close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Леванина Н.Ю. Птица ФЕНИК

код для вставки
В каких бы жанрах ни работала Наталья Леванина, ее произведения отличает блестящий, узнаваемый стиль - сочетание классически чистого литературного языка с разговорным стилем, что позволяет писателю воссоздавать живую интонацию героев, где иронически
Ф
а
ц
и
Наталья ЛЕВАНИНА
Пт
к
ени
Повести и сказочки
Саратов
2013
Задушевных дел мастер
Какие книги вы любите читать не по необходимости, а для души? Что, прежде всего, в них цените? Интересную историю, умно и со вкусом рассказанную? Изящный стиль? Остроумие? Тогда «Птица
Феник» — то, что вам нужно. Автор «Птицы» — женщина, и книга у нее получилась очень женственная.
Это не оговорка — именно так. Определение «женская проза» всегда подразумевает какую‑то второсортность: женщина, мол, может писать только о себе,
да о своём, о девичьем. И многочисленные женские
романы, расплодившиеся не в меру, это блестяще доказывают. Но никому и в голову не придёт назвать,
к примеру, романы Джейн Остин женской прозой.
А между тем они очень женственные.
Что же такое женственность? Это, прежде всего,
понимающий, сочувственный взгляд. Умение видеть
человека, как он есть, и не осуждать, а сожалеть и
жалеть. И любить его таким. В насмешке настоящей
женщины нет сарказма, а есть мягкая ирония; остроумие её не ехидное, а добродушное. Женственность —
это порядочность и благородство.
Всё это и составляет характер прозы Натальи
Леваниной. Её повести и рассказы читаются очень
легко, кажутся, на первый взгляд, такими простыми
и незатейливыми, а прочитаешь — и хочется о них
думать, разбираться: как, почему и что потом? В них
много подтекста, они многомерны и многозначны.
Никогда автор не навяжет читателю себя, только расскажет и покажет, а ты уж сам думай. А расскажет и
3
покажет так, что читаешь и просто руки потираешь
от удовольствия. Порой даже облизнуться хочется —
до чего же вкусно написано!
Иногда делят писателей на хороших рассказчиков и на мастеров слова. Наталья Леванина легко
соединяет оба эти качества. Её отношения с русским
словом великолепны. Она по‑настоящему знает и
любит слово, не боится ни высокого штиля, ни просторечия, ни жаргона. И слово не боится её. Оно доверчиво идёт в писательские руки, зная, что они его
не будут тискать, мять и корёжить в угоду авторским
капризам и амбициям. Словом не станут жонглировать, а бережно поставят его на то место, где оно благодарно раскроет свой самый точный смысл. И сохранит свою чистоту и целомудрие, даже если придётся
ему говорить о вещах нецеломудренных и страшноватых. Потому что автор на всё смотрит чистым оком.
А у чистого человека, как известно, всё чисто.
Повести, собранные в книге, о любви. Тема одна,
а любовь разная. Счастливая, с первого взгляда
(«Птица Феник»). Тоже счастливая, но не с первого
взгляда, зато преобразившая юную оторву до неузнаваемости («Машина, лодка и вертолёт»). Трагически
уродливая («Раба любви»). И необычная, когда женщина нашла мужчину своей мечты и полюбила
его … сестринской любовью («Опять приснился этот
сон»). Есть в книге и любовь самая ценная — просто
к ближним своим («Кафедралы»).
А ещё в книгу вошла целая россыпь «Сказочек».
Умных и занятых. Из тех, что «добрым молодцам
урок». И не только молодцам, а и девицам, и сударям, и сударыням.
Читайте, и приятного вам читательского аппетита! А автору большое спасибо!
Н. Жардан (Украина)
Повести
Кафедралы
ПОВЕСТЬ
Объяснимся…
Чем больше я думаю о своей жизни (а время у меня сейчас появилось), тем отчетливей понимаю, что работа на кафедре была интереснейшим ее периодом. Могла ли я, девчонка
из районного городишка на северной окраине провинциальной губернии, мечтать о том, что когда‑нибудь стану кандидатом наук, доцентом словесной кафедры! Да и в голове не было.
У нас в роду с образованием была связана только тетя Валя,
мамина сестра, которая всю жизнь проработала учителем начальных классов и считалась среди своих крутым интеллигентом. Все же остальные мои родственники без затей слесарили,
кашеварили, вели домашнее хозяйство и растили детей.
Я пошла по тётивалиному пути и поступила в пединститут. Лекции по русской литературе на третьем курсе читал у
нас Сергей Сергеевич Шмелёв. И это решило многое. Меня
так впечатлили его эрудиция, естественность и демократичность, что все последующие годы я провела под его руководством: занималась в спецсеминаре по Островскому, слушала
7
спецкурс по русской драматургии, писала курсовую и диплом
по «Бесприданнице».
А дальше была чистая мистика. По окончании института я
вернулась в родной городок, не имея представления, чем там
буду заниматься. Стояли безработные «нулевые». Для начала
решила хорошенько отдохнуть и отправилась к бабушке в деревню. Но у бабушки в то лето стало пошаливать здоровье и
пришлось мне ехать в областной центр за лекарствами. И вот
тут, прямо на выходе из аптеки, столкнулась я нос к носу с
Сергеем Сергеевичем. Он куда‑то спешил, на ходу нацарапал
на бабушкином рецепте номер телефона и велел позвонить в
конце недели. Сказал, что насчет работы, но пока неточно, так
что не возбуждайтесь заранее, просто позвоните.
Оказалось, что как раз в это время он переходил на новое место службы –после защиты докторской его пригласили
в Институт права и экономики, где надо было сформировать
кафедру под тогда еще условным названием кафедра деловой
коммуникации. Чем он в тот момент и занимался. И я, получается, вылетев из аптечной двери, попала в самое яблочко.
Потому что лучшей работы, чем работа по специальности, да
еще под руководством С. С., я не могла себе представить.
Надо ли говорить, что, получив предложение Сергея
Сергеевича о половине ставки, я была на седьмом небе от счастья. Он сразу же дал мне тему кандидатской и велел, не раскачиваясь, писать.
Разумеется, даже тени романтических отношений у нас с
С. С. никогда не было. Я была в стадии сильной влюбленности в своего будущего, а потом и просто — мужа, а профессор
Шмелёв — еще тот семьянин, с годами обросший детьми и внуками, как елка шишками. В свои сорок с небольшим был он
для меня таким пожилым и так высоко стоящим, что ничего,
кроме ученического почтения, не вызывал. Я думаю, что меня
он выделял за сельское трудолюбие. Перед ним всегда неловко
было опростоволоситься, и я, действительно, старалась.
Так я оказалась на кафедре. За четырнадцать лет своей
работы здесь я не просто сделала карьеру (хотя кого теперь,
кроме моей родни, удивишь кандидатской степенью и ученым
званием?). В какой‑то момент я вдруг поняла, что мне страшно повезло. Рядом со мной трудились люди в высшей степени
8
оригинальные, большинство из которых Бог наградил разнообразными словесными дарованиями.
И я, как приснопамятный Эккерман, решила, что это в наш
косноязычный век не должно пропасть всуе. А начну‑ка, решила я, как‑то всё это фиксировать. И в тайне от всех принялась
кропать свои записки. Исключительно для себя.
Поначалу, скажу честно, не получалось ничего. Я утешала
себя тем, что просто сил и свободного времени у меня маловато. И это была правда. Но не вся. Главное, что я к этому незамысловатому, на первый взгляд, делу, оказалась совершенно
непригодна. Я то впадала в разухабисто-иронический тон, то
принималась сюсюкать, громоздясь на лирические котурны. Я
не узнавала в своих записках живых людей и злилась на себя
за бездарность и бестолковость. В конце концов, признала поражение, похоронив убогое свое изделие в груде бумаг, что сопровождают по жизни каждого преподавателя. И, признаюсь,
вздохнула с облегчением.
Конечно, от самой идеи я, с моей фирменной упёртостью,
не отказалась, мне по‑прежнему хотелось — хотя бы для себя,
хотя бы просто так, хотя бы непонятно для чего — набросать
эскиз коллективного портрета в кафедральном интерьере.
Но, увы… Надо признать: не дано. Пустая я, видно, что мозгами, что чревом. Ничего и никого не могу родить…
…Жизнь, однако, шла дальше. И вот сейчас, когда я оказалась буквально на другом конце Земли, отправившись за мужем на его новое место службы — аж на Дальний Восток; когда
кафедральная моя жизнь, увы, навсегда оборвалась, а записки, наоборот, волшебным образом нашлись при переезде, я
решила: а наведу‑ка я в них порядок! А что? Время у меня сейчас есть. Моё деревенское упорство тоже при мне. Пусть напишу не про всех, пусть это будет наивно и беспомощно, но, как
учил меня С. С., гештальт должен быть закончен.
Кафедра — это…
За окном разбегается сложный рельеф из горных хребтов
и какого‑то чужого леса, а у меня перед глазами неспешное
Волжское низовье, уютный купеческий город, второй этаж
старенького трехэтажного дома, на отшибе новой институтской застройки. Открываю потихоньку облупившуюся дверь и
9
вновь оказываюсь на родной территории. Пробираюсь к своему столу, попутно отмечая изменения, что успели тут произойти без меня: купили новые стулья, зацвел амариллис Натальи
Федоровны, повзрослели детские рисунки на стенах.
Географически мы располагаемся на задворках нашего величественного вуза, в кирпичном доме, сляпанном еще во времена Хрущёва, и с тех пор, кажется, не ремонтировавшемся.
«А где находится вся наша культура? Разве не там же? Так
что мы, коллеги, на своем месте!» — получили исчерпывающий ответ Зава по поводу непрезентабельности выделенного
нам кафедрального гнезда. И успокоились.
Здесь, на обочине вузовской империи, можно сказать,
на волюшке, мы и обитаем, благословляемые бессмертным
Грибоедовым: «Минуй нас пуще всех печалей…»
…Странное всё‑таки это, как нынче выражаются, структурное подразделение, — кафедра. Особенно как у нас — маленькая кафедра. По разным причинам в разное время самых
разных людей прибило волнами жизни к этому кораблику, и
держатся они изо всех сил на палубе, обдуваемые холодными
ветрами перемен, борясь с периодически накатывающей тошнотой, стараясь сохранить лицо и душевное равновесие. Не
всегда это удается. Но чем больше думаешь об этом, тем отчетливей понимаешь: не случайно сложилась такая человеческая комбинация, не случайно именно эти люди подошли всеми своими острыми и тупыми углами друг к другу.
Проводя большую часть жизни на работе, мы как‑то незаметно для себя сроднились. Как ни банально это звучит, но —
правда. Вместе переживали болезни и уход родных, создание
новых семей, появление деток. Преподавателю декрет еще организовать надо! И если бы не мудрый С. С., который почти
метлой выгнал троих наших ученых молодух за детками, они
бы еще, наверное, долго думали и прикидывали…
…Как известно, случаются времена, когда самое лучшее,
что ты можешь сделать, — это самоустраниться и не участвовать. Правда, тут надо не потерять меру. Потеряешь меру —
утратишь себя. Этого тоже надо бояться. Хотя, как утверждает наш С. С., не надо бояться ничего. Не тридцать седьмой.
Просто ни при каких обстоятельствах нельзя терять лицо.
Новое не вырастет.
10
Мы как‑то разговорились на тему, что нас всех, таких разных, объединяет? Может, просто нигде в другом месте не сгодились? — Нет, вроде, звали и зовут. Социальная инертность?
Нежелание искать более добычливую работу? — Тоже нет,
ведь почти всем периодически поступают именно коммерческие предложения.
Как ни пафосно это звучит, получается, что кафедралам не
все равно, каким способом зарабатывать деньги. Моральное
удовлетворение от работы, как могучий ее стимул, похоже, никто не отменял. Даже в наше циничное время. Вот такие мы
наивные динозавры.
Кафедра — наша нива, где тяжелым трудом добываем хлеб
свой, с годами всё яснее понимая, что не хлебом единым…
Я вот сейчас вдруг подумала: а ведь это по‑настоящему круто — чувствовать себя не седьмой спицей в колеснице, а самой
крутить колесо своей судьбы. И, кстати, очень даже практично. Пока другие, в поисках денег и карьеры, портят нервы и
другие части организма, пытаясь усидеть сразу на двух ёлках;
не спят ночами, в страхе потерять нажитое; вступают в конфликты, организуя себе смертную тоску, — мои нищие кафедралы, конечно, не сговариваясь, что называется — по факту,
осуществляют принцип разумной достаточности. Нищие, но
гордые. На кафедре остались лишь те, кто живет на зарплату, сократив до минимума свои бытовые притязания и сделав
ставку на иные ценности. И это не высокий штиль. Это наша
правда, о которой мы не кричим по углам, но про себя знаем
точно. И дорожим этим. Вот такие мы блаженные. Все в разной
степени, конечно.
Кафедра — это не просто совокупность профессионалов. Это
какая‑то особая единица, явно бОльшая суммы частей ее составляющих. Она творит собственные законы и критерии, постоянно проверяя и стареньких, и новеньких на соответствие.
Этакий рукотворный Гамбургский счет, не позволяющий преподавателям утрачивать свою человеческую форму.
Это питательная среда, где рождаются и обкатываются
идеи, озвучиваются научные гипотезы, легализуются замыслы. Сюда мы приносим свои мысли и рукописи и либо получаем благословление коллег, либо отправляемся со своими
писулями на дозревание. Второе — неизменно болезненно.
Но коллективному разуму доверяешь полностью. Чем суровей
11
критика, чем больше замечаний — тем больше шансов, после
чисток и переработок, выпустить по‑настоящему зрелое изделие. И тут чем принципиальней суждения рецензентов — тем
больше гарантий качества материала. Мнение профессионалов дорогого стоит.
Меня, например, много раз по‑настоящему удивляли коллеги. Вроде бы, изучила уже всех на зубок, представляю возможности каждого. Ан нет!
Один вдруг раз! — и восхитит блестящей статьей, опубликованной в столичном журнале, а другой даст такой отзыв на
бестолковую диссертацию, что на заседании кафедры заработает аплодисменты восхищенных коллег. Третий, оказывается, тихой сапой много лет писал стихи и собрал‑таки симпатичную такую книжку. А четвертый, кроме монографий,
может, как выясняется, и пьесы писать! Вот такие мы господа
Прохарчины, каждый со своим кладом внутри.
На этой живой, растущей кафедре мне и выпало работать.
И каждый из нас, в меру отпущенного таланта, не просто жил,
добавляя года к своей жизни, но и, слава Богу, добавлял при
этом жизни к своим годам.
На нашей кафедре почти всегда шумно. Народ у нас бодрый, большей частью молодой, вот, не сразу угомонившись
после занятий, и митингует на кафедре. Лаборант, пардон, завкабинетом Наталья Федоровна Гусева, ворчит для порядку,
что мешаем работать. Между тем ее диалоги с Завом — просто
готовые интермедии. Юмор и творчество — вообще идеальная
питательная среда для нормального самочувствия. Несмотря
ни на что.
Сергей Сергеич это сформулировал изящней: на нашей кафедре понимают, что игра словами — это больше, чем игра; это
подушка безопасности, которая смягчает удары судьбы.
Я бы еще добавила, что кафедра — это еще и наша общая
нора, где все мы периодически зализываем раны и точно знаем: здесь все — за тебя. А если уж отругают — значит, точно —
за дело.
Но вступление мое затянулось. Надо переходить к делу.
Итак, записки…
12
Можно сказать — Краеугольная
Валентина Федоровна Чемоданова появилась на свет в середине прошлого века в профессорской семье. Папа ее, специалист по земельному праву, был совсем малого росточка (он шутил: ближе к теме!). От усердных учёных занятий к зрелым
годам стал он сильно сутулый и практически слепой. Одним
словом, не повезло мужчине с внешностью и здоровьем.
Зато Господь дал ему крепкий теоретический ум, книжное
трудолюбие и любовь к одинокой рефлексии. Чем он и жил.
Бог его знает, что он там себе нарефлексировал, потому что ни
с кем из родных он своими размышлениями не делился, дневников не вел, а друзей у него не было. Было только ясно, что
всем житейским радостям он предпочитал одиночное заключение в своем кабинете.
В семейном кругу Федор Иванович выглядел сконфуженным, сбитым с толку (жена так и звала его — бестолковый!) и
был тише воды, ниже травы. Настоящая его жизнь протекала
либо в упоминавшемся выше кабинете, за письменным дубовым столом размером с полкомнаты, либо в стенах института,
где он довольно бодро руководил кафедрой. С коллегами, аспирантами и студентами это был совсем другой человек — принципиальный, смелый, заслуженно уважаемый. Он со вкусом
читал лекции, блистая с кафедры даром заядлого полемиста.
Однако никого из коллег к себе домой он никогда не приглашал. Да и сам ни к кому не ходил.
Итак, перед семейной жизнью профессор Чемоданов определённо пасовал. Обычно, возвращаясь со службы, он бочком
пробирался в свой кабинет и облегченно вздыхал, если удавалось по пути не столкнуться с женой Степанидой Викторовной.
Впрочем, столкнуться с ней ему было не легче, чем пловцу в
водах Адриатики напороться на айсберг.
Дело в том, что уже много лет муж и жена Чемодановы пребывали в параллельных мирах. В смысле — обитали в разных
углах просторной профессорской квартиры — и жили каждый
своим.
Жена профессора — Степанида Викторовна — рыхлая женщина с большими формами и амбициями, никогда и нигде не
работала, занимаясь исключительно тем, чему не противилось
ее изнеженное тело — то есть лежала растекшейся квашней на
13
огромном диване в милой ее сердцу кошачьей компании, с неизменным любовным романом в руках и вечным перекусоном
в зубах.
Между тем амбиции ее были вполне практичны: при необоримом равнодушии к мужу, ей нравилось именоваться профессоршей и при случае изображать из себя таковую. И еще.
Почему‑то однажды она решила, что все должны ей служить.
Забавно, но именно так и получалось. Муж содержал ее, ребенка, кошек, дом, а также домработницу Машу, которая много лет подряд убирала их большую квартиру и готовила еду. А
Степанида Викторовна продолжала сибаритствовать, наслаждаясь дешевыми книжными страстями и нежностью своих пушистых любимчиков.
Непонятно, как эта пара встретилась, с чего решила жить
вместе и каким образом появилась у них Валечка, — потому
что более не подходящих друг другу людей трудно было себе
представить. Давно это было, и никто из них никогда об этом
не вспоминал. Не будем и мы ворошить старое. Перейдем сразу ко времени, когда Валя, повзрослев, закончила университетский филфак, и надо было пристраивать ее на работу.
Но вначале познакомимся с Валентиной чуть ближе.
…Произрастая в безвоздушном семейном пространстве, она
рано прилепилась к книгам, благо их в доме было огромное количество. Но книги, как и в случае с ее матушкой, не развили
в ней ничего толкового. Кстати, гренадерский рост и немалые
телеса тоже были унаследованы Валентиной у своей просторной маменьки.
Итак, она читала много и бестолково — или от нечего делать, или по учебной программе, или просто — неприлично не
знать. Она плохо запоминала авторов и названия, герои путались в ее голове, и как результат — филологиней были прочитаны тонны, в мозгу осели граммы, а вся духовная и художественная благодать мировой литературы прошла мимо, как
косой дождь.
Между тем в университете она специализировалась на
Тургеневе и сама производила впечатление почти тургеневской девушки — старомодно наивной и неиспорченной.
Таковой, в общем, она и была: покладистой, сговорчивой, доброжелательной. Беда только в том, что радости эти добродетели не приносили ни ей, ни людям. Будто отличного качества
14
продукты какой‑то бездарный повар вместо того, чтобы посолить-поперчить, взял да и залил сдуру приторным сиропом.
Валентина получилась аморфной девицей. Когда все вокруг спорили, она только улыбалась, опустив очи долу. И Бог
ее знает, что за этой моннализиной улыбкой скрывалось. Не
было своего мнения? Нечего было сказать? А может, хитрит
девушка? Что‑то знает, но скрывает? Всё‑таки профессорская
дочка…
Так или иначе, но Валентина никогда и ни с кем не спорила. В разговоре всегда соглашалась «да-да-да!» и беспрестанно,
как куколка на пальчике, кивала. Кукольную тему поддерживали нарисованные черной дугой брови над прозрачными серыми глазами и будто приклеенная улыбка.
И вот странно! Общение с Валентиной, несмотря на всю ее
податливость, обычно вызывало неловкость. После разговора,
гася искусственное оживление и убирая с лица тяжелую улыбку, люди, как правило, вздыхали с облегчением: «Ну и канитель, прости Господи!»
Когда утомление стихало, становилось досадно на себя: «Ну,
и гадина же ты! Такая милая женщина, а ты желчью брызжешь!» И только когда всё окончательно успокаивалось, человек с удивлением обнаруживал: «А ведь провела! Подакала,
помела подолом, глазки поопускала — и пожалте, оставила с
носом! Опять ускользнула при своих интересах! Ни о чем не договорились. Ну, и хитра! Нет, просто гениальна! Не конфликтует и при этом дует в свою дуду. И кто же тут осёл? Кто попусту хлопал ртом, не сдвинув проблему с мертвой точки, или та,
что изобразила внимание, уважение, полнейшее согласие — и
отправилась жить-поживать дальше? Вряд ли она это делает
сознательно. Она же не монстр! Или?.. О Боже!»
…Замуж Валя вышла на последнем курсе. Муж ей попался
хоть и странный, но инженер, служил где‑то на заводе. Между
собой они как‑то ладили. Хотя до детей дело не дошло. Не было
у них деток.
Диплом по тургеневским «лишним людям» получился у
Валентины прямо по теме — очень «лишненьким»: ни ума, ни
фантазии, шелуха одна безвкусная. И хоть позднее научный
руководитель и согласился на ее соискательство, но, во‑первых,
это всё было условно, а во‑вторых, не обошлось без папеньки,
15
а в‑третьих, тет-а-тет доцент ей всё‑таки объявил, что сильно
сомневается в благополучном исходе их совместной негоции.
Но по факту — необходимое для работы в институте соискательство Валентина всё‑таки добыла.
…В начале семидесятых гуманитарию найти приличную работу в их заштатном городе было трудно. Но только не
Степаниде Викторовне. У нее был единственный, зато волшебный рычаг — ее муж. Его‑то она и призвала однажды к себе, в
свою кошачью зону.
У начитанной женщины не было сомнения, что дочь должна служить в том же департаменте, куда всю жизнь бегает на
работу ее отец. Степаниду Викторовну не волновали такие
тонкости, как необходимое наличие диссертации, отсутствие в
институте кафедры по профилю дочернего образования, а также бред, типа неумения и нежелания мужа просить за себя.
На все доводы она только фыркала и в конце концов
постановила:
— Ты профессор?
— Ну, в общем…
— Где должна работать дочка профессора? В бане что ли?
— Почему в бане… Можно в библиотеке, в издательстве…
— Это одно и то же. По деньгам и перспективам.
— Но, Степанида Викторовна, Валечка никакого интереса
к науке не проявила.
— Вот и проявит. А ты ей поможешь. Ты отец или как?
И опять эта гениальная женщина добилась своего: профессор, наступив на свои железные принципы, потащился к ректору. Тот, помня заслуги просителя, со скрипом открыл новую
вакансию. И Валентина Федоровна Чемоданова в двадцать
один год стала преподавателем кафедры иностранных языков
с вымученной нагрузкой по языку русскому.
Так, сама того не ведая, Степанида Викторовна заложила
первый камень в основание будущей кафедры деловой коммуникации, появившейся в институте спустя почти тридцать лет.
И камень этот звался Валентина Федоровна Чемоданова.
…К моменту образования специальной кафедры многое изменилось в жизни Валентины Федоровны. Умер отец. Впала в
детство мать, домработница Маша уехала в свою родную деревню. Дом, мать и муж улеглись на рыхлые плечи Валентины.
Но судьба ей благоволила. Несмотря на то, что за прошедшие
16
тридцать лет она так и не написала диссертации, продолжая
планировать ее защиту каждый год (а в вузе с этим стало очень
строго) — в институте ее не трогали. И хотя регулярно на отчетах по науке ее журили за невыполнение своих же планов, тем
не менее, регулярно проводили по конкурсу и даже за выслугу и неизменную лояльность повысили до должности старшего
преподавателя. Это стало ее карьерным Эверестом.
Может, в память об отце, может, потому, что работником
она была безотказным, а человеком безобидным, но в институте ее хроническое враньё насчет скорой защиты терпели. Тем
более что все лета напролет в духоте и нервах принимала она
вступительные экзамены, честно проверяя тонны абитуриентских сочинений и мужественно выслушивая многочасовую экзаменационную ахинею.
И когда руководством института было принято решение о создании кафедры деловой коммуникации, Валентина
Федоровна Чемоданова, несмотря на отсутствие степени и звания, вошла туда в числе первых. Но продержалась недолго.
Просто — вошла в историю.
Тоже — почти историческая
После того как Советский Союз приказал долго жить, коренные жители союзных республик ударными темпами впали
в дикость. Они, наплевав на дружбу народов, перешли с этими
народами на суровое невербальное общение — стали выгонять
вчерашних соседей из их домов, пускать кровь и вообще творить несусветное, называя это борьбой за суверенитет.
Забыв законы и собственные национальные традиции,
утратив человеческое обличье, борцы эти быстро определились
в своих уголовных приоритетах, то есть нашли козлов отпущения. Ими оказались те, кто еще вчера учил и лечил их детей и
их самих, строил им мосты и театры, разведывал и добывал полезные ископаемые — одним словом, изо всех сил прилеплял
своих младших собратьев к благам мировой цивилизации.
Конечно, это были русские. А еще — русскоязычные. А
еще — иноязычные. Одним словом, пришлые. Кто их сюда
звал? Пшшли вон! Ату их!
Национальная политика теперь строилась по феодальному
образцу. Понятно, что при таком раскладе без работы (хорошо
17
еще не без головы!) остались многие, и в первую очередь — те,
кто по роду деятельности учил прямо противоположному — доброму и вечному, вооружая разноплеменную советскую рать не
автоматами и гранатами, а языком для дружбы и понимания.
Речь о преподавателях русского языка.
…В середине 90‑х на нашу южную область обрушилась лавина беженцев, состоящая в большинстве своем из высококвалифицированных специалистов, в числе которых было немало
и вузовских преподавателей. Таким образом прибило на кафедру Жаклин Леонидовну Шарову.
Она не любила вспоминать о том, как благодаря связям мужа-генерала удалось им целыми и невредимыми в это безумное время выбраться из Ташкента и даже вывезти кое‑какие
вещи, бросив отличную квартиру в центре города и огромную
библиотеку. Книги собирались всю жизнь и в маленький контейнер, естественно, не вошли. Это была болезненная утрата в
длинном перечне потерь.
К моменту появления на кафедре Жаклин была очень
взрослой дамой, однако назвать ее пенсионеркой не повернулся бы язык. Стройная, всегда нарядная, рыжеволосая,
оживленная…
Волосы она регулярно красила настоящей иранской хной.
И полезно, и красиво! Брови и ресницы по старой узбекской
привычке чернила специальной травкой — усьмой, которую
вместе со специями — любимой зирой, зирком, разными видами перцев, тамошними кориандром, корицей и бадьяном ей
регулярно переправляли оставшиеся на родине друзья, понимая, что эти сокровища замене не подлежат.
Какой же плов без особых приправ, узбекского гороха нут
и хлопкового масла! Ведь тот, кто хоть раз отведал этот аутентично изготовленный шедевр, просто не согласится ни на какой эрзац!
Жаклин и не соглашалась. Она добывала необходимые
ингредиенты, проявляя чудеса изобретательности. На нашу
удачу Жаклин оказалась настоящим фанатом национальной
кухни и узбекской народной медицины. Это был ходячий справочник по врачеванию, косметологии и кулинарии. Но главное, была она играющим тренером — не просто теоретиком,
но обалденным практиком! Ее плов, манты, чебуреки, самса — ах! Вот оно — настоящее искусство, вот она, методика с
18
педагогикой! Их никогда не забудет благодарный организм
тех, кому повезло это отведать.
Доцент Шарова, имея малокровную кандидатскую степень,
полученную на задворках советской империи (что‑то об особенностях преподавания русского языка в узбекских школах), вымучивая слабенькие методические статьи, несомненно, была
сильна в другом: она сумела не только выжить в историческом
катаклизме, но и не утратила желания по‑настоящему жить. И
делала это со вкусом, щедро и весело.
Студенты ходили за ней по пятам, доверяя ей свои секреты
и прося советов по самым разным поводам. Умница Жаклин
учила их не только русскому, она учила их жизни.
Понятное дело, Жаклин Леонидовне приходилось много
работать. Чтобы закрепиться на кафедре, куда она попала не
без помощи своего влиятельного мужа, чьи связи простирались
далеко за пределы Средней Азии, — она буквально круглосуточно пахала. В своем зрелом возрасте не вылезала из библиотек, перелопачивая горы литературы, корпела над конспектами, заготавливала раздаточный материал и вообще бралась
за любую работу. Свое пребывание на специальной кафедре в
России она расценивала как огромную жизненную удачу и делала всё, чтобы продлить ее.
В роду у этой знойной дамы кого только не было! Русская
кровь у ее сосланных в 30‑е годы в Узбекистан из Саратовского
заволжья раскулаченных предков причудливым образом соединилась с немецкой и казахской. Первый муж у Жаклин был
евреем. Кстати, любил ее до безумия, но она, родив ему двоих
сыновей, оставила его ради бравого генерала Круглова, истолковав близость их фамилий (Шарова-Круглов) как хороший
знак. Видимо, были и другие причины (наверное — совсем
другие!), но Жаклин на публике держалась этой филологической версии. И в завершении разговора об этническом котле, в
котором всю жизнь варилась Жаклин Леонидовна. Старший
ее сын женился на турчанке, младший на украинке, а все вместе они были русскими узбеками, с особой манерой говорить,
одеваться, жить.
Кстати, имя она себе выбрала сама. Бабушка ее назвала
в память о своей старшей сестре Жулдыз, но, когда пришла
пора получать паспорт, девушка предпочла переименовать
19
себя, взяв имя женщины, которой в то время была очарована — Жаклин Кеннеди.
Вместе с Жаклин кафедру заполнил пряный аромат тюркской культуры. Она прекрасно говорила на казахском, узбекском и турецком языках. В обиход вошли ее словечки: нонушта — перекусон бутербродами (дословно: ломать лепешки
или есть хлеб); обед в институтской столовой ею неизменно
именовался тушлик овкат; а поздняя закуска в ожидании вечерних занятий с легкой руки звалась кечки овкат («Ну, всё, я
наовкатилась до зюзечки!»)
Водворяя на стол горячий казан с пловом, она, раскрасневшись от возбуждения, запыхавшись, надиктовывала желающим рецепты, сыпала узбекскими словечками, припоминала
байки, которых помнила великое множество.
Так, про узбекский плов она рассказала легенду, согласно
которой эта фантастически вкусная еда способна излечивать
от всех недугов, включая любовь.
— Когда‑то очень давно, еще во времена знаменитого врача Абу Али ибн Сины, вы его знаете как Авиценну…
— А то! — подтвердили коллеги, заворожено следя за тем,
как умелые руки Жаклин раскладывают по пластиковым тарелкам что‑то невообразимое.
— … Так вот… К этому врачу обратился один султан с
просьбой вылечить его сына от сильной любви к одной бедной девушке. Не мог папаша допустить, чтобы сын связался с
оборванкой.
— Аяяй! Не хотел, значит, папа делиться!
— Просто враг мезальянса.
— Видимо. Так вот. Придворный лекарь взялся ему помочь.
— Продажный оказался… Абу… как его…
— Служивый лекарь. Он прописал больному 7 ингредиентов, которые напрочь снимают любовный недуг.
— Интересно! Помедленней, пожалуйста, я записываю!
— А Вам, Лариса Петровна, это зачем?
— Для племянницы. Замуж собралась…
— Добрая тётенька!
— Дайте человеку договорить. Слушаем, Жаклин
Леонидовна! Так какой состав снадобья?
— Ингредиенты звались — пиёз (лук), аёз (морковь), лахм
(мясо), олио (жир), вет (соль), об (вода), шалы (рис), — что по
20
первым буквам и означает палов ош — то есть вот этот самый
волшебный плов!
Часть кафедралов баечку одобрила:
— Класс! И то сказать, кто же будет грустить у такого блюда? Только самый малахольный!
Другая часть продолжала допытываться:
— И что, реально вылечил?
— Какие могут быть игрушки! — улыбалась Жаклин. —
Конечно, вылечил.
— Любовь вылечил, а на еду подсадил, — мрачно выговорила Светлана Тимофеевна, которая находилась в активной
фазе борьбы с лишним весом.
— Так ему и надо!
— Тот папаша, наверное, разорился на еде.
— Вместо любовного недомогания парень приобрел пожизненную булимию!
— Нам это тоже, между прочим, грозит. Подсадила нас,
Жаклин Леонидовна на свой плов… Я чувство меры вконец
потеряла.
— Кто знает, что она туда сыплет…
— Приправу из Средней Азии. Ей привозят…
— Вот-вот! Слышали мы про эти среднеазиатские
приправы!
— А вы, коллеги, кто сомневается, не ешьте! Поберегите
здоровье!
— Нет уж, рискнем…
…Энергии Жаклин хватало не только на работу, но и на
мужа, взрослых сыновей и троих внуков. А также на обустройство новой квартиры и дачи. Везде мотором была она. Никто
не мог без нее обойтись. Приходя на работу, она не только приносила собственноручно выращенные овощи и фрукты, но и
угощала разными забавными дачными историями. Артистка!
Она стремительно обрастала знакомствами. Ей часто звонили попавшие в беду земляки. И Жаклин была для многих
тем спасательным кругом, к которому тянули руки те, кто пытался выжить в этом обезумевшем мире.
Жаль, что нет вечных двигателей. Всё со временем начинает барахлить, особенно здоровье… Хотя десять лет на кафедре
Жаклин Леонидовна Шарова верой и правдой прослужила.
21
В поисках абсолюта
У Ларисы Петровны Бобровой был сильный и коварный
враг. Он толкал ее на конфликты, заставлял совершать дикие
по своей нелепости поступки и вообще всячески портил жизнь.
Враг этот был — она сама. А точнее — ее упрямый, несгибаемый характер. Будто внутри нее сидел робот, который мог рулить только по прямой, не сворачивая, не тормозя и не объезжая. Словно кто‑то при рождении заложил в нее жесткую
программу и под страхом смерти не позволял ее нарушать.
Будто она точно знала, как в ее жизни всё должно быть, и это
был единственно приемлемый для нее вариант. Никакой корректировке извне она не поддавалась.
Шли годы, всё дальше относя то время, когда эта ее программа воспринималась окружающими как милая особенность характера. Во-первых, сама Лариса была тогда белокура, белозуба, белокожа. Прямо гётевская Гретхен. Хорошо
воспитана, хотя немного, как все избалованные дети, своевольна. Но, в общем, не было особых противоречий между некоторой личной ее упёртостью и общим пафосом, сопутствующим
всем великим свершениям той поры. Как сказал поэт, «Гвозди
бы делать из этих людей! Не было бы в мире тверже гвоздей!»
Кажется, так…
Но этих поэтов Лариса не читала, она с ранней юности предпочитала Спинозу и Канта, а также чрезвычайно интересовалась их русскими последователями — сильно онемеченным
архивным юношей Дмитрием Веневитиновым со товарищи.
Не ясно, откуда вдруг прорезались в ней эти германские
предпочтения, ведь родилась Лариса Петровна в чисто русской, правда, не совсем обычной семье. Она была единственным ребенком в роду, где по материнской линии частенько
проскакивали известные фамилии не самого последнего дворянского разбора. А ее разночинец-отец сам прославил свой
род — к тридцати пяти годам уже командовал военным заводом союзного значения. Случай по строгим пятидесятым-шестидесятым почти уникальный. Завод работал на космос, обеспечивая связь летательных аппаратов с Землей. Отцовская
работа, конечно, уводила его из семьи, зато давала этой семье
почти неограниченные материальные возможности и моральное удовлетворение от отцовской славы.
22
Лариса Петровна не была вредной. Она была принципиальной. И эти нерушимые принципы были заложены ее родителями и образованием раз и навсегда. Принцип первый:
делай всё качественно или не делай совсем. Принцип второй:
не оглядывайся на других, думай своей головой. Принцип третий: никогда и никуда не торопись. Твоё от тебя не уйдет.
…А далее всё развивалось в соответствии с русской пословицей: «В юности прореха, в старости — дыра». Как белокурость со временем превращается в жидкую седину, так и некоторое милое упрямство голубоглазой девчушки к очень зрелым
годам оборачивается для нее, а главное — для других, определенной проблемой. Некогда благие принципы, эти несущие
конструкции личности, проржавев от времени, превратились в
путы, мешающие нормально двигаться.
Но опять‑таки: что считать нормой? Лариса Петровна была
строга к нашему времени, которому она решительно отказывала во вменяемости. А потому особо не принимала в расчет. Не
удостаивала. Жила сознательно вне времени — этого времени.
…На дворе конец 90‑х, с потугами рождается новая историческая формация, дикая и опасная; вот уже страшно даже
днем ходить по улицам; инфляция по темпам роста соревнуется с массовой безработицей, а абитуриент всерьез задумался:
что выбрать — вуз или ларек, всё более склоняясь ко второму.
Ларисе Петровне нет до этого дела.
Она третий десяток лет, как ни в чем не бывало, продолжает работать над, Бог ее знает какой по счету, редакцией своего
бессмертного труда — кандидатской диссертацией о творчестве
столь чтимых ею поэтов-любомудров. По вечерам, отгородившись от мира тяжелыми шторами, усевшись в глубокое вольтеровское кресло и включив торшер, совершенствуется она в
своём немецком, перечитывая в подлиннике неизменно ценимого ею Шеллинга.
Это была позиция.
Лариса Петровна была принципиально старомодна.
Кажется, что и через сто лет будет она читать те же книги и
носить те же темные платья — шелковые или шерстяные, в зависимости от сезона — с кружевными белыми воротничками и
неизменным батистовым платочком, выглядывающим из кармашка на положенные два с половиной сантиметра.
23
Выглядела она как классическая старая дева. Что и соответствовало действительности. Никто и никогда не видел Ларису
в приватной обстановке, и тем более — в мужском обществе. Не
монтировалась она ни с приватом, ни с мужчинами.
…К зрелым годам, когда осталась Лариса Петровна совсем
одна, характер у нее, с точки зрения наступившей обыденности, окончательно повредился. Перестала ориентироваться.
К примеру, заведующий ей толкует, что изменились правила
приема зачета у студентов, что теперь абсолютному большинству надо его ставить на последнем занятии по результатам
семестровой учебы; что нужно считать баллы за успеваемость
и вообще свести к минимуму личное общение с каждым задолжником. А тех преподавателей, что собирают толпу перед
своей аудиторией, руководство теперь подозревает в самом
нехорошем.
— Не понимаю…
— Мол, что‑то, вроде, у студентов они вымогают.
— Шутники, — вымолвит Лариса Петровна и пойдет дальше по старинке мордовать тех, кто учится не в полную силу,
кто не показывает должного уровня, кто манкирует посещением занятий. Соберет таких полный коридор и разбирается с
ними допоздна.
Понятно, что студенты выли, руководство грозило административными карами, а деканаты умоляли не давать им больше эту вредную Боброву…
Заведующий, регулярно получая публичные пендали за
нарушения трудовой дисциплины (теперь это так называлось),
умолял Ларису Петровну не вредить себе, в конце концов, поберечь свое время и силы:
— Голубушка, Лариса Петровна, у вас на следующий год
нагрузки может и не быть — вас попросту некуда направлять,
я перепробовал уже все комбинации, и все деканаты от вас
отказались.
Она слушает, прищурившись, и отвечает шефу нежно так,
как дебилу:
— Да ладно вы, Сергей Сергеич! Что ж мне двоечникам
этим несчастным, медали, что ли, на шею вешать? Я и так уж
практически всем поставила…
— Да что Вы такое говорите, голубушка Лариса Петровна!
В деканате до сих пор даже ведомостей Ваших нет. Они из‑за
24
вас не могут закрыть зачетную сессию и допустить ребят к экзаменам! Они там докладную на нас с вами строчат!
— Сегодня вечером занесу.
— Но по вечерам они не работают!
— Преподаватели работают — и они должны! — отрезает Лариса Петровна и удаляется, печатая шаг, как железный
Командор.
— Аааа! — как от зубной боли морщился заведующий, шкурой чувствуя, что ничем хорошим это не кончится, и мысленно
проклиная тот день, когда он сам, по доброй воле, взял эту беззубую Тэтчер к себе на кафедру.
Кстати о зубах. С годами они у Ларисы Петровны, как и у
всех остальных людей, лучше не стали. Причем, испортились
они как‑то сразу и спереди, на самом видном месте. Прождав
год, деликатный заведующий всё‑таки решился намекнуть ей,
что с этим надо что‑то делать. «Всё‑таки, голубушка, мы лекции читаем, не в молчанку играем, с людьми разными общаемся, одним словом, рот наш — объект повышенного внимания. Давайте‑ка его отремонтируем…»
Нет, про зубы, Лариса была, конечно, в курсе. Но — всё своим чередом. Она их починку поставила в длинную очередь после ремонта квартиры, замены дверей, покупки компьютера и
возведения новой крыши на загородном доме.
Да-да! У Ларисы Петровны было богатое приданое: две городские квартиры, сельский дом в живописном месте, отцовская коллекция римских монет, которая сегодня тянула на
очень солидную сумму, семейные драгоценности, много чего
еще… Не было только семьи. Она так и не вышла замуж, не
родила детей, у нее не было даже близких родственников.
Своим богатством она никак не распоряжалась — то ли
не могла, то ли не хотела. Повесив замки на дом и квартиру,
жила в другой своей двушке на нищую доцентскую зарплату,
подрабатывая лекциями в филиалах.
Все попытки коллег научить ее жить заканчивались одинаково. Недоверчиво улыбалась, она произносила неопределенно:
— Да ладно вам, всё не так плохо, что уж вы, я подумаю…
Ларису, конечно, удручало, что дожила она до времени, когда приходится выбирать между фаянсовым унитазом
и керамическим зубом, отдавая приоритет первому. Но если
25
решение ею было принято, тут уж ничего не поделаешь! Надо
выполнять.
Понятное дело, в этой длинной очереди до зубов дело так и
не дошло. И через восемь лет так и проводили её, беззубую, на
пенсию.
Но перед тем она достойно защитила свою кандидатскую
диссертацию. Свершилось! Снесла‑таки курочка золотое яичко.
Жаль только, что, как и всё у нее, яичко это лет на тридцать
припоздало. Но разве может быть золото не ко времени?
«Господь не любит боязливых…»
Надежда Валентиновна Одинцова для кафедры — чистая
находка. Она умеет сглаживать острые углы, лихо пишет методички, берется за любые предметы.
Студентов называет господами, а сама выглядит настоящей
дамой — ухоженной, интеллигентной, красиво говорящей. Ей
под… Но имеет ли значение возраст, когда женщина, как ни
банально это звучит, свежа душой и работает, как все молодые,
вместе взятые?
У Зава есть тест для проверки филологов на подлинность:
можно ли представить этого человека со стихотворным томиком в руке? Монтируется ли? Так вот, Надежда Валентиновна,
несмотря на свою позднюю защиту и припоздалое доцентство,
со стихами больше чем монтируется — она их пишет. Более
того — кладет на музыку собственного сочинения и очень неплохо исполняет, подыгрывая себе (так и хочется сказать — на
рояле, но нет!) — на обычном пианино.
Именно Надежда Валентиновна является на кафедре основным ньюсмейкером, как теперь называют тех, кто приносит новости, затевает разговоры, обсуждения. При этом чаще
всего заносит она на кафедру не просто что‑нибудь свеженькое — сплетен в почти женском коллективе и без нее хватает! — она доставляет коллегам нечто утонченное, познавательное и оригинальное.
…Стоит конец сентября. Ясное тепло бабьего лета. А преподавателей уже накрыло первой волной усталости — слишком
резво стартовали после отпуска. Зав по этому поводу всегда цитирует Ленина: «В работу надо входить медленно, а выходить
быстро!»
26
Золотое правило. Правда, никому не удается его соблюдать:
распорядок дня диктует расписание занятий, а не Ленин.
Но перекусы на кафедре никто не отменял. Это многолетняя традиция поддерживает здоровье и силы, а потому, прикрыв от любопытных глаз дверь, уединяются преподаватели в
кафедральной бендешке, снабженной электрочайником, холодильником и микроволновкой, и в перерыве между занятиями
утирают рабочий пот, приходя в себя за чашкой чая или кофе.
Филологи — говорливый народ. Есть среди них настоящие
мастера разговорного жанра. Но есть и подлинные мэтры. На
кафедре это, несомненно, Надежда Валентиновна Одинцова.
— Кстати, коллеги, я тут на днях решила проверить этимологию слова бендешка, — начинает Надежда Валентиновна,
разрезая на мелкие части купленные в маленьком магазинчике по соседству слоеные пирожки с сыром. — Кто‑нибудь
интересовался?
— Пирожками? — не расслышала Ольга Владимировна
Петрова, отвлекаясь на без конца трещащий телефон.
— Нет, бендешкой.
Выясняется, что никому это в голову не приходило.
Надежда Валентиновна продолжает:
— Как думаете, дорогие мои, из какого социума к нам залетело это словцо?
— Неужели и оно оттуда? — почти хором заподозрили две
Ольги: Ольга Владимировна и ее подруга Ольга Ивановна
Цветкова, правая рука Зава.
— Точно! Из воровского жаргона. Бендешка — она же
кацебурка.
— Класс! — одобрила лихая Наталья Федоровна. — Срочно
переименовываем бендешку в …
— …в кацебурку! — хором подсказывают коллеги.
— А что такое кацебурка? Что в словаре? — настырничает
Ольга Ивановна.
— Ежу понятно: бендешка!
— Но другие‑то синонимы есть?
— Есть. Будка, сторожка на бирже в тайге.
— Ничего не понимаю! — признается Ольга Ивановна,
уплетая пирожки и скоростно запивая их горячим кофе. У нее
сейчас «окно», и оно скоро заканчивается. Ей за 10 оставшихся
минут нужно еще пробежать метров триста в горку на занятия
27
в один из учебных корпусов, что разбросаны по всей округе.
Так что про биржу она узнать не успевает.
— Потом расскажете! — просит она, с сожалением покидая
теплую компанию.
— А биржа, коллеги, это та часть тайги, где расположены цеха по переработке леса, — доложила Одинцова. —
Подробностей не нашла, да и зачем? Другая жизнь, свой язык.
— Но мы‑то каковы! Бендешка, бендешка! Оказывается,
ботаем по тюремной фене. Филологи называемся! Хорошо хоть
Надежда Валентиновна бдит.
— Теперь никакой бендешки! — подвела итог Наталья
Федоровна. — Кацебурка. И точка.
Госпожа Одинцова вообще любит поговорить. Вот недавно
вычитала в интернете новый рецепт от профессиональной болезни преподавателей — бронхита — и дружески поделилась
им, услышав, как бухает и заходится Ольга Владимировна
Петрова — самый молодой преподаватель кафедры, чья глотка еще не успела залудиться:
— Оленька, а знаете, как в Перу борются с бронхитом?
Ольга Владимировна, пытаясь сдержать кашель, мотает
пунцовой головой.
— Они готовят там специальный напиток…
И через мхатовскую паузу:
…из лягушек.
Брезгуша Ольга, которая из‑за кашля и так пребывает в
хроническом рвотном рефлексе, зажимает себе рот платком.
А Надежда Валентиновна продолжает делиться перуанской народной мудростью:
— Так вот, деточка, они смешивают в блендере живую лягушку с бобовой похлёбкой, мёдом, соком алоэ и корнем мака.
И, представьте себе, считают, что этот напиток помогает не
только от бронхита или астмы, но и увеличивает потенцию.
Вот такой бонус…
Но Ольга уже не слышит, она летит по коридору, стараясь
не расплескаться до ближайшего унитаза.
— На больничный надо, — заботливо резюмирует
Одинцова. — Жаль, заменить некем.
…А то вдруг за кафедральным чаепитием неожиданно прочтет низким от волнения голосом:
28
Сюжет сгорел и душу пережег.
Прошло полгода, и теперь осталась
Бессонница, да нервная усталость,
Да на столе от чайника кружок.
Как он меня, однако, доконал!
За каждым поворотом караулил,
Рябил в глазах, глядел из всех зеркал,
И спину мне сутулил
У пишущей машинки по ночам,
Пасть открывал, как пойманная щука,
Не издавал ни шороха, ни звука,
Вращал зрачком и бешено молчал.
Я поживала тягостно и немо.
В столе тревожно охала поэма,
А я все шила, да обед варила,
По слякоти ходила да по льду,
Вот мимо Маяковки раз иду,
Гляжу: о Боже, что я натворила!
Смеркается, и мокрый снег идет.
Стоит Герой и Героиню ждет.
Стоит полгода. А ее все нет.
А где сюжет? Да вот же он, сюжет!
Вот выплыл он, как месяц из тумана,
Вот вынул он свой ножик из кармана. —
И обведет впечатленных коллег взглядом, дегустируя произведенный эффект, и выдохнет:
— Представляете? Та самая Детективщица! Да-да! Я тоже
была потрясена. Не ожидала. А вы?
И вдруг окажется, что и никто не ожидал, что до сего момента все числили писательницу по разряду коммерческих
проектов. И пошли разговоры! И вот уже все решают перечитать поэта, удивившего силой прозвучавшего стиха.
…Этой весной опять случилось служебное обострение, на
нас в очередной раз покушались, и снова надо было бороться
за сохранение кафедры. Учебные часы по нашим общекультурным предметам год от года сокращаются, как шагреневая
кожа. Зав, при всем его миролюбии, в такие сложные для кафедры дни, бросается на ее защиту, как лев. Ходит по кабинетам, убеждает, стыдит, уговаривает. Каким‑то чудом добился
нагрузки и на этот раз. Кафедра уцелела. Теперь можно со спокойной душой идти в отпуск. Вот только — надолго ли?
29
Так сложилось, что последнее в учебном году заседание
кафедры всегда у нас плавно перетекает в застолье. Поводов
много: отбабахали еще один учебный год — раз! Сохранились
как боевая единица — два! А еще — день рожденья Зава. Он
родился аккурат 30 июня.
После утомительного итогового заседания, почуяв свободу
и вкусную еду, все живенько переместились в бендешку-кацебурку, за накрытый Натальей Федоровной праздничный стол.
Уррра! Впереди лето, большой отпуск, настроение отличное. А
про сомнительное будущее можно пока не думать.
Тут слово взяла Надежда Валентиновна и почему‑то затянула грустную песню:
— Я тут на днях читала книгу ценимого мною Архимандрита
«Несвятые святые» (всем советую!) и обнаружила одну удивительную мысль. Там, конечно, много удивительных мыслей. Но в этот раз в страхе от возможного развала кафедры
и, как мне казалось, неминуемого сокращения, я наткнулась
на мудрые слова настоятеля Псково-Печерского монастыря —
отца Алипия. Он говорил: «Господь не любит боязливых».
Вдумайтесь, коллеги: Господь! Не любит! Боязливых!
И ведь правда! Вон, смотрите на дружественных кафедрах, какие чудовищные сокращения! Их заведующие поопасились портить отношение с начальством, не стали обострять
и рисковать. И теперь — теряют людей, там ор стоит, все
переругались — ужас!
Да я и сама такая — боязливая и осторожная.
— Вы, Надежда Валентиновна, дипломатичная… — подкорректировал благостный Зав.
— Это одно и то же, — сурово пресекла комплимент
Одинцова и продолжила:
— Я вдруг поняла причину моей серединности. Ведь училась я на «отлично» и в школе, и в университете. С красным
дипломом закончила. Профессор Бесфамильная мне прочила
большое научное будущее. А я с грехом пополам до рядового
доцента дотянула…
— Вы, Надежда Валентиновна, не рядовой, вы ведущий
специалист, коренник, так сказать… — перешел Зав на свою
излюбленную лошадиную терминологию (по его градации получалось, что пристяжных среди его кафедралов не водится
вовсе, всё сплошь — проверенные коренники).
30
— Вот тут вы правы, Сергей Сергеич, — поправила
Одинцова свою кудрявую рыжую гриву. — Я просто тягловая
кобыла, которая впряглась однажды в потную сбрую и всю
жизнь чапает по кругу. Уже со счету лет сбилась.
— Ну, во‑первых, категорически протестую против некорректного сравнения, — решительно встрял С. С., — а во‑вторых,
мы‑то помним, что в сентябре будет 25 лет вашей беспорочной
службы в этом заведении. Так что — готовьтесь!
— Спасибо, что конкретизировали мой дряхлый возраст. Я
не о том. Минуточку! — пошуршала Надежда Валентиновна
пластмассовой вилкой по одноразовой тарелке, призывая молодежь не отвлекаться от познавательного диалога. — Я договорю, ладно? Пусть на моих ошибках вот они (кивок в сторону оголодавших молодых) учатся. Признаюсь: у меня, коллеги,
есть врожденный дефект… (все попускали головы — к такому
стриптизу никто не готов) … Дефект послушания. Не могу я
спорить с начальством. Не обучена. Не так воспитана. Даже
если понимаю, что мое малодушие ничем хорошим для меня
кончится, — ну, не могу отказать! Берусь за всё, а потом жалею
о своей бесхребетности.
— Хочу напомнить, что у нашего шефа сегодня день рожденья… — подала голос Наталья Федоровна.
Но коренника понесло:
— Признаюсь, я всегда мечтала заведовать кафедрой. Мне
казалось, уж извините, что я этого достойна даже больше, чем
уважаемый Сергей Сергеич, который всю жизнь мечтает на
просторе книжки писать и попросту тяготится своим кафедральным ярмом (продолжим лошадиную тему). Но сейчас я
поняла: всё правильно. Я бы своим соглашательством давно
уже загробила кафедру. Здесь, как и в любом деле, важна личная отвага.
С. С. улыбнулся:
— Спасибо за откровенность. Вот следующей завшей и будете. Но я что‑то не понял тоста.
— За отвагу! — подняла пластиковый бокал с шампанским
Одинцова. — Без нее не сбываются желания.
Народ принялся пластмассово чокаться и с аппетитом поедать всё, что сам же и принес. Это тоже была кафедральная традиция: все блюда заранее обсуждались, распределялись, утверждались и на домашней кухне, иногда за полночь,
31
приготовлялись. И как же это было вкусно! В коллективе были
свои мастера селедки под шубой, холодца, крабовых салатов и
мясных закусок. Вкусный стол, определенно, сближает.
— А можно алаверды? — поднялся Зав. — Воспользуюсь
народной мудростью (своя к концу сезона закончилась): дурак
обвиняет других, умный винит себя… Получается, вы умная
женщина, Надежда Валентиновна, в чем никто и не сомневался! И, что характерно, не одна. У меня тут что не кафедрал — то небо в алмазах. За вас, дорогие мои! Дай Бог вам
здоровья!
Между тем Надежда Валентиновна не зря слыла женщиной эрудированной. Она опять зазвучала:
— Сергею Сергеичу, конечно, известно, что у афоризма
есть продолжение: «Дурак обвиняет других, умный винит
себя, а мудрый не обвиняет никого!» За вас, мудрый вы наш!
Разрешите, я вас, что ли, поцелую?
— Отчего ж не поцеловаться с красивой и умной женщиной? — раздурачился Зав. — Еще желающие есть?
И пошло-поехало: тосты по кругу, обсуждение последних
новостей, планы на лето.
Занимайтесь любимым делом, господа!
Наталья Федоровна Гусева — это наше всё. Кафедральный
старожил, лаборант, начальник специального кабинета, а
главное — душа кафедры. Появилась она у нас неожиданно.
Пришла из какого‑то областного министерства, расположившегося неподалеку — вот дураки, отдали! Свое увольнение из
завидных структур Наталья Федоровна объяснила лаконично:
«Надоели их бесконечные командировки и пьянки».
Логично! И кто же это выдержит?
Выглядела Наталья Федоровна в то время как солдат в самоволке — форсистая, радостная, глаза горят. Это потом мы
узнали, что аккурат в это время разгорался у нее роман с будущим третьим мужем — красавцем Михалычем (оттого и глаз
горел!)
Ее небольшой росточек и не слишком стройная фигура никогда не мешали ей иметь большой успех у мужского
пола. Стоило Н. Ф. появиться на кафедре, как сразу выстроилась очередь из электриков, слесарей и сантехников, а также
32
инженеров, технологов и прочих рукастых мэнов, желающих
что‑нибудь у нас отремонтировать. До этого момента Зав доходил до сердечного приступа, если надо было что‑нибудь этакое
на кафедре сотворить. А тут — опа! И всё заработало.
К моменту воцарения на кафедре Наталья Федоровна имела за плечами богатый боевой и личный опыт: упомянутую
выше вредную работу в правительстве, многолетнюю службу в
народном суде народным же заседателем, в советские времена
была она председателем какого‑то предвыборного штаба — одним словом, кем только не служила эта героическая женщина.
А также где только не подрабатывала, потому что оба брака
оказались у нее не слишком удачными, а мальчишек растить
было надо.
Кстати, эти самые подросшие мальчишки, видимо, не очень
хорошо понимали, с кем имеют дело, потому что, как только узнали о правительственной отставке своей матери, тут же усадили ее на привязь и переквалифицировали в няню для своих
детей. Из домашнего плена, отстреливаясь, и сбежала она на
волю через месяц. К счастью для всех, этой волей для нее стала
наша кафедра.
Наталья Федоровна оказалась лаборантом от Бога. Кто
только не пытался переманить ее, суля деньги, меньший объем работы и даже твердую валюту. Обломались все. Н. Ф. была
тверже обещанной валюты — она все пятнадцать лет хранила
нам верность, не дрогнув ни единым мускулом. Любовь — штука непродажная, хоть иногда и не дружит с головой. Но это не
про Наталью Федоровну.
Она считала, что так интересно, как на словесной кафедре,
ей не будет нигде. Где еще работают не просто доценты, а известные журналисты и даже писатели? Где еще такое услышишь? Кто-кто, а Н. Ф. знала цену и людям, и слову. Сама за
ним в карман никогда не лезла. У нее тоже за плечами был
русский филфак. А рыбак рыбака…
А уж нам‑то как повезло! В самом деле, не каждый день
встретишь человека заботливого, как Арина Родионовна; общительного, как столичный шоумен; лихого, как японский камикадзе; и при этом усидчивого, как тыква, и упёртого, как баран.
Лаборантская работа и Н. Ф. в таком замысловатом раскладе
оказались просто созданы друг для друга. Ведь лаборант, как
понимала это Н. Ф., — не просто занудное делопроизводство
33
(хотя куда же без него, родимого!) и хлопотливая организация учебного процесса, — это устроение общего лада, когда все
по‑настоящему заинтересованы друг в друге. А как же иначе?
Ведь большую часть жизни проводим на работе!
И у нее это получалось. Вот потому кафедралы и липли к
Н. Ф., как индийские недоношенные дети к матери Терезе.
У Н. Ф. не было на этот счет какого‑то особого плана, просто она жила на кафедре. Для начала обуютила пространство:
накупила горшков, насажала цветов, обвешала стены грамотами, аттестатами и благодарностями, вымогнув у их владельцев приличные рамки; украсила свое рабочее место детскими
рисунками и фотографиями и поставила на поток наши чае- и
кофепития, ругательски ругая тех, кто допускал в этом святом
деле преступную небрежность:
— Нет, вы слышали? Вчера зашел Иван Владиславович
после трех пар — голодный, как дворовый кот, и приглашает
меня чайку попить. А кто его приносил, тот чаек? Совсем вас
Сергей Сергеич распустил! Никаких запасов на кафедре нет.
Тот же Иван Владиславович за пять копеек в церкви опозорится. А у меня как нарочно ничего, кроме хлеба, масла, сыра
и меда, не было. Так и пришлось накормить, чем Бог послал.
— А что, нормально Он вам послал. Да вы, Наталья
Федоровна, сруководите, чего надо‑то?
— Мне лично не надо ничего, у меня вообще диета, —
почему‑то обиделась Н. Ф. и уставилась в компьютер.
Да, бывает она и непредсказуемой!
Кстати, на кафедре она одна из первых разобралась во всех
компьютерных премудростях и приступила к ликвидации нашей технической дремучести. Было это в конце мутных 90‑х.
Продвинутый специалист с Аттестатом компьютерщика пришел в наше рукописное филологическое болотце, где пишущая
машинка была венцом технической мысли. Так и пришлось за
ней всем подтягиваться!
…Через нашу маленькую кафедру за всю ее невеликую
историю прошло порядка тридцати человек. После усушкиутруски осталось девять. Причем, трясли — нас, а сушились
уже потом — мы сами. Нас было мало на челне…
Оставшиеся девять — не просто классные специалисты, это
то, что называется, камни подобраны со вкусом. И Н. Ф., хоть и
34
ворчит для порядку, но камнями этими потихоньку любуется
и гордится. И посмеивается. Она это умеет.
Есть такой словесный штамп: он (или она) живет работой. В
случае с Натальей Федоровной это не штамп, не метафора и не
гипербола. Это медицинский факт, многократно документально подтвержденный.
Стоит ей уйти на больничный, как состояние ухудшается
до критического. Выздоравливать ее под белы руки родные тащат на кафедру. Здесь ей болеть некогда. Здесь, в кругу кафедралов, она забывает про болячки, и тем ничего не остается, как отступить. Причем, диагноз тут ничего не меняет.
Сколько раз мы становились свидетелями чуда, под названием Воскрешение святого Йоргена. Вот она, сила характера!
Учись, молодняк!
К тому же при ее диагнозах жаловаться на свои болячки —
бесстыдное извращение. А потому — дружеский совет кафедрального аксакала: Занимайтесь любимым делом — это самое дешевое и эффективное лекарство.
Как говорится, проверено на себе!
А ещё Н. Ф. спасается юмором. На дежурный вопрос «Как
дела, Наталья Федоровна?» — рапортует неизменно бодро:
«Слава Богу, хреново», — и улыбается своей голливудской
улыбкой, стоившей ей некогда целое состояние (вот куда ушли
правительственные деньги!).
С нами по соседству, дверь в дверь, расположилась комната, простите — офис технического обеспечения. Там обитает
забавный мужичок лет сорока пяти, которого Н. Ф. может изображать до бесконечности. Особенно ей удаются его телефонные экзерсисы:
— Лаболатория слушает. Это ты, мама? А это я, Юрий
Иванович. Какие твои успехи? Что новенького по телевизеру?
Ты яичко скушала? А почему?
И всё в том же духе, очень долго. Н. Ф. получает от речей
этого технического гения сильное эстетическое наслаждение.
Он один из любимых героев ее импровизированных пародий.
Знал бы соседушка!
Мужичок этот не только имеет колоритную речь, но и, что
называется, периодически подвержен. На следующий после
своей слабости день вид он имеет живописный.
35
Свои встречи-расставания с помятым Юрием Ивановичем,
в темном колидоре, по пути в туалет и обратно, Н. Ф. комментирует только стихами, утверждая, что язык прозы тут бессилен. Вот парочка из них:
Шли мы как‑то с другом Билли
С бодуна по Пикадилли.
Вдруг навстречу — то еще! —
Лохнесское чудовище!
Или:
Зайку бросила хозяйка —
Сильно пил товарищ зайка!
Пропил шапку и пальтишко,
Пиджачишко и штанишки…
Стал худой, зарос щетиной,
От него воняет псиной.
Глаз подбит, опухли уши,
Кем‑то за ногу укушен.
Натуральным стал бомжом!
Так и надо — поделом!
Помни, заяц, и поверь:
Водка с пивом — страшный зверь!
И откуда она их только выкапывает? Из каких закромов
родины? Да наизусть ведь шпарит! Вот такой у нас Наталья
Федоровна фольклорный элемент. Такой рашен колобашен. И
при этом колобашен чувствительный, даже сентиментальный.
Не так давно праздновали мы ее юбилей. Зав написал по этому поводу целую поэму. А когда читал ее за столом, так рыдала
наша стойкая Н. Ф. почти в голос! Потом, конечно, свалила на
возраст и слабоумие. Зав это может — пронять до печёнок!
Судите сами. Накрытый домашний стол. Цветы.
Принаряженная Наталья Федоровна. Годков набухало —
будь здоров! Волнение, конечно… И тут наш Зав извлекает
откуда‑то огромную, специально изготовленную в типографии
открытку и, дождавшись тишины, начинает читать…
Юбилейные размышления коллективного разума
«Первое, чему сурово научила Её жизнь, — терпеть. Работать
и терпеть. Прощать Она научилась сама, и не сразу…»
36
…Наталья Федоровна не сразу поняла, что это всё о ней.
Но замерла, насторожилась. А Зав продолжил:
«Получив от жизни свою порцию синяков и шишек, Она не
озлобилась, а поняла, что всё имеет смысл, что бесполезного
ничего на свете не бывает. Только неустанно оскребая грязь,
копоть и патину, ты получаешь шанс добраться до проблесков
чистоты и, утирая катящийся по лицу пот, утешиться результатами своих трудов.
Нет, Она не была наивной, лучше других Она знала, что
иного черного кобеля не отмоешь добела, что далеко не всегда
твое упорство вознаграждается… Просто старалась не думать
об этом. Что проку сидеть, сложа руки, стонать и ждать, пока
что‑то само собой изменится? Она понимала, что за всё надо
платить, ничего не приходит само собой. Но это знание не
лишало ее сил и не отбивало вкуса к жизни.
Она просто не могла разлюбить жизнь, как бы сурово та с
ней ни обходилась. Так Она была устроена. А потому предпочитала не ждать, когда пройдет буря, а, несмотря на неё,
смеяться и танцевать под дождем. Она кружилась, глотая
дождь и слезы; хохотала, боясь остановиться и увидеть, что
мир не становится лучше. Но мир — это люди. А они почему‑то
неотрывно следили за Её отчаянным весельем, желая, чтоб у
Неё не закружилась голова и не ударилась бы Она слишком
больно. Они смотрели, удивлялись и — прилеплялись к ней
всё сильнее…»
…Тут силы оставили Наталью Федоровну, из глаз хлынули
потоки. Она и сама не понимала, почему так слезливо реагирует на слова шефа? Что так сильно ее пронимает? Но слушала
изо всех сил, как полярники в 30‑е годы слушали в трещащем
динамике вести с Большой земли.
А Сергей Сергеич и сам расчувствовался. Голос дрогнул, но
он собрал все свои мужские силы и продолжил:
«Она так и передвигалась по жизни — в людях, как в коконе. Кого тут только не было! С одним Она сидела за партой во
втором классе, другой оказался спутником в поезде, третий неожиданно пришёл на помощь в минуту, когда эта помощь была
необходима. Четвёртый, десятый, сотый… Её кокон исчислялся таким количеством людей и лет, что знакомые с Ней люди
искали этому какое‑то особое объяснение. Между тем главной
и подчас единственной причиной этого феномена была Она
37
сама, — щедро бросающая себя в топку дел и отношений, пылающая в них неопалимой купиной и, как библейский терновый куст, выходящая из огня не повреждённой, не сгоревшей,
а чудесно целёхонькой, распускающей по весне новенькие клейкие листочки.
Не замечая косых взглядов одних и не слушая советов других, с годами Она всё больше убеждалась в том, что человек,
увы, несовершенен, а потому его надо прощать. Понимая, что
тебя окружают живые люди, а не бесплотные ангелы (это ещё
надо заслужить!) следует быть великодушным. Не надо настаивать исключительно на своей правоте, потому что это
путь в одиночество. А людей, как мы выяснили, Она любила.
Позднее в соответствии с опытом и полученным образованием,
вывела Она свою формулу великодушия: человеческие ошибки — это не что иное, как знаки препинания жизни, без которых, как и в тексте, не будет особого смысла.
А смысл Она училась находить во всём: в мелькнувшем под
утро сне, в той уникальной комбинации людей, среди которых
протекают дни твоей жизни, в посланной благодати любви. И
только от тебя зависит, станет ли эта благодать неясной мечтой, тихим шорохом божественного крыла, или получит земное
подтверждение в сыновней заботе, подаренном детском рисунке, очередном телефонном звонке мужа.
Люди могут забыть, что вы сказали. Могут забыть, что
вы сделали. Но никогда не забудут, что вы заставили их почувствовать. А потому ежедневным старанием Она возделывала свою ниву любви, трудясь на ней, не покладая рук: до
зари приходила на работу и, не зная усталости, отделяла зерна от плевел; не щадя живота своего, вникала во все житейские подробности своих родных и близких, деятельно участвуя
в разрешении их многочисленных проблем. Она всегда была
в курсе всего. Это отчасти можно было бы объяснить ее любопытством, на самом же деле такая деятельная общительность,
съедающая Её время и силы, была проявлением Её ненасытного жизнелюбия и личным воплощением вечной истины: не
оскудеет рука дающего!
Постепенно Она вывела свою формулу счастья».
…Сергей Сергеич сбавил темп и усилил звук. Он даже поднял указательный палец, чтобы народ ничего не упустил:
38
«Счастье — это реальное качество нашей жизни, которого
можно добиться совершенно конкретными шагами: начать вышивать крестиком, сажать комнатные цветы, вязать детские
шапочки, радоваться хорошей книге, готовить мужу вкусную
еду, морально поддерживать взрослеющего внука, провожать
по утрам в детский сад ненаглядных малышек.
Чтобы добиться этого, надо не малодушничать. Надо, пренебрегая возрастом и болячками, отважно устремляться вперед — в новое время и к новым отношениям, конечно, ничего
не забывая в прошлом и не отрекаясь от старого. Ведь получается, что в жизни как в лесу — никто не заходит так далеко,
как тот, кто не знает дороги, но не боится заблудиться…
Кто не боится и идет! Из-под ног с шумом взлетают лесные птицы, слышится волчий вой и хрюканье кабана, Леший опутывает сонной морокой и водит по кругу. Но — брысь, нечисть
поганая! Некогда мне с вами! У меня еще сестра не утешена,
внук разбаловался, УМК не собраны. Так что — кыш пошли,
окаянные!
Постепенно родилась у Неё формула жизни: если мы станем более открыты окружающему миру, более любознательны
и талантливы, то, несомненно, сможем признать, что постигшие нас невзгоды — лишь необходимый этап к более полному
ощущению жизни. И тогда мы окажемся в шаге от счастья.
Что это означает? — Не много не мало как: если мы можем
быть счастливыми, значит, можно считать счастливым и
тот мир, в котором нам выпало жить…
А это уже попахивает открытием глобального масштаба.
Так что, любезная Наталья Федоровна, с открытием Вас! И хорошо, что Вы родились! Мы любим и уважаем Вас».
Внизу значилось: Ваши ученики, они же друзья, они же
коллеги.
Вот такой портрет в кафедральном интерьере.
Прошу прощения за обширное вкрапление, но пока никто
лучше про Наталью Федоровну еще не сказал. Да и кому же
говорить, как не Заву, который, как он про себя говорит, писатель со справкой, в смысле — профессионал; к тому же работает с Натальей Федоровной Гусевой в крепкой связке, ни разу
серьезно не поссорившись такую прорву лет! Действительно,
дорогого стоит! Нет, всё‑таки молодцы у нас старики!
39
Наталье Федоровне надарили на юбилей кучу самых разных подарков, но эту кафедральную открытку она считает самым дорогим из них. Как призналась, перечитывает ее в минуту жизни трудную… Говорит, помогает.
Действительно, что может сравниться со Словом? Для тех,
кто понимает, конечно. А Наталья Федоровна Гусева, безусловно, из их числа.
«Я возвращу вам свет любви!»
Андрей Игоревич Урусов — человек тонкий и талантливый, дисциплинированный и тактичный. На кафедре уже довольно давно — больше семи лет. Его наш Зав в Казахстане
откопал — там русский Андрей, со своей диссертацией о фольклоре уральских казаков и многочисленными личными дарованиями в придачу, оказался решительно ни к чему, а нам такие очень даже нужны!
У Зава на этот счет незыблемые принципы: брать на кафедру людей порядочных — это раз; два — людей пишущих,
творческих; и, конечно, преподавателей со степенями-званиями — иначе у нас в институте теперь нельзя. Но приоритеты
для нашего Зава именно таковы — по степени убывания.
Андрей Урусов поэт. Не просто потому, что пишет стихи.
Кстати, хорошие стихи… Поэт потому, что, как и положено им,
поэтам, он — штучная вещь в себе. Андрей Игоревич обладает
поэтической душевной организацией. Как сказал другой поэт,
«не мужчина — облако в штанах…» Это про него, про нашего
Андрея.
Урусов не склонен к публичности, хотя при необходимости
очень даже может. На кафедре ведет себя тихо. Пока мы митингуем, он аккуратненько извлекает из пластмассового контейнера ложечкой какую‑нибудь полезную кашу и, помалкивая,
тщательно ее пережевывает. Он вообще всё делает тщательно
и аккуратно. Может своим красивым почерком два дня подряд заполнять кафедральный журнал (очевидно при этом сочиняя что‑нибудь в своей голове). Всё, к чему он прикасается,
должно быть красиво, ну уж по крайности — опрятно. Андрей
Игоревич не выносит небрежности ни в большом, ни в малом.
Урусов не женат, живет с матерью, за которой ухаживает с
преданностью, совершенно реликтовой. В свои сорок выглядит
40
на двадцать пять. Всегда и во всех смыслах застегнут на все
пуговицы. Вообще он редко активничает на наших кафедральных говорильнях. Но сейчас что‑то надумал:
— Представляете, читаю сегодня в колледже лекцию по
мировой культуре, толкую о связи метода, жанра и стиля…
— Ну, вы, Андрей Игоревич, даете, — сходу засомневалась
Н. Ф.
— А что даю… программа. Темп медленный, почти диктовка, потому что знаю — материал для аудитории чужой, непривычный. Всё идет по плану, и вдруг поднимается рука.
Паренек с первой парты нервно так ее тянет. Спрашиваю:
— В чем дело?
А он:
— Забыл, как вас зовут…
Я представился снова. А он продолжает:
— …Я тут не успел записать, какую это вы только что хрень
сейчас сказали?
— Так и ляпнул — хрень? — не поверила Ольга Ивановна,
для которой дисциплина в аудитории — вещь первостатейная.
— Воспроизвожу дословно, — заверил Андрей Игоревич.
Кто‑то, как белый медведь, от удивления принялся качать
головой, кто‑то иронически захмыкал, кто‑то безмолвно наполнился пессимизмом. В результате всплыл коллективный вердикт: приплыли…
— Честно скажу, — продолжил Урусов, — не ожидал.
Парень, в общем‑то, неплохо смотрелся. Пока молчал. За первой партой сидел, вместе с отличниками, и вдруг…
— Ну, что вы, Андрей Игоревич, он вовсе не хотел вас
обидеть, — утешила шуршащая журналом учебной нагрузки Ольга Ивановна Цветкова. — В этом контексте хрень — не
оценка, а чистая номинация.
— Я догадался. Просто неизвестно, что хуже…
— Занятный диалог с доцентом, — хмыкнула Наталья
Федоровна. — Представляю ваше лицо.
— Наверное… Там вообще публика занятная, — разговорился вдруг наш молчун. — Тут недавно на семинаре, в том же
колледже, толковали мы о положительных и отрицательных
литературных героях, кажется, об особенностях их психологического портретирования. И тут одна девица почему‑то личным опытом решила поделиться. Подняла руку и рубанула:
41
— Я не знаю, как у писателей, но для меня все мужчины
делятся на дотошных и не дотошных…
— Что‑то новенькое… — говорю. — Поясните.
Ну, она и пояснила:
— …Вот если парень придет с тобой на свидание и сразу
проявляет инициативу, в смысле — обнимает, пытается поцеловать, ну, там, разное, — то это дотошный. А если мямлит,
мнется, двух слов связать не может, тогда, конечно, наоборот.
Так и делю.
Наблюдаю за аудиторией. Никто и бровью не повел. Тогда
я девицу спрашиваю:
— А вас не смущает, что мы сейчас немножко о другом говорили? Нет? А вы в курсе, что словари дают другое толкование слова дотошный?
— А при чем тут словари! — обиделась девица. — Я же не
про них, я вам про себя рассказываю!
— Ну, извините.
По реакции аудитории вижу, что она на стороне обиженной девицы, что я получаюсь ретроград и душитель нежной
индивидуальности. Лучше бы я себя задушил, чем покусился
на святое.
Так, оставшись в меньшинстве, я и закрыл тему, дав задание группе познакомиться в Словаре Ожегова с лексическим
значением слова дотошный. Пообещал на следующем занятии к этому вернуться.
А вообще, коллеги, веяние времени: сейчас никто, никого
и ничего не стесняется, предъявляет всё подряд под соусом я
так думаю! Для них это — дело принципа! Неважно, что не соответствует ничему, даже здравому смыслу. Не надо ни читать,
ни думать, ни сомневаться. Выпятил упрямо губу: «А я так думаю!» — и достаточно. Самые несусветные варианты ответов
идут под маркой оригинальных, и тут нас хлебом не корми, дай
выделиться! Получается, неважно чем…
— Телевизор мозги загадил, — диагностировал Сергей
Сергеевич.
— Теперь и в школах так учат, — вставила Ольга Ивановна
Цветкова, — кровь из носу: что ты по этому поводу думаешь?
Не — прочитай вначале какие‑то книжки, не — поразмышляй
на досуге, а слёту — твоё мнение! Как будто это что‑то, кроме
нахального ячества, в ребенке формирует!
42
— Вы, Андрей Игоревич, на этой подработке в колледже,
как Миклухо- Маклай на островах Новой Гвинеи, — прокомментировала Ольга Владимировна Петрова, отрываясь от мобильника, по которому в перемены ведет бесконечные переговоры со свекровью, присматривающей за сынишкой.
— Вот такое культуртрегерство… — опять подал голос из
своего кабинета Зав.
— Как говорится, слово «общежитие» он написал с семью
ошибками — «апсчяга», — блеснула интернетской мудростью
Наталья Федоровна. — И теперь надо поработать с грамотеем
над отдельными недочетами.
— Кстати, разбирайте, пожалуйста, памятные даты… —
зазвучал опять Зав.
— ???
— Там у Натальи Федоровны распечатка памятных дат
на предстоящий сезон. Для работы со студентами. Выбирайте,
кому что нравится, и вперед, культуртрегеры! А то, неровён
час, съедят нас одичавшие граждане! Кстати, я не помню,
Миклуху‑то съели или он сам помре? — засомневался Зав.
— Это Кука съели! — откликнулась Ольга Ивановна. — А
Маклай в Питере похоронен, я могилу видела.
— Хотели кока, а съели Кука, — хрипло пропел Зав.
— Враки всё! — опровергла эрудированная Одинцова. —
Это Высоцкий для рифмы выдумал! А Кук погиб в открытом
бою с индейцами. И с его телом поступили очень даже уважительно. Его особым образом расчленили: голова досталась королю, скальп забрал один из вождей. А мясо честно было возвращено на борт корабля. Дикари были голодные, но гордые.
— Ну, ладно, коллеги, — поспешил Сергей Сергеич порешать свои вопросы, пока преподаватели не разбежались по аудиториям. — Неделю русского языка в этом году делать будем?
В прошлом, вроде, живенько прошла. Кстати, друзья, наш
Андрей Игоревич тихой сапой открыл для студентов электронный журнал поэзии. Вы в курсе?
Выяснилось, что нет. Андрей Игоревич в своей манере, как
говорится, без шума и пыли, объединил вокруг себя пишущих
ребят и сделал так, чтобы и другим захотелось быть в их числе.
Не зря они ходят за ним, как приклеенные!
…Кстати, именно рафинированный Андрей Игоревич в нашем просветительском деле обладает особым упорством. Ему
43
удается подбивать студентов на самые экзотические вещи, например, постановку пьесы, написанной им самим по письмам и
произведениям не кого‑нибудь, а Антуана де Сент-Экзюпери!
(Тут одно имя выговори, студент, попробуй!).
И поставили! Трогательно было смотреть, как не привыкшие к романтическому словарю студенты тщательно
артикулировали:
И пусть опять закат в крови
Сулит нам тризны и погосты,
Зажег Господь на счастье звезды
И льется в души свет любви.
Студенты упорно репетировали, мастерили костюмы и декорации, подбирали музыкальное сопровождение — и получилось! Не всё, конечно. Но вышло чисто, без пошлости.
Долго потом сами себе и своему преподавателю аплодировали.
Чувствовалось, что одолевшие этот сложный материал молодые, не слишком начитанные люди, гордились собой и, конечно, талантливым Урусовым, который всё это придумал, написал и поставил.
Присутствие такого человека, как Андрей Игоревич, в аудитории, а также неизменный интерес к нему студентов,
во‑первых, доказывает, что студенты не так просты, как кажутся, их на мякине не проведешь, а во‑вторых, всё это просто подзаряжает, дает силы.
И хоть часто мы ворчим на студентов — и за дело! — но
причина чаще всего в том, что кто‑то (не будем говорить — кто)
здорово напортачил с их образованием. А людям надо просто
помочь.
Как это они, обнявшись, распевали в финале урусовского
спектакля?
Я возвращу вам свет любви,
Как тучи, разгоню печали,
С счастливой долей обвенчаю
И крикну сердцу: «Оживи!»
Вместо эпилога
Ни одно одоление не остается без последствий. Если изо
дня в день возделывать вертоград свой, он принесет плоды,
44
хотя бы в виде окрепших мускулов и загара на некогда бледных щеках. Ты лепишь нечто, а это нечто лепит тебя. Не знаю,
что именно произошло во мне, пока я, как четки, перебирала в
своей памяти дорогие слова и лица, перелопачивая прожитое;
не знаю также, что у меня в итоге получилось, но, как говорил
С. С., любая честно выполненная работа добавляет к твоему
автопортрету новый мазок.
У меня, как всегда, всё получилось буквально: и мазок, и
картинка, и личность. Вчера мы с мужем стали очевидцами
чуда: УЗИ показало во мне этот самый божественный мазок,
эту живую запятую, даже не знаю, как увиденное и назвать!
Одним словом, у меня, у нас будет ребенок! Уже почти не чаянный, молёный, долгожданный. Переварить это я пока не в состоянии. Ясно только, что отныне я буду вместилищем совсем
иного содержания. Как говорится, добро пожаловать в другую
реальность! И первые, кому я сообщу об этом, будут мои дорогие кафедралы.
45
Машина,
лодка и вертолёт
ПОВЕСТЬ
Моей Наташе
Группа отдыхающих начала собираться к восьми утра на
окраине Питера, где в одной из неприметных хрущовок, на
первом этаже разместилось указанное в путёвках бюро экскурсий и путешествий. Люди, в основном, были семейные, немолодые. Женщин, как всегда, больше. Отъезжающие дисциплинированно ждали, когда на них обратят внимание, проверят
документы и погрузят в один из стоящих неподалёку автобусов.
Посадка уже началась, когда к автобусу на полной скорости подкатили «Жигули», известные в народе как «копейка».
Оттуда выбралась спортивного вида рыжая девица с кольцом в
носу, небрежно махнула кому‑то, привезшему её, и, позёвывая,
двинулась на посадку.
46
Организованный отдых в российской глубинке — это, конечно, что‑то особенное. Вот и сейчас новое поступление путешественников поместили в «Икарус» и под трели дорожного экскурсовода повезли к месту назначения — в пансионат
«Святое озеро». По выезде из города за окном замелькали подпорченные человеческим присутствием пейзажи. Дежурный
ритор — потрёпанный мужчинка лет сорока, вооружившись
шипящим микрофоном, приступил к своей нелёгкой работе. На первых же километрах, вклинившись в утверждённый
сюжет, без ложной скромности признался, что на самом деле
он — поэт и в случае совпадения душ так и быть — познакомит
новых друзей со своим творчеством.
А путь не близкий — почти четыре часа. «Затр-р-рахает!» —
откомментировала в полный голос Жека — так звали чуть не
опоздавшую девицу. Она собиралась отоспаться после шумных
проводов, устроенных накануне друзьями, и была очень недовольна намечающимся графоманским террором. «С‑с-садюга
лысая», — ворчит неформалка, демонстративно натягивая на
голову капюшон и закрывая глаза.
Но видавшего виды дорожного поэта это не смущает.
Шаманской скороговоркой он призывает своих заложников
посмотреть то направо, то налево; сыплет датами, именами,
местными легендами. К концу первого часа этот Язык без костей так всех уболтал, что аудитория уже готова не только к его
стихам, но и к коллективному членству в секте преподобного
Муна.
— Здесь грохотало лихолетье,
Здесь шли жестокие бои,
Здесь встретили своё бессмертье
По сути, сверстники твои! —
упоённо декламирует поэт, не смущаясь исторической нестыковкой — воевали, в основном, люди молодые, а в подведомственном ему автобусе мается, в большинстве своём, пожилой
народ.
В самом деле, молодых тут немного: страдающая на весь
автобус неформалка, две подружки на заднем сиденье и бесцветный Керубино при энергичной маме. И он сам, и его затянувшееся отрочество принадлежат без остатка родительнице,
поэтому лысеющего сынка можно не принимать в расчёт. По её
47
команде этот вечный сын без устали распаковывает сумки, извлекая то термос с чаем, то надувной круг под зад, то очки, то
ещё что‑то. Потом укладывает всё назад, неловко заталкивая
сумки на багажную полку, откуда они на первом же повороте
вылетают пассажирам на головы. Мама недовольна. Сын смущён. И так всю дорогу.
«– Вот, чёрт, подсиропили…Десять дней в богадельне!
Одни уроды, — пыхтит про себя Жека, впрочем, хорошо понимая, что родителей в данном случае больше интересовал их
собственный отдых. От неё. — Ну, ничего, я им устрою…»
Её досада на предков, упав на старые дрожжи, разбухает с
каждым километром. Её злит всё: вооружённый микрофоном
плешивый рифмоплёт, послушный чудила-сынок, восторженные старушенции, за всю жизнь не научившиеся отличать божий дар от насморка.
«– Может, отвалить, пока не поздно?» — размышляет она. —
Впрочем, нет, к новой разборке с родителями она не готова.
И остаётся одно — завинтить покрепче плеерные затычки и
врубить на полную «Мумий тролля». Она прикрывает глаза и
сладко вторит его мрачным пророчествам:
В подворотне вас ждёт маньяк,
Хочет вас посадить на крючок…
Снова лезет в голову недавняя семейная разборка: трясущаяся мать, злющий отец, смазавший ей тогда по сусалам. Утром пожаловала старшая сестрица и добавила масла
в огонь — по‑родственному посоветовала выпасть с последнего этажа, мол, сделай одолжение, облегчи всем жизнь! Вот
стервь! Старше всего на три года, а туда же! Всегда за родичей!
Любимица хренова! А что она такого сделала? Всего‑то встретилась с друзьями. Ну, посидели, выпили пива… Дороги‑то
в Питере какие? Вот и припозднилась. Ещё звонила, предупреждала. Волнуются они… Что ж мне теперь, не жить совсем?
Не дождутся!
Хочешь, я убью соседей,
Что мешают спать? —
вкрадчиво поинтересовалась пришедшая на смену Тролю
Земфира.
«– Пусть живут, — разрешила Жека, — не мешают. Это я
всем, как щетина в заднице. Вот и здесь, похоже, словом не с
48
кем будет переброситься. Не сыночка же от мамки отбивать.
Господи, когда же остановка? Жрать охота. И курить».
…Через положенное время автобус прибыл‑таки к месту назначения — старинный городок явно выраженного районного
масштаба. На въезде стоит неказистого вида блочный магазин,
к которому через пустырь петляет множество тропинок. На некоторых из них, как мухи на липучке, шевелятся явно нетрезвые граждане. На магазине значится: «Товары повседневного
спроса». Жека хихикнула: «Повседневный спрос! Ну, ханурики!» Она прилипла к окну и в поисках новых развлечений стала внимательно изучать нарисовавшийся городок. Но нет, всё
тихо и убого. Народу на улицах совсем мало. Повымирали, что
ли? Между тем «Икарус», попетляв ещё некоторое время по
тесным улочкам, подрулил к унылому ансамблю, выполненному полсотни лет назад в стиле советского классицизма, — паре
унылых казённых зданий, выкрашенных тогда же в оптимистично- жёлтый цвет. Прибыли!
Пансионат располагается прямо на берегу озера. Жилой
корпус своим правым боком прижимается к тенистому парку.
Столовая стоит чуть поодаль, перпендикулярно к своей архитектурной паре. Влево уходит улочка, изгибами повторяющая
конфигурацию берега, и вот здесь начинается полная анархия.
Старые деревянные дома, видимо, доживающие свой век вместе с немощными хозяевами, соседствуют с кирпичными дворцами хозяев новых. В общем, всё как обычно.
Тоска! Однако вскоре Жека вновь развеселилась: совсем рядом с пансионатом, непонятно по какой причине, притулился
обшарпанный ларёк, на котором вызывающе-красными буквами значится: «Птицефабрика «Гвардеец». Всегда свежее яйцо».
«– Блин, классные чуваки здесь живут! Зашибись!» — и она
решила, что, судя по вывескам, ещё не всё потеряно, надо дуть
в город и знакомиться с местными «гвардейцами».
Между тем Лужёная глотка под жидкие стариковские
аплодисменты галантно раскланялся и, попросив пассажиров
не забывать вещей и… его, пригласил всех пройти в двухэтажный отель.
«– Отель! Ага, граждане! Сверните губу трубочкой и засуньте себе… Настоящая общага! Здесь, похоже, и удобства‑то
на улице! — скривилась Жека при виде своего нового жилища. — Подложили‑таки родичи свинью, сэкономили. Ссылку
49
организовали по полной». Её удивляет только одно: почему никто, кроме неё, на этот шикоз не реагирует? Неужели ожидали? Стоп! Ведь в проспекте что‑то другое значилось… Обычное
дело — на заборе тоже значится…
А пока в коридоре, который энергичной дамой, представившейся местным администратором, именовался не иначе, как
«холл», шла бойкая сортировка вновь прибывших по комнатам. Селили по двое.
«– Этого ещё не хватало! Я своих‑то не выношу! Смоюсь
пока, потом стребую отдельный номер. Доплачу…» — и Жека,
выскользнув на улицу, отправилась знакомиться с ближайшими окрестностями. Вначале она обследовала парк, где все
крепко утоптанные тропинки вели к главной местной достопримечательности — Святому озеру.
И парк был великолепен в своей почти дикой прелести, и
озеро зазывно сверкало сквозь редкие прорехи в густой зелени. Ну, что ж, к природе претензий не было. Зато к людям…
Брезгливо обходя кучи мусора, оставленные всюду, куда только ступила нога отдыхающих, Жека долго брела вдоль берега в
поисках незагаженного места. Но, поняв, что блуждания её напрасны, решила‑таки остановиться, чтобы позже отправиться
на поиски более приличного местечка: «Не валяться же в этом
дерьме! Вот свиньи, гадят даже на святом! — брюзжала про
себя Жека, пристраиваясь на относительно чистом месте. —
Что это я, как старая калоша, расквакалась? Проще надо быть.
Ну, что там у нас с озером?»
А озеро было невероятной голубизны. Особенно романтично смотрелся противоположный берег. Он, как овал прекрасного ока, был окружён густыми ресницами хвойного леса.
Почему‑то даже на берегу было ясно, что чаша этого древнего водоёма глубока, а вода — чиста и целебна. Купальщики
и рыбаки, рассыпанные по глади, смотрелись, как соринки в
прекрасном глазу. Так и хотелось их вытащить. Впрочем, нет,
купаться хотелось не меньше. Была макушка лета, стояла
жара, к тому же не терпелось, наконец, смыть с себя дорожную
испарину.
«– Эх, а купальник‑то в сумке! — спохватилась Жека. —
Ну, и хрен с ним, не возвращаться же! Будем шокировать публику», — и, не долго думая, она стянула с себя шорты, топик
и в одних трусиках пошла в воду. Стринги были достаточно
50
условным фиговым листком, а потому её появление даже в
этом немноголюдном месте не осталось незамеченным.
А купание было классным! Вода прохладная и ласковая.
Она легко смыла её дорожную усталость и почти примирила с
предстоящей бодягой: «Ну, что ж, буду отмокать! Хоть бы погода не подгадила! Глядишь, похудею…»
Жека с детских лет плавала, как утка, вот и сейчас она, не
заботясь о глубине, заплыла далеко и долго, со вкусом, плескалась и ныряла. Потом, невзирая на благие намерения похудеть, в ней проснулся волчий аппетит, и она решила определиться с казённой кормёжкой. Девушка мощными гребками
подплыла к берегу и спокойно, не обращая ни на кого внимания, направилась к своим вещичкам.
Пока она плавала, рядом на полотенце пристроился
какой‑то паренёк с книжкой. Вначале она приняла его за
подростка, но когда, оторвавшись от чтения, он поднял глаза, Жека отметила, что пареньку‑то, наверно, под тридцать:
«Маленькая собачка всю жизнь щенок».
Между тем надо было хоть немного обсохнуть. Лежать и сидеть было не на чем, а стесняться она была не намерена, и потому выпрямилась перед читарем во всей своей незакомплексованной красе. Парень срочно потянулся за сигаретами:
Будешь? — спросил он вдруг неожиданно низким, настоящим мужским голосом.
— Давай.
Закурили. Жека из вежливости поинтересовалась:
— Ты местный?
— Нет, — охотно откликнулся парень. — Из Новгорода. А ты?
— Из Питера. Ну, и как тебе?
— Мне нравится.
— Да ну! — поразилась Жека. — И что же тут хорошего?
Озеро хорошее, природа… Я сюда много лет езжу. У меня
тут тётушка.
Жеку просто заклинило:
— Ничего себе! К тётушке он ездит! И не парит?
— С чего?
— Да по факту!
Нет. Она нормальная. Мы с ней дружим, — уже почти спокойно выговорил парень, перевернулся на живот и вновь уткнулся в свою книжицу.
51
На Жекин вкус был он — типичное не то: хлипкий, белокожий, с какой‑то нелепой каштановой шевелюрой. Хотя что‑то в
нём, определённо, было… Голос что ли… Почему‑то вдруг захотелось поиграть этой мышкой:
— А что читаешь?
— Книжку, — толково откликнулся хлюпик.
— Ага… — хмыкнула Жека.
— Что, не любитель?
— Да нет, почему же, можно, для разнообразия. Слушай, а
где тут народ отрывается?
— Да вот тут, — парень кивнул в сторону пансионата. —
Ты ведь оттуда?
— Ага. Ну, всё. Пора мне, — и Жека, отшвырнув окурок,
потянулась за одеждой.
Парень по‑прежнему старательно уводил взгляд от её атлетических прелестей.
— «Прикольный дистрофан», — отметила про себя Жека,
с трудом натягивая узенькие шорты на ещё влажное тело. —
Ну, пока!
— Увидимся.
— Чем чёрт не шутит!
И, махнув на прощанье рукой, она решительно зашагала к
пансионату.
Там было пусто. Народ обедал. Разузнав, где находится кормушка, Жека охотно присоединилась к жующим гражданам.
Она сильно проголодалась, и потому всё моментально проглотила. Еда ей показалась вкусной. «Неплохо…» — промурлыкала она на сытый желудок. Оставалось только добыть себе койко-место, так это, кажется, в подобных заведениях называется.
Но с койко-местом случился облом. Одноместных номеров
здесь не существовало в природе, а все остальные в разгар сезона были заняты.
Прихватив свои шмотки-монатки, Жека поплелась в конец
тёмного коридора. Разглядев нужную табличку, принялась тарабанить в дверь. Через некоторое время дверь открылась. На
пороге стояла недовольная, заспанная старуха. Буркнув что‑то
вроде приветствия, Жека, оттеснив её к стенке, пропёрла свою
сумку в номер. Но тут ей заплохело. В номере стоял удушающий запах каких‑то чудовищных духов. Её чуть не вырвало.
Бросив вещи, она вылетела из комнаты.
52
Старуха, видимо, не совсем ещё проснувшись, молча наблюдала за фортелями новой жилички.
— Чем это тут смердит? — проорала из коридора возмущённая Жека.
— Это духи, — спокойно пояснила женщина, — «Красная
Москва».
— С какого перепугу?
— В смысле?
— В смысле — на кой?
— Что — на кой?
— Вы что, обливались ими?
— Разбила флакон.
— Так, блин, откройте окна и проветрите!
— Боюсь простуды.
— И что, задыхаться теперь?
— Это ведь, девушка, духи, а не, извиняюсь, дерьмо.
— Это хуже, чем дерьмо!
— Остыньте, вы плохо начинаете. А нам тут жить. К
сожалению.
— Ну, уж нет! — и она вновь полетела к администратору
с требованием найти новую соседку. Но ответ был тот же —
«Мест нет».
Чертыхаясь и проклиная всё на свете, девушка ринулась
в город. Там тоже всё было полное дерьмо, смотреть не на что.
Пометавшись по разбитым улочкам незнакомого города, Жека
наткнулась на очередной шедевр местной рекламы: «Чай.
Бублики. Кофе» и, поскольку деваться ей решительно было некуда, отправилась пить кофе с бубликами: « Вот прикол!»
В полупустой кафешке дух, однако, стоял вполне кофейный. Она заказала себе кофе с пирожным и начала осматриваться. В углу заметила знакомую фигуру — «читарь»! Парень
сидел спиной к двери, с головой уйдя в книжку. Не долго думая, она подсела к нему. Тот почему‑то, нисколько не удивившись, поднял глаза и улыбнулся.
«– Хорошая улыбка, — отметила про себя Жека, — идёт
ему».
В полумраке он вообще выглядел поинтересней — худобу
скрывала просторная рубашка, да и свои густые волосы, которые на озере делали его голову непропорционально большой,
он, видимо, причесал.
53
«– А он ничего… — снова отметила Жека. — Вот только с
книжками заморачивается…»
— Это снова я, — объявила девушка, приноравливаясь на
ходу откусить слоёное пирожное. Это было непросто. — Вот
сволочь! Из чего их тут делают, из железобетона что ли?
— Надо было бублики брать. Здесь они всегда свежие, —
посоветовал парень, придвигая к ней тарелку с румяными бубликами. — Угощайся… Я же говорил, мы скоро встретимся.
— Ещё бы! Место встречи изменить нельзя. Когда мест
этих — раз! — и обчёлся. Давай тогда знакомиться, что ли!
— Давай. Я — Денис.
— По-другому — Дэн?
— И по‑другому Денис. А ты?
— Вообще‑то — Женя. Друзья зовут Жекой.
Парень хмыкнул:
— Жека! А что, тебе идёт!
— Не жалуюсь. А ты всё буквы долбишь? Не надоело?
— А что делать‑то? Я в отпуске, вот и навёрстываю…
— Стихи что ли?
— А ты не любишь?
— Я жить люблю, — торжественно объявила Жека, с наслаждением допивая оказавшийся не таким уж дурным кофе.
Она покрутила чашку, размышляя, не заказать ли ещё, и не
сразу отреагировала на неожиданную для этого детсадовца
реплику:
— Оно и видно…
« — А этот чувак не так прост, как кажется», — подумала
Жека и навела резкость.
— Вот ты как! И что же тебе видно?
— Тебя.
— Прикол! Я не «что»…
— Это точно, одушевлённей не бывает.
— И что, плохо? Шокировала тебя на озере?
— Ну, что ты! Ты была прекрасна!
— Была! — хмыкнула Жека. — а сейчас что? Не то?
— Ну, почему же… Но там… — Денис в шутейном восторге
закатил глаза.
— Так вот ты какой крендель, оказывается! — Жека шлёпнула его по руке. — Я думала, он книжку читает…
— А я и читал.
54
— Ага!
— Что «ага»?
— Что подглядывал.
— Но это же нормально. Не каждый день увидишь красивую девушку…
— Почти голой? Что, так хило на любовном фронте?
Соскучился?
— Мне скучно не бывает.
— Да я не об этом… — буркнула Жека. — Как ты тут развлекаешься? Ведь, блин, тоска смертная!
— Да нет. Тут хорошо, спокойно.
— Не обижайся, но я тебе один умный вещь скажу: правильный ты, как школьный циркуль.
— Не скажи! Тобой же увлёкся!
— Оба-на! Увлёкся он! А я, что же, плохая девочка? Тебе
тётя с такими дружить не велит?
— Жень, хватит издеваться! Я взрослый, практически
тридцатилетний мужчина…
— Отсюда, пожалуйста, поподробнее.
— Что тебя интересует?
— А расскажи‑ка о себе Денис. Подожди минутку, я ещё
кофе закажу.
Через пару минут, получив любимый напиток и бережно
сняв с него ароматную пенку, она вновь вернулась к разговору:
— Так что там у тебя? Колись.
— Да, в общем, ничего особенного. Работаю в компьютерной фирме. Я, как уже было сказано, старый молодой человек…
— Это я поняла. Так есть у тебя кто? — продолжала она
прикалываться.
— Да всё нормально…
— Что‑то не верится. Как в том анекдоте: жене скажу, что
был у любовницы, любовнице — что у жены… И читать, и
читать!
— Смешная ты! Один раз с книжкой увидела и в книжные
черви записала!
— Не один, а два.
— А я и не оправдываюсь, чего уж тут! Ну, читал. Виноват.
Застукали. На самом деле, читаю мало — всё времени не хватает… Не в этом дело…
— А в чём?
55
— В том, что не только читать, жить не успеваешь! Но к
тебе это, кажется, не относится.
— Это почему же?
— Ты такая спокойная, уверенная…
— Да уж…
Жека после двойного кофе чувствовала себя, как тигра на
воле. Закинув ногу на ногу, она откинулась на спинку стула и закурила. Девушка понимала, что произвела на парня
сильное впечатление, и это было приятно. Денис между тем
продолжал:
— Вот ты приняла меня за салагу, а я, между прочим, был
женат.
Жека не ожидала такого поворота. Но виду не подала:
— Что значит — был? Разошлись что ли? Не сошлись характерами? Жена, поди, била, книжки отбирала?
— Она не книжки, она меня не любила. Да и не долго мы
прожили, год всего…
— Странный ты…
— Ничего странного. Обычное дело. А теперь твоя очередь.
Расскажи о себе.
— Замужем не была, так что рассказывать нечего. Учусь
в политехе, воюю с родителями. Люблю тусоваться. Друзей у
меня — пол-Питера!
— А как здесь оказалась?
— За плохое поведение.
— Что, реально — плохое?
— А тебе всё расскажи! Хватит для начала. Пошли‑ка отсюда, погуляем что ли? Или тебе к тётушке пора? — съехидничала Жека.
— Да отстань ты от неё! — неожиданно вскипел Денис. —
Ты же ничего не знаешь!
— А чего тут знать? Все старперы одинаковые! Меня тут
подселили к одной. Думаешь, что я тут торчу? Пережидаю.
— Как — пережидаешь? — парень слегка обиделся.
— Когда дух её выветрится. Да ладно, забыли… Ну, пошли! — и Жека решительно направилась к выходу.
Как в Европе все дороги ведут в Рим, так и в этом городке
все дороги вели к озеру, а значит, и к пансионату. Жека шла
впереди молча, о чём‑то думала. Денис, после нескольких попыток продолжить разговор, тоже замолчал. Так и подошли
56
к парку, который петляющей тропинкой вывел их к озеру.
Начало смеркаться. Вдруг совсем рядом грянула музыка.
— Дискотэка, — пояснил знакомый с местными обычаями
Денис.
Привет, девчонки, я хороший мальчик!
Пошли ко мне — родители на даче! —
похабным речитативом принялся зазывать некто, невидимый
за деревьями.
— Всё будет в том же духе. До двенадцати часов, — предупредил Денис, — так что раньше спать и не планируй,
бесполезно!
— Для меня это детское время. Слушай, а как же бабульки? В пансионате одно старичьё, они ведь рано заваливаются.
Денис развёл руками:
— Тут не только пансионат — полгорода на ушах стоит.
Этот културный мероприятий слушают.
— Ничего себе! А старики‑то что же, молчат? Их же хлебом
не корми, дай пожаловаться!
— Да уж куда только не писали!
— Ну и?
— Видишь ли, заммэра — владелец этой похабели. А начальники пансионата у него свои бумажки подписывают.
Так‑то! Дикий капитализм, господа!
— Слушай, пошли в корпус, мне переодеться надо.
Прохладно.
Они направились к темнеющим в стороне казённым зданиям, а им в спину хвастливо неслось:
Замечательный мужик
Меня вывез в Геленжик!
— Вот и мне бы надо было туда ехать, — подосадовала
Жека. — Мужика не нашлось.
— Наше озеро не хуже… — не успел Денис развить свою
мысль, как они вошли в корпус. Попав в длинный казённый
коридор, Денис вдруг неожиданно прохрипел:
Система коридорная.
На тридцать восемь комнаток
У всех своя уборная.
57
— Похоже, — одобрила Жека и, опознав, наконец, свою
дверь, громко застучала. — Заткни нос! — бросила она
спутнику.
— Зачем?
— Я тебя предупредила.
За дверью недовольный женский голос спросил:
— Кто там? — и через некоторое время дверь открылась.
— Я переодеться и предупредить, чтобы вы ключ оставили у дежурной. Поздно приду, — проговорила скороговоркой
Жека и, схватив свои вещи, заперлась в ванной.
— Ну-ну… Проходите, молодой человек. Располагайтесь.
Чаю хотите?
— Нет, спасибо, мы сейчас уйдём. Не мешает? — кивнул он
в сторону беснующейся танцплощадки.
— А что делать? Как я понимаю, многие боролись… Так
что остаётся одно: расслабиться и получить удовольствие.
— Да уж — удовольствие! Ниже плинтуса…
— С репертуаром новым познакомлюсь. Я такого отродясь
не слыхала. Какая‑то девушка — Прасковья из Подмосковья,
представьте себе, почему‑то всё время плачет у окна. Я не все
слова разбираю. Вы не в курсе, кто её обидел?
— Авторы, наверное…
— Остроумно. Как вас зовут? — Денис? — а мою соседку? —
Женя? — Познакомьте нас, а то она на меня рассердилась, я
тут духи разлила,
потом целый день проветривала… Я понимаю, ей бы хотелось кого помоложе, но что делать? Я ведь тоже…
Тут появилась переодетая и подкрашенная Жека. Денис
заметно отреагировал на её преображенье:
— Классно выглядишь!
— И тебе не хворать!
— Мы тут познакомились. Твою соседку зовут…
— Татьяна Павловна, — представилась женщина.
— Я — Жека, а это, — ткнула она в юношу пальцем, —
Денис. Ну, мы пошли. Спите спокойно, Татьяна Павловна!
— Какое — спать! Мёртвого подымут!
Но парочка уже переместилась в коридор и скорым шагом
наладилась к выходу.
— Куда пойдём? Веди на правах аборигена, — приказала
Жека.
58
— Пошли. Есть у меня одно местечко.
— Неужели в ресторане?
— Нет, тут, на берегу.
— А комары не сожрут? У меня джинсы не из берёзовой
коры.
В ответ на его удивлённый взгляд девушка с неподражаемой интонацией продекламировала:
Мама сшила мне штаны
Из берёзовой коры,
Чтобы попа не потела,
Не кусали комары.
— Неужели не слыхал?
Парень хмыкнул:
— Нет.
— Ничего‑то ты не знаешь!
— Я буду учиться.
— Учись, студент!
И Денис повёл свою необычную спутницу к месту, которое
было известно только здешним жителям, да и то далеко не
всем.
Жеку это ужасно забавляло. Куда это намылился её новый
приятель, и как именно собирается её развлекать?
Они долго пробирались в темноте по каким‑то огородам, перелезали через изгороди, на них лаяли собаки, она обожглась
крапивой, пока наконец Денис не остановился перед какой‑то
избушкой:
— Вот. Тётушкина дача.
Жека расхохоталась в полный голос:
— Вот прикол! И стоило переться!
Денис обиделся:
— Там внутри хорошо. Зажжём свечи, согреем чай. Оттуда
озеро, как на ладони.
И хоть все эти прелести Жеку нимало не прельщали, но
выбора в этот вечер у неё, похоже, не было — не Красную же
Москву нюхать, — и потому оставалось довольствоваться тем,
что есть.
Вслед за Денисом она вошла в избушку, которая, действительно, внутри была гораздо симпатичнее. Маленький деревянный домик состоял из двух комнат. Из обстановки — то,
59
что не жалко выбросить, всё старое, но не поломанное: обшарапанный, но по‑прежнему монументальный диван, в комплект
к нему — пара таких же кресел. Посреди комнаты — стол на
пузатых ножках, накрытый вышитой белой скатертью. На
полу — цветные тканые дорожки. По стенам прихожей развешаны пучки сухой травы, видимо, прошлогодней. Пахло заброшенным чужим жильём. Денис захлопотал:
— Сейчас вытру пыль и проветрю. Мы в этом году здесь ещё
не были. Тётушка болеет, а я не любитель. Ты садись, отдыхай.
— Я не устала. Давай я тоже что‑нибудь буду делать.
— Сейчас принесу воды, и ты займёшься чаем.
Пока Денис ходил за водой, Жека рассматривала чужие
фотографии на стенах.
« — Что я тут делаю? — Она посмотрела на ситуацию глазами своих вечно перепуганных родителей. — С незнакомым
мужчиной, в незнакомом месте!.. Предки бы узнали — кипятком описались! Какой, однако, длинный день получился!
Только вырвалась из дома, и вот — почти приключение! А
Денисик‑то трусит! Интересно, как выкрутится? Руки у этого
«старого молодого человека» правильно приделаны, вон как
всё ловко у него получается!»
Между тем на электрической плите закипел эмалированный чайник. Явилась откуда‑то пачка печенья. На весь дом
запахло травами.
— Мята и зверобой, — пояснил Денис, наполняя стаканы
душистым напитком, — всё дело в воде. Тут она целебная.
— Вкусно, — одобрила Жека и с удовольствием выпила
пару чашек.
Потом, дурачась, затребовала:
— Дом есть. Чай был. А где же озеро? Ты обещал.
— Его со света не видать. Надо электричество вырубить.
— Здорово придумал. Темнота — друг молодёжи?
— Сама же просила.
— Слушай, а не переехать ли мне сюда? Что‑то колбасит
меня от этого грёбанного пансионата…
Денису не понравилась её ругань, но он и виду не подал:
— Как скажешь.
— Ну, ладно, там видно будет. А пока — развлекай девушку! Чаем напоил и успокоился! Ну‑ка расскажи, что ты там сегодня вычитал?
60
— А тебе, правда, интересно?
— Интересно. Давай.
— Для этого лучше выйти во двор.
— Зачем это?
— Потом поймёшь.
— Противный! Таскаешь туда-сюда, совсем девушку замотал! — проворчала Жека, поднимаясь.
А снаружи она обнаружила потрясающей красоты картину.
Дом, оказывается, стоял прямо на берегу озера. Луна на безоблачном небе, как прожектором, высвечивала на воде сияющую
дорожку. Звёзды складывались в узор, от которого трудно было
оторваться. Это было так неожиданно сильно, что Жека почувствовала себя не в своей тарелке. Как редкие метеоры, в голове
замелькали мысли:
« — А где же всё это раньше было? Почему я никогда не
видела?»
Она почти забыла о присутствии Дениса, как вдруг совсем
рядом раздался его низкий и хрипловатый от волнения голос:
Земные взоры Пушкина и Блока
устремлены с надеждой в небеса.
А Лермонтова чёрные глаза
С небес на землю смотрят одиноко.
Это было так необычно, что девушку передёрнуло:
— Жуть! Это ты сегодня вычитал?
Денис кивнул.
— Господи, и так не по себе, полнолуние и всё такое… А тут
еще стихи такие, замогильные… Ты не маньяк случаем?
— Угадала, девушка! Он самый! А теперь я тебя рэзать
буду! — и он неожиданно крепко схватил её за плечи.
« — А силёнка‑то у него есть», — отметила про себя Жека, а
вслух протянула:
— Мама правильно говорила: «Не води дружбу с сомнительными типами!»
— А то! Маму надо слушаться. Но радует, что ты, оказывается, со мной дружишь.
— Куда же от тебя в этом городе деться?
Они препирались и подкалывали друг друга, а руки Дениса
продолжали сжимать плечи этой в высшей степени оригинальной девушки. Ему нравилось в ней всё — её яркие, будто
61
наполненные солнечным ветром волосы; короткая, неровная,
как у Жанны Д»Арк, чёлка, открывающая своевольный, выпуклый лоб. Нравилось, как она дерзко смотрит, заразительно
смеётся. Нравилось, что она ничего не боится. Она просто —
нравилась ему.
— Ты ручонки‑то убери, — проворчала Жека. — Я тут по
другому поводу.
— Это по какому?
— С новым местом знакомлюсь.
— Как скажешь, — и Денис, не без сожаления, отпустил
девушку.
Жеке без его рук почему‑то стало неуютно, и она
заторопилась:
— Наверно, поздно уже. Который час? Второй? Пошли‑ка
назад. А то пока припёхаем, светать начнет.
— Как скажешь, — повторил Денис, и они двинулись в обратный путь.
***
Утром Жека была разбужена звонким цоканьем.
«– Кто это тут гарцует, как на конюшне?» — завозилась она
в кровати и, пытаясь продлить сон, раздражённо натянула на
голову одеяло. Но это не помогало. Цоканье продолжалось.
Тогда, собираясь спустить кобеля, девушка подняла всклокоченную голову и с трудом разлепила глаза. Когда она, наконец,
поняла увиденное, глаза её не просто открылись, они выпучились. По комнате энергично перемещалась, можно сказать летала, вчерашняя бабулька. Только сегодня никакой бабульки
не было и в помине. Нарядная, причёсанная, подкрашенная
женщина носилась на каблуках по комнате, совершенно не обращая на неё внимания.
— Доброе утро! — Татьяна Павловна поприветствовала
Жеку так радостно, будто только её пробуждения до полного
счастья ей и недоставало.
— Что случилось? — буркнула девушка.
— Праздник! Сегодня большой праздник! И я собираюсь ликовать. А вам, Женечка, пора вставать. А то завтрак
проспите.
— Что за праздник?
62
— Самый для меня главный — День военно-морского
флота.
— Вы что‑то, Татьяна Павловна, путаете. Он зимой, 23
февраля.
— Это вы путаете. А я, дочь и вдова капитана, знаю точно:
он сегодня, в последнее воскресенье июля.
— А как ликовать собираетесь?
— Пойду сейчас в бар, посижу, подниму тост за тех, кто в
море…
— Одна?
— Могу и одна, могу и с вами, если составите компанию.
— Я сейчас. Кто же в одиночку‑то справляет?
Тусовщица Жека быстренько приняла душ и оделась, не
переставая изумляться волшебному преображению вчерашней «бабульки». А потом, едва поспевая за гарцующей соседкой, уже через несколько минут сидела с ней за высокой барной стойкой пансионатского ресторана, оказавшегося в том же
корпусе, что и столовая.
— А я и не знала, что здесь бар есть.
— Я угощаю, — объявила соседка и заказала бутылку шампанского, шоколад и фрукты. Потом, спохватившись, что девочка не завтракала, хотела заказать чего‑нибудь посущественней, но Жека уверила её, что утром она только пьёт кофе.
Кофе был тут же заказан. И праздник начался.
— За тех, кто в море! — торжественно провозгласила
Татьяна Павловна, подняв наполненный до краёв фужер.
— За тех, кого любит волна,
За тех, кому повезёт, — охотно откликнулась компанейская
Жека.
Они рассмеялись, чокнулись и выпили.
Когда шампанское ударило в голову и язык развязался,
Жека решила всё‑таки выяснить:
— Как это у вас получилось?
Татьяна Павловна рассмеялась:
— Ты имеешь в виду это? — она неподражаемо, всей пятернёй, указала на самоё себя. — Да я, в общем, не старая. Мне
всего 56 лет…
«– Кошмар!» — подумала про себя девушка.
— …а тут перед поездкой приболела, да и дорогу не люблю,
укачивает меня…
63
— …да ещё соседка психованная попалась…
— Не будем о грустном.
— Забыли. Скажу честно, я вас просто не узнала. Блин, открываю глаза, а по комнате какая‑то дамочка скачет!
Татьяна Павловна расхохоталась:
— Знаешь, Женечка, время бежит так быстро! Я ведь красоткой была. Стильной. Мне мама покойная такие штучки
шила! Весь Ленинград на ушах стоял! В меня муж мой прямо
в строю влюбился. Аккурат в этот день. 35 лет назад. Тебе сейчас все, кто старше сорока, наверно динозаврами кажутся? Уж
поверь, внутри такого динозавра живёт по‑прежнему молодая
девушка, и она, ей-Богу, никак не может понять, какое отношение эта старая мымра в зеркале имеет к ней, настоящей?
Хотя, если по‑честному, конечно и внутри меняешься. Я вот
болтливой стала. Ну, всё! Следующий тост: «За моряков, которых на берегу всегда ждут любимые!»
Из Жеки неожиданно вылетело:
— А вы любили своего мужа? Извините за глупый вопрос.
Я имею в виду — по‑настоящему?
— Ничего он не глупый. Для тебя он сейчас — самый главный. Трудно на него, деточка, ответить. В жизни всё меняется:
сегодня любишь — завтра нет. Мы с мужем, в общем, дружно
жили. Но ведь моряки вечно в плаванье.
— Идеальный вариант!
— Я тоже раньше так думала. У меня ведь, я говорила, и
отец капитаном был. Мы его ждали, конечно, но, если честно,
без него нам было… свободней что ли… Такое женское царство. Отец хорошо зарабатывал, денег хватало. Мама не работала, вела хозяйство, шила нам с сестрой наряды, с ней всегда
можно было договориться… Отец у нас был строгий, придёт с
плаванья — и ну воспитывать!
— Вот и мои тоже, все мозги затрахали…
— Потом поймёшь, это всё от любви.
— На фиг мне такая любовь!
— А, знаешь что, пошли‑ка мы на свежий воздух! Я тут в
парке такое местечко симпатичное присмотрела, там и поговорим, если я тебе не надоела, конечно!
— Пошли. Времени у меня тут — навалом! Вы, как, не
опьянели? А то у меня что‑то голова кружится!
64
— У меня тоже! — рассмеялась Татьяна Павловна. —
Нормально! А для чего же мы тогда вино пили?
— Шампанское по утрам пьют только аристократы и
дегенераты!
— Вот-вот! Старая дегенератка, споила ребёнка!
— Сейчас бузить буду! — пригрозила Жека и сползла с высокого сиденья.
Старательно сохраняя равновесие и беспрестанно смеясь,
они отправились в парк. Время приближалось к полудню, день
обещал быть жарким, так что хвойная прохлада была как раз
то, что нужно. Татьяна Павловна подвела Жеку к скамейке,
которую приглядела ещё накануне, и они, отделённые от людей колючей зеленью шиповника, устроились на природе со
всеми удобствами.
— Теперь закусывать будем, — объявила Татьяна Павловна,
раскладывая на скамейке шоколад и мандарины. — Угощайся!
— Медведи на отдыхе, — пошутила Жека, ошкуривая мягкий мандарин.
— А я, и в самом деле, давно мечтала отдохнуть. Со мной
сейчас живёт дочь с семьёй, так что я, если честно, подустала.
Вожу Сашку, внучку мою, ей семь лет, в школу, в бассейн и
три раза в неделю на бальные танцы. Это у нас семейное. Все
наши девочки танцуют. А дочь моя и я мастерим ей обалденные наряды. Я фотографии привезла, покажу.
Но Жеку интересовало другое:
— То есть себе вы, как я правильно поняла, не принадлежите? Вся в детях и внуках?
— Вернее так: это и есть теперь моя жизнь.
— А не маловато будет?
— Да наоборот! Выше крыши!
— Но вы же такая красотка! А как же на личном фронте?
— Женский век, Женечка, очень короток. Это только в молодости кажется, что вечность впереди. А на самом деле, всё
пролетает очень быстро. Ничего не успеваешь! Я вот второго
ребёнка так и не родила. Проплясала! Вначале всё откладывала, а когда хватилась — поезд ушёл! И с мужчинами то же.
Хуже мужа мне ведь не надо? А лучше — где их теперь взять?
— Да раз плюнуть! Тут вон дискотека безбашенная, спать
вам всё равно не дадут, так что плясать будем!
— Ты, похоже, уже нашла.
65
— Вы кого, Дениса, что ли имеете в виду? Скажете тоже!
— А что, не понравился?
— Не мой типаж.
— А что это значит? Ну, опиши свой типаж. Нет, стой, я
сама! Высокий, умный, красивый и сильный богач. Угадала?
— Точь-в‑точь! Я что, на идиотку смахиваю?
— Нет, серьёзно, Денис мне вчера понравился.
Общительный да и внешне — ничего. Ну, не Аполлон… Так те
только в музеях водятся.
— При чём тут Аполлон! Просто искра должна пробежать.
— А ведь сразу не у всех искрит! Мне вот муж мой тоже не
сразу понравился. Иногда время должно пройти.
— У меня тут время путёвкой ограничено…
— Да у вас, молодых, всё быстро делается.
— Что это вы за него агитируете? — не поняла Жека. — Вы
ведь ни его, ни меня совсем не знаете!
— Да не агитирую я. Просто делюсь опытом. У меня его —
выше крыши! К тому же шампанское действует.
— Я тоже окосела. А вы говорите, Татьяна Павловна, мне,
правда, интересно.
— Знаешь, что я в конце концов поняла? — раздумчиво
спросила Татьяна Павловна.
— Ну?
— Причину многих несчастий…
— Ух, ты! — оживилась Жека. — Тянет на Шнобелевскую!
— Нет, серьёзно! Мы живём, как черновик пишем, всё нам
кажется, что лучшее — впереди. А потом оказывается, что
именно тогда, когда мы так думали, мы дурака‑то и сваляли!
Упустили свой шанс! Прямо как в том анекдоте. Знаешь про
старика и наводнение?
— Нет.
— Я его люблю. Слушай. Затопило по весне одну деревню. Сидит старик в своей избе и думает: ну, конец мне! Вдруг
каким‑то чудом пробирается через залитую улицу машина, и
шофёр кричит мужику, чтобы тот спасался с ним. А дедок, пока
сидел, решил надеяться исключительно на Бога. Говорит шофёру: мол, Бог спасёт! — И ни с места! — «Как знаешь!» — отвечает тот и уезжает.
А вода прибывает. Уже в доме все вещи плавают. Старик залез на стол и сидит, молится. Вдруг слышит — лодка плывёт.
66
Зовут его спасаться. А он знай своё: «Бог спасёт!» — Уплыла
лодка.
Воды всё больше и больше. Старик уже на крышу вскарабкался, а вода всё прибывает. Сидит дед, трясётся и молится.
Вдруг слышит: летит вертолёт. Подлетел к нему, скинул лестницу. Лётчик кричит, чтоб цеплялся, что он тут один только
остался, надо срочно спасаться!
Старик опять отказался. Ну, и, конечно, утонул.
— Ничего себе анекдот! — хмыкнула Жека. — Весёленький!
— Слушай дольше. Мужик был праведником, попал в рай.
Но мучает его один вопрос, и он просится к Богу на аудиенцию.
Бог принял его. Мужик и спрашивает: « Как же так? Я так верил в Тебя. Почему же Ты не спас меня?»
А Бог ему отвечает: « А машина? А лодка? А вертолёт?»
— Класс! — оживилась Жека. — Не анекдот, а целая
философия.
— Да как ни назови! Главное, уметь вовремя принять то,
что тебе посылается! Тут ведь какой парадокс? Когда начинаешь это понимать, выясняется, что ждать уже особо нечего.
Лимит исчерпан. А в молодости, когда сыплет, как из рога изобилия, всё — мимо носу!
— Чего это — мимо? Не всегда… — возразила Жека, отправляя в рот шоколадный остаток. Но Татьяна Павловна не
отступала:
— Вот смотри, ты не успела сюда приехать, а уж Денис тут
как тут. А у меня вчера, кроме мигрени, ничего не случилось!
Чуешь?
— Этот ваш Денис не намного лучше мигрени.
— Хочешь, ещё один совет, бесплатный? — разошлась
Татьяна Павловна. — Никогда ничем не разбрасывайся — ни
людьми, ни словами. В самом деле, серьёзно! Болтаем много…
лишнего… Я тебе сейчас…
— …один умный вещь скажу…
— … скажу то, чего никому не говорила. Серьёзно. Про
мужа. Он, если честно, был человеком хорошим, но мрачным.
Наше семейное увлечение бальными танцами не одобрял.
Считал, что ни к чему на людях попами трясти, в коротеньких юбчонках. А я лет до тридцати танцевала, люблю это дело.
Да и скучно мне было его дома ждать, из его плаваний. Он
67
ревновал, конечно. Сказать честно, и причины были. И однажды Миша ударил меня. Мы поссорились, ну, он и сорвался.
— Ударить женщину! Я бы сразу развелась! — вскипела
Жека.
— Вот и я ему кричала о том же. В запале пожелала, чтобы
рука у него отсохла!
— Правильно! Ещё и сдачу надо было дать! — негодовала
девушка.
— Нет, не правильно. Знаешь, когда он через много лет заболел, инсульт у него случился, именно правая рука у него и
стала отсыхать. Я к тому времени, конечно, про свои проклятия забыла, а он…
— Неужели помнил?
— Выходит, да. Перед смертью сильно мучился. И я вместе
с ним. Скоро будет пять лет, как его не стало…Вот такая история. Хочешь — верь, хочешь — нет! Но чистая правда!
— Так, может, вы ведьма, Татьяна Павловна? — поинтересовалась Жека.
— Все мы ведьмы, когда злимся. Вот муж умер, и я наказана. Совесть мучает. К тому же — одна. И кому, спрашивается,
лучше от нашей болтовни? Язык бы вырвала!
— Зря вы переживаете — успокоила Жека. — Просто
совпадение…
— Да уж, не надейся…
— Мне, вот, чего только родичи не желают! Родная сестра
на днях посоветовала из окна вывалиться…
— Какой ужас! И как только язык не отсох!
— Но-но! Полегче! Чур её! А то ещё и с ней какая‑нибудь
лихоманка сделается!.. Нет, определённо, скрыться некуда, —
пробормотала вдруг Жека в растерянности, кивая на мелькнувшего в зелени Дениса. — Банный лист собственной персоной!
— Да он нас не видит. Наверно, купаться идёт, — успокоила Татьяна Павловна. И тут же громко позвала:
— Денис!
Тот закрутил головой, не понимая, откуда идёт звук.
— Мы здесь! Идите сюда!
Наконец, он смекнул и направился в их сторону:
— Здрасьте! А вы, похоже, подружились…
— Пьяные мы, — объявила Жека.
— Что так?
68
— Вот тоже, живёт себе человек и ничего не знает! — начала представление Жека.
— Я что‑то пропустил?
— Сегодня всё прогрессивное человечество отмечает день
Военно-морского флота!
— А вы значит — человечество прогрессивное?
— Да уж, не чета тебе, тёмному! Слушай, будь человеком,
отведи нас домой! А то мы пьяные. Смогнёшь? — Жека с сомнением окинула взглядом его хрупкую фигуру.
— Не сумлевайтесь, гражданки! Цепляйтесь крепче!
Доставлю в лучшем виде! Хорошо, хоть рядом…
— Не тот мужик пошёл! — закуражилась девушка. — Нет
бы — на руках да на край света!
— Как скажете…
— Это не мы, это ты должен был сказать, — продолжала она наставлять его на путь истинный, крепко прихватив
за руку. За другую уцепилась Татьяна Павловна. И они тронулись. Жека всю дорогу объясняла Денису про его большую
жизненную удачу:
— Где ещё в захолустье, среди бела дня, ты подцепишь сразу двух красивых женщин, к тому же в подпитии?
— Вот уж точно — привалило! Держите равновесие, дамы!
Доставлю, как корзину с «гвардейскими» яйцами!
И доставил. В номере Татьяна Павловна объявила, что она
сегодня слишком резво стартовала и теперь намерена немного отдохнуть. А Жека, захватив свои купальные принадлежности, собралась на озеро. Денис охотно составил ей компанию.
***
На этот раз Жека решила двинуться в другую сторону. Они
с Денисом свернули за пансионат и оказались на улочке с незамысловатым названием «Озёрная». Эта городская улица
сильно смахивала на деревенскую. Ребята сразу же разулись
и долго брели по ней босиком, рассматривая непуганых кур,
собак и кошек, обитающих прямо посреди улицы. Местные
мальчишки машин тоже не боялись, носились на великах, где
хотели. Около домов на длинной привязи патриархально жевали траву упитанные козы. В палисадниках цвели непременные жёлтые шары. Лишь около немногих домов было замечено
69
взрослое население, в основном — женское. Женщины здесь по
старинке полоскали бельё прямо в озере, а потом развешивали
его на верёвках во дворах, символически огороженных редким,
местами повалившимся частоколом.
Новые кирпичные дома, которые здесь встречались не часто, в отличие от старых, деревянных, были надёжно упрятаны за высокие заборы, и потому об их обитателях судить было
затруднительно.
Попетляв, улочка неожиданно резко оборвалась, выведя
путников на зелёный луговой простор, с одной стороны покато
спускающийся к озеру, а с другой — поднимающийся на холм,
практично обжитый богатыми ценителями пейзажа. Там вырос целый коттеджный посёлок почти в средневековом духе —
с башнями и бойницами.
Луговина, судя по всему, оставалась нейтральной территорией, на которой отдыхали от своего затворничества богатеи и
пасли остатки некогда тучных стад коренные жители.
— Всё! Дальше не пойдём! Там одни коровьи лепёхи, —
распорядилась Жека, стягивая с себя одежду. — Уф, как жарко! Давай купаться!
Не дожидаясь Дениса, она припустила к озеру и со всего
маху нырнула в прохладную воду. Она успела взбодриться и
даже остыть, когда увидела его, осторожно входящим в воду.
« — Как кошка. Лапками трясёт! — усмехнулась про себя
Жека, мощным кролем разрезая чистую гладь метрах в ста от
берега. — Воды боится! Ну, мужики пошли!»
Она обожала воду и плаванье, а потому, не думая больше
о Денисе, предалась своему любимому занятию. Вдруг неподалёку нарисовалась его лохматая голова. Плыл он вполне грамотно. Отфыркиваясь, Жека махнула ему рукой и крикнула:
— Что так долго?
— Остывал.
— Айда к острову! Доплывёшь? — кивнула она в сторону
заросшего островка метрах в двухстах от них.
— Давай, — легко откликнулся Денис, и они наперегонки
поплыли.
Хотела бы Жека видеть, кто обставит её в плаванье! Как никак — кандидат в мастера спорта. А ещё — в детстве прыгала с
вышки, занималась подводным плаваньем. И теперь два раза
в неделю ходит в бассейн. Не может без плаванья. Там она не
70
только тело разминает — смывает все свои неприятности, которые в последнее время валятся на неё, как шарики из козочки.
До острова она, конечно, доплыла первой. С трудом уцепилась за иву и выбралась на бугристый, весь в размытых корнях
берег, густо заросший камышом и кустарником.
— Похоже, зря мы сюда плыли, — обрадовала она подоспевшего Дениса, — здесь ещё не ступала нога человека. Некуда.
— Не боись, ступала, — возразил он, бодро выбираясь на
берег. — Иди за мной.
— Хочешь сказать, уже был здесь?
— Конечно, и не раз.
— А по тебе не скажешь. На экстремала не похож.
— Да я же говорил, что вырос в этих местах. Все каникулы
тут проводил.
— А что ж плавать не научился?
— Просто я ещё после больницы не оправился.
— Болел?
— Залечивал раны.
— Какие раны? Откуда?
— На меня тут зимой напали.
— Ничего себе! Вот бандитская страна! Даже таких бьют!
— Каких — таких?
— Тихих, интеллигентных…
— Приятно это от тебя слышать!
— Так зачем ты тогда вообще поплыл? Тебе, наверно,
нельзя?
— Всё можно, не дёргайся. Зажило, как на собаке.
Денис, и правда, хорошо ориентировался на острове. Он
уверенно вывел её на маленькую, видимо рукотворную полянку. Кто‑то, вырубив кустарник, сделал для влюблённых премиленький уголок. Жеку, между тем, интересовали подробности:
— Как всё было? Расскажи. Из-за чего?
— Не из‑за чего, разумеется… Присел после работы на скамейку, в сквере, рядом с домом. Думал над одним техническим
решением, которое никак не давалось. А дальше — всё как
обычно в таких случаях. Подошла группа бандюганов и велела им всё отдать.
— Ты один, что ли был? Вообще? Люди‑то где были? — забросала Жека вопросами.
71
— Были, наверное, где‑то. У всех свои дела, — пожал плечами Денис. — Времени — около шести. Зимой уже темно. Все
домой торопятся.
— Ну, и что дальше?
— Сказал им: «Идите в жопу, господа!»
— Силён мужик! — восхитилась девушка. — Что, так и
сказал? Чётко!
— А им не понравилось.
— И что?
— Ничего интересного. Избили, ограбили. Я про это уже в
больнице узнал. Почти сутки был в отключке. Всех перепугал.
— Было очень больно? — с сочувствием глядя на него, как
от боли сморщилась Жека.
— Не в этом дело, больно… Иногда я даже рад был этому…
— Ты что, спятил?
— Это было так… унизительно.
— Обычное дело. Никто не застрахован. Бандюганов‑то
нашли?
— А как сама думаешь?
Жека грустно покачала головой.
— Правильно думаешь. Тем более что я в темноте и не рассмотрел их толком. У меня вообще на лица память слабая… Да
и мозги мои, видимо, сотряслись как следует. Давай не будем?
Я только стал забывать…
Девушка сочувственно провела рукой по его худенькому
плечу. Денис расценил этот жест по‑своему:
— Ничего! Тётушка говорит, главное, что кости срослись, а
сало нарастёт!
— Смелый ты! Не сдрейфил. Я бы так не смогла. Отправил
целую банду, и не куда‑нибудь… Можно я тебя от имени всего
российского народа поцелую?
— Можно, и даже от каждого лично.
— Размечтался!
Она неожиданно серьёзно приблизила к нему своё лицо и
пристально, изучающе на него посмотрела.
— А у тебя глаза зелёные…
— Я знаю.
— Кожа мне твоя нравится, ни одного прыщика!
— И это радует.
— У тебя прикольные губы — как у Андрея Миронова.
72
— А вот это в первый раз слышу!
— Точно! Такой же губошлёп!
— Опаньки! То есть губы мои тебе не нравятся?
— Не знаю. Надо попробовать, — и она, обхватив его руками за шею, поцеловала отнюдь не сочувственным поцелуем. — Ничего, пойдёт! — вынесла она свой вердикт, наконец,
оторвавшись от него.
Денис не растерялся:
— Может, ещё раз проверишь?
— Хорошенького помаленьку! Давай позагораем что ли?
— На чём? У нас же подстилки на берегу остались.
— Да прямо так, — и она вытянулась на довольно жёсткой
земле. — Массаж будет.
— Я могу настоящий сделать. Учился.
— Какой прыткий молодой человек! Кто бы мог подумать!
— Я серьёзно.
— Я тоже. Ну, давай, проверим, чему там тебя научили в
пионерской секции эротического массажа…
— А не боишься? Мы тут одни…
— Это ты бойся. Не найдут потом! — и перевернулась на
живот.
Денис между тем приступил к делу. Вначале он лёгкими
поглаживаниями заставил девушку расслабиться, а потом неожиданно сильными движениями прачки перебрал и размял
все её мышцы, косточки и суставы. Это было круто. Когда он
велел ей перевернуться на спину, Жека поняла, что финал сеанса непредсказуем, а потому, сославшись на жару, ретировалась в воду и, не дожидаясь Дениса, припустила в обратный
путь. Он и в этот раз её не догнал.
Вернувшись на свой берег, они продолжали загорать и общаться, но прежняя непринуждённость ушла. Денис смотрел
на девушку во все глаза. Открытия при этом случались самые
неожиданные:
— Да у тебя и пупок проколот!
— А ты только увидел!
— Ослеплён! Другого объяснения у меня просто нет!
— Надень очки. Может, ещё что увидишь!
— Да тебя можно всю жизнь рассматривать, и ещё на потом останется.
— На потом — не гарантирую.
73
— А на жизнь?
— Тем более.
— Жаль. Я бы не отказался.
— Плохо ли с горчичкой!
— Можно я тебя поцелую?
— Заявления принимаются только в письменном виде и
рассматриваются в течение трёх суток. Так что, пишите, Денис,
пиши… — она недоговорила, потому что губы её оказались во
рту у мужчины, который, похоже, знал толк в поцелуях. —
Ничего себе! Вначале массаж, теперь поцелуи эти знойные, да
вы опасный человек, Денис! И кто бы мог подумать?
— А ты не думай.
— Я тут с тобой, чувствую, доцелуюсь… Это всё Татьяна
Павловна со своим шампанским… Кстати, как там она?
Классная тётка оказалась.
— Она не тётка. Дама!
— Это точно. Пошли. Остыть надо. Заодно и даму
проведаем.
— Ну, что ж, пошли… — не без сожаления согласился
Денис.
Он проводил Жеку до пансионата, пообещав зайти за ней
вечером.
***
Дамы в номере не было. Вместо неё на столе лежала записка, в которой значилось, что Татьяна Павловна отправилась
в город.
Жека с наслаждением приняла контрастный душ, докрасна растёрлась жёстким махровым полотенцем, надела новенький хлопчатобумажный комплект — шорты и майку — и, почти воздушная, прилегла на постель. Она рада была своему
одиночеству — надо было всё обдумать и прийти в себя.
« — Какую‑то инфекцию сейчас я проглотил…» — промурлыкала девушка, ощущая в себе неисчезающее присутствие
Дениса. — Ну, ладно, посмотрим…
Но мысли путались, и через некоторое время она крепко уснула. Проснулась от стука в дверь. Это возвратилась оживлённая Татьяна Павловна с подарками и сувенирами. Не успев
войти, затормошила Жеку:
74
— Пошли быстрее ужинать! Ты, наверное, оголодала. Обед
пропустила.
— Я не голодная, — возразила девушка, — утром вашего
шоколаду натрескалась. На всю оставшуюся жизнь.
— Вспомнила баушка, как деушкой была! Собирайся!
Отдохнувшая и как будто обновлённая Жека решила надеть
свою любимую белую юбку, скроенную, как говорил отец, по самое не балуй; подобрала к ней нежно-розовый топик, не скрывающий пирсинга на пупке, и они отправились в столовую.
— Народ подавится, — предупредила Татьяна Павловна.
— Пусть народ в тарелку к себе смотрит, а не на чужие
пупки, — парировала Жека.
— Справедливо. Я на твоём фоне чувствую себя Тортиллой.
— Я не фон, а вы не черепаха. Мы две интересные женщины. Каждая в своём роде.
— И это не вызывает возражений.
Под пристальными взорами жующих они проследовали к
своему столику и за ужином продолжили разговор.
— Хорошо выглядишь! — похвалила Татьяна Павловна
и тут же, без перехода, поинтересовалась. — Как Денисик?
Ничего, что я про него спрашиваю?
— Ничего, — пережёвывая котлету, буркнула Жека.
— В каком смысле? Ничего, что спрашиваю, или
Денис — ничего?
— В смысле, ничего пока не знаю.
— О! Это серьёзно!
— Не знаю. Буду посмотреть. А как же ваш праздник,
Татьяна Павловна? Как вы его закруглять собираетесь? — перевела разговор Жека.
— Я купила любовный роман, буду весь вечер читать.
— Вам романы крутить, а не читать надо! На сегодня ваш
план отменяется, — распорядилась Жека, которой соседка нравилась всё больше. — Пойдёмте‑ка лучше с нами в город! Там
кофейня есть одна, с бубликами. Вечером она караоки-бар по
совместительству. Споём и станцуем. Взорвём это болото!
— В другой раз, Женечка, — не без сожаления отказалась
Татьяна Павловна. — Я на сегодня уже свою программу выполнила. Идите одни.
— Ну, ладно, в другой так в другой! Вы закончили? Тогда
пошли.
75
— Ты спешишь? У тебя свидание?
Но ответить Жека не успела. На выходе её поджидал Денис.
С цветами. Огромный букет белых лилий придавал его фигуре
особую торжественность.
— Красиво, — одобрила Жека, принимая букет. — Давай
его в номер занесём, а то завянут…
— А поцеловать? — напомнила Татьяна Павловна.
— Легко! — парировала Жека, прикасаясь к его гладко выбритой щеке. — Побрился? Это ты погорячился. Мне твои колючки утром больше понравились.
— Так всё‑таки понравились? Это радует.
— Э-э! Не очень‑то, я это про щетину… исключительно.
— Борода не кости. Нарастим, — заверил Денис.
— Ладно, ребятки, — не выдержала Татьяна Павловна, —
давайте ваши цветы, я сама их в воду поставлю. Идите,
веселитесь!
Они помахали ей и свернули в парк. Его петляющие тропинки вывели их на городскую улицу, по которой они и побрели, взявшись за руки. Вдруг Жека громко рассмеялась.
— Что? — не понял Денис.
— Класс! — продолжала хохотать девушка, показывая
на потемневшую от времени вывеску. — И кто их тут только
сочиняет?
Денис прочитал:
— Парикмахерская «Шанс». Ну и что?
Жека продолжала веселиться:
— Не понимаешь? Есть не гарантия, а только шанс, что
тебя тут не испохабят!
— Какая ты ушлая! Я сто раз мимо этой вывески проходил!
— Глаза замылились! Но к вопросу о шансе… Грех им не
воспользоваться! Пошли, проверим! Тебе, кстати, давно пора.
— Я в отпуске не стригусь… А шанс тебе понравиться у
меня есть?
— Смотря, как подстригут!
— Ну, что, где наша не пропадала! Пошли!
Смеясь, они спустились в тесный подвальчик, в котором
стоял стойкий парфюмерный дух. Из-за занавески в глубине
комнаты появилась женщина в нейлоновом фартучке с воланами и сразу затарахтела:
— Чего желаете? Проходите! Садитесь!
76
— Девушка желает, чтоб меня подстригли, — объявил
Денис.
— Сделаем, — заверила мастерица и повела его к раковине.
— Денис! Я на улице подожду. Тут дышать нечем.
— Я быстро!
— Не торопись. Шанс — дело серьёзное, — и она выбралась
на свежий воздух.
Скоротать время решила в сувенирной лавке, расположившейся по соседству. Не спеша, разглядывала берёзовые туески, деревянные шкатулки, матрёшки. Особенно много здесь
было колокольчиков, самых разных, каждый со своим особенным звоном, но все как один — заливистые, праздничные.
Когда через некоторое время она выбралась из магазинчика, уже смеркалось. Дениса на улице не было. Жека решила проверить парикмахерскую. Вот тут на входе она с ним и
столкнулась.
Ну, что можно сказать? Своим шансом он воспользовался.
На все сто. Мастер сделала не просто удачную стрижку — из
массы волос она выстригла нового Дениса, фактически — красивого мужчину. Освобождённый от курчавых зарослей, его
высокий лоб посверкивал своей частичной незагорелостью.
Обозначились решительных очертаний брови, под которыми
зажили открытой жизнью глаза, как утром выяснилось, зелёного цвета. Забавным контрастом на этом новом лице были всё
те же губы — несколько бесформенные, мягкие, такие нежные. Одним словом, с этим человеком Жеке ещё предстояло
познакомиться.
— Ну, как? Что скажешь? — поинтересовался Денис, запаренный и почти удушенный длительной процедурой.
— Теперь на человека похож.
— Так значит, шанс есть? — вернулся он к главной теме.
— Шанс есть всегда и у всех, — отрезала Жека, несколько смущенная преображеньем Дениса. — Теперь с тобой и на
люди выходить можно. Ну, куда пойдём?
— Что случилось? Ты почему — так? Не нравится? Зря я на
твои провокации поддался. Надо было дичать до конца срока.
— Да нет, всё в порядке. Просто привыкнуть надо. Ты ведь
красавчик, оказывается?
77
— Я? Красавчик? Шутишь! Лучше иди ко мне, — Денис
притянул её к себе и провёл своими мягкими губами по шее. —
Это ты красавица… сладкая…
В голове девушки замелькали обрывки мыслей:
« — А он с меня ростом, оказывается… а вначале казался
маленьким… Что это там с ним парикмахерша сделала? Даже
подрос… Но какой худенький! Бедняжка, сколько пережил!
Почему же мне так хорошо? Ничего себе — «сладкая»… А мне
нравится. Что вообще происходит? Так бы и стояла. Просто паралич воли!»
Определённо, освобождаться из его объятий становилось
всё трудней. Денис, продолжая прижимать её к себе, шептал
прямо в губы:
— Не верится, что мы вчера только встретились. У меня
чувство, что я знаю тебя давно. Я знал, что именно здесь всё и
произойдёт. За этим, наверно, сюда и ездил…
Шутить тоже становилось затруднительно. Но Жека
упорствовала:
— Ты разве не к тётушке ездил?
— Кстати, давай‑ка я тебя завтра с ней познакомлю.
Знаешь, она у меня из близких родных одна осталась.
— А родители?
— Погибли в авиакатастрофе.
— Извини, не знала…
— Это было давно…
— Сиротка ты моя!
— Это не совсем то чувство, что хотелось бы…
— А не боишься?
— Чего?
— Что тётя не одобрит. А если я ей не понравлюсь? Я девушка специфическая!
— Ты девушка отличная, и ты понравишься.
— А если нет?
— Теперь никто не сможет меня остановить.
Она с трудом освободилась из его рук:
— Ты меня пугаешь. Это про маньяков говорят: «Надо его
остановить!»
— Ну, всё ты про маньяков знаешь!
— Меня родители застращали.
78
— А их — телевизор. И в результате — у всех испуганное и
испачканное сознание. Так и отравляем себе жизнь.
— Какой ты умный!
— Просто за одного битого, двух небитых дают.
— Знаешь, я бы хотела узнать тебя получше.
— Я тоже. Ну, что, в кофейню?
— Пошли. Уговорил.
Он обнял её за талию. Попал на тёплую полоску кожи между юбкой и топиком. Пальцы у парня были холодные:
— Грейся, пока я добрая.
— Не могу.
И хотя она прекрасно понимала, в чём дело, продолжала
допытываться:
— Почему?
— Потому что после массажа ещё в себя не пришёл…
— Ну-ну… Тогда — так, от греха подальше, — она перекинула его руку к себе на плечо, и они зашагали к кофейне.
***
Когда Жека проснулась, в комнате уже вовсю гулял солнечный свет, а соседка, судя по оставленной на столе записке, гуляла на озере. Завтрак девушка традиционно проспала, поэтому, самовольно одолжив у Татьяны Павловны кипятильник,
приготовила себе ударную дозу растворимого кофе, распечатала шоколадный батончик и, прихлёбывая обжигающий напиток, начала потихоньку приходить в себя:
« — Много кофе пью, у Дениса вчера в кофейне зрачки на
весь глаз расплылись. Ему, наверно, и вообще нельзя… Плохо
влияю… А где же его цветы?»
Цветов в номере не было. Однако их слабый аромат ощущался, и пропажа скоро нашлась. Выглянув в коридор, Жека
обнаружила, что цветы там — стоят в банке на подоконнике и
поливают всех своим сладким ароматом.
« — Сладкой меня вчера назвал…»
Татьяна Павловна вчера, видимо, нахлебалась этого удушающе-роскошного запаха и не выдержала — выставила её
подарок в общий коридор. Раньше бы она возмутилась: «Кто
позволил? Её цветы?» и т.д. Одновременно бы порадовалась:
79
мол, отомстила за «Красную Москву» и проч. Но теперь это
было неважно.
« — К тётушке сегодня поведёт. Какая лапочка! А сколько
времени? Ба! Первый час! Проспала! Мы же в двенадцать договорились встретиться! Он уже ждёт, наверно!» — и Жека, натянув свои дежурные шорты и майку, выбежала из корпуса.
Вчера они решили, что с утра поедут кататься на лодке. А
вечером отправятся в гости к Дарье Михайловне — так звали
его тётю. Лодку Денис хотел попросить у соседа. Но Дениса
около корпуса не было. Она потопталась некоторое время у
входа и обнаружила, что с каждой минутой этот солнечный
день утрачивает свою привлекательность.
« — Он же такой пунктуальный! Куда подевался? Кстати, я
даже не знаю его фамилии… И где его тётя живёт — тоже не
знаю. Вот исчезнет — и разыскать не смогу. А зачем его разыскивать? Иди на пляж и купайся. Найдётся. А если нет?»
Ей становилось всё больше не по себе. Она вернулась в номер и, несмотря на недавние благие намерения, заварила себе
ещё один бокал крепкого кофе. Пила и поглядывала на часы.
Стрелки приближались к часу. Мандраж усиливался. Вдруг в
дверь постучали. Жека бросилась открывать. Это была Татьяна
Павловна. На озере она покаталась на водном велосипеде, и
теперь была полна самых ребяческих восторгов. Девушка слушала соседку вполуха. Та сразу почуяла неладное:
— Что случилось? На тебе лица нет!
— Кофе опилась!
— А почему ты дома? Где Денис? Вы что, поссорились? —
Татьяна Павловна забросала её вопросами.
— Где Денис — не знаю, должны были встретиться.
Не пришёл.
— Придёт. Дела, наверное…
— Какие у него в отпуске дела? Просто обидно — план был
хорош: кататься на лодке. Погода‑то — как на заказ! Жаль время терять!
— Да он лодку, наверное, ищет! Сейчас придёт, и поедете.
— Не буду я сидеть и ждать. Пойду купаться. Одна, — решила девушка.
— И тоже правильно, — одобрила Татьяна Павловна. —
Я в номере буду, в случае чего пришлю его.
80
И хоть, откровенно говоря, никуда Жеке идти не хотелось,
но не сидеть же дома! И она прямо в купальнике, приладив к
талии лёгкое парео, отправилась на пансионатский пляж.
Народу там было много. Жека с трудом отыскала место
для своей подстилки. День был прекрасный, озеро, как всегда великолепно, но настроение было безнадёжно испорчено.
Девушка удерживала себя от унизительного, как ей казалось,
верчения головой и выискивания знакомой фигуры, без которой, как выяснилось, жизнь её утратила что‑то существенное.
Плавала ли она до полного изнеможения, грелась ли на
жарком полуденном солнце — Денис не шёл у неё из головы:
« –Чем это он так зацепил меня? Ведь, разобраться, ничего особенного… Ну, умный, ну, ухаживает, выяснилось, что не
урод… И что? Зачем я порчу себе отдых? Почему так важно,
куда он подевался? На трепло кукурузное, вроде, не похож…
Значит, что‑то случилось. Заболел? Или с тётей какая лихоманка сделалась? А главное, вот дура, мобильник свой дома
оставила. Всё родителям покрепче насолить хотела. Да и Денис
всегда был под рукой, чего ему звонить? Он тут как‑то обмолвился, что в отпуске вообще телефон отключает. Номер‑то узнать могла! Но кто же знал, что он исчезнет? Ну, всё, хватит!
Пойду‑ка и я покручу педали», — решила Жека, заметив, что
один из агрегатов освобождается. Впрочем, не до конца. На
прежнем месте с предыдущего заезда оставался какой‑то бодрый дядечка с мохнатой грудью. Не накатался парнишка!
Ну, что ж, поехали! Жизнь продолжается! И Жека, в лад со
своим напарником, заработала ногами, устремляя допотопную
машину подальше от берега.
Ей повезло. Дядечка оказался краеведом. Он всю дорогу
развлекал её местными легендами о том, что до семнадцатого
века об этом озере шла дурная слава, якобы местные жители
наблюдали здесь нечистый дух, который шалил, как хотел. И
только Никон положил конец этим безобразиям. Он опустил
на дно озера большой каменный крест и Евангелие, после чего
нечистая сила это место оставила, а вода озера стала святой и
целебной. Теперь у ныряльщиков есть занятие — они всё время ищут этот крест, что сделать не так‑то просто — глубина
здесь приличная — до шестидесяти метров! Дядечка настойчиво призывал её пить побольше местной воды, называя её исключительно полезной.
81
« — Вот-вот! А я всё кофе глушу! На воду надо переходить!
Искупаться, что ли?» — подумала она, ощутив озноб от разогретого тела, и, стараясь не перевернуть агрегат с краеведом, нырнула в прохладную глубину разрекламированного водоёма.
Дядечка терпеливо ждал, любуясь её сильными движениями. Накупавшись, Жека, опять‑таки не без риска вывалить
своего говорливого попутчика, осторожно вскарабкалась на ходящий ходуном водный велосипед. Скоро время катания вышло. Надо было рулить к берегу, который виднелся вдалеке
размытыми контурами.
« — Интересно, Денис материализовался? Или его нечистый
дух упёр?» — пыталась шутить про себя Жека, не поддаваясь
тревоге, которая почему‑то всё сильней в ней разрасталась.
Энергично работая ногами, дядечка, не переставая, молотил и языком. Жека ограничивалась короткими репликами, но
это ему не мешало. К концу плаванья он, определённо, вошёл
в раж. Забирался в исторические глубины, расписывал появление знаменитого мужского монастыря, основанного тем же
Никоном на большом острове, делящем озеро пополам: « Во-о-н
там, видите?» Советовал обязательно съездить туда и поклониться Иверской чудотворной иконе, которая в старину избавила этот город от холеры.
Одним словом, дядечка оказался ходячей, а вернее — плавучей энциклопедией. И если бы не раскалённая сковородка
внутри, Жека получила бы от этой поездки настоящее удовольствие. А пока, стараясь не слишком спешить, она направилась
в пансионат.
Татьяна Павловна дремала в комнате. Никаких новостей у
неё не было. Жеке окончательно заплохело:
— Что‑то случилось… С ним всегда что‑то случается.
Я чувствую…
— Как ты можешь так говорить, Женечка, ведь ты его только три дня знаешь…
— Я его знаю…
— Ну, и ладно. Как покупалась?
Но к светским беседам Жека была не расположена, а потому, молча переодевшись, она вышла из комнаты и отправилась, куда глаза глядят. Вскоре она обнаружила, что ноги привели её всё к той же кофейне.
82
« — Господи, какая дура! Ведь Денис же говорил, что здешний официант — его сосед. Он даже имя какое‑то называл.
Кажется, Мишка. Зайду, узнаю», — решила она.
В кофейне ей объяснили, что Миша тут, действительно, работает, но сегодня у него выходной. Будет завтра. Впрочем, заметив её тревогу, объяснили, где его можно найти.
Улицу Тулупную, на которой проживал искомый официант, в городе почему‑то мало кто знал. Жеку направляли то
в одну, то в другую сторону. Это был район частного сектора,
дома лепились в им одном известном порядке, а потому после
долгого плутания по местным лабиринтам, Жека почти отчаялась. К тому же начало темнеть. Она уже стала сомневаться в
самом существовании этой улицы, но тут ей повезло — женщина, которая на самодельной коляске везла тяжеленный бидон
с водой, угодила в колдобину. Именно она, выручая свою технику, и указала ей на улочку за ближайшим поворотом. Мимо
неё за последний час Жека прошла по меньшей мере раза три.
Нужный дом был вскоре найден. К счастью, официант Мишка был на месте — складывал во дворе поленницу.
Рассматривая девушку в сгущающихся сумерках и, видимо,
всё‑таки узнав её, он после некоторых раздумий показал на
дом по соседству: именно там и живёт Дарья Михайловна, тётка Дениса.
На ватных ногах девушка подошла к указанной калитке и
после минутного замешательства, нащупав вертушку на внутренней стороне двери, решительно распахнула её. Двор был
пуст. На её стук в дверь никто не откликнулся. Свет в окнах не
горел. В доме явно никого не было.
Расстроенная неудачей, она уже собралась уходить, как
вдруг в углу почтового ящика заметила клочок бумаги.
Наплевав на условности, желая хоть как‑то прояснить ситуацию, она вытащила чужую записку. И вдруг опешила — на записке стояло её имя!
Подсвечивая зажигалкой, от темноты и волнения с трудом разбирая почерк, она скорее догадалась, чем прочитала:
«Женя! Не волнуйся. Скоро буду. Всё потом объясню. Люблю
тебя. Денис».
От неожиданности она опустилась прямо на крыльцо и
громко разревелась. Господи, что происходит! Думала ли она
ещё вчера, что станет так беспокоиться о каком‑то парне, бегать
83
по городу, искать его? Что день без него превратится в форменный кошмар? Она даже не предполагала, что он ей так нужен.
А Денис, оказывается, знал! Так кто же он такой, этот Денис?
Она вытерла слёзы, свернула записку и заторопилась в обратный путь. Теперь надо было почти в темноте выбираться
из этих уличных лабиринтов. Вдруг у ограды шевельнулась
тень. Жека от неожиданности вздрогнула, но женский голос её
успокоил:
— Соседка я, Дарьи Михайловны. Услышала, кто‑то плачет. Что, новости какие плохие?
— Нет, новости хорошие. А где все? Не подскажете?
— Денис рано утром повёз её на машине в Новгород. Опять
с сердцем плохо. Недавно там лечилась, но, видать, снова мотор забарахлил. А вы кто?
— Знакомая Дениса, Женя. Ну, я пойду, пора мне.
— А не заблудишься тут у нас? Я гляжу, ты не местная…
— Не местная… Ну, ничего, найду дорогу… наверно…
— А то, может, внук мой тебя на мотоцикле отвезёт? Всё
равно без толку гоняет…
— Да я бы с удовольствием…
И хоть удовольствие оказалось специфическим — плохие
дороги в России ещё никто не отменял — зато краткосрочным:
паренёк домчал её, действительно, очень быстро.
В номере её ждала Татьяна Павловна со своим любовным
романом.
— Ну, что, нашла пропажу?
— Нашла. У него, оказывается, тётушка заболела, он её в
Новгород повёз, в больницу.
— Ты смотри, какой парень! — восхитилась Татьяна
Павловна. — Не все дети так и с родителями‑то возятся. А когда придет?
— Не знаю, пишет, чтоб не волновалась.
— Где пишет? — не поняла Татьяна Павловна.
Пришлось ей в общих чертах рассказать и о поисках, и о
записке.
— Ну, дела! — продолжала изумляться женщина. — И как
это у вас так быстро всё сладилось?
— Сами же говорили, в молодости всё быстрее… — напомнила Жека.
84
— Но не до такой же степени! Но главное, ты успокоилась!
Слушай, Женька, как ты похудела! Ты, по‑моему, со своей любовью совсем питаться перестала, в столовую не ходишь… Ты
вообще‑то что‑нибудь ела сегодня?
— Не помню…
— Вот что, ужин ты пропустила, так что давай‑ка я тебя бутербродами накормлю… — и она принялась хлопотать с кипятильником и продуктами.
Только теперь к Жеке вернулся аппетит, и она с удовольствием съела пару бутербродов с сыром, запивая их сладким
зелёным чаем. Потом почувствовала, как устала:
— Спать хочу!
— Спи, деточка, а я ещё почитаю, тут так забавно…
Сейчас свет большой выключу, у меня тут настольная лампа…
Спокойной ночи, умаялась, бедная…
Жека уснула моментально. Татьяна Павловна через некоторое время, пытаясь заснуть, посмотрела на крепко спящую
девушку и тихо пробормотала:
— Всё у них быстро и легко. Вот — влюбилась, а вот уже —
спит. Молодость!
***
Утром Татьяна Павловна деликатно топталась около Жеки,
которая, казалось, спала в той же позе, что и заснула. Но нет,
детку кормить надо! И Татьяна Павловна позвала тихонько:
— Женечка, пора завтракать. Вставай!
Жека не шевелилась. Вдруг в комнату постучали.
Незнакомый женский голос спросил:
— Женя тут есть?
— Есть, — ответила Татьяна Павловна.
— Её к телефону. Межгород.
Не успела дежурная договорить, как Жека, теряя сланцы,
уже неслась по коридору.
— Алё, я слушаю. Кто это?
— Жень, это я…
— Денис, как ты?
— Я из Новгорода звоню…
— Я знаю.
— Значит, записку нашла?
85
— Нашла.
— Умница. Я так и знал. Извини, Женечка, сорвалась
наша лодка. Как‑нибудь потом. Я вчера в запарке был. Днём
пытался до тебя дозвониться, сказали, нет тебя.
— Наверно, была на озере.
— Хочу к тебе.
— Я волновалась.
— Скучаю по тебе…
— Хочешь, я приеду?
— Правда? Здорово! Я пришлю машину. Будет через пару
часов.
— Тогда — увидимся!
— Целую тебя.
— И я — целую. Клади трубку первым.
— Не могу.
— Чем быстрей положишь, тем быстрей увидимся.
— Тогда всё. Пока, любимая!
— Пока!
В трубке раздались короткие гудки. Жека с сожалением
вернула её на прежнее место и побежала в комнату. Только
там она обнаружила, что вылетела в холл прямо в пижаме.
Татьяна Павловна в полном параде ждала её, сидя на заправленной кровати.
— Я сейчас! — весело крикнула девушка и залетела в ванную приводить себя в порядок.
— Быстрее, а то на завтрак опоздаем! — напутствовала соседка, открывая свой недочитанный роман.
На завтрак они успели. Но аппетит у Жеки снова пропал.
Ковыряя овсянку, она сообщила Татьяне Павловне, что сегодня, наверно, поедет в Новгород…
— Это Денис звонил?
— Он. Он и вчера звонил, но меня не нашли.
— Слушай, какой молодец! Он мне, определённо, нравится.
— Мне тоже.
— А ты надолго в Новгород?
— Не знаю. На пару дней. Родителям из Новгорода позвоню. Тоже, наверно, волнуются…
— Ну, вот, и о родителях вспомнила. Молодец.
— «Манандец», — исправила Жека. — так у нас соседский
ребёнок говорит.
86
— Дети, они такие! Так тебе собираться надо?
— Да, Татьяночка Павловна, мне надо с вами посоветоваться! Вы ведь никуда не торопитесь?
— А куда мне торопиться? Пошли, подберём тебе одёжку.
Денис упадёт. Гарантирую, — и они дружным шагом вернулись в свою комнату и приступили к женскому шаманству.
Пока Жека под сочувственным взглядом Татьяны Павловны
подбирала джинсы и примеряла блузки, пока причёсывалась
и прихорашивалась, между ними шёл хоть и сбивчивый, но потрясающе интересный разговор. Жека вдруг вспомнила слова
Дениса:
— Сказал, что пришлёт машину…
— Он что, богатенький? — смекнула Татьяна Павловна.
— Не похоже… Я думала, он максимум на самокате ездит.
— Какой загадочный юноша!
— Уж да уж! Ну, как? — Жека выпрямилась перед Татьяной
Павловной, поправляя щёткой свои непослушные волосы.
— Супер!
— Привезу вам из Новгорода новый любовный роман, —
пообещала девушка.
— Если только свой собственный. А то в книжках этих
одно и то же: грудь у них у всех вздымается, дрожь охватывает, страстный поцелуй слетает… — пламенная речь Татьяны
Павловны была прервана стуком в дверь. На пороге стоял симпатичный паренёк:
— Женя — это вы? Я за вами. Меня Денис Сергеевич
прислал…
— Я готова. Поехали.
На дорожке перед пансионатом был припаркован чёрный
джип. К нему и наладился шофёр, приглашая за собой Жеку.
— Вот тебе и самокат! — пробормотала она, усаживаясь на
переднее сиденье.
***
Паренёк назвался Сашей. Он оказался человеком разговорчивым, и за два с лишним часа езды до Новгорода она много
чего от него узнала. Выяснилось, что Денис, которого Саша называл исключительно по имени-отчеству — Денис Сергеевич,
один из трёх руководителей крупной компьютерной фирмы.
87
Создавалась она почти десять лет назад, ещё в Москве, когда трое друзей, студентов Бауманки, занялись разработкой
какого‑то там программного продукта. Разработки были успешными. На выставке студенческих работ они получили первую
премию. Там‑то их и заметил новгородский губернатор, который искал тогда в столице перспективных специалистов. Он
пригласил друзей к себе, пообещав всяческую поддержку. И
слово своё сдержал. После выпуска все трое — Вадим, Алексей
и Денис — приехали в Новгород и с головой ущли в работу.
В компьютерном мире их заметили, даже за границу приглашали. Дела шли замечательно до прошлого года, когда неприятности посыпались на их фирму, как из дырявого мешка.
Вначале попал в больницу Денис Сергеевич, ну, вы знаете про
это нападение… Думали, не выживет. А весной другой шеф —
Алексей Алексеевич — отчебучил, взял да и ушёл в монастырь,
тот, что посреди Святого озера, вы там были, наверно… Все
свои деньги и технику отдал в местный детский дом и постригся в монахи. Как ни уговаривали — не слушал. Говорит, решил окончательно. Хорошо, хоть Вадим Антонович пока держится. Сейчас вся фирма на нём. Настоящий мужик, волевой.
Но мозговой трест у нас — это, конечно, Денис Сергеевич, так
что все ждут его возвращения.
— А вы давно знаете Дениса Сергеевича? — спросил он
Жеку как бы между делом.
— Недавно.
— Ему цены нет!
— Уже догадалась.
За окном замелькали новгородские пригороды. Вскоре
Саша, показывая на какую‑то белую машину на обочине,
объявил:
— А вот и он. Не выдержал. Встречает.
Джип свернул к краю дороги и затормозил. Жека выпрыгнула из машины. Надо признаться, два часа Сашиных откровений не способствовали восстановлению её душевного покоя.
Скорее, наоборот. В душе её царил полный раздрай. С одной стороны, её тревожила обнаружившаяся зависимость от
Дениса, то, как сильно её тянуло к нему. Такого с ней не бывало. А с другой стороны, за время дорожного разговора с шофёром она поняла, как мало она знает Дениса. В сущности, совершенно незнакомый человек. Почему он ничего ей про себя
88
не рассказывал? Скрывал? Зачем? И как ей теперь себя вести с
ним? Ну, где он там? Вон, торопится, спешит. Господи, худенький какой!
Как только Жека увидела знакомую фигуру, вся посторонняя информация из неё тут же улетучилась, важен был только
он сам, такой взъерошенный, взволнованный. Сердце её сжалось. Когда же она, наконец, прижалась к нему, коснулась его
мягких губ, то поняла со всей определённостью, что положение
даже серьёзней, чем она предполагала — только в его объятиях мир обретал разумные очертания.
Саша, не дождавшись никаких указаний, деликатно покашлял и незаметно ретировался, а они, не в силах оторваться,
так и стояли, обнявшись, у обочины, что‑то шепча друг другу…
Потом, наконец, сели в машину, и он повёз её к себе домой.
Поднялись на лифте на девятый этаж, Денис открыл массивную дверь, и вслед за ним Жека вошла в квартиру, в которой,
судя по всему, не столько жили, сколько работали. Всё было новым, необжитым, каким‑то сиротским. Хозяин обитал в большой комнате, в которой главное место занимали столы — компьютерный и впритык к нему — огромный письменный. На
стенах лепились полки с папками, книгами, дисками и альбомами. Занавесок не было, вместо них от дневного света технику защищали белые офисные жалюзи. В углу примостился
синий кожаный диван, придавая жилищу безнадёжно казённый вид.
Вторая комната, видимо, только недавно была отремонтирована, и в ней вдоль стен стояли шесть стульев, и всё.
« — Совещания он, что ли здесь проводит?» — подумала про
себя Жека, а вслух велела показать ей кухню и спросила:
— Кофе‑то у тебя есть?
— У меня всё есть. Я успел после больницы в магазин забежать, — извиняющимся тоном произнёс Денис, видимо, понимая по её лицу, какое впечатление произвела на неё его холостяцкая берлога.
— Ничего. Бывает и хуже, — утешила Жека. — Ну, что ты
там принёс? Давай посмотрим.
Она выложила из пакетов продукты, велела ему срочно наточить нож и принялась резать ветчину, сыр, хлеб. Без конца
гоняла его то мыть фрукты, то ставить чайник, то молоть кофе.
Денис выглядел послушным и счастливым. Всё время норовил
89
обнять и поцеловать, без конца шептал на ушко разные нежности и вообще — сильно отвлекал от дел.
Его мобильник просто надрывался. На некоторые звонки он, выйдя в коридор, отвечал. Было ясно, что дел у него
здесь — по горло.
Когда в конце концов всё было готово, выяснилось, что в
доме нет скатерти. Жека по‑хозяйски приспособила под это дело
простыню, и стол получился замечательно торжественным.
Хозяин разлил по фужерам апельсиновый сок и произнёс
тост:
— За то, что бы ты всегда была рядом!
— Неплохо, — оценила Жека.
Они с аппетитом перекусили. Потом Денис, размолов зёрна,
сварил в турке настоящий кофе, и они, подхватив маленькие
чашечки, уселись блаженствовать на диван. Блаженствовать
с наполненными до краёв чашками было затруднительно, тем
более что свою привычку без конца трогать её, Денис на диване не утратил. Наоборот. Оттирать кофейные пятна с одежды
и дивана им скоро надоело, и потому, поставив, наконец, чашки с кофейной гущей прямо на пол, они без всяких помех обнялись так крепко, что Жека почти задохнулась:
— Здоровый какой стал! Совсем раздавил! Давай‑ка лучше
поговорим.
— Чем же лучше?
— А тем, что я тебя совсем не знаю. Хорошо, Сашка кое‑что
рассказал…
— За тем и послан был…
— Ах, ты хитрован! Ну, и что теперь делать будем?
— Ты — моё самое главное дело.
— А работа?
— На самом деле, тут всякие обстоятельства… Москвичи
приезжают, наши партнёры. Мне надо быть. Да и Вадим совсем запарился.
— И про это Саша доложил.
— Подожди, мы всё с тобой обсудим. Я вернусь и поговорим. Мне, действительно, сейчас надо ехать, а ты не скучай
здесь, можешь погулять. Я скоро…
— Знаешь, — призналась Жека, — у меня просто крышу
сносит!
90
— Приятно слышать, что я не один такой. А если серьёзно, то я давно хотел сказать, что влюбился в тебя с первого
взгляда. Как увидел тогда на озере, так и влюбился. Нёс всякую ахинею. Боялся, что сам по себе, без всяких там примочек — фирмы, квартиры, машины — я никому, а тем более такой девушке — неинтересен.
— Ничего‑то ты в девушках не понимаешь… Когда вчера
ты не пришёл, я просто ампутированной себя почувствовала…
на голову…
— И что же мы со всем этим делать будем?
— А сам‑то что думаешь?
— Думаю, надо срочно собираться в Питер, просить твоей
руки.
— А мы не торопимся?
— Ты, действительно, так считаешь?
— А ты, действительно, считаешь, что жениться на пятый
день знакомства — нормально?
— А что, реально, пятый день? — не поверил Денис. — Не
может быть! Да какое это имеет значение! Скажи лучше, ты
пойдёшь за меня?
— Я тебе потом скажу… — попробовала уклониться Жека.
Но Денис настаивал:
— Нет, скажи сейчас!
— Пока скажу только, что дел у меня с тобой по горло! —
она обвела глазами его казённое жилище. — Да и тебя откармливать надо.
— Вот это разговор! А ты что, и готовить умеешь?
— Научусь, время есть.
— Это точно. Вся жизнь впереди.
— Нет, ты правда, что ли жениться собрался?
— Нет, шутя. Да, говорю тебе, с ума по тебе схожу!
— Оно и чувствуется. А в этом деле мозги нужны, — попыталась быть разумной Жека. — Надо получше узнать друг
друга…
— Да я тебя лучше, чем ты сама себя, знаю…
— Откуда?
— От Пушкина! Нет, серьёзно, он знаешь, что говорил?
Жену надо выбирать брюхом.
— Что, так и говорил?
— Именно так.
91
— Грубо.
— Зато точно!
— И что же твоё брюхо тебе подсказывает?
— Что ты — моя женщина.
Но тут снова зазвонил телефон, и, со вздохом выпустив
Жеку из своих объятий, Денис заторопился:
— Потом договорим… Подожди меня…
— А что мне остаётся? Я ведь теперь — практически
невеста.
— Практически жена…
— Но-но, полегче, иди‑ка на службу, а то «горячий-горячий, совсем белый!»
— Ты будешь меня ждать?
— Смотря сколько… Шучу. Конечно, буду, не на вокзал же
идти ночевать…
— Не шути, я шуток теперь не понимаю. Ужасно боюсь потерять тебя.
— Если боишься — значит, не потеряешь. Ну, всё, иди,
тебе пора.
Они снова прижались друг к другу, но Денису и впрямь
было пора, и он, со стоном сожаления разжав руки, поспешил
к выходу. Она тут же вышла на балкон. Загадала: если оглянется — всё будет у них хорошо. Он оглянулся, помахав рукой.
Она махнула в ответ. И отчётливо поняла; теперь всегда будет
именно так: она будет встречать и провожать его, ждать и тревожиться. Она всю жизнь будет любить этого человека. Если
бы её спросили, откуда такая уверенность, она бы, как в той
философской притче Татьяны Павловны, ответила вопросом
на вопрос: «А озеро? А кофе с бубликами? А звёзды со стихами?»
92
Раба любви
ПОВЕСТЬ
Часть 1. Блудница
Изольда, что и говорить, барышня с приветом. Живёт она, к
немалому огорчению соседей, в нашем подъезде. Полным именем её величала только мать — Маргарита Тихоновна, тоже
большой оригинал, а люди попроще, то есть все остальные, зовут её просто Золей. Главной её страстью лет до семнадцати
были книги, которые она поглощала в огромном количестве,
отдавая предпочтения любовным романам. Учёба её не интересовала. После школы работала она в разных местах — нянечкой в садике, вахтёршей в бассейне, пробовала торговать в
киоске газетами, но нигде долго не задерживалась. Хотелось
страстей, а была рутина, которая сильно отличалась от того,
что питало её воображение. Эта нестыковка раздражала Золю,
и в один прекрасный момент она приняла кардинальное решение: перестала читать и пошла в свободные художники, то есть
устроилась на работу дворником и принялась жить.
Как уже было замечено, люди всегда считали Золю немного
чокнутой. Но, созрев, девица превзошла все ожидания: стала
отчебучивать номера, приводившие в изумление всех, кто ещё
не утратил этой способности. Дело в том, что в короткий срок,
93
буквально на глазах у нашей дворовой общественности, Золя
превратилась из замкнутой страхолюдины в неистовую нимфоманку. Соседки это называли по‑другому, но суть не менялась: Золя, отбросив всякий стыд, стала регулярно приводить
домой, так сказать, женихов. Откуда она их добывала — оставалось для общественности загадкой. Но факт был налицо: мужики у Золи не переводились.
Чтобы прояснить ситуацию, надо описать эту рабу любви.
Под два метра ростом, рыхлая до невероятности, одетая в вышедший из моды ещё в прошлом веке кримплен самых чудовищных расцветок, с массивными очками на носу и с озабоченной складкой на переносице, она, в соответствии со здравым
смыслом, не должна была вызывать никаких романтических
эмоций. Но, судя по всему, вызывала.
Это было тем более странно, что чисто внешне Золя всё‑таки
производила впечатление задумчивого очкарика, весьма далёкого от реальной жизни. Отчасти это так и было: женщин, несущих свою добровольную вахту во дворе, она не видела в упор.
Между тем факт многочисленных Золиных хахалей, которые
появлялись и исчезали в соответствии с логикой, неведомой
местным жителям, упрямо свидетельствовал об обратном.
Общественность была в недоумении. Коллективный мозг
просто взрывался: ну, ладно она, а мужики‑то что? Куда смотрят? Ведь крокодил в юбке, прости, Господи! Более нелепой,
неуклюжей и неопрятной девицы свет не видывал!
Тут с народом надо согласиться: Золю трудно назвать хорошенькой. Главная особенность на её круглом лице — густые
чёрные брови, резко отделявшие широкий лоб от всего остального. Брови она никогда не выщипывала, под мышками, пардон, не брила даже летом, а делать что‑то с мохнатой порослью
на ногах ей просто не приходило в голову!
Но буйная волосатость не была её единственным и главным своеобразием. Дело в том, что Золя при этом источала
совершенно особенный запах. Несмотря на то, что в квартире были все удобства, мылись они с матерью по неизвестно откуда взявшейся традиции исключительно по пятницам. Тогда
же и меняли бельё. В общем, при жарком местном климате дух
получался не для слабонервных. Особенно в замкнутом пространстве, например, в лифте. Неосторожные Золины попутчицы вываливались из него, забыв о приличиях — заткнув нос
94
и бешено обмахиваясь платочками. Мужчинам же, судя по всему, это нравилось. Во всяком случае, не мешало.
Женская часть нашего дома была в истерике:
— Мужики просто чокнулись! Ну, ладно, какие пьющие,
зенки зальют, им всё равно, хоть со скунсом в юбке, лишь бы
наливал! Но ведь не только алкашей Золька водит! Чёрте что!
А главное, полно нормальных, одиноких женщин и даже молоденьких девушек! Вон Кристинка, из сорок пятой квартиры, и
чистюля, и высшее образование имеет, и одевается с иголочки,
а всё одна и одна. А тут — секс-бомба Колокольчик! Изольда
Вонючая с Тристанами обдристанными!
Так злились местные женщины, не в силах разгадать этот
удивительный феномен. Какие только версии не звучали на
дворовых посиделках!
Одна пожилая дама даже вспомнила историю из своей юности. Жили они тогда с мужем-лейтенантом в бараке на десять
семей, из удобств — только вода и отопление. Ну, и бегали молодки по длинному коридору с тазами, наводя свою женскую
гигиену. Поселилась в этом бараке и одна зрелая пара: старшина и его жена. Женщина была родом из деревни и не сразу смекнула, чего это юные соседки мечутся с тазами. Думала,
больные. После серии просветительских бесед принялась делать то же самое. Но недолго, потому что вскоре разразился у
них семейный кризис: муж к ней резко охладел, категорически
заявив, что спать он с ней больше не может, потому как она,
видите ли, перестала пахнуть бабой!
— Во, какие истории бывают!
— Так, может, мужики‑то к Золе на запах летят?
— Уроды!
— Слушайте, а, может, Золька — путана по совместительству? Может, она так деньгу зашибает? — предположила практичная тётя Зина, в прошлом товаровед.
— Где ты видела таких путан? — возразила женщина с
милицейскими задатками — Мария Степановна, Золькина соседка по лестничной площадке. — Да и незаметно, чтоб денег
у них стало больше. Я заходила тут как‑то. Квартира пустая!
Даже телевизора нет. Только книжки по углам валяются.
— Нет, бабоньки, тут клиника, — диагностировала многоопытная Глаша, побывавшая замужем три раза и считавшаяся экспертом в сердечных делах. — Мне Маргарита тут как‑то
95
по секрету шепнула, что Зольке просто нравится этим самым
делом заниматься. Сегодня любит одного, завтра — другого.
Вот такая шалава!
Женщины хором загомонили:
— Блуд форменный! Совсем, шалава, совесть потеряла!
Мария Степановна вновь вернула товарок к главному
вопросу:
— И опять не ясно: ну, ей, предположим, мужики нравятся. Предположим. Молодость, гормоны, закидон… Но они‑то
что? Ведь свинью стошнит!
Глаша выдвинула смелую гипотезу:
— Кто знает, может, она их как‑то по‑особому ублажает?
Натренировалась, путана мохнатая! Ведь вон, из квартиры какие кошачьи вопли доносятся! Мне через стенку всё слышно!
Предположения росли и множились, а невозмутимая Золя
продолжала подливать масла в огонь, регулярно проводя своих любовничков сквозь строй возбуждённых соседок. Прямо в
спину парочке неслось:
— Ещё один! Дураков‑то не сеют, не пашут, сами родятся!
— Вот курва! Перезаражает ещё всех! Надо, бабоньки, руки
мыть хорошенько, а то ходят тут всякие!
— Мы вот матери нажалуемся!
— Срамота! Дети смотрят, учатся!
Золя ни на что не реагировала. С грацией гипопотама
шлёпала она на свой третий этаж, сопровождаемая невесть
где подобранным героем-любовником. Всем видом она демонстрировала свою параллельность общественному мнению в
предвкушении ей одной известных плотских радостей.
— Поздно, —
мрачно
диагностировала
Мария
Степановна. — Никого она не будет слушать! Учи ребёночка,
когда он поперёк, а не вдоль лавки лежит! Маргарите стыдно
с харей‑то! Вырастила чудовище, а теперь и носа не кажет, всё
норовит сторонкой проскользнуть! И козе понятно, что Золька
совсем от рук отбилась! А ведь Маргарита — сердечница, ей
волноваться нельзя. И как же тут не волноваться, когда каждый день такой цирк на конной тяге? А доченька, будь она неладна, запирает её в комнате и не велит высовываться, пока у
неё гости. А когда у неё нет, тех гостей?
— Гости! Теперь это так называется? — съехидничала тётя
Зина.
96
— Да как ни назови, а Маргарите не позавидуешь! Комнаты
у них в квартире смежные. Вот и сидит старуха иногда целыми
сутками взаперти, боится высунуться. Ни чаю согреть, ни, извиняюсь, в туалет сходить.
— Вырастила доченьку на свою погибель!
— Маргарита мне тут как‑то жаловалась, что Золька всё
время на неё крысится. Не мешай, говорит, мамаша, моей личной жизни, а то сдам тебя в дом престарелых.
— Вот сволочь! Её саму надо сдать в дом, только не престарелых, а под красным фонарём! Я вот участковому на неё пожалуюсь. Пусть надерёт ей задницу!
— Уже надрал… — усмехнулась Глаша. — Тоже к ней шастал, кобелина, я видела!
Реакция была дружной:
— Содом и Гоморра!
Все эти версии и пересуды быстро сделали Изольду местной знаменитостью, лишь добавляя популярности у мужского
пола.
…Продолжалась эта круговерть года три. В одну из таких
безумных вёсен и ушла из жизни мать Зольки — Маргарита
Тихоновна. Ушла тихо, незаметно, после двух суток, проведённых под домашним арестом. Очнувшись от кошачьей горячки,
Золька нашла её неподвижно сидящей на стуле с широко открытыми, навек изумлёнными глазами.
Часть 2. Тайна рождения
Жизнь Маргариты Тихоновны Капустиной и до рождения
Изольды не была счастливой. Окончив институт культуры,
устроилась она на работу в городскую библиотеку, в самый рутинный её отдел: обработку новых книг. Целые дни Маргарита
сидела в уголке, описывая книги и приклеивая к ним бумажные кармашки для формуляров. Ни с кем особо не дружила,
читателей не любила, массовой работы избегала. Родители
у неё были строгие, контролировали все её передвижения. А
куда ей было передвигаться? С работы и на работу. Да и на какие шиши — в другую‑то сторону?
В библиотеке её не то что не любили, скорее, не замечали.
Так незаметно исполнилось ей тридцать, вот уже и за тридцать перевалило, а личной жизни всё не было. Откуда же она
97
возьмётся, если днями сидеть в женском коллективе, а вечера
проводить с родителями?
Время шло и уходило. Один за другим умерли родители,
и Маргарита, оставшись в полном одиночестве, всерьёз стала
размышлять об устройстве личной жизни. Насчёт счастливого
замужества она не заблуждалась. Надеяться на какие‑то чудесные перемены при её скудной внешности и таком же образе
жизни было глупо. И тогда пришла мысль о ребёнке.
Чем больше она об этом думала, тем очевидней ей казалось,
что только ребёнок может сделать её счастливой. Именно он
наполнит её трухлявую жизнь свежим соком. И про пресловутый стакан воды у смертного одра она тоже вспомнила.
Соседка Глаша, с которой она изредка болтала на бытовые
темы, заметив проснувшийся в Маргарите интерес к материнству, горячо её в этом поддержала. Она, к тому времени уже
дважды побывав замужем и родив каждому мужу по ребёнку,
выдвигала множество аргументов «за» — от практических до
глобальных. Мол, Семёновна, наша штатная нянька, сейчас
как раз свободна, она бабка крепкая, поможет и тебе, в случае
чего подежурит с ребёнком. Она всех тут вынянчила.
А государство наше теперь матерей-одиночек любит и уважает; никто их, как раньше, не осуждает. И самое главное,
надо торопиться — бабий век, Ритка, ох, как короток! К тому
же — ребёнка этого ты родишь для себя! Он будет с тобой навсегда, потому что поздние дети — мамкины дети! Будет кому
глаза закрыть!
Маргарита долго думала, взвешивала и, наконец, решилась. В принципе. Оставалось утрясти детали и найти для своего ребёнка потенциального папашу. Родной город, где все знали друг друга, как облупленных, для этого не годился. Надо
было куда‑то уехать, лучше всего — на какой‑нибудь курорт.
Легко сказать! Нет, путёвку ей в профсоюзе дали: было межсезонье, желающих не много, поезжай, ей сказали, в Крым и отдыхай хоть целый месяц! А вот дальше… Когда путёвка была
приобретена и день отъезда стал стремительно приближаться,
её вдруг охватил животный ужас. Дело в том, что Маргарита, в
свои тридцать с хвостиком, была девушкой, а точнее сказать —
старой девой. Предстоящая физиологическая авантюра с внедрением и необратимыми последствиями, переместившись
98
в реальную плоскость, её вдруг по‑настоящему испугала. Но,
скрепив сердце мужеством, она всё‑таки собралась и поехала.
Прибыв на место и оглядевшись, Маргарита почти с облегчением обнаружила, что всё не так страшно, более того —
обычно! И в живописном Крыму жизнь текла в соответствии с
теми же законами, что и дома — от перемены мест слагаемых
и на судьбоносном курорте сумма не менялась: и она всё та же,
никому не нужная, и мужики — что на курорте, что дома — всё
так же не обращают на неё внимания.
Она хотела было смалодушничать и отказаться от своей затеи, но, вспомнив, что придётся возвращаться в пустую квартиру и одной коротать всю оставшуюся жизнь, пошла на таран.
С решимостью камикадзе пригласила она на вечернюю прогулку с далеко идущими последствиями Аркадия Ильича —
своего соседа по столу. Этот долговязый мужчина лет сорока
имел унылую физиономию, на которой черти горох молотили,
и только одно видимое преимущество: он был без пары.
На предложение Маргариты прогуляться кавалер отреагировал вяло: выждал паузу, в течение которой она мечтала
провалиться куда подальше, а потом, будто раздумывая, не отказать ли, почему‑то согласился. Видимо, в отпусках и самые
флегматичные дятлы клюют на молодость и курортную вольницу. Аркадий ей даже не нравился. Когда вечером он появился в условленном месте, Маргарита, наплевав на свои естественные реакции, сразу же взяла быка за рога. Она объявила,
что одинока, что хотела бы родить, за тем и приехала сюда, что
просит ей в этом помочь, то есть поделиться своим мужским сокровищем, без которого дети не получаются.
На каменном лице Аркадия не дрогнул ни один мускул,
будто бык-производитель — его обычное амплуа. Он, правда,
пробурчал что‑то насчёт проблем, которые ему, женатому человеку, ни к чему, но, в общем, не возражал. Маргарита, от
смущения впавшая в самый разнузданный цинизм, бодро заверила, что никаких проблем не будет, и в качестве его беспорочного алиби предъявила расписку, в которой значилось, что
за всё дальнейшее отвечает только она, Маргарита Тихоновна
Капустина, полностью избавляя своего великодушного донора
от забот и ответственности по воспитанию ребёнка, если таковой, конечно, получится.
99
То, что происходило между ними дальше, нельзя назвать
даже подобием романа. Скорее — медицинской процедурой.
Неприятной и унизительной. Аркадий, которого, несомненно,
впервые так серьёзно домогались, вёл себя как форменный индюк. Он пыжился, учил жить, и это ещё можно было бы вынести. Но, Боже мой, как он был отвратителен в постели! Груб
и жалок одновременно. Хуже всего было то, что он постоянно
тыкался слюнявым ртом ей прямо в губы, доводя её практически до рвоты. Маргарита терпела изо всех сил. Долго потом эти
ночи любви она вспоминала как кошмарный сон. Ничего, кроме непобедимого отвращения к своему эротическому спонсору,
она так и не почувствовала. Параллельно росла в Маргарите
ненависть к себе. Её главным желанием было скрыться, исчезнуть, испариться. Но, ничего не поделаешь, надо было до конца вытерпеть эту сексуальную экзекуцию: сама напросилась!
Как и всегда в её жизни, цель жестоко мордовала средствами.
Маргарита самым героическим образом до конца отпущенного путёвкой срока отдавалась этому слюнявому мачо, за что
в итоге была вознаграждена тяжелейшей беременностью —
с токсикозом, лежанием в больнице на сохранении и прочими атрибутами грядущего материнства. В итоге появилась
Изольда.
Если особенно настырные пытались докопаться: кто же
всё‑таки отец ребёнка? — Маргарита произносила фразу, в которой навек окаменело её презрение и к донору, и процессу: «Я
обошлась не с помощью, а посредством…» И замолкала.
Когда Золя, повзрослев, нечаянно услышала эту формулировку, то подумала: «Как про клизму рассказывает… А папаша тоже хорош: за всю жизнь так и поинтересовался, кого это
он там впрыснул?»
Часть 3. Любовнички
То ли на Зольку всё‑таки подействовала материнская
смерть, то ли пришло ей время слегка угомониться, но только
после этого мужской поток заметно поредел, и в нём обозначилось нечто, более или менее стабильное.
Первым номером здесь стоял Саид — восточный человек,
поставлявший на городской базар овощи и фрукты. Был он
небольшого росточка, шустрый и обходительный. С соседями
100
всегда вежливо раскланивался. Русский он знал неплохо,
но любил в случае чего попридуриваться ничего не понимающим. Дома, на родине, у Саида оставались жена и трое детей. Скрывать это не имело смысла, так как периодически в
Золиной квартире появлялись и его земляки — соратники по
фруктовому бизнесу. Чувствовалось, что не все они были рады
Саидовой фортуне. И было чему завидовать! Нашёл себе Саид
бесплатный склад почти в центре города. И это, не принимая
в расчёт Золькиных прелестей, которые, как видимо рассудил практичный джигит, вполне сойдут на тайном безрыбье
(опять‑таки бесплатном!). Одним словом, Саид у Зольки обрёл
и овощехранилище, и сексуальную подмогу одновременно.
Но поскольку у себя дома он был гораздо реже, чем у нас
на заработках, а любовь у него была с интересом, — то и продержался этот восточный человек довольно долго — почти три
года, не считая отлучек на родину, конечно.
Золькина квартира была превращена им в настоящую
овощную базу. Может, кому‑то это и не понравилось бы, но у
Золи к быту всегда было особое — никакое! — отношение. И
при жизни матери они не делали из чистоты культа, а уж после
её смерти Золя и вовсе абстрагировалась — загадила квартиру, будь здоров! Местная общественность была всерьёз встревожена нашествием тараканов и мышей. Прогнозировалось скорое появление крыс и крокодилов.
Хозяйка же, пробираясь по квартире своими обычными тропами, просто отшвыривала валявшиеся повсюду фрукты-овощи; разгребая ногой паковочную стружку, перешагивала через завалы ящиков и корзин, в которых дожидались своего
часа яблоки, виноград, мандарины и прочие скоропортящиеся
деликатесы.
Саид был щедрым мужчиной — подгнившие продукты он
не выбрасывал, а скармливал своей возлюбленной. Что, кстати сказать, существенно разнообразило её рацион, круглый год
состоявший из двух традиционных блюд: щей и макарон с хлебом. Десерт у Золи тоже был неизменным, она называла его
«посыпушкой»: это был ломоть батона, густо обсыпанный сахаром и побрызганный водой. С ним девушка зимой и летом в
огромных количествах пила приторно-сладкий чай. Видимо, с
этого рациона Золю и разносило.
101
А соплеменники всё‑таки настучали на Саида. И через некоторое время он исчез.
Только наш подъезд повывел тараканов и перевёл дух, как
у Золи появился новый приятель, в сравнении с которым Саид
казался просто шейхом из восточной сказки.
Сашка был профессиональный бомж с помойки. Именно
там поздней осенью он и был взят Золей. Даже в своём рабочем антураже: офицерский мундир — сверху, кальсоны с начёсом — снизу, бродяга производил впечатление интересного
мужчины. В помойке он рылся, как аристократ в десерте. С
большим достоинством.
На это, видимо, и клюнула Золя. Она привела его к себе,
отмыла, накормила, а потом, как водится, и спать положила.
Сашка, конечно, понимал, зачем он понадобился даме. Он из
кожи лез, чтобы отблагодарить её, но… не мог. Золя вынуждена была отступить. На время.
Она поселила Сашку у себя, приодев его в Саидовы обноски.
Новичок был выше своего предшественника приблизительно
на полметра, а потому смотрелся в этих нарядах неподражаемо. Впрочем, не экзотичнее, чем в предыдущих, которые даже
небрезгливая Золя вынуждена была спустить в мусоропровод.
Выходить на улицу в таком виде было затруднительно, да
Сашка и не стремился туда, наслаждаясь диковинными удобствами и покоем. Он без конца принимал ванну, кипятил чай
и глотал книги, до которых оказался великим охотником.
Через несколько дней, видя, что он вполне освоился, Золя
велела ему заниматься домашним хозяйством. Более сложного задания Сашка отродясь не получал. Во-первых, никого хозяйства он у Зольки не заметил. А во‑вторых, за годы скитаний
бомж сильно подрастерял навыки оседлой жизни.
С горем пополам выучился он отваривать макароны. На
этом его кулинарные таланты закончились. Зато открылись
новые. Сашка оказался замечательным рассказчиком. Он развлекал Зольку какими‑то невероятными историями, с чувством пересказывал прочитанное. А ещё он умел слушать. С
ним она вдруг разговорилась. Рассказывала о матери, Саиде, о
прошлых своих романах.
Несомненно, Сашка был человеком с фантазией. Как‑то
вечером, наблюдая за тем, как Золя, сложив губы трубочкой,
пила очень горячий чай, он вдруг лукаво спросил её:
102
— А не боишься растаять?
— С чего это? — удивилась Золя.
— А с того, что женщина ты — ледяная, изо льда. Изольда!
— Ага. Снежная баба. И как это ты додумался? Мне даже
и в голову не приходило, — Золя с интересом посмотрела
на Сашку, который казался чрезвычайно довольным своим
открытием.
Новый дружок, определённо, её забавлял. Раскрыв рот, слушала она истории из его жизни. Родился Сашка за границей,
в маленьком городке на севере Казахстана. Мать была учительницей, она и приучила его к книжкам. Закончил строительный техникум. Женился. Службу проходил на подводной
лодке. Там случилась авария с утечкой радиации. Получил
дозу. Лежал в госпитале, был комиссован. Очень скоро обнаружилось, что авария эта сказалась на его мужских качествах.
Жена стала гулять, он — пить. Как‑то по пьянке избил её хахаля и попал в тюрьму на пять лет. Когда вышел, матери уже
не было в живых, а жена вышла замуж. Вот тогда и уехал он
из родных мест, стал бродяжничать. Несколько раз почти погибал от холода, голода и болезней.
У суровой его подруги, уписывающей очередную «посыпушку», в глазах перекатывались слёзы, что не мешало ей, время от времени отрываясь от любимого лакомства, задавать
вопросы:
— Слушай, а что это за подводные лодки в Казахстане?
— Лодки были в Баренцевом море. Говорю же, давно
это было, ещё в советские времена, — вышел из положения
«подводник».
— А сколько же тогда тебе лет?
— Сейчас сосчитаем. В 83‑ем мне было двадцать. Так?
Плюс двадцать. Выходит, сорок мне.
— Да ну? А смотришься моложе. Я бы тридцать дала. Если
учесть, что не на курортах ты жиры коптил, так и вообще …
удивительно.
— Всякое в жизни бывает… — зевая во весь рот, философски закруглил рассказчик, который давно уже боролся со сном.
— Ну и ладно, — легко согласилась Золька и, плотоядно поглядывая на своего дружка, предложила, — а пошли‑ка
спать!
103
Но на этом фронте у Сашки всё было без перемен: спать он
по‑прежнему мог только в самом прямом смысле этого слова.
Кстати сказать, Золькины щи и макароны очень тому способствовали. В течение полугода он, приятно отяжелевший, отмытый и умиротворённый, только тем и занимался, что дремал, кемарил, клевал носом — одним словом, приходил в себя.
А когда пришёл, то понял, что разговоры разговорами, но вряд
ли Золя будет дружить с ним бесконечно: природа с ней в сделки не вступала. Вот уже и придираться стала, поглядывает исподтишка, будто прикидывает его возможности и перспективы. И сказками о подлодке тут не отделаться.
Сашка сработал на опережение. Когда установились тёплые
весенние денёчки, он в Золино отсутствие, по‑джентльменски
помыв на прощанье полы и сварив дежурные макароны, вымелся из квартиры. Прихватив с собой пару книжек, Сашка
навсегда исчез с её горизонта.
Золя жалела его. Но недолго. Скоро она привела домой
Вадика — коллегу по соседнему участку. Вадик с рождения
был подвержен каким‑то психическим припадкам, в промежутке между которыми был тих и ласков, как котёнок. Маленький
рост, волнистые русые волосы и кроткие голубые глаза усиливали это сходство. Вадик до тридцати лет оставался домашним
любимцем, над которым тряслись его вечно встревоженные родители. А он бунтовал, ему хотелось жить. Когда Золя, заполняя образовавшуюся после Сашки брешь, предложила переехать к ней, Вадик с восторгом согласился.
Что и говорить, пару они составили диковинную: рассеянный, хрупкий мальчик, этакий Керубино с метлой, и неутомимая, монументальная Золя. Это была неподражаемая композиция, типа женщина с веслом, с той только поправкой, что
вместо весла болтался при гипсовой бабе воздушный шар по
имени Вадик.
Вскоре выяснилось, что и этот любовник к совместной жизни не пригоден. Был он слишком болезненным и избалованным. От Золиных любви и кормёжки стал он стремительно чахнуть. К тому же Вадик всё время забывал принимать какие‑то
свои таблетки, а потому припадки его участились.
Зрелище это было страшное. А в сиделки Золя не нанималась. Вот почему, когда через пару месяцев нервная Вадикова
родительница явилась за своим взбрыкнувшим чадом, Золя
104
возражать не стала. Любовник хоть и рыдал, как младенец, но
дал матери увести себя.
Золя почувствовала облегчение и решила, что больше никогда не будет связываться с больными мужиками: толку от
них всё равно нет, а хлопот не оберёшься.
Золино одиночество длилось недолго. Как‑то в конце лета,
возвращаясь с работы, у самого подъезда наткнулась она на
одного парня. На вид он был — что надо, в смысле, крепкий и
всё такое… Вот только зубов у него недоставало и руки были
сильно изрисованы какими‑то орлами и портретами. Всё это
она успела рассмотреть, когда парень окликнул её:
— Хозяйка, на постой не пустишь?
Золя мужиками не разбрасывалась, а потому лаконично
бросила:
— Пошли.
Парень такого явно не ожидал, но виду не подал. И поспешил за странной девицей.
Квартира её на парня произвела сильное впечатление:
— Изба-читальня, бля! Извиняюсь, конечно. Ты что ли умная такая?
— Я. А ты против? Как зовут?
Парень немного замешкался, а потом представился по полной форме:
— Степан Петрович Иванов, слесарь-сантехник.
— Откуда ты, Степан Петрович взялся?
— Из дальних мест. Ищу счастья. Но сдаётся мне, уже нашёл. А ты кто?
— Изольда Аркадьевна Капустина.
— Ни хрена себе! — присвистнул парень. — А не брешешь?
Что, так и зовут?
— Можно просто — Золя.
— Ещё куда не шло. А то, блин, Изольда! Зубы позеленеют
выговаривать!
— Кстати, о зубах… где ты их растерял?
— Ох, далёко, Золенька, отсюда не видать!
Он по‑хозяйски осматривался в Золиных хоромах, продолжая допрос с пристрастием. Быстро выпытал у неё, с кем живёт, где работает, почему так быстро к себе впустила? Золя
честно ему всё выложила, бросив напоследок:
— Живи, там посмотрим.
105
— Ну, нет. Посмотрим прямо сейчас, — и Степан извлёк
откуда‑то из брючных недр начатую бутылку водки, заткнутую
газетной пробкой.
— Сгоноши‑ка закусь, хозяйка!
Её щи и макароны не произвели на него никакого
впечатления:
— А что, ничего посущественней‑то нету? Я мясо люблю. —
Но, поняв, что слишком резво стартовал, чтобы не спугнуть
беспечную хозяйку, сбавил обороты:
— Ну, ничего, пойдёт и это. Для начала.
Золя была сама не своя. Этот симпатяга, похоже, строит
планы на совместную жизнь! Вот счастье‑то привалило!
Степан обживался на новом месте со скоростью мухи: всё потрогал и осмотрел, включая балкон и ванну. Пробурчал что‑то
насчёт классного срачельника. Потом тщательно вымыл ванну, пустил воду и, не смущаясь Золиного присутствия, разделся. Со стонами наслаждения целый час он принимал ванну,
требуя то потереть спинку, то принести ему попить. А в конце
велел дать ему на смену что‑нибудь свеженькое.
Ничего мужского, свежего, да и несвежего, у Золи не было.
Она нашла ему свой старый байковый халат, и он, похохатывая, нарядился в него. Затем в прекрасном настроении явился
к накрытому столу и с шутовским жестом объявил:
— Народ к разврату собрался!
— А что, разврат будет? — взволновалась Золя.
— Будет, девочка моя, обязательно будет! Как же без него
двум влюблённым да в одной комнате, да под водочку?
У Золи и без водки кружилась голова. А когда после застолья Степан, не долго думая, взял её, она со всей определённостью поняла, что все её предыдущие связи были лишь лёгкой
разминкой. Миражом, который выветрился, как сигаретный
дым в распахнутую форточку.
Степан совершенно поработил Золю. Пользуясь своей безграничной властью, он в корне переменил её жизнь. Начал с
внешности. Лично выбрил всё, что посчитал нужным; заставил
её каждый день мыться и пользоваться дезодорантом, угрожая
в противном случае не прикасаться к ней. Стоит ли говорить,
что всё это было незамедлительно исполнено.
Далее он потребовал, чтобы она завязала с тюремной баландой и пустыми макаронами. Ему нужно полноценное питание.
106
Такой пустяк, как деньги, его не интересовал. Пришлось Золе
взять дополнительную работу — благо, Вадик окончательно
расхворался, и ей охотно передали его участок.
Но и этого было недостаточно. Степан любил не только
хорошо поесть, но и выпить. Чтобы угодить ему, Золя пошла
уборщицей в ближайшую парикмахерскую. Теперь целые дни
она мела и мыла, включая и собственную квартиру, потому что
Степана раздражала грязь, а своё раздражение он очень скоро
стал выражать кулаками.
Золя похудела, она постоянно куда‑то спешила, но, видимо, всё равно не поспевала, потому что частенько появлялась
с синяками.
А Степан оказался большим забавником. Однажды, поймав Золькин взгляд, в котором собачья преданность перемешивалась с боязливой осторожностью, бросил:
— Ты, блин, как рабыня Изаура. Трёшься тут. Любишь что ли?
— Люблю, ох, люблю, Стёпа!
— А вот мы сейчас проверим. Тащи‑ка таз с водой!
Золя мигом исполнила поручение. Степан разулся, и, пошевеливая пальцами, опустил туда свои ноги. Потом строго
приказал:
— Мой!
Было выполнено и это.
— А теперь пей! Докажи, что любишь!
— Ой, Стёпочка, ты что?
Но, видя, как взгляд любимого вновь недобро замутился,
наклонилась к тазу и, давясь, сделала несколько глотков. Её
вырвало. А он, похоже, остался доволен:
— Ты как бабайская жена. А я наместник бога на земле.
Всё правильно. Так и будет. Ну, иди сюда, женщина, что ты
там кривишься? Или не вкусно было?
Вот в таком духе и развлекался квартирант. Если был в настроении, конечно. Днём он обычно лежал на диване, спал, отдыхал. Вечером куда‑то исчезал, часто являясь лишь под утро.
Чем он занимался и где пропадал — Золе было неведомо.
Однажды он отсутствовал почти неделю. Золя вся извелась.
Она не ела, не спала, не в силах представить себе, что с ней будет, если Степан больше не появится. Но он пришёл. Ночью.
Как всегда без объяснений рухнул на кровать и проспал больше суток. После этого любимый переменился. Не шумел,
107
не скандалил. Только нервно метался по квартире либо мрачно молчал, уставясь в одну точку.
Как‑то наблюдая за тем, как Золя моет пол, вдруг буркнул:
— Что‑то ты, подруга, вроде как схуднула и сбледнула?
— Волновалась за тебя.
— Что так?
— Да вот так.
— Шибко любишь?
— Шибко, — усмехнулась она.
— Дура ты, Золя. Ты же меня совсем не знаешь. А, может,
я урка законченный? Может, я убить могу?
— Сам ты дурак. Думаешь, я ничего не понимаю?
Степан напрягся:
— А что ты такое понимаешь? Ну, говори!
— Сидел ты, сразу видно, что сидел, — рассудительно сказала Золя, заканчивая уборку. — Ну и что? Теперь, вон, полстраны сидит, а другая половина передачи носит.
Степана этот разговор явно заинтересовал:
— Тебе‑то откуда знать? У тебя, вон, даже телевизора нет!
— А в парикмахерской радио целыми днями работает. Там
и слышала.
— А больше ничего не слышала?
— О чём?
— Да ладно, ни о чём, проехали. Так, говоришь, готова передачи носить, на свиданки ездить?
— К тебе? Конечно. А почему ты спрашиваешь?
— Да так, на всякий случай.
— Не пугай ты меня, я и так вся извелась.
— Извелась, говоришь? Иди‑ка сюда, да брось ты свою
тряпку! Я тебя враз успокою.
Золя жарко прильнула к своему ненаглядному мучителю.
Он поморщился:
— Вонючая ты, однако. Опять не моешься? Ну, да ладно,
сойдёт. Скоро и таких не будет.
…А вечером в их дверь постучали.
— Ждёшь кого? — переменился в лице Степан.
— Кого мне ждать? Соседи, наверное.
— Не открывай.
— Почему?
— Молчи, сука! Стой, не рыпайся!
108
Стук превратился в грохот. За дверью раздался громкий
мужской голос:
— Открывайте! Милиция! Сейчас дверь ломать будем!
Гражданин Лукин, выходи давай! Нам известно, что ты тут!
— Ой, Стёпочка, как же я без двери‑то?
Но Степан не слушал её. Он, как зверь, метнулся к балкону.
— С ума сошёл! Третий этаж! — запричитала Золя.
Но Степан вернулся:
— Стоят там внизу. Кранты. Отпирай, всё равно сломают.
Золя открыла. Квартира стремительно наполнилась людьми в камуфляжной форме. Они быстро схватили Степана, заковали в наручники, повалили на пол и обыскали. Потом пригласили в понятые соседей и перерыли всю квартиру. В ванной
нашли какое‑то масляное тряпьё, а в нём пистолет.
Степана увели. А ей как хозяйке квартиры, где хранилось
оружие, велели завтра с утра явиться в милицию.
…Золя думала только о том, что счастью её пришёл конец,
что она даже проститься с ним не успела! Вот беда! Обхватив
голову руками, она громко, как подраненное животное, выла.
Остаток ночи машинально бродила по комнатам, перебирая
забытые им вещи. Потом устала, опустилась на диван, но, не в
силах заснуть, так и просидела до утра, раскачиваясь, как белый медведь в клетке.
Золя не думала о возможных неприятностях. По сравнению
с главной её бедой они не значили ничего. Лишь пересохшим
ртом, как сомнамбула, твердила: «Всё… Нет его… Забрали…»
Ей не было обидно, что Степан обманул её, скрыл от неё
даже своё настоящее имя, что никакой он не Стёпа, а Роман,
оказывается! Ей даже не было страшно: кто же такой, её любимый, и что он натворил, если целая куча милиционеров пришла за ним? И откуда взялась эта тряпка с пистолетом? — Её
мучил лишь один вопрос: как она теперь будет — без него?
Золя без конца вспоминала его сильные руки, властный
взгляд и то своё горячее чувство подчинения и растворения,
которое хотелось длить вечно. И чем больше она вспоминала,
тем горше, безнадёжнее было её отчаяние. Тем отчётливее она
понимала, что ничего подобного в её жизни уже не случится.
К утру в ней стал просыпаться разум, слабо попискивавший под завалами горя и отчаяния:
109
— Ну, почему я Стёпу как покойника оплакиваю? Я же не
знаю, что он там натворил? Ведь не убийца же он!
Но что‑то подсказывало ей, что на самом деле всё очень плохо. То некстати всплывала перед глазами его жестокая улыбка, с которой он тогда велел ей пить воду из таза; то вспоминались его безжалостные удары, куда ни попадя.
Ведь, в сущности, что она знала о нём? — Да ничего, кроме
того, что был он отличным любовником!
И что теперь делать, если вляпался ее дружок во что‑то
серьёзное?
Поразмыслив, она пришла к выводу, что вляпаться‑то как
раз он и не мог, не такой он человек. Стёпа — сильный, вожак. Нечего теперь гадать. Надо идти в милицию и узнавать.
Приготовить ему передачу.
Вдруг вспомнила:
— Надо же, и о ней мы говорили! Намекал он мне тогда.
Стало быть, я нужна ему! Кто же о нём позаботится? Буду ходить к нему на свидания. Если надо, поеду на край света, всё
брошу! Нет мне жизни без него!
Действительность, однако, превзошла все её опасения.
Стёпа, то есть Роман Лукин, оказался опасным рецидивистом,
сыгравшим не последнюю роль в одном громком деле, о котором, оказывается, много писали и говорили в их городе в последнее время. Речь шла о похищении, а затем и убийстве
банкира, за которого банде по какой‑то причине не удалось получить выкупа.
На суде его вина была доказана, Стёпе дали такой срок, что
даже мечтать о встрече с ним после тюрьмы не имело смысла.
Крах был полный.
Этому предшествовал отрезвляющий душ в милиции. Там
поначалу на Золю смотрели чуть ли не как на сообщницу.
Потом подозрение отпало, но и сама связь с матёрым уголовником выглядела не намного лучше. Во всяком случае, после
того, как от неё отстала милиция, пристали соседи. Они явились к ней в квартиру шумной делегацией и проорались от
души:
— Сучка поганая! Кого в дом водишь? У нас тут дети! Мы
тебя выселим к чёртовой матери!
Припомнили и родную мать, Маргариту Тихоновну:
110
— Душегубка! Мать родную угробила! Мы всё знаем!
Коллективное заявление напишем! Все подпишемся! Пусть
разберутся! Может, и тебя заодно с твоим хобарем оприходуют!
Мы хоть поживём как люди! А то водит и водит! Водит и водит!
Устроила тут шалман для бомжей и уродов! А теперь и вовсе —
на уголовников перешла!
Одним словом, Золе был предъявлен ультиматум: или она
прекращает свои собачьи свадьбы, или — «По тундре, по широкой дороге, где мчит курьерский Воркута — Ленинград», —
как издевательски провыл третий муж тёти Глаши, стреляя в
Золю масляными глазками.
А работяга Пётр, с пятого этажа, авторитетно заявил, что в
случае чего с удовольствием повыдергает ей все ноги, а квартиру подожжёт.
Были и другие варианты. Золя поняла, что жизнь её буквально на глазах скукоживается до размеров и качества сухой
лягушачьей шкурки. И что с ней, такой, делать она пока не
знала.
Чтобы меньше раздражать соседей, Золька продолжала
служить на всех трёх своих работах, уходя и возвращаясь, когда народ был по домам. К тому же нужны были деньги: Стёпа
просил купить ему тёплые вещи. Писал, что скоро его отправят
куда‑то в Красноярский край. В свидании ей было отказано.
Постепенно Золя успокоилась. На теле зажили синяки, а к
самому телу вернулись прежние габариты. Вот только образовавшуюся в душе дыру заполнить было нечем. Всё чаще стала
она вспоминать свою мать, её несчастную судьбу. И чем больше
Золя думала о ней, тем назойливей, почти против воли, зарождалась в ней мысль: «А не завести ли мне ребёночка? Вот только жаль, Стёпу посадили… Ну, ничего, найду кого‑нибудь…»
111
Опять приснился
этот сон
ПОВЕСТЬ
Он приснился опять, сохранив ощущение дороги, по которой оставалось пройти всего‑то ничего, чтобы попасть, наконец,
в место очевидного счастья. Сон был не просто отчётливым, он
почти назойливо вдалбливал ей какую‑то мысль, сформулировать которую мешало пробуждение с его последующей суетой
и спешкой. Этот сон, как старое зерно — не прорастал, но и не
исчезал. Он потихоньку карябал душу, разбухал, будто копил
силу, а потом, не дождавшись чего‑то, растворялся в реальности, чтобы однажды снова напомнить о себе.
Сон был замечательный. Марина помнила его в деталях.
Вот она, по причине исключительно сильного желания, отрывается от земли и летит — вначале осторожно, поминутно рискуя застрять в проводах, опутавших город электрической сетью, затем всё отважнее. Наконец, все помехи далеко внизу, и
она парит, глотая резкий воздух, то приближаясь к земле, то
взмывая над нею. Сердце её ликует и недоумевает одновременно: почему никто этого не понимает? Ведь это так просто —
взять и улететь! Надо только поймать невесомость, вернее —
нащупать её в себе. Это — как равновесие на велосипеде, как
112
держаться на плаву, как вообще — любое дело, где главное —
решить и решиться. Она это поняла, и теперь летит! Даже знает куда. Всем своим лёгким нутром чувствует — вот сейчас,
сейчас!
Внизу, как в старых рисованых мультяшках, оживают зелёные холмы, среди которых весело петляет дорога, ведущая
к городку. Городок этот по законам сна легко соединил её детские воспоминания и взрослые мечты. Над последними Сергей
всегда издевается, мол, нет на земле такого места, где и природа и удобства, покой и безопасность одновременно. Как же
ты, горожанка, будешь жить в деревне без того, к чему привыкла? — Откуда я знаю? Знаю только, что хочу. Чего‑нибудь другого. И даже знаю, как это «другое» выглядит — выплывающий
из бархатных холмов городок, где домики под черепичными
крышами утонули в пышных садах. Где цветут ромашки, смеются дети, резвятся собаки. Здесь хорошо. И городок этот — вот
он, рукой подать! Только почему‑то по закону этого сна туда
надо не влететь, а непременно войти.
И вот тут каждый раз происходит сбой. Марина, сохраняя в
памяти картину местности, плавно приземляется у подножия
ближайшего холма и с восторгом нетерпения пускается в путь.
Но дорога вдруг превращается в настоящий лабиринт — она
петляет, пересекаясь с множеством других дорожек и тропинок, каждая из которых неизменно возвращает её к исходному
пункту. Снова и снова повторяя свои попытки, она уже знает — всё напрасно: она — в западне, а городок всё там же — на
горизонте.
От обиды Марина просыпается. Вот так всегда — по губам
текло, а в рот не попало! Ведь место это во сне она отчётливо, как в бинокль, видела, она бы и наяву легко узнала его!
Некоторое время она лежит, зажмурив глаза, цепляясь за
уплывающее предчувствие счастья. Да, чудес в её жизни не
бывает. И оставшаяся после сна лёгкость быстро вытесняется
досадой и горечью — её вполне земными веригами.
Звонок будильника в этой неравной борьбе ставит точку.
Надо вставать. Марина скосила глаз на спящего рядом мужа.
Вот у кого никаких вериг! Свободный голубь! Когда захочет,
тогда и прилетит, не раньше. И где его носит? Выяснять отношения надоело.
113
Неужели муж прав, и я забиваю голову пустыми мечтами,
не имеющими к реальности никакого отношения? Тогда кто
объяснит, почему мне всё это снится?
А Сергей то ли спит, то ли как обычно притворяется.
Ждёт, что она встанет первой и приготовит ему завтрак. Ага!
Размечтался! Пусть завтракает там, где ужинал. Она даже не
слышала, когда он ночью явился. Это раньше она торчала полночи у окна, ждала, переживала. А теперь… да Бог с ним! Что
об этом думать! Другим мужчины носят завтраки в постель, а
этот хоть бы раз сделал ей кофе. Ни разу! За все пять лет их
совместной жизни! Дрессировке не поддаётся. Каждый день
одно и то же! К тому же вечно недоволен. Всегда с претензиями. Ещё и ребёнка ему подавай. Ему, сорокалетнему, может,
и нужно думать о потомстве. Но что он для того потомства сделал? Маленькая квартирка, где и двоим‑то тесно, с деньгами
вечная проблема, хотя, вроде бы, он и на хорошей работе — в
автосервисе. Может, прячет денежки‑то? Кто знает…
Но и это не важно. Главное, что все её дни, как сиамские
уродцы: дом, работа, опять дом и в конце каждого дня — длинный вечер с книжкой, Викой по телефону и опротивевшим телевизором. Не жизнь, а заезженная пластинка. Ну, что ж, сама
виновата. Муж и не подряжался её развлекать. Так уж у них
сложилось — у каждого свои друзья и забавы. И Сергей её,
действительно, не держит — иди, развлекайся! Проблема, конечно, в ней. Это её переклинило. А куда идти? Кино и театр
она разлюбила, в ресторане с её деньгами делать нечего, да и
не любитель она застолий. И что остаётся?
Конечно, и раньше их отношения с мужем не были пылкими, но теперь и вовсе стухли, тиной болотной подёрнулись. И здесь как на болоте — чем энергичней шевелишься,
тем быстрей всё закончится. Брак закончится, на дно пойдёт.
Впрочем, если не барахтаться, результат будет тот же, только
чуть позже.
Вот он лабиринт! И что тут делать? Разводиться?
Разменивать однокомнатную квартиру? Возвращаться к родителям? Неиз­вестно ещё, что хуже… И почему вечно приходится выбирать между плохим и худшим?
Так, размышляя о своей нескладной жизни, Марина проглотила на ходу кофе, привела себя в порядок, благо это не
требует много времени — волосы у неё от природы волнистые,
114
в особых укладках не нуждаются, а макияжем она не пользуется, только губы слегка подкрашивает. Одежду готовит
с вечера, потому через полчаса уже выходит во двор, где дожидается её верная жигулька — их совместное с мужем приобретение. Они с Сергеем работают в разных концах города, и с
тех пор, как она получила права, ездят на машине по очереди.
Сегодня — она.
Выруливая со двора, минуя несколько тихих улочек,
Марина выезжает на оживлённый проспект и по привычке
скромно жмётся к крайнему правому ряду. Она всего полгода
водит машину, и пока не очень уверенно чувствует себя за рулём. Машину хоть и любит, но побаивается, а потому скорость
держит небольшую. Время до работы ещё есть, и ей хочется
продлить то чувство свободы, которое в последнее время возникает у неё исключительно в машине, ну, и во сне, конечно.
После добровольного домашнего затворничества ей нравится
движение, нравится следить за постоянно меняющейся дорожной картинкой. Её перезревшая жажда перемен машиной не
просто осуществляется, она щекочет душу радикальностью: захочу — уеду… куда захочу… и когда захочу…
За рулём, подчиняя скорость и выбирая маршрут, Марина
обнаруживает в себе то, что в семейной жизни начала позорно утрачивать — волю и способность к поступкам. Её девочка, её жигулька, реанимирует в ней личность, и даже больше
того — своим послушанием, как сообщница, будто подталкивает к чему‑то… В смысле, не бойся, я с тобой!
Когда в ранней юности Марина думала о своей взрослой
жизни, в её мечтах всегда присутствовал автомобиль. Себя она
видела за рулём в мягкой широкополой шляпе, джинсах и чёрных очках. Мата Хари отдыхает! И в кого же та Хари к тридцати годам превратилась? В наседку без цыплят, в жену без
мужа, в человека без будущего. А, ладно, проехали!
Ну, и что там впереди? Пробка что ли? Ну, вот, иномарка
с маршруткой полосу не поделили. Теперь жди… Надо позвонить на работу, как бы не опоздать! Трубку сняла секретарша
Ирка и весело доложила, что шеф укатил в Москву, можно не
спешить! Очень кстати, потому что движение, похоже, надолго
застопорилось. Марина решила не дёргаться в поисках объездных путей, а просто ждать.
115
Она включила тихую музыку и прикрыла глаза. Сон как
будто и не уходил. Нет, она не спала, просто опять оказалась в
ночном предощущении счастья.
Сквозь дрёму вспомнился недавний рассказ Вики об одном
из её приключений. Вот уж кто авантюристка! С ней всю жизнь
что‑нибудь случается! Как‑то ещё в студенческие годы решила
с одним своим другом из Самары обойти всё Золотое кольцо.
Именно обойти! Пешком! Транспорт для этого дела им не годился. И то — как же прочувствовать всю печаль Владимирки,
всю святость Сергиева Посада? Ведь не шинами же! Друг, понятное дело, струсил, не приехал. Так она, пока ждала его в
Москве, на вокзале, подбила на это дело одного парнишку-пэтэушника. Он случайно оказался рядом и, беседуя с Викой, пережил взрыв мозга. Он, видимо, и про Золотое‑то кольцо отродясь не слыхал, а тут от молодой красотки, средь шумного
вокзала, столько всего узнал — и об Ипатьевском монастыре,
и о церкви Покрова на Нерли, да мало ли что ещё она ему там
рассказывала, пока ждала своего дезертира! Контуженный паренёк, ясное дело, обомлел и прилепился к ней намертво, умоляя взять его вместо слинявшего дружка. Хотя бы для компании и какой-никакой охраны.
Взяла. Так почти месяц и путешествовали вместе. Ночевали,
где придётся, кормились, чем Бог пошлёт. Но план выполнили — были и в Суздале, и в Гусе Хрустальном, и в Плёсе. Этот
паренёк теперь всю жизнь будет помнить своё пешее безумие,
как собственными ногами прощупал все кочки и выбоины родной землицы, как трепыхалось его сердце на подходе к очередной святыне.
Говорить, конечно, Вика умеет! А тогда она ещё и специально готовилась. Парню повезло — он узнал столько, и так
его это впечатлило, что долго ещё потом он заваливал Вику
восторженными письмами с чудовищными ошибками. Она ему
отвечала некоторое время, пока он не спятил окончательно и
не принялся звать её замуж. Вот что значит — приключение!
Такое не забывается!
…Контора, в которой служит Марина, располагается на
северной окраине города, в нескольких арендованных комнатах некогда мощного, а ныне сдохшего НИИ. По мере приближения к работе поток легковушек начинает редеть. Зато
всё чаще с объездных путей вылезают многотонные фуры,
116
имеющие обыкновение передвигаться поездом, по несколько
штук. Обгонять их Марина не решается, а потому сбрасывает
скорость и, поотстав от коптящих тяжеловозов, уже не боясь
никуда опоздать, расслабляется и начинает внимательнее поглядывать по сторонам, обращая внимание не только на транспорт и дорожные знаки.
А солнце сегодня припекает прямо с утра, нагревая салон
и слепя глаза. Марина открыла окно и полной грудью вдохнула майскую прохладу. И вдруг заволновалась — этот весенний
дух удивительно напомнил ей тот, что вдыхала она сегодня
ночью. Это был не просто воздух. Это был коктейль с опасными ингредиентами: «Рискни!», «А жизнь проходит!», «Хватит
ждать!», «Хочу счастья!» И сами по себе, в отдельности, они способны были заставить вполне домашнего человека наломать
дров, а уж — соединённые вместе, да ещё совпавшие с ночными ощущениями! Эта гремучая смесь так ударила ей в голову,
что женщина не сразу поняла: она проскочила нужный поворот и теперь выезжает из города.
Хмельной коктейль не просто бодрил кровь, он менял её состав. Она удивлялась самой себе: «Я сделала это!» Она побаивалась: «Куда я еду? Что будет?» Хулиганила: «Шефа нет —
прогуляю денёк!» Она пока не сжигала мосты: «Позвоню, навру
чего‑нибудь». И ехала, ехала!
А весна в этом году выдалась дружная. Тополя уже вовсю
сорят ненужными почками, сирень набухла сочными цветами.
На обочинах — хороводы одуванчиков, успевших порадоваться жизни не по одному кругу. И есть чему! Правда — хорошо!
Марина всё решительнее жмёт на газ. За окном уже мелькают дачные пригороды. Люди и растения на огороженных
участках усердно подставляются солнышку, всё живое отогревается, приходя в себя после зимней летаргии. Пора очнуться и ей. Правда, по‑прежнему неизвестно, куда это она катит?
Ясно только, что границу своей области, судя по указателю,
она только что миновала.
Она, конечно, понимала всю фантастичность ситуации —
села девушка за руль, да и слиняла в неизвестном направлении. Что характерно, ничего не боится — ни дорожной шпаны,
ни мужа, ни увольнения. А к чёрту осторожность и осмотрительность! Давно пора выветрить её протухшую оседлость,
её домашнюю муторность! Надоело чего‑то ждать, всё время
117
ломать себя и терпеть. Неужели получается — отряхнуться и
удрать? А как захватывает! Простор, скорость и движение! Да
здравствует свобода! И будь что будет!
Она где‑то читала, что за рулём в людях просыпаются разные дремлющие инстинкты, например, инстинкт саморазрушения. В случае опасности некоторые водители не тормозят, а,
наоборот, добавив скорости, как заворожённые, летят навстречу гибели. Если всё обходится, и сами потом не могут объяснить, что это такое на них нашло? Вот она, магия движения!
Сейчас она понимала этих камикадзе. Она и сама была такой. И ей это ужасно нравилось! Тряхнув своей распушившейся гривой, она заглянула в смотровое зеркальце и встретилась
взглядом с решительного вида женщиной, которая явно была
в ударе. Глаза блестят, губы улыбаются, морщинки — ни одной! Да только ради этого стоило сорваться с привязи!
Включив приёмник на полную мощность, Марина принялась подпевать всему без разбору песенному мусору, залетавшему в эфир, будто стараясь заглушить в себе главный вопрос:
куда же всё‑таки она едет?
***
Чем дальше она катила, тем величественней картина перед ней открывалась. Привычные лесостепи обретали суровую
определённость в смешанных и хвойных лесах, обступивших
трассу с обеих сторон. В этих местах она ещё не была, и потому
с интересом вглядывалась в бегущий навстречу пейзаж. Был
он нов и пугающе красив. Но трусить она была не намерена.
Между тем и водительское мастерство подрастало: уже не все
желающие её обгоняли. Почувствовав в машинке свою наперсницу, женщина всё решительнее жала на газ, ощущая под ложечкой прохладную пустоту. Впрочем, пусто было не только
под ложечкой, пуст был и её желудок, пора перекусить да и
машинку подкормить.
Марина свернула к заправке, около которой предприимчивые кавказцы плакатами и жестами зазывали путников на
шашлык.
Ещё нет и двенадцати, рановато для мяса. Но дымный дух
такой аппетитный, что сил нет противостоять ему. А зачем? И
она лёгким шагом направилась в придорожное кафе.
118
Шашлык был жестковат, но в остальном — очень даже ничего. Марина с аппетитом съела две палочки, запила зелёным
чаем, в буфете накупила разных чипсов, бутылку минералки
и пару плиток шоколада. Путешествие будет ещё и вкусным!
Распаковав шоколад, она положила его к себе под руку, на соседнее сиденье и, сосредоточившись исключительно на приятном, двинулась дальше.
Между тем погода начала портиться. Стал накрапывать
мелкий дождь, который, судя по тёмному горизонту, планировал перерасти в полноценный ливень. Ну, что ж, крыша над
головой у неё есть. Не то что у того деда, который голосует сейчас у обочины. Да ещё и с собакой! Кто ж его, такого, подберёт!
Сергей никогда не сажал в машину попутчиков и ей настрого
запрещал делать это. А идёт он, со своими запретами!
Она осторожно съехала на обочину и открыла дверь:
— Садитесь!
— Ой, спасибо, дай тебе Бог здоровья и мужа хорошего! — по‑бабьи запричитал дед, забираясь на заднее сиденье и
утрамбовывая в ногах своего лохматого дружка. — Увязался за
мной, падера окаянная, а тут, как нарочно дошш…
— Вам куда?
— До Липовки. Недалёко. Я покажу.
Старик говорил бодро, но она заметила, как он болезненно
морщится, потирая ногу.
— Что, нога болит?
— Да совсем, окаянная, от рук отбилась. Из-за неё и поехал
в райцентр. Радио старый дурак наслушался. Там всё передают про какие‑то витамины для ног, хвалят, ну, и попёрся!
— Так нашли лекарство‑то? — не поняла Марина.
— Да какое там! Дали какую‑то мазь, говорят, с пиявками. А витаминов для ног у них, говорят, нету. Здря ходил, ещё
больше надсадил. И эта адища ещё! — он с досадой, хоть и не
больно, пнул собаку, которая между тем лежала в ногах, прикинувшись ветошью.
— Собака у вас на лису похожа… — заметила Марина.
— А её Лиской и кличут. Хитрющая, сволочь! Лежит, пришипилась! И ведь чем только не отгонял, ни в какую! Всегда
сделает, что удумала!
— Давно она у вас?
119
— Кто, Лиска‑то? Да кто считал? Живёт, хлеб жуёт…
Давно…
— Я тоже собаку хочу. Даже двух.
— Куда к чёрту! Одна колготня! Для шуму только и держу.
Если кто сунется, может, забрешет… У нас теперь ворья развелось… Пить на что‑то надо, вот и тянут всё подряд.
— То есть, покоя нет и в деревне? — сделала вывод Марина.
— Какой покой, девонька? Порассказать, так с ума сойдёшь! Спились все! Ходят, трясутся. Лесопилку старую по кирпичику растащили, провода электрические снимают. Зимой
без света целый месяц сидели. Ещё повезло, что выборы были.
Нам под это дело свет и вернули, а то бы с керосиновыми лампами и по сю пору бедовали.
— А что, газа у вас нету?
— Какой газ, милая? Дровишками топим. Хорошо, лес кругом. Скоро, наверно, лесов‑то не останется, вырубят всё подчистую. Бизнесмены хреновы, ничего не жаль. Целыми составами шуруют.
— Выходит, жизнь у вас тут неважная…
— Хуже не бывает.
— А я думала…
— А чего тут думать! Ты ведь из города? И квартира есть?
В городе только и жизнь. У нас кто помоложе да поумнее — все
в город перебрались! Одно старичьё осталось.
— Я не люблю город… — вырвалось у Марины. — Хочу поближе к природе, суета надоела.
— Не глупи, девка! У нас тут городские, муж и жена, не
старые ещё, дом купили, тоже, наверно, покой искали, так что
ты думаешь? Нашли, покой‑то… Убили их.
— Как — убили? — опешила женщина.
— Очень просто, лопатой. И всё из дому унесли. Так‑то у
нас!
— Господи, а как вы‑то живёте?
— Вот так и живём, колотимся. Так что брось ты, девка, эти
глупости и живи в своём городе с решётками да за железной
дверью. Оно целее будет. Дверь‑то у тебя железная?
Марина кивнула. Старик серьёзно её смутил.
— Вот тут я и выйду. Видишь деревню? — он показал на несколько домиков, темнеющих вдалеке. — Это Липовка и есть.
Пошли Лиска. Спасибо, девонька, выручила. Насвинячили
120
мы тебе. Ты, милая, осторожней на дороге, всех подряд‑то не
сажай!
— Как же вы пойдёте? Ведь нога болит, — сказала она, заметив, что старик с трудом наступает на левую ногу. — Давайте
подвезу, что ли, до деревни.
— Ну, что ты! И так выручила. Дойду потихоньку. Тут съедешь на просёлок, так и не выберешься потом, с трактором
только. Ехай, не беспокойся, помогай тебе Бог!
Дождь расходился. Машина стояла на обочине, и Марина,
несколько сбитая с толку, сквозь работающие дворники наблюдала за медленно бредущим дедом, за которым плёлся его верный пёс Лиска. Скоро оба исчезли за пеленой дождя.
***
А дождь всё усиливался. Дворники уже плохо справлялись
с хлябями небесными, и Марина, проехав несколько километров, решила остановиться на площадке перед местным ГАИ.
Пока искала в багажнике мужнину брезентовую куртку, пока
надевала её, успела сильно промокнуть. Чтобы переждать ливень и обсохнуть, забежала в трактир у дороги. Звался он игриво — «У весёлой тёщи». Народу там было немного. А веселья
не было совсем. Несколько человек, видимо, шофёры, чьи грузовые машины стояли на той же гаишной площадке, обедали.
Марина села поближе к окну и заказала чай. Есть она не
хотела. А погреться бы не мешало. Она осторожно прихлёбывала горячий напиток из мягкой одноразовой кружки, рискуя
облиться и обжечься. Когда с чаем было покончено, она просто уставилась в окно на проносящиеся мимо грязные машины. Марина утомилась, от сырой одежды её познабливало, и в
голове зашевелилось нечто малодушное:
«— Ну, что, лягушка-путешественница, может, хватит?
Покаталась и будет. И так километров триста отмахнула. С
народом пообщалась. Народ‑то что сказал? Домой тебе надо.
Дома‑то не только решётки, там тепло и сухо. И меньше вероятности, что огреют лопатой. На работу надо позвонить, наврать, что заболела. Вике эсэмэску послать, что всё в порядке.
Мужу звонить не буду, пусть сам, если надо…»
Она разумно отзвонилась, потом попросила ещё чаю и, наконец, согрев нутро, успокоилась. Нет, всё‑таки как мало ей
121
надо! Насморк подхватить и вернуться на диван, поджав хвост.
Лежать и страдать до конца жизни, если, конечно, Сергей сам
не пошлёт её к чёртовой бабушке!
Нет, определённо, с домашним уютом у неё перебор! Она
этим уютом просто отравлена. Возвращаться в свою бессмысленную и бесплодную жизнь даже под страхом лопаты она не
хотела. А значит, допить чай — и в путь!
За окном она заметила пожилую женщину в сапогах и
рыбацкой куртке. Женщина разговаривала с гаишниками,
показывая им какую‑то фотографию. Те качали головами.
Женщина, спрятав фото в карман, побрела в трактир. Тут она
тоже принялась всем задавать вопросы. Дошла очередь и до
Марины. На фото был изображён чернявый мужчина с чубом,
лет пятидесяти, про таких говорят — бравый. «Не видали?» —
Марина покачала головой. Женщина устало опустилась на соседнюю скамейку и тоже попросила чаю.
— Не знаете, который час? — снова обратилась она к
Марине.
— Скоро два.
— Ещё два часа автобуса ждать, — пробормотала женщина.
— Вам куда?
— В Тутовку.
— А это что?
— Посёлок.
— По трассе?
— Да, только перед самой Тутовкой свернуть надо.
— Могу подвезти, я скоро поеду, — предложила Марина.
Женщина обрадовалась:
— Правда? Ой, как мне повезло! Мир не без добрых людей!
Скоро Марина уже катила не по абстрактной дороге в неизвестное никуда, она ехала в конкретное место с тёплым названием Тутовка. Рядом с ней сидела утомлённая, расстроенная
женщина. Разговор поначалу не клеился. Женщина только
вздыхала, а Марина вслушивалась в звуки своей машины. Ей
показалось, что машина, вроде, начала пристукивать, да и в
управлении будто раскапризничалась. Может, обиделась, что
хозяйка гоняет её по грязи и лужам?
— Сапожник без сапог! — проворчала Марина. — Мастерломастер. Свою машинку настроить не может.
— Это вы о ком? — откликнулась женщина.
122
— О муже, о ком ещё.
— Так вы к нему едете?
— Наоборот.
— А куда?
— Туда! — неопределённо махнула рукой Марина.
— А что, с машиной что‑то? — вдруг встревожилась
женщина.
— Да кто её знает… Я в этом ничего не понимаю. Только
баранку кручу. Да вы не волнуйтесь, пока бежит. На техстанции узнаю…
— А если что‑то серьёзное?
— Вот тогда и буду думать, — отрезала Марина, которой не
нравился пессимизм попутчицы. Та будто заранее готовилась
к самому худшему и теперь насторожённо молчала.
Промелькнул указатель: до ближайшей СТО пятьсот метров. Между тем машинка вела себя всё своевольней и пристукивать стала вполне отчётливо. Хоть бы до станции добежала!
Ничего, обошлось, до станции докатили. Там дежурил одинединственный мастер, почти парнишка. Но выбирать, как видно, не приходится, и Марина направилась к нему. Не успела
она приблизиться, как услышала:
— Эй, дама! У вас колесо спустило! Переднее правое.
— Да ну! Точно! И где это я словила? Так вот в чём дело! А
у меня запаска есть. Поменяете?
— Легко. Только придётся подождать, у меня срочная
работа.
— А сколько ждать?
— Да с полчасика. Видите, клиенты, — показал он на чёрную иномарку, около которой толпилось целое семейство.
— Мастер сказал, надо немного подождать, — сообщила Марина своей встревоженной спутнице, возвращаясь к
машине.
— Давайте пока погуляем, что ли, ноги разомнём…
— А можно я здесь посижу? Сегодня уже натопалась. А вы
походите, разомнитесь…
— Как хотите… Угощайтесь, — кивнула Марина на свои
припасы и пошла вдоль дороги по направлению к леску.
Воздух после дождя не только освежал, но и серьёзно холодил.
Оттого что одежда её всё‑таки до конца не высохла, к Марине
123
вернулся её давешний озноб. Скоро пришлось спасаться в машине, да ещё и печку включать. Она пробормотала в полголоса:
— Ничего себе погодка! А утром жарко было! Или я далеко
на север рванула, или климат поменялся.
Не получив никакой реакции, чтобы прервать неловкое
молчание, пошутила:
— Что‑то тута никакой Тутовки не видать. Далеко ещё?
Но женщине было не до шуток:
— Не очень… На автобусе около часа.
— Что же вы куда забрались? Да ещё одна…
— Я же говорила. Мужа ищу…
— А что случилось‑то, если не секрет, конечно?
— Какой секрет, склероз у него! Всё время бегает из дому, —
привычно скорбным тоном пояснила женщина.
— И как же вы его находите?
— Да вот так же — хожу, спрашиваю, карточку показываю… Правда, карточка старая, он не любит фотографироваться, но всё равно… Я прямо с ног сбилась, и никак! Куда
подевался?
Марина вспомнила, как родственники разыскивали соседнюю бабульку, и посоветовала:
— Ему на шею надо медальон повесить с фамилией и
адресом.
— Сделала я ему такую табличку, так он вредничает, срывает! Говорит, не Барбос с биркой бегать!
— А когда пропал‑то?
Женщина, как затверженный урок, послушно рассказала:
— Сегодня двенадцатый день пошёл. Я вообще‑то на пенсии, но прирабатываю, сторожем в своём садике. Раньше там
воспитательницей была. А теперь шестой год пошёл, как сторожу. Ночь работаю, два дня дома. Мужа, как заболел, запирать стала. А тут вторые рамы к весне выставила, окна помыла, ну, и забыла ставни снаружи запереть. Дверь‑то я всегда
на ключ закрываю. Прихожу с работы, батюшки светы! Окна
настежь, дом весь простыл, а его нет нигде. Не поспавши, и побежала вдогонку. Да где тут! Ищи ветра в поле!
— И чего это он бегает? — не поняла Марина.
— А Бог его знает! — с досадой произнесла женщина. — Всю
жизнь от него одно беспокойство. Молодой был шебутной, по бабам бегал. В старости, вот, разум потерял и всё одно — бегает!
124
Марине было искренне жаль женщину:
— Так, может, того… не искать его?
Женщина горячо возмутилась:
— Скажете тоже! Он же, как ребёнок беспомощный,
погибнет…
— Бог дал, Бог взял… — продолжала гнуть свою линию
Марина.
— Вы это, девушка, бросьте! — распалилась попутчица. Её
усталость как корова языком слизнула. — Я от своего мужа
больше всех пострадала! Сколько уж он мне нервов помотал,
сколько кровушки попил! А как подумаю, что где‑нибудь бедует холодный и голодный, так меня аж в дрожь бросает! Бегу,
как ошпаренная, и ищу.
— Бог в помощь, конечно! А может, он не хочет, чтоб вы его
нашли? Может, подобрала его сейчас какая‑нибудь бабёнка…
Мужики‑то в дефиците, что молодые, что старые… А вы носитесь, переживаете…
— Да кому он нужен! — воскликнула женщина. — Говорю
ведь — больной! Старые да больные‑то они ведь только жёнам и нужны. Терпим от них в молодости, ждём, когда укатают Сивку крутые горки! А получается, что и в старости покоя нет!
— Не перебор ли? — засомневалась Марина. — И неожиданно для себя добавила. — Меня вот, может, тоже ищут…
— Как это? Кто? — не поняла женщина.
— Может, муж, а может — подруга или на работе…
— А вы что же, выходит, вправду убежали? От кого?
— От себя. Исключительно от собственной паскудной
жизни.
— Что это вы так свою жизнь ругаете? Или случилось что?
— В том‑то и дело, что ничего не случилось. Одна только
пошлая скука.
— Молодая вы ещё! — урезонила её попутчица. — Да я бы
за покой, который вы скукой называете, не знаю бы что отдала!
А то всю жизнь мечешься, как кошка угорелая, ни сна, ни отдыха! Всё на нервах…
Тут в стекло постучали. Это освободился мастер. Женщины
выбрались из тёплого машинного нутра и принялись молча
наблюдать за его ловкой работой.
125
— «Хорошо, что зарплату на карточку получаю. Деньги
при мне. На первое время хватит. А на второе? Там видно будет!» — отогнала Марина свои практичные мысли.
— Готово дело! Можете ехать! — объявил паренёк минут
через десять.
Марина поблагодарила, расплатилась, и женщины, вернувшись в машину, продолжили завязавшийся разговор.
Вспомнили, что так и не познакомились:
— Галина Павловна, — запоздало представилась пассажирка. — Можно — тётя Галя. А можно и баба Галя. Я к этому
даже больше привыкла. Детки в садике меня всё бабой зовут.
— Я не детка, и не в садике. Марина я. Можно я буду звать
вас Галиной Павловной?
— Я же сказала — выбирайте. Как хотите, так и зовите!
Вдруг Марине пришла в голову одна мысль:
— Галина Павловна, разрешите я вас кое о чём спрошу…
Не обидитесь?
— Спрашивайте, — устало разрешила женщина.
— А давно ли вы бабой Галей стали?
— Не поняла…
— Давно вас так называют?
— Ну, не знаю… Как на пенсию вышла, так и зовут все…
— А на пенсии давно?
— Да шестой год. У нас в посёлке безработица, молодые
подпирают, так отправили сразу…
— А муж ваш сколько лет бегает?
— Да, примерно, столько же.
— Вот! — воскликнула Марина. — Это он от вас и бегает!
Старости боится!
— Хорошо бы, кабы так… Да нет, больной он, склеротик!
— Все они больные! Судя по чубу на фотографии, он не казак ли случаем? Уж больно на Гришку Мелехова похож!
— Были в роду…
— Всё ясно. Я думаю, что в нём не склероз, в нём, как говорят казаки, кровя играет!
— А что, у казаков склероза не бывает? — неожиданно отпарировала Галина Павловна.
— Логично! — согласилась Марина.
— Да шут бы с ним, с его закидонами! Но ведь, действительно, ничего не помнит, память как есть отшибло.
126
— Скоро и у вас всё отшибёт! — пригрозила Марина не
щадящей себя женщине. — Носитесь, психуете… Кто о вас‑то
позаботится?
— У меня трое детей, — с гордостью откликнулась женщина.
Но Марина не отступала:
— Что же они папку‑то своего не ищут?
— С чего вы взяли? Сын помогает. А дочки далеко живут, — принялась кудахтать её взволновавшаяся спутница.
— А вы призовите их на подмогу. Вам одной разве по
силам?
— Так ведь все заняты, работают, у всех свои дела… И говорю ведь, сын мне помогает.
— Дети работают, а вы одна, выходит, ничем не заняты, —
продолжала наступать Марина. — Кстати, чего это вы на старости лет в сторожа подались?
— Так я сама захотела! — воскликнула Галина Павловна. —
Да и нетрудно мне. Пенсия маленькая, а я подарки делать люблю, так что деньги нужны.
— Вот мужа бы и отправили сторожить, всё бы при деле
был, глядишь, и бегать бы перестал! — настаивала Марина.
Галина Павловна с сомнением покачала головой:
— Да кто ж его возьмёт? В Тутовке про его болезнь все
знают.
— От кого? — настаивала Марина. — Кто выдал медицинскую тайну?
— Да какая тайна! Я и говорила. Да что говорила! Как пропадёт — на каждом столбе объявления развешиваю.
— Вот! — торжествовала Марина.
— Что? — Галина Павловна никак не могла взять в толк,
куда же гнёт эта решительная женщина.
— А то! В прошлые разы вы его находили, или он сам
являлся?
— С‑с-сам… — неуверенно протянула Галина Павловна.
— Что и требовалось доказать! — торжественно провозгласила Марина. — Шляется он. Прощальная гастроль артиста.
— И что теперь мне делать? — не поняла тётя-баба.
— Жить спокойно. Явится, никуда не денется. Я это вам авторитетно, как настоящий беглец, заявляю.
— Ну, не знаю…
127
— Не знаете, как спокойно жить? Это другой разговор. Вот
этого я тоже не знаю. А потому, извините, помочь ничем не
могу.
Галина Павловна прямо на глазах превращалась в шарик, из которого выпустили воздух. Она обмякла, уставясь в
одну точку. Похоже, энергия поиска была её главной движущей силой. Потом женщина, встрепенувшись, внимательно
посмотрела на Марину и вдруг, неожиданно перейдя на «ты»,
предложила:
— Знаешь что? А поехали ко мне! Нервная ты какая‑то…
Куда на ночь глядя… Баньку затопим, попаримся… Уж очень
мне сегодня одной ночевать не хочется. Поехали!
Марина, не имея никаких планов ни на ближайшую, ни на
отдалённую перспективу, к тому же порядком утомившись за
рулём, легко согласилась:
— Поехали. А как у вас в посёлке с дорогой?
— Нормальная, проедем.
Вскоре за окном мелькнул указатель: в Тутовку налево, три
километра.
Они свернули на просёлочную дорогу, покрытую гравием,
и под весёлый стук бьющихся о дно камешков въехали на центральную улицу посёлка.
***
А у Галины Павловны был не домик и даже не дом. Она
жила в настоящей усадьбе в центре Тутовки. Двухэтажное
строение — кирпичный низ, деревянный верх — опоясывала
застекленная терраса. Двор был просторный, со множеством
каких‑то пристроек. Галина Павловна пояснила:
— Это баня, вот это летняя кухня, это домик для гостей, а
здесь мы скотину держали… утром посмотришь… А пока надо
баньку затопить. Я быстро, только газ включу.
— А у вас разве он есть? — зачем‑то уточнила Марина.
— У нас всё есть. Проходи, проходи, не стесняйся! — и
скрылась в одной из пристроек.
«— В Липовке нет ничего, — размышляла про себя
Марина, — а в соседней Тутовке есть всё. Муж, кажется, говорил, что в России теперь все селенья делятся на живые и мёртвые. В одних народ шевелится, дома строит, урожай и детей
128
растит. А в других доживают век брошенные старики и бомжи.
Как будто бьют из‑под земли разные родники — с живой или
мёртвой водой».
Марина потянула на себя тяжёлую дверь и вошла в дом:
— Ничего себе домишка!
Увиденное произвело на женщину сильное впечатление.
Она с любопытством обошла первый этаж, который был, по
сути, одной большой гостиной — просторной и уютной, с хорошей мягкой мебелью, со вкусом подобранной и расставленной.
Кто это у них такой дизайнер? Галина Павловна, вроде, производит впечатление совсем простой женщины. Вряд ли она…
Гостья рассматривала книги в шкафах, фотографии на стенах, любовалась комнатными растениями, которых здесь было
великое множество.
Из гостиной наверх вела добротная лестница. На каждой
из её ступенек просто хотелось жить — сидеть, стоять, трогать
руками гладкие перила, прижиматься к ним щекой, вдыхая
сладкий аромат неизвестного дерева.
Лестница заканчивалась площадкой, на которой в лучах заходящего солнца играли сине-красно-зелёные зайчики. Дело в
том, что все три двери на этой сказочной поляне были с разноцветными витражами. За двумя из них укрывались от постороннего глаза спальни. Туда Марина из деликатности заходить
не стала, только заглянула. А третья дверь выпускала на застеклённую террасу, обнимающую весь этаж и открывающую
вид на все четыре стороны: и на центральную часть посёлка, и
на заросшую речку позади дома, и на темнеющий вдалеке лес.
Здесь было так красиво, покойно и капитально, что даже не
верилось: неужели можно испортить и это? Неужели и в таком
доме можно быть несчастным? Но нет! Марина хорошо помнила дорожный разговор, да и саму причину своего знакомства с
Галиной Павловной. Вздохнула:
— Что и говорить, несовершенен человек! И чего это он всё
ищет?
И тут же поймала себя на том, что рассуждает, как тот мужик из Липовки, что советовал ей побыстрее дуть к своим городским решёткам. Тоже не понимал, чего это ей не хватает?
Вскоре вернулась хозяйка и застала Марину, рассматривающую большую семейную фотографию на стене.
— Это муж, — показала на крепкого мужичка в центре.
129
— Вы не сказали, как зовут его.
— Сергей Петрович. Вороновы мы.
— Тоже, значит, Сергей? И у меня муж Сергей. Ненадёжные
они люди, эти Сергеи… А это кто?
— Старший сын — Александр…
— … Сергеевич, как Пушкин.
— Он тут недалеко живёт. Фермер.
— Да ну? Никогда не видала живых фермеров!
— Увидишь. Моя надежда и опора. Он завтра собирался заскочить. У него тут неподалёку большое хозяйство. И это он всё
построил. Раньше здесь стояла развалюха, от родителей мне
досталась. А Сашка всё придумал, организовал, на его деньги
всё и сделано. Если бы не он, жили бы до сих пор в старой избушке… Муж‑то у меня не очень разворотливый…
— А это кто? — перевела разговор Марина, показывая на
красивую женщину рядом с Александром.
— Это Динка, непутёвая жена его.
— Красивая…
— Была. Пока не спилась.
— При таком‑то муже!
— Вот-вот! И муж хороший, и зарабатывает хорошо, и деток двое. Да она и сама до того, как пить принялась, — будь
здоров была! Историк по образованию, университет закончила. Из нормальной семьи, они на Украине живут. Ты, вот, красивой её назвала. А спивается! Погибает на корню! Такое выкусывает! Все нервы Сашке вымотала.
— Вот несчастье‑то! — искренне посочувствовала Марина.
— Это точно, — вздохнула Галина Павловна. — Врагу не
пожелаешь!
— Выходит, с сыном на пару мыкаетесь: вы — с мужем,
он — с женой.
— Выходит так. Жалко мне его. Уж чего он только с
Динкой не делал — и лечил, и разводился — ничего не помогает! Когда трезвая — золото. Как шлея пьяная под хвост попадёт — про всё забыла, и про мужа, и про детей, да и про себя
тоже. Страсть смотреть!
— А это кто?
— Это мои дочки. Сын‑то у меня старший, ему тридцать восемь, зимой справляли, а Света и Лиза — младшие, двойняшки. Прошлой осенью тридцать сровнялось.
130
— Выходит, мои ровесницы. И где они?
— Обе в Москве. Там учились на бухгалтеров, там и
остались.
— Замужем?
— Навроде того. Говорят, пробный брак у них. Уж который
по счёту! Не регистрированные живут. Обе.
— Теперь так многие делают, — успокоила Марина.
— А нам не легче. Пока они там пробы снимают, мы тут с
отцом извелись совсем. Рожать надо, а они всё не нагулялись.
У меня к их годам уже трое было. А эти всё мужей примеряют.
А у тебя, как, детки есть?
— Нет.
— Что так?
— Не сложилось…
— А чего тут складывать? Рожать надо!
— С мужем у меня неладно, — призналась Марина.
— Это он детей не хочет? — сделала вывод Галина
Павловна.
— Он‑то хочет…
— Тогда что, пьёт?
— Ну, не то что бы очень… Не в этом дело…
Хозяйка вздохнула:
— Мудришь, девка! Выходит — с тобой неладно?
— Выходит так… — и перевела разговор:
— Дочки домой‑то приезжают?
— Редко. Раз-другой в году заскочат на несколько дней,
и поминай как звали! Хорошо, Сашка рядом, а то и не поймёшь — рожала ли кого, растила? Как бобыли с дедом!
— Вот опять! — воскликнула Марина. — Да вы не старые совсем! Вам же только за шестьдесят! Что уж вы — «баба»,
«дед»! Жить да радоваться, дом‑то у вас какой замечательный!
Просто терем!
— Вот и Сашка его всё теремом зовёт. Ну, ладно, пошли,
банька‑то готова, наверно. Попаримся, а то и разболеться недолго, вымокли сегодня…
…После бани, чистые и румяные, они уселись чаёвничать.
Галина Павловна застелила нарядную льняную скатерть с
подсолнухами по всему полю, достала мёда, разного варенья и
по всем правилам заварила чай. Пригласила к столу:
131
— Извини, я сегодня не готовила. Могу сала нарезать.
Хочешь? Или, может, яишенку?
— Какое сало на ночь! — отказалась Марина. — Спасибо,
ничего не надо.
— Да ты не стесняйся, угощайся! — принялась хлопотать
хозяйка.
— А вы скотину держите? — вспомнила недавний разговор
Марина.
— Сейчас никакую, всю перевела, Сашка заставил. Одни
курочки… Он со своего хозяйства мне всё возит: и молоко, и
масло, и мясо.
— Заботливый.
— Золото! Не везёт вот только… А ты куда едешь‑то, если
не секрет? Я так и не поняла.
— Да куда глаза глядят…
— Ну, туда всегда успеешь! Поживи, отдышись маленько.
Я тебе в спальне наверху постелю.
— Спасибо. От меня одни хлопоты.
— Это разве хлопоты? Живи, сколько хочешь! А то я уже с
ума схожу. Тревожно мне. Всё несчастья жду.
— Нечего раньше сроку тревожиться. Найдётся ваш Сергей
Петрович.
— Твоими бы устами… Да ты сморилась совсем! Пойдём
отдыхать. День выдался колготной.
— Это точно.
И они поднялись по лестнице, где Марину ждало настоящее
ложе — большая двуспальная кровать со множеством подушек
и подушечек. Пожелав хозяйке спокойной ночи, Марина выбрала самую маленькую подушку и хотела уже отойти ко сну,
но тут нелёгкая её дёрнула проверить мобильник. Звонков
от мужа не поступало. От Вики пришли несколько эсэмэсок с
единственным вопросом — «Куда подевалась?». Марина ещё
раз ответила: «Со мной все в порядке» — и отключила телефон.
Но сон улетучился. Она снова злилась:
«— Хорош муж, даже не хватился. Уже одиннадцатый час…
А его, наверно, и дома‑то нет. Как обычно. Некому хвататься!
Во как волнуется! Испереживался весь! Скотина! Грубая скотина! Ни за что не вернусь!»
Потом мысли переметнулись к Галине Павловне и её
семейству:
132
«— Ну, почему всё так нелепо? Этому беглому мужу жить
бы да радоваться, а его то ли склероз, то ли дурной характер
гонит из дому. И у Саши этого судьба — не позавидуешь! Где‑то
оторвал себе жену — историчку-алкоголичку. И все мучаются.
Дед из Липовки — с больной ногой; я — с Сергеем, от которого
не тепло, не холодно; Галина Павловна — со своим бегунком…
«Кому живётся весело, вольготно на Руси?» Ни-ко-му! Нет таких! Погоди, — остановила она себя, — проехала всего три
сотни километров… Поживём, увидим… А Галина Павловна
оставляет погостить… Может, и вправду денёк перепустить?
Уж больно дом хорош! Никогда в таком не жила. Завтра видно
будет. Ну, всё, надо спать!»
Но приказы не действовали. Она ещё долго ворочалась,
слышала, как спускалась вниз хозяйка, как наливала что‑то,
звякая посудой, потом тяжело, со вздохами поднималась по
лестнице и вновь укладывалась в соседней спальне.
Утром её разбудил собачий лай. Мужской голос в сердцах
прикрикнул: «Альма! Молчать!» Лай прекратился, а прерванный разговор продолжился:
— …и где она?
— Наверху. Спит ещё. Как детки?
— Через пару недель привезу обоих. Гришка со школой закончит — и привезу. Они уже сбором к тебе собираются. А что
за девушка? Откуда?
— Откуда — не знаю. А зовут Марина. Выручила меня
очень. Довезла прямо до дому. Как Динка?
— Да всё так же. Горбатого могила исправит.
Марина привела себя в порядок и, выждав некоторое время, — пусть наговорятся — спустилась вниз. За столом рядом с
Галиной Павловной завтракал молодой мужчина.
«— Ничего себе фермер, хорош! — подумала Марина. —
Весь в беглого папу — глаза такие же, лихие. А загорелый, как
из солярия. Какой к чёрту солярий! Он же весь день на воздухе. Ещё, видимо, и от природы смуглый. Тут не казаком, тут
всем цыганом попахивает! Если папашка такой же красавец,
тогда ясно, чего это Галина Павловна так убивается…»
Мужчина поднялся из‑за стола и оказался на голову выше
Марины. Протянул руку:
— Так вот кто у нас гостит!
— Кажется, да.
133
— Садись, Мариночка, завтракать, а то вчера я тебя голодную уложила, только кишки чаем промыли, — пригласила к
столу Галина Павловна. — Знакомьтесь, это и есть мой Саша.
— Марина. Ваша мама вчера мне сказала, что вы фермер.
Его рукопожатие было крепким, а взгляд серьёзным.
Видимо, до её пробуждения мать с сыном успели обсудить
свои невесёлые домашние проблемы. Но Марину он явно не
хотел в них посвящать, а потому несколько бодрее, чем надо,
откликнулся:
— А что это мы на «вы»?
— Хорошо, — засмеялась она. — Ты фермер?
— Мариночка говорит, что никогда живых фермеров не видала, — поддержала разговор Галина Павловна.
— Что, только мёртвых? — притворно ужаснулся Саша.
— Только киношных, американских, — пояснила Марина,
изогнув бровь, и поймала себя на том, что невольно скопировала рисунок Сашиных бровей — «домиком».
Она разговаривала с матерью и сыном, угощалась домашними разносолами и чувствовала, что ей давно не было так хорошо и покойно. Вернее, нет, не покойно… присутствие загорелого фермера, надо признаться, слегка волновало… В этом
доме ей было уютно, появилось чувство, что попала она, наконец, к своим. А потому так легко было поддерживать разговор:
— Это ваша собака лаяла?
— Разбудила вас? — подосадовал Саша. — Вот пустолайка!
— И правильно сделала, — успокоила Марина. — Давно
пора вставать. А можно с ней познакомиться?
— Знакомьтесь, если не боитесь.
— Она что, кусается? — встрепенулась Марина.
— Надеюсь. Иначе зачем я её держу? Она у меня на фермерстве работает, сторожем.
— Что‑то расхотелось…
— Да шучу я, — улыбнулся Саша. — Пошли, я подержу.
И они, посмеиваясь и переговариваясь, вышли во двор.
Собака, видимо, смесь овчарки и дворняги, бросилась к хозяину на всех порах. Он, сдерживая её напор, достал приготовленную заранее косточку, и Альма занялась любимым делом —
растянулась во весь рост и, приладив кость между передних
лап, принялась, как эскимо, её лизать, не спуская глаз с хозяина и его новой знакомой. Гладить чужую собаку, да ещё за
134
таким занятием, было неразумно, и Марина перевела взгляд
на двор. Вечером она его толком не рассмотрела, зато сейчас
сполна оценила и детский уголок с песочницей, и деревянные
качели, и укромную беседку в зарослях сирени. Вот где чаи
гонять! Кстати, сирень после вчерашнего дождя, буквально за
ночь, почти полностью расцвела, заполняя двор волнующим
ароматом. Зелень была так тщательно промыта недавним ливнем, что молодые листочки при малейшем ветерке празднично
блестели на солнце.
— Это матушка насажала. Любит сирень, — пояснил Саша,
проследив взгляд Марины.
А Марина, взволнованная этим чистым утром, весной и,
если быть честной, этим симпатичным фермером, несколько
сбитая с толку обилием нового, примолкла, переваривая увиденное. Она опустилась на крыльцо и закинула голову. Небо
тоже было чистым, будто вымытым. В голову полезли забытые
мысли о зелёных клейких листочках, которые несомненны, потому что и есть сама жизнь.
Может, прав писатель, и эта пробудившаяся природа, действительно, сама из себя творит смысл и — кто знает? — вдруг
этой весной этим смыслом и с ней поделится?
Саша, потянувшись во весь свой богатырский рост, раздумчиво произнёс:
— Вот уж точно — возлюби жизнь больше, чем смысл её!
Весной это иногда получается…
Марина от неожиданности вытаращила глаза:
— Не может быть! Ты не поверишь, но именно это я сейчас и подумала! Но я вообще‑то филолог. А ты, выходит, тоже
Достоевского знаешь?
— А что ж мы, фермеры, лаптем щи хлебаем? — неподражаемо парировал Саша. — Обижаешь, девушка! Мы — культурные производители, нам без Достоевского никак нельзя! К
тому же имя обязывает…
— Да-да! Точно! Ты ведь Александр Сергеевич! А библиотека у тебя хорошая, я вчера видела. Здорово! Удивил ты меня!
Посмотреть бы на твоё хозяйство!
— Да за чем дело стало! Я сейчас туда. У меня как всегда
дел полно. Поехали, и посмотришь!
135
— К обеду возвращайтесь, я борщ сварю, — с трудом встряла в их оживлённый разговор хозяйка, вышедшая на крыльцо
покормить кур.
— Можно пропустить что угодно, но только не твой борщ,
мамуля! Вы знаете, Мариночка, что такое кулинарный шедевр? Нет? Тогда вы жизни не знаете. Шедевр — это мамин
борщ. Кто его пропустит, никогда себе этого не простит!
— И опять‑таки заинтригована…
— Ну, что, поехали?
— А это далеко?
— Рядом. Километров двадцать. Мамуль, жди нас. Не переживай, найдётся…
Галина Павловна только махнула рукой.
Марина направилась к своей жигульке, но Саша её
остановил:
— Ну, что ты! По нашим дорогам нужна серьёзная машина. Поедем на моей «Ниве». Я её за воротами оставил.
— Ты слышишь, девочка, тебя обозвали несерьёзной машиной! — захлопывая дверь своей машинки, проворчала
Марина. — Обидимся или простим для начала?
— Конечно, простим! — Это я за вашу коробочку отвечаю.
— И опять незаслуженное оскорбление!
— Виноват. Огрубел. А знаешь что? Накажи меня.
— Ты мазохист?
— Получается так…
И они сели в машину, провожаемые грустным взглядом
Галины Павловны.
***
За рулём на Сашу смотреть было — одно удовольствие.
Он играючи вёл свой внедорожник, успевая разговаривать с
Мариной, делать какие‑то срочные распоряжения по телефону
и регулировать музыку. Почему‑то руки его притягивали, как
магнит. Она не сразу поняла, в чём дело. Потом догадалась:
руки выдают его мужскую сущность — они не просто управляют машиной, они обнимают руль, как женскую талию, — сильно и нежно. Это и волнует. Её муж делает всё совсем не так —
держит баранку нарочито небрежно, будто даёт машинке волю.
136
Он вообще — всем даёт волю! Но это почему‑то не вдохновляет.
Ну, её, по крайней мере…
А у Саши всё иначе — в повадках чувствуется мужская
власть и обладание. Все предметы будто с радостью подчиняются ему. Наверное, и не только предметы… Эротично до чрезвычайности… А ведь всего‑то — баранку крутит! Каков же он…
По образовавшейся паузе поняла, что он что‑то сказал и теперь ждёт ответа. О чём это он?
— …спрашиваю, загрузили мы тебя своими проблемами?
Марина, будто её застали за чем‑то стыдным, пробормотала, смутившись:
— Да нет.
Саша внимательно на неё посмотрел. Она увела взгляд в
сторону. Интересно, догадался? Ужас, какая распущенная!
— Мать жалко, — продолжил Саша. — Мечется, бедная…
— Да…
— Смотри, какие озимые! Дружные! — показал он на зелёное бархатное поле.
— Это что, твоё?
— Моё. А вон фермы, — махнул он на ряд длинных побеленных зданий справа от дороги. — Коровники.
— Так я не поняла: ты зерно растишь или скотоводством
занимаешься? — Марина всё‑таки решила быть разумной
девочкой.
А Сашины глаза смеются. О, ужас! Неужели над ней?
Неужели что‑то прочитал в её голодном женском взгляде?
Прочь эротику! Только сельское хозяйство! Он вон как воодушевился! В смысле — сельским хозяйством.
— Чем я занимаюсь? И тем, и другим. А ещё овощи выращиваем, консервы делаем…
— Ты как Маркиз Карабас! — вполне овладела собой
Марина. Теперь уже она посмеивалась над ним. — И как это у
тебя всё получается?
— По необходимости. Исключительно по необходимости…
«— Хотела бы я входить в число этих необходимостей… —
опять сбилась с толку Марина, в который уж раз за их короткую дорогу. — Интересно, он специально меня охмуряет или у
него харизмы на всех хватает? Надо слушать, а то, пожалуй, за
дуру примет».
137
— Когда колхозы развалились, всем нарезали земельные
паи. Кто‑то их сразу продал, кто‑то пропил, другие попытались
в одиночку работать. У кого большая семья — получилось. А
остальные скоро взвыли, денег нет, техники нет, что делать не
знают. Собрали собрание. Надо фермерство организовывать,
кредиты брать, рисковать, а никто не хочет, да и не может! А
мужики, собаки, пьют! Я в это хозяйство ещё в 91 году по распределению приехал, после агрофака, к матери хотел поближе. Начали на меня, молодого специалиста, наседать, мол,
давай берись, выручай! Так что взялся исключительно сдуру.
Вначале всё время жалел, уставал как собака, ни выходных,
ни проходных, да и урожай в сельском хозяйстве никто не гарантирует — то дождями зальёт, то поморозит… А потом ничего, привык, втянулся да и дела на лад пошли. Не поверишь,
мужиков поначалу чуть не поголовно от пьянки кодировал.
«— Как хорошо он говорит, не юлит, никаких «как бы», «в
общем»… Как шары в лузу загоняет». И неожиданно спросила:
— Ты в бильярд играешь?
Саша с интересом на неё посмотрел:
— Да. А почему ты спросила?
— Да так, подумалось…
— Я тебе не надоел? Ты меня слушаешь?
— Конечно. В смысле — слушаю. Ну, и как ты мужиков,
вылечил? Неужели и это можешь?
«— Может, конечно, может! Он всё может! Ещё как может! — по‑кошачьи завопило её вновь вышедшее из‑под контроля женское естество. А! Не всё ли равно! Пусть вопит! В
кои‑то веки встретила настоящего мужчину…»
А Саша, определённо, что‑то понял. Он говорил об обычных своих делах, всё внимательнее вглядываясь в Марину.
Теперь и ему поддерживать разговор становилось трудно —
надо было вовремя реагировать на реплики и одновременно
бороться с чем‑то непонятным, возникающим между ним и
этой женщиной.
— …Могу, ну не сам, конечно! Нарколога выписывал.
— А я бы не удивилась, что и это ты умеешь! — улыбнулась
Марина.
— Зря смеёшься! Женщины очень даже довольные…
— Ещё бы! Я их понимаю… Ну, и как?
— В смысле?
138
— Держатся мужики?
— Вначале держались только в посевную. Потом, когда заработки стали нормальные, фермы и консервный цех открыли,
потихоньку стали отходить. Пьют, конечно, но уже не так и не
все. Боятся работу потерять. Сами в город кодироваться ездят.
Да и строиться люди стали, машины прикупили. Жизнь потихоньку налаживается.
— Счастливый ты человек, — вздохнула Марина, — важное дело делаешь! Хотела бы и я так же… Не то что бумажки
кропать в тухлой конторе.
— Ну, бумажек и у нас хватает! Куда же без них, родимых!
Слушай, а ты, вроде, говорила, что филолог.
— Да, по образованию. Пединститут закончила. В школу
не пошла, на учительскую зарплату не прожить, а содержать
меня было некому, родители на пенсии. Замужем я тогда не
была. Да и нервы свои пожалела, в школе ведь как? — успевай
поворачиваться, а дети разные, я и струсила, вот и околачиваюсь теперь по «Рогам и копытам». Так мне и надо.
Саша слушал её сбивчивую речь, всё внимательнее поглядывая на неё. — Никогда не поздно поменять. Работу, во всяком случае.
— Всё не так просто…
— Это я понимаю. Чужую беду руками разведу… А
свою… — и он замолчал, видимо, припомнив свои домашние
дела.
Скоро они повернули на просёлочную дорогу, ведущую
к фермерству. Невдалеке возник новый дом под красной
черепицей.
«— Где‑то я его уже видела…» — мелькнуло в её голове.
— Это моя контора, — пояснил Саша.
— О-ё-ё-й! Осторожней, не задави! — вскрикнула
Марина, заметив невесть откуда взявшуюся на дороге женщину. Зрелище было диковатое — прилично одетая женщина еле держалась на ногах и, судя по всему, пьяна была до
невменяемости.
— Ужас какой! — пробормотала Марина.
— Это не ужас. Это жена моя Динка, — сдержанно проговорил Саша, притормаживая у обочины.
Это был всё‑таки ужас. Женщина, приблизившись к машине, прилепилась физиономией к стеклу и во весь рот
139
расхохоталась. Марина рассмотрела её безумные, мутные глаза, мокрые губы с размазанной помадой и нечёсаные, с тёмными корнями волосы.
— Эй! Откр-р-рывай! — начала она рвать ручку.
Но Саша, видя испуганное лицо Марины, газанул, оставив
пьяную женщину на дороге, продолжающей шататься и что‑то
выкрикивать им вслед. Он на скорости подрулил к конторе,
высадил Марину, проводил её в дом, попросил располагаться,
извинился и снова бросился к машине, крикнув на ходу:
— Извини, мне надо!
Вернулся он минут через сорок.
За это время Марина не только осмотрела его кабинет, но и
успела поговорить с парнем, работавшим на компьютере в соседней комнате. Парень назвался Ильёй, он оказался человеком общительным, показал ей не только контору, но и фермы.
Пока она всё осматривала, Илья сыпал цифрами и названиями, а у Марины из головы не шла Динка:
«— Куда же её, такую, девать? Дома дети, туда нельзя…
Матери тоже такой подарочек не нужен… А кому вообще она
нужна? Как с этим со всем жить? Кошмар. Чужих мужиков,
выходит, вылечил, а свою… И как такое могло случиться? Вот
она, настоящая беда!»
— А вон и Александр Сергеевич, — показал Илья на мелькнувшую за окном «Ниву».
Саша вошёл мрачный, осунувшийся. Марина тут же пожалела, что напросилась на поездку. Она не знала, как в этой ситуации себя вести, что говорить:
— Саша, не обращай на меня внимания. Занимайся своими делами. Я обратно сама доберусь.
— Ну, уж нет. Так гостей не принимают. Илья, смастери‑ка
нам кофе!
Пока они пили кофе, Саша подписал несколько бумаг, проверил по компьютеру какие‑то данные, поговорил с кем‑то по
телефону, пообещав скоро заехать. За делами он пришёл в
себя, его подвижные брови постепенно утратили трагический
излом, и в своих последних инструкциях Илье он был почти
прежним — спокойным, выдержанным, даже ироничным.
Марина всё время ловила себя на том, что смотрит на Сашу,
не отрываясь:
140
«— Жалко‑то как! Влип мужик! А себя тебе, девушка, не
жаль? Ведь всё разрушила… А мужа не жаль? Или забыла, что
замужем? Всех жаль!»– вздохнула Марина, но единственное,
что реально сделала, это включила телефон и проверила звонки и сообщения. По-прежнему беспокоилась одна Вика, но на
этот раз был звонок и от Сергея. Хватился! Марина не придумала ничего лучше, как снова отправить подруге тот же текст,
чтоб не волновалась, что всё в порядке.
Пока больше собственных проблем её волновали беды этой,
случайно встретившейся семьи. Странно, она никогда особенно отзывчивой не была, так… смесь курицы и улитки! Она вообще себе не очень нравилась… Тут же, в этой Тутовке, с ней,
определённо, что‑то происходит…
Между тем Саша, кажется, опять что‑то спрашивает:
— …правда?
— Извини, задумалась…
— Говорю, что совсем тебя заморил.
— Зато Илья развлёк… — возразила Марина.
— Он может! Ну, что, поехали?
— Если у тебя тут всё, поехали.
— Всё тут не бывает. А на сегодня хватит!
Когда они сели в машину, Саша, ещё раз извинившись,
попросил:
— Не будем об этом говорить.
Было ясно, о чём он…
— Не будем, — согласилась Марина.
***
Всю обратную дорогу они молчали. Но было ясно — что‑то
происходит. И это «что‑то» почти физически заполнило пространство между ними, стремительно подгоняя их настроение под общий знаменатель. Так, во всяком случае, чувствовала она. И это при том очевидном, что капканы у них были
разные.
Всего за несколько часов Марина узнала о Сашиной семье
то, что обычно люди скрывают от посторонних глаз. И это не
оттолкнуло, а наоборот, как‑то по‑родственному сблизило её с
ним.
141
А главное, прожив на свете три десятка лет, Марина не могла не отдавать себе отчёта в том, что Саша внушает ей совершенно особенное чувство. Может быть, она его идеализирует,
но, видит Бог, никто ещё из мужчин так не интересовал её.
Она могла бы сказать, что восхищается, уважает и сочувствует
одновременно. И не солгала бы. Но главное — с ним она чувствует себя не замороженным полуфабрикатом, а живой, полноценной женщиной. Такому мужчине она могла бы родить
детей.
«— Куда, голубушка? Притормози! — приказала она себе. —
У него уже есть двое! Плюс жена. Нравится она тебе или нет.
Что ты знаешь об их отношениях? С чего вообще ты решила,
что имеешь право мечтать о нём?»
Думая о Саше, его родителях, жене и детях, о том, какой тяжёлый крест он несёт, Марина вдруг испытала стыд за своё незрелое, дурацкое, импульсивное поведение. Жизнь это не сон,
где можно взять и улететь. Проблемы от этого не решаются.
Хотя кое‑что и проясняется…
Марина пока не знала, где завтра будет жить и работать, —
она понимала только, что теперь всё изменится. Она сама всё
изменит.
В голове, однако, царил полный сумбур:
«— Как жаль, что всё так сложно. Кто она ему? Да никто, дамочка из машины. А у него всё реальное — большое
хозяйство, большая семья и большие проблемы. Ему, конечно, неудобно, что из их семейного шкафа прилюдно вывалились сразу все скелеты. И его можно понять. Значит, пока не
поздно, надо оставить этих людей в покое и возвращаться к
своим тараканам, с ними и разбираться. Как, однако, жаль,
расставаться!»
Незаметно подъехали к Тутовке. Выруливая к дому, будто в
предчувствии очередной порции плохих новостей, Саша вновь
посерьёзнел, однако по старой бойцовской привычке пытается
шутить:
— Только и делаем, что кормим тебя обещаниями, а надо
бы борщом, по крайней мере… Где там мать, что‑то никого не
видно?
— Галина Павловна! Мы приехали! — позвала Марина,
выходя из машины.
Но никто не отозвался. Саша встревожился:
142
— Ну, что там ещё приключилось? Куда подевалась? Беда
со стариками!
Он отпер дверь своим ключом, и они вошли. Саша заметался по комнатам.
— А вот, кажется, записка! — Марина заметила на тумбочке клочок бумаги с торопливыми каракулями.
Саша прочитал и занервничал:
— В райцентр умчалась. Из больницы позвонили. Вроде
бы, отец там. Мне надо ехать. А ты обедай, не жди нас. То есть,
что я говорю? — наоборот, обязательно дождись!
— Саша, я не могу, — твёрдо выговорила Марина. — Мне
тоже надо ехать. Домой.
— Что, вот так и уедешь? — почему‑то растерялся он.
— А у тебя есть другие варианты?
— Пока нет. Но обязательно будут.
— Вот тогда и поговорим. Я опять мешаю, извини…
— Это ты извини, — Саша был в отчаянье. — Должно же
всё это безумие когда‑нибудь кончиться? Есть же какой‑нибудь
выход? Ведь это просто чёрт знает что! Как нарочно!
Марина принялась его успокаивать:
— Я, правда, и тебе, и твоей маме очень благодарна. Рада,
что познакомилась с вами, что провела ночь, ты не поверишь,
в доме своей мечты. Мне такой раньше только снился… Я не
успела тебе рассказать об этом. Мы вообще ни о чём не успели
поговорить…
— Значит, скоро увидимся. Знаешь, я не имею права переваливать свои проблемы на твои плечи… Но я уверен, всё
утрясётся, должно утрястись. Ты не думай, у нас так не каждый день. Просто совпало. Мы с тобой всё обсудим и обязательно что‑нибудь придумаем…
— Что?
— Пока не знаю. Это трудный вопрос. Но я буду думать.
— А я буду ждать. А пока проводи меня!
Саша что‑то черкнул на том же клочке бумаги.
Они медленно вышли во двор. Ну, всё. Надо ехать. Марина
села в машину. Саша склонился над ней:
— Возьми. Это телефон. Осторожней там в своей коробочке… Не лихачи!
— Девушек всякий обидеть может, — она ещё и шутила.
— Позвони, как приедешь.
143
— Только обо мне тебе и волноваться…
— Не говори так. Береги себя.
Он ласково провёл рукой по её волосам. У неё на глазах выступили слёзы. Чтобы окончательно не расплакаться, она быстро захлопнула дверцу, нажала на газ и вылетела со двора. В
зеркальце она видела, что Саша стоит посреди двора и смотрит
ей вслед. Родной до невозможности…
144
Птица Феник
ПОВЕСТЬ
Ничто не предвещало…
Всё начиналось вполне рутинно. Народ не спеша подтягивался в актовый зал на очередную скукотищу. В этот раз скукотища звалась профсоюзным собранием. Как всегда мероприятию предшествовала насильственная активизация граждан.
Вначале на кафедру пришла бумага, в которой заведующему
предлагалось делегировать на собрание двоих человек, пропорционально численности членов кафедры, о чем в профком
следовало направить извещение сразу в двух видах: письменном — напечатать депешу и доставить ее по назначению ножками, ножками; и в электронном (веяние времени. Не лаптем
щи хлебаем!) За пару дней до форума в кафедральной телефонной трубке строгий профсоюзный голос потребовал уточнить: всё ли в силе? Судя по абстрактной формулировке, оба
варианта были благополучно утеряны.
И вот настал момент государственной важности. Где‑то
минут за пятнадцать народ стал собираться. Перед действом
следовало зарегистрироваться лично. Для этого на подходе к
заветной двери, в коридоре, вытянулись рядком несколько столов. За ними восседали строгие девы со списками. После того
145
как выяснялось, что ты не самозванец и фамилия твоя точно
значится в числе прочих уважаемых людей (всё‑таки не потеряли!), тебя, а вернее — твою фамилию, осеняли галочкой, и
тебе дружелюбно предлагали перекусить пирожками и бутербродами, выложенными здесь же, на параллельных столах,
дабы набраться сил для продуктивной работы. А заодно и на
собственном нутре ощутить, как руководство печется о твоём
здоровье и голосе, который тебе следует отдать со всем энтузиазмом напитавшегося на халяву организма.
Лену, то есть Елену Михайловну Шереметьеву, как новенькую и молодую, наладили на это высокое собрание, не входя
в такие тонкости, как: может ли она, а тем более — хочет ли?
Просто записали и отправили вместе с ветераном кафедры лаборантом Ираидой Николаевной. Вообще именно лаборанты,
как вскоре выяснилось, и составляли костяк этого профсоюзного карнавала. Они весело переговаривались друг с другом, не
забывая угощаться пирожками с ливером и подтибривая в сумочки завернутые в целлофан бутерброды с колбасой и сыром.
Чувствовалось, что это колоссальное развлечение в их оседлой жизни, где единственно благословенным был принцип:
«Солдат спит — служба идет!»
Лена, оторвавшись от жующей и трещащей Ираиды, чувствовала себя чужой на этом празднике жизни, где все друг
друга знали, по‑домашнему угощались и весело сплетничали.
Расталкивать плотно облепивших стол Лена не стала и, хоть
и проголодалась после трёх пар, направилась прямо в зал, голодная, но интеллигентная.
На сцене в лучших традициях советских партсобраний замер в боевой готовности парадный стол, покрытый для торжественности малиновым плюшем. Он как бы остолбенел в ожидании дорогих гостей. Собрание без президиума, как у нас
исстари повелось, что лицо без носа и кошка без хвоста.
Задник сцены колыхался мириадами воздушных шаров,
по‑своему намекая на праздничность происходящего. Какой‑то
нервного вида мужчина шипел в микрофон «раз-раз-раз», и получал в ответ свист такой мощности, что присутствующие затыкали уши и всерьез опасались за будущее этого технического
гения. Ведь совсем скоро микрофон будет востребован самым
высоким начальством. И как оно отреагирует на разбойничье
поведение разнузданной техники — одному богу известно!
146
Первое знакомство
…Пока народ собирается и рассаживается, познакомимся
поближе с Леной, в домашнем миру — Лёкой.
Несмотря на то, что была она кандидатом филологических
наук, то есть по справке — женщиной образованной и умной,
таковой она себя не считала. И, в общем, правильно делала.
Ничего замечательного в ее жизни не было. Работала Елена
безобразно много, на полторы ставки, содержала себя сама, регулярно уставала до зелёных мух перед глазами, но пока этот
лошадиный образ жизни никак не сказывался на ее облике. В
свои тридцать два зрелых годочка выглядела она по‑девчачьи
легко и почти легкомысленно. Этакий пушистый одуванчик на
стройных ножках. Трудовой пот, измученное чело и согбенная
спина не допускались ею принципиально.
Характер у неё был хороший, тоже лёгкий. Во всяком случае, так говорил папа, и мужья говорили… А папа у нее умный, да и мужья не дураки были.
Невыносимую тяжесть бытия она не принимала в расчёт,
отмахиваясь от неё пушистыми ресницами и любимыми чеховскими афоризмами, типа: «Если хочешь стать оптимистом
и понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай». И она по мере сил и разума
вникала. То есть получается, что девушкой она была, в общем,
содержательной.
Она первой смеялась над своими недостатками. И было
над чем. Если в чем она была последовательна и упорна, так
это в своих взаимоотношениях с метафизическими граблями:
иногда, вот, всё видит, всё понимает, имеет шанс как‑то заранее обойти, не влюхаться по самое не балуй, благоразумно
устраниться… То есть может — теоретически, а практически
почему‑то всегда оказывается с похабной шишкой на лбу и целым букетом ощущений déjà vu: и смешно, и стыдно, и больно.
И глупо! И зло берёт!!
Елена была из профессорской семьи. Её папа — Михаил
Федорович Тихомиров — известный в городе, да и в стране,
ученый-философ, специалист по герменевтике, много лет заведовал университетской кафедрой, всю жизнь был тесно окружен людьми: коллегами, студентами, аспирантами. А позапрошлой осенью, отметив не очень круглую и, как он выразился,
147
пока не слишком безнадёжную дату, Михаил Федорович неожиданно для всех ушел из университета и уехал из города.
Прямо посреди учебного года. Дело неслыханное!
Дочери объяснил: чтобы обдумать и понять прожитое и
что‑нибудь, коль Бог пошлет разума и вдохновения, написать
в несуетном сосредоточении. Годом раньше он купил по объявлению домик лесника и переселился в его прочный пятистенок, находящийся, понятное дело, на лесной окраине, в самом
северном углу нашей безразмерной губернии. Там он замер,
как куколка накануне её превращения в бабочку. Думал.
Поддерживал связь только с дочерью. Звонил через день,
не отвлекал, знал, что Лёка занята, устает.
Из семейной истории
…Почему папа — Тихомиров, а дочь — Шереметьева? О, это
отдельный разговор! Но если вкратце, то Еленой Михайловной
Шереметьевой, то есть, получается, полной тёзкой Лены, была
ее мама. Вернее, конечно, наоборот. И так сложилась жизнь,
что как раз матери‑то у Лены и не было. Ну, то есть, была,
конечно, но недолго: едва успев родить своего первенца, она
как‑то впопыхах, без долгих сборов, покинула этот мир. Никто
не ожидал этого от молодой, здоровой женщины: ни врачи, ни
друзья, ни тем более муж.
Несчастный Михаил Федорович, цвета побеленной стены
в кабинете главврача, не понимая ни звука, выслушал его соболезнования и слова о какой‑то редкой форме эмболии околоплодными водами. Доктор пытался объяснить невозможное:
как сработал запущенный самой природой механизм смерти.
От волнения он сыпал терминами, сетуя на несовершенство
медицинской науки, которая до сих пор не может установить
причину попадания околоплодных вод в сосудистую систему
роженицы.
Позже, когда Михаил Федорович стал способен включать
разум, он предпринял еще несколько попыток с научной точки зрения разобраться в причинах трагедии, но понял лишь
одно: не на Земле она замышлялась, не здесь и понята будет.
Тут лишь произошел её последний акт, а потому и ответ надо
искать не в медицинских и философских книжках, а совсем в
ином месте.
148
Придирчиво анализируя свой жизненный путь, Михаил
Федорович вывел свою формулу постигшего его несчастья:
«Удар судьбы в лоб означает, что не возымели действия ее пинки в другие места». А ведь были пиночки‑то, и не слабые… По
сути, именно от них после своей женитьбы он трусливо и переместился в параллельное пространство, с головой уйдя в свою
герменевтику, переложив на плечи жены всю коммуникацию
с реальным миром. Ему так было удобно. А ей? Думал ли он
об этом в своих философских эмпиреях, в своем непроходимом
эгоизме, почему его хохотушка-Леночка в браке так посерьезнела? Почему ушла из своей любимой библиотеки и полностью
посвятила себя семейной жизни, то есть ему? Ведь она просто
кинула себя в эту семейную топку, чтобы согреть и осветить
его бескровную, картонную жизнь! А он, надутый книжный
болван, принимал это как должное. Верил ее словам, что она
вполне счастлива.
А ведь это закон брака: если один выпрягается из повозки,
другой рвет жилы за двоих. Вот Господь его и наказал, отнял
самое дорогое…
Но великодушно дал ему еще один шанс — тащить телегу своей жизни самому, не халтуря, с полным напряжением
сил… Он послал ему Елену вторую — беспомощного младенца,
чья жизнь теперь целиком зависела от его личных усилий, от
вполне конкретных его действий: умения мыть, пеленать, менять подгузники и, не жалея времени, гулять с дочерью. Нет
лучшего способа ознакомиться с реальным положением дел,
чем ткнуться носом в ежеминутный уход за ребенком. Это и
есть самая суть жизни — тяжелая, необходимая, трогательная и благодарная. Ничего существенней на свете просто не
бывает.
Вот так этот выдающийся герменевт истолковал случившуюся с ним трагедию. Вот такие сделал выводы.
Весь этот камнепад событий мог бы и раздавить неприспособленного к жизни Тихомирова, если бы не открывшаяся любовь к Лёке, которая на правах младенца решительно ничего
не хотела знать о своей драматичной предыстории и последующих нравственных метаниях овдовевшего профессора. Она
просто росла, прилепляясь к отцу всё сильнее.
Желая увековечить память о жене, Михаил Федорович дал
девочке имя и фамилию её матери. Так появилась еще одна
149
Елена Шереметьева. Некоторые мистически мыслящие друзья пытались остановить профессора, намекая на возможное
повторение не слишком счастливой судьбы Елены-старшей.
Немногочисленные родные также далеко не все одобрили решение Тихомирова. Одним словом, это был его выбор, его поступок. Как задумал — так и назвал, как мог — так сам и
воспитывал свою Лёку, выписав из сибирской провинции в
помощницы одинокую тетку с забавным для няни именем —
Ирина Родионовна. Была она женщина аккуратная, расторопная и молчаливая. То, что было ему нужно. Они поладили.
Никто не мешал другому, уважая чужие права на кусок частной жизни.
Михаил Федорович больше не женился. После случившейся катастрофы он весь ушел в работу и в заботы о своей Лёке.
Девочка росла папиной дочкой (а чьей же ещё!), не рёвой,
смышленой и общительной. Внешне была очень похожа на
ушедшую жену. Скоро она стала, по сути, единственным близким человеком, которого изо всех сил Михаил Федорович старался не баловать слишком сильно и не очень портить своей любовью. Не всегда это у него получалось, но ученый отец
старался.
Забавно было наблюдать, как профессор, оторвавшись от
книг и рукописей, вдруг, разглядев в углу кабинета на кожаном диване худенькую детскую фигурку, теплел взглядом,
подзывал Лёку к себе и, усадив ее на колени, ласково пушил
кудрявый одуванчик её лёгких волос. Потирая натертую массивными очками переносицу и любуясь на умненькую мордашку своей ненаглядной, нежно басил:
— Видишь ли Лёкушка, ты еще, конечно, мала и безусловно… э-э-эээ…
не всё понимаешь, но религия, детка, в общем‑то, видишь
ли, какая штука, очень близка философии именно тем, что
тоже, вообрази себе, имеет дело с уяснением первопричины
бытия…
Маленькая Лёка восторженно таращила на отца свои глазёны. И чем непонятней была его речь, тем более умным казался
ей отец. Кстати, эта её оценка с возрастом только укреплялась.
Заслышав мудрёные профессорские словеса, в кабинете неизменно появлялась тишайшая Ирина Родионовна и
150
решительно уносила девочку от заучившегося папаши — к детским куклам и играм. От греха подальше.
Продолжение семейной истории
…После неожиданного отъезда отца, Елена осталась одна в
отцовской квартире — просторной трехкомнатной «сталинке» в
центре города, главным богатством которой была библиотека.
Её Тихомировы-Шереметьевы собирали много десятилетий.
Большую часть составляли книги по философии, святоотеческому наследию, труды христианских философов, изданные
еще до революции. Почти все литературные классики представлены были самым полным собранием своих сочинений.
Михаил Федорович, конечно, мечтал, что Елена пойдет по
его стопам и в полной мере воспользуется уникальной домашней библиотекой, как всегда ею пользовались друзья семьи и
многочисленные ученики профессора. Для последних даже завели постоянно действующий читальный угол — с огромным
столом, деревянными стульями с высокими спинками, — а-ля
Собакевич, а главное — со специальным каталогом и бесценными папками, содержащими вырезанные из газет и журналов статьи по самым разным философским проблемам.
Папки эти пухли и множились. Они тщательно и с любовью
собирались и систематизировались профессором Тихомировым
на протяжении почти сорока лет и представляли собой полноценные заготовки для научной работы любого уровня. Вот еще
почему в дом профессора никогда не зарастала аспирантская
тропа. Получить доступ к таким уникальным материалам —
значило наковырять даже для самой заурядной работы настоящего научного «изюма».
Студенты и аспиранты Тихомирова успешно защищались,
а самостоятельная дочь тем временем пошла своим путем.
Поступила на филфак и со второго курса начала углубленно
изучать творчество Чехова. По нему три года назад и кандидатскую защитила.
Правда, вскоре после этого пришлось ей переквалифицироваться в лингвисты, ибо ареал обитания городских литературоведов ограничивался несколькими маленькими специальными университетскими кафедрами. Это было почти закрытое
сообщество, куда Елена, благодаря папиным связям, конечно,
151
могла попасть. Но ей такой способ попадания претил, и она
опять пошла своим путем, тем более что русский язык преподавали практически во всех вузах города. И платили за это деньги. Ну, или почти платили…
Поскольку в их доме постоянно обитал университетский молодняк, найти себе мужа (а точнее — мужей) Елене не составило труда. За ее плечами было два брака, списанных как под
копирку. Вадик и Марик были славными юношами, брак с которыми (поочередно, конечно) просуществовал в общей сложности около пяти лет. Сейчас она даже путалась, когда именно
что‑то с ней случалось: то ли в бытность её Вадиковой, то ли
Мариковой женой. Оба были папиными аспирантами, его гордостью, любимчиками. У них даже темы были похожие: что‑то
по пересмотру ключевых понятий традиционной философии.
Парни были замечательные — умные, тонкие, но… не мужья.
Во всяком случае, для неё.
Впрочем, поначалу супруги много разговаривали друг с
другом, даже по ночам, бывало, обсуждали идеи Хайдеггера
по преодолению метафизики и новые формы онтологии от
Деррида.
В обоих случаях разошлись мирно, остались друзьями.
Просто всё обсудили, успокоились, и пошли каждый своей дорогой: Вадика пригласили в Москву, в академический институт, а Марик уехал в Хайфу и там прекрасно устроился. Лена
даже толком не поняла — кем и где он там устроился.
Профсоюзное действо с контрапунктом
…Тем временем собрание торжественно началось. На сцене
появилась группа очень серьёзных товарищей. Процессию возглавляла значительная дамочка весьма зрелых лет. Ираида
прошипела:
— Чувилиха! А нарядилась‑то!
— Кто- кто? — не поняла Елена.
— Да Чувилова Галина Сергеевна. Профсоюзная боссша.
Сто лет в председателях. Два оклада получает, у себя в архиве
и в профсоюзе, плюс всем пользуется. Не оторвать от кормушки! — продолжала комментировать Ираида, не переставая
аплодировать. — Без нее ни родиться, ни помереть. В каждой
152
бочке затычка. Умеет! — лаконично подытожила лаборантка и
замерла в ожидании профсоюзной благодати.
Вслед за Чувиловой стала рассаживаться в президиуме почетная вереница, составленная из руководства института, гостей — ветеранов и приглашенных профсоюзных начальников.
Выглядели они вполне монументально. Чувствовалось, что сидеть лицом к переполненному залу значительными тополями
на Плющихе, — для них дело привычное. И в самом деле, народ поглазел на них лишь очень малое время и занялся своими делами. Смотреть особо было не на кого, действующие лица
были всё те же, до боли знакомые, а слушать — и тем более.
Преподаватели достали свои бумажки — гнусные таблицы подсчета баллов и рейтингов, студенческие контрольные,
журналы учебной нагрузки и прочую муру, на которую жалко тратить личное время, и приступили к умерщвлению сразу
нескольких зайцев. В задних рядах вполне партикулярно зашуршали газетами и журналами. Профессор Терентьев, отличавшийся железными нервами, незамедлительно занялся их
дальнейшим укреплением — сладко засопел в кресле в позе
зародыша. Молодняк эсэмэсил, как заведенный. Кто‑то флиртовал, кто‑то доедал награбленное. Одним словом, собрание,
набирая обороты, пошло по обычному сценарию, сжирая время, выкинутое из жизни.
Ругательски ругая себя за неумение абстрагироваться, невозможность пропускать мимо ушей то, что заставляет эти уши
скручиваться буквально рульками, Елена сидела и смотрела по сторонам, пытаясь разобраться, что за люди ее окружают, куда она попала? Лица, как ей показалось, были вполне
симпатичные.
Смелый тот, кто смел
Где‑то через час Елена вдруг почувствовала, что прядильная машина пустозвонства дает сбой. Высокое собрание как
раз входило в последнюю фазу — «кто желает высказаться?» — после чего скороговоркой ведущего всё обычно и прекращалось. Но тут что‑то пошло не так. На формальное предложение выступить откликнулся паренек, которого, судя по
всему, на сцену пускать совсем не планировали. Но за демократический имидж надо платить. И Чувилиха, скривя рожу
153
для президиума и служивую улыбку для зала, дистанцируясь
от самозванца, как аристократ от плебса, всё‑таки подпустила
его к микрофону, отвалив причитающиеся по регламенту три
минуты.
— Мне хватит, — успокоил инициативный товарищ.
Все с интересом начали рассматривать худенького, бледного, высокого паренька.
— Кто это? — поинтересовалась Елена. Но Ираида и сама
была не в курсе:
— Не знаю. Кажется, с кафедры философии.
— Коллеги! — глухо выговорил оратор. — Я обращаюсь к
преподавателям. Мы с вами не туда попали.
По залу рассыпался смешок:
— Это точно!
Парень продолжил:
— Мы присутствуем на собрании совсем другого профсоюза — профсоюза работников. У нас их, работников этих, тоже
много, по‑моему, даже слишком. Про них не знаю, но интересы преподавателей вот этот профсоюз не отражает и отражать
не может. Просто у нас разные проблемы. Госпожа Чувилова,
надо понимать, искренне полагает, что новогодние подарки
для детишек сотрудников и ежегодные махровые полотенца
для них самих — это именно то, что требуется преподавателям
от их недешевого профсоюза. Отнюдь!
Зал подобрался. Запахло скандалом. Человек говорил по
существу: о переполненных аудиториях и низкой зарплате, о
формализации преподавательского труда и разного рода неоплачиваемых нагрузках. Под дружное одобрение прошелся
как танк по многопудовой кафедральной писанине:
— Мне лично эти учебно-методические комплексы уже в
кошмарах снятся! А сколько мы бумаги извели! На деревья
смотреть стыдно. И это при наличии компьютеров. Каменный
век какой‑то!
Президиум всё энергичнее выказывал признаки недовольства. Ветеран недовольно морщился, мол, молодо-зелено!
Руководитель заведения что‑то сердито шептал профсоюзной
богине в мятое ухо, очевидно пеняя на плохую организацию.
Та пошла красными пятнами, видными даже с последнего
ряда, наполняясь решимостью немедленно пресечь эту опасную самодеятельность.
154
Оратор, видимо, спиной чувствуя происходящее, торопился
высказаться:
— А теперь главное: мы, господа-товарищи, если вы еще
не забыли, служим в высшем учебном заведении. Мы с вами
из интеллектуальной элиты, из закрытого сообщества, куда
раньше попасть мечтали все предыдущие поколения молодых
людей, дабы приблизиться к эталону интеллекта и культуры.
А сегодня прямо на глазах мы превращаемся в черт знает в
кого — в фигляров-аниматоров! Становимся досуговой организацией. Площадкой по выгулу молодняка. Родители платят
вузу, чтобы их детки не шастали по подворотням и не шалили
со шприцами. Рассуждают логично: дитя во всем чистом сидит
не посреди дворовых пацанов, а в окружении приличных ровесников. Да и преподаватели — люди хотя и бедные, но образованные, говорят красиво, не всегда понятно, ну да ладно…
Этот пассаж был особенно заинтересованно принят собранием. Сидящие по соседству стали оживленно комментировать
слова выступающего, одобрительно на него поглядывая.
Между тем оратор почти освоился на сцене. Он легким шагом отошел от трибуны, приблизившись к краю сцены и теперь,
стоя задом к президиуму, отважно обращался прямо к залу:
— Наши проблемы не просто известны, они в зубах навязли. Реального конкурса у нас нет. Берем всех желающих, только
плати. Мы по качеству своей работы и ее невеликой стоимости
превращаемся даже не в доступное ПТУ — там хоть профессии
учат. Отсутствие реального конкурса не просто девальвирует
идею высшего образования, оно ведет к коллективной профессиональной и человеческой деградации. Дисквалификация,
протекающая бурными темпами в нашем вузе, как, к сожалению, и в других местах, — это опасная тенденция, она не дает
нам возможности надеяться на лучшее…
Паренек, определенно, коснулся самого болезненного. Зал
притих.
— У нас сегодня что получается? Преподаватель из уважаемого Учителя превратился в Поставщика Образовательных
Услуг. Этакое ПОУ. Студенты, представьте себе, тоже не сохранились. Они теперь и не студенты вовсе, если кто ещё не
знает, а — обучающиеся! Именно так нам велели их именовать в последних присланных инструкциях. Наши гениальные
чиновники воистину неподражаемы! Из названия следует, что
155
эти самые обучающиеся, судя по значению частицы –ся, теперь
вполне способны, или должны, или уж как у них там получится — обходиться без преподавателя, пардон, поставщика образовательных услуг, и, теперь, судя по этимологии, будут обучать себя сами.
Может, это, конечно, и неплохо — такая тотальная экстернатура, но я реалист и потому — сильно сомневаюсь. Скорее
всего, наши министерские деятели имели в виду отнюдь не
это, а элементарную способность родителей в срок расплачиваться за эти самые досуговые услуги.
Народ слушал внимательно. Давно ничего подобного не
звучало в этих стенах. Оратор не успел до конца развить свою
мысль, как из‑за стола монументальной Родиной-матерью поднялась Чувилова, намекая на то, что при всём демократическом плюрализме регламента никто не отменял.
Но тут уже вмешалась общественность, люди зашумели:
пусть говорит, давайте послушаем Александра Максимовича.
« — Оказывается, у героя есть имя — Александр Максимович.
Вечный Саша Матросов… Грудью на амбразуру… — отмечала
про себя Елена, — и опять философ! Либо у нас в стране перепроизводство философов, либо… везёт мне!»
И Александр Максимович продолжил:
— Почему же мы молчим, а, коллеги? Давайте выскажем
свое мнение, хотя бы для того, чтоб сохранить самоуважение.
Как считаете? Ведь нет ни одного нормального преподавателя, которого не коробили бы эти перемены. Мы же говорим об
этом друг с другом, общаемся. Ведь статусный кульбит из уважаемого доцента в дешевенького чебурашку не заметит только
мертвый. И это лишь верхушка айсберга. Мы же умные. Так
давайте соберемся и подумаем, что мы можем сделать, ведь
какие‑то права у нас есть, в нашем уставе они записаны. Так
почему мы как слепцы Брейгеля покорно бредем в пропасть к
собственной погибели? Ведь гибнет вуз, и мы гибнем.
Вон уже госпожа Чувилова намекает мне на регламент, скоро погонят, и возможно не только со сцены. А будь у нас, преподавателей, свой настоящий профсоюз, который я и предлагаю организовать, именно он должен был бы защищать наши
интересы. Его прямое назначение — не сливаться в экстазе
с начальством, а отстаивать интересы той самой курицы, что
156
кормит своими яйцами всех остальных работников, включая,
между прочим, и начальство.
Вот она — реальная повестка дня, а не заезженная пластинка «слушали», «выступили», «постановили».
Александр Максимович набрал в грудь побольше воздуха и
бабахнул напоследок:
— Я не политик, я ученый. Прежде чем выйти на эту сцену,
я зашел в Интернет, познакомился с современным состоянием
профсоюзного движения в нашей стране и понял, что «никто
не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой!». Надо
самим просыпаться. Да, рисковать. Да, чем‑то жертвовать.
Конечно, мы занятые и трусоватые люди и не любим резких
телодвижений. Но, дорогие коллеги, очнитесь! Вот заканчивается ещё одно собрание. И что? Резолюцию видели? Читали? —
Всё хорошо, прекрасная маркиза! Каким‑то Маркизам, может
быть и неплохо: много лет занимать посты и ровным счетом
ничего не делать для людей. Люди, то есть мы с вами, сами
виноваты. Нам давно бы следовало собраться и самим решить,
как нам быть с нашими профессиональными проблемами.
Создать свой независимый профсоюз, который не махровыми
полотенцами, а нашими реальными делами стал бы заниматься. Ведь профсоюзы по сути своей, так сказать онтологически,
есть оппоненты власти, они по роду своей деятельности должны задавать руководству неудобные вопросы и требовать честных ответов.
Вопросов этих много. Да вы и сами их знаете. Давайте решать. Нам нужен свой профсоюз? Или как марионетки продолжим топорщить ладошки на чужом празднике жизни? Кто согласен со мной — подходите после собрания в фойе. Обсудим.
А остальные — почитайте, я тут отксерокопировал кое‑что из
Интернета, по‑моему, есть пища для размышлений. И он положил на стол листок с мелко набранным текстом.
В президиуме никто и бровью не повел.
Александр легко спрыгнул со сцены и, по ходу раздавая листочки, направился к выходу.
«— Какой парень! — дивилась про себя Елена, провожая
восхищенным взглядом высокую фигуру возмутителя спокойствия. — Хотя какой же он парень? Ему, наверное, лет тридцать. Мой ровесник. Повезло какой‑то! Человек, способный на
157
поступок. Есть, оказывается, и такие. Не встречала досель…
Меня всё больше теориями морочили.
А этот смел. Сумел. Сделал, что посчитал нужным. Никого
не убоялся. Я даже в зале, за чужими спинами, и то вся лишаями покрылась. На нервной почве. Надо найти его».
И, не дожидаясь конца собрания, в знак своего личного восхищения и профессиональной солидарности, не заботясь о последствиях, Елена выбралась из своего тесного ряда и устремилась вслед за героем, про себя уже точно зная, что отныне так
и будет.
Личное знакомство
…Саша в фойе был не один. Около него кружил молодняк — видимо, аспиранты и студенты. На него нацелилось
несколько телевизионных камер. У него брали интервью. Он
что‑то спокойно объяснял. Рядом с ним стоял журналист, известный своей вечной оппозицией и неизменно желчной интонацией. Была замечена и пара несистемных, как их теперь
называют, политиков. Были и системные…
«- А эти еще зачем? — с неприязнью подумала Елена. —
Или и он из их компашки? Такой же? Делает шоу, пиарится…
Фу, гадость какая! А я‑то раскатала губы — герой во плоти,
хоть носом молоти!»
Она собралась уже развернуться и идти на свою кафедру,
как услышала:
— Девушка, а вы что хотели?
Это либеральный политик решил пообщаться с народом.
Елена фыркнула:
— Свежего воздуха! — и поспешила к лестнице, действительно нуждаясь в освежении чувств.
Последнее, что она услышала, были слова Александра
Максимовича: «Если мы не будем строить своё будущее, нам
придется терпеть то, что построили другие» — хмыкнула:
«Складно излагает. Только где‑то я это уже слышала…» — и
полетела в свой корпус, находящийся в стороне от административных сооружений.
…Автомойка, ремонтные мастерские, сауна, почасовая
интимная гостиница, а также две кафедры и несколько технических институтских отделов мирно сосуществовали на
158
задворках этой вузовской империи в четырёхэтажной кирпичной постройке времен первого полета человека в космос. Это
соседство могло показаться странным только человеку, далёкому от нынешнего высшего образования. Вот где победил его
величество Рынок, вот где по‑настоящему процветает предпринимательство, вот где всё имеет свою цену!
…Через пару часов, закончив кафедральные дела и направляясь домой, Елена приостановилась у оживленной трассы, прикидывая, где рискнуть жизнью: перейти дорогу прямо
напротив остановки или всё‑таки пройти несколько десятков
метров и миновать не менее опасный перекресток по переходу. Завидев приближающуюся маршрутку, решила, что перебежит здесь, и ступила на проезжую часть. Вдруг услышала
знакомый голос:
— А вы любите рисковать.
Так и есть. Опять он. Александр Максимович. Видимо, тоже
решил рискнуть здоровьем не на зебре.
— Да уж… — невразумительно протянула Елена, но момент был упущен, машины полетели одна за другой, и поспеть
на эту маршрутку теперь не представлялось возможным. Со
вздохом направилась на переход. Он пристроился рядом.
— Я должен вас поблагодарить. Только вы меня сегодня и
поддержали, из всего собрания…
При дневном свете был он как‑то особенно утомлен и бледен. Чувствовалось, что денек у него выдался ещё тот! Вернее,
он сам себе организовал ещё тот денек! И Елена, преисполнившись сочувствия, промямлила:
— Всё равно вы молодец. Несмотря ни на что…
Он встрепенулся:
— Что вы имеете в виду?
Она призадумалась, продолжать ли откровенничать, но
всё‑таки бухнула:
— Шоу в фойе. Имею в виду.
— Я так и знал! — воскликнул Саша. — Значит, я вас правильно почувствовал. Это против моих принципов, но мои молодые коллеги решили, что такого рода гласность поможет мне
не лишиться работы.
— Логично… Может, и поможет…
— А мне это не кажется логичным. Ребята всё испортили.
Опошлили. Вот вам же это не понравилось…
159
— Имеет ли это значение. Вы‑то мне понравились.
— Вы тоже хороши были в своей одинокой поступи.
Они глянули друг на друга и расхохотались.
— А, может, посидим где‑нибудь, познакомимся поближе
как два потенциальных безработных?
— А вас что, дома не ждут? — задала свой женский вопрос
Елена.
— Ждут. Но в таком разобранном состоянии не хотелось
бы… А вы спешите?
— С удовольствием выпью с вами кофе. Только вам, наверное, кофе нельзя, по‑моему, давление вы себе сегодня точно
организовали.
— А кто говорил про кофе? Мы не кофе, мы коньку выпьем.
День‑то какой! — прямо на глазах оживал пламенный трибун.
— Ого-го!
— В смысле — да? Тогда вперед! Я знаю тут один симпатичный подвальчик…
— После недавнего взлета подвальчик — это то, что нужно… для удачного приземления.
И, опять расхохотавшись, они дружно зашагали в сторону
означенного заведения.
«Феник»
…Пройдя совсем немного вверх и свернув на одну из боковых улочек, поперек исполосовавших центральные улицы
этого волжского города, спутники очутились возле старого кирпичного дома с прилепленной к торцу здания новой железной
лестницей, ведущей вниз. На козырьке подвальчика слабо светилось название — «Феник».
— Класс! — развеселилась Елена, в которой тут же зарезвился профессиональный филолог. — Феник! Великий и могучий русский языка… Отвалилась всего одна буква — и открылась бездна смыслов: тут тебе намек и на банальный веник,
и на мифологическое прошлое птицы-гриль. Пошли быстрее!
Интересно, что там внутри?
Помогая Лене спуститься на ее высоких каблуках, крепко держа её под локоть, Александр Максимович неожиданно
признался:
— Люблю филологов. Оригинальные они люди…
160
— А вы знаете, что я филолог? — удивилась Лена.
— Тут большого ума не надо.
— И всё‑таки…
— Ну, узнавал я про вас. Лицо мне ваше показалось знакомым. Где‑то точно виделись.
— Так служим в одном департаменте, как выяснилось.
— Нет. Лицо ваше из другой жизни.
— А у вас их много?
— Жизней?
— Не лиц же!
— Да есть несколько.
— А я знаю, где мы с вами могли встречаться. Потом скажу.
Так, переговариваясь и переглядываясь, они спустились
по крутым ступенькам и вошли в зал, неожиданно уютный и
пустынный.
Все четыре угла ресторанчика были простодушно отгорожены казацкими плетнями, обеспечивающими посетителям
некую символическую уединенность. Плетни были утыканы буйно цветущими искусственными подсолнухами и увиты
пластмассовым хмелем. А над дверью с внутренней стороны
зала висел… настоящий фольклорный веник, призванный, согласно традиции, выметать за порог всевозможную нечисть.
Лена развеселилась:
— А вот и веник! Надо же!
Центральную стену заведения украшала массивная чеканка, изображавшая носатую птицу, под которой опасно извивался металлический пламень. От невыносимых страданий глаза
у птички выкатились из орбит, а клюв распахнулся и выставил
на всеобщее обозрение тонкий красный язык, сильно смахивающий на жало мудрыя змеи.
— Сдается мне, что последнюю буковку у названия специально отодрали! — расхохоталась Елена. — И я даже догадываюсь кто.
— Действительно… — пробормотал Александр, отодвигая
плетёный стул и помогая Елене усесться.
После того как они сделали заказ, Александр признался,
что он здесь в третий раз, тут кормят по‑домашнему и совсем
недорого, фишка заведения — татарская кухня, их кафедра
повадилась здесь отмечать свои примечательные события. Но
до сих пор никто и внимания не обращал ни на дефективное
161
название, ни на сопутствующие атрибуты. Кафедралы просто
выпивали, закусывали, разговаривали.
— О, как узнаваемо! — Елена шутейно всплеснула руками. — Особенно последнее. Думаю, за разговорами философы не только птичку с веником не заметили, но и выпитое и
проглоченное.
— Так и есть, — улыбнулся Саша. — А вы откуда так хорошо нас знаете?
— А я специалист по философам! Мне ли их не знать! В их
окружении прошла вся моя жизнь, от младенчества до зрелости. Я засыпала под Гегеля и просыпалась под Мамардашвили.
— Так кто же вы, знакомая незнакомка?
Саша поглядывал на нее всё с большим интересом. Елена
решила ему помочь:
— А вы наш университет заканчивали?
— Да.
— Тогда имя Михаила Федоровича Тихомирова вам должно быть известно.
— Еще бы! Мне не только имя, мне и книги его… А вы…
неужели та самая Лёка, что вдохновляла студиозусов и аспирантов на научные подвиги?
— Если вы имеете в виду два моих философских замужества, то по вдохновению такие глупости не делаются. Только по
дури великой. Хотя многих, конечно, знаю.
— Да мы с Мариком учились в одной группе! — воскликнул Александр. — Вот почему мне лицо ваше показалось
знакомым!
— А мне ваше — так и просто родным. Я вообще к философам испытываю родственные чувства.
— И это несмотря на …
— Несмотря, — подтвердила Елена. — Так, может, перейдем теперь на «ты», коль знакомство наше, как выяснилось,
имеет такую длинную историю?
— Несомненно. Саша, — представился он заново.
— А меня можешь звать хоть Леной, хоть Еленой, а хоть…
как хочешь…
— …Лёкой, например. Под этим именем, вслед за Мариком,
тебя вся наша группа знала. Я еще тогда подумал: почему —
Лёка? А действительно, почему?
162
— Это детское имя моей матери. В память о ней отец так
всю жизнь меня и зовёт.
— Да-да! Ведь Михаил Федорович вдовцом был. Кстати, а
где он сейчас? Я что‑то со своими связь совсем потерял, три
последних года в Москве в докторантуре учился, недавно
вернулся.
Проигнорировав вопрос об отце, чтобы не включать заезженную пластинку об университете, учителях и однокурсниках, Лена откликнулась лишь на последнюю реплику:
— Теперь ясно, откуда ты такой якобинец-вольтерьянец
взялся.
— Давай не будем об этом.
— Давай, — легко согласилась Лёка. — Не будем портить
аппетит. Тебе сейчас ни коньяк, ни мясо не помешают. Вон, ты
какой худой и зелёный, как тот феник на чеканке.
Саша сходу подыграл: приоткрыл рот и вытянул в изнеможении язык.
— Класс! — похвалила Лена.
Они опять расхохотались.
Вообще было полное ощущение, что встретились люди из
одной песочницы и очень рады тому, что теперь, наконец, могут говорить на родном языке, не боясь быть непонятыми.
Лене приятно было отбивать его реплики, приятно было пасовать и наблюдать за его быстрой реакцией. Саша вообще был
приятен Лене. Она это поняла уже на собрании, а теперь всё
больше убеждалась, что чутьё её не обмануло.
Более того, всё с ним шло как‑то по нарастающей. Его взгляды, слова, их редкие нечаянные прикосновения рождали у неё
в районе сердца тёплую, ласковую волну, которая разбегалась
по всем её внутренностям без исключения. Эта нежная волна
опускалась до кончиков пальцев, а потом на резком подъеме
ослабляла Ленины коленки и, добравшись до живота, щекотно
полировала изнутри всю ее порядком заржавевшую женскую
сущность. Затем этот сумасшедший прибой устремлялся к груди, наполняя ее силой и волнением, и вслед за тем неудержимо подступал к горлу, обрывая плавное течение речи и предательски перехватывая каждый звук.
Это был плохой знак.
163
Что‑то происходит…
…Саша не был красавцем, но таковые Лену никогда и не
волновали. Чтобы им заинтересоваться, его надо было слушать; смотреть, как он морщит свой высокий лоб, подыскивая
нужное слово; нужно было понять, что стоит за его редкой способностью додумывать мысль до конца и без пижонства выговаривать ее, сообразуясь лишь с каким‑то ему одному ведомым
смыслом.
Его манера мыслить была для Лёки главным манком. Она
знала ей цену. Это был результат хорошей детской, системного образования, отважного научного поиска, с умом прочитанной серьезной литературы, желания и умения учиться.
Для нее это был высший класс! А разве можно устоять перед
совершенством?
Лена хорошо понимала, что Саша, как и ее отец, как и славные ее мужья, был, конечно, не от мира сего.
« — И слава Богу!» — решила Лена. — От сего мира меня
уже просто тошнит. Уж лучше в энный раз на мои любимые
грабли… Страсть как хочется, да побыстрее!»
— Лен! — вдруг встрепенулся Саша. — А ведь твой давешний демарш вряд ли остался не замеченным. Меня‑то поганцы
худо-бедно прикрыли…
— Не парься, — остановила его Лена, — так говорят наши
студенты, и они правы. Будем переживать по мере поступления. Отец всю жизнь твердит, что за убеждения надо платить.
Всё нормально. Не порти аппетита. Говори тост!
— Тост? — он задумался на минуту. — Знаешь, Лёка (какое замечательное у тебя имя! Очень тебе подходит!) у меня
сейчас какое‑то нереально чёткое ощущение какой‑то высшей
реальности…
— Сказал плохо, но я поняла, — окоротила его Лена. — За
это и выпьем. За понимание.
Они чокнулись, выпили и стали есть мясо по‑татарски со
скифским азартом молодого организма, поглядывая при этом
друг на друга всё более внимательно.
Когда, мало что понимая, она ничего не могла с собой поделать, а это был именно тот случай, Лена, отпускала ситуацию на волю, мысленно ссылаясь на своего отца, который в
подобных ситуациях, упрямо быча лоб, басил: «К чёрту, прости
164
Господи, обстоятельства. Я сам себе возможность». Это было
именно тот случай.
« — И с чего это я взяла, что он не красавец? — размышляла
про себя Лена через некоторое время, потягивая через соломинку коктейль и рассматривая разрумянившегося Сашу. — Да он
просто чудо как хорош. Даже не представляю, что случилось
бы со мной, обними он меня вдруг. Так, в порядке бреда… Да
ноги бы переломала, обрушившись!»
Всем своим отвыкшим от мужской ласки существом, всеми женскими своими фибрами и подломленными от растущего желания поджилками, чувствовала она его хрупкую силу.
Да-да, именно так! Какую‑то удивительную хрупкую силу. И
это рождало в ней неизвестную доселе свербящую нежность.
Ей было с ним так хорошо, что реально — хотелось реветь. Это
было что‑то совсем новенькое в ее отношениях с мужчинами.
« — Он что‑то говорит, надо отвечать. И пахнет от него
приятно. Господи, да я хочу его. Когда это было со мной в последний раз? И не упомнишь! Он ждет ответа. Подумает, что
у профессора Тихомирова дочь идиотка. Вот поганка, парень
духовный, интеллектуальный, а меня развезло. Надо заканчивать с коньяком, а то грохнусь в ноги и попрошу взять меня
прямо на столе. А ведь наверняка женат. Таких, чистых и умных, хомутают в первую очередь. Пропала…»
Саша, заметив перемену в ее настроении и, видимо, не поняв причины, принялся развлекать Лёку подручными средствами — Геродотом и Тацитом, которые, оказывается, еще в
античные времена описали чудесную судьбу птички Феникс с
ее актом самосожжения и чудесного вслед за тем воскресения.
Он так старался, что Елена, оторвавшись от своих эротических
фантазий, вынуждена была поддержать тему. Прокашлялась.
— А русская сказка «Финист-ясный сокол» тебе ни о чем не
говорит? Финист-Феникс… Так что и нам это давно знакомо.
Да и жар-птица из той же оперы. Наверняка. Называется —
мировые сюжеты.
— Никогда не думал об этом. А ведь точно. Вы, филологи,
молодцы, зрите в корень, — похвалил Саша, который, казалось, и не подозревал, вулкан какой мощи он сегодня нечаянно пробудил.
Лена, почти овладев собой, но еще не слишком связно,
продолжила:
165
— А у вас, философов, горе от ума. Геродот, Тацит. Тут прямо под носом, в родимых сказочках…
— Лен, а правда, как хорошо, что мы с тобой… сюда зашли! — смешно запинаясь, ласково выговорил Саша.
— Да уж, зашли… — пробормотала Лена.
— А вообще мне кажется, что мы с тобой отлично… дополняем друг друга! — продолжил Саша лирическую тему, но смутился и всё испортил. — Я имею в виду профессионально: филолог и философ. Мы любим мудрость, вы любите слово. Но оба
любим.
Лена, как преступница, застигнутая на месте преступления, неожиданно покраснела и от растерянности перешла на
профессионально менторский тон, который в себе ненавидела:
— А где эта ваша мудрость сохраняется? То‑то! В слове! Так
что филология — начало начал.
— Надо подумать.
— Тут думай — не думай. Я вот что еще вспомнила, коль
пошел у нас такой разговор. Сказку Андерсена вспомнила. На
ней заодно тебя и протестирую. Не против?
— Интересно.
И Лена, пользуясь моментом, уставилась на Сашу самым
бессовестным образом и начала:
— Я подробностей, конечно, не помню, но в андерсеновской
сказке речь идет о птице, которая свила себе гнездо в Эдеме,
на розовом кусте, и после грехопадения Адама и Евы тоже пострадала от разящего меча ангела возмездия. Искра упала в
гнездо, оно вспыхнуло, и птица сгорела. Но в гнезде оставалось
одно яйцо, которое от огня раскалилось и приобрело чудесную
силу. Вскоре из него вылетела единственная в мире птица под
названием феникс. С тех пор эта дивная птица существует на
земле в единственном числе, ослепляя всех своим ярким опереньем, чаруя пением и даря земным людям ощущение чуда.
— Как хорошо ты говоришь! Заслушаешься! — похвалил
Саша.
— Не мешай. Слушай дальше. Теперь в миру люди зовут
эту сказочную птицу по‑своему. Это и есть тест. Ну‑ка, философ, напрягись: какое имя дали люди этому божественному явлению? Твой вариант.
166
Саша оживился. Чувствовалось, что общение доставляет
ему настоящее удовольствие. В нем проснулся мальчишеский
азарт:
— Поразмышляем. Как мы называем красоту, гармонию и
чудо? Три в одном… Тут возможно несколько ответов.
— Не увиливай. Нужен только один ответ, твой. Как ты
считаешь? Что это?
— А Андерсен как считал? — тянул время Саша.
— Как он считал, скажу позже. Это был его вариант. А мне
нужен твой.
— Думаю… любовь, — выговорил Саша нерешительно. —
Правильно? Что любим, то и любо; любя, пребываем в гармонии с миром и с собой; и любовь — это всегда чудо. Точно, любовь! Еще Владимир Соловьев…
— Не надо Соловьева. Он тебе сейчас не поможет. Ты дал
неправильный ответ.
— Да ну? — у Саши по‑детски вытянулось лицо. — А как
правильно?
— У Андерсена это — поэзия.
— Поэээзия? — протянул он разочарованно. — Но ведь у
меня всё так классно сошлось! А ты как считаешь? Разве нет?
— Неважно, как я считаю.
— Это нечестно…
— Я и не обещала быть честной. Это твой тест. Давай лучше закажем десерт. Кутить — так кутить! — перевела разговор
Лена.
— Но ты мне когда‑нибудь скажешь свой ответ? — не мог
успокоиться Саша.
— Когда‑нибудь, может быть, — буркнула Лена, подзывая
официанта и зафиксировав Сашины слова, как намек на продолжение отношений.
С порезанными фруктами, облитыми подтаявшим мороженым, они расправлялись молча. Она — предчувствуя разлуку,
он — бог весть почему. Но молчали.
— Ну, всё. Пора по домам, — выговорила, наконец, решительная Лена. — Поздно уже. День был длинный и … разный.
Прощай, птичка! С тобой было хорошо. И с тобой — тоже, — не
поднимая глаз, сказала она Саше. Ты — моё главное впечатление сегодняшнего дня.
167
— А ты, кажется, всей моей жизни, — ответил ей Саша
серьезно.
— Пожалуйста, не провожай меня. Я выйду первой. Хочу
побыть одна.
— Жаль. Но — как скажешь. До свиданья.
— Пока! — бросила Лена и почти выбежала из ресторана.
Дальше, дальше…
…Лена никогда не была плаксой — мужское воспитание.
Но когда она, вернувшись домой, подошла к зеркалу, то обнаружила, что щеки у нее в тёмных потеках от туши, а глаза покраснели. Зрелище ещё то… Хорошо, хоть на улице стемнело.
Интересно, что же с ней происходит? С чего это она, не дура
и не психопатка, в рёв ударилась? Надо будет подумать, решила Лена, набирая полную ванну горячей воды и долго потом
отмокая от неожиданно открывшихся переживаний. Затем,
натянув свою любимую, снотворную пижаму, решила, что утро
вечера мудренее, как пай-девочка, завела будильник и легла
в постель. Где благополучно прокрутилась без сна до рассвета.
Под утро, как сказал бы Веничка Ерофеев, забылась коротким
и тревожным сном алкоголика. И привиделась ей говорящая
птица, которая почему‑то на разных языках жаловалась, что
буквально сгорает в пламени любви вместе со всеми своими
яйцами.
Пробудившись, Лена это расценила как хороший знак:
еще присутствуют в организме остатки юмора. И улыбнулась.
Живем дальше!
Жизнь в учебном заведении, определенно, имеет свои преимущества — ты просто перемещаешь тело по означенным в
расписании аудиториям и исполняешь то, что следует тебе исполнить. Твои душевные терзания отодвигаются куда подальше, и ты надеешься, что со временем они просто исчезнут.
…Ага, исчезли. Через неделю, вконец измучившись и стосковавшись, наплевав на принципы и убеждения, Лена отправила на Сашин e-mail, указанный в его статье (не поняла
ни слова!), найденной в спасительном Интернете, стихотворение Ходасевича, которое попалось ей в руки как нельзя кстати. Своей многозначительной неконкретностью оно позволяло ей удерживаться в рамках приличия и в то же время как
168
бы напоминало, что в их жизни «Феник» всё‑таки был. Стих
был туманен и витиеват, но каким‑то образом содержал их
конкретику:
В заботах каждого дня
Живу, а душа под спудом
Каким‑то пламенным чудом
Живет помимо меня.
И часто, спеша к трамваю,
Иль над книгой лицо склоня,
Вдруг слышу ропот огня —
И глаза закрываю.
Отправила и замерла в ожидании. Попутно пыталась
воспитывать себя с помощью любимого писателя. Над ее туалетным столиком уже несколько дней белел листок, предупреждающий: «В каждом из нас слишком много винтов, колес и
клапанов, чтобы мы могли судить друг о друге по первому впечатлению или по двум-трем внешним признакам». Чеховские
цитаты она уже давно развешивала в сильно обитаемых местах квартиры, постоянно обновляя экспозицию.
В этот раз что‑то не помогало. Все ее винты, колеса и клапаны скулили о малознакомом, но таком необходимом ей человеке. Она умирала без него. Ей не хватало его любого — холостого или женатого, здорового или больного, успешного или
с позором уволенного. Любого! Она понимала, что это распад
личности, но понимала также, что от нее тут мало что зависит.
Бикфордов шнур уже вовсю дымился.
Когда вечером раздался звонок, она кинулась к двери, все
сметая на своем пути.
— Ты одна? — неожиданно брутально прохрипел Саша.
— Одна. Да проходи же! — почти силой она втолкнула его
в прихожую. — У меня к тебе огромная просьба: поцелуй меня
немед…
Это были последние слова, которые они сказали друг другу
в тот вечер. Дальше было нечленораздельное. Всё как в тумане, с трясущимися руками и с помутнением рассудка. Поцелуи
были такими страстными, что все ее кости разом расплавились, внутренности растаяли, а сознание уплыло.
Они припали друг к другу с такой отчаянной силой, будто
это происходило с ними не только в первый, но и в последний
раз в жизни. Лена на тридцать третьем году жизни, наконец,
169
поняла, что это такое — страсть. Саша был её мужчина. Она
нашла его.
Под утро, переплетясь утомленными телами и зацеловывая
друг друга до беспамятства, они начали потихоньку шептаться, будто в пустой квартире было полно чужих ушей.
— Слушай, что это было?
— Тс‑с‑с, — зажал он ее рот поцелуем, от которого пол и потолок в очередной раз поменялись местами.
— Я сегодня стала женщиной…
— Ты бесподобная женщина… Я полюбил тебя, как только
увидел.
— Это я в тебя сразу влюбилась, а ты меня там, в зале,
даже не заметил.
— Я, как только тебя увидел, так сразу и понял: что‑то
будет.
— Я вышла по идейным соображениям…
— А ты у меня — сакральное. Потому и караулил тебя у
корпуса.
— Так ты ждал меня?
— А ты думала, я случайно за твоей спиной нарисовался?
— Вот хитрец! А идея с «Феником» как возникла?
Импровизация?
— Да. Хорошо подготовленная.
— Саш, а теперь убей меня сразу: ты женат?
— А разве это что‑то может изменить?
— Нет, просто интересно…
— Если бы я был по‑настоящему женат, меня бы здесь не
было.
— А как это — не по‑настоящему?
— Я говорил тебе, что три года учился в Москве. Жена туда
не поехала. Но это был только повод. Между нами любви не
было. Чужие люди. Вообще вся история моей женитьбы — это
одна большая, притом — лично моя, глупость. Давай сейчас не
будем об этом… Так что, голубка, формально я женат. А фактически уже четвертый год — волк-одиночка.
— И на кого же ты, серый волк охотишься? На глупеньких
козочек, вроде меня?
— Точно! И как догадалась? Только тем и занимаюсь. Вот
сейчас обглодаю твои косточки, выпью кровушку и …
170
— …а я убью тебя прямо сейчас. Я, оказывается, ревнивая.
Кстати, ты почему целую неделю мне не звонил? Садюга, изверг, фашист.
— Я должен был всё обдумать…
— Должен он… Ну и?
— … я приводил свои запущенные дела в порядок. Съездил
на пару дней в Москву. Подал, наконец, на развод. Раньше‑то
мне всё равно было. А теперь… Я к этому серьезно отношусь.
Лене нужны были словесные подтверждения. Она пока
плохо верила в реальность происходящего:
— К чему, к этому?
Саша обвел взглядом их сокрушенное ложе:
— К тебе, к тому, что между нами происходит.
— Кстати, а ты понимаешь, что происходит? Я, например,
вообще ничего не понимаю.
— Я думаю, милая, нет, я почти уверен, что это тот самый
случай — один на миллион. Любимая, это просто медицинский
факт: мы абсолютно подходим друг другу.
— Раньше говорили: созданы друг для друга.
— А я ведь сразу почуял неладное, понял, что пропал!
— Именно так и я про себя подумала, тогда, в «Фенике».
Пропала! Я, кстати, первая это поняла, ты еще что‑то говорил,
шибко умное, а я уже, потеряв девичью честь, вовсю целовалась с тобой.
— Да ну? — вскинулся Саша.
— Мысленно, конечно!
— А жаль. Упущенное время, упущенные возможности… А
как было мысленно? Так? — и он опять припал к ее губам, что
снова породило в ней целую армию мурашек, разбежавшихся
по всему телу.
— Приблизительно… — выдохнула Лёка.
— У меня от одной мысли о тебе всё остальное перестает существовать. Выносится за скобки. У меня дел — невпроворот,
мозги нужны, а вместо мозгов жалобно скулит моё нутро, тебя
просит. Всё время просит тебя.
— Какое умное у тебя нутро. Где оно? Дай‑ка я его поцелую.
И они опять, прекратив разговоры, принялись изучать друг
друга на ощупь. Сколько сладостных открытий ждало их на
этом пути!
Саша время от времени пытался быть серьезным:
171
— Ты нужна мне. Я в этом уверен. Я для тебя горы сверну…
Лена, забившись к нему подмышку, щекотно дышала, лишая последнего разума:
— Милый, но ты же меня совсем не знаешь… Может, ты
меня выдумал, может, я крокодил в парике?
— А почему — в парике?
— А почему крокодил — тебе не интересно?
— Мне всё интересно. Знаешь, а ведь я здесь, у вас, лет
девять назад был. Не в постели, к сожалению, в вашей
библиотеке…
— Это не я, это ты настоящий крокодил! Сидел в своем ученом болоте. Да объявись ты тогда — у нас бы уже дети были! И
ошибок бы таких мы не наделали.
— Я и сам об этом уже думал.
— Саша, дорогой, а если серьезно, хотя твоя подмышка не
лучшее для сурьёза место, всё равно скажу: мы с тобой этой
весной просто слетели с катушек. Знакомы неделю, а несём и
творим черт знает что! Просто маньяки какие‑то!
Но Саша и не собирался спорить.
— Да, я маньяк! Я даже и сам не знал, какой опасный я маньяк! Берегись! А лучше лечи меня и спасай!
— А ты меня. Тот же клинический случай. Называется,
они нашли друг друга… Пошли, маньяк, на кухню, я тебя покормлю. Мне дистрофик в постели ни к чему. Раздавлю ненароком. Ты мне целенький нужен, сильненький, во мне такая
тигра проснулась, что берегись!
— Господи, и где только эту тигру столько лет носило? По
каким таким прериям? Ужас в том, что совершенно невозможно без тебя жить.
— И не мечтай. Без меня. Я без тебя за эту неделю чуть
с ума не сошла. Дела он свои решал. Жизни ты меня лишал,
вот что ты делал. Уж и не знаю, как это у тебя получилось.
Никогда такого не было.
И добавила истаявшим от нежности шёпотом:
— Пойдем, Сашенька, на кухню, правда, покормить тебя
хочу.
— А как мы расплетемся?
— Как заплелись, так и расплетемся.
— Так для этого всё нужно проделать с самого сначала…
172
— Так что же ты болтаешь? Делай! — и залилась смехом
счастливой женщины.
Поездка к отцу
Саша оказался старомодным кавалером. Он решил, что
должен официально у Михаила Федоровича Тихомирова просить руки его дочери. Собрались ехать в ближайшую субботу.
Выяснилось, что жених у нее богатый, с эксклюзивным импортным авто. Голубой «Сузуки — свифт», произведенный еще
в конце прошлого века в Японии, много лет пылился без надобности в тестевом гараже, но вот настал его час. Машина
накануне была извлечена из гаража, реанимирована и подогнана мастеровитым женихом прямо к подъезду. Невеста тоже
была на высоте — она с вечера, как хорошая хозяйка, намариновала мяса, напекла пирожков, накупила фруктов, конфет и
прочих яств для торжественного стола. И они, под Сашину паническую скороговорку «давно не брал я в руки шашек», тронулись, с утра пораньше.
Был конец апреля, но в городе стояла почти летняя жара.
Лишь в окна влетал бодрящий ветерок. Посуда позвякивала в
багажнике. Рядом сосредоточенно крутил баранку любимый.
Они ехали к папе. Это было стопроцентное счастье.
Их любовь в стадии молочной спелости делала это путешествие незабываемым. Ей нравилось смотреть на него за рулем.
Господи, да разве только за рулем, да где угодно! Лишь бы
вместе! Переднее сиденье обеспечивало ей свободный доступ к
телу, и она будто нечаянно касалась его плеча, нежно гладила по щеке, потом, видимо что‑то припомнив, с помутившимся
взором вакханки опускала руку на джинсовое колено.
Саша был вынужден съехать на обочину, остановиться и
объяснить, каким садистским пыткам она его подвергает. Он
не может отвечать за сохранность транспорта, багажа и пассажиров, когда его постоянно отвлекают от дороги самым бесчеловечным образом.
— Мы едем или как? — поставил он вопрос ребром, прижимая к себе беспокойного пассажира.
— Тогда я пересяду на заднее сиденье, — решила Лена. —
Ты меня волнуешь. Я не могу себя контролировать.
— Тогда получается или как… Скоро выедем за город и…
173
— Тогда поехали быстрей.
— Быстрей не могу. Отвык. Если не будешь отвлекать —
скоро вспомню.
— Ладно уж, — выдохнула она, — поцелуй меня, может, и
успокоюсь.
— Э нет! Тогда не успокоюсь я. А мне тебя надо доставить к
отцу в целости и сохранности.
— Да уж, смертельный аттракцион. Ну, я попала! Пойду‑ка
назад.
— Ни в коем случае! — пресек ее попытку Саша. — Тогда
уж точно врежемся. Сиди рядом. Но не шали. Кто из нас маньяк, я или ты?
— Получается, я…
— Нет я! Просто я — ответственный маньяк.
— Уговорил. Поехали.
Через три часа, миновав сеть городских улиц и вылетев на
загородную трассу со скоростью аж восемьдесят километров в
час, они пересекли, наконец, границу искомого района, и еще
через некоторое время, следуя придорожному указателю, съехали на проселочную дорогу, ведущую к отцовскому хутору.
Проехав несколько километров, путаясь в поворотах, наконец,
увидели вдалеке, на живописно открывшемся лесном пригорке, домик лесника, а ныне — отцовское убежище.
Саша остановил машину. Расправляя затекшие конечности, оба выбрались из машины:
— Надо дух перевести! Хорошо‑то как! А кофием напоишь,
игривая ты моя?
— А что, любимый, мандраж берет? И это правильно.
Посмотрит отец на такого зеленого шОфера, да и погонит куда
подальше. На, пей! — протянула Лена стаканчик горячего
кофе из заблаговременно заправленного термоса. Вот бутерброд, ешь, давай, когда еще шашлык поспеет? Как бы с голодухи ноги не протянуть! Ты у меня юноша хрупкий…
— …но жилистый. Сейчас перекушу — и получишь у меня
за всё сполна. За всё своё дорожное хулиганство.
— Звучит заманчиво. Ладно-ладно, ешь, не отвлекайся. Я
подожду.
— А ты замечательно смотришься на природном фоне. Как
одуванчик на лужайке.
174
— Разлохматилась? — спохватилась Лена и полезла за
зеркальцем.
— Распушилась! Просто загляденье. Такая красотка! Даже
не верится, что моя.
— Подожди еще, что отец скажет!
— Ты серьезно?
— А то… — расхохоталась Лёка. — А вот, кстати, и он.
— Где? — закрутил головой Саша.
— Да вон! На велосипеде с горки жарит. Эх, не удалось согрешить на природе… — посетовала Лёка на горькую судьбу.
— Профессор Тихомиров на велосипеде! За одним этим
стоило сюда ехать! — рассматривая приближающуюся фигуру,
пробормотал Саша.
— Что ты такое говоришь! — шутейно возмутилась Лёка. —
Не медведь же! Хотя отец здесь, определенно, опростился.
— Ну, всё, поехали навстречу! — скомандовал Саша. —
Отцу, вон, не терпится с дочкой увидеться.
— Скучает, — улыбнулась Лена, убирая припасы в сумку и
усаживаясь в машину. — А ты‑то куда торопишься?
— Раньше сядешь — раньше выйдешь! — нервно хохотнул
Саша.
…А Михаил Федорович Сашу узнал! Он не только помнил
его блестящим студентом (его слова), но и знаком был с некоторыми его публикациями, которые, судя по всему, высоко
ценил.
— Ничего себе я мужа срубила! — шепнула Лена на ухо
любимому, как только представилась такая возможность.
— Под самый корешок! — отшутился Саша.
Шутки шутками, а Саша, несмотря на молодой возраст (тут,
кстати, выяснилось, что он старше ее на год) был в философской науке фигура известная. Из их профессионального с отцом разговора, который завязался практически сразу, еще на
подходе к дому, Лена узнала подробности, которые в силу скоропостижной любовной лихорадки были ей пока неведомы.
Её любимый, оказывается, был постоянным участником
каких‑то жутко престижных философских форумов, где совсем не отмалчивался. Наоборот. Его работы по современной
зарубежной философии, его позиция по какому‑то там трансцендентальному проекту, взгляды на судьбу метафизики и
прочие премудрости, судя по реакции отца, были известны
175
специалистам. В разговоре как бы нечаянно проскользнуло, что он уже несколько раз ездил читать лекции по этой замороченной проблематике в университетские монстры, типа
Сорбонны, Карлова университета, еще куда‑то…
Оказалось, что Саша, свободно владеет несколькими европейскими языками, а также, конечно, языками науки — древнегреческим и латинским.
— Конечно, чего уж тут… — пробормотала растерявшаяся
от упавшей на нее информации Лена.
Это всё выяснялось как бы между делом, в оживленном
разговоре о последних новостях философской науки. Так же,
между делом, прозвучало, что сейчас в стадии рассмотрения
находятся несколько грантов, которые позволили бы Саше
продолжить свои исследования за границей. Тут, правда, образовалась одна неувязочка: докторскую надо бы успеть защитить в России и как можно скорее, потому что время докторантуры вышло, а работа лежит уже написанная.
— Слушай, я тебя боюсь! — опять шепнула Лена, прикусив
его вкусную мочку.
— И это правильно! Да убоится жена мужа своего! Ты со
мной поедешь, если что? Не бросишь одного?
— И не мечтай.
— В смысле: не поедешь или в смысле: не бросишь?
— А сам‑то как думаешь?
— Люблю тебя.
— Что это вы всё шепчетесь? — добродушно пробасил отец.
Он был крайне доволен выбором дочери.
— Да, вот, говорю, правильно сделали, что приехали к
тебе, — улыбнулась Лена, прижимаясь к отцу. — Я хоть с женихом познакомлюсь.
— Вот те раз! — удивился отец. — Вы, что, плохо знакомы?
— Да пару недель, — небрежно обронила дочь.
У отца округлились глаза.
— Она шутит, — поспешил уточнить Саша. — Шестнадцать
дней. Не считая предыстории почти в девять лет.
— И когда же вы успели… так поладить?
— Долго ли умеючи… — понесло на нервной почве невесту.
Жених был серьезен:
— Да мы как‑то… так сразу и поладили!
176
— Ну, ладно… — неопределенно выговорил озадаченный
отец.
Тут Саша как нельзя кстати вспомнил о цели визита.
Обернувшись к Лене, в полголоса спросил:
— Любимая, сейчас, наверное, самое время? Где у нас
шампанское?
— В машине.
— Тогда стойте, не двигайтесь. Бокалы есть?
Михаил Федорович кивнул и замер в ожидании.
— Пап, да расслабься ты! Ничего страшного! Рраз — и не
больно! — успокоила Лена, доставая из горки фужеры.
Саша влетел, разгоряченный, нервно, с гулким чмоком открыл бутылку и принялся разливать по фужерам бурлящее
шампанское.
— Ваше слово, товарищ маузер! — скомандовала Лена, из
которой сегодня какие‑то чудовищные цитаты выскакивали,
как чертенята из табакерки.
Саша заговорил своим бесподобно брутальным, хриплым
голосом, который, который, как уже поняла Лена, прорезался
в нем в минуты сильного волнения:
— Дорогой, уважаемый Михаил Федорович! Так уж получилось, что мы с Лёкой встретились, вернее сказать, нашли
друг друга. Я полюбил вашу дочь и прошу у вас ее руки.
— Коротко и ясно, — пробасил Тихомиров. — А ты, девочка, что скажешь?
— Пап, я тоже его люблю, и, наверное, всегда буду… и заботиться о нем буду… — неожиданно всхлипнула Лена.
Да-а-а, не ожидала она от себя этого. Совсем нервы — ни к
черту!
Саша прижал ее к себе. Так и стояли они, крепко обнявшись, ожидая, что скажет отец. Он тоже был краток:
— Ну, что сказать, пока и я окончательно не расчувствовался? Я свою Лёку знаю. Если она говорит — значит, так и есть.
Я рад ее выбору. Добро пожаловать в наше немногочисленное
семейство: ты да я, да мы с тобой. Благослови вас Господь! Я
надеюсь, вы не прямо завтра женитесь?
Саша с Леной как‑то разнонаправлено качнули головами,
то ли в знак согласия с отцовским вопросом, то ли наоборот.
Профессор уточнять не стал. Ребята умные, взрослые, сами
разберутся.
177
Они чокнулись, выпили и замолчали. Молчание прервал
хозяин дома:
— Хотите, ребятки, я вам свое хозяйство покажу? Вы, Саша,
про деревенский пятистенок, наверное, никогда не слышали?
И как куры ночуют — тоже, поди, не знаете? Я вам экскурсию сейчас организую. А Петр, мой помощник, брат лесника,
что дом мне этот продал, пока мангал запалит. Так что после
экскурсии — будем шашлык жарить. Отчего ж не разговеться?
Пост закончился, так что угостимся на славу! Попируем, отметим вашу помолку.
И хоть Лене с Сашей не терпелось остаться вдвоем, они,
взявшись за руки, послушно потащились на экскурсию.
…После торжественного шашлыка со второй бутылкой
шампанского, расположившись на открытой веранде, Лена
разошлась:
— Ты, папа, кажется, погорячился. Отдал меня в руки
революционэру.
Тихомиров выпучил глаза:
— Как это? Что она несет? — вопрос к Саше.
— Чистую правду, — на голубом глазу ответствовала
Лена. — Саша тут намедни замутил революцию в нашем богоугодном заведении.
— Как это? — опять не понял профессор.
Саша остановил Лёку:
— Не слушайте вы ее, Михаил Федорович. Я просто предложил организовать независимый профсоюз преподавателей.
По типу питерского.
— Ну, а я что говорю! — воскликнула Лена.
— И что? Поддержали вас коллеги?
— Ага. Поддержала. Коллега, — кивнула Лёка.
Саша подтвердил:
— Одна! Но какая!
— Лёка, ты, что ли? — догадался Тихомиров.
— Я. Так и познакомились. Она его за муки полюбила, а он
её — соответственно…
Профессор, стосковавшийся по аудитории, хотел было развить свой взгляд на современную вузовскую интеллигенцию,
но, видя, что ребята совсем извелись, свернул разговор и мудро
отправился отдыхать.
А Лена с Сашей пошли побродить по окрестностям.
178
— Деревня, где скучал профессор, была премилый уголок, — промямлила Лена, прижавшись к Саше так, что тот с
трудом переставлял ноги. — Поцелуй меня. Ты меня еще не
разлюбил? Я тут столько про тебя узнала, что нахожусь почти
в мистическом ужасе. Ты, милый, получается, практически гений. Папа чуть не прямым текстом это сказал. А он не склонен
к комплиментам, тем более тому, кто собирается умыкнуть его
единственную дочь.
— Ну, хватит издеваться. Терпение моё небезгранично! —
зарычал мужчина. — Интересно, а земля холодная?
— Земля холодная, а я горячая, осторожный ты мой!
— Ну, смотри, держись у меня! Целый день дразнишь! — и
он уронил ее в мягкую мураву.
После дурманящих объятий в дурманящей весенней траве, покачиваясь на ослабевших ногах, продолжили они свой
путь, петляя многократно, как сомнамбулы, вокруг пожарного
пруда — рукотворного водоема, переполненного по весне талыми водами. Прижимая к себе свое сокровище, Саша вдруг
разговорился:
— Лёка!
— Аууу, — промурлыкала девушка.
— А ведь ты у нас девушка красивая, знатная и с приданым. Я правильно понимаю?
— Праааавильно, — с интонацией кота Матроскина подтвердила Лёка.
Саша продолжил:
— …с дворянской фамилией и профессором-отцом!
— Всё прааааавильно говоришь… И что?
— А то, что неувязочка вышла, у нас с тобой — хрестоматийный mésalliance. Я ведь типичный разночинец. Отец офицер, мать домохозяйка. И как же ты, любимая, такого маху
дала?
— Любовь зла, — скромно обронила Лёка. — А фамилию я
менять не буду. Она у нас неразменная.
И, наблюдая за реакцией Саши, перевела стрелки:
— Слушай, как мне нравится твой французский! Он меня
так возбуждает! И вообще по сравнению с тобой я абсолютно
дремучая. Вот где мезальянс! Я думаю, твоим родителям при
жизни памятник надо поставить. Какого титана Возрождения
воспитали. И это в перестройку!
179
— Матери уже поставил. Правда, не при жизни. Шесть лет
как умерла…
— Прости, не знала. Про самое главное, поросята, даже
не поговорили, а жениться собрались! Как‑то неправильно
это. Давай‑ка пару годков погодим, получше узнаем друг друга… — нежно лохматя его волосы, предложила Лёка.
У Саши родилось встречное предложение:
— Так чего годить‑то? Это можно делать одновременно.
Что еще тебя интересует? Давай, всё прямо сейчас и расскажу.
— А твой отец? Он где?
— В Мурманске, по последнему месту службы. В военном
городке.
— Давай к нему съездим!
— Съездим. Потом. Там уже другая семья.
— Сиротинушка ты моя! — Лена нежно провела ладошкой
по его впалой щеке. — Просто не понятно, как ты выжил без
меня?
— А я и не жил. Всё время учился и работал. Как
заведенный.
— Зато ничто не отвлекало. А то за обнимашками ничего
бы не сделал, никаких бы диссертаций своих не написал.
— Ну, не знаю, что для меня важнее…
— Ах, ты не знаешь? Так, значит, трактуешь? Ну, всё, ухожу от тебя. А ты думай, что тебе надо. Не отвлекайся! — и она
шутейно стала выбираться из его объятий, не без удовольствия
обнаруживая силу его рук.
Борьба закончилась почти обморочным поцелуем, который
длился целую вечность. Разговаривать расхотелось. Да и нечем было. Губы были заняты более важным делом.
Через некоторое время.
— Как говорила моя няня Ирина Родионовна… — завела
Лёка разумную речь.
— Ничего себе! — хохотнул Саша. — Правда, так звали?
— Именно. Итак, как говорила Ирина Родионовна, а говорила она мало, но по существу, сокол с лету хватает, а ворона
и сидячего не поймает.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты, любимый, глупеешь прямо на глазах.
— И мне это очень нравится. Надеюсь, до вороны мне еще
далеко, — залился счастливым смехом Саша.
180
— Я тоже на это очень рассчитываю.
— Так что там с птичками?
— Ты уничтожил мою хрупкую мысль.
— Бог с ней. А я вот заранее тоскую, что скоро придется с
тобой расстаться…
— И не мечтай.
— Нет, серьезно. Защита на носу.
— И я серьезно. Когда и где?
— Наверное, в июне. В Москве.
— Я поеду с тобой, — сказала, как отрезала, Лёка. — И не
сопротивляйся. Я теперь всегда рядом буду. Звучит угрожающе? Не сдрейфил еще?
— Господи, за что награждаешь раба своего грешного? —
вознес Саша руки к ангельской голубизны небу, по которому
легкими штрихами облаков какой‑то гениальный художник
нанес контуры всего мирозданья.
— Это авансом, — пояснила Лёка.
И далее, без перехода:
— У меня тут созрел к тебе чисто профессиональный вопрос.
— Давай, как художник художнику.
— Как лингвист лингвисту. Скажи, как это у тебя получилось выучить такую прорву языков?
— Сама же сказала: гений! — скорчил бесподобную мину
Саша. — А если серьезно, то нужны были, для работы. А вообще, с языками — как с детьми, трудны только первые два, а
дальше количество значения не имеет.
— Ты с таким подходом меня в матери-героини определишь. Я тут бдительность потеряла… А у тебя — такие складные теории.
И вдруг неожиданно для себя сказала то, чего не говорила
никому и что вдруг сейчас со всей очевидностью почувствовала:
— Саш…
— А?
— Я хочу от тебя ребенка.
— Да не вопрос! — расцеловал ее Саша.
— Ах ты, негодник! А у нас в семье, между прочим, это
серьёзно.
— У нас, представь, тоже. И потом, я же грамотный мужчина, и где‑то читал, в результате чего детки эти появляются на
свет. Знаешь, очень похоже на то, что между нами происходит.
181
— А мне, знаешь, что всё это напоминает? — неопределённо-широкий взмах руками.
— Что?
— Чумачечную весну. И вообще и в частности.
— Не понимаю.
— Потом поймешь. Так в песенке одной поётся про весну,
опасную и заразную, как чума, которая к тому же и разума
лишает.
— Мне нравится, как ты играешь словами.
— А мне нравится, как ты играешь моей жизнью.
— Я не играю, — вдруг серьезно сказал Саша. — Мы с тобой живем. А весна у нас и вправду выдалась гениальная …
— Давай‑ка возвращаться, Феник мой, ясный сокол.
— Пошли, отец, должно быть, заждался.
И они, как навечно слипшиеся сиамские близнецы, побрели к дому.
Сказочки
Заяц и Лисица
ВУЗОВСКАЯ ПОБАСЕНКА
Танюше
Жил-был доцент по фамилии Заяц. Жил и всего боялся:
что не изберут по конкурсу, что кто‑нибудь оговорит перед начальством и его уволят, а он не найдёт себе другую работу, такую же денежную и престижную, и нечем ему тогда будет свою
Зайчиху с их совместным Зайчонком кормить. А также содержать деток от первого, крайне неудачного брака с Выдрой.
Да и позор какой! Просто крушение. Кому он в лесу, уволенный, нужен? Что он умеет? — Трепаться — только и всего!
Вот и порешил он тогда крепко-накрепко, что начальство
надо любить. И слушаться. Он и прежде не был вольтерьянцем. Аккуратненько укреплялся на кафедре трепологии, безотказно работал в приемных и других комиссиях, агитировал
за кого надо на выборах — и вообще был образцом лояльности
и послушания. И трепался, трепался — без устали!
Со временем Зайцу с грехом пополам удалось защитить
диссертацию по проблемам непроизвольного словоизвержения, о чем все последующие годы он регулярно кропал статейки в журналы и сборники.
185
Но главное — Заяц взял себе за правило вытягиваться во
фрунт даже перед самым последним институтским начальником. Что уж говорить о не последних! Тут у него была особенная фишка: к фрунту присоединялся пушистый хвостик, который от душевного избытка крутился как пропеллер! Этакий
пушистый душка! Институтским дамам и хвостик, и его хозяин
очень даже нравились. Начальству, конечно, тоже.
За то, что был доцент таким… ох, и слов‑то не подберёшь,
каким приятным работником был этот малопримечательный
на первый взгляд Заяц!.. Одним словом, по совокупности заслуг начальник Лисица назначил Зайца заведующим кафедрой, отправив на пенсию неповоротливого и ворчливого доцента Медведенко.
Заяц чуть не умер от восторга. Он так старался оправдать
доверие, что буквально дневал и ночевал на кафедре. Вместе
со старшим лаборантом Белкиной он корпел над документами,
без устали составлял планы и отчеты, выходил со встречными
предложениями по работе бессчетных институтских комиссий,
от которых, впрочем, при малейшем Лисицыном недовольстве,
с необыкновенной легкостью отказывался. Одним словом, это
был идеальный работник — миленький, серенький, гибкий.
Господин Лисица опереться на Зайца, конечно, не мог —
масса не та, да и состав — того, мягковат, но какое‑то нутряное тяготение к этому симпатичному душке он, определённо,
имел. Потому и держал при себе.
Так начался расцвет кафедры. Под руководством Зайца и
под Лисицыным покровительством кафедра трепологии начала стремительно расти: вначале она превратилась в Отделение
краснобойства, а затем, отвечая на запросы говорливого времени, стала именоваться Факультетом профессиональной
болтологии.
Политика Зайца полностью себя оправдала. Он не был семи
пядей во лбу, не обладал задатками лидера, не был даже морально устойчивым, — тем не менее, теперь он был и заведующим кафедрой, и деканом модного факультета одновременно.
Деньги у него закишели кишмя. Перспективы открылись
заоблачные. Зайчиху свою он, конечно, бросил, оставив ей совместно нажитую хрущовскую нору на окраине леса.
Теперь с ним жила молоденькая Выхухоль, которую он выбрал из числа своих шустрых студенток. Многие в институте
186
не понимали этого выбора. Говорили, что глазки у нее маленькие, а нос — наоборот. Что как‑то странно она одевается
и пахнет не очень… Что претензий у этой марамойки — как
у реликтового создания. Врёт, что предки её в Красной книге записаны. К тому же жрёт — не прокормить. «Нет, пропал
Заяц! Зря он с ней связался! Тут на всё готовых милашек —
пруд пруди! А он выбрал амбициозное чудище с поросячьим
рылом!»
Но, понятное дело, это были злопыхатели. Заяц никого не
слушал и ничего не замечал — он от ушей до хвоста был очарован Выхухолевой молодостью и породой: у неё, мол, даже волоски не такие, как у всех — они расширяются к верху и трогательно сужаются к корню. А как они лоснятся, как играют,
когда она встряхивает ими! Да с ума сойти!
За его спиной шептались, что новая Заячья пассия выглядит как‑то выхухолёво, сильно смахивает на смесь крота и
крысы. Счастливый декан не обращал внимания на происки
местных острословов, которые как только не именовали его
возлюбленную: то похухолью, то охухолью, а то и вздохухолью,
в зависимости от того, что попадало им на язычок: её природная индифферентность, некая женская непоследовательность
или склонность к меланхолии. Всё это, действительно, было в
характере его необычной девочки. Но именно за то он и любил
её.
Заяц по требованию своей мохнатой зазнобы приобрёл по
ипотеке замечательный загородный дом на берегу озера, стилизованный под сказочную лубяную избушку. Куда вскоре с
ней и переселился. Это была сказка!
Казалось, жизнь Зайца удалась, и ничто не угрожает его
карьере и благополучию. Дома он изображал из себя персидского шаха, а на службе по‑прежнему был тих и лоялен, предупредителен и услужлив.
Однако не всё зависит от нас. Иногда дуют и ветра перемен.
Где‑то в высоких кулуарах господин Лисица неосторожно крутанул хвостом, перехитрил самого себя и сильно подставил одного влиятельного министерского Зубра. Зубр этого не забыл.
И вскоре Лисицу попёрли из институтских начальников.
Естественно, у хитрована на этот случай давно был заготовлен запасной вариант. Лисица, будучи на руководящей должности, загодя выхлопотал себе звание профессора и уже давно
187
и успешно специализировался на методологии пустомельства,
выпустив в соавторстве с Зайцем и его аспирантами ряд статей
и даже одну монографию. Он обставил своё увольнение как
уход в большую науку. Мол, сколько можно настоящему учёному, прости господи, чиновником служить, душа науки просит… При этом вполне профессионально словоблудил: мол, что
такое наши должности? — ледяная избушка, которая однажды
непременно растает под лучами жаркого весеннего солнца…
Как‑то так…
И он элегантно бортанул со всех хлебных должностей пребывающего в служебной и любовной нирване Зайца.
Подано это было как королевский подарок: Зайцу предлагалось пойти на резкое повышение и занять освободившуюся
вакансию в живописном Медвежьем углу, где планировалось
открытие филиала, который, якобы, мыслился на самом верху,
как настоящее Осколково, только с болтологическим уклоном.
Именно ему, Зайцу, доверено руководить всей этой научной и
финансовой благодатью. А посему — вперёд, коллега!
Выхухоль дома, в обжитой лубяной избушке, ничего этого
знать не желала и поставила вопрос ребром: или здесь, или нигде. В смысле, ни в какие Медвежьи углы она с ним не поедет.
И когда Заяц запипикал что‑то насчёт карьеры, она просто послала его на… на новое место службы одного.
Зайцу ничего не оставалось, как сложить манатки и на старости лет пёхать в одиночку в означенный Медвежий угол.
Череп изнутри царапала нехорошая мыслишка: «Зайчиха бы
со мной поехала! А эта послала…»
Вот когда познаётся цена брошенных жён!
…Будущий научный оазис представлял собой котлован в
чистом поле. Ни мобильной связи, ни Интернета, да что там! —
даже рабочих не было на этой перспективной стройке. Только
серые волки рыскали там и сям, с интересом поглядывая на
гладкого Зайца.
Он присел на срубленный пенёк и горько заплакал. Понял,
что погиб безвозвратно, и никто ему не поможет: ни знакомый депутат Скунсов, ни друг семьи крепкий хозяйственник
Быков, ни модный юрист Петухов. Впрочем, Петухов за приличное вознаграждение может, конечно, исполнить свой коронный номер о нарушении трудового законодательства и
188
пригрозить кой-кому судом, но факт остаётся фактом — возвращаться Зайцу всё равно некуда и надо самому выпутываться из этой истории.
Как уже было сказано, Заяц не был ни храбрым, ни умным,
ни сильным. Ему до слёз было жаль отобранной кафедры, оттяпанной лубяной избушки, молодой Выхухоли. Но именно
в скорбях мы умнеем и крепчаем. Свежий лесной дух прочистил доцентские мозги, разбудил в нём голос заячьего рода,
напомнил о былых традициях и обычаях. Заяц вдруг припомнил отчую норушку, где не было комфорта и даже необходимых удобств, но где многочисленная родня, прижимаясь друг
к другу тёплыми бочками, создавала надёжное ощущение защиты и уюта. Там не было денег, но было много деток. Не было
званий, но было много ласковых имён и названий: Лапушка,
Пушистик, Мякиш…
И с чего это вдруг повело его на Выдр и Выхухолей?
«Бррр! Извращенец!» — содрогнулся на самого себя мелкий, в
общем‑то, грызун.
Прозрения продолжились: « — И с какого такого затмения
я решил, что Лисица — Зайцу друг? Идиотом надо быть, чтобы
так думать. И вообще — не надоело ли тебе, дружок, трепаться, как трепло кукурузное? Не пора ли, наконец, заткнуться
и подумать о жизни? Вернуться, так сказать, к истокам… Не
мальчик ведь!»
И только прояснело в Зайцевой голове, только вознамерился он уловить в кустах мелькание родного заячьего хвостика,
как именно в этот момент просветления и благодати был схвачен за шкирку одноглазым волчарой. Нравственные Заячьи
искания ему были по фигу. Просто очень хотелось жрать.
Как жаль, что доценты у нас в лесу умнеют так поздно!
189
Журавль и Цапля
ПОЧТИ ЛЮБОВНАЯ СКАЗОЧКА
Цаплина была старше своего бойфренда, как их теперь называют, Журавлева на семь лет. Любовь была с интересом. Нет,
вначале просто — была любовь, ну, или что‑то в этом духе…
Бизнесмен средней руки Журавлев сразу обратил внимание на стройную расторопную официантку, когда залетел пообедать в соседнюю кафешку с романтичным названием «Полет
мечты».
Знакомство подтвердило факт взаимного интереса и вскрыло некоторые благоприятные обстоятельства. К моменту
встречи оба считали себя вольными птицами. Цаплина была
в давнем разводе, а Журавлев, даже когда и бывал в браке,
окольцованным себя не считал. Он легко делал детей (у него
их было трое), никогда их не бросал, стараясь, как говорится,
поставить всех на крыло.
Своих бывших тоже не вышибал из своего Журавлиного
клина-клана и даже после развода курлыкал со всеми вполне
душевно. Каждый год вывозил он свой подрастающий выводок в жаркие страны и при этом был неизменно щедр со всеми.
Подруги и потомство числились постоянной и основной статьей
его расходов. Благо, бюджет позволял. Его бывшие это ценили,
а их совместные детки отца не только знали, но и любили.
190
Он же устремлялся дальше, не изменяя себе: на лету знакомился, влюблялся, но только теперь не окольцовывался.
Надоел ему этот официоз и суета вокруг любимого дела.
Журавлев был красава: приятная внешность, обаяние, умение общаться. Как говорится, одет щегольком, ходит с хохолком. Подружек брал органикой: во время очередного ухаживанья в нем активизировалась прорва дремлющих до поры
талантов — он грациозно двигался, без удержу бренчал на гитаре, выводя приятным тенорком песни собственного сочинения. А еще он приносил им в клювике дорогие подарки и красиво сорил деньгами.
Одним словом, нашим неизбалованным феминам такому
отказать было трудно. Да и чего ради? Как говорится, лучше
журавль в мечтах, чем утка под кроватью!
У Цаплиной существовала в этом же городе взрослая замужняя дочь, которая рано свила собственное гнездо и давно грозилась сделать ее бабкой. А в таком статусе устраивать
личную жизнь можно только на кладбище, ориентируясь либо
на подраненных вдовцов, либо на лишившихся материнского
крыла перезрелых эгоистов.
Цаплиной же хотелось не только любви, но и денег. В отсутствии того и другого она хирела, ее длинная лебединая шея от
постоянной кручины постепенно изогнулась и по иронии судьбы в профиль стала напоминать иноземную букву S, за что на
работе ее так и прозвали — Доллар. Она не обижалась, прекрасно понимая, что, пока она бедна и зависима, над ней будут
смеяться все желающие.
Она также понимала, что без сильного самца, своим трудом ни доллары, ни какую другую валюту она никогда не заработает. И вот тогда надо будет окончательно распрощаться с
мечтой о дальних странах, где она так ни разу и не была; тогда
прощайте никогда не ношенные пышные боа из райских перьев; так и будет прозябать она в житейском болоте безо всякой
надежды опериться от кутюр хоть напоследок; по‑прежнему
будет в своей забегаловке вместо благородных устриц торопливо глотать всякую болотную гадость в обществе типов с подмоченной репутацией.
Тут ей совсем некстати стукнул сороковник, и это при неустроенной личной жизни оптимизма не добавило. Она хоть
и не считала себя птицей высокого полёта, но и в стареющие
191
кваквы записываться не собиралась. Была она существом
практичным, трезво оценивающим себя и других.
С некоторых пор стала Цаплина сводить дебет своей жизни с крЕдитом, и пришла к выводу: она в пролете! Ничто из ее
титанических усилий по поддержанию имиджа не оправдывает себя: не отбиваются немалые затраты на пёрышки и косметику; идут прахом часы, потраченные на прическу и макияж.
Результаты ее трудов так мизерны, что лучше бы она вообще
не суетилась, а не шевелясь, стояла бы где‑нибудь в камышах, созерцая природу и размышляя о делах своих скорбных.
Глядишь, и придумала б что‑нибудь! А то до сорока дотрепыхалась, так и не сумев приподняться над трясиной своей жизни.
Одним словом, когда вдруг замаячил в ее судьбе последний, как она понимала, Журавлик, Цаплина не потеряла разума, а напротив, взбодрилась, включила все имеющиеся в ее
распоряжении мозги и снайперски прицелилась, не имея права на промах.
Но прежде ею была составлена точная калькуляция грядущей любви, выверены все «за» и «против»: с одной стороны,
у Журавлева деньги, квартира, дача, хорошая машина, да и
сам — ничего себе; с другой — не поддающийся точному учету
Журавлиный выводок с большими тратами, которые все пойдут мимо кассы.
Журавлик, конечно, не жлоб, вот и ей он практически сразу
подарил золотое колечко с камушком, окольцевал, так сказать.
Но ведь он так же расточителен и с другими. А иначе зачем бы
этим желторотым нахлебникам и их мамашам так цепляться
за него?
Смущала и разница в семь лет. Всё‑таки… Но Журавлика
это, кажется, не волновало.
Подумав и решив, что война план покажет, Цаплина (ахтунг, ахтунг!), пошла на таран. И началась между ними взаимная любовь.
По широте своей летящей натуры Журавлёв и на этот раз
не скупился. Он уже через несколько месяцев помог организовать своей энергичной подруге совместный бизнес «КПК» (купи-продай-купи); выручил деньгами и техникой, поддержал
советами и связями. Бизнес скоро стал набирать обороты и
приносить доход, пусть и небольшой, но стабильный. Цаплина
просто летала. Она без устали закупала, продавала, считала.
192
Хлопала от восторга крыльями, наслаждаясь тем, что работает на себя и теперь ни от кого не зависит. Кроме Журавлика,
конечно. Но это была приятная зависимость, его она просто
обожала.
От полноты чувств она превратила его холостяцкое убежище в уютное гнездышко, где хозяина всегда ждали отличная
еда и она, его верная, благодарная подруга.
Журавлев по вечерам глотал ее рыбные шедевры, а потом
за бокалом их любимого красного вина «Шалости аиста» с чувством глубокого удовлетворения подводил коммерческий итог
дня. Арифметическим удовлетворением он, понятное дело, не
ограничивался, к Цапельке его влекло всё сильней, хотя порой казалось, что его подруге для счастья довольно было и
калькулятора.
Деньги вызывали в ней пламень особой силы. «Ничего, ничего! — бормотал Журавлик, поглаживая хлопотунью по натруженной спинушке. — От счастья не умирают. Держи себя в
руках, Голубка!»
Так или иначе, но эта любовь с интересом сближала их всё
больше.
Прошло несколько лет. Цаплина превратилась в форменную паву. По три раза за год она летала в солнечные страны,
без конца меняла фирменные оперенья и рассекала на совместно купленном авто, как орел в небе.
У Журавлева тоже произошли изменения. Его начальник —
староприжимный Селезень — ушел на пенсию, передав ему
все бразды правления в их солидном ОАО «Болотжилтрест».
Цапелька радовалась этому больше всех, но недолго. Её
Журавлик стал вдруг пропадать на работе. Сменил, так сказать, ареал обитания. Вскоре у него появились новые привычки и манеры. С ней он сделался скрытным, раздражительным
и резким.
Дремавшие до поры гены следователя путем нехитрых манипуляций с личной техникой любимого открыли Цаплиной
банальную причину. У Журавлика появилась молодая красотка с заморским именем Фламинго. А Цаплина элементарно
не проходила в джентльменский набор генерального директора. Теперь ему по статусу требовалась молодая длинноногая
Птаха с внешностью и характером райской птички: красивая,
рисковая, ко всему готовая. Чтобы, летая с нею на парашюте,
193
или ныряя в теплом море с акулами, или занимаясь любовью
в самых невероятных местах, смог он пережить вторую молодость и возрадоваться, что жизнь удалась.
А потом, усевшись на полке в понтовой сауне, как деревенский петух на шесте, от души потрендеть об этом со своими новыми, сильно упитанными фрэндАми. И вечером на престижной кормёжке в дорогом ресторане лично предъявить эти
райские пёрышки, этот блестящий клювик, эти умопомрачительные ножки, поймав завистливые взгляды менее удачливых друганов.
…Скоро враньё стало основной средой обитания Цапли и ее
загулявшего партнера. Она негодовала:
— Ты врешь, как дышишь! А дышишь часто!
Он пытался её урезонить:
— Не следи за мной. Нас теперь связывает только бизнес.
Я птица вольная, куда хочу — туда лечу.
— Смотри, долетаешься!
— Думай, что хочешь! Давай останемся просто коллегами.
— Индюк ты ощипанный, а не коллега! — грубила оставленная подружка.
…Так прошли еще три невыносимых года. Журавлев жил
на два дома. Фламинго была та еще штучка! Долбила его не
хуже дятла! Ставила ультиматумы. Уходила и возвращалась.
Он тоже уходил от нее, залечивая душевные раны у Цаплиной.
Та принимала. Потом жалела об этом. Потом принимала снова.
Вы спросите, почему же они не разлетелись в разные стороны? — А вы, должно быть, забыли, что Журавлик никого
и никогда не бросал? — Просто не мог. Всех до выгребу пристраивал в свой Журавлиный клин-клан. Их совместный с
Цапелькой бизнес кормил теперь не только его прежнюю пассию, но и весь ее разросшийся выводок: у дочери уже несколько раз случилось прибавление в семействе, и Цаплина превратилась не только в бабушку, но и в основной источник его
(семейства) пропитания.
Так «КПК» всё крепче повязывал наших героев по рукам и
ногам.
Их засасывала жижа вранья, опутывала тина ненависти,
но фирме это не вредило — она росла и развивалась.
Оба пытались выбраться из мучительных отношений, дергаясь, как висельники в петле. Но та была завязана таким
194
сложным морским узлом, что чем больше они барахтались, тем
безнадежней затягивался узел на их шеях. Со временем они
обреченно затихли. Привыкли. И, наконец, признали: ну, не
могут они — ни вместе, ни врозь! Ничего у них ни так, ни эдак
не получается!
Вот и ходят по сей день друг за другом, как их сказочные
предки. Видимо, судьба у них такая, у Журавля и Цапли.
Емеля и Василиса
Емеля Щукин был поздним и единственным ребенком.
Родители берегли его пуще ока. Они целые дни работали, не
покладая рук, а ему строго- настрого велели сидеть, нет, не на
печи, а дома, и не высовываться. Отец за примерное поведение
обещал летом взять его на рыбалку. Рыбалку мальчик очень
любил.
Родители так боялись потерять его, что вздрагивали, если
сыночек, не дай Бог, кашлянул, и покрывались холодным потом, если он ненароком пускал соплю. Они тратили на лекарей
все заработанные деньги, и те охотно находили в Емелюшке
всё новые изъяны. Как говорится, кто диагноз ищет — тот его
обрящет!
Понятное дело, какое же здоровье, если ребенок мало двигается, не дышит свежим воздухом и к тому же постоянно лечится от разнообразных болезней!
Между тем, Емелька был, безусловно, особенным мальчиком: он рано выучился читать и развлекался в одиночестве
тем, что составлял из слов разные замысловатые комбинации.
Получается, Емеля писал стихи.
Наблюдение за собственным капризным организмом и сочинение диковинных вирш поглощало всё его время. Родители
восхищались и стихами и стихоплетом. Скоро Емельян в полной мере разделил с ними культ своей личности. Он ощутил
себя хрупким драгоценным сосудом, всклень наполненным божественной амброзией.
Такой чистой и пламенной любви к своей персоне вполне могло бы хватить созревающему пииту на всю оставшуюся
жизнь, если бы не коварная физиология. От обильной еды и
сокрушительного безделья он рано начал мечтать о подружке,
196
со всеми ее земными атрибутами. Родители о появлении нового опасного симптома узнали из сыночкиных стихов, как никогда ранее конкретных, и отреагировали незамедлительно.
Они решительно ампутировали его сексуальные поползновения: во‑первых, это опасно: ты можешь подорвать и без того
хрупкое здоровье; во‑вторых, достойной тебя просто нет, а размениваться на всякую шушеру поэту не пристало; и, в‑третьих,
тебе, болезному, нужен постоянный уход, а лучше нас этого никто не сделает. Подружкам мужчины совсем не для патронажа
нужны. Тебе пока рано знать — зачем.
Одним словом, забудь, Емеля, лучше пиши стихи! От них
ты точно ничего, кроме славы, не подцепишь, не то что от нынешних девиц! От стихов вообще — одна сплошная польза: и
досуг занимают, и прославить могут. Денег они, конечно, не
принесут, но ты, слава Богу, об этом можешь не беспокоиться.
Пока мы живы — прокормим! Тебя, вон, в газетах уже печатают. Так что, не отвлекайся на ерунду, гениальный ты наш!
И он не отвлекался до сорока лет. Сидел, удобно устроившись на тощей шее своих пенсионеров, и регулярно слагал вирши о движении воздушных потоков в моменты лунного прибоя, о весенней экзальтации тычинок и пестиков, о ностальгии
по будущему и прочих замысловатых материях.
Впрочем, это нравилось не только Емелиным родителям.
Одна столичная критикесса от его рифмованной зауми неожиданно впала в кому, успев пролепетать напоследок: ах, как
тонко, как изящно, неземно…
С тех пор за Емельяном Щукиным в обширной графоманской среде закрепилось звание неземных дел мастера.
В отличие от своих сочинений выглядел поэт вполне земным и даже неряшливым мужиком, явно не умеющим контролировать свой аппетит. Живот вольготно растекался под
рубашкой, отказываясь помещаться в вечно короткие брюки.
Только суровые манипуляции с ремнём заставляли его просторную талию обозначать своё присутствие на этом сытом чреве. Черты лица, которые в молодые годы благодаря голубому
цвету глаз и их вечно грустному выражению, составляли почти поэтическую физиогномию, от обильного питания и бесконтрольного сна сильно смазались. Емеля теперь всегда выглядел как спросонья. Собственно, как жил — так и выглядел.
197
Не только свежесть со временем утратил наш герой.
Наступил тот горький час, когда он потерял своих кормильцев.
Отец и мать ушли из жизни, безответственно оставив своего сорокалетнего подкидыша без средств к существованию.
Настали тяжелые времена. Даже на рыбалку Емеле теперь
не хотелось. И вот как‑то однажды, заложив в ломбард последнее — обручальные кольца родителей, — брел этот лишенец
своим любимым маршрутом, в поликлинику, что для него равносильно было возвращению в детство — и философически беседовал со своей тенью: как, в смысле — на что жить? Работать
он не хочет, не умеет, да и не должен! Между тем мир жесток:
его диагнозы ни у кого ни интереса, ни сочувствия не вызывают. Инвалидность эти убийцы в белых халатах ему почему‑то
не дают. Лишь твердят: все ваши болезни из головы! Какая
чушь! В голове у него не болезни, а стихи, какие этим уродам
не снились! И вот такой незаурядный человек вынужден страдать! За квартиру не плачено, холодильник пустой, сейчас купит лекарств на последние деньги — и положит зубы на полку.
Какая чудовищная несправедливость, что он должен думать о
таких пошлых материях!
Решение пришло неожиданно. Надо жениться, сообразил
Емеля, который, к слову сказать, так и не утратил теоретического интереса к противоположному полу. А что, — размышлял завидный жених, — я с жилплощадью, умен и талантлив.
Любая должна быть рада служить мне. А я ей стихи посвящать буду. Как Некрасов Зинаиде. Есть же где‑то та родственная душа, что примет меня, как эстафету, из охладевших родительских рук и попутно лишит, наконец, позорной невинности!
Тем более что родители уже не смогут мне помешать в этом исключительно важном деле.
…Вон, однако, как пульс зачастил! Надо отойти в тенек, присесть на лавочку, успокоиться. Вот так… А то недолго в этой невыносимой жаре инфаркт миокарда схлопотать.
Чудовищные перегрузки!
Он сидел, обливаясь потом, и не догадывался, что судьба его уже решена — за ним давно следила профессиональная филонщица Василиса, которая в своих кругах считалась
почему‑то сильно мудрой.
Узнав от своей подруги Марфушеньки-душеньки, Емелиной
соседки по подъезду, о существовании перезревшего недотепы
198
с квартирой, Василиса, пребывая в последнее время на мели,
решила не побрезговать. Выбирать в ее возрасте и положении особо не приходилось, ведь после скандального развода с
последним мужем, бизнесменом Васильченко, оказалась она
практически безо всего: без квартиры, шмоток и денег. Даже
дочь-подростка этот жлоб отсудил и увез за границу.
Но долго грустить Вася не привыкла. Была она девушкой
заметной и энергичной, ее отличали гренадерское телосложение и бульдожья хватка. Вот и сейчас, печатая шаг, подошла
она к сомлевшему на скамейке стихотворцу и поинтересовалась интимным басом:
— Тахикардия, сэр?
— Она, — пролепетал поэт, утираясь несвежим платком.
— Давай‑ка я тебе помогу! — предложила фактурная
дама, легко отрывая Емельку от скамьи и взваливая его себе
на плечо.
Поэт воспарил. О! Это было дивное, почти забытое ощущение! Только на родительской шее было ему так же чудесно.
Емельян застонал от невыносимо сладкой ностальгии. Вася поняла это по‑своему и энергично попёрла его домой. К нему домой. Который с тех пор стал и ее домом. Скоро они поженились.
Ну, что сказать? Они нашли друг друга! Это был идеальный брак. Поначалу, когда молодожен по привычке принялся
вдумчиво и разнообразно хворать, Вася призадумалась: что ей
с таким немощным делать? Неровён час — помрёт. Она привыкла совсем к иным мужским кондициям. Но разводиться
было еще, вроде, рановато, и она приняла мудрое решение —
стала приноравливать свои холостяцкие привычки к новой семейной жизни. Приноровила. Сохранила в целости-сохранности и друзей, и любовников, и бесшабашные вечеринки, и
пьяные пикники. Пусть Емелька болеет, сколько влезет, не
умирать же ей рядом с ним!
И то сказать, не только в постели была она мудра до невозможности! Охомутала рифмованного дурочка так крепко, что
он лишился разом и девственности, и ума. Отныне он думал ее
головой, заглядывая в большой чувственный рот за всеми ответами. А Васька за словом в карман не лезла. Скажет — как
вмажет!
Стихи в обновленном Емелином организме, конечно, сразу
перевелись, да и ни к чему они теперь ему были, сублимация
199
одна, прости Господи! Он резко сменил амплуа — из пиита, парящего по ту сторону добра и зла, обратился в сексапильного
героя-любовника. Так он думал.
А Василисушка не дремала. Очень скоро ей удалось приспособить маломощного, но живучего супруга к зарабатыванию денег. Ее первый муж, старый балдежник Василиск Хапуцевич,
с которым удалось сохранить деловые отношения, по причине
совместно нажитого сына Василия, устроил Емельяна Щукина
в какой‑то хилый корпоративный журналец, в котором, впрочем, платили неплохие деньги за халтурные статьи. Емеле
кропание оных не составило никакого труда. Он, как вскоре
выяснилось, был прирожденный халтурщик.
Хапуцевич не был ни извращенцем, ни тем более альтруистом. Просто решил, что в его интересах поставить Ваську с переросшим, но так и не повзрослевшим дитяткой на стабильное
довольствие. Глядишь, и отвянут. И не ошибся.
Видя, что процесс пошел, Василиса через того же
Хапуцевича пристроила Емелю практически во все городские
газеты и журналы внештатным корреспондентом.
Тут ее поджидала еще одна неожиданность. Вместо того
чтобы переутомиться и скоропостижно оставить ей двухкомнатную квартиру в центре города, этот задумчивый хроник
неожиданно окреп и вошел во вкус. Ему понравилось зарабатывать деньги! С их помощью он теперь регулярно делал ей
приятное: покупал цветы, духи и шоколадки.
Василиса не зря слыла премудрой, она точно знала, что
лучшее украшение женщины — это стоящий мужчина. И стала она лепить из Емели что‑то наподобие крутого. Поменяла
ему прическу, велела отрастить усы, купила приличную одежку. Болезный стал теперь выглядеть как настоящий.
Между тем Вася смекнула, что вдовой в ближайшее время
она вряд ли станет. Наблюдения за мужем показали, что все
его фирменные колики-кашли-обмороки-температуры чудесным образом исчезают уже на подступах к обеденному столу
и супружескому ложу. Нет, титаном на этих плацдармах он не
был, но аппетит к жизни проявлял энергично и неизменно.
Профессиональная шалобродка Василиса призадумалась
над этим феноменом и вдруг ее осенило: а ведь регулярно помирающий Емельян — не что иное как артист, симулянт и
200
притворщик! Родственная, получается, душа! Они нашли друг
друга!
Она долго смеялась. В одиночестве. Ему она и виду не подала. Более того, с тех пор постоянно подыгрывала и регулярно с помощью четвертого своего мужа, главврача Васильева,
укладывала Емельку в платный стационар на дозаправку.
Умоляла не рисковать здоровьем и не спешить с выпиской.
Доктор Васильев держал болящего до упора, опорожняя в него
капельницы с глюкозой и дырявя поэтов зад витаминными
уколами. Экс-супруг оказывал эту услугу небезвозмездно, частенько наведываясь по старой памяти к своей изобретательной шалунье.
На работе Емеля Щукин со своими больничными заморочками всех, конечно, достал. Сотрудники пИсали кипятком
на Хапуцевича, подложившего им такую дохлую свинью. А
Емельян, отдохнув с месяцок на блатном койко-месте, неизменно бодр и весел, поднимался с одра, вооруженный официальной справкой от врача Васильева и могучей поддержкой
своей жены Васи.
Мы знаем, кому везёт. Вот и Емеля выловил‑таки в мутных
водах современности свою волшебную рыбину, свою мудрую
Василису, от чего пребывал теперь в бесстыдном и нескончаемом блаженстве.
Она на супруга не жаловалась тоже.
Так и жили они, долго и по‑своему счастливо.
201
Колобок
ТИПА СКАЗОЧКИ
Жил-был Вадик у бабушки с дедушкой в провинциальном
городе на берегу большой реки. Мама Тома про отца ребёнка
никакой информации не оставила, просто подкинула его своим родителям и укатила на ПМЖ за границу.
Мальчик с годами получился справным, упитанным и
смышлёным. Он со всеми ладил, но почему‑то ни к кому не привязывался. Когда умерли бабушка с дедушкой, ему было семнадцать. За ним взялась присматривать соседка Катя. Была
она на пятнадцать лет старше Вадика. После развода у неё
остались трое ребятишек, мал-мала-меньше. Так что присматривать она умела. Вадику Катя очень нравилась: она вкусно
готовила, чисто убирала и сладко любила.
Детишки звали Вадика папой, а Катя считала своим мужем. Но через шесть лет ему встретилась девушка Даша и
тоже очень ему понравилась. Даша была моложе его на три
года, у неё была дорогая машина и богатый папа. Молодые поженились и уехали в свадебное путешествие на остров Бали.
Несмотря на то, что Даша оказалась неумехой и совсем
не ухаживала за Вадиком, у них были прекрасные отношения. Он не мешал ей гулять по клубам, а она давала ему денег и не возражала, чтобы Вадик не работал. Он днями сидел
в Интернете, попивая дорогое пивко и виртуально общаясь с
разными дружками и подружками.
202
Через три года выяснилось, что бурная ночная жизнь сильно подорвала здоровье Даши, и ей нужна срочная медицинская помощь. Пришёл тесть и велел Вадику катиться к чертям
собачьим.
Вадик переселился к девушке Зое, которую буквально за
неделю до этого нашёл в «Одноклассниках». По школе он её
совсем не помнил, но это не помешало их прекрасным отношениям. У Зои была какая‑то болезнь суставов, и она припадала
на левую ногу при ходьбе. Но инвалидом себя не чувствовала,
работала на трёх работах и была настоящим кулинаром. Ей
нравилось смотреть, как Вадик кушает. Любила сидеть напротив и провожать взглядом каждый кусок. Ещё любила делать
ему подарки. Очень радовалась, если Вадик был доволен обновками. Правда, возможности у Зои были скромные. А Вадик
к тому времени нарисовался в мужчину видного и гладкого.
Когда через пару лет на Набережной он встретил даму
Ольгу Тимофеевну, и они разговорились, то оказалось, что
между ними сразу начали складываться прекрасные отношения. Ольга Тимофеевна в годы своей сползающей к закату зрелости уже вдоволь напостилась без мужского внимания — вдовела третий год, жила одна, квартира генеральская, машина в
гараже. Дети взрослые, разъехались, у всех свои семьи.
Вадику всегда нравились женщины взрослые, без лишних
проблем и комплексов. Договорились они быстро. Уже назавтра, пока Зоя корячилась на своих работах, Вадик упаковал
вещички и переехал к Ольге Тимофеевне в её «сталинку» на
Набережной.
Зажили она дружно. Ольга Тимофеевна заказывала еду
в ресторане, занималась гимнастикой и гуляла по два часа
в день. Вадику это очень нравилось. А он очень нравился
Ольге Тимофеевне. Она называла его «мой колобок», тискала и целовала, а также брала с собой на прогулки. Целый год
Вадик катался как сыр в масле, пока не приехала дочь Ольги
Тимофеевны.
Лиза, так звали дочку, целый день о чём‑то громко спорила
с матерью, а потом вызвала Вадика на кухню. Она предложила ему оставить мать в покое, а самому выметаться из квартиры подобру-поздорову. Кричала: «Чего нужно молодому мужику от старой бабы? — Ясно, денег!»
Других вариантов у неё не было.
203
Вадик был потрясён таким цинизмом. Он хотел немедленно бежать куда глаза глядят, но тут в дверях возникла Ольга
Тимофеевна, которая, вспомнив старые генеральские замашки, скомандовала ему басом: «Сидеть!», а дочери велела немедленно возвращаться домой, к своей семье, и там распоряжаться. А со своей жизнью она разберётся сама, без сопливых.
Лиза, отступая с завоёванных позиций, визжала о колбаске
и Малой Спасской, угрожала старшим братом Тимофеем, который приедет и точно надерёт Вадику его круглую задницу.
После её отъезда Вадик сделался грустным. Чтобы ободрить
его, Ольга Тимофеевна велела ему на ней жениться и оформила на него всё своё генеральское добро. Тут зажили они лучше прежнего. Но ненадолго. Через некоторое время характер у
Ольги Тимофеевны начал портиться. Стала она какой‑то нервной и подозрительной. Всё ей чудилось, что у Вадика кто‑то
есть. Вот и доревновалась до инсульта. Теперь лежала пластом
на диване и, глядя на здоровенного Вадика и такую же здоровенную медсестру Люсю, всё время тихо плакала.
Вадим по‑хорошему попросил Лизу и Тимофея забрать
свою мать, ведь не мог же он при живых детях определять её в
лечебницу!
Хотя пришлось.
К счастью, Ольга Тимофеевна мучилась недолго. Дети, конечно, пошумели, поскандалили, побегали по судам, но через
пару лет утёрлись и смирились.
А он открыто сошёлся с медсестрой Люсей. И стали они
жить-поживать. А добра наживать им не надо было. Нажито
оно было до них генеральшей Ольгой Тимофеевной.
Вот только денег Люся зарабатывала мало. И снова стал
Вадик думать: к кому бы ему подкатиться?
Люся недаром столько лет проработала в хирургическом отделении. Почуяв неладное, она объявила Вадику, что отчекрыжит ему, сам знает что, и рука у нее не дрогнет. Это несколько
охладило его страсть к перемене жён и мест, но не надолго.
Всё‑таки с его внешностью, возрастом, а главное — приданым,
он мог рассчитывать на кого‑то поавантажней, чем драная
кошка Люся, к тому же психически неуравновешенная кошка.
Благодаря Ольге Тимофеевне Вадик теперь следил за
своим здоровьем, у него вошло в привычку ежедневно пробегать три круга по Набережной, вытрясая лишние калории и
204
килограммы. В одну из таких пробежек впереди мелькнули
стройные ножки и роскошный рыжий хвост. Их обладательница была и в целом недурна собой. Её не портили мелкие черты лица и хищный интерес в глазах. Говорила она ласковым
голосом, почти пела, а решения принимала быстро. Вадиком
она заинтересовалась, и тёплые отношения между ними сложились практически сразу.
Рыжая Алиса оказалась майором милиции, и медсестра
Люся съехала от Вадика уже на следующей неделе, суетливо
и без слов.
Они поженились и зажили. Алиса служила, Вадик ей прислуживал. Он взял на себя всю домашнюю работу, носился целый день по магазинам, стирал и готовил. Он гордился своей
женой и, одновременно, побаивался её. Не был в ней уверен.
Всё казалось, что Алиса с чужими кобелями хвостом крутит. А
в случае чего — сомнёт его в крендель. И то сказать! Он кто? —
Да никто! Колобок. А она? — Рыжая красавица при должностях и погонах. С положением и характером.
Очень скоро Алиса пристроила Вадика на службу — в охрану, сторожить автостоянку. Дежурить надо было сутками,
спать там было нельзя, разве — подремать чуток в деревянной
будке на грязном матрасе.
В будке сифонило изо всех щелей, в матрасе водились клопы, а питаться приходилось всухомятку.
Вадик сдулся и затосковал. Он бы давно смылся от майора
Алиски, но жаль было генеральской квартиры. Жена пообещала, что в случае чего схавает его и не подавится! И он понял:
так и будет. Причём, очень скоро. Ах, Колобок, Колобок…
205
КрошечкаХаврошечка
ИСТОРИЧЕСКАЯ СКАЗОЧКА
С. С. Фолимонову
Родилась девочка аккурат на Ивана Купалу. В местной
церквушке дали ей имя ее небесной защитницы. Назвали девочку Февронией, что в переводе с иноземного означает лучезарная. Но это для любящих сердец. А для жестокосердных
была у нее обидная поросячья кличка — Ховря, Хаврошка.
С этим и жила, поскольку мать умерла вскоре после рождения дочки, отец женился снова и привел в дом мачеху с кучей
детишек.
Мачеха, как и положено, была злая, мальчишки — драчливые, а девчонки — ругачие. В общем, не повезло Хаврошечке.
Надо ли говорить, что Февронией ее никто не звал. А ведь не
зря считается: назови человека девять раз свиньей — и на десятый он захрюкает. Вот таким паршивым, никому не нужным
поросёнком и чувствовала себя Хаврошечка.
За тусклым окном стояла бесконечная сибирская зима. Жили
впроголодь — картошка да черный хлеб с мякиной. А валенок
206
была всего одна пара, на всех. Так и сидела Хаврошечка в общей ребячьей куче на печи и считала кирпичи. Мальчишки,
что постарше, по очереди в этих валенках в школу бегали. До
Хаврошечки очередь никогда не доходила. Во-первых, слишком мала, тонула в этих валенках. Во-вторых, чересчур тиха —
всегда помалкивала, никогда не спорила, вот и уводили из‑под
носа единственную зимнюю обувку. А в‑третьих, она же девочка. Чего ей учиться? Зачем в школу бегать, валенки сбивать?
Всё равно в избе сидеть, деток нянчить, за порядком следить.
Для этого грамота не нужна.
А учиться Хаврошечке хотелось. У нее от природы голова
была ясная и память твердая. Она на печи самостоятельно все
буквы выучила. Правда, читать было нечего. Книжек в доме
отродясь не водилось.
И вот однажды по весне пришли к ним в избу какие‑то незнакомые люди и объявили, что теперь, мол, всё изменится,
все станут жить по‑новому. Дети будут учиться, землю отдадут
крестьянам, а фабрики — рабочим.
Никто поначалу в эти сказки не поверил. Но когда забрали
Хаврошечку в соседний город, в приют, где ее обули-одели, накормили и стали учить грамоте, она впервые поняла, что новые люди не шутили. А главное, вдруг почувствовала, что вообще существует на свете, что кому‑то она нужна, кто‑то о ней
заботится.
Это было настоящее чудо. В этом чудесном сне ходила она
в школу в собственных валенках, там ей ставили за учебу пятерки, да еще и хвалили за усердие. А как же могло быть иначе? Разве могла Хаврошечка не стараться? Да ей до сих пор
не верилось, что спит она на простынке и ест три раза в день.
К тому же ей страсть как понравилось учиться. Она теперь не
расставалась с книжками, часами просиживала в библиотеке,
не в силах оторваться от чтения, открывавшего перед ней абсолютно новый мир. В этих книгах таилось предчувствие счастья. Нет, она уже и сейчас была счастлива. Но книжки обещали большее, гораздо большее. Они учили ее мечтать, быть
хозяйкой своей судьбы, не бояться, а желать перемен, идти им
навстречу.
Когда через некоторое время ее как отличницу спросили,
хочет ли она учиться дальше, Хаврошечка с радостью согласилась. И ее направили в большой губернский город учиться в
207
институте. Получится ли у нее, она не знала. Найдется ли ей
место в чужом городе с дымящими трубами, тоже пока не представляла. Но страха не было. Она уже поняла, что от нее только и требуется, что стараться изо всех сил и не трусить, а всё
остальное сложится как надо. Кто‑то мудрый и могучий ведёт
её по жизни. И она верила ему безоглядно.
Так было и на этот раз. Для таких, как она, способных учеников из глубинки, чтобы не чувствовали они себя неуверенно рядом с городскими умниками, были придуманы рабфак и
разнарядка, а потом правильное распределение. Ее бедняцкое
происхождение оказалось не минусом, не пороком, а пригласительным билетом в прекрасную новую жизнь — на огромный
уральский завод, где стала она комсомольским вожаком большого коллектива. Здесь требовались ее преданность, надёжность, желание служить общему делу. И никого не волновало,
что росточком этот вожак не вышел.
Какая‑то невидимая рука продолжала продвигать
Февронию (теперь так ее все звали) по жизни — всё дальше
и выше. Через пару лет была она направлена в столичный
Институт красной профессуры, где родная власть поручила ей
стать настоящим интеллигентом.
Надо — станем! Где наша не пропадала! И оказалась
Феврония в Москве. Так реальность стала просто зашкаливать,
потому что даже мечтать об этом она не могла. Иногда она просто щипала себя за руку, чтобы удостоверится, не спит ли, действительно ли именно она идет по столице, краше которой нет
на всем белом свете. Неужели это она, нищая Ховря, таракан
запечный, обсосок поросячий, как кликали ее названые братцы с сестрицами, учится в самом знаменитом столичном институте, именно ей читают лекции высоколобые мудрецы?
Она росла прямо на глазах, напитываясь всем, что так щедро распахнула перед ней столица. Целыми днями Феврония
усердно училась, не вылезая из читального зала, а вечерами
на галерке по студенческим контрамаркам в куче таких же,
как она театралов, смотрела взахлёб все театральные новинки.
У нее был настоящий роман с Москвой, хотя и парням она
теперь тоже нравилась.
Жила Феврония в общежитии. Здесь было чисто и тепло.
Рядом с ней жили такие же, как она, девушки, которым родная власть дала всё. Как это у поэта? «Окна разинув, стоят
208
магазины…» Счастливое время. Вернее, времени не было совсем, свободного времени не было, но это тоже почему‑то было
счастьем.
Хотелось жить всё с большим ускорением — «Время, вперед!» Ты мог стать кем угодно. Мог научиться абсолютно всему.
Выбирай! Все двери открыты. А твое крестьянское, бедняцкое
происхождение есть самый надежный пропуск.
И Феврония изо всех сил напрягалась.
То ли от недоедания, то ли от переутомления, то ли от открывающихся перспектив, но у нее в столице постоянно кружилась голова. Да и сама она сейчас сильно смахивала на воздушный шар, подхваченный мощным атмосферным течением.
Только страшно не было. Была уверенность, что так и должно
быть. Принесет куда надо.
Она не ходила — летала! Моя власть, мой город, «моя милиция меня бережет…» А еще — мой долг, моя работа. Надо
трудиться изо всех сил! Нельзя не оправдать доверия. Нечего
себя жалеть.
И Феврония усердно училась, достигая всё новых высот.
Домой ее не тянуло, там ей нечего было делать. Дом — это прошлое, а она изо всех сил стремилась в будущее. Ее не интересовали должности — они сами шли ей в руки. Надо было
только не бояться. Новая власть научила, что претворение самых дерзких планов в жизнь — дело времени. А его у юной
Хаврошечки было много. Вся жизнь впереди!
Она в такт стихотворной строки бодро печатала шаг по московской брусчатке: «Надо мною небо. Синий шёлк! Никогда
не было так хорошо!»
Кстати о небе. От полноты жизни, от переизбытка сил,
от молодого энтузиазма и просто — за хорошую компанию
Феврония вступила в ОСОАВИАХИМ, и даже несколько раз
прыгнула с парашютом. Ей вгорячах даже страшно не было.
Просто привычно одолеваешь себя — и приземляешься другим
человеком, бывалым и решительным.
А еще она выучилась стрелять из боевой винтовки и теперь
носила на парадном пиджаке значок «Ворошиловский стрелок». На этих курсах, кстати, она и «подстрелила» Петра, своего будущего мужа. Он погибнет в первые дни Великой войны, уйдя добровольцем на фронт, хотя Феврония вполне могла
209
выхлопотать для него бронь. Но ни ему, ни ей это и в голову не
приходило. Причем тут бронь? Родина в опасности!
…Но это было потом. А пока на парадах в шеренге молодых ученых Феврония маршировала по Красной площади,
преданно заглядывая в глаза вождей, стоящих на Мавзолее.
Это не было подхалимством, то была истинная преданность.
Определенно, они нашли друг друга: власть и Феврония.
И обоих эта находка осчастливила. С одной стороны,
власть была любима за то, что превратила темного недомерка
Хаврошку в ученую, просвещенную, спортивную Февронию. А
та, со своей стороны, всю последующую жизнь верой и правдой ей служила, с выражением читая лекции о славной партийной истории всё новым и новым поколениям студентов.
Излучая, в полном соответствии со своим именем, идеи добра
и справедливости.
То была служба за идею. А на сопровождавшую эту службу
партийную благодать в виде должностей, праздничных пайков
и льгот Феврония Степановна просто не обращала внимания.
В самом деле, не отказываться же! Она ведь не просила!
До Новых времен, слава Богу, член партии, атеистка
Феврония Степановна не дожила. Господь, несмотря на ее
идейные с Ним расхождения, прибрал ее вовремя. И она ушла
с чувством выполненного долга. Отслужила.
210
Липунюшка
СКАЗОЧКА ПРО ОТЦОВ И ДЕТЕЙ
Жили-были муж да жена, а детей у них не было. Жена уж
все глаза из‑за этого выплакала, а муж спасался работой.
Был он мастер на все руки: из дерева вырезал и яркими красками расписывал матрешек — детишкам на забаву, взрослым
на потеху; мастерил полезную домашнюю утварь — ковши,
черпаки, миски да ложки; даже лапти плел. Замечательные
такие лапоточки!
Да много чего удивительного и полезного в хозяйстве мог
делать этот мужик. А поскольку для всех этих дел лучше мягкой и податливой липы материала не найти, то мастер много
времени проводил в лесу, в поисках подходящих деревьев. Для
мочального промысла ему нужны были взрослые липушки. А
для плетения лаптей, сапог и босовиков требовалось молодое
липовое деревце, никак не старше десяти лет.
Мужик был в душе настоящим художником, он любил родную природу, в своем лесу мог даже с закрытыми глазами деревья по запаху различать. В первую очередь, конечно, кормилицу-липу. Да разве с чем‑то можно спутать ее медовый аромат,
особенно в начале лета! Да что летом! Этот сладкий липовый
дух даже зимой хранят заготовленные для работы деревянные
чурки и послушно его отдают, стоит только прикоснуться к ним
острым инструментом.
211
…Пока бродил мужик по лесу, разные мысли ему в голову
приходили: скоро старость, а наследника нет, некому ремесло свое передать. А уж он научил бы мальца и лыко драть, и
чурки нужные заготавливать, и вырезать из них всё, что душа
запросит. Он передал бы сыну секрет русского лубка — их семейную тайну лубочных картинок, которые в базарный день
разлетаются как стайка ярких снегирей. И людям радость, и
мастеру надежный кусок хлеба.
Мало кто теперь умеет лубок делать. А он умеет. Знает, как
из липовой доски изготовить клише, а потом его отшлифовать.
Как затем аккуратненько ножом пройтись по разбежавшимся
линиям, чуть углубляя стамеской пространство между ними.
А перед самым печатанием нанести на них особую краску, изготовленную из смеси печной сажи и льняного масла. Рецепт
этой краски тятенька прошептал ему перед самой своей смертью и наказал строго его хранить, а как придет час — передать
своему сыну, чтобы ни род, ни дело семейное не прерывались.
Да… А уж после того, как отпечатается контур, тут твори —
не хочу! Оттиск вручную раскрашиваешь, как твоя душенька
желает. Загляденье! У всех лубочников своя манера, свои любимые цвета. И у него, конечно, тоже.
Эх! Какая несправедливость! Видать, придется с собой в могилу тайны семейного ремесла уносить.
Только так подумал, как показалось мужику, будто слышит
он вдалеке детский плач. Замер. Прислушался. Так и есть!
Звуки доносились от лесной околицы, где стояла его любимица — липа вековая. Своей мощной, раскидистой кроной она
не раз спасала мастера от дождя. Под ней он всегда останавливался передохнуть по пути к дому. Здесь он любил думать о
своей жизни, мечтать о сыне и петь:
Липа вековая
Над рекой шумит,
Песня удалая
Вдалеке звенит.
Не веря своим ушам, не разбирая дороги, припустил мужик
на детский плач. Так и есть! На мягкой июньской траве-мураве, под густой липовой листвой лежал и плакал дивной красоты младенец в шелковых лазоревых пеленках. Вне себя от
212
счастья подхватил он плачущего малыша на руки и бросился
домой, к жене.
Они были счастливы как никогда! Смеялись, плакали и молились одновременно. Наконец‑то сбылась их мечта, наконец,
Господь послал им наследника! Да какого славного! Глаза, как
небушко, голубые; волосики нежные, золотенькие, словно липов цвет. Не налюбуешься, не нарадуешься!
Назвали они мальчика Липунюшкой. А как же еще?
Ухаживали за ним изо всех сил. Жена не отходила от печи, готовила вкусную еду для своего ненаглядного сыночка. Не разгибаясь, стирала и гладила его одежду, чтобы был он нарядней всех в деревне.
Муж тоже всё время проводил за работой, без устали строгал, вытачивал, раскрашивал свои поделки и продавал их в
городе, чтоб сынок ни в чем не знал нужды.
Липунюшка при таком уходе рос не по дням, а по часам.
Старики же не по дням, а по часам старели. Но грустить об
этом им было некогда, надо было много работать, сына поднимать! Он один у них — свет в окошке.
Но чем усерднее старики служили Липуне, чем сильнее хотели потрафить, тем больше он их сторонился. Стеснялся их
простого вида, чурался деревенской работы, не интересовался
отцовским ремеслом. Матрешки, ковши и ложки вызывали в
Липуне смех, а на искусно сплетенные лапоточки он только
искоса щурился.
Старики же продолжали угождать сыночку днем и ночью,
радуясь, что Господь дает им силы довести его до ума. Ум у
Липуни, определенно, был. Он легко выучился грамоте, много
читал, учителя его хвалили. После школы сынок засобирался
в столицу.
Старики продали всю свою домашнюю живность, сняли с
книжки все сбережения, собрали Липунюшку не хуже городского и проводили, обливаясь слезами, в Первопрестольную.
Между собой только и говорили, что про сыночка своего,
скучали. Каждый день ждали весточки.
А то вспоминать примутся, как появился у них Липунюшка:
кто знает, какие настоящие родители были у сыночка их ненаглядного, наверное, непростые, пеленочки‑то помнишь, лазоревые, шелковые? Да и собой Липуня — совсем не такой,
как наши, деревенские. Местные как на подбор — кряжистые,
213
темноволосые, цыганистые. А сынок — другая порода.
Стройный и легкий, как тростинка, в золотистых волосах будто солнце заплутало, а уж глаза такой синевы, что и в небесах
такую синь не каждый раз увидишь.
Кто же мог такое сокровище потерять? И ведь за всю жизнь
не слышно было, чтоб искали. Нам‑то это только на руку! Наш
Липунюшка, больше ничей. Но ведь кто‑то родил этого ангела!
А может, стряслось что‑то страшное? Спаси и помилуй, Царица
Небесная!
Вот так они меж собой говорили. А что им еще оставалось
делать? — Только вспоминать и ждать. Птенец вырос и вылетел из гнезда. У него началось своя взрослая жизнь. А старики
снова остались вдвоем. Жили потихоньку, старуха возилась в
доме и огороде, а старик всё так же бродил по лесу в поисках
материала для своих поделок. На обратном пути он обязательно сворачивал к липе-вековухе, подарившей им когда‑то сына.
Со вздохом вытягивал усталые ноги, потирал натруженные
руки и как завороженный любовался этим чудо-деревом. Он
то дивился на осеннюю щедрость его золотых монеток, то умилялся весенней благодатью возрождения, то замирал от ювелирного мастерства, с которым выполнен каждый цветок этой
чудо-липы.
Божий мир был невероятно красив, и мастер по‑прежнему
любил его. Вот только сыну своему он почему‑то объяснить это
не сумел. Не смог заинтересовать своим делом. И, как и прежде, некому было передать секреты семейного мастерства.
Он винил в этом только себя. Ты отец — с тебя и спрос.
Да… Разные мысли в голову приходили. Иногда думалось:
не ты сеял — не ты и пожнешь. Видно, так.
И даже: а был ли Липунюшка‑то?
Под кроной векового дерева его собственная жизнь казалась мастеру одним промелькнувшим мигом. Но мигом, осененным чудом. И чудом этим был их сынок, Липунюшка, ангел в лазоревых пеленках.
214
Марья-искусница
БИЗНЕС-СКАЗОЧКА
Анне Васильевне Чирихиной,
саратовской предпринимательнице,
посвящается…
Жила-была в стародавние времена в одном большом губернском городе на берегу великой русской реки девушка Марья.
Появилась она на свет Божий в дружной и богатой семье, чьи
предки до третьего колена принадлежали к славному купеческому сословию. Дела свои ее деды и прадеды вели честно, людей уважали, репутацией своей дорожили. Самой надежной
гарантией в любом деле было их крепкое слово купеческое. И
не нужны были им ни бумаги с печатями, ни законы охранные, ни чиновники канцелярские. Всё решалось полюбовно и
скреплялось рукопожатием.
Честность — вообще самое выгодное условие бизнеса. И самое необходимое.
Предки Марьи начинали по коммерческой части — торговали хлебом, рыбой и солью. Позже стали капиталы свои вкладывать в заводики по изготовлению кирпичей и в мастерские
по производству мыла и свечей. Потом стали богатеть. А всё
почему? А потому, что, кроме разума и предприимчивости, дал
им Господь умение ладить с людьми, уважительно относиться
к тем, кто трудом своим и талантом делает жизнь лучше.
215
Семья у Марьи была благонравная, в ней почиталась стародавняя вера предков и они сами. Марьюшку, как и трех ее
братьев и сестер, в семье любили, но излишне не баловали. В
семейных традициях было уважать дело, которое кормит, и
всячески в нем участвовать. Причем, посильно и всем — старым и малым, мужчинам и женщинам. Труд в семье не был
наказанием. Он был образом жизни.
Еще девочкой полюбила Марья бегать на батюшкины заводы, здесь она могла часами наблюдать, как слаженно там идет
работа, как пекутся в печи румяные кирпичи, как варитсябулькает в котлах чугун. Завораживала ее эта картина. Вот на
кухне, вроде, тоже всё печется-варится и булькает, но картина
не та, масштаб не тот! А Марье с юных лет нравился именно
масштаб, сложно устроенное хозяйство. Ей надо было, чтоб дух
захватывало.
В городе батюшку уважали за ясный ум и твердое слово.
Капитал у него прирастал. Хватало на всё: и на новый каменный особняк под железной крышей, и на приданое дочерям, и
на благие дела, которые делались тихо и без огласки. И то сказать, кто же торгует добрыми делами? Уж точно — не добрые
люди.
Но не бывает в жизни всё гладко. На то она и жизнь. Годы
шли, Марья выросла и повзрослела. Было у нее, кажется, всё,
не было только женского счастья. Не везло ей в семейной жизни — дважды выходила она замуж, но оба мужа, как сговорившись, один за другим умерли вскоре после свадьбы. Ушли,
оставив Марье вместо желанных деток лишь воспоминание о
коротком семейном счастье и свои запущенные дела.
Для кого‑то это, может, и было бы пределом мечтаний —
одинокая, богатая и свободная — но только не для Марьи.
Хоть выходила она за своих мужей сосватанная родителями,
но как‑то быстро к ним прилеплялась и жила с ними в мире
и согласии. А после их ухода сильно кручинилась, тосковала.
Особенно по последнему, болезному красавцу Сергею.
Позднее она, конечно, могла бы еще раз выйти замуж, недостатка в предложениях не было, да и года еще были нестарые — ей и тридцати не сровнялось, когда она овдовела во второй раз, — но то ли она изменилась, недоверчивая стала, всё
корысть в обступивших женихах чуяла, то ли опасалась, что
новый союз может принести новые страдания, а душа и так
216
уже была изранена… Но только осталась Марья доживать свой
век в одиночестве, порешив, что, если не везет с мужьями —
значит, не дано ей семейное счастье. Значит, не её. Видно,
что‑то иное ей уготовано.
От первого мужа остался ей чугунолитейный заводик, находившийся рядом с домом, прямо на берегу реки. А самому заводу досталось имя ее второго мужа, которое и сама она будет
носить до конца дней своих.
Так получилось, что мужья, не сумев сделать Марью счастливой женой и матерью, сделали ее деловой женщиной, промышленницей. Вышло это как‑то само собой.
…В один из грустных дней неизжитого еще траура явился к
ней в дом человек. Представился мастером с чугунолитейного
завода и попросил о встрече по поводу важного, как он сказал,
безотлагательного дела. Марья почти против желания приняла его.
Пред ней предстал молодой, будто иссушенный внутренним жаром человек. Не чахотка ли у него? Уж больно худ, подумала про себя Марья.
Мастер назвался Никитой Саввичем и с поклоном вручил
ей необычный букет из чугунных цветов и листьев, от которого
трудно было оторвать взгляд. Диковинные цветы переплетались с виноградными гроздьями и резными листьями, завораживая изяществом деталей и благородством стиля.
— Твоя работа? — спросила Марья, принимая подарок.
— Моя, — кивнул мастер, явно довольный произведенным
эффектом.
— Красиво, — одобрила женщина. — И с чем же ты пожаловал, Никита Саввич? Надеюсь, причина у тебя серьезная.
— Серьезней не бывает, — ответил мастер и принялся сходу описывать положение дел на заводе. А дела были плохи: завод без хозяйского догляда уже больше трех месяцев стоит, не
работает; а месяц назад, в довершение всех несчастий, накрыло его весенним оползнем, сильно повредив крышу. Работники
разбегаются. Надо действовать, уважаемая Марья Васильевна,
завод спасать. Ведь конкуренты так и рыскают, рабочих сманивают. И как бы люди ни были вам преданы, а деньги всем
нужны, семьи кормить надо.
— А что же ты‑то не убежал? Тебя, поди, первым и сманивают? Вон ты какой умелец! — усмехнулась Марья.
217
— Не могу, — твердо выговорил мастер. — Я мужу вашему,
Сергею Дмитриевичу, по гроб жизни обязан.
— Так вот что … Ну, давай, рассказывай, слушаю тебя
внимательно.
— Сергей Дмитриевич, царствие ему небесное, хотел на
своем заводе вот такую красоту отливать (кивнул в сторону букета) … Всё мечтал город наш украсить. Но не успел. Говорил,
что заставить людей любоваться плодами рук своих — это божеское дело. Душа у людей от красоты очищается. Уважение
к труду появляется. К тому же дело это — на века. Потомки и
через сто лет будут нашими изделиями пользоваться, мастерством своих предков гордиться.
— Да, именно так он и говорил…
— А ведь всё это пока возможно — дать кусок хлеба работникам и украсить родной город. Всё в вашей власти, уважаемая Марья Васильевна! Вон в городе Париже какие решетки, заграждения, лесенки и балкончики из чугуна льют.
Залюбуешься! Сергей Дмитриевич много об этом рассказывал,
на листочках эскизы рисовал, всё мечтал о таком же. Болезнь
проклятая сил его лишила, в могилу увела до срока. А ведь
прав был, муж ваш, и мы так умеем, чай, не хуже заморских
мастеров. Просто деньги нужны и старание. Нет, неправильно. Не так Сергей Дмитриевич говорил. Не в такой последовательности. Он утверждал, что во главе любого большого дела
должны стоять желание и страсть! Только они заразительны.
Настоящие работники не столько на рубль, сколько на идею
стоящую идут. Хотя деньги тоже, конечно, нужны. И заводу —
на развитие, и людям, на пропитание.
— Согласна. Дело говоришь, — кивнула хозяйка.
— Сергея Дмитриевича слова: умелыми мастеровыми людьми дорожить надо. Ведь большое дело жизни смысл
придает.
— Узнаю мужа. Он потому и сгорел так быстро, что всё делал со страстью. Загорался как порох…
— … и других увлекал. Потому не все еще и разбежались с
завода, что с уважением к нему относились. И меня к вам наладили в память о нем.
Глаза Марьи наполнились непросыхающими слезами:
— Да… Забыть невозможно…
218
— Вы вот что, Марья Васильевна, примите наше сочувствие, уверяю вас: это общая наша потеря, но приходите‑ка, не
откладывая, прямо завтра на завод и своими глазами на всё
посмотрите, что там творится, с народом поговорите. И принимайте решение, пока мастеров еще не всех сманили, да и материал в запасе имеется. Чугун штыковой, чугун-бой, известь,
кокс, каменный уголь, глина, формовочная земля, графит,
гвозди и проволока — на заводе всё есть. И всё в негодность
приходит, не пущенное в дело.
— Но ведь, дорогой Никита Саввич, — покачала головой
Марья Васильевна, — беда в том, что я ничегошеньки в этом
не понимаю.
— А я помогу. За тем и пришел. Должок у меня перед
Сергеем Дмитриевичем, неоплатный.
— Что за должок?
— От смерти неминучей спас он меня. Заболел я в прошлом годе тяжело. Помирать уж собрался. А он узнал про мою
беду, приехал ко мне домой, в больницу хорошую определил,
денег на докторов и лекарства дал. А потом в степь на кумыс
на целый год отправил. Я ведь недавно только и воротился,
тогда и узнал, что спасителя моего, оказывается, в живых уж
нет. Вечная память! — и мастер набожно перекрестился.
— Видно, ценил тебя Сергей Дмитриевич.
— Ценил, а себя, вон, не сберег. Видимо, Господь только лучших к себе прибирает. Но давайте вернемся к нашему
делу. Сейчас балкончиками, я думаю, нам не прокормиться.
Конкуренция в последнее время образовалась нешуточная. На
заводе Памфилова льют чугун и штампуют изделия днем и ночью. Я тут переговорил со знакомыми литейщиками, кой-что
они мне по дружбе подсказали. По-моему, толковое.
— Давай, говори, раз начал, — приказала Марья.
— Вы, уважаемая Марья Васильевна, конечно, знаете, что
сейчас для торговли и промышленного дела — самое время.
Всем понятно: новый век в окно стучится. Промышленная революция на дворе: электричество, водопровод, железная дорога. Да и денежки у людей появились. Вон, какие особняки в
центре поднялись! Не хуже столичных! Все желают выделиться, жилище свое на особицу украсить. Готовы за это большие
деньги платить. И платят! Балкончики, и обрамления для
них, и лестницы литые, и навесы и флюгеры — всё в ход идет.
219
Промышленники раздулись от прибылей. У Памфилова на месте одного цеха, убогого, огромный заводище образовался, пока
мы дремлем. И они своего не отдадут, не упустят. Эх, да что
говорить! Самая горячая сейчас пора. Купцы миллионные капиталы делают. А у нас завод без крыши стоит, сиротинушка.
— Ну, всё, хватит причитать, завтра приду и решу с заводом, — поднялась Марья, желая закончить разговор.
— Вот и ладно, — затоптался мастер у порога.
— Чего еще? Говори.
— Я и говорю. Промышленная революция на дворе.
Мукомольные владельцы наши на первое место в России по
производству вышли. Ну, и по прибылям, конечно. Прёт их
как на дрожжах. Строят новые мельницы, по последнему слову техники.
— А при чем тут мельницы? — перебила его Марья.
— А при том, что требуется им сейчас чугунина в больших
количествах — и колонны, и стояки, и трубы. Перечислять до
утра можно! А скоро заработают паровые мельницы, так тут
только успевай поворачиваться, столько заказов пойдет! Тут
тебе и шкивы, и флянцы, и поршни, шестерёнки, подшипники,
втулки, решётки… — опять зачастил мастер.
— Остановись, любезный. Я и слов‑то таких не знаю!
— Так… разучить можно, слова‑то… Главное что? Заглянул
я вчера в скобяную лавку на Верхнем базаре, узнать, как литье торгуется…
— Наш пострел везде поспел… — невольно улыбнулась
хозяйка.
— Готовился.
— Ну, и как же?
— Да с ума сойти! Люди чего только не спрашивают —
трубы, угольники, плиты, ножки, колёса, распорки, пружины, дверки, накладки, шайбы. Все строиться принялись.
Деньжонки появились. Тут только поставляй! Разберут всё.
Можно будет со временем и магазин свой открыть, под свою же
продукцию!
— Уж больно ты скор, — окоротила мастера Марья. —
Притормози! Завод без крыши, а ты уже магазины открываешь.
— Так в том‑то всё и дело! — разгорячился мастер
Никита. — Перспективу надо видеть! Так Сергей Дмитриевич
говорил.
220
— Да, перспективы большие. На словах. А на деле — кто
всем этим будет заниматься? Сил у меня женских мало, знаний нет совсем.
— Знание — дело наживное, было бы желание. А ждать,
когда силы появятся, тоже неразумно — перспективы закончиться могут. Тут надо ковать по горячему! Я дело говорю. Меня
год в городе не было, так будто в новое место попал. Аж дух захватывает! Пароходы строятся, вон их сколько на стапелях стоит. У вас прямо в окно видно… А куда они без нашей начинки?
И железная дорога без нашей продукции не заработает. И ведь
строится уже вовсю, дорога‑то, и дальше строиться будет! Сам
в газетёнке читал. Прогресс в нашем богоспасаемом отечестве
всегда летит галопом после долгой дрёмы, как нахлёстанный.
И, заметьте, уважаемая Марья Васильевна, очень недолго летит! Надо поспеть. А сейчас как раз такое время. Вот оно, за окном. Работай и зарабатывай. Образцы продукции я готов вам
хоть через неделю представить. Только скажите.
Женщина слушала мастера всё заинтересованней.
Горестная пелена внутри обожженного горем нутра начала потихоньку рассеиваться. Решила вечерком сходить к батюшке
родимому, посоветоваться, узнать, что он думает, стоит ли ей,
женщине, в мужское дело впрягаться. Он ведь литьем тоже
давно занимается.
Отец идею одобрил. Сказал, что, если вложить деньги с
умом и не думать о скорой выгоде да еще перевести литье чугуна на электрическую энергию, тут большие возможности открываются. Можно будет получать новые сорта сырья и формовочных материалов. Но это позже. А уже прямо сейчас в любом
хозяйстве нужна чугунина, за которую люди готовы деньги
платить. И мастер ее прав: время в России не терпит. Оно, как
норовистый конь: если не успеешь оседлать его — тут же окажешься под копытами, раздавленный.
Отец напомнил ей главный закон успешного дела: всё зависит от умения предпринимателя дать людям то, за что они
готовы платить! А все эти чугунные крышки, ушки, люки, кресты, кронштейны, балки, ступки с пестами, заслонки и вьюшки людям в хозяйстве каждый день нужны. Вот с этого и надо
начинать. Быстро отливать и продавать.
Провожая дочь, он перекрестил ее, благословив на нелегкое дело, и сказал напоследок:
221
— Лучший памятник Сергею твоему будет. Он не успел,
значит, ты должна. Помогай тебе Господь! И вообще — не ты
первая, не ты последняя. По всей России сейчас появились
купчихи богатые, миллионами ворочают. Торговлю, мукомольное и ткацкое дело, можно сказать, в женских руках держат.
Не только в столице, но и в провинции. А чем ты хуже? А, дочка? Знаешь, жизнь ведь идет по своим законам. И очень часто
побеждает не самый богатый и умный, не самый к делу приспособленный, а тот, кто в нужную минуту не отступил, не испугался трудностей. Характер тут нужен. А он у тебя есть. Да и
я тебя не оставлю, помогать буду.
…Вернувшись домой и напившись чаю, Марья вновь крепко задумалась. И как же тут было не думать? Вновь и вновь
возводила она вокруг себя частокол вопросов, на которые не
только у нее — ни у кого не было ответа: достанет ли у нее
разума, характера и смелости? И главное: зачем ей это надо?
Денег и без того хватает. Можно остаток лет чаек попивать и
салопы примерять. Только по душе ли ей это? Вот вопрос, на
который, кроме нее, никто не ответит.
Да, жизнь ее может круто измениться. Придется рано вставать, самой вникать во все дела до тонкостей. Надо будет засучить рукава и хлопотать, искать и приглашать нужных работников. Цех ремонтировать надо. Ох, беспокойства сколько! Ну,
да ладно, завтра видно будет. Характера у нее хватит, а купеческую негу давно пора стряхнуть, уже прокисла вся. Тридцати
нет, а вон раздалась, как кадушка. Надо растрясти, телеса‑то.
И уж больно хорош железный‑то букет! Да и сам мастер
взволновал. Сразу видно — за дело болеет. Если бы все так!
Сколько у него планов! Примерился не много-не мало Европу
переплюнуть. А что? Кому как не женщине наводить красоту
и порядок — что в доме, что в городе. Ведь нынче городская
неряшливость, особенно ступи шаг от центру, краснеть заставляет. Вон кузина Варвара из Европы вернулась, так говорит,
что теперь ей на родные места и смотреть‑то стыдно, совсем неавантажно живем.
И ведь прав мастер — новые времена на дворе. А как купцы
нынче переменились! Раньше выглядели как сметливые мужики в мятых сюртуках поперёд большого семейного выводка,
а теперь всё сплошь умники, знающие законы коммерции, одетые в дорогие суконные тройки, при цилиндрах и тросточках,
222
с чековыми книжками, визитками и с дражайшими половинами, наряженными по последней парижской моде. Только слепой не заметит разницы.
…Ночью, ворочаясь на лебяжьей перине, зарываясь в гору
вдовьих проплаканных подушек, поймала себя Марья на мысли, что готовится к заводской встрече, слова нужные подыскивает. А то вдруг принималась злиться на мастера, лишившего
ее покоя. Пришел тут с букетиком… Он что? Наемный рабочий, отработал, получил и живет дальше. Вся ответственность
на ней. А она еще не разобралась в главном: сможет ли совмещать предпринимательство с дорогими сердцу убеждениями?
Ведь ей хорошо известно, что купеческое дело сурово, в нем
прибыль, копейка — главное! И как при таком раскладе уберечь душу живу, не дать ей испоганиться? Вот о чем надо думать в первую очередь!
Утро вечера мудренее, в конце концов решила Марья, и забылась беспокойным сном.
…И приснился ей под утро Сергей. Впервые после ухода
своего. Веселый такой сидит за большим накрытым столом в
окружении ребятишек — как один на него похожих. Ничего
не говорит, только улыбается, ласково так. И она, счастливая,
хлопочет, разрезая горячий сладкий пирог, прямо из русской
печи, и раздает всем по большому куску. А в центре стола стоит
букет, который вчера ей мастер Никита подарил, и полыхает
таким жарким светом, что глазам больно.
…Проснулась с легким сердцем. Рассудила, что Сергей
не случайно ей привиделся, видно, благословляет ее на дело.
Ополоснувшись холодной водицей, вдруг почувствовала, что,
наконец, перевернула залипшую страницу своей жизни.
Теперь всё у нее было впереди: и создание крупного литейного производства, и ведение дел на вскоре доставшихся ей в
наследство машиностроительном и судоремонтном заводах, и
открытие мукомольного предприятия, и торговля своей продукцией в нескольких собственных магазинах, и щедрая благотворительность. На свои деньги Марьюшка основала сиротский
дом для малолетних детей, выстроила казенные квартиры для
бедствующих вдов, учредила именную стипендию для нуждающихся гимназистов. В центре города выкупила двухэтажный
особняк и подарила его школе для слепых детей… Всего и не
перечислишь! Вот так распорядилась она своими деньгами.
223
А еще ей удалось украсить и облагородить свой родной город. На ее заводе отливались из чугуна решетки, лестницы,
балконы и карнизы такой изумительной красоты, что и по сей
день радуют они глаз, наполняя душу бесконечным восхищением не только изысканными формами и узорами, но и самой
Марьей-искусницей, не испугавшейся трудностей, не очерствевшей сердцем и волшебным образом победившей время.
Благодарные потомки в память о ее делах и заслугах установили в центре города бронзовый памятник своей знаменитой землячке. У его подножья всегда лежат живые цветы в
знак их признательности и восхищения.
Как бы хотелось закончить именно так! Но нет, невозможно, это перебор даже для сказочки. Ведь сказочка‑то — русская. Как говорится, ври да знай меру! Но ведь когда‑нибудь
и в нашем благословенном Отечестве научатся люди ценить
мастерство и рукотворную красоту, с уважением относиться к
своей истории, испытывать благодарность к славным предкам
за дела их добрые.
Пока же закончим нашу правдивую сказку как в жизни. А
жизнь у нас, увы, сурова даже к выдающимся женщинам.
На самом деле было так. После Октябрьского катаклизма,
лишившись всего, умерла наша Марья-Искусница неизвестно
когда и похоронена неизвестно где. Известно лишь, что скончалась она от голода. Никакого памятника нет и в помине.
224
Осторожная
Черепаха
СКАЗОЧКА О ВОСПИТАНИИ
Черепашка Диля родилась в южных краях, где вода вплотную подползала к суше и разделяла ее на множество рукавов.
Появилась она на свет в семье сухопутных черепах, где все от
веку были осторожными и предусмотрительными. Других заслуг перед сородичами они не имели, что, впрочем, не мешало им жить долго и счастливо. В их роду все отличались домовитостью и долголетием. Ни с кем особо не дружили, но и не
ссорились; ничем, кроме своего здоровья, не интересовались.
И никуда не спешили. А зачем? Ведь нет ничего важнее себя,
любимого, надежно защищенного стенами собственного дома.
Черепашка была послушной дочерью, она на всю жизнь запомнила советы своей мудрой матушки: без дела не высовывайся; всегда греби под себя; лучше поголодать, чем есть что
попало; и главное — опасайся микробов!
Последний совет был связан с тем, что мама у нее была
не только умная, но и образованная: много лет назад почти
год просидела она в стеклянном аквариуме в одной медицинской лаборатории, где наслушалась разговоров ученых людей,
225
делавших там разные анализы. Услышанное на всю жизнь потрясло ее.
Оказывается, ты просто высунул из дома голову, а какой‑нибудь проходящий мимо Осёл взял и чихнул на тебя. И всё! Ты
уже болен туберкулёзом и умираешь в страданьях. Или — прикусил в задумчивости травинку, а она до тебя побывала во рту
бешеной Коровы. И готово дело — мучительная агония! А как
запросто можно поцарапаться о сучок и загнуться от столбняка! Не говоря уже о таких пустяках, как грипп и чесотка.
Мысль о подстерегающей повсюду опасности была для
Дили невыносима: иметь комфортное жильё, красоту, здоровье, аппетит — и всё потерять в одночасье, заразившись по
глупости какими‑то непонятными микробами, вирусами и бактериями, которыми, оказывается, буквально нашпиговано всё
вокруг! Вот засада! Должен же быть выход! И Черепаха принялась его искать.
Она проштудировала научно-популярную литературу, запаслась препаратами для дезинфекции, накупила салфеток,
притирок и прочего гигиенического добра, взяв себе за правило постоянно ими пользоваться.
Есть предусмотрительная Черепаха решила только проверенные, высококачественные вегетарианские продукты, добытые в строго определённых местах. Если их там по каким‑то
причинам не будет — лучше не есть совсем. Потерпеть. И вообще — лучше уж умереть с голоду, чем сдохнуть от гепатита.
Не так обидно.
Скоро Диля исхудала, пропахла хлором, от постоянной дезинфекции шкура у нее потрескалась, а панцирь потускнел.
Она теперь редко высовывалась из своего домика, подозревая
в каждом опасного носителя заразы; бесконечно тёрла коготки
влажными салфетками, постоянно щупала пульс и измеряла
температуру.
Страхи росли и множились, связывая Дилю по рукам и ногам. Очень скоро она стала бояться абсолютно всего: что внезапно остановится сердце, или вдруг потеряет она сознание,
что застрянет в каменной расщелине, или отравится выхлопным газом. Картины мучительной смерти, одна другой страшней, проносились в ее маленькой головке. И без того не скоростная Диля буквально на глазах превращалась в задумчивый
булыжник.
226
Ей теперь постоянно было жаль себя, она почти не высовывалась из домика, где, сжавшись в комочек, нюхала нашатырь
и тихо плакала.
Так еще одна мать из великой любви к своему чаду сделала
его несчастным уродом.
…Однажды по весне, еле ползла отощавшая Диля вдоль
зеленого поля и по установившейся привычке нудно размышляла: а не попробовать ли ей одуванчика? С одной стороны,
хочется, выглядит аппетитно, цветки сочные, витамины так и
брызжут! А с другой стороны, и невооруженным глазом видно,
как на эти дары природы слетелась с соседней помойки всякая
инфицированная дрянь — комары, мухи и осы. Представить
страшно, чем они эти цветочки «приправили»!
Вдруг услышала:
— С дороги! Чё развалилась? — почувствовала толчок и,
не успев сообразить, отлетела в сторону, лишь заметив мелькнувшую впереди темную в желтую крапинку спину и длинный подвижный хвост.
Какое‑то странное существо, отдаленно напоминающее
черепаху, шустро обогнало ее, хрустя на ходу кузнечиком.
Создание, пробежав несколько метров, рисково плюхнулось с
бережка и исчезло под водой.
« — Что это было? — стала размышлять Диля. Её поразили
внешний вид и поведение незнакомца. — Надо же! Бегает, как
угорелый. Толкается, ныряет. Жрёт что ни попадя. И выглядит как‑то странно, прикопчённый какой‑то…»
Пока Диля туго соображала, не галлюцинация ли это вообще, из воды показалась голова хвостатого сородича. На этот
раз в зубах он держал полудохлого малька.
Дилю тут же стошнило. Когда пришла в себя, продолжила
из какого‑то нездорового любопытства рассматривать чернявого ныряльщика.
Он, между тем, выбрался на берег и, придерживая рыбку
грязными лапами, с аппетитом ее прикончил. Затем, придя в
игривое настроение после удачной трапезы, явно вознамерился завести знакомство. Не долго думая, подплюхал к застывшей Диле и, улыбаясь во весь рот, поинтересовался:
— Чё делаешь? Одуваны хаваешь? Давай на пару, а?
Пока Диля соображала, что ответить, грязнуля
представился:
227
— Я Боря. Черепах болотный. А ты?
— А я сухопутная Диля, — выговорила она, так и не успев
решить, насколько опасно для ее здоровья общение с этим болотным чудищем.
— А чё такая квёлая? — расхохотался Борис. — Ворона в
попу клюнула?
— Никто меня не клевал. Пришла, вот, на одуванчики посмотреть, — обиделась Диля.
— А чё на них смотреть? Их жрать надо! — и, не долго думая, принялся объедать цветок прямо на корню вместе с налипшей на него грязью и мошкарой.
— Слушай, Боря, — не выдержала Диля, — я тут заметила, ты чего только в себя не тащишь…
— Ну и чё? — промямлил набитым ртом Черепах. — Кушаю.
— Не болеешь потом?
— От еды‑то? Ты, Диля, извиняюсь, дура? Сказанула!
Это было, конечно, хамство, и надо было сворачивать непристойное знакомство, но что‑то мешало ей это сделать. И, зажав обиду в кулак, она продолжила:
— Но еда‑то не очень… Согласись.
— Это кому как. А по мне — в самый раз. Всеядный я.
Аппетитный. А ты что, ни рыбку, ни кузнечиков — ни- ни?
— Не, — помотала головой Диля. — Я строгая вегетарианка.
— Теперь ясно, чего эт вы, сухопутные, вымирать принялись. Вегетарианки хреновы! А мы, болотные, мы — нет!
Мы — ого-го! Жили и жить будем! — провозгласил болотный
Черепах. И добавил:
— Уж если не повезло, и ты есть по жизни сухая путана,
да шучу я! — сухопутная ты! — так ты эт, того… хотя бы одуванчики трескай, а то, смотри, загнёсся скоро! По мне‑то (он облизнулся) самый смак — не эти пестики-тычинки, эт так, для
десерту, а жирные малосольные червячки. Да еще под пивко! — он блаженно зажмурился.
Дилю опять вырвало. Но любопытство почему‑то снова взяло верх, и она, приведя себя в порядок, продолжила разговор:
— Значит, качество еды тебя, болотный житель, волнует не
сильно…
— В смысле? — не понял Боря.
228
— Ну, в смысле — ешь ты всё подряд: нечищенных кузнечиков, вонючую рыбешку, про червей вообще молчу, а то в третий раз стошнит!
— Ну и чё? — не понял Черепах.
— Чё-чё! — вспылила Диля. — Брюхо, спрашиваю, не пучит? Диарея не беспокоит? Не боишься солитера подцепить?
Или чуму бубонную?
— Э-э-э! Полегче, подруга! Ты сейчас намекаешь, что я говноед, что ли?
— Догадался, наконец! — подтвердила Диля, в запале не
почувствовав угрозы.
— А вот я тебе сейчас покажу говноеда, — зашипел Боря,
беспардонно втораясь в интимное Дилино пространство. —
Сейчас отоварю тебя по зюзечку. Разом от дури вылечу!
Только она приготовилась дать нахалу отпор, как силы
оставили ее. У нее закружилась голова, всё завибрировало и
поплыло, а когда Диля пришла в себя, Бориса и след простыл.
Судя по кругам на воде, все концы он спрятал там.
« — Что это было?» — снова задала Диля свой сакраментальный вопрос, но вдруг отвлеклась от размышлений, почувствовав зверский аппетит. И не хуже Болотного принялась щипать травку, дивясь на произошедшую в организме перемену.
…Через некоторое время до неё окончательно дошло, что означал наскок этого Болотного брюнета и какое он имел для нее
последствие. Главное, что на ней их род теперь не прекратится.
Правда, потомство будет не вполне Сухопутным. Зато — будет! И
в любом случае, нужно шевелиться — подыскивать подходящее
местечко для кладки, готовить гнездо, маскировать его.
Новые заботы не оставляли времени на дурные мысли. Она
словно очнулась от спячки. По ходу дела окончательно решила: надо выбросить из головы эти дурацкие материнские страшилки и начать, наконец, жить. Но вначале надо признать,
что хоть жизнь и не стерильна, это не причина отказываться
от нее.
Что касается шустряка болотного, то если его отмыть-почистить — он очень даже ничего… Правда, парень исчез и
больше не объявляется, но это всё равно, она терпеливая, она
дождется…
229
Сестрица Алёнушка
и братец Иванушка
ГОРЬКАЯ СКАЗОЧКА
Они родились с промежутком в две минуты — сестрица
и братец. Более разных детей трудно было себе представить.
Алёнушка — тихое, белокурое создание с повышенным чувством ответственности; и лихой, цыганистого типа шалбер
Иванушка. Так и пошло.
Родители у них были геологи. Они, как заведённые, искали какие‑то редкие минералы по всему свету, пока не осели
на жительство в одной из латиноамериканских стран, оставив
деткам свою двухкомнатную квартиру и повесив на дочь всю
ответственность за бесшабашного брата. Впрочем, деньгами
помогали.
Алёна с красным дипломом окончила пединститут и устроилась работать учителем начальных классов. Детки её обожали, родители деток ссорились за право пристроить своих чад в
класс именно Алёны Ивановны, а учительское начальство на
неё не нарадовалось.
Ванька же вёл беспорядочную жизнь — нигде не учился и
не работал. Он гулял. А точнее — не просыхал. Кутить он определился довольно рано. При этом резвился: «Солнце высоко,
230
колодец далеко, жар донимает, пот выступает. Надо срочно
выпить».
Сестринские увещевания на него не действовали.
«Посмотри, на кого ты стал похож, Иван! Не человек, а форменная скотина!» — «А ты коза, с колокольчиком». И опять за
своё.
У них с рождения установилась какая‑то односторонняя
связь: Алёна нутром чувствовала, когда надо было бежать и
спасать брата. Частенько тащила его на себе, на третий этаж,
вызывала знакомого врача, пичкала таблетками, отпаивала
полудохлое тело чаем с облепихой. Одним словом, возвращала
к жизни. Он же всё это воспринимал как что‑то само собой разумеющееся, что‑то вроде пожизненно выданной подушки безопасности. По обретению вменяемости говорил сестре гадости и
вскоре принимался за старое. В общем, это был тот ещё камень
на ответственной Алёнушкиной шее.
Алёна Ивановна из‑за братца даже замуж не выходила.
Некоторое время ухаживал за ней школьный трудовик. Но однажды, придя домой, она застала его в хмельной компании с
Иваном и решительно порвала с мастером школьного обучения, резонно рассудив, что двух алкашей ей не потянуть.
Контраст между размеренной, уважительной жизнью на
работе и домашним хаосом приводил Алёну в отчаянье. И вот
как‑то после очередной дикой домашней сцены с руганью и рукоприкладством сестра поняла, что как человек и педагог она
потерпела полное фиаско — не оправдала доверия родителей.
Это раз. И главное — она — самозванка, берется воспитывать
чужих детей, в то время как родной брат катился по наклонной
плоскости. Это был суровый приговор себе. Оставалось только
привести его в исполнение.
Села Алёна в автобус и поехала за город. Долго, как потерянная, бродила по осеннему берегу большой реки, ожидая,
когда стемнеет, чтобы никто не смог помешать ей исполнить задуманное. Возвращаться домой, где храпел на диване окончательно утративший человеческий облик братец, она не хотела.
Алёнушка и не ведала, что всё это время за ней наблюдал некий Купец, который строил неподалёку свою дачу. Заподозрив
неладное, он глаз не спускал со стройной белокурой красавицы. И когда она решительно ринулась в холодные воды,
он бросился вслед и спас её. Необходимости в искусственном
231
дыхании «рот-в‑рот», конечно, не было, но как иначе познакомиться ближе?
Купец принес дрожащую Алёнушку в свой деревянный терем, развел огонь в камине, переодел её в сухую одежду и напоил горячим чаем с ромом. Девушка отродясь не чувствовала себя так уютно и надёжно. Никто и никогда так о ней не
заботился. К тому же был Купец, хоть и не первой свежести,
но силён и накачен, что не могла не оценить девушка, даже и
попавшая в серьезную передрягу. Алёна сразу прониклась к
нему доверием и благодарностью.
Что касается Купца, то он не стал исключением из народной приметы: на спасенных девушках женятся. Иногда
даже — удачно.
Стали они жить-поживать. Он осыпал её златом-серебром, а она наслаждалась обретённым покоем. И всё было бы
у них хорошо, если бы не тревога, которая время от времени
просто душила Алёнушку. Дни проходили в любви и согласии, а ночью её мучили кошмары. Чудились картины страшной Иванушкиной погибели. Вроде бы перекинулся её братец три раза через голову и обернулся… настоящим козлом.
Этот козел, стуча рогами и копытами, подступал к ней и требовал: «Пиииить! Пить хочу! Из любого копытца! Без разницы.
Адский жар меня донимает!»
Утром сестрица была грустна. Из головы не шли вопросы:
на что он там живет? Что ест, что пьёт… нет! Что он пьёт — она
знала хорошо. А вот заботится ли о нём хоть кто‑нибудь? — Это
вряд ли. Дураков нет.
Но муж запрещал ей даже думать об этом. Обещал, что
сам сходит к ним на квартиру и всё узнает. Но должно пройти время. Он особенно на этом настаивал. Должна разорваться странная связь между слепившимися в материнской утробе
двойняшками. Пусть заработает в её братце чувство самосохранения, пусть на собственной шкуре поймёт, что халява кончилась, что надо самому заботиться о себе. Убеждал: «В конце
концов, нельзя же, имея здоровые ноги, всю жизнь ковылять
на костылях. Это я о тебе сейчас говорю. Ты для него — подпора, костыль, и это вредно. Вредно для тебя, потому что ты не костыль вовсе, но ещё более вредно для него. У него же, паразита,
всё атрофировалось! Дай же ему возможность по‑настоящему
232
испугаться. По-настоящему. Испугаться. Понять, какой камень ко дну его тянет».
А про себя философично добавлял: «А и помрет алкаш — не
велика беда. Бог дал, Бог взял!»
И хоть долго поджаривалась Алёна на адском огне беспокойства, но с мужем не спорила, чувствовала его правоту,
помнила, куда завело её многолетнее тетёшканье с братцем.
«Хуже не будет, — в конце концов решила она. — Хуже просто некуда! Муж прав. Надо обустраивать собственную жизнь.
Ребёночка родить надо». И, скрутив себя узлом, занялась своим женским предназначеньем.
Через некоторое время собрался‑таки Купец разузнать о
судьбе беспутного родственника. Явившись по указанному
адресу, обнаружил запертую дверь. Позвонил соседям, и те
рассказали, что Иван после отъезда сестры почудил не мало,
бражничал и буянил, они даже полицию вызывали. Однажды
чуть не помер, опившись. Но как‑то выкарабкался, потом, видно, одумался, устроился на работу, и вот уже почти год как никто не видел его пьяным. В данный момент находится в отъезде, отправился за границу навестить родителей.
«Ну, что ж, — решил Купец, — родителям повезло… подъедет такой… тверёзый козлёночек. Но больше всех повезло, конечно, мне: не дай Бог сорвусь после очередной кодировки — а
рядом Алёнка, всё знает, всё умеет. Она‑то, дурёха, не догадывается, что и я подвержен. Будет моим спасательным кругом,
если что… Милая Алёнушка!»
233
Царевна-лягушка
Сказка — это когда женился на
лягушке, а она оказалась царевной.
А быль — это когда наоборот
(Фаина Раневская)
Она была сладка, как пирожное после мучительной диеты. Невероятна, как фонтанная россыпь в пустыни Кара-Кум.
Желанна, как первый поцелуй влюблённых после долгой разлуки. Одним словом, такие никогда прежде не встречались в
его никчемной жизни.
Жил Он на работе, здесь же почти регулярно умирал от
усталости и депрессии. Лица сослуживцев, бедолаг по несчастью, давно уже для него сбились в некую серую массу.
Захваченные хаотичным течением ненормированного трудового дня, не успев толком перезнакомиться и передружиться,
эти люди в соответствии с приказами, постановлениями, а иногда и по собственному желанию, то и дело перемещались из
офиса в офис, образуя всё новые кадровые конфигурации.
Ни времени, ни сил, ни желаний на что‑нибудь этакое у менеджеров не оставалось. Была только работа, которая сжирала
всё. В топку бизнеса летела не просто личная жизнь, туда кувырком летели они сами.
Но кого интересуют переживания офисного планктона?
Для крупных рыбин капитала это только корм.
В бесконечном и бессмысленном хороводе таких же, как Он
сам, конторских моллюсков, Он и не заметил, как исполнилось
ему тридцать.
Поскольку корпоративные романы его не интересовали —
девушек на рабочем месте Он воспринимал, как бесполых
234
товарищей (либо соперников) в борьбе за выживание, а ничего другого с ним не случалось, — то стал Он призадумываться: как ему жить дальше, и вообще — всё ли у него в порядке?
Может, пришла пора обратиться к интимному доктору, чтобы
как‑то выправить положение дел? Ведь обещал отцу, что лук у
него крепкий, стрелы востры, и в случае чего Он не промахнётся, наповал сразит нужную цель. Вероятно, время ещё не пришло. Но наступит час, и расчехлит Он своё оружие, натянет
тетиву звонкую и пульнёт куда надо, чтобы род их старинный
не измельчал и не прервался.
…Он встретил её душным летом в метро, когда, спасаясь
от дорожных пробок, спешил на деловую встречу. Толпа так
сильно прижала их друг к другу, что Он рассмотрел Её во всех
невероятных подробностях. Одни глаза чего стоили! Зелёные,
подвижные, как водоросли в реке. А какой пикантной была
родинка над верхней губой! О, эта родинка сразу свела Его с
ума! Она оживала, когда ее хозяйка говорила или смеялась.
Он почувствовал желание прикоснуться к этому живчику губами. Да что там родинка! Он бы всю Её хотел положить себе на
язык и рассосать как шоколадку.
Девушка была не против, в смысле — не против знакомства, она легко согласилась встретиться, продиктовала свой телефон и упрыгала к выходу.
Это создание из сказки, — решил Он и стал её добиваться. Он действовал с упорством ученого, одержимостью поэта и
упёртостью менеджера среднего звена. Он хотел её всеми фибрами своей офисной души. Он понимал всю степень Её превосходства, а потому сомневался в себе так сильно, что вскоре пришлось обратиться к психотерапевту, который, выслушав
сбивчивый рассказ влюблённого клерка, с профессиональной
бодростью заверил его, что никакая Она не царевна, а самая
обычная девушка заурядной наружности, к тому же без высшего образования и приданого.
Это было уже слишком. Душевед своей тупостью не только
не избавил Его от навязчивого состояния и комплекса неполноценности, но перевёл всё это добро на безнадёжно средневековый, менестрельный уровень. Влюблённый управленец теперь сделался поэтом, он грезил о своём Лягушонке даже на
рабочем месте, рискуя вылететь со службы.
235
Облупленная пятиэтажка с невысыхающей лужей перед
подъездом, в котором Она проживала вместе с родителями, работающими на кирпичном заводе, была для него Вратами, ведущими в Эдем. От касания к перилам, которые помнили её
шершавые пальчики, Он испытывал полноценный оргазм. А
когда видел (он теперь частенько следил за ней), как она вприпрыжку несётся к остановке метро, то просто столбенел от её
природного совершенства.
Всё вызывало в нём умиление: её небольшой росточек, милая склонность к полноте, крупный рот с небезупречными зубами. «Как она хороша, как естественна! Сколько в ней жизни!»
Не мог не думать и о своём, мужском: «Как, должно быть,
горяча и резва она будет в постели! Каких здоровеньких детишек мне нарожает! Целую кучу весёлых лягушат!»
Любить — так королеву, украсть — так миллион! — в конце
концов постановил Он и приступил к решительным действиям. То есть Герой наш женился.
На этом бы и закончить сказочку, как поступают все умные авторы, но тут совсем некстати засвербел во мне чисто
научный интерес: а что было у них дальше? Ведь жизнь на
этом не закончилась. Наоборот! Наш герой только сейчас и
получил возможность отведать этой самой жизни большой
ложкой. И что же? А приблизительно так. Как у всех людей.
Ведь принцы-царевны — тоже люди!
…Жизнь быстро вылечила офисного менестреля. Сделала
ему прививку от романтизма и идиотизма. Болезненную, надо
признать, инъекцию. Правда, это мало что теперь меняло в его
жизни.
Хоть в постели Она была холоднее лягушки, но икру метала регулярно. Имея троих детей и неработающую жену, о
разводе надо было забыть. Тем более что испорченная жизнь,
как известно, не повод для расторжения брака. В самом деле,
а куда ты раньше, братец, смотрел? Чем думал, когда тетиву
свою натягивал? Вооот, тогда и думать надо было! А то стреляют куда ни попадя своими стрелами вонючими, а потом начинают претензии к женщине предъявлять: и недостаточно она
стройна, и не слишком красива, и с бородавками у неё перебор,
и глупа она, и квакает много.
А вот вступает ответчица: «Знаешь, что? На себя, прынц
офисный, посмотри! Уже сорок лет, а всё туда же! Кто с тобой,
236
засушенным, жить сможет? Ты же в конторе своей нормальную речь забыл, всё мэсседжи, окей, дивайсы… Да тьфу! Уже
по‑человечески даже в туалет сходить не можешь! На унитазе
со своим айфоном, или как у вас эта штуковина называется, в
обнимку сидишь, сигналы, блин, ловишь. А то без этих сигналов и кишка не заработает!
На тебе же места живого нет — ты весь в пинках и плевках! От начальников и сослуживцев. Я же просто вижу их!
Ничтожество! Всё терпишь! И где твоя голубая кровь после
этого?
И ты хочешь, чтобы я, да, болотная, но царевна, с этаким
офисным огрызком ещё и счастье изображала? Не дождёшься!
Скажи спасибо, что от твоего тухлого семени деток нормальных умудряюсь рожать. А то рОжу он свою великородную кривит. То — не то, и это — не это! Весь в папашу своего: «Поди
туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что!»
Суд у нас, понятное дело, на стороне многодетной мамы.
Вердикт выносит одинокая некрасивая женщина-судья:
«Вы, истец, утверждаете, что вам с ответчицей разговаривать не о чем? Это главная причина? Но ведь раньше вам
это не мешало? Видать, молча детишек‑то мастерили! У вас
их трое? Вот и продолжайте в том же духе. Детки‑то прехорошенькие! А умненькие, вон как кубики собирают, Головастики
этакие! Идите, гражданин, даю вам сто лет на обдумыванье».
— Пожизненно… — бормочет Он, улавливая своим аристократическим носом запах борща из кухни.
— Хватит дуться. Иди, Квазява, ужинать! — кричит жена
и хохочет над своей шуткой: ха-ха-ха!
А ему слышится: ква-ква-ква!
Но, продвигаясь к столу, на сегодня Он прекращает свои
бесконечные прения. Надо спешить, а то борщ остынет. Не любит он холодного борща. Хватит с него и холодной жены.
237
Серебряное озеро
ПО МОТИВАМ ОДНОЙ АБХАЗСКОЙ ЛЕГЕНДЫ
Было это очень давно, но люди помнят эту историю.
…В старенькой лачуге высоко в горах жили-были муж да
жена. А деток у них не было. Бог не дал.
Муж охотился и рыбачил, добывая пропитание. Жена каждый
день ходила в горы за хворостом и вела домашнее хозяйство. Жили
они так долго, что уже и со счёту сбились. Оба, как водится, старели,
только муж к этому относился спокойно, а жена злилась. Она подолгу смотрелась в Синее озеро, которое лучше зеркала отражало её
седые волосы, глубокие морщины, и всерьёз подумывала, а не сбросить ли всё это добро в воду? Ведь дальше будет только хуже. Как бы
муж ни утешал её, она и слушать не хотела.
И вот однажды муж не вернулся с охоты. Она долго его
ждала, волновалась, в голове у неё проносились самые разные
мысли: муж сорвался в пропасть, на него напал леопард, его
укусила гадюка.
Она сидела у потухшего очага и плакала, не представляя,
как теперь будет жить одна, без кормильца?
Когда через месяц жена надела траурные одежды и мысленно распрощалась со своим мужем, дверь распахнулась. На
пороге стоял молодой красавец. Он радостно улыбался, протягивая к ней руки.
От слёз всё поплыло перед глазами, и не сразу она поняла, что
перед ней её родной муж, только помолодевший на полсотни лет!
238
Муж рассказал ей невероятную историю. Это была одна из
тех невероятных историй, которыми обычно потчуют нас мужья, только на этот раз история была абсолютно правдивая.
Ну, почти правдивая…
…Охотясь на косулю, старик так далеко ушёл от дома, что
оказался в местах, ему не знакомых. Косуля хитрила: то подпускала к себе совсем близко, то пускалась напролом сквозь
лесные заросли. Водила его за собой с горы на гору, пока не
стемнело. Подстрелить её так и не удалось.
Между тем начало смеркаться, и надо было устраиваться
на ночлег. Старику было не впервой ночевать в горах. Из сосновых лап он смастерил себе шалаш, сделал подстилку из
мягкой травы и, обняв ружьё, крепко заснул.
Утром его разбудило хрюканье кабана, который, разрывая
траву и корни, выискивал жёлуди буквально в нескольких шагах от шалаша.
Завалить такую добычу опытному охотнику ничего не стоило. Старик прицелился, выстрелил и, конечно, попал в зверя.
Только тот и не думал сдаваться. Смертельно раненный, кабан пошёл в наступление. Хорошо, что поблизости рос раскидистый дуб, и старик, забыв о возрасте, как молодой, вскарабкался на ветку.
Когда через некоторое время кабан испустил дух, старик
спрыгнул на землю. Но неудачно — подвернул ногу и от боли
потерял сознание.
Когда очнулся, понял, что дальнего пути домой, с крутыми
горными спусками и подъёмами, ему не одолеть. К счастью, от
голоду он не погибнет. Перед ним лежала кабанья туша. Вот
только воду надо найти. Но в родных горах это не проблема.
Здесь большое количество рек, речек и ручейков резвыми потоками стекает вниз, промывая до зеркального блеска древние
горные пласты. К тому же горы здесь щедро бурлят и сочатся целебными родниками. И вся эта влага, собираясь у подножий, образует небольшие, но глубокие и чистые озёра.
Из-за разных горных пород, лежащих на дне этих водоёмов,
вода в них приобретает сказочные оттенки: в одних она, как
сапфир, голубая; в других сияет, подобно чистейшему бриллианту; встречались ему и такие озерца, что зеленели в ладонях
гор, наподобие драгоценных изумрудов.
239
…Чуткий слух охотника уловил вдали еле слышный звук
падающей воды. Выломав суковатую палку и тяжело опираясь
на неё, приладив на спине нелёгкую добычу, побрёл старик на
шум водопада.
Долго он жил на свете, всю жизнь охотился, кажется, исходил эти места вдоль и поперёк, но каждый раз горы приберегали для него всё новые открытия, поражая разноцветьем
альпийских лугов, милой красой безымянных озёр, заповедной сохранностью деревьев и кустарников. Господь хранил эту
землю, и всем, кто приходил сюда с чистым сердцем, он, как
добрый хозяин, открывал свои сокровища.
Старик всегда в горах по‑детски радовался и удивлялся божьим чудесам. Вот и на этот раз он увидел просто волшебную
картину. И остановился как вкопанный. Перед ним лежало
небольшое озерцо, которое как в зеркале отражало всё сущее:
горные склоны, поросшие сочной растительностью; высокие облака, плывущие в безмятежно голубом небе; одинокую чайку,
залетевшую сюда с моря.
Старик невольно уставился в это чудо, сотворённое природой. Оно своим отражением завораживало так, что можно
было, засмотревшись, перепутать верх и низ, высоту и глубину, небо и воду, и — то ли вознестись, то ли — утонуть, так и не
поняв, где ты?
Горы всегда помогали старику. Вот и сейчас, когда в его беспомощном состоянии ему нужна была крыша над головой, кто‑то
неведомый позаботился о том, чтобы валуны скатились с гор, образовав некое подобие пещеры — укрытия на случай капризных
дождей и ветров. Пологий берег озера, на котором стоял старик,
был покрыт бархатной щетинкой травы, будто специально подстриженной. На неё со вздохом и опустился усталый странник.
Чуток передохнув, он не спеша принялся разделывать тушу
и разводить костёр. Потом, морщась от боли, немного поел, а
насытившись, задремал прямо у костра.
Проснувшись, он опять уставился на воду и в этот раз рассмотрел на краю озера большие плоские камни, которые мосточком уходили почти на середину водоёма. Старик решил
проверить, можно ли с них ловить рыбу, которая в этих местах
водилась в изобилии. А снасти всегда были при нём. Охота
в горах приучила его быть готовым к самым неожиданным
поворотам.
240
Хоть двигался он крайне медленно и осторожно, всё равно в одном месте поскользнулся и угодил больной ногой в воду. Старик,
конечно, знал, что вода в горных озёрах не тёплая, но что она будет такой ледяной, даже он, бывалый человек, никак не ожидал
и чуть не закричал от боли — так ожёг его этот неземной холод.
Казалось, что не только ступню, но и его самого кто‑то принялся накручивать на дыбу, и сейчас всё нутро его, натянутое
как тетива, разорвётся в клочья и разлетится по сторонам, а
сам он, подобно мамонту ледникового периода, намертво впечатается в одну их тех лилово-коричневых горных пород, что
окружают это необычное озеро.
Выбравшись на берег, охая и ахая, старик принялся готовиться к ночёвке. Ему показалось, что нога, вроде, стала болеть поменьше.
…Когда он проснулся, солнце уже вовсю хозяйничало, отогревая выстывшую за ночь землю. Старик отправился вчерашним путём, по каменным мосточкам, умываться. И опять, как
и вчера, поскользнулся и слетел в воду. В этот раз не только
нога, но и весь целиком оказался он в огневище этой обжигающей жидкости. Сотни острых кристаллов пронзили его насквозь, почти лишая чувств и разума.
Не ощущая своего тела, покряхтывая и постанывая, выбрался он на берег и долго сидел, ничего не понимая, выпученными глазами рассматривая свою суровую ледяную купель. С
ним что‑то явно происходило. Казалось, это не вода, а расплавленное серебро проникает в тело и придаёт каждой его клеточке крепость и звонкость благородного металла.
А ещё старик не мог понять: что толкает его, опытного и
осторожного, в эту смертельную бездну? Почему она тянет его
к себе с такой неодолимой силой? И что происходит вокруг?
Откуда вдруг взялись эти нереально яркие цветы, дурманящие запахи и целый хор самых разных звуков — от писка невидимой летучей мышки до шуршания полоза в траве?
Переполненный новыми ощущениями, он не сразу понял,
что нога уже почти не беспокоит. А силы возвращаются к нему
с каждой минутой. Он вдруг почувствовал зверский аппетит и
принялся быстро разводить костёр и готовить еду.
Одним словом, старик ощутил какой‑то необыкновенный
прилив сил: ему захотелось двигаться, смеяться, потянуло
на приключения. Он понял вдруг, что никакой он не старик!
241
Решил, что обязательно ещё раз искупается в этом целебном
озере, перед тем как отправится домой.
Но вдруг вспомнил, что дома его ждёт жена, старая и сварливая,
вечно всем недовольная, и ноги сами понесли его в селение, где на
альпийских лугах пасла своё стадо одна весёлая молодуха, с которой он как‑то, охотясь в горах, познакомился и разговорился.
Молодуха, хоть его и не признала, но в милости не отказала. Её тело не нуждалось в купели, оно и так бурно отзывалось
на его ласки, и было преисполнено страсти и прелести. С ней,
заново пережив молодость, обо всём забыв, он провёл три чудесные недели.
…Когда жена узнала… про озеро, конечно, не про молодуху, — то велела мужу немедленно собираться и вести её туда,
где возвращаются молодость и красота — к озеру, на волшебные омовения. И оставить её там одну, она сама разберётся, до
какого возраста ей молодеть. Вернётся, когда… Одним словом,
веди скорей и не разговаривай!
Нечего делать, привёл её муж к Серебряному озеру, оставил в
пещере, а сам ещё раз наведался к любезной забавнице — благо,
время у него было, так он понял. Жена быстро не вернётся.
…Вот уже закончилось лето, увяли альпийские колокольчики, а деревья облачились в свой прощальный наряд. Вот
уже и муж, вдоволь намиловавшись с резвой пастушкой, вернулся домой. А жены всё не было.
Он уже стал подумывать, а не сходить ли ему за ней, не поискать ли, не случилось ли чего? Но всё что‑то отвлекало его от
этих мыслей.
И вот однажды вечером, когда не на шутку разыгралась
непогода, услышал он под дверью детский плач. Распахнув
дверь, увидел маленькую девочку, которая вся вымокла и продрогла. По клочкам одежды узнал он в ней свою жену. Как он
и думал, она не смогла остановиться и купалась до тех пор,
пока вот — не превратилась в ребёнка!
Он её высушил, накормил и спать уложил. Глядя на спящее дитя, решил, что Господь посылает ему редкий шанс: вырастить и воспитать для себя идеальную жену. Этим он и будет
заниматься в ближайшие годы.
А вы, господа, не завидуйте, лучше поезжайте в благословенную Абхазию и сами отыщите это Серебряное озеро. Оно
там есть. Честное слово!
242
Содержание
Повести
Кафедралы......................................................................... 7
Машина, лодка и вертолёт................................................... 46
Раба любви....................................................................... 93
Опять приснился этот сон....................................................112
Птица Феник...................................................................145
Сказочки
Заяц и Лисица.................................................................185
Журавль и Цапля.............................................................190
Емеля и Василиса.............................................................196
Колобок..........................................................................202
Крошечка-Хаврошечка......................................................206
Липунюшка.....................................................................211
Марья-искусница..............................................................215
Осторожная Черепаха........................................................225
Сестрица Алёнушка и братец Иванушка................................230
Царевна-лягушка..............................................................234
Серебряное озеро...............................................................238
Документ
Категория
Другое
Просмотров
326
Размер файла
2 074 Кб
Теги
саратов, художественная литература, Леванина Н.Ю.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа