях мы вряд ли могли ее сделать
сами. А потому я нанес на свою доску особый нескользящий слой, как на виндсерфинге, но более
нежный, иначе рисковал стереть себе живот до
самого желудка. Делалось это уже не так, как в
старые времена ? солью и смолой, а смолой с растворителем и разведенным в ней аэросилом.
С помощью пульверизатора, то есть все того же
многострадального пылесоса, эта смесь выдувалась
114
на палубу доски и после полимеризации смолы
оставляла на ней мелкие, как крупинки песочных
часов, комочки, которые, прилипнув к поверхности,
и образовывали «нескользяк». Все это сохло долго,
выветривался растворитель в среднем дня за три.
Это время у меня ушло на изготовление плавников. Первые созданные мной плавники не отличались изяществом и были сработаны из фанеры и
оклеены стеклотканью; над их формой я думал недолго: очертил циркулем круг, внешняя часть которого и стала передней кромкой плавника, а заднюю
нарисовал вообще по наитию.
Плавников было два, располагались они на доске по бортам, параллельно друг другу, ведь никто
тогда не знал, что они должны стоять в развал и
быть направлены не вдоль бортов, а слегка к носу.
Об этом стало известно, лишь когда в «Рапане»,
спустя два года после того, как я вклеил в доску
первые плавники, появился Илья Винокуров.
Летом почти всем членам нашего клуба Серега
Яценко давал возможность подзаработать вахтовым
способом у него на прокате швертботов типа «Луч»
и парусных досок в курортном поселке Новый Свет.
Там впервые в жизни Петрушке местные пацаны
набили фонарь под глазом. Я же вдоволь находился
на маленькой юркой яхте по самым, пожалуй, живописным бухтам черноморского побережья, а Тренер,
отличающийся потрясающей коммуникабельностью,
115
познакомился с девятнадцатилетним пареньком из
Москвы, страстным поклонником только появившегося на территории бывшего нашего огромного государства спорта под названием «кайтсерфинг».
Этим парнем и был Илья Винокуров, у него
имелся кайт с жесткой передней кромкой, сделанной из карбона. И он, потренировавшись уже не в
Новом Свете, а у нас в Приморском, на следующий
год приехал к нам еще раз, но уже с более совершенным надувным кайтом и доской для серфинга,
адаптированной к новой спортивной дисциплине.
Точнее говоря, адаптирована была только палуба, там располагались петли для ног и эластичный
коврик под ними. А днище оставалось совершенно
серфовым. С этого «прибора» я и «слизал» разметку правильного расположения плавников, а Тренер
снял с них матрицу и сделал «закладную» плавниковых колодцев. Теперь можно было создавать
«настоящие» плавники и крепить их в настоящие
колодцы.
Если позволительно применить в качестве термина определение «предмет силы», то я с полной
уверенностью таковым готов назвать доску для
серфинга. И хотя в наше время практически все
их штампуют на заводах и фабриках, тем не менее каждая имеет свой особый характер.
116
Пример сочетания воинской, хозяйственной,
атлетической или культовой принадлежности,
как в случае с «оло» (так назывался снаряд для
преодоления волн), ? далеко не единственный.
К той же категории можно отнести не только
меч Короля леса из святилища Дианы в Лации
или Эскалибур из кельтских легенд, но и плуг, используемый исключительно при обряде опахивания
поселения в охранных целях некоторыми славянскими племенами.
Украшательство подобных предметов имеет
определенную традицию; как правило, на них наносились стилизованные изображения, характерные для той или иной культуры, символизирующие
назначение данной вещи. При их изготовлении нередко использовались материалы, также имеющие
характерную сакральную символику. Поэтому
круг, изображавший солнечный диск, изготавливался из золота, а в элементах украшения ножен
и рукояти священного меча могла быть использована змеиная кожа как символ мудрости, нескорых, но окончательных решений.
Разумеется, «оло» не могла избежать подобного ритуала. Известно, что эти доски изготавливались строго определенными людьми, из дерева «вили-вили», с соблюдением многочисленных обрядов.
В орнаменте, наносимом на «оло», иной раз и
с помощью резца, очень заметна эта тенденция.
Считается, что нанесенные изображения являлись
117
символами божественного происхождения обладателя доски, но также могли иллюстрировать все
яркие события, происходившие в его жизни. Возможно, рисунок на доске мог соответствовать некоторым элементам татуировки, которая имела
огромное значение в культуре Полинезии.
Профессор Анна Манн-Боргезе в своей книге
«Драма океана», кратко излагая историю серфинга, пишет об упоминании капитаном Куком досок
«оло». Их воссоздание, согласно многочисленным
графическим изображениям, описаниям путешественников и найденным артефактам, дала следующий результат: длина от четырех до шести
метров, вес порядка шестидесяти килограмм. По
свидетельству Кука, для того чтобы отнести
доску к воде, требовались объединенные усилия
нескольких человек. Доска имела округлый, как у
современного лонгборда, нос, и очень часто сходила к корме на нет, напоминая по форме сильно вытянутую каплю. У доски имелся слегка выраженный днищевой прогиб, начинавшийся практически
от носа, от перехода с самой широкой части доски
к ее сужению.
Здесь обязательно нужно упомянуть также
о «паипо», прообразах современного бодиборда.
А также не лишним будет рассказать о том, что
плавник, укрепляемый с днищевой части доски
в корме для стабилизации курса, появился всего
лишь в тридцатых годах двадцатого века. Рань118
ше, для того чтобы повернуть, атлету приходилось засовывать в воду руку или ногу, а иногда и
весло ? таиаха. Доски также претерпели определенные изменения, стали короче, а благодаря
новейшим материалам ? и легче, эволюция форм
сделала их гораздо маневреннее, чем «оло». Однако
цель была прежней ? вынести человека на гребне
волны в океан чистейших энергий.
Свои первые доски я изготавливал сам, используя опыт ребят из клуба виндсерфинга. Совершенством форм эти снаряды не обладали, зато имели
одно преимущество: я их создавал своими руками
и не ради денег, а это наполняло их определенной
позитивной энергетикой. Я тщательно относился
к выбору рисунка и цвета моей доски. И сейчас,
когда у меня есть возможность кататься на более совершенных фабричных досках, весь текущий
ремонт я выполняю сам, чтобы таким образом
оказаться сопричастным если не к изготовлению
доски, то к тем процессам, которые возвращают
ей рабочее состояние.
Итак, я торил себе пенную дорогу среди волн
сам, открывая все новые и новые возможности,
частенько со мной катались Пионер, построивший
вслед за мной серфовую доску, тоже лонгборд, и
еще Рома Романов.
Но они оба, владея еще и виндсерфинговыми снарядами, составляли мне компанию на волне, когда
119
им не хватало ветра для «каталки». Так что в основном все время в море я проводил в одиночестве.
Ах, оттого-то арфеет ветер,
Далеет берег, поет залив!..
Ах, оттого-то и жить на свете
Я страшно жажду, глаза раскрыв!..
И. Северянин
Спускать доски на воду в «Рапане» было принято в полном соответствии с мировым ритуалом
крещения судов ? шампанским, с той только разницей, что мы не разбивали бутылку о борт, а, откупорив ее и хорошенько встряхнув, обливали палубу
и окружающих шипящей струей. И еще прикладывались к горлышку, делая по глоточку.
Для торжественной церемонии спуска моей доски я скопил сумму, достаточную для приобретения
бутылки шампанского «Новый свет» ? брют, бутылки водки «Водограй», паштета, сырка, пучка зелени, банки с кильками и хлебом, для того чтобы
ощущение праздника у коллектива не ограничилось
глотком шампанского на золотом, крупном, как кукурузные зерна, песке нашего пляжа. Кстати, с
этим маленьким пляжем перед «Рапаной» у черноморского серфинга связано очень много: именно на
его песок, закрученный волнистым ветром извиви120
стыми гребнями, ложились первые, еще горячие от
прикосновений создающих их рук, доски. На него
пенные ладони волн выносили переполненных пространством серферов, и он властно затягивал ноги
стоящего наполовину в море человека, потому что
море, пенное и бурлящее, увлекало его обратно в
свои воды, но при этом он уже наполовину был на
берегу, так как воздух и мысли уже отягощали его
голову и плечи.
С этого пляжа, шириной в пять метров и протяженностью метров в пятнадцать, я шагнул в волны
всех океанов, побывать в водах которых мне было
суждено судьбой, и, вероятно, именно на этот пляж
я выйду, когда закончатся волны, посылаемые мне
просторами. Я всегда привожу немножко песка с
берегов других морей и океанов, а потом тайком,
будучи один, высыпаю их на этот пляж, так что в
мириадах его песчинок есть перемолотые прибоем
кораллы Индийского океана, песок Красного моря
и знойные белоснежные крошки горячих песков
Карибов.
Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством
и временем полный.
О. Мандельштам
121
Однако до океанов и других пляжей было еще
очень далеко и во времени, и в пространстве.
А пока передо мной бежали ярчайше синие дни,
ревущие и седые от ветров, мощных, как всклокоченные старые быки, и море то зеленое, то синее,
то желтое из-за глинистых берегов, которые волны
так страстно облизывали.
Лета мне явно не хватало, его стеклянные знойные дни редко катились над морем вместе с волнами. Только косматые августы перед самым своим
уходом, в преддверии осени, выпускали откуда-то
свирепые юго-восточные, южные или юго-западные
ветры. Раньше греки, жившие на нашем побережье,
называли их «сирокко», постепенно превратившееся
для славянского удобства в «широкий».
А широкими эти ветра были и на самом деле.
И тогда приходили первые волны, море зеленело,
наполнялось силой, как непроглядным малахитом,
и по нему, от мыса святого Ильи, будто складки по
полотнищу, шли валы. Потом их настигал ветер,
иной раз такой силы и непокорности, что срывал
крупные, как кукурузные зерна, старые кряжистые
и цепкие маслины, а у тополей ломал серебряные
хлесткие ветки.
Такой ветер хозяйничал обычно два-три дня и
все время вспахивал море, выворачивая его пластами, с которых я и скатывался до бесконечности,
122
и днем и ночью. Потом ветер уходил, море волновалось еще денек, и все; оно застывало или просто
рябилось оттяжными ветрами, словно шкура поглаженного против шерсти исполинского пса. Залив
пустел и холодел, становился чище.
Одновременно с тем, как осень делала листья
дикого винограда красными, воды залива окрашивались в такой высочайший синий цвет, каким он
иногда бывает в самой вышине неба, на границе
воздуха и космического омута.
Сентябрь иногда взбрыкивал сырым южным
ветром, но это случалось редко, чаще он гулял северо-восточными, на которых с парусами носились
наши хлопчики, как называл их Тренер. А вот в
самом конце сентября я и Пионер с Ромкой Тараканчиком, как сеттеры на охоте, начинали делать
стойку, ведь каждый северо-восток мог за ночь перейти в чистый восток, а это означало волны, и не
просто огромный ветровой «чоп», а накат, мощный
и гигантский, как немецкий танк времен Первой
мировой!
Случился такой день в самом начале дичающего, как конь без узды, октября; за одну ночь
северо-восток зашел на восток и раздул до невероятия, вздымая валы вровень с трехметровым пирсом.
Вода залива стала желто-зеленой, по всему небу
протянулась облачная полоса циклона, словно гигантская чайка потеряла там перо и оно концами
123
своими легло поперек чаши окоема, краями которой служили горизонты.
Именно в этот день непоколебимая воля тещи
Тренера отправила его на дачу раскидать по грядкам навоз, превший под воротцами их участка уже
с месяц. Тренеру пришлось сдаться. И, подкупая
льстивым предложением поснимать нас с Пионером
на видео в процессе нашего катания на серфах, он
склонил меня и доверчивого Пионинку к оказанию
ему помощи на дачном участке.
С утра мы, стараясь не обращать внимание на
великолепие ветров и волн, ковырялись в «Рапане»,
переодеваясь в робы и запихивая в разукрашенную
разными наклейками «Таврию» Тренера совковые
лопаты и ведра, и тут вдруг увидели крадущегося
к нам от куста к кусту Машошина. Того самого, с
которым мы давным-давно, еще перед армией, катались на собранном из двух половинок «мустанга»
спортивном «снаряде».
К этому времени Машошин уже давал концерты
не только в Приморском, но и в Симферополе, и
даже в Севастополе в рок-клубе «Бункер» его группа «Абордаж» была хорошо известна. Он, кстати,
потом под моим руководством построил себе доску
для серфинга.
Оказывается, в то утро волны не давали и ему
покоя, и он, уже бывший неоднократно свидетелем
моего или пионерского катания, решил сегодня
124
прокатиться с нами, для чего не вышел на работу в
столярную мастерскую в Феодосии. И, ударившись
в нахальный необъясняемый прогул, теперь прятался, пробираясь к нам от автобусной остановки
кустами, скрываясь от очей своих родных, которые
на рынке держали лоток с вермишелью.
Когда он наконец добрался до нас и расслабился,
юркнув в спасительные ворота «Рапаны», напряжение, покинувшее было его, вернулось к нему снова, а на его физиономии появилась страдальческая
мина, как только смысл наших действий, явно не
связанный с подготовкой к выходу в море, дошел
до его сознания.
? Оээ? вы чё? Куда?! ? страдальчески протянул он, с недоумением взирая на нас.
? Г?о кидать, ? с безжалостной лаконичностью ответил Тренер, не глядя на него.
Уголки рта на машошинском лице поползли
вниз:
? Так, а чё, вы «Рапану» закрываете?
? Ага, ? бросил Пионер в свойственной ему
иногда бесцветной манере.
? Так ведь волны? ? растеряно попытался
обратить наше внимание на происходящее в море
Машошин.
? Ща не модно по волнам, ща в Париже все
навоз кидают, ? проговорил Тренер, вытесняя Машошина из «Рапаны» и закрывая ворота.
125
? Садись в машину, чё ты жмешься, поехали!
Та давай быстрей, чё ты, я прям не знаю, как козявка!
Поддавшись такому энергичному напору, Машошин залез ко мне на заднее сидение «Таврии»,
а впереди расположились Тренер и Пионер. Тренер
потер ладони, включил музычку, заиграл хардец, и
мы тронулись на «огороды».
Машошин, смущенный таким вариантом развития событий, в котором ему предстояло вместо
катания по редким и чудесным волнам раскидывать
по черствеющим грядкам навоз, услышав хард-рок,
машинально успокоился, потому что его сердце забилось в такт знакомым ритмам.
На спотах с моими досками очень часто происходили интересные вещи. У меня к тому времени
было несколько «снарядов», что диктовалось необходимостью. Учитывая несовершенство технологии их изготовления, а также и материала,
из которого они сооружались, жили они, к моему
великому сожалению, недолго. Да к тому же и я
рос в техническом отношении и соответственно
переходил от длинных лонгбордов к остроносым
коротким моделям, более маневренным и юрким.
Иногда мне после длительного катания казалось, что я чувствую сопротивление, которое мне
оказывает доска. Будто она не хочет кататься.
126
Соскальзывать с волны ей становится все утомительней, и она с каждым разом делает это все с
большей неохотой, да и во время прохода сопротивляется моим попыткам повернуть. Правда,
помимо сопротивления со стороны доски, иногда
я ощущал и нежелание самой воды держать меня
в своих объятиях. Причем и море, и мой «снаряд»
одновременно начинали показывать, что мне пора
на берег, словно между ними существовала некая
договоренность, лимитирующая количество взятых мной волн в тот или иной день.
Я уже упоминал о том, что берег в моем родном поселке изобиловал камнями, волноре??ами и
железобетонными укреплениями, но в течение семилетнего катания в этих местах я ни разу не
повредил доску на воде. Я мог уронить ее на берегу, нечаянно стукнуть о стенку, вынося из клуба
виндсерфинга, где она изготовлялась и хранилась.
Доска могла наказать меня ремонтом, если я в
летний ненароком налетевший шторм собирался
кататься не ради самого катания, а для того,
чтобы произвести впечатление на многочисленных отдыхающих.
Но на воде доска ни разу ни обо что не ударилась, вода словно хранила ее. Однажды летним вечером, катаясь на небольшом накате, я перестал
концентрироваться на самом процессе, думая о
чем-то совершенно постороннем, и море и доска
это почувствовали. Они несколько раз совмест127
ными усилиями сбрасывали меня с волны или не
давали ее взять. Однако я тогда, несмотря ни на
что, не улавливал их недовольства и продолжал
свои попытки. И тут произошло нечто совсем не
укладывавшееся в мое представление о существующем порядке вещей в физическом мире. Пришла
волна, не просто та зыбь, которая качала меня
в тот день, а настоящий сет, состоящий из двух
волн, редких даже в хорошие для меня дни у этих
берегов. Я, разумеется, заметил его появление и
приготовился взять первую волну, разогнал себя,
доска не сопротивлялась; еще мгновение, и я начал бы свой полет между водой и небом ? лучший
в тот день, но волна будто сбросила меня со своей
спины, а лиш, которым доска была прикреплена к
моей ноге, отстегнулся, и следующая волна, шедшая следом за первой, накрыла меня, подхватила
доску и повлекла ее на выступающий над водою на
добрый метр бетонный волнорез!
Вынырнув, я видел, как она, вращаясь, показываясь то днищем, то палубой, в увлекающем ее
потоке пены несется прямо на волнорез, точнее,
на его угол! Я стиснул зубы в ожидании удара, потому что представлял, к каким повреждениям он
может привести!
Но удара не последовало, вторая в сете волна просто подняла мою доску и, схлынув, положила на волнорез сверху. Когда я доплыл до него,
ни на палубе, ни на бортах, ни на днище не было
128
ни одной, даже мелкой, царапины. А море, словно
успокоившись, снова заиграло небольшой зыбью.
Надо ли говорить, что я быстро выбрался на
берег и долго просил у своей доски прощения, аккуратно укладывая ее на стеллаж. А на следующее утро, встав пораньше, отправился на берег,
свободный от отдыхающих, полный только чаек
и покоя, и пел там морю.
Древний ветер морской,
Твой набег
В этот час ночной
Не для тех, кто нашел покой.
В этот миг
Древний ветер морской
Не для них?
Р. М. Рильке
(Пер. с нем. Т. Сильман)
Мы проехали пять километров, отделяющих
Приморский от «огородов», довольно быстро, безжалостно подкалывая Машошина, который сидел
и думал о том, что лучше было поехать в свою
«столярку» и строгать там доски, чем растаскивать
лежалые коровьи испражнения и представлять далекое море, расчерченное пенным ходом волн.
Когда мы добрались до цели, Тренер первым
делом завел «музычку», а потом повытаскивал из
129
багажника лопаты и ведра. Машошину он выдал
какой-то драный ватник вместо его щегольской
кожаной «косухи» и сам накидал для него первую
пару ведер навоза.
В итоге, под синхронное исполнение Ричи Блекмара и Лорда, мы за полтора часа, как усердные
куры, разгребли весь навоз и ровно в десять утра
опять были у «Рапаны».
День выдался солнечный, яркий, ветер немного отошел от берега. В море он бушевал, видимо,
страшно, но к берегу не прижимался, а бродил
вдоль него, как хищник вокруг костра, и только
иногда, словно свирепые взгляды, бросал жестокие
порывы, от которых трещал английский флаг, установленный зачем-то Тренером у «Рапаны».
Каково же было мое удивление, когда и Тренер,
относившийся вообще-то к моим серфовым опытам
с некоторым сарказмом, однако доску для серфинга себе сделавший вслед за мной, вероятно, для
поддержания авторитета, тоже стал облекать свое
тело в гидрокостюм. У них с Пионером, кстати,
были настоящие, фирменные гидрики, купленные
в Москве, за деньги, всем нам казавшиеся баснословными.
Обрадованный Машошин напялил чьи-то шорты, киснущие с лета в кают-компании, я же, одетый в собственные шорты и пионерский обтекатель
130
участника казантипской гонки, со своей доской под
мышкой, уже изнывал от ожидания на воздухе.
Наконец они появились: Пионер и Тренер со
своими досками, Машошин ? с пионерским «wave»,
и мы спустились к морю.
Вода была теплой, восточный ветер принес ее,
нагретую, из Батуми и горячего Трапезунда к нашим остывающим берегам и продолжал гнать и
гнать волнами.
Огибая мол заводской марины, разбиваясь иногда об него и вылетая от этого метров на двадцать
пеной и брызгами, волны неслись к нашим ногам,
в них нам предстояло погрузиться и в них раствориться?
Мы прошли прибой относительно спокойно, и я
взял первую волну. Посматривая через плечо, я в который раз старался почувствовать, моя эта волна
или я ее? не познаю. И вот через мгновенье, тянувшееся почему-то очень долго, когда движение
воды и мои действия сделались необычайно замедленными, на меня снова нахлынуло то, что принято
называть «реальным временем»! Я скользнул вниз с
зеленой, местами от солнечных лучей ставшей светлой волны, а из-под доски, из-под меня вылетали,
нет, не брызги ? это были жидкие крошки света!
Особой ловкостью в маневрах я не отличался,
да и доска моя отнюдь не была верхом гидродина131
мического совершенства. Но худо-бедно от обрушающегося гребня я уплывать уже умел. И скользил
по воде, то приседая, то вытягиваясь в струну, расставив ноги и иногда чертя ладонью чешуйчатую
от бликов стенку волны, которая, в конце концов,
вздыбившись всем своим могучим туловищем, сбила меня с доски, покрутила и оставила. Я подтянул
доску к себе за импровизированный лиш, сделанный из бельевой веревки, вшитой с одной стороны
в петлю из нейлоновой узкой стропы для крепления к рыму, а с другой ? пришитой к более широкой стропе, оснащенной самодельными металлическими застежками на манер собачьего ошейника,
чтобы крепить к ноге; при этом сама веревка перед
вшиванием ее в стропы протягивалась в полую
скакалку ярчайшего цвета, отчего лиш приобретал
щегольской, «фирменный» вид.
Забравшись наконец на доску, я снова погреб
к точке старта, где Пионер уже разгонял свое начинавшее принимать округлые формы тело и доску
частыми быстрыми гребками, взбираясь на очередную волну.
? Чё ты там как пингвин колупаешься?! ?
услыхал я сквозь звон брызг, гул и шипение пены
тренерское подбадривание, адресованное Пионеру.
? Пингвин, пингвин!!! ? донеслось до меня машошинское бессмысленное ликующее восклицание,
132
когда он вслед за Пионером заскользил по великолепной впадине вниз, сидя на корточках и вытянув
перед собой руки.
На точке старта, поглядывая через плечо, сидел
на доске в одиночестве Тренер, я добрался до него
и примостился неподалеку, потом Машошин с Пионером тоже подгребли и уселись рядом.
Логичным представляется вопрос, почему у
огромного количества спортсменов-профессионалов
получается вполне успешно кататься на глазах
у многочисленных зрителей? Все зависит от разницы в мотивации.
Участник соревнований, во время заезда ориентированный на то, чтобы нравиться публике, будет гораздо менее динамичен во время подготовительных заездов. Я, имея совсем иную мотивацию
в серфинге, при попытках кататься на публику
оказывался неуклюжим. Но не только это в подобные моменты оказывало на меня влияние. Импульсы энергии, с которыми я находился с самого
начала моего пути по гребню волны в особом контакте, отторгали меня, если я не был в гармонии
с ними, не чувствовал в унисон с их движением.
Со временем в клубе виндсерфинга стали появляться специальные журналы, в которых несколько страниц уделялось и просто серфингу. Я подолгу разглядывал там фотографии. Мир, изобра133
женный на них, формировал мои представления о
тех, кто всерьез занимался серфингом. Тогда мне
казалось, что на Черном море серфинг ? не очень
серьезное занятие.
И вот прошло некоторое время, я пел свои
песне-танцы, катался, когда появлялась возможность, но на фотографиях в новых журналах в лицах серферов так и не обнаружил сопричастности
к тому, чем занимался сам. Эти люди с досками
в руках стали в моем представлении о серфинге
людьми, просто катающимися на волнах, а не занимающимися искусством, творчеством. И мне
перестало хотеться быть на них похожим.
Хотя это, безусловно, был интересный и особый мир. И много позже, когда я получил возможность наблюдать их воочию, я в этом убедился. Но
никто из них не сумел толково ответить на мой
вопрос о том, для чего они все это делают, зачем
лезут в пасть гигантским водяным валам. Вернее,
иногда я слушал пространные объяснения о том,
что это, мол, красиво, иногда слышал в ответ
просто словечко «клево», но все ответы так или
иначе сводились к тому, что, собственно, им самим не совсем ясно, зачем они этим занимаются.
Почему тратят деньги на поездки по экзотическим островам, чтобы там жить чуть ли не под
пальмовым навесом, но рядом со спотом. Словом,
они напоминают известную мартышку с очками,
которые красиво блестят, но для нее не совсем
134
понятно, какие функции выполняют. Однако следует признать, что и такой неосознанный серфинг тоже работает на энергетическом уровне,
поскольку эмоции, вырабатывающиеся у немотивированного человека, равны тем, которые вырабатываются у мотивированного. Но существует
одно «но» ? немотивированный катается для себя,
даже если он катается на публику, он все равно
делает это для повышения самомнения. А мотивированный катается с сознанием того, что его
положительный эмоциональный фон, соединившись
с НООСФЕРОЙ, внесет свой вклад в сокровищницу человеческой мысли, если угодно, и при этом
«публика» как таковая ему не нужна. Ведь именно
та капелька его положительных эмоций, которая
вольется в великий океан энергии, может стать
ключевой для того, кто настроен на ее восприятие как информационного поля. И тогда на свет
может появиться новый шедевр ? стихотворение,
химическое соединение, музыкальное произведение,
особый механизм или живописное полотно! Занимающийся серфингом как искусством должен сознавать, какая ответственность лежит на нем,
когда он вступает в Храм моря. Он равен богам,
он открыт полностью не только для восприятия,
но и для отдачи. А качество отдаваемого им, его
полюс, зависит от его мотивации и умения, отринув шлейф «земного», заставить смолкнуть шепчущих демонов страха.
135
Только мы успели перевести дух, как подошла
очередная серия волн, Тренер развернулся, лег на
доску и принялся грести; за ним следом, кроме замешкавшегося на «wave» Машошина, этот маневр
проделали остальные.
Взяли волну мы одновременно и встали тоже
почти синхронно. Тренер поднялся, используя
какую-то немыслимую и, видимо, одному ему известную технику, сразу на две ноги, причем поставил ступни вместе, развернув носки по направлению к носу доски, а руки опустил вдоль тела.
? Поворачивай! ? заорал ему я, потому что до
столкновения у нас с ним было всего мгновенье!
И тогда Тренер, ни на йоту не меняя своего положения, оставаясь верным своей «столбняковой»
технике, даже не поднимая рук, наклонив тело в
сторону, повернул и поехал дальше вдоль гребня.
Я даже упал от неожиданности, чем повлек падение Пионера, потому что он ехал как раз следом за мной и при этом молчал, как партизан, не
желающий выдавать своего присутствия. А Тренер,
добравшись до конца волны и упав там на доску,
погреб к нам, вопя в экстазе:
? Я повернул! Я повернул!
Еще с минуту он повторял бессмысленное
«я повернул», после чего вуаль эйфории сошла с
его глаз как дождинки со стекла, и он, уже осмыс136
ленно, с чувством превосходства поглядывая на
нас с Пионером и барахтающегося Машошина, запутавшегося в своем лише, которым ему служил
обычный отрезок шкота, привязанный за заднюю
петлю «wave», произнес:
? Ааа!!! Всех задушим! Мля!..
Так он посидел еще немного, взял первую попавшуюся волну и с ней выбрался на берег.
Поскольку мы все периодически возвращались
на пляж, чтобы немного погреться или перевести
дух, то, увлеченные катанием, не обратили на это
никакого внимания, как, собственно говоря, и в начале катания не напомнили Тренеру, что он не кататься с нами должен, а согласно договоренности
снимать нас на видеокамеру. Однако сам он, надо
отдать ему должное, этого не забыл и спустя пять
минут, переодевшись, появился на берегу с камерой в руках и расположился под тамарисковыми
кустами.
Наше катание, таким вот образом запечатленное на пленку и потом смонтированное Тренером
в коротенький ролик с музычкой, осталось, так
сказать, в веках под названием «Гребни на волне».
В этот замечательный клип попали все: Рома Романов, Петрушка, закончивший школу, поступивший
в николаевский кораблестроительный университет и приезжавший домой каждый месяц с целью
137
поторчать в клубе и навестить родителей, Машошин, мы с Пио и даже Инна, которая иногда приходила на нас посмотреть.
В наши дни человечество, благодаря средствам
массовой информации, может напитываться таким количеством эмоций с помощью, к примеру,
кинематографа, что в прошлом никому и не снилось. Но, к сожалению, эти эмоции не всегда положительно заряжены, однако речь не об этом.
А о том, что эмоциональное поле настолько велико в наше время, что процесс между желанием и
претворением желаемого в действительное стал
гораздо короче.
Если чего-то действительно сильно захотеть и
начать это желание реализовывать верными, соответствующими, адекватными способами на физическом уровне, то воплощение осуществляется
намного раньше, чем сто ? сто пятьдесят лет
назад. Дело в том, что информационное поле ?
НООСФЕРА ? имеет уже множество сходных
эмоциональных матриц, и ваше желание, к тому
же подкрепленное действиями, подпадает под многие из них, пусть даже с незначительными различиями, но подходит им и подкрепляется ими, что
ускоряет материальное воплощение.
В момент осознания мной, на пороге какого
откровения я оказался, мне вдруг стало очевид138
но, как многого мне не хватает на физическом,
моральном, интеллектуальном уровнях. Это были
те прорехи образования, через которые обретаемый мной опыт мог просочиться, как сквозь дыры
в ведре. Мне нужно было их ликвидировать. Однако для этого необходимо было задействовать
какую-то систему, но какая из тех, что были известны мне, соответствовала моим запросам?
Начал я с элементарной физической подготовки, которую по счастливой случайности и до этого имел изрядную. Но все мои мышцы, развитые
и рабочие, на самом деле имели иную моторику,
которую нужно было преодолевать. Я был излишне резок в движениях, сказывалась борцовская
практика, и хотя я занимался более мягким дзюдо, а не вольной борьбой, все равно был слишком
жестковат. Я начал грести на доске в штилевую
погоду, которая бывала чаще, чем штормовая.
Поначалу отгребал понемногу, потом, постепенно
наращивая темп, выгребал вдоль берега три километра, выходил на песок и отдыхал, напевая про
себя песню, которая ассоциировалась с покоем, а
затем греб обратно. Это было необходимо, чтобы не просто натренировать мышцы, работая в
определенном режиме, но и для тренировки сердца, выработки ритма, дыхания и рефлекторного
умения отдыхать, перемежая интенсивные гребки
с более слабыми. Но не только физическая энергия
участвовала в этом процессе. Море, небо, весь мир,
139
окружавший меня, служил аккумулятором, содержавшим огромное количество энергии, имевшей
иное качество, чем во время шторма.
Подобные энергии не бывают ни пассивными,
ни активными. Эти определения в данном случае абсолютно некорректны, энергии также не
бывают положительными или отрицательными.
В иудейском монотеизме, в его чистом виде, не
существовало отрицательного начала, противостоящего позитивному ? добру. Евреи утверждали, что Бог не злой и не добрый, он Бог ? он
может себе это позволить. И, соответственно,
человек, пропуская через призму своего понимания
те или иные проявления этих энергий, воспринимает их как нечто позитивное или негативное.
Катались мы тогда много, ребята выходили на
досках и с парусами, и без оных. Ветер, то отходя,
то подтягиваясь, дул сорок дней; такого не помнил
даже Алексеич, который неизменно стоял на углу
парапета и смотрел на наши заплывы, а всякому
подходившему знакомцу пыхал из глубин бороды
цигаркой и одобрительно гудел:
? Ах ты, посмотри скотины!.. Это ж авантюристы!..
А потом на радостях шел в магазин по прозвищу «Угловой», где располагалась еще и рюмочная,
постоянно встречая там дядьку Леньку Шведко, об140
ладателя аккуратной шкиперской бородки и вороха парусных воспоминаний молодости, и выпивал
с ним. И оба под тусклыми засиженными мухами
лампами, у красного пластикового стола, грезили
прошедшими ветрами, курсами, галсами, парусами
и яркими зелено-желтыми солеными годами своей
юности.
С каждым выходом на воду я все больше и больше понимал ее, понимал то, что творится в ней с
моим телом и сознанием. Стоило мне заинтересоваться каким-то вопросом, связанным с серфингом,
как сразу появлялась и литература, освещающая
его, мне ее дарили, книги внезапно попадали в
поле моего зрения в библиотеке, вдруг обнаруживались дома среди, казалось бы, уже прочитанных
изданий.
Те сорок дней катания, казавшегося тогда бесконечным, все же закончились. Похолодало небо,
за ним остыло и успокоилось море. Дни пошли за
днями, поздняя осень словно разметала вместе со
своими листьями и интерес всех к «Рапане», только
неизменный Алексеич царил в сырой мастерской, и
дым его сигаретки сворачивался, как рулоны старых
морских хартий. Чаще всех в клубе бывал Тренер,
заглядывали Пионер и Серега Яценко. Беспрерывно
шли дожди. Днем длинные капли пробивали ледяные щетинистые лужи, а ночью размывали оконное
141
стекло, за которым синим пятном висел фонарь и
метались злые ветки шелковиц, пытаясь, как пальцы старухи монету, ухватить его свет. Море было
подвижным и тревожным, как будто какие-то гусеницы ходили под его кожей-водой непостижимыми
валами. Таким мне представлялось море, оно жило
и двигалось как будто только где-то в пучине, а снаружи волновалось лишь отраженьем этой тайной,
странной и непонятной жизни.
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;
В роковом его просторе
Много бед погребено.
Н. Языков
Так продолжалось пару недель, пока северо-западный ветер не заморозил гремучую грязь, не
сдул с тротуаров лужи, и тогда наступили ясные
и резкие дни, холод застревал в горле, словно глоток жидкости, ветер бился в щеки, его было много, полным-полно: полное небо и переполненное
море!..
Мне было необходимо научиться воспринимать
иное качество энергии. Поначалу я просто усиленно занимался греблей, чтобы тренировать гребок,
142
но с каждым днем цель усложнялась, приобретая
некую определенность. Теперь я понял, что и качество вырабатываемых мной эмоций тоже иное, не
менее сильное, но другое.
Помимо развития моторики гребка и «ощущений воды», мне нужно было заниматься дыханием.
И я начал практиковать утренние кроссы, но не
вокруг стадиона, поросшего степным разнотравьем, а вдоль берега моря, пробегая шесть километров в одну и шесть в другую сторону на восток,
навстречу солнцу. Но так бегал я только зимой.
А когда температура воды в море позволяла, я
вновь возвращался к воде, плавал под водой, тренировал задержку дыхания без динамики и ходил
по дну с камнем. И, разумеется, много времени
уделял общефизической подготовке, растяжке.
Обратив внимание на питание, я в какой-то момент полюбил растительную пищу; не то чтобы
я совсем отказался от мяса, просто перестал отдавать ему предпочтение. И закалялся я не обливаниями холодной водой в мороз, а приучая себя не
обращать внимания прежде всего на внешние раздражители, которыми, безусловно, являлись жара
и холод. Испытывая усталость, я концентрировался на внутреннем ритме, проговаривая песню,
успокаивая дыхание и сердечный ритм, старался
замедлять мыслительный процесс, однако, при
этом сохраняя рабочий ритм остального организма. И во время бега я представлял, как энергия,
143
текущая в небе, вместе со вздохом входит в меня
через темечко, а с выдохом выходит через пупок
в землю, которая тоже по сути своей ? энергия,
но только иная. Я ? проводник, соединяющий небо
с землей, каждый мой «вдох ? выдох» является
капелькой той реки, которая перетекает из неба
в землю или из земли в небо, потому что в этом
мире ни верха, ни низа нет, а есть только качество энергий. «Эмблемы» земли и неба в определенный день позволяли отнести пробежку к категории
моих четырех цветов: перламутровый ? тишина
внутри, замкнутость; желтый ? мой полный голос, любование; серебряный ? полный голос мира,
его бесконечность; зеленый ? тишина снаружи,
наблюдение. Что, собственно говоря, как и во время катания, определяло песню.
Так у меня сформировалось некое подобие системы физических упражнений. Я по-прежнему
делал то, что хотелось телу, но настраивался и
ощущал данный момент бытия вполне определенными способами. И эти способы, как с помощью
кальки, я переносил на формы своего поведения,
изменяя их в соответствии с ощущениями «эмблемы» происходящего или «эмблемы» того человека, с
кем общался в конкретную минуту. Это искусство
оказалось не менее сложным, чем серфинг, и очень
походило на него. Вскоре я понял, что катание
на доске между потоками энергий, по сути своей,
то же самое, что и скольжение во взаимоотноше144
ниях между людьми. Та же техника, та же стратегия, в соответствии с которой я действовал
на волне, вполне пригодна и на земле. Я учился
и на суше проявлять гибкость, такую же, как среди волн. Тренировал умение обойти надвигающийся
гребень конфликта, не противиться образованию
противоречий, подхватить волну интереса и работать с ней плавно и в унисон, перетекая от темы
к теме, от одного поворота в разговоре к другому, не проявляя давления. Учился слушать людей
так же, как пытался слушать море. В общении
с ними пытался заставить замолчать демонов,
шепчущих мне, чтобы услышать и понять человека не сквозь их бормотание, а воспринимая его
голос чисто, без посторонних звуков.
«Рапана» ожила, казалось, даже лампы мастерской засветились ярче, сырую тишину вытеснила
разная музычка, на козлы легли новые «таблетки»,
готовые к разметке и обработке, а дым сигаретки
Алексеича перестал струиться широко и просто, но
затаился, ожидая своей тишины.
Я помогал ребятам делать доски, кому-то подгонял «сандвич», кому-то пропитывал ткань, а еще
топил печку буржуйку, которую Тренер совсем недавно принес из дому, поскольку надобность в ней
для его семейства отпала, так как у них в доме,
после пятилетнего перерыва было восстановлено
145
центральное отопление. Правда, как показали дальнейшие события, с печкой Тренер в тот год поторопился?
Наступил декабрь, покрывающий по утрам сладкой лазурной ледяной корочкой ветки деревьев и
опавшие листья, а посреди его тонко очерченных,
гравированных дней вдруг непонятно, откуда задул
«южак»!
Пришел он из-за мыса Ильи и по-хозяйски разбросал по заливу холодные, большие и злые волны.
Вместе с ним повлажнел и воздух, он стал теплее,
песок на нашем пляже потяжелел, а улицы запахли
морем и рыболовными снастями.
Недолго я созерцал эти волны, которые ходили
по зеленому непроглядному морю. В одно прекрасное утро я пришел в «Рапану», отпер своим ключом
замок и, будто не отдавая отчета в своих действиях,
стал напяливать на себя холодные и влажные шорты, уже месяц «сохнущие» на топике тренерского
паруса. Потом, поразмыслив немного, я в постоянно обновляющейся за счет щедрых подношений
знакомых груде рабочей обуви откопал два кеда,
составляющих более или менее сносную пару и, натянув носки с надетыми поверх них целлофановыми
пакетами, обулся. Пакеты, красиво выпирающие из
кедов, я на лодыжках обхватил для герметичности
146
скотчем, а поразмыслив, напялил на себя еще и
тренерскую безрукавку из собачьей шерсти, в которой он ходил кататься, одевая ее под гидрик, когда
ему казалось, что прохладно. Поверх коротенькой
безрукавочки из эстетических соображений я натянул пионерский обтекатель, после чего вышел с
доскою под низко летящее в синих разрывах небо.
Набережная была пустынна, необычно ярко желтел
песок, на нем стояли чайки, им было все равно,
что сейчас декабрь, а не июль, им и в феврале не
было никакого дела до того, что вода ледяным огнем жжет застывшие причалы. Я прошел мимо них
(они даже не посмотрели в мою сторону) и по потрескивающему в подтаявших лужицах ледку вступил на пирс.
С берега зайти в воду у меня не хватило духу,
я выскочил бы из воды раньше, чем сумел сделать
пять гребков к точке старта, а так у меня не было
вариантов. Стараясь, чтобы порыв ветра не ударил
мою драгоценную доску о перила пирса, я перелез через них и, поглядывая на голые деревья берега, на белую, засиявшую во внезапном луче стену
дома, где располагалась поликлиника, прыгнул в
воду, отбросив от себя в полете мой серф.
Можно взять любой вид спорта, и, анализируя каждый, мы в итоге не найдем среди них ни
147
одного, в основе которого не было бы тренировки охотничьих или боевых навыков, либо смыслом
которого не являлось преодоление препятствий
или расстояний для достижения конкретной физической цели. И только серфинг не просто ушел
от этого, а изначально развивался иными путями. От противостояния человека с животным или
человека с человеком серфинг перешел к противостоянию со стихией, то есть, по сути, с самим
собой, поскольку стихия, в отличие от соперника
на беговой дорожке или на ринге, слепа, безразлична, индифферентна, а уровень уважения, страха
перед ней у отдельно взятого человека индивидуален. Он равен глубине того страха, который каждый испытывает к самому себе и который можно
побороть, только лишь став частью происходящего, а не противопоставляя себя ему, ? перестать боятся, то есть понять.
И, следовательно, поскольку серфинг ? это искусство воспринимать себя частью мира, а не его
центром, он является системой, следуя которой в
общении, да и не только в общении, можно прийти
к гармонии со штормами, возникающими во взаимоотношениях с другими людьми.
Мне нужно было добиваться чистоты, я должен был стать прозрачным во всех отношениях,
чтобы быть неразличимым на фоне волны, чтобы
сливаться с ней полностью. Но подобная «прозрачность» не должна была стать следствием моей пу148
стоты. Нет, я должен был наполниться чистотой,
высшим проявлением целесообразности ? красотой. Не в том смысле, что мне нужно было бы
самому стать красивым, а в том, чтобы мне захотелось воспринимать только красоту. Серфинг
повлиял на мои вкусы в отношениях с людьми, как
когда-то повлиял на вкусы в еде.
Когда мне было лет восемь, мы однажды во дворе с пацанами жгли костер; развлекаясь, кто-то бросил в огонь целлофановый пакет, а когда тот размяк
и принялся гореть, подцепил его палкой и подкинул
вверх, и одна горячая клякса от него попала мне на
голую ногу ниже колена. Я до сих пор помню эту
липкую выжигающую боль. Не снимая сандалика, я
засунул ногу в ведро с водой, приготовленное нами
для заливания костра, и горячий пластик остыл
мгновенно, ничего страшного со мной не случилось,
но память от этой боли сохранилась.
И когда я с головой погрузился в декабрьское
море, у меня так же мглистым красно-зеленым
огнем полыхнуло в глазах, сперло дыхание, и мне
показалось, что весь я, от макушки до пальцев ног,
окутан раскаленным пластиком, огненным тугим
плащом, не дающим вздохнуть! Я вылетел на поверхность, холод обжигал, кровь изнутри бушевала, пытаясь согреть онемевшее тело и, будь
149
тогда холодней хоть на один градус, я бы, наверное, побежал по воде к берегу, перескакивая через
волны! Но вместо этого я вскарабкался на доску и
со всей скоростью, на которую был способен, погреб на точку старта, стараясь успокоить сжатое
холодом дыхание и дергая ногами, чтобы разогнать
и без того мечущуюся по жилам кровь. Когда я добрался до места, где следовало поджидать волну,
на моем затылке ледяными иглами гребень ветра
сшил мокрые волосы таким жутким ознобом, что я
от этого даже перестал чувствовать холод в других
частях тела.
К счастью, волна не заставила себя долго ждать,
она пришла очень удачно, прямо на меня. Я к тому
моменту от холода и кипения сердца не очень соображал, куда мне податься, правей или левей, чтобы
точнее попасть на ее гребень. Плюхнулся на доску,
погреб что есть силы, даже не заметив в первое
мгновение, что уже, собственно, скольжу по водяному склону, и, замешкавшись, вскочил на доску,
поворачивая влево. Именно туда, где тяжелым зеленым холодом начал набухать, чтобы обрушиться
через секунду, ледяной гребень! Быстро, как мне по
крайней мере показалось, я повернул в обратную
сторону, и как раз вовремя, потому что здесь волна
тоже закрывалась, и я уже спиной почувствовал,
как ее колючие брызги обрушились мне на спину.
150
Проехав еще немного по иссякающему склону ветровой волны, я свернул к берегу, пена догнала
меня, вынесла и бережно положила на песок.
Я видел, как боролся он с волнами,
Как грудью он встречал напор валов,
И побеждал их бешеную ярость.
Он, голову отважную вздымая
Над пенистыми гребнями, их с силой
И с ловкостью руками рассекал
И приближался к берегу?
В. Шекспир. «Буря»
(Пер. с англ. М. Донского)
Стоя на окоченевших, словно в каменных колодках, ногах, одеревеневшими пальцами рук едва
удерживая доску, я дорысил до «Рапаны» и, вытащив из-под камня спрятанный там ключ, долго пытался открыть ворота. Ветер еще не вытянул свой
ужасный гребень из моих волос, хотя я уже сидел
в «предбаннике» и лихорадочно пытался развязать
заиндевевшие шнурки своих разномастных кедов.
Наконец, справившись с ними, скинув и развесив
по топам мачт свои мокрые и тяжеленные, как доспехи крестоносца, одежды, я переоделся в сухое
и вышел из кают-компании снова в предбанник.
Хотелось ходить, сидеть и скакать одновременно.
151
В предбаннике стоял Алексеич, проникший в
помещение в своей неуловимой манере; он поглядел на лужу, растекшуюся под моими тряпками, и
на мои мокрые волосы, после чего, сделав несложное умозаключение, раздул щеки, выпучил глаза,
подтянул плечи почти к ушам и выдохнул:
? Пхху тты, мля!.. Скотина!.. Ни разу? понимаешь!..
Я хотел возразить, но в ответ сумел только промычать нечто не слишком понятное не только для
деда, но и для себя, потому что челюсть и язык у
меня окоченели так, что, казалось, мой рот и губы
превратились во фрагмент какой-то бронзовой статуи и мне уже никогда не доведется разомкнуть
уста.
Помотав головой, я несколько раз изобразил
улыбку и понесся домой, выпить чаю и что-нибудь
перекусить, потому что от холода у меня разыгрался даже не волчий, а просто львиный аппетит.
Вскоре после моего катания ветер потух, как
свечка, и пришли заморозки, иногда по ночам сыпался снежок.
Все мы теперь собирались в «Рапане», чем-то
занимались, Рыжий сидел на стуле и ждал, когда
же Тренер отмочит какую-нибудь шуточку, чтобы
поржать и развить ее дальше и глубже, доведя до
абсурда, чтобы поржали уже все.
152
И следом за этим похолоданием в клубе снова
появился Вова Сидоров. Снова, потому что года за
три до этого Тренер изгнал его, тогда тринадцатилетнего, за отвратительное поведение. Но с того времени Вова подрос, сделался исправным студентом
СПТУ № 18, где осваивал сложную профессию автомеханика, перестал валять дурака в опасном направлении, и его, как и всякого нормального шестнадцатилетнего человека, в сорока пяти метрах живущего
от моря, вновь властно потянули к себе паруса.
Вова, как многие жители нашего поселка и некоторые члены клуба, по материнской линии происходил из греков, от которых ему достались ярчайшие
синие глаза и темные волосы на совершенно круглой восточнославянской голове. С достоинством он
выполнял всякие поручения, я заставлял его читать
книжки, а Тренер ? убирать в мастерской и не
сбегать с занятий в «бурсе», как в просторечье называлось СПТУ № 18. Во всех предприятиях он с
успехом заменил Русю, ушедшего тогда в армию.
Когда выпал обильный снег, мы с Вовой до умопомрачения катались с горок на аквамонолыже как
на сноуборде, только без креплений, и даже расширили ареал своего катания до «Песчанки», выходящей к морю балки, больше похожей на глубокий
овраг, за которой начинались «огороды». Стало совсем холодно, в некоторых окнах по вечерам све153
тились елки, уже поставленные для нетерпеливых
малышей. Я, каждый раз идя в «Рапану», стучал в
одно из окон Вовиной квартиры, находящейся на
первом этаже, и когда он бывал дома, то выставлял
свою круглую голову наружу и говорил:
? Эээ, подожжи меняя?
Я его ждал, и потом мы шли в клуб или на
спортплощадку.
В ту зиму Роме Тараканчику и Женечке «Виноградному столбику», воодушевленным примером
Пионера, который строгал доски, как кролик потомство, пришло в голову, что им тоже надо бы начать постройку доски, и они с энтузиазмом взялись
за дело. Однако, подвергнув анализу и учету имевшиеся материалы, убедились, что на изготовление
полноценных тридцатидвухсантиметровых плавников для виндсерфинга им не хватает стеклоткани.
Я же тогда только лелеял в мечтах постройку виндсерфовой доски и вынашивал проект новой
серфовой, с узким носом и хищной кормой. Ну и,
разумеется, материалами я тоже не располагал, а
потому благосклонно рассмотрел их предложение
снять с давно покинутой и всеми забытой линии
теплотрассы стеклоткань на «Просвещении», ?
в районе Тренерско-Пионерского обитания, ткань,
кое-где грязную и порыжевшую, но местами еще
годившуюся для разных «поклеечек».
154
Чтобы в глазах местных жителей не прослыть
вандалами, мы решили выйти на этот промысел
поздно вечером, почти ночью, когда все уже засыпают перед телевизорами и никто не бродит вдоль
линии наружной теплотрассы на ледяном кинжальном ветру.
Я, Вова Сидоров и Женечка ? «Виноградный
Столбик», живший в одном доме с Вовой, вооруженные ножницами, большими целлофановыми
пакетами и кусачками, чтобы перекусывать проволоку, удерживающую защитный слой труб, отправились на край света, где нас, согласно плану,
ожидал Рома, живший на «Башне». Так назывался
его родной район из-за возведенного там высокого
водонапорного кирпичного сооружения.
В кромешной тьме, проколотой дальним светом
окон и жестокими как кнут огнями прожекторов по
периметру заводской территории, пряча немеющий
от ветра подбородок в куртку, а брови ? в шапку,
Рома оседлал трубу солидного диаметра, словно
коня, и принялся курочить кусачками проволоку.
Мы отодрали жесткую скорлупу стеклопластиковой защиты, оголив таким образом метров пять,
дали ветру сдуть маты, состоящие из стекловаты,
и обнажить слой стеклосетки, оборачивающий спиралью трубу частыми, плотно уложенными витками. Надрезав и смотав их, перешли к следующему
155
участку трубы; Рома снова залез на нее и уселся
прямо на металл, лишенный всякой защиты, и, поерзав на нем, объявил:
? Слышь, чуваки, труба-то теплая?
? Гы-гы-гы-гы, ? радостно заржал Женечка.
? Ну, ясный пень, теплая, ? продолжая крушить защиту, проговорил Вова и коротко захихикал: ? Мы ж ее тока раскатали!..
? Да, в ней в натуре вода теплая, ? недоуменно произнес Рома.
? Ну и хрен с ней? ? философски заметил
Женечка, хищно оголяя очередной участок трубы.
Подбодренный таким железным доводом, Рома
молча принял его к сведению и снова принялся за
дело. Примерно через час, набив до отказа пакеты, мы втроем понесли нашу добычу в «Рапану»,
а Рома отправился домой.
Звонко стыли мерзлые лужи, ветер гудел и кидался на нас из-за каждого угла. Проходя мимо «пожарки», мы увидели Рыжего, маячившего в окне
«дежурки». Голые ветки, окостенев, стучали друг
о друга ? заметно холодало.
Пока мы добрались до «Рапаны», ветер выстудил улицы градуса на три, выдувая из-под всех кустов и подъездов остатки теплой сырости.
Развернув в пустой мастерской пакеты, мы с
торжеством оглядывали наш материал, отмеченный
156
ржавыми подтеками и пятнами. Но, несмотря на
это, мы были очень довольны, потому что теперь
обеспечили себя тканью для поклейки плавников,
колодцев, рымов и прочих необходимых и важных
предметов.
Недовольным через день оказался Тренер, он
рычал на всех с утра, бубнил что-то про ЖКО и про
то, что он, дескать, так дела не оставит. И только
от Пионера мы узнали, что его дом и два соседних
оказались без тепла, потому что оголенная теплотрасса замерзла. Из тренерской квартиры уютное
тепло быстро улетучилось, поскольку их с Пионером дом замечательными советскими архитекторами был построен как ветроулавливатель, и, естественно, невозмещаемое тепло выдувалось из него,
как из рваного шарика выходит воздух.
? Утром эти гниды взяли и смотали в мороз
теплозащиту с труб! ? раздраженно объяснял Тренер Яганову.
? Да я тебе давно говорю, что они там, в ЖКО,
все дебилы! ? сочувственно поддакивал ему собирающийся баллотироваться в депутаты поссовета
Яганов, одетый в норковую шапку.
Рома Тараканчик потихоньку перепрятал мешки
с тканью из общего «тканехранилища» поглубже в
свою тумбочку. И Тренер до сих пор не подозревает, что это мы тогда лишили его дом обогрева?
157
Мы подошли ? и воды синие,
Как две расплеснутых стены.
И вот ? вдали белеет скиния,
И дали, мутные, видны?
А. Блок
Безусловно, понятие красоты субъективно.
Занимаясь серфингом, я теперь предпочитал больше наблюдать за живой природой, чем смотреть
телевизор, читать классическую поэзию, а не детективные романы или схоластические рассуждения множества новомодных философов, классическая музыка заняла место хард-рока, к которому
я прежде испытывал большую слабость. Однако
это вовсе не означает, что ощущение красоты,
которое теперь сформировалось во мне, соответствовало ощущению кого-то, находящегося со
мной на одном уровне движения по гребню волны.
Я повторяю, что понятие красоты субъективно,
иначе и быть не может, да и не должно быть, но
ощущения красоты как высшей целесообразности
сходны.
И серфинг, искусство продвижения по гребню
волны, стал для меня определяться четче, его горизонты стали прорисовываться ясней.
Это не было аскезой, таким диалогом с Богом,
который совершенно исключил бы участие физического, материального со стороны и человека, и
Бога. Это была беседа, в которой творец участво158
вал всем сотворенным миром, огнями, цветами, лошадьми, морем, детьми, веснами, печалью и воробьями ? всем! И человек должен отвечать также
всем, всеми фибрами души и тела ? и духовной, и
физической, и энергетической составляющими его
сути. И тогда этот диалог был бы действительно
полноценен!
В ту зиму меня взяли работать сторожем в
строящуюся в Феодосии гостиницу; таким образом,
я оказался обеспечен некоторыми средствами, но
чтобы их получить, должен был двое суток в неделю отдавать делу охраны стройматериалов.
Выкраивая из получаемой зарплаты копейку-другую, я начал лихорадочную постройку фристайловой доски для виндсерфинга. Но, доведя ее
за месяц до предобклеечного состояния, остановился.
Там поют среди серых камней,
В отголосках причудливых пен ?
Переплески далеких морей,
Голоса корабельных сирен?
А. Блок
Мне теперь виделась серфовая доска в каждой
прямой линии: в колоннах Дома Культуры, в рядке
тротуарной плитки, во всем я видел осевую моего
159
серфа. Он рисовался мне остроносым и прекрасным, с плоскою тонкой кормой, я представлял его
то белым с нежно-салатовым «растительным» раскрасом, то желто-черным! И, отложив на стеллаж
виндсерфовую доску, с обработанным уже «сандвичем», готовую к оклейке, я взялся за чертеж очередного серфа.
Пенопласт для него нашелся в одном из разбитых вагонов, в которых он служил в качестве утеплителя. После рейда в отстойник железнодорожной
станции «Феодосия Товарная» я разжился парочкой
совершенно целых кусков ПСБС нестандартной
толщины, которые, вымазанные углем, валялись под
раскуроченным вагоном. А жесткий пенопласт ПХВ
для «сандвича» я купил у Сереги Яценко.
То, что основной материал для изготовления доски был перепачкан и немного продавлен, меня не
смущало, я все равно резал и склеивал его в «таблетку» специально купленной монтажной пеной,
заполняющей все вмятины в швах легко обрабатываемым слоем. Вообще, к постройке этого прибора
я подошел серьезно.
Я снял у Рыжего в аренду на год за пять гривен
тумбочку в мастерской, где удобно разместил все
свои инструменты. Тумбочки в мастерской теперь
были только у Тренера и у меня, и отпала необходимость бегать за чем-нибудь в предбанник.
160
Все сопутствующие инструменты: ножички,
шпильки и прочую мелочь ? я сделал сам, чтобы
не клянчить их, а моя будущая доска все получала
из моих, так сказать, рук. Купил новый карандаш и
угольник, а Машошина попросил, чтобы он в своей
столярке изготовил для меня длиною метра в два,
с тщательно отфугованными гранями, тонкую гибкую рейку, необходимую в качестве лекала для
проведения кривых и прямых линий.
Почти весь чертеж я выполнил самостоятельно,
не используя журнальных аналогов, выдумал доску
из головы, иногда советуясь с народом. Лекало, по
которому я собирался придавать доске днищевой
прогиб, мы изобрели вместе с Пионером, а потом
доводили с Тренером. С Вовой Сидоровым нарезали пластины «сандвича». И в процессе этой трудоемкой работы Вова умудрился упасть в мусорный
ящик с пошатнувшегося стула, на который он залез, чтобы достать очередной кусок пенопласта.
В мусорном ящике всегда хватало пенопластовых опилок, консервных банок, кишок вяленых
морских бычков и обрезков стеклоткани. Когда
Вова свалился туда, мы все стали дико ржать, вместо того чтобы помочь товарищу, но когда Вова там
застрял и, барахтаясь, принялся что-то говорить,
всех согнуло буквально пополам! Через минуту
после того, как он выбрался оттуда и, отчаянно
161
ругаясь, начал стряхивать с себя мусор, Рыжий
спросил его:
? Ну, есть там чё?
? Да, имеются кое-какие предметы? ? неопределенно ответил Вова.
И вот с той поры за ним закрепилось кликуха
«Предмет»; иной раз он, правда, обижался, когда
его так называли, но чаще бывал даже горд, заявляя:
? Я ? предмет первой необходимости!..
Все свободные от дежурства дни я проводил за
нарезанием продольных стрингеров, сборкой, разметкой и прочими важными делами.
Как прилежный шмель, я перемещался от козел с «таблеткой» к тумбочке и обратно, и так раз
сто в день. Я всегда расставлял все инструменты
и подручные материалы в строгом порядке и для
красоты, и для удобства, никогда не запирая их
на замочек, которым предусмотрительный Рыжий
оснастил дверцы.
Однако, возвращаясь со смены, весь вздрагивающий от предвкушения работы, замечал, что в
тумбочке все, оставленное мной, хотя и находится
на месте, но разложено не так, как это делал я!
В конце концов меня это вывело из состояния равновесия, и я однажды задал вопрос в пространство:
? Чё за гнида лазит в ящик?!
162
? Таракан у тебя там пасется, ? отвечало пространство голосом Предмета.
? Не хрен все оставлять нараспашку! Я вот тумбочку всегда закрываю, ? не отрываясь от ошкуривания палубы, назидательно заметил Тренер, позабывший, видимо, как он, в ярости от очередного
налета хищников на его незапертую тумбочку, схватил маркер и на внутренней стороне дверцы написал себе в напоминание, а хищникам в устрашение:
«Никогда, никому, ничего не давать, вообще, на
хрен, мля!».
Уходя обедать домой, тумбочку я опять не запер, но, взяв обрезок «сандвича», нацарапал на нем
карандашом «Рома Козел», поставил на полку с инструментом и просто прикрыл дверцей. Когда я вернулся через час, то застал в мастерской Тренера,
мрачного, как грозовая туча, Рому, пришедшего после техникума поковыряться в доске, и сияющего,
как тромбон на параде, Предмета.
На замусоренном пенопластовыми обрезками
полу валялись куски моего послания, а Предмет
потом мне поведал, что Рома аж отпрыгнул от тумбочки, когда залез в нее за какой-то своей надобностью и ознакомился с моим посланием. Петрушка
подхватил эстафету подобных писулек и изводил
ими Предмета, приезжая на побывку.
Однажды Тренер, пробираясь на велосипеде
мимо какого-то мусорника, зацепил там выброшен163
ный, совершенно целый, хотя и облупленный маленький ящик корабельной аптечки. Он долго не
знал, как его использовать, в конце концов покрасил и, привинтив к стене в мастерской, в качестве
поощрения подарил его Предмету, сказав при этом:
? Молодец, Вовка!
Предмет же, вступив во владение, живо изукрасил свою новоявленную тумбочку вырезанными
из журналов картинками, а Петрушка ежедневно
во время своих каникул, приходя в «Рапану» пораньше, писал на кусках «сандвича» какую-нибудь
пакость про Вову и закладывал внутрь ящичка (ничто другое туда все рано не помещалось). Потом
он слонялся в ожидании и предвкушении того момента, когда Предмет, придя из «бурсы», с видом
домовладельца откроет свою крошечную тумбочку,
обнаружит там цидульку, начнет бесноваться и
орать Петрушке:
? Женя, я те говорю, ты, в натуре, водолаз
тупорылый!
? А чё это я водолаз? ? давясь смехом, интересовался Петрушка.
? Да потому шо ты ? баран четырехглазый! ? отвечал возбужденный Предмет, намекая
на Петрушкины очки, которые всегда служили в
«Рапане» предметом шуточек и всевозможных розыгрышей.
164
Как-то раз летом, когда предусмотрительный и
рачительный Петр пошел в море на виндсерфинге, оставив очки на полочке в кают-компании, изобретательный Тренер взял фольгу от шоколадки,
разровнял ее ногтем и, вырезав ножницами под
нужный размер, приладил аккуратно на линзы
Петрушкиных очков. Петр, вернувшись с моря, покряхтывая, стянул с себя трапецию и оседлал нос
очками. Поводив головой из стороны в сторону и,
конечно, ничего не увидев сквозь слой фольги, он
снял окуляры, посмотрел на свет и пробормотал,
ни к кому не обращаясь:
? Запотели чё-то? ? а потом принялся протирать их краем майки.
Первым не выдержал я, заржав, за мной прыснули все остальные, но даже после того, как Петрушка разобрался в происходящем и все немного
успокоились, над ним еще долго и мстительно гоготал Предмет. После чего Петр раздраженно осведомился у него:
? Ой! А ты-то чё ржешь!..
Однако тот продолжал смеяться и, давясь хохотом, просто выскочил на улицу.
Еще я помню, как Петрушка, учившийся в художественной школе имени нашего известного земляка И. К. Айвазовского, принес как-то вечером в
«Рапану» в небольшой рамке масляный этюд соб165
ственной кисти. И торжественно повесив на стену
в кают-компании, при всем честном народе объявил, что это изображение Неаполитанского залива
с Везувием, его дар клубу. Тренер благосклонно
его выслушал, а потом, подняв вверх палец, торжественно всем объявил:
? Во, Женёк картину подарил?
А на следующее утро, когда естественное освещение позволило рассмотреть картину во всех деталях, из кают-компании донесся крик Тренера:
? Чё за гнида на картину нахаркала?!
Петрушка рванул в кают-компанию засвидетельствовать акт вандализма, и спустя минуту оттуда
послышался его голос:
? Та это не харчек, это дым из Везувия?
После этого его иногда стали называть «Великий неизвестный художник».
Я катался, ступая по краю волн, а за мною, за
моей спиною обрушивались их гребни, и рукой я мог
хватать пенные пузырьки ? странное смешение
воздуха и воды, соединенье двух стихий! И энергии
переливались в меня, порождая ликованье, я получал физическое наслажденье от проделываемого на
волне. Как будто во мне замыкался некий круг.
Обе составляющие мое естество части ? и белково-нуклеиновая, и некая энергетическая ?
участвовали в этом процессе, и весь я ? симбиоз
166
этих двух форм жизни ? работал как исправный
механизм, на сто процентов задействованный в
происходящем процессе. Оставалось полностью
и окончательно научиться понимать и любить
так же, как катание с волны, и всех людей, с кем
приходилось общаться! Это стало достойной задачей на всю жизнь.
Просто кататься на доске с волн может каждый. Любому по силам и путь по гребню волны;
просто в тот момент, когда человек (неважно,
к какому слою общества он принадлежит, каково
его образование и физическое состояние) стоит
перед волнами, он должен отдавать отчет себе
в том, хочет ли он только получать или желает
научиться еще и отдавать. Он должен ответить
себе на этот сакраментальный вопрос, который
стоит перед всем человечеством, пока больше берущим, чем отдающим.
Может показаться, что серфинг, точнее путь
по гребню волны, представляет собой нечто требующее безраздельного внимания и многих лет
упорных тренировок; это и так и не так. Любое
дело, неважно, в чем оно заключается, требует
полной самоотдачи, самоотверженности. Но серфинг ? это система, развивающая не только физическую гибкость, выносливость и вестибулярный
аппарат, но и расширяющая диапазон гибкости
внутренней, а потому она сочетается с современной реальностью и как атлетика, и как психофизическая дисциплина.
167
Сонный вздох онемелой волны
Дышит с моря?
А. Блок
Это было время, когда мы словно плавали друг
в друге, в том свете, который излучали наши глаза,
отражавшие свет неба и моря, круженье абрикосовых лепестков в конце душистых апрелей, редкие
снежинки колючих январей и сухую, стойкую полынь июлей.
Наш мир не был достаточно просторен, потому
что мы не могли увидеть на его горизонте ничего,
кроме объятий моря с небом. А от остального «серфового» мира мы тогда были отделены страницами
редко попадавших к нам заграничных журналов.
Тогда нам казалось, что все приехавшее, приплывшее, словом, прибывшее каким бы то ни было
путем на берег нашего залива из-за границы, является отражением романтической череды событий,
из которых и состоит жизнь там, в местах, отделенных от нас расстояниями и типографской краской,
нанесенной на глянцевую бумагу.
Мы были детьми поколений, выросших на рассказах о заграничных портах, на фильмах, в которых
режиссеры советской эпохи иной раз и неосознанно,
в пику власти, идеализировали «западный» быт. Мы
впитывали глазами, взобравшись на забор летнего
168
кинотеатра «Рапана», перипетии взаимоотношений
индусов и забавные коллизии, выдуманные французами. Думая, что там все так и есть: просто, легко, ? мы неосознанно пытались жить так же, ведь
мы были «серферы» ? осколки «того» мира на периферии развалившейся империи. Вот мы и жили просто и весело, катались и не замечали трудностей.
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальго и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!..
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса, ?
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса?
Н. Гумилев
А раз не замечали, значит, трудностей не было
вовсе. Было желание видеть родной берег с воды.
Желание, со временем перерастающее в необходимость, а потому мы были изобретательны и неистощимы. Доски ли, петли для ног на виндсерфинг,
трапеции для того же виндсерфинга, все делалось,
шилось буквально из ничего! Иногда возникало
ощущение, что это само пространство сгущалось,
уплотнялось и приобретало форму и свойства не169
обходимого материала или вещи. Причем это касалось не только мира материального.
Со ставшего в «Рапане» ежегодным появления
уже упоминавшегося Ильи Винокурова началась
череда событий, которые изменили наше существование и в конечном счете повлекли за собой расширение моей серфовой географии до пределов, о
каких прежде не приходилось даже мечтать.
Но первым тяжесть океанского прибоя ощутило
не мое тело: на несколько лет его опередила сработанная мной доска. Та самая, которую в лихорадке
творчества я создавал по наитию.
Илья Винокуров, одним из первых в России
освоив кайтсерфинг, стал также пионером в обучении этому виду спорта; он, отличаясь деловой
хваткой еще в возрасте двадцати неполных лет, быстро смекнул, что можно совместить приятное с полезным: увлечение с обучением, ? и даже на этом
заработать. И как-то летом привез к нам первых
своих учеников.
После стольких «законсервированных» лет, когда мы пребывали в изоляции, приезд людей из Москвы с пахучей, шуршащей, «не нашей» матчастью,
с настоящими гидрокостюмами, разными блестящими штуками и одетых в яркие шорты, был сравним
с вторжением из космоса. Эти люди сновали по
«Рапане», расспрашивали нас о ветрах, пили пиво
170
или «Каберне» коктебельского завода и курили
самокрутки с душистым табаком из целлофанированных синих кисетов.
Предмет поначалу даже немного пугался их,
Тренер руководил, Петрушка общался сразу и просто, поскольку любил всякие яркие штучки, Пионер
как катался, так и продолжал этим заниматься, а
Роме Тараканчику было не до общения: его карьера
в ЖКО только начиналась, и он пол-лета смолил и
покрывал рубероидом крыши.
Один из этих пришельцев в итоге стал не просто нашим хорошим товарищем: он вместе с Петрушкой воздвиг дом в Приморском, перевез к нам
всю свою большую семью и теперь в Москву ездит
только на пару месяцев на работу, остальное время,
включая колкие зимы, проводит у нашего залива.
Другого парня в кайтсерфинге ничто не удержало, но он, видимо, манимый зовом модных вещиц,
заказал и оплатил Тренеру доску для виндсерфинга,
а мне взамен моей свежей серфовой доски предложил короткий, совершенно «нулевый» гидрокостюм
и слегка поношенные настоящие бордшорты.
Я, недолго думая, поменялся, и все тут.
Юноша, довольный собой, уехал сначала в Москву, затем оттуда, как потом рассказал Илья, вместе с моей доской на атлантические волны, в Ирландию.
171
Что там с ними стало, не знаю, но до сих пор
тешу себя мыслью, что они там мило покатались.
Я же в то время при всяком удобном случае, разговаривая с очередным учеником Ильи, с благоговением гладившим пионерскую или тренерскую
заготовку, небрежно облокотившись на козлы, обязательно упоминал, что как-то делал серф по заказу
в Ирландию.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Н. Гумилев
Надо заметить, что с приходом 2000 года новое
тысячелетие настало не только в календарном отношении, наступила новая эпоха и для «Рапаны».
Наконец-то, после многих нерешительных шагов в
невнятном направлении, мы все смогли собраться
и учредили клуб парусного спорта с не изменившимся до сих пор названием ? «Летучий голландец». Зарегистрировали мы его как общественную
организацию, чуть подредактировав, списали устав
с устава клуба любителей регби, а потом и заказали печать в гравировальной мастерской. Но самое главное, мы взяли в аренду помещение. Теперь
172
«Рапану» мы могли называть своей с еще большей
уверенностью.
Если она и раньше была вторым домом, то теперь стала, пожалуй, первым. С тех пор мы больше
не ограничивались уборкой раз в месяц. Как-то весной мы даже устроили в ней такой ремонт, которого ее порядком обветшавшие стены не видели со
времени постройки.
И в эти три комнатушки на берегу моря вслед
за легким на руку Илюхой стали слетаться кайтеры
из славного города Москвы.
Оказалось, что наш песчаный берег, поросший
колючкой, которую возмужавший Петрушка, шьющий теперь в Москве чехлы для досок, использует
в качестве товарного знака, ? очень подходящее
место для тренировок. К тому же, когда вся яркая
стая кайтов взмывала в небо в отжимной, то есть
дующий с берега, ветер, кто-то из нас, на виндсерфинге, обязательно курсировал тут же, рядом,
на случай, если какого-нибудь еще не очень опытного кайтера начнет уносить за пределы залива.
Так появились в клубе люди, с которыми мы некоторое время жили, фигурально выражаясь, бок о
бок. Кто-то приезжал вновь, кто-то, вдохновившись
ветрами набравшего силу Египта, больше не возвращался. А некоторые, такие как замечательный
фотохудожник Вадим Толстов, приезжали сюда, по173
тому что им просто нравилось находиться в стенах
«Рапаны».
Примерно в то же время в клубе появился «Нормуль», такой же, как и Пионер, крымский виндсерфингист из восьмидесятых, но уроженец другого
клуба.
Кайтинг ему жутко нравился, они с Тренером
придумали и освоили технологию изготовления досок для кайтсерфинга, и Нормуль даже жил в «Рапане», не разлучаясь с процессом поклейки. Исчезал он только для поездки в Египет, чтобы отвезти
туда три-четыре сработанные им доски на продажу
и, разумеется, чтобы покататься и контрабандой в
пустотелой карбоновой мачте для виндсерфинга доставить спирт страждущим, страдающим от жестоких законов шариата.
Все эти люди, хотя и не имевшие на меня никакого влияния, тем не менее своей активностью
сумели вдохновить мои опустившиеся в какой-то
момент руки на создание новой доски.
Можно оставаться полноценным членом общества, не уходить в аскезу на берегу океана, питаясь сырой рыбой и выброшенными на песок кокосами, а продолжать жить в кругу своих близких
и своих интересов, прибавив к ним и путь по гребню волны, который, так или иначе, все равно наложит определенный отпечаток на вашу личность.
174
Поскольку это путь богов и героев, ? именно так
называл серфинг Джек Лондон, ? то, встав на
этот путь, вам не удастся скрывать в себе божественное и героическое.
Однако, как бы то ни было, я долго еще находился во власти демонов страха, Аремата Роруа и
Аремата попоа крепко держали меня в узде сомнений. И от этого иной раз мне казалось: то, чем я
занимаюсь, не более чем удобная ниша, в которой
я прячусь, скрываю свое нежелание смириться с
обыденным серым существованием маленького городка у моря, оживающего только на три коротких летних месяца. Что мне просто хочется отличаться от других жителей этой горстки домов
между морем и берегом.
Особенно часто такие настроения посещали
меня, когда зима отнимала у меня катание. Хотя
волны и шли. Прекрасные, серо-зеленые валы, каких не было ни осенью, ни тем более летом и весной, накатывались на берег. Для меня они ассоциировались с тяжелыми колосьями, мне нужно было
просто выйти в поле и начать их жатву.
В клубе виндсерфинга, когда-то знавшем лучшие
времена, у ребят оставались шитые-перешитые,
еще советские гидрокостюмы, дыр в них было
больше, чем целых мест, и они защищали только от ветра. Когда в такой гидроодежде я для
опыта забрался в воду, сначала мне показалось,
что меня жутко сжимает мой костюм, словно он
175
на несколько размеров меньше требуемого, но потом, когда вода нашла прорехи? Словно ледяная
рука стала сжимать грудь и стягивать волосы
на затылке в узел! Я вылез на берег недовольный,
костюм еще и сковывал движения ? невозможно
было свободно шевельнуть рукою. А волны шли по
пустому простору, одна за другой подходя к берегу и роняя на него пласты энергии.
Вот и я выхожу из дома
Повстречаться с иной судьбой,
Целый мир, чужой и знакомый,
Породниться готов со мной:
Берегов изгибы, изломы
И вода, и ветер морской?
Н. Гумилев
Но теперь для новой доски я взял за основу
оригинал. В очередном кем-то привезенном журнале я нашел единственное серфовое фото доски, так
сказать, в фас. И оно разбудило вновь, даже с еще
большей силой, мое задремавшее было желание
серфить! Я быстро и, что самое главное, добротно
отклеил себе доску, как в журнале, выкрасил ее в
зеленый цвет, сделал заботливо графический орнамент на носу, который Алексеичу почему-то напоминал логотип телекомпании НТВ.
176
И море и вода ответили мне в который раз!
Пришли волны! Южный ветер перевернул все ведра, стоявшие на подоконнике неба, хлынул дождь,
как будто только для того, чтобы добавить объема
в море и поднять волны выше, чем это позволяли
берега!
Было шампанское при спуске доски на воду, но
не было помпы ? я шел кататься для себя в дождь
на пустом пляже, среди пустынных волн, ходящих,
как мышцы борца, буграми под кожей, я шел один
на один с собой. Только с собой, а потом даже и
без себя ? с волнами.
О чем думается, когда сидишь на доске между
ширью и берегом, в зыбкой, мятущейся полосе изменчивого прибоя? Что грезится там?! Что видится
в пене, в пятнах цвета и света, ломтями лежащего,
как на листьях масленичных деревьев? Тяжестью,
тяжестью солнечной ладони придавливающего расходящийся зеленый простор моря. Что думается, о
чем?! Тишина. Тишина.
Тишина. Тишина. Тишина.
Здесь изнутри слышна.
Шепотом злой шаман
Ворожит, ворожит шума,
Шамкает тихо слова:
«Я жива, я жива, я жива!»?
С. Фадеев
177
Сколько всего проходило у меня перед глазами,
сколько рассказов слышал, сколько мыслей я почерпнул из книг? Все это превращалось в вереницу
образов, чтобы затем осесть на донышке сознания.
Я не жил яркой или чересчур громкой жизнью,
не слишком уставал от окруженья, не был приучен
действительностью к ускоренной коммуникабельности в общении, к быстрой смене обстановки. Однако даже среди жизненных ритмов своей «глуши»
я искал ту самую тишину.
Теперь я понимаю, что люди, посвящая себя так
называемым «экстремальным видам спорта» стремятся освободиться от «приземленных» мыслей.
И таким образом многие обретают себя. Вот и на
гребне волны не думается ни о чем. Мироздание
видится таким, каким его создал Господь. Ты словно впервые видишь и облака, и горизонт, и самого
себя, как будто у тебя в руках вдруг оказалась трепетная пичужка, которую раньше сто раз наблюдал
на ветке, на экране телевизора, а тут вдруг наконец
осязаешь ее!
«Внутренний мир человека» ? достаточно часто встречаемое выражение, но кто, помимо узкого круга специалистов, задумывался над тем, в
чем же он заключается? Мечты, нереализованные
возможности, сожаления, надежды, фобии, несостоявшиеся компромиссы вихрем кружатся в го178
лове каждого из нас, и за них, словно за нити,
тянут демоны страха.
Но как расстаться с мечтой, надеждой стать
незаурядной личностью? Я решительно отбросил
попытки строить воздушные замки. Очень сложно было отказаться от альтернативных вариантов жизни, разнообразие которых проходило перед
моим мысленным взором, стоило мне добавить к
какой-либо ситуации пресловутое «если бы». Очень
сложно было подавить в себе желание выделиться,
а не быть просто самим собой. Быть трудней, чем
казаться, к тому же казаться себе, а не кому-то
еще. Надо было научиться трезво оценивать себя
и свои возможности, в частности на волне, где
переоценка своих реальных навыков сразу же приводит к падению, а может, даже и к травме.
Мне нужно было избавиться от физических
страхов. Я очень боялся глубокой воды, отсутствие видимого дна подо мной вызывало дискомфорт, для преодоления которого я в штилевую
погоду отгребал в море километра на полтора и
сидел там на доске, будто паря над бездной, до
тех пор пока не почувствовал, что во мне нет
больше страха перед бездной. Просто существует мое субъективное восприятие ? отношение к
водяной хляби. Главное было осознать, что я не
субъект происходящего (то есть не центральная фигура), а оценивающий его объект, равный
остальным объектам в данной ситуации. А потому я равнозначен бездне.
179
Я равнозначен всему, что происходит, окружает меня, я не значимей, но и не мельче. Я ? такой же элемент, как и все остальное. Нужно было
научиться доверять себе безоговорочно, чтобы
окружающий мир так же доверял мне.
Как странно искать тишину под скрип снега под
доской, в пестрой толпе на склоне или в свисте
ветра, упруго ударяющего в парус.
Но именно эти звуки и заглушают вечный внутренний диалог в человеке. И нет, пожалуй, никакого другого звука, который сильнее олицетворял
бы тишину, чем рев разбивающейся волны, вколачивающей бесчисленные мириады своих блистающих частиц в безмолвные утесы!
Там, среди этого рева и грохота, царит тишина
духа, туда же устремлялись капли моих помыслов!
Сначала они собирались в струйки, потом в ручейки, становились озерами, и в какой-то момент выплеснулись через край реальности, затопив и подменив ее.
Самый первый мой ночной проход по волне был
освещен не только звездами, но и половинкой прибывающей луны, все вокруг было другим, не таким,
как днем. Где начало, а где конец волны, не позволял
определить мрак, и только луна вспыхивала бледным огнем, когда, ломаясь, волна вдруг отражала
180
ее. Воздух был прохладнее, все было иным, и когда
я вошел в воду и погреб к точке старта, меня,
привыкшего к визуальной оценке происходящего,
накрыла первая же сломавшаяся в прибое волна
и оттащила метров на пятнадцать обратно, к
берегу. Еще несколько моих попыток закончились
тем же, и тогда я перестал, надеясь на глаза, до
боли всматриваться вперед, пытаясь различить
в черном воздухе темную водяную гряду. Я просто погреб вперед, и все. Что-то заставило меня
принять немного вправо, и я ощутил, и услышал,
как слева грохнул гребень, который я только что
обогнул. Я замешкался от вдруг накатившей на
меня самоуверенности, и тут же следующий вал
закатил мне сильнейшую оплеуху! Это привело
меня в чувство, отрезвило, и я снова погреб, повинуясь лишь ощущениям и, оставив мыслительную
деятельность, начал петь песню и? очутился на
точке старта.
Сидя там и вместо привычного берега видя
какие-то чужие огни, я пропустил две-три волны,
пока не сообразил, что надо просто впустить в
себя энергию и забыть, что сейчас ночь, а колебания этой энергии, выражаемые в физическом мире
на море волнами, воспринимать визуально невозможно по причине темноты, но следует сочетать
восприятие энергии на тонком уровне и рефлекторные реакции на уровне физическом.
Страх перед неизвестным, скрывающимся в
темноте, даже в этих изведанных вдоль и поперек
181
и знакомых местах, постоянно сбивал меня с тонкого в?идения на зрительную и слуховую оценку,
заменял рефлекторные реакции на сознательные.
Я падал, потому что не видел ничего дальше метра. Свет фонаря у лодочных гаражей не освещал,
а лишь ослеплял, сгущая темноту. Я учил физическое тело доверять тонкому восприятию, и должен сказать, что в этом жанре искусства передвижения по гребню волн предела не существует.
Шлифовать умение в этой сфере можно до бесконечности, с каждой попыткой посылая все более чистые и сильные, не заглушенные демонами
страха импульсы эмоций, собрав их, как пыльцу
с цветов, и соотнося с движением колоссальных
энергий!
Закат. Как змеи, волны гнутся,
Уже без гневных гребешков,
Но не бегут они коснуться
Непобедимых берегов.
И только издали добредший
Бурун, поверивший во мглу,
Внесется, буйный сумасшедший,
На глянцевую скалу
И лопнет с гиканьем и ревом
Подбросив к небу пенный клок?
Н. Гумилев
182
Снова настал сентябрь, разлетелись обладатели
кайтов, листва еще держалась на деревьях, но тоже
была готова отлететь. Я затеял уборку в предбаннике. Тренер поддержал мое решение, и мы вдвоем
потихонечку разгребли и переложили в более аккуратные стопки и кучки весь накопленный хлам,
тщательно подмели пол. Потом я полез под самую
крышу, подвязывать старые мачты. Из-под шиферной кровли паутинками разлетались лучи осеннего
света, свисала отягощенная пылью настоящая паутина, качалась лестница, прислоненная к неровной
стене, а я, держась чуть ли не «зубами за воздух»,
увязывал целый сноп прогнутых алюминиевых труб,
которые когда-то несли на себе полотно, уносившее
пацанов к мечте. Тренер, разумеется, давал снизу
ценные указания, веником указывая, что нужно делать. И вдруг зазвонил телефон!
Обычный городской телефон, он стоял в клубе
с незапамятных времен для связи с пограничной
заставой или «скорой помощью». Лицо Тренера вытянулось от этих забытых звуков, поскольку телефон не работал уже целых полгода! Шесть месяцев
глухой тишины в трубке, несмотря на все наши
усилия восстановить связь! Шесть месяцев борьбы
за связь с миром, поиски разрывов на линии, единоборство с тетками на заводском коммутаторе, к
которому относился наш номер, алкогольные уго183
щения начальника связи, огромное количество нервов и оказавшихся бесполезными поллитровок!
И вдруг маленький серенький аппарат, давно
ставший частью интерьера, частью чисто декоративной, поперхнувшись, негромко, но настойчиво
зазвонил!
Я отреагировать на звонок не мог, иначе рухнул бы весь удерживаемый мной металлолом; Тренер, и раньше-то никогда не торопившийся поднять
трубку, потому что иной раз ему звонила теща,
просто-напросто обмер. Я еще подумал тогда: «Ну
и ладно, позвонит аппарат, позвонит и перестанет,
все свои все равно в курсе, что телефон у нас не
пашет, а чужих нам и не надо».
Но Тренер вышел из прострации и все-таки поднял трубку, поздоровался, что-то там в нее побормотал минутки три, выводя на куске «сандвича»
каракули, потом произнес:
? Ага.
И дал отбой.
Снова вооружившись веником, он поманипулировал им еще немного и проговорил:
? Тебя во Вьетнам приглашают работать инструктором.
? Подожди, давай хоть мачты привяжем, пока
я не уехал? ? только и ответил я.
184
После этого разговор перешел в более прозаическое русло. Затем, минут сорок спустя, мы, распахнув ворота в предбаннике, сидели на колонках,
пили из захватанных пальцами чашек чай, и Тренер
вдруг пояснил:
? Звонила Ленка Мясная, приглашает тебя на
работу во Вьетнам, она открывает русскую школу
и мейл оставила, я там его где-то поклал, возле
телефончика.
Два раза Тренер одну и ту же шутку не повторял никогда, поэтому я, отставив чашку, пошел к
телефону и действительно обнаружил там пенопластовую пластину с карандашной записью, которая
содержала вариант моего будущего, внезапно ставшего настоящим.
Ленка Мясная, она же Елена Кмита, вместе со
многими другими кайтерами несколько раз посещала нашу «Рапану» и каким-то чудом дозвонилась
нам по неработающему телефону. Она доказала
своим компаньонам необходимость оплаты мне билета Москва ? Сайгон и встретила меня вместе
со своим бой-френдом в Муине ? вьетнамском
кайтово-виндсерфовом раю.
Фантхиет ? тихое и спокойное место, окруженное соснами и пальмами, идеальный курорт
для семейного отдыха и любителей морских видов
185
спорта. Чудесные пляжи, дюны красного, желтого
и белого песка, всевозможные блюда из морепродуктов, джунгли на горах и освежающие водопады? Лучшее место для виндсерфинга и запуска
воздушного змея? Прогулки по красному каньону под звучание журчащей воды и пение тропических птиц? Не открытый массовому туристу
курорт? Рай на вьетнамской земле? Наибольшее
количество отелей на береговой линии сосредоточено именно в Муине.
Город Фантхиет ? центр провинции Биньтхуан в юго-восточной части Вьетнама. Это тихий
рыбацкий городок на берегу Южно-Китайского
моря. От него до самого побережья Муине в 14 км
протянулась цепочка отелей, большей частью в
виде отдельных бунгало? Среднегодовая температура ? 27°С, среднегодовые осадки ? 1024 мм, это
самое малое количество осадков во Вьетнаме. Сезон для отдыха ? с октября по март, когда температура воздуха составляет 28?33°С, воды ?
26?28°С.
Несмотря на раздолье ветров и работу инструктором по виндсерфингу, я и здесь остался верен
серфингу. Катался на доске без паруса, когда бывали подходящие волны. Тут я познакомился с людьми, которые стали для меня такими же значимыми,
как и ребята из родной «Рапаны». Они все и сейчас
186
рядом со мной, когда я шагаю в море, а вокруг меня
волны.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса.
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Н. Гумилев
Ощущение тонкого тела или энергии, к примеру, шторма, неподвластно ни одному из чувств.
Оно подобно сумме ощущений ? слуховых, зрительных, вкусовых, обонятельных, осязательных
и неких похожих на те, с помощью которых мать
узнает своего ребенка. А традиция многих культур
представлять тонкое тело цветом, звуком или силуэтом проистекает от того, что иным способом
обозначить его на уровне сознания невозможно,
ввиду отсутствия соответствующего понятия.
Поэтому я буду говорить о нем как о «рисунке»,
что удобнее для меня, поскольку я воспринимаю
происходящее не как звуковой (что чрезвычайно
редко) или осязательный «образ», а как графический и цветовой, что вполне естественно.
Должен заметить, что рисунок тонкого тела
не статичен, он не зависит от того, идете ли вы
путем по гребню волн или нет. Любое серьезное
событие способно изменить его, а ваша субъек187
тивная оценочная реакция отнесет его к разряду
негативных или позитивных. Последующее ваше
действие либо изменит «рисунок», украсив его дополнительным прекрасным узором, либо сотрет
его часть и поставит кляксу.
Серфинг ? это способ научиться неосознанно
украшать свой «рисунок» чистейшими узорами,
простыми и прекрасными, гармоничными, как берег и океан. Он практически равнозначен по силе
тому же бессознательному процессу, который
формирует «рисунок» тонких тел будущих отца
и матери.
Когда внутри утробы женщины формируется будущий человек, когда его сердечко начинает
стучать в такт с биением сердца матери, происходит еще одно чудо, невидимое и большинству
неведомое, хотя оно случается почти с каждым!
«Рисунок» тонких тел родителей ребенка приобретает дополнительный узор, характеризующий их соответственно, как отца и мать. Это
происходит медленно и одновременно с процессом
развития новой жизни в животе матери. Вот почему умеющие видеть тонкое тело легко смогут
определить, есть у вас дети или нет. И вот почему маленькие детишки, у которых физическая
система восприятия еще не сформирована полностью, но работает система восприятия на тонком
уровне, вполне могут протянуть руки к чужому
человеку, имеющему ребенка примерно такого же
188
возраста, как они сами, и произнести: «Папа».
Не то что бы они путали своего отца с чужим
мужчиной, нет, своего они все же отличают, просто «рисунок» этого человека тоже является «рисунком» «папы» ? родителя. Так же по «рисунку»
тонкого тела дети определяют намерения и родителей, и окружающих. Однако с формированием
физических способов восприятия эта способность
притупляется, а потом исчезает вовсе, лишь иногда проявляясь в ряде ситуаций, которые принято
называть «экстремальными», к разряду которых,
кстати, можно отнести и се??финг, если рассматривать его просто как вид атлетики, а не как
сумму физических действий, знаний определенного рода и психологических настроек. Поскольку в
подобном качестве он перестает быть банальным
источником острых ощущений, а превращается в
психофизическую дисциплину, тренирующую тело,
разум и дух!
Очень часто можно услышать мнение об опасности серфинга. Безусловно, это верное утверждение, но только в том случае, если человек вместо
уверенности в себе испытывает самоуверенность,
не оценивая адекватно свои физические навыки и
соотношение своей энергии с энергиями происходящего в волнах. Не боюсь повториться, утверждая:
волне нужно позволить вести себя, нужно уметь
189
балансировать на грани непротивления ей и особой концентрации. Выбирать степень риска здесь
каждый волен себе сам: в меру своих физических
данных, технической подготовленности, психологического настроя и готовности восприятия на тонком
уровне. Человек сам определяет, насколько глубоким должно быть происходящее для того, чтобы оно
смогло добавить новый чудесный узор к его тонкому
телу. Но формирование этого узора, который есть
не что иное, как отражение качеств человека, будет
процессом неосознанным, непродуманным, являясь
естественным следствием его выбора.
Теперь я мог рисовать себя, особыми штрихами и линиями превращая себя в «рисунок», причем
происходило это неосознанно. После каждого выхода на воду «узор», отражающий мои человеческие
качества, оказывался новым, как в калейдоскопе,
с каждым встряхиванием которого картинка менялась. Вначале я пытался следить за этим, естественно, в те моменты, когда мог подменить физическое видение тонким восприятием, а потом перестал, поскольку это граничило с самолюбованием,
а «узоры» превращало в кляксы. И я просто стал
кататься на волнах, исполняя свои песне-танцы, не
думая об «узорах». Я приобрел опыт: ценный груз
при попытках использовать его без необходимости
грозит превратиться в бесполезную нагрузку.
190
И загорелый кормчий ловок,
Дыша волной растущей мглы
И от натянутых веревок,
Бодрящим запахом смолы?
Н. Гумилев
Мне необходимо было научиться не просто использовать этот опыт, надо было дать себе привыкнуть к новым знаниям, для того чтобы они
стали гармоничной частью меня.
Какое-то время я просто катался на волнах,
не настраивая себя особо на «эмблему», в этом не
было необходимости, «эмблема» приходила ко мне
сама, независимо от того, думал я о ней или нет.
Весь тот опыт, который дал мне путь по гребням
волн, и технический и духовный, если можно так
выразиться, стал чем-то вроде освоенного навыка, какой развивается, скажем, у плотника, использующего приобретенные профессиональные
движения, обрабатывая рубанком заготовку на
рефлекторном уровне, не задумываясь.
Я катался, не оглядываясь по сторонам и не заглядывая внутрь себя, видел перед собой лишь волны и на каждой следующей старался прокатиться
лучше, чем на предыдущей. Вокруг были сияющие
дни ? серебряные, как крылья голубки на рассвете; иной раз они казались перламутровыми, как
дождевые капли, зацепившиеся за карниз, или как
внутренняя сторона мидии, другой раз бывали жел191
тыми, а иногда ? зелеными. Волны были длинными
или короткими, частыми или редкими, ветра дули
с разных сторон, в ожидании проходили и утра, и
вечера, и ночи, и дни, но иногда они наполнялись
катанием на волнах. Так я тогда и жил.
И жил бы так и дальше, если бы не заработанная некогда дискинезия желчевыводящих путей.
Болезнь, которая на самом-то деле имела психогенную природу, осталась у меня с той поры, когда я
еще не встал на путь по гребням волн, и обострилась, когда я допустил во время зимнего выхода
на воду самолюбование ? вслед за этим в меня
проник и холод.
Первый серьезный приступ сбил меня с ног в
буквальном смысле этих слов, причем я даже не
понимал, что со мной происходит, чувствуя, как
кто-то безжалостный все время пытается раскрыть
у меня в животе огромный зонтик из раскаленного
железа. Естественно, родные заволновались, меня
поволокли к врачу, он поставил мне диагноз и назначил методы лечения.
Находясь под влиянием болей зимой, с ее ледяными режущими ветрами, под впечатлением от
сочувствующих взглядов товарищей, диагноза и
рецептов, я только активизировал в себе болезнь,
где-то на тонком уровне покорился ей, и она вошла в меня, физически поражая тело, а на тон192
ком уровне заместив цвет моего «рисунка» своим.
То есть болезнь окрасила «рисунок» моего тонкого
тела в свои цвета, и теперь мои эмоции, питающие
НООСФЕРУ, хотя и принадлежали мне, все равно
были окрашены в цвета болезни.
Иначе говоря, любая болезнь, особенно такая, о
которой принято говорить, что она имеет психогенную природу, ? а я уверен, что подобное можно
сказать практически о любом заболевании, которое
не вызывается вирусами, бактериями или еще какими-либо возбудителями (причинами) чисто биологического свойства, ? такая патология является
паразитом тонкого мира, поражающего тонкое тело
жертвы. И выражается она в том, что «узоры» мыслей ? эмоций пораженного хворью человека, хотя
и не меняют своего рисунка, но входят в НООСФЕРУ цветами данного недуга. Существует и обратная
связь с человечеством, поскольку оно черпает абсолютно все из этой же НООСФЕРЫ.
Но это сейчас я имею представление и могу
сформулировать, что происходит во время болезни.
А тогда при первом же приближении приступа я
мчался домой и молил, чтобы он не повторялся.
Однако наступила весна, медикаментозным путем
удалось прекратить приступы, цвел миндаль, я похудел на восемь килограммов и начал бегать и петь
свои песни солнцу, все вроде было хорошо до апре193
ля, но вдруг у меня началось весеннее обострение,
хотя приступы и не были такими сильными, как
прежде.
Врач, к которому я обратился, объяснил мне,
что это заболевание не лечится, его можно только
приглушить, а приступов можно избежать, придерживаясь определенной диеты и правил поведения.
Однако весной и осенью вероятны обострения,
проще всего удалить желчный пузырь, и дело с
концом.
Отрезать от себя часть своего тела я вовсе не
хотел, да и хворь бы из меня после операции не
ушла, а потому я так и остался с ней, вместе с ней
жил и делил с ней эмоции. И прожил бы так еще
невесть сколько, если бы, уже работая во Вьетнаме в качестве инструктора серфинга, однажды не
свалился с очередным приступом такой силы, что
в голову мне полезли мысли о том, как я умру у
этого чужого моря, так и не увидев родных берегов.
С неделю я ничего не ел, а только пил некое подобие жидкой овсянки и думал: если купить билет
домой, то ведь я могу отдать концы в самолете просто от болей, потому что сидеть было больнее, чем
лежать. Тогда один из ребят, открывших школу,
где я работал, отвез меня к местному целителю; на
лечение в настоящей хорошей больнице у меня все
равно не хватало средств.
194
Этот местный дядька средних лет сразу положил меня на массажный стол, посчитал пульс на
обеих руках, а потом бросил на вьетнамском: «Бао
тот» (что означает «хороший шторм») и добавил
что-то еще.
Меня начали массировать и делать прижигания
сигарами, свернутыми из каких-то листьев, после
чего двое парней оттащили меня в туалет, где меня
вырвало жутким количеством желчи. И все, сеанс
был закончен, а дядька приказал, чтобы через восемь дней меня привезли опять. Но через восемь
дней я пришел сам, чем даже удивил своего доктора. Он тут же заявил: «Тот», то есть «хорошо»,
проверил пульс и отпустил меня.
На самом деле после посещения доктора я проспал, наверное, целые сутки, потом попил теплой
воды со сгущенкой и пошел посмотреть на море.
Я еле-еле доплелся до берега, а когда добрался до
него, то уселся на песок и просто так сидел, наверное, с час, наблюдая волны. На следующий день
пришел туда и искупался, а затем заявился уже
с доской и, пробираясь сквозь ветровой чоп, выгреб метров за пятьдесят от берега и лежал там на
доске, изредка подгребая, чтобы не сильно сносило ветром и течением. А когда возвращался на берег, то спел немного и наконец выбрался на песок,
чуть-чуть прокатившись, лежа на доске.
195
По дороге домой мимо пламенеющих бугенвиллий я все время размышлял над природой заболеваний и пришел к выводу: мне нужно вернуть своему
тонкому телу его подлинный цвет, когда-то замещенный цветом болезни. И первое, что следует сделать, это осознать ? мое физическое «эго» живет
не для того, чтобы болеть, а для катания на волнах.
Конечно же, физическую сферу заболевания мне
помог преодолеть тот знахарь, остальное теперь зависело от меня, и прежде всего мне необходимо
было не просто заставить побледнеть цвета болезни, а вытеснить полностью «паразитов» из своего
тонкого тела.
Это и должен был сделать серфинг; как никогда
прежде, мне следовало сосредоточиться на том, что
я буду делать на волне, чтобы бесконечные энергии этого огромного моря смыли, растворили окрас,
сделанный паразитом, и я обрел свой собственный
«узор». И я начал кататься, настраиваясь на волну,
на «эмблемы» дня и спота, на поиски «эмблемы»
волны.
Холодный ветер, седая сага
Так властно смотрит из звонкой песни,
И в лунной грезе морская влага
Еще прозрачней, еще прелестней?
Н. Гумилев
196
И снова, как во время вспышек молнии ночью,
мое физическое зрение обогащалось сполохами тонкого восприятия. Теперь я стал видеть, как стекаю,
словно дождевая капля, живущая между стеклом
и ливнем, скольжу меж хлещущих энергий природы, и радость топила во мне болезнь. Собственных
«узоров» становилось во мне столько, что «паразит»
не справлялся с ними, он, выцветая, погибал! Это
продолжалось еще достаточно долго после того, как
я в последний раз сходил к этому врачевателю, с
которым мы вместе работали над моим выздоровлением. Он помог моей физической части, а я, вовремя успев подхватить эстафету, занялся тонкой
сферой, и в результате паразит ныне почти не возвращается, лишь изредка предпринимая попытки
внедриться в меня, когда мои действия сами ослабляют «рисунок» моего тонкого тела и я становлюсь
уязвим для него. К сожалению, он знает дорогу.
Если бы другой врач начал лечить меня, скажем, медикаментозно и эстафету я принял от него,
то, возможно, тоже бы выздоровел. Но в тот момент меня должен был ошеломить некий феномен,
чтобы я поверил, что болезнь уйдет. И тот вьетнамец-лекарь совершил чудо, пощупав пульс, угадав про «хороший шторм», в который я, собственно
говоря, и заработал свою болезнь, и добавил (мне
его слова перевел знакомый, привезший меня к
197
нему): дескать, я слишком замерз тогда в страшную непогоду.
Теперь я начал понимать, что вредные привычки тоже являются паразитами как тонкого, так и
физического тела, заменяя мой тонкий эмоциональный «окрас» и поражая физическую составляющую.
И что от привычек, сформировавшихся у меня с
течением лет, но не являющихся жизненно необходимыми для моего существования, мне следует
отказаться. Дополнительным аргументом и заменителем приоритетов на психологическом уровне мне
послужил серфинг.
Раньше я не слишком следил за своим здоровьем; думаю, это свойственно любому молодому
человеку, рожденному с порядочным его запасом.
Но после этого случая, а возможно, и с годами, я
стал внимательней относиться к своей физической
составляющей. И опять же в серфинге нашел для
себя источник физического здоровья.
Это случилось все в том же Вьетнаме, спустя
примерно год после моего выздоровления. Перед
нежданным «бао», то есть тайфуном, как говорят
в Китае.
Накануне я очень плохо спал, ворочался с боку
на бок, словно ощущал, что сгустки энергии в том
районе, где я находился, вот-вот достигнут критической массы и, не замечая преград, всей своей
198
многократно возросшей мощью обрушатся и уничтожат все на своем пути! Однако утро не предвещало ничего страшного, на небе не было ни облачка,
даже слабый ветерок не тревожил кроны манговых
деревьев, только волны, рядами шедшие к берегу,
были огромной величины.
Глядя на них, мы поняли, что где-то бушует
шторм, прорвавшийся с Филиппин, это и подтвердилось прогнозом. На станции я остался один, менеджер уехал в Сайгон встречать в аэропорту особо
важных персон (учеников), а я, разумеется, пошел
кататься.
Свежим ветром снова сердце пьяно,
Тайный голос шепчет: «все покинь!» ?
Перед дверью над кустом бурьяна
Небосклон безоблачен и синь,
В каждой луже запах океана?
Н. Гумилев
Пляж был пуст, вьетнамцы, предупрежденные
метеослужбой, укрепляли свои жилища. Спасатели,
выгнавшие отдыхающих с берега, на меня махнули
рукой, поскольку привыкли к появлению в море сотрудников нашей школы с парусом и просто на доске в самую неподходящую, по их мнению, погоду.
И вправо и влево, на сколько хватало глаз, и берег
и море были пустынными. Я был один на один с
199
силой волны, я пел ей и танцевал, выгребая и скатываясь с потрясающе длинных и высоких волн,
рядами шедших на берег! Каждый проход добавлял
мне экстатического состояния, я был на пике восхитительных ощущений! Острее я, пожалуй, еще
никогда не чувствовал и не видел с помощью своего тонкого восприятия! И вдруг я узрел себя, море
и волны как бы извне! Как долго я продвигался
по этой сверкающей водяной стене, как долго за
мною заламывался гребень, как медленно взлетали
и опускались на мое лицо капли! Я был прозрачен, а внутри меня, как в часах, было множество
деталей, соединенных в единый механизм, и он работал, его части двигались. Он мне представился
часами, хотя его «детали» и не были похожи на
металлические пружинки, просто образ часов соответствовал в моем воображении сложному прибору. А я сам себе таковым и казался, только был
сработан из совершенно необыкновенных частичек!
Им и названья-то нет ни в одном языке. Как определить органы из плоти и крови, железы, кости и
суставы, представляющиеся вдруг механическими
«деталями»?! Но все в этом механизме работало,
двигалось, трепетало и жило. Однако темное пятно
от плеча до поясницы вдруг обозначило какой-то
дефект! Я тут же стал на волне менее ловким и
подвижным. И все!
200
Я упал с волны в воду и выбрался на берег,
прийти в себя и передохнуть.
Подобного со мной еще не случалось, я впервые вот так увидел свою патологию. У меня еще со
времен занятий дзюдо было травмировано плечо, и
если я перетруждал мышцу, то испытываемый дискомфорт превращался в болевые ощущения, идущие вниз почти к самой пояснице по продольной
мышце спины. Но даже не это меня поразило, а
то, какое же я тончайшее и сложное устройство,
и сколько во мне деталей, совмещающих множество функций, в совокупности образующих отдельные механизмы, которые в свою очередь выполняют
какие-то функции и в соединении с еще какими-то
органами создают нечто новое, и все это вместе работает во имя одной цели ? жизни! Моей Жизни!
Все внутри меня было устроено чудесным образом!
Я и сам был феноменален, не менее волшебен, чем
внутренность бутона розы или призрачные лепестки морского анемона! Во мне все было изящным,
хрупким и прекрасным, как тычинки цветов, крылья бабочек, как кораллы или перья колибри!..
И мне вдруг стало стыдно за то, что я отношусь
к этому совершенному устройству не просто как
потребитель, ? это, собственно говоря, нормально, ? но еще и не умею (а должен научиться!)
эксплуатировать его на полную мощность, исполь201
зуя все те ресурсы, которые в него заложены. Мне
стало стыдно за свое наплевательское отношение к
нему, я не должен его насиловать, пренебрегая правилами гигиены, глупо и беспечно переутомляя его,
несвоевременно и безалаберно питаясь. Не говоря
уже о злоупотреблении алкоголем или никотином,
что равноценно выплескиванию мазута на цветущую сливу! Я, конечно, не должен носиться со своим здоровьем как с иконой, но элементарно должен
испытывать благодарность Создателю и родителям,
и не знаю еще кому за драгоценный презент, доставшийся даром, ? за физическую Жизнь!
Я и сам теперь предстал себе в ином свете. Я
был такой разный, вернее, представлял собой нечто, состоящее из совершенно разных частей, но
составляющее единое целое. И все люди вокруг
были такими же ? сложными и прекрасными, они
все были ? чудо, потрясающее, грандиозное, совмещающее в себе и мощь грозовых раскатов, и
красоту и гармонию нежных лепестков гиацинта.
Теперь мне стало искренне жаль больных людей, я горячо сочувствовал любому инвалиду, калеке от рождения, которых во Вьетнаме после обработки американцами его территории смертоносным
«?оранджем» очень много. И мне даже становилось
немного неловко оттого, что я могу похвастать неплохим здоровьем.
202
Словом, после этого тайфуна, разрушившего
нашу станцию проката и обучения виндсерфингу,
кайтсерфингу и серфингу, а также почти весь городок, в котором она располагалась, я оказался словно на новом витке своего пути по гребню волн.
А за ними поднимает взор
Та, чей дух ? крылатый метеор,
Та, чей мир в святом непостоянстве,
Чье названье Муза Дальних Странствий?
Н. Гумилев
Мой серфинг, как я его понимал, каким он представлялся мне, теперь был на виду у разных людей. Я не только получил возможность сравнивать
свой технический уровень с мастерством других
серферов, но и убедился в том, что мой путь к постижению духовного и физического в окружающем
мире через серфинг оказался не менее интересным
и познавательным, чем представления о серфинге
многих других. Большая часть серферов получает
от него чисто физическое удовольствие, находя
время для поездок несколько раз в год в различные
края, где бывают подходящие волны. Некоторые
люди занимаются серфингом из чисто спортивного
интереса, существует и еще одна группа людей, позиционирующих себя как «soul surfers». Они превратили серфинг в образ жизни, который своими
203
внешними проявлениями в той или иной степени
оказывал влияние на две другие категории серферов. Внутренним содержанием серфинга часть этой
группы интересовалась поверхностно, но некоторые
ее представители, наоборот, попытались вникнуть
в суть серфинга очень глубоко, однако явно запутались сами и запутали других.
Безусловно, на людей, превративших серфинг в
основу бытия, путь по гребню волны, даже в своем чисто атлетическом аспекте оказывал определенное влияние, но в силу разных причин они не
хотят или не знают, что с этим делать, однако, испытывая потребность в анализе и поиске смысла
жизни, нашли убежище в галлюцинациях. Девяносто девять процентов из них употребляют то, что
принято называть легкими наркотиками, или курят
марихуану, находя в ней способ разрешения многих вопросов. Способ, заимствованный хиппи у архаичных культур, профанированный, утрированный
и теперь в большинстве современных субкультур
используемый не только как способ времяпрепровождения, но являющийся также формой восприятия бытия, поскольку под воздействием марихуаны
«рисунок» тонкого тела размывается и у человека как бы открываются протоки, сообщающиеся с
НООСФЕРОЙ, практически закупоренные у большинства людей голосами «демонов страха». Одна204
ко существует одно «но»: очистка этих протоков
подобным искусственным образом в конце концов
ведет к полной размытости «рисунка» тонкого тела
и влечет за собой и определенные физические последствия, выражающиеся в нарушениях системы
кровообращения, а значит, и сердечно-сосудистой
и нервной систем.
Очень близко к пути по гребню волны пролегает эта дорога, в каком-то полушаге, но идет она
параллельно и ведет к другой цели!
Главное ? понять и согласиться с тем, что каждый из нас, даже отшельник, живет для всего человечества, а для этого нужно в первую очередь принять человеческую общность, а не бежать от нее
в ревущем мотоцикле, отпугивать от себя людей
диковинной прической или прятаться за полосой
грохочущего прибоя! Понять и принять то, что
каждый из нас не лучше другого, но должен
стать лучше самого себя!
Это непросто, каждому человеку хочется сознавать себя значимей многих. Отказаться от этого
постулата сложно, но придерживаться его неверно.
Каждому необходимо то, что он считает таковым,
это называется свободой выбора, а серфинг ? дорога по гребням волн ? как раз и воспитывает
свободу. Любовь к свободе своей личности во всех
проявлениях и уважение к свободе других.
205
Серфинг дает это ощущение еще и на самом
понятном или привычном для человека уровне ?
физическом.
Скатываясь с волны, человек абсолютно свободен. Вокруг каждого из нас существует некое личное пространство, оно есть и на тонком уровне, и
на физическом.
У кого-то это пространство больше, у кого-то
меньше, это зависит от социальных, нравственных,
интеллектуальных, даже этнических факторов. Когда мы передвигаемся в физическом мире, то подобно
улитке, везущей на себе собственный домик, несем
на своих плечах защитную сферу своего личного
пространства. Оно состоит не просто из какого-то
«вакуума» вокруг нас, а является суммой интересов,
взглядов и суждений, свойственных только нам.
Когда человек, оказавшись на доске, вдруг сталкивается с неодолимым движением океана и когда в унисон с этим движением начинает двигаться сам, защитная сфера его личного восприятия,
его интересов и суждений лопается, как пузырек
на воде, чтобы раствориться в море. Его защитной
сферой становится весь мир! Но это не значит, что
он становится уязвимым, наоборот ? он под защитой всей НООСФЕРЫ!
Это и есть свобода ? самое высшее ее проявление, свобода от себя. На уровне физическом
206
свобода от сознательных реакций на происходящее,
на уровне тонкого мира ? свобода от страхов, комплексов и индивидуальных фобий!
Чье движенье ? пенный ход волн,
Чей выдох ? ветра порыв рваный,
С какой пристани угнан челн,
На котором парус из тумана?
Кто вор, на груди скрывающий
Огни пылающего ночами хора,
Кто он поющий, несущий, качающий,
Кто он такой? Это ? море!
Во Вьетнаме я занимался виндсерфингом с учениками, а на досуге катался на стареньком лонгборде, приобретенном нашей школой на всякий
случай. Иностранцев, избалованных возможностью
путешествовать в поисках нужного ветра, серфинг
на здешних волнах не прельщал, и потому я катался
в гордом одиночестве. Предприимчивая менеджер
нашей школы, наблюдая за моими ежедневными заплывами, сумела с помощью Интернета подыскать
мне ученика, ставшего со временем моим другом.
Натаскивая его, я начал накапливать опыт работы в
качестве инструктора по классическому серфингу.
Подошел Новый год, и к нам съехались энтузиасты движения по гребню волны, чтобы поучить,
поучиться и просто потренироваться. Среди них
207
оказался и Сергей Михеев по прозвищу Децл, который, несмотря на свои неполные восемнадцать лет,
успел прослыть восходящей звездой российского
виндсерф-фристайла, поучаствовать в чемпионате
мира и несколько раз завоевать звание чемпиона
России. Объявился у нас и Евгений Цыщков, победитель чемпионата России по виндсерфингу, чемпион и многократный призер чемпионатов России
по кайтсерфингу.
С Децлом мы сразу подружились, быстро выяснив, что катались на серфе на Черном море, и
стали каждое утро, с пяти до восьми, носиться на
волнах. Иногда к нам присоединялся и Женя.
Вставали мы около четырех, когда было еще совсем темно и очень тихо. Мы усаживались втроем
на один мопед и ехали на споты, нами же открытые.
На одном из них, названном мною «маленьким Буддой», потому что там, в крошечном храме, стоящем
на камне, почти в прибое, высилось его изваяние,
с нами произошел занятный случай.
Мы приехали, как обычно, до рассвета; начинался прилив. Рыбаки стаскивали свои лодки в
пока еще не сильный прибой, стремясь очутиться
в море до того, как вода закроет камни, торчащие
из белого песка пляжа. Мы, поеживаясь, натягивали на себя не просохшие с вечера гидрики. С моря
к нам струился яркий рубиновый свет наступающе208
го утра, словно ночь лопнула, а солнечный поток
был ее вытекающим соком. Рыбаки вышли в море.
Мы стояли с досками в руках, готовые войти в первые волны.
Из-под стрехи храма с Буддой, выбравшись из
своего гамака, появилась старенькая монахиня, пересчитала людей в лодках, уходящих в желтый свет
утра, вытащила несколько ароматических палочек,
соответствующих числу уплывших в море рыбаков.
Она совсем уж было принялась читать мантры перед статуей, когда вдруг обратила внимание на нас,
стоящих по колено в прибывающей воде прибоя.
Немного подумав, она добавила еще три палочки к
тонко курящемуся пучку и вознесла молитву и за
нас тоже. Она не делала различий между людьми,
уходящими в море. Для Будды тоже не имело никакого значения, зачем ты входил в прибой: ловить
рыбу или ощущения.
Спустя какое-то время мы с ребятами разъехались, договорившись, что если у кого-то из нас получится открыть школу серфинга, он обязательно
отыщет и пригласит в нее остальных. Связь мы поддерживали с помощью Интернета, а с Децлом даже
встречались в Москве. Каждого из нас судьба забросила на берега разных морей. Я, к примеру, после
Балтики и Красного моря попал в составе группы
инструкторов на легендарный остров Маврикий.
209
Когда подтвердилась наша поездка туда, меня
посетило чувство, сходное с тем, которое я испытал
при виде билета во Вьетнам! Еще бы! Маврикий!
Остров, открытый изумрудным просторам Индийского океана, принимающий на себя дыхание суровой Антарктики, выставляющий навстречу идущим
от нее волнам барьеры живых коралловых рифов!
Маврикий ? официальное название Республика
Маврикий. Она представляет собой островное государство, расположенное в юго-западной части
Индийского океана. Столица ? город Порт-Луи,
население ? 1,3 миллиона человек. Маврикий был
открыт голландцами и с 1598 по 1716 год принадлежал им. С 1716 по 1814 год он был колонией
Франции, а с 1814 года и вплоть до обретения независимости в 1968 году ? британской колонией.
Республика Маврикий ? страна с мягким и приятным климатом. В течение года температура
колеблется от плюс 19 до плюс 24 градусов по
Цельсию. Маврикий ? весьма популярное место
отдыха европейцев.
В первый раз, вслед за какими-то французами
заплыв на знаменитый риф «Ван ай», я утратил чувство реальности, словно все вокруг происходило не
со мной! Слишком это напоминало фотографию из
глянцевого журнала. А увидев в двадцати метрах от
210
себя волну, сворачивающуюся в плотный водяной
рулон с глубоким перламутровым тоннелем внутри,
я почувствовал, что сейчас утону от счастья в солнечных бликах!
С каждым утром «Ван ай» все больше открывался мне, я все глубже проникал в него, изъясняясь
с ним и словами, и движениями тела, скатываясь с
самого великолепного из всех виденных до сих пор
гребня!
В один прекрасный день мои соседи возбужденно поведали мне, что завтра ожидаются очень
мощные волны, и они вдвоем в пять утра поедут
кататься, поскольку позднее спасатели никого на
них не пустят! Они пригласили меня составить им
компанию. Мне польстило их предложение, и я самоуверенно его принял.
Солнце еще только готовилось обозначить графитовой чертой линию горизонта, а мы уже плыли по теплой воде пустынной лагуны к рокочущим
волнам. Нагнанная огромными волнами вода стремительно вытекала обратно в океан через узкий
проход между невысокими коралловыми рифами,
кружась и пенясь в водоворотах.
Нам предстояло пройти по этой протоке за границу рифа, сесть на доски и, дождавшись волн, по
одному срываться с их вершин, как со скалы срываются чайки. И мы вполне успешно по нескольку
211
раз проделали это, проехав вдоль гребня волны к
проходу. Возвращаясь обратно, мы были вынуждены все выше и выше подниматься по кромке рифа,
потому что волны все время росли! И вот во время
преодоления очередного сета превратившихся в водяные горы волн у меня выбило из рук доску.
В этом не было ничего страшного, если бы не
потеря лиша ? пластикового гибкого шнура, который привязывается к корме доски и укрепляется на лодыжке манжетой с двойной «липучкой».
Я вытянулся в чреве гигантской волны, она немного протащила меня, я же, спокойно подгребая,
ждал, когда растянувшийся лиш подтянется ко мне
и я вместе с доской окажусь за гребнем набухшей,
готовой обрушиться вниз волны. Но произошло нечто совсем иное.
Обычно лиш на ноге не чувствуешь, как не ощущаешь привычную обувь, но при этом ты знаешь, что
эта пуповина, соединяющая тебя в бушующей воде
с единственным в данный момент плавсредством,
надежно обхватывает твою ногу. А тут я вдруг почувствовал, как манжета соскальзывает с ноги,
ослабляя захват, ? «липучки» просто-напросто
отстегнулись. В сознании это ощущение длилось
долго, в реальном же времени все произошло слишком быстро для того, чтобы я успел ухватить лиш!
К тому же совершать лишние движения внутри го212
товой рухнуть вниз волны очень трудно, да и опасно: она может утянуть за собой, швырнув прямо на
кораллы, словно огромные оленьи рога, торчавшие
прямо из воды.
Потому я продолжал потихоньку выгребать, несмотря на то что остался без доски. Через мгновение, оказавшись на поверхности, я завертел головой в разные стороны в поисках доски. Она оказалась неподалеку! Нас разделяло всего несколько
взмахов руки, казалось, еще немного ? и я ухвачу
ее белый борт, и тогда все будет в порядке. Но тут
подоспел следующий вал!
Небо исчезло, будто на меня с вышины рухнула
туча! Мне показалось, что эта волна сейчас расплющит меня о дно, раздробит и перемешает с рыбами,
водорослями и молекулами воды. Поэтому я поспешно нырнул под нее, так и не ухватив доски! Вынырнув снова, я повернул голову на крик. Внизу, у
кромки канала, семнадцатилетний австралиец, один
из ребят, пригласивших меня кататься, держал в руках мой борд! Я поспешно поплыл к нему, но увидев
округляющиеся глаза парня, оглянулся ? приближался очередной сет. Следующим он был по счету
приходящих волн, а по своей величине превосходил
все прежние! Я опять повернул голову к юноше, он
самоотверженно продолжал держать мою доску, его
же серф, привязанный лишем, плавал поблизости.
213
В полном недоумении, не зная, что делать ? спасать мою доску или себя самого, он таращился в
мою сторону. Я, понимая всю бесполезность его
усилий, жестом показал ему, чтобы он оставил мою
доску и отгребал от уже нависшей над нами волны.
А сам в который раз нырнул к самому дну, чтобы не
попасть в бешеную круговерть пузырей и воды.
Когда я вынырнул, доски моей уже не было видно, волна увлекла ее в канал, и она стремительно унеслась в просторы Индийского океана. Меня
ждала та же участь. Надеяться на помощь с берега
не приходилось, волны разыгрались не на шутку,
узкий проход закрылся. То есть волны свирепствовали даже в нем, и лодка бы там не прошла, да и
кто мог ее вызвать? Все еще спали, берег с высившимся на нем отелем был пустынным. Тем временем «Ван ай», известный своими коварными течениями, готовился принять новую жертву ? меня.
Риф «Ван ай» назвали так вовсе не из-за туземного
словосочетания, а потому, что огромная, кубической формы скала, высящаяся у берега перед самым
рифом, одной из своих граней напоминает резной
профиль жестокого языческого бога. А в том месте,
где должен находиться глаз божества, расположен
сквозной грот. Однако виден этот злобный, наполненный голубизной просвечивающего неба глаз на
фоне безмолвного бурого базальта только с самого
214
рифа, который поэтому так и нарекли: «Ван ай» ?
«Один глаз».
И вот его течение тащило меня все дальше от
берега. Выплыть через канал к берегу на «Ван ае»
не представлялось возможным даже в более спокойную волну, а теперь, когда из переполненной водой
лагуны она рвалась через единственный проход в
океан, и подавно! Стремительное течение ширилось
с каждым новым приходящим сетом. Я же упорно
плыл в сторону соседнего рифа «Шамо», чтобы с
волной перелететь через него в большую лагуну,
которая, несмотря на беснующиеся стихии вокруг
острова, подобно зеркалу, сохраняла вечное спокойствие, отливая чистейшей бирюзой.
Я выкладывался изо всех сил, устав плыть кролем, переворачивался на спину и продолжал грести! И тут с удивлением констатировал, что я сам,
несмотря на правдивые рассказы о многих унесенных течением и погибших в море, почему-то совершенно спокоен, хладнокровно отмечая, что не
приближаюсь к «Шамо» ни на сантиметр. Все мои
попытки в течение двадцати минут выплыть к нему
свелись лишь к тому, что я удерживался на одном
месте. И теперь, не переставая грести, я наблюдал,
как «Шамо» начал медленно и неуклонно удаляться
от меня. В голове у меня мелькнула мысль: странно
было бы умереть именно теперь. Неужели я уже
прошел весь отпущенный мне путь, неужели я, так
215
долго шедший к серфингу как средству самовыражения, именно сейчас стану частичкой великой
водной стихии, растворюсь в ней, сольюсь с населяющими ее рыбами и другими организмами?.. Я же,
в сущности, еще и не покатался вдоволь.
Не могу сказать, что тогда думал об этом с глубоким сожалением. Просто констатировал, уставившись в глубину синего глаза «Ван ая». Я все больше и больше уставал. Ребята, пришедшие со мной
покататься на волнах, также упорно сражались с
ними, причем с б?ольшим успехом, поскольку доски
держали их на воде, а плыть на борде умеющему
это делать гораздо проще, чем обычному пловцу.
Видя мое безнадежное положение, паренек, поймавший мою доску, подплыл ко мне и, не отстегивая лиша, подсунул под меня свой борд. Так мы с
ним, сменяя друг друга на доске, с большим трудом добрались до «Шамо». Но теперь оставалось,
пожалуй, самое сложное: перебраться через риф,
пусть и более плоский, чем коварный «Ван ай», не
имеющий такого количества выступающих из воды
коралловых кустов, но все равно с острыми и безжалостными краями. Сделать это нужно было дождавшись сета с самыми маленькими волнами. Разогнаться как для обычного старта и, лежа животом
на доске, пролететь над рифом в лагуну. Но это
легко сказать! Течение на «Шамо», хотя и не такое
216
сильное, как на «Ван ае», все равно затягивало в
океан. Очень долго волны были слишком большими!
Я уже практически выбился из сил и удерживался
на месте только потому, что обеими руками вцепился в лиши ребят и просто болтался за ними, когда
они маневрировали внутри клокочущей стихии. Но
наконец среди громоздящихся водяных гор наш австралиец высмотрел сет подходящей величины, и
парни вдвоем потащили меня туда, где, по их мнению, волна была самой маленькой.
Когда мы оказались на точке старта, я выпустил
из рук лиш второго моего спасителя (кстати, русского кайтсерфера по имени Дмитрий) и подтянул
под свое тело на доску австралийца. Теперь я лежал
на нем, уперев подбородок ему между лопатками, и
мы, в четыре руки и в четыре ноги, отчаянно начали разгон! Я почувствовал, как волна подтягивает
нас, увидел, как разверзлась под носом доски изумрудная яма, в глубине которой виднелось дно из
острых кораллов, и через мгновенье, уцепившись за
доску, мы понеслись вниз с гребня! Казалось, еще
чуть-чуть, и мы не выйдем из своего пике, врежемся в воду, пробьем ее стеклянную толщу и разобьемся, разлетимся вместе с брызгами, ударившись
о дно! Но волна нас спасла, теряя высоту и силу,
растекаясь пенными бурунами по рифу, она вынесла нас в лагуну, в которой уже плавал Дима.
217
Сказать, что я вздохнул с облегчением, не могу;
кстати, до сих пор поражаюсь снизошедшему тогда
на меня спокойствию. Я скатился с австралийца,
показал ему большой палец и махнул рукой, чтобы он плыл к берегу вслед за удаляющимся Димой.
Сам полежал немного лицом вниз на воде, рассматривая, как, словно нити актинии, шевелятся мои
длинные волосы, увидел спрятавшуюся под камнем
морскую звезду, потом оглянулся на риф, напоминающий изумрудно-белое месиво, и тоже поплыл к
берегу. Плыть оставалось метров двести пятьдесят.
Здесь, в стороне от прохода, в лагуне, даже при
таких волнах течение не ощущалось, и меня отделяли от берега только усталость и расстояние.
Теперь я мог позволить себе плыть каким-то подобием брасса, но скоро перешел на собачий стиль,
настолько отяжелели мои руки и ноги. Отыскав место, где не было камней, где белый песок искрился
под водой, без морских ежей и прочих «прелестных»
обитателей тропических вод, я встал ногами на
дно. Но долго так отдыхать не мог, поскольку вода
доходила мне почти до глаз, то есть я, наблюдая
происходившее на поверхности, не мог нормально
дышать. Однако потихоньку, понемногу я добрался
до берега, не ощущая под ногами рыхлого кораллового песка, проваливаясь в него, кое-как добрел под
сень деревьев к арендованной Димой машине. Он
218
сидел на водительском сиденье и курил, маленький
австралиец нервно наматывал круги вокруг, а только продравший глаза чернокожий уборщик, забыв
про необходимость мести дорожки, с удивлением
и недоумением пялился сквозь ограду отеля на то,
как я трясущимися руками расстегиваю непослушную молнию гидрокостюма.
Осознание опасности и значимости произошедшего навалилось на меня, когда я очутился на вилле,
которую для нас снимали клиенты. Только оказавшись перед тарелкой с мюсли, я понял, что сегодня
я мог погибнуть. И не просто у??ереть, как, в сущности, это может произойти в любой из дней, попав под машину или случайно свалившийся кирпич.
Нет, сегодня действие, в результате которого я мог
бы перестать существовать, длилось долго, развиваясь постепенно, неумолимо приближая развязку.
Но, садясь в машину, переговариваясь с ребятами
и разглядывая экзотические виды, проносившиеся
за окном автомобиля, я думал не о случившемся,
а только о том, что лишился доски. Кстати, вскоре
у меня появилась другая. Маврикий, отняв одну,
проверил меня и взамен дал другую. Местный спасатель Баба выделил мне доску из своих запасов,
и все оставшееся на Маврикии время я был чем-то
вроде достопримечательности, то есть «тем самым
парнем».
219
Маврикий мелькнул перед глазами, как экзотическая бабочка, и пропал под крылом самолета, а я
перенесся в пеструю Доминикану, пробыв там полтора года. И вдруг, нарушив привычный вялый ход
переписки, на меня обрушилась известие: Серега
Децл едет в Доминикану, поучить народ виндсерфингу и погостить у меня!
Я, естественно, обрадовался и в назначенный
срок стоял у выхода из аэропорта Пуэрто-плата.
Мы путешествовали по острову, и Сергей спустя
пару дней огорошил меня другой сенсационной новостью: оказывается, Женя Цышков открыл на Бали
школу серфинга Surfdiscovery! И у него совсем недавно появились первые клиенты, а, собственно говоря, Сергей числится в составе ее инструкторов, и
они с Евгением считают, что пора пригласить туда
и меня!
Так я покинул роскошные берега Доминиканы.
На Бали меня встретил Женя, с которым мы за четыре года виделись один раз на Казантипе, где он
судил соревнования по кайту, а я входил в состав
оргкомитета.
Я словно сразу попал домой. И не только потому что теперь меня окружали люди, с которыми
меня сроднила своей солью океанская вода, но и
потому что все в школе было организовано на совесть, обстоятельно. Таким образом, мы снова ока220
зались все вместе и теперь могли не просто кататься в свое удовольствие до умопомрачения на лучших волнах мира, но еще и обучать людей. Ведь
каждый из нас во время странствий по волнам и
континентам сумел накопить приличный инструкторский опыт. А Сергей еще и успел окончить Институт физкультуры.
Неслись мы, ветры молодые,
И чаек доносили голоса,
И трепетали паруса,
И развевались гривы золотые!
Мы горизонты залпом пили!
И тьму плащей, и серебро клинка
Сплетали в тучах отблески стальные.
Но вот зари прозрачная рука
Нам указала ширину земли
И в гавань из-за маяка,
Мы корабли ввели!
Сейчас я живу на острове Бали, который славится необыкновенным дружелюбием и оптимизмом местного населения. Такая же буйная экваториальная растительность, такие же горы и
величественные вулканы. Но манит на остров
Бали не только синий океан и высокие пальмы,
но и прекрасные условия для занятия серфингом.
У Бали много имен, его называют «утром мира»,
«жемчужиной тропиков», «островом Богов». Сюда
221
приезжают люди со всего света. Одни хотят насладиться его красотой, другие ? посмотреть на
иную культуру и образ жизни, третьи ? увидеть
последнюю границу между цивилизованным и нецивилизованным миром, четвертые ? просто хорошо
отдохнуть и покататься на волнах. Редко в какой
стране встретишь столь радушных жителей. Может, оттого что здесь такой чудесный климат?
Погода на Бали, как правило, ровная, средняя температура ? 28°С.
Островная религия ? разновидность индуизма, которая называется «Агама Хинду Дхарма»,
в отличие от основной части Индонезии, являющейся самой большой мусульманской страной
мира, раскинувшейся на огромном архипелаге из
17 тысяч островов. Там проживает в общей сложности около 230 миллионов человек. Индонезия занимает четвертое место в мире по численности
населении (после КНР, Индии и США). Число приверженцев ислама в Индонезии составляет около
190 миллионов человек. Индонезия ? бывшая колония Нидерландов.
У храмов на острове Бали устраиваются ритуальные представления, больше напоминающие
спектакли. Их участники, в пестрых одеждах, с
помощью танцевальных движений рассказывают
о столкновении враждующих сил в природе, истории и душе человека. То, о чем я попытался
поведать вам?
222
Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры, и Солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.
Заманила зеленая сеть
И окутала взоры туманом,
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном?
Н. Гумилев
Моя «Одиссея» на доске для серфинга не закончилась.
223
Издательство «Олимп?Бизнес»
105005, Москва, ул. Ф. Энгельса, д. 46
Тел./факс: (495) 411-90-14 (многоканальный)
Интернет-магазин: www.olbuss.ru
e-mail: sales@olbuss.ru
Как купить наши книги:
? В интернет-магазине издательства: www.olbuss.ru
? Сделать заказ по телефону (495) 411-90-14
? Приехать в офис издательства «Олимп?Бизнес»
Спрашивайте книги нашего издательства
в магазинах вашего города
Никита Замеховский
Гармония волны.
История серфера
Издатель В. Стабников
Корректоры Н. Стахеева, М. Криммель
Компьютерная верстка С. Родионова
Художник А. Липатов
Подписано в печать 22.02.2011. Формат 70Ч100 1/32.
Бумага офсетная. Гарнитура Antiqua.
Печать офсетная. Печ.л. 7,0. Уч.-изд. л. 6,5. Заказ №110506
Издательство «Олимп?Бизнес».
105005, Москва, ул. Ф. Энгельса, д. 46
Отпечатано в ООО «Август Борг».
121009, Москва, Шубинский пер., д. 2/3
ольку оно черпает абсолютно все из этой же НООСФЕРЫ.
Но это сейчас я имею представление и могу
сформулировать, что происходит во время болезни.
А тогда при первом же приближении приступа я
мчался домой и молил, чтобы он не повторялся.
Однако наступила весна, медикаментозным путем
удалось прекратить приступы, цвел миндаль, я похудел на восемь килограммов и начал бегать и петь
свои песни солнцу, все вроде было хорошо до апре193
ля, но вдруг у меня началось весеннее обострение,
хотя приступы и не были такими сильными, как
прежде.
Врач, к которому я обратился, объяснил мне,
что это заболевание не лечится, его можно только
приглушить, а приступов можно избежать, придерживаясь определенной диеты и правил поведения.
Однако весной и осенью вероятны обострения,
проще всего удалить желчный пузырь, и дело с
концом.
Отрезать от себя часть своего тела я вовсе не
хотел, да и хворь бы из меня после операции не
ушла, а потому я так и остался с ней, вместе с ней
жил и делил с ней эмоции. И прожил бы так еще
невесть сколько, если бы, уже работая во Вьетнаме в качестве инструктора серфинга, однажды не
свалился с очередным приступом такой силы, что
в голову мне полезли мысли о том, как я умру у
этого чужого моря, так и не увидев родных берегов.
С неделю я ничего не ел, а только пил некое подобие жидкой овсянки и думал: если купить билет
домой, то ведь я могу отдать концы в самолете просто от болей, потому что сидеть было больнее, чем
лежать. Тогда один из ребят, открывших школу,
где я работал, отвез меня к местному целителю; на
лечение в настоящей хорошей больнице у меня все
равно не хватало средств.
194
Этот местный дядька средних лет сразу положил меня на массажный стол, посчитал пульс на
обеих руках, а потом бросил на вьетнамском: «Бао
тот» (что означает «хороший шторм») и добавил
что-то еще.
Меня начали массировать и делать прижигания
сигарами, свернутыми из каких-то листьев, после
чего двое парней оттащили меня в туалет, где меня
вырвало жутким количеством желчи. И все, сеанс
был закончен, а дядька приказал, чтобы через восемь дней меня привезли опять. Но через восемь
дней я пришел сам, чем даже удивил своего доктора. Он тут же заявил: «Тот», то есть «хорошо»,
проверил пульс и отпустил меня.
На самом деле после посещения доктора я проспал, наверное, целые сутки, потом попил теплой
воды со сгущенкой и пошел посмотреть на море.
Я еле-еле доплелся до берега, а когда добрался до
него, то уселся на песок и просто так сидел, наверное, с час, наблюдая волны. На следующий день
пришел туда и искупался, а затем заявился уже
с доской и, пробираясь сквозь ветровой чоп, выгреб метров за пятьдесят от берега и лежал там на
доске, изредка подгребая, чтобы не сильно сносило ветром и течением. А когда возвращался на берег, то спел немного и наконец выбрался на песок,
чуть-чуть прокатившись, лежа на доске.
195
По дороге домой мимо пламенеющих бугенвиллий я все время размышлял над природой заболеваний и пришел к выводу: мне нужно вернуть своему
тонкому телу его подлинный цвет, когда-то замещенный цветом болезни. И первое, что следует сделать, это осознать ? мое физическое «эго» живет
не для того, чтобы болеть, а для катания на волнах.
Конечно же, физическую сферу заболевания мне
помог преодолеть тот знахарь, остальное теперь зависело от меня, и прежде всего мне необходимо
было не просто заставить побледнеть цвета болезни, а вытеснить полностью «паразитов» из своего
тонкого тела.
Это и должен был сделать серфинг; как никогда
прежде, мне следовало сосредоточиться на том, что
я буду делать на волне, чтобы бесконечные энергии этого огромного моря смыли, растворили окрас,
сделанный паразитом, и я обрел свой собственный
«узор». И я начал кататься, настраиваясь на волну,
на «эмблемы» дня и спота, на поиски «эмблемы»
волны.
Холодный ветер, седая сага
Так властно смотрит из звонкой песни,
И в лунной грезе морская влага
Еще прозрачней, еще прелестней?
Н. Гумилев
196
И снова, как во время вспышек молнии ночью,
мое физическое зрение обогащалось сполохами тонкого восприятия. Теперь я стал видеть, как стекаю,
словно дождевая капля, живущая между стеклом
и ливнем, скольжу меж хлещущих энергий природы, и радость топила во мне болезнь. Собственных
«узоров» становилось во мне столько, что «паразит»
не справлялся с ними, он, выцветая, погибал! Это
продолжалось еще достаточно долго после того, как
я в последний раз сходил к этому врачевателю, с
которым мы вместе работали над моим выздоровлением. Он помог моей физической части, а я, вовремя успев подхватить эстафету, занялся тонкой
сферой, и в результате паразит ныне почти не возвращается, лишь изредка предпринимая попытки
внедриться в меня, когда мои действия сами ослабляют «рисунок» моего тонкого тела и я становлюсь
уязвим для него. К сожалению, он знает дорогу.
Если бы другой врач начал лечить меня, скажем, медикаментозно и эстафету я принял от него,
то, возможно, тоже бы выздоровел. Но в тот момент меня должен был ошеломить некий феномен,
чтобы я поверил, что болезнь уйдет. И тот вьетнамец-лекарь совершил чудо, пощупав пульс, угадав про «хороший шторм», в который я, собственно
говоря, и заработал свою болезнь, и добавил (мне
его слова перевел знакомый, привезший меня к
197
нему): дескать, я слишком замерз тогда в страшную непогоду.
Теперь я начал понимать, что вредные привычки тоже являются паразитами как тонкого, так и
физического тела, заменяя мой тонкий эмоциональный «окрас» и поражая физическую составляющую.
И что от привычек, сформировавшихся у меня с
течением лет, но не являющихся жизненно необходимыми для моего существования, мне следует
отказаться. Дополнительным аргументом и заменителем приоритетов на психологическом уровне мне
послужил серфинг.
Раньше я не слишком следил за своим здоровьем; думаю, это свойственно любому молодому
человеку, рожденному с порядочным его запасом.
Но после этого случая, а возможно, и с годами, я
стал внимательней относиться к своей физической
составляющей. И опять же в серфинге нашел для
себя источник физического здоровья.
Это случилось все в том же Вьетнаме, спустя
примерно год после моего выздоровления. Перед
нежданным «бао», то есть тайфуном, как говорят
в Китае.
Накануне я очень плохо спал, ворочался с боку
на бок, словно ощущал, что сгустки энергии в том
районе, где я находился, вот-вот достигнут критической массы и, не замечая преград, всей своей
198
многократно возросшей мощью обрушатся и уничтожат все на своем пути! Однако утро не предвещало ничего страшного, на небе не было ни облачка,
даже слабый ветерок не тревожил кроны манговых
деревьев, только волны, рядами шедшие к берегу,
были огромной величины.
Глядя на них, мы поняли, что где-то бушует
шторм, прорвавшийся с Филиппин, это и подтвердилось прогнозом. На станции я остался один, менеджер уехал в Сайгон встречать в аэропорту особо
важных персон (учеников), а я, разумеется, пошел
кататься.
Свежим ветром снова сердце пьяно,
Тайный голос шепчет: «все покинь!» ?
Перед дверью над кустом бурьяна
Небосклон безоблачен и синь,
В каждой луже запах океана?
Н. Гумилев
Пляж был пуст, вьетнамцы, предупрежденные
метеослужбой, укрепляли свои жилища. Спасатели,
выгнавшие отдыхающих с берега, на меня махнули
рукой, поскольку привыкли к появлению в море сотрудников нашей школы с парусом и просто на доске в самую неподходящую, по их мнению, погоду.
И вправо и влево, на сколько хватало глаз, и берег
и море были пустынными. Я был один на один с
199
силой волны, я пел ей и танцевал, выгребая и скатываясь с потрясающе длинных и высоких волн,
рядами шедших на берег! Каждый проход добавлял
мне экстатического состояния, я был на пике восхитительных ощущений! Острее я, пожалуй, еще
никогда не чувствовал и не видел с помощью своего тонкого восприятия! И вдруг я узрел себя, море
и волны как бы извне! Как долго я продвигался
по этой сверкающей водяной стене, как долго за
мною заламывался гребень, как медленно взлетали
и опускались на мое лицо капли! Я был прозрачен, а внутри меня, как в часах, было множество
деталей, соединенных в единый механизм, и он работал, его части двигались. Он мне представился
часами, хотя его «детали» и не были похожи на
металлические пружинки, просто образ часов соответствовал в моем воображении сложному прибору. А я сам себе таковым и казался, только был
сработан из совершенно необыкновенных частичек!
Им и названья-то нет ни в одном языке. Как определить органы из плоти и крови, железы, кости и
суставы, представляющиеся вдруг механическими
«деталями»?! Но все в этом механизме работало,
двигалось, трепетало и жило. Однако темное пятно
от плеча до поясницы вдруг обозначило какой-то
дефект! Я тут же стал на волне менее ловким и
подвижным. И все!
200
Я упал с волны в воду и выбрался на берег,
прийти в себя и передохнуть.
Подобного со мной еще не случалось, я впервые вот так увидел свою патологию. У меня еще со
времен занятий дзюдо было травмировано плечо, и
если я перетруждал мышцу, то испытываемый дискомфорт превращался в болевые ощущения, идущие вниз почти к самой пояснице по продольной
мышце спины. Но даже не это меня поразило, а
то, какое же я тончайшее и сложное устройство,
и сколько во мне деталей, совмещающих множество функций, в совокупности образующих отдельные механизмы, которые в свою очередь выполняют
какие-то функции и в соединении с еще какими-то
органами создают нечто новое, и все это вместе работает во имя одной цели ? жизни! Моей Жизни!
Все внутри меня было устроено чудесным образом!
Я и сам был феноменален, не менее волшебен, чем
внутренность бутона розы или призрачные лепестки морского анемона! Во мне все было изящным,
хрупким и прекрасным, как тычинки цветов, крылья бабочек, как кораллы или перья колибри!..
И мне вдруг стало стыдно за то, что я отношусь
к этому совершенному устройству не просто как
потребитель, ? это, собственно говоря, нормально, ? но еще и не умею (а должен научиться!)
эксплуатировать его на полную мощность, исполь201
зуя все те ресурсы, которые в него заложены. Мне
стало стыдно за свое наплевательское отношение к
нему, я не должен его насиловать, пренебрегая правилами гигиены, глупо и беспечно переутомляя его,
несвоевременно и безалаберно питаясь. Не говоря
уже о злоупотреблении алкоголем или никотином,
что равноценно выплескиванию мазута на цветущую сливу! Я, конечно, не должен носиться со своим здоровьем как с иконой, но элементарно должен
испытывать благодарность Создателю и родителям,
и не знаю еще кому за драгоценный презент, доставшийся даром, ? за физическую Жизнь!
Я и сам теперь предстал себе в ином свете. Я
был такой разный, вернее, представлял собой нечто, состоящее из совершенно разных частей, но
составляющее единое целое. И все люди вокруг
были такими же ? сложными и прекрасными, они
все были ? чудо, потрясающее, грандиозное, совмещающее в себе и мощь грозовых раскатов, и
красоту и гармонию нежных лепестков гиацинта.
Теперь мне стало искренне жаль больных людей, я горячо сочувствовал любому инвалиду, калеке от рождения, которых во Вьетнаме после обработки американцами его территории смертоносным
«?оранджем» очень много. И мне даже становилось
немного неловко оттого, что я могу похвастать неплохим здоровьем.
202
Словом, после этого тайфуна, разрушившего
нашу станцию проката и обучения виндсерфингу,
кайтсерфингу и серфингу, а также почти весь городок, в котором она располагалась, я оказался словно на новом витке своего пути по гребню волн.
А за ними поднимает взор
Та, чей дух ? крылатый метеор,
Та, чей мир в святом непостоянстве,
Чье названье Муза Дальних Странствий?
Н. Гумилев
Мой серфинг, как я его понимал, каким он представлялся мне, теперь был на виду у разных людей. Я не только получил возможность сравнивать
свой технический уровень с мастерством других
серферов, но и убедился в том, что мой путь к постижению духовного и физического в окружающем
мире через серфинг оказался не менее интересным
и познавательным, чем представления о серфинге
многих других. Большая часть серферов получает
от него чисто физическое удовольствие, находя
время для поездок несколько раз в год в различные
края, где бывают подходящие волны. Некоторые
люди занимаются серфингом из чисто спортивного
интереса, существует и еще одна группа людей, позиционирующих себя как «soul surfers». Они превратили серфинг в образ жизни, который своими
203
внешними проявлениями в той или иной степени
оказывал влияние на две другие категории серферов. Внутренним содержанием серфинга часть этой
группы интересовалась поверхностно, но некоторые
ее представители, наоборот, попытались вникнуть
в суть серфинга очень глубоко, однако явно запутались сами и запутали других.
Безусловно, на людей, превративших серфинг в
основу бытия, путь по гребню волны, даже в своем чисто атлетическом аспекте оказывал определенное влияние, но в силу разных причин они не
хотят или не знают, что с этим делать, однако, испытывая потребность в анализе и поиске смысла
жизни, нашли убежище в галлюцинациях. Девяносто девять процентов из них употребляют то, что
принято называть легкими наркотиками, или курят
марихуану, находя в ней способ разрешения многих вопросов. Способ, заимствованный хиппи у архаичных культур, профанированный, утрированный
и теперь в большинстве современных субкультур
используемый не только как способ времяпрепровождения, но являющийся также формой восприятия бытия, поскольку под воздействием марихуаны
«рисунок» тонкого тела размывается и у человека как бы открываются протоки, сообщающиеся с
НООСФЕРОЙ, практически закупоренные у большинства людей голосами «демонов страха». Одна204
ко существует одно «но»: очистка этих протоков
подобным искусственным образом в конце концов
ведет к полной размытости «рисунка» тонкого тела
и влечет за собой и определенные физические последствия, выражающиеся в нарушениях системы
кровообращения, а значит, и сердечно-сосудистой
и нервной систем.
Очень близко к пути по гребню волны пролегает эта дорога, в каком-то полушаге, но идет она
параллельно и ведет к другой цели!
Главное ? понять и согласиться с тем, что каждый из нас, даже отшельник, живет для всего человечества, а для этого нужно в первую очередь принять человеческую общность, а не бежать от нее
в ревущем мотоцикле, отпугивать от себя людей
диковинной прической или прятаться за полосой
грохочущего прибоя! Понять и принять то, что
каждый из нас не лучше другого, но должен
стать лучше самого себя!
Это непросто, каждому человеку хочется сознавать себя значимей многих. Отказаться от этого
постулата сложно, но придерживаться его неверно.
Каждому необходимо то, что он считает таковым,
это называется свободой выбора, а серфинг ? дорога по гребням волн ? как раз и воспитывает
свободу. Любовь к свободе своей личности во всех
проявлениях и уважение к свободе других.
205
Серфинг дает это ощущение еще и на самом
понятном или привычном для человека уровне ?
физическом.
Скатываясь с волны, человек абсолютно свободен. Вокруг каждого из нас существует некое личное пространство, оно есть и на тонком уровне, и
на физическом.
У кого-то это пространство больше, у кого-то
меньше, это зависит от социальных, нравственных,
интеллектуальных, даже этнических факторов. Когда мы передвигаемся в физическом мире, то подобно
улитке, везущей на себе собственный домик, несем
на своих плечах защитную сферу своего личного
пространства. Оно состоит не просто из какого-то
«вакуума» вокруг нас, а является суммой интересов,
взглядов и суждений, свойственных только нам.
Когда человек, оказавшись на доске, вдруг сталкивается с неодолимым движением океана и когда в унисон с этим движением начинает двигаться сам, защитная сфера его личного восприятия,
его интересов и суждений лопается, как пузырек
на воде, чтобы раствориться в море. Его защитной
сферой становится весь мир! Но это не значит, что
он становится уязвимым, наоборот ? он под защитой всей НООСФЕРЫ!
Это и есть свобода ? самое высшее ее проявление, свобода от себя. На уровне физическом
206
свобода от сознательных реакций на происходящее,
на уровне тонкого мира ? свобода от страхов, комплексов и индивидуальных фобий!
Чье движенье ? пенный ход волн,
Чей выдох ? ветра порыв рваный,
С какой пристани угнан челн,
На котором парус из тумана?
Кто вор, на груди скрывающий
Огни пылающего ночами хора,
Кто он поющий, несущий, качающий,
Кто он такой? Это ? море!
Во Вьетнаме я занимался виндсерфингом с учениками, а на досуге катался на стареньком лонгборде, приобретенном нашей школой на всякий
случай. Иностранцев, избалованных возможностью
путешествовать в поисках нужного ветра, серфинг
на здешних волнах не прельщал, и потому я катался
в гордом одиночестве. Предприимчивая менеджер
нашей школы, наблюдая за моими ежедневными заплывами, сумела с помощью Интернета подыскать
мне ученика, ставшего со временем моим другом.
Натаскивая его, я начал накапливать опыт работы в
качестве инструктора по классическому серфингу.
Подошел Новый год, и к нам съехались энтузиасты движения по гребню волны, чтобы поучить,
поучиться и просто потренироваться. Среди них
207
оказался и Сергей Михеев по прозвищу Децл, который, несмотря на свои неполные восемнадцать лет,
успел прослыть восходящей звездой российского
виндсерф-фристайла, поучаствовать в чемпионате
мира и несколько раз завоевать звание чемпиона
России. Объявился у нас и Евгений Цыщков, победитель чемпионата России по виндсерфингу, чемпион и многократный призер чемпионатов России
по кайтсерфингу.
С Децлом мы сразу подружились, быстро выяснив, что катались на серфе на Черном море, и
стали каждое утро, с пяти до восьми, носиться на
волнах. Иногда к нам присоединялся и Женя.
Вставали мы около четырех, когда было еще совсем темно и очень тихо. Мы усаживались втроем
на один мопед и ехали на споты, нами же открытые.
На одном из них, названном мною «маленьким Буддой», потому что там, в крошечном храме, стоящем
на камне, почти в прибое, высилось его изваяние,
с нами произошел занятный случай.
Мы приехали, как обычно, до рассвета; начинался прилив. Рыбаки стаскивали свои лодки в
пока еще не сильный прибой, стремясь очутиться
в море до того, как вода закроет камни, торчащие
из белого песка пляжа. Мы, поеживаясь, натягивали на себя не просохшие с вечера гидрики. С моря
к нам струился яркий рубиновый свет наступающе208
го утра, словно ночь лопнула, а солнечный поток
был ее вытекающим соком. Рыбаки вышли в море.
Мы стояли с досками в руках, готовые войти в первые волны.
Из-под стрехи храма с Буддой, выбравшись из
своего гамака, появилась старенькая монахиня, пересчитала людей в лодках, уходящих в желтый свет
утра, вытащила несколько ароматических палочек,
соответствующих числу уплывших в море рыбаков.
Она совсем уж было принялась читать мантры перед статуей, когда вдруг обратила внимание на нас,
стоящих по колено в прибывающей воде прибоя.
Немного подумав, она добавила еще три палочки к
тонко курящемуся пучку и вознесла молитву и за
нас тоже. Она не делала различий между людьми,
уходящими в море. Для Будды тоже не имело никакого значения, зачем ты входил в прибой: ловить
рыбу или ощущения.
Спустя какое-то время мы с ребятами разъехались, договорившись, что если у кого-то из нас получится открыть школу серфинга, он обязательно
отыщет и пригласит в нее остальных. Связь мы поддерживали с помощью Интернета, а с Децлом даже
встречались в Москве. Каждого из нас судьба забросила на берега разных морей. Я, к примеру, после
Балтики и Красного моря попал в составе группы
инструкторов на легендарный остров Маврикий.
209
Когда подтвердилась наша поездка туда, меня
посетило чувство, сходное с тем, которое я испытал
при виде билета во Вьетнам! Еще бы! Маврикий!
Остров, открытый изумрудным просторам Индийского океана, принимающий на себя дыхание суровой Антарктики, выставляющий навстречу идущим
от нее волнам барьеры живых коралловых рифов!
Маврикий ? официальное название Республика
Маврикий. Она представляет собой островное государство, расположенное в юго-западной части
Индийского океана. Столица ? город Порт-Луи,
население ? 1,3 миллиона человек. Маврикий был
открыт голландцами и с 1598 по 1716 год принадлежал им. С 1716 по 1814 год он был колонией
Франции, а с 1814 года и вплоть до обретения независимости в 1968 году ? британской колонией.
Республика Маврикий ? страна с мягким и приятным климатом. В течение года температура
колеблется от плюс 19 до плюс 24 градусов по
Цельсию. Маврикий ? весьма популярное место
отдыха европейцев.
В первый раз, вслед за какими-то французами
заплыв на знаменитый риф «Ван ай», я утратил чувство реальности, словно все вокруг происходило не
со мной! Слишком это напоминало фотографию из
глянцевого журнала. А увидев в двадцати метрах от
210
себя волну, сворачивающуюся в плотный водяной
рулон с глубоким перламутровым тоннелем внутри,
я почувствовал, что сейчас утону от счастья в солнечных бликах!
С каждым утром «Ван ай» все больше открывался мне, я все глубже проникал в него, изъясняясь
с ним и словами, и движениями тела, скатываясь с
самого великолепного из всех виденных до сих пор
гребня!
В один прекрасный день мои соседи возбужденно поведали мне, что завтра ожидаются очень
мощные волны, и они вдвоем в пять утра поедут
кататься, поскольку позднее спасатели никого на
них не пустят! Они пригласили меня составить им
компанию. Мне польстило их предложение, и я самоуверенно его принял.
Солнце еще только готовилось обозначить графитовой чертой линию горизонта, а мы уже плыли по теплой воде пустынной лагуны к рокочущим
волнам. Нагнанная огромными волнами вода стремительно вытекала обратно в океан через узкий
проход между невысокими коралловыми рифами,
кружась и пенясь в водоворотах.
Нам предстояло пройти по этой протоке за границу рифа, сесть на доски и, дождавшись волн, по
одному срываться с их вершин, как со скалы срываются чайки. И мы вполне успешно по нескольку
211
раз проделали это, проехав вдоль гребня волны к
проходу. Возвращаясь обратно, мы были вынуждены все выше и выше подниматься по кромке рифа,
потому что волны все время росли! И вот во время
преодоления очередного сета превратившихся в водяные горы волн у меня выбило из рук доску.
В этом не было ничего страшного, если бы не
потеря лиша ? пластикового гибкого шнура, который привязывается к корме доски и укрепляется на лодыжке манжетой с двойной «липучкой».
Я вытянулся в чреве гигантской волны, она немного протащила меня, я же, спокойно подгребая,
ждал, когда растянувшийся лиш подтянется ко мне
и я вместе с доской окажусь за гребнем набухшей,
готовой обрушиться вниз волны. Но произошло нечто совсем иное.
Обычно лиш на ноге не чувствуешь, как не ощущаешь привычную обувь, но при этом ты знаешь, что
эта пуповина, соединяющая тебя в бушующей воде
с единственным в данный момент плавсредством,
надежно обхватывает твою ногу. А тут я вдруг почувствовал, как манжета соскальзывает с ноги,
ослабляя захват, ? «липучки» просто-напросто
отстегнулись. В сознании это ощущение длилось
долго, в реальном же времени все произошло слишком быстро для того, чтобы я успел ухватить лиш!
К тому же совершать лишние движения внутри го212
товой рухнуть вниз волны очень трудно, да и опасно: она может утянуть за собой, швырнув прямо на
кораллы, словно огромные оленьи рога, торчавшие
прямо из воды.
Потому я продолжал потихоньку выгребать, несмотря на то что остался без доски. Через мгновение, оказавшись на поверхности, я завертел головой в разные стороны в поисках доски. Она оказалась неподалеку! Нас разделяло всего несколько
взмахов руки, казалось, еще немного ? и я ухвачу
ее белый борт, и тогда все будет в порядке. Но тут
подоспел следующий вал!
Небо исчезло, будто на меня с вышины рухнула
туча! Мне показалось, что эта волна сейчас расплющит меня о дно, раздробит и перемешает с рыбами,
водорослями и молекулами воды. Поэтому я поспешно нырнул под нее, так и не ухватив доски! Вынырнув снова, я повернул голову на крик. Внизу, у
кромки канала, семнадцатилетний австралиец, один
из ребят, пригласивших меня кататься, держал в руках мой борд! Я поспешно поплыл к нему, но увидев
округляющиеся глаза парня, оглянулся ? приближался очередной сет. Следующим он был по счету
приходящих волн, а по своей величине превосходил
все прежние! Я опять повернул голову к юноше, он
самоотверженно продолжал держать мою доску, его
же серф, привязанный лишем, плавал поблизости.
213
В полном недоумении, не зная, что делать ? спасать мою доску или себя самого, он таращился в
мою сторону. Я, понимая всю бесполезность его
усилий, жестом показал ему, чтобы он оставил мою
доску и отгребал от уже нависшей над нами волны.
А сам в который раз нырнул к самому дну, чтобы не
попасть в бешеную круговерть пузырей и воды.
Когда я вынырнул, доски моей уже не было видно, волна увлекла ее в канал, и она стремительно унеслась в просторы Индийского океана. Меня
ждала та же участь. Надеяться на помощь с берега
не приходилось, волны разыгрались не на шутку,
узкий проход закрылся. То есть волны свирепствовали даже в нем, и лодка бы там не прошла, да и
кто мог ее вызвать? Все еще спали, берег с высившимся на нем отелем был пустынным. Тем временем «Ван ай», известный своими коварными течениями, готовился принять новую жертву ? меня.
Риф «Ван ай» назвали так вовсе не из-за туземного
словосочетания, а потому, что огромная, кубической формы скала, высящаяся у берега перед самым
рифом, одной из своих граней напоминает резной
профиль жестокого языческого бога. А в том месте,
где должен находиться глаз божества, расположен
сквозной грот. Однако виден этот злобный, наполненный голубизной просвечивающего неба глаз на
фоне безмолвного бурого базальта только с самого
214
рифа, который поэтому так и нарекли: «Ван ай» ?
«Один глаз».
И вот его течение тащило меня все дальше от
берега. Выплыть через канал к берегу на «Ван ае»
не представлялось возможным даже в более спокойную волну, а теперь, когда из переполненной водой
лагуны она рвалась через единственный проход в
океан, и подавно! Стремительное течение ширилось
с каждым новым приходящим сетом. Я же упорно
плыл в сторону соседнего рифа «Шамо», чтобы с
волной перелететь через него в большую лагуну,
которая, несмотря на беснующиеся стихии вокруг
острова, подобно зеркалу, сохраняла вечное спокойствие, отливая чистейшей бирюзой.
Я выкладывался изо всех сил, устав плыть кролем, переворачивался на спину и продолжал грести! И тут с удивлением констатировал, что я сам,
несмотря на правдивые рассказы о многих унесенных течением и погибших в море, почему-то совершенно спокоен, хладнокровно отмечая, что не
приближаюсь к «Шамо» ни на сантиметр. Все мои
попытки в течение двадцати минут выплыть к нему
свелись лишь к тому, что я удерживался на одном
месте. И теперь, не переставая грести, я наблюдал,
как «Шамо» начал медленно и неуклонно удаляться
от меня. В голове у меня мелькнула мысль: странно
было бы умереть именно теперь. Неужели я уже
прошел весь отпущенный мне путь, неужели я, так
215
долго шедший к серфингу как средству самовыражения, именно сейчас стану частичкой великой
водной стихии, растворюсь в ней, сольюсь с населяющими ее рыбами и другими организмами?.. Я же,
в сущности, еще и не покатался вдоволь.
Не могу сказать, что тогда думал об этом с глубоким сожалением. Просто констатировал, уставившись в глубину синего глаза «Ван ая». Я все больше и больше уставал. Ребята, пришедшие со мной
покататься на волнах, также упорно сражались с
ними, причем с б?ольшим успехом, поскольку доски
держали их на воде, а плыть на борде умеющему
это делать гораздо проще, чем обычному пловцу.
Видя мое безнадежное положение, паренек, поймавший мою доску, подплыл ко мне и, не отстегивая лиша, подсунул под меня свой борд. Так мы с
ним, сменяя друг друга на доске, с большим трудом добрались до «Шамо». Но теперь оставалось,
пожалуй, самое сложное: перебраться через риф,
пусть и более плоский, чем коварный «Ван ай», не
имеющий такого количества выступающих из воды
коралловых кустов, но все равно с острыми и безжалостными краями. Сделать это нужно было дождавшись сета с самыми маленькими волнами. Разогнаться как для обычного старта и, лежа животом
на доске, пролететь над рифом в лагуну. Но это
легко сказать! Течение на «Шамо», хотя и не такое
216
сильное, как на «Ван ае», все равно затягивало в
океан. Очень долго волны были слишком большими!
Я уже практически выбился из сил и удерживался
на месте только потому, что обеими руками вцепился в лиши ребят и просто болтался за ними, когда
они маневрировали внутри клокочущей стихии. Но
наконец среди громоздящихся водяных гор наш австралиец высмотрел сет подходящей величины, и
парни вдвоем потащили меня туда, где, по их мнению, волна была самой маленькой.
Когда мы оказались на точке старта, я выпустил
из рук лиш второго моего спасителя (кстати, русского кайтсерфера по имени Дмитрий) и подтянул
под свое тело на доску австралийца. Теперь я лежал
на нем, уперев подбородок ему между лопатками, и
мы, в четыре руки и в четыре ноги, отчаянно начали разгон! Я почувствовал, как волна подтягивает
нас, увидел, как разверзлась под носом доски изумрудная яма, в глубине которой виднелось дно из
острых кораллов, и через мгновенье, уцепившись за
доску, мы понеслись вниз с гребня! Казалось, еще
чуть-чуть, и мы не выйдем из своего пике, врежемся в воду, пробьем ее стеклянную толщу и разобьемся, разлетимся вместе с брызгами, ударившись
о дно! Но волна нас спасла, теряя высоту и силу,
растекаясь пенными бурунами по рифу, она вынесла нас в лагуну, в которой уже плавал Дима.
217
Сказать, что я вздохнул с облегчением, не могу;
кстати, до сих пор поражаюсь снизошедшему тогда
на меня спокойствию. Я скатился с австралийца,
показал ему большой палец и махнул рукой, чтобы он плыл к берегу вслед за удаляющимся Димой.
Сам полежал немного лицом вниз на воде, рассматривая, как, словно нити актинии, шевелятся мои
длинные волосы, увидел спрятавшуюся под камнем
морскую звезду, потом оглянулся на риф, напоминающий изумрудно-белое месиво, и тоже поплыл к
берегу. Плыть оставалось метров двести пятьдесят.
Здесь, в стороне от прохода, в лагуне, даже при
таких волнах течение не ощущалось, и меня отделяли от берега только усталость и расстояние.
Теперь я мог позволить себе плыть каким-то подобием брасса, но скоро перешел на собачий стиль,
настолько отяжелели мои руки и ноги. Отыскав место, где не было камней, где белый песок искрился
под водой, без морских ежей и прочих «прелестных»
обитателей тропических вод, я встал ногами на
дно. Но долго так отдыхать не мог, поскольку вода
доходила мне почти до глаз, то есть я, наблюдая
происходившее на поверхности, не мог нормально
дышать. Однако потихоньку, понемногу я добрался
до берега, не ощущая под ногами рыхлого кораллового песка, проваливаясь в него, кое-как добрел под
сень деревьев к арендованной Димой машине. Он
218
сидел на водительском сиденье и курил, маленький
австралиец нервно наматывал круги вокруг, а только продравший глаза чернокожий уборщик, забыв
про необходимость мести дорожки, с удивлением
и недоумением пялился сквозь ограду отеля на то,
как я трясущимися руками расстегиваю непослушную молнию гидрокостюма.
Осознание опасности и значимости произошедшего навалилось на меня, когда я очутился на вилле,
которую для нас снимали клиенты. Только оказавшись перед тарелкой с мюсли, я понял, что сегодня
я мог погибнуть. И не просто у?
Документ
Категория
Вокруг Света
Просмотров
103
Размер файла
558 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа