close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

267.Под часами

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ АЛЬМАНАХ
СМОЛЕНСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ
СОЮЗА РОССИЙСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
ПРОЗА
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
ГОСТИ
НОМЕРА
ПИСАТЕЛИ БЕЛАРУСИ
НАШЕ ВРЕМЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
О НАШЕМ
АЛЬМАНАХЕ
ПОД
ЧАСАМИ
КРАЕВЕДЕНИЕ
ПАССАЖ
№
12 · кн. 2 · 2013
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ББК 84(2)
УДК Р2
П 44
Составитель – Владимир Макаренков
Тексты печатаются в авторской редакции
Под часами: альманах. Кн. 2 / Смоленское отделение Союза российских писателей. – Смоленск: Свиток, 2013. – 280 с.
ISBN 978-5-902093-91-6
ББК 84(2)
ISBN 978-5-902093-91-6
2
© Смоленское отделение Союза российских писателей, 2013
© Оформление: Свиток, 2013
© А. Макаренков. Рисунки на обложке, 2013
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В НОМЕРЕ
ПРОЗА
5 Вилен САЛЬКОВСКИЙ. Любовь зла... (Повесть).
34 Вадим БАЕВСКИЙ. Жизнь спустя (маленькие рассказы). Босиком. Подподушные платочки. Мой предок офицер. Её высочество. Table-Talk.
62 Вадим УДАЛЬЦОВ. Владимир IV Рюрикович Красно Солнышко, великий
князь смоленский и великий князь киевский. Последняя битва Владимира Рюриковича. Смоленск в лето 6747 (1239 год) 27 ноября. Опыт написания исторической биографии.
68 Александр МАКАРЕНКОВ. Городской роман-с. Книга 2 (начало в №11).
84 Виктор ЗИМИН. Нежка (рассказ).
88 Константин ЛУКЬЯНЕНКО. Дядя Яша. Обретение реальности. (Рассказы).
93 Андрей АГАФОНОВ. Сон Лукича (рассказ).
102 Сергей ПЕРЕЛЯЕВ. Сердце (рассказ). Толя Иващенко в поисках счастья
(сказка).
110 Ольга СЕРГЕЕВА. Когда открывается дверь (пьеса).
ОЧЕРКИ, 121 Олег ЕРМАКОВ. Линии.
ЭССЕ
126 Александр МАКАРЕНКОВ. Интервью в течение двадцати лет, или Васильевы – дед и бабушка (отрывки памяти).
135 Владимир МАКАРЕНКОВ. В Загорье. Несть пророка в отечестве своём.
139 Виктор СТАНКЕВИЧ. Обласканные Екатериной II.
145 Александр ЛИТВИНОВ. Воля к жизни перед ликом смерти (эссе).
ГОСТИ 148 Геннадий ПЕТРОВ. Эд и Эрик (рассказ).
НОМЕРА
168 Виктор ВАЙНЕРМАН. Головокружение. Гоночная машинка. Страх. (Рассказы).
178 Юрий ВИСЬКИН. Старшина Гузь (рассказ).
ПИСАТЕЛИ 187 Татьяна БОРИСИК. Детство под горку катилось (рассказ). Перевод Геннадия ПАСТУХОВА.
БЕЛАРУСИ
189 Николай ЛЕВЧЕНКО. Под знаком зелёной розы (рассказ). Перевод Геннадия ПАСТУХОВА.
НАШЕ ВРЕМЯ 192 Сергей ОВЧИННИКОВ. Девочка в жёлтом платьице (рассказ).
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В НОМЕРЕ
207 Сергей КОЗЛОВ. Дотянуться до русского неба. Рассказ во спасение.
(Рассказы).
218 Татьяна ГОГОЛЕВИЧ. Рождество. Февраль. (Рассказы).
ЛИТЕРАТУРО- 229 Светлана РОМАНЕНКО. Яркие пятна прожитого.
ВЕДЕНИЕ
231 Ольга ГРИГОРЬЕВА. Блог-пост Александра Лейфера.
О НАШЕМ 234 Два письма из Атланты (Геннадий ПЕТРОВ).
АЛЬМАНАХЕ
КРАЕВЕДЕНИЕ 236 Анна ЛАПИКОВА. Из цикла «Смоленские истории». Гусарская бллада.
«Ревизор» по-смоленски. Неугомонный челобитчик.
241 Михаил ИВАНОВ. Памяти А.Ф. Палашенкова (листая следственное дело).
249 Зинаида ПАСТУХОВА. Путешествие из Смоленска на Могилёвщину.
ПАССАЖ 252 Алексей ДЕКЕЛЬБАУМ. Отрывки из книги «На палубе земного шара»
(о кругосветном походе омской яхты «Сибирь», 2000–2001 гг.). Сатира
и юмор. История человека, который выдумал сам себя. Талант. После
спектакля. Баллада о мужестве. Последний прорыв. Не жилец.
257 Сергей ЖБАНКОВ. Агрессивная среда. Фэн-шуй. Дресс-код. Пониженное либидо. Холодильник. Тяжёлый случай. В двадцать лет. Риэлтор. Две
водки.
266 Эдуард БОРОХОВ. Игра в слова без правил.
271 Мила КЛЯВИНА. Верьте музе. Улыбайся, тебе зачтётся.
НАШИ 275
АВТОРЫ
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Вилен САЛЬКОВСКИЙ
ЛЮБОВЬ ЗЛА… (Повесть)
1.
БТР сильно тряхнуло, и та же нещадная сила,
грохоча, выхлестнула из-под него. И тотчас
рванул второй фугас, рядышком с первым,
спаренный с ним, заваливая машину на левые колёса, а помкомвзвод Николай Гаврилин, крепко сбитый контрактник-прапор, сидевший с полудесятком бойцов на броне, по
правому борту, воспарил с неё, запылённой,
гретой полуденным жаром чеченского июля,
не успев почти ничего в том грохочущем миге,
кроме как ощутить в груди холодинку беды.
Воспаренье, однако, длилось и полнилось
странностями. Не в лад паляще-тугому хлёсту
двойного взрыва, оно было безбольно плавным. Совершенно лишась весомости, даже
той, которую набавляли бронежилет, каска,
гранаты, автомат, прочая боевая оснастка, тело Николая воспаряло выше, выше…
Странным было, что это никак не затрагивало
души. Будто смотрел чужой медлительный сон.
Странно выказывались выси, в которые так
по-ангельски он воспарял: не солнечно-голубые, как только что сиявшие над ним и окрест
этой горной дороги, взбиравшейся по ущелью,
но полупрозрачно-тусклые, в лёгкой прозелени, абсолютно беззвучные, словно речная
глубь, куда по своей ребячьей поре в большой
смоленской деревне Песнево он несчётно
и храбро заныривал по чёрную тьму илистомягкого дна холоднющего вира и неторопливо всплывал, растаращиваясь на оба глаза
в неутолимых стремленьях насматриваться
на подводное царство, нехотя высветлявшееся с приближеньем к поверхности вира. Подобны тогдашним водорослям, зеленоватые
лохмы чего-то неведомого, тронутые алым, колыхались теперь перед взором воспарявшего
Николая, присвечивали ему в этих странных
высях… и сознание погасло…
Подрывы милицейских, армейских машин
и торопливо-краткие обстрелы колонн в пути
следования ещё-таки случались по горной
Чечне, хотя масхадовские времена канули
и республика под рукой новоизбранного президента, недавнего муфтия Чечни, решительнейшего противника ваххабизма, неплохо ладила с Москвой как законопослушный регион
России и сама, что моглось, об руку с федералами, прилагала старания поддерживать в своих
границах мир и российскую конституционность.
Банды продолжали водиться, но противодействовали властям уже не открытыми боями и захватами селений, а отдельными убийствами сотрудников новой власти, дорожными и иными
подрывами, коротенькими обстрелами.
Под багровой печалью заката четвёрку десантников, погибших в упомянутом подрыве, и двоих, лишь израненных там, привезли
в Ханкалу. Прапорщик Гаврилин первым был
торопливо занесён в приёмный покой госпиталя. Обожжённый, изодранный обоими взрывами, Николай был без сознания. На каких-то
ниточках, немногих, самых упрямых, держалась в нём жизнь, и надо было спешить, чтобы
не оборвались и эти. Взрывы, один и другой,
особенно – второй, хватили парня в грудь, по
бронежилету, и ниже, по коленям, голеням,
прикрытым куда слабее груди, то есть единственно одеждой и голенищами сапог. Но со
всею возможной нещадностью, словно чудовищной тёркой, второй взрыв хватил прапорщика по лицу, не защищённому ничем. Заклекшие чёрно-бурые бинты прикрывали на
месте лица расплывчатое уплощённое месиво
без кожи и каких-либо человеческих черт.
Коридором, узким и длинным, который
словно бы тоже торопил этими его свойствами
и без того почти всегда торопившихся здесь
людей, две дежурные сестры гнали к операционной каталку с беспамятным Николаем.
Та, не из новых, вожено-перевожено покровавленных ребят, вихляла обрезиненными
колёсиками и, словно бы в жалости, попискивала какою-то парой из них: то в унисон,
то наперебой. Ступавшая первой, суровая
видом сестра, по-мужски широкая в шагу,
сильно и безоглядно влекла скрипуху-каталку
вытянутой назад рукою. Другая, молоденькая,
пухловатая сестричка спотычливо торопилась
вослед каталке, подталкивала (вернее, держалась за неё, чтоб не упасть), давилась глухим
рыданьем. Контрактница (как и большинство
людей, сбившихся в Ханкале), но недавнего
приезда, она с неделю тому познакомилась
с Николаем, пришёлся к сердцу – и вот…
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Как выпало парню, а? – жалела, придавливала свои вздохи, зная всё это, широкая
в шагу сестра, тащившая каталку. – Умри –
беда, не умри – беда… не дай бог, не сохранят
ног! Живи-ка… И с лица быть уродом… мать
родная не узнает!.. Не реви, дура! Успела б за
него выскочить, а тебе мужика так бы разделали, знала б лихо! А это… считай, Анька, повезло
тебе, не пришлось беды… Жаль парня! Калека
либо не жилец.
Под те слова Николай очнулся. Совпало.
Сильный организм не раз в муках тужился на
этом тяжком дне к возврату в сознание, а случилось здесь. И ещё одно совпало: скрипенья
каталочных колёсиков. Где-то в подсознании
прапорщика крепко береглось повязанное
с этими звуками: запрошлой зимой этим же
коридором и, видать, этой же каталкой везли
его. Ранение было не чета нынешнему, пулевое в ногу, сознания не терял. И вошли, запомнились скрипенья. Оттого и теперь первым,
что, шатко-смутное, пробудилось в душе,
было понимание: госпиталь… Стронуть, разомкнуть веки, шевельнуть губами, языком –
ничего не мог в своём теле. Отстранённо
плыл во тьме под знакомые поскрипыванья…
и ещё послышалось: не жилец… Равнодушно,
в той же отстранённости, понял, о ком сказано. Стылая обступавшая тьма припала плотней, обняла, как в могиле. Но тотчас душа,
пусть на самую малость приожившая в нём,
прянула от смертного холода, взывая из той
слабости, словно малый ребёнок, рвущимся
слабым криком чьей-то помощи… Тьма попрежнему молча леденила Николая. Но в чёрных глубинах высветилась искорка: мерцала,
ширилась, обратилась сияньицем. В нём проступали неясные очертанья чего-то виденного раньше: угадывалась босоногая девушка
в просторных лёгких одеждах. Невесомо ступала поверх облачно-белого, бережно несла
младенца, голенький родной комочек. Издали, но словно и близко, глаза в глаза, смотрела в Николая, не сводя их, просторно-тёмных,
полных доброты, печали, веры. «Не бойся… –
послышалось ему – и опять так, словно дыханьем она касалась Николаева лица. – Выживешь, Коля… жить да жить!.. верь!..» Слова,
голос, глаза – всё, исходившее от неё, дивно
живило Николая: затеплилось в груди. Колёсики смолкли. Деловито-твердый мужской голос
велел:
– Маску!.. Работаем, коллеги… — и сознание
снова оставило прапорщика.
6
2.
Вполнеба, черно-сизая, наползает на Песнево гроза. Обвис в безветрии линялый трёхцветный флаг над серым тесовым крылечком
былого сельсовета. Здание – изба-пятистенка,
одетая, лет двадцать тому, в рубаху-белянку
из силикатного кирпича, в один слой положенного на ребряк. Нынче здесь Песневская
сельская администрация. Сюда и бежит по
предгрозью – за своим ли делом либо только
успеть под крышу? – Селиверстова Нюрка,
средних лет и соседка старикам Гаврилиным.
Споро бежит, по-молодому. Говорится: сорок
пять – баба ягодка опять. А Нюрке – на десять
меньше. Сильный налётный ветер, сырой, холодный, мечется вкруг неё, лезет в подол, треплет одёжу. И, словно бы из мешка, сыпануло частухой града. Горошины-ледянки пляшут
во множествах на дороге и по крышам, бьют
огороднее. Грохнуло в отемнелых небесах
грозным раскатом, жёстким треском, будто
разодрано там до прорехи – и в неё, по всему
Песневу, полоснуло непроглядностью ливня.
Заскочила в былой сельсовет вымокшая
Нюрка, душа – натрое: досада на непогоду,
и испуг пред суровой гримасой природы, и весёлая бодрость от бойкого бега.
– Во попала, дурёха… видела: лезет гроза!..
нет, думаю, дойду, не захватит, поспею… Привет, Маня! Трудишься?
Та – толстуха-бухгалтерша Нюркиных лет.
Одна в этот час корпит в былом сельсовете.
На Нюркины слова – сухим кивком. Не оторвалась от бумажек. Не в ладах нынче с Нюркой. А дружили! В школе – не разлей вода.
И в сельхозтехникуме. И после, работая тут,
в своём совхозе: Нюрка – завтоком, Маня –
завскладом. В один год замуж: Нюрка – за агронома, Маня – за электрика. Бок о бок возили колясочки с дочками-грудничками. Даже то
не развело, что на последнем советском году
затянули Нюрку директор совхоза с Андроновной-главбухом в махинации на току – и открылось. Те отвертелись, Нюрке – срок. Муж,
парень мягкий, горевал, ждал, пил – и в петлю. Нюркина мать живая тогда была, блюла
дочкину дочку. Вышла с отсидки молодая вдова – и на: мало, что ей жизнь поломана, так
и всей стране, всему народу излом жизни.
Советская власть похерена, городят новое,
прежнему разор. Совхоз растащен, разделён
на паи. Шустрый Манин мужик-электрик – уже
не электрик, а владелец бывшей совхозной
пилорамы, «новый русский», закупает к вы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
резке лесхозные деляны, держит полдесятка
работников, имеет трактор, пару грузовиков,
гонит обрезной тёс, обрезную доску в Москву
денежным людям на строительство дач, хорошо берут, хорошо платят. Тут и вышла проруха
Маниной дружбе с Нюркой: положил глаз былой электрик на вдовую бабу. За проволокой
не отолстеешь: сбереглись в Нюрке лёгкость
походки, девическая стройность тела, не расплылись тонкие черты миловидного лица. Новым, что принесла с отсидки, была огрубелость
души, но в ней же, битое жизнью, продолжало
обитать и прежнее Нюркино: простодушие, доброта.
– Сергей Васильич у себя? – спросила
Маню.
– В городе, – отвечала та, был явен промельк досадительного довольства Нюркиной
незадачкой: а на вот тебе.
Над Маней ли, над собой усмехнулась Нюрка:
– Ладно… в другой раз.
– На, – привозвысилась-велела Маня, подав бумажку. – Занеси Гаврилиным. Звонили
с военкомата. Ранило Николая, положен в госпитале, сказали адрес.
– О Господи!.. – Нюрка сменилась с лица,
плеснула руками, душа в острой жалости приникала к соседской беде, что бинт к свежей ране. –
Как же… как он? Куда его… куда ранило?
– В ноги.
Больше полувека через сетку-рабицу, разделявшую их подворья и сотки, соседствовали
семейства Гаврилиных и Селиверстовых, оба
нессорные, оба многолюдны. Но к нынешнему по ту сторону рабицы осталась только ветхая чета стариков, а по эту – Нюрка со своею
Галькой, кончившей прошлым летом на троечки песневскую одиннадцатилетку.
– Съездить бы… – затужила, глядя в госпитальный адрес, Нюрка, – а кому поехать?
Дед по двору еле ходит. Старуха не лучше, да
собери-ка денег на дорогу… что с тех пенсий!
Жалость к добросердым старикам-терпеливцам была в Нюрке сильной, искренней –
и вдруг всею силой толкнула с надеждами
к Мане:
– А может… вам съездить, Мань? Ты ж племянница… легковушка у вас! И кого из стариков свезёте! А, Мань?
Той бы отмолчаться. Либо чем пустым отговориться по-хорошему от Нюркина порыва.
Но иной породы была Манина душа, не из
вдумчивых, не из повёртливых, знала только
своё – чувства, заботы, а что и как в других, –
не любила вникать. То и сейчас: неприязнь
к Нюрке легко заслонила прочие Манины чувства этой минуты.
– Галька твоя пускай съездит, – едко сказала былой подружке. – В Колькином прошлом
отпуске день в день с ним гуляла. Невестой
ладилась… ну, пускай съездит, покажет, какая
с неё невеста… А денег… тебе да денег не найти! Хоть и моему дураку скажи, отвалит! Небось
на сотню таких дорог наработала под ним.
Опятнились, рдяно-белы стали Нюркины
щёки. Молча стояла, мучась спазмой, запечатавшей глотку, дыханье. Выхрипела лагернохлёсткое:
– С-сука… ожирелая… будь надо мне твой
Вася, столько б ты с ним и жила…
Да дверь за собою – грох! – и под ливень,
к дому. А Маня – вослед, но только до крылечной двери, крича в неё, раскрытую:
– Сама сука!.. Бл… ненаедная! Всё тебе
мало!..
3.
Вот и отгремело. Дивно свеж воздух, напитанный озоном. Яркое солнышко споро обсушивает песневские кровли и подплывшие
грядки, битое огороднее, прилёгшую картофельную ботву… Это по осени с ложки дождя – бочка грязи, а летом – обратный счёт,
весёлый.
Не в лад картине, понурая, сидит на своём
крыльце хмуроликая Нюрка. От жакетки – парок. Жгутся догонные Манины вопли, не уходят с души. Как с этим ступить на соседский
двор? Оттого и сидит, ждёт, чтоб оселось недоброе и едино в сочувствии сердца передать
Гаврилиным горькую весть, дальний адрес…
Путайся Нюрка и впрямь с толстухиным супружником, не жгло бы так. Но не было греха.
Хаханьки – да, были: его и её. Были его приставанья. Нюрка отшила. «Не мылься, Вась,
бриться не придётся, – сказала, смеясь, в недавнем, последнем меж них, разговоре. –
Я – баба из горячих. На меня, – а ещё ж и на
Маньку тебе будет надо, и на пилораму! – на
всех нас тебя не хватит, ног не потянешь. Забеднеете с Манькой, она тебе плешь переест!». Видела, понимала: движет мужиком довольство своею деловой хваткой, денежными
успехами, хочется ему, под настроение, после
трудов, праведных и неправедных, кой-когда
оттянуться не со своей бабой. Не то чтоб
и скрывал от неё этот интерес. И сразу только
в обиду-досаду принял Нюркин отказ, ответил
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
обозлённой издёвкой: «Кем же, горячая такая,
думаешь обойтись по нынешнему времени?
Мужики наши, кто в силе, горбатятся по московским стройкам, в заработках, а тут – старичьё да пьянь беспросветная. Меня отшиваешь. Остальных по Песневу ты у нас всех
перепробовала: доктор был, участковый был,
Сергей Васильич был… На кого надеешься?
На Федосеича с жеребцом?.. Ну, давай, пробуй! Может, эти не подведут».
С того разговора, ночами, Нюрка много поплакала в подушку скупыми горькими слезами
сожаления. Было из-за чего их точить! Четверых мужиков, так ли эдак, подпустила она
к себе на трёх годах, прожитых в Песневе после отсидки. И с прошлой весны был пятый –
вдовец Федосеич с высокорослым остарелым
жеребцом Котиком… Но слёзы, пусть и горькие, были всё-таки надвое: не одно плохое повязано было у Нюрки с этими мужиками!
Первым в пятёрке (о нём и вспоминалось больней против остальных) был главный
(и единственный) врач песневской участковой
больнички, мягкотелый крупноватый очкарь
средних лет, лысоватый, семейный, детный,
доброе сердце. Многим схож сгубившемуся
столь нежданно-негаданно Нюркиному законному мужу. Три года назад, сразу по её возвращении из-за проволоки, полуразваленный-полурастащенный совхоз принял Нюрку дояркой
(уже был доярочий дефицит). Годом позже
в боль-вину перед покойным Игорем добавилось горя: астит доконал Нюркину мать. Сдвоенная боль души, тяжесть фермской работы
(при мельчавшей, терявшей цену зарплатке),
да всецело налёгшие на Нюркины руки дом
и своё хозяйство, да никуда не девшаяся бабья тоска – всё вело к водке, забыться с нею.
Несколько раз той порой работа приводила
песневского доктора в Нюркин дом: часто болела её девочка. И увиделось: вот-вот – и надломится Нюрка, частит в загулах, гнётся под
судьбой. Пожалел, зазвал санитаркой в больничку: денег-то – мизер, но работа чище, легче, не бегать к дойкам с раннего до позднего по три раза на дню без выходных, больше
заботы выйдет для дочери, для дома… Нюрка
послушалась. С того и затеплилось меж ними:
в ней – к доктору, в нём – к ней. Такие дела,
однако, – недолгая тайна. Что-либо доброе
получается из них в редкую стёжку. Минуло
с месяц – грохнул скандал. Докторова супруга
(она тогда заведовала песневским сельмагом)
орала прилюдно Нюрке в глаза то самое, что
8
Маня в нынешнем ливне (и хлеще), и кидалась в царапки. Доктор ник в мученьях стыда
и совести, не брал на себя исканий выхода.
Нашла жена: ему – место в райбольнице,
себе – в раймаге. Уехали всем семейством.
А Нюрке – опять же то самое бабье одиночество и новенькое пятно на судьбе… Живи дальше, Нюра. Опять потянуло к водке. Покупной
хмель кусался. Заводи собственный аппарат,
кипяти сама. Завела, кипятила: себе и на продажу. Чредой стучалась к ней пьянь – мужики,
а то и бабы. С деньгами и без. «Плесни, Нюр…
помираю».
За полночь как-то – стук-стук: «Вынеси бутылёк…». Вынесла. Через малое время – туктук: «Дай, Нюр…» Вынесла другую бутылку.
И опять – тук-тук. «Да чтоб вам… краю нету!».
Схватила третью посудину, отпахнула дверь –
участковый на пороге (двух дней не сошло,
как прислан в Песнево). Широк, высок –
шкаф и шкаф, поверх которого наросла голова
в милицейской фуражке. «Ну что, Петровна?
Здорово тебе. Торгуешь помаленьку? Сколько за день в барыше?». Стоят и пьянчуги, те
двое. Пойманы. И кто-то ещё: свидетель. «Веди
к свету, Петровна. Оформим тебе штраф, изымем продукцию с твоей фабрики». Нюрка – со
злом: «Зря Господь тебе такую комплекцию
дал! Силы отмерил, небось, на троих. Во какой
лось! Пахать на тебе! А чем занимаешься?
Нет бы доброе сделал вдовой бабе… эх ты!..».
На другом дне, поутру, он опять к ней. Рассердилась хуже вчерашнего: «Часто налаживаешься! Ещё не наварено…» – «В квартирантыто возьмёшь?» – да так по-хорошему спросил,
что сердце в ней ёкнуло, будто в радостях. «Понравилась, что ли? Чем?» – спросила, растерявшись. «Ругаешься хорошо».
Не по-вчерашнему она молча приглядывалась к обширному капитану: видать, что
упорен, хваток, а за хмуростью – какая-то нескладёха в судьбе, из недавних. Сердце повещуньему угадывало: «Небось – с женой…
гуляла… терпел – и лопнуло… кулаком небось
доставал… вон какие они у него: чайники!..».
Гулящей вины перед своим мужем за Нюркой не было, считала себя в этом хорошей
женой, и потому к той, гулявшей налево от
этого прочного мента, испытывала сейчас отторженье. И, уже принимая намерещившееся
за подлинную правду, сколько-то сочувствуя
невезучему мужику, отгородилась-таки от его
намеренья печальной усмешкой: «Кто ж насоветовал ко мне проситься?! Сам надумался?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Я – баба меченая. Небось знаешь, какая… –
и в нараставшем сочувствии вдруг спросила: – С женой-то что? Гуляла небось? Выгнал?
А тебя за скандал – сюда?». Он уставился: досада за ненадобный спрос набавлялась удивлённо просветлевшим вниманием к ней, так
верно почувствовавшей и так по-хорошему,
сочувственно, спросившей это. Но не ответил.
Помолчали. «Ну как, Петровна? – спросил он во
вновь сплотившейся хмурости. – Берёшь в квартиранты?». Надвое взнылось в Нюрке! Не в ладу
сама с собою, сказала, смахнув не к часу набежавшую слезу: «А как хочешь… Хата просторна.
Не боишься замараться, приходи…»
Сошлись. Она поначалу во всём милела ему.
Он же ничего не переменил в себе ради неё.
И не думал об этом. Жёсткий, старательный
(особо – по работе), садился поутру на мотоцикл – и по участку на весь день. Так – чаще
всего. Простецким из простецких, кулачным,
способом (и почти всегда с удачей) быстро вытрясал правду из тех мужиков по своей территории, кто сколько-то подвиновачивался либо
подозревался в нарушеньях порядка, закона.
Затемно – к Нюрке: молчаливо ел, брался ворошить свои бумаги или – за какую работу
по дому… Неделя по неделе Нюркина теплота
к массивному капитану убывала, в поздней осени чужое несчастье развело их вовсе. Да как!
Против Нюркина дома – каменный, двухэтажный. Там жил и Толик Толков, не так чтобы пьющий молодой женатик. Как многие
ребята их деревни, ездил на вахты в Москву,
на строительные заработки. Молодайка его
с мальчонкой-трёхлетком оставалась при месте, пристроясь песневской почтальонкой. Месяц мужик на вахте, месяц – дома: привозит
получку, гуляет. Приехал на ноябрьские – ему
как колом по голове: «Скурвилась Ленка! Хахаль в городе! Ездит к нему раза два в неделю! Выходных на почте хоть отбавляй. Говорит:
в больницу езжу. Кинет мальчонку Верке, подружке, – поехала на весь день!». Толик – малый
с затинкой, шалый, упрям до края. Любил Ленку с 8-го класса. Но без удачи. А после школы –
удалось: не то упросил, не то запугал: зарежусь,
застрелюсь у тебя на глазах из батиной тулки.
Девка сдалась. А теперь – вот… Он потиху, как
не за этим, съездил в райполиклинику, вызнал
в регистратуре: бывала ль и сколько раз. Нет,
сказали, не бывала. Возвратился, поиграл
с мальчонкой, смеялись оба. Затем велел
жене: «Позови, Лен, Верку. Может, выпьем».
(А та – через стенку, только постучать). При-
шла, удивилась: «Толик, чего ты такой белый?
Заболел?». Он выносит ружьё: «Что, Лен? Всё
знаю. И накажу. Знаешь, как? Первый заряд –
сыну, второй – мне. А ты живи. Гуляй. Помни
нас, сучка! Кровинки моей не оставлю тебе!
Пошли вон! Обе!». Ленка – в обморок. Верку
вытолкал. Она – к участковому. В один мах капитан высадил Толикову дверь (это в городах
нынче они бывают железными, а в деревнях –
по-старому) – и не сыну, не себе, а всадил оба
заряда шалый Толик в капитанскую грудь…
С того Нюрка стала впадать в апатию, в злую
тоску. Не спасала водка: в пьяных снах –
и там! – ощущалось бабе: болит на душе.
Поняла: время уехать, сменить на срок – на
какие-то другие места – эти, свои, в которых
родилась, выросла, которые так любила, а теперь начинала ненавидеть за перенесённые
в них страданья. Она оставила на стариков
Гаврилиных (сказав: «до весны») дом, корову,
дочь-восьмиклассницу (тихоню папиного нрава), уехала в Подмосковье, нанялась в одно из
больших тепличных хозяйств.
По весне, как обещала, вернулась. И тут весельчак Генка Пьянков, былой её соклассник,
а к той поре – заусатевший толстяк, председатель песневского крестьянского хозяйства,
подсудобил ей вдовца Федосеича с жеребцом.
Требовала она не их, а положенной по закону
доли – своей и за покойных родителей – в движимом и недвижимом имуществе разволоченного совхоза. «Что я тебе выделю? – усмехнулся Генка и развёл ручища. – Сама видишь:
растащено, добито, поломано… Долго собиралась, Нюр! Стены от скотного в Дроновке пока
ещё целы, стоят: отмеряй, сколько надо, бей
на кирпич – будет твоя доля». – «На что мне
такая?» – пыхнула Нюрка. «Ну, не знаю, чего
дать. Хочешь – Котика бери, он у Федосеича
в аренде. Оформим тебе в собственность. Будет пахать на тебя только так. Федосеич на нём
тысяч тридцать за год колымит, – и засмеялся
пришедшему на ум весёлому продолжению
своей находчивой мысли. – Да бери сразу с Федосеичем! Не будет пропивать наработанное!
Может, сделаетесь «новыми русскими». Как
Васька Зуенок с его пилорамой! Хозяйствуй,
Нюр! Федосеич к тебе – с радостью! Сразу и пахарь тебе, и конюх, и в койку годен!..»
4.
Быстро, прямо на теле, высохло Нюркино
выхлестанное ливнем. Как под ним не была.
И на душе улеглось. Привздохнула напоследок
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
и встала. Сошла с крыльца, оправила жакет,
юбку, волосы – и за калитку, к Гаврилиным.
– Ма-ам! Куда ты?
Дочка идёт с автобусной остановки. Под
пятницу, на выходной, приезжает в каждой
неделе. Месяц прошёл, как устроилась: торгует в городе, в ларьке у хозяина-кавказца.
В Песневе и такого места не найти. Девчонка
рослая, на голову повыше матери. Девически-узка. С лица мила, сухощава, но кожа на
нём бледновато-серая: не кровь с молоком
девка, а пиво с никотином. Таких теперь – через одну. Или больше. Одета молодёжно, понынешнему. Джинсовка-юбочка, пояс ниже
поясницы, всей длины в юбчоночке сантиметров двадцать: прикрыть ползадницы, промежье, остальным любуйся, если надо: обтянуты
сиреневыми колготками стройные ноги, всей
длиной на виду – от паха до кончиков обуви.
На узких плечах – турецкая курточка-карлица
мягкой кожи: изукрашена затейливой прошивью, накладными блямбочками, вплетены по
груди и предплечьям кожаные шнурочки, под
вид узоров. А по длине, как и юбчонка, короче
короткого, не дотягивает даже до шестого ребра: гол живот с морщинистой ягодкой пупка
и нижняя часть спины. Под карлицу-куртёнку
поддета, той самой длины, прозрачная нетканая блузочка с узорным воротом-стоечкой
в сборку, подвязанным чёрным шнурочком.
Узкие ступни вдеты в чёрные туфли-лодочки со
сверхнадобного удлинёнными и зауженными
носами. Всё – чужеземное, куплено на толкучке за сходную цену. Ярко-розовы, как под
масляной краской, девчонкины губы; ярко-розовы узкие, длинные, лаково-блестящие ногти;
в розовое крашены прямые длинные волосы,
выложены россыпью по плечам.
– Ты куда, мам?
– К бабе с дедом, – отвечала Нюрка, привычно называя стариков Гаврилиных такими
семейными словами. Старики и были ей с дочерью как родные дед-бабка: коль сила или
хоть какая к тому бывала возможность, не отказывали Нюркиным просьбам, и она отвечала той же мерой.
– Чего там? – спросила Галька.
– Ой, Галь… ранило Николая! В госпитале
сейчас. Ноги побило… Съезди, доча! Собьёмся, соберём денег на дорогу… Съезди! Станет ему к радости, может, скорей подымется!
И старикам к радости…
Галькино бледновато-серое лицо выразило
смущенье, растерянность.
10
– Как мне поехать? Руслан не отпустит…
А узнает, к кому еду? Уволит сразу! В горячке
он, знаешь, какой?.. С того месяца тыщу прибавки обещал… Как я поеду?
– За что… прибавка? – худое очуялось матери в сбивчивом отказе. – Дала ему, что ли?
Себе в ноги, потупливаясь, Галька раздражённо сказала:
– Ай, мам… нашла, что спрашивать!.. без
этого не наработаешь…
– А с этим наработаешь? – гневливо воззрилась мать. – Дура… скорей выгонит! А Колька, может бы, взял!
Сошла ниже Галькина голова, посыпались
с плеч, нависли перед лицом розовые волосы,
сказала сквозь слёзы, но с решимостью:
– Не поеду… Руслан в квартиру водил… сказал: поженимся.
– Ох, ду-ура… – охнулось Нюрке, поплакали обе, вдруг обнявшись с досады и боли…
Затем, отстранясь от дочери и отирая рукою
свои слёзы, сказала с грубой силой: – Ладно…
X.. с вами со всеми! Сама поеду.
…Во вторых сутках после того ливня, поутру,
об руку с грузной сумкой гостинцев, Нюрка добралась поездом в большой южнорусский город, где размещался госпиталь, обозначенный
номером в Маниной бумажке. Ещё с полчаса
пришлось тесноты в городском автобусе. Наконец дождалась вызнанного от кондукторши
распевного объявления: «Вое-енный медгородок! Ме-едгородо-ок! Кто спрашивал госпиталь? Выходим, женщина!». И с этим, волоча
тяжель-сумку, Нюрка выпросталась в торопливости из автобусной тесноты-духоты на малолюдный тротуар обочь широкой, по-утреннему
ещё не очень запруженной машинами улицы.
За тротуаром, уходя вправо и влево от автобусной остановки, высилась узорная чугунная
ограда в два человеческих роста. За нею зеленел старый широколиственный парк с аккуратненькими зелёными скамейками вдоль чистеньких асфальтовых дорожек и проглядывал
за деревьями осанистый трёхэтажный старинный дом с колоннадой и длинными двухэтажными крыльями на обе стороны от портика.
За домом-дворцом там и сям проглядывали
ещё какие-то здания.
Нюрка подхватила сумку, перегибаясь от её
тяжести к другой, порожней руке, заторопилась к запертым обширным воротам, видневшимся невдали в той ограде. При них зеленела
пропускная кирпичная будка, скучал солдатик,
навесив на плечо автомат. Нюрка поставила
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
сумку наземь и хотела начать расспросы. Выраженье её лица было терпеливым. Ожидала
себе на этом дне много казённых препон на
пути к Николаю и берегла прикопленную на
такой случай покорно-неуклонную готовность
к их одоленью. Сверх того томило: коль он без
ног, то не выдать бы там, сидя у его койки, всей
боли-жалости своих переживаний, а только
ободрить, всячески обнадёжить его. Со всем
этим, запинаясь о сумку на каждом шагу, она
и шла от автобусной остановки к зелёным воротам. И не знала, что вот-вот станется так, что
большая часть этих надобнейших и осмотрительных душевных приготовлений окажется
совершенно ненадобна.
– Нюра! Селиванова! – радостно крикнули
вдруг за оградой. Женским был крик. Что-то
доброе тотчас, в ответ на него, встрепенулось
в Нюркиной душе. А в пропускную дверцу изза ворот выметнулась девушка в белой медицинской шапочке, белом халатике – да Нюрке
на шею! И Нюрка ту – наобхват… Хвалена-перехвалёна у нас солдатская дружба: так тёртый
воин бережёт по доброте сердца солдатикажелторотыша от смертной беды и оплошек по
службе, заслоняет собою. Но этими же свойствами бывает похожа на то и запроволочная
лагерная дружба! Четыре года назад Нюрка
досиживала своё, а эту, что выметнулась к ней
сейчас в белом халатике из-за госпитальной
ограды, только-только завели тогда в зону: молоденькую, несмышлёную в лагерном бытье,
и души-то необгорелой, и вины-то небольшой,
и звать-то Галей, как Нюркину дочку. Не диво,
что сталось меж ними душа к душе. Как родные. Год бок ó бок. Лагерный год – большое
дело.
– Господи, Галя!.. милая моя!..
Так-то ладно-споро двинулись Нюркины хлопоты под ту радость! И день выпал удобный: дозволенный для посещений. Скорая Галя враз
вызнала, где надо, номер палаты и корпуса,
где лежит Николай, а в том корпусе сыскала
надобнейшего Нюрке из госпитальных врачей: «Алексей Иваныч, минуточку!.. со Смоленщины, из деревни женщина… родная сестра
вашего больного, прапорщика Гаврилина…»
Приврать, само собой, следовало, чтобы Нюрке не напороться ненароком на раздражённый вопрос: «Милая, что ж вам-то дома не сидится, если вы только соседка? Тут от родных
отбоя нет…» А доктор – из молодых: постарше
Гали, помоложе Нюрки. Военные опыты – скорая школа. Деловит. Уверен. Приостановился
на зов, терпеливо глянул на Нюрку: «Слушаю
вас». Видел в лице миловидной сельской бабы,
как боится она и как тянется к встрече с изуродованным братом. Лицо парня было сейчас
сплошь под бинтами, и она не могла увидеть
его уродств, ужаснуться ими, но доктору было
жаль её за те, будущие мученья, когда, позже,
она увидит это лицо.
– Как он?.. как с ним, доктор? С Колей? –
хрипловато спросила Нюрка.
Доктор, привычно обходя, как и делалось
в подобных беседах, всё неутешительное в положении парня и столь же привычно упирая на
утешительное, отвечал, что дело – к лучшему,
прооперирован, стабилен, держится молодцом, дело за временем.
– А ноги… ноги? – перебила Нюрка, не стерпела не спросить, вперебив, самое главное.
– Успокойтесь, – он ободрительно улыбнулся, добавляя и то, что было пока лишь надеждой. – По-моему, со временем обойдётся.
Даже без хромоты.
В острой радости облегченья Нюрка и ступила в солнечно-светлую палату, небольшую,
с одним просторно-высоким окном и четырьмя кроватями. На всех четырёх, кто поверх
одеял, кто под ними, лежали ребята в зеленоватых пижамных парах и тельниках. При виде
Нюрки трое из них тотчас прервали какой-то
межсобойный разговор, выжидая дальнейшее. Четвёртый не пошевелился, покрытый по
грудь одеялом. Она же, больше и больше теряясь, мыкалась взором меж коек, отыскивая
Николая и не находила его.
– Может, вам не в нашу палату? – сочувственно и негромко спросили её.
– Вы к кому?
– К Гаврилину… Коле… Да вот же он! –
Нюрка обронила сумку. Та лягушачьи-мягко
и вместе грузно шлёпнулась об пол. Покрытый
по грудь одеялом был сходен бо-о-льшой белоголовой кукле, лежал навзничь. Бинты, пущенные вкруг головы, оставляли на ней две щели:
нижняя, подлиннее – для рта, а та, что поуже
и чуть повыше, – для дыханья ноздрям.
– Коля… – шёпотно молвила потрясённая
Нюрка, без веры в сказанное сопалатниками
этого белоголового и бледнея от нежданности
такого оборота. Кукла, не подняв с подушки
белую, в свежих бинтах, голову, чуть повернула её в Нюркину сторону и слабым, но ясным – и таким знакомым Нюрке – голосом отозвалась:
– Кто… кто?.. Петровна?.. Ты?
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Она подступила на ватных ногах:
– Господи… что с тобой, Коленька?
– Заживёт! – отвечал он в какой-то светлой
уверенности, сквозившей в слабом голосе.
Нюрка видела в нижней щели меж бинтов чтото кроваво-лиловое, холод испуга томил душу. –
Взрывом это… – сказал Николай, почувствовав по голосу Нюркино состояние. – Не бойся!
Заживёт! И видеть буду… обещают… Взрывом
ободрало!.. Не вой. Подправят, подошьют…
Как мама? Её не пугай: скажи – всё у меня
хорошо… Обязательно заживёт!
Нюрка, словно бы он мог видеть это, послушно и часто кивала в торопливости его словам, поражаясь их светлой вере, не понимая
её причин, но невольно и охотно веря ей, подчиняясь ей.
– Доктора твоего видела, Коль… сказал:
к лучшему твоё дело… Мамка здорова. Малость лучше видеть стала. К тебе ехать хотела,
да куда ж ей? А Галька приболела, – совралось
о дочери. Не с тем, чтобы выгородить, но –
не порушить бы в Николае светлый настрой
души. – А я – баба на ногу лёгкая, давай скорей-скорей сюда ото всех! Гостинцев навезла,
письмо от мамки.
– Читай, – велел он с доброй улыбкой в голосе. – Выпишусь, повезу её на операцию, в Москву… починим глаза!.. читай, читай!..
Нюрка принялась читать, помаленьку обвыкаясь с нежданными набавленьями Николаевого ранения. Дочла.
– Спасибо, – благодарно сказал он. –
А с Галькой что? Чем болеет? Серьёзное?
– Да ну, Коль! Простыла. Молодая… Девки
нынешние ходят, считай, голяком: спереди,
сзади почти всё – наружу… а на той неделе – холод. Ну, продуло: ангина. Хочешь не хочешь – лежи. Температурит.
– А-а, – сказал он облегчённо. – Привет передай… Будем надвое выздоравливать: она –
там, я тут… Скоро свидимся!
Нюрка сронила слезу и торопливо, неслышно затёрла след на щеке, спросила заботно:
– Как чувствуешь себя, Коль?
Он огорошил:
– Радуюсь.
В голосе было не раздражение, а та же высветленная уверенность, которой дивилась,
не могла надивиться в нём Нюрка, но, на всякий случай, спохватчиво завиноватилась:
– Господи… Прости, Коль! Нашла, дура, чего
спрашивать…
Николай огорошил пуще:
12
– Ты к Богу как, Нюр? Веришь?
– А как же! – воскликнула Нюрка, нисколько, как ей казалось, не кривя, хотя была никакой охотницей до церковных служб и всегонавсего раза два-три, под большие церковные
праздники, навещала на этих годах деревянную церквушку, построенную в соседнем
селе. – Как же не верить? И ты верь! Бог –
большое дело!
Николай сказал, сожалея:
– А мне было без разницы: есть Он, нет… –
и вдруг в торжествующей твёрдости прибавил: – Теперь – знаю: есть! Он и Она! Видел…
Приходила! Ребята не верят… А зря!..
– Кто – Она, Коль? – спросила Нюрка, теряясь перед столь странным поворотом разговора.
– Богородица!.. Вот кто!.. Вытянула меня
с того света! Сказала: «Не бойся! Ещё жить
и жить… верь!».
Нюрка опешила: не приведи господи, если
не только в теле, но и в уме повредило парня.
И с намереньем отвлечь от небесности, привидевшейся ему средь страданий изувеченного тела, сказала всею лаской:
– Коля! Милый! Тебе надвое надо кланяться: Богородице и врачам! Сколько тебе старались! И стараются… ну-ка, легко ль…
У Николая начали мелко трястись руки. Надрывно-упрямое звякнуло в слабом голосе:
– Они – после… А первой – Она!.. по облаку
шла!.. «Не бойся, Колька… жить да жить!». Врачи – это после…
Всполошась его горячностью, Нюрка гладила Николаю руки:
– Что ты, хороший мой? Что ты! Успокойся!
Она! Конечно! Она первой была! Матерь Божья!.. Помогла! Не всякому так… А тебе выпало и исполнится! И дальше так будет… Верь!
И я верю! Мамке твоей расскажу, чтоб и ей
к радости!..
…В обратной дороге полонило Нюрку тяжёлое чувство: что с Николаем? Повреждён
в уме? Либо, не порушив ума, ранение растревожило-пробудило в парне, вызвало к жизни
что-то горнее? Говорят, – бывает… В конце концов она решила не поминать о Николаевых
странностях ни старухе Гаврилиной, ни своей
Гальке. И никому-никому…
5.
Из госпиталя (заодно – с контрактной службы) прапорщик Николай Гаврилин был выписан в конце декабря и сутки спустя сошёл
с поезда на пустынный перрон маломерки-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
станцийки в нескольких десятках километров
восточней Смоленска. Станцийку обступал
районный город. Отсюда до Песнева – час
рейсовым «пазиком». Николай зашагал к автостанции. Это – километра два. Ждать внутригородской автобус было рискованно: день
заваливал за обеденное время, близились сумерки. В них-то, в пятом часу вечера, «пазик»
на Песнево и отправлялся в свой вершительный рейс. Так что, дожидаясь городского автобуса, можно было не попасть на свой.
Вьюжило. Городок тонул в оледенело-рослых
сугробах: тянулись по обе стороны улиц, сгромождённые грейдерной силой. Секла по бушлату и в лицо снеговая крупа. Николай торопливо нахрамывал, укрывая лицо воротником
бушлата. Укрывал-то не едино от непогоды.
Идти с открытым лицом значило вызывать во
встречных испуганные изумленья его увечностью. После госпиталя бугрилась на нём просинь наложенных швов, глянцевито-розовы,
словно у гуттаперчевой куклы, были участки
кожи, сколько-то пощажённые взрывом; безжизненна казалась белёсость хрящей, приживлённых под вид носа к тому месту, где был он
прежний, унесённый взрывом; тонкие, докторской работы, лиловые губы вытянуты в нитку;
левый глаз меньше правого; веки подёргивал
тик… При волненьях подрагивали у Николая
пальцы рук. А ноги быстро уставали в ходьбе,
начинали ныть. Потому и сейчас он в ходу нахрамывал и часто перекидывал дембельский
чемоданишко из одной руки в другую.
Автостанция – прочное строение. Верней –
два: тёплая будка билетной кассы и, к ней
впритык, открытый со всех сторон двускатный
навес на каркасной основе из железных труб,
крытый шифером. Ни уборной, ни обогрева. Под навесом – десяток тяжёлых сварных
скамей. Так – со времён советской власти.
Привычный к терпению, народ равнодушно
сносил неудобства, волнуясь лишь тем, чтоб
достался «сидячий» билет да не сняли б с рейса автобус, на котором тебе ехать.
Сумерки густели. Народу под навесом ютилось довольно много. Тесно сидели на скамьях, прохаживались меж ними и в окружку
навеса. Подле оконца билетной будки – невеликая очередь. Николай молча пристроился.
– Подскажи, мил, время, – приоборотилась
стоявшая впереди старуха. – Может, поспею
в кулинарию сбегать.
На кронштейне над будкой вспыхнула лампочка, предназначенная, ради удобства пас-
сажиров, озарять их утренние, вечерние зимние очереди в кассу, и старуха в упор увидела
лицо Николая.
– Без пятнадцати, – сказал он.
Но старуха уже одолела в себе испуг поуродованностью парня, признала по голосу, кто
он, и милела ему бабьей жалостью – за приключившееся с ним несчастье и за то, что признала, кто он.
– А ты… не Колька Гаврилин?
Старухина сердечность ободрила Николая.
Раздвинул в подобии улыбки лилово-узкие
губы:
– Колька… Здорово, баба Зина! Узнала?
– Чего ж не признать, Коль! Голос – чей?
Твой! К мамке едешь? Ждёт! В отпуск же ты?
– Совсем, баба Зина. А ты? Как живётся?
– Ай, не спрашивай, Коль! Какая жизнь?
Жалиться вроде б и грех. Газ подведён. Живём без хлопот с дровами. Ну и денежку за
него хорошую берут. Шестьсот в месяц по
зиме платишь. Пенсия – пять тыщ. Нынче
накинули три сотни. Чего купить – всё в магазинах есть, только плати. Не голы, не босы.
А на душе – камень, Коль! Беспутно живём!
Землю бросили. Ну-ка, совхоз пахал боле трёх
тыщ гектаров, а в этом году Генка Пьянков со
своим кооперативом трёхсот не пахал. Скот
не водим. У Пьянкова сотня-полторы коров да
по деревне с десяток. Оно и держать скот ноне
в убыток. Молокозавод за литру молока даёт
6 рублей, а в магазинной продаже оно – по
30! Где совесть, Коль? Кому-то – ходи за скотом задарма, а кому-то – ни за что наживайся,
безо всяких трудов…
– Бери, бери билет, – хмуро сказал Николай,
потому что к окошечку кассы впереди старухи
уже никого не оставалось.
– Пассажиры! – грянул из динамика, будто
с небес, непомерно громкий женский голос. –
Подан к посадке автобус на Песнево.
Часть народа под навесом закопошилась.
– Зайдёте! Все поместитесь! – вскричала
молоденькая контролёрка-посадочница, преградительно стоя у дверец автобуса. – Не притесь разом! Успеете!.. Ну, народ… Места в билетах указаны…
Подмёрзший люд, однако, упрямо теснился,
желая поскорее хоть в какое тепло.
– Не поспели с тобой, Коль, взять «сидячих»
билетов, – сетовала баба Зина. – Теперь до Захарьевщины стой…
«Стоячим» пассажирам вход в автобус – последними.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Живей, поживей ты, баб! – весело уторапливает бабу Зину контролёрка-посадочница, девчонка языкатая, привыкла к молчаливой покорности народа, спешно лезущего
в автобус. – Пройдите в проходе! Теснитесь,
пассажиры! Всем надо ехать!.. – и тут она
видит перед собой Николая: он протягивает
ей билет, а в другой руке у парня чемодан. –
О Го-осподи!.. – охает-пугается контролёрочка,
не в силе сдержать ни языка, ни испуга. – Откуда ты такой?.. – и, уже возвращаясь ко всегдашней вольной манере обращения с пассажирами, набавляет, пряча за весёлостью остаток
испуга. – Тебе чудом-юдом работать… Проходи!
– Ой, ду-ура-а, – охается бабе Зине, а Николай контролёрочку – полушёпотным злым
матюгом.
Та – «Ой!» – и вон из автобуса, крича:
– Кашеваров! Кашеваров!
– Чего? – вскидывается придремавший
над баранкой водитель автобуса, включает
в салоне свет. – Чего, Вер?
– А язык бы ты ей обсёк, Верке той, – советует баба Зина. – Во, человека чудом-юдом
обозвала.
Водитель, мельком, – на Николая и сердито
кричит:
– Верка! Где ты там? Думаешь ты давать отправление?
– Езжай… – и, понурая, побрела девчонка
в будку. Поехали.
– Коля! Гаврилин! Николай! Иди сюда, –
мужской голос.
– Здравствуйте, Сергей Иваныч, – проталкивается на зов Николай.
– Садитесь, – поднимается перед Николаем
рослый паренёк подле Сергея Иваныча.
– Узнаёшь его? – спрашивает Николая Сергей Иваныч. – Ты в одиннадцатом был, он –
в седьмом. Валерка, меньший мой. Садись,
садись, Коля. Поговорим.
Захарьевщина побольше Песнева, стоит на
полдороге меж ним и городом. В ней – средняя школа. После песневской восьмилетки, четыре года назад, её и кончал Николай.
А Сергей Иваныч – захарьевщинский историк.
– Знаю о твоём ранении. Прими искренние
сочувствия. Что на дальнейшее? Планы?
– Не знаю, Сергей Иваныч. Пока – инвалид. Надо оклематься.
– Ты неплохо учился. Поступил в техникум.
Мог бы уже после срочной службы окончить.
Прости, спрошу: что тебя в контрактники потянуло?
14
– Деньги, Сергей Иваныч. Думал заработать на боевых: себе на учёбу, матери на операцию, – и, уходя от саднящих расспросов,
спросил: – А вы? Преподаёте?
– Нет. Сижу на выслуге. Два года до полной
пенсии.
– Болеете?
– Нет. Другие причины, Коля… Особый разговор.
– Вы хорошо преподавали!
– Ну, с какой колокольни… – усмехается Сергей Иваныч. – А впрочем… скажу! Ты – взрослый, бывалый парень. Поймёшь! Должен это
знать!.. Был, если помнишь, знаменитый русский историк, твой, кстати, тёзка, – Николай
Карамзин. Написал большой исторический
труд – «Историю государства Российского» –
о ведущей и в целом добротворной, с его точки
зрения, роли государства в судьбах нашей страны. О советском государстве в советские годы
трактовали с этих же позиций. Только более
хвалебно. В нынешних школах история России
трактуется с этих же позиций. В таком подходе – большая натяжка. Если посмотреть с точки зрения интересов народа, то далеко не всё
в деятельности наших государств – и в древнерусском периоде, и в московском, и в периоде
Российской империи, и в советском, и уж тем
более в нынешнем – может быть расценено
как добротворное. А если по всей правде-истине соотнести в этих деяниях положительное
и отрицательное, то возобладает, без сомнения, отрицательное. Но дело не в этом. Мировая история свидетельствует, что самые существенные, самые долгоиграющие и весомые
добротворные деяния – не столько деяния
государств, сколько успехи народов в их социокультурном саморазвитии: экономическом,
духовном, политическом, научно-техническом,
технологическом и так далее. А эти успехи наиболее весомы и целостны в тех странах, где
народы обладают необходимой мерой свобод
для наработки своей социокультуры. Вот – важнейший закон истории! Ведущий! Из него следует, что государства, препятствующие своим
народам в обретении таких свобод, а значит –
и в социокультурном саморазвитии, крайне
пагубно влияют, во‑первых, на судьбы своих
народов, а во‑вторых, в конце концов, – и на
собственную судьбу. Понимаешь?
Николай уважительно:
– Нас вы так не учили…
– Кто бы дал так учить, Коля! Который век
Россия – царство самодержавной бюрокра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
тии. Всё в жизни народа схвачено, ограничено
государственной волей. Потому и несчастен из
века в век наш народ, что его социокультура
невысока. Все наши государства препятствовали ему в таких наработках, жёстко навязывали свою волю. И сейчас куда ни сунься народ, ему поперёк дороги – бюрократический
шлагбаум: «Стой! Получи сперва у нас разрешение на проход!». Так было. Так есть. Так
останется, если народ не поймёт, что к чему,
не примется за активные наработки своей
социокультуры, не вытребует у государства
необходимые для этого свободы… Так что,
милый мой, учить истории по Карамзину –
обман. Учить по-иному, разумеется, не дадут.
Вот и умыл руки, ушёл на выслугу. Прав ли,
не знаю.
– А раньше? – в той же уважительности
спросил Николай, но в тоне примешивалось
что-то, схожее то ли с укором, то ли с неверием. – Раньше тоже так думали?
– Когда раньше, Коля? При советской власти? Нет, тогда так не думал. Тогда были другие
обстоятельства, другой уровень информации.
Были, конечно, какие-то сомнения, соображения, догадки на этот счёт, но не больше. Теперь – другое! Космонавт Леонов в 65-м вышел первым в мире в открытый космос. А мы
теперь – народ, страна – впервые для себя
выходим в мировое информационное пространство, соприкасаемся с жизнью других
стран, стали более-менее свободно думать,
говорить, поступать.
В белёсой сутеми, по неясной черте горизонта, за лобовыми стёклами автобуса, проступили россыпью махонькие жёлтенькие огоньки.
– Ну, всего, Коля! Набирай здоровья. А над
тем, что я сказал, – думай! Это важно!
– Захарьевщина, – объявил водитель.
В салоне вспыхнул свет. Автобус остановился, и через минуту в нём остались четверо: Николай, позади него молодица со спящим у неё
на руках грудничком, а в противоположном
ряду кресел, одинокая в нём, подрёмывала
уютившаяся баба Зина да позади всех, развалясь на самом заднем, пятиместном сиденье,
кайфовал, украдкой покуривая, верзила в камуфляжной, как и у Николая, обмундировке,
но с омоновскими нашивками и шевронами.
– Все? – воззвал водитель.
– Все, все, – отвечал Николай. – Погоняй!
Погоняй, шеф!
– Гаврила?! – вдруг встрепенулся омоновец. – Ты, Колька? Ты?! – и вскочил, устремясь
к Николаю. И тот, поднимаясь на нывшие ноги,
цвёл улыбкой лиловых губ:
– Лёха!.. Дылда!.. Здорово!..
Пробудившаяся баба Зина и миловидная
молодица ласково глазели на обнимавшихся
дружков.
– Ну, Колян… тебе перепало!.. Узнать проблема… только по голосу…
– Как служба, Лёш? Где? Там же?
– Нет. Отдельное подразделение при министерстве. Дёргают туда-сюда. Во Владик недавно командировка была – самолётами туда
и обратно. Заварушка там вышла из-за таможенных пошлин на праворульные легковушки.
Местная милиция гасить отказалась. Завезли
нас. Ну, приказ есть приказ, а на душе – муть:
народ же под нашими палками. Да пусть бы
только во Владике… Что он, народ, от хорошей
жизни на митинги лезет? А завтра, может, прикажут резиновыми пулями?.. Нет, Коль! Эта лавочка не по мне. Думаю слинять в областной
ОМОН. Там проще… А ты? Отслужил?
– Огрёб по полной. Инвалид. Морда – сам
видишь. Страшней не бывает… Ты – в отпуске?
– Две недели. Догуливаю. К мамке на пару
дней заскочил: семейство показать. Вот оно!
Лен, познакомься: Коля Гаврилин, дружбан
мой, с детства с ним…
Молодица одарила Николая улыбкой, протянула узкую тёплую ладошку. То ли успела приглядеться к уродливости Николаева лица, то ли
дружество, явленное её мужем к увечному
прапору, делало его уродства нетягостными
и для неё.
– Поздравляю, – сказал Николай. – Кто же?
Дочка? Сын?
– Дочка.
– Беритесь за сына!
– Ты-то что тянешь? Из нашего класса только ты не определился. Не дай бог, подвернёшься ещё где судьбе под колесо – вовсе задавит,
не поимеешь семейных радостей!
– Что нового про наших ребят? – спросил
Николай. – Зуй? Богаченков? Петраков? Семёнов?
– Живут, денежку куют. Зуй торговал и торгует. Два магазина у него. Чуть в разорение
не влип: судился, выиграл. О Богаченкове
не знаю. Где-то в Москве, в какой-то фирме.
Петраков – ну, этот был жук и остался жук.
Из милиции выперли, но квартиру купил хорошую. Вчера нос к носу в Смоленске встретились. Трётся в частной охране. Семёнов –
здесь, в райцентре, у газовиков, трудится на
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
обслуживании сетей. В Песневе из наших –
ни души. Ни мужской, ни женской. Будешь
полномочный представитель класса!.. У тебя
с Галькой Селивановой как? Разлезлось? У матери она часто бывает…
6.
Двух лет не прошло, как меж Николаем и Селивановой Галькой сталась любовь. Но поверх
неё столько сгромоздилось на этих недолгих
сроках – и в Галькиной молоденькой жизни,
и у Николая, – что ни он, ни она не смогли бы
теперь сказать, что сталось тогда меж ними:
любовь либо случайный промельк чего-то мимолётно-прекрасного.
Удивительно тёплый март живо согнал в той
весне снега. Речушка, тёкшая через Песнево
к Захарьевщине и дальше, в Днепр, обернулась голубой ширью разлива, хоть корабли
пускай. До срока распушились вербы. Сидеть
в душноватых классах школе становилось невмочь. Каждую перемену она в полном составе и в радостных криках вываливалась на
воздух. И звонку, зазывавшему на следующий
урок, отзывалась медлительным шагом. Опаздыванья с перемен в Галькином одиннадцатом
стали нормой. Одиночно, а то и парой-тройкой
опоздавшие мальчишки вваливались в класс
через три-четыре минуты после звонка, а то
и через пять-семь: «Марь-Ванна, можно?» –
и под увещанья брели с ленивыми улыбками
к своим местам. Опаздывали и девчонки.
В том марте прикатил в Песнево отпускной,
излеченный после пулевого ранения, контрактник, симпатяга-сержант Коля Гаврилин с новенькой медалью «За отвагу». В первых же
днях отпуска не преминул заглянуть в захарьевщинскую школу, где его хорошо помнили
учителя и старшеклассники. Директор собрал
в актовый зал всю школу: пообщаться с заслуженным воином, послушать его, недавнего выпускника этих стен. Под двумя сотнями внимательных весёлых глаз Николай растерялся, но
взял себя в руки и по-серьёзному (как в суде:
«правду и только правду») рассказал о нескольких боестолкновениях, в которых участвовал.
Честная, без каких-либо прибамбасов, Колина
простота понравилась. Аплодировали щедро.
Грохнули смехом, когда на вопрос одного из
младшей ребятни: «А пуля… больно бьёт?»,
Николай ответил с такою же простодушной серьёзностью: «Терпеть можно».
Понравился он тогда всем. Но Гальке Селивановой – по-особому. Сосед! Все, кто, кроме
16
неё, сидел тогда в актовом зале, поглазели-послушали, посмеялись – одобрили и забыли думать о той встрече. А у Гальки Коля Гаврилин
в каждом дне перед глазами. Да подыграли
весенние каникулы. Полнясь какими-то незнакомыми, высветленными волненьями, она
в каждом дне высматривала соседа. И при
каждой такой удаче норовила, будто случайно,
попасться ему на глаза и с независимо-дружественной фамильярностью помаячить рукой:
«Привет военным!».
В классе Галька была из любительниц свободного образа жизни: покуривала, баловалась пивцом и в карман за словом никогда
не лезла. Но в той каникулярной неделе, во
внезапной радостной привязанности к Николаю, она ни разу не потянулась ни к сигаретке, ни к пиву. По субботам в Песневе ещё
случались танцы: не в клубе (там рухнул потолок), а в бывшей восьмилетке, закрытой по
отсутствию на деревне младшей и средней
детворы. На те танцы Галька зазвала Николая
и немедля загадала «белый вальс», церемонно
пригласила свою симпатию… И завертелось
меж ними. Галькина родительница, ломаной
судьбы сорокалетняя Нюрка, молодившаяся
баба, не препятствовала дочкиной симпатии к Николаю: он и ей нравился – скромен,
не мозгляк, не пьянь. Чем не жених для дочки?
А те, дочка и первый её возлюбленный, о женитьбе и в мыслях не держали. Ничегошеньки-никогдашеньки подобного радостям той
недели (затем – и всего отпускного Николаева
месяца) Галька не испытывала и блаженно,
бездумно купалась в своей любви. Николай
принимал в шустрой и весёлой решительной
девчонке всё. Порой впрямь любовался ею,
не примечая, что в его чувствах к ней ни разу
не проблеснуло той любовной привязанности,
которая рождает желание соединить свою
судьбу с судьбой любимого существа. Так прошёл отпуск. Парень уехал в часть. А через два
месяца – ранение, госпиталь, инвалидность,
трясущиеся руки-ноги, поуродованное лицо
и этот зимний приезд в родную деревню – уже
без ограничения времени и с полной неясностью дальнейшего.
И у Гальки на тех же сроках сталось не менее
нежданное. После школы устроилась девчонка
продавщицей в один из окраинных ларьков
райцентра. В Песневе не было и такой работы.
Галькин наниматель Руслан, моложавый красавец-кавказец средних лет, имел на родине,
в азербайджанском городке, обустроенный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
просторный дом, ухоженный сад, жену, детей,
кучу родни, любил всё это, а здесь, в русском
городке, имел четыре окраинных ларька, два
продуктовых магазина в центре города, деловые хлопоты, связи, хорошие деньги, коттедж
в двух уровнях, куда бывали к нему отолстелая азербайджанка-жена с кем-либо из детей
или менее близкой родни, а в промежутках
меж этими наездами Руслан поодиночке водил девчонок-продавщиц из своих окраинных ларьков (в один из которых и устроилась
Галька). Каждую «очередницу» Руслан покорял добрейшим отношением, умелыми объяснениями в любви, щедрыми подарками,
обещаньями жениться, богатой обстановкой
коттеджа, представлял его как будущее гнездо
новой семейной пары – и ни разу, пока плод
не созревал до искомых кондиций, не распускал рук… Приедалась девчонка, он находил
предлог уволить её, умягчал в ней боль-обиду
вершительными подарками. Иногда – денежным конвертом. Что делать было опростоволосившимся русским девчонкам? Сами виноваты! Бери, что дают, и иди… В ту паутину
и вляпалась Галька. Да так, что любовь к Николаю не то чтоб забылась, но померкла до
степени тёплого воспоминания. Уходил месяц
за месяцем – о женитьбе Руслан уже не поминал. Но и не увольнял Гальку. Знать, всерьёз
полюбилась она кавказцу. А он – ей. Расставаться не рвались ни он, ни она. Жениться же
на ней он не мог: слишком дорого было то,
что имел на родине. Галька знала. Но не набирала в себе ни ума, ни сил уйти самой, порвать с ним. Перенесла аборт. Наклёвывался
другой…
7.
Почти пуст, автобус с четвёркой песневских
пассажиров поскрипел тормозами и остановился.
– Станция Березай! – объявил водитель. –
Песнево!
Дверцы расхлопнулись – в них, не дожидая,
пока сойдут приехавшие, поднялась запыхавшаяся Галька Селиванова, сунула, ни на кого
не глянув, деньги водителю:
– До города.
Её дыхание с бега было тяжёлым. Сама же
девчонка, стройненькая, одетая легко и ладно – в джинсы, джинсовую утеплённую куртку
поверх свитера грубой вязки, стриженная под
мальчишку и на зиму выкрасившая эту стрижку в цвет воронова крыла (а поверх волос –
нарядная шапочка), гляделась миловидным
пареньком-старшеклассником.
– Что ты как на пожар, Галь? – спросил
Лёха. – Чуть бы чуть – с ног сбила.
– Ай, Лёша… отвянь, – огрызнулась та. –
Не до тебя…
– Не Кольку встречаешь? – не отставал он.
– Какого?
– Как – какого? Соседа своего! Встречай!
Вот он!
От матери Лёха слышал о Галькиных шашнях
с азербаном Русланом, владельцем многих
ларьков и магазинов, не одобрял Галькиной
измены и сейчас, по дружественности к Николаю, хотел вогнать девчонку в неловкость.
Галька глянула на Николая. Свидание с ним,
само собой, теперь не светило ей никакой
радостью и, не найдя в том, на кого взглянула, ничего сходного с прежним, памятным ей
Николаем, а только ошарашенная уродствами этого человека, опустила взгляд – и вдруг,
вздрогнув и бледнея, вперилась в хмуро
и молча стоявшего Николая, и с дрогнувших
губ сошло еле слышное:
– Ко-оля… – и хлынули слёзы.
– Кто так встречает? – торжествовал Лёха. –
Радости дай!
Сердце Николая омылось болезненной теплотой к девчонке. Оживало былое. К тому,
в её слезах, хлынувших так легко и обильно,
и в расстроенной торопливости, с которой
Галька влетела в автобус, Николай угадывал
в ней какую-то ещё, не менее искреннюю
боль, кроме причинённой ей этой встречей
с ним. В стремлении, совершенно обратном
Лёхиному – не травить, но, наоборот, успокоить, помочь ей, и он мягко спросил:
– Какая беда, Галя?
Она – сквозь слёзы:
– Федосеич… у мамки… умер…
– Будешь ты ехать или нет? – взбеленился
водитель автобуса. – Или мне из-за ваших проблем до утра стоять?
Лёха сурово надвинулся:
– Не шуми. Уедешь…
– А в город зачем? – заботно спросил Николай.
– Денег у Руслана взять… мамкиных на похороны мало…
– Давай-ка домой, – решительно велел Николай. – На это дело найдём без Руслана. Перед матерью твоей я в долгах. Пошли, пошли!
А ты, друг, езжай. Она остаётся.
Пустым укатил автобус.
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Подворье Нюрки Селивановой чуть ближе
к автобусной остановке, чем гаврилинское.
И прежде чем к матери, Николай (вослед –
притихшая Галька) сворачивает к Нюркину
подворью. Девчонка знает, в чём Николаевы
долги перед её матерью.
– Ко-оля!.. ми-илый! – слёзно, в равности
горько и радостно, вскричала Нюрка, едва Николай ступил через порог её хаты и поздоровался. По голосу, как и баба Зина на автостанции, Нюрка тотчас узнала его. И, жалея враз
его и себя, и помершего Федосеича, и в той
сомноженной жалости не устрашась Николаевых поуродованностей, расцеловала его
в щёки, омочив слезой. – Федосеич-то мой…
нагрешила, видать, Богу эта баба…
– Я знаю, – Николай утешительно обнял Нюркины плечи и, малость помедлив, отстранился,
достал из бумажника пятитысячную бумажку.
– На-ка, на похороны.
– Ты что-о? – отшатнулась Нюрка. – Тебе самому… мамке на операцию…
– Не мели пустое, – сказал он. – Не последние. Ты, что ли, не тратилась, когда ко мне в госпиталь ездила? Не ближний свет.
– Золотое твоё сердце, Коль… – высветлилась Нюрка и заполошилась, углядев на пороге чемоданишко Николая. – Что ж творишь,
Коля! Ещё и у мамки не был! Ждёт же! Я сегодня была у ней… Иди, иди скорей, мой хороший…
Уже с порога он спросил:
– Федосеич… с чего он?
– Инфаркт, Коль. «Скорая» приехала, да
поздно. В морге он. Завтра привезу…
Николай торопливо вышел на улицу. Темень,
снег, ветер, а рядышком, рукой подать, – светят
окошки родного дома. Из всех встреч нынешнего вечера встреча с матерью была Николаю самой дорогой – желанной ещё и потому,
что единственно ей было дано статься всецело светлой, без примеси каких-либо иных
чувств – и для матери, и для сына. С юности
мать носила очки. С течением лет зрение больше и больше слабло. В последние годы даже
очень сильные очки почти ничем не помогали
ей. Помочь могла операция. Она была дорогой, сложной. Но теперь Николай имел такие
деньги. Это добавительно торопило к матери.
Дверь в сени не заперта. Он, грея на губах
взволнованно подрагивающую улыбку, стараясь не нарушать царившей здесь тишины, миновал сени, вошёл в дом. Минуту-две, затаив
дыхание, стоял на пороге, в освещённой кух-
18
не, выжидая, что вот-вот за каким-либо делом
сюда войдёт мать, а он тихонько подступит,
обнимет, шепнёт: «Ма… это я…». Время текло.
Мать не появлялась. Тишь в доме не нарушалась ничем, кроме тиканья часов. Николай
ощутил беспокойство. Оно оборотилось жуткой
мыслью: «умерла…».
– Мама! – вскричал он, бросаясь искать –
и тотчас с испуганным воплем она выметнулась откуда-то встречь сыну, одета не в халат,
а в своё любимое праздничное платье. Массивные, с двойными толстыми линзами, очки
не помогали ей: она, распахнув объятия, чуть
не пробежала мимо Николая. Невысоконькая,
обняла его не за плечи, не наобхват, но сжав
ладонями высоко поднятых рук его голову,
клоня её к себе, покрывая поцелуями. Вдруг
пальцы её нервно и быстро принялись пядь за
пядью ощупывать лицо Николая. Она, вскинув
взгляд, тужилась что-то разглядеть там сквозь
толстые линзы, хотя чуткие в её слепоте пальцы уже сказали ей всё – и, припав к сыновней
груди, затряслась в молчаливом плаче.
– Ма… успокойся! – упрашивал он, тоже
страдая. – Живой… руки-ноги в порядке…
С лица не воду пить, ма… Проживу не хуже
других!.. Не трави себя… и меня не трави!.. Радость же у нас!..
8.
Похоронный день выдался Федосеичу ледянист, ветрен, вьюжен. Где-то с Атлантики
накатывали на европейский Запад могучие
циклоны. А здесь, в России, отголосочно куролесил декабрь. Как больного на кризисном
одре бросало его то в холод, то в оттепель.
Днями – капель, в ночах – минус двадцать.
И в суматошном ветре, то жгуче-резком,
то влажно-плотном, – снег, снег… Пройти по
Песневу – проблема: скользотье, гололёд.
Опавший с лица, посмертно помолодевший,
Федосеич дожидался в открытом гробу, поставленном на две табуретки середь Нюркиной хаты, когда свезут к последнему приюту.
На остатках своей судьбы вошёл Федосеич
в Нюркину жизнь.
Вдовец на последнем десятке лет, был Федосеич в совхозе и трактористом, и сварщиком,
и токарем, завмастерскими, а после развала
хозяйства взял в аренду Котика, пахал по Песневу незадорого сотки всем старухам и кто попросит. Звала и Нюрка.
Он крепок, старателен. И всё-то при нём ладное, присмотренное: трудяга-жеребец, доброт-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ная на нём справа, и подрессорена телега на
вечном резиновом ходу, и ладен плужок…
Брякнулось ли по весёлой минуте Генке
Пьянкову кому-то про свой совет Селивановой Нюрке взять в примни Федосеича, брякнул ли Генка про это самому Федосеичу, но
в прошлой весне при посадке Нюркиных соток мягче, теплей прежнего поглядывал на неё
Федосеич, а когда сели обмывать посаженную
картошку, сказал не без робости: «А что, Нюр…
не прими в обиду… что если мы с тобой… а?».
Нюрка заплакала. Но слёзы были не только
слезами боли, но и слезами надежды. Так
и замкнул Федосеич чреду Нюркиных сожителей. Жилось ей с ним не ссорно и не то чтобы
любовно, а по взаимной человечьей надобности больного времени...
Песневское кладбище в полутора километрах за деревней. К нему и летом колдобиста
дорога. А сейчас – оледенелое засугробленное бездорожье. Подладить путь мог трактор
с бульдозерной навеской, и у Пьянкова Геннадия Васильича в его крестьянском хозяйстве
такой тракторок-колёсничек имелся. Но по
закону подлости (а также – по ветхости самой
машины) не получалось сегодня завести. Поролись попусту с утра. Там и Николай. А время – одиннадцать. Что делать? Как доставить
Федосеича в положенное место? Грузи гроб
и Нюрку с дочкой, запас еловых веток в кузов
старенького бортового «газона», подогнанного Пьянковым к Нюркину крыльцу? И вези,
буксуй – дёргайся взад-вперёд по наледям
и сугробам? Сделать это – совести не иметь.
А Геннадий Васильич считал, что она у него
в полном порядке. Чувствовал себя преданнейшим своей деревне, надобнейшим для
неё человеком; продлял ей жизнь, вопреки
нынешней участи сельского Нечерноземья.
Он-то, первым из полутора десятка народа,
сошедшегося проводить Федосеича, и предложил способ достойно выбраться из пикового
положения.
– Что голову ломать, Нюр? – сказал скорбной Нюрке, повязанной чёрным головным
платочком. – У тебя конь в дворе. Запряжём –
да с богом.
Кинулись искать саней… а нету! Не те времена… И опять же Геннадий Васильич дал мысль:
сколотили в два счёта, тут же, на Нюркином
дворе, волокушку из подручного материала,
назапасённого хозяйственным Федосеичем
в прежних годах: подобие тракторных саней,
трижды меньших размеров. Прицепную серь-
гу скрутили из куска ржавой проволоки – катанки. На Котика, словно в пахоте, надели
хомут с гужами, с моторцом, подцепили к волокуше – готово!.. Так и ведётся на Руси: явись
какая проруха, живо сыщем скородельный
выход, сколотим-сварганим скорей-скорей
мало-мальски подходящее средство к одоленью беды, покарабкаемся с ним из нескладёхи. И выкарабкаемся. А выкарабкались – забыли тот урок, коротаем время до следующей
прорухи…
Настелили на волокушу сена, поверх – Нюркины ковры. Вышло приглядней любого катафалка. Не обидится на том свете Федосеич,
что плохо свезли… Неразборчивое, полунапевное наговаривает над гробом полноватенький
молодой священник. В Песневе-то церкви
нет. Батюшку к похоронам возят из Лукшина.
Две привезённые с ним старухи прилежно
подголашивают батюшкиному баску. Совхоз,
бывало, если кого хоронить, гонял машину
за оркестром. Пять-шесть городских мужиков
с медными трубами, с большуном-барабаном
шли за гробом. Рыданья труб возвещали печаль. Теперь – тише: есть близко церковь – отпоют покойника, а нет – зарывай так… Гроб
с отпетым Федосеичем поставили на волокушу. Туда же – гробовую крышку. Не нести ж
её по такой сколизи. Поместились при гробе
Нюрка с дочкой, с сумкой бутылок и закуски – чем помянуть Федосеича, по обычаю,
по маленькой, близ свежей могилки. Гальке –
особая задача: кидай с волокуши на дорогу
в редкую стёжку до самого кладбища еловые
веточки, чтобы не мучиться больше Федосеичу земными хлопотами, лежал бы спокойно,
не приходил привиденьем в оставленный дом.
Пьянков – сам за вожжи:
– Но-о, Котик! Пошёл!
Жеребец оглянулся: на чужой голос, на чужого мужика, трясшего вожжами. Но то, что Федосеич (правда, небывало молчалив, странен)
был уложен ехать в ту же дорогу, куда хотел
править трясший вожжами мужик, успокоило
животину: послушно тронул со двора.
Липкий снегопад выбеливал процессийку.
Стайка дворняг, вольно шлявшихся по деревне, пристроилась проводить Федосеича:
манил запах резаной колбасы, истекавший
из сумки, поставленной близ гроба. А в полубезнадзорных дворнягах уже прочно сидел
условный рефлекс провожать покойников до
могилы, чтобы там, после похорон, когда сойдёт с кладбища народ, сожрать со свежего мо-
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
гильного холмика вкуснятинку, оставленную
на нём людьми.
Из попутных дворов выбредали к калиткам
старухи: попечалиться пару минут о Федосеиче и своей скорой поездке туда же, куда везли
Нюркина примня. Дальше калиток не шли.
Только Шахов Сашка-афганец, обросший,
лохматый, оседелый, много старее видом против своих пятидесяти годов, выметнулся во
хмелю на середину улицы, второпях не накинув верхней одежды, – и не один, а со схваченной на грудь хриплой двухрядкой – и во весь
мех резанул «Прощание славянки». Пьянков
сунул кому-то из процессийки вожжи, замахал
на Сашку руками:
– Прекрати!.. Кому говорю? Уймись! Хорош
хреновину пороть! Ты не оркестр, мы – не на
войну! – и хотел содвинуть меха гармони, чтобы умолк инструмент.
Сашка не дался, отскочил:
– Отлезь, Васильич!.. пошёл на х!.. Мне Федосеич заявку давал! «Играешь, Саш? Играй,
играй!.. Как помру, мне отходную исполни».
Оттеснили шаткого. Упрямо брёл позади
всех, терзал хрипуху-гармонь, набавлял к её
звучаньям своё хриповато-надсадное пение: «И если в поход страна позовёт, за край
свой родной мы все пойдём в последний бой,
в смертельный бой…»
Много чего было в Сашкиной жизни, прежде
чем дошёл до жизни такой. Шоферил в родном
совхозе. Отсидел за сбитого по пьяни человека. Повоевал в Афгане, воротился с медалью.
Завёл семью. И по-новой шоферил в том же
совхозе. Но помалу проклёвывалась в Сашке
какая-то нервная болезнь: впадал в отстранённую тихость, норовил забиться куда в угол
и там одиноко тянул на гармошке что-то не из
весёлого. Жена ушла от него. Жил при матери.
Исправно работал в совхозных мастерских.
После распада советской жизни совхоз растащили. Умерла Сашкина старуха-мать. Одинок, безработен, молча спивался в своём запустелом подворье, кой-как прокармливаясь
с инвалидской пенсии и приработками вроде
колки старушечьих дров…
9.
Позади процессийки возник, близился стукоток мотора: катил вослед колёсничек-трактор
с навешенным лёгким подобием бульдозерного ножа, подчищал протоптанную процессийкой часть последнего Федосеичева пути.
Колыхалась за трактором на прицепном крю-
20
ке однооска-тележка. В ней – двое в военном:
Николай и Лёха.
Обочь процессийки трактор остановился.
Паренёк допризывной поры, обученный на
шофёра районной школой содействия армии,
высунулся из тракторной кабины, бойко крича
Пьянкову:
– Геннадь-Василич!.. Геннадь-Василич!.. Завёлся я!
– Ты б ещё к вечеру завёлся, – недовольно
отвечал Пьянков. Паренёк привял, захлопнул
дверцу кабины, обогнал процессийку, вывернул перед нею на средину дороги, погнал
к кладбищу, распихивая вправо-влево громоздившиеся на ней сугробы.
Кладбище обширно. Давно расползлось изпод сосновой старой посадки, с пригорка, на
все стороны в чисто поле, неостановимо прирастало новыми захороненьями. Встречь процессийке вылезли из могильной ямы, словно
бойцы из окопа, четверо копальщиков: подмёрзли после окончанья трудов, уютились в ней
от резкого ветра. Перенесли с волокуши гроб
к яме, поставили на два табурета. И толстомясый Пьянков, обведя взглядом придвинувшийся к Федосеичу народ, вознёс руку и голос:
– Дорогие мои!.. Присутствуем… хороним
нашего Ивана Федосеича… От звонка до звонка трудился человек на благо народу, стране.
Государству… А той неделей хоронили Григорьева Степана Алексеича… а перед тем – Кротова Ивана Кузьмича… Хороним и хороним!..
Присутствуем и присутствуем… По всей России вымирает её прежний народ!.. А нарождается новый, не такой, как мы. В чем-то он,
может, лучше нас, но пока особо не видать,
чтобы лучше… И жизнь нынешняя, новая, нам
с вами пока что как корове седло. Неловко
ей под седлом и не понять, кто в него лезет
усесться, куда и зачем поедет… Но жить нам
всё равно надо! Как и прежде, искать, чего от
века ищем, никак найти не можем – хорошую
жизнь трудовому человеку!.. Прости, Федосеич,
за такие подобные похороны! Пухом земля!..
– Прощайтесь, – велел Нюрке с Галькой. Зарыли.
А Гальке – новая работа: полни гранёные
стакашки, протягивай один за другим в руки
тем, кто подходит для первого, «малого», поминания покойного… Из последних подошёл
Николай: был с самого утра на ногах, пособлял
заводить трактор, теперь они жестоко ныли.
Вид у парня усталый, хмурый. А в Галькиной
душе день этот, его печали и нескладёхи, тво-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
рил схожее тому, что творит в заизвесткованном
чайнике всыпанный туда антинакипин, превращая в мягкие хлопья каменные наросты накипи.
Девчонкина душа проникалась сочувствиями
к тем, кто, не жалеючи, выкладывал в этом дне
себя – силы, нервы – в стремленьях смягчить, избыть его печальные незадачки. Словно пробуждаясь из забытья, набавлялась в Гальке готовность
отозваться чем-то своим светлым на усилия этих
людей. В той готовности, благодарная Николаю
и за вчерашнее, она сердечно спросила:
– Устал, Колечка?
– Ноги… – хмуро отвечал он.
– Пей… Согрейся! – подала Галька второй
стакашек. Николай почувствовал в ней перемену – и не водкой, а этой переменой отеплилась душа.
Копальщики охорошили лопатами Федосеичев холмик, укрыли остатком лапника, привезённого при гробе. И туда, под колючие ветви,
Нюрка поместила стакан водки, стопку бутербродов, горсть конфет. Знала: сойдёт с кладбища народ – и тотчас дворняжья стайка прихлынет к свежей могилке, сожрёт эту Нюркину
заботу о Федосеиче и в сутолоке опрокинет
стакан. Но душа понуждала оставить здесь этот
стакан, эту закуску.
Тронулись в обратный путь. На волокуше
утеснились Пьянков, баба Зина, Нюрка, Галька, Николай…
На въезде в деревню два кирпичных строения: силикатного кирпича двухэтажка – контора былого совхоза и его же краснокирпичные
мехмастерские. На обоих зданиях следы заброшенности. Но замки при дверях ещё держались. Ключи Пьянков держал у себя. И на:
ветром отпахнуло в левой створе ворот в мехмастерские невеличку-дверку, через которую
входи-выходи, не тревожа без надобности
всей массивной створы.
– Етит-твою мать! – вскипел Пьянков. – Кто
ж… последнее рвут! Постойте. Добегу, гляну.
Цепочка проломных полузанесённых людских следов на оледенелом насте вела к воротам. Давно мастерские отключены от электричества за неуплату, и никакого штата в них
Пьянков не держал, но оборудование стояло.
Движим полусочувствием к массивному усатенькому председателю, при всей его безунывности и неуспешности явно болевшему
за угасающее песневское житьё, Николай похромал вослед Пьянкову.
Оставлять его одного, нос к носу с тем или
теми, кто сейчас, в предвечерье, копошился,
возможно, в полутьме мастерских, за взломанной дверью, показалось Николаю нехорошим. Лёха-Дылда, на своих двоих спорым
шагом добиравшийся с кладбища, окликнул
дружка:
– Что там, Коль?
– Замок на мастерских кто-то сорвал.
– Мы отъезжали – цело было, – удивился
Лёха и повернул за Николаем.
Дверной пробой, вырванный с мясом, валялся подле дверки, колыхавшейся на ветру.
Чуткая высота пространного промёрзшего сумеречного помещения охотно подхватываламножила звуки, так либо иначе возникавшие
здесь, и сразу донесла гневный вскрик Пьянкова:
– Вы что делаете, паразиты?
– Смотрим, – невозмутимо и, выказывая
насмешливость к такому спросу, отвечал молодой мужской голос, от которого давним, неприятно-памятным пахнуло на Николая. Шедший первым, он дал знак Лёхе остановиться
и сам остановился обочь распахнутой двери
в помещеньице, прежде бывшее мехцехом.
Толстяк-председатель и те, на кого он поднимал гневный голос, были там, в цеху.
– Мать-перемать… Валерка! – кричал Пьянков. – Чего добиваешься? Всю стаю за собой
водишь! Науку им даёшь? Опять на зону хочешь? Выпускают вас на нашу голову!.. И без
того не жизнь, а ещё ты!.. Двух недель нет, как
заявился – дворы по всей деревне трещат!
Дмитровнин погребок обобран! Антоновых
сарай обчищен! Хлевок у Петровича сгорел!..
Нет участкового – ты и рад? До мастерской добрался? Я научу двери ломать!
– А что мы тебе ломали? – удивился тот
с протяжинкой, болезненно знакомом Николаю голосе сквозила издёвка. – Ребята, мы
что-то ломали? Подошли, было разломано.
Ты сперва докажи, а потом рот разевай. Может, нас здесь вовсе и не было. И нету. Привиделось тебе.
– Я докажу… я так докажу! – тряско вскричал Пьянков.
– Не гунди, Васильич, – насмешкой отвечал
тот же голос. – А то и твой хлевок сгорит. Иди-ка
своей дорогой. А хочешь – свидетелей веди,
мы подождём. Правда, ребята?
Послышались детские хихиканья, тут вошли
Николай с Лёхой. Мехцех – угловой закуток мастерских; два окна против двери, два – по левую руку. Повдоль стен – старьё-станки: токарно-винторезный, сверлильный, ножовочный,
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
несколько грубодельных измасленных тесовых
шкафов с остатком инструмента. Всё – под
лохмами пыли, паутин. Пятеро (старший – ровесник Николаю с Лёхой, остальные – моложе,
по нисходящей, до двенадцатилетнего Серёжки) оторопело пялились на вошедших.
– Что, Валерка? – торжествующе вскричал Пьянков. – Ты думал, я один против вас?
И обойдётся тебе?
– Здорово, Курт… и вам привет, ребята, –
сказал Николай, приморщиваясь от боли
в ногах. Тот, кого назвал Куртом, старший меж
пятерых, жилистый парень с резкими чертами лошадиного, чисто выбритого худого лица,
молча всверливался напряжённым взглядом
в Николая, не узнавал его и полагал в нём
главную опасность. Понимал, что влип – трусил, но ещё трепыхалась надежда как-то выкрутиться.
Фамилия этим пятерым была на всех одна –
Куртенковы. В последних советских годах
прислан был в песневский совхоз ветврач
Куртенков Александр Иваныч, приличный сорокалетний мужчина с третьей супругой и дошколёнком Валеркой. Специалистом ветврач
был хорошим, но впадал в загулы, был большой женолюб. Этого-то и не стерпели ни первая, ни вторая жёны ветеринарного доктора.
А третья – терпела. И зачем-то, добавительно
к первенцу-сыну, рожала новых мальчат, хотя
на своё нараставшее семейство Александр
Иваныч обращал ничтожно малое внимание.
Сколько б так шло, бог весть, но подкачало
у доктора здоровье: умер. А сыновья росли:
пятеро. Семейство нуждалось. Валерка пошёл
в школу. И по той же причине, что и его отец –
из-за терпеливейшей тихости материнского
нрава, – начал помалу возвышаться над нею,
больше и больше утверждаясь в свободе поступков. Крайняя бедность семейства пуще
разводила Валерку с матерью: поневоле старался найти себе (чаще всего недозволенные)
пути к обретению сладостей, затем – и куревца, и винца. Хваткость сочеталась в нём со
щедростью. Коля Гаврилин сидел за одной
партой с Валеркой три года; первая сигаретка,
первый глоточек винца и, наконец, соучастие
в воровстве (они тогда стащили по Валеркиной
наводке початую коробку сникерсов) – всё это
были цветочки дружбы Коли Гаврилина с Валерой Куртенковым. На счастье себе и сыну,
мать Николая день спустя после того хищения
нечаянно нашла дома коробку с сыновней долей добычи, допыталась правды; и горчайшая
22
слёзно-страстная отповедь сыну потрясла его
тогда настолько, что повек оградила от всего,
к чему затягивал Валерка. После того и сдружился Коля с добряком Лёхой-Дылдой.
– Малых затягиваешь?.. не жалко? – спросил Николай, досадуя на нежданную и болезненную встречу с первым дружком детства.
– А ты… Колька? – вдруг признал и всей душой возрадовался тот. – Гаврилин, да? Здорово, Коль!
– Гаврилин, Гаврилин, – кивал Пьянков –
ещё попенять Валерке за причинённые беспокойства. – В одном классе с тобой… А теперь –
герой! Медаль и орден у человека! Кровь свою
за Родину пролил! А ты – за чужую срок дудел!
Валерке – мимо ушей. В нём радость. Емуто думалось, что поуродованный прапор –
новый песневский участковый, назначен
на порожнее место. Новая метла! Взломное
групповое проникновение в мехмастерские
крестьянского хозяйства – за такое намотали бы Валерке лет пять. А выходило, что этот
урод вовсе не мент, а былой дружок, с кем
в детстве тырили сникерсы!.. Валерка не из
тупаков: чует в людях нутро. Как рентгеном
берёт напросвет этих троих, случайно заловивших его с братией на пустяковом деле, из
которого мог, однако, получиться Валерке вовсе не пустяк. Ну, Пьянков – балабон, слабак.
Пыхнёт в горячке – и погас. Боится нас: верит,
что в случае чего подпалим ему хлевок, баньку. Ни с кем не хочет обостряться толстомясый! А Дылда Лёха – этот – добряк! Каким был
в школе, таким остался. Коляша Гаврилин –
да: будь он участковым, оформил бы, как положено, дружок ты ему или нет… Но сейчас-то
зачем ему мешаться в это дело? Ну, грабитель
Валерка Курт, ну, убийца – что с того? Он за
своё получил! Чист! Как из бани… И что грабанёшь в этих сраных мастерских? Нечего!..
Дверку сломали? Поставим на место – все
дела! Ты ещё докажи, кто ломал… В паре секунд это выстраивается одно к одному в Валеркиной душе в нечто спасительное.
– Васильич, – говорит он со всей уважительностью, – не гони лишнего… Чем мы тут тебе
навредили? Ничего не тронуто. И не хотели. Тут
и брать нечего… Дверку не мы курочили, забожусь! Сука буду! Зашли по чьему-то следу!..
За прошлые грехи я огрёб по полной, сколько
прокурор просил. С тем завязано, Васильич!
Лишнего не надо вешать. У тебя чуть что – куртенята виноваты. Не виноваты мы!.. Днями
потяну в Москву, присунусь там к работе. Во-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
вка, Стёпа – оба со мной. Меньшие пока тут…
А дверка – пустое: ну, хочешь, мы в два счёта
её оборудуем, как было?
Лёха-Дылда враз клюёт на Валеркину уловку:
– Пусти их, Васильич, к едрене фене! Дверку поставят – и пусть катятся.
А Николая в изворотливой Валеркиной перемене язвит двойственность его умирительных
слов: почти каждое из них – ложь, и почти каждое – правда. Саднит жалость к куртенятам.
У нас ведь как: своровал миллион или десять –
дают пустяковые сроки или условно, а на ком
малый воровской грех, паяют на всю катушку.
Дойди этот взлом до суда, навесят Валерке
не год, не два. Не обойдётся и меньшим.
– Давай мы к дому, Васильич, – советно
и хмуро говорит он Пьянкову. – Лёха верно
сказал: пусть ставят на место пробой, замыкай своё хозяйство да поедем. Женщины на
волокуше небось измёрзлись на нет. И эти, –
он кивнул на куртенят, – пусть тянут восвояси. –
Мать-то у вас как? Жива? Или доконали? –
сердито опрашивает он у меньших куртенят.
– Жива… болеет…
– Берегите! Она – последняя и единственная вам защита…
Пробой приладили. Пьянков навесил подобранный в снегу замок.
– Что долго? – недовольно спросила Нюрка.
– Да куртенята, – отозвался Пьянков, перенимая вожжи. – Шляются, где ни попадя…
10.
Въехали на Нюркин двор.
– Галь, – сказала она, – поставь Котика,
доча… Ребята помогут. Ладно, Коль, Лёш? –
а остальных зазвала в хату: – Заходите, заходите… – За поминочный стол уселось народу
вдвое против того, что шло за гробом: тут и копальщики, и тракторист-паренёк, что чистил дорогу до кладбища, и Сашка-афганец, обещанно
отыгравший Федосеичу на хрипатой гармошке
отходный солдатский марш, и былой парторг совхоза Тимофеич, пригорблен, ходит с палочкой,
сед, а прежде был видный мужчина…
С холоду несколько приторапливаясь,
не растягивая время между тостами в Федосеичеву память, тризна, управляемая Пьянковым, невдолге пришла в тёплое состояние.
Нюрка с бабой Зиной, обе в чёрных косынках,
проворны и зорки, разносили в смену выпитому и съеденному непочатые бутылки белой
и глубокие тарелки с дымящимся горячим…
Вот уж и начали мужики толочь про житейское.
– Васильич, – сказал самый пожилой из
копальщиков, Федосеичев ровесник, – кого
ты вчера привозил к нам из города? Слышно,
землёй набивался.
– Привозил, – кивал, зажёвывая, отолстелый Пьянков. – Замдиректора литейного завода и от Москвы человека.
Застолица примолкла: тема была больной.
Электролитейный завод-недоделок, сорок лет
назад начатый строительством на окраине
районного города, взят был после развала советской жизни в достройку московским правительством, курировался лично мэром Москвы
и полгода назад был-таки пущен в ход.
Отолстелый Пьянков прояснил:
– От завода, на московские инвестиции, хотят организовать по нашему и ближним районам своё мясо-молочное хозяйство. В плане –
десять крупных ферм. Каждая – на пять тысяч
мест. Все – на современных технологиях, на
современном оборудовании. Нужна земля –
десять тысяч гектаров. Свободные земли держит под собой областное руководство. Но чтото много, наверно, хочет от Москвы за эти
десять тысяч гектаров. Никак не договорятся.
Я – к директору завода, зазвал: «Приезжайте!
Посмотрите Песнево. Полтысячи гектар в собственности имеем, можем сгодиться! Продадим вам для хорошего дела». Ну, приехали. Посмотрели. Дали надежду.
– Васильич… ну тебя на х…! – досадовал
Сашка-афганец. – Всё ладишь нам что-ничто новенькое спороть! В запрошлом году уши прогудел: «Не продавайте своих земельных паёв! Их
за бесценок выманивает у вас московское жульё, а давайте соединимся земельными паями
в кооператив, закрепляйте их за собой в частную собственность да поведём собственное
наше коллективное хозяйство!». Ну, поверили,
сошлись в кооператив. А теперь ты что надумал? Нашими паями торговать? Покупателей
возишь, набиваешься им нашей землёй?
– П-продавай… п-продавай её к кляпу, эту
з-землю… – опьяневший, вклиняется в спорный разговорец ещё один из копальщиков, испитой и тощий. – Н-на хрена она… та зем-мля?..
нету нам с твоего кооператива, Васильич, никакого т-толку… Горбатимся за две-три тыщи!..
Пошёл он нна х... !.. Нам теперь не земля кормилица, а л-ло-пата: ройся вглубь… кому – колодец, кому – могилу… Верно, Васильич?..
Аж бурым в лице делается с досады Пьянков:
– Не то ты мелешь, Серёж! Не то!.. В запрошлом году половину хозяйств по району под-
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
вели под банкротство за неуплату налогов.
Нас – в том числе! Не создай мы кооператива,
не возьми своих паёв в собственность, сидеть бы теперь на бобах! Вся совхозная земля отошла бы областному земельному фонду.
А нам бы и плуг воткнуть не во что стало б! А теперь – создан кооператив, держим полтораста
голов дойное стадо, пашем три с половиной
сотни гектаров своей земли, имеем какуюникакую технику, постройки, сохраняем свою
социалку – баня у нас, библиотека, медпункт…
выплачиваем налоги, не лезем в долги! Живи,
работай при своих семьях, при своих усадьбах! Жива деревня! Не бросили своей земли
на произвол судьбы!.. Мало тебе?.. А в Бобровцах, в Зуеве, в Кротове – не так! Там кооперативов не создано, земельные паи себе
в собственное народ не взял – и что? Гаснут
деревни! Этого и тебе хочется? А я – не хочу!
Я тут не сбоку припёку: здесь родился, рос, работал и буду работать! Родина моя! Добра ей
хочу! Чтоб не стала пустым местом!
– Да не кипи, Васильич, – мягок, просителен к Пьянкову тот из копальщиков, Федосеичев ровесник, кем заварен спор. – Я что хотел спросить: зачем ладишь землю продать?
А нам тогда чем жить? Хозяйствуем помаленьку – и ладно. Не до жиру. Какую-никакую пользу даём – себе и государству.
– Сегодня – да! – вгорячах сердится Пьянков. – Кое-как – да, ещё удерживаемся на плаву! А завтра? Жизнь дорожает! А нам за молоко платят не больше прежнего! Шесть рублей
литр! И то молокозавод задерживает с оплатой
по два, по три месяца! Других доходов, кроме
молока, не имеем. А цены на технику, на горючее – только вверх! Нет у государства толковой сельхозполитики! Сильным оно помогает,
а слабота – пропади пропадом! Нет у нашего кооператива завтрашнего дня, Андреич!
Ясно? Можем сохранить деревню только одним способом: если купит завод нашу землю, выстроит на ней современный комплекс,
а нас примет туда всей деревней на работу!
– Глупость городишь, Геннадий, – напрягает
старчески-хриплый голос былой песневский
парторг Тимофеич. – Это – не выход в широком масштабе! Если на каждый пяток деревень, чтобы им выжить, требуется по большому заводу, – никаких заводов не хватит!..
Желтеет на Нюркином дворе в распахнутых
воротах конюшни электролампочка. Николай
с Лёхой выпрягли жеребца. И скорей-скорей
он своею охотой – туда, в конюшню, в свою
24
отгородку. Галька тем временем сволокла
с волокуши оснежённые ковры, унесла в сени.
Лёха сгрёб подстеленное под них сено, ввалил
Котику в кормушку. Николай принёс два ведра
воды: далеко не ходить – в Нюркином дворе
колодец, пятнадцать метров глубины, Федосеичева работа. И конюшня – его труды. Пустил
на это свою выстарившуюся хату-пятистенку:
выкинул нижние загнившие венцы и внутреннюю стенку. Вышло низковатое просторное
строение – с новым полом, старым потолком,
старыми остеклёнными рамами в прежних
оконных проёмах и под старою шиферной
крышей, а вместо дверей – новые тесовые
ворота. Тут у Федосеича и сеновал, и зимует
телега на вечном резиновом ходу (две пары
передних тракторных колёс упрочил Федосеич
на стальных осях, подвёл под тележный полок);
тут и плужок, распах, пара борон – всё чистое,
подмасленное от ржави; а по стенам развешана сбруя; а на тесовых полках выложен в порядке разный инструмент… Нечто добросердное, простодушное крылось во всём в этой
былой хате, заботно перетворенной в иное
состояние, чтобы ещё послужила в людском
хозяйстве, и в этом трудяге-жеребце, мерно
хрупавшем сено, и во множестве вещей, аккуратно присмотренных, размещённых здесь
к продолжению простецки-приземлённой человечьей работы и жизни… Николай подставил Котику ведро воды. Жеребец неспешно
вцедил в себя её всю. Николай ему – второе.
Котик выпил и это, выжидательно косился на
Николая. Тот – за третьим ведром. Принёс,
подставил. Жеребец немедля склонил к ведру
голову и с минуту стыл в такой позе, касаясь
воды отвисшею нижней губой, гонял по ней
дыханием круговую рябь. И вдруг звонко фыркнул в неё, взмётывая фонтан мелких брызг,
и отвернулся от ведра. Не выпив ни капли,
уткнулся мордой в кормушку, хрумкал сено…
Лёха, Николай, Галька засмеялись, медлили
уходить.
– Перекурим, – сказал Лёха.
– С ума сошёл? Сено кругом, – укорила Галька.
– А мы – в сторонке, Галь, – возразил-успокоил Лёха, нашаривал по карманам курево. –
Где ж она? – Вспомнилось. – А-а… Васильичу
давал закуривать, когда куртенята дверь ставили. А он себе, наверно, в карман сунул… на
нерве был человек. Погодите, я сейчас!
– Не ходи, не надо, – сказал Николай. –
У меня есть.
Лёха обещательно погордился:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Ну, такого куревца ты ещё не пробовал.
Цимус! – и вывернулся за ворота.
Галька смеялась:
– Договорились?
– О чём?
– Что он уйдёт, а ты – со мной, – и вдруг
расплакалась.
Николай не знал всей меры Галькиных печалей. И что в заботах о дочке, в стараньях
отвести её от Руслана, Нюрка в разговорах
с дочерью непременно ладила хвалить-жалеть
Николая, понуждала её писать в госпиталь
бодрительные письма, когда та, уже не столь
часто, как прежде, бывала к матери на выходные. Те письма Нюрка сама носила на почту,
слала заказными. Из этих-то вымученных Галькиных листков Николай и понял: уже не ему –
кому-то другому милеет разбитная девчонка.
Это расстраивало, томило обидой. Переживания эти, однако, наталкивались в нём на две
другие боли: ту, которой были страдания израненного тела, и ту, которую вызывали в его
душе плоды стараний госпитальных хирургов,
постепенно и как моглось, восстанавливавших лицо Николая, полустёртое взрывом. Боль
на боль – не всегда их сложение. Чаще – наоборот: боль, что сильнее, норовит возвыситься
над другою, ослабить её, подавить. Это и сталось с Николаем: боль от вымученных Галькиных писем не устояла перед двумя другими болями его души и тела. Не то чтобы он простил
девчонке и не то чтобы проникся к ней злым
чувством. Но, преодолевая в себе приступы отчаяния, больше и больше смирялся с мыслью,
что с тою физиономией, с которой он выйдет
из госпиталя, ему и не ждать уж ни от кого, кроме матери, искренней женской любви. С этим
возвращался в Песнево. Так он и держался
с Галькой в этом похоронном дне. Так и сейчас, в Федосеичевой конюшенке, в ответ на
нежданные Галькины слёзы, спросил, словно
ласковый взрослый у расстроенного ребёнка:
– Ты о чём, Галя?
Она вдруг припала к нему. Он же с какимито горячечно-торопливыми утешеньями принялся целовать-обнимать её, забыв о своих
уродствах и обо всём остальном, кроме воспрявшей тяги к этой девчонке. А она, в порыве мучительно-страстной безысходности ища
утешенья изболевшейся душе, тоже целовала, обнимала его. Но даже в этих горестных
целованиях чувствовала неестественно-жёсткую хрящеватость его уплощённого лица,
жёсткость обуженных губ и, подсознательно
пугаясь этих прикосновений, инстинктивно
уклонялась от них… Наконец волна обоюдного
желания захлестнула в их душах всё…
Тяжело дыша, умиротворённые и расслабленные, они ещё какое-то время лежали друг
подле дружки.
– Идти надо… – сказала Галька. – А то мамка
искать пойдёт, – и по-доброму улыбнулась, –
а мы с тобой разлеглись… как в лете: по сену…
мягко… – Решительно встала, оправляя на
себе одежду. Николай – следом. Зыбившиеся от волнения пальцы плохо справлялись
с крючками и мелковатыми пуговицами на
его обмундировке.
– Галь, помоги, – попросил он. – Пальцы
не гребут… – И, нежданно для себя, вдруг спросил в слепящей надежде: – Пойдёшь за меня?
Галька молча возилась с его крючками и пуговицами.
– Пойдёшь? – переспросил он.
Она, будто не слыша, обирала, отряхивала
с себя сенинки.
– Пойдёшь?
Девчонка залилась краской, согнула голову
и, как ответ, упрямо спросила:
– Ну?.. а если пойду?.. что мы с тобой,
Коля?.. что я с тобой буду – пуговки твои застёгивать?..
В край огорошен жестокой прямотой Галькина ответа, Николай молча вышагнул из конюшенки в темь и холод. Придержал створу ворот, чтобы выйти Гальке, и надвинул на место
тяжёлый засов.
По двору крутился ветер. На полуприметном
во тьме крылечке Нюркиной избы рдело пятнышко тлеющей сигареты: Лёха сидел-ждал на
приступках.
– Не разошлись? – спросила Галька.
– Базарят. – Лёха кивнул на ближнее к крылечку окно. Из распахнутой форточки доносило
гуденья мужских голосов, запашок табачного
дыма.
– Дурак ты, Лёша, – уела Галька.
Не без ответной уедности он уточнил:
– Мы все, Галь, не в том уме, какой бы надо.
Две рдяные точки набавились к той, что
в одиночестве тлела подле Нюркиной хаты. Николай курил молча, жадно. Не меркла в душе
боль-досада, вызванная нежданной Галькиной
жестокостью.
И в Гальке сотворялось сердитое: обратное тому, что в сегодняшнем дне полнило её
душу – в дороге до кладбища и у Федосеичевой могилы, и в обратном пути, к дому, и здесь,
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
в Федосеичевой конюшенке, – да вдруг закрутилось в обратную сторону. Галька больше
и больше злилась на себя за то, что далась сочувствиям к Николаю и, не желая, навела его
на надежды затянуть её за себя замуж. Не дай
господи, дойдёт до Руслана… Болезненно-неприятны, не уходили из памяти ощущенья холодной хрящеватости уплощённого Николаева
лица, которое только что в слёзной спешке
Галька полубеспамятно и жарко целовала…
11.
Прошла неделя. И другая. Галька не появлялась у матери – ни на выходные, ни в прочих
днях. Николай возился по дому. Направил старушку-бензопилу «Дружбу», вылечил заезженного ИЖа. В не столь давних годах лихо гонял
на нём в Захарьевщину наперегон с Лёхой: по
будням – в школу, по субботам – в Захарьевщинский ДК на танцы. За мотоциклом настал
черёд для ремонта надворной баньке. Ещё
подростком, об руку с отцом, рубил её, – а теперь снова ставил на ход.
Бывать на деревне Николай не любил. Парни и мужики, вахтовики, горбившие в Москве,
без выходных, наезжали в Песнево на двухнедельные отгулы, в эти кратенькие пьяные
отпуска. Разумеется, никакого приятельства
с Николаем, кроме улично-шапочных шатких
встреч, не складывалось. Нечто схожее мешало сдруживаться и с теми из несневских,
кто коротал тяжёлые времена здесь, при своих семействах, на крохотульках-заработках
в пьянковском сельхозкооперативе. С неизменно-сердечной приветностью держались
к Николаю песневские старухи: помнили его
с мальства и при встречах на деревенской
улице всегда озарялись добросердо-жалостливыми улыбками, кланялись, оделяли добрым
словом. Женщины средних лет, отягощённые
тяжёлыми магазинными сумками, тоже привечали его на тех же путях: и поспешной мимолётностью торопливых улыбок, и коротеньким
«Здравствуй…» А девчонки-старшеклассницы,
последняя стайка ещё обучавшихся в Захарьевщине, – те роняли при встречах с Николаем полуиспуганное «Здрас-сь» и скорей-скорей
уводили взоры от уродств Николаева лица.
И в каждом из тех февральских дней он настойчиво уговаривал мать не дожидаться лета,
а ехать прямо сейчас на операцию в одну из
самых крупных и успешных московских глазных клиник. И уговорил, поехали на последней
неделе февраля.
26
А с Галькой в том вечере, когда Николай
с матерью садились в московский поезд, приключилось нежданнейшее, что и понудило её
немедля метнуться из районного города в Песнево. Была средина недели. Канул вьюживший день. Город зажёг фонари. Но Гальке-то
серый унылый день, как и все дни двух минувших недель того месяца, был весенне-свеж,
ярко-праздничен. Из ларька, окончив рабочий день, сдав выручку, она птицей полетела
в Русланов коттедж, потому что ключи от него
вторую неделю обитали в Галькином кармане.
Расслабевший-таки от Галькиных ласк, Руслан
не велел ей делать наклёвывавшийся аборт,
говорил о болезнях жены и дал Гальке, словно
хозяйке своего жилища, эти ключи:
– На!.. да не оставит нас милость Аллаха!..
Всею радостью души Галька вживалась в дозволенную роль.
Пожилой охранник уважительно распахнул
перед девчонкой чугунную кованую калитку
обочь въездных ворот в охватистом высоком
бетонном заборе:
– Здравия желаю, Галина Игоревна!
Не то будущей хозяйкой, не то привилегированным сочленом штата Руслановой обслуги,
Галька, торжествуя, в нарочитой неторопливости, вошла в просторный, по-восточному
обустроенный, и оттого казавшийся ей царственным, пёстрый уют Русланова жилья. Его
обширная тишина, яркий свет ламп, богатая
обстановка тешили Галькину душу. Заверша
этот возвышающий обход, Галька направилась
в ванную, всячески обустроеную, отделанную
мраморной плиткой, раз в пять-шесть более
просторную, чем наши квартирные ванные
закутки. В ней она добрый час мылась, плескалась. Затем, накинув яркий длинный халат
из шуршащего шёлка, наскоро собрала себе
поесть, прилегла на просторный низенький
диван, включа тягуче-сладкую электромузыку.
Вот-вот должен был прикатить Руслан. Галька
вздремнула.
Лёгкий щелчок замка во входной парадной
двери пробудил её. Галька тепло улыбнулась
и споро поднялась с дивана. Снизу, из холла,
слышалось сразу несколько голосов, множественные шаги на лестнице во второй этаж,
в диванную. Галька ждала, приветна, простодушна. Как вдруг сердце её мучительно
забилось в беспомощном и устрашительном
испуге: по-над обрезом летницы, постепенно
вырастая пред Галькиным взором, явилось
массивное болезненно припухшее суровое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
лицо пожилой женщины восточного обличья
под густою гривой угольно-чёрных курчеватых
волос. Вослед голове, столь же замедленно
вырастая над обрезом лестницы, тяжело поднималось чудовищно оплывшее тело этой женщины, облечённое в чёрные одежды. За нею
поднимались два парня, две девушки: эти
стройны, красивы.
– Ты кто? – сурово спросила оплывшая
в болезнях старуха.
– Галька… – отвечала девчонка в странной
оледенённой испугом послушности.
Старуха понятливо кивнула:
– Очередная подстилка моему ненаглядному? – и угольно-чёрные глаза гневно и ярко
блеснули. – Убирайся!.. вон!.. вон!..
Растерявшаяся перепуганная девчонка
и сама была готова скорей-скорей выметнуться прочь, оборвав эту нежданную встречу. Так
ничего и не нахватив на себя, она выбежала
на мороз и ветер.
– Что, Галь? – сочувственно сказал подошедший от ворот охранник. – Всяко бывает…
терпи!.. Наше дело такое: живёшь – и не знаешь, как оно повернётся!.. Пойдем-ка, накинь
мой бушлат, да на ноги найдём чего-нибудь…
да беги к себе на квартиру!.. Ладно, что беды
твоей никто по тёмному времени не увидал.
И я никому не вякну. Пойдём!..
В довольно долгом полубеге-полушаге, одета
в тяжёлый армейский бушлат, обута в большие
резиновые сапоги на босу ногу, Галька в конце
концов добралась-таки по безлюдному городку до комнатёшки-конурёшки, которую снимала на окраине райцентра. И полубеспамятно
повалившись на кровать, впала в спасительный сон.
Пробудясь наконец в позднем сером рассвете, она, наново холодея от воспоминаний
о вчерашнем, принялась названивать по мобильнику Руслану. Женский, по-казённому
равнодушный голос отвечал: «Абонент временно недоступен». Позвонили из офиса:
– Галя, зайди.
В мученьях от ожидания нового недоброго,
Галька отправилась.
– Селиванова, тебя уволили.
– Можно к Руслану Рустамовичу на приём?
– Он выехал на неделю к себе на родину. –
А втихаря шепнули:
– Через месяц велел вернуться тебе…
Галька пыхнула злобой:
– А хер ему через месяц!.. – и ушла, хлопнув
дверью.
Ярая злоба на Руслана разрывала душу.
В той боли Галька кинулась в поликлинику:
– Алла Ивановна! Хочу на аборт!
Та в изумленьи:
– Милая, где ж раньше была? Криминальных абортов не делаем.
С этим Галька метнулась в Песнево – там
совершить-таки во зло Руслану задуманную отплату за его подлянку. Надежды у Гальки были
теперь в той задумке на Ларису Фёдоровну,
пожилуху пенсионных лет, былую заведующую песневским фельдшерско-акушерским
пунктом, закрытым тому лет пять в ходе очередной всероссийской реформации медобслуживания на селе, подобно многим другим
таким же пунктам. Ларисе Фёдоровне тогда
оформили досрочную пенсию, но известно же,
каковы у нас по размеру пенсии для «низового» люда. Жила в эти годы былая медичка
одиноко: дети выращены, бывают в гости
к матери нечасто, муж после долгой болезни
давно на песневском кладбище. Полагалась
Галька и на то, что Лариса Фёдоровна была из
сговорчивых да и мимо бутылки не глядела.
Поначалу Галькиной затее она ответила решительным отказом: «Ты же, девонька, меня
под срок тянешь!» Галька вдвое накинула цену.
Лариса Фёдоровна заколебалась, но согласия впрямую не дала: «Надо подумать, Галя».
А против второго удвоения цены не устояла:
«Завтра загляни… вечерком попозже». Галька
заглянула, а у Фёдоровны дело на мази – пышет плита, нагрет бак воды, содвинуты, покрыты белым два пустых стола, разложены
в рядок потребные инструменты… Хлопочет
Лариса Фёдоровна: «Раздевайся, девонька...
ложись… Я сейчас тебе обезболю!.. Ну, как?
Занемело?.. Вот и ладушки!.. А теперь твоё
дело – терпи…» Дальнейшее сталось Гальке ослепляюще-острыми приступами боли, рвущей
девчонкино тело и внутренности.
Через пару часов шаткая измученная девчонка прибрела-возвратилась к мамкиному
дому. Нюрка пробелела:
– Что… что с тобой, доча?
Под Галькины ноги, меж них, споро капало
из-под одежды, стекалось в тёмную лужицу.
Нюрка кинулась звонить в «скорую». Та прикатила через пару часов. Гальку спешно загрузили, заспешили в обратный путь тряским
оледенелым бездорожьем… Вот и хирургический корпус райбольницы. На холод, поёживаясь, вышли из здания две женщины в белых
халатах. Они да водитель «скорой», да Нюрка
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
понесли носилки с девчонкой в смотровую.
Дежурный хирург в смотровой спросил врача
со «скорой»:
– Что с нею?
– Криминальный аборт. Разрыв матки. И,
по-моему, не один…
12.
Пару дней спустя после отъезда с матерью
в глазную подмосковную клинику всячески
обнадёженный там касательно восстановления материнского зрения, довольный этим,
Николай возвращался в Песнево полуденным
автобусом. От Захарьевшины до Песнева –
единственный пассажир.
– Вот и суди, друг, что мы зарабатываем на
ваших рейсах, – полусердился-полужаловался Николаю пожилой водитель, тот, с которым
в нынешнем январе, после госпиталя, Николай впервой ехал из города в Песнево. – Закрывать надо такие рейсы!
– А нам как? – миролюбиво спрашивал Николай.
– А не хотите ездить – ходите пешком!
На конечной Николай сошёл, оглядел деревню. Внешне она оставалась той же, что
и два-три десятка лет назад. Но царило безлюдье: ни машин, ни тракторов, ни людей…
И сразу же бросилась в глаза тёмная на белом процессийка, потянувшаяся от Нюркина
подворья, в‑точь схожая с той, когда хоронили
Федосеича: в ту же волокушу впряжён гривастый Котик, той же величины горстка людей
тянулась за нею, а впереди волокуши несли
красную крышку гроба. Чувство несказанножестокой беды опалило Николая: бросился наперехват процессийке, не жалея мучительно
взнывших ног и откуда-то всею болью души
зная: в гробу Галька. Он быстро нагнал процессийку. Да, в гробу была Галька. Покрыта от ног
по грудь узористой бело-серебристой тканью,
одета в любимый ею чёрный свитерок с затейливыми серебряными разводами по груди.
Лицо, чуть обтянувшееся в смерти, светилось
торжественно-гордой белизной. Потрясённому
Николаю оно вдруг показалось в этой прощальной красе стократ более милым, дорогим, чем
было при Галькиной жизни. Снежно-бел, чист
лоб, слегка задетый мальчишеской задорной
чёлкой. Черны страдальчески сведённые к переносью брови. В тёмных глазницах тёмные
щёточки ресниц над сизыми веками. Дочерна
искусаны белые губы. Не умиротворение витало в этом лице – властвовало напряжённое
28
выражение чего-то мучительно надобного, так
и не исполнившегося. Это делало покойницудевчонку несказанно, по-колдовски живою…
Безутешная Нюрка, срываясь на взвизги,
изрыдывалась над Галькой… Вот и набавилось
на песневском кладбище ещё одним захороненьем. Вот и отскорбели на деревне ещё
одни поминки. Там, за поминочным столом
и поведала Нюрка Николаю, отчего приключилась Галькина смерть. Много водки выпил
на тех поминках Николай – не брал хмель.
На твёрдых ногах и в полной трезвости парень
вернулся в свой опустелый дом, разыскал десантный нож, привезённый в память о службе. Вспомнилось прошлое лето, в котором,
смеясь, он учил Гальку метать этот нож в стену Федосеичевой конюшни. Накатила тоска.
Скрипел зубами. Так и не заснув, он проводил
эту ночь, глядя незряче в потолок и всё яснее
сознавая, что ему дальше делать.
Утром вывел ИЖа, покатил в город. В обширной толкотне рынка он вызнал, что один из Руслановых магазинов, под вывеской «Южный»,
находится здесь, на рынке: обочь длинных
рядов разномастных ларьков, приткнутых боками один к другому, наполненных всяческим
ширпотребом. Русланов магазин оказался неказистым каменным строением, довольно высоким и просторным. Там было всё, чего пожелает душа районного жителя. Меж прилежных
молоденьких продавщиц в жёлтых пилотках
и нарядных голубых курточках Николай неторопливо высматривал самую простодушную.
– Девушка, пачку солёного печенья, – сказал он, наконец, одной из них, протягивая чек
и всё ещё продолжая присматриваться, ту ли
выбрал, и оставляя в тени своё лицо. Та подала. – А скажите, – спросил он, – в охрану у вас
берут людей? Места есть?
– Не знаю, – всей простодушной приветливостью отвечала та. – Вон они, наши ребятаохранники, толкаются у входа. Спросите у них.
Или прямо к Руслану Рустамычу подойдите.
На родину ездил. Вчера вернулся.
– Он кто, этот Рустамыч?
– Хозяин!
– А офис ваш где?
– Советская, 7.
Возле Русланова офиса Николай поставил
своего ИЖа в сторонке и, ковыряясь для виду
в моторе, принялся исподволь присматриваться к подъезжавшим легковушкам и к выбиравшимся из них мужикам, заходившим
в офис, и к тем, что покидали это помещение,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
отъезжая по иным делам. Так думалось угадать Руслана, и отчего-то всей злобившейся
душой верилось, что угадает. Часа через три
к припаркованному «лексусу» прошёл из офиса полнолицый, рослый, солидный кавказец
явно начальственного вида, а из той машины
проворно выбрался шофёр, открыть дверцу
перед близившимся кавказцем, Николай тотчас почуял удачу: Руслан!
– Домой, – коротко велел кавказец шофёру.
Николай покатил следом.
Трёхэтажный Русланов коттедж высился в
окраинной улочке, на которой, перемежаясь
с другими подобными особняками, ютились
выстарившиеся избы-простушки в два-три
окна и казённого вида бревенчатые бараки,
тоже давным-давно выстарившиеся, прикрытые с улицы кособокими штакетными заборчиками. Не прошло часа, как «лексус», с тем же
крутым кавказцем на заднем сиденье, выкатился с коттеджного двора, подался к центру
города. Николай, приютясь за чьей-то брошенной развалюхой, остался ждать темноты. В каком месте и как ему следовало здесь укараулить в отместку за Галькину смерть и приколоть
этого Руслана, Николай ещё не знал, не думал
об этом. Боль за Галькину любовь и судьбу
когтила душу. И цепкой, сообразительной солдатской злобе Николая было не выбраться изпод той боли. Раздираемый этим чувством, он
чего-то выжидал, порой поскрипывая зубами.
Вялым жёлтеньким светом вспыхнули уличные
фонари. По другую сторону улицы, близ Руслановой усадьбы, из-под кровли старого барака,
в котором беззаботно светились два левых
окошка, выплеснулся красно-дымный клок
пламени. И другой – из кухонной форточки.
Улица в оба конца была безлюдна. Николаю
послышались слабенькие отголоски плачущих
детских вскриков. Он бросился к горевшему
дому. Ломиться в дверь не пришлось: та была
открыта. Николай вскочил в горевшую кухню.
В ней, вкруг стола с пустыми бутылками и объедками каких-то закусок, лежал головой на
столе мужик, спал. Другой из собутыльников
и женщина валялись на полу. Их уже застило
дымом. Детский плач доносился со второй, неосвещённой половины пятистенки. Там не горело, но дым натекал и туда. Николай нырнул
под густевшую пелену дыма, на детские вскрики и кашлянья, и плач. В кухне полыхало пуще.
Николай ударом ноги вышиб раму, сгрёб
с койки обоих плакавших пацанов, вывалил
за окно, воедино со схваченным одеялом, ко-
торым они закрывались от дыма. Затем, уже
ползком, под гулы пламени, он ужом доскользнул до валявшихся на полу и, надрывая в себе
остаток сил, выволок их обоих в тёмную половину барака, вывалил за окошко, куда только
что выправил плачущих ребятишек. И сам, задыхаясь от дыма и растраты сил, вывалился
в то же окошко…
Холоден, свеж, воздух полутёмной зимней
улицы тотчас оживил Николая, дал силу встать,
сгрести обоих малышей, вынести к дороге,
вдоль которой уже теснился собравшийся на
пожар народ. Слышался вой сирен подъезжавших пожарных машин.
Николай, пошатываясь, перешёл на другую
сторону дороги, сел на снегу. Рвано и гулко
прокашливался. В этот момент перед ним, поравнявшись, затормозил «лексус» – тот, с дородным крутым кавказцем на заднем сиденье, в ком Николаю вымерещился стоклятый
Руслан. Шофёр проворно выскочил глазеть
на пожар, вмешался в народ. А хозяин-седок
неторопливо густым баритоном спросил Николая:
– Хозяева-то живы? Или сгорели? Пьянь серая… Тут и жалеть некого…
– Ты кто? – хрипло спросил Николай. – Руслан?.. Руслан, что ли?
Доставать нож времени не было. Николай
отчётливо сознавал удачу: в суете пожара,
в людских мельтешеньях можно было без особого риска привлечь к себе чьё-либо внимание, расчесться с этим подлым мужиком за
Гальку, за свои гореванья.
– А тебе что? – сердито спросил кавказец. –
Руслан не Руслан… Ну, Руслан. А ты кто?
Всю злобу и ненависть к нему Николай вложил в заученный боевой смертельный удар:
ребром ладони по Русланову горлу. Тот молча
сполз в снег по боковине «лексуса»…
И никто из народа, сошедшегося глядеть на
пожар и раденья пожарных, как это и мелькнуло в сознании Николая за дольку секунды
до того, как он рубанул ребром ладони по Русланову горлу, не обратил внимания ни на губительный промельк Николаевой руки, ни на
молча осевшего подле легковушки Руслана.
Спокойно, ни в чём не уторапливая себя,
Николай переступил на десяток шагов ближе
к пожару, смешался с толпившимся народом.
– Постой-ка! Парень! – чья-то рука легла
ему на плечо.
Николай обернулся, подавляя холодок опасности. Но дылдистый малый, так и продолжав-
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ший держать руку на Николаевом плече, вдруг
по-дружески расплылся в улыбке:
– Не ты детей из огня вынес? Говорят,
какой-то военный в камуфляже… Не ты?
– Я. Не из огня, а из дыма… Где они были,
там ещё не горело, только дым…
– А я из районной газеты. Расскажи, как
вышло.
– Да мимо шёл. Уже фонари горели. На кухне – свет. А из кухонной форточки – дым, пламя. И слышно: детишки плачут. Я – туда. Трое
пьяных на кухне: все – в доску. И огонь вовсю.
А на второй половине ещё не горело, детишки
там… Ну, вывалил их в окошко. И мужика с бабой, в дымину пьяных…
– А о себе? – не отлипал газетчик. – Ты что,
в отпуске?
– Дембель по ранению.
– Звать?
– Гаврилин Николай.
– Городской?
– Сельский. Песневский.
– Где служил?
– В Чечне.
– Понятно, Коля, – сочувственно сказал
дылдистый. – Там и попало? – он покрутил рукою у своего лица.
– Там.
– Ну, ты молодец! Герой! Четверых спас!..
…В следующем номере райгазеты, расписан на целую полосу, был напечатан очерк
о Николае «Герой нашего времени». Дылдистый малый оказался настырным небесталанным работником: приезжал в Песнево
к Николаю, пробеседовал с ним полдня, очерк
впрямь был хорош. Его перепечатала областная газета…
Пронзительно-радостен голубизною небес,
яркостью солнца, рассиялся март. Николай
привёз домой после удачной операции мать.
Её радостям не было предела, как и благодарности, любви к сыну за его доброе сердце. Теплело и на душе Николая. О Руслане думалось,
вспоминалось всё реже: уничтожить врага,
не только твоего, но и многих других невинных людей, – о чём тут было сожалеть, в чём
раскаиваться? Безжалостности к хваткому
сильному врагу армейская служба неплохо обучила парня. В светлой веренице мартовских
дней мало-помалу меркла в Николаевой душе
и болезненно-острая любовь-жалость к Гальке.
На дочкиных сороковинах Нюрка уже не выла
взахлёб, а молча горюнилась на Галькиной
могиле и столь же тихо и горько плакала за
30
поминочным столом. Время увечит – время
и лечит…
После публикаций очерка о Николаевых
подвигах деревня с удвоенным одобрением
стала относиться к своему увечному земляку.
А захарьевщинская школа позвала на новую
встречу с учителями и учащимися. Встретили
Николая тепло. В том не было наигранности
и было много уважительного сожаления о доле
героя жить с больными ногами и столь жестокими уродствами лица. Директриса в актовом
зале сказала школе прочувствованную речь:
«Дети! Человек – не только то, что мы видим
в его внешнем облике. Человек – это его душа,
поступки, жизнь, способность выстоять под самыми тяжёлыми ударами судьбы. Много лет
назад Николай Заболоцкий, из ряда наших замечательных поэтов, написал прекраснейшее
стихотворение о подлинной красоте человека,
сравнивая красоту души с чистым и очень
сильным и добрым пламенем. «Мне верится, –
писал поэт, – что чистый этот пламень, который
в глубине её горит, всю боль свою один переболит и перетопит самый тяжкий камень!». Выпускник нашей школы Коля Гаврилин – очень
душевно красивый человек, о нём пишут газеты, его называют настоящим героем нашего времени!.. В боях на защите Отечества им
заслужены медаль «За отвагу» и орден Мужества, получены тяжёлые ранения, перенесены
глубокие страдания, а недавно на бытовом
пожаре в нашем районном городе он спас из
огня двух детей и двух взрослых. С таким замечательным человеком и происходит наша
встреча. Поприветствуем его, ребята!»
Грянули дружные искренние рукоплескания.
Директриса умела цеплять детей за живое,
была многоопытна в школьном руководстве.
Ещё в учительской, как только Николай явился
к назначенной встрече, директриса дружески
насоветовала:
– Обязательно расскажите что-либо забавное, связанное с вашими школьными годами
в нашей школе. Обязательно – что-либо героическое, из вашей боевой службы. Конечно же, что-то из теперешней жизни. Обязательно – связанное с вашим подвигом на пожаре.
Возьмите листок, я набросала вам что-то вроде тезисов. Если собьётесь, подсматривайте!
Ну, пойдёмте в актовый зал!..
Ради придания встрече с Николаем большей
организованности и значительности детского
общения со знаменитым гостем директриса
ещё вчера раздала пятерым девчонкам-стар-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
шеклассницам из числа старательных бумажки с текстом вопроса, который каждая из них
от себя должна задать гостю.
Николай старался строить своё выступление в школьном актовом зале сообразно директрисиным тезисам, но слушали почему-то
не очень: перемигивались, пошёптывались…
Наконец он закончил.
– А теперь, – весело и значительно сказала
директриса, – проведём беседу с нашим гостем! У кого будут к нему вопросы? Пожалуйста. – Поднялась одна из пятерых назначенных старшеклассниц:
– Что вы, Николай Степанович, считаете
самыми плохими качествами в людях и что –
самыми хорошими?
Николай не то чтобы растерялся перед всеохватным вопросом, но отвечал расстановочно и нахмуриваясь от безразмерности спрошенного:
– Наглых не люблю… подлецов… ну, и которым ни до чего нет дела, кроме себя…
– Эгоистов, да? – подсказала директриса
и первой зааплодировала, хотя Николай только подбирался ко второй половине вопроса. –
Кто ещё хочет спросить нашего гостя?
Николай, однако же, упорно тужась дать ответ на обе половинки вопроса, сказал вперебив директрисе:
– А самое хорошее… самое хорошее, ребята, – любите… родителей своих, друзей, школу,
дело своё… семью свою, когда заведёте…
Директриса торопливо велела:
– Теперь – тебе слово, Валя! Что ты хотела
спросить у Николая Степаныча?
Та, набалованная школьная красавица, немножко вальяжничая и, наверное, поленясь выучить наизусть весь вопрос, значившийся в выданной вчера бумажке, прочла прямо с неё:
– Как удерживать себя от плохих поступков? Какой из таких случаев помнится вам
и сегодня?
Вопрос, будто в топь, вогнал Николая в растерянность, в оторопь: хруст Русланова горла
под убойным десантным Николаевым приёмом вдруг почти явственно коснулся и слуха,
и души парня. Кровь кинулась в лицо. Он хриповато сказал:
– Трудное дело, ребята… труднее нету! Удерживаешь волей – не удержать… Удерживай
умом – то же самое… Душа в тебе сама собой
творит, что ей надо…
Школа тотчас уловила, что Николай отвечает
по всей правде – и вовсе не то, чего хотела бы
слышать их директриса. Зал притих, обратившись в слух, в интерес. Директриса торопливо
вызвала:
– Ты хочешь спросить, Раечка?
Худенькая девчонка звонко, бойко отбарабанила:
– Говорят, слава портит человека. А вас?
Каждого ли человека со славой она портит?
А Николай – опять по всей правде:
– Это смотря какой человек и какая у него
слава. Человек бывает слабцом, бывает –
сильней нету. Слава за каждым ходит не одна,
а две: хорошая и плохая. Хорошего человека
хорошая слава никогда не портит. А заслужи
плохую по собственной слабости – та доброй
службы никогда не сослужит.
Директриса быстренько свернула продолженье незадавшейся беседы.
Итог встречи – вручение Николаю китайского бритвенного набора и произнесение
старшими школьниками благодарственного
слова, отшлифованного репетициями в директорском кабинете…
Дома Николая ждала повестка из милиции:
явитесь.
– Мне – повестка, в 6-й кабинет, – сказал
он на входе сидевшему за отгородкой дежурному сержанту.
– Проходи, прямо по коридору и налево.
В узком безоконном коридоре с дверьми на
обе стороны ярко горело электричество. Николай постучался в ту, на которой была привинчена алюминиевая цифра 6.
– Можно? Здравствуйте.
– Можно, можно. Здравствуй. Проходи,
садись, – добродушно сказала тучноватая,
лет сорока, женщина в форме с майорскими
милицейскими погончиками. – Гаврилин? Я –
старший следователь по уголовным делам
Александра Ивановна Селедцова. А ты, как
знаю, со всех сторон герой – по военной службе, и на пожаре, и вообще.
И хотя Николай понимал: её простота, приветливость не больше, чем обычный следовательский первоначальный приём в отношениях подследственных, у него чуть отлегло от
сердца. Но следующая фраза, произнесённая
в том же тоне, буквально ошеломила парня.
– Понимаешь ли, герой, есть основания
предполагать, что это ты убил Руслана Ибрагимова на том пожаре. Четверых спас, а этого
укокошил.
– За что? – Николай, взял себя в руки, оставаясь устало-спокойным. – В глаза не видев-
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ши, не имея никаких отношений к человеку –
взял и убил? Так сразу?
– В каких отношениях вы были с Селивановой Галиной?
– В соседских.
– Вы были с нею в интимных отношениях
ещё тогда, когда она училась в выпускном
классе.
– Был. С тех пор не виделись до моего возвращения из госпиталя в январе этого года.
Её мать сообщала мне, что Галя полюбила другого человека.
– Руслана Ибрагимова?
– Какое мне до него дело? Руслан, пусть
и будет Руслан.
– Как складывались ваши отношения с Галиной после твоего увольнения из армии?
– Сочувственно складывались – и с моей,
и с её стороны. При моём теперешнем портрете я вряд ли могу, как вы понимаете, рассчитывать на симпатии и любовь девчонки. Поэтому
простил Гальке измену. Сочувствовал, потому
что с тем торговцем, Руслан он или не Руслан,
отношения у них складывались ненормально.
А она за моё уродство сочувствовала мне.
– Значит, только сочувствия? Или где-то
в глубине души ты продолжал любить эту девушку?
– Что теперь об этом! Галя умерла…
– Знаешь, от чего?
– Конечно, знаю. Соседи же. Её мать рассказывала.
– Тут и заковыка! Если ты после увольнения
из армии, возвратясь в Песнево, продолжал
в себе по-прежнему любить Галину, а она, как
ты говоришь, сочувствовала тебе из-за ранений твоего лица, а отношения с Русланом
у неё не ладились, ты вполне мог надеяться
на разрыв между ними, который вновь сблизил бы вас с Галей, когда-то горячо любившей
тебя, хранившей о той любви светлые воспоминания. И вдруг девушка умирает от криминального аборта. Главный виновник тому –
Руслан. Это он отнял у Галины жизнь, а у тебя
драгоценнейшую надежду построить-таки
с Галиной столь желанные для тебя семейные
отношения, возродить меж вами прежнее чувство. Ибрагимов Руслан превращается в твоих глазах в ненавистнейшего человека, заслуживающего с твоей стороны только смерти.
Тут подворачивается случай: пожар близ Руслановой усадьбы. И в том же вечере – второй, ещё более удачный случай: Руслан велит
шофёру остановиться близ пожара, и оба вы-
32
ходят из машины глазеть на беду. И вот она,
прямая возможность по-тихому немедля убить
эту дрянь: ты оказываешься нос к носу с Русланом, в толкучке зевак, и никто не обращает
на вас никакого внимания! Остаётся использовать случай. Внезапным смертельным ударом
перешибить Руслану горло. Он даже не пикнет.
А вокруг – темнота и всплески пожара. И ты
используешь случай. Вот и всё. Какова версия? В тот день, ещё до пожара, ты оказался
у ворот Руслановой усадьбы. Для чего? Для
выяснения каких-либо необходимых обстоятельств, связанных для тебя опять-таки с карой
Руслану?
– Да что вы в самом деле! – вспыхивает
Николай. – Так наплести можно сто вёрст до
небес – и всё лесом. Где хоть одно доказательство? Нету! – он глубочайше поражён, потрясён способностью майорши верно выстраивать-угадывать то, что не было и не могло быть
ей известным.
– Доказательства есть. Правда, косвенные.
Скажем, способ, которым убит Ибрагимов. Так
скорее всего мог убить десантник. Там этому
учат. А ты как раз служил в десанте.
– Мало дембелей из десантуры разных лет
в городе! – горячо перечит Николай. – Небось
из них у Руслана не только приятели. Давайте
прямые доказательства!
Майорша – словно бы ему в успокоение:
– Будут и прямые. A знаешь, зачем я тебе
всё это выложила?
– Зачем?
– Ну, во‑первых, потому, что, как и Галя, сочувствую тебе. А во‑вторых, если версия моя
верна, – чтобы забарахталось в тебе беспокойство души: да, прямых улик нету, но милиция
на тебя уже глаз положила. Это будет в тебе как
заноза. Пусть совесть помучается.
– Моя совесть в порядке, – твёрд на своём
Николай.
– Ну и ладно, – согласлива майорша. – Пока
остановимся на этом.
13.
Стремясь хотя бы на первое время уберечь
мать от новых чреватых переживаний, Николай сказал ей неправду: мол, в милицию вызывали из-за ошибки в оформлении паспортных документов. Нюрке же, по сильному и до
конца неясному велению души, выложил
надвое: правду и неправду. Правда была
в том, что, мол, вызывали в милицию по подозрению в убийстве Руслана в отместку за Галь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
кину смерть; неправда же была в том, что и перед Нюркой Николай по-клятвенному отрицал
за собой вину в Руслановой смерти. Нюрка,
ясное дело, всемерно верила. В нескольких
последующих днях после того она в глубоких
сочувствиях Николаю и непрестанных стараниях скорей-скорей разгонять накатывавшие
на него приступы хмурости ругала на чём свет
в каждую встречу с ним всю милицию за поклёпы на безвинных людей, пророчила скорое
разрешение Николаевой невезухи отысканием всамделишнего убийцы Руслана. А Николай, подталкиваемый искреннейшими Нюркиными утешеньями, чаще и чаще бывал к ней
ради их приумножения и отепления своей
души. Нюрка понимала – и всегда приветно
принимала соседа. По щедрости души, надобавок утешительным речам, бралась расхваливать его за всё хорошее, что видела, знала
за ним во многие прошлые годы. Баба умная,
тёртая, она, однако, исподволь чутко приглядывалась к Николаю: отыскать, в чём корень
Николаевым хмуростям, то и дело накатывавшим на парня. И как-то, посреди одной из таких встреч-разговоров с ним, ей, вдруг, с охолодевшим сердцем, ошарашенно подумалось:
«А если… не приведи, господи!.. если это он,
Коля, взаправду и убил!»
Как ни гнала от себя, как ни кляла Нюрка
потом эту чёрную догадку, та настырно лезла
в душу. И вот – каковы мы, люди: Нюрка не то
чтобы сколько-то отшатнулась от привязанностей к Николаю, но наоборот! – они лишь сомножились в ней благодарностью Николаю
за отмщённую Гальку. Ни словцом Нюрка
не обмолвилась ему о своей чёрной догадке. Но в разговорах с ним перестала клясть
милицию за невинно обвинённых и подозреваемых, не пророчила скорых отысканий доподлинного Русланова убийцы. Знай напирала
на то, что, мол, досталось Руслану, как и следовало: смерть за смерть; и, приведись Нюрке
судить того убийцу, она бы скостила ему срок,
а то и простила б весь грех.
Этим разговорам Николай внимал с приметными одобреньями, теплел к Нюрке. Потепления те быстро сближали их. Нюрка словно бы
вдвое помолодела и почти в открытую наедине
с Николаем милела ему: норовила утешно приобнять, прижаться, погладить. Ни разница в годах, ни уродства его лица уже не казались ей
препонами в проявлениях любви к этому невезучему добросердому парню, по той же добросердности вляпавшемуся в новое несчастье,
которому бог весть чем было закончиться…
Ярким утром на последних днях марта, по
хрусткой ледянистой полувытаявшей дороге
Нюрка с Николаем по-соседски выправились на Котике в перелесочек по дрова. Просторный день промелькнул в ладной работе.
Старушкой-«Дружбой» Николай валил березняк, кряжевал хлысты. Нюрка обрубала сучья
спиленным берёзам. Полутораметровые кряжи грузили на массивную Федосеичеву телегу,
ходовою частью которой были четыре передних «беларусовских» колеса – сделано навеки… Гружёные возы Котик неторопливо волок
к дому… Под закатной зарёй выпрягли усталого коняку, завели в конюшенку, обиходили.
– Коля… поди сюда, что-то скажу… – зазвала
Нюрка, в голосе было волнение.
– Чего?
– А вот чего… – всей лаской любви к нему
выдохнула она, обхватив тёплыми сильными
руками его голову и по-бабьи крепкими торопливыми поцелуями покрывая его холодные
плосковато-жёсткие щёки, узенькие синеватые губы – Вот чего, милый мой!.. полюбила на
старости лет эта дура-баба… Нету ума!.. а только сердце!..
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Вадим БАЕВСКИЙ
ЖИЗНЬ СПУСТЯ
Маленькие рассказы
БОСИКОМ
Наталии Кутузовой
Недавно он сказал своей молодой приятельнице:
– Я заметил, что женщины, как правило, альтруистичны.
Он любил ее тонкие, сильные, изящные
руки. Они замерли в воздухе с чашкой чаю.
Она посмотрела на него сначала удивленно,
потом иронически и сказала:
– Тебе повезло на женщин. Я ничего подобного никогда не слышала ни от мужчин, ни от
самих женщин. И ничего похожего не приходило мне в голову.
Тогда он рассказал своей собеседнице, при
каких обстоятельствах еще ребенком впервые пришел к этому выводу и укрепился в нем
потом.
Оказалось, что случилось это давно. Когда
по стране Бабой Ягой шла самая кровавая в
истории России война. Великая. Отечественная. Отец его еще на Гражданской лишился
половины ступни, поэтому в сороковые роковые на фронт не попал, а оказался с женой и
сыном в эвакуации в Ашхабаде. Эвакуированные – выковыренные, как называли сына-пятиклассника и таких, как он, соученики в школе, – жили по-разному. Его родители не сумели
никак приспособиться к немыслимо трудному
быту. Им выдавали служащие карточки, так
это называлось, по которым полагался скудный паек, не позволявший умереть, но обрекавший на вечный голод. Их сыну полагалась
карточка иждивенческая, которую остряки
называли изнеможденческой. Рядом с нею
владелец служащей карточки, и тот, представлялось, утопал в роскоши и чревоугодии.
Отец работал на Киевской киностудии художественных фильмов, которая была эвакуирована в Ашхабад. При ней открыли столовую
для сотрудников и их семей, и ежедневные
обеды подкармливали беглецов. Сын мальчиком в свои двенадцать – четырнадцать лет
принимал деятельное участие в пропитании
своей маленькой семьи. На нем лежала обя-
34
занность до школы занести домой известному режиссеру, который жил возле киностудии
и скоро стал лауреатом Сталинской премии,
Марку Семёновичу Донскому, две кастрюли, а
после школы зайти к нему домой опять, взять
свои кастрюли и с ними и со школьным портфелем (школьных ранцев тогда не было) выстоять длинную очередь в столовой и принести
домой добычу. Чаще всего он же отоваривал
хлебные и продуктовые карточки всей семьи.
Все это он исполнял нехотя, но стоически, с непоколебимым чувством долга.
Однако было в его жизни и увлечение, пришедшее еще из дошкольной поры и помогавшее существовать. В Ашхабаде в уютном
одноэтажном домике жил Владимир Иванович Ненароков, шахматный мастер, однажды в молодости выигравший матч у Алёхина,
будущего чемпиона мира. В сеансе одновременной игры на двадцати досках, который он
давал в городском саду, Ненароков обратил
внимание на смышленого пятиклассника и
стал регулярно давать ему уроки.
Организовали шахматный турнир на первенство школы. Сенсацией стало участие в
нем директора школы Александра Фёдоровича Нуштаева. Жена его Ольга Ивановна была
прекрасной учительницей литературы, любимицей школьников. Немедленно последовала
другая сенсация: в первом туре по жребию
Александр Фёдорович играл с пятиклассником
и быстро проиграл, попав в дебютную ловушку. Вскоре с удивительным пятиклассником
охотно играли в шахматы режиссер Марк Донской и начальник производственного отдела
киностудии Иван Дмитриевич Лучин.
А виновник сенсаций ходил босиком. Жена
режиссера Донского однажды ему сказала:
– Почему ты все время ходишь босиком?
Это же неприлично.
Он ничего не ответил, не рассказал об этой
реплике дома и продолжал нарушать приличия. У него были сандалии, но он из них вырос.
В школу босиком ходить не полагалось. Это
трактовалось как неуважение к школе. Учителя понимали, почему он ходит босиком, и отводили глаза от его ног. Но директор школы,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
кажется, специально проверял, уважает ребенок свою школу или нет, и если замечал, что
он пришел в храм науки босой, изгонял его за
такое святотатство с публичным выговором.
Об этом мальчик тоже дома не рассказывал.
Как-то раз мать вернулась с работы необыкновенно взволнованная. Родители девочки,
которую она лечила и вылечила, местные жители, связанные с деревней, в благодарность
подарили ей большую, двухлитровую банку
меду. Банка тут же была водружена на стол.
Мед искрился под лучами солнца, заливавшего комнату. Мама сказала:
– Будет наш резерв на случай, если ктонибудь заболеет.
– А что, мед – это лекарство? – спросил сын.
– Мед – это лучше лекарства, – объяснила
мама. – Он помогает от всех болезней.
С этими словами мама нагнулась и задвинула банку с медом глубоко под стол. Муж и сын
проводили мед взглядом и проглотили слюну.
Однажды, когда сын после школы отстоял
очередь в столовую, где в этот день было необыкновенно вкусное меню, вернулся домой,
поел, сделал уроки и, выстояв вторую очередь,
купил хлеб и направился домой. Едва он отошел от магазина, как его обступили человек
пять сверстников и мальчишек постарше. Так
он оценил угрозу. Он невольно схватился за
кармашек, в котором лежали хлебные карточки на месяц, потому что предводитель стаи потянулся к нему. Сейчас они схватят его за руки,
отберут карточки и деньги, надают по шее и
по лицу, непременно до крови разобьют рот и
нос, и в таком виде он предстанет перед мамой. И, главное, конечно, – без карточек.
В нем все возмутилось. Неписаный этикет
гласил, что, если выковыренный ведет себя
смирно, а еще лучше – подобострастно, его
бьют так, для острастки, не зверски. Если же
он сопротивляется (чего почти не бывало), ему
пускают юшку, а через день-два подстерегают
в укромном месте и избивают зверски, до полусмерти или до смерти. Следствие в таких случаях вообще не производилось. Герой нашего
рассказа никогда не переносил побоев и издевательств без сопротивления. За что дважды
только случайность спасала его от смерти.
Он почувствовал нечеловеческий прилив
ярости. Бросился на малолетних бандитов,
чтобы рвать их зубами, бить своими голыми
ногами, выцарапывать глаза и до смерти душить руками. И эта мелкая сволочь обратилась в бегство от него одного. Ее испугал его
звериный оскал, сопровождавшийся волчьим
воем. В его жизни бывали такие минуты, когда
он, загнанный в угол, терял человеческий облик. Так ему казалось. Так ему говорили посторонние. Например, начальница пионерского
лагеря, исключавшая его за то, что он с метлой набросился на старшую пионервожатую.
В футбол он играл вратарем, и его прозвище
было вратарь-зверь.
Мальчик завидовал бойцам, воевавшим на
фронте. Смерти он не боялся. Смерть представлялась лучше жизни, которую он влачил.
Так что, проверяя себя, он снова и снова убеждался: смерти он не боится. А получить ранение? Так он ведь все время ходил в синяках
и струпьях от побоев, с искалеченными руками и ногами. Представлял он себя в военной
форме, с винтовкой, саперной лопаткой, вещмешком и котелком. А в этот котелок два раза
в день наливают густую солдатскую похлебку, а
в руку дают здоровую пайку хлеба.
Некоторые бойцы, с которыми встречался
мальчик, были сурово молчаливы и ничего
не рассказывали о фронтовом быте и боевых действиях. Попадались и такие, которые
озлобленно поносили командиров, плохо руководивших боями и посылавших бойцов на
смерть. Мальчик жадно все вбирал в себя и
думал: «Мне бы только попасть на фронт. Я бы
помалкивал, исполнял все, что ни прикажут, а
если бы пришлось умереть, и умер бы, зная,
что за Родину, а не в драке со стаей тыловой
сволочи».
В Ашхабаде их семье, как и большинству выковыренных, предоставили одну небольшую
комнату. Мебели в ней стояло две кровати – в
одной спали папа с мамой, в другой их сын,
– у окна – небольшой квадратный стол, за которым семья ела, по ночам работал папа, а по
вечерам делал уроки сын. И два облезлых расшатанных стула.
Сын перенес тепловой удар. Не солнечный,
а именно тепловой. На солнце в Ашхабаде
никто из приезжих не показывался. А тепловой удар, тем не менее, их иногда настигал. В
страшной духоте приезжие чувствовали себя,
как в раскаленной печи. Пустыня Кара-Кум с
ними не шутила. А если еще из пустыни дул и
приносил раскаленный песок афганец? Время от времени кто-то падал, иногда прямо на
улице, от теплового удара. Так принесли домой
и мальчика – героя рассказа. Мама завернула его в мокрую простыню, аккуратно усадила
на кровати и нагнулась в первый раз достать
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
из-под стола заветную банку с медом – лекарством от всех болезней. Банку она достала, а
мед нет. Растерянная, не понимая, кто из мужчин тайком съел весь мед, она испуганно переводила взгляд с одного своего мужчины на
другого. Отец виновато улыбнулся. Долго вести
следствие не пришлось. Отец привык писать
сценарии по ночам, когда не было никаких
помех. При этом он попивал чаек из стакана,
который выглядывал из серебряного юбилейного подстаканника, и ходил по своей комнате из угла в угол. В Ашхабаде он по-прежнему
работал по ночам, попивая чаек. Жена и сын
привыкли и не протестовали, спали под звук
неровных шагов при свете коптилки. Ходить по
комнате было, конечно, невозможно, но к чаю
отец семейства понемногу брал и брал мед.
Ко времени теплового удара вся двухлитровая
банка была опорожнена до донышка.
Отец думал: скоро он допишет сценарий,
сценарий примут к постановке, он получит
гонорар, на который можно будет купить несчетное количество банок меда… В его голову
закрадывалась мысль о том, что к его сценарию, человека подозрительного, прошедшего
тюрьму по политическому обвинению, будут
придираться и вряд ли сделают фильм. Он оказался прав: мед был съеден, а фильм поставлен не был.
Однажды сын проснулся посреди ночи. Сначала не понял, что происходит, потом осознал:
его родители о чем-то возбужденно говорили
между собой, словно бы забыв о спящем рядом с ними сыне; мама всхлипывала, и сквозь
ее слезы и выкрики до него донеслась страшная новость: папа уходит от мамы и от него,
потому что у папы сложилась новая семья.
Сын мало что понял, но почувствовал, что все
летит в пропасть: не только их семья, но и он
сам, и весь мир. Ему было всего двенадцать
лет, но уже третья катастрофа, как тяжелой,
грязной дубиной, сокрушала его жизнь. Арест
окруженного всеобщим уважением отца. Война, которая с корнем вырвала их семью из
привычной обстановки и забросила из Киева
в оазис посреди пустыни, на границу с Персией–Ираном. И вот теперь окончательное крушение семьи.
С самого начала войны он чувствовал: чтото у них в семье неладно. Он даже однажды
предположил, что у него приемные родители.
Мама вообще была женщина суровая. Он на
всю жизнь запомнил, как однажды, когда ему
исполнилось девять лет, заметив беспорядок в
36
его вещах и книгах, мама накричала на него и,
размахнувшись, ударила его кулаком по голове. Позже она несколько лет вела ожесточенную кампанию против его жены, прекрасной
женщины, сначала пытаясь воспрепятствовать их браку, а потом добиваясь их развода.
Его отец с юных лет писал сценарии для немого еще кино. Сделанные по ним фильмы
имели успех: шли не только на экранах Советского Союза, но и в Западной Европе, и
в Соединенных Штатах. В доме сохранилось
несколько журналов и газет двадцатых годов,
где отца называли классиком и одним из основоположников кинематографии на Украине.
Как многие писатели, отец избрал себе
псевдоним. Паспортов в первые годы советской власти вообще не было. Когда их стали
вводить, отец выбрал для паспорта псевдоним, а не фамилию своего отца, чем вызвал
его недовольство. Но время было такое, что
власть старика отца над взрослыми уже детьми окончилась. Он как был до революции, так
и остался переплетчиком, а сыновья ­– старший стал штирлицем, советским разведчиком,
работавшим в фашистском тылу, а младший –
художественным руководителем Киевской киностудии художественных фильмов, худруком
студии, как его называли в повседневном обиходе. В 1937 году он был арестован как враг
народа, но старший брат от самых больших
неприятностей его спас, и он был освобожден.
Дедушка настоял, чтобы, когда родился внук,
в его свидетельстве о рождении была указана
подлинная фамилия их семьи, а не псевдоним
отца. Мама же просто сохранила свою девичью фамилию. Так и получилось, что отец, мать
и сын носили каждый другую фамилию.
Сын с недоверием отнесся к этим объяснениям своей мамы. Он никогда не жаловался
маме на голод, побои, усталость, отсутствие
обуви, но с горечью переносил ее, как ему казалось, равнодушие к его проблемам. На самом деле, понял позже сын, она просто ничего
не могла сделать для него больше того, что уже
делала.
Мама была врачом. Она часто брала ночные дежурства, потому что за них полагался
продуктовый паек. Этот паек мама скармливала сыну. Ему было неловко, он понимал, что
этот паек должен поддержать ее силы, затраченные на ночное дежурство, но едва заводил
об этом разговор, как мама его обрывала.
– Чтоб у тебя и в мыслях этого не было, –
произносила она грозным тоном. Недаром
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
близкие люди говорили между собой, что у нее
сталинский характер.
Для раненых для переливания им крови во
время операций нужна была кровь. Мама систематически давала свою кровь, получала
за это продуктовый паек и отдавала его сыну.
Он понимал, что, спасая его и раненых, мама
приближает свою смерть. Он был уверен, что
она, врач, видела это во много раз более ясно,
чем он сам, и все-таки продолжала этот свой
материнский подвиг на протяжении всего времени, что они жили в Ашхабаде.
Было легко проследить за тем, как мать делит
те скудные продукты и пайки хлеба, которые
сын приносил из магазинов. И здесь сына поджидала неожиданность. С самого начала мать
делила хлеб и продукты не поровну, а больше всего давала сыну и меньше всего брала
себе. И теперь, когда она была возмущена
изменой мужа, как она называла его уход в
ночных перепалках с ним, она по-прежнему
самые большие порции отдавала сыну, а самые маленькие оставляла себе. Отец съедал
все, что получал, не пытаясь протестовать. Сыну
навсегда запали глубоко в душу эти их ашхабадские трапезы. Похлебки, которые мама варила
под лозунгом «Больше воды – больше еды». Ее
способ дележа твердой пищи. И его постоянно
мучило, что мать так чудовищно много работает
и голодает, приближая свою смерть и отодвигая
смерть сына и мужа.
И когда она позже, уже после войны заболела долгой, последней, смертельной болезнью,
сын при полной поддержке жены на полгода
оставил работу и всего себя отдал уходу за матерью, чтобы поддержать ее святую жизнь. Во
внимание к профессии матери сыну разрешили находиться при ней в больнице постоянно.
– Сыночек, мне млостно, – стонала она, а
он, как мог, утешал ее и ее соседок по палате,
давал им кислородную подушку и лекарства и
читал матери их любимого Ремарка.
В один из периодов ослабления страданий
между пароксизмами болезни мама вдруг неожиданно рассказала сыну:
– Мы с папой после женитьбы жили впроголодь. Революция, Гражданская война, представляешь? Постоянные не то обыски, не то
грабежи, не то погромы. И так года три или четыре. Как мы выдержали? И вдруг Ленин объявил НЭП. Представляешь себе? На конкурсе
сценарий отца о Гражданской войне получил
первое место. По нему сразу же начали ставить фильм. И поставили. И заплатили твоему
отцу огромный по тому времени гонорар. Нет,
ты представляешь? Еще вчера я не понимала,
чем накормить мужа и насытиться самой, а
теперь я стою перед витриной ювелирного магазина и знаю, что могу войти и купить любую
драгоценность.
Судьбы маленькой хрупкой семьи, о которой
здесь идет речь, и дальше продолжали зависеть от могучих тектонических сдвигов исторических событий. Мать как врача мобилизовали. Она могла уклониться, сославшись на то,
что имеет малолетнего сына, но не стала этого
делать. Она взяла сына с собой, и нескоро они
оказались в развороченном, изуродованном
Житомире, только что освобожденном от немцев. Когда наша армия опять значительно продвинулась на запад, мать снова тоже перевели
на запад. На этот раз она была назначена в
местечко Каменный Брод. Сын ее к этому времени перешел в восьмой класс, а в Каменном
Броде была только разбитая снарядами или
бомбами школа-семилетка. Мать и сын оба не
представляли себе, как это он не будет учиться, и было решено, что сын отправится в Киев,
к отцу, который к этому времени уже вернулся
из Ашхабада со своей новой семьей.
Герой рассказа полюбил свою собеседницу
за многое. Теперь еще за то, что она своим возражением вызвала его написать этот рассказ.
Сентябрь 2012
ПОДПОДУШНЫЕ ПЛАТОЧКИ
И плачу над бренностью мира
Я, маленький, глупый, больной.
Д. Самойлов
– Ложись, сыночек, поуютнее. Я тебя укрою
твоим любимым одеяльцем, ляг на правый бочок, не соси кулачок.
– Ну мама.
– Знаю, знаю, что ты большой, что кулачок
не сосешь. Это я просто от нежности тебе так
говорю. Я же тебя люблю, мой сыночек. Вот,
а теперь я тебе кладу подподушный платочек.
– А что там сегодня вышито?
– Сегодня там вышито солнышко. Вот, посмотри. Ты же мамино солнышко. Умница. Лег
на правый бочок, закрыл глазки.
– Ма, а что ты мне на сон грядущий почитаешь из Пушкина?
– А может быть, заснешь без Пушкина? Ты
же уже взрослый.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Нет, под Пушкина, под Пушкина, пожалуйста.
– Ну хорошо.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Иногда мама с папой вечером уходят в гости, в концерт или в театр. В этот день машина
привозит папу из киностудии раньше, а потом
они с мамой принаряжаются, целуют на прощанье Макса и уходят. Тогда подподушный
платочек кладет Максу бабушка или домашняя работница Ивановна. На руках у этих трех
женщин – у мамы, бабушки и Ивановны –
Макс провел большую часть своего солнечного одесского детства. Остальное время Макса
принадлежало Неле, Зинаиде Владимировне и
папе. Неля была соседка по квартире, девочка
на три-четыре года старше Макса. Она любила
приходить к Максу. Когда его мама уходила на
работу, бабушка шла куда-то по своим делам, а
Ивановна на кухне готовила обед, Неля играла
Максом как большой живой куклой, теребила
его, гладила по колючим рыжим волосикам на
голове, слегка тискала его и дергала. А Макс с
удовольствием подражал во всем ей. Это были
первые проявления их детского либидо.
А Зинаида Владимировна, обрусевшая немка, в узком кругу маминых и папиных знакомых была известной Одессе воспитательницей
детей из интеллигентных семей. У нее была,
как говорили, группа. Пять-шесть детей утром
приходили к ней, она вела их на Приморский
бульвар, там и по окрестным улицам и паркам
с ними гуляла и разговаривала по-немецки.
Нельзя сказать, что говорить по-русски детям
было запрещено, но поощрялся разговор понемецки. Под вечер Зинаида Владимировна
разводила детей по домам. Она стояла внизу,
пока Макс не поднимался на свой четвертый
этаж, не звонил в дверь квартиры, не бывал
впущен кем-либо из ее обитателей. Тогда Макс
кричал во всю глотку в лестничный пролет:
– Зинаида Владимировна, аuf wiedersehen!
А, войдя в квартиру, к маме он обращался
с просьбой:
– Mutti, ich bin müde. Gib mir bitte etwas
essen und trinken.
38
Иногда Зинаида Владимировна по одной ей
известной программе занимала своих подопечных неожиданными делами. Как-то они пораньше вернулись к Зинаиде Владимировне с
прогулки.
– Сегодня мы начнем учиться вышивать, –
объявила она.
– Не буду вышивать, это не мужское занятие, – тут же перебил ее Макс.
– Ты прав, – спокойно возразила Зинаида
Владимировна. – Вышивают обычно женщины. Но и каждому мужчине полезно поупражняться в этом мастерстве. Вышивание развивает мелкую моторику рук, – пояснила она
непонятно, но таким авторитетным голосом,
что Макс возражать ей больше не стал. К тому
же… Зинаида Владимировна пообещала, что
каждого, кто не умеет, она научит что-нибудь
вышить маме к Новому году. Макс выбрал рисунок с зайкой под елочкой.
Через несколько дней он уже был увлечен
моторикой рук. Когда приблизился Новый
год, все стали прощаться с Ивановной, которая уезжала на праздник в свое село. Макс
уклонился от поцелуя, который тоже считал не
мужским, а женским делом, и, потупившись,
протянул Ивановне подподушный платочек с
вышитыми им елочкой и зайчиком. Все ахнули. Ивановна сгребла его в объятия и прижала к сердцу. Папа с бабушкой ухмыльнулись,
а мама нахмурилась: она была ревнива. Но
так, немножко. Так что новогодний праздник
ничуть испорчен не был.
Папа воплощал в этой семье мужское начало. Он работал заместителем директора киностудии художественных фильмов, и по утрам за
ним приезжала машина. Папа ходил с сыном
в парк, где мальчишки, такие как его Макс,
играли в футбол. А иногда – совсем редко, но
тем слаще это было, – папа брал Макса на настоящий футбол, на настоящий стадион. Один
раз папа купил Максу заводной танк, который
с жужжаньем ползал по квартире. Другой раз
подарил Максу металлический самолет, а еще,
к восторгу Макса, – железный заводной грузовик. Макс играл им на балконе и сбросил
его на очередь усталых людей, толпившуюся
возле магазина. Пришла женщина с разбитой
головой и с милиционером. Макс никак не мог
объяснить ни женщине, ни милиционеру, ни
родителям, ни позже самому себе, как это он
сбросил железную игрушку на очередь. Часто
возвращался мыслью к этому событию. Он не
хотел зла женщине, которой до крови раскро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ил голову. Любил свой грузовичок, совсем недавно подаренный папой, которого он любил
и почитал. Его никто не подговаривал на этот
дикий поступок. Он был изумлен тем выводом,
к которому пришел. Оказалось, что он, Макс,
иногда поступает не так, как хочет, а так, будто
в него вселяется другой человек и распоряжается его телом за него. Он давал себе обещания не подчиняться этому другому человеку,
но иногда вспоминал об этих обещаниях уже
слишком поздно. Так Макс понемногу бессознательно постигал учение Зигмунда Фрейда о
Бессознательном.
Мама читала Максу Пушкина, а папа сам сочинял ему стихи. Мама родилась день в день ровно
через сто лет после Пушкина, поэтому 6 июня по
новому стилю праздновалось в этой семье как
двойное событие: день рождения Пушкина и
мамы. Мама считалась как бы хранительницей памяти о Пушкине. А папа писал:
У Максика в головке
Созрел военный план,
И вот уж на веревке
Повис аэроплан,
Покружился над столом
И домой себе кругом
и так далее.
Мама была врачом, работала где-то далеко
на Пересыпи и ездила туда трамваем. А жили
они на углу Дерибасовской и Ришельевской,
на четвертом этаже. Мама в 1918 году поступила на медицинский факультет Харьковского университета. Для этого ей пришлось
досдавать некоторые предметы, которые до
революции преподавались только в мужских
гимназиях: логику, латынь и еще что-то. Она
с гордостью рассказывала сыну об этом и о
другом из старого быта. Семья была большая,
девять детей, и всех учили музыке. Но всех на
фортепиано, а маму, как самую способную, –
на скрипке.
– Мой учитель был учеником Ауэра. Сейчас
ты не понимаешь, что это значит, а подрастешь – поймешь, – сказала однажды мама.
Она требовала от сына соблюдения некоторых правил, происхождение и смысл которых
он не понимал. Например, она говорила, что,
спускаясь или поднимаясь по лестнице многоэтажного дома, невежливо обгонять старших.
И если Максу приходилось подниматься вслед
за пожилой дамой, он должен был ползти так
же медленно, как она. Мама внушала Мак-
су, что рыбу есть с помощью ножа нельзя. Он
возненавидел рыбу и, чуть было, не возненавидел маму. А она однажды рассказала, как
незадолго до революции у них обедал в гостях
родственник-кадет. Подали рыбу, он вооружился ножом и вилкой и стал с аппетитом ее уплетать. Семейство только переглянулось, а мама,
самая шаловливая из детей, воскликнула:
– Офицер! Рыбу – ножом?
У папы были свои этические требования к
сыну. Он объяснил, что ни в коем случае не
следует проходить в дверь впереди женщины,
с которой идешь рядом, и что всегда следует
уступать дорогу женщине, которая идет навстречу. Он советовал целовать руку хорошо
знакомым дамам, но не девушкам. Неопытный Макс не умел безошибочно отличать девиц от дам. В сомнении, на всякий случай, он
целовал руки всем подряд.
Мама установила железный порядок. На
стене общей комнаты, столовой-гостиной, висели большие часы в футляре темного дерева.
Папа их заводил, и завода хватало на неделю.
Каждые полчаса они били один раз, а каждый
час отбивали время: били столько раз, который был час. Макс с упоением слушал этот бой
часов: его восхищало, какие они умные. Ровно в восемь часов родители Макса, бабушка и
сам Макс садились за стол, и Ивановна подавала завтрак. Возле каждого прибора лежало
эбонитовое кольцо с накрахмаленной белой
салфеткой. У Макса было кольцо одинарное, у
бабушки – двойное, у мамы – тройное, у отца
– четверное. Когда часы били двенадцать раз,
на второй завтрак собирались те из домочадцев, кто в это время был дома. К четырем часам, к обеду, старались прийти домой все. В
восемь часов вечера иногда ужинала вся семья, иногда еще и с гостями, а случалось, за
столом оказывались только бабушка с внуком.
Макс любил вечера, когда родители уходили, Ивановна что-то делала на кухне или тоже
уходила к своим знакомым, а он оставался
наедине с бабушкой. В то время, в годы коллективизации, как называлось новое закрепощение крестьян, многие мужчины уходили из
сел и деревень на стройки и на заводы, а женщины – домашними работницами в городские
семьи. Иногда эти изголодавшиеся, исстрадавшиеся женщины срастались с семьями, в
которых они служили, настолько, что становились словно бы членами семей. Так случилось
и с Ивановной. Она стала для Макса, его родителей и бабушки родным человеком.
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
В тех редких случаях, когда Ивановна уезжала к себе в село, она везла подарки односельчанам и привозила гостинцы оттуда. Однажды
за завтраком Макс увидел на столе на тарелках аппетитные на вид белые ломти с розовым
оттенком. Это было что-то новенькое, незнакомое. Папа и мама уплетали новое лакомство
за обе щеки, Ивановна с удовольствием поглядывала на них, а бабушка отводила глаза.
– Ма, что это? – спросил Макс.
– Это свиное сало, сынок, – объяснила
мама.
– А почему мне не дают?
Ответов типа «ты еще маленький» Макс не
переносил, поэтому мама объяснила с высоты
своего медицинского образования:
– Это грубая пища, а у тебя желудок еще маленький. Он с салом не справится.
Между тем Ивановна уже нарезала сало
острым ножом на тонкие ломтики, красиво
выложила их на тарелке с веселым орнаментом и пододвинула ее Максу. Макс взглянул на
маму. Она вроде бы вмешиваться не собиралась. Он начал есть и не мог оторваться.
Когда началась война и пришлось эвакуироваться, Ивановна ушла в родное село. Прощались «до свиданья», но чуяли, что навсегда.
Действительно, в страшном Апокалипсисе
кого убило, кого забросило неведомо куда.
Один случайно сохранившийся у него подподушный платочек с вышитым украинским народным орнаментом хранил, казалось Максу,
тепло Ивановны.
Однажды за окном кухни неожиданно раздался звук шарманки. Макс не понял, что это
такое, и вопросительно посмотрел на бабушку.
А у бабушки лицо просветлело. Она поднялась
с дивана, приглашающе взглянула на внука и
вместе с ним направилась в кухню. Из-за окна
донеслись новые мелодичные звуки Венского вальса. Дело было ранней мягкой теплой
одесской осенью, и окно было открыто. Макс
увидел внизу, посреди двора, человека лет пятидесяти с большим ящиком, который как-то
держался и не падал, а издавал одну за другой
эти самые музыкальные фразы.
– Это шарманщик, – вполголоса произнесла
бабушка, почти благоговейно.
Шарманщика обступили детишки, а также
и взрослые люди. У всех были живые высветленные лица. Происходило что-то важное и хорошее.
Это сейчас человек редко может остаться в
тишине наедине со своими мыслями. А рань-
40
ше тишина стояла обычно, и чтобы услышать
музыку, нужно было получить ее из рук музыканта. Не из радиоприемника, не из телевизора, не из проигрывателя.
На шарманке в какой-то неожиданной позе
примостилась небольшая обезьянка. Она вертела головой и с любопытством осматривала
обступивших ее и ее хозяина людей. И слушала музыку. Когда в музыке наступил перерыв,
бабушка взяла несколько монет, тщательно
обернула их куском газеты, перегнулась через
подоконник и крикнула:
– Эй, шарманщик!
После этого она передала сверток монет
Максу, но придержала его руку. Шарманщик
поднял голову и стал обшаривать глазами окна
обступивших его домов. Некоторые люди тоже
осматривали дома и указывали шарманщику на бабушку и еще на нескольких людей со
свертками монет наготове. Убедившись, что
шарманщик их с Максом заметил, бабушка
сказала:
– Бросай!
Макс что есть силы бросил сверток с монетами. Шарманщик подобрал этот сверток и еще
несколько, раскланялся и расшаркался перед
щедрыми слушателями, а тем временем обезьянка с его шляпой обходила слушателей,
обступивших шарманку. Когда к ней присоединился хозяин, он переложил собранные
обезьянкой деньги из шляпы в свой просторный карман, обвел взглядом толпу и опять расшаркался.
После этого концерт возобновился. На Макса с бабушкой повеяло, если можно так сказать, живой жизнью. Здесь не было места
ничему обязательному. Здесь все было продиктовано простыми движениями простых
сердец. И почему-то Макс вспомнил дядю
Володю. Он был директором совхоза в Ильичёвке. На праздники Макса нередко возили к
нему, его жене, к дедушке и бабушке. Огромная немецкая овчарка Буран, еще три собаки, уже седой добродушный конь Орлик, куры,
гуси, разная другая живность… Приехав, сначала на пригородном поезде, а потом на лошадях в Ильичёвку, Макс переносился в область
полной духовной свободы, в стихию счастья
и всеобщей любви. И все это напомнил ему
шарманщик с его Венским вальсом и еще двумя-тремя пьесами из репертуара домашнего
музицирования.
Когда они оставались с Максом одни, бабушка садилась на диван за книгу, но заранее
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
знала, что сейчас произойдет, и ждала этого со
светлой радостью. Она чуяла, как внук подсаживался к ней, обнимал ее, целовал, гладил и
рассматривал ее морщинистые руки и их гладил и целовал особенно нежно.
– Бабушка, давай побеседуем, – просил он.
Он выкладывал бабушке свои детские фантазии, обсуждал перед нею впечатления протекшего дня и ждал ее рассказов. Запас их у
бабушки давно иссяк. Но она повторяла по
несколько раз одни и те же. И Макс с восхищением их слушал снова и снова. Запоминал на
всю жизнь. Перед сном бабушка спрашивала:
– Максик, а ты сходил туда, куда царь пешком ходил?
– Бабушка, а почему ты так говоришь? –
спрашивал Макс в ответ.
– Так говорили в прошлое время, – отвечала
бабушка. – Царь всюду ездил или верхом на прекрасной лошади, или в карете, но в уборную, дорогой внучек, ему приходилось ходить пешком.
После этого бабушка интересовалась, тщательно ли вымыл руки внук. Иногда проверяла
это, целовала внука и клала ему под подушку
батистовый ароматно пахнущий платочек.
Другой раз бабушка рассказала внуку анекдот. После революции человек нанимает извозчика (о такси тогда еще и понятия не было.
А на извозчике ездить с кем-нибудь из взрослых Макс любил):
– Извозчик, отвези на бульвар Фельдмана.
– А где это, бульвар Фельдмана? – спрашивает извозчик.
– Как? Не знаешь бульвар Фельдмана? –
удивляется наниматель и подробно объясняет.
А потом прибавляет:
– Ну, бывший Николаевский бульвар.
– Ах Николаевский! Ну, так бы сразу и сказали. Кто ж не знает Николаевского бульвара,
– поясняет извозчик. – Я только не знал, что
фамилия царя была Фельдман.
Бабушка-еврейка была монархистка. В ее
репертуаре была, например, такая история.
Однажды в Царском Селе наследник престола вышел на свою утреннюю прогулку в
кадетском мундире. Навстречу идет генерал,
который накануне приехал в Царское Село по
какому-то делу. Когда он разминулся с наследником престола и тот его не приветствовал,
генерал его окликнул, подозвал и стал выговаривать:
– Неужели будущий русский офицер не знает, что он обязан при встрече с генералом
стать во фронт и отдать генералу честь?
И слышит в ответ:
– А почему русский генерал не знает своего
наследника престола?
– Генерал упал на колени и стал умолять о
прощении, – кончала бабушка, сама растроганная до слез своим рассказом.
Позже, когда семья переехала в Киев, так
что Неля и Зинаида Владимировна остались
в прошлом, а Макс вырос и пошел в школу,
бабушка переселилась к одинокой дочери
Фане в Харьков. А когда началась эта самая
страшная война, она не пожелала или уже по
возрасту просто не могла, спасаясь от фашистов, уехать в эвакуацию, не поддаваясь никаким просьбам. Может быть, заговорила в ней
немецкая кровь. По семейному преданию, в
жилах обеих семей, отца и матери Макса, к
еврейской крови была примешана немецкая.
И вместе с миллионами евреев, убитых фашистами, погибла и бабушка Макса Генриетта
Романовна Кессель, и ее дочь Фаня, не пожелавшая оставить мать. В оазисе посреди далекой пустыни Кара-Кумы Макс узнал о том, что
немцы взяли Харьков, понял, что стало с бабушкой и тетей Фаней, и разрыдался, вспомнив ярче всего натруженные морщинистые
бабушкины руки, протягивающие ему на ночь
подподушный платочек. Ему суждено было
прожить долгую и нелегкую жизнь, еще больше полувека. Он всегда, когда только мог, клал
на ночь на его место подподушный платочек –
иногда с вышивкой, иногда надушенный, иногда с мережкой. А нередко – просто тряпочку.
Символ платочка.
И его постоянно сопровождали образы подподушных платочков, которые протягивали
ему нежные, заботливые, любящие, надежные
руки трех первых женщин его жизни: мамы,
бабушки, Ивановны.
МОЙ ПРЕДОК ОФИЦЕР
Согласно семейному преданию, предки
мамы, евреи, около середины XIX в. переселились в Россию из Германии, и в них была и
немецкая кровь. Мой прадед был солдатом из
кантонистов, рослым, с приятным лицом, хорошего телосложения, и в строю занимал место на пра­вом фланге полка, в котором служил.
Однажды состоялся царский смотр. После прохождения полка царь спустился с лошади и не
спеша пошел вдоль строя, разглядывая солдат.
Свита, среди нее командир полка, следовала
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
за ним в не­котором отдалении. Царь остался
доволен смотром, дошел до правого фланга
(он шел от конца строя к началу), остановился
против правофлангового мо­лодца, полюбовался им и произнес:
– Поздравляю тебя прапорщиком.
Вопреки этикету, к нему подбежал командир
полка и испуганно доло­жил:
– Это жид, Ваше Величество. Это жид.
– Царское слово нерушимо, – произнес
Александр II.
Возможно, об этом случае есть запись у Достоевского: «Еврей – офицер. К этому надо
привыкнуть».
Мой прадед был произведен в офицеры и
на следующий же день должен был выйти в
отставку: служить вместе с русскими офицерами-дворянами он не мог. И все же его кратковременное офицерство сыграло решающую
роль в его судьбе, в жизни его семьи. Он получил право поселиться вне черты осед­лости в
любом месте России и избрал Харьков. Здесь
он женился и дал сво­ему сыну, моему дедушке, приличное образование. В семье моего
дедушки с маминой стороны Исаака Марковича и его жены Генриетты Романовны было
девять человек детей. Дедушка служил в солидной харьковской фирме, занимавшейся
торговлей тканями, вёл переписку с немецкими контрагентами и по делам фирмы ездил в
Германию. Дети учились в гимназиях. Дочери
в частной женской немецкой гимназии – была
такая в Харькове – и из-за процентной нормы,
делавшей обучение в казённой гимназии для
евреев почти невозможным, и из-за общей
ориентированности семьи на немецкую культуру. В гимназии значительное внимание уделялось и французскому языку, были два раза в
неделю французские дни, когда по-немецки и
по-русски девочкам разговаривать запрещалось. Мама очень хотела научить меня немецкому и французскому. Дедушка говорил:
– Капитала сыновьям я оставить не могу,
приданого дочерям дать не могу. Их капиталом, их приданым будет образование.
В моей памяти остались отрывочные рассказики мамы о быте их семьи в дореволюционное время. Они жили в пятикомнатной
квартире на Сумской. У них была прислуга —
горничная и кухарка. Еврейского языка в домашнем обиходе не было, и мама и ее сестры
его так и не знали. Капризничать не разрешалось. Утром за завтраком бабушка спрашивала каждого:
42
– Ты что хочешь, чай или кофе?
– Чай.
Наливался чай.
– А ты?
– Кофе.
Из того же чайника наливался кофе.
В их семье все дочери учились музыке. Мои
тётушки — на фортепиано, мама, как самая
способная, — на скрипке. Она мне с гордостью
рассказала, что её учителем был ученик Ауэра.
В доме весь день звучала музыка.
Моя мама в детстве была шаловлива и нередко после уроков в виде наказания стаивала по часу времени в вестибюле гимназии
под часами. Все девочки идут по домам, а
провинившаяся у всех на виду стоит под часами. Старшие сёстры стараются проскользнуть,
не привлекая к себе внимания, а младшая
сестра Маргарита, Марочка, всегда во всём
примерная, остановится, покачает укоризненно головкой и важно идёт домой.
Позже, когда после революции мама захотела поступить на медицинский факультет
Харьковского университета, ей пришлось доучивать и сдавать экстерном много предметов, которые считались необходимыми при
поступлении в университет, но не проходились
в женской немецкой гимназии. Например, латынь, логика. Моя мама единственная из сестёр окончила университет. Получила высшее
образование.
Сыновья — в маминых воспоминаниях всё
время повторялись имена братьев Яши и
Саши — тоже учились в гимназии, но в какой,
не знаю. По секрету от дедушки они увлекались футболом, который только входил в жизнь.
В каком-то уголке квартиры в тайничке лежала
их футбольная форма. Однажды дедушка её
случайно нашёл. Разыгрался скандал, дедушка бушевал. Крикнул старшему сыну, Яше:
— Не хочешь учиться — иди за прилавок!
Крикнул так, что моя мама запомнила на
всю жизнь.
Дедушка держался как барин. Однажды,
возвратившись из очередной поездки в Германию, он на вокзале по рассеянности дал
носильщику вместо пятиалтынного или гривенника золотой (десять рублей). Носильщик
вернул монету и сказал:
— Эй, барин, осторожней, а то разоришься.
Дедушка взял монету обратно и взамен дал
носильщику серебряный рубль. Люди, близко
знавшие нашу семью, говаривали, что я похож на дедушку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ЕЁ ВЫСОЧЕСТВО
Летом 1949 или 1950 года я с моим старшим другом тех лет, переводчиком французской и испанской классики на русский язык,
отправились на Новодевичье кладбище. Там
мы встретили даму лет сорока, очень скромно и очень аккуратно одетую, коротко постриженную, седую, но прекрасно держащуюся.
Я был ей представлен как молодой киевский
филолог и педагог (я был студентом второго
или третьего курса педагогического института). Ее звали Екатерина Александровна. Из ее
разговора с моим другом я понял, что она машинистка. Сейчас это слово многим может показаться незнакомым. До появления компьютеров машинистками назывались женщины,
которые перепечатывали рукописи авторов
на пишущих машинках – предтечах современных принтеров. Она нам сказала, что печатает
совсем без ошибок. То есть опечатки бывают,
но она вычитывает свой текст и, если находит
ошибку, перепечатывает всю страницу. С некоторым нажимом сказала, что ей дают перепечатывать даже такие бумаги, которые потом
попадают к Сталину. Их приходится печатать
на специальных машинках с особым, более
крупным шрифтом.
Когда мы распрощались, мой друг спросил:
– Старик, а знаешь, кто она?
– Как кто? Машинистка, – ответил я.
– По отцу она Романова. Незаконная дочь
одного из великих князей. Случайно уцелела,
когда расстреливали царскую семью: маленькой девочкой жила где-то в Средней Азии.
Старик, сегодня ты был представлен Ее высочеству великой княжне Екатерине Александровне Романовой.
К сожалению, я не нашел эту запись, сделанную по свежим следам знакомства с необыкновенной машинисткой, когда писал мой
объемистый «Роман одной жизни».
Лето 1949 или 1950. Декабрь 2012
TABLE-TALK
После смерти Пушкина в его бумагах нашли
пачку листов с заметками под общим английским названием «Table-talk» – застольные разговоры. Они содержат записи анекдотов, услышанных Пушкиным от разных людей. Слово
«анекдот» в его время понималось не так, как
теперь; это были короткие забавные рассказики об исторических лицах и событиях, не опубликованные в мемуарах или исторических трудах, сохраненные памятью свидетелей. Само
слово «анекдот» происходит от древнегреческого слова со значением «неопубликованный».
Теперь в полных собраниях сочинений Пушкина эти фрагменты непременно печатаются.
Иногда в университете по разным поводам
я вспоминаю происшествия подобного рода.
Мои ученики попросили меня их опубликовать. Я полистал мой дневник и выбрал для начала несколько примеров. Если они привлекут
благосклонное внимание читателей, можно
будет и продолжить.
□■
В 1949 году пышно праздновалось стопятидесятилетие со дня рождения Пушкина.
Его представляли сознательным, убежденным революционером. В самую годовщину
рождения Пушкина в центральных газетах
можно было прочитать: «В 1917 году мечта
Пушкина осуществилась: произошла Великая
Октябрьская социалистическая революция».
Томашевский сказал А.Л. Слонимскому (а он
рассказал мне):
– Ну да, конечно, Пушкин был революционером. Он же написал: «Октябрь уж наступил».
□■
Назначили нам нового ректора. И вдруг он
приходит ко мне на экзамен по истории русской литературы первой половины XIX века.
Я проработал в университете пятьдесят один
год, и никогда ректор у меня на экзамене не
был. Не слышал я, чтобы ректор посетил экзамен и у кого-нибудь другого. Так что происходило СОБЫТИЕ. Студентки переживают. У некоторых во время ответа перехватывает дыхание.
Но отвечают. Когда экзамен кончился, ректор
мне и говорит:
– Так мне надоели все эти хозяйственные
заботы, ремонт, что захотелось отдохнуть душой. А у вас Грибоедов, Пушкин, Лермонтов.
Спасибо вам. Как у вас студенты Пушкина любят! Одна девочка читала стихотворение Пушкина, так у нее глазки мокрые, того и гляди
разрыдается. Спасибо вам.
«Интересно, кто больше взволновал студенток, Пушкин или ректор?» – спросил я себя. Но
с новым ректором этой мыслью не поделился.
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
□■
Получил я из Одесского университета приглашение на научную конференцию, посвященную изучению жизни и творчества Пушкина. Захотелось поехать. А у нас не слишком
любят оплачивать дальние командировки. Иду
к ректору. Говорю, что хочу поехать на эту конференцию не только из-за Пушкина. В раннем
детстве, с года до шести, я жил в Одессе, и с
тех пор не пришлось там побывать. А тут всколыхнулись воспоминания. Ректор:
– А, понимаю. «Итак, я жил тогда в Одессе».
И оплатил командировку.
Не каждый ректор так к месту экспромтом
процитирует заключительный стих «Евгения
Онегина».
□■
Началась перестройка, и я некоторое время
работал в Германии. Когда вернулся в Смоленск, позвонил ректору: немецкие коллеги
просили меня передать ему привет. Разговор
наш начался так:
– Алексей Никифорович, я вернулся.
– А! «Он из Германии туманной привез учености плоды».
Опять-таки не каждый ректор так к месту
экспромтом процитирует «Евгения Онегина».
□■
Когда я был студентом, меня дарили своею
дружбой профессор Литературного института
известный пушкинист Александр Леонидович
Слонимский и его жена Лидия Леонидовна,
урожденная Павлищева. Ее прапрабабушкой
по прямой линии была Ольга Сергеевна Павлищева — родная сестра великого Пушкина,
вышедшая замуж за чиновника Н.И. Павлищева. Мои слова о нашей дружбе могут показаться, как бы это сказать помягче, странными, но
у меня сохранились письма, и книги, и оттиски
статей Александра Леонидовича, подтверждающие дружеский характер наших отношений.
Так они их сами называли. И доказывали это
делом. Лидия Леонидовна дала мне прочитать
свой страшный дневник, который она вела во
время ленинградской блокады. Это был великий акт доверия. Дневник дышал ненавистью.
По ее собственным словам, Лидия Леонидовна до меня показала его только одному человеку. Если бы я проболтался о дневнике или
показал его кому-нибудь ненадежному, Сло-
44
нимские погибли бы. У них был сын, несколько
старше меня, от рождения больной такой болезнью, что его не взяли в армию во время
войны. И он умер во время блокады. Его убили
Сталин и Гитлер, писала в дневнике и говорила
мне Лидия Леонидовна. Судьба этого дневника мне неизвестна. После войны Слонимские
не захотели возвращаться в Ленинград, где погиб их сын, а снаряд или бомба разворотили
их дом, и осели в Москве, а я, окончив в Киеве институт, по работе оказался далеко от них.
Несмотря на тяжелую утрату и полное разорение, они не опустились. Лидия Леонидовна в то
страшное послевоенное время пользовалась
лорнетом. Однажды едва удалось потушить
скандал, когда в электричке, рассматривая в
лорнет хулиганивших, пристававших к пассажирам подростков, она громко спросила: «Ах,
так это и есть современная советская комсомольская молодежь?». Знаю сначала из писем Лидии Леонидовны, потом из рассказов
общих знакомых-москвичей, что умирали они
долго и тяжело. Теперь я думаю, что они так
щедро одарили меня своею дружбой, потому
что перенесли на меня частицу своей любви
к погибшему сыну. Возможно, чем-то я им его
напоминал.
□■
А это рассказал мне Давид Самойлов. Перед
самой войной, когда он и его друзья были совсем молодыми начинающими поэтами и, как
полагается молодым начинающим поэтам,
обивали пороги редакций и издательств, они с
Борисом Слуцким сидели в приемной главного
редактора издательства «Советский писатель»
в длинной очереди. Открывается дверь приемной, входит Пастернак под руку с Мариной
Цветаевой. Он привел ее, чтобы выхлопотать
ей переводы: ей не на что было жить по возвращении в СССР. Не замечая очереди, он направляется в кабинет главного редактора. Дальше
речь Самойлова передаю почти дословно:
– Тут Боря вскакивает и устремляется к Пастернаку, чтобы его остановить и предложить
занять очередь. Ему уже тогда было свойственно стремление к справедливости. Насилу я его
удержал.
□■
Из бесконечного количества анекдотов, ходивших в писательской среде о Пастернаке.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Жена Пастернака очень хотела первого мая,
во время демонстрации, попасть на гостевую
трибуну на Красной площади. О том, чтобы в
Союзе писателей дали пропуск ей, не могло
быть и речи: желающих было слишком много.
Пастернак с трудом получил пропуск для себя
и отдал его Зинаиде Николаевне. Но когда милиция увидела, что она хочет пройти на трибуну по чужому пропуску, ее не пустили, допросили и сообщили об этом руководству Союза
писателей для принятия мер. Пастернака стали журить:
– Борис Леонидович, как вы могли?
А он отвечает:
– Я спросил у сотрудницы, которая выдавала
пропуска, можно ли, чтобы по моему пропуску
прошла жена. А она ответила: «Не знаю, не
знаю. Может быть, и можно».
Ответственный руководитель ему и говорит:
– Вот видите, она вам ответила неуверенно. И
вы, взрослый человек, сами должны понимать.
– Да, но она за столом сидит, – привел Пастернак решающий аргумент.
□■
В Москву приехала Ахматова. Идут они с Пастернаком по улице, а навстречу две девушки.
Узнали Пастернака и кинулись к ним, остановили их:
– Скажите, вы Пастернак? Неужели вы Пастернак?
– Что вы, что вы, – отмахнулся он. – Вот стоит Ахматова!
□■
А это в Тбилиси, у себя в доме, рассказала
мне Танит Тициановна Табидзе, дочь замечательного грузинского поэта, друга Пастернака
Тициана Табидзе.
В 1934 году, когда состоялся первый съезд
советских писателей, Табидзе взял с собой в
Москву жену и дочь. Только они расположились
в гостинице – приходит Пастернак. И просит
разрешения ненадолго увести девочку, Танит.
– Куда ты ее ведешь? – спрашивает отец.
– Не беспокойся, я тебе ее верну в целости
и сохранности, – успокаивает Пастернак.
И ведет Танит к памятнику Пушкину. Привел
и говорит:
– Ты первый раз в России. Надо, чтобы знакомство с Россией ты начала с ее величайшего поэта. Это Пушкин. Запомни его.
□■
Летом 1948 года, студентом, по окончании
первого курса, гуляю я под Москвой на даче
на 43-м километре Ярославской железной дороги со старшим другом, который принадлежал к окружению Пастернака. Он мне рассказывает: Пастернак пишет роман. Несколько
раз он читал близким людям написанные главы. Герой романа — врач, поэт и религиозный
философ, человек с чертами святости, Юрий
Андреевич Живаго.
Я, конечно, набрасываюсь с расспросами.
— Роман слабый, — говорит мой собеседник.
— Ты ему сказал?
— Нет, зачем огорчать? Он все равно не будет опубликован. Да и вряд ли будет дописан.
□■
В разгар последней травли Пастернака, после присуждения ему Нобелевской премии,
29 октября 1958 года я записал в дневнике (я
работал тогда в школе шахтерского поселка):
«У себя в школе услышал такой обмен репликами между двумя учительницами:
— Слышали о Пастернаке?
— Что, умер?
— Хуже».
□■
В 1990 году я первый раз прилетел в Соединенные Штаты. В аэропорту прохожу паспортный контроль. Темнокожая женщина-полицейский увидела, что на визе в моем паспорте
обозначено: я приехал в Стэнфордский университет на американско-русский симпозиум,
посвященный Пастернаку.
— О, Пастернак! «Доктор Живаго»! — воскликнула она, посмотрела на меня с уважением и
улыбкой и поставила печать.
□■
Понимая, что эта запись из моего дневника несколько выпадает из общего жанрового
своеобразия этой подборки, не могу удержаться от радости привести ее здесь.
«В “Знамени” письма Пастернака к Ариадне Эфрон. Это тоже лирика. Какие судьбы.
Какие страдания. Как прекрасен Пастернак,
помогающий Ариадне, ее тете, Нине Табид-
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
зе… Пишущий “Доктора Живаго”. Переводящий “Фауста”. Переиздающий свои переводы
Шекспира».
«А разборы “Фаустов”, характера Печорина, личности Гамлета и отношений Евгения и
Татьяны задачи еще более трудные, чем создание самих прообразов. Избави тебя Бог от
этой каторги» (с. 175).
«Я здоров в отпущенных мне пределах, и
работаю. Слава Богу, жаловаться не на что»
(с. 175).
«Я здоров, насколько требуется для работы»
(с. 176).
«А. Эфрон — Пастернаку: “Как она любила
тебя и как долго — всю жизнь! Только папу и
тебя она любила, не разлюбливая. И не преувеличивая”» (с. 178).
□■
Я был близко знаком с Евгением Львовичем
Ланном. Это был замечательный человек, его
душевные качества и стихи высоко ценили
Марина Цветаева и Максимилиан Волошин.
Вместе со многими другими я пережил его
трагическую смерть. Опытные врачи определили неизлечимый рак у Александры Владимировны, и она вместе с мужем покончили с
собой. Анатомическое вскрытие показало, что
у Александры Владимировны рака не было.
В последнее десятилетие я его воскресил:
прочитал о нем доклад в Доме-музее Марины
Цветаевой, напечатал несколько статей и публикаций, в том числе статью «Жизнь и смерть
Евгения Ланна» (Известия Академии наук. Серия литературы и языка. 2003. №5. С. 40–49.),
вступительную статью к книге «…Темой моей
является Россия». Максимилиан Волошин и
Евгений Ланн. Письма. Документы. Материалы. М.: Дом-музей Марины Цветаевой. 2007,
и тем самым дал толчок дальнейшим исследованиям его биографии и творчества. Но
почему-то я не опубликовал одну стихотворную
миниатюру, ему посвященную.
Он был человек весьма своеобразный. Он
жил замкнуто, поддерживал отношения с узким кругом людей и, случалось, месяцами не
выходил из своей двухкомнатной квартиры, в
которой жил с женой Александрой Владимировной Кривцовой. Они были прекрасными
46
переводчиками с английского. А однажды с
наступлением весны один из близких ему людей написал такое двустишие с панторифмой:
Теперь свободнее, Евгений Ланн, дыши:
Кругом черемуха, сирень и ландыши!
□■
Ланн дружил с академиком Евгением Викторовичем Тàрле, который был не только историком с мировым именем, но и яркой личностью, блестящим собеседником, выдающимся
лектором. Во французском языке есть такое
словосочетание: manière de parler: «способ
выражения»; близко знавшие Тарле люди характеризовали его остроумную речь словами
manière de Tarlé. Бывало, приду студентом к
Ланну, а он приглашает:
– Садитесь, Дима, устраивайтесь поудобнее.
Вчера в этом кресле Тарле сидел. – И непременно передаст что-нибудь интересное из разговора с Тарле. Однажды Тарле вспомнил, как
его в молодости подвело стремление во что бы
то ни стало говорить во время лекции красиво,
образно. Тарле был специалистом по всемирной истории, в первую очередь французской,
читал лекцию в курсе истории Франции и выразился так:
– После смерти Пипина Короткого судьба
Франции висела на волоске. И этим волоском
был Карл Лысый.
Последние слова лектора были покрыты
хохотом аудитории, которого лектор никак не
ожидал и не хотел.
□■
Тарле преподавал в Московском университете (и по совместительству в ленинградском).
В Москве у него училась Светлана Аллилуева,
дочь Сталина. Как-то Ланн спросил, как она занимается.
– Очень средний материал, – ответил Тарле,
сморщив нос.
□■
Однажды Тарле начал лекцию, а говорил он
темпераментно, страстно, а тут открывается
дверь и появляется опоздавший студент:
– Можно, Евгений Викторович?
Тарле, не прерываясь, кивает ему головой,
и студент садится на свободное место. Через
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
минуту дверь аудитории снова открывается,
появляется другой студент:
– Можно, Евгений Викторович?
Тарле делает знак рукой: садись, мол, и продолжает лекцию.
Дверь опять открывается:
– Можно?
Тарле пришлось прерваться. Возмущенный,
он сделал опоздавшему выговор и сказал:
– Больше никого из опоздавших впускать на
лекцию не буду. Имейте в виду. – Собрался с
мыслями, настроился и стал продолжать. Тут
открылась дверь, и на пороге появляется Светлана Аллилуева.
– Можно?
Тарле остановился, улыбнулся, поклонился и
сказал:
– Пожалуйста, пожалуйста.
В аудитории воцарилась напряженная тишина. Никто из студентов не улыбнулся.
□■
«Об одном я не успела ни написать, ни сказать Вам, — а это важно! — об огромном творческом подъеме от встречи с Вами».
«Ваши стихи прекрасны, но Вы больше Ваших стихов. Вы — первый из моих современников, кому я — руку на сердце положа — могу
это сказать».
«К Вам к единственному — из всех людей на
земле — идет сейчас моя душа».
«— Мое последнее земное очарование!»
«— Пожалейте меня за мою смутную жизнь!»
«Прощайте, мое привидение — видение!»
«Люблю Вас — поэта — так же как себя — за
будущее. Ваши стихи прекрасны».
«Милый Евгений Львович, буду счастлива,
если пришлете стихи. Как жаль, что Вы так
мало мне их читали».
«Жду Ваших стихов. Люблю — и чту! — их все
больше и больше».
Все эти слова обращены Мариной Цветаевой к Евгению Ланну — поэту и человеку необыкновенному в жизни и в смерти — после их
первой встречи в конце 1920 г. (Цветаева М.
Собр. соч. в 7 т. М.: Терра, 1997 — 1998. Т. VI,
полутом 1. С. 162 — 183).
«Евгению Ланну:
Эроика.
Какое прекрасное имя для книги стихов, и как
я завидую тому, что не мне оно пришло в голову…
Но ваша книга достойна его.
Ваши стихи: они импонируют.
В них есть напряженность и воля, соответствующие имени книги».
А это — начало отзыва Максимилиана Волошина о книге Ланна «Heroica», подготовленной
автором к печати в 1925 г. (РГАЛИ, ф. 2210,
оп. 1, ед. хр. 346, л. 1).
□■
А вот еще один из рассказов академика Тарле о Сталине в пересказе Ланна, как он запомнился мне.
Сталин хотел, чтобы Тарле написал о нем
исторический труд, как он написал о Наполеоне. Тарле осторожно уклонялся, тянул время.
Объяснял, что историческая наука требует постепенно подойти к такой большой теме: вот
он написал о 1812 годе, написал о Крымской
войне, а теперь скоро возьмется за научную
биографию Сталина. Сталин старался всячески его задобрить и приручить.
Однажды у Тарле звонит телефон.
— Евгений Викторович, товарищ Сталин приглашает вас к себе на подмосковную дачу. За
вами выслана машина.
А за окном мороз; Тарле посмотрел на градусник и ужаснулся. Конечно, о том, чтобы отклонить приглашение, не могло быть и речи.
Привезли Тарле к Сталину на зимнюю дачу. Там
он в окружении членов политбюро. Застолье.
— Что, холодно? — спрашивает.
— Холодно, товарищ Сталин, — отвечает Тарле. В окружении Сталина знали, что обращаться к нему по имени и отчеству нельзя.
— А я думаю, что сегодня не должно быть особенно холодно, — возразил Сталин. — А ты как
думаешь, Вячеслав? — обратился он к Молотову.
— Конечно, не должно быть холодно, — ответил Молотов.
— Но все же зима. Наверное, сильный мороз. Как, по-твоему, Лазарь? — спросил Сталин
Кагановича.
— Ясно, что зима, значит, сильный мороз, товарищ Сталин.
Опросив таким образом всех своих гостей и
получив их ответы, прямо как Гамлет в разговоре с Розенкранцем и Гильденстерном, Сталин предложил, чтобы каждый назвал, какая,
по его мнению, за окном температура. После
этого посмотрят на термометр, и кто на сколько градусов ошибся, тот столько рюмок водки
или коньяку выпьет. Тарле рассказал, что он, к
счастью, почти не ошибся, потому что, обеспо-
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
коенный морозом, перед отъездом из дому
посмотрел на термометр; а некоторым гостям
пришлось выпить так много, что им стало плохо. Отказаться пить было невозможно: дело
было не просто в капризе Сталина, но в его
болезненной подозрительности.
□■
Однажды летом я днем посетил в Москве
Ланнов. На этот раз Евгений Львович угостил
меня очередным английским анекдотом. Вечером, вернувшись на дачу, на которой гостил
у своих родственников, я отправился к Слонимским, снимавшим дачу в этом же поселке,
и рассказал этот анекдот. Вот он.
Два джентльмена сидят в Гайд-парке и спорят
о том, в чем разница между вежливостью и тактом. И никак не могут договориться. Проходит
мимо трубочист. Останавливается и говорит:
— Если позволите, я разрешу ваш спор.
Спорщики с интересом воззрились на него.
— Вчера я чистил каминные трубы в одном
особняке. Перепачкался, конечно. Когда окончил работу, направился в ванную комнату, чтобы умыться. Открываю дверь — а там хозяйка
особняка принимает душ. «Простите, сэр», —
сказал я и закрыл дверь. Так вот, когда я сказал «Простите», это была вежливость. А когда я
сказал «сэр», это был такт.
Слонимским анекдот понравился, они весело посмеялись.
□■
Через несколько дней, когда я направился к ним снова, дверь с веранды в комнаты
оказалась закрыта. Я постучался — никакого
отклика. Я открыл дверь и увидел, что в комнате, в которую я сделал шаг, стоит в тазу голая
Лидия Леонидовна и моется губкой. Слонимские и мои родственники были люди небогатые и снимали скромные дачи; водопровода
не было, воду из колодца поднимали ведрами
и вместо ванны или душа принимали тазик.
— Простите, сэр, — сказал я.
Лидия Леонидовна расхохоталась и убежала
во вторую комнату.
□■
И мне вспомнился один из анекдотов Ланна. Молодожены уезжают в свадебное путеше-
48
ствие. Сколько-то они проехали, когда одна из
лошадей, запряженных в карету, споткнулась.
Муж сказал:
— Раз.
Едут дальше. Через некоторое время та же
лошадь спотыкается опять.
— Два, — сказал муж.
Случилось так, что лошадь споткнулась еще
раз. Муж сказал:
— Три.
Велел кучеру остановиться, вышел из кареты, подошел к лошади, приставил к ее голове
дорожный пистолет и застрелил ее. Жена раскричалась:
— Как ты мог? Какой ты жестокий! В тебе нет
ни капли жалости! Изверг!
Муж сказал:
— Раз.
С тех пор и до глубокой старости эти муж и
жена жили в любви и покое, в мире и согласии.
□■
Окончив изучать с девятиклассниками «Войну и мир», я предложил им написать дома сочинение на тему «Мои любимые страницы
романа Л. Н. Толстого ‘‘Война и мир’’». Кто искренне был потрясен и рассказал о своем потрясении, кто спокойно выполнил требование
учителя, кто лицемерил — зная авторов, я это
ясно видел. А один ученик написал несколько
строк в таком духе: все это — большая ерунда.
Почему-то принято восхищаться, все и делают
вид, что им нравится. А я лгать не хочу. «Война и мир» — это четыре тома скуки. И ни одна
страница мне не нравится.
На проверку всех сочинений у меня ушла неделя. Автор нигилистического отзыва не выдержал и подошел ко мне на перемене раньше.
— Вы уже мое сочинение прочитали?
— Прочитал.
— Мне кол?
— Нет, что вы? Я же просил написать о любимых страницах. А вы ничего не полюбили. Значит, просто не могли выполнить задание. Я вам
ничего не поставил. Вы еще когда-нибудь перечтете и полюбите «Войну и мир», поверьте мне.
□■
Подобные бунты в школе время от времени
случаются. Я сожалел, что не могу рассказать
своему девятикласснику анекдот Ланна. Хоть
вам теперь расскажу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Учитель говорит в классе:
— А сейчас, дети, будем писать сочинение. О
чем хотите. Но чтобы там непременно было рассказано о Боге, о нашей доброй королеве и о детях. И еще, чтобы там была какая-нибудь тайна.
Все с увлечением начали работать. И вдруг
учитель видит, что одна девочка, самая маленькая, сидит и смотрит в окно. Он подходит к
ней и тихонько спрашивает:
— Мери, а ты почему не пишешь?
— А я уже написала.
— О Боге написала?
— Написала.
— И о нашей доброй королеве?
— И о королеве.
— И о детях?
— Есть и о детях. И тайна есть.
— Дети, положите на минуту ручки. Мери уже
написала сочинение и сейчас нам его прочтет.
Послушаем.
И маленькая Мери прочла:
— О Боже! — воскликнула королева. — Я беременна, и не знаю, от кого.
□■
Мой отец работал заместителем директора
по художественной части сначала на ялтинской,
потом на одесской, потом на киевской киностудиях. (Его фамилия была Лазурин). Ему приходилось несколько раз встречаться с Маяковским. Его жизнь сложилась так, что мы с ним
общались главным образом в моем детстве.
Поэтому он мало рассказывал мне о Маяковском, а я еще меньше понял и запомнил. Вот
один отцовский рассказ, который я помню лучше других. Маяковский приехал на киностудию
и зашел в кабинет к отцу. Отец кончал разговор
с кем-то другим, и Маяковский взял и стал просматривать какой-то сценарий из современной
жизни, который лежал у отца на столе. Тут же
взял толстый красный карандаш, который тоже
лежал на столе, и исправил в сценарии текст
своей рекламы, который был перевран. А когда
отец освободился, Маяковский ему сказал:
– Соломон Моисеевич, объясните своему автору, что классиков все-таки перевирать нельзя.
□■
Лев Толстой и моя мама.
Лев Толстой:
— Я никогда не думал, что старость так привлекательна: чем ближе к смерти, тем лучше.
А мама мне сказала незадолго до смерти,
когда ей было шестьдесят, а мне тридцать:
— Не бойся старости. Каждый возраст имеет
свои преимущества.
□■
Вера Денисовна Войтушенко, которая в
бытность мою студентом Киевского педагогического института превосходно прочитала нам
большой, годичный спецкурс о Льве Толстом,
несколько раз рассказывала исторические
анекдоты о Толстом; их я потом, кажется, никогда не встречал в воспоминаниях о нем. Когда
Толстой был еще относительно молод и писал и
частями публиковал «Войну и мир», его в Ясной
Поляне посетил незнакомый сосед. Извинившись за то, что, не будучи знаком, наносит визит, он объяснил, что вышел в отставку, чтобы
поправить в своем имении хозяйство, но у него
это плохо получается. А от знакомых он слышал,
что у графа Толстого хозяйство поставлено образцово. Так вот, нельзя ли познакомиться с
ведением дел в Ясной Поляне и поучиться. Толстой согласился показать важнейшие службы и
долго водил соседа по своему имению. Наконец гость поблагодарил его и сказал:
— К сожалению, Лев Николаевич, я не увидел у вас ничего такого, чего бы не знал сам
и не делал у себя. А между тем дохода у вас
значительно больше, чем у меня.
— Может быть, дело в том, — сказал Толстой,
— что я сверх дохода от имения получаю довольно солидные гонорары за мои повести и
роман?
— Ах, так граф еще и писатель? — удивился сосед.
□■
На станции Козлова Засека Тульской губернии остановился поезд. Остановка — не то
пять, не то десять минут. Все же один господин
вышел и направился в буфет выпить рюмочку.
Почти следом вышла в тамбур его жена, оглядела платформу, увидела на ней только одного
невысокого, бедно одетого старика-крестьянина, подозвала и сказала:
— Сходи, любезный, в буфет, там господин —
пассажир поезда. Скажи, что жена беспокоится, чтобы он не отстал, просит тотчас вернуться.
И дала ему пятак.
Старик пошел в буфет, а дама вошла в вагон. Увидела переполох, все пассажиры у окон
с одной стороны.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
— В чем дело? — спрашивает.
— Лев Толстой только что был на платформе, —
отвечают.
Дама бросилась обратно в тамбур, а к ней
подходит ее посланец и говорит:
— Сказали не беспокоиться. Сейчас будут.
Дама отмахнулась, говорит:
— Простите, граф, что я вас не узнала. Я не
хотела вас обидеть. Верните мне эти злосчастные пять копеек.
— Не верну, — ответил Толстой. — Я их честно
заработал.
□■
– Писать стихи – это все равно, что пахать и
за сохой танцевать.
Это прямо неуважение к слову.
Узнаете? Конечно, Лев Толстой.
□■
Из диалогов в больнице
– Как ваше здоровье?
– Стабильно стабильное.
– Как ваше здоровье?
– Здоровья никакого нет, НО НЕЗДОРОВЬЕ
НЕПЛОХОЕ.
– Доктор, долго еще мне принимать это лекарство?
– Точно ответить на ваш вопрос не могу. Но
могу сказать, что последний раз вы примете
его в день смерти.
■□
Когда-то я довольно интенсивно общался с
яркими людьми из киевских и московских музыкальных кругов. Вот некоторые из услышанных от них историй.
Когда сэр Томас Бичем, создатель и на протяжении многих десятилетий руководитель
Лондонского королевского оркестра, однажды отдыхал в антракте концерта в артистической, к нему пришла дама. Надо знать, что
королевский – не просто красивое слово. Королевский – значит, состоящий под особым
покровительством короны, финансируемый
короной. Дама выразила свое восхищение
исполнявшейся музыкой, спросила о здоровье, о семье сэра Бичема. Она показалась
ему смутно знакомой, но припомнить, кто
50
она, он не мог. Стал осторожно выяснять, как
ее здоровье, здоровье ее мужа, спросил, попрежнему ли он работает или уже удалился на
покой.
– Нет. Мой муж по-прежнему король Англии,
– сказала дама.
□■
Леопольд Стоковский, знаменитый на весь
мир американский дирижер, репетировал со
своим оркестром.
– Вторая труба, прошу в этом месте играть
тише, – сказал он. Репетиция возобновилась.
– Вторая труба, я же просил играть тише.
Повторим это место еще раз. – Повторили, и
Стоковский взорвался:
– Вторая труба, почему вы меня не слушаете? Так же невозможно играть! Вы же совсем
заглушаете скрипки!
Раздается робкий голос:
– Вторая труба отсутствует. Он, наверное,
попал в пробку в час пик и поэтому опаздывает на репетицию.
□■
В 60-е годы в Советский Союз на гастроли
приехал великий американский скрипач Исаак Стерн. Попасть на его концерт было невозможно. Следующее мне рассказал мой тесть,
попавший на репетицию Стерна с оркестром;
Стерн разрешил нескольким музыкантам и
музыковедам присутствовать.
Улучив подходящий момент, у Стерна спросили:
– Кого вы считаете величайшим скрипачом
современности?
– Второй Ойстрах, третий Коган, – не задумываясь, ответил он.
– А первый?
– О, первых много, – обронил Стерн.
□■
Маленького Моцарта привезли представить
императрице Марии-Терезии. Он поскользнулся на полу и упал. Императрица велела дочери
Марии-Антуанетте помочь ему встать. Она подняла Моцарта, а он в благодарность сказал:
— Когда мы вырастем, я на тебе женюсь.
Однако Мария-Антуанетта, когда выросла, стала женой французского короля Людовика XVI. И была обезглавлена во время
революции.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
□■
Следующий анекдот, довольно распространенный, но очень уж здесь уместен. Его рассказала мне учительница музыки, когда мне
было девять лет.
Когда императрица Мария-Терезия услышала игру Моцарта, она сначала не поверила, что
он — ребенок, и решила, что он карлик, а его
выдают за ребенка. Когда он кончил играть,
она выразила приближенным и его отцу свое
сомнение. В это время из-под стола донеслись
какие-то странные звуки. Императрица заглянула под стол и увидела великого вундеркинда,
который поймал котенка и мяукал ему, а котенок ему отвечал.
— Вижу, что Моцарт — маленький ребенок, —
сказала императрица.
□■
— А кто такой вообще Моцарт?
— А, это тот чувак, который сочинял музыку
для мобильников.
Как ни странно, ответ правильный: Моцарт
сочинял много музыки для музыкальных табакерок и часов.
□■
Каждый год в училище Гнесиных устраивались веселые капустники. Семья Гнесиных
была широко известна в России, особенно в
Москве, в первой половине ХХ века. Брат и
три сестры создали музыкальную школу, музыкальное училище, музыкально-педагогический
институт, который давно уже носит их имя.
Иногда на капустники допускались поклонники, изображавшие публику.
Следующую историю рассказал мне Маттиас Маркович Гринберг — любимый ученик
Г.Г. Нейгауза. Его пианистическая карьера не
состоялась из-за внезапно возникшего дефекта кисти правой руки. Он всю долгую жизнь
работал как музыкальный журналист под псевдонимом М. Сокольский, и после его смерти
под этим псевдонимом вышла в свет книга
его статей (М.: Сов. композитор, 1983). А я по
просьбе его близких друзей опубликовал о ней
рецензию (Сов. музыка, 1984, № 7).
Они с женой Евой Натановной составляли
необыкновенную пару. Высокие, стройные,
красивые, хочется сказать, породистые. Когда
они входили в концертный зал и по центральному проходу плыли к своим местам, все глаза
обращались к ним и провожали их, не отрываясь. А жили они скромно. У них в центре Москвы была двухкомнатная квартира. В одной
из небольших комнат стоял, занимая, в сущности, ее всю, огромный концертный рояль.
Рояль Нейгауза.
После смерти мужа этот рояль подарила
моим старшим друзьям вдова великого музыканта. А после смерти Гринберга Ева Натановна хотела завещать этот рояль нам с женой. Но
мы вынуждены были с болью сердца отказаться: в двухкомнатную квартирку, в которой мы
втроем с дочерью тогда жили, и внести этот инструмент было бы невозможно. Нам пришлось
продать даже наш кабинетный рояль Mülbach
и заменить его пианино: у нас неудержимо
разрасталась домашняя библиотека.
Гринберга и его жену, потом вдову, бережно
опекал В.В. Жданов, который был существенно моложе их и успешнее в делах. Они каждый
вечер беседовали по телефону и с нетерпением ждали его ритуального звонка. Если вечером у них в гостях кто-то хотел позвонить по
телефону, она или он тут же напоминали:
— Только надолго телефон не занимай. Владимир Викторович позвонит.
Для своих статей Гринберг часто подбирал
оживляющие их подходящие по смыслу истории из прошлого музыки. Кое-что из них для
публикации тогда не подходило. Вот для примера одна из таких историй, всплывшая из
глубин моей памяти.
Однажды на капустнике в институте Гнесиных отгадывали шарады. Сестры Гнесины
задумали шараду на слово палица. Открылся
занавес, и перед зрителями по сцене прошла
балерина, сделав красивое па — строго обусловленное движение классического балета.
Ведущий произнес:
— Это первая часть слова.
Занавес закрылся, и из-за него выглянули
головы двух сестер Гнесиных. Ведущий сказал:
— А это — вторая часть слова. Сумеет ли ктонибудь отгадать все слово?
Из зала закричали:
— Знаем, знаем! Все слово — пахари!
□■
У моей родственницы был красивый сынок.
Когда она его одевала, чтобы куда-то идти с
ним, не всегда можно было различить его пол.
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
У него были длинные вьющиеся волосы, а девочки, как известно, круглый год носят брючки. Однажды мать повела его на трамвайную
остановку, чтобы куда-то ехать с ним. Трамвай задерживался, ждать надоело. Какая-то
женщина от нечего делать стала заигрывать с
мальчиком, моим родственником.
– Ах, какая прелестная девочка! Как тебя
зовут?
Мальчик отвернулся от нее.
– Не хочешь говорить, стесняешься? Ну, иди
ко мне, расскажи, где ты живешь, как тебя зовут.
Он отвернулся опять.
Женщине стало неловко. Она сказала, изменив тон:
– Не хочешь говорить со мною, и не надо.
Я думала, что ты умная девочка, а ты, верно,
еще и говорить не умеешь.
Тогда мальчик впервые повернулся к ней и
на всю остановку объявил:
– Я – мальчик, а ты дура.
■□
У меня есть французская биография Ренуара. Там рассказано, что художник любил своих
моделей. Красивые девушки, которые ему позировали (часто обнаженными), становились
его любовницами, и он их щедро одаривал.
Случилось, что он писал юную красавицу, но
не избрал ее своей любовницей. Тогда ее мать
пришла к нему с обидой: почему, дескать, он
обошел обычным вниманием ее дочь?
Однажды я был приглашен на международную конференцию в Париж. Меня поселили
на вилле под городом, на берегу Сены. Хозяйка виллы на время моего пребывания переехала в свою парижскую квартиру, оставив
мне шофера-сторожа и горничную. Во время
встречи она мне поведала, что ее прапрабабушка была знакома с великим Ренуаром и
даже позировала ему. И что он подарил ей эту
виллу.
□■
В Тартуском университете защищала кандидатскую диссертацию об истории русской рифмы моя ученица. По моей просьбе официальными оппо­нентами выступили Ю. М. Лотман
и В. А. Сапогов. Я пригласил также при­нять
участие в защите в качестве неофициального оппонента автора замеча­тельной «Книги о
52
русской рифме» Давида Самойлова. Он жил
в Пярну, и я давно хотел познакомить его с
Лотманом: оба они воевали солдатами, оба в
Эстонии прекрасно служили русской культуре.
Наконец знакомство состоя­лось ко всеобщему удовольствию. Лотман поместил Самойлова и Сапогова в «Парк-отеле». После защиты
все крепко выпили у Лотманов. Много позже
Сапогов мне рассказал, что было на следующий день. Проснувшись, они с Самойловым
захотели, конечно, опохмелиться. А спиртное
всюду продают только с 11 часов утра. Самойлов повел Сапогова в эйнелауд (буфет),
потребо­вал коньяку и сказал:
– Знаете, кто это? Это отец русской водородной бомбы. Он вчера празд­новал большой
успех, и сегодня надо, чтобы он полностью
пришел в себя.
Коньяк тотчас же принесли.
□■
Близкий друг и биограф Ю.М. Лотмана Б.Ф. Егоров рассказал мне, что недавно в библиотеке
Лотмана в книге трудов Клода Леви-Строса
нашли пачку писем Леви-Строса. Раз писем
несколько, значит, между ними шла переписка. Между тем о ней никто не знал, даже
самые близкие Лотману люди. Леви-Стросу, основателю структуральной этнологии и философу, нужно было переписываться с Лотманом, а
Лотман был настолько скромен, настолько лишен самой малой доли тщеславия, что не только этого не афишировал, но и не сказал никому из самых близких ему людей. После его
смерти его библиотека поступила в Тартуский
университет, ее там постепенно обрабатывали, и, когда добрались до книги Леви-Строса,
письма и обнаружились.
Как Лотман был одинок, этот великий человек, среди масс людей, тянувшихся к нему, и
других, не понимавших его и отталкивавшихся
от него в неприязни! Спал у себя в кабинете на
алюминиевой раскладушке, покупал еду для
большой семьи и сам готовил на всех обед, топил печи в квартире. Во время изумительной
Третьей Блоковской научной конференции в
Тарту 1975 года, организованной Зарой Григорьевной Минц, женой Лотмана, работавшей
на одной с ним кафедре и собравшей М.Л. Гаспарова, С.С. Аверинцева, Д.Е. Максимова,
В.В. Иванова, Б.М. Гаспарова, А.В. Лаврова, С.С. Гречишкина, Г.А. Левинтона, М.Ю. Лотмана, К.М. Азадовского и многих других ярких
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ученых разных поколений, я спросил сотрудников кафедры Лотмана, почему заседания
начинаются в 11 часов, так что два утренних
часа пропадают для докладов. Мне было отвечено:
— Юрий Михайлович ведь работает по ночам, а спит несколько часов под утро. Мы постарались немножко больше дать ему поспать.
□■
Как-то, когда я уезжал из Тарту, Ю.М. Лотман
со своей собакой Джерри пошел провожать
меня на автовокзал. По дороге он с недоумением и горечью говорил об одном своем студенте, который вел себя по отношению к нему
неблагодарно, бесцеремонно, а порою просто
вызывающе, интриговал против него. К сожалению, он находил поддержку и у некоторых
сотрудников кафедры. В этом случае Юрий
Михайлович был беспомощен, и даже огромный, черный, свирепый на вид Джерри был не
в состоянии его защитить.
— Не могу этого понять, — пожал он плечами. —
Я и теперь, когда стою на пороге дома когонибудь из тех, кого считаю своими учителями,
как, например, Соломона Абрамовича Рейсера, внутренне собираюсь и подтягиваюсь.
А Джерри был какая-то прямо человекоподобная собака. Кончая письмо к Юрию Михайловичу, я однажды написал: «Передайте
мой привет Джерри, если он меня помнит».
□■
При своей далеко не легкой жизни Юрий
Михайлович был человек жизнерадостный,
любил шутку. Однажды научная конференция,
на которую я приезжал в Тарту, окончилась
под вечер, а мой поезд или автобус, не помню уж, уходил утром на следующий день. Юрий
Михайлович пригласил меня провести вечер
у него дома. Когда я пришел, у Юрия Михайловича сидел его знакомый и... травил анекдоты. А Юрий Михайлович хохотал, заливался
смехом. Я был поражен. Мне бы в голову не
пришло рассказывать — Лотману! — анекдоты. Видя, какое удовольствие они доставляют
Юрию Михайловичу, я дождался, когда запас
гостя иссякнет, и выдал им английские анекдоты Евгения Львовича Ланна, разбросанные по
этой публикации. Юрий Михайлович получил
такое удовольствие, он так непосредственно
радовался, что трудно передать.
□■
Б.Ф. Егоров, уже упомянутый на этих страницах, рассказал, что их с Юрием Михайловичем
коллега с кафедры философии Л.Н. Столович
стал жаловаться однажды Юрию Михайловичу:
он давно отправил в журнал «Вопросы философии» статью, а оттуда не получил ни звука. На
напоминания тоже нет отклика.
— Что вы хотите? — утешил его Лотман. — Это
же «Вопросы философии», а не «Ответы философии».
□■
Следующий анекдот можно было бы назвать
«Первый раз на юбилее». Вскоре после того,
как я стал студентом, весь наш курс погнали
на юбилей какого-то профессора, о котором
мы ни до, ни после не имели ни малейшего
понятия. Есть такие дураки-администраторы,
которые сгоняют на «мероприятия» студентов,
думая, что… Неизвестно, что думая. Там я навсегда получил отвращение к «мероприятиям»
и вообще ко всякой обязаловке. Мы, недавно ставшие первокурсниками, не смели уйти,
но разговаривали, пересмеивались и вряд ли
придавали пышности празднику. Однако должен сказать, что в конце мы были вознаграждены за потерянное время. После маститых,
убеленных сединами и сверкавших лысинами
спутников жизни юбиляра, после их скучных
казенных речей слово взял молодой человек
и сказал:
– Дорогой Николай Сергеевич! Я поздравляю вас с вашим юбилеем от имени самой
младшей дегенерации ваших учеников.
Эти слова были покрыты таким хохотом, что
юбилейное заседание пришлось закрыть.
□■
А вот несколько строк из моего дневника.
Человек, в молодости студентом переживший то, что мне рассказывал, когда я был студентом, однажды вспомнил.
Студенты Петербургского университета
устроили забастовку, как это было модно в
начале XX века, и предъявили ректору свои
требования. Занятия прекратились. Среди студентов шло брожение: одни хотели бастовать,
другие — учиться. Наконец ректор собрал в актовом зале студентов, сколько поместилось, и
обратился к ним с речью:
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
— Господа, вы требуете, чтобы в университетской столовой обеды отпускались вам по сниженным ценам. Но это от меня не зависит. Цены
назначаются в зависимости от того, сколько денег отпускает господин министр финансов.
Далее вы требуете, чтобы были уволены два
реакционных профессора. Но это вне моей
компетенции. Господ профессоров нашего
университета назначает и увольняет господин министр просвещения по представлению
господина попечителя Санкт-Петербургского
учебного округа.
Еще вы требуете, чтобы вам разрешили посещать университет без мундиров, в гражданской одежде. Но и это от меня не зависит. Ношение формы членами различных ведомств и
корпораций Российской империи определяется
распоряжением господина председателя совета
министров по представлению господина министра двора Его императорского величества.
И еще вы требуете, господа, ограничения
самодержавия и введения конституции.
Вот об этом похлопочу!
Студенты расхохотались и решили окончить
забастовку.
□■
Из воспоминаний одного приятеля-филолога.
Ректор-математик однажды ему сказал:
— Вы очень завышаете требования к научной работе. И своей, и других.
Проректор ему сказал:
— Какое вы имели право рассказывать студентам о формальной школе?
Декан ему сказал:
— Совершенно безыдейная у вас лекция.
Такую лекцию можно было бы прочитать в любом американском университете.
Заведующий кафедрой ему сказал:
— Вы поставили в центр лекции по теории
литературы «Историческую поэтику» Веселовского. А следовало поставить в центр лекции
статью Владимира Ильича Ленина «Партийная
организация и партийная литература».
Еще этот завкафедрой, доктор филологических
наук и профессор, запомнился моему приятелю
тем, что он на глазах моего приятеля сделал на
письме три ошибки в слове аббревиатура.
□■
Студентка на экзамене моему приятелю
сказала:
54
— Спасибо вам за то, что вы поставили мне
неуд. У меня будет еще одна дорогая для меня
возможность встретиться с вами.
□■
Моя жена нашла хорошую мастерскую, изготавливающую на окна и балконные двери
сетки, защищающие квартиру от мух и комаров. Пришли двое симпатичных ребят, которых
можно было принять за студентов, обмерили
что нужно и через два дня привезли сетки на
рамах. Быстро и точно приладили. Я заметил
еще в первое их посещение, что один из них с
удивлением оглядел мою комнату, всю уставленную по стенам и не только по стенам с полу
до потолка стеллажами и шкафами с книгами.
Только книги в восемь рядов,
как сказал поэт. Во второй приход, закончив
работу, он меня спросил:
— Вы писатель?
— Нет, — ответил я. — Я работаю в университете. Преподаю и изучаю русскую литературу.
— И ИЗУЧАЕТЕ? ДО СИХ ПОР?
□■
Одеваюсь в гардеробе. Рядом стайка студенток-первокурсниц одевается. На улице
мороз, так что одевание основательное, несколько минут длится. Девочки между собой
щебечут о разных бытовых мелочах, и внезапно одна из них говорит:
– А знаете, девчонки, в Японии беременная
женщина непременно носит значок «Я беременна». Внезапно все оживление куда-то ушло,
воцарилась глубокая, благоговейная тишина.
Девочки замерли, видно, каждая представила
себе, что в непродолжительном времени и ей
предстоит через это пройти, только без значка.
□■
В доме творчества в Переделкине Г., работавший в Радиокомитете, как-то за обедом
подсел ко мне и рассказал: 1955 год. В Политехническом музее идет большой вечер.
Твардовский читает главу «Разговор с другом»
из поэмы «За далью – даль». В ней с болью,
горечью, ненавистью говорится о репрессиях
сталинских лет. В беде был весь народ, преследованиям подверглись и родители с братьями
и сестрами, и самые близкие друзья поэта.
Он необыкновенно волнуется, стучит по кафе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
дре, притоптывает ногой. Г. записывает вечер
для радио. Когда в студии стали прослушивать
запись, оказалось, что из-за стуков давать ее в
эфир нельзя. Пригласили Твардовского в студию,
чтобы он эту главу перечитал. Сначала дали прослушать запись, сделанную на вечере. Твардовский слушает и плачет. Переписывать отказался:
– ТАК я больше не прочту.
Запись эту Твардовский получил в подарок.
Она должна быть в его домашнем архиве.
□■
Хорошо известна история опубликования
«Тёркина на том свете» в 1962 году. Как-то в
Переделкине за трапезой Г. сообщил мне некоторые подробности. Поэма лежала в «Известиях» без движения. Однажды Аджубей
(главный редактор «Известий» и зять Хрущёва)
сказал Твардовскому, чтобы он ехал в Пицунду, где Хрущёв будет принимать иностранных
гостей. Впрочем, это известно. Вот что, кажется, ново. Твардовский и Шолохов вошли в зал,
где был накрыт стол, и увидели, что за столом
для них места нет. Сели у дверей. Прием идет,
Твардовский видит, что на него внимания не
обращают и читать поэму не предлагают. Улучил минуту, подошел к Хрущёву и спрашивает:
– Никита Сергеевич, а рюмку выпить можно?
Хрущёв огляделся:
– Где мой врач?
Ему говорят в растерянности, что вышел куда-то.
– Ну, тогда и я с тобой выпью.
После этого Твардовский спрашивает, можно ли прочесть поэму. Хрущёв не реагирует.
Аджубей делает знаки: «Читай».
Твардовский прочел всю поэму. Хрущёв ничего не говорит, и другие молчат. Один Шолохов время от времени прямо хохотал. Твардовский спрашивает, можно ли поэму публиковать.
Хрущёв делает вид, что не слышит. Аджубей
спрашивает – Хрущёв не отвечает. Твардовский было расстроился, а Аджубей потащил его
в другую комнату, позвонил к себе в «Известия»
и распорядился, чтобы завтра поэма была напечатана. Хрущёв, дескать, разрешил.
Это рассказал Твардовский, когда записывал на радио «Тёркина на том свете».
□■
Н. М. Л. в 60-х годах передал мне анекдот, ходивший среди московских писателей. Хрущёв
однажды сделал замечание Твардовскому:
– Говорят, вы пьете много, Александр Трифонович.
– Пью, Никита Сергеевич. Но глупостей при
этом не говорю, – ответил Твардовский.
В возбужденном состоянии генеральный
секретарь ЦК КПСС мог произнести на весь
Союз и на весь мир нечто совершенно недопустимое, так что за свою страну становилось
стыдно.
□■
Во время празднования юбилея А. Т. Твардовского я привез гостей в созданный Иваном
Трифоновичем Твардовским музей. Среди
участников встречи была Лариса Самойловна
Литвинова, вдова В. В. Жданова, литературоведа и литературного критика (это под его руководством подготовлена девятитомная «Краткая литературная энциклопедия», которой все
мы ежедневно пользуемся), друга А. Т. Твардовского и соседа по даче в Красной Пахре.
Рассказанный ею забавный случай хочу здесь
передать.
У них на даче разрослась яблоня, да так, что
большая ветка залезла на участок Твардовских. Это раздражало Александра Трифоновича, он видел в этом непорядок. Он несколько раз просил Жданова эту ветку спилить. А
Жданову было жалко увечить старую яблоню.
Наконец однажды, когда Жданова не было,
Александр Трифонович пришел с ножовкой и
непослушную ветку спилил сам. Когда вечером Жданов приехал из Москвы и увидел, что
ветка срезана, он рассердился и раскричался:
– Как он посмел? Я ему задам! Вот я сейчас
пойду к нему и...
Лариса Самойловна ему сказала:
– Опомнись. Что ты говоришь? Ты должен
укрепить здесь мемориальную доску: «Эта ветка яблони срезана великим русским поэтом
Александром Трифоновичем Твардовским в
такой-то день такого-то месяца такого-то года».
Жданов расхохотался, и происшествие было
забыто.
□■
Александр Павлович Чудаков был выдающимся литературоведом и добрым человеком.
Он был учеником академика В.В. Виноградова, много и успешно занимался Чеховым и
историей формальной школы. В этот свой приезд в Смоленск он рассказал мне несколько
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
забавных историй из жизни наших литературоведов.
После присуждения степени доктора Оксфордского университета Чуковский прочитал
ритуальную лекцию, за которую должен был
получить ₤ 150. К нему подошла служащая и
передала конверт с чеком.
– Где я должен расписаться? – спросил Чуковский.
– Вы хотите дать мне автограф? – спросила
служащая. – Большое спасибо.
– Нет, где я должен расписаться в знак того,
что получил чек?
– Как это? Вы недовольны? Вы же его получили.
– Ну да, получил и должен расписаться.
– Ах, так вы все-таки желаете дать мне автограф?
И т. д. Чуковский никак не мог понять, что
можно получить 150 фунтов стерлингов и не
расписаться в получении, а английская служащая не могла понять, зачем, кроме как в качестве автографа, может быть нужна подпись
Чуковского.
□■
Еще один рассказ А. П. Чудакова. Собралась
юбилейная комиссия к какой-то годовщине
Чернышевского. Всё решили, остался последний мелкий вопрос: «О назначении пенсий
внукам Чернышевского».
– Кто за? – спрашивает председатель. – Кто
против? (И обращаясь к академику Виноградову) Вы, Виктор Владимирович, не против?
Вы забыли убрать руку?
– Нет, не забыл. Я против.
– ??
– Зная личность и болезненность Чернышевского и особенности, всем известные,
поведения Ольги Сократовны, мы не можем
быть уверены, что назначим пенсии потомкам
великого критика.
□■
Давид Самойлов, коренной москвич, в конце жизни переехал жить в Эстонию, в Пярну.
Мы с ним дружили, и я несколько раз там
его навещал. Городок был идиллический. Он
сверкал чистотой и ухоженной природой. По
деревьям, не боясь людей, прыгали белки. Однажды мы пошли на ежеутреннюю прогулку.
Навстречу две молодые незнакомые дамы.
56
– Ах, белочки! Смотрите – белочки! – обращаются они к нам. – У вас нет конфеток?
По нашему с Самойловым виду никак нельзя было предположить, что у нас есть с собой
конфетки. Скорее этим дамам нужно было чтото другое.
– Нет, – сказал я.
– А деньгами они не возьмут? – спросил Самойлов.
Дамы шарахнулись от нас.
□■
Замечательный фрагмент есть в начале замечательной книги Н.А. Бердяева «Самопознание»:
«Я всегда был лишь прохожим. Христиане
должны себя чувствовать не имеющими здесь
пребывающего града и града грядущего взыскующими».
Недавно я еще раз вчитался и вдумался в
него и увидел, что это стихи. Самая настоящая
стихотворная миниатюра, только записанная
прозой. «Свободный стих» называется порусски эта форма. Vers libre, говорят французы, у которых он распространен значительно
больше, чем у нас:
Я всегда был лишь прохожим.
Христиане должны себя чувствовать
Не имеющими здесь пребывающего града
И града грядущего взыскующими.
В первом стихе 8 слогов, во втором на три
больше, 11, в третьем на 4 больше, 15, и в
четвертом на три меньше, 12. Рифма отсутствует. Стихи соразмерны, в то же время несимметричны. Таково же и четверостишье в
целом. Оно состоит из двух предложений, но
первое занимает один стих, а второе — три
стиха и представляет собой единое простое
двусоставное предложение без вводных конструкций. Два последних стиха пронизаны звуковыми повторами:
не имеЮЩими здесь пребываЮЩего ГРАДА
и ГРАДА ГРЯДУЩего взыскУЮЩими
Эти два стиха почти дословно заимствованы
Бердяевым из Нового Завета, из Послания к
Евреям (глава 13, стих 14), где сказано: «Не
имамы бо зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуемъ». Библейский стих (есть
в науке о стихотворной речи такой термин;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
библейский стих изучается наряду с другими
системами стихотворной речи) заставил Бердяева и собственные слова облечь в сходную
форму. Получилось гармоничное, полное высокого смысла маленькое стихотворение.
□■
Образ Николая Ивановича Харджиева неоднократно возникал в моих беседах с Борисом
Яковлевичем Бухштабом и Лидией Яковлевной
Гинзбург — моими старшими близкими друзьями. Вспоминая их общую молодость, они рассказывали, что Харджиев, как и все они тогда,
был жизнелюбивый, веселый, подвижный. Кажется странным, что сегодня есть возможность
воскресить два мимолетных эпизода из того
уже невероятно, фантастически далекого для
нас времени — за год до моего рождения! —
лета и ранней осени 1928 года, — которое все
они вместе проводили в Одессе и под Одессой.
Лидия Яковлевна сохранила и предоставила
мне возможность переписать сочиненные
тогда стихи. По счастью, их авторы — молодые
тогда филологи — тщательно их датировали.
Мое детство прошло в Одессе и под Одессой,
и впечатления моих старших друзей, вся обстановка их жизни, пейзажи, встававшие в
их воспоминаниях, голубоватое небо и голубоватый туман в прекрасном стихотворении
Бухштаба были мне близки. Именно голубоватое, словно бы выжженное солнцем небо
и голубоватый из-за отсветов моря туман;
Багрицкий писал: «Дым голубоватый, Поднимающийся над водой».
В то лето, когда Харджиев с Бухштабом приехали в Одессу к Лидии Яковлевне, в их среду
вошли еще Юлия Ипполитовна Солнцева, выдающаяся киноактриса, замечательно красивая женщина, жена А.П. Довженко, прославившаяся в заглавной роли фильма «Аэлита»
по роману А.Н. Толстого, и местная девушка,
тоже красавица, рыбачка Хваня (Фаня). Такая
вот у них сбилась тусовка.
В стихах, которые сейчас будут приведены,
упоминаются крыша невысокого строения на
окраине Одессы, на которой Харджиев и его
друзья днем загорали, а вечером танцевали,
Кармен-Хваня, мещанские романсы, которые
они любили распевать, дурачась. Доски судьбы, ясно — аллюзия на Хлебникова и, метонимически, на Харджиева, который тогда был погружен в мир Хлебникова. А вот почему доски
судьбы у Кармен-Хвани, я точно не знаю. Мне
было сказано, что для участников тусовки это
был игривый намек на увлечение Харджиева;
а потом, как бывает, разговор ушел в сторону, и
это место так и осталось непроясненным. Привожу стихотворение Бухштаба.
Когда-нибудь, глядя на город
Из окон высокого дома
И видя огни в отдаленьи
Сквозь голубоватый туман,
Вдруг вспомнить железную кровлю,
Где Харджиев радостно пасся,
Черты Аэлиты заснувшей
И доски судьбы у Кармен,
И звуки мещанских романсов
Над Понтом, носившим галеры,
И голубоватое небо
С растекшимся Млечным Путем.
Одесса, 30 июля 1928
Полтора месяца спустя, перед отъездом,
Харджиев откликнулся на это стихотворение
своим, из которого у меня сохранилось, к сожалению, только одно четверостишье. Царица марсиан здесь — конечно же, Ю. Солнцева-Аэлита.
И ты прощай, родная бухта,
Где, кроток и совсем не пьян,
Ингерманландский ангел Бухштаб
Плясал с царицей марсиан.
Одесса, 19/IX 28
Лидия Яковлевна рассказала мне, что Бухштаб в молодости был замечательный и неутомимый танцор.
Так благодаря текстам, созданным и датированным Бухштабом и Харджиевым и сохраненным Лидией Яковлевной, к нам из восьмидесятилетней дали вернулись два дня жизни
Харджиева и его друзей, казалось, вместе с
другими днями безнадежно ушедшие и навсегда утраченные. Воистину quod non est in
actis, non est in mundo (чего нет в документах,
того нет в природе — лат.). Афоризм, дорогой
сердцу каждого филолога.
□■
Полуслепой Б.Я. Бухштаб сказал полуслепому Б.О. Корману:
— Вы же знаете, как трудно читать ушами.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
□■
Борису Яковлевичу претила любая подтасовка фактов в нашем многострадальном литературоведении. Нередко он иронизировал
по этому поводу, считая, что наши классики
достаточно хороши и без грима.
— Широко цитируются воспоминания Чернышевского: «Я пользовался каждым случаем, чтобы внушать Некрасову необходимые
понятия, и он не обижался, хотя был на семь
лет старше». Но не дается их продолжение: «Но
как только я замолкал, он начинал говорить
о своей карточной игре, о выигрышах и проигрышах».
□■
Любил Борис Яковлевич Салтыкова-Щедрина и время от времени его цитировал. Однажды сказал мне:
— Надо бы составить сборник афоризмов
Салтыкова-Щедрина. Помните? «Когда я приподнимаю завесу будущего, я одновременно
другой рукой зажимаю нос».
□■
Особенно часто и подолгу мы беседовали
об Ахматовой, вместе побывали на ее могиле
в Комарове. Борис Яковлевич подарил мне
фотографию, сделанную С.А. Рейсером в Комарове: они с Ахматовой рядом неторопливо
идут среди деревьев. Копию этой фотографии
я подарил потом Музею Ахматовой в Фонтанном доме. Это едва ли не последний снимок
Ахматовой. Многое из того, что рассказывал
мне Борис Яковлевич, постепенно стало широко известно из воспоминаний, появившихся в печати.
При посещении кладбища в Комарове разговор, естественно, коснулся последних лет Ахматовой и ее смерти. Б. Я. сообщил, что Ахматова,
как-то по-детски радуясь, рассказывала ему о
письмах, которые приходят к ней от почитателей
ее поэзии из-за границы, об иностранных изданиях, о свидетельствах мировой известности.
Когда сын Ахматовой Лев Николаевич Гумилёв защитил диссертацию, Ахматова лежала
в больнице. Борис Яковлевич пришел ее навестить. Стал поздравлять с защитой сына, и
тут выяснилось, что Ахматова не знала о предстоявшем событии и о благополучном его совершении.
58
В разговоре участвовала Галина Григорьевна, жена Бориса Яковлевича. Она вспомнила,
как в 1946 году на торжественном заседании, посвященном двадцатипятилетию со дня
смерти Блока, Ахматова читала стихи.
— Это был ее апофеоз. Величественная красавица, в черном с серым платье, седая… Зал
встал и минут пятнадцать ей аплодировал… А
потом прозвучал доклад о журналах «Звезда»
и «Ленинград».
Теперь мы знаем, что Сталину доложили об
этом вечере. Он спросил:
— Кто организовал вставание?
Вставать полагалось только перед одним человеком. По его представлению, стихийно это
не делалось.
Снова заговорил Борис Яковлевич:
— Когда гроб с телом Ахматовой доставили
в Ленинград, здесь, в Никольском соборе, состоялась очень торжественная панихида при
огромном стечении народа и духовенства. На
ее похоронах тоже была масса народу.
— Я стоял где-то там… ничего не видел и не
слышал, — печально добавил он.
□■
А это рассказал мне сам Владимир Викторович.
По делам КЛЭ ему несколько раз приходилось звонить по телефону Ахматовой. Она ему
сказала:
— Когда вы звоните и я слышу: «Это говорит Жданов», в первую минуту я переживаю
потрясение. Мне кажется, что весь этот ужас
вернулся.
□■
Эйнелауд — по-эстонски «буфет». Во время
прогулок по Пярну Самойлов любил остановиться у эйнелауда и выпить коньячку.
— Все дороги ведут в эйнелауд, — сказал мне
Самойлов, когда я первый раз приехал к нему
в Пярну и мы пошли гулять. — Я даже расстояние здесь измеряю в эйнелаудах. Такая мера
длины. До автобусной станции — три эйнелауда, до театра — два.
□■
Случилось, что моя жена спросила у Самойлова, как это Ахматова терпела возле себя такую суетную и незначительную женщину, как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
автор одной из мемуарных статей. Самойлов
никогда не говорил пространными закругленными периодами, он и в быту, как в стихах,
мыслил метафорами, афоризмами, остротами. Как в Лире каждый вершок был король,
так в Самойлове каждый вершок был поэт.
— Видите ли, Эда Моисеевна, — ответил он, — в
старости Анна Андреевна любила, чтобы вокруг
нее роились. А N. удивительно умела роиться.
□■
Самойлов был великим мастером словесного выпада, который французы называют une
repartie — «мгновенный остроумный ответ».
После войны у него была машина, и он ее
разбил. Попал в серьезную аварию, после
которой у него навсегда сильно испортилось
зрение.
— На что жалуетесь? — спросил его профессор-офтальмолог, когда он поступил в больницу.
— Бутылку еще вижу, а рюмку уже нет.
□■
Моя кузина сказала Самойлову, что один
малопочтенный человек дал в фонд общества
охраны памятников целых пять рублей (дело
было в 60-х годах).
— Подумаешь! Продал кого-нибудь за десятку, а пятерку отвалил на церкви.
□■
Рассказ самого Самойлова. Однажды Евтушенко спросил у него:
— Что бы ты сказал, если бы тебе в глаза заявили, что ты — граф Зубатов?
— Я бы сказал, что Зубатов не был графом, —
ответил Самойлов.
□■
На мой вопрос о некой молодой женщине
Самойлов ответил:
— Девица средней калорийности.
О другой даме Самойлов меня спросил:
— Вы знаете ее общественно-сексуальную
биографию?
□■
Самойлов любил выдумывать маски мудрствующих дураков. Он писал от их лица боль-
шие циклы, стихи и прозу. Далее Фридрих
— это Энгельс. «Фридрих прав. Жизнь есть способ существования белковых тел. Важно выбрать правильный способ. И, конечно, иметь
под рукой белковое тело».
□■
Когда Ольга Мирошниченко приходила к
Юрию Трифонову, еще не будучи его женой,
она видела его неухоженность, тараканов у
него в квартире и очень его жалела. Когда она
стала его женой и поселилась у него, то стала с
тараканами бороться. А он ей сказал:
— Ты меня разлюбила. Когда ты меня любила, ты и тараканов моих любила.
□■
Умный, добрый, глубоко чувствовавший,
мужественный,
самостоятельно
мысливший, книгу любивший интимно, обладавший
огромной эрудицией, работящий, жизнь проживший в опьянении литературой, поэзией,
возлюбивший дух мира и его плоть. Таков он
был, Соломон Абрамович Рейсер. Привлекали
его исторические анекдоты — факты, облеченные в заостренную, иногда парадоксальную
форму. В исторических анекдотах Соломона
Абрамовича весь вкус заключался в каскаде
мельчайших характерных подробностей, которые он смаковал и необыкновенно аппетитно
в своей беседе сервировал, а я плохо запоминал. Когда я у себя садился за стол с целью
занести услышанное в дневник, обыкновенно
оказывалось, что какие-то колоритные подробности ускользнули из памяти, так что восстановить рассказ Соломона Абрамовича я не в состоянии. Могу привести здесь только одну-две
записи подобного рода, где все существенное
мне вроде бы сохранить удалось.
«С.А. был знаком с бывшим управляющим
Вторым отделением собственной Его Величества канцелярии Я.Л. Барсковым. До революции у него одно время скрывался Молотов,
находившийся на нелегальном положении.
Благодаря этому после революции этот крупный чиновник уцелел. Он рассказал, что однажды на докладе какого-то генерала Александр III
написал: Пошел к такой-то матери, причем к
какой именно матери следовало идти генералу, обозначено было без всяких иносказаний.
Под этим, как полагалось согласно ритуалу, дежурный генерал-адъютант написал: Собствен-
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ной Его Императорского Величества рукой начертано: — и далее дословно была повторена
матерная ругань самодержца.
Вообще Александр III матом так и сыпал».
□■
А вот исторический анекдот Соломона Абрамовича совсем иного рода, рассказанный в
другое время. На большой научной конференции молодой докладчик выразился таким образом:
— Как доказала покойная Гамалея...
□■
Знаменитый микробиолог, почетный академик Н.Ф. Гамалея, доживший до девяноста лет,
присутствовал в зале. После доклада он поднялся на кафедру и сказал:
— Конечно, я так стар, что мужчиной меня
можно уже и не считать. Но, как видите, я еще
жива.
Беседую с только что зачисленной аспиранткой. Как студентку, я ее хорошо знаю и ценю.
Расспрашиваю о родителях. Потом:
— Вы уже замужем или нет?
— Нет, но в моей жизни уже было пятеро
мужчин. — И посмотрела на меня с ухмылкой,
которая откровенно приглашала стать шестым.
□■
Когда у меня сильно испортилось зрение, в
разговоре с одной молодой сотрудницей своей кафедры я захотел поделиться моим несчастьем и пожаловался:
— Как и все мы, вероятно, я так любил перед
сном почитать. А теперь вот не могу.
— Нет, я перед сном всегда предпочитаю
другое занятие, — ответила моя собеседница
и озарила меня насмешливо-сочувственным
взглядом.
□■
Собирая бытовые и исторические анекдоты
в пушкинском смысле слова, я все больше
убеждался, что люди, скажем, европейской
цивилизации в каких-то глубинных личност-
60
ных особенностях при всей внешней разноте
имеют между собой немало общего. Приехал я
как-то в Ленинград на научную конференцию
в Институт русской литературы (Пушкинский
Дом) Академии наук. Во время перерыва в заседании зашел отметить командировку в канцелярию, которая совмещается с приемной
директора. Подходит ко мне человек, здоровается, протягивает руку. Говорит, что рад меня
видеть, спрашивает, как вообще мне живется.
Я понимаю, что мы знакомы, замечаю, что я
его знаю, но забыл. Из-за плохого зрения со
мной это бывает. Наконец мне становится неловко на его искренний привет отвечать недомолвками, и я признаюсь:
— Простите, я знаю, что мы знакомы, но я
вас не узнаю.
— А я вас сразу узнал. Я Скатов Николай
Николаевич, директор Пушкинского Дома. Теперь, после отъезда за границу Эткинда, вы и
Гаспаров — лучшие наши специалисты в области поэтики стихотворной речи.
Если читатель при рассказе о моей встрече
с директором Пушкинского Дома не вспомнил эпизода о встрече дирижера сэра Томаса
Бичема с английской королевой, он легко его
найдет среди этих моих записок. Логическая
структура у них одинакова.
□■
Я тут же вспомнил анекдот из биографии
Эйнштейна. Когда он был в преклонных годах, то жил в Соединенных Штатах. На всем
готовом, но скромно. Он всю жизнь небогато
одевался, ел, занимал небольшие, обставленные случайной мебелью квартиры. Однажды в
Нью-Йорке он получил приглашение на ужин в
самом высоком обществе. Гости блистали туалетами, а Эйнштейн пришел в обычной своей
одежде. За столом его посадили, чтобы сделать
ему приятное, рядом с молодой красивой девушкой. Она с удивлением присматривалась к
странному соседу, который, вроде бы, не подходил к собравшемуся обществу и не уделял
ей внимания. Наконец не выдержала:
— Простите, сэр. Можно вас спросить, чем
вы занимаетесь?
— Я изучаю физику, — ответил Эйнштейн своей соседке.
— Как, до сих пор? Я ее давно всю изучила
и сдала.
Далеко мне до Эйнштейна. Далеко и от Смоленска до Нью-Йорка. Английский и русский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
языки принадлежат к разным языковым группам. А логическая структура этих двух событий
и их речевого оформления опять одна и та же.
□■
В поселке, в котором я жил, мое внимание
привлекла пара, заметно отличавшаяся от
всех остальных. Он был шахтный инженер,
она — учительница географии. Оба были воспитанные и начитанные люди. Чем дольше я
их знал, тем более удивлялся миру и согласию,
постоянно царившему в их приветливом доме.
Однажды я поделился этим впечатлением с коллегой — приятельницей учительницы географии.
Она мне поведала маленькую историю.
Там была страстная любовь с обеих сторон.
После свадьбы прошло что-то около двух месяцев, когда между молодыми впервые пробежала черная кошка. Даже не кошка, вроде
бы, а так, небольшой черный котенок. Жена
раскапризничалась. Муж ее ударил кулаком
по лицу. Да так, что она упала и потеряла сознание. Он заботливо привел ее в чувство, облил холодной водой, поставил на ноги, поднес
к ее лицу зеркало и дал полюбоваться синяком, который растекся по всей левой половине лица. И предупредил, что всякий раз, когда
жена будет капризничать, ее ждет такое же наказание. Жена ушла жить к своим родителям
и объявила, что жить с извергом не желает и
разведется. Однако по прошествии некоторого времени вернулась к мужу, и стали они безмятежно, душа в душу жить-поживать.
□■
Работая над своим «Застольным разговором», я был готов к тому, что при большом охвате событий можно в конце концов для каждого найти другое или другие с тою же самой
логической подосновой. Я по образованию
не только филолог, но и логик. Логика покорила меня, в частности, тем, что навсегда дала
живое чувство единства человечества. Это
все-таки совсем особенная наука. Сформулировал ее Аристотель 2400 лет тому назад. И
весь огромный, прекрасный, стройный раздел
дедуктивной логики сегодня остался в основе
своей таким, каким он вышел из рук создателя в «Аналитике первой» и «Аналитике второй».
Любая другая наука из основанных (или не
основанных) Аристотелем к нашим дням бесконечно далеко ушла от своих истоков, будь то
астрономия, физика, география или поэтика.
Логика демонстрирует сверхъестественную
устойчивость: и две с половиной тысячи лет спустя мы в России мыслим по тем же законам,
по которым мыслили современники Великого
Стагирита на Пелопонесском полуострове. И
логика Аристотеля отражает эти законы.
В середине 70-х годов я приехал в Ереван
на симпозиум, посвященный исследованию
стихотворной речи. Хозяева повели нас, нескольких гостей из России, в Матенадаран
— хранилище и центр изучения древних рукописей, средоточие армянской культуры, одной
из древнейших христианских культур мира.
На втором этаже была развернута выставка
средневековых рукописных книг. Вдруг я говорю гостеприимному коллеге, сопровождающему нас:
— Подумайте, у вас уже в XI веке составлялись книги по логике!
Я действительно был поражен. На Руси в это
время письменность только начиналась. Но
армянский филолог, сотрудник Матенадарана,
был поражен несравненно больше.
— Как? Вы читаете по-древнеармянски? —
оторопело спросил он.
Мне пришлось признаться, что это не так.
Просто под стеклом витрины книга была раскрыта на странице, на которой я увидел логический квадрат. Точно такой же квадрат с диагоналями и латинскими символами A, E, I, O
на углах чертил на доске мой замечательный
преподаватель логики доцент Георгий Тимофеевич Чирков. В этой простой фигуре заключены соотношения суждений, отражающие все
четыре основных закона человеческого мышления и множество подчиненных им правил
мышления. Это был один из случаев, которые
сделали для меня всеобщность, преемственность, единство мышления всего человечества особенно наглядными.
□■
Байрон сказал:
– Легче умереть за женщину, чем жить с ней.
Хемингуэй сказал:
– Если бы с ними не нужно было еще и разговаривать…
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
К 1150-летию первого летописного упоминания Смоленска
Вадим УДАЛЬЦОВ
Владимир IV Рюрикович Красно Солнышко,
великий князь смоленский и великий князь киевский
Опыт написания исторической биографии
Последние десятилетия домонгольской
Руси – «тёмные времена», как отмечали
многие историки. В беспощадной кровавой
борьбе за власть схватились многочисленные
князья, потомки легендарного Рюрика. Но в
школах и вузах вся средневековая Русь рассматривается только в одном аспекте: Киевская Русь – Великое княжество Владимирское –
Великое княжество Московское – Московское
царство, при этом лишь вскользь упоминается
Киевское княжество конца XII–начала XIII веков. Тех, кто сидел в Киеве после князя Ростислава Мстиславича (внука Владимира Мономаха, бывшего, кстати, и Смоленским князем), и
вспоминать недостойно, не заслуживают! Почему? Главная их «вина» в том, что они были
не из рода Всеволода Большое Гнездо (откуда
и пошли «великие» московские князья и цари),
а потомками Смоленского князя Ростислава
Мстиславича. Теми самыми потомками, которые почему-то только выборочно рассматриваются в смоленских школах: сам Ростислав,
его сыновья Роман и Давид, внук Мстислав
Давидович. Большая часть смоленских князей
успела посидеть на Киевском столе кто год,
два, иные и десять лет, а брат князей Романа
и Давида Рюрик Ростиславич шесть или семь
раз восходил на великое киевское княжение,
сам свой Киев и разграбил совместно с половцами да и в Чернигове (что на Киев в итоге
поменял) свою жизнь закончил. Были у князя
Рюрика два сына – Ростислав и Владимир,
только и заслуживающие упоминания. Хотя
старший Ростислав отличился в нескольких походах против половцев, сидел отцовой марионеткой в Киеве, а младший Владимир правил
и в Смоленске, и в Киеве. То ли дело другой
Ростиславич – Мстислав Мстиславич Удатный
(Удалой), вот тот был великий деятель, князей
свергал и на столы саживал, да ещё являлся
дедом Александра Невского! Потому и упоминался часто в новгородских летописях, которые, в отличие от смоленских, сохранились во
множестве списков.
62
Но если повнимательнее присмотреться к
жизненному пути смоленского князя Владимира Рюриковича, то встаёт ярчайшая фигура
эпохи домонгольской Руси.
Родился князь Владимир в 1187 году в г. Овруче, родовом гнезде князя Рюрика Ростиславича (от 2-го брака князя Рюрика с туровской
княжной Анной Юрьевной). В 1203(4) году во
время ссоры отца с галицко-волынским князем Романом Мстиславичем был захвачен
князем Романом в Треполе и вместе со старшим братом Ростиславом отправлен в Галич
(в отличие от отца и матери, постриженных в
монахи). И не вступись владимирский князь
Всеволод Большое Гнездо за своего зятя Ростислава, то неизвестно, какова была бы судьба двух пленённых братьев. Гибнет в польском
походе отцов обидчик Роман Мстиславич, и
снова князь Рюрик временами правит в стольном Киеве. В 1206 году отец даёт младшему
сыну в держание Переяславль Южный, тогда
Владимир принимает участие в походе на Галич (сколько ещё галичских походов будет!). Годом позже выдерживает осаду отцова обидчика черниговского князя Всеволода Чермного
(заставившего князя Рюрика в конце концов
обменять Киев на Чернигов). В 1212 году почти одновременно покидают этот суетный мир
князья Всеволод Юрьевич Большое Гнездо и
Рюрик Ростиславич (1212 год – одна из многих вероятных дат их смерти), и снова рушится
спокойствие на Руси. В беспокойном Галиче
бояре повесили двух сыновей князя Игоря
Святославича, того самого – воспетого в «Слове о полку Игореве», и сразу же их родственник Ольгович – князь Всеволод Чермный – изгоняет последних Ростиславичей (включая и
князя Владимира Рюриковича) из Южной Руси
(в те давние времен – ирония судьбы – Русью
назывались Киевская и окрестные земли, а
Залесской Украиной – земли Владимирского
княжества), обвинив в страшной смерти своих родственников (в чём была вина Ростисла-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
вичей, летописи не уточняют, но обвиняют).
И тут проявилась сильнейшая сторона третьего колена смоленских князей – единство.
Объединившись, войска смоленского князя
Мстислава Романовича Старого, новгородского князя Мстислава Мстиславича Удатного, отряды Владимира Рюриковича и других
Ростиславичей в 1212 (1214) году изгоняют
Всеволода Чермного из Киева. Теперь Мстислав Романович сидит в Киеве, а Владимир
Рюрикович становится смоленским князем.
Вскоре, в 1216 году, смоленский князь Владимир совершает поход на Полоцк, и уже тогда,
по мнению ряда учёных, воспользовавшись
межвластием после смерти князя Владимира
Полоцкого, в очередной раз подчиняет Полоцкое княжество Смоленску (есть упоминание о
походе на Полоцк и в январе 1222(3) года).
Вероятнее всего, Владимир Рюрикович и был
тем самым смоленским князем, который защитил знаменитого Авраамия Смоленского от
гнева смоленских церковников.
Как ни печально, но некоторые события
XIII века рассматриваются с позиции «вероятно», так как немногие летописные источники
противоречивы и взаимоисключающи, и, по
утверждению некоторых историков, вообще
неоднократно переписывались (особенно во
времена татарского нашествия) в угоду одномоментной политической конъюнктуре (вернее сказать, в интересах отдельных князей из
группы предков московских князей и царей).
Термин «вероятно» должны использовать и авторы многостраничных монографий по истории Древней Руси, но в большинстве случаев
они рассматривают свою версию очень спорных фактов как непререкаемую аксиому. Бог
им судья, но, кроме трактовки фактов, сложно
определить, по какому календарю – мартовскому, сентябрьскому или ультрамартовскому – указаны даты в летописях. Разброс времени – более двух лет: если взять 1230 год, то
он мог начинаться 1 марта 1229 года по ультрамартовскому календарю, а заканчиваться
1 сентября 1231 года уже по сентябрьскому!
Вмешиваются Ростиславичи и в распрю
между сыновьями Всеволода Большое Гнездо: в 1216 году в кровавой Липицкой битве
новгородские полки Мстислава Мстиславича,
прозванного Удатным, смоленские полки Владимира Рюриковича совместно с ростовчанами Константина Всеволодича (женатого на
дочери Мстислава Романовича) и псковичами Владимира Мстиславича (брата Удатного)
разгромили огромное объединённое владимирское войско братьев Юрия и Ярослава
Всеволодичей. Летописи отмечают, что князья Ростиславова племени мудры, достойны
и храбры, а мужи их дерзки в бою. Правда,
винит летописец смольнян за то, что вместо
преследования разгромленного противника
они бросились на добычу и обоз, но не велика
заслуга рубить бегущих владимирских и суздальских мужиков – другие будут сражения,
где отличиться достойнее. И вот уже бóльшая
часть Руси покорна смоленским князьям: Киевская земля, Новгород, Смоленск, Полоцк,
Туров, Псков. Владимирский князь Константин
Всеволодич с сыновьями – верный и благодарный союзник, дружны и рязанские князья
(рязанский князь Глеб Владимирович женат на
дочери смоленского князя Давида Ростиславича). Но случилось так, что Мстислав Удатный
покидает Новгород и ввязывается в борьбу за
Галичское княжество. Не остаётся в стороне и
смоленский князь Владимир Рюрикович – участвует в трёх походах на Галич, недаром многие годы были проведены им на Южной Руси.
Князь Владимир проводит там столь активную
политику, что ряд летописцев даже считает его
киевским князем с 1219 года (?!). И в Галичской битве осенью 1220 (1218 или 1221?)
года, в одном из величайших сражений средневековой Руси, несправедливо неоценённом
многими историками, объединённое войско
семнадцати русских князей сошлось с польско-венгерско-чешско-галичскими отрядами.
В сравнении с этим сражением теряет масштаб и Невская битва и Ледовое побоище
Александра Невского (вернее – Храброго, ибо
Невским он стал называться несколькими веками позднее). Смольняне князя Владимира в
передовом полку стойко противостоят страшному удару врага, отходя, заманивают врага,
ценою страшных потерь внеся огромный вклад
в победу (пока Мстислав Удатный в засаде на
высоком холме выжидает момент для удачного обходного удара). Победа добыта тяжёлой
ценой, ранены киевский князь Мстислав Романович и Владимир Рюрикович (двумя стрелами
и копьём в ногу), несколько князей (включая
Игоря, родного брата киевского князя) погибли. Князю Владимиру за «великое его претерпение» отдали польских пленников, за которых
он взял 1000 фунтов серебра (2000 гривен).
И сразу же новый поход смольнян на Полоцк. Но пока все силы Ростиславичей ведут
борьбу за Галич, умирает в 1218 году Константин Всеволодич, и вновь во Владимире
сидит его брат Юрий, затаивший смертельную обиду на Ростиславичей (как и другой его
брат – Ярослав Всеволодич). Рязанский зять
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
князь Глеб устраивает кровавую бойню, убив
своих братьев, родного и двоюродных, за что
был изгнан из Рязанской земли. В Новгороде
не удаётся закрепиться сыновьям киевского
князя Святославу и Всеволоду. Изгоняют из
Пскова за дружбу с латинскими епископами
и рыцарями-меченосцами князя Владимира
Мстиславича. Да и Мстислав Удатный, которому, видно, мало незадачливого шурина Ярослава Всеволодича и у которого он уже отбирал
после Липицкой битвы свою дочь, выдаёт
двух других своих дочерей за смертельных врагов – венгерского королевича Андрея (Эндрю)
и князя Даниила Романовича, обрекая их на
будущую междоусобицу за Галичскую землю
после своей смерти. Усиливаются литовские
племена, ранее союзные Полоцку, с запада
наседают крестоносцы, из последних сил держится легендарный князь Вячко (по ряду версий – князь Вячеслав Борисович, из Ростиславичей, внук Давида(?) Ростиславича).
Рушится держава смоленских Ростиславичей. В это время спешат к Мстиславу Удатному гонцы от его первого тестя – половецкого
хана Котяна с призывом о защите от нового
страшного врага – татар, напавших с востока
на Половецкую землю. Похвальбой и высокомерием назовут летописцы гордые слова
великого киевского князя Мстислава Романовича: «Пока я нахожусь в Киеве – по эту сторону Яика (Урала) и Понтийского моря, и реки
Дуная татарской сабле не махать!» Но ведь
действительно сильны ещё были смоленские
Ростиславичи, недаром легендарные русские
богатыри служили в Киеве, да почти все русские князья выступили в поход против татар, и,
сохрани русские князья единство, то…
Но история не знает сослагательного наклонения. Случился страшный разгром действующих поодиночке русских дружин на Калке 16
июня 1223 года (называют и 31 мая 1223, и
те же дни, но в 1224 году). И одним из главных виновников разгрома был… Мстислав
Удатный, погнавшийся за славой и добычей.
А как же наш князь Владимир? Привёл он с
собою в поход смоленские и туровские полки (матушка его была туровской княжной), в
битве не струсил, ранен был тяжело и чуть ли
не единственным из русских князей, собрав
бегущие войска (до 5000 человек), отошёл к
Донцу. На него напали преследовавшие их татары, но он, как пишет летописец, «мужественно их 2 раза победил, много коней и оружия
отнял». Вспомните учебники по истории – упоминались ли там героические действия князя
Владимира Рюриковича и смолян во время
64
битвы на Калке? Конечно, нет! Не из той ветви
Рюриковичей произошёл...
Киевляне, узнав об убиении своего великого князя Мстислава Романовича, тотчас на
вече избрали по старейшинству Владимира
Рюриковича. И князь Владимир не отказал
киевлянам, возвратился в Киев, где 8 июля
(16 июня) был принят с великой радостью и
плачем великим всего народа. В это время
его будущий соперник Михаил Всеволодич (из
Ольговичей) вместо доставшегося после смерти брата Мстислава города Чернигова убежал
в Новгород. А Ярослав Всеволодич, взявший
ранее несколько мешков золота от немцев за
снятие осады с Колывани (Ревеля) да и новгородских купцов в Торжке пограбивший, так и
не помог князю Вячко в Юрьеве.
Сесть на Киевский стол было для Владимира
Рюриковича не столько почётным, сколько тяжёлым решением. Поражение на Калке подорвало могущество смоленских князей, а ведь,
казалось, близка была власть над всей Русской
землёю. Пришлось искать, говоря современным научным языком, новых союзнических
отношений, участвовать в военных предприятиях, быть в центре практически всех конфликтов. Была война с Даниилом Романовичем,
перешедшая со временем в союз, пришлось
уступить Переяславль Южный племяннику
Юрия Всеволодича. При конфликте Ярослава
Всеволодича с Михаилом Черниговским Владимир Рюрикович уже выступает и миротворцем – посылает митрополита Кирилла для их
примирения. Начинается сближение с владимирским князем Юрием Всеволодичем (некогда противником в Липицкой битве), и вот
уже весной 1230 года князь Владимир выдаёт
свою дочь Марину за Всеволода – старшего
сына владимирского князя Юрия Всеволодича. Тем временем – страшный мор в Смоленске, смерть от эпидемии верного союзника
двоюродного брата Мстислава Давидовича, и
ослабленный город захватывает противник –
князь Святослав, сын Мстислава Романовича,
учинив кровавую резню (как не вовремя начались распри между потомками смоленских
князей Романа и Давида!).
Князь Ростислав, сын Мстислава Давидовича, вместо смоленского княжения так и остаётся верным подручным князем Владимира
Рюриковича. Землетрясение, небесные знамения предвещают новые беды Руси. Стоило
Михаилу Черниговскому заявить о претензиях
на стольный Киев (или, как пишут некоторые
летописцы, «Владимиру Рюриковичу его оклеветали»), как уже киевский князь совместно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
с князем Даниилом стоит под стенами Чернигова. Но измена смоленского князя Изяслава Мстиславича (историки спорят, был ли он
сыном Мстислава Романовича, Мстислава
Мстиславича или вообще Владимировичем,
внуком Игоря Святославича), пришедшего с
половцами на помощь Чернигову, приводит к
поражению объединённого киевско-галичского войска. Князь Даниил Романович бежит
на запад, Владимир Рюрикович захвачен в
плен половцами. Князь Владимир, находясь
в плену, убеждает половцев выступить в его
поддержку, и изменник Изяслав (если верить
отдельным летописцам – будущий союзник татар!) изгнан из Киева. Но сил удержаться в Киеве уже нет – Смоленск, ослабленный недавним мором, утратой Полоцка и Торопецкого
удела, потерями в междоусобных войнах, не
может поддержать Владимира Рюриковича.
Отступились и «верные» союзники – Даниил
Галичский и сват Юрий Владимирский. После
сложных переговоров на Киевском столе восседает брат князя Юрия – Ярослав Всеволодич, а князь Владимир получает выкуп (?) и
уходит княжить в Смоленск примерно в 1236
году (историки не пришли к единому мнению,
кто за кем княжил во время «княжеской чехарды» в Киеве: Владимир, Изяслав, Ярослав, Михаил; есть мнение, что Владимир Рюрикович
продолжал борьбу за Киев и в 1237 году).
Вернувшись в Смоленск, Владимир Рюрикович, вероятнее всего, разделил власть со своим
верным «подручником» Ростиславом Мстиславичем, внуком князя Давида Ростиславича. С
этим временем связывают и выделение Вязьмы в удел сыну Владимира Андрею, а Дорогобужа – другому сыну (Ярославу?). Но по другим
данным, вяземский князь Андрей Владимирович погиб в битве на Калке в 1223 году, однако
датой первого летописного упоминания Вязьмы
почему-то всё равно считается 1239 год?!
Связано с именем князя Владимира и отражение татарского нашествия на Смоленск. Вероятнее всего, он и был тем князем, во время
княжения которого произошла битва с захватчиками у Долгомостья. Стоят на холме у деревни Долгомостье часовенка да камень с вырезанным на нём текстом, что на этом месте
«в 13 веке смоленские дружины остановили
монгольское войско». Но имела ли место битва с врагами у стен Смоленска? Должна была
быть, не могло татарское войско пройти мимо
одного из богатейших русских городов, но
молчат древние летописи, а позднейшие упоминания в летописях и в сказаниях противоречивы и более легендарны. Автор спрашивал
у одного смоленского историка, имеющего некое отношение к установке памятного знака
у Долгомостья, почему именно на том месте
установлена часовенка? И выяснил, что знак
установлен произвольно, простым указанием
руки на подходящую по красоте возвышенность. Вероятно, битву у Долгомостья некоторые
историки рассматривают как «фэнтези» – одно
из многих…
Битву у стен Смоленска с татарами датируют
по-разному: весной 1238 года, когда войска
Батыя возвращались из своего кровавого набега по Северо-Восточной Руси, или весной
1239 года. Называют и другую дату – 15 августа 1239 года, и осень того же года. А может, это был 1242 год, когда Орда хана Батыя
возвращалась из своего похода «к последнему
морю», или 1245, или 1339 год – время похода хана Узбека на Смоленск, или 1408-й,
когда отряд войск татарского хана Эдигея,
осаждавшего Москву, подходил к Смоленску?
Недоумение вызывает у некоторых историков запись в «Летописи Авраамки», что «в лето
6747 (1239 год) взяли татары Чернигов… Октября 18 и ходили до Игнач-креста», а если допустить, что там упоминается тот самый Игначкрест, что за 100 верст от Новгорода, то путь
татар на север от Чернигова вверх по Десне
должен был проходить мимо Смоленска, и
осень 1239 года – наиболее вероятное время
битвы. Но не исключены попытки прорыва отдельных татарских отрядов и весной 1238 года.
Связано отражение татар и с именем князя
Ростислава Мстиславича – вероятного соправителя князя Владимира (дуумвират – довольно частое явление в Древней Руси, вспомните
Ярослава Мудрого и его брата Мстислава) и
Меркурия Смоленского.
Существовал ли Меркурий Смоленский на
самом деле? Подлинное это лицо, или мифологизированный образ юноши-воина, распространённый в европейских странах в эпоху
раннего Возрождения, или средневековый
Меркурий Кесарийский? Кем мог быть Меркурий? Купцом, простым горожанином, в минуту
смертельной опасности взявшимся за оружие,
а может, дружинником или воеводою смоленского князя? У отдельных авторов он – рыцарьтамплиер (?!) или даже смоленский епископ,
женивший Александра Ярославича (будущего
Невского) на полоцкой княжне, а позже павший в битве у стен Смоленска! Какого он был
роду-племени? Одни источники скупо указывают, что Меркурий был юн и благочестив,
другие, что он некто «от римских пазух», княжеского или королевского рода (из чешских
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Пржемысловичей, это мнение и разделяет
автор), веры греческой или «просто» римский
князь. Даже называют его и «латинянином» из
Риги, воином в составе ливонской дружины,
волей судеб оказавшейся в Смоленске во время татарского нашествия; есть даже упоминание о переходе Меркурия из «латинской» веры
в православную, что маловероятно.
Нашествие татар отражено на Смоленск,
князь Ростислав Мстиславич Смоленский
(сын Мстислава Давидовича или Мстислава
Романовича?) спешит в Киев и становится
Киевским князем, и, вероятнее всего, уже
без титула «великий». Но был он свергнут Даниилом Галицким («самое время» для междоусобиц, когда татарские тумены беспощадным
смерчем проносятся по истекающей кровью
Руси, но кто попрекнёт за это князя Даниила?)
и умер (или был убит) в плену. Примерно в это
время в Смоленске умирает князь Владимир
Рюрикович (1239 или 1240 год). И сразу же
Смоленск захвачен литовскими князьями, отбит
полками Ярослава Всеволодича (не «успевшими» ранее на помощь брату Юрию на кровавую
реку Сить), на смоленский стол садится шурин
Ярослава князь Всеволод Мстиславич – сын
Мстислава Романовича (по некоторым данным,
пославший смоленские полки в поход совместно с татарами «к последнему морю»), но это уже
совсем другая история.
Более полутора веков существовало Великое Смоленское княжество, пока не было завоевано литовским князем Витовтом. Но только с именами князя Владимира Рюриковича и
его двоюродных братьев (Мстислава Романовича Старого и Мстислава Мстиславича Удатного) связан короткий, но яркий расцвет Смоленского княжества время, когда смоленские
Ростиславичи едва не объединили всю Русскую землю. И думаю, что не случайно время
борьбы Руси с татарами в былинах связано с
именем князя Владимира Красно Солнышко,
прототипами которого стали не только креститель Руси князь Владимир Святославич, князь
Владимир Мономах, но и незаслуженно забытый князь Владимир IV Рюрикович.
Свою версию событий автор статьи изложил
в повести «На берегах Днепра» – второй части
книги «Кровавые берега», изданной в Смоленске в 2010 году. Князь Владимир Рюрикович – один из главных персонажей книги «На
берегах Днепра», но также и герой новой книги автора – «Храбры», вышедшей в 2012 году.
Обе книги вышли с помощью депутата Смоленской областной думы и позже – депутата
Государственной Думы РФ Алексея Казакова,
66
и члена Общественной палаты Смоленской
области Валерия Казакова.
Отрывок из повести «Храбры», повествующий об отражении татар от Смоленска в 1239
году, представлен вслед за данной статьёй.
ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ВЛАДИМИРА
РЮРИКОВИЧА
Смоленск в лето 6747 (1239 год) 27 ноября
«Господь всемогущий, дай мне силы удержаться в седле, проехать вдоль рядов готовящихся к битве против татар смольнян. Ещё я
прошу тебя, Господи, не оставь в этой последней битве моих верных соратников своей милостью – помилуй нас молитвами Пресвятой
Матери, не оставь нас, когда мы отчаиваемся!
Ты ведь Бог наш, и мы – люди Твои, протяни
руку свою свыше и помилуй нас, посрами врагов наших и оружие их притупи! Даруй нам победу над непобедимым до сего дня страшным
недругом! – так молился про себя князь Владимир Рюрикович, некогда великий киевский
князь, а теперь вновь князь смоленский, двигаясь в предрассветном свете вдоль отрядов
изготовившихся к битве смоленских ратников
и ополченцев. – Сколько же смольнян погибло
в бесчисленных битвах, междоусобицах, как
же их сейчас не хватает!».
Владимир Рюрикович оглянулся – братенич
Ростислав Мстиславич, его верные воеводы
Ивор и Меркурий следовали за ним под стягом
с ликом Спаса Нерукотворного. Князь Владимир внимательно вглядывался в лица ратников, стоящих вдоль его пути, видел в глазах
одних решимость стоять до конца, в других – отчаянную смелость, в третьих – страх и отчаяние,
пока вдруг не застыл в недоумении – на старого князя смотрел Евпатий Коловрат, нет, не
запомнившийся князю умудрённый кровавым
опытом храбр и воевода, а тот безусый рязанский мальчишка, что совместно со своим дядькой Добрынею вступил – дай Господь, упомнить
когда – да почти четверть века назад – в ряды
дружины смоленского князя Владимира…
– Княже, это Алексаша, сын храбра Евпатия, крестник воеводы Александра Поповича,
присоединился к моим ратникам этой весной с
отцовым самострелом и с тяжёлым мешком, –
прозвучал голос воеводы Ивора Яволодовича.
«Молодой Ивор, – с нежностью подумал старый князь, – прошлой весной потерял своего
отца, последнего храбра Яволода, отличился
при обороне Новоторга. Божьей милостью
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
уцелел и сумел возвернуться, правда, весь израненный, в Смоленск».
– Ну, что отрок с самострелом – ясно, а вот
мешок с чем? – улыбнулся князь. – С добычей
знатной?
– С бесценной добычей, великий княже, –
серьёзно ответил Алексаша. – С отрезанными
татарскими ушами, по одному с каждого сражённого мной недруга. Как от ран очухался
прошлым летом, мешок всё и заполнял.
– Сколько же татар ты без ушей оставил?
– До третьей сотни считал, потом сбился… –
под весёлый смех княжеской свиты ответил
молодой воин. – Вспомнил, как батюшка рассказывал: татары после побоища на реке Калке ушами павших русичей мешки набивали
для своего хана в дар. Не одним же татарам
мешки ушами заполнять.
– Кому же ты свой дар отправишь? – уже
без улыбки справился князь.
– Как кому? Пресвятой Богородице, конечно, но только когда сегодня набью мешок ушами поплотнее, – ответил Алексаша.
– Под самую завязку заполнит! – уверенно
произнёс Ивор Яволодович.
– Солнце восходит, – зазвучали разговоры
за спиной князя, – впервые за столько дней
пробилось сквозь серую мглу… К победе? Или
к смерти? Уцелеть бы... Встретим врага у вала,
чтоб, в случае чего, успеть отступить…
– Священное писание говорит, что медлящий в бой трусливую душу имеет! – твёрдо
произнёс князь Владимир, вспомнив, что эти
же слова говорил и братеник Мстислав Удатный перед столь памятной Липицкой битвой. –
Братья-смольняне, дружина моя! Сегодня нам
одно из двух предстоит: или добро, или зло, так
приступим побыстрее! Негоже ожидать врага
на месте, ещё есть в наших руках сила – ответим натиском на натиск! Вперёд! К победе!
Князь удовлетворённо наблюдал, как смольняне единым порывом бесстрашно устремились на приближающиеся со стороны леса
многочисленные отряды врага, врубились в
чуть замешкавшиеся от неожиданности их
ряды. Закипела кровавая сеча. Владимир Рюрикович не мог вспомнить, когда ранее его воины бились с таким воодушевлением.
Напрасно татарские нойоны бросали в бой
всё новые и новые сотни всадников – без-
успешно! Татары не могли понять, что сегодня стряслось с русичами – те сражались
не с отчаянием обречённых, как ранее во
многих других битвах, они вышли сегодня с
желанием не просто умереть с честью, но
победить – победить любой ценой! Многие
смольняне, уже пронзённые стрелами, поражённые копьями, не падали навзничь, а
успевали перед смертью сделать ещё шаг
вперёд, поразить ещё одного супротивника.
Татарские нойоны и их предводитель эмир
Гази Барадж не ожидали лёгкой победы
над врагом, они были готовы к кровавому
противостоянию, но не к такому беспощадному избиению – русичи перемалывали в
кровавой рубке уже вторую тысячу смелых
нукеров. Когда из окрестных оврагов начали возникать всё новые и новые засадные
сотни конных русичей, Гази Барадж, поняв,
что сегодня Великое небо не благоволит ему,
повелел протрубить сигнал к отходу. Битва у
стен Смоленска завершилась.
Старый князь со снисходительной улыбкой
наблюдал за своими ликующими соратниками. Господь всемогущий, неужто и он когда-то
был таким безрассудно смелым, радовался
каждой победе, стремился к новым походам?
Да, сегодня враг разбит наголову, бежал, но
сколько ещё кровавых битв предстоит! Увы, не
ему, да и не князю Ростиславу Мстиславичу,
рвущемуся возвернуться в стольный Киев, не
его молодым воеводам, не мальчишке Алексаше, сыну Евпатия Коловрата, посчастливится увидеть окончательный разгром татар.
Были бы живы храбры, те, может, и увидели
бы… Владимир Рюрикович даже по-старчески
прослезился, вспоминая лица бесстрашных
воителей: Александра Поповича, Тимофея
Золотой Пояс, Торопа, Добрыню Рязанича с
Евпатием Коловратом, Яволода Игоревича –
всех, всех, всех… Потом вгляделся в светящиеся победой лица воевод Ивора и Меркурия,
молодого Алексаши, сына Евпатия, сотского
Дмитра, смоленских дружинников Фёдора,
Иванко, во все иные лица. Князь Владимир
счастливо улыбнулся, наконец-то осознав, что
никогда не изведутся храбры на Руси, ибо не
дано никаким недругам погубить, изничтожить
тех, кто готов отдать жизни «за други свои, за
веру, за землю Русскую»!
Это была последняя битва, последняя победа великого князя Владимира Рюриковича.
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Александр МАКАРЕНКОВ
ГОРОДСКОЙ РОМАН-С…
(Продолжение, начало в №11, 2012 г., книга 2)
ПОКУПКА
Пётр всегда считал – ему повезло с мастерской. Она находится почти в центре города, в
мансарде послевоенной кирпичной пятиэтажки. В старые времена существовал проект
домов с возможностью размещения наверху,
под крышей, студий художников. О будущем
даже в послевоенные десятилетия заботились,
несмотря на трудности быта и жизни. В таком
доме и досталась ему скромная часть мастерской. Почему часть? Просто некогда на всех
почти двух сотнях квадратных метрах вольготно писал свои бессмертные произведения
один из местных «придворных» живописцев.
Он обладал даром красивого рисовальщика.
Из-под его кисти или карандаша всегда появлялись портреты до того сладкие, что некоторых любителей и знатоков мировой живописи и графики подташнивало. А заказчикам
безумно нравились их собственные изображения – похожие на леденцы в базарный
день. Умел тот «служитель» находить людей с
достатком. Более того, постоянно держал руку
на пульсе областного партаппарата, ладил с
ним так же, как и со своими потенциальными
покупателями. Они интересовали его, естественным образом, как средство достижения
собственного благополучия. Теперь, когда «народный» перешел в иное измерение, чтобы
найти там место поудобнее и посытнее, на его
территории довольно сносно могли работать
четыре непритязательных к устройству быта
человека. Они разделили всё пространство на
равные по площади почти квадраты, запараллелили два телефона и таким образом обустроились. На долю Петра выпали двадцать семь
метров рабочего пространства, девятиметровый закуток для сна, туалет с умывальником,
небольшой склад-подсобка. На высоких, метров в пять, стенах уютно «устроились» картины. Справа от входа – старенький потертый
диван с круглыми подлокотниками. Рядом – стол.
На нем несколько разномастных чайных чашек, ваза с печеньем, пятилитровый старый
алюминиевый чайник – изобретение неизвестного дизайнера прошлого века, – с металлическим обручем-ручкой хрустальная сахарница, горочкой чайные ложки. У стола – три
68
разнокалиберных стула. В правом углу, у дивана, – стеллаж с книгами. Там на полках притулились любимые Гоген и Ван Гог, Дали, Климт,
Уайет, Кент, Мунк и множество небольших
монографий. Письма Дюрера, Филонова, Коровина. Почти в центре помещения – станок
с полотном довольно внушительных размеров.
Работа занавешена тканью. Позади – стеллаж
с картинами. К стене приклеен бутафорский
ботинок размера эдак шестидесятого. Две
двери. Одна – выход в мир, а если «с той стороны» – вход в мастерскую, то вторая – вход
в крохотную «кишку» коридорчика, из которого
можно попасть в подсобку. Чуть дальше – спаленка, следом – туалет.
Художник сидит на диване. Радостно подставляет лицо солнцу. Оно влетает сквозь
стекла больших окон. Гладит седеющую голову, щеки с легкой паутинкой морщинок. Пётр
нежится несколько недолгих минут. Потом
неторопливо встает. Диван вдогонку весело
«хрюкает» пружинами. Хозяин мастерской радостно хлопочет у стола. Напевает мелодию
из «Севильского цирюльника». Отмечает про
себя: мол, вовремя Павел подбросил деньжат.
И на угощение хватило, и на новый подрамник
с холстом. Хотя настроение поднялось не только поэтому. Главное – картинка удалась. Давно
не чувствовал такого удовлетворения самим
собой и тем, что сделал. Если бы был Пушкиным, мог бы крикнуть ставшую классической
фразу про сукиного сына. Но чувство собственного величия не позволяло выдать фразу сию
на-гора. Он просто упивается собой – подходит
к станку, приподнимает занавесь, прищуривается, присматривается к работе, радостно
улыбается, аккуратно возвращает ткань на
место. Потом, как в детстве, уже сквозь Моцарта «включает мотор автомобиля»: рокочет
и урчит, «переключает скорость», «подруливает» к столу, «глушит мотор», расставляет чашки,
блюдца, тарелки. Отходит назад, всматривается сквозь прищуренные веки. Двигает одну из
чашек. Так лучше. Натюрморт выглядит более
цельным. Даже к расстановке посуды на столе
относится не просто как к акту, после которого
начнется поглощение еды и питья.
Дверной звонок заставляет вздрогнуть, оторваться от парения в солнечных лучах. Пётр
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
летит отворить. Клацает задвижкой. В распахнутом прямоугольнике – незыблемым монументом силуэт Владимира. За ним следует
официантка Люда. Смущенная, но довольная
собой и своим спутником. «Нонешнее не то,
что давешнее», – отмечает про себя Пётр.
Жестом приглашает войти. Роняет внутренне:
«Как гусь да гагарочка. Хи-хи».
– Ну, здорово, бестолочь. Показывай свои
шедевры. – Сокурсник ведет себя привычно
шумно, при этом шуршит двумя объемистыми
целлофановыми пакетами, галантно пропускает вперед девушку. Пётр удивленно поднимает
брови в ее сторону, но ничего не говорит. Зато
приятель упивается собой, вальяжно разыгрывает представление. – Вот, Людочка, познакомься. Здесь обитает гений изобразительного искусства, так сказать, величина мирового
масштаба, волшебник кисти и пера, мой старинный друг и более того – однокашник. Зовут его Петром Савловичем. Но я-то думаю,
можешь просто Петей его звать. И чтоб без
всяких сюсей-пусей – сразу на «ты». Надеюсь,
ты не возражаешь? – тон товарища не предполагает возражений. Петру ничего не остается,
как улыбнуться вежливо и утвердительно кивнуть. – Вот и ладно. Значит, так тому и быть, –
заключает Владимир.
Людмила смущенно озирается. Неловко входит. Удивленно смотрит на стены, увешанные
картинами. На старый, видавший виды диван
и древний, как мир после потопа, чайник со
слегка покореженными боками. Замечает не
сразу бутафорский ботинок, хихикает. Вглядывается в книги, которые распирают деревянную довоенную этажерку. Нерешительно,
словно обронила бусинки на пол, напоминает:
– Мы уже виделись немного. Позавчера.
Помните? – протягивает руку для рукопожатия.
Пётр склоняется, касается губами запястья.
Люда смущается еще больше. – Ой, что это
вы?! Зачем это вы?
Владимир глядит на сокурсника и ржет, как
вожак табуна:
– Это у них, людей, принадлежащих к богеме, норма. Ручки, шейки целовать. Сладенько
изъясняться на только им понятном языке.
Правда, некоторые из них, наоборот, много
пьющие парни и девчата, предпочитают жесткие манеры поведения. И жесткие отношения.
До кровоподтеков, до ссадин. Впрочем, мы
ж сюда вроде как в гости пришли. А званый
гость, конечно же, лучше фиалок на Монмартре, – бросает остроту больше себе, чем Петру
и Людмиле. Хмыкает. Глядит на почти пустой, с
его точки зрения, стол. Примеряется к стареньким стульям – какой выбрать, чтобы не грохнуться? Смотрит на хозяина – этот выдержит? – получает утвердительный кивок, снова глядит на
стол. Покачивает головой снисходительно:
– Ну-с, что у нас тут? Так я и думал. Нищета
российская. А все туда же: «Боге-е-е-ема». Не
пойдет! Непорядок! Давай я тебя чуток расслаблю, старичок. Ты не тушуйся, все будет о'кей!
Или – тип-топ. Как тебе больше нравится? –
Не церемонится, нарушает чайную идиллию,
старательно выстроенную Петром. Почти сгребает посуду на край стола. Несколько ложек
жалобно тенькают, ударившись об пол. Люда
спешно поднимает их, возвращает на столешницу. Владимир ставит на стул, который покрепче, пакет. Второй держит на весу. Из него
начинает самодовольно выгружать, почти высыпать, на стол продукты.
– Тэ-экс. Шампусик. Два штуки. Как велел,
так и сделала девочка. Молодца! Икорка. Ес!
Балычок – на месте. Хлебушек – присутствует.
У тебя небось и хлеба-то нет? – снова свысока бросает Петру. Продолжает речь самому
себе: – Коньячок – того, армянский. Правильный. В «потной» бутылке. Помнишь, как в «Карнавальной ночи» говорилось? Посмотрите на
небо! Сначала вы видите одну звездочку, потом две звездочки, потом три звездочки, но
лучше – пять звездочек. Абсолютно правильно
сказано! Тонко. А там, где тонко, там и рвется.
Маслинки с орешками. Маслице.
Яства сваливаются в кучу сначала из одного
пакета, потом из другого. Владимир сминает
тару. Оглядывается – куда бы выбросить. Пётр
перехватывает взгляд, провожает Владимира в
левую дверь, на которой нарисован красноречивый черный треугольник одним концом вниз,
а рядом пришпилена табличка, свинченная в
каком-то железнодорожном вагоне, – «Туалет.
Во время стоянки пользоваться запрещено!».
И на ходу тихо бросает:
– Ты что, решил опустить меня ниже уровня
местной канализации?
– Да ладно ты!
Людмила завороженно оглядывает мастерскую. Ей нравятся картины, штуковины типа
старой чеканной кофейной джезвы, архангелогородские птицы счастья, берестяные туески и шапочки, лапти лыковые, игрушки деревянные богородские, глиняные петухи дымковские, несколько маленьких фигурок нэцке,
нераскрашенная солонка в виде птицы.
Наконец, она трогает нежно валдайский колокольчик, шепчет:
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Не могу представить, Пётр Савлович, вы
взаправду художник. Я ведь впервые в жизни
попала в такое странное положение – познакомилась с живым художником. Клево-то как!
Кому расскажу – лопнут от зависти!
Пётр смеется словам гостьи:
– Тонко подмечено – живого. Ну что с этим
поделаешь – живой, значит – дышу и крашу.
А что будет потом – одному Ему, – показывает
жестом вверх, поднимает взгляд, – известно.
Знаете, Люда, при всем при том хотелось бы
избежать одной ситуации, – роняет задумчиво
с грустью, даже с тоской, – судьбы нашего с
Володей учителя. Представляете, после смерти
его студию отдали под коммерческую структуру. Семья к работе Вячеслава Ивановича всегда относилась странно. Часть рисунков и холстов умудрились спешно распродать за бесценок. То, что не продалось, осталось дома. Долго не думали – выбросили на помойку. Место
освободить в кладовой. А ведь это жизнь человеческая, труд и муки. Я случайно забрел в тот
самый офис, когда новые хозяева приводили
его в порядок. У каждого человека свое понимание орднунга. На полу валялись несколько
работ. По ним уже успел кто-то прошествовать
чинно. Следы эти ничем теперь не уберешь, не
вылечишь холст. Один картон беспечно пробит
дамским тонким каблучком. Словно в сердце
этот каблук загнали – боль пронзила невозможная! Я спросил разрешения взял себе три
картины. Теперь жалею, что только три взял.
Паша, вы его видели в ресторане, из города
уже уехал к тому времени. Я тогда Вовке позвонил, сказал про такой странный расклад.
Он махнул рукой: что, мол, сделаешь теперь?
Времена такие – никому нет дела до культуры.
Прагматизм, желание сорвать фарт, следовательно, деньги – вот что нужно нынче людям. А
ведь Вовка мог бы просто хоть один холст как
память себе оставить. Не взял... Печалуюсь.
Память – великая штука, но что поделаешь?
– Кошмар! Они обалдели, что ли? Разве так
можно? – Люда прикрыла ладошками рот.
Щеки зарделись, но довольно быстро приняли прежний припудренный цвет. И тут же не
удержалась от вопроса: – А что, Володя тоже
рисует?
– Теперь, думаю, ему, мягко говоря, некогда. На первых курсах такие надежды на него
возлагали! Я у него учился. Смотрел, как и
что делает. Кое-что пригодилось из его техники рисунка. Прочили ему большое будущее.
Но жизнь распорядилась иначе. Хотя, что –
жизнь? Если подумать, мы для субботы или
70
суббота – для нас? Вечная дилемма. Неразрешимая. Вовка сам собой распорядился. Как
посчитал нужным, так и сделал.
Трубный звук унитаза ставит небольшую точку в начавшемся разговоре. Следом слышен
щелчок отодвигаемой щеколды. Из-за двери
с треугольничком и железнодорожной табличкой возникает Владимир. Переваливается с
боку на бок, словно обожравшаяся утка. Демонстративно промокает руки носовым платком. Недовольно шепчет о застарелом полотенце, которое можно было бы к приходу гостей поменять.
Пётр улыбается о своем и обращается к приятелю с нежностью и теплом:
– Оно-то не старое, а часто употребляемое.
Эх ты, душа Тряпичкин. Не могу даже объяснить, отчего так к тебе привязан. Может, потому, что две ниточки из юности протянулись
и порвать их жалко? Если они исчезнут, что-то
главное испарится. Наверное. Кто знает? Нет,
уйду я от тебя, ей-ей уйду. Злой ты, как собака.
Попомни мое слово, уйду.
Люда подходит к столу, принимается разбирать завал из еды.
Задумчиво роняет в себя:
– Какой отпад! Я тащусь от вас, как удав от
пачки дуста!
До мужиков долетает фраза. Они переглядываются и улыбаются непосредственности
реакции девушки, ее сленгу. Владимир прижимает палец к губам, призывает к молчанию.
Сам же с высоты своей «интеллигентности»
подхватывает речь Людмилы, но делает это
всё так же свысока:
– А то! Это тебе не тазы в женской бане тырить! Так что давай-давай, продолжай разбор
снеди! Именно это мне в тебе и нравится – желание накормить мужика в первую очередь.
Создать комфорт, уют и предоставить удовольствие. И соображаешь-то в этом отменно. И
в комфорте, и в кормежке, и в удовольствии.
Будто всю жизнь училась угождать. Иногда
даже жалею, что ты не моя жена. Хотя, была
бы ею, наверняка пилила бы ежечасно, как
Шура Балаганов гирю, и жаждала бы золотазолота-золота!
Люда смущенно продолжает заниматься
продуктами. В центр стола ставит шампанское,
коньяк. Спрашивает у хозяина нож. Тот, словно его спросили о чем-то сверхъестественном,
удивляется, потом откидывает край скатерти,
лезет в единственный ящик стола под столешницей, гремит вилками и ложками и наконец
достает здоровенный столовый нож.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Держит за лезвие, рукоятью протягивает
Людмиле, которая берет его с легким удивлением, но не упускает момента пококетничать:
– Спасибо большое, вы очень добры ко мне.
А может быть, мальчишки, тоже окажете посильную помощь? Быстрее получится.
Владимира это предложение не устраивает. Он надеялся на иной исход: ведь выступал
нынче в роли спонсора и добытчика, значит,
готовкой должны заниматься другие. Те, которые не в состоянии платить. Потому демонстративно садится на диван. Тот ухает под ним,
стонет недружелюбно и, кажется, вот-вот развалится.
Из мягкости пружинного тела старой мебели
прилетает самодовольное:
– Увольте. Я выследил дичь. Настрелял. Принес. Ваша задача – ощипать, выпотрошить, приготовить. Жевать не стоит. С этой процедурой
пока что справляюсь самостоятельно. – Шумно вздыхает. Руки складывает крест-накрест
на груди. Замирает. Ему нравится быть у руля,
у горнила, когда вокруг снуют люди, занимаются разными делами, а он находится наверху
пирамиды в роли разводящего. Соответственно, и в роли получателя главного приза в виде
прибыли. Некоторое время любуется проворными руками Людмилы, нерасторопными движениями Петра. Однако ловит себя на мысли,
что все происходящее слишком монотонно, и
это выводит Владимира из себя. Он поднимается, подходит к столу, откупоривает коньяк,
наливает треть граненого стакана. Выпивает. Снова плюхается на диван. Мурлычет под
нос: «На речке, на речке, на том бережочке
мыла Марусенька белые ухи…» Ухи мыла, не
ухи, какая разница? Главное, чтобы чистой
была. – И ничто его не волнует. Он окунается в
воспоминания о недавней бане. И обо всем,
что происходило после нее. Сладостная улыбка возникает на лице, она красноречиво возвещает о том, что Владимир временно ушел в
свое «вчера».
Пётр улавливает нетерпение товарища, резво отнимает у Люды нож, через два мига батон
нарезан. Белые пластики хлеба аккуратно лежат на салфетке. В дверь коротко звонят. Чтото грустное прилетает с этим звонком. Пётр
ждет Пашу. Знает, что он придет непременно.
Но что-то непонятное заставило заволноваться. Неожиданно. Почему – объяснить не мог.
Волнение вспыхнуло мгновенно. Из ничего,
из ниоткуда. Пётр немного теряется, будто сам
находится в гостях и хозяева застали его за
каким-то нелицеприятным занятием. Худож-
ник направляется к двери, как на Голгофу. Но
идти-то надо. Владимир шумно глотает коньяк.
Хозяйским жестом осаживает художника. Идет
открывать. Из прихожей появляется Павел с
дамой – не просто великолепной внешности.
Люда мысленно выдает: «Кайфовая!» Владимир реагирует на новую женщину, как мультяшный кот на сыр. Весь вытягивается в толстую струнку, угодливо хватает руку спутницы
Павла. Начинает лобызать, даже не дождавшись, когда их представят друг другу. Люда
продолжает уже несколько злобно и обреченно заниматься едой.
Павел дает возможность женщине представиться самой, поскольку друг уже не выпускает ее руки из своих губ.
– Очень приятно. Иветта.
– Вот, Иветточка, вы попали в студию нашего старинного друга Петра. Чудный художник.
Великолепный. Вглядитесь только. Ах да, вот и
он сам. – Владимир бросается в пояснения,
забыв напрочь о девушке, которая хлопочет
у стола. Призывно, практически командным
тоном бросает Петру: – Брось ты всё, познакомься лучше! К нам красота прибыла!
– Старичок, не суетись. И потом, я думаю,
правильно было бы мне представить даму самому, – осаживает Павел.
– Ну, извини. Извини уж, – как провинившийся третьеклассник лепечет Владимир.
– Ничего ведь не произошло? Погорячился.
Вспылил. С кем не бывает? Надеюсь, ты не
станешь устраивать сцену ревности?
– Не стану, если ты не начнешь приглашать
Иветту в полночь к амбару. Кстати, она, если
согласится, придет туда с кузнецом. А кузнец,
можешь догадаться, перед тобой. Я понимаю,
тебе бесполезно напоминать о правилах приличия и этикете. – Берет за руку Иветту, подводит к Петру. – Познакомься, пожалуйста, мой
однокурсник Пётр.
Петра обуял столбняк еще в то мгновение,
когда Иветта появилась на пороге. Нет, не оттого, что такой красоты он не встречал. Именно с этой красотой он прожил великолепный
год жизни! Именно тогда в мастерской царил
запах ее духов, в ноздрях благоухал запах ее
кожи, ее волос. Он сделал безмерное количество набросков ее потрясающей обнаженности. Накрасил несколько картинок. Правда,
одну из них он считал неудачной. Хотел выбросить, но Иви попросила подарить ей. Он скрепя сердце подарил. И не оттого скрепя, что
жалел, а оттого, что от более удачных холстов
она наотрез отказалась. И все, кроме одной
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
картинки, купили иностранцы, вывезли нашу
родимую красу в свои заграничные галереи и
частные коллекции. А как она тогда, семь лет
назад, варила кофе! Нектар! Амброзия! Напиток богов! И сколько ни пробовал Пётр, ни разу
не получилось сделать подобный напиток даже
под присмотром и по конкретным указаниям
Иветты. Что она творила с ним, или с кофе, или
все же с ним? Художник понять не мог. В долю
секунды, как только она появилась на пороге,
пронеслись перед глазами все «ночи, полные
огня» и все дни страданий от боли разрыва.
Его дотошность, близкая к нудности и педантизму, выводила девушку из себя? Или что-то
иное? Он так и не понял. Она так и не поговорила с ним. Просто собралась и в одночасье
ушла. Без слез. Без разборок. Без его извинений. Просто собрала вещи – и адье.
Пока Пётр прогонял в голове кусок собственного прошлого, Павел с довольной улыбкой –
видно, что он гордится Иви, боготворит и обожает – произнес:
– Петя, Петруччио, очнись, дорогой. Очнись
и познакомься, пожалуйста, с моей Иви.
Пётр, как в старом фильме, медленно, почти
покадрово поднял взгляд на вошедших. Смущенно, как юнец, зарделся. Неловко опустил
глаза. Слегка наклонил голову. Представился.
Точнее, выдавил из себя собственное имя.
– Очень приятно, – женщина заученно протянула руку для поцелуя. Пётр едва касается
губами запястья. Она с легким волнением роняет:
– Мне Павлик говорил, что здесь будут все
свои – старинные приятели. Значит ли, что
можно сразу перейти на «ты»?
– Думаю, да. Мне тоже очень приятно познакомиться с вами. Прости-т-те, – нерешительность
Петра немного забавляет Павла, – с… тобой.
Вы, братцы, извините, мы тут с Людой – по хозяйственной части. Не успели немного. Располагайтесь. Насколько могу предоставить удобства своего аскетичного пристанища. – Откланивается, поворачивается к столу, с неловкостью смотрит на Люду, которая чем-то успела
понравиться. Но чем? Пока понять он не мог,
но «запятая» в голове уже возникла. Пётр хватает банку шпрот, нервно вспарывает ее тем
самым тесаком, которым нарезал несколько
минут назад хлеб, в спешке протыкает банку
насквозь, масло слезится по столу, растекается на столешнице жирным пятном. Художник
хватает тряпку, вытирает стол, банку ставит
на эту же тряпку, продолжает экзекуцию. Пе-
72
тру необходимо настроиться, преодолеть растерянность. Собраться с мыслями. Успокоить
нахлынувшие чувства. Но поток клокочет. Не
унимается. Банка наконец сдается, шпроты,
едва похожие на самих себя, вываливаются в
блюдце. Петру кажется, волнение передалось
этим умерщвленным, обработанным жаром
рыбкам. Ему хочется расставить все по местам. Распределить роли согласно сценарию:
только он в этой сцене принадлежит себе. Ведь
Иви может подумать, что Люда – девушка его,
Петра. «Но ведь это не так!» – кипит в голове.
До сего дня он прятал чувства даже от себя,
изнывал от них, когда вглядывался в «Обнаженную на шкуре дракона», именно Иви была
написана в пору их любви. Именно поэтому он
старался реже обращаться к работе, упрятанной в запасники. Он не находит слов.
Чтобы хоть немного упорядочить ситуацию,
роняет:
– Володька, а что же ты не представишь
свою прелестную спутницу Иветте и Павлу?
Как-то неправильно получается.
Тот несколько развязно, даже нехотя произнес:
– Познакомьтесь. Это, так ска-ать, моя новая
недавняя знакомая – Людмила. Она… г-г-м,
официантка ресторана «Маска». Моя спутница
на сегодняшний, – Володя слегка акцентирует это слово, – день. – Он злится на приятеля
за едкость, пытается выйти из неловкой ситуации. Ему сейчас бы исчезнуть, провалиться
сквозь землю без следа, а ведь так захотелось
произвести впечатление на девушку Павла. Он
даже начал строить планы, как бы приударить
за ней и попытаться склонить ее к грехопадению. Нет, художник тонко почувствовал, как и
когда надо вставить «шпильку» в колесо яркого, но пошлого «автомобиля» бизнесмена.
– Очень приятно, – промолвила сквозь смешок Иветта, – бывала в этом заведении. Довольно уютное местечко. Им владеет некий
Пётр Аронович Флейшман, кажется?
– Мне тоже оч-чень даже приятно, – девушка со скрытой злостью посмотрела на Иви, с
пренебрежением и вызовом – на Владимира.
Независимо, занимаясь попутно раскладкой
бутербродов, она подтвердила, что хозяина
ресторана зовут именно так. И продолжила
ерничать незаметно для себя. – А откуда вы
знаете? – Тут же осеклась, поняв глупость своего вопроса, и наигранно смутилась. – Ну да,
вам ли не знать. Фигню сморозила. В нашем
городе все знают друг друга. Тем более люди,
которые занимаются бизнесом по-крупному,
как, вероятно, вы. Я не ошиблась?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Люда вернулась к сервировке стола и, все
еще продолжая негодовать на Владимира, исподтишка, но с нескрываемым любопытством
разглядывала свою соперницу. В воздухе повисла напряженность, потянуло скандалом.
Однако Люда продолжала хозяйничать, все так
же – с нескрываемым любопытством, – разглядывая даму. Вместе с тем бросала гневные
взгляды на Владимира.
Неожиданный накал почуял и Павел.
– Давайте-ка, братцы, и я окажу вам посильную помощь. Ведь кесарю – кесарево, а нам –
бутерброды довести до ума.
Паша миролюбиво берет хлеб, намазывает
ровные пластики маслом, ложкой выкладывает на одни – икру, на другие – шпроты. При
этом рассказывает, как здорово заниматься
подобными общими делами. С одной стороны,
вроде бы все в одной упряжке, с другой – у
каждого есть время подумать о себе. При этом
никто не перебивает и не вмешивается. Владимир опять наливает исключительно себе.
Молча выпивает и удовлетворенно крякает.
Потом подходит к Иви, которая с любопытством разглядывает картины и всякие безделушки, расставленные и рассованные по
полкам и стеллажам. Хихикая, что-то шепчет
ей на ухо. При этом не забывает попутно рассыпать комплименты, перемежая их легкими
сальностями. Павел вполглаза наблюдает за
этим, недовольно покачивает головой. Хозяин
же натянут, как струна, которая вот-вот лопнет.
Людмила то и дело откидывает назад спадающую на глаза челку и, выражая этим кипящие
в ней чувства, шумно дышит.
Через несколько минут стол готов. Люда делает последние штрихи в сервировке, если это
можно так назвать, – раскладывает салфетки.
Подражая Петру, она отходит на пару шагов,
прищуривается, присматривается и бросает
почти по-хозяйски, но со смешком:
– Готово, господа и дамы. Не пора ли в кабинеты?
Пётр выдерживает длинную, равную расстоянию между Москвой и Нью-Йорком, паузу, собирается с силами и начинает:
– Итак, дорогие мои, как-то случайно сложилась традиция, которая может вам показаться
несколько странной. Однако... Когда я заканчиваю новую работу, обычно собираю друзей,
хороших знакомых, приятелей. На сей раз захотелось пойти иным путем, убежать от привычной программы. Отчего? Мы трое – простите, пожалуйста, дамы, это касается именно
нас – оказались в один день в одном месте
ровно через четырнадцать лет после окончания института. Не перебивайте меня, господа, я подсчитал абсолютно точно! Видимо,
так было предначертано. И не просто так мы
встретились, чувствую, не просто. Что-то должно произойти. Возможно, уже происходит независимо от наших желаний или нежеланий.
Давно известно: каждому человеку выдается
подорожная без виз и штампов, но исключительно в одну сторону. Отсюда следует, что
пройти свой собственный путь каждому надо
так, чтобы…
– …не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор и тэ дэ,
и тэ пэ. Знаем. В школе проходили. Причем –
мимо Островского проходили, как водится в
любой средней школе, – привычно пытается
обратить на себя внимание Владимир.
– Ты совершенно прав. Абсолютно, мой бэби!
Чтобы не жег позор и тэ дэ, и тэ пэ. Мы живем
по-разному. Каждый сеет свои зерна. У каждого
будет свой урожай. Каждый из нас – маленький
клочок большой истории. Одни строят мир, в
котором будут жить вечно, другие стараются обладать миром именно сегодня. Не знаю, кто находится на правильном пути, но кажется мне, что
каждый находится именно там, куда он сам стремился и куда наконец пришел. Поэтому предлагаю вам, мои дорогие…
– Ты прям-таки философ! И откуда в тебе это
проросло? Ведь «трояк» по этой дисциплине
мы с тобой имели. Твердый самый! Твердее
не бывает! – не унимается миром владелец.
Пётр проявил терпение и довольно жестко
продолжил:
– Попрошу вас, сударь, меня не перебивать.
Я не настолько красноречив, чтобы держать
в голове мощный словарный поток. Привык
больше молчать. Люблю слушать. Смотреть.
Как те индусы и китайцы, сидеть и смотреть на
звезды, на воду, на огонь. Учиться у них свету,
течению, молчанию, пластике.
– Братцы, простите, дурака, последний раз
перебью. Мамой клянусь! Лучше всего – смотреть на пожарных во время работы. Там все
есть: и вода, и огонь, и звезды, если пожар
тушится ночью. Напомню, что человек любит
смотреть еще на то, как работает другой человек. Так предлагаю: смотрите всегда на пожарных. Ха-ха-ха!
Все сдержанно улыбнулись, но балагурства
Владимира не подхватили.
Пётр вынужденно выдержал еще одну паузу.
– Простите, друзья, малость посолирую.
Обычно мы собираемся для премьерного по-
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
каза картинки, чтобы обсудить ее, поговорить,
попеть, повеселиться. Бывает, грустим. В общем, устраиваем вечеринку или встречу – как
хотите назовите – для самих себя. Таких ненормальных не много. Но есть, и – что самое
приятное и неожиданное – они живут рядом с
нами. Однажды, правда, до меня дошло: если
картинку делаешь за день-два, так можно и
спиться. И прекратил эту, как мне кажется, порочную практику. Хотя некоторый народ творческий счастлив собрать у себя публику и слегка или не слегка… покуралесить. Так вот, нынче я решил не приглашать никого, кроме вас.
Этакий «домашник» устроить. Кто знает, как вы
воспримете мою «придурь»? Нет смысла перед вами выкаблучиваться, заниматься эпатажем. Есть смысл рассказать вам о себе тем
языком, на котором у меня лучше получается.
Вот ты, Володя. Преуспеваешь в бизнесе. Значит, хочу пожелать тебе надежных партнеров
и прочной «крыши» над головой. Павлик, чиновник ты наш дорогой. Пусть и в дальнейшем
тебя система не сломает. Останься человеком
навсегда, и да устроится твоя жизнь, – кивает в сторону Иви. Пётр не останавливается, а
ведет разговор дальше: – Людочка, что могу
вам пожелать? Добра. Тысячу раз – добра.
Мы с вами едва знакомы, но чую нутром – вы
человек славный. Иветта, вам тоже, – спотыкается, подыскивает слово, – удачи. Удачи с
«большой» буквы.
Простите меня, дорогие, за столь сумбурное
и, возможно, дурацкое вступление. Вы уже
осмотрелись. Составили определенное впечатление. Девочки, могу вам сообщить, что на
моем месте могли быть сейчас вот эти двое:
Павлик и Володя. Не пришлось. Не сложилось.
Главное – они довольны тем, в чем «варятся».
Немаловажный факт. Вот теперь, Вова, наливай. Пожалуйста, всем. Наливай.
Владимир хозяйски берет шампанское. Открывает с хлопком. Разливает по стаканам и
чашкам. Люда завороженно смотрит на Петра. Павел внимательно слушает товарища.
Иветта прячет смущение.
Пётр продолжает:
– Поймите, очень хочется, чтобы за жизнь,
как бы она нас ни мотала, как бы ни корежила, не случилось бы нам растерять то главное,
что в нас есть, что вошло в нас свыше. Многих
вещей мы не в состоянии объяснить. Мы их
чувствуем – и всё тут! Мы болеем ими. Малыш
моего знакомого обронил однажды чудесное
слово – нутряная боль. Чувствуете, какое
«вкусное» слово? Нутряная! Так вот, именно
74
она подсказывает – куда идти. При этом совершенно не объясняет зачем. Наверное, и
не нужно объяснений. Помните старую фразу:
«Ищущий да обрящет»? Сколько в ней всего
скрыто, сколько зашифровано! Подумать только! А теперь… Жутко не люблю этого местоимения, уж столько раз его сегодня произнес!
Но никуда не деться, потому как именно я расскажу специально для вас крохотное стихотворение, и уж потом выпьем, ладно?
Не дожидаясь разрешения, Пётр начинает
читать, как обычно читают поэты – немного
нудно, раскачивая слова и фразы:
– Я люблю – разве может быть «но»
Опечаткой, ошибкой, неточностью?
И среди отголосков и снов
Нахожу ребра жесткости прочные
В этой фразе, из века в века
Проходящей, болючей, волнующей.
Каплей крови в окне маяка
Тает август, по лету тоскующий.
Тает август, и Яблочный Спас
Не спасает от прошлого нас.
Он читает, украдкой всматриваясь в Иветту, словно пытается вместе со стихами втечь
вовнутрь, в нее сквозь черные дула зрачков.
Но что-то держит его у поверхности. Словно непробиваемые стекла витрин не позволяют войти вовнутрь. Он пытается пробиться в сотый,
в тысячный раз и… не получается. Ему не дано
знать, что семь лет назад ушла от него женщина потому, что в ней обнаружилась новая крохотная жизнь.
Иветта не сразу поняла, что организм не
просто дал сбой. Он начал жить за двоих. А когда поговорила с мамой о беременности, вдруг
осознала: жить вместе, втроем, будет невероятно тяжело. Повертев так и сяк ситуацию, она
осознала ее. И возник испуг. Он разросся до
липкого страха. Неизвестность – до удушья, которое заставило Иветту мобилизоваться, дало
внутренние силы, чтобы принять решение и
уйти. А Пётр для нее так и остался мальчишкой.
Пусть с бородой. Пусть в седине. Но ребенком,
который ищет красивые цвета, новые сюжеты
для своих картинок и совершенно не приспособлен к жизни в «волчьей стае» человечества.
Сначала она предполагала продавать его произведения. Они действительно хороши, достойны музейных стен, галерей, частных коллекций. Неожиданно снова ее посетил испуг.
Она обнаружила в своих переживаниях страх:
не сможет продавать картины. Чужие – даже
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
в удовольствие. Петины – мучение. Словно
предлагать себя на панели. Жуть. Станут ли покупать «его»? Он ведь философичен, а это не
каждому необходимо. Формальность и слащавость воспринимаются и покупаются гораздо
проще и быстрее. Они радуют глаз ярким пятном и не заставляют думать. Здесь все сложнее. Она понимала – стабильность не для людей творческих. Таким натурам свойственны
взлеты, падения, рефлексия. Тогда как же быть
с ребенком? Их ребенком? Он уже развивался, все слышал и внимал, и требовал новых
жизненных сил, в первую очередь от мамы.
А мама испугалась: двоих вынянчить сложно.
Она не могла, да и не хотела говорить Петру
о своей беременности. Решение возникло, и
ни разу Иви не пожалела о том, что сделала. О
«потом» она жалела. Ошибки проживала так же
стоически, как радость маленьких побед. Малыш умер во время родов. Эта смерть опустошила душу. Сойти с ума! – вот о чем мечтала
она на койке в роддоме, когда слышала крики
голодных новорожденных, которых приносили не к ней, а к соседкам по палате. Не она
кормила этих младенцев! Ее раздражали разговоры новоиспеченных мамаш, бестолковые
сюсюкания и улыбки до ушей казались дурацкими, движения – неуклюжими. Иви вместе с
тем понимала, что женщины стали такими не
от глупости, а скорее – от счастья, которое ее
миновало. Оно лишь взмахнуло легким облачком, улыбнулось и растаяло. Еще ее безумно
раздражал молочный поток из собственных
сосков, а туго стянутая грудь не позволяла
дышать в полную силу. Ей неприятно было глядеть в окно палаты на счастливых молодых папаш. Одна из последних, самых острых болей
пронзила в момент выписки. Всех встречали
суетливые свекрови, дядюшки, тетки, мужья,
племянники. Они приподнимали уголки одеялец и бесконечно повторяли: «Вылитый папка»
или: «Мама – один в один», изредка вставляя
почти экзотическое: «Наша порода». И солнце
слепило до рези... До слез. И снег был таким
ярким, какого до сих пор не видела – желторозовым всплеском на фоне серых зданий
больничного городка. В руке Иви был лишь
целлофановый пакет с бельем. Под руку ее
поддерживала мама. И никакого писклявого
свертка, коляски, ленточек и одеялец, пеленок
и распашонок, никаких цветов. Под сердцем
ветер трепал пустоту. Снег охал под ногами,
и мама шептала странное: «Ничего, Ивушка,
Бог дал, Бог взял. Все у нас еще будет, помяни
мое слово. Все у нас будет». А в ушах вбитыми
в живое гвоздями пульсировали слова нянечки: «Не убивайся, милая! Всяко бывает! Ты не
первая и не последняя такая. Еще придешь к
нам. Вот помяни мое слово, придешь». И слова эти вспоминать было не просто больно. Они
хватали за горло цепкой веревкой памяти, выбивали молчаливые ручьи слез, жгли сердце,
выворачивали до рвоты душу. Какое-то время
казалось: душа покинула ее вместе с нерожденным первенцем.
И Пётр остался в ее другой жизни. Далекодалеко. В позавчера. В прошлом веке. А снег
слепил и слепил. Выбивал слезу. Иногда Иви
улыбалась сквозь слезы и говорила, что памяти без слез не бывает. Хорошее помнится
лучше, чем плохое. Зато боль навсегда селится внутри и только тихой соленой каплей напоминает о себе. В такую минуту возникло:
«Плавать по морю необходимо, жить не так уж
необходимо». Где слышала эту поговорку? И
она с головой ушла в плавание под названием
«следующая жизнь». Открыла фирму. Маленькую сначала. Это теперь она хозяин целого торгового дома. Крутая бизнес-леди. Вокруг вьются
жиголо, липнут как мухи. Только легкомысленные ухаживания ни разу не перешли в серьезные намерения, во «вместе состариться».
Но однажды в ее жизни возник Павел. Прямо на столичной улице, куда она приехала посмотреть новый товар, примериться к новым
ценам. Такие встречи случайными не бывают.
Они скорее прозрение или подсказка небес.
Или часть божественной программы существования человека на земле? Знакомый по
далекому нынче романтическому комсомольскому прошлому, он вырос, как гриб на асфальте. И юность трансформировалась в иное
качество. Тверская не оказалась обычной серой глыбой, небо – пасмурным и сердитым,
люди начали улыбаться.
«Ах, Петя, Петрушечка, не нужно знать тебе
о нашем мальчике. Хватит с меня этих мук».
Боль сдавила горло.
Иви залпом выпила ее вместе с шампанским, обратилась к Павлу:
– Ну и когда же мы сможем лицезреть творение твоего великого товарища?
Пётр в этот момент сдернул с картины холстину. Ткань отцепилась от гвоздика на станке.
Упала. Пауза для всех показалась вечностью.
Тишина ворвалась в студию и не желала покидать ее.
Внушительное полотно представило зрителям часть старой монастырской стены. Время
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
выветрило штукатурку. Кое-где обнажились
кирпичи. Старые деревянные ворота приоткрыты. Замок с них давно сбит. Спит где-то в
пыли, сорванный монтировкой времени. Над
стеной невдалеке золотится купол церкви. Она
там, внутри, на территории монастырской.
Здания уже начали восстанавливать. А вот
стены, увы, – на них красноречивые надписи,
свидетельство всеобщей грамотности россиян. Но самое убийственное – вход. Несмотря
на приоткрытые ворота, войти в них нельзя.
Проем заложен камнем и кирпичом. И не сразу эта нелепость бросается в глаза. Сделана
картина так, что оторопь приходит не в первое
мгновение. Она готовится медленно. И одна
из надписей на останках штукатурки расшифровывает название холста. «Россия – XXI век».
Владимир впервые кажется растерянным. С
трудом подыскивает слова:
– Ну, старичок-лесовичок, уби-и-ил. Удивил.
Поразил. Распластал. Наколбасил! Меня аж
плющит! Ты – и библейская тема. Орел пацан!
Как это в ресторане тот мужик проронил? Ну,
завал!.. Дорогие мои, – наконец овладевает собой, обращается ко всем, – давайте выпьем за
талант этого человека, который живет с нами на
скучной планете и дарит нам это! Петька, ты настоящий «мерзавец»! В хорошем смысле этого
слова. Да еще какой настоящий! Попомни мое
слово! Мы счастливы жить с тобой в одно время!
Остальные выпивают. Берут бутерброды. Откусывают. Молча жуют, как давно потерявшую
вкус жевательную резинку. И глядят, глядят на
холст. Люда растерялась: забыла выпить, забыла взять бутерброд, забыла, где находится.
Ей кажется – именно для нее заложен, закрыт
вход. Девушка медленно опускается на стул.
Замирает. На глаза наворачиваются слезы.
В диафрагме возникает непонятная, незнакомая до сей поры дрожь. Она бьет, усиливается
и не унимается. Дыхание сбивается с ровного
ритма. Сердце скачет где-то в горле и того гляди выпростается наружу алым комом. Но даже
здесь, в пространстве мастерской оно будет
вздрагивать нервно и болезненно.
Иветта направляется к художнику. Громко,
чтобы все слышали, произносит:
– Петя, скажи, сколько стоит твое произведение? – Берет художника за локоть, отводит в
сторону от стола, от зрителей.
Тот смущенно повинуется, следует рядом.
– Не думал еще.
– А ты подумай, – и тут же переходит на шепот, – надеюсь, ты в силах сдержаться и не
раскрыть перед приятелями наших тайн?
76
– Да ты что? За кого меня принимаешь? Ты
ведь знаешь, что я никогда трепачом не был.
И потом, для меня это не было простым похождением, как говорят на юге страны, до девочки. Прости. Семь лет. – Громко, возвращаясь
к «основной» теме: – Когда нужно решить относительно суммы?
– Прямо сейчас, – и снова шепот: – Когда
мы к дому твоему подъехали, мне показалось,
сердце остановится. Но гнала мысли о совпадении. Думала, может, кто-то другой уже в этой
мастерской творит. А вот поднялись наверх, к
двери подошли, оборвалось нутро, почувствовала: все! приехали! Только не думай, что делаю покупку в счет нашего прошлого. Или еще
чего... Ты же знаешь, мне всегда нравилось
то, что ты делаешь. Не научилась продавать,
так хоть – куплю. – И снова переходит на всеобщее озвучание: – Очень нравится. Бомба
настоящая! Я слышала, что у вас так принято
говорить – картинка?
– Да-да. Принято. Именно так, – сбивчиво
лепечет. – Не понял, вы, ты о чем?
– Я хочу купить ее. Сколько она может стоить?
– Понимаешь, для квартиры она велика. Ей
нужно пространство, воздух, чтобы она могла
жить, дышать. И потом, если продавать, то ты
представляешь, каких денег это стоит? – Пётр
задумчив, размышляет вслух, словно сбрендил.
Иветта пытается пробить брешь в его задумчивости:
– У меня достаточно пространства и воздуха. Думаю, и с деньгами вполне решаемо. –
Снова шепотом: – Вот и молодец. Умничка. Я
всегда знала, что ты понятливый мальчик. – И
уже громко: – Ты знаешь на юго-востоке новый спальный район? Там я достраиваю домик. Небольшой, но места для твоего полотна
в нем будет вполне достаточно. Хотя потом я
еще что-нибудь у тебя, надеюсь, приобрету.
Итак, твоя цена?
Подходит Павел. Видит растерянность, пытается встряхнуть друга:
– Слушай, не комплексуй. Просто назови
цифру. Понимаешь? Есть цифры римские, но
мы, русские, привыкли к арабским и называем их русскими.
Пётр непонятливо шепчет:
– В долларах?
Павел вздымает глаза к потолку:
– Ну и послал нам господь однокурсника! Да
в чем угодно назови, хоть в родных деревянных, хоть в евриках, хоть в тугриках монгольских, а хочешь – в гривнах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Пётр мнется. Неловко признается:
– Понимаешь, за два последних года у меня
не купили ни одного холста. Тебе-то не стоит
объяснять, что не только картинками кормятся, но и их тоже надо кормить. Краски, холсты,
грунты, кисти, лаки стоят нынче немалых денежек. Ты по студенчеству должен помнить. Вот и
перебиваюсь то дворником, то грузчиком, но
чтобы так сразу пришел человек и сказал: «Назови любую цену»... Я теряюсь, ей-богу, теряюсь.
А цену называть дружескую или коммерческую?
– Что значит дружескую или коммерческую?
Я знаю, сколько стоит, к примеру, мой рабочий
день. Ты же свой труд оцениваешь. Не дрейфь.
Все нормально. Мы в состоянии тебе помочь
в данный момент, тем более при помощи тебя
же самого. Так чего отказываться? – Павел
хлопает Петра по плечу, отходит в сторону.
Художник продолжает решать сложнейшую
задачу: мечется между бутербродом с икрой
или красной рыбой и куском хлеба со сливочным маслом. Решить трудно. И сидит в нем не
только борьба за еду, но и щемящее ощущение непреходящей боли прошлого. Думал, все
кончилось, забылось. Оказывается, он только
рисовал себе иллюзию. Ничего не прошло. Не
кончилось. Рокочет внутри. Вздрагивает. Колобродит. Стонет. Рыдает. И чудится, что нутро
слышат люди, дома, деревья, небо, звезды. И
возникает такая неодолимая тоска, что сердце
останавливается. Молчит. Шагать дальше не
хочет. И возникает страх смерти. Страх небытия. Темноты. Ужас неизвестности.
Владимир наблюдает за неожиданными торгами с издевкой. Людмила вообще ничего не
понимает. Пытается уловить по выражениям
лиц, по непонятному приглушенному разговору Иви и Петра – что же, в конце концов, за
проблема возникла. Хозяин мастерской растерялся. Из великого мага красок, повелителя
пространства и времени он вдруг превратился
в крохотного зверька. Этакий нахохлившийся
медвежонок, которого загнали в угол и требуют чего-то. А он понять не в состоянии – чего.
Проходит минута, всем кажется – час. Зверек
выпрямляется. Отступать некуда. Впереди –
жизнь. Решившись наконец, Пётр наклоняется
к Иви и что-то шепчет ей на ухо. Люда, заинтригованная, пытается вслушаться. Владимир
с Павлом не лишены доли любопытства и тоже
навострили уши. Но Пётр говорит слишком
тихо. Слишком, чтобы расслышать. В ответ
женщина довольно улыбается и громко, чтобы
все слышали, произносит совершенно неожиданное:
– Хорошо. Плюс еще полстолька. Годится? –
И уже немного тише, только ему: – Еще раз
говорю: только не подумай, что покупаю молчание.
Пётр удивленно принимает ответ. Даже несколько растерянно. То, что покупается картина, он понял. Однако не первое настойчивое
упоминание о молчании сводит покупку холста
именно к этому, как ему кажется. Но что он
может сделать? Не продавать? Сделать повтор
работы? Оттянуть продажу на несколько дней
и потом всучить вместо оригинала авторский
вариант? Но ведь это же Иви! Нехорошо. А
что скажет Паша, если узнает? Мысли скачут
в голове. Мечутся, как птенцы в пожаре. Но
надо что-то делать. Надо! Художник уговаривает себя. Пытается найти компромисс и не
находит.
Собравшись, наконец, с духом, не очень
внятно выдавливает:
– Г-годится.
– Ну, вот и ладненько, – радостно улыбается
женщина, – завтра пришлю ребят. Пусть заберут прямо так, неоформленную. Раму сама
закажу. С тобой вместе в салон зайдем. Какую
скажешь – такую и сделают. Деньги? Давай
сейчас половину дам, аванс, вторую – привезут завтра, – словно извиняется. – Ты не против? Просто я не предполагала делать крупные
покупки, моя карточка явно тебя не устроит, а
чеки у нас в стране пока еще не в таком ходу,
как в развитых странах.
Пётр не верит происходящему. Неловко
скрещивает руки на груди, подергивает плечом:
– Ну-у, как удобно, так и поступай…те.
Иветта достает из сумочки, что висит на плече, пухлый кошелек. Перебирает пластиковые
карточки, достает зеленые «рубли», отсчитывает несколько сотенных и пятидесяток. С довольной улыбкой вручает художнику. Владимир, до
последнего момента уверенный в розыгрыше
или фарсе, понимает, что бутерброд в горле
стал поперек. Кашель раздирает гортань. Бизнесмен хватает воздух ртом. Плещет коньяк в
чашку, громко сглатывает. Вытирает слезы на
щеках. Люда не упускает момента – грохает
кулаком по спине совсем не в виде помощи.
От такой любезности он снова заходится в
кашле, глаза влажнеют. Задыхаясь, он глядит
на Люду безумными глазами и красноречиво вертит у виска пальцем. В ответ получает
еще один мощный удар кулаком, от которого
Владимир охает, как совсем недавно охал диван хозяина. Но застрявший кусок бутерброда
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
проскакивает-таки в пищевод, и дыхание восстанавливается.
Пётр смотрит на деньги. Он не верит, что все
происходит наяву. Оказывается, – так просто,
когда картинка нравится потенциальному покупателю. Просто до дури. До умопомрачения!
Складывает дрожащими от волнения руками
стопку купюр пополам. Сует деньги в задний
карман джинсов. Его осеняет, что надо подыграть! Сквозь боль, через не хочу и не могу
нужно подыграть Иветте. Она уже сидит у стола. Просит налить и обмыть покупку. Владимир
хватает бутылку, аккуратно, по стенке стакана
наполняет его. Иви берет шампанское, делает
крохотный глоток и с улыбкой превосходства
смотрит на Володю. Демонстративно отводит
взгляд и любуется приобретением. Иветта наклоняет бокал, роняет несколько капель вина
на пальцы, затем подходит к полотну и касается ими ребра холста, словно делясь с ним
пьянящей влагой.
С хитринкой обращается к Петру:
– Чтобы в радость было приобретение и чтобы следующие работы продавались удачно,
необходимо обмыть покупку.
Пётр подлетает к ней. Благодарит. Целует
руку аккурат возле часиков на золотом браслете. Потом подходит к Павлу и отводит его в
сторону. Разгоряченно говорит о том, что вопрос может показаться довольно странным,
но он не может удержаться, чтобы не спросить:
– Можешь не отвечать, если захочешь. Но –
кто она, твоя дама? – Друг принимает вопрос
за чистую монету. Пётр чувствует это и очень
доволен собой. – Или я во сне? Или она не
твоя дама, а фея с другой планеты? Может
быть, ущипнешь меня?
Павел смеется:
– Могу и ущипнуть. Только не поможет. Ежели захочешь, могу и в ухо, – размахивается
шутливо и медленно дает игривую оплеуху Петру. – Поверь, все, что происходит, не имеет
никакого отношения к снам. Твои восторженно-идиотские вопросы? Пожалуйста. Мы с Иви
знакомы со времен комсомола. Помнишь,
когда я работал в обкоме? Сначала просто
приятельствовали. Так приятельствуют коллеги. Отчего не посидеть в кафе с красивой девушкой – инструктором соседнего отдела, не
угостить ее кофе? Тяга друг к другу, какая-то
неясная, непонятная, возникла спокойно. Удивительно спокойно, без взрыва эмоций, без
восторженных воплей по телефону. Однажды
мы пришли в ее однокомнатную тишину да
там и остались. Но я, как ты помнишь, вынуж-
78
ден был уехать. Ивушка со мной не захотела.
А года через два, забросив дела общественные, открыла свое. Одной из первых в городе
она создала фирму по продаже компьютеров
и всех комплектующих. На этом сделала свой
первый капитал, утвердилась на рынке. Снова встретились в прошлом году. В Москве.
Думал – случайно. Теперь абсолютно уверен – все закономерно. Таких случайностей
не бывает. Через восемь с «хвостиком» лет
отыскаться непросто. Как думаешь? Теперь,
когда бываю в городе, останавливаюсь у нее.
Иногда ко мне приезжаем, в первопрестольную. У меня небольшая, для чиновника, квартира в Марьине. В общем, снова стали жить
вместе и так же спокойно. Сам удивляюсь.
– И все?
– А что, разве этого мало? В прошлый отпуск
вместе летали на море. Упреждаю вопрос –
нет, не расписывались. Паспорт – не записная
книжка. Люди мы взрослые, потому решили:
поживем – поглядим. Понравится? Пойдем
в то самое заведение под названием «ЗАГС».
Есть люди, которые всю жизнь бок о бок прожили без штампов, а словно венчанные. А
некоторым и венчание не помогло. Жизнь –
теорема с кучей неизвестных, случайностей и
закономерностей.
– Ясно. Извини, что не в свое дело…
– Не суетись, старик, все нормально. Только
вот Вовка, глянь, аж из штанов готов выпрыгнуть возле Иви, – кивает в сторону однокурсника. – Некоторых людей ничто не меняет.
Грустно. Ты помнишь, кто-то сказал: «В жизни
не меняются только дураки». Как он похож на
одного из них, когда перед глазами возникает
красивая женщина. Не меняет его время.
– Плюнь и разотри. Он всегда такой. Не помнишь разве? Жалко девчонку, Люду, – привел и
забыл. Забросил. Думаю, перед нами порисоваться захотелось. А она, сдается мне, чудесная,
открытая, хотя с каким-то надломом. Да и дури
в голове – хоть отбавляй. Все эти современные
словечки. А Вовку, ей-ей, побьют однажды за то,
что волочиться привык. Ой побью-юут!
– Ты прав. Девчонка непростая. Есть в ней
стержень. Только раскрыть его надо. И относительно Вовки ты прав, кто-нибудь однажды
наломает ему бока. А может, уже и били, мы-то
не знаем. Хотя, если женщине веришь, нечего
обращать внимание на таких, как Вовка, пацанов. Они до конца жизни самовлюбленными индюками останутся. А женщина, которая
верит тебе так же, как и себе, сама знает, что
делать и зачем.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Пётр перебивает канву мысли друга своим:
– Слушай, но я сегодня благодаря твоей
Иви, – шлепает себя по заднему карману
джинсов, – в глубочайшем нокауте. Я ж теперь
могу холстов купить, подрамников, рамы закажу! Хорошая штука – жизнь!
Павел улыбнулся:
– Все идет своим чередом. Не всегда тебе
сводить концы с концами. Надо и передышку
в проблемах делать порой, – хлопает друга по
плечу. – Пойдем к народу, как-то неприлично
мы уединились.
Они вернулись вовремя: Люда, завладев
вниманием Иви и Владимира, что-то увлеченно и восхищенно лепетала. Подошедшему к
столу Петру пришло на ум сравнение с цветком, который пережил засуху, почти увял, но
вернулся к жизни благодаря первым же упавшим на него прозрачным дождевым каплям.
– Я тоже люблю поэзию. И тоже могу поделиться с вами. – Чувства, обостренные принятым алкоголем и атмосферой мастерской
художника, переполняют ее, и она принимается не просто читать, а скорее – выплескивать
эмоции.
– Вот, к примеру, недавно обнаружила один
интересный стих:
Как на несмазанных весах,
Качаем нашу ночь.
И нет усталости в глазах,
Нам – в ступе мед толочь,
Чтоб он по пестику стекал,
Прозрачный и густой, –
Нельзя собрать его в бокал,
Нельзя сказать: «Постой!»
Мужики оторопело прислушиваются. Владимир делает умный вид, хотя самого обуревают
совсем иные мысли. Он суетится даже глазами, представляя себе наготу Иви, ее волосы
после душа, запах кожи без примесей духов.
И ему не страшно, ему плевать на то, что эта
женщина пришла сюда с другом. Именно – с
его другом! Она влечет его окончательно и бесповоротно. Мысли взрываются от одного желания обладать ею.
Людмила продолжает читать с нарастающей
яростью:
– Исчезнет звук, умолкнет речь,
Не станет нас с тобой,
И мед не будет больше течь,
И кончится любовь!
Сквозь стон горячечный, в бреду
Качаемся в тиши,
Вот-вот достанем мы звезду!
Ты просишь: «Не спеши».
Пеётр дослушал. Стихотворение втекло в
душу, начало бередить воспоминания.
Он восхищенно произнес:
– Здорово! Тонко. Необычно! Потрясающее
стихотворение! Где вы его нашли? – забывая
о переходе на «ты», с уважением обращается
к девушке.
– Мне подружка дала книжечку полистать.
Ей, – с чувством достоинства, словно это происходило с ней самой, – автор подарил на одном из вечеров поэтических. Отпадная ситуация! Поэт настоящий и вдруг – просто взял да
подарил. Клево?! – смущенно опускает глаза,
краснеет и робко выдыхает: – Я понимаю, что
стих не просто о любви, о высоких чувствах,
как нас учили на школьных уроках литературы,
но и о сексе. Отвал башки, да же?! – и тут же
ищет глазами поддержки у Иви.
В ответ та светло улыбается, словно ощущает нутро этой девчонки.
– Чуете, чем живет нынешняя молодежь и
подростки? Мы были скромней! Слово «оргазм» для нас считалось табу! Мы его и не знали долгое время, – выговорил злорадно Владимир.
– Ну, загнул! Особенно ты – скромнее и
чище! Кто бы говорил про скромность? А? –
Пётр начал слегка куражиться над товарищем.
Тот в ответ не стал сдерживать раздражения:
– Да-да! Именно так! Так мы жили! Зато у
них-то, у нынешних, и думы, и мысли вокруг
одного вьются! Чего бы сделать такого, чтобы
ничего не делать, а выиграть в лотерею мильен и просадить его в кабаке с приятелями!
Не заработать, а именно – на халяву заполучить! Вот где собака со свиньей порылись!..
– Братцы, не обращайте внимания. Мы же
сейчас совсем о другом. Людочка, поверьте,
очень, очень милое стихотворение. Чудесное, –
не унимается Пётр, – и действительно – тонкое.
Людмила не может поверить, переспрашивает наивно:
– Правда? Вам, правда, понравилось? А вы
чье читали?
Недовольно, словно уличенный в неблагопристойности, художник лепечет:
– Да так, балуюсь иногда. Шило в мешке
чего таить? Все равно однажды кто-то уколется, если мешок захочет взять.
Настала очередь удивляться остальным.
Больше всех, конечно, не могла прийти в себя
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Иви. Она знала слишком много об этом человеке, но не настолько. И принялась жалеть
Петю. Себя. И что-то внутри вспыхнуло. Заколыхалось. Закружилось. Заволокло легким
туманом мастерскую. Засосало под ложечкой
липко. Страсть? Нежность? В ней начали бороться два человека. Тонкий и чувственный
с деловым и прагматичным. Она знала: в нашем царстве-государстве известность приходит к великим слишком поздно. Чаще в
старости. Или даже не при жизни. Творцы не
успевают вкусить сладкого вина признания.
Для этого нужно прожить долгую жизнь. Пройти
длинный путь. Им ближе, привычнее, понятнее
боль уничижения. Жизнь расходуется в две
стороны. Первая – на создание своего мира,
на его строительство и обустраивание. На то,
чтобы выстроенное уберечь от проникновения
в него пошлости и грязи. Сохранить чистоту,
наивность первозданности. Вторая – на муки.
На то, чтобы хватило сил вынести избиение
со стороны общепризнанной, общеупотребимой, всем понятной массовой культуры. А
последняя – чаще всего оказывается и не
культурой вовсе. Скорее принципом: угождай
и властвуй.
Иви только и нашла силы, чтобы выдавить,
скрыв боль:
– Ты, и вправду, талантище! Спасибо большое, Паша, за такого настоящего твоего товарища. – Зарделась. Засуетилась. Оглядела
мастерскую. Словно вспомнила важное. А
ведь и вспомнила. Моментом пролетел перед
глазами тот самый год. Иви встала. Вдохнула
поглубже. Вымолвила: – Вы, ребята, извините,
нам, к сожалению, пора.
Павел немного грустно проронил:
– Да-да, пойдем, – обнял Петра. – Счастливо тебе. Ты заходи, как только сможешь. В
общем, созвонимся.
– В смысле, будете у нас на Колыме – милости просим? – не удержался от расхожей
остроты друг.
– Нет уж, лучше вы к нам. – Так же дежурно вывел Павел. Потом помолчал несколько
секунд, продолжил: – Я через три дня уезжаю,
так что время у тебя для ответного визита есть.
Ты постарайся заскочить. Непременно постарайся, завтра или послезавтра. Чтобы спокойно посидеть, покалякать. Хор? – И тут же обратился к Владимиру: – Ты остаешься или?
– Или. – Владимир принимается быстро и
суетливо прощаться с хозяином. Привычно пожимает руку, дежурно похлопывает по плечу:
– Видишь, а ты говоришь, не покупают. Все по-
80
купается, старичок. Все. – Последние слова он
договаривал, уже стоя на пороге мастерской.
Казалось, он совсем забыл о Людмиле, с которой пришел, но она сама напомнила о своем присутствии:
– Вовчик, а можем мы остаться ненадолго? Ну
на чуть-чуть еще? Уходить совсем не хочется.
Ответ не замедлил явиться. Ответ прозвучал
так быстро, словно Владимир давно уже все
решил для себя и был к этому готов.
Петра лишь неприятно удивила интонация, с
которой он был произнесен, причем выплеснут был с совершенно безразличной интонацией, даже с долей раздражения:
– Что значит «мы»? Смотри сама. На аркане
тебя никто сюда не тянул. И отсюда никто не
волочит. Большая девочка, взрослая, соображаешь, как поступать и где. Только не увлекайся Петькой, он ведь в другом мире живет! В
своем, нарисованном. Окунешься поглубже и
того, крыша в пути. Отпадешь по первое число. В красках увязнешь, запахами разбавителя пропитаешься. Тогда точно – прощай, реал!
– А вы, Петя, не против, если я останусь? –
Голос девушки дрожал от волнения и звучал
по-детски беззащитно.
– Не понял, не против чего?
– Можно я останусь? Помогу прибраться?
Вам ведь трудно будет в одиночку порядок наводить, а я привычная. Мне по кайфу даже.
Посуду вымою. Подружкам потом расскажу,
что с живым художником знакома. Что картины настоящие видела, как в музее. Обзавидуются.
Пётр, полуобернувшись к ней, растерянно,
пунктирно обронил:
– Если не сложно, будьте так добры, останьтесь. Я пока не ухожу, и посуду сполоснуть
было бы неплохо. Только как же Володя?
– Обо мне-то что беспокоиться. Хочет – пусть
остается. Вы найдете, о чем поговорить. Не
дети малые, учить не надо. Любители, понимаешь, поэзии высокой. – Владимир пошло
гоготнул и, не дожидаясь ответной реплики,
шагнул за порог.
Звонко щелкнул дверной замок студии. Изза двери донеслись неровный перестук каблуков, обрывки слов и фраз. Затем настала тишина. Ее нарушила лишь Людмила: составляя
чашки, блюдца, собирая ложки. Потом она поочередно перенесла посуду в раковину.
Пётр устало опустился на диван. Провел
рукой по глазам. Вгляделся в картину. Тяжело вздохнул. Расставаться жаль. Ну и ладно.
Зато в любой момент можно будет взять для
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
выставки или съемки. Не у чужого человека
дома, даже не в другом городе будет висеть.
Конечно, не в галерее, там бы ей самое место. Но государство не купит. Государству ни к
чему. Частных же галерей в городе пока нет.
Время Третьяковых и Мамонтовых для страны, а вместе с ней Петра и его работ, еще не
пришло. Или подобные ценители где-то ходят
в неведении, но не встретились пока. Приходится из двух зол выбирать то, которое менее
злое. Да-а-а, поднялась Ивушка. Оперилась.
Молодец. Что тут скажешь? Нет, зависти нет.
Есть радость за ее удачу. Вернуть ее? Нельзя. Невозможно. И ей это не нужно вовсе. А
Пашке свезло однозначно. И хорошо. Все же
у людей должна налаживаться жизнь. И у меня
наладится. Ну не сегодня, так завтра. Оптимистичнее надо быть, оптимистичнее.
Звук воды, звяканье посуды напомнили о девушке. Люда. Беззащитный воробей. Легко ли
ей? Жалко девчонку. Неплохая. Только мозги
искривлены, деформированы желанием жить
лучше, жить беззаботнее и веселее. Но ведь
это не так плохо – стремиться к совершенству. Только в России это невероятно сложно.
Честным непосильным трудом можно нажить
только грыжу или инфаркт. Благополучие у нас
больше любит хамоватых и домовитых. Одни
плюют на спины соседям, другие – на труд
близких и дальних, главное – кубышку набить.
Накушается в жизни девчонка. Хотя, как говаривают, в какие руки попадет.
– Неловко, неудобно как-то вышло. С Володькой. Странно даже, – роняет Пётр, когда
Люда приносит и ставит на стол «порцию» чистых чашек.
– Ничо. Сам говоришь, – неожиданно легко
называет Петра на «ты», – все происходит так,
как происходит. Меня, к примеру, сейчас волнует вопрос иного характера. Тебе не жалко?
– Чего?
– Продавать свои картины. Такие ничтяковые! Я бы не смогла.
– Конечно, жалко. И делать это всегда трудно. Каждый раз словно отрываешь кусок себя.
С кровью, с мясом выдираешь из тела. Но это
моя работа. Хотя кое-что я не продам ни за какие коврижки, ни за какие деньги. Эти работы
для меня, в каком-то роде, этапные. Закончился один внутренний период – подытожил.
Отчеркнул. Значит, пора на другую ступеньку
забираться. Так и шагаю. А если неймется,
колготится внутри, беру кисть и крашу другой
вариант картинки. Он похож, но контраст другой, цвета немножко не те, да и детали могу
какие-то убрать или добавить. Только таких этапов не много у меня было. Всего два.
– Чего два?
– Периода. У Пикассо, как известно, были голубой, розовый, реалистический, кубистский.
«Герника», по-моему, вообще обособленно стоит. У меня недавно реалистически-школьный
кончился. Теперь начался поисковый. Хочу
себя в цвете найти, в форме, в массе. Никак
не получается. Что-то главное в последний момент улетает. Стоит совершенно рядом. Осязаемое и – недоступное. Или неподвластное?
Не знаю. Не знаю. Пока до «Третьяковки» или
«Русского» не дотягиваю. Но не красить уже не
могу. И чем-то другим заняться не умею. Или
не хочу учиться. Поздновато что-либо менять
в себе. Лыжник должен на лыжах бегать. Слесарь – слесарить. Дворник – мести. Только в
этом случае может быть порядок в мире. А когда фотоаппаратом гвозди забивают… Так только у нас можно – в России! Кухарка управляет
государством. Вот и накухарили. И продолжаем. Борщ кипит на громадной плите. В нем
перемешано все и всяк, а чего-то главного не
хватает. И никто уже больше двух тысяч лет понять не в силах – чего.
Людмила протягивает многозначительно, но
из этой протяжки следует, что не все ей ясно, а
поддержать разговор хочется:
– А-а-а-а, понятно.
Петру бы в своей паутине мыслей разобраться. Тут еще Людмила. Явно ей ничего не
понятно из его путаных объяснений. Но она
хочет как-то поддержать его. Посопереживать.
А он вынужден обращаться исключительно
к себе:
– В очередной раз убеждаюсь – весь мир
прячется за масками добродетели или спокойствия, радости или злости. Мы стараемся
выглядеть лучше, нежели на самом деле. Лицедействуем. И поделать с этим невозможно
ничего. Я уверен, природа человеческая такова. Иной быть она и не сможет. И кажется, что
иногда человек несдержанный, меркантильный, доставучий, неприятный даже, слышать
о нем не хотим, в экстремальной ситуации
проявляет выдержку, мудрость, человечность.
Именно он выходит с честью из трудного положения. А благополучный, уравновешенный
на поверку оказывается таким дерьмом, о
котором вспоминать без содрогания нельзя.
Но многое заключено в ином. Еще, по-моему,
Пикассо – вот ведь, второй раз за вечер о
нем вспоминаю, к чему бы? Он говорил: «Нет
смысла пытаться понять, как растет дерево,
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
как под землей сплетаются его корни, как соединяются со стволом ветви, как пробиваются
весной из почек листочки к свету. Важно совсем иное! Принимаешь ты это дерево или
нет таким, какое оно есть?» И все! Настолько
просто и честно! Главное, чтобы человек сам
для себя решил: принимать правила игры или
не принимать. А уж если согласился – выполняй, придерживайся условий, которые тебе не
навязывали, но которые сам принял. – Пётр
встал, достал из ящика стола кипятильник,
потом взял в ту же руку чайник, а в другую –
табурет и, подойдя к розетке, расположенной
в углу мастерской, поставил табурет у стены.
Сунув кипятильник в чайник и наполнив его
водой из банки, он втыкает штепсель кипятильника в розетку. При этом он ни на секунду
не прерывает свой монолог: – И все довольны
будут. Люда, надеюсь, ты не откажешься выпить чаю? Хотя после шампанского он может
показаться излишним, но все же?
– Даже если окажется лишним – чего далеко бегать? Вон дверь с человечком. Моя мама
всегда по этому поводу говорит: «Чай можно
пить, пока пьется, водичка дырочку найдет», –
лицо Люды светлеет от улыбки.
Пётр оторвался от своих мыслей, он успел
слетать в прошлое, коснуться нежной мочки
уха любимой Иви, вдохнуть ее молочный запах. Но в прошлом жить нельзя. Оно уже кончилось. Обратилось в память, не более. Ему
необходимо вернуться в сегодня оттуда – из
другого города, из иной жизни. А здесь на столе две чистые чашки, две чайные ложки, сахарница.
Людмила сидит на стуле, в чашки опускает
чайные пакетики.
– Знаешь, мои домашние привыкли называть пакетированный чай «макулатурой». Соответственно напиток – макулатурным. Прикольно?
Пётр улыбается:
– Возможно. В общем-то, интересно. Если
разобраться, мы больше завариваем бумагу,
нежели обрезки листочков, которые находятся
внутри. Поэтому название исключительно подходящее. А ты знаешь, что в Нюрнберге, том
самом, где проходил главный процесс двадцатого века, находится единственная в мире
фабрика по приготовлению чайных отдушек?
Так вот, отгадай, какая из них пользуется наибольшим спросом?
Девушка, не долго думая, отвечает вопросом на вопрос:
82
– В мире или у нас в России?
– На самом деле – без разницы. Давай
предположим, что речь идет о мировом сообществе.
– Если бы у нас, я бы сказала мята, а в мире,
наверное, бергамот.
– «Двойка» тебе, – смеется Петр.
–?
– Самая востребованная отдушка, не поверишь, с запахом самого чая!
Они смеются, и со стороны может показаться, что люди давно знают друг друга, что прожили не один месяц вместе. Но это лишь со
стороны. Пётр видит радость и огонек в глазах
Люды, исподтишка рассматривает изгиб ее
шеи, слегка растрепанные волосы, кругленький подбородок и легкие ямочки на щеках.
Ему захотелось, чтобы так было всегда, она
рядом и больше никого не надо.
И он решительно спрашивает:
– Как тебе у меня?
– Я ж говорю – прикольно! – Сквозь смешок
фраза кажется открытой и честной. – Правдаправда, Петя! А можно еще стих? Если, конечно, тебе не в лом.
– Тебе не надоело? Неловко мне, я ведь
никогда специально не писал стихов. Считал
всегда и по сей день считаю их крохотными обрезками жизни. Не поняла? А помнишь, когда
к Новому году снежинки вырезают, чтобы наклеить на стекла? От них остаются узорчатые
кусочки бумаги. Иногда просто причудливые.
Обрезки, обрезочки. Но глянешь на снежинку, на ее легкость, ажур, линии, забываешь об
остатках. Картинки – мое основное занятие, а
стишата – именно обрезки.
Людмила смеется, понимающе кивает художнику, но все же еще раз повторяет просьбу.
И Пётр, неожиданно для себя самого, сдается:
– Ладно. Вот, что первое в голове вспыхнуло:
Запах бензина на талом снегу.
Жимолость.
Малость.
Упрямство.
Упругость.
Холод на том – неземном – берегу.
Ругань. Несносность.
И воздуха тугость.
Тутанхамона, в обводе, глаза.
Жемчуг – застыла столетий слеза.
И голоса,
голоса,
голоса.
И неудач по земле – полоса.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Жить – полчаса. Половину дождя.
Четверть дыхания ветра.
Секунду. Буду.
Конечно,
до осени
буду.
И отойду,
навсегда
уходя.
Запах бензина, упругий и липкий.
Тихо звучит бесконечная скрипка.
Вам оставляю усталость улыбки.
Он читает неумело. Неловко. Не расставляет
акцентов. Монотонно. Почти без пауз произносит фразы, от которых душа девушки приходит
в непонятный трепет. Ей кажется, стихотворение течет рекой вдоль бесконечных берегов.
На них растут деревья, дома, люди, облака.
Небо припало лицом к воде. Оно не может оторваться и пьет реку бесконечно долго. А скрипка выводит тоскливый ноктюрн. И холод столетий обнимает за плечи. Не отпускает от себя.
Стихотворение еще звучало в ушах и внутри
Люды, а с улицы в отворенное окно уже вплывал отдаленный звук церковного колокола. И
было в том звуке нечто неожиданное. Тревожащее и значительное, будто сигнал к началу
новой жизни.
– Отпадно-о!
Пётр поймал себя на мысли: «Как здорово,
что она не просто открытая книга, но еще умеет слушать и при этом – слышать».
– Прикольно. Сейчас я даже рада, что вам
достался соленый кофе. И столики тогда унесли с улицы очень кстати. И вы улетно ругались
и веселились одновременно. И сатисфакция
состоялась. Я ведь потом в словарь залезла и
проверила значение этого слова. Удовлетворение в смысле – поединка. Вот! Я умница,
правда же? Класс, что я оказалась у вас… у
тебя здесь, в мастерской. Что увидела, как творится чудо.
– Не увидела, КАК творится. Только результат.
– Вот бы глянуть хоть одним глазком, как ты
рисуешь. Очень хочется. Аж сердце заходится!
Знаешь, ведь я услышала-таки настоящие стихи. И выпила со всеми вами. С великими людьми. И пусть я немного хмельная, но искренне
говорю всем огромное человеческое мерси.
Что я могу еще вам дать? Ничего. Я умею коечто стряпать, люблю слушать стихи и немножко
читать, совсем не разбираюсь в живописи, но
ходить в галереи и глазеть на картины люблю.
Я просто домашняя квочка. Курица. Причем
совсем еще юная, абсолютно не такая смелая, как может показаться с первого взгляда.
Конечно, бываю безбашенной, люблю прикольную музыку или просто посидеть на теплом солнышке в реально своей компашке.
Посплетничать. Вот, к примеру, как тебе Иви?
По мне – благополучная, образованная, даже
холеная дамочка, которая знает себе цену. Такая, как говорил мой один знакомый, на лейтенанта не разменяется. Как минимум – на
майора или подполковника. Сдается мне, глаз
она на тебя положила втихаря от Паши. Вовка,
наивный, решил приударить за ней. Даже противно как-то – у друга девушку отбивать. Но
меня уже и таким образом кидали.
– Кажется мне, ты немного наговариваешь
на себя. – Пётр идет за чайником, разливает
кипяток по чашкам. – Хотя, судя по речам, за
спиной твоей хрупкой притаилась невероятная боль. Ты пытаешься спрятать ее даже от
себя. Впрочем, как знать? Как знать?.. Все мы
набиты страхами, комплексами детства, неуверенностью в собственных силах.
– Это мое личное, собственное, и никому до
того, что во мне, нет дела! Давай лучше эту тему
закроем, – выпалила на одном дыхании Люда.
Пётр вдруг понял, что слишком жестко отнесся к ее словам. Немного испугался и решил
перевести стрелку разговора:
– Ты далеко живешь?
– Да нет. В районе вокзала.
– Впрочем, неважно. Я непременно тебя
провожу. Прогуляюсь заодно. Подышу, подумаю. В тишине, в одиночестве всякие забавные мысли приходят. Иногда даже неожиданные решения неразрешимых вопросов.
Главное – научиться себя слушать и слышать.
Много интересного узнаешь из тишины.
И тут он наткнулся на неожиданность. На выставленный вперед штык-нож. На плавник акулы из-под воды. На локомотив, который летит
и сметает все на своем пути. Он почувствовал
себя если не Анной Карениной на рельсах, то
уж точно Ричардом Бахом, в баке аэроплана
которого закончилось горючее, а спланировать невозможно из-за малой высоты. Или –
парашютистом, над которым купол распахнулся настолько сильно, что динамический удар
заставил на несколько секунд потерять сознание. Вопрос прогремел выстрелом мортиры,
залпом дивизиона флёровских «катюш»:
– А ты веришь в любовь со второго взгляда?..
(Окончание следует.)
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Виктор ЗИМИН
НЕЖКА
С вечера взрослые озабоченно переговаривались, что это должно произойти именно
сегодня. Взяв «летучую мышь», периодически
выходили во двор, что-то готовили. Возвращаясь, не тушили фонарь, а, поставив его на
табуретку, слегка прикручивали фитиль, уменьшая огонь. Не раздеваясь, садились за стол.
Фигуры людей отбрасывали огромные таинственные тени, которые казались живыми
существами. Это заставляло работать наше
воображение, делало всё фантастическим и
сказочным. Хотелось ничего не пропустить, но
веки слипались.
Где-то за печкой назойливо тренькал сверчок. В ночной тиши его монотонная металлическая трель перебивала все звуки. Сквозь
плотно наступающую дремоту мы с трудом
вслушивались в тихий разговор взрослых, и до
нас долетали отдельные фразы: «хорошо бы тёлочку… пора старую корову менять…»
Но вскоре сон, счастливый, крепкий сон,
который бывает в раннюю пору беззаботного
детства, окончательно размыл реальную картину происходящего. Голоса удалялись, превращаясь в музыку и образы сновидений.
Проснувшись утром, по весёлым голосам
взрослых мы поняли, что всё уже произошло.
Та, которую все так ждали, благополучно появилась на свет и с любопытством смотрела
на нас из-за печки через жёрдочки загородки.
Туда её определили на несколько дней, пока
окрепнет. Ночные мартовские морозы ещё
давали о себе знать, и в хлеву ей бы было холодно.
– Вот, – сказала мама, – наша красавица.
Ждали мы её. Не обижайте, вырастет – кормилицей будет.
– Бог послал, – поддержала тётушка. – Наша
Звёздочка уж больно нежная…
Она действительно была красивая. Хрупкое
тело, покрытое светло-коричневой волнистой
шерстью, держалось на длинных шатких ножках, как бы обутых в изящные туфельки-копытца. Повыше копытец белые участки шерсти
напоминали носочки. Большая голова, на которой влажно блестели огромные глаза с мохнатыми ресницами, тянулась в нашу сторону.
Но самое удивительное – на лбу выделялась
84
белая ромбовидная звёздочка. Это делало
её особенно привлекательной. Я с трепетом
коснулся её лба, провёл рукой по мордочке.
И тут она ткнулась влажными губами в мою
руку, пытаясь захватить пальцы в рот. И когда
ей этого не удалось, всё-таки лизнула ладошку
шершавым языком. Наше знакомство состоялось.
Дни становились всё теплее и теплее. Пьянящий весенний воздух оттаявшей, прогретой
солнцем земли проникал в хлев. Особенно
волновались старые животные: блеяли овцы,
мычала корова. Они-то знали, что наступает
время зелёной травы и свободы. Всякий раз,
лишь приоткрывались большие ворота на улицу и свежий ветер приносил запах весны, они
поднимали шум – когда?
И вот наступал этот день – праздничный
и торжественный для деревенских жителей.
Сход утвердил кандидатуру пастуха: наняли
человека ответственного. По деревенским
меркам, пасти животных – это профессия, случайному человеку стадо не доверишь, а то без
молока будешь и без мяса.
В первый день выгона хозяйки старались
и фартучек чистый надеть, и платочек: как же,
такой случай на люди выйти, а может, и перед
животными своими неудобно было выглядеть
неаккуратной в такой день. Кто знает, вдруг
они тоже всё понимают?
Пастуха ещё не было. В ожидании стояли у
изб мы, ребятня, и женщины, которые через
улицу возбуждённо переговаривались, делились новостями. Сегодня на работу они пойдут
попозже. Наконец появлялся пастух с плетью
на плече. С видом особой значимости проходил он по деревне в тот конец, откуда начинало собираться стадо. Хозяйки приветливо раскланивались в надежде, что их живности будет
оказано должное внимание. Остановившись
посреди улицы, сняв с плеча плеть, пастух
звонко щёлкал, возвещая: «Выгон-я-й!»
Распахивались ворота. Из темноты дворов
выдвигались животные, принюхиваясь к свежему воздуху. Какая-нибудь старая корова,
не понимая торжественности момента, сразу
у изгороди начинала хватать ростки первой
зелени, делая это привычно и обыденно. Зато
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
молодёжь, ослеплённая ярким солнцем, опьянённая свежим воздухом, вела себя неадекватно. Кто-то бросался назад в хлев и силой
выпихивался на улицу, – вот тут ребятишки
были неоценимыми помощниками. Иные ягнята и телята, задрав хвост, очумело носились
по улице, не понимая никаких команд.
Наша Нежка – это имя пристало к ней почти
с первого дня – осторожно вышла вместе со
своей мамой-коровой. Постояла, посмотрела,
что делают её подружки, слегка взбрыкнула,
подкидывая задние ноги, сделала небольшой
кружок и прижалась к материнскому брюху. Ей
теперь предстояло многое понять и многому
научиться.
Быстро летело время, наша Нежка взрослела. Не прошло и двух лет, как она заменила старую корову. В доме все её любили: ребятишки старались нарвать вкусной свежей
травы и незаметно положить в ясли; мама,
встречая с пастбища, давала ей кусочек хлеба, припасённый в кармане фартука. Это происходило каждый вечер, когда дневная летняя
жара спадала, хозяйки открывали ворота хлевов и на всякий случай ещё раз тщательно чистой тряпочкой протирали подойники. Стадо,
потоком вливавшееся в деревенскую улицу,
дотоле молчаливое, при виде родных дворов
начинало многоголосо блеять и мычать. Среди
мелкой живности степенно двигались коровы,
напоминая большие корабли. В воздухе пахло
молоком и пылью.
Вечерняя дойка. Упругие струи молока звонко били в подойники – возникала всеобщая
музыка деревенского вечера. Как этого момента ждала ребятня, чтобы залпом выпить
кружку парного молока, а вторую – медленно,
смакуя, съесть с краюхой ржаного ароматного
хлеба! Для деревенского жителя, так повелось
исстари, корова не только кормилица, но и
ещё знак полной гармонии жизни. Она была
членом семьи, частью достатка, а в голодные
годы, какие часто случались на Руси, спасала
людей от смерти.
Так произошло и с нами в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году. В предыдущем
в колхозе был неурожай, поэтому на трудодни колхозники получили мало зерна. Летние
и осенние дожди не дали уродиться хорошей
картошке на своих огородах. И уже со средины зимы в нашей семье началась жёсткая
экономия провианта. Мать всячески изощрялась, чтобы прокормить ораву из девяти человек, где большинство были дети. Мне повезло
больше всех – будучи грудничком, я не чувствовал той нужды, как мои старшие. Спасла
всех корова, которая давала много молока,
это помогло всем дотянуть до весны, а там появилась на огороде первая зелень.
Но пришли времена, когда крестьянину стало невозможно держать скотину. Хрущёвские
реформы больно ударили по деревне, по личному хозяйству. Надо было сначала обеспечить кормами колхозное стадо, на это уходила
самая золотая пора лета, а потом разрешалось косить и для себя. Время покоса сползало к сентябрю, когда трава становилась сухостоем, и чтобы её скосить, мужики, матерясь,
ломали косы.
Господи, моё сердце было полно сострадания родителям, пытающимся найти зелёную
травинку, чтобы прокормить нашу Нежку. И
считалось удачей, когда где-нибудь в болотистой низине удавалось скосить приличный
участок зеленой травы. Мы с младшей сестрой выбирали сухие стебли, помогали вынести траву на пригорок, где она долго сохла на
осеннем солнце. Такие муки продолжались несколько лет. Люди, теряя силы и веру, пытались
выстоять, но произошло самое страшное: они
устали так жить. И чтобы прекратить эти мучения, виделся единственный выход – пустить
личное стадо под нож.
Судьба нашей Нежки была предрешена.
Родители объявили, что в грядущую зиму мы
останемся без коровы, как и многие другие.
Государство подсуетилось: появились агенты,
которые ходили по деревням и за недорого
скупали живность на мясо. После предварительного договора назначалось время, когда
мы должны привести свою бурёнку на железнодорожную станцию Серго-Ивановскую, куда
будут поданы вагоны.
Последние дни жизни в нашем доме все
обращались с Нежкой ласково и покормить
старались сверх нормы. Не понимая развязки, она всё же проявляла некоторую обеспокоенность, видя как хозяйка, заботясь о ней,
ненароком смахивала слезу.
И вот утром мать принесла полный подойник молока, поставила на лавку и сказала:
– Сегодня, как никогда, много. Она ж в самой силе, – и добавила скупо: – Пейте парное, пока ещё своё…
Отвернулась к печке, чтобы никто не видел
её лица, неестественно громко зашумела ухватами, передвигая чугунки. К молоку никто
не притронулся. Отец вышел во двор, стал ма-
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
стерить ошейник для коровы, затем аккуратно
надел на неё, ласково спросил:
– Не жмёт? Ну что, Нежка, пошли…
Проводы были недолгими. Каждый нашёл
минутку и по-своему попрощался с коровой.
Мать в последний раз погладила Нежку по
голове, достала из кармана кусочек хлеба и,
нагнувшись к коровьему уху, что-то тихо шепнула.
Узкой тропинкой вдоль картофельного поля
мы с отцом прошли до осинников и только
там обернулись. Все смотрели нам вслед, никто не ушёл. И тут из-за облаков выскочило
солнце, ударило резким контровым лучом по
скорбным фигурам. Белоснежные платки женщин на фоне чёрной стены двора засветились,
как нимбы. И было в этой сцене что-то библейское, вечное, словно сошедшее со старинной
иконы.
Преодолев небольшую ложбину с высохшим
ручьём, вышли в поле, где паслось колхозное
стадо. Наша Нежка, до этого послушная, вдруг
потянулась к бурёнкам, подумав, что ей здесь
место. Но отец рванул поводок и прибавил
шагу. Ему хотелось быстрее уйти отсюда, и я
сказал:
– Это всё из-за них!
– Коровы, как и люди, не виноваты, сынок.
Пастухи – дураки.
Скоро вошли в пределы леса, дорога петляла
среди деревьев и опускалась всё ниже и ниже.
Впереди протекал ручей, в народе его звали
Черногрязь. Может, потому, что в летние дожди, а особенно весной, он сильно разливался
и становился труднопроходимым. Это половина пути до станции. Слева от дороги была небольшая поляна с поваленной берёзой. Народ
часто отдыхал на белом, отполированном до
блеска стволе. Упала она, видимо, давно, но
не умерла: остатками корней цепко держалась
за землю. И земля щедро поила её соком, не
давая погибнуть. Это очень напоминало судьбу
крестьянина, который долго держится и, даже
упав, не умирает сразу, цепляется за жизнь.
Увидев зелёную травку, Нежка остановилась
и потянулась мордой к ней. Хотя мы и спешили, отец не стал подгонять бурёнку, отпустил
поводок, а сам сел на берёзу. Снял кепку, положил рядом, достал кисет. Закурил. Стояла
тишина. Лес звенел, светился, радовал осенними красками. Но всё это в большей степени
подчёркивало наше грустное настроение.
Отец потягивал самокрутку и смотрел, как
корова жадно поедала сочную траву.
86
– Сколько травы кругом, – вымолвил он, –
не на одну корову.
И продолжал, как бы ведя беседу с самим
собой:
– А на деле – скот кормить нечем! Выходит,
что из-за травы скотину губим? Нет! Из-за безмозглости начальства. Природа вон сколько
даёт, а человек не может распорядиться всем
богатством. Потому как живёт не по-людски,
а по указке больших начальников. А они на асфальте живут, и молоко, и хлеб только в магазинах и видят.
Отец бросил окурок, придавил ногой. И продолжал говорить про свою давнюю боль. Она
была обращена, может, к Богу, а скорее всего
ко мне:
– Земля кормить должна, а она зарастает.
Дайте людям землю – всё сделают! Обещали с
самой революции – не дали! А сейчас и вовсе
охоту отбили, да и работать кому? Колхоз как
неволя, молодёжь после армии возвращаться
не хочет. Да и зачем?
Встал, глубоко вздохнул и неожиданно тепло
добавил:
– Я ведь чего вас на свет выпускал? Думал,
много детей – много земли будет. Вырастут,
обзаведутся семьями – это ж полдеревни наших. Какая сила!
От этих слов отец преобразился, помолодел,
глаза его заблестели. Я вдруг представил эту
картину, когда во многих домах живут твои
родные, и это мне очень понравилось. А также понял, что все мы родились не случайно,
мы – семья. И подтверждением этого стала
перестройка родительского дома чуть позже, в
шестьдесят четвёртом году, когда за один летний месяц раскатали старый и поставили на
фундамент новый дом. Сделали это пять сыновей и зять.
Остаток пути прошли быстро. На станции
таких, как мы, было много. Отец передал мне
поводок и пошёл оформлять документы. Нежка вела себя спокойно, глядя на десятки таких же бурёнок. Повернувшись ко мне, нежно
лизнула щёку своим шершавым языком. Это
напомнило мне день нашего знакомства. А
сейчас она не могла понять, что происходит.
Почему стадо из её сестёр оказалось здесь,
на железнодорожной станции, перед вздыбленным трапом, ведущим в тёмный проём
товарного вагона? Она, так привыкшая к зелёной траве, полю, стояла в грязи тесного пространства придорожных построек. И особенно
странным было то, что люди, держащие за по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
водки своих коров, имели общее выражение
лиц, которое бывает в минуты горя. Это так отличалось от того, что с самого рождения коровы видели дома, где их любили и с улыбкой
встречали с пастбища. А теперь хозяева, сжав
зубы, старались не смотреть в вопрошающие
глаза своих кормилиц.
Постепенно угнетённое состояние людей
передалось и животным: всё чаще раздавалось тревожное мычанье. А когда появились
люди, отбирающие поводки у хозяев, их мычанье превратилось во всеобщий рёв, который
человеку и выдержать-то трудно. Многие, особенно женщины, плакали. Ком стоял в горле и
у меня. Мужики, закуривая, играли желваками
скул, скупо бросали фразы:
– Вот и приехали. А что дальше?
– Дальше некуда…
У кого-то появилась четвертинка, и, пустив
её по кругу, без стаканов, быстро опорожнили.
Но облегчение это вряд ли принесло.
Пришёл человек и забрал нашу корову, оставив нам ошейник с поводком. Нежка покорно
шла по трапу. Отец посмотрел ей вслед, смахнул слезу, отвернулся и сдавленно произнёс:
«Пошли!»
Шли молча. Там, за спиной, осталась станция с чёрной пастью вагонов, пожирающих
наших любимиц. В моей душе было чувство
большой потери. Мне было жалко корову, но
особенно было жалко моих родителей и тех
взрослых людей, чьи слёзы я видел сегодня.
Вокруг ничего не изменилось: так же светило солнце, лес был тот же, правда, краски его
как бы пожухли. И только рябины, вспыхивая
красным цветом в глубине леса, усиливали
тревогу. Не радовали даже грибы, которых
оказалось так много на обратном пути.
Дома все занимались привычными делами.
Мать ничего у нас не спросила, собирала ужин.
Сели за стол. Отец нарезал хлеб, старательно
смахнул крошки со стола в ладонь и бросил
в рот. Достал бутылку, налил стопку, молча
выпил. Закусывая, сосредоточенно, тяжело
думал. Разговор не клеился. Редкие фразы
нарушали тишину, но о корове старались не
говорить. Ужин напоминал поминки. Это были
поминки не только по нашей корове-кормилице, но и по той власти, что отняла её у нас.
2011–2013
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Константин ЛУКЬЯНЕНКО
ДЯДЯ ЯША
(короткий еврейский рассказ)
Леночке К-вой посвящается
Если уж представлять, то всех сразу, начиная с трамвая. Он шел от Павелецкого вокзала по Дубининской и на перпендикулярных
путях, ведущих в заводские дворы, звякал три
раза: один звяк, потом другой, потом третий, и
теперь нужно выходить, перейти улицу и подняться на второй этаж здоровенного барака,
где тогда еще жили все вместе. Это позднее
барак сначала обзавелся подпирающими его
бревнами, а потом вообще исчез, уступив место кирпичной башне. Конечно, всех расселили; конечно, по всей Москве. Но вы представляете, как это было раньше, когда все жили
вместе. Теперь никто не знает, как это — жить
вместе. Но двух туалетов в конце коридора,
одной умывальной комнаты и одной кухни с
десятком газовых плит вполне хватало, благо
что до бани недалеко.
Зачем вспоминать сегодня про всех, когда
был дядя Яша. И в нем было столько колорита,
что пусть остальных вспоминают их родственники, а я буду вспоминать его скрипку. Если я
скажу, что дядя Яша был скрипачом, то я вас
могу нечаянно обидеть, потому что как может
быть скрипачом человек, у которого нелады с
музыкальным слухом. Не то чтобы у него не
было абсолютного слуха, у него вообще слуха
не было. Но зато была скрипка. На самом деле
дядя Яша был портным. Хорошим портным,
который шил костюмы на ручной швейной машинке, и когда его спрашивали, почему он не
купит себе ножную, он неизменно отвечал:
— Вы видели хорошего художника, который
бы рисовал ногами? Как я могу хорошо шить
то, что я не чувствую пальцами?
После таких убийственных аргументов возражать не хотелось, однако недоумение всетаки оставалось. Но таким был дядя Яша. И
никто, кроме, пожалуй, его жены Цыпочки, в
девичестве Цецилии, даже не догадывался,
какое это проклятие, когда Бог вложил ему в
руки скрипку, но по ошибке сделал портным.
Цыпочка шутила:
— Я отдалась тебе в первый раз только для
того, чтобы ты перестал играть на скрипке…
88
На это дядя Яша неизменно смущенно отвечал:
— Но зато какие у тебя были счастливые глаза! — Свои глаза при этом он прикрывал веками и так, на ощупь, снова тянулся к футляру
со скрипкой. Видели бы вы, как он это делал.
Сначала держал футляр на вытянутых руках,
потом, мечтательно говоря: «Эхь...», — да-да,
именно «эхь…», — открывал футляр. Не вынимая скрипки, подносил футляр к самому носу
и вдыхал этот запах музыкального инструмента, который никогда не смешивался с запахом
дяди Яшиного еврейского жилища, но зато пах
так, как пахло в доме его дедушки, а дедушка
жил еще в то время, о котором, что сегодня ни
скажи, все будет неправдой.
***
Пришел дядя Йосиф. Просунул внутрь комнаты голову, повертел глазами и, обращаясь ко
всем сразу, сказал:
— Я, кажется, не вовремя?
— Ну что ты! Ты всегда вовремя, только сегодня твое время пока еще не пришло, — и
дядя Яша щурился за машинкой, заканчивая
заказанную Йосифом работу.
— Ну, тогда я присяду... — И Йосиф садился на
маленький диванчик, «для гостей», и вытягивал
свои длинные ноги на половину комнаты. Цыпочка, сновавшая в поисках всяких дел, как
челночок швейной машинки, начинала задевать за туфли, а когда у нее это не получалось,
извиняющимся тоном говорила:
— Ой, я опять чуть не задела ваши ноги, — но
и ногам деваться было некуда, и Цыпочка все
равно сновала, пока стрекот машинки не прерывался и дядя Яша громогласно не заявлял:
— Йося, примерь, пожалуйста.
Йосиф шел за ширмочку, на которой в беспорядке летали какие-то явно китайские птицы, и не торопясь справлялся со старыми и
новыми брюками, а дядя Яша стоял и вспоминал, какой была свадьба его старого друга.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Когда уже все танцевали, Йосина мать, Анна
Вениаминовна — дама с огромными ногами
в кремовых лодочках, — осталась сидеть у стены, и Яше почему-то ее стало жалко. Так жалко, что он пригласил ее на очередной танец.
Яша любил танцевать, и это у него неплохо
получалось, но в тот раз в медленном танго
громоздкая дама оттоптала ему все ноги, и
Яша не нашел ничего лучше, как, отводя ее на
место у стены, извиниться.
— Не умеешь танцевать, так и не приглашал
бы, — сердито буркнула Анна Вениаминовна,
и Яша отправился на место, поглядывая на
свои блестящие туфли с оттоптанными носами. «Мне тогда еще и тридцати не было, — с
грустью подумалось ему, — а теперь мы с ним
почти ровесники…» И он примирительно посмотрел сначала на лысину Йосифа, мелькавшую за ширмочкой, а потом на свое отражение в овальном зеркале, висевшем на стене.
***
Раз в месяц дядя Яша ездил в смоленский
гастроном и там, в столе заказов, получал
«заказ». Он не знал, кто этот заказ оплачивал,
знал лишь то, что раз в месяц ему нужно явиться и получить положенное. В тот день Цыпочка не выходила на общую кухню, а готовила в
комнате, на маленькой электрической плитке.
Дядя Яша в таких случаях сначала молчал, потом начинал говорить:
— Цыпочка, ну что ты скрываешься? Ведь
через дверь все равно пахнет, и теперь что соседи будут думать о тебе?
— Я не хочу, чтобы они говорили мне это в
лицо, а что обо мне думать, я и сама знаю
лучше них. — И всё оставалось по-прежнему:
готовка в комнате в конце месяца, незлобные пересуды соседей, иногда появляющиеся клиенты, которых было бы не в пример
больше, если бы дядя Яша не предавал свое
портновское мастерство с легкомысленной
скрипкой.
Играл он тихо. Чтобы не беспокоить соседей, вставал за толстой портьерой, от которой
до окна оставалось не больше метра. Поэтому
в коридоре и у соседей игры не было слышно.
Плачущие звуки скрипки убегали через окно на
улицу, где их, как беспомощных птиц из рогатки,
расстреливал грохот городского трамвая.
— Яша, ты даже не знаешь, что играешь! —
говорила Цыпочка.
— Какая разница! — отвечал дядя Яша. — Это
играл еще мой дед, а он не мог играть плохое…
— Можешь играть всё, что хочешь, — мягко
подтрунивала Цыпочка, — в твоем исполнении
он бы это все равно не узнал.
— Ну да, я не Моцарт. Одно дело шить, а другое — играть на скрипке, — смиренно говорил
он, понимая, что сказанного Цыпочкой будет
достаточно, чтобы он отложил скрипку и сел за
швейную машинку, которую тоже любил, но посвоему — как любят родственников, любовью
неизбежной, по зову крови, на который сердце
его за всю жизнь ни разу не откликнулось, несмотря на фальшь издаваемых скрипкой звуков.
4 марта 2013
ОБРЕТЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ
Конец апреля. Вот-вот вскроется Большая
река. То есть где-то в верховьях лед погромыхивая, уже устремился на север, а здесь в
предчувствии скорого ледохода похолодало –
словно природа решила всю энергию отдать
реке, которой предстояло великое свершение.
Солнце светило отстраненно, отчего тени обретали серо-голубой отлив. Снег сошел, но лес
не спешил расставаться с лужами. Совсем не
случайное похолодание рождало ощущение
какой-то несправедливости – только что было
по-летнему жарко, но жара в одночасье ушла,
оставив после себя ожидание. Человеку, пребывающему в детстве, ждать не пристало, поэтому с ощущением несправедливости нужно
было бороться, но никто не говорил, как.
– Серёженька, — участливо произнесла бабушка, — оделся бы потеплее. Видишь, как на
улице похолодало.
Но слова эти Серёженьку не догнали – он
бежал вниз по лестнице, локоть попал в привычное место подъездной двери, пружина
сразу звонко и скрипуче отозвалась, холодный
ветер влетел в темноту подъезда, всколыхнув
облупившуюся побелку, дверь прощально охнула еще раз, и под ногами уже замелькал
сырой от ночного дождя тротуар. Старенький,
но опрятный портфельчик, весело порхавший
из одной руки в другую, сегодня хранил для
него самое главное – акварельные краски,
кисти, небольшой альбомчик для рисования
да пару черных, еще с вечера отточенных отцом карандашей – в одном грифель помягче,
в другом потверже.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Школьный двор оказался уныло пуст, собственно, как и подобает в воскресное утро.
Серёженька посмотрел на часы, висевшие
над входом, и удивленно заметил, что стрелки на них еще не добрались до десяти. «Договорились же на десять!» – почти вслух произнес его внутренний голос, и ребячью душу
по-взрослому защемило. Вышел старичок,
охранявший школу, и подтвердил, что были тут
какие-то дети, но минут десять назад ушли, и
неопределенно показал в сторону тайги:
– Кажется, по той дороге пошли, – с этими
словами старичок снова скрылся за дверями
школы. Серёженька решил догонять. Десять
минут – не так уж много, если бегом. Да и далеко уйти группой за такое время нельзя, и он,
обрадовавшись своему решению, бросился в
сторону лесной дороги.
Тайга начиналась буднично – светлая опушка, разъезженная телегами дорога, уходившая неизвестно куда, островки прошлогодней
осоки, отмечавшие собой бочажки с темной,
окаймленной чем-то коричнево-бурым, как
звериные глаза, водой. Дувший от Большой
реки ветер наполнял кроны деревьев ровным,
успокаивающим шумом. На лесной дороге
ребят даже не было слышно, и Серёженька
решил бежать быстрее, но в тот же момент
почувствовал, как земля потянула его к себе,
в пальцах ног вспыхнула боль, он уткнулся носом в траву, а потом перекатился на спину и
замер, прислушиваясь к боли. Пройдет немного времени, и он поймет, что наказал его
за суетливость ловко спрятавшийся в первой
траве корешок сосны, петлями выступавший
над землею и медной змейкой снова убегавший куда-то вниз. А пока получалось так,
что боль сумела заглушить все его тревоги и
неуверенность. Она заставила вглядываться в небо, на поверхности которого сначала
спешили темные тучки, потом над ними, не
торопясь, вразвалочку перекатывались белые облака, выше которых виднелись только
какие-то белесые нити, совсем никчемные,
и, казалось, существовавшие только для того,
чтобы показать всю глубину весеннего неба.
И ему на миг почудилось, что все это для
него – и небо, и наполненный ветром лес, и
убегающая вдаль дорога, и все вокруг, существовавшее как смешение запахов и красок,
пронизанное ветром и создававшее упругий
мир. Он почувствовал неожиданную радость
оттого, что весь этот огромный мир отзывался
под застегнутым на все пуговки пальтишком.
90
Миг заполнившего его счастья вдруг потерял
свои границы и стал казаться длящимся бесконечно, как весенний ручеек, озабоченный
лишь тем, чтобы найти путь к Большой реке,
изредка напоминавшей о себе холодными порывами ветра. Но та же боль, которая помогла
ему увидеть и почувствовать небо, вернула
его на землю и заставила думать о том, как
встать и идти дальше.
За очередным поворотом началась вырубка, и Серёженька увидел, что его друзья уже
расселись на пеньках, раскрыли альбомчики
и усердно макают кисти в припасенные майонезные баночки, в которых мутно колыхалась
вода из соседней лужи. Учитель рисования – импозантный мужчина лет сорока, слегка грузный,
с очками в тонкой золотой оправе, с барской
плавностью движений и тщательно скрываемой колючестью взгляда, готового остановить
всякого, кто окажется в непозволительной
близости от его округлого животика и такой же
округлости гладко выбритых щек, – указал Серёженьке на пенек и сказал, что сегодня все
рисуют лесную дорогу.
Даже боль от недавнего ушиба перестала
напоминать о себе, когда Серёженька, набрав в баночку воды, раскрыл блокнот, на
котором для ясности было написано «для акварели», достал карандаш, что был пожестче, и
стал быстро набрасывать изгиб дороги, молодую неосторожно вышедшую из леса березку,
лужи, тучи на никак не хотевшем разгореться
солнечным светом небе. Тонкие линии на бумаге неожиданно связались в единое целое, и
Серёженька решил, что пора обмакнуть в воду
кисточку, пока она чистая, и смочить бумажный лист. Раньше он никогда не рисовал природу, а все больше иллюстрации к сказкам,
которые у него хорошо получались. Подошел
учитель, посмотрел на набросок, буркнул чтото обнадеживающее и пошел к другим ученикам. Серёженька с радостью стал мочить кистью лист, потому что уже знал, что на влажную
бумагу акварель ложится лучше.
***
Юрий Павлович казался загадкой не только ученикам, но и самому себе. Судьба вела
себя с ним по-свойски, не особо церемонясь,
и вот в свои сорок два года он оказался в небольшом городке, окруженном со всех сторон
тайгой, но зато сопротивлявшемся своему за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
штатному положению и даже имевшему свой
театр. Бордюры тротуаров и дорог еще белились, стволы посадок с ранней весны были
тоже побеленными, а то, что до Москвы самолетом полдня добираться, так это дело Москвы –
быть где-то далеко.
Детей у него не было, и он не знал, добр
ли он со своими учениками или нет. Ему казалось, что доброта – это та категория, которая
не признает границ между людьми, а ему пока
не хотелось никого подпускать к себе слишком близко. Даже Галочка, тоже преподававшая рисование, но в другой, стоявшей ближе
к центру городка школе, – высокая, складная,
но бесцветная настолько, что даже возраст не
хотел проявляться на ее лице; так вот, даже Галочка, с которой он в последнее время встречался все чаще, потому что и в ней, и в нем
природа брала свое, и то лишь приближалась
к границам его мира, но никогда их не переступала. Она всегда была в сером – серая
юбка, серая кофта, серые теплые чулки, никакой косметики. И в этом сером, как хмурое
утро, образе выделялись лишь три вещи, неизменно украшавшие ее: белый воротничок,
слегка обрамленный кружевом, кокетливо
повязанный на шее серо-зеленый платочек и
большие серые глаза. Юрию Павловичу казалось даже, что Галочка стесняется своих глаз и
не смотрит на собеседника по той же причине,
по которой некоторые женщины начинают сутулиться, стесняясь своей большой груди.
Юрий Павлович жил так, словно все время
боялся уколоться. Впервые это чувство пришло к нему однажды, когда он рассматривал
альбом о готическом искусстве. Его раз и навсегда ошеломила близость беззащитной человеческой плоти и жестокого острия. Особенно изображение святого Себастьяна, поэтому
всю готику он воспринимал как противопоставление шипа, острия, иглы и живой плоти.
Заложив руки за спину, Юрий Павлович задумчиво глядел в небо, полностью отдавшись
своим мыслям и чувствуя себя в совершеннейшей безопасности, потому что небо уколоть его
не смогло бы, это точно. Он не знал, зачем ему
был нужен сегодняшний покой души — может,
чтобы впервые не отстраниться от ночных воспоминаний, которые по непонятной ассоциации тут же выстраивались у него в натюрморт,
выставленный на стуле, через спинку которого
складчато была переброшена темно-красная
ткань; а может, физическая близость с Галочкой не вызывала у него больше даже малей-
шего отторжения, а, наоборот, наполняла доселе незнакомой радостью. Это раздвоение
было настолько неразрешимо для него, что он
перестал думать и в большой и молчаливой задумчивости уставился в небо.
***
Юрий Павлович Серёженьке нравился как
некий собирательный образ. Красивые галстуки, мягкий шерстяной пиджак, сорочки с
еле заметным рисунком — все это было гармоничным, изящным, не похожим на остальной
окружавший его мир и, словно брошью, собиралось в единое целое золотой оправой восседавших на носу очков. Но характер учителя
рисования вызывал у мальчика настороженность, особенно после одного случая, который
надолго засел в детской памяти.
— Серёжа, ты не знаешь, почему сегодня на
кружке нет Сандалова? — спросил Юрий Павлович, стоя у окна на расстоянии почти пяти
метров от мальчика и не утруждая себя желанием подойти.
— Юрий Павлович, он сегодня получил «парашу», и мать не отпустила его на кружок, —
объяснил Серёженька. «Параша» — это, стало
быть, «пара», то есть двойка, и ничем другим
она для Серёженьки не была, да и быть не могла. Но у Юрия Павловича это слово вызвало
неукротимую вспышку гнева:
— Вот, сами родители — все сплошь уголовники и детям своим прививают тюремный
жаргон. Какая страна, какая страна, — философски причитал он, и голос его, хотевший грохотать, вдруг съежился от испуга и перешел на
сдавленное шипение: – Какая страна, какая
страна…
Для Серёженьки в учительском гневе было
все непонятно, о тюремном значении «параши» он и слыхом не слыхивал и до сих пор знал,
что это всего лишь «двойка». Поэтому Юрий
Павлович его не столько напугал, сколько обидел своим сдавленным криком, заставив недоуменно хлопать глазами и молчать. Через
несколько минут он понял, что карандашный
рисунок гипсовой головы был окончательно
испорчен, и очень обрадовался, когда покрасневший Юрий Павлович сказал, что сегодня
все могут уже расходиться.
Вспомнив об этом, Серёженька снова чуть
было не испортил акварель, задумался и понял, что ему никак не удается передать удиви-
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
тельную, еле заметную голубизну дороги. Колея, оставленная недавно проехавшей телегой,
мокро отливала тем непонятным волшебным
светом, который никак не хотел появляться
на бумаге. Он открыл в альбоме новый лист,
быстро карандашом набросал рисунок и стал
акварелью с удовольствием выводить зеленый,
наполненный торжественной праздностью лес,
ему легко удалось передать бесконечную глубину весеннего неба, но, когда он вновь дошел до
дороги, голубизна, которую он видел и ощущал
на мокром глянце раскисшей и поддавшейся
под тележными колесами земли, так и оставалась неуловимой. Она притягивала мальчика
все больше и больше. Ему уже казалось, что эта
голубизна — самое главное, что сегодня существует в природе, потому что оставалась непонятной и манящей, как неузнанный финал волшебной сказки, которую ему когда-то на ночь
читала мать и вдруг останавливалась, говоря,
что уже поздно и она дочитает завтра.
Серёженька, сам того не осознавая, внутренне уже решался на отчаянный шаг. Он
еще раз оглядел всю полянку — ребята увлеченно рисовали, не обращая на него никакого внимания, Юрий Павлович застыл, наслаждаясь глубиной неба, – и тогда он решил,
92
что пора настала. Тщательно прополоскав в
баночке кисть, он подошел к дороге, наклонился и вороватым движением окунул кисть в
сиявшую голубым светом землю. Кисточка погрузилась в коричневое месиво, и Серёженька бросился обратно к альбому, оставшемуся
лежать на пеньке. Он провел все еще остававшейся мокрой кистью по бумаге, и ему сразу
показалось, что наконец-то его дорога на листе
обрела тот самый голубоватый свет, который
ему так долго не удавался. Перед ним действительно была весенняя дорога, от которой веяло свежестью и еще чем-то неуловимым, что
так прекрасно передавало это таинственное
голубое свечение. Серёженька радовался своему смелому решению и не сводил глаз с нарисованной им дороги.
Вдруг на небе появилось солнце, Юрий Павлович зажмурился, подставляя неожиданному
теплу толстые щеки, ребята завертели головами, потеряв куда-то убежавшие тени, а Серёженька с ужасом смотрел, как на листе только
что сиявший голубым светом мазок вдруг начинал превращаться в обычную грязь, нахально торчавшую посреди альбомной страницы.
2 марта 2013
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Андрей АГАФОНОВ
СОН ЛУКИЧА
В субботний вечер Лукич явился в школу
на суточное дежурство. Должность сторожа в
единственном учебном заведении крошечного
районного городка не предполагала особой ответственности. Красть в школе, кроме старых
парт, мелков и коллекции пожелтевших картинок со сценами жизни древних животных, было
абсолютно нечего. Но только не в предстоящую
ночь. Ночь будет последней перед важным
событием – выборами. И значит – особой. И
уж втройне особой она будет для Лукича. Вопервых, он будет охранять покой не просто в
школе, а в главном и, между прочим, единственном городском избирательном участке.
А во-вторых, под его персональной опекой
окажется святая святых – избирательная урна.
Сам мэр города Андроний Всеславович Столетов передал урну Лукичу, похлопал его по плечу, пожал руку и строго напутствовал:
– Лукич, с урны глаз не своди, на пушечный
выстрел никого к ней не подпускай. В твоих руках судьба демократии.
– Не сомневайтесь, Андроний Всеславович,
не провороним. Не в первый раз.
Лукич был настроен серьезно. Он понимал
значимость момента, и слова государева человека глубоко запали в его стариковскую душу.
К восьми часам вечера учителя под руководством директора и завхоза, завершив превращение спортзала в зал для голосования,
разошлись по домам. Лукич запер за ними
дверь и остался в школе один.
Потушив в коридорах и в зале свет, Лукич
прошел в кабинет директора и степенно уселся рядом с урной. Стеречь доверенную драгоценность приходилось не в привычной подсобке – во всей школе только на окне директорского кабинета имелась железная решетка.
На улице, меж тем, установилась совершеннейшая ночь. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания посторонних лиц, Лукич соблюдал светомаскировку. Впрочем, дежурство
в темноте было для него обычным делом. Искусственный электрический свет он не любил.
А зажигать живой огонь в деревянных стенах
старой школы категорически запрещалось.
В вечернее и ночное время каждые два-три
часа Лукич устраивал обходы по вверенному
его заботам объекту. Проверял двери, окна,
классы, актовый зал и столовую. Но как совершать обходы в эту ночь? Урну без присмотра
не бросишь. А таскать за собой по всей школе
такую обузу тяжело. Что делать? Как быть?
Лукич задумался. Но мысли его постепенно
перешли с этих маленьких, но не решенных
вопросов настоящего на прошлое. По стариковской привычке, конечно. С чего бы еще?
Минуты ползли медленно, как улитки. Было
темно, тепло и тихо, тихо…
Неожиданно прямо под носом сторожа
громко и как-то очень подозрительно заскрипела половица. Лукич вздрогнул, открыл глаза. И что бы вы думали, он увидел? В тусклом
свете заглядывающей в окошко луны какой-то
лохматый тип склонялся над урной и самым
наглым образом пытался засунуть в нее толстенную пачку избирательных бюллетеней.
– Ах ты ж! – воскликнул Лукич, вскочил на
ноги и хватил кулаком по спине наглого фальсификатора.
Лохматый взвыл и, рассыпав по полу поддельные бюллетени, кинулся наутек. Перед
тем как его фигура скрылась во мраке коридора, Лукичу показалось, что сзади у него болтается длинный хвост. Но, конечно же, не сам
хвост смутил задремавшего сторожа, а его обладатель.
– Вот ведь пакость, – недовольно бурчал
Лукич. – И как этот злыдень сюда забрался?
Должно быть, с черного хода дверь ножовкой
подпилил. Слабая там дверь. Но погоди. Сей
же час поймаю тебя и сотру в котлету.
Лукич двинулся следом за лохматым налетчиком. Но остановился. Урна! Оставь ее тут
без надзора – тут же стянут или напихают в
нее черт знает какого мусора. Придется брать
ее с собой. Лукич согнул спину колесом, перехватил урну поперек левою рукой и, изловчившись, одним рывком оторвал ее от пола. Как
будто не тяжела. Даже наоборот – бодрости
придает.
Лукич осторожно выглянул из кабинета директора, огляделся, вышел и аккуратно запер
за собою дверь. Коридор был пуст. Хотя в ночном мраке и видно было всего шагов на пять
в какую ни возьми сторону.
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Где-то в дальнем краю мелькнул тусклый огонек. Послышалась чья-то шаркающая поступь.
Лукич присмотрелся, прислушался. Через минуту из темноты показался невысокий дядька.
Освещая себе дорогу горящей свечой, он шел
прямо на Лукича. Сторож внимательно оглядел
незнакомца и пришел к заключению, что этот
совсем не тот, что над урной колдовал и получил кулаком промеж лопаток. Тот был высокий,
худой и какой-то шалый. А этот, наоборот, низенький, толстенький, одет в аккуратный стеганый ватник с кошачьим воротником. А на
ноги бос.
– Эй ты, – окликнул низенького Лукич, – зачем огнем балуешь? Инструкцию, что ли, не
читал? Погаси свечу немедленно.
Низенький спорить не стал. Тут же задул свечу и, помусолив фитиль слюнявыми пальцами,
сунул ее в карман. Подойдя к Лукичу вплотную,
он в свою очередь внимательно оглядел его и
недовольно произнес:
– А что это вы тут делаете, да еще с избирательной урной? Выборы-то с минуты на минуту
начнутся. Будьте добры, проследуйте в актовый зал.
– Неужели я выборы проспал, – хлопнул
себя по лбу Лукич, – вот незадача.
Он пошел следом за низеньким.
– А почему в актовый? – вдруг спросил он. –
Ведь выборы в спортзале состоятся.
– В актовом пока проходит встреча кандидатов с избирателями, то есть с нами. Прибавьте
шагу, не то опоздаем.
– Ух ты! – воскликнул Лукич и покрепче прижал к себе заветную урну. – Это в нашу-то
глушь кандидаты пожаловали. А что, один ктото или всем скопом?
– А чему тут удивляться, – через плечо бросил
низенький, – голоса-то всем нужны. Об этом и в
газетах писали, и по телевиденью тоже.
В коридоре как будто немного посветлело.
Лукич стал замечать, что в одном с ними направлении движется достаточно много разношерстной публики. Виднелись и мужские лица,
и женские, и молодые, и старые.
В актовом зале Лукич и его низенький знакомый заняли два последних свободных места.
Так что те, кто прибыл следом за ними, рассаживались кто на подоконники, а кто прямо
на пол. Аккуратно положив себе на колени урну,
Лукич осмотрелся по сторонам. Никого из присутствующих он не узнавал, хотя прежде мог поклясться, что знает всех своих земляков в лицо.
Собравшееся общество производило впечатление неухоженности и растрепанности.
94
Одежки у большинства были пошиты из старых, драных рогож и овчин. Однако кое-где
виднелись и довольно приличные костюмы и
шубы, а в одном месте торчал даже какой-то
старомодный редингот изумрудной масти.
– Это ж кто такие? – удивленно спросил Лукич. – Вместе с кандидатами, что ль, приехали?
– Все до единого тутошние, – мотнул головой низенький, – вон домовые с кикиморами,
вон банники, вон лешие, водяные, луговые, ну
и прочие все. А ты-то сам школьный, что ли?
– Вроде того, – поскреб затылок Лукич, дивясь про себя, как это он так запросто попал
в разряд школьных духов, о существовании
которых, надо заметить, отродясь не слыхивал.
Тем временем из-за шторы на невысокую
сцену один за другим вышли три кандидата и
сразу же уселись за стол. Лукич заметил, что
сидели они как-то странно, пряча за фасад
покрытого широкой скатертью стола и руки
и большую часть своих тел. Всеобщему обозрению были открыты только их головы, шеи,
перевязанные разноцветными галстуками, и
верхние части плеч.
Щурясь и напрягая уже давно потерявшее
свою остроту зрение, Лукич принялся рассматривать физиономии кандидатов. Но тут один
из них, тот, что сидел по центру, разинул громадных размеров пасть и гаркнул, как из пушки стрельнул:
– Кончай базар!
Разнокалиберный гомон в зале прекратился. А кандидат продолжил:
– Сегодня мы собрались здесь, чтобы всенародным тайным голосованием выбрать лидера всех домовых, дворовых и прочей, тьфу,
нечисти.
Кандидат говорил, словно поленья колуном сек:
– Темные времена, когда вами правил этот,
как его…
– Змей Горыныч, – пискнул кто-то из зала.
– Да, Змей Горыныч, давно прошли. Теперь
времена новые. Вы сами будете выбирать
меня…
– Или меня, – подал голос другой кандидат,
тот, что сидел справа.
– Да, или его, или вон его, – сидящий по центру по очереди кивнул на двух своих соседей.
– Я лично обещаю вам ежедневную сытость.
– А я упитанность! – выкрикнул кандидат,
тот, что справа.
– А я бодрость! – не отставал тот, что слева.
– Да, он бодрость, – рыкнул кандидат, сидевший посередине. – А еще я покрашу все
ваши заборы красивой желтой краской. А на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
каждом вашем столбе повешу по покойнику,
то есть, тьфу, повешу по фонарю, чтобы вы по
ночам своими ногами за кочки не цеплялись.
– Простите, – раздался из зала чей-то голос, – меня как представителя независимой
лиги свободных водяных и болотных волнует
следующий аспект. В зоне нашего обитания
нет ни заборов, ни столбов. Какая, простите,
от ваших реформ будет для нас польза?
– Я тебе, зеленая гнида, слова не давал, –
клацнул зубами кандидат, тот, что по центру.
А который слева, добавил:
– Таких, как ты, в клозетах топить надо.
По залу прокатился смешок. Шутка заключалась в том, что поди – попробуй утопить водяного.
– Куда Ваньку-Дурака дели!? – раздался чейто приглушенный возглас.
В зале тут же повисла мертвая тишина. А все
три кандидата заволновались и чуть не хором
принялись голосить:
– Это кто сказал!? Я спрашиваю: это чья
поганая глотка про Ваньку-Дурака тявкнула!?
А-а-а!?
Никто не признавался. Тогда кандидат, тот,
что по центру, сделал знак двум своим конкурентам замолчать и продолжил в одиночку:
– Тысячу раз повторял вам, бараны, – Ванька – наймит, проклятый популист и просто собака. Кроме того, он не собрал нужного количества подписей и не может считаться кандидатом в лидеры вашего песьего стада. Здесь
всего три кандидата – это я!!!
Последние слова вновь были произнесены
хором.
– Короче, сейчас все организованно отрывают свои зады от кресел и идут в спортзал для
голосования.
– А куда голосовать будете, – воскликнул вдруг
низенький знакомый Лукича, – ведь урна для голосования здесь, у нашего школьного коллеги?
Все повернули головы в сторону Лукича. А
кандидаты смутились и о чем-то зашептались
меж собой.
Лукич, слегка оробев от всеобщего внимания, поднялся.
– Это ничего, граждане, что урна у меня.
Урна, она ведь того, для голосования и предназначена. Я, то есть, сей же час в спортзал
вместе с вами отправлюсь и урну для вашего
волеизъявления предоставлю.
Следом за Лукичом все начали подниматься
со своих мест. И тут Лукич заметил, что один
из избирателей направляется не к выходу из
актового зала, а к сцене, к столу с сидящими
за ним кандидатами. Лукич пригляделся и узнал в нем того самого лохматого, который с
час тому назад пытался накормить фальшивыми бюллетенями его урну. Точно, это был он. И
хвост сзади все так же болтается. Лисий такой,
пушистый хвост.
Лохматый подобострастно склонился перед компанией кандидатов и о чем-то быстро стал докладывать им, то и дело оглядываясь на застывшего в центре зала Лукича
и указывая на него пальцем. Кандидаты не
дослушали доклад лохматого. Один из них
вдруг ухватил его зубами за шиворот. Да, да,
не рукой, а именно зубами. А второй, что-то
коротко рыкнув, так боднул своей широкой
головой, что агент-неудачник кубарем покатился со сцены в зал.
Кандидаты чинно поднялись и тут же скрылись в глубине сцены за шторами. Актовый зал
тем временем совсем опустел. Почти все избиратели покинули его, с тем чтобы перейти в
спортзал для голосования. Остались лишь Лукич и лохматый.
Агент Горыныча, потирая разбитый лоб, на
цыпочках подбежал к Лукичу и, остановившись от него на довольно приличном расстоянии, промямлил:
– С вами говорить хотят. Пожалуйте на сцену, за портьеру.
– Как дам сейчас, – замахнулся на него Лукич, но, видя плачевное состояние лохматого,
ни тузить его, ни угрожать больше не стал.
А крепко прижимая к себе урну, последовал
на сцену.
В небольшом закутке среди складок занавеса Лукича поджидали кандидаты – все трое.
– Что хочешь за урну? – без церемоний спросил тот, который за столом сидел по центру.
Он и сейчас в компании двух своих конкурентов продолжал занимать центральное положение.
Лукич не спешил с ответом. При ближайшем
рассмотрении кандидаты показались ему особо чудными. Густые длинные шевелюры на их
головах сильно смахивали на парики. Бороды
и усы тоже были явно накладными. Физиономии покрывал такой толстый слой крема и румян, какой постеснялась бы намазать на себя
самая последняя гулящая девка. Но главная
особенность, или скорее уродство, кандидатов
была не в этом, а в том, что у них не было ног.
Скрытые под пиджаками тела оканчивались
толстыми змееподобными хвостами, такими
длинными, что концы их терялись под тяжелой
тканью портьер.
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Так что хочешь за урну? – нетерпеливо повторил кандидат.
– А у тебя есть, что предложить? – вопросом
на вопрос ответил Лукич.
– Много! – рявкнул кандидат, и тут же ощутил у своего носа тяжелый кукиш Лукича.
– Это бунт, коллеги, – потерянно просипел
кандидат, тот, что справа, и вдруг мертвой
бульдожьей хваткой вцепился в руку Лукича.
Остальные атаковали его с другой стороны.
Урну Лукич, конечно, выпустил, но только для
того, чтобы освободившейся рукой отоварить
распоясавшихся кандидатов такими кренделями, чтоб им вовек сладкого не хотелось.
Хоть и был Лукич стар, но еще крепок. Управившись с троицей, он обнаружил еще одно их
уродство. Во время драки с левого кандидата
был сорван пиджак. Под ним не оказалось ни
туловища, ни рук, а продолжение все того же
хвоста. Головы кандидатов держались непосредственно на хвостах. А иллюзия полноты
тел придавалась тряпьем, набитым под пиджаки и напиханным в рукава.
И тут страшное подозрение закралось в сознание Лукича. Пока кандидаты охали и прикладывали разбитые носы к холодному полу,
Лукич быстро зашел к ним в тыл и приподнял
край занавеса, прикрывающего их хвосты.
Но никаких хвостов там не оказалось. За занавесом находилось одно общее для трех кандидатов тело, размерами и формой напоминающее упитанного хряка. Тело было облачено
в богатую соболью шубу. Хвосты оказались
никакими не хвостами, а шеями, произрастающими из широких жирных плеч.
– Так я и думал! – воскликнул Лукич. – Змей
Горыныч, если не ошибаюсь.
– Ну, предположим, Горыныч, – хмуро бросил разоблаченный Змей. – Что дальше?
– А то, – поучительно произнес Лукич, – что
один гражданин под тремя фамилиями в выборах участвовать не может. Это прямое нарушение выборного законодательства.
– В самом деле, – издевательски заржал
Змей, – вот удивил.
Лукич хотел, было, усовестить мерзавца, но,
рассудив, что затея эта совершенно бесполезная, спросил у него:
– Зачем тебе этот цирк нужен с выборами?
Правил бы ты по-прежнему, как и сто и двести
лет назад.
– Хе-хе-хе, – захихикал Горыныч, – ошибся
ты и сразу два раза. Двести и даже сто лет
назад правил не я, а мой папаша, который
недавно благополучно почил. А еще, понима-
96
ешь, времена изменились. Раньше в каждом
уважающем себя крае монарх был, а теперь
демократия. Без этой демократии с тобой и
разговаривать никто не станет, – змей вздохнул, – приходится следовать духу времени.
– Так ты наследник – Горыныч второй?
– Нет, не наследник, – поправил Лукича
Змей, – преемник. Слушай, мой лохматый помощник дураком оказался. Я ему приказал
урну по-тихому сюда принести, а он прямо в
кабинете директора начал в нее бумаги засовывать. Отдал бы ты мне урну сейчас, а? Тем
остолопам волю дай – они так наголосуют, что
потом семерым не расхлебать.
– Не-е-ет, – покачал головой Лукич, – мне
Андроний Всеславович велел урну никому до
выборов не давать.
– Что ж, ладно, – сник Змей. – А я ведь тебя
еще в актовом зале распознал. Ведь никакой
ты не школьный дух. Ты человек! Вот ты кто! Теперь ты в школе сторожем работаешь, а прежде учителем рисования и труда был. Так ведь?
– Так, – кивнул Лукич.
– Ты ведь живность всякую рисовать любишь, – хитро прищурился Горыныч, – птичек
там всяких, зверьков.
Видя, что Лукич не противоречит, Змей продолжил:
– А хочешь, я тебе такого зверя подарю, какого ни у кого нет и какого никто не видывал.
Череп папаши моего.
– Что ты, не надо – замахал рукою Лукич, –
прах усопшего…
Горыныч поморщился.
– Папаша мой, честно говоря, был откровенная скотина. Напивался до зеленых чертей. И
в пьяном виде меня – своего единственного
сына и преемника – пребольно избивал палкой. Так что мне его костей нисколько не жалко. Тем более что тебе я подарю всего один
череп, а у меня еще два останутся.
– Но урну я тебе все равно не отдам, – подумав, сказал Лукич.
– Я понял, – обреченно вздохнул Змей.
Он повернулся и затопал вглубь сцены на
своих коротеньких когтистых лапах. Но не
прошло и пяти минут, как Горыныч появился
вновь и сунул в свободную от урны руку Лукича
череп своего папаши. Мертвая голова Горыныча-старшего была лобаста, зубаста, рогата
и тяжела – полпуда – не меньше.
– Заверни, – следом за головой Горыныч
протянул Лукичу кусок старой ветоши.
Обмотав череп тряпкой, Лукич вспомнил о
времени и извлек из кармана старые часы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Боже мой! – воскликнул школьный сторож. – Времени без четверти девять. Выборы в восемь начались. А я до сих пор с тобою
лясы точу.
Старик прижал к одному боку урну, к другому – сверток с мертвой головой и решительно
пошел прочь со сцены.
Не сдаваясь, Горыныч засеменил следом.
Отведав кулаков Лукича, он больше не решался нападать на человека, а только просил:
– Ну отдай, ну пожалуйста. Ты не представляешь, что будет, если пустить дело на самотек, – анархия, бунт кровавый и бессмысленный. Отдай.
– Но-но, – Лукич резко пресек все увещевания Змея, – ты моим сознанием манипулировать прекращай. Я тебе не леший какой-нибудь.
Горыныч отступил.
– Как знаешь, – бросил он Лукичу, – за последствия сам отвечать будешь.
Без происшествий одолев половину школьного коридора и лесенку в десять ступеней,
Лукич вошел в спортзал. И что же он увидел?
Все кругом было плотно заполнено избирателями – теми самыми домовыми, дворовыми
и лешими. Все они слушали оратора, который,
взгромоздившись на груду матов у входа в
раздевалку, кричал отрывисто и зло:
– Граждане избиратели!!! Свобода в опасности!!! Проклятый выкормыш Горыныча хочет
сорвать наши выборы! Он обескровил нашу
молодую демократию! Он украл урну для голосования!
По толпе раскатистым эхом прокатился тяжелый вздох.
Лукич встал на цыпочки, вытянул шею и поверх чужих голов присмотрелся к оратору. У
крикуна патлы до плеч, борода из мочалки,
краснощекая напомаженная физиономия.
Так это же один из кандидатов, точнее, одна из
голов Змея Горыныча. А сам Змей, видать, в
раздевалке прячется.
– Как же ты вперед меня поспел? – недовольно пробурчал Лукич. – Резв ты, однако.
– Он хочет возвращения мрачных времен! –
продолжала вопить Змеиная голова. – Он всех
нас погубит! Вот он, злодей! У входа притаился!
Тысяча суровых, мрачных лиц повернулась
в сторону Лукича.
– Да что вы, братцы, – воскликнул Лукич, –
врет он! Я урну вам же для голосования и нес!
В голосе его чувствовалась растерянность.
– А еще он хочет возродить культ проклятого
Змея! – подлила масла в огонь Горынычева го-
лова. – Граждане, гляньте – у него череп Змеюки проклятого. Кумира, божка себе изыскал и
нас всех на поганые мощи молиться заставит.
– Да ты что, – заволновался Лукич. – Сам же
мне этот череп подсунул, а теперь вон что запел. Братцы, это не кандидат никакой. Это сам
Змей Горыныч и есть.
– Врет собака!!! – неистово замотал головой
кандидат, закрутил, как мельница, руками,
подпрыгнул так высоко, что даже Лукич с довольно приличного расстояния заметил, что и
руки и ноги у кандидата на месте.
А ни длинной шеи, ни хвоста нет. Точнее,
хвост есть, только не змеиный – зеленый и чешуйчатый, – а лисий – рыжий.
– Лохматый! – ахнул Лукич.
– Граждане, – не унимался загримированный агент Горыныча, – а посмотрите, во что
у него череп обернут. Это же рубаха ВанькиДурака. Ванькиной же кровушкой обагрена. И
с дырою от ножа на груди. Он Ваньку нашего
и убил!!!
От такого неслыханного обвинения Лукич
смутился. Пока он размышлял над ответом,
группа болотников схватила его. Урна и череп
были вырваны из его рук. Один из болотников
в доказательство правдивости слов кандидатаоратора на всеобщее обозрение высоко поднял мертвую голову Змея. А другой – ветошь,
которая действительно походила на старую
драную рубашку, испачканную чем-то багровым.
– Дело ясное! – надрывно выкрикнул лохматый. – И урна уворованная при нем, и мощи
сатанинские, и рубище убиенного Ваньки!
Бейте его!!!
Толпа рассерженной, растревоженной волной качнулась к Лукичу, накрыла его и погребла под собой. Но, перед тем как упасть, Лукич
успел заметить, как в коридоре показались три
головы младшего Горыныча, а в зал аккуратно
просунулась его чешуйчатая лапа, уцепилась
за урну и тихонько выволокла ее вон.
Биться с толпой в одиночку – дело бесполезное и крайне ущербное для здоровья. Умудренный многолетним опытом жизни, Лукич
помнил об этом. А посему поначалу оказывать
сопротивление разъяренным избирателям не
собирался. Но сообразив, что Андроний Всеславович за пропажу урны и срыв выборов уж
точно его не похвалит, решил сопротивление
толпе оказать и урну у коварного Горыныча
изъять. Доказывая все преимущества существа теплокровного, вооруженного поперечнополосатой мускулатурой, Лукич хотя с трудом,
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
но поднялся на ноги и поднял над собой целый стог атаковавших его водяных, домовых и
болотных. Аккуратно уложив груду избирательских тел на пол, а особо настырным влепив
по затрещине, Лукич вырвался в коридор и
пустился в погоню за Горынычем.
Но не успел он одолеть и половины расстояния до актового зала, как из одного учебного
класса послышался громкий стон. Лукич остановился, приоткрыл дверь и осторожно заглянул в класс.
Из-под ближней к двери парты торчала пара
чьих-то ног. Ноги были обернуты в грязные
онучи, на которых виднелись обильные следы
крови. Лукич ахнул и, ухватив раненого за лодыжки, аккуратно выволок его из-под парты.
Незнакомец и одежкой и лицом своим был
грязен и черен необыкновенно, будто в печном дымоходе побывал. Но не грязь взволновала Лукича, а большое кровавое пятно,
поверх черноты разлившееся по драной косоворотке незнакомца. Кровь была и на полу.
Широкой багровой полосой протянулась она
из-под парты следом за раненым.
– Эй, – позвал Лукич, – ты живой?
На оклик Лукича незнакомец тут же открыл
глаза.
– Пока живой, – простонал он. – Змей проклятый меня ножом пырнул, когда я за ним в
догон пустился и урну вернуть хотел.
– Ой, беда, беда, – запричитал Лукич, – жалко – я во врачевании не силен. Погоди, сейчас
до учительской добегу. Там телефон – скорую
помощь вызову.
Но раненый покачал головой и твердо произнес:
– Не время лечиться. Нужно Горыныча найти и выборы народу вернуть.
Зажав ладонью раненую грудь, незнакомец
поднялся.
– Ты герой, – с уважением воскликнул Лукич. – Как звать тебя?
– Моя гражданская позиция – не быть равнодушным, – бодро произнес раненый, – а зовут меня Ванька-Дурак.
– Как, неужели ты и есть!? Тебя же там все
обыскались.
– Я знаю, – кивнул Ванька, – народ ценит
меня и любит. А я социальную справедливость
люблю, за что постоянно и страдаю. Ты, Лукич,
в актовом зале Горыныча искать собрался. Он
в подвале спрятался и урну туда уволок.
– Хм, – Лукич поскреб колючую щеку, пробитую жесткой седой щетиной, – тогда пойдем
в подвал.
98
Увлеченный погоней, он не задумался, откуда этот новоявленный Ванька знает, как его,
Лукича, зовут.
Подвал занимал собой почти ту же площадь,
что и наземная часть школы. В подвале находились водопроводные стояки, отопительный
котел, склад угля для котла и овощехранилище
для школьных обедов. Вход в подвал представлял квадратное отверстие в полу, накрытое деревянной крышкой. Сверху вниз совершенно
отвесно вела железная лестница.
– Там он, – на ухо Лукичу зашептал Ванька,
указывая на вход в подполье.
Лукич с усилием откинул в сторону крышку,
склонился, заглядывая в подземные владения
школы. Темно в подвале – хоть глаз выколи.
Единственное, что абсолютно точно сумел
определить Лукич, так это то, что ведущая вниз
лестница куда-то пропала.
– Эй, Ваня, – не отводя глаз от черной ниши
под ногами, проговорил Лукич, – щелкни там
рубильник на стене – свет в подвале включить
надо.
Но вместо света Лукич вдруг получил толчок
в спину такой силы, что не удержался на ногах
и рухнул в подвал. Хорошо – шею не сломал, а
только зашиб голову и плечи. Хорошенько выматерившись и таким образом облегчив страдания от лобового столкновения с подвальным
полом, Лукич встал на ноги. Причина падения
все еще оставалась для него загадкой.
– Ваня-я-я, – растерянно и глухо позвал он,
– руку подай, вылезти помоги отсюда.
Ответа не последовало. Зато почти сразу
за его словами вверху в светлом квадратном
проеме входа в подпол появились четыре головы. Одна Ванькина и три Змея Горыныча.
– Попался, – злобно процедил Змей, – будешь знать, как мешать свободному волеизъявлению моих граждан.
Ванька осклабился, блеснул крепкими желтыми зубами и подобострастно взглянул на
Змея Горыныча.
– Иди – умойся, – прикрикнул на него Змей,
– и водички с собою прихвати. Погорячее!
Ванька пропал.
– Это он тебя столкнул, – снова обращаясь
к Лукичу, произнес Змей, – по моему приказу.
– Догадался уже, – крякнул Лукич.
– Вот что, – продолжил Змей, – урна у нас,
но подготовленные избирательские бюллетени
в кабинете у директора остались. Помнишь –
ты моего агента спугнул, он листы рассыпал.
Так они там и лежат. Давай мне сейчас ключ
от директорского кабинета. Ведь ты его, уходя,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
запер. А мы без ключа туда попасть никак не
можем.
– Никакого ключа я тебе не дам, – спокойно
произнес Лукич, – и подожди – вылезу отсюда,
поймаю, все три твои морды начищу.
Горыныч захихикал:
– А ты сперва вылези.
Раздался шум чьих-то быстрых шагов. В подвал вновь заглянул Ванька. На этот раз его
физиономия была чисто вымыта от сажи и
красной краски, которую он выдавал за собственную кровь. Завидев его, Лукич черта помянул. Никакой это был не Ванька, а уже знакомый агент Горыныча – лохматый. Выходило,
что Лукич уже второй раз ошибался, принимая
хитрюгу лохматого за другую личность.
– Принес? – спросил Горыныч у лохматого.
– Да, принес.
– Отдашь ключ? – снова обращаясь к Лукичу
и глубоко опуская вниз рассерженные головы,
прорычал Горыныч.
– Не дам, – отрезал Лукич и, немного подумав, добавил: – У меня здесь еще одна лестница припрятана на всякий аварийный случай.
Сейчас я за ней схожу, вылезу и тогда…
– Шпарь его!!! – истошно завопил Горыныч.
Как видно, известие о спрятанной лестнице
очень не понравилось ему.
Лохматый выхватил из-за спины принесенный с собой чайник с кипятком и одним махом выплеснул его на Лукича. Он вскрикнул
от нестерпимой боли и, обхватив обваренные
бока, волчком закрутился на месте.
Горыныч довольно потер пухлые ладошки.
Чувство безнаказанности опьянило его, и, потеряв бдительность, он слишком низко опустил
свои головы в подвал. Очень уж хотелось ему
поближе посмотреть на перекошенное от боли
лицо Лукича.
– Что, козел старый, получил на орехи, – ухмыльнулся Горыныч, – гляди, сейчас еще добавим, если ключ не отдашь.
Но лучше бы он молчал. Разъяренный Лукич
собрал все свои силы и, высоко подпрыгнув,
схватил Горыныча за одну из свисающих вниз
длинных гусиных шей. Схватил и рванул на себя.
Если бы Горыныч там наверху успел ухватиться за какой-нибудь выступ или же упереться лапами в пол, то Лукич попросту оторвал
бы ему одну из голов. Но ничего подобного не
произошло. Горыныч плюхнулся в подвал, как
куль с песком.
Хотя и была атака Лукича неожиданной
крайне, а последующее за ней падение еще
менее ожидаемым, Горыныч все ж таки за-
ранее подготовил себя к подобному повороту
событий. Он заменил соболью шубу на надежную золотую кольчугу и запасся парой длинных булатных ножей. Ну и, конечно же, упав,
разлеживаться не стал, а довольно резво подскочил, выхватил ножи и, целясь одним Лукичу
в грудь, а вторым в горло, кинулся в атаку.
Схватка вышла короткой, яростной и кровавой. Горыныч нанес Лукичу несколько глубоких колотых ран, но этим только еще сильнее
разъярил старого школьного сторожа. Менее
чем через минуту один нож, выбитый ловким
ударом, канул куда-то в подвальную темноту, а
второй, вырванный из лап Горыныча, оказался
уже в руках самого Лукича. И тут сторож разделался с гадом, как повар с картошкой. Одним
махом он отсек сразу три Змеиные головы,
которые подобно мячам поскакали в разные
стороны. А обезглавленное тело замерло, бестолково зашевелило культями длинных шей и
упало, как подкошенный репейник.
Лукич глубоко и судорожно вздохнул. Отступил назад, стараясь не замочить ног в луже
зеленой крови.
И тут привиделось ему странное. Будто на
обрубках шей, словно почки на вербе, начинают распускаться новые головы. Размазывая по лицу горячий пот вперемешку со своей алой человеческой кровью, Лукич протер
глаза. Так и есть – растут новые головушки у
поганца. Сторож стиснул зубы, высоко поднял
нож и вновь шагнул к Змею.
– Не, так у тебя ничего не выйдет, – раздался сверху голос лохматого, – сколько головы ни
руби, на их месте новые вылезут. Нужно тулово ему раскроить. Гуляш из него приготовить,
фарш котлетный.
В последних словах лохматого слышалась такая ненависть и неприкрытая злоба к своему
бывшему хозяину, что даже Лукич содрогнулся.
– Видать, сильно он тебя доконал, – пробурчал Лукич, а вслух произнес: – Опять брешешь,
или теперь взаправду говоришь?
– Правду, – затряс головой лохматый.
Лукич понимал, что совет ему дает подлец и
первостатейный обманщик, но речи лохматого
на этот раз казались не лишенными смысла.
Сторож покряхтел, повздыхал, стянул со
Змея золотую кольчугу, поплевал на ладони и,
морщась от отвращения, принялся шинковать
его, как какой-нибудь кочан капусты, предназначенный для зимней засолки.
Управившись, он заметил, что головы-почки
свой рост прекратили и как будто сморщились
и завяли.
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Вот так-то лучше, – произнес Лукич.
Он хотел попросить лохматого принести
украденную им и Горынычем лестницу, но лохматый куда-то пропал. Лукич пожал плечами,
аккуратно положил на пол булатный нож. Осмотрелся, отыскал второй нож и положил его
рядом с первым. Затем, стараясь случайно
не столкнуться с какой-нибудь таящейся во
мраке преградой, направился за запасной
лестницей. Лукич вернулся назад через четверть часа. Установил принесенную лестницу
вместо украденной. И тут только заметил коекакие изменения, произошедшие на месте
недавней схватки. Сверху в подвал свисала
толстая веревка, а еще исчезли ножи. «Верно,
лохматый сюда без меня спустился и мои трофеи стянул», – подумал Лукич.
Он неторопливо поднялся наверх и направился в спортзал. Гнева обманутых избирателей он больше не боялся. И в глубине души
надеялся, что исправившийся лохматый сам
вернет избирательскую урну народу.
Однако, сделав всего несколько шагов, Лукич был вынужден остановиться. Прямо посреди школьного коридора к дощатому полу
одним из тех самых пропавших ножей было
приколото чье-то крохотное уродливое тельце.
Разинув от удивления рот, Лукич склонился
над ним и принялся внимательно осматривать.
Кроме осмотра, он ничего другого и делать не
пытался, ибо пронзенное насквозь существо,
без сомнения, было мертво. Величиною заморыш с крупную жабу. Нагое пупырчатое тельце
его покрыто бурой слизью и испачкано в зеленой крови. Голова большая, почти одного размера с туловищем. А физиономия знакома…
Лукич присмотрелся. Так ведь это же недавно
отрубленная левая голова Змея Горыныча. А
тельце откуда у головы взялось? И кто в него
нож всадил? Ответы на эти вопросы поди –
найди. А на выборы спешить надо. Больше не
задерживаясь, Лукич продолжил свой путь к
спортзалу.
Но почти у самых дверей в зал остановился
вновь. К стене вторым ножом был пришпилен
еще один уродец – близнец того первого. На
узеньких плечиках уродца болталась правая
голова Горыныча…
Широко распахнув дверь, Лукич вошел в зал.
Первым, на кого упал его взгляд, был лохматый.
Взобравшись на возвращенную избирателям
урну, брызжа слюной и неистово хлеща себя по
бокам хвостом, лохматый держал речь.
– Змей обезглавлен, – орал он, – и изрублен
на мелкие клочки!!!
100
Завидев Лукича у входа в зал, лохматый
взмахнул рукою и указал на него избирателям:
– Вот он, наш герой-освободитель. Прошу
тебя подтвердить правдивость моих слов.
– Да, подтверждаю, – нехотя выкрикнул
Лукич, – зарубил я Горыныча. Только вот что
странно…
Лукич хотел поведать общественности о
мертвых заморышах. Но лохматый не дал ему
договорить.
– Слыхали, – радостно воскликну он, – нету
больше Змеюки поганого! Некому больше нас
терзать и мучить, некому голодом нас морить
и по крысиным ямам держать! Свобода, братцы! Воля вольная! Гуляй! Веселись!
Лохматый выхватил из кармана старый
ржавый подшипник и с хохотом запустил его
в окно. Разбитое стекло мелкой блескучей
шрапнелью осыпало домовых, дворовых и
леших.
– Воля? – в толпе кто-то робко повторил лозунг лохматого.
– Гуляй, веселись, – все увереннее заметалось над толпой и тут же из идеи облеклось в
плоть реального действа.
В окна и лампочки полетели камни и комья
земли. В дальнем крае зала вспыхнули какието подозрительные огоньки и в воздухе запахло паленым. Кто-то загорланил разухабистую
бранную песню. А на глазах у удивленного Лукича ободранная шайка то ли водяных, то ли
болотных накинулась на упитанного домового,
сорвала с него бобровую шапку, сбила с ног и
принялась нещадно тузить его.
Наверное, было бы очень странно, если бы,
заметив такую «победу» свободомыслия, Лукич вдруг присоединился к ней. Конечно же,
произошло совершенно обратное. Степенный
и трезвомыслящий школьный сторож сперва
оторопел от происходящего, но спустя минуту
воскликнул:
– Эй, ребята, хватит баловать!
И кинулся спасать дорогое его сердцу имущество школы, а заодно и жизни и здоровье
тех избирателей, которым запущенная лохматым вакханалия пришлась не по нутру. А
таких, надо заметить, в зале оказалось большинство.
Один из избирателей, наверное, самый
смелый, даже кинулся помогать Лукичу урезонивать и успокаивать разбушевавшихся соотечественников.
Быстро навел Лукич в зале порядок. Надавав тумаков и затрещин разбушевавшимся
хулиганам, он остановил источаемый из их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
карманов град мелких каменьев и прочего
мусора. Он потушил подожженный чьей-то
злодейской рукой угол школы. А блатной безголосый певун со своей гнусной песенкой сам
замолчал.
– У-ух, управились, – довольно вздохнул всюду следовавший за Лукичом его добровольный
помощник.
Толку в наведении порядка от помощника
не было никакого, и в суматохе всеобщей свары Лукич только теперь обратил на него внимание.
Был помощник тщедушен и низкоросл. Из
одежды на нем болтался задрипанный, не по
размеру подобранный пиджак и широкие подвернутые брюки. Помощник улыбнулся, утер
рукавом с носа соплю и вдруг произнес:
– Что, Лукич, видел свою хваленую демократию в действии? Сам же первый против нее
и попер. А ведь прежде еще спорил со мной.
– Мы знакомы? – прищурившись, спросил
Лукич.
Своего собеседника он не узнавал.
– Еще бы, – усмехнулся тот и, понизив голос,
представился: – Змей Горыныч, точнее, его
главная, центровая голова.
– Что-о-о!? – воскликнул Лукич и сжал кулаки.
– Ты не кипятись, не кипятись, – быстро заговорил Горыныч, – негоже, чтоб два героя на
виду у толпы спорили и драку меж собой затевали.
– Как ты в живых остаться сумел? – остывая, проговорил Лукич. – Ведь я же тебе мало,
что головы отсек, так еще и тушу твою змеиную изрубил.
– Тушу изрубил, – кивнул Змей, – а про головы забыл. Понимаешь, природа вложила
в меня столько замечательной растительной
силы, что если не из тела новые головы, так из
голов новые тела выросли. Пока ты в подвале за лестницей ходил, верный лохматый нам
веревку спустил. Мы наверх поднялись. К залу
пошли. А по дороге мне одна золотая мысль
на ум пришла – те двое, кто вместе со мной,
те, кто прежде ближе братьев родных были, –
головы то мои – теперь врагами моими стали,
самыми опасными конкурентами в борьбе за
власть. Хорошо, – я ножи с собою прихватил…
– А лохматый заранее, что ли, обо всем знал?
– Конечно. Он и здесь концерт по моей заявке устроил.
– Провокатор.
– Еще какой. Две масштабные задачи замыслили мы этой провокацией. И обе с твоей
помощью реализовали. Во-первых, мы выявили всех прохвостов и диссидентов, всех, кто на
клич моего агента откликнулся. А во-вторых,
наши с тобой рейтинги храбрецов, даровавших народу покой и стабильность, необыкновенно, я бы сказал сказочно, возросли.
– Ну и гад же ты, – со злостью процедил Лукич. – Сейчас откручу я тебе голову. Как яйцо
куриное раздавлю. Чтоб духу твоего здесь не
было.
Горыныч отшатнулся от Лукича, но не побежал. А отвернул ворот у своего широченного
пиджака и прошипел:
– Три головы откручивать придется, гляди не
притомись.
На его плечах виднелись еще две крохотные, зародышевые головки.
– Запомни, человек, – запахнув пиджак,
продолжал шипеть Змей, – здесь и сейчас
есть два героя, которым любой из этого телячьего стада за великую честь почтет подошвы
лизать. Но твое время ушло. Ты не опасен мне
больше. Наступило утро. Ты уходишь, а я остаюсь. Просыпайся, просыпайся, Лукич.
Последние слова Змей произнес густым и
тяжелым басом.
Лукич открыл глаза и обнаружил себя сидящим на стуле в кабинете директора. Грудь,
руки и голова его покоились на урне для голосований. Рядом с ним стоял мэр их города
Андроний Всеславович Столетов и, слегка потряхивая за плечо, повторял:
– Просыпайся, просыпайся, Лукич. До выборов меньше часа осталось.
За спиной мэра виднелось еще несколько
ответственных работников.
Хрустнув старыми костями, Лукич распрямил спину и удивленно уставился на мэра.
– А где Змей, как его… Горыныч? И где избиратели все?
Столетов нахмурился.
– Тьфу, то ж приснилось мне, – ахнул Лукич.
– Бывает, – степенно ухмыльнулся Столетов
и, указав своим помощникам на урну, молвил. –
Ребята, берите емкость и незамедлительно до
места назначения. Выборы на носу.
Проводив взглядом ответственных работников, Лукич облегченно вздохнул и сладко
потянулся со сна. Радоваться было чему. Урну
он не проворонил и выборы не проспал.
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Сергей ПЕРЕЛЯЕВ
СЕРДЦЕ
Я – сердце глупого человека.
Лао Цзы
Мне нравится неуспешный человек сегодняшнего дня. Не любой. Мечтающий об успехе, но не умеющий достичь – нет. Этот вовсе
плох. Я уважаю другого: неуспешного по собственному выбору. Такой мог бы все. И, может,
было у него все. Потом от всего отказался. Не
захотел. Вот так. Не увлекла блондинисто-позолоченная бездна. То ли достоинство встряло,
то ли подташнивать начало – неизвестно. А может быть, заболело вдруг его неумное сердце.
Еще лет двадцать назад ветер ухаживал за
подворотней, как юноша за девушкой, которая
единственная нужна ему для счастья. Нынче
двор соблазняется за одно свидание. Потом в
нем жутко. Пусто. Всегда ноябрь. Кисло-горький туман. Видит это лишь он, мой неуспешный такой на веки вечные человек. Тем он и
дорог. Он мой брат. Он мой друг. Всегда поймем друг друга с полуслова, всегда друг друга
найдем. Всего добившийся ненавидит нас с
ним. Как сомнение, как нападку на самомнение, как временное отсутствие дурманящей
радости. Нельзя ненавидеть в ответ. Жалость?
Теперь не умещается в глупом сердце…
Блестки рутины. Позитивная практическая
психология. Близкие отношения. Повсюду.
Много. Дети-разбойники. Дай им полезного,
приятного для глаз! Спорт – образ жизни! Обсудим футбол! Мы едины! Матерный шквал,
упавший с уст в кубики льда в шампанском!
Внутрь. Принимается внутрь. Внутрь…
Позитив рождает обобщения. Округления в
изречении мыслей, сути дел. Проще, друзья,
все проще! Что не можешь изменить – принимай. Зарабатывай. Сейчас можно заработать.
Зарабатывай. Зарабатывай.
Проще – нельзя! Проще – теряется соль объясняемого, пропадает вкус жизни,
вытираются глаза,
блекнет гроза,
102
не надо всем повсеместно за,
торжествуй рок-н-рольщицкая креза –
у тебя всегда на руках три туза…
Но.
Умники в фэйсбуке, в науке, все берут в
свои руки, их берут на поруки, они везде по
округе. Глупое сердце, ты старый рыдван. Он
обожает свою дорогу.
Сердце. Говоришь ни о чем, смотришь весело. Иди, как часы. Не меряй себя. Ты знаменитей холодных волшебных тайн, крепкое мое
естество.
Апрельский барабанящий дождь по розовым, синим лавочкам. Торговля черными
колхозными семечками по двадцать копеек
стакан.
– Хорошо торговля идет! Долго еще простоишь?
Радостно, сквозь жадный смешок, не обращая внимания на зависть спросившего:
– Пока все не сторгую!
А «г»-то «хэкующее», не московское, а
дождик-то все сильнее, а торговля хороша все
равно, а мешок-то огромный. Сторгует ли все?
Да дай ему Бог!
Вспоминает глупое сердце. Не может понять слабости своей. Непродвинутости своей.
Необоснованности своих надежд. Бескрайнего лиха невежд.
Отличная погода. Красота. Новенькие машины издают компьютерные звуки, как в новом кино…
Диковинно тешится гладкий сброд… Тупая
язвительность всюду жмет… Любой господин
– как голодный кот… Вся глобализация – наш
оплот… Всем нам бесконечно за так везет…
Повсюду злые волшебники. Вычищенные их
нежные, лукавые глаза.
Закончится добротный сезон обессоченных
пресных слов.
Январь 2013
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
ТОЛЯ ИВАЩЕНКО В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ
СКАЗКА
1
Один мальчик ходил по городу в поисках счастья. Он много слышал всяких песен по радио,
в которых пелось, что счастье – это главное в
жизни и его нетрудно найти, только нужно искать, как следует. Основательно.
Толя Иващенко (а мальчика звали именно
так) был вполне основательный, в школе учился
хорошо, всегда по утрам делал зарядку и поэтому был абсолютно уверен, что найдет все, что
захочет, без всяких проблем.
А город, в котором он жил, был очень большой. Прямо как Москва. И счастье где-нибудь
уж точно должно было быть припрятано. Тем более, в песнях этого города пелось, что счастье
на свете есть для всех. Абсолютно.
Но все-таки, какой бы наш герой Толя Иващенко ни был умный-разумный, поначалу он
ничего лучше не придумал, как поспрашивать
у разных людей, где в городе можно поискать
счастье.
Для начала он стал спрашивать об этом тех
людей, которые сами выглядели более-менее
счастливыми. Тех, кто был получше одет и шел
по улице с не очень угрюмым выражением
лица.
(Толя бы начал, конечно, с тех, кто шел по
тротуарам и обочинам дорог с улыбкой, но таких на улицах города почти не оказалось.)
– Вы не подскажете, где тут может быть счастье? – спросил наш искатель одну молодую
красивую женщину, идущую по улице с букетом
алых роз. Она шла почти с улыбкой, что встречалось крайне редко, как мы уже говорили.
– Счастье – это когда любимый мужчина дарит тебе цветы! – воскликнула женщина и пошла к машине, в которую сразу же села и быстро уехала.
«Если даже мне подарят огромный ворох
цветов, особенно если это сделает какой-то
любимый мною мужчина, – подумал Толя, – я
вряд ли от этого стану счастливым. Что я буду
делать со всеми этими цветами? А потом, они
же скоро завянут и ничего не останется. И что
это значит – любимый мужчина? Как это понимать?
Нет, она все-таки ошибается».
Решив так, наш герой пошел дальше по большой широкой улице, горящей разноцветными
огнями. Улица была такой красивой, что было
просто очевидно, что до счастья очень недалеко.
Возле одного из магазинов со светящимися
витринами стоял веселый гражданин и, активно жестикулируя, что–то рассказывал такому
же веселому и хорошо одетому своему собеседнику, который в ответ сильно смеялся.
– Простите, – решился обратиться к этим
двум весельчакам Толя, – вы не подскажете,
где тут в городе можно найти счастье?
– Отличный вопрос! – быстро и уже поделовому ответил тот, что был повыше и со светлыми волосами.
– Счастье, – продолжил он так же эмоционально и быстро, – это когда выручка за день
переваливает за двести – триста тысяч, когда
ты дожимаешь сразу нескольких клиентов до
оптовых заказов, при этом особо не напрягаясь, когда ты быстро и под хорошую музыку
едешь поздно вечером домой мимо реклам, да
еще без пробок… Счастье – успех, драйв, адреналин, понимаешь?
– Он прав, – добавил стоящий рядом мужчина пониже ростом и с черными волосами.
– А что значит «дожимаешь»? – спросил растерянно Толя, потому что из того, что ему сказали, он практически ничего не понял.
– Значит полушутя, и в то же время уверенно
и настойчиво, убеждаешь клиента сделать заказ и заплатить денежки, даже если он поначалу не хочет и сомневается, неужели непонятно?
– Совершенно верно, – снова подтвердил
второй господин.
А блондин вдруг совсем разошелся. Он стал
ходить кругами, махать руками, смеяться и, так
же как и раньше, быстро говорить:
– В жизни преуспевают такие, как я! Как
приятно осознавать это! Ты живешь, как ты хочешь, ни с кем не считаясь! Это свобода! Это
настоящее счастье! Это победа!
Но Толя от этих двоих уже начал постепенно
отдаляться, правда, сказав им большое спасибо. Но он понял, что такое счастье – не подходит. Ему было как-то неприятно слушать, что
надо кого-то дожимать и ни с кем не считаться.
А потом, движения и голос разошедшегося в
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
результате блондина были очень неестественны и где-то даже натянуты. Это не позволяло
ему до конца верить. До настоящей победы там
явно было очень далеко.
«Он тоже ошибается, – решил Толя, – если он
вдруг потеряет все деньги, у него моментально
испортится настроение. А у меня если бы было
столько проблем с дожиманием клиентов, то я
бы вообще с ума сошел. Надо искать дальше».
И он пошел на рынок. Просто наш герой подумал, что, может быть, счастье можно купить,
если так просто оно в руки не дается.
На рынке было много народу, продавали чебуреки, сумки, одежду, изоляционную ленту, конфеты, в общем, все, что только можно было придумать. Там люди были одеты немного похуже,
чем на большой разноцветной улице, но Толя рассудил так: если те, на вид счастливые, не знают
ничего про настоящее счастье, то, может быть,
эти, не такие на вид счастливые, знают больше?
Не успел Толя оглядеться и даже толком
спросить ни у кого, нельзя ли тут на рынке найти счастье, как его тут же одели в новенькие
джинсы, рубашку и курточку и сказали, что все
это ему очень идет и что теперь он абсолютно
неотразим.
– Извините, – сказал неотразимый Толя, – я
ищу тут не новую одежду, а счастье!
– Так вот ты и есть теперь самый счастливый, –
объяснила ему пухлая, но, в общем, очень даже
приятная женщина, – смотри, какие вещи шикарные отхватил! И за все это с тебя только две
тысячи! Вон, посмотрите, какой счастливчик!
И несколько человек засмеялись. И Толя начал чувствовать, что что-то тут не так.
– Но у меня есть только триста рублей, – сказал он.
Пухлая женщина сразу перестала улыбаться
и стала снимать с него прежде всего курточку, а
потом и все остальное.
– А с виду такой парень приличный! – с досадой сказала она.
– Так я и есть приличный… – опешил Толя от
всего происходящего.
– Шуруй, – сказала женщина, когда мальчик
был уже в своей одежде.
И он ушел с рынка.
Настроение его постепенно снизилось почти
что до критической отметки.
«Нет в этом городе счастья, – думалось ему. –
Вовсе нет. И по радио одну ерунду поют. Вранье. Больше в жизни радио не буду слушать. И
телевизор не буду смотреть. Там тоже вранье.
Они там все только перед телекамерой делают
вид, что счастливые, а на самом деле не знают
ничегошеньки про счастье…»
104
Тут Толе на мобильный телефон позвонила
его мама.
– Ну где ты ходишь-то? – спросила она.
– Да так… – ответил Толя.
– Ну где это «так»? – повторила мама.
– Гуляю…
– Опять, что ли, со счастьем своим заерундил, а? Признавайся честно.
– Ну заерундил, – признался Толя.
– Охохошеньки… Иди домой, будет тебе счастье.
А на улице уже темно, и в темноте счастья не бывает. Завтра еще поищешь, когда светло станет.
– Ладно, иду, – сказал маме Толя и действительно пошел домой, потому что никогда никого
не обманывал.
2
– Покушаешь? – спросила Толю мама, когда
он снял кроссовки и куртку и прошел в комнату.
– А что есть покушать? – спросил Толя, который не был особенно голодным.
– Макароны с мясом есть, компот, суп рыбный, пицца еще осталась, пирог яблочный, еще
там что-то. Будешь?
– Можно макарон с компотом поесть, – подумав немного, сказал Толя.
– Пойдем, – сказала мама, и они пошли на
кухню.
Мама Толи работала в Институте Межпланетных Исследований. Она была вполне современной женщиной, любила смотреть всякие
новые фильмы по дивиди, стильно одевалась и
совершенно не понимала, почему ее сын постоянно ищет счастье, которое, по ее мнению,
если и было вообще на земле, то встречалось
так редко, что рассчитывать его найти было
очень странно. Папа же Толи в этот вопрос и
вовсе не очень вникал, потому что был серьезным человеком и всякой чепухой, как он сам
говорил, не озадачивался. Папа Толи был военным, служил по контракту и постоянно был
где-то на окраине страны на войне. Как только какая-то часть людей страны, где они жили,
хотела жить отдельно от остальной страны, папу
Толи посылали воевать с этими людьми. И дома
его почти никогда не было.
Вскоре мама с сыном сели за стол, мама
подала ужин, к которому приготовила вкусный
ароматный кофе, и спросила:
– А вот скажи, Толь, чего тебе не хватает в
жизни, что ты все время счастье ищешь?
– Не знаю, – сказал наш герой, – чего-то
не хватает. Но тут ведь дело не в тебе. Я тебя
очень-преочень люблю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Ну почему больше ни один ребенок не
ищет счастья, а только ты один? Вот как бы ты
это объяснил?
– Я думаю, потому, что остальные не понимают и не надеются, что жить можно счастливо. А
я в этом уверен, поэтому ищу.
– Ладно, – вздохнула мама, – надо мне на работе поговорить с нашим главным инженером
Вертидумовым, чтобы он взял тебя в какой-нибудь исследовательский полет с заходом на разные планеты, чтоб ты мог на других планетах
счастье свое поискать. На Земле ты ничего не
найдешь. Только проходишь без толку по темноте. А я волнуюсь.
– Мама, – воскликнул тут же Толик, – поговори с ним, пожалуйста!!! Я очень хочу поискать
на других планетах! Я уже начинаю верить тебе,
что на Земле нет счастья!
– Договорились, – улыбнулась мама, – завтра поговорю. И сразу скажу тебе, полетишь ты
или нет.
– Но ты очень постараешься его уговорить,
этого Вертидумова?
– Очень. Только ты веди себя хорошо и не гуляй так поздно.
– Ладно, – сказал Толя и пошел в свою комнату. А мама пошла смотреть какой-то новый
фильм, диск с которым купила сегодня по пути
с работы домой.
Вообще, честно сказать, вопрос мамы, чего
Толику не хватает для счастья, был вполне правомерным и оправданным.
У Толика было абсолютно все, что, в принципе, было нужно современному мальчику.
Новый айфон, компьютер последней модели,
множество интересных игр, много цветных и
захватывающих книг, очень хорошая и дорогая
одежда, отличный велосипед. Жил он с родителями в довольно большой квартире с двумя
балконами и даже с несколькими туалетами. В
квартире недавно был сделан евроремонт, так
что все везде было очень красиво и чисто…
Но Толя все равно постоянно «ерундил» со
счастьем, как говорила его мама… Ничего не
поделаешь, такой уж был человек!
Итак, вскоре наш герой лег спать, покрутив
перед сном в руках книгу какого-то иностранного писателя, которую читать не захотел.
Он теперь ждал только одного: что ответит
инженер Вертидумов и возьмет ли он его, Толю
Иващенко, в межпланетный полет.
3
На следующее утро мама Толи пришла на
работу, вкратце объяснила коллеге, в чем дело, и
инженер Вертидумов был уже немного в курсе.
– Не могу успокоить никак, – продолжила
разговор мама Толи, – счастья повсюду ищет.
Поэтому и прошу.
– Ясно. А он мальчишка-то шаловливый?
Ракету-то не сломает?
– Да, он шаловливый, но если объяснить все
как следует, то он ничего плохого не сделает.
Могу даже слово за него дать.
– Ну ладно. Полетим. Только почему он на
Земле-то счастья найти не может? Солнышко
светит, птички поют, чего еще парню надо?
– Сама удивляюсь. Но пусть уж проверит на
других планетах. Иначе не успокоится, я его знаю.
– Договорились, возьму его в следующий полет, – ответил инженер Вертидумов, и друзья
начали работу.
Вечером мама Толи пришла домой. К ней
сразу же подошел наш герой и спросил:
– Ну что, поговорила с этим, ну как его… Вертихлестовым?
– Вертидумовым, – поправила мама, но
отчего-то не очень весело.
– Ну да, да!
– Ох… Поговорила. Страшное дело. Он не
против тебя взять…
– Ур-р-ра!!! – закричал от радости Толя. –
Не волнуйся, мам!! Я буду очень хорошо себя
вести!
– Да знаю я тебя! Будешь теперь еще по всей
Галактике мотаться голодный! Дома-то не ешь
вон ни черта, а там уж и подавно не будешь!
Вот фильм-то раньше был «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил», ну ты-то не помнишь, конечно… Вот это про тебя.
– А вот и помню! – ответил Толя. – Там Иванушка нашел чудо в конце, между прочим! И я
свое счастье найду. Во всех песнях поется, что
оно есть!
(Толя уже забыл, что он решил больше не верить песням. Он не мог им не верить, потому
что очень любил слушать всякую музыку. И в то,
что по телевизору показывали, он тоже верил.
Может быть, и напрасно, но он верил.)
– Ладно, – сказала уже по-доброму мама
Толи, – пошли на кухню, я тебе молока с халвой
купила, как ты любишь.
– Спасибо, мам, – отозвался Толя, – а насчет
полета ты правда не беспокойся. Все будет нормально!!!
***
Про сборы и последние волнения мамы Толи
насчет того, как ее сын будет себя чувствовать
на других планетах, мы подробно рассказывать
не станем, а сразу, пожалуй, перейдем к делу.
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Главный инженер Вертидумов был уже старичком. Он, в общем-то, давно бы уже был отправлен на пенсию, если бы не был самым
опытным сотрудником Института Межпланетных Исследований и не разбирался бы лучше
всех остальных во многих вопросах. По этой же
причине именно его посылали в исследовательские полеты без всякого сопровождения, хотя,
в принципе, этим, конечно, должны были бы
заниматься другие сотрудники. Но Вертидумов,
кстати, звали его Виктор Глебович, был, кроме
того что опытный, еще очень бойкий и находчивый. Поэтому сомнений в его работоспособности ни у кого не возникало.
В ракете все было замечательно оборудовано, ракета была небольшая, но уютная.
– Ручками шаловливыми ничего не трогать, –
сразу сказал Вертидумов Толе, – по приборам
ни в коем разе не шарить, кнопочки не нажимать. Может привести к катастрофе.
– Не буду, не буду, – ответил Толя, который
на эти слова инженера никак не обиделся: они
были сказаны скорее ласково и заботливо, нежели строго.
– Полетели! – воскликнул Виктор Глебович, и
ракета плавно оторвалась от Земли, но, впрочем, моментально набрала скорость, что Толя
сразу же почувствовал.
– Ракета летает крайне быстро, – сказал Вертидумов Толе, – так что, Толян, уж позволь так
тебя называть, на первой планете мы будем
очень скоро.
– А когда? – заинтересованно спросил Толя,
который потому и молчал так долго, как вы уже,
наверно, успели заметить, что немного ошалел
от всего происходящего.
– Минуты через три.
Помолчав, Вертидумов добавил:
– Все устройства суперсовременные. Последние разработки. Поэтому ничему не удивляйся и ничего не трогай руками. Все сделано
для удобства. Все быстро и четко. Найдешь
свое счастье, не переживай.
– Хотя, – добавил он уже как бы больше для
себя, – почему не на Земле?..
Случайно услышав то, что как бы сам для
себя проговорил Вертидумов, Толя ответил:
– Виктор Глебович, не на Земле – потому что
на Земле никто не знает ничего про счастье. Я
же спрашивал.
– Да, Толян, может и так. Знаешь, в одной
старой песне пелось: «…и грустные, как жители
Земли», начала этой песни я не помню. Но может быть, и есть в этой грусти и борьбе с ней
наше счастье?..
106
– Ой! – сказал вдруг Толя, – а что это мы так
затряслись?
– Мы садимся.
– А что это будет за планета?
– Я не знаю. Знаю только, что планета благонадежная, следовательно, опасности для жизни
не представляет. В нашем институте все планеты делятся на благонадежные (они не представляют опасности для жизни) и неблагонадежные. На неблагонадежных может случиться
что угодно. Я тебя буду высаживать только на
благонадежных планетах. Там есть хоть какойто шанс найти счастье.
– Правильно, – сказал Толя, – там, где опасно
для жизни, уж точно счастья не бывает…
Через минуту Толя был уже на поверхности
первой благонадежной планеты.
4
На первой неизвестной планете ярко светило солнце и было очень жарко. А Толе было и
подавно жарко, потому что он был одет в специальный комбинезон, позволяющий дышать
кислородом на любой планете Галактики.
Прямо посередине планеты, между деревьями, протекала небольшая река с бирюзовой
водой.
«Какая замечательная планета!» – сразу подумалось Толе. Но вскоре он увидел еще коечто, и его мысли немного изменились.
Вдоль обоих берегов примерно в метре друг
от друга лежали люди в неброской, грязноватой
одежде и как бы спали, но периодически некоторые из этих людей брали стоящие рядом
с ними чашки, зачерпывали из реки воду и с
явным удовольствием ее пили. После этого они
снова ложились на траву и начинали приветливо улыбаться, щурясь на солнышко.
В принципе, эти люди были очень похожи на
счастливых, только вот это их поведение с питьем и лежанием на траве вызывало у нашего
героя некоторые вопросы.
– Здравствуй, дорогой друг! – обратился
вдруг к Толе довольно молодой мужчина в красной футболке и небритый.
– Здравствуйте! – ответил Толя.
– Возьми вон там, на лужайке, любую чашку
и попробуй нашей ЧучУны! Тебе тогда станет
так же хорошо, как всем нам!
Толя взял небольшую синюю пиалу там, где
указал его новый знакомый, зачерпнул из реки
жидкости и сделал несколько глотков.
По телу Толи мгновенно разлилось приятное
тепло, ему захотелось прилечь и улыбнуться. Он
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
даже забыл, что он находится в космосе на неизвестной планете. Он, честно сказать, про все
забыл. И про ракету, и про Вертидумова, и даже
про то, что он, Толя Иващенко, вообще-то собирался искать счастье…
Люди, лежащие рядом с ним, показались
ему очень близкими и хорошими, и вскоре Толя
задремал.
Однако примерно через десять минут Толя
вновь почувствовал бодрость, ему захотелось
встать, он опять вспомнил, кто он и зачем сюда
прилетел. Около него вместе с человеком в
красной футболке лежали еще несколько человек, и Толя спросил:
– Вы не подскажете, где тут можно найти счастье? Я ведь с Земли, прилетел в поисках счастья, меня зовут Толя.
Все, бывшие рядом, промолчали и только
продолжали так же блаженно улыбаться. Через
некоторое время ему ответила одна старушка,
которая только что выпила большую чашку зачерпнутой из реки воды:
– А ты попей еще ЧучУны и перестанешь думать
про счастье. И в этом и есть счастье-то самое настоящее… Мы все тут абсолютно счастливы!
Тут солнце стало клониться к закату. К Толе
подошел также покинувший ракету инженер
Вертидумов и строго сказал:
– Ни в коем случае больше не пей этой дряни! А то останешься здесь навсегда, и тебе уже
ничто никогда не поможет.
Услышав это, Толя почему-то еще раз посмотрел на лежащих рядом с ним людей, и его
охватил невероятный страх. Особенно от их
странных улыбок. На планете отчего-то стало
почти совсем темно, и они с инженером Виктором Глебовичем еле добрались до ракеты…
Их полет продолжался.
5
– Ты аккуратнее с употреблением пищи и
напитков на планетах, – сказал Толе Вертидумов, – это может быть абсолютно все, что угодно. Съешь или выпьешь – и каюк. И мама твоя
меня тогда не простит. А я обещал ей, что все
будет нормально.
– Хорошо. Но вообще, поначалу было очень
приятно…
– Да… – вздохнул инженер. – Эта планета принадлежит на первый взгляд к разряду Б2. На таких планетах жители пассивны и путем принятия
внутрь веществ, меняющих сознание, достигают
субъективного временного благоденствия. Но
это иллюзия. Эти жители, как правило, быстро
умирают от истощения и пассивности. Они ничего не делают. А это всегда губительно.
– Ой… – снова растерялся Толя, – тогда полетели скорей отсюда! Я не хочу быстро умирать.
– Вот и будь тогда аккуратнее.
Вообще, надо сказать, что в космосе Толя
уже не чувствовал себя так уверенно, как на
Земле. Это, разумеется, ему было неприятно.
Но все-таки какая-то часть уверенности сохранялась, и было терпимо.
– Вон, выходи, еще одна благонадежная планета, – сказал Виктор Глебович, – ты иди, а я,
если что, подойду.
Толя вышел из ракеты и сразу попал под
дождь. Он был теплый, но все равно Толя сразу же весь промок до нитки, хоть и застегнул
доверху свой комбинезон. Это, правда, его
не остановило. Планета с виду была довольно
уютная, и наш герой двинулся к одному из деревянных маленьких домиков, которые были
повсюду расставлены по большому лугу с высокой неизвестной травой.
– Ой! – сказала вдруг вышедшая к нему из
одного из домиков девочка, – привет!
– Привет! – улыбнулся Толя.
– А правда ты нас спасешь от дождя? Правда,
что он теперь прекратится и выйдет солнце?
Правда, ты наш спаситель?
– Я… Да я, в общем…
– Идите все сюда!!!! – закричала девочка.
И из множества домиков вышло множество
мальчиков и девочек примерно Толиного возраста. Все они обступили искателя счастья.
– Ты наш спаситель!!! – закричали жители дождливой планеты. – Наш спаситель, наш спаситель!!!
– Но я не знаю, как вас спасти, – с грустью
сказал Толя.
Ему правда очень хотелось бы помочь жителям этой планеты, но он честно не знал, как.
– Не говори так!!! – воскликнули жители. – Ты
знаешь! Ты знаешь, как нас спасти! Мы никогда не видели солнышка, но слышали и знаем,
что оно чудесное и доброе! Сделай так, чтоб оно
появилось!
– Но…
Закончить Толе не дали. Вдруг лица мальчиков и девочек стали злыми. Их глаза засверкали, и девочка, которая вышла из домика к Толе
первой, сказала:
– Ты не знаешь, как вызвать солнышко?!
– Не знаю, – признался Толя. – Я сам прилетел к вам, чтобы найти счастье.
– А ну, убирайся тогда прочь!
И девочка сжала ладошки в маленькие кулачки.
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
– Лезь обратно в свою ракету! – раздались
крики со всех сторон.
– Прочь, прочь, прочь!!! Уходи, обманщик!!!
Толя пошел к ракете. Дождь продолжался. И
шум дождя постепенно успокоил жителей этой
непознанной земли. Когда Толя залезал в ракету, они все уже снова сидели в своих домиках.
Толе было по-прежнему грустно.
Но полет и искания счастья продолжались.
Инженер Вертидумов задумчиво улыбался, а
ракета быстро набирала скорость.
6
– Кстати, – сказал Виктор Глебович Толе, когда Толина грусть стала потихоньку проходить, –
эта планета, очень похоже, по всем признакам
относится к категории Д14, то есть к той же категории, что и Земля.
– Да, – сказал все еще немножко грустный
Толя, – похоже…
Но почему эта планета похожа на Землю,
наш герой не очень понимал. Просто он, вероятно, чувствовал, что на его родной планете
люди тоже все время чего-то ждали, но только
этого все время не происходило. И они тогда
уже переставали ждать и от этого тоже часто
были печальными…
Но ракета между тем летела настолько быстро, что очень скоро Толя оказался на еще
одной благонадежной планете. Эта звезда, что
было видно даже издалека, излучала приятный
чуть желтоватый свет.
– Ну, тут я за тебя нисколечко не боюсь, –
сказал Виктор Глебович, – тут на сто процентов
ничего опасного быть не может. Иди, Толян, может, чего найдешь.
Толя вышел из ракеты и посмотрел вокруг.
Его надежда найти счастье, признаться вам
честно, к этому моменту уже угасала, но то, что
он увидел вокруг, на время снова окрылило его.
По всем сторонам все, что увидел Толя,
было чистым-пречистым. Даже сказать просто «чистым» было бы недостаточно. Все было
стерильным. Деревья, растения, большие дома
были сделаны как будто из разноцветного хрусталя. Этот хрусталь блестел и отражал яркие
лучи огромного солнца, которое было над этой
планетой почти в зените.
«Вот бы немножко этого солнышка на ту планету… Где все его так ждут…» – подумал Толя, но
тут к нему подошли взявшиеся за руки юноша
и девушка. Они были очень красочно одеты,
кожа их лиц была неимоверно гладкой и мягкой, но вместе с тем в их глазах чувствовался
какой-то холод. Но на этот холод наш искатель
108
не обратил никакого внимания, а сразу, улыбнувшись, сказал:
– Здравствуйте! Я Толя Иващенко с планеты Земля, ищу счастья! Вы такие красивые и
счастливые! Может быть, вы мне поможете?
Юноша и девушка переглянулись. Они, повидимому, совершенно не разделяли Толиного
воодушевления.
– Нет, нет, – сказал юноша довольно высоким и даже немного звонким голосом. Девушка в это время смотрела куда-то в сторону с
таким видом, как будто переживает что-то не
очень приятное.
Юноша продолжал:
– Во-первых, вы нам все испачкаете. Вовторых, вы совершенно не проверены. Я имею
в виду ваше здоровье. На Земле вообще очень
много болезней, нам это известно, и вы можете кого-нибудь заразить. В-третьих, у нас на
планете все люди действительно абсолютно
счастливы и ни за что никогда не переживают, а
вы очень взволнованы и можете стать разносчиком плохого настроения по нашей планете.
Далее. У нас на планете все люди очень крепки физически. Глядя на ваш организм, у меня
вовсе не возникает ощущения, что вы соответствуете нашим стандартам. Одним словом…
Тут в разговор вступила девушка. Она, правда, сказала всего одну фразу, но сказала ее
строго и категорично:
– Одним словом, немедленно покиньте нашу
планету.
Тут Толя разозлился. Он просто негодовал
внутри. Он нахмурил брови и выпалил:
– Да чтоб провалилась вся ваша красота!
Она же вся ненатуральная! А вы… вы… вы просто какие-то бесчувственные чурбаны, которым
не надо ничего, кроме…
(Ругался Толя редко. Он понимал, что это
очень невежливо, но тут его просто совершенно вывели из себя, когда назвали разносчиком
болезней.)
– Вон! – закричали юноша и девушка хором
и указали Толе на ракету указательными пальцами.
– Да пожалуйста! – крикнул Толя и уверенно,
хотя и несколько напряженно, пошел к ракете.
– Вот так, дружок! – с усмешкой сказал инженер Вертидумов. – Вот они какие красавцы-то!
Чувствовалось, что его тоже немного проняло. Ему стало обидно за Толю. Все-таки за время полета он успел чуточку привязаться к своему новому другу, отважному искателю счастья
Толе Иващенко.
– Знаете что, – выпалил Толя после некоторой паузы, когда ракета уже снова с бешеной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
скоростью бороздила космическое пространство, – хватит! Давайте вернемся обратно на
Землю. Ну его совсем этот космос! Ничего тут
нет. Тут еще в пять раз хуже, чем на Земле!
– Правда что, – согласился Виктор Глебович. – Полетели-ка назад. Там лучше, я тебе,
кстати, сразу же, если помнишь, говорил, что
счастья, такого полного и настоящего, как на
Земле, больше нет нигде во Вселенной.
– Да, – уверенно сказал Толя. – Теперь я понимаю, что вы были правы. Полетели!
7
Не знаю, дорогие читатели, огорчение или радость вызовет у вас то, что я сейчас скажу, но
это последняя небольшая глава нашей сказки.
Итак. Что же было дальше с нашим героем,
когда он вернулся домой? Сейчас вы все узнаете, и опять-таки не знаю, удивитесь или не
очень.
Когда Толя после путешествия по неизвестным планетам пришел домой, его мама ужасно обрадовалась. Она даже немножко поплакала, так сильно обрадовалась. Тем более, когда
она благодарила своего коллегу Вертидумова
за то, что взял ее сына в полет, Виктор Глебович
сказал ей, что «парень отлично себя вел». А еще
дома был папа Толи. Страна тогда временно
закончила свои войны, и папа смог приехать,
причем очень надеялся, что надолго.
Толя тоже так страшно обрадовался, что
вообще не мог сдерживать своих эмоций и
почему-то стал давать родителям сразу много
очень ответственных обещаний:
– Обещаю, что больше никакого счастья искать не буду, потому что сейчас я абсолютно
счастлив!
– Во молоток! – говорил папа Толи фразу, в
которой «молоток» означало «молодец».
– Обещаю, что буду безумно вас любить до
самой смерти, дорогие мои мама и папа!
– Во молоток! – снова ввернул папа. (Мама
в это время ласково улыбалась и аккуратно,
поскольку Толя вообще-то такие вещи не очень
любил, гладила сына по голове.)
– Папа, обещаю тебе, что все остатки лета
буду помогать тебе строить дачу!
(А дом на участке земли Толиных родителей
давно ждал, когда его кто-нибудь достроит.)
– Во! – восклицал восторженный папа…
– А мы, – после небольшой паузы сказала
мама Толи сыну, – приготовили тебе к возвращению небольшой сюрприз.
И тут из спальни вышел малюсенький щенок
немецкой овчарки. Он все время чуть-чуть по-
пискивал, и чувства, вызываемые щенком у
Толи, вообще невозможно описать.
– Ур-р-ра!!! – закричал от счастья наш герой
и стал вместе со щенком прыгать по комнате…
Жизнь Толи Иващенко продолжалась. Осенью, после летних каникул, он снова пошел в
школу. Увидеть своих одноклассников Толя тоже
был очень рад, потому что соскучился по ним.
Учиться он начал с большим удовольствием,
которое хоть постепенно и уменьшалось в продолжение четверти, но оценки Толи все равно
были неизменно хорошими, потому что мальчиком он был, как я уже говорил в начале сказки,
умным и основательным.
По прошествии некоторого времени, правда, особенно когда щенок вырос и нужно было
постоянно покупать ему еду и, разумеется, три
раза в день с ним гулять, Толе снова стало чегото немного не хватать… Но он уже знал способ
вернуть свое счастье и прибегал к нему каждый раз, когда подступала тоска.
Способ этот заключался в том, чтобы снова
ненадолго отправляться с инженером Вертидумовым в космос. В космосе Толя моментально
понимал, что счастливее, чем на его планете,
жизни нигде во Вселенной нет, и снова возвращался счастливый… На Земле была и блестящая красота, как на планете, где все было из
хрусталя, и вино, одурманивающее разум, как
на планете, где текла река среди деревьев, и
дожди, как на грустной звезде со ждущими своего спасителя жителями. Но также, рядом со
всем этим, на Земле было и тепло, и солнце, и
весело смеющиеся по разным поводам люди.
И хоть на улицах они и редко улыбались и вообще радовались по-настоящему не очень-то
часто, но Толя прекрасно теперь понимал, что
все это есть на Земле, нужно только самому настроиться на хорошую волну…
Более же подробно о тех полетах, которые
Толя после первого возвращения на Землю
еще совершил с коллегой мамы Вертидумовым, чтобы снова соскучиться по своей родной планете, нужно рассказывать в отдельных
сказках, которые я, как добросовестный автор,
конечно, должен буду когда-нибудь написать. А
эта сказка заканчивается. Я только еще хотел
пожелать вам, чтобы вы, так же как это удалось
Толе Иващенко, в скором времени нашли свои
способы быть счастливыми. Ведь о них поется
почти в каждой песне, которую вы когда-либо
слышали! И хоть и не всегда, но очень часто в
песнях поют абсолютную правду, в которой никогда не нужно сомневаться.
Декабрь 2012
109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Ольга СЕРГЕЕВА
КОГДА ОТКРЫВАЕТСЯ ДВЕРЬ
(пьеса)
Действующие лица:
Муж
Жена
Юноша
Девушка
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Большая комната современной, со вкусом
обставленной квартиры. Посередине комнаты – деревянная дверь из ДВП, как в старых
хрущевских квартирах. Дверь очень старая,
краска на ней местами облупилась и облезла.
Дверь не соответствует интерьеру квартиры.
В правом углу муж наряжает елку, в левом –
жена, которая в большом тазу моет посуду: фужеры, хрустальные салатницы, конфетницы и
пр. По телевизору идет предновогодняя передача.
Жена. Дорогой, есть смысл поставить телевизор посередине.
Муж. Ты считаешь?
Жена. Да.
Муж. А можно я скажу, что считаю…
Жена. Говори, но помни, что…
Муж. …что каждое твое слово может говорить против тебя.
Жена. Мудрец сказал, что молчание – золото.
Муж. Он имел в виду женское.
Жена. Так как насчет телевизора?
Муж. Если мое мнение что-нибудь, значит…
Жена. Ты опять за свое…
Муж. По-моему, это ты…
Жена. Договаривай.
Муж. Ты только и думаешь про дверь. Она
не дает тебе покоя.
Жена. Ах так? Да, не дает покоя. Послушай,
мы ведь ничего о ней не знаем.
Муж. Ты перебираешь. Мы все знаем про
все, что есть в нашем доме.
Жена. Только не про эту злополучную дверь.
Скажи, почему ее нельзя отремонтировать?
Только посмотри, какая она страшная, обшарпанная, грязная. Ее даже мыть нельзя! Бред!
Муж. Бред, но это условие договора.
110
Жена. И по условиям этого дурацкого договора мы даже не можем ее открыть!
Муж. Не можем.
Жена. Хорошо, давай посмотрим на ситуацию логично, без эмоций.
Муж. Давай.
Жена. Зачем нужна дверь?
Муж. Понятно зачем.
Жена. Нет, ты скажи, для чего нужна дверь.
В чем ее смысл? Молчишь? Тогда скажу я.
Дверь должна открываться.
Муж. И закрываться, в этом, я бы сказал, ее
скрытый смысл!
Жена. Тебе всё шуточки! А я серьезно.
Муж. И я. Дверь также должна закрываться.
Жена. Хорошо, но чтобы ее закрыть, она
должна быть открыта, хотя бы раз! Ведь это так
просто. Закрыть то, что открыто.
Муж. Скажи, тебе мало, что все остальные
двери выполняют свое назначение? Вот дверь
в спальню, она открывается и закрывается.
Так? Эта дверь на кухню. И она, как ни странно, тоже и туда и сюда. Скрипит, зараза…
Ищет машинное масло.
Муж. Ты не видела машинное масло?
Жена. Не заговаривай зубы.
Муж. Хорошо. Осталась дверь в ванную в туалет, в прихожую… Все работают. А вот и главная дверь нашего гнезда! Красавица наша.
Железная, под дерево. С тремя замками, глазком оптическим, колокольчиком валдайским
(звонит). Динь-динь, райская музыка!
Жена. Хватит паясничать.
Во входную дверь звонят.
Жена. Прекрати этот дурацкий цирк.
Муж. Это не я.
Идет к двери и возвращается с телеграммой.
Муж. Наверное, от стариков. (Разворачивает и читает). «Сегодня полночь мы откроем
дверь наше счастливое будущее. Целую, люблю, навеки твой. Малыш». Тебе это что-то говорит?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Жена. Наверно, ошиблись квартирой.
Муж. Адрес наш. Странно.
Жена. Позвони на телеграф.
Муж. Сейчас все брошу!
Жена. Но ведь ее кто-то ждет.
Муж. Я не думаю, что это срочная телеграмма. Если бы кто-то умер.. А так – «навеки твой» –
значит, один день подождет…Тебе помочь?
Жена. Нет, осталось домыть салатницу.
Муж подходит к ней и целует в затылок.
Муж. Пчелка моя трудолюбивая… У нас ничего не сгорит?
Жена. В этом доме всё под контролем.
Муж. И даже я?
Жена. И даже ты. Кстати, поставь телевизор
к этой гадкой двери.
Муж. Ах, эта дверь! Какой скрытый смысл ты
таишь в своей глубине? Представь, что когдато очень-очень давно эта дверь была открыта
в другое измерение… Дверь в космос! А потом ее закрыли, чтобы спасти человечество,
говоря языком современным – по соображениям техники безопасности. Представляешь, мы
ее открываем и тут же проваливаемся в преисподнюю! Если посмотреть на происходящее под
таким углом, то «дурацкое» условие договора на
самом деле выглядит крайне гуманно.
Жена в сердцах ставит большую хрустальную салатницу на стол, и та раскалывается на
две половинки.
Муж. Это – на счастье.
Жена : Это была свадебная салатница…
Муж. Подумаешь, можно склеить. Видишь,
она разбилась точно на две половинки?
Жена. Это все из-за тебя, ты все время хочешь поступать так, как тебе вздумается! Ты
совсем со мной не считаешься! Я попросила
самую малость – переставить телевизор, а
ты со своими идиотскими сказками! Лишь бы
только настоять на своем…
Муж. Не нужно, я понимаю, ты устала, но
прошу остановись, не говори того, о чем потом будешь жалеть.
Жена. Я всегда говорю, а потом жалею.
Один ты поступаешь правильно!
Муж. Оставь, пожалуйста, этот разговор. Ты
моя жена, моя половина, счастье всей моей
жизни. Что еще нужно?
Жена. Не знаю, но мне все время кажется,
что ты от меня уходишь, мне так пусто, даже
когда ты рядом …
Муж. Замечательно, муж – пустое место!
Жена. Нет, это я – пустое место для тебя…
(Вырывает из его рук половинки салатницы.)
И даже не удивлюсь, если узнаю, что у тебя ктото есть. Как точно разбилась …
Муж. …а если сложить, то со стороны ничего
не заметно…
Жена. … но пользоваться этим уже нельзя…
Муж. …пусть будет для красоты, как память…
Жена. …память, памятники. Памятники ставят на могилах…
Муж. Хватит, черт возьми! Прекрати истерику! Разбилась салатница, пошлая, безвкусная
вещь эпохи застоя, сделанная пьяным мастером в конце месяца, квартала, года! Да, ее
сделали в конце года. Это – дитя ошибок и заблуждений, которое в нашей семье стало символом счастья!
Жена. (всхлипывая). Ее нам подарила
мама…
Муж. Все, я замолкаю и преклоняю колени
перед этой святой женщиной…
Жена. Из-за тебя я мамину салатницу разбила…
Муж. Хватит, разбилась – и черт с ней! Уже
десять часов, а мы оплакиваем черепки!
Кстати, для чего тебе нужно было перемывать всю посуду? Или это какой-то древний
ритуал, корни которого уходят в неизвестное мне, но славное прошлое незабвенной
тещи. У всех нормальных людей в доме уже
пахнет мясным салатом, черт, прости, я не
хотел об этом напоминать, прости, родная!
Просто у всех пахнет едой, а у нас – семейным скандалом! У меня кто-то есть! У меня
есть ты. И мне этого вот так! (Проводит ребром ладони по горлу.)
Жена. Я склею ее, я обязательно склею ее.
Вот по этой ровной линии, очень аккуратно…
(Проводит пальцем по линии раскола и до крови ранит руку.)
Муж. Ну что же ты!.. Милая моя, глупая моя
девочка, скорей под холодную воду. (Мечется
и задевает таз, в котором лежат недомытые
салатницы и конфетницы. Все это с грохотом
рушится на пол, муж делает отчаянную попытку остановить этот хрустальный каскад, падает
и ловит только лишь пустой таз.)
Муж. Господа присяжные заседатели, высокий суд, господин прокурор – невиновен!!!
Свет гаснет.
Муж вытирает воду на полу, а жена наряжает елку.
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Жена. Дорогой, а тебе не кажется, что у двери телевизор будет смотреться лучше?
Муж. Все что кажется тебе, я одобряю.
Жена. И потом, эта дверь такая облезлая и
страшная, что телевизор смог бы отвлечь от
нее внимание гостей.
Муж. Слушаюсь и повинуюсь. (Ставит телевизор перед дверью.) Очень мило.
Жена. Ужас. Теперь эта страхолюдина еще
заметней!
Муж. Слушаю и повинуюсь. (Переставляет
телевизор на старое место.)
Жена. Какой-то мистический бред. Не знаю,
зачем мы согласились на этот обмен!
Муж. Согласились, потому что такой вариант
попадается один на миллион.
Жена. Да, но никогда не открыть! Я ее видеть не могу спокойно. Иногда мне кажется,
что за ней кто-то есть. А по ночам оттуда доносятся странные звуки.
Муж. Лично я ничего не слышу.
Жена. Ты так храпишь, что не удивительно.
А я все слышу. Я ее боюсь. Она за нами все
время подсматривает.
Муж. Ну, чистый Фрейд. Да на ней и глазка нет.
Жена. У нее есть око, и я его чувствую.
Муж. Дорогая моя жена, оставь эту дверь в
покое. Мы ее никогда не откроем, и она нам
ничего плохого не сделает. Ну, хочешь, я на
нее что-нибудь повешу? Например, вот этот
дождик.
Влезает на табурет и пытается повесить на
дверь елочную мишуру. Тянется к верхнему
краю двери, но не удерживает равновесия и
падает. Упав, лежит неподвижно.
Жена. Вставай. Ты не ушибся? Что ты молчишь?
Муж молчит. Свет гаснет.
Муж лежит на полу. Квартира освещена искусственным светом.
Жена. Не молчи, слышишь! Скажи что-нибудь.
Не молчи! Проклятая дверь, это все из-за тебя!
Бьет по двери кулаком. Внезапно из-за двери раздается не то вздох, не то стон. Очень
протяжный и жалобный. Жена в ужасе кричит.
Муж. Я, кажется, отключился. Надо же было
так неуклюже упасть.
Жена стоит неподвижно, глазами, расширенными от ужаса, смотрит на дверь.
112
Муж. Что?..
Жена. Ты слышишь?
Муж. От твоего крика в ушах до сих пор звенит. Нужно было набить шишку, чтобы понять,
как тебя любят.
Жена. Ты слышишь?
Муж. Успокойся, я все слышу, все вижу, со
мной все в порядке…
Замирает на полуслове. Из-за двери явственно доносится тихий плач. Непонятно, человек ли там плачет или маленький котенок.
Жена. Там кто-то плачет.
Муж. Слышу, не глухой.
Жена. Что будем делать?
Муж. Сядем за стол и проводим старый год.
Жена. Так просто сядем и проводим?..
Муж. Да, так просто.
Садится за стол.
Муж. Чем помянем год уходящий?
Жена молчит. Она продолжает стоять возле
двери и прислушиваться к тому, что за ней происходит. За дверью слышно слабое царапанье.
Муж. Лично я выпью беленькой, чтобы голова не болела. Дорогая, отойди от двери и принеси хлеб. Мы забыли положить хлеб. Ты что,
так и будешь стоять?
Жена. Там кто-то маленький плачет и царапает дверь.
Муж. И пусть себе царапает, дверь и так не
новая.
Жена. Там ребенок!
Муж. Ты что несешь? Какой ребенок может
быть ночью накануне Нового года?
Жена. Подброшенный. Знаешь, сколько таких случаев. Сам говорил, что у вас в клинике
от детей каждый день отказываются.
Муж. При чем здесь клиника и наша дверь?
Там просто котенок, заблудился, перепутал
квартиру. Хозяева хватятся и заберут его. Всё,
хватит стоять, садимся!
Муж наливает в рюмки спиртное.
Муж. Прежде чем мы проводим старый
год, я хочу сказать слова благодарности моей
жене! Шесть лет вместе – это не просто. Все
было за эти долгие годы, но они пролетели, как
миг. Пусть этот миг длится вечно! За тебя, родная! До дна.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Голос из-за двери. Пожалуйста, помогите...
Жена. Не открывай, это кошмар, это ужас,
не открывай, я боюсь!!!
Муж. (Идет к двери.) Пожалуй, это не котенок…
Голос из-за двери. Пожалуйста…
Жена. Не надо!
Муж. Ты же понимаешь, что я как врач не
могу не открыть…И потом, ты этого хотела.
Он. Неужели ты ревнуешь? Но ведь она –
совершенный ребенок, притом несчастный и
больной.
Она. Надеюсь, эта болезнь не заразна…
Голос Девушки. Доктор…
Он. Иду. Сделай, пожалуйста, чай с лимоном
и найди плед, ее нужно согреть. (Уходит.)
Открывает дверь. На пороге стоит девушка.
Очень маленькая, тоненькая, почти ребенок.
Она вся посинела от холода. Ее волосы покрыты инеем.
Она. Этот плед нам подарили на свадьбу. Он
такой пушистый и теплый. Я берегла его для
нашего малыша. Я думала о том, как уютно
будет ему лежать на нем, как мягко будет его
коленкам, когда он начнет ползать.
Девушка. Скажите, здесь живет доктор?
Мне нужно лекарство от жизни.
Падает в обморок. Муж едва успевает ее
подхватить. Звучат раскаты грома. Свет гаснет.
Жена отрывает листки настенного перекидного календаря и аккуратно складывает их на
журнальный столик. Муж что-то ищет в шкафу.
Она. Как она?
Он. Ты не видела плед в клетку? Помнишь,
такой большой…
Она. Я спросила, как ее самочувствие?
Он. Делаю все возможное... Ну где он может
быть? Вечно все не на месте.
Она. Почему ты не отвезешь ее в больницу?
Он. Мы уже про это говорили тысячу раз.
Она. А я хочу услышать в тысяча первый.
Он. Ей необходим покой и домашнее тепло.
У нее сильный эмоциональный срыв, но не
более. Может, ты подскажешь, где у нас плед?
Она. Кстати, у нее есть имя?
Он. У нее нет документов.
Она. Но имя–то есть?
Он. Конечно, но я его не знаю.
Она. Замечательно! Взяли в дом неизвестно
откуда неизвестно кого!
Он. Откуда – известно, из-за двери…
Она. Я говорила, что эта дверь принесет нам
несчастье.
Он. Что-то новенькое.
Голос Девушки. Доктор…
Она. Странная девушка, дикая какая-то,
меня боится, а тебя не отпускает ни на шаг.
Он. Я – врач, и быть рядом с ней – мой профессиональный долг.
Она. Не слишком ли рьяно ты его выполняешь?
Жена достает из шкафа плед.
Прижав плед к груди, застывает, погрузившись в воспоминания...
Голос Девушки. Нет, нет, оставьте меня, я
не хочу жить!
Жена отрывает листы календаря, которые
выскальзывают из ее рук и, как снег, падают
на пол. Он ведет по комнате Девушку, видно,
что каждый шаг дается ей с большим трудом.
Он. Вот и умница! Уверенней, не бойся.
Девушка. У меня получается!
Он. Конечно, получается. Еще шажок, вот
так…
Девушка. Мне холодно, принеси плед. Мне
холодно…
Он. Вот умница, держись за меня. Крепче,
не бойся.
Девушка. Я просила плед…
Он. Прости, мы не слышали, немного увлеклись…
Девушка. Я просила тебя, а не вас. Тебя, а
не вас!..
Она. милая барышня, вам не кажется, что в
гостях – хорошо…
Он. Не нужно.
Листы календаря словно листья тихо падают
на пол.
Он. Не нужно, она еще слишком слаба…
Она. Она уже достаточно окрепла, чтобы
влезть в мой халат.
Девушка. Ах да, конечно, это ваш халат, как
я сразу не догадалась, он – такой большой…
Она. Извините, размером не вышла. А меня
муж и такую любит. Представляете? У меня
все в порядке, чего и вам желаю!
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Он. Девочки, не нужно, прошу вас.
Девушка. Она – злая. Она тебя не любит.
Она. Кто же его, по-вашему, любит?
Девушка. Я. И всегда буду любить его.
Он. Прошу тебя, не слушай ее. Она еще не
здорова... Прошу тебя!
Она. Я тоже прошу! Слышишь? Я прошу
тебя, послушай!
Он как зачарованный смотрит на Девушку,
которая отрывает листы календаря. Она чудесным образом преобразилась. Она танцует под
одной ей слышимую музыку.
Она. Ты не слушаешь меня!
Он. Нет, что ты!
Она. Ты слушаешь, но не слышишь! Что мне
сделать, чтобы ты услышал?!! В доме холодно.
Из-за двери дует. Это так страшно, как будто
жизнь уходит из нашего дома. Мне холодно и
одиноко…
Девушка. (как эхо вторит ей) … и не хочется
жить…
Она. (Кричит.) Неправда! Я хочу жить, хочу!!!
Хочу любить своего мужа! Хочу родить ему
сына, дочку и еще сына, сколько смогу! Слышишь? Ты слышишь?!!
Свет гаснет. Она остается на пятачке света.
Он и Девушка мелом расчерчивают комнату
на две половины. Он заботливо укрывает плечи Девушки пледом и, взяв на руки, уносит в
темноту.
Девушка с ногами сидит на диване, застеленном пледом, и слушает музыку в наушниках. Он на полу возле дивана кормит ее с руки.
Жена сидит на полу в центре комнаты, рассматривая фотографии в семейном альбоме.
Она. Это наша первая годовщина. Мы тогда
забыли ее отметить. Так быстро шло время, и
мы его не замечали… Помню, ты тогда еще
бороду отпустил. Тебе хотелось иметь вид солидного мужчины. Ты спрашивал: идет ли мне
эта борода? А мне было все равно, ты мне нравился и с бородой и без бороды… Сказала, что
буду любить тебя даже лысого. А тебя это страшно злило – ты же панически боялся облысеть…
Он. Малышка, тебе, правда, хорошо со
мной?
Она. А помнишь, когда ты серьезно заболел,
я каждый день пекла пироги. Ты смеялся и говорил, что болеть с пирогами очень приятно,
ты говорил, что каждый отдельно взятый пирог –
114
это кирпич в фундаменте нашего семейного
счастья. А помнишь, как мы мечтали построить свой дом, не квартиру, а свой большой
дом, в три этажа?
Много комнат для гостей, а в гостиной белый
рояль.
Он. Малышка, тебе хорошо? Хочешь я прочитаю стихотворение, которое я посвятил
тебе?.. (Читает, но слов не слышно.)
Она. Я вылепила этот дом, дом нашей мечты, из пластилина и каждый Новый год загадывала одно желание: чтобы в один из дней он
превратился в настоящий .
Он. Малышка, у нас будут дети. Много детей.
Сначала ты родишь мне очаровательную девочку, и мы назовем ее Еленой Прекрасной,
потому что она будет так же прекрасна, как ее
мама, или лучше Роза? Дивная роза! Нет, нет
имени на свете, чтобы передать все твое очарование…
На их половине гаснет свет.
Она. А ты помнишь нашего малыша? Того,
что не родился? Наверное, мужчины об этом
не помнят…
И что ты тогда сказал?.. А помнишь, что ты
тогда сказал? Ты сказал, что не готов стать отцом, что ты еще «никто», что для своих детей ты
хочешь дать все самое лучшее, что это будет
позже… Нужно только немного подождать… И
я его убила… С твоего одобрения и согласия.
Сейчас ему уже четыре. Он вовсю бегает своими крепкими ножками, смеется и без умолку
задает вопросы. Дети в этом возрасте задают
массу вопросов. Наверное, потому что, когда
вырастут, на их вопросы никто не даст ответ.
Вот они и спешат… Спешат. Спешат…Господи,
если ты слышишь меня сейчас, прошу – возьми мою жизнь, она мне больше не нужна. Я
глупая, никчемная женщина. Я не смогла сохранить ребенка, семью. Я ничего не могу, зачем мне жить?!!
Звонок в дверь.
Он. Открой, звонят в дверь!
Она. Меня нет! (Хохочет.) Меня уже нет!!!
Я – не существую! Меня убили: зарезали, отравили, задушили, сожгли, и прах развеяли по
ветру!!!
Он. Открой, пожалуйста, я не одет.
Она. Ах, как я могла забыть, ты же выполняешь свой профессиональный долг! Великий
гуманист всех времен!!!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
В дверь звонят раскатистой трелью, от которой закладывает уши. Появляется Муж. Он на
ходу заправляет рубашку.
Он. Ты сегодня прекрасно выглядишь. Нет,
ну что за спешка! Иду, иду. Нет, просто псих
какой-то! Вы что не слышите, я иду. А знаешь,
все же лучше не открывать. Мало ли что! И потом уже поздно.
Она. Нет, не поздно! Все еще только начинается! Я сама открою, теперь моя очередь.
Он. Делай что хочешь! (Уходит.)
Жена подходит к двери. Останавливается в
раздумье.
Жена. Моя очередь…
Резко распахивает дверь. На пороге Юноша. В его руке большой букет роз и шампанское. Он одет в зимний полушубок и весь запорошен снегом.
Юноша. Мир этому дому! Гостей еще ждете?
Жена. Не обращайте на меня внимания,
меня нет…
Юноша. Здравствуйте! Вы не рады?
Жена. Я просто обезумела от радости…
Юноша. Вот и замечательно!!! Я так рад, так
рад! Здравствуйте, мама!
Широко разводит руки для объятий.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Половина Жены, окруженная кольцом
света. Стол. За столом сидят Юноша и Жена.
На столе фужеры и начатая бутылка шампанского.
Юноша. Но этого не может быть… Я не могу
в это поверить.
Жена. Отчего же. Все в порядке вещей…
(Жена наливает себе шампанское).
Юноша. Вы меня не поняли.
Жена. Замечательный вкус.
Юноша. Французское.
Жена. Чудо как вкусно!
Юноша. Не пейте так много…
Жена. За меня не волнуйтесь, ваше здоровье!
Юноша. Пожалуйста, послушайте меня…
Жена. Может, вы снимете, наконец, свое
пальто?
Юноша. Ах да…
Снимает пальто.
Юноша. В это трудно поверить.
Жена. Я вся внимание.
Юноша. Все, что произошло со мной, похоже на сон, фантастический и жуткий.
Жена. За ваш сон! (Пьет.)
Юноша. Я потерял счет времени, я утратил
чувство реальности, но одно я помню точно. Мы
должны были встретиться в канун Нового года.
Жена. Как романтично!..
Юноша. Я был в командировке, я баскетболист, у меня контракт. А она ждала. Мы условились, что мы поженимся, как только я вернусь.
Она ждала, она писала каждый день. Каждый
день она посылала маленькие открытки с розами, а текст был всегда один и тот же: «Люблю. Жду».
Жена. Как трогательно…
Юноша. Она все время меня ждала. Перед
отлетом я послал телеграмму. Я пришел в назначенное место, но ее не было. Я подумал:
«Ничего, это бывает, девчонки часто опаздывают». Но ее не было. Я прождал всю ночь.
Цветы начали замерзать. Я засунул их себе за
пазуху и продолжал ждать. А она не пришла.
Жена. Розы нужно поставить в воду. Вазы
нет, но в салатнице они будут смотреться ничуть не хуже. Ты знаешь, я ее разбила, а потом
склеила.
Юноша. А она так и не пришла…
Жена. Значит, передумала.
Юноша. Нет, это не такой человек! Она скорее умрет, чем предаст!
Жена. Какие страсти, в жизни все банальней, поверь мне. Кажется, что когда любишь,
то все очевидно, что не нужны слова. Есть любимый человек, дом, семья… А потом приходит некто и все рушится, все теряет смысл…
Юноша. Я остался стоять перед этой закрытой дверью. Я стучал в нее, я звал, просто звал
все равно кого, лишь бы эта проклятая дверь
открылась! Я бил в нее ногами, пару раз треснул по ней башкой... Мне казалось, что я схожу
с ума. Мне слышался ее голос, ее счастливый
смех. Я не мог в это поверить. Она не могла
быть счастливой без меня! Я царапал дверь и
плакал, как последняя тряпка… А дверь словно
смеялась надо мной.
Жена. Смотрела и злобно смеялась…
Юноша. Откуда вы знаете?
Жена. Знаю… А почему ты назвал меня мамой?
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Юноша. Когда вы открыли дверь…
Жена. Давай на «ты»!
Юноша. Давай. Я подумал, что ты, наверное, ее мама. Теперь вижу, что осел. Какая ты
мама?!
Жена. Что значит «какая ты мама?» Что, потвоему я не могу быть мамой?
Юноша. Для взрослой дочери – не можешь.
Жена. Почему?
Юноша. Ты классная телка! Прости.
Жена. Не стоит. Говоришь, я молодо выгляжу? Это приятный комплимент.
Юноша. Нет, ты действительно здорово выглядишь. Ты одна живешь?
Жена. А что, на замужнюю женщину я не
тяну?
Юноша. Если честно – нет.
Жена. Да ты что себе позволяешь? Если я
тебя пустила в дом и пью какую-то дрянь, так я
уже непорядочная женщина? Так?
Юноша. Ты чудная женщина. Просто замужняя женщина не пустила бы незнакомого человека ночью
Жена. А что, уже ночь? Странно. Вот только
одна неувязочка вышла. Замужем я, и муж
имеется. Спит в соседней комнате, правда, в
настоящее время не один…
Юноша. Не понял.
Жена. Сначала и я не понимала… Шесть лет
душа в душу, а потом явилось мимолетное виденье, без имени и в общем без судьбы… Неземное существо! И все прахом, все по ветру…
(Поет.) «Еще вчера в ногах лежал, равнял с Китайскою державою, враз обе рученьки разжал,
жизнь выпала копейкой ржавою… (Плачет.)
Раздается стук в стену.
Голос Мужа: Нельзя ли потише, второй час…
Жена. А вот и сам! Зацени, какой голос!
(Кричит.) У меня гости! Слышишь? У меня гости! У меня личная жизнь бьет ключом! (Юноше). Хочешь танцевать? Я приглашаю!
Юноша. Может, мне лучше уйти…
Жена. Испугался?!! Вали! Трусов не держим!
Трус не играет в хоккей, или во что ты там за
бугром играешь?..
Юноша. В баскетбол. Ты зря так. Если хочешь, я останусь, и твой мужик меня не пугает.
Ты только не пей больше, а то скажешь потом,
что я тебя изнасиловал.
Жена. Ты хочешь меня изнасиловать?
Юноша. Ты не поняла…
Жена. Не хочешь?
Юноша. Ты не поняла…
116
Жена. Так хочешь или нет? Ладно, к утру
разберемся! Мы будем говорить всю ночь о
вечной любви и будем танцевать всю ночь!
Маэстро, шампанского!!!
Утро. На полу под кухонным столом, уставленным бутылками из-под шампанского, на
пальто, брошенном на пол, спят Юноша и
Жена. В салатнице стоят розы. Входит Муж.
Муж. А накурено…
Подходит к столу и с удивлением рассматривает пустые бутылки.
Муж. Ничего себе!..
Из-под стола появляется заспанная физиономия Юноши.
Юноша. Доброе утро.
Муж. Доброе… А вы откуда?
Юноша. В настоящий момент из-под стола.
Муж. А под стол вас кто пустил?
Юноша. Странный вопрос. Под стол я пустил
себя сам. У вас нет водки?
Муж. Вы думаете, что проснулись в винном
магазине?
Юноша. У меня голова сейчас ничего не думает. Послушайте, вы что так на меня уставились? У меня что-то не так?
Муж. Я вот думаю: выбросить тебя самому
или милицию позвать?
Юноша. А почему на «ты»? Ну, хорошо, перейдем на «ты». Ты, собственно, кто?
Муж. Я, собственно, – хозяин квартиры.
Юноша. А, это тот, который рога жене наставил? Понятно, приятно познакомиться.
Муж. А мне – нет. Подъем!!! (Срывает с
Юноши пальто.) Мать твою…
Юноша. Можно подумать, первый раз голого мужика увидел!..
Дорогая, нам велят вставать.
Потягиваясь, просыпается Жена.
Муж. Замечательно…
Жена. Ты чего кричишь? Голова раскалывается… Интересно, это мы всё выпили?..
Муж. Нет, это барабашка с участковым приходил!
Юноша. У него отменное чувство юмора. Я
его начинаю любить, как брата.
Муж. Может, ты объяснишь, что в нашем
доме происходит?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Юноша. Да, ты проясни гражданину мужу,
что у нас происходит, а я пока оденусь. Отворачиваться будем, или так? Как хотите.
Начинает искать свои вещи, которые вперемешку с одеждой Жены лежат у них под головами. Надевает брюки.
Муж. Ты хоть срам прикрой, Галатея!..
Юноша. У твоей супруги срама не наблюдается, обворожительная женщина, уж ты мне
поверь. Секс-бомба!
Муж. Мерзавец!
Юноша. Спокойно, гражданин, теперь я в
вашем полном распоряжении.
Юноша выпрямляется во весь свой баскетбольный рост.
Жена. Мальчики, не надо истерик!
Встает, слегка пошатываясь.
Жена. Что мы будем есть на завтрак?
Муж. Ты что, собираешься его кормить?
Юноша. Спасибо, добрая женщина, из твоих рук все что угодно. (Целует ей руку.)
Муж. Ты сошла с ума.
Юноша. А что, накормить человека – признак сумасшествия?
Муж. Я с вами не разговариваю. Можно
тебя на минутку?
Жена. Зачем?
Муж. Поговорить.
Жена. О чем?
Муж. Я бы хотел наедине.
Юноша. Иди, в случае чего…
Муж и Жена отходят в сторону.
Муж. С тобой все в порядке?
Жена. Что ты имеешь в виду?
Муж. А как понимать тебя? Этот половой гигант и ты?.. Что между вами может быть?
Жена. Если ты это имеешь в виду…
Муж. Нет, мне не нужны подробности.
Жена. Тогда что?
Муж. Как ты не можешь понять! Ты же порядочная, серьезная женщина. Все это компрометирует тебя, ты хоть это понимаешь?
Юноша. Может, достаточно? Я хочу есть.
Жена. Я тоже. Помоги мне, пожалуйста.
Берут со стола пустые бутылки и выходят. Из
соседней комнаты выходит Девушка.
Девушка. Вы так шумите, что спать невозможно…
Муж. Малышка, иди еще поспи.
Девушка. Поздно. Я уже проснулась и я
злая. У меня болит голова.
Муж. Пожалуйста, иди в комнату, я сейчас
принесу завтрак.
Девушка. Только не долго.
Девушка уходит. Муж ставит на поднос продукты. Появляются Жена и Юноша.
Жена. Послушай, у нас с тобой что-то было?
Ничего не помню…
Юноша. (Громко). Все было волшебно, такого я никогда ни с кем не испытывал.
Муж. Пошляк! (Уходит в комнату).
Жена. Я ничего не помню…
Юноша. Зато я все отлично помню. Ты набралась, потом начала меня раздевать.
Жена. Я?!! Я – тебя?!!
Юноша. Ты, ты. Я сначала припух, а потом
начал раздевать тебя.
Жена. Нахал. А дальше?..
Юноша. А все. Дальше – не было. Ты вырубилась и захрапела, как пьяный дворник.
Жена. Ложь, я никогда не храплю!
Юноша. Еще как храпишь.
Жена. Тогда зачем все эти разговоры насчет секс-бомбы?
Юноша. Это – забота о ближнем. Ну, какой
мужик поверит, что два голых человека просто так пролежали всю ночь? А твой, кажется,
огорчился?
Жена. Какое тебе дело? Ешь.
Юноша. Мне, конечно, никакого дела нет,
но пусть твой хорек подергается. Такую бабу
бросил, козел!
Жена. Сам – козел.
Юноша. Ты зря его защищаешь. Он твоей
пьяной пятки не стоит.
Жена. Он – мой муж.
Юноша. Он что – двоеженец? Так вроде такой закон в Думе не приняли?
Жена. Это мое личное дело.
Юноша. Чего же ты тогда киснешь? Ты на
себя посмотри! Ходячая скорбь! Плюнь на
него, заведи любовника. Сшей мини-юбку, у
тебя ноги классные.
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Жена. Ну, хватит. Поел?
Юноша. Спасибо.
Жена. Тогда иди.
Юноша. После такой ночи и на улицу? Это
не справедливо.
Жена. Мне нужно работать, уходи.
Юноша. Сегодня воскресенье.
Жена. Значит, я буду заниматься домашней
работой.
Юноша. А можно я тебе помогу? Не гони
меня, пожалуйста, мне так не хочется отсюда
уходить. Не знаю почему, но мне трудно отсюда уйти. Будь великодушна.
Жена. Великодушие – это мой самый большой недостаток. Ладно, останься, до вечера.
Юноша. Ты – сокровище! Я буду сидеть
тихо, как щенок. Можно здесь?
Жена. Делай, что хочешь.
Юноша. А хочешь, я вымою посуду?
Жена. Мой.
Юноша. У тебя есть фартук?
Жена. Поищи там.
Юноша уходит. Жена достает семейный альбом и начинает рассматривать фотографии.
Жена. Ноги классные… Ничего. (Поднимает
юбку и смотрит на свои ноги.) Ничего.
Входит муж. Он ставит поднос с остатками
пищи на стол. Слышен шум воды и то, как
Юноша бодрым голосом напевает.
Муж. Он что, будет здесь жить?
Жена. Будет.
Муж. Замечательно! Ты не понимаешь, какой угрозе подвергаешь нас всех. Он из этих,
бритоголовых, видно невооруженным глазом.
Жена. А мне он нравится.
Муж. А мне – нет!
Жена. Твое мнение мне не интересно.
Голос Девушки: Доктор, ты где? Я тебя хочу!
Жена. Иди, тебя хотят!
Муж. Ты мне не ответила.
Жена. Твоя малышка ждет, она надела свои
лучшие трусики и облизывается. Иди скорей,
это так эротично!
Муж. Прекрати! Ты говоришь пошлости!
Жена. А ты их делаешь!
Голос Девушки: Еще минута, и тебе ничего
не достанется…
Жена. Какой кошмар, тебя лишат сладкого!
118
Муж. Я сейчас вернусь. Мы не закончили.
(Уходит.)
Жена. (Кричит ему вслед.) Мы всё закончили!
Вбегает Юноша с кипой чистой посуды.
Юноша. Это какая-то галлюцинация. Мне
послышался ее голос.
Жена. Это – похмельный синдром.
Юноша. Нет, я отчетливо слышал ее голос…
Голос Девушки: Ты противный, гадкий, не
подходи ко мне!
Юноша. (Роняет посуду на пол.) Это – она!!!
Жена. Это – на счастье…
Из спальни выбегает Девушка.
Девушка. Забирай своего плешивого! Он
мне не нужен, слышишь! Пользуйся, а я ухожу.
Юноша. Это ты…
Девушка останавливается.
Юноша. Это ты…
Девушка. Нет…
Юноша. Да это я! Посмотри, это – я! (Срывает с себя фартук.) Моя девочка, это я!
Девушка. Нет… (отступает.)
Юноша. Да, да! Это я, твой малыш!
Жена. Фантастика…
Юноша. (Обнимает ноги Девушки.) Я тебя
нашел! Я тебя нашел! Я знал, что найду, знал…
Ты посмотри, это же я!..
Девушка. Ты…
Юноша. Моя родная, моя единственная,
как же долго я тебя ждал, а ты все не приходила…
Девушка. Я ждала тебя целую вечность… Но
тебя не было.
Юноша. Это я целую вечность ждал тебя. Я
купил твои любимые розы. Вот они! До сих пор
еще пахнут. Где же они?
Выхватывает из салатницы розы и рассыпает их под ноги Девушке.
Юноша. Они пахнут, как твоя кожа…
Из спальни выходит Муж.
Муж. Что, черт побери, происходит в этом
доме? Немедленно отойди от нее!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Жена. Не мешай им.
Муж. Вы что, сошли с ума?
Юноша. Я думал, что сойду с ума, я не знал,
как жить без тебя!
Девушка. Я каждый день посылала тебе открытки. Ты написал, что скоро приедешь, а потом – ничего.
Юноша. Я послал телеграмму, срочную, разве ты ее не получила?
Девушка. Ты забыл, ты бросил меня…
Юноша. Что она говорит?!! (Жене.) Скажите
ей, что это неправда!
Скажите, что я люблю ее!
Муж. Сегодня утром я нашел этого типа голого рядом с… рядом…
Жена. Рядом со мной! Но между нами ничего не было!
Муж. Вранье, подлое вранье! Он называл ее
секс-бомбой!
Жена. Это он нарочно, чтобы позлить тебя.
Девушка. Так ничего не было?
Жена. Конечно.
Муж. Это какой-то бред. Я, наверное, сплю!
Или все в этом доме сошли с ума!
Девушка. Как же ты мог не сообщить мне,
что прилетаешь!.. Я всю ночь бродила по городу. А потом я постучала в эту дверь, и мне
открыли.
Жена. (Мужу.) Где телеграмма?
Муж. Какая телеграмма?
Жена. Та, что пришла под Новый год. Где она?
Муж. Это было целую вечность… Я не помню.
Юноша. Была телеграмма? Ты слышишь,
она была! Я не обманываю тебя.
Жена. Да, была. Такая странная. Там было
что-то про дверь и счастливое будущее.
Юноша. Да, да, это моя телеграмма! Я помню в ней каждое слово: «Сегодня в полночь мы
откроем дверь в наше счастливое будущее.
Целую, люблю, навеки твой. Малыш». Твой,
только твой.
Девушка. Это правда? Это правда? (Мужу.)
Почему мне не дали эту телеграмму? Вы скрыли ее от меня! (Бьет Мужа кулаками по груди.)
Негодяй! Негодяй!
Муж. Я не знал, что это для тебя, ты была
так несчастна, что я пытался спасти тебя, согреть…
Юноша. Как это согреть?
Жена. Он врач, он пытался ее спасти…
Юноша. Он ее? Ты, гнида, что ты с ней сделал?
Девушка. Это не он, это я. Я думала, что ты
меня забыл. Я была так несчастна. А он, он пожалел меня.
Юноша. Минуточку, так ты с ним? Это она с
ним? Послушай, я тебя сейчас голыми руками
убью!!!
Жена и Девушка. Нет!!!
Мужчины сцепляются в один клубок и рвут
друг друга на части. Свет гаснет.
Квартира в своем первоначальном виде.
На полу лежит Муж.
Жена. Не молчи, слышишь? Скажи чтонибудь! Не молчи!
Муж открывает глаза и поднимается с пола.
Муж. Я, кажется, отключился. Надо же было
так неуклюже упасть…
Жена. Ты слышишь?
Муж. От твоего крика в ушах до сих пор
звенит. Со мной все в порядке. Нужно было
набить шишку, чтобы понять, как тебя любят…
Жена. Ты слышишь?..
Во входную дверь звонят.
Жена. Не открывай!!!
Муж. По-моему, это гости.
Жена. Но мы никого не звали…
В дверь продолжают звонить.
Муж. Значит, это незваные гости.
Подходит к входной двери и открывает ее.
Заходят Юноша и Девушка. Они в свадебном
наряде.
Девушка. Здравствуйте, с Новым годом
вас!
Юноша. Здравствуйте, с новым тысячелетием вас!
Муж. Здравствуйте…
Жена. Наверное, вы ошиблись адресом…
Девушка. Нет, на этот раз все верно. Бульвар Гоголя 5,12?
Жена. Да…
Юноша. А у нас для вас подарок!
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОЗА
Девушка. Ключ! Нас просили передать ключ!
Жена. Господи, только не это!!!
Муж. Я ничего не понимаю…
Девушка. Мы сами не понимаем…
Юноша. Нас просили передать ключ и все.
Девушка. Нет, еще просили передать на
словах: «Пусть он откроет дверь в наше счастливое будущее!» Нам пора, открывайте.
Жена. Что открывать?
Девушка. Дверь.
Муж. Но…
Юноша. Никаких «но»! За дверью нас ждет
машина.
Девушка. А мы очень спешим, у нас медовый месяц! Открывайте, пожалуйста! Ну же!
Жена. А как же договор?
Девушка. Ах, это? Вот он ваш договор. Нас
просили передать, что в новом тысячелетии
пункт про дверь утрачивает свою силу. (Рвет
договор.)
120
Муж идет к двери. Открывает ее. Доносится сигнал машины и голоса: «Горько, горько!»
Юноша и Девушка выходят в дверь. Девушка
возвращается и бросает букет роз Жене.
Девушка. Будьте счастливы. (Убегает, раздается щелчок закрывающейся двери.)
Жена. Будем.
Муж. Будем… Теперь у нас есть ключ.
Жена. Да.
Муж. Мы сможем открывать эту дверь, когда захотим…
Жена. Да.
Муж. Ты сама этого хотела…
Жена. Да. Проверь, пожалуйста, она на самом деле закрыта?
Муж идет к двери и в это время раздается
звонок в дверь…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Олег ЕРМАКОВ
ЛИНИИ1
1
Когда смотришь от Днепра на башню Веселуху, зависшую над оврагом, да еще в ненастный день, всегда вспоминаешь «Вид
Толедо перед грозой». Толедо мне кажется таинственным двойником Смоленска. На горе
там тоже высится собор – Святой Марии. Есть
и крепость, построенная всего на тридцать с
лишним лет раньше смоленской. «Иностранец
живет внутри нас: он тайное лицо нашей идентичности», – замечает Юлия Кристева. Видимо, в этом все дело. Нам нужен другой, чтобы
понять себя. Но вообще западные ассоциации
здесь более чем уместны. Весь пятнадцатый
век Смоленск входил в состав Великого княжества Литовского, а потом почти полвека был
частью владений Речи Посполитой.
И если, возвращаясь из-за Днепра с виноградным вином, сыром и яблоками в пакете,
видишь в стеклянном мареве жаворонка и думаешь, что вот, это любимая птица Франциска
Ассизского, то и эта ассоциация исторически
оправдана: в городе в начале семнадцатого
века был построен деревянный францисканский монастырь.
Но вообще Франциска Ассизского нет-нет
да и вспомнишь. То его проповедь птицам, то
отповедь волку или восхваление госпожи бедности.
Я уж не говорю о вечном спутнике, о которого все чаще спотыкаешься – о брате осле,
сиречь теле. Брат осел все чаще упрямится и
мешает. И не думает уступать, мудреть. Может
ли вообще тело стать мудрым?
Стучат каблучки по булыжникам мостовой, и
брат осел уже глазеет.
От Днепра обычно предпочитаю подниматься по этой улице – Тимирязева, – мощенной
булыжником, вдоль крепостной стены, мимо
двухсотлетнего дома в окружении кленов и
лип, где когда-то была полицейская управа,
если я правильно сориентировался по карте
1907 года.
Вот уж где госпожа бедность царит. Дом до
сих пор обитаем. Стены облезлые, некоторые
1
окна затянуты целлофановой пленкой. Во дворе теснятся разбитые постройки. Но старые
липы и клены придают дому очень живописный вид. Тем более что дальше виднеются шатровые крыши башен.
На этот дом с каменной табличкой я давно
обращал внимание, и он даже мне снился.
Так что героя одного своего романа я поселил
именно там. И теперь, проходя мимо, думаю,
что из углового окна на меня и мог бы смотреть этот персонаж.
Может, и смотрит.
Этот дом я часто фотографирую. Окна, деревья.
Но как-то никого из его жильцов не вижу. Дом кажется необитаемым. Да люди в нем живут.
…И в этот раз вдруг вышла черноволосая
женщина в халате. Похоже, она искала кошку,
пробежавшую тут недавно. «А, это снова вы», –
сказала она с оттенком досады.
Жители наших оврагов и гор настороженно
относятся к человеку с фотоаппаратом, я привык. Обычно всех смущает штатив: каким-нибудь архитектурным переменам предшествует
появление человека с треногой. Приходится
объяснять, что я просто фотографирую, для
себя. Любитель, мол. Ну, в крайнем случае,
говорю, что размещу фотографии в собственном журнале. Звучит солидно. Добавлять, что
журнал живой, не стоит. А впрочем, не все
здесь и знают, что это такое. Иногда ко мне обращаются с просьбами довести до сведения
градоначальников такие-то и такие факты…
«вон крыша прохудилась, вы сфотографируйте, напишите!» Или какой-то нувориш захватил
землю, строит внаглую коттедж, рубит деревья.
Честно признаюсь, что с газетами сотрудничества у меня нет. Хотя одно время я и пытался
такое сотрудничество наладить, два-три материала появились в смоленских газетах. Но после «утери» нескольких статей с фотографиями
и невнятных ответов я предпочел ограничиваться живым журналом. Фото и тексты – хлеб
газетчиков.
«Да вот фотографирую ваш домпамятник», – говорю я черноволосой женщине в халате. Она в ответ фыркает и хочет
Из книги «Смоленский мост».
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
вступить в дискуссию, но я обезоруживаю ее
предложением сфотографироваться. «Еще
чего!» – возмущенно бросает она и поспешно
удаляется.
Довольный, что удалось предотвратить поток
коммунальных жалоб, продолжаю путь вверх
по улочке…
Да мне и самому всегда хочется пожаловаться: город наш беден и грязен. Всех приезжих шокируют дороги и депрессивные жилые массивы, мусор. Залежи мусора велики,
и только дворничихе-зиме под силу. Следы
новых ратных дел под крепостной стеной –
пивные банки и бутылки – она прочно заваливает снегом. Сгоняет и стайки орущих
тинэйджеров с башен, лишь их пачкотню не
может стереть с древних кирпичей. У подножия башен любят посидеть и жители более
зрелого – увы, только – возраста, владельцы иномарок, пожарить шашлыки, терзая
воздух попсовыми песенками, да так все и
бросить после себя. Неряшливость – трагическая черта моих сограждан, с этим ничего нельзя поделать. Не знаю, как обстояли
дела при Мурзакевиче или Авраамии. Впрочем, тогда, в допластиковую эру, и мусорато настоящего не было. Какие-нибудь щепки, черепки, – иные из них на вес золота:
знаменитая корчага с древнейшей русской
надписью «гороушна». Вряд ли через тысячу
лет надпись «Балтика Экспортное» сможет
соперничать с гороушной. И даже граффити
на бойнице «Здесь тусовался Герыч с Ко» и
«Путин – … » не будет представлять научного
интереса, к тому времени уже окончательно
выяснится, кем был второй президент рабом на галере или кем-то еще.
В чем причина пренебрежительного отношения смолян к своему тысячелетнему жилью, трудно сказать. Можно предположить,
что с молоком матери мы впитываем опаску
пограничных жителей и особенно обустраиваться не спешим: неизвестно, кто на этот раз
сюда нагрянет.
Когда читаешь, что Н. И. Хмельницкого, ставшего губернатором Смоленска в 1829 году,
ошеломило состояние города и он тут же написал царю о кричащей бедности смолян, невольно думаешь, что Смоленск так и не смог
прийти в себя. «Потери и убытки Смоленской
губернии от неприятельского нашествия были
громадные», – сообщает далее в своей книге
«Смоленск и его губерния в 1812 году» краевед В. И. Грачёв.
122
Сегодня о бедности города кричат депутаты
и председатели партий. Лидер одной партии
в ответ на реплику о соглашательстве насчет
Смоленска и прокремлевского голосования
заявил, что это самая убитая, самая бедная
область.
Но мы здесь живем. И имеем право на город, сформулированное французским неомарксистом Анри Лефевром. Впрочем, что
толку. Твои права не интересуют ни инвесторов, ни градоначальников, ни толстосумов-застройщиков. Город убитый, но его пространство расхватывается. Вкладывать средства в
городскую недвижимость выгоднее всего. И вот
на улицах появляются хайтековские коробки из
пластика, металла и зеркального стекла, в котором отражаются облезлые образины хрущевок,
ларьки. Коробки эти кажутся такими же времянками, как и ларьки. Но, увы, это надолго.
И тебе с твоим правом на город остается
одно – научиться двигаться в нужном ритме,
как это умели делать любители городских прогулок далекого прошлого. Об этом мне доводилось читать у суфия-музыканта Хазрата Инайят-Хана: как-то учитель прогулялся по большому городу и вернулся в восторге, говоря, что
город переполнен радостью; тут же его ученик
ринулся по улицам, но нашел только ненависть
и грязь. «Ты шел не в том ритме», – сказал ему
учитель.
Двигаясь в нужном ритме, можно попасть
на одну из линий.
2
В городе есть линии. Они начинаются неожиданно. И точно так же обрываются. Чаще
всего это происходит в старом городе. И может быть, только там и происходит. По крайней
мере, ничего подобного из прогулок по новым
микрорайонам я припомнить не могу. Какая-нибудь улица Рыленкова, начинающаяся
на восточной окраине, или улица Николаева,
Шевченко, – эти прямые улицы такие запильные, что способны сбить любой ритм. Уж не
знаю, что сказал бы тот восточный пешеход,
пройдясь по ним от начала до конца.
Линия прихотлива, направление меняет
очень часто, более того, именно поворотные
моменты позволяют что-то почувствовать и
догадаться: ты – на линии. Хотя, как правило,
осознание линии приходит после того, как она
оборвется, буквально уйдет из-под ног.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Когда движешься по линии, множество ассоциаций сопровождает тебя. Наверное, можно
сказать, что это тени прошлого. Какие тени
прошлого на улице Шевченко? Совершенно
безликая улица. Впрочем, лет через двести,
хорошенько выстарившись, и она станет для
нового смоленского пешехода линией. А пока
ничего, кроме скуки, не вызывает.
Новые микрорайоны Конрад Лоренц сравнивал с раковой опухолью, где уничтожен информационный код здоровых клеток. А линия как
раз насыщена информацией. И ты легко считываешь ее, пребывая в особом состоянии, которое можно назвать городским вдохновением.
В это время ты ощущаешь всю неповторимость
города и переживаешь его целостность.
Линия может начаться прямо на площади
Победы (удивляет глухота чиновников, выбравших это стертое и заурядное название)
и далее идти по Большой Советской, резко
свернуть на улицу путешественника Козлова к
бывшей художественной галерее, возвращенной церкви; сейчас здесь женский монастырь;
когда-то в нем воспитывалась будущая мать
Петра Первого Наталья Нарышкина. Раньше
перед храмом стояли скульптуры, в том числе и обнаженные. Теперь они исчезли. И однажды на их месте я увидел четыре колокола.
Какой-то мужик с бородой и длинными волосами, похожий на старого хиппи, бродил вокруг.
Он был подшофе, читая надписи на колоколах,
бормотал: «А, на Балтийском заводе… Кирилл
освятил… А вот изъян…» Я возразил, что это
мелочи. Мужик ответил с азартом, что неизвестно еще! Зазвонят ли? И как зазвонят? И
пустился в какие-то рассуждения, но, правда, я
предпочел уйти – линия увела дальше, на улицу
Дзержинского, мимо стадиона и Чуриловского
оврага, мимо барака с выбитыми стеклами,
за которым мрачно чернели древесные глубины бывшего Немецкого кладбища, где когда-то
стоял первый католический храм в Смоленске,
немецкая божница, упоминаемая в договоре
Смоленска с Ригой и Готским берегом, заключённом в 1229 г. В этом же договоре речь идет
и о немецких дворах. Здесь останавливались
западные купцы. На этом кладбище был похоронен французский врач, оставшийся после
изгнания Наполеона, в Смоленске и лечивший
самоотверженно и часто бесплатно смолян, за
что те и поставили ему памятник – гранитный
крест, на котором было выбито: «Сооружен
усердием чтущих память Франца Ивановича
Валя. Мая 9-го дня 1855 г.»
Сейчас из кладбищенских дебрей может вылезти тень современности с сизым носом, подбитым глазом и трясущимися руками. Бывшее
Немецкое кладбище превратилось в пристанище бомжей и алкашей.
Когда-то это место и набережная назывались Немецкой слободой. Набережная живописная, вдоль Днепра стоят двухэтажные дома
тридцатых годов прошлого века. В конце улицы
маячит серым призраком собор. Впереди идет
какой-то странноватый человек, я прибавляю
шагу и вижу, что это парень в рясе, с рюкзаком, в стоптанных туфлях, к которым прилипла
глина. Ненароком мне припомнилось «Утро в
Венеции» Коро. Хотя у нас уже был вечер, и
парень шел простоволосый, а не в красной
шапке. Но какой-то неуловимый дух бодрости
и ясности был тот же самый. Я останавливаюсь, чтобы полюбоваться взлетающими из-за
дома голубями, среди которых много белоснежных. Из-за угла выходит женщина в оранжевой
безрукавке, с метлой и мешком – дворничиха.
Мы разговариваем с ней о голубях, о набережной. Выясняется, что дворничиха – поэтесса,
у нее издана книжка детских стихов, и зовут
ее Антонина. Одно стихотворение она мне тут
же читает. Мы снова говорим о набережной.
Скоро здесь начнется реконструкция, деревья
спилят, берег оденут в бетон, и неповторимый
облик Немецкой слободы будет утрачен.
На прощанье она интересуется, из какой я
газеты. Мой ответ ее разочаровывает. Она-то
надеялась, что ее голос будет услышан.
Но еще реконструкция не началась, и я иду
дальше, рассматривая гигантские арки тополей и мощных нежно зеленеющих ив. По туннелю реки пролетают чайки.
На Соборной горе ударяют в колокол, голос
большого колокола подхватывают остальные,
воздух туго качается, дробится, густой звук
заполняет лакуны в пространстве и времени,
резонирует в дряхлых трещинах крепостной
кладки, перебрасывает гудящие мосты через
Днепр, дрожит под ногами, и в тот же миг, когда я понимаю, что нахожусь на линии – вот
она… все обрывается.
А наутро сразу вспоминаю главное из увиденного и услышанного: колокола на лужайке.
И ко мне приходит ощущение блаженной невозможности высказывания.
Да, и линию невозможно изъяснить. Она соединяет молчание и звук, идет по улице современного города и внезапно уводит в закоулки
времени. Линия рассекает камень, пронзает
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
стекло и уходит ввысь. Ты на ней канатоходец.
Линия касается близкого и далекого. Город
из одних линий – это сновидение, воздушная
фреска. Иногда линии совпадают с названиями улиц, как, например Красный и Зелёный
ручьи. Эта линия начинается у Авраамиева
родника, ведет вниз среди садов и склонов,
сворачивает и восходит к Спасо-Преображенскому собору, одна из главок которого видна
среди деревьев над Зелёным ручьем.
Когда-то здесь обитали донские казаки.
Может быть, в этом тайная причина особого
уклада, настроя, царящего здесь? Позже сюда
переселились стрельцы, на их пожертвования
и была возведена сначала деревянная, потом
каменная церковь на Георгиевской горе.
Говорят, раньше вдоль улицы протекал ручей
с водой зеленого цвета, давший имя улице. Но
сейчас ручей усох.
Чем занимаются нынешние жители, остается
только гадать. Да, впрочем, точно ничего экзотического, они ведь горожане. Центр города
в двадцати минутах ходьбы. Но все разводят
огороды и сады – как же без этого. Солнечные
страны поставляют в Смоленск все в изобилии – фрукты и овощи… Но смолянин знает, как
это бывает: вдруг все меняется в одночасье – в
Москве, а потом и повсюду, по всем городам
и весям. Вырубают далекие виноградники, запрещают ввоз сардин и так далее. Свои «сардины» можно ловить в Днепре. Ну а вино хорошее
получается из слив и яблок.
Дворы выглядят добротно, а улица подозрительно чистая. Правда, есть ветхий дом, видимо, там живут старики, ничего уже не возделывают и забор поправить не в силах. Но весной
тюльпаны за обвалившейся оградой цвели.
Направо уходит длинная лестница – на Георгиевскую гору, к церкви. В конце улицы виднеется, как я уже говорил, главка Спасо-Преображенского собора Авраамиева монастыря.
Впервые попав туда, я надеялся выйти к монастырю. Но улица внезапно закончилась тупиком. Обращал на себя внимание большой деревянный дом, выкрашенный в коричневый
цвет. Здесь царил какой-то сумрачный дух. За
оградой я увидел толстый пень спиленного тополя, и над ним уже взошел зеленый стройный
росток.
И в этом месте раскрывался весь смысл
странного названия улицы – Зелёный ручей.
На самом деле никуда он не подевался и не
усох. Он – здесь, стекает по стволам и окнам,
шумит в листве, смешивается с Красным и
124
вскипает цветами и золотом, восходит ростками с липкими листьями.
Во времена Авраамия, конечно, можно
было подняться к монастырю, просто сейчас
склон зарос и застроен гаражами. Зелёный
ручей – одно из старейших названий. Наверняка при Авраамии этот ручей так и называли.
Зелёный ручей – как ветвь Авраамия на воображаемой карте линий. Однажды святой вымолил дождь на изнывавший в засухе город.
И если в книге о Франциске писали: «В этой
книге содержатся подлинные Цветочки, то
есть чудеса и примеры благочестия славного
слуги Христова Святого Франциска», то можно
сказать, что у Франциска в руках цветочки, у
Авраамия – ручей.
О нашем святом сохранилось не так много
сведений и преданий, как о Франциске. Но
скорее всего даже в этой скудости оба блаженных увидели бы благо, ибо стремились всей душой к самоумалению и простоте. Кстати сказать, свои духовные подвиги оба свершали в
одно и то же время. И при встрече им было бы
что поведать друг другу.
Оба пошли против воли родителей, но тут
Франциску пришлось труднее: отец преследовал его за распродажу товара для помощи
бедному храму, бил, запирал, а потом судился. Авраамий лишь не слушался родителей,
заставлявших его жениться. Но имущество,
оставшееся после смерти родителей, Авраамий роздал нищим и монахам с той же
радостью освобождения, что и Франциск,
снявший с себя обувь и препоясавшийся
веревкой, когда особым смыслом для него
наполнились слова Евангелия: «Не берите с
собой ни золота, ни серебра, ни меди в пояса свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд,
ни обуви, ни посоха». Авраамия же вдохновляло следующее поучение, по свидетельству
его биографа Ефрема: «Если кто не возьмет
крест свой и не пойдет вослед за мной, тот
не будет мне подобен». И Авраамий сменил
«праздничные одежды на ветхие и ходил словно нищий, юродствуя, молясь и прося Бога,
чтобы тот наставил его, как ему спастись и в
какое место уйти».
Юродствовал и Франциск: жил в шалаше,
питался объедками, таскал камни для починки
церквей, помогал крестьянам.
Впоследствии церковные иерархи, в общем,
благоволили к Франциску. Авраамий же оказался на краю и едва не погиб, обвиненный в
ереси и прочих грехах, и некоторое время жил
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
снова в загородном монастыре с запретом совершать литургию.
Франциск стал основателем ордена, персонажем книг, икон, легенд, позже и фильмов.
Посмертная жизнь Авраамия здесь много
скромнее. Его не писал Рублёв, но безвестные иконописцы запечатлели. Да ведь не это
главное. Обращение к обоим святым, просто
чтение их биографий дарит странное впечатление тонкого света.
На самом деле линии никогда не заканчиваются тупиком, даже если неожиданно обрываются: канатоходец перепрыгивает через
пропасть, чтобы затаиться где-нибудь на карнизе, перевести дух и дождаться нового представления.
Линия создает новое измерение, как об
этом писали философы, разбиравшие мышление линиями, возникшее в начале прошлого
века в искусствоведении. И в этом пространстве существует Смоленск, похожий на Толедо.
Или Толедо, похожий на Смоленск.
Испанский город, конечно, другой. Он весь
каменный, деревянных домов там не найдешь, ни огородов с кабачками и капустой, ни
оврагов с ручьями. И жители относятся к своему городу совсем не так, как мы. Может быть,
Толедо начала прошлого века больше напоминал Смоленск начала нынешнего века.
По крайней мере, когда читаешь у Ортеги-иГассета о древних камнях Толедо, о козьем
стаде, которое можно повстречать на его улочках, легко все это представляешь: коз в репейниках, старуху с палкой в выцветшем платке
встретил только вчера на травянистом склоне
Георгиевской горы над Зелёным и Красным
ручьями.
Толедо строился из камня и на камне. А Смоленск – на глине и из глины. Но смоленская
глина, прокаленная в огне, обретала прочность камня. И крепость против поляков и
литовцев стояла почти два года. Толедо арабы
взяли быстрее. И кстати, и там, как и в Успенском соборе, в церкви заперлись последние
защитники; арабы отвели из тайного колодца воду, и толедцы вынуждены были сдаться.
Наши в соборе, как известно, взорвались.
Французы во время русской кампании двенадцатого года не раз вспоминали испанских
партизан. И кто-то еще находил много похожего между русскими и испанцами.
Мироздание Достоевский сравнивал с океаном: в одном месте тронь – в другом отзовется. Чтобы расслышать толедские отзвуки в
нашей глине, необязательно иметь изощренный слух. «Если у имперского Толедо отнять
Алькасар1 и знаменитый собор – останется
неказистая деревенька». Разве под этой сентенцией Ортеги-и-Гассета не подпишется любой смолянин?
А в удачный день на крышах Смоленска
можно увидеть тот же трепетный и тревожный
свет, что и на домах Эль Греко.
…И это будет означать, что канатоходец
вновь балансирует над пропастью, хотя и шагает по обычным заасфальтированным улицам, ну, правда, иногда сворачивая на древние булыжники Красного ручья или той улицы,
с которой и начался текст.
На эти булыжники, истертые колесами телег,
пушек, лаптями и подметками сапог и башмаков, кстати, все время покушаются чиновники, явно подпитываемые горячим желанием
владельцев коттеджей раскатывать на своих
лимузинах по гладкой дорожке. И рано или
поздно эти камни укроют асфальтом. Но на
этой линии булыжники так и останутся. Таков
вообще характер линий.
1
Крепость.
125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Александр МАКАРЕНКОВ
ИНТЕРВЬЮ В ТЕЧЕНИЕ ДВАДЦАТИ ЛЕТ,
ИЛИ ВАСИЛЬЕВЫ – ДЕД И БАБУШКА
(отрывки памяти)
А началось все со странного предложения
директора одного из смоленских издательств,
Геннадия Самуйловича Меркина сделать рисунки к Собранию сочинений нашего земляка, классика русской литературы – Бориса
Львовича Васильева. На мои удивленные вопросы он разумно произнес:
– Разве не здорово: писатель – смоленский,
художник – тоже, да и издательство…
(Через несколько лет случилась еще одна забавная история. Виктор Дмитриевич Зимин – художественный руководитель и главный режиссер
театра-студии «Диалог» предложил написать
песни к спектаклю по пьесе «нашего дорогого, так ска-ать, Вильяма Шекспира «Ромео и
Джульетта». Я опешил от одной только мысли:
«Где я и где Шекспир?!» Но попытка увенчалась успехом и, кто знает, может быть, повлиял
на мое решение взяться за работу опыт иллюстрации васильевских произведений? Но
это уже, как принято говорить: совсем другая
история. – Авт.)
Так вот, издание могло стать первым наиболее полным Собранием сочинений одного
из любимых прозаиков. На его «Зорях» и «Лебедях» вырос не только я. Не одно поколение
мальчишек и девчонок плакало и сжимало
кулаки при появлении в повестях и романах
отрицательных героев. И так хотелось им помочь!
Но «поднять» Собрание сочинений одной
фирме Геннадия Самуйловича оказалось не
под силу. Объединение с другой привело к
определенным трудностям и, как результат,
выпуску пяти, из восьми задуманных, томов.
Не обошлось и без курьеза.
Директор компаньонов предложил сделать
суперобложки для черных классических бумвиниловых «кирпичиков» с золотым тиснением. Первый том к тому моменту был готов. Пришлось рисовать супер. Он удовлетворил все
три стороны: двух издателей и, в первую очередь, – автора. Но на втором томе нашла коса
на камень. Коса – коммерческий директор
компаньонов и руководитель издательства, камень – художник. Предприимчивым господам
126
очень хотелось на суперобложке увидеть обнаженную женщину. Это в начале девяностых
было абсолютно привычным. Даже, можно
сказать, – некой нормой. Ведь цензура исчезла на всех уровнях! Но нужно было найти привязку к произведению или тексту. И эти ушлые
ребята отыскали! Вот что поразительно! В небольшой, тонкой и пронзительной, лирической
повести «Иванов катер» выискали фразу: «Они
любили друг друга молча…» И все! Достаточно!
Но перед косой возник художник, который наотрез отказывался делать подобного рода рисунок. Я готов был отказаться от проекта, если
эти условия будут навязаны. И косари сдались.
Они, думается, прекрасно понимали, что сам
Васильев не пойдет на подобный вариант. Да
и Геннадий Самуйлович не поддержал. Может
быть, поэтому издание так и не увидело свет в
полном объеме?
Самое волнительное событие ждало меня в
Сенеже. Знакомство …
Более двадцати лет приезжаю в этот дом. И
люблю его обитателей беззаветно. Эта небольшая семья стала частью меня, куском моей
семьи. Борис Львович – капитаном корабля,
Зоренька – старшим помощником. Почти по
«Иванову катеру»…
А тогда, в девяносто втором, осень выдалась
хмурой. Москва разлила по улицам серую
муть. Питерский вокзал встречал и провожал
поезда. Через час с минутами я выскочил из
последнего вагона электрички на платформу.
Прошел через калитку на территорию пансионата «Лесной» – по асфальтовым дорожкам в
сторону Ленинградки. (Тогда еще можно было
спокойно, беспрепятственно «срезать» большой угол, чтобы выйти к небольшому мостику
через пруд, а там, свернув направо, метров через пятьдесят оказаться у шоссе. Увы, теперь
этого пути нет. Территория и корпуса кому-то
принадлежат. Примета времени…) По черной
ленте шоссе на всех парах летели легковушки,
автобусы, тягачи дальнобойщиков. Просочиться сквозь эту нескончаемую вереницу оказалось не просто сложно. Но, как говорится, «охо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
та пуще неволи». На той стороне – лес. Рыжий
ковер листьев и хвои распластался на земле.
Вокруг – громадные сосны. Кое-где – молодые дубки, олешник, лещина. У развилки накатанной дороги заплутал. Заворчала собака.
Вышла к калитке хозяйка:
– Вы к кому?
– К Борису Львовичу, – ответил, немого смущаясь.
Она указала на соседний дом. Желтый,
оштукатуренный, в два этажа. Поблагодарил
за подсказку и двинул к воротам. «Осторожно!
Злая собака!» предупреждала табличка. Только подошел – подлетела овчарка с рыжими
подпалинами. Рыкнула. От дома засвистели.
Собака пару раз еще рявкнула, я решил – для
приличия, потрусила к хозяину. Он запер ее в
вольер. Пошел по тропинке меж кустов сирени
с мою сторону. Седой – головой и усами. В домашней телогрейке. В рыжей ушанке. В офицерских сапогах. Походка уверенная. Горделивая. Потом только в голове повернется винтик:
словно офицер старой гвардии, несмотря ни
на что, ступает четко.
– Здравствуйте, Борис Львович. Я из Смоленска.
И встретил улыбку и протянутую, в знак приветствия, руку:
– Пойдемте в дом.
Были чай и какие-то плюшки. Расспросы
о Смоленске, его обитателях и улицах, об изменениях в городе и неизменных закоулках.
Потом, после чая, – узкая лестница на второй
этаж. Святая святых – Кабинет. Уютный и тихий. Корешки книг гласят: «Вся Москва. 1900
год», «Вся Россия. 1899». Странно, почему
теперь подобных книг не выпускает никто?
Дальше любимый Васильевым «Тихий Дон»
Шолохова, скоро среди этих томиков появится
и мой первенец «Монологи межсезонья». До
сих пор не верится, что смог написать книгу.
(Сегодня не думаю об этом. Просто – пишется,
и – ничего с собой поделать нельзя. – Авт.) А
тогда… все писал как-то невзначай. С оглядкой. Иногда – бегом, опрометью, порой – на
коленке в поезде или электричке. Больше – в
стол. Прозу «подсунул» Борису Львовичу ради
проверки себя. Как, думаю, заинтересует или –
нет? Что скажет? А может, и сказать-то нечего? Через некоторое время он делится прочитанным, заостряет внимание на неточностях,
советует. Причем – не с высоты признанного
мастера, а с соседнего стула. По-товарищески.
Тогда хотелось сказать – по-дедовски. В конце
концов – поздравляет с прибытием в писательский цех. И ту самую фразу роняет:
– Сашенька, не знаю, как называется то, что
ты делаешь. Не эссе, не новеллы, не рассказы… Но очень интересно. Очень…
А тогда он с любопытством рассматривал
первые рисунки к его же Собранию сочинений. Остановился на «Пятнице». (Рассказ из-за
большого количества текста помещен в собрание, увы, без рисунка, о котором тогда говорили.) Предложил сделать бороду старику подлинней, побеспорядочней. А то – какая-то цыганская получилась. «Хорошо с ним работать.
Не дергает попусту. Не нервничает, спокойно
высказывает то, чего хотел бы». Именно тогда
я получил еще один урок и вектор в общении
с авторами книг. Забавным может показаться
моя мысль, но:
«Чем менее одарен автор, тем больше у него
претензий к художнику. Первому часто кажется, что рисунки отвлекают от великолепия текста или поэтического слова. А если подумать?
А если хорошенько подумать? Художник преследует единственную цель – сделать рукопись
книгой, показать: за буковками можно разглядеть зрительные образы и поделиться увиденными ощущениями. Выявить то лучшее, что в
ней может показаться “спрятанным”».
Уловил мое скольжение по полкам проницательный дед:
– «Тихий Дон» раньше перечитывал регулярно. Учился. Непрестанно учиться не зазорно.
Наоборот даже – любопытно, невероятно интересно. Я ведь учился писать, переписывая
от руки, к примеру, Чехова, Достоевского. А
вот Гоголя не смог. Он другой. Он потрясающий
поэт в прозе. Я уяснил для себя главное – писатель не может быть скучным. Его биография
нужна ему лишь для вышивания причудливых
цветов, диковинных зверей и детских наивных
орнаментов. Между ложью и сочинительством
такая же разница, какая существует между
убийством с заранее обдуманным намерением и праздничным маскарадом.
– Но ведь биография это – определенный
опыт, навыки, привычки. Значит, человек будет писать о том, что знает?
– Я всегда писал и пишу о том, что знаю до
последней запятой, до крайней точки. Война
у меня пистолетно-пулеметная потому, что я
прожил ее. Что такое ползать по-пластунски,
делать перебежки, я знал с детства – отец
учил. Кроме того, благодаря его науке – чте-
127
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
нию топографических карт, ориентированию
на местности – в сорок первом нам удалось
выйти из окружения. Наши блуждания по лесам и болотам начались в начале июля левее
города Красный и закончились лишь в начале
октября под станцией Глинка. Именно тогда я
понял, что такое усталость, невероятный голод,
риск быть убитым или взятым в плен… Потом
были кавшкола, стрелковая часть, десант, контузия под Вязьмой и – Бронетанковая Академия, в которой мне посчастливилось встретить
Зореньку…
Первое произведение, которое написано
инженером-капитаном Васильевым еще «в
погонах», называлось «Танкисты». Пьесу отослал в театр Красной Армии. Она пришлась
по душе художественному руководителю Алексею Дмитриевичу Попову и завлиту Антону
Дмитриевичу Сегеди (Васильев рассказывал:
«Было время, когда я не знал, что такое «Сегеди». – Авт.). Именно они вызвали офицера
для беседы из части в столицу. Именно тогда
дед понял одну из главных истин драматурга:
«Писать пьесу нужно стоя на сцене, а не сидя
в зале». Пьесу взяли в читку и решили ставить.
Название, правда, пришлось изменить. Театр
уже имел в репертуаре «Летчиков» Леонида
Аграновича. Так появился спектакль «Офицер».
– Ставили «Офицера» с огромным удовольствием. Воодушевление и даже желание
строить планы на будущее нас с Зорей не покидали. Однако после второго генерального
прогона постановку запретило Политуправление Советской армии. Никто не стал ничего
объяснять. Просто «не рекомендовали к показу». Причем пьесу уже хотели ставить и в
Ленинграде, и она была набрана в журнале
«Театр». Набор, как водилось в те времена,
рассыпали. Но, на наше счастье, Николай Фёдорович Погодин, главный редактор журнала,
предложил поступить к нему в мастерскую. Я
подал заявку на написание сценария. Вскоре на Свердловской киностудии сняли фильм
«Очередной рейс» – о том, как два враждующих шофера оказываются вместе в поездке.
«Врагов» играли Георгий Юматов и Станислав Чекан, а главную женскую роль – звезда
того времени Изольда Извицкая. Впрочем,
сейчас-то понимаю, что это не самая сильная
картина. – Борис Львович снова закуривает.
– Позже, в начале семидесятых, удалось вернуться к «Офицерам». И снова из-за вмешательства партийных структур зритель получил
128
не двухсерийную, как задумывалось, ленту, а
весьма схематичный, теперь известный всем,
вариант картины. Огромный кусок, связанный
с репрессиями и чисткой кадрового состава
Красной Армии, был выброшен. «Какие репрессии? Вы в своем уме? Не было такого!» –
недоумевали партийные чиновники. Но фраза:
«Есть такая профессия – Родину защищать!» –
стала основополагающей в выборе профессии
для многих людей.
Какое-то время мне не давала покоя вбитая
учителями формула написания литературного
произведения: долго вынашивается основная
мысль, прорисовываются герои, составляется
план произведения и только потом писатель
садится за стол основательно и принимается
ворочать словесную руду. Не мог не задать
вопроса по этому поводу, а ответ получил забавный:
– Что ты, Сашенька! Какой там план?! Один
раз попробовал с планом и – загубил. После
того, как сложился в голове основной сюжет,
когда известен финал задуманного, начинаются муки. Их можно сравнить, наверное, с
адскими. Мучительны поиски первого слова.
Предложения. Это бывает очень подолгу. Но
как только появилась первая фраза – бегом за
стол! И чтобы никто не отвлекал. Иначе уйдет
важное! Не только канва, но – настрой. Тогда
меня никто из домашних не просто не трогает… – улыбается в усы и достает из кармашка
рубахи пачку вечного «Camel» с верблюдом на
облатке. Зажигалка тут – на столе. Колесико
высекает искру, из нее возгорается пламя…
…Инженерный факультет Бронетанковой
Академии возник в жизни после госпиталя.
Москва той поры у всех своя. У деда она связана с ожиданием окончания войны. Ощущение скорой победы витало над городом. Девятого мая около половины четвертого утра его
разбудила мама:
– Боря! Вставай! Мир…
Первый раз в жизни он увидел слезы на
щеках матери. Он галопом оделся, выскочил
на улицу. В утренних улицах едва угадывалось
движение. В квартирах зажигался свет. Две
девчонки, вожатые трамвая, бросились к старшему сержанту (Васильев тогда носил погоны
с одной широкой лычкой) – принялись целовать безудержно. Потом даже подвезли немного. До того поворота рельс, пока им было
по пути. Борис дворами бросился в Академию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Окна в квартирах начали открываться. Делалось звонче и радостнее. Под аркой в одном
из дворов он наткнулся на старика с внуком.
Очень серьезный человек стоял с чайником.
Большим таким. Железнодорожного характера. И мальчик лет семи-восьми был тоже невероятно серьезен.
– С Победой, отец! – крикнул счастливый
сержант на ходу.
– Сынок, подожди. Помяни моих сыновей, –
сказал, наливая в кружку самогон, старик в
линялом пиджаке. Мальчонка протянул кружку. Васильев выпил, проглотил слезы и полетел
дальше.
К восьми утра Москва орала, шумела, бурлила. В этом потоке радости состоялось важное и значимое событие в жизни старшего
сержанта Васильева. Он предложил руку и
сердце младшему лейтенанту, своей будущей
жене Зоре Поляк… Свадьба состоялась в феврале сорок шестого.
И снова время отмерило на циферблате расстояние. Вот она, знакомая табличка. И приятельница Фрося-третья подает голос. Васильевы стабильны в выборе собачьих имен. Да
и собак берут в одном и том же военном гарнизоне. Все в доме подчинено заведенному
некогда порядку: подъем, прогулка, завтрак,
работа… Словно на корабле, где жизнь не замирает, пока в машинном отделении работают двигатели, матросы и командиры несут вахту, где все отдраено до блеска – даже время.
Ехал с непроходящим волнением. Хотя, казалось бы, что волноваться? Не в первый раз
и даже не во второй… Но… с одной стороны,
хотелось узнать о том произведении, которое
не вошло в собрание, а известно всему миру –
фильм «Аты-баты, шли солдаты». С другой стороны… мне предложили вступить в Союз писателей и нужно испросить рекомендацию. Неловко. Хотя тогда еще не знал принципа одного
из моих знакомых: «Скромность – первый шаг
к забвению». (Правда, некоторые знакомые
настолько подчиняются этому принципу, что
забывают об этике и обычной совестливости.
Они считают, что нужно пользоваться моментом без лишних сантиментов. Без сомнений
выдаивать случай, который представился, до
последней копейки. Тут могу вспомнить лишь
слова, тогда еще митрополита Смоленского и
Калининградского Кирилла, ныне Патриарха
Московского и Всея Руси: «Что с нами происхо-
дит? Мы потеряли совесть!» Сказаны они были
приблизительно по поводу, который проповедуют некоторые коллеги-журналисты (и не только они). Главное – влезть на ступеньку выше, а
там уж – плевать с высоты. Ни деньги, ни место
повыше не пахнут. – Авт.) Но до нынешнего
времени мне так и не удалось научиться быть
громким по отношению к своим творческим
выплескам. Когда говорят: «Твое творчество», –
вздрагиваю и неловко поправляю:
– Я жить по-другому не умею. Это – моя
жизнь.
Впрочем, по порядку.
Издавна твердится: «Рукописи не горят». Мы
принимаем фразу за аксиому. Верим в нее.
Ведь на самом деле никто не читал сожженного автором продолжения «Мёртвых душ». А
тут такое: по телевизору идет фильм, в титрах
которого значатся авторы сценария Борис Васильев и Кирилл Рапопорт. Но нигде и никогда
я не читал, даже не встречал такого литературного произведения. Именно поэтому всегда
предполагал, что «Аты-баты…» – исключительно, созданный друзьями сценарий фильма.
История не терпит сослагательного наклонения. Значит, сценарий или рукопись – были
или есть. Но где?
Повесть была написана в семьдесят четвертом. Не пришлась по душе одному из литературных корифеев – редактору толстого
журнала. Васильев не стал корпеть над перелопачиванием созданного, он ее просто сжег.
Лишь один экземпляр по недосмотру остался в
мусорной корзине. Не дошел до горячего горла печи. И надо же случиться такому? Именно
в момент расстроенности приехал повидаться
Кирилл Рапопорт, с которым уже не только дружили, но и сняли «След в океане», «Королевскую регату» и «Офицеров».
– Боренька, дай чего-нибудь из мусорной
корзины почитать, – улыбнулся Кирилл. Он
словно чувствовал что-то. Вероятно, это называется – интуиция сценариста и режиссера?
– Возьми, не жалко, – бросил в сердцах Васильев.
Рапопорт вчитался. Испросил разрешения
забрать рукопись с собой. Позвонил спустя несколько дней:
– Боря, я сценарий сделаю?
– Да делай ты с этим, что хочешь!
А по прошествии небольшого промежутка
звонил уже Леонид Быков:
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
– Борис Львович, я прочел сценарий Рапопорта «Аты-баты, шли солдаты…». Вы не против, если я фильм сниму?
И тут получил полный карт-бланш актер и
режиссер. Так появился фильм. А повесть?
Сгорела. Единственный экземпляр оставался
в доме друга, но тоже вопрос: остался ли? Да и
Кирилла уже нет на земле. А фильм смотрит и
смотрит не одно поколение. И с экрана герой
картины Сват-Быков запевает залихватскую
строевую: «Аты-баты, шли солдаты, / Аты-баты
– на войну! / А нам бы кралю, нам бы – кралю!
/ Нам бы кралю хоть одну-у!» И ошалевший проверяющий спрашивает: «Что за песня?», а комбат, закашлявшись, отвечает: «По долинам и по
взгорьям…» И сколько в этих фразах юмора,
сколько того, васильевского примечательного!
Васильева как-то спросили:
– Почему в ваших произведениях большинство героев в финале погибают?
Что можно ответить? Да, оказывается, не
так сложен ответ. Наверное, спросивший не
слишком глубоко продумал вопрос…
– Герои настоящие погибают ради жизни будущих поколений. Они страдают. Они уносят на
плечах эти страдания, тем самым дают вдохнуть глоток свежего воздуха новым людям.
Человеку русскому свойственны страдания.
Именно через них он очищается. Важно не то,
чтобы читатель или зритель дошли до финала
и закрыли книгу с воодушевлением – финал.
Важно, чтобы утром или вечером следующего
дня они вспомнили о муках и страданиях героев и… заплакали. Если пишешь книгу и не
страдаешь с героями, значит – неправда все,
придуманность. Значит, читатель не заплачет
вместе с ними, а следовательно, – с писателем. То же самое с радостью и смехом. Нельзя
писать и не смеяться, если герою смешно…
Но меня в тот приезд заботили «Аты-баты…».
Если есть фильм и была литературная основа,
значит надо, чтобы она обрела дыхание. Целый день, словно банный лист, я не отлипал от
деда. Утром снова принялся за вчерашнее. А
во время обеда, после него мне нужно было
уезжать, мы хлопнули по «маленькой» на дорожку, и я услышал важное:
– Сашенька, вот сейчас закончу роман, попытаюсь выполнить твою просьбу. Но это будет
больше киноповесть, чем то, что было ранее.
Многое из памяти вылетело. Думаю, месяца
через два-три…
130
Через три месяца я звонил по любимому
номеру. Трубку взяла, как обычно, Зоря Альбертовна, потом Борис Львович сквозь улыбку
произнес:
– Приезжай. Готово.
И я рванул в Сенеж. В весенний, яркий, лучистый Сенеж. Он показался мне более оживленным, чем обычно. Ленинградка гудела привычно. А в лесу солнце играло в пятнашки с
просыпающимися жучками. На втором этаже
домика, в заветном писательском кабинете
меня ждала небольшая папка с машинописным текстом. На титульном листе значилось:
«Аты-баты, шли солдаты», киноповесть, 1974
год. Показалось, я от счастья взорвался и воспарил. Но дощатый потолок не дал взмыть в
выси небесные.
Никто из нас тогда не знал, что через три
года эта киноповесть сольется с кинороманом
«Офицеры», туда добавится небольшой роман
в письмах «Прах невостребованный» и на свет
появится небольшого формата книга «Офицеры» – в зеленом коленкоровом переплете с
золотым тиснением. Первое издание двух произведений. Одно – восставшее из пепла, второе – впервые изданное в девственном виде
без цензорских купюр. «Прах»? Это тоже прекрасная вещь, щемящая и пронзительная, как
большинство дедовских произведений. Самое
трепетное для меня то, что Борис Львович просто настоял на моем предисловии к этому, самому первому, изданию. И когда привез писателю свои мысли, на бумагу положенные, он,
дочитав до конца, зачертыхался не на шутку.
Мне показалось – даже вспылил. Сегодня думаю, это было актерство:
– Так не пойдет!
– Совсем плохо? – расстроился в ответ.
– Написано хорошо. А вот кто такое это «От
редакции»?
– Порой используют такую формулировку.
Вот и я решил…
– Саш, ты писал?
– Да.
– Так и подпиши свою работу своим именем.
И только после смены фразы на мои имя
и фамилию Борис Львович заулыбался и дал
окончательное «добро» на издание сборника.
Что-то странное получается повествование.
Прыгаю с куска на кусок, при этом не возникает желания выводить определенную канву.
Простую или замысловатую. Хочется просто
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
сгруппировать ощущения приездов, разговоров. Последние одно время писал на пленку.
Только разве может пленка передать запахи,
мысли, переживания, когда они не обозначены словами? Лишь на память полагаться есть
смысл. На нее – родимую. И потом: никаких
пленок не хватит, чтобы записать главное –
впечатления. Именно поэтому важно иметь
нормальный «жесткий диск» в голове с достаточным количеством свободных гигабайт. А
поскольку человек использует возможности
своего мозга процентов на тридцать, подумал:
при определенной ситуации и напряжении
мысли нет-нет да всплывет то самое – необходимое. Ежели что и забудется – уточнить
всегда можно. Под рукой телефон, невдалеке
Ленинградский вокзал и электрички, которые,
слава богу, пока никто не отменяет. На «железке» пробок не бывает. Хотя еще одну поговорку можно применить: «Зарекалась свинья, желудей не есть…» В России может быть всякое.
– Сашенька, ты знаешь, какого калибра
выпускали макароны в советские времена? –
вопросом дед поставил меня не просто в тупик. Поверг в недоумение. Какое отношение
макароны могут иметь к калибру? Их ведь не
миллиметрами измеряют, а килограммами.
Оказалось, нужно смотреть глубже. Дальше.
Дальновидностью, похоже, я не обладаю. На
мое пожимание плечами Васильев выдал совершенно простую, но потрясающую фразу,
которая заставила перестать пожимать плечами: 7,62 миллиметра! Таков основной калибр стрелкового оружия! А поскольку Россия
всегда должна была или обороняться от внешних врагов или искать, находить и уничтожать
врагов внутри страны, патронов нужна уйма!
А какой завод легче всего перестроить на военные рельсы с гражданских в случае войны?
Вот и придумали такой простой, но, как видишь, гениальнейший инженерный ход!
Борис Львович затягивался любимым «верблюдом» и довольно улыбался в усы. Такого
начала очередной встречи я не ожидал. Мы
весь день проговорили о жизни в деревне. О
брошенных на произвол поселках и совхозах,
о полях, поросших бурьяном и давно не знавших плуга или доброго семени. Мои братья живут не в самой глубинке Смоленщины. Точнее,
выживают. Старший служит егерем и может
вздохнуть полегче лишь изредка, когда приедут «особые люди» в погонах или без оных, но
с положением, чтобы поохотиться. Младший
вкалывает на лесопилке, бьется, пытается открыть свой цех по производству окон, дверей,
прочей столярной мелочи, а все никак не сводятся концы с концами. К седьмому ноября,
по привычке, забивают поросенка, солят сало
на зиму, набивают колбасы, жарят-парят. Только не вялят – как-то не принято. Этим живут
во время холодов. В самую зиму оба брата
берут ружья, идут на зайцев. Тоже какое-никакое мясо. Пусть с дробью порой, но – почти
диетическое. Опять же куры выручают. К весне не то что зубы кладут на полку, но остатки
мясного придерживают в холодильниках. До
весеннего лёта утки. Хорошо еще – огородики свои. Подспорье, можно сказать, основное.
А что говорить о тех, которые живут совсем в
глухомани? Забытые, о них вспоминают лишь
во времена выборов, люди не числятся ни в
одном из списков ныне живущих. Но они спят,
едят, работают на земле и, одновременно, их
нет! Парадокс, который может быть лишь в
России.
Потом поделились впечатлениями о Чеченской кампании, которая стала не столько
полигоном для испытания новых видов вооружения, сколько – для отмывания денег. Не
удержался, рассказал, что видел фильм, привезенный знакомыми спецназовцами оттуда.
Страшно!
Дед при этом был хмур и озабочен. Чуть позже стало ясно – отчего. Он заканчивал новый
роман, тяжелый, сумрачный, который назвал
«Глухомань». Более того, после выхода книги
Васильев загремел в больницу. Сердце писателя трудится не только физически. Так трудно
далась ему книга, которая заканчивается словами героини: «… Мы живем, как все, как вся
русская глухомань. Старательно отвечаем общими фразами, слова в которых бегают, как
бегают наши глаза…
Почему мы живем так неуклюже, так громко
и так фальшиво? Воруем, верим обещаниям,
врем, пьем и бездельничаем? Почему? За что
нам это проклятие?..
Мне кажется, что многое, очень многое объясняет последняя запись моего мужа: «ЭТО НЕ
МЫ ЖИВЕМ В ГЛУХОМАНИ. ЭТО ГЛУХОМАНЬ
ЖИВЕТ В НАС».
Да уж, прожить такие мысли не просто. Не
каждому дано.
А начинается роман такой фразой: «Хуже
всего переваривается пуля из винчестера
времен англо-бурской войны. Особенно если
она до сей поры сидит в вашей заднице, уж
131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
это я знаю по личному опыту. Не верите?..» И
дальше о макаронах…
В семьдесят третьем году фильм «А зори
здесь тихие» номинировался на приз американской киноакадемии «Оскар» как лучший
фильм на иностранном языке. К сожалению,
хотя дед говорил: «Так и должно было быть», –
«Скромное обаяние буржуазии» отняло пальму
первенства в последний момент. Если сравнивать с большим теннисом, нашей команде досталось вместо большой салатницы маленькое блюдо. Но зато автор повести попал
за границу Союза. Да не куда-то в Польшу или
Монголию, о них говорили – это наши неприсоединившиеся республики, а в самый что ни
есть оплот буржуазии и растленного Запада –
Соединённые Штаты! Сердце «загнивающего»
капиталистического общества не показалось
изношенным или измученным. Круговерть
огней, показы, пресса могли запросто голову вскружить. Но дед рассказывал о том, как
гуляли по американским городкам и первое,
на что обратил внимание – отсутствие заборов (ну прямо-таки – наши ощущения от
большей части Европы!), низкие ряды кустарников обрамляют подстриженные газоны, на
которых совершенно спокойно отдыхают пожилые люди, молодежь, играет детвора. Ктото читает книжку, кто-то присел перекусить.
Кто-то просто вытянуть ноги. Хотя самым потрясающим ощущением оказалась поездка в
Мексику!
– У меня же нет визы! – воскликнул он на
предложение принимающей стороны мотнуть
в сопредельную страну – попробовать настоящей текилы.
– Не волнуйся, все будет нормально. Только рта не раскрывай на границе, – приказали
приятели, и машина рванула с места.
– На границе нас посчитали по головам. Я
вжался в сиденье так, что думал – окажусь
на асфальте. Прикрыл глаза какой-то шляпой.
Сделал вид, что дремлю. А внутри все прыгает,
клокочет! Смуглолицый пограничник посмотрел, сделал какую-то запись и пожелал счастливого пути. Я был в шоке! – Борис Львович
рассказывает, а глаза блестят, словно все произошло только вчера.
Оказалось, страж спросил, надолго ли мы
в страну. Водитель ответил – выпить текилы
и – обратно. Каково же было мое удивление,
когда нас – весьма веселых – на обратном
132
пути снова просто посчитали по головам и
пропустили! До сей поры не могу понять, как
так можно? Просто – зафиксировал в книжке
количество «голов» и – впустил.
– …А церемония – это, конечно, действо. У
нас так не умеют. Но, наверное, и не нужно.
Что самое забавное – мы были в шаге от статуэтки! Нас опередила единственная картина «Скромное обаяние буржуазии» Бунюэля.
Главный приз тогда получила лента «Кабаре» с
Майклом Йорком и Лайзой Миннелли. Фильм,
конечно, восхитительный.
Он традиционно провожает до калитки. Обнимаемся. Прижимаюсь щекой к гладко выбритой щеке деда. Ощущаю жесткость усов на
щеке своей. Рукопожатие. Его тихий выдох:
– Поклон Смоленску. Приезжай. Жду…
И улыбка. Немного грустная. Пока иду по
аллейке вдоль соседского забора, за которым
игриво отрабатывает свой хлеб овчарка, дед
стоит у ворот. Поднял руку. Помахивает и улыбается в усы. Он так будет стоять до самого последнего мгновения, до того, как я не скроюсь
за поворотом в сосняке, откуда дорожка выводит на оживленную Ленинградку…
Жизнь качается в лодке. То она – движение
вперед. То превращается в лодку воспоминаний. И все, что происходит, – дорого. Это то,
что можно нести с собой всю жизнь. То, что никогда никто не отнимет – память.
Последнее время, после того как вышел
«Владимир Мономах», а Борис Львович перестал подниматься в рабочий кабинет, мы вдруг
осознали, что приезжаем больше к бабушке.
Нет, дед присутствует непременно и всегда,
но уже не в таком живом и бодром расположении, что раньше. Контузия и время делать
свое дело печальное начали гораздо раньше.
Как-то Зоря грустно посмотрела на меня:
– Саша, ты разве видел когда-нибудь, чтобы Боря шел шаркающей походкой? А вот теперь…
Здесь необходимо сделать особенную главку.
Про деда написано много. Им самим сделано не меньше. Но каждый раз он подчеркивает, что, если бы не Зоря, его, как писателя, могло не быть. Она поверила в него. Она целых
восемь лет позволяла ему заниматься только
литературным трудом, при этом умудрялась со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
держать семью исключительно на ее зарплату.
Она стала первым читателем, первым редактором, первым критиком. Дед писал по десять часов в день. Некоторые произведения,
как он говорил, стекали с кончика пера почти
без помарок. Ведь напутственные слова Зори
были всегда с ним:
– Ты станешь писателем. Работай спокойно,
только попробуй писать то, что тебе очень понравилось.
И он пахал литературное поле.
Именно теперь хочется привести те самые
строки, написанные Васильевым, которые характеризуют их семейные отношения как нечто наивысшее, что может быть между людьми, которые прожили вместе жизнь и дорожат
друг другом: «Вот уже более шести десятков лет
я иду по минному полю нашей жизни за Зориной спиной. И я – счастлив. Я безмерно счастлив, потому что иду за своей любовью. Шаг в
шаг». Вот она – простая и одновременно такая
трудная истина!
… Вот и добрался до самого трудного – завершения этой части. Никогда не думал, что
оно будет именно таким. Тяжелым. Долгим.
Словно дорога в балтийских дюнах, что тянутся десятками километров и, кажется, конца
им нет. А песок не позволяет идти легко и быстро. Ноги вязнут в нагретой сыпучей массе.
И вдруг вспомнились слова поэта о том, что
времена не выбирают. Следом возникло ощущение: в этих временах главное – найти своих
и успокоиться. Этой фразой одарил режиссер
Хотиненко не лично меня, а всю страну. Хорошая фраза. Гениальная. А что остается мне?
Именно эти дни, которые проживаем со стариками. Когда входим в дом. В кресле видим
деда. Он, привычно приподняв очки, читает.
Судя по обложке – что-то из себя. По щекам
скатываются слезинки. «Мужчины не плачут,
мужчины огорчаются», – вспыхивает фраза
Кодеридзе из «Аты-баты…» Почему огорчается
дед? Он понял, наверное, что мы увидели его
грусть. Или – боль? Или – ощущение скользящего времени? Мы приветственно обнимаемся, трижды целуемся. Дед улыбается и
протяжно смотрит в меня, потом в Лену и снова – в меня. Слова порхают из-под усов легко,
словно парашютики одуванчиков по ветру.
Они настолько летучи, просты и обезоруживающи, что совершенно не требуют встречной
реакции, реплик, попыток возразить:
– Ребятки, а ведь я был хорошим писателем!
Что тут сказать? И я, наверное, невпопад,
ошеломленно лепечу:
– Мы недавно были в Питере. В Эрмитаж
ходили ради трех вещей: повидаться с Рембрандтом, импрессионистами и посетить портретную галерею героев 1812 года. Так вот,
в последнюю мы пошли в первую очередь. И
знаете что? – Дед заулыбался. Зоря догадалась, вероятно, тоже. Продолжил: – Нашлитаки портрет генерал-лейтенанта Ильи Ивановича Алексеева. Прошу отметить, Борис Львович, что отыскали портретное сходство с вами.
Только одно большое отличие тоже обнаружили. У генерала усы залихватски закручены
вверх, а вот у инженера-капитана Васильева
они аккуратно подстрижены и даже никуда не
закручены.
– Тогда мода такая была, – хохотнул дед.
И все. И улыбка. А в ней великолепная штука – жизнь!
Чтобы было понятнее о постоянных сбивках
моих на деда и бабушку в жизни с Васильевыми, нужно, наверное, небольшое пояснение…
Как пришло это ощущение – не знаю. Оно
складывалось постепенно. Незаметно. Довольно давно, в очередной приезд к Васильевым стало отчётливо ясно: вот они – мои последние бабушка с дедом на земле. Бабушка,
которая показывала прутик – неотвратимость
наказания за провинность – и никогда не пускала его в дело; бабушка, которая смотрит
так, словно рентгеном просвечивает, и спрашивает: «Когда ты успеваешь ещё и писать –
на коленке в поезде?»; бабушка, которая даёт
тонкие и правильные векторы в пути… И дед
– тот самый, который пропал без вести в белорусских лесах в сорок первом; тот самый,
который сажал меня-мальчонку на ногу, как
на коня-качалку, и улыбался в прокуренные
седые усы; тот самый, который совершенно
серьезно произнес по поводу моих первых
литературных опытов: «Это не рассказы, не
эссе, не новеллы… не знаю, как назвать, но
это – интересно. Чрезвычайно интересно…»
Открытие, оно вспыхнуло во сне, когда возвращался с Северного Кавказа после очередного
фестиваля, и было столь явным, что проснулся,
почти продырявив верхнюю полку головой. В
том сне мы приехали в Сенеж. Навстречу из
дому вышли по дорожке в цветах сирени Васильевы. Не один Борис Львович, как обычно,
а вместе с Зорей. Их окутывал столб света.
Они шли, столб двигался с ними. Свет исходил
133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
откуда-то с неба и явно не заканчивался на
земле. Уходил в глубину. Вдвоем они отперли
калитку – встретить нас с Леной. И обняли нас
тепло, уютно. Я не смог сдержать слез счастья,
почему-то проронил именно ту самую фразу:
– Как здорово, что вы у нас есть! Ведь вы –
наши последние дед с бабушкой на этой земле…
Васильевы, одарив нас улыбкой, тепло переглянулись, и дед проронил несколько с эхом:
– Значит, так тому и быть…
Так и произошло следующим утром в реальном Сенеже. И сказаны были именно эти
слова.
В прошедшее Рождество за окнами дома
медленно и робко падал снег. Помощник по
дому Васильевых в последние месяцы Даврон
успел утром почистить дорожки. Потом под
руководством Зореньки приготовить праздничный стол. Во время небольшой пирушки,
если можно так назвать небольшое застолье
вшестером, Борис Львович, улыбаясь в усы,
сказал:
– Русская традиция – во время пира веселиться, вспоминать о светлом. Ведь мы должны чтить традиции наших предков. Без них нет
будущего. Рождество – праздник радостный.
Надеюсь, в этом году все будет хорошо. Думаю, что премия не за горами. А то, что я говорю, обычно сбывается.
Мы тоже улыбались, но, если подумать, копнуть поглубже в сердце – грусть уже поселилась в душе, она включила таймер, о котором
не только мы боялись подумать…
Как было бы красиво закончить Нобелевской премией! Полтора года Борис Львович о
ней говорил. Тихонько сначала:
– Сашенька, ты только девчонкам не говори! Ведь почти все из того, о чем я говорю –
сбывается, – сидя на веранде, шептал.
На недоумение:
– Каким девчонкам? – продолжал: – Нашим, Лене и Зореньке. Мне вскоре дадут Нобелевскую премию. Я потрачу ее, уже знаю на
что! Отдам в помощь развитию и обустройству
Смоленска!
Никто не предполагал, что небольшой рождественский пир окажется прощальным. После долгих уговоров и нашего отъезда Зоренька согласилась лечь в больницу. Через два дня
она сказала по телефону Сергею Александро-
134
вичу Филатову – большому другу их семьи: «Так
хреново мне еще никогда не было. Надо что-то
делать…» А мы 15 января дозвониться до нее
уже не смогли…
Первым об уходе деда сообщил Володя Карнюшин – смоленский учитель, филолог, которого когда-то удалось познакомить с дедом.
Одиннадцатого марта я ехал из Хельсинки в
Таллинн. Ничего отменить нельзя. Концерты,
спектакли, творческие встречи должны проходить при любой погоде. Слезы сдавливали
горло, скользили по щекам, а в голове было
пронзительно пусто. И только к ночи возникло: «Спасибо, Геннадий Самуйлович Меркин,
что когда-то вы подарили мне и моей семье
это счастье – прожить бок о бок чуть больше
двадцати лет с дедом. Спасибо вам, наши последние дед и бабуля, что показали: жить можно совестливо, честно и достойно».
Инженер-капитан Васильев встретил утро
11 марта по расписанию. Принял лекарства.
Но что-то заставило лечь на койку. Он посмотрел на портрет старпома. Улыбнулся. Что он
думал в это мгновение? Можно строить догадки или выдвигать версии. Только есть ли в
этом смысл? Это – для пишущей братии. Для
художественного домысливания. Капитан взял
за руку Даврона – верного матроса, сжал ее,
прошептал:
– Пора умирать…
И покинул корабль последним…
Может быть, потом, позже, когда-то все мысли и память оформятся в нечто более стройное
и строгое, я смогу рассказать о любимых стариках? Не знаю…
Что бы ни было, дед и бабуля с нами. Вы
чувствуете? Я еду в родной город. (Так когдато дед ехал с ярмарки, и размашисто рысили его кони...) Он пронизан историей, словно
добротное платье умелыми стежками старого
портного с Покровки. Он малиново звенит колоколами церквей, и звук пронизывает облака. Там, в высоте, продолжаются путешествия
душ. В моем сердце тихим ключом звучит обращенная к старой крепости, холмам и людям
простая просьба, выполнить которую обещал,
всегда выполнял и буду выполнять с радостью
и трепетом:
– Кланяйся, Сашенька, Смоленску и смолянам.
И я кланяюсь вам до земли.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Владимир МАКАРЕНКОВ
В ЗАГОРЬЕ
Никогда ещё не бывал на хуторе Твардовских зимой. А пейзаж не хуже летнего. Снега
в этом году много, он повсюду; занесены, в
некоторых местах по ложбинам и кустам чуть
ли не по пояс окружающие хутор одичавшие
луга, хуторские лужайки и огород, сад, искусственный водоём с пуговичным островом
посередине, кажущийся большим сугробом с
торчащими из него суковатыми деревьями,
по-театральному декоративно лежит снег на
крышах хуторских бревенчатых строений, на
лапах елей. Между строениями проложены
ровные аккуратные равной ширины дорожки.
Возлагаю с другими участниками нашей
группы гвоздики к мемориальному камню и,
извинившись, бегу к туалету за кузню. Но на
прежнем месте его нет. Мимо кузни протоптана слабая дорожка в ёлочную ограду, за ней –
два новых туалета с грифельными надписями
на дощатых дверях – «М» и «Ж». Удивляюсь, что
в туалете – рулон туалетной бумаги. Невольно
думаю: всегда так или только к приезду посетителей музея?
Безветренно. Тихо, только снежная крупка
слегка похрупывает под ботинками, как будто
голодный мороз шамкает снежным ртом, пытаясь прожевать обувную кожу и ухватиться за
ступни ног.
– Кто же снег чистит у вас? – интересуюсь у
пожилой работницы музея, стоящей у входа в
хату в ожидании, что кто-либо из гостей пожелает заглянуть в неё.
– Да мы втроём и чистим, женским старанием. У нас даже трактор есть, – без видимой
охоты заводить праздный разговор отвечает
женщина.
– Трактор?
– Ну да. Снегоуборочный, маленький, как
раз по ширине этих дорожек снег убирает.
– А-а! Кто же им управляет?
– Да всё Татьяна Николаевна.
– Выходит, она у вас и директор и тракторист?
– А кому ещё? Больше некому.
Возвращаюсь к мемориальному камню, у
которого Владимир Венгржновский, радиожурналист старой закалки ГТРК «Смоленск»,
берёт интервью у Ивановой, директора музея.
Неподалёку беседуют Владимир Королёв и Валентина Станкевич, около Дома-музея крутятся с фотоаппаратами директор издательства
«Маджента» Елена Минина и фотокорреспондент «Смоленской газеты» Дмитрий Дементьев, мой одношкольник из параллельного «а»
класса. Фотографируемся у камня. Уже все
вместе идём к крыльцу дома. Обращаюсь к
Татьяне Николаевне:
– Художники зимой не наведываются?
Красиво-то как у вас!
– Да нет, какие художники! На прошлой неделе было под тридцать мороза! Летом, бывает, приезжают, но редко.
Мне кажется, что в манере держаться и вести разговор у директора музея есть какая-то
надломленность, обречённость. Догадываюсь,
что это для меня, приехавшего сюда на полчаса из тёплой и уютной городской квартиры,
зимний хутор кажется театральной сценой. А
для них, живущих здесь безвылазно и не так
уж часто, особенно зимой, встречающих гостей, подобных нашей группе, окружающее
обыденно, если вовсе не скучно.
Перед домом построено гумно, в котором
стоит длинная телега с оглоблями, передние
колёса у неё меньше задних, телега декоративно припорошена сеном. Земляной пол усыпан песком, не видно ни снежинки, это при
том, что гумно не имеет ни дверей, ни ворот, –
открытый входной проём. Удивляюсь:
– Что же, снег не попадает в помещение? А
если вьюга, метель?
– Да нет, не попадает. Иногда слегка с краю
наметёт, так мы веником убираем.
Конечно! Круговая ограда хутора из живых
елей защищает его не только от ветров, но и
от снега. Такая крестьянская хитрость, защита
и от лихого любопытного глаза, и от непогоды.
Проходим с директором к колодцу, с земли
по пояс выведенному брусом. Я заглядываю
вглубь, в надежде увидеть нечто необычное, сказочное, звезду, что ли, мигающую в серебряной
живой воде. Но разочаровываюсь. Слишком глубоко, поверхность воды мертвенна.
– Хорошо, что кольцами колодец выложили.
А верх дубовый, как думаете, долго простоит? –
вступает в разговор Валентина Николаевна.
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
– Да, красиво сделано. Я прошлым летом на
даче колодец выкопал, верх – бетонный, совсем другой вид. А дубовый – хорош, и простоит долго, в старину, мне дед ещё рассказывал,
дубовые колодцы в деревнях десятками лет
стояли. А где дуба не было, делали из осины.
Идём к «газели». Я вспоминаю, что в 2002
году после посещения Загорья с группой писателей, когда Татьяна Николаевна, после
отъезда Ивана Трифоновича Твардовского в
смоленский дом для престарелых, уже была
директором музея, по совместительству работая учителем в загорьевской школе, я написал
стихотворение и опубликовал его в 2006 году
в книге «Земли касается душа». Стихотворение
вспоминается тут же, поскольку я неоднократно его читал на литературных вечерах. Но в
начале века я ещё был полон надежды, что не
всё окончательно потеряно для русского села,
по крайней мере, здесь, на Смоленщине, на
родине Александра Твардовского и его литературного героя, солдата Василия Тёркина,
победившего фашизм.
***
Вперемешку лес да поле, —
Среднерусские холмы.
Вновь на хуторе Загорье
В понедельник были мы.
Нас заметив, сторож квелый
Помахала нам клюкой:
Понедельник — день тяжелый,
Для музея — выходной.
Ах, любезнейший смотритель,
С честью тащите свой крест.
По призванью вы учитель,
А на школу — восемь мест!
Вам и радость, вам и горе, —
На весах — добро и зло:
Восстановлено Загорье,
Да развалено село.
Мне любопытно узнать, что же сталось за
десять лет с загорьевской школой. Последнюю
новость, о которой я знаю, это пожар в клубе,
отремонтированном на средства администрации области к юбилею поэта, случившийся
перед началом праздничных мероприятий, ознаменованных приездом в Починок министра
культуры и открытием памятника А.Т. Твардов-
136
скому. Праздник на хуторе запомнился цветастой шалью. Пожалуй, ни в какой другой год такого размаха и количества гостей я не видел.
– Татьяна Николаевна, сколько же сейчас
жителей в Загорье?
– Сто пять человек.
– А детей в школе?
– А из детей одна девочка школьного возраста, мы её возим в школу в Лучесы.
Вот так на! Стало быть, школа закрыта. Те
восемь учеников, которые ещё ходили в загорьевскую школу десять лет назад, отучились и
повзрослели, укатили кто куда, а новых школьников не подросло.
– Что же, совсем детей не рожают в селе?
– А кому рожать-то! Все возраста не детородного.
И мне окончательно становится понятна
скрываемая директором музея глубокая печаль, душевная боль за родную школу, за свой
дом, за село и за хутор-музей.
Едем в шаталовскую среднюю школу выступать перед старшеклассниками и учителями.
С посёлком Шаталово меня связывает имя
моей мамы, которая в 50-е годы прошлого
века окончила шаталовский ветеринарный
техникум, но я молчу об этом, поскольку такое
интересно только мне одному. По этим улицам
мама ходила совсем ещё юная, зубрила, наверное, в общежитии ветеринарию, которая в
жизни ей так и не пригодилась: ведь поработала по распределению зоотехником в деревне
Волково Краснинского района, где остались
жить после войны родители отца, всего-то и
ничего, до свадьбы, после которой уехала с отцом моим в Смоленск.
В школе нас кормят ученическим обедом.
Рассольник с курицей, капуста тушёная с мясом, ломтик хлеба и чай. Порции детские, еда
слегка пересолена, но есть можно. В столовую
приходят дети, молодая повариха отмечает на
листочке фамилии и наливает в тарелки обед.
Как в советской школе. Только у нас, кроме
стандартного обеда, была ещё кондитерская
выпечка: коржики, пирожки с повидлом и булочки с маком, и обедали мы не по записи, а
за наличные деньги. Наша семья жила бедно,
у меня никогда не хватало денег на школьный
обед, и я частенько бегал в диетическую столовую, расположенную в родной «семёрке» по
улице Октябрьской революции, где брал за восемь копеек макароны с маслом без котлеты
(в школе гарнир от котлеты не отделяли, и потому мне денег не хватало, всегда ещё хотелось
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
сладкого), коржик за те же восемь копеек, чай
и кусок чёрного хлеба к макаронам. И был
рад, что сыт и уложился в свои ежедневные
двадцать копеек «на перекусон».
Наше выступление затягивается, отчего некоторые школьники уходят, видимо, на занятия. Конечно, трудно выдержать сорокаминутный фильм о Василии Савченкове, местном
журналисте, почётном жителе города Починка,
дотошном биографе семьи Твардовских, с которым считаются даже дочери знаменитого
поэта, неугомонном и неутомимом краеведе.
Не знаю, уместно ли это в день памяти матери
поэта крутить фильм о его земляке-биографе.
Наверное, уместно, если учесть, что Василий
Дмитриевич выпускник шаталовской школы,
окончивший её пятьдесят лет назад. По тому,
как он себя держит, видно, что удовлетворён
происходящим. А то бы! Ещё один звёздный
час Василия Савченкова. Часто ли в наших
родных школах о нас показывают документальные фильмы? Обо мне, например, как
о поэте в моей 14-й средней школе Смоленска и на мизинец никто ничего не знает, да и
знать не хочет. Спрашиваю себя: завидую ли
Савченкову? Наоборот, рад за коллегу по творческому союзу. Так и должно быть, чтобы при
жизни человека заметили земляки и отблагодарили за труды по заслугам. Вот только одна
мысль не покидала меня и во время просмотра фильма, и нашего выступления по очереди
с чтением стихов, и дарением книг и журналов,
и не покидает сейчас, когда я пишу эти строки.
Все эти дни я неустанно думаю о том, что
пройдёт десять-двадцать лет и от Загорья может вообще ничего не остаться, и шаталовская школа год из года будет пустеть. Недавно
в Шаталове закрыли авиационный полк. Что
же станется с музеем «Хутор Загорье», на восстановление которого Иваном Трифоновичем
Твардовским, братом поэта, членом нашей
писательской организации, были потрачены
последние годы жизни? Похоронен Иван Трифонович, как и завещал, на загорьевском
кладбище рядом со своей любимой супругой.
Он верил, что музей «Хутор Загорье» по его
проекту создан на века.
Лет десять назад мне довелось со смоленским тележурналистом Андреем Рожковым
побывать на месте боёв казаков атамана Платова с французскими войсками. От деревни
Иньково, вблизи которой шло сражение, остались одни дички и еле различимая, поросшая
травой и кустарником дорога, а на холме, усы-
панном вызревшей дикой земляникой, возвышался гранитный памятник в честь казаков, увенчанный каменным шаром с пикой. В
этом году я узнал от поэтессы Веры Сухановой,
что пики на памятнике уже нет. Оказалось, что
спустя две сотни лет памятник во славу русской воинской доблести и славы оказался в
запустении, зажат дикими полями и разрастающимся лесом. А ведь когда-то здесь жили
люди, и памятник наши предки ставили с надеждой, что он сохранится на века, они были
уверены, что никогда человек не покинет эту
землю, политую кровью соотечественников, и
думать не могли, что многих русских крестьян
истребят репрессии и войны, а остаток поглотят каменные мешки городов.
Грустно представить, что когда-нибудь такое
случится и с хутором Твардовских в Загорье,
который некоторые краеведы называют единственным памятником в России раскулаченному крестьянству.
Как нам не допустить полного одичания родной крестьянской земли? Знает ли кто-нибудь
ответ на этот вопрос?
31.01.2013
НЕСТЬ ПРОРОКА В ОТЕЧЕСТВЕ
СВОЁМ
О Николае Писаренко я много слышал в
свои молодые годы. Тогда он работал художественным руководителем Смоленской филармонии.
Хорошо знал и знаменитую песню о Смоленске, написанную им на стихи Владимира
Клочкова. Помню её в исполнении известного
смоленской молодёжи ансамбля «Колокола».
На дискотеках и концертах музыканты пели:
Здесь на днепровских кручах
терема до неба,
Здесь люди сероглазы и добры,
Здесь пахнет русским духом,
румяным пахнет хлебом
И небо голубей голубизны...
Мелодия и простые, незамысловатые слова
песни вошли в моё сердце, как, наверное, и в
сердца многих моих одногодок.
Лично с Николаем Егоровичем я познакомился много позже, когда уже сам пришёл из
любительства в профессиональную литературу.
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Помню то впечатление, которое произвёл
на меня этот колоритный русский человек, с
особой гордостью всегда подчёркивающий
своё казацкое происхождение: статная мужская осанка, приподнятая вверх голова, прямой взгляд собеседнику в глаза, открытость
в общении. Впечатление это при дальнейших
встречах оправдалось и легло в основу моего
отношения к Николаю Егоровичу. Добавилось
ещё и восхищение его умением, несмотря на
преклонный возраст, в душе оставаться молодым, легко находить общий язык и с простыми, и с выдающимися людьми.
Деятельность Писаренко многогранна. Композитор и певец, педагог и литератор, чтец и
рассказчик, общественный деятель, горячо
любящий Смоленщину и Россию истинно русский человек. Музыкальное композиторское
творчество Писаренко многогранно и узнаваемо, отличается мелодическим богатством,
основанным на русском мелосе, сочной колоритной гармонией, собственным творческим
стилем. Композитор обладает сильным и
бархатным по тембру голосом, превосходно
владеет певческой техникой и распоряжается
сценой. А умение проникновенно читать стихи (например, во МХАТе на встрече с Татьяной Дорониной он мелодично читал из «Василия Тёркина» – «Мать земля моя родная…»),
что лишний раз подтверждает приверженность композитора к сочинению песен. Но самое главное в его творчестве – поддержание
и развитие в вокальном и композиторском
искусстве традиций, заложенных нашим великим земляком, основоположником русской
классической музыки М.И. Глинкой. В этом я
ещё раз убедился в июне этого года на торжественном вечере в честь А.Т. Твардовского в
стенах нашего драматического театра. Николай Егорович в сопровождении оркестра им.
В.П. Дубровского исполнил часть из оратории
«Мать моя Мария Митрофановна» на стихи
А.Т. Твардовского: «Ой да перевозчик-водогрёбщик». Исполнение оратории, впрочем,
как и сама её музыка, было, не побоюсь этого слова, гениальным. Я слышал эту песню в
исполнении автора не в первый раз. Перечитывал печально-светлое, лежащее в широком
русле русской народной песни стихотворение
Александра Твардовского «Ты откуда эту песню…» из цикла «Памяти матери»:
…Перевозчик-водогрёбщик,
Парень молодой,
Перевези меня на ту сторону,
Сторону — домой...
138
И всякий раз удивлялся глубине чувства поэта, которое личным переживанием сливалось
с народной судьбой, становясь общим национальным чувством – песней. Само по себе это
стихотворение – народная песня. И написать
мелодию к таким стихам, озвучить их музыку – задача чрезвычайно сложная.
В чём, на мой взгляд, проблема? Ответ
прост – в народности интонаций многих стихов поэта, в опоре их на разговорную народную речь, народную культуру и её традиции.
А потому и музыка на его стихи должна иметь
такую же прочную основу – национальную. И
Писаренко, понимая это умом и сердцем, нашёл единственный правильный ключ к стихам
поэта – традицию М.И. Глинки.
И главное для нас, смолян, в том, что Писаренко соединил музыкой в своей оратории
двух наших классиков – Глинку и Твардовского, тем самым претендуя остаться в истории
нашей культуры автором классического произведения. Это почувствовала, впервые услышав «Ты откуда эту песню…» от автора, народная артистка СССР Людмила Зыкина и сразу
же включила её в свой репертуар.
Исполнение Писаренко части оратории на торжествах, посвящённых 100-летию А.Т. Твардовского, было одним из уникальных её прочтений,
какие, к сожалению, уже могут в обозримом будущем и не произойти. Ведь не только исполнитель и оркестр были на высоком духовном подъёме, но и все зрители и выступающие, находящиеся в Смоленском драматическом театре им.
А.С. Грибоедова, были объединены тем общим,
что в редкие минуты жизни приводит к осознанию нашего национального единства и родства.
В театре этим общим стало творчество и имя
Александра Твардовского. И оратория Николая
Писаренко! Недаром после концерта первый секретарь Союза российских писателей Светлана
Василенко подарила Николаю Егоровичу свою
книгу стихов с дарственной надписью: «Гениальному русскому композитору и певцу…».
С ораторией «Мать моя Мария Митрофановна» не стыдно было бы не только по Европе
гастролировать, но и по всему миру. Заодно
и про «днепровские кручи» спеть, и «Катюшу»,
и «Враги сожгли родную хату» вспомнить. Да
мало ли талантливой музыки и песен сочинено
смолянами! Жаль, что осуществить такое нам
не по силам. Очень жаль…
Живёт и работает в Смоленске замечательный человек – талантливый композитор, певец и
артист Николай Егорович Писаренко, посвятивший свою жизнь без остатка служению музыке.
2010
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
Виктор СТАНКЕВИЧ
ОБЛАСКАННЫЕ ЕКАТЕРИНОЙ II
Виктор Николаевич, Ваш материал о братьях Орловых
я печатать не хочу и не буду.
(?!)
Эти братья-разбойники нашему земляку
Потёмкину Григорию Александровичу глаз выбили…
(из разговора с редактором)
Подмосковный санаторий «Семёновское»
находится недалеко от границы с Тульской
областью, в замечательной лесистой местности, прорезаемой рекой Лопасней. На одной
её стороне расположен главный корпус санатория, на другой – бывшая дальняя дача
И.В.Сталина (ныне дача правительства РФ).
Те, кто бывал в «Семёновском», не могли не
обратить внимания на то, что санаторий выстроен на барской усадьбе какого-то богатого
вельможи: имеется главный «прошпект» с вековыми деревьями, замечательный, но уже
полуразрушенный и загаженный двухэтажный
особняк, сохраняющий на своём фронтоне
фамильные гербы и окружённый флигелями,
где жила обслуга. Недалеко, на взгорке, церковь и родовая усыпальница.
На мой вопрос «Кто владел этим поместьем?» – местные отвечали, что выстроил
этот дом, церковь и усыпальницу Владимир
Григорьевич Орлов, младший брат фаворита
Екатерины II Григория Орлова.
Сама историческая местность и библиотека
санатория помогли автору этих строк «погрузиться» и узнать о жизни замечательной русской семьи Орловых, обласканной императрицей Екатериной II.
Родители братьев
Орловы – какая известная и почти забытая
сегодня графская фамилия! Известная она
своим былым величием и забытая временем.
Всплыла эта фамилия вместе с восшествием
на русский престол Екатерины II. Вспоминаются хорошо знакомые: светлейший князь
Потёмкин, остроумный Державин, лукавый
Суворов, хитрый канцлер Безбородько, мужественный граф Алексей Орлов – «Алехан», спаливший турецкий флот, его брат князь Григорий Григорьевич – тонкий политик и страстный
любовник, подаривший императрице сына…
…Один из потомков Орловых участвовал в
стрелецком бунте и был приговорён к казни.
Когда он подходил к плахе, то якобы легонько
отстранил государя рукой, сказав: «Посторонись, государь, здесь я лягу». Пётр I был восхищён спокойствием и смелостью стрельца и
промолвил: – «Орёл». Бунтовщик был помилован, отсюда якобы и пошла фамилия Орловы.
У Григория Ивановича, новгородского губернатора, и Лукерьи Ивановны Орловых было
девять сыновей. Четверо умерли в раннем
возрасте, а вот пятеро: Иван, Григорий, Алексей, Фёдор и Владимир – пережили родителей.
Происхождения Орловы не очень были знатного – из мелкопоместных дворян. Родители Орловых владели поместьем Поречье, расположенным в верховьях Волги, в Бежицком уезде
Тверской губернии.
В 1762 году в России происходит очередной
дворцовый переворот, императрицей стала
Екатерина II. Добродушный летописец того
времени дал перевороту скромное и меткое
название: «Предприятие господина Орлова».
Действительно, в числе организаторов переворота были гвардейские офицеры братья Орловы: Григорий, Алексей и Фёдор. Первые два
стояли во главе заговора. Екатерина II не забыла братьев. В списке отмеченных благодарностью Орловы были первыми… Все они были
возведены в графское достоинство, в разных
губерниях России им были пожалованы земли, они были осыпаны подарками, деньгами.
Графы Григорий и Алексей стали видными
государственными и военными деятелями и
пользовались блистательной славой при дворе. Важные государственные посты занимали
Фёдор и Владимир Орловы. «Екатерининские
орлы» – так окрестил их народ.
Полагаю, читателю интересно будет узнать о
каждом из братьев…
Иван
Старший из Орловых – граф Иван Григорьевич Орлов (1733–1791). После смерти отца
место в управлении семьёй занял Иван. К
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
нему перешло и родовое поместье Орловых.
Младшие очень уважали Ивана. Будучи уже
графом, Владимир в письмах к Ивану именовал его не иначе, как «папинька», «сударушка».
В молодости всю «шайку-братию» Иван держал в подчинении. Братья его обожали, но и побаивались. Они не садились в его присутствии
без разрешения. «Ежели его не понимали, Ванечка кулаком – бац в ухо, и в голове братьев
сразу наступало прояснение». Был он и вроде
семейного кассира. Уже в 21 год он начинает
свои, впоследствии многочисленные, покупки имений. Никогда не упускал шанса добыть
денег. Это он подталкивал братьев к деньгам
Екатерины II. Но… поняв после переворота в
1762 г., что здесь не только деньги, но и политика и можно поплатиться жизнью, он хотел
удержать братьев от дальнейших дел. Да куда
там, здесь братья проявляли непослушание. И
тогда, получив от Екатерины II графский титул,
ежегодный пансион в 2000 рублей, земли и
крестьян, граф И.Г. Орлов отбыл в тихую деревенскую обитель к сметане и ягодам, оставив
службу в Преображенском полку фурьером.
Напрасно братья уговаривали его поселиться
с Владимиром и Алексеем в Подмосковье, его
тянуло на низовые волжские вотчины.
В воспоминаниях современников отмечалось, что, когда в 1767 году граф И.Г. Орлов
был выдвинут, как один из кандидатов, на пост
предводителя дворянства, на представлении
рукой императрицы было начертано: «Граф
Орлов сам просит увольнения». Иван был флегматичнее других братьев. Выйдя в отставку со
скромным чином «лейб-гвардии капитан», он
женился на Елизавете Фёдоровне Ртищевой,
которая своим родством восходит к старинному боярскому роду. Граф любил охоту, занимался с/х экспериментами. Так прожил он в тиши.
Скончался граф Иван Григорьевич Орлов в
1791 году 18 ноября, не оставив после себя
наследников. Похоронили его братья в Отраде,
имении графа Владимира Орлова. Прах его
был положен в ротонде, фамильной усыпальнице Орловых. На его надгробной плите была
надпись: «… скончался к сокрушению друзей и
сожалению всех честных людей».
Григорий
Самый добрый и самый непутёвый в молодости был граф Григорий Григорьевич Орлов
(1734–1783). В 15 лет он уже был в Петербурге, служил в Преображенском полку. В гвардии его все обожали. Высокий, стройный, он,
по отзыву Екатерины II, был самым красивым
140
человеком своего времени, превосходной
храбрости, смелости и решительности. Нельзя
было его никому не любить. Он превосходил
всех своих братьев: отменно сложен, геркулесова сила (мог завязать в узел кочергу). И
при этом добрый, с мягким отзывчивым сердцем, доверчивый до неосторожности, щедрый
до расточительности, неспособный затаивать
злобу и месть.
В молодости Григорий отличался весёлым
препровождением времени с играми в карты,
кутежами в многочисленном и далеко не изысканном обществе и рискованными любовными похождениями. Особым успехом Григорий
пользовался у женщин и не скрывал этого.
Ещё до дворцового переворота он сошёлся с
Екатериной. От его с ней связи родился сын,
названный Алексеем, носивший сначала фамилию Сицкого, а затем, по пожалованному
ему имению, названный Бобринским Алексеем Григорьевичем. При Екатерине II Бобринский (1762–1813) дослужился до чина бригадира, а Павел I произвёл его в генерал-майоры и пожаловал графским достоинством.
Но не в Орлове нуждалась Екатерина II, а в
пособнике его пошиба, в человеке, способном выполнить сокровенную мечту великой
княгини. И она не ошиблась: Орловым она
обязана своею короною. Взойдя на престол,
она приблизила к себе Григория Орлова, которому тогда было 28 лет и который стал её первым фаворитом.
Сразу же после вступления Екатерины II на
русский престол Орловы были осыпаны наградами, и богатства их за 2-3 года стали баснословны. После переворота Григорию было
даровано 800 душ крестьян и 5000 рублей.
Позднее, в 1772 году, получил ещё 6000 душ
крестьян, чин генерал-поручика и пожалован
в генерал-губернаторы (до этого с 1765 года
он был генералом-фельдцейхмейстером, т.е.
главным начальником всей русской артиллерии).
Было время, когда Екатерина II подумывала
вступить с Григорием Григорьевичем Орловым в брак, но из-за политических соображений оставила этот замысел. Против женитьбы
графа Г.Г. Орлова на Екатерине II активно выступили граф Панин, граф Разумовский, граф
Чернышёв и др. На Орловых посыпались угрозы: «… мы всех Орловых перебьём, особливо
надо искоренить Алексея, главного плута…».
В 30 лет звезда Григория Орлова поднялась
в зенит. Он был баснословно богат, в дни своих именин он «от матушки» получал по 100–
150 тысяч рублей. Любимыми его «потехами»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
было: гонять голубей, скачки рысаков, волчьи
или медвежьи травли. Сам богатырь, любил
устраивать кулачные бои своих крестьян, брал
на себя обязанности судьи-референта. Победителя щедро награждал.
В 1770 году Г.Орлов участвует в Средиземноморской кампании. Русский флот под началом Г. Орлова, Спиридова и Дж. Эльфинстона
прибыл из Балтийского моря в Архипелаг и
причалил у Витило в греческой провинции Морея. Здесь одержал победу над численно превосходящим противником, освободив греков
от турецко-османского ига.
С весны 1771 года в Москве вспыхнула
чума, и начались чумные бунты. Екатерина II
посылает в Москву генеральную комиссию во
главе с графом Григорием Орловым, дабы усмирить людей. До него генеральный прокурор
Всеволжский применял допросы и пытки, добиваясь выдачи активных участников бунта.
Орлов же принял другие меры к ликвидации
чумы и успокоил население тем, что увеличил
число больниц, число медицинской обслуги,
за работу в больницах крестьяне отпускались
на волю. Григорий Орлов действовал личным
примером и убеждениями. Свой родовой дом
даже отдал под больницу. И эпидемия пошла
на убыль, народ успокоился. В честь Г.Г. Орлова была отчеканена медаль «Орловым от беды
избавлена Москва». Награды и почести вновь
выпали на долю графа.
Где-то с 1773 года императрица стала охладевать к Григорию Орлову. В этом он и сам
был виноват, ведя «беспутный» образ жизни.
Как отмечал его современник князь Щербатов,
«…хорошие качества Григория Орлова были затемнены любострастием: он учинил из двора
государева дом распутья» (роман с 13-летней
двоюродной сестрой Екатерины Зиновьевой
и дочерью Петербургского обер-коменданта).
В 1772 году Орлов уже отстранён от дел и
ему было указано жить в Москве. Однако, как
говорят, любовь старая не ржавеет, и после
того, как в день именин Г.Г. Орлов дарит Екатерине II вместо букета громадный алмаз «Орлов» стоимостью 45 тысяч рублей, ему вновь
разрешают посещать столицу. С 1775 года
граф подаёт в отставку, был ему тогда 41 год.
В 43 года он женится на 18-летней Зиновьевой (на этом браке настояла Екатерина II).
Орлов постепенно превращается в степенного
и домовитого человека. Но семейное счастье
было недолго, в 1782 году княгиня Е.Н. Зиновьева скончалась в ходе лечения за границей
(чахотка). Детей не оставила.
Смерть жены Г.Орлов не выдержал. У него
появились признаки умственного расстройства. Помешательство было тихое, он часто
пребывал в меланхолии, но иногда впадал в
буйство. «Бог наказал меня за грехи ваши… за
кровь невинную», – кричал он в своих припадках. Будучи больным, Григорий иногда вырывался в Петербург, полагая, что он ещё имеет
какое-то значение при дворе. Его отлавливали
и под сильным караулом выдворяли в Москву.
В 1783 году, перенеся тяжёлые физические
и нравственные страдания, князь Орлов скончался. Обряд погребения проходил в Москве,
в Донском монастыре. После совершения обряда отпевания тело князя Г.Г. Орлова было
перевезено в подмосковную усадьбу Орловых
Отрада и помещено в фамильной усыпальнице, где на надгробной доске была сделана
надпись: «Князь Григорий Григорьевич Орлов,
генерал-аншеф, генерал-адъютант, генералфельдцейхмейстер и шеф Кавалергардского корпуса, кавалер всех Российских орденов. Родился 6 октября 1734 года, скончался 13 апреля 1783 года».
Фёдор
Фёдор Григорьевич Орлов (1741–1796)
был в истории менее заметной фигурой. В
60-е годы XVIII века он офицер Семёновского полка, который по его указанию присягнул
Екатерине II. Ему было пожаловано 800 душ
крестьян и 5000 рублей. В день коронации Екатерины ему было пожаловано графское достоинство и чин генерал-аншефа. Был определён
в Правительствующий Сенат, где с 1763 года
беспрерывно находился при «текущих делах».
Ему была дана должность обер-прокурора Правительствующего Сената. В книге «Русский быт
в воспоминаниях современников» есть такое
место: «Перед балом Екатерина II изволила в
своих покоях наложить орден Святого Александра Невского на обер-прокурора Ф.Г. Орлова и
пожаловала ему камергерский ключ».
В воспоминаниях современников не много сведений о жизни и деятельности графа
Ф.Г. Орлова. Известно, что в войне с Турцией
он принял участие в Чесменском бою и проявил храбрость на корабле «Евстафий», который потопил турецкий флагман… И ещё один
военный подвиг графа Ф.Орлова описан историками. В 1770 году Фёдор Орлов отправился
в Архипелаг в эскадру адмирала Спиридова.
Здесь, выйдя на берег, граф с немногочислен-
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
ными войсками атаковал и взял крепости Корфу и Наварин.
С падением влияния Орловых при дворе
граф Ф.Г.Орлов вышел в 1775 году в отставку
с чином полного генерала и званием действительного камергера и кавалера. Фёдор Орлов
был человек весёлого нрава, соединивший
в себе слабости и добрые качества русской
аристократии. Имея доброе сердце, он был со
всеми обходителен и чрезвычайно учтив. Все,
знавшие его, были очарованы им. В обществе
Фёдор Григорьевич всегда выделялся высокой
и статной фигурой, красотой и белизной лица и
любезным обхождением. Много интересовался
искусством, покровительствовал художникам.
Скончался граф в 1796 году. Похоронен в
подмосковном имении графа Владимира Орлова, в Отраде (Семёновское). Прах его был
расположен в родовой усыпальнице, рядом с
братьями Иваном и Григорием. На надгробной плите надпись: «Граф Фёдор Григорьевич
Орлов. Генерал-аншеф. Кавалер Святого Александра Невского, Святого Георгия II класса. Родился 8 февраля 1741 года, скончался 17 мая
1796 года к сокрушению друзей и сожалению
всех честных людей».
Умер Фёдор Григорьевич Орлов, так и не
женившись. Но это не помешало ему оставить
после себя семерых малолетних детей-воспитанников: Алексея, Михаила, Григория, Фёдора, Анну, Елизавету, – старшему из которых
Алексею в то время было около 9 лет и которым Екатерина II в том же 1796 году даровала
потомственное дворянство и дозволила принять фамилию Орловых и их дворянский герб.
Алексей
Яркой фигурой в политической и исторической жизни России был граф Алексей Григорьевич Орлов (1737–1807). Современники посвятили ему многие записки и воспоминания.
Алексей Орлов был самым могучим и самым
дерзким из братьев. Внешне добродушный и
ласковый, своей выгоды никогда не забывал.
В молодости он выделялся среди офицеров
полка стройностью, пышущей здоровьем фигурой, высоким ростом. Об исполинском росте
Алексея Орлова даёт представление трость чинарового дерева, с которой он ходил в пожилом возрасте. Трость была резная с бронзовой
женской головкой (набалдашником) и железным оконечником. Длина трости 1 аршин 11
вершков, т.е. около 1,4 метра. Алексей Орлов –
косая сажень в плечах, сила необыкновенная.
142
Он мог вызвать на кулачный бой десяток гренадёров. Весь в крови, он укладывал наземь
десятерых. Дальновиден был Алексей Орлов,
начав службу солдатом лейб-гвардии Преображенского полка. Военную службу считал своей
стихией.
Приятное, умное, выразительное лицо, красивые греческие глаза, умная улыбка, лаконичная, приятная речь являли в нём человека
удивительного и одного из красивых людей
того времени. Гуляка и силач, ходивший один
на один с рогатиной на медведя, он имел общее с братьями – решительное выражение
глаз.
После дворцового переворота Алексей Орлов получил чин генерал-лейтенанта и был пожалован в графское достоинство. Екатерина II
даровала ему, как и братьям, – 800 душ крестьян, 5000 рублей и земли. Позднее императрица ещё щедрее наградит его: он получит
земли в Симбирской, Воронежской, Московской и др. губерниях России.
До 1768 года граф Алексей Орлов находился при дворе в Петербурге, где он активно
претендует на ведущую роль в политической
жизни России. Императрица приблизила его к
себе и определила на государственную службу.
В 1765 году ему поручается руководить подавлением волнений донских казаков, и граф с
честью выполнил волю «матушки», за что, кроме земель, получил ежегодный «секретный»
пенсион в 25000 рублей. В 1768 году граф
был назначен командующим русским флотом
в Средиземном море, а с 1769 года произведён в генерал-аншефы и назначен командующим (фактически имел все полномочия
главнокомандующего) в войне с Турцией. Победы русского флота при Чесме и Наварине в
1770 году были приписаны ему (у него ходили
под началом адмирал Ушаков и Спиридов), за
что позднее он получил титул «Чесменского». И
опять ему будут дарованы 4000 душ крестьян
и земли из Дворцового ведомства, т.е. где он
сам пожелает… Вплоть до 1774 года граф командовал флотом, находясь в основное время
вдали от России. Фактически был награждён
всеми тогдашними орденами: Св. Александра
Невского, Св. Андрея Первозванного, Св. Владимира I ст., Св. Георгия Победоносца 1 класса и др.
Зная нрав и характер Алексея Орлова, императрица призывала его для своих тайных поручений. И в этом отношении характерен один
исторический эпизод.
В 70-х годах XVIII века в Европе появилась
самозванка, называвшая себя дочерью Ели-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОЧЕРКИ, ЭССЕ
заветы и претендовавшая на престол. Екатерина II решила без шума и огласки захватить
самозванку в чужих краях и вывезти её в Россию. Для исполнения такого деликатного дела
она и избрала Алексея Орлова, решительность
и находчивость которого в подобных делах ей
были хорошо известны.
«Признаюсь, что оное дело исполню с возможною охотою, лишь бы угодить Вашему Величеству», – писал граф. Орлов отправился в
Италию, в Ливорно. Там он и нашёл самозванку, сблизился с нею и влюбился в неё. Однако,
несмотря на сильную любовь, граф предал самозванку, привёз её в Россию и выдал Екатерине II. Расчет оказался сильнее любви графа,
и императрица прекрасно знала: не династию
спасал граф от самозванки – себя! Карьеру
свою! Благополучие всего рода Орловых! «Самозваная принцесса», находясь в заточении
в Петропавловской крепости, родила от графа
Алексея Орлова сына, которого якобы крестили генерал-прокурор князь А.А. Вяземский и
жена коменданта Петропавловской крепости –
Чернёва. Сын получил фамилию Чесменский.
Будучи взрослым, служил в конце XVIII века в
конной гвардии. Часто самозваную принцессу
называли «княжной Таракановой».
Алексей Орлов много путешествовал. В
1775 году граф вернулся из Италии в Россию. В
этом же году, в день празднования Кучук-Кайнарджийского мира, заключённого с Турцией,
граф Алексей Орлов и получил за прежние заслуги титул Чесменского и стал именоваться
граф А.Г. Орлов-Чесменский. За храбрость ему
императрицей была выдана похвальная грамота, шпага, украшенная алмазами, серебряный столовый сервиз и 60000 рублей для «поправления своей экономики». В Царском Селе
в его честь был воздвигнут памятник из уральского мрамора, а на 7-й версте от Петербурга
в чес