close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Байбуза Н. Холст

код для вставки
НИКОЛАЙ
БАЙБУЗА
холст
Книга
стихотворений
Саратов
Приволжское
книжное издательство
2000
ББК 84 (2 Рос - Рус) 6-5
Б 18
ІЗВЫ 5-7633-0865-4
©БЙ6У»НИКАЛСЕРІТА^2000
©МАЛКИШЛЕДМИЛА&ЦДИМИРСВВД
© ПРИВСМЖСКСЕ КНИЖНОЕИДАГАИСВД 2000
Армии и Флоту
России
посвящаю.
Автор
«ПОЛНА ТВОЯ ЧЕРНИЛЬНИЦА, ПОЛНА.. »
Особенностъю поэтического письма Николая
Байбузы, на мой взгляд, является недосказанность
с т р о к и : п о э т не о ч е р ч и в а е т ж ё с т к о к о н т у р ы
предмета, а предлагает читателю домыслить вместе
с ним, приглашая сопереживать и соучаствоватъ в
творчестве. Вот один из набросков:
Поэт взывает:
«Людям верь!»
Столяр замок врезает
в дверъ не то,
чтоб слушать неохота,
у каждого — своя работа.
Николай Сергеевич Байбуза приехал в
Саратов с Алтая, привезя с собой очарование Азии:
Не раз я вспомню словом добрым,
как степь была ко мне добра,
где на спине влюблённой кобры
узор персидского ковра...
От мастера, умеющего так живописать
с л о в о м , ж д а л и , что он о т о б р а з и т и в о л ж с к у ю
природу. Однако он не стал саратовским поэтом:
талант его вырос, если так м о ж н о сказать, за рамки
регионального стихотворца. В его стихах моіцно
представлена вся Россия, вся, к а к она есть на
сегодняшний день, униженная и всё равно
величественная в своих мучительных раздумьях на
перепутье двух веков:
Нам рано падать,
мы же видим — рано,
пока табун летит с телеэкрана.
Где седоки?
5
Кто гонит тех коней?
Святой Георгий, как живуч твой
змей!
Он хотя и знает, что поэзия ныне ^гступает
прозе жизни, что «не до нас теперь в своеи стране,
просторной от потерь...», однако в стихотворении,
посвяіцённом поэту Николаю Заболоцкому, сам
отвечает на свои сомнения:
Полна твоя чернильница, полна,
нырну в неё
и не достану дна.
Байбуза пишет для России, равной Востоку и Западу,
ошущая в себе кровь полтавских и сибирских
ггредков; для России, где никогда не будет медали
«За умение читать», о чём он сказал в своём
выступлении в Универсальной научной библиотеке,
свидетелем которою мне пришлось быть. И ранние
его книги, и книга стихотворений «лолст»
подтверждают, что он себе не изменит, потому что
в его фамилии: «любовь, пожары и войска». Сын
офицера и брат офицеров, он понимает, что Русское
Слово не только награда, но и тяжёлая ноша,
особенно сегодня, когда братья-славяне разделены
границами... Военные команды отдаются и порусски. Поэтому и говорит он миру:
Никого я не бил по глазам,
понимая и в доме, и храме:
где бездарны правители, там
крейсера говорят с крейсерами...
Крейсера сегодня обходятся дороже библиотек
и книжных издательств.
Владимир Вардугин,
председатель Саратовского отделения
Международного фонда славянской
письменности и культуры
6
Помнишь,
дед тебя водил
встречатъ рассветы
за реку?
В поэзию
идёшь один —
в неё не водят
за руку.
1946 ГОА
Михаилу Муллину
В новый мир
со второй мировой
возвращались солдаты домой.
Вёз родне интендант
ісуль с крупой.
Вёз разведчик ТТ именной.
И солдатки солдатам кричали:
— Моего...моего... не видали?
Пахло дымом рурских углей
на вокзалах России моей.
...Тридцать лет пролетят над землёй.
Будет случай со мной вот такой:
на Девятое мая, к обеду,
позову я отметить Победу
тех, двоих,
что дома довёз,
чёрный с красным
довёз паровоз.
Стол накрою.
Поставлю закуски.
Всё, как надо, —
8
от сердца, по-русски.
Будут гости, почётнее нет:
очевидцы потерь и побед.
В дом войдут мои гости
и строго
всё, что в доме, оценят с порога:
— Сразу видно,
живёшь кое-как,
не умеешь копить про запас, —
скажет мне интендант, —
ты дурак.
А разведчик мне руку подаст.
Расславянимся за столом
и про синий платочек споём.
Про платочек,
который вперёд
вёл нас до
Бранденбургских ворот.
Хватит мне до последнего дня
и того, что копил для меня
год голодный, но всё-таки мой,
не дрожа над мешками с крупой.
Там рубаху солдатскую рвет
для мня на пеленки хозвзвод.
Там
разведчик в музей краевой
отдаёт
свой ТТ именной.
Там прописан я твёрдой рукой
не в Москве — у страны за душой...
СВЯТОГОРЬЕ
А.В. Суворобу
Нас монастырь впустил в себя
сурово:
икона, та, что справа, обожгла...
Мне Александр Васильевич Суворов
шепнул, что чудотворная она.
Нас от Алтая и до Сыктывкара
обшарил Север с головы до ног,
оставил то, что выбить льдом не смог:
жить, веря в чудо,
что не для базара.
10
ИНТЕРВЬЮ
Воггрос блестяще задан
против правил.
Ответ блестящ,
с улыбкой на губах:
— На четвереньках
стол служить заставил,
а зеркалу позволил —
на дыбах.
11
влмимиру токмлкову
Не впихнуть по буквам
в картотеку
над селом сиротским «кукареку»,
свист бича, шипение змеи
и шаги твои или мои.
Если грыз январь нам в юрле хрящ,
то апрель был нежен и бодрящ;
к нам не прилипало ремесло —
со страной и кожей приросло.
И когда бывали за Уралом,
дар литературным дурам даром
раздавали, Господи прости, —
были у самих себя в чести.
Мы, конечно, мало заслркили,
но пехотной кровью сила в жилы,
не остыв от войн, вошла и в нас:
и сонет, и песня, и приказ.
Наши запятые — когти волка;
наше двоеточие — двухстволка;
ставлю точку, холод не кляня...
А тире пусть ищут у коня.
12
***
Рисуем
и сажей, и мелом,
и краски другие берём.
И всё-таки
речь не о том:
я вижу цветное на сером,
ты — серое на цветном.
13
мужской ПОРТРЕТ
Ольге Нихолаевне Шевчук
Всё по методике. Ретроспективно:
латы, камзолы, фуфайки, рваньё...
Честно старалась свиная щетина,
знает щетина дело своё.
Грубо ли, тонко ли — это детали.
Строго смотритель следит за тобой
раму проламываешь головой!
Мало ли что там вдогонку болтали.
К чёрту музейных рядов благодать!
Хочется чёрное знамя топтать.
Чёрное знамя собственной тени.
Рама по горло, по грудь, по колени.
Критики врут о свободе холста.
Независима лишь пустота.
14
1953 ГОА
В.Х.Валееву
Я ничего не знаю
о ггрекрасном...
Страна ггропахла
оружейным маслом;
понятней слов
фуфайки в гардеробе;
конферансье-пошляк
мне вкус угробил.
В Европе пишут
про заградотряды;
в Сибири и Поволжье
хлебу рады;
трофейный «Вальтер»
холоднее мрака
на празднике
последнего барака.
Москве ещё повелевать
не сладко —
детдомовцу приснилась
шоколадка...
15
АМНИСТИЯ 1954 ГОМ
Полковнику В.М. Анисимкову
Блестит агтрель.
Свобода — шире лужи.
Чифир бакинский
покачнул бараки.
Скрипят ремни,
затягиваясь туже.
Рвут поводки
служебные собаки.
Зека Москвы, Рязани и Казани...
СССР мне выдал детство с ними.
Мне в праве видеть их не отказали,
никто и права помнить не отнимет.
Бараки замолчать уже не в силе:
«СССР отстал от ноу-хау;
Берлин гвардейским мясом завалили;
не выкупили Ротшильды Дахау;
чеченскую войну за двое суток
в сибирское приволье Сталин вывез...»
Проінай, переселенец!
Буду чуток —
ты книжки мне давал читать на вырост.
Прощай, штрафник!
16
Я и тебя запомню —
ни слова не сказал о русских резко.
Ещё я захлебнусь холодной Обью
и вспомню капитана Маринеско.
Крик ггролетел от вахты до барака:
«Не нужен я, а надзиратель нужен!»
«Якши, якши!» — мне слышится,
однако
конвой ремни затягивает туже.
17
ПРОХОДЯ МИМО ШКОАЫ
Александру Амусину
На небе звёзды
видно еле-еле,
а школа наша
на замке уже.
Директор знал,
что нам нести
в портфеле,
не зная,
что мы понесём в душе.
18
ЮАОСЛОВНАЯ
От ключицы до седла
шёл клинок наискосок.
Родословная текла
с конской гривы на песок.
Кто тебя, моя родня,
резал, рвал, топтал и жёг?
Смотрит ворон на меня,
вперил огненный зрачок.
Пуля-дура не права.
Сабля острая слепа.
Где, когда, что за трава
обсосала черепа?
Не носить мне дым папах
в этом нет моей вины,
ігридавил Чумацкий Шлях
колесом большой луны.
Дай, Полтава, мне тепла,
смой дорог далёких грязь!
Родословная текла,
да в Сибири запеклась...
19
БРАТЬЯМ
В Сибири мы росли,
а не в Паланге —
не смыслим в янтарях,
но в отчий дом
ни белые, ни красные поганки
мы не носили и не принесём.
Хвала избытку
нежности и силы!
Как говорят в Полтаве:
«Будьмо! Знов!»...
Надолго ли метели
остудили
в нас бешеную кровь
сечевиков?
20
СЕВЕРЯНИН
Владимиру Вардугину
Руки своим дыханием грея,
если на Север тебя занесло,
глазами и кожей чуешь острее:
воздух, землю, ггространство, тепло...
На горле твоём не сыграли волки —
будут нюхать солярку и мазь...
При тебе стихотворцы умолкли,
лауреатской костью давясь.
Взглядом не удостоил коллега —
он не сильнее тебя, а злей,
если мысли не глубже снега
и черней не убитых тобой соболей.
Тебе помогла не ума палата,
нож и порох — твоя родня.
Понял радостью азиата:
доехал, добрёл, дополз до огня.
Ночь. Куржак. Одиноко. Грустно.
Последний стакан задержал у рта:
услышал, как в морду мамонта с хрустом
вгрызается вечная мерзлота.
21
ОФОРТ
Александру Курдюмову
Комфортно или дискомфортно —
отмучается наша плоть.
Не учит линия офорта
под серьги уши проколоть.
Здесь пламя, лик, а не мордашка.
Отбор художнический строг.
Хихикнет что-то там, в кудряшках,
крутнёт на пальце перстенёк.
«Не щепке глубина опасна...»,
но это первая строка.
А жизнь божественно прекрасна,
но и чертовски коротка.
22
МАЙ
Когда тяжёлым клювом коршун
готовит грубое гнездо,
когда змея
меняет кожу,
итожу прошлое
незло.
Я при попытке к жизни
вроде
и каждый день, и каждый год:
ишу хорошее в уроде —
для тех, на лапах,
я урод.
Не из-за облачного рая
я видел
на краю земли:
с четвероногих мех сдирая,
на юг двуногие прошли.
Я в этой жизни
мало стою —
банальный, в общем-то, сюжет.
Простор не станет пустотою,
пока замены сердцу нет.
23
СТЕПНЫЕ ЭТЮАЫ
Анатолию
Корчуганову
1
Жара в степи —
змея в нору вползла.
Не знает солнце,
что такое жалость.
Мне кажется,
что плавятся глаза
и даже тень
к ногам моим прижалась.
В жару
здесь выкипают родники.
Горячий ветер
бьёт в лицо джигита.
Горячий конь
в юрячие пески
вбивает раскалённые копыта.
И вечность юрты
вознеслась над модой.
И коршун дирижирует свободой.
24
2
Не раз я вспомню
словом добрым,
как степь была ко мне добра,
где на спине влюблённой кобр
узор персидского ковра.
Где вкус дождя
забыл верблюд,
вдыхая пар
казахских блюд.
Где отражаются не в реках,
друг друга скачкою пьяня,
и конь в глазах у человека,
и человек в глазах коня.
25
СГАРУХА
Когда не знают дела,
то клянутся
всему народу в верности
своей.
Она молчит
над выщербленным блюдц
и делит сахарок
на всех гостей.
26
ГАЗИМУ ШАФИКОВУ
Крылья, когти, клюв и... простор!
Вот и всё, что имеет сапсан.
Чёрный крест — это тень,
и я стёр
этот крест в моей памяти сам.
Что мне лисий и сусличий мех?
Что мне норная кровь грызунов?
Брат Газим,
мы делим на всех,
нет, не мех —
тяжесть горькую слов.
Мы с тобой не умеем вот так —
крылья, когти и клюв — налегке...
Наш успех не в клыках у собак,
в клюве, в лапе или в руке.
Тень сапсана —
и суслик молчит!
Я хотел бы вот так же,
без слов.
Если б только не песни
кайчи
и сэсэнов, и гусляров...
27
мутц
Хозяин мёртвого моря
личных воспоминаний
чёрные камни фактов
достанет с морского дна.
На его пустых подоконниках
ни кактусов, ни герани.
На чёрных камнях заметнее
светлые имена.
Потомок ростовіциков,
чёрт его знает откуда,
от выгодной осторожности,
не от щедрости поседел.
Трезво учил тонкостям
терминологического блуда,
поэтому и выжил всё-таки
мастак негеройских дел.
Рёбрами книжных полок
защищена квартира.
Забыл, когда просто в поле
спал он последний раз...
Припрятал на всякий случай
святыню чужого мира —
купленный по дешёвке
28
краденыи иконостас.
Если в просторной квартире
согласно бесстрастным наукам,
молча бессонница страха
вползает в его кровать —
творчество не спасает
от бесстыдства холстом и звуком...
Бог не всем разрешает
в творчестве в Бога играть.
Хлеб не делил со слабым.
Взгляд отводил от нищих.
Что же нашёл он всё-таки
в лютой к нему стране?
Может, деньжонки множит?
Может, наследство ищет?
Прикидывается умело,
неумеющим жить вполне.
А утром в тяжёлые двери
стучится к нему не слава —
мальчик-поэт приходит
и рукопись тянет, но...
Хозяин просторной квартиры
внимательнее удава
следит за словами, глядя
в зарешеченное окно.
29
АЗИАТСКИЙ СОНЕТ
Не смотри же ты косо, прошу, Магадан,
не проматывал я твоё золото юрдо.
Помню синие руки твоих северян
здесь, где персик без них не полезет мне в
горло.
Смуглый парень на части арбуз распластал,
пахнут мёдом ножи, брызжет сок на халаты.
Поддержали мой северный тост азиаты,
до сердец поднимая узоры пиал.
И мангалу шампур прямо в огненный рот.
Как полсотнями, листьями тополь трясёт.
Здесь другая земля, здесь другие забавы.
Но рабочие руки тверды и корявы,
как на Севере, где терпеливей народ.
Низким голосом друг о высоком поёт.
30
ШАЧИЙ РЕЙС
Ивану Малохаткину
В саратовских степях едва ли
нужны стихи про этажи.
Мы о добре стихи читали *—
аплодисменты гуіне ржи.
Сметанки хватанули на ночь,
а утром — видно по глазам,
что нам пора, Иван Иваныч,
по нашим городским домам.
Да вот какая незадача —
среди распаханной земли
тянули руки, чуть не плача,
да нас не брали в «Жигули»...
Их сотня мимо ггролетела —
никто не взял...
Что ж, им видней.
Мы вслед глядели обалдело:
да кто же мы в стране своей?
К своим проситься надоело,
а я с тобой — про идеал.
Деревня многое сумела
взамен лоскутных одеял.
31
Жара надежду дожирала.
Железо пёрло напрямик.
Дорога зло нам показала
прогресса битумный язык.
Какой нам ворон зло накаркал?
Нам не прожить по одному.
И вдруг обдал нас
пылью жаркой
«КамАЗ» Ростова-на-Дону.
Был день,
а в душах — темнотища.
Нас от позора спас Иван.
Добро не там, где надо, ищем.
Добро не запихать в карман.
В степи мы обошлись без мёда.
Рычал «КамАЗ» и вёз за так.
— Но много ли в семье уродов?
— Нет, если жив ещё казак.
И улыбался наш спаситель.
Втроём не тесно было нам.
Эх, «Жигули», куда вы мчитесь
по окультуренным степям?
32
ТТт
4
— Хватит! —
резко прервали, —
чистым ты был
вначале.
И побелеешь, как мел.
Значит, лучших ломали?
А ты-то как унелел?
33
ПОАЁТ
Цепями и решётками звеня,
мой город отцепился от меня...
Во тьме турбин взбесился керосин —
и вот я выше лепета осин.
Я выше крыш и птиц,
я выше гор.
Небесный гром. Высокий разговор.
Отца не превзошёл. Мать не сберёг.
Не подарил сестре своей серёг.
Я на огне лечу без сыновей:
им без меня хватает чёрных дней.
Я высотой от низостей спасён,
чтоб не болтать легко
о том, о сём...
Не для утехи слух
мне свыше дан —
полынь, Полина, поле, степь. Степан...
И, может быть, я верю, хоть убей,
и я задену сердцем за людей.
Осина — деревянная родня
дрожит внизу
от страха за меня.
34
лось
В.А.
Не научился путать следы —
напоролся на пулю лбом.
Шкуру снимают кривым ножом,
режут от паха до бороды.
Вырубят с лобнои костью рога,
взвесят сердце на липких весах,
в железобетонных серых домах
отведают с ливером пирога.
Не шелохнулся столетний кедр.
Псы рычат, требуху теребя,
Конец охоте!
Ноздрями пещер
вечность обнюхивает тебя.
35
***
Твоя земля
тебе не помогла
стать болыые
канцелярского стола
высокие деревья
без вершин
ты видел
и боялся стать
болыыим.
36
МААИНОВОЕ ОЗЕРО
Светлой памяти Н.А. Заболоцкого
О чём он думал,
сидя на песке,
поэт
с ковыльным пёрышком в руке.
Какие знаки коршун подавал
любимчику тюремных одеял?
За что его,
за что его,
за что —
в рванину из потёртого пальто?
Архивным пыльным полкам
вопреки
поэт не стал хранить черновики —
ему и здесь, где мёртвая вода,
светило солнце набело всегда.
Прости, поэт,
за слог корявый мой,
родство с солёно-горькою водой.
Не смеет степь
тем, кто о ней поёт,
стянуть арканом горизонта рот!
37
Полна твоя чернильница, полна,
нырну в неё
и не достану дна.
...Точа свой взгляд теченьем
лютых рек,
жил-был в Сибири
добрый человек.
38
АВГУСТ
Осень по горло —
кричи не кричи,
дни холодные, как налимы,
ускользают неумолимы,
обрывая мои крючки.
Ну да ладно,
судьбу не кляня,
запалю костерок среди прозы.
Красным орденом
Дикой Розы
награждает шиповник меня.
Значит, я не зря
по лесам
рвал о сучья свою фуфайку,
с чистым ветром вприкуску сайку
с чуткой
сукой
деля
пополам.
Сука ластится и скулит...
Хватит, хватит,
в руках моих пусто.
Попрошайничать — не искусство.
39
Видишь — птица
от нас летит?
И кричу я друзьям моим:
«Уцелейте под холодами!»
Мне б сегодня
в колени к маме.
Что за праздник неумолим.
Дым и пепел
по ветру летят
вперемешку с листвой и эхом.
Не бродягой я в город
въехал,
кавалером осенних наград.
Август всех награждал
подряд.
40
***
В. Б.
Снится и снится
всё чаще мне:
мечется,
не подавая голоса,
конь,
а путы на том коне
из его же
конского волоса.
41
ЮСКРЕСЕНЬЕ. ШОЖНИК. ЕАЗАР
А.С Ермилову
По базару художник идёт.
Выбирает сюжеты картин.
За прилавком
житейских забот
рубит мясо мясник-исполин.
Хрясь!
И вот вам хрящи на суп.
Хрясь!
И вот вам ваш килограмм.
Бывший медик — мясник не глуп.
Хрясь!
И никаких мелодрам.
Рядом праведники и рвачи.
Лики. Рожи. Зенки. Глаза.
У торговки шаль из парчи.
Пальцы в кольцах.
В ушах бирюза.
Всё с иголочки,
что ни надень.
И кошель пузат от рублей.
Ну и что?
Даже в солнечный день
42
гири черные перед неи.
Угости хурмой пацана,
надели его добротой —
он детдомовский,
а цена —
выше радуги над Бухарой.
Нет!
Законы базара тверды:
волкодав ли, волк...
Не зевай!
Прибыль верная от вражды —
стали шапками вой и лай.
... Раскорректнейший интеллигент
по базару с мольбертом идёт.
Он умен, а не просто сед —
ценность в этом.
А цены — не в счёт.
Всё от антиков до Дали
знает мудрый искусствовед.
А шашльгчник орёт:
— Отвали!
Ты мешаешь работать мне, дед!
— Извините, — вздыхает старик,
отвлекаю, наверно, от дел...
Эх, базар!
Что там ни говори,
персик не от стыда покраснел.
Крикни вслед старику:
— Дорогой!
Поубавь-ка, базар, голоса!
Над лотком
со свиной головой
вьётся зло золотая оса.
43
У художника — собственный взгляд:
не глядеть на мир свысока.
Медяки надежды гремят
по карманам его пиджака.
Щедрый редко бывает богат,
даже если дожил до седин.
Не стыдились заплат и Сократ,
Диоген и Ходжа Насреддин.
Бог Меркурий прилавки воздвиг,
разделил весь мир пополам.
Нас поил бесплатно родник.
Помнишь, кланялись родникам?
...В дом вернётся художник.
Легко
оторвёт его лифт от земли.
— Где ты шляешься, —
спросят его.
Он ответит:
— В гостях у Дали.
— Ну-ка, ну-ка,
весёлый, небось?
Улыбнётся:
— Как бы не так.
Осторожно повесит на гвоздь
ястребиной расцветки пиджак.
Сто рублей?
Сто друзей?
Да, друзей!
Что нам рубль, если друт не поймёт?
Пусть пластмассовый соловей
о пластмассе другим поёт.
44
Друг же ввалится в дрм, бася
и о жизни о разной взахлёб:
— Где картина твоя, босяк,
На которой вгоняет оса
жало
в жирный свинячий лоб?
45
ВАДДАЙ
В полуцерквушке-полуклубе
купил на память горсть значков.
Норвежец тоже Север любит —
он весь киоск купить готов.
В закрытых наглухо витринах
молчит ушкуйников металл.
И гид умолк —
у стен старинных
он по-английски всё сказал.
Багры.
Кольчуги.
Вёсла.
Сети.
Зовёт норвежец на банкет.
И мне побыть бы на банкете,
да я неггразднично одет.
О русском под коктейль болтая,
хоть сотню знаков нацепи.
А колокольчик, «Дар Валдая»,
в музее плачет на цепи.
46
СПААЬНЫЙ ВАГОН
Бревном я затесался
между ними.
Жарища. Теснотища.
И к тому же
саратовка с клыками золотыми
злым шёпотом
воспитывает мрка:
— Не слышишь, что ль?
Чай, уши заложило?
Хочу и я позагорать на юге.
Нет, правильно мне мама говорила:
всю жизнь стирать мне робу
шоферюге.
Ну что ты можешь,
жалкая тупица!
Вон твой сосед —
любая дверь открыта...
Здесь «русский дух»
припомнишь,
и не спится
до станции Разбитое Корыто.
47
***
У нею острый взгляд,
острый слух.
И стишков больше
моха и мух.
Понатыкал слово «Русь»
по стишкам,
замелькал мотыльком
тут и там.
Он уверенно острит
невпопад —
пострадал от КГБ,
говорят.
Не держал в руках
ни лома, ни вил...
Жаждой славы
сам себя удавил.
48
БАЙКАЛ
В.В.Козлову
Видел Москву.
Видел Берлин...
Не был мне рад
там ни один.
Вот они, смерть и красота:
нерпа плывёт — кровь изо рта.
Сверху — бревно, омуль — внизу
с острым крючком в светлом глазу.
Всё, не тая,
славный Байкал
вечностью скал
молча сказал.
Хан Баргузин вздыбит волну —
якорь слепой шарит по дну.
Сладкая ложь — горький итог:
гимны без слов, путь без дорог...
49
***
Буклеты глянцевых карт
хоть тоннами продавайте.
Теория — это асфальт.
А практика —
грязь
на
асфальте.
50
***
Взгляд сына перехватишь, —
Боже мой,
как будто жизнью наказал ею я.
Мой мальчик,
и до нас, хоть плачь, хоть вой,
над смыслом жизни
мучалось живое.
Я не смогу свозить тебя в Париж,
отец, необъяснимо бесполезный.
Я замолчу,
и ты поговоришъ
о смысле жизни
со вселенской бездной.
51
. I - I - I -
Юрию Цаплину
Есть ещё куда пойти
без путёвки, без повестки.
Есть кому сказать «прости»
без упрёка, без отместки.
Взгляд поднимут, хлеб деля,
сидя за столом сутуло:
— Ты чего?
— Да вот земля
что-то круто крутанула...
52
ЬЕСНА КРАСНА 1991 ГОДА
Я перепил кислотного дождя.
Я переел синюшных облаков.
И всё-таки, стальным пером ведя,
пишу не для швейцарских городов.
Кулак устало каменный разжав,
Кремль до тебя, Россия, снизошёл.
Вороны, над царь-пушкою кружа,
идут в пике...
Молчит огромно ствол.
Дрожит флагшток на прежней высоте;
уже не флаг в крови, а вся весна;
и делят пряник крысы в темноте;
и смерть героев на миру красна.
Россия — терпеливая страна,
жие трубы крах тебе трубят!
ереболеем іцедростъю сполна,
не опускай же долу ясный взгляд!
Н
Нам не впервой влачиться налегке
в свой бедный дом, где в окнах свет погас.
На ломаном, но русском языке
ещё поггросят помощь.
И не раз.
53
тост
Гвардейцы лома и лопаты!
Нет, вы ни в чём
не виноваты.
Долбили там,
копали там,
где показала вам контора.
Вам было не до разговора.
От этого не легче вам.
Цветное в чёрное врастало.
Крестьянки с поля шли
устало.
Никто им рук не целовал.
Поднять село клялась элита.
И поднимала знаменито
с іпампанским «За народ!»
бокал.
54
Колпак фригийского наследства
великоват для всех времён,
но никуда с Земли не деться
тем, для кою любовь — закон.
Не ггревратится полночь в полдень,
и вор не станет честным вдруг,
но, чувством меры переполнен,
мне яблоко ггротянет друг.
Он ни словечка мне не скажет —
есть веши посильнее слов,
но что-то заигралась стража
богатым хрустом позвонков.
Свобода, Равенство и Братство,
вы преждевременны пока,
но боль сиротского богатства
мне тянет чуткая рука.
Как тонок сладкий запах яблок,
чтоб не кричать до хрипоты
о том, что мир убог и жалок
вне старомодной доброты.
55
ПААЧ ПО МОРСКОЙ ПЕХОТЕ
Вы лучшими были,
мы так и запишем в скрижали.
Но выжили карлики,
а вы — двухметровые — пали.
Под чёрным сукном
белоснежное чувство родного.
Другим рассчитаться
на первого и второго.
У вас было сердце большое —
не промахнуться.
Мы тоже не гнёмся,
но можно над гробом согнуться.
Прощайте, морпехи!
Россия от горя оглохла.
Чем вашим родным
потери оплатит эпоха?
Тускнеет в домах
сиротских побед позолота.
Уходит, уходит под землю
морская пехота.
56
ГЕННАДИЮ СГЕПАНОВИЧУ ФИОНОВУ
Однажды встретишься
с душой тебе родной,
тогда всю жизнь
и гтраздник — стыд,
и песня — вой...
57
Бывает так: ни разума, ни сил,
хоть белое,
хоть чёрное надень.
Сегодня кто-то
сына хоронил,
и чей-то сын влюбился
в этот день.
58
эЫск
...Границу переходит чардаш-монти;
в мой паспорт пограничники глядят.
Готический собор
на горизонте
блестит,
как невзорвавшийся снаряд.
59
УКРАИНЕ
Флот поделён.
И флаги врозь,
но души...
Не разделить
на море и на суше.
Чркая сталь глаза откроет нам:
не разделить родное пополам.
60
Б АЕНЬ РОЖАЕНИЯ
Юрию Сидоренко
Слава Богу, чувствую пока —
над строкой не дрюгнула рука —
это крёстный Север постарался,
научил чертям сшибать рога.
Но сегодня праздник!
Посему
друга я по-братски обниму.
Сок пшеничный будем пить по-русски •
и Полтаву вспомним потому.
Потому, что там начало нас
прогудел по свету тулумбас*;
там чумак в глубокий след казацкий
соль веков рассыпал про запас...
Нам ничем помочь не сможет МИД ;
память кровью предков закипит:
прапраправнук орендарьский правит,
над крапивным семенем дрожит.
Поучает, в кресле развалясь,
над горбатои ненькою смеясь.
Нас не вспомнят в православном гетто:
«Где же вы, Микола и Юрась?»
Там без нас каштаны зацветут,
там не нам по чарке поднесут.
А кому, рке не наше дело,
там теперь и Цезарь свой, и Брут...
*Тулумбас — вид литавр.
61
***
Не становятся краски цветами,
не становятся жизнью цвета.
Океан — и в ореховой раме?
Горек он и велик для холста.
62
ВТОРАЯ РЕЧКА
Я к пространству родины привык.
Тыща вёрст в России — недалечко
Букву «Р» — топорик под язык —
прячет от меня Вторая Речка.
Океан у ног моих не стих,
волны выговаривают «рашен».
На путях запутанных моих —
тот, который на чужбину страшен.
Задевая носом за мороз,
с вечной скорбью
в скарбе эмигранта,
кто-нибудь и зло отсюда вёз...
Брякай, погремушка эсперанто!
63
«ТИТАНИК»
Жиденький чай
в кружках из жести
на проіцанье подал
господин Мамут...
Чего ожидать?
Сарра и Джесси
к мечте вавилонской
в Нью-Иорк уплывут.
Поют под банджо:
«Америка, где ты?
Последние деньги
берёшь за мечту!
Ты ещё будешь
печатать портреты
и рвать автограф
из рук на лету!
Форт-Нокс понадёжней вчерашней веры
Мало ли кем мы были вчера.
Будут берлинские миллионеры
дарить китайские веера!
Званый вечер и тётя Рива,
негры в прислугах,
«Форд», самолёт.
Будет...»
64
— Айсберг!
И жирная рыба
с бусами Сарры во тъме пропадёт,
ПУТЕШЕСТВИЕ В УССУРИЙСК
1. СТАНЦИЯ САРАТОВ
Я терпел
тесноту трамвая;
у меня жена городская:
я прикован к законам ГАИ.
На вокзале запел чубатый
про полтавские белые хаты
и поджёг печали мои.
2. СТАНЦИЯ МОСКВА
...На Арбате
старушки до пенсий
собирали бутылки
от «Пепси».
Над конторами
новый флаг.
— Академия — это гетто, —
еле выговорил мне
некто,
молоко разливая
из фляг.
66
3. СТАНЦИЯ
«уссурийск»
До Днепра и Волги
неблизко.
И папахами над Уссурийском
тучи видятся
всё ясней.
Знать, не зря
предкам жребий выпал:
в сичень*,
в травень,
в червень ли,
в липень
на восток повернуть коней.
За окном вагона Приморье.
Мора нет.
Авто из-за моря.
Срок господства Тольятти
истёк.
Юморил по радио Карцев;
десять русских
на сотню китайцев
в электричке на Владивосток.
4. СТАНЦИЯ «САРАТОВ»
Духота.
Но пахнет вареньем.
Не болыпой я спец
по кореньям,
по укропу и чесноку.
*Сичень — февраль и т. д.
67
Не бочком иду по базару,
не заглядываю в бочкотару,
а принюхиваюсь к шашлыку.
— Инш алла, — говорю заранее.
Жиром брызжет шашлык
бараний.
— Эх, джигит, обслужил на «ять».
Он глядит в глаза
и смеётся:
мясо ем, а не что придётся.
...А в глазах ничего не видать.
68
РУБЕЖ
Высокие сыны
святой земли
здесь разминуться с ггулей
не могли.
Что там себя!
Отечество спасти бы
и не дождаться от своих
«спасибо».
Взрыв!
И навечно в небо — головой...
Ах, мама!
И не вздрогнул шар земной.
69
ПЕСНЯ СТРЕМЕННОГО
Юрию Жуку
Что он сделал со мною, зараза,
почему запел без приказа,
душу вывернул — и на крюк!
Я ж привык к городскому бетону,
слышу лишь воробья да ворону,
вижу псов-медалистов да сук...
«Эх, десница моя перебита,
без меня косит тятенька жито,
я ему подмочь не могу.
Не нркна безрукавна обнова,
дайте мне мово вороного
прогулять его в поводу.
Ох, чиста в кринице водица,
напоить коня из криницы
я смогу и левой рукой.
Ах, сестрица моя, сестрица,
ах, негоже на брата сердитъся,
вороного попоной укрой.
Коли колос тяжелыне патрона
и граница не шире погона,
70
и ковыль не достал до стремян,
само время до хаты вертаться,
с родной матушкою навидаться,
где слова про любовь — не обман...»
Так он пел — и пахарь, и воин.
С песней воли я сладитъ не волен,
я запомнил широкий лампас.
Так он пел, и певучая сила
то давила, то возносила
до того, что осталось от нас.
Не суди меня, родина, строго,
что опять веду до порога
не коня, а беду в поводу.
Песня — воля, песня казачья,
песня — лихо, песня — удача
то на дыме, то на меду.
Помоги нам, Господь, сохраниться,
где ігроходит наша граница
между сердцем и пятернёй.
Стремя памяти не почернело.
Не серчай, что помог неумело
песне — воле, спасённой тобой.
...А казак
улыбнулся устало
и нарезал тонюсенько сало —
нам женьшеневка нынче не всласть,
казаков — наших братьев — помянем,
где над хрюканьем сытым кабаньим
расцветает тигриная пасть...
71
«ВАРЯГ»
По русской тоске
смычками со смаком корябав,
оркестришко пришлый
был далыііе кормиться готов...
Генштаб подзабыл,
в ресторациях пробуя крабов,
что лучшее лакомство крабов —
глаза моряков.
А там, на Востоке,
цыганские песни нелепы —
Андреевский Крест
умножил великое в нас.
А там, на Востоке,
уже отслужили молебны,
ударили рынды —
и глянул на воинство Спас.
От края до края,
от краха до краха
и все же —
до песни, до памяти —
неубиваемой, той,
где мы по смертям и победам
отчизны моложе,
но ровня и флагом, и кровью,
и солью морской.
72
За это и мстят
из местечек со злобой листовки;
казачьи нагайки со свистом
рвут кожу в ответ.
Казна и князья измельчали —
бессильны винтовки;
лакеям резона быть равным
лейб-гвардии нет.
...Столичная шваль
десертом салфетки марала.
Орлам на погонах
корону спасти не дано.
В бокалах шипело шампанское
на адмирала.
И крейсер «Варяг» уходил
от позора на дно.
73
Владимиру Соковикову
Не единицей в статотчёты,
а рядовым морской пехоты
шёл твой отец
на пулемёты
в историю.
А ты ютов?
А ты опасен для врагов?
И если нет,
подумай,
кто ты.
74
МИЧМАН
Ключ потерял.
Сорвал замок с сарая.
Дожёг дрова,
«чтоб им тайга не снилась».
Тельняшкою гитару вытирая:
— Бери, — сказал, — на память,
сделай милость.
Всё пораздал.
— Куда ты без добра-то? —
хихикает соседка-молодуха.
— Уйду в моря,
и не вернусь обратно.
Зудит чалдонка:
— Чуб-то — легче ггуха!
Он грамоты собрал — там позолота.
Хвалил других, а сам себя ни разу.
— Я, Колька, буду мичманом Балтфлота.
Жаль голубеи.
И грохнул об пол вазу...
75
ВОЗБРАЩЕНИЕ ТАНКА
Виюпору Георгиевичу Выборову
танкисту и фотохудожнику
у
Городу виден весь,
встал, себя не тая.
Это ~ тяжёлая весть,
родина ты моя.
Здравствуй, железный брат
с номером на броне.
Рад тебя видеть, рад
с отчиной наравне.
Ты домой насовсем.
Память людей коротка.
Сам не знаю, зачем
сфотаюсь у катка.
Больно.
А где Иван?
Тот, ясноглаз и рус?
Может, победой пьян,
крутит пшеничный ус?
Может, в бою ослеп,
может, за Полыну лёг?
76
Горький солдатский хлеб
водкой запил дружок?
Дота поганый рот
разворотить помог?
Готика ототрёт
огненный твой плевок.
Мудрый немец простит —
Доичланд теперь одна.
Фридрих в могиле спит.
Фёдора кость видна.
Мы тяжело живём.
Впрочем, ты видишь сам.
Били и бьют огнём
по голубым глазам.
Слышу солдатский мат
под золотишка звон.
Стрелами новых карт
русский простор пронзён...
К танку житухой прижат,
жизнь понимаю так:
если хлеба лежат,
ствол поднимает танк.
Будет буянить май,
будет платок в горсти.
Болыпе не обещай
кровью меня спасти.
77
БОАЬНИЧНЫЙ ПАРК
Под дубом, посаженным пленным
французом,
уланом, драгуном ли Наполеона,
солдаты Афгана из дебрей Союза
жуют мандарины —
подарки наследников Багратиона.
Шуршит позапозавчерашняя «Правда» —
в ней всё: от ЦК до солдатского долга.
Но вскрытою веной от рая до ада,
тампон теплохода качая,
дымится вдали ядовитая Волга.
Под тенью широкой, прохладу глотая,
славянка с татаркой залились слезою...
Калеки Поволжья, Урала, Алтая,
хирург на две ставки,
чем я вас, не знавший войны, успокою?
Меня миновала небесная кара —
мой сын не распутывал петли Саланга,
его напоила кумысом Самара,
с улыбкой, наверно,
плевком до лица не достала Паланга.
Герой Кандагара сестру обнимает,
от боли мыча непечатное слово.
78
Ещё не такое в России бывает.
Протез за валюту...
Спасибо тебе за дубы,
Ватерлоо.
79
БАЛЛАДЛ О ЗОАОТОМ ЗАПАСЕ
Хлюпали волны тёплой реки
и на отмель выплеснули цветок,
и ты злым правилам вопреки
за таким же отправился на восток.
Ты выходил один на один
против рока, что свыше дан;
ветер за руку поводил
и домой вернул по твоим же следам...
Не потому, что плохо жилось
или жизнь была не дорога,
просто вот так же под зиму лось
тяжёлые сбрасывает рога,
чтобы легко по тяжёлым снегам
уходить от горячих клыков и пуль,
но рано об этом — ты видишь сам,
как нынче роскошествует июль.
Срывай же гитару с гвоздя и пой,
как ты в снегах России увяз,
высокий, стройный, гибкий, живой,
живучей, чем долговязый вяз.
Пой для всех, ничего не тая,
поймут и физик, и крысолов,
как породнилась песня твоя
с железным терпением крейсеров.
Как волки зайчатами кормят волчат,
80
дразня свободой цепных собак,
где нам журавли не по-птичьи кричат
не «курлы-курлы», а «карлаг-карлаг».
Спичкой Вселенную обогревал,
всё, что было, раздал за так;
девки медовые на сеновал
просились, посмеиваясь в кулак.
Ронял стакан под каблучный стук,
но спасал тебя золотой запас —
это и твой неподкупный друг,
и свет усталых, любящих глаз.
Ты разматывал сотни дорог,
не там жалея, не там любя,
для того и показывал Дальний Восток
обломки гигантского корабля.
Вспомни угрюмый взгляд деревень!
Вспомни столиц надменную спесь!
Радуйся, стонут в доме весь день
половицы на праздник.
Ты — праздник здесь.
81
ЖЁНАМАРУЗЕЙ
Нам тоже не сидеть на золотом крылечке.
Наш белый конь-туман
без проклятой уздечки,
не чуя ваших рук,
не видя наших глаз,
под окна подойдёт,
когда не будет нас.
Вы помните слова: не только хлеба ради,
но корчатся в ночи заветные тетради —
они ещё не раз погонят в сторожа:
сонет подешевел, и хлеб подорожал.
Вселенная молчит, болыііая и немая.
Вселенная молчит, людей не понимая.
Не всем же шеи гнуть в холопах простоты,
раскраивая лбы и затыкая рты.
Простите же вы нам забавы без отравы.
Вы правы навсегда: и днём и ночью правы.
За злость на суету, за клочья тишины,
мы права не любить любовью лишены.
И если холод мы
(а чагце речь об этом),
кровь загудит ещё, что мы чета поэтам,
которым под топор и немоту не лечь!
...Реснинами сосны
топите жарче печь.
82
***
Надежде Викторовне Макеевой
Конечно, время нас сотрёт,
Жар-птицу превратив в жаркое.
Пчела отдаст последний мёд
и вмёрзнет в небо голубое.
Зачем же в спорах предок мой
рвал на груди свою рубаху?
Не время стать надежде прахом
друзьям — толпой, жене — вдовой.
Пусть я смешон и одинок,
братаю Запад и Восток,
мирю голодного с раздетым...
Мир без творна, как отчим, строг.
Кровь воинов всосёт песок.
Сонет останется сонетом.
83
КРИК
Виктору Эльзессеру
— Наши внуки за нас отомстят! —
кто-то крикнул на грязном базаре,
и омоновца опытный взгляд
и меня, не касаясъ, обшарил.
Полоснул острым взглядом узбек,
сжался стройный таджик над изюмом...
Сколько ж гнуться тебе, человек,
над богатством пугливым, угрюмым?
Русских беженцев голоса
доведут от Кремля до нацизма.
Чудотворцу Николе глаза
заливает кровавая схизма.
Умер крик, не сдаваясь рублю,
у ларька под названьем «Карина».
Чудотворцу свечу я куплю,
но терпение нас покорило!
Умер стыд!
А в динамиках — смех.
И ни слова о Ное и Хаме.
Неужели открылись для всех,
жрать учась, как хазары, руками?
84
Едко пишет по воздуху дым
над мангалом челябинской стали:
«Не учи!
И не будешь судим
по законам Отары и Стаи...»
Никого я не бил по глазам,
понимая и в доме, и в храме:
где бездарны правители, там
крейсера говорят с крейсерами...
Золотишком и я не богат...
Давят сумерки цвета портвейна.
Где вилял казуист-дипломат, —
там пехота — прямолинейна!
85
Спасибо всем,
кто не помог
угробить ранней похвалой.
Спасибо,
что давали в долг,
не взяв расписки долговой.
За резкии крик:
— Ходи прямей!
Бери потяжелее кладь.
И сыновей своих сумей
и выкормить,
и воспитать.
И вам спасибо,
кто со злом
сказал:
— Бери-ка, парень, лом.
Я бредил золотым пером,
но лом гудел мне
о другом:
— Что скажешь
сыновьям своим?
Пером карябал золотым?
Бей глубже,
серый лёд круша.
86
Была бы за душой душа.
Железный брат карандаша
мне руки вывернуть
ни смог.
Метель завыла —
снегирёк
еи лапу белую
ггрожёг.
На пальны в холода дыша,
я верил:
запоёт душа.
Не главное
размер и слог,
когда метель сбивает с ног,
когда пускают на порог,
чужому говоря:
— Сынок...
87
В блеске дня, во мраке ли ночей
я без вас никто, ничто, ничей.
Нам ли спорить о цене монет?
Нам цены на этом свете нет.
Встретимся ещё,
где я для вас
яблоко на облаке припас.
88
ш>
***
Побудь ненужным и угрюмым
и улыбнись в конце ггути:
если терятъ,
так лучше с умным,
чем что-то с дураком найти.
89
ПРАВИЛА ХОРОШЕГО СТОГА
(поэма)
Владимиру
Фёдоробичу
Бойко
Когда змеиногорская погода
тебя к мышам загонит на ночь
в стог,
по правилам великого народа
почувствуешь и Запад, и Восток.
Привет, отель, из клевера и мяты!
Привет, норушка!
О чём пищишь?
Мне жалобы понятны:
не слышать бы свирели и сверла...
Прав Монтескьё: ландшафт, сиречь* природа,
не просто степи или суходол...
Хотел я глянуть дальше огорода.
Гром рявкнул мне: «Иди!» —
и я пошёл.
*Сиречь — частица то есть.
90
Я шёл на жизнь.
Постыдное начало —
рвать сапоги, тащась куда-нибудь.
Медведица мне в небе помогала,
вылизывала ярко Млечныи Путь.
Но горы горя Древнего Алтая
бензопилой провыли:
«Ты — злодей!»
Земля юлила, небом утешая,
и я вгляделся в правила людей:
и в правила скорбящих иудеев,
которых жгли повсюду и всегда;
и в правила скупые для плебеев,
в которых вифлеемская звезда;
и в правила — чернеть медвежьим шапкам,
где правит бал туманный Альбион;
и в правила — входить
казачьим шашкам
в чужой крестец
через чужой погон.
Разрублен мир
на бедных и богатых.
Рубцы границ дымятся в письменах.
...Считали деньги в каменных палатах,
чернел над книгой мудрости монах.
Опять в крови крыло совы Минервы.
Двадцатый век в конце путей лихих.
Восток и Запад натянули нервы.
Россия-мать, что в правилах твоих?
Есть правила: быть стогу и корчаге,
91
быть пахоте чернее, чем мазут;
естъ правила оврага и бумаги...
Над пропастью по правилам идут...
А пропасть эта — русская натура
и клятая, и мятая не раз.
В ней всё: стихия, іпедрость, диктатура
и слёзы над травинкой в смертный час.
То подаёт печатный пряник
(гостю),
то распрямит,
то — мордой по стерне...
Мне кажется торчащей в небо костью
любой из обелисков по стране.
Двадцатый век кончается.
И вроде
я вижу землю, колос и межу,
мышеи в стогу,
послов в Алмазном фонде...
Россия. Ночь. Один в стогу лежу.
Песок не сжёг.
Болото не всосало.
В меду не утопил закон тайги...
Я молниями резал хлеб и сало.
Я облаками чистил сапоги.
Мой день восстал.
Он требует расплаты,
он раскалился злостью добела.
Мне мало силы
клевера и мяты!
Прощайте, мыши, у меня дела.
92
ХОАСТЫ
I НИКОААЙ ИВАНОВ
Холст терпел — и высока его цена:
слово правды нас не сделало родней;
слово славы обесценено сполна;
стали краски разноцветной грязью дней.
Холст распят,
а всё же цветом передаст:
нечем полдню серой полночи помочь;
ясно,
что один охоч, да не горазд;
ясно,
что другой горазд, да не охоч.
2. ААЬФРЕА ФРИЗЕН
Если просто скипидар слеза сосны,
а рисунок — просто след карандаша,
если врут искусствоведы и часы,
оставайся безымянною, Душа!
Серость. Зависть. Откровение. Расчёт.
Смуглость. Наглость. Белоснежье. Чернота.
Терпит холст.
Тускнеют краски.
93
Жизнь идёт
(или шла?)
в подвалах с кровью изо рта...
3. АНАТОАИЙ ФРОАОВ
...А на карте мира — шкурами точь-в-точь:
то Поволжье, то Алтай, то Колыма...
Сколько было, сколько будет, кто охоч
на России прокатиться задарма.
Философии бесплодные цветы
рвёт, не дав созреть, лохматая рука.
Скажем, что такое конкурс красоты?
Это — праздник симметричности белка.
Где же ангел
с тонкой дудочкой в руках?
Где же светлый в чёрном небе
Водолей?
Учат карлики высотам на холстах.
Учат карлики — чем далыые, тем наглей.
4. ВЯЧЕСААВ ЦАЙ
...Чёрный коршун и девичий завиток;
мёд антоновки в надсаженном саду...
Ветер «вест» и ветер «ост» сбивают с ног.
Зашатаюсь,
но до Славы добреду.
Мы одной страны расхристанный народ.
94
Слава Богу, что Поэзия — нам щит:
на одном баранья шапка заорёт,
на другом же волчья шапка зарычит.
Холст распят
не для картинки кой-какой.
Исполать тебе, глазастый, показал
и дубовый веник в баньке над рекой,
и высокий вход в Георгиевский зал.
5. НЕИЗВЕСГНЫЙ ХУАОЖНИК
Кручен-мучен, трёпан-чёсан лён-ленок
стал холстом и молча вынес стыд и страх,
дабы мастер безымянный нам помог
не остаться поимённо в дураках...
*Исполать — слава, хвала.
95
ИМПЕРСКИЙ ГУЛ
Отпіа апа*
...Луком накормят солдат перед битвой —
равны ряды легионов, но
слово мудрых предков забыто;
силой Рим спасти не дано.
Много болтали в роскошных термах:
«...больше рабов, а не библиотек;
сила в тюрьмах, а не в теоремах;
гладиатор — не человек...»
Легионер — красавец безусый —
лет пять не увидит отца и мать,
из граната невесте подарит бусы
и уйдёт в Иудею за Рим умирать.
Подавится Рим чужою землёю!
Статуям встать, а солдатам лечь.
Пожары с гулом удушат золою
плач детей под чужую речь.
Цезари вымрут!
Женоподобность
расшатает стены казарм когорт.
Отпіа апа — всё поровну (лат.).
96
Империя, ты ісуда припёрлась?
Прокуратору фаллос затыкает рот...
Что толку, что в проклятой Иудее
легионер храбрей своего отца?
Тыл прогнил. Ростовщик наглеет.
Сестерций бессилен. Пусты сердца.
Под чужаками матронам охать...
Останутся с выродками заодно
голубого разврата гнилая похоть
и неразбавленное вино.
Великий Рим! Где твои книги?
Память короче твоих мечей.
Триумф!
А в зерне триумфальной квадриги —
зараза, тобой завезённых клещей.
Слышу гул...
Я, потомок росса,
в память впускаю сарматский нож:
глянет правнук на внука косо
и не поймёт, на кого похож...
97
ТЕНЬ ВЕЛИКОГО ОМАРА ХАЙЯМА
О, род людской, ты много смог:
в крови и Запад, и Восток.
Ты жёг то церкви, то мечети —
ггросторен мир и одинок.
98
АОРОГА ИА ПСКОВ
Евг. Скворешневу
Я пространство Сибири
экспрессом рассёк.
