close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Лукинов Владимир Анатольевич

код для вставкиСкачать
рассказ
Лукинов Владимир Анатольевич
"Кандагар: как все начиналось... Взгляд лейтенанта"
Аннотация : Это- автобиографическая повесть о начальном периоде
афганской войны.
ГЛАВА 1
ЖЕЛТОРОТИКИ
Вот они, долгожданные лейтенантские погоны! Я еду в трамвае и искоса
поглядываю на маленькие золотые звездочки на плечах. Мне кажется, что
на меня смотрят все! Вон, тетка на переднем сиденье, глядя на меня , поматерински ласково улыбается...
Так смотрят на молоденьких, игривых щенят. Любому, конечно, за
версту видать: новоиспеченный "летеха", салабон, "желторотик". Как ни
разыгрывай из себя бывалого, тертого вояку - я весь новенький и
хрустящий, как только что отпечатанный рубль. Мне кажется, я даже
пахну вещевым складом!
И все равно, теперь я - ОФИЦЕР! Звучит-то как, а? В этом слове мне
всегда чувствовалась принадлежность к огромной всепланетной касте
служивых людей. Людей долга, чести, отваги. С белым шарфом на шее и
шпагой в руке. А чего вы хотите? Молодость! Кто не был романтиком в
20 лет?
Эпохальное лето 1978 года... Начало начал. Для нас, конечно. После
окончания Новосибирского военно-политического училища, меня с
Олегом, давним дружком еще с суворовского, распределили в
Ленинградский Военный округ. Очень неплохой вариант. Запросто мог
стать Забайкальский Военный округ. Там где " во глубине сибирских руд"
хранили гордое терпенье декабристы. Коротко: ЗабВО. По всеармейской
расшифровке: "Забудь вернуться обратно". И вот, отгуляв как песню,
положенный отпуск, мы в Питере - за назначением. Ходим по городу,
сворачивая себе шеи. Красотища-а! Главное, какой-то непередаваемый
шарм остановившейся истории. Вот сейчас, вот всего пару шагов и из-за
поворота выйдет "брат Пушкин". И точно! Из-за поворота выходит...
военный патруль. Но мы -то теперь лейтенанты, чего нам шарахаться от
патруля? Чай не в самоволке, а как солидные люди, за назначением.
Спрашиваем, где штаб округа? Оказывается, перед носом - на Дворцовой
площади в бывшем здании императорского Генштаба.
Обедаем в офицерской столовой на втором этаже с видом на Зимний.
После нашей сибирской лесной глуши, ощущение полной нереальности.
И, наконец, свершилось: молча стоим, подтирая стены у кабинета
кадровиков. Вот она, нулевая точка офицерской СУДЬБЫ. Время встало.
Скорее бы все определилось! И чего там так долго решают? Из кабинета с
раскрасневшимся лицом выходит один из наших. Бросаемся к нему: "Ну
как, куда?" - На Север! Откровенно завидую. Такая романтика! Это же
СЕВЕР! Правда в этой зависти есть и меркантильная сторона: Лучше
начать с дальнего Севера и закончить ближним Югом, чем наоборот.
Вот уже и я перед заветной дверью. Вроде дверь как дверь: деревянная и
обшарпанная, антиквариат. А за ней, оказывается, решается твоя судьба...
С замиранием сердца захожу... Куда лежит фишка? Вот бы тоже на Север!
Но мне выпадает совсем мелкая картишка: какой-то учебный центр
Бабочино, поселок Каменка, почтовое отделение Чапаево. И вся эта
троица где-то под Выборгом. Дружку Олегу то же. Не везет нам в картах.
Видать повезет в другом. Новое место службы приятно удивило: уютный
военный городок на берегу красивейшего озера среди обалденной
карельской природы. Кругом - леса, озера, болота, поля военного
полигона - вожделенное место питерских грибников и охотников. Под
боком для контраста следы далекой финской войны: обвалившиеся
окопы, взорванные ДОТы и исчезающие в чащобах, бесконечные ряды
огромных валунов "линии Маннергейма". Рай для романтиков! Север
сразу поблек. Да и до Питера чуть больше часа на автобусе. Мелочь!
Идем с чемоданами по пряно пахнущей хвоей лесной тропинке. Тепло,
солнышко, птички. Вдруг, из-за деревьев на немыслимой скорости и
совершенно бесшумно как в немом кино, вылетает танк! Плавно
покачиваясь на ухабах вдрызг разбитой дороги, он тут же исчезает за
поворотом, и сразу же нам по ушам ударяет могучий рев реактивного
двигателя! Мы цепенеем от восторга. Такой смеси мощи и грациозной
красоты я не видел никогда. Это был новейший танк Т-80- первый в мире
серийный танк с газотурбинным двигателем.
Мест в общаге традиционно не оказалось, и нас поселили в комнатушке
полкового клуба с такими же как мы "желторотиками": танкистом и
связистом. Во-первых, мы сразу оценили преимущества клубной жизни:
на службу ходить не надо - на службе и живешь; контроля никакого: кому
этот клуб сдался кроме субботы и воскресенья? Во-вторых, мы стали
ПЕЧКИНЦАМИ. Командиром полка был майор Печкин. Позывной части
- "Граф". Забавно звучало, когда тот брал трубку и представлялся: "Граф.
Майор Печкин". Долговязый, не графского вида, он ходил по территории
и постоянно щелкал семечки. Посему семечки в полку щелкали почти все.
По утрам, на построении над полком так и витал аппетитный запах
свежежареных семян, а голуби целыми эскадрильями пикировали с крыш.
Стоишь в строю, прикроешь глаза - и ты уже на колхозном рынке среди
крикливых бабок с полными мешками. Но вскоре наша веселая клубная
жизнь закончилась. Сгубил как и всех мужиков "зеленый змий". В
военном городке был "сухой закон". Поэтому в целях экономии, а также
для встречи 7 ноября (достойной естественно), мы решили забацать
"Рябиновку". Благо ягоды было кругом - топчись. Связист тут же
притащил со своей аккумуляторной пару десятилитровых бутылей, мы ягоду с сахаром и процесс пошел!
И вот в самый ответственный момент, когда "процесс" весело
побулькивал в бутылях, начальнику политотдела дивизии полковнику
Домашеву, вдруг вздумалось осмотреть наш солдатский клуб, как
главный центр культурно-просветительской работы полка. После "немой
сцены" ( онемел в отличие от Нач ПО только замполит полка) нас с
треском и полной конфискацией выгнали в общагу. Места там мгновенно
нашлись, причем в уютных комнатках на двоих и главное, в двух шагах от
офицерской столовой.
О, офицерская столовая! Предмет вожделений и ночных холостяцких
грез! Мечта холостяка, кроме наших дам, конечно. А если честно, куда
им, этим дамам до столовой! Если завтрак холостяку был почти
гарантирован, а обед - дело святое, то ужин, как мы шутили, приходилось
зачастую "обозначать флажками", "отдавать врагу" - ежедневным
служебным совещаниям, съедавшим уйму времени а заодно и наш ужин.
Я раньше, по наивности, считал отличительной чертой офицеров лаконизм. Еще с Рима: "Пришел, увидел, победил". И все ясно. В
действительности же , все наоборот! Отличительная черта - красноречие,
причем с лирическими отступлениями, анекдотами и служебными
байками. Ну, все как один, Львы Николаевичи! Особенно, если учесть
сколько Толстой только про один дуб написал.
Сидишь, бывало, обреченно слушаешь поучительную историю какогонибудь начальника службы и с тоской поглядываешь на часы... Твои
вожделенные гуляши, зразы, шницели с каждой минутой скукоживаются
как шагреневая кожа. Ну вот, все, офицерская столовая закрылась.
Обозначили, значит, "флажками". Иногда начальство великодушно
вспоминает, что холостяков надо бы отпустить на ужин. И тогда мы
табуном , обгоняя друг друга, несемся в столовую! Маленькие радости
жизни...
Чтобы вконец не лишиться и этих убогих радостей я приобрел по
случаю пластиковый "походный набор туриста" из 3-х предметов: ножа,
ложки и вилки. Вещь оказалась уникальной: загребущая как миниполовник ложка, и такая же вилка, только с прорезями. Вид они
производили устрашающий и кровожадный. И в те печальные деньки,
когда наше начальство окончательно впадало в совещательный маразм, я
хватал свой заветный наборчик и "мальчишом - плохишом" нагло
заваливал к Олегу - женатику. Там мне на стол молча ставили еще одну
алюминиевую солдатскую миску с лапшой, я доставал наборчик - тем и
спасался. Позже, прибарахлившись, завел себе плиточку, сковородочку,
оброс необходимым хозяйством и набеги к "братцу" - Олегу прекратил.
Кашеварил у себя в общаге. Там же я получил и свой первый, но далеко
не последний печальный опыт общения с армейской прессой.
Однажды, очередной раз оставшись без ужина, кашеварю у себя в
комнате. На плитке - сковородочка, а на ней аппетитно попахивая луком
жарятся грибы. Запах - божественный! Вдруг в комнату, выпучив глаза,
влетает перепуганный замполит батальона: "Срочно прячь сковородку, к
тебе корреспондент! О быте лейтенантском пишет!" Мигом сую все под
кровать и сажусь в непринужденной позе. Заходит очаровательная
девушка - прелесть, прямо с картинки. С такой и о грибах забудешь. Я
плечи молодцевато развернул, бравый вид принял и пялюсь. "Здрасьте,
говорит, я корреспондент окружной газеты "Ленинское знамя". Пишу о
молодых офицерах, как складываются у них первые месяцы службы,
лейтенантский быт..." "Да хорошо складываются",- отвечаю. А под
кроватью предательски шкварчат на остывающей плитке грибы. Да и
запах, куда его денешь? Девушка. покосившись на кровать, улыбается.
"Как у вас аппетитно пахнет.... Грибами... Прямо-таки замечательно. Так
романтично..." Я дурак, возьми и ляпни. Да вот, говорю, грибов пожарил.
Постоянно с ужином пролетаешь, хорошо хоть грибов полный лес... Да-да
- кивает, да-да... Ну поговорили и забылось. А тут идет комбат, злой как
черт, в руках окружную газетку держит. " Зайдите, говорит, товарищ
лейтенант!" И давай меня песочить. "Это я, вас, товарищ лейтенант, на
ужин не пускаю?" - Да нет, товарищ майор, говорю, вы-то пускаете, когда
можете. А комбат дальше продолжает.: "Вы, товарищ лейтенант грибки
жарите на плитке, что строжайше запрещено в офицерском общежитии,
стираться вам негде, в город вас не пускают, выходных у вас нет, жену
свою не видите.... Да я еще не женат, говорю... - Ну значит чужую жену не
видите... Вобщем влетело мне. И не мне одному. А как положено в армии,
сверху донизу. А я явился так сказать "обобщенным героем" ее статьи. С
тех пор у меня к корреспондентам аллергия. Как увижу, так нехорошие
слова говорить хочется. Ученые утверждают, болезнь даже такая есть.
Кроме приобретенной подобным образом сомнительной славы, я среди
своих сверстников - замполитов особо ничем и не выделялся. А по части
хозяйской оборотистости вообще бездарь. В армии ведь всегда ценилось
умение "достать", что в переводе на армейский - "проявить командирскую
смекалку". А чем определяется размер этой самой смекалки?
Количеством солдат разумеется. Крепостных душ. Туда послал
поработать, сюда послал, глядишь - красивый забор вокруг части
нарисовался, КПП покрасили. Начальство приехало, посмотрело, сделало
вывод: командир толковый, перспективный, за дело болеет. Самый
ходовой неформальный вопрос вновь прибывшему, что солдату, что
офицеру - что достать сможешь? А нужно все: краски, доски, лак, фанера.
бумага и т.д. "Можешь ведро клея ПВА достать? ( жуткий дефицит у
политработников той поры). - Мама может. - А мама где живет? - Там-то,
там-то. -Вот тебе 3-е суток, лети за клеем!
Раньше отпуск солдату положен не был. Давался он единицам за особые
заслуги: отличился на учениях, задержал нарушителя. Съездить домой на
десять суток считалось величайшей солдатской удачей и ценилось выше
наград. А тут, раз и дома! Да тебе привезут что угодно, хоть статую
Свободы из Америки. Только пусти! Правда есть негласное условие:
делай что хочешь, но на итоговой проверке чтоб отстрелялись и отводили
как надо! Но невозможно одновременно строить что-то в Питере и
стрелять на полигоне в Бабочино. Значит, надо закрыть на что-то глаза.
Легче - на стрельбу. Начальство ведь свое, окружное. Но меру надо знать.
Умудрится командир там и там успеть - виртуоз, далеко пойдет. А нет, не
взыщи, хоть ты трижды стратег, но должности не соответствуешь.
Распространенный анекдот того периода. Снимают комполка с должности
за провал в боевой подготовке. передает он дела, а новый назначенец у
него совета спрашивает. Тот передает новичку три пакета и говорит:
"Туго станет - вскрывай". На первой проверке получил полк двойку.
Вскрывает командир первый пакет, а там: "Вали все на бывшего
командира". Прошло. Через полгода опять двойка. Во втором пакете:
"Ссылайся на молодость, неопытность". Опять прокатило. Вновь работали
везде, а как стрелять и водить - двойки. Пришлось комполка вскрывать
третий пакет. А там: "Пиши три пакета".
Но то у больших начальников, у них хоть люди, связи. А что у
"желторотиков" в рюкзаках? Да ничего, только папа с мамой. У нас у
одного замполита папа был в Новосибирске на большом заводе
начальник. А там умельцы инкрустированный шпоном портрет Ленина
делают. Мотанулся парень, отдохнул - и во всех ленкомнатах полка
сплошная красота! Полированный портрет Ильича. Сразу ясно: нужный
человек служит. Поэтому оборотистые, с предпринимательской жилкой
офицеры были всегда на особом счету. Я же на особом счету не был, так
как связями не оброс, оборотистости Бог не дал, ресурсами солдатскими
распоряжаться права не имел. Так себе, балласт. Хотя один раз и я мог на
что-то сгодиться. Да и тут не случилось.
Как-то прибегает посыльный: срочно к замполиту полка. Обреченно иду
как на закланье. Опять бойцы что-то натворили или наглядная агитация
на стройке пропала. Захожу, докладываю. Замполит же, как-то странно
оценивающе на меня поглядывая ,говорит, что надо-де в Питер съездить,
к генералу, посылочку передать. Посылочка небольшая, так, безделица.
Туда-сюда. Есть - говорю, немедленно отправляюсь, и - к дверям. Между
прочим, добавляет замполит, генерал - человек влиятельный, и дочка у
него симпатичная.... Ну ты иди! Иду, думаю: служебное задание, причем
тут генеральская дочка? Встретили меня в Питере как родного. Чаем за
семейным столом напоили. Генерал по-отечески про службу
расспрашивал. Нормальный мужик! Генералы оказывается, не всегда
страшными бывают. А вот дочка у него, надо сказать, подкачала. Это так,
к слову. Возвращаюсь, докладываю.
-Ну как, спрашивает замполит, - передал?
-Так точно!
-И все, что ли?
-Все, а что еще передать надо было? - недоумеваю.
-Да все, все - как-то задумчиво бормочет тот. И с какой-то досадой
тряхнув головой - идите товарищ лейтенант.
Рассказываю о своей странной поездке друзьям. И оказывается, с
посылочками к генералу не я один из лейтенантов ездил. У генералов
тоже ведь проблемы бывают. Правда ни у одного из нашего брата глаз на
генеральскую дочку так и не загорелся.
Несмотря на пролетевшие газетные бури и прогремевшие командирские
громы, служба шла обычным чередом: мы продолжали работать без
выходных и дуреть от каскада бесчисленных совещаний. Сначала совещание комбатов у комполка с 18-19, потом комбат с ротными кому
надо "хвоста начистит" и лишь потом нам, исполнителям, задачи
поставят. Глядь, уже и спать пора. Ну а у солдата как всегда, времени
больше всех - вся ночь впереди!
В то время наша часть, как наверно и вся армия страны, занималась не
только боевой учебой, но и всевозможными стройками, поэтому вводные
типа: "всю ночь кормить, к утру зарезать" сыпались на нас в изобилии.
Вводные - вводными, а в 6 утра с петухами, контролируй проведение
зарядки, завтрака, умудрись сам перекусить, и будь готов к занятиям.
Кстати, конспектик занятия где? Должен быть написан на трех листах.
Есть? А почему дата старая? Вчера времени не было? Много
разговариваете! И так изо дня в день без выходных. Нагрузка
сумасшедшая. Если куцые выходные и случались, то только по принципу:
"быстренько-быстренько отдохнем, а потом быстренько -быстренько
поработаем ". Но то - в воскресенье, не про нас. Воскресенье - день
замполита, день всевозможных мероприятий. Отдых у нас должен быть в
среду. Должен быть... Но в среду обязательно то стрельбы, то вождение,
да и стройку никто не отменял. Если же чудом, договорившись с
командиром, ты свободен, то кто там помнит, что у тебя законный
выходной, что вообще сегодня среда в этой серой круговерти будней?
Лучше с утра урыть в Питер или забуриться куда-нибудь в леса, на
рыбалку, чтоб не нашли. По городку идешь как подпольщик, с полной
конспирацией: не дай Бог начальство застукает! Как это так? В то время
как наша часть взяла повышенные социальные обязательства... все
работают, а он, видите ли отдыхает, болтается, "параллельные" брюки
надел!
"Параллельными" назывались обычные брюки на выпуск, с ботинками.
Ношение их означало вызов устоям. Одно из двух: либо офицер в
законном отпуске, тогда что он дурак здесь еще болтается; либо это
бездельник, праздношатающийся лентяй, демонстративно плюющий на
службу с высокой колокольни. А в сапогах- другое дело, он службист с
скромный трудяга! Чуть позже, "заматерев" и обтесав лейтенантские
"углы" я сделал вывод: безнаказанно плевать на службу с высокой
колокольни можно только в сапогах и галифе. Как говорится: "старый
воин - мудрый воин".
И вот, через месяца два такой жизни, быстро растеряв курсантский
жирок, я понял, что жестоко ошибся с профессией. Мое представление о
службе офицера, основанное на житейских стереотипах и киношных
сказках и близко не соответствуют печальной действительности. Это
оказалась не та армия, в которой я хотел служить. Окончив с отличием
суворовское и высшее военное училище, я, оказывается, совершил
катастрофическую и непоправимую ошибку на целых 25 лет! Это сейчас,
по истечении контракта - "гуляй Вася", а тогда обратного хода не было, а
было 25 лет "крепостного права". Тогда, что ни случись, но уйти офицеру
на "гражданку" и начать жизнь с чистого листа можно было лишь в
качестве клинического идиота или инвалида - задохлика. Для строптивых
был и третий вариант: тюрьма за уклонение от службы. Деваться таким
бедолагам было некуда, и приходилось обозначать службу. Толку от них
было мало, одна морока. Позже я встречал 30-летних лейтенантов, вечных
командиров взводов, испробовавших все, чтобы только уйти из армии.
Мучались сами, мучали сослуживцев, рушились семьи, но военная
прокуратура держала их за горло мертвой хваткой.
Причины такой непомерной служебной нагрузки на офицеров лежали на
поверхности. Одна из них - слабый, неработающий сержантский составглавная беда Советской Армии. Именно тот сержантский состав, который
во всех армиях мира выполняет основную массу рутинной
управленческой работы. Выражаясь современным "рыночным" языком, у
нас было полное отсутствие "менеджеров низшего звена". Формально по
штату и в строю сержанты якобы есть, но на деле, в большинстве случаев,
это те же солдаты с сержантскими погонами, которых ни в грош не ставят
их подчиненные.
Почему? Во-первых, потому, что сержанты такие же срочники,
зачастую такого же призыва, или даже младше своих подчиненных, и не
обладают какими-то серьезными привилегиями. Во-вторых, большинство
из них ни по характеру, ни по душевному складу не способны
командовать людьми. Их просто призвали в армию и направили в
сержантскую "учебку". Прибыв в часть и попав под прессинг "дедов" ,
более старших по возрасту и служебному опыту солдат, они являли
пустое место. Поэтому офицерам и приходилось зачастую подменять
своих сержантов или подыскивать на эти должности солдат, обладающих
авторитетом и командирскими качествами.
До боли знакомый пример: посылают на работу сержанта с двумя
бойцами и (обязательно, как требует начальство) офицера для контроля.
Как бы чего не вышло! И вот печальная картина: два солдата метут,
копают или гребут, а сержант с офицером стоят и смотрят. Сержанту
работать не положено по Уставу, а уйди офицер - все разбегутся. Кому
будет нагоняй за неубранную территорию? Запомните: от неубранной
территории, до измены Родине - один шаг! То-то! Вот и стоят офицеры
истуканами над каждой ямой. И я стоял, куда деться? Однажды отлучился
разок ненадолго и ничего хорошего из этого не получилось.
Как-то послали меня с группой солдат, и естественно сержантом,
выкопать показательный окоп на новом стрельбище. Мы должны просто
откопать, а другая команда с другим офицером тогда красиво обложит его
белым кирпичом чтоб не осыпался. Место мне указанно строго
определенное: ни пяди в сторону! Стали копать. На штык ушли - глядь,
камешек показался. Такая ма-а-ленькая серая проплешинка. Кто не знает
Карелию, уточняю: там камень на камне, и камень погоняет. Начали
окапывать, а камень все больше и больше! Подоспело время обеда в
офицерской столовой. Святое... Я - туда, а бойцам говорю: "Приду,
разберемся". Прихожу и вижу.... Мать твою! на месте окопа стоит
здоровенный валун с небольшой дачный домик, а рядом - озеро: такая же
ямина уже полная воды. Белых лебедей только не хватает. Где-то за
валуном прячутся испуганные бойцы. Разбираюсь. Те как на духу:
решили смекалку солдатскую проявить, виноваты. Попросили экскаватор,
тот и цапанул. Кто ж знал, что там такой монстр лежит? Вдруг слышу
какое-то рычание за спиной. Оборачиваюсь и холодею: сам заместитель
командира дивизии курирующий стройку. Получаю приказ засунуть этот
валун себе... ну, в общем, вставить его на место. И чтоб комар носа не
подточил! Но на прежнее место даже с помощью того же экскаватора
валуняра вставать не захотел. И перед самой командирской вышкой
вместо маленького аккуратненького окопчика уродливой серой
бородавкой замаячил здоровенный каменюга. Так я получил свой первый
лейтенантский выговор. Правда, устный, как впоследствии узнал.
Оказывается молодых лейтенантов в первый год службы наказывать
запрещалось. Во как! Знал бы пораньше, ходил поплевывая. Поэтому
когда уже какое десятилетие испорченной пластинкой власти бубнят о
реформе армии, а солдаты с курсантами как таджики-дворники метут,
гребут и убирают, я вижу, что никакой реформой и не пахнет. А эти
ребята, как это ни горько звучит - пушечное мясо не дай Бог какогонибудь очередного конфликта. Все это я понял потом в Афгане, когда
вылезли наружу большие прорехи в моей подготовке и подготовке наших
солдат. Еще одной бедой, и почти летальной болезнью нашей армии
перед Афганом, были хозяйственные работы. Все эти бесконечные
стройки хоз (читай: хап) способом, "уборки урожаев", "шефские" помощи,
не говоря уже о строительстве дач и работы на предприятиях по бартеру.
В каждой части был свой свинарник и естественно солдаты - свинари.
Можно было 2 года прослужить и автомата не видеть! Да это там
свинари! И коров держали. Тот, кто по-настоящему переживает за
безопасность нашей страны, жизни ее солдат и офицеров, должны четко
понимать: эта проблема должна разрешиться только радикально! Никаких
вообще хозяйственно-строительных работ! Солдат и офицер должны
заниматься только боевой подготовкой, своим физическим
совершенствованием и несением службы. Эти слова должны быть
золотом выбиты на мраморе Георгиевского зала Кремля, вышиты шелком
на всех знаменах и штандартах, напечатаны на первых страницах Уставов
и наставлений! Наконец, синеть татуировкой на правой руке больших
военных начальников, чтоб они, поднимая ложку ко рту, три раза на день,
вспоминали эту заповедь, кровью написанную нами в Афгане.
Сколько бы мы избежали преступлений, несчастных случаев, гибели
людей, если бы законом жесточайше запретили все хозяйственные работы
в мирное время с участием военнослужащих. Сейчас, возможно, что-то и
меняется, но уж больно накрепко въелась в сознание начальников
привычка видеть в солдатах бесплатную рабочую силу. Уму
непостижимо, где только тогда не работали наши солдаты и офицеры! А
впереди был Афган, где никого не интересовало, что вместо стрельбищ и
танкодромов, ты усердно ходил на завод или окапывался на
картофельных полях. Необученный солдат - это смерть одного.
Неподготовленный офицер - гибель сотен. Таким образом, огромный,
непосильный воз повседневной никчемной хозяйственной работы
свалился на офицеров, стремительно деградирующих в военном
отношении .Времени просто не оставалось для духовного и
профессионального роста, семьи, отдыха, наконец. Отсюда : пьянки,
срывы на солдатах, рукоприкладство, опора на "дедов". Чтоб в таких
условиях держать подразделение в руках, нужно было обладать
недюжинным педагогическим талантом и административным опытом. Ух,
и повезло же тем лейтенантам, перед глазами которых с самого начала
был пример такого командира! Успешная карьера им была обеспечена.
Первый командир.... Об этом особо. Спросите любого офицера,
генерала, маршала. Хоть среди ночи их разбудите и вам они без запинки
назовут фамилию, имя, отчество своего первого командира. Потому что
первый командир - это знаковая фигура в офицерской судьбе каждого.
Это как первая учительница в школе, это матрица, с которой штампуется
линия поведения будущих суворовых и кутузовых. Знали бы об этом сами
командиры... Мой первый командир - капитан Илахунов Итахун
Розахунович. Уйгур по национальности, мягкий человек по характеру.
Его в роте как бы и нет. Всей ротой командует командир взвода.
Дисциплина низкая. Кожей чувствую: не хватает обычной повседневной
командирской требовательности, о чем деликатно, как и положено
заместителю по политической части говорю командиру. Тот лишь
снисходительно улыбается. Понятно, "яйца курицу учат". И вот я,
потихоньку, сам того не замечая, начинаю подменять командира. Так
совершенно незаметно у меня на всю жизнь сформировался жестковатый,
авторитарного типа стиль руководства, совершенно не подходящий для
моей должности воспитателя, но здорово выручивший меня в Афгане.
Только один раз я увидел у ротного проявление настоящего
командирского характера. Правда, проявление очень своеобразное.
Случилось это на учениях, когда мы,. вымотанные до предела, после
ночного марша остановились на привал для завтрака. У офицера на
привале дел невпроворот: пока расставишь технику, организуешь
дозаправку, получишь указания от командования, глядь - а рота уже
поела, забыв оставить офицерам. Так мы остались голодными. Ротный
ничего не сказал и никого не ругал. Восток - дело тонкое. Просто на
обеде, перед самой раздачей он подошел и пнул призывно открытые
термоса с борщом и кашей! Все содержимое дымясь, вылилось на седой
карельский мох. Рота осталась без обеда, зато с усвоенным на всю жизнь
законом: первыми кормят офицеров, так как именно от них зависит жизнь
солдата в бою. Представляю, как сейчас бы фыркнули "общечеловеки" и
возмутились солдатские мамы, мало что понимающие в воспитании
настоящих мужчин. Но теперь такой парень, придя из армии не
"захомячит" сам что-нибудь вкусненькое, а всегда поделится лучшим
куском. Да и в голову ему ,глядишь, иногда залетит мыслишка: а мама-то
ела? Во всяком случае, уже вечером нас ждал заботливо сервированный
на плащ-палатке ужин: каша на тарелках, хлеб с маслом, дымящийся чай.
И как только мы притронулись к еде - тут же загремела о солдатские
котелки поварешка раздатчика.
Конечно, боевая учеба у нас шла, но все как-то в перерывах между
главным делом: строительством стрельбища, танкодрома, директрисы
БМП и собственных новых казарм.
На учениях мы отрабатывали только марши и наступление, красиво
развертываясь на БМП в боевую линию и лихо спешиваясь для атаки
среди карельских камней и кочек. Занятий по обороне в лесу, боям в
городе даже не планировалось. Но и эти крохи боевой учебы давали
колоссальный драйв! Форсируя красивейшую речку Вуокса, я днищем
своего БМП неожиданно сажусь на подводный камень и в атаку все идем
мокрые до нитки. Но это - окрыляет. Ты - воин! За твоими плечами
огромная мощь великой страны, за которую ты готов отдать жизнь. Твоя
профессия безоговорочно уважается всеми. Девушки с интересом
поглядывают в твою сторону. Ты занимаешься настоящим мужским
делом, ели б конечно, не эти проклятые стройки!
На очередной стройке и произошел со мной случай, надломившей чтото в душе и ясная, простая, черно-белая картина мироустройства,
накрепко усвоенная мной в политучилище, впервые дала трещину.
Однажды, строя вышку танкодрома, бойцы наткнулись на двух наших
красноармейцев, погибших еще в финскую войну. Те лежали в
коричневой торфяной жиже, в шинелях, валенках с пробивающимися из
под касок волосами. Погибших трогать не стали, а сразу доложили
начальству по команде. А сверху - раздраженный приказ: "Как откопали,
так и закапывайте!" С каким-то неведомым до этого чувством как можем,
хороним. На душе - горький осадок. Подумалось тогда: "Вот и меня,
когда-нибудь... Как собаку". Вот так, ребята: " Ничто у нас не забыто, и
никто не забыт".
Не совру, но среди серого однообразия наших будней нет - нет, а
бывало и блеснет редким бриллиантом лейтенантская удача, - наряд
начальником патруля. Прекрасная возможность расслабиться и отдохнуть
душой. Для этого у нас было два классных места. Первый - у моста через
милую речушку, впадающую в озеро Красавица. Полный туристический
набор: рыбалка, уха, песни под гитару, ночь у костра, сон в уютном
вагончике. А задача вообще плевая: чтобы никто из бойцов не
"просочился" на ту сторону в деревню за водкой.
Вторая лейтенантская отдушина - патруль в Выборге. После наших
лесов, военный патруль на железнодорожном вокзале города был глотком
цивилизации и одновременно отравы "загнивающего Запада".
Цивилизацией, конечно, был Выборг - красивейший городок со
старинными финскими домами, замком на скале и уютным заливом. А
"загнивающим Западом" был поезд "Хельсинки - Москва", каждый день
прибывающий на станцию. Это была обоюдная встреча "иностранцев",
контакт двух полярных миров, глядящих друг на друга с подозрением и
интересом. Мы - "тоталитарный красный режим, источник
коммунистической заразы", и они - "звериный оскал империализма,
апологеты "общества индивидуализма и потребления".
Зрелище этого контакта антиматерии было фантастическим, хотя для
горожан устало-привычным. Прибытие поезда с нетерпением ждали обе
стороны. "Аборигены" - ловкие ребята - фарцовщики с горящими зеленым
огнем глазами что-нибудь прикупить из барахла у финнов, и
"инопланетяне"-финны, изнемогшие от жажды дешевого и доступного
алкоголя. Поэтому, по прибытию поезда, стометровой участок до
ближайшего магазина "Интурист" с водкой и матрешками напоминал
собой встречу "бледнолицых" с индейцами, где главной валютой были
тряпки и "огненная вода".
На фарцовщиков я смотрел с презрением. Было обидно за страну. Не
фанатеющему от модных шмоток, мне было не понять, как можно
унижаться и лебезить из-за какого-то куска материи. Финнов же было
просто жалко. То ли от жадности, то ли из-за их "сухого" закона, но пили
они по-черному, прямо на улице с видом изнемогших от жажды
пустынных странников, еле-еле доползших до спасительного источника.
Наконец, нализавшихся "до чертиков" капиталистов еле-еле заволакивали
в вагон несчастные проводницы и состав, благоухая как маленький
винокуренный заводик, трогался на Москву.
Вскоре я узнал о вьетнамо-китайском конфликте. Китай напал на
Вьетнам. Идут бои. СССР осуждает и призывает... Сразу с Олегом и
другими офицерами, пишем рапорта с просьбой направить нас во Вьетнам
для оказания помощи братскому вьетнамскому народу. Чуствую: вот оно,
настоящее дело! Это не казарму с бойцами строить. Вскоре вызывают к
замполиту полка. Идем с осознанием важности момента. А то! Вот они настоящие мужчины, офицеры, гордость и надежда страны! Однако
"настоящим мужчинам" влетело по первое число. Строго взглянув на нас,
замполит сказал: " Значит так, товарищи офицеры! На рапорта - плюнуть
и забыть! И запомните: на службу не напрашивайся, от службы не
отказывайся. Надо будет, пошлют и не спросят. Идите, служите!".
Но спокойно служить не получилось. Среди замполитов рот стали
ходить разговоры, что в кадрах ищут добровольца в морскую пехоту. Все
отказались. Дошла очередь и до меня. Вызывают к телефону. Звонит
кадровик из вышестоящего штаба: "Товарищ лейтенант, партия оказывает
вам высокое доверие - посылает на службу в морскую пехоту. Как вы к
этому относитесь?" Естественно, отрицательно, отвечаю. Если бы бредил
морем, то пошел бы в Нахимовское, а не в Суворовское училище. А море
на дух не переношу - укачиваюсь. Несмотря на отказ, меня вызывают в
вышестоящий штаб. Прибываю, но стою на своем. Тем более, есть
хорошая армейская примета: "Чем красивее форма, тем тяжелее служба".
А тяжелее своей я себе пока еще и представить не мог. Так я не попал на
балтийский флот. Но напутствие получил. Кадровик, зло посмотрев на
меня, прошипел: "Ты еще пожалеешь!"
Служба шла своим чередом с унылой монотонностью заведенного кемто часового механизма: наряды, учения, работа, короткие мгновения
отдыха. Никто из нас и не догадывался о том, что старуха Фортуна
повернет скрипучее колесо и нас занесет в страну, о событиях в которой,
мы лишь изредка читали на страницах газет.
Через четыре месяца я попал в Афганистан. Но не пожалел. Это
оказались лучшие годы моей службы в армии. Наконец-то я делал дело к
чему меня готовили, которое у меня получалось, за которое меня уважали
и я сам себя уважал.
А пока деваться некуда - надо служить. Ломовой лошадью впрягаться в
тяжелую скрипучую проблемами армейскую повозку и, набивая шишки,
набираясь по-маленьку опыта, тащить ее и тащить. Ведь если не мы, то
кто? И потом, куда ни глянь - везде одни ломовые лошади, от взводного
до командира полка.
Так потихоньку мы и втянулись. А уж после первых крупных учений, от
желторотых лейтенантов не осталось и следа. Мы встали на крыло.
ГЛАВА 2
ЧЕРЕЗ ВСЮ СТРАНУ
И вот сонная монотонность гарнизонной жизни внезапно оборвалась.
Все что только недавно всецело занимало умы и языки местных кумушек,
было мгновенно забыто. Рейтинг похождений очередного местного Дон
Жуана упал безвозвратно. Что-то явственно назревало. Романисты в такой
ситуации обычно пишут: "В воздухе запахло грозой". И действительно, в
городке ощутимо повеяло каким-то тревожным холодком. Вроде ничего
не изменилось, но все чувствовали: что-то будет.
На любые попытки самых активных прощупать обстановку, начальство
с видом свалившихся с Луны божилось и пожимало плечами. И это
только усиливало подозрения. Вскоре уже каждый знал - идет отбор
большого количества офицеров для серьезной командировки. Куда неизвестно. Одни кивали на Кубу - в истории городка такая командировка
уже случалась. Другие, ссылаясь на авторитетные и надежные источники
утверждали, что во Вьетнам: конфликт с китайцами там еще не утих. Я
сразу вспомнил замполита полка с его "на службу не напрашивайся..." Ну
вот и отлично, рапорт писать не придется. Прибывший для отбора
кандидатов генерал, тоже бил себя в грудь и клялся "честным
генеральским", что ничего не знает. Но ему никто не верил. Самые
проницательные давно смекнули, что дело куда серьезней, чем кажется.
"Отбор" заработал как отлаженный конвейер: зашел, доложил, вышел.
Взмыленные кадровики не скрывая радости что "их дело сторона", едва
успевали подносить личные дела. Доходит очередь и до меня. Захожу,
докладываю. За столом генерал с моим личным делом, рядышком в
дистанции "подскока" - наше родное начальство. Генерал быстренько для
порядка интересуется службой, здоровьем, семьей, то да се, есть ли
взыскания? Я, естественно, есть говорю, выговор от комбата за
отсутствие агитации на стройке, да и от зам.комдива за булыжник. Тут
подлетает замполит полка: "Да нет у него ничего, отличный офицер!" И
точно, чистую служебную карточку показывает. Вот оно как! А мне
только недавно говорили , что я разгильдяй! Все ободряюще пожимают
мне руку. Идите, говорят, о решении сообщим.
После этого служба идет как в тумане, по инерции. Я и окружающие,
как захудалые актеры, лишь убого обозначаем свои роли. Никто никаких
планов не строит. Да и что строить в подвешенном состоянии? Женщины
в гарнизоне все увереннее говорят об Афганистане, как о деле почти
решенном. На будущее я понял: они никогда не ошибаются.
Напоследок судьба, словно компенсируя предстоящую "дикость", дала
мне отличную возможность развеяться, отдохнуть и культурно "вырасти".
Меня с группой солдат отправляют в Питер на завод зарабатывать посуду
для части. С посудой у нас была катастрофа. Ее просто разбазарили по
стройкам и полевым работам. Ежедневные специальные команды лазили
по кустам и помойкам в поисках брошенных тарелок, ложек, чайников.
Но это дело не спасало. Обедать бойцам уже приходилось в две смены, а
ложки нарядом по столовой передавались по строгому учету как патроны.
И все равно, этого "оружия солдата" приходилось только по одной на
троих. Самые запасливые носили ложки в сапогах за голенищем, что
приводило полковых медиков в ужас. Боеготовность части была под
угрозой. "Спасали" мы ее в центре Питера в пятистах метрах от "Спаса на
крови", на заводе, где жили и работали. Бойцы штамповали на
допотопных с царских времен станках алюминиевые миски, ложки,
кастрюли, ну а я целыми днями гулял по Ленинграду, окруженный
пьянящей культурной аурой этого города.
Я облазил все выставки, музеи, концертные залы, театры. Умудрился
попасть на премьеру зонг-оперы "Орфей и Эвридика", урвал, простояв
бесконечную очередь в Гостином дворе только что выпущенную
грампластинку рок-оперы "Звезда и смерть Хоакина Мурьетты". Не попал
только к Райкину.
Вечерами, после смены и по воскресеньям водил солдат в кино, чтоб не
взбунтовались, а местных на свой страх и риск отпускал в гражданке
домой. Даже побывал в гостях у одного такого бойца в классической
ленинградской коммуналке, едва не заблудившись в коридорах.
Впечатления - неизгладимые, куда там Эрмитажу!
К изучению городских достопримечательностей я подходил повоенному обстоятельно, мысленно ставя у себя в голове "галочку" после
посещения очередного объекта культурного наследия. Только на Эрмитаж
я отвел себе две недели, но так и не уложился. Приползал еле живой,
просадил за месяц две получки, но впечатлений набрался на всю жизнь.
Напоследок в Питере со мной произошел интересный случай, убедивший
меня в правильности выбранной мной специальности.
Работая на заводе, я, как человек общительный, познакомился с
вахтершей - пожилой женщиной, как мне в то время казалось с "высоты"
своих юных лет. Коренная ленинградка, она была очень интересным
собеседником, поражавшим энциклопедическими знаниями и тонким
юмором. Позже, она стала приносить мне редкие книги из своей
библиотеки, которые я запоем прочитывал. Чем-то видимо я ей
приглянулся и однажды был удостоен чести приглашения "на чай".
В гостях меня ждал сюрприз. Как впрочем и других гостей. Сюрпризом
для меня стали дочка хозяйки с подругой, а еще большим - два
присутствующих там офицера-подводника моего же звания. Ну а для них
сюрпризом оказался я. Ай да хозяйка! Я был там абсолютно лишний.
Словно тот невидимый, кто дергает за ниточки наши судьбы, бросил
несколько пауков в банку и теперь с холодным интересом
естествоиспытателя наблюдает за результатом.
Посудите сами. С одной стороны, морские офицеры - "белая кость" в
городе, где все дышит флотом, где веками ковался культ моря и моряка. И
с другой стороны: "тупорылая пехота", ограниченная и невежественная,
путающая Бебеля с Гегелем, Гегеля с Гоголем, а Гоголя с кобелем.
Короче: "сапог" на флотском жаргоне. Симпатии были явно не на моей
стороне. Я, видимо, был "праздничным тортом", десертом, который
должен быть мгновенно съеден дружной компанией или, возможно,
являлся той печально известной грелкой для героя - Тузика.
Уже читалась в глазах моряков снисходительная ухмылка, а у милых
дам - невольная жалость, но тут меня "прорвало". Пошел "кураж" - что
впоследствии стократно выручало меня в минуты опасности. "Родео" началось. Ставки сделали. Откуда ни возьмись появились красноречие,
эрудиция, юмор и артистизм! Я вспоминал то, что давно безнадежно
забыл и даже, к своему удивлению, чего знать не знал! Я просто блистал
во всех областях нашего разговора. Фурор был полный. Девушки
смотрели на меня с удивлением и восхищением. Ребята имели вид
бледный и потерянный. Вечер был безнадежно испорчен из-за
неожиданного фиаско: " грелка порвала Тузиков". Тогда-то я понастоящему и оценил преимущество моего гуманитарного образования.
Не зря, значит, я еще курсантом на всю катушку использовал культурный
потенциал Новосибирска и его Академгородка. Не зря, значит, почти
каждое увольнение тратил на концерты, премьеры, выставки и лекции
приезжих искусствоведов Эрмитажа, чуть ли не ночуя в "Доме ученых"
Академгородка. Я по крупицам запасал культурный багаж, прекрасно
понимая, что впереди меня ждут Богом забытые военные городки.
В родной гарнизон возвращаемся перед самым Новым годом, "героями",
позвякивая полным грузовиком добытой посуды. Боеготовность части
была спасена. А в городке - изменения. Уже многие офицера знают о
своей командировке. Окружающие на них смотрят как-то по-особенному,
словно на космонавтов, которым вроде бы все завидуют, но оказаться на
их месте никто не спешит. Сообщают о командировке и Олегу, чему я
дико завидую. Когда же, наконец, назвали и мою кандидатуру, я всю ночь
не спал. В голове роились мысли, адреналин требовал действий, а что
делать, я не знал.
Командировке я был по-настоящему рад. Наконец-то! Впереди
наверняка ожидало серьезное, масштабное, настоящее мужское дело,
предстоял какой-то поворот мировой истории! Романтика и интригующая
неизвестность щекотали нервы, давая тонус каждой жилочке. Оставшиеся
в гарнизоне друзья и знакомые жили для меня словно за стеклом, в
другом измерении. Их служебная суета казалась уже какой-то мышиной
возней, а все, происходившее с нами обретало сакральный мистический
смысл...
Настает 1980 год. Как-то на новогодней вечеринке взводный Толик
Жаров пошутил по какому-то поводу, ляпнув невпопад: "Миссия в
Кабуле" (так назывался один из фильмов про разведчиков). И попал,
оказалось, в точку. В этом же году из Кандагара его направили с
"миссией" в Кабул. Позднее мы с ним частенько об этом вспоминали. Вот
и не верь после этого Библии, где сказано: "Первым было Слово". Так что
"фильтруйте базар", ребята - каждое слово может всерьез изменить
судьбу.
Да и в личном плане эта командировка для меня была как нельзя кстати.
В дамском обществе городка мой солидный статус потенциального
жениха мгновенно обесценился. Превратившись в командированного, я
сразу стал неперспективным, которому грош цена в базарный день. По
правде сказать, девушки городка меня абсолютно не интересовали.
Никакой "клубнички". "Дон Жуаном" я не был, кучи детишек не оставил
и уж что, по современным меркам совсем нереально, - ни одной девушки
там не "испортил". Доблесть это, позор или диагноз - до сих пор не знаю.
Ну не цепляли они меня, проще говоря! Ни по характеру, ни по
внешности, ни по поведению некоторых наконец. Перед глазами был
свежий пример одного такого же "желторотика", которого успешно
женили на особе очень "тесно" знакомой большинству молодых людей
гарнизона. Я как и он, такой же беззаботной бабочкой восторженно
порхал с цветка на цветок, в то время как над моей головой уже был
занесен сачок расчетливого и опытного коллекционера.
И вот только тогда, когда к одной из моих знакомых внезапно приехала
ее тетя, проявившая к моей особе настойчивый и профессиональный
интерес бывалой свахи, я понял, что вскоре тоже смогу украсить чью-то
коллекцию. Командировка в неизвестность становилась просто подарком
судьбы.
Наконец все определилось. Период неизвестности ко всеобщему
облегчению кончился. Офицерам была поставлена задача : в течение
нескольких дней сформировать маршевые роты, принять прибывающий
личный состав, доэкипировать, поставить на все виды довольствия,
занести в книги формы 1, и быть готовыми к отправке.
За этот же срок рассчитаться с частью и получить положенные
аттестаты. Командиром нашей роты временно назначили старшего
лейтенанта Белькевича Владимира, меня - замполитом, взводным - Толю
Жарова. И маховик закрутился.
Все службы работали только на нас. Оперативно, за короткий срок
получили все, что нужно. От политотдела дивизии передали походную
ротную библиотечку из 70-ти книг в ящике из-под снарядов, шахматы с
шашками, и несколько толстых общих тетрадей. Но особо расстарались
тыловики военторга. Всем убывающим офицерам были предложены
шикарые продовольственные наборы за умеренную цену сплошь из
одного дефицита. Особенно вдохновляли на подвиги две палки
божественно пахнущей сырокопченой колбасы (невиданное лакомство!).
Завершали набор как и положено по-русски, две бутылки водки на
дорожку .Окружающие только облизывались. Между делом, я быстренько
побросал свои скудные пожитки вместе с парадной формой в ящик и
отправил багажом домой, к матери.
Наконец ,стал прибывать личный состав, который мы принимали в
специально освобожденных для этой цели казармах. Народ приходил
разношерстный, проблемный. Это и понятно. Вот если бы вам
предложили откомандировать кого-нибудь из подчиненных, от кого вы
бы в первую очередь избавились? Естественно, от разгильдяев, от того
кто кровь пьет и нервы командирские мотает. Забегая вперед, скажу: в
большинстве отличными оказались ребята. Многие впоследствии были
награждены боевыми наградами. Правда поработать с ними пришлось
солидно.
Парадокс, но в мирное время такие приносят сплошные неприятности и
командиры их не любят. А в боевой обстановке нужны не "отличникиботаники", а решительные, дерзкие, рисковые парни, способные проявить
инициативу и характер. Вот таких "характерных" бойцов и набралось у
нас аккурат на маршевую роту. Только воспитывать успевай! По
национальному составу как везде в советской Армии : больше половины
из Средней Азии и Закавказья. Русских, белорусов и украинцев - по
пальцам пересчитать, в основном сержанты и многие только после
учебки. Ну и как экзотика - пара прибалтов.
Напоследок, купив у замполита батальона подержанный спальник, а
Толика Жарова - нож, я окончательно стал готов к предстоящим
испытаниям. Укомплектовались, экипировались, и однажды утречком,
взвалив на плечи матросовки (чехлы из под матрасов) с имуществом,
отправились пешочком по заснеженной дороге в пункт погрузки. Десяток
километров до меленького полустанка пролетел незаметно.
Зато каково было наше удивление, когда нас встретили не теплушки "а
ля столыпин" с нарами и буржуйкой, а настоящий пассажирский поезд! С
занавесочками на окнах и проводницами. Насчет проводниц было сказано
не обольщаться. Туалеты будем мыть сами и никакого чая в постель. Да
Бог с ним, с чаем! Зато поедем как люди!
Быстренько разместились по вагонам, эшелону дали зеленый свет, и мы
тронулись. Куда? Там видно будет. С тех пор зеленый свет горел перед
нами безостановочно. До самой Кушки. Вскоре, всех офицеров собирает у
себя на инструктаж начальник эшелона - подполковник строгости
неимоверной. Представляет должностных лиц эшелона и объявляет
порядок совершения марша ж/д транспортом. "Садюга" - сделали мы
вывод после его первых указаний. До той поры путешествие на поезде
мне представлялось сугубо по-граждански: лежишь-полеживаешь себе на
матрасике, книжечку почитываешь, глядишь в окно, медленно
прихлебывая горячий чаек, а любители дуются в карты.
Не тут-то было! Это все для пенсионеров и изнеженных барышень, а
для воинского подразделения - совершение марша железнодорожным
транспортом с задачей: прибыть в назначенный пункт в полной боевой
готовности!
Посему: проход из вагона в вагон и выход в холодный тамбур для всего
личного состава кроме офицеров - запрещен. На каждый вагон - суточный
наряд. Влажная уборка и мытье туалетов - дважды в сутки. Подъем и
отбой - строго по распорядку. Никто не валяется. Сразу после подъема
бойцы сворачивают матрасы и укладывают их на верхние полки. С
солдатами должны проводиться занятия, всевозможные беседы по планам
политработников и другие мероприятия на усмотрение командиров.
Обязательно круглосуточное дежурство офицеров по вагону. Контроль
возлагается на дежурного по эшелону. Порядок получения горячего
питания с походной кухни объявят дополнительно. Азартные игры и
употребление спиртных напитков запрещены и будут строжайше
караться.
Прямо перед глазами сейчас встают удивленные лица читателей: "Да
это маразм какой-то, анекдот, армейский садизм! Поначалу так казалось и
мне. Но вскоре я убедился, что для тех, кто везет через всю страну эшелон
по третьи полки битком набитый молодыми здоровыми парнями с
неуемной энергией - это аксиома!
Только поэтому от эшелона никто не отстал, не произошло ни одного
несчастного случая, мы хорошо изучили людей и прибыли на место
здоровой, сплоченной управляемой командой, а не стадом сонных
обленившихся бегемотов.
А пока наш поезд продолжает нестись по "зеленому" коридору. В
снежном буране мелькают города, станции, полустанки. Видно, что где-то
нас очень ждут. Но где? Интрига в нашем положении остается. Мы не
знаем куда едем. Все с тревожным любопытством ждут: повернем на
Восток или нет? Восток - это Вьетнам, Юг- Афганистан. Не повернули...
Тамбур обледенел. За окном потянулись продуваемые ледяными ветрами
глухие приволжские степи, где по преданию и замерзал печально
известный ямщик. Иду на очередное совещание к начальнику эшелона.
Осталось несколько вагонов. В каждом у дверей встречают дневальные.
Дергаю очередную дверь - закрыта и в окне никого. Грохочу - хоть бы
что! Что делать? Опоздать не имею права, никакие оправдания не
принимаются. Бью со всей силы кулаком - стекло в дребезги и я
открываю дверь. Тут появляются испуганные дневальные... Я мчусь по
вагону, еле успеваю. На обратном пути меня уже ждут. Плачу проводнику
5 рублей за стекло и - вперед! Ерунда, дело житейское.
Сутки сменяют другие, похожие как близнецы. Всеми силами стараемся
занять личный состав. Спасает походная библиотечка. Читаю сам, выдаю
желающим. И книги-то попались отличные, даже из разряда
полузапрещенных: Шмелева, Булгакова. Интересно, какие - такие сусеки
поскребли готовившие их политработники? Шахматы с шашками затерты
до дыр. Делаем большую остановку в Ташкенте. Тепло и солнечно. Выйдя
из вагона с умилением смотрим на пробивающуюся сквозь легкий снежок
зеленую травку. Пахнет далекой весной.
И вот, наконец, на пятые сутки марша мы прибываем на самую южную
точку нашей Родины - легендарную Кушку.
ГЛАВА 3
"КУШКА"
Кушка встретила нас неожиданно большими сугробами и ощутимым
морозцем. Огромный каменный крест на холме над городом,
обозначавший крайнюю южную точку Российской империи, стоял в
папахе из пушистого снега. Железный меч на его фронтоне, как символ
воинской славы и мощи державы, заиндевел от мороза.
Стоит ли этот крест сейчас, когда уже от двух империй не осталось и
следа?
Вряд ли. Но наверняка остались стоять его братья - близнецы на востоке
и севере страны. Возможно нет и другого символа Кушки - "Алеши",
памятника советскому солдату. А тогда они, Крест и Солдат, гордо стояли
на сопках почти напротив друг друга и было для меня в этом союзе что-то
мистически великое.
Выйдя из вагонов и взвалив необъятные тюки на плечи, мы, гигантской
сороконожкой, ползем вверх по узким темным улочкам городка к одиноко
стоящим на холмах стареньким одноэтажным казармам. Задача:
разместиться в них в готовности к получению оружия и боевой техники.
Попутно узнаем, что мы вливаемся в состав тахтабазарского 373 мсп 5-ой
гвардейской дивизии, уже вошедшей в Афган через Кушку.
Мороз ощутимо щиплет уши. Вот тебе и самая южная точка страны!
Стоило ехать с севера, чтобы отморозить уши на юге? С трудом узнаю
заснеженный город. Я уже был здесь три года назад, летом, на
курсантской стажировке. Вот уж не думал, что вновь доведется! Древняя
армейская поговорка: "Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не
пошлют" устарела: еще как пошлют!
Память услужливо подбрасывает подробности расположения местных
достопримечательностей и ко мне обращаются уже как к старожилу. С
видом "бывалого вояки" , посетившего несмотря на молодость и не такие
"дыры", с удовольствием даю консультации.
Здесь на стажировке, как оказалось, я получил бесценный опыт
выживания в горно-пустынной местности. Судьба словно заранее
готовила меня к Афгану. Вспоминаю те курсантские годы......
Стажировка. Золотые деньки!
...Июль. В раскаленной духовке раздолбанного вагона, валяясь на
полках печеными пирожками, в полубреду, едем на Кушку стажироваться
замполитами рот. Окна везде открыты настежь, но высунуть голову
наружу за глотком свежего воздуха, дураков нет: легче голову в топку
засунуть. За окном - пустыня. В колышащемся мареве медленно
проплывают песчаные барханы с редкими кустиками саксаула. Мозги от
духоты кажется вот-вот закипят и вылезут на лоб дымящимся омлетом.
Под расстегнутыми кителями по животу стекают струйки пота. Во рту
сухо и навязчиво хочется пить. Проводник готовит только кипяток, и
туда, к титану, снуют со своими чайниками пассажиры. Пробуем и мы, но
наш черный чай не спасает.
Обращаю внимание на сидящего напротив седобородого старика "бабая" по- ихнему. Дед колоритный: в полосатом ватном халате, чалме прямо Ходжа Насреддин! Абсолютно сухой, не замечая жары, он
спокойно и невозмутимо смотрит на наши мучения. На боковом сиденье в
вечной готовности замерла его жена. Вот он ей что-то говорит и та
суетливо приносит матрас, услужливо раскатывая его на сиденье. Бабай с
достоинством садится и совершает намаз каким-то особым чутьем
определяя восток в нашем поезде. Намаз завершен и матрас мгновенно
убран. Вновь старик что-то говорит жене: на столе как по волшебству,
мигом появляется большой фарфоровый чайник и пачка зеленого чая. Все
это молча подвигается к нам. Зеленый чай мы отродясь не пили, но как
можем благодарим старика и мчимся за кипятком. После первой чашки
терпкого напитка жажду у нас отбивает напрочь! Похоже на чудо, но это
так. Отсюда урок первый: в жару пить горячий зеленый чай и ничего
больше.
На Кушке жажда охватывает нас с новой силой. Мы как зомби, с
остановившимся взглядом покачиваясь, еле бредем от продуктовой
палатки к палатке, от магазина к магазину и взахлеб пьем, пьем, пьем.
Соки, газировки, квас - чудовищным коктейлем с каждым шагом громко
булькают у нас в животах, шокируя прохожих. Не спасает и
приобретенная по дороге пятилитровая пластиковая канистра, доверху
залитая очередным напитком. Все выпитое мгновенно струйками пота
оказывается на нас, а организм снова капризным младенцем требует: еще,
еще, еще! А после попытки испить пивка каким-то чудом оказавшимся в
офицерской столовой, мы едва не попадаем в госпиталь: бутылки просто
взрываются у нас в руках!
Там я понял один еще важный нюанс: главное не СКОЛЬКО пить, и
даже не ЧТО пить, а КОГДА и КАК. Пить надо утром и вечером сколько
влезет и тогда вода живительным элексиром быстро рассосется по
жилочкам куда надо. А вот днем, в самое пекло, не пить! Перетерпеть,
чуть подсохнув на солнце вяленой воблой. И сразу станет легче, появится
ощущение легкости, бодрости, какой-то невесомости. И главное,
перестанет лить бесконечный пот, выводя из организма бесценные соли
магния, калия, натрия. Бороться в жару надо не с жаждой, а с ее
проявлениями. Покусать легонько зубами кончик языка - появится слюна,
прополоскать рот водой - пропадет сухость, но только не пить! Если уж
совсем невмоготу, можно проглотить глоточек, но это для самых волевых,
кто сможет остановиться. А не удержишься - сорвешься в "водяной
штопор". тогда понесет в запой. Глоток, стакан, литры - все ухнет как в
бездонную бочку лишь многократно усиливая жажду. А итог плачевный:
мышечная слабость, сердечная недостаточность, обморок. Вот так вот в
бою за ущелье в июле 1981 года и вырубилась часть пацанов из молодого
пополнения. Тут в бою каждый человек на счету, а нам пришлось воевать
и их отхаживать.
В продуваемых всеми ветрами сборно-щитовых казармах холодно и
неуютно. Спать ложимся не раздеваясь. Меня здорово выручает спальник:
сплю раздетым и отлично высыпаюсь. Оружие получаем чуть ли не из рук
в руки у задубевших от холода синюшных "партизан", кленявших все на
свете и в тоже время счастливых, что живыми, наконец, выбрались из
этой передряги. Для замены на солдат - срочников этих бедолаг вывозили
из Афгана на открытых грузовиках, по заснеженным, с лютыми ветрами
дорогам и перевалам.
Мало кто знает, но первыми вошли в Афган через Кушку не строевые
части, а кадрированные полки с наспех отмобилизованным приписным
составом из местного населения, так называемых "партизан".
Это разношерстное, разновозрастное, кое как собранное туркменское
войско и стало для афганцев первыми "шурави". Остается догад ываться,
чего натерпелись и те и другие, пока, никонец, не пришел черед
регулярных войск. В костяк кадрированных частей, находящихся уже там,
"за речкой" и должны были влиться мы: офицеры и солдаты - срочники с
оружием и боевой техникой.
Завалившая толпа "партизан" наполнила казарму морозом, грохотом
сапогов и всепроникающим запахом костра, немытого тела, залежалого
тряпья, прелой кожи, бензина и оружейной смазки.
"Душманом пахнет" - в будущем скажем мы про этот полевой
"парфюм", лазая по пещерам и деревенским схронам духов. А пока
"инопланетяне", иначе не скажешь, мигом побросали оружие, стремясь
побыстрее избавится от любых напоминаний о пережитом кошмаре.
Раздаем солдатам боевые патроны. В казарме - сплошной треск от
многоголосья снаряжаемых магазинов. Сидим с офицерами в ротной
канцелярии. Стук в дверь и заходит боец, протягивая пару железных
рожков от автомата.
- Не снаряжаются, патроны не лезут!
- Ну давай сюда, разберемся!
Отсылаем бойца, быстро снимаем нижнюю крышку.... Мать честная!
Между витками пружины для подачи патрон - пара цветастых носков в
красочной упаковке! Ай да туркмены, ну и хитры! Что ж не забрали-то?
Видать так мозги отморозили, что и про контрабанду забыли. Нас
охватывает азарт. Мигом разбираем второй... Одуреть! Две пачки жвачки!
Дикий дефицит в Союзе! Полным ртом жуем небывалую редкость.
Отдаем магазин бойцу и одновременно команду: все неисправные
магазины срочно сдать на ремонт в ротную канцелярию. Вскоре у нас на
столе стопками возвышаются заморские трофеи: пачки жвачки, носков,
изящных ногтерезок с перламутровыми цветочками на ручках и брелков.
Да, "партизаны" время в Афгане даром не теряли, а наладили тесный
контакт с местным населением. Но наш "живительный источник" быстро
иссяк. Зато рота внезапно зажевала жвачку и защелкала ногтерезками.
Дошло до бойцов, наконец! А то как дети малые: "Почини, дядя!" Урок
мужикам будет: свое оружие надо знать в совершенстве! В голове
промелькнуло: " А неплохой педагогический приемчик вышел, и совсем
не затратный!"
Теперь, получив оружие и боеприпасы, нам оставалось лишь принять
БТРы и -вперед! Но не тут-то было! На окраине Кушки, куда хватит глаз,
на огромном поле, засыпанные по башни сугробами снега могильными
холмиками покоились сотни боевых машин. Унылую картину усиливали
похожие на кресты, торчащие вверх башенные пулеметы. Это был хлам,
свезенный со всей страны под шумок афганской заварухи. Этим
всеармейским секондхендом, под видом элитного продукта "от кутюр"
,под завязку были забиты проходящие эшелоны и окрестные поля.
Там в палатках, отмораживая и сбивая в кровь руки, ремонтники
доводили технику "до ума". Туда, с раннего утра, как на работу уходили
наши командиры с водителями, подготавливая для себя машины.
Приходили злые как черти. Цели у сторон были разные. У владельцев
"залежалого товара", любыми путями сбагрить технику нам и быстрее
свалить из этой Кушки, а нам - как можно придирчивей машины принять,
хотя понимали: все равно надуют. На кону стояли наши жизни, мы
уходили в неизвестность: что нас там ждет? И над всем этим,
беспощадным, "дамокловым мечем" висело начальство, жестко давившее
на сроки. А какой чудовищный пресс давил на него, нетрудно было
догадаться. Поэтому сдатчики не артачились и поступали просто: вместо
неработающих механизмов снимали исправные с других машин. Броники
собирались как "LEGO".
Гигантский муравейник, в который в одночасье превратилась
маленькая, сонная, и, казалось, забытая Богом Кушка, буквально кишел от
наплыва людей, техники, грузов и приезжего начальства.
А в единственном городском крошечном ресторанчике "Интурист", был
аншлаг от офицеров, желающих напоследок гульнуть и истратить уже
ненужные ТАМ деньги. Хотя слово "аншлаг" - мягковато сказано, как-то
по-граждански театрально. Вернее будет по-военному: "взятие Бастилии".
Народ бурлил. Люди приходили, уходили, кого-то уносили. Чтобы так
пили: жадно, взахлеб, как перед казнью - я не видел никогда. Куда там
нашим выборгским финнам! Не хватало мест, не хватало посуды, не
хватало даже обычных стаканов! В ход уже шли маленькие настольные
вазочки для цветов. Загнанные, в мыле как скаковые лошади, официантки
валились с ног, а копошившиеся в кухонном дыму повара чуть ли не
падали в обморок. Но деньги текли бессчетно, рекой, никто не жмотился!
Гулять, так гулять! Когда еще придется? Да придется ли? Такую выручку
ресторан не собирал наверное и за все годы своего существования.
Я же как человек абсолютно равнодушный к спиртному, решаю
потратить свои денежки хозяйственно - прозаически: купить белый
подшивной материал да тетради с ручками. Как-никак слово, даже
письменное - главное оружие замполита. Если с канцелярией все
обошлось без проблем, то с белой материей - беда! Да какая там материя,
простынки простой не купишь: дефицит! Напоследок обреченно захожу в
магазин детских товаров. Взгляд равнодушно падает на полки наборов
для новорожденных и .... удача! детские ситцевые пеленки! Радостно
набираю штук двадцать. Краем уха слышу от стоящих невдалеке
продавщиц одобрительное: "Вот какой заботливый папаша, сам все для
детей покупает. А мой, оболтус, где и магазин-то, наверное, не знает!"
Иду с добычей к своим, на холмы. Кушка похожа на гигантский
водоворот. Туда-сюда снуют машины, офицеры, колонны солдат. Все
куда-то спешат. В воздухе словно разлито ощущение какой-то
неотвратимо надвигающейся опасности, вселенской заварухи, неведомого
нам глобального процесса. А ты всего лишь маленький винтик
невидимого глазу мощно работающего исполинского механизма.
Но именно это ощущение вызывает у меня не страх и апатию, а
наоборот, чувство какого-то жуткого, прямо щенячьего восторга,
супертонуса, куража! Я прямо изнывал от нетерпения: Вот бы быстрее все
началось, и тогда мы посмотрим, кто кому задницу надерет! Это чувство
заставляет максимально выкладываться, с азартным любопытством
встречая все новые и новые "закидоны" судьбы. Это же чувство
впоследствии не раз выручало меня в Афганистане.
А боялся я лишь одного: остаться здесь, киснуть на Кушке и не уехать
туда, где настоящее дело, в манящую магнитом неизвестность. И бояться
было чего. Все наши "бобочинцы -печкинцы" были уже там, за "бугром":
Олег, взводный Толик, Белькевич и почти вся наша маршевая рота.
В политотделе дивизии, кроме распределения по подразделениям, где я
попал в 1 мсб, а Олег во 2-ой, все политработники получили памятку
"Воину Советской Армии". Один экземпляр у меня хранится до сих пор и
приводится в книге. О памятке мало кому известно, а ведь, по существу,
это ответ всем нашим злопыхателям, пытающимся до сих пор
представить нас оккупантами и завоевателями.
В памятке разъяснялись причины ввода войск, наша интернациональная
миссия по оказанию помощи дружественному народу ДРА в борьбе
против империализма и защите завоеваний апрельской революции.
Большую часть занимало разъяснение необходимости бережного
отношения к обычаям и традициям народа, уважения национального
достоинства. Указывалось на особенности их быта и религии, давалась
краткая справка о стране. Памятка призывала всех нас достойно нести
высокое звание воина-интернационалиста.
Грамотно и профессионально составленная, она и сейчас читается с
большим интересом. А тогда, особенно в первое время, в
информационном вакууме, памятка стала моим главным руководством к
действию, основой воспитательной работы.
Я убежденно шел в Афганистан воевать за идею. Эта убежденность
подкрепляла увиденная в первые дни кричащая разница в уровне жизни
афганцев и народов наших среднеазиатских республик.
Наши цели были благородными, но идеи утопическими. Уже после
первых серьезных боев я стал понимать, что мы "третьи лишние",
"мальчики для битья" в этой внутрисемейной афганской разборке. Уж
если два крыла правящей партии НДПА: "Хальк" (народ) и "Парчам"
(знамя) ненавидят друг друга как наши большевики - троцкистов, это уже
говорило о многом. Нас использовали "в темную" в борьбе друг с другом
и за власть над страной. А потом, еще позднее, когда мы прочно увязли в
боях, меня стали одолевать сомнения: может никакой социализм им и не
нужен? Наверно до него надо исторически дорасти, как в природе:
гусеница никогда не станет бабочкой, не побыв куколкой. Но для меня
было бесспорно: если не мы - то американцы.
Наступает 20 января 1980 года - день пересечения мной границы СССР.
Судьбоносный день! Я это явственно понимаю. Сердце радостно
колотится, во рту пересыхает. В меня словно вбухнули целую бочку
энергетика. Душа на подъеме: я уже не винтик, не пешка, а фигура в этой
начавшейся афганской эпопее.
Зампотех батальона м-р Колесников ставит мне задачу: возглавить
колонну из четырех оставшихся батальонных БТР, укомплектовать их
ЗИПом и совершить марш к месту расположения нашего полка в Афгане.
Как найти полк в чужой стране, говорится по -офицерски лаконично:
"Пересечешь перевал, а там город Герат. В Герате повернешь налево, и
где-то через километров 30 будет Адраскан, речка, мост, а за мостом
слева у речки увидишь полк. Будут афганцы останавливать - ни в коем
случае не останавливайся, дуй вперед".
Карты или хоть каких-то положенных кроков маршрута я не получаю и
поэтому его указание воспринимаю почти как "иди туда, не зная куда..."
Но у меня железная уверенность: полк я найду! Наверняка, такая
уверенность была и у зампотеха...
ГЛАВА 4
НА ГЕРАТ!
Колонна выстроена: машины заправлены, имущество погружено, бойцы
на местах. Дело только за ЗИПом: тентами, инструментом, шлемофонами.
Путь держу к складу ЗИП - одиноко стоящей на поле здоровенной
палатке. Там суета: выдают ЗИП подходящим машинам. Встаю в очередь.
Дела на складе идут споро, отлично налаженным конвейером: то, сё,
пятое - десятое, расписался - отваливай! Расписался и отвалил. Со мной:
брезентовые тенты на каждую машину, инструменты и новенькие зимние
шлемофоны, приятно пахнущие отлично выделанной овчиной. Предмет
гордости каждого армейского водилы и предел мечтаний всех
деревенских мотоциклистов. Видя учетную неразбериху на складе, у меня
мелькает преступная жлобская мысль: а что если...? Прогоняю одну
машину еще раз - и у меня на руках двойной комплект! Морально
терзаюсь: как-то не по- замполитски. Но побеждает военный. Старый
воин - запасливый воин.
Шлемофоны впоследствии стащили бойцы, а вот брезентовые тенты нас
здорово выручили, став в Кандагаре временным жильем для солдат.
И вот я уже на КПП у пограничного наряда. Измученный ежедневной
бесконечной вереницей машин, старший наряда устало требует список
личного состава с номерами их военных билетов. Список солдат есть,
номеров военников - нет. Время поджимает, близится вечер. На минутку
скрывшись в люке, быстренько "от фонаря" пишу номера и отдаю список
погранцу. И все! Даже людей не посчитали, хоть полкушки вывози! И
вот: шлакбаум поднят, ворота открыты. Открылась неприступная граница
СССР! До обидного просто и прозрачно. Где строгий испытывающий
взгляд - рентген, где придирчивая проверка всего и вся, где мой, наконец,
противный холодок под ложечкой? Словно пересек не границу великой
страны, а проходную захудалого заводика, с вечно спящим вахтером!
Назад уже уходят бесконечные ряды колючей проволоки с КСП,
начинается Афганистан. Оборачиваюсь напоследок... Любой бы
оглянулся. Так вот они какие, неприступные рубежи нашей Родины, о
которые поломали себе зубы шпионы и диверсанты! На ум сразу
приходит знакомый с детства по книгам легендарный пограничник
Карацупа со своей собакой. А теперь вот я, Я вижу границу с другой
стороны, теперь я по другую сторону "железного занавеса!" Это как
обратная сторона Луны для миллионов моих соотечественников. Знают,
что она есть, но увидеть ее, не став изменником Родины, большинству не
дано.А тут - тот же воздух, земля, вода. Оказывается, границы
существуют по-настоящему только в человеческих отношениях и
начинаешь понимать насколько условны эти ряды колючей проволоки.
Почти сразу за КПП тут и там у дороги маячат стайки бедно одетой
афганской ребятни. Они держат в руках какие-то блестящие побрякушки
и призывно ими трясут. Не иначе это уже знакомые нам брелки и
ногтерезки. Останавливаюсь из любопытства у одного паренька. И точно!
Тот протягивает мне ногтерезку и неожиданно по-русски говорит:
"Купи"! Рассмеявшись, угощаю его пакетиком сахара из сухпая и
трогаюсь. Но парню не до сахара. Припустив за машиной и показывая на
крупнокалиберный башенный пулемет, кричит вдогонку: "Продай,
продай!" Ты смотри, масштабно мыслит пацан! Может ему, как говаривал
Бендер, еще и ключи от квартиры, где деньги лежат? Не иначе наши
туркмены поспособствовали!
Дорога, петляя, исчезает в горах. Мы - одни, с максимально возможной
скоростью идем вперед. Идем ходко. С замыкающей нашу колонну
машины, докладывают, что все нормально. Быстро темнеет, погода
начинает портиться, а дорога все круче и круче забирает вверх, к
перевалу. Повалил густой снег. Вспомнились опять бедняги - "партизаны"
на открытых машинах. Идти становится тяжело: дорога заснежена и очень
скользко. Вдруг другая напасть: на подходе к перевалу ломается
замыкающий БТР. Что-то с двигателем. Да-а-а... Мало, ой мало попили
кровушки наши технари у сдатчиков! Вылезаю в пургу из уютного
бронированного мирка. Резкий порыв ветра- и я, еле удержавшись на
ногах, несусь вниз по накатанной до блеска дороге. Секунды - и я уже у
последней машины. Надо тормозить, иначе донесет до Кушки! Торможу
"пятой" точкой, с лету зарываясь в сугроб с головой. Поломка оказалась
серьезной. Делать нечего: сдаю назад, цепляем трос и с третьей попытки
трогаемся. Скорость колонны резко падает. В голове пугающая мысль: "
Только бы еще одна не полетела!" Бронированными черепахами еле-еле
проходим перевал. Сразу за перевалом неожиданная радость: наш
топливозаправщик! Свои, братцы! Заправились, чуток поболтали. Те
предупреждают: в дороге постреливают. Становится тревожно. Еще раз
проверяем оружие. Бойцам - команда: не спать!
Вскоре дорога ощутимо идет под уклон. Едем уже с ветерком, несмотря
на сцепку. Заметно теплеет. Заснеженные сопки разом исчезают, а вдоль
дороги потянулись такие милые русскому сердцу сосны. Из зимы мы как
в сказке "12 месяцев" попадаем сразу в осень. Но когда же Герат?
Мне он почему-то представляется загадочным восточным городом из
сказки "1000 и 1 ночь". Напряженно всматриваюсь вперед. Но фары попрежнему выхватывают из темноты все те же куски дороги, с редким
частоколом сосен. И вдруг, внезапно, перед нами открывается долина, где
мерцая редкими огнями, черным ковром лежит какой-то город. Это был
Герат. Первый город на чужой земле. На въезде в город - шлакбаум,
будка, да пара афганских солдат с "калашами" в непривычной для глаза
форме. Те требовательно и властно подают нам знак остановиться.
Водитель вопросительно глядит на меня. Сжимаю зубы: " Вперед, по
газам!" Бронированным тараном несемся на них. Забегавшие солдаты,
тревожно оглядываясь на нас, начинают лихорадочно поднимать
шлакбаум. Тот медленно, как бы нехотя, ползет вверх. Еще чуть-чуть!
Успели- таки, черти! Чиркнув по нему башней, со свистом проносимся
мимо. Идем по пустынному городку. Никого! Редкие фонари освещают
дорогу со все теми же соснами. Где-то на горизонте огненными клиньями
безмолвно пролетают стаи пулеметных трасс. Потянулись серые в ночи
невзрачные постройки. Вот и центр. Дорога резко сворачивает влево,
постепенно расходясь в разные стороны. Вот те раз! Какую выбрать?
Останавливаю колонну. В раздумье прыгаю на бетонку. Под ногами
хрустит разбитое стекло. В прохладном воздухе пряно пахнет хвоей.
Опять поражает непривычная тишина. Город словно вымер. Даже
собаки не лают. Только мерно работают двигатели наших боевых машин.
Фары равнодушно освещают уходящую в ночную пустоту дорогу, почти
черную от следов тысяч прошедших машин. Постой, постой... Так вот же
она, родимая! Тогда вперед, по коням! Оказалось, это и была
единственная проходящая через всю страну превосходная бетонка,
построенная болгарами и частично нашими спецами. Уверенность и
лаконизм зампотеха стали понятны. На такой дороге не заблудишься!
Встает еще одна машина. Мне что, "объедки" достались? На чем свет
матерю кушкинских "умельцев"! Что делать, если сдохнет и третья
машина, не хочу и думать. Это ж надо, еще и повоевать не пришлось, а
уже две машины в хлам! На душе горький осадок от чьего-то
предательства.
Цепляем на трос и плетемся уже двумя сцепками. Водители и я
вымотаны до предела. Ночь тяжелейшего марша без еды и сна. Надо
делать привал. Светает. Останавливаемся у стоящих на обочине каких-то
наших машин. С души отлегло. Все гуртом безопаснее! Незнакомый
офицер угощает меня целой буханкой белого хлеба. Поделив, жадно
съедаем до крошки. Тут только я вспоминаю про свой чемодан с
остатками продуктового набора, в спешке погруженный на другую
машину! Но мне не до чемодана. Выставив охрану из проспавших всю
дорогу жирными сурками бойцов десанта, валюсь спать.
Позднее, на месте, открыв чемодан, я к своему огорчению не обнаружил
вожделенной палки копченой колбасы и бутылки водки! Наверное, те
бойцы и сейчас с ностальгией вспоминают как они шикарно входили в
Афган, с водочкой и колбаской на закусь.
Чуток покимарив, трогаемся вновь, с острым любопытством
вглядываясь в окружающую нас заграницу. Рассвело. Солнышко
ощутимо, по-весеннему, пригревает и искать речку с полком становится
веселей. Дорога пустынна, по сторонам тянется каменистая равнина с
чахлой растительностью и редкими сопками. Местного населения не
видно, лишь изредка попадаются понуро бредущие стада овец,
охраняемые здоровенными псами. Те какое-то время яростно бегут за
нашей колонной, норовя укусить за шину. Но служба есть служба и они
нехотя, с досадой, возвращаются к своим баранам. Пару раз нас обгоняют
облезлые, диковинного вида автобусы под завязку набитые людьми.
Народ сидит и на крыше, специально огражденной для этого невысокими
поручнями. Там гнездятся человек десять бородатых мужиков в охапку с
какими-то серыми тюками. "Тюки" жалобно блеют. Да-а-а... От такого
вида наших гаишников давно бы "кондратий" хватил!
Едем уже долго. Вернее - плетемся. Медленная скорость бесит. Ну и где
этот мифический Адраскан с речкой и полком? Указатели все на
арабском! Поди разбери, что там на них накручено да наверчено! Вот
опять какая-то речка, мост... А слева маячит что-то родное: палатки,
машины... Полк? Он, родимый! Летим туда! Сильно сказано для
плетущихся на сцепках машин. Но мы - летим! Передаю машины
офицерам батальона, нахожу свою роту, из последних сил залезаю в
спальник. Где-то недалеко, колыбельной, звучит длинная пулеметная
очередь. Но я ее уже не слышу, сплю.
ГЛАВА 5
КАНДАГАР
Сплю до обеда. Встаю с чугунной головой и бреду умываться на речку,
благо журчит в десяти шагах по камешкам. Ледяная вода бодрит и я,
продравши глаза, осматриваюсь: куда попал?
Полк, теперь мой полк стоит на берегу мелкой пересохшей речушки в
бестолковом ,на первый взгляд ,нагромождении машин и палаток. Идет
обычная лагерная жизнь. Дымятся кухни, какие-то бойцы чумазыми
муравьями копошатся в машинах; командиры , матерясь, кого-то строят, а
кто-то на речке стирает свои пожитки. У машин радостно встречаю
единственную знакомую мне душу - Толика, который вводит меня в курс
дела. Рота готовит технику к маршу, через несколько дней двинемся
дальше. Ротного своего еще не видели, говорят, на - Кушке, сдает
имущество и рассчитывает "партизан", отдавших, наконец, свой
"священный" долг Родине.
Через пару деньков знакомлюсь и с ротным, капитаном Чемодановым
Виктором Вениаминовичем, довольным, что у него теперь, наконец-то,
строевая рота с боевой техникой и полным штатом солдат и офицеров, а
не аморфное партизанское войско. Явно не мой Итахун. Высокого роста,
энергичный. Команды отдает спокойно, даже буднично без
"командирского металла" в голосе, что подкупает. На солдат никогда не
кричит, так, пожурит если что.
Первый раз собираемся офицерским составом, пьем чай за
знакомство.Даже не серьезно, как-то! Эх, сюда бы мою без вести
пропавшую бутылочку с колбаской -так бы к месту пришлось Командир старожил полка, ветеран "партизанской эпопеи" и нас разбирает
любопытство: как там наши "партизаны" "завоевывали" Афганистан?
Вначале слушаем с усмешкой, как рыбацкие байки. Во, заливает! Тут
космонавты чуть ли ни день бороздят просторы Вселенной, а у него люди
в норах живут! Еще бы сказал, что вместе с Фрунзе басмачей гонял! Но
постепенно суровая правда тех дней, начинает до нас доходить.
Отчетливо пахнуло 41-м годом. А у меня перед глазами вновь встали
сотни разукомплектованных боевых машин под Кушкой, вспомнились
задубелые "партизаны"и мой недавний "марш" на Герат, с ощущением
чьего-то предательства...
Как оказалось, в округе к внезапному развертыванию и масштабному
отмобилизованию никто готов не был.
Из всех военных округов в СССР более застойного болота чем
Туркестанский ВО, найти было трудно. Местные политработники
испытывали адовы муки в воспитании у личного состава столь
необходимой бдительности и высокой боевой готовности. В коварство и
агрессивные устремления Ирана, а тем более Афганистана, никто не
верил, а изучение вооружения и техники вероятного противника
вызывало нездоровый смех.
Местные военкомы, изредка сдувая пыль с картотек, были твердо
уверены, что судный день никогда не настанет. С чего бы? Округ глухой,
третьеразрядный: с кем воевать? Все обросли хозяйством, нужными
связями. Уважаемые люди - жизнь удалась! Поэтому для многих,
отмобилизование огромного количества резервистов было таким же
абсурдным анекдотом, как и "колобок - повесился".
Но судный день настал. Час пробил. "Жареный петух" клюнул. И
понеслось! Планы в красивых папочках, расчеты, цифры - все оказалось
туфтой, макулатурой! Началась полная неразбериха, суетливая беготня,
словно в муравейник плеснули кипятка.
Большинство "приписников" - "мертвые души". Катастрофическая
недостача машин, которые должны были быть поставлены в воинские
части от предприятий и колхозов. Водителей и спецов - тоже, их
вынуждены искать по всей Туркмении. Собранные, "с мира по нитке"
машины, пришедшие в часть, оказались сплошным старьем,
автомобильным раритетом: ГАЗ-53, ГАЗ-57 без положенных тентов,
лавок, не приспособленных для перевозки людей. Председатели колхозов
всеми правдами и неправдами скрывали новые машины.
Прибывший приписной состав - разновозрастные мужики - туркмены,
заставил бы схватиться за голову даже самых отчаянных оптимистов!
Оказалось, только 10% говорило по-русски, а половина (да быть этого не
может!) вообще не служила в армии! Встал вопрос: как их учить, как ими
управлять? И вся эта разношерстная, трудноуправляемая толпа из
четырехсот туркмен свалилась в батальоны на считанных кадровых
офицеров: комбата с НШ и зампотехом, трех ротных, командира
минбатареи да двух сержантов- срочников!
Но очередная "вводная", в сравнении с которой все предыдущие
оказались сущей безделицей, уже ожидала офицеров на продскладе НЗ
(неприкосновенного запаса). Людей надо было кормить. Вскрыли склады:
штабеля ящиков, все банки - в солидольной смазке, как и положено для
длительного хранения... Но самой тушенки... в них НЕТ!!! Все банки
вылизаны и донышками вверх уложены! Якобы целые... Для офицеров это
был шок. Они вдруг ясно осознали, что невольно стали заложниками,
"мальчиками для битья" преступной цепочки халатности, коррупции и
воровства. Что на их плечи неподъемной глыбой легла неминуемая
ответственность за выполнение в срок поставленной задачи. И если не
они, то больше некому.
Понуро глядя на горы пустых банок и ящиков, офицеров сверлила
только одна мысль: как прокормить ораву голодных, здоровых мужиков,
да еще в мороз? Оставалось только варить баланду из круп. Впереди с
роковой неизбежностью замаячил голодный бунт. И когда, казалось бы,
его уже было не миновать, спасло Провидение - местное население,
многочисленная родня "партизан". Народ, как всегда. Из аулов понесли,
повезли, кто на чем, кто чем богат...
На дворе стоял декабрь с сильными морозами и пронизывающим
ветрами, бесконечно гонявшими по барханам сухие шары верблюжьей
колючки. Разместить всех прибывших оказалось негде: палаток не
хватало. Выйти из положения было решено, как всегда, подручными
средствами: строительством здоровенных "палаток - общаг" тахтабазарский "хенд-мейд" и "ноу-хау". Выкопали огромные
прямоугольные ямы, на мерзлую землю уложили деревянные ящики, на
них - матрасы. Сооружения укрыли танковыми тентами, установили
печки. Но все оказалось зря: отопить такие громадины было невозможно.
И опять "партизаны" спасли себя сами. Объединившись по землячествам,
они, разбежавшись по барханам, выкопали себе норы-землянки, где и
грелись у костров. Офицерам оставалось только запомнить: где от какого
аула какая нора. Надо собрать людей - пробежались по норам и батальон
построен! Хотя и офицерам было не лучше: продуваемая насквозь куцая
палатка, с железными койками в два яруса и бесполезной печкой, больше походила на ледник. Грелись, рискуя угореть, в кабинах с
водителями.
Следующую "вводную", встретили уже привычно - устало, с
философским спокойствием. Оказалось, большинство "партизан" не
только не стреляло, - автомата в глаза не видело! Автомат изучили быстро
(спасибо великому Калашникову), и даже постреляли по мишеням, а вот
положенного боевого слаживания взводов проводить не рискнули,
опасаясь потерь. Перестреляют друг друга - кто тогда будет отвечать?
Но потихоньку-потихоньку, а невозможное случилось! Офицерам, к
своему удивлению, все же удалось за три недели превратить к указанному
сроку толпу "партизан" во что-то похожее на войско.
В Афганистан входили 28 декабря на открытых, без тентов и радиосвязи
машинах. Считанных радиостанций Р-107м едва хватило комбату с
ротными. Перед самой отправкой командование решило не рисковать:
гранат "партизанам" не выдали - подальше от греха, а заодно запретили,
тоже так, на всякий случай, и присоединять магазины к автоматам. Пусть
полежат в подсумках. Спокойнее.
На гератском перевале колонны попали в ужасную пургу. Больше всего
офицеры боялись не довезти, поморозить людей: машины - открытые,
мороз, ветер, снег, а бойцы в куцых шинельках... Возможно, так бы и
закончилась, не начавшись, афганская эпопея нашего полка.
Но Аллах хранил многострадальных "партизан"! Тесно прижавшись
друг к другу, смерзшись в бесформенную серую кучу, от которой позже
пришлось буквально отрывать по-одиночке, те вновь спаслись, даже не
обморозившись!
В Адраскане всплыла еще одна проблема. Узнав о специфике
поставленной задачи, "партизаны" отказались выходить в боевое
охранение: "Не будем стрелять в наших братьев по вере!" Их уговорил
только земляк-туркмен - сам командир полка майор Солтанов. И уже
вечером, "уговоренные" сдуру обстреляли свою же машину с тыловиками,
превратив ее в решето! Поразительно, но все, даже те кто в кузове,
остались живы, только лишились голоса: охрипли орать, что свои.
Мы всё слушали и удивлялись: неужели это все- правда? Неужели правда , что вот такое "грозное" войско великой термоядерной державы,
голодное, кое-как одетое, на старых раздолбанных колхозных
драндулетах, боящееся собственного оружия, и вошло на территорию
Афганистана? Стало теперь понятным, почему "партизаны" только-только
вступив на родную землю, мигом разбежались, плюнув на свою
контрабанду.
Думается сейчас, да было бы хоть какое мало-мальское сопротивление,
хотя бы духи образца 1981 года, и легло бы это войско, не дойдя даже до
гератского перевала...
Вскоре, вновь прибывших членов КПСС собирает у штабной палатки
какой-то капитан, оказавшийся секретарем парткома полка, капитаном
Чечелем. Ехать надо в г. Шинданд, где стоит наша 5 мсд для постановки
на партучет. Едем как на экскурсию, с шутками и прибаутками залезая в
грузовик. Это наша первая вылазка в чужой стране. Настроение
приподнятое и боевое.
В политотделе дивизии встаем на партучет, заодно получаем краткую
информацию о военно-политической обстановке в ДРА. Ясно одно:
присутствие здесь нашей 40-й армии - гарантия от иностранного
вмешательства и основной стабилизирующий фактор партии НДПА и ее
руководителя Бабрака Кармаля. Напоследок, дают напутствие: всем
коммунистам
быть
примером
выполнения
воинского
и
интернационального долга. От успешного выполнения поставленной
перед нами задачи напрямую зависит безопасность нашей Родины. Но
нам можно этого и не говорить: каждый готов выполнить любую
поставленную задачу.
Наконец, приказ на марш получен. Выходим рано утром. Идти
километров пятьсот. Конечная цель маршрута - новое место дислокации
части: город Кандагар. Название звучное, сурово-рычащее, пряно
пахнущее Востоком. Город, как узнаем,- крупнейший центр на юге
Афганистана, столица одноименной провинции , а заодно и современный
международный аэропорт. Строили аэропорт американцы и, естественно,
с "дальним" прицелом. Поэтому, как сообщили нам перед маршем, чтобы
там со своими "боингами" не сели американцы, в Кандагаре обязательно
должны осесть мы! Задача - стратегическая. На душе - коктейль из
тревоги и профессиональной гордости. Надо же, мы выполняем
СТРАТЕГИЧЕСКУЮ ЗАДАЧУ: опередить американцев, которые
естественно, спят и видят, как бы разместить свои ракеты под брюхом
нашей страны!
Идем маршем по отличной бетонке, жадно впитывая впечатления от
экзотической страны. Нам все необычно: страна, люди, быт, природа! Я
уже влюблен в Афганистан. Впервые вижу горы и от их суровой красоты
меня охватывает эйфория. Голубое, бездонное небо, без единого облачка!
Чистый, хрустальный, сладковатый, даже с каким-то пряным ароматом
воздух. Его хочется пить, как воду, большими жадными глотками.
Наверное, Афганистан единственное на планете место, где воздух остался
в первозданной чистоте. Таким дышали и наслаждались наши предки.
Подумалось: а ту ли цену мы платим за свои призрачные удобства?
Из-за небывалой чистоты воздуха теряется перспектива, пространство
словно сжимается. Видимость - на сотни километров. Смотришь, вот она,
горочка, рукой подать! А едешь час, другой, а она все так и маячит
впереди, как морковка у ослика.
Вдоль дороги тянутся аккуратные ряды азиатских сосен . А кругом каменистая пустынная равнина, изъеденная оврагами и мелкими
речушками. Иногда, дорога петляет вместе с речушками среди небольших
горных массивов. На узловых точках дороги, у мостов - аккуратные
домики дорожных служб, выложенные серым тесаным камнем.
Деревень по дороге встречается мало, разве что у какой-нибудь реки. Но
когда наша колонна бесконечной зеленой змеей вползает в очередную
деревушку, сбегаются все. Словно бродячий цирк приехал . Мы с
любопытством вглядываемся в незнакомый быт. Сидящие у домов
седобородые старцы, щурясь из-под руки, разглядывают проносящиеся
машины. А местная ребятня, весело размахивая руками и что-то крича,
несется рядом. С брони к ним летят пакетики с сахаром и сухарями от
сухпая. Пацаны ловко, на лету, подхватывают добычу и сопровождают
нас до конца деревни.
На обочинах, то там, то здесь, едва ли не вплотную спинами к
проходящей технике - группы сидящих на корточках афганских мужчин.
Мне они напоминают наших российских голубей, плотными кучками
греющихся зимой на люках теплоцентрали. Удивительно, но здесь на
корточках сидят все! Причем где угодно, в самых неожиданных местах!
Вот один, даже угнездился на придорожном километровом столбике!
Каким-то чудом держа равновесие, он, как на насесте, горным орлом,
свысока поглядывает на своих соплеменников.
Афганцы мне нравятся. Красивый народ! Черноволосые, с правильными
европейскими чертами лица и с каким-то внутренним достоинством во
взгляде. Встречаются и рыжие. На рыжего пацана его сверстники,
"подкалывая", смеясь, показывают пальцем: "инглиси" (т.е. англичанин).
Тот тоже смеется в ответ: привык. Да и мы смеемся, глядя на такого
"родственничка". Почему-то нас здесь упорно принимают за англичан.
Только и подходят с вопросом: "инглиси?" Мы отвечаем: "Русские!" Те,
не понимая, таращят глаза. Для них все белолицые - англичане. Только
потом узнаем, что мы, оказывается, "шурави" (советские).
Везде нас встречают очень хорошо. А может действительно. все
уверены, что мы англичане? Вот на дороге останавливается встречный
шикарный "мерседес". Из машины выскакивают европейски одетые парни
и девушка. Все приветливо машут нам руками, а девушка радостно
прыгает, хлопая в ладоши. Наверное, тоже приняли за англичан...
Бойцы на броне улыбаются и приветливо машут в ответ. Отвечаю с
достоинством и я. В душе - гордость. Мы, воины великой страны, пришли
на помощь маленькому народу, мечтающему вылезти из вековой
нищеты...
Идем ходко, но машины частенько ломаются. С ними разбирается
техническое замыкание. Ломаемся и мы: летит шланг высокого давления,
гонит масло. Быстро меняем и - вперед, на Кандагар! Обедаем на ходу.
Все очень просто: горяченького хотите? Пожалуйста! Берется баночка
сухпая "гречневая каша с бараниной", вскрывается, спрессованное
содержимое пару раз протыкается ножичком, и - в моторный отсек, на
раскаленный двигатель. Минут через пятнадцать все шкварчит, аппетитно
попахивая гречкой пополам с бензином. Чай в фляжке - тоже туда. И вот
уже пьешь горячий чаек с сухариком. Милое дело!
Самое главное и сложное при длительном марше - не спать самому и не
дать заснуть водителю. Бодрящее ощущение новизны пропадает и
накатывает усталость. Все чаще вылезаю на броню посидеть на ветерке.
Помогает мало. Пейзаж убаюкивает унылым однообразием, словно едешь
по кругу в карусели: равнина, горы, речка. Речка, горы, равнина. А перед
глазами торчит все та же, набившая оскомину серо-зеленая корма перед
ней машины. Сонную атмосферу усиливает сладко храпящий за спиной
десант.
Уже ночь на дворе, а мы до сих пор не на месте. Перед глазами бесконечная черная пустота дороги. Неожиданно, сосны с обочины
выскакивают на дорогу и быстро несутся на нас! Таращу глаза: "Что за
черт?!" Глядь, а водила-то спит! Куда ты, мать твою?! Рву руль на себя и
мы еле отворачиваем от оврага. Бросает в жар. В лицо как кипятком
плеснули, вспотели даже пятки, но дрема проходит напрочь! С двойным
усердием вглядываемся в ночь.
Вот - мост через реку. Слева, на возвышении, в голубых фонарях красивый ресторан. Вдалеке, чернеет каменной громадой элеватор.
Наверное, окраины Кандагара. Город спит. Улицы хорошо освещены. На
главной - вполне европейские в 2-3 этажа дома. Мелькают вывески на
английском: HONDA, SALEM... Проходим круглую площадь. Вокруг
какого-то обелиска стоят старинные пушки. Миновали город. Может, это
был не Кандагар?
Впереди какой-то затор... Все чаще приходится стоять, сонно глядя на
застывшие красные стоповые огни передней машины: на месте ли? Ну
вот, наконец, тронулись...
После очередной стоянки, через какие-то кусты, камышовые заросли
сворачиваем с дороги на поле, уже забитое рядами машин. В свете фар
мельтешат фигурки офицеров, расставляя технику. Добрались! Кандагар,
братцы!
Утро. Стучат по броне: пора вставать! Ласковое солнышко настраивает
на позитив. А здесь значительно теплее! Интересно, где это мы? Мы на
поле, окруженное сетью полувысохших арыков и поросших камышом
канав. Вдалеке, в густых зарослях деревьев, - какие-то дома... Особняком
в поле стоят кирпичные трехэтажки с пустыми глазницами окон, кое-где
завешанные цветастыми одеялами. Жилые, значит. Где-то усердно
лопатит воздух вертолет: цивилизация! Это вам не Адраскан.
Хватились, а одной боевой машины нет! Нет и командира 1 взвода
ст.лейтенанта Белькевича с бойцами. Может, стоит где? Обшарили весь
парк. Броник как испарился! Встревоженный ротный - к комбату.
А мы ломаем голову: ну куда, куда может деться машина с
единственной в стране шоссейной дороги? Чертовщина какая-то! Всех
поломанных и отставших давно уже приволокло техзамыкание... Может,
вперед проскочил? Или...?
На душе - неприятный холодок. Что нас ждет? Впервые явственно стало
доходить: не на пикник приехали ! Бродим мрачнее тучи, машинально
выполняя свою работу.
Бойцы группками что-то озабоченно обсуждают. Утро проходит в
тревожном ожидании.
Наконец радостная весть из штаба: "Нашлась пропажа! Стоят на трассе
без бензина в 10 км от пакистанской (???) границы. С вертолета нашли!
НШ батальона с канистрами уже к ним мотанулся".
Все разом повеселели. Странно, и что наших туда понесло? Это ж надо,
тут рядом уже Пакистан! Одуреть! Там ведь и до Индии рукой подать!
Во, забрались -то!
К обеду приезжают наши. "Пропавших" встречают как космонавтов.
Бойцы радостно облепляют БТР, а мы к Белькевичу: рассказывай, как,
что? Но тот только отмахивается, слово не вытянешь!
Выудить, что произошло, удалось только у сержанта Лужанского, хотя
его рассказ, несмотря на пережитое, больше походил на сценарий к
комедиям Гайдая.
По его словам, все началось прозаически, с поломки на трассе машины
техпомощи ЗИЛ 131. А нашего командира 1 взвода, Володьку Белькевича,
оставили ее охранять. Технари вскоре быстренько починились и умчались
вперед. А БТР - машина тяжелая, водитель молодой, ночь, куда тут за
зилком угнаться? Вот наши и отстали, пропустив съезд с дороги. Ехали,
ехали, а дорога все пустая - никого. Ночь, жутко, куда ехать? Решили, что
отстали и кинулись догонять. Гнали, гнали, пока не уперлись в шлакбаум
с будкой и афганской охраной. Та без всяких разговоров подняла
шлакбаум - проезжай! Проехали чуток, а там другой шлакбаум. Подняли
и этот. И наши покатили дальше. И тут взводный заподозрил неладное. И
охрана какая-то другая, и дома побогаче, и вывески на английском... Да
это ж .... Пакистан! Срочно назад! Мигом развернулись и на одном духу
подлетели обратно к тем же КПП. Что подумали тогда пакистанские и
афганские погранцы, одному Аллаху известно, но шлакбаумы также
спокойно поднялись и опустились. А наши рванули назад, к своим. Да
только гнать долго не пришлось: бензин кончился. Надо что-то делать.
Кто-то предложил толкнуть броник под горку. Задача оказалась нелегкой,
машина тяжелая, но делать нечего: пришлось бойцам попыхтеть.
Наконец, кое-как пошла... Все быстренько заскочили на машину и - катом
под горку с ветерком! Но... кончилась горка! Такая чупуха наших не
остановила. Стали пытаться стрельнуть бензин у проезжавших
"капиталистов" А те как сговорились: "Петрол нист!" (бензина нет).
Оказалось, в Афганистане почти у всех дизели. И вдруг - удача: наша,
родимая, Бог знает каким ветром занесенная в эту дыру "Волга" ГАЗ -24!
Остановили. Даже чудом умудрились раскрутить хозяина на бензин. Но...
то ли бак у волжанки оказался с загогулиной, то ли что, но слить бензин
из него наши так и не смогли. Отпустили восвояси.
Попытались еще раз связаться по радио, а вдруг? Но Р-123 не брала:
далеко слишком. Вот тут ребята чуток и приуныли. Понятное дело: в
чужой стране, умотали черт-те знает куда, по- ихнему ни бум-бум, связи
нет... Кранты!
И тут командир взвода ст. л-т Белькевич принял волевое командирское
решение. Сел за рацию и открытым текстом: " Я - офицер Советской
армии. Мы стоим в 10 км от пакистанской границы. Кто нас слышит..."
И кто-то, наверное, услышал! Через какое-то время, низко над машиной,
с ревом пронесся афганский МИГ-17. Все повыскакивали. Сделав крутой
вираж, он вновь зашел на машину! У бойцов внутри похолодело: сейчас
долбанет... Но самолет покачал крыльями и унесся.. Это обнадежило.
Давно уж рассвело. Вдруг, в небе появилась черная точка. Точка быстро
росла и, стрекоча, вскоре превратилась в наш краснозвездный вертолет.
Тот дал кружок и, не гася винтов, сел прямо на дорогу. Из вертолета,
придерживая фуражку, выпрыгнул сам командир полка майор Солтанов!
Увидев грозное начальство, взводный "вдарил строевым", целых 50
шагов, как на параде, не жалея сапог. Бетонка трещала! Нога - прямая,
носочек - оттянут, отмашка от груди! (надо заметить, бывалый и тертый
армейской жизнью взводный, не то что мы - салаги, умел и не стеснялся,
когда надо, блеснуть строевой выправкой.)
Это был старый, проверенный поколениями, армейский прием, когда
облажаешься по полной. Обычно, после такого подчеркнутого
чинопочитания, смягчается даже самое задубелое начальственное сердце
и "гроза" проходит. Не случилось.
Остальные события бойцы с брони наблюдали в жанре "немого кино".
Солтанов, багровея, кричал, размахивая руками, а Белькевич, играя
желваками, стоял навытяжку, изображая готовность по зову Родины
немедля лечь на амбразуру. Вот комполка раздрадженно махнул рукой,
заскочил в вертолет и "гроза" улетела. Все стихло. Наши ребята опять
остались одни - одинешеньки на пустынном шоссе, маленьким островком
Советской Родины, вблизи пакистанской границы. Наконец, часа через
два пришел броник с бензином. Быстренько заправились и с легким
сердцем понеслись назад, в родимый полк.
Так доблестные представители нашей 2 мср, за короткий срок, без
особых последствий, геройски, умудрились посетить еще одну азиатскую
страну. Кстати, обладательницу ядерного оружия и верную подручную
США.
ГЛАВА 6
Обустройство
Я и "небожители"
Первое построение полка... Первые указания и первые впечатления. С
любопытством разглядываю командование: толковое или бестолковое?
От этого зависит наша жизнь.
Командир полка, майор Солтанов Аннамурат Солтанович мне не
показался. С людьми держится как бай , вальяжно и высокомерно. Хотя
личность колоритная: низкорослый, полноватый с густыми черными
усами - органически вписывается в окружающий пейзаж. Ему не хватает
только коня, полосатого ватного халата, маузера и перед вами - вылитый
басмач. А одень его по-другому, в чалму и рубаху с жилеткой настоящий кандагарский дуканщик! Понятно, почему мы так "гладко"
вошли в Афганистан. Да местные просто приняли наших туркмен"партизан" за своих! Там еще с гражданской до сих пор живет
туркменских басмачей пол-Герата.
Начальник штаба - майор Высоцкий Евгений Васильевич. Подтянутый,
энергичный, деловой. Вроде бы толковый...
Замполита полка, майора Лукьяненко Василия Дмитриевича я уже знаю.
Неулубчивый, болезненно-усталый, словно придавленный вселенскими
заботами. Сейчас я его хорошо понимаю. Жили-жили не тужили, горя не
знали в сонном "Тахта-Париже", а тут - бац: труба, гроза, запахло
жареным! Это мы - романтики, молодые, здоровые, сильные. Для нас
жизнь, какой стороной не повернись, все розовая! А старый, повидавший
виды майор, хорошо представлял, какая заваруха нас ожидает.
"Партизанская эпопея" явственно разделила офицеров полка на
фаталистов -пофигистов, пессимистов-циников и философов-стоиков.
Кем стану я? Жизнь покажет...
Как представилась возможность, записываю в блокноте своих коллег по
"политическому цеху" - партполитаппарат полка.
Парторг полка - к-н Чечель В.И.
Пропагандист - ст. л-т Грязных
Нач. Клуба - л-т Молочко
Зкпч: 1 мсб - к-н Барт Юрий
1 мср - л-т Захаров Слава
2 мср - л-т Лукинов Володя
3 мср - л-т Лашкул Сергей
Зкпч 2 мсб - ст. л-т Синельников Гена
4 мср - ст. л-т Пученков Володя
5 мср - л-т Соболев Олег
6 мср - ст.л-т Григорьев Володя
Зкпч 3мсб - м-р Азаров Василий
7 мср - л-т Затримайлов
8 мср - л-т Осовик Саша
9 мср - л-т Янин Миша
Зкпч ТБ - Соколенко
Зкпч АДН - м-р Макаров
Зкпч: ремрота - л-т Курышев
исапр - л-т Блаува Игорь
авторота - л-т Федотов Олег
р/связи - л-т Некрасов
Итак, я в 1-ом мотострелковом батальоне...
А вот наше командование:
Комбат - майор Антонов Сергей Иванович
НШ - к-н Бартенев Александр Андреевич
ЗКПЧ - к-н Барт Юрий Алексеевич
Зампотех - майор Колесников Юрий Иванович.
Батальонное начальство... Что может знать о нем лейтенант без году
неделя в полку, у которого забот полон рот, только разгребать поспевай!
Мало что. Тут выспаться, бы!
Управление батальона для меня почти "небожители"!. Их видишь
редко... и хорошо! Чаще видишь - себе дороже. Одно из двух: либо
получишь какую-нибудь срочную задачу (а "оно" тебе надо?), либо
нагоняй, хоть за что, чтоб под ногами не путался.
Задача батальонных "небожителей" одна: являть свое присутствие на
построении и оглашать "заповеди", по которым нам жить. Иногда, для
порядка, извергать "громы и молнии" на головы нерадивых.
Для меня важнее рота. Командир роты, к-н Чемоданов - царь, бог и
воинский начальник. Главный посредник между "небожителями" и
"простыми смертными". Ротный всегда, когда надо, словечко замолвит и
от начальственного гнева прикроет.
С командирами 1 и 2 взводов мы отлично сдружились еще с Бобочино.
Командир 1мсв ст. л-т Белькевич Владимир. Наш "пакистанский
турист". Бывалый, и кажется все повидавший на своем веку офицер.
Долго в роте не задержался, разумно рассудив, что взводные геройства не
для него, а до ротного можно и не дожить. Ушел на должность ПНШ в
управлении батальона. Получил медаль. Позже его сменил л-т
Кмицикевич Игорь Ростиславович, органически вписавшись в нашу
"компашку".
Командир 2 мсв л-т Жаров Анатолий Михайлович. Для меня - Толик.
Весь Афган был моим надежным другом.
Командир 3 мсв л-т Яковенко Геннадий - "Герундий". Держался
особняком. Отношение к нему ироническое: не "боевой". В роте он
вечный запасной, резерв, так сказать. На серьезные дела старались его не
брать. Хотя однажды он нам всем спасет жизнь. Но об этом потом.
Командир 4-го гранатометно-пулеметного взвода - пр-к Карасев Юрий
Григорьевич. Нормальный, компанейский мужик. Кстати, член партии.
Старшина роты - сержант-срочник Быков Андрей Юрьевич с
педагогическим образованием, надежный, серьезный, ответственный. С
ним можно "в разведку". Вскоре его сменил прапорщик Земсков Василий
Иванович. Надежный, "боевой" старшина. Хозяйственный, в меру
"прижимистый", как и положено ротному завхозу.
С ними, со своей 2-ой мср я провел самые лучшие, яркие и
незабываемые годы своей жизни....
Динозавр
Приказано обустраивать лагерь. Чем и занимаемся. Полк стоит лицом к
аэродрому. Батальон - на правом фланге рядом с парком машин. Место
удачное, арык недалеко, и машины под боком - пока там и живем.
Передняя линейка традиционно трассируется камешками, которых здесь
в избытке. У каждой роты - грибок дневального, дальше должны идти
линии палаток, тылы с ПХД и дорога.
Окончательную границу с тыла формирует ПЗМ (полковая землеройная
машина), выкапывая глубокую траншею, ставшую полку туалетом и
одновременно свалкой.
А нам-то копать ручками! Много и глубоко. Грунт - "глинобетон":
спрессованная тысячелетиями щебенка в глиняном маринаде. Взять ее
можно только взрывчаткой. Есть и другой вариант: солдатская лошадиная
сила с киркой, лопатой и ломом. Начальство останавливается на втором,
проверенном.
С палатками мы "закопались" во всех смыслах. Надо: штук шесть ям 3
*3 * 0,5м для десятиместных палаток с метровой ямой в углу для печки.
Больше в роте палаток нет, поэтому наша главная стройка - общага:
"тахтабазарский партизан". Решено как тогда для "партизан" выкопать
большую, метровой глубины яму 5*10м, установить враспор багры с
БТРов и все накрыть брезентом.
Копаем, матерясь, трое суток, долбя грунт "пустынными дятлами".
Только одна "общага" - 50 кубов щебенки! Ломы блестят, как
полированные, рукоятки кирок давно разлетелись в щепки. Но вот,
наконец, и все: можно "перерезать ленточку". Общага готова.
Получилось довольно просторно: грунт выложен на бруствер, а это все
же дополнительная высота. Внутри, на брезенте (вот где пригодился мой
"левый" кушкинский тент) - рядами солдатские матрасы, места для
оружия. Тенты натянуты и присыпаны землей. В центре палатки
брезентовая "дверь". Издали, своими горбами, палатка здорово смахивала
на зеленого динозавра. Так ее и прозвали. Креативненько получилось! Но
был один серьезный недостаток: темно. Даже днем. Керосинок не
хватало, поэтому в "динозавре" сутками чадили, как в Отечественную,
самодельные коптилки из сплющенных фляжек. Сажа летала в воздухе,
медленно оседая с закопченного потолка. После первой такой ночевки
бойцы, чумазыми чертями срочно помчались умываться. "Нуну.Разбежались...." Воды-то и нет. Дефицит! Только на чай! Умываться каждому плошка в ладошку. Батальону в сутки нужно полторы тонны
воды и то только для питья! Мутный, полусухой арык был не в счет, так,
лишь сажу смыть да глаза протереть.
Единственная, на весь полк, водовозка усталой пчелкой носилась по
подразделениям, но дело было даже не в ней, а в воде. Где ее брать?
С этой целью командованием было решено отправить к ближайшей
речке, в сторону Кандагара, фильтровальную станцию МАФС и взвод для
охраны. Посылают нашего Толика. Через денек еду туда и я, проведать:
как да что? Искать наших следовало недалеко от моста, слева от дороги.
Позднее, нас там регулярно долбили из гранатометов, а в самом мосту
появилась здоровенная дыра от фугаса, которую приходилось постоянно
объезжать.
Взвод Толика я нашел сразу. Недалеко от моста, опустив черный хобот
шланга в мутную воду, тарахтит машина МАФС. Рядом , с огромными
резиновыми емкостями , копошатся операторы, а чуть поодаль, среди
огромных валунов, одиноко стоит наша палаточка с сонным часовым у
входа, в окружении местного населения. Вокруг палатки, как индейцы у
костра, неподвижно сидят седобородые аксакалы, молча и невозмутимо
наблюдая за происходящим. Чуть повыше, в "амфитеатре" воробьиными
стайками гнездятся чумазые пацаны. Они весело щебечут, показывая
пальцем на палатку.
Завидев мой подъезжающий БТР, часть из них, сорвавшись с места,
слетается к машине с криками "Продай - продай", "купи - купи".
Отмахиваясь от них, как от назойливых мух, иду к палатке. Навстречу
выходит Толик, невыспавшийся, усталый и злой.
"Второй день сидят, аксакалы чертовы", - кивает он на стариков, зло
сплевывая, - живем как на вокзале. В туалет сходить проблема. Все нас
изучают... Сначала вездесущие пацаны сбежались, а потом - вот эти.
Посылали их по-всякому, матом - перематом, - бесполезно! Наоборот,
пацанва слов нахваталась как попугаи, и теперь уже нас посылают, туда
же".
Заметив, что речь идет о них, ребятня как по команде затрясла
ногтерезками и прочим нехитрым товаром.
"Вчера, правда ,чуть удалось отдохнуть", - продолжает Толик, - "Одел
бойцов в противогазы -толпа мигом разбежалась! Думал, теперь-то
вздохнем свободно. Куда там! Сегодня еще больше привалило".
Но я успокаиваю Толика: скоро их отсюда заберут - в полку бурят
скважину. Уезжаю под крики пацанов: " С...лись отсюда! С...лись
отсюда!"
Да-а-а...Всегда восхищался лингвистическими способностями азиатов.
Нам до них далеко! Вскоре в полку появилась долгожданная вода:
солоноватая и щедро сдобренная хлоркой.
Возвратились домой и наши. Наконец, мы в полном составе! Оказалось,
ненадолго. Еще не успели у Жарова толком остыть моторы машин, как
его уже ждали новые испытания. В батальон пришла вводная:
подготовить командира взвода с парой БТР для сопровождения в Кабул
машин связи. Кандидатура нашего Белькевича энтузиазма у комбата не
вызвала: "турист", в полку не поймут, вдруг его опять куда-нибудь
занесет? Оставался только Жаров. Наверное, в батальоне посчитали, что
он и так уж хорошо отдохнул на своем "пляже".
Готовим Толика в Кабул, как в космос первого космонавта: никто не
знает, что его ждет. Не скрывает своей тревоги даже командование
батальона.На всякий случай со всех рот собирают еще по 8 снаряженных
магазинов на каждого бойца: вдруг затяжной бой? Толик ходит мрачнее
тучи: "доверие" начальства его явно не радует. Вот тут-то мы с ним и
вспомнили его опрометчивые слова в Бабочино про "миссию в Кабуле".
Загадал? Теперь - получи!
Но все прошло гладко. Через недельку ребята вернулись, повидав
Кабул, дворец Амина и остальные полстраны.
Боря и дрова
Городок приобрел жилой вид. Вытянулись ряды палаток, уютно
задымили печи. В центре полка для дежурного по части установили
палатку УСТ - голую, без теплого подбоя и печки, то ли из бедности, то
ли чтоб "служба медом не казалась". Интерьер - спартанский, стиль
"минимализм": убогий стол, табуретка, телефон. Найти дежурного по
части в палатке было практически невозможно, обычно там мужественно
мерз его помощник, какой-нибудь летеха.
Рядом с дежурным по части - палатка караула, а перед ней - зиндан:
"полевая тюрьма", яма 2*2м и глубиной метра три. Яма не пустовала, там
всегда кто-то сидел, вкушая "прелести" восточной экзотики. Тогда у
каждого командира всегда была в запасе пара-тройка кандидатур на
вакантное место. Шла притирка бойцов, офицеров, коллективов.
Жилищный вопрос в батальоне был решен. Батальонное начальство с
ротными - "тахтабазарский костяк", давно уже жило уже в штабной
палатке, разделенной на 2 части: штабную и жилую. Очень удобно:
отдавать указания писарям можно не вставая с койки. Остальные
офицеры батальона, разместись в большой палатке УСБ с печкой, теплым
подбоем и пластиковыми окнами.
Дольше всех из парка не могли выгнать водил. Гремели громкие
указания, выносились "последние китайские предупреждения", но они попрежнему обреченно цеплялись за свой "зеленый дом". Их можно было
понять. В парке во всю процветало воровство. Тащили друг у друга, что
плохо лежит. Каждый батальон охранял свою технику сам, но это не
спасало. Мы же: Белькевич, Толик и я, "крестьянами -единоличниками"
остались жить на "хуторе" - в маленькой лагерной палатке рядом с
бойцами.
Истопником Белькевич поставил солдатика из своего взвода Хасанова
Болтабая, по-ротному : Борю. Истопником Боря поначалу оказался
неважным. Уже в первую ночь: лежим, спим и потихоньку дубеем.
"Боря!" - тишина. Глядь, а наш истопник спит, свернувшись калачиком у
остывшей печки. "Болтабай!!!" - тишина. "Боря, мать твою!" Боря тут же
суетливо гремит чугунной дверцей, пытаясь растопить буржуйку. И так
несколько раз за ночь. Утром, невыспавшиеся и злые, корим Болтабая:
"Боря, у тебя целый день - спи, дай и нам поспать!".
Задача у Бори была вроде бы плевая: топи ночью печку, а днем спи
спокойно, запася дровишек. Со сном у Бори проблем, разумеется, не
было, а вот с дровами - были. Дров не хватало. Старые "партизанские"
запасы таяли, а новых из Шинданда не подвозили. Для "родной" дивизии
мы стали обузой, уж больно далеко забрались! Правильно говорят: С глаз
долой - из сердца вон!
В Афгане вообще проблема с дровами. Местные их продают на базаре,
как картошку, на вес. Весы - перекладина со здоровенными тарелками, на
манер гигантских аптекарских. На одну тарелку - дрова, на другую "гирю", - булыжник. Плати и забирай, грейся. Позже, когда к следующему
году нам завезли уголь, раскалявший печи до малинового цвета, проблема
отпала. Управление батальона дровами не заморачивалось. Зампотех
наладил отопление салярой. Делалось все просто. Бралась медицинская
капельница, к ней крепилась медная трубка, конец которой просовывался
в буржуйку. Все сооружение вешалось на палаточную стойку, наливалась
солярка, регулировалась капельная подача и все, в печке полыхал "вечный
огонь". У нас же за дровами шла настоящая охота. По полку
бестелесными тенями шныряли самые пронырливые солдатские "ниндзя"
с единственной сержантской задачей: "кровь из носа, а к ночи дрова
добыть!". Бывает, урвет солдат чурочку, зазевается чуток, считая
кандагарских ворон, глядь, а дровишкам уже "ноги приделали"! Одно и то
же бревно могло по нескольку раз переходить из рук в руки. Поэтому у
маленького, щуплого, скромного Бори, кроме помощи земляков, шансов
не было. Очередной раз, задубев в остывшей палатке, нам пришла в
голову гениальная по простоте и оригинальности педагогическая идея:
обязать каждого нарушителя дисциплины приносить в офицерскую
палатку "дань" - полено. Вскоре в роте каждый знал: "залетел" - готовь
полено! И мы зажили "королями".
Принимал "дань" Боря. Он уже не слонялся уныло по полку в
призрачной надежде стырить хоть полешек, а спал целыми днями,
завязывая жирок. Вечером, глядя на солидный штабелек дров у печки, как
на своеобразную диаграмму порядка в роте, мы заключали: "да,
дисциплина все еще хромает". От скуки Боря сконструировал из
подручных материалов какой-то загадочный приборчик с кнопками и
проводами. Приколист Белькевич в шутку предположил, что прибор
особенный, сделан с тайным умыслом сигнализировать душманам о
каждом нашем шаге... Боря застеснялся и прибор уничтожил. Так ст.л-т
Белькевич , сам того не ведая ,загубил на корню возможно потенцильного
казахского "кулибина" Балтабая Хасанова.
Потихоньку "диаграмма" у печки стала мельчать. Не зря, значит,
оказывается командирский хлеб жуем! Рост дисциплины, наверное, не
радовал, только Борю - штабелек у печки "усох" до убогой кучки.
Но вскоре "мучениям" Бори был положен конец, причем самым
неожиданным образом. Но об этом чуть позже.
Первые потери
Есть вещи, которые не изучают в училищах и даже не упоминают в
военных академиях, но с которыми (теперь знаю по опыту), при
отмобилизовании и развертывании частей до штата военного времени
обязательно столкнется каждый командир любой армии мира. Это неоправданные потери личного состава при неосторожном обращении с
оружием. Они потому и "неоправданные", что их можно предвидеть и
даже профилактически снизить, если знать... Теперь знаю. Знали бы
другие, те, кто придет после нас. Нам, в Афгане, тогда повезло: в роте - ни
раненых, ни убитых. Зато в полку только за месяц 1 убитый и 19 раненых.
И без всяких боев!
Чистим оружие у своих палаток. Вдруг - выстрел в первой роте! И тут
же видим: падает как подкошенный паренек, идущий по плацу к парку!
Суета, офицеры роты - к нему, перетягивают ремнем ногу, несут в
санчасть. А командир роты, капитан Волков в бешенстве тычет в носы
бойцам окровавленной портянкой, чтоб дошло. Куда там! Ведь нас
собрали для войны. Мы укомплектованы и вооружены по штату военного
времени. А это значит: положено по штату механику-водителю танка
пистолет - получи. Парню выдают "ТТ", а тот его до этого только в кино и
видел!
Любой профессионал знает: оружие обязательно требует навыка отработанных до автоматизма строго определенных движений. Навык
вырабатывается на ежедневных длительных тренировках. А тут:
расписался, получил - иди! Взял и пошел. Патронов у каждого - полные
магазины. Дневальные у грибка стоят с оружием. Хоть и запрещено по
Уставу без надобности досылать патрон в патронник, да как не дослатьто? Ночь, шакалы воют, один- одинешенек у грибка - страшно! А тут еще
замполит накануне ужасы рассказывал, как где-то наших бойцов духи
сонными перерезали... Пришло утро, страх прошел, а патрон-то остался!
В стволе, ждет своего часа... И дождался!
Случаи ранений идут по нарастающей. В соседнем батальоне сержант
чистил пистолет... Бах, ранил товарища.
Раскрою тайну для некоторых. Самое страшное и опасное оружие - это
пистолет. Ствол короткий, в неумелых руках крутится и стреляет куда
попало, иногда в хозяина, но чаще - в окружающих.
Вдруг объявляют: срочное построение полка - ЧП!!! На снарядике от
крупнокалиберного пулемета БТР подорвались бойцы. Один убит, двое
раненых. Снарядик МДЗ - это боеприпас для КПВТ (крупнокалиберного
пулемета Владимирова) калибра 14,5 мм, разрывной. Несмотря на
смехотворный калибр, в головку заложена взрывчатка повышенной
мощности, со взрывателем мгновенного действия. Ну ладно, с оружием
все понятно, а как вот бойцы умудрились подорваться на снарядике?
Кувалдой, что ли, по нему лупили? И главное, зачем он им сдался?
Ломаем голову: вопрос метафизический, уму людскому неподвластный.
Если, конечно, не знать особенности нашего солдата, пацана еще в 18-19
лет! А наш солдат - натура креативная, с дремлющими талантами,
пытливым умом естествоиспытателя, с любопытством первооткрывателя
изучающая мир. Все, что ни попадет солдату в руки, исследуется с
вопросом: что бы такое сделать из этой хреновины? Его стремление к
преобразованиям не знает границ. Нашего солдата не устраивает серозеленое армейское однообразие, его душа охвачена эстетическим зудом,
жаждет красок, блеска, гусарства. Жажда обостряется и принимает
характер болезни особенно к дембелю.
Взять, к примеру, дембельский китель - уникальное произведение
армейской этнокультуры. Существует в бесконечных модификациях,
шокируя гражданский люд. Плетеные канаты аксельбантов, цветастые
шевроны, погоны-эполеты, кантики и рюшечки. Как говорится, Зайцев и
Юдашкин нервно курят в сторонке.
А здесь, в нашем случае, красивенький, блестящий, изящный снарядик,
он так и просится в руки умельца- креативщика что-нибудь такое
забацать. Вот и забабахнуло! Один пилил головки, двое смотрели...
Печальный результат известен.
Что делать? В части поступили просто. И тоже креативно. Построили
личный состав, поставили в центре плаца на ящик злочастный снарядик и
весь полк вереницей, в колонну по-одному, три раза прошел мимо. А
комполка Солтанов, показывая на снарядик пальцем, приговаривал
почему-то на украинско-матерном: "Ни чипай, бо на..бнэ!" В переводе на
русский литературный: взорвется в общем. Это старый армейский прием,
действующий безотказно. Если что-то нужно накрепко вбить в голову
подчиненных, увещевания и логика бесполезны, самое лучшее театрализованное представление с доведением ситуации до абсурда.
И пока полк водил хороводы вокруг ящика, я, обуреваемый смутными
предчувствиями, ломанулся в роту...
И точно! В первом же взводе, в палатке под матрасами нашел еще две
МДЗшки уже надпиленные! Пацаны! И этим все сказано.
И вот эти наивные, худосочные пацаны, еще толком не наигравшиеся в
свои дворовые "войнушки", оказались втянутые в настоящую войну, в
тяжелейших климатических условиях, против матерых, опытных
афганских мужчин.
Сколько потерь можно было бы избежать, будь наши ребята чуть-чуть
постарше! А все легло на полудетские плечи. Поэтому я убежден до сих
пор: в восемнадцать лет парни физически, а главное психологически еще
не готовы к службе в армии. И поводов укрепиться в этом мнении в
Афгане было предостаточно.
Не случайно во всем мире почему-то именно двадцать один год
считается возрастом окончательной социальной зрелости. И ведь верно!
Именно в двадцать один в головах у парней (по себе знаю!) словно
перещелкивается какой-то загадочный тумблер, начинает работать совсем
другой ЧИП. Их уже не поймать на пацанское "слабо?", не заманить
блестящей пустышкой, до них начинает доходить обычная формальная
логика, а главное, они наконец-таки обретают способность предвидеть
последствия своих поступков! В 21- это уже не угловатые худосочные
мальчишки, для которых каждый килограмм непосильная ноша, а рослые,
физически крепкие мужчины.
Эта тема вообще заслуживает отдельного разговора, но, забегая вперед,
не могу не рассказать один курьезный случай. Правда, нам тогда было не
до смеха.
Где-то на "заре" нашего "кандагарства" в бригаду прилетел какой-то
генерал из Кабула провести наземную инспекцию постов и гарнизонов.
Для охраны ему было решено выделить пару взводов нашей роты.
Генерал оказался мужик тертый и решил лично проверить "гарантов"
своей безопасности. Задача проста: по команде "К бою!" экипажи
занимают места в БТРах и дают очередь из КПВТ. На все про все минута. Выстроили машины в ряд на тыловой дороге. Прибыл генерал со
свитой и командованием бригады. Экипажи замерли у машин. Команда!
Дружно хлопнули люки. Минута прошла... Тишина. Пошла вторая.
Генерал насупился, а начальство нервно заперебирало ногами. Комбат
укоризненно глянул на нас. От стыда стали гореть уши. Чертовщина
какая-то! Только что все стреляло! Сами проверяли! Третья минута.
Какая-то возня в одной из машин... И вдруг ,неожиданно рявкнул один из
пулеметов так, что все, включая генерала, подпрыгнули! Звякнули по
броне стреляные гильзы и - тишина... На этот раз окончательно.
"Та-а-к" - грозно протянул генерал. Экипажи - не обучены, оружие не
знают, подразделение не боеготово! - грянул он покруче башенного
пулемета. Злорадно посмотрев на нас, потом на командование
(командование поежилось, что не предвещало нам ничего хорошего),
плюнул, и, не искушая судьбу ,уехал на аэродром. А мы же бегом к
машинам! В чем дело? Причина нас шокировала. Оказалось, наводчики
просто физически не могли зарядить пулемет! А единственный
выстреливший, был, оказывается, заряжен с помощью всего экипажа!
Дело в том, что мощную боевую пружину КПВТ можно взвести, лишь
резко дернув за ручку специального стального троса, используя не только
силу рук, но и вес всего тела. Причем сделать это следовало дважды! Вот
веса пацанам и не хватило. Бедняги обезьянками беспомощно висели на
тросе, извиваясь и дрыгая ногами, пытаясь зарядить пулемет.
То же мне, "проблема" скажет кто-то. Поставили бы парней покрепче и
всего делов! Да и в том и проблема: где таких парней взять? Таких же
парней надо найти еще и для ручных пулеметов ПКМ, которые с
коробкой на 100 патрон весят двенадцать килограмм, а с коробкой на 200
- все шестнадцать! А если к этому добавить еще экипировку, гранаты, попробуй, поноси! Ладно пулемет, потаскайте вместе с минометчиками
по горам на горбу 82-мм миномет с минами! Вот где силушка-то нужна!
После трагического подрыва было наистрожайше приказано довести
еще раз под роспись до всего личного состава меры безопасности при
обращении с боеприпасами и взрывчатыми веществами.
Для этого в каждом подразделении имелась специальная " Книга
доведения законов, приказов и мер безопасности". " Великая книга!" Не
сколько по размерам, а по значению! Почти моя настольная. Существует
извечно. Хранится как партбилет, едва ли не на груди. Потому что это
хоть какая-то, пусть призрачная надежда для офицеров "прикрыть свою
задницу" от прокурора. На пухлых страницах книги содержались
бесконечные перечни приказов, законов, инструктажей, ответственность
за нарушения которых, доводилась обязательно до каждого, под роспись,
с указанием даты доведения. Ведение книги постоянно проверялось
вышестоящим начальством. Ответственными за разъяснительную работу
были замполиты. Тетрадь для книги выбиралась потолще, с запасом, и
постоянно пополнялась с каждыми новыми приказами, сыпавшимися на
нас в изобилии. После полкового "ЧП" в книге появился новый пунктик,
но далеко не последний. Это мне сегодня чем-то напоминает современные
западные инструкции к бытовой технике, где производители тщетно
пытаются предугадать неуемную фантазию потребителей.
Но все это бесполезно. И в нашем случае тоже. Обязательно произойдет
что-то, не вошедшее еще в бесконечный перечень "Великой книги".
Буйство солдатской фантазии, полет креативной мысли, так и само
многообразие жизни нам, бюрократам-крючкотворцам, неподвластны.
Быков, крабы и уха по-кандагарски
Стрелять и метать гранаты выезжаем на стрельбище - где-то в пяти
километрах от бригады, слева от дороги на Пакистан. Позже мы
переместились вправо за Госхоз, где поле побольше, а горы подальше.
Первое впечатление: стрелять могли бы лучше. Получилось как в старой
армейской присказке: " Рота стреляла громко и далеко". Но это дело
поправимое. Главное, гранаты метать никто не боится. Гранаты - РГ-42,
маленькие зеленые боченочки, образца 1942 года. Несколько штук не
взрываются. Наверное, еще с войны где-то на складе вместе с ТТ-шками
завалялись. Расстреливаем гранаты в труху - хоть бы пшикнули! Да-а... А
я-то раньше думал, что все гранаты взрываются: особенность у них такая.
А тут прибережешь для себя одну, а она... - пшик! Печально как-то.
Ночью опять бужу дневального у грибка, предусмотрительно забрав
автомат. Это уже становится ритуалом. Говоришь, инструктируешь, - все
бестолку! Как об стену горох! На ум приходит печальная судьба Чапаева.
Да-а-а... с такой охраной нас всех вырежут, как баранов, палатка за
палаткой! Баранья судьба меня не прельщает, поэтому беру себе за
правило, каждую ночь проверять часовых. Как потом убеждался весь
Афган, сон на посту - это давняя любимая и неискоренимая традиция
нашей армии.
Я просто физически ощущаю насколько мы профессионально, а
главное, психологически не готовы к предстоящим испытаниям. То, что
они наступят, лишь вопрос времени: сегодня, завтра, послезавтра? К чему
быть готовыми - непонятно, а значит, надо быть готовыми ко всему.
Огромная удача, что судьба еще дает нам такую передышку. Отношение
солдат к службе - "пацанское", как в Союзе: офицерам надо - пусть и
крутятся. А солдат спит - служба идет.
Как донести до них, что это не только мое, но и их дело? Как
достучаться, что мы все в одной связке и пуля не выбирает, офицер ты
или солдат?
И я торчу у бойцов, хожу по палаткам и беседую, беседую, беседую: с
часовыми у грибка, при чистке оружия, по дороге в баню. Моя
"хуторская" жизнь этому только способствует: свободного времени - не
меряно! В большой офицерской палатке вечерами кипит жизнь: гитара,
магнитофон, разговоры, бесконечные карты заполночь.В карты я не
играю. Принципиально. Тем более, на деньги. Поэтому все это проходит
мимо меня. Я - в роте, с солдатами. Там все мое свободное время. С
солдатами мне интересно, мы почти ровесники. Поэтому общих тем для
разговоров хоть отбавляй. Но чтобы я ни говорил, логика разговора как-то
сама собой сводится к одному: мы - в чужой стране и должны быть
готовы ко всему. Однажды, выходя из палатки после очередного
разговора "про жизнь", слышу в след: "а наш замполит - мужик что надо!"
На что старшина Быков замечает: "Что вы хотите, их этому учат". Для
меня это была главная похвала.
Так я был в курсе самых разных проблем. Одна из них - со сливочным
маслом на завтрак. Вроде бы мелочь, пустяк, но, главное не это, а
справедливость! Столовой у нас еще пока не было, все ели кто на чем.
Главные запасы: тушенка, хлеб, масло, сахар, - хранились в небольшом
прицепчике- рефрижераторе под личной охраной начальника ПХД,
старшины Новрузова. Масло он выдавал собственноручно, единым
куском на всю роту - делите, как хотите. Резал он его "на глазок" и
"глазок", естественно, в свою пользу, с "прищуром". Оно и понятно, что
за начальник ПХД, да без заначки? А вдруг батальонное начальство
вздумает чаек попить или на закусь чего-нибудь? Как откажешь? Когда
"прищур" батальонного "кормильца" становился уже совсем
грабительским, старшина роты Быков, вызывал "тяжелую артиллерию" меня. Мне было плевать на все доводы пройдохи Новрузова. Положено
бойцу по нормам довольствия 40 г сливочного масла в день - вынь да
положь! Начальник ПХД ворчал, но, вздыхая, отрезал солидный довесок,
к "черной" зависти бойцов других рот. А мы со старшиной, торжествуя,
несли добычу к своим. То, что Новрузов решит свои проблемы за счет
других подразделений, меня не волновало. У них есть свои замполиты,
которым по должности полагается проявлять заботу об улучшении
питания личного состава. Хотят - пусть бодаются. Потихоньку, сам того
не ожидая, я стал набирать авторитет среди своих солдат и офицеров. Но
не только я проводил беседы с личным составом, но и личный состав в
лице сержанта Быкова со мной. Как-никак - "коллега". Старшина роты,
сержант Андрей Быков - ленинградец с педагогическим образованием,
серьезный парень и отличный гитарист. В его исполнении я впервые
услышал "Марионетки", неизвестной мне "Машины времени"". Быков не
одобрял мои излишне строгие методы работы, совсем не подходившие к
его образу замполита - "инженера человеческих душ". И в наших беседах,
он, деликатно, как я когда-то Илахуну в Бобочино, говорит об этом мне.
Слушаю, улыбаюсь. Интересно поворачивается жизнь! Когда-то я, то же,
но обратное, говорил своему ротному, убеждая его быть построже. Тот
только улыбался. Теперь уже мне, здесь, советуют быть помягче! Но то
было в Союзе, где самое худшее - двойка на итоговой проверке. Здесь цена другая. Да и кто бы спорил, если бы кругом была тишь, гладь да
божья благодать? У меня свой аргумент: у нас нет времени на раскачку.
Рота - "сырая", смётана на живую нитку. А информация из штаба
приходит одна тревожнее другой. Кто знает, когда полыхнет? Чтобы
замполитское слово до людей дошло, нужно, хотя бы, чтоб его услышали!
А для этого, как раз необходим элементарный армейский порядок, в
котором важная роль (перебрасываю "мяч" на поле Быкова) принадлежит
старшине. Разговор окончен, но каждый остается при своем.
Тревожная неопределенность подстегивает как допинг. Весь свой
интеллектуальный багаж, все свои знания и силы я бросаю для
выполнения одной задачи: сделать роту боевым управляемым
коллективом. Я понимаю, что от этого зависит моя жизнь. Это мой
единственный шанс вернуться.
И я не один. Наш "хутор" работает в одной упряжке. С Толиком мы
сдружились давно, а когда в роту прибыл Игорь Кмицикевич, у нас
образовалась дружная сплоченная команда. Во всем поддерживая,
помогая друг другу, мы старались сделать из набранных повсюду "по
сусекам" пацанов - настоящих бойцов. Служба приносит удовлетворение.
Каждый - на своем месте, каждый делает свое дело без всяких указаний.
Нам даже ротный не нужен. Во всяком случае, мы стараемся сделать все,
чтобы к приходу командира рота была готова. Вот личный состав
построен, посчитан, проверен. Остается доложить... Что я и делаю с
подчеркнутой субординацией: строевым по камням и кочкам! Чтобы
каждый боец видел: встречаем командира роты! А значит: обо всем
забудь и слушай! Может от его указаний напрямую зависит, будет когданибудь у тебя дембель или нет.
Желая смягчить этот служебный накал, ротный деловито принимает
доклад, буднично отдает указания, подшучивает над бойцами, всем своим
видом как бы говоря: "Да ладно, чего уж там, не министр же обороны
вышел..." Так начинается каждый наш день. Но дисциплинка-то растет!
Эта компашка у нас сохранится до самого конца службы в Афганистане.
Помню как старшина роты, прапорщик Земсков Василий ("Вассисуалий")
поначалу даже обижался, когда мы дружно прорабатывали его за какие-то
огрехи. "Ну что вы все на меня накинулись?" - ныл тот. "А ты что хотел,
Василий? У тебя ведь вон - то - то и то- то..." И Василий стал отличным
старшиной, боевым прапорщиком.
Беседы с бойцами приносят мне не только профессиональное
удовлетворение, но иногда и реальные "бонусы". Однажды вечером,
заглянув по своему обыкновению к солдатам в одну из палаток,
неожиданно попадаю на пир. Уха "по-кандагарски" аппетитно булькает на
чугунной буржуйке. Рыба - здесь?! Откуда?!
Оказывается, стремясь разнообразить скудный солдатский рацион,
расторопные бойцы, во главе с рядовым Залудяком, в поисках чегонибудь съестного быстренько обшарили все окрестности полка. И в
какой-то луже, руками, буквально из грязи, умудрились выловить
здоровенную рыбину, на манер нашего судака! Удалили по совету ротных
туркмен черную ядовитую пленку из брюшка, гонец слетал за крупой и
специями на батальонный ПХД, и - ушица готова! Пробую и я. Давно
забытый вкус! Не хватает только 100 грамм. Особенно после набивших
оскомину тошнотворных щей и борщей из банок. Так я впервые
попробовал местную рыбу "маринку", сыгравшую в дальнейшем, не
последнюю роль в моей судьбе.
Но на этом гастрономические чудеса не закончились. Вскоре меня ждал
потрясающий деликатес! Те же расторопные ребята приволокли целое
ведро... крабов!!! Их накопали обычной саперной лопаткой в ближайшем
полусухом арыке. Здоровенные, зеленые, крабы пережидали засушливое
и холодное время, закопавшись в ил. Я не верил глазам. Крабы, в
пустыне? С крабами у меня прочно ассоциировалось только море,
пальмы, белый песочек и красавицы-мулатки. Подошел бы, при убогом
воображении, и галечник Черного моря, в арбузных корках и рваных
газетах.
А тут, крабов в пустыне копают лопатой, как картошку у нас в
Калининской области! Добычу, нетерпеливо облизываясь, мигом сварили
на костерке. И облизнулись: есть-то и нечего! Так, клешенки пососать.
Вот тебе и крабы... То ли наши раки! Особенно те, которые "по пять".
Вот так, оказывается, и рушатся наши иллюзии. Все говорят
"заграничное - отличное!" А как вот распробуешь, оказывается слаще
нашего и нет ничего.
23 февраля
Обстановка гнетет своей неизвестностью. Никто не знает, что ждать и к
чему готовиться.
Вдруг, ночью 22 февраля, чуть ли не в ста метрах от штаба, находят
убитым СПНШ полка к-на Кумчака с пулей в голове и с пистолетом в
руках. Это первая наша потеря полка в офицерах. Кто в него стрелял, в
кого стрелял он - неизвестно. По полку ходят зловещие слухи и все
кажутся реальными. Друзья и сослуживцы капитана в его самоубийство
не верят. С чего бы? Не верим и мы. Что он узнал, увидел перед смертью?
Кто его убил, диверсанты? Тогда почему не взято оружие?
Обстоятельства его смерти до сих пор остаются для меня загадкой.
Тщательно инструктирую часовых. Но теперь мои слова
воспринимаются не как "замполитский треп" - обязательное приложение
к должности, а как суровая реальность. Хотя меня тревожит уже другая
крайность: как бы в кого не пальнули с перепугу! Смерть капитана
Кумчака потрясла. Оказывается, она ходит рядом...
Олега как раз в этот момент назначают помощником дежурного по
полку и он всю ночь сидит в раскачиваемой ветром палатке, крепко
сжимая в руке пистолет, дергаясь на каждый хлопок раздувающегося
полога. Позже, при чистке обнаружилось, что у пистолета каким-то
невероятным образом оказался сточен боек!
Следующий день, 23 февраля, полк сам того не ожидая, отметил побоевому, "ударом по врагу". В самый разгар праздника в роту приходит
сногсшибательная новость:
только что в бою, наши разведчики "замочили" духов и захватили
"Тойоту" - стоит у штабной палатки с убитыми в кузове! Несемся к
штабу. И точно! У палатки - пикап с крупными буквами "TOYOTA" на
заднем борту! У машины оживленно толпится народ, с любопытством
разглядывая трофей, и, с каким-то особым выражением лица, мифических
доселе врагов. Смотрю и я. Те вповалку валяются в кузове. Люди как
люди, плохо одетые... Для меня они пока еще не враги, а люди, которых
убили. В воздухе - странный кисловатый запах крови. Впервые вижу
убитых. В душе - какая-то какофония из чувств. В ней все перемешано,
как винегрет. Человеческая жалость: они жили, любили, как мы мечтали.
И вот, их нет. Зачем? Профессиональный интерес: а машина у них
проходимая, идеально для диверсий! И философское: вот она, смерть.
Возможно, такая судьба ждет и меня...
Спрашиваем друг у друга: " Как, где, откуда?" Нас интересуют
подробности. Но ответа нет.
Существуют разные версии нашей самой первой стычки с душманами (
враги по фарси, "духи" - по-нашему).
Вообще, история всегда обрастает мифами, а военная особенно. Мифы
выгодны всем: самим участникам (кто не хочет геройски выглядеть?),
окружающим ( с мифами жить спокойнее) и начальникам, в них они
выгледят мудрыми стратегами и отцами-командирами. С "возрастом"
мифы толстеют, с каждым рассказчиком обрастая новыми подробностями
и даже участниками. Поди, проверь! Всегда лучше послушать
непосредственных очевидцев. Как это было на самом деле? Не знаю. Сам
я в этом эпохальном событии не участвовал, поэтому рассказываю байку,
которая бытовала у нас в батальоне и осталась в памяти. История
банальна. Вроде бы наши разведчики, совсем недалеко от части, внезапно
напоролись на душманов. Те как раз выруливали на "Тойоте" из-за
барханов. Боевая практика показывает: в таких ситуациях важно кто
первым испугается и начнет стрелять. Наши испугались первыми,
поэтому вернулись с трофеями.
Убитых надо было вытащить из машины, переложить на наш грузовик и
захоронить в пустыне. Желающих не находится. Бойцы отказываются
даже прикасаться к убитым. Все кивают на разведчиков: это их дело, кто
пострелял, пусть тот и хоронит. На том и порешили.
Машину с острым любопытством изучают офицеры. Как же, первая
иномарка! Технари радостно суетятся: что у ней под капотом? Звучат
восторженные возгласы. Под капотом оказывается маленький
аккуратненький двигатель, несмотря на внушительный "табун" лошадей.
Вот он, "загнивающий" Запад!
За руль садится сам комполка. Он важно трогается и дает несколько
кругов по плацу. Пробует технику и другое полковое начальство.
Весь остаток дня только и разговоров о "Тойоте" и героях-разведчиках.
Вечером небо вокруг полка окрашивается разноцветьем сигнальных ракет
и автоматно-пулеметных трасс охраны аэродрома, что стало достойным
завершающим аккордом этого знаменательного дня.
Наводнение
Вскоре произошло событие, ставшее в истории нашей бригады почти
былинным. Новичкам о нем рассказывали с суровой мужской
сдержанностью, как бывалый шкипер о походах и штормах салагамюнгам. Событие, освободившее, наконец, и нашего "многострадального"
Борю от печной барщины.
Это - кандагарское наводнение 1980 года. Звучит, конечно,
издевательски. Любой скажет: "Какое "наводнение?" Всю службу пыль
глотали!" и будет прав. Я и сам до сих пор удивляюсь.
А началось все с обычного безобидного дождичка, к ночи перешедшего
в ливень. А тот - в какое-то светопредставление. Видеть такое в Союзе
мне еще не доводилось. Палатка ходила ходуном и тряслась словно по
ней стучала целая рота барабанщиков. Не верилось, что от этой жути нас
защищает всего лишь тоненькая стеночка захудалого брезента.
Представляю, каково под грибком дневальному, если вообще он там есть!
Надо бы проверить, да и морально поддержать парня. Пусть видит как
надо относиться к служебному долгу, иначе я просто болтун. Но
выходить не хочется. Я все еще раздумываю: вообще, кто меня туда
гонит? Считая себя полным идиотом, все же шагаю в черную круговерть.
Тут же получаю в лицо солидную порцию водяной шрапнели, еле успевая
подхватить фуражку!
Выйдя, чуть не матерюсь: кругом вода! Наши палатки как маленькие
тропические островки среди бескрайнего океана! Здесь что, сезон
дождей? Вода уже по щиколотку!
Я горд собой: все же правильно, что вышел, проявил характер. Будет о
чем рассказать утречком. Хотя толку-то, никто не поверит, все спят и
десятые сны видят. Кому в голову придет такой бред: наводнение в
пустыне? И тут до меня доходит: так ведь нас скоро затопит! В маленьких
палатках хоть высокий помост, а в "динозавре-то" - метровая яма! Если
уже не затопило... Надо срочно поднимать людей!
Несусь к грибку и глазам не верю: дневальный на месте! Темень,
ливень, кругом ни души, а он стоит! В мокрой насквозь плащ-палатке, в
воде! Ну, герой... Боец радуется мне как родному. Спрашиваю: динозавр
проверяли? Понятно... Дежурного сюда, бегом! А сам - к "динозавру"!
Черная громада палатки кажется могучим утесом среди бушующего моря.
А вода ощутимо прибывает. Она уже плещется у самого края бруствера!
Бросаемся с дежурным внутрь. В палатке непривычная тишина. Даже
уютно. На полу, в сумраке мерцающих коптилок - ряды безмятежно
спящих солдат. Под ногами уже хлюпает вода, поднимая краешки
солдатских матрасов как надувные. Постой, да они почти плавают в воде!
Надо же, и никто не проснулся! Бежим по рядам, тормоша людей: "Рота,
подъем! Тревога! Выходи строиться!" Кто-то, подняв голову, удивленно
таращится: строиться, в такую погоду, они что, с дуба рухнули?
Поднимаем чуть ли не пинками: "Давай, давай, быстрей на выход! Сейчас
все затопит!" Наконец, доходит. Первые, сразу сев в лужу, мгновенно
вскакивают. Счет идет на секунды! Времени спасать имущество нет. Все
хватают что подвернется: оружие, вещмешки и выбегают на улицу.
Снаружи уже доносится крутой мат, угодивших по колено в воду боцов.
Оставшиеся выбираются из палатки уже на корточках, скользя по
стекающей внутрь грязной жиже.
Наконец, вот и последний. Успели! Какое-то время стоим, и, не обращая
внимания на ливень, обреченно глядим, как маленькие струйки воды,
становясь все шире, то тут, то там, перехлестывают через бруствер. Так,
наверное, смотрят на свой тонущий корабль потерпевшие
кораблекрушение. И вдруг, разом, вся масса воды обрушивается внутрь!
Вот "динозавр" дрогнул, зашатался и рухнул в бурлящий котлован.
Будить других уже не приходится. В темноте - крики, мат, суета! Все без
команды бросаются к единственному спасению - родным БТРам, в парк,
случайно оказавшийся на возвышенности.
Утром, как ни в чем не бывало, выглянуло ласковое солнышко и ночные
страхи исчезли. Все наперебой смаковали пережитый ужас. Но первую
строку рейтинга по праву заняли безвестные сидельцы зиндана, о которых
попросту забыли в суматохе. А хватились, на месте тюрьмы - уже озеро. К
счастью для начкара, уже простившегося со звездочками на погонах,
острожники спаслись, благополучно всплыв вместе с водой.
Жизнь вернулась в привычную колею. Вода сошла, оставив грязное
месиво, покосившиеся палатки и горы мусора. Стихия коснулась не всех.
В офицерских палатках с кроватями - только ноги замочили. А вот те, кто
вынужден был закопаться, получили сполна. Как оказалось, мы
расположились в незаметной глазу низине, куда в одночасье и хлынули
потоки с окрестных холмов.
В городке, везде где можно: на кустах, машинах, антеннах БТР,
веревках палаток сушились портянки, бушлаты, шапки. Бойцы
поправляли палатки, вычерпывали воду, копошились в грязи, пытаясь
отыскать свои пожитки.
Останки нашего "динозавра" представляли печальное зрелище. Вокруг
огромной ямы жидкой грязи с торчащими концами багров и брезента,
молча, как на погосте, стояли бойцы. Где-то там, на дне. покоилось их
оружие и имущество. Да кто туда полезет? Взяли багры... И вот уже из
глиняного киселя, на свет, стали появляться гранатометы, матрасы,
подушки. Но нас интересует только оружие. Не найдем, придется опять
копать. А его как в солдатских щах - мясо, попробуй, сыщи в таком
болоте! К счастью, все оружие нашлось. Рядом выросла огромная грязная
гора осклизлых матрасов и подушек. Все пришло в негодность.
Въевшаяся насмерть глина, как камуфляж, окрасила все в стойкий рыжий
цвет.
Траншея сзади полка быстро наполнилась матрасами и подушками.
Полетела туда и парадная форма офицеров, взявших ее с собой по чьемуто идиотскому приказу. ПЗМ-ка тут же выкопала еще одну траншею.
Вскоре все барахло закопали, а грязь разгребли. Но где теперь брать
имущество? Чтобы получить, надо его вначале списать. Наконец, из полка
пришла долгожданная команда. Ротные со старшинами радостно
зашуршали бумагами: когда еще такая халява наступит? В роте ведь
всегда недостача: бойцы как дети малые - то порвут, то потеряют. А тут,
еще целое партизанское войско прокатилось "мамаем" с их
товарообменом с местным населением. Какое хозяйство выдержит? Для
списания таких потерь одного наводнения явно было малова-то. Для этого
требовалась могучая фантазия и недюжинный литературный талант!
Командиры морщили лбы и чесали затылки, выдумывая все новые козни
коварной стихии. Распространенный анекдот - быль того времени:
"Порывом ветра унесло: 3 кирки, 4 лопаты и 2 лома. -Три! Хорошо: пиши
три". Хотя, действительно, многое так занесло илом, что без
миноискателя и не найдешь.
Узнаем, что от наводнения пострадало и местное население в
пригородах Кандагара, век не видавшего такого природного катаклизма.
На построении командование обратилось к нам с призывом проявить
интернациональную солидарность и выделить в качестве гуманитарной
помощи пострадавшим треть суточного рациона. Все "за", поддерживают
и одобряют. Разъясняем: дело политическое, нам необходимо налаживать
дружеские отношения с местным населением, хотя кушать, конечно,
хочется. Попутно командованием было решено выделить и личный состав
с техникой. Вскоре в окружной газете "Фрунзевец" появилась большая
статья и соответствующая фотография. Радостные наши солдаты и не
менее счастливые декхане, улыбаясь в камеру, дружно машут лопатами.
А в вышедшем позднее информационном сборнике в/ч пп 69507 была
приведена более подробная информация.
"Три ликвидации последствий наводнения в г. Кандагар и оказании
помощи населению было выделено 150 чел. л/с, 7 автомашин для
перевозки продовольствия, 2 землеройных машины для отрывки
водоотводного канала. В фонд помощи населению было выделено муки 550 кг, риса - 150 кг, перловой крупы - 1500 кг, сахара - 200 кг, соли - 100
кг, мясных консервов - 200 кг, сгущенного молока - 17 кг, чая - 10 кг".
Оглядываясь назад, меня не покидает странное ощущение какой-то
мистической предопределенности этого наводнения. Мы просто обречены
были его пережить! Наводнение разделило нашу историю на
"допотопную" полковую и "новейшую" бригадную. Мы получили новое
название и номер, Боевое Знамя, новую штабную структуру, новое
командование, вооружение и имущество, сменили место расположения.
Мы стали другими. Все, что было прежде - смыто кандагарским дождем.
ГЛАВА 7
Мы - бригада!
Реинкарнация.
1 марта 1980 года мы, сами того не подозревая, проснулись уже в своем
родном 373 полку, а в 70-ой отдельной гвардейской краснознаменной
орденов Кутузова, Богдана Хмельницкого мотострелковой бригаде, в
списках которой навечно зачислен Герой Советского Союза гв. л-т Рябцев
Василий Александрович.
Именно тогда, оказывается, 1 марта, было принято решение о
формировании на базе нашего полка и 2-го дшб 56-ой ошбр - 70-й
мотострелковой бригады. Так ,неожиданно, в одночасье, мы стали
наследниками ее славного боевого пути и легендарной истории. Вскоре, в
1-й роте нашего батальона, на каждой вечерней поверке, первым именем
по списку стало звучать имя героя - л-та Рябцева. А на наши плечи,
авансом, беспроцентным кредитом, внезапно свалилась чужая слава.
Седые от времени ордена на Боевом знамени бригады словно вопрошали:
" А вам-то слабо?" Кто знает? Жизнь покажет...
В наших же лейтенантских, а тем более солдатских "низах",
произошедшая "реинкарнация" бригады, прошла буднично и совершенно
незаметно, разве что на утренних построениях части стало постепенно
появляться новое начальство. Но дальнейшие перемены были
качественные: в численности, управлении, вооружении и
обеспечении.
Командиром бригады был назначен подполковник Шатин Михаил
Владимирович. Прежний комполка майор Солтанов с нескрываемой
радостью простился с полком и улетел в Союз. Через двадцать лет он
сделал головокружительную карьеру, став генерал - полковником,
начальником Генерального штаба нового Туркменистана, но в 2001 году
был разжалован президентом Ниязовым в рядовые и осужден за
коррупцию и торговлю оружием.
Вместо замполита полка к нам прибыл целый начальник политотдела с
соответствующими офицерами и совсем другими полномочиями. Майора
Лукьяненко в Союз не отпустили, а оставили его замом.
Хотя я всегда по старой солдатской традиции старался быть подальше
от начальства и поближе к кухне, мнение о командовании бригады у меня
сложилось. Конечно, субъективное.
Комбриг, подполковник Шатин, мне понравился: толковый, грамотный,
требовательный и справедливый. Полный контраст с Солтановым. Его
сразу приняли как командира. От комбрига веяло какой-то надежностью и
основательностью. С таким не пропадем!
Начальником штаба остался майор Высоцкий. Через несколько месяцев
он ушел от нас на должность комполка куда-то под Кабул, где позже стал
Героем Советского Союза и стремительно взлетел по карьерной лестнице.
Как младший офицер, я редко бывал на бригадных совещаниях, поэтому
начтаба запомнился мне только своим "коронным" вступлением перед
разносом подчиненных. "Это страна дураков", -начинал Высоцкий и
окружающие "дураки" сразу пригибали головы. Вместо него на
должность начтаба пришел майор Шехтман Анатолий Михайлович.
Но "круче" всех, конечно, был начальник политотдела бригады
подполковник Плиев Руслан Султанович. Фигура противоречивая,
спорная, но однозначно харизматичная. Его помнят все. Вспоминая, не
жалеют черных красок. А я бы так не стал. Я бы обязательно разделил его
моральные и профессиональные качества. Хотя бы чисто условно.
Невысокого роста, крепкого телосложения, он держался абсолютно
независимо,
вальяжно и показно высокомерно. С людьми НачПО говорил с
полупрезрительной усмешкой, через нижнюю губу, цедя слова. Это был
ХОЗЯИН.
На мой взгляд, он не считался ни с кем. Даже с комбригом - постолькупоскольку: комбриг все же, пусть себе командует. Остальных замов и
начальников он ни во что не ставил.
Многие сейчас не понимают разницу между замполитом полка и
начальником политотдела бригады. А она - огромная. Если замполит во
всем подчиняется командиру и является рядовым коммунистом, то
НачПО - абсолютно независим в своей работе и напрямую руководит
деятельностью парторганизаций. Его политуказания обязательны для всех
членов КПСС, включая комбрига, и проводятся как закон всеми
секретарями парторганизаций. В руках НачПО - вся мощь статьи 6
Конституции СССР, где "Партия - руководящая и направляющая сила
Советского народа", реализованная в "Положении о политорганах в СА и
ВМФ".
Обычно, на построении бригады, когда комбриг уже минут десять читал
нам нотации, Плиев только-только появлялся, неспешно направляясь к
трибуне. Вся бригада следила за этим "явлением НачПО народу" со
странным ощущением, что эти минуты до НЕГО были просто мышиной
возьней.
Отношение к Плиеву в бригаде было как к неизбежному злу, с
молчаливой неприязнью. Ходили слухи, что они даже пару раз дрались с
Шатиным. Оба кряжистые, накачанные, одинакового роста, - неизвестно,
кто кому бы навалял! Но - уверен: вся бригада поставила бы на комбрига,
из принципа.
Нашу же политработничью "братию" Плиев держал в абсолютном
страхе. Совещание у НачПО походили на встречу удава Ка с
бандерлогами из мультфильма "Маугли". Всем этим Плиев мне здорово
напоминал Сталина в миниатюре. Чеченец по национальности, он даже
акцентом и неторопливой манерой речи походил на "отца народов".
Порой казалось, что наш "шеф" даже сознательно "работает" под него!
Как бы то ни было, попадание в образ было стопроцентным.
Станиславский бы сказал: "Верю!" Плиеву было достаточно лишь легко
проиронизировать, а у виновника такого внимания
уже холодело внутри. Все как-то вжимались в стулья, пригнув головы,
стараясь выглядеть как можно меньше и незаметней. И самое
удивительное, это действительно удавалось, даже у высокого ростом
"комсомольца"!
Дежурными "мальчиками для битья" у НачПО первое время были
пропагандист и начальник клуба. Держались они вместе, как "оба из
ларца", вместе и огребали "пряники" от начальства. У ребят вечно что-то
не получалось и чего-то не хватало. Больше всех доставалось начальнику
клуба. По словам НачПО, тот каким-то образом умудрился "уронить" в
гератскую пропасть целую полковую библиотеку! В момент такой
очередной "экзекуции" мы поднимали головы, чтобы оценить обстановку
и, как это не цинично звучит, попутно насладиться зрелищем.
Но это все были "внутрисемейные" политотдельские разборки.
Приходил и наш черед. Теперь уже политотдельцы переводили дух: для
них "концерт" только начинался. По существу же, многие требования
НачПО были справедливы. Наверное, он, как и я, чувствовал витающую в
атмосфере всеобщую прохладцу и жестко наводил порядок. Только, в
отличии от меня, у него не было своего Быкова для философских бесед.
А вот Олег, замполит 5 мср, сразу оказался у НачПО в немилости. Это
была судьба. "Братцу" не повезло с ротным. Тот оказался большим
любителем выпить и не стеснялся в средствах добычи спиртного.
Дисциплина падала, а Олег тянул двойную лямку за себя и командира,
выпавшего в очередной раз в "осадок".
Но это положение не спасало. В головах политотдельцев рота Олега уже
прочно заняла ячейку "проблемной". Там рассуждали просто: отвечаешь
за политико-моральное состояние личного состава, - отвечай и за ротного!
Командир роты - то же личный состав, вот и воспитывай! А как может
"воспитать" молодой летеха своего начальника, старого, бывалого
капитана, - никого не волновало.
Я же, по мнению Олега, ходил у Плиева в "любимчиках", хотя
любимчиков у НачПО не могло быть по определению.
Объяснялось все очень просто. Наш 1 мсб, благодаря комбату
Антонову, грамотному, выдержанному и умеющему себя поставить с
начальством, был лучшим в бригаде. Наша рота, тоже благодаря
командиру - лучшей в батальоне. Меня просто надежно прикрывал шлейф
этого двойного авторитета. За хорошим командиром - и замполит
молодец!
Поэтому, частенько, за одну и ту же провинность, когда на головы
несчастных обрушивался тайфун начальственного гнева, я отделывался
лишь легким дождичком, да бодрящим ветерком. Такова людская
психология: места "проблемных" и "непроблемных" рот были уже заняты.
А может, мне делалась небольшая поблажка, что я, после первого рейда,
стал еще бессменно исполнять и обязанности замполита батальона. Кто
знает?
Хоть для Плиева мы все были никто и звать нас никак, но... У него были
качества, прочно цементировавшие его харизму. Это был профессионал,
мастер, знавший свое дело в совершенстве. У него многому я научился.
Любая полезная инициатива одобрялась и поддерживалась. Все должны
были работать, не оглядываясь на "дядю", и не ожидая указаний. Он
держал слово, распекал, как правило, за дело. И " своих" в обиду не давал.
Как настоящий "хозяин - барин", он и только он, мог казнить и миловать
своих вассалов. Но это касалось только политработы. И, если что, пощады
не жди! Тебя растопчут с азиатской изощренностью.
Парадоксально, но нам, политработникам, всевластие НачПО было
только на руку.
Авторитарный, "драконовский" стиль его руководства диктовался
обстановкой: бригаду надо было держать в руках, иначе наше войско
мигом бы превратилось в "махновщину".
Под "броневым колпаком" шефа работалось легко. Волшебное слово
"это приказ НачПО" - прекращало любые служебные споры с
командирами. Но действовало оно только в пункте постоянной
дислокации, в повседневной работе по подготовке людей к боевым
операциям.
Всевластие НачПО, как правило, кончалось только в рейдах, где мы
отдыхали душой. Всевозможные проверяющие из Кабула тоже
благоразумно отсиживались в бригаде, предпочитая не искушать судьбу.
Зато по возвращению, вся эта братия голодными волками набрасывалась
на нас...
Поэтому партполитработа при Плиеве была поставлена в бригаде на
высочайшем уровне. Любое мероприятие, проводимое политотделом или
по его указанию, не обсуждалось, было законом, что совместно с другими
мерами помогало поддерживать в бригаде крепкий воинский порядок и
боеготовность.
Всерьез и надолго
Став бригадой, наш статус изменился. Эпоха "динозавров" и лагерных
палаток закончилась. Командование пригласило геодезистов, те быстро
отыскали подходящую площадку где-то в 400-х метрах в сторону
афганских трехэтажек и началось "великое" переселение.
Теперь наш батальон оказался на левом фланге. Роты получили
новенькие палатки с белым подбоем и утеплителем. По такой же палатке
было выделено на батальонные ленинские комнаты. У замполитов сразу
заболела голова: как их оформлять-то без всяких средств? Но тиранить и
прессовать политотдел их не стал: ведь не волшебники же! Каптерки
переоборудовали из старых тентов, кто как горазд. ПХД батальона стало
не узнать. Теперь никто не ел на коленках и снарядных ящиках. Была
отдельно оборудована солдатская столовая с рядами высоких "барных"
столиков из досок от градовских ящиков, и с укрытием от солнца
масксетью. Офицерам батальона поставили специальную палатку. Здесь
было побогаче: настоящие столы и табуретки.
ПЗМ традиционно откопала траншею под туалеты и мусорку. Между
траншеей и тылами пролегла подъездная дорога.
Напротив нас, через плац, разместились: палатка коменданта, бочкакунг комбрига, палатки офицеров штаба, столовая управления бригады.
Позднее, там появилась библиотека и железный ангар-клуб, а штабные
обзавелись "элитным" жильем: небольшими сборнощитовыми домиками.
В них переехали штаб и соответствующие службы. Для нас это был
другой мир, цивилизация: уютные комнаты с деревянными полами и
обоями на стенах! Бывая там, я каждый раз ощущал себя дикаремпапуасом в гостях у "белых".
На передней линейке установили грибки для наряда и газетницы для
ротных стенгазет и номеров "Красной Звезды" и "Фрунзевца".
Воображаемые дорожки, линии, а также периметры палаток аккуратно
выложили уже привычными камешками. Тыл нашего обустройства на
новом месте тормозило только одно: нехватка материалов. Грузы,
следовавшие единственной дорогой Герат - Шинданд - Кандагар
традиционно оседали в шиндандской дивизии, несмотря ни на какие наши
статусы. Было очевидно, пока дивизия не отстроится, до нас будут
доходить только крохи с барского стола.
В ход, как всегда, пошла, отработанная еще в Союзе, "армейская
смекалка". Предприимчивые головы обратили внимание на оцинкованные
телеграфные столбы, бесконечной вереницей идущие вдоль шоссе на
Пакистан. Проводов на них не было и столбы, на взгляд смекалистых
мужиков, преступным образом простаивали. И работа закипела! Делалось
все просто: подъезжал броник, "бодал" столб, тот легко ломался у
основания и успешно перекочевывал к новому месту жительства. Вскоре,
в расположениях, а позже и на тыловой дороге, засветились фонари и
сходить ночью в туалет стало совсем не экстримальным делом. Но когда
количество железных пеньков вдоль шоссе стало значительно превышать
количество столбов, афганцы пожаловались, и электрофикация городка,
начавшаяся так успешно, прекратилась.
Наперед скажу, нашему дальнейшему обустройству способствовала
сама боевая обстановка. Причем чем сильней она накалялась, тем больше
стройматериалов у нас появлялось. В первую очередь, - это ящики из под
снарядов к установкам "Град". Почти трехметровые, крашеные, из
идеальной сосновой доски, - они шли на все: мебель, обшивки стен и
многое другое! Я, например, где-то через год, переустанавливая палатку
ленкомнаты, использовал их как столбы каркаса. Палатка натянулась
идеально и стала аккуратным домиком без кольев и веревок, о которые
ранее всегда норовило споткнуться проверяющее начальство. Замполит 2
мсб Гена Синельников пошел еще дальше. В его ленкомнате кроме
шикарных столов и лавок, градовской вагонкой были обшиты даже стены,
отчего она походила на уютный дачный домик. Получив повышение, я
туда ходил перенимать передовой опыт.
Ну а где-то, к началу 1981 года, после того как бывшая наша "мачеха",
шиндандская дивизия, насытилась, у нас в бригаде наступил "каменный
век". Пошел цемент. В строительном прогрессе это был громадный
скачок. Камней в округе - навалом, только строй! И стройка вновь
закипела, приятно поражая архитектурными изысками и фантазией
армейских зодчих. Появились похожие на крепостные стены каменные
заборы, погреба на батальонных ПХД, всякие подсобные помещения,
бани и даже минибассейнчики в каптерках! У командира взвода связи
батальона ст. л-та Довлетова, в каптерке, к всеобщей зависти, был
шикарный 1,5*1,5*1м бассейнчик, где он возлежал в пик полуденного
зноя. От бассейна веяло прохладой и райской негой.
Апофеозом "каменного века" стало возведение монументальной
трибуны для командования. Теперь оно взирало на нас свысока, пока мы
пылили мимо торжественным маршем.
Но верхом обустройства считалось завести небольшую баньку-парилку.
Шло даже негласное соревнование среди батальонов: кто круче? Самую
лучшую баню посещало командование, что для ее владельцев было
знаком особого расположения. В мою пору самой лучшей считалась
банька 2 мсб, где мне посчастливилось пару раз попариться в гостях у
Олега. До сих пор кажется, что лучшей парилки я не встречал.
Любой скажет: парилка в Афгане, это нечто большее, чем в Союзе.
Парилка в Афгане, в первую очередь, - это дорогой сердцу маленький
кусочек Родины. Попарился - и как дома побывал! А главное, только
влажный пар мог бы насытить живительной влагой высушенное до жил
тело и смыть соленую грязную корку. Только парная могла принести
измученной русской душе столь необходимое ей отдохновение. Выйдешь,
сядешь на лавочку, и далекая замена значительно ближе! Ерунда, какнибудь дотянем, доживем!
Парилка у соседей была построена грамотно, чувствовалась рука
мастера. Топка - форсунка от печки, ставилась снаружи и работала в
большую трубу парной, обложенную камнем в сетке. Далее труба
проходила в моечную, где, уходя вверх через крышу, нагревала еще и
бочку с водой. Проблема была больше в холодной воде, т.к. в баке на
крыше вода была такой же горячей, как и в моечной.
Стены, полк, потолок - все в той же градовской вагонке. Благодать!
Позже, уже в Союзе, я получил письмо от НШ батальона Федяшина,
который с гордостью писал, что они построили самую лучшую баньку в
бригаде и в ней с удовольствием парился даже сам начальник штаба 40-ой
армии генерал Тер-Григорьянц! Хоть табличку мраморную вешай! Я его
понимаю.
С переселением закончилась и наша "хуторская" жизнь. Переносим свои
пожитки в офицерскую палатку. На полу - гравий, по центру - деревянные
щиты- трапы. Занимаю место в дальнем углу, у стенки: люблю с краю.
Автомат вешаю у изголовья, а чемодан - под кровать, на гравий, о чем
вскоре пришлось сильно пожалеть.
Бригада продолжала быстро обзаводиться собственным хозяйством.
Чувствовалось: обустраиваемся всерьез и надолго. Еще теплившиеся
призрачные надежды некоторых, что мы тут всем быстренько быстренько поможем и - по домам, таяли с каждым днем. Вскоре к баннопрачечному комбинату присоединилась походная пекарня. Хотя речей
никто не произносил и ленточек не перерезал, ее появление запомнилось
всем.
Пекарня скромненько выдала свою первую продукцию: тяжелые,
сырые, черные как головешки, брикеты хлеба, чуть толще папиросной
пачки. Сведущие в житейских делах прапорщики, тут же вынесли свой
вердикт: дрожжи вместо хлеба пустили на бражку, вот тот и не поднялся.
Пожадничали ребята, с кем не бывает... Действительно, первый хлеб у
хлебопеков, тут же прозванных "хренопеками", получился по пословице:
комом. Совершенно несъедобный, плотный и вязкий, он намертво
прилипал к зубам оконной замазкой. Резался только ножом, оставляя на
срезе гладкий, маслянистый след. Народ бурчал по углам. Пришлось
разъяснять бойцам, что дело - житейское, наладится. Все итак идет, как
положено: первый блин комом. К чести бригадного начальства, тыл
быстро подсуетился и, замаливая грешки, выдал вместо "хренохлеба"
спасительные сухари. Вскоре дела с хлебом наладились, ситуация
разрешилась, и эта история быстренько перешла из трагических в разряд
комических.
Коварная фауна
После дождей на нас внезапно "свалилась" весна. Словно по команде,
декорации сменились. Только вчера нас окружала унылая желтокоричневая равнина, а, по утру, уже проснулись на цветочной клумбе!
Невзрачные кочки, о которые мы постоянно спотыкались по дороге в
баню, вдруг превратились в цветущие шары. Кругом запахло элитным
парфюмом, а мне захотелось стать поэтом. Оказалось, весна - здесь самое
прекрасное время года!
Словно для контраста и вселенской гармонии, из-под земли тут же
полезла и всякая нечисть. Особенно досаждали фаланги - здоровенные,
почти с ладонь, мерзкие, волосатые, желто-зеленые пауки .Поговаривали,
что они питаются всякой падалью и на челюстях у них смертоносный
трупный яд. Как бы подтверждая это, пауки постоянно шевелили своими
саблевидными челюстями, словно дожевывая чьи-то останки. Челюсти
действительно внушали опасения. Подсунутый им газетный лист фаланги
запросто дырявили, как компостер в трамвае. Щелк, и на листе - две
аккуратные дырочки: получите!
В сравнении с ними, наши южнорусские тарантулы - просто миляги!
Этакие маленькие плюшевые мишки, которых так и хочется затискать.
Фаланг я встречал и раньше, на Кушке. Правда, не живьем, а в форме
оригинальных сувениров. Залитые эпоксидной смолой и отполированные
в изящный диск умелыми солдатскими руками, они хранились в каждом
дембельском чемодане. "Дембельский набор" также включал: пепельницу
из панциря степной черепахи и несколько цветных фото, сделанных
расторопным фотографом. Обязательная - у кушкинского Креста, а другая
- с беззубой коброй (это кто знает) на фоне цветущих маков. Поэтому
фаланги у местных умельцев были в дефиците, а у нас, под Кандагаром,
был их явный перебор. Столько мерзких тварей в одном месте я не
встречал. Особенно им полюбилась наша офицерская палатка, где было
сухо и тепло. Самое паучье место! Фаланги ползали под ногами,
заползали в сапоги, полевые сумки, тумбочки, под подушки, забирались
на стены и потолок, норовя свалиться на голову. Давили их с противным
хрустом, но подходили новые резервы.
Всегда с улыбкой вспоминаю один вечер. Магнитофон молчит, карты
заброшены, в офицерской палатке, наконец, - тишина. Кто-то уже спит,
кто-то еще читает. В общем - идиллия. По потолку, по своим делам,
мерно перебирая лапками, степенно ползет здоровенная фаланга. Не
иначе, их воевода. Зная любимейшую паучью забаву падать нам на
голову, решаем стряхнуть гада. Но как? До потолка не достать! Выход
находит взводный Витя Павленко. Берет гитару за гриф, залезает на
кровать и давай ей тыкать по врагу. Но не тут-то было! Враг оказался
опытный и, как оказалось, проворный. Вместо того, чтобы позорно
свалиться на пол и быть раздавленным, паучина вдруг быстро-быстро
побежал по гитаре, по грифу, прямо на руку Павленко! Витька, истошно
заорав, швыряет гитару; та, жалобно звеня, падает прямо на спящего
соседа; тот вскакивает, как ужаленный; гитара, дребезжа, летит дальше, а
Павленко, не разбирая дороги, по кроватям с офицерами, несется к
выходу! Мат, крики, кто-то спросонья хватает автомат, с улицы
прибегают курцы - настоящий сумасшедший дом! Чуть погодя, виновато
улыбаясь, возвращается Павленко, растрепанный, но живой. Его
обматерили, зловредного паука изловили и садистски раздавили. Однако
вскоре, на белоснежном потолке, желто-зелеными кляксами, вновь
замаячили очередные "диверсанты".
В следующий раз с этой нечистью, я столкнулся летом, где-то под
Нагаханом, на поле, имевшим у афганцев, как оказалось, дурную славу.
Там, по незнанию, наша рота остановилась на ночевку. Бойцы, как всегда,
разожгли костерки из банок с бензином, стали греть сухпай, кипятить
чаек. Обычные разговоры, шутки... Вдруг, разговоры стали по-немногу
стихать, послышался какой-то странный шелест. Все насторожились,
вглядываясь в темноту. Вдруг, из мрака, на свет, мерно шевеля лапками,
двинулась серо-зеленая волна этих тварей! Казалось, земля вдруг ожила и
зашевелилась! Все ожесточенно бросились их топтать. Бесполезно!
Наверное, со стороны это выглядело даже забавно, как пляски индейцев у
костра. Но нам было не до смеха. Чтобы не остаться без ужина, пришлось
срочно менять позицию.
Другой напастью были змеи. Те почему-то облюбовали палатки бойцов,
на ночь сползаясь погреться у печки и дурея от солдатских портянок.
Истопники, ранее спокойно кимарившие у потухших печек, теперь,
вытаращив глаза, всю ночь добросовестно кочегарили, держа наготове
саперную лопатку. Зато по утру, как боевой трофей, с гордостью
выносили пару-тройку обезглавленных тварей. Было даже негласное
соревнование: чья палатка круче.
Весна неожиданно закончилась, как и началась. Змеи с фалангами
исчезли, и все облегченно вздохнули, но, как оказалось, зря: появились
термиты, такие белесые муравьи. Те пакостили втихую, когда
предпринять что-то было уже поздно. Как-то полез за какой-то мелочью в
свой чемодан, что засунул под кровать, на галечник. Давно не открывал,
чтоб душу не бередить: чемодан так и благоухал былой бабочинской
колбаской! Слюнями истечешь! Открываю, а там... "...! ...! ...!" В такие
минуты всегда жалею, что в совершенстве не владею "вторым русским":
так бы душу облегчило! Это ж надо!
Местная фауна, в лице термитов, обгрызла в труху полы шинели,
конспекты, справочный материал, а главное, сожрала начисто протоколы
партийных собраний роты! Все было погрызано, кроме Боевого Устава,
видать, не по зубам. Зато от протоколов собраний, толстой,
прошнурованной и пронумерованной тетради, осталась только клеенчатая
обложка с веревочкой и печатью "для пакетов"! Что делать? Тетрадь строгой отчетности, любимое "блюдо" проверяющих политотдела.
Придется восстанавливать заново, придумывать, кто что сказал. Это
столько ненужной возни! И где теперь достанешь такую тетрадь? Идти на
поклон в политотдел? Кто ж там поверит байке про термитов? Эх, не
везет же мне с этой афганской фауной!
Странно, но через год, в какой-то мере благодаря этой фауне, начальник
политотдела решил выдвинуть меня на должность замполита батальона.
Во, как!
Комиссары
Получаем новенькие, в заводской укладке, отдающие лаком и ружейной
смазкой, автоматы. Одновременно сдаем старые, "партизанские" стволы.
В роте - радостное оживление и толчея, словно получили посылки из
дома. Беру свой. Красавец! Его приятно взять в руки и даже жалко
использовать по назначению: вдруг поцарапается? Хочется просто
повесить его на стену, на самый дорогой персидский ковер и любоваться!
В душе - гордость за страну и нашу армию. Тот, для кого запах ружейной
смазки как французские духи для модниц, меня поймет.
Поняли бы меня и афганцы. В стране - культ оружия. Достаточно
глянуть на любовно обшитые бисером винтовочные стволы и
специальные кожаные чехольчики (!) для прикладов. Просто обожание
какое-то! Так только детей любят. А иначе и быть не может. Они
постоянно воюют: с чужими, со своими, меж собой. Есть даже
своеобразный "кодекс чести" пуштуна. Они уважают смерть на поле боя.
Если пуштун умирает в бою, но оставляет сына, способного взять в руки
оружие, женщины погибшего не оплакивают, говорят, что мужчины для
того и рождаются, чтобы погибнуть.
Предмет национальной гордости и воинской славы афганцев поголовное истребление сорокатысячного британского экспедиционного
корпуса. Для них - это Куликовская битва, Бородино и Сталинград.
В кабинете любого афганского чиновника висит картина тех сражений.
А "площадь с пушками" в центре Кандагара как раз и есть памятник той
победе. Афганцы охотно делятся "воспоминаниями". По легенде, спасся
только один полковой медик, который и сообщил британцам эту
печальную весть.
Наверняка, скоро подобные картины повесят и про нас, если уже не
висят. Понятно, как еще самоутвердиться народу маленькой нищей
страны? Но когда там говорят, что выиграли войну с нами, афганцы
лукавят.
Мы не воевали с государством Афганистан, не взламывали границу, не
воевали с их регулярной армией, а наоборот, были союзниками.
Мы просто ввязались в их вяло текущую гражданскую войну,
опрометчиво поддержав "кабульских мечтателей" задумавших провести в
феодальной стране социальную революцию, идеалы которой, были не
только непонятны населению, а даже
неизвестны. А ввязавшись, и видя, к чему все идет, уже не знали, как
выбраться.
Традиционно, в Афгане власть сидит в Кабуле и в дела племен не
вмешивается: кишка тонка! Сунется, так у каждого мужчины - оружие.
Все владеют им в совершенстве, с детства. Особенно пуштуны и белуджи.
Оружие дарится новорожденным, передается от отца к сыну, любовно
украшается всякими гламурными штучками.
В каждом мало-мальском городишке - оружейная мастерская, и не одна!
Там местные "самоделкины" клепают оружие из чего угодно. Гильзы,
особенно к "Бурам", тщательно собираются и по-хозяйски снова идут в
дело. Их снаряжают на манер охотничьих: вставляются капсуля, порох,
самодельные пули и - готово! Вначале, такие патроны составляли
половину наших трофеев. Ранения подобной пулей были особенно
тяжелые. Это потом, через полгода, когда душманам валом пошло оружие
на американские деньги, таких мы больше не встречали.
Самое распространенное оружие у населения - английская винтовка
"Бур" калибра 7,7 мм, названная так со времен англо-бурской войны. В
"девичестве" - Lee Enfield, как я позднее узнал, полазав по справочникам.
Отличная винтовка с хорошим боем и тоненькой мушечкой, идеально
подходящей для прицельной снайперской стрельбы. Прицел - с насечками
до 2000 ярдов (около 1800 м). Удивляло еще наличие откидного бокового
прицела до дальности 2,5 км. Мы долго ломали головы: зачем? Попасть
на такое расстояние можно было только в слона, так как винтовка
принимала положение где-то под 30 градусов к горизонту. Наверное,
решили мы, это было задумано для ведения залпового огня по плотной
массе пехоты.
Все "Буры", попадавшие к нам, были в отличном состоянии, хотя по
возрасту и "дедушки". "Вот, как надо относиться к своему оружию!" постоянно приводил я в пример своим бойцам.
Но высшим шиком у афганцев считалось иметь "Калашников".
Произносится уважительно, с ударением на последнем слоге. Но только
не дерьмовую китайскую версию АК-47, а советский оригинал! Вещь
дорогая, поговаривали, что под сто тысяч афгани. На мой взгляд, явный
перебор. Я, к примеру, на свою лейтенантскую получку чеками, после
обмена, мог купить только пару американских джинсов по 1000 афгани. А
значит за "Калашников" мне бы пришлось "куковать" в Афгане лет пять!
Во всяком случае, появившиеся у духов к середине 1980 года китайские
гранатометы, действительно стоили дороже жизни! За утрату гранатомета
в бою виновников расстреливали без разговора! Поэтому, с
гранатометчиком всегда безотлучно находилась пара-тройка душманов
для прикрытия, прекрасно сознающих возможные последствия. У нас же,
добыча такого трофея гарантировала счастливчику "звездочку".
На мой взгляд, Афганистан - мировой заповедник оружия. Устаревшее и
отслужившее свой век, оно веками сносилось с мировых путей
цивилизации в эту тихую заводь. У любого коллекционера затряслись бы
руки и загорелись глаза, увидь он свои вожделенные раритеты в отличном
боевом состоянии! Там и кремневые ружья с костяными прикладами,
кольты и винчестеры "Дикого Запада", наши ППШ и немецкие МР-40
(ошибочно называемые у нас "шмайссерами"), револьверы и пистолеты
всех систем и калибров! Многое из этого великолепия нам удалось
подержать в руках и даже пострелять! Но проблема, зачастую, была не в
оружии, а в патронах к нему.
Приезжавшие к нам с проверками штабные из Кабула, первым делом
просили найти им патроны нужного калибра. Те давно смекнули: лучше
раздобыть безликий трофейный ствол, чем таскать табельный ПМ! Так
спокойнее. Я только успевал писать в записной книжке: 7,15; 7,63 ; 7,65 ;
8; 9 ; 11,43 мм
О холодном оружии нужно писать только стихами, как Лермонтов.
Кинжалы, ятаганы, пики, мечи, стилеты, сабли, щиты - мечта любого
мужчины! Да что там мечта, только в руках подержать - уже счастье! От
одного вида холодной, седой, поцарапанной стали - мороз по коже! И за
каждым клинком - вековая тайна, таинственный шлейф романтических и
трагических историй его владельцев.
Эх, все есть в этой мировой барахолке, да не по нашу честь! В Союз не
провезешь и на стенку не повесишь... Если ты только не генерал.
Генералам таможня "дает добро". Позднее, к нам частенько приезжали
"гонцы" из Кабула, за "оброком". Прошлись неводом по батальонам,
глядишь, и наберется небольшой музей на генеральский ковер!
Вообще, мы, наверное, единственная страна, где власть боится любого
оружия в руках населения. Даже перочинного ножичка! Активно
культивируется мнение, что мы такие все дикие и необузданные, что
перебьем друг друга в одночасье.
Нож в кармане? Подозрительно... У всех граждан ножи должны
храниться только на кухне! Поэтому любой афганец - в сто раз свободнее
и независимее нас. Вот и приходится истинным любителям оружия
только облизываться.
Получая оружие, каждый офицер батальона должен был выписать себе
две единицы: табельный "Макаров" и любимый "Калашников". Получаю
и я. А несколько человек из нашей "политбратии" во 2 мсб, чтобы не
"париться" и тем и другим, поступили "хитро". Выписали себе "два в
одном" - АПС (автоматический пистолет Стечкина) в фанерной, желтого
лака, кобуре-прикладе. Точно такие же приклады были у пистолета
Маузера, в Гражданскую. "Стечкин" - машина мощная, может стрелять
очередями, для чего и служит приклад. Пострелял, отстегнул, сунул в
приклад и пошел. Кобура крепилась к тоненькому ремешку, вешалась
через плечо, "элегантно" свисая на бедро. Еще, к АПС полагался кожаный
подсумок на два магазина. Выглядели мужики с АПС-ами геройски. Они
гордо, как матросы с Авроры, прохаживались парочкой по
расположению. С каждым шагом приклады одобрительно похлопывали
ребятам по заднему месту, напоминая владельцам об их высоком
политическом статусе. Каждый видел: вот они - современные наследники
легендарных комиссаров! Для полного сходства не хватало только
кожанки, пулеметных лент и гранат на поясе.
Чужой пример заразителен. Получают АПС-ы и наши замполиты.
Только не я. "Калашников" - моя слабость. Счастливых обладателей
"комиссарских" регалий было
слышно за версту, по грохоту фанерных прикладов. Но вскоре ребята
как-то приуныли. Быть комиссаром оказалось делом хлопотным и
непростым! Особенно на совещаниях офицеров, где по команде:
"Товарищи офицеры!", все встают. "Трах- бах- бах! - это встали наши
комиссары. "Товарищи офицеры!" - "Бах - бах -трах!" - это они сели.
Начальство неодобрительно косилось. Окружающие хихикали. К тому же,
тяжеленная кобура, скользя то вперед, то назад, вела себя крайне
неприлично, так и норовя уткнуться в самые незащищенное комиссарское
место. Узкий ремешок резал плечо.
Не выдержав и недели, наши ребята быстро сдали на склад символы
комиссарской власти, получили ПМ-ы и АКМ-ы и стали обычными
замполитами.
Кстати, после 1-го рейда, я вообще сдал свой пистолет на склад. Куда он
нужен, только застрелиться! Чем таскать еще одну тяжеленную железяку,
я предпочитал набрать патрон и гранат побольше.
Вскоре комбат приносит в офицерскую палатку что-то тяжелое и
зеленое. Во, говорит, - бронежилет! Берите кому надо: на батальон три
штуки дали. Толпясь, с любопытством рассматриваем новинку родного
оборонпрома. Вот это да! Впервые вижу бронежилет! Впечатляет и ...
разочаровывает: обычный брезентовый балахон, нашпигованный
тяжеленными железяками, так и норовящими вывалиться из
многочисленных карманов. Здорово напоминает гигантский кошелек с
мелочью. Причем весомый! Это ж как надо любить жизнь, чтобы
решиться таскать его в наше пекло? Или, наоборот, не любить? Для себя
решил: лучше я буду юрким и проворным тараканом, чем
неповоротливым броненосцем! Тем более, что по рассказам, духи целят в
голову и ноги, наивно думая, что мы такие же бронированные, как
американцы. И потом, ну какой офицер наденет на себя чуть ли не
единственный батальонный бронежилет? Сраму не оберешься! Поэтому
желающих не нашлось, и, полежав недельку, бесполезная броня опять
перекочевала на склад. Так завершилось наше первое, но не последнее
перевооружение.
Машинистка
Каждое утро, на построении, вся бригада от последнего солдата до
комбата замирала в сладостном ожидании... Конечно не появления
бригадного начальства, а всего лишь простенького коменданта-толстячка,
который каждое утро неторопливо направлялся из своей палатки позади
трибуны в офицерскую столовую.
Подумаешь, скажет кто, - "событие"! А "событие" шло, вернее
дефелировало чуть сзади коменданта. И это "событие" была его
машинистка - единственная особа женского пола в бригаде, предмет
злобной зависти и горящих зеленью глаз всего личного состава.
Развивающееся легкое платьице выше колен, под которым казалось
ничего не было, она не шла, а парила над бренной афганской землей.
Царица Сафская, богиня, нимфа! О, эти сладостные мгновения! Казалось,
что даже комбриг и тот, на секунду прервав свои указания, косит глазом в
ее сторону. Задние ряды бойцов тянули шеи. Машинистка просто
купалась во флюидах всеобщего вожделения. В сравнении с ее успехом,
все подиумы мира - задворки, кичливый Голливуд с его кинодивами дешевая забегаловка, а каннская фестивальная ковровая дорожка замжалое тряпье!
И, наверное, это незабываемое пьянящее чувство своей женской
исключительности снится ей всю жизнь в сладких грезах среди серой
советской бытовухи.
В строю комментарии особо невыдержанных. Кто-то мастерски
пародирует советского спортивного комментатора Озерова: "Вот на поле
появляется.... проходит левым флангом... ай-яй-яй: какая неудача!
Коменданта же, несмотря на зависть тысяч мужиков, по всей видимости
это не радовало. Хоть он старался выглядеть как владелец гарема заморский паша, вид у него был человека внезапно выигравшего
миллион, но обреченно сознающего, что до дома он его так и не донесет.
Такие тяжкие испытания для личного состава бригады, длились где-то
недельку, а потом капитан с машинисткой куда-то исчезли.
Поговаривают, что их отправили в Союз, за ненадобностью. Трудно
сказать, сожаление или облегчение почувствовал каждый из нас после
этого известия, но что-то мы потеряли, однозначно.
Правда горевать долго не пришлось. Вскоре, на поле у нашего
батальона остановился грузовичок. Из кузова выпрыгнули пара солдат и
несколько боевых, уверенных в себе женщин средних лет. Они споро
стали разгружать палатки. Оказывается, рядом с нами решено разместить
полевой госпиталь. Весь персонал - женщины, незамужние и
разведенные. "Какое мудрое у нас начальство! - подумалось тогда. Как
перспективно мыслит! Какое знание психологии!
Но не успели наши "Дон Жуаны" радостно потереть руки, как вдруг
палатки также быстро загрузили обратно и грузовичок с дамами укатил.
Узнаем окончательное решение: госпиталь будет размещен у аэропорта.
Второй раз подумалось: " Да наше начальство прямо кладезь
премудрости! Мыслит еще перспективней!"
Так у нас в бригаде появилось столь ценимое на войне женское
общество, правда прибавлявшее головной боли командованию. И хотя
потом с введением льгот и вожделенных чеков, женский пол перестал
быть в бригаде редкостью, наша машинистка с ее потрясающим дефиле
перед строем, как первая любовь, до сих пор перед глазами.
Автолавка Али-Бабы
Подходил к концу уже второй месяц нашей "заграничной" жизни, а у
нас ни денег, ни магазина. Традиционно неповоротливый, убогий и не к
ночи упомянутый тыл, явно не спешил приобщать нас к цивилизации.
Внешне мы всё больше начинали походить на какое-то потрепанное
махновское войско. стало заканчиваться все, что прихватили с собой
офицеры и было у солдат: бритвенные принадлежности, зубные пасты,
подшивочный материал, ручки, тетради, банальные конверты для писем.
Даже у меня, "запасливого воина" заканчивались кушкинские припасы,
которыми я так предусмотрительно затарился.
Положенных солдатам по нормам довольствия сигарет, не было. Только
один раз тыловики где-то откопали залежалые, покрытые плесенью
"Охотничью". Офицеры изнывали от недостатка курева. Бойцы
потихоньку рвали простыни и наволочки на подворотнички. Старшины
хватались за голову. Самые предприимчивые из солдат и офицеров в
тайне налаживали "бартер" с местным населением. Главной валютой был
бензин.
Особенно тяготило отсутствие почтовых конвертов. Письма из дома
оставались единственной отдушиной в атмосфере тревожной
неопределенности и бытовой неустроенности, были душевным бальзамом
покоя, тепла и надежного тыла.
Некоторые бойцы стали писать "треугольники", как в Великую
Отечественную, особым образом сворачивая обычный тетрадный лист. И
они доходили! Просто поразительно! Представляю состояние какойнибудь матери в далекой русской деревеньке, где прошедшая война
повыбила почти всех мужиков. там ведь многим, хорошо помнившим
войну, всего-то по 45-50 лет! А тут от сына уже который месяц ни
весточки, ходят тревожные слухи про какой-то Афганистан... И вдруг,
знакомый до дрожи в руках, до комка в горле, "треугольник" из армии!
Неужели опять, началось?!!
Обратно из Союза летели письма с вложенными внутрь конвертами,
стержнями для ручек. Получал такие и я. Почт их не тормозила, армия
ведь, святое... А когда братьям Синевым в роту прислали в конверте две
пачки сигарет "Прима", все просто обалдели!
Но однажды по бригаде ураганом проносится потрясающая новость: к
нам приехала АВТОЛАВКА! Невероятно! Бросаю все и несусь к штабу.
Ищу глазами: как хоть эта "лавка" выглядит? Наверное, вот эта - зилокфургон с гостепреимно распахнутыми задними дверями. Оттуда,
облокотясь на прилавок, выглядывает улыбающийся продавец, он же
водитель. А вокруг фургона, голодными котами уже нарезают круги
потенциальные покупатели. Но торга нет: "облизнулись!" лавка
принимает в оплату только чеки! Какие-такие чеки?! Непропитые на
Кушке, завалявшиеся рубли еще можно где-то наскрести, а чеки и в глаза
не видели! Водитель - продавец снисходительно показывает "образец" -
замысловатую красную бумажку, похожую на деньги. На ней так и
написано: "Чек на получение товаров на сумму один рубль". Таращим
глаза: вот -те на!
Не солоно хлебавши, понуро возвращаюсь в роту. Но наше
командование, как всегда, нашло выход. Наутро, в финчасти, с радостью
расписавшись в ведомости о получении денежек в счет своей зарплаты,
беру "валюту".
"Валютой" оказывается обрывок тетрадного листа с надписью: "20
рублей. Начфин. Подпись".
Ощущая себя внезапно разбогатевшим разгильдяем-племянником,
получившим наследство богатого дядюки, отправляюсь на "шопинг".
двери лавки гостепреимно распахнулись и "кутеж" начался. Считая себя
уже скорее полинезийским дикарем, чем богатым племянником. Беру
несколько метров белой бязи для подшивки, кучу ручек и стержней,
пачку двухкопеечных тетрадей в клеточку и конвертов без марок. Стоит
конверт копейку и я покупаю их сразу штук двести - раздать солдатам. Не
удержавшись от соблазна, беру пару пачек печенья "Юбилейное", о чем
вскоре жалею. Надо было три...
Печенье в офицерской палатке разделяется мгновенно и мне остается
лишь нюхать обертку. Спрашивается: вот за что мы любим жизнь? Да за
ее маленькие радости, хотя бы в виде печенья "Юбилейное"! Вскоре у
автолавки уже гомонила солидная толпа радостных "племянников". А
чеки мы получили лишь где-то в апреле, хотя пересекли границу в январе,
а "тахтабазарцы" и раньше. Но увы: задним числом нам их так и не
выдали. Видно кто-то очень хорошо прибарахлился за такую уйму
народа.
А "прибарахлившихся" разными способами ребят, даже не нюхавших
Афгана, я встречу совсем скоро, в отпуске, в московской "Березке".
Мистическая сущность
Если бы я не написал о вшах - значит, я в Афгане не был. Вошь сущность мистическая. Никто не знает, откуда она берется и куда
исчезает, но стоит случиться войне, и от нее не убережется даже самый
фанатичный чистюля. Она словно материализуется из флюидов голода,
страха и разрухи. Еженедельная баня, прожарка и смена белья, всякие
шампуни - одеколоны лишь уменьшают ее количество. Глобально, вошь
исчезает только вместе с войной.
И все же мистика-мистикой, но в распространении вшей в бригаде я
грешу на банно-прачечный комбинат. Ведь в январе и феврале этой
напасти почти не было! Парадокс, но именно тогда, когда мы стали
регулярно получать чистое белье из прачечной, вши стали донимать всех,
без всякой субординации. И это не пустые слова - в белье действительно
попадались вши и гниды.
Боролись со вшами как могли. Получив из прачечной белье, мы до боли
в глазах просматривали все швы, все рубчики, а с появлением
электричества, еще и дополнительно прожаривали утюгами.
Утренний осмотр начинался традиционной процедурой. Зрелище было
не для гражданского глаза. Представляю, если бы подобное видео сейчас
попало в интернет!
Рота строилась в две шеренги. Все бойцы по команде приспускали
штаны и оттягивали резинку трусов, выворачивая ее рубчиком наружу. А
старшина, со взводными ,проходя вдоль шеренги, осматривали вместе с
владельцами их "хозяйство". Если обнаруживались приклеившиеся
"гниды" - маленькие, в несколько миллиметров, яйца вшей, белье
отправляли на прожарку или стирку.
Поэтому совершенно не представляю, как в армии могут прижиться
женщины. Это с нашим-то тылом! Душевых нет, белье меняют раз в
неделю. Просто не хватает фантазии представить наших прекрасных дам
в рваных от прелости штанах или выворачивающих
на утреннем осмотре изнанку своего нижнего белья!
Но настоящим экстремалом в выведении заразы оказался водитель 128
БТРа, рядовой Худяков. Так как у любого "водилы" универсальным
средством "от всего" считается бензин, он решил в нем простираться.
Эффект превзошел все ожидания! Средство помогло: гадость сгинула.
Китель стал как новенький, чуть попахивая таким родным 76-ым! На
радостях закурив (что, оказывается, делать не следовало бы), парень
вспыхнул свечкой! К счастью для него и для нас, кителек был только
накинут - обошлось большим матом, небольшим стрессом и, в сравнении
с возможными последствиями, совсем пустяком - испорченным
обмундированием.
А вот другому нашему водителю, рядовому Шеферу не повезло. Правда,
вши здесь оказались не причем. Дело в бензине, который в афганском
пекле - вещь коварная, способная совершенно незаметно создавать в
закрытых объемах взрывчатую смесь. Шеффер просто закурил в машине.
Рвануло так, что вырвало с "мясом" рукоятки десантных люков, и это
при открытых передних! С ожогами 50% тела, так как был без кителя,
Шефер попал в госпиталь, а оттуда в Союз. Но остался жив. Когда мы с
ротным примчались в госпиталь, врач нас успокоил: " Все нормально.
Парень сходил по-малому, а значит, почки работают, жить будет".
После этого случая ротная книга "доведения приказов и мер
безопасности" пополнилась еще одним пунктиком.
В изобилии цепляли вшей мы и на боевых выходах, ночуя, где попало.
Чтобы не завозить этих пронырливых "гостей" в бригаду, был установлен
строгий порядок. Ротные колонны шли не в расположение, а
направлялись сразу к полевой бане, где нас уже ждали. Там все мылись,
переодевались во все чистое, а верхняя одежда тем временем
прожаривалась паром в машинах ДДА. Туда же шли и списанные после
наводнения, но избежавшие "погребения" матрасы с подушками.
К слову, если матрасы брались офицерами так, для комфорта, чтобы
броней бока не мять, то без подушек в Афгане не навоюешь. Вроде бы
сущая безделица, а без нее - никуда.
Сесть на броню в нашем пекле, не обезопасив свое "мягкое место" было
все равно что на сковородку. Сколько раз приходилось, матерясь,
вскакивая как ужаленный, не заметив, что подушка сдвинулась или
провалилась в люк!
В тотальной войне со вшами больше всех, как и положено лютовал
НачПО, предлагая жесточайше карать командиров и политработников
"завшивевшихся" подразделений. Очевидцы рассказывали анекдотичный
случай. Когда на построении бригады Плиев вновь заговорил от
строжайшей партийной ответственности вплоть до исключения, комбриг
Шатин при всех задрал рубаху и, вывернув наизнанку брючный пояс,
сказал: "Да, они и у меня есть, хотя вон, в кунге живу!" Больше вопрос в
такой постановке не поднимался, а мы были спасены от партийного
террора.
У меня же за весь Афган вшей не было. Постельное белье я
просматривал, да и спал на нем редко, пропадая на рейдах. А нательное
белье носил свое, сам же и стирал. Но
однажды, все же подцепил взрослую особь, ночуя на куче какого-то
тряпья в афганской деревне. По утру чувствую, ползет что-то по груди.
Глядь, а под майкой какая-то бледно-желтая бескрылая букашка, похожая
на сильно разжиревшую тлю. Вошь! Тут же снял все нижнее белье, благо
время было, развел костерок и все прокипятил в цинке из под сигнальных
ракет. Больше вшей у меня никогда не было.
Бригадные гусары
Однажды по бригаде, разносится весть: к нам прибыла десантура! Но
объявлять нет нужды: рокот десантных БМДшек слышен за версту. Идем
смотреть. Правда,.поговаривают, что это пока лишь часть экипажей с
техникой, а остальной личный состав батальона прибудет позже.
Первое появление теперь уже наших десантников в расположении
бригады, здорово напоминало прибытие на постой, в сонный уездный
городок, бравого гусарского полка. Для полноты картины не хватало
только барышень в чепчиках с цветами. Десантники, в шапках на затылок,
в тельниках, под распахнутыми бушлатами, молодцевато прогарцевали на
своих резвых, словно игрушечных БМД-шках, обдав нас копотью и
пылью.
Весь их вид рубах-гусар словно говорил: "Ну и чего вы здесь кисните и
сопли жуете? Да мы тут враз, со всеми разберемся!" Отчаянные ребята! В
душе шевельнулась профессиональная ревность.
Позднее, в боях, выявилась обратная сторона той десантной лихости,
так ревностно кольнувшей мое сердце. Практически, десант традиционно
предпочитал брать врага "на ура!" лихой фронтальной атакой,
пренебрегая маневрам во фланг. Это, на мой взгляд, приносило им на
первых порах неоправданные потери в людях. Мы были поосторожней,
но не лучше. Всем своим воспитанием и обучением мы были с детства
приучены к геройским атакам, с шашками наголо, со штыками наперевес,
могучей красноармейской волной, за Родину, Ура! Фильмы, плакаты с
комбатом, поднимающим бойцов в атаку, намертво впечатались в память
нашего поколения, закрепившись в нас почти генетически. Даже в голову
не приходило, что можно зайти во фланг и тогда духи дрогнут и побегут.
Это, на мой взгляд, было в Афгане главным нашим тактическим минусом.
Сделали ли выводы нынешние начальники в подготовке наших бойцов?
Кто знает? Но, еще в Великую Отечественную, немцы дурели от
маниакального упорства наших командиров раз за разом брать "в лоб"
любую попавшуюся "высоту"
Афганский "Петька"
Касаясь политработы, то наш короткий "добоевой" период запомнился
мне активной "дружбой" с частями 2-го армейского корпуса ДРА в
Кандагаре. Главной целью было разъяснение армии и населению задач,
стоящих перед нами в Афганистане. Для этого в каждом батальоне
имелась своя группа художественной самодеятельности, готовая по
первому свистку собраться на выезд. Не проходило и дня, чтобы кто-то из
политработников не "гастролировал" с концертом в одной из афганских
частей. Инструктор политотдела по спецпропаганде, майор Ревенков, ел
свой хлеб не зря.
Везде нас встречали на "ура!". Представляю, что бы было, если к ним
приехали девчонки из "Березки!" Оказалось, что преобладание в ротах
представителей среднеазиатских республик, так огорчавшее офицеров,
стало нашей сильной стороной! Вся самодеятельность сплошь состояла из
наших туркмен, узбеков и таджиков, прекрасно знающих свои
национальные песни и пляски. Это находило самый живой отклик у их
местных соплеменников. А мне было горько сознавать, что мы, славяне, к
большому стыду, начисто забыли свои народные корни. Стишок
рассказать - пожалуйста, а сплясать "русского" - куда там! Всего-то
можем неумело подрыгаться по-дискотечному!
Сценарий таких выездов был, как правило, один: встреча, знакомство с
частью, концерт самодеятельности, обязательный митинг и чаепитие.
Приезжали с ответными концертами в бригаду и гости. Им показывали
расположение, угощали. Ездили мы с большим удовольствием: когда еще
выпадет такая удача посмотреть город? Бригада проходила Кандагар
ночью, чего там углядишь? Город оказался большим, шумным, по-
восточному красивым. В центре - много зелени, как правило, - сосны. Не
понятно, как они выживают в таком пекле?
Хорошо запомнился один из выездов батальонной самодеятельности в
кандагарский инженерно-саперный полк. Встречали нас по высшему
разряду: почетным караулом! По обе стороны дороги, вытянувшись в
струнку, стоял строй рослых афганских солдат в белых парадных ремнях
и в таких же накладках на берцы. Но караул сразил нас не этим. "Ну ни
фига себе!", -не сговариваясь, воскликнули мы с инструктором. Караул
стоял в немецких, еще с 1-й мировой, касках с рогами и с нашими ППШ!
Это был уникальный кадр и я горько пожалел, что у меня нет
фотоаппарата.
На коротке, переговариваем с "мушавером" - нашим военным
советником, парнем лет тридцати. Тот жалуется на низкую
боеспособность, саботаж и предательство офицеров.
Перед концертом - традиционное знакомство с офицерами. Те держатся
с холодным достоинством. Вот она, белая кость, не то, что мы, рабочекрестьяне! Все офицеры аккуратно одеты, в отглаженный, с "иголочки",
парадной форме, чем-то похожей на английскую. Мне становится стыдно
за свой довольно потрепанный вид.
Процедура знакомства заключалась в символическом троекратном
объятии, едва касаясь щекой друг друга, с приговариванием: "Хубасти,
джурасти, хайратости!" Короче: всего хорошего. Про себя я это называю
"потереться щечками".
Иду, обнимаюсь. А сзади, в полкорпуса, советник нашептывает: "Этот душман. Этот - брат душмана. Этот - скоро уйдет к душманам..."
Куда я попал? Прямо бандитское логово какое-то! Осиное гнездо!
Взгляд у того, кто "душман" - ледяная сталь. Наверное, он с
удовольствием придушил бы меня где-нибудь в уголке, а не терся тут
щечками. Но этикет есть этикет. Гость - святое. А Восток, как известно,
дело тонкое, поэтому: хубасти, джурасти, хайратости!
Сколько раз в последствии видел: потерётся "хадовец" (афганская
контрразведка) щечками с каким-нибудь душманом, мы думаем, во,
другана встретил, а тот его потом за бархан, в "расход".
Пока продолжается концерт, иду в гости к советнику. Тот заметно рад
родной русской душе и возможности хоть на секунду расслабиться.
Домик советника - одноэтажный, в одну комнатку, с простой спартанской
обстановкой: стол, стул, кровать. "Сплю с автоматом", - говорит он, - "Но
не фига, живым я им не дамся!", - показывает он на ящик гранат под
кроватью. Я ему не завидую.
С удовольствием знакомлюсь с его ординарцем: веселым, разбитным,
образованным солдатом. Этаким афганским "Петькой". Мы с ним сразу
находим "общий язык". Я мигом почувствовал к нему какую-то
симпатию, в отличие от чопорных высокомерных офицеров полка,
которые мне были явно не по душе. Особенно тот, "душман". "Петька"
быстро научил меня афганскому счету, написав цифры на бумажке. И тут
меня ждало поразительное открытие: у них НЕ АРАБСКИЕ цифры! И,
естественно, не римские, а какие-то свои, лишь отдаленно похожие на
наши. А может, это у нас, европейцев, свои, якобы арабские? Во всяком
случае, принцип счета у них десятичный, как у нас. И звучат почти как
наши первые пять: Як, ду, се, чор, падж... А главное, читаются и пишутся,
в отличие от их письма, тоже как у нас, слева направо.
Прощаюсь с ординарцем с сожалением: хороший парень! Но вдруг,
меня пронзает отрезвляющая мысль: " Постой, если в полку половина
офицеров - душманы, то почему бы и "Петьке" не быть "засланным
казачком?" Я бы к советнику приставил как раз такого, для присмотра. В
душе тревожно зазвенел колокольчик: что-то ты расслабился, парень,
поди не в гостях!
У солдат же, в афганском клубе, обстановка самая радушная. Концерт в разгаре. Сказываются близкие культуры. Наши "артисты" выделывают
такое, что публика просто ревет! Хозяева закружили какой-то круговой
танец, вроде хоровода, только с притоптыванием. Очень заводной. С
удивлением ловлю себя на мысли, что и я не прочь потопать в такой
веселой компашке
Еще разгоряченные после совместных танцев, бойцы идут на чаепитие.
Мы с офицерами отдельно, невдалеке. Угощение одинаковое: чай и
леденцы. Чай - бесподобный, а вот закуска слабовата: всего пара
леденцов. Видать у них так принято. За весь Афган я ни разу не встречал
конфет. Никаких карамелек и шоколада, - одни леденцы. Объяснение
нахожу простое: жара, растают.
В других местах нас угощали пловом, позже - арбузами. Арбузы у них
длинные, как дыни - "торпеды". Дольками их там не режут, а нарезают
кусочками в самом арбузе. Но для нас, измученных консервами, это, как
говорится "что в лоб, что по лбу" - все равно райское наслаждение.
Выступаю на митинге со штабным переводчиком из бригады. Парень
окончил институт иностранных языков, восточное отделение. Завершаю
классическим: "кто к нам с мечом придет - от меча и погибнет!" Я
доволен: получилось сильно, ярко, мобилизующе - хоть сейчас на
амбразуру! Но, оказалось, получилось излишне сурово, как потом мне
скажет инструктор политотдела. На будущее надо учесть: люди сначала
воспринимают только эмоции, а уж потом перевод сказанного.
В бригаду приезжаем довольные, отдохнувшие от повседневной
рутины, на зависть "бесталантным" сослуживцам.
Мы и "загнивающий Запад"
Наконец, получаем нашу долгожданную "валюту": чеки
Внешпосылторга - хрустящие цветастые бумажки, чуть покрупнее наших
рублей. Младшие офицеры получают 250 чеков, старшие - 350. Появился
и магазин. С любопытством рассматриваем новые деньги. Больше всего
удивляет бумажная мелочь, такие же цветные фантики, только поменьше!
Бумажными были копейки, пять, десять и даже двадцать пять! Скромная,
грошовая сдача в магазине могла выглядеть пухлой солидной пачкой.
Продавцы старались избавиться от мелочи как могли, но она неминуемо к
ним возвращалась. Для меня рассчитываться ей было как-то позорно,
словно милостыню просил: кладешь бумажку за бумажкой, а все копейки!
Зато на каждой, с обратной стороны, - строгая надпись: "чек перепродаже
не подлежит". А этим,. как раз, вскоре мне и предстояло заняться.
Денежное довольствие солдат и сержантов было таким же, как в Союзе,
от 5 - 18 рублей, только в чеках. Эта же сумма в рублях шла им на
книжку.
Особо не разгуляешься. Всегда считалось, что солдат итак на всем
готовом, что ему еще надо? Бриться не нужно - молод пока, а на зубную
щетку с пастой и так с лихвой хватит! Ешь, спи, да выполняй Устав.
Поэтому, экономили бойцы на всем, как могли. Любой пустяшный
поход в магазин сразу же означал огромную дыру в солдатском бюджете.
Выдаваемые
вещевой
службой
считанные
подворотнички,
переворачивались на другую сторону, многократно застирывались, чуть
ли не до состояния марли, но их все равно не хватало. Ничего не
поделаешь: климат! Утром подворотничек - белый, а вечером - черный.
Купить же - накладно. А глянешь, не дай Бог, на огромную белую
простынь - старшина голову оторвет.
Это не в Союзе, где мама с папой переводик пришлют или посылочку с
гостинцами. Хотя вроде бы, что тут особенно и сложного? Даже в
Великую Отечественную, посылки на фронт - дело обыденное, не говоря
уж про немецкую армию, где у солдат, кроме посылок, был еще и
гарантированный отпуск.
Чего боялось наше высокое начальство, может просто в голову не
приходило, но посылочки из дома так бы скрасили нашу небогатую
простыми человеческими радостями жизнь.
С появлением чеков и немного поосмотревшись, мы постепенно начали
открывать для себя товары "загнивающего" Запада. И неведомые ранее
соблазны стали воровато заползать в души.
Первыми были сигареты. Правда, их открыл давно и без денег Его
Величество Бартер. В ходу была экзотика: американские сигареты MORE
- тоненьки, "дамские", непривычно для глаза коричневого цвета и SALEM
- с ментолом, в бело-зеленой почке. Даже я, никогда не куривший, и то
приобрел к отпуску по пачке в подарок. В гарнитур к ним продавались
зажигалки, такой же формы и расцветки что и пачки, только в миниатюре.
Куришь SALEM - пожалуйста зажигалочку, маленькую копию пачки.
Наш народ, непривычный к таким сервисным изыскам, просто балдел.
Самое удивительное, что это были особые, без кремня, пьезозажигалки, у
нас в Союзе вещь невиданная. Стоили сигареты и зажигалки дороговато,
но соблазн был велик. У солдат были в ходу бензиновые китайские дешевые, грубоватые, но безотказные.
Афганские же офицеры, приезжавшие к нам с визитом, наоборот, брали
целыми блоками дешевые советские сигареты "ТУ-134".
Дефицитная в Союзе жвачка, которую фанаты могли жевать чуть ли не
до полного растворения неделями, была кругом и навалом. И тогда, чтобы
граждане не наглели и не занималось спекуляцией, таможня ввела лимит:
пять килограмм жвачки в одни руки.
Меня же, как замполита, совершенно очаровали отличные китайские
перьевые авторучки, на которые я сразу перешел.
Другим открытием западной цивилизации стали безопасные бритвы
"Gillette". Первые испытатели этого чуда неожиданно для себя
обнаружили, что лезвия годятся не только для заточки карандашей, как
отечественные "НЕВА" и "СПУТНИК", но и для бритья! С тех пор, наши
ежедневные, средневековые мучения, закончились. В дуканах, пачки
таких лезвий висели в красочных раскладных картонных блоках, со
специальным отверстием для крючка. Повесил на стену, как картину, и
брейся себе! Запаса на год хватит! А нет денег на блок - бери пачку.
Самые продвинутые в бригаде, "эстеты", перешли сразу на новинку одноразовые станки "Gillette", бреющие мягко, нежно, почти незаметно.
Сейчас они у нас в каждом магазине: однолезвенные, двух, трех...
Потом были батники (футболки с погончиками), джинсы, кожаные
пиджаки, дубленки, японские часы, магнитофоны - в зависимости от
кошелька, пронырства и военной удачи, в смысле трофеев. Подругам и
женам покупали "недельки" - набор простеньких, но изящных женских
трусиков - 7 штук, как раз на каждый день. Но "писком" моды и самым
крутым из недорогих подарков, были тогда "секс-недельки", в которых на
каждом экземпляре, как наглядное пособие, изображалась сексуальная
поза из Кама-Сутры. Каждому дню - своя поза, для разнообразия.
Трусы сразу же были признаны "идеологической диверсией",
расшатывающей мораль и подрывающей устои. Чтобы сексуальная
крамола не пересекла священные рубежи Родины, таможня изымала их
пачками. Подозреваю, что жены таможенников, запасясь, чуть ли не
пожизненно, идеологически вредными трусами, заодно выучили назубок
и непонятную, но чертовски искусительную Кама-Сутру. Сейчас даже не
знаю, завидовать или все же сочувствовать их бдительным мужьям?
Для дембелей, желанной, почти обязательной покупкой, был "дипломат"
- небольшой аккуратный пластиковый чемоданчик, тоже большой
дефицит в Союзе.
А наш сержант Лужанский купил себе на дембель красочную футболку
с каким-то мужиком и надписью: "Абдель Хамид Хафиз". Тоже редкая
вещь у нас. Футболки - пожалуйста, но без всяких надписей и портретов.
Кто такой, кем был этот Абдель - неизвестно, зато он гарантированно стал
первым и единственным Абделем во всей Украине.
Поэтому, когда в Ташкент пошел первый поток отпускников, даже
совсем небогатых по определению, у местного населения стойко
сложилось убеждение, что в Афганистане, как в Греции, "все есть".
Каждого вырвавшегося оттуда и одуревшего от счастья "афганца",
встречали как носителя несметных сокровищ, только потряси! И
назойливый рой местных прохиндеев с алчно горящими глазами и
жаждой западного барахла, провожал бедолаг чуть ли не до трапа
самолета.
Поэтому, соблазнов для неискушенного товарным изобилием нашего
ограниченного контингента, было много, а денег, как всегда, мало и
испытание барахлом у нас выдерживали не все.
Однажды, на совещании, НачПО Плиев, вывел перед офицерами
старшего лейтенанта, артиллериста из АДН. Следом вынесли, положив на
стол, небольшой чемодан. Все заинтригованно затихли.
-Ну что, - с брезгливой гримасой обратился НачПО к артиллеристу, Давай, открывай! Но тот молчал, не двигаясь, и глядя куда-то в пустоту.
Плиев, с видом фокусника, который вот-вот достанет из цилиндра
кролика, приказал кому-то: "Открывайте!" Чемодан открыли. По рядам
прошелся гул удивления. Чемодан был доверху набит презервативами!
Часть из них высыпалась на пол.
"Вот, он... продавал патроны! Душманам, нашим врагам! - презрительно
показывая пальцем на артиллериста, словно выплевывал каждое слово
НачПо, - "Что? Не знал, для чего они им нужны?"
Вокруг зашумели.
-Скажи, а зачем тебе столько? - продолжал Плиев с деланным
интересом. -" Да ты у нас прямо половой гигант!"
Офицер продолжал безучастно молчать. Я глядел на него, как когда-то
на выборгских фарцовщиков, со странной смесью презрения и жалости. Я
не мог понять: как можно из-за какой-то хрени стать предателем? Не
укладывалось в голове такое кричащее несоответствие совершенной
подлости и ничтожного вознаграждения за нее! Все те же извечные
"тридцать серебренников"... Только вот Иуда - не древних одеяниях, а в
сапогах и портупее.
"Вот... Вот чего стоит у него наша жизнь!" - продолжал Плиев, пнув
носком сапога валявшиеся презервативы. - "Наша жизнь для него гандон! Использовал и выбросил! Уведите!" - приказал он офицерам.
Артиллериста увели. Остался горький осадок. Наверное, я что-то не
понимаю в жизни. "Честь офицера" - это что, пустые слова? А погоны на
плечах, - тоже всего лишь ни к чему не обязывающие тряпочки?
Жизнь опять оказалась куда более сложной и многогранной, чем
виделась мне в политучилище. Но расстаться с "плакатным" восприятием
мира, где "все как один...", в "едином порыве...", где доярки все больше
надаивают, шахтеры выдают "на гора", а "весь советский народ уверенной
поступью идет ко все новым совершениям", - я не мог.
Вся обстановка в Афганистане, где каждому ежесекундно приходилось
делать свой нравственный выбор, словно гигантская лакмусовая бумажка,
мгновенно выявляла людей с червоточиной. Это на гражданке можно
было прожить всю жизнь с человеком, так и не узнав, каков он. На войне иначе. Там нет полутонов, там все или белое, или черное. Гада - видно
сразу, настоящего парня - тоже. Поэтому, наверное, фронтовая дружба на всю жизнь.
Не оправдывая ни воров, ни предателей, и совсем не к этому случаю,
скажу, что, зачастую, само наше жизнеустройство толкало людей на
махинации.
"Бытие определяет сознание" - мы зазубрили этот постулат
материализма еще в училище. Наше же руководство, как махровые
идеалисты, поступало прямо наоборот. Поставив людей в обстановку
нехватки элементарных вещей, убогого быта, скудного питания, - глупо и
наивно было бы ожидать от них духовных подвигов монашества и
аскетизма.
Сколько бы грабежей населения, преступлений, болезней и даже гибели
людей можно было бы избежать, будь у нас тыловое обеспечение чуть
получше, чуть пооперативнее, чуть почеловечнее!
Ух, сколько же яда, сколько же яда, накопилось у меня для нашего
закостенелого, самодовольного, в летаргическом сне пребывающего тыла!
Но для яда - еще не время. Пока только в водке. Ну как без нее? При
таком физическом и нервном напряжении водка была фактически
лекарством. Но нашлись "умные" головы и ввели у нас "сухой" закон.
Меньше пить не стали, зато платили барыгам по тридцать чеков за
бутылку, которая в Союзе стоила всего-то 3 рубля 62 копейки! Я же в
месяц получал 250 чеков, "чистыми" - 230.
Вроде бы сумма солидная по тем временам. Но в Афгане - это всего
лишь восемь бутылок водки и даже без закуски! "Проставиться" по
награде, помянуть погибших, а если у тебя еще и День рождения на носу,
то все, ты - нищий! Месяц палец сосать и в долгах как в шелках! Как
быть, это каждый решал сам, и не всегда "законно".
Водку пытались провезти все, особенно водилы большегрузов. Это был
их бизнес. Шерстили водил на границе по-черному. Но фантазии
контрабандистов не было предела. Рассказывали случай, когда бутылки
просто утопили в цистерне с бензином. И прошло бы, да прокололись.
Когда таможня открыла горловину, там, как осенние листья в пруду,
плавали бутылочные этикетки - отклеились!
Сейчас думаю, а не специально ли все это было задумано, с сухим
законом-то? Или хотели как лучше, а получилось как всегда? В Москве, у
магазинов Внешпосылторга темные личности скупали чеки по курсу 1:5 и
30 чеков превращались сразу в 150 рублей - больше месячной получки
инженера! А в Афганистане - целая 40-я армия, золотое дно! Такие
сумасшедшие объемы всякой контрабандной мелкоте явно было бы не
потянуть. А граница вроде бы как на замке, у таможни и мышь не
проскочит...
Самовар А. Македонского
Раздобыть афгани можно было у советников, получавших местную
валюту. Им, наоборот, нужны были чеки, чтобы отовариваться в Союзе.
Курс был неизменный, за чек - десять афгани. Обменяв, для пробы, часть
чеков на "афони", я с попутной машиной отправился в аэропорт - купить в
местном дукане китайскую ручку, хваленый "жилет", а также, из
любопытства, посмотреть, как люди живут.
Появившийся у нас в бригаде магазинчик пока ассортиментом не
блистал: печенье, греческие фруктовые соки в банках, мелкая канцелярия,
отечественные сигареты, минералка - "Боржоми" и "Нарзан".
И тут же на полках, среди этой рабоче-крестьянской бытовухи,
сумасшедшим, нереальным, аристократическим контрастом - черная икра
в стеклянных банках!!! Это был гастрономический шок! Хотелось
протереть глаза: может голову напекло?
Банки были на любой кошелек, большие и маленькие, с нарисованным
осетром на крышках. Маленькие упаковывались по шесть штук, в
оригинальные картонные коробки - чисто экспортный вариант.
Купить свободно черную икру в Союзе было практически невозможно,
если ты только не товаровед или большой-большой начальник, а вот
попробовать бутербродик ,могли все. Для этого достаточно было просто
сходить в театр, на что - неважно, главное, только досидеть до антракта.
Потому что основной целью граждан, кроме истинных театралов, был
буфет, где с такой же дефицитной сырокопченой колбасой, любая икра
продавалась всегда. Бывало, еще звучат финальные аккорды, а задние
ряды уже пустели. И тогда удача была на стороне галерки: ей до буфета
было значительно ближе.
Мы же могли наслаждаться вполне доступным деликатесом без всяких
театральных излишеств. В основном же, афганский дукан, в сравнении с
бригадным магазинчиком, был почти что супермаркет. Поэтому, туда
зачастили все. До аэропорта доехали за пять минут. Афганский пост нас
не тормознул. Аэропорт функционировал: где-то тарахтели вертолеты да
свистели наши и афганские МИГи.
Иногда, редкими, заморскими птицами прилетали ярко раскрашенные
пузатые "Боинги". Наш, серенький, невесть как залетевший сюда
винтовой ИЛ-18, казался маленькой невзрачной незабудкой среди
цветущих пионов. При взлете, "Боинги" эффектно, на форсаже, круто
брали вверх и меня всегда интересовало, а каково там пассажирам?
Вскоре, но уже боясь обстрела, делать так стали и наши пилоты.
Так я впервые побывал в кандагарском международном аэропорту,
удивительном по красоте и функциональности здании - жемчужине
архитектуры Афганистана. Построенный американцами в национальном
архитектурном стиле, в нем все было продумано до мелочей: толстые,
сохраняющие прохладу гранитные стены, сводчатые потолки,
рассеивающие свет, и даже разноцветные японские карпы в журчащем
фонтанчике внутреннего дворика!
Хотелось бы быть патриотом, но возведенный нашими строителями
безликий, из стекла и бетона аэропорт Кабула в сравнении с ним выглядел
типовой "хрущевкой", где зимой было холодно, а летом все одуревали от
духоты.
Побродив туристом по пустынным залам с редкими пассажирами, я
отправился искать дукан, оказавшийся неподалеку.
Мифический дукан, который в моем воображении рисовался шикарным,
фешенебельным
магазином,
оказался
обычной
забегаловкой,
глинобитным сараем с дощатыми дверями.
Товары были разложены и развешены повсюду. В глазах рябило от
красочных упаковок и этикеток. Я оторопело замер в дверях: где эти
бритвы искать? Магазин был настоящим музеем западного ширпотреба.
Контраст двух цивилизаций, одной, создавшей эти товары и другой, их
продававшей, был настолько громаден, что мне сразу представилась
древняя Москва, где в купеческой лавке, среди бочек с грибами, медом и
пенькой, вдруг оказались цветные телевизоры и магнитофоны.
Неожиданно, в магазинчике, я с удивлением обнаружил и родные
сердцу офицерские сумки, нижнее белье, портупеи, мыло незамысловатый набор простого товарообмена.
Все вокруг благоухало волшебным ароматом наисвежайшего чайного
листа. Отборный, крупнолистовой, в больших фанерных ящиках, его
продавали в граммах, на вес. Чаем пахло все, даже сдача! В наших
магазинах так неистребимо пахнет только залежалой селедкой.
Уверен, все побывавшие в Афганистане, в том числе и матерые
кофеманы, хронически, неизлечимо и пожизненно заболевают чаем.
Оказалось, что до этого я чай не пил. И даже не пробовал! Все, что
продавалось и продается у нас под видом чая - обыкновенное сено! Даже
покупаемый позднее в "Березке" чай, - фирменный, индийский, в
оригинальных жестяных банках, и рядом не лежал с тем, развесным, из
фанерных ящиков.
Дукан мне сразу напомнил обычный наш Сельмаг, где наряду с
керосином, солью и спичками, можно было купить одеколон, рубашку и
брюки.
Единственное отличие - в ассортименте: винегрете из товаров со всего
света, не поддающегося никакой логике.
Правда, за таким товаром в наш сельмаг очередь бы занимали за год
вперед, из города бы приезжали в набитых битком электричках, а
конкурс, на вакантное место продавщицы, был бы больше чем в МГИМО.
Широчайшее разнообразие западного товара в сравнении с убогим
ассортиментом отечественного, воспринималось мной спокойно, без
самокопательных вопросов "почему?", а просто как данность: "Умеют
же!"
Рябь в глазах вскоре прошла. Ничего особенного: обычный ширпотреб.
Серьезным товаром здесь и не пахло. Все как у нас, где закупаться надо
ехать в город, а еще лучше - в Москву. Но с моими деньгами только по
сельмагам и ходишь, поэтому, купив что хотел, я вышел из западного
"изобилия" в нашу афганскую действительность.
Недалеко от дукана - раскрытые двери чайханы. Мелькает сумасшедшая
мысль: а дай-ка зайду! Ни разу не был в чайхане, а тут такая экзотика!
Гулять - так гулять!
В убогом, с пыльными окнами помещении, взгляд сразу притягивает
огромный, литров на 150, самовар на прилавке. По виду - раритет!
Московские
антиквары
удавились
бы
от
зависти.
Тускло
поблескивающий латунными боками, весь в царапинах и вмятинах,
казалось из него пил сам Александр Македонский, основатель Кандагара.
Рядом с раритетом скромно выстроилось полсотни вполне современных
маленьких чайничков.
С моим появлением разговоры мигом стихают. Наконец-то обращаю
внимание на десяток посетителей за столиками. Все, молча, глазеют на
меня. Я явно не вписываюсь в интерьер. И ничего удивительного! Так бы
смотрели и наши бабки в деревне, если бы к ним завалился папуас с
копьем и там-тамом. Наверное, я первый посетитель из "шурави", хоть
табличку вешай. Меня же, не покидает ощущение, что я здесь уже был! Я
почти физически чувствую себя не воином-интернационалистом в 20-м
веке, а англичанином-колонизатором викторианской эпохи - так
чувствуется разница культур и цивилизаций! Кажется, с того времени
здесь ничего не изменилось! Подавляю зудящее желание потрогать
фуражку: не пробковая ли?
Меня все изучают... Я - без оружия и чувствую себя полным идиотом.
Пистолетик бы не помешал. Уже сотый раз жалею, что зашел. И чего
меня так тянет на экзотику? Точно, - англичанин!
Но делать нечего, я деловито подхожу к прилавку. "Чан афгани?
(сколько стоит?) - киваю на чайничек. Оказывается, сущие афганские
копейки. Мне наливают чайник, дают пиалку и пару знакомых леденцов.
В полной тишине сажусь за свободный столик. Незаметно кошу глазом
из-под фуражки: как этот чай пью-то? Ага, сначала, значит, пару раз
выливают и заливают, чтоб заварился. Делаю так же. Разговоры
возобновляются, наверное, меня обсуждают...
Пробую чай - обалденный, в жизни такого не пил! Леденцы - так себе,
особо не разопьешься, да и рассиживать желания нет. Быстренько все
допиваю, догрызаю и ретируюсь из чайханы. Чувствуя спиной чужие
взгляды, с облегчением выхожу на солнышко. Жить будем! Будет и урок:
везде надо ходить с оружием!
"Ханум"
Если в бытовом смысле все как-то устаканилось, то с развлечениями
было туговато. Традиционные спортивные праздники, по воскресеньям,
надоели как горькая редька. Любителей ходить в бригадную библиотеку,
учитывая наш "азиатский" контингент практически не было. В шашки и
шахматы играли считанные фанаты. Бойцы, в ротах, сносно тренькали на
гитарах. Поэтому их берегли и лелеяли, а порвать струну было вселенской
трагедией. В батальоне, офицеров спасал чей-то магнитофон-кассетник
"электроника", целыми днями крутивший единственную кассету с
песнями Ю.Антонова. Меня всегда поражало, насколько все же мудрено
устроена человеческая память! Сколько лет уж минуло, а как услышу
"Зеркало" и - мгновенно перемещаусь в свою юность, в Афган, в пыльную
офицерскую палатку. Уверен: у каждого обязательно найдется такая
заветная кнопочка-рычажок мгновенной телепортации - музыка, запах,
какая-нибудь вещица...
Еще, в бригадном клубе, можно было получить на роту штатный
радиоприемник "Интеграл" или баян, что я опрометчиво сделал, о чем,
впоследствии горько пожалел.
Поэтому, основным развлечением офицеров, были карты, в которые
резались далеко заполночь, просаживая состояния из еще незаработанных
чеков. А с появлением госпиталя, наши, уже казавшиеся пожизненными,
серые, тухлые, пресные будни, вновь обрели краски, аромат и перчинку. В
госпиталь зачастили "на чай", возвращаясь к утру, с горящими азартом
глазами и жаждой подвигов. Но, это касалось только матерых "Дон
Жуанов", да группы примкнувших к ним товарищей.
А все остальное население бригады изнывало от скуки, за исключением
лишь счастливчиков - "артистов", усиленно "друживших" в афганских
частях. Спасало кино. "Важнейшее из искусств!" Эта, всем известная
ленинская фраза, вдруг обрела потерянный смысл. Кино крутили
ежедневно. Это был наркотик. Еще бежали по экрану финальные титры, а
все уже мечтали о новом вечере. Эх, если можно было как-то
перелистнуть" давно прочитанную страницу завтрашнего дня!
Начальник клуба стал значимой фигурой, жрецом, шаманом,
священнодействующим в своей будке полевого автоклуба. Сгинувшая в
гератской пропасти библиотека, все старые, новые и даже будущие грехи
- все зачлось и простилось на небесах нашему начклуба, обогнавшего по
популярности даже легендарную машинистку. К ежевечернему ритуалу
готовились заранее. К штабу подъезжала машина автоклуба ПАК-70,
напротив - н вешали экран, тянули кабели и провода. В специально
выкопанную яму, чтобы не тарахтел, ставили бензогенератор. А
батальонные писаря, задолго до начала, выносили для своих офицеров
скамейки. Если по каким-то причинам начальство не являлось, что
частенько бывало, они с шиком устраивались в первых рядах, на зависть
окружающим. Остальные, победнее, и я в том числе, стояли, сидели, где
придется.
На экране была абсолютно другая жизнь. Однажды, шел какой-то фильм
по Шукшину. Я чувствовал себя словно в зазеркалье, сидя под огромным
южным небом, в пустыне, на какой-то пыльной кочке. А там, на экране заснеженные просторы, сибирская деревня, изба с мужиками.
Обязательное застолье с дымящейся картошкой в чугунке, пельмешками в
маслице, грибочками, солеными огурцами... И все это смачно, с хрустом,
под водочку! Мужики с полными ртами, аппетитно жуя и причмокивая,
тыкали вилками в нарезанную дольками селедку. На ней, во весь экран,
крупными кольцами, - лучок. Кольца соскальзывали на скатерть, а
мужики брали их руками и, хрустя, закусывали...
Смотреть было невозможно: рот мгновенно наполнялся тягучей слюной,
которую постоянно приходилось с усилием проглатывать, дергая шеей,
как гусак. Вокруг тоже все невольно сглатывали, завороженно глядя на
экран. А мужики, там уже наливали по второй, издевательски постукивая
горлышком бутылки о стаканы...
Не фильм, а казнь египетская! Неожиданно, я поймал себя на мысли,
что впервые в жизни захотел выпить! Причем, водочки, из холодной
запотевшей бутылки! А потом, по-сибирски - закусить. Организм
требовал горечи, бунтуя против надоевшей преснятины: борщей в банках,
картошки в банках, рыбы в банках и приевшейся до тошноты тушенки!
Нестерпимо захотелось чего-то солененького, остренького, ну хоть чего,
лишь бы не из банок! Куда там! Обыкновенная луковица, и та чуть ли не
одна на батальон, как у Буратино с папой Карло.
Фильм, к сожалению, кончился. Народ заметно приуныл. Все, молча,
разошлись. И, казалось, каждый тогда думал: увидит ли он еще раз эти
снега? А я, с раскисшей душой, продолжал сидеть, задрав голову на своей
кочке, глядя в бездонное афганское небо. Где-то там, среди звезд, в
черной бездне - инопланетяне... А здесь, на Земле, под теми же звездами,
но почти также далеко - наша Родина. Оказывается, истинный, бередящий
душу и сжимающий сердце смысл этого слова, обретается только вдалеке,
за границей. Подумалось, куда еще только не заносило нашего брата везде русские косточки...
Однажды, по бригаде разнеслась ошеломляющая новость: к нам едут
артисты! Артисты - афганские, из самого Кабула, с национальной
программой! Это вам, ребята, уже не кино, а крутой этно-экшен!
Заинтригованные такой экзотикой, все с нетерпением ждали концерта. И
вот, этот день настал! К приезду артистов все было готово. К штабу
бригады подогнали клубную машину с усилителем, импровизированную
сцену-площадку очистили от камней и застелили брезентовым тентом.
Для командования, в "партере", установили лавки, остальные
разместились, кто как мог. Для батальонного начальства наши писаря, как
всегда, притащили заветную скамейку и зорко караулили ее от чужаков.
"Зал" уже был полон и с нетерпением ждал начала. На жуткое афганское
солнце даже не обращали внимания: зрелище обещало быть
незабываемым! И вот, из-за клубной машины, появились участники
ансамбля: серьезного вида мужчины с музыкальными инструментами.
Особо колоритными были двое: один - со струнным вроде домры, а
другой - с ручным пианино, похожем на половину распиленного
аккордеона. Для игры на нем, левой кистью надо было двигать меха, а
правой - играть. Они чинно расселись на земле в тени машины, а другие
участники ансамбля таинственно прятались за ширмой. Интрига
нарастала. "Зал" гудел. Наконец, вышел важный, похожий на индийского
магараджу, конферансье. Через переводчика он торжественно объявил,
что для дорогих советских друзей, афганский народный танец исполнит
такая-то ханум. Зал одобрительно загудел, "галерка" вытянула шеи.
Заиграла музыка и на тент босиком, легким воробушком, выпрыгнула
изящная девушка в красивом национальном костюме: шароварах под
коротким платьем и браслетах на руках и ногах.
Выскочив, она как-то неестественно подпрыгнула, словно пытаясь
упорхнуть обратно. И вдруг я понял: тент!!! На афганском пекле, он за это
время накалился, как сковородка! Но девушка и бровью не повела! Хотя
за время танца она управляла ими бесподобно. Ярко накрашенные, брови
на ее лице жили какой-то собственной жизнью! Они двигались
независимо друг от друга, подчиняясь ритму и движениям танца. Все
смотрели, разинув рты. А зампотех бригады даже снимал на какую-то
мудреную кинокамеру с тремя объективами. Я вновь горько пожалел, что
нет фотоаппарата: такие кадры пропадают!
А бедняжка, тем временем, подбитой птицей, порхала по раскаленному
тенту, стараясь, как можно дольше продержаться в воздухе, но силы ее
таяли.
Не выдержав, она что-то сказала своим, но трагизм ситуации, уже,
наконец, дошел и до нашей стороны. Начальник клуба как-то засуетился и
куда-то исчез.
И вот тогда, когда по танцу, она должна была изящно замереть с
пальчиком у щечки, игриво поводя бровями, на "танцплощадку", громко
топая сапожищами, выскочил здоровенный боец с 20-ти литровой
канистрой в руках! Тряся ее, как чемпион Формулы 1 бутылку, он стал
плескать на тент, где стояла девушка. И танец продолжался уже в "паре".
Девушка стремительно летала по "сцене", а ее неуклюжий партнер с
канистрой, маньячно метался следом, тщетно пытаясь предугадать, куда в
очередной раз ступит ее очаровательная ножка, но всякий раз, попадая ей
на пятки. Со стороны казалось, что здоровенный мужик, растопырив руки
и вытаращив глаза, тщетно пытается поймать курочку, которая быстро
семеня лапками, ловко от него увертывается. У меня же, перед глазами,
всплыла другая картина: фашист-завоеватель в оккупированном
украинском селе.
Контраст был настолько комичен, что "зал" просто лег от хохота!
Хохотали уже все: музыканты, девушка-воробушек, и даже бригадное
начальство. Не хохотал лишь, по известной причине, начальник клуба, да
боец с канистрой, до которого просто "не дошло".
Наконец, танец кончился. Публика взревела от восторга! Всех поразило
столь неожиданное мужество "воробушка". Казалось, даже сами афганцы
опешили от такой восторженной встречи! Потом были другие номера, но
на танцы уже никто не отважился.
Это был единственный концерт, который я видел в Афганистане за всю
службу. Может быть, кто-то к нам и приезжал, но зона ответственности
бригады была огромной, наш батальон чаще всего колесил по горам и
пустыням, где нас ждали совсем другие "концерты".
Рокировка судьбы
Очередное совещание в палатке политотдела. Перед нами ставятся
задачи:
- Разъяснять необходимость ввода войск на территорию ДРА
- Воспитывать уважение к обычаям и нравам населения.
- Организовывать обмен опытом воинов, побывавших в боях. Каждый
случай геройства
должен быть достоянием всех. Провести комсомольские собрания: "На
вылазки
контрреволюции отвечать так, как воины..."
- Обеспечить личный пример офицеров и коммунистов в бою - это
решает все.
- Еще раз под роспись довести до всех случаи отравления угарным
газом и антифризом.
Употребление 20 грамм антифриза - потеря зрения, 50 - рассудка, 100
грамм -смерть.
Для политвоспитательной работы получаем на руки пропагандистский
бюллетень - десять машинописных листов с еле различимым текстом изза забитой в труху копирки.
Оказывается, пока мы варимся в собственном соку, вокруг нас давно уже
все воюют! Особенно в провинции Кунар. Во всяком случае, по
бюллетеню, который так и называется: "Некоторые примеры героических
подвигов и благородных поступков советских воинов, в ходе выполнения
интернационального долга по оказанию помощи ДРА в защите
завоеваний апрельской (1978г) революции". Воюют в основном,
десантники и летчики. Особенно гремит имя вертолетчика майора
Гайнутдинова.
Мы же пока "копим" силы, а точнее, "пробуем": командование
периодически посылает бригадных разведчиков на точечные задания в
зоне ответственности. Разведке, для усиления, выделяют пулеметчиков из
подразделений. От нашей роты летает рядовой Залудяк. С интересом
расспрашиваю его о подробностях. Слушаю с уважением, теперь он обстрелянный и бывалый воин, а я хоть офицер, но пока - салага. Кстати,
Юрий Залудяк стал первым представленным к боевой награде из нашей
роты в Афганистане.
Вскоре, произошло событие, заставившее меня впервые задуматься о
превратностях судьбы, роке, Его Величестве случае на войне.
Пулеметчик 2 МСР ряд. Юрий Залудяк.
Где-то в середине апреля, нашего Залудяка, по какой-то причине на
вылет не взяли. Может не его очередь была, кто знает? И вертолет с
разведчиками разбился. Ошибка пилота: не набрав высоты, заложил
крутой вираж, задев лопастями бетонку. Погибли все, кроме штурмана,
вылетевшего через стекло и получившего тяжелые увечья. Трагическая,
нелепая смерть! Событие потрясло всех. Это были первые серьезные
потери в бригаде...
У Олега в этом вертолете погиб сержант, отличный парень. Он долго
добивался перевода в разведроту. Это был его первый вылет...
Сержант погиб, Залудяк спасся - мистическая рокировка Судьбы.
Случай это, или промысел божий? Зависит ли что-нибудь от нас или все
уже предопределено, кому жить, а кому голову сложить? Живи, знай себе
- спокойно, сказано же: "кому повешенному быть, тот не утонет!" Но как
узнать заранее, быть ли повешенному, или надо обходить любую лужу за
версту?
Значит лучше - не искушать судьбу, а пустить все на самотек,
доверившись естественному ходу вещей, а там - будь что будет! А вдруг,
это всего лишь случай, а мы по привычке ищем во всем какие-то
взаимосвязи? В голове - полный сумбур!
Но вскоре, простое житейское правило: "на службу не напрашивайся, от
службы не отказывайся" с каждым разом все чаще стало обретать какойто роковой, мистический смысл! И вновь приходилось ломать голову: что
это, простое совпадение или чуть ли не вселенский закон?
ГЛАВА 8
ПЕРВЫЙ РЕЙД
Подготовка
Период нашего кандагарского "младенчества" закончился. Мы
пообвыклись в стране, присмотрелись к населению, обустроились,
вооружились, подготовили людей и довели "до ума" технику. Все
притерлись и сработались.
Судьба ли, "мудрое" кабульское начальство дало нам такую
спасительную передышку, уже было не важно. Пришла пора браться за
дело. Зачитываемые на совещаниях боевые сводки по 40-й армии, не
пугали, а лишь раззадоривали: а мы-то когда? И дело было не в
интернациональном зуде и излишней воинственности - одолела скука,
однообразное и бедное на события течение нашей жизни. Масса
мероприятий, с которыми уже явно "перебарщивал" политотдел,
поддерживая наш боевой накал, достали. Казалось, еще пару месяцев
такой "кислятины" и безделья, и мы "перегорим", сожрав друг друга.
Хотелось свободы, простора и дела.
Поэтому, получив, наконец, долгожданный приказ готовиться к рейду,
все облегченно вздохнули. В глазах солдат появилась непривычная
серьезность и озабоченность. Я же, всем своим видом, старался
демонстрировать небрежную уверенность старого вояки, которому
подобные рейды - дело плевое. Меня опять охватило знакомое
возбуждение, я, как застоявшийся в стойле боевой конь, нетерпеливо бил
копытом и грыз удила: наконец-то!
Суворовское училище, военное новосибирское, два года службы в
Карелии - 8 лет меня готовили к этому дню! Пришло время отдавать
долги, а заодно, и узнать, чего стою.
К своему первому рейду бригада готовилась основательно, как невеста к
свадьбе, стараясь предусмотреть каждую мелочь. Больше мы так не
готовились никогда.
Позже рейды стали обыденностью, привычной, хоть и опасной работой.
Все встало на свои места, а многое, казавшееся ранее обязательным,
отлетело ненужной шелухой. Особенно в нашей политработе.
А пока, в политотделе, нас загружают "по уши" планом обязательных
мероприятий по подготовке к рейду. Озабоченно чешем затылки, еле
успевая записывать: что, где и к какому сроку. Когда это все успеть?
Опять, как всегда, ночь кормить, к утру - зарезать? Когда успеть провести
все эти партийные, комсомольские, общие собрания, совещания,
инструктажи, политчасы - в роте, во взводах, с сержантами, солдатами,
активом? Ну, явный же перебор, словно впереди не рейд, а
Сталинградская битва, где - "ни шагу назад!" А главное, где найти время,
как это все "утрясти" со своими командирами и так уже задолбанными
разными "вводными", а тут еще мы, как зубная боль, со своими планами.
И тоже: "ни шагу назад!", позади - политотдел!
Со своими - я нахожу нужное понимание. Ротный, скрепя сердце, дает
добро, и мы, не фанатея, проводим самые необходимые. В роте - общие
собрания: "В рейде -действовать по- фронтовому!" Во взводах комсомольские: " О личном вкладе...; с сержантами - совещание: "Об
ответственности сержантов..." Ну, и в который уже раз - занятия по мерам
безопасности, с традиционной отметкой в "Великой книге".
А 1мср, по установившейся традиции и не без подсказки политотдела,
обратилась к личному составу бригады с призывом: "Бить врага, как его
били однополчане - фронтовики: смело, умело и дерзко!" На
общебригадном митинге призыв был единогласно поддержан.
На очередном совещании в политотделе получаем инструктаж по
ведению спецпропаганды среди населения и борьбе с листовками.
Предполагается, что в рейде, мы, совместно с представителями афганской
армии, будем вести разъяснительно-агитационную работу в кишлаках.
Для этого неплохо бы найти в ротах по солдату-переводчику. Таким у нас
оказался рядовой Норов. Особо встает вопрос о почте. Главное организовать ее бесперебойную доставку в рейд. Это - вопрос
политический! Поэтому, с нашей стороны: во-первых, добиться, чтобы в
ротах все солдаты написали письма домой, предварительно бойцам
разъяснив, что писать можно, а чего - нельзя. А во-вторых, назначить из
числа охраны ответственных за сортировку и дальнейшую передачу
почты.
В бригаде все усиленно готовятся к строевому смотру. Проверяется
форма одежды, экипировка, оружие. У каждого взводного - шашка НСПОД (наземный сигнальный патрон оранжевого дыма), для обозначения
себя и переднего края. У бойцов, кроме положенного, должны быть: ИПП
(индивидуальный перевязочный пакет), таблетки пантоцида для
обеззараживания воды ( на вкус - чистая хлорка), две записочки с адресом
и ФИО в нагрудном кармане и в специальном брючном "пистончике" на
случай ранения или гибели. Почему две? А это какая половина бойца
останется... За рейд бумажки превращались в труху и писались новые. А
потом, когда боевые выходы, сопровождения колонн и засады, понеслись
бесконечной чередой, на записки и вовсе махнули рукой.
Я всегда, по наивности, думал, что на случай войны, у нас-то
обязательно где-то на складах, припасены специальные медальоны, как в
начале Отечественной. Куда там! Их даже не предусматривалось! Словно
не было тех четырех лет войны, словно и не разыскивают до сих пор
поисковики по полям и лесам безвестных солдат, радуясь каждому
найденному медальону! Почему? Кто там сидит, наверху? Чем думают?
Казалось бы, чего проще, сделать как у немцев! Скопировать, как уже
было с их солдатскими котелками! У немцев, к примеру, у каждого
солдата, на шее был обязательно алюминиевый овальный жетон с
просечкой посередине. У убитого похоронная команда или сослуживцы
обламывали половину и забирали с собой. Вторая часть - оставалась на
убитом. Найдут человека с целым медальоном, значит - пропавший без
вести, а с половинкой - он учтен и место его гибели известно. Кроме того,
медальоны удобны: проверять их старшинам одно удовольствие - бойцам
только пуговицу расстегнуть! Все организовано, все продумано до
мелочей! Вот бы и нам так! Но мы, весь Афган, все с записочками и
проходили...
В отличие от солдат (так и хочется предположить крамольное: что их
учитывать?), у офицеров жетоны были: небольшие, овальные,
алюминиевые, с личным номером и надписью " ВС СССР." Носили их,
где придется: на шее, в кармане, ключах, браслетах. Я - в "пистончике"
брюк, уповая на целостность своих "половинок"
Перед самым выходом, всем бойцам было приказано, в целях
маскировки, спороть красные погоны, в которых мы ходили, как и
положено мотострелкам. Решение правильное: алые погоны видно за
версту! И как это мне раньше в голову не приходило? В Союзе об этом
даже не задумывались! Ведь действительно, главное назначение военной
формы - быть максимально приспособленной для боя. А тут, как на
свадьбу собрались! Но тогда возникает резонный вопрос: почему вся
пехота Советской армии продолжает ходить в красных погонах? Эта
форма для чего: для мира или для войны? А если для войны, значит тоже,
как и здесь, придется спарывать? Сотни тысяч красных погон - на
помойку? Какой-то абсурд!
Одновременно, я и многие офицеры спарываем свои офицерские
погоны, цепляя звездочки прямо на китель, чтобы не выделяться для
снайперов. Наверное, зря, мы все равно выделяемся: портупеями,
полевыми
сумками,
радиостанциями.
Помощник
НачПО
по
оргпартработе к-н Чечель обвиняет нас в позорной для офицера трусости.
Мы, в свою очередь, приводим статистику гибели офицеров из-за
бросающихся в глаза отличий в форме. Какой смысл в дурацкой браваде?
Мнения разделились, каждый остается при своем. Командование бригады
- в стороне, не настаивает и не третирует. Но спор подтверждает: с нашей
формой что-то не то.
На смотре не было еще одной "вещицы" - обязательных флажков!
Представить такое в Союзе было немыслимо!
Здесь же, сразу стало понятно: махать флажками - полный идиотизм!
Это все равно, что напялить на себя желтый балахон кришнаита среди
серо-зеленой массы! Не успеешь сказать даже "Харе...", как Кришну
будут славить уже другие, более мудрые воины.
А там, в Союзе, флажки были у каждого офицера в чехольчике на
ремне: белый и красный. Главная их задача: обеспечить визуальное
управление подразделениями на марше и поле боя в режиме
радиомолчания. Схема команд содержалась в Строевом уставе.
Флажки я не любил. Они помехой болтались на ремне, норовя попасть
между ног и прищемить самое дорогое. На учениях, флажки как назло,
застревали в самый ответственный момент, когда на глазах начальства,
надо было соколом выпорхнуть из командирского люка. Единственное, на
что флажки годились - это подавать команды на стрельбище, да стучать
по каскам нерадивым бойцам, лупившим из калаша куда не глядя.
Зато, как красиво смотрелись флажки с генеральской вышки, на
высоком полигонном холме, на учениях в Союзе, где среди бескрайнего
поля последовательно, из батальонных колонн в ротные, затем, во
взводные, синхронно развертывалась железная лавина полка! Да что там
полка, - дивизии!
Зрелище завораживало. Равнодушных - не было. Только ради одного
этого стоило затевать учения! А командование, как судьи на фигурном
катании, строго оценивало синхронность, быстроту и ровность линий.
И вот - апогей учений, самый красивый момент: развертывание в
боевую линию! Команда - и с командирских машин четким пунктиром
заалели флажки: "Внимание!" Через секунды, их дублируют командиры
поменьше, и тут, среди зеленого поля, яркими маками, разом взмывает
море красных флажков! Тут же, к красным добавляются белые ,флажки
раскидываются в стороны - "В боевую линию!" И лавина мгновенно
развертывается для атаки!
Мощь и непобедимость! Комок в горле! Все понимают: враг обречен!
Какие там снайперы, когда дивизия наступает? Закатают в асфальт!
Подумать только, сколько кровушки было выпито у офицеров из-за этих
самых флажков, сколько выговоров объявлено, сколько бессонных ночей
потрачено, сколько командирской смекалки проявлено! Особенно с
красной материей, монопольно принадлежавшей политотделам.
А начальство, на смотрах, все фанатело, придирчиво, как на показе мод,
прохаживаясь перед строем.
Спрос рождал предложение. Возникали даже целые стилистические
направления моды на флажки: классика, минимализм, модерн... В каждом
полку устанавливалось строгое однообразие: какие и из чего должны быть
чехольчики, какие ручечки, крашеные или под лаком, каков цвет. Особо
удачливые "дизайнеры" даже могли рассчитывать на успех в карьере...
И вот, теперь, флажки не нужны! Как ненужным и устаревшим
оказалось многое...
Готовясь к рейду, часть офицеров, подглядев у летчиков, скрепляет
рожки автоматов по два, "валетом", связывая их жгутом или изолентой. Я
так не делаю: автомат становится громоздким и тяжелым. С летчиками
понятно: они их связывают, чтобы не таскать подсумки, а нам-то зачем?
Перезаряжать придется все равно, а в подсумок они не залезут. И главное,
есть серьезная опасность погнуть или забить песком отверстия магазина 100% задержка при стрельбе!
За каждым батальоном закреплен свой особист - контрразведчик,
"молчи-молчи" по-нашему. У нас - капитан, свойский мужик. Вечерами
частенько гостит в офицерской палатке. Болтает с нами о том, о сем, "про
жизнь", как я с солдатами. Но мы-то понимаем: обстановка сложная, враг
не дремлет, на нас надеются. Одним словом, мастер.
Кроме общевойскового, бригадного, политотдел проводит и свой смотр
готовности политработников к рейду. Мы, как коробейники,
раскладываем предметы своих трудов и ждем "высочайшего вердикта"
шефа. А раскладывать было чего.
Как и на учениях, в Союзе, на каждую боевую машину назначался
агитатор из числа наиболее подготовленных солдат. Ему готовилась
специальная папочка с агитматериалами для бесед. Предполагалось, что в
перерывах между боями, он будет "агитировать" своих товарищей,
разъясняя политику партии, правительства и т.д.
Любимый сюжет для съемки армейских корреспондентов! Почти
классика жанра. Так и представляешь: в центре, с газетой в руках, чтобы
видно было название, сидит агитатор, а вокруг, любопытной кучкой,
сгрудились солдаты, словно им вот-вот зачитают долгожданный приказ
на дембель.
Под снимком обязательная надпись: "Бойцы командира такого-то
изучают материал XXV съезда КПСС" Надуманность этой сцены
вызывало улыбку. Даже мне, политработнику, представить такое было
невозможно. Но начальство требовало. Будет, не будет, агитировать - это
дело десятое, а папочки с материалами вынь, да положь!
Кроме агитаторов, на каждый взвод назначался редактор "боевого
листка". Ему готовился пенальчик из- под выстрела от гранатомета, куда
укладывались бланки "боевых листков" с карандашами.
Для вывешивания "боевых листков", сколачивались специальные стойки
с фанеркой на коле от палатки. Якобы, после боя, где-нибудь на привале,
воткнут эту стоечку с "боевым листком" и все кинутся его читать. На
деле, читал бы его только я (чтобы чушь какую-нибудь не написали), да
залетные проверяющие. И если в расположении бригады "боевые листки"
имели хоть какой-то смысл, то в рейдах, это становилось полным
идиотизмом, бестолковой тратой драгоценных минут отдыха. Это стало
понятным почти сразу.
Поэтому, не "бодаясь" с начальством, мы вскоре молча забросили это
дело и папки агитаторов, пеналы редакторов, стойки боевых листков
успешно валялись в машинах до очередного политотдельского смотра. Но
главной головной болью каждого ротного замполита была походная
ленинская комната. Я долгое время считал , что это - чисто наше,
советское, изобретение, так сказать, "агитационный перегиб". Как же я
был поражен, когда в "Похождениях бравого солдата Швейка" узнал, что
"походным" был даже алтарь у фельдкурата Каца! Вот, оказывается,
откуда "ноги" растут! Просто у капиталистов был боженька, а у нас Владимир Ильич.
Как выглядел походный алтарь, Гашек описания не оставил, а
ленкомната у меня, в Афгане, была в форме фанерного ящика - планшета
1*0,8 м, раскладывавшегося, как книжка. Этакий политработничий
"складень". Внутри, ( исправляя ошибку Гашека, перечисляю только для
истории) на ватманских листах, обязательно строго по перечню,
находились:
- портреты членов и кандидатов в члены политбюро ЦК КПСС
- заветы Ленина и требования партии к ВС СССР
- краткие выдержки из материалов последних съездов и пленумов КПСС
- выдержки из речей и книг Л.И. Брежнева.
- успехи страны на стройках пятилетки
- империализм - источник войн.
Но это - только на одной стороне "складня"! На другой - "дела роты":
информация об Афганистане, фото отличившихся в боях, список актива и
листок "Молния".
Самое сложное - было умудриться, ничего не упустив, все это впихнуть
в ограниченное пространство. Перечень строго контролировался. Эту
нудноту никто никогда не читал. Разве что наша "политработничья
братия", обреченная на это самой службой: я, как главный "творец",
НачПО с офицерами политотдела на строевом смотре, да проверяющие из
Кабула. Для них же ленкомната, что походная, что стационарная, была
настоящим подарком судьбы, золотым дном. Глянул - и ты уже не зря
жуешь свой политработнический хлеб.
Поэтому, как не изгаляйся наш брат-замполит, а все одно, какую-нибудь
архиважную цитатку да пропустишь! Вот уже проверяющему - и маслице
на хлеб!
К примеру, едет человек изучать состояние идеологической работы в
бригаде, а в ленкомнатах об этом - ни слова! Крамола и идеологическая
слепота! И это в то время, когда в Афганистане бесчинствуют западные
разведки, разбрасываются антисоветские листовки!
Следом едет другой, по дисциплине... Правда, в ленкомнате есть
могучая отмазка: слова самого В.И.Ленина. Но этого уже недостаточно. И
скажут: мало того, что в подразделениях бардак, у них даже в ленкомнате
о дисциплине нет ничего!
Несмотря ни на что, в рейдах наша ленкомната оказалась штукой
нужной, полезной и даже незаменимой. Она у нас служила "армейским
достарханом" - обеденным столом. Положишь "складень" на камешки,
газетками застелишь и - готово: старшина уже сервирует "разносолами"!
А нарисовались где-нибудь, на горизонте, кабульские камикадзе проверяющие, - газетки убрал, ящичек развернул и к борту БТРа
прислонил. Наглядная агитация - в действии! А если еще и солдатик
любопытный какой-нибудь подойдет, дескать, что это там выставили вообще бальзам для проверяющих: народ интересуется! Замполиту зачет!
К счастью для нас, проверяющие из Кабула ездить к нам в рейды
почему-то не любили, а "пили кровь" исключительно в местах постоянной
дислокации, поэтому, мечта каждого
из нас была одна: скорее в рейд, где свобода, риск, настоящее, без
показухи , дело.
Однажды, когда очередной раз "чесали" Кандагар, я мотанулся в
бригаду что-то дополучить и попал как раз " из огня в полымя" : прямо в
руки изнывающих от скуки проверяющих! Бедняги извелись, их можно
было понять: проверять-то надо, командировка кончается, а все, как
назло, в рейде! И вдруг, подарок судьбы: свежая кровь! И пока я получал
необходимое, они, вцепившись клещом, ходили следом, пытая: как у тебя
это, как у тебя то? А походная ленинская комната, где? Как, где,- отвечаю,
- как и положено, в рейде. Желаете посмотреть? Поехали со мной - все
покажу! Сами убедитесь. Не-е-е, мы не можем, - отвечают. У нас сегодня
- борт на Кабул! Недостатки тебе, конечно, устранить надо:
документацию подправить, "боевые листочки" обновить. Хоть протоколы
партийных собраний роты у тебя посмотреть не успели, да ты и сам
знаешь: съезд партии только прошел, в свете его решений... Ну, будь!
Успехов!
Первый рейд сразу показал: агитаторы, якобы "проводящие" беседы;
"боевые листки", "выпускаемые" между боями; походные ленинские
комнаты, - все это давно отжило, закостенело, покрылось вековой пылью,
еще с гражданской. Тогда не было ни газет, ни радио, а неграмотных
солдат надо было как-то агитировать за Советскую власть. И это было
оправдано, а сейчас-то зачем? Но, сказать это напрямую, дураков нет: не
поймут наверху! Навешают ярлыков, обвинят в политической
близорукости, пошлют к дессиденту свору проверяющих, и останется
"умник-правдолюб" вечным начальником клуба. А еще "подставишь"
своего командира, подпортив карьеру и ему. Кому это надо?
Поэтому, и после Афганистана, в Союзе, я продолжал носиться с
походными ленкомнатами, фанерками для "боевых листков" и папками
агитаторов.
Смотр завершен, но "шеф" не доволен, назначает новый. Мы понуро
разбредаемся, унося свое добро, переделывать, переписывать,
перекрашивать.
Перед рейдом, данные всех солдат заношу в специальную "портянку",
оставшуюся еще с Бабочино. Очень удобно: знаешь, кто - в какой
машине, полные Ф.И.О. бойцов, чем вооружены, расположение машин в
колонне.
Наконец, к рейду все готовы: боеприпасы загружены, техника
заправлена, сухпай получен, водой запаслись. Ждем приказа.
Волчьи ямы
И вот - свершилось! В ночь с 22 на 23 апреля 1980 года наш батальон
получил приказ: совершить марш по маршруту г. Кандагар - Теринкот, с
прочесыванием, во взаимодействии с батальоном афганской армии,
населенных пунктов и уничтожением банд мятежников.
О проблемах Теринкота мы уже знали. Непокорившийся
революционный город, как броненосец Потемкин среди душманского
моря, был в кольце продовольственной и энергетической блокады.
Очередная попытка властей прорваться в город с грузом продовольствия провалилась. Афганцы разбежались, побросав машины с зерном. Не
обошлось и без предательства: многие специально загоняли грузовики в
кювет. Все досталось душманам.
Позывной батальона "Коса-42", нашей роты - "Каштан". В роте двенадцать бронетранспортеров с номерами 120 - 129 и два еще у
гранатометно-пулеметного взвода: 141 и 142-ой. Идем в составе главных
сил батальона. 1 мср - "Клен" в разведке и ГПЗ, 3 мср -"Желудь" в
главных силах и ТПЗ. До всех доведены кодовые слова для скрытого
управления: 200-ый - убитый, 300-ый - раненый, БТР - "коробочки",
самолеты - "крылышки", вертолеты - "вертушки", минометы "самовары"", снаряды - "огурцы". Две красные ракеты - сигнал о
нападении и просьба о помощи. Афганские подразделения - "друзья".
Наша колонна - "ленточка".
Проходим окраины Кандагара. Справа тянется красивый, выложенный
серым гранитом забор ООН-овского городка, ставшего для бригады
своеобразной реперной точкой маршрута.
По обочинам - уже привычные стайки смешливой афганской ребятни.
Мы, для них, - развлечение. Кто-то на костылях - последствия
полиомелита. Сразу вспоминается информационная сводка: страна - на
119 месте по здравоохранению. Детвору жалко: босые и плохо одетые. С
бортов к ним традиционно летят пакетики сахара. А сидящий на обочине
старик, недоуменно крутит в руках нашу банку с консервами из сухпая кто-то расщедрился из солдат. Но, видать, ужин бойца пропал зря: старик
подносит "странную штуковину" к уху и, прислушиваясь, трясет...
На узких улочках - непривычные после нашего затворничества, шум и
толчея: велосипедисты, лошадиные повозки, торговцы с тележками. А
среди них - бесконечно снующие во все стороны "шайтан-машины":
юркие, трехколесные, мотороллеры- "такси", с будкой для пассажиров.
Сумасшедший дом! Правил - словно не существует!
Потные, матерящиеся, с выпученными глазами, вцепившись в руль, как
бедняги провинциалы на дорогах Москвы, наши бойцы еле успевают
притормаживать перед шайтан-таксистами. Но те, словно играя,
уворачиваются, и уличный слалом продолжается.
Мы - как на иголках! БТР - машина высокая, окошки маленькие,
бокового обзора нет, а ну, задавишь кого? Скандал! Отвечай потом!
Может, у них вообще за это - смертная казнь?:
Город, наконец, пройден. Переводим дух. Позже узнаем, что правила,
вроде как и есть, и запомнить легко: чем крупнее машина, тем больше у
нее прав! Самый "правильный", в смсысле прав, - танк, он - на первом
месте. Наш БТР - чуть "неправильнее", - на втором. Поэтому, главное
правило: едь, куда надо, народ по-напрасну не дави, но и не дергайся! А
попадет кто под "танк" - сам виноват: глядеть надо! Хорошие правила,
логичные.
За городом к нам присоединяются "друзья": афганский "батальон" - от
силы полторы роты. Афганцы идут без брони, на открытых грузовиках, в
колонне главных сил батальона, между нами и 3 мср. Идем ходко.
Командир тыловой походной заставы (ТПЗ) взводный 3 мср Симаков
регулярно докладывает о прохождении узловых точек маршрута. Никого
на броне нет - идем по-боевому.
Начинаются предгорья. С любопытством рассматриваем новые места:
это наш первый выход за пределы Кандагара. Хронику 1-го рейда
записываю подробно, как дневник: материал необходим для ежедневного
политдонесения замполиту батальона. Но в дальнейшем так не делаю,
опасаясь, как и многие, "молчи-молчи": еще пришьют какую-нибудь
крамолу! А жаль. Эти скуповатые записки, словно машина времени,
прочитал - и уже в Афгане, в далекой юности.
24.04. "С вершины горы обстреляны душманами. Настроение у всех
боевое.
Обстреляли гору из АГС и ПК".
Идем серпантинами. Горы плотной стеной подходят к дороге. Где-то
там, наверху, засели духи. Пули звонко бьют по броне, не причиняя нам
вреда. Даже забавно, словно кто-то снаружи постукивает монтировкой.
Но колеса пробивают все. Тоже не беда - идем на автоподкачке.
Чтобы не крутить башнями на всякий выстрел, решено развернуть их "
елочкой", поочередно вправо-влево - так каждая машина наблюдает и
ведет огонь только со своей стороны.
Выявился и первый конструктивный недостаток БТРа для горных
условий: мы не можем вести ответный огонь из башенных пулеметов,
основного оружия машины. Угол подъема оружия - недостаточен.
Начинаем огрызаться, лишь когда горы отступают. Но нас выручает
зенитная установка ЗСУ-23-4 "Шилка", "вертушки" и "крылышки", утюжа
вершины. Интересно, раньше я никогда не видел бомбежки, ну разве что в
кино, в черно-белой хронике. А здесь - в цвете! И от этого, она кажется
какой-то ненастоящей. Бирюзовое небо, зеленовато-коричневые горы...
Идиллия! Кажется, сейчас, где-то здесь, пройдут туристы. Но вот, из-за
горной гряды, выныривает пара наших серо-голубых МИГов. От них
отделяются маленькие серебристые точечки и через мгновенье, вершины
покрываются черными шапками разрывов! По броне, упругой волной,
бьет горячий воздух. Во, как мы их! Нервы щекочет азартное
возбуждение, я с гордостью ощущаю себя частью великой военной
машины. Все, идиллия закончилась, с этой горы больше не стреляют.
Записываю в блокноте итоги первого дня.
"На отдыхе - разбор недостатков:
- слабая бдительность
- выглядывают и вылезают из машин без оружия и снаряжения.
- водители не проверяют заправку БТР маслом, водой, топливом.
- пулеметчики БТР плохо наблюдают.
Остановились на ночлег. Взвода получили задачу занять оборону по
вершинам сопок, основные силы разместились в лощине. Задачу поставил
на занятие обороны по обратным склонам: люди здорово
просматриваются на фоне неба. Обеспечил широкую полосу
перекрестного огня.
Ночью проверил охранение. Несмотря ни на что, сладко дрыхнут ряд.
Егенов и Емец. Завтра поговорить со взводным.
25.04. Деревня Атенгеш. Обстреляли ГПЗ, 1 роту. Комбат по радио:
"Кто без оружия - в того не стрелять! Докладывают: к двум машинам
бегут люди, у некоторых - оружие., Комбат: "машины и людей уничтожить!"
Весь день ушел на проход перевала Фардж, с крутыми подъемами,
спусками и поворотами, в ожидании обстрела. Перед проходом, все
пещеры и подозрительные места обработали "крылышки", "вертушки" и
охранение из пушек и пулеметов. Не обошлось без курьезов. БТРы в
крутые повороты не входят и приходиться сдавать вперед-назад.
Руководят командиры машин. При развороте водитель 129 БТР Конюхов,
вместо 1 передачи, дал задний ход и завис мостом над пропастью.
Командир машины мл. с-т Ламбов уцепился за нее, словно мог удержать.
По радио: в 3 мсб - 200ый. Убили сержанта и сожгли бензовоз.
26.04 Подъем в 4.00. Тронулись в 5.30. Разведка доложила: на дороге
свежие следы легковых машин. "Шилка" не вписалась в поворот и
сползла в пропасть. Все люди живы. Они даже сами пытались выехать, но
съехали еще ниже. Наши ребята обложили "Шилку" сзади камнями,
чтобы не сползала. К утру должны прислать тягач и вытянуть. Пока
решали с "Шилкой", старшина Быков, любитель живности, с ребятами
поймали какого-то зверька, типа хомячка. Радовались как дети. Нашли
дикий лук: неплохо к рациону.
Очень сложные дорожные условия. Деревни словно вымерли. Ишаки,
собаки, брошенные кочевья, людей - нет. На холмах - выложенные из
камня амбразуры, за ними - движение неизвестных. Идем по-боевому, в
готовности открыть огонь. Стали попадаться замаскированные "волчьи
ямы".
Ямы стали неприятным сюрпризом. В БТРах мы чувствовали себя в
полной безопасности. Гранатометов и крупнокалиберных пулеметов у
духов еще не было, мин не встречалось, а их стрелковое оружие
вызывало, скорее, музейный интерес.
Первые трофеи рассматриваем, толпясь, и вырывая друг у друга, как
школьники в музее, где вдруг открыли витрины и дали, наконец,
потрогать. Мы, словно одномоментно, прикоснулись ко всей истории
вооружения: какие-то фузеи, кремневые ружья с диковинными
прикладами, винчестеры! Не хватало только луков со стрелами.
Поэтому, остановить нас могли только "волчьи ямы". И духи их делали
мастерски! Выбирался грунт, яма накрывалась ветками, циновками,
присыпалась песочком. Сверху, для убедительности, прокатывалось
колесо, с хорошо читаемым протектором. Все, яма готова, жди "гостей"!
Место для таких ям выбиралось особенно тщательно, чтобы сработало
наверняка. Крутые повороты, съезды у мостов, "бутылочные горлышки" самые "любимые" места. Где же такого не было, устраивался специально
подготовленный объезд. Все это, мы сразу испытали на собственной
шкуре. Стоит, к примеру, на дороге сгоревший танк или машина, а сбоку объезд. Все, жди яму и снайперов поблизости! Снайперы сидели как на
охоте, ожидая, когда кто-нибудь вылезет цеплять трос. И вылезет
обязательно! До сих пор холодеет внутри, как представлю: какой
нравственный выбор предстоял экипажу! Словно сам там, внутри, с
бойцами, в душной и тесной бронированной коробке. Вот, машина,
подняв тучу пыли, с треском ухнула в яму. После секундного оцепенения
все переглядываются: кто пойдет? Цеплять трос - почти верная смерть!
Водитель? А убьют, кто поведет? Главное, кого пошлет сержант, такой
же, в принципе, солдат, как и все? А пошлет, выполнит ли кто-нибудь его
приказ? А если откажется, что он, сержант, сможет ему сделать? Да
ничего! А значит, - идти самому. Вот, он - "момент истины", кто чего
стоит!
Так, по рассказам, погиб лейтенант, командир танка, когда его
подчиненные, один за другим, идти отказались. Убит, пулей в голову. С
него не стали снимать шлемофон, так он в нем и лежал, на медицинских
носилках, у перевязочной.
Положение бы спасли дымовые шашки, да кто знал? У нас их не было.
И ребята под огнем выходили и цепляли. Смог бы я так? Не знаю. Но
должен был: офицерское звание обязывало.
Таких геройских парней мы обязательно представляли к награде. Но
награды приходили не всем. Обидно. Чем руководствовались там,
наверху, в наградных отделах? Маловато геройства или неубедительно
написано? Кто их разберет... Награды тогда давали скупо. Раненым поголовно, а остальным - как повезет.
Но вскоре, в борьбе с ловушками, в бригаде нашли выход. Один БТР
становился сбоку попавшей в яму машины, прикрывая бортом от огня,
другой - подходил сзади или становился спереди. Боец, через боковой
люк, вылезал наружу, цеплял трос и машину вытягивали.
Положение изменилось, когда впереди пустили ИМР (инженерную
машину разграждения) бронированную, на базе танка, с огромной
клешней - манипулятором и бойцом - оператором за бронестеклом.
Саперы каким-то особым чутьем навострились угадывать эти ямы. Вот,
вроде бы обычная дорога, но что-то в ней не так! Какая-то подозрительно
правильная, излишне аккуратная! Лучше бросить камешек, проверить, а
вдруг? ИМР брала клешней с обочины здоровенный булыган и бросала в
подозрительное место. Раздавался треск, летела пыль - яма! Тут же туда
шли другие каменюги и - ямы, как не бывало! В этот момент я всегда
злорадно представлял состояние духов, в азартном нетерпении
ожидавших совсем не такой развязки. Всю ночь они, не разгибая спины,
долбали кирками горную породу, копая яму на "мамонта",всю ночь
ишаками вывозили грунт как можно дальше, для маскировки. И вот,
наконец, едва утерев пот, только-только уселись в засаду, как вдруг,
приползает какая-то зеленая хреновина с клешней, раз - и все труды
насмарку! И оставалось духам - только в бессилии шмалять из "буров" по
бойцу за бронестеклом, да выдумывать свой афганский мат!
На привале, из любопытства, идем к ИМР: смотреть бронестекло.
Удивительно, никаких повреждений, только еле заметные точечки от
пуль!
А, вскоре, и мы научились угадывать душманские засады. Сердце
тревожно сжималось, когда подходили к поворотам, объездам, мостам:
слишком дорогой ценой достался нам этот опыт. Даже годы спустя, на
мирных российских дорогах, я продолжал, по привычке, "дергаться" на
все подозрительные места.
"Встретили пещеру, которая быстро закрылась дверцей. Туда послали
"штатный". Видно самое душманское место! На дороге встретили
подбитый афганский танк и машины - работа душманов. ИМР закидывает
"волчьи ямы" и сбивает в сторону ствол танка - тот был развернут
поперек дороги.
С развалин обстреляли кран. Ну и достается этому крану! Развалины
обработали танки. Выбежал человек с автоматом. Уничтожен.
В первые минуты боя, часть БТР роты, мгновенно лишилась связи, а
заодно и фар перед командирским люком. Оказалось, что при ведении
огня с поворотом башни вправо, спаренный пулемет разносит фару
вдребезги, а потом и срезает антенну. Фары тут же поснимали, а антенны
установили на корму.
Подошли к деревне Туркменкалай. Опять обстреляли кран, который
идет впереди. Бьют из крепости на другом берегу реки. Крепость
обстреляли из танков, но огонь продолжается. Охранение попало в
"волчью яму". Кругом сады, пшеница, абрикосы, персики, шелковица,
уже зеленые. И это - в апреле!
Деревня словно вымерла. Ходят куры, ишаки, телята, а кругом обманчивая тишина. И почему люди в мире не живут?
Со стороны деревни ведется снайперский огонь, но, засечь откуда невозможно. Дома все глинобитные, с маленькими окошечками амбразурами. Каждый дом - крепость.
Рота вышла в линию машин на пригорок к садам, откуда деревня
хорошо простреливается. Задача: обеспечить спокойную работу ИМР по
эвакуации из ям машин охранения.
Ямы держат под огнем снайперы. Убит солдат, который пытался
прицепить трос. Ранены еще двое.
При эвакуации из ямы - ловушки 321-го танка погиб наводчик
Завистинавичус Альгирдис. В гранатометном взводе ранен наводчик ряд.
Азимов.
Снайперов никак не засечь. Бьем наугад по амбразурам и крепости,
откуда ведут постоянный огонь. В крепость засадили снаряды танки. Она
дымится. В стенах - дыры. Огонь стихает, но голову высунуть нельзя.
Загорелся дом, где сидел снайпер. Приказал пулеметчику БТР наблюдать:
кто-то обязательно должен выбежать. Точно! Выбежал человек с
винтовкой. Врезали из ПКТ. Низко! Сразу же туда бьет "Шилка". Все
завалилось.
Ранен боец гранатометного взвода Холманов".
До боли вглядываюсь в "мертвую" деревню. Наших держит проклятая
крепость на другом берегу. В командирский прибор отчетливо вижу ее в
дыму и разрывах. По ней, коротко порыкивая очередями, работает
"Шилка". Снаряды разносят в щепки толстые деревянные ворота, от
глиняных стен летят куски. " Так им, так!" - сердце поет в восторге от
этой мощи и силы. Вдруг, из пыльного месива, петляя, перебежками от
камня к камню, выскакивает душман! Вот, опять упал за камень... Кричу
наводчику пулемета: "Вот, у ворот, видишь, побежал?" А-а-а, ни черта не
видит! Мигом сгоняю бойца с сиденья и сажусь сам. Быстро навожу на
знакомое место... Там или не там? И тут, из-за камня, неожиданно, как
черт из табакерки, выскакивает душман! В волнении, путаю кнопки
автоспуска и жму на КПВТ - очередь разрывных МДЗ разносит того в
клочки! За моей спиной - радостные возгласы солдат. Я - окрылен, меня
распирали гордость, как музыканта при буре оваций. С важностью говорю
солдатам: учитесь на чужих ошибках! Прописная истина: при перебежках
- обязательно отползать в сторону, иначе снимут, как в тире!
К вечеру, отходим под огнем и занимаем круговую оборону. Завтра четвертый день рейда.
Черный день
27 апреля 1980 года. Черный день. Первые потери в батальоне. Первый
настоящий бой роты. Первый наш раненый. И первый мой бой, в котором
я не был. Бой - непонятный, неумелый, комом, как первый блин. Но
запомнился он не этим, а неожиданной отвагой солдат, поразившей всех
офицеров. Это было открытие! Рухнули все стереотипы! Оказалось, что те
"пацаны", которых мы ругали, "воспитывали", даже самые последние
разгильдяи, - золото нашей армии! Мы словно прозрели.
Это все, что осталось в моей памяти, засело в ней навсегда. Нет
хронологии, точных деталей, одни ощущения...
Перед нами - все та же деревня. Там, в садах, на окраине, ведет бой 1
рота. Оттуда долетают шальные пули, натужено жужжа на излете.
Забавно: мне они напоминают больших и важных шмелей, которых так
много по весне в России.
Стоим в колонне с "друзьями", ждем приказа. На душе - смесь тревоги и
азарта. Спрыгиваю с брони: сидеть невмоготу, надо чем-то заняться. Ктото говорит, что только что погиб замполит 1 роты Захаров. Не верю
абсолютно!
"Убит Славка Захаров" - бред какой-то! Да его я только сегодня видел!
Нас не могут убить! Из штаба - озабоченный ротный: "Ну-ка, комиссар,
давай в машину! Не хватало, чтобы и у меня замполита убили! Значит, это
правда... Надо довести до солдат геройскую гибель замполита вспоминаю я как учили нас в училище. Быстро беру "боевой листок" и
пишу: "Бойцы! В бою геройски погиб замполит 1 мср л-т Захаров.
Отомстим врагам за его смерть!" отдаю листок в первую машину с
приказом прочесть и передать дальше. Передать не успевают. Приходит
наш черед.
Разворачиваемся в боевую линию уже под огнем. "Друзья" - в пешем
порядке, идут с неохотой, пригибаясь и шарахаясь от каждого куста.
Приходится спешиться нам, иначе не выполнить задачу.
Идем сквозь сады. Противника пока не видно. Недалеко звучат очереди:
непонятно, мы стреляем или по нам? А теперь стреляют уже с тыла!
Командир матерится: "друзья" не прочесали сад! Ну "друзья", мать их!
Сплошная обуза!
Сад тянется до самой речушки. За ней, на возвышенности, весь в садах Туркменкалай. Разбитая крепость еще дымится. Мы - на крутом берегу, за
дувалом, под деревьями. Отсюда деревня хорошо просматривается.
Откуда-то бьют снайперы. Беру снайперскую винтовку у бойца, стараясь
обнаружить откуда, - бесполезно!
Я не знаю, какая точно перед ротой задача. Я - зритель. Ротный держит
меня при себе, бережет, наверное, чтобы не убили, как Славку: летеха
зеленый, замполит... Что он умеет, ура только кричать?
Меня не покидает ощущение какой-то нереальности, зазеркалья. Я
словно раздвоился и вижу себя со стороны, как бы сверху. Все словно в
кино! Мелькают отдельные кадры. Вот, полубегом, бойцы 1 мср несут
раненого... Рука его безвольно волочится по земле, а на ноге почему-то
нет сапога... В голове - пустота, лишь одна мысль: "Вот оно, оказывается,
все как! На войне-то..." Вот я - не я, а актер (довольно правдоподобно
играет) берет в руки винтовку... Вот - ротный (ну очень похож!) что-то
говорит по рации..., бойцы... Кажется, вот сейчас режиссер возьмет и
скажет: "Стоп, снято!" - и все встанут, отряхиваясь, и , дымя сигаретами,
весело примутся обсуждать снятый дубль...
Я поражен, всеобщим боевым порывом. Это - как боевой шок! Отвага до безрассудства! Словно впереди - не какой-то там Туркменкалай, а
"позади - Москва!" Случаев трусости - нет, приходится даже сдерживать
особо горячие головы, как Быкова - "суперменит" в одиночку.
Вдруг, наши заклятые "друзья" подозрительно осмелели, словно им
пришел страховой полис от Бога. Что-то прокричав, они спускаются к
реке и спокойно идут вперед! Кто-то демонстративно повесил на плечо
автомат, засунув в ствол цветочек, кто-то присел попить водички, дескать,
они здесь не причем. Поразительно, но по ним даже не стреляют!!!
И тут же, следом, третий взвод, в атаку, перебежками, через реку,
мгновенно вскипевшую от пуль! Кому тогда, нахрен, все это надо? Нам,
или им, с их революцией? Я их уже ненавижу!
Третий взвод залег. Где взводный Яковенко? Взвод в атаку поднимает
Быков. Кто-то из наших ранен, двое переносят его через реку.
Прикрываем их, как можем, огнем. Оказывается, ранен замкомвзвод 3 мсв
мл. с-т Виктор Виасенко, в шею, навылет. В голову целят, сволочи! Его
выносят из боя Кенесариев и Адаев. Шея у Власенко перевязана, китель черный от крови и плотно облеплен мухами. Пытаемся согнать - не
улетают, жадно присосавшись к ткани! Сейчас, когда режиссерыкиношники щедро, для достоверности, заливают "раненых" ведрами
бутафорской крови, я не верю. Мухи, гудящие вездесущие мухи, вот это достоверно!
Власенко держится молодцом, даже улыбается! Может быть - шок?
"Как дела Власенко?" - не найдя, что сказать, бодро спрашиваю я. Так
обычно говорят врачи с безнадежно больными. Власенко что-то мычит и,
улыбаясь, показывает вверх большой палец. "Ну, тогда все до свадьбы
заживет!" - успокаиваю я.
Власенко, улыбаясь, показывает уже два пальца! "До второй свадьбы
заживет!" - подсказывают солдаты. - "Он женат!"
Власенко остался жив. После ранения, какие-то придурки, всего на
несколько месяцев, прислали его опять к нам, в роту, дослуживать "добивать". Но мы его сберегли. В рейды не брали, а был он у нас вечным
дежурным по роте.
Поступает приказ на отход. Отходим в район сосредоточения, занимая
круговую оборону.
А я до вечера "пережевываю" прошедший бой - не могу успокоиться.
Нет Славки Захарова... Раз - и нет! Как, оказывается, все буднично и
просто. Жизнь ничего не стоит, ни твоя, ни чужая.
Обычно убитых выносят с поля боя к перевязочной, там - на вертолет, а
дальше - госпиталь, морг и - на Родину... А мы идем дальше! Нет
прощаний, нет похорон, и у нас психологически остается ощущение, что
он не убит, а просто ушел куда-то, навсегда. Словно с поезда сошел
случайный попутчик, с которым уже успели хорошо сдружиться: ехали,
пили чай, играли в карты. Но вот, пора - его станция: ничего не
поделаешь, надо прощаться! Настоящее горе будет там, в России...
Так ушел от нас и Славка. Кроме него, в 1 мср, погибли рядовые
Шуиншалин Угайдулла и Куликаев Михаил.
У каждого когда-то был свой первый бой. Но наш - особенный. Он был
первым для всех. Не было рядом, как будет потом бывалых,
обстрелянных,
опытных,
способных
поддержать,
подсказать,
предостеречь...
Мы все были новобранцами и опытными должны были стать сами, кому
повезет в первом бою...
Мысли роятся, в голове - сумбур. Всего день прошел, а я словно стал
старше на десять лет! И даже, вроде бы, стал что-то понимать в этой
жизни, но вот что?
Пишу политдонесение замполиту: что делали, что сделано, наиболее
отличившихся, просьбы. Ломаю голову с отличившимися: уж больно
большой список! А по совести, так надо бы вообще всю роту. Но пишу:
Муха, Лужанский, Иманбаев, Утепов, Осипкин, Шефер. Я под
впечатлением от наших бойцов: какие парни! Кто бы знал? Даже
разгильдяев словно подменили! Мы с такими мужиками - горы свернем!
Но это - не наша заслуга. Сейчас кто-нибудь скажет: идеологические
болванчики! Напрасно! С детства, всей историей страны, с первых
книжек о пионерах- героях, мы были воспитаны костьми лечь за Родину.
Мы гордились своей страной, ее достижениями. Бесплатная медицина,
образование, наш Гагарин - у какой еще страны это есть? 9 мая, седые
ветераны, дедовская потертая медаль в заветной коробочке, старые
фронтовые фотографии - это было частью нас самих.
Поэтому, самым высоким мерилом каждого нашего шага была Великая
Отечественная. Соответствуем ли? Сыновья и внуки ее героев не имели
право спасовать или смалодушничать.
Этим, наверное, и объясняется скудность наград первого "афганского"
года. Не укладывалось в голове, что наши нынешние награды, могут быть
хоть как-то равноценны тем "дедовским"! Ведь там была война с
фашистами, а здесь - так...
На деле же, скупые солдатские медали той поры - это ордена!
Мы - агитаторы
28 Апреля.
"Рано утром, на завтраке, пока весь батальон мирно стучал ложками,
прямо к штабу подъехала афганская барбухайка. Из нее спокойно стали
вылезать ... душманы! Что за черт?! Хвататься за оружие было поздно, но,
к счастью, и без надобности. Это оказались, "наши" душманы - партийные
активисты, преданные сторонники новой власти, хорошо знающие
местность. Будут нашими проводниками.
С настороженным любопытством рассматриваем новых "друзей". Там,
из крепости, по нам стреляли такие же, только со знаком "минус". Очень
странно видеть их так близко, а не в прицел. Одеты - своеобразно: в
чалмах, жилетках, длинных рубахах, просторных штанах и резиновых
сандалиях на босу ногу. У всех - пятизарядные английские винтовки, с
патронташами на поясе и через плечо. Колоритный народ! Держатся
уверенно и спокойно.
Всех садим на БТРы и - вперед! Рота - в главных силах. Взвод
Белькевича - в БРД (боевом дозоре). Пытаемся по сухим руслам рек
выйти к далеким деревням. Здорово помогают активисты, легко выводят к
деревне. На подходе, все население бегом устремляется к ближайшим
горам: женщины, дети, самых маленьких несут на закорках. Никто не
стреляет. Спокойно заезжаем в деревню. Активисты говорят что-то
старейшинам, мулле и, вскоре, все жители возвращаются. Угощают
холодной водой. Все разглядывают нас, а мы - их. Деревня - нищая, почти
все - босиком. Наша задача: выяснить, где душманы и склады оружия.
Душманов нет, а про склады сказать боятся - убьют. После беседы
партийцев все жители вернулись, и собрались около машин.
Афганский комбат провел беседу, все слушали. Мы пораздавали
ребятишкам банки с кашей и сухари. На душе даже потеплело от такой
встречи. А то в последнее время только пули да ямы-ловушки. Здесь же мир: детишки, девушки, старики. Приятно. За весь день ни одного
выстрела! Даже пригласили на чай! Но мы вежливо отказались.
В этот день был полностью обед. Нач.ПО провел совещание. Узнаем: по
словам активистов в Туркменкалае, из двухсот душман, из- под обломков
выползло только 32. Местные власти прислали большую благодарность
батальону".
29 Апреля.
Подъем в 3.00. Выезд в 5.00. Двигаемся на перевал. Задача: провести
рейд по удаленным деревням и помочь в уничтожении душманов.
Афганские солдаты распределены по БТРам. При прочесывании афганцы
осматривают дома формально, идти боятся.
На перевале - очень много ям-ловушек. Их успешно засыпают.
Снайперы бьют по тримплексам. У меня - 3 попадания, но все рядом.
Пробили шину. Сломался 121 БТР Алила Ахмедова. Он под огнем
подцепил трос. А "друзья" уверяли, что на перевале стрельбы не будет!
Прочесываем несколько деревень. "Друзья" идти боятся - выпихиваем
их из БТРов пинками.
После перевала вышли к городу на берегу реки. Такой радушной
встречи я еще не видел. Все население вышло навстречу. Кругом
национальные афганские флаги - три полосы: черная, красная и зеленая.
Все хлопают, машут руками, улыбаются. На центральной улице - не
проехать. Так только встречали в 1945 в Европе наших солдат освободителей! Все подносят нам холодную воду. Наши раздают сухари.
Детишки снуют. Даже женщины почему-то без паранжи, хотя немного
закрываются. На нас это подействовало смягчающе. Вышли на окраину,
встали на отдых. Рота - в охранении. Поставил задачи,
проинструктировал. Буду проверять в 4.00.
30 Апреля.
За ночь недостатки: отделение Утепова спало. Плохо организована
служба у Синёва С.А. По несению службы к 1 мая выпущен "боевой
листок". Выспались отлично. В 9.00 выехали на митинг тремя машинами
в город. Народу около тысячи. Богатые горожане с оружием, маленькими
испанскими малокалиберными пистолетами. Под жилетками патронташи. За время митинга, очень колоритного по форме (вот бы где
мой фотоаппарат!) посмотрел жизнь восточного города. Поражает какоето общее единение, "общинный" дух. Мужчины сидят в чайхане,
беседуют, жуют "нас". Это какой-то белый порошок. Держат его в
маленьких, круглых жестяных коробочках, как у нас из- под леденцов,
только с зеркальцем. Порошком все важно угощают друг друга, как когдато наши помещики табаком из табакерок. Правда, его не нюхают, а жуют.
Предлагают и нашим. Кто-то с опаской пробует, и тут же плюется:
гадость! Афганцы только смеются. Смейтесь, смейтесь! Хлебнули бы
нашей спиртяги! Мне дали целую горсть анаши -небольшие, пряно
пахнущие серо-зеленые лепешки. Незаметно выкинул.
Многие ходят с небольшими матерчатыми сумочками, где носят
маленьких перепелок (кто побогаче), а ребятишки - просто воробьев.
Постоянно достают их оттуда и тискают в руках. Зачем они это делают,
не знаю. Может, бойцовые? Под крышами везде висят клеточки с этими
птицами.
Видел, как заворачивают чалму. Тонкий шелк и метров пять длиной.
Ничего сложного, но уж больно ловко у них получается. Чалма
наматывается на тюбетейку. Тюбетейки очень красивые, многие расшиты
"золотом" и бисером.
Женщин почти не видно. Вот уж кому не позавидуешь! У мужчин
жизнь кипит, а у женщин она остановилась в четырех стенах.
Заметил: афганцы очень любят нюхать цветы: розы, жасмин, акацию.
Постоянно их видишь с цветком или веточкой, ходят, понюхивают. После
митинга жители станцевали свой национальный танец. Бойцы нашей
агитгруппы - тоже. Все сбежались смотреть. Полный успех!
Батальон возвращается назад, через перевал. Расположились лагерем, у
одной из деревень. Жители, как всегда, убежали в горы. Идем с
афганцами агитировать. Проехались по деревне, крича в мегафон. Кто-то
из местных, видно оставленных для разведки, вышел. Афганские
активисты заверили, что ни одного выстрела с нашей стороны не будет,
пусть живут спокойно. Обрадованные жители бросились сообщать своим.
А мы пошли на речку купаться. Вода прозрачная и холодная.
Постирались, наловили рыбки, которой буквально кишит любая лужа.
Удивительно, но афганцы ее не ловят и не едят!
Вечером попили чай из верблюжьей колючки. Закусили кашей. Узнал:
подорвался на мине капитан Чечель.
1 Мая.
"Спал до 7.00 - это редкость. Построились, всех поздравили с
праздником. В знак солидарности отдали часть своего пайка афганцам,
которые уже два дня не ели. Им что-то не подвозят. Двинулись назад, к
перевалу Фардж. Задача: подойти к перевалу, переночевать, с утра преодолеть Фардж, осмотреть деревни и к 4 мая быть в Кандагаре. На 125
БТР Рогожина сорвало болты кардана, его тянет 124. С места стоянки со
спецпропагандистом пошли по деревням: агитировать. Как всегда
женщины и дети убегают в горы. Но мы на медленной скорости
подъезжаем, а афганцы заранее кричат в мегафон "Братья и сестры, наши
отцы и матери! Почему вы бежите в горы, ведь мы такие же мусульмане,
как и вы!". Глядишь, из всяких нор, то тут, то там, появляются люди,
подходят к нашим афганцам, целуются. Трогает их радушие и
гостепреимство, искренняя радость, что "войны не будет". Объехали три
деревни.
Вечером весь лагерь пускал разноцветные ракеты и кричал "Ура!" Май
везде май... А я даже супчиком разжился.
Вечером подошли 142 и 143 БТР (сломан). Починили 125".
2 Мая.
Подъем в 2.30. Выезд в 3.00 Пошли на перевал Фардж - чертов перевал.
Сломался 143 БТР, его тянет танк. Через перевал идем все. 125 БТР встал
перед перевалом - отказали тормоза. Починили. Перевал преодолели
удачно, без выстрелов к 8.00.
За дни нашего "агитаторства" я все больше и больше начинаю
сомневаться в успехе социальной революции в стране. И не из-за низкой
агитационной активности новой власти, как думал вначале. Просто не
пришло время. Большинство населения ее идеи не понимало и не могло
понять. Поражала темнота, тотальная безграмотность, фанатичная, с
какой-то детской наивностью, религиозность этих босых, нищих людей с
натруженными и заскорузлыми от тяжелой работы руками. Искренние, но
тщетные попытки партийных активистов что-то разъяснить людям,
вызывали сочувствие. Но слова агитаторов уходили в пустоту. Им не за
что было зацепиться. Я сразу представлял на месте активиста с
мегафоном, старичка-профессора, объясняющего детханам теорию
относительности Эйнштейна.
Народ в Афганистане безгранично верил только мулле. Для
безграмотных людей он был единственным окном в мир, телевидением и
радио, главным и непререкаемым арбитром. У меня - атеиста, это не
укладывалось в голове. Но в этом, вскоре, пришлось еще раз убедиться,
остановившись в очередной деревне на агитационный митинг.
Неожиданно, из толпы вышел седобородый старик, принявшийся
деловито ощупывать головы наших солдат. Бойцы удивленно
шарахались. Я - к переводчику: что это со стариком? "Рога ищет" невозмутимо ответил тот, - "Мулла сказал, что шурави - все с рогами!"
Мы рассмеялись. "Так молодые еще, не выросли!" - отшутился я, вдруг
понимая, что афганцы могут и поверить! Мулла же сказал: с рогами! А то,
что мы - без рогов, так то - "неправильные шурави", а вот следующие, вот
те точно будут с рогами!
Ну и какая тут революция?
Разбор полетов.
Наконец, мы - в бригаде. Приковыляли Зато теперь можно поесть,
помыться и главное, поспать как люди!
Захожу в палатку со странным чувством: словно вернулся домой после
долгой разлуки. Судя же по слою пыли на кровати - меня не было лет
десять.
Вешаю автомат у изголовья, стряхиваю пыль и с наслаждением падаю
на койку! Красота! "Подруга дней моих суровых..." Как все же мало
нужно человеку для счастья! Жив остался - уже счастлив. А жив, здоров,
да на любимой коечке - счастлив абсолютно! Оказывается, чтобы начать
радоваться любой мелочи, нужно просто снизить запросы!
Первым делом, ставим технику, заправляем, чистим оружие, моемся и ...
пришиваем погоны! Правда нам, вскоре, их придется опять спарывать,
затем вновь пришивать, спарывать... И, когда этот маразм стал вызывать у
народа истерический смех, командование спохватилось и о погонах
"забыли".
А мне в голову неожиданно пришел идиотский вопрос: если следовать
этой логике, зачем тогда солдатам блестящие латунью пряжки? Где
глубинный смысл? Мозги - набекрень: пряжки были частью нашей жизни.
Еще с "кадетки" я крепко-накрепко усвоил: "пряжка должна блестеть как
у кота яйца!" За недостаточный ее блеск можно запросто было схлопотать
наряд вне очереди или лишиться увольнения в город. Каждое утро, на
осмотре, обходя строй, старшины рот придирчиво рассматривали пряжки,
сверяя их с лишь им известным "кошачьим" эталоном: достаточно ли
блестят? И те сияли, пуская по стенам солнечных зайчиков! Для этого
каждый из нас имел в кармане "бархотку" - кусок шинельного сукна,
натертый пастой ГОИ. Обладатель крохотного ее "обмылка" считался
почти куркулем. Для остальных же, в военторге продавались специальные
тюбики "Осидола", едко пахнущие нашатырем. Каждая наша свободная
минутка шла на пряжку, куда там коту! Старшины спуска не давали.
Сколько туалетов было отмыто, сколько полов отдраено, и вот теперь,
оказывается, ничто не должно выделяться и блестеть! Годы труда насмарку!
Конечно, пряжки никто закрашивать или снимать не стал, но было
очевидно: наша форма безнадежно устарела. Современный бой требовал
другого: иной системы переноски боеприпасов, удобной, незаметной,
одинаковой для всех формы и накладных карманов, чем больше, тем
лучше. Разложить и рассовать все, что оказалось нужным в бою, было
сложновато. Особенно ИПП, который должен быть постоянно под рукой,
и, желательно, не один! Но куда его ни сунь, он тут же вздувал карман
уродливым пузырем, стесняя движения.
Класть же ИПП во внутренние нагрудные карманы - вообще
позориться! Я свой держал в полевой сумке, а та, как обуза, всегда
валялась в БТРе. К счастью, так и не сгодился. А куда еще мостить
сигналки и дымы? На ремень, где уже и так тяжелым грузом висят
гранаты, магазины, фляжка? С каждым шагом, колыхаясь, вся эта
гирлянда постоянно сползала вниз, собираясь гармошкой на животе.
Кургузый кителек тогда неминуемо вылезал из-под ремня, позорно
обнажая интимные детали нашего туалета. Это придавало всем вид
босяцкий, жалкий и совсем не боевой.
Очевидное неудобство формы стало для меня неожиданностью. Как же
так? Ведь всегда говорили, что у нас - все самое-самое! Ну ладно мы, что
дают, то и носим, а вот всякие там НИИ, целая академия Тыла, они-то
куда смотрели, о чем думали? Словно все успокоились и закостенели в
летаргическом самоупоении Великой Победой! Ведь даже у афганцев
форма удобнее! А сколько уже было военных конфликтов в мире спрогнозировали бы, а нет - так хотя бы, разведали, срисовали! Но кому
это все надо? Ведь на складах, наверное, еще старой формы - под самую
крышу. Носить - не переносить!
Но "кипел" я зря. Какое-то колесико на "верху" крутанулось и, однажды,
к нам приехал тыловик-генерал изучать вопрос. Собирали офицеров побатальонно. Дошла очередь и до нас. Генерал внушал доверие: деловой и
не по-генеральски демократичный. Всех внимательно выслушивал и
записывал. Сразу обнадежил: "там" проблему знают. Поставлена задача в
короткие сроки разработать новую полевую форму. Просьба
высказываться. Нас прямо-таки распирало от собственной значимости!
Наконец-то к нам прислушались! Мы ощущали себя настоящими
вершителями моды. Генерал поблагодарил всех за помощь и улетел.
Но формы мы так и не дождались. Зато получили сапоги!
Экспериментальные, из сверхнового резино-пластика! Отечественная
разработка!
"Супер-сапоги"
оказались
шедевром:
сверхлегкие,
сверхкрепкие и непромокаемые. Подумалось: все же могут наши, когда
захотят! В Карелии, в очереди за такими сапогами, удавилсь бы! Но, как
оказалось, в Афгане сапоги не "пошли" - не "дышали"! Ноги в них потели
ужасно, покрываясь красной, нестерпимо зудящей сыпью. И эксперимент
провалился.
Находчивые бойцы, чтобы не пропало "добро", посрезали с них
голенища, прорезали дырочки, и "супер-сапоги" превратились в
шикарные пляжные "супер-шлепанцы"! Благо "пляж", пустыня Регистан под боком! Вещь оказалась незаменимой: старались ученые не зря. При
первой же возможности все скидывали сапоги и давали ногам "дышать".
А водители БТР не снимали их даже в бою!
Все опять вернулись к старым и добрым кирзачам. Я же продолжал
носить офицерские яловые, из толстой кожи, с подошвой на микропорке.
Они не рвались в клочья от колючек как хромовые, а подошва идеально
цеплялась за камни. Поэтому я долго не переходил на наши неудобные и
корявые берцы. А уж в том, что носки лучше портянок, меня не
переубедит никто!
Носки в воюющей армии, да с нашим убогим снабжением, если только
каждый день их не стирать- чушь собачья. А кому это надо? Да и
найдется ли хоть у кого-то на это время по полям, по горам: стирать,
сушить? Я уже носил носки: два года, в Суворовском. Постирать их
удавалось не всегда, а меняли носки только в бане, раз в неделю.
Уже через пару дней, они становились противно липкими, а воняли так,
хоть клопов трави! Любимая наша забава тех дней: бросать носки об
стену, чей дольше провисит? И, ведь, прилипали! Высохнув, такие носки
стояли колом. А, не дай Бог, разуться где-то в гостях, - позора не
оберешься! То ли дело портяночки! Вспотела нога - перемотал портянку
насухо и - ходи себе! И так, хоть сто раз на дню!
Летом, в Афгане лучше всего было носить кроссовки: идеальная обувь!
Особенно ценились наши, кимрские, простенькие, но надежные.
Не дожидаясь обещанного генеральского, которого, как известно, "три
года ждут", "форменный" вопрос мы стали решать сами. Смекалистый
народ обратил внимание на брезентовые плавжилеты из ЗИПа БТР.
Повытаскивали из них наполнитель и - разгрузка готова! Влезало в нее
целых 13 магазинов по кругу! Одно неудобно: те, которые со спины - не
достать, надо снимать жилет. Но зато - как душу греют! Запасец в бою не помеха! Гранаты с подсумками все равно таскали на ремне.
А вот, когда в ротах появились трофейные китайские швейные
машинки, тогда начался настоящий модельный бум! В каждой каптерке с
утра до ночи стрекотали ротные "кутюрье" пришивая, ушивая и зашивая.
Латались прохудившиеся на штанах коленки и задницы, а уж всякими
карманами - хоть увешайся! Только ткни, куда, и через минутку у тебя карман! С тех пор, моя полевая форма - кроссовки и маскхалат КЗС (
комплект защитный сетчатый) с карманами для карты, ИПП и дымов.
Идеально для пустыни: сетка хорошо продувается, но если лазить по
кустам - живет не долго.
С тех пор в рейды мы стали ходить, кто во что горазд. В ЦРУ, наверное,
ломали головы и пили валидол. Попробуй-ка разберись, там, а
Афганистане - одна Советская армия или целая "сборная" из других?
Сразу вспоминается дремучий армейский анекдот: США знают о нашей
армии все, кроме распорядка дня и формы одежды.
Но такая вольница касалась только рейда. В бригаде форма
соблюдалась. Офицеры обычноходили в рубашках без галстука, галифе в
сапоги, в фуражке или панаме. Некоторые - в брюках х/б "мабуты" с
туфлями.
А еще, офицерам выдали диковинку - солнцезащитные очки! Вот, что,
оказывается, есть у наших "плюшкиных" в "закромах", - только поищи!
В крепкой роговой оправе, с хорошими стеклами, надежные, как все
отечественное, очкам бы цены не было, если бы не одно "но". Не
"смотрелись". В сравнении с западными "суперменскими" из афганских
дуканов, мы, в своих очках, казались себе учителями- "ботаниками",
архивистами-буквоедами, а не боевыми офицерами, грозой душманских
зеленок. Но очки, ни наши, ни "суперменские" так в армии и не
прижились. Наверное, не тот менталитет. В очках щеголяли только самые
"понтовые".
После первых рейдов мы забросили и каски. Как оказалось, правильно.
С тем вооружением, какое в то время было у душманов, каски были лишь
обузой. Неудобные, тяжелые, плохо сидящие на голове, с бестолковым и
грубым креплением, каски на афганском пекле нагревались как
сковородки. Носить их, уповая на призрачную защиту, добровольцев не
было.
После рейда мне прибавлялось забот: Замполита батальона, к-на Барта,
прямо из рейда отправили в отпуск, а я стал исполнять его обязанности.
Нагрузка не радовала: пришлось чаще бывать в политотделе, у "удава Ка".
К тому же мое "замполитство" неожиданно затянулось почти на год: Барт
в отпуске загулял, в часть не прибыл и больше я его не видел.
Подаем своих ребят на награды, а вдруг, прокатит? Быкову, Власенко "за Отвагу". Ахмедову, Адаеву ,Кенесариеву ,Лужанскому, Осипкину,
Шутову - "За Боевые заслуги". Остальных откладываем на потом, хоть бы
эти прошли! С наградами на "верху" жмутся. Грустно сознавать, но мы чиновники всяких калибров и мастей традиционно недооцениваем наших
людей, высокомерно и пренебрежительно к ним относимся, не сознавая
даже, каким сокровищем владеем! Откуда все это, из мглы веков,
крепостничества, остатки "ига"? Эх, да нашему бы геройству и отваге
хоть чуточку заботы и внимания, - горы бы свернули! Правда, умения
тоже бы не помешало Оказалось, в тактике одиночного бойца я оказался
ничуть не лучше своих солдат! .Убогие навыки курсанта-первокурсника
давно забились. Анализируя причины наших потерь я все больше
укреплялся в убеждении, что вытягиваели мы поначалу только на
всеобщем боевом порыве и самоотверженности. В горах воевать не умели
вообще. Не помню, чтобы были хоть какие-то занятия с бойцами по
тактике боя в горах. И мы учились кровью, на своих ошибках,
нарабатывая опыт для следующих поколений "афганцев".
Оказалось, что им в коем случае нельзя идти по лощинам, ущельям, не
заняв, предварительно, близлежащих высот.
Но учились мы быстро. Все общеармейские "ляпы" тут же доводились
на совещаниях офицеров, чтобы мотали на "ус". Так, в каком-то полку,
бойцы, чтобы не нести тяжелую радиостанцию в горах, погрузили ее на
осла, проявив уже известную мне "смекалку". В теснине батальон попал в
засаду, а осел убежал вместе со связью. Положили людей. И не только изза отсутствия связи - по склонам никто не шел, высот не заняли. Но
мотали на "ус" не все. Похожая ситуация вскоре повторилась и у нас, в 3
мсб и опять с ослом. Там прапорщик, командир противотанкового взвода
с бойцами, чтобы не тащить тяжеленный станковый гранатомет СПГ-9,
(зачем он там сдался), приторочили его к ослу, вместе с боезапасом. При
первых же выстрелах осел убежал. А куда бежать испуганному ослу?
Конечно, домой, в "душманию", в родную деревню. Прапорщик с
бойцами - за ним. Там духи их и положили, всех шестерых. И пришлось
бригаде, опять теряя людей, проводить специальную операцию, чтобы
отбить погибших.
Уверен: большинство людских потерь в Афганистане случались по
глупости, беспечности и разгильдяйству. Есть у нашего солдата качество,
по человеческим меркам вроде бы положительное, но неприемлимое и
даже преступное в боевой обстановке - излишняя доверчивость. А если
ему еще и дружески улыбнуться, сказать: " дуст-дуст" (друг-друг), то все,
вы с ним братаны и друзья навек!
У американцев, к слову, другая крайность, за что мы их и презираем:
"ссыкуны". Те от каждого куста шарахаются, сначала стреляют, а потом разбираются.
Не знаю, чем объяснить эту нашу, почти на грани наивности,
легковерность:
издержками
интернационализма,
генами
или
особенностями менталитета? Но это надо всегда знать и учитывать. Как
бы там ни было, нам, в первую очередь. Это наша "болевая точка". Это
что-то от рыцарского, от "благородно-пацанского": "лежачего - не бьют",
"один на один", "все -по-честному".
На войне, где все средства хороши, мы, с нашим понятием чести,
обязательно проигрываем наглому, коварному, безжалостному и
циничному врагу. Так было и в Афгане. Всю службу, с каждым новым
пополнением, приходилось постоянно, испорченной пластинкой, бубнить
о бдительности и боевой настороженности, зачитывать сотни подобных
приказов из "Великой книги" и все равно продолжать каждую ночь
будить спящих часовых. А научили нас все те же афганцы. Как, ведь,
поначалу, у нас в бригаде стояли посты на дорогах? Идет , к примеру,
машина, и вот, из-за символического укрытия, с автоматами на пузе,
лениво выползают два наших бойца. Весь их вид словно говорит: мы бы
вас никогда не тормознули , но что поделаешь - служба...
Один вяло помахивает рукой, дескать, стой, а второй, рядом, тупо
пялится, засунув руки в карманы. Ну и чего? Трах - бах, - обоих
постреляли. Вот еще двое "двухсотых" на Родину. Замполитам - писать
родителям, выдумывая геройства. А кому-то и ехать хоронить, смотреть в
глаза родителям. Второй вариант: враги дадут по газам, идя на прорыв.
Тут одно из двух: или давят обоих, опять "двухсотые", или бойцам махать
вслед ручкой - разгильдяи.
А у афганцев - не так! Один - сбоку, в укрытии, его сразу и не углядишь,
держит машину на мушке; другой вскидывает автомат, целясь в водителя,
и истошно орет: "Дриш!" ( Стой!) После этого, трижды топает ногой. Не
остановишься - на третий "топ" - стреляет! Ни один не проедет. По себе
знаю.
Геройство наших бойцов и офицеров стало ярким контрастом в
сравнении с деморализованной афганской армией. Ей не было за что
воевать. Солдат в армию власти набирали как рабов кочевники, набегами,
хватая всех без разбора. Как-то на привале, разговорившись с афганцами,
я традиционно поинтересовался у одного, что тот будет делать после
службы? "Пойду в душманы - последовал ответ. "Почему?!!" - поразился
я. "Отец - в душманах, брат - в душманах, куда еще идти?" Мне тут же
вспомнился наш визит "дружбы" в саперный полк, надменность
афганских офицеров, комментарии нашего советника за спиной, и его
ящик гранат под койкой...
Поэтому предательство "друзей" стало повсеместным. Всегда
оказывалось: куда бы мы не шли с "друзьями", - везде нас уже ждали
засады или опустевшие базы. Получалось, надежды на афганскую армию
у нас не было. И первый рейд это показал. Заверения афганских властей,
что наша армия в ДРА будет использоваться только в исключительных
случаях, оказалась болтовней.
Бригада несла потери, ломалась техника, сжигались сотни тонн
драгоценного, с таким риском и кровью доставленного через всю страну
топлива, а результат - почти нулевой.
Стоявшие перед нами совместные задачи из-за "нерасторопности"
"друзей" были постоянно под угрозой срыва. Мы же сорвать их не имели
права. Вот так, потихоньку, заменяя повсюду небоеспособную афганскую
армию, мы и втянулись в настоящую войну, став для населения страны
главным врагом. Оставалось дело только за малым: назвать нас
"оккупантами", а исламистам - объявить "джихад".
И понеслось...
ГЛАВА 9
"Первые потери"
Нау Зад
Уверен, у каждого, особенно в пехоте, обязательно найдется пара мест в
Афганистане, занозой сидящих в памяти, где горел, подрывался, терял
друзей. Короче, самое гиблое, опасное, "засадное" место, а по-нашему:
"жопа". Емко, сжато, с бездной экспрессии и смысла. Для меня это слово лингвистическая "черная дыра", вобравшая в себя всю боль, всю
энергетику тех дней и наших судеб. И кто знает, может как раз так и
появился запредельный по эмоциональному накалу и смысловой мощи
"термоядерный" русский мат?
Для ханжей и моралистов уточняю: это - не часть тела, это
СОСТОЯНИЕ, а в нашем случае, еще и участок местности.
Для многих поколений "кандагарцев" ими стали "Черная площадь" и
Нагахан., так сказать, "общебригадная жопа". Как рассказывал один
заменщик, по прибытию в роту, он, на стене, в каптерке прочитал
предостережение-наказ: "В Нагахан не ходи - "жопа!" Ну что, спрашиваю,
ходил? - Ходил.... Ну и как? - "Жопа!"
И все, и не надо больше слов, каких-то подробностей - тут же перед
глазами хроникой понеслась уже своя, личная, выстраданная нагаханская
жопа.
Кроме общебригадной, у каждой роты была еще и персональная. И
первым в такую "жопу" угодил наш Толик. Для нашей 2-ой роты образцы
1980-81 года, ею стал Нау-Зад. Есть такая деревенька в Афганистане.
Название говорящее, вызывает ассоциации. У нас - прямые. Оттуда и
пошло. Именно там наша рота понесла свои первые потери. А в начале,
все шло как обычно. Рота шла в колонне, обходя окраины Нау-Зада по
высохшему руслу реки. И вдруг, прогремел взрыв! 125 БТР Жарова
окутался дымом, дернулся и встал. А в наушниках, сквозь шум и грохот
стрельбы - панический крик Толика: "Нас подбили! Есть убитые!"
Это был выстрел из гранатомета. И с тех пор наша "спокойная" жизнь
кончилась. Навсегда и бесповоротно. С этого дня соотношение сил
кардинально изменилось: БТР перестал быть надежной защитой. Выстрел
в Нау-Заде стал и тревожным звоночком для всей бригады: у духов
появились гранатометы.
Но меня тогда, больше чем гранатометный выстрел, поразил
спокойный, неторопливый и уверенный голос комбата: " Жаров,
двигаться можешь?" Так четко, внятно, размеренно мне когда-то в школе
читали диктант. И именно этот неожиданный контраст мгновенно
поставил нас на землю, заставив вспомнить, что мы - офицеры!
Растерянность исчезла, осталась только холодная решимость.
И Толик, уже спокойный: " Сейчас проверю. Могу!" - "Тогда выходи изпод обстрела!" Оказалось, граната пробила борт, не задев двигатель.
Взрывной волной распахнуло все верхние люки, слегка контузив десант.
От огненной струи мгновенно погиб рядовой Сосо Цациашвили, ранен
Мамедов, осколками легко посекло спины сидевших рядом. Но машина
осталась на ходу. И наши вышли. Не "поймали" в борт еще одной
гранаты, не полегли от огня в упор. Их спасло хладнокровие комбата,
майора Антонова. А ведь сколько раз раньше, на учениях в Союзе, мне
приходилось слушать только истерический мат больших и помельче
армейских начальников, выбивавший последние крупицы хладнокровия у
подчиненных!
Этот командирский урок поведения в бою навсегда врезался мне в
память, и я старался следовать ему как мог. С той поры мы и стали ездить
сверху на броне, особенно в "зеленке". Гранатометчики, а не снайперы,
стали нашей главной опасностью.
Пробоина от гранатомета. Брызги оплавленной брони.
Толика подбили 11-го июня, а уже 23-его мы вновь стояли перед тем же
Нау-Задом! В командирский прибор рассматриваю обезлюдевшую
деревню. Плохой знак: значит, там - духи! Вот уже приданная батальону
установка "Град" дает для очистки совести куцый залп по деревне и вперед, на "чес!" Залп - чисто психологический, больше для нас: пара
снарядов ложится перед деревней, три-четыре - по цели, а остальные черт знает куда, "молока искать". Машины, как всегда, оставляем: не
пройдут. Нам теперь топать ножками, надеясь только на себя.
Осторожно втягиваемся в село, словно сложенное из замысловатых
пазлов домов, улочек, дувалов, садов и арыков. Поди, разберись! Надо
знать афганскую деревню, чтоб понять: вести бой тут куда сложнее, чем в
городе. Тем более, что на картах, деревни, даже крупные, изображены
схематично, одним массивом: масштаб не тот. Об аэрофотосъемке, даже
теоретически, можно было и не мечтать. А жаль, сгодилась бы.
Удивительно еще, как наши картографы вообще умудрились подготовить
хоть какие-то карты по Афганистану!
Поэтому. каждая деревня для нас была "черным ящиком",
неизведанным, бесконечным лабиринтом, где мы бродили наугад,
стараясь не потерять зрительной связи с соседями. Потеряешь - и духи,
отлично знающие каждый угол, как загонщики на охоте , тут же заманят в
"огневой мешок".
Самое сложное на "чесе" - осматривать дома. Дома афганцев - крепость,
причем буквально! Это прямоугольник 20*20м и больше, обнесенный
мощной трехметровой глиняной стеной, взять которую под силу лишь
танковому снаряду да "Шилке".
Вход, как правило, единственный: крепкая дверь или тесаные ворота.
Если закрыты и никто их не открывает - приходится взрывать. Все
внутренние постройки примыкают к стенам. Жилые - делятся на мужскую
и женские половины. Отличить легко: женские - более уютные. Крыши вровень со стенами и, обычно, плоские. Туда ведут глиняные ступени
вдоль стен. Залезть на крышу - святое, так можно контролировать двор и
дома поблизости. И частенько они стоят так плотно, что по крышам
можно запросто пройти полдеревни, перепрыгивая через тоннели улочек.
В центре каждого двора - колодец с резиновым ведром на веревке. В
самом солнечном углу - глиняный помост, где обычно собирается вся
семья за едой. Зимой, на солнышке, там особенно уютно. Рядом, под
навесами, - все немудреное имущество хозяев: скот, птица, дрова, сено,
инвентарь. Есть, где спрятать и спрятаться. Поэтому, афганская деревня
мне всегда представлялась такой "шкатулкой с сюрпризом", неизвестно
где и что выскочит.
Бегло "чешем" дворы. На тщательный досмотр нет ни времени, ни сил.
Кругом ходят куры, телята, под крышами висят клетки с перепелками,
вяленое мясо.
А люди - словно испарились! И тут же валяются развороченные
взрывом "корыта" градовских снарядов! Ну и стоило тогда шум
поднимать? Где эффективность? Даже ни одной убитой курицы!
На "чесе". Лето 1980 г.
Проходим деревню насквозь: никого! На часах - уже 17:00, а значит все,
братцы, войне - конец! Выходим! Вот скажут: ловко устроились, мужики,
даже воюют по расписанию! На деле, все - чистый расчет, заведенный
порядок: мы должны успеть выйти из боя, встать лагерем, выставить
охранение, подготовить технику и оружие к следующему дню. В горах
темнеет мгновенно, словно кто-то выключает рубильник. И пара светлых
часов - наша "страховка": время работы вертолетов для огневой
поддержки и эвакуации раненых. Если ранят позже и, не дай Бог, тяжело,
до утра можно и не дожить.
У нас же, все - отлично: ни одного выстрела! Всегда бы так! Духов нет.
Даже странно... Становимся лагерем недалеко от того места, где ранее
долбанули Толика. С ротой - приданный танк. Ротный - к комбату, на
доклад и получение задачи, а я - за старшего. Тут же ко мне - "ходоки" за
разрешением сходить за водой в деревню: присмотрели колодец по
близости. Даю "добро" и команду: всем кто за водой, быть через пять
минут у меня, с оружием и канистрами!
Собирается человек десять, беру еще пять, для охраны. На удачу,
колодец оказался недалеко, на небольшой площади. Охрану выставляю по
крышам. Самое надежное дело: высоко сидишь - далеко глядишь! Дела
идут споро, вот - и последняя канистра. Все, снимаемся, уходим!
Вдруг, совсем недалеко, вспыхивает короткая перестрелка! Что за
черт?! Все вздрагивают, хватаясь за оружие. И тут, неожиданно, из-за
какого-то проулка, к нам выбегает... наш полуголый танкист с автоматом!
Бросается ко мне: "Товарищ лейтенант, нас тут обстреляли, двоих
ранили!"
Марсианину я бы удивился меньше! Откуда?! Хотя... можно и не
спрашивать, все и так понятно: пока мы становились лагерем, ребятки
решили пошариться по домам - барахлишком разжиться! Но тут не до
морали! Где, показывай! Беру троих бойцов, отсылаю остальных, и - за
ним! Вскоре натыкаемся на первого раненого, с зажатым в руке ржавым
ТТ. Тот заклинил, наверное, на первом выстреле. "Хотя бы оружие
чистил, вояка!" - проносится в голове. Парень - без сознания. Забираю
пистолет, даю команду уносить. Мы остаемся втроем. Вновь бежим по
глиняному лабиринту. Поворот, еще поворот... В душе закипает злость:
"Ну, танкисты, мать их! Нашли же на жопу приключений! И на нашу
тоже! Это надо же было куда забраться! "Бакшиша", видите ли, им
захотелось!" Я чувствую себя еще и виноватым: подвел командира: тот
уехал докладывать, что все нормально, а у нас - такая заваруха!
"Да где же он, где?" - раздраженно кричу танкисту. "Вот, вот, сейчас за
углом!" Вот и угол... Даже не успевая выглянуть, тут же отскакиваем,
чуть ли не падая друг на друга: в глаза бьет глиняная крошка от залпа
картечью!
Надо принимать решение. Какое? Соваться бесполезно, парня не отбить,
если он вообще еще жив! Отходим! Улочка - словно бесконечный
коридор питерской коммуналки. В стенах - двери, двери, двери...
Стреляют уже не сзади, а словно сбоку! Сверху сыпется глиняная крошка.
Я понимаю: еще немного и нас отрежут. "Загонщики" хреновы! Обидно, в
батальоне никто ничего не знает! Вдруг, вижу, за дверью кто-то стоит!
Меня бросает в жар: в проеме, под дверью, чьи-то ноги в галошах! Даю
очередь в упор! Галоши исчезают. Ору: "мужики, по дверям!" И мы
лупим направо, налево, несясь в клубе глиняной пыли! Вылетаем из
деревни, не веря в удачу. Я - к радиостанции. Примчавшийся ротный тут
же берет взвод, и - в деревню, в горячке забыв связь. Даже наш танк,
словно замаливая грехи, неожиданно рыкнув черной гарью, проехал
метров сто, выстрелил куда-то и встал, упершись в дувал. Его "война"
кончилась.
В деревне защелкали выстрелы. Ощутимо темнеет: пора выходить! Где
наши? Ко мне - батальонное начальство: "Передай ротному, пусть срочно
выходит! - Как? Связи - нет! Мне дают пропагандистский мегафон. Бегу в
деревню вызывать. Показались наши... Кого-то несут... Твою мать!!!
Раненый? Убитый? Подбегаю, подхватываю - сержант Шалагин! Кладем
сверху на броню. Не успеваю отъехать - несут второго!!! Кононович. В
душе закипает бешенство. Танкисты, суки! Сам бы их прибил! Таких
парней из-за них кладем! Гоню в штаб батальона, к перевязочной, уже в
потемках. В черном небе безразлично и холодно поблескивают звезды.
Все, вертолета не будет, остается только надеяться на Бога, черта, судьбу
- лишь бы помогло! По дороге щупаю руки то одного, то другого холодные как лед... Ну вот и все... На какой-то кочке БТР подпрыгивает и
вдруг, кто-то застонал! Живы!!!! При свете фар осторожно снимаем ребят
на носилки. Врач щупает артерии. Этот- все, - указывает на Кононовича.
Подходит к Шалагину: "А за этого - поборемся! Срочно в
перевязочную!!"
Еду подавленный назад, в роту. Кононович убит. Шалагин ранен и еще
неизвестно, выживет ли? За что? И ради чего? "Сам погибай, а товарища выручай?" А если товарищ - придурок? И понимаю: все равно бы пошли.
Валера Шалагин все же выжил, а Витя Кононович, как оказалось, умер
еще в деревне, у Утепова на руках, успев только сказать: "Маме привет
передай..." И Утепов передал. Через тридцать два года, с опозданием, но
передал.
Виктор Кононович.
Валерий Шалагин.
Вымотанный до предела, бросаю на землю бушлат и валюсь спать. Под
боком, всю ночь, по деревне, ведет беспокоящий огонь минометная
батарея. Но я уже ничего не слышу.
Ранним утром идем на прочесывание. Задача одна: во что бы то ни стало
найти пропавшего. Это непреложный закон всей 40-й армии: никогда, ни
при каких обстоятельствах не оставлять ни раненых, ни убитых. Идем,
надеясь только на удачу. Сотни дворов, комнатушек, подвалов,
курятников, всяких ям, канав, арыков! Если спрятали или закопали - не
найти! На этот раз, я - командир 1-го взвода, по совместительству, вместо
Белькевича. Болезни, отпуска, ранения - взводных в роте всегда
некомплект. В деревне - ни души. С каждым новым двором надежды
найти танкиста тают. Даже при самом халтурном, беглом осмотре, до
ночи нам не управиться.
Очередная дверь в подвал. Какой-то шорох... Что делать? Зайти? А
вдруг там - духи? Бросить гранату? На все подвалы гранат не напасешься!
Решаю выстрелить в дверь, для острастки: вдруг кто отзовется? Выстрел за дверью слышатся женские голоса и детский плач! Приказываю
выходить. И тут, из подвала, держась друг за дружку, начинаю выходить
старухи, женщины, девочки-подростки и ребятня: мал-мала-меньше!
Маленькие ведут еще меньших за ручки, а совсем малышей - несут на
закорках.
Глаза закрою, и эта картина наваждением вновь и вновь встает передо
мной. И вновь, как тогда, от ужаса, я представляю, что не пожалел
гранату, а бросил! А потом зашел... и увидел... Как бы я потом жил, с этим
вот, в душе?! Как бы я спал, если смог бы спать вообще? Я - атеист, но
Богу, тогда, наверное, было на это плевать. Он просто меня уберег. Я
стоял у входа, ощущая себя последней сволочью, бормоча что-то
миролюбивое: "дуст, дуст" (друг, друг) что я еще мог знать по фарси? А
они все выходили и выходили, казалось бесконечной вереницей! Сколько
же их там, в этом подвале?
На душе - мерзко и грязно, не отмоешься. Черт, черт, черт! Пропади все
пропадом! Эта война, этот Афган, этот Нау-Зад! От бессилья, в
бешенстве, пинаю дувал, ворота, попавшую под ноги корзину! Бойцы
изумленно таращатся. Иду дальше бездушным автоматом, говорящей
машиной, отдавая приказания, осматривая очередные дома. Душа еще не
вернулась, летая где-то и вымаливая мне прощение....
Всю жизнь эта картина будет преследовать меня. Всю жизнь я буду
размышлять о правильности выбранного мною пути.
Я выбрал путь Воина. Почетный путь во все времена. Но, - не мой. Я все
отчетливее это сознаю. Казалось бы, все есть: здоровье, ум, характер,
упорство до упрямства, воля... Но - не Воин: излишне сентиментален! А
это - профнепригодность. Мне жалко все живое: птичек, собак, кошек и....
людей. А стреляю отлично: за плечами - первенство вузов ВС СССР по
стрельбе. На дальних дистанциях, где люди как фигурки в тире, - стреляю
без проблем: привычно- спокойно.
А вблизи, глаза - в -глаза, не смог бы. Выстрелил бы только в ответ, и
тогда меня бы обязательно убили: не Воин. Кто стреляет вторым умирает первым.
Таких "не воинов" в Афгане было много. Чтобы стать Воином, надо
переступить черту. Если перешагнешь, оставшись в живых, ты - Воин. Но
если тебе это будет сниться каждую ночь - нет. Их, Воинов - единицы, а
нас - большинство, обычных, нормальных людей. Такие, после
Афганистана, как раз и спивались, кончали с собой, не в силах вынести
такой груз.
Я сплю спокойно, но стал другим: пугающе-взрывным, когда я боюсь
самого себя, и смазливо-сентиментальным, когда я себя презираю.
Но это надо рассказывать психиатрам. Хотя - бестолку: не помогут!
Наговорят кучу научных слов, да пропишут, для проформы, какие-нибудь
таблетки. Вот скажи им, что не могу без слез видеть желтые, старые,
перезрелые огурцы! Ну и что, скажут, не смотри! Я и не смотрю, но как
увижу - опять в Афгане и слезы на глазах. А, вроде бы, - сущая
пустяковина!
Однажды, мы с бойцами обнаружили в скале вход в пещеру. Надо бы
проверить... Кого послать? Смотрю на солдат, жалко мне их. Глядят, как
воробушки. Уж лучше самому!
Прыгаю по-суперменски в пещеру, в падении запуская очередь в
потолок. В каменном мешке звук выстрелов резко бьет по ушам, с
потолка дождем летит каменная крошка, вековая пыль медленно оседает
на пол. Глаза постепенно привыкают к темноте. Пещера пуста. Слава
Богу! Вдруг, в дальнем углу, что-то шевельнулось! В два прыжка я уже
там, готовый, еще секунду, и дать очередь! И вдруг, вижу, среди
истлевшего тряпья - нищего, высохшего до костей старика! Глядя на меня
ослепшими глазами, жалко улыбаясь, он что-то протягивает мне
дрожащей, скрюченной, костлявой рукой... Огурец, желтый, перезревший,
огурец! Единственное свое богатство... Только не убивай!
Гадом, сволочью, мерзким подонком выхожу из пещеры. Вояка хренов!
Вновь накатывает нестерпимая наузадская горечь. На вопросы солдат
только раздраженно отмахиваюсь: "А пошло все...!"
И сейчас, вспоминая это, после стольких лет, дыхание вновь
перехватывает все та же горечь. Господи, ну не могу забыть этот
проклятый огурец, этих дрожащих скрюченных рук! Все стоят перед
глазами и стоят, черт подери!
Не Воин я, не Воин!
Из привычного безлюдья деревни, словно привидение, вдруг появляется
старуха. Она знаками показывает Толику следовать за ней. Идем
знакомыми и незнакомыми улочками. Вот и наш парень... Стоим вокруг и
молчим. Лицо и грудь танкиста - в оспинах картечи. Погиб сразу.
Хорошо, хоть не глумились. Поднимаем, уносим. Чего добились?
Потеряли людей на пустом месте! В душе - пустота. Злиться на
погибшего уже нет сил. Дурак, сам себя наказал. А вот что его командиры
напишут матери? Правду? А нужна ли она ей? Я знаю, что ей напишут:
что ее сын геройски погиб при штурме Нау-Зада. Я бы написал так же.
КАБУЛЬСКИЕ НАПОЛЕОНЫ
Но этим цепь трагических неудач для нашей роты не закончилась. К
нам, в рейд, приехал штабник - майор из Кабула - "наполеонить": за
орденами или карьерой. Именно такое впечатление у нас сразу
сложилось. "Мутная" личность, то ли из разведотдела, то ли еще откуда,
зато гонора - на десять генералов с "довеском". Таких "кабульских
гостей" на моем веку в Афгане было двое. Как правило, для "игры в
солдатики" рота поступала в их полное распоряжение. Причем,- в
"темную". Даже мы, офицеры, как болванчики, не знали: "зачем" и
"почему". Делай тупо, что начальство велит. И от этого на душе
становилось особенно гадко. Отличались эти "засланцы" особой
"кровожадностью",
каким-то
болезненно-ущербным
желанием
повластвовать над людьми, их жизнью и смертью. Может адреналина, а
может, психиатра им не хватало в кабульских кабинетах, кто знает?
Иногда, складывалось впечатление, что даже сами "наполеоны" не
знали, чего они хотят. Спонтанность и непродуманность их решений
всегда приводила к нашим потерям. Поэтому, приезд каждого такого
"полководца" был для нас "черной меткой": появился - жди беды!
С прибывшим майором мы долго колесим взад-вперед по дорогам и
деревням, пока ему почему-то не приглянулся какой-то богатый дом на
окраине. И с чего, вдруг? Такой же дом-крепость как и все, только
значительно крупнее размером: где-то 50*50м в плане. По центру
трехметровой стены - традиционная большая дверь, а над ней - башенкапристройка с окошечком. Но дом приказано проверить. Наши стучаться в
дверь: дверь не открывают. Пытаются вскрыть, и вдруг - выстрел! В упор!
Уносим смертельно раненого в живот рядового Алланазарова. От
нестерпимой боли тот просит, чтобы его добили. А "наполеон", казалось
бы, даже обрадовался: есть повод! На штурм!
Дверь взорвана, но из узкого коридора вновь звучат выстрелы. Ранен
мл. с-т Синёв, выронивший там свой автомат. Залп "Шилки" - и ворота,
башенка - присторойка, все превращается в груду глиняных обломков.
"Шилка" тут же дырявит стену в другом месте, открывая нам проход во
двор. Во дворе - убитые мужчины. Последние из защитников
забаррикадировались в подвале. Достаем каким-то чудом оказавшийся у
кого-то в запасе ящик с противотанковыми гранатами РКГ-3. Кто бы
думал, что сгодятся? Куммулятивная граната срабатывает мгновенно, от
препятствия. Жаров даже не успевает отдернуть из-за угла руку, как
взрывная волна, крутанув его как флюгер, припечатывает об стенку! Но
двери разносит вдребезги. Толик с бойцами врывается туда... На него, в
рукопашную бросаются потерявшие рассудок оставшиеся в живых... Вот
и все. Кончено. Уныло ждем вертолета за убитым и ранеными.
После нас остается разоренный дом, плачущие женщины, их убитые
мужчины, до последнего защищавшие свой родной кров. Кому все это
надо? Вот такую "победу" мы потерпели, положив людей с обеих сторон
ни за что, ни про что! Алланазаров - единственный сын у матери, что я ей
напишу? На душе вновь становится гадко и грязно, словно с головой
окунули в вонючее, несмываемое дерьмо.
На майора глядим с плохо скрываемой ненавистью: "Наполеон" хренов!
Тот старается "держать лицо", делая вид, что так и было задумано.Мы
уезжаем, увозя "богатые" трофеи: "Бур", пистолет, да ружье "Байкал",
оставив на замену, засыпанный обломками автомат Синёва. "Байкал" еще
долго будет валяться у меня в чемодане, после того, как ротный
расстреляет все патроны, охотясь на уток. На потрескавшемся ореховом
прикладе "Байкала" навсегда запеклась кровь его владельцев, всякий раз
напоминая мне этот трагический и позорный для нас бой.
И нас там не забудут. Через пару месяцев там сожгут из гранатомета
БТР нач.штаба Бартенева и это место навсегда станет чьей-то очередной
"жопой".
Второй "Наполеон" был уже подполковником. Даже страшно
представить, если бы приехал генерал. Но генералы приезжали
"наполеонить" уже в бригаду. И, главное, шло вроде бы все гладко, мы
уже собирались в бригаду, как вдруг, штабной углядел какой-то домик
высоко в горах, на огромной крутизне! И заело его любопытство: что же
это там такое? Чего бы не проверить, тем более, что солдатики-то под
боком! И нам ставится задача. Дело - гиблое, и к бабке не ходи: без
разведки, артиллерии, без поддержки с воздуха, в горах, где нужна
специальная подготовка и снаряжение! Мы же - обычная пехота, для нас
простой холм - уже гора!
Вот тогда-то я впервые и понял, что чувствуют приговоренные к
смерти. На душе - полная безнадега. Мы - к ротному: " Командир, это же "ЖОПА!"" Тот только отмахивается: "Да сам знаю! Видно мужику
орденок на грудь захотелось!" Идет к комбату, тот - к "наполеону", что-то
долго обсуждают в сторонке. Ну а мы обреченно собираемся на
собственные похороны, где-то в тайне надеясь: а вдруг? Затариваемся
гранатами, патронами под завязку, поглядываем, как сподручнее залезть к
месту "погребения". Настроение - хуже некуда. Впервые я не пытаюсь
этого скрыть. Бойцы шушукаются, поглядывая на гору. Кратко
инструктируем по использованию гранат, чтобы на головы не скатились.
Вот, вроде бы, и все: Ну что мужики, пора идти, помолясь... И вдруг, как
выстрел - команда: "Отставить!" Кому там, в небесной канцелярии, свечку
ставить? Какие такие особые слова нашел наш комбат, какой
дипломатический талант проявил, но нас - помиловали!!! А может,
невероятное: совесть у подполковника проснулась? Бывает же. Хотя, вряд
ли: чисто голый расчет! А ну, положат нас всех? Тут уж не до ордена,
карьера может накрыться! Ну а нам же все равно: главное - "похороны"
отложены, еще поживем!
Садимся по машинам. Родной броник как-то по-особенному сладостно
обдал запахом раскаленной брони и бензина. И как этого я раньше не
замечал?
Автор
Nikisha Niknik
Документ
Категория
Юмор и сатира
Просмотров
801
Размер файла
2 386 Кб
Теги
владимир, анатольевич, лукинов
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа