close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Семенов В.Н. Братья Семеновы

код для вставки
Братья Николай Николаевич, Владимир Николаевич и Виктор Николаевич Семеновы – уроженцы Саратова, выпускники Саратовского университета, кандидаты наук, сыновья известного саратовского ученого-эпидемиолога Николая Михайловича Семенова. Об их предках,
1
В.Н.Семенов
БРАТЬЯ СЕМЕНОВЫ
Семейная и краеведческая
хроника событий,
произошедших, в основном,
в ХХ веке и преимущественно
в Саратове.
Саратов
2006
2006
2
Светлой памяти
наших дорогих родителей
Семенова Николая Михайловича и
Викторовой Наталии Федоровны
418
УДК
ББК
С30
Семенов Виктор Николаевич
С30
Братья Семеновы. Семейная и краеведческая
хроника событий, произошедших, в основном, в ХХ
веке и преимущественно в Саратове.
Саратов. 2006. - 416 с.; ил.
ISBN
Братья Николай Николаевич, Владимир Николаевич и Виктор Николаевич Семеновы – уроженцы Саратова, выпускники Саратовского университета, кандидаты наук, сыновья известного саратовского ученого-эпидемиолога Николая Михайловича Семенова. Об их предках, судьбе, жизни, профессиональной и общественной деятельности, во многом связанных с Саратовом, рассказывает настоящая книга.
Для широкого круга читателей.
© Семенов Виктор Николаевич 2006
© Соколов Дмитрий Валерьевич, оформление, 2006
Книга издана в авторской редакции.
Компьютерный набор В.Н.Семенов
Компьютерная верстка и оформление Д.В.Соколов
Небольшое вступление
3
Небольшое вступление
В жизни каждого человека обязательно наступает пора, когда
приходит желание оглянуться назад, окинуть мысленным взглядом
пройденный путь и зафиксировать всё, что осталось в памяти – для
оживления того, что довелось пережить- перечувствовать, а также в
назидание потомкам. Может быть, кто-то из них заинтересуется, как и
чем жили их предшественники, обитавшие в этом же городе, ходившие по тем же улицам, думавшие, любившие, страдавшие, работавшие и отдыхавшие так, как это было принято в их время – во второй
половине ХХ века. Хотя отличий в образе жизни разных поколений
людей не так уж много – меняется лишь антураж, меняются технологии, неизменно появляются вокруг приметы научно-технического прогресса: телефон, телевизор, машины, самолеты, компьютеры, интернеты и прочие новшества, а суть и смысл жизни остаются неизменными. Во все времена движущей силой разумных обитателей планеты были власть, деньги, любовь, забота о потомстве, самоутверждение, стремление к познанию неизвестного. Всё это порождало развитие у человека как положительных, так и отрицательных черт - в
пропорции, определяемой природным предрасположением, особенностями жизни и формирования отдельной личности, а также внешними и случайными обстоятельствами.
Долго я думал над названием моей будущей книги, посвященной семейной хронике. Наверное, было бы правильным назвать
ее «Братья Семеновы» - лаконично и точно, и с претензией на сравнение с названием знаменитой книги Достоевского. Но отдельно
хочу заявить, что на братьев Карамазовых мы, братья Семеновы,
абсолютно не похожи, будучи всегда дружными, сплоченными родственниками и законопослушными гражданами, свято чтившими своих родителей, имевшими массу хороших друзей, всегда успешно
учившимися и работавшими и напрочь лишенными таких недостатков, как наклонности к криминалу, религиозный, классовый, политический экстремизм, бытовые пороки. Родители передали нам все лучшие свои качества. От отца мы унаследовали ум, склонность к анализу и самоанализу, святое отношение к семье, веселый и доброжелательный нрав, гостеприимство, любовь к природе и к старине, любовь к незлобным розыгрышам и подначкам, т.е. чувство юмора, а
также ряд других положительных качеств. Мама нам дала мягкость
характера, незлопамятность и немстительность, чувство ответственности за все содеянное, терпение, оперативность, интерес к религии
4
Небольшое вступление
и уважение к библейским заповедям. Но при всей схожести заложенных в нас основополагающих принципов жизни и мировоззрения каждый из братьев оказался совершенно самостоятельной личностью с
комплексом только одному ему присущих черт характера, темперамента, наклонностей и вкусов. Все это предопределило оригинальность каждого индивидуума, внутреннюю непохожесть, да и внешнюю
тоже.
Наверное, следовало бы указать и на некоторые природой
объяснимые упущения в формировании наших характеров. Никто из
нас не был заведомо сильной и целеустремленной личностью, идущей по жизни напролом с девизом «цель оправдывает средства»,
пренебрегающей подчас соображениями такта, уважения к интересам окружающих людей, исповедующей силовую тактику действий.
А такие качества в определенных ситуациях могут оказаться полезными для задуманных свершений и неизбежных преодолений – примеров тому масса. Но, как говорится, чего не дано, того не дано. И не
надо этому огорчаться – каждый должен довольствоваться тем, что
в нем заложено свыше, и игнорирование этого канона неизбежно
приводит к трагедии. Важно только правильно оценить свои возможности – не занизить их, но и не завысить. Вот в этом-то и вся суть.
Трезвая оценка своей планки возможных разноплановых достижений и есть главное условие последующего успеха и благополучия. К
сожалению, понимать все это начинаешь значительно позже, чем
следовало бы, а отсюда и неизбежные ошибки, потери и разочарования. Их на жизненном пути каждого из братьев было достаточно. Но,
наверное, это удел каждого живущего на белом свете. Важно то, что
каких-то р-роковых ошибок мы все трое сумели избежать – а отсюда
и сравнительно благополучная наша производственная и личная судьба (тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить!). Будем надеяться, что тенденция
эта сохранится…
5
Предки
Пр ед к и
Итак! Все семейные хроники, как правило, начинаются с описания обстоятельств жизни и деятельности далеких предков. Имеющаяся в моем распоряжении информация позволяет это сделать и
мне. Хотя сведения о моих прародителях со стороны отца и матери
имеют различную давность: линия дворян Коссовых, одним из потомков которых была моя мама, восходит к середине XVII века, а
про отцовских предков более или менее внятно можно рассказать
лишь о моем дедушке, родившемся в третьей четверти XIX столетия. Был он выходцем из семьи священнослужителя и сам служил
по этой же части - состоял в должности псаломщика приходской
церкви в городе Ельце. Естественно, располагаю я нужными сведениями и о его семье. Эту большую работу по составлению генеалогии родственников проделал еще во времена советской власти
старший брат Николай, добывавший на протяжении многих лет нужную информацию и в архивах, и обстоятельно расспрашивавший
родителей, их братьев и сестер, собиравший сохранившиеся записки, письма, документы, касающиеся семьи Викторовых (это по
линии мамы) и семьи Семеновых (по линии отца). Собранный братом материал послужил основой для написания объемного исследования, литературно изящного, напечатанного и переплетенного,
бережно сохраняемого в наших семьях. Оно – это исследование
(двухтомное, касающееся отдельно семьи Викторовых и семьи Семеновых) - стало основным источником при составлении настоящей хроники, той ее части, которая относится к самому раннему
периоду повествования.
*
*
*
По линии моей мамы наши предки (одна из ветвей) были дворяне Коссовы. Сразу нужно оговориться, что невозможно описать
всех своих предшественников – их так много! И о большинстве из
них сведений нет. Но вот дворяне Коссовы как представители высшего российского сословия были отмечены в архивных документах,
которые удалось разыскать моему брату, благодаря чему мы нынче
имеем сведения о достаточно давних временах существования этого рода. Установлено, что основателями его были два брата Коссовых – обоих звали Семенами: Семен Большой (т.е. старший) и Семен
Меньшой (младший). О них известно, что в 1687 году они были
владельцами поместья в селе Ущереве Белевского уезда Орловской
6
Предки
области и пустоши в 50 четвертей земли. Нашим предком был Семен
Большой. Я его потомок в девятом колене, а значит, что в «производстве» моего поколения участвовало кроме Семена еще 511 человек.
И только о считанных из них мы имеем сведения. В их числе прямые
потомки Семена Большого.Его сыном был Яков, о котором никаких
данных не сохранилось. Далее появляются кое-какие сохраненные в
документах сведения. Сыном Якова был Кузьма (Казьма) Яковлевич, о котором известно, что он состоял в военной службе с 1753 года
и уволен в отставку в чине прапорщика в сентябре 1773 года. А служил он в Белевском пехотном полку, супругой его была Евдокия Васильевна, от которой был рожден единственный сын Иван. Последний служил по гражданскому ведомству и был уволен от службы в
чине губернского регистратора в 1785 году. В числе прочих детей у
Ивана Кузьмича был сын Лев, родившийся 11 февраля 1792 года.
Проживал он в уездном городе Мценске Орловской губернии, дослужился до чина коллежского регистратора и ушел в отставку в 1845
году. Лев Иванович был отцом четырех детей, среди которых нам
интересен Александр (родился 11 августа 1825 года, умер в 1883
году), бывший письмоводителем пристава 3-го стана Мценского уезда и губернским секретарем, получавший жалованье 50 рублей в месяц – совсем неплохо для того времени. Жену его звали Наталия
Федоровна, которая родила пятерых дочерей, младшей из которых
была Екатерина – моя бабушка. Родилась она в 1859 году, а в 1889м вышла замуж за моего деда Федора Александровича Викторова,
уроженца Тамбовской губернии, приехавшего как-то в Мценск к своим давним знакомым, где познакомился с красивой статной девушкой с толстой и длинной косой Катей Коссовой. Увы, с той поры по
линии Александра Львовича род Коссовых пресекся – все дочери
обрели другие фамилии. Екатерина Александровна стала Викторовой
и матерью шестерых детей с той же фамилией. Всю свою жизнь она
провела в семье, занимаясь домашней работой, воспитывая и обслуживая детей и мужа. Умерла она в 1945 году, будучи совсем старенькой и немощной – это я хорошо помню. Свои последние дни она
провела в нашей семье – моя мама ухаживала за ней и как могла
утешала ее, уже слегка потерявшую здравомыслие. Похоронена бабушка на Воскресенском кладбище Саратова.
А теперь такой же экскурс в историю семьи моего деда по
маминой линии – упомянутого Федора Александровича Викторова.
Все его предки-мужчины были сельскими священнослужителями в
Тамбовской губернии. Таковыми были и прадед (рождения примерно
1750 г.) и дед (1780 г.) и отец (1816 г.) моего деда. Причем всех их
Предки
7
звали Александрами. Последний из них всю жизнь прожил и прослужил в селе Протасово Тамбовской губернии и умер там в 1906 году в
Бабушка
Екатерина
Александровна.
1884 год.
возрасте 90 лет. Он был любим и уважаем всей округой, на его похороны съехались сотни людей со всего уезда. Женат был Александр
Александрович на дочери обедневшего дворянина Анне и имел от
нее двух дочерей и четырех сыновей. Третьим из них по
старшинству был Федор. Он родился в 1858 году, учился в духовном
училище в Тамбове, в 1875 году сдал экзамены на звание учителя
начальных классов и затем долгие годы учительствовал в разных
селах Тамбовской губернии. Наиболее длительный срок (с 1885 по
1910 годы) семья Федора Александровича прожила в селе Алексан-
8
Предки
Дедушка Федор Александрович с дочерью Наташей. 1906 год.
дровка, где у него и Екатерины Александровны родились дети Александр (1892), Алексей (1894), Владимир (1896), Наталия (1898), Сергей (1899) и Капитолина (1902). Все дети получили начальное образование в Александровской школе под руководством своего отца и семейное правильное воспитание в православных традициях, уважении к божеским заповедям, к труду, к родителям и родным, сострадании бедным и больным, неприятии зла и насилия, любви к ближнему,
к природе, к своей большой и малой родине. Дед в селе Александровке был заметной фигурой – служил не только учителем, но свя-
Предки
9
щенником местной церкви и был регентом церковного хора. За долговременную и беспорочную службу получил три юбилейных медали от священного синода. Все его сыновья и дочери по мере взросления разлетались из родного гнезда, учились в городских гимназиях и училищах, а затем – уже в советское время получили высшее
образование. Дедушка Федор Александрович после революции еще
восемь лет служил в деревенских храмах и вышел за штат в 1926
году. Умер он в Тамбове в 1938-м от воспаления легких на восьмидесятом году жизни.
* * *
По линии отца информация о предках не столь обширная. Она
изложена в рукописи «Елецкая история», написанной старшим братом Николаем и хранящейся в семьях братьев Семеновых. Мы воспользуемся сведениями из этого достаточно емкого и интересного
исследования, дабы рассказать в общих чертах о наших бабушке и
дедушке по отцовской линии.
Дедушка Михаил Александрович родился примерно в 1865
году в семье псаломщика в селе Солдатском близ железнодорожной
станции Тирбуны в 30-ти верстах от уездного города Ельца.У него
был старший брат Павлин и младшая сестра Параскева. Через некоторое время семья перебралась в Елец, где дети получили сначала
домашнее образование, а затем сыновья окончили неполный курс
духовной семинарии, что дало им право служить в церковных приходах на младших должностях – псаломщика и дьячка. Службу свою
начал Михаил в середине 1880-х годов в Елецкой церкви во имя Преподобного Сергия Радонежского, находившейся в мещанском районе уездного города – в Черной слободе. Цитата из упомянутой рукописи: «В обедню читал Михаил заданные страницы из Святого Евангелия, а в конце ее помогал в причастии – держал серебряную чашу
с «телом христовым» (сок ягодного варенья с кагором) и расшитую
салфетку. После обедни вместе с дьяконом поминал «за здравие»,
«за упокой», венчал, крестил и исполнял различные другие духовные
требы. Вечерами уже один ходил по домам читать псалтыри по усопшим…Стоял Михаил на квартире и столовался по соседству у владельца булочной…Со временем обжился Михаил Александрович на
месте псаломщика. Среднего роста, сухой, жилистый и подвижный,
он не потел в рясе, находясь в битком набитой церкви. Иногда подводил его вспыльчивый и резкий характер, и он спорил с протоиереем,
10
Предки
ответствовал заносчиво, соблюдая собственную независимость. Это
задерживало продвижение по службе, и таким чередом прошло около десятка лет, прежде чем рукоположен был он в младшие (певчие)
дьячки. К тому времени ему минуло уже тридцать, и подошел тот
предел, когда обычно создавали семью самостоятельно живущие от
жалованья люди мелкого сословия.
Вскоре сужена ему была и невеста Мария Яковлевна, урожденная Соколова, воспитанница своей богатой крестной матери Юлии
Васильевны Поздняковой. Мария Яковлевна была хорошей, выгодной партией для Михаила Александровича, достойной женой и матерью по воспитанию и характеру, приятной внешности, ну а чувств в то
время особо не разбирали, ибо людям духовного звания не было принято ухаживать на людях. Свадьба Михаила Александровича и Марии Яковлевны состоялась около 1895 года. К сему событию на скопленные деньги приобретен был небольшой домик, в котором семья
Семеновых прожила до 1929 года, нажив и воспитав четырех детей.
Ими были Раиса (1898), Николай (1900), Людмила (1904) и Надежда
(1908). Все дети были воспитаны, образованы, выведены в люди и
жили своими семьями…После революции Михаил Александрович
непостоянно, но продолжал служить в церкви дьячком, перемежая
службу с чисто домашней деятельностью мелкого частника. В двадцатых годах кроме коровы он держал во дворе и лошадь с телегой,
разъезжая на ней по городу и по деревням, что-то покупая, привозя и
продавая вновь. В 1929 году, боясь раскулачивания, Михаил Александрович продал дом и все имущество, переехал в Сталинград,
купил там маленький домик и стал служить в одной из местных церквей. В 1931 году церковь эту закрыли, и тогда Михаил Александрович, уже один, без Марии Яковлевны, переехал в хутор Паньшин
в 100 верстах от Сталинграда, где еще сохранялась действующая церковь. Жил он на квартире у одной монашки, с которой,
в конце концов, и сошелся. Несмотря на крепкое здоровье, умер
он от дизентерии в 1942 году – вскоре после того, как Паньшин
заняли немцы. В послевоенные годы дети могилу его не нашли. Вспоминали о нем как о весьма заботливом по части материального достатка главе семьи, но деспотичном и своенравном по характеру человеке, отчасти как и о «гулене.»
* * *
Предки
11
А теперь расскажем немного о нашей бабушке по отцовской
линии Марии Яковлевне, в девичестве Соколовой. Родилась она
около 1870 года. О родителях ее не сохранилось сведений. Но дед
ее был священником. Воспитывалась она в семье своей крестной
матери Юлии Васильевны Поздняковой, вдовы видного протоиерея.
Снова цитируем строки из «Елецкой истории». «Юлия Васильевна
была довольно состоятельной и для своего круга образованной женщиной, принадлежала к высшему Елецкому обществу. В ее каменном двухэтажном, городского типа особняке, построенном в чисто
русском стиле на одной из главных улиц города, жизнь текла почти
как в барском доме – ели на фарфоре и серебре, на окнах висели
кружевные домашнего плетения занавески, в многочисленных комнатах стояла красивая мебель, водилась прислуга…Своих детей у
Юлии Васильевны не было. Поэтому и воспитывала она крестницу
как доподлинную дочь…На Машу, как маленькую, так и в девическом возрасте воздействовала она кроткой лаской и нежной заботой
и, в то же время не избавляла ее от всякой посильной, в том числе
и черной работы. С юных лет приучена была Маша убирать свою
комнату, стирать, готовить еду, ходить за покупками, шить и рукодельничать, ухаживать за больными…Воспитание Маши было сугубо религиозным – с крестной она всегда и часто ходила в церковь, с
детства знала все главные церковные молитвы, искренне веровала,
со слезами сострадания раздавала милостыню на папертях. С другой стороны, воспитание было проникнуто чисто женским началом,
и росла Маша мягкой, кроткой, ласковой и скромной девочкой, душевным и добрым человеком. Качества эти она приобретены были
отчасти по наследству, а более привиты воспитанием. Она пронесла
их через всю жизнь, и все, кто ее знал, неизменно их отмечали.
Сначала Маша получила начальное домашнее образование
с помощью приглашаемых учителей, а затем крестная отдала ее в
губернское епархиальное женское училище в городе Орле, где Маша
жила на полном пансионе и училась в течение шести лет. Трижды
каждый год приезжала на каникулы в Елец, один-два раза в год гостила в Орле Юлия Васильевна, приезжавшая к своей крестнице всегда с подарками. К моменту завершения своего образования Маша
выглядела вполне взрослой выше среднего роста барышней с толстой косой темно-каштанового цвета, карими глазами, слегка полной
ладной фигурой и постоянной ласковой легкой улыбкой необычайно
доброго лица. После окончания училища она возвратилась в Елец и
12
Предки
какое-то время продолжала жить со своей крестной в полном согласии и в совместных хозяйственных заботах. А там пришла пора выдавать Машу замуж. О намерении этом было оповещено большинство знакомых, а вслед за этим сыскался и жених – Михаил Александрович Семенов, дьячок Сергиевской церкви, тридцати лет от роду и
пятью годами старше невесты. Для Маши, крестницы богатой вдовы,
это была не особенно блестящая партия, но выбор женихов был невелик. В глазах же Юлии Васильевны дорого было то, что жених местного Елецкого проживания и что он человек духовного звания.
Молодых людей познакомили, а вскоре была сыграна свадьба с торжественным венчанием в соборе. Мария Яковлевна переехала жить в дом своего супруга. Наверное, жизнь ее в замужестве была
не особенно счастливой – характер ее мужа был далеко не идеальным. Но за счет кроткого нрава Марии Яковлевны скандалов у них не
было, семья была типичной для своего времени. Прожили Михаил
Александрович и Мария Яковлевна вместе около тридцати пяти лет.
Обзавелись, как указывалось, четырьмя детьми, жили в умеренном
достатке. Трудным периодом в их жизни были двадцатые годы – как и
у всех русских людей этого поколения. После переезда в Сталинград
у Марии Яковлевны начало пошаливать сердце, и болезнь ее усилилась после того, как ее любезный супруг фактически бросил ее, уехав
на жительство в Паньшино. Умерла Мария Яковлевна от сердечного
приступа в 1938 году, одиноко дожив до 68 лет в маленьком домике
на улице Курского в Сталинграде. Как память о матери остались в
семьях детей Марии Яковлевны предметы ее рукоделия – елецкие
кружева, в которых покойная была большая искусница и опытная плетельщица.
Мама Наталия Федоровна
13
Наташа
Викторова,
выпускница
епархиального училища,
1914 год.
Мама Наталия Федоровна
Естественно, наибольшее внимание в нашем повествовании
мы уделим из всех перечисленных родственников нашим родителям.
О нашей маме достаточно много сказано в записках о семействе
Викторовых, написанных моим братом Николаем. Но хронология событий маминой жизни в них прослеживается нечетко, ибо документальные материалы при написании записок почти не использовались,
а упор был сделан на устные сообщения как мамы, так и здравствовавших еще тогда родственников ее поколения. Эти сообщения были
не всегда точны, а иногда противоречивы. Поэтому есть необходимость внести ясность в основные даты и вехи маминой жизни, опираясь на документальные источники. Нижеприводимые сведения
базируются на данных из «Трудового списка Викторовой Наталии
14
Мама Наталия Федоровна
Федоровны», составление которого начато в 1928 году. В «Списке»
значится, что она родилась в 1898 году. Месяц и число не указаны,
но день рождения мамы мы всегда праздновали 8 сентября. Среднее образование мама получила в Тамбове, где училась в епархиальном училище в 1908 – 1914 годах..Работать она начала в сентябре
1915 года школьной учительницей в сельских начальных школах в
Тамбовской губернии. Неоднократно место ее пребывания менялось,
ибо ей хотелось быть поближе к родителям, которые также были вынуждены переезжать из села в село в пределах своего Кирсановского уезда. Учительствовала мама шесть лет и в сентябре голодного
1921 года поступила в Московский ветеринарный институт, куда лиц
со средним образованием принимали тогда без экзаменов. В 1925
году институт перебазировали в Ленинград, так что заканчивала мама
уже Ленинградский ветеринарный институт. Но произошло это только
в 1928 году, у нее был вынужденный перерыв в учебе – очевидно, в
связи с семейными обстоятельствами. В справке, выданной маме,
как указано, «взамен диплома» и почему-то в 1948 году (очевидно,
по запросу), значится, что «она действительно окончила в 1928 году
Ленинградский ветеринарный институт и ей было присвоено звание
ВЕТЕРИНАРНОГО ВРАЧА». Справка подписана директором ЛВИ профессором Шакаловым. Летние месяцы 1926 и 1927 годов мама работала в разных селах Тамбовской области в качестве исполняющего
обязанности ветврача. С февраля по август 1928 года – ветеринарным врачом в селе Деденееве Дмитриевского уезда Московской губернии. Далее до февраля 1929 года – ветеринаром в селе Сабуровка Тамбовской области. А с апреля 1929 года начала работать санитарно-транспортным врачом в Саратовском речном порту. Затем с
марта 1932 по июль 1935-го она состояла на должности второго ветсантранспортного врача на станции Саратов-2. После перерыва в работе мама была зачислена в лабораторию анализа мясных продуктов при Сенном базаре, где работала весь 1936 год. Окончив курсы
лаборанта-бактериолога, с февраля по октябрь 1937 года мама работала на противочумном пункте института «Микроб» в полевом подразделении в поселке Уштаган в Западном Казахстане. Далее был
длительный перерыв, связанный с рождением третьего сына (т.е. автора этих строк), началом войны и возникшими трудностями. На работу по специальности она вернулась только в 1944 году , когда с
апреля по ноябрь проработала на Увеке в качестве помощника санитарного врача в Саратовской санитарно-эпидимиологической станции.
Правда, есть еще запись в ее документах, что она состояла в должности ночной воспитательницы в детском саду № 34 (где воспитыва-
Мама Наталия Федоровна
15
лись ее сыновья) с июня по сентябрь 1943 года. Больше мама не
работала – слишком много времени и сил требовала увеличившаяся
числом семья. Общий стаж ее трудовой деятельности составил около 18 лет, и пенсию по старости она так и не заработала. Ее мама
начала получать только в 1966 году, когда умер наш папа. И пенсия
была назначена маме с формулировкой «по смерти кормильца».А
умерла мама 18 ноября 1985 года в возрасте 87 лет. Таковы хронологические сведения о жизни Наталии Федоровне Викторовой, нашей
мамы. Но ими далеко не исчерпывается наш рассказ о ней.
В 1978 -1980 годах мама по просьбе сыновей написала свои
воспоминания, касающиеся обстоятельств ее жизни. В это время она
была уже тяжело больна, перенесла инсульт, писать ей было тяжело,
но она все-таки сумела осилить довольно значительный объем, оставив потомкам около 65 страниц, исписанных неровным напряженным почерком, позволившим, однако, легко прочитать все написанное. И конечно, мы приводим эти воспоминания полностью, ограничившись незначительными редакционными правками. Итак, воспоминания
нашей мамы Наталии Федоровны Викторовой.
Родилась я в 1898 году в селе Александровка Знаменской
волости Кирсановского уезда Тамбовской губернии в семье учителя
церковно-приходской школы Викторова Федора Александровича. Мать
мою звали Екатерина Александровна, она была домашней хозяйкой.
Нас было 6 человек детей (4 мальчика и 2 девочки). Сельская школа
была построена ее попечителем графом Строгановым, при ней имелась и квартира для учителя на барском дворе. На нем жили и все
служащие графа. Ему же принадлежала вся окрестная земля, которую местные крестьяне арендовали у графа и выращивали на ней
сельхозкультуры.
Детство мое было радостное, семья наша была дружная, папа
много читал нам книг и детских журналов, которые выписывал. Сам
папа был очень просвещенным человеком, бывал у графа, когда к
нему приезжали гости, хорошо играл на скрипке, руководил хором в
нашей церкви, играл и светские танцы и песни, отлично танцевал на
случавшихся у графа балах. Мама же была малограмотная, но тоже
любила читать книги и была доброй и ласковой. Кругом по соседним
селам жило много интеллигенции (управляющие барскими экономиями с высшим образованием, дворецкие, медицинские работники и
вообще большой штат служащих графа). Раз в неделю приезжал
фельдшер в наше село, принимал больных, для него была построена
небольшая изба-поликлиника. Он был прекрасный диагност, его зва-
16
Мама Наталия Федоровна
ли Дмитрий Федорович, он всех нас при необходимости лечил. Граф
помогал материально учителям, нам давали паек – мука, пшено, масло, молочные продукты. Последние мы мало брали, так как у нас
была своя корова, которая кормилась на барском дворе. Управляющим нашего хутора был Александр Васильевич, он очень дружил с
родителями, часто обедал у нас. Его страстью была охота, у него
имелась огромная псарня с гончими, борзыми и других охотничьих
пород собаками. К нему приезжали охотники из соседних деревень,
все вместе совершали торжественный выезд на охоту - это было
очень красивое зрелище. Иногда выезжали на волков. Помнится, в
этих охотах принимала участие одна женщина – помещица Болдырева. Все охотники верхом на лошадях, а сзади санки с продуктами,
а к ним привязан поросенок в мешке. Охотничьи собаки содержались в отгороженном дворике, особая прислуга ухаживала за ними.
Были у Александра Васильевича две любимые собаки – они жили в
комнатах, он сам был холостой, и за этими собаками ухаживала горничная. В тревожные 1905-1906 годы у него периодически жили какие-то революционеры. Кое-где происходили крестьянские волнения,
горели помещичьи усадьбы, но наш хутор не пострадал. Но угрозы
такие случались, и в эти дни мы, дети, спали в школе, куда перенесли и сундуки с одеждой. В 1905 году в нашем селе было видно северное сияние – в один из зимних вечеров. Как объяснил нам папа,
это редкое явление для наших широт. В связи с этим в селе было
волнение, говорили, что это недоброе знамение – к войне или к мору.
Больше в своей жизни я северных сияний ни разу не видела.
Железнодорожная станция находилась от Александровки в
25 верстах, и когда мы начали учиться в средних учебных заведениях в Тамбове, нас возили на двух подводах к поезду. Мне нравилось
учиться в нашем епархиальном училище, это было что-то новое в
моей жизни – много новых впечатлений, новых подруг, и Тамбов мне
казался огромным и красивым городом. Помимо основных занятий
нас приучали к хорошим манерам, периодически водили в театр и на
экскурсии, учили художественной вышивке, в старших классах мы
сами себе шили форму. В училище мы были на полном пансионе. А
мальчики-братья жили на квартире, приходили ко мне по воскресным
дням. Моим подругам очень нравился мой брат Володя, они лезли к
нему с поцелуями, а тот отмахивался и убегал. По центральной улице Тамбова мы шли чинными парами - это случалось при организованных выходах в город, прохожие останавливались и любовались на
это красивое зрелище – мы все были в нарядной одинаковой форме. А
обычно гуляли во дворе училища, играли там в горелки и с мячом. Но
Мама Наталия Федоровна
17
самое радостное в училищной жизни – это долгожданные поездки на
каникулы домой к родителям, к оставленным дома куклам и играм.
При нашем доме у нас, детей, был свой садик, за которым мы сами
ухаживали, строили там домики или шалаши для себя, в совсем маленьких домиках держали лягушек или мышей, клали им туда пищу,
но только они ночью все равно убегали. Была у нас игрушечная мельница с крыльями и молотилкой – в ней мы молотили траву, в которой в
метелках были зерна, похожие на просо. Это было очень интересное
занятие.
Когда мне было пять лет, родители взяли в дом сироту Уляшу
– родители ее погибли, их задавило деревом, когда они заготавливали дрова для барина в его лесу. Она с нами играла, помогала маме
нянчить младшую сестренку Капу (ее у нас называли Капчой), стала
нам всем по-настоящему родной. Потом она уехала в Петербург, там
работала на скороходовской фабрике, там же вышла замуж. Всю жизнь
мы все поддерживали с ней связь и много раз наносили визиты друг
другу. Последние годы она провела в Бахчисарае – была известной в
округе целительницей-травницей.
В Тамбове я проучилась шесть лет, седьмой класс был не
обязательным. В шестом классе мы проходили практику в тамбовской образцовой школе, вели там уроки. Училась я средне по русскому языку, арифметику всегда сдавала на «отлично», хорошо шли дела
с французским языком, меня даже дразнили, называя «парижанкой».
За мной ухаживал учитель-француз, он часто танцевал со мной на
училищных балах и приходил в нашу домовую церковь, когда я в ней
дежурила у свечного ящика. Самый большой праздник для нас наступал, когда нас за хорошее поведение водили в городской театр
или на концерт в дворянское собрание, где собиралась вся тамбовская аристократия. Там бывали и девочки из института благородных
девиц, между ними и нами была какая-то неприязнь, они нас называли «поповны», что нас обижало. В дворянском собрании собирались
важные местные персоны, военные в парадных мундирах и с блестящими орденами, дамы в декольтированных платьях. Нам было все
очень интересно – после однообразия строгого училищного распорядка с религиозным уклоном это был совсем другой мир. Хотя и в
училище были свои радости – всевозможные шалости, игры, танцы.
Танцам нас обучали – был специальный преподаватель. А еще мне
запомнилось одно событие в Тамбове – в 1914 году туда прилетал
самолет, он приземлился на Варваринской площади, около него выставили ограждение и за плату катали всех желающих – очень недолго каждый раз, только поднимется в воздух и тут же опустится.
18
Мама Наталия Федоровна
На мое обучение в седьмом классе у родителей не было
средств. Поэтому я вернулась в родную Александровку и подала
заявление в какие-то инстанции – чтобы мне предоставили работу в
церковно-приходской школе. После длительного ожидания меня назначили учительницей в село Козьмодемьянская Ира Кирсановского
уезда. Туда меня отвозил 15 сентября 1915 года мой брат Володя.
Село было заброшенным, ходили там все в лаптях и самотканной
одежде, говорили очень своеобразно – «ще, коли, батята» - я даже
иногда не понимала их речь. Квартиру нашла у мельника – у него
был хороший дом – солнечный и веселый. Хозяева были симпатичные, приняли меня как родную. Я платила им четыре рубля – уборку и
стирку при этом выполняли хозяйские дочки – мои ученицы. Мне было
очень интересно побывать на мельнице – раньше я никогда не видела как из зерна получается мука, как вертятся крылья мельницы. Помнится, что на этой мельнице под крышей жили совы. Из каких-то
событий мне запомнилась неожиданная вспышка холеры – довольно
много людей поумирало тогда. Правда, село быстро посадили на карантин, школу закрыли, на сельской площади священник причащал
всех не заболевших прихожан и внушал им, чтоб те не ходили к умирающим во избежание заразы. Наш дом и мельница стояли на отшибе, был свой колодец, на речку мы не ходили - так что болезнь нашего дома не коснулась. В село прибыл большой отряд медиков, делали везде дезинфекцию, вели разъяснительную работу. Но я очень
боялась заболеть и умереть вдали от моих родных. Уехать я не могла
– всюду стояли заставы, никого никуда не пропускали. Карантин кончился с наступлением морозов, и на зимние каникулы я поехала домой – гордая тем, что сумела самостоятельно заработать деньги и
привезти маме, папе, братьям и сестре подарки. Вот была радость в
доме – когда я появилась на родном пороге!
После каникул я вернулась в школу и довела свой четвертый
класс до экзаменов, а затем уехала на лето к маме и папе, которые
уже жили в большом селе Карай-Салтыково. Там я устроилась на
работу – стала преподавать в местной начальной школе. К этому времени мой старший брат женился на Людмиле Филипповне, которую
мы все очень полюбили. Она тоже была учительницей и уже работала
в Карай-Салтыково, так что учительствовали мы там вместе. Здесь
нас всех застала первая мировая война, а потом и революция. Сразу
все изменилось – детей в церковь перестали водить, в школах организовали самодеятельность. Ставили спектакли с революционным
содержанием, организовывали такие же концерты. Началось сближение интеллигенции с крестьянами. Хозяева усадьбы исчезли, но вся
Мама Наталия Федоровна
19
обслуга осталась при школах, больницах, при небольшой сельской
электростанции. В домах графа открыли прогимназию с интернатом
для учащихся из соседних сел. Нас переселили в квартиру графского дома, там была прекрасная библиотека, зимний сад, хорошие комнаты, в которых устроили классы и столовую. Но все это рухнуло
когда начался бандитизм, банда налетала на село, грабили всех подряд , а некоторых убивали. Мы с Людмилой перебрались в село Мосоловку, куда еще раньше перевели на работу папу. Так что нам пришлось покинуть Карай-Салтыково. С ним у меня связаны хорошие
воспоминания. Это было огромное село при слиянии рек Карай и Ворона. Очень красивые места – до революции здесь располагалось
имение графа Петрово-Соловово-Перовского. В селе было две школы, прекрасная больница, в которой работал врач-хирург Домир, очень
известный медик, к нему приезжали на операции отовсюду. При больнице была электростанция – все палаты освещались электролампочками. Обслуживал больных большой штат квалифицированных специалистов – врачи, медицинские сестры, нянечки. Были и технические работники – механики и электрики, следившие за состоянием дома
и всей техники. При больнице имелось и хорошее родильное отделение. Первое время после революции все это еще сохранялось и использовалось. В организованной прогимназии были хорошие белье и
посуда – за ними следил графский управляющий, который несколько
месяцев продолжал работать при имении. У нас были хорошие комнаты на втором этаже – с балконом в чудесный парк. Но скоро все
это пропало, а библиотеку графа увезли в Кирсаново, где она была
разграблена.
В Мосоловке я работала недолго. Учила я детей с удовольствием, всех их любила, после уроков часто читала им интересные
книги. С Мосоловкой связано и одно нелегкое воспоминание. Мой
старший брат Саша воевал в составе Красной Армии против Деникина. Осенью 1919 года в Мосоловку пришла телеграмма, в которой
говорилось, что он заболел брюшным тифом и лежит в госпитале в
Харькове. На семейном совете было решено, что к нему должна поехать жена Саши Людмила Филипповна, с которой в это опасное и
рискованное путешествие необходимо отправиться и мне. Я, конечно, не могла бросить мою любимую невестку в таком тяжелом испытании. Время было неспокойное, белые отступали, пассажирские поезда не ходили. Мы добирались попутными военными эшелонами.
На каких-то разбитых станциях искали состав, который двигался в
нужном нам направлении. Затем с уговорами и боем прорывались к
начальнику эшелона, объясняли, кто мы такие и просили разрешения
20
Мама Наталия Федоровна
двигаться вместе с войсками на этом поезде. К нам обычно относились сочувственно, помещали в вагон комсостава, ухаживали за нами,
помогали с продуктами. Поезда шли медленно, часто останавливались – впереди то взорван мост, то разобраны пути. Был у меня во
время этого месячного путешествия роман с одним офицером, интересным и благородным человеком, очень красивым и мужественным.
На какой-то станции мы со слезами расстались, я ему дала свой адрес, он обещал писать и приехать, сказал, что будет считать меня
своей невестой. А мы продолжили путь. Приходилось часто пересаживаться, перебираться чуть ли не вплавь через речки из-за взорванного моста, идти пешком до ближайшей станции. Затем – новый состав, нередко оказывались в одном вагоне с солдатами, лошадьми и
пушками, но всюду встречали расположение, все как могли нам помогали – две привлекательные молодые девушки вызывали всяческое доверие и сочувствие. Наконец, мы добрались до Харькова. К
этому моменту Людмила заболела тифом – ведь всюду была сплошная антисанитария – немытые продукты, вши, никакой гигиены. Ехавшие с нами офицеры помогли найти госпиталь, где находился Саша
– туда я и явилась вместе с больной Людмилой. Там нас разместили
в палате для медперсонала, и я сразу начала вовсю трудиться –
выхаживала и Сашу и Людмилу и всех других раненых и больных.
Все думали, что я медсестра и постоянно звали меня – кого нужно
было перевязать, кого накормить, кому подать, а потом вынести утку.
Но денег мне никаких не платили – мы питались сообща, как могли.
А здесь еще беда приключилась – на базаре у меня из сумки вытащили все деньги и паспорт. Пришлось ходить по домам и церквям
просить подаяния. Я была в отчаянии - спасибо, добрые люди помогали как могли. А потом и меня свалил сыпной тиф, затем и возвратный. Слава Богу, к этому времени Саша и Людмила почти поправились и смогли за мной поухаживать. Болела я тяжело, перенесла там и воспаление легких. И была все время тревога – мы
ничего не знали о своих домашних, а они фактически полгода не
получали никаких весточек от нас – такая была разруха кругом, почта работала очень плохо или вообще не работала.
Вобщем, выбрались мы из Харькова только весной, а в начале лета 1920 года были в Мосоловке. Я долго не могла придти в себя.
Отлеживалась до осени, с грустью и болью вспоминала свои страдания. Стала какой-то странной, неразговорчивой, ходила на станцию – ждала своего жениха. От него пришло одно письмо, где он
говорил о близкой нашей свадьбе, а потом - никаких известий. Адреса его родителей у меня не было, и я мучилась от неизвестности.
Мама Наталия Федоровна
21
Очевидно, он погиб на фронте – так мне было тяжело все это осознавать. И всю зиму я провела в постоянном ожидании и тревоге. Я
могла продолжать работать в Мосоловке учительницей, но папе очень
хотелось, чтобы я получила высшее образование. И по благословлению мамы и папы осенью 1921 года я уехала из родительского дома
в Москву и 15 сентября поступила в Московский ветеринарный институт – тогда во все высшие учебные заведения со средним образованием принимали без экзаменов.
Московский ветеринарный институт находился в Благовещенском переулке недалеко от Тверской улицы. Это было четырехэтажное здание с полуподвалом, где находилась анатомичка. Клиники для
животных располагались в конце Тверской улицы на Ямских полях.
Сопровождал меня в Москву наш знакомый, который по делам ехал
в столицу. Квартиру мне брат Сережа (который тоже в том году начал
учиться в этом институте) снял заранее на Большой Никитской в доме
47 (сейчас это улица Герцена) у хозяйки Марии Владимировны Вороновой. Она была давней знакомой семьи Викторовых и дочерью одного из самых известных в свое время московских врачей. Он был
очень богатый человек, профессор-гинеколог, к 1917 году уже скончавшийся и завещавший все капиталы и недвижимость дочери Маше.
Она была очень образованная женщина, окончила Строгановское
художественное училище, работала художником при Большом театре и писала эскизы декораций для балетных постановок. У нее имелась собственная конюшня, она была прекрасной наездницей. Участвовала в скачках на московском ипподроме на Ходынке. После
революции все у нее отобрали – и деньги, и лошадей, а дом реквизировали, заполнили новыми жильцами, оставив Марии Владимировне
две комнаты. Вот в одну из них я и вселилась. Немного позже ко мне
присоединилась младшая сестра Капа, а кроме того, часто бывали
там и наши братья. Так что стала Мария Владимировна очень близким нам человеком. Ее все Викторовы безмерно любили и сохранили
на всю жизнь добрые родственные отношения. Последние годы своей жизни Мария Владимировна провела в семье моего брата Сергея
Федоровича Викторова, долгие годы нянчила его детей и умерла в
1978 году в возрасте 95 лет.
Время студенчества было счастливым. Хотя было голодно и
холодно, но жизнь была интересная и насыщенная, а кроме того, все
мы были молоды и здоровы. Жили мы веселой коммуной, увлеченно
занимались в институте, ходили в театры и на концерты – конечно, на
самые дешевые места. Одежда у нас была никудышная, но это нас
22
Мама Наталия Федоровна
не огорчало, тогда в Москве все были одеты бедно. Это было время
НЭПа, с продуктами было плохо, но студентам давали паек – ржаную
муку и селедку. А из дома нам присылали пшено и сало. При институте была организована трудовая артель, и нас по очереди посылали
на различные работы, где нам немного платили и кормили в столовой.
Например, мы ходили в Кремль, мыли там окна, убирали помещения,
рубили капусту в хозяйственной службе. Так вот жили и не тужили.
Преподавали в институте знаменитые профессора – среди них были ученики Павлова. И сам Иван Петрович нам читал
лекции, когда институт перевели в Ленинград, это случилось в
1925 году. При институте имелись прекрасные лаборатории, где
проводились всякие манипуляции с собаками. Их содержалось
очень много, были и другие животные, но все равно, помнится,
их нехватало для опытов.
В доме Марии Владимировны был подвал, там стояли сундуки с каким-то барахлом. И почему-то там же жила коза, она все
время блеяла и прыгала по этим сундукам как по горам. Потом ее
куда-то отдали. А из сундуков наш дворник татарин Хабибула, служивший в доме с еще дореволюционных времен, начал потихоньку продавать вещички старьевщикам. Утром он приходил ко мне,
просил продать ему какой-либо пустяк, говорил, что это для почину. Он вообще был очень добрый и порядочный и часто нам помогал, как мог, с продуктами.
Благодаря Марии Владимировне и ее знакомым из московских театров у нас в гостях частенько бывал Луначарский. А мы нередко посещали самые престижные культурные мероприятия, видели почти все постановки Большого и Малого театров, иногда бывали
на репетициях, смотрели, как балерины примеряют костюмы, сшитые
по эскизам Марии Владимировны. В одном из ее бывших домов был
устроен клуб для артистов и художников, там часто выступали знаменитые люди, бывали концерты, иногда разгорались жаркие дискуссии. Отоплялся этот клуб железной печкой, трубы проходили по всей
квартире. Мне запомнилось там одно выступление цыганского хора и
его солиста Кручинина – какой он был красавец, как пел под гитару!
Запомнила я и выступавшего там же художника Коровина - он рассказывал о состоянии искусства.
Помню я и траурные дни в январе 1924 года, когда умер Ленин. Это было во время студенческих каникул. Стояли очень сильные
морозы, на улицах жгли огромные костры, люди грелись возле них.
Помню бесконечную очередь в колонный зал Дома Союзов, у всех
на лицах были искренняя печаль и слезы. Везде поддерживался по-
Мама Наталия Федоровна
23
рядок, стояли вдоль очереди военные с черными повязками. Я сама
очень переживала. Ходила с подругами в Дом Союзов – мы прошли в молчании мимо гроба, возле которого все время менялся
почетный караул. Много венков и цветов, негромкая траурная музыка, застывшие скорбные лица, всеобщая какая-то растерянность
– как же без Ленина? Вся эта картина оставила сильное впечатление на всю жизнь…
В начале лета 1925 года я уехала домой на каникулы, а осенью наш институт перевели в Ленинград. По каким причинам, я уже
не помню, но я была вынуждена взять академический отпуск на год
– это время я провела в Мосоловке, а потом училась в ветеринарном техникуме в Тамбове. Меня как студентку вуза взяли на последний курс, который я успешно закончила весной 1926-го. Я боялась,
что останусь без диплома, думала, что уже не вернусь в Ленинград.
Но обстоятельства сложились благоприятно – каковы они были, я не
помню, но осенью 1926 года меня восстановили в институте, и я приехала в северную столицу, чтобы завершить прерванное образование в ветеринарном институте. Там же училась теперь и моя младшая сестра Капа, а также двоюродные Саша и Аня Васильевы – дети
маминой сестры тети Насти. Мы все вместе сняли квартиру на Боровой улице, жили вчетвером в одной комнате. С нами в квартире жила
и Катя Мясникова – моя подруга, с ней я до сих пор переписываюсь.
Преподавали нам лучшие профессора, занимались мы в лабораториях Павлова. Учиться было трудно, но интересно. Требования были
очень высокие. Я не всегда успевала сдавать экзамены и зачеты,
иногда приходилось это делать по нескольку раз. Хозяйка нашей квартиры на Боровой держалась с нами строго, следила как мы убираемся в комнате и особенно пристрастно относилась к мужчинам-визитерам. Приходы их откровенно не одобряла. Но родственников терпела. В этот период – это было, кажется, весной 1927 года – я познакомилась в Ленинграде с моим будущим мужем Николаем Михайловичем Семеновым. Он с моим братом Володей - они вместе учились в
Саратовском сельхозинституте и к тому времени уже его закончили и
работали по специальности в Саратове – приехали в Питер на курсы
повышения квалификации в институт фитопатологии и прикладной зоологии. Они тоже жили на квартире, но к нам часто ходили. Причем
хозяйке нашей они очень понравились, потому что каждый раз помогали по хозяйству – особенно ценилось то, что двое молодых мужчин
кололи дрова и с большим запасом складывали их возле печки в
коридоре. Коля и мне сразу понравился, мы подружились, ходили с
ним в театры, обыкновенно на галерку, сидели там в проходе на сту-
24
Мама Наталия Федоровна
пеньках, сунув контролеру какую-то мелочь. Это был незабываемый
период в моей жизни, какой-то сплошной праздник – красивые ленинградские улицы и дома, набережная Невы, разводные мосты, Марсово поле, Летний сад с чудесной оградой. Все это вызывало восторг и
удивление. С тех пор Ленинград остался для меня на всю жизнь городом моей счастливой студенческой молодости.
У нас было много друзей по институту. Жили некоторые из
них в брошенных Павловских казармах, как-то отапливали занятые
закутки, с питанием тоже было плохо. Но все были веселые, в компаниях играли на гитаре и даже на скрипке и пели разные смешные
песенки и романсы. Одного из них звали Семен, он был из Лесного
института и ухаживал за моей сестрой Капчой. Иногда мы своих
голодных друзей подкармливали, у нас всегда были присланные из
дома сало и пшено. Но, повторяю, в целом жизнь наша в Ленинграде была счастливой. Это ощущение усугубилось и моей встречей с
Колей, которого я полюбила раз и навсегда. Было грустно с ним
расставаться, когда они с Володей уезжали в Саратов, а потом особенно тяжело было, когда почему-то прервалась наша переписка. С
досады я чуть было не вышла замуж, но, слава Богу, остереглась
делать это без любви.
В начале лета я уехала на преддипломную практику в село
Успеновку Тамбовской области. Село располагалось в степной местности, там я работала на должности ветврача и делала это с большим удовольствием. Самостоятельно вела приемы, выезжала по
вызовам. У меня была хорошая лошадь – спокойная и ласковая. На
ней я верхом передвигалась иногда на большие расстояния. Все
сельчане относились ко мне хорошо, хотя на первых порах недоверчиво – их смущала моя молодость. Но у меня почти все получалось, лишь однажды меня запоздали вызвать, корова не сумела
отелиться – пришлось ее прирезать. Но много было случаев даже
эффектных, когда моя помощь спасала животное, и хозяева меня
благодарили со слезами на глазах. Осенью 1927-го я поехала в
Ленинград заканчивать институт и сумела сделать это успешно, хотя
детали плохо помню. Но помню, что 20 февраля 1928 года я поехала к месту работы по назначению в село Деденеево Дмитриевского
уезда Московской области.
Это были практически дачные места близ столицы с очень
красивой природой. Ко мне часто приезжали Людмила Филипповна с
детьми Колей и Людмилой (ее мы звали Люльчей) – они в то время
жили в Москве. Ветеринарный пункт помещался на высокой насыпи
рядом с железной дорогой, по которой день и ночь шли поезда, мы
Мама Наталия Федоровна
25
любили стоять под насыпью во время движения состава и махать
рукой и цветами пассажирам и машинистам, которые отвечали тем
же. В моем распоряжении были две хорошие комнаты с террасой в
сад. Рядом располагалась квартира ветфельдшера и санитара-латыша. Мне предоставили хорошую лошадь – это был вороной жеребец,
молодой, резвый и пугливый, управлять им было нелегко, Он боялся
поезда, а в лужи ступать остерегался – предпочитал их перепрыгивать. А при звуках громыхающего состава пускался вскачь с такой
скоростью, что санки, того и гляди, перевернутся. А один раз так
махнул через лужу, что мы с Люлей остались в санях, а конь наш так
и убежал в разорванной упряжи – его, конечно, потом поймали, а нас
доставили домой. Работа моя, в целом, шла успешно. Но было одно
переживание, когда в одном из сел вспыхнула сибирская язва, и всем
домашним животным – крупному рогатому скоту в первую очередь нужно было делать профилактические прививки. Мне прислали в помощь еще одного врача и фельдшера. С проблемой мы справились
довольно успешно, был только один смертный случай среди животных. Очаг эпидемии быстро ликвидировали, сделали тщательную
дезинфекцию, провели разъяснительную работу с населением, объявили карантин. Я ездила в Москву, там консультировалась с видными
специалистами.
В Деденеево жила одна пожилая интеллигентная пара – муж
и жена. Последняя хорошо гадала на французских картах и рассказала мне как-то, что скоро я выйду замуж за своего любимого человека. Я при этом подумала о Коле. Оба они очень хорошо ко мне
относились. Всегда приглашали в гости. Я им хорошо помогала –
однажды вылечила их корову, а в другой раз ухаживала за их собакой, когда она ощенилась – роды у нее были трудные. У них была
пара бульдогов, собаки эти были очень ценной породы, даже за случку с кобелем нужно было платить. Эти собачки были окружены уходом, спали каждая на своем месте на чистой простыне, следила за их
питанием и гуляла с ними горничная. Всех щенят я опекала и выходила
их. Хозяева были мне очень благодарны, дарили мне цветы и конфеты,
удивлялись моей молодости и ветеринарной опытности.
А я в это время очень тосковала по Ленинграду, вспоминала
нашу студенческую жизнь, наши встречи с Колей. Очень любила разъезжать одна по участку верхом в сопровождении двух борзых собак, которых мне мой старший брат Саша привез из Москвы и поручил за ними
смотреть, пока я работала в сельской местности. Наверное, это было
эффектное зрелище – я скакала всегда довольно быстро, не боялась
давать своей резвой лошадке волю, за мной с лаем буквально летели
26
Мама Наталия Федоровна
две красивые борзые, я в седле в сапожках со шпорами, на мне синие
галифе (брат Саша подарил) и красная просторная рубаха, а на голове –
светлого цвета кепи, из под которого вырываются мои густые темнорыжие волосы. Все встречные провожали меня восхищенными взглядами. За мной многие из местной интеллигенции ухаживали, говорили, что
никогда не видели такую молодую, красивую и умелую ветеринаршу.
Но я держалась с поклонниками строго, никаких вольностей не позволяла. Была все время собранной, читала много специальной литературы
по ветеринарному делу, консультировалась в Москве. Часто надо было
решать сложные вопросы с местной властью, настаивать на профилактических мероприятиях, в таких случаях я проявляла твердость и решительность – начальники только руками разводили. Во второй половине
лета я получила письмо от Колиной мамы – Коля ее со мной познакомил
заочно. Она была ко мне очень расположена и выбор сына всячески
одобряла.
Осенью я оформила отпуск, сдала все дела фельдшеру и уехала поближе к родственникам в Козловский округ в село Сабурово-Покровское, где устроилась на работу по специальности – ветеринарным
врачом. Оно было недалеко от моего родного Тамбова, где теперь жили
мои родители. У них я, конечно, побывала и там получила письмо от
Коли. А вскоре он сам приехал, чтобы сделать официальное предложение и просить у родителей моей руки, Согласие их было получено, но на
свадьбу у нас денег не было, да и приглашать было некого. Посидели
мы за скромным столом – я да Коля, родители, дядя и тетя и мамина
приятельница. Папа очень огорчался – говорил, что отдал дочь «под
коровью расписку», а ему хотелось, чтобы мы обвенчались в церкви.
Но Коля родителям очень понравился – он держался очень скромно и
вежливо и был представительным и красивым молодым человеком.
Вскоре он уехал в Саратов, а я какое-то время еще работала в Сабуровке, потому что в Саратове работу было найти непросто. На праздники приезжала к Коле в Саратов – он тогда жил на Рабочей улице на
квартире. Хозяева были очень симпатичные люди, разрешали даже
Коле держать охотничью собаку. Где-то к концу 1928 года Коля неожиданно получил жилье на улице Чернышевского. Его друзья владели в этой квартире двумя смежными комнатами. Они собирались уезжать из Саратова и заблаговременно прописали Колю у себя, потом
он подал заявление в ЖАКТ и его оставили на освободившейся площади. Меня с работы никак не отпускали – говорили, что сначала
нужно найти замену. Но вскоре Коле это надоело, и он прислал мне
категорическую телеграмму - приезжай восьмого, десятого будет
Мама Наталия Федоровна
27
поздно. Я подумала, что для меня в Саратове есть работа, немедленно сдала ветучасток фельдшеру и уехала в Саратов. Это было в феврале 1929 года.
Саратов особого впечатления на меня не произвел, пожалуй,
только Волга мне очень понравилась. И еще радовало то, что здесь
жил мой брат Володя со своей семьей – женой Аней и сыном Дорой.
Здесь же началась моя счастливая семейная жизнь. Вскоре, кажется, в апреле меня назначили транспортным ветврачом. Сначала я
трудилась на Волге, а позднее на станции Саратов-II. Очень мне нравилось работать на Волге. У нас был свой баркас, на котором я встречала пароходы со скотом на дальних подступах к городу. В то время
крупные партии скота на специально приспособленных пароходах
транспортировали по Волге. Причем соблюдались строгие правила
погрузки-разгрузки, делалось это в особых береговых зонах, вдали
от пассажирских причалов. На подходе к Саратову наш баркас причаливал к борту скотовоза, я поднималась на палубу, меня встречал
капитан и сопровождавший скот работник. Я проверяла все документы, санитарное состояние судна, производила осмотр животных, выполняла при необходимости дезинфекцию и другие мероприятия согласно инструкции, выявляла какие-либо нарушения, делала предписания. Когда Волга разливалась, она становилась очень красивой и
просторной, и мы любили кататься на парусной лодке, которая имелась у нашей команды, освоили все близлежащие плесы, протоки,
где-нибудь причаливали к берегу в живописном месте, отдыхали, купались. Часто у меня проходили практику студенты различных учебных заведений. В Саратове наша служба размещалась в одном из
зданий близ набережной, моя рабочая комната находилась на верхнем этаже, из нее был прекрасный вид – вся Волга как на ладони.
Работала я и на переправе в Энгельс. Туда тоже часто переправляли
скот. Много канители было с цыганами, они все лето ездили то туда, то
обратно. А на набережной жили большим табором, и при них полно
лошадей, собак, свиней. Что-либо им говорить или объяснять было
непросто – они начинали все вместе кричать, размахивать руками. Дети
их все грязные и орут – ничего не поймешь и не добьешься. С документами у них постоянно недоразумения, приходилось делать прививки чуть ли не насильно. А один раз у меня украли в таборе деньги
казенные – за осмотр переправляемого скота взималась мною плата,
вот однажды я и недоглядела, как сумочка с деньгами исчезла.
28
Мама Наталия Федоровна
Когда заканчивалась навигация, я переходила на мясо-контрольную станцию – помогала там ветврачам. В это время я любила
смотреть на Волгу – шли последние пароходы, груженые арбузами,
дынями, яблоками, над Волгой стоял такой приятный аромат. А потом
речная гладь становилась пустынной, начинались туманы, а там и
первые льдины плыли по течению.
Весной пароходом к нам не раз приезжали Колины родители
из Сталинграда, однажды привезли кое-что из мебели – стол обеденный старинный, два шкафа, две остекленные горки, много посуды. К этому времени мы начали устраиваться в своей квартире –
купили кровать, стулья и другое необходимое. Ездили и мы к ним в
гости –я очень подружилась с Колиной мамой, она была добрая и
ласковая, очень трудолюбивая, никогда не сидела без дела, всегда
находила какое-то полезное занятие. Сына своего она обожала. Мне
понравились и три сестры Коли – они приезжали гостить к нам почти
каждое лето.
С началом летнего полевого сезона Коля уезжал в длительную командировку в Западный Казахстан или в Астраханскую область. Было очень грустно без него, все время с нетерпением ждала его возвращения. Иногда он приезжал на побывку, мы с ним обычно брали напрокат лодку и ездили на острова, там отдыхали. Бывало, что к нам присоединялись Колины знакомые по работе, составлялась целая компания, проводили время весело. Одним из близких колиных друзей был Борис Андреев, будущий профессор университета и сельскохозяйственного института. У него была жена Тоня,
с которой я также быстро нашла общий язык. И мы подружились
семьями. Жили Андреевы недалеко от нас, мы стали проводить
вместе все праздники и сохранили хорошие, почти родственные отношения на всю жизнь
Весной 1930 года меня посылали на посевную кампанию, а
осенью я ушла в декретный отпуск. 24 октября у нас родился сын,
названный в честь отца Колей. Так мне довелось узнать, какое это
счастье – материнство, можно его назвать также блаженством. Кормление, уход за малышом, наблюдение за ним – как он ест, спит, как бывает
чем-то недоволен, как улыбается и играет – все это надо испытать, и
трудно выразить словами, что при этом чувствует мать. Мы наняли для
малыша няню, она однажды за ним недоглядела, Коленька простудился, заболел воспалением легких, болезнь протекала тяжело, мы пригласили профессора-педиатра, одну ночь в квартире даже дежурила присланная профессором медицинская сестра - был кризис, но все, слава
Богу, обошлось – наш сынок благополучно поправился. Нашей радости
не было конца. Коленька рос ласковым, шаловливым, любил прятать
Мама Наталия Федоровна
29
всякие мелкие вещи - бывало, спрячет под подушкой то ложечку, то
блюдечко, а потом наблюдает как я их ищу. А потом вынимает пропажу
и смеется. Когда слегка подрос, зачем-то обрезал бахрому у скатерти, а
однажды – уголки у наволочки. Летом мы снимали дачу на одной из
дачных остановок, чтобы ребенок рос на свежем воздухе. Через год у
Андреевых родилась дочка Ирина, и летнее время на даче мы проводили вместе.
Через некоторое время я вернулась на работу – начала работать транспортным врачом на станции Саратов-II. Это было довольно
нелегким испытанием. Приходили составы со скотом, необходимо было
каждый вагон осматривать, все животные были изнуренными, и среди
них могла вспыхнуть какая-нибудь болезнь. В каждый вагон надо было
залезть, а потом спрыгнуть на землю – лестниц при поездах не было, а
потому все это было достаточно тяжело – ведь составы были длиннющие. Выручали молодость и здоровье. Проверяли мы и ледники с мясом. Бывало, что загрузка его производилась в Саратове – тогда мне
приходилось работать в ночную смену. Потому что днем на мясо садилось много мух, которые могли отложить на продуктах яички и тем
вызвать их порчу. Работа была ответственная, было много неприятностей с железнодорожным начальством. Оно особенно негодовало, когда я задерживала отправление состава с боевыми конями – груз этот
был тогда стратегически важный, промедление всякое могло расцениваться как вредительство. Вот и приходилось выкручиваться. Один
раз конфликт дошел до начальника станции – когда я отказалась выдать разрешение на погрузку чесоточных лошадей и пригрозила связаться с Московским начальством, потому что могла возникнуть эпидемия в местах назначения. А отвечать пришлось бы мне. В конце
концов, меня все-таки послушали и больных животных отправили на
лечение.
Гулять с сыночком мы ходили чаще на Волгу, иногда катались на лодке. Всей семьей в выходной день поднимались на Соколовую гору, тогда он была зеленой и необжитой. Был там лесочек и
полянки, на которых малыш любил бегать и играть с мячом. Часто к
нам присоединялась семья Нины Даниловны Сарычевой, нашей соседки по двору, у нее были дети – девочка и мальчик примерно Колиного возраста, они вместе хорошо играли. Нина Даниловна всегда
брала с собой самовар, и мы там на горе хорошо чаевничали. Какое
это было счастливое время!
Нашего первенца Коленьку я кормила грудью очень долго. В
сентябре 1931 года хотела отнять его от груди, но он неожиданно
заболел коклюшем, и кормление грудью пришлось продолжить. Когда малыш поправился, мы вызвали из Сталинграда свекровь Марию
30
Мама Наталия Федоровна
Яковлевну, она за ним ухаживала, приучала его к пузырьку, вскоре
он привык к нему, научился держать его в ручонках и смешно так
сосал – так было приятно на него смотреть! А спустя какое-то время
мы нашли сыночку няню – выписали ее из деревни, ее звали Татьяна
Захаровна. Она очень полюбила малыша и звала его «сыночка».
Бывало, Коленька спит, а няня в это время приготовит ему игрушки,
расставит около кроватки, как малыш откроет глазки, сразу видит своих
любимых зайчиков, мишек и лошадок и очень радуется, а с ним вместе и няня, и я тоже. Мы Татьяну Захаровну не обижали, делили поровну продукты – ведь времена были тяжелые и, если удавалось
достать что-нибудь вкусненькое, то никогда мы не забывали Колину
няню, которая стала нам как родная. Я ей полностью доверяла и знала, что она не подведет и не обманет. Жила она у нас года два, а
потом ее вызвали домой в деревню, и обратно она уже не вернулась.
Позже была у нас другая няня - Марфуша – тоже хорошая, но молодая женщина, ее надо было всему обучать, на что ушло довольно
много времени.
Когда я перешла на работу на товарную станцию, стала трудиться по сменному графику, что мне было удобно. После ночного
дежурства я два дня находилась дома и могла заниматься домашней работой. Время шло, и мне захотелось иметь второго ребенка
(хотя муж Николай Михайлович эту идею не очень одобрял). Я мечтала о дочке, но судьба так распорядилась, что в апреле 1935 года
родился у нас второй сыночек Вовочка. В связи с этим пришлось
уволиться, так как работать по ночам ввиду появления новорожденного было невозможно. К тому же няня отказалась сидеть с двумя
детьми, и все лето 1935 года я провела с сыновьями на даче. Вовочка был очень красивым и спокойным мальчиком, весь какой-то
бело-розовый, волосики светлые и вьющиеся, глазки голубые – прямо ангелочек. В это время мне очень хорошо помогал папа Коля, он
часто оставался с Вовочкой – бывало, я хлопочу по хозяйству, а он
сидит рядом с кроваткой малыша и разговаривает с ним. А тот лежит спокойненько и слушает своего папу, смотрит на него внимательно. Как мы радовались, как любили своих деток – меня прямо
переполняли любовь и нежность к обоим сыночкам – так во мне
сильно развилось материнское чувство.
Ближе к зиме мы нашли, наконец-то, няню, и с начала 1936
года я пошла работать в лабораторию проверки мясных продуктов на
Сенном базаре – там я чаще замещала ушедших в отпуск сотрудников. Проработала я там почти весь год. Жили мы на Чернышевской
улице в коммунальной квартире всегда с соседями. Несколько раз
Мама Наталия Федоровна
31
они сменялись, и всех их я не помню. Но помню, что одна семейная
пара жила очень недружно, у них часто случались скандалы и даже
драки, они постоянно призывали Николая Михайловича их рассудить. Потом они уехали, и на их место вселилась Зинаида Гурьевна
Шведова с сыном Толей, была она разведенная, но вскоре вышла
замуж за Евгения Ивановича Келина. В 1938 году у них родилась
дочь Наташа. В еще одной комнате нашей коммуналки жила какая-то
одинокая женщина, которая одно время у Келиных была домработницей. Она тоже вскоре уехала, и на ее площади поселилась семья
Шалаевых – Евгений Григорьевич и его жена Любочка, с которыми
мы подружились на всю жизнь. У них был сын Володя, почти ровесник нашего Коли, а перед войной родилась дочка Таня. В нашем дворе тоже жили симпатичные люди, семья Степановых, например. Одна
из Степановых была врачом и постоянно нам помогала, оказывала
первую помощь, когда кто-нибудь из детей заболевал. Была еще
семья Сарычевых, и в ней Нина Даниловна, которая хорошо шила и
нередко это делала для моих мальчиков. В подвале одного дома
проживали тетя Нюра и дядя Миша Пашенцевы, он был сапожником
и часто выпивал. Но тетя Нюра очень любила детей, часто угощала
их и рассказывала им сказки, за что и дети тетю Нюру любили и все
время лазили к ней через окно. Над Пашенцевыми жили Хреновы,
семья их была состоятельной – муж работал на железной дороге. У
Хреновых было двое детей – девочка и мальчик, большой драчун.
Жили мы в двух маленьких комнатах, одна из них была полутемная с окном в стену соседнего дома. В квартире проживали три
семьи, отопление было печное, но водопровод и канализация имелись. Пироги пекли в русской печке, которую топили дровами. Их
каждую осень заготовляли, пилили, кололи и складывали в сарай во
дворе. Этим занимались мужчины, и по мере взросления сыновей к
этой работе они подключались тоже. В кухне стояло три стола, на
каждом красовались керосинки или примусы. Было тесно, но тогда
это казалось нормальным. В этой квартире мы прожили 20 лет, и это
было счастливое время. Рядом был Пеший базар, и овощи, фрукты и
мясо мы покупали там, а молочные продукты нам доставляла молочница Маруся с Зеленого острова. Она привозила молоко сырое, топленое и кислое, а также сметану и творог – все очень качественное и
свежее. Мы очень ценили ее аккуратность и чистоплотность, поддерживали с ней хорошие отношения, угощали ее чаем и дружески беседовали.
32
Мама Наталия Федоровна
Весной 1937 года Николая Михайловича назначили начальником Уштаганского противочумного пункта в Казахстане. Он оговорил условие, что я буду работать у него лаборантом. Для этого я поступила на курсы бактериологов при институте «Микроб» и успешно
закончила их перед выездом в поле. Занималась я на курсах увлеченно, было интересно работать с подопытными животными – мышами и крысами. Много было курьезных случаев. Однажды у меня вырвалась и убежала крыса с введенной культурой чумы, еле-еле удалось ее поймать. По окончании курсов мы всей семьей выехали в
Уштаган, этот поселок находился в 200 километрах от железнодорожной станции Харабали. Местность эта почти пустынная, куда ни глянешь – всюду песчаные барханы, но весной все вокруг было покрыто
зеленой травкой и цветами, которые по мере усиления жары вскоре
высохли. Озера кругом были соленые, издали казалось, что на воде
льдины, а это была соляная корка. Но недалеко от нашей станции имелись хорошие колодцы, оттуда нам привозили воду для всех обитателей полевого поселка. Он состоял из нескольких довольно удобных
домиков, их построили специально для работы и проживания сотрудников станции. В доме начальника было три комнаты, кухня и даже
закуток для домработницы. В одной из комнат был устроен кабинет,
при нем имелся балкон. Няню для двухлетнего Вовочки привезли из
Харабали, она была дочерью хозяина дома, который арендовался на
железнодорожной станции. Туда часто выезжал Николай Михайлович,
оформлял там различные бумаги, вел бухгалтерскую документацию,
получал деньги, закупал материалы и продукты, иногда жил там по
нескольку дней.
На станции под лабораторию был отведен хороший дом, вместительный и хорошо оборудованный. Рядом было помещение для
опытных животных, но мы больше пользовались выловленными в степи
– это были суслики, мыши, тушканчики. Были еще на станции домики
для сотрудников, складское помещение, где хранились белье, одеяла, посуда, медикаменты и прочие вещи, необходимые в экстренных
ситуациях, если вдруг произойдет заражение чумой человека. Имелась в нашем поселке и баня – чистенькая, деревянная. Обслуживало станцию порядочное число сотрудников. Транспорт был представлен лошадьми и верблюдами. А в Харабали Николай Михайлович
ездил на грузовой машине, единственной имевшейся в нашем распоряжении.
Моя работа заключалась в ежедневном вскрытии трупов выловленных сусликов. Их вылавливали специальные работники с помощью капканов. Предварительно пойманных животных я заражала куль-
Мама Наталия Федоровна
33
турой чумы, они быстро сдыхали и нужно было их вскрыть и сделать
посев на твердую и жидкую среду. Посевы ставили в термостат, а после роста культуры делались мазки на стеклышки и просматривались в
микроскоп. Делалось заключение и фиксировалось в специальных тетрадях. Помощником у меня был лаборант, молодой человек, но очень
опытный специалист, трудолюбивый и аккуратный. Была еще уборщица казахской национальности, ее звали Залиха. С ней было довольно
трудно работать, она плохо соображала и не соблюдала всех мер предосторожности – ведь мы работали с бациллами чумы и легко было
заразиться. Была еще одна помощница – русская, она помогала лаборанту. Мне приходилось целыми днями стоять на ногах, чтобы уследить за всем. А еще на мне лежала обязанность производить инвентаризацию всего имущества – а это все оборудование, белье, аптека и
прочее. Дело в том, что Николай Михайлович принял станцию от своего предшественника, который был недобросовестным работником, был
склонен к пьянству, и необходимо было все зафиксировать и выявить
недостачи, которые были на совести предыдущего начальника станции.
А вообще мы в Уштагане жили дружно, в семье были душевный
покой и тепло, я ни разу не повысила голос на детей. Было удовлетворение от выполняемой работы. Я делала различные опыты для одного доцента института, он приезжал к нам, проверял мою работу и выражал мне
признательность. К сожалению, забыла его фамилию. Мои успехи внушали мне энтузиазм, я работала увлеченно. Хорошо, что моя домработница
Катя была опытной няней и кухаркой, хорошо готовила. Я ничего почти по
дому не делала, дети играли во дворе перед окнами лаборатории. Вот
только когда поднималась песчаная буря, мы испытывали некоторые неудобства. Песком засыпало все вокруг, проникал он и в помещение, пищу
кушали тоже с песком, он хрустел на зубах – это было очень неприятно,
особенно для ребятишек.
Вовочке исполнилось в Уштагане два годика, на его день
рождения папа решил пригласить всех сотрудников станции, так
что мы с Катей едва успевали подавать тарелки к столу и без
конца ставить самовар. Помню, одна из казашек взяла блюдо и
обошла всех гостей, собрала денег для именинника, нам неудобно было отказываться от искреннего подарка. А вообще все гости
были довольны. Они очень любили наших деток. Особенно им
нравилось смотреть, когда привозили воду на верблюдах, и Вовочка тотчас устремлялся к головному верблюду, принимал поводок от возчика и так вот заводил весь караван во двор станции.
34
Мама Наталия Федоровна
Местное население к нам относилось хорошо. Но были это
тогда отсталые люди, малограмотные, жили многие в юртах, в которых никакой мебели не было – даже в семье местного казаха-учителя. Все они очень любили пить чай, прямо в жару, на песке, по нескольку раз в день. Но ведь это были далекие тридцатые годы, сейчас там, наверняка, все изменилось…
Только за семнадцать дней до родов мой начальник и мой
муж отпустил меня в декретный отпуск, я уехала в Саратов, а
Коля с Вовой остались с отцом и с няней Катей, она была очень
надежной помощницей, дети ее любили, готовила она хорошо и
была очень чистоплотной.
24 августа 1937 года родился мой младший сыночек Витя.
Мне по-прежнему хотелось иметь дочку, но вот опять не случилось.
Витя родился крупным ребенком – 4 килограмма 800 грамм. Он сразу
подал свой голос, и в отличие от его старших братьев проявил с первых же дней большой аппетит – грудь сосал охотно и много. В нашем
дворе все соседи дивились какие хорошие и красивые дети у нас
родятся, говорили – надо Вам, Наталия Федоровна, родить еще дочку обязательно. Но нам и с тремя детьми было довольно трудно – все
они были еще маленькие и требовали много внимания и сил. Вова с
Витей росли как двойняшки, были очень дружны и хорошо вместе
играли. Когда слегка подросли, стали спать вместе на одной кровати.
При этом очень ласкались друг к другу, баловались, Вова рассказывал Вите увлекательные истории и сказки, так и засыпали рядышком
– я на них часто и подолгу любовалась. Какая теплая и дружная
была у нас семья!
Летом 1938 года мы жили на даче. Папа снял на восьмой
дачной остановке небольшой дачный домик, мы в нем жили всей
семьей. У нас была няня, которая опекала, в основном, младшего
сыночка. Однажды она пошла с ним гулять почему - то к линии железной дороги и там так случилось, что проходящий поезд дал резкий и сильный гудок, и Витя испугался – стал после этого случая
каким-то очень нервным. У него по ночам случались приступы страха, он во сне метался и кричал, но утром ничего не мог вспомнить.
Как я переживала за него! Как я всех своих детей и мужа любила,
какая была у нас хорошая семья! Все нам завидовали.
После рождения Вити я довольно долго не работала. Вову я
отдала в детский сад. Однажды он оттуда убежал и пришел сам домой, пришлось повторно его отводить туда – волнений при этом было
немало. А потом пришла пора и Витю вести в детский садик – он был
Мама Наталия Федоровна
35
очень занятный мальчик, все воспитательницы и нянечки его очень
любили и баловали. Запомнились две воспитательницы в Витиной
группе – Надежда Дмитриевна и Елизавета Дмитриевна. Они даже
Николай Михайлович Семенов и Наталия Федоровна Викторова. 1930
потакали его капризам и, бывало, заменяли ему какое-то не понравившееся кушанье на более вкусное. За это и Витя их очень любил,
постоянно ласкался и целовался с ними. Во время чтения какой-нибудь детской книжки, он обязательно садился рядышком и слушал
очень внимательно. А с другой стороны обычно усаживал рядом с
собой девочку, которая ему нравилась.
Летом детский сад выезжал на дачу. Я постоянно помогала
по хозяйству и даже оставалась ночевать в качестве ночной няни –
ведь в садике воспитывались три моих сыночка. Очень хорошие отношения сложились у меня с директором Бертой Ивановной – мы дружили и долгие последующие годы, когда дети уже пошли в школу. Мы с
папой были в родительском комитете – он тоже помогал садику как мог.
Помнится, он пилил и колол привезенные для садика дрова.
В предвоенные годы с продуктами в Саратове было очень
хорошо – мы питались нормально, ели даже черную и красную
икру. Но с началом войны все резко изменилось, ввели карточ-
36
Мама Наталия Федоровна
ную систему, появились кругом очереди, спекулянты, воровство.
И мы начали потихоньку продавать вещи или меняли их на необходимые продукты…»
На этом записки мамы кончаются. Здоровье ее вскоре существенно ухудшилось, и более писать она не могла. Последние строки
были написаны в конце 1980 года.
Теперь мне бы хотелось дополнить написанное своими личными воспоминаниями о маме. Что-то отложилось в моей памяти еще
из довоенного времени. Мама всегда была для меня олицетворением
доброты, ласки, самых светлых и радостных чувств. Как и мои братья я очень любил маму, слушался ее во всем, хотя и доставлял ей
неизбежно какие-то огорчения – был капризным, если что делалось
вопреки моим желаниям, то орал благим матом и даже, помню, катался по полу, требуя для себя чего-то особого. Меня как самого младшего и нередко болевшего ребенка родители часто баловали, и я этим
пользовался как мог. Но родителей очень любил, особенно маму.
Первое смутное воспоминание связано с моим недолгим пребыванием в больнице, где я пролежал несколько дней в связи с болезненным фурунклом на ягодице. Помню, как я обливался слезами, когда
мама с Вовой ушли и оставили меня в палате в окружении незнакомых мне детей, которые глядели на меня с презрением из-за моего
рева. А врачи меня увещевали и ставили в пример других не плачущих мальчиков, правда, чуть постарше меня. А еще больший рев
раздался, когда меня поставили на подоконник (наша палата находилась на втором этаже), и я увидел внизу на тротуаре маму с любимым братиком – он был в беленькой рубашечке с голубым горошком.
Они улыбались и махали мне руками. Так уж я сильно плакал и причитал, так мне хотелось к маме! Но помню и радостное мгновенье,
когда меня вылечили и назначили к выписке. Я иду каким-то длинным
полутемным коридором без штанов и босиком (дело было летом) с
пластырем на заднице, впереди стол с настольной лампой, за ним
сидит какая-то тетя, я подхожу к ней и спрашиваю – вы не видели тут
мою маму, и вдруг, к своему восторгу, узнаю в этой тете дорогую
свою маму. Счастью и блаженству нет предела! Я бросаюсь к ней на
шею, смеюсь и плачу, а она целует меня и гладит по головке, говорит
ласковые слова…
Еще одно воспоминание связано с пребыванием детского
садика на даче. На какой-то полянке мы сидим вокруг нашей воспитательницы, которая читает нам книжку. Вдруг мне кто-то сообщает,
что приехала моя мама, и она идет сюда, так что, Витя Семенов, беги
Мама Наталия Федоровна
37
ее встречай. И вот я, задыхаясь от счастья, бегу что есть сил по
какой-то просеке, неяркий вечерний свет в лесу, стрекочут вокруг кузнечики, я в трусиках и сандалиях на босу ногу, а на голове панамка.
И в конце просеки на фоне берез вижу маму, она идет ко мне и улыбается – красивая и молодая, в сером шелковом платье с крупными
синими горошинами. А я бегу все сильнее и кричу что-то радостное и
наконец прыгаю к ней на руки. Счастье переполняет меня – такой
дорогой и близкой кажется мне моя мама, и нет и не может быть никого на свете лучше ее!
Помнится мне и трудное военное время. Все тяготы по уходу
за тремя детьми и воспитанию их легли на плечи мамы. Отец месяцами пропадал в командировках, его не призвали в армию как сотрудника противочумного института, чьей главной задачей была борьба с
возникающими эпидемиями и комплекс профилактических мероприятий в отдаленных районах Нижней Волги и Западного Казахстана.
Это была очень важная и опасная работа в условиях военного лихолетья. Даже трудно представить, что пришлось пережить маме – ведь
нужно было кормить, одевать-обувать нас, лечить, гулять, развлекать, поочередно устраивать и водить в детский сад (а он располагался далеко от нашего дома – в Мирном переулке, а трамваи ходили
плохо или вообще не ходили), потом пошли школьные заботы. Кругом были огромные очереди, беженцы, воровство, бандитизм (в городе вовсю орудовала дерзкая и жестокая банда грабителей и убийц
под названием «Черная кошка»), хулиганство, денег и продуктов нехватало, а нужно было еще доставать мыло, керосин, топить печки,
водить нас в баню на горах, следить, чтоб не завелись вши, бороться
с мышами и крысами, стирать и поддерживать чистоту в квартире. И
мама все это выдержала. Слава Богу, у нее было хорошее здоровье
и, как я теперь понимаю, огромное терпение и выносливость. В наших двух тесных комнатках всегда было тепло, сытно и уютно – благодаря маме, трудившейся денно и нощно. Она всегда была рядом,
готовая утешить, помочь, накормить и обогреть нас. И когда я просыпался в страхе ночью – такое со мной бывало в детстве – я тут же
чувствовал прикосновение заботливых маминых рук и слышал ее тихий ласковый голос. Страх проходил, я успокаивался и снова засыпал. Такое же рвение в отношении семьи мама проявляла и все последующие годы, когда мы стали школьниками, потом старшими школьниками, а потом и студентами – это было уже на новой квартире на
Рабочей улице, куда мы переехали в 1948 году. Материально мы жили
неплохо - папа хорошо зарабатывал как научный работник, ему были
положены кое-какие льготы как эпидемиологу, связанному с опасной
38
Мама Наталия Федоровна
работой. Но обслуживать семью из четырех мужиков, без конца готовить, стирать, убираться, делать заготовки в зиму и выполнять иные
бесконечные обязанности хозяйки дома было далеко не просто, и это
мягко сказано. Хотя все мы были хорошими помощниками, старались не огорчать нашу единственную женщину в семье, слушались
ее во всем. Папа был образцовый муж и семьянин, создавал ровную
и доброжелательную обстановку в доме, ревностно исполнял все мужские обязанности в части мелкого домашнего ремонта – подшивал
прохудившиеся валенки, мастерил всякие полочки и скамеечки, пилил-колол дрова вместе с подраставшими сыновьями, охотно ходил
на базар за оптовыми тяжелыми покупками, делал маме щедрые подарки по случаю и без, привозил из командировок гостинцы всем членам семьи, мог и сам сварить что-нибудь вкусное и накормить всех,
если мама отсутствовала или болела. Последнее с ней случалось крайне редко. Ну а мы, дети, всегда радовали маму своей преданностью и
любовью к ней, успехами в учебе и в общественной жизни - все братья были примерными пионерами и комсомольцами, активистами, спортсменами, заядлыми участниками художественной самодеятельности
и просто вежливыми, благообразными, опрятными и умненькими мальчиками. Все подруги мамы всегда говорили ей, какие у нее хорошие
дети, что было, безусловно, маме приятно. Тетя Люба Шалаева, бывало, изрекала, что она знает только одну счастливую женщину – Наталию Федоровну. Основанием для такого суждения считались мы, идеальные, с ее точки зрения, дети и любящий покладистый муж, хорошо
обеспечивающий семью материальным достатком.
И мама, в свою очередь, гордилась своими мужчинами и была
счастлива в определенный и продолжительный период жизни – наверное, с момента окончания войны и вплоть до 1963 года. В этот
промежуток времени папа стал лауреатом Сталинской премии, а все
трое ее сыновей окончили Саратовский университет и разъехались
по разным городам: Коля – в Новосибирск, Володя – в Красноярск, а
я – в Волгоград, согласно полученным назначениям. Тяжелым испытанием для мамы стала болезнь отца – осенью 1963 года он перенес
тяжелый инфаркт. Два с половиной года она денно и нощно ухаживала за ним, предпринимала все возможные меры к облегчению его
состояния. На какое-то время болезнь отступила, и это только благодаря маме. Помогли немного и сыновья – родителям предоставили
отдельную однокомнатную квартиру со всеми удобствами: так отреагировал обком партии на групповое обращение сыновей, в котором
указывалось, что заболевший ученый-эпидемиолог, лауреат Сталинской премии живет в дискомфортных условиях, что отрицательно
Мама Наталия Федоровна
39
сказывается на его здоровье. В новой квартире на Вольской улице
родителям довелось прожить около полутора лет. А затем папа скончался…Понятно, какой потерей это было для всех нас, а особенно
для мамы, всю жизнь трогательно любившей и опекавшей своего
супруга. Мама вынесла все достойно – без истерик и показного отчаяния. Ее усилиями был поставлен достойный памятник на могиле папы
на Воскресенском кладбище. Конечно, это трагическое событие отрицательно сказалось на моральном и физическом состоянии мамы –
стало видно, как она стареет, как теряет свой всегдашний оптимизм и
энергию. Каким-то утешением для нее в это время стали часто ее
навещавшие дети и появившиеся подрастающие внуки, но рубеж
счастливой и полнокровной семейной жизни был теперь оставлен позади. Еще лет десять после смерти отца мама часто выезжала в другие города – в Москву к сестре Капитолине Федоровне, ко мне в
Волгоград, к Володе в Красноярск. А в 1977 году она перенесла инсульт и в полупарализованном состоянии прожила еще восемь лет.
Это было тяжелое время и для нее, и для всех окружающих – в этот
период она жила в моей семье, и на нас с моей женой Аллой легла
основная тяжесть ухода за больным и старым человеком. Мы сделали все, что могли. Хотя нет-нет и кольнет меня укор совести – не всегда я мог сдержать раздражения, общаясь с мамой в последние месяцы и дни жизни мамы, она реагировала на обращение к ней уже
неадекватно, помочь ей и как-то утешить ее было трудно, резерв ее
физических и умственных сил был исчерпан. Прости меня, мама, за
это! Скончалась мама 18 ноября 1985 года. Похоронена она на Елшанском кладбище, на могиле ее – скромный памятник, поставленный сыновьями. Все они провожали ее в последний путь, мы с Колей
к тому времени были вновь саратовцами, а Вова срочно прилетел из
Красноярска, дабы отдать последний сыновний долг. Так окончился
долгий восьмидесятисемилетний жизненный путь Наталии Федоровны Викторовой, нашей мамы. Мир праху ее!
40
Папа Николай Михайлович
Папа Николай Михайлович
Он был вторым ребенком и единственным сыном из четырех
детей в семье Семеновых. Родился он 4 ноября по старому стилю, 17
ноября по новому. Спустя некоторое время подошел срок крестить
его, и пришлось это близко к «Зимнему Николе», который праздновался тогда 6 декабря. Так в честь Николая Чудотворца и был назван
младенец, которого в семье ласково называли Колюшкой. И впоследствии ежегодно наш папа праздновал не день своего рождения, а
день именин, который по новому стилю приходился на 19 декабря. О
детстве его хорошо рассказано в «Елецкой истории», сведения из
которой будут постоянно приводиться ниже.
Крестными родителями Колюшки были приглашены давние
знакомые Семеновых Гаврила Степанович и Вера Евдокимовна Переватовы. Последняя сыграла в судьбе Колюшки большую положительную роль, опекая крестника и раннем его детстве, и в отрочестве, а в юношеском возрасте спасшая его от большой беды.
Детство Колюшки можно назвать счастливым. Отец его был
хотя и своенравным человеком, но о семье очень заботился, постоянно трудился по хозяйству и приучал с малых лет к этому своих
детей. «Нужно сначала все ухетать, а потом и харчиться» - постоянно
изрекаемая Михаилом Александровичем фраза, которую Колюшка
навсегда запомнил и произносил уже взрослым, передавая заповедь
предков своим сыновьям. Очень любила и отличала Колюшку среди
иных детей мама Мария Яковлевна, баловала его и ласкала, втайне
от строгого отца угощала его припрятанными гостинчиками – тульскими пряничками и конфетами-подушечками. Большое влияние на Колюподростка оказал живший в семье Семеновых старший брат отца –
дядя Павлин. Он был страстным охотником и приобщил к этому благородному мужскому увлечению племянника, заложив в нем гуманные начала бережного отношения к природе и животному миру, что
во многом предопределило выбор Колей профессии зоолога в будущем. Но особенным вниманием и любовью окружила Колюшку его
крестная мать Вера Евдокимовна Переватова. Своих детей у нее не
было, и все нерастраченные женские и материнские чувства он обратила на крестника. Жила она в селе верстах в 10 от Ельца и часто
бывала в уездном городе наездами, непременно привозя всем детям богатые подарки, будучи достаточно состоятельной вдовой известного в округе протоиерея. Но особенно всегда выделяла Колюшку, который отвечал крестной искренней привязанностью и ласковос-
Папа Николай Михайлович
41
тью. Втайне подумывала Вера Евдокимовна сделать своего любимца со временем наследником всего движимого и недвижимого имущества, которое было отнюдь немалым. А на рождественские, пасхальные и летние каникулы Колюшка непременно ездил в деревню к
крестной – она загодя присылала за ним телегу, запряженную гнедым жеребчиком Крепышом, любимцем Коли, и присылала записочку с кучером Савелием, прося родителей отпустить сыночка к ней на
отдых и к деревенским деликатесам. Колюшка всегда радовался таким поездкам, в дороге непременно правил Крепышом сам, а в деревне вволю ел, спал и интересно проводил время, ухаживая за
любимым конем и проводя время на свежем воздухе вблизи леса и
речки, играя с тамошними своими сверстниками в лапту, клек, чижик
и другие принятые тогда ребячьи игры. Когда пришло время идти в
гимназию, то Вера Евдокимовна справила Колюшке новенькую форму, шинельку и обувку, купила ему ранец и учебники с картинками.
Учился мальчик хорошо, успевал по всем предметам и вел себя благопристойно. Особый интерес он проявлял к естественным дисциплинам – к природоведению, к географии, к истории и литературе. Особых изменений в жизни семьи осенью 1917-го не произошло, Коля в
это время учился в выпускном классе гимназии и успешно ее закончил весной 1918 года. Сразу же начал работать домашним учителем,
был репетитором в семьях, занимался о отстающими учениками, принося в семью небольшую зарплату. Но гражданская война уже полыхала по всей стране, и летом 1919 года она коснулась и Ельца. Деникинские части в июле заняли уездный город, и было объявлено о
мобилизации всех военнообязанных, каковым к тому времени был и
Коля Семенов. Узнав об этом, Михаил Александрович срочно нашел
сына и спрятал его в землянке в заднем глухом углу своего обширного подворья. Дважды приходили патрули, которым объяснили, что
военнообязанный Семенов уехал в деревню к родственникам. А поздним вечером обеспокоенная Вера Евдокимовна прислала за крестником подводу, на которой Коля, спрятавшись в ворохе сена, срочно укатил к любимой крестной. Верный Крепыш, к тому времени уже
постаревший и потерявший резвость и былую силу, в немалом напряжении, постоянно подстегиваемый Савелием, споро одолел привычное расстояние, но по приезде в хозяйский дом совершенно обессилел. Распряженный и отведенный в конюшню, он стоял, понуро опустив голову и отказавшись от еды. А через час он пал – верно послужив своим хозяевам в последний раз. Оставаться в доме Веры Евдокимовны было опасно, и она, хотя и плохо себя чувствовавшая и
расстроенная, пешком отправилась с крестником в дальний хутор,
42
Папа Николай Михайлович
где жил старый знакомый семьи Переватовых, известный русский
писатель Михаил Михайлович Пришвин. В его семье и провел Коля
Семенов три-четыре месяца в роли домашнего учителя сыновей Михаила Михайловича, навсегда сохранив благодарность и любовь к
своим спасителям. А книгами Пришвина он зачитывался всю жизнь,
отмечая их высокую художественную ценность, литературное мастерство и мудрость мыслей автора.
Осенью войска Деникина откатились к югу страны, и Николай Михайлович возвратился в Елец, где продолжал учительствовать
до сентября 1920 года. А затем был направлен уездным отделом народного образования в Саратов – на учебу в Саратовский сельскохозяйственный институт. Саратов был выбран не случайно – к этому
времени здесь уже несколько лет жил дальний родственник семьи
Семеновых Андрей Андреевич Костин - до революции он работал
бухгалтером на табачной фабрике Штафа, был человеком сравнительно
состоятельным и на первых порах всячески помогал Николаю и морально, и материально. Молодой человек, оказавшийся один в незнакомом городе, очень в этом нуждался и был благодарен Андрею
Андреевичу, сохранив с ним, а потом с его сыном Борисом дружбу
на всю оставшуюся жизнь.
Учился Николай в институте успешно, на занятия ходил в корпус на Театральной площади, жил он в период студенчества на частных квартирах, снимая комнату на двоих или троих студентов. На одном курсе с ним оказался в институте Владимир Федорович Викторов,
что в итоге привело Николая к знакомству с сестрой Володи - Наташей
Викторовой, будущей супругой и нашей мамой.
В то неспокойное и трудное время с неустановившимися правилами бытия программы обучения в высшей школе были укороченными – стране срочно были необходимы специалисты в разных отраслях народного хозяйства, ибо потери от длительного периода войны и разрухи были очень велики. Поэтому уже в марте 1924 года
Николай окончил сельхозинститут, получив специальность зоолога.
Специализировался Николай Михайлович по проблеме борьбы с вредителями сельского хозяйства – грызунами, широко распространенными на территории Нижней Волги и Прикаспия. Работать он начал,
как записано в его «Трудовом списке», в Газовой экспедиции НКЗ в
должности инструктора по борьбе с вредителями сельского хозяйства, а затем в должности специалиста. Через год ему было поручено проведение научно- исследовательских работ, в связи с чем Николай Михайлович был зачислен на высшие курсы специалистов и
инструкторов по борьбе с вредителями сельского хозяйства при Ле-
Папа Николай Михайлович
43
Николай Семенов (справа) и Владимир Викторов, студенты Саратовского сельхозинститута, 1923 год.
нинградском институте прикладной зоологии и фитопатологии. На этих
курсах он учился в течение трех лет, ежегодно в декабре выезжая в
северную столицу, где слушал лекции, проходил практические занятия, сдавал экзамены и зачеты. Каждая такая командировка длилась
два-три месяца. Как указывалось выше, в одной из таких командировок в 1927 году он познакомился с Наташей Викторовой, на которой
впоследствии женился. С марта 1925 года Николай Михайлович работал на должности инструктора-организатора по борьбе с вредителями сельского хозяйства в составе научно-исследовательской лаборатории саратовского отдела защиты растений и применения приманок в борьбе в грызунами Наркозема СССР. В 1929 году в связи с
переводом лаборатории в Москву он занимает должность зоолога в
Краевой станции защиты растений в Саратове. Основным объектом
его изучения в это время являются крапчатые суслики – решаются
отдельные вопросы экологии этого зверька, а также испытываются
способы борьбы с ним. Итоги исследований освещаются в научных
печатных работах. С реорганизацией станции защиты растений Николай Михайлович в 1930 году переходит во Всесоюзный институт зернового хозяйства, где работает сначала ассистентом, а затем – с 1932
44
Папа Николай Михайлович
года – ученым специалистом отдела защиты растений. Заведующим
отделом доктором сельскохозяйственных наук профессором Н.Л.Са-
Николай Михайлович Семенов
на охоте.
1929 год.
харовым поручается Н.М.Семенову организация зоологической секции, руководство которой возлагается на Николая Михайловича. В
рамках работы этой секции разрабатываются новые способы борьбы
с грызунами, а также методика определения потерь и оценки технической и экономической эффективности предлагаемых технологий
работ. Было также проведено обследование видового состава грызунов Заволжских степей. Работа была связана с постоянными выездами в районы исследований. Результаты ее освещались во многих
Папа Николай Михайлович
45
напечатанных статьях в научных сборниках. Основным автором их
был Николай Михайлович. Осенью 1934 года он по ходатайству Наркомздрава СССР командируется Всесоюзным институтом зернового
хозяйства в особые районы бывшего Азово-Черноморского края, где
работал в течение года. Основным итогом его деятельности там стала организация сети наблюдательных пунктов по учету грызунов и
проведение обследований на численность сусликов и мышевидных
грызунов. Результаты обследований были представлены в виде четырех отчетов в Краевые организации, в частности, в Особую экспедицию и в Ростовский противочумный институт.
В 1936 году Н.М.Семенов переходит на работу в институт
микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР «Микроб» в качестве старшего научного сотрудника зоологического отдела. В этом
институте, располагавшемся в Саратове на Университетской улице,
Николай Михайлович проработал вплоть до выхода на пенсию в 1964
году. За время работы в институте им, помимо выполнения инспекторских и консультативных функций по отдельным разделам зоологической работы и комплексу профилактических и истребительных по
грызунам мероприятий, разрабатываются вопросы, касающиеся стационарного размещения грызунов в Калмыкии и методик их обследования. Большая работа Николаем Михайловичем была проведена в
связи с изучением приемов борьбы с песчанками в Волго-Уральском
регионе. Итогом ее была подготовка диссертации на соискание ученой степени кандидата биологических наук «Противоэпидемическое
значение и экологическое обоснование приманочного метода борьбы
с песчанками». По ряду обстоятельств диссертация была защищена
только в 1944 году. Но научная состоятельность деятельности Н.М.Семенова была признана еще в 1936-м, когда на заседании квалификационной комиссии ВАСХНИЛ 29 июля его утвердили в ученом звании
старшего научного сотрудника. К этому времени Николай Михайлович имел уже солидный стаж педагогической деятельности. С 1930
года он по совместительству работал ассистентом на кафедре защиты растений Саратовского сельскохозяйственного института, читал студентам специальный курс по вредным и полезным сельскохозяйственным млекопитающим и птицам, а также вел семинар по борьбе с грызунами. Постановлением квалификационной комиссии Наркомзема
СССР Н.М.Семенов был утвержден в звании доцента. Кроме преподавательской работы в стенах высшего учебного заведения он ежегодно вел курсы подготовки специалистов и техников по борьбе с
46
Папа Николай Михайлович
вредителями сельского хозяйства и в Саратове, и в других городах.
Тоже самое он делал и в стенах института «Микроб» на курсах повышения квалификации зоологов.
В 1949 году в НИИ «Микроб» торжественно отметили 25летие научной деятельности старшего научного сотрудника зоологического отдела кандидата биологических наук Н.М.Семенова.
В праздничном приказе, подписанным директором института Д.Савостиным, говорилось: «Работая в избранной Вами области медицины и биологии, Вы стремились к укреплению Советского здравоохранения на фронте борьбы с особо опасными заразными болезнями и внесли свой вклад в теорию и практику этой борьбы…В
ознаменование 25-летия научной, педагогической, практической и
общественной деятельности объявляю Вам благодарность с занесением в личное дело».
Работы коллектива института «Микроб» по разработке эффективных методов борьбы с грызунами как переносчиками особо опасных болезней получили широкое всесоюзное признание. Прямым
Папа Николай Михайлович
47
следствием этого явилось присуждение Сталинской премии 3-ей степени за 1950 год группе сотрудников института за достижения в обла-
Семья Семеновых. 1948 год.
сти медицины. В центральной печати, а затем в местной было опубликовано сообщение об этом. В номере газеты «Коммунист» за 18 марта 1951 года в обширной информации под заголов ком «Сталинские
премии за выдающиеся изобретения и коренные усовершенствования методов производственной работы» сообщалось о присуждении указанной премии Савостину Дмитрию Георгиевичу – руководителю работ, Фенюку Борису Константиновичу, Федорову Владимиру
Николаевичу, Семенову Николаю Михайловичу, Попову Александру
Васильевичу, Найдену Петру Евгеньевичу, Пастухову Борису Николаевичу, Тропину Николаю Николаевичу, Вугмейстеру Овсею Исааковичу, Рыжковой Марии Никитичне, научным сотрудникам – за разработку и внедрение в практику нового метода борьбы с грызунами,
переносчиками болезней. Сумма премии на всех составила 50 тысяч
рублей, так что каждому лауреату досталось не так уж много. Это был
звездный час Николая Михайловича и его коллег. Вскоре в нашем
доме появился большого формата диплом Лауреата Сталинской премии с факсимиле самого Иосифа Виссарионовича и небольшое удостоверение, подписанное председателем комитета по присуждению
48
Папа Николай Михайлович
данных премий академиком Несмеяновым. И тот, и другой были в прекрасном коленкоровом переплете с золотым тиснением. К сожалению,
через несколько лет их заменили на более скромные документы Лау-
Николай Михайлович и Наталия Федоровна. 1950 год. Пионерлагерь на
Кумысной поляне.
реата Государственной премии. Это случилось, естественно, после разоблачения культа личности. Высокое звание давало кое-какие привилегии – например, приобретения билетов на зрелищные мероприятия
без очереди, чем беззастенчиво пользовались уже взрослые отпрыски
лауреата, прося отца достать им билетик то в кино, то в театр, то на
концерт приезжей знаменитости. В те времена попасть на престижное
какое-либо представление было делом непростым. Чаще всего папа
исполнял наши просьбы – если ему позволяло время.
1950-е годы были счастливым временем для нашей семьи.
Отец был здоров, весел, постоянно находился в хорошем расположении духа, очень заботился о семье. Создавал в ней комфортную
духовную обстановку. Вся семья была еще в сборе. Сыновья успешно учились в школе и в университете, радуя родителей хорошими
отметками, благоприятными отзывами учителей, успехами в спорте,
общественной работе, художественной самодеятельности. У нас ча-
Папа Николай Михайлович
49
сто бывали гости – отец был хлебосол и гурман, любил хорошо накрытый стол и уют в доме, создаваемый нашей мамой. Думаю, что
она в это время была по-настоящему счастлива. И этому не мешали
наша не очень просторная квартирка, отсутствие некоторых удобств
в доме, общее не очень благополучное положение в стране - с дефицитом всего и всея. И в институте Николай Михайлович чувствовал
себя уверенно, его авторитет как ученого был достаточно высок, его
приглашали на всевозможные высокоуровневые совещания и конференции, часто он выезжал как лектор на курсы повышения квали-
Семья Семеновых.1954 год.
фикации в Ленинград, в Сталинград, в Ростов. Была одна непродолжительная командировка в Китай. Близкие отношения среди коллег в
институте у отца сложились с Борисом Константиновичем Фенюком.
Мы все хорошо знали и его семью – жену Веру Александровну Артисевич и сына Сашу. Борис Константинович часто бывал у нас в доме,
держался он просто и приветливо, охотно участвовал в наших посеменовски щедрых и обильных праздничных питейно-едальных мероприятиях. И иногда они с отцом порядочно напивались, но общей
доброй атмосферы за столом не нарушали, а только прибавляли ве-
50
Папа Николай Михайлович
селья и непринужденности. Наевшись и напившись, выходили в прихожую и там с удовольствием затягивались «Казбеком», ведя приватные разговоры за жизнь и за работу. А перед уходом Борис Константинович долго и галантно благодарил нашу маму за необыкновенно богатый и изысканный стол, непременно целовал ей ручку.
Наверное, немалым испытанием для родителей было поочередное расставание со своими сыновьями. В 1954-м уехал после
окончания университета в Новосибирск Коля, в 1958-м – в Красноярск Володя, а в 1960-м завершил высшее образование я и вскоре
отбыл по назначению в Волгоград. Представляю, каково это – осознание неизбежности течения времени, приближения неотвратимой
старости, преодоления жизненной черты, за которой остается все
самое лучшее и дорогое. Но все шло сравнительно хорошо еще три
года. К папе и маме регулярно наезжали сыновья со своими семьями, радовали бабушку и дедушку новоявленные внуки, были традиционные застолья, теплые беседы, взаимозабота и всегдашняя готовность помочь словом и делом. В 1959 году отец осуществил свою
давнюю мечту – построил дачу на восьмой дачной остановке и с
азартом окунулся в новоявленную стихию – сад, огород, постоянный
догляд за дачными строениями и растениями. Летние месяцы он проводил на даче – уезжал оттуда на работу и возвращался вечером.
Дача стала его всепоглощающим увлечением и приятной потребностью. У него все получалось в плане правильного ухода за яблонями,
вишнями, сливами и другими садовыми культурами. Выращенный им
сад долгое время успешно произрастал и плодоносил, принося новые
приятные хлопоты его хозяину.
В декабре 1960 года в институте «Микроб» торжественно отметили шестидесятилетие Николая Михайловича Семенова. Состоялось юбилейное заседание ученого совета, на котором звучали приветственные речи и поздравления. Были отмечены весомые заслуги
юбиляра в деле борьбы с вредителями сельского хозяйства и переносчиками опасных инфекций. Были также упомянуты высокие правительственные награды, которые к тому времени имел Николай Михайлович – помимо звания лауреата Государственной премии он был
удостоен ордена «Знак Почета», медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», почетного знака «Отличник здравоохранения». Юбиляру вручили много подарков и папок-адресов с теплыми словами поздравлений в них и многочисленными подписями
коллег, учеников, друзей, сослуживцев. Из разных противочумных
организаций Советского Союза было получено около 30 телеграмм.
Папа Николай Михайлович
51
Вечером у нас дома собрались самые близкие друзья папы за праздничным столом. Мама, конечно, постаралась подтвердить свое реноме радушной хозяйки и искусного кулинара – все приготовленные
ей блюда были как всегда отменно вкусными, и гости это отметили и
горячо благодарили Наталью Федоровну. А праздничное застолье
прошло великолепно – как это принято говорить, «в теплой и дружественной обстановке», с каскадом торжественных, теплых и шуточных тостов.
Летом 1962 года мама с папой совершили путешествие по
Волге на теплоходе «Доватор» - до Москвы и обратно. Возвратились
довольные и отдохнувшие. Все складывалось как будто благополучно – папа продолжал работать, обеспечивая себе и маме неплохой
материальный достаток, сыновья успешно трудились – каждый на
своем поприще, часто навещали родителей, иногда вместе с внуками, обстановка и в семье, и в стране была стабильной. Жить бы всем
нам и радоваться!
В это время я работал в Волгоградской геофизизической экспедиции. В полевой сезон 1963 года наша партия стояла в бывшей
казачьей станице Островская на реке Медведице. В августе-месяце
мама и папа приезжали ко мне на побывку на несколько дней. Я их
встретил на ближайшей железнодорожной станции Петров Вал на
машине, часа за полтора мы добрались до Островской. Три или четыре дня мы провели вместе – родители жили вместе с семьей сына на
снимаемой квартире, в обычном деревенском доме. Я давно не видел отца и обратил внимание, что он изменился, появилась в нем
какая-то неуверенность, какая-то растерянность ощущалась во взгляде и голосе. Видимо, он не очень хорошо себя чувствовал. Но он
старался держаться, расспрашивал меня о работе, рассказывал о
своих делах, помогал как мог по хозяйству, совершал дальние прогулки по берегу Медведицы, любовался природой. В тот год мне
исполнилось 26 лет, и мой день рождения пришелся на время пребывания родителей в Островской. Мы хорошо посидели за праздничным столом, с отцом прилично по-мужски поддали, поговорили
«за жизнь». Внешне все выглядело как обычно, но что-то все равно
меня настораживало. Вскоре родители уехали, оставив легкий холодок тревоги за здоровье папы.
И предчувствие меня не обмануло – через месяц мы получили телеграмму с сообщением, что у папы обширный инфаркт. Три
месяца он провел в больнице – все родственники приняли посильное
участие в стремлении как-то облегчить состояние больного, приезжал
Володя, доставал необходимые лекарства, я несколько ночей дежу-
52
Папа Николай Михайлович
рил у папиной постели в больничной палате, мама без конца хлопотала у кухонной плиты и дважды в день навещала отца, обеспечивая
его полноценное питание, все родственники и близкие знакомые выражали нам всяческое сочувствие. Общими усилиями мы выходили
папу, он выписался из больницы, но состояние его продолжало оставаться нестабильным. Был второй инфаркт через год, а затем роковой третий. 16 мая 1966 года папа скончался. Последние минуты около него находилась мама и его лечащий врач Ангелина Николаевна
Малова, ставшая на долгие годы другом нашей семьи и даже сейчас, в марте 2005 года, когда пишутся эти строки, остающаяся в строю
и постоянно меня консультирующая в случае какого-либо недомогания.
С большим запозданием был опубликован некролог в «Сборнике научных работ противочумных учреждений страны «Грызуны и
их эктопаразиты» (экология, эпидемиологическое значение, борьба)»,
издательство Саратовского университета, 1968 год, под редакцией
профессора Б.К.Фенюка. Привожу его текст.
Николай Михайлович Семенов
( 1900 – 1966 )
16 мая 1966 года умер Николай Михайлович Семенов – известный зоолог, кандидат биологических наук, доцент, лауреат Государственной премии. Его научная деятельность была тесно связана с Всесоюзным научно- исследовательским противочумным
институтом «Микроб», в котором он беспрерывно проработал более четверти века.
Николай Михайлович Семенов родился 17 ноября 1900 года в
г. Ельце Орловской области. Здесь он получил среднее образование и начал работать школьным учителем. В 1920 г. он поступил
на агрономический факультет Саратовского сельскохозяйственного института, по окончании которого до 1936 г. работал сначала в качестве зоолога, а потом специалиста и научного работника
в различных учреждениях г. Саратова: в Газовой экспедиции Наркозема (с 1929 г. – Отдел применения Научно-исследовательской лаборатории отравляющих веществ Наркозема), на станции защиты растений Краевого земельного управления, во Всесоюзном институте зернового хозяйства и по совместительству (1930 –
Папа Николай Михайлович
53
1935) – в Саратовском сельскохозяйственном институте. В период работы в Газовой экспедиции в осенне-зимние месяцы 1924 –
1926 гг. окончил отделение вредных и полезных в сельском хозяйстве позвоночных животных Ленинградского института прикладной зоологии и фитопатологии.
В 1934 г. Николаю Михайловичу присуждено ученое звание
доцента. В 1936 г. он перешел на работу в институт «Микроб»,
где в качестве старшего научного сотрудника лаборатории зоологии (1936 – 1942 и 1955 – 1964 гг.) и заведующего группой учета и
прогноза численности грызунов (1943 – 1955 гг.) работал до ухода
на пенсию в 1964 году.
Научные интересы Николая Михайловича Семенова, как исследователя, достаточно четко определились уже в конце 20-х
годов, когда им совместно с заведующим Газовой экспедиции И.И.Траутом была выполнена серия интересных и практически важных
работ, связанных с изысканием методов борьбы с малым и крапчатым сусликами и степной пеструшкой. Изучение экологии грызунов и методов их истребления осталось основным направлением
всей его последующей научной деятельности.
В институт «Микроб» Николай Михайлович пришел как вполне сложившийся специалист определенного профиля. Здесь совместно с другими сотрудниками института он изучал приманочный
метод истребления полуденной и гребенщиковой песчанок. Работа в этом направлении имела большое практическое значение и
дала весьма положительный эффект. Результаты этих исследований были обобщены в работе «Противоэпидемическое значение
и экологическое обоснование приманочного метода борьбы с песчанками Волжско-Уральских песков», за которую Николаю Михайловичу в 1944 г. была присуждена ученая степень кандидата биологических наук.
За успешное выполнение цикла работ по дальнейшему усовершенствованию метода приманочной борьбы с песчанками Николаю Михайловичу, в числе других исследователей, в 1951 г. присвоено звание лауреата Государственной премии.
54
Папа Николай Михайлович
Николай Михайлович Семенов опубликовал свыше 70 научных статей, посвященных вопросам борьбы с грызунами и их
экологии, в частности динамике численности грызунов. Он является также автором и соавтором ряда инструкций по борьбе с грызунами.
Помимо проведения большой научной работы, Николай Михайлович принимал активное участие в общественной жизни института и читал лекции на курсах усовершенствования зоологов
и врачей противочумных учреждений.
Потеря Николая Михайловича особенно остро воспринята широким кругом зоологов противочумной службы, близко
знавшим его как отзывчивого и эрудированного исследователя,
не прерывавшего связей с наукой до последних дней своей жизни. Светлый образ его на долгие годы сохранится в памяти
тех, кто работал вместе с ним.
А.А.Лавровский, Б.К.Фенюк
Так закончился жизненный путь Николая Михайловича Семенова, нашего отца.
Старший брат Николай
55
Старший брат Николай
Он родился 24 октября 1930 года в Саратове – как и оба его
младших брата. Будучи на пять лет старше Володи и на семь лет старше меня, Коля всегда воспринимался нами как почти взрослый член
нашей семьи, которого нужно во всем слушаться и уважать, обращаться к нему за помощью и советом, получать от него тычки и подзатыльники в случае нарушения семейной дисциплины. Он всегда нам с Володей казался умнее и ответственнее, чем мы сами – маленькие шалопаи
и бездельники, способные только развлекаться и с аппетитом поглощать
приготовленную взрослыми и поданную к столу пищу. Естественно, по
мере взросления наши отношения становились более равноправными,
но все же некий трепет перед старшим, а значит и более авторитетным и
умудренным близким родственником остался на всю жизнь. И такое
ощущение не покидает меня и сейчас, когда Коле скоро семьдесят пять,
а мне – шестьдесят восемь.
Рассказать о Колином детстве, да и вообще о всем пройденном
им пути, невозможно лучше, чем это уже сделал сам наш старший брат,
написав пространные заметки о жизни нашей семьи в 1930 – 1940-е
годы, а также о своем самостоятельном бытие в более позднее время.
Свое пространное повествование, относящееся к детству и юности, Коля
назвал «Школа – военные годы». Думается, оно представляет определенный интерес и для более широкого круга читателей, нежели члены
родственного клана, потому что в этом труде хорошо освещена и чисто
краеведческая тема – приметы того времени, знакомые всем саратовцам улицы, площади, дома, фамилии и имена. Но лучше всего об этом
может судить сам читатель настоящей хроники. Заметим, что воспоминания Николая Николаевича написаны в 1986-1987 годах. Естественно,
в них нашли отражение черты не столь уж давней, но принципиально
другой эпохи, что нисколько не умаляет (а даже увеличивает) их краеведческой ценности.
Н.Н.Семенов «Школа – военные годы»
Всегда готовы
До войны и во время нее наша семья жила на Чернышевской улице, почти на углу Челюскинцев. Место это было оживленное, и в предвоенные годы жизнь там пестрела старыми и
новыми своими гранями.
56
Старший брат Николай
Дом на ул. Чернышевского, 192 (в квартале между Челюскинцев и Валовой), где жила семья Семеновых до 1948 года. Не сохранился.
Рядом шумно и широко торговал Пеший базар, где стояли
возы, женщины в платочках продавали топленое и квашеное молоко
в глиняных горшках, овощи, фрукты и прочую снедь.
Прежний свой облик сохраняли старинные жилые кварталы,
где почти не было вновь построенных домов. По булыжным мостовым нескончаемым потоком громыхали ломовики и извозчики. Люди
среднего и старшего возраста все еще носили косоворотки, пиджаки, сапоги, фуражки с околышем, длинные юбки и платки.
На Музейной площади возвышался Троицкий собор, а где-то в
маленьких домиках в закоулках Севриной и Валовой улиц жили «монашки», состоявшие раньше в женском монастыре; теперь у них можно было заказать стеганое одеяло. На берегу Волги все лето разбивали плоты. Вереницы грузчиков тащили на плечах с баржей и обратно
всевозможные тюки. А в дни получек гуляли там же.
У входа на базар сидели нищие и просили «христа ради», часто
крестясь. По домам ходили пильщики дров, точильщики, паяльщики, шарманщики. Их зычные голоса то и дело слышались с улицы и двора.
Женщины стирали на кухнях, и весь двор обычно пестрел сушащимся бельем. Под ним ходили куры. На окошках виднелись горшки с
фикусами и алоэ. Где-то в Глебучевом овраге и по его окраинам жила
шпана и были частые кражи. Кого-то главного из шпаны звали «Король».
Старший брат Николай
57
Старое все еще сохранялось в тихих заводях, а новая жизнь
широкой полноводной рекой текла по главным улицам, площадям, в
коллективах заводов и учреждений.
В Саратове построили новые заводы, и туда пошли работать
многие наши знакомые, открылись ремесленные училища. Впервые
вошло в широкий обиход слово «точно» (в смысле «верно»).
На улицах все чаще появлялись автомобили: грузовые полуторки и трехтонки, легковые Эмки и Зисы. Вагоны старого дореволюционного трамвая постепенно перешли на окраины города, а по центральным улицам пошли новые составы из трех вагонов.
В нашем Волжском районе построили пять новых школ. А старшеклассники и вообще вся молодежь с гордостью носили значки ГТО, Ворошиловсий стрелок и другие, а также спортивные тапочки и футболки.
В табачных киосках начали продавать папиросы «Беломорканал».
В 1938 году без малого восьми лет я поступил в первый класс
40-й средней школы на Соляной улице и сразу же окунулся в гущу школьной октябрятской, а затем и пионерской жизни. К этому я был подготовлен моими родителями и воспитателями детского сада.
Первые уроки гражданственности преподнес мне отец: он сажал
меня, пятилетнего, на плечи и нес на первомайскую демонстрацию, давая
возможность ощущать причастность к великому и торжественному.
Два года до школы я посещал детский сад научных работников, который размещался сначала в Доме ученых, а затем в особняке
на Советской улице. Помню своих воспитателей Берту Ивановну, Ольгу Ионовну, Надежду Дмитриевну, Елизавету Дмитриевну и Антонину
Герасимовну. Это они учили нас выговаривать «Серго» в дни похорон
Серго Орджоникидзе, это с ними мы играли в челюскинцев и папанинцев, в летчиков отважных перелетов. Деревянные ледоколы «Таймыр»
и «Ермак» стояли в зале и во дворе детского сада.
При поступлении в школу я хорошо читал, писал и считал, а
когда пришла пора поступать в пионеры, я уже читал газеты и выписывал оттуда в толстую тетрадь потери белофиннов и японских самураев на Халкин-Голе. Учился я на «отлично».
Меня выбрали председателем пионерского отряда 3 «А» класса, я вел отрядный дневник. Одним из звеньевых и моим лучшим
другом был Гена Сторожев. Много лет мы жили с ним в соседних
дворах и сидели на одной парте. Был он среднего роста, настроен
всегда немного с юмором, веснущатый нос сочетался с торчащим
вверх хохолком светло-рыжих волос. В детские годы мы с ним хорошо дополняли друг друга: я был активнее в учебе и пионерской рабо-
58
Старший брат Николай
те, а он – в наших мальчишеских играх и приключениях. Гена был
единственным из мальчиков нашего класса, с которым, не расставаясь, мы прошли через годы войны и вместе окончили 10 классов. В
наши дни Геннадий Георгиевич – один из руководителей крупной строительной организации Поволжья.
Другой звеньевой и первой ученицей нашего класса и отряда была Ира Широкова. Присущ ей был внимательный и спокойный
взгляд широко открытых серых глаз, а улыбка, казалось, была спрятана где-то внутри. Серьезная и выдержанная, с мягкими интонациями голоса – ее всегда слушались те ученики, что были по-хулиганистее. В школьной и пионерской работе мы были рядом целых пять
лет, и нам тепло вспоминается об этом сейчас, когда изредка удается видеть друг друга. Прежний опыт пионерской работы не пропал
– теперь Ирина Александровна заведует отделом райкома партии.
Вместе с нашей учительницей Варварой Викторовной Веселовой,
отрядной вожатой товарищ Марусей и лучшими пионерами мы проводили сборы, культпоходы в кино и театры, организовывали помощь отстающим, вызывали на соцсоревнование друг друга и соседний 3 «Б» класс.
В феврале 1941 года состоялся пионерский утренник, посвященный Дню Красной Армии. Как было обычно для того времени,
выступал перед нами участник гражданской войны, рассказывал о
боях с Деникиным. Мы ему дружно аплодировали. Потом была пьеса и концерт самодеятельности. В первом классе я начал учиться
игре на фортепиано и тоже выступил в концерте, исполнив вальс
Гуно и пьесу Моцарта.
Проходили у нас конкурсы на лучший рисунок, смотры песни. На смотре мы пели одну из любимых наших песен «Каховку»,
лишь смутно постигая вещий смысл ее слов:
Мы мирные люди, но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути.
Испанские пионеры, трагедия республиканской Испании
были для нас первой практической школой пролетарского интернационализма. В журналах «Костер» и «Пионер», в газетах мы читали о подвигах республиканцев, знали, что там сражаются с фашистами наши летчики.
Еще в первом классе мы читали письма испанских пионеров, публикуемые в печати, и писали письма им, посылали
открытки. Мы знали, что там идет одна из первых вооруженных
Старший брат Николай
59
схваток с фашизмом. Что такое фашизм и что он несет народам,
мы, пионеры, представляли задолго до начала Великой Отечественной войны.
Вот почему, когда осенью 1941 года большая группа эвакуированных из Москвы испанских пионеров прибыла в Саратов,
и мы посылали делегатов встречать ее, мы понимали большое
политическое значение этого.
Также с пониманием восприняли мы события, связанные с
воссоединением Западной Украины, Белоруссии и Бессарабии, установлением Советской власти в Эстонии, Латвии и Литве и добровольным вхождением их в СССР. Мы понимали, что все это в первую
очередь направлено на то, чтобы предотвратить воцарение фашистского рабства над братскими народами.
Кино тогдашнего времени играло большую роль в нашей
жизни, вызывало наш детский неподдельный интерес, и его мы были
готовы смотреть без конца. В то время уже отошли фильмы с участием популярных западных комиков, и первым экраном шли лучшие советские фильмы предвоенных лет, посвященные защите отечества («Александр Невский», «Дмитрий Донской», «Минин и Пожарский»), революции и гражданской войне («Ленин в Октябре»,
Ленин в 1918 году», «Чапаев», «Щорс», «Пархоменко»), защите
Советской Отчизны («Граница на замке», «Три танкиста»). Эти фильмы мы смотрели по многу раз, и наш маленький районный кинотеатр
«Искра» был всегда переполнен детворой. Героическая тема этих
фильмов воспринималась нами очень непосредственно, и мы дома,
во дворе, на улице без конца играли в военные игры, устраивали
настоящие сражения.
Наряду с «Островом сокровищ», «Тремя мушкетерами», «Приключениями Тома Сойера» нашими любимыми предвоенными книгами были «Как закалялась сталь» Н.Островского и «Тимур и его команда» А.Гайдара. Тимуровцы были и в нашей школе, но нас, учеников младших классов, как-то не сразу туда принимали.
Мы знали все о предвоенных наших стройках Днепрогэсе,
Комсомольске на Амуре, Беломорканале, выступали с докладами о
них. Знали имена и подвиги шахтера А.Стаханова, девушки-хлопкороба Паши Ангелиной, машиниста паровоза Петра Кривоноса, прославленного летчика Чкалова, славных летчиц, полярников, пограничников и других. Мы были достаточно подготовлены, чтобы понимать, что все достижения страны Советов связаны с именем и делом
коммунистической партии. Слова верности этому делу были в нашей
пионерской клятве. На пионерских сборах старшие обращались к нам
60
Старший брат Николай
с традиционным приветствием быть готовыми к борьбе за дело коммунистической партии. И мы отдавали салют и хором отвечали: «Всегда готовы!» Накал нашей детской политической активности тех предвоенных лет был максимальным.
С увлечением читали мы Саратовскую областную пионерскую
газету «Сталинские ребята», горячо откликались на ее материалы. Весной 1941 года там была опубликована статья о пионерском опыте выращивания каучуконоса кок-сагыза в средних широтах и предлагалось
желающим попробовать. Я с Ирой Широковой по поручению нашего
пионерского отряда посетили редакцию «Сталинских ребят». Мы получили там семена кок-сагыза и посадили их на небольшом пришкольном
дворе, но начавшаяся война погубила эти мирные посевы.
Школа, пионерия и вся наша школьная жизнь воспитывали нас
как будущих строителей и защитников нашей советской отчизны.
Мы, ребята тех лет, любили нашу Красную Армию, почти все
мальчишки мечтали о том, чтобы стать летчиками, танкистами, подводниками, пограничниками, служить в Красной коннице. Мы любили военное дело и при каждой возможности стремились пострелять в тире в городском саду «Липки». Нас притягивала к себе
парашютная вышка в парке культуры и отдыха, где можно было на
удерживаемом канатом парашюте прыгнуть с 30-метровой высоты. За городом на 5-й Дачной остановке размещалась планерная
школа. Вот было здорово сидеть на траве, слушать вместе с курсантами объяснения инструктора, а потом помогать тянуть красный планер на вершину холма, натягивать резиновый канат и следить за легким звонким полетом.
До войны в Саратове размещалась школа гражданских летчиков, учились они на самолетах У-2. Мы залезали на крышу дома и
часами наблюдали, как машины летят над городом, делают «мертвые петли», «бочки» и вертят «штопор» с выключенным мотором.
Подлинным уважением среди нас пользовались значкисты,
сдавшие нормы на право ношения значков. Нам младшим школьникам, полагалось сдавать нормы по комплексу «Будь готов к труду и
обороне» (БГТО). Я, как и многие другие, с увлечением занимался в
кружках Осоавиахима при школе и домоуправлении, имел и с гордостью носил такой значок, который храню до сих пор.
На пионерских сборах, в пионерских лагерях мы встречались
с красноармейцами, летчиками, пограничниками, танкистами. Возглавляла эту работу в школе наша старшая пионервожатая товарищ Катя
(Екатерина Николаевна). Она всегда была в школе, всегда с нами,
всегда в хорошем настроении, с черными смеющимися глазами, вес-
Старший брат Николай
61
нушками и пышной копной черных волос, с неизменным пионерским
галстуком. С нею вместе в школьной колонне мы в 1941 году впервые
пошли на первомайскую демонстрацию. Много часов стояли на улицах, пропуская идущие с парада войска, лазали на танки. Стоявшие
на Радищевской улице, кричали «ура», махали флагами, пели песни.
Задрав головы, следили за самолетами, выполнявшими фигуры высшего пилотажа, за парашютистами, ловили брошенные с самолетов
листовки, слушали десятки духовых оркестров. И хотя окончилась эта
демонстрация в шесть часов вечера, усталости мы не чувствовали.
Нас питал энтузиазм.
Вот почему, когда грянула война, мы, мальчишки, физически до нее еще не доросли, но морально мы к ней были готовы
как схватке с фашизмом, готовы к трудностям, к необходимости
жертв и героических дел.
Идет война народная (первые дни и месяцы войны)
В то воскресное утро 22 июня 1941 года в Саратове, как, наверное, и везде в стране, стояла теплая солнечная погода. И настроение у меня в предвкушении продолжения летних каникул было прекрасное – как у Тома Сойера из романа Марка Твена. Меня ждали
«солнце, воздух и вода», двухмесячная жизнь на даче, купанье,
рыбалка на Волге, увлекательные книги, которые к тому времени я
уже читал запоем, игры со сверстниками и прочие детские радости
для мальчишек 10 -11-летнего возраста. После завтрака я ушел из
дома куда-то в сторону Волги, а когда возвращался, то поразился
чему-то необычному на нашем всегда оживленном прибазарном перекрестке улиц Чернышевской и Челюскинцев. В следующее мгновение я понял, что необычность эта состояла в полнейшей его безлюдности и резком несоответствии солнечного дня этой безлюдности. Я ускорил шаг и слева от себя в просветах между ларьками увидел, что наш Пеший базар почти пуст. Еще несколько быстрых шагов
и я вижу, как на углу Ленинской и Чернышевской стоит большая и
молчаливая толпа людей. Обернувшись к дому на западном углу
перекрестка, люди слушали слова из большого черного репродуктора. Он висел на доме, который и сейчас еще цел. От угла кто-то прокричал: «Война! Немцы напали!»
Было двенадцать часов дня. По радио выступал народный
комиссар иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. До сих
пор помню слова: «…без объявления войны… совершила веролом-
62
Старший брат Николай
ное нападение…подвергли бомбежке наши города Севастополь, Киев,
Минск, Одессу…нашим войскам дан приказ – отбить нападение…наше дело правое – победа будет за нами!»
Я бросился домой. Там никого не было. Включил радио, но
слушать одному не было сил. Я выскочил во двор. В это время правительственное сообщение кончилось, и из квартир начали выходить
один за другим соседи. Со двора они пошли почему-то дальше – на
улицу. Выходили и переспрашивали тех, кто шел от уличного репродуктора, словно бы хотели перепроверить. Ко мне подлетел мальчишка из соседнего двора. «Ура! – закричал он, – слышал? Теперь
мы им зададим! В атаку!» Он бросился бежать дальше. Я за ним.
Все случилось так мгновенно. Смертельная война, нападение, к которому уже давно готовилась страна, о которой мы, мальчишки, ежедневно читали, смотрели кино, и в которую часто играли, эта война
началась. Военные игры для нас кончились, и я не помню, чтобы в
военные годы мы когда-либо играли в войну.
В тот день 22 июня и в последующие дни наше радио не
выключалось ни на минуту, мы постоянно слушали сводки с фронта,
сообщения о митингах и собраниях. Заявления трудящихся о решимости дать отпор проклятому врагу, заявления с просьбой о посылке
добровольцев, решения работать так, чтобы заменить ушедших на
фронт. Гнев и возмущение охватили всю страну. У нас, детей, тоже
сжимались кулаки. Страха не испытывал никто, морально к войне мы
были готовы.
Накануне 21-го июня в нашей 40-й школе был выпускной вечер 10-х классов. В том году секретарем комсомольской организации
работала товарищ Галя (Галина Афанасьевна Иванова). Это по ее
воспоминаниям я веду рассказ. Она была на выпускном вечере вместе с директором Григорием Васильевичем, учителями, старшей пионервожатой Катей (Екатериной Николаевной).
Разошлись не очень поздно – на завтрашний воскресный день
у каждого были свои планы. В том числе, по туристской путевке уезжала в отпуск и группа учителей. Утром отъезжающие и провожающие условились встретиться на речном вокзале.
Провожала наших учителей группа выпускников 10-х классов,
в том числе и товарищ Галя. Итак, встретились, встали в очередь в
кассу, разговаривали, шутили. Все как обычно. Белоснежный пароход уже разворачивался на подходе к пристани, все обещало восхитительную поездку. Отъезжающие чувствовали себя счастливыми, и
Старший брат Николай
63
это счастье было уже очень близко. До окошка кассы оставалось всего
два человека, когда по радио объявили, что сейчас будет передано
важное сообщение. Вслед за этим началось выступление товарища
В.М. Молотова.
С первых слов правительственного сообщения Георгий Александрович Флегматов, наш преподаватель физкультуры, решительно
выставил из очереди свой чемодан – «кончился отпуск». Вместе с
Александром Алексеевичем Климовым, учителем истории, они тут
же пошли в военкомат (все документы были при них) и сразу были
призваны в Красную Армию. Георгий Александрович был комсомольцем, а Александр Алексеевич – коммунистом. Иначе поступить они
не могли, так же как и 17 тысяч саратовских коммунистов, ушедших
на фронт в первый период войны.
Горькая весть пришла в школу уже через три месяца: убит
был Александр Алексеевич. В письме говорилось, что он был пулеметчиком и был сражен вражеской пулей в бою прямо у своего пулемета. К письму был приложен залитый кровью партийный билет.
Ушли в Красную Армию и многие десятиклассники, а также
выпускники прежних лет. Все они перед отъездом на фронт заходили
в школу, которая в эти дни автоматически превратилась в место последних встреч.
У массивного бетонного парапета, на котором удобно было
сидеть и который ограждал асфальтированную площадку, толпились
наши выпускницы и ученицы старших классов, деловито стояли и
говорили ребята, иногда все кружком стояли около парня в военной
форме. Потом группами шли в свой класс и присаживались там перед дорогой, заходили в учительскую. Подавляющее большинство
наших старших товарищей по школе были комсомольцами. В первые
три дня 10 тысяч саратовских комсомольцев подали заявление о посылке на фронт. Им приходилось ждать своей очереди. Те, кто имел
значки «Ворошиловский стрелок», «Готов к труду и обороне», «ПВХО»,
считались подготовленными и проходили мобилизацию быстрее. Около
школы мне удалось увидеть мою любимую старшую пионервожатую
товарищ Катю. На пышных черных волосах ее сидела зеленая пилотка с заветной красной звездой, гимнастерка была безупречно заправлена под ремень, полные колени туго обхватывала черная юбка, на
ногах сапоги – ее направляли в зенитные войска. Товарищ Катя смеялась, как всегда, что-то говорила веселое и ушла, помахав нам рукой. Больше мы ее никогда не видели – ни я, ни другие оставшиеся.
Я вспомнил слова песни, которую раньше так часто мы пели с ней
вместе:
64
Старший брат Николай
Если завтра война, если завтра в поход,
Мы сегодня к походу готовы…
Вот и пришло это завтра, и ушла в свой поход товарищ Катя,
оставшись для нас вечным примером…
На второй день войны я решил, что мне надо срочно запастись учебными пособиями по военному делу. Поэтому после завтрака я отвел братишек в детсад, а сам поспешил а магазин Осоавиахима. Он до войны у нас, пионеров, пользовался популярностью. Располагался магазин в ныне сохранившемся архиерейском корпусе на
Радищевской улице против сельхозинститута. Мы туда часто заходили и подолгу любовались учебными гранатами серо-зеленого цвета, стоявшими по полкам, черными лимонками с насечкой, мишенями, изображавшими солдата в иностранной каске, воздушными ружьями и пистолетами, которые там продавались. Листали брошюры о
планерном спорте, наставления по служебному собаководству, о кавалерийской выездке и владении саблей. С опаской поглядывали в
сторону различных противогазов и плакатов, рассказывающих об отравляющих химических веществах. Словом, это было раздолье военных предметов, от которых дух захватывало. В витрине магазина
красовался большой красный пропеллер от самолета. Заведовал магазином пожилой отставной военный, участник гражданской войны, а
за прилавками стояли несколько молодых девушек и парней, дожидавшихся своей очереди для поступления в аэроклуб.
В этот-то магазин я и зашел 23 июня 1941 года в 10 часов
утра. И вот – через 22 часа после сообщения о начале войны магазин
был пуст. Ни в витрине, ни на полках, ни под стеклом прилавка не
сохранилось ничего. На деревянных шкафах и стенной штукатурке
остались лишь многочисленные следы кнопок, которыми были приколоты методические пособия.
Исчезли молодые парни и симпатичные девушки. Лишь пожилой завмаг стоял, облокотившись о прилавок. Перед ним лежал
закрытый блокнот, а за ухом был заложен карандаш. Оба эти предмета как бы подчеркивали, что все имущество списано, занесено в блокнот, отправлено куда надо, и поставлена точка. Завмаг делал последнее из оставшихся дел – он разговаривал с теми своими знакомыми, которые заходили прощаться перед отправкой на фронт. Вот и в
тот момент он вел беседу с молодым худощавым красноармейцем в
поношенной, но свежевыглаженной темно-зеленой форме. На ногах
его были ботинки и обмотки. Пилотку со звездочкой он положил на
Старший брат Николай
65
прилавок, а разговаривая, часто приглаживал свои черные волосы.
Это был первый секретарь Волжского райкома комсомола Николай
Иванов. Я хорошо помнил его по выступлению на одном из недавних
пионерских слетов. Теперь он был в числе первых из десяти тысяч
саратовских добровольцев.
Вечером 22 июня мы с удовлетворением прослушали последние известия, в которых говорилось, что наши войска дают достойный отпор противнику и на ряде участков отбросили его обратно к
границе. Горячо перебивая друг друга, мы говорили о том, что теперь-то уж фашистам достанется как следует. Они будут разгромлены. Очень скоро. Но как? Мы не сомневались в том, что это будет
выглядеть так, как мы не раз уже видели в кино.
Мы без конца повторяли друг другу все, что только знали:
- осколки от нашей гранаты «лимонки» летят на 25 метров;
- тяжелый танк КВ подминает под себя автомашину и может
раздавить немецкий танк;
- пулемет «Максим» делает 180 выстрелов в минуту;
- бомбардировщик ТБ-3 поднимает 10 тонн бомб, это 20 штук,
по полтонны каждая;
Кто-то спорил, и мы бежали к Славе Бородачеву, взрослому
уже парню, только что получившему повестку из военкомата, и спрашивали его. Слава был любимцем детворы, и назавтра мы всей гурьбой
провожали его до Волжского военкомата, который тогда помещался на
том же месте, что и сейчас – на углу улиц Севрина и Вознесенской.
Народу около военкомата всегда было много – днем и ночью. Выстраивались там маршевые команды, равнялись в торжественной тишине,
выслушивали напутственное слово и отправлялись на вокзал.
В эти дни мы завидовали ребятам, отцы и братья которых уходили на фронт. Так еще большим уважением стал пользоваться Вова Головин, чей отец отправился на фронт в первые дни войны. Отец Володи
Терникова, гражданский летчик, работавший в Саратовском аэропорту,
говорят, вообще не смог придти домой попрощаться. Он вылетел на
фронт в первые же часы войны прямо с работы.
Наш сосед по квартире Евгений Григорьевич Шалаев в мирное время работал геодезистом в топографической партии. Буквально на второй день войны он передал в часть свой служебный мотоцикл «Красный октябрь», а через неделю ушел в Красную Армию и
сам. Его жена тетя Люба сразу же была определена в военный госпи-
66
Старший брат Николай
таль в качестве медсестры. Госпиталь разместился в здании школы
№ 10 на Соколовой улице, и раненые туда стали поступать дней через 15 после начала военных действий.
Из нашего дома ушел на фронт управдом Милиханов, еще до
начала войны находились в армии Толя Пахомов и Костя Пашенцев.
Надел военную форму врач Степанов. Ушли на фронт муж папиной сестры дядя Петя, родные братья мамы дядя Алеша и дядя Сережа.
В соседнем дворе жил милиционер, которого мы звали дядя
Тиша. Он тоже ушел на фронт в первые дни войны, а через три месяца вернулся без правой ноги. Были мобилизованы еще двое наших
соседей из расположенного рядом дома. Папин институтский товарищ и друг нашей семьи доцент университета Борис Владимирович
Андреев пришел прощаться. Ученый-почвовед, человек сугубо гражданский, он, казалось, стеснялся своей военной формы.
Я подсчитал, что в числе наших родных, близких знакомых и соседей двадцать один мужчина был мобилизационного возраста, четырнадцать
из них пошли в армию, и из них семеро отдали жизнь за Родину.
Вот почему, когда через неделю после начала войны при домоуправлении состоялось собрание жильцов нашего и ближайших
кварталов, на нем почти не было мужчин. Выступал на собрании пожилой человек в старенькой военной форме с полевой сумкой. Он
говорил о тяжелом положении на фронте, о том, как должно готовится
к обороне, о бдительности, о необходимости донорства, о том, как
можно записаться на курсы медсестер, как женщины и подростки
теперь заменяют ушедших на фронт мужчин на заводах и фабриках.
Несколько девушек подали ему заявления.
Наша 40-я средняя школа стала госпиталем уже через 10 дней
после начала войны. Военные госпитали разместились и в остальных
больших школах на Вознесенской, Коммунарной, Большой Горной и
Соколовой улицах. В пределах Волжского района остались лишь шесть
старых школьных зданий, где и разместились все учащиеся района.
Был переведен с Советской улицы в другое здание и детский сад
научных работников, куда мы, все братья Семеновы, ходили. Проходя мимо Дома Ученых, где я был записан в шахматный кружок и
библиотеку, я увидел, что его имущество срочно вывозится: романы
Жюля Верна, аккуратно связанные в пачки, лежали прямо на булыжной мостовой.
Еще в мае родители внесли плату за пользование дачей. Чтобы
не пропадали эти деньги, было решено переехать туда хотя бы на
самое жаркое летнее время. Таким образом, мы попали на пятую дачную остановку неподалеку от железнодорожного разъезда Трофимов-
Старший брат Николай
67
ский. Обычной нашей дачной жизни на этот раз не было. Я постоянно
бегал в магазин и стоял там в очереди за хлебом и продуктами. Читать газеты, сообщения с фронта надо было бегать к витрине на трамвайную остановку. В конце июля из Москвы приехала мамина сестра
тетя Капа и привезла бабушку и своего сына Леву, моего двоюродного брата, возрастом чуть моложе меня. Пробыв неделю, она вернулась в Москву, которая оказывалась уже в угрожающем положении.
Мягкий и застенчивый Лева кратко рассказал мне, как налетают
на Москву немецкие самолеты, как стреляют наши зенитки и полосуют
небо прожектора. Рядом с их домом в Москве был крупный завод, который немцы уже пытались бомбить. На даче у знакомых, где какое-то время гостил Лева, тоже стало опасно: здесь часто бросали бомбы немецкие
летчики, сбитые в боевого курса системой московской противоздушной
обороны. Ночью все в дачном поселке сидели в щелях, одна из бомб
взорвалась в 30 метрах от убежища, где находился Лева. Осколок бомбы
у Левы остался дома в московской квартире.
Мне Лева казался почти героем, уже побывавшем на фронте.
Я слушал его рассказ чуть ли не с восторгом, но подогревать моего
интереса новыми подробностями Лева не стал. Жестокое дыхание
войны уже коснулось его судьбы.
Теперь мы с ним уже вдвоем бегали к железной дороге провожать военные эшелоны. Они шли часто. Некоторые проносились
со скоростью курьерского поезда, ведомые сцепкой двух окутанных
клубами белого пара паровозов, а мы махали им вслед. Другие, наоборот, стояли подолгу на станции, а красноармейцы выходили из
теплушек и отдыхали на траве. Мы старались держаться к ним поближе. Особое удовольствие испытывали мы, когда удавалось увидеть
на платформах пушки, танки или самолеты. Но прежнее детски-восторженное отношение ко всем военным атрибутам у нас незаметно
исчезло и сменилось тревогой.
Читая газетные сообщения с фронта, слушая радио, мы уже
твердо знали: война – это беда, несчастье, она идет тяжелая, смертельная, наши отступают. Мы видели: с запада идут поезда с ранеными. Пассажирские вагоны замаскированы ветвями деревьев, в
окнах белеют перевязанные бинтами головы, руки, ноги.
Потянулись составы со станками на платформах, какимито машинами, оборудованием. Платформы перемешаны с теплушками, в теплушках люди – это эвакуированные. Вечером там
68
Старший брат Николай
дымятся железные печурки, и девушки поют песни. Отец слушает их и говорит: «Это из Орла. Я хорошо помню с детства
песни Орловской губернии»…
Часть эшелонов разгружается здесь же, на Трофимовском
разъезде, другие – ближе к городу – в районе третьей дачной остановки, где обнесли забором территорию и что-то ускоренно строят.
Одновременно ведется строительство жилых бараков. Тем не менее жилья для эвакуированных не хватает и их начинают поселять
в дачных домиках, которые срочно переоборудуются под зимние.
Доходит очередь и до нашего домика, и мы переезжаем в свою
городскую квартиру.
У наших соседей по дому, у кого есть излишняя жилплощадь,
тоже поселены три эвакуированные семьи.
В конце лета и осенью 1941 года в Саратов эвакуировалось
около 100 000 человек, и город наш стал почти полумиллионным.
Всюду длинные очереди, трамваи идут переполненные, с пассажирских линий исчезли автобусы. Лица людей сосредоточены и суровы,
взрослые преисполнены новых военных забот.
Среди моих товарищей по улице и школе уже есть первые
сироты. Погибает на фронте отец живущего в соседнем доме Вовы
Головина, и трех его младших сестренок и братишек берут в детский
дом. Самого Вову досрочно устраивают в ремесленное училище –
так легче прокормиться.
Вскоре в городе вводится светомаскировка, везде военные
патрули – Саратов объявлен прифронтовым городом, в нем создан
государственный комитет обороны, а все производства работают на
нужды фронта. Шел первый год войны.
Чем ты помог фронту
1 сентября 1941 года младшие и средние классы нашей 40-й
школы, в том числе наш 4 «а» класс, начали заниматься в стареньком
дореволюционном здании на Бабушкином взвозе. Нет с нами старшеклассников – все они в составе 122 тысяч саратовских школьников на
уборке первого военного урожая. Через некоторое время мы переехали
и стали размещаться сразу в двух зданиях – школ № 22 и 25.
Первое, что нам объявляют – нужна корпия для раненых
многочисленных саратовских госпиталей. В виде домашнего задания каждому нужно из чистых белых лоскутков материи нащипать
тампоны и принести их на следующий день в аккуратном белом пакетике. И мы, десяти-одиннадцатилетние мальчики и девочки щипем и
Старший брат Николай
69
приносим и делаем это многократно – столько, сколько требуется.
Иногда лоскутки приносим прямо в класс, остаемся после уроков,
собираемся в выходные дни. Потом выбираем тех, кто понесет корпию в наш подшефный госпиталь, расположенный на Соляной, в нашем прежнем здании школы.
Очень часто с нами товарищ Галя, наша новая пионервожатая, до того бывшая секретарем школьной комсомольской организации. В своем неизменном светлом шерстяном свитере с пионерским
галстуком на груди, она обычно дежурит в одном из классов в выходной день. К ней приходят ребята из разных классов – пионеры и октябрята, и она с кем-нибудь из отрядных вожатых показывает, как
надо щипать корпию. Впрочем, придти к ней можно и домой в любое
время. Это знают все. Она живет рядом, в Доме водников, и наш
классный актив часто собирается в ее маленькой комнате, обсуждает
и записывает отрядные планы. Товарищ Галя гладит что-нибудь утюгом, но внимательно слушает, вставляет несколько слов, одобрительно
кивает головой.
Ближе к годовщине Октября наступает очередь идти в госпиталь и нашему классу. Мы собираем подарки: сахар, чай, махорку,
курительную бумагу, спички, зажигалки, носовые платки, конверты,
бумагу, ручки и карандаши для писем, укладываем все это в картонную коробку и делаем на ней поздравительную надпись. Идти нам
предстоит в палату, где всего полгода назад занимался наш 3 «а»
класс. Одеты мы по-праздничному, с пионерским галстуками.
Говорить приветственное слово и начинать концерт поручено
Ире Широковой и мне. Мы с Ирой уже привыкли друг к другу – четвертый год в одном классе, всегда вместе участвуем в пионерской
работе. Мы очень волнуемся, и я с трудом осознаю происходящее.
Я стою в нашем классе около того места, где был учительский стол, а
на полу виднеется пятно, вытертое подошвами отвечавших урок учеников. Ира говорит приветственное слово, я читаю стихотворение, потом
мы вместе поем «Тачанку» и еще несколько песен. Справа от меня
вдоль той стены, где раньше висела классная доска, на койке лежит
красноармеец. В паузах между нашими номерами он старается сменить положение и морщится от боли. На стене виден след от снятой
классной доски, торчит крюк, на котором она висела.
В госпитали за время войны мы ходили еще не раз, писали за
раненых письма домой, было это очень тяжело. Но мы знали: раненым было приятно и трогательно видеть детей, ощущать их заботу и
внимание. Такие, как мы, дети были у них дома.
70
Старший брат Николай
С первого дня школьных занятий и все последующее время
мы собирали металлолом. В школе и на улицах города висели плакаты, говорившие о важности этого дела: «Металлолом – фронту!» так стоял вопрос. Об этом же говорила нам наша учительница, наша
старенькая Варвара Викторовна. Она опросила, кто может придти к
ней домой за металлоломом. Я вызвался и пришел к ней с рюкзаком на следующий день. Среди металлических вещей, которые она
мне вручила, были два старинных бронзовых канделябра, позеленевших от времени. Перед тем, как идти обратно, я по старой памяти немного повозился с ее чистеньким белым шпицем, сильно смущаясь этим своим чисто детским проявлением, не соответствовавшим военному времени.
Металлолом мы сваливаем на школьном дворе, доставая его
где можно было. Много железок мы собираем на берегу Волги, выкапывая из песка куски стальных канатов и цепей. Железную трубу от
бывшей когда-то канализации извлекаем из земли в чьем-то соседнем дворе. За нами, мальчишками, прибегают девочки из нашего
класса и просят помочь дотащить железный лист из Глебучева оврага. Перед тем, как сделать это, мы сначала загибаем переднюю часть
листа – получаются сани. Садимся на них и катимся с горы вниз –
все вместе падаем, получается «куча-мала». И так повторяем несколько раз.
Каждый пионерский отряд имеет задание: столько-то металлолома. По мере того, как идет сбор, мы подсчитываем: 20 кг – пулемет «Максим», 100 кг – ротный пулемет, 500 кг – пушка «сорокопятка», 20 тонн – целый танк. Не знаю, сколько металлолома собрал я и
сдал в школу во время войны, думаю, что это было несколько сотен
килограммов, ведь собирали мы его постоянно. С другой стороны,
как правило, железки мы тащили сообща и определить, кто сколько
собрал, было трудно.
С приближением первой военной зимы в школе начался сбор
теплых вещей для воинов. Обычно это были шерстяные носки, варежки, перчатки, шарфы. Наши девочки вязали их вместе с бабушками и матерями. Нередко мы просто собирали деньги и покупали эти вещи на базаре. В течение всей войны мы посылали на
фронт подарки. В этих случаях , кроме теплых вещей, в посылку
обычно вкладывались кисет с вышитой надписью «Дорогому бойцу» или «Бей врага», табак, папиросы. Всем классом мы писали и
подписывали открытку. Делалось это обычно к Новому году, к
праздникам 7 ноября, 23 февраля и 1 мая.
71
Старший брат Николай
Все это было не раз, а также многократно мы видели в кадрах
кинохроники, как получают такие посылки бойцы. Считалось это дело
обычным, само собой разумеющимся.
Так же, как и вся страна, каждый коллектив, наша школа собирала деньги на постройку боевых самолетов и танков. Истребитель
стоил 100 тысяч, танк -50. Нам хорошо был известен патриотический
порыв саратовского колхозника Ф.Головатого, который на свои личные сбережения купил и передал армии самолет-истребитель. Мы
старались достойно следовать примеру земляка, ведь почин этот
родился на саратовской земле, и его приветствовал Верховный Главнокомандующий И.В.Сталин.
До сего времени у меня сохранился маленький клочок бумаги, на котором с помощью машинки и от руки написано:
Принято от
Деньгами
Облигациями
Квитанция
Семенова Николая
нет
625 рублей
23 января 1942 года
Завуч – подпись
Можно было делать взносы и облигациями военных и довоенных займов, проценты с которых теперь шли государству. Облигации
для взноса мне дали родители.
Я помню, что за годы войны саратовские школьники и пионеры собрали деньги не на один самолет. Вместе с комсомольцами и
молодежью мы собирали деньги на постройку авиаэскадрильи «Саратовский комсомолец» и имени Чапаева, приобретали билеты денежно-вещевой лотереи. Об этом писалось в газетах и объявлялось
на школьных собраниях.
Особая наша обязанность состояла в том, чтобы помогать
семьям тех товарищей, чьи отцы ушли на фронт. Помню, что однажды семья фронтовика получила по ордеру несколько кубометров дров.
Дрова были свалены во дворе, и до наступления темноты их надо
было убрать. Жена фронтовика и мать нашего товарища по школе
пришла к директору с просьбой о помощи. Послали меня и еще пятьшесть подростков. Во дворе маленького дома на Валовой улице мы
часть дров распилили и раскололи, а часть сложили в сарае. Хозяйка, высокая и худая женщина, уже в темноте все время беспокоилась, часто выходила из дома во двор и просила только сложить
72
Старший брат Николай
дрова. Но мы все-таки сделали по-своему, хотя и проработали допоздна. Такие тимуровские команды были и во всех других школах и в городском Дворце пионеров, помогали они и инвалидам
войны.
Сильных учеников, как тогда говорили, «прикрепляли» к тем,
кто отставал в учебе. Наш долг состоял в том, чтобы не оставить без
дружеской поддержки и помощи детей фронтовиков. Так, в 1941 году
меня «прикрепили» к Вите Краснову. Попал к нам в класс Витя в качестве второгодника. Отец его был на фронте, а мать работала вагоновожатой трамвая и пропадала на работе по полторы-две смены подряд.
Жили они в большой и пустой круглой комнате в старинном особняке
на углу Ленинской и Чернышевской улиц. Комната была с высокими
потолками и протопить ее было трудно. Пальцы мерзли и плохо держали ручку, когда мы занимались у Вити дома.
Я помогал Вите в классе, на переменах и после уроков, но он
держался несколько отчужденно, видимо, считая, что мы с ним не
пара. Вроде он как бы был на всех обижен, с другими мальчиками
особенно не водился, охотно вступал во всякие драки. Чтобы как-то
подогреть его интерес к учебе, я давал ему иногда списывать, но это
плохо помогало. Он по-прежнему учился плохо.
Однажды Витя не пришел в школу, и я, попросив разрешения
у Варвары Викторовны, пошел к нему домой. Витя сидел дома, и на
мой вопрос ответил тихо: «Голодный я. А голодный разве будешь
заниматься?» Сказав это, он отвернулся. На мое предложение принести ему еду ответил отказом.
«Заниматься приходи вечером – сказал он – вечером мне мать
поесть принесет» Вечером, действительно, его мама была дома, и повеселевший Витя старательно со мною занимался при свете керосиновой
фитюльки. Его мама одобрительно поглядывала на нас.
Чтобы окончательно подружиться с Витей, я внезапно для
него предложил удрать, или как тогда говорили, сорваться с уроков. Он сначала удивился, потом обрадовался. Мы встретились
около школы и, не заходя в нее, пошли на Волгу. Там, привинтив
на валенки коньки, целый день катались сначала по гладкому льду
вдоль полыньи, а потом по накатанной горке с одного из спускавшихся к реке взвозов.
Весь остальной день мы с Витей занимались у него дома, и
он с интересом, как никогда раньше, решал задачи и писал упражнения. С уроков мы с ним больше не срывались, но после этого случая
мы подружились. Я продолжал помогать Вите, и это позволило ему
закончить четвертый класс, получить начальное образование, а за-
Старший брат Николай
73
тем поступить учеником слесаря в трамвайное депо. Там Витя
стал хорошим рабочим, проработал всю войну, а в последние годы
он уже водил вагоны трамвая. Многие другие ребята, особенно
те, кто постарше, также ушли на производство уже с первого года
войны.
Осенью и зимой 1941 – 1942 года война ежедневно вносила все новые горести и осложнения. Учились мы в три смены
– старшие классы с семи часов вечера. В школе и дома по
вечерам все чаще тух свет. В классах мерзли чернила. Плохо
стало с продовольствием, с одеждой. Все больше появлялось
у нас в школе детей фронтовиков и сирот. Но постепенно мы
привыкали к этому, многое налаживалось применительно к условиям военного времени.
В центре города на Ленинской улице открылась детская столовая для школьников младшего и среднего возраста. Для посещения ее в школе выдавались талоны, прежде всего детям фронтовиков и погибших, а также ослабленным. Она сыграла громадную роль в питании детей, особенно тех, чьи родители были заняты на производстве. Ежедневно от какой-нибудь из школ туда направляли дежурных учителей и учеников для поддержания порядка. Таким образом и я попадал в столовую 1 -2 раза в месяц.
Дежурным тоже полагался обед.
Кормили там, наверное, неплохо. Но трудные периоды были
осенью 1942 года, когда решался исход Сталинградской битвы. С
продуктами тогда было туго, вот и давали на обед рассольник из зеленых помидоров (которых было много), перловой крупы (которой было
мало) с редкими блестками подсолнечного масла. На второе была
ячневая каша, на третье – крахмальный кисель. Хлеба полагалось 50
граммов – один кусок.
Наши учителя питались тоже плохо. Вот почему, когда заболела Варвара Викторовна, и мы пошли ее навестить, мы собрали всем
классом те 50-граммовые порции хлеба, которые нам выдавались в
качестве школьного завтрака. Варвара Викторовна была очень тронута, плакала и говорила, что не может есть этот хлеб.
Все наши военные трудности, я бы сказал, не производили
на нас морального воздействия, особенно в те дни, когда приходили
известия о победах Красной Армии. Так было в дни разгрома немцев
под Москвой, а потом и под Сталинградом.
Победа под Сталинградом в нашей школе праздновалась особо в феврале 1943 года. В гости к нам приходил боевой командир,
один из героев Сталинградской битвы.
74
Старший брат Николай
Не помню фамилии, имени – отчества учительницы русского
языка в нашем пятом классе. Несколько дней ее не было в школе, а
потом она пришла сияющая, счастливая – в сопровождении своего
мужа в форме моряка волжской речной флотилии. Когда он, уверенный и улыбающийся, вышел на сцену нашего актового зала, грудь его
украшали ордена и медали, а на поясе в кобуре висел маузер.
Он рассказал нам, как били немцев под Сталинградом, какой
ценой досталась нам эта решающая победа. Он часто шутил, иронически описывал просчеты немецких горе-вояк. Рассказал он и самом
трудном периоде в обороне Сталинграда, когда враг начал местами
выходить к Волге. Однажды несколько немецких танков в сопровождении пехоты прорвались сквозь наши боевые порядки и вышли к волжскому берегу. Выбить их оттуда поручили группе бронекатеров под
командованием нашего капитана. Эта задача была успешно выполнена, а маузер немецкого майора стал именным оружием командира бронекатеров. С этими словами гость вытащил маузер, разрядил его и
передал в передние ряды. Мне тоже удалось подержать его, тяжелый
и уже теплый от многих детских рук.
Такие встречи, а они иногда бывали, неизменно укрепляли нас
в мысли, что враг будет разбит, победа будет за нами.
В заключение командир выразил нам благодарность за нашу
шефскую работу, за помощь фронту.
«Старайтесь учиться лучше, - сказал он на прощанье, - помогайте семьям фронтовиков. Наши бойцы на фронте хорошо бьют
врага, потому что спокойны за судьбу своих родных, знают, что,
несмотря на войну, их дети могут нормально учиться».
Так еще раз осязаемо почувствовали мы результат нашей
военной пионерской работы и учебы. В те дни газета «Правда» писала, что партия рассчитывает на детей, что в общей борьбе наши дети
должны занимать и занимают свое достойное место. Мы, пионеры,
делом отвечали на призыв партии. «Чем ты помог фронту? – такой
плакат недаром висел на улицах города, в цехах, в нашей школе и в
нашем классе тоже.
Товарищ Галя
В начале октября 1941 года ушла на строительство оборонительных сооружений наша старшая пионервожатая товарищ Галя. Ушла
по направлению райкома комсомола в составе группы, включавшей всех
старших пионервожатых школ Волжского района. С нею вместе уехали
Елена Пахомова, Вера Капустина. Фаина Курманова, Нина Лебедь и
другие. Бригадиром группы назначили товарищ Галю.
Старший брат Николай
75
Работали они на строительстве противотанковых рубежей в
100 километрах от Саратова, в Красноармейске. В склоне холма лопатами вручную надо было вырезать большой уступ, так чтобы высота отвесной стенки была непреодолимой для танков. Там, где склонов
не было, копали широкий и глубокий ров. Рядом работали еще семь
или восемь комсомольских бригад. Десятки тысяч людей вели оборонительную линию от Волги до Балашова.
Жили всей бригадой на окраине Красноармейска в просторной избе у хозяйки, которая взялась готовить пищу. Времени было в
обрез. После утренней каши еще затемно выходили в поле к месту
работы за несколько километров. Среди дня приходили пообедать. А
вечером кончали работу уже после наступления темноты. Дома приводили себя в порядок, ужинали и сразу же ложились, чтобы успеть
отоспаться к побудке. Короткими этими вечерами слушали радио (оно,
к счастью, имелось в комнате). Радио передавало: под Москвой идут
жестокие бои, враг рвется к столице.
Собраний, политбесед официально не проводили. Все были
сознательны беспредельно, понимали, что здесь тоже фронт – их
комсомольский. Вспоминали комсомольцев двадцатых годов, начала тридцатых. Как строили Магнитку, Комсомольск на Амуре, как
закалялась сталь. Старались быть достойными тех своих предшественников и товарищей, ушедших на фронт. Уйти, уехать в город
– даже мысли не было.
Шли дожди, и земля превращалась в грязь – сверху черноземная хлюпающая жижа, во рву густая клейкая глина. Пока шли по
полю – промокали ноги, потом в глине они становились неподъемно
тяжелыми. Дул ветер. От него прятались на дне рва, грелись работой, выкидывая землю наверх. Затем надо было выбираться наружу,
откидывать землю с уступа. И тогда ветер брал свое, насквозь продувая мокрые платки, чулки, стеганки.
Все большей проблемой становились ноги. Обувь, ботинки
быстро изорвались, и тогда ноги оборачивали кусками байковых одеял, опутывали поверх веревкой, а снизу к ногам также привязывали
то, что оставалось от ботинок. Вечером приходили домой и первым
делом ставили ноги в ведро с горячей водой.
Осень кончилась скоро. В конце ноября наступили морозы, и
лег снежный покров. Но земля еще не промерзла, и люди продолжали работать, ведя свой противотанковый ров день за днем. Теперь на
дне рва постоянно горел костер, около него грелись и отдыхали. Но
холода и снег давали о себе знать все больше и больше.
Поступила команда: по одному человеку от каждой бригады
отправить в город за теплыми вещами и обувью.
76
Старший брат Николай
От бригады пионервожатых в Саратов отправилась товарищ
Галя вместе с семью девушками из других бригад. Шли пешком
целый день, отдыхали и подкреплялись в редких деревнях. Ночевать особенно было негде. И поэтому было решено идти и ночью.
Несмотря на усталость и начавшийся снегопад и метель. В чистом
поле в снегу сбились с пути и долго плутали, пока не набрели на
возницу с лошадью.
Выручила лошадь. Предоставленная сама себе, она чутьем
нашла правильную дорогу. В сани возница пускал девушек по очереди, разрешал отдохнуть 15-20 минут. А потом беспощадно поднимал
и заставлял идти и бежать сзади, не давая замерзнуть. В санях на
сене сразу же одолевал сон, из-за которого можно было не заметить,
как коченеет тело.
Среди ночи вошли в маленькую деревеньку, один из многочисленных домиков которой оказался зданием почты, почти полностью забитым путниками. У товарищ Гали только нашлось сил переступить за порог двери. Она тут же присела на пол и моментально
уснула, положив голову на кого-то рядом сидящего.
В Саратов товарищ Галя вместе с остальными девушками
пришла на следующий день. Сутки бегала по адресам, собирала
для подруг пальто, валенки, полушубки, ушанки. А еще через день
уже была в родной бригаде, быстро проделав обратный путь на
военной машине.
И потом еще месяц долбили ломами мерзлую землю – упорно, настойчиво, не расслабляясь ни на минуту. Весть о начале разгрома немцев под Москвой в декабре 1941 года праздновали прямо
на работе. Заметили: копать стало легко, радостно, как бы ощущая
себя непосредственными участниками этой победы.
В школу к нам товарищ Галя вернулась уже в январе 1942 года с
больными простуженными ногами и обветренным лицом. Тихо она вошла
в наш класс, одетая в валенки, меховую безрукавку поверх свитера и в
накинутой сверху телогрейке, устало присела на стул, спросила, как идет
учеба и пионерская работа. Вместе с нею мы решили провести отрядный
пионерский сбор, посвященный первым победам Красной Армии, подвигам героев. К сбору решено было выпустить стенную газету, разместив в
ней 6 или 8 заметок о защитниках Москвы.
Ребята-авторы заметок сами выбирали себе героев из материалов газет, брошюр, радиопередач. Надо было своими словами описать подвиг героя, а потом добавить что-нибудь от себя,
нарисовать рисунок.
Старший брат Николай
77
Работали мы над газетой вечерами в пионерской комнате
вместе с товарищ Галей. Писали о Зое Космодемьянской, Лизе
Чайкиной, о воздушных таранах летчиков, о подвигах танкистов,
пехотинцев, артиллеристов.
Я написал о том, как неожиданно и смело кавалеристы генерала Доватора атакуют танки врага. Поджигают их бутылками с горючей
смесью. От себя мы писали, что герои Великой Отечественной войны
служат нам примером того, как надо жить, учиться, работать и помогать фронту, чтобы в будущем стать достойными защитниками Родины. На наш сбор товарищ Галя привела учеников младших классов,
пригласила нескольких выздоравливающих раненых из госпиталя. Была
выстроена пионерская линейка, сданы рапорты.
Мы слушали доклад, пели песни. Рассказывали стихотворения. Товарищ Галя поведала нам о том, как комсомольцы Саратова работали на окопах. Это был первый пионерский наш сбор
военного времени. Состоялся он несмотря ни на что и, наверное,
в чем-то своем, самом маленьком значении встал в один ряд с
известным парадом на Красной площади 7 ноября 1941 года. Хотя
казалось, что в то время было не до военных парадов и пионерских сборов.
Но товарищ Галя правильно все понимала и помогала нам
бесконечно много. Благодаря ее помощи и руководству и состоялся наш пионерский сбор, а в дальнейшем велась и другая пионерская работа.
В 1942 году мы часто расставались с товарищ Галей, когда
райком комсомола посылал ее на выполнение различных комсомольских заданий. В летнюю уборочную страду она была откомандирована в один из районов Саратовской области в качестве уполномоченного по заготовке хлеба.
А в августе 1943 года по решению обкома ВЛКСМ она перешла на работу в Саратовский речной порт, работала там секретарем
комсомольской организации. Ее главной боевой задачей являлось
формирование комсомольско-молодежных экипажей из ребят 15-17летнего возраста, создание ударных фронтовых бригад в качестве
пополнения для Волжского пароходства, понесшего значительные
потери в период Сталинградской битвы.
Галина Афанасьевна Иванова, заслуженный учитель РСФСР,
и сейчас еще преподает в одной из школ Саратова. В военные годы
была она для нас образцом выполнения своего комсомольского долга. Как и многие другие наши старшие товарищи.
78
Старший брат Николай
От Советского информбюро
С той самой минуты, когда Московское радио передало весть
о нападении фашистов, оно стало пульсом страны, той самой точкой, к
которой было обращено наше внимание. Оно первое передавало
печальные, а потом все чаще и чаще радостные новости. Весь
ритм нашей жизни замкнулся на радио. К тому времени (к началу
войны) радиоточки, как тогда говорили, были практически в каждой
семье, в том числе и в нашей. Это были старые круглые динамики
из черного картона или более новые коробчатые репродукторы. На
улицах во многих местах были установлены громкоговорители в
виде раструбов квадратного сечения, напоминающих телефонную
трубку. Эти громкоговорители сейчас часто показывают в документальных фильмах о Великой Отечественной войне. Такие громкоговорители были установлены и в нашем районе – на углу Ленинской
и Чернышевской.
У нас в семье радио практически не выключалось всю войну,
особенно в тревожные первые годы. Утром мы просыпались, когда по
радио начинал звучать Интернационал. Надо было топить печь, готовить завтрак, идти в школу. Пока мы все это делали, передавали сводку о военных действиях на фронтах. Со временем она стала всегда
начинаться словами –«От Советского информбюро». Они были суровы
и сдержаны – эти сообщения 1941 года. Мне запомнились слова об
эвакуации наших войск из города Одессы – от них веяло тревожной и
суровой правдой войны. Как и в теперешнее наше время, последние
известия передавались в 8 часов вечера. К этому часу мы старались
всегда быть дома, чтобы услышать сводку о положении на фронте.
Две точки составляли тогда центр комнаты: горящая на обеденном столе керосиновая коптилка и угол шкафа, на котором стоял комнатный
динамик. В один из таких вечеров осенью 1941 года, когда немцы приближались к Москве и грозили захватить ее, по радио выступил один
из самых известных советских писателей Алексей Толстой, книгами
которого зачитывались все, включая и нашу детвору. Он говорил о
том, что в свое время немцы захватили Париж. Им удалось войти в
этот город лишь тогда, когда в нем остались одни предатели. «Но Москву, – говорил Толстой, – защищает вся страна, и фашистам никогда
не видеть ее».
Сообщения о разгроме немцев под Москвой были первой понастоящему радостной вестью. Ежедневно передавались сводки о
десятках населенных пунктов, отбитых у противника. Они перечислялись все – вплоть до самых маленьких.
Старший брат Николай
79
Конец лета и осень 1942 года были особенно тревожными. Большую часть дня наша саратовская радиотрансляционная сеть молчала.
Позднее я узнал, что это объяснялось проведением больших ремонтных работ, но в то время тишина ранее привычно говорившего репродуктора усиливала тревогу: фашисты наступали под Сталинградом и на
Северном Кавказе, фронт приближался к Саратову.
Как важно было радио в то время! В те редкие минуты,
когда оно работало, мы старались не пропускать ни одного слова. И если случалось так, что все-таки пропускали, то всегда просили рассказать тех, кто это слышал.
Утром я выходил в сарай за дровами, щипал там лучину
для разжиги, опаздывал к началу утренних последних известий и,
приходя, спрашивал – что передавали? Утром всегда передавали
итоги боев за прошедшие сутки, изменения линии фронта, сведения о потерях противника и наших. Вечером задерживался отец.
Он куда-то заходил, где-то доставал продукты и появлялся часам
к девяти. Придя домой и не раздеваясь, первым делом спрашивал – что передавали?
Наши школьные учителя по тем или иным причинам не всегда имели возможность прослушать утренние новости, не было времени спросить об этом в учительской. И поэтому первый урок начинался с того же вопроса – что передавали? В 1941 и 1942 годах это
был тревожный вопрос, и ответы на него были часто печальные. Позднее часто, не дожидаясь вопроса, мы сами говорили учителям:
«Наши вчера взяли Ростов». Так во время войны стало традицией
начинать первый урок в школе вопросом – что передавали?
В течение многих военных лет в три часа передавали письма с фронта или на фронт. Очень часто своим теплым задушевным
голосом читала их диктор Всесоюзного радио Ольга Высоцкая. Ведь
очень многие бойцы Красной Армии не знали, куда эвакуированы
их близкие и родные. В свою очередь, многие в тылу не знали, где
воюют их отцы, сыновья и братья. Вот и сохранялась живая ниточка
– радио, голос надежды.
В один из напряженных периодов войны, кажется, это было
осенью 1941 года, Московское радио перестало передавать утреннюю гимнастику. А ведь мы так привыкли к этой передаче с раннего детства. Она была одним из символов нашей мирной жизни.
Помню, как однажды, когда мы не услышали после утренних последних известий привычных слов «Начинаем утреннюю гимнастику», сжалось сердце. Ведь немцы стояли перед Москвой. Зато как
радостно прозвучали в конце 1943 года слова –«Сегодня мы во-
80
Старший брат Николай
зобновляем наши ежедневные передачи утренней гимнастики по
Московскому радио. Ведут передачу методист Сомов и преподаватель Гордеев».
Вообще во время войны многое привычное и обыденное в
довоенной обстановке стало возвышенным, преисполненным особого смысла во время войны. Таким, например, стал шум Красной
площади, когда включались микрофоны перед боем кремлевских
курантов в 7 часов утра.
Очень любили мы слушать концерты фронту, выступления
любимых артистов, передаваемые по радио. Они были одним из немногих оставшихся удовольствий и развлечений, часто непроизвольно возникавших длинными зимними вечерами, когда в районе отключалось электричество, а единственное место около маленькой коптилки за обеденным столом было занято.
Через военное радио стали любимыми и остались с нами на
всю последующую жизнь песни «Священная война», «В лесу прифронтовом», «Соловьи», «Эх, дороги». Эти песни, как и другие, часто передавались в исполнении Краснознаменного ансамбля песни
и пляски Красной Армии. В конце войны по радио стали передавать
большие эстрадные концерты, в них впервые выступили и непривычные для того времени конферансье Миров и Дарский. Большим
праздником для нас тоже в конце была первая трансляция футбольного матча из Москвы, комментировал который Вадим Синявский.
Близость Победы, я бы сказал, чувствовалась больше всего через
радио.
У папы в столе лежала карта железных дорог СССР. Когда мы
в конце августа 1941 года приехали с дачи, отец достал ее и синим
карандашом начертил линию фронта. К западу от этой черты остались наши Прибалтийские республики, Белоруссия, Правобережная
Украина. Повесил отец карту на самом видном месте – на стене у
обеденного стола и с большой неохотой изредка пририсовывал к ней
синие дуги, безжалостно отхватывающие новые районы советской
земли. Иногда он их вообще не рисовал или делал это с большим
опозданием.
За столом я сидел прямо против карты. Глядя на нее, я спрашивал отца: «А немцы дойдут до Саратова?» «Нет, – убежденно
отвечал он, – не дойдут! До Саратова им далеко, а руки у них коротки». В ноябре 1941 года наши отбили у немцев Ростов. Как только
передали это сообщение, отец подошел к карте, изобразил сначала
синюю линию фронта так, как она была накануне, а потом тут же
Старший брат Николай
81
красным карандашом зачеркнул ее в нескольких местах и нанес
жирное красное полукружье слева от города. Через месяц такая же
красная линия была торжественно водворена к западу от Москвы.
Потом к ней прибавляли каждые два-три дня новые довески – по
мере того, как отступали фашисты.
Скоро отец уехал в длительную командировку, и карту стал
вести я и вел ее до конца 1944 года, когда была освобождена советская территория. А с ноября 1942 года синий карандаш уже никогда
не прикасался к ней. Карта долго еще висела у нас дома, и сняли
ее только тогда, когда вскоре после войны мы переезжали на новую квартиру. С тех пор прошло много лет, и вот летом 1959 года
я приехал в отпуск к родителям отдыхать на их только что построенной даче. Когда отпуск кончился, возник вопрос о том, как мне
проехать в Новосибирск по железной дороге. И вот тогда папа
полез в шкаф, где лежали старые книги, и достал оттуда нашу
дорогую карту военных лет. Теперь уже как реликвию ее повесили напротив обеденного стола. Скоро у отца и матери появились
внуки, они подросли, стали многое понимать, им показывали карту и рассказывали ее историю.
Кинотеатры во время войны работали с раннего утра и до позднего вечера непрерывно, и народу в них было много – жителей в
городе значительно прибавилось. На старой латанной пленке с охрипшим звуком шли лучшие довоенные фильмы «Петр Первый»,
«Александр Невский», «Чапаев», «Ленин в Октябре» и другие, историческая, героическая и революционная тема которых находила
у нас, подростков, живой отклик.
В нашем стареньком, давно не ремонтированном кинотеатре
«Искра» первый сеанс начинался в 8 утра, а последний – в 11 вечера. Цены на билеты сохранялись довоенные – от двух до пяти рублей
– абсолютная дешевка по сравнению с торговавшим рядом Пешим
базаром. В стене, отделявшей зрительный зал от фойе, топились дровами две цилиндрические печки, обитые железом. Во время сеанса
было принято грызть семечки, и концу дня пол был покрыт толстым
слоем шелухи. Зато в фойе кинотеатра всегда висела свежая газета
и снимки военной фотохроники: боевой вылет наших самолетов, подбитые немецкие танки, девушка-снайпер, руины освобожденных городов, зверства фашистских захватчиков. То же самое – в кадрах
военной кинохроники. Я думаю, что просмотрел ее почти всю за время войны. Ведь в кино ходили часто, по многу раз просматривая ста-
82
Старший брат Николай
рые и немногочисленные новые художественные фильмы. Стоя в очереди, например, за повидлом вместо сахара, можно было успеть просмотреть фильм.
Итак, о военной кинохронике. Если радио было основной информацией сегодняшнего дня, пульсом войны, то кинохроника давала основной иллюстрационный материал, который никого не оставлял
равнодушным, давая ощущение сопричастности.
Сейчас, через сорок лет память удержала многие кинокадры,
но в основном, относящиеся к событиям 41 года: колонна красноармейцев с автоматами через плечо ночью на марше, парад на Красной
площади 7 ноября и товарищ Сталин на трибуне мавзолея. Я обращаю
внимание на красноармейца, идущего крайним правым в задней шеренге: коренастый крепыш маленького роста. Ему приходится широко
шагать, и он делает это старательно и уверенно. И эта уверенность и
целеустремленность подчеркивается его низенькой широкоплечей фигурой. На шинеле, шапке, вещмешке – снег.
Несколько лет назад в одном из документальных фильмов о Великой Отечественной войне я снова увидел и узнал
эти кадры – вот он, мой маленький солдат, здравствуй! В этом
же фильме я узнал кадры кавалерийской атаки при разгроме
немцев под Москвой: в строю конников на переднем плане скачет лошадь без всадника.
Хорошо сохранилось в памяти: зенитные пулеметы на московских крышах, аэростаты заграждения, лыжники в белых маскировочных халатах идут в атаку в Подмосковье, груды разбитой немецкой техники, брошенной при бегстве и сфотографированной с самолета. Помню, как были мы потрясены, когда увидели на экране виселицу и повешенных немцами советских людей, обгоревшие остовы домов. Помню выпуски кинохроники, посвященные разгрому немцев
под Сталинградом.
Пленный генерал Паулюс, Главнокомандующий фашисткой
Сталинградской группировкой, выходит из убежища, бравирует перед камерой на морозе какой-то немецкий летчик в летнем одеянии,
большая колонна пленных пересекает овраг.
Кинохроника появлялась на экране довольно быстро после соответствующих событий и в том числе благодаря ей, мы
ощущали фронт рядом, страну единой, обретали уверенность
в Победе. Почему-то запомнился эпизод: прибывший высокопоставленный англичанин обходит строй почетного караула.
Наши красноармейцы стоят на снегу в шапках-ушанках, грубых суконных шинелях, валенках.
Старший брат Николай
83
В каждом выпуске кинохроники обязательно есть рубрика «тыл
– фронту»: металлурги дают сверхплановую сталь – фронту, женщиныколхозницы на лошадях везут сдавать хлеб – фронту, подростки растачивают снарядные гильзы – для фронта. Что интересно: все эти зримо
запомнившиеся кадры относятся, главным образом, к первым годам
войны, когда реальностью своей она ворвалась в нашу жизнь впервые.
Видимо, то, что я смотрел позднее, в какой-то степени оказалось привычным и не запомнилось в конкретных деталях.
Большим успехом пользовались «Боевые киносборники»,
оружием смеха разившие врага. В них часто использовались пародии на Гитлера, Геринга и особенно на Геббельса с его трескучей и хвастливой пропагандой. Неудержимый хохот стоял в зале,
кода демонстрировались очередные серии «Новых приключений
бравого солдата Швейка», которого играл артист Темкин. Изумительны по комедийности были сцены, когда Швейка забирают на
конвейере «тотальной мобилизации», а также когда рядовой Швейк
в паре с тупо-чванливым обер-лейтенантом, которого играл популярный комедийный актер Эраст Гарин, производят «тотальную»
конфискацию домашних вещей под видом металлолома у пожилой интеллигентной четы.
По многу раз смотрели мы картины из военной фронтовой
жизни – «Два бойца», «Антоша Рыбкин», «Мы – черноморцы», «Зоя».
Самым первым и самым популярным фильмом 1941 года был фильм
с названием «Концерт – фронту», в котором выступали популярные
артисты того времени Иван Семенович Козловский, Людмила Русланова, Леонид Утесов и многие другие.
Смотрели мы и развлекательные фильмы наших союзников
по антигитлеровской коалиции, которые также в какой-то степени касались темы дня: «Песнь о России», «Джорж из Динки-джаза» и «Серенада солнечной долины», джазовые мелодии которой полюбились
сразу и остались с нами до теперешних дней.
Газеты во время войны печатались ограниченным тиражом.
Саратовская областная газета «Коммунист» выходила на двух страницах – вместо теперешних четырех. С подпиской на газеты тоже
было плохо, но они висели везде на специальных витринах на каждой трамвайной остановке и в учреждениях культуры, и около них, в
нашем школьном коридоре и в учительской. Газеты в школе мы читали коллективно и обсуждали прочитанное. Для этого один-два раза в
неделю освобождалась часть урока по какому-нибудь предмету. Этому посвящался также любой урок, оставшийся не занятым по болезни учителя или другой причине. Газета была большой ценностью во
84
Старший брат Николай
время войны. Мы, ребята-подростки, приучились читать газеты именно во время войны. После прочтения газеты никто не выбрасывал;
мужчины, курившие все поголовно махорку, использовали их для
сворачивания «козьих ножек», у женщин они шли на разжигу. Прочитанные газеты продавались на базаре.
В уличных киосках постоянно продавались дешевенькие
без переплета книжечки фронтовой библиотеки. Я покупал там
очерки Елены Кононенко, брошюры о подвигах летчика Виктора
Талалихина, капитана Гастелло, Зои Космодемьянской, памятки
снайперам, истребителям танков, бойцам противовоздушной обороны. Мы настолько были крепко связаны с фронтом, настолько
жили его интересами, что стремление слушать, видеть, читать,
знать все о нем было нашей жизненной потребностью – в ней мы
обретали уверенность в Победе.
Продуктовые карточки
В июле 1941года заметно длиннее стали очереди за хлебом и продуктами. Была ограничена продажа, как тогда говорили, в одни руки. Где-то в начале августа ввели продуктовые карточки: нам, детям, полагалось 400 граммов хлеба в день, служащим – 500, отцу – в соответствии с выполняемой работой – 600
граммов. Рабочие ведущих профессий получали по 700-800 граммов. В тот первый день отец пришел домой с работы слегка смущенный. Впервые он принес хлеб, полученный по карточкам, и
положил его на обеденный стол. Хлеба было меньше, чем мы привыкли есть ежедневно.
За обедом мать отрезала от буханки только два куска, остальное убрала в мешочек. Отец был задумчив, вставая из-за стола,
сказал: «Должно хватить. Хватит, если будем экономить».
Мы не знали тогда, что в 1942 году норма нам, иждивенцам,
будет сокращена до 300 граммов в день, 400 граммов будут получать служащие, 500-700 – рабочие.
Хлеб надо получать ежедневно, для этого карточки прикреплялись к хлебному магазину по месту жительства (на них ставился штамп).
С каждым днем в город прибывали эвакуированные, и поэтому хлеба
не хватало, его постоянно не могли подвезти во время.
Наш хлебный магазин почему-то назывался «молочка». Он помещался почти на углу Ленинской и Чернышевской, а очередь выстраивалась до Мичуринской. Стоять в очереди надо было долго, хорошо, если
обходилось часом, но иногда требовалось 2-3 часа и больше.
Старший брат Николай
85
Подолгу ждали, когда конные возки привезут хлеб, считались,
писали мелом на валенках, на рукавах, на спинах номера. Или химическим карандашом номер писался на руке. Часто приходилось стоять одновременно и в продуктовом магазине, и тогда на всех перечисленных местах писалось несколько номеров.
Когда привозили хлеб, из очередей других магазинов все сбегались в хлебную, на крыльце начинались драка и давка. Внутри магазина продавщица ножницами отрезала от каждой карточки талон на сегодняшнее число и взвешивала хлеб. Чаще это был черный – ржаной. Провожая меня в очередь, мать всегда напоминала: «Смотри, чтобы тебя не
обвесили и не отрезали лишних талонов». К сожалению, такое иногда
бывало. Если имелся довесок, его со спокойной совестью можно было
съесть, но отламывать куски хлеба от буханки было нельзя. В конце дня
в магазине собирались те, кто надеялся получить хлеб на завтра. Часто
это разрешали. А около десяти часов вечера перед самым закрытием
приходило 10-15 человек, умоляли отпустить им хлеб по талонам на послезавтрашнее число.
Когда я с хлебом выходил из магазина, часто возникал очень
опасный момент. Кто-то на крыльце нарочно устраивал давку. Иногда
это были старухи, и тогда кто-нибудь из них пытался отщипнуть корявыми пальцами кусок от твоей буханки. Хуже, если это были ребята по 1617 лет. Они могли вырвать из рук всю буханку, карточки и деньги вытащить из кармана. Такая опасность была и внутри магазина.
Подлинным бедствием, непоправимым горем оборачивались
для той или иной семьи случаи, когда карточки терялись, особенно,
если это было в начале месяца. Иногда райисполком или учреждение выдавали карточку повторно, старались компенсировать потерю
другой помощью. Но удавалось это далеко не всегда.
И тогда потерпевшая семья должна была хотя бы частично покупать хлеб на базаре. А это значит, надо было что-то продать или занять денег.
Однажды потерял карточки мамин брат дядя Володя и в
сильном огорчении пришел к нам. Он просто боялся идти домой
с этой страшной вестью, которую никак не хотел сообщать семье. Мама поделилась с ним нашим хлебом, дала немного денег. Дядя Володя стал ежедневно покупать хлеб на базаре, а
для этого продал свои брюки, два ведра картошки, несколько
вязанок дров, что-то еще, многократно одалживал деньги у знакомых - так в течение долгих 17 дней. Знакомая нам семья Пастуховых одну из четырех хлебных карточек отдала соседям,
когда у них произошло такое же несчастье.
86
Старший брат Николай
Со временем хлебные карточки стали выдавать на 10 дней, а
не на месяц, имея в виду именно предотвратить трагические последствия в случае утери.
Кроме хлебных, выдавались и продуктовые карточки. Для
иждевенцев и школьников месячные нормы были такие:
Сахар - 200 граммов
Жиры - 300 граммов
Крупа - 1000 граммов
Мясо-рыба - 1000 граммов
Сахар по карточкам давали редко, вместо него чаще всего выдавали щербет или яблочное повидло. В качестве жиров давали маргарин или подсолнечное, или как тогда говорили, постное масло.
Крупы были представлены, в основном, перловкой и реже
пшеном. По мясным талонам иногда давали селедку, а чаще ничего
не давали вообще.
Для удобства снабжения норма каждого продукта была представлена в продуктовой карточке несколькими талонами. Например,
талоны на крупу были такие:
200 + 300 + 500 граммов (всего 1000 граммов)
Было такое слово - «отоваривание» карточек. Если в текущем месяце выдавали полную норму крупы, то считалось, что карточки «отоваривались» хорошо. Но чаще отоваривали только часть
талонов, да и то надо было не зевать, во время отстоять очередь,
иначе можно было остаться без всего.
Однако для рабочих ведущих специальностей нормы продуктов были значительно более высокие, особенно на заводах, имевших
оборонное значение. В крупных организациях существовали еще и
ОРСы (отделы рабочего снабжения), которые производили или добывали дополнительные продукты, но и они не разрешали продовольственную проблему полностью.
Во время войны постоянно надо было выполнять физическую
работу, и поэтому аппетит был волчий. Продукты, выдаваемые по карточкам, я думаю, могли составить только треть того, что мне лично необходимо было съедать для полноценного нормального питания.
Поэтому наша семья из 6 человек обычно съедала в день до
3 килограммов картошки. Ели ее не менее двух раз в день, а варили
преимущественно в мундире – так было экономнее. В щи шла капуста, а вместо сахара мы пили чай с большим количеством пареной и
подсушенной в печи на противине тыквы, сахарной и столовой свеклы. Все это привозилось с нашего огорода.
Иногда по карточкам все-таки получали тяжелый и влажный
сахарный песок. Его мать высыпала на сковороду, заливала молоком и кипятила. Потом еще несколько раз добавляла молока и снова
Старший брат Николай
87
кипятила, пока не получалась вязкая масса кофейного цвета. Застывая, она образовывала так называемый вареный сахар, мягкий, питательный и вкусный, вдвое больший по весу.
Со временем отец стал получать дополнительный паек, назначаемый ввиду опасного характера
работы по профилактике эпидемий. Этот паек делился на всех, но больше перепадало моим младшим братишкам Вове и Вите. В этом пайке попадались и высококалорийные продукты: колбаса, американская свиная тушенка, молочный
и яичный порошок, сгущенка. Это несколько улучшило положение, но
все же водку и папиросы, получаемые по этому пайку, мать продавала
на базаре, а на вырученные деньги покупала молоко.
Уезжая в экспедицию в Казахстан и на Нижнюю Волгу, отец
брал с собой чай, от которого мы добровольно отказывались, махорку, которую он курил вместо продаваемых папирос, и кое-что из излишков одежды, в частности, все, из чего выросли братишки. В обмен он привозил муку, пшено, воблу, сушеных судаков, яйца.
Несколько раз в институте, где работал отец, организовывались продотряды, которые на лошадях выезжали в деревню и меняли там собранные вещи, одежду и обувь на продукты.
Два раза меня отправляли в деревню к папиной сестре тете Наде,
у которой муж был убит на войне. Я косил и свозил ей во двор сено для
коз, а она досыта отпаивала меня козьим молоком. Там же ежедневно и
нелегально ходил на скошенное колхозное поле и собирал оставшиеся
колоски овса, обмолачивал их потом руками. Домой я привозил ведро
овса. Мы пропускали его через мясорубку, отвеивали на ветру, окончательно измельчали в ступе. Посыпав сковороду золой, мать пекла необычайно вкусные лепешки на молоке.
И все-таки еды нам не хватало. Чувство голода было почти
постоянным, его надо было уметь преодолевать. В любой час суток я
чувствовал себя способным съесть целый обед и еще больше. Особенно трудно получалось, когда случайно, приходя к знакомым, родным или товарищам по школе, я заставал их семью за едой. В этих
случаях надо было отказаться от приглашения и сделать это с веселым беспечным видом только что отобедавшего человека.
Многим это было не под силу, а про других говорили, что они
нарочно приходят к обеду под надуманными предлогами. Несколько
самых напряженных случаев, когда было особенно плохо с едой, я
отчетливо помню до сего дня.
Однажды из деревни в Саратов по делу приехал и остановился у нас знакомый. Утром мать, провожая нас в школу, налила на
сковородку две чайных ложки рыбьего жира и поджарила всем по
88
Старший брат Николай
две маленьких лепешки из колоба размером с печенье. После этого
она нарезала на сковороду зеленых помидор, залила их рассолом и
слегка потушила. Это и был наш завтрак. Я запомнил – знакомый ел
свою порцию, не присаживаясь к общему столу.
Помню еще случай в самое голодное военное время. Мать
дежурила сутками, и накануне вечером уехала на работу. Утром отец
кое-чем покормил меня и братьев. Сказал, что никакой еды нам не
оставляет, так как ее нет, а придет к шести часам вечера с работы,
принесет хлеб и еще что-нибудь. Тогда все сварим и поедим. В этот
день мы с братьями были голодными и никуда целый день не ходили.
Младший брат Витя несколько раз плакал. К шести часам я нащипал
лучины и наколол чурок для тагана, скипятил котелок воды, чтобы
сварить то, что принесет отец. Но отец все не шел, и я не знал, что
сказать своим голодным братцам.
Наконец, поздно вечером отец принес нашу обычную порцию хлеба и два килограмма отличной шоколадного цвета фасоли.
Никогда не был таким вкусным густой фасолевый суп без масла,
съеденный прямо перед сном.
Подобные случаи, когда в отдельные дни или по нескольку
дней с едой было совсем плохо, бывали не редкость.
Но все же наша семья питалась для военного времени сравнительно неплохо, и сказать, что мы голодали, было нельзя.
Производство промышленных товаров для населения во время войны сократилось в 3-4 раза. Обувь, одежда, керосин, предметы
домашнего обихода выдавались отчасти по карточкам, отчасти по
талонам в организациях. Мыло стали выпускать и продавать в жидком виде, появилась обувь на деревянной подошве, главным видом
зимнего одеяния стали ватные стеганые телогрейки. Тетради, учебники, ручки, перья, карандаши продавались нам в школе.
В целом, жилось нам во время войны тяжело, но положение не
было катастрофическим, прожиточный минимум был обеспечен.
Квартира и семья
Когда началась война, мне было 10 лет, среднему брату Вове – 6,
а младшему Вите – 4 года. Наш папа Николай Михайлович по состоянию
здоровья и по возрасту не был призван в армию.
Наша мама Наталия Федоровна большую часть военных лет
проработала в качестве санитарного врача в Саратовском речном порту.
Продежурив сутки, она трое суток находилась дома, и это позволяло ей
хорошо обслуживать семью. С августа 1941 года в течение двух лет у
Старший брат Николай
89
нас жил Лева Краснов, мой двоюродный брат, эвакуированный из Москвы вместе с бабушкой Екатериной Александровной. Бабушка в Саратове
жила на две семьи – одну неделю она находилась у нас, а на другую
переселялась к маминому брату.
Мы занимали две комнаты по 12 метров каждая в общей
коммунальной квартире, где в двух других комнатах жили еще две
семьи. Нас разделял небольшой уставленный вещами коридор,
один конец которого соединялся с прихожей и «парадным» выходом на улицу, а с другой стороны находились теплая уборная,
кухня, чулан и сени, выходившие во двор.
Для всех трех семей имелся небольшой сарай с погребом. Небольшая наша коммунальная квартира до какой-то степени была типичной для предвоенного времени. Жили мы дружно, без скандалов, и это
сыграло свою роль во время войны.
Тяжелые военные будни мы делили сь семьей Шалаевых,
глава которой Евгений Григорьевич с начала до конца войны был на
фронте, а его жена Любовь Ивановна все это время работала медсестрой в одном из саратовских госпиталей. Было у них двое детей
– мой одногодок Володя и его младшая сестра Таня.
В семье Пахомовых ее глава Евгений Иванович был тоже на фронте с середины июля 1942 года и до конца войны. Его жена Зинаида Гурьевна была служащей управления РУЖД, их сын Толя еще в довоенное
время служил авиационным техником и тоже был на фронте, а дочь Наташа была сверстницей моего младшего брата. Можно было сказать, что в
какой-то степени наша квартира была фронтовой.
Через несколько месяцев после начала войны, где-то осенью сорок
первого года в семье нашей и квартире сложился иной, уже военный быт.
Прежде всего, стало плохо с электрическим освещением.
Наш жилой район, в котором не было ни предприятий, ни ответственных учреждений, то и дело отключался. А в самые трудные периоды свет отсутствовал неделями и месяцами. С керосином тоже стало плохо, и поэтому керосиновую лампу мы зажигали лишь в самых
исключительных случаях. С кухни исчезли керосинки и приятный
домашний звук примусов. Основным осветительным средством стала
коптилка или фитюлька: стеклянная баночка или небольшой пузырек с керосином, веревочный фитилек в тонкой трубочке с ободком.
Если коптилку поставить на стол, а рядом положить книгу или тетрадь, то на таком расстоянии можно было читать или писать. Так,
часто по очереди, мы и учили уроки около коптилки на краешке стола, если не удавалось приготовить их при дневном свете или в то
время, когда горел свет.
90
Старший брат Николай
Поскольку спичек в доме в подавляющем большинстве
не было, то и коптилка на ночь не гасилась, а только огонек ее
делался минимальным. Утром от коптилки мать зажигала лучину и затапливала печь.
Если нужно было пройти в уборную или на кухню, то на этот
случай зажигалась вторая коптилка или лучина подлиннее и посмолистее. Часто коптилка все-таки тухла, и тогда, чтобы зажечь ее, надо
было идти к соседям. Иногда для этого приходилось пересекать двор,
в этом случае я ставил коптилку на дно ведра или кастрюли – чтобы
ее не задуло ветром или не случился пожар.
Отец, как и большинство мужчин, носил в кармане кремень, железное кресало и веревочный шнур, чтобы можно было
прикуривать на улице или на работе.
В зимнее время при плохом освещении мы часто ложились
спать очень рано. Родители спали на диване, я на большом, а бабушка на маленьком сундуке, брат Лева – на детской кровати. Братишки
Вова и Витя вдвоем абонировали полутораспальную кровать, в которую забирались раньше других и потихоньку там играли, показывая
тени на стене и рассказывая друг другу всякие выдуманные истории. Когда я бывал свободен, я присоединялся к ним и рассказывал
сказки собственного сочинения, замешанные на сюжетах, очень похожих на романы Стивенсона, Жюля Верна, Майна Рида и Дюма, но
только упрощенные до детсадовского уровня. Иногда я пытался сочинять продолжения или измененные варианты таких известных детских книг, как про Буратино, или про доктора Айболита. Словом, сказки эти были самые разные. Не знаю, как это получилось, но постоянно в каждую из них начал входить один постоянный эпизод, когда
герои сказки садятся кушать. Далее следовало подробное описание
того, что именно и как они ели, как выглядели съедаемые блюда и т.п.
Конечно, сам я был еще не взрослый и хорошо помнил все, что подавалось нам по праздникам и дням рождения до войны, братишки тоже
много помнили. С началом войны, как и все, питаться мы стали значительно хуже, особо вкусных продуктов видеть уже не приходилось.
И поесть все мы, а особенно маленькие братья, готовы были, пожалуй, всегда.
Итак, я расписывал братьям всякие сказочные приключения,
причем героями их делался и сам рассказчик и слушатели. Когда опасности были уже позади, герои обычно пировали. В этом месте братья
оживлялись и, перебивая друг друга, вносили дополнения. Они не позволяли мне отделываться общими фразами и требовали сказать точно,
с чем была рисовая каша, которую мы ели – с маслом, молоком, варе-
Старший брат Николай
91
ньем или медом. Если я говорил, что ели мы пирог, то сейчас же
следовал вопрос – с чем был пирог? Иногда я нарочно опускал вообще вопрос о еде, но младший Витя меня перебивал: «А что мы ели,
ты почему не рассказал?» Приходилось подробно рассказывать, после
чего братья засыпали.
Отец пригласил печника, и тот переделал нашу комнатную «галанку», встроив в нее плиту с конфорками. Так на одном огне можно было
отапливаться-обогреваться и варить пищу. Поленья обычного размера в
топку не лезли, и все наши дрова нужно было пилить на кругляши по 20 см
длиной, а потом раскалывать на мелкие чурки. Это была тройная работа,
выполнять которую приходилось нам самим всю войну.
Обычно мы занимались этим с утра по воскресеньям. Уходило на
это часа три, а заготовленных чурок хватало только на неделю. Зимой мы
топили печь два раза, обходясь тем же количеством дров, что и ранее.
Утром была небольшая топка. Чтобы сварить завтрак, а вечером главная,
во время которой варился обед, грелась вода для стирки и мытья посуды,
а также пеклась и подвяливалась тыква и свекла.
Если надо было среди дня разогреть миску супа или чайник, то
они сначала набирались тепла на печной плите, а потом их несли на
кухню и грели на таганке, под которым поджигали сначала лучину, а
потом мелкие щепки и чурки. Их всегда тоже готовили заранее. Шли они
также на топку самовара, который всегда кипятили вечером.
В летнее время вся квартира готовила пищу на трех таганках, размещавшихся в большой русской печи на кухне. Самовары летом ставили часто во дворе.
Вообще кухня наша теперь осиротела. Раньше она была центром всей квартиры, здесь стояли три стола, весело пели примусы, светились своим могучим светом керосинки, кипели самовары, валил пар
из стирального куба и корыт, смешивались самые различные запахи и
разговоры. Теперь, особенно в зимнее время, там чаще всего было
пусто, холодно, темно. Все, что раньше делалось на кухне, теперь
переселилось в комнаты – надо было экономить свет и тепло. И кроме
того, я бы сказал, мы стали немного стесняться готовить пищу, так
сказать, при народе. Особенно, когда попадались калорийные продукты вроде американской свиной тушенки.
Соседи наши по квартире тоже не голодали, питались примерно так же, как и мы. Но что-то заставляло нас в вопросах еды
соблюдать взаимную деликатность. Наши мамы старались не готовить еду на кухне – ведь в квартире было четверо маленьких детей,
не каждый раз и не каждого можно было угостить. Маленький при
виде чего-нибудь вкусного у соседей мог расплакаться.
92
Старший брат Николай
В мирное время часто любили мы показываться на кухне с куском
сахара, сладким петушком на палочке или бутербродом из хлеба, масла и
повидла. Теперь все старались, чтобы дети ели дома и воздерживались заходить к соседям в то время, когда они готовили пищу или обедали.
Рабочий день нашей семьи был уплотнен до предела. Учился я в основном во вторую смену, а брат Лева, классом младше, в
первую. Поэтому утром я отводил братишек в детский сад, а приводил их оттуда Лева. Детсад значительно облегчал положение.
После детского сада я заходил в магазин и стоял в очереди
за хлебом или тем, что давали по продуктовым карточкам. Уходило
на это в зависимости от длины очереди в лучшем случае час, а иногда два-три и более часов.
Перед тем, как идти в школу, я имел возможность учить уроки полтора-два часа. Печь топил кто-нибудь из нас – я или Лева. Кроме того, ежедневно мы чистили картошку, тыкву и свеклу, которые
ели в то время в громадных количествах.
До начала войны я никогда не пробовал готовить, теперь же
варить пищу мне приходилось чуть ли не ежедневно, и концу войны
я умел готовить все, что мы тогда ели, и варил полноценные обеды,
так что родители спокойно оставляли меня с братишками, когда оба
они уже учились в школе.
Наша постоянная обязанность состояла также в том, чтобы
мыть и вытирать после еды посуду, хотя особенно мыть-то было
нечего – каждая тарелка всегда протиралась кусочком припасенного на этот случай хлеба.
Поздно вечером удавалось еще раз позаниматься уроками.
И на этот случай зажигалась вторая (запасная) коптилка. Она ставилась во второй комнате на письменном столе и казалась мне очень
удобной: огонь ее высвечивал лишь маленький кружок на столе. Вся
остальная комната была погружена в темноту, ничто меня не отвлекало от занятий. Думая над задачей или повторяя урок по географии,
я любил следить за огоньком пламени.
Вечером же нужно было проверить и уроки братьев. Мы с
ними старались обходиться без чтения и письма. Все стихотворения первого и второго классов я все еще помнил наизусть, и мы
их учили в полутьме, а арифметические и письменные работы я
просматривал около коптилки. Конечно, это не прошло даром, и
зрение у меня испортилось.
Большой проблемой были банные дни. Народу было много, а
наша старенькая баня на Тулупной улице работала плохо. Все время
что-нибудь ломалось, то не было горячей воды, то холодной, то све-
Старший брат Николай
93
та. Очередь в баню мы занимали с шести часов вечера, а попадали в
раздевалку лишь к десяти. Во время помывки обязательно тух свет,
а дальше уже при свете коптилки клубы пара казались сценой из
сказочного подземелья.
Иногда мы топили кухонную русскую печь и всей квартирой устраивали баню прямо на кухне. Иногда то же самое делалось прямо в
комнате. Для женщин купание детей сопровождалось еще и стиркой.
Во время войны люди помогали друг другу. Взаимопомощь и взаимоучастие практиковались и в нашей квартире. Купить хлеба по карточкам для соседей, помочь распилить дрова, присмотреть за ребенком и накормить его, вызвать доктора и т.п. – все это было в порядке вещей и
бескорыстно. Прожить без такой взаимной поддержки было трудно.
Непросто было содержать семью в военное время. Разбитое
стекло, перегоревшая электрическая лампочка, сломавшийся дверной замок, оторвавшаяся подошва, потерянные очки – любой пустяк
оборачивался громадной проблемой.
Родители наши сбивались с ног, чтобы обеспечить сравнительно небольшую семью минимумом необходимого. Они непрерывно что-то продавали из вещей, покупали, доставали, меняли, привозили и приносили и сумели создать условия, при которых мы были
сравнительно сыты и здоровы, смогли успешно учиться в школе.
Нужное внимание уделялось и нашему воспитанию.
Вспоминая сейчас то время, я могу сказать, что труднее всего было
нашей матери. Она позже всех ложилась и раньше всех вставала, одна обстирывала всю семью. Она меньше всех ела и брала себе худшие куски. Унаследовав от родителей крепкий организм, мама почти никогда и ничем не болела,
в то время как с остальными это случалось нередко. Я не помню случая, чтобы
во время войны мама хоть раз бы взяла в руки книгу, сходила в кино или в
театр. Послушает радио, сидя за какой-нибудь работой, сходит в гости, когда
пригласят по случаю – вот и все.
Другое дело мы – дети. Несмотря ни на что, мы оставались
детьми и сохраняли детские увлечения и интересы: играли во дворе,
ходили в кино, иногда в театр, катались на санках, лыжах и коньках,
бывали в гостях друг у друга, читали книги – все это, конечно, в ограниченном виде по причине военного времени. Даже цирк во время
войны работал, и мы его посещали.
Многое, правда, во время войны исчезло бесследно: не
приезжал больше зверинец, не было никаких сладостей и деликатесов, которыми мы лакомились до войны. Но мы знали, что все
это временно, а наша Родина в те трудные годы все-таки обеспечивала нас минимумом необходимого.
94
Старший брат Николай
Отец в военные годы, решающие для нашего детского и, в
первую очередь, для моего воспитания, также как и мать, был на
высоте своего положения. Нам, детям – мне и братьям – в известном
смысле повезло, что в это время отец оставался с нами и дал нам
все необходимое и полезное.
Он любил труд, особенно, когда вместе с ним трудилась вся
семья. Такие дни и часы летом наиболее часто случались на нашем
огороде, а зимой и в воскресные дни, когда мы пилили и кололи дрова, заготавливая их на неделю. В это время он получал большое
удовольствие, лицо его светилось радостью, которую он умел передать и нам. В какой-то степени можно сказать, что войну мы с отцом
прошли в одной упряжке, он привил мне трудолюбие, сделал труд
потребностью с детских лет.
Символическим стал для меня случай, когда к отцу на работу привезли каменный уголь, часть которого выделили в качестве топлива и нам. Уголь надо было срочно забрать, и поэтому
вечером мы с отцом взяли у соседей большие железные сани с
деревянным кузовом и пешком через весь город отправились к
нему на работу. Нагрузив уголь, мы впряглись в тяжелые сани и
двинулись обратно, держась каждый за свою половину веревочной лямки. Было тяжело, и домой мы дотащились поздней ночью, вконец измотанные. Зато дома теперь у нас было очень уютно и тепло.
Атмосфера в нашей семье всегда была хорошей. Этому способствовали и хлопоты матери по домашнему хозяйству, и жизнерадостный, общительный и хлебосольный характер отца, взаимные хорошие отношения обоих родителей, которые и во время войны ухитрялись отмечать наши дни рождения, устраивать нам новогоднюю
елку, приглашать гостей, праздновать 1 мая и 7 ноября.
Если мать заботилась о нас больше по части стирки, питания
и содержания одежды в приличном виде, то отец проявлял внимание
к нашей учебе, доставал нам бумагу, учебники, книги, помогал в выполнении домашних уроков, руководил нашим умственным воспитанием. Это перед ним надо было держать отчет по поводу неизбежно
свершаемых детских шалостей.
Наконец, какое-то время в военные годы отец был председателем родительского комитета в нашей 20-й школе, имел очень хорошие отношения с заведующим учебной частью Александром Сергеевичем и директором Григорием Ильичом. Мы, все трое братьев, учились хорошо во многом благодаря отцу.
Старший брат Николай
95
Воздушная тревога
Слова «воздушная тревога» мы не раз слышали перед войной. Однажды в нашем районе проводились учения, и инструкторы
Осовиахима в рупоры кричали эти самые слова. Когда же на углу
Тулупной улицы взорвали пакет с сажей, призванной имитировать отравляющие вещества –«ОВ», мы, ребята, уже не могли противостоять своему безграничному интересу, выскочили из домов и через
минуту оказались в центре «очага поражения». Для нас, десятилетних, это была лишь детская игра.
Теперь, с началом войны, воздушная тревога осязаемо стала
приближаться к Саратову. С осени 1941 года в городе была введена
светомаскировка, а в подвале нашего двухэтажного дома, где прежде помещалась котельная и имелось бетонное перекрытие, сделали
бомбоубежище: обложили потолок деревянными брусьями, подвели
под них толстые бревенчатые опоры, установили вентилятор с фильтром, устроили запасной выход.
Отец, которого назначили комендантом бомбоубежища, осмотрел его и сказал задумчиво: «От прямого попадания это, конечно, не спасет». К счастью, 1941 год обошелся без вражеских
налетов, а первый немецкий самолет-разведчик появился над Саратовом лишь в феврале 1942 года.
В конце мая 1942 года после окончания школьных занятий,
отец взял меня с собой в экспедицию, и мы уехали на Ахтубу, близ
Астрахани, на целых два месяца. Возвращались поездом Астрахань
– Саратов 22 июля. Ночью в поезде мы не спали – в окно вагона на
западе было видно красное зарево. Там, далеко за степным горизонтом, горели нефтеналивные баржи. Как выяснилось, наш поезд был
последним – следующий состав из Астрахани в Саратов пришел только
зимой. Немецкие самолеты в ночь с 22 на 23 июля разбомбили станцию Баскунчак и многие другие станции астраханской ветки. В то
время, в преддверии Сталинградской битвы, начались масштабные
боевые действия в междуречье Волги и Дона.
Всего два месяца не были мы в городе. А сколько произошло
перемен – они прямо бросались в глаза. Окна пассажирских вагонов
на железнодорожных станциях крест-накрест заклеены полосами бумаги и материи. То же самое на окнах вокзала и домов возле него. На
привокзальной площади полно военных. Из проходившей мимо колонны мобилизованных неожиданно выходит Евгений Иванович, наш
сосед по квартире, и жмет нам руки. «Отправляемся на формирование, - говорит он, оглядываясь на уходящую колонну, - прощайте, до
96
Старший брат Николай
Победы, помогайте моим». Больше ничего никто из нас сказать не успевает, голова колонны уже входит на перрон, и Евгений Иванович догоняет
ее. Одет он в старые бумажные полосатые брюки без ремня и безрукавку,
на ногах войлочные домашние топанцы.
Дома мама сразу же мне говорит: «Вчера приходила ваша
пионервожатая с ребятами. Тебе надо срочно явиться в школу». Наша
40-я школа теперь помещалась в здании 22-й – рядом с краеведческим музеем. Пообедав, я мчусь туда и узнаю: создан летний сводный пионерский отряд по подготовке школы к налетам немецкой авиации. Несколько дней под руководством старшей пионервожатой товарищ Гали мы наклеиваем полоски бумаги на окна, обклеиваем мешковину бумагой и красим ее черной краской, получаются большие
полотна для светомаскировки окон.
Поздно вечером и ночью в городе и на улицах непривычная
темнота: выключено и без того редкое уличное освещение, фары автомобилей и трамваев закрашены синей краской, и в них еще вставлен черный картон с узкой прорезью. В домах организованы посты и
команды ПВО. С 10 часов вечера у ворот и подъездов дежурят патрули из местных жителей. Меня и соседа Вову Шалаева тоже берут в
патруль. Мы с ним – самые строгие наблюдатели за светомаскировкой. Подходим к соседнему дому и видим полоску света за неплотно
закрытой шторой. Кричим, что есть силы: «Погасите свет, эй, на втором этаже!» Потом набираем комьев сухой земли и для убедительности бросаем в окно.
Вездесущий мой друг первым узнает, что в центре города
установлена зенитная батарея и ведет меня туда. На том месте, где
сейчас стадион «Динамо», в прежнее время стоял большой собор,
который снесли в 30-х годах, причем подвальная часть здания осталась. И вот в каменных углублениях старого фундамента теперь стоят четыре легкие зенитные пушки с задранными вверх стволами. Собственно, ничего кроме кончиков этих стволов и маскировочной сетки
над ними мы не увидели – поверх фундамента были наложены еще
мешки с песком. Зато на площадке около мешков стоит молодая белокурая девушка – с сержантскими треугольниками в петлицах, в гимнастерке, в зеленой юбке, в хромовых сапогах и лихо надвинутой
пилотке. В руках у нее винтовка, вид строгий и немного даже сердитый. Нам кажется, это не совсем справедливо: девчонка, чуть постарше нас, а уже с оружием.
Часто объявляют воздушную тревогу – это налетают вражеские самолеты: днем – разведчики, а ночью – бомбардировщики. Но
мы их не видим – зенитки стреляют где-то у моста через Волгу. Раз-
Старший брат Николай
97
бомбить его немцам никак не удается. Прожектора высвечивают все
уголки ночного неба, и мы с замиранием сердца следим, когда же
они схватят немецкий самолет. Гул его мы иногда слышим из-за облаков. Пару раз фашистким стервятникам удается сбросить бомбы на
южную часть города и крекинг-завод, и мы с горечью узнаем: десятки убитых, сотни раненых, пожары, разрушения. Страшно было слышать о том, как под фашисткими бомбами погиб около Саратова пароход с эвакуированными из Сталинграда женщинами, детьми, стариками.
Наконец, однажды утром местное радио передает радостную
весть: в ночном бою летчица нашего истребительного полка Валентина Хомякова сбила немецкий бомбардировщик «Юнкерс-88», пытавшийся атаковать железнодорожный мост через Волгу. Сам «Юнкерс»
через несколько дней был выставлен на площади Революции. Несколько его кусков положены на асфальт и приткнуты друг к другу,
моторы и обшивка внутри обгорели, решетчатый нос кабины уперся в
землю, многих узлов вообще нет. Около самолета с утра до вечера
большая толпа. Смех и шутки саратовцев пресекаются хмурыми взглядами и деловыми объяснениями военных и эвакуированных, тех, кто
бывал под бомбежкой.
Между тем, в конце лета сообщения с фронта все тревожнее:
немцы приближаются к Сталинграду, заняли Воронеж. Теперь считаются возможными уже массированные бомбежки, и поэтому везде
строят укрытия, роют щели.
В соседнем с нашим домом большом дворе перед войной
была детская площадка «Зеленый дворик». Теперь мы, ребята-подростки, там днюем и ночуем. Вместе со взрослыми копаем землю,
перекрываем досками щели. У нас в руках купленная в киоске брошюра «Как устроить бомбоубежище щелевого типа» - по ней мы сверяем ширину, глубину, угол откоса щелей, расстояние между коленами, толщину насыпи. В заключение приходят плотники и устанавливают сиденья, двери, вентиляционные грибки. Теперь все готово, мы
оборудуем на сиденьях лежанки, вечерами собираемся там и ужинаем – кто что принесет.
В городском саду «Липки», в других саратовских скверах, на свободных площадках улиц, на окраинах, во многих дворах – везде откопаны щели. Все твердо знают: щель – убежище
нужно располагать у дома на расстоянии не ближе высоты строения. В случае воздушной тревоги из школы нам полагалось бежать через площадь в сквер Троицкого собора и в школьный двор,
где для нас были оборудованы щели.
98
Старший брат Николай
Девушек-летчиц истребительного полка, сформированного
Мариной Расковой, мы часто встречаем на улицах города. Вид у них
вполне военный – отлично сидящая форма, портупеи, командирские
сумки. Шутят, смеются. К счастью, в том 1942 году обошлось без
дальнейших налетов.
Ближе к зиме дела у фашистов под Сталинградом пошли из
рук вон плохо, и налеты немецких самолетов надолго прекратились.
Снова начались они в июне 1943 года. Тогда враг мечтал взять реванш за Сталинград под Курском и поэтому ставил себе задачу разрушить наиболее важные объекты в ближнем тылу советских войск.
Сильно мешал немцам мост через Волгу, по которому на фронт
непрерывно шли эшелоны с пополнением, техникой, боеприпасами, продовольствием. Как бельмо на глазу был им наш саратовский авиационный завод: фронт рядом, а с заводского аэродрома
каждый день взлетают 12 новых истребителей. Горючее фронту
поставлял нефтеперерабатывающий завод, были и другие заводы
и фабрики, работавшие на оборону. Саратов был еще и крупным
железнодорожным узлом – во время войны отсюда была построена ветка на Сталинград со станциями-блиндажами. Все это фашисты хотели бы уничтожить до начала своего наступления, т.е. до 5
июля. Вот почему июнь 1943 года был месяцем воздушных тревог
и налетов.
Воздушная тревога объявлялась почти каждый день ровно в
11 вечера. Так немцы демонстрировали свои педантизм и точность.
Самолеты шли на город, как мы знали, большими группами, и поэтому мы шли в бомбоубежище без разговоров.
Хорошо помню одну такую ночь особенно яростной бомбежки, когда 80 немецких самолетов обошли Саратов с запада,
развернулись над Соколовой горой и ринулись на город. Немецкие машины шли над Волгой мимо нашего дома несколькими волнами. Их надрывный, то нарастающий, то удаляющийся гул был
слышен несколько часов.
Мы – все женщины и дети нашего дома – сидели в бомбоубежище. На ящике у двери горит маленькая коптилка. Ее хватает, чтобы осветить саму дверь, часть кирпичной стены и потолка, несколько
ближайших бревенчатых опор. У этого огонька расположилась наша
соседка по квартире Зинаида Гурьевна, четырехлетняя дочка ее Наташа очень боится, она лежит на маминых коленях. Зинаида Гурьевна качает ее и вздыхает: «Где-то воюет наш папа?» На лежанке из
досок и старых пальто сладким сном спят два моих младших брата.
Около них мама, она прислушивается к наружным звукам: ведь на
Старший брат Николай
99
крыше наш папа с другими мужчинами нашего двора. У них там
металлические щипцы, ящики с песком и бочки с водой. Все это
для того, чтобы обезвредить зажигательные бомбы, потушить пожар в самом его начале. Мы с двоюродным братом Левой и соседом Вовой сидим около его маленькой сестренки Танечки и ждем,
когда она уснет. Их мама тетя Люба, медсестра, сегодня ночью
дежурит в госпитале. Но наши мысли – там, на крыше, и мы потихоньку шепчемся, воспроизводя по памяти главные положения
инструкции по тушению зажигательных бомб. Эту инструкцию мы
многократно прорабатывали в школе и при домоуправлении, видели учебные фильмы в кино, тренировались с макетами во дворе. Все кажется нам предельно простым: щипцами хватаешь бомбу, из которой уже брызжет огонь и кидаешь ее в бочку с водой,
в ящик с песком или на булыжную мостовую – и делу конец.
Между тем разрывы зенитных снарядов, будто бы отдалившиеся, вдруг снова приближаются. Кажется, что снаряды рвутся
под самым нашим домом, по крышам стучат осколки. Сквозь взрывы слышен гул моторов – это немецкие самолеты опять тянут через город в сторону Увека.
Терпению нашему приходит конец. Мы трое – почти взрослые
– встаем и решительно идем к выходу. В просвете лестничного коридора видим красного цвета облака и не понимаем, что это такое. Темным подъездом крадемся на улицу и видим громадное зарево над
южной частью города. Горят Улешовские нефтебазы. Чуть позже лезем на крышу и видим, как колышутся большие языки пламени, бросая неровные отсветы на небосклон.
Лучи прожекторов полосуют небо, где-то в районе вокзала
пять или шесть световых дорожек перекрещиваются, и в центре
лучей виден самолет, он быстро уходит, преследуемый по пятам
вспышками снарядных разрывов.
Папа, мужчины-соседи и мы молчим – тяжело видеть такое. Что-то ждет нас завтра? Охватывает тревога за маленьких братьев, за маму – ей сегодня к 8 часам надо идти на суточное дежурство, она – санитарный врач и обследует проходящие по Волге пароходы. Буксир, на котором она разъезжает, имеет стоянку в
районе Увека.
Рано утром, выходя из бомбоубежища, я снова увидел красные облака. Цвет их был неестественно странным – смесь зарева
пожара и восходящего солнца. Днем клубы черного дыма застилали
свет и были видны еще два или три дня. Говорили, что сильно постра-
100
Старший брат Николай
дал авиационный и другие заводы, было много убитых и раненых. Но
и немцам это даром не обошлось – 15 их самолетов было сбито под
Саратовом в 1942 и 1943 годах.
В то утро мы, как и все саратовские школьники, вышли на
улицы и залезли на крыши, чтобы собирать осколки зенитных снарядов. Были они разной величины – от копеечной монеты до 20 сантиметров длиной. Мы втроем набрали килограмма два, а три самых
больших осколка были припрятаны: наши мамы не должны были их
видеть, чтобы им не волноваться, когда в следующую воздушную
тревогу нам захочется убежать на улицу. Осколки как всегда мы
относили в школу и сдавали в металлолом.
Кто-то сказал родителям, что в случае усиления бомбежек
для детей безопаснее будет за городом. Вот тогда-то нас всех и разослали по пионерским лагерям. С 1 июля я попал в летний детский
санаторий на 11 дачной остановке, Вова и Лева – еще куда-то, а
мама устроилась в детский сад на 9 дачной остановке и взяла с собой двух моих младших братьев.
Вскоре после этого началось грандиозное сражение на Курской дуге, немцы потерпели в нем поражение, и налеты вражеской
авиации на Саратов прекратились навсегда. Зимой была отменена и
светомаскировка, и мы больше никогда не слышали воя сирены –
сигнала воздушной тревоги.
Ребята сорок третьего года
В начале 1943 года, также как и в конце 1942-го, у нас на
устах все время было только одно слово – Сталинград. Саратов был
ближайшим тылом Сталинградского фронта, через него шло громадное количество войск, боеприпасов, горючего, продовольствия. Однажды ночью в ноябре я проснулся от цоканья множества копыт по
булыжной мостовой нашей улицы. Из Заволжья через город шла конница. В морозном свете луны мерцали конские крупы, ножны сабель,
ремни и портупеи. Обратный поток – обозы раненых – был не менее
интенсивным. Как часто мы видели раненых в машинах, повозках, на
носилках, стоявших рядами на платформе саратовского вокзала или
у подъездов госпиталей.
Теперь наши пионерские письма на фронт, подарки, посылки имели конкретный адрес – бойцам Сталинграда. Когда же
Сталинград был освобожден, и в нем начала налаживаться новая
жизнь, мы приняли активное участие в оказании помощи сталинградским школьникам и детям. Опять собирали теплые вещи,
Старший брат Николай
101
тетради, ручки, учебники, комплектовали библиотечки. Брат
Лева отдал учебник арифметики, я – две художественные книги.
Как на празднике побывали мы всем классом в Саратовском
художественном музее им. Радищева, где в марте 1943 года была
организована выставка, посвященная разгрому немцев под Сталинградом. В зале второго этажа прямо против лестницы на полу были
навалены груды немецких автоматов и винтовок, стояли пулеметы и
пушка. Большую груду фашистских медалей, орденов и крестов так
и хотелось поддеть лопатой. Много мы смеялись, разглядывая громадные и неуклюжие эрзац-валенки из соломы. Не спасли они немцев от русского мороза.
С сентября 1943 года мальчишки и девчонки города стали
учиться раздельно. Всех ребят нашей и других школ района перевели в 20-ю мужскую среднюю школу, которая разместилась в здании
бывшей семинарии, где в свое время учился Н.Г.Чернышевский. В
августе я отнес туда заявление моих родителей с просьбой о приеме
в школу моего среднего брата Вовы.
Директором нашей школы был назначен коммунист Григорий Ильич Сухинин, сорока семи лет, внешне и в разговоре
человек очень простой. Родом он был из семьи астраханских
рыбаков, но очень походил на обыкновенного заводского рабочего человека. В 1918 году в Астрахани был он комиссаром полка, принимал участие в гражданской войне. Нужно признать, что
дисциплину в мужской школе того времени поддерживать было
отнюдь не просто. Но Григорий Ильич с его громадным опытом
массовой политической и школьной работы пользовался среди
нас непререкаемым авторитетом. Жил он в мезонинной части
нашей школы на третьем этаже и поэтому всегда был среди нас,
мы не раз заходили к нему домой по самым разным вопросам.
Заведующим учебной частью был Александр Сергеевич
Дмитриев. Очень аккуратный и пунктуальный во всех отношениях,
он блестяще организовывал весь учебный процесс, несмотря на
многочисленные трудности.
Учителя в подавляющем большинстве были мужчины пожилого (непризывного) возраста. Историю древнего мира вначале преподавал Александр Сергеевич Соколов, работавший еще до революции в 1-й Саратовской мужской гимназии. Когда в 1966 году мы в
последний раз виделись с Александром Сергеевичем и вспоминали
военные годы, он сказал: «Никогда ранее до войны понятия варвар-
102
Старший брат Николай
ства, вандализма, уроки многочисленных завоевательных походов
не обретали такой актуальности и не усваивались учащимися столь
конкретно, как в то время».
Математику преподавала Анна Федоровна Лисенкова, она
была еще и секретарем партийной организации школы. Отличалась
она особой требовательностью, что невольно мобилизовало учеников при подготовке уроков и ответах на уроках по ее предмету.
Учительницей русского языка и литературы была Зинаида
Петровна Гусенкова, всегда бледная и с негромким голосом. В качестве диктанта она чаще брала газетные отрывки из очерков фронтовых корреспондентов. Это помогало нам глубже понимать происходящее. Иногда она читала нам фронтовые письма своего мужа.
Мы старались прилежно учиться по ее предмету, и на ее уроках
было тихо.
Всерьез учили нас и военному делу. Под руководством военрука (это были, главным образом, выздоравливающие после госпиталя фронтовики и инвалиды войны) мы занимались строевой
подготовкой, учились владеть винтовкой, метать гранату, обращаться с противогазом, рыть окопы, знать все приемы противовоздушной обороны.
1 сентября 1943 года в школьном дворе состоялся митинг.
Директор Григорий Ильич сказал: «Наши красноармейцы на фронте
знают, что они защищают своих детей, их право на образование, их
будущее и возможность стать полноценными гражданами страны
Советов. Вот почему ваш самый первый долг – хорошо учиться, это
и есть ваша главная помощь фронту».
В дальнейшем митинги, общие школьные собрания,
классные пионерские собрания и линейки часто проводились у
нас в школе. Всегда перед нами выступал Григорий Ильич, и
слова его хорошо запоминались.
Должен сказать, что во время войны, как и до нее, я продолжал учиться только на «отлично» и всегда помогал товарищам.
Теперь в нашем 6-м «А» большинство бывших мальчиков-одноклассников по прежнему четвертому и пятому классам уже не было.
Те, кто были постарше и кому исполнилось 13 лет, поступили в ремесленные училища или учениками на заводы и фабрики, где нужны были
рабочие руки. Там им давали рабочие хлебные и продуктовые карточки, спецодежду, что для многих имело колоссальное значение. Так
ушли на фронт Жора Сорокин, Коля Балахонцев, Валя Спирин. Поступил в военную часть и стал потом сыном полка Гена Шардаков. Из
Старший брат Николай
103
прежнего пятого «А» класса нас осталось четверо или пятеро ребят,
и среди них был мой постоянный товарищ Гена Сторожев, единственный, с кем мы доучились вместе до окончания школы.
В классе появилось много ребят, эвакуированных из занятых
фашистами областей. Среди них было несколько воспитанников детского дома, что располагался рядом на Покровской улице. Мне запомнился
Валя Антипов, бледный мальчик с нервно сжатыми губами, одетый всегда в один и тот же красный бумажный свитер и никогда не снимаемое
серое пальто из простенькой материи. Учился он прекрасно, особенно
по математике, и обладал способностью говорить очень кратко и точно.
Его товарищ Коля Ерошин с мягкой лиричной и немного рассеянной
улыбкой, наоборот, тяготел к гуманитарным наукам, легко выучивал и
рассказывал вслух стихотворения.
Оба парнишки мерзли в своих поношенных одеждах, на
ногах у них, несмотря на зиму, были только легкие ботинки на
деревянной подошве с парусиновым верхом. Конечно, как и многие ребята, они хотели есть, но денег никаких у них никогда не
было, хотя все мы, домашние ребята, всегда имели несколько
рублей, чтобы купить стакан семечек и «загрызть» голод. Мы и
наши учителя старались относиться к ним повнимательнее, мы
знали, что родители их остались на оккупированной территории,
и судьба их неизвестна.
Обращал на себя внимание еще один мальчик из еврейской
семьи, эвакуированной с территории Западной Белоруссии. Фамилия его была Черный, а звали Абрам. По-русски он разговаривал очень
плохо. Он сам и все мы знали, что эвакуация спасла его от верной
смерти, ведь евреев немцы беспощадно уничтожали в своих концлагерях. Держался он как-то отдельно, но зато охотно помогал нашим
ребятам решать математические задачи. Учился он только на две
оценки – 5 и 2. Сплошные пятерки были у него по математическим
дисциплинам. Сидел он на задней парте, закрыв или полузакрыв глаза, но все очень хорошо слыша. Никогда ничего не писал, а математические задачи и примеры решал в уме. В любую минуту он мог
выдать правильное решение и сказать ответ. С учетом его феноменальных математических способностей ему по другим предметам
выводили в четвертях тройки – с расчетом на то, что со временем он
будет лучше знать русский язык и сможет нормально заниматься по
другим предметам.
Вечерами Абрам стоял у подъезда оперного театра и продавал папиросы, которыми его снабжала мать. Ежедневно он покупал и
самый дешевый трехрублевый билет на галерку, садился там в углу,
104
Старший брат Николай
не снимая пальто. Во время представления он сидел, закрыв глаза –
в обычной своей манере. Слушая музыку, он всегда шевелил длинными худыми пальцами, как бы перебирая струны. На сцену он не
смотрел, но и так было видно, что музыку он чувствует и понимает
как никто из нас. Раздавался звонок к антракту, и Абрам шел продавать свои папиросы.
Я понимал, что человек он старорежимный, как и его семья,
прожившая всю жизнь вне советской страны – на территории Польши.
В конце лета 1944 года все они уехали, возможно, в родные места,
которые к тому времени были уже освобождены. Я больше никогда
не слышал об Абраме Черном, но по прошествии многих лет уже
после войны часто думал: кем же стал Абрам в более позднее время
при его уникальных математических способностях?
В один из слякотных и пасмурных осенних дней нашу школу
потрясла страшная весть: бандитами убит Коля Парамонов, ученик
пятого класса. Разбойные нападения, кражи, ограбления квартир вообще были не редкость во время войны, но здесь ударом молотка по
голове был убит ребенок. Убит был Коля, видимо, с единственной
целью – чтобы не было свидетеля, могущего опознать тех, кто залез
в пристройку дома и украл поросенка. Говорили, что это могли сделать «свои», то есть из числа проживавших по соседству в том же
Глебучевом овраге, где жила семья Коли.
Ученики старших классов перенесли гроб с телом Коли на
площадку перед Узеньким мостиком. Здесь с участием жителей района и прохожих состоялся траурный митинг. Выступая на нем, директор Григорий Ильич сказал:
«Это сделали не просто преступники, В теперешнее военное время такие преступления мы расцениваем так же, как и те
убийства, насилия и грабежи, которые творят немецко-фашистские захватчики на временно оккупированных территориях. Мы бандитов считаем такими же врагами, как и фашистов. Смерть бандитам-детоубийцам!»
Всей школой мы прошли через город и проводили своего товарища до самого кладбища. Похороны эти были еще одним уроком
гражданственности, который мы получили во время войны.
Между тем, с продовольствием стало значительно хуже
– год 1943 был неурожайным. Нас очень выручают те 50 граммов хлеба, которые мы получаем на завтрак в классе. Хлеб этот
привозят прямо в школу, наш завхоз Матрена Дмитриевна режет
его на куски и заходит в классы прямо во время урока. Она бы-
Старший брат Николай
105
стро проходит по рядам и кладет каждому на угол парты кусок
хлеба. Никто не отрывается от учебы, учительница продолжает
диктовать, мы продолжаем писать. А левая рука уже машинально тянется к хлебу и маленькими кусочками отправляет его в
рот. Весь класс аппетитно жует. Каким же вкусным он был, этот
ржаной хлеб! Был он всегда свежим, т.к. не успевал черстветь.
Каждый мечтал, чтобы ему досталась корочка, всегда более
сытная, чем мякоть.
В теплом читальном зале Областной библиотеки, которая
размещалась в одном здании с кинотеатром «Ударник», многие
учили уроки после окончания занятий, там тоже выдавали булочки. Все это было понятно, ведь родители большинства школьников были на работе.
В октябре мы начали подготовку к празднованию очередной
годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Как
обычно собирали подарки для фронтовиков, в первую очередь, это
были теплые вещи. Отец отпер свой охотничий сундучок и вручил
мне сравнительно новый буденовский шлем со звездой и шишаком
и кожаные перчатки с мехом внутри. Со слезами на глазах я отнес
их в школу и отдал завучу. Александр Сергеевич оторвал от тетрадного листа малюсенький квадратик бумаги (надо было ее экономить)
и написал мелким почерком расписку. Сожаление мое объяснялось
тем, что я мечтал – со временем мне подарят эту буденовку, когда я
дорасту до ее размера. Каждый мальчишка мечтал иметь такой
шлем.
В прежние довоенные времена отец изредка надевал его,
когда зимой уезжал в командировку или на зимнюю охоту на лис,
волков и зайцев. Мне приходилось многократно примерять этот
шлем, был он очень теплый – из толстого серо-зеленого сукна со
стеганной подкладкой.
Перед Октябрьским праздником детям фронтовиков и тем,
кто был плохо одет, выдали талоны на покупку зимних пальто. В нашем классе их получили двое ребят. До того они ходили в стареньких
потрепанных телогрейках. Новые пальто были гораздо теплее, хоть и
без мехового воротника.
Поздней осенью 1943 года случилось еще одно знаменательное для нашей мужской школы событие. Однажды утром, когда по
Волге уже плыли отдельные мелкие льдины, а берег реки был покрыт
снегом, снизу подошел караван буксиров и барж с подбитыми, подлежащими ремонту или разборке танками на борту.
106
Старший брат Николай
Танки – их было штук триста, целый танковый корпус – сгрузили на сушу, и весь берег Волги от Ленинского до Октябрьского
взвоза был уставлен машинами. Их один за другим буксировали
мимо нашей школы через весь город на танкоремонтный завод.
Восторгу и интересу нашей ребятни не было предела. Много уроков было попущено, т.к. мы без конца бегали на берег, проводили
там целые дни.
Советские танки разных типов с гордо поднятыми, как нам
казалось, пушечными стволами и боевыми ранами вызывали трепет и уважение. Помню, как мы втроем с Геной Сторожевым и
Шурой Муралевым подняли крышку люка легендарной «тридцатичетверки», спустились внутрь, улавливая слабый запах человеческого тления, поговорили шепотом, поклонились еле заметным останкам.
В другой машине можно было поворачивать боевую башню
и, действуя механизмом наводки, поднимать, опускать и поворачивать ствол орудия. Выполнив все, что положено, мы мысленно разнесли в клочья стоявший по соседству немецкий танк…
Немецкие танки мы разглядывали с брезгливым любопытством, восторг вызывали сквозные пробоины от наших бронебойных снарядов. Залез и я в немецкий танк, сел в сиденье командира,
прильнул к наблюдательной щели и представил себе панораму разбитого Сталинграда, которую не раз видел в хронике. Немало военных трофеев досталось нам в те дни: патронные и снарядные гильзы теперь были у нас в неограниченном количестве. Меньше было
снаряженных патронов, но их мы тоже находили немало, и бедные
наши школьные печи то и дело сотрясались от разрывов. Делалось
это так: пулеметный патрон вгонялся в полено, а полено перед началом урока подкладывалось в горящую печь. Наш завхоз Матрена Дмитриевна, ведавшая отоплением, целый месяц вообще боялась подходить к печкам.
Особенно удавались эти взрывы на уроках французского языка. Дело в том, что наша «француженка» Ольга Ивановна все время
приходила на уроки с пустыми кастрюлями, предназначенными для
получения обеда в специализированной столовой. Кастрюли эти почему-то иногда лежали у нее на коленях, висели на стуле или стояли
на краю учительского стола. Когда в печи раздавался маленький
взрыв, Ольга Ивановна в испуге вскакивала и кастрюли падали на
пол, производя восхитительный шум. Все это было уже опасно, но
как и все мальчишки на свете, мы не могли преодолеть притягательной для нас силы военных предметов. Один раз на перемене в выг-
Старший брат Николай
107
ребной яме на школьном дворе взорвали даже снаряд. Снарядная
гильза описала широкую дугу и ударилась в кучу дров. К счастью,
никто не пострадал.
Конечно, достойно сожаления, что многие стороны и условия военного времени оказывали на нас, подростков, свое неизбежное отрицательное влияние.
Так например, многие начинали курить, и в наших карманах
не переводилась махорка, а с недавнего времени еще и порох. Большая часть ребят баловалась куревом, выпрашивая друг у друга окурки.
Этим пользовались любители розыгрышей. Они заворачивали в заднюю часть махорочной закрутки порох, а покурив немного, передавали ее «стрелку», у которого в руках потом и вспыхивал маленький
фейерверк, иногда не без последствий.
На почве бесплатного пороха были и крупные неприятности.
Однажды, когда я в сумерках возвращался из школы, неожиданно
из-за угла выскочил какой-то парень. У конца его оттянутой руки сверкнула вспышка, я почувствовал боль в бедренной части ноги, а потом
теплая струйка крови побежала за валенок.
Я получил выстрел из самодельного револьвера, правда,
заряд был слабым, и пуля лишь слегка вошла под кожу. Дома я
кое-как перевязал рану в уборной и никому ничего не сказал. Через полгода ниже места ранения у меня стала сильно чесаться
нога, и пуля как-то сама вышла наружу, оставив навсегда небольшой след на память о жестоких наших военных детских годах. Я
говорю «жестоких» еще и потому, что иногда ребята-подростки и
более старшего возраста бросали школу, становились безнадзорными, вставали на преступный путь.
В декабре 1943 года в Саратове мы были свидетелями еще
одного знаменательного события – здесь начала формироваться одна
из частей Войска Польского. На улицах города в то время нередко
можно было встретить польских солдат в конфедератках, горчичнозеленых светлых шинелях, обмотках и кожаных ботинках с толстой
подошвой. Держались они очень скромно, осматривали город, называли женщин «пани». Спрашивали, как пройти на базар. Саратовские девушки засматривались на красивых и рослых польских летчиков в лихо набекрененных беретах. Большие группы польских офицеров проходили мимо нашей школы на берег Волги и восхищались
ею. Штаб польской части располагался в старинном особняке на улице 20 лет ВЛКСМ, где потом располагался Кировский райком КПСС и
108
Старший брат Николай
райисполком. Туда был откомандирован и брат одного из моих товарищей. Он был назначен командиром роты в чине поручика, так
как собственных подготовленных офицеров у поляков не хватало.
Весной 1944 года польская часть отбыла из Саратова, а через два месяца мы прочли в газетах о первых боевых успехах наших
новых боевых соратников.
Кончался 1943 год, главный военный год, славный решающими победами и началом теперь уже непрерывного наступления
Красной Армии. Мы с уважением и даже восхищением смотрели на
солдат и офицеров, которые к тому времени стали носить новую военную форму и непривычные для нас погоны. В этом году Москва
впервые салютовала советским войскам, освободившим Харьков. Мы
слушали текст приказа и трансляцию салюта по радио, смотрели его
в кинохронике. И хотя до конца войны было еще далеко, настроение
наше изменилось, мы стали увереннее, исчезла тревога, а праздничное настроение все чаще посещало нас.
В один из таких дней группа ребят из нашего класса смотрела спектакль в оперном театре им. Чернышевского. Внезапно закрылся занавес, а потом снова раскрылся. Во главе группы артистов
теперь стоял пожилой мужчина с длинными седыми волосами. Он
зачитал сообщение об освобождении очередного советского города,
поздравил всех с этой новой победой и сказал, что в эти минуты Москва салютует в честь этого события артиллерийскими залпами. Стоя,
весь зал и сцена радостно аплодировали.
На оборонном заводе
За годы войны, я думаю, большая часть школьников-подростков (мальчишек) ушла в ремесленные училища, школы ФЗО, а оттуда
на производство. Звали их ласковым словом «фабзайчата». За годы
войны 14-16-летние фабзайчата стали составлять основную рабочую силу
на заводах. В феврале 1942 года в помещении консерватории горком
комсомола провел совещание учеников старших классов и призвал их
перейти на производство, чтобы заменить уходящих на фронт мужчин.
В ремесленные училища и школы ФЗО вместо 14-ти теперь стали брать
с 13-летнего возраста. Вот почему к осени сорок третьего года из двадцати мальчиков нашего бывшего третьего класса 41-го года продолжали
учиться лишь несколько человек. В том числе многие мои знакомые
ребята попали и на главный саратовский оборонный завод (бывший завод
комбайнов), успешно производивший во время войны самые лучшие легкие
самолеты-истребители ЯК-1 и ЯК-3.
Старший брат Николай
109
Так попали на авиационный завод мои однокашники Лева Анисимов и Валя Робушкин, жившие на нашей улице Юра Чуркин и Коля
Барыбин. Я продолжал встречаться с этими ребятами и знал, как у них
идут дела. Работали они сначала подсобниками, учениками основных
специалистов, возили детали и материалы со склада и со своего участка на другой, работали на сборке и покраске самолетов.
Собирали сначала по 10, потом по 12 и даже по 13 самолетов в
сутки. Норму эту надо было дать во что бы то ни стало, и поэтому рабочие и инженеры сутками не возвращались домой: спали прямо на работе в специально отведенных комнатах. Тем, кто оставался работать в
вечернюю и ночную смены, давались талоны на дополнительный обед.
Пообедать по таким талонам можно было в любое время суток, в том
числе и ночью. На долю знакомых моих ребят тоже доставались ночные
смены. Однако часто детский организм не выдерживал перенапряжения, и тогда ребята залезали под пол в коммуникационный туннель и
спали там на трубах отопления. Когда наверху требовалось поднести
детали, мастер вставлял в люк шланг и открывал сжатый воздух. Ребят
буквально выдувало из туннеля в считанные секунды. Детали к месту
сборки подавались во время. К концу войны эти ребята стали настоящими кадровыми рабочими.
Добираться из дома на работу тоже было очень трудно. Трамваи ходили очень плохо, а порой и совсем не ходили или были переполнены. Автобусы вообще исчезли с самого начала войны.
По Чернышевской улице в район заводов шли длинные цепи
пешеходов. Пешком ходили нередко от Пешего базара и до самого
завода комбайнов. Умело использовались попутные грузовые машины. Их подстерегали на перекрестках, догоняли, вцеплялись в задний борт и лихо перескакивали в кузов. Некоторые особо натренированные умельцы делали это красиво в три приема. Шоферы не обращали на это никакого внимания. Пассажиры влезали, вылезали, менялись в кузове многократно сами по себе.
Подростки в зимнее время использовали и другой прием:
к валенкам привязывались коньки, в руки брался двухметровый
крюк из проволоки, с помощью которого цеплялись за автомашину или трамвай – так можно было на буксире быстро добраться
до нужного места.
Гораздо хуже было женщинам, которые были лишены возможности использовать и тот и другой способ передвижения. Впрочем,
висеть на подножке или на борту трамвая им удавалось не хуже мужчин. Как-то облегчало положение то обстоятельство, что ездить с работы и на работу нужно было не так уж часто – нередко по нескольку
110
Старший брат Николай
суток рабочие и служащие не выходили с территории завода – особенно таких, как завод комбайнов, так он по-старинке назывался, хотя
выпускал боевые самолеты.
Мой знакомый Владимир Георгиевич Ерофеев, живший недалеко от нашего дома и работавший на авиационном заводе, именно так и
вспоминал те времена. Уходя на работу, он говорил, что не знает, когда
вернется. Чаще всего работали по 3-4 суток, а потом на одни сутки давали выходной, но бывали времена, когда работали по 7-8 суток и более. Спали в подсобных помещениях, конторках, на полу – где придется. Домой возвращались, чтобы повидать родных, помыться, подремонтировать и переменить одежду, отоспаться. В летнее время, идя на
работу, Владимир Георгиевич брал с собой мешок, а возвращался домой только тогда, когда мешок наполнялся тыквами, овощами или картошкой с огорода, расположенного рядом с заводом. Тащить мешок
через весь город нередко приходилось на себе.
В июне 1943 года на авиационном заводе сложилась особенно
напряженная обстановка. Завод многократно бомбили немецкие самолеты, им удалось разрушить механические цеха и на какое-то время
уменьшить производство наших истребителей. И хотя основные сборочные цеха имели тоже значительные повреждения, они продолжали работать. Но организовать бесперебойную работу было уже трудно – ведь
во время налетов рабочим полагалось находиться в убежище, а среди
тех, кто по долгу службы оставался наверху, были многочисленные жертвы. Гибли также бойцы охраны и противовоздушной обороны, пожарные, дежурные электрики, слесари и т.п.
К счастью, противовоздушная оборона завода в считанные
дни была резко усилена, множество зенитных пулеметов, пушек, прожекторов разместилось на заводской и прилегающей территории, на
крышах цехов. Враг не смог уже более нанести существенный урон
заводу, коллектив которого очень быстро восстановил разрушенные
производственные участки и наладил выпуск самолетов в прежнем
количестве.
В цехах часто проводились митинги – короткие и боевые. В
перерывах и перекурах – читки газет, беседы агитаторов. Поздно вечером – партийные собрания, заседания парткомов, планерки. Повестка дня одна и та же – все для фронта, все для победы.
Все чаще и чаще по радио звучали сообщения с чтением
поздравительных приказов и перечислением очередных побед на фронте. Во время войны многие граждане и целые коллективы «покупали»
саратовские самолеты и передавали их фронтовым летчикам. Сложилась традиция, когда «покупатели» приезжали на авиационный завод и
Старший брат Николай
111
им символически вручали покупку, которую они тут же передавали военным. В таких случаях на борту самолета делалась дарственная надпись, а
в дальнейшем с фронта летчики писали, как они воюют на подаренной
машине. Саратовский Обком партии всячески поддерживал такие акции, о
них постоянно писала областная газета «Коммунист».
С фронта на завод получать самолеты постоянно прибывали
военные летчики. Не раз бывал здесь Иван Петрович Климов, молодой
техник-лейтенант, окончивший военное училище в самом начале войны.
У себя на фронтовом аэродроме он отвечал за техническое состояние
боевых самолетов, и поэтому, будучи на заводе, очень тщательно проверял их исправность.
На заводе же познакомился он с молодой работницей Лилей,
которая также занималась проверкой и оформлением документов на
самолеты при передаче их военным летчикам. Если неисправности обнаруживались, летчики вместе с заводчанами не отходили от машины
столько, сколько было необходимо, чтобы все исправить, подготовить
самолеты к вылету и не срывать графика их отправки. Иногда приходилось работать без перерыва сутки и более.
В этих случаях Лиля только на час отпрашивалась с работы,
чтобы сбегать домой и покормить маленькую Аришку, оставить ей
еду у соседей. Папы у Аришки не было. Он умер перед войной.
Однажды, когда работы было особенно много, случилось так,
что к Аришке пошел Иван Петрович. А может быть, он сделал это не в
связи с работой, а по другим причинам. Во всяком случае, он зашел в
заводскую столовую, получил полагавшийся ему ужин и отправился к
Аришке. Очень скоро они подружились, и Иван Петрович стал Аришкиным папой. Когда Иван Петрович снова приезжал с фронта за самолетами и приходил в семью Лили, Аришка забиралась к нему на колени и ела принесенную им рисовую кашу без масла, щедро политую
сгущенным молоком. Так люди и во время войны находили свое трудное, готовое в любую минуту оборваться счастье.
На фронте Иван Петрович был ранен. А после выздоровления
вернулся в свой истребительный полк. Когда окончилась война, Иван
Петрович еще несколько лет служил там же. Вместе с ним в военном
городке жили его жена Лиля, Аришка и маленький недавно родившийся сын Ваня. А рядом, на поле аэродрома все еще стояли украшенные боевыми сединами саратовские самолеты.
В 1972 году, когда праздновался 40-летний юбилей части,
бывший командир и собравшиеся ветераны подняли тост за сидевшую во главе стола первую даму полка Лилию Евгеньевну Климову
и за ее самолеты, разившие врага.
112
Старший брат Николай
Огороды
В апреле 1942 года окрестности Саратова, местности вдоль
дачной линии, вдоль железнодорожного полотна и другие городские
окраины запестрели платками, платьями, рубахами, кофтами. Размечали и вскапывали лопатами все свободные участки земли, сажали
картошку и овощи. В то время саратовцы выступили со всесоюзным
почином о развитии коллективного огородничества. Институт «Микроб», где работал отец, имел небольшую территорию опытной станции на пятой дачной остановке около железнодорожного полотна, где
наша семья получила участок 400 квадратных метров. 7 апреля и все
последующие воскресенья мы выезжали туда на трамвае, вскопали
и засадили его картошкой и тыквой. А в июне после ухода паводковой воды мы получили еще один участок большего размера в пойменных лугах на Сазанке, что на той стороне Волги. Тяжело было
поднимать лопатой пойменный дерн с порослью густой травы. Воткнув с размаху в землю лопату, я становился на нее обеими ногами и
начинал раскачивать черенок. Лопата медленно входила в землю,
после чего я отваливал большой срез коричневатой плодородной почвы и начинал мельчить его ударами. На квадратный метр у меня
уходило 20 минут, а за день я вскапывал не более 20 квадратных.
метров. То же самое делал и мой двоюродный брат Лева. С нашей
помощью отец вскопал и засеял 800 кв. метров за несколько дней.
Это были дни тяжелой изнурительной работы, первая в моей жизни
поднятая целина. Пекло солнце, надоедали комары, от жары и мутной теплой воды не хотелось есть. Но все-таки огород был посажен.
Так началась для нашей семьи пора военных и послевоенных огородов, которая продолжалась до осени 1947 года – в течение шести
лет.
Большую часть года, с мая по октябрь, отец обычно бывал в
командировках, и поэтому основная тяжесть работ по уходу за огородами ложилась на мать, меня и Леву. На Сазанском огороде половина всей земли приходилась на картошку, бывшую основным продуктом питания во время войны. Однажды осенью мы накопали на своих
огородах 19 мешков картошки – и это был единственный год, когда
картошку наша семья из шести человек ела досыта и ее хватило до
нового урожая. В засушливом и голодном 1946 году картошки набралось едва пять мешков.
Сажали на Сазанке много сахарной и столовой свеклы, а также
тыкву. Запеченные и слегка подвяленные эти овощи были довольно
сладкими и круглый год елись с чаем вместо сахара. Ну и конечно, как
Старший брат Николай
113
на каждом огороде, сажалось множество самых разных огородных культур: капуста, огурцы, помидоры, редиска, фасоль, горох, кабачки, баклажаны, лук, чеснок, дыни, арбузы, подсолнухи. Все это на протяжении
целого лета надо было рыхлить, полоть, обрезать, поливать, собирать и
привозить домой. На наш главный сазанский огород нужно было ездить
2-3 раза в неделю. Мы делали это по очереди, но все же мне, как старшему, приходилось заниматься этим больше, особенно после отъезда
Левы в Москву в августе 1943 года.
Вставать надо было в пять часов утра и пешком идти на вокзал, в шесть утра на Сазанку отправлялся первый поезд. В поезде я
съедаю половину своего завтрака и сплю около часа. Просыпаюсь
уже на подходе к мосту через Волгу. «Товарищи, предъявите документы!» - в вагон входит военный патруль. Заходя на мост, поезд
медленно описывает большую дугу. За окном величаво несет свои
воды и сверкает на солнце родная Волга. На соседнем пути стоит
приземистый серо-зеленый пятнисто окрашенный бронепоезд с пушками и пулеметами в броневых башнях. В отдельном открытом сверху
броневагоне задраны вверх стволы зенитных орудий и крупнокалиберных пулеметов. Ближе к мосту видны обложенные мешками с
песком орудийные окопы, из которых торчат стволы зенитных орудий. Во время войны немецким самолетам так и не удалось разрушить важный стратегический объект – мост через Волгу, хотя они много
раз пытались это сделать.
На огороде я уже в восемь часов, здороваюсь со знакомыми
папиными сослуживцами или их родственниками, приехавшими тем
же поездом. Быстро раздеваюсь до трусов, бегу вдоль нашей делянки с двумя ведрами и с разбега влетаю по колено в маленькое озерцо в конце огорода, зачерпываю воду и как можно быстрей двигаюсь
обратно. Сорок ведер уходит на картошку, тридцать на помидоры – а
всего мне надо перетаскать 200 ведер на все, что требует сегодня
полива. Я работаю, не останавливаясь, и до наступления жары к 12
часам успеваю закончить работу. Дальше наступает самая приятная
часть дня – я иду купаться на большое озеро с чистой водой. Я весь
до плеч в болотной жиже, она немного предохраняет от укуса комаров, ноги порезаны осокой и зудят.
После купания – обед, на который идут остатки утреннего завтрака: кусок хлеба, крутое яичко, большая вобла и полбутылки кислого молока плюс огурцы и помидоры с огорода.
114
Старший брат Николай
Еще час можно почитать в тени, если не слишком жарят
комары. А еще лучше пойти к нашему огородному сторожу в шалаш. Ему уже 80 лет, он сухой и подвижный, носит усы, а бороду и
щеки гладко бреет. Из-под густых седых бровей смотрят живые
черные глаза. Дед у нас на огороде знаменитый: еще до революции он 25 лет плавал кочегаром в заграничные плаванья и охотно
об этом рассказывает. В революцию был военным моряком. В конце беседы с ним речь обязательно переходит на войну: дед спрашивает (вернее переспрашивает много раз) о новостях «от советского информбюро», потом говорит о немцах: «Не могут они против нас воевать. Они – господа, привыкли, что все им с комфортом. А у нас народ воюет. Погибнут они на нашей земле, даже от
самой земли погибнут».
Ближе к вечеру я прощаюсь с дедом, прилаживаю за спину
небольшой рюкзачок с молодой картошкой, в руках два ведра с огурцами и помидорами. Тороплюсь на станцию. Мы садимся в вагон, но
поезд еще долго стоит – ждет, чтобы пропустить военный эшелон.
Наконец, эшелон подходит со стороны Заволжья и проходит мимо
нас. В проемах запыленных теплушек – обветренные лица солдат, на
открытых платформах стоят автомашины, дымится полевая кухня. За
первым эшелоном подходит и останавливается другой. В ближайшем
вагоне вместе с красноармейцами лошади. Кавалерия – мой кумир,
и я кричу в окно: « Вы кавалерия?»
«Конная разведка» - уточняет один из бойцов и гладит морду
ближайшего вороного коня. Конная разведка – это тоже мой кумир с
детства, с самых лучших довоенных фильмов о Котовском, Пархоменко, Чапаеве. Я быстро кладу в свою соломенную шляпу огурцы и
помидоры и успеваю переправить их конноразведчикам.
Поезд трогается, бойцы машут мне руками. Последнее, что я
вижу – вороной конь с лиловыми умными глазами. Пристроившись в
хвост военному эшелону, наш поезд идет до Саратова без обычных
задержек. Недалеко от завода комбайнов видна группа жилых домов, разбитых фашистскими бомбами.«Вчера ночью, – говорит одна
из пассажирок вагона, – отец был на работе, а дома четырех детей
убило». Из-под обломков зданий тянется легкий дым.
Домой с вокзала я добираюсь быстро на трамвае. Меня ждут
мама, Лева, братишки. Мама жарит картошку и присыпает ее яичным
порошком. Потом берет теплые от дневного зноя огурцы и помидоры
и делает обычный наш салат, слегка приправляет его постным маслом. Семейная сковородка большая, всем хватает. Я счастлив – накормил семью, и сон у меня после этого отличный.
Старший брат Николай
115
Настоящим праздником была осенняя копка картошки и уборка капусты. Выезжали всей семьей, обед варили на костре, и ради
такого дня припасалась банка свиной тушонки. Мама варила пахучий
густой пшенный кулеш с жареным луком, братишки Вова и Витя возились с дровами для костра. Папа копал, а мы с Левой выдирали
куст, выбирали картофелины и ссыпали их в кучу.
Приходила старенькая грузовая машина и везла мешки на
станцию, где мы их грузили в товарный вагон. Потом все уезжали
пригородным поездом в Саратов, а я в числе немногих оставался в
вагоне с картошкой и спал на мешках. Ночью вагон прицепляли к
товарному поезду. Средний мешок картошки весил 50 килограмм, и
мы, подростки, вдвоем легко с ним управлялись.
Зато какое огромное удовольствие испытывали мы от результатов своего труда! На огородах работало не только взрослое население, но и практически все саратовские ребята, начиная с 10-тилетнего возраста. Мы знали: без огородов нам не прожить. Вырастить хороший урожай – это значит не только быть сытым самому и накормить семью. Это являлось еще и помощью фронту, нашим посильным вкладом в разгром врага. Тогда говорили так: картошка – это
второй хлеб, а хлеб – тоже оружие.
Дети того времени прошли серьезную трудовую школу, получили практический урок гражданственности и трудолюбия. Именно в
это время я полюбил землю любовью труженика. Полюбил сельский
труд и люблю его до сих пор. Весенний запах свежевспаханной земли,
радость видеть первые всходы, удовлетворение от собственной усталости – все это я впитал с детства на всю жизнь и до сего дня тружусь
на земле в своем саду, ежегодно езжу на овощные плантации пригородных хозяйств вместе с коллективом, где работаю.
Пеший базар
Наш дом располагался рядом с Пешим базаром, который и
до войны был довольно многолюден. В то время торговали там исключительно продуктами личного хозяйства: мясом, молоком, сметаной, яйцами, фруктами, картошкой. В начале лета на базаре было
много вяленой рыбы, а в конце весь базар был завален арбузами.
Надо сказать, что в то время эти продукты продавались и покупались
преимущественно на базаре. В магазинах было принято покупать крупы, хлеб, сахар, колбасу.
116
Старший брат Николай
Все изменилось вскоре после начала войны. Продуктов стало меньше, покупателей больше. Крытые помещения были заняты
под склады военного имущества, а торговля велась на деревянных
прилавках, под открытым небом. Лишь небольшая часть этих прилавков имела двухскатные навесы. Много продавцов располагалось
на принесенных с собой ящиках, стульях, столах или просто на земле. Ближе к входу на базар торговали семечками и самодельным
морсом (подкрашенной водой на сахарине). На привилегированных
местах вдоль ларьков сидели инвалиды войны, торговавшие махоркой. У них же можно было купить самодельные зажигалки и дюралевый портсигар, на крышке которого было написано: «Закуривай, нахал!». Самые злые и крепкие ее сорта рекламировали так: «Махорка
– вырви глаз. Подходи, рабочий класс!»
В молочном ряду молоко продавалось квашеное и простое.
Жирность его было приятно пробовать на вкус – молочница ложечку
молока наливала прямо в ладонь. В молочных рядах все время ходили старушки и без конца пробовали. Молочницы с ними ругались.
Самым обширным был картофельный ряд, ведь картошка была основным продуктом питания во время войны.
Продукты солдатских и дорожных рабочих пайков – мясные
консервы, водка, папиросы – продавались на отдельном пятачке.
Сахар предлагался отдельными кусочками. Рядом – его военные заменители: томлено-сушеная тыква и такая же свекла. На самом углу
улицы Челюскинцев вдоль стены базарной уборной выставлены бревна
и вязки поленьев. В том же углу с укутанных одеялами подносов и
ведер идет горячая продукция: пареная тыква, вареная картошка,
котлеты бог знает из чего. Изредка можно было увидеть сливочное
масло и мясо. Впрочем, может быть, мне это кажется, так как мы к
ним близко не подходили. Память сохранила базарные цены тех лет,
вот они.
Каленые семечки – 5-8 рублей стакан
Картошка – 70-100 рублей килограмм
Буханка черного (ржаного) хлеба – 200 рублей
Поллитровая банка молока – 20 рублей
Коробка спичек – 10 рублей
Вязка дров – 20 рублей
Папироса «Казбек» - 3 рубля штука
Водка – 300 рублей поллитра
Масло сливочное – 900 рублей килограмм
Сушеная вобла – от 5 до 10 рублей штука
Старший брат Николай
117
Мясо – 600 рублей килограмм
Чтобы дать представление о доступности этих цен, скажу,
что во время войны наша школьная учительница географии со стажем 16 лет получала в месяц 400 рублей. Отец, работавший научным сотрудником, имел зарплату 700 рублей. Этих денег могло бы
хватить для расчетов по государственным ценам. Базарные превышали их в десятки и сотни раз.
Кто же торговал на базаре в военное время? С одной стороны, это были по-прежнему те, кто жил на окраине Саратова или в
пригородных деревнях и имел излишки продуктов со своего приусадебного хозяйства. С другой стороны, в базарную торговлю включалась масса обычных граждан, которые продавали одежду, домашние вещи, книги, инструменты и т.д. – в порядке обмена на предлагаемые продукты. Что у кого было лишнее – все шло на продажу. Постоянно что-нибудь продавала и наша семья. Уже в конце 1941 года
отец продал свой шерстяной отрез и один из костюмов. Весной 1942
–го вместе со мной он пошел продавать наш семейный патефон с
набором самых популярных довоенных пластинок. Мы продали все
это за 2200 рублей колхозникам, которые в свою очередь привезли в
город на продажу корову.
Как я уже говорил, водку и папиросы, входившие в дополнительный паек отца, мать продавала на базаре. Когда отец привозил воблу из командировки, нам с братом Левой выдавали по десятку рыбин и поручали их продать на базаре. Помню, как-то раз
отец вернулся из Астрахани рано утром. Мать тут же послала нас с
воблой на базар, и благодаря этому к завтраку у нас был литр свежего молока, что было крайне необходимо для маленьких братишек. Из продуктов мы покупали на базаре исключительно молоко.
Там же надо было приобрести часть дров и керосина, легкую обувь
и кое-что из одежды.
Такую же торговлю, имевшую исключительно обменный характер (продал по базарным ценам одно, по этим же ценам купил
другое), вели практически все без исключения жители нашего двора.
Соседка Леонтьева доставала лишний кубометр дров, а продав их,
две недели покупала себе молоко. На работе у другого соседа инвалида Николая Васильевича Сарычева часто давали селедку – он продавал ее на базаре, а покупал картошку.
118
Старший брат Николай
Впрочем, кое-кто продавал с выгодой для себя. Один из
наших соседей покупал на базаре или где-то доставал старые валенки, куски резины, лоскуты материи и шил тапочки, которые шли
на выгодную продажу. В войну летом все стали носить легкие тапочки вместо ботинок.
Конечно, было много и таких, которые стремились на базарной торговле крепко подзаработать, а то и просто нажиться. Так например, жила на нашей улице торговка семечками, где-то доставала
она сырые подсолнечные семечки целыми мешками, жарила их в
печи, а затем продавала на базаре. Другая наша знакомая неоднократно покупала где-то молотый колоб (скорее всего, это делалось нечестным путем), а затем продавала его стаканами на базаре с тройной выгодой для себя. Помню, что в сожители к ней навязался старичок – тот зарабатывал большие деньги на торговле махоркой. Нас, подростков, он нанимал пилить и колоть дрова – так
обходилось дешевле.
Таких людей уже правильней было назвать спекулянтами. К спекулянтам я бы отнес и тех, кто, имея большой приусадебный огород, корову,
кур, свиней – продавал свою продукцию ежедневно по бешеным базарным ценам, наживаясь на трудностях военного времени. Конечно, были
такие случаи, когда большая семья имела корову и благодаря ей пила ежедневно молоко – в этом можно усмотреть только хорошее.
Другое дело, когда большая часть молока производилась
на продажу, и его – молока - ежедневно продавалось ну, скажем,
на 1000 рублей - здесь шла речь уже об обогащении за счет бедствующих слоев населения.
Ну и конечно, были на нашем базаре крупные спекулянты,
дельцы, а то и просто торговцы краденным – т.е. преступники. Занимались они дорогим товаром: новой хорошей обувью и одеждой, были
у них часы, водка, драгоценности, хлебные и продуктовые карточки,
мясные консервы, шоколад, сахар и другое – откуда все это бралось, не берусь судить, не знаю.
Знаю только, что иногда базар оцеплялся военными с
винтовками – это называлось облава. В этих случаях на базаре начиналась паника. Скорее всего, ее создавало специально мелкое жулье, чтобы в давке чего-нибудь перехватить, особенно если матерый спекулянт хотел избавиться от своего «товара».
Старший брат Николай
119
После оцепления на базар уже никого не пускали, а у
всех выходящих проверяли документы. Под конец военные
патрули проверяли каждого из находившихся внутри базара.
Во всех случаях какое-то количество людей арестовывалось
и увозилось. Кое-кто пытался скрыться, раздавались предупредительные выстрелы.
Напротив Пешего базара по солнечной стороне Чернышевской улицы стояли тележечники с ручными тележками, подвозившие
за плату дрова, мешки с картошкой, такие емкие грузы как тыквы,
арбузы, капусту. В зимнее время у них были самодельные сани.
Стояли тут и конские подводы, подвозившие грузы на дальнее
расстояние – на вокзал, на пристань и в отдаленные районы города.
Часть подвод стояла на самом базаре и с них шла торговля.
На перекрестках соседних с базаром улиц и в оживленных
местах самого базара сидели и стояли устроители разнообразных игр,
лотерей и прочих нечестивых занятий.
Помню, что на нашем углу Чернышевской и Челюскинцев одно
время прямо на мостовой сидел толстый человек неопределенного
возраста с бегающим взглядом и документами инвалида войны. Перед ним лежал лист фанеры, разграфленный на шесть клеток с номерами. Желающие клали деньги в клетки, после чего хозяин кидал
кубик с цифрами. Выпавшему номеру давал сумму, втрое превышавшую ставку, остальное забирал себе. Зазывая игроков, снимая и выдавая деньги, он все время говорил прибаутки, вроде таких: «Никто
не платил – никто не получил», «Деньги ваши – стали наши» и т.п.
При этом часто оглядывался. Долго такие дельцы не держались – их или арестовывали, или они трусливо перебирались куданибудь еще.
Наиболее безвредные «умельцы» стояли с ящиком на раскладных ножках. В ящике – пакетики с предсказанием судьбы в виде
обычной галиматьи. «Судьбу» достает галка или морская свинка. Цена
сеанса – два рубля. Ходили по базару певцы с гармонями, играя прямо в торговых рядах, они собирали подаяние натурой – пара картофелин, огурец, яичко.
В семь часов вечера базар закрывался, и дворники усиленно
свистели там, выпроваживая последних продавцов и покупателей. В
это время базар дружно переселялся и продолжал торговать вдоль
мостовой от Ленинской до Валовой улицы вплоть до полуночи. Торго-
120
Старший брат Николай
вали все тем же – с земли, с ящиков, с рук. С наступлением темноты
базар постепенно таял, лишь на углах задерживались одиночные
фигуры продавцов курева.
Таким и запомнился мне наш Пеший базар со всем плохим и хорошим, что я видел там в военные годы, и сознанием
того, что он играл свою роль в нашей жизни – в том смысле, что
был нужен нам дозарезу.
Для нас, подростков, был он одной из самых поучительных и жестоких страниц жизненной школы, где смешивались материальные интересы и духовные принципы, определялись понятия
борьбы за существование, жестокости и алчности, проверялась
чистота помыслов и убеждений.
Осень сорок четвертого
В сентябре 1944 года ребята седьмых классов собрались в
поредевшем составе. К этому времени Красная Армия освободила
почти всю территорию нашей Родины, и многие ребята, что были эвакуированы, уехали с семьями в родные места. На освобожденной территории нашлись родители и учившихся в нашем классе детдомовских ребят – Вали Антонова и Коли Ермишина. Они уехали, едва окончив шестой класс. Читая газеты и слушая радио, просматривая военную хронику, мы знали, что освобожденные области были разграблены
фашистами. И туда направлялось большое количество продовольствия,
одежды, промышленных товаров и оборудования. На этой почве усугубились в нашем городе трудности со снабжением. С другой стороны, к этому времени излишки домашних вещей в нашей семье давно
были проданы на базаре или обменены на продукты в дерене. А те
вещи, что были до войны, износились, а новые взять особенно было
неоткуда. А ведь военные дети, хоть и плохо, но тоже росли. Заводы и
фабрики по-прежнему испытывали все возрастающий недостаток рабочих рук, и поэтому значительное количество шестиклассников нашей школы поступило в ремесленные училища или прямо на производство. Там давали обмундирование, и было организовано трехразовое питание.
Итак, вместо пяти шестых классов в сентябре 1944 года мы
собрались в составе трех седьмых, и то в ограниченном составе – по
25 человек в классе. Поэтому и классные комнаты нам выделили самые маленькие – на третьем этаже под крышей.
Старший брат Николай
121
Теперь наши мальчики выросли, и поэтому многим впору оказалась военная форма. Почти все с наступлением зимы стали ходить
в сапогах, многие носили гимнастерки, шинели, военные галифе. Пилотка, фуражка или шапка – обязательно со звездочкой.
В первый день учебы состоялся митинг. Маленький актовый зал школы был переполнен. Выступал директор Григорий Ильич Сухинин. Он говорил о войне. О близкой теперь грядущей
победе, о том, что после войны особенно будут нужны учителя,
врачи, инженеры, ученые. И поэтому долг оставшихся в школе
старшеклассников – отлично учиться, чтобы стать отличными специалистами после войны. «Отличная учеба – наша помощь фронту» - такой лозунг на красном полотнище висел в нашем актовом зале в течение всей войны. Говорил Григорий Ильич и о помощи детям и семьям фронтовиков, инвалидов и погибших на
фронте. Таких, к сожалению, становилось все больше. В заключение Григорий Ильич сказал о том, что школу свою мы должны
содержать сами и что уже летом большая группа ребят из старших классов починила и покрасила парты.
В тот же день в нашем классе состоялось классное собрание, которое проводил заведующий учебной частью Александр Сергеевич Дмитриев. Он коротко сказал, что хотя сейчас идет война, и
все это понимают, тем не менее есть такие ученики, которые бьют
стекла в окнах. Обращаясь к нам, он просил передать родителям,
что школе нужно стекло и фанера для заделки окон до наступления
холодов, а также пилы, топоры, плотницкие инструменты. А еще нужны дрова, краска, электрические лампочки, выключатели. В некоторых классах включение света производилось путем соединения оголенных проводов. Все это Александр Сергеевич просил передать
родителям, чтобы те по возможности помогли школе.
Дома я посоветовался с мамой и папой, и было решено
отдать в школу молоток и клещи. Кроме того, я отобрал и распрямил горсть старых ржавых гвоздей – все это пригодилось вскоре,
когда мы утепляли школу.
В сентябре- октябре, как обычно, мы многократно выезжали на уборку картошки, а еще раньше – в июле-августе – большие
группы учащихся собирали в поле колоски, оставшиеся после уборки. Их мы собирали в наволочки из-под подушек, подвязанные через плечо. Потом садились в тени и растирали колосья руками,
дули на них чтобы отвеять шелуху. За день в пересчете на зерно
можно было набрать до 5 килограммов.
122
Старший брат Николай
Во дворе школы рыли большую яму и ставили новую уборную. Раз в неделю приходила очередь нашего класса заготавливать
дрова. Мы собирались за два часа до начала уроков, пилили, кололи
и укладывали в поленицу большую груду поленьев. Наступила зима,
и все заготовленное быстро исчезло в наших многочисленных школьных печах. Дрова подвозили понемногу, и мы снова пилили, кололи,
разносили по классам охапки поленьев.
И все же во время сильных морозов на уроках было холодно. Все сидели в пальто, телогрейках, шапках. По классам ходили
наш завхоз Матрена Дмитриевна и новая старшая пионервожатая
товарищ Валя и мерили температуру. Где было холоднее, там назначалась дополнительная подтопка. Но это не всегда помогало.
На улице морозы достигали двадцати и более градусов, и тогда в
чернильницах замерзали чернила, приходилось отогревать в руке
или собственным дыханием.
Видя замерзших ребят, классная руководительница, учительница математики Анна Федоровна Лисенкова командовала: «У кого
есть дрова – быстро марш домой – принесите по три-четыре полена».
Так у нас в классе появлялся дополнительный дровяной паек. Принесенные дрова уже через полчаса весело горели в печке. У открытой
дверки возились двое дежурных, стараясь растянуть удовольствие.
Зинаида Петровна, учительница русского языка, в накинутом пальто
перебиралась туда и, обнимая черные крашенные бока печки руками, диктовала оттуда четвертую контрольную. Через некоторое время в классе становилось тепло и уютно. В такие часы все занимались
с особым удовольствием, забывая о голоде.
Как я уже сказал, два с половиной года войны давали
себя знать – ребята подросли, и им уже не хватало школьного
пайка. Но, впрочем, среди нас были и сытые, и в связи с этим
мне запомнился один случай.
В седьмом классе завелся у нас ученик Яшка. Это была его
кличка – от фамилии Яшин. Настоящего его имени никто не знал. Жил
Яшка на Зеленом острове при семье и при большом хозяйстве, в
котором были коровы, свиньи, куры и большой огород. Рано утром,
еще затемно, Яшка впрягался в санки и вместе с кем-нибудь из женщин доставлял на Пеший базар бидон молока, лукошко яиц и прочую
снедь для продажи. Вследствие этого Яшка приходил в класс первым, садился за учительский стол и начинал что-то жевать. Жевал он
почти непрерывно и на уроках, но никогда никто не видел, что именно
он ел. Еда была заранее нарезана мелкими кусочками и лежала во
внутреннем кармане яшкиного пальто. Незаметными движениями Яшка
Старший брат Николай
123
ловко лазил за отворот. Еды мы не видели, но запах ее слышали
часто. Особенно возмутительным был запах сала с чесноком. «Хоть
бы без чеснока жрал, - говорили мы друг другу, – все бы легче было».
Не в пример многим, Яшка едой ни с кем не делился, и нам казалось,
что он жрет специально на уроках, а не на переменах – чтобы у него
никто не просил.
В то время к нам для преподавания истории пришел новый
учитель Иван Никифорович – пожилой, высокий, худой, в очках, преподававший еще в старом реальном училище. У него были больные
легкие, и он часто на уроках заходился в длительном кашле. В таких
случаях класс затихал, не мешая Ивану Никифоровичу придти в себя.
В эти моменты переставал жевать и Яшка, держа недоеденную пищу
во рту. Он сидел на первой парте среднего ряда. Мне думалось, что
Ивану Никифоровичу хорошо были видны розовая кожа яшкиных рук
и одутловатых щек, жирные губы, светлые поросячьи глаза с красными веками и белесыми ресницами. Как только Иван Никифорович
переставал кашлять – сзади было видно, как начинали двигаться его
уши и щеки.
И вот однажды старый учитель закашлялся особенно сильно
и надолго, а остановившись, сел на стул и тяжело дышал, не в силах
продолжить урока. И вот тогда-то в долгой томительной тишине прозвучал удивительно спокойный яшкин голос: « А вы, Иван Никифорович, возьмите литр горячего молока, положите туда сто грамм топленого масла и на ночь выпейте».
Иван Никифорович медленно поднял руку, закрыл ею глаза и
оставался в таком положении некоторое время. Потом, словно очнувшись, тихо сказал: «Эх, Яшин, ты Яшин! Глупый ты, ничего не понимаешь». Яшке лучше, чем другим была известна стоимость его рекомендации – двести рублей по базарным ценам.
На перемене группа ребят нашего класса собралась в коридоре на военный совет. Яшку, допустившего бестактный поступок по
отношению к больному учителю, было решено подвергнуть наказанию, которое называлось «жать сало» и очень подходило по смыслу
к жирному зажравшемуся Яшке. Один из нас взял свое пальто, подкрался к Яшке сзади и накинул на него. Остальные ребята схватили
барахтавшегося Яшку в охапку и затащили его в угол. Там Яшку сильно
прижимали к стене, отпускали, а потом дружно совместными усилиями как можно крепче и много раз подряд прижимали в угол снова,
крича что-то вроде: «Ии-и- и ух! Мало! Отдай сало!». Потом тушили
свет, выталкивали помятого Яшку в коридор и не пускали в класс до
124
Старший брат Николай
прихода учителя. Такую экзекуцию с Яшкой мы проделывали еще
несколько раз – до тех пор, пока он не прекратил свою привычку
жевать в классе.
Всякие подобные случаи, нараставшие военные трудности и общая усталость от войны не омрачали нашего главного и
радостного состояния, проистекавшего от того, что в течение всего года Красная Армия победоносно шла вперед, неся освобождение Советскому народу и народу Европы. В Саратове резко сократилось количество раненых, и школьникам возвратили часть
зданий, ранее занятых под госпитали. На новогодний вечер мальчики нашей школы впервые были приглашены в женскую школу №
10, вернувшуюся в свое здание на Соколовой улице. Провожая
уходящий 1944 год, мы вспоминали главное событие – в конце
ноября была полностью освобождена территория СССР, и заря
долгожданной Победы уже начала разгораться.
В самом конце года по окончании танкового училища в Саратове проездом был мой двоюродный брат Юра Зенин. Это был стройный и красивый лейтенант, и я с восхищением смотрел на его новую
с иголочки офицерскую форму и погоны. Ехал он на один из восточных наших военных заводов получать новые танки. Вскоре после
войны Юрий Павлович Зенин освоил самую мирную на планете профессию строителя, которой посвятил 40 последующих лет своей жизни, став одним из руководителей Министерства промышленного строительства СССР, заслуженным строителем РСФСР.
Военнопленные
Военнопленные – немцы, венгры, румыны – появились в
Саратове весной и летом 1943 года после Сталинградской битвы и
разгрома союзников Гитлера на Дону.
Однажды в сентябре 1943 года в нашем 6 «а» классе закончился очередной урок, и тут же с улицы раздался чей-то крик:
«Немцев ведут, фашистов!».
Класс мгновенно опустел. Вся школа по лестнице бросилась
вниз, во двор, оттуда на улицу. С улицы во двор влетели какие-то ребята: « Давай камней, бей гадов!». Вместе со всеми я хватаю комья земли, бегу по улице наперерез колонне немецких военнопленных в мятых грязно-зеленых мундирах, шинели они несут в руках. За плечами
Старший брат Николай
125
вещмешки. Видимо, их привезли в Саратов на пароходе. Их человек
сто, они строем идут по дальней от школы левой стороне дороги, держась подальше от тротуаров с прохожими.
Мы выстраиваемся вдоль дороги. Кто-то из ребят что-то
кричит. Кто-то первым бросает камень, потом град камней летит в
сторону колонны. Усатый конвоир оборачивается к нам и делает
усталый осуждающий знак рукой. Немцы идут, опустив головы, втягивая их в плечи, вид у них жалкий и угнетенный. Бросать камни
почему-то не хочется. И никто больше этого не делает. Я тоже не
знаю, что делать с камнями, оглядываюсь назад и вижу Юру Чалова. Его отец погиб на фронте. Он стоит позади всех и внимательно смотрит на немцев. Камней в руки он вообще не брал, оказывается. Это меня поражает, и я теряюсь еще больше. Ко мне подскакивает мой сосед-одногодка Вовка Шалаев (его отец воюет на фронте с 1941 года). « Айда к нам в дом, залезем на чердак и оттуда
немцев разбомбим», - шепчет он, заикаясь. Это кажется мне выходом, и мы быстро догоняем колонну военнопленных, которая уже
подходит к Пешему базару.
С базара вываливает народ. В гущу пленных вдруг врывается
молодая женщина, волосы у нее растрепаны. Она гневно что-то кричит, рыдает и бьет немцев кошелкой. Немцы не пытаются увернуться,
только подставляют поднятые локти. Внутрь колонны заходит конвоир
и сердито дергает женщину за руку. В истерике та только рыдает. Другие женщины окружают ее и уводят. Один из немцев поднимает брошенную кошелку и вежливо ставит ее на тротуар.
Между тем, с базара спешат несколько инвалидов. Они матерятся, размахивают костылями. Теперь дело принимает серьезный
оборот – это понимают и немцы, и конвоиры. Пленные ускоряют шаг,
а конвоиры загораживают инвалидам дорогу, у них возникает борьба.
Кому-то из пленных все-таки здорово достается. У молодого немца
оказывается рассеченным висок. Он прикладывает к ране пальцы, а
кровь течет сквозь них и капает на мундир.
Что-то сразу меняется в настроении людей. Все видят и
понимают беззащитность пленных и теперь стоят молча. Так во
всеобщем молчании пленные проходят мимо и удаляются. Мы с
Вовкой уже и не вспоминаем о своих планах, и камни как-то незаметно исчезают из наших рук.
Подобные случаи были в Саратове только в первые дни после
прибытия пленных. Бараки для них были построены на развилке Вольского и Петровского трактов около железнодорожного переезда. Позднее часть
126
Старший брат Николай
их была переселена в школу № 10 на Большой Горной улице и в другие
места. Пленные работали на больших огородных и картофельных массивах на восьмой дачной остановке, вели строительство, ремонтировали
трамвайные и железнодорожные пути. Рядом с нами они копали траншею
для газопровода по улице Челюскинцев.
На нашей улице Чернышевского они начали перекладывать
мостовую и целыми днями стучали своими молоточками, старательно прилаживая один булыжник к другому. От Узенького мостика к нашему дому и дальше потянулась приятно выпуклая мостовая с откосами из чистых округлых камней. Отдыхать немцам разрешалось на
тротуаре в тени длинного забора рядом с нашим домом. Сидели они
и на парадном крыльце нашего дома.
Тетя Люба, наша соседка и мать Вовы Шалаева, распахивала дверь и кричала: «Это что еще такое!». Немцы вежливо приподнимались и убирали свои кители с крыльца: «Битте, фрау».
«Фрау» тетю Любу подкупало, и она кричала еще что-нибудь теперь уже явно в притворно-сердитом тоне.
Мы, мальчишки, проходя мимо или сидя на заборе, задирали
немцев: «Гитлер капут!». Они поднимали голову, растерянно улыбались и охотно откликались: « Капут! Гитлер капут!». Со временем это
стало звучать вроде как «доброе утро» или «здравствуйте».
К тому времени все чаще стали приходить сообщения о поражениях и отступлении немцев по всему фронту. Враг еще сопротивлялся, но хребет его был давно сломан. Немецкие самолеты над
нашим городом тоже больше не появлялись. Изменилось и отношение к пленным, по крайней мере, к тем, кого мы видели за ежедневной работой на нашей улице. По мере того, как война приближалась к
концу, оно становилось слегка сочувственным.
Мой друг Вовка Шалаев долго придерживался крайних
взглядов, считая, что он должен бить немцев так же, как это делал
его отец на фронте. Один из его планов состоял в том, чтобы вылить ведро воды под дверь нашего парадного входа в то время,
когда на крыльце отдыхали немцы. Я против такого плана не возражал. Но участвовать в его осуществлении не хотел. Без меня же
Вова медлил-медлил, а потом и вовсе замешкался, ссылаясь на
малую эффективность одиночной борьбы и отсутствие массированного характера акции возмездия.
Старший брат Николай
127
Между тем случилось вот что. Однажды я, возвращаясь
домой, вошел в подворотню нашего дома и увидел конвоира с винтовкой. Он стоял во дворе и оглядывался: «Парень, где тут мой
фриц затерялся?».
Из открытой двери нашей кухни послышался голос тети Любы:
«Тут он! Третью тарелку жрет!». Действительно, в кухне на краешке
табуретки сидел среднего роста немец лет сорока пяти. Он ел борщ,
держа миску в руке. И после каждой ложки слегка приостанавливался и виновато посматривал на тетю Любу. Пилотку свою немец аккуратно сложил на другом краю табуретки. Немец был в очках, из-под
них выглядывал нос картошкой, края грязного и рваного свитера торчали из рукава и воротника его кителя. Невзрачный был у него вид, и
тетя Люба смотрела на немца с брезгливо-сожалеющим выражением
лица.
«Ну и голодные вояки у вас, – объяснила она конвоиру, –
пришел, понимаете, во двор. Сначала напиться попросил, потом кусок хлеба. Хлеб-то проглотил - чуть не подавился. Уж не знаю, стоило
ли, но вот обед ему отдала. Сейчас придется снова варить. Четверо,
говорит, детей у него дома».
Немец поспешно подтверждал: «Да, да! Айн, цвай, драй, фюр!
Фюр клайне киндер!». И показывал четыре пальца.
В тот день тетя Люба была в хорошем расположении духа. У
нее был день, свободный от дежурства в госпитале. С утра радио
передавало хорошие сводки с фронта, вести об очередных поражениях немцев, длинный список их потерь. Пришло и «благополучное»
письмо от дяди Жени, ее мужа – военного топографа. Вот так, как
говорится, на радостях и накормила немца.
Уже после войны я специально поинтересовался и узнал, что
пленные получали такую же норму продуктов, как и все советские
люди, рабочие таких же специальностей. Были у них и премиальные
продуктовые доплаты за перевыполненные нормы, в Саратове они
имели свои огородные участки, где дополнительно к основному пайку выращивали картофель и овощи.
Я тоже изменил свое враждебное отношения к немцам, и
как мне показалось, долго сохранял нейтралитет, но однажды
стало ясно, что в ближайшее время немцы (было их человек 15)
кончат вскоре мостить улицу. В тот день я, не спросив разрешения, взял из отцовского премиального пайка одну папиросу «Казбек» и, сильно смущаясь, подошел к немцам, сидящим на нашем крыльце, без своего обычного «приветствия». «Битте» - ко-
128
Старший брат Николай
ротко сказал я и отдал папиросу крайнему немцу. «О, данкешон!» - немец встал и снял передо мною пилотку. «Данке, гут
киндер!».
Через несколько минут я выглянул из окна квартиры наших соседей. Немцы курили «казбечину», передавая папиросу
друг другу.
О своем поступке я никому ничего не сказал. А через некоторое время у нашей школы я впервые встретил колонну пленных
венгров. В кармане у меня лежал завтрак – 100 граммов черного хлеба и вобла, которые я сразу решил отдать. Но кому?
Пропуская мимо себя колонну, я увидел венгра, выделявшегося высоким ростом и умным интеллигентным лицом. Его
худая шея с острым кадыком длинно высовывалась из воротника
горчичного цвета шинели. Руки он держал в карманах, смотрел
себе по ноги, но иногда поднимал голову и бросал короткий взгляд
поверх впереди идущих.
Я колебался недолго, вошел в строй пленных и тронул
его за рукав. «Вот, – сказал я, протягивая еду, - пожалуйста»…Венгр вопросительно посмотрел на меня, устало улыбнулся.
«Спасибо, – сказал он по-русски, – большое спасибо». «Вот
возьмите» – смущенно добавил он и протянул мне сильно потертый кожаный кошелек.
Когда я раскрыл его, я нашел в нем несколько мелких
алюминиевых венгерских монет, которые видимо он хранил как
память о своей родине.
Я запомнил пальцы венгра, длинные и худые, а пожалуй, утонченные. Может быть, пальцы музыканта или математика.
Здравствуй, комсомол!
К концу 1944 года большинству ребят нашего класса исполнилось по 14 лет, в том числе и я достиг этого возраста. Я был выбран
председателем совета отряда. Мы носили пионерские галстуки и всегда
старались содержать их в образцовом порядке – стирали и гладили,
особенно если намечались пионерский сбор, митинг, собрание или
проведение шефской работы.
Однажды к нам в класс пришла старшая пионервожатая школы товарищ Валя и пригласила в пионерскую комнату меня и Бенедикта Дашевского, которому было уже 15 лет и который тоже хорошо
учился. Я удивился, так как знал, что комсомольцы – это старшек-
Старший брат Николай
129
лассники. Но товарищ Валя ответила, что основная масса ребят действительно будет вступать в комсомол после перехода в 8-й класс,
но все-таки передовую группу комсомольцев-семиклассников надо
организовать сейчас.
Она дала нам для изучения устав комсомола, потом мы
несколько раз встречались и разговаривали на политические темы.
Газеты я читал ежедневно с самого начала войны и к тому времени
хорошо ориентировался во всех вопросах внутренней и внешней
политики. Учился я хорошо. Всегда сам включался в любую общественную работу и делал все сознательно, с увлечением. Все мои
мысли были с нашими бойцами. Как подросток я был не прочь оказаться вместе с ними на фронте и всегда старался делать что-то
полезное для победы.
Я считал себя подготовленным к вступлению в комсомол,
и к этому меня подготовила вся моя предыдущая жизнь: мои родители и семья, школа, мои прекрасные учителя и пионервожатые, наша пионерская работа и труд на огородах, все наши военные лишения, наши газеты, книги, фильмы, герои советской эпохи, которым мы поклонялись. Все это сделало отношение к жизни, жизненную позицию правильной, активной и сознательной.
Война была той особой школой политического, нравственного и
трудового воспитания, которая досталась нашему поколению. Она
оказала громадное влияние на формирование наших личностей. В
известной степени многие из нас, подростков, были уже взрослыми людьми.
Настал день 17 декабря 1944 года. Мы, небольшая группа учеников седьмых-восьмых классов нашей школы, сидим на широком
кожаном диване в приемной Волжского райкома партии и страшно волнуемся. С нами старшая пионервожатая товарищ Валя, у нее в руках
папка с нашими автобиографиями и анкетами. В кабинет первого секретаря райкома открыта дверь и видны два окна на улицу, стол, диван, много стульев. Между приемной и кабинетом в стене – обычная
учрежденческая печь. От ее боков веет домашним теплом.
На улице быстро темнеет. Наконец, собираются члены бюро
райкома – всего человек семь – восемь: несколько девушек, мужчины-инвалиды войны, бывшие фронтовики. Многие заняты на работе и
отсутствуют, но зато много комсомольцев пришло в связи с обсуждаемыми вопросами. Они вместе с нами слушают ход бюро из приемной, а некоторые из них находятся в кабинете. Бюро ведет недавно
избранная первым секретарем райкома Ксения Семеновна Пархомен-
130
Старший брат Николай
ко. Ее мы знаем по предыдущим военным годам: в качестве работника горкома комсомола она проводила большую работу в школах по
привлечению старшеклассников на производство, вела подбор комсомолок для формируемого в Саратове женского комсомольского
полка ночных бомбардировщиков.
Объявляется первый вопрос бюро: личное дело курсанта
школы милиции, которому первичной организацией вынесен выговор
за расторжение брака с женой. Сразу выясняется причина развода:
жена погуливала на стороне, когда ее муж воевал и раненый лежал в
госпитале. Боевой офицер с орденами и медалями на груди – он
уже не может по состоянию здоровья сражаться на фронте. Кто-то
замечает, что в приемной – молодые ребята – они все слушают,
надо попросить их выйти в коридор. «Нет, – говорит первый секретарь, – раз пришли сюда, пусть познают жизнь». Мы внимательно
слушаем ход обсуждения, очень негодуем на бывшую жену фронтовика и одобрительно встречаем вынесенное решение – выговор,
предложенный первичной организацией, отменить, расторжение брака признать справедливым, товарищу указать на необходимость
более внимательного отношения к таким серьезным вопросам, как
знакомство и супружество.
Сразу после этого нас приглашают в кабинет и, прежде чем
начать вопрос о приеме в члены ВЛКСМ, Ксения Семеновна говорит,
обращаясь к нам: « Вас оставили на обсуждение первого вопроса не
только для того, чтобы вы знали жизнь. Вы должны не только знать
жизнь, но оберегать устои этой жизни от грязи, которой еще много
вокруг. Будем считать этот разговор вашим первым комсомольским уроком».
После этого началось обсуждение наших заявлений. Мы писали в них не только о своем желании быть в первых рядах строителей
новой жизни. О готовности, если надо, защищать эту жизнь с оружием в
руках. Рассказывали немудреные свои биографии. Отвечали на вопросы по уставу и программе ВЛКСМ. Кого-то спросили, сколько металлолома он собрал и сдал за годы войны. И когда оказалось, что должно
быть двести килограммов, один из военных заметил: «Да это восемьдесят снарядов для сорокапятки, целый боекомплект!».
Отвечая на вопросы, мы как бы подводили итоги своей военной пионерской работы. Мы говорили и о работе на своих огородах, и
о помощи колхозам в уборке урожая, о сборе теплых вещей и подарков для фронта, о письмах на фронт, о концертах в госпиталях, о том,
как собирали металлолом на постройку танков и деньги на постройку
Старший брат Николай
131
самолетов, как рыли убежища, устанавливали светомаскировку, пилили и кололи дрова в семьях фронтовиков и погибших на фронте,
как воспитывали младших сестричек и братишек, как отапливали и
ремонтировали школу.
Один из главных вопросов был о том, как учишься, как увязываешь свою учебу с понятием «помощь фронту»? Вопрос этот во
время войны никогда не был формальным. Мы не раз касались его
на занятиях в классе. Помню, как однажды в четвертом классе расстроилась наша учительница Варвара Викторовна, когда пришлось
ставить очередную плохую отметку Вите Краснову, чей отец был на
фронте. «Эх, Витя-Витя, как же ты будешь писать письмо на фронт
папе, тебе же порадовать его нечем». Выше я уже рассказал о том,
как я помог Вите исправиться. Мы понимали, что наши бойцы сражаются на фронте за то, чтобы мы, дети, могли счастливо жить и
успешно учиться. Вот почему вопрос об отметках был особо значимым, и на этот вопрос я с гордостью ответил, что учусь в основном
на пятерки. После этого сразу же поступило предложение принять
меня в комсомол. Кого-то из ребят спросили о составе семьи. И
когда он ответил, что отец погиб на фронте, наступила тишина. И
приняли этого парнишку в комсомол без дальнейших вопросов. В
заключение секретарь райкома сказала нашей пионервожатой:
«Крепких, нужных ребят привела! Войной закаленные – как сталь!
Хорошее пополнение для нашего комсомола. После войны покажут
себя в работе».
И действительно, прием в комсомол, своевременное пополнение рядов ВЛКСМ в условиях того военного времени имело особо
важное значение, ибо война постоянно не только призывала, но и
убивала лучших сынов и дочерей комсомола.
Основное пополнение бойцов фронта шло именно за счет комсомольцев. В первые дни войны, например, было подано десять тысяч заявлений от комсомольцев Саратова с просьбой отправить их на
фронт. Немало членов ВЛКСМ было призвано в порядке партийно-комсомольской мобилизации для политработы, для подготовки связистов,
радистов, в лыжные комсомольско-молодежные батальоны, на курсы
медсестер и т.п. Только из одного Саратова к ноябрю 1944 года встало в
ряды защитников Родины 17542 члена саратовской комсомольской организации. Немало комсомольцев уехало на восстановление Сталинграда
и Донбасса, вернулось на прежнее местожительство после освобождения от оккупации.
132
Старший брат Николай
Во время войны молодежь не задерживалась в рядах
ВЛКСМ, подавая заявления о приеме в партию. Вот почему к описываемому времени численность членов ВЛКСМ Саратовской областной организации несколько сократилась по сравнению с довоенным. И мы понимали тогда, что мы не только вступали в комсомол – мы заменяли ушедших на фронт, отдавших вои жизни за
наше детство, за светлое будущее Родины. Все это делало наши
новые комсомольские билеты особенно значительными, а день их
получения – торжественным.
Когда запоздно мы выходили из райкома, на улице был легкий морозец и шел тихий снежок, мелькая на фоне уже без светомаскировки окон и редких фонарей.
Постоянно ощущая телом новенький комсомольский билет в
нагрудном кармане, я шел домой и думал о том, что вот, может быть,
вчера на фронте погиб неизвестный мне комсомолец, уроженец нашего города. Сегодня утром на фронт взамен ему выехал другой, а я
заступил на его место и стал звеном большой сцепки.
Прошло несколько месяцев, и наступила весна сорок пятого
года. В один из апрельских дней по решению Волжского райкома
комсомола проводился комсомольский воскресник по посадке деревьев и благоустройству района. Мы чувствовали, что это неспроста:
близился конец войны, и надо было приводить в порядок город. Мне
дали тогда первое большое комсомольское поручение – возглавить
группу принятых в текущем году комсомольцев нашей школы и поработать на территории дома-музея Н.Г.Чернышевского. Предупредили
– старших с нами не будет, теперь вы – взрослые.
Нас было человек двадцать, все пришли во время с лопатами и граблями. Директор музея Нина Михайловна Чернышевская, внучка великого писателя и демократа, сказала, что она нам
особенно рада. Ведь мы учимся в здании, где учился и Николай
Гаврилович. Еще она сказала, что отметит этот факт в дневнике
дома-музея.
В тот первый свой комсомольский воскресник мы вскопали
дворик музея. Распланировали дорожки и посадили деревья и кусты. Помню, что я выкопал яму и посадил дерево (кажется, это
был вяз), второе с краю от главной асфальтированной дорожки,
идущей вдоль дома.
Старший брат Николай
133
К полудню нас пришла проведать первый секретарь райкома
К.С.Пархоменко. Ей было приятно видеть нас за работой, окончив
которую, мы потом долго стояли на прогретой, залитой ярким весенним солнцем площадке и разговаривали.
А посаженный мною вяз я не забывал и в последующие годы.
Летом 1954 года, уезжая после окончания университета по назначению в Сибирь, я приходил посмотреть на него, а вернувшись через
12 лет в Саратов, посетил музей и сделал запись в книге отзывов, где
описал историю растущих во дворе деревьев. И сейчас жив и здоров
мой вяз, свидетель моей комсомольской юности.
День Победы
Долго и томительно тянулись последние месяцы войны, удивляя всех ожесточенностью сражений, многочисленностью и бессмысленностью ненужных жертв. В январе – битва за Варшаву, в начале
апреля – битва на Одере и, наконец, последнее грандиозное сражение за Берлин.
К 1 мая 1945 года все мы ждали, что наша Красная Армия
полностью овладеет немецкой столицей, и тогда – конец войне. Но
бои шли день за днем, враг отчаянно сопротивлялся. В сводках говорилось больше всего именно о Берлине. К нему было приковано и
наше внимание.
Мы ждали. Мы знали, что когда-то после войны вернутся домой наши бойцы, знакомые, соседи, отцы и братья товарищей по
школе, учителя – те, конечно, что остались живыми. Знали, что будет
конец продовольственным карточкам, всяким талонам на мыло, керосин и телогрейки. Нас примет обратно наша старая школа. Можно
будет спокойно учиться, снова читать книги Жюля Верна и Майна
Рида, ходить в кино на новые великолепные комедии с любимыми
артистами, купить велосипед, заниматься спортом, готовиться к
поступлению в университет. Мечтали, что можно будет пойти в
магазин и, как прежде, купить там пышный саратовский калач,
колбасу, любимую с детства ромовую бабку, выпить шипучее ситро.
И когда в сентябре 1947 года настал тот день, и были отменены
карточки, и были открыты магазины с почти довоенным изобилием продовольственных товаров, я помню, что мы, тогдашние десятиклассники, прямо-таки сбежали со второго урока всем классом. В то время мы
проходили творчество Маяковского и, наверное, именно поэтому, пе-
134
ред тем, как сбежать вместе со всеми в ближайший магазин, я сочинил и написал мелом на доске небольшой экспромт, так сказать, в
подражание великому поэту. Стихи звучали так:
С самого утра, в самую рань…
Вот только денег еще бы.
Карточки выбрось – к прилавку встань
Нынче – не до учебы.
И далее еще восемь строк. Помню, что нам простили эту
вольность, и мне, в частности, тоже ничего не было, хотя как
«поэта» меня разоблачили сразу же.
Но все это было потом – через два долгих года, а тогда,
весной сорок пятого, мы ждали конца войны каждую неделю,
каждый день.
И все же он, День Победы, пришел внезапно. Рано утром,
даже не в воскресенье, когда мы досыпали последние минуты
перед тем, как проснуться, мы услышали на улице шум и крики.
Тот же час к нам постучалась соседка: «Вставайте, вставайте!
Победа! Конец войне!» Ее окна выходили на улицу, и она услышала новость раньше всех.
Я бросился в другую комнату и включил радио. Действительно, передавали сообщение о полной и безоговорочной капитуляции
гитлеровской Германии, об окончании войны. Я слушал и торопливо
одевался. Кое-как закончив, выскочил из ворот дома. По улице бежала женщина и кричала: «Победа! Победа!». Бежать ей было трудно,
она задыхалась, голос срывался. Но она все-таки бежала из последних сил и кричала, хотя все, кто вышел на улицу, уже знали радостную весть. На вид женщине было лет сорок, и я подумал, что, наверное, ее муж сейчас на фронте и что он остался жив. В открытых дверях, у ворот, калиток, на лавочках, на перекрестке еще долго стояли
и сидели жители нашей улицы и прохожие, оживленно обменивались
впечатлениями. Кто-то заплакал о погибших, не доживших до конца
войны.
По радио стали повторять правительственное сообщение, и
все пошли слушать его еще раз. Голос Левитана, диктора московского радио, казалось, никогда не был таким торжественным, глубоким и
сдержанно сильным. Это повторенное сообщение мы, подростки,
слушали уже у знакомого военного репродуктора на углу улиц Чернышевской и Ленинской в большой толпе. День Победы был объявлен нерабочим.
135
Я совершил стремительный бросок домой, наспех позавтракал. И вот я в начищенных своих военных сапогах бегу к комуто из своих товарищей, а с ним быстрей к центру города – ведь
там сейчас такое начнется…
До центра мы добежать не успеваем – уже на углу улиц Ленинской и Октябрьской видим толпу, стоящую вокруг грузовика с покрытым
ковром кузовом. На импровизированной сцене – артисты, идет концерт.
Выступает молодой артист, он пародирует разговор с какой-то развязной особой: « Где оторвали костюмчик?». Артист оглядывает себя и отвечает: « Простите, но, очевидно, в трамвае». Все смеются, хотя это не
совсем удобно – вид у артиста болезненный, от уха до горла идет свежий шрам, такой же шрам на кисти правой руки, пальцы судорожно
сведены вместе и, видимо, не сгибаются.
Неподалеку стоит бочка с пивом, вокруг нее – дорогие
наши инвалиды в парадной форме, с орденами и медалями на
груди. Двое офицеров с золотыми погонами и тоже при орденах
угощают их и всех желающих.
Площадь Революции вся расцвечена флагами и портретами.
Гремят оркестры, их сменяют артисты. Потом через репродукторы
звучит вальс, и около каждой радиоточки образуется свой танцевальный круг. Внутри него – преимущественно девушки.
На минуту я отвлекаюсь и вспоминаю – вот здесь, да именно
здесь, в центре танцевального круга, тогда, в 1942 году, лежал первый сбитый над Саратовом немецкий бомбардировщик. Впрочем, через
минуту я забываю об этом и вместе со всеми кричу приветствие раненым, уже выздоравливающим солдатам и офицерам.
Большая их часть – на парапете праздничной трибуны, сегодня
их место – именно там. Они сидят и курят, потихоньку добравшиеся
сюда из госпиталей, расположенных недалеко – в гостинице «Московской» и в здании суворовского училища. Костыли зажаты у них между
ног. Сверху им удобно наблюдать что происходит на площади.
В танцевальном круге мы видим знакомых девушек из женской школы, они машут нам, но мы смущаемся и не подходим, потому
что девушки уже умеют танцевать, а мы – все еще нет. Танцы – дело
гражданское, а война кончилась только вчера.
Незабываемый голос Леонида Утесова заполняет площадь:
После тревог спит городок,
Я услышал мелодию вальса
И сюда заглянул на часок…
Его сменяет лирическая песня в исполнении любимицы всех
фронтовиков Клавдии Шульженко: «Маленький синий платочек»…
136
Старший брат Николай
Так уж получилось, что первые полтора года Коля проучился
на физическом факультете, а с февраля 1950-го стал студентом химического, который успешно закончил в 1954-м. Студенческие его годы
были очень насыщенными и интересными и в плане постижения наук,
Коля Семенов, выпускник
школы. 1948 год.
и в плане общественной жизни.
О некоторых событиях и персоналиях, связанных со временем студенчества, Коля в разное время написал короткие заметки,
которые грех не использовать в настоящем семейно-краеведческом
обозрении, памятуя, что оно может быть интересно не только членам
родственного коллектива, но и многим жителям Саратова, чьи молодые и зрелые годы пришлись на вторую половину XX века. Прежде
всего, очень содержательными, на мой взгляд, являются воспоминания Н.Н.Семенова о преподавателях химического факультета СГУ, с
которым ему довелось общаться в течение 1950 – 1954 годов. Среди
них был и ректор Саратовского университета в пе-риод 1950 – 1965
Старший брат Николай
137
годов, доктор химических наук, профессор Роман Викторович Мерцлин, одна из самых заметных и колоритных фигур в ректорском списке из 24 фамилий. Итак, о нем.
Роман Викторович Мерцлин
Слух о том, что у нас в университете теперь вместо физика,
почтеннейшего профессора П.В.Голубкова появился новый ректор,
доктор химических наук Р.В.Мерцлин, быстро распространился на факультете осенью 1950 года. Было особенно приятно, что он химик и что
этот выбор упрочает положение химфака как одного из ведущих в университетской науке. С приходом Р.В.Мерцлина появилась и организованная им кафедра физико-химического анализа, представлявшая новое направление в науке, очень перспективное и практически значимое
в деле подготовки дипломированных кадров. Это означало выход всей
факультетской науки на более высокий уровень.
Неосознанно мы, студенты, чувствовали, что приход нового
ректора-химика – это к лучшему. Многие тут же выразили желание
проходить практику и выполнять дипломную работу на новой кафедре.
Ощущение лучшего будущего было нами дополнительно осознано,
когда мы впервые столкнулись с Романом Викторовичем в вестибюле
первого корпуса. Высокий, атлетически сложенный, с прямой
величавой осанкой, высоким лбом, приятным и умным лицом с
роскошной русской бородой, источая представительность и обаяние,
он являл собой старый традиционный тип русского ученогоинтеллигента, породистого в хорошем смысле этого слова.
Подчеркнутая корректность обращения, располагающая манера и
звучание разговора, интеллект и убедительность сразу же поставили
Романа Викторовича в положение человека, пользующегося высшим
авторитетом и уважением. Это сочеталось в нем с простотой и
доступностью, умением слушать.
Однажды я зашел к нему в кабинет и стал долго и сбивчиво
объяснять, что не полностью согласен с написанной на меня докладной
запиской по поводу нарушения дисциплины. Он меня ни разу не
перебил, а только делал какие-то короткие пометки на бумаге. И ничего
не спросил. Сказал только: «Хорошо, вы можете идти». Ни
разбирательства, ни наказания в дальнейшем не последовало.
Приятно было то, что ректор – коренной саратовец, что он
окончил химическое отделение нашего университета в 1924 году. Много
позднее я случайно встретил на улице своего старого учителя истории
Александра Ивановича Соколова, который еще в дореволюционное
138
Старший брат Николай
время преподавал в первой мужской саратовской гимназии, где учился
Р.В.Мерцлин. Он-то и рассказал: «Роман в моем классе сидел на одной
парте с выходцем из простой семьи – будущим Главным маршалом
артиллерии и ракетных войск Николаем Ивановичем Крыловым. На уроках
Роман часто цитировал древних греков, писал прекрасные сочинения, а
по всем предметам у него стояли сплошные пятерки. У Крылова же
отметки чередовались таким образом: три-три-два, три-три-два – да и то
благодаря помощи соседа. Зато Крылов донимал меня такими вопросами
как « отчего есть бедные и богатые?» и тому подобное. Роман в этих
случаях очень оживлялся».
Большое впечатление на нас, студентов всего факультета,
произвели две нетрадиционные лекции Романа Викторовича, которые
он прочитал, я бы сказал, на вольные темы в течение первого года
пребывания в должности ректора. Кроме всего прочего, они были как
бы нашим очным первым знакомством.
Первая из них была посвящена опыту применения химических знаний и научного мышления при решении конкретных проблем
технологии и качества, которыми приходилось заниматься Р.В.Мерцлину на Алапаевском металлургическом заводе. В этой лекции он
дал образец анализа исходной ситуации, связанной с появлением
брака, сформулировал общую задачу и направление исследовательских и технологических работ, особенно вычленил вопросы, требующие предварительного выяснения. Потом рассказал о всем ходе
работы, четко выделяя ее этапы, давая примеры анализа и обобщения экспериментальных данных и постепенного приближения к
конечному результату.
На каком-то этапе работ были применены и методы физикохимического анализа, обоснованного бессмертным Н.С.Курнаковым.
Роман Викторович сказал, что наследует и развивает это направление
в работах новой организованной им факультетской кафедры.
Лекция Романа Викторовича, прочитанная с подлинным научным артистизмом и логичностью, была выслушана с большим вниманием и интересом и вызвала много вопросов. Было ясно, что в ней он
хотел не просто рассказать о себе как ученом и познакомиться со
студентами, но и дал образец применения приобретенных знаний.
Неординарность этой лекции запомнилась на всю жизнь и усиливалась присущим Роману Викторовичу ораторским мастерством, высоким эмоциональным настроем, увлеченностью предметом разговора.
Я бы сказал, что он учил нас любить химию. На меня, как и на всех,
лекция произвела большое впечатление и во многом определила будущую склонность к научной работе. Уже через полгода после окон-
Старший брат Николай
139
чания университета на Новосибирском металлургическом комбинате
я успешно выполнил и опубликовал свою первую самостоятельную
работу «Получение легкотравимой окалины» и в три раза уменьшил
процент появления брака.
Через какое-то время на факультетской доске объявлений появилось сообщение о том, что перед студентами-химиками снова выступит ректор с лекцией «О поведении молодого человека». И снова
была переполнена наша Нижняя аудитория, снова Роман Викторович
блестяще выступил перед нами и вызвал живой отклик, хотя и в области, формально далекой от науки. Главный затронутый им предмет
касался интеллигентности будущего специалиста с высшим образованием. Роман Викторович хотел видеть нас в будущем не только
хорошими химиками, но и людьми высокой и всесторонней образованности, высокой личной культуры. Несомненно, что он усматривал
в этом залог успешной научной, инженерной, педагогической деятельности. Никогда ни от одного профессора или куратора так называемых
агитчасов мы не слышали ничего подобного и столь же полезного в
практическом смысле слова. Хотя припоминаю, что однажды нам
объявляли, чтобы мы прекратили бросать окурки в писсуары. Только и
всего!
Кстати, сам Роман Викторович был для нас эталоном культурно-поведенческих качеств с примесью милой располагающей старомодности. Когда уже через четыре года после окончания университета я встретил его на улице – идущего в элегантном костюме и с тростью в руке - и вежливо поздоровался с ним, он галантно приподнял
шляпу и слегка склонил голову в поклоне.
А тогда во время своей необычной лекции он говорил не просто о личной культуре, но скорее о культуре личности. И не столько о
том, что надо снимать головной убор, входя в храм науки, а сколько о
том, какой высокий смысл надо в это вкладывать. Говорил о культуре
манер и одежды, о культуре поведения в театре, о том, что высокие
нравственные и поведенческие установки можно черпать из многочисленных русских классических художественных произведений, из
биографий выдающихся людей. «Побывайте в художественном музее имени Радищева, - говорил он, – там в зале произведений живописи XVIII века на многих портретах вы сможете оценить высокое духовное состояние персонажей».
Особо говорил о достоинстве: «Никогда и ни при каких обстоятельствах не теряйте чувства собственного достоинства, дорожите
им. Поймите, что вы можете находиться в определенной и даже сильной зависимости от того или иного человека (например, на экзаме-
140
Старший брат Николай
нах), но и в этом случае вы не должны терять достоинства. Просить
можно что угодно, но нельзя при этом принимать жалостливый тон,
ставить себя в унизительное положение».
Эта лекция, как и первая, тоже была нетрадиционной. В то
время, как на проспекте Кирова уже появились так называемые
«стиляги» и во всю шла пропаганда против «западного образа жизни», нам набивали оскомину лекции, беседы, комсомольские собрания о моральном облике советского человека. Вот и разводили
руками кое-кто из преподавателей после этой лекции. Дескать, стоило ли уделять внимание подобным «мелочам»? А как же нетоварищеское отношение к женщине, преступное увлечение джазом,
моральное разложение при исполнении танго или фокстрота и т.д.?
В то время, когда на студенческих вечерах были запрещены западные танцы, наши скромные студенческие пары, накопив денег
на пару бутылок пива, стали стыдливо посещать рестораны, оркестры которых еще сохраняли «вольный репертуар», и там можно было
потанцевать под джаз.
Видимо, Роман Викторович понимал всю несуразность воспитательных перегибов в этой области, а потому коротко сказал: «Само по
себе посещение студентами ресторана не является предосудительным,
если при этом не нарушаются правила поведения в общественных местах». Он понимал, что подчеркнуто менторское, излишне идеологизированное воспитание все-таки было однобоким и не всегда приносило
тот результат, на который было рассчитано. Роман Викторович говорил
нам именно о том, что являлось необходимым дополнением к официальной воспитательной работе. Все мы переживали за нашего ректора,
зная как плохо учится и ведет себя его сын, учившийся на геологическом факультете.
Весной 1954 года в оперном театре проходил очередной смотр
университетской самодеятельности, на котором я выступил в качестве режиссера и исполнителя главных ролей в нескольких сценках
университетского сатирического обозрения-капустника. Через две
недели в вестибюле первого корпуса Роман Викторович остановил
меня. «Послушайте, – сказал он необыкновенно приятным голосом,
– ведь вы просто молодцы. Как это у вас все здорово получается,
очень и очень интересно было посмотреть и послушать. Я впервые
имел возможность увидеть подобную постановку. И мне страшно
понравилось. Просто рад случаю поблагодарить вас». Глаза его источали доброту, а борода и усы как бы прятали свойственную ему
особую внутреннюю улыбку.
Все мы любили ректора нашей «альма-матер».
Старший брат Николай
141
Могила нашей бабушки на старом Воскресенском кладбище
находится недалеко от могилы Романа Викторовича, мимо которой я
никогда без цветов не прохожу».
А теперь воспоминания Н.Н.Семенова
о профессоре химфака Л.М.Кульберге.
«Сенсационным был приход на химфак в 1950 году нового,
сравнительно молодого (около 40 лет) профессора, доктора химических наук Леонида Марковича Кульберга, быстро снискавшего авторитет среди ученых не только химического факультета, но и всего университета. Он сразу был избран заведующим кафедрой аналитической химии и в качестве основного научного, а отчасти учебного направления работы предложил разработанную им идею применения
органических реактивов в органической химии. Из второстепенной, ни
на что не претендующей кафедра в течение первого же месяца стала
самой популярной как среди преподавателей, так и среди студентов.
Открывалась новая глава в химической науке, и это было страшно
интересно на фоне уже устоявшихся представлений, господствовавших долгое время в теоретических и практических исследованиях,
проводившихся на всех иных кафедрах факультета – за исключением, пожалуй, кафедры органической химии, при которой вскоре была
создана проблемная лаборатория. На кафедру Кульберга пришли новые преподаватели, энергично взявшиеся за дело, следствием чего
была скорая подготовка нескольких кандидатских диссертаций, характеризующихся высокой актуальностью и соответствующим уровнем научных исследований. Научная продуктивность и состоятельность кафедры позволила ей в дальнейшем стать прекрасной базой
для создания в считанные годы (Л.М.Кульберг скончался в 1955 году)
собственной школы, один из представителей которой И.С.Мустафин
возглавил кафедру в дальнейшем и защитил докторскую диссертацию уже в 1958 году. Новое плодотворное направление, продолжающееся и ныне, дало большую отдачу в части подготовки квалифицированных кадров – за пятьдесят прошедших лет ученую степень кандидата химических наук на кафедре аналитической химии получили
десятки сотрудников, некоторые из которых защитили и докторские
диссертации.
Новое направление в аналитической химии вызвало у студентов огромный интерес, усилилась их тяга к специализации по
аналитике. В число дипломников кафедры можно было попасть только выдержав конкурс. Этому способствовала во многом и сама лич-
142
Старший брат Николай
ность Леонида Марковича – прежде всего его научное и педагогическое обаяние, резко акцентированная вплоть до афоризмов лекционная манера, его яркая внешность. Некоторые студенты старших курсов, особенно те, кто специализировался или хотел специализироваться по аналитике, посещали лекции, читаемые Леонидом
Марковичем для второкурсников. И я, хотя и связал свою судьбу с
кафедрой неорганической химии, тоже несколько раз ходил на лекции Л.М.Кульберга. Он учил прецезиозности, точности, аккуратности в процессе аналитических определений и любил повторять: «Поспешность нужна только при ловле блох». При распределении выпускников на работу признавал только один критерий и презрительно ронял по адресу некоторых из них: « Им важна не аналитическая
химия, а лишь бы остаться в городе и работать в артели, где варят
гуталин».
Яков Яковлевич Додонов
Об этом профессоре подготовлен достаточно пространный
очерк, ибо он преподавал химию не только мне, но и нашему отцу,
когда тот учился в Саратовском сельскохозяйственном институте.
В 1912 году на должность лаборанта кафедры химии Императорского
Николаевского университета заступил Яков Яковлевич Додонов, получивший соответствующее приглашение от профессора В.В.Челинцева в связи с отъездом его вместе со своими лаборантами в Москву.
Примечательна судьба Я.Я.Додонова, будущего профессора, долгие
годы возглавлявшего кафедру химии Саратовского сельскохозяйственного института и кафедру неорганической химии Саратовского госуниверситета.
Родился Яков Яковлевич в 1883 году в захолустном уездном
городке Ардатове Симбирской губернии в патриархальной купеческой семье, которая очень скоро осталась без отца и соединилась с
семьей отчима. На семейной фотографии тех лет представлена эта
новая большая семья за простым длинным столом, крытым белой
вышитой русской скатертью с бахромой. Во главе стола – хозяин дома
в ситцевой полосатой рубахе, перепоясанной ремнем. Густая окладистая борода его уходит за шейный воротник. Волосы стрижены коротко, под кружок. Хозяйка, как и положено, сидит на противоположном
конце стола около самовара. В руках у нее заварной чайник, одета
она в белую блузу с высоким глухим воротником, длинную черную
юбку. Вдоль стола сидят дети: почти совсем взрослые – со сторо-
Старший брат Николай
143
ны отчима, младшие три мальчика 6 - 12 лет - со стороны матери.
Отчим и старший сын пьют чай из стаканов, остальные – из белых
чашек На столе сахарница и вазы с печеньем и конфетами,
варенье. Вся семья в сборе. Свершается одна из традиционных
русских процедур – чаепитие. Крепкий купеческий быт еще хранит
в себе на рубеже веков и приметы домостроя, и многие национальные народные обычаи и черты. Все сидят, лишь двенадцатилетний Яша в гимназической рубашке стоит рядом с матерью. Он
аккуратно подстрижен, у него спокойные умные глаза.
« Окончивши в 1902 году, - писал впоследствии Яков Яковлевич, - с золотой медалью Казанскую первую гимназию, в которой учились в свое время Лобачевский, Бутлеров, Аксаков, Лажечников и другие, я поступил в Казанский университет – колыбель русской химии, связанной с всемирно известными именами
Зинина, Бутлерова, Марковникова, Арбузова, Клауса и Флавицкого. Зайцев и Флавицкий были моими учителями. Здесь же я слушал прекрасные лекции профессора Гольдгаммера по физике, которые были обставлены обильными экспериментами, оставившими неизгладимое впечатление».
Революционные события 1905 года не обошли Казанский университет. Среди студентов были «беспорядки». В связи с этим Я.Я.Додонов в 1906 году выехал за границу и поступил в Берлинский университет, где ему довелось общаться с великими химиками своего
времени Фишером, Вант-Гофером, Гацем, Нернстом, Рубенсом. Слушал их лекции, участвовал в совместной научной работе после окончания университета. В 1911 году опубликовал совместно с Нернстом
научную статью в «Анналах Либиха», бывшем в то время ведущим
мировым журналом по химии. Эта работа была защищена в качестве
докторской диссертации, автору ее был вручен диплом доктора философии. Вернувшись в Россию, Яков Яковлевич большую часть 1911
года провел на каникулах в родном Ардатове. Купил в фешенебельном петербургском салоне автомобиль, приехал на нем в Ардатов и
много колесил по проселкам, пугая встречных лошадей. На фотографиях тех лет его можно видеть на охоте, в лесу в обществе крестьянина-грибника в старинном русском одеянии. Снимки делал сам Яков
Яковлевич.
Одновременно шли поиски подходящего места работы. Были
отправлены письма в несколько университетов, на одно из них был
получен положительный ответ из Саратова. На университетской кафедре химии совместно с профессором В.Вормсом, а впоследствии
с Холлманом Я.Я.Додонов проработал чуть более полутора лет,
144
Старший брат Николай
организуя учебную лабораторию, когда грянула 1-я мировая война. В первые же ее дни прапорщик Додонов попал на фронт, и уже
18 августа записывает в полевом блокноте: «Выгрузились на станции Лиски и движемся к Тадевичам». И далее: «Германская артиллерия с утра ведет непрерывный обстрел. Останусь ли я жив? Неприятель обходит нашу роту с правого фланга. Я ранен. Пуля попала в бинокль».
Действительно, разбив стекло бинокля, пуля пробила его и
образовала довольно серьезную рану в надбровной кости. Более
полугода пришлось провести в госпитале. Пока лежал там, возникла
идея нового оружия, нечто вроде огнемета, изрыгающего с помощью
порохового заряда громадный огненный язык из смеси взаимодействующих алюминиевой пудры и окиси железа. В 1915 году прапорщик Додонов с опытным образцом самопала уже участвует на одном
из фронтов в отражении атаки германцев и залпом из своего оружия
наносит потери неприятелю. Для доработки самопала молодой офицер и ученый возвращается в тыл, но получает там новое задание. В
это время германская армия уже применила боевые отравляющие
вещества как на западном, так и на восточном фронтах. Русское правительство приняло решение о нанесении ответного удара в случае,
если химические атаки продолжатся. С этой целью и была создана
специальная производственная химическая команда, набранная из
студентов-химиков Томского университета во главе с прапорщиком
Додоновым. Сначала в Томске, а потом в Петербурге Яков Яковлевич
конструирует оборудование, на котором впоследствии под его руководством изготавливаются первые 150 пудов синильной кислоты.
Революция и Брестский мир останавливают эту работу, и в
1918 году после демобилизации он возвращается в Саратовский университет уже в качестве старшего ассистента химического отделения. В 1919 году Яков Яковлевич успешно баллотируется на должность профессора кафедры химии Саратовского сельскохозяйственного института, работает впоследствии директором этого института,
по совместительству читает лекции в университете и в медицинском
институте, является депутатом городского совета.
В 1930 году Якова Яковлевича несправедливо обвиняют в
политической неблагонадежности и высылают в Караганду. Там он
принимает участие в одной из самых грандиозных строек того времени, один в лабораторных условиях исследует свойства карагандинского угля, дает рекомендации по его промышленному применению.
Имя его до сего времени не забыто в Караганде. В 1936 году Я.Я.Додонов возвращается в Саратов и до 1962 года является бессмен-
Старший брат Николай
145
ным профессором и заведующим кафедрой неорганической химии
Саратовского университета. Много лет он посвятил любимой области – химии редкоземельных элементов, написав десятки научных
трудов по этой теме.
В стенах трех саратовских вузов – в университете, мединституте, сельхозинституте, где в 1920-х годах читал лекции Яков
Яковлевич Додонов, училось целое поколение советских специалистов, позднее ставших видными учеными и научными работниками в различных саратовских организациях. И ныне основной состав химического факультета – это те, кто слушал лекции Якова
Яковлевича Додонова по неорганической химии в сороковых, пятидесятых, начале шестидесятых годов.
Умер Яков Яковлевич на 87-м году жизни в декабре 1969 года –
за два дня до сорокалетия химического факультета. Участники юбилейного собрания почтили память его минутой молчания. 54 года отдал яков
Яковлевич научно-педагогической деятельности.
Учеником его является и автор настоящих строк, кончивший
химический факультет в 1954 году. Яков Яковлевич был моим любимым профессором. Мне помнятся его лекции, для нашего времени
уже несколько старомодно читаемые с блеском и увлеченным вдохновением. Его образные сравнения, шутки, своеобразный юмор, а
главное, гениально ясная и простая логическая манера изложения,
органически включавшая лекционный эксперимент, делали его в наших глазах магом и волшебником. Лекции его были похожи на сказку. Это были увлекательные путешествия по миру неорганической
химии. Воспринимались и записывались они легко, слушались с захватывающим интересом. Всякие цветовые эффекты, реакции, микровзрывы, вспышки и дымы очень хорошо смотрелись на фоне черной
доски в Нижней аудитории химического факультета. Картинным было
и появление профессора из лаборантской комнаты перед началом
лекции. Со спрятанной в бороду улыбкой, подняв голову к верхним
рядам, он говорил: «Сегодня ваш покорный слуга прочтет вам лекцию о свойствах кислорода и его соединений». Демонстрируя свойства электризуемости эбонита, он вырывал у себя из бороды волос.
Рассказывая об электронном устройстве атома, он говорил: «Движение электронов может быть уподоблено положению в танцевальном
зале, когда пары танцующих движутся по кругу вокруг эпицентра, то
бишь ядра атома».
146
Старший брат Николай
Неожиданно ЯковЯковлевич останавливал лекцию и, шутливо
прищурясь, обращался ко мне с вопросом: «А что, Николай Михайлович на охоте?». Это он спрашивал о моем отце, который учился у него
в сельхозинституте в начале двадцатых годов. В те времена они несколько раз ездили на охоту, которую Яков Яковлевич страстно любил
со студенческих лет до глубокой старости. Имел великолепное штучное ружье, купленное им в Германии в 1909 году.
«А не мог бы Николай Михайлович пригласить меня на охоту к
себе в экспедицию в Астраханские края?» - продолжал спрашивать меня
Яков Яковлевич прямо на лекции. Постоянно он был в хорошем, очень
хорошем, почти игривом настроении, которое так шло к нему.
В 1958 году в Саратовском университете торжественно отмечался семидесятипятилетний юбилей профессора Я.Я.Додонова. Из
Новосибирска, где я работал тогда, я послал ему телеграмму: «Сердечно поздравляю Вас с юбилеем, от души желаю долголетия, плодотворной научной и педагогической деятельности. Громадным удовольствием вспоминаю Ваши лекции. Ваш выпускник Н.Семенов».
Михаил Николаевич Амброжий
Доцент, кандидат химических наук, он был воплощением среднего преподавательского звена, но, впрочем, долгое время являлся
деканом химического факультета в конце сороковых – начале пятидесятых годов. Добродушие и деликатность, корректность и внимательность,
сдержанность в оценках и выражениях, постоянно приветливое выражение лица – от легкой улыбки до легкой озабоченности, мягкая скороговорка, ежик коротких волос на голове и коренастая фигура с неторопливыми движениями – вот все то, что делало Михаила Николаевича необыкновенно симпатичным, несмотря на его небольшую картавость. Он
успешно руководил одним из направлений кафедры неорганической
химии, читал курс неорганической химии геологам и избранные главы
для дипломников-химиков. Он был научным руководителем моей дипломной работы и всегда был краток, недвусмысленно предоставляя право
мне самому осмысливать и детализировать постановку задачи и эксперимента.
Студенческая самодеятельность
Культурная жизнь в университете, по меткому выражению
наших любимых писателей Ильфа и Петрова, «кипела и переливалась через край». На постоянной основе работали драматический и
Старший брат Николай
147
хореографический кружки, большой хор, духовой оркестр. Виртуозно
владел саксофоном геолог Вася Нефедов, игравший как сольные
номера, так и выступавший в составе периодически возникавшего
оркестра. Нина Репина и Ольга Керимханова с филологического и
Толя Грачев с геологического факультетов обладали прекрасными голосами и внешними данными. У нас на химфаке великолепно исполняла романсы и оперные арии Юлия Патальская, а жанровые песни –
Надя Власенко. Им аккомпанировал Эдик Иванов, кстати, сам сочинявший фортепианные пьесы, из которых мне запомнился «Романтический этюд». Известный фокстрот «В настроении» из популярного
тогда фильма «Серенада солнечной долины» в блестящей фортепианной обработке исполнял Сережа Французов. Сходу аккомпанемент
для любой песни могли подобрать на аккордеоне филолог Станислав
Горшков и химик Толя Бондаренко. Почти каждый факультет на своем
студенческом вечере мог представить часовую концертную программу, ну а на общеуниверситетских вечерах сборные концерты продолжались не менее двух часов. Конечно, после ограниченной во всех
отношениях школьной художественной самодеятельности, в которой
и я принимал участие, играя в отдельных сценах разных пьес, размах
и уровень постановки дела в университете производил захватывающее впечатление. Тогда, осенью 1948 года – года моего поступления
в университет, сложилось такое положение, при котором основной
состав «артистов» выбыл по причине окончания вуза, и в вестибюле
каждого корпуса появились объявления о наборе «свежих сил» в драматический кружок, руководить которым пригласили молодого артиста ТЮЗа Быстрякова. Поэтому новый драматический коллектив сложился, главным образом, из первокурсников. В него вошли Женя Иванов, Люда Митюгова, Лиля Громозда и Сережа Казаков с филологического, Вадим Ростовцев с исторического, двое геологов со второго
курса Лев Вольфсон и Володя Кашновский и я - в качестве единственного представителя точных наук. Несколько позже появились и
другие участники – геологи Володя Гуцаки и Броня Костин, физик Сережа Шушурин, филолог Роман Иванов. Вообще филологи, геологи и
химики отличались наибольшим числом самодеятельных талантов.
Были и хронически отстающие факультеты, среди которых первенствовали, конечно же, сухари-математики.
Уже названный костяк драмкружка, почти не изменяясь, посуществовал пять лет, непрерывно осваивая азы драматического искусства, повышая свое мастерство под руководством заслуженного артиста РСФСР Георгия Ивановича Сальникова, режиссера московских театров Анатолия Вульфовича Тункеля, ну а более всего с нами
148
Старший брат Николай
занимался один из ведущих артистов драмтеатра Аркадий Александрович Высоцкий. В течение года каждый раз ставились многоактный спектакль и один-два сценических отрывка для концертного
исполнения. Для начала мы сыграли бодренькую непритязательную советскую пьесу «Друзья-товарищи», где, конечно же, себя
ничем особенным не проявили, кроме, пожалуй, молодого задора и
желания играть. Затем последовала серьезная постановка ультрасовременной пьесы, разоблачающей американский империализм –
названия ее я не помню.
К 60-летию саратовского писателя Константина Федина прекрасными декорациями и сценическим реквизитом, в роли главных
героев блеснули актерским мастерством и эффектными внешними
данными Люда Митюгова и Вадим Ростовцев. Реплики во время их
сценических дуэлей часто прерывались аплодисментами. Я же исполнял роль старого холостого чиновника, ищущего выгодную невесту с хорошим приданым и имением. Намекая найденной кандидатке
на свои якобы высокие чувства, я старался играть лопнувшее в конечном итоге дело, но по-моему у меня прорывались еще и нотки
разбитой любви. Отыграв роль, я зашел в ложу, откуда за своими воспитанниками наблюдал наш режиссер Аркадий Александрович. Счастливо и тихонько улыбаясь, он смотрел на сцену как простой зритель
и не заметил моего присутствия. Стоять за кулисами и давать нам
указания по ходу спектакля уже не было необходимости.
Замечу, что партком университета разрешил постановку этой
пьесы не без колебаний. Над судьбой спектакля долго висел вопрос: что, разве нельзя взять пьесу, созвучную эпохе, отражающую
«все богатство нашей социалистической жизни?». Хорошая постановка и наша «мастерская» игра, восторженная реакция зрителей,
долгие аплодисменты явились точкой, которую мы поставили в ответ на этот вопрос.
В следующем году уже с новым составом исполнителей
А.А.Высоцкий поставил «Калиновую рощу» П.Корнейчука, где блестяще дебютировала восемнадцатилетняя первокурсница Нина Марушина с филологического факультета. Потом она стала одной из
ведущих актрис Московского театра им. Пушкина. Поступили в различные театральные вузы Витя Клыков и Света Скворцова, окончили режиссерские отделения и стали работать в театрах Лев Вольфсон и Вера Веровская. Все они вышли из нашего университетского
драмкружка начала 1950-х годов.
Старший брат Николай
149
В сентябре 1952 года, когда начались очередные занятия драмкружка, кто-то сказал, что было бы хорошо поставить своими студенческими силами самодеятельный капустник. Большинство из нас и
слова-то такого не знали. Потом еще кто-то рассказал о дореволюционной традиции артистов московских театров, которые после спектакля собирались в чьей-то квартире на вечерний чай с традиционным
капустным пирогом и исполняли комические номера, преимущественно пародии на общих знакомых и знаменитостей.
До того в Саратове нигде никаких капустников не ставили, если
не считать единственного шуточного представления в консерватории,
где на мелодии известных песен исполнялись сочиненные на злобу
дня куплеты или пародировалась манера исполнения известного певца. Словесный юмор или сценки, а тем более сатирической направленности, там места не имели.
Когда же мы начали выдвигать идеи, обсуждать сюжетные и
юмористические ходы будущего капустника, возможные вставные
музыкальные номера и их текст, у нас начала получаться довольно
острая и злободневная сатира. Я, например, написал, а наш самодеятельный режиссер Женя Иванов поставил сценку «Деньги», которая
пародировала занятия по политэкономии, где в рамках текущего семинара по известному труду «Капитал» обсуждалась тема «Товар и
деньги». Там схоластические сентенции преподавателя встречали
формально-равнодушное отношение студентов, которые на семинаре
больше занимались своими делами и разговаривали, а научные положения переплетались с бытовыми товарно-денежными репликами, касающимися острого в то время вопроса о пресловутом товарном дефиците, нехватке стипендии и т.д. В другой сценке высмеивались попытки деканата (имелся в виду, конечно, партком) всячески ограничить число и продолжительность студенческих вечеров из-за их низкого якобы идейного и воспитательного уровня, связанного с западными танцами, появлением на вечерах «стиляг» и пустых бутылок в
туалете. Слухи о нашем капустнике как об очень интересном и новом
явлении в конце концов распространились по университету и достигли
ушей парткома. Оттуда последовал запрос в университетский комитет
комсомола, который формально руководил всей университетской самодеятельностью. Культсектором же в нем уже несколько лет состояëà ï î ñòî ÿí í àÿ ó÷àñòí èöà í àø åãî äðàì êðóæêà è, êî í å÷í î , капустника
Люда Митюгова. Крайне обаятельная и коммуникабельная, она пользовалась большим авторитетом (а лучше сказать, любовью) как среди
студентов, так и в руководящих комсомольских и партийных инстанциях. Ей-то и удалось договориться, что предварительный партийнокомсомольской цензуры не будет. Она предложила устроить обще-
150
Старший брат Николай
ственный просмотр капустника на отчетной комсомольской конференции, которая была назначена на начало декабря 1952 года в большом
зале Горпарткабинета. Играть мы должны были в своих костюмах, а
кое-какой реквизит принесли из дома. Перед началом выступления и
в промежутках между сценками манипулировали с подручной канцелярской мебелью, заимствованной из президиума. Рояль же все время стоял на сцене, на нем успешно музицировала Ива Комлева, заполняя проигрышами неизбежные промежутки и аккомпанируя во время
вставных вокальных номеров.
По ходу собрания в самой середине прений, которые в то
время продолжались по нескольку часов, был объявлен перерыв и
закрыт занавес. Через полчаса, когда перерыв закончился, и мы,
участники капустника – нас было 9 человек, с волнением ожидали
начала выступления, на сцену вышла Люда Митюгова и в обычном
своем веселом и приподнятом тоне обратилась к залу с примерно
следующими словами: «Мы продолжаем прения о работе комсомольской организации и жизни нашего студенческого коллектива, о
различных недостатках нашей учебы и жизни. Свое критическое
выступление на эту тему подготовили и члены нашего драматического кружка. И мы просим нам разрешить выступить в прениях. Вы
разрешаете?». В ответ – дружный рев зала: «Разрешаем, разрешаем!». Все уже были наслышаны заранее и настроены на что-то необычное. Кто-то потом говорил мне, как подчеркнуто обращая внимание на себя, Люда просила разрешения не у президиума, где
сидели члены университетского парткома и Кировского райкома и
даже горкома комсомола, а, так сказать, у студенческой массы.
Ободренные настроем зала, вдохновенно, с блестящим молодым задором, прерываемые всеобщим хохотом и многократными
аплодисментами, мы сыграли свою сорокаминутную сатирическую
постановку. Обходной маневр, блестяще проведенный Людой Митюговой, позволил миновать официальную цензуру и избежать так
называемого ГорЛИТО, где обязательно надо было утверждать программы концертов и проходить проверку читаемых со сцены текстов
на предмет идеологической выдержанности. Теперь же дело было
сделано, а «литовать» наш капустник задним число было неудобно
и бесполезно.
Через три недели наш капустник «на ура» прошел на вечере филологического факультета, а затем – на общеуниверситетском вечере в Доме офицеров. Правда, на городской конкурс
Старший брат Николай
151
художественной самодеятельности вузов его не выставили, боялись критики со стороны городских и областных идеологических инстанций.
Это был первый в Саратове настоящий студенческий капустник, прообраз родившегося в 60-х годах КВН. Прорыв был
сделан, и с этой поры капустники под названием сатирических
обозрений стали регулярной формой самодеятельного студенческого творчества.
Под новый 1954 год уже другим составом сборный университетский коллектив написал и поставил новое обозрение, которое называлось «Будет ли вечер?». Режиссерами и одними из основных исполнителей в нем выступили Роман Иванов и я. Теперь уже не особенно чего опасаясь и не оглядываясь на возможные ЛИТО, мы включили
наряду со многими сатирическими сценками и юмористические, как
бы безыдейные номера. Так, в одной из сцен я, играющий роль преподавателя, разговариваю с тупицей-студентом, который все время путает Тома и Гека из романа Марка Твена с Чуком и Геком из произведения Аркадия Гайдара. В другом номе Роман Иванов исполнял «Марш
веселых ребят» Дунаевского на подобии ксилофона из тонкостенных
стаканчиков, наполненных водой до разного уровня. Была там и злая
сатирическая сцена о студенческой столовой и о проректоре по хозяйственной части.
Теперь уже вопрос о цензуре не стоял, мы сыграли свое обозрение на нескольких вечерах без особых согласований с кем-либо
из начальников. Нас «выставили» на городской смотр студенческой
художественной самодеятельности, который на этот раз проходил в
театре оперы и балета. Кроме наших университетских студентов, составлявших большинство зрителей, в зале присутствовали многие наши преподаватели во главе с ректором Р.В.Мерцлиным, представители других институтов и многочисленная просмотровая комиссия из деятелей культуры и идеологических органов. Впервые самодеятельное обозрение было представлено широкой общественности и прошло с большим успехом при живой одобрительной
реакции публики. Впрочем, просмотровая комиссия была осторожна
и не выразила особого восторга. За исполненные нами семь сцен
общей продолжительностью 35 минут была поставлена единственная пошедшая в зачет пятерка – одна на всех. Это всего чуть-чуть
продвинуло нас вперед в ходе конкурса, но с той поры нашему примеру последовали студенты других учебных заведений. В начале 1954
года сформировался и сатирический коллектив третьего курса нашего химического факультета, начали выступать и геологи, у которых
появился хороший режиссер, автор и исполнитель Лев Гродницкий.
152
Старший брат Николай
Именно геологи в течение четырех последующих лет лидировали в
эстрадно-сатирических обозрениях и представляли в этом качестве
весь университет. Заслуга сатирической группы геологического факультета состояла и в том, что она разнообразила свои выступления
хорошим музыкальным сопровождением, песнями и танцами, насытила программы чисто эстрадными номерами и тем самым приблизилась к современному исполнительскому стилю КВН.
А наши капустники положили начало интересному направлению в студенческой самодеятельности, привлекли в нее дополнительные силы и таланты, сделали концертные выступления более насыщенными и разносторонними, а главное - открыли студентам один из
новых путей к самовыражению, а значит и к более осознанному отношению к жизни.
О студенческих друзьях
Их было много, и обо всех рассказать невозможно. Но о некоторых, с кем я имел особенно близкие дружеские отношения, сохранявшиеся на протяжении десятилетий и после окончания университета, стоит коротко упомянуть.
Михаил Исхизов
Почти всю войну он прошел в звании старшины и в роли командира противотанкового орудия. Был ранен, был удостоен боевых
наград. После демобилизации в 1951 году поступил на исторический
факультет Саратовского университета и сразу же был избран председателем студенческого профсоюзного комитета. Писал стихи в университетскую многотиражку. Будучи старше своих товарищей по группе и факультету на 7-10 лет, он прекрасно чувствовал себя в их среде, тянулся к молодежи, посещал все студенческие вечера, любил
бывать на репетициях различных кружков, не сторонился молодежных развлечений, в том числе, иногда «ударить по пиву». Во время
учебы увлекся археологией, участвовал в полевых летних экспедициях, производил раскопки древних памятников под руководством
профессора И.В.Синицына. Образованный, интеллигентный, никогда
не употреблявший бранных слов, обладавший великолепным чувством
юмора, доброжелательный и приветливый, он был любим студентами, преподавателями, партийными и комсомольскими руководителями. После окончания университета работал журналистом в Балашове, потом в областной молодежной газете, потом был главным редактором университетской многотиражки. В 1961 году перешел на Сара-
Старший брат Николай
153
товское телевидение, стал одним из главных редакторов местной студии, где проработал более 25 лет. Был соавтором нескольких телевизионных фильмов, написал книгу «Загадки древних курганов», издал
сборник рассказов о саратовской милиции. В 1980 – 90-х годах на
основе своих фронтовых воспоминаний написал и издал книги «Повесть о первом взводе» и «День и ночь». В настоящее время, будучи
на пенсии, с увлечением занимается своей громадной коллекцией
кактусов, любит повозиться в приусадебном саду и огороде.
Юрий Пушинов
Появился на первом курсе химфака в 1949 году, изумив всех
«перескоком» с исторического факультета, диаметрально противоположного по всем статьям. Как выяснилось, на первоначально избранном пути
у него вызывали иронию и даже раздражение заскоки советской идеологии, диктаторско-догматический стиль преподавания, нетерпимость к любому инакомыслию, к которому он был склонен. А вот химию он полюбил
и учился хорошо. Но на агитчасах, семинарах, комсомольских собраниях
не упускал случая пошутить по поводу какого-нибудь ярого оратора: «Ну
ты как Цицерон!». А ведь на истфаке ему «шили» чуть ли не политическое
дело. Необыкновенно живой, экстравагантный, склонный к юмору, подражанию известным литературным персонажам, он часто вел себя неординарным образом, был прямолинеен и любил изящные образные выражения: « Таперича, ребята, давайте выпьем под древом водки на ржавых
гвоздях» или «Ну, Роза, как прошла первая брачная ночь?» (это при всех).
Переменив пяток мест работы, он окончил аспирантуру в
пединституте, защитил диссертацию, но не удержался там из-за
своего острого языка и политической неосторожности. Поработав
то тут, то там, он наконец-то устроился «на постоянно» заведующим лабораторией в НИХИТе. Природная подвижность сделала
его рыбаком, владельцем моторной лодки. Родом он был из бедной семьи, рос без отца, но в итоге многого добился. Умер скоропостижно в 1992 году.
Павел Летувет
Отца его выслали в Сибирь вместе с семьей как человека
латышской национальности, в чем-то несогласного с советской властью. В 17 лет – в 1942 году – прямо из десятого класса Павла взяли
на курсы младших командиров, а в 1943-м он попал на фронт. Был
сначала вторым номером расчета при пулемете «Максим», а потом
благодаря своему крупному каллиграфическому почерку стал ротным
писарем и помощником командира роты. На Прибалтийском фронте,
в болотистой местности «приобрел» хроническое заболевание почек,
154
Старший брат Николай
после демобилизации долго лечился в родительском доме в сибирской деревне. На филфак Саратовского университета поступил в 1949
году, имея явные наклонности к литературному творчеству, острый
наблюдательный ум и прекрасное чувство юмора. Все пять лет, не
вступая в комсомол, был единственной на факультете «белой вороной». Писал в факультетскую и университетскую газеты иронические
заметки, увлекался фотографией, любил неожиданные ракурсы, как автор и прирожденный юморист участвовал в капустниках. И тогда, и потом скрытно «косил» под диссидента.
После окончания университета какое-то время работал учителем в Коканде. Затем вернулся в Саратов, устроился на Саратовскую
студию телевидения, где проработал редактором сельскохозяйственной
редакции около 25 лет. Исколесил всю область, набрал массу столь им
любимого сатирического и юмористического материала. Выйдя на пенсию, долго продолжал работать на телевидении внештатным корреспондентом, выступал с публикациями в саратовских газетах и журналах,
иронически препарируя советские времена. В 2004 году написал исполненную драматических поворотов сюжета и перлов юмора повесть «Осколки минувшей войны», которая была опубликована в седьмом выпуске журнала «Волга – XXI век».
Роман Иванов
На филфак СГУ он пришел после первого курса Ленинградского
Высшего военно-морского училища. Ему не повезло: шторм опрокинул
шлюпку, и два часа Роман провел в холодной воде, заболел, год лечился
и решил уйти «на гражданку». А филфак выбрал потому, что прекрасно
читал стихи, особенно любимого Маяковского, писал их сам, великолепно играл на аккордеоне и фортепиано, был прирожденным артистом, импровизатором и мимом. На всех дружеских встречах и факультетских вечерах всегда исполнял юмористические сценки собственного сочинения.
В 1952 году сыграл главную роль Кирилла Извекова в инсценировке «Первых радостей», поставленной университетским драмкружком. В сезон 19531954 годов выступил в качестве соавтора и режиссера в студенческом
капустнике «Будет ли вечер?».
Все его дарования нашли полное применение в последующей работе в качестве корреспондента газеты, на студии телевидения в 50 - 70-х годах, а потом – вплоть до настоящего времени – в
Саратовском культпросветучилище. Роман в Ленинграде закончил
институт кинематографии и драмы и получил диплом режиссера-постановщика драматургических произведений. В качестве дипломной
Старший брат Николай
155
работы им был поставлен спектакль «Я жду своего убийцу» в саратовском драмтеатре. Награжден двумя медалями и Почетным знаком губернатора. Всегдашняя душа компаний, общительный и коммуникабельный, балагур и весельчак, любитель анекдотов и рыбалки, остающийся молодым и подвижным в свои 75 лет - таков он
сегодня, Роман Иванов.
Отрывки из новосибирских записок Н.Н.Семенова
После окончания в 1954 году химического факультета СГУ
(один год я потерял в связи с длительным и тяжелым заболеванием –
брюшным тифом) я в начале августа выехал по назначению в Ново-
Николай Семенов,
выпускник СГУ. 1954 год.
сибирск через Москву. В столице последний раз повеселился с саратовскими друзьями, выехавшими со мной из Саратова по назначениям в другие города. А затем четыре дня лежал в поезде на верхней
полке и глядел как постепенно меняется придорожный пейзаж, остается за хвостом состава лесостепная Европейская Россия. Прощание с
156
Старший брат Николай
нею – мост через Волгу у Казани, а дальше все больше леса, потом
хвойные лесистые уральские горы. А утром следующего дня – пышные сибирские луга, березовые рощи-колки, редкие поля.
Повезло, что в Новосибирск приехал утром рабочего дня. Оказалось, что ехать надо на электричке обратно через Обь, так как нужный мне металлургический завод им. А.Н.Кузьмина (почившего министра черной металлургии) находился на левом берегу в Кировском
районе, в местном поселке Кривощеково. Завод находился рядом с
одноименной станцией, а отдел кадров – тут же, в рабочем поселке.
Последний состоял из вполне приличных трехэтажных жилых домов и
одноэтажных жилых бараков военной постройки. Завод этот в 1941
году был эвакуирован из Запорожья и размещен частично в некоторых цехах завода «Сибсельмаш», а частично во вновь построенных
корпусах. Из прежнего персонала на нем работали еще многие, в том
числе и украинцы: Музыка, Хмельницкий, Девятко, Малышко. Была
даже одна девица по фамилии Бычий Хвист.
Все произошло довольно быстро. В отделе кадров мне выдали пропуск на завод, отметили прибытие в министерской путевке с
назначением в ЦЗЛ на должность лаборанта-химика 1-й категории и
направили на временное проживание в рабочее общежитие, в котором я в комнате на троих устроился уже через полчаса. Оставив под
кроватью свой чемоданчик с летней одеждой и предметами первой
необходимости, я отправился обедать в поселковую столовую с вполне приличным меню и дешевыми ценами.
Вечером, гуляя по поселку, я попал на волейбольную площадку, познакомился там с заводскими волейболистами, сбегал за
спортивным костюмом и включился в игру на ведущих ролях – всетаки у меня был второй спортивный разряд по волейболу. Ложился я
спать по окончании этого долгого и насыщенного дня с чувством удовлетворения, обретенной самостоятельности и смежными ощущениями, характерными для начала новой жизни. И конечно, думая о завтрашнем первом рабочем дне.
На следующий день утром я позавтракал в заводской столовой уже на территории завода. Начальник химической лаборатории
ЦЗЛ Прасковья Федоровна имела, как потом выяснилось, при возрасте 45 лет весьма неуравновешенный характер, хотя как специалист
хорошо владела всеми видами анализов по определению примесей
и марок многочисленных специальных сталей. И вообще работа в ее
коллективе была неплохо поставлена. Для начала она в довольно непрезентабельном тоне заявила, что я, конечно, со временем буду вместо нее начальником химлаборатории, так как имею высшее и специ-
Старший брат Николай
157
альное образование. А потом предложила мне в первую очередь разучить все двадцать видов анализа, начиная с определения углерода в
сталях. Я оказался единственным специалистом с высшим образованием в коллективе из сорока человек.
Спустя некоторое время ко мне подошла женщина, занимавшая должность инженера-исследователя, и с горечью посетовала, что
теперь ее переведут в старшие лаборанты, а меня назначат на ее должность. Впрочем, ее все-таки не тронули, а меня сделали «инженером
по испытаниям» с окладом 950 рублей. Решение это было принято после того, как со мной побеседовал главный инженер Сергей Никандрович Белоусов. Не помню, о чем был разговор, но, наверное, я произвел хорошее впечатление, а на мои две тройки в дипломе – по физике
и по математике – он не прореагировал.
Очень скоро стало ясно, что сидеть за выполнением и освещением рутинных и стандартных анализов – это не моя стихия. В
итоге я перешел на научную работу в Сибирское отделение Академии наук, при котором закончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию. Но это было позже.
В те времена в стране был широко известно имя академикахимика Николая Николаевича Семенова, лауреата Сталинских премий, Нобелевского лауреата, ставшего Президентом Академии наук
СССР. Не знаю, каким образом, но на заводе распространился слух,
что я – сын академика и послан папашей на производство, то бишь
на черную работу для того, чтобы познать жизнь, вкусить рядовой
труд и самому зарабатывать хлеб насущный. Этому способствовали
и мои проявившиеся способности к исследовательской работе, а также моя преподавательская деятельность в заводском металлургическом техникуме, куда меня пригласили для работы по совместительству сразу после поступления на завод. Дважды в неделю по
окончании рабочего дня я проводил занятия с вечерниками по курсу
общей химии. Ставил опыты и демонстрационные эксперименты. Одно
занятие продолжалось два часа, платили мне 150 рублей в месяц.
По-видимому, занятия у меня получались интересными. Рабочие меня
внимательно слушали. Как выяснилось, директор их тайно расспрашивал о моей квалификации как химика и преподавателя, остался
довольным сделанными отзывами и меня похвалил, объявив, что
специалиста «лучше и не надо». В конце учебного года я составил
экзаменационные билеты, на экзаменах все мои ученики заслужили
158
Старший брат Николай
хорошие отметки. Но должен сознаться, что программу я упростил,
выкинув из нее все, что моим подопечным было не нужно как металлургам.
Многие на заводе учились заочно в институтах, я их консультировал по химии, а тем, кто находился в цейтноте, помогал решать
химические задачи. На этом поприще я прославился тем, что почти
ничего не знающего какого-нибудь мастера из упаковочного отделения брался за три часа подготовить к завтрашнему экзамену по химии. Делал я это так. После работы мы вдвоем с заочником уединялись в кабинете, и я накачивал его только по одному вопросу: периодическая система, ее строение, строение атома и молекулы элемента, их электронная структура и взаимосвязь всего этого с химическими свойствами элемента и основных его соединений. Я считал это
основополагающим вопросом всей химии и учил своих подопечных
связывать с этим положением любой другой вопрос химии. Расчет
был на то, что экзаменатор мог видеть умение рассуждать и понимать принципиальные основы науки. Так, имея минимальные знания
или даже ничего не зная по многим другим вопросам, мои ученики
получали на экзаменах тройки.
К весне 1955 года сложилась и вся моя внепроизводственная и личная жизнь, так же как и бытовая сторона. Еще в начале
сентября 1954 года меня переселили в общежитие инженерно-технических работников, дали одну комнату в трехкомнатной квартире. В
каждой комнате стояли железная кровать со спальными принадлежностями, стулья и стол. На окне висела занавеска, на кухне имелась
кое-какая посуда. В двух других комнатах жили тоже молодые специалисты, по одному в каждой. Раз в неделю к нам приходила женщина, забирала белье в стирку. Сын ее сидел в тюрьме, и ей был
необходим дополнительный заработок. Постепенно жизнь у нас наладилась. Мои соседи Володя Девятка и Толя Новицкий закончили Запорожский металлургический институт и тоже работали первый год.
Утром мы пили чай с бутербродами, днем обедали в заводской или
поселковой столовой, вечерами я часто жарил картошку на гидрожире (первый вариант маргарина). Я привел в порядок ванну, после
чего мы стали охотно в ней мыться. Ко мне на консультации часто
приходили заочники из старших классов школы рабочей молодежи.
Правда, квартира наша была довольно холодная. Но я привез из
Саратова сундук с домашними вещами, в числе которых были валенки и стеганное одеяло, которым я укрывался дополнительно поверх казенного байкового.
Старший брат Николай
159
В середине сентября на заводе было сформировано несколько
рабочих бригад, которые отправились на завершение уборки урожая.
Помню, что при отъезде возникла проблема с водкой для отъезжающих, ее почему-то недоставало, и райком партии распределял ее по
организациям. В какой-то деревне расселили нас по избам колхозников. Я с двумя рабочими попал к хозяйке, у которой были две взрослые дочери. Завтракать, обедать и ужинать ходили на задний двор
правления колхоза, где стоял длинный стол и при нем лавки, сложена
печь с двумя котлами. Колхозная повариха еду готовила простую, но
хлеба и мяса было много. В составе бригады из десятерых рабочих
мы подавали зерно из-под навеса, прогоняли его через зерносушилку.
На мою долю с напарником выпало насыпать просушенное зерно в
мешки, отвозить их на недалекий склад и там ссыпать. К моему удовольствию, работу эту мы выполняли на гнедой лошадке Розе, у которой был жеребенок. Я с радостью запрягал, распрягал, кормил и всячески общался с этими нашими помощниками. Один из наших ребят
привез с собой гармонь, а вечерами в этой небольшой деревне была
так называемая «улица». Девчат было много, а деревенских парней
человек пять – все остальные находились в армии или уехали в город.
Около моей избы имелась большая завалинка, где мы балагурили,
танцевали под гармонь и играли в «ручеек». Потом бывали «провожалки», когда девки расходились каждая к своим воротам, и их там тискали наши ребята, в большинстве своем женатые. Тут и там в темноте
слышались повизгивание и смех. Я, конечно, по молодости и неопытности такого не делал. Однажды в «ручейке» меня выбрала одна девушка лет девятнадцати, потом это повторилось еще несколько раз. А
когда я проводил ее в один из вечеров, то она, видимо, в меня влюбилась и в течение дня старалась проходить мимо нашего тока, склада
или избы, чтобы лишний раз увидеть меня. Я заговаривал с ней, она
смущалась, но не уходила. Однажды сказала, мол, хорошо бы собраться на посиделки, и она знает, в какой избе это можно. Дело до
посиделок не дошло, так как мы закончили работу на току и стали готовиться к отъезду. На заработанные трудодни нам выдали по 15-20 килограммов зерна. Мою долю купил у меня один рабочий, у которого
дома были куры. На железнодорожную станцию нас отвезли на лошадях.
Конечно, в незнакомой обстановке я, как бы интеллигент, среди наших рабочих стоял особняком. Меня не особо принимали сначала, часто подтрунивали над всеми моими «непролетарскими» манерами в характере и в поведении. Но потом, видя мою спорую работу, когда иной раз я один поднимал на плечи мешок в полцентнера,
160
Старший брат Николай
они ко мне привыкли и стали относиться как к своему. Научился я
быть «своим», в первую очередь, не выказывая своей образованности и интеллигентного воспитания. Правда, ругаться матом я так и
не научился.
Еще в августе я стал приходить на волейбольную площадку,
и тогда почти сразу сформировалась хорошая волейбольная команда, постоянно тренирующаяся и вскоре начавшая выступать в соревнованиях. К нам присоединились хорошие игроки из более слабых команд соседних организаций и предприятий – всего три человека. На следующий год на завод пришло пополнение из двух молодых специалистов, имевших второй спортивный разряд, и появился
хороший физрук на заводе, который организовал аренду спортзала
на зимний период. Через год мы стали почти профессиональной командой, ведущим игроком и тренером которой был я. Мы занимали
первые места по Кировскому району, легко обыгрывая команды крупных заводов Сибсельмаша – Оловозавода, Турбогенераторного, тяжелых расточных станков. Лишь с переездом в Кривощеково электротехнического института мы оказались на втором месте. А потом
заняли первое место на кустовых соревнованиях общества «Металлург», но, к сожалению, проиграли один ответственный товарищеский матч. Только через четыре года, когда уехал один из наших основных игроков Володя Литвиненко, а я перешел в Академию наук,
команда «Металлург» распалась.
В заводском поселке располагался старенький барачного типа
клуб «Металлург», где показывали фильмы второй очереди. Первым
экраном шли фильмы в кинотеатре «Металлист», который помещался
на центральной улице Станиславского. Там же располагался и парк
имени Сталина с аллеями, павильонами, летней эстрадой и танцплощадкой. Там однажды, вскоре после приезда я обратил внимание на
высокую блондинку в голубом костюме, хорошо сложенную, с мягким приятным выражением лица. Мы несколько раз танцевали с ней,
оставляя в одиночестве подругу, а потом я проводил ее до дома.
Стали встречаться, ходили на концерты в парк, в кино. Через понтонный мост на автобусе и в электричке ездили в город на ипподром и в
ресторан. На праздничный вечер 7 ноября я пригласил ее в наш клуб,
где познакомил со своими товарищами по работе. Пару раз она сама,
по своей инициативе, приходила вечером в общежитие, мы с ней
жарили картошку и ужинали. Мои соседи по квартире тоже имели
своих девушек, и мы вшестером отпраздновали мой день рождения
24 октября.
Старший брат Николай
161
Познакомился я и с матерью Вероники Зоей Михайловной. Вдвоем они занимали одну комнату в 16 квадратных метров в трехэтажном
доме постройки начала 1930-х годов. Мама Вероники была спокойной,
уравновешенной, любезной женщиной, работала она распредмастером
на оборонном производстве. Как видно, по ее совету Вероника отвадила от нас с нею всех своих подруг незамужних и замужних, общие интересы с ними с некоторых пор как-то пресеклись
Мне нравилось бывать дома у Вероники и Зои Михайловны.
Я явно тянулся к домашнему теплу, к которому привык, прожив долгое время в нашей большой семеновской семье из пяти человек, к
которым добавлялись многочисленные родственники и знакомые,
любившие нас и наш хлебосольный стол. Новый год мы снова встречали в нашем общежитии. Родителям я написал, что встретил девушку, на которой хочу жениться.
Дальнейшие события новосибирской жизни Н.Н.Семенова,
ввиду их некоторой «оторванности» от основной саратовской темы,
излагаются пунктирно.
5 апреля 1955 года состоялась свадьба Коли и Вероники. Полтора года они прожили на жилплощади тещи и совместно с ней, а в
конце 1956 года им выделили комнату в коммунальной квартире. В
этот период в Новосибирске побывали родители Николая – естественно, с целью знакомства с невесткой и ее семьей. Выбор сына был
одобрен, и Вероника стала полноправным членом семеновского семейства. Теперь каждое лето Коля приезжал в Саратов в отпуск вместе с молодой женой. Братья Коли выразили Веронике полное доверие
и симпатию, охотно приняв ее в близкие родственники.
В начале 1959 года Коля оставил работу на металлургическом
комбинате и поступил в аспирантуру химико-металлургического института Сибирского отделения Академии наук СССР. 8 октября 1960
года у Коли и Вероники родилась дочь Наташа. В январе 1962 года, по
окончании аспирантуры, Коля стал научным сотрудником института. В
июле 1964 года он успешно защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата химических наук, чему особенно радовался
наш папа. К тому времени отец перенес инфаркт, и успех старшего
сына влил в него бодрость и силы, болезнь на какое-то время отступила, самочувствие и настроение явно улучшились.
Летом 1965 года все три сына собрались у родителей на даче
– это была наша последняя встреча в полном составе. Несколько
дней родители и сыновья находились в полноценном счастливом состоянии. Мама готовила вкусные обеды, проходившие при умерен-
162
Старший брат Николай
ных возлияниях, теплых разговорах и воспоминаниях, подначках и
шутках. Володя снимал экспромтом придуманные сценки на кинокамеру. Папа и мама радовались на своих подросших чад, ставших
уверенными мужчинами и классными специалистами.
В апреле 1966 года, имея хорошие перспективы в Новосибирске в части работы, квартиры и зарплаты, Коля переводом поступил на работу в Саратовский НИИ стекла и вместе с Вероникой и
Зоей Михайловной переехал в Саратов.
Все одиннадцать лет пребывания в Новосибирске Коля вел
активный образ жизни – успешно работал, внес многие усовершенствования в технологию производства, в течение семи лет преподавал в заводском металлургическом техникуме, играл в волейбол на
первенство города за команды организаций, в которых работал, ездил на охоту, ходил регулярно на ипподром, завел там многие знакомства среди наездников и персонала, верхом катался на лошадях,
ухаживал за животными. Каждый отпуск приезжал в Саратов, отдыхал здесь на даче и на Волге, встречался с друзьями. Правда, однажды – кажется, в 1958 году, он с Вероникой летом ездил по туристической путевке в Австрию.
Начало саратовской жизни было омрачено горестным событием – в мае 1966 года умер отец. Но на работе у Коли сложилось все
вполне благополучно. Вскоре его семья получила трехкомнатную квартиру на улице Завгороднева, недалеко от места работы – там до сих
пор проживает разросшееся Колино семейство. В институте он стал
заведующим отделом архитектурного и строительного стекла с соответствующим высоким окладом и занимал эту должность вплоть до
выхода на пенсию.
Профессиональную деятельность старшего брата мы комментировать не будем. В ней слишком много специальных понятий и специальных терминов, непонятных для основной массы людей, в том
числе и наших возможных читателей. Скажем лишь, что на протяжении всего 25-летнего срока пребывания в институте Николай Николаевич оставался одним их ключевых его работников, выполнявшим
ответственные и актуальные исследования по технологии изготовления стекла, применяемого в строительстве. Он является автором многих научных публикаций, имеет авторские свидетельства и патенты,
его работы известны в среде специалистов и у нас в стране, и за
рубежом. В начале 1980-х годов у него была ответственная командировка в Англию, где он совместно с группой высококлассных отечественных специалистов отстаивал (и отстоял) институтское изобрете-
Старший брат Николай
163
Николай
Николаевич
Семенов
в Лондоне.
1982 год.
ние как самостоятельную разработку в области стекольного производства. Естественно, он участвовал во всех крупных Всесоюзных
совещаниях и конференциях по тематике работы института стекла и
лично знал всех ведущих советских специалистов, ученых и практиков, трудившихся в этой сфере.
Со сменой политической и экономической системы в нашей
стране в начале пресловутых 1990-х годов Саратовский НИИ стекла
(как и все остальные НИИ) оказался на грани выживания. К этому
времени Николаю исполнилось 60 лет, и он оказался жертвой грянув-
164
Старший брат Николай
ших массовых сокращений - был вынужден уйти на пенсию, хотя его
творческий и научный потенциал был далеко не исчерпан. Не он один
пострадал в это смутное время, и слава Богу, что к его началу необходимый для получения пенсии стаж был уже набран. Кое-кого тогда
выгоняли с работы в далеко не пенсионном возрасте - без всяких
надежд хоть на какое-то, хотя бы скромное пособие. Так что можно
Николай
Николаевич
Семенов на
ипподроме.
1980 год.
считать, что производственная судьба Н.Н.Семенова сложилась вполне удовлетворительно, а может быть, и хорошо. Не каждому из нас
удается четверть века проработать в одной организации, быть в ней
на хорошем счету, многого добиться и благополучно выйти в отставку, обеспечив себе положенный государством минимум достатка. (Если
б еще этот минимум был не таким минимальным!). На этой утеши-
Старший брат Николай
165
тельной ноте мы закончим рассказ о Николае как о специалисте. Но у
него были в жизни интересные увлечения, в которых он проявил себя
замечательным образом.
Во-первых, еще со студенческих лет Николай был страстным поклонником конного спорта, очень любил лошадей и немало
времени проводил на ипподроме. Этим он занимался и в Новосибирске, а по возвращении в Саратов почти каждый воскресный день
ходил на бега и вскоре стал в среде ипподромных служителей и
наездников своим человеком. Он даже какое-то время работал на
ипподроме конюхом на непостоянной основе. Привлекала его в этом
деле чисто эстетическая сторона – лошадь как гармоничное, красивое и умное животное, ее экстерьер и рабочие характеристики, ее
бег и поведение, ее проявления лучших спортивных качеств: резвости, выносливости, отдатливости, стремления к победе. Во всех этих
вопросах он был (и остается) настоящим знатоком, перечитавшим
много специальной литературы, долгое время выписывавшим журнал «Коневодство» и коллекционировавшим редкие (в т.ч. дореволюционные) издания о лошадях и конном деле. Многое знал он об
отечественном коневодстве и не меньше – о постановке конного
дела в иных странах.
Николай с удовольствием ухаживал за ипподромными лошадьми, чистил их, кормил, наблюдал за их поведением. Сам он
отлично сидел в седле, умело управлял лошадкой, не прибегая ни
к каким насильственным действиям, пускал ее на полный мах, переходил на спокойную рысь, двигался шагом, давая животному
отдых – все это со знанием дела и приобретенными профессиональными навыками. В конюшню он всегда являлся с гостинцами
для своих подопечных – пряниками, сахаром, хлебом с солью.
Лошадки сразу же узнавали его голос и откликались приветливым
ржанием. Никогда не привлекала Николая азартная сторона ипподромного действа – он не играл в тотализатор, не думал о выигрышах, сторонился даже разговоров на эту тему. Учреждал скромный персональный приз на бегах и конкуре – это бывало. И с удовольствием лично вручал победителю конверт, поздравляя его и
благодаря за красивую победу.
Естественно, все наездники и служащие ипподрома, включая директора, всегда видели в Николае преданного и ревностного
единомышленника, образованного, высоконравственного и бескорыстного человека и потому очень уважали его, были всегда с ним обходительны и приветливы. И это положение сохраняется до сих пор:
Николай Николаевич Семенов на ипподроме – узнаваемый и желан-
166
Старший брат Николай
ный гость, и при каждой встрече директор Анатолий Николаевич Смотров почитает за честь персонально пожать ему руку. А заодно и его
младшему брату – тоже любителю лошадей.
Другим стойким увлечением Николая с молодых лет была
охота. Эту страсть все мы, братья Семеновы, унаследовали от своего отца, который, если вы помните, к данной мужской потехе был приобщен еще в детстве своим дядей – Павлином Александровичем.
Начал охотиться Коля в Новосибирске, когда обрел определенный
материальный достаток, позволивший приобрести ружье и все другое необходимое. Охота там была добычная, все-таки Сибирь – это
не Европа, там и дичи побольше, и охотников поменьше, и угодья
побогаче. Во всяком случае, на присылаемых фотографиях наш старший брат был постоянно запечатлен со связками убитых кряковых
уток и чирков. И вряд ли это была какая-то фальсификация или нарочитая подстава. В саратовском «отъезжем поле» такая картина – явление редкое. Но это не повод для отказа от удовольствия побродить с
ружьишком или постоять на вечерней зорьке, наслаждаясь предвкушением, а иногда и добычей. Поэтому по возвращении в родные пенаты Николай влился в качестве полноправного члена в одну из охотничьих компаний, совершавшей по осени регулярные выезды в освоенные угодья в Саратовском Заволжье. Главным организатором таких
мероприятий был старый университетский товарищ Коли Бронислав
Костин, выпускник геологического факультета. Он был преуспевающим
специалистом, кандидатом наук, занимая ответственный пост в одной
из крупных геологических организаций. И имел, конечно, возможность
выехать с друзьями на несколько дней к дальним озерам в Дергачевском районе, где худо-бедно, кое-какая дичь водилась или пролетала.
Бронислав был истинным охотником, имел собаку, отличное
охотничье снаряжение, а главное, был увлеченным романтиком, ценившим красоту «охотничей сказки» - степные закаты и рассветы,
шум камышовых зарослей, зеркало водоема с фигурками жирующих
уток, ночной костер под звездным небом, непременная рюмочка под
ароматный кулеш из консервов, пшена и картошки, охотничьи байки
вперемежку с анекдотами в окружении хороших друзей. И стрелял
Бронислав здорово, добывая обычно больше дичи по сравнению с
другими членами компании. Разве что Гена Новиков мог с ним в этом
качестве потягаться. А главное, был Бронька (так его называл Николай) очень доброжелательным и надежным человеком, в любую минуту готовым помочь и поддержать. И еще его отличительная черта,
очень к нему располагавшая, это его открытый, веселый и неунывающий нрав, этакое оптимистическое видение окружающей действи-
Старший брат Николай
167
тельности. В пику нытикам, неудачникам и хроникам-пессимистам. И
добавить к этому надо охотничью опытность, неутомимость, решительность и смелость, способствовавшие его личной и групповой
удаче на охотах. Несколько раз с этой компанией выезжал на охоту и
я, воочию наблюдавший очаровательную картину группового мужского напряжения и расслабления на фоне осеннего степного пейзажа.
Нам с Колей, наверное, не хватало бронькиной одержимости и
выносливости, а потому наши успехи в добыче охотничьих трофеев
были достаточно скромными. Но удовольствие от пребывания на лоне
природы и общения с друзьями мы получали отменное.
Ну а еще одним увлечением Николая, ставшим со временем
главным, было и остается краеведение. Еще в далекие 1950-е годы,
приезжая в отпуск в Саратов, Коля встречался с пожилыми нашими
родственниками и старожилами города и записывал рассказы об их
дореволюционном житье-бытье. Продолжал он это делать и по возвращении в родной город из Сибири. Долгое время такой материал
накапливался в архиве брата, а в конце 1980-х годов оформился в
три замечательные рукописи: «Елецкая история» (о родителях и
детских годах нашего отца), «Викторовы» (о предках, родственниках и обстоятельствах жизни членов семьи нашей мамы) и «Школа –
военные годы» (о жизни нашей семьи в 1930 – 1940-е годы – этот
материал целиком приведен в настоящей работе выше). Интерес к
семейной хронике в скором времени расширился и плавно перерос
в интерес к саратовской старине, причем особенно благоволил Николай к бытовой старине – базары, лавки, церкви, извозчики, уличные торговцы, дворы, палисадники, досужие разговоры на посиделках около ворот, дрова, печки, самовары, блины на Масленицу, куличи на Пасху. В 1990-х годах создалась благоприятная обстановка
для публикации правдивых краеведческих материалов. Следствием этого стал выход в свет в 1995 году нашей совместной книги
«Саратов купеческий», вызвавшей широкий интерес и в Саратове, и
за его пределами. Издание книги было выполнено прекрасно – качественная бумага, красочная суперобложка, четкие многочисленные
иллюстрации. Все это удалось осуществить благодаря доброй воле
и энергии директора недолго существовавшего издательства «Пароход» и одновременно главного редактора журнала «Волга» Сергея Григорьевича Боровикова, всячески поощрявшего нашу краеведческую деятельность – сердечное спасибо ему за это!
Книга наша имела несомненный успех, быстро исчезла из
продажи, вызвала благожелательные отклики и у широкой публики, и
у историков и краеведов. Часть тиража была реализована в Москве и
168
Старший брат Николай
разошлась по всей стране и даже попала в дальнее зарубежье. Мы
получили благодарственные письма и звонки от потомков многих известных саратовских купцов и промышленников Шмидтов, Борелей,
Рейнеке, Воробьевых и других из Москвы, Петербурга, Саратова,
Екатеринбурга, а также из Германии, Соединенных Штатов и Аргентины. Примерно половина объема книги была написана Николаем – на
базе самостоятельно проведенных архивных исследований, изучения редких дореволюционных изданий и расспросов старожилов
города и потомков местного купечества. Благодаря материальной
поддержке саратовского предпринимателя новой волны Павла Алексеевича Шестернева была организована шикарная презентация книги в научной библиотеке СГУ. Вела презентацию легендарный директор библиотеки Вера Александровна Артисевич, наша старая
знакомая, супруга ближайшего отцовского товарища по работе Бориса Константиновича Фенюка. Были взвешенные компетентные
суждения о нашей работе, были некоторые критические замечания,
были и прямо-таки восхищеннные отзывы и искренние слова благодарности. А потом был роскошный банкет с коньяком, шампанским
и черной икрой. Вера Александровна, несмотря на свои 88 лет, была
нарядна, красива и остроумна. Мы с Колей без конца давали автографы и были счастливы. Это мероприятие как отклик на наш первый совместный крупный успех надолго нам запомнилось.
Благодаря этой книге резко повысился интерес к краеведению у саратовской общественности, страницы многих местных периодических изданий заполнили разнообразные краеведческие материалы, рассказывавшие о доселе неизвестных страницах саратовской истории. Вскоре нам последовало приглашение вести краеведческую рубрику во вновь организованной газете «Саратовская панорама». Раз в месяц нам предоставляли целую газетную полосу, для
которой мы готовили материалы и фотографии из своего обширного
архива. Все они касались саратовского прошлого – как дореволюционного, так и сравнительного недавнего советского, тех его страниц,
о которых до 1990-х годов рассказывать не рекомендовалось. Первое время мы вели рубрику совместно, а затем все публикации осуществлялись под единоличным руководством Николая Николаевича,
хотя полоса подписывалась нами совместно. Судя по откликам читателей газеты, наша рубрика вызывала у них большой интерес. Несколько осмелев и уверовав в свои силы, мы подали все опубликованные материалы на объявленный городской журналистский конкурс
и оказались в числе трех дипломантов. На официальном подведении
Старший брат Николай
169
Николай Николаевич и Виктор Николаевич Семеновы. 2003 год.
итогов конкурса в ночном клубе «Джуманджи» (это в районе остановки «Большая Садовая» третьего трамвайного маршрута) мэр города
Ю.Н.Аксененко под звуки туша и аплодисменты присутствовавших
вручил нам красочные дипломы и конверт с денежной премией в сумме
15 тысяч рублей. Все это было очень приятно обоим братьям.
170
Старший брат Николай
Успех «Саратова купеческого» породил мысль продолжить
краеведческие изыски о местных городских сословиях. Так возникла
идея «Саратова дворянского», а затем и «Саратова мещанского».
Мы энергично взялись за дело, и уже к исходу 1999 года обе рукописи, снабженные богатым иллюстративным материалом, были готовы
в напечатанном на машинке виде. Но издание их затянулось. Только
в 2004 году в Приволжском книжном издательстве вышел в свет «Саратов мещанский», а через год – «Саратов дворянский». Деньги на
их издание были предоставлены федеральной программой поддержки региональных издательств. Обе книги вышли в несколько усеченном объеме и довольно посредственном оформлении. Но ведь вышли! И сразу привлекли к себе внимание краеведов, историков, всех
любителей саратовской старины. Их оценки были преимущественно
положительными, хотя отдельных замечаний и упреков авторы не
избежали. Презентация каждой книги в качестве самостоятельного
мероприятия проводилась в большом зале областной научной библиотеки (помещение бывшего кинотеатра «Ударник») и была весьма
торжественной и интересной. Постаралась заведующая краеведческим отделом ОНБ Елена Евгеньевна. В программе презентаций была
официальная часть с выступлениями и разбором «полета» авторов,
затем состоялся концерт авторской песни (младшим братом в собственном сопровождении на гитаре и с поддержкой классного музыкантауниверсала Владимира Байбакова были исполнены песни о старом
Саратове), а в заключение в кругу коллег и близких друзей имело место легкое расслабление за накрытым столом с бутылками и закусками.
Это были звездные часы братьев Семеновых, осиливших трехтомную
краеведческую сагу объемом около 50 печатных листов (так именовал
наше объемное ненаучное исследование Сергей Григорьевич Боровиков) и сполна заслуживших право еще два раза быть счастливыми.
Не забудем, что все вышеизложенное приводится с целью
более полной характеристики старшего брата Николая Семенова, которому посвящен настоящий раздел данной книги. Ныне он – состоявшийся, признанный краевед, на счету которого, помимо упомянутой
трилогии, многие самостоятельные солидные краеведческие работы
(одна из них – многостраничное исследование прошлого саратовского
водопровода и канализации «Артерия жизни», приуроченное к юбилейной дате этих городских служб), бесчисленные публикации в журналах «Волга» и «Степные просторы», в различных городских газетах,
выступления на местном радио и телевидении. Без изучения его твор-
Старший брат Николай
171
ческого наследия невозможно дальнейшее развитие саратовского краеведения, а главное, его работа в выбранном направлении успешно
продолжается и принесет еще немало полезного в умножение общих
знаний саратовского прошлого.
Нам осталось кратко рассказать о семье Николая Николаевича. Со своей супругой Вероникой он живет в мире и согласии вот уже
более 50 лет. Дочь его Наташа окончила, по примеру отца, химический факультет Саратовского университета и трудилась по специальности в различных организациях Саратова. Продолжает она это делать и сейчас. Имеются в этой семье Семеновых и представители
третьего поколения – внук Антон и внучка Света. Света уже старшеклассница и постоянно радует и маму, и дедушку с бабушкой своим
прилежанием, поведением и успехами в школе. Что касается Антона, то здесь дело обстоит не так гладко. Как-то так получилось, что
укоренились в нем уже к семнадцати годам криминальные наклонности, приводившие его на скамью подсудимых. Добавить к этому нечего. Разве выразить робкую надежду.
Большое место в семейной жизни Коли и Вероники занимала
дача, перешедшая им по наследству после смерти отца. На участке
в неполные девять соток первым его владельцем Николаем Михайловичем Семеновым в конце 1950-х годов были рассажены яблони,
вишни, сливы, виноград, а также кусты сирени, жасмина, акации. Была
построена деревянная дача, к сожалению, по неизвестным причинам
сгоревшая в 1971 году, на месте которой позже, в основном, усилиями Коли возведено скромное каменное строение. Здесь он постоянно отдыхал по субботним и воскресным дням, с удовольствием вскапывая грядки и рассаживая огородные культуры, ухаживая за плодовыми деревьями, осуществляя догляд за дачными постройками и
изгородью, собирая по осени выращенный урожай. Долгие годы дача
была своеобразной отдушиной Коли, где ему приятно было провести
время в одиночестве, среди зелени и тишины, собираясь с мыслями,
размышляя о судьбах Отечества, вспоминая детство, иногда работая над какой-нибудь рукописью. Но бывали здесь и гости - и коллеги
по работе, и родственники, и закадычные друзья. Чаще всего устраивалось по этому поводу какое-нибудь угощение – или шашлык, или
фирменная Колина окрошка, или свежесваренная молодая картошка
с только что сорванными огурцами и помидорами и купленным громадным арбузом. Коля любил приготавливать пищу сам и делал это со знанием и умением.
172
Старший брат Николай
Часто бывал на даче и я, приезжавший сюда на весь воскресный день. Мы проводили время в неспешных разговорах, обменивались новостями, делились творческими планами, вспоминали наших
дорогих родителей, обедали и отдыхали. При этом проявляли полное
взаимопонимание и не обременяли друг друга собственными проблемами и какими-то тягостными текущими заботами.
Ныне Николай – на пороге своего семидесятипятилетия и постепенно сдает дачное хозяйство дочери и ее очередному мужу. Но
в деле литературного творчества и краеведения он полон новых задумок и свершений. Подготовленные им рукописи ждут своего часа
в редакции возобновленного журнала «Волга – XXI век».
И это, пожалуй, все, что я хотел рассказать о своем старшем
брате. Наверное, что-то упущено мною, но всего ведь никогда и не
скажешь. Потому что жизнь продолжается, а значит, подкидывает нам
новые события и темы для размышлений.
Средний брат Владимир
173
Средний брат Владимир
По примеру старшего брата Володя также написал записки,
названные «Воспоминания о жизни, семье, друзьях, работе», которые он закончил в конце 2000 года. В нашем повествовании мы будем использовать их выборочно, ибо во многом они повторяют уже
изложенные факты, а часто касаются тем и персоналий, которые и по
«географическому» признаку и по перечню упоминаемых лиц представляют интерес лишь для узкого круга Володиных знакомых, в основном, красноярского периода его жизни. Но все обстоятельства и
вехи пройденного средним братом пути, естественно, упущены при
этом не будут. Итак…
Родился я 17 апреля 1935 года в Саратове. Наша семья, а
это отец Семенов Николай Михайлович, мама Викторова Наталия
Федоровна (она так и не сменила свою девичью фамилию) и старший
брат Коля (ему было в то время четыре с половиной года) жили на
улице Чернышевского, дом 192 и занимала две маленькие комнаты в
коммунальной квартире. Кроме нас, там проживали семья Шалаевых
– тетя Люба, дядя Женя, их дети Володя и Таня и семья Пахомовых
– тетя Зина и ее дочь Наташа.
Одна комната была у нас совсем темная, единственное ее
окно выходило в глухую стену близстоящего соседского дома – до
нее было метра два, а окно другой комнаты было обращено на так
называемый «Зеленый дворик». Это был относительно большой двор,
по периметру которого плотно стояли дома. В годы войны, когда немцы пробивались к Сталинграду и довольно часто бомбили Саратов
(это было в 1942-1943 годах), в «Зеленом дворике» были вырыты бомбоубежища простейшего типа, где во время налета укрывались жители. Бывали там и мы неоднократно.
Кстати, начало войны я очень хорошо помню. В этот день
было очень жарко. К нам пришел дядя Володя (мамин старший брат),
и они с мамой слушали репродуктор, когда передавалось выступление Молотова. Лица их были тревожные и печальные, а мы в это время весело резвились на пыльной улице.
Но первое, самое яркое воспоминание относится к раннему
детству. Мне шел третий год, мы жили в поселке Харбали Астраханской области, где на противочумной станции работал папа. Мама также
работала лаборанткой, а я в один из дней играл под окнами лаборатории с огромной рыжей дворнягой Альмой, видел в приоткрытом окне
174
Средний брат Владимир
маму и был счастлив. Вдруг мама сказала мне: «Смотри, отец возвращается!». И действительно, к поселку подходил караван верблюдов,
впереди вел головного верблюда отец. Я бросился к нему, он передал
мне длинную веревку от узды верблюда, и я гордо и торжественно
привел весь караван во двор нашего поселка.
Отец был главной фигурой в нашей семье. Всю свою жизнь я и
братья чувствовали любовь, заботу и поддержку папы. Он очень гордился своими сыновьями. Его возвращения из командировок, в которых он
часто бывал, всегда были праздниками. Всем он привозил подарки. С его
приездом появлялись в доме всякие вкусные вещи – вобла, черная икра,
зернистая и паюсная, вязига, балыки. Периодически, после осенней охоты, он привозил и убитых уток – маме приходилось их потрошить, это был
нелегкий, но, очевидно, приятный труд. В голодные военные и первые
послевоенные годы глубокой осенью привозилось и мясо сайгаков, из
которых получались отличные котлеты.
Охотник папа был страстный. Самой счастливой минутой для
меня была та, когда он открывал металлический сундучок с охотничьими принадлежностями, и моему взору открывались «папины игрушки» - дробь, пыжи, мерные стаканчики, коробочки с капсюлями и прочая охотничья утварь. Я очень любил помогать папе снаряжать патроны. Он доверял мне сначала засыпать дробь, потом и более ответственные операции с порохом, капсюлями, пыжами.
На охоту он начал меня брать с четвертого класса. Летом, в
середине августа, он вместе с профессором института механизации
Витольдом Владиславовичем Костровским и доцентом Негановым отправлялся вверх по Волге на моторке километров за 30 на острова.
Ставили палатки, на зорьке уходили на озера, старицы, протоки. Добывали дичи немного, обычно по три-четыре утки на ружье.
У папы была отличная двустволка, знаменитый «Зауэр -3 кольца» 12 калибра. Первый его выстрел, который я наблюдал, оказался
очень удачным. Мы вышли к озеру и только затаились в кустах, как
прямо на нас с шумом налетела стайка крякашей. Я еще не успел
уловить момент их приводнения, как в результате дуплета три утки
остались на воде в метрах десяти от берега. «Ну, сын, давай!» - сказал отец. Хотя мне не очень хотелось лезть ранним утром в холодную
воду, но вида я не подал, скинул брюки и вплавь доставил добычу на
берег. Мне было жалко убитых уток, но за себя и папу я испытывал
чувство гордости.
Первое ружье отец подарил мне, когда я учился на первом
курсе в университете. Это была одностволка 16 калибра – очень
легкая, с длинным стволом, удобная и прицельная. Второй пода-
Средний брат Владимир
175
рок – двустволку ИЖ-16 с чеканным стволом – я вместе с охотничьим билетом получил после окончания университета. Это ружье
прошагало со мной все 20 лет моей работы в геологии. И сейчас
оно у меня. Берегу его, хотя последний выстрел из него по рябчикам я сделал осенью 1975 года. Расстаться с подарком отца – это
просто выше моих сил.
В годы войны отец прекрасно подшивал валенки всем членам
семьи, а я с удовольствием смолил дратву варом и немного помогал
ему. Мы любили с ним разговаривать на различные темы. Он детально
расспрашивал меня о школе, о товарищах, обо всех моих нехитрых
делах. Поддерживал мое увлечение строительством самодвижущихся игрушечных корабликов и лодок на резиновых моторчиках. Очень
часто по вечерам папа лежал на диване, а я расчесывал ему волосы.
Эта умилительная процедура успокаивала папу, и он, закрыв глаза,
наслаждался неспешной беседой со мной.
Летом, готовясь к зимнему сезону, мы с папой пилили дрова.
В основном, это был дуб – тяжелая для пилы порода, и отец учил
меня, как правильно держать и следить за пилой. Уже позднее, кажется, в 1953 году, нам провели газ, и печное отопление заменилось
газовым. Это было, конечно, большое облегчение.
В сарае, где хранились дрова, был и отличный погреб. Каждой осенью мама солила две бочки помидор и огурцов. Одна бочка
была на 180 литров, другая – на 50-60 литров. Таких вкусных помидор я в жизни больше никогда не кушал. Мама была умелой мастерицей зимних заготовок.
Много позднее я всегда удивлялся скромности отца. У нас была
большая семья из пяти человек: мама, папа, три сына. Отец был очень
известным ученым, кандидатом биологических наук, доцентом, лауреатом, орденоносцем. А жили мы очень скромно – три маленьких комнаты:
спальня и кабинет Коли, зала с кроватью мамы с папой и столовая.
Причем столовая проходная. Еще кухня с русской печкой, а слива не
было. Мы таскали помойные ведра в дворовый туалет. Была у нас и
соседка – вдовая женщина тетя Настя с достаточно сложным характером. Только за пару лет до кончины папа с мамой получили однокомнатную квартиру со всеми, наконец-то, удобствами. Причем нам – Коле,
Вите и мне – пришлось писать в Горисполком письмо с просьбой выделить приличное жилье для совсем тогда больного человека, имевшего
особые заслуги перед страной.
В 1957 году отец задумал построить дачу. На 8-й дачной остановке ему выделили хороший участок, и в 1959 году дача была
построена, Она была достаточно большой, с открытой и закрытой ве-
176
Средний брат Владимир
рандами. На участке был заложен яблочно-вишневый сад, были посажены и сливы, и виноград (любимая Изабелла), и оставлена земля
для огорода.
Папа и мама очень любили эту дачу. Мы, приезжая в отпуск,
тоже любили там бывать. Много времени провело там и третье поколение – внуки и внучка папы и мамы. Лишь однажды на даче собрались все три брата: Коля приехал из Новосибирска, Я из Красноярска, Витя из Волгограда. Радость в доме была огромная.
Отец неделю готовился к приезду сыновей, накупил водки,
коньяка, вин. Стол был сервирован по-семеновски – яркая скатерть,
деревянная расписная посуда – плошки, бокалы, рюмки, ложки – все
из дерева. Мама, конечно, приготовила суперобед – наша любимая
окрошка, разная рыба, картошка отварная, свиная отбивная, всякая
зелень, закуски и прочее. Обед удался на славу. Но каково было
удивление родителей, когда дети (здоровые крепкие мужики) все
выпили и все съели. Поэтому поутру отец ходил в ближайший магазин за спиртным. Впрочем, на второй день у братьев особого энтузиазма на этот счет не было. А была некая задумчивость…
В сентябре 1965 года папа перенес второй инфаркт. Я был в
Саратове в первых числах октября и, уезжая в Красноярск, посидел с
папой, поговорил, потом стал прощаться. Он мне сказал: «Наверное, на
будущий год я умру. Все наши родные по мужской линии умирали в 6465 лет». Я пошутил по этому поводу, а потом папа пошел меня провожать до трамвая. Вагон тронулся, и папа долго махал мне рукой – совсем больной, с палочкой, с усталыми больными глазами. Я вдруг с
ужасом ощутил, что папу больше не увижу. Это было прямо-таки раздирающее горестное с жесткой ностальгией чувство. Оно оказалось пророческим. Папа скончался от третьего инфаркта 16 мая 1966 года.
Моя мама родилась в семье сельского учителя в деревне Александровка Тамбовской губернии 8 сентября 1898 года.
На долю наших родителей пришлись самые ужасные и кровавые войны двадцатого века – Первая Мировая, Гражданская, Финская, военный конфликт с Японией на озере Хасан, Великая Отечественная. Плюс труднейшие годы разрухи, голода, восстановления
промышленности, сельского хозяйства, науки и культуры.
В труднейших условиях они начинали совместную жизнь,
рожали и воспитывали детей, учили, лечили, одевали, обували.
Причем окружали нас добротой и лаской. Все это было возможно
лишь при условии искренней любви, взаимной поддержки и дружбы между нашими родителями.
Средний брат Владимир
177
Мама была очень красивая – стройная, высокая, с густыми
рыжими волосами, заплетенными в толстую косу, с серо-зелеными
глазами. Кстати, именно за внешность и косу маму в епархиальном училище ставили на самое престижное место при службе – у
свечного ящика. Она была облечена доверием раздавать и зажигать свечи всем участвующим в службе.
Мама очень любила папу и всех своих сыновей. Всю свою
жизнь, особенно после рождения Вити, она посвятила семье. Ее
забота, нежность, заботливые теплые руки лечили и избавляли нас
от недугов. В случае болезни, плохого самочувствия, недомогания я прежде всего видел дорогие и любимые мамины глаза. Мы
никогда не задумывались о том, а каково это самой маме переносить всю тяжесть бесконечных домашних хлопот. Ведь на ее попечении было четверо мужчин.
В период нашего обучения в школе беспокойство маме доставлял, пожалуй, только я, так как и Коля, и Витя учились просто
прекрасно. А мои тройки по всем математическим дисциплинам очень
тревожили маму. Да и с русским языком у меня были проблемы. Лишь
в годы учебы в университете эти проблемы кончились. Студентом я
учился почти на «отлично», средний балл по окончании вуза был 4,6.
Бывало, приду с экзамена, мама спрашивает: «Ну как?». «Пять» отвечаю. Она: « Я так и знала». «Почему?». «Я ведь в церковь сходила, помолилась за тебя, свечку поставила».
Мама была глубоко верующим человеком. У нее за ковриком
над кроватью всегда висела икона Божьей Матери. Все религиозные
праздники как-то в доме отмечались, но главное торжество было на Пасху. Какие мама пекла куличи! Их всегда было с десяток – от небольших
до огромных. Пеклись они в русской печи, украшали их яичным сладким белком, глазурью, цветным пшеном. Несколько куличей носили в
церковь, святили их там во время службы. Один оставляли в качестве
подарка церкви, а остальные – домой, на стол. А еще мама делала
собственную пасху из приготовленного творога, яиц, масла, сахара, изюма, ванили. Это было божественное лакомство. А мы с Витькой всегда с
удовольствием занимались раскрашиванием яиц. Их варили великое
множество. На Пасху к нам всегда приходили мамины подруги – тетя
Тоня, тетя Люба, Нина Даниловна. В доме витал ароматный и теплый
дух свежеиспеченных куличей.
Все мы, три брата, Коля, я и Витя – крещеные. И в детстве,
и теперь я это всегда осознавал с некоторой гордостью. В детстве
мы довольно часто ходили в церковь с мамой. И весь этот таинственный, сверкающий, играющий сотнями горящих свечей мир на
178
Средний брат Владимир
всю жизнь запал в душу. В силу советского воспитания и образования я, наверное, невольно стал атеистом, но всегда сохранял и сохраняю глубокое уважение к церкви, к верующим, к священнослужителям и религиозным традициям.
В определенный период моей жизни и я, и окружавшие меня коллеги в Красноярском крайисполкоме относились к церкви сочувственно.
Я как зампред Крайисполкома курировал все вопросы религии и отвечал
за выполнение определенной статьи конституции СССР. Я часто общался
с архиепископом Гедеоном, членом Священного Синода Русской Православной церкви, нашим Благочинным отцом Дмитрием, священниками
красноярских православных церквей и представителями других конфессий. И все они чувствовали мое доброе, неформальное отношение к их
делам. Я думаю, это было заложено мамой.
Маме и папе хотелось, чтобы я стал врачом. Почему-то они
считали, что у меня это должно хорошо получиться. Во всяком случае, мама со мной не раз об этом говорила. Но в конце концов, мой
выбор ее тоже не огорчил.
Огорчило то, что я с Нелей уезжаю так далеко – в Красноярский
край. Мама первая из всей нашей родни приехала в Красноярск. Мы
жили в комнатке площадью около 8 квадратных метров, узкой и вытянутой как коридор, с печным отоплением, в доме без удобств. Это было в
марте 1959 года. Мы тогда ждали нашего первенца. А потом мама приезжала в 1970-е годы, когда мы жили в шикарной трехкомнатной квартире в доме на улице партизана Железняка.
Мама приезжала нас встречать в Москву, когда мы возвращались из Ирана в апреле 1971 года. Иногда я чувствую себя виноватым перед мамой. Да, я писал ей часто письма, звонил, каждый
год приезжал в отпуск в Саратов. Но материально помогал не так, как
мне хотелось бы, и не так, как она, быть может, ожидала.
Есть еще одно тревожное чувство. Когда мама была жива,
ее квартира была как бы мой дом, и мама была главным звеном
семьи, моей, нашей семьи. После смерти мамы эта квартира потеряла ауру моего дома. И хотя там остался жить мой младший
брат, но все равно дом этот теперь не мой. Конечно, это из области эмоций, но для меня так оно сложилось – духовное ощущение сложившейся реальности.
Мама не воспитывала меня указаниями и нотациями. Просто ее
доброе мягкое отношение к миру, к людям, к нам, ее естественность и
простота, всегдашняя забота о нас были лучшими воспитателями. Думаю,
что все мои хорошие качества – это от мамы. В сердце моем вечная любовь, вечная признательность и поклонение перед мамой.
Средний брат Владимир
179
Братья Коля и Витя
Я всегда радовался и восхищался моими братьями – старшим Николаем и младшим Виктором. Они по-настоящему талантливые люди, блестящие профессионалы, увлеченные и яркие личности,
артистичные, с прекрасным чувством юмора, нестандартным мышлением. Все втроем мы сначала учились в 20-й мужской средней
школе, а затем мы с Витей заканчивали школу № 19. Потом учились
в Саратовском государственном университете. Коля в 1954 году окончил химический факультет по специальности «Неорганическая химия»,
а мы с Витей – геологический факультет. Я – по специальности «Геология и разведка рудных месторождений», Витя – «Геофизические
методы разведки».
Коля для меня всегда был старшим братом в прямом смысле
этого слова. Я испытывал и до сих пор испытываю к нему не просто
братскую любовь, но и глубокое уважение и почтение, вызывавшие
всегдашнюю готовность во всем слушаться старшего брата и следовать его советам и наставлениям. Несмотря на то, что по жизни я
прошел, может быть, более суровую и разностороннюю школу, но
когда брат Коля говорил: «Владимир! Ты ведешь себя плохо. Мне
стало известно, что ты выпиваешь», я тут же бледнел, краснел, руки
хотелось вытянуть по швам и пролепетать: «Коля, прости, я больше
не буду».
Коля учил и воспитывал меня, иногда бывал строг. Очень рано
он научил меня играть в шахматы, а сам играл очень хорошо. Поэтому зачастую предлагал такой вариант: у меня – полный комплект фигур, а у него – король, ферзь, два коня и четыре пешки. Обыграть его
даже в такой ситуации мне никогда не удавалось. Он заразил меня
волейболом и устроил в детскую спортивную школу к тренеру
Л.М.Копылову. Глядя на него, я некоторое время увлекался марками, на каком-то этапе занимался художественной самодеятельностью, играл в студенческом спектакле. Потом долгие годы, уже
в Красноярске, был автором и участником веселых обозрений-капустников.
Из всех нас Коля был и остается образцовым представителем русской интеллигенции. Его умение вести разговор, широта
интересов, исключительное внимание к собеседнику, знание классической русской литературы, его мудрость и оригинальное мышление – вот лучшие черты моего старшего брата. Он свято соблюдал традиции нашей семьи, особенно в части гостеприимства, ус-
180
Средний брат Владимир
траивал традиционные блины на Масленицу с обилием закусок
и приправ и с графинчиком водочки, настоянной на рябине. Он очень
много времени посвятил изучению истории нашего рода и по линии мамы, и по линии папы. Бережно собирал и сохранял старинные документы, записывал рассказы многочисленных родственников, вел переписку с областными архивами тех городов, где могли
находиться материалы, касающиеся наших предков.
После окончания университета Коля уехал в Новосибирск, где
проработал 12 лет. В Саратов он вернулся в 1966 году незадолго до
смерти папы. И с этого времени работал заведующим лабораторией
НИИ технического стекла. Вел исследования по так называемой литиевой проблеме. Ранее литий (редкоземельный элемент) использовался преимущественно как присадка к специальным сталям, а в
Саратовском институте стекла он стал одним из компонентов стекольного производства, благодаря чему стекло обрело новые уникальные
свойства. Работа у него была интересная. На одном из ее этапов она
была связана с зарубежными фирмами. По поручению НИИ Коля несколько раз ездил в зарубежные командировки, в частности в Лондон, где в Арбитражном международном суде доказал, что англичане «украли» ряд технологических разработок института, в том числе
одну из них, автором которой был брат.
Пожалуй, из всех братьев Коля в наибольшей степени сохранил верность семейным традициям. Это проявилось в нескольких направлениях.
Во-первых, он достаточно строго и последовательно соблюдал
принятые в нашей семье праздники – Масленица, Пасха, дни рождения,
встречи, проводы родных. Особенно характерна Масленица – блины с
обилием закусок, тертый сыр, сметана, кислое молоко, рыба разная,
икра, вязига, обязательно рябиновая, можжевеловая или смородинная
настоечки, которые Коля умело приготавливал. Вероника ему всегда в
этом хорошо помогала и стол дополнялся отличными соленьями – грибочками, огурчиками, помидорчиками.
Во-вторых, Коля, как и отец, достаточно долго был увлечен
охотой и всегда был удачливым охотником. Началось это увлечение в Новосибирске и длительное время продолжалось в Саратове, после возвращения в родные пенаты. А у меня с охотой ничего
не получалось. Специально я никогда не ездил на охоту, а стрелял, как говорится, «по пути» во время геологических маршрутов.
Хотя подарок папы, двустволку ИЖ-16, храню и берегу вместе с
патронташем, с которым охотился и папа.
Средний брат Владимир
181
Ну и наконец, уникальная страсть Коли – лошади. Он и в Новосибирске, и в Саратове был своим человеком на ипподромах, знал о
лошадях все. Помню, он донимал маму (ведь она много лет работала
ветеринарным врачом) вопросами о том, как лечить лошадей. Один из
друзей Коли подарил ему старую книгу, дореволюционный раритет с
перечнем победителей бегов и скачек в России за многие годы. В этом
же издании приводились родословные призеров, сведения об их хозяевах, о конезаводах и т.д. Счастью брата не было предела.
Совершенно уникальную миссию выполнил старший брат –
он собрал и обобщил огромный материал по истории наших предков,
а затем написал две рукописи, касающиеся семей мамы и папы, их
обстоятельств жизни в детстве и юности, их родителей и прародителей. Обе рукописи представляют огромный интерес и бережно хранятся в наших семьях с надеждой, что кто-нибудь из наших потомков
их с удовольствием прочитает.
Интерес Коли к истории Саратова, которую он исследует
вместе с младшим братом, составляет еще одну удивительную
грань его личности. Николай и Виктор Семеновы – эти имена хорошо известны в Саратове. Их совместные публикации в периодической печати, их книги заставляют меня поражаться, удивляться
и гордиться моими братьями.
Младший брат Виктор на два года младше меня. И, естественно, наше детство и юность были более тесно связаны. Если Коля
богат своей глубокой внутренней интеллигентностью и культурой, то
талантливость младшего брата всегда была более броской, эмоциональной и разносторонней.
Мы росли вместе, даже некоторое время спали в одной кровати в детстве (в квартире на улице Чернышевского). Помню, над
кроватью висела «Таблица химических элементов Менделеева», и
Витька выучил ее наизусть, Я его экзаменовал, бывало. «Номер 32,
что это?». «Германий», - отвечает без запинки брат.
Наше детство прошло во дворе, на катке «Большевик», в
детском парке. Когда мы жили в доме на Рабочей улице, у нас была
большая белая пушистая дворняга Снежок. Мы его любили, проводили в совместных играх много времени, брали с собой на прогулки.
В это время Витька научил его откликаться на призывный звук «И-а!
И-а!». Идем из школы, за квартал от дома Витька голосит «И-а! И-а!»,
и Снежок мчится со двора к нам со счастливым визгом. Этот призыв
Витька позаимствовал из кинофильма «Смелые люди». В нем ослица
выкормила главного героя фильма – жеребенка, который стал заме-
182
Средний брат Владимир
чательной скаковой лошадью, и они вместе с хозяином, роль которого исполнял Сергей Гурзо, творили чудеса и во время войны, и в
мирное время.
Учились оба брата, в отличие от меня, очень хорошо. Они
стали серебряными медалистами. Витька был красивый парень, высокий, черноволосый, с огромными темнокарими выразительными
глазами. Как говорится, любимец девчонок.
Мы вместе начинали играть в волейбол, я – в 1949 году, а он
года на два позднее. У него хорошо получалось, и в своем десятом
классе он уже играл за юношескую сборную Саратова, а потом за
вторую команду университета.
После окончания университета Витя со своей женой Аллой, с
которой дружил еще со студенческих лет, уехали работать в Волгоград, в геофизическую экспедицию и занимались поисками нефтяных
и газовых месторождений. Витя и Аллочка довольно быстро выдвинулись в ранг высококвалифицированных специалистов. Лет через
семь они вернулись в Саратов и работали вместе в тресте «Саратовнефтегеофизика».
В 1979 году нелепо погибает сын брата Андрей (случайный
самострел), и Витька надламливается: из живого, подвижного и веселого парня превращается в мрачного, скучного и неразговорчивого
человека. Я не узнаю брата. Остро переживаю его потерю, пытаюсь
хоть как-то растормошить его. Одна беда приходит за другой: на фоне
нервного срыва обостряется астма, потом тяжело заболевает мама
(она жила в Витиной семье). Я считаю себя в долгу перед Витькой,
потому как на его плечи выпала тяжелая доля ухаживать за больной
мамой вплоть до ее смерти в ноябре 1985 года.
Я думаю, что в эти трудные годы спасением Вити стало дремавшее в нем призвание краеведа и писателя. Он начал активно собирать разнообразные материалы по истории Саратова, выступать с
лекциями, публиковаться в периодической печати, а потом писать и
издавать солидные краеведческие книги. Здесь-то старший и младший брат и объединили усилия, результатом чего стал выход в свет
их многих совместных литературно-краеведческих произведений,
вызвавших огромный интерес саратовской общественности. А позже
он увлекся еще и бардовским творчеством, написал много интересных песен, которые сам же исполнял в собственном сопровождении
на гитаре. А потом выпустил кассету и компакт-диск с записями своих песен. Получилось довольно хорошо, можно сказать, блестяще.
Присланную мне кассету мы с Нелей слушаем с удовольствием, если
не с замиранием сердца.
Средний брат Владимир
183
У Вити всегда было очень доброе, порой нежное отношение ко мне. За всю жизнь я не помню ни одной ссоры с ним, как и
с Колей. Он посвятил мне несколько стихов, включил меня в сюжеты своих рассказов, и все свои книги дарил мне в первую очередь с трогательными надписями.
В студенческие годы и потом Витя тянулся к нашему курсу, и
все мои друзья стали друзьями младшего брата. Все праздники и
дни рождения мы проводили всегда в одной компании.
Как профессионал Витя прошел большой и яркий путь – работал в Алжире, защитил кандидатскую диссертацию, стал признанным
и уважаемым специалистом в среде нижневолжских геологов и геофизиков. Я всегда жалел, что папа не дожил до счастливого момента,
когда все три его сына стали кандидатами наук.
А теперь несколько коротких воспоминаний о талантливых
двоюродных братьях по линии Викторовых, т.е. линии нашей мамы.
Николай Александрович Викторов (сын старшего маминого
брата, погибшего в застенках Гулага), несмотря на то, что отец его
был репрессиован, стал блестящим конструктором, ученым, руководителем крупного закрытого КБ «Изумруд», специализировавшегося
на разработке уникального радиолокационного оборудования. Причем, начались эти разработки в довоенные годы и выполнялись под
патронажем Л.П.Берии. Он рассказывал, что в определенный период
талантливых ученых забирали по ночам из дома, увозили тайно на
подмосковные дачи и ставили фантастические задачи: за 3-4 недели
разработать новейшую систему радиолокационной защиты Москвы.
Эта группа ученых была на полном гособеспечении, но всякое общение с внешним миром и семьями было категорически запрещено.
Поддерживался режим абсолютной секретности. Вся жизнь Коли была
связана с этой тематикой. Задачи неоднократно усложнялись – от
упомянутой радиолокационной защиты до систем дальнего обнаружения, распознавания и сопровождения баллистических ракет противника. Работал Николай много и плодотворно. Об этом напоминают
его многочисленные ордена, звания лауреата сталинской и Государственной премий. У него фантастическая память, небывалые способности к творческому мышлению, умение генерировать уникальные
идеи даже в областях, далеких от его конкретных разработок. Чего
стоят его публичные дискуссии о социологических аспектах труда
руководителя или гносеологических корнях «Закона 20х20» применительно к оплате труда?! В 1998 году вышли три статьи Н.А.Викторова
184
Средний брат Владимир
в журнале «Радиотехнические тетради» - «Анализ явлений красного
смещения», «Время – счетная функция относительного сопоставления событий» и «Реликтовое электромагнитное поле».
Коля поражал не только колоссальными знаниями и энергией, но и способностью прочитать наизусть поэмы Саши Черного и
Андрея Белого. Но он не был счастлив в личной жизни. Еще при
рождении (18 апреля 1912 года) повивальная бабка обнаружила у
него две макушки и мрачно предрекла ему многоженство. Так и вышло: у Николая было пять жен и семеро детей от них. Это предопределило его постоянно неустроенную и беспокойную жизнь. Но в компаниях и застольях Коля Викторов был удивительно хорош. С ним всегда было интересно, хотя за столом говорил только он один. Водки он
мог выпить много, но никогда не терял ясности мышления и речи. И
сейчас, когда Николаю уже за девяносто, он продолжает работать в
своем КБ в роли консультанта.
Дориан Викторов (сын маминого брата Владимира Федоровича) на семь лет старше меня. Звали мы его просто Доркой. Росли мы
вместе в Саратове, откуда после окончания школы он уехал учиться
в Ленинград в физико-технический институт. А затем был направлен
на работу в Институт ядерных исследований АН СССР в Сухуми. Дора
занимался проблемами быстрых нейтронов и создания управляемых
ядерных реакций. Работы эти также относились к разряду совершенно секретных. Но авторитет Дориана в этой области был достаточно
велик, так как после разгрома Абхазии и института его забрали на
должность заведующего лаборатории Центра ядерных исследований
в г. Дубна Московской области, несмотря на то, что он был уже на
пороге своего семидесятилетия. Интеллигентный, с мягким юмором,
с разносторонними знаниями, Дорка всегда был интересным собеседником. Его постоянно влекли путешествия, и он на своих «Жигулях» объездил полстраны. Побывал он в гостях и у нас в Красноярске.
Лева Краснов (сын маминой сестры Капитолины Федоровны)
появился у нас в Саратове в августе 1941 года вместе с бабушкой
Екатериной Александровной. Они приехали из Москвы, так как столица стала прифронтовым городом. Лева прожил в нашей семье самые
трудные и голодные годы вплоть до августа 1943 года. Он, как и старший брат Коля, много помогал родителям – вскапывал огород, пропалывал его, собирал урожай. Иногда они с Колей продавали на Пешке
воблу, которую папа привозил из дальних командировок. Водил нас с
Средний брат Владимир
185
Витей в детский садик, который был довольно далеко от дома. И не
раз защищал младших своих братьев от хулиганья, которого в те
годы в Саратове было полно.
В 1954 году Лева окончил Московский энергетический институт. И вся его жизнь как специалиста (более 50 лет) была связана с
ОКБ МЭИ. Он работал в нем сначала под руководством академика
В.А.Котельникова, а потом А.Ф.Богомолова. Хотя, представляя Леву
друзьям, я всегда его рекомендовал как любимого ученика С.П.Королева. И на самом деле ОКБ МЭИ была одной из субподрядных
фирм космического ведомства. Лева участвовал в обеспечении первых стартов ракет с полигона «Капустин Яр», и уже в 1956 году был
награжден высокой государственной наградой – орденом Трудового
Красного знамени. Более двадцати лет Лев связан программой космических исследований с индийскими коллегами, у которых в командировках в городе Бангалоре он неоднократно и подолгу бывал. Ныне
Лев Александрович – научный и технический руководитель полигона
«Медвежьи озера» в Московской области. Я очень дорожу дружбой с
Левой. Мы при встречах любим с ним поговорить на острые политические темы и просто так «за жизнь». К сожалению, встречи эти случаются редко. Парадокс: когда я жил в Красноярске, мы виделись
значительно чаще. А теперь общаемся больше по телефону.
Жена Неля и ее семья
Этот раздел в воспоминаниях Володи написан достаточно
подробно. Но мы его приводим в существенно сокращенном объеме, ибо он носит сугубо личный, можно сказать, интимный характер,
и интереса для широкой читательской аудитории может не представлять - в свете основного замысла настоящей книги, повествующей все же преимущественно о братьях Семеновых. В отличие от
других глав здесь рассказ ведется от лица младшего брата и основного автора настоящего труда, хорошо знавшего супругу Володи и всех ее родственников.
Нелли Михайловна Краснова родилась 15 февраля 1935 года,
т.е. была ровесницей Володи. Училась она в 3-й женской средней
школе и училась хорошо. Девочки из этой школы постоянно бывали
на вечерах в нашей 19-й мужской. На одном из таких вечеров Володя и Неля познакомились где-то в конце 1940-х годов. А подружились
позже, году в 1951-м, когда Неля начала заниматься волейболом,
ходить на тренировки и участвовать в соревнованиях. К этому времени Володя был уже восходящей звездой юношеского волейбола, иг-
186
Средний брат Владимир
рал за сборную юношескую команду Саратова, а в 1952 году вошел
в сборную юношей РСФСР и участвовал во всесоюзных соревнованиях. У Нели тоже неплохо получалось, она обладала мягким хорошим пасом, стабильной подачей, умела принимать сильные удары и
удачно отыгрывать мячи в нападении. Входила она и сборную команду девушек Саратова, и вместе с Володей ездила на всероссийские
соревнования.
Дружба Володи и Нели вскоре перешла в настоящую любовь, которую они бережно пронесли через всю жизнь. Вместе они
кончали школу, вместе учились на геологическом факультете Саратовского университета. Это была удивительно гармоничная пара
– оба красивые, стройные, спортивные, искренне привязанные друг
к другу, почти никогда не ссорившиеся и проявлявшие полное взаимопонимание. Родители Нели, отец Михаил Иванович (1896 – 1971)
и мать Софья Григорьевна (1908 – 1997) были простыми и добрыми
людьми, скромными тружениками, сразу одобрившими выбор дочери и всегда относившимися к Володе как к родному сыну.
В декабре 1957 года состоялась веселая студенческая
свадьба Володи и Нели, а через полгода оба они закончили университет и получили назначение на работу в Красноярское геологическое управление. В Красноярске началась их самостоятельная, не всегда легкая, но неизменно счастливая жизнь. Неля была
гармонично развитой личностью, очень любила серьезную музыку, сама неплохо играла на фортепиано, много читала, была заядлой театралкой. Вместе с тем она отлично справлялась с обязанностями хозяйки дома, прекрасно готовила и ревностно поддерживала в квартире чистоту и порядок. Начиналась их семейная жизнь
в Красноярске со скромной восьмиметровки в коммунальной квартире деревянного строения почти барачного типа, а заканчивалось
пребывание в сибирском городе в шикарной трехкомнатной квартире в элитном доме в центре Красноярска. Характер у Нели был
далеко не простой, но ее искренняя и страстная любовь к Володе
(так же как и его к Неле) помогала избегать каких-то крупных семейных размолвок. Их гармонии, взаимоуважению и взаимопреданности можно было только позавидовать. Дом их всегда был
открыт и гостеприимен, у них было много друзей, и все советские
праздники и семейные торжества они проводили в веселой и шумной компании.
Средний брат Владимир
187
В 1959 году у них родился сын Миша, а в 1965-м – сын
Алеша. Огромную помощь в уходе за ними и воспитании оказали
Володе и Неле Софья Григорьевна и Михаил Иванович. Они неоднократно на длительные сроки выезжали в Красноярск, принимали внуков у себя, а когда Володя и Неля отбыли в длительную
загранкомандировку в Иран, то взяли к себе в Саратов старшего
Мишу и опекали его в течение двух лет.
Есть у Нели и любимая сестра Оля тремя годами моложе.
Они до преклонных лет сохранили теплые родственные, даже нежные отношения. Ольга окончила медицинское училище, всю жизнь
проработала лаборантом в городской больнице и прожила в Саратове, принимая посильное участие в помощи старшей сестре.
Не обделяла никогда вниманием и Неля свою младшенькую, помогала ей словом и делом и искренне радовалась встречам и в
Саратове, и в Красноярске, а потом и в Москве. У Оли хорошая
семья из мужа Саши и дочки Тани, которых и Володя и Неля очень
любят. Отмечу, что при их приезде в Саратов первое торжественное застолье происходило в доме Ольги, что вызывало даже некоторую ревность в стане Семеновых.
По роковому стечению обстоятельств по окончании написания данного очерка было получено сообщение, что 13 июня 2005 года
после тяжелой и продолжительной болезни Нелли Михайловна Краснова скончалась. Она на два года пережила своего мужа, скоропостижная смерть которого в июле 2003 года обострила давнее нелино
онкологическое заболевание и ускорила трагическую развязку. Ныне
в московской квартире Нели и Володи проживает их старший сын
Михаил, переведшийся на работу из Красноярска в столицу. Младший сын Алексей живет и работает в Подмосковье.
А теперь возвращаемся к повествованию от лица автора
настоящих «Воспоминаний».
О волейболе
Начиная с шестого класса я стал искать применения своим
силам, настойчиво стремился к какой-либо общественной деятельности, к какому-то интересному делу. Пионерская организация не могла
меня удовлетворить в этом плане, хотя пионером я был активным:
собирал металлолом, рассаживал деревья в школьном дворе, участвовал в детских соревнованиях по конькам и лыжам. Но этого мне
было мало.
188
Средний брат Владимир
Поиски привели меня в Дворец пионеров. Сначала я поступил в
кружок ИЗО (попросту рисовальный), но таланта художника у меня не
было, рисовал я неумело. Тогда наш руководитель порекомендовал мне
Володя Семенов,
выпускник школы.
1953 год.
перейти в фотокружок. И занятия фотографией мне понравились. Это
был абсолютно новый для меня мир – мир таинства, получения удивительных изображений природы, людей, событий. Вся фототехнология –
съемка, проявление, печатание снимков – очень увлекла меня. Мой первый фотоаппарат «Комсомолец» (с размером кадра 6х6 см), мне теперь
кажется, был лучшей камерой всех времен. Хотя впоследствии у меня
были более совершенные и современные камеры «Практифлекс» и «Зоркий».
Мне удалось сделать великолепные снимки. Портреты мамы и
папы, которых я фотографировал «Комсомольцем» в пионерском лагере
в 1950 году, до сих пор висят у меня в спальне. А какое счастье было
Средний брат Владимир
189
вместе с Нелей вместе печатать фотографии! Вобщем, в кружке я достиг определенных успехов. И однажды получил задание сделать фоторепортаж о спортивных соревнованиях, которые проводились в Детском
парке в первомайские праздники. Там традиционно в это время проходили турниры по волейболу, баскетболу и теннису.
Это было 2 мая 1949 года. Именно в этот день я впервые
увидел большой саратовский волейбол. Увидел и был поражен красотой, легкостью и азартностью этой игры. Надо сказать, что этот вид
спорта в те годы в Саратове был чрезвычайно популярен. Сборная
Саратова играла в первой группе чемпионата России и традиционно
входила в лидеры российского волейбола.
В это время мой старший брат Коля уже занимался волейболом, играл за сборную школы № 20, а, поступив в Университет, вошел в его сборную и участвовал в играх на первенство Саратова. Я
попросил брата устроить меня в детско-юношескую спортивную школу при Детском парке. И в июне 1949 года, когда мне было 14 лет,
начал учиться премудростям этой великолепной игры.
Мой первый тренер Лазарь Моисеевич Копылов (за глаза
его звали «Каганович») являлся капитаном сборной Саратова. Хотя
он был среднего роста, но обладал изумительным пасом и видением площадки, безупречно владел кистевыми ударами, несильными, но результативными.
Мой интерес к выбранной мною спортивной игре в эти годы
сильно подогрел прошедший в Саратове в августе 1949 года чемпионат СССР по волейболу (II группа) за право выхода в первую группу. Участвовали команды «Спартак» (Москва), «Буревестник» (Свердловск), «Большевик» (Саратов) и другие. Я впервые увидел прославленных в стране мастеров волейбола – Ираклия Ахабадзе,
Михаила Крылова, Александра Барышникова. Владимира Кильчевского и других. Я впервые увидел и был поражен игровыми новинками – боковым ударом «крюком» и подачей «драйф». Впоследствии я настойчиво отрабатывал эти приемы и стал одним из заметных и ведущих «крюкачей» России, меня даже сравнивали с именитыми спортсменами, игравшими за сборную страны, Юрием Поярковым (человек-катапульта из Украины) и Робертом Исмагиловым
(из грозненского «Спартака»).
Спортивная моя карьера развивалась достаточно динамично: в
1951 году я получил третий спортивный разряд, в 1952-м – второй, еще
через год – первый, а в 1955 году я стал кандидатом в мастера спорта
СССР. В 1951 году я начал играть за юношескую сборную Саратова, в
1952 и 1953 годах играл за сборную России на чемпионатах СССР. С 1952
190
Средний брат Владимир
года играл за основной состав взрослой мужской сборной родного города.
В 1954 году после чемпионата России был включен в состав сборной команды республики. В 1955 году вошел в десятку лучших игроков РСФСР и
выполнил норматив «Мастер спорта СССР». Но оформление этого спортивного звания не состоялось и вот почему.
1955 год был пиком моей спортивной формы. Я высоко прыгал, имел скоростной взлет, результативно играл в нападении со всех
номеров, у меня были отработаны переводы влево и вправо, очень
эффективно подавал «драйфом». Хромала у меня первая передача,
но в защите я играл удовлетворительно, вытаскивал сложные мячи,
успешно делал «рыбку» и т.д. Но передо мной встал выбор – либо
большой спорт, либо университет. Я выбрал учебу, не поехал на очередной сбор, отказался от участия в международных встречах с
Польшей и Болгарией. А в 1956 году, когда из-за геологической практики я четыре с лишним месяца не тренировался, моя спортивная форма пошла на убыль. Нет, я еще долго продолжал играть за сборную
Саратова вплоть до окончания университета (1958), но высоких результатов уже не показывал. На первенстве России 1956 года мы заняли
четвертое место, в 1957 году – пятое место, в 1958 году на студенческих играх России – тоже пятое место.
В дальнейшем я играл в волейбол в Красноярске в команде
«Динамо». В этом обществе к моему приезду вообще волейбола не
было, но оно имело лучший в городе спортивный зал в те годы. Так
случилось, что в 1958 году в Красноярск приехали четыре молодых
специалиста из разных городов, все хорошие спортсмены-волейболисты. Это Валя Мироедов, Валера Лебедкин, Владимир Семенов и
Алексей Селиванов. Позже к нам присоединились Олег Харитонов,
Владимир Смоктунович и Владимир Сосновский. Все мы стали играть за «Динамо», и эта команда на целые шесть лет возглавила турнирные таблицы первенства города и края. В 1964 году кое-кто из
ребят уехал, а остальные образовали команду «Спартак», в которой я
проиграл до 1968 года.
Жизнь шла своим чередом, родились у меня два сына, потом
я работал над диссертацией, времени на волейбол оставалось все
меньше, и в 1968 году я бросил тренироваться. Хотя красноярский этап
был, конечно, моей более низкой спортивной ступенью, но тем не менее запомнились победы на зональных турнирах ЦС «Динамо» и ЦС
«Спартака», где мы выступали достаточно успешно.
Почти два года я не прикасался к мячу, и только в 1969 году,
уехав на работу в Иран, я вновь вышел на площадку в составе команды советских специалистов. Наша «сборная СССР» почти ежед-
Средний брат Владимир
191
невно встречалась со «сборной Ирана». Там, за рубежом, я наиграл
приличную форму, ибо был сравнительно еще молод – к концу моей
загранкомандировки (1971) и возвращению в Красноярск мне было
всего 36 лет. И опять был большой перерыв в играх и тренировках. К
волейболу я возвратился только в 1974 году, когда стал работать начальником Ангарской геолого-разведочной экспедиции. Это были уже
сельские игры – на первенство экспедиции, на первенство Мотыгинского района.
Новая и очень интересная волейбольная жизнь началась
в 1977 году. Мы создали в Красноярске мощное ветеранское движение, когда я стал работать заведующим отделом науки и вузов
в Красноярском крайкоме КПСС. На первенство края играло до 8
команд ветеранов.
В 1980 году, когда меня назначили зампредом крайисполкома, вместе с развитием ветеранского движения были предприняты
меры к укреплению красноярского волейбола в целом. Этому способствовало избрание меня Президентом федерации волейбола края. Мне
удалось «пробить» постановление крайкома «О мерах по развитию
волейбола в Красноярском крае». Стал проводиться раз в год «День
волейбола», укрепились несколько городских детско-юношеских
спортивных школ по волейболу, родилась элитная команда «Спартак» (Минусинск) на базе Минусинской геолого-разведочной экспедиции, которая успешно выступала в Кубке СССР для команд Сибири и Дальнего Востока.
В 1988 году после переезда в Москву я влился в московское волейбольное ветеранское сообщество, а потом меня избрали
Президентом федерации волейбола России, которым я оставался
почти три года. А затем до середины 1999года состоял членом Исполкома Федерации. Некоторое время (1990-1991 годы) был членом Олимпийского комитета России.
Моя общественная деятельность на этом поприще отмечена
«Знаком спортивной славы» (от Спорткомитета СССР), грамотами
Олимпийского комитета России и грамотами Государственного комитета России по делам физкультуры и спорта. В моем архиве имеются
фотографии, запечатлевшие меня рядом с Константином Ревой, Юрием
Чесноковым, Нилом Фасаховым (в свое время они считались лучшими игроками не только в СССР, но и в мире). Все снимки сделаны в
1997 году – в год столетия волейбола.
Из заметных и интересных дел Федерации – выпуск первого
номера журнала «Волейбол России», в котором были приветственные
выступления Константина Ревы и Вячеслава Платонова, а также наша с
192
Средний брат Владимир
Борисом Цыбиным статья «Наш любимый тренер». Мы написали об удивительном человеке Александре Ивановиче Галкине, у которого тренировались в 1952 и 1953 годах в составе юношеской сборной России. В
Москве я поддерживал с ним отношения, не раз бывал с Борисом у него
дома и похоронил его в октябре 1999 года, когда он скончался в возрасте 80 лет. К сожалению, ни его друзья, ни его ученики на кладбище не
были. Думаю, что они просто не знали о случившемся. Только я да Лариса Александровна со своей сестрой проводили в последний путь этого замечательного человека.
Борис Цыбин – мой школьный и студенческий друг, с которым мы шли долго одними волейбольными путями. Но в 1955 году он
выбрал большой волейбол, поэтому окончил университет на три года
позднее меня. Он играл за СКА (Куйбышев), «Динамо»(Алма-ата),
стал мастером спорта. За команды мастеров играл до З6 лет, на пенсию вышел в должности полковника УВД Казахстана.
В Москве с волейболом было непросто. Спортзалы далеко, а
время нам выделяли только поздним вечером. Я то бросал играть, то
начинал, стали беспокоить старые травмы. Последнюю попытку вернуться
в волейбол я предпринял в 1998 году, после того, как 20 дней подряд
играл на спортивных площадках Сочи во время отпуска.
И сейчас, когда мне через 20 дней исполнится 65 лет, я хожу
в спортзал при Белом Доме и потихоньку играю. Подача по-прежнему стабильна, нападение и блок даются с трудом – на троечку. И это
даже на фоне ветеранов из ФСБ и МВД, которые преобладают в нашем ветеранском коллективе. Они, правда, все моложе.
Но, в целом, я доволен. 51 год в волейболе – это звучит!
Волейболу я обязан многим – и хорошими друзьями, и популярностью, и авторитетом спортсмена-долгожителя. А главное – это радость жизни, движения, общения.
Еще несколько слов о саратовском волейболе. За всю его
историю в 1950 – 1960-х годах в Саратове была самая мощная и
лучшая команда волейболистов. Хотя мне посчастливилось играть
еще со звездами 1940-х годов – Юрием Флегматовым, Виктором
Цаплиным, Лазарем Копыловым, Рафиком Семеновым, все же самой блестящей командой была та, в составе которой играли Юрий
Макаров, Борис Цыбин, Геннадий Фомин, Владимир Семенов, Всеволод Рассудов, Николай Горшков, Борис Кулагин, Анатолий Лукашов, Станислав Федукович. Этот состав реально претендовал
на звание чемпиона России, имея победы над командами Свердловска, Магнитогорска, Грозного. Порой не хватало всего чуть-чуть,
и выше третьего места мы не поднимались. На сборы сборной Рос-
Средний брат Владимир
193
сии привлекались, кроме меня, Макаров, Цыбин, Горшков. И не
случайно Макаров, Цыбин, Семенов входили в десятку лучших игроков России.
Несколько слов о бессменном капитане и тренере Всеволоде
Михайловиче Рассудове. В то время он был доцентом Саратовского
автодорожного (затем политехнического) института, кандидатом технических наук. Он был старше нас (1923 года рождения), обладал
талантом разводящего, у него был мягкий прием, отличный пас, он
ставил хороший осознанный блок и хорошо играл в защите. Фантастически выглядел на площадке Николай Горшков. Он обладал, может
быть, самой совершенной техникой. Его «коронкой» была игра в защите. Она напоминала акробатику – таковы были его кульбиты-прыжки за дальними мячами. Он играл изящно, легко, красиво, четко. В
силу невысокого роста в нападении играл редко, но обладал высоким
прыжком и свободно владел обеими руками, что частенько приводило к командному успеху.
Конечно, моя спортивная жизнь – это не только волейбол. Были
еще лыжи, коньки, легкая атлетика. Во всех видах соревнований я
участвовал в составе сборной класса или школы. Более того – занимал призовые места. Где-то в моем архиве сохранилась одна из самых первых спортивных грамот за первое место в прыжках в высоту
(165 см) среди юношей младшего возраста. Позднее, уже на геологическом факультете, я бегал на 1500 метров, метал копье, играл в
футбол вратарем. Очень удачно, благодаря высокому росту и прыжку, играл за вторую команду университета в баскетбол. Мне удавались такие трюки, как попадание в кольцо с отскока от земли или в
высоком прыжке «забивание» мяча в корзину сверху.
Я думаю, что основой успеха в волейболе и в других видах
спорта была моя общефизическая подготовка, которая оставалась
всегда высокой благодаря разносторонним спортивным интересам.
Как я стал геологом
В восьмом классе я стал задумываться: «Кем быть?». Раньше такого вопроса не было – моряк дальнего плавания или военный
моряк. Это были обычные мечты мальчишек моего поколения. Мое
представление о месте в мире складывалось под влиянием книг Жюля
Верна, Александра Дюма, Майна Рида, Вениамина Каверина, Льва
Кассиля и других авторов. Меня влекла романтика моря, дальних
странствий, приключений. Потом я познакомился с книгами Ивана
194
Средний брат Владимир
Ефремова. Его ранние рассказы и повести были посвящены геологической романтике – Белый рог, Озеро горных духов, Алмазная
труба и т.д. А когда я увидел, какую красивую форму носят студенты геологического факультета, и узнал, какие странствия и приключения ждут специалистов этой профессии, выбор был сделан окончательно, и я решил, что буду геологом.
Поэтому в 1953 году я подал заявление на геологический
факультет Саратовского университета и успешно сдал экзамены.
Конкурс был немалый – 5 человек на место, но мне, как уже известному в городе волейболисту, была обеспечена «зеленая улица». Вместе со мной на этот факультет поступила и Неля. А всего
на нашем первом курсе было 150 человек – это был самый большой прием в истории факультета. Мы, конечно, выбрали специализацию « геология и разведка рудных месторождений». Из моего школьного класс на этот же факультет поступило еще четыре
человека: Слава Шебалдин, Олег Шаталов, Женя Никитин и Володя Гольдштейн.
Группа рудников-разведчиков (были еще угольщики-разведчики) была, пожалуй, самая яркая на факультете. В ней учились Лев
Гродницкий (многогранная и талантливая личность, Сталинский стипендиат, будущий ведущий специалист в стране по пегматитам,
доктор наук), Борис Чесноков (работал вместе со мной в Красноярском крае в области металлогении и геохимии железорудных
месторождений, тоже доктор наук), Владька Ефремов (интересный
самобытный геолог, впоследствии стал главным куратором работ
по геологии Южного Урала), Миша Кузьмин (профессионал высокого класса, поработавший в разных регионах Советского Союза).
Не случайно при распределении на работу (право первоочередного выбора предоставлялось более успешно учившимся выпускникам) первые шесть мест в общем курсовом списке принадлежали
студентам из нашей группы: Дина Дыскина, Лева Гродницкий, Володя Семенов, Боря Чесноков, Неля Семенова. Миша Кузьмин.
Дина поехала в Куйбышев, Лева в Карелию, а остальные указанные молодые специалисты выбрали Красноярск. Туда же с нами
поехал и Витька Бударин, учившийся значительно хуже нас. Но
через два года в Красноярске остались только трое – мы с Нелей
и Боря Чесноков.
Жизнь в университете текла обычным порядком – лекции, семинары, лаборатории, спорт, общественная работа (я ей интенсивно
занимался, будучи секретарем факультетского комитета ВЛКСМ),
Средний брат Владимир
195
летние геологические практики, сначала учебные, а с третьего курса
производственные. Первую производственную практику я проходил
в Карелии, а после четвертого курса практиковался на месторождении магнетитовых руд в Красноярском крае. В нашем мироощущении первых лет учебы постоянно доминировала радость от сознания
Геолог
Володя
Семенов в
красноярской
тайге.
того, что мы – геологи, что наше бытие – это романтика поисковых маршрутов, костров, привалов, песен, общение с нетронутой цивилизацией
природой, некие, пусть небольшие победы над трудностями полевой
походной жизни. Но настоящая геологическая романтика, романтика
исследования неизвестного, непознанного, романтика открытия, свершившегося познания тайны природы пришла позже. По сути, это началось у меня на пятом курсе.
На преддипломной практике я работал техником-геологом на
предварительной разведке магнетитового месторождения Хайлеол.
196
Средний брат Владимир
Предполагалось, что это должен быть классический тип скарнового контакт-метасоматического месторождения, когда руды сопровождаются нерудными скарнами, состоящими, в основном, из
граната и пироксена. Но уже при документации канав и шурфов этих
скарнов обнаружено не было. Получалось, что месторождение Хайлеол не укладывался в тот тип месторождений, который мы знали из
курса лекций и учебников по геологии рудных месторождений. Но в
журнале «Геология и разведка недр» в номере 6 за 1957 год я в это
время обнаружил статью В.В.Богацкого «Новый тип гидросиликатных метасоматических месторождений магнетитовых руд». Оказалось, что подобный тип месторождений в последние годы установлены в Западных Саянах и на Северном Кавказе. Я почувствовал
себя неким первооткрывателем, так как месторождение Хайлеол никому еще не было известно, и мое описание было первым. Оно вошло
составной частью в первый отчет о разведке этого объекта.
Впоследствии моя жизнь и работа в Красноярском геологическом управлении была, в основном, связана с железорудными месторождениями края, а Вячеслав Вячеславович Богацкий
стал моим учителем и добрым наставником. Мы долгие годы работали вместе. Он был яркой личностью, талантливым ученым,
генерирующим новые нестандартные идеи и подходы. Его жизнь
была омрачена трагическими обстоятельствами. Он дважды был
репрессирован. В 1937 году за анекдоты о Советской власти его
взяли под суд с третьего курса Томского университета, осудили
на 5 лет лагерей и работу геологом под конвоем. Второй раз в
1949 году привлекли к уголовной ответственности за, якобы, сокрытие истинных запасов какого-то месторождения. В 1953 году
Вячеслав Вячеславович был полностью реабилитирован.
Его талант исследователя, его оригинальные идеи получили признание отечественной геологической науки. В лагерях
он написал книгу «Математический анализ разведочной сети».
В 1962 году ему по совокупности печатных работ, без диплома о
высшем образовании, без сдачи кандидатского минимума была
присуждена ученая степень кандидата геолого-минералогических наук. А через четыре года он защитил докторскую диссертацию.
В те годы в Красноярске работала группа блистательных, талантливых геологов – Б.С.Сакович, В.Д.Челышев, А.С.Аладышкин,
М.Л.Шерман, Е.И.Пельтек, Д.И.Мусатов, А.Д.Шелковников, Е.А.Шней-
Средний брат Владимир
197
дер, Г.Семенов, И.В.Лучицкий, А.Предтеченский, Е.Д. Курцерайте,
П.С.Антонов, В.И. Чаиркин, Р.Ш.Залелеев, А.Лесгафт и десятки других. Поэтому нам, молодым специалистам, было у кого поучиться.
Быстрый наш профессиональный рост стимулировали и те
сложные задачи, которые перед нами ставились. Обстановка в управлении и в экспедициях была творческой и доброжелательной.
Многие молодые специалисты, начавшие работать в 1958-1960-х годах, защитили кандидатские и докторские диссертации. Но это было
много позже, а начиналось так.
Мы с Нелей приехали в Красноярск 1 сентября 1958 года.
Ехали по направлению в Хайлеольскую геолого-разведочную партию,
в которой я хотел продолжить начатые исследования. Но оказалось,
что партия была ликвидирована, разведка месторождения приостановлена, и нас направили в только что организованную группу редкометальных партий. В одной из них, занимавшейся ревизионно-контрольными работами по германию, нам предложили работать. Эти годы
были временем германиевого бума. Германий – это редкий элемент.
Он образует два или три минерала, из которых я лично знал лишь
германин и реньерит. Причем, месторождения этих минералов были
известны только в Южной Африке. Вместе с тем, учитывая присутствие германия в железистых метеоритах, так называемых хонродитах, была высказана гипотеза, что из-за сидерофильных свойств, т.е.
геохимической близости к железу, он, возможно, способен накапливаться в железорудных месторождениях. Но это все я узнал позднее. Наша работа началась с нудной и утомительной процедуры. В крае было известно около 30 месторождений железных руд,
по абсолютному большинству которых были выполнены химические и спектральные анализы – общим числом десятки тысяч. И
прежде чем выбрать объекты для более детального изучения, надо
было проштудировать сотни отчетов, тысячи журналов проб, определить, где и в каких количествах отмечался германий.
И вот пыльные отчеты прошлых лет стали один за другим
выбираться из территориального геологического фонда и ложиться
на мой рабочий стол. Промышленный интерес представляло содержание германия в количестве 10 грамм на одну тонну руды. За
сентябрь 1958 – март 1959 год мы проанализировали материал по
10-15 объектам. В качестве первых объектов полевых работ были
выбраны крупные гематитовые месторождения Нижне-Ангарского
железорудного бассейна. Мой первый полевой сезон проходил с
15 июня по 15 октября 1959 года.
198
Средний брат Владимир
Мы выехали отрядом в 5 человек из Красноярска числа 10
июня и пароходом добрались до поселка Широкий Лог. А дальше
выяснилось, что малые суда по Ангаре ходят, в лучшем случае, один
раз в неделю, над нами нависла угроза просидеть на дебаркадере в
Широком Логу как минимум семь дней. Я стал расспрашивать матросов с дебаркадера о вариантах выхода из создавшегося положения.,
т.к. до пункта нашего назначения Мотыгино было еще 100 километров. Мне говорят, выше по течению стоит катер «Геолог», хозяин которого начальник Ангарской экспедиции Иванченко Николай Иванович – иди, попробуй договориться. Я пошел. Вижу, у плотов стоит
катер, а рядом седой голый мужик, в одних семейных трусах и сильно поддатый. Я спрашиваю: «Мужик, ты Иванченко не видел?». В
ответ: «Я Иванченко, что надо?». Я сильно смутился, стало неловко
за свою фамильярность, начальника экспедиции я представлял другим. Представился, разговорились. Он мне говорит: « Есть такой
именитый геолог Енгуразов». Я отвечаю: «Да, знаю, он выпускник
нашего университета». «А ты, что, саратовский?». «Да, я из Саратова, кончал геологический факультет СГУ». Он одевает брюки и приглашает: «Пойдем на катер». И уже с трапа кричит: «Маша, коньяк
на стол и осетрину. Земляка веду, гость у нас». В то время я практически вообще не пил, а здесь сразу по полстакана коньку и разговоры. Он мне говорит: «Сейчас приедут Министр геологии Горюнов
и главный геолог Красноярского геологического управления Аладышкин. Я их в Горевку отвезу, а катер за тобой пришлю. А вообще ты
лучше со мной езжай, ты мне понравился, а они пусть катятся к
черту». А сам коньяк пьет и мне подливает. Скоро и «Волга» с именитыми гостями подкатила. Николай Иванович, поддатый, пошел их
встречать, а я бочком-бочком на свой дебаркадер. Ребятам ни слова не сказал, мало чего по пьянке наобещают. Однако, глубокой
ночью (мы спали прямо на палубе дебаркадера) меня будит матрос
и спрашивает: «Ты, что ли, Семенов? За тобой катер прислали».
Вот так и начался мой первый полевой сезон. Я подивился
верному слову Н.И.Иванченко, и сам всю жизнь придерживался правила скрупулезной обязательности перед товарищами нашего геологического братства и не только его. Этим эпизодом открылась моя
«германиевая эпопея», которая завершилась в 1968 году защитой
диссертации «Закономерности распределения германия в руде Тейско-Тузухинского железорудного бассейна». Моя научная и производственная деятельность сложилась так, что мне пришлось контактировать с ведущими учеными Сибирского отделения АН СССР и прежде
Средний брат Владимир
199
всего с геологами-академиками Ю.А.Кузнецовым, В.А.Кузнецовым,
А.Л.Яншиным, А.П.Лаверовым, В.П.Казариновым, И.В.Лучицким, а
также блистательной плеядой ученых – докторами наук Г.Л.Поспеловым, А.М.Дымкиным, В.А.Вахрушевым, В.М.Григорьевым, В.В.Богацким. Особенно большое влияние на меня оказали научные труды
В.В.Богацкого и Г.Л.Поспелова.
Геннадий Львович Поспелов – блистательный геолог и глубокий теоретик по вопросам рудообразования. Он в конце 6О-х годов
прочел четырехчасовой курс лекций по новейшим проблемам этого
научного направления. И до него, и после его кончины такого оригинального и нестандартного подхода в геологической науке просто не
было. Его книга «Парадоксы метасоматоза» со временем стала моей
настольной книгой. Его идеи строились на комплексировании данных
полевых наблюдений и специальных экспериментальных исследований в лабораторных условиях. Кроме того, Геннадий Львович был
разносторонней личностью, интересовался литературой, музыкой,
общефилософскими проблемами, взгляды его всегда отличались новизной, оригинальностью, творческим подходом. Мне хотелось быть
его учеником и последователем, хотя некие недруги из числа кадровых серых личностей, иногда ехидничали и подтрунивали над ним и
его трудами, так же как и над работами В.В.Богацкого: «Если даже
на неделю запереться в туалете, все равно ничего не поймешь в их
идеях».
Говоря о работе в Красноярской экспедиции, я должен рассказать об общественной жизни молодых геологов тех лет. Довольно
скоро, уже в конце 1958 года, меня избрали секретарем комсомольской организации, которая объединяла молодежь трех предприятий –
нашей экспедиции, аппарата геологического управления и центральной лаборатории. Всего у нас числилось 40-50 комсомольцев. Кроме
обычной рутинной работы (всякие планы, членские взносы, собрания, воскресники) мы наметили три направления, реализация которых впоследствии позволила нам обрести выгодные отличия от других коллективов комсомола.
Во-первых, мы начали проводить регулярные научно-практические конференции. Причем, в них охотно принимали участие и геологи старшего поколения. Первый сборник материалов такой конференции был выпущен при поддержке Красноярского горкома комсомола в 1961 году. Об этой конференции писалось в бюллетене Красноярского совнархоза. В сборнике ее появилась моя статья «Германий в рудах месторождений Ангаро-Пиитского бассейна» Я очень гордился своей первой публикацией, поскольку научных статей о германии в железных рудах, по сути, не было. И на нее сразу обратили
200
Средний брат Владимир
внимание крупные исследователи из Всесоюзного института минерального сырья Ю.Момджи и В.Григорьев, которые курировали германиевую тематику в стране. И при личной встрече настойчиво
порекомендовали мне продолжить исследования в этом направлении, а завершить их в виде кандидатской диссертации. Но об этом
немного позже.
Итак, научные конференции. Они породили и интересные
дискуссии. Все это, как нам представлялось, развивало у молодежи вкус к исследовательской работе, к научному творчеству, помогало ей самоутверждаться в геологической среде. Этому способствовало и участие в молодежном движении «В поход за полезными ископаемыми», которое в то время началось благодаря совместному постановлению ЦК ВЛКСМ и Министерству геологии СССР.
Цель движения – привлечь школьников в геологию, привить им любовь к познанию природы, к изучению родного края. Наш комитет
комсомола, естественно, был во главе организации этого движения
в виде лекций, школьных кружков, инструктажа, иногда сопровождения поисковых групп. За участие в этой работе я был награжден
Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ и Почетным знаком Министерства
геологии СССР.
Второе направление, которое мы выбрали, была художественная самодеятельность нестандартного типа. Один-два раза в год мы
готовили спектакли-капустники или сатирические обозрения – смесь
юмора и сатиры на актуальные и острые темы из жизни геологов с
песнями, плясками, веселыми сценками. Привлекали к участию в этих
спектаклях людей, до этого никогда не участвовавших в подобных
мероприятиях. Нас, энтузиастов, было 15-20 человек. Наше первое
обозрение «Геология, любовь и фантазия» и все последующие были
встречены на «ура» и обрели устойчивую славу среди сотрудников
нашей организации. Зал (так называемый зал, ибо это был широкий
коридор КГУ, в конце которого мы устроили сцену, повесили занавес
и поставили пианино) был всегда переполнен. Позже (году в 19621963-м) мы перешли в большой актовый зал Управления и традиционно давали в нем только новогоднее обозрение. Главными авторами,
режиссерами и артистами были В.Курганьков, О.Андреев, В.Семенов.
Участвовала в спектаклях и Неля как аккомпаниатор. Примерно за полтора месяца начинались репетиции, на которые по воскресеньям и вечерам участники приходили нередко с детьми. Они, конечно, мешали,
шалили, кричали, но все равно мы последовательно двигались к цели,
проводя попутно и воспитательную работу со своими чадами. Нас очень
Средний брат Владимир
201
активно поддерживал начальник экспедиции – очень хороший и симпатичный человек Евгений Иванович Пельтек. Всего мы дали 12 спектаклей.
Владимир
Николаевич
Семенов.
1982 год.
Было еще одно интересное дело в нашей художественной
самодеятельности – кино. Мы сняли два веселых любительских фильма – «Сотворение мира» и «Великолепная пятерка». И опять это был
сплав юмора, молодого задора и выдумки. Все это было тогда в новинку. Первый фильм мы тайно снимали в большом кабинете на фоне
декораций из бумаги, на которой сами рисовали подходящий фон. В
роли Евы был Генка Артемьев, в роли Адама – Игорь Преображенский, роль Господа исполнял я. Кость – ребро – нашли на помойке,
202
Средний брат Владимир
отмыли ее и вычистили. Свой фильм мы показывали на вечере в
честь 8 марта, протяженность его была 6-7 минут, но хохот во время его демонстрации стоял такой, что было опасение за целостность здания.
Третьим направлением нашей работы был спорт. В первую
очередь, волейбол. В турнирах на первенство Управления всегда участвовала наша команда (команда экспедиции), и мы обычно боролись за первое место с командой Минусинской ГРЭ, но победили,
помнится, лишь однажды.
Был создан в нашей организации и шахматный клуб – «Клуб
четырех коней», устраивавший регулярные турниры. А еще был клуб
«Ракетка», проводивший соревнования по настольному теннису. Желающих в них участвовать было с избытком. Прорваться к теннисному
столу даже после работы было проблематично, не говоря уже об обеденном перерыве. Кроме того, наши ребята принимали участие в соревнованиях на коньках. Лидером этого вида спорта всегда был в нашей
организации Володя Курганьков. Проводили мы соревнования и по лыжным гонкам, и по спортивному ориентированию.
Словом, спортивная жизнь в экспедиции кипела, доставляла всем участникам и радость, и удовлетворение, а главное,
сплачивала коллектив.
И в заключение этой главы я позволю себе привести перечень некоторых моих достижений как геолога, приведенных в
документе, представленном губернатором Красноярского края
А.И.Лебедем к присвоению мне Почетного звания «Заслуженный геолог России.
«Семенов В.Н. начал работу в геологической службе Красноярского края в 1957 году в должности техника-геолога на разведке
Хайлеольского магнетитового месторождения в Хакассии.
После окончания саратовского университета с 1958 года работал геологом, старшим геологом, начальником партии Комплексной тематической экспедиции Красноярского геологического управления. В 1969 – 71 годах участвовал в поисково-разведочных работах на железные руды в Иране по расширению сырьевой базы Исфаганского металлургического комбината. В 1974 -76 годах был начальником Ангарской геолого-разведочной экспедиции (пос. Мотыгино)
Красноярского геологического управления.
В 1976- 1988 годах находился на партийной и советской работе
(заведующий отделом науки Крайкома КПСС в 1976 – 1980 годах и заместитель председателя Крайисполкома в 1980 – 1988 годах).
Средний брат Владимир
203
В 1988 году избирался Генеральным директором Государственного производственного объединения «Красноярскгеология»,
объединяющего работу всех геологических производственных предприятий края. После ликвидации объединения работал заместителем Председателя Госкомлеса СССР, а с февраля 1993 года возглавляет Постоянное представительство администрации Красноярского края при правительстве РФ.
С мая 1999 года работает советником руководителя Постпредства по минеральным ресурсам.
За годы работы в геологической службе края Семенов В.Н.
проявил себя способным геологом-исследователем и хорошим
организатором геолого-разведочных работ. Им впервые детально
изучены закономерности распределения германия в железорудных
месторождениях края, что привело к открытию промышленных содержаний этого элемента в рудах Абагасского месторождения Тейской группы. Он является основным исполнителем прогнозно-металлогенических карт масштаба 1 : 500000 на магнетитовое оруденение восточного склона Кузнецкого Алатау и Восточного Саяна.
Под его руководством выполнены геолого-структурные работы на
Тейском месторождении, месторождениях Карышской группы, дана
оценка бороносности Восточного Саяна, а также геолого-экономический прогноз развития минерально-сырьевой базы края до 2000
года. При его непосредственном участии разведаны и дана оценка
ряду магнетитовых месторождений в Бафк-Сагадандском районе
Ирана.
За годы работы начальником Ангарской экспедиции открыто
Татарское апатиторедкометальное месторождение, проведена оценка свинцово-цинкового оруденения в Горевском рудном узле, подсчитаны запасы Чадобецкого месторождения бокситов, выявлены
россыпные месторождения золота.
Работая в крайкоме партии и крайисполкоме, Семенов В.Н.
активно оказывал помощь геологическим предприятиям края в развитии новых методов исследований, в т.ч. использовании космической информации. По его инициативе и при его участии создан Красноярский филиал Государственного Центра «Природа», внедрялись прогрессивные методы обработки геофизических данных с помощью
космических средств. Большая помощь геологическим организациям края оказана Семеновым В.Н. в годы его работы в Постпредстве
администрации края при правительстве РФ. В эти годы была организована и начала работу Восточно-Сибирская нефтяная компания, разработана и утверждена Правительством Федеральная программа
204
Средний брат Владимир
«Освоения Нижнего Приангарья Красноярского края», достигнуты
реальные успехи в освоении Олимпиадинского и Васильевского золоторудных месторождений.
Семеновым В.Н. проведена большая работа по подготовке и
выпуску Федерального закона № 1 «Об участках недр, право использования которыми может быть предоставлено на условиях раздела
продукции (Ванкорское месторождение)». В настоящее время он активно работает над разработкой СРП по Ванкорскому месторождению. Реализация этого проекта, одного из самых крупных в Красноярском крае, позволит решить многие экономические и социальные
проблемы Севера Красноярского края.
Семенов В.Н. является автором 19 отчетов по геолого-разведочным и научно-исследовательским работам, хранящимся в территориальном геологическом фонде, Российском геологическом фонде
и фонде «Зарубежгеология». Награжден двумя орденами «Знак Почета», орденом «Дружбы», тремя медалями и тремя Почетными знаками Министерства геологии СССР».
Я уже писал о геологах, которых считал своими учителями и хотел бы назвать еще несколько человек, которые в значительной мере повлияли на мое геологическое и общечеловеческое мировоззрение.
Хоментовский Александр Степанович пришел на геологический факультет нашего университета, будучи весьма авторитетным
ученым – членом-корреспондентом АН СССР, и возглавил кафедру
месторождений полезных ископаемых. Он впервые преподнес нам
урок творческого мышления и требовал от нас не просто усвоения
стандартного материала учебного курса, а активного, обдуманного
практического применения знаний.
Я уже упоминал, что учился в университете хорошо, но у
меня за пять лет учебы была одна тройка на экзамене «Геология
рудных месторождений», который принимал А.С.Хоментовский. Собственно, по билету я ответил все правильно. Но Хоментовский попросил меня подойти к геологической карте СССР, указал на ней
некое место и спросил какие рудные месторождения могут быть открыты в этом районе и почему. Я попытался вспомнить какие объекты здесь известны, но вопрос был на творческое мышление. Он был
из серии простейшей металлогении и, глядя на геологическую ситуацию, типы интрузивных и вулканических комплексов и осадочнометаморфических пород, надо было дать элементарную прогнозную
оценку. Этого мы, конечно, не проходили, но творчески применить
Средний брат Владимир
205
знания я не сумел. Тройка была вполне справедливой оценкой. Меня
все упрашивали пересдать экзамен, так как я автоматически терял
персональную стипендию «Имени 30-летия комсомола», но я этого
не сделал. Но в дальнейшем, осваивая тот или иной материал на
лекциях или в процессе работы, я всегда задавался вопросом, что
мне могут дать эти сведения, эта информация для решения конкретных вопросов поиска, разведки, оценки месторождений.
Один из самых замечательных людей, с кем мне посчастливилось работать, это Евгений Иванович Пельтек. На днях я поздравил его с 80-летием. Е.И.Пельтек долгие годы был начальником нашей Комплексной тематической экспедиции. До этого он после войны, на которую попал прямо со студенческой скамьи Ленинградского
горного института, работал на Таймыре, в Норильском районе, занимался поисками бокситов в Енисейском крае и на Сибирской платформе, много сил и труда вложил в изучение и разведку Горевского
свинцово-цинкового месторождения.
С 1963 года Евгений Иванович возглавлял КТЭ и на этом посту проработал более 25 лет. Он сочетал в себе прекрасные профессиональные качества, был великолепным руководителем, исповедывавшим самые демократические формы управления, проявлял
исключительное внимание и доброту к людям. Я и все мои коллеги
скорее видели в нем старшего надежного товарища, нежели начальственное лицо. Светлый человек – иначе о нем не скажешь. Человек, от которого всем его знавшим было тепло, который остро чувствовал беды других людей, который умел неторопливо и убедительно объяснить то, что казалось сложным и запутанным. Он очень
комфортно чувствовал себя среди молодых коллег. Его интересовала жизнь в самых разных проявлениях. Он был вдохновителем и
организатором веселых новогодних праздников, Дней геолога,
спортивных соревнований. В общественной жизни он, как и я, был
сторонником творческих подходов, активным противником формализма и бюрократии. Благодаря его твердой позиции в 1964 году
наша парторганизация сумела отстоять «особое мнение» в деле
низвержения Н.С.Хрущева. Его научные идеи, энергия его мысли,
одержимое стремление к обновлению – все это привлекало к нему
меня и моих коллег. И он всем раздавал себя с неограниченной
щедростью.
На некотором этапе он увлекся высшей математикой, пытался доказать теорему Ферма, экспериментировал с диофантными уравнениями. Его блестящие исследования в области геологии и металлогении бокситов были в центре внимания не одного поколения гео-
206
Средний брат Владимир
логов. Он был убежден, что на территории Сибирской платформы
существуют крупные месторождения бокситов, приуроченные к отдельным погруженным блокам и перекрытые чехлом мезокайнозойских отложений. Были случаи, когда, узнав о какой-то беде сотрудника, он приглашал его к себе в кабинет и после душевной беседы
разрешал ему отпуск на 2-3 дня для решения возникших проблем.
И часто так бывает, что люди с такими широкими, прогрессивными и демократическими устоями становятся невостребованными
обществом. Конечно, он должен был быть назначенным на пост начальника Красноярского геологического управления, но дорога туда
ему была заказана. Более хитрый и ловкий конкурент В.А.Неволин
занял эту должность и не простил Евгению Ивановичу его широкой
популярности в среде красноярских геологов.
Мои друзья
Здесь я хочу чуть побольше рассказать о самых близких друзьях. Один из них – Вячеслав Шебалдин. Мы жили с ним с 1948 года
в одном дворе на Рабочей улице, 51, и его дворовая кличка была
Вавле. Учились мы в одном классе, одно время сидели на одной
парте, пропадали на стадионах, играли в волейбол и в школе и в
университете. Он выполнил норму первого разряда. Вавле был очень
способный, обладал острым мышлением и хорошей памятью. В школе он учился лучше меня, но в университете отметки в моей зачетке
были существенно более высокие. Он также был студентом геологического факультета, но учился в параллельной группе поисковиков.
О его блестящей геологической карьере написал младший брат в книге
«Саратов геологический» и лучше об этом сказать трудно. Вавле был
большой шкодник, любил всякие подначки и хохмы, но с возрастом
стал серьезным и грамотным специалистом, долгие годы возглавлял
геологическую службу треста «Саратовнефтегеофизика». Нострадалнеким
пороком – после определенной дозы спиртного делался агрессивным, начинал выяснять какие-то отношения. И хотя мы по-настоящему дружили, одна
история меня чрезвычайно удивила.
В 1987 году младший брат Виктор, которого Вавле знал с детства так же хорошо, как и меня, готовился к защите диссертации и
сообщил мне, что в работе есть кое-какие вопросы, которые легко
снимутся, если будет поддержка со стороны главного геолога треста
«Саратовнефтегеофизика» В.П.Шебалдина. Я, конечно, позвонил Вавле
и вдруг неожиданно для себя услышал от него какие-то сомнения и
намеки, что все это может поставить его в неудобное положение.
Средний брат Владимир
207
Короче, Вавле струсил, испугался, что поддержка Витькиной диссертации может вызвать неудовольствие управляющего и главного инженера треста, с которыми у брата отношения не сложились. Я прямо-таки пришел в ярость и кое-что Вавлешке высказал. Но вместе с
тем, я счел это досадной мелочью, которая не повлияла на мое в
целом доброе отношение к другу детства. И мы оба по-прежнему искренне рады нашим нечастым встречам.
На нашей Рабочей улице в доме № 21 жил еще один школьный товарищ Юра Муратов, самый мой близкий и надежный друг. Его
я всегда ласково называл Юрчик, а он меня – Вовчик. Мы с ним начали учиться вместе в 6-м классе и с какого-то времени до получения
аттестата сидели на одной парте. Он окончил физический факультет
нашего университета и всю жизнь проработал (и сейчас продолжает)
в КБ оборонного предприятия в должности главного конструктора.
Занималось его КБ всякими радиоштучками, которые обеспечивали
перехват крылатых ракет противника и создавали возможность их
уничтожения. Так что у Юрки очень тонкая трудовая книжка, в которой упомянуто только одно место работы – конструкторское бюро номерного завода.
Юрчик – удивительный человек, с которым всегда легко, радостно, светло, надежно. С ним я делился самыми сокровенными
мыслями и всегда встречал полное понимание. У него дома я всегда
себя чувствовал уютно и весело. Он мастер на все руки, все время
делал что-нибудь интересное и полезное: детекторные приемники,
радиолы, магнитофоны. У нас была общая очень хорошая компания
из симпатичных и правильных юношей и девушек. Мы делились разговорами о первой любви. Вместе мечтали, говорили часами на самые разные темы. А какие восхитительные вечера мы проводили вдвоем на Волге! В зрелые годы у Юры был катер «Прогресс», на котором
мы в отпускное время ездили на рыбалку или на прогулку, и отдыхали вместе очень хорошо. У Юры хорошая семья, жена Алла, дочери
Марина и Аня. Все они живут в полном согласии и гармонии. Наши
встречи – всегда настоящие праздники. Жаль, что случаются они не
часто.
Один из самых блестящих и талантливых моих друзей – это
Лева Гродницкий. Он окончил 20 мужскую среднюю школу, а потом мы
вместе учились в одной группе разведчиков на геологическом факуль-
208
Средний брат Владимир
тете. И позднее, когда начали работать, он в Карелии, а я в Сибири,
поддерживали связь, переписывались, встречались в Саратове, в Красноярске, в Москве - вплоть до его кончины в 1998 году.
Лева был круглым отличником, Сталинским стипендиатом. Его
трудолюбию в учебе, его энергии и способностям я всегда завидовал. По его инициативе коллектив из лучших студентов нашей группы
готовился к экзаменам вместе. Кроме Левы и меня, в него входили
Боря Чесноков, Владька Ефремов, Игорь Синицын и Мишка Кузьмин.
Собирались попеременно на квартире одного из нас. А мамы готовили
нам вкусные обеды и радовались нашему коллективному усердию. В
ходу были учебники, конспекты лекций, самыми полными и подробными
были, конечно, записи лекций, сделанные Левой. Он терпеливо разъяснял нам суть изучаемых вопросов, формулировал ответы на вопросы
билетов, строго поддерживал намеченный распорядок занятий. В коллективных спорах и консультациях все лучше запоминалось. Занимались мы обычно по 6-7 часов ежедневно. Лев подавал нам пример во
всем, пресекал всякие вольные разговорчики, как-то нас дисциплинировал. Как правило, после такой совместной подготовки все сдавали экзамены на четверки и пятерки, но у Льва знания были более разносторонними и глубокими.
С именем Льва Гродницкого связано создание на геологическом факультете сатирической группы, которая сразу же завоевала
популярность во всем университете. Группа готовила веселые музыкальные юмористические обозрения на темы студенческой жизни с
песнями, сценками, пародиями, шуточными танцами. Слава об этой
группе в середине 1950-х годов гремела не только в университете,
но и по всему студенческому Саратову. Впоследствии этот опыт я
использовал при организации художественной самодеятельности в
Красноярском геологическом управлении.
Неплохо играл Лева и в волейбол за сборную курса и факультета
на внутриуниверситетских соревнованиях. В игре он был чрезвычайно
азартен и эмоционален, лучше у него получалось в защите. Он умел
принимать сложные мячи в падении, в перекате, в эффектном броске.
Очень запомнилась наша совместная производственная практика в Карелии, где мы работали в партии, ведущей поиск и разведку
пегматитовых месторождений. Проблемы, связанные пегматитами,
очень пришлись по душе Льву, и это направление стало его профессиональным делом. После окончания университета он уехал на работу в
Петрозаводск и успешно проработал там в течение 40 лет, став одним
из лучших специалистов по пегматитам в Советском Союзе. Естественно, он очень быстро защитил кандидатскую диссертацию, а спустя
Средний брат Владимир
209
несколько лет и докторскую. Последние годы он работал в Карельском
филиале АН СССР. За год до своей смерти он был в Москве и при
нашей встрече сказал мне: «Еду последний раз в Саратов. Надо со
всеми проститься. Видно, я скоро помру.» Он почти с точностью до
месяца предсказал свою кончину.
Володя Пшеничный, как и Лев, окончил 20-ю среднюю школу. На нашем факультете он учился в группе нефтяников. После окончания университета работал геологом в нефтегазодобывающих организациях Саратова, а в итоге стал главным геологом Елшанского газохранилища. Вначале мне казалось, что это некая рутинная работа,
лишенная творчества и производственной романтики, где все сводится к набору определенных стандартных операций. Однако, со временем под влиянием бесед с Володей я изменил свое мнение, как говорится, на 180 градусов. Конечно, это не таежные маршруты с приключениями и трудностями, но дело, которое требует огромных знаний и опыта. Ведь нужно досконально представлять, как закаченный
в хранилище газ распределится в пласте, какую новую структуру
обретет старое месторождение, как это скажется на его эксплутационных характеристиках. Работал Володя до 2000 года, а потом вышел на пенсию, заработав стаж в 42 года.
Спокойный, преданный друг Володя на волейбольной площадке был лучшим для меня пасующим. Только с ним мне удавались
фигуры высшего пилотажа – удар по восходящему мячу, мячу «на
взлете», когда нападающий прыгает раньше взлетающего мяча, и
мяч как бы догоняет уже находящегося в прыжке игрока. Такой мяч
практически нельзя закрыть блоком. В Саратове этот номер исполняли только мы с Борькой Цыбиным. Талант распасовщика и защитника
был присущ Володе органически. Меня он чувствовал каким-то особым чутьем, на уровне подсознания, и с ним я играл в нападении
особенно эффективно и эффектно.
В 1955 году Володя в одной из игр на первенство России в
Куйбышеве, когда противник заведомо при подаче направил мяч мимо
поля, по простоте душевной выбежал с площадки и, громко крикнув
«Аут!», поймал этот мяч, подарив таким образом противнику очко.
Мы на бедного Володю обрушили весь свой гнев и долго потом над
ним подтыривали, крича ему вместо приветствия «Аут!».
Бескорыстный и обязательный, он всегда был очень внимателен и добр в отношении меня и Нели. Во время моего пребывания в
Саратове старался создать мне «режим наибольшего благоприятствования» - машина, выезд на природу, сауна, щедрое угощение. Его
210
Средний брат Владимир
женой стала на пятом курсе Тоня Головина, которая тоже неплохо
играла в волейбол и входила в сборную города. Оба сына Володи
Дмитрий и Степан окончили геологический факультет и росли как геологи рядом со своим отцом. В 2000 году Дмитрий сменил родителя на
посту главного геолога. Такой счастливой и благополучной семьи я не
видал. И им можно по-хорошему позавидовать.
У Левы Гродницкого была удивительная привычка всем друзьям давать какие-то прозвища или клички. Например, Владьку Ефремова он называл Гиббоном (за то, что во время одного из коллективных занятий он играл с фигуркой бронзового гиппопотама), я был
Бидл ( по названию какой-то пьесы «Бидл, Дидл, Дудл и Семенов»),
Неля – рыжая, Борька Чесноков – старик. А нашего общего друга
Игоря Синицына он назвал почему-то Зис. Интересно, что клички эти
в общении между нами сохранились на всю жизнь.
С Зисом мы учились сначала в одной школе, а потом оказались в одной группе на геологическом факультете. По человеческим
качествам Зис отличался от всех какой-то особой бескорыстностью,
застенчивостью и предупредительностью. Он рано женился после
бурного романа с девушкой Надей с биологического факультета. Уже
на четвертом курсе у него появилась дочка Вера, потом родилась
еще одна девочка. После окончания университета он уехал в нефтяную Тюмень. Покрутился там два года, списался с Левкой и уехал к
нему в Карелию. Неприхотливый и спокойный, он был прекрасным
помощником Льву. Думаю, что Гродницкий на 30-40 процентов обязан своими успехами в науке Игорю Синицыну, грамотному хорошему геологу. В бытовом плане его жизнь сложилась непросто. Он мотался из Чупы в Саратов, потом снова в Чупу. В конце концов они с
Надей расстались. А после перехода Льва в Академию наук Зис по
стечению обстоятельств оказался в Ленинграде, где обзавелся новой семьей. Лет 6-7 он на пенсии, но подрабатывает гардеробщиком
в Ленинградском театре кукол. Наша дружба с Игорем была основана на общности характеров. Нам обоим присущи внимание к людям,
доброжелательность, готовность придти на помощь. Некоторое время в
школе и на первых курсах вуза мы вместе играли в волейбол. Игорь был
чуть ниже среднего роста, но обладал хорошим пасом и был очень серьезен на площадке. Сблизила нас и учеба, и выезды на практику. Особенно запомнилось наше совместное пребывание в Карелии. Мы жили
в одном бараке, вместе питались, вместе работали на низших должностях в электроразведке. С Игорем всегда было легко и приятно. Он хоро-
Средний брат Владимир
211
ший собеседник, очень внимательный к нашей семье. Никогда не забывает прислать нам ко дню рождения какой-нибудь подарок. И еще у нас
есть одна общая страсть – любовь к Саратову, нашей малой Родине.
С Борисом Чесноковым мы тоже учились в одной школе. А в
первые дни учебы в университете, на вводном занятии по общей геологии доцент Александр Васильевич Востряков начал знакомиться с
группами разведчиков. Он делал перекличку, называя студентов по
фамилии, которые, вставая с места, отвечали «Я!». Когда же дошла
очередь до Чеснокова, Борис встал и вместо «я» сказал «Борис Павлович». Конечно, это вызвало общий смех и веселье. Но самое удивительное, что после этого на всех занятиях по всем предметам всех
нас величали по фамилии, а приглашая Борьку «к доске», каждый
преподаватель говорил: « А вот на этот вопрос я попрошу ответить
Бориса Павловича». Такое уважительное обращение к нему очень
гармонировало с его солидным видом: в очках, склонный к полноте,
величаво спокойный и представительный, он внушал всяческое расположение и доверие.
У Борьки была прекрасная шевелюра из светлых золотистых волос. Он всегда о ней беспокоился и за ней ухаживал. На
учебной практике после второго курса кто-то ему порекомендовал
для укрепления корней волос обрить голову наголо. С удовольствием за это дело взялся Мишка Кузьмин, но что-то он при этом
сделал не так, видно, перестарался, ибо после этой процедуры
шевелюра у Борьки так и не выросла. Он очень переживал, но
вскоре привык к лысине, которая, бесспорно, добавила солидности к внешнему облику Бориса Павловича.
Он получил назначение в Красноярск и попал на работу в
Аскизский район Хакасии. Там он проработал два года, а затем перевелся в нашу Комплексную тематическую экспедицию. Быстро вырос в крупного специалиста и уже в 1969 году защитил кандидатскую
диссертацию. Потом некоторое время работал в институте цветных
металлов, был деканом геолого-разведочного факультета. В 1987 году
перешел на работу в аппарат Главного государственного геологического контроля, а в 1999-м устроился на «спокойную» работу в Геологический музей Центральной Сибири.
Как специалист Борис, конечно же, относился к геологической элите Красноярского края. Он порой высказывал достаточно
нестандартные идеи, которые в случае реализации сулили большой
хозяйственный и экономический успех. Таковы были его взгляды в
части оценки перспектив магнетитового оруденения северо-восточ-
212
Средний брат Владимир
ной части Восточного Саяна и юго-западной части Сибирской платформы. К сожалению, его докладные начальству остались без
внимания. Информация просто принималась к сведению, но никаких реальных шагов к реализации предложений не предпринималось.
Борис в 1962 году обзавелся семейством, его супругой стала
Белла Куклина, дочь потомственных геологов. Вскоре родились два
сына – Сережа и Андрюша. Это была чудесная гостеприимная семья, с которой мы очень дружили и все праздники и торжества проводили вместе. Борис – очень хороший собеседник, внимательный,
умеющий слушать. Всегда при встречах обо всем и обо всех расспросит, поинтересуется здоровьем членов семьи. Обязательно пофилософствует – дескать, надо жить близкой перспективой, нечего
загадывать на долгие годы, радуйся каждому дню, прожил его хорошо – будь счастлив. Главное найти гармонию в самом себе, жить в
согласии с собственными принципами и воззрениями. Вот такие Борька
любит разговорчики в последнее время, которое огорчает его всякими хворями и болезнями. Но при этом он остается заядлым курильщиком и на призывы бросить эту пагубную привычку внимания не
обращает. Борис Павлович был и всегда оставался для меня самым
родным и близким человеком.
Особая дружба меня связывает с Володей Курганьковым, как
мы его всегда называли – «ВП». И это не только совместная учеба в
СГУ на одном факультете и работа в одной экспедиции. С ним у меня
некая духовная близость. Он настоящий друг и единомышленник,
прошедший со мной рядом большую часть моей взрослой жизни.
При этом столь же закадычными подругами буквально со школьной
поры являются и наши жены – Неля и Лена.
Володя Курганьков завершил учебу в университете на год
раньше меня. И сразу попал в Красноярск, в Комплексную тематическую экспедицию, в группу «Железорудных месторождений», которую возглавляли В.В.Богацкий и Е.Д.Куцерайте. Очень быстро Володя стал любимцем всей экспедиции, а особенно, женской ее половины. Еще бы – умный и хорошо образованный, высокий, спортивный,
веселый, надежный, мужественный. К тому же, первое время он был
одинок, т.к. Елена закончила медицинский институт год спустя и приехала в Красноярск почти одновременно с нами.
С 1961 года мы работали с Володей в одной партии, она называлась металлогенической. Начальницей нашей была Евгения Давыдовна Куцерайте – профессионал самого высокого класса, слав-
Средний брат Владимир
213
ная женщина, не очень счастливая в личной жизни. Евгения Давыдовна собрала под свои знамена лучшую молодежь экспедиции, в том
числе и нас с Володей. Она трогательно нас опекала и пестовала, поощряла любые инициативы, помогала в общественных делах. Работали
мы дружно и ответственно. Особенно запоминающимся этапом были
полевые работы. В поселке Петропавловск Курагинского района была
база нашей партии. Размещалась она на обширном подворье местных
крестьян дяди Трофима и тети Лизы Цыганковых, ведущих натуральное
хозяйство. У них всегда в изобилии были мясо, молоко, сметана, хлеб,
яйца, рыба, овощи и т.д. Они были очень добры и гостеприимны по отношению к нам, а Володя Курганьков, я и Неля ходили у них в любимчиках. Это обстоятельство очень облегчало нашу полевую жизнь. Ну а
камеральный период, если отбросить регулярные нехватки денег, был
сплошным праздником – ярким, веселым, незабываемым. Во-первых,
Володя был первый помощник, соавтор, сорежиссер и главный исполнитель всех наших «сатирических обозрений». Он оказался очень
артистичным, что в сочетании с природным чувством юмора делало
его актером номер один. Во многом благодаря Володе наши новогодние спектакли собирали сверханшлаги и воспринимались с восторгом.
А кроме того, «ВП» был активным комсомольцем и членом комитета ВЛКСМ. А еще он был сильным спортсменом – конькобежцем и
пловцом, об этом мы знали еще в Саратове. А в Сибири раскрылись его
новые таланты в настольном теннисе и волейболе. Продолжительное
время в Красноярске мы жили недалеко друг от друга, на одной улице
Партизана Железняка. Курганьковы часто бывали у нас, а мы у них.
Лена была прекрасным педиатром и нередко помогала нашим малышам справляться с хворями. А кроме того, они с Нелей были заядлые
театралки, посещали все премьеры в драматическом театре и театре
музыкальной комедии. Их хорошо знали некоторые артисты, которым
при случае они обе «строили глазки».
Одно время мы все пошли на курсы английского языка, считали, что это путь к зарубежной командировке. Только один Володя
осилил эти курсы, что через некоторое время помогло ему попасть на
работу в Индонезию. Там они с Леной были два года (1964 и 1965) и
возвратились довольные, приодетые, с белой «Волгой» и прекрасным цветным фильмом «По Индонезии», который снял сам «ВП».
Приезжали к нам Володя с Леной и в Мотыгино, когда я там работал
начальником Ангарской экспедиции. Встречи наши всегда были теплым и надолго запоминавшимися. Самый большой подарок Вольдемар (так мы часто называли Курганькова) преподнес нам в бытность
моей работы в Иране в декабре 1970 года. В нашу группу ожидался
214
Средний брат Владимир
приезд нового специалиста из Советского Союза. Было подозрение,
что это кто-то из знакомых, но конкретно ничего известно не было. И
когда однажды вечером в нашу иранскую квартиру вдруг в сопровождении шефа зашли Вольдемар и Лена, то это была не просто немая сцена, а восторженный визг, переходящий в радостный плач.
Это было огромное счастье – встретиться с самыми близкими друзьями так далеко от дома.
Володька моментально включился в работу. Я потаскал его
по иранским горам, ввел его в курс наших профессиональных дел, и
вскоре он работал уже самостоятельно. Мы вместе играли за «сборную СССР» против «сборной Ирана» и делали это успешно. И конечно, вместе организовали веселую художественную самодеятельность.
Венцом ее было прочтение на два голоса стихотворения Михалкова
«Два барана» - сначала на русском языке, а потом на фарси. Перевод мы делали сами, и по недостатку знаний и с некоторым умыслом
он получился очень смешной. Мы думали, что зал развалится от хохота и аплодисментов. Причем смеялись и русские и персы, ибо смысл
нашей декламации поняли обе стороны. Может быть, это было самое
счастливое и интересное время в нашей жизни. Успешная и плодотворная работа, финансовый достаток, минимум бытовых проблем,
молодость и здоровье. Была возможность хорошо питаться, хорошо
одеваться, хорошо отдыхать, побывать в экзотических местах древней и сказочной страны. И рядом дорогие люди, близкие друзья!
По возвращении в Красноярск наша совместная работа и
укрепившаяся дружба продолжились. Где-то в 1981 году нас с Вольдемаром осенила идея – коллективно завести дачные участки, построить на них дачи, развести сады и огороды. Место нам выделили
просто шикарное – на левом берегу Енисея, близ устья речушки Известковой. Наши участки примыкали к скалам, которые днем аккумулировали солнечное тепло, а ночью его отдавали, обогревая локальное пространство на берегу. Енисей в 50-60 метрах, каменные осыпи
(бутового камня сколько хочешь), песок тоже возить не надо. За скалами – сосново-еловый лес. Место тихое. Соседи – очень интеллигентные люди, профессора и доценты красноярских вузов. Плохо было
одно – дорога к участкам местами крутая и извилистая, зимой не
проедешь. Мы с Володей взяли отпуска и в 20 дней поставили два
сруба под крышу размером 6х6 метров, не считая веранды. Жили мы
все двадцать дней в палатке, обеденный стол был под тентом. Завезли ящик водки и полтонны продуктов. Работа шла быстро. Вольдемар был мастером, а я – подсобным рабочим. Мы отрастили бороды.
Иногда приходили мужики с соседних участков, дивились темпам
Средний брат Владимир
215
нашей работы, спрашивали, не возьмемся ли мы построить еще одиндва объекта. Как-то приехали к нам Неля, Лена и Борька Чесноков с
супругой. Сказали: «Будем помогать!». А сами, проболтав и погуляв
по лесу и по берегу, дождались обеда, который приготовили мы, нанесли серьезный ущерб нашим запасам спиртного, завалились на
спальные мешки и проснулись очень довольные и отдохнувшие. «Нам
понравилось. Еще приедем». И укатили в город. Последние 16-17
лет Володя работал главным государственным контролером по Центральной Сибири. Эта структура была прямого подчинения Министерству геологии СССР, потом России. Решения государственного контролера были обязательными для исполнения всеми геологическими
подразделениями края. В.П.Курганьков своей властью пользовался
разумно и спокойно. Он имел большой авторитет в крае и в министерстве. Поэтому, когда он переехал в Москву, его с удовольствием взяли в аналогичную структуру Центргеологии РФ, которая курировала
Московскую область и ряд примыкающих регионов. 2000 год был для
Володи и всех нас очень тяжелым. Он перенес две операции – на
сердце и на почки. Но стойко выдержал испытание. У Володи хорошая опора в лице жены Лены, дочки Наташи и очаровательной внучки Веты Измайловой, что на два года моложе моего внука Володи
Семенова. Мечтаю – вот бы поженить их!
На партийной и советской работе
Далее автор «Воспоминаний» значительный объем повествования посвящает своим красноярским друзьям и коллегам, с
кем он работал на постах заведующего отделом науки и вузов Красноярского крайкома партии, заместителя председателя Красноярского крайисполкома и руководителя Представительства администрации края при правительстве России. Ввиду того, что тема эта
находится несколько в стороне от основного замысла книги, посвященной в большей мере людям и событиям, имеющим отношение к Саратову, данный раздел «Воспоминаний» приводится в
сокращенном виде.
В качестве особо близких друзей автором называются вицегубернаторы Красноярского края Сергей Александрович Аринчин,
Николай Глушков, Валерий Леонидович Глотов и Сергей Качеров.
Каждый из них характеризуется сугубо положительно и тепло. Очень
хорошие слова сказаны автором в адрес управляющего делами администрации края Константина Михайловича Гуторова и Василия Андреевича Федорченко, президента Восточно-Сибирской нефтегазовой
216
Средний брат Владимир
компании. Восторженно вспоминает Володя супругов Римму Васильевну и Альберта Николаевича Фалалеевых, лучших представителей красноярской интеллигенции, ученых и педагогов, с которыми
довелось и плодотворно работать, и хорошо отдыхать. Самым замечательным и самым любимым учеником называет автор своего «энергичного, подвижного и опытного помощника», «яркого и интересного
друга» Володю Черных, инструктора отдела науки и вузов крайкома
партии. Большая дружба связывала Володю с Михаилом Егоровичем Дивногорцевым, вместе с которым «вершились многие физкультурно-спортивные дела». Наиболее масштабные из них – организация V Зимней Спартакиады народов СССР в 1982 году и VI Спартакиады в 1986-м. Работа эта проводилась в тесном контакте со Спорткомитетом СССР и постоянном общении с его председателем С.П.Павловым.
«Фигурой № 1» считает Володя в перечне своих коллег и сослуживцев первого секретаря Красноярского крайкома КПСС Павла
Стефановича Федирко. Он характеризуется как «очень волевой, решительный, твердый руководитель, за внешней суровостью которого скрывалось удивительное свойство беречь и воспитывать кадры».
Особо теплые и проникновенные слова сказаны в адрес Константина Михайловича Чернова, «очень опытного партийного работника, тонкого психолога, доброго и хорошего человека», которого
Володя считает своим учителем «по лабиринтам партийной работы».
Именно он инициировал приглашение Володи на руководящую работу в крайком, а потом в крайисполком. «Он принадлежал к числу руководителей, умевших увлечь соратников благородной идеей, обладал удивительным чувством нового, а главное, всегда проявлял большое внимание к людям, попавшим в беду».
Хорошие отношения связывали Володю с Леонидом Георгиевичем Сизовым, первым секретарем Красноярского городского комитета ВЛКСМ, а потом председателем горисплкома.
Более чем 40- летняя дружба связывает автора «Воспоминаний» с Виктором Васильевичем Плисовым, с кем Володя работал и в
комсомоле, и в крайкоме и в крайисполкоме. Он называется «образцом надежности и верности», а также «блестящим оратором, умеющим зажигать аудиторию».
«Гордостью и душой красноярского комсомольского братства»
был Слава Шахов, секретарь крайкома комсомола, «высокий, красивый, энергичный и умный парень».
Средний брат Владимир
217
Заботливо опекал Володю на советской работе председатель
Красноярского крайисполкома Николай Федорович Татарчук, проработавший в этой должности 19 лет. Его добрые советы очень помогли Володе на начальном этапе его пребывания на руководящей и ответственной работе, когда отсутствие соответствующего опыта мешали ему успевать исполнять все возложенные на него обязанности.
Большим другом и надежным коллегой Володи стала Нина
Прокопьевна Силкова, прошедшая путь от скромного комсомольского работника до заместителя министра культуры СССР, а потом
до секретаря ЦК компартии России. Он называет ее «умной и обаятельной женщиной, прекрасной собеседницей, внимательной к
людям, очень ответственным и грамотным работником с хорошим
политическим чутьем».
В числе хороших знакомых, с кем довелось работать Володе, называется и Владимир Иванович Долгих, один из секретарей ЦК
КПСС, «выдающаяся государственная личность», уроженец Красноярска, ставший инициатором создания и председателем правления
«Красноярского землячества» в Москве.
Далее мы цитируем автора «Воспоминаний» в той их части,
которая касается встреч с известными государственными деятелями, с кем приходилось Володе как-то общаться в ранге вице-губернатора и руководителя Постпредства администрации Красноярского
края при правительстве России.
«Ельцина Б.Н. я видел неоднократно на некоторых совещаниях и торжественных приемах. Но близко лицезрел его только раз.
Было такое событие, которое вошло в историю как «Бунт губернаторов». В 1994 году перед подписанием Федерального договора в Кремле собрали губернаторов (В.М.Зубов не приехал и поручил участвовать в мероприятии мне). Обсуждались детали договора. Совещание
вел руководитель администрации Президента С.Филатов. Его уровень,
конечно, губернаторскому собранию не соответствовал. Руководители областей и краев были противниками ряда положений проекта договора, которые ущемляли права регионов. Явно, С.Филатов не был
уполномочен решать эти вопросы или как-то отвечать на них. И тогда
с подачи А.С.Тяжлова, председателя Совета губернаторов России,
губернатора Московской области, все собравшиеся главы региональных администраций стали довольно решительно требовать вызвать
Президента. Нам объяснили, что это невозможно, так как глава государства занят. Время было уже за семь часов вечера, и дело, каза-
218
Средний брат Владимир
лось, заходило в тупик. Наконец, С.Филатов решился: «Хорошо! Будет Вам Президент!». И удалился. Минут через 20 появляется Б.Н.Ельцин со свитой, сильно поддатый, просто пьяный. «Ну, что тут у Вас?».
На трибуну поднялся А.С.Тяжлов и своим густым басом стал излагать позиции губернаторов. Ельцин не дал ему договорить речь до
конца и довольно грубо прервал его: « Несмотря на твой громкий
голос, тебе Президента не переубедить!». И начал отстаивать свои
позиции. Затем выступали губернаторы Россель, Титов, Глазов, Коков и другие. Ельцин был вынужден пойти на ряд уступок. Совещание окончилось только в 10 вечера. Все как-то успокоились, особенно после приглашения на ужин. Ельцин, правда, с нами расслабляться не стал, ушел не прощаясь. И за ужином опять командовал С.Филатов. Под непрерывно произносимые тосты все страсти угомонились,
и через недели три в Большом Георгиевском зале состоялось подписание Федерального договора. От имени Красноярской администрации подписи поставили председатель краевого законодательного собрания Станислав Ермаков и я, вице-губернатор края.
В.С.Черномырдин производил довольно странное впечатление. С одной стороны, вроде бы Премьер и вроде бы вершит дела
большие, а с другой – крайне косноязычен, выражение мыслей – для
него проблема, да к тому же еще очень нерешителен. Он как бы находился все время в зоне ожидания. Вроде все это чрезвычайно нужно, и срочно следует принять решение, но в то же время решение не
принимается, идет «долгое макание ручки в чернильницу». В этом я
мог лично убедиться на примере прохождения «Программы освоения Нижнего Приангарья Красноярского края».Поручения и указания
в течение почти трех лет гуляли по министерствам и ведомствам. Уже
в 1993 году состоялись постановления Правительства о разработке
программы, были получены заключения комиссии, прошла международная конференция в Красноярске, создан был совет управления
программой, а окончательное решение откладывалось. И только когда мы с В.М.Зубовым доложили Черномырдину на личной встрече,
что создана Дирекция программы и что есть уже строчка в проекте
Федерального бюджета на 1997 год, Черномырдин, немало удивившись, дал две недели для подготовки окончательного документа. Так
только в декабре 1996 года программа была утверждена постановлением Правительства.
Одним из последовательных сторонников этой программы
был Александр Николаевич Шохин, вице-премьер Правительства России. По моему убеждению, он был достойный государственный дея-
Средний брат Владимир
219
тель, который не сторонился дел регионов, а напротив, помогал им и
стремился всеми силами преодолеть волокиту и бюрократизм федеральных структур. Получив указание Б.Н.Ельцина в части подготовки
программы, он уже в июне 1993 года приехал в Красноярск с группой министров, провел большое совещание и ряд персональных
встреч, посетил Богунанскую ГЭС. И в дальнейшем несколько раз
собирал в Правительстве совещания по проблемам Нижнего Приангарья. Доктор экономических наук, А.Н.Шохин хорошо понимал значение этой программы и для края, и для России в целом. Ведь стоимостная оценка ресурсного потенциала этого региона составляла
260 млрд. долларов США, а с учетом прогнозных ресурсов – свыше
460 млрд. долларов. Было за что побороться. К сожалению, из-за
очередных смен в Правительстве А.Н.Шохин ушел с поста вицепремьера, и мы остались без серьезной и заинтересованной поддержки. А с приходом в край А.Н.Лебедя и назначением некой А.М.Куленковой на пост вице-губернатора, ответственного за природоресурсный потенциал края, программа была безжалостно разрушена. Руководители и специалисты программы были уволены. Более
того, предпринималась попытка административного и уголовного преследования тех людей, которые были авторами и организаторами
программы. В итоге, огромный труд Постпредства и мои личные
мечты-ожидания в части освоения Нижнего Приангарья ушли в небытие.
Виктор Петрович Орлов, министр природных ресурсов, был
яркой личностью в Правительстве В.С.Черномырдина, а потом в правительстве Е.М.Примакова. Виктор Петрович – наш, красноярец, окончил Томский горный институт, работал в Минусинской экспедиции,
кандидат геолого-минералогических наук, доктор экономических наук,
широко образованный и эрудированный человек, преданный Красноярскому краю. У меня с В.П.Орловым сложились дружеские отношения, он принимал меня по любому вопросу, связанному с минерально-сырьевой базой края. Неоднократно он приходил на заседания
«Красноярского землячества». Если бы таких людей в Правительстве было больше, то многих ошибок в экономическом развитии России можно было бы избежать.
В заключение расскажу о выдающемся государственном
деятеле Сергее Шойгу, главе Министерства по чрезвычайным ситуациям. С.Шойгу родился в Кызыле, по национальности он тувинец,
окончил Красноярский политехнический институт и работал в объе-
220
Средний брат Владимир
динении «Ачинскалюминстрой» мастером, прорабом, начальником
участка, зам.начальника объединения. А потом судьба вознесла
его до поста министра и какого! Руководит Сергей МЧС уже более
десяти лет.
Я очень хорошо знал его отца Кужугет Сергеевича, заместителя Председателя Совета министров Тувы. Шойгу-старший курировал социальный комплекс республики и внешнеэкономические связи. В этом смысле мы были коллеги, когда я работал в Красноярском
крайисполкоме. Довольно часто перезванивались, вместе учились на
курсах повышения квалификации руководящих кадров в Москве.
Жили, как правило, в одной комнате. Он опекал делегацию Красноярского края на 50-летии Тувы, которую возглавляли я и Нина Силкова.
По нашему мнению, К.С.Шойгу был самым мудрым человеком среди
руководителей Тувы. Спокойный, неторопливый, выдержанный, знающий свое дело. Он никогда не позволял себе расслабляться в части
спиртного, в отличие от других начальников из тамошних комитета
партии и Совета министров. Ко мне он относился уважительно и предупредительно. Всегда стремился подчеркнуть роль края как «старшего брата» и по-доброму завидовал нашему потенциалу и нашим
интересным делам. Видимо, Сергей Шойгу знал о наших хороших
отношениях и всегда встречал меня приветливо, стараясь всячески
помочь и мне, и краю. Когда мы впервые с В.М.Зубовым были у него
в министерстве, он уделил нам много времени, все основательно
рассказал и показал, а потом пригласил в спецстоловую отобедать с
коньячком.
В своем подчинении он имел много заместителей и специалистов высокого ранга: генералы, полковники, доктора и кандидаты наук. Я
обратил внимание на огромный авторитет Сергея среди его коллег. Но
это был авторитет не поставленного над ними начальника, а лидера,
который в горячих точках был и есть всегда впереди, рядом со спасателями. Это было видно на многочисленных фотографиях, которые он нам
показал. Мы встречались неоднократно и на заседаниях, и на официальных церемониях, и в самолетах, и на концертах ансамбля танца Сибири. То, что делает С.К.Шойгу и его министерство – это настоящая и
нужная мужская работа. Им приходится спасать людей, целые поселки
и города, заводы, нефтепромыслы, предупреждать техногенные катастрофы и предугадывать стихийные бедствия. При наших встречах он всегда тепло здоровался со мной и подчеркивал –«отец тебя помнит». Наши
добрые отношения были всем известны. И когда В.М.Зубов проиграл
губернаторские выборы и стал «только» депутатом Госдумы, он просил
Средний брат Владимир
221
меня переговорить с С.К.Шойгу и пролоббировать партийные думские интересы Зубова. Но я этого делать не стал. И думаю, что правильно сделал».
Встречи за рубежом
К 2000 году я побывал в нескольких странах. Это Иран, Финляндия, Югославия, Швеция. Германия, Австрия, Венгрия, Малайзия,
США, Бразилия, Англия, Китай. В некоторых из них бывал неоднократно, а в Германии (считая суммарно ГДР и ФРГ) – четыре раза. Но самая яркая и интересная поездка была, конечно, в Иран. Во-первых, мы
были тогда молодыми (загранкомандировка состоялась в 1969 – 1971
годах), во-вторых, это была яркая геологическая работа, в третьих, это
был первый зарубежный вояж, и длился он два с лишним года, что
позволило основательно познакомиться с природой, культурой и национальными особенностями этой страны.
Ко времени моей командировки в Иран я уже считался известным специалистом в области геологии и металлогении железорудных месторождений, защитил диссертацию по проблемам геохимии
магнетитовых промышленных скоплений в Красноярском крае, неплохо знал петрографию, минералогию, имел большой опыт полевых исследований.
В 1967- 1968 годах Иран приступил к строительству Истфаганского металлургического комбината на базе только что открытого и
разведанного магнетитового месторождения Чогарт. Оно имело серьезные перспективы в плане расширения своей сырьевой базы. Именно поэтому в 1968 году был заключен контракт, предусматривавший
участие группы советских специалистов в проведении поисковых и
разведочных работ на железные руды.
В июне 1969 года из Москвы поступил долгожданный вызов,
и мы всей семьей выехали в столицу. Имелось ввиду, что за старшим
сыном Мишей приедет баба Соня и заберет его в Саратов, так как он
перешел уже в четвертый класс, и взять его в Иран мы не могли. С
нами поехал только Лешка. В Москве меня нагрузили почтой и двумя
гравиметрами. В Тегеране было +36о, нас встретил представитель
Бафкской геолого-геофизической группы В.Ковалевский и после некоторых пограничных процедур отвез в отель «Абас». Кроме нас, как
потом выяснилось, в отеле проживал только один человек – какой-то
англичанин.
В.Ковалевский выдал мне 100 туманов (туман, это 100 реалов и примерно 60 наших копеек) и сказал, что через день-два будет
автомашина до места моей работы в районе поселка Бафк (это около
222
Средний брат Владимир
1200 км от Тегерана). Напомнил при этом, что вести себя надо внимательно и осторожно (еще в Москве, в ЦК, мне говорили, что Тегеран –
скопище разведчиков и шпионов всех стран) и что мне всегда надлежит здесь ходить в костюме и при галстуке.
Наш номер был однокомнатный, площадью около 45 кв. метров, в котором имелась просторная ванная комната (около 20 кв. метров). Здесь я впервые увидел биде. Я еще не знал, что это такое и на
вопрос Лешки ответил: «Это чтобы ноги мыть». Первые часы в персидской столице были мучительными: город не знаем, цены денег не знаем,
языка не знаем. Сначала мы прямо в номере перекусили остатками привезенных продуктов. Потом пошли погулять. В Тегеране жара, я сразу
обратил внимание, что в костюме с галстуком хожу только я. Поэтому
галстук я снял и не надевал его два года – вплоть до самого отъезда.
«Пошли погулять» - это слишком сильно сказано. Мы отошли от отеля
на 150-200 метров, почувствовали себя как-то неуютно и бегом обратно
в свой номер с кондиционером.
Через некоторое время администратор отеля мне объявил, что
мне бесплатно выделяется автомобиль для передвижения по Тегерану, но в случае длительной остановки машина нас ждать не станет и
возвращаться в отель придется самому. Мы моментально воспользовались этим и важно сказали водителю: «Сефарате Шоурави». Это
слово означало Советское посольство.
Оно располагалось в центре Тегерана на улице Сталина. Соответственно посольства США и Англии находились на улицах Рузвельта и
Черчилля. Отношение к Сталину у иранцев весьма уважительное. Оно
родилось в 1943 году после тегеранской конференции. Сталин поступил
очень мудро. Он через дипломатические каналы попросил аудиенции у
молодого шаха Ирана Мохамеда Реза Пехлеви, в то время как Черчилль
просто вызвал шаха к себе в резиденцию. Эту историю нам потом рассказали иранские геологи-мохандесы (инженеры).
Поселок Бафк состоял из трех капитальных домов – офис,
клуб-столовая, жилой комплекс для советских специалистов, двух десятков одноэтажных компактных коттеджей для иранских инженеров,
гаража с мастерской, спортивной площадки и бассейна размером
12х25 метров. А вокруг каменистая пустыня, лишь далеко на востоке
у склона хребтов были видны три финиковые пальмы. Нам отвели
двухкомнатную квартиру – гостиная, спальня, маленькая кухонька,
душевая, совмещенная с туалетом.
Жизнь забурлила буквально с первого дня. Рабочий день начинался в 5 утра, именно в это время «по холодку» мы выезжали в
поле. За каждым геологом был закреплен участок (у меня, в итоге, их
Средний брат Владимир
223
оказалось три), на котором проводились поисковые работы в масштабе 1: 10000. По сути это была съемка участка Нариган. Обнаженность
великолепная – на 70-80 %. Ко мне была прикреплена автомашина
ГАЗ-69, водитель Акбар и рабочий Мамат. Мы вместе проработали почти два года и очень сдружились. На каком-то этапе начали говорить
на смешанном ирано-русском языке. Язык иранцев – фарси. На нем
говорят также Афганистан, Таджикистан и самые южные районы Азербайджана. Иранский фарси – это классический язык, своеобразный
«hoch deutsch», наиболее звучный и правильный диалект, язык Омара
Хайяма, Фирдоуси, Хафиза, Саади. Через 5-7 месяцев мы уже потихоньку лопотали на фарси. Нашего словарного запаса вполне хватало
для общения в магазинах и на базарах, на бытовом уровне. Что касается разговоров в офисе, деловых контактов, то здесь уже работала
смесь фарси-немецкий-русский. Дело в том, что абсолютное большинство иранских инженеров учились в Германии и были женаты, как правило, на немках. Это были славные молодые женщины из простых семей. Поэтому немецкий язык сопровождал нас здесь, в центре Азии,
все эти два года повсюду.
Иранцам давали образование в Высшей технической школе
в г. Аахена в ФРГ. Это был, на мой взгляд, странный набор знаний:
общая геология, петрография, минералогия, геохимия. Но не было
главного, что важно для практической работы – методов поисков и
разведки полезных ископаемых, бурения, опробования, подсчета запасов, оценки перспектив и т.д. Отсутствие нужной подготовки делало их полугеологами, так как они самостоятельно не могли выполнять
чисто практическую работу – искать, разведывать, давать прогнозные оценки.
В нашей группе советских специалистов были геологи, геофизики (магнитка плюс гравика), аэросъемщики, буровики, механики. Всего около 50 человек. Среди них были яркие личности, такие
как главный инженер Глебовский Юрий Сергеевич (геофизик, эрудит,
интеллектуал, очень артистичный и с хорошим чувством юмора), Двиняников Виталий Георгиевич ( геолог, руководящий работник из Свердловска), Козлов Володя (главный геолог из Якутии), Подлевский Костя
(петрограф из Московского НИИ). Кузовкин Сергей (высококвалифицированный буровой мастер из Ленинграда). Охрименко Володя (геофизик из Геленджика). Были и два красноярца – Еремин Альберт (автомеханик от Бога), и в 1970 году мне на смену приехал мой друг
еще со студенческих времен Курганьков Володя с женой Леной. Мы
с ними дружили в Красноярске семьями. Появлению Володи мы были
рады до восторга. Это огромное счастье - находиться за рубежом и
224
Средний брат Владимир
вместе работать с настоящим другом. В Иране мы были рядом и в
маршрутах, и на волейбольной площадке, и на самодеятельных концертах, и на прогулках по пустыням и оазисам вокруг Чогарта.
Однажды мы с Вольдемаром заблудились в горах и потеряли машину. Был необычно жаркий день, пить хотелось страшно,
одежда вся просолилась. Неожиданно мы выходим к какому-то аулу,
все персидское население – к нам. В это время в Иране была эпидемия холеры. Вольдемар попросил указать, где в ауле источник
воды, и сразу к колодцу. Я кричу: «Не пей!». А он: «Пусть я лучше
умру от холеры, чем от жажды». Я сразу сдался: « Ну, тогда будем
умирать вместе. Я тоже пью». Напились. И не заболели. А потом
пораженные мужественным поступком жители аула проводили нас
к потерянной машине.
Мы довольно часто бывали на приемах по случаю национальных праздников Ирана. А иранские коллеги не менее часто были
нашими гостями на всех советских праздниках. Честное слово, было
как-то особенно приятно принять участие в «международном» тосте
за процветание нашей Родины или получить корзины цветов с надписью на ленте: « Советским коллегам в честь 100-летия со дня
рождения В.И.Ленина». Вспоминая все эти встречи, приходишь к
убеждению, что они тоже были важной вехой в развитии и укреплении международного сотрудничества нашей страны. Помню, на одном из вечеров присутствовал директор Иранской металлургической компании доктор Шайбани. Растроганный русскими песнями и
всей дружеской и теплой атмосферой вечера, он взял за руки нескольких иранских женщин, усадил их с русскими женщинами и
сказал: « Я очень хочу, чтобы вы поговорили просто так. Без переводчика. Нам очень надо, чтобы женщины наших стран понимали
друг друга».
Но особо большое удовлетворение было от встреч с незнакомыми простыми иранцами, которые, узнав, что мы советские «мохандесы», спешили выразить дружелюбие и симпатии к
нам и нашей стране.
Второй поездкой за рубеж, довольно продолжительной (с середины июня по начало июля 1994 года) и весьма яркой по содержанию и впечатлениям, была поездка в США. Бразилию и Великобританию. Я был в составе делегации как представитель Красноярского
края, заинтересованного в сотрудничестве с этими государствами по
горно-геологической линии. Сначала о дороге. Это был длительные
перелеты по маршрутам Москва – Франфуркт на Майне – Сан Франциско – Рио де Жанейро – Лондон – Москва. Плюс еще два-три
Средний брат Владимир
225
коротких по 2-3 часа. Летели мы на «Боингах» с великолепным
сервисом – заказ блюд на обед и ужин, персональный телевизор с
12 программами из кинофильмов и концертов, супервнимательные
красавицы-стюардессы, готовые все 12-14 часов полета поить пассажиров джином и тоником. Нас встречали, проводили деловые
беседы и развлекали «чопорные» и сухие англичане, доброжелательные и гостеприимные американцы, радушные и хлебосольные
бразильцы. Америка поразила огромным количеством полных и
просто толстых молодых людей. Наши русские полнушки рядом с
ними – просто сиротская худоба. Подтянутые и стройные – это только элита американского общества. Все остальные дают волю чревоугодию и аппетиту в условиях обилия пищи и ее относительной
дешевизны.
Бразилия, особенно Рио, поразила многоголосьем, яркостью
красок, всеобщим весельем и спортивным фанатизмом. Везде играют в футбол, волейбол, баскетбол – на улицах, на пляжах, в парках и
скверах. Запомнилась встреча в доме руководителя одного из крупных рудников. Все бразильцы были с женами. Вечер получился теплый и дружеский, с обилием тостов, мясных блюд, закусок и напитков. Весело, гостеприимно, хлебосольно – словом, как у нас. Много
смеялись, много шутили. Русские в этом доме были впервые, и все
внимание было обращено на меня (как же, вице-губернатор огромного региона России) и на очаровательную Наташу Зубареву (руководителя представительства компании в Москве). Она блестяще владела английским языком, и трудностей в понимании не было. Между
рудником Моро до Оро и столицей Бразилии в дебрях Амазонки расположено одно из крупнейших в мире месторождений драгоценных
камней Кристалино. Мы провели в этом поселке около двух часов.
Нам показали многочисленные образцы топаза, горного хрусталя,
аметиста, цитрина, турмалина, других драгоценных крупных и чистых
камней. Кое-что подарили на память. Вокруг поселка мы видели огромное количество шурфов, закопушек, обычных старательских ям и
миникарьеров. Все это рудные поля Кристалино. По дорогам встречаются продавцы камней. Правда, продают они чаще всего кристаллы
горного хрусталя. Побывать в Кристалино – мечта каждого геолога, и я
очень рад, что мне это удалось.
В этой поездке еще меня поразили два места, которые мы
посетили. Первое – это Гранд-Каньон в штате Аризона, чудо природы, занесенное в книгу Гиннеса. Писать о нем коротко – очень трудно. Надо его видеть. Я счастлив, что мне довелось стоять на краю
каньона и наблюдать могущество и величие природы. Второе – это
226
Средний брат Владимир
Лас-Вегас. Мы летели в этот город чартерным рейсом на восьмиместном турбореактивном самолете (раньше я такие машины никогда
не видал). Нас разместили в удивительном отеле «Люксор». Это огромная величественная пирамида в 24 этажа, главный подъезд к которой представляет собой аллею, украшенную величавыми сфинксами по 20-30 изваяний с каждой стороны. Внутри пирамида – полая, номера прижаты к внутренней стенке пирамиды, лифты скользят по наклонной плоскости. Ниже первого уровня отеля – четырехэтажная конструкция. Цоколь – это несколько концертных залов и
спортивных комплексов, которые по периметру окружены «рекой
Нил». По реке шириной 12 метров с интервалом две-три минуты плывут египетские широкие лодки, двигающиеся на фоне египетских
фресок и пейзажей и периодически исчезающие в тоннелях. Второй
этаж – суперказино. Нам сообщили, что одновременно здесь могут
играть несколько тысяч человек. Мы тоже поиграли. Определились
с начальной ставкой в 20 долларов. На мое удивление, я тут же
выиграл 97 долларов. Сразу заявил, что буду играть еще. И конечно, с треском все проиграл. Впрочем, удовольствие получил огромное.
Ну а третий и четвертый этажи упомянутой конструкции – это
мини-Нью-Йорк. Кафе, рестораны, магазины, какие-то офисы и т.д.
В поездке нас сопровождал Том Эдлер – один из руководителей компании, англичанин, высокий, худощавый, с бородой, сочетающий в себе традиционную английскую строгость и чопорность с
несколько неожиданной душевностью и добротой. Том стремился
изучить русский язык, от него так и веяло интеллигентностью и во
всех безукоризненных манерах чувствовался утонченный интеллектуал. У нас с Томом еще в Москве установились дружеские отношения. Ему, как и мне, чужды чванство, высокомерие, грубость и хамство. Видимо, и на его пути такие люди встречались.
Но более всего из всех стран, где мне довелось побывать,
мне понравилась Германия, особенно Бавария. Я был там дважды.
Меня поразили небольшие города в горной местности – чистота, уют,
спокойствие, величие лесов, рек и озер. Я побывал почти во всех
музеях Мюнхена, посетил уникальные красивейшие костелы, прекрасные древние замки Баварии. Особенно потрясло знакомство с древней резиденцией короля Людвига Второго – «Лебединым камнем».
Людвиг дружил с композитором Вагнером, и утонченный вкус короля, этакий «лебединый мотив» чувствуется в кабинетах и гротах его
замка. Как известно, легенда об озере, на берегу которого среди гор-
Средний брат Владимир
227
ных лесов стоял замок, легла в основу либретто балета Чайковского.
Декорации к этой опере часто повторяли пейзаж озера на фоне сказочного замка.
И в заключение своего зарубежного эссе сообщу свое мнение об иностранных женщинах. Ибо русский человек никогда не
обойдет вниманием иноземок. Главный вывод – лучше и красивей
русских женщин в массовом проявлении и уникальности женской
привлекательности в мире нет. Шведки, немки, австрийки, финки,
венгерки, югославки, англичанки – в основном, не интересные, сухопарые, с какими-то признаками угасания, часто просто страшные.
Американки, бразильки – полные, говорливые, шумные. Малазийки
– метр с шапкой. В Малайзии вообще люди низкорослые, да и внешне они непривлекательные. Среди китаянок много интересных девушек, но, как говорится, они китаянки. Конечно, во всех странах есть
очень узкая прослойка супер-красавиц. Но их в простом обыденном
общении и не увидишь.
Встречи с деятелями культуры и науки
Моя жизнь и работа сложилась так, что мне пришлось встречаться со многими видными деятелями культуры и науки нашей страны. К сожалению, некоторые из них видели в нас просто авторитетных чиновников края и пытались использовать только для того, чтобы
получить во времена всеобщего советского дефицита блок «Мальборо» или меховую шапку. И это, прежде всего, касается артистов. И
все же о некоторых из них, на мой взгляд, наиболее интересных личностях я расскажу.
Иннокентий Смоктуновский – народный артист СССР. Настоящая его фамилия Смоктунович. Он из известной в крае семьи. В ней
было три брата – Иннокентий, Владимир, Павел – и сестра Анна. Владимир был популярный в Красноярске волейболист в 1950 – 1960
годах. Его кличка была «Маркиз». Я с ним играл за сборную края в
течение 1958 – 1964 годов. Он был очень пластичный, артистичный,
прекрасно видевший поле спортсмен с мягкой целевой подачей, неудобной для приема. На одной из наших спортивных разборок присутствовал Кеша. Он не произвел тогда на меня никакого впечатления – серый, скромный, ироничный брат моего товарища по спорту.
И только потом, когда к нему пришла слава великого артиста (после
исполнения им ролей Гамлета, Юрия Деточкина, Ленина в известных советских фильмах), я вспомнил его и с тех пор постоянно
держал в фокусе внимания. Хотя мы часто шутили, что истинно на-
228
Средний брат Владимир
родный герой в большей степени все же Володя Смоктунович, в
артистичности он брату не уступал, а в Красноярске и славой его
превосходил.
Примерно в 1984 году мы ждали на гастроли МХАТ, который
летел к нам из Омска. Я приехал в аэропорт с шикарным букетом
цветов, который хотел вручить Ирине Мирошниченко. Но она, как оказалось, вернулась в Москву, а здесь спускается с трапа Смоктуновский. Я к нему подошел, представился, хотя он уже был в окружении
поклонников, вручил ему тот самый букет и пригласил в ожидавшую
прямо на летном поле белую «Волгу». Кеша просиял, все артисты
любят подобные знаки внимания. Мы забрали его чемоданы и поехали в гостиницу. В дороге я напомнил Смоктуновкому о нашем давнем
знакомстве, и мы сразу перешли на «ты».
Я несколько раз был на его спектаклях, а он попросил меня
помочь его матери – выделить для нее инвалидную коляску. И познакомил меня со своей сестрой Анной, жительницей Красноярска.
В течение ряда лет я помогал матери Иннокентия, оформлял ей пенсию, доставал лекарства, устраивал в дом престарелых, когда она
стала совсем плоха. Причем, по всем эти вопросам ко мне приходила Анна. Она была какая-то странная, на мой взгляд, что-то с психикой у нее было не в порядке. И отношения у них в семье были тоже
странные. Когда во время болезни матери я хотел вызвать в Красноярск Володю Смоктуновича из Абакана (он там работал в лесном
техникуме) и сообщил об этом Иннокентию, последний запретил это
делать.
Осенью 1985 года мать Смоктуновского умерла. Ко мне пришла заплаканная Анна и передала просьбу матери поставить в известность только Иннокентия и вызвать его для организации похорон. Я
позвонил ему в Москву и был поражен ответом: «…приехать не могу,
у меня съемки». Денег на похороны у Анны не было. В итоге, хоронили мать великого артиста за счет средств Краевого управления социального обеспечения. На кладбище, кроме меня, были три человека
– начальник управления, директор дома-интерната и Анна. Мы прямо
на кладбище помянули усопшую.
В ноябре того же года скончалась моя мама Наталия Федоровна. В краевой газете «Красноярский рабочий» было опубликовано
соболезнование. Я улетел на похороны и вернулся через десять
дней. Когда я вышел на работу после возвращения, то в приемной увидел неожиданно Анну. Я пригласил ее в кабинет и спросил: «Что случилось?». Она тихо сказала: «А вот вы на похороны
матери поехали». Тихо сказала и тихо ушла. Так была поставлена
Средний брат Владимир
229
точка в моих отношениях с Иннокентием Смоктуновским. За маской душевного человека скрывалась черствая и равнодушная к
святым понятиям личность. Ибо не отдать последний долг матери
– это большой грех.
Сергея Бондарчука и Олега Ефремова, народных артистов
СССР, я встречал в не лучшие для них времена. Хотя они были в
зените своей актерской и режиссерской славы. Бондарчук привез в
Красноярск премьеру своего фильма «Борис Годунов». После встречи со зрителями и аппаратом Крайкома и Крайисполкома я показал
Сергею Федоровичу город. Мы хорошо побеседовали о кино, он поддержал идею создания Красноярской студии хроникально-документальных фильмов, договорились о том, что в первом фильме студии
будет его приветствие. А после успешной премьеры поехали в гостиницу. Он попросил организовать звонок в Москву и при мне переговорил с супругой Ириной Скобцевой, которой по телефону представил меня. Держался Сергей Федорович вальяжно и величественно, как и подобает режиссеру с мировым именем. Был обаятелен и
великодушен. В это время в банкетном зале гостиницы накрыли
шикарный стол – в соответствии с традициями сибирского гостеприимства: сохатина, осетрина, икра, пельмени. И водки – море разливанное. Тосты были длинные и красивые. И вдруг Сергея Федоровича прорвало. Дело в том, что в эти годы (1985-1986) он подвергся
форменной травле со стороны коллег-киношников, его убрали с поста председателя Союза кинематографистов, в глаза и за глаза называли «правительственным режиссером», «человеком Кремля»,
выполнявшим, якобы, идеологические заказы аппарата ЦК. Все это,
конечно же, была полная чушь. Но как человек с обостренным чувством собственного достоинства, оказавшийся, по сути, беззащитным перед сворой бывших коллег-завистников, Бондарчук, прилично выпив, не сдержал своих эмоций. Изрыгал в изобилии бранные
слова вперемежку с матом, опьянел до неприличия, что вызвало у
присутствующих чувство горечи и обиды за Сергея Федоровича.
Потом я строго отчитал своего помощника за недогляд и утрату бдительности, ибо того предупреждали, что Бондарчуку пить нельзя.
Почти столь же драматично сложилась моя встреча с Олегом
Ефремовым. Он готовился ставить пьесу о современной крестьянской жизни. И попросил показать ему какое-нибудь передовое хозяйство, чтобы окунуться в сельскую жизнь, поговорить и с рядовыми
сельчанами, и руководителями колхозно-совхозного производства.
На это мероприятие отводился целый день, и мы с утра выехали в
230
Средний брат Владимир
передовой совхоз «Элита» Емельяновского района. Мы – это Олег
Ефремов, его фотограф, завотделом культуры крайкома и я. Само
появление в деревенской глубинке такой личности как Олег Ефремов было событием чрезвычайным в мирной и скучной сельской
жизни. Были встречи у директора совхоза, посещение молочных
ферм, беседы с сельчанами, встреча в клубе со всем личным составом совхоза. На Олега сибиряки выплеснули всю свою нерастраченную любовь и теплоту. Они материализовались в виде богатейшего сибирского стола – молочные поросята, утки, гуси, куры,
рыба, брусника, клюква и т.п. И конечно, водочка. И опять мы дали
маху. Через некоторое время после начала застолья Олег Ефремов отключился, и Красноярск его несколько дней не видел, он
приходил в себя после злополучной поездки в деревню. Расставались мы с ним как добрые друзья, он просил меня записать все
его телефоны, обещал еще раз побывать в Красноярске, помочь
нам в поисках режиссера для местного театра. Месяца через тричетыре в журнале «Театральное искусство» было развернутое сообщение о неких сельских планах О.Ефремова, его встречах в
сибирском селе, а также помещено наше совместное фото за беседой с директором совхоза.
Напоить Евгения Светланова, народного артиста СССР,
лауреата многих премий, главного дирижера Большого государственного симфонического оркестра СССР, не позволила его жена.
На мой взгляд, порядочная стерва. Его оркестр поехал на экскурсию на Красноярскую ГРЭС автобусом, а мы с Евгением поплыли на адмиральском гостевом катере, салон которого был сервирован по высшему классу. Но катер шел медленно, мы вели
долгий разговор о творческой помощи симфоническому оркестру
и о его судьбе. А потом я пригласил Светланова и его супругу к
столу. И тут она в резкой форме попросила ничего не подавать,
ничего не наливать, а срочно пристать к берегу, пересесть на автомашины и догнать автобус с оркестрантами. Сам Светланов
слабо сопротивлялся. С одной стороны, ему не хотелось на людях ссориться с женой, а с другой, он был очень не прочь побеседовать по душам. Но что сделаешь… Пришлось по рации связываться с гаражом, причаливать к берегу и дальше следовать
автомобилем. А приготовленный огромный осетр с водочкой и
коньяком уплыли обратно в Красноярск.
Средний брат Владимир
231
Евгений Светланов – обаятельный интеллигентный человек с
мягким, чуть картавым выговором, редким умением слушать собеседника, тем не менее оставил у меня самое приятное впечатление и
добрую память. Как выяснилось позже, пить ему тоже было нельзя.
Так что жена его не такая уж стерва.
Олег Табаков был моим добрым товарищем, которого я хорошо знал еще в Саратове по школе и по Дворцу пионеров, где он
мне запомнился в роли сказочника в спектакле «Снежная королева». Надо сказать, что я его практически не видел с 1953 года,
когда мы вместе кончали школу, а потом он уехал в Москву поступать в Щукинское училище. Не видел, но знал и слышал о его блестящей киношной и театральной карьере и всегда радовался его
успехам, нет-нет да хвалился перед сослуживцами, это, мол, наш
саратовский, мы вместе учились.
В 1984 году на гастроли в Красноярск приехал театр «Современник». Вместе со всем коллективом появились в нашем городе
Олег и его жена Люся Крылова, заслуженная артистка РСФСР. В аэропорту Олега окружили многочисленные поклонники и поклонницы, он
давал интервью, когда я его тронул за плечо. Он обернулся, секунд
десять смотрел на меня слегка удивленно, а потом эдак буднично
вымолвил, будто мы расстались вчера: « А, это ты, старая жопа». И
Олег, и Люся во время этих гастролей часто бывали у нас на государственной даче, благо была возможность их хорошо принять. Люся
Крылова была милая, обаятельная женщина, очень хозяйственная (я
раза 2-3 бывал у них в московской квартире), простая и скромная. Я
очень сожалел, когда Олег с ней расстался и женился на своей ученице Марине Зудиной.
В одном из спектаклей (он, кажется, назывался «А поутру они
проснулись») Олег играл алкаша, который утром с перепоя с таким
же бедолагой мучается и никак не может достать водки для опохмелки. И вдруг он бросает со сцены такую фразу: «Когда я работал в
геологической партии у Семенова, то всегда свободно мог достать с
утра три рубля». От такой импровизации я чуть с кресла не свалился. В
антракте зашел в гримерную и говорю: «Олег, ну и шутки у тебя». А он
мне: «Должен же я был послать тебе привет со сцены».
В разные годы жизнь сводила меня со многими звездами эстрады – Львом Лещенко, Махмудом Эсамбаевым, Валерием Леонтьевым,
Иосифом Кобзоном и некоторыми известными художниками – Угаровым,
братьями Ткачевыми, Салаховым, Пономаревым, Церетели и другими.
232
Средний брат Владимир
Самые приятные люди – это Лева Лещенко и Махмуд Эсамбаев. Их
простота и юмор, внимание к собеседнику очень располагали к ним.
С Махмудом мы при встречах всегда по-дружески обнимали друг
друга. Добрую память оставили мои встречи и сотрудничество с
самыми видными и известными учеными – Александровым Анатолием Петровичем, Президентом АН СССР, 4-кратным Героем Социалистического труда (больше звезд было только у Брежнева), с академиками Марчуком Гурием Ивановичем, председателем Сибирского отделения АН СССР, Трофимуком Андреем Алексеевичем, директором института геологии и геофизики, Аганбегяном Абелом Гезевичем, директором института экономики, Якшиным Александром
Леонидовичем, председателем Сибирского отделения АМН СССР,
Беляевым Дмитрием Константиновичем, директором института биологии и цитологии и с другими крупными учеными, академиками СО
АН СССР.
Одними из самых ярких и интересных людей на моем жизненном пути были космонавты. Я встречался с такими известными
фигурами в мире космонавтики, как Валентина Терешкова, Андриан
Николаев, Владимир Горбатко, Георгий Береговой. Но наибольшее
впечатление на меня Георгий Гречко и Алексей Леонов.
Георгий Гречко – дважды Герой Советского Союза, доктор
физико-математических наук, очень яркая, неординарная личность,
человек подвижный, веселый, большой любитель шуток, можно сказать, хохмач высшего класса. Его обаяние, коммуникабельность,
очаровательная улыбка разили молодых женщин и девушек наповал. Многие из них проявляли такую активность, что приходилось
просто оберегать Георгия Михайловича. Вообще оптимизм и хорошее настроение были отличительной чертой всех космонавтов, что
я воспринимаю как естественную функцию их хорошего здоровья.
За несколько дней нашего общения Г.Гречко рассказал и мне лично, и на встречах в трудовых коллективах немало веселых историй
и просто космических баек. Вот одна из них. Он объяснил, почему
он не принял предложение лететь в одном космическом корабле с
француженкой. Якобы, Франция заявила, что символ их страны и
национальный культ – это женщина. Поэтому первый космонавт от
Франции должна быть женщина. К полету с француженкой рекомендовали Гречко, но он решительно отказался. « Если в полете у нас с
прекрасной дамой что-то произойдет, то наша страна меня осудит. А
если ничего не произойдет, то осудит и презирать меня будет вся
Средний брат Владимир
233
Франция. А может, не только она». Вот такой он космонавт – Георгий
Михайлович Гречко, с которым мы и сотрудничали, и дружили и до
сих пор тепло приветствуем друг друга при встречах.
С Алексеем Леоновым меня познакомил Сергей Павлович
Павлов – председатель Спорткомитета СССР. У нас с Сергеем была
какая-то внутренняя взаимная симпатия, и он, желая мне сделать
подарок, пригласил на обед в «Метрополь», сказав, что на обеде будет один хороший человек. Им оказался Алексей Леонов. Встреча и
разговор сразу приобрели дружеский характер. Дело в том, что 18
марта 1965 года у нас с Нелей родился второй ребенок, и в этот день
Алексей Леонов впервые в истории космонавтики совершил выход
из корабля в открытый космос. Страна по этому случаю ликовала. У
нас в Комплексной тематической экспедиции, где я тогда работал,
были накрыты столы. В этот момент появился корреспондент газеты
«Красноярский рабочий» с вопросом: «Как геологи относятся к этому
событию?». Корреспондента направили ко мне. А я отвечаю: «А вот
как. Если сегодня родится сын, назову его Алексеем!». Через два
часа это свершилось. Поэтому при встрече с Леоновым я, не кривя
душой, сразу заявил, что он крестный отец моего ребенка. Это сразу
нас настроило на доверительный лад.
Встреч с А.А.Леоновым было много и в Госцентре «Природа»,
и в космическом агентстве, и на многих совещаниях. Но одна из самых замечательных – на XIV зимних Олимпийских играх в Сараево в
1984 году. Мы были вместе в составе высокой делегации СССР, присутствовали на официальных приемах, посетили все спортивные сооружения, рядом сидели на церемониях открытия и закрытия Олимпиады, в пресс-центре и т.д. Кстати, в специальных ложах недалеко от
нас сидели и царствующие особы: король Швеции Густав с королевой
Сильвией, принц Норвегии, великий князь Лихтенштейна Ханс Адам
Второй с супругой княжной Марией и другие. В составе нашей делегации был и Анатолий Карпов, чемпион мира по шахматам.
Во время Олимпиады был день СССР, в течение которого были
представления Олимпийских чемпионов, большая фотовыставка
«Спорт в СССР», раздача спортивных календарей и атрибутики. А.Карпов давал сеанс одновременной игры на 40 досках. Сеанс начался
после банкета. Анатолий прошел 10-12 досок, и вдруг вслед за ним в
борьбу с любителями шахмат вступил сильно захмелевший Алексей
Леонов. Никто не посмел оттащить знаменитого космонавта от предпринятой инициативы. Так вдвоем они и завершили этот удивительный сеанс. Кажется, все партии были выиграны.
234
Средний брат Владимир
Впоследствии мы встречались с Алексеем Архиповичем еще
несколько раз. Запомнился разговор на совещании у генерального
директора Российского космического агентства Ю.Н.Коптева. Тогда
А.Леонов говорил о том, что в силу недооценки важности космических исследований со стороны политического руководства страны
Советский Союз уступил лидерство в реализации таких программ
как «Посадка на Луну» и «Буран». А мы бы могли быть здесь впереди США, если бы не увлеклись дублированием одиночных полетов космических кораблей.
Самая большая дружба меня связывала с академиком Александром Сергеевичем Исаевым, правильнее сказать – связывает.
Лесовод, лесоустроитель, прошагавший тысячи километров лесоустроительных профилей в Хабаровском крае, Забайкалье, на Дальнем Востоке. Нас объединяло многое: учились в одной школе в
Саратове, при мне он стал членкором, академиком, председателем
Красноярского филиала Сибирского отделения АН СССР. Последний
сюжет интересен.
Дело в том, что кандидатов на пост председателя было двое
– Тереков И.А. и Исаев А.С., но сложилась такая ситуация, что в апреле должны были быть выборы депутатов Верховного Совета СССР,
а назначение председателя Филиала могло состояться только позднее.
Председатель Сибирского отделения Марчук был склонен поддержать Терекова, а я был твердо убежден, что надо назначать Исаева,
у которого было больше опыта в организационно-хозяйственной деятельности. Первый секретарь Федирко П.С. имел со мной не раз беседы на эту тему и каждый раз требовал более точной характеристики А.С.Исаева, особенно в части неких личных качеств. На пост председателя должен был назначаться обязательно депутат Верховного
Совета, т.е. Исаева в этом случае надо было избирать депутатом. И
вот идет заседание бюро крайкома партии. В 11.00 П.С.Федирко просит меня подойти к нему и шепотом говорит: «Срочно найди Марчука». Звоню в Новосибирск, узнаю, что Марчук в Москве и его надо
искать по такому-то телефону. Я связываюсь с ним, извиняюсь и говорю: «С вами хотел бы поговорить Федирко». Зову Павла Стефановича. Он, перед тем, как взять трубку, строго спрашивает: «Ты точно
уверен в Исаеве. Он не подведет?». Я как можно тверже отвечаю
утвердительно. Далее следует тяжелый разговор Федирко с Марчуком, и наш «Первый» все-таки вырывает согласие на избрание А.С.И-
Средний брат Владимир
235
саева председателем Красноярского филиала Сибирского отделения
АН СССР. Все препоны сняты, теперь можно выдвигать Александра
Сергеевича кандидатом в депутаты Верховного Совета.
Наш выбор оказался правильным. Мы с А.С.Исаевым долго и
продуктивно совместно работали, строили и развивали институты Филиала, создавали новые лаборатории, осуществляли координацию всей
науки – академической, вузовской, отраслевой, создали и развили научный совет крайкома партии, краевой координационный совет по использованию космической информации в народном хозяйстве края, решали экологические проблемы уникальных озер Перово, Шира, Тагарское, проводили Всероссийский слет юных лесоводов, приступили к созданию Енисейского меридиана как эталонного космического маркера и
многое другое. И все яркое, все интересное.
Владимир и Виктор Семеновы на даче в Подмосковье. 1999 год.
Когда в 1988 году я остался без работы, Александр Сергеевич первым протянул мне руку помощи и взял к себе заместителем председателя государственного комитета СССР по лесу.
Но это уже другая история.
236
Средний брат Владимир
Послесловие
Полагаю, что по главной сути моя жизнь прошла под влиянием трех основных факторов – волейбол, геология и общественная и
государственная деятельность. У меня практически не было недругов и врагов, так как человек я бесконфликтный, добрый, мягкий, романтичный и в чем-то наивный. Впрочем, мне всегда везло. Везло
всегда и во всем, но особенно в части хороших учителей, друзей,
товарищей. Это определило мое отношение к людям. В каждом, с
кем я работал, встречался, дружил, я всегда стремился видеть только хорошее. Наверное, были такие, которые небескорыстно пользовались моим доверием и в отношении наших общих дел и в отношении меня лично. Но, как говорится, Господь им судья. У меня же нет
ни к кому претензий, ни обид.
Может быть, моя жизнь сложилась бы по-другому, останься я
в 1976 году в Ангарской экспедиции. Наверное, я бы уже защитил
докторскую диссертацию по экономике минерального сырья. К этим
исследованиям меня настойчиво подвигали известный и плодотворный на идеи экономист Семен Семенович Лайкевич, доктор экономических наук, главный научный сотрудник института экономики и организации промышленного производства СО АН СССР М.К. Бадман и
директор института академик А.Г.Аганбегян.
К сожалению, дефицит времени не позволил мне написать воспоминания о многих хороших и близких людях, с которыми меня свела
судьба на партийной и советской работе, на ниве геологии и спорта.
Совершенно сознательно я ушел от темы – мои дети и внуки. Оба сына
состоялись как личности. Но полностью свой потенциал пока не реализовали. У них еще есть время наверстать упущенное.
Когда я писал эти заметки, то процентов на 99 я делал это по
памяти, поэтому не исключены мелкие неточности и отдельные ошибки.
Надеюсь, мои близкие и друзья простят мне эти прегрешения.
Как уже указывалось, «Воспоминания» Владимира Николаевича Семенова приведены в настоящей книге не полностью. Из них
изъяты некоторые материалы, касающиеся личной жизни, а также
отдельные страницы, посвященные красноярскому периодужизни,
описывающие обстоятельства встреч и совместной той или иной
деятельности с некоторыми малоизвестными людьми из Володиного окружения. Опущены также опубликованные в периодической
печати статьи о Володе или им самим написанные. В основном, они
Средний брат Владимир
237
также касаются красноярских или сибирских проблем. Думаю, что
эти купюры не повлияют на полученные общие представления о
жизни и профессиональном облике среднего брата семьи Семеновых, его внутреннем духовном мире, его отношении к окружавшей
действительности.
Уместным дополнением к «Воспоминаниям» будет, как представляется, пространный комментарий автора настоящей книги, с кем
на протяжении всей жизни Володя был в близких родственных отношениях, с кем он делился самым сокровенным и кто, по определению, был Володе не только братом, но также другом и единомышленником. В этом я вижу не только потребность высказаться на заданную тему с целью чего-то дополнить и уточнить, но и свой человеческий долг, ибо другой возможности сделать что-то хорошее для своего
любимого брата у меня уже нет. К великому нашему горю, 2 июля
2003 года Володя скоропостижно скончался от тромба, запечатавшего легочную артерию. Во многом, этим трагическим обстоятельством
объясняется вскоре возникшая идея написать книгу «Братья Семеновы», в которой, думается, основной объем материала придется на
центральную фигуру братского трио, центральную и хронологически,
и как наиболее значимую и интересную. Точно знаю, что оттуда, из
заоблачных высот, Володя мою идею всячески приветствует и одобряет. Это обстоятельство укрепляет мою решимость довести начатое
дело до логического конца и закончить этот труд в приемлемое для
нас время.
Сколько я себя помню, Володя всегда был рядом со мной.
Все самые счастливые мгновения детства связаны с ним, как и какие-то неизбежные огорчения и обиды. Мы росли вместе, впитывая
все духовные и нравственные устои, принятые в нашей большой и
дружной семье. Это сформировало общность наших жизненных позиций, основанных на приоритетах добра и справедливости, неприятия зла и насилия, уважения к старшим, сострадания ближнему, законопослушности, ответственности, любви к труду, честности, чистоте и
чистоплотности, чувства меры и чувства юмора. Эти заложенные в
детстве принципы бытия мы пронесли через всю жизнь, оставаясь
всегда внутренне похожими на тех славных и умненьких малышей,
которыми любовались и по большей части гордились наши счастливые в этом плане родители. Сказанное в полной мере относится и к
старшему брату. Но для нас он всегда был старшим, т.е. в какой-то мере
нашим наставником и воспитателем, которому доверять все свои сомнительные мысли и предосудительные планы не хотелось. Можно было
238
Средний брат Владимир
и схлопотать за это по шее. Хотя никаких драк и даже мелких потасовок
между братьями никогда не было. Имели место лишь словесные перепалки, да и то не так часто.
Не знаю, чему обязаны клички, которыми нас наградил старший брат. Володю он звал «Коргинок», а меня «Шнапс». Мы же втихаря именовали нашего старшенького «Паганелем». Он казался нам
невообразимо худым и длинным, таким как знаменитый персонаж
фильма «Дети капитана Гранта». Еще я помню слово «Чебосан». Его
я часто повторял, налетая на Володю в приступе игривого настроения
и желания с ним «повозиться», свалить его на пол, пощекотать, пощипать, потрепать его за волосы и уши, спровоцировать на ответное
баловство. Все наши детские увлечения были совместными. Естественно, начинались они с подачи Володи как более старшего, а я с
удовольствием к ним присоединялся и становился полноправным
партнером в реализации очередной Володиной задумки. Игрушек во
времена нашего детства, пришедшегося на военное время, или вовсе не было, или было очень мало. Мы играли в самодельных зайчиков и мишек, сшитых мамой из лоскутов старой одежды. Очень популярным было у нас «мушкетерское» направление. Возникло оно под
влиянием демонстрируемого тогда фильма-пародии на сюжет А.Дюма, в котором действовали не мушкетеры, а слуги-повара. Но доблестный Д,Артаньян в нем орудовал шпагой вовсю, вызывая желание
ему подражать. Вот и вставляли мы в лапы зайчиков и мишек проволочки и иголки, одевали их во что-то похожее на плащи и шляпы с
перьями и устраивали какие-то дуэли и поединки среди наших игрушечных зверюшек и человечков. А потом роман «Три мушкетера»
стал любимой книгой Володи, с которой он не расставался вплоть до
окончания университета. Очень ему импонировали главные герои книги
с их отвагой, смелостью, находчивостью, рыцарским отношением к
прекрасному полу, верностью дружбе, понятиями чести и долга.
Помнится также Володино увлечение самодельными игрушечными лодочками на резиновом ходу. Он сам их мастерил из какойлибо подходящей деревяшки, оборудовал трехлопастным винтом
из жести, приспосабливал добытую в мамином ящичке с пуговицами и нитками резинку. Я все это с интересом наблюдал и помогал
брату как мог. А потом мы вместе шли на улицу – опробовать сооруженную конструкцию. Выбиралась подходящая лужа, закручивался до упора винт под днищем лодочки, после чего она аккуратно
опускалась на водную поверхность. Мгновение, и к неописуемому
ребячьему восторгу, игрушечное суденышко ходко устремлялось
вперед, разрезая гладь лужи и оставляя за кормой маленькие буру-
Средний брат Владимир
239
ны. Операция повторялась с противоположного края лужи, потом
еще и еще, вплоть до полного износа резинки. Бывало, наши упражнения с лодочкой собирали немалую аудиторию из несовершеннолетних зрителей, жаждавших прикоснуться к сотворенному Володей чуду. Мы милостиво разрешали потрогать лодочку, но из рук ее
не выпускали.
Когда Володя стал постарше, он увлекся фотографией. Это
было в 1949 году. Папа купил ему широкопленочный фотоаппарат
«Комсомолец» с вертикальным видоискателем. И конечно, первым
объектом съемки стал младший брат, замерший перед Вовиной камерой у нас в дворовом палисаднике на фоне стены дома, увитой
диким виноградом. Снимок получился отличный. До сих пор я бережно храню это фото, с которого смотрит на мир двенадцатилетний пацанчик в фуражечке и с челочкой на лбу. Естественно, своим увлечением Володя заразил и меня, и мы вместе нащелкали много домашних снимков, ставших ныне частью семейного архива. Это было очень
интересно – вместе с Вовой проявлять пленку, потом печатать фотокарточки, сушить их, обрезать и, главное, вручать маме, папе и знакомым с небрежным видом.
Незабываемые воспоминания связаны с нашим совместным
пребыванием в пионерском лагере на Кумысной поляне. Он был организован для детей научных работников от Саратовского автодорожного института, но в числе отдыхавших там ребят были дети сотрудников и других учебных и научно-исследовательских учреждений, в
том числе, и мы, братья Семеновы – Володя и Витя. Мы провели в
этом лагере четыре пионерских лета – с 1949 по 1952 годы. Причем
последний сезон Володя, будучи уже старшим школьником, значился в лагере как помощник пионервожатого, т.е. как бы работал, за что
денег не получал, но был поставлен на бесплатное трехразовое питание. В лагере были приняты установленные повсеместно правила
советского пионерского бытия: красные галстуки, линейки, хождение
строем под звуки горна и барабана, песни и пляски на пионерских
праздниках перед родительской аудиторией, всякие походы, игры,
первые детские романы, спортивные мероприятия и тогда еще практикуемые пионерские костры, устраиваемые под занавес каждой смены. Конечно, в пионерлагере мы бывали с Володей почти неразлучны. Хотя он больше тяготел к спорту, а я к художественной самодеятельности. Но оба мы были заметными фигурами в лагерном коллективе и считались примерными и активными пионерами. Особенный
авторитет среди сверстников и ребят помладше имел Володя – был
он в лагере своеобразным олицетворением добра и справедливости,
240
Средний брат Владимир
к его слову прислушивались и взрослые, и дети, он умел разнять и
помирить враждующих, увлечь ребят каким-нибудь интересным делом – вообщем, уже тогда проглядывали в Володе качества организатора и лидера. Помимо того, что он был кумиром всего лагеря как
спортсмен (чудеса, творимые им на волейбольной площадке вызывали всеобщий восторг и восхищение), помнится мне, как каждый
вечер после отбоя, когда ребята устраивались на ночь в своих многоместных палатах (в каждой стояло 10-12 коек), Володя обязательно
по просьбе всех обитателей спальной комнаты рассказывал содержание прочитанных им приключенческих книг. Делал он это очень
интересно, меняя интонацию и тембр голоса в зависимости от перипетий излагаемого сюжета, периодически приводя слушателей в замешательство и страх (рассказы изобиловали, конечно, всякими жуткими историями) и всегда прерывая рассказ ввиду позднего времени на самом интересном месте, обещая дальнейшие события описать завтра. Некоторые из особо увлеченных слушателей протестовали против перерыва в изложении похождений Д,Артаньяна, но другие, отдадим им должное, уже давно спали. Я всегда поражался Володиной памяти и умению своими словами грамотно и доходчиво излагать прочитанное. Правда, иногда я не без злорадства отмечал про
себя, что подчас Володя чуть-чуть привирает, но делает это, что я
тоже отмечал, в интересах обострения сюжета и повышения его увлекательности, а потому брата не выдавал.
Волейболом Володя начал увлекаться в четырнадцать лет. Он
стремительно прогрессировал в этом виде спорта, и в пятнадцать,
будучи уже достаточно высоким и хорошо тренированным, уверенно
возглавлял различные сборные команды – школы, района, города. А
потом играл и за сборную РСФСР на Всесоюзных соревнованиях.
Лучше всего получалось у Володи в нападении. Этому способствовали его высокий рост (уже в девятом классе он вытянулся под 185
сантиметров), хороший прыжок, прекрасная техника исполнения ударов, нужные реакция и координация. Другим его «коньком» была подача – боковая, очень сильная, стабильная. Помню, одну партию во
встрече с серьезным противником команда Володи выиграла, практически, на его подачах. Он подал подряд девять мячей, принимавшихся с ошибкой, и тем решил исход последней решающей партии.
Я ходил на все городские волейбольные соревнования, наблюдал за
Володиной игрой и, конечно, гордился своим братом. А потом и сам
начал потихоньку поигрывать, но мои успехи в спорте были куда более скромными. Хотя в юношескую сборную Саратова я входил в
течение двух лет, и наша команда дважды становилась призером
Средний брат Владимир
241
всероссийских соревнований, о чем напоминают бережно сохраняемые красочные дипломы. Волейбол, в итоге, стал нашим семейным
увлечением. За сборную университета Володя успел поиграть вместе с Колей, а потом немного и со мной. Так что в волейбольных кругах
Саратова в 1950-х годах братья Семеновы были достаточно известными фигурами. Наше увлечение спортом очень поддерживал отец,
который любил приходить на какой-нибудь ответственный матч в Детском парке, дабы понаблюдать за игрой Володи. После очередного
блистательного его удара папа, притворяясь непосвященным, обращался с вопросом к рядом сидящим любителям волейбола: « А что
это за мальчик, который так здорово сейчас сыграл?». И выслушивал
пространное пояснение, что это Володя Семенов, что он еще в девятом классе, но уже именитый спортсмен, играет за юношескую сборную России и за взрослую сборную Саратова. И что у него есть два
брата, тоже отличные волейболисты. Как же приятно было выслушивать все это отцу трех правильных и здоровых парней!
Когда я кончал десятый класс, то сомнений, куда пойти
учиться, у меня не было. Только на геологический факультет Саратовского университета, где уже учился мой любимый брат! Тогда я особо
не думал о специальности, которую приобрету после окончания вуза
– это была слишком далекая перспектива. Меня привлекало более
близкое будущее – совместное времяпровождение с Володей на
факультете, в спорте, в художественной самодеятельности, в веселых компаниях с гитарой и песнями, в общении с друзьями Володи,
которых я очень быстро узнал и признал. Несмотря на столь легкомысленный подход к выбору профессии, о нем я никогда не пожалел.
В итоге, геофизика стала делом моей жизни, делом интересным и
престижным. Но все это говорится к тому, чтобы показать какое огромное влияние оказал на мою судьбу средний брат, каким авторитетом и доверием он у меня пользовался!
Помню, что в первый раз я почувствовал тревожное ощущение неумолимого течения и необратимости времени в тот момент, когда Володя, окончив университет, уезжал по назначению в Красноярск. Стало понятно, что навсегда ушли в прошлое наши счастливые
детские и юношеские годы, что наступает новый этап в моей жизни жизни без столь привычного присутствия рядом Володи, дорогого и
близкого человека, и все обрывается, все уходит в неосязаемую и
безжалостную вечность, в которой какой-то срок нам суждено пребывать взрослыми и самостоятельными людьми. Стало жалко и себя, и
242
Средний брат Владимир
брата, и особенно родителей, обреченно шагавших по перрону вслед
за тронувшимся составом и сквозь слезы улыбавшимся удаляющемуся Володе в дверном проеме вагона.
Но впереди было еще много хорошего и интересного. Почти
ежегодно, а то и чаще, мы встречались с Володей и в Саратове, и в
Москве, и в Красноярске, и даже в Волгограде, а однажды провели
вместе отпуск в сочинском санатории. Все наши встречи были для
меня сплошным праздником. Мы рассказывали друг другу о наших
семейных делах и производственных проблемах, радовались достигнутым успехам и огорчались неизбежным неудачам и потерям. При
этом обнаруживали полное взаимопонимание, ощущали внутренний
родственный контакт, часто вспоминали наше счастливое детство,
нашу студенческую юность, нашу жизнь в старых и тесных квартирках на улицах Чернышевского и Рабочей, наших дорогих родителей,
чей светлый образ неизменно пребывал с нами, укрепляя привязанность братьев и делая их отношения трогательно близкими и даже
нежными.
Незабываемым для меня событием стал визит в Красноярск
в 1981 году, где в то время жил и работал средний брат. Он к тому
времени уже занимал ответственную должность в крайисполкоме и
мог позволить себе встретить любимого младшего брата с некоторым
шиком, зная заведомо, что все это мне очень понравится и правильно оценится. В первую очередь, как свидетельство Володиной профессиональной и человеческой состоятельности, в чем он существенно превзошел и старшего, и младшего брата, но никогда не вызывал
в них какой-либо зависти и недоброжелательности, а только гордость
и искреннюю радость. Описываемый визит состоялся в конце августа – начале сентября, и погода в Красноярске вполне благоприятствовала приятному времяпровождению – было и сухо, и тепло. Началось мое пребывание в Красноярске с того, что по внутрисалонным
динамикам после приземления лайнера стюардесса попросила всех
пассажиров оставаться пока на местах, а гражданина Семенова Виктора Николаевича пригласила персонально проследовать к выходу с
вещами. Я сразу понял, что это шутки Володи. И действительно, у
трапа самолета на летном поле стояла черная крайкомовская «Волга», а рядом с ней улыбался высокий представительный красивый
мужчина в светлом костюме при галстуке – дорогой мой брательник,
такой родной и хороший! Я мигом слетел с трапа и оказался в крепких
его объятиях. Восторг и ликование! «Ну, Вовка, ты даешь!». И началась сплошная сказка.
Средний брат Владимир
243
Жил Володя с семьей в ту пору в летнем загородном коттедже,
расположенном в охраняемой жилой зоне на берегу Енисея, предназначенной для ответственных работников крайкома и крайисполкома. Понятно, что была это эпоха «развитого социализма», и принятые тогда
правила «игры» выполнялись неукоснительно. Хорошее было время! По
сегодняшним меркам, те «спецблага», что были положены действительно ценным и чрезвычайно занятым кадрам из высшего краевого или
областного руководства, выглядят смехотворно скромными по сравнению с неуемным аппетитом сомнительных новоиспеченных руководителей, оперирующих с немыслимым ранее объемом прикарманенного и
«прихватизированного». Но это к слову…
Дома нас ждала супруга Володи Неля, искренне обрадовавшаяся близкому родственнику. Стол был, конечно же, уже накрыт, и
изобиловал он бесчисленными экзотическими сибирскими деликатесами и бутылками с нарядными наклейками. Прямо глаза разбегались!
Не менее радостной была встреча с двумя моими племянниками Мишей и Алешей – симпатичными и умными мальчишками, воспитанными отцом в духе искреннего почитания всех семеновских родственников. За стол уселись все вместе. Мы с Володей были тогда в хорошей
«спортивной» форме и могли себе позволить как следует напиться (и
наесться, естественно) по случаю долгожданной встречи на земле
Красноярской. Неля нас активно в этом поддержала. Были тосты за
здоровье присутствовавших, за родителей, за жен и детей, за друзей,
за Саратов, за Красноярск, за успехи в работе и за успешный грядущий мой отпуск в Красноярске.
Место расположения Володиного коттеджа было очень живописным. В метрах двадцати от него находился крутой енисейский
берег, с которого, удобно расположившись на лавочке, можно было
наблюдать великую сибирскую реку. Она, естественно, отлична от Волги
– нет ее раздолья и величавости, широты и спокойствия. Енисей в
районе Красноярска в ширину всего метров 300, течение здесь быстрое, берега высокие, крутые и дикие – сплошь в хвойных деревьях и
скалах. Довольно часто курсировали по Енисею пароходы – и пассажирские, и грузовые, большие и малые. Очень красиво выглядело
движущееся «плавсредство» ночью – в кромешной тьме движется по
воде белый освещенный замок, отражение его колеблется в волнах,
на палубе веселятся пассажиры, долетает до берега приглушенная
веселая музыка.
Жить у Володи мне было удобно и приятно, никаких проблем
с питанием, времяпровождением, развлечениями. Были неоднократные «приемы» в честь приезда младшего брата с участием Володи-
244
Средний брат Владимир
ных коллег и друзей, многих из них я знал по Саратову – к примеру,
Володю и Лену Курганьковых или Бориса Павловича Чеснокова, они
учились в нашем университете, а потом вместе с Володей оказались
в Красноярске. Были экскурсии по городу и в красноярские музеи,
выезд в экзотический пригород – «красноярские столбы», место паломничества туристов и альпинистов, Кстати, довольно опасные прогулки там практикуются – по каменным и скользким «неудобьям» на
большой высоте, откуда легко сорваться и возыметь трагические последствия. И смертельных случаев на этих самых столбах отмечено
достаточно. Запомнился мне визит в дом-музей великого русского
художника Василия Сурикова, оказывается, родился он и провел
детские годы в Красноярске. Посетил я и главный красноярский храм
вместе с Володей. Встречал нас на паперти Епископ Красноярский величавый бородатый церковный служитель в черной рясе с большим
наперсным крестом и в белом клобуке. В сферу Володиных профессиональных обязанностей в крайисполкоме входили и церковные проблемы, поэтому батюшка приветствовал нас при входе в церковь особенно радостно и даже трепетно. Я был ему представлен как знаток
русской старины, частью которой всегда была духовная жизнь наших
православных соотечественников. Мне рассказали историю храма,
показали росписи, особо ценные иконы. Я задал несколько «профессиональных» вопросов – относительно прихожан, относительно
поминального синодика, относительно подготовки священнослужителей, колокольного звона, церковной литературы, на что получил
самые подробные и толковые ответы. Поднимались мы на колокольню, заглядывали в алтарь, прошлись по прицерковной территории в
ограде. Везде чистота, порядок, благолепие. Младшие церковные
служащие нам кланялись и осеняли себя знамением. В конце этой
примерно сорокаминутной экскурсии батюшка привел нас в заднюю
комнату прихода и пригласил отужинать чем Бог послал. На накрытом столе сияли деревянные расписные плошки с красной и черной
икрой, разделанной осетриной, дымящимся разварным картофелем, солеными и мочеными помидорчиками, грибочками, огурчиками и прочими деликатесами. Естественно, имелось и разнообразное горячительное приложение к выставленным яствам. Я по
наивности начал уже потирать руки от предвкушения необычной
трапезы и интересной беседы с образованным и благовоспитанным служителем церкви, но Володя так строго посмотрел на меня,
что я понял: праздник чревоугодия отменяется. Мы оба горячо поблагодарили святого отца за рассказ о храме и отбыли во свояси.
В машине Володя мне объяснил, что принимать подобные знаки
Средний брат Владимир
245
внимания со стороны священнослужителей, бывших в то время у
официальной власти не в почете, может быть чревато…Я все понял, но все равно очень сожалел об утраченной возможности выпить и закусить на халяву и поговорить «за жизнь» с главой Красноярской епархии.
Запомнившимся событием моего красноярского отпуска стал
выезд на охоту в какие-то заповедные места в двух часах езды от
краевого центра. Сам Володя поехать на охоту не мог по причине
занятости на работе, но он все организовал. Договорился по телефону с тамошним главным егерем, предупредил, чтобы для меня достали ружье, патроны и охотничью экипировку, специально оговорил
вопросы питания и размещения в охотничьем домике. А сопровождать меня на охоте с удовольствием взялся Володя Курганьков, страстный поклонник этой древней мужской потехи, чему я был очень
рад. На курганьковской «Волге» мы к вечеру добрались к месту назначения – в какую-то глухую сибирскую деревушку, где размещалась охотничья база Красноярского крайисполкома. Нас встретили,
разместили, накормили-напоили, рассказали о местной водоплавающей дичи и об угодьях, где мы завтра утром отстоим зорьку. Вручили
мне добротную двустволку тульского производства, снаряженный
патронташ, болотные сапоги и плащ. Разместили нас в бревенчатой
крестьянской избе, где были устроены этакие широкие лежанки с подушками и одеялами, на которые мы с Володей К. пораньше завалились спать. Затемно нас разбудил егерь, и мы, наскоро хлебнув чая,
отправились на оговоренные точки засады. Шли впотьмах по лесу,
потом по мокрому лугу, приблизились с зарослям камыша и осоки, за
которыми поблескивало широченное озеро с островками растительности и уютными плесами. Здесь меня с Володей егерь разделил и
поставил каждого на свое место, в камышовой гуще близ открытой
воды. Озеро было сравнительно мелким, в поднятых к поясу болотных сапогах можно было по нему передвигаться. Начинало светать,
и я с удовольствием оглядывался вокруг, теперь уже различая детали окрестного пейзажа. Озеро окаймляла дремучая тайга с высоченными елями и соснами, над ними висела еще яркая ущербная луна.
Как было кругом тихо и красиво! Но вскоре эта идиллия была нарушена небывало массовой утиной активностью: кряканьем и стремительными встречными полетами проснувшейся птицы. Утки летали и стаями, и по двое-по трое, и по одиночке. Кряковые, шилохвостки, широконоски, чирки и другая невиданная живность. Такого на охотах в
Саратове я не видывал. Естественно, раздались первые выстрелы, к
ним присоединился и я, бухая из своей двустволки направо и нале-
246
Средний брат Владимир
во. Это был настоящий охотничий азарт, в значительной мере удовлетворенный итоговым результатом. Мне удалось подстрелить девять
уток и всех их взять. Подобного успеха я не испытывал ни разу, и
объясним он был, прежде всего, количеством обитаемой в тех краях
дичи – ее было много, и стрелял я раз тридцать, примерно треть выстрелов оказались успешными. Меня поздравляли и егерь, и другие охотники, хотя они-то добыли дичи значительно больше, а стреляли при
этом реже. Но как бы то ни было, я испытал подлинный восторг. После
охоты мы вернулись в знакомую уже избу, посчитали трофеи, поговорили-обсудили. Потом долго и плотно завтракали, потом отдыхали. А
во второй половине дня выехали в Красноярск. Володя Курганьков
тоже был очень доволен, в его активе оказалось четыре крякаша и
шесть чирков. ( Крякашей у меня было пять!).
К вечеру, полный впечатлений и определенной гордости за
достигнутый охотничий результат, я приехал «домой», т.е. в Володин коттедж, где брат меня уже ждал к ужину. Мы сели за щедрый
семеновский стол, выпили-закусили, хорошо поговорили о жизни,
об охоте, о другом-разном. Запомнилась Володина фраза: «Как бы
был счастлив отец, увидев нас вместе за этим столом после твоей
успешной охоты!». И это было, как говорится, во-истину. Но были
при этом по-настоящему счастливы и мы с Володей – родные братья, здоровые и сильные мужики, для которых взаимное общение
было удовольствием отменным.
Две недели, проведенные в Красноярске, естественно, пробежали очень быстро. Я поработал в это время в центральной городской библиотеке (тогда я собирал материал для книги «В старину саратовскую», мне нужны были сведения о российской истории петровской эпохи), побывал у Володи на работе, в здании крайкома и крайисполкома, познакомился с некоторыми его коллегами, пообедал в
закрытой «спецстоловой», в которой и качество блюд и качество обслуживания были на самом высоком уровне. Володя возил меня на
экскурсию в Дивногорск – посмотреть знаменитую ГЭС, мы посетили
с ним спортивные соревнования, ходили в театр. Запомнился визит к
директору центрального красноярского универмага, где мне «по блату» предложили купить по смешным государственным ценам дефицитные тогда товары: ондатровую шапку, японский кейс (который до
сих пор успешно используется) и еще чего-то. В те времена такие
вещи были вожделенной мечтой каждого советского человека. И я
не был исключением.
Ну и пришло время расставания. В первых числах сентября
я на самолете вылетел в Москву. Естественно, Володя меня прово-
Средний брат Владимир
247
жал, и было нам обоим очень грустно. Но впереди были новые интересные встречи с братом. Особенно интересным было наше совместное пребывание в Москве в конце 1982 года, куда мы оба приехали (по предварительной договоренности) в командировку. Тогда мы
вместе посетили матч хоккейного турнира «Приз Известий» СССР –
ФРГ. Перед его началом в подтрибунном помещении, где мы разделись, Володя познакомил меня с крупными советскими спортивными функционерами Валерием Филипповичем Сычем и Сергеем Павловичем Павловым. Те пригласили нас к столу, который вскоре украсился подносами с бутербродами и бутылками водки. Помнится,
на вопрос служительницы: «Вы когда пить будете – до игры или в
перерыве?», председатель спорткомитета СССР Сергей Павлович
уверенно отвечал – « И до игры, и в перерыве и после игры!». Что
и было сделано. К нашей компании вскоре присоединились Борис Майоров, Виктор Кузькин, Лидия Скобликова, Николай Озеров, космонавт Виталий Севастьянов. Правда, Николай Николаевич не пил, он был с палочкой и очень похудевший, видимо, болел. Но поговорили мы обо всем от души. С Борисом Майоровым, моим давним хоккейным кумиром, я сидел рядом во время
матча и слушал его интересный профессиональный комментарий
к игре. Помнится, тогда наши выиграли 5 : 1, и за победу был
отдельный тост. До сих пор я вспоминаю об этом с удовольствием
и бережно храню программку турнира с теплым автографом бывшего капитана знаменитой советской хоккейной сборной. А еще
при расставании Валерий Филиппович Сыч подарил мне на память
сувенирный набор с вымпелами советского спорткомитета и федерации хоккея, шайбами с нарисованным на них Снеговиком, хоккейную клюшку с автографами прославленных хоккеистов. Счастью моему не было предела. Все эти знаки внимания ко мне были
следствием большого уважения со стороны всесоюзного спортивного руководства к Володе, который дважды был главным организатором зимней спартакиады народов СССР в Красноярске и с поставленными задачами справился успешно.
В те же дни мы с Володей ходили в театр Ленком на спектакль «Юнона и Авось» с Николаем Караченцовым в главной роли.
Билеты на эту постановку можно было достать только по знакомству, но у Володи такие знакомства в столице имелись. Вобщем, спектакль мы с удовольствием посмотрели. А по окончании его, уже в
позднее время, пошли в гости к Олегу Табакову, который пригласил
Володю (и его брата, естественно) к ужину. Незадолго до этого московский «Современник» гастролировал в Красноярске, и там Володя
248
Средний брат Владимир
всячески опекал всю труппу и Олега особенно, за что заслужил его
бесконечную благодарность. Конечно, было очень интересно посмотреть, как Олег живет и что делает. Обо всем этом он нам рассказал
подробно и с юмором. Познакомился я и женой Олега Людой Крыловой и дочкой Катей и с огромным черным псом, похожим на сенбернара. Впечатлений от этой встречи хватило надолго. Главным из них
было ощущение счастья, определявшееся присутствием рядом со
мной дорогого и любимого брата.
Еще хочется вспомнить несколько памятных визитов Володи
в Саратов, куда всегда он приезжал с удовольствием, встречая здесь
самый теплый и радостный прием и в кругу родственников и в компании друзей. В родном городе брат появлялся часто – как минимум,
раз в год. Обязательно он присутствовал каждые пять лет на всех
юбилейных мероприятиях в честь окончания университета, устраиваемых в начале мая его однокурсниками-геологами. Я также был непременным участником таких праздников, ведь в период обучения
на геологическом факультете я больше общался с Володиным курсом, и среди Володиных товарищей считался «своим человеком».
Помнится, в преддверии празднования 20-летнего юбилея в 1978 году
мы с Рафой Еленовичем, бывшей звездой университетской самодеятельности, подготовили большую программу из стихов и песен на
знакомые мотивы. Я написал текст примерно на 20 минут исполнения, Рафа все это выучил и запомнил, музыкальное оформление было
поручено Юре Жимскому, блестящему профессионалу, владевшего
чуть ли ни всеми музыкальными инструментами.(Кончал он, однако,
Саратовский университет). Мы провели несколько репетиций и были
готовы «на все сто». Собственно, готовы были Юра и Рафа, а я был
только сочувствующий автор. И вот в ресторане «Россия», где весь
Володин курс, в количестве примерно 100 человек, собрался на главное мероприятие юбилейных торжеств, после второго или третьего
тоста, на эстраду вышел Рафа , а за пианино уселся Юра. И началось… Сначала музыкальное вступление, а потом пространный монолог, озвученный четким и выразительным, хорошо поставленным
голосом Рафы:
Часы идут размеренно и плавно
На первый взгляд, неторопливо, но
Все то, что было, кажется, недавно,
На самом деле было так давно!
И в нас звучал он эхом многократным
Студенческий и вечно юный гимн,
Средний брат Владимир
Чтоб навсегда стать прошлым невозвратным,
А потому особо дорогим.
Товарищи! Скажите мне, ну кто бы
Представить мог в беспечности тех дней,
Что через вечность встретимся мы, чтобы
Отметить с полным правом юбилей?!
Давайте сменим груз забот текущих
На плен воспоминаний. Превратясь
В тех юных, оголтелых, все могущих,
Какими были, кажется, вчерась.
Нас, молодых, манят тайга и кручи,
И мы спешим, нам зов трубит земля…
Бесамэ! Бесамэ мучо!
Тра-ля,ля-ля, ля-ля, ля-ля!
И как не позавидовать той прыти,
Тому огню, что зажигал наш взор.
Романтика дорог, больших открытий
Звала студентов на большой простор!
Знать, потому на нашем факультете
В любой момент – весною и зимой
Мы мечтали о грядущем лете,
Мы горели сказочной мечтой…
Ведь мы геологи – пора бы знать,
К походам дальним нам не привыкать.
Там только таврика и мергеля,
В колючках острых вся земля!
Как увлеченно строили мы планы!
Тонули в сладких собственных мечтах!
С каким восторгом думали тогда мы
О сапогах, палатках и кострах!
Закури, дорогой, закури,
Завтра снова с рассветом зари,
249
250
Средний брат Владимир
Мы уйдем по тайге опять
Молибденовый блеск искать…
Студенчество! Жизнь кажется нектаром!
Веселая бездумная пора!
Звон первых рюмок, а когда гитары,
Кружки, читалки, танцы, вечера!
Нет денег, и не надо. Есть смекалка.
Здоровье и задор – вот наш актив!
Коньки, снежинки, лыжи, елки, палки
И модных песен бодренький мотив.
Курят-курят все на свете,
И «Дукат» и « Беломор»,
Курят женщины и дети.
Курит и гроссмейстер Флор.
А трубку курят только важные,
Трубка – это не пустяк,
От нее почти у каждого
На губе бывает рак… Курю я…Ты куришь…
Их много песен, что тогда мы пели
Мелодий позабытых – их полно:
Про Мишку-Мишку, и про крошку Нелли,
Про «Эй, Мамбо», Голубку, Домино!
А силам юным не было предела,
Мы крепко спим, мы все, что хошь, едим.
И нам, студентам, очень сильным телом,
Тогда был спорт как жизнь необходим.
Тряслась стена от крика громового,
А свист и визг переходили в плач,
Когда подачей «драйф» Семенов Вова
Отыгрывал ответственнейший мяч.
Семенычев – кудрявый, стройный, юный,
Перчаткой другу метил по лицу,
Средний брат Владимир
251
Костлявый и сноровистый Костюнин,
Раскрывши рот, с мячом бежал к кольцу.
С азартным криком, взяв разбег отличный,
Слал в аут уж который мяч Пшеничный,
И отразив удар, летел к земле
Теперь начальник, а