Взбунтовались фамилии
тюркские звуки:
чем я к Западу ближе,
тем роднее Восток,
где алтайские ветры
лизали мне руки.
Три славянские крови
во мне, как трофей, —
больше от чумака,
меныне от зверолова.
Мне в отместку
зима подожгла снегирей —
и во рту задымилось
славянское слово.
Но ведь я не факир
из афганских песков.
Задохнусь я,
слезами огонь запивая.
Дай же чистого снегу
лишь горсточку, Псков!
Снег прогресса черней,
99
чем глаза у Мамая.
Островерхи шеломы
соборов твоих.
Мягко писаны лики,
да смотрятся строго.
Понимаю:
не делят шелом на двоих.
Будь один и един,
славен град-оберёга.
Для меня твоё имя —
стук по снегу подков,
свет их узких бойниц,
свист меча и метели.
Тяжелы языки твоих колоколов.
Почему не гудят?
Почему онемели?
...Голубеют береты
частей ВДВ.
Значит, будут цветы
бэтээрами смяты.
Оттого, что поэты
нужны не везде,
не от жизни хорошей
нужнее солдаты...
100
В МИХАЙЛОВСКОМ
Николаю Гугляру
Везде - Поэт:
в гтроклятиях и одах...
Трость тяжела;
стол тесен;
в окнах муть.
Ломать башку,
так на болыних высотах,
не на болоте ж
с клюквою тонуть.
101
В АУБОВОМ КАБИНЕТЕ
1
Сколько можно взывать
к говорящему в кресле белку?
Здесь хоть скрепки,
хотъ скрипки,
был бы галстук потуже завязан.
Ваньке-встаньке, конечно,
никогда нее бывать на боку,
но листы деклараций
листвы не добавили вязам.
Сеиф отделан под дуб,
но ведь в сейф не упрятать Арал!
Не родниться Байкалу
с преступно-роскошною виллой!
Говорящий скворец
лишь словечко людское украл —
не простили,
отметили клеткой постылой.
Это ж ясно, как день,
видно в светлых и темных очах:
топорам по лесам
не ржаветь без топорной работы.
102
Бьется АОЖДЬ головой
в грунт,
где вишни сожрал солончак,
где наполнили баки
слезами земли самолёты.
2
...Под конвоем фенольных ветров
будем в будушее введены,
там нас выдаст пырей
безразличным к цветенью
пространством...
Да нас будут судить
по жестоким законам войны,
нищей правды
со все пожирающим хамством.
103
Ивану Шульпину
В 16 лет распахнут и смел;
люди, конечно же,
кажутся добрыми.
И то, что глазами не разглядел,
то позднее почувствуешь
рёбрами.
104
***
Скажи спасибо
и своим врагам —
ты стал сильней
ловя их злобный взгляд.
Порой полезен,
как лекарство нам —
в известных дозах
и змеиный яд.
105
СЫНУ БОГААНУ
Не всё на свете шито-крыто,
ггродажно, гтроклято, избито —
о том и над свиным корытом
дрожит Полярная звезда.
Поглядывай же
иногда.
Я закрываю книгу боли —
ты открываешь книгу воли,
она для тех,
кто обездолен,
обобран, сломан, нелюбим...
А заплутаешь в поле диком —
не оживляй меня ты криком,
зажги её,
и зрячий дым
покажет путь к моим родкым.
106
СТАНЦИЯ БОАЬШАЯ РЕЧКА
...Тихая моя Большая Речка,
ты всегда от сердца недалечко.
Как же мне всего минуток пять
на твоём крылечке постоять?
Чистая моя Большая Речка —
тропка от крылечка до крылечка...
Будет май.
И в мае письмецо —
от меня заветное словцо,
что когда гремел мои поезд мимо,
не туда, где всё неповторимо,
лёгкий крестик ласточки в окне
прибавлял всё милое ко мне.
107
ВТОРОЕ АВГУСТА 1995 ГОМ
Маме
Прощай!
Остаёмся с тобой
на портрете:
там — на руках твоих —
я в раю.
Тебя и Всевышнего
благодарю:
ты моей не увидишь смерти.
108
ПОСЛЕАНЕЕ
СЛОБО
Сам себя
казню и сам помилую.
Сам себя — от пятки до виска.
Я не изменю свою фамилию:
в ней любовь, пожары и войска.
109
СОАЕРЖАНИЕ
«Полна твоя чернильница, полна...»
5
«Помнишь, дед тебя водил...»
1946 год
Святогорье
Интервью
Владимиру Токмакову
«Рисуем и сажей и мелом..»
Мѵжской портрет
1953
год
Амнистия 1954
года
Проходя мимо школы
Родословная
Братьям
Северянин
Офорт
Май
Степные этюды
Старуха
Газиму Шафикову
Мудрец
Азиатский сонет
Казачий рейс
«Хватит! — резко прервали...»
Полёт
Лось
«Твоя земля тебе не помогла..»
Малиновое озеро
Август
«Снится и снится всё чаще мне...»
Воскресенье. Художник. Базар
Валдай
Спальный вагон
«У него острый взгляд, острый слух...»
Байкал
«Буклеты глянцевых карт...»
^
«Взгляд сына перехватишь, — Боже мой...».
7
8
10
11
12
13
14
15
16
18
19
20
21
22
23
24
26
27
28
30
31
33
34
35
36
37
39
41
42
46
47
48
49
50
51
«Есть ещё куда пойти...»
Весна красна 1991
года
Тост
«Колпак фригийского наследства..»
Плач по морской пехоте
Геннадию Степановичу Фионову
«Бывает так: ни разума, ни сил...»
«Границу переходит чардаш-монти...»
52
53
54
55
56
57
58
59
В день рождения
«Не становятся краски нветами...»
Вторая Речка
«Титаник»
Путешествие в Уссурийск
61
62
63
64
66
Украине
гбеж
есня стременного
Й
«ВаряР>
«Не едининей в статотчёты...»
Мичман
Возвращение танка
Больничный парк
Баллада о золотом запасе
Жёнам друзей
«Конечно, время нас сотрёт...»
Крик
«Спасибо всем, кто не помог...»
«В блеске дня, во мраке ли ночей...»
«Побудь ненужным и угрюмым...»
Правила хорошего стога (поэма)
Холсты
Имперский гул
Тень великого Омара Хаяма
Дорога на Псков
В Михайловском
В дубовом кабинете
«В 16 лет распахнут и смел...»
«Скажи спасибо...»
Сыну Богдану
Станния Большая Речка
Второе августа 1995
года
Последнее слово
60
69
70
72
74
75
76
78
80
82
83
84
86
88
89
90
93
96
98
99
101
102
104
105
106
107
108
109
Аитературно-художественное издание
Николай Сергеевич Байбуза
ХОЛСТ.
Стихи
Редактор В.Б. Герасимов
Художник Л.В. Орехова-Малкина
Технический редактор Л.Г. Феклистова
Компьютерная вёрстка Р.В. Васильев
ИБ №9
Изд. лицензия ЛР №010016 выд. 30.12.96.
Подписано в печать 28.06.2000.
Формат 70 х 90 Ѵ Гарнитура «Лазурский». Тираж 100 (1-й завод),
Цена договорная.
Э2
Приволжское книжное издательство.
410600, Саратов, ул. Вольская, 58.
Документ
Категория
Поэзия
Просмотров
25
Размер файла
31 254 Кб
Теги
поэзия, саратов, Байбуза Н.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа