close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Кравцова Р. Я умру во вторник

код для вставки
Сборник рассказов и повестей «Я умру во вторник» — пятая книга саратовского прозаика Раисы Кравцовой. Основная тематика произведений сборника - непростые, в чём-то типичные судьбы современниц - «девчонок с нашего двора», незаметно достигших «бальзак
Раиса КРАВЦОВА
Я УМРУ ВО ВТОРНИК
Рассказы и повести
Саратов
Научная книга
2009
УДК 882
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
К78
Кравцова Р. Д.
К78
Я умру во вторник: Рассказы и повести. - Саратов:
«Научная книга», 2009. - 392 с.
ISBN 978-5-9758-0708-3
Сборник рассказов и повестей «Я умру во вторник» — пятая кни­
га саратовского прозаика Раисы Кравцовой. Основная тематика произ­
ведений сборника - непростые, в чём-то типичные судьбы современ­
ниц - «девчонок с нашего двора», незаметно достигших «бальзаковско­
го возраста», не очень счастливых в личной жизни, но страстно веря­
щих в правду любви и терапию добра. Авторские характеристики пер­
сонажей, как всегда у Р. Кравцовой, психологически точные, выверен­
ные, неоднозначные. В сборнике четырнадцать рассказов и три повес­
ти; большинство рассказов и повести «Голубая волна океана» и «Порт­
рет под стеклом» публикуются впервые.
Книга рассчитана на массового читателя.
УДК 882
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
ISBN 978-5-9758-0708-3
О Кравцова Р.Д., 2009
РАССКАЗЫ
Меняются времена, меняются люди.
Новому поколению что-то из прошлого
покажется устаревшим и даже смешным.
Но остаются неизменными чувства людей:
любовь, надежда, мечта о счастье вечные ценности всех времён.
Вот об этих ценностях мои рассказы.
Р. Кравцова
Я И МОЙ ГОРОД
Часто я слышала в детстве слова: жизнь прожить - не
поле перейти, но о глубине их смысла не задумывалась. От
жизни ждала только лёгкого, радостного. Мне казалось: че­
рез трудности и беды можно переступить, как через порог, и
снова очутиться в светлой комнате.
Понадобилось не так уж много лет, чтобы открылась
мне мудрость народной истины и я по-другому взглянула на
события прежних лет и на связь вещей и явлений.
Мой город дарил мне в детстве жаркую от зноя землю,
звонкую под крепкими ударами наших босых ног.
Люблю мой город летом. Особенно в дождь. Наш ста­
рый дом стоял недалеко от железнодорожного вокзала, на­
против ипподрома. За вокзалом - спутница всего моего дет­
ства - Лысая гора. Неизвестно, почему её назвали Лысой: с
крыльца нашего дома виден был лес - зелёный летом, раз­
ноцветный осенью, чёрный на фоне белых снегов зимой.
Ближе к вокзалу деревьев действительно не было, их выру­
били во время войны, когда нечем было топить, но это
только на крутом склоне, обращенном к вокзалу. Позже, ко­
гда мы открывали мир, свой город и Лысую гору, мы уви­
дели густые обширные леса. Но в детстве линия горизонта
по этой горе была ровной, и мы любовались закатами солн­
ца во все времена года.
Из-за горы с запада часто наплывали на город тяжёлые,
набухшие водой чёрно-синие тучи. Они медленно и сердито
зависали, держась одним краем за вершину притихшей го­
ры, а другим - грозясь прихлопнуть, словно крышкой, весь
5
город и нас, копошащихся в диком восторге и замирающих
от какой-то жуткой и необъяснимой радости на дне гигант­
ской кастрюли. Потом в немыслимом танце мы прыгали под
дождевыми струями. Они с треском разбивались о наши го­
ловы и плечи так, что становилось больно, но нас охватывал
спортивный азарт: кто дольше выдержит их удары и не
сбежит под спасительную крышу. К великой моей досаде и
зависти победителем всегда был Валерка Дубровин, сосед­
ский мальчишка на два года старше меня.
Дождь мы любили, но грозы боялись, она напоминала
бомбёжку лета сорок второго, когда немцы пытались отре­
зать от нашего города Сталинград.
Во время тревоги душными летними ночами не в силах
сидеть каждый в своей комнате, слушать беспрерывный
грохот зениток с ипподрома и противное дребезжание стё­
кол, многие жильцы нашего двухэтажного барака выходили
в общий коридор к двери на крыльцо, откуда хорошо был
виден воздушный бой над заводами и мостом через Волгу.
Женщины стояли в проёме двери, изредка бросая замечания
и тяжело вздыхая.
Валерка Дубровин с каким-то исступлением смотрел в
небо, где стремительно носились наши и немецкие самолё­
ты, и лицо его становилось в такие моменты очень серьёз­
ным и взрослым.
- Я обязательно буду лётчиком, - сказал он как-то мне,
сказал не по-детски решительно и твёрдо, чеканя каждое
слово, - и буду бить немцев.
Я с восторгом посмотрела на него. Понятие о времени у
нас было своё, и я не сопоставила, что пока Валерка вырас­
тет, война должна уже закончиться. Я верила ему тогда,
ведь над нашими головами трещали зенитки, падали вдали
бомбы, вскидывались к небу облака бело-красного дыма.
В эти ночи было светло, как днём, от пожара, от ламп,
развешенных немцами в небе, от лучей прожекторов, на
6
скрещении которых время от времени появлялся силуэт чу­
жого самолёта. Женщины начинали возбуждённо выкрики­
вать слова подбадривания, словно их могли услышать те,
кто был там, на переднем крае.
Утром мы бегали босые по нашей улице, по-детски
беспечные, кололи ноги осколками зенитных снарядов, что
залетали к нам с ипподрома во время боя, смотрели на чёр­
ный от горящей нефти дым, медленно расползающийся на
полнеба.
Вечером приходили с работы наши матери и передава­
ли подробности ночного налёта: немецкие бомбы падали на
ложный завод, а настоящий продолжал работать и выпус­
кать снаряды. Мы кричали «ура» и ликовали от гордости за
свой город, перехитривший фашистов. Мы «убивали» их
миллионами из деревянных автоматов и бомбами из кам­
ней, перенося страшную войну взрослых в свои детские иг­
ры.
Моя мама возвращалась из госпиталя поздним вечером,
и у меня от жалости сжималось сердце, когда я видела её
лицо, уставшее, измученное, постаревшее.
- Сколько их... Раненые, умирающие от ран... Некото­
рые совсем мальчики. И всё оттуда, всё оттуда. Когда же
будет конец?
Много, очень много их со Сталинградской битвы выле­
чил и вернул в строй мой город и многим дал последний
приют в своей земле в братских могилах на Воскресенском
кладбище.
Мой отец тоже был там, под Сталинградом, и в одно
холодное зимнее утро нам принесли похоронку. Мама без
крика рухнула на пол. Пуля, убившая моего отца, рикоше­
том ударила в сердце матери, навсегда оставив его боль­
ным.
Пожалуй, настолько же сильно врезалось в память по­
стоянное ощущение голода. Твёрдые, как кирпичи, куски
7
колоба не насыщали нас, лишь на время заглушали сосущее
нытьё желудка. Хлеба не хватало на день, и к вечеру я знала
наизусть чрево стола: там не могла заваляться ни одна
крошка размером даже с пылинку, но я всё равно раскрыва­
ла створки и подолгу сидела на корточках, тщательно и
терпеливо исследуя сантиметр за сантиметром дощатую
полку в тщетной надежде, что в прошлый раз меня подвела
бдительность и в щель завалилась хотя бы малюсенькая
крошка хлеба.
Оттого, что мы жили рядом с железнодорожным вокза­
лом, все годы войны у нас толпился народ и одни мы почти
не ночевали. Сначала хлынули эвакуированные, несчаст­
ные, издёрганные женщины и дети, приехавшие к нам из
самого пекла войны.
Как-то остановились у нас две семьи из Киева: шум­
ные, громкоголосые украинки и их девчонки, замкнутые,
нелюдимые, одичавшие. Одна из них была особенно злю­
щей, придумывала мне разные клички, одну другой 'обид­
нее. Я попробовала её отколотить, но она так отчаянно за­
махала руками, что к ней было не подступиться. Пришлось
пригрозить Валеркой, только после этого она оставила меня
в покое.
Именно эта девчонка съела однажды наш дневной паёк
хлеба.
- Лика, - позвала меня мама, вернувшись с работы и
заглянув в стол. - Подойди сюда. Ты за хлебом ходила?
- Ходила.
- Значит, всё съела и мне ни кусочка не оставила.
- Я съела только довесок, - с обидой возразила я.
И вдруг мы услышали страшный грохот и дикий вопль:
наша квартирантка пинала кого-то под кроватью, истериче­
ски выкрикивая: «Убью! Убью!» Мама кинулась к разъя­
рённой женщине, схватила её за руки, и, пользуясь минут­
ной задержкой, из-под кровати метнулось что-то растрёпан-
8
ное, визжащее и скрылось с быстротой молнии за дверью.
Беженка повалилась на кровать в судорожном плаче, причи­
тая по-украински. Мама присела рядом, погладила её по
плечу.
- Не надо так. Успокойтесь. Я понимаю, нервы никуда
не годятся, но бить ребёнка из-за куска хлеба... Бедные.
Мы-то настоящей войны здесь не видим, а вот вы хлебнули
горя. Но не вечно эта проклятая война будет длиться.
- Простите, себя не помнила, - успокаиваясь, заговорила
женщина, - не знаю, что с ней делать. Совсем от рук отбива­
ется. Везде ворует, нас никто не держит из-за неё. Пятнадца­
тый год пошёл, должна понимать, что всем сейчас лихо.
Страшным рассказам беженцев не было конца. Один
особенно мне запомнился, ужасный своей будничностью.
Рассказывала старуха, маленькая, сухонькая, вся в чёрном.
- Для чого мени, сиротыне, по свету горе мыкать? Чоловик мий пры бомбуваныи знычтожен, сын - у перший
день войны на кордони. Мы с Катерыной, с доней, з миста
выбралис разом з другыми биженцами. Поперед нас стовб
от разрыва накренывся, и мы цього не заметыли. Катерына
зараз головою провод задила. Так и повалилась, серденько
мое. Током убило. Чорным став для мене билый свит. Ска­
жите, добры люды, як же мени дальше житы?
Этой старухе было всего сорок лет.
Часто ночевали у нас солдаты. Кто ехал в отпуск после
ранения, кто направлялся из госпиталя в часть, кто возвра­
щался домой... инвалидом.
Бойцы делились с нами своим пайком, и я до сих пор
помню вкус горохового концентрата и американской колба­
сы в нарядных баночках.
Всегда в нашей комнате было людно, шумно, накурено.
Приходили соседки послушать солдат, но те о войне, о боях, о
смерти говорили скупо и неохотно, зато охотно шутили, смея­
лись, отдыхая душой в мирной домашней обстановке.
9
Как-то на ночёвку пришли к нам двое солдат. Один бы­
стро уснул, а другой долго сидел за столом, пил чай с саха­
ром, отсыпав мне целую горсть, и неторопливо рассказывал
о танковых атаках, что немцы шли вот так, а наши вот
эдак... А потом вдруг признался:
- А вот в штыковую не могу. Хоть убейте - не могу.
Как это - проткнуть живую плоть? Не поднимается рука и всё тут.
- Жалеешь, значит, - вдруг рассердилась мама. - А они
жалеют нас?
Моя мама, всегда тихая, сдержанная, всегда ютившая
у себя всех несчастных, обездоленных, осиротевших, сейчас
разошлась не на шутку.
- Детей, женщин, стариков... живьём в землю, а он!
Уходи с моей квартиры.
- Да чего я такого сказал? - засмущался солдат. - На­
тура у меня такая.
Громкий разговор разбудил спящего, он сразу понял,
в чём дело.
- Опять ты, Иван, о своей натуре распространяешься?
И что мне с тобой делать? Придётся на вокзале досыпать.
Они быстро собрались, вскинули на плечи вещмешки.
Мама молчала.
- Не сердитесь на него, - уже в дверях сказал второй
солдат, - он четыре танка подбил, а вот в штыковую... Из­
виняйте нас.
После их ухода мама, не глядя на меня, проговорила:
- Тяжёлый день был сегодня. Много раненых...
А вот совсем другой случай. В наш двор, широко от­
крытый всем и каждому (забор давно извели на топливо),
вошли двое военных. Их немало заходит к нам деньденьской, мы привыкли и не обращали внимания, но тут
Валерка вдруг закричал: «Пацанва! Герои! Это же настоя­
щие Герои Советского Союза!»
10
Мы поспешили на взволнованный голос Валерки, тес­
ным кольцом окружили военных.
- Смотрите, настоящая Золотая Звезда и орден Ленина!
Мы стояли и рассматривали героев, молодых ребят, поч­
ти мальчиков, чьи лица я запомнила на всю жизнь, и сейчас
могу сказать, что было им лет по двадцать, не больше.
- Ребята, найдётся водички попить?
Кто-то бросился в дом за водой, а мы стояли с Валер­
кой как вкопанные и не сводили глаз с молодых красивых
лиц.
- Танкисты! - с восхищением произнёс Валерка.
- Смотри-ка, малец, а разбирается, - удивился один из
них, у него были маленькие усики и пухлые румяные дет­
ские щёки.
- Танкисты, - кивнул другой. - Дальше ты спросишь,
за что мы получили Золотую Звезду? Отвечаю: за то, что
взяли в плен очень важное фашистское начальство, которое
разъезжало по нашим дорогам, как по своим собственным.
Могли ли мы с другом такое вытерпеть? Не могли.
- А портфельчик? - напомнил друг.
- Да, портфельчик тоже не забыли прихватить.
Мы проводили героев до вокзала. Всю дорогу они шу­
тили, смеялись, словно находились на прогулке, а не в ко­
ротком перерыве между боями, и мы смеялись вместе с ни­
ми. Не смеялся лишь Валерка.
- А вы горели в танке? - вдруг спросил он.
- Горели. Тот не танкист, кто хоть раз не сидел в горя­
щем танке, - явно балагуря, ответили друзья. Они были
слишком молоды, и им простительно это. Ещё вчера смот­
рели смерти в лицо, а сейчас всё отодвинулось, и они радо­
вались жизни и не думали, что ждёт их впереди.
А впереди было ещё немало войны, на которой убива­
ют. Каждую минуту. Каждую секунду... Они шли с нами по
широкой привокзальной площади в яркий солнечный день,
11
молодые, жизнерадостные мальчишки, в двадцать лет взва­
лившие на свои плечи всю тяжесть войны.
Не все вернулись живыми и невредимыми. Сколько их
было в первые годы после войны - безруких, безногих, со
страшными рубцами на обгоревших лицах. Может быть, то
наши ребята проходили мимо нас, а мы не узнавали их.
До сих пор трудно и горько вспоминается мне одна
сцена. Шумной ватагой мчались мы зачем-то к вокзалу и
вдруг увидели: с тротуара на булыжники мостовой скати­
лась тележка с человеком, вернее, с обрубком человека. Без
обеих ног и левой руки, он как-то умудрялся править одной
правой и, громыхая по камням, катился наперерез грузови­
ку. Машина остановилась. Собрались люди. Инвалид умо­
лял шофёра: «Задави меня, браток! Христом Богом прошу,
задави! Зачем меня оставили жить?!»
Женщины плакали. Водитель молчал. Пофыркивал мо­
тор, слегка подрагивало крыло машины над головой калеки.
Из толпы вышел мужчина в гимнастёрке без погон,
что-то сказал инвалиду, и они медленно удалились в сторо­
ну вокзала.
...Отгремела война, промчалось моё детство. Не стало
родного старого дома недалеко от вокзала, с крыльца кото­
рого так хорошо видна была Лысая гора, покрытая густыми
лесами. На месте нашего дома и других, соседних, раски­
нулся на два квартала завод.
Город преображался на моих глазах, рос и хорошел.
Я всегда любила мой город, но как он дорог мне, поняла
только вдали от него, когда с особенной любовью и пронзи­
тельной жалостью вспоминала его улицы, дома, скверы,
мосты и казнила себя, что не молилась на каждый его ка­
мень.
За многое ещё предстояло мне казнить себя, и прежде
всего за лёгкость и бездумность, с которыми я шла по жиз­
ни, и отчаиваться от мучительно горькой невозможности
12
вернуть утраченные образы и прожить промелькнувшие го­
ды иначе, лучше и осмысленнее. Но время не удержать и не
повернуть вспять.
После войны нас всем домом переселили на окраину
города. Я окончила семь классов, училась в техникуме и к
моменту нового поворота в моей жизни работала мастером
в цехе.
...Иду на работу. Осень. Под ногами тёмный от дождя
асфальт, жёлто блестят мокрые тополийые листья. Слегка
моросит, я спряталась под зонтик. Люблю мой город осе­
нью! Чувствую необыкновенно тесную, какую-то родствен­
ную связь с домами, деревьями, дождём...
Подхожу к началу длинного забора и вижу из-под зонта
ботинки, большие коричневые ботинки. С некоторых пор
скучную дорогу вдоль глухого забора разделяет со мной
Слава Юркин, которого иногда называю в шутку Юрой
Славкиным. Он ждёт, чтобы несколько минут до проходной
побыть вместе. Слава недавно пришёл к нам на завод инже­
нером в опытно-конструкторское бюро. Мне с ним интерес­
но. Слава, как и я, влюблён в наш город. Это - постоянная
тема наших разговоров, споров, размышлений. И ещё - кни­
ги. Оказалось, нам нравятся одни и те же книги, и мы по­
долгу с восторгом обсуждаем прочитанное. Мы не успева­
ем за короткое время наговориться, расстаёмся неохотно, но
знаем: завтра снова встретимся и снова будем говорить о
том, что любим больше всего на свете. Слава говорит мед­
ленно, тщательно подбирая слова и аргументы, а я, горя­
чась, перескакиваю с одного на другое, и ему иногда прихо­
дится останавливать меня: говори спокойнее.
Наши дружеские отношения могли перерасти в любовь,
но не переросли, так как жил в нашем доме мальчишка, ко­
торому суждено было стать моим мужем прежде Славы
Юркина. Валера Дубровин, тот самый, с кем мы дрались в
детстве из-за осколков, что залетали к нам во двор с иппо-
13
дрома. После десятого класса Валера поступил в лётное
училище, писал мне письма, приезжал на каникулы. Я не
замечала, как он мужал, как из отчаянного драчуна превра­
щался в серьёзного мужчину, становился обаятельным, с
мягким юмором человеком. При встречах со мной он крас­
нел, но я не придавала этому никакого значения. Я была
беспечной, наивной: детство долго не отпускало меня.
В ту осень, когда коричневые ботинки каждое утро
ждали меня около заводского забора, Валера приехал домой
в отпуск, прослужив год после окончания училища в лётной
части.
Я шла с работы. Дождь сыпал мелкий, тихий, не поосеннему тёплый. В свете вечерних огней блестели зелёные
и жёлтые листья деревьев, темнели мокрые бока новостро­
ек. Ещё издали я увидела: стоит у нашего подъезда какой-то
военный в накидке до земли. Тень от капюшона закрывала
лицо, и я не узнала его. Хотела скоренько прошмыгнуть
мимо, подумав с жалостью: стоит какой-то чудак один под
дождём. Но военный вдруг загородил мне дорогу, я возму­
щённо вскинула голову. Капюшон сдвинулся...
- Валера!
Как-то само собой получилось, что я обняла его, а он
подхватил, закружил и не отпускал меня чуть дольше, чем
это дозволено при обычной дружеской встрече.
- Ну, здравствуй, Лика.
- Здравствуй, Валера.
И замолчали. А он смотрит, улыбается. Почувствовав
что-то необычное в его улыбке и взгляде, я осторожно вы­
свободила руки, которые он всё ещё держал в своих ладо­
нях.
- Сегодня приехал?
- Да. Что ты планируешь на этот вечер?
- Сходить с подругой в кино.
Возьмите меня с собой.
14
- Через полчаса встретимся здесь.
Дома мама сообщила:
- Валера приехал. Приходил, спрашивал тебя. Какой он
представительный стал. Как к лицу ему форма.
- Я встретила его у калитки. Сейчас в кино пойдём.
- Поженить бы вас. Он давно любит тебя.
- Любит?! - изумилась я. - Вот уж никогда бы не по­
думала! Я ничего такого за ним не замечала.
- Всё в облаках витаешь, дочка. Жизнь для тебя - иг­
рушка, ты навсегда останешься ребёнком. Как только тебя
на работе слушаются?
Мама всё правильно сказала. Восемь лет жизни с Вале­
рой пронеслись как лёгкий весёлый сон. Я не жила, а парила
где-то, далёкая от всего неприятного, тяжёлого, грустного.
Характер у меня такой, или это Валера ограждал меня от
всего плохого, как тепличное растение. И ни облачка трево­
ги не было у меня на душе за Валеру, лётчика-испытателя.
Я верила: никогда ничего страшного с ним не случится. Я
верю и люблю, значит, всё будет хорошо. Но ни моя вера,
ни моя любовь не спасли его.
А в тот вечер мы отправились втроём в кино. Мне и в
голову не приходило освободиться от третьего лишнего, от
своей неизменной подруги Риты - считала узы девчоночьей
дружбы такими же священными, как и любовь.
Приехали в мой любимый кинотеатр. Его начали стро­
ить ещё до войны, но строители ушли на фронт, а он ждал
их и многих не дождался, потому так мучительно долго от­
страивался после войны. А когда наконец наступил день и
он стряхнул с себя строительные леса, на людей глянуло
здание, прекраснее которого тогда, наверное, не было во
всём городе. Кинотеатру дали гордое имя «Победа» как
символ победы над фашистами, над тяжёлым временем раз­
рухи и несгибаемой стойкости человеческого духа.
15
Теперь говорили: «Встретимся у "Победы", пойдём в
"Победу"», - и всему городу ясно, что имеется в виду кино­
театр, самый любимый у горожан. Весной и летом около
«Победы» цветут цветы, каких не встретишь в другом месте
города. В фойе «Победы» вечером - музыка и песни, на
втором этаже - выставка снимков фотолюбителей или кар­
тин местных художников.
Валера с жадным интересом смотрит на всё - прошел
год, а столько изменений! Надо заново знакомиться, привы­
кать, проникаться духом родного города.
После кино мы провожаем подругу домой, посадив
в троллейбус. Она сама догадалась оставить нас одних. Мы
с Валерой решили немного погулять.
Дождь перестал. Тепло. Пахнет мокрым и прелым. Ти­
шина на улицах, по которым ведёт меня Валера, и я не сразу
замечаю, что он выбирает такие, где мы редко бывали или
не бывали вовсе, и поэтому прогулка эта запомнилась.
И ещё была другая, главная, причина. Валера сказал:
- Лика, то, что я хочу предложить тебе, не всякой жен­
щине по силам. В общем, как ты смотришь на то, чтобы
стать женой военного лётчика?
Но об этом он скажет позже, а пока говорит о полётах,
о трудной жизни военных и их жён, оторванных от благ ци­
вилизации, а я ему о своей работе.
- Но ведь нелегко в твои годы работать мастером в це­
хе! - удивляется Валера. - И тебя слушаются?
- Ты совсем как мама. Слушаются, и ещё как! - хва­
люсь я. - Пожилые рабочие называют меня дочкой, подска­
зывают, когда надо, а с молодыми я умею находить общий
язык.
- Молодец! - всё так же удивлённо говорит Валера.
Ещё мы вспоминаем наших друзей детства, кто где
учится, работает, кто уже женился. А потом умолкаем.
16
Улицу за улицей открывает перед нами наш город, как
страницы давно любимой интересной книги.
Приходим в Липки. Липки - это городской сад, тихое
уютное местечко.
Липки встречают нас нарядно освещенной аркой вход­
ных ворот и небольшой аллейкой какого-то вечнозелёного
кустарника, потом дорожка раздваивается. Народу много,
все идут чинно, неторопливо, осматривают встречных, улы­
баются. Я давно заметила: люди, вступая на дорожки Ли­
пок, становятся приветливее лицом, вежливее в обращении.
Это сам воздух здесь такой: спокойный, располагающий,
очищающий. Здесь люди забывают свои вечные заботы и
бесконечную суету будней, с облегчением почувствовав,
что можно расслабиться хотя бы на время, полюбоваться
красивыми цветниками, аллеями, снять напряжение и от­
дохнуть душой.
Но нам с Валерой нужно уединение, и мы сворачиваем на
полутёмную безлюдную аллейку. Идём медленно и молчим.
Молчим... Сначала просто так, а потом наше молчание
становится всё содержательнее и значительнее. От Валериного молчания почему-то удивительно хорошо. Я вся на­
полняюсь этим счастливым молчанием, я в его плену, и нет
во мне ни одной клеточки, куда бы ни проникло это осо­
бенное молчание. И тут, когда я почувствовала, что оно уже
не вмещается во мне, что вот-вот совершу что-то отчаянное
и неразумное, в этот самый момент Валера и сказал мне те
ва: «Как ты смотришь на то, чтобы стать женой военного
чика? Я люблю тебя, Лика».
Мы останавливаемся. Я смотрю на своего друга детства
другими глазами, на нового Валеру - новыми глазами.
- А ты любишь меня?
- Не знаю, ты просто весь во мне, и только сейчас я по­
няла, что так было всегда, а так сильно только сейчас.
Валера улыбается, притягивает меня к себе.
£
17
- Путано, но, в общем, понятно.
Мы выходим из Липок, спускаемся по Бабушкиному
взвозу к Волге. На двух её берегах огни, а она где-то внизу,
тёмная, притихшая, не шелохнет ни единой волной, только
слышно, как тарахтит моторка. Яркими огнями наплывает
пароход.
Снова начинается дождь. Мы уходим с набережной.
Валера ловит такси. Садится ко мне близко-близко, обнима­
ет за плечи, целует руку, прижимает к щеке.
- Лика, ты, в общем-то, не ответила на мой вопрос: ты
согласна?
- В общем-то, согласна, - повторяю я его любимое сло­
вечко, и мы смеёмся: я - как маленький ребёнок, каким чув­
ствую себя рядом с Валерой, а он - как взрослый, который
доволен, что этот ребёнок весел и не плачет.
Ровно в двенадцать ночи мы добираемся до нашего до­
ма. У подъезда стоит мама. Она вопросительно смотрит на
нас. Я почувствовала себя виноватой за позднее возвраще­
ние и, чтобы оправдаться и направить её мысли в другую
сторону, выпаливаю:
- Мама, мы с Валерой решили пожениться!
Совсем недавно она сама выказала это желание, значит,
я думала, сейчас обрадуется, кинется нас обнимать, но мама
сдавленным голосом произносит «Да?» - и молчит.
Я с недоумением смотрю на неё, и она с вымученной
улыбкой добавляет: «Совет вам да любовь». - В голосе её
слышны слёзы.
Тут уж я сама кидаюсь её обнимать.
- Мамочка, зачем ты так? Ты же сама недавно...
- Ничего, ничего, Лика. Будет у тебя дочь, тогда пой­
мёшь.
Через две недели мы с Валерой получили свидетельст­
во о браке. Вместо Пономарёвой я стала Дубровиной.
18
Странно было видеть своё имя рядом с фамилией Валеры:
Дубровина Лика Анатольевна.
- Удивительно! - поворачиваюсь я к Валере. - Удиви­
тельно! Не верится, теперь я - Дубровина.
- В общем-то, звучит не хуже, чем Пономарёва?
- Нет, даже лучше. Мне очень нравится - Дубровина.
...Ещё через две недели мы улетали в часть. В послед­
ний вечер сбежали от гостей, отправились прощаться с го­
родом, с «нашими» улицами, с Липками, с Волгой. Была се­
редина октября. Волга словно отдыхала от летней сутолоки
судов, колыхалась медленно, сонно. Я прощалась с моей
Волгой, полная счастья на пороге новой жизни, рука об ру­
ку с Валерой, моим мужем, другом на всю жизнь до самой
глубокой старости, и не знала пока, что через восемь лет
приду к ней одна, без Валеры, а его, вернее, то, что от него
останется, примет земля родного города, как принимала ко­
гда-то безвременно оборвавшиеся жизни в той страшной
войне. Мой Валера, военный лётчик, погибнет в мирное
время, но кто-то должен быть военным, чтобы это время
было мирным. Его положат недалеко от моей мамы, умер­
шей в сорок восемь лет; немецкая пуля зимы сорок третьего
унесла две жизни, жизнь моего отца, а позже - жизнь мате­
ри, совсем ещё не старой женщины. Я буду смотреть на
табличку на памятнике - Дубровин Валерий Сергеевич - в
тупом удивлении, что это - мой Валера, и на две даты - на­
чала и конца жизни, почти так же, как восемь лет назад
удивлялась магической силе словосочетания, когда вместо
Пономарёвой стала Дубровиной, и что вот эти слова, олице­
творявшие живого человека, превратились в символы не­
давно жившего. И нет продолжения его жизни даже в ре­
бёнке. Детей у нас не было, но он ещё утешал меня, он, так
любивший малышей: «Ничего, Лика, у меня есть один ре­
бёнок, это ты - и достаточно». Всю жизнь я буду казнить
себя, что жила легко и беззаботно, что не умела любить Ва-
19
леру так, как он любил меня, солидно и надёжно. Я прини­
мала его любовь, как нечто само собой разумеющееся, по­
этому и восемь лет пролетели как один миг.
Я вернусь к моей Волге в самые холодные дни зимы,
когда вся она застынет от лютых морозов, и над ней будут
низко висеть три солнца, одно настоящее и два ложных, как
две тени от него. Я буду стоять на её берегу, сама вся за­
стывшая, как её волны под белым саваном снега, и будет
мне казаться, что жизнь закончилась в тридцать лет, как нет
жизни на Волге под негреющими лучами трёх солнц.
Но пока ничего этого я не знаю и с лёгкой душой ухо­
жу от неё, уезжаю из родного города, не печалясь ни о чём,
ведь впереди у меня долгая интересная жизнь.
Мама плачет, а я, смеясь, утешаю её, не понимая горе­
чи разлуки, не изведав ещё её страшной силы. Это придёт
позже, когда с неодолимой тоской потянут меня к себе ули­
цы моего города. Словно наваждение, будет преследовать
меня желание пройтись по чистым уютным аллеям Липок,
по крутому склону Бабушкиного взвоза, постоять над Вол­
гой, охватить взглядом необъятную синь, полюбоваться
лунной дорожкой, протянувшейся от берега к берегу; взгля­
нуть на Лысую гору и на родную улицу детства, на тихую
окраину, где жили мы с мамой в последние годы, на наш
дом и на кружевные вязы напротив подъезда. Мой город
будет сниться ночами, и душой я всегда буду с ним, куда бы
ни забросила нас впоследствии судьба военного лётчика.
Мой город и Волга - они неразделимы. В годы разлуки
я думала о родном городе и видела Волгу, думала о Волге и
видела мой город. Немало рек за восемь лет перевидала я,
но лучше моей Волги нет. Нет её красивее, величавее, роднее. На её берегах прошли мои детство и юность, и в дни
самого страшного горя я вернулась к ней.
Я вернулась к родным волжским берегам и не узнала
их: новая набережная на месте жёлтого обрыва; новый кра-
20
савец-мост; не узнала Липок, что-то неуловимо изменилось
в них, или это изменилась я сама. Здание «Победы» показа­
лось серым и скучным. Другой стала и Лысая гора: по ли­
нии горизонта, такой чёткой и чистой когда-то, закудрявил­
ся лес. Исчезли все следы прошлой жизни на старой улице
около вокзала - она пополнилась новыми заводскими кор­
пусами. На месте ипподрома, который в детстве мы излази­
ли вдоль и поперёк и откуда били зенитки лета сорок второ­
го года, вырос стадион, красивый и... чужой. Весь город
стал таким: лучше, новее, прекраснее, но он закрылся от
меня, не принимал, отталкивал; я сама стала чужой его ули­
цам, его людям. Мне стало казаться, что вся моя жизнь до
отъезда с Валерой была давным-давно, до этой новой эры, в
которой не оказалось места для меня.
В тридцать лет я осталась без матери, без мужа, без де­
тей и без родного города. Надо было всё начинать сначала.
Я верила, мой город не может совсем отвернуться, предать,
забыть. Мне самой нужно приложить усилие и войти в ритм
его жизни, слиться с ним в единых помыслах, стремлениях
и желаниях. Но для этого нужны время и силы, а сил-то как
раз и не было.
Я вернулась на завод, в свой цех, но там мало кто пом­
нил меня. Не было и Славы Юркина, он ушёл в научноисследовательский институт заведовать отделом.
Три года мы жили рядом, мой город и я, но ни разу не
протянули друг другу руки, оставаясь далёкими и равно­
душными, так сильно изменились мы за прошедшие восемь
лет. Он не распахивал передо мной тихих улиц, не укрывал
от тоски и скорби тёмным пологом ночи, он не пел мне о
жизни звонким голосом весны. Он молчал, живя скрытой от
меня новой жизнью, а я не замечала этой жизни, отгородясь
от него одиночеством и горем.
Я больше не играла в жизнь, всё во мне умерло.
21
И только Волга осталась прежней, не изменила мне. Я
иду к ней со своей болью, и она успокаивает меня голубой
сияющей волной. Она плачет вместе со мной, когда осеннее
небо нависает над ней, и дождь и брызги волн мешаются
с моими слезами. Волга вбирает в себя мою тоску, очищает
и возвращает покой души. В солнечные дни она настойчиво
пытается проникнуть в моё застывшее сердце, плеском волн
нашёптывает о радости жить на земле, уютно ласкается
к моим ногам.
Жизнь ко мне вернулась на Волге.
Весна. Иду по Бабушкиному взвозу. Весенние ручьи,
чьим ликующим гимном я упивалась когда-то, сейчас ка­
жутся мне мутными потоками, от которых могут промок­
нуть ноги, а от апрельского солнца, чьи лучи пробуждали в
юности желание необыкновенной любви, мне жарко, не­
удобно, тяжко.
По Волге плывут льдины, но и эта красота не трогает
меня. Голубое небо, тихая кроткая Волга, прозрачные льди­
ны на спокойной зеркальной воде когда-то наполняли меня
бурным восторгом. Теперь лишь бездумно смотрю на по­
следние редкие льдины, почти застывшие на месте, на про­
зрачные воды разлившейся реки, а в душе пустота и мрак.
Рядом раздаётся восхищённый возглас: «Какая пре­
лесть!»
«Наверное», - думаю я.
- Каждый раз смотришь на всё это будто в первый раз.
Правда, Лика Анатольевна?
Кто бы это? С досадой оглядываюсь. Лицо незнакомое,
но только с первого взгляда. Через секунду, как на прояв­
ляющейся фотоплёнке, всплывают полузабытые черты того
человека, чьи коричневые ботинки когда-то ждали меня на
углу длинного заводского забора в далёкую дождливую
осень. Слава! Слава Юркин, которого забавы ради я звала
иногда Юра Славкин.
22
- Взгляните, такая прозрачная тихая вода на Волге бы­
вает только в апреле, когда заканчивается ледоход, - гово­
рит он, и говорит так, словно мы с ним только вчера расста­
лись. - И такое чистое синее небо бывает только в апреле,
а такое ласковое солнце... - и замолкает, и без улыбки,
словно гипнотизируя, смотрит на меня, и я невольно про­
должаю:
- ...бывает только в апреле, - и заливаюсь слезами.
Впервые что-то сдвинулось в душе, дрогнуло и выли­
лось в рыдание. Мой город наконец-то протянул мне руку:
послал весточку из прошлого в лице Славы Юркина и со­
единил прошлое с настоящим, напомнив, что жизнь про­
должается.
Я плачу, а Слава приговаривает:
- Так, Лика, так, слёзы - верное средство...
- Ты знаешь обо мне? - перебиваю я и от удивления
перестаю плакать.
- Узнал недавно. Часто бываю на вашем заводе по де­
лам.
- Почему я тебя не видела?
- А ты никого и ничего не видела. Я тебя понимаю, у
меня такое же горе.
- У тебя?!
- Да. Моя жена... Несчастный случай. Дикий нелепый
случай: чистила моё охотничье ружьё, оно оказалось заря­
женным. Мы остались с сыном одни.
Я смотрю на Славу, он смотрит куда-то вдаль. Как ни
странно, чужое горе уравновешивает моё собственное. Я
считала, нет никого на свете несчастнее меня, но, оказыва­
ется, есть ещё кто-то, равный мне и тоже нуждающийся в
сочувствии.
Схожесть наших со Славой судеб кажется мне порази­
тельной. В своё время пути наши разошлись, чтобы через
годы потерь соединиться вновь.
23
Мой город послал мне любовь, не такую лёгкую и без­
заботную, как в юности, но глубокую и сильную, какая бы­
вает, когда человек выносит из своего прошлого горький и
мудрый опыт: всё кратковременно в этом мире и надо уметь
беречь и любить человека.
ХОЧЕШЬ СТАТЬ МОЕЙ ДОЧКОЙ
Я не запомнила день, когда тётя Катя поселилась у нас,
знаю только, было это после окончания войны. Отец уже
вернулся домой, и я с обжитой вдоль и поперёк маминой
кровати перебралась на сундук, а потом - на новую кровать,
первую нашу крупную покупку. Сколько радости было! Ка­
кой богатой и счастливой чувствовала я себя!
Но недолго длилось моё блаженство: появилась тётя
Катя и я с неудовольствием потеснилась, уступая ей поло­
вину своего роскошного ложа. Однако, как ни странно, я
быстро привыкла, и мне даже стало нравиться, что рядом со
мной лежит добрая тихая старушка.
Сейчас я не назвала бы тётю Катю старой. Пожилой да, но не старой. Было ей тогда лет сорок пять, но гладко
зачёсанные, собранные в пучок на затылке волосы и полное
отсутствие косметики старили её. Однажды она удивила
меня странным вопросом:
- Валюта, хочешь стать моей дочкой?
- Я уже мамина дочка, - не замедлила ответить я, си­
лясь понять, что ей от меня нужно.
- Ну и пусть. Маме ты родная дочь, а мне будешь при­
ёмной.
- Ладно, - кивнула я.
Тётя Катя стала шить мне платья, водить в церковь и на
кладбище, повесила на шею крестик.
- Зачем ты засоряешь девчонке голову? - упрекнула её
мама, на что тётя Катя возразить не осмелилась, лишь со
и вдохом протянула ко мне руку:
- Давай обратно, Валюта.
(
25
Я зажала крестик в кулаке: он был мне вместо игрушки,
светлый, блестящий, на шёлковом шнурке.
Мама потом жаловалась отцу: «Не нравится мне это.
Что же её Бог не сохранил для неё дочь? А уж как она мо­
лилась...» «Оставь, Надя, их в покое, - посоветовал отец. В этом году Валентина в школу пойдёт, там всё растолку­
ют».
Тётя Катя приходилась отцу тёткой, а мне, значит, ба­
бушкой, но мы все звали её одинаково - тётя Катя. Дочь её,
Наташа, добровольно ушла на фронт медсестрой и не вер­
нулась, пропала без вести.
В осенние и зимние вечера тётя Катя рассказывала мне
одну и ту же сказку - про Марка богатого, других не знала
или не помнила, и ещё про Наташу. Она так подробно опи­
сывала свою дочь, что я не только всё знала о ней, но будто
была знакома с ней сама и прожила рядом долгую и слав­
ную жизнь. Наташа - небольшого роста, но «ладненькая», с
большими синими глазами и светлыми густыми волоСами;
над верхней губой - маленькая родинка. Всегда весёлая, с
лёгким, «удачным» характером, хорошо училась и очень
любила свою мать.
- Вот вернётся она, сама увидишь, - обещала тётя Катя.
- Откуда вернётся?
- Из плена.
- А когда вернётся?
- Не знаю когда, но обязательно вернётся.
«Уж и косточки-то, наверное, Наташины сгнили, а она
всё ждёт», - слышала я от матери, когда тёти Кати не было
дома.
Родители хорошо относились к ней, но втихомолку
осуждали, что не подаёт на розыски дочери, а фанатично
ждёт её с давно окончившейся войны.
Отец раз упрекнул маму:
26
- Не надо бы при Валентине, передаст, а тётка расстро­
ится.
- Не передаст, - строго посмотрела на меня мама.
После такого предупреждения я, конечно, молчала, но
при случае поинтересовалась:
- Откуда ты знаешь, что Наташа вернётся?
Тётя Катя задумчиво посмотрела в окно, потом переве­
ла на меня свои кроткие серые глаза и тихо призналась:
- Мне одна бабка наворожила. С неё и пошло: поверила
я в Бога, а раньше сама смеялась над пережитками. Бабка
мне и о твоём отце говорила, что придёт с войны целёхонь­
ким, без единой царапины, и сбылось ведь. А про Наташу
нагадала: в неволе будет, за морем...
- За каким таким морем? - перебила я.
- Не знаю. Что слышала, то и тебе сказываю. Только
обещала мне гадалка, что вернётся моя дочушка, вот и жду
её. Родители твои осуждают, что не подаю в розыски, а за­
чем искать, если чувствую, что жива моя Наташа и непре­
менно вернётся.
Как-то я слюбопытничала, не приобретя ещё опыта ло­
гического мышления:
- Тёть Кать, а ты замужем была?
- А как же! - улыбнулась она. - Когда была молодой и
хорошенькой...
- Ты?! - Чуть не подпрыгнула я на стуле.
- Да. А ты думаешь, я и родилась старой? Нет, была и
молодой и на лицо приятной, и женихов много было, но я в
соседнюю деревню убежала к учителю, бедняку. Мы-то за­
житочными были. К счастью, нас не раскулачили. Батюшка
осерчал на меня за самовольный поступок и приданого ни­
какого не дал, да только мне ничего не надо было рядом с
Петей. - Тётя Катя помолчала, потом совсем тихо сказала:
Умер мой Петя... от голода в тридцать третьем. Мы с На­
ташей живы остались лишь потому, что батюшка сжалился
27
и взял нас к себе, но я не могла ему простить, что дал Пете
умереть, уехала с дочкой в город. Лет через пять и твои ро­
дители в город подались, так что родилась ты уже в рабочей
семье. Сначала они у меня пожили, Наташа нянчила тебя.
Она очень любила детей, потому и учиться пошла на дет­
ского врача. Но не пришлось ей доучиться. Война. Где-то
она теперь, моя касатка?
Тётя Катя работала на заводе, а в войну стояла у кон­
вейера, где делали снаряды. Иногда работа не прекращалась
и во время налёта. В небе гудели немецкие самолёты, рядом
рвались бомбы...
- Страшно было? - поёжилась я в этом месте рассказа.
- Когда руки заняты, о смерти не думается. Наташе мо­
ей было страшнее там, на передовой.
...Шли годы. В нашей семье подрастала моя сестрёнка
Таня, родившаяся уже после войны.
В третьем классе меня приняли в пионеры, и я сняла
крестик.
- Нет никакого Бога, - наставительно заявила я тёте
Кате и, повторяя слова матери, добавила: - А если бы он
был, то не дал бы фашистам стрелять в детей и оставил в
живых твою Наташу.
- Наташа моя жива, - только и молвила в ответ тётя
Катя.
Постепенно я отдалилась от неё, появились новые под­
руги и интересы, и вскоре я со всей беспощадностью подро­
стка стала судить тётю Катю за то, что была тиха и покорна,
что, раз и навсегда поверив в то, что дочь жива, ничего не
предпринимала, чтобы найти её. А кроме всего этого, меня
пугала в ней одна странность: возвращаясь с ночной смены,
она стучала в дверь и в какой-то непонятной панике крича­
ла: «Откройте, откройте!» Мама укоряла её: «Неужели ты
не можешь подождать спокойно? Ведь мы не стоим около
двери!» Тётя Катя смущённо юркала в свой угол. Меня она
28
больше не звала дочкой, и я не огорчалась, мне было всё
равно.
Однажды я услышала знакомое:
- Танечка, хочешь стать моей дочкой?
- А что ты дашь мне за это? - поинтересовалась моя
сестра, любимое, избалованное послевоенное дитя.
- Я буду шить тебе платьица, покупать ленты, конфе­
ты. Ну как, Танечка, хочешь?
Вскоре на шее Тани, хвастающейся обновой, появился
крестик, но ненадолго. С ней повторилась та же история.
Сестра подросла и наотрез отказалась быть чужой дочкой.
Тётя Катя работала за станком до самой пенсии, после
перевелась в кладовщицы - без работы она не могла. Завод
выделил ей комнату в семейном общежитии, и тётя Катя
ушла от нас.
Сразу её ухода мы не ощутили, она никогда никому не
мешала, но особо и не выделялась, вроде была и не была с
нами. Её мягкость и спокойствие мы оценили потом, когда
пришло время переоценки ценностей. Я перестала винить
тётю Катю, что не разыскивала дочь, поверив какой-то баб­
ке-угадке, а от её робкого «хочешь стать моей дочкой» за­
говорила совесть. Родители мои тоже со временем поняли и
оценили её, заговорив по-другому: «Двадцать лет, как окон­
чилась война, а она всё ждёт свою Наташу. И не надо её ра­
зуверять, пусть живёт этим».
*
*
*
В один тёплый осенний вечер я выбралась к тёте Кате в
гости. Жила она далеко от нас, в Заводском районе, и я поч­
ти не бывала у неё. Времени думать о других, когда уже
своя семья и всяких забот невпроворот, конечно же, не бы­
ло. Но вот настал день, и меня потянуло к тёте Кате, потя­
нуло к тишине, к ласке, которые всегда исходили от этой
29
доброй женщины и которых так недостаёт порой всем нам в
торопливой повседневности.
В комнате было светло от трёх лампочек новой люст­
ры, празднично и нарядно от белых занавесок, белой ска­
терти и белого пикейного покрывала. Старушка обрадова­
лась моему приходу, напоила чаем с домашним печеньем.
Выглядела она замечательно, вроде даже помолодела: ок­
руглилась, посветлела лицом, морщинки разгладились, ко­
роче, отдохнула, уйдя на пенсию. А главное, тётя Катя ре­
шилась наконец начать поиски дочери, живой или мёртвой,
хотя по-прежнему верила, что Наташа жива.
Разложив на столе письма, она брала некоторые из них,
читала вслух. Были сообщения из военкоматов, из архива,
от людей, которые знали или встречали медсестру Тимо­
фееву на войне. Из вороха бумаг выпала фотокарточка мо­
лодой женщины, черноволосой, с серьёзным умным лицом.
- Это кто? Наташа?
- Да нет, что ты. Наташа - беленькая, а эта смуглая.
Галя - моя приёмная дочка. Она из Петиной родни, тоже
внучатая племянница.
Нашёлся всё же человек, который сумел стать дочкой
тёти Кати. Мне захотелось увидеть Галю и понять, что в ней
было такого, чего не оказалось у нас с Таней, чтобы понять
одинокую душу родственницы.
После недолгого молчания тётя Катя вздохнула:
- Жаль, что никто из вас не захотел стать моей дочкой.
Я промолчала, неловко поёрзав на стуле.
.. .Через два года тётя Катя нашла Наташу.
*
*
*
«Сегодня надо уезжать, целую неделю пригревали меня
добрые люди. Надоела я им, наверное, пора и честь знать.
Ч lo ш доля такая, получать от людей добро и ничем не пла-
30
тить взамен. Да и чем платить? Только одним: не мешать,
не мозолить глаза лишний раз да молить Бога, чтобы возда­
лось людям за их доброту...»
Я словно вижу тёткино светлое лицо, слышу её тихий
извиняющийся голос и сокровенные мысли в тот последний
день её жизни на земле.
«Бог... Он всегда был со мной, мой Бог, и я верила:
возвратит он мне Наташу живой. И вернул ведь, вернул
мою дочь, но как? Стоит на холме обелиск с красной звез­
дой, а на табличке - фамилии, фамилии... И среди них Тимофеева Наталья Петровна, 1922-1942 гг. Вот когда не
стало её, моей дочушки!
Утро сегодня мирное, ласковое. Схожу в последний раз
к братской могиле, попрощаюсь со своей Наташей и уеду
жить к дочке Гале, давно она зовёт к себе.
Проводить меня на холм вызвалась хозяйская дочь Нюся, хотя и отговаривала: "Лучше не ходите, тётя Катя, жарко
сегодня будет, а вы такая бледная".
Да, сердце что-то жмёт. С того часа, как рассказала мне
санинструктор Ксения Ивановна о Наташе, так и сжалось
сердце и не отпускает. Умирала моя дочушка у неё на руках
от страшной раны в животе и всё звала: «Мама, мама...»
А я все годы во сне её живой видела, разговаривала с
ней. Теперь поняла, отчего мне всегда холодно было и пус­
то и темнота пугала до помутнения разума, когда стучала в
дверь в невыразимой панике, что если в ту же секунду не
откроют мне, я задохнусь от чего-то страшного, враждебно­
го, смертельного. Прости меня, Надя, прости глупую и не­
удачливую.
В глазах темнеет. Нюся держит меня за руку, уговари­
вает: "Тётя Катя, передохните".
Некогда отдыхать, Наташа ждёт. Всю жизнь некогда
(>ыло отдыхать: то война торопила, то послевоенная разру­
ха, то письма спешила писать, чтобы скорее найти дочуш-
31
ку... Но вот нашла, а всё равно отдыхать некогда: ждёт ме­
ня Наташа.
В глазах ещё больше потемнело, дойду ли? Присела на
скамейку, вроде легче стало. Боль ушла из сердца. Всё уш­
ло. Что недавно было, из памяти выпало: куда шла, зачем.
Только вдруг ясно вижу родительский дом и матушку на
крыльце. Но ведь она давно умерла?! Нет, как же... Значит,
не умерла, жива, моя родная.
- Катюшка, подойди сюда! - весело зовёт матушка, а я
не смею подойти, ноги страхом налились, виновата перед
ней. Нарядила она меня в новое платье в светлый горошек,
а я по лужам поскакала, и от нового платья ничего не оста­
лось, лишь мокрый грязный лоскут.
- Катюшка! - снова окликает матушка. - Иди ко мне,
не бойся, переодену тебя.
Вижу, матушка и вправду не сердится, смело подхожу
к ней. Она кладёт ласковую руку свою мне на голову, гла­
дит и приговаривает: "Бегать по лужам можно и в старом
платье..."
И тут, слышу, засмеялась она, да так заливисто, что и я
не удержалась. Стоим и смеёмся, и так хорошо стало, слов­
но никакой другой жизни не было и нет: не помню себя де­
вушкой, как выходила замуж, как уехала в город и работала
на заводе, не помню одинокие послевоенные годы, тоску о
дочери и долгую свою старость. Всё кануло куда-то, оста­
лись только крыльцо родного дома и матушка с ласковой
рукой на моей голове. И вдруг вижу: матушка уходит, а на
руках её - моя Наташа. Я бегу за ними и кричу: "Подожди­
те! Куда же вы? Возьмите меня с собой!" Матушка останав­
ливается, спрашивает внучку: "Ну как, возьмём?" "Возь­
мём, - кивает белой головёнкой Наташа и протягивает ко
мне ручонки: - Мама, мама!" От её крика у меня заходится
сердце. "Матушка, Наташа!" - зову я и падаю. Чёрная волна
скрывает их от меня...»
32
*
*
*
Несколько лет спустя случай свёл меня с Галей, по­
следней «дочкой» тёти Кати. Разговор зашёл о нашей общей
родственнице, о её жизни и смерти.
Галя сказала:
- Не знаю, может, ты осудишь меня за такие слова, но
смерть её была... светлая.
- Как и жизнь, - добавила я, - тихая, не на показ.
Галя протянула мне фотокарточку тёти Кати: отрешён­
ное лицо, целиком обращенное на своё, затаённое. Наклон
головы, лицо и глаза - всё застыло в ожидании, в самопри­
слушивании.
- А мы с Татьяной не сумели стать её дочками, - вздох­
нула я. - Не дано нам было понять её тоски.
- Я рано осиротела, - как бы оправдывая нас с сестрой,
ответила Галя. - Тётя Катя заменила мне маму.
ДВЕ ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ПРЯМЫЕ
Любви возможной неосуществлённость
Сильней осуществлённости любви.
Е. Евтушенко
Наш начальник собрал весь отдел кадров и объявил, что
с завтрашнего дня мы должны каждый съездить по одному
разу на сбор помидоров в совхоз за Волгой вместе с работ­
никами других заводских отделов.
Мы с Ларисой вызвались ехать первыми.
- Когда-никогда придётся, - вздыхает она, не скрывая,
как не хочется ей трогаться с места. А мне опостылела моя
пишущая машинка, и поездка на помидоры - просто пода­
рок судьбы.
Лариса целый день наставляет меня, что нужно взять
с собой. Особенно она беспокоится, как бы я не забыла не­
сладкий чай, который в сильную жару хорошо утоляет жаж­
ду. У нашей Ларисы явная склонность к преувеличениям, к
суете по пустякам.
С работы мы идём вдвоём. Обычно я не люблю ходить
с ней: она держит себя со мной так, что и слепому видно - я
для неё пустое место. Вот если бы я была начальницей или
мой муж занимал важный пост, тогда другое дело. Но я не на­
чальница, а мужа у меня нет: сбежал два года назад на север за
большим рублём и как в воду канул. Так стоит ли тратить на
меня своё драгоценное время? Лариса считает, не стоит. Я не
обижаюсь, каждый сходит с ума по-своему. Только удивля­
юсь, отчего так получается: чем больше в человеке пустоты,
34
тем спесивее он? Наверное, как в природе, по закону равнове­
сия: душевный вакуум заполняется самомнением. Поэтому я
стараюсь поменьше общаться с Ларисой. Однако совместная
поездка на помидоры чуть-чуть сближает нас: мы идём рядом
и даже разговариваем о том о сём.
Утром ждём отправки, разбившись на группки; каждый
отдел держится обособленно. Но это вначале, потом общая
работа растопит лёд отчуждения.
Подходит автобус. Лариса первая кидается на приступ,
я проскальзываю за её мощной спиной: торопимся занять
передние сидения, где не так сильно трясёт, ведь ехать нам
километров двадцать.
Рассаживаемся по местам. Все оживлены, веселы, я ду­
маю, от необычности обстановки. Нарушен привычный ук­
лад жизни, когда знаешь только одно: с работы - домой, из
дома - на работу. И вот вместо каждодневного сиденья в
одних и тех же стенах, за одним и тем же столом перед во­
рохом надоевших бумаг вдруг оказываешься в автобусе.
Впереди ожидается дорога, всегда чуть загадочная, ведь за
любым поворотом можно увидеть что-то новое. А потом поле, работа под открытым небом, под жгучими лучами ав­
густовского солнца, от которых не спасает ленивое полын­
ное дуновение степного ветра. Заранее предвкушаешь удо­
вольствие провести день по-новому, забыв привычный рас­
порядок. Поэтому, наверное, любой пустяк вызывает шутки
и смех.
Лариса, уступая мне место у окна (ей любование при­
родой ни к чему, она не из таких), задаёт последний вопрос:
- Анна, а купальник ты не забыла?
- Надела.
Теперь мы замолкаем надолго. Автобус трогается. Я
прилипаю к окну, вся наполняясь непередаваемым чувством
движения. Мимо плывут корпуса нашего завода, за ними пустырь, а затем - поворот на главную магистраль.
35
Лариса разговаривает с женщиной, сидящей позади
нас, видно, та - особа поважнее меня. Но я заметила, если
долго молчу, как сейчас, то моё молчание начинает дейст­
вовать на попутчицу магически. И не только на неё. В мол­
чаливом человеке люди обыкновенно предполагают бездну
ума и достоинств, каких, может быть, у него никогда и в
помине не было.
Я давно убедилась: никакие слова не придадут мне веса
в глазах Ларисы, и тогда, в пику ей, я стараюсь подчёркнуто
и многозначительно помалкивать.
Мы подъезжаем к самому любимому моему месту,
встречу с которым я жду всю дорогу, - к мосту через Волгу.
Он очень длинный и неровный, его строили не ради красо­
ты, а ради дела, и всё-таки он очень красив, наш мост. Ав­
тобус поднимается на самый высокий его горб. Над Волгой
раннее утро. Белая дымка скрывает дальнее русло реки, там
она сливается с небом. Ближе - Волга ослепительно голу­
бая: столько света, простора, синевы и воздуха, но под нами
она зелёная, тяжёлая, серьёзная.
Всякий раз, когда случается проезжать или проходить
пешком по мосту на пляж, у меня от моей необъятной вели­
чавой Волги дух захватывает и так распирает радость, что
даже становится немного грустно, сама не знаю почему.
С высокой точки автобус спускается ближе к воде, и
ещё долго тянется наш удивительный мост, а я тороплюсь,
и мне не хватает времени впитать в себя всю красоту, что
перед моими глазами.
За Волгой мне кажется, весь земной шар такой же пло­
ский и ровный, как эта степь. Здесь так далеко видно!
Взгляд бежит и бежит вдаль, и ничто не задерживает его: ни
холмы, ни пригорки, ни возвышенности, как на правом бе­
регу.
Нас обгоняет юркий грузовичок, всё тонет в тёмном
облаке пыли, и мы плывём в нём, не видя белого света. Лю-
36
ки и окна закрыты, но мы всё равно покрываемся слоем се­
рой пудры.
Приезжаем, выбираемся из автобуса. Ноги провалива­
ются в пыль. Она толстым слоем лежит и на траве, и на по­
мидорной ботве. Жара стоит несусветная, и это - с утра!
Серо-голубое небо словно тоже покрыто пылью, и сквозь
сизую мглу солнце падает на землю тускло и рассеянно,
утомлённое собственным жаром.
Пока наш старший куда-то бегает, суетится и выясняет
место и объём работы, мы раздеваемся и спешим искупать­
ся. Вдоль дороги тянется арык. Он узкий и мелкий, и, чтобы
искупаться в нём, надо садиться и даже ложиться. Вода тёп­
лая, почти не освежает, зато смыла с наших тел дорожную
пыль. А вот берега арыка заросли осокой, травами, цветами,
и пахнет так душисто, будто купаемся мы в настоящей реч­
ке где-нибудь у бабушки в деревне.
Повязав платки, прямо в купальниках, только одна
женщина осталась в платье, идём собирать помидоры. Ла­
риса - высокая, дородная. У неё есть один пунктик: очень
боится похудеть. Почему-то внушила себе, что если начнёт
убывать в весе, значит, приключился рак и дни её сочтены.
Поэтому не стесняется полноты, держится свободно и даже
с какой-то грацией, а я замечаю в который раз, насколько
выигрывает человек, когда бывает самим собой.
С края поля кусты помидоров уже обобраны, и мы
стремительно пробегаем большую площадь, удаляясь от до­
роги, от автобуса, от арыка. Ещё полные сил, мы быстро на­
полняем ящики один за другим. Мужчины забирают их,
подносят нам пустые. Чаще всего я вижу перед собой креп­
кую загорелую спину со шрамом на плече. Лариса не ждёт
мужчин, делает всё сама. Мне, чтобы не ударить в грязь ли­
цом, приходится напрягать все силы, и всё равно я не успе­
ваю за ней. Руки и ноги становятся тяжёлыми, спину не раюгнуть, пот заливает лицо. Представляю, как я сейчас вы-
37
гляжу. Втихомолку начинаю ворчать и завидовать Ларисе: в
ней - целых две лошадиные силы, а во мне нет и одной, че­
ловеческой.
Однако это всё цветочки, ягодки нас ждут впереди. По­
ка мы ходим по открытому месту, нас обвевает лёгкий вете­
рок, и, когда разгибаемся, он освежает наши разгорячённые
лица. Но вот начинаются заросли сорняков, не просто за­
росли, а настоящие джунгли. Мы погружаемся в них, скры­
ваемся, растворяемся, слышны только голоса. Вот Лариса
поучает кого-то, как надо собирать помидоры, будто сама
всю жизнь этим занималась. Вот совсем рядом слышу
оживлённый разговор и смех двух подруг: «Он говорит:
"Только один поцелуй". А я ему: "Ни одного". А он: "Для
кого себя бережёшь?" А я: "Для одного единственного". Он
мне: "А может, я и буду тем единственным". Я ему: "Вот
когда будешь, тогда посмотрим"».
Нехорошо подслушивать чужие откровения, но я как
села на пустой ящик, так и сижу, не в силах даже пальцем
пошевелить. Совсем разомлела от усталости и духоты.
Ощущение такое, словно посадили меня в хорошо прогре­
тую духовку и забыли вынуть.
Кто-то с шумом ломится сквозь траву, вымахавшую
здесь выше человеческого роста. Кажется, это целое стадо
слонов прокладывает себе дорогу в джунглях, но... появля­
ется Лариса. Я тут же вскакиваю. Можно позволить себе
расслабиться наедине, но в её присутствии я собираю остат­
ки сил и принимаю деловой вид. Правда, Лариса ничего не
замечает и говорит так, будто продолжает прерванный не­
давно разговор:
- Она мне клянётся, что здесь два раза пололи. Но кто
поверит? А помидоров сколько, и все уже переспелые. Сра­
зу видно: никто их не собирал. А мы, дураки, залезли сюда.
Посмотри на себя, Анна, у тебя всё тело изрезано травой.
38
Мне сразу становится жаль себя и завидно женщине,
что догадалась не снимать платье.
Примерно ещё с час плутаем мы в зарослях, сходимся
вместе (тогда я вижу широкие плечи со шрамом) и снова
теряем друг друга из вида. Перекликаемся, аукаемся точно в
лесу.
Когда мысль о прохладном рабочем кабинете грозит
перейти в навязчивую идею, раздаётся зычный голос Лари­
сы: «На обед!»
Красные, грязные, исцарапанные, мы выползаем на
межу, разделяющую помидорное и морковное поля, и, еле
передвигая ноги, плетёмся к автобусу. Он небольшим пят­
нышком краснеет на горизонте. Кажется, мы никогда не
дойдём до него. У Ларисы есть ещё силы разговаривать:
- Норму мы почти выполнили. Бригадирша довольна.
Что ты хочешь, Анна (как будто я способна что-то хотеть!),
в нашем заезде в основном пожилые женщины. Все работа­
ли на совесть
Но всё на свете имеет конец, и наша дорога тоже. Ла­
риса даёт указание: обедать будем на берегу пруда. Вытас­
киваем из автобуса сумки, тащимся из последних сил к пру­
ду длинной цепочкой: где-то там впереди Лариса, а здесь в
хвосте - я. Трёхлитровая банка с несладким чаем, который
гак хорошо утоляет жажду и к которой мы ни разу не при­
тронулись, заменяя чай и воду помидорами, кажется мне
пудовой. Я согнулась в три погибели. И вдруг слышу голос,
простой человеческий голос, но мне он кажется гласом с
небес: «Вам помочь?»
- Ещё как! - торопливо вырывается у меня, но тут же
недоверчиво смотрю на человека, поравнявшегося со мной:
не почудилось ли? Нет, не почудилось, сумки уже нет в мо­
их руках. С облегчением принимаю естественное верти­
кальное положение и настораживаюсь: что будет делать
дальше мой добровольный помощник?
39
С тех пор, как мой законный супруг затерялся в север­
ных широтах, я насмотрелась всякого. Лишь только, с моих
же нехитрых слов, стало известно, что муж, по-видимому,
меня бросил, вдруг появилось много женихов, как у Пене­
лопы. К сожалению, довелось узнать, что в сорок лет муж­
чины забыли об элементарном ухаживании. Моим упрёкам
они не верили и старались внушить: без мужчины женщина
не сможет жить. Вот и вся схема. Простая, простейшая,
проще некуда. В эту схему не укладывались такие понятия,
как любовь, нежность, уважение. Они прямиком рвались в
постель - и вся недолга. Недоумевали, когда получали от­
пор, окрестили меня странной женщиной и один за другим
отступили. Последним сдался мой начальник, с обидой вы­
говорив мне: «Не умеете вы пользоваться своим положени­
ем, Анна Владимировна».
Да, я не типичная секретарша, не уложилась в рамки
бытующих представлений о женщинах этой профессии.
Я настороженно смотрю на своего спутника: давне от­
выкла от мысли, что мужчина может бескорыстно в чём-то
помочь. Но он молчит и, крупно шагая, отдаляется от меня,
показывая шрам на плече. Я едва успеваю за ним, так как
иду босиком, и без привычки каждый камешек больно впи­
вается в ноги.
Но вот, наконец, и пруд. Сумка моя одиноко стоит сре­
ди сухих комков глины, спутника нигде не видно. Я решила
присоединиться к купающимся, но, боже мой, что это было
за купание?! Берег и дно пруда изрыты копытами коров, но­
ги скользят в тине и проваливаются в ямки. Неприятно тёп­
лая и мутная от глины вода доходит лишь до пояса. При ка­
ждом шаге взвихряются со дна дымные клубы, и вот вокруг
уже бурый грязевой поток. Скользя и падая, выбираемся на
берег, радуясь ветру, очищающему от скверны такой купе­
ли. Решено вернуться к арыку, где сочная прохладная трава,
ела ка поудивлялись, как могли, не подумав, уйти от него к
40
неприютному пруду. Лариса делает вид, что она здесь ни
при чём.
Снова куда-то идти? Сил никаких нет, и мне кажется,
что сейчас просто упаду. Но почему-то не падаю и несу не
только себя, наломавшуюся и уставшую от непривычной
работы, но ещё и неподъёмную сумку с огромной банкой
чая. Шагать, оказывается, ещё могу, а вот перепрыгнуть че­
рез канаву поперёк дороги решительно не в состоянии, если
только взять и переползти на четвереньках, но как быть с
сумкой? И тут - сильная рука. Как в кино: сильная рука
(крупным планом) забирает злополучную сумку из моих
дрожащих рук. А дальше - в кино не увидишь: на меня вме­
сте с радостью нахлынуло: был совсем недавно и со мной
рядом большой сильный человек, готовый всегда, в любую
минуту прийти на помощь. Как и когда случилось, что
большой человек измельчал, а я проглядела это? Значит, в
случившемся виновата я тоже? И вдруг мне ясно, как про­
рочице, увиделось: он ещё вернётся из северных широт, мой
блудный муж, но я не прощу его. Что угодно можно про­
стить, только не предательство.
Не знающая устали Лариса уже расстелила на траве
целлофановую скатёрку, вывалила на неё припасы, собрала
женщин, усаживает, угощает. И это чисто русское хлебо­
сольство мне нравится в ней. Спутник мой ставит сумку и
собирается уходить, но Лариса удерживает его. Он садится
наискосок от меня. Вижу широкую спину, плечо со шра­
мом, крепкую шею, большие руки. Весь он бронзовый от
загара. Почему мне так хорошо, что он остался, что рядом,
пусть вижу только загорелую спину и лицо в профиль?
Кто-то назвал его по имени - Олег Иванович.
Значит, он Олег. Хорошее старинное имя. «Как ныне
сбирается вещий Олег...»
Олег медленно поворачивает голову, наверное, почувг I повал мой взгляд. А я чувствую взгляд Ларисы. В одну
41
секунду: взгляд на Ларису, взгляд на Олега. Взгляд Ларисы
сигналит - я должна соблюдать приличия и не смотреть с
такой откровенной симпатией на незнакомого человека, а
взгляд Олега возражает - в этом нет ничего крамольного.
По всем неписаным законам я должна смутиться, что заста­
ли на месте преступления. Что же не считаются преступле­
ниями враждебность, злобность, грубость, зависть? Их
можно не стыдиться, а хорошее чувство надо прятать. И та­
кова сила условности: я безудержно краснею под всё пони­
мающими взглядами этих двоих.
После обеда кажется, что никто из нас даже подняться
с земли не сможет, тем более идти собирать помидоры.
Ведь все мы, по словам Ларисы, люди пожилые. И я - по­
жилая. Это значит, достаточно пожила я на белом свете, це­
лых сорок лет, и моя песня спета: муж сбежал, сын - в ар­
мии, вернётся - женится, и я совсем никому не буду нужна.
Пожила - и хватит. Правда, моя бабка в сорок пять лет ро­
дила двенадцатого сына, так что по сравнению с ней я и не
жила вовсе. Она любила повторять в назидание молодым
матерям: один ребёнок - не ребёнок, два ребёнка - полре­
бёнка, три ребёнка - ребёнок. Я не выполнила своего пред­
назначения, не родила троих, и моему сыну придётся ходить
по свету в одной своей трети, всё-таки, как ни храбрись,
а сорок лет - пожила я. Бабке было проще, она не работала,
и ей помогали мать и свекровь. А моя мать до сих пор рабо­
тает и, как только появился Юрчик, заявила, что нянчить
внука не будет, она ещё не пожила для себя. Не знаю, что
она имела в виду. Вот я сейчас совсем одна и, значит, самое
время пожить для себя, а мне почему-то не хочется - хочет­
ся жить для кого-то.
После невероятных усилий, кряхтя и охая, мы подни­
маемся и идём всё в те же заросли выполнять недовыпол­
ненное. Но странное дело, с каждым шагом тело становится
42
послушнее, легче, и вот уже мышцы размялись, мы вошли в
норму и как ни в чём не бывало продолжаем работу.
Мой помощник ненавязчиво кружит возле меня: берёт
из рук полные ящики, ставит пустые, подсыпает в них по­
мидоры, чтобы скорее наполнить, и - молчит. И моё дове­
рие к нему возрастает. Теперь он поворачивается ко мне не
спиной, а лицом, смотрит спокойно и доброжелательно, но
в глубине небольших карих глаз таится грусть.
Лариса выбирает момент, когда Олега нет рядом, и го­
ворит безразличным тоном, неподвижно глядя в степную
даль на красное пропылённое солнце:
- Между прочим, у него жена и сын, оба работают на
нашем заводе.
В её просвеченных до самого дна ореховых глазах
столько жёсткой неумолимости, что мне становится не по
себе. Солнечная нить между мной и Олегом исчезает, слов­
но закрылась чем-то тёмным та щель, в которую она проби­
валась. Олег - чужой муж, на нём табу, нарушить его я не
имею права. Не имею права на улыбку, на обыкновенную
симпатию.
Подходит Олег с пустым ящиком. Растерянно смотрю
на него, а он, взглянув на сомкнувшиеся за Ларисой высо­
кие стебли, мгновенно всё понимает, глядит на меня своими
грустноватыми глазами, и грусти в них становится ещё
больше. Мы с ним - две параллельные прямые, которые ни­
когда не пересекутся. Но ведь есть ещё неевклидова геомет­
рия, где параллельные прямые пересекаются. Поэтому все­
гда живёт в нас вера в невозможное, вопреки неумолимой
аксиоме Евклида.
Прибегает бригадирша, шустрая девчонка с облупив­
шимся от солнца курносым носиком, хвалит за работу, раз­
решает взять с собой помидоров, сколько пожелаем.
Лариса нагружается до предела, надёргав ещё и моркоии с соседнего участка.
43
Устало переговариваясь, садимся в автобус. Я с удо­
вольствием представляю, опускаясь на раскалённое сиде­
нье, как снова буду завтра в своём прохладном кабинете, за
привычной машинкой, по которой даже соскучилась за этот
день. Надышалась я свежим воздухом на год вперёд, долго
ещё будут ныть мышцы, мерещиться пыльный жаркий день
в заволжской степи, а память хранить добрый и чуть груст­
ный взгляд.
С лица Ларисы так и не сошло осуждающее выраже­
ние, но у меня всё равно хорошо на душе. Никогда не ска­
жу, а самой ей ни за что не догадаться, что день этот не за­
теряется среди однообразия моей жизни. Да и не сможет ос­
таваться она прежней, скучной и безотрадной, моя жизнь.
Пусть две параллельные прямые не пересекаются в непре­
клонном и здравом нашем мире, но они существуют, они
есть, и этого никому изменить не дано.
«БОЛЕРО»РАВЕЛЯ
Среди ночи я проснулась от чьих-то лёгких шагов в ко­
ридоре и не могла больше сомкнуть глаз. Я и дома-то про­
сыпаюсь от каждого шороха, а в больнице почти совсем не
сплю, не та обстановка.
В нашей палате, кроме меня, ещё трое. Старенькая Ев­
гения Максимовна умирает от сердечной недостаточности,
она почти всегда в беспамятстве.
Справа от двери лежит продавщица Шура. Эта попала в
больницу после ссоры с пьяным мужем. Бойкая и общи­
тельная - привыкла иметь дело с людьми - Шура перезна­
комилась с больными всех палат нашего второго этажа, по­
свящая их в свою историю: «Поженились мы с Избёнковым,
а через год он запил. Дружки под стать появились, такие же
забулдыги. Сколько пыталась отучить его, не помогало.
Однажды пришёл не сильно пьяный, стал придираться,
видно, не добрал до нормы. Я не стерпела, накинулась с
бранью. И тут мне как иголку в сердце воткнули, согнулась
пополам. Он испугался, «скорую» вызвал. Видишь, говорю,
до чего ты меня довёл? А он: "Брошу, обязательно брошу"».
Но Шуре сказали, муж не только не бросил, а пуще за­
пил. Днём она ещё храбрилась, говорила, всё ей нипочём, а
ночью ворочалась в постели и плакала. Я лежала тихо, не
шевелясь: пусть думает, что никто не знает о её тайных пе­
реживаниях, чтобы смогла она наутро убеждать себя и друI их, как всё в её жизни распрекрасно, как развяжется она
наконец с этой пьянью Избёнковым и найдёт себе другого,
сюит лишь пошевелить пальцем.
45
Я лежу головой к двери, смотрю в окно. Там - январь.
Ветки тополей в густом пушистом инее золотятся под тёп­
лым светом фонаря. Выйти бы сейчас на улицу, вдохнуть
свежий морозный воздух! Кажется, целую вечность я в
больнице. Микроинфаркт в тридцать лет, и неизвестно от­
чего. Муж у меня не злоупотребляет спиртным, начальство
на работе не придирчивое, коллектив сносный. Я думаю, от
вечной спешки. Подгоняешь себя, подгоняешь, а сердце не
успевает за этой гонкой, сдаёт.
Наискосок от меня, головой к окну, лежит третья со­
седка по палате. В комнате светло, и я хорошо вижу её тём­
ные, с россыпью седин волосы, белое лицо с ровными
стрелками бровей, бескровные губы. К нам в палату её по­
местили после реанимации. Два дня лежала она пластом, и
два дня возвышалась над ней система, а когда невесёлое со­
оружение убрали, она впервые улыбнулась и проговорила:
«Нет, ещё не последний аккорд».
- Что, что? - переспросила Шура.
Я пожала плечами:
- Бредит, наверное.
Вдруг подала голос Евгения Максимовна:
- Чего же не понять? Жить будет.
Я подошла к старушке в надежде, что её стало лучше, ес­
ли отважилась на такую фразу, но она опять была в забытье.
Дочь Евгении Максимовны, сама уже не молодая жен­
щина, делилась с нами:
- Всё из-за меня. Заставила её уйти на пенсию, не пове­
рила, что без работы она жить не сможет, хотелось, чтобы
отдохнула, а вот как всё обернулось.
- Увы, у нас пенсионеры долго не живут, - поддакнула
я. - Меняется привычный ритм жизни...
Вечером дежурный врач, посчитав пульс у новенькой,
разрешил вставать. Она приподнялась над подушками, ог­
лядела нас и предложила:
46
- Давайте знакомиться. Я - Юлия Николаевна.
Мы с Шурой назвались, представили и Евгению Мак­
симовну.
- Ещё недавно я была почти как она, - вздохнула но­
венькая, откидываясь на подушки. - Какое сегодня число?
- Двадцать восьмое.
- Значит, завтра будет девять дней.
- Какие девять дней? - не поняла я.
- Девять дней, как лежала бы в могиле. Но поминки
справлять некому. Дочь и на кладбище-то ни разу не придёт.
- Да что вы, Юлия Николаевна, в самом деле! - запро­
тестовала я.
- Не надо, Зоечка. Это факт жизни, и закрывать глаза
на него не стоит. Смешно я сказала: «Смерть - факт жиз­
ни». Это финал. И зачем фальшивить? Мы или бодренько
посмеиваемся, ладно, мол, нашла о чём говорить, словно я
говорю о чём-то выдуманном, или начинаем лживо уте­
шать: вот пройдёт срок, поправишься, ничего серьёзного у
тебя нет. А мне, может быть, обидно слышать такое, хочет­
ся, чтобы пожалели, ведь знаю, серьёзно у меня, и в любой
момент могу умереть. Не лучше ли обговорить всё заранее?
Например: какую фотокарточку выбрать для памятника и
пусть не открывают саван, не хочу любопытных взглядов...
При этих словах снова очнулась наша Евгения Макси­
мовна:
- Будет вам, женщины, говорить о смерти.
- Вот вам и ответ. Не все способны на такие разговоры,
а близкие наши тем более. Теряют дорогого человека и всё1аки надеются, какие уж тут разговоры?
Юлия Николаевна больше спорить не стала, а на друI ой день рассказала нам свою историю. И я поняла, откуда у
неё такие мрачные мысли.
Начала она исповедь с банального вопроса, как я себя
чувствую.
47
- Я превосходно себя чувствую, - ворчливо ответила
я, - но палатный врач не считает нужным осмотреть меня
как следует.
- Да, да, да, - закивала головой моя собеседница, но это
не было согласием со мной, так взрослый человек реагирует
на глупость ребёнка: не зло, не грубо, а с мудрым превос­
ходством. - Не потому ли мы торопимся рубить с плеча, что
модным стало ругать всё подряд. Я могу угадать, если по­
зволите, как вы живёте, Зоя. Имя у вас хорошее, так звали
Космодемьянскую, мы когда-то в любимые герои её выби­
рали, теперь все по-другому... Да ладно, давайте о вас. Ра­
ботаете вы в отделе, где одни женщины, приблизительно
одного возраста с вами - за тридцать пять, ближе к сорока.
Муж у вас человек неплохой, но брюзга. Ребёнок растёт сам
по себе, не признавая авторитетов ни в семье, ни в школе.
- Как вы всё угадали! - усмехнулась я.
- По некоторому размышлению. С вашего позволения я
прилягу. - Юлия Николаевна, укладываясь, поправила по­
душку, повернулась ко мне лицом. - Попозже мы с вами
походим по коридору. Знаете, в больнице, как в поезде, тя­
нет на откровенный разговор. В поезде - от кратковремен­
ности знакомства, от уютного перестука колёс. Ну а в боль­
нице - оттого, что все мы - друзья по несчастью. Здесь по­
неволе начинаем задумываться о бренности бытия: всё ме­
лочное отодвигается, хочется осмыслить прожитое. Но я от­
влеклась. Вы спрашиваете, как я угадала? Есть такое сло­
во - стереотип. Возьмём, к примеру, вашу жизнь или жизнь
других наших женщин, что почти одно и то же: сидячая ра­
бота - отсюда рыхлая полнота и преждевременные инфарк­
ты. В отделе опять же - одни женщины, значит, неизбежные
склоки, пересуды, недовольство всем и вся: продавцами,
обслугой, школой, начальством. Зарядившись на работе,
приходите домой и по инерции ворчите на мужа, на сына
или дочь. Супруг, естественно, в долгу не остаётся. Начина-
48
ется перепалка; каждый - с высшим или средним образова­
нием, каждый считает себя умнее, никто уступать не хочет.
Ссоры и споры ведутся при ребёнке, и тот вырастает в пол­
ном неприятии окружающего, с опасным ощущением все­
дозволенности. Я не вас лично имела в виду, Зоечка, а так...
вообще. Но, может, ошибаюсь?
- Почему же? Всё очень логично. - Я постаралась
скрыть, как задели меня её слова о возрасте. Неужели вы­
гляжу на все сорок? А сама-то...
Юлия Николаевна словно прочитала мои мысли.
- Логичность как раз мне не свойственна, я больше жи­
ву эмоциями. Вот и в возрасте вашем ошиблась, вам, навер­
ное, меньше? Не обижайтесь. Я часто ошибаюсь. Вы вот
тоже про меня подумали: сама старуха. А я, по современ­
ным понятиям, совсем ещё не старая, мне сорок шесть лет.
Я смутилась от её прозорливости и ничего не ответила.
Мы ещё поговорили на бытовые темы, хотя обида не остав­
ляла.
- А теперь не пора ли нам немного побродить, Зоя Ана­
тольевна, - назвав меня полным именем, предложила Юлия
Николаевна и улыбнулась так подкупающе ласково, что я
оттаяла. - Предписания врачей надо выполнять, - приня­
лась рассуждать она, запахивая халат. - Сейчас сердце лечат
не покоем, а движением.
Мы прошлись туда и обратно по коридору, потом оста­
новились у окна в широкой нише, где у стен стояли не­
большие диванчики, а в углу в большой кадке высилась до
самого потолка пальма.
- Посмотрите, Зоя, какая прелесть на улице! Деревья в
инее, солнце светит так радостно, небо чистое, словно
праздничное, и синеет глубокой синевой. Какая мирная и
спокойная тишина! Что ещё человеку надо? Живи, радуйся.
11е злобствуй, не жадничай, не завидуй. Люби людей, жалей
49
их, ведь все мы искорки в костре вечности. Так нет, на­
глость на щит вознесена как второе счастье.
Я поняла: сейчас Юлия Николаевна начнёт рассказы­
вать о себе, всё остальное было лишь предисловием. Так
оно и вышло, и исповедь её длилась до позднего вечера,
прерываясь больничными процедурами и походами в сто­
ловую.
Мы с рассказчицей сели на диванчик, к нам подошла
Шура и уже больше не отходила. Слушала она взволнован­
но, смеясь и плача в нужных местах, как обычно слушают
пересказ книги или фильма люди, не увлекающиеся ни тем
ни другим.
- Вот, например, моя дочь Тамара, - начала после не­
долгого молчания Юлия Николаевна, - в детстве была тихая
и смирная девочка, отличница. Сколько благодарностей по­
лучила я от школы за её воспитание, а в итоге вырастила
эгоистку. Вам интересно знать, как это получилось? А вот
как. С мужем мы разошлись, промучившись десять лет.
Дочь стала жить на два дома и пользоваться благами с обе­
их сторон. Отказа ни в чём не знала, потому и росла потре­
бительницей. Но тогда я ещё не догадывалась об этом, ра­
довалась, глядя на неё, гордилась. Правда, ласковых слов не
слыхала, зато и грубых тоже. Ровесницы её пили, курили,
рано начинали жить с мужчинами. Томка сторонилась та­
ких. У неё вообще не было подруг. И мальчишками не ув­
лекалась. Словно выжидала чего-то, не размениваясь по ме­
лочам.
После десятого класса поступила она в институт. В
торговый. Мне любопытно это было, забавно даже. Я - вся
в музыке, а она... Ах да, забыла сказать: работаю в оперном
театре, в оркестре, скрипка. А дочь в торговлю подалась.
Говорят, яблоко от яблони недалеко падает, но моя Томка
далеко от меня откатилась, ничего тут не поделаешь. Вы­
училась она на товароведа, работать пошла. К двадцати го-
50
дам красавицей стала, не пышная роза, нет - белая лилия. И
такая же холодная. Плохо так говорить о своей дочери, но
уж если исповедоваться, то до конца. Мне кажется, дочь
моя осталась в детстве, заблудилась по дороге, а ко мне
пришла другая - далёкая, непонятная: в кого такая, почему?
Где-то я читала, что дети похожи не на своих родите­
лей, а на время, в котором живут. Наше время очень нелёг­
кое, на рубеже не только столетия, но и тысячелетия. Ска­
жете, мистика? Время, как и человек, имеет свойство ста­
реть. Не надо опровержений, - заволновалась Юлия Нико­
лаевна, заметив мою попытку возразить. - Пусть мистика,
пусть голый субъективизм, пусть. Я устала от рационализ­
ма, от практицизма. Мне бы в берендеево царство из оперы
«Снегурочка». Да ладно. На чём это вы меня перебили? А-а,
на времени. Мне кажется, в новом веке и в новом тысячеле­
тии люди вздохнут свободнее, многое к той поре должно
утрястись на планете.
Когда мы видим, как молодёжь торопится жить, нет ли
в этом влияния времени? Ведь все мы, как на острие иглы: к
свету поднимемся или канем в бездну. Но моя Томка жить
не торопилась. Скажете, я себе противоречу? Ничуть. Дочь
вполне современная девица, только другого плана. Спокой­
ная, деловитая, она никогда не металась, не волновалась в
ожидании неведомого и прекрасного, не то что мы в своё
время. Как я уже сказала, она не ожидала, она выжидала,
трезво и рассудочно выжидала. Кажется, должна была най­
ти такого же торгаша, обеспеченного, с положением, како­
го-нибудь директора базы или магазина, но... Выбор её
пал ... на Куприянова. Вам известно это имя? Нет? Как же
вы далеки от театра, девочки! Куприянов Сергей Петрович
был... был дирижёром в нашем театре оперы и балета Да,
был, теперь там другой, - грустно добавила Юлия Никола­
евна, опережая наши расспросы. - Зачем моей Томке пона­
добился именно он? Любовь? Не было у неё никакой любви.
51
Скорее, для престижа. Как для престижа приобретала она
редкие вещи, так вздумала завладеть дирижёром театра. Его
слава, его талант должны были возвысить её в кругу торга­
шей. Не знаю, может, ошибаюсь, может, преувеличиваю, но
оправдать поведение дочери не могу. Человек в два раза
старше, женатый, какие тут высокие чувства? Но... есть
ещё один парадокс.
С Серёжей Куприяновым я была знакома с детства. Да,
девочки, вот такое переплетение судеб. Врагу своему не
пожелаешь. - Голос рассказчицы упал. Она помолчала не­
много, потом продолжала с откровенностью и волнением,
точно горела желанием сбросить какой-то груз с души. Так
оно и оказалось. - Росли мы с ним в одном дворе, малень­
ком таком, из двух деревянных бараков. Я жила во втором,
длинном, несуразном, ещё довоенной постройки, зато окна
нашей квартиры смотрели на сад в глубине двора. За его
дощатым забором стоял маленький кирпичный домик Ку­
прияновых, третий в нашем тесном дворике. Может, забор
виноват или фруктовый сад, куда нам, ребятне из двух ба­
раков, почему-то был заказан доступ, или ещё по какой
причине, точно не могу сказать, но мы не дружили с детьми
из кирпичного дома.
Серёжа и две его сестры считались не от мира сего.
Были они всегда чистенькими, опрятными, благонравными,
в школу ходили вместе, чинно взявшись за руки. После за­
нятий в обычной школе, посещали музыкальную.
Но Серёжа Куприянов иногда подходил к нам сам.
«Это что у вас, девочки?» - вежливо спрашивал он. «Пи­
рожки. Хочешь?» - в шутку предлагали мы изделия из пес­
ка. «Хочу», - серьёзно отвечал он, брал «пирожок», съедал
и похваливал, слизывая песчинки с губ. Мы в ужасе зами­
рали. Случалось и нам пробовать недозволенное, сосульку,
например, или «мороженое» из снега, посыпанное сверху
52
сахаром, но есть пирожки из песка никому не приходило в
голову.
«Чокнутый этот ваш Серёжа», - ревниво говорил Слав­
ка Бурмистров, единственный наш ровесник из мальчишек.
Мы пожимали плечами: «Просто странный».
А странным Серёжа остался на всю жизнь. Как в дет­
стве принимал игру всерьёз, так поверил он и Томкиной иг­
ре, а иначе не мог, так уж был устроен.
За эту странность, за непохожесть на других, когда
пришла пора влюбляться, все девчонки нашего двора друж­
но влюбились в Серёжу. Славка Бурмистров собрался было
поколотить его за это, но мы такой гвалт подняли, что он
сдался, пригрозив напоследок: «Всё равно женюсь на Юль­
ке, пусть знает».
...Однажды вечером я была дома одна. От скуки реши­
ла включить радио, вдруг передадут полонез Огинского.
Мы, помню, могли без конца слушать эту дивную, грустную
и нежную музыку. Однако из динамика полилась необычная
мелодия, резкая, раздражающая. Не знаю, почему она пока­
залась такой. Наверное, из-за серых сумерек, которые впол­
зали в комнату. Или оттого, что была я одна. Только моно­
тонная, повторяющаяся музыка звучала дико, чуждо и
вполне гармонировала с погодой за окном. Там широко рас­
кинулась неплотная сухая туча, похожая скорее на скопле­
ние пыли, а не влаги; из-за неё вечерний свет был скучным
и безрадостным, а не тихим и умиротворяющим, каким час­
то бывает после захода солнца.
Вы, наверное, удивляетесь, что я так хорошо помню
погоду? Не знаю, как у вас, а у меня почти всегда настрое­
ние зависело от того, какой за окном день.
Так вот, я уже хотела выключить радио, но не выклю­
чила. Странная музыка начала завораживать, хотя звуки всё
повторялись и повторялись, но слышалось мне в этом по­
вторении уже не однообразие, а мощная сила и призыв к
53
чему-то, к какому-то большому раздумью, к великому сча­
стью.
...Утром я сидела на крыльце. Никаких следов вчераш­
ней тучи не было на чистом небе, прохладой тянуло от зем­
ли и травы. Я любила ранние часы летнего утра и не исчез­
нувшую ещё после ночи дымку сна природы.
Сижу, значит, и вижу: от своей калитки идёт Серёжа.
- Доброе утро, Юля, - вежливо как всегда поздоровал­
ся он. - Ты никуда не едешь на каникулы?
Я тогда перешла в десятый класс, и ехать мне было не­
куда: для пионерского лагеря уже выросла, а в деревне род­
ни никогда не было. Я так и объяснила Серёже, а он всё
стоял и не торопился уходить. Тогда я решила спросить, что
это за музыку передавали вчера по радио, и напела несколь­
ко тактов.
- Ты учишься музыке?
- Нет, конечно, ты же знаешь.
- Но у тебя замечательный слух! Напеть «Болеро» Ра­
веля не так-то просто. Тебе надо учиться, Юля.
У меня в голове зашумело от его похвалы. Представьте
себе, девочки, это чудное мгновение ранней юности: свет­
лое летнее утро, разговор с Серёжей, его ласковые серозелёные глаза. В этот миг моё детское увлечение перешло в
любовь.
Первая любовь... Что может сравниться с ней? Серёжа
жил рядом и вроде бы далеко: не сидел с нами на лавочке
по вечерам, не играл в лапту, не ходил с нашей ватагой в
кино или на пляж, не бросался зимой снежками. Я редко
видела его, но это было неважно. Он жил в соседнем доме,
и этого было достаточно. Как вам лучше сказать? Я счаст­
лива была своей любовью к нему. Она, как «Болеро» Раве­
ля, звучала во мне и тихо и громко, и нежно и торжествен­
но. Вы слышали когда-нибудь это болеро? Обязательно по-
54
слушайте. Оно как сама жизнь - простая и сложная, спо­
койная и тревожная, радостная и грустная.
Вскоре я узнала, что Серёже нравится Аня Трошина,
моя самая близкая подруга. Поверите ли, но ревности я не
испытала. Просто я как-то сразу обречённо поняла, что не
пара Серёже. Аня - другое дело. На лицо, пожалуй, не луч­
ше меня, говорили даже, что я симпатичнее. Но во мне не
было Аниной притягательности, я это признавала. Она была
обаятельной, не говоря уж о том, что никогда не вела себя
как вздорная девчонка: не сплетничала, не ябедничала, как
мы, не спорила по всякому пустяку. Она любила справедли­
вость и всегда заступалась за обиженных.
- Юля, вчера Серёжа Куприянов объяснился мне в
любви, - призналась однажды Аня, и не было в её призна­
нии ни торжества, ни притворной жалости ко мне.
- А ты? - еле выдавила я из себя.
- А я ему: а как же Юля?
- Зачем? Зачем ты это сделала?! Что он теперь подумает!
- Не обижайся. Давай поговорим спокойно. Ничего
плохого он не подумает. Ты его знаешь, ведь он особенный.
Важно другое: что ты обо мне думаешь.
- Ты его любишь?
- Да. Очень.
Я молчала, стараясь не расплакаться. Аня тоже молча­
ла. Самое трудное она сделала и ждала, что я скажу. Как
хорошо я понимала Аню: я - её самая лучшая подруга, а
она, привыкшая защищать обиженных, не могла сейчас за­
щитить меня от самой себя.
- Что тут думать, - наконец ответила я. - Мы не можем
решать за него. Он сам выбрал.
Мы обнялись с Аней и дали волю слезам.
А потом... Наши бараки снесли, всех нас развеяло по
разным концам города. Остался на горизонте лишь Славка
Ьурмистров. Он упорно не выпускал меня из виду.
55
Я запомнила отзыв Серёжи о моих музыкальных спо­
собностях и загорелась желанием обучаться музыке, как он.
Родители ни в чём мне не отказывали и, хотя жили небога­
то, купили скрипку и наняли частного учителя. Я делала
быстрые успехи и после школы сумела поступить в музы­
кальное училище, а потом и консерваторию осилила. Вели­
ким музыкантом не стала, но для оркестра в театре вполне
гожусь.
И вот вам первая случайность или совпадение: когда
наш старенький Борис Яковлевич ушёл на пенсию, дирижё­
ром к нам пришёл Куприянов Сергей Петрович. Как это ни
странно, но я не сразу узнала в высоком красивом мужчине
того Серёжу, которого любила всю жизнь.
Замуж я вышла за Славку Бурмистрова, вышла из жа­
лости и жила с ним десять лет, пока не иссякла жалость, а
больше у меня к нему ничего не оказалось. Я даже свою де­
вичью фамилию вернула. Мне было всё равно, за кого вы­
ходить замуж. Я считала: другого Серёжи нет и быть не
может, и не искала ничьей любви. Серёжа всегда был со
мной. Был...
Задумавшись о совпадении имени и фамилии, я спро­
сила у нового дирижёра, не жил ли он когда-то на Садовой
улице?
- Когда-то жил, - улыбнулся он. - А вы Юля из второ­
го дома.
От радости и смущения я покраснела и опустила глаза.
Он узнал меня, а я...
- Вы почти не изменились, - добавил Серёжа, целуя
мне руку. - Только повзрослели.
Повзрослела! Да у меня уж сколько седых волос, но...
он всегда был вежливым, наш Серёжа.
На другой день Сергей Петрович передал мне привет
от своей жены, Ани Трошиной, моей любимой подруги.
56
Потом мы снова подружились, я часто бывала у них. А
вначале меня охватило безумное, страстное желание ока­
заться в детстве, вернуться на нашу улицу, в старый дом, в
то летнее утро, когда говорили мы с Серёжей о «Болеро»
Равеля, и навалились боль и отчаяние, что это невозможно.
Постепенно всё улеглось. Главное, жизнь моя переста­
ла быть пустой. Теперь не только мысленно или во сне я го­
ворила с Серёжей, он был снова рядом, и я была счастлива.
Томка моих друзей, даже не видя и^, никогда не при­
знавала, как не признавала и никого из родни тоже. Совер­
шенно не контактная девица. Хотя... контакты у неё были,
но иного рода: с полезными людьми.
В театр она никогда не ходила и не любила его. В дет­
стве, правда, иногда забегала ко мне, а став взрослой, укло­
нялась даже от разговоров о нём, презирала мою профессию
как не престижную.
Но однажды дочь пришла ко мне в театр, не на спек­
такль, конечно - за ключами от квартиры. Она куда-то по­
девала свои, а ждать меня с работы долго. Я недаром за­
помнила эти мелочи, так как с них началось невероятное и
трагическое.
Увидела Томка Куприянова и лениво так поинтересо­
валась: «Кто это?» «Наш дирижёр», - ответила я, а у самой
всё похолодело внутри. Уж я-то её знала. Так приценива­
лась она к новой вещи, а потом брала измором меня или от­
ца, пока не добивалась своего. Вот меня и охватило пред­
чувствие: заберёт она Сергея Петровича в свои руки, хотя
бы из простого любопытства, из минутного каприза.
Я не ошиблась. Зачастила Томка в театр. Старалась при
пом обязательно попасть за кулисы, благо предлог был - к
матери. Естественно, познакомилась с Куприяновым.
Знаете, какой у мужчин критический возраст? Я думаю,
когда им перевалит за сорок. Они ещё не старики, но уже и
не молодые. Тут и начинается у них тоска по юным деви-
57
цам. Сколько раз приходилось слышать мужские вздохи:
«Ах, мы им уже не компания! Ах, им скучно с нами!»
Конечно, Сергей Петрович не жалкий воздыхатель, он
личность, но молодость обладает сокрушительной силой, и
устоять перед ней редко кто может.
Короче, вскоре заметила я, что дирижёр наш при виде
Томки становится вроде сам не свой. А та знай старается
изо всех сил. В библиотеку записалась, книги об искусстве
штудировала, чтобы вести умные разговоры с объектом
своей охоты, и всё с видом ученицы, которой наставник ну­
жен.
Представьте мою Томку: нежный цветок, потянувший­
ся к свету, а что это хитрость, одна я знала. Ну и что? Доби­
лась моя девочка своего, влюбился Куприянов. Однако на
этом она не успокоилась, решила всеми правдами и неправ­
дами женить его на себе, нисколько не смущаясь, что он
женат.
Если бы Сергей Петрович был способен на лёгкий
флирт, всё бы обошлось. Ну, затуманила ему голову Томка,
ну, провёл бы он с ней какое-то время, а потом поставил
точку. Но ведь он всегда был не от мира сего, наш Серёжа.
Он полюбил Томку всерьёз, но и Аню бросить не мог. Так и
любил двоих. Томка никак не могла перетянуть его на свою
сторону, сколько ни старалась. Не думайте, что она давила
на него, нет: слабой и беззащитной изображала себя, а такой
без надёжной опоры ну никак не обойтись.
Вы думаете, я ничего не говорила ей? Говорила. И уп­
рашивала, и ругала, и стыдила, но всё разбивалось, как о
каменную стену.
...К этому моменту рассказа мы уже давно отобедали и
отужинали, приняли предписанные лекарства и лежали ка­
ждая на своей койке. Зимой вечер переходит в ночь неза­
метно, кажется, они являются сразу вместе, в обнимку. Све­
та мы не зажигали, хватало яркого фонаря за окном, а в по-
58
лумраке душа полнее раскрывается для откровенности, для
сострадания...
- Однажды удумала Томка привести с собой в театр ка­
валера, - продолжала своё повествование Юлия Николаев­
на. - Ей не терпелось подтолкнуть Куприянова к оконча­
тельному решению. Ревность взяла в союзники. Вот и под­
толкнула.
Я-то, когда увидела её с мужчиной, сначала не поняла,
что это ход конём, обрадовалась: наконец взялась дочь за
ум, оставит теперь Серёжу в покое. Но всё по-другому по­
лучилось.
Села Томка со своим кавалером в директорскую ложу,
где всегда сидела (директор разрешал ей, она и его обворо­
жила). Вышел Сергей Петрович к пульту и, конечно же,
сразу увидел их. Сидела Томка, привалившись к плечу
мужчины, и смущённо так и виновато смотрела на Куприя­
нова: дескать, видишь сам, ничего другого мне не остаётся.
Сергей Петрович резко отвернулся, побледнел, с тру­
дом провёл спектакль. А наутро мы узнали, что Куприянов
Сергей Петрович скончался от инфаркта.
Юлия Николаевна замолчала, втянула голову в широ­
кий воротник халата, словно озябла и хотела плотнее уку­
таться.
- Ведь это же убийство! - вырвалось у меня.
- Я тоже так сказала Томке, накричала. Только ей всё
нипочём, а я попала сюда.
У меня всё сжалось внутри от жалости. Шура вытирала
подолом больничной рубашки глаза и нос. А Юлия Никола­
евна рывком приподнялась с подушек и, всплеснув руками,
заговорила в лихорадочном возбуждении:
- Я виновата в смерти Серёжи, одна я! Томка убила его
моими руками. В наших детях - расплата за наше преда­
тельство. Я вышла замуж не любя и родила дочь без души и
сердца. А разве могла она получиться другой от такого сою-
59
за?! И нечего кивать на время и воспитание. Я ошиблась.
Ошибалась всю жизнь!
- Кто может всё предвидеть заранее, - возразила я, но
прозвучало это неубедительно.
Впервые я задумалась о своей жизни. Живу равнодуш­
ная с равнодушным мужем; во мне душевная леность - не­
досуг заниматься всерьёз даже сыном. Разве трудно угадать,
что ждёт меня впереди?
Через неделю я выписывалась из больницы. Шуру на­
кануне забрала сестра, а ещё раньше умерла наша Евгения
Максимовна. Оставалось попрощаться с Юлией Николаев­
ной. Она вяло пожала мне руку; после исповеди сделалась
молчаливой, словно исчерпала себя и не находила ни сил,
ни желания на общение. Думаю, она втайне ждала свою
дочь, но среди тех, которые приходили навестить её, ни ра­
зу не мелькнуло молодое лицо.
Я уже подходила к двери, как вдруг она распахнулась,
передо мной стояла высокая миловидная блондинка. Не бы­
ло нужды любопытничать и разглядывать её, и так было
понятно: это дочь Юлии Николаевны, слишком хорошо и
подробно она её описала.
«Лучше поздно, чем никогда», - с удовлетворением
подумалось мне. С лёгкой душой покинула я палату. Они
помирятся, мать и дочь, обязательно помирятся. Главное в
жизни - уметь прощать.
АНДРБЙКА
Андрейка идёт по улице не один, его крепко держит за ру­
ку отец. Под ногами шуршат жёлтые листья. Андрейка поддаёт
ботинком мягкую кучу на обочине тротуара и с опаской взгля­
дывает на отца: не закричит ли он, больно дёрнув за руку, как
делает обычно мать. Но отец отвечает на взгляд сына улыбкой
и говорит:
- А ты чувствуешь, как хорошо пахнут палые листья?
- Ага, - соглашается Андрейка, однако красоту тёплого
осеннего дня он воспринимает пока ещё неосознанно. Сейчас
его волнует совсем другое: когда же они дойдут до парка, где
продают мороженое и где стоит чёртово колесо. Андрейка ста­
рается сдерживаться, не донимать отца расспросами, ведь он
уже не маленький, скоро исполнится шесть лет, только крепче
сжимает руку отца и приноравливается к взрослым шагам. Ан­
дрейка и так знает: когда отец рядом, день предстоит удиви­
тельный.
Чудеса начались перед входом в парк. В киоске ему
был куплен игрушечный автомобиль «жигули». Мальчик
крутит драгоценный подарок в руках, открывает и закрыва­
ет крошечные дверцы, багажник, капот - всё настоящее! От
блаженства он зажмуривается и глубоко вздыхает, прижи­
мая покупку к груди. Потом, отставив руку, ведёт машину
по воздуху: «Ж-ж-ж».
Чугунные ворота в парк открыты настежь. Отец и сын за­
ходят, степенно идут по чисто выметенной аллее. Яркий сол­
нечный день кажется ещё ярче от жёлтых, золотых, багряных
листьев на деревьях и земле. А выше деревьев над всем парком
61
простёрлось синее, словно тоже вычищенное, без единого об­
лачка небо.
На повороте аллеи Андрейка видит очередь и будку со
словом «Мороженое». Он выдёргивает руку из ладони отца,
нетерпеливо бежит, пристраивается за тётенькой в розовом
плаще, солидно спрашивает:
- Вы последняя?
- Уже нет, - улыбается «тётенька», совсем ещё молодень­
кая девчонка, - теперь ты последний.
Подходит отец, Андрейка берёт его за руку, начинает уп­
рашивать:
- Отец, купи сразу два мороженых.
- А если горло застудишь?
- Не застужу. Мороженое ма-а-аленькое, вот такое, - едва
раздвигает два пальца сын. - Купи, отец.
Женщины из очереди оглядываются на них, переговари­
ваются:
- Как странно, мальчик говорит «отец» вместо «папа». Но
получается трогательно в устах младенца.
- Я не младенец, - поправляет их мальчик. - Вот вырасту
и стану шофёром, как отец.
Они идут дальше по аллее. Андрейка торжественно дер­
жит в руках два кулёчка с шоколадными шляпками, осторожно
откусывает.
- Жарко, - говорит отец и снимает куртку. - Середина ок­
тября, а жарит, как летом.
- Да, жарит, - поддерживает отца сын. - А вон и чёртово
колесо!
- Посиди на скамейке, съешь своё мороженое, только не
торопись, а я пока билеты куплю.
- А ты не уйдёшь насовсем? Ты не забудешь про меня?
- Нет, не забуду. Я вернусь, Андрейка.
62
И вот Андрейка на чёртовом колесе. Круглая крохотная
площадка качается под ногами, небо приближается, земля от­
даляется.
- Не страшно, сын? - спрашивает отец и кладёт большую
сильную руку на хрупкие плечи мальчика.
- Нисколько, - храбро отвечает Андрейка, а сам старается
не смотреть вниз. - Только ты держи меня крепче, отец, ладно?
- Ладно, сын, ладно.
- А завтра ты придёшь опять, и мы ещё пойдём в парк, и
ты купишь мне «Волгу» и ещё два мороженых, хорошо,
отец? - договаривается Андрейка. - Ты правда придёшь?
- Я приду, Андрейка, жди, - отвечает отец, но лицо его
расплывается и невесомой становится рука. Никто больше не
держит Андрейку, а кабина раскачивается всё сильнее, и он
срывается и падает в тёмную яму, но, не долетев до её дна,
просыпается.
В первый миг мальчик не понимает, что лежит на полу, он
лишь чувствует, как быстро-быстро колотится сердце. Тороп­
ливо цепляясь за кровать, Андрейка поднимается. В комнате
темно. Всё ещё переживая ужас падения во сне, он идёт к ди­
вану, где спит мать.
- Мама, мама, - тормошит он её.
Мать не слышит.
Андрейка вернулся к своей кровати, забрался под одеяло и
заплакал. Ему вспомнился весь сон: вот отец покупает ему ма­
шину, потом мороженое, а вот они на чёртовом колесе... «Ты
придёшь?» - спросил он во сне отца, и отец ответил: «Жди».
Андрейка заплакал ещё сильнее, так обидно ему стало, что
всё оказалось сном, что нет у него и никогда не было машины
«жигули», и что отец на самом деле придёт неизвестно когда.
Вытирая слёзы ладонями, до предела отчаявшись, Анд­
рейка крикнул в темноту: - Отец, где ты?
С дивана ему ответил короткий всхрап пьяной матери.
63
КИСТЬ РЯБИНЫ
- Хочу на лодке кататься. Слышишь?
Я отложила книгу, которую читала вопреки всем пра­
вилам лежа. За дверью на веранду, расплющив нос о
стекло и улыбаясь, точно Арлекин, стоял мой брат Ромка.
- Ну, Стюра, пойдём, - глухо бубнил он.
Ромка зовёт меня не Настей, не Настюрой, а Стюрой.
Прелесть моя, мой выдумщик! Он у нас вообще особен­
ный, не такой, как все.
- Нет. Полчаса назад я сама предлагала тебе, ты отка­
зался! - возразила я.
- А теперь захотел.
- Дождь будет.
- Не будет.
Конечно, Ромке скучно здесь, в доме отдыха. Я ещё
не сказала, что мы с братом приехали в дом отдыха «Рас­
свет»? Да, уже десятый день предаёмся отдохновению. Я
поздно спохватилась, потому и не смогла достать путёвку
получше. Со мной всегда так бывает, не умею ничего
планировать заранее. Путёвка была на двоих, горящая,
напарницу в спешке не нашла и уговорила брата соста­
вить мне компанию. Он после десятого класса толкнулся
в геологоразведочный институт, чтобы пойти по стопам
родителей, но не осилил и теперь набирался решимости
начать трудовую деятельность учеником слесаря на моём
заводе, где я отсиживаюсь бухгалтером в расчётном отде­
ле. Вот такая наша с ним биография.
Ромка парень вообще покладистый, а перспектива от­
срочить начало трудового поприща тем более улыбалась
64
ему. Вот и отправился будущий слесарь делить со мной
досуг в дом отдыха «Рассвет».
Наш корпус номер восемь - длинный, деревянный и,
как я его называю, каскадный: четыре комнаты с общей
верандой, потом, чуть пониже, ещё четыре комнаты с та­
кой же верандой, и так - четыре раза. Последний
«всплеск» каскада скрывается среди деревьев. Туда мы
бегаем, тоже по каскадным ступеням, широким и поло­
гим, к «хитрому» домику. Сногсшибательный сервис!
Ромка обитает за стенкой справа с маленьким усох­
шим старичком, заядлым грибником; мы его почти не ви­
дим, он целыми днями пропадает в лесу.
Слева комната со вчерашнего дня пустует.
Меня поселили с толстой веснушчатой Марией
Львовной, без пяти минут пенсионеркой. В свободные ве­
чера, когда в клубе гоняют сто раз виденный фильм, а мы,
конечно же, не горим желанием смотреть его в сто пер­
вый, или когда к Марии Львовне не приходит её кавалер,
высокий аккуратный старичок лет под шестьдесят, такой
интеллигентный с виду, что я сама не отказалась бы пока­
таться с ним на лодке или съездить в город в ресторан. А
что? Пожилые нынче в моде.
Так, о чём это я? Да, в свободные вечера Мария
Львовна раскладывает карты и предсказывает мне буду­
щее: дорогу, денежный интерес и кучу женихов. Не знаю,
как насчёт кучи, но пока ни один не появился на горизон­
т е Да и нет здесь таких, на ком захочется остановить
взгляд. Конечно, на танцах подходят мужчины, но уж
лучше бы держались подальше. При виде испитых, потас­
канных физиономий, сами понимаете, какие чувства под­
нимаются во мне.
Но я отвлеклась. Это я умею, начну за здравие, кончу
ia упокой, не получается сразу приступить к главному,
нес время сбиваюсь на мелочи. А хочу я рассказать о бра-
65
те, вот только ещё пару слов о Марии Львовне, а затем - о
Ромке.
Осмотрев меня при первом знакомстве, молодящаяся
соседка сказала:
- Променяла бы я всё своё золото на твою молодость.
А золота на ней немало: в ушах, на шее, на пальцах.
Если бы у нас было принято носить золотое кольцо в но­
су, она и туда бы его нацепила. У неё, видите ли, сын за­
ведует магазином «Ткани», а это - золотое дно. Ну что ж,
золото - к золоту. Теперь понятно, чего нашёл в рыжей
пенсионерке престарелый поклонник - золото! Ему-то
оно, наверное, дороже всякой молодости. Современный
мужчина. Не единичный случай. Один такой же «совре­
менный мужчина», любя меня, женился на другой, и, хотя
она страшнее атомной войны, зато - бухгалтер, увы, не в
расчётном отделе - в автосервисе. Но это к слову при­
шлось. Там давно уже всё, финиш.
А теперь о Ромке. За десять дней он тоже не подыс­
кал себе ни друга, ни подруги. Молодёжь вообще отсут­
ствовала в доме отдыха «Рассвет». Этому заведению куда
больше пристало бы называться «Закат».
Погода все дни нас баловала, тихая, тёплая, солнеч­
ная. Дожди выпадали, но редкие, короткие и тоже тёплые.
Мы с Ромкой катались на лодке, ходили в лес за грибами,
в которых совершенно не разбираемся, ведь на асфальте
грибы не растут. Собранное отдавали Ромкиному деду, а
он почти всё выбрасывал, посмеиваясь над детьми земли,
давно оторванными от неё. Но нам нравилось просто хо­
дить по полянам, по просекам, по берёзовым перелескам.
Дышалось непривычно свободно, вольно, и мы с братом
больше смотрели на цветной убор сентябрьского леса,
чем себе под ноги. А деревья с каждым днём становились
всё наряднее и веселее.
66
Ночью с веранды мы любовались Волгой, серебри­
стой дорожкой от света полной луны, слушали тишину и
сами молчали. Красота не нуждается в словах, она стано­
вится откровеннее в молчании.
Я думаю, Ромка не сожалел о поездке. По крайней
мере, ни разу не вспомнил слов, высказанных перед са­
мым отъездом, что дни в доме отдыха для него - потерян­
ное время. А мне хотелось именно тишины. Даже стран­
но: это - мне?! И тишины?! Но довольно о себе, о Ромке
хочу рассказать.
Я вышла к брату на веранду, и мы принялись спо­
рить, куда лучше пойти, в лес или на Волгу, не зная ещё,
что нашему однообразному отдыху наступает конец. Вер­
нее, Ромкиному, а не моему. Уважив его желание, - в
Ромке сейчас формируется мужчина, который должен
уметь командовать, поэтому стараюсь слушаться - я оде­
лась, и мы спустились к реке. Ромка ушёл за вёслами. И
тут по крутой тропинке, сбегающей к пляжу, теперь пус­
тующему, спустились две девушки, подошли ко мне и
спросили, где лодочная станция. Я показала им на будку,
но они не двинулись с места.
- Вы из «Рассвета»? - просто так спросила я.
- Да, - ответила та, что постарше, примерно одних
лет со мной.
- Что-то я вас не видела.
- Только что приехали. Корпус восьмой, комната вто­
рая. Приходите в гости.
- Непременно, ведь мы - соседи.
Подошёл Ромка с вёслами. Я бываю иногда догадли­
вой, пригласила девчат покататься с нами. Они охотно со­
гласились. Или всё рассчитали заранее.
- Меня зовут Зиной, сестру Дашей, - представилась
старшая.
Мы с Ромкой тоже назвались.
67
Откровенно говоря, я думала, Ромка застесняется.
Мне никогда не приходилось видеть его в обществе де­
вушек, и я считала его немного бирюком. Но ничего по­
добного не произошло. Брат не только не выглядел сму­
щённым, а даже расправил плечи и словно стал выше рос­
том. Лицо посветлело, глаза засияли. Это было неожи­
данностью, и я осталась довольна Ромкой.
Старшая сестра оказалась словоохотливой и одна по­
вела разговор. Работает она зоотехником в деревне Мали­
новка, Даша окончила десятилетку, сдавала в институт, не
прошла по конкурсу. Деревенским вообще трудно посту­
пать в вузы, обучение в сельской школе слабее, чем в го­
родской, из-за нехватки учителей. Вот, например, физику
у Даши вёл учитель рисования. Даша, однако, не упала
духом, на следующий год снова будет поступать.
Мы с Ромкой понимающе переглянулись - схожая
ситуация, даром что мой Митрофанушка учился в город­
ской школе. Зина наших взглядов не заметила и продол­
жала повествовать о себе и о сестре. Говорила она гладко,
уверенно, глядя на волжские дали большими синими гла­
зами, и мне начало казаться, что и лицо её, и фигура тоже
гладкие, уверенные.
Даша молчала, лишь изредка кивала головой или про­
сто улыбалась, соглашаясь с сестрой. Была она худенькая,
небольшого роста и не такая яркая, как сестра, робкая, за­
думчивая, нежная.
Мне они понравились обе, Ромке - тоже, я видела это
по его довольной мордашке и по той неопределённой
улыбке, которая словно бы говорила: «Вы хороши, но и я
не лыком шит». Молодец, Роман, цену себе знаешь. И как
не знать? У моего брата смуглый цвет лица (от такого и я
бы не отказалась, у меня - бледно-поросячий), красивые
брови. Правда, губы немного великоваты и нос не совсем
правильный, но мне кажется, в этой неправильности есть
68
свой шарм, своя изюминка, и Ромка смотрится почти кра­
савцем. Влюбиться в него запросто можно, и Даша, ду­
маю, не устоит. Тогда и я за брата порадуюсь. Если чест­
но, компания сестры, к тому же на восемь лет старше, не
совсем то, что нужно семнадцатилетнему мальчишке.
Мы далеко уплыли по Волге и повернули обратно,
когда тучи нависли над головой и потемнело, как вече­
ром. Мелкий и частый дождик начал сеять, не дав нам су­
хими добраться до причала.
- Вы привезли плохую погоду - неудачно пошутила я.
Зина вздохнула:
- Нам, как всегда, не везёт.
- Но, говорят, дождь к счастьк> перед дорогой или
при первом знакомстве, - постаралась я загладить оплош­
ность.
- Посмотрим, - без улыбки проговорила Зина.
После катания мы разошлись iio комнатам. Дождь
моросил весь день. Мария Львовна раскладывала карты,
снова предсказывала мне счастливое будущее, благород­
ных королей и скорую дорогу. Кстати, насчёт скорой до­
роги она окажется права.
Ромка стоял на веранде с Дашей, мне было видно их
из окна, а Зина куда-то исчезла, скорее всего, завалилась
спать.
Я потихоньку скучала. Мария Львовна усекла мою
хандру и сказала очень по-доброму:
- Не тужи, Настя. Если судьбе угодно, она тебя и под
столом найдёт.
- С чего вы взяли, что тужу? - ненатурально рас­
смеялась я. - Вы же нагадали мне благородных королей.
Мне захотелось показать ей язы£- Старая перечница!
«Судьбе угодно». А если не угодно? Да, я одна. Да, не
удержала своих ресторанных мальчиков, хотя особенно и
не старалась удерживать, грош им цег*а в базарный день, а
69
любимый человек предал. И всё-таки мне не пятьдесят, а
в два раза меньше, и я найду своего благородного короля.
Главное - не торопиться, уметь ждать. И дождусь. Не пе­
рестарок. Не те времена. Не времена Марии Львовны. Да
ну её совсем!
...К вечеру дождь прекратился, даже солнышко вы­
глянуло. Воздух окрасился жёлто-розовым цветом, выку­
панные деревья заблестели.
После ужина пошли с Ромкой на танцплощадку. Гре­
мела радиола, по мокрому асфальту топтались бабулечки,
обняв друг друга и поглядывая на дедуль, сбившихся в
кучку у входа. Лишь Мария Львовна разнообразила кар­
тину, показывая со своим старичком образец допотопного
танго, как его танцевали ещё наши прабабки, выделывая
ногами кренделя и отбросив далеко в сторону сцеплен­
ную пару рук.
Но вот что-то новое на другом конце площадки: мо­
лодые люди, стройные, точно ковбои. Откуда? На секунду
«ковбои» расступились, и я увидела... «сестрицу» Зину.
Так вот какой магнит привлёк свежие силы в наше обще­
ство престарелых отдыхающих! Ну что же, на то есть
причина, и нечего ломать голову, какая: это - глаза Зины.
Они не просто большие и красивые, они зовущие и мно­
гообещающие. Меня-то уж не проведёшь. Сдерживая зе­
воту, смотрела я, как Зина меняла кавалеров. Странно,
почему никто из них не замечает: она, в сущности, уро­
дина. Как могла она понравиться мне совсем недавно, не
понимаю. Конечно, г л а з а - ничего, а остальное просто
ужас: голова большая, туловище маленькое, шеи нет со­
всем. А тут ещё Ромка «слинял», исчез, не сказав ничего,
я и не заметила когда. И музыка оглушает. Ну, я и ушла с
танцплощадки. Села на скамейку перед корпусом. Спать
не хотелось, уж больно вечер был хорош. Из-за тучки вы­
глядывал край луны, от него вбок протянулась ровная по-
70
лоска, словно тропинка в бесконечность. Под светом лам­
пы в стеклянном абажуре в форме летающей тарелки
стояла зачарованная рябина. С листьев тополей, чуть
слышно звеня, скатывались редкие капли отшумевшего
дождя. Я любовалась природой. Люди, вроде тех «ковбо­
ев», до смерти мне надоели, без них я просто отдыхаю
душой.
Рядом со мной на скамейку уселись две бабульки, за­
вели разговор о колдунах, экстрасенсах. Как модно это
стало!
Мне обрыдли скрипучие голоса старушек, и я собра­
лась было отправиться на покой, но задержалась, потря­
сённая увиденным. На дорожку в круг света от «летаю­
щей тарелки» вошли двое: Ромка и Даша. Они держались
за руки; на лицах - полная отрешённость.
Старухи замолкли, а я забыла о своём плохом на­
строении. Эта юная пара возникла перед нами, как чудо
из волшебной сказки.
Не знаю, может, сама я давно состарилась душой,
особенно после того, как «современный мужчина» про­
менял любовь на сытую жизнь, но вид этой пары, нежной
и трогательной, вызвал настоящую бурю в моей душе.
Никогда, сколько бы я ни хорохорилась, не пройтись мне
вот так за руку с мальчиком, чистым и преданным, счаст­
ливым одним касанием моей безгрешной руки.
Они прошли мимо, не заметив умилённых лиц старух
и моего, ни разу не взглянув в нашу сторону. Мы для них
просто не существовали. Ромка сорвал с рябины гроздь и
протянул Даше. Она улыбнулась и наклонила голову.
Мы сидели все трое и молчали, продолжая смотреть в
ту сторону, куда ушли Ромка и Даша, хотя их уже не было
видно.
Прошёл день, прошёл другой. Я таскалась в столовую
и в кино одна.
71
Ромка и Даша, как два луча солнца, появлялись то
здесь, то там, и все взоры обращались на них, разговоры
смолкали, лица светлели, и воздух наполнялся тихой ра­
достью, хорошей завистью и томлением о промелькнув­
шей юности.
В руках Даши неизменно алела кисть рябины.
Я не упрекала Ромку, что забыл обо мне, не вызывала
на откровенность - придёт время, сам обо всём расскажет,
ну, если не обо всём, то о главном.
Со мной же творилось что-то невообразимое, мне всё
время хотелось плакать обильными покаянными слезами,
что проглядела, проморгала когда-то и где-то такого же
мальчишечку, не сумела стать для него такой вот девоч­
кой Дашей.
Вечером, на третий день Ромкиных свиданий, мы си­
дели с Марией Львовной за столом и, как всегда, гадали.
В дверь постучали. Моя «старушка» заволновалась, хотя
кавалер вроде не обещал повести её на вечернюю прогул­
ку: днём снова шёл дождь и к вечеру похолодало.
Но это был Ромка. Я уже научилась встречать особой
улыбкой его редкие появления в нашей комнате. Улыбка
эта была отражением света на лице моего брата. Я и сей­
час улыбнулась, но Ромка так взглянул, что у меня отва­
лилась челюсть. Не могу определить, что промелькнуло
тогда в глазах брата, только они уже перестали быть меч­
тательно-отсутствующими.
- Стюра, мне надо с тобой поговорить.
- Говори, - выжидающе глядя на Ромку, разрешила я,
но он чуть заметно кивнул в сторону Марии Львовны, и
мы вышли под мокрое небо.
- Давай уедем, Стюра. Прямо сейчас, - торопливо
пробормотал Ромка.
Из меня посыпались вопросы:
- Как? Почему? Что случилось?
72
- Не спрашивай. Сделай одолжение, уедем.
- Ты поссорился с Дашей? Из-за чего?
- Никто не ссорился. Собирай вещи. Я свои уже со­
брал.
Я села на скамейку, отказываясь что-либо понимать.
Ромка встал передо мной.
- Ну, Стюра, очень прошу, - продолжал он нервно. Я не могу пока сказать, понимаешь?
- Но ведь ещё пять дней до конца... - не очень убе­
дительно проговорила я. Мне самой вдруг страшно захо­
телось уехать, или это Ромкино хотение передалось?
- Плевать на эти пять дней!
- Ну хорошо, уедем. Мне, если честно, тоже пле­
вать, - согласилась я. - Только не сейчас. До станции че­
тыре километра, куда мы потащимся в ночь? Завтра сядем
на автобус.
- Смотри не передумай! С первым же рейсом, ладно?
Какое тут передумать! Ромка никогда не был каприз­
ным или сумасбродным, и если ему невтерпёж уехать,
значит, здорово припекло. Я просто физически ощущала,
как ему плохо. По себе знаю, бывают такие ситуации, от
которых лучше всего убежать.
На другой день чуть свет - первый автобус уходил в
шесть часов - я с сумкой вышла на крыльцо. Ромка уже
ждал, сидя на скамейке. Перед дверью сестёр я увидела
кисть рябины, видно, Даша уронила. Или выбросила. Я
подняла её, не знаю зачем, и положила в сумку.
Часа через два мы уже сидели в поезде. Я достала
кисть рябины и принялась крутить.
- Ну, мой милый, рассказывай, что стряслось? - по­
требовала я.
Ромка отвернулся к окну.
- Ничего.
Я взялась предполагать со своей колокольни:
73
- Скорее всего, ты полез к Даше с непристойностями
и получил отставку, разозлился и в отместку ударился в
бегство, так?
- Не так, - сердито буркнул Ромка.
- Как ты мог, - не унималась я, утвердившись в своей
догадке. - Девочка такая молоденькая, наивная, а ты...
- Наивная! - усмехнулся брат.
- Как?! Ты уже убедился в обратном?!
- Перестань, Стюра, - вдруг жалобно попросил Ромка.
Я поняла, здесь что-то другое, и сменила тон.
- Ну, Ром, какие могут быть между нами тайны? Мне
ты можешь выложить всё начистоту, я пойму.
- Ну, ладно, - сказал он насмешливо, явно бравируя.
- Даша прогнала меня.
- Значит, я права, ты приставал?
- Не за это, - он выдержал паузу, - а за то, что я не
умею целоваться.
Я так и раскрыла рот, словно воздуха перестало
хватать.
- З а э т о ? ! Она?! Тебя?!
Именно за ту чистоту, которую я так ценила у брата!
Он, слава богу, не торопился жить, как я, и вдруг...
- За это, - с горькой иронией подтвердил Ромка.
Господи, какая дура эта Даша! Именно за такую не­
искушённость стоило полюбить парня! Вот тебе и нежная
светлая девочка! А ведь поймёт, спохватится, да поздно
будет. Поздно! Уж можете мне поверить, да только не
окажется рядом ещё одного вот такого Ромки.
Я смотрела на брата во все глаза и молчала. Не могла
я выговорить вслух, что Даша скоро станет, как её сест­
рица, с зовущим и многообещающим взглядом для всех
без разбору, и жалеть о такой не надо. Легче ему от моих
слов не станет. Сам разберётся со временем.
74
Ромка взял из моих рук кисть рябины, открыл окно и
выбросил. Мне даже почудилось, что я слышала, как она
тяжело ударилась о землю.
Весь остальной путь мы молчали. А когда подъезжа­
ли к городу, то увидели, как в посадках мелькнуло высо­
кое деревце рябины, густо усеянное гроздьями ягод.
Мелькнуло - и исчезло. Но за ним вспыхнуло ещё одно,
ещё...
- Жизнь продолжается? - повернулась я к Ромке.
- А ты как думала?
- Но упущенное надо наверстать...
- Успею. Какие мои годы.
И мы с братом рассмеялись.
СЛЫШНЕЕ ВЗДОХА
1
По утрам меня будит не звонок будильника, а гудок
машины за окном. Я вскакиваю, наскоро одеваюсь, хватаю
ведро с мусором и вылетаю на улицу. Ещё темно. Молча,
бесшумно снуют люди с полными и уже пустыми вёдрами.
Впопыхах сталкиваюсь с мужчиной маленького роста,
с округлым, как у Чичикова, брюшком. Сколько развелось
их в наше время, таких Чичиковых! Я уж было собралась
извиниться, как «Чичиков» опередил меня, увы, не с изви­
нением:
- Придержи очки, а то уронишь.
Я на секунду опешила: за что? Но в долгу не осталась:
- Придержи пузо, а то уронишь! - Получай, грубиян
несчастный. Ну и мужики пошли!
Вернувшись с пустым ведром, прилегла ещё вздрем­
нуть: на работу надо лишь к девяти. И какой дурак приду­
мал присылать мусорку в шесть утра?
Но вздремнуть не удалось, в мозгах застряло: «При­
держи очки, а то уронишь». Ну, люди! Испортить настрое­
ние с самого утра!
Полежала, поворочалась, сна - ни в одном глазу. Муж
спит, отвернувшись к стене и прикрыв ухо думкой. Он во­
обще не дослышивает, а благодаря подушечке отключается
полностью, хоть потоп, хоть пожар, хоть какое стихийное
бедствие.
76
В конце концов надоело бока отлёживать - я встала и
начала потихоньку собираться, а перед глазами тут как тут явление надоевших физиономий моих сослуживиц. Самое
несносное в них то, что из кожи лезут, стараясь доказать,
как загружены они работой. А чего передо мной выделываться? Разве я не сижу рядом с ними столько лет и не вижу
каждую насквозь? Конечно, в какой-то мере понять их
можно: для серьёзного творческого поприща не хватило ни
ума, ни таланта, вот и тужатся убедить меня, друг друга и
начальника, как значителен, важен и необходим их труд.
Если по правде, так оно и есть, ведь мы работаем в военко­
мате; и всё-таки чего суетиться? Нет, не хватает скромности
моим девицам: Тамаре, Зинаиде и Лильке. Была ещё одна
работница, но она ушла на пенсию, а бумаги с её стола на
две недели оказались для нас яблоком раздора. Короче, без
ссор и споров не обходится почти ни один день. Вчера, на­
пример, распределила оставшуюся беспризорной работу на
всех поровну. Тамара и Зинаида, хотя и с недовольными
минами, но взялись за дело. А Лилька, чесотка этакая,
смолчать и не подумала, даром что самая молодая из нас.
Швыряя на стол карточки, высказалась:
- И когда вы только, Капитолина Ивановна, сходите к
начальнику? У нас отчёт, работы сверх головы, а он, как
видно, и не собирается давать ещё единицу. Напомните ему,
ведь вы у нас старшая.
Да, старшая по возрасту и по зарплате; по зарплате - на
целых... пять рублей. Ваня, муж мой, называет наш отдел, в
шутку конечно, зверинцем.
Ну вот, я ещё дома, а мыслями целиком со своими де­
вицами, считайте, рабочий день начался.
Когда я, уже одетая, искала сумку (куда только засуну­
ла её вечером?), в коридор вышел муж. Он старше меня на
пятнадцать лет, инвалид войны, на пенсии, поэтому обязан­
ности домохозяйки, само собой, перешли к нему.
77
- Доброе утро, Кепочка, - говорит Ваня, и я начинаю
тихонько злиться: имя моё и рост - как говорят теперь: метр
с кепкой - всё в кон, а Ваня будто нарочно подчёркивает это
всякий раз. - Ты составила список, что купить на сегодня?
- Ой, забыла! Я сейчас.
Достаю ручку из сумки (она отыскалась на полке, куда
мы ставим обувь; ума не приложу, как попала туда), бумагу
искать - напрасный труд, в доме нет ни клочка, поэтому
пишу на полях газеты, которую торопливо стаскиваю с пол­
ки над зеркалом, отчего вся пачка летит на пол.
- Не беспокойся, я соберу, - предупреждает моё не сде­
ланное движение Ваня.
Я царапаю неразборчивым почерком - некогда старать­
ся, Ваня потом разберёт: хлеб, масло, молоко... Что ещё?
- Сам посмотрю, - подсказывает муж, - может, что
появится дефицитное.
Надейся, дорогой. В наше перестроечное время всё
стало дефицитным.
Наконец с нелюбимым делом покончено, надо бежать.
Опаздывать никак нельзя, ведь я старше своих подчинён­
ных на целых пять рублей, поэтому, когда Ваня говорит
«До свидания, Кепочка», я уже злюсь по-настоящему. Ска­
зал бы просто: Капочка или Капа, но нет, он, видите ли,
привык называть меня по кличке. Однако я ему улыбаюсь
на прощание и целую в щёку, а то вспомнит про пятнадцать
лет разницы и расстроится.
На улице ранее серое утро, повсюду лёд и вода, весь
январь стояла оттепель, а сейчас вообще плюс четыре. Боже
мой, куда мы катимся? Уж и зимы перестали быть настоя­
щими.
Окидываю недовольным взглядом небо: там, кроме туч,
клубится дым из труб котельных и заводов, пахнет выхлоп­
ными газами от автомобилей. Смотрю на серые дома, серые
деревья, на трансформаторную будку напротив нашего
78
подъезда; она, моя унылая, первой встречает меня по утрам
и поднятию настроения отнюдь не способствует.
«Утро туманное, утро седое...» - приходят на ум слова
любимого романса, и так вдруг захотелось мне в другое ут­
ро, где чистое небо и чистый воздух (и почему я не роди­
лась в девятнадцатом веке?), а не это - туманное и седое от
смога.
Ох, уморим мы себя и без термоядерной войны!
2
В проходной военкомата за стеклянным окном сидит
дежурный капитан Локтев, повернув голову к стоящему ря­
дом прапорщику Селезнёву. На моё приветствие они отве­
чают вежливо, но без улыбки. Увы, прошли те времена, ко­
гда офицеры, мои ровесники, не только были вежливы со
мной, но и любезны, и даже иногда прикладывались к руч­
ке. А теперь я, скажем, в возрасте, а офицеры все моло­
дые. .. Ну, да ладно.
Вообще-то мне нравится работа в военкомате. Тихонь­
ко позванивает зуммер в дежурке, в коридорах - плакаты на
военные темы. Чисто, тепло, тихо.
Если бы не мои девицы.
Вчера я ходила-таки к начальнику, к майору Петухову Ни­
колаю Николаевичу. Он у нас молодой, но весь массивный
какой-то, точно ему уже за пятьдесят, а не тридцать пять
лет.
Петухов встретил меня пытливым, всё понимающим
взглядом живых карих глаз; только они и напоминают, что
этот офицер далеко не старик.
- Догадываюсь, с чем пришли, Капитолина Ивановна.
Будет вам новый работник завтра же. Ну как ваши подчи­
нённые?
79
Мама родная, да неужели я не поняла намёка? «Твои
подчинённые тебя не слушаются», - вот что на самом деле
сказал майор Петухов. Ну что ж, ситуацию можно изме­
нить.
- Поставьте старшей Тамару или Зинаиду, - предложи­
ла я, но начальник догадался, что это предложение - моя
маленькая месть.
- Тамара не болеет душой за своё дело, а Зинаиде такая
нагрузка будет не по силам, - Петухов улыбался, а по гла­
зам его я читала: не стоило вам обижаться понапрасну, ува­
жаемая.
Он был прав, мой начальник. С одной стороны, он
польстил, что старшей в нашей комнате могу быть только я,
а с другой, хотя и неявно, но всё-таки упрекнул, что девицы
плохо слушаются меня. Но ведь это правда.
Начать с того, как мы являемся на работу. Я прихожу
первой, за мной - Тамара, разодетая в пух и прах, - помнит,
что работает среди офицеров; не опаздывает она из само­
любия, и то хорошо. Зинаида влетает с последним сигналом
радио, веснушки на лице блестят от пота, но ей проститель­
но, у неё двое маленьких детей, их надо успеть развести по
детским садикам. Ну а Лилька опаздывает всегда и каждый
раз с невинным видом объясняет, что её задержали в кори­
доре офицеры, - один, два, а то на трёх сошлётся, но мы-то
знаем, ей самой нужно с утра порисоваться перед ними. Она
у нас красивая, в золоте вся, а такая красота требует особо­
го поклонения.
Недавно мать позвонила ей и порадовала, что купила
любимой дочке цепочку за триста рублей. Видели бы вы
нашу Лильку в эту минуту: завизжала, запрыгала. Смотреть
было тошно.
- Тряпичница ты, - с завистью упрекнула её Зинаида.
- Тряпичница, - с притворным вздохом согласилась
Лилька.
80
...Мы уже заканчивали утренние процедуры, точь-вточь как в фильме «Служебный роман»: я красила ногти,
Тамара причёсывалась перед зеркалом, то бишь превращала
гладкие волосы в модные сосульки, Зинаида подрёмывала,
когда вихрем ворвалась Лилька, с опозданием всего лишь
на пять минут, считайте, установила рекорд точности, и со­
общила новость, о которой я узнала ещё вчера.
- Всё, конец нашим мучениям. Идёт новый работник,
сама видела. Толстая, белобрысая, коса - во, ниже заднего
места. Сейчас она у начальника.
Лилька выпаливает всё это на ходу, промчавшись на
своё место, как танк, даже пол заходил ходуном - походоч­
ка у нашей Лильки ещё та - и запихивает под стол объёми­
стую сумку за сорок рэ, всегда полную дефицитного товара.
Мы по-разному реагируем на новость. У Тамары до­
вольный вид, как же, теперь меньше работы будет выпадать
на её долю, замучилась, бедняжка. Зинаида неизвестно о
чём думает, скорее всего, ни о чём, после домашней суеты
она на некоторое время впадает в спячку с открытыми гла­
зами. А я думаю о том, что вот придёт ещё одна зануда, мо­
ментально уловит всеобщее настроение, начнёт считать
своё место пупом земли и отлынивать при случае от лишней
работы.
- У неё коса? - переспрашивает Тамара. - Это сейчас
модно. Молодая?
- Кажется. В лицо не видела. Мне показал её прапор­
щик Селезнёв, а к нам устроил лейтенант Дмитриев, он
учился с ней в одном классе. Ещё Дмитриев сказал Селезнё­
ву, а Селезнёв мне, что до нас она работала в библиотеке, но
попала под сокращение, и что не замужем: её жених погиб в
Афганистане.
В нашей комнате повисла тишина. Мы переглянулись.
С Зинаиды слетела сонная одурь, в глазах испуг и жалость.
Тамара отрывается от зеркала, садится на своё место. Лиль-
81
ка перестаёт ёрзать на стуле. Я прячу руки со свежевыкра­
шенными ногтями под стол.
3
В эту минуту открылась дверь, и вошли они, наш на­
чальник и новенькая, сказали в один голос: «Здравствуйте».
Петухов представил:
- Вот вам долгожданный работник. Самойлова Татьяна
Александровна.
- Лучше просто Таня, - смущённо поправляет его но­
венькая.
Ох и горазда Лилька врать! Вовсе Таня не белобрысая
и не толстая, а светло-русая и немного полноватая. Но раз­
ве Лилька когда кого похвалит? Я имею в виду женщин, ко­
нечно.
Попросив не обижать новенькую, начальник уходит, а
Таня продолжает стоять у двери, и мы во все глаза рассмат­
риваем её. Не красавица, но довольно миловидная, оваль­
ное, без косметики, лицо, серые спокойные глаза, скромное
платье с кружевным воротничком. Тамара прокомментиру­
ет позже, что кружева сейчас в моде. Больше всего нас за­
интересовала коса, Зинаида даже шею вытянула. Тут Лиль­
ка не соврала, коса роскошная; конец её Таня в волнении
накручивала на палец.
Первой поднялась Тамара, протянула руку. Как же, на­
до выскочить и показать, кто здесь самый чуткий и внима­
тельный.
- Я Тамара, вот Зинаида, Лиля, - показывает рукой Та­
мара (ещё бы пальцем ткнула), а это Капитолина Ивановна,
наша главная.
Меня так и передёрнуло. Моё старомодное имя Тамара
называет со скрытой насмешкой, а слово «главная» вообще
звучит с издёвкой.
82
Я уже раскрыла рот, чтобы сказать коллеге пару ласко­
вых, но Таня её опережает.
- Красивое имя. Очень редкое.
Я быстро опускаю голову и чувствую, что краснею.
Когда-то мама говорила: «Я дала тебе, дочка, редкое, краси­
вое имя, когда-нибудь люди вернутся к нему».
Таня словно в душу заглянула. Я подняла голову. Ну и
пусть все видят моё покрасневшее лицо, подумаешь, важ­
ность какая. Я улыбаюсь нашей новенькой: всего несколько
хороших слов, а как легко стало на душе. От своих девиц
никогда ничего подобного не слышала. У меня появилась
сторонница? Посмотрим, что будет дальше.
Тамара продолжала хлопотать.
- Проходите. Вот ваш стол, вот карточки. По-моему,
стоит сразу перейти на «ты». Мы почти ровесницы, вот
только Капитолина Ивановна...
- Конечно, конечно, - перебивает Таня, - будем на
«ты», нам теперь вместе работать.
- Правильно, - соглашается Тамара, и вдруг с удивле­
нием слышу: - Живём мы дружно. Иногда, правда, случа­
ются стычки, но не от злости, от однообразия. Тебе у нас
будет хорошо.
- Спасибо, - благодарит Таня. - Ты объяснишь мои
обязанности?
- Могу и я, но Капитолина Ивановна сделает лучше.
Как ни странно, но яда в голосе Тамары больше нет.
Она ведь не дура, поняла, что получила щелчок по носу, ко­
гда хотела пройтись насчёт моего возраста, вот и сменила
тон.
Я подошла к Тане объяснить работу, она повернулась,
и на меня повеяло нежным ароматом.
- Какие у вас хорошие духи, - похвалила я.
- Не люблю духов, - извиняющимся тоном ответила
девушка. - В шкафу держу пакетики лаванды.
83
Да, феноменально. От Лильки всегда тянет французски­
ми духами, от Тамары - рижскими, а Зинаиде никакие духи
не по карману, оттого частенько благоухает потом. А от Тани
повеяло чистотой морозного утра, свежестью речной воды.
Она села за стол, придвинула объёмистую стопку кар­
точек. Я объяснила:
- Это карточки рабочих третьего разряда, их надо раз­
ложить по званиям: старшины, сержанты - в одну сторону;
рядовые, ефрейторы, матросы - в другую. Мы сейчас дела­
ем годовой отчёт. Для начала достаточно, потом проверю и
дам ещё.
Мы все склонились над столами, только слышался ше­
лест бумаги.
По радио вёл передачи «Маяк». Пять минут - последние
известия, двадцать пять - музыка, потом - всё сначала. Нам
это не мешает, наоборот. Работа наша ни мыслей, ни чувств не
занимает, и если делать её, не поднимая головы, то вскоре
притупляется внимание. У меня, например, лучше идёт дело,
когда про себя подпеваю Лещенко или Пугачёвой.
Таня быстро справилась с работой. Я подошла прове­
рить, девчата подняли головы.
- Всё правильно. Вы быстро запомнили звания, - по­
хвалила я. - Новички обычно путаются. Где вы учились?
- В пединституте.
- А правда, расскажи о себе, - попросила Зинаида и
даже голову рукой подперла, готовясь слушать, веснушки
на носу заблестели от любопытства.
- А что рассказывать? - улыбнулась Таня и посмотрела
на нас спокойными серыми глазами. - Окончила школу, по­
ступила на вечернее отделение истфака. Работала в библио­
теке, попала под сокращение. Вот и всё.
- А кто твои родители? - полюбопытствовала Ли ля. Ей
важно материальное положение, этим и определяет своё от­
ношение к человеку.
84
- Простые люди, - не стала вдаваться в подробности
Таня.
Я дала ей ещё задание. Мы снова зашуршали карточ­
ками, но молчание было нарушено, и девчата, не отрываясь
от дела, заговорили.
По радио пел Валерий Леонтьев.
- Терпеть его не могу, - высказалась Лилька.
- Много ты понимаешь, - возразила не без ехидства
Зинаида. - А кого ты терпишь? Металлистов?
- Металлистов! - выпалила Лилька, бросив на Зинаиду
неприязненный взгляд. - Ты сама-то кого-нибудь любишь?
- Александра Серова, - мечтательно протянула Зинаи­
да. - Красивый мужчина.
- За красоту или за голос любишь? - сыронизировала
Тамара.
- И за то и за другое! - с явным желанием подразнить
Тамару, а заодно и всех нас, весело воскликнула Зинаида. А ты кого любишь?
- Тебя обожаю, - парировала Тамара.
- Осчастливила!
В воздухе собиралась гроза, и я с тоской стала ждать
бури, но тут вмешалась Таня.
- А вы что скажете, Капитолина Ивановна? Какую му­
зыку предпочитаете?
Я не успела ответить, по радио зазвучала «Маленькая
ночная серенада» Моцарта. Лилька встала и повернула ре­
гулятор.
- Ты что?! - возмутилась я. - Это же Моцарт! - Встала
и снова включила радио.
Девчата опустили головы. Я не видела, но чувствовала,
как они ухмыляются, осуждая меня за пристрастие к несо­
временной музыке.
85
- Я тоже люблю Моцарта. - Таня обвела всех весёлыми
глазами. - Вы только вслушайтесь: сколько радости, весе­
лья. От такой музыки поднимается настроение.
- Правильно, - с лёгкостью флюгера повернулась в
другую сторону Тамара. - А ты, Лиля, хотя бы не демонст­
рировала своё невежество.
Лиля иронически хмыкнула, но промолчала, а по лицу
было видно: она посчитала нас за ненормальных. Это ещё
вопрос, кто ненормальнее, металлистка несчастная. Но ска­
зать откровенно, меня её мнение не задело, как задело бы
вчера; не обошлось бы без привычных размышлений, как
трудно мне стало понимать молодых. Сейчас я была не од­
на, вот что главное.
Я приободрилась и решила рассказать девчатам об ут­
ренней стычке с «Чичиковым»; может, на этот раз не пере­
бьют и выслушают до конца. Они не перебили, не перевели
разговор на другое, а даже посмеялись, когда я передала
наш обмен «любезностями».
- И правильно, - одарила меня своим любимым сло­
вечком Тамара, - таких надо ставить на место.
Я посмотрела на Таню, быстро сложилась у меня при­
вычка ждать от неё поддержки. Но она сидела, опустив го­
лову над карточками, и за весь рассказ ни разу не посмотре­
ла в мою сторону. Почувствовав мой взгляд, оторвалась от
работы и, отвернувшись к окну, медленно проговорила:
- Мои родители в таких случаях советуют: лучше не
отвечать тем же.
- И правильно, - переметнулась Тамара, - надо быть
выше.
Я не обратила внимания на хамелеонское поведение
Тамары, но над словами Тани задумалась. Да, девушка, не
такие уж простые твои родители. Я удивилась себе: почему
не догадалась поступить умнее?
86
Смешной случай перестал казаться смешным. Я удари­
ла в грязь лицом и услышала об этом из уст девочки, кото­
рая могла бы быть моей дочерью. Нет, я не обиделась, по­
жалуй, ощутила даже благодарность, горькую благодар­
ность за уместно преподанный урок.
4
С приходом Тани на нас будто свежим ветром повеяло.
Она умела тонко и ненавязчиво усмирять нашу годами сло­
жившуюся взаимную неприязнь. Но что особенно нам в ней
нравилось, это её редкий дар выслушивать каждую из нас,
не перебивая и не сгорая от нетерпения выложить своё. Та­
ня никогда не возражала по пустякам, не торопилась выска­
зывать своё мнение, когда оно было иное, чем наше, не под­
лавливала на противоречиях, не усмехалась, когда у кого-то
вылетало неудачное словцо. Она слушала внимательно, за­
интересованно, радовалась и удивлялась вместе с нами, ко­
роче, слушала так, будто всё, что мы делали или делаем, это
и есть самое правильное, умное и именно так, как надо. Мы
почувствовали уважение к себе, а это очень важно: только
уважающий себя человек способен на хорошие поступки.
Конечно, мы не превратились мгновенно в ангелов, но
стали оглядываться на Таню. Не скажу, что мы слушались
её беспрекословно, но прислушивались, невольно подражая
ей, и медленно менялись, оттаивали, добрели.
Говорят, плохое заразительно, но и доброе тоже. Мы
перестали считаться, кто перерабатывает, кто нет. Лилька
стала реже опаздывать. Тамара чаще высказывала своё суж­
дение, не поддакивая другим. Я теперь с охотой шла на ра­
боту, и даже трансформаторная будка напротив нашего
подъезда больше не раздражала: я её просто перестала за­
мечать. Зинаида избавилась от привычки впадать по утрам в
летаргический сон, стала собраннее и проворнее во всём,
87
надеюсь, и дома тоже. Такая перемена в Зинаиде произош­
ла, я думаю, после дня рождения.
Когда-то мы не забывали поздравлять друг друга и да­
рить маленькие подарки, но потом как-то всё само собой
сошло на нет.
В тот день мы все явились на работу без опоздания, не
было лишь Тани.
- Ну что, и на солнце бывают пятна? - съехидничала
Лилька.
Рано она торжествовала. Ровно в девять часов откры­
лась дверь, и вошла Таня, в руках её алели три гвоздики.
- А кто у нас сегодня родился? - задала она риториче­
ский вопрос и залилась румянцем.
Мы удивлённо переглянулись. И вдруг веснушки на
лице Зинаиды побледнели.
- Возьми, Зина, - подошла к ней Таня, - это от всех
нас
Несмотря на эти последние слова, мы с Тамарой почув­
ствовали неловкость, а Лилька опустила голову, надеюсь, от
смущения.
...Человек с трудом отказывается от своих привычек.
Сразу мы не переделались. Лилька по-прежнему завидовала
всем подряд - мне за то, что получаю на пять рублей боль­
ше; Кате Ивановой из первого отдела - что сидит в одном
кабинете с майором Лузгиным. Тане наша красавица зави­
довала потому, что к ней стал ходить лейтенант Дмитриев,
тот самый, который помог своей однокласснице устроиться
на работу.
Помню, как все мы удивились, когда он пришёл впер­
вые. Кроме нашего начальника мало кто из офицеров загля­
дывал к нам. Наверное, не один мой Ваня считает нашу
комнату зверинцем, поэтому офицеры и обходят стороной
кабинет под номером двадцать девять.
Дмитриев занимается отправкой вольнонаёмных за гра-
88
ницу и к нашей работе никакого отношения не имеет. Нико­
гда его мы у себя не видели, а тут вдруг заявился под вечер,
уселся на стул возле Лильки, спросил с нескрываемой иро­
нией: «Всё хорошеем?»
- Стараемся, - не замедлила пококетничать та. - При­
сылай сватов, отказа не будет.
- Это я знаю, - обронил Дмитриев, - поэтому воз­
держусь.
- Ох, ох, ох, - засмеялась Лилька, уверенная в своей
неотразимости. - Отказа не принимаю, даю два дня на раз­
мышление.
Пройдёт время, и она поверит, что не из-за неё Дмит­
риев зачастил к нам, и начнёт опалять Таню и всех нас за­
одно огнём ревности и зависти, а лейтенанта настойчиво
преследовать, пуская в ход все свои чары. Но когда узнала
(и от кого только?), что Таня запретила школьному другу
провожать домой и вообще встречаться, выпалила без стес­
нения:
- Думаете, и правда верность хранит... погибшему?
Нет, всё гораздо проще: никто замуж не берёт. Будешь по­
неволе верной.
В тот день Тани с нами не было, она сидела в дежурке.
Мы иногда заменяем офицеров, когда они собираются у во­
енкома, уходят на занятия в учебный класс или отправляют­
ся зачем-либо в областной военкомат. Честно говоря, мы не
очень-то любим менять свои привычки, а Таня сама вызва­
лась подежурить, и мы были рады этому.
- А тебя кто замуж берёт? - вступилась за Таню Зинаида.
- Меня-то два раза брали, а ты... ты мать-одиночка в
квадрате.
- Ну и что?! - горделиво выпрямилась Зинаида. - Ну,
мать-одиночка, ну, в квадрате! Уела! А у тебя вообще не
будет больше ни мужа, ни детей.
89
- У меня не будет? - задохнулась от злости Лилька. Да я своими поклонниками уставлю дорогу до Москвы!
- А толку? - вмешалась Тамара. Злые Лилькины слова
никого не оставили равнодушным. Они, мои хорошие, даже
не подумали поддержать сплетню - обычно любимое заня­
тие женщин. Танин урок не прошёл даром: это была наша
первая, пусть малюсенькая, но высота.
- А толку? - повторила Тамара, и Лилька даже рот рас­
крыла. Как же, теряла верного союзника, от этого и остол­
бенеть можно.
- Поклонники! - довольная поддержкой Тамары с но­
вым воодушевлением воскликнула Зинаида. - По разу пере­
спать, и всё. А замуж никто не берёт, а кто брал, тот бросал.
- Не надо, Зинуля, - попросила я, - будь выше.
Она послушно замолчала и уткнулась в работу. Однако
я не обольщалась, это не мой авторитет сработал, Танин.
5
Однажды мы пошли домой вместе с Таней. Она всего
два месяца работала у нас, а мне казалось, век с ней знако­
ма, так просто и естественно вошла она в нашу жизнь. От
голоса Тани, от глаз, от её длинной косы веяло чем-то спо­
койным и добрым - не сонным спокойствием Зинаиды и не
бездумным соглашательством Тамары, а настоящим спо­
койствием доброго человека.
Сначала мы поговорили, как водится, о погоде - сере­
дина марта, а тепло, как в конце апреля, даже почки на си­
рени набухли, а потом, сама не знаю как, но у меня вырва­
лось: «Мы думали, у вас с Дмитриевым любовь». Сказала и
спохватилась: чего лезу в душу?
- Извини, пошутить хотела, но не получилось, - нелов­
ко поправилась я.
90
- Нет, ничего, Капитолина Ивановна. Я поясню. Игорь
хороший, даже очень. Помню, в классе он был самый бой­
кий, одним словом, лидер. Я же незаметная, ну он и не за­
мечал меня. И вдруг признался недавно, что был влюблён
ещё тогда, а я встречалась с Сашей. Вам не скучно слушать?
- Нет, конечно нет. Ты должна это понимать,
- Я понимаю.
И я понимала нечаянную откровенность Тани. Нет, не так
я сказала: не нечаянную. Симпатия наша была взаимной: у
меня к ней - как к дочери, а у неё ко мне - как к матери, а ду­
шу свою мы можем открыть лишь матери или подруге. Я на­
деюсь, что была для неё чем-то средним между матерью и
подругой, а это очень даже неплохо. Мы прекрасно понимали
друг друга, несмотря на разницу в возрасте.
- Саша... Мы хотели пожениться после армии, но...
Таня замолчала. Ей трудно было говорить, и я пришла
на помощь.
- Извини, Танечка, но мы всё знаем.
- Ну, вот... Я благодарна Игорю, но не могу забыть
Сашу.
- Говорят, прошло пять лет, как он...
- Неважно сколько.
- Что тут можно сказать? В нас заложено свойство забывать.
- Я не хочу такого свойства.
- Да, но... молодость пройдёт, а одной быть негоже.
- А я не одна. Саша всегда со мной.
Я замолчала, да и какими словами можно выразить, пе­
редать, обрисовать глубину души этой девушки...
С тех пор мы с Таней часто уходили вместе с работы.
Словно какой-то запрет был снят, она говорила и говорила о
Саше, каким он был в детстве, в юности: тихим, но упор­
ным, не таким ярким, как Игорь, но надёжным. Они строили
планы, как будут жить, когда он вернётся из армии, но...
91
...Отчёт мы давно сдали, началась обыденная работа:
вызов военнообязанных, приём работников военно-учётных
столов различных организаций, сверка личных карточек.
Труднее всего работать с людьми, и здесь особенно отчёт­
ливо видна разница наших характеров. Тамара разговарива­
ет с посетителями вежливо, но холодно и равнодушно. Зи­
наида с любимчиками сюсюкает, с остальными говорит раз­
дражённым тоном. Лильку просто боятся: она всем даёт по­
нять, что пришли они не в какую-нибудь шарашкину конто­
ру, а в ВОЕНКОМАТ.
Людей я стараюсь принимать сама, выдержке и терпе­
нию давно научилась. А теперь мне помогает Таня. Девчата
не завидуют ей. Таня умеет так прийти на помощь, что ни­
кому в голову не приходит считать её выскочкой.
Вот так. Пусть мои девицы возятся с картотекой, кар­
точки всё стерпят от неуступчивых и вздорных моих под­
чинённых. А что вздорные, они доказали ещё раз, но наде­
юсь, что в последний.
Наше время - начало девяностых - время пустых при­
лавков. Этим и пользовалась Лилька, таская с собой на ра­
боту сумку, набитую дефицитным товаром, а где всё доста­
вала - покрыто тайной.
Однажды после обеда пришла к нам Галя из финотде­
ла, всегда модно одетая молодая женщина, одна из покупа­
тельниц нашего снабженца Лильки. А снабженец, не откла­
дывая дела в долгий ящик, принялась выкладывать из сво­
его баула флаконы, тюбики и всякую другую галантерею.
- Смотри, Галка, какая помада. Французская. Хотела
себе оставить, - вдохновенно врала Лилька, - но предки в
один голос против. Конечно, десять рубликов, но хороша! Она с наигранным сожалением вертела в руках тюбик. Хочешь? Тебе этот цвет будет умопомрачительно к лицу.
Галя с жадностью смотрела на помаду, но даже её оше­
ломила цена.
92
- Я пришла сказать вам, - рассеянно начала она, не
спуская глаз с Лилькиных рук. - Вот если бы за пять руб­
лей...
- За пять?! - возмутилась «продавщица». - За пять
купи у цыганок на Сенном нашу, отечественную. А хо­
чешь духи? Тоже французские.
Я не выдержала:
- Сейчас же убери всё! Сколько тебе говорить? Это военкомат, а не рынок сбыта.
- Правильно, - поддакнула Тамара.
Лилька и ухом не повела в нашу сторону, стоит смот­
рит на Галю.
Чувствуя своё бессилие, я перехожу к угрозам:
- Вот позову начальника, пусть посмотрит, чем ты
здесь занимаешься.
Лилька, вдруг побледнев, закричала:
- Я знаю что делаю, а вы мне просто завидуете! У вас
зарплата меньше, чем пособие американского безработного,
вот вы и злитесь!
- Я могу позавидовать только уму, а у тебя его нет, выпаливаю я.
- Опомнись, Лиля, - старается урезонить её Тамара. С ума, что ли, сошла?
- А с тобой я вообще разговаривать не хочу, подхалим­
ка. И нашим и вашим - за копеечку спляшем.
- Торговка! Фарцовщица! - выкрикивает Тамара.
Зинаида улыбается довольная, растянув рот до ушей.
Этой любая наша ссора доставляет странную радость, на­
верное, как разрядка после домашних хлопот.
Галя давно убежала, так и не сказав, зачем приходила,
да разве услышал бы её кто-нибудь?
- Всё, пишу рапорт комиссару! - тоже кричу я и беру
чистый листок бумаги.
93
Лилька упала на стул, задышала как рыба, выброшен­
ная на берег, открывая и закрывая беззвучно рот. Может,
дошло наконец, что совсем завралась.
Тут встала Таня.
- Ну что, накричались? Доказали свою правоту? Ниче­
го вы не доказали, зато вас слышал весь военкомат, все три
этажа.
Мы молча вытаращились на неё: никогда Таня не гово­
рила с нами таким тоном. Нет, она не кричала и не злилась.
Спокойно, как всегда, но решительно и не ссылаясь на ав­
торитет своих родителей, медленно проговорила, чтобы до
нас дошло:
- Ещё никто и никогда не доказывал ничего криком.
Крик суетлив, вздох слышнее.
Она стояла, накручивая на палец кончик косы, огляды­
вала нас своими тихими серыми глазами, и мы успокаива­
лись под этим взглядом. Я отложила листок бумаги. Лилька
убрала товар в сумку и задвинула её под стол. Тамара забы­
ла сказать своё неизменное «правильно», а Зинаида пере­
стала улыбаться. Нам стыдно стало от негромких слов Тани:
«Крик суетлив, вздох слышнее».
Мне понравились эти слова, и то, как сказала их Таня не нравоучительно, а как добрый совет, и были в её тоне и
прощение нам, и надежда, что совет этот мы никогда не за­
будем.
И мы не забыли. Если бы Таня лишь давала советы, мы
бы просто не услышали их, но она слов тратила мало, мы
видели её поступки.
Как-то раз позвонил начальник и попросил срочно при­
слать кого-нибудь подежурить часа два у телефонов. Девча­
та мои опустили глаза, но промолчали, а раньше раскрича­
лись бы. Ну что ж, всё ясно, придётся идти самой. Но вы­
звалась пойти Таня.
94
Она ушла, а мы подняли головы, посмотрели друг на
друга и откровенно признались, освободившись тем самым
от чувства вины перед Таней, что мы просто свиньи. Первое
слово произнесла Зинаида:
- Всё же мы порядочные свиньи.
- Правильно, - кивнула Тамара.
- Мы бессовестно пользуемся её добротой, - добавила
Лиля - на этот раз без фальши, чем удивила нас всех.
Я в душе порадовалась: если мы способны на самокри­
тичность, значит, не всё потеряно.
6
Стоял морозный вечер начала апреля - вот когда зима
вспомнила о своих правах; мы сидели с мужем на диване не
зажигая света.
- Ты почему грустная, Кепочка?
- Таню жаль. Ушла она от нас.
- Не прижилась? Не выдержала ваш зверинец? - Муж
был в курсе всех наших дел.
- Не поэтому. Помнишь, я тебе рассказывала, что же­
них Тани погиб в Афганистане?
- Помню.
- Таня не верила в его гибель. Она мне свои сны рас­
сказывала. Будто спрашивает его: почему ты здесь, ведь ты
погиб. А он: нет, не погиб. И так всё время: то по дороге
идёт, то лежит на больничной койке, но слова те же: я жив.
Неделю назад Таня получила письмо от Сашиной ма­
тери. Мы ещё ничего не знали, только увидели: перемени­
лась наша Таня, рассеянной стала, не улыбается. Мы дума­
ли, заболела. Спросили, говорит - нет, не заболела. Я тебе
рассказывала, что с её появлением мы лучше стали, спокой­
нее. Много хороших людей перевидала я за свою жизнь, и
всё-таки Таня какая-то особенная. Как тебе объяснить, в чём
95
её обаяние? Тихая, но не тихоня, от которой что угодно
можно ожидать, скромная, но не до испуга, на глаза не лез­
ла, хотя за всё бралась, и получалось у неё так по-доброму,
что никого не задевало. Скажи, Ваня, ведь я тоже добрая,
ведь правда? Скажи. А мои девицы не принимали меня. По­
чему?
- Не отвлекайся, рассказывай.
- Подожди, я по-другому не умею. Ты не ответил. В
душе я чувствую, что добрая. В другом коллективе меня бы
поняли.
- Извини, но вот в этом и разница. Таню-то поняли у
вас. Ты ждёшь отклика на свою доброту, а без этого боишь­
ся быть доброй. А Таня не думает об этом, добра - и всё, и
другой просто быть не может. Ну а дальше? Почему она
ушла?
- Да из-за Саши. Оказалось, не погиб он.
- Жив?! - обрадовался Ваня.
- Жив-то жив, но... Таня молчала сначала, а мы не рас­
спрашивали. Ну, плохое настроение, с кем не бывает. Она са­
ма не выдержала, посмотрела на нас сквозь слёзы и прошеп­
тала: «Саша жив». Мы повскакивали с мест, окружили её.
- Таня, Таня, отчего же ты плачешь? Радоваться надо.
Даже Лилька замахала руками от волнения: «Дожда­
лась всё-таки!»
А Таня вдруг разрыдалась, да горько так. Мы растеря­
лись, притихли, вернулись на свои места, с недоумением
переглядываясь.
- В госпитале он, - еле выговорила Таня.
- Ну и что?! - хором воскликнули мы. - Главное - жив!
- У него... У него - амнезия.
- Что это такое? - спросила Зинаида.
- Да тише ты! - одёрнула её Лилька.
- Потеря памяти, - объяснила Тамара.
96
- Да, он ничего не помнит, даже своего имени. Только
последний бой не забывает, всё воюет с душманами. - Таня
снова заплакала.
- Представляешь, Вань, мы, ещё недавно такие чёрст­
вые, грубые, самоуверенные, тоже расплакались. Вот и всё.
Таня сказала, поедет к Саше. Может быть, он её узнает и
всё вспомнит. Мать Саши тоже на это надеется, очень он
любил свою подружку.
Я вытерла набежавшие слёзы. Ваня обнял меня, но ни­
чего не сказал.
- Наши войска вывели из Афганистана, - вздохнула
я, - но сколько ещё слёз будет, и никогда они не просохнут.
Мы помолчали немного, потом я продолжила:
- Знаешь, мне так запали её слова: крик суетлив, вздох
слышнее. Как в наше время сумела она сохранить душу не
запятнанной? У меня вот не получилось. Знаешь, Вань, о
чём я ещё думаю? Ведь наша дочь могла быть такой, если
бы живой родилась. А всё война: ты там здоровье оставил, а
я чуть от голода не умерла.
- Ну хватит, хватит, Кепочка.
- У меня из головы не выходит: вздох слышнее. А что,
по-твоему, слышнее вздоха?
- Не знаю, философ ты мой.
Я достала из сумки ручку и чистую тетрадь, купленную
по дороге домой.
- Я напишу тебе, Ванечка, что купить на завтра. И, по­
жалуйста, поищи в магазинах или в аптеках лаванду.
Ваня встал и включил в комнате свет.
КЛЁН ЗА ОКНОМ
Сентябрьское утро занималось сырым и неприветливым.
Иван Андреевич, пожилой лысеющий начальник отде­
ла, потирая ноющую коленку, досадливо морщился, крях­
тел, ворчал: «И что за мерзостная погода! Жить не хочется».
Но жить и работать надо было, и Иван Андреевич от­
крыл папку с делами. Шуршали переворачиваемые страни­
цы, стучал в окно дождь, звонил телефон. Словом, шёл
обычный рабочий день, и, может быть, он добрался бы до
конца своим обычным порядком, если бы вдруг...
По своему многолетнему опыту Иван Андреевич знал,
что если в одном коллективе собирается восемь женщин, а
ровно столько было у него в подчинении, то всяких «вдруг»
можно ожидать ежечасно, ежеминутно. Недаром кто-то из
мудрых людей сказал: «Кто умеет управлять женщинами,
сумеет управлять государством».
Так вот, вдруг сердито распахнулась дверь и впустила в
кабинет разъярённую Верочку.
«Начинается!» - вздохнул Иван Андреевич, откидыва­
ясь на спинку стула.
- Во-первых, вот вам вчерашнее задание, я всё выпол­
нила. А вот моё заявление об уходе! - выпалила Верочка
прерывистым от злости голосом.
- Что случилось? Объясни мне... - начал было Иван
Андреевич, но Верочка не дала ему договорить:
- Нет, это вы мне объясните, кто у нас начальник, вы
или Бадейкина? - Верочка пристукнула кулаком по столу.
- Ну объясняю: я у вас начальник.
98
- Так почему командует Бадейкина? По какому праву?
Кто ей дал такие полномочия?
- Да остановись ты! Дело говори.
- А я разве не дело говорю?! - замахала руками Вероч­
ка. - Вчера вы дали задание? Дали. Я своё выполнила! До
семи часов после работы сидела, а выполнила!
- Зачем же до семи? Я говорил, к обеду сегодня.
- Вот и вы туда же! Стараешься как лучше, а получа­
ешь одни упрёки! - Верочка поднесла к глазам заранее при­
пасённый платок.
- Причём же здесь Бадейкина? Я не понимаю.
- Вот и я не понимаю, - подхватила Верочка, отнимая
платок от сухих глаз. - За других отдуваться не собираюсь.
А она: «Нет у тебя чувства солидарности». Помогать ей, ви­
дите ли, отказалась. Я до семи сидела, а она-то домой от­
правилась.
Иван Андреевич с тоской посмотрел в окно, но и там
отрады не было: тучи ещё ниже нависли, к самым окнам
прильнули; дождь пуще припустил - не утро, а поздний ве­
чер. Ему вдруг захотелось тоже стукнуть кулаком по столу
начальника повыше, бросить заявление об увольнении и
скрыться подальше от всего, уйти на вольный воздух, в лес,
накрыться плащом и походить по влажным тропинкам, по­
ворошить опавшие листья, поискать груздей. Но вместо
этого он должен сидеть в тесном кабинете, мрачном от тя­
жёлых туч за окном, разбирать жалобы вздорных женщин.
Иван Андреевич слегка поморщился. Нудные разговоры,
нудная погода. Одно и то же каждый день. Солнце показа­
лось бы, что ли, всё легче бы стало на душе. А вот, кажется,
и проглянул первый луч.
- Может, разведрится? - с надеждой спросил сам себя
Иван Андреевич.
- Что? - прервала словоизвержение обиженная.
- Говорю, солнце вроде...
99
Верочка подошла к окну. Поодаль от конторы стоял
огромный старый клён. И зимой и летом он загораживал
солнце, поэтому в кабинете всегда было полутемно. Но сей­
час клён светился собственным светом, хотя тучи клубились
над ним и никакого просвета не было.
- Это не солнце, - вдруг кротко сказала Верочка.
- А что же? - удивился Иван Андреевич. Но ещё боль­
ше удивился кроткому голосу женщины.
- Это клён. Посмотрите сами. - Иван Андреевич при­
соединился к Верочке. - Видите? Просто чудо какой краси­
вый! А я ещё предлагала вам срубить его.
Женщина смотрела в окно и улыбалась, и Иван Анд­
реевич вдруг увидел, какая она ещё молодая, как хорошо
сложена и по-модному одета.
- А мы всё мелочимся, злобимся, - проговорила Ве­
рочка, забирая со стола заявление об уходе, - а жизнь про­
ходит мимо. - Она потихоньку пошла к двери. Иван Анд­
реевич улыбнулся ей вслед.
А клён продолжал лучиться, и чем темнее становились
тучи, тем ярче горел он. В кабинете стало по-домашнему
уютно и спокойно. Настроение Ивана Андреевича переме­
нилось: ему захотелось вдоволь и хорошо поработать. Золо­
той свет за окном радовал и обновлял, как первый снег, как
чистая любовь.
Иван Андреевич вернулся на своё место и потянулся за
папкой, но тут дверь снова распахнулась. С тяжёлым лицом
тяжёлой походкой вошла Бадейкина.
- Всё, Иван Андреевич, я так больше не могу, - жёстко
заявила она. - Вот моё заявление об уходе.
- Ты ещё не перекипела, а, Мария? - улыбнулся на­
чальник.
- Тебе хорошо смеяться, - обиделась Бадейкина, - а я с
этой истеричкой работать не в состоянии.
100
- Ты лучше посмотри, Мария, какой клён расцвёл за
окном!
- Какой ещё клён? - переспросила Бадейкина, не рас­
правляя сведенных бровей.
- Осенний. Вон там.
Бадейкина подошла к окну, и некоторое время её спина
ещё продолжала выражать возмущение и злость. Но вот
плечи опустились, спина подобрела.
- А ведь это мы его с тобой сажали, помнишь, Ваня?
Ты молодым тогда был и не лысым, а я красивая и не тол­
стая. И все мы были добрее.
- Ты и сейчас ещё красивая, Мария, - возразил Иван
Андреевич, и не солгал. Отсвет пламенеющего клёна озарил
лицо женщины, сгладил морщины, убавил годы. - Красивая
и молодая.
- Скажешь тоже, - застенчиво потупилась Бадейкина.
- Ну, что там у тебя с Масловой? - напомнил Иван Ан­
дреевич.
- Ничего, Ваня, сами разберёмся. Извини.
Иван Андреевич улыбкой проводил и Бадейкину, про­
шагавшую до двери упругим молодым шагом, беспричинно
рассмеялся. Его заскорузлая от бумажной работы душа рас­
крывалась и добрела. Он снова принялся за работу, время от
времени поднимая голову и с нежностью поглядывая на
клён.
Приближался обеденный перерыв. Иван Андреевич
сложил в папку бумаги, сладко потянулся, молодо вскочил
со стула. Предстояло решить ещё один вопрос, и он пошёл в
соседнюю комнату.
- Ну, как моё задание? - спросил он женщин. - Спра­
вились?
- Дело близится к финалу! - бодро откликнулась Ве­
рочка, подняв голову от просторного листа, где они с Бадейкиной проставляли цифры.
101
- Ещё один рывок, ещё одна попытка, - пропела самая
молодая работница. - Вот и всё. Готово. Берите, Иван Анд­
реевич.
- Молодцы, - похвалил начальник. - А ты, Танюша,
сделай, пожалуйста, после обеда сводку за декаду.
- Ой, Иван Андреевич, - умоляюще посмотрела на него
Танюша, - я как раз хотела отпроситься.
- По какому случаю?
Танюша повела глазами на женщин, Иван Андреевич
понял.
- Пойдём ко мне, поговорим.
- Представляете, - затараторила Танюша в спину на­
чальника, едва лишь они переступили порог кабинета, - при
НИХ ничего нельзя рассказывать, всё истолкуют по-своему.
Вчера мой Вовка получил двойку. И что, вы думаете, он
сделал? Стёр её! Стёр столовой тряпкой. Дыру протёр на
трёх листах!
Иван Андреевич засмеялся.
- Вам смешно?! - ужаснулась Танюша.
- Ты садись, в ногах правды нет, - подвинул ей стул
Иван Андреевич, сам располагаясь за столом. - Давай раз­
берёмся.
- А чего разбираться? - не думая садиться, нависла над
начальником Танюша. - Пойду к учительнице, нажалуюсь,
а ему задам хорошую трёпку. Будет помнить, как стирать!
- И часто ты задаёшь ему трёпку?
- Приходится. Он совсем от рук отбивается. - Танюша
сердито посмотрела на начальника, будто это он отбивался
от рук, а не сын Вовка, и Иван Андреевич невольно по­
ёжился.
- В каком классе твой Вовка? - спросил он, борясь с
чувством вины за чужие грехи.
- Во втором.
- Во втором? И уже отбивается?
102
- Уже отбивается.
- А не приходило тебе в голову, что ты слишком строга
к сыну? Поэтому он и двойку стёр, а?
- Как же, строга! С таким, как он... - Танюша возму­
щённо дёрнула головой и отвернулась к окну. - Ой, что
это?! - вдруг воскликнула она. - Какая прелесть! Нет, вы
посмотрите, Иван Андреевич, как красиво! Это клён?
- Да, Танюша, - Иван Андреевич подошёл к ней, поотечески положил руку на плечи, - это широколистый клён.
Осенью - самое красивое дерево. А что если тебе, как уста­
новится погода, взять своего Вовку и сходить в лес. Там на­
стоящая сказка для него. Там и поговорите по душам. И
увидишь, это поможет лучше всякой трёпки.
- Я так и сделаю, Иван Андреевич. Спасибо. А давайте
и мы всем отделом махнём в лес.
- Что ж, и махнём, вот только пусть закончится нена­
стье, - с удовольствием согласился он.
Танюша упорхнула, а Иван Андреевич, постояв немно­
го у окна, направился к двери, но прежде чем покинуть ка­
бинет, ещё раз с улыбкой оглянулся на клён за окном.
НА ТОМ БЕРЕЖЕЧКЕ
1
Уходили последние дни февраля, холодные, сумереч­
ные, то с дождём, то со снегом. Солнце было закрыто таки­
ми тяжёлыми тучами, что их не мог сдвинуть даже крепкий
ветер, вымещавший своё бессилие на ветках клёнов с про­
шлогодними бурыми крыльями семян.
Елена подхватила простуду. Её кидало то в жар, то в
холод, кости ломило, она никак не могла удобно устроиться
в постели. Перекатывая тяжёлую голову по подушке, она
тихонько постанывала.
За стеной у соседей гремело:
На пароходе музыка играет,
А я одна стою на берегу...
Голос певицы казался Елене жалобным, тоскующим.
«Бедная, - подумала она, - стоит одна. И я тоже одна. Не­
кому даже воды подать...»
Некому. Муж и падчерица на работе, сын - офицер,
служит на Дальнем Востоке, никого из родных в городе нет.
Конечно, с работы придут сослуживцы, но не сразу, она бо­
леет лишь первый день, и навестят, скорее всего, не днём, а
вечером. В заводской типографии много работы, людей не
хватает.
Мысли мелькают в голове Елены, не задерживаясь.
Ничего ей сейчас не нужно, ничего не хочется. Боль отда­
лила её от всего, перенесла в прошлое.
Елена то ли дремлет, то ли грезит наяву; отрывочные
картины детства вспыхивают, сменяя одна другую.
104
Видит себя Елена девчушкой лет семи. Вместе с под­
ружками бежит она с ледянкой в руках к Михееву омуту,
что за третьим домом Выселок. Там - крутой берег, гладкий
спуск, там хорошо кататься на ледянке. Ледянка новенькая,
её принёс вчера дедушка, слепил из конского навоза, облил
водой, заморозил. Ну чем не санки? Санки у неё тоже есть,
но на ледянке кататься интереснее. Она летит с горы как
стрела, нужна только сноровка, чтобы не давать ей крутить­
ся и сойти с дорожки. Девчата будут завидовать и просить
съехать хотя бы разочек, ведь ни у кого из них нет такого
дедушки, как у неё, Еленки. Она, конечно, даст прокатиться,
ей не жалко. Они устроят кучу малу и будут смеяться до
упаду.
Катались у Михеева омута до позднего вечера. Пальто
вываляно в снегу, в валенки набился снег, варежки покры­
лись ледяной коркой.
Домашние уже сидят за столом, ужинают при свете ке­
росиновой лампы.
- Посмотрите на неё, - смеётся старшая сестра Катери­
на, толкая в бок среднюю сестру Нину. - Да она в сосульку
превратилась!
- Выйди и отряхнись на улице, - строго говорит мать.
Все снова застучали деревянными ложками о деревян­
ные миски (их вырезает летом дедушка, когда выезжает на
пасеку).
Еленка неохотно плетётся в сени, потом выходит на
крыльцо. Скинув валенок, прыгает на одной ноге, вытряса­
ет снег. Затем то же самое проделывает с другим валенком,
а сама с опаской озирается по сторонам. Уже совсем стем­
нело, и от безлюдной улицы, от снежного безмолвия Еленке
становится страшно. Кажется ей, там, за дорогой, на выруб­
ках, что-то таинственно посверкивает, а за Павловкой, за
дальним концом её, вроде слышен вой волка. Она уже гото-
105
ва опрометью кинуться в дом, но тут хлопает избяная дверь,
слышатся шаркающие шаги в сенях, и на крыльцо выходит
бабушка Акулина с большим платком на плечах.
- Ну что, голубица, намаялась? - ласково ворчит ба­
бушка, помогая Еленке отряхнуть пальто. - Зачем дотемнато кувыркаться? Поди, чай не маленькая, в школу уже хо­
дишь. Идём в избу, распаренная ты, застудишься.
- Ты сама застудишься, покрой голову-то платком.
- Жалелыцица ты моя, - умиляется бабушка, уводя
Еленку с крыльца. - Сейчас я липового цвета заварю и уло­
жу тебя на печке.
Переодевшись в сухое, Еленка наскоро проглатывает
ужин, выпивает чашку липового отвара с мёдом и лезет на
печку.
Домашние садятся за убранный стол, опускают лампу
пониже, дедушка открывает Библию. Мать и бабушка бе­
рутся за вязание шалей, отец сучит дратву, сестры склоня­
ются над учебниками.
В тишине полутёмной комнаты слышит Еленка посту­
кивание спиц, жужжание дратвы (ею отец будет ставить за­
платы на протёртых валенках), робкие пересмешки сестёр,
Катерины и Нины, монотонный голос деда, читающего о
прекрасном Иосифе.
На печке пахнет овчиной и полынью. От тепла Еленку
разморило: глаза слипаются, голова тяжелеет. И тут же ей
видится, как падает она с ледянки. Еленка вздрагивает и
просыпается. Свесив голову с печи, смотрит, что там дела­
ют взрослые. Но ничего нового нет, всё те же лица, всё те
же самые дела. Но нет, есть и новое: дедушка закрыл Биб­
лию, все слушают рассказ матери.
- А была я чуток старше Еленки, девять или десять лет
мне было. Тогда как раз ломали церковь, ну и... разорили
заодно склеп. Открыли крайний гроб, а там девушка лежит,
как живая. Старухи потом говорили, что это была поповская
106
дочь. Девчонки принялись рвать её платье на клочки для
кукол, а я подойти не посмела. Ночью уснуть никак не мог­
ла, всё стоял перед глазами гроб и девушка в нём в разо­
рванной одежде. А потом задремала, но проснулась от како­
го-то звука. Вдруг вижу: стоит в углу та девушка, но только
вся в чёрном, и плачет. С тех пор она каждую ночь стала
являться мне. От страха я потеряла сон. В лоскутном стёга­
ном одеяле дырку проделала, пряталась, но ничего не помо­
гало: всё равно слышу, как она плачет в углу. Похудела я,
кожа да кости остались. Матушка заметила, что я таю, как
свечка, подступила с расспросами, а мне почему-то стыдно
было рассказывать о ночных видениях, потом всё же реши­
лась - деваться некуда. Она повела меня на кладбище, за­
ставила бросить на могилку девушки три горсти земли - к
тому времени её уже похоронили...
- Страсти-то какие, - шепчет бабушка Акулина, свек­
ровь Еленкиной матери. - Ну и что опосля?
- Ночью проснулась я, как всегда, в тот час, как попов­
на появлялась, вижу: пусто место, нет её, и подняла глаза к
потолку, а там... лицо мужчины, расплывчатое такое, смот­
рит на меня, улыбается. С тех пор стала я спать спокойно.
- Всё это ты внушила себе, Татьяна Васильевна, - от­
рывается на минуту от своего дела отец.
- Может быть, - не спорит мать.
- Но ведь она видела всё своими глазами! - возражают
дружно Катерина и Нина.
- Со страху и не такое может привидеться, - поддер­
живает сына дедушка.
Еленка поёживается, ей страшно от рассказа матери;
долго лежит с открытыми глазами, живо представляя себе
всё, что видела мать, потом незаметно засыпает.
Лето. Еленка сидит с соседскими девчонками на зава­
линке дома Сорокиных. Все плетут венки из ромашек.
107
- Завтра воскресенье, пойдём за ягодами? - предлагает
самая старшая из подружек Тоня Захарова, которая живёт,
как считается, на дальнем конце Выселок, хотя здесь всего
девять домов. - Папаня сено вчера косил, - продолжает То­
ня, — говорит, пропасть земляники на Займище.
Займищем зовётся лес за сыроварней. Это недалеко,
родители должны отпустить.
Все соглашаются, начинают перечислять, кто во что
оденется. Пойти в воскресенье в лес за ягодами - праздник.
- Еленка! - зовёт с крыльца мать. - Пойдём картошку
полоть.
Еленка спрыгивает с завалинки, надевает на голову го­
товый веночек, бежит через сад Сорокиных к своей избе.
Мать одобрительно смотрит на Еленку, но вместо по­
хвалы вдруг заявляет:
- Вырастешь, поедешь в город учиться. Может, и за­
муж там выйдешь. Нечего всю жизнь в земле копаться.
Еленка ничего не отвечает, так далеко вперёд в свои
десять лет она не заглядывает, берёт мотыжку и молча идёт
за матерью.
Картофельное поле начинается сразу за хлевом, сара­
юшкой и стогом сена; по правую руку, через тропку, тоже
их огород, поменьше, там растут огурцы, капуста, помидо­
ры, морковь.
Еленка любит свои огороды, чистые, ухоженные, как
горница в избе. Они, мать и дочери, каждую свободную ми­
нуту копаются здесь: то полют, то продёргивают, то поли­
вают. Сейчас сестры ушли с отцом на сенокос.
Пололи до вечера. От горячей земли и от картофельной
ботвы шёл пряный дух, ноги утопали в рыхлой земле. Вено­
чек из ромашек привял. Еленка повесила его на куст ивы,
когда бегала к реке охладиться, смочить руки и ноги, да так
и забыла про него.
108
Солнце уже клонилось к крышам заречной Свищёвки,
земля остывала.
- Ну, будет на сегодня, - мать разгибает онемевшую
спину. - Пойдём искупаемся.
Еленка относит мотыжки в сарай, бежит по тропке меж
двух огородов к реке. Мать уже плавает, машет ей рукой.
- Иди скорее - вода как парное молоко.
Еленка на бегу сбрасывает платье, прыгает. Они с ма­
терью забарахтались, засмеялись. Их гоЛоса далеко разно­
сятся в неподвижном вечереющем воздухе.
Потом они сидят на противоположном песчаном бере­
гу, отдыхают.
Со стороны Свищёвки полилась песня. В предзакатной
тишине чистый девичий голос вывел отчётливо и звонко:
«На речке, на речке, на том бережечке мыла Марусенька
белые ноги...»
- Это Оля Прохорова, - узнаёт мать.
Еленка и сама знает, что Оля. Ни у кого больше, ни в
Павловке, ни на Выселках, нет такого голоса, как у Оли из
Свищёвки.
«Мыла Марусенька белые ноги, плыли к Марусеньке
серые гуси...» - легко выводит Оля.
В песне - молодая радость и нежная грусть, сердце у
Еленки замирает, хочется ей сделать что-то хорошее, и она
говорит матери:
- Пойдём, мам, скоро стадо встречать.
Мать улыбается, гладя её по голове, приговаривая:
- Надёжа ты моя.
Они возвращаются на свой берег, переплыв речку; идут
по тропке, по бокам которой ромашки и донник разрослись
выше головы Еленки. Она срывает жёлтое перышко донни­
ка, нюхает, потом пристраивает в косу. Волосы у Еленки,
как у матери и старшей сестры Катерины, - густые, длин-
109
ные, вьющиеся. У сестры Нины - посветлее и пожиже - она
больше похожа на отца.
...Стадо встречать идут в Павловку. Здесь, у околицы
села, пастух разделит его на две неравные части: большую погонит в село, остальная сама побредёт к Выселкам. Мать
и Еленка выходят заранее, чтобы поговорить с соседями,
обменяться новостями.
Несколько женщин и девчонок с Выселок собираются
возле старого клёна. Солнце уже почти скрылось, остался
лишь небольшой краешек, но вот исчез и он. Розовосиреневая заря разлилась почти на полнеба. Еленка смотрит
и думает: «Вот бы побывать там».
Мать легонько трогает её прутом: «О чём задумалась?»
- Красиво! - вздыхает Еленка.
- Первый раз, что ли, видишь? - смеётся Тоня.
- Эх, милая, - говорит бабушка Савельевна, - на белый
свет никогда не наглядишься. А в землю-то лягу - ничего уж
не увижу. Мне вот восьмой десяток, а умирать не хочется.
Тоня прыскает в кулак, а Еленка с жалостью смотрит
на жёлтое, иссохшееся лицо бабушки Савельевны и думает,
что она-то, Еленка, успеет наглядеться на белый свет, у неё
вся жизнь впереди.
- Завтра праздник, - продолжает бабушка Савельев­
на. - Раньше мы жили здесь, в Павловке, и было у нас заве­
дено в этот день переодеваться так, чтобы не узнать друг
дружку. Посмеёмся, душу встряхнём. Сам староста не брез­
говал.
Встретили стадо, подоили корову, слили молоко в
горшки, спустили в погреб. Еленка подавала, мать прини­
мала.
Вернулись с покоса отец и сестры. Бабушка Акулина
собрала ужинать. Сели за стол. Не было только деда Ивана
Фомича - лето он проводил на пасеке. За столом вяло пере­
говаривались, все устали за день.
110
Отец, худой, с глубоко посаженными глазами, острым
носом и тонкими губами, ел из отдельной миски - так он
привык, - низко наклонялся, чтобы не уронить ничего на
стол.
Наконец он положил ложку.
- Пора и на покой. Постели мне, Татьяна Васильевна.
- Уже постелено, Алексей Иванович.
Бабушка с дедушкой всегда называют друг друга по
имени и отчеству, мать с отцом - иногда, старшие сестры
переглядываются при этом с усмешкой, а Еленке нравится.
- Завтра до солнца вставать, - добавил отец, поднима­
ясь из-за стола.
Он уходит. Девчонки, подождав, пока закроется дверь в
горницу, смотрят умоляюще на мать:
- Завтра воскресенье, за ягодами охота.
- Летом один день год кормит, - спокойно, но твёрдо
говорит мать. - Я тоже пойду на покос. Еленка с бабушкой
останутся за хозяек.
Молча перемыли посуду, отправились спать. Катерина
с Еленкой постелили себе на сеновале; Нина боялась мы­
шей, осталась в избе.
Уснули сразу, но за ночь Еленка дважды просыпалась,
видела туманную, съёжившуюся, розовую луну, мельком
думала: «К дождю» - и засыпала снова. Перед утром стало
зябко, сестры ушли в избу. Но уже серело небо, пропел пер­
вый петух, мать разбудила всех. Пока она готовила завтрак,
перебирая рогачами у печки, Еленка подоила Зорьку, ото­
гнала её вместе с овцами и козами в стадо. Мать вчера ска­
зала, что сегодня младшенькая остаётся за хозяйку, и Елен­
ка с утра приступила к своим обязанностям. Бабушка Акулина не встала с лежанки, разламывало кости - видно, к не­
погоде.
Над Павловкой поднималось солнце, но в стороне
Свищёвки из-за горизонта уже выглядывал край тучи.
111
Старшие ушли на сенокос. Еленка подмела полы в из­
бе, в сенях, на крыльце. Потом сбила масло, опустила в по­
греб. Пора было поить телёнка. Слила ему юрагу из пахтал­
ки, разбавила тёплой водой. Сгибаясь под тяжестью ведра,
пошла к вырубкам. Раньше здесь была роща из дубов, берё­
зок, осин, но её вырубили ещё в войну, до рождения Елен­
ки, и она знала только вырубки - с высокой травой, скром­
ными цветами между пеньков, с молодой зеленью новой
поросли.
Телёнок пил, суча ногами и бодая Еленку в живот куд­
рявым лбом с маленькими рожками.
- Но, не балуй, - подражая матери, урезонивает его
Еленка, а сама гладит ласково Буяна по холке, отгоняет ве­
точкой мух.
Дома Еленка подсела к бабушке Акулине.
- Управилась, голубица?
- Не-а, ещё морковку пополоть надо. Повитель раз­
рослась.
- Я сама пополю. Вот маленько оклемаюсь и пополю.
А ты иди к подружкам.
Еленке очень хочется убежать к подружкам, но и ба­
бушку жалко.
- Иди, иди, - понимает та её колебания. - Вернёшься,
поможешь мне.
- Покажи «пятницу», - просит Еленка, не зная, что ещё
хорошего сказать в благодарность.
Бабушка Акулина рассказывала, что жила в Свищёвке
старуха Замятина с дурным глазом, портила коров. Сглазила
и их Ночку, и та перестала даваться хозяйке. Когда бабушка
подошла к ней с подойником, Ночка мотнула головой и рас­
секла бабушке руку ниже локтя. Ранка изболелась до самой
кости, оставив на всю жизнь памятку - ямку. Еленка люби­
ла трогать её - это была родная ямка на доброй бабушкиной
112
руке, - прозвала «пятницей», наверное, потому, что запом­
нила: корова пырнула бабушку в пятницу.
- Да вот она, твоя «пятница», - улыбнулась бабушка.
Еленка поводила пальцем по ямке, обеспокоенно спро­
сила:
- А тебе не будет скучно одной?
- Не будет, голубица, иди.
Еленка быстро переоделась в чистое платье, достала из
комода малиновый шёлковый платочек, который надевала
только по праздникам и выходным, и, чмокнув бабушку в
морщинистую щёку, схватила бидончик и убежала.
Подружки уже собрались у дома Тони Захаровой - все
девчонки Выселок: сестры Сорокины - Нюра и Оля, бе­
ленькие пухлые погодки, Надя Круглова, смуглая неулыб­
чивая девочка, и Тоня - главный верховод, а теперь и Елен­
ка присоединилась. Мальчишек тут не было, если не счи­
тать пятилетнего Витеньку.
- А если дождь будет? - Надя с опаской глянула на небо.
Все тоже посмотрели на тучу. Она ещё не оторвалась
от горизонта, но заметно прибавилась.
- Дождь будет не скоро, - заверила подружек Тоня.
Они, весело переговариваясь, спустились в пологий ов­
раг, заросший лопухами; миновали сыроварню, вдыхая при­
вычный запах скисшего молока, пахты, гнилого болота, ку­
да стекали отходы, поднялись по пригорку - и вошли в лес.
В лесу оказалось сумрачно и пусто, девчата скоренько про­
бежали к Займищу. Тут была невысокая густая трава, в ней
краснели ягоды земляники. Подружки рассыпались вдоль
опушки. Ягоды, крупные, спелые, сами просились в руки.
Еленка увлеклась, не следила за небом. А туча всё набухала,
чернела. На поле вдали упала её круглая тень.
Вот потянул ветерок, солнце спряталось, лес недоволь­
но зашумел.
113
Девчата бегом припустили домой. Сверкнула молния,
но гром глухо пророкотал где-то вдали.
На краю Выселок вдруг увидели невесть откуда взяв­
шуюся незнакомую старуху. Принялись гадать, кто это мог
быть, своих вроде всех знали, и павловских тоже, и свищёвских. Подошли ближе, пытаясь заглянуть старухе в лицо. Но
она, согнувшись над клюкой, прятала глаза под низко надви­
нутым платком. Девчонок оторопь взяла, и, хотя над головой
грохотало всё громче, любопытство их было сильнее.
- Чья вы, бабушка? - подступила к ней Еленка.
Старуха вдруг выпрямилась и засмеялась. Это была
Савельевна, которая рассказывала вечор о милом обычае
своей молодости.
- Не угадали, пичужки!
Девчата смеялись всю дорогу, обсуждая происшествие.
Еленка вихрем ворвалась в кухню, брякнула о стол би­
дончиком.
- Телка, телка загони скорее, - простонала бабушка,
поднимаясь с лежанки.
- Я сейчас, а ты не вставай, - крикнула Еленка, на ходу
срывая малиновый платочек и кидая его на скамейку.
Туча растеклась по небу, гром гремел прямо над голо­
вой. Жмурясь от ярких вспышек молний, Еленка помчалась
на вырубки. Телёнок стоял, свесив голову и покорно под­
ставив спину редким крупным каплям дождя. Верёвка опуталась вокруг пеньков. Еленка с трудом размотала её. Телё­
нок, почуяв свободу, взбрыкивая, побежал к дому. Еленка за
ним.
Дождь брызнул гуще, оставляя на пыльной дороге тём­
ные лунки. Только добежали до хлева, обрушился ливень,
словно вся туча упала на землю.
В хлеву кудахтали куры, они заблаговременно спрята­
лись под крышу.
114
2
Елена открыла глаза, нащупала на табуретке стакан с
водой, отпила, откинулась снова на подушку, вдруг замёрз­
нув, натянула до подбородка одеяло.
«Таких гроз, как в детстве, нет больше, - подумала она,
всё ещё переживая мысленную встречу с прошлым, - или
места наши притягивали грозы?»
Закрыла рукой глаза, из-под пальцев скатилась слезин­
ка. Нет больше бабушки Акулины с её милой «пятницей» и
рассказами о старине, нет на свете и дедушки Ивана Фоми­
ча, пропала куда-то его Библия.
Елена пошевелилась, сжалась в комок от озноба. Захо­
телось, чтобы поскорее пришли с работы муж и падчерица.
На столе лежат рецепты, кто-нибудь сходит за лекарством.
Она перевела взгляд на окно. Сквозь тюлевые занавес­
ки виден пятиэтажный дом напротив, кусок чёрно-синего
угрюмого неба, серые ветки клёнов, махающие ржавыми
метёлками. Где-то высоко в тучах тоскливо гудит самолёт,
будто не в силах справиться с непогодой.
«Хочу домой, хочу на Выселки», - словно маленькая,
подумала Елена, и сердце её сжалось. Не попасть ей больше
домой. Выселки остались только в памяти, на месте домов пашня. Катерина живёт под Москвой, а с ней - состарив­
шиеся, немощные родители и ставшая инвалидом средняя
сестра Нина.
И снова перенеслась Елена в прошлое, вспомнила, как
заболела однажды. Она училась тогда в десятом классе. Ка­
терина уже вышла замуж и уехала. Они вдвоём с Ниной в
холодный сентябрьский вечер пошли на речку выполоскать
бельё. Ветер продувал насквозь, но девчата не обращали
внимания, приходилось полоскать бельё и зимой, в прору­
би, и никогда ничем не болели.
115
Но в тот раз Нину миновало, а она свалилась с темпе­
ратурой - засаднило горло, вздулись пузыри на губах.
Бабушка поила отваром липового цвета, молоком с мё­
дом, чаем с малиной, Еленка держала её за руку, гладила
«пятницу», и вроде легче становилось, голова меньше боле­
ла, тело переставало гореть.
Бабушка приговаривала:
- Вот приедет вечор Иван Фомич, свежего медку при­
везёт, в баньке тебя попарю, на печку положу, хворь как ру­
кой снимет.
Еленка не слышала, как приехал дед, спала. Он подо­
шёл к ней, маленький, сухонький, - Еленка сразу просну­
лась, - потрогал заскорузлыми пальцами лоб.
- Ничего, отудобеет, - сказал хриплым голосом.
От деда пахло полем, мёдом и хлебом. Еленка, вдохнув
знакомый с детства запах, улыбнулась.
Беда с Ниной случилась позднее. Под Новый год она
сломала ногу, долго лежала в больнице: кость срослась не­
правильно, долбили, вставляли шурупы. То ли от нестерпи­
мой боли, то ли ещё почему - врачи так и не объяснили
толком - Нина начала терять зрение. Вначале никто осо­
бенно не встревожился.
...Длинными осенними и зимними вечерами семья соби­
ралась за чистым столом под висячей керосиновой лампой электричества не было на Выселках, доживающих свой век.
Люди постепенно перебирались в райцентр или в город. В
Павловке и Свищёвке тоже появились дома с забитыми окна­
ми; кое-где на месте домов уже зияли чёрные ямы.
Еленка любила вечерние часы, когда вся семья была в
сборе. Монотонный хриплый голос деда, читающего Биб­
лию, не мешал ей учить уроки, наоборот, казалось, она бы­
стрее усваивает всё, если над ухом жужжит дедов голос,
стучит по ставням дождь или завывает вьюга. А в избе теп­
ло, уютно, рядом любимые родные лица.
116
После уроков начинался разговор о странных, загадоч­
ных явлениях в жизни, о домовых, о ведьмах.
Еленка, сложив учебники в портфель, тоже брала в ру­
ки вязание, как мать и бабушка, - без дела никто не сидел,
даже Нина, - и начинала внимательно слушать.
- Сейчас народ неверующий пошёл, а ведь много смут­
ного бывает на свете, - заводила речь бабушка Акулина. Вот, к примеру, случай с Марфой Ивановной. Я хоть и ма­
ленькой была, а хорошо её помню, и смерть её помню. Об­
мыли, обрядили тётку Марфу, как полагается, и положили в
гроб. Мы, девчонки, венок ещё плели из полевых цветов.
Было это, как сейчас помню, на Троицу. Ночью старухи си­
дели у гроба, читали заупокойные молитвы, а тётка Марфа
возьми да и встань из гроба-то. Посыпались все со скамей­
ки, как горох, да на карачках - в сенцы, а Марфа Ивановна
им во след: «Куда же вы, подруги?» Так воскресла из мёрт­
вых наша Марфа. Подруги давай её пытать, что она там ви­
дела, есть ли Бог? Марфа отвечала: «Что я там видела, рас­
сказывать не велено, а то обратно не пустят, но Бог есть». И
зря ты усмехаешься, Иван Фомич. Марфа Ивановна - жен­
щина серьёзная, не балаболка какая-нибудь.
- Не серчай, Акулина Петровна, но я так разумею: если
есть Бог, то почему он допустил войну и гибель безвинных
детей?
- Пути Господни неисповедимы, - уклонилась от отве­
та бабушка. Она искренне верила в Бога и в то же время
всерьёз могла говорить о привидениях, домовом. Еленка не
раз слышала, как она обращалась к домовому, называя его
«батюшкой». Однажды бабушка поделилась со своей не­
весткой, Еленкиной матерью, что видела домового своими
глазами. Еленка тогда лежала на печи и всё слышала.
«Оженили нас с Иваном Фомичом по сговору родите­
лей, а у меня не лежит к нему душа, и всё тут. Постылым
был он мне. Вот раз легли спать. Луна в окошко светит, в
117
избе светло, как днём. Вдруг распахнулась дверь, крючок
так и подскочил, будто кто сбросил его. Заходит мужик, ог­
ромный, заросший, борода ниже пояса, и - прямо к нашей
постели. На меня столбняк напал, смотрю, не сморгну. А он
подошёл да как плюнет в лицо, мне будто щёку ожгло. Я
под Ивана Фомича зарываюсь. С тех пор полюбился мне
мой суженый. Знамо, это хозяин был, осерчал он на меня за
Ивана Фомича».
В бабушкины сказки верили и не верили, но слушать
любили.
- Мы из Павловки переезжали сюда - на Выселки, рассказывала бабушка в другой раз, - я в пояс поклонилась,
позвала: «Хозяин-батюшка, пойдём с нами в новый дом, на
другое жильё». А старые хозяева, видно, своего не позвали,
вот они в первую ночь и подрались на чердаке. Топот стоял!
Помнишь, Иван Фомич? Мы все проснулись, Алёшенька
заплакал.
Еленкин отец, не поднимая головы от работы (он под­
шивал валенки), предположил:
- Кошки, наверное, подрались.
- Кошки без крику не дерутся, - возразила бабушка.
- Крысы это были, - сказал дедушка.
- Библию читаешь, а ни во что не веришь, - с улыбкой
укорила своего Ивана Фомича бабушка.
- Писание - это народная мудрость, а у тебя, Акулина
Петровна, всё в голове перемешалось, не пойму, в кого ты
веришь? В Бога или во всякую нечисть?
- Все от Бога, - покорно вздохнула бабушка.
- Это лишь фантазия, - возразила Нина.
- А дурной глаз - тоже фантазия? - тут же осердилась
бабушка. - Отчего, ты думаешь, несчастья на тебя посыпа­
лись? Помнишь день, когда тебе сломать ногу, утром при­
шла к нам Варвара Найдёнова? Как она расхваливала тебя?
118
Хорошая у вас девка, красивая, работящая, - передразнила
бабушка Варвару. - Сглазила она тебя!
- Тётка Варвара ведьма? - ужаснулась Еленка. Она
всей душой верила в то, во что и бабушка Акулина, и нико­
гда не сомневалась в её правоте.
- Не ведьма. Сглазить любой может, - ответила бабуш­
ка. - Слово невиданную силу имеет. Нынче люди завидуют
друг другу, злобятся, оттого и кавардак всюду такой тво­
рится, как перед концом света. Отсель все муки, что не ве­
рят сейчас ни в Бога, ни в чёрта, Господи прости!..
3
Елена вздохнула, повернулась на спину. Стало жарко,
она сбросила одеяло, напилась воды.
Ох как права была бабушка Акулина! Злобятся люди,
даже те, кому по родству любить друг друга положено.
Вот сегодня утром заспорили отец и дочь, кто вызовет
врача ей, Елене. Привыкли, что она спозаранку на ногах, а
тут вдруг оборвалась привычная жизнь: по утрам Елена бу­
дила их на работу, а на столе уже ждал приготовленный
завтрак.
Отец попросил дочь:
- Тебе удобнее, Неля. Зайди, это самое, в поликлинику.
- Я могу опоздать, - ответила та, вертясь перед зерка­
лом. Елена слышала, как она роняла щётки, перебирала ка­
кие-то баночки.
- Позвони с работы.
- Сам позвони.
- От нас трудно дозвониться. Я тебя как человека про­
шу, - повысил голос Николай Максимович.
- Нечего кричать на меня! - огрызнулась дочь.
- Да тебя пороть надо!
119
- Даже так? Поздно. И попробуй только. - Неля хлоп­
нула дверью.
Николай Максимович присел на кровать к Елене.
- Ты не волнуйся, я вызову врача. Эх, упустили мы
Нельку. Она права, теперь поздно, раньше надо было...
- Поркой добру не научишь. Жалела я её.
- Вот мы и дожалелись!
Николай Максимович ушёл, а Елена осталась лежать,
чувствуя неловкость, как и во время ссоры отца с дочерью,
что причинила им столько хлопот. Много раз переносила
простуду на ногах, а сейчас вот свалилась и от этого ощу­
щала себя виноватой.
Хорошо ей было только в родной семье, а как вышла
замуж, будто в другой мир попала, запутанный, неласковый.
Так было с первым мужем, так оказалось и со вторым.
Первый муж - Виктор Козырев.
Елена вспомнила ясное июльское утро, когда шла от
колодца и несла на коромысле два ведра воды.
После десятого класса она не поехала в город учиться,
как мечтала мать, не захотела, решила работать на птице­
ферме в Павловке.
Елена боялась города. Она любила Выселки, любила
отца и мать, бабушку и дедушку, больную сестру Нину (она
почти ослепла и осталась хроменькой на всю жизнь), люби­
ла свой дом, свои огороды, любила речку и песни Оли Про­
хоровой из Свищёвки. С радостью ходила она и на птице­
ферму к своим несушкам, что, суетясь и квохча, бежали за
ней к кормушке.
Но вот оказался на её пути от колодца к дому демоби­
лизованный матрос Виктор Козырев. Он приехал погостить
к тётке Варваре Найдёновой, увидел Елену и промолвил
удивлённо:
- В такой глуши и такая красавица!
120
Выселки всегда были глушью, а теперь вообще оста­
лось пять домов; парни после службы не возвращались в
Павловку и Свищёвку, женихов не стало. А тут - матрос в
тельняшке, большие голубые глаза, густые тёмные волосы,
смелый восхищённый взгляд. Устоять ли было Еленке пе­
ред таким молодцем?
Вечером, собираясь на свидание, достала Еленка свой
заветный малиновый платочек, глянула в зеркало.
Домашние очень переживали: бабушка Акулина
вспомнила, как сватали её за Ивана Фомича, какие ленты
вплетали в волосы; Нина и радовалась за Еленку, и потихо­
нечку плакала, предчувствуя своё одиночество. Мать, сдер­
живая радость, говорила:
- Хороший парень, свой, павловский. Отца и мать его
хорошо знала. В город они подались ещё до войны...
Еленка пришла на вечерней зорьке к Михееву омуту,
села рядом с Виктором на сухое бревно. Он по-хозяйски
обнял её одной рукой за плечи, другой - снял малиновый
платочек.
- А вот это ни к чему. Я из тебя сделаю городскую. Да
и кудри такие незачем прятать.
Еленка смущённо поправила рассыпавшиеся волосы.
- Такая ты мне больше нравишься, а платочек возьму
на память.
И не спросил, можно или нет.
Сидели до глубокой ночи, луна взошла над рекой, пол­
ная, щедрая, по берегу протянулись две тени и то сближа­
лись, то отстранялись.
Счастливая, Еленка тихонько запела:
На речке, на речке, на том бережечке
Мыла Марусенька белые ноги...
Виктор закрыл ладонью её губы.
- Не надо. Это деревенская песня. Я научу тебя другим,
городским, - сказал он и пропел:
121
А кто-то грезит о черноокой аргентинке,
Грустя и веря в любовь далёкую свою.
Песня Еленке понравилась. Ей, не искушённой жизнью
и не избалованной вниманием парней, всё нравилось в Вик­
торе.
Через две недели они расписались в сельсовете.
Родня провожала Еленку в город. Бабушка Акулина и
Нина плакали, отец и мать хмурили брови, лишь Иван Фо­
мич (он приехал с пасеки по такому случаю) один был твёрд
и даже шутил:
- Ну что вы, навек, что ли, расстаётесь? Теперь будет к
кому в город поехать.
Еленка на прощание окинула взглядом горницу, две за­
навески, за которыми стояли кровати родителей и через
тонкую перегородку - девчат; стол, за которым любила си­
деть вся семья и слушать дедушкину Библию или бабушки­
ны небылицы; посмотрела на Нину, бледную, худую, в оч­
ках с толстыми линзами, и сердце её больно сжалось.
- Ну всё, пора, - подтолкнула её к двери мать. Но когда
Еленка, подняв сумку, пошла к телеге, на которой пред­
стояло добираться до станции, она вдруг крикнула:
- Еленка! Ты куда?!
Еленка повернулась к матери, улыбаясь сквозь набе­
жавшие слёзы.
- Ничего, ничего, это я так, - тоже натянуто улыбаясь
сквозь слёзы, проговорила мать. - Поезжай с Богом.
Еленка поехала, но долго ещё стоял в ушах крик мате­
ри: «Ты куда?!» Боль, недоумение, растерянность слыша­
лись в этом крике: от родителей уезжала младшенькая, са­
мая любимая.
Поначалу жизнь с Виктором пошла ровно. Свекровь и
свёкор приняли её неплохо, а потом и вовсе полюбили как
родную дочь. И трудно было не полюбить её за спокойный
нрав, за трудолюбие. Всё умела делать Еленка, всё делала с
122
душой. Она убиралась в комнатах, стирала и гладила бельё,
вкусно готовила, ни минуты не сидела праздно - шила, вя­
зала, вышивала...
Свекровь, тучная, одышливая, удивлялась её сноровке.
- У меня тоже всё в руках горело, когда молодой была,
и всё же не так, как у тебя. А теперь уж и говорить нечего:
астма замучила, диабет привязался. Тебя сам Бог послал
мне, дочка.
На Виктора мать даже покрикивала,'когда он, бывало,
раскомандуется: принеси то, подай это.
- Угомонись ты наконец! Елена тоже работает, да ещё
дитя на руках. Барин нашёлся.
У них уже был сын Шурик. После его рождения Вик­
тор устроил жену к себе на завод - переплётчицей в типо­
графию. Работа ей нравилась: не тяжёлая, но и сидеть не да­
ёт; нравился начальник, строгий, но справедливый, когда
надо, всегда отпустит, хотя и поворчит беззлобно: «Вечно
вам женщинам что-то надо».
Минуло несколько лет. Шурик в школу пошёл. Росточ­
ка он был небольшого, в прадедушку Ивана Фомича удался,
а глубоко посаженные глаза и светлые волосы - как у де­
душки Алексея. Еленка любила выискивать сходство сына
со своей роднёй. Учился Шурик сносно, хлопот здесь ей не
было. Всё больше тревожила свекровь. Она сильно сдала,
целыми днями не поднималась с постели. Еленка кормила
её с ложечки, а та тихо плакала.
- Не плачьте, мама, - уговаривала её Елена, - поправи­
тесь, всё будет хорошо.
Но свекровь не поправилась, умерла. После неё семья
стала разваливаться. Свёкор через три месяца привёл дру­
гую жену. Виктор начал попивать, по пьянке лез на отца с
кулаками - не мог простить скоропалительную женитьбу,
доставалось и новоявленной мачехе, и Еленке, когда она
пыталась остановить его. Одно утешение оставалось ей -
123
поездки с сыном к родителям на Выселки. Старалась так
подгадать, чтобы и Катерина с детьми была там. В душе её
поднимались былые радость и любовь. Всем она была нуж­
на, все её любили, и она нарадоваться не могла, что есть на
свете уголок, где можно приклонить голову.
Родителям Елена не рассказывала о том, что творится у
неё в семье, не хотела расстраивать, но старшей сестре по­
ведала всё, не жалуясь, не спрашивая совета, как жить
дальше.
- Малиновый платочек мой он порвал. Птичницей зо­
вёт, я же ведь не черноокая аргентинка из его любимой пес­
ни. Но всё это спьяну, а трезвый - хороший. Только живёт
Виктор так, будто чего не хватает ему, а чего - не говорит
или не понимает сам.
- Характер такой - неустойчивый. Может, ещё переме­
нится?
Катерина была неторопливой в суждениях, с выводами
не спешила, точь-в-точь как отец. У неё с мужем так сложи­
лось: сначала грубоватый, нетерпимый, с годами стал спо­
койнее, признался в любви Катерине, когда уже двое сыно­
вей у них было.
- Так в жизни и бывает, всё вперемешку, - успокоили
себя сестры.
Не удалось обмануть лишь Нину. Обострённым чувст­
вом больного человека она догадалась, что не всё хорошо в
семье сестры.
- Я чувствую, понимаешь, чувствую.
- Что ты, родная, - прижималась к плечу Нины Елен­
ка, - всё хорошо. Свекровь вот только жалко, могла бы ещё
пожить.
- Ладно, не говори, - обиделась как-то Нина. - Я и так
знаю, неладно у тебя в семье.
Елена промолчала. И как объяснить сестре то, что она
сама не совсем понимала? Видела, чувствовала какую-то
124
неуспокоенность, напряжённость Виктора, словно точит его
что-то изнутри.
- Почему ты всё время оглядываешься на мнение лю­
дей? - спрашивала его. - Откуда в тебе такая неуверен­
ность? Тебе мало, что ты для меня самый лучший?
Вечная душевная неуверенность Виктора передавалась
и ей. Елене начинало казаться, что всё она делает не так. Не
могла приспособиться к переменам в его настроении: то он
бывал грубым, не терпящим никаких возражений, то раски­
сал и начинал жаловаться, как много у него врагов.
Всего тридцать четыре года исполнилось Виктору, ко­
гда погиб трагически под колёсами поезда. Ничем не мог он
заглушить свою тревогу и неудовлетворённость, кроме как
водкой. Она и погубила его. Пьяная компания... Железная
дорога... И никто не знал точно, как всё это случилось...
Елена ушла с сыном на съёмную квартиру от ставшей
чужой ей семьи. Зарплаты и пенсии на сына не хватало, она
стала шить на дому, недосыпая ночами. За год похудела,
подурнела, появилась первая седина.
Начальник - Николай Максимович - как-то спросил:
- Вы не больны, Елена Алексеевна?
- Нет, я здорова, - покраснела она.
- Когда-то вы всегда вот такой были - румяной.
А через несколько дней вызвал её к себе в кабинет.
- Садитесь и рассказывайте, - потребовал он.
Елена испугалась: вдруг что не так сделала по работе?
- О чём? - робко спросила она.
- Обо всём. Только правду: где живёте, как живёте?
- Живём с сыном, снимаем квартиру, - улыбнулась
она, обрадованная, что у начальника замечаний нет. - Вече­
рами подрабатываю - шью.
Николай Максимович встал, зачем-то вышел, тут же
вернулся.
125
- Вот что, Елена Алексеевна, я предлагаю вам перейти
ко мне.
- Как? - не поняла она.
- Как жена. Вы ведь знаете, что я вдовец. В общем,
Нельке моей мать нужна, а Шурику - отец.
Она растерялась, молчала, опустив голову.
- Подумайте, Елена Алексеевна. Я не тороплю.
- Подумаю, - ответила она, не поднимая головы.
Шурику в то время было одиннадцать лет, и она не
могла без его совета решать свою судьбу.
- Шурик, Николай Максимович зовёт нас к себе. Как
ты думаешь, стоит мне выходить за него замуж?
- А он пьёт? - первое, что спросил сын.
- Нет, сынок, не пьёт.
- А он сильный?
Елена опустила глаза, комок застрял в горле: не дога­
дывалась она, как сыну, оказывается, нужен был отец, за­
щитник.
- Очень сильный.
- Тогда стоит.
- Ну что же, договорились. Хуже, чем было, не будет.
Так решила Елена, а сама задумалась.
Прошла растерянность первых минут после неожиданно­
го, без лишних слов и подготовки, предложения Николая
Максимовича. Подобная напористость кого угодно могла
привести в замешательство, если бы... Вот об этом «если бы»
и задумалась Елена. Может быть, внезапные слова и оглуши­
ли бы её и заставили ответить отказом, если бы не почувство­
вала вдруг исходящую от Николая Максимовича откровенную
волну симпатии, доброты, заботливой нежности.
В первый момент дух захватило и что-то вроде сомне­
ния шевельнулось в душе: правда ли всё это, не слишком ли
много и вот так сразу? Но теперь вот сидит, улыбается и
уговаривает себя: «Глупая, это же хорошо, ведь от Виктора
126
ничего подобного никогда не знала». И стало ей вдруг хо­
рошо и надёжно; оказалась просто необходимой та волна
нежности, что окутала её в кабинете начальника и стёрла
грубоватую прямолинейность его слов.
Так и началась жизнь в новой семье: легко, спокойно,
светло. Николаю Максимовичу Елена сразу пообещала: «За
дочь не беспокойся, сироту не обижу».
Она стирала, гладила, готовила, убирала трёхкомнатную
квартиру. Всё спорилось у неё в руках, повсюду она успевала,
любила порадовать чем-нибудь свою новую родню: сшить
падчерице платье, связать кофточку, приготовить вкусненькое
или что-нибудь особенное, чего они никогда не ели.
Муж тучнел, дети подрастали. Шурик окончил школу,
поступил в лётное училище, окончив его, уехал по назначе­
нию техником-лейтенантом по обслуживанию самолётов.
Хорошего сына она вырастила, внимательного, добро­
го. Его любила вся родня, а бабушка Таня души не чаяла, о
других внуках, Катерининых сыновьях, так не скучала, как
о Шурике.
- Он наш, Кожухин, чтит нашу родню, а Катеринины
больше любят отцову.
Для Николая Максимовича, как поняла со временем
Елена, слово «родня» было пустым звуком. Жили в Тамбове
его родные брат и сестра, но он с ними даже не переписы­
вался.
Иногда Елена напоминала ему:
- Поздравь хотя бы с праздником. Родные ведь.
- Вот ещё! - отмахивался он. - Кто же в наше время
роднится? Чужие скорее выручат, а родня что, только по­
сплетничать.
Странно было слышать Елене такие рассуждения.
Когда она рассказывала, как вечерами их семья соби­
ралась за столом, каждый со своей работой, а дед читал
Библию или бабушка рассказывала о старине, Николай
127
Максимович молчал, словно ему и вспомнить нечего было.
Неля же начинала скучать и бралась за книгу.
По дому ни отец, ни дочь ни в чём не помогали Елене.
Шурик любил возиться с ней на кухне, а Неля не отрыва­
лась от книг и только недовольно поджимала ноги, когда
мачеха мыла полы, согнувшись в три погибели перед пад­
черицей.
Елена пробовала научить Нелю какому-нибудь делу вязать, шить, вышивать или готовить, но девочка неизменно
отговаривалась занятостью: то уроки надо делать, то книгу
дочитать, то передачу интересную посмотреть по телевизо­
ру. Николай Максимович Елену не поддерживал, и она ос­
тавила свои попытки приохотить падчерицу к хозяйству.
Подруг у Нели не было. Если случалось зайти комунибудь из одноклассников или соседских девчонок, она
пряталась и просила мачеху: «Скажите, меня дома нет».
Елену она никак не называла: ни матерью, ни по имени.
После школы Неля окончила институт иностранных язы­
ков, но работала в каком-то НИИ не по специальности и, ка­
жется, ни к чему больше не стремилась, даже к замужеству.
А Елене так хотелось зажить тихо и спокойно с Нико­
лаем Максимовичем, вернуть те времена, когда он был
нежным и ласковым с ней. Как незаметно он переменился!
Вроде бы всё оставалось по-прежнему, но это лишь внешне.
Дочь выросла, и отец встал на её сторону, и проявлялось это
в тысяче мелочей.
Однажды Елена упрекнула Николая Максимовича, не
утерпела всё-таки, что он гвоздя в доме не вобьёт. За него
ответила Неля:
- Вы же знали, за кого шли.
Елена почувствовала себя уязвлённой. За что так? За
то, что обстирывала и обшивала, не находя порой времени
для себя? Она взглянула на Николая Максимовича, неволь-
128
но ожидая поддержки, но он смотрел в окно, словно ничего
не слышал. Елена с ужасом поняла: он согласен с дочерью.
Пожалуй, с того случая всё и началось. Ободрённая
молчаливой поддержкой отца, Неля участила наскоки на
мачеху.
- Мы с папой едим чёрный хлеб, а наша мама - белый.
«Наша мама» ласково не прозвучало, напротив, сказано
это было с ехидством, хотя прекрасно знала падчерица, по­
чему Елена не может есть ржаной хлеб: годы воздержания
сказались на здоровье.
«Мы с папой» - постоянно стала слышать Елена. А
она - с кем?
4
Елена повернулась на бок. В окно заглядывали поздние
сумерки. Ни Не ли, ни мужа всё ещё не было, а ей вдруг так
захотелось, чтобы знобкая тишина в доме согрелась челове­
ческим теплом, захотелось услышать живой голос. Она не
переставала надеяться, что когда-нибудь так и будет.
Первой явилась Неля, не разуваясь, прошла в свою
комнату, чем-то грохнула там, с шумом отодвинула стул.
Елена встрепенулась, приготовила фразу: «Неля, сходи,
пожалуйста, за лекарством». Однако произнести её вслух
так и не пришлось. Неля долго не появлялась, а когда, нако­
нец, возникла в проёме двери, то недовольно воскликнула:
- Это что же, мне самой и ужин готовить?!
- Там суп есть, - еле выговорила Елена, так она была
поражена вопросом взрослой девицы.
- Кто же ужинает супом? - продолжала возмущаться
Неля.
- Ну, не знаю... - прошептала Елена.
Неля повернулась и ушла, в коридоре щёлкнул замок
входной двери.
129
«Господи, за что мне такое? - впервые в жизни зароп­
тала Елена. - Неужели права была бабушка Акулина, что
люди стали злыми, как перед концом света?»
«Перед концом добра и милосердия, - по-своему пере­
делала слова бабушки Елена. - Но почему?»
Почему ей, Елене, нравится делать людям добро, чтобы
все уходили от неё довольные - и свои, и чужие? Почему
Неля не понимает, что давать - большее счастье, чем при­
нимать? Почему перестал понимать свою жену Николай
Максимович?
«Что я не так делаю?» - спросила себя Елена, смахивая
слёзы.
Тяжело ей не находить отклика в людях, для которых
только и жила она. Потому и тосковала о годах детства и
юности, когда все любили её и для всех она была хороша.
Елена вспомнила, как ездили они в прошлом году с
Николаем Максимовичем в Подмосковье.
Родители давно уже перебрались к старшей дочери.
Алексей Иванович и Татьяна Васильевна состарились,
трудно им стало управляться с огородами и скотиной, и Ка­
терина взяла их к себе. Их и сестру Нину. Нина почти со­
всем ослепла и тоже требовала ухода, а старикам толькотолько за собой уследить.
К Елене родители не захотели переехать, а она их зва­
ла, но не настойчиво. Знала, плохо им будет рядом с Нелькой и... даже с Николаем Максимовичем. Он сторонился её
шумной родни, бывая в гостях, прятался за газетой или це­
лыми днями пропадал на рыбалке.
Им тоже лучше было без него, своим отчуждённым ви­
дом он вроде бы как замораживал их, мешал чувствовать
себя в собственном доме свободными и весёлыми.
Елена то и дело слышала от родных:
- Еленка, посиди со мной, - звала Нина, - расскажи
что-нибудь.
130
- Дочка, сядь, отдохни, - жалела мать. - Всё хлопо­
чешь и хлопочешь.
- Еленка, - просила Катерина, - сходи со мной в магазин.
Приходили племянники, Катеринины сыновья, - сами
уже отцы, а льнули к ней, как в детстве: расспрашивали о
здоровье, рассказывали о себе.
Их дети тоже не отпускали от себя тётю Лену, ходили
за ней как привязанные.
- Расскажи сказку, покружи, почитай книжку!
Елена только успевала поворачиваться: пекла пироги
(«Такие только у Еленки получаются», - хвалил отец), шила
платья сестрам, матери; связала внучатым племянницам па­
намки.
^
Такой «отдых» не тяготил её, она любила радовать дру­
гих и сама радовалась, когда помогала кому-то.
- Ты как солнышко у нас, - шептала ей Нина. - Как бы
мне хотелось всегда с тобой жить.
- Вот и поедем ко мне.
- Да-а, а твой?
- Он ни слова не скажет.
- Вот то-то и оно, что не скажет. Уж лучше бы говорил,
а то не знаешь, что у него на уме. А дочь его? Ни разу к нам
не приехала, как выросла. Но она и маленькая была не осо­
бенно-то ласковой. Вот если бы ты с нами жила...
- Ты не представляешь, Нинок, как я сама хотела бы
этого. А ещё лучше было бы всем нам вернуться на Высел­
ки. Увы, всё осталось на том бережёчке.
- Песню нашу любимую вспомнила? - улыбнулась Нина.
- Я и не забывала.
Елена водила сестру в ванную, купала, потом расчёсы­
вала светлые редеющие волосы, заплетала в тощую косицу,
крепила её на затылке, а перед сном читала Нине какуюнибудь книгу.
131
Однажды в свободный час Катерина увела Елену к Мо­
скве-реке. Они сели на тёплый берег у куста боярышника.
- Трудно тебе, моя хорошая, я вижу, - первой начала
Елена, обняв сестру. - Чем я могу помочь тебе?
- Ничего. Я сильная. Привыкла ухаживать за мужика­
ми. Сыновья теперь разлетелись, а Пётр помогает мне. Нет,
я не жалуюсь.
Жаловаться они не любили никогда, спросить совета да, пожалеть друг друга - тоже, но только не взваливать
свои трудности на плечи другого.
- Нину вот жалко, - продолжала Катерина. - Всю
жизнь сердце щемит за неё. Да и тебе не сладко. Не спорь.
Что я, не вижу? Как приедешь, сразу глаза-то грустные, я
заметила, потом оттаиваешь. Обижают они тебя?
- Да нет, в общем, я тоже не жалуюсь.
- Понятно. Ты и смеяться-то разучилась.
- Да нет, не забирай себе в голову. Николай Максимо­
вич - хороший человек. Вот только дочери немного поддал­
ся, жалеет её, наверное, ведь без матери росла.
- Да какая мать так ухаживала бы за своим дитём, как
ты за Нелькой! Избаловала ты её!
- Он молчал, а я что? Боялась обидеть лишним словом.
Давай лучше Выселки вспомним. В последнее время просто
тоска гложет, так хочется опять попасть туда. Старею, на­
верное, пятый десяток разменяла. Говорят, к старости быва­
ет такое.
- Ничего себе старость...
- Мне кажется, я сто лет на свете живу.
- Это потому, что мало радости было.
- Ладно об этом. Давай споём нашу любимую, всё лег­
че станет.
...Быстро пролетели дни. Елена сидела в поезде и неве­
село смотрела в окно, представляя, как вернётся в безрадо-
132
стный дом под холодный взгляд падчерицы. Праздник кон­
чился.
Николай Максимович был непривычно тих, неловок и,
как заметила Елена, почему-то прятал от неб глаза. Лишь
когда опустилась ночь и они улеглись на жёсткие лавки под
полусырые простыни, он тихонько позвал её:
- Мать, а мать, ты спишь?
- Нет, - откликнулась она.
Соседи по купе, отец и сын, уже похрапывали на верх­
них полках.
Николай Максимович встал, сел в ногах Елены.
- Слушай, хочу поговорить с тобой.
- Сейчас? - удивилась она. - О чём?
- О многом. Иди ко мне поближе.
Она села, прижалась к плечу мужа.
- Я, это самое, хочу сказать... Ну, в общем, я слышал
ваш разговор, - наконец выговорил он.
- Какой разговор? - не поняла Елена.
- Там, на Москве-реке, с Катериной.
- Подслушивал? - неприятно поразилась она.
- Нет, ты не подумай. Так получилось. Сначала я не до­
гадался, что это вы. Стою, смотрю на поплавок, вдруг слышу
голоса. Хорошо было слышно, но я не прислушивался, стерёг
удочку. Вот только после слов «ты и смеяться-то разучилась»
мне любопытно стало, кто это смеяться разучился, выглянул, а
это вы с Катериной. Я опешил, а когда опомнился, вы уже
ушли. Вот так всё получилось. С тех пор всё думаю о нас с то­
бой. Права Катерина: плохо тебе у нас, перестала ты смеяться,
как раньше. А я любил твой смех, когда ещё моя Галя была
жива. Приду на работу, а там твоя улыбка, твой смех. Сколько
раз украдкой любовался тобой. А первые годы как у нас всё
хорошо было! Когда я тебе предложение сделал, знала бы ты,
как боялся, что откажешь.
133
Елена опустила голову. Вдруг ожило давно исчезнув­
шее чувство понимания с Николаем Максимовичем, лёгко­
сти, света, и это неожиданное возвращение утраченного оза­
дачило её и обрадовало.
А Николай Максимович продолжал:
- Я не заметил, когда ты перестала смеяться. Пашешь и
пашешь на нас, вроде так и должно быть. Чего уж кривить
душой, твои рассказы о родне считал ерундой, наивностью.
У меня самого ничего подобного в жизни не было. Отец
пропадал у чужих баб, мать была занята своими пережива­
ниями. Я рос, как сорняк. Мне бы слушать тебя да учиться:
таких, как ты, помнящих своё родство, сейчас днём с огнём
не сыщешь. В душе я всегда тебе завидовал. Тебе есть что
помнить, есть чем держаться в жизни. Я, это самое, ничего
обещать не буду, сама увидишь. Нельке бы своей семьёй
обзавестись, да вот не ладится у неё. Я виноват перед то­
бой, перед ней.
Он замолчал, Елена погладила его по руке.
- Теперь мне будет легче.
5
В комнате стемнело. За окном разбушевался ветер.
«Который теперь час? - подумала Елена. - Почему до
сих пор нет с работы Николая Максимовича? И куда могла
уйти Неля, расстроенная, голодная?»
Горько стало на душе у Елены и за себя, и за падчери­
цу, и за мужа: не сумела она сделать так, чтобы отец с доче­
рью торопились домой. Хорошо, что не стал он ничего
обещать ей тогда, в поезде, ведь всё осталось без измене­
ний. Правда Николай Максимович чаще покрикивает на
дочь, но что пользы? Неля ещё больше замкнулась.
И вдруг Елена поняла: счастливой она никогда больше
не будет. Для этого надо вернуться в детство, в милые Вы-
134
селки: полоть огурцы, чувствуя босыми ногами горячую
землю, поливать капусту, плеща на ноги тёплой речной во­
дой, ходить в Павловку встречать стадо, доить Зорьку, уда­
ряя звонкими струями о стенки ведра, слушать грозы над
головой, какие были только в детстве, и вторить девичьему
голосу:
На речке, на речке, на том бережечке
Мыла Марусенька белые ноги...
Нет, не прижилась Елена в городе, до сих пор чувству­
ет себя чужой здесь. Город подминает под себя людей, пре­
вращает их в толпу, а она, Елена, осталась вне этой толпы,
не слилась с ней. Наверное, поэтому оказались они на раз­
ных берегах: отец с дочерью - на этом, а она - на том, на
родном берегу безымянной речки родных Выселок. И то ли
спит Елена, то ли грезит. Но снова она видит родные места:
идёт с подружками на речку, в руке шляпка подсолнуха,
мякоть семечек тает во рту. На лугу пахнет скошенным се­
ном, разомлевшей землёй, речной свежестью.
- Еленка!
Кто это зовёт её? Мать, отец, бабушка, дедушка? Кажет­
ся, нет, но никто больше в целом свете не звал её Еленкой.
- Еленка, ты дома?
«А где же...» - хочет ответить она, но почему-то не мо­
жет выговорить ни слова и не может понять, откуда и чей это
голос, и хочется ей думать, что он прилетел из детства.
ДЛИННЫЙ ОСЕННИЙ д о ж д ь
Ночью Любе приснился сон: стоят они с Максимом на
дороге, вокруг ни кустика, лишь белый песок раскинулся во
все стороны, волнистый, как море. И небо, и воздух, и песок
лучатся так, что режет глаза. Она подносит руку «козырьком»
ко лбу, пытаясь получше рассмотреть мужа, но свет стано­
вится ярче, нестерпимее. Нет, не получается взглянуть прямо
в лицо Максима. Она заходит слева, справа, но повсюду беспощадный блеск. И вдруг какая-то сила подхватила её и
понесла прочь. Люба летит по воздуху вперёд спиной, муж
остаётся на дороге. «Максим! - кричит она. - Как же я буду
без тебя?» «Мы скоро встретимся!» - слышит она весёлый
голос, а её сердце разрывается от горя, от страха, от непони­
мания: чему радуется Максим, ведь они же расстаются!
«Максим!» - пытается ещё раз позвать мужа Люба, но
губы не слушаются, словно одеревенели. Она стонет и про­
сыпается. Страх и недоумение не отпускают, они ещё рядом,
живые; сердце бешено колотится. В комнате - плотная тем­
нота. На столе громко щёлкает будильник, словно спорит с
глухой ночью и никак не может переспорить её тишину и
дождь за окном.
Люба нашарила кнопку на проводе, включила торшер.
Комната наполнилась мягким розовым светом. Стало чуть
спокойнее на душе.
Шестнадцать лет прошло, как погиб Максим, - разбился
на мотоцикле, а до сих пор снится, и всё одинаково: то она
уходит от него, то он покидает их, её и дочь Марину. Снова и
снова настигает утрата, и конца таким снам, наверное, нико-
136
гда не будет. Никого на свете ей так не жалко, как погибшего
мужа, и никого она больше не любит, кроме дочери.
Люба повернула голову, на часах - четыре. День начина­
ется для неё на три часа раньше обычного - теперь не уснуть
до утра.
За окном, как вчера, и позавчера, и всю неделю, шумел
дождь с ветром. С балкона второго этажа срывались потоки,
стучали по железной крыше подвала оглушительно и нудно.
Люба встала, сходила на кухню, выпила два стакана во­
ды. После вчерашнего свидания с Толиком и не считанных
рюмок вина во рту сухо, в голове тяжесть, на душе муторно.
Она снова легла, вернулась к увиденному во сне, но теперь
всё воспринималось иначе. Как хорошо, что Максим при­
снился, был рядом, обещал встретиться. Пусть это всё только
во сне, пусть. Других свиданий с ним ей не дано, и она обре­
чённо принимает то, что посылает ей ночь.
Постепенно мысли Любы переключаются на повседнев­
ные заботы и прежде всего на дочь. Сегодня она должна вер­
нуться из Москвы, целую неделю была там в командировке.
Значит, прекратятся на время свидания с Толиком, а может, и
не на время, а навсегда. Не приведи бог, узнает Маришка.
Люба повозилась в постели, легла на один бок - неудоб­
но, повернулась на другой. Не обманывала себя, знала, Толик - это временно, надолго не задержится. Что может быть
общего между красивым тридцатилетним мужчиной, всего на
пять лет старше её дочери, и увядающей женщиной, кроме
пьяных застолий? Однако самой отказаться от него нет сил.
«Ах, Максим, Максим, зачем ты ушёл?! - всхлипнула
Люба. - Вся жизнь была бы другой».
А тогда, всего через полгода после его гибели, подвер­
нулся Андрей Петрович. Она ухватилась за него от отчаяния,
от страха остаться наедине с непоправимым, носить в себе
ужас немыслимой, невозможной утраты. Как примириться,
что вот здесь совсем недавно Максим сидел и читал вслух га-
137
зету, когда она готовила ужин, здесь они сидели рядышком и
смотрели телевизор, здесь склонялись над детской кроваткой,
а здесь... Потом здесь стоял гроб.
Андрей Петрович явился ей как спасение от самой себя,
от той черноты, что заслонила весь белый свет. Только по­
том, спустя несколько лет, поняла она мелочность и занудливость нового мужа. Он не стал ей родным и близким, да и не
мог стать. Это было подло по отношению к Андрею Петро­
вичу и низко с её стороны искать так рано утешения, но знал
бы кто, как страшно оставаться одной на краю не зарастаю­
щей могилы.
Андрей Петрович не понял её и не старался понять: ре­
шил для себя раз и навсегда, что Люба смирна и покладиста,
способна молча переносить его причуды.
«Вот ты не разбираешься в главном, - наставлял её Анд­
рей Петрович, поднимая руку с вытянутым вверх указатель­
ным пальцем, - нашу жизнь украшают мелочи, на первый
взгляд - пустяки. К примеру, эта ваза должна стоять на с?оле,
а не на серванте».
В другой раз тем же назидательным тоном он начинал
очередную проповедь: «К этим обоям подойдут не зелёные
шторы, а бежевые». И так без конца.
Люба не возражала, переставляла вазу, меняла шторы,
потворствовала другим «указующим» замечаниям супруга.
Ей было безразлично всё, в том числе и сам «учитель жизни».
Летело время; сглаживалась острота боли от потери му­
жа. По-разному переносят люди горе. Одни становятся доб­
рее и терпимее к окружающим, после собственных пережи­
ваний начинают глубже понимать чужие беды, сочувство­
вать, вникать и помогать. Другие превращаются в чёрствых и
эгоистичных, с убеждением, что если им плохо, то пусть и
другим будет не лучше.
Не осталась прежней и Люба. После слёз, обессиливаю­
щего отчаяния поселилась в её душе пустота, которая вскоре
138
заполнилась слепой, безрассудной любовью к дочери, вместо
спокойного разумного чувства, какое было у неё к Маришке
при Максиме.
Не найти в целом свете никого умнее и красивее её Маришки, считала Люба и потакала дочери во всём. Ни разу не
подумала, что, балуя Маришку, тем самым губит её, превра­
щает в чёрствую и холодную себялюбку, не знающую удержу
своим желаниям. Да и как могло прийти такое на ум, если
единственной отрадой в жизни оставалась дочь. Она испыты­
вала ни на что не похожее наслаждение при виде сияющих
глаз дочери, когда несла ей очередную редкую вещицу, в дет­
стве - дорогие игрушки, дефицитную одежду - пусть ни у ко­
го больше не будет такой; а потом - золотые украшения, им­
портную косметику... Нет, не задумывалась Люба, к чему всё
это приведёт.
А вот к Андрею Петровичу росло безразличие, которое,
в конце концов, сменилось ненавистью. Люба не способна
была замечать очевидное и вовремя поправить дело: она уме­
ла долго терпеть, молчать, но потом, словно прозрев, взрыва­
лась, как, например, однажды, когда Андрей Петрович в оче­
редной раз поднял к потолку указующий перст: «Кастрюли
надо лучше чистить».
«Не суй свой нос в женские дела! - крикнула она звуч­
ным красивым голосом - такой был дан ей от природы, и она
кокетничала им иногда, но только не в тот момент, не до это­
го ей было. Она вынырнула из своего безразличия, увидела
всё в истинном свете и взбунтовалась. - И убери свой дурац­
кий палец!»
От неожиданности Андрей Петрович смутился, медлен­
но опустил руку. Впрочем, на другой же день он принялся за
старое.
Люба поняла: этого человека ей не переделать, поздно
спохватилась, сразу надо было ставить на место, хотя вряд ли
можно изменить уже сложившийся характер. А вот ненавис-
139
ти она отдалась всей душой и устроила себе развесёлую
жизнь в отместку за те путы, которыми окружал её столько
лет нелюбимый муж. Появился первый дружок - Саша. По­
том были Витя, Серёжа... Она словно бы мстила второму
мужу за то, что с ним изменила родному, незабвенному Мак­
симу.
Но и Саша, Витя, Серёжа промелькнули как ничего не
значащий сон. Искреннее поначалу увлечение быстро сменя­
лось равнодушием. Никогда не проходило чувство, что и с
ними она тоже изменяет Максиму. И всё-таки продолжала
ждать и надеяться, что найдётся такой, который сможет заме­
нить единственного, любимого. Однако всякий раз приходи­
ло разочарование: один слишком занят собой, другой - не в
меру осторожен, третий - себе на уме. Люба сравнивала, при­
сматривалась поначалу: может, этот, как Максим, будет по­
нимать с полуслова и любить чисто, преданно. Она взяла на
себя непосильное бремя - найти в другом то, что было в муже
и за что любила его даже после смерти: понимание и полное
согласие во всём, открытый честный нрав, врождённый дар быть добрым и терпеливым ко всем и в первую очередь к
ней, своей жене; с ним она всегда знала, что сказать, как по­
ступить.
...Порыв ветра и дождя ударил в окно, по крыше подва­
ла застучали капли, словно кто пробежал воровато.
«Скорее бы рассвело, - подумала Люба, - скорее бы на
работу, к людям. И надо бросать с Толиком, вообще всё бро­
сать...»
Наперсница и напарница по работе Татьяна не раз гово­
рила: «Любаш, по-моему, тебе лучше разойтись с Андреем
Петровичем, найти мужика по душе и не размениваться на
других. Конечно, это твоё личное дело, но ведь не зря гово­
рится, что мужиков менять - только время терять. Маришка
уже взрослая... Понимаешь меня?»
140
Люба поняла не сразу. Ещё Максим ей говорил: «Ты
будто с закрытыми глазами живёшь, решишь сама - и веришь
в это». Люба считала: дочь не знает о её связях, даже не дога­
дывается.
Но Маришка знала всё, а что недопонимала, соседи разъ­
ясняли. Однако открытой войны матери не объявляла, не из
страха перед её взрывным характером, а просто не хотела
лишаться даже на время материнской щедрости. Подарки,
дорогие вещи Маришка ценила больше всего на свете. Она не
спрашивала мать ни о чём, даже когда заставала в доме чужо­
го дядю, только с невинным видом следовала за влюблённой
парой по пятам, приставала с разговорами, просьбами, отвле­
кая внимание на себя. Любе поведение дочери казалось все­
го-навсего забавным. Прозрела она внезапно, как это всегда
бывало с ней, и сама дочь открыла ей глаза.
Маришке исполнилось семнадцать, она окончила школу.
Летом попросила разрешения поехать на Волгу с ночёвкой,
но не с одноклассниками, а с взрослыми ребятами из сосед­
него двора.
- Ни за что! - возмутилась Люба.
- Это почему? - Ласковое выражение, с каким обрати­
лась к матери Маришка, слетело с лица, ноздри маленького
носа побелели и напряглись.
- Сомнительная компания. Надо с умом выбирать друзей.
- А ты с умом выбираешь своих друзей?
От дерзости, от непримиримости в тяжёлом взгляде до­
чери Люба растерялась.
- Каких друзей? - пролепетала она, теряя голос.
- Тех, о которых не знает Андрей Петрович.
Вот только теперь осенило бедную женщину, чем обер­
нулось для неё непреходящее желание ублажать дочь, запол­
няя тем самым пустоту в душе. И ещё поняла Люба - вот она
расплата за измену Максиму, за канитель со всякими Саша­
ми, Витями, Серёжами...
141
- Больше не будет друзей, - опустила голову Люба. - Ты
для меня дороже.
- Так я и поверила, - фыркнула Маришка. - Кто же в
наше время считается с детьми?
- Увидишь.
После этого случая обе они присмирели. Люба слово
сдержала: прогнала очередного кавалера, а нового не искала.
И Маришка стала прежней - ласковой, послушной, друзей в
дом не водила, нигде подолгу не пропадала. Если и была у
неё другая жизнь, Люба не знала и не старалась узнать. Она
поверила в прежнюю Маришку, на этом и успокоилась. Не
заметила мать, что выросла дочь скрытной, неискренней, что
душевных разговоров у них никогда не было - так, о тряпках,
о побрякушках - и всё, не понимала, что их благополучное
житьё - одна видимость.
Андрея Петровича те же соседи просветили насчёт же­
ны, пожалели. Он в один вечер собрал вещички и ушёл к дру­
гой вдовушке; знать, давно уже столковался с ней, святоша.
А Люба словно потеряла цель в жизни - мстить ненави­
стному человеку, оставлять его в дураках за бесконечную на­
зойливость и победный указующий перст. После ухода Анд­
рея Петровича словно стержень какой сломался в Любе. Спа­
сти от потерянности не могла даже дочь, впрочем, та и не пы­
талась спасать, ибо ничего не знала о душевном состоянии
матери, не интересовалась. От тоски и оказавшейся лишней
свободы начала Люба искать утешения в вине. Маришка уст­
роила скандал, застав мать пьющей в одиночку на кухне.
- Я запрещаю тебе пить, - сквозь стиснутые зубы проце­
дила она.
- А что ещё мне делать?! - выкрикнула Люба. - Тебя
раньше одиннадцати дома не бывает. Я весь вечер одна.
- Делай что хочешь, - непримиримо продолжала Ма­
ришка, - но если ещё раз увижу тебя за бутылкой, вообще
уйду из дома.
142
- Тебе разве не всё равно?
- Всё равно. Но противно смотреть на тебя пьяную.
Имей в виду, я предупредила.
- Ладно, больше не буду.
Знала Люба, Маришка словами не бросается, этого у неё
не отнять, потому и поторопилась с обещанием. Но именно
поторопилась, порвать с уже укоренившейся привычкой ока­
залось трудно. Она изо всех сил боролась с собой и долгое
время держалась. Но появился вдруг как змей-искуситель мо­
лодой, напористый, сладкоречивый парень, влез в душу, под­
чинил красивыми словами, вывел её из тоскливых будней.
«Не смей ставить на себе крест, - улещал он, - ты ещё в са­
мой поре. Брови у тебя - соболиные, глаза - с поволокой, гу­
бы - молодые позавидуют...»
Как тут было устоять?
...За окном наконец стало светлеть. Люба встала, чувст­
вуя во всём теле разбитость и от вчерашнего вечера, и от бес­
сонного лежания в постели, и от передуманного за эти часы.
В боку жгло и кололо - печень опять разыгралась. Охая и
кряхтя, побрела в ванную.
«Всё, брошу пить, брошу Толика, - окончательно реши­
ла Люба, запирая на ключ дверь. Не дай бог узнает Маришка.
Одна осталась она у меня, ласточка моя. Вот приедет сегодня,
и всё пойдёт по-другому, и легче, и спокойнее, и радостнее.
Есть ещё к кому прислониться, никто больше не нужен. Но...
не слишком ли часто стала ездить она в Москву?»
В столице у Маришки появился новый знакомый, лет на
двадцать старше, он и устраивает командировки. Матери она
сказала: «У нас дела». И всё, больше ни слова. Наверное, это
правда. Не может ведь быть такого: её боготворимая дочь не
способна на сомнительную связь с пожилым несвободным
мужчиной. У Маришки достаточно здравого смысла не пор­
тить себе жизнь...
143
Не успела Люба закрыть дверь, как на площадку выско­
чила соседка Клава.
- Люб, подожди минутку, вместе пойдём.
Нина, полная, круглая, с сильно вздёрнутым носом и
большими, синими, словно всегда хмельными глазами (а мо­
жет, так оно и было на самом деле), по-свойски обняла Любу
и зашептала заговорщицки:
- Вчера токайское завезли. Люкс! Приходи.
На улице они достали зонтики, нажали на кнопки. Зонты
раскрылись с коротким сухим хлопком, как парашюты.
- Завидую я тебе, но по-хорошему, - затараторила Кла­
ва, - честное слово, по-хорошему. Такого мужика отхвати­
ла! - она засмеялась добродушно, излучая лицом и глазами
радость пополам с лукавством. Её фальшивые слова и улыбка
покоробили Любу. - А я одна, а почему - сама не знаю, - то­
ропилась с откровениями Клава. - Никогда такого не было.
Собутыльники находятся, да надоели они мне все. Серьёз­
н о ! - горячо подтвердила она, хотя Люба и не собиралась
возражать. - Хочу, чтобы один был, всегда рядом, днём и
ночью, а не только ночью, сбежав от жены якобы в гараж, в
ватнике, в старых брюках. Хочу найти такого, чтобы радо­
вался мне, а не бутылкам.
- Можешь взять моего Толика, - вяло предложила Люба.
- Я тебе от всей души, а ты... Я серьёзно.
- Серьёзно? Не с того разговор начала. Какой дефицит
нужен тебе на этот раз?
- Французские духи без накрутки. В долгу не останусь.
- Приходи.
На перекрёстке они расстались. Клава побежала к сво­
ему магазину. Люба пошла дальше. К галантерейной базе, где
она работала старшей кладовщицей, ходил служебный авто­
бус, он и подберёт её по дороге.
Люба брела, задумавшись, по краю тротуара. Мимо лихо
промчался по луже «москвич». Фонтан мутных брызг веером
144
поднялся вверх и рухнул на женщину. Голова под зонтом ос­
талась сухой, но плащ покрылся грязными пятнами.
- Придурок! Чтоб тебе сломаться! - от души пожелала
она, отряхивая одежду. - Что за люди пошли! Хоть не выходи
на улицу.
Обтерев руки платком, Люба оглянулась, не видно ли
автобуса. На женщину у аптеки не посмотрела, но сумка в её
руках бросилась в глаза. Точно такую достала недавно Толи­
ку для подарка жене. Как он сказал тогда? «У Галки скоро
день рождения, надо её порадовать, как-никак родная жена».
«Родная жена»! А она кто? В поле обсевок?
«Ладно, Любань, не бери в голову, - похлопал её по пле­
чу Толик, увидев погрустневшее лицо своей любовницы.Пошутил я», а сам бросил на неё беспечно-весёлый взгляд, в
котором ясно читалось: да простишь ты мне всё.
Он был, конечно, прав, она простила и сумку достала.
Но сейчас, при виде такой же сумки в чужих руках, обида
зашевелилась снова.
«Ну и пусть, ну и хорошо... Я тоже хочу быть родной
женой кому-то, - подумала она, - на этом и расстанемся».
Женщина у аптеки шагнула к Любе.
- Скажите...
Люба охотно остановилась, готовясь ответить.
- Скажите, вы Люба Погорелова?
- Да. А что?
- А то, что я - жена Анатолия.
Люба не успела опомниться, даже подумать ни о чём не
успела, как получила удар по плечу. Она закрылась зонтиком,
но законная жена зонт вырвала, бросила в грязь и продолжала
хлестать соперницу сумкой, той самой, которую с таким тру­
дом достала Толику Люба.
- Это тебе аванс, а ещё раз скажут, что он был у тебя,
ноги повыдергаю.
145
Люба согнулась, закрыла руками лицо, терпеливо снося
удары. Наконец женщина угомонилась, ругнулась напосле­
док и отправилась в аптеку. Кажется, Толик говорил, что она
работает там. Люба подняла зонт, отряхнула, накрылась им.
Ни боли, ни стыда - одно глубокое безразличие. Подъехал
автобус, она села, отметив машинально, что все его пассажи­
ры видели её позор. Люба перехватила несколько насмешли­
вых и любопытных взглядов, но ничего не шевельнулось в
ней. Лишь на сочувственный кивок Татьяны ответила движе­
нием ресниц: потом расскажу обо всём, потом. Слава богу,
Татьяна не навязчива, первой не начала разговор, да и работы
сразу навалилось: принимали товар, считали, пересчитывали,
сверяли с накладными. Управились за час до обеда, присели
отдохнуть за стол, придвинутый вплотную к столу заведую­
щей.
- Кто это тебя? - подступила с расспросами Татьяна, ко­
гда заведующая ушла в контору, а две отборщицы, Нюра и
Соня, копошились в глубине склада и слышать разговор не
могли.
- Жена Толика. Смешно... Размахивала сумкой, кото­
рую я же и доставала.
- Ничего смешного. А ты что?
- А что я?
- Сдачи-то хоть дала?
- Нет, конечно. Зачем?
- Зачем?! Ты что, блаженная? - Татьяна вскочила, снова
села. - Ну, я не знаю...
- Я должна была тоже драться?
- А как же!
- Но ведь она права.
- Нет, ты ненормальная!
- Тише, услышат.
Татьяна понизила голос и продолжала:
146
- Кошмар! А отдубасить ЕГО надо было. Вечно у нас
только женщина виновата.
- А я, по-твоему, ни при чём?
- Неважно. Тебе простительно, ты одна, а он... Нет, всё
равно, я бы ей все волосы выдрала, чтобы знала, как надо
держать мужика.
Любе в самом деле стало смешно, а отчего, сама не зна­
ла. Коротко хохотнув, она засмеялась громче, а потом стало
непонятно, плачет или смеётся.
- Господи! - испугалась Татьяна. - Да у тебя истерика!
Она сбегала за водой, по пути прикрикнув на отборщиц,
чтобы не разевали рты, а занимались своим делом, брызнула
в лицо Любе, заставила отпить полстакана.
- Ну, всё, всё, успокойся. Плюнь и разотри. Говорила, не
пара он тебе.
- А кто пара? - крикнула Люба, уже не обращая внима­
ния на отборщиц. - Где моя пара? В могиле лежит моя пара!
- Перестань, ну что ты так? - терпеливо уговаривала
Татьяна. - У тебя дочь есть, думай о ней. Она сегодня должна
приехать? Когда поезд?
При упоминании о Маришке слёзы мгновенно высохли.
- Ничего себе! Как же я забыла? Который час? Уже две­
надцать! Поезд давно пришёл. Значит, не приехала.
- После такого - себя забудешь. Может, позвонит ещё.
Они замолчали и, постепенно успокаиваясь, стали смот­
реть в окно. Дождь вроде поутих, сеялась только мелкая во­
дяная пыль. У склада стояла машина с контейнером, но груз­
чиков не было видно, значит, устроили перекур, и металличе­
ская коробка сиротливо мокла под дождём. Из конторы вы­
шла заведующая вторым складом, пробежала, перепрыгивая
через лужи. Воробьи, выискивавшие что-то на дорожке,
вспорхнули и уселись на контейнер, распушив перья и отря­
хиваясь.
147
- Какой ужасный день, - устало вздохнула Люба. - И
длинный какой. Кажется, уже вечер. Не люблю осень.
- Надоела сырость, - поддакнула Татьяна, а про себя по­
думала: «Ещё бы не ужасный для тебя, только погода здесь
ни при чём: и грязью тебя окатили, и досталось на орехи от
соперницы. Достукалась. Не слушала меня...» Она, как это
свойственно большинству женщин, искренне жалела при­
ятельницу, не скупилась на советы и подсказки, что не меша­
ло в душе осуждать её за неумение или неохоту нормально
устроить свою жизнь.
- Маришка что-то не звонит, - посетовала Люба, взгля­
нув на телефон на столе заведующей, а тот, словно ждал, ко­
гда о нём вспомнят, выдал короткую трель, потом ещё, и
ещё...
- Междугородка - удивилась Татьяна и первой потяну­
лась к трубке. - Алло! Кого? Люб, тебя. Маришка.
- Мама! - услышала Люба родной голос.
- Доченька! Ты приехала?
- Нет. Я звоню из Москвы.
- Почему? Ты же сегодня обещала...
- Есть причина. Остаюсь ещё на неделю. Виктор Ивано­
вич продлил мне командировку. На работу я уже сообщила.
Гнев бросился в голову Любе. Наступил один из тех мо­
ментов, когда обманывать себя дальше у неё не получалось.
Всё, что случилось с ней в течение этого злосчастного дня,
что пережила она и передумала, дополнилось, как последней
каплей, этим телефонным звонком и решением дочери за­
держаться в Москве ради старика, у которого, наверное, уже
и внуки есть. Не сдерживая себя, Люба закричала:
- Немедленно возвращайся! Сегодня же! Самолётом!
Слышишь? Я требую, иначе хуже будет.
Нюра с Соней так и застыли с коробками в руках, пред­
вкушая удовольствие от неожиданного скандала. В дверь за­
глядывали любопытные грузчики, но Любе было всё равно,
148
слышат её или нет. То, что держала в себе до этой минуты обиду на судьбу, отчаяние от идущей наперекосяк жизни, не­
возможность, неумение найти себя в этой жизни - всё вырва­
лось в крике на дочь, которая уходила от неё не для лучшей
жизни, с ранних лет не имея перед собой примера глубоких
чувств, чистоты и верности.
Словно земля разверзлась под ногами бедной женщины,
и она, падая в тёмную жуткую пропасть, кричала не помня
себя:
- Ты поняла? Ничего слушать не хочу! Немедленно воз­
вращайся! Попробуй ослушаться! Не знаю, что тогда сделаю!
- Хорошо, - раздельно, по слогам проговорила Мариш­
ка. - Я приеду, но ты об этом пожалеешь.
- Не грози мне, не грози! Много воли взяла!
Люба бросила трубку, прислонилась к подоконнику,
простонала:
- Как она посмела! Не позволю ей вытирать ноги об меня!
- Да-а, такие детки сейчас пошли, - смущённо пробор­
мотала Татьяна, не зная, как держать себя. Она догадывалась
о напряжённых отношениях матери и дочери, но такого ус­
лышать не ожидала, ведь ей всегда казалось, что Люба по­
баивается Маришку.
- Ну, я ей покажу! - продолжала атаку Люба, но уже не
так уверенно, заметив ехидные взгляды отборщиц. Она по­
чувствовала стыд за свою горячность, но признаться вслух в
своей оплошности не могла, как не могла и остановиться: Она у меня получит золотые серьги с бриллиантами.
- Не кипятись, - посоветовала Татьяна. - Успокойся.
Может, и правда - дела.
- Знаем мы эти дела!
.. .Пришла заведующая, весело спросила:
- Не засиделись ли, девоньки? Сейчас машина прибудет,
приготовим товар для десятого магазина. Любовь, где на­
кладная?
149
- На столе у вас, где же ещё.
Заведующая складом Римма Васильевна чем-то напоми­
нала Любе соседку Клаву, дородностью ли своей или улыб­
чивым лицом, только у Клавы улыбка лучилась добродушием
свойского человека, а у Риммы Васильевны была дежурной,
однажды поставленной и позабытой. И всегда эта заведую­
щая теряла накладные.
- Нет здесь, я всё перерыла.
Люба шагнула к столу, потянула за кончик и выудила из
вороха бумаг нужную накладную.
- Умница моя! Когда соберусь на пенсию, буду тебя ре­
комендовать на своё место. Ну, пошли, отберём коробки.
Оставшееся до обеда время пролетело быстро. В час дня
стихло на складе. Люба включила электрический чайник.
- В столовую не пойду. Печень что-то барахлит. Оста­
вайся и ты. У меня на двоих хватит.
Пообедали. Татьяна ушла мыть посуду. Люба села у ок­
на. Смотрела на опускавшиеся к земле тучи, значит, опять
польёт как из ведра. И на душе тоже пасмурно, слякотно, не­
добро. Предстоящая встреча с дочерью ничего хорошего не
сулила, а что Маришка примчится, Люба ничуть не сомнева­
лась. Что она скажет дочери, имеет ли право поучать, если
сама грешна?
Невесёлые думы Любы прервала Клава.
- А вот и я! - хлопнув дверью, крикнула она с порога,
исходя напористой своей добротой. Любе стало ещё тошнее.
- Ну как, роднуля, выручишь? В долгу не останусь. И, подмигнув, рассмеялась, довольная собой, не замечая по­
давленного настроения приятельницы. Люба достала из стола
коробку французских духов, молча протянула Клаве.
- Спасибо, роднуля. Если надумаешь, приходи. Я при­
прятала пару бутылочек.
Потом Люба вместе с Татьяной сидела у окна, всё так же
глядя на дождь, который постепенно набирал силу после ко-
150
роткого перерыва. Он лил всю неделю с небольшими пере­
дышками, и конца ему не предвиделось. Татьяна судорожно
зевнула, после обеда её всегда тянуло в сон, а в такую пого­
ду-особенно.
- Замуж бы Маришку отдать, - вздохнула Люба.
«Так она и разбежалась замуж, - подумала Татьяна, под­
держивая голову рукой. - Ей и так хорошо. Красивая, бога­
тая, от мужиков отбоя нет. Вот нагуляется, тогда и подберёт
кого-нибудь по своему подобию, тоже зажиточного, и никак
иначе».
- Никогда и ничего я не жалела для неё. Могла и оце­
нить.
- Да на такую мать, как ты, ей молиться надо.
- Как хорошо, что ты всё понимаешь. Но я виновата пе­
ред ней.
- Дети родителям не указ. Каждый сверчок знай свой
шесток.
Люба в душе не согласилась с Татьяной, но спорить не
стала, не было охоты. Татьяна тоже думала о Любе и сравни­
вала с ней себя: мечется, бедная, а чего хочет, сама не знает;
нескладёха, одним словом. Уж она, Татьяна, никому не даст
сбить себя с толку, ни людям, ни судьбе. Вон шофёр Колька
поглядывает, да зачем он нужен, если свой мужик есть. Она
крепко держится за него, так крепко, что сама ни на кого не
променяет и всяким неприкаянным вдовушкам да разведён­
кам убьётся, а не уступит. И дочь свою вовремя замуж выда­
ла, и спиртного в рот не берёт, ведь не враг она себе. А у
Любки и печень сдаёт, и лицо желтеет, хотя губы ещё и без
помады яркие, брови чёрные и ровные, красивые глаза пока
блестят, но ещё год-два разгульной жизни и поблёкнет всё;
тогда не только молодые, старики начнут обходить стороной.
- Замуж тебе надо, - жалеючи приятельницу, посовето­
вала Татьяна. А как не пожалеть? Привыкла к ней, столько
лет работают вместе; ни разу ни словом, ни делом, ни косым
151
взглядом не обидели друг друга, ну а что тайком каждый ду­
мает, совсем не мешает быть добрыми друзьями. - Маришка
своё нагонит, а вот твои годочки тают.
- Тают, да выходить-то за кого? Где найти такого, чтобы
за меня всегда и во всём был. Сегодня Максима во сне виде­
ла, сказал, встретимся скоро. К смерти, наверное.
- Ну а как же, только так, - усмехнулась Татьяна. - Не
бери в голову. К ненастью это.
- Скоро Маришка прилетит.
- Думаешь, вот так сразу и послушается?
- Со злости она чего хочешь сделает. Вот увидишь.
...Маришка появилась на складе, когда до конца работы
оставалось полчаса. Люба бросила беспомощный взгляд на
Татьяну, та подбадривающе подмигнула.
Они были на складе одни. Отборщицы ушли в комнату
грузчиков, оттуда доносились взрывы смеха: видно, анекдоты
травили. Татьяна тоже повернулась уйти.
- Останься, - попросила Люба. - От тебя у нас секретов
нет.
Марина, гордо подняв голову и бросив невнятное
«здрасьте», прошла к столу, положила на него сумочку и села
на стул, закинув ногу на ногу.
- Ну говори, что за блажь на тебя нашла? - с нехорошей
улыбкой посмотрела она на мать, шевельнув побелевшими
ноздрями аккуратного носика. - Зачем я тебе понадобилась?
Вот я здесь, хотя аэропорт не принимал, и мы едва не улетели
в Воронеж. Конечно, что нам стоит прокатиться туда и об­
ратно!
- Обратно ты не поедешь. Хватит, покаталась.
- Это ты так решила?
- Как ты разговариваешь с матерью?!
- С матерью? Да какая мать станет позорить дочь на весь
свет! Ты кричала так, что на всех складах слышно было, уж я
твой голос знаю. - Марина говорила не повышая тона, но
152
сквозь зубы и с каким-то жёстким присвистом. - Я когданибудь хоть одним словом проговорилась кому о твоих под­
вигах? Я кричала о них при людях? Выдала тебя Андрею
Петровичу? Дала знать, что в курсе всех твоих тайных выпи­
вок? Мешала встречаться с Толиком?
От каждой фразы дочери, от коротких вопросов, ответов
на которые не было, Люба бледнела и уменьшалась на глазах.
Всё, что считала она неизвестным дочери, в чём старалась её
щадить - всё рухнуло неожиданно и страшно. Любе показа­
лось вдруг, что это не её дочь, а чужой, холодный и безжало­
стный человек, милости от которого ждать нечего, сидит на
стуле и бросает ей в лицо жестокие слова. Как слепая, побре­
ла она вдоль стеллажа, опустилась на какую-то коробку. В
боку словно горячий камень поворачивался.
- Так вот, я тебе не мешала, не мешай и ты мне. И не на­
до крокодиловых слёз, - добавила Маришка, увидев согнув­
шуюся мать и поняв это по-своему. - В следующий раз поду­
маешь, прежде чем кричать во всю ивановскую.
Татьяна стояла, онемев: такого она не ожидала от Маришки, и переводила испуганный взгляд с дочери на мать.
- Ты только за этим и приехала? - дрожащим голосом
спросила Люба.
- Да, за этим. От тебя не отвязаться было, а рядом стоял
Виктор Иванович. Это он послал успокоить тебя.
- Успокоила, спасибо.
- И тебе спасибо. А сейчас еду на вокзал. У меня билет
на поезд. Через неделю вернусь, поговорим как следует. Но
предупреждаю, ещё одна такая выходка, вообще останусь в
Москве. - Марина встала, взяла сумочку и ушла, хлопнув
дверью.
- Ну и ну, - выдохнула Татьяна.
- Не надо, - поморщилась Люба, - она права. Что посе­
ешь, то и пожнёшь.
- Дети родителей не судят! - возмутилась Татьяна.
153
- Судят, ещё как судят. Пойдём домой, только аллахол
выпью.
- Что, совсем плохо?
Люба кивнула. Татьяна накинула плащ, помогла одеться
приятельнице. Вышли на улицу. В раскрытые зонтики с си­
лой забарабанил дождь. У конторы стоял автобус, довёз их до
остановки.
- Может, ко мне зайдёшь, а, Люб? - предложила Татья­
на. - После всего, как одной оставаться?
- Спасибо. Уж как-нибудь...
Татьяна постояла, глядя вслед переходящей дорогу Лю­
бе, потом направилась к своему дому, но прежде чем свер­
нуть за угол, оглянулась и увидела, как та поднимается по
ступеням крыльца магазина с вывеской «Вино».
- Люба, вернись! - крикнула она ей. - Пойдём ко мне!
Люба вздрогнула, задержала шаг, но, отмахнувшись, бы­
стро скрылась за дверью.
Ушла домой Татьяна, опустела после часа пик улица, и
остался на ней хозяином только дождь, длинный осенний
дождь, равнодушный к переживаниям людей, к их суете.
ОДНАЖДЫ В ЮНОСТИ
Я возвращалась с внучкой из семейного дома отдыха
поездом. Места наши в купе оказались занятыми, и мы, не­
довольные, вернулись в коридор. Подошла проводница, по­
обещала всё быстренько устроить.
Садились мы на промежуточной станции ночью, пас­
сажиры все уже спали. Спал и мужчина на верхней полке в
купе, куда нас привела проводница. Наши голоса не разбу­
дили его. Я неприязненно покосилась на голые пятки, не
помещавшиеся на полке, и заранее нарисовала себе образ
мужлана. Утром убедилась в своей ошибке: мужлан оказал­
ся молодым человеком лет двадцати пяти, возвращающимся
из командировки, как объяснил он нам с Оксанкой. Моя ко­
кетливая внучка постреляла глазками в его сторону, потом
подчёркнуто перестала замечать. Можно не беспокоиться за
неё, в толпе не затеряется.
Проводница принесла чай, я разложила на столе мага­
зинную снедь, пригласила спутника. Он, не ломаясь и не
делая вида, что сыт сигаретами, которые бегал курить в
тамбур, охотно принял приглашение, и мне это понрави­
лось.
- Я не догадался запастись, - откровенно признался
юноша, - а буфет почему-то закрыт.
Мы поговорили о том, что обслуживать в дороге стали
хуже, что поезда часто опаздывают; вот, например, мы с
Оксанкой промучились на перроне лишних полчаса.
- Давайте познакомимся, - предложила я. - Ехать нам,
пожалуй, до конца вместе. Я - Людмила Викторовна.
155
- Зовут меня Юра, а ехать нам не до конца. У меня
скоро пересадка. Прямого поезда до города Б. нет.
- Вы живёте в городе Б.? - переспросила я.
- Вы бывали у нас?
- Нет, не бывала, но...
- Но? - Выжидающе посмотрел Юра.
- Да так, ничего, - пробормотала я.
Вряд ли стоит рассказывать молодому человеку, что с
этим городом меня связывают воспоминания давностью
почти четверть века.
«Но разве обязательно рассказывать? - подумала я. Можно спросить, и всё».
Юра вёл себя с нами, женщиной в возрасте и шести­
летней девочкой, так естественно и искренне, что можно
было не ожидать излишнего любопытства. Человека иногда
узнаёшь по манере говорить, смотреть, слушать. Другой
пропустил бы мимо ушей мой вопрос, не много найдётся
среди молодых людей охотников разговаривать с пожилой
женщиной, и я решилась.
- А впрочем, почему бы и не поделиться, - начала я, не
поднимая глаз, - жил когда-то в вашем городе один чело­
век. Мы были знакомы с ним очень давно.
Я замолчала, Юра не торопил меня.
- С тех пор ничего не слышала о нём. Его фамилия Ларин. Ларин Анатолий Викторович.
С опаской взглянула я на спутника, нет ли усмешки в
его глазах или вынужденного внимания, но ничего такого
не увидела. Юра смотрел спокойно, доброжелательно и
терпеливо, как смотрел бы на свою мать, ожидая, что она
скажет дальше.
- Вот и подумала: вдруг вы его знаете. Мне просто ин­
тересно, живёт ли он ещё в городе Б., что с ним стало и жив
ли вообще.
156
- Нет, Людмила Викторовна, лично я не знаю Ларина,
но, кажется, слышал о нём. Мой отец ходил как-то в адми­
нистрацию по одному делу. Его принимал Ларин - фамилия
запоминающаяся - и, думается, отец называл его Анатолием
Викторовичем, но точно сказать не могу.
Юра вскоре с нами распрощался, мы с Оксанкой пома­
хали ему из окна.
Поезд тронулся. Внучка легла и уткнулась в книжку. Я
тоже прилегла и ушла мыслями в прошлое.
Наверное, в жизни каждого бывают встречи, которые не­
возможно забыть, как невозможно забыть мир детства, когда
каждый день нёс с собой что-то новое. Вот луч солнца осве­
тил чашечку цветка, и у тебя замерло сердце, ведь на тебя
впервые взглянула красота. Вот над головой сверкнула мол­
ния, прогремел гром, и становится жутко и сладко, и ты пони­
маешь не умом, а сердцем, что всё это для тебя. И только по­
тому, что ты есть на свете, - прекрасны весенние ручьи, лет­
ние рассветы, первый снег, запах скошенной травы...
Никогда, до последнего нашего вздоха, не оставляет
нас светлая грусть по детству, по всему, что было впервые.
Не забываем мы и первую любовь и предчувствие этой
любви, когда совесть чиста и сердце открыто, не знаем ещё
разочарований и обид, не скопились неудачи и ошибки.
Всё - только мечта, надежды, ожидание. Мы не торопились
познать всё сразу, как заведено теперь у молодых людей.
Наше время не лишало нас новизны и постепенности, све­
жести и веры. А ведь предчувствие любви всегда возвы­
шеннее, тоньше, нежнее самой любви, всё равно как тихое
ласковое утро, которое нежит нас, а не утомляет подобно
знойному дню.
Мы встретились с Лариным, как поётся в песне, за пол­
часа до весны, за те полчаса, когда ещё много остаётся от
детства, но уже делаются попытки заглянуть в свой зав­
трашний день. Было мне в ту пору восемнадцать лет. Жили
157
мы на верхнем этаже двухэтажного дома втроём в одной
комнате: отец, мать и я.
Из окна нашей квартиры видна была старинная цер­
ковь. Я любила смотреть на неё по утрам, когда свет ранне­
го солнца падал на позолоченные маковки с большими кре­
стами. Церковь казалась мне всегда чистой, праздничной и
нарядной. Она радовала и успокаивала. В те далёкие годы я
всего лишь раз слышала, как звонили все её колокола, и
этот звон запомнился мне навсегда: он словно предвещал
перемены в жизни.
А началось всё так. Однажды вечером сидели мы с
подругой Галей на скамейке в сквере у церкви и решали что
делать: пойти в кино или просто походить по набережной
Волги.
Галя была красивее меня и лучше одета. Мои родители
не занимали таких должностей, как Галины. Отец её был
директором универмага, а мать - товароведом на складе.
Моя мать вообще не работала, так как рано потеряла слух, а
отец всю жизнь просидел бухгалтером в какой-то конторе.
Моя зарплата была мизерной. Мы с Галей окончили в том
году книготорговый техникум и устроились в магазин
«Книги» на центральной улице города.
Подруга предлагала сходить в кино, так как небо за­
крыли тучи, и прогулка по набережной могла закончиться
бегством от дождя.
В это время и ударили колокола.
- Ого! - удивилась Галя. - И часто они звонят?
- Впервые слышу, даром что церковь под боком.
Мы слушали колокольный звон, и мне начинало ка­
заться, что сумрачный вечерний воздух стал светлее и теп­
лее. Над сквером, над домами и над Волгой плыла необыч­
ная музыка, мягкая, неторопливая, ласковая. В душе моей
отзывались ей какие-то непривычные, до этого момента не­
ведомые чувства: перед глазами, как лёгкий мираж, встава-
158
ла крестьянская церковная Русь, с домишками, ригами, ко­
лодцами, погостами. Колокольная музыка поднимала и ув­
лекала, вызывала любовь, очищение, примирение, проще­
ние, словом, всё перевернула в душе.
На скамейку напротив сели двое солдат.
- Пошли отсюда, - поморщилась Галя.
- Сейчас... отзвонят... - не сразу ответила я, но Галя
продолжала возвращать меня на землю.
- Посмотри вон на того солдата, который справа. Как
он похож на Ланового!
В то время фильм «Алые паруса» буквально околдовал
нас, и артист Василий Лановой был нашим кумиром.
- В самом деле, похож, - рассеянно согласилась я.
Колокола умолкли, но тихое нежное эхо ещё витало в
воздухе.
- Довольно, - поднялась Галя. - Или мы идём в кино,
или я пошла домой.
- Хорошо, хорошо, идём в кино.
Мы прошли по короткой аллее сквера, поднялись по
двум ступенькам и вышли на церковную площадь. Кто-то
позвал нас: «Подождите».
Я оглянулась. Передо мной стоял солдат. Не тот, похо­
жий на Ланового, а другой, и протягивал записку: «Возьми­
те... от моего друга».
От неожиданности мне не пришло в голову отказаться,
и я взяла небольшой клочок бумаги. Ребята обогнали нас и
направились торопливым шагом к остановке троллейбуса,
видно, кончалась увольнительная. Развернула записку, там
оказалось всего несколько слов: «Мой адрес: войсковая
часть №... Ларин Анатолий Викторович».
- Как интересно, - повернулась я к Гале. - Посмотри.
- Эту писульку он протягивал мне, а ты перехватила, насмешливо заметила подруга.
- Тогда возьми.
159
- Очень нужно, - фыркнула она.
Меня не просто обидел её тон, я показалась себе ма­
ленькой, серенькой по сравнению с уверенной в себе Галей.
Это было началом охлаждения нашей дружбы.
На другой день, стоя за книжным прилавком, я ломала
голову, стоит или не стоит первой писать незнакомому че­
ловеку. А начать переписку хотелось, хотя бы в пику Гале.
К концу дня придумала: напишу свой адрес, и ни словечка
больше. Доверительный разговор с Галей теперь исключал­
ся, и я пошла к Наташе, настоящей, искренней и преданной
подруге с самого раннего детства, и всем поделилась с ней.
- Интересно, очень даже интересно, - одобрила она, и
на душе у меня стало легко и спокойно. У Наташи вообще
характер совсем другой, чем у меня и Гали. Если Галя была
постоянно чем-то недовольна, Наташа умела находить хо­
рошее там, где его с трудом отыскать можно. Если я из все­
го делала проблему, она находила простое решение любому
вопросу.
- Мне это понравилось, - продолжала подруга. - А сол­
дат - находчивый мальчик, не стал вести пустые разговоры.
Не люблю, когда пристают на улице. И ты правильно сдела­
ла - послала свой адрес. Пусть первым напишет, инициати­
ву нужно оставлять мужчинам.
Наташа по учительской привычке - она работала в на­
чальных классах - всё разложила по полочкам и причислила
нас с Лариным к отличникам.
- Галку же твою мне просто жаль, у неё одно на уме наряды и внешность. И всё бы ничего, если в меру, но она,
увы, однобока.
- А вдруг он подумает, что это Галя послала свой ад­
рес? - засомневалась я.
- Опиши свой наряд, чтобы сразу понял.
...Ларин в первом письме подробно рассказал о себе,
словно отвечал на вопросы анкеты: родился и вырос в горо-
160
де Б., родители недавно разошлись, мать осталась с двумя
малышками, девочками-погодками. В конверте была и фо­
токарточка. Он действительно почти копия Ланового, толь­
ко черты лица чуть помельче. Между строчек явно чита­
лось, как рад он был получить ответ на свою записку; за­
канчивалось письмо просьбой написать, где мы можем
встретиться в субботу вечером.
Я ответила отнюдь не любезным письмом, предупре­
див, что если он надеется, что адрес послала красавица
брюнетка в синем шёлковом платье, то ошибается. Написа­
ла ему другая, в сером штапельном. Я даже подчеркнула: «в
сером». Уже тогда у меня была склонность к самоедству:
платье моё из-за крупных белых клеток вовсе не смотрелось
серым, но умалить себя считала правильным: пусть не за­
блуждается. Свидание назначила у церкви, в том самом
сквере, где встретились и где слушали перезвон колоколов.
Письма наши, вероятно, приходили на другой же день,
и в пятницу я получила ответ. Анатолий многословно уве­
рял, что записку по его просьбе друг отдавал именно той
девушке, которая была в сером платье, хотя оно показалось
ему белым, - в этом месте я улыбнулась. В шесть часов он
обязательно придёт в сквер. «P.S. У нас одинаковое отчест­
во: Викторовна - Викторович. Хорошая примета». Мне по­
нравилось такое сравнение, а позже поняла: Ларин вообще
был немного романтиком. Но в то время, в свои восемна­
дцать лет, понять это я ещё не могла. Сейчас мне кажется,
что юное поколение конца шестидесятых, не в пример ны­
нешним, не торопилось взрослеть и во многом было наивно
и несведуще. Помню, в шестнадцать лет мы смеялись с На­
ташей, обсуждая вопрос: как можно целоваться с мужчи­
ной, если у него такие колючие щёки. Так что хорошее глу­
бокое чувство ко мне ещё не приходило. Конечно, я влюб­
лялась, не без этого, и всякий раз думала: вот встретила че­
ловека, которого буду любить всегда, но... стоило этому
161
человеку проявить внимание, как влюблённость мгновенно
улетучивалась и предмет вздохов, мечтаний становился не
нужен мне. Я мучилась от своего непостоянства, от необъ­
яснимого беспокойства души, влюблялась в очередной раз и всё повторялось сначала.
К встрече с Лариным я готовилась не без волнения;
впервые в жизни мне назначали настоящее свидание. Одна­
ко чем ближе подходил этот час, тем тревожнее делалось на
душе. Лёгкая взволнованность сменилась предчувствием
чего-то непонятного, серьёзного, нового. Сама не понимала,
чего хочу. Опять заговорила моя «поперечливость».
«Никуда не пойду, - вдруг решила я, - вот если я силь­
ный человек, то никуда не пойду». Целых полчаса просиде­
ла над книжкой, не перевернув ни одной страницы. А по­
том... собралась за пять минут. Надела самое лучшее пла­
тье, жёлтое, с чёрными веточками, с чёрным пояском и юб­
кой колоколом по моде того времени.
Какой нарядной казалась я себе. Пришла, села на ска­
мейку. Анатолия ещё не было. Прохожие оглядывались на
меня, я сердилась: ну почему так упорно разглядывают, в
саже я, что ли?! Это теперь понимаю: как было им равно­
душно пройти мимо, если молодая симпатичная девушка
сидит одна, а на лице её крупными буквами написано, что
пришла на свидание?
Говорят, молодые годы - самые счастливые, сейчас и я
так считаю. А тогда - я это очень хорошо помню - чаще
всего было плохое настроение: вечно чего-то не хватало,
вечно металась. То навалится скука, и все дни кажутся уны­
ло однообразными, то вообще вся жизнь бессмысленна, а
я - одинока, без родственной души, хотя подруги были, и
родители молились на меня, а по мне - всё это было не то.
Испортить настроение мог любой пустяк: то подруга не
так взглянула, то погода не такая, какая требуется душе, то
вдруг весь мир покажется большим и счастливым, только я
162
никому не интересна, и начинает мучить желание убежать
от самой себя. Или всё наоборот: внезапно становится сча­
стливо от чириканья воробья, от весенней капели, от радуги
после дождя, от осеннего листопада, от ласкового взгляда
покупателя, И всё думала и думала о себе: кто я, какая я.
...Сколько просидела на скамейке, пока поняла, что
Ларин не придёт, не знаю. При той моей душевной сумяти­
це это было катастрофой, немыслимым унижением. Ничего
другого в голову не пришло, как сделать вывод: Ларин не­
умно и жестоко пошутил, а я как последняя дура поверила
первому встречному.
Помню, домой не пошла, не могла пойти: родители
увидят меня в растрёпанных чувствах, начнут приставать с
расспросами, особенно отец. Своей словоохотливостью и
желанием утешить, даже если буду делать вид, что всё у
меня в норме, он просто сведёт с ума, чутким сердцем по­
няв, что мои дела далеко не в норме.
Не пошла я и к Наташе. Рассказывать ей, как со мной
обошлись, хуже смерти. Я спустилась к Волге. Первая боль
схлынула, и хотя я продолжала жалеть себя, но уже не тоск­
ливой, а отрадной жалостью. Это брала верх молодость и
вера в лучшее, которая всегда живёт в нас, как бы плохо
нам ни было. Вот я подняла голову, огляделась и словно
вынырнула из глубины своей обиды, весело так подумала:
«Не пришёл, и не надо, мне и одной хорошо», а сама уже
начинала верить, что не исчез Ларин навовсе, - с чего бы
это? - и всё потом выяснится.
Дойдя до ротонды напротив Бабушкиного взвоза, я по­
вернула обратно. Набережная была почти пустой, только вда­
ли прохаживалось несколько пар. Мимо меня пробежал па­
рень в спортивном костюме, затем вернулся, сделал «круг по­
чёта» возле моей особы, притормозил и пристроился рядом.
163
- Девушка, завтра в двадцать ноль-ноль жду вас у вто­
рого причала. Я буду во фраке и с гвоздикой за ухом. При­
дёте?
- Непременно! Посмотреть... на гвоздику за ухом.
Мы рассмеялись. Я мельком взглянула на него и опус­
тила глаза, но этого мига вполне хватило, чтобы разглядеть
всё: фигура у него - ничего, складная, крепкая; лицо до­
вольно приятное, открытое, но чуть рыхловатое; глаза - го­
лубые, брови и волосы - светлые, около губ - округлости.
Да, не Лановой, конечно, но было в нём что-то свойское,
располагающее, и знакомство он начал не избитым вопро­
сом: «Девушка, где я мог вас видеть?»
- Я знал, что не откажете, ведь мы из одного братства
студентов, точно?
- Нет, я уже работаю.
-Кем?
- Логопедом.
- А что это такое?
- Исправление речи всяких нескромных типов, - наро­
чито серьёзным тоном ответила я: обижать его не хотелось,
но и обнадёживать тоже.
- Я не тип, я Володя. А ваше имя?
- Наташа, - назвала я имя подруги. Разговор становил­
ся деловым, и настроение моё изменилось. - До свидания.
- Как? Вот так сразу? А завтра?
- До завтра, - сухо обронила я. Никакого обещания он
в моём голосе не услышал, прошёл ещё несколько шагов,
потом отстал и сказал с укоризной:
- Зачем же вы так, Наташа?
Я не замедлила шага и не оглянулась, втайне надеясь,
что он ещё раз окликнет...
...На другой день я получила от Ларина письмо и узна­
ла о причине несостоявшегося свидания. Воинскую часть
Анатолия срочно переводят в Москву, все увольнения в го-
164
род отменили, так что он передо мной без вины виноват. Во
вторник отправляется эшелон. Не могу ли прийти на вок­
зал? Я огорчилась не только из-за отъезда Ларина, посето­
вала на судьбу: почему она ломает всё, о чём задумаю или
во что поверю?
На вокзал решила не идти: вдруг не узнаю Ларина, а он
не узнает меня, ведь встреча была такой короткой.
Я отправилась к Наташе в её уютную квартирку на
первом этаже. Родители её оказались дома, и мы решили
прогуляться по набережной, хотя погода была совсем не
прогулочной: дул сильный ветер, мрачные серые тучи хо­
лодно застыли в вышине и Волга волновалась, выбрасывая
волны на ступеньки набережной. Я тоже волновалась, и нам
хорошо было вместе с ней ощущать беспокойство от ветра,
от безвременных сумерек.
- Вот и конец знакомству, - подвела я итог после рас­
сказа о несостоявшемся свидании и о переводе Ларина в
Москву.
Моя рассудительная подруга высказала мысль, до ко­
торой я сама почему-то не додумалась:
- Не всё ещё потеряно. Он напишет из Москвы.
- Заочное знакомство? Просто я неудачница.
- Ещё никто не сказал про себя: я удачница, я счастливая.
Я любила слушать и слушаться подругу, она одна по­
нимала меня.
- Так хочется, чтобы каждый день был необычным, вдруг вырвалось у меня. Какой-то зов, порыв, желание не­
ведомого, сама не знаю, что именно, охватило душу, но
слова вырвались именно такие. Наташа не засмеялась, не
усмехнулась, просто высказала своё мнение:
- С тобой уже случилось необычное. Ларин мог просто
уехать и ничего не сообщать. Он понимает, что теперь вряд
ли можно надеяться на встречу, а он всё равно написал.
- Солдаты любят переписываться от скуки.
165
- По его письмам не скажешь, что от скуки. Мне ка­
жется, он не пустой человек.
- Иногда я думаю, почему почти всем людям суждено
незаметно пройти по земле, если взять каждого в одиночку?
На свете так мало гениев!
- Если все будут гениями, то люди перестанут это за­
мечать и начнут считать себя обыкновенными, ведь сравни­
вать не с кем будет.
Наташа терпеливо объясняла, привыкла уже, должно
быть, к моим заскокам. Я ничего не могла с собой поделать,
в голове крутился целый рой таких «почему»: почему не
могу понять и найти себя, почему часто кажется всё бес­
смысленным, почему у меня нет никакого таланта и почему,
если человеку даётся всего одна жизнь, чаще всего не про­
ходит она ярко, интересно, значительно, а тянется серо,
буднично и совсем не так, как хочется. В душе то нарастало,
то ослабевало, но никогда не исчезало полностью тревож­
ное ожидание неясного, неопределённого, но хорошего; то­
мили какие-то смутные предчувствия и мечтания.
- Вот что Люда, - взяла меня под руку Наташа, - я тебе
советую учиться дальше, тогда меньше останется времени
копаться в себе и доискиваться до смысла жизни. Я решила
поступать в этом году, ты тоже не откладывай, присоеди­
няйся.
В августе мы сдали экзамены: я - на заочное отделение
торгового института, Наташа - в университет на вечернее
отделение филфака.
Моя подруга оказалась права: Ларин написал из Моск­
вы, наше знакомство не оборвалось.
...Мне нравилось читать письма Анатолия, простые,
без затей, трогательные именно своей безыскусственно­
стью. Он не просто перечислял события прожитых дней, он
размышлял, сопоставлял, сравнивал, оценивал, искренне
делился своими мыслями, но точно сказать, в чём заклю-
166
чался секрет обаяния писем простого солдата, я до сих пор
затрудняюсь.
Однажды я стояла за прилавком, народу в магазине
было мало, и я, скучая, смотрела в окно: там бушевала но­
ябрьская непогода. Ветер нёс вдоль улицы снежную крупку,
деревья махали голыми ветками. Я села и начала писать
письмо в Москву вот об этой непогоде, о ветре, вспомнила
ушедшее лето, вечер, когда в первый и последний раз
встретились с ним и когда впервые зазвонили воскресные
колокола. Я имела в виду только то, что описывала: что ску­
чаю о лете, что с удовольствием вспоминаю колокольный
звон, ну, может, чуть-чуть проскользнуло лёгкое сожаление,
что наша встреча оказалась единственной. Анатолий же по­
нял всё по-своему. Я думаю, он ждал, что я начну сомне­
ваться в целесообразности нашей переписки.
«Ты считаешь, наше знакомство прошумит, как тот ве­
тер за окном, или заглохнет, как колокольный звон? Не ду­
май так, не сомневайся во мне, всё будет зависеть от тебя».
А я ничего такого не думала. Мне просто нравилось
писать и получать письма, добрые письма от человека, ко­
торый почему-то так упорно хотел считать себя моим дру­
гом. Позже я любила перечитывать его послания даже то­
гда, когда вышла замуж, когда было хорошо или наоборот слишком плохо, словно делилась с так и не увиденным дру­
гом радостями и бедами.
Да, мы так и не встретились больше с Анатолием. В
Москве он прослужил недолго, демобилизовался по семей­
ным обстоятельствам: одинокой матери было трудно с дву­
мя маленькими детьми и она выхлопотала сына домой. Он
собирался заехать по пути в наш город, но потом честно
признался, что не хватило денег.
Письма стали приходить из города Б.
167
Миновал год. Приближался мой отпуск, и я получила
такое письмо: «Люда, приезжай ты ко мне. Я не могу пока
оставить мать даже на неделю».
«Ничего себе поворот дела!» - удивилась я и помчалась
к Наташе. Дома нам было не поговорить - её семья тоже
ютилась в одной комнате, и мы пошли в сквер около церк­
ви. Мимо проходили старушки к вечерней службе; сверкали
купола, над ними с пронзительным писком вились стрижи.
- Что делать? - задала я неизбежный вопрос, когда
подруга прочитала письмо.
- Я бы на твоём месте поехала.
- Но ведь я знаю его только по письмам!
- Ну и что? Нужно самой делать свою жизнь. Может,
он - твоя судьба.
- Но как же я поеду? Кто я ему? Невеста? Так он не де­
лал предложения.
Впервые я спорила с умной подругой.
- Если ты всё решила, то зачем спрашиваешь моего со­
вета? - резонно заметила Наташа.
- Ничего я не решила. Как я могу одна решать? Ты
должна опровергать меня.
Наташа засмеялась.
- Люда, ты взрослый человек, ты сама должна знать,
чего хочешь.
- Я хочу поехать, но не могу. Стыдно. Приеду и скажу:
«Здрасьте, это я». Ну и как это будет смотреться?
- Не стану я тебя опровергать и решать за тебя. Мнение
своё я тебе сказала.
- Будь я на твоём месте, то конечно. Но у меня совсем
другой характер. Я не умею показать людям, как ты, что
всё, что я делаю, только так и надо делать. Я стану огляды­
ваться, сомневаться и мнить невесть что.
- Да, на свой характер не наступишь. Тогда... откажи
потактичнее.
168
Этому учить не надо было, письма писать я умела.
Очень убедительно, хорошими словами - так, по крайней
мере, мне самой казалось - объясняла я свой отказ приехать
в город Б.
Будто нарочно кто расставил события так, чтобы мы
никогда не встретились.
Анатолий посожалел, но согласился, что переписка в
нашей ситуации теряет смысл, что он за всё благодарен и
т.д. и т.п.
Моё сожаление тоже было лёгким, ведь ни полюбить
его, ни привыкнуть я не успела. Всё было лишь в ожидании,
чисто и светло. Письма его я восприняла как подарок судь­
бы: впервые ко мне отнеслись серьёзно, советовались, от­
крывали душу. Я не могла не дорожить этим, а больше ни­
каких чувств не было.
Время покатилось дальше. Я училась, работала. Галя и
Наташа вышли замуж. Галя - за инженера и уехала с ним по
назначению. Наташа осталась в городе, но ушла жить к му­
жу, и виделись мы с ней не часто.
Мне исполнилось двадцать, и старушки нашего дома
заспрашивались, почему у меня до сих пор нет жениха. Они
не знали, а я не торопилась поставить их в известность, что
встречаюсь с Володей, с тем самым парнем, который когдато заговорил со мной на набережной Волги.
Однажды он появился в нашем книжном магазине, сра­
зу узнал меня и, покраснев до ушей, робко поздоровался:
- Здравствуйте... Наташа.
- Я не Наташа, - машинально поправила я, взглянув на
покупателя, на его залившуюся краской физиономию. В па­
мяти мгновенно проявился летний вечер, Волга, набереж­
ная, парень с добрым, но бесхарактерным лицом. - Где же
ваша гвоздика?
- Гвоздика увяла. Что же вы не пришли?
- Разве вы не шутили?
169
- Это вы шутили: «Наташа», «логопед», - без упрёка, с
лёгкой улыбкой проговорил Володя. Я засмеялась: столько
ему наговорила, но ничего не забыла, нет. Мы, девчонки,
долго, если не всю жизнь, помним хорошие встречи, слова,
поступки.
Так я встретилась во второй раз со своим будущим му­
жем. Он окончил политехнический институт, работал ин­
женером на одном из заводов. Вскоре мы поженились.
О Ларине я не вспоминала, разве только иногда при встрече
с Наташей, и готова была положить память о нём в самый
дальний уголок души, если бы незадолго до свадьбы с Во­
лодей не получила от него ещё одно письмо. Анатолий не
стал объяснять, что у него там стряслось, но сейчас ему так
плохо, как не было никогда. Ко мне он обратился потому,
что я одна смогу найти слова утешения, он в них так нужда­
ется; он верит, я не откажу в просьбе. Ему и не надо было
убеждать меня. Если бы он просто попросил написать не­
сколько строк, и то я не отказала бы. А тут, как я поняла,
что-то поломалось в его жизни, что-то действительно серь­
ёзное и невыносимо тяжёлое свалилось, если в трудную ми­
нуту он обратился за тысячу километров к человеку, с кото­
рым расстался навсегда. Неужели никого не оказалось ря­
дом, кто мог протянуть руку помощи?
Я написала и будто снова прошлась по ушедшему в
прошлое кусочку моей жизни. Наверное, поэтому письмо
моё получилось теплее, чем сама могла ожидать.
Ларин не ответил.
...Время шло, жизнь продолжалась. Я окончила инсти­
тут и перешла работать в библиотечный коллектор, где по
счастливой случайности освободилось место заведующей
секцией. Я очень любила и сейчас люблю книги, а когда по­
лучаешь их свеженькими со склада и знаешь, что ничья рука
ещё не листала страницы и ты первая открываешь пахнущие
типографской краской листы, то трудно представить, какое
170
блаженство может быть сильнее, ведь счастья в жизни мне
не выпало. Жизнь с Володей не сложилась, и мы расстались,
а почему - это долгий разговор. Единственной и главной мо­
ей любовью, кроме книг, стала дочь Ирина. Несколько раз за
день, как бы загружена ни была, я представляла, какая ра­
дость ждёт меня после работы: я пойду в детский садик за
дочкой, она обнимет меня маленькими ручками...
Я оторвалась от воспоминаний, взглянула на Оксанку.
Внучка спала, накрывшись книгой, укачало бедненькую.
Смотрю на неё, и отрадное чувство охватывает меня. Она моё продолжение, пока - маленький ручеёк, который выте­
кает из моего сердца. Она много увидит, больше меня суме­
ет, ведь она смелее и увереннее своей бабушки.
...Наконец мы приехали. Нас встретили Ирина и Сер­
гей. Когда утихла радость от встречи, были разобраны вещи
и всё рассказано о нашем отдыхе, я пошла к своей старой
подруге Наташе. Привычка делиться с ней всем пережитым
осталась на всю жизнь.
Улица встретила меня всё тем же сквером возле церк­
ви. Купола её освещались последними лучами солнца, кото­
рое уже скрылось за домами. Как прежде, носились вокруг
куполов стремительные стрижи. Давно уже разрешили ко­
локольный звон, он и сейчас плыл над Волгой. Где-то я чи­
тала, что выходить из дома под колокольный звон - к удаче.
Пусть будет так.
Наташа жила в районе кинотеатра «Ударник», на трол­
лейбусе езды пять минут, но я, соскучившись по городу, с
удовольствием прошлась пешком, хотя город мой стал дру­
гим, заброшеннее, что ли, и люди бесцеремоннее, чем
раньше, но сегодня я им всё прощала.
Моя подруга с возрастом пополнела, в волосах появи­
лись сединки, но ещё по-молодому сияли её глаза и всё так
же умела она радоваться чужой радости.
171
- Вижу, какая-то новость у тебя? - спросила Наташа
после взаимных объятий.
- Ты угадала, - ответила я, усаживаясь на диван. В поезде была интересная встреча.
- Да, в самом деле, интересная, - подтвердила Наташа,
выслушав мой рассказ.
- Знаешь, в дороге я перебрала всю свою жизнь. Когда
влюблялась в молодости, думала: вот этого век не забуду, а
ведь всё прошло, ни одно имя не волнует, а вот Ларин...
Стоило услышать о городе Б., как всё всплыло. Почему?
- Значит, есть что вспомнить. Кто ещё писал тебе такие
письма? - начала перечислять подруга. - Кто в беде вспом­
нил именно о тебе? А ещё потому, что ты одна.
- Я не одна. У меня дочь, внучка, зять.
- Это, конечно, так, но... У дочери - своя дочь, своя
опора - муж. А у тебя нет стенки.
Да, стенки у меня не было. После Володи не встретился
человек, которого могла бы полюбить, и меня никто не по­
любил, а без любви устраивать свою жизнь я не захотела.
Тёмными одинокими ночами были и слёзы, и отчаяние,
и досада на свой характер. Почему бы не сойтись с тихим
кротким человеком (а мне однажды встретился такой) и за­
жить с ним спокойной размеренной жизнью. Но я хорошо
знала себя: измучаюсь жалостью к нему и сделаю несчаст­
ными его и себя.
- Тебе, увы, нужен журавль в небе, а не синица в ру­
ки, - продолжала рассуждать подруга. - Слушай, меня сей­
час осенило: что если написать Ларину?
- Написать? Зачем?
- Да просто так. Ведь интересно узнать, как сложилась
его жизнь. Почему мы боимся людей?
- У меня нет адреса. Ты же знаешь, письма пропали
ещё тогда, когда мы разводились с Володей.
- А ты напиши на передачу «Ищу тебя».
172
- Но что же я напишу?
- Задай вопрос, как сложилась его судьба. Да ты сама
знаешь, как лучше. Пиши. Откликнется - хорошо, нет - так
тому и быть.
- Но ведь столько воды утекло.
- Молодые годы не забываются. Не надо бояться лю­
дей, - повторила Наташа по своей учительской привычке.
- Ладно, попытка - не пытка, - привычно согласилась я
с подругой, как раньше, как всегда.
- Вот и хорошо. Напиши сегодня же. А сейчас пойдём
на кухню, я угощу тебя бразильским кофе.
...Через три месяца из города Б. пришла телеграмма:
«Я жив, здоров. Подробности письмом. Анатолий».
ТИШИНА
1
За окном ветер поднимает пыль, и кажется Полине, что
и небо, и солнце припорошены этой пылью. Она висит в
воздухе, лежит на листьях тополя, ещё недавно зелёных, а
теперь чёрных от ранних заморозков бездождливой осени.
Так и стоит дерево в шубе из неопавших листьев, словно
унылое надгробие на безымянной могиле.
Полина смотрит в окно, она боится оглянуться на ком­
нату, заполненную тишиной. Всего неделю назад здесь раз­
давался голосок внука Алёшеньки.
Когда жизнь идёт гладко, не ощущаешь бега времени,
листаешь дни, как страницы интересной захватывающей
книги, и не обращаешь внимания на приметы надвигаю­
щихся перемен. Поэтому, когда всё привычное, налаженное
обрывается, происходит это всегда неожиданно, вдруг.
Сначала из дома уехал сын, окончил политехнический
институт, получил назначение в Ижевск, стал работать ин­
женером. А матери кажется, совсем недавно её Витенька
был маленьким, сидел на коленях, держался за руку отца
или матери, делал первые шаги. А потом - словно скачок в
несколько лет, так всё закрутилось, завертелось в одинако­
вости дней - и вот сын уже взрослый и нет его рядом.
Пусто и тихо стало в доме. Полина места себе не нахо­
дила, потерянно бродила из комнаты в комнату, плакала и
досадовала. Ещё бы, почти весь курс оставили в городе, а
174
Витеньку угнали за тридевять земель. Однако в тишине
опустевшего без сына дома поселились волнение, грусть,
ожидание, а главное - Полине было кому пожаловаться. Ве­
черами она с нетерпением ждала мужа (он работал в воен­
комате и часто задерживался со своими призывниками),
чтобы снова и снова сетовать на судьбу.
- Ну, не навечно же уехал сын, - утешал её Александр
Иванович. - Отработает три года и вернётся.
- Да за три года всё может случиться. Вдруг ему там
понравится или невесту найдёт.
- К этому мы должны быть готовы.
Её предчувствия сбылись довольно скоро. Через год
сын сообщил о женитьбе, прислал фотокарточку невесты.
Настоящая красавица, но холодный взгляд больших глаз
под выщипанными, слегка приподнятыми бровями словно
упрекал: какое вы имеете право разглядывать меня. Шестое
чувство подсказывало Полине: никогда эта девушка не ста­
нет ей дочерью.
На свадьбу к сыну не поехали: заболел Александр Ива­
нович. Полина не особенно встревожилась - лечащий врач
успокоил: обычный грипп, ничего страшного. Она пережи­
вала за сына: как пройдёт свадьба, как будет жить с моло­
дой женой, вернётся ли когда-нибудь домой, ждала писем.
Через две недели мужа выписали из госпиталя. Полина
проворчала:
- Ну и врачи пошли, обыкновенный грипп лечили пят­
надцать дней.
- Не только грипп, что-то ещё с кровью, - заступился
за докторов Александр Иванович.
- Как с кровью? - испугалась Полина. - Что именно?
- Ну что ты сразу в панику ударилась? Всё уже позади,
всё нормально, иначе бы меня не выписали.
17S
Полина не поверила мужу, но и в беду не хотелось ве­
рить, хотя желтизна с лица Александра Ивановича не схо­
дила, и усталость всё чаще давала себя знать.
«Неужели мы живём на свете, чтобы терять?» - спраши­
вала она себя, вспоминая другое время, такое вроде недавнее,
когда сын был дома и муж не болел. Как хорошо жилось им
втроём; мелкие обиды и невзгоды сейчас не вспоминались,
точно их и вовсе не было. Прошедшие годы вставали в памяти
чистыми, добрыми. Куда подевались они?
Снежным февральским днём, когда пурга сбивала с ног
и люди увязали в сугробах, Полина и Виктор проводили
Александра Ивановича в последний путь. В белесую муть
прогремели выстрелы, а траурная музыка то больно ударяла
по сердцу, то уносилась ветром вдаль.
Виктор уехал, не пообещав матери скорого возвраще­
ния: Лиза ждала ребёнка.
Полина оторвала взгляд от чёрного тополя, поверну­
лась к столу, где в рамке из картона стоял портрет мужа. В
парадной офицерской форме он смотрелся красивым и мо­
лодым, моложе своих сорока восьми лет, таким теперь ос­
танется навсегда. Медленными, тяжёлыми шагами подошла
она к столу, провела рукой по фотокарточке. Пальцы ощу­
тили холод глянцевой бумаги.
2
Похоронив мужа, Полина осталась в доме наедине с
тоской и тишиной, и не было в этой тишине ни надежд, ни
ожиданий, как в той, когда плакала о сыне, а были - горе,
боль, отчаяние.
Тишина молчала и говорила с Полиной о прошлом,
унося её в невозвратное вчера, так что дома она теряла
ощущение реальности и была почти в полуобморочном со-
176
стоянии. Она не могла справиться с мертвящей властью ти­
шины, и единственное, что удерживало её у последней чер­
ты, за пределами которой - безумие, это сын, его письма.
Голос Виктора очень слабо, но всё же пробивался сквозь её
нежелание жить.
«Мама, почему так редко пишешь?» - взывал он к ней
в одном письме, а в другом сообщал новость: «У тебя ро­
дился внук Алексей», в третьем упрашивал: «Потерпи ещё
немного, мы скоро приедем».
Письмо это она, придя с работы, читала на кухне. По
радио мужской голос громко выводил: «И солнце светило, и
радуга цвела, всё было, всё было, и любовь была...»
Может быть, оттого, что держала она в руках письмо
сына с обещанием скорой встречи, а над головой звучала
песня из кинофильма, который видела она с мужем, Полина
согнулась от нестерпимой душевной боли и заплакала. Она
ещё не знала, что и эта боль, и слёзы переменили её. Ей бы­
ло плохо, но не мертво. Мёртвые боли не ощущают, а По­
лина почувствовала боль в ничем не защищенном от жало­
сти к мужу сердце. Она вдруг «услышала» песню, вдруг
«увидела», что за окном август и что солнце пробивается
сквозь куст сирени усталой вечерней краснотой.
Пылали закаты, и дождик бил в стекло,
Всё было когда-то, было и прошло...
Не слова песни и не музыка, а голос певца, сожалею­
щий, сострадающий, но и обещающий, пробился сквозь
омертвелость её души. Полина плакала навзрыд. «Было и
прошло...» Было всё у них с Александром Ивановичем: и
лили дожди, и цвела радуга, и падали снега, и всюду, и во
всём был он. Был, был... «Нет! - закрыла она ладонями ли­
цо. - Нет! Он будет всегда, пока жива я!»
После этого вечера у Полины появились силы жить. Она
ещё не раз надрывала сердце плачем и много раз начинала
177
день с пронзительной жалости - а он лежит ТАМ. Но горе
приглушалось, отпускало; медленно, трудно, но отпускало.
Жизнь продолжалась, хотя праздников пока не было.
Сына придётся ждать почти год, мужа обратно не дождёшь­
ся никогда. Полине не о ком заботиться, не для кого гото­
вить, стирать, шить; нет плеча, к которому можно присло­
ниться и вздохнуть легко. Не приносит отрады и работа скучная канцелярская суета с бумагами. Дни тянутся невы­
носимо однообразно, тускло и тяжело.
Полина приходила с работы и ложилась в постель. Она
не могла сказать, что именно у неё болело, но сил не было.
С трудом заставляла себя встать утром и пойти на работу,
преодолевая отвращение к слову «надо», а в душе благо­
словляя, иначе в одно из тоскливых пробуждений она так и
не поднялась бы с постели. Тишина в доме убивала её.
И вот пришло письмо от сына: едут! Полина сбросила
оцепенение, заторопилась: в квартире грязь, запустение принялась лихорадочно наводить порядок.
Они приехали рано утром. Громкий уверенный зво­
нок - давно уже так никто не звонил - разогнал тишину в
квартире. Полина кинулась к двери. Поцелуи, смех, воскли­
цания: «Как ты устала, мама!» - «Постарела?» - «Нет, уста­
ла. Знакомься, это Лиза». «Да уж вижу», - улыбнулась По­
лина, и тут же мелькнула мысль, быстрая, в доли секунды:
«Сейчас лицо помягче, чем на фотокарточке. Наверное,
примерещилась мне её надменность».
- А это - твоя бабушка, сынок. Скажи: бабушка.
- Баба, - потянулся к ней Алёшенька и обнял за шею.
Полина прижала к себе крепенькое тельце внука, и чтото милое, родное, но давно позабытое поднялось в её душе.
Она зажмурила глаза, всхлипнула и засмеялась.
Она и сейчас улыбнулась, поставив портрет мужа на
место и доставая из-под стекла на столе цветной снимок
внука. Алёшенька стоял на стуле, протянув перед собой
178
скрещенные ручки и сморщив в улыбке носик, как делал
обычно, если внимание всех было обращено на него одного.
Полина прижала фотокарточку к губам, но ей ответил всё
тот же холод глянцевой бумаги.
3
С появлением внука Полина забыла о своих болезнях,
усталости, одиночестве. У неё не стало времени вспоминать
о них. Она бежала с работы домой, чтобы поскорее обнять
родное тельце, услышать радостное «баба». Алёшенька,
мешая ей раздеться, обнимал за ноги. Она брала его на ру­
ки, подбрасывала вверх и смеялась вместе с ним детским
счастливым смехом. Она не думала, что сможет вообще ко­
гда-нибудь смеяться.
Отношения невестки и свекрови складывались ни пло­
хие, ни хорошие - никакие. Иногда Полина ловила на себе
взгляды Лизы, изучающие, вопросительные, но чаще всего
равнодушные. Как и предполагала Полина, невестка не ста­
ла ей дочерью. «Светит, да не греет», - удручённо думала
она о ней и поначалу тревожилась за сына: хорошо ли ему с
такой. Однако Виктор выглядел довольным, и она перестала
ломать голову над их семейными делами.
Весь смысл жизни и вся отрада её были в Алёшеньке.
Полина стирала внуку колготочки, гладила рубашечки,
вставала к нему ночью (его кроватку поставили к ней в
комнату), помогала купать или одна купала Алёшеньку, и
трудно сказать, кто был при этом счастливее, бабушка или
внук. Он хлопал ладонями, поднимая фонтан брызг, и, когда
она в притворном испуге уклонялась, смеялся своим удиви­
тельно милым смехом, в котором словно два смеха было:
один - лёгкий, заливистый, а другой - тоненькое пописки­
вание или поскрипывание, или касание нежных струн, или
всё это вместе.
179
К Полине как будто вернулись молодые годы, когда та­
ким же маленьким был её Витенька, и былую радость и
умиление от словотворчества ребёнка, от его проделок она
испытала ещё раз.
День внука был заполнен бесконечными хлопотами:
ему необходимо было залезть на подоконник, выдернуть из
розетки вилку со шнуром от холодильника, сбросить обувь
с полок на пол, проверить, крепко ли приделаны дверцы
серванта и нельзя ли их оторвать, провести ревизию в шка­
фах на кухне, высыпать из коробки крупу и поиграть с ней
как с песочком, незаметно подкрасться к телевизору...
Лиза ловила сына, шлёпала, если на окрик «Не тро­
гай!», он не только не отказывался от своего намерения по­
крутить регулятор, но оглядывался выжидающе: успеет вы­
полнить задуманное или мать достанет его раньше, и торо­
пился дотянуться до блестящих штучек, а потом со смехом
убегал. Но шлепок матери догонял его, и тогда начинался
долгий обстоятельный плач несправедливо наказанного че­
ловека. А к кому же ещё пойдёт дитя за утешением, если не
к бабушке?
Едва переставляя ноги, бредёт Алёшенька через комна­
ту; руки опущены, плечи подняты, голова откинута. Несёт
внук зарёванную мордашку навстречу бабушкиной нежно­
сти, пониманию, прощению. И получает их.
- Вот так бабушки и портят нам детей, - как-то огово­
рила Лиза свекровь.
Полину словно ударили: «Нам!» А она чгго, чужая внуку?
- Рукоприкладство тоже не метод, - постаралась спо­
койно ответить она. - Лучше отвлечь игрушкой. Что он ещё
понимает?
- Ему два года, он всё прекрасно понимает!
Полина смолчала. А зачем отвечать? Что можно ска­
зать человеку, который заранее приготовился возражать?
Вот такие мелкие стычки и породили большую неприязнь.
180
Первоначальное безразличие сменилось противостоянием
двух полюсов: свекровь и невестка. Внешне ничего не из­
менилось, борьба «несогласий» шла вежливо.
Полине не нравилось, что всё свободное время Лиза
проводила у телевизора, нечесаная, в несвежем халате. В
таком виде и мужа с работы встречала. А мать приучала
сына к аккуратности. Что же с ним стало? Почему терпит
такое?
Нет, из дома Лиза выходила нарядйой и про мужа не
забывала, а сына одевала во всё фирменное, запретив ба­
бушке вязать и шить для внука. «Не люблю самодельщи­
ны», - объявила она, глядя на свекровь холодными глазами.
Неизвестно почему, но Полине стало стыдно за «самодель­
щину», как будто уличили её в чём-то неблаговидном.
Лёгкая ревность к Алёшеньке была у обеих непреходя­
щей. Когда внук вырывался от бабушки и требовал со смехом
«отдай» вместо «пуста», Полина смеялась вместе с ним: «Ко­
го тебе отдать? Алёшеньке Алёшеньку?» Лиза молча огляды­
валась на них через плечо, но вся поза её красноречиво гово­
рила: «Вот развеселились двое глупеньких».
Полина приучала себя не обращать внимания на косые
взгляды; ей было хорошо с внуком, и это главное.
К трём годам Алёшенька заговорил чётко и ясно, будто
всё предшествующее время было скрытой напряжённой
подготовкой вот к этому рубежу, когда накопленное под­
спудно взорвалось внезапно и вырвалось наружу. Полина
снова оказалась у истоков сотворения речи и берегла забав­
ные, неповторимые высказывания внука: про вспотевшие
ручки - «Руки потекли», «Я не для того родился, чтобы ме­
ня ругали», «Бабушка, дай пирожок, у меня в животе голо­
дом повеяло».
Полина доставала старую тетрадь и перечитывала за­
бавные детские придумки сына: «Ты опять кудрявишься?» это, когда она завивала волосы, или: «Мама, у меня сердце
181
замёрзло» - когда вела Витеньку морозным вечером из дет­
ского садика.
«А теперь не замёрзло твоё сердце, сынок? - хотелось
спросить ей, представляя ледяной взгляд красивых глаз Ли­
зы. - Такая заморозит кого угодно».
По случайным знакам, неявным признакам, заметным
лишь матери, догадывалась она, что не всё благополучно в
семье, что жила рядом с ней, жила близко и далеко. Не один
раз, возвратившись с внуком с прогулки, чувствовала она
промчавшуюся грозу, видела её отголоски на возбуждённых
лицах супругов. Но Виктор молчал, а Лиза становилась всё
холоднее и отчуждённее.
Полина хотела знать правду, но и страшилась её. Как
тогда, когда болел муж, она избегала думать о плохом, так и
сейчас на многое закрывала глаза, опасаясь излишними рас­
спросами ускорить развязку. Пусть остаётся всё как есть,
только бы внук был рядом. А может, она стала слишком
мнительной и плохое видится ей там, где его нет? Неужели
у сына хватит выдержки не сказать ничего матери, не поде­
литься, не пожаловаться? Впрочем, выдержки и самостоя­
тельности у него предостаточно, ведь узнала она в своё
время, что никто не отправлял Виктора в Ижевск по назна­
чению, он сам напросился поехать.
Однажды ночью Полина почувствовала, что внук не
спит. Она подошла к нему, потрогала головку, он напрягся.
- Что с тобой, милый? - встревожилась Полина.
- Бабушка, что-то случится плохое.
- Да что же плохое может случиться? - поразилась она
недетским словам внука.
- Не знаю.
- Спи спокойно. Ничего не случится. Хочешь, спою те­
бе песенку?
- Спой.
182
Она запела: «Спи, моя радость, усни...» Алёшенька
взял её руку, прижался щекой:
- И ты, моя радость, усни.
У Полины перехватило дыхание, она нагнулась, поце­
ловала внука в голову.
...А когда плохое случилось, она с горечью подумала:
дети стали мудрее стариков, они рождаются стариками в
этом скоростном атомном веке.
...В субботу утром Виктор вышел на кухню и сообщил
матери:
- Мы развелись с Лизой.
Полина уронила чашку.
- Ты не волнуйся, мам, мы по-хорошему разбегаемся.
Она смотрела на него и не могла выговорить - «поче­
му?» Сын понял, объяснил:
- Мы разлюбили друг друга.
- Вот так, сразу?
- Нет, не сразу, давно. Думали, сумеем терпеть друг
друга ради сына, но не вышло. Ты не представляешь, какой
это был ад, мама! Хорошо, что всё закончилось. Сегодня
она уезжает в Ижевск, билеты я достал.
- С Алёшенькой?
- Конечно. Права на её стороне.
- Но ведь сыну отец нужен.
- Буду приезжать к ним,
- Вижу, ты не понимаешь, насколько всё трагичнее,
чем ты...
- Ой, мама, - перебил сын, - давай только без трагедий.
Всё решено, взвешено, продумано. И не вчера, не позавчера.
- А обо мне ты подумал? - спросила Полина, уже не
надеясь услышать что-то путное от сына.
- А как же не подумал! - искренне удивился Виктор. Ты ни одной нашей безобразной сцены не видела.
- Я не о том. Как я буду без Алёшеньки?
183
- А ты подумай обо мне. Почему я должен губить
жизнь с нелюбимой? Я жить хочу.
Полина ушла в свою комнату. Кроватка Алёшеньки
пустовала, мать забрала его к себе. На их половине не слы­
шалось ни звука. Она села на диван, задумалась, ещё не
осознав до конца свалившейся на неё беды, ещё надеясь
что-то поправить. В нетерпении поспешила на кухню. Вик­
тор спокойно пил чай. Пожалуй, вот только сейчас, при
взгляде на сына, невозмутимо восседающего на стуле и по­
тягивающего горячий чаёк, поняла она, что в самом деле всё
решено бесповоротно. Но она не была готова к этому, по­
этому и не смогла отказаться от ещё одной попытки что-то
изменить.
- Витенька, сынок, позови Лизу, давайте вместе обсу­
дим, подумаем.
- Поздно. Ничего не получится.
- Но почему ты раньше ничего не сказал? Может, я чем
могла помочь.
- Чем же ты могла помочь, мама? Ничем. А огорчать
тебя заранее я не хотел. Вот ты уже плачешь, перестань.
Полина снова ушла в свою комнату. У неё было такое
ощущение, что скользит по дороге в гололедицу под колёса
приближающейся машины. Она прилегла на диван, уткну­
лась в подушку. Не был раньше Виктор таким чёрствым,
виновата Лиза, она сделала его таким, заморозила ледяным
взглядом и улыбками. «Не хотел огорчать...» А вот так, как
обухом по голове - это милосердно? Решили всё между со­
бой за её спиной. А как жить мальчонке без отца? Как жить
бабушке без внука? Об этом кто-нибудь из них подумал? Ну
ладно Лиза - вошла в этот дом чужой, чужой и уходит,
здесь всё понятно. Но как родной сын мог не увидеть, не
понять, чем жила мать всё это время, и, не подготовив, не
предупредив, поставил перед фактом. Она должна принять
этот факт, потому что ничего другого не остаётся, ведь она
184
всего-навсего бабушка, и до её жизни им, молодым и здоро­
вым, нет никакого дела. Обошли, отстранили, перешагнули
через неё.
В соседней комнате раздался крик: «Не хочу к другой
бабушке!»
Полина поспешила в комнату Лизы. Алёшенька бро­
сился к ней.
- Я не хочу никуда ехать! - и, трогая бабушку за руки,
умоляюще попросил: - Оставь меня у себя!
- Лиза, пожалуйста, не забирай Алёшеньку, - без вся­
кой надежды проговорила Полина, заранее зная, что про­
сить бесполезно. И точно. Лиза, захлопнув чемодан, крик­
нула:
- Придумали! Да я до смерти рада, что увожу его от
вас! Вы калечили мне сына своим сюсюканьем! Ваша доб­
рота хуже чумы. Оставьте нас в покое! Алексей, иди ко мне!
Полина положила на место фотокарточку внука, снова
подошла к окну. Вот и тополь не успел подготовиться к зи­
ме, остался с мёртвой листвой на ветках.
Неужели только одна неделя прошла с тех пор, как в
углу её комнаты стояла кроватка Алёшеньки и она пела ему
колыбельные песни перед сном? А вон в том кресле они си­
дели вдвоём, и внук слушал сказки, требуя рассказывать
ещё и ещё, и она без устали рассказывала все, какие знала.
Снова в дом вернулась тишина, но никогда ещё не бы­
ло в ней столько бесприютности и пустоты.
Я У М Р У ВО В Т О Р Н И К
Не люблю занавешенных окон. Вот уже и ночь прильну­
ла к стёклам, а я всё не задёргиваю штор. Когда включаю
свет, за окном появляется ещё одна комната; кажется, квар­
тира моя становится просторнее, а мне веселее. Там, среди
деревьев, тоже стоит сервант, висит люстра, белеет дверь ря­
дом с чёрным провалом, мелькает женщина в зелёном халате,
с короткими кудряшками химической завивки. Она поднима­
ет руки, стелет простыню, взбивает подушку, разворачивает
одеяло. Кровати не видно, она где-то там, за деревьями. От­
чётливо проступает лишь тёмный проём двери, как вход в
преисподнюю; всё остальное размыто ночной тенью.
Та женщина за окном - это я, но спокойнее, невозму­
тимее; поглядывает на меня иронически, словно спрашива­
ет: ну что, плохо тебе, несчастная? А ты живи, как я: не за­
думывайся, не суетись, не переживай, ложись в постель и не
сожалей, что она пуста и холодна.
В сердцах задёргиваю шторы, убираю дополнительную
жилплощадь и назойливую советчицу. В комнате сразу ста­
новится теснее, но не уютнее, нет, глуше и тише.
Спать не хочется, ещё рано, только что кукушка отсчи­
тала девять раз. Сентябрьская ночь стучит в окно дождём,
шумит деревьями жалобно и сердито.
За стеной в своей комнате спит девятилетний Славка, а
может, не спит, лежит с книжкой. Я отключаю голосистого
стража времени - кукушку, но не ради Славки, он-то уснёт,
его и пушкой не разбудишь, а вот мне она не даст глаз
сомкнуть.
186
Закрываю белую дверь, включаю телевизор, сажусь в
кресло. Одно и то же каждый вечер. Беру в руки вязание.
Оно на время притупляет, усыпляет, успокаивает мои рас­
трёпанные чувства и не мешает слушать последние извес­
тия: где-то стреляют, борются с наркоманией, тушат пожа­
ры, спасаются от наводнения...
А в моей комнате время застыло в однообразии, в по­
вторяемости: ничего нового, неожиданного. Только ли в
моём? Пытаюсь представить, сколько ещё таких бедолаг,
как я, сидит перед телевизором, грустит, плачет, или кто-то
уже примирился, отупел от безнадёжности, от напрасных
ожиданий?
Да, конечно, я не одна такая, забытая людьми и Богом,
и в то же время одна. Мы все поодиночке замурованы в че­
тырёх стенах, но далеко не у всех спит в соседней комнате
сын Славка. Бедные мои женщины, разведённые, брошен­
ные или бросившие, обманутые, обманувшиеся, не дождав­
шиеся своего принца на белом коне...
Вон они, наши «принцы» на экране: в вытрезвителе,
старики в сорок лет, хранители «свободы», любители лёг­
кой беззаботной жизни.
Я преувеличиваю, хорошо это знаю, однако не могу
отделаться от мысли, что большинство мужчин похоже на
моего бывшего мужа Иннокентия, которого я дождалась
лишь под тридцать лет, да уж лучше бы миновала меня сия
печаль.
«Слышь, Кать, - преподнёс он мне «новость» пять лет
назад, - не хочу портить тебе жизнь. Пить я не брошу, по­
этому ухожу».
Я должна была, потрясённая таким благородством,
пролить слезу умиления, а я закричала: «Ты совсем пропа­
дёшь, забулдыга! Променять сына на бутылку... Опомнись!
Мужчина ты или нет?»
187
«Конечно, мужчина. Поэтому и освобождаю тебя от
себя, чтобы ты не мучилась».
Вот и освободил. А я с тех пор делю мужчин на две кате­
гории: никому не нужных пьяниц и порядочных, за которых
жёны держатся двумя руками. Но ведь так оно и есть, вот по­
чему пять лет я одна, то есть не одна - с сыном Славкой.
Ну, будет ворошить прошлое. Это всё вторник виноват.
Если у кого-то тяжёлый день понедельник, то у меня вторник. Остальные дни тоже не очень-то ласковы со мной,
но вторник собирает всё самое подлое, вероломное, что
могло бы распределиться поровну на все семь дней.
Например, во вторник предметы не слушаются меня: с
утра разбилась чашка, сломался замок у сапога; на работе
при малейшем моём прикосновении падали на пол скрепки,
авторучка, папка с бумагами; вечером в булочной потеряла
кошелёк с последними шестью рублями - придётся завтра
просить в долг.
Люди относятся враждебнее ко мне тоже во вторник.
По дороге на работу, нечаянно обогнав кого-то, вдруг ус­
лышала за спиной: «Будь ты проклята». Я оглянулась, ожи­
дая увидеть ведьму с клюкой, но на меня злорадно посмот­
рела ядрёная пенсионерка, совершающая утренний моцион.
А чего меня проклинать? Вторник и так давно проклятый.
Так, дальше. В обеденный перерыв именно я попалась
под злую руку продавщице: в ответ на мой невинный во­
прос, когда я смогу отоварить талоны, она закричала: «Ва­
ши талоны мне уже снятся!» Золотые серёжки в её ушах, по
килограмму каждая, вызывающе блеснули в пику всяким
там просителям.
А на работе поспорили с Еленой Игоревной...
Ладно, прервём на этом воспоминания о сегодняшнем
вторнике, конца его ждать всего три часа. Надеюсь, больше
он ничего не выкинет? Оставшиеся дни, разрешившись бе­
дами во вторник, пойдут полегче. До следующей недели.
188
...Минует вечер, пройдёт и ночь. Завтра я побегу на
работу, буду переводить на кальку чертежи, выслушивать
комплименты Бори Замойского: «Сегодня вы лучше выгля­
дите, чем вчера, Екатерина Максимовна». А как же иначе?
Дело идёт к расцвету в сорок лет. Антонина Петровна весь
день будет хвалиться блюдами, приготовленными её уме­
лыми ручками на ужин и на завтрак, и это в наше полуго­
лодное время начинающейся перестройки... Валентина
Александровна снова будет вспоминатй надоевшую всем
историю о том, как она ездила к Чёрному морю в бархатный
сезон, восторгаться редкостными экземплярами мужчин,
однако промолчит, что эти роскошные мужчины танцевали
наверняка не с ней.
Но... Вечер вернётся опять, и опять начнёт ехидно
смотреть на меня моя подруга в тёмном окне, без горя по­
стилающая постель для себя одной.
И зачем только дожила я до такого времени, когда уми­
рают столетие, тысячелетие, любовь, доброта и природа!
Ну вот, перешла на крайности, значит, пора уклады­
ваться спать, но непременно с книжкой. Что у нас на сего­
дня? Ага, детектив! Кто-то убьёт кого-то, кто-то умный
найдёт убийцу, обязательно найдёт, зачем оставлять зло
безнаказанным? Добро должно торжествовать хотя бы в
книгах.
Я уснула на восьмой странице и увидела продолжение
кровавой истории: на кровати лежит труп, по подушке рас­
текается алое пятно. В ужасе смотрю на мёртвое лицо, не в
силах отвести глаз, словно чья-то злая воля наказует меня
кошмаром неизвестно за какие грехи. В убитом я узнаю
двоюродного брата Алёшу. Хочу закричать и не могу - нет
голоса, пытаюсь убежать - ноги не слушаются. Но вот чтото постороннее вошло в сон, какой-то маленький толчок - и
я просыпаюсь. Сердце колотится так, будто я бегом преодо­
левала крутую гору. В последнее время часто вижу страш-
189
ные сны. Кажется, если бы не Славка, давно бы тронулась
умом, ведь ужас продолжает наполнять меня и мою комнату
даже после пробуждения, и я не сразу осознаю, что всё во­
круг как всегда: тихо, пустынно, одиноко.
Смотрю на часы: четверть одиннадцатого. Вторник не
отпустил меня по-хорошему, послал на прощанье ещё один
«подарочек». Лежу и не могу успокоиться, страх продолжа­
ет таиться и в углах полутёмной комнаты, и за дверью, и
даже в часах с кукушкой.
И тут раздаётся звонок в дверь. Он оглушительным
громом прокатывается в наполненной страхом тишине и
подбрасывает меня на постели. Кто может звонить мне в та­
кую пору, кроме грабителя или насильника?! Правда, гра­
бить у меня нечего. На оклад копировщицы и мизерные
алименты не накопишь хрусталя или золота, хотя насильни­
ку всё равно, богатая я или бедная, молодая или старая...
Ну вот, опять перебор; такой уж сегодня у меня день.
Будем верить в хороший конец, как в некоторых книгах.
- Кто? - спрашиваю я, подкравшись на цыпочках к две­
ри, и не узнаю своего осипшего голоса.
- Егоровы здесь живут?
Боже мой! От этого вопроса, от этого голоса радость
вспыхивает с такой же силой, как только что пережитый
страх.
- Здесь, здесь! - распахиваю я дверь. - Алёша! Голуб­
чик! Вот чудо-то!
«Егоровы здесь живут» - это наш с братом условный
знак.
Алёша стоит боком к двери, словно наготове уйти, если
окажется, что Егоровы живут не здесь, а, например, в отра­
жённом мире за окном, куда нет доступа никому.
- Почему чудо? - удивляется Алёша, заходя в коридор.
- Я только что видела тебя во сне. И... кровь на по­
душке. Сон в руку. Кровь - к родне.
190
- Ну здравствуй, сестрёнка. Целуй.
- Здравствуй, мой хороший, - приговариваю я, целуя
брата в подставленную щёку. - А я считала вторник самым
противным днём!
- Ты по-прежнему вся в фантазиях. У меня команди­
ровка, решил воспользоваться оказией и заглянуть к тебе.
Не помешал? Ты одна?
Можно было бы обидеться и даже оскорбиться, вы­
слушивая такие вопросы, если бы в словах моего двоюрод­
ного брата не крылся иной смысл: «Ты всё ещё одна? Я всё
ещё не мешаю тебе?»
- Я не одна... - дразню я Алёшу и делаю паузу: - Со
Славкой.
У Алёши становится такое лицо, будто он втайне
вздохнул с облегчением. В тот момент я не заостряю на
этом внимание.
- Что же ты стоишь? Проходи.
- Сейчас. Ты не возражаешь, если мы устроим малень­
кую вечеринку?
- Спаивать сестру аморально, - с шутливым назидани­
ем говорю я. - В наше время всеобщего осуждения...
- У меня кагор, - защищается брат, - его даже духов­
ные пастыри приемлют, очищая себя и народ от грехов. Нас
не осудит сам Господь Бог.
- Ну, если так, - смеюсь я.
- Лечебное, Катенька, лечебное.
Алёша уходит. Я знаю, у подъезда стоит служебная
машина. Сейчас Алёша начнёт уговаривать шофёра под­
няться ко мне, но тот не оставит «жигули» без присмотра.
Так было уже не раз, и к лучшему. Я не хочу, чтобы с нами
был третий лишний. Тогда не получится уютных посиделок,
хорошего молчания и песен от души. Но будь что будет.
Я бегу переодеваться. Снимаю халат и ночную сороч­
ку, надеваю красное в белый горошек платье, а сама мимо-
191
ходом думаю: стала бы я так радоваться и наряжаться, если
бы ко мне заглянула по пути двоюродная сестра? Не знаю.
Скорее всего, нет.
Моя большая приятельница с третьего этажа Оля Круглова, будучи в курсе всех наездов Алёши, как-то засомнева­
лась в его бескорыстии, ведь за двоюродных братьев неко­
торые замуж выходят.
«Знаю, но это не для меня, - твёрдо убеждённая в своей
правоте, запротестовала я. - Алёшу люблю как брата, а он
меня как сестру, и только».
«За мужчин нельзя ручаться».
«А я ручаюсь за Алёшу. Да нет, как такое вообще мог­
ло прийти тебе в голову?! Я уж не говорю, что Алёша женат
и его Анюта тоже мне как родная. А главное, Алёша умный,
он понимает, что если не приведи Бог... Ну, в общем, мы
потеряем больше, чем приобретём».
Не знаю, почему я так многословно убеждала Олю? Уж
не потому ли, что в глубине души соглашалась с ней? Вот и
теперь я наряжалась для брата, а не для сестры. Ну, нет. Я
сбросила платье, снова облачилась в зелёный халат. Вот
так-то лучше. Не надо давать ему повод чувствовать себя со
мной мужчиной. В конце концов, всё зависит от меня.
Я вышла в коридор, пригладила перед зеркалом волосы.
Алёша возвращается, достаёт из пакета вино, коробку
конфет, другой пакет суёт в холодильник.
- Здесь шоколад и паюсная икра. Это Славке. Он рас­
тёт, ему нужнее.
Откуда такое богатство при диком дефиците, я не спра­
шиваю, Алёша всё равно не скажет. Остаётся лишь догады­
ваться. Но даже появись он с пустыми руками, это ровным
счётом ничего бы не изменило в моём отношении к нему.
Алёше я всегда рада. Из всей родни он один не осудил меня,
когда ушёл Кеша. Родная сестра Алёши Наталья коротко
высказалась: «Сама виновата». Напрасно пыталась я объяс-
192
нить двоюродной сестре, по какой причине мой супруг от­
казался от семьи, но, увы, не хотела она верить никаким
объяснениям. Впрочем, Наташку мне всегда было трудно
понять. Помню, в детстве я каждое лето ездила к ним в Лопуховку. Тогда ещё были живы мой родной дядя по отцу,
Егоров Иван Иванович и добрая тётя Клава...
Так вот, однажды мы втроём, тётя Клава, Наташа и я,
носили кизяки и складывали в пирамиду с окошками для
просушки. Я брала колючие кирпичики и клала на голую
тощую руку (не как у Наташки, вскормленной на деревен­
ских сливках), отчего долго потом саднили царапины, как
вдруг слышу тихое шипение: «Ты что, слабее меня, что ли?
На один кизяк меньше берёшь!» Я быстро исправилась, по­
ложила больше, но вместо признательности опять слышу
ядовитое: «Лучше меня хочешь быть?» Наташка не раз ста­
вила меня в тупик.
- Славка спит? - прервал мои воспоминания Алёша. Пойду посмотрю.
- Зачем? Ты разбудишь его.
- Не разбужу.
- Да разбудишь ведь. Он спит. Не ходи, - отговариваю
я брата.
Он не слушает меня, идёт по комнатам, возвращается
сияющий, довольный.
- Подрос парень. Хочешь, возьму его к себе на год?
Ему нужно мужское влияние.
Я прихожу в ужас. Расстаться с сыном на год?! Остать­
ся наедине со своей подругой по ту сторону окна и с безжа­
лостными вторниками?!
- Ни за что! - выпаливаю я. - У него учитель мужчина,
умнейший Иван Петрович. Так что мужским влиянием он
обеспечен.
193
- Ну ладно. Мы ещё подумаем, - обещает Алёша и раз­
ливает вино. - Я, между прочим, голодный. Есть у тебя чтонибудь?
- Только арбуз. Последний в этом сезоне, наверное, по­
этому он белый и не сладкий.
- Ничего, мы его сахаром посыплем, - шутит Алёша. Подавай.
Он выпивает вино, ест арбуз с хлебом. Я сижу по дру­
гую сторону стола, смотрю на Алёшу и улыбаюсь. А ещё
жаловалась на вторники, будто ничего хорошего они не
приносят.
Алёша сидит на стуле в очень удобной позе. Он умеет
устраиваться со вкусом везде: в машине, на скамейке и про­
сто на траве. Глядя на него, веришь, как ему хорошо и уют­
но, и самой становится хорошо и уютно рядом с ним. К то­
му же Алёша у нас очень красивый: густые чёрные брови,
большие синие глаза, правильный нос, здоровый цвет лица.
Мне нравится, что он легко относится к своей красоте: она
его не обольщает, но и не давит. Однако близким мне этого
человека делает не привлекательная внешность, а умение
сопереживать, сопричастность моей неустроенной жизни,
которые я улавливаю только от него и ни от кого больше.
- Рассказывай, как живёшь, - почти приказывает Алёша.
- Хорошо, - пожимаю я плечами.
- Подробнее, - уже без «почти» приказывает брат, но
по губам его пробегает мимолётная улыбка. Так улыбаться
умеет тоже только он, смягчая сухость слов этой быстрой
своей улыбкой. Мне не раз казалось, что улыбаюсь, как
Алёша.
- С утра сегодня светило солнце, - медленно начинаю
я, словно припоминая подробности, - после обеда стало
пасмурно. Не знаю почему, но мне больше нравятся тучи.
На душе становится тихо и отрадно, а при солнце я не ощу­
щаю себя, душа улетает в космос.
194
Алёша снова улыбается:
- И это всё?
- Всё. Остальное: работа - дом, дом - работа, - говорю
я, а сама мысленно пробегаю сегодняшний день, похожий
на сотню других, с небольшими вариантами: торопливые
утренние сборы, наказы Славке купить хлеба и молока, ведь
в магазинах к вечеру уже ничего не будет; разговоры на ра­
боте не только о работе, но и о том, где достать мыла, а где
выбросили стиральный порошок.
Что ещё? Ну вот, например, стычка с Еленой Игоревной,
когда она начала восхищаться современными фильмами:
- Наконец-то пустили на экраны сексуальные сцены,
без всякого ханжества...
Я перебила её:
- То, что дозволено двоим в спальне, не должно выно­
ситься на всеобщее обозрение.
- А где же учиться неумелым?
- Учиться надо стыдливости и целомудрию, а не рас­
пущенности. Учиться по фильмам?! Докатились. Кричим о
бездуховности, а сами умножаем её. Смотреть нечего, от
фильмов просто тошнит.
Елена Игоревна молчит, не считает нужным продол­
жать разговор со мной. Она инженер с высшим образовани­
ем, значит, само собой разумеется, разбирается во всём луч­
ше простой копировщицы с десятилеткой. В одном она пра­
ва: у меня не хватает аргументов доказать свою правоту, но
понимаю я всё не хуже, а может даже, и лучше, чем она.
Например, ясно вижу, что никакими правильными, умными
и вескими словами не поколебать чувство непогрешимости
таких, как Елена Игоревна.
Наш спор слышат ещё двое с ближних столов, но Ли­
дия Павловна сидит, уткнувшись в книгу учёта, ей безраз­
личен наш разговор, она с упоением, вдохновением и подъ­
ёмом может говорить лишь о тряпках: о складочках, вытач-
195
ках, кружавчиках. Право слово, мне иногда становится
жаль, что красноречие Лидии Павловны лишено высокой
трибуны. Антонина Петровна тоже молчит, не вмешивается,
лишь изредка хмыкнет то ли одобрительно, то ли осуж­
дающе, зато большие красивые глаза её быстро увлажняют­
ся, и опять непонятно отчего: от сочувствия мне, Елене
Игоревне или бедным актрисочкам, которым приходится
возникать на экране в костюме Евы.
А может, рассказать Алёше, как стояла однажды в оче­
реди за колбасой и поругалась с бабой поперёк себя шире?
Меня вечно тянет за язык, но как промолчать, если эта от­
кормленная туша (интересно, где она достаёт продукты,
ведь не с голоду разнесло бедную?) принялась поминать не­
добрым словом участников войны, которые лезут без оче­
реди, и «афганцев» заодно: «Вот навязались на наши голо­
вы».
- Вам бы над ухом разок выстрелить... - возмутилась я.
- ...Жирок бы порастрясла, - докончил за меня стари­
чок, явно ветеран войны, но отстаивающий очередь наравне
со всеми, только бы не выслушивать упрёки всегда готовых
к скандалам подобных баб.
Рассказать Алёше об этом? Снова ощутить бессилие от
необъяснимой людской враждебности, тупости, подлости?
Поделиться, как потеряла последние шесть рублей? Как ус­
тала жить в долг, считать копейки от зарплаты до аванса,
как на несчастные сэкономленные рубли не могу найти в
магазинах дешёвую обувь для Славки и зимнее пальто для
себя?
Не стоит. Не хватит и суток выслушать ему все мои
жалобы. А потом... В холодильнике лежат паюсная икра
и шоколадка. Не слишком ли большой контраст между моей
и его жизнями; как бы не вызвать шок.
Ох, занесло меня как всегда не в ту степь. Неужели
196
я завидую благополучию брата? Да нет, скорее, это жалость
к себе и Славке, что у нас с ним не так, как у других. Не
у всех, но у многих. А безразличным к моей судьбе Алёша
никогда не был.
Знал бы он, что поднялось в моей душе от его простых
слов - «Рассказывай, как живёшь».
А так, голубчик, что когда подходила к дому после бега
с препятствиями, именуемым одним днём жизни Екатерины
Максимовны Егоровой, вдруг захотелось услышать тихое
доброе слово от кого-нибудь, всё равно от кого, даже глаза
защипало от подступивших слёз.
.. .Я взяла рюмку, налила вина и залпом выпила.
- Всё понятно, - укоризненно сказал Алёша. - Только
это не панацея от твоих бед.
- Не бойся за меня, это я при тебе расслабилась. Давай
лучше споём: «Начинаются дни золотые молодой беспро­
будной любви...»
Алёша тихонько подхватывает: «Ой, вы кони мои во­
роные, вороные вы кони мои».
То ли от песни, то ли оттого, что напротив сидит брат,
от его доброй мимолётной улыбки становится легко на ду­
ше, как мечталось в конце дня и как бывает очень редко.
Спев песню, мы с Алёшей ещё раз поднимаем рюмки «По последней, Катенька», - и желаем друг другу счастья,
как под Новый год. Для меня так оно и есть, ведь приезжает
он очень редко.
Алёша ставит рюмку, смотрит понимающе.
- Из твоего «подробного» рассказа ясно, коза, как ты
поживаешь.
Прозвище «коза» я получила ещё в детстве, когда при­
езжала в очередной раз на каникулы в Лопуховку. Однажды
мы с Алёшей пошли к его тётке по матери за яблоками.
Помню, солнце уже село, заря догорала, розовое облачко
197
застыло у нас над головами, к земле подбирались сумерки.
Я сорвала большой лист лопуха, накрылась им.
- Это мой зонтик, - повернулась я к Алёше. - Нравится?
- Нравится, - улыбнулся он. - Я нарисую тебя так.
Брат, как и мой отец, отлично рисовал.
- Но как ты перейдёшь на ту сторону, - задумался он,
остановившись у тонкого брёвнышка-мостика через узкую
речонку.
- А вот как. - Балансируя лопушком, я перебежала на
другой берег.
- Ну, коза! - восхитился Алёша.
С тех пор и повелось - «коза». У него ласково получа­
ется, мне нравится.
От этого детского прозвища и сейчас становится тепло
на душе. Но я снова увожу разговор о моей жизни в сторону
и спрашиваю брата:
- Ты надолго приехал? Кататься будем?
- Попозже.
...В один из своих приездов Алёша спросил, что мне
нужно в данный момент, имея в виду мои финансовые про­
рехи, а я ответила: хочу за город, в лес, в Лопуховку, пусть
свозит меня куда-нибудь. «В Лопуховку - в другой раз, а в
лес можно сейчас».
Никогда не забыть мне ту нашу первую вылазку за го­
род. Деревья стояли в густом инее, мы ехали под кружевной
крышей; звёзды крупными синими льдинками висели так
низко, что хотелось протянуть руку и дотронуться.
- Как давно не видела такой красоты! - прошептала я.
Алёша успокаивающе похлопал меня по руке.
С тех пор почти в каждый его приезд мы выезжаем за
город - осенью, весной, в дождь, в метель. Это стало нашей
традицией.
Не знаю, стараюсь не задумываться, каким стал Алёша,
работая следователем в районе (человек противоречив!), но
198
когда он со мной, я вижу, чувствую, ему нравится чем-то
обрадовать меня. Но больше всего я люблю брата за песни.
Выпиваем мы с ним чисто символически, что-нибудь лёг­
кое, для раскрепощения души, а потом начинаем петь. Я на
всякий случай закрываю дверь, вдруг наша «музыка» разбу­
дит Славку, и мы вполголоса поём одну песню за другой.
Любимая песня Алёши - о вороных конях. У нас с ним
складно получается, на два голоса, для кухни сойдёт.
Уберу свои сани коврами,
В гривы алые ленты вплету,
Прозвеню, пробренчу бубенцами
И тебя подхвачу на лету.
И кажется мне, что Алёша вот такой же добрый моло­
дец с русской удалью, с русской неоглядностью, с русской
душой, щедрой, неровной, шалой.
Тётя Клава, покойница, порассказала о его молодых
проделках, не злых, не коварных, нет; сумасбродство его
шло от неугомонного нрава. Уж не помню сейчас обо всех
его «подвигах», а вот что он усмирил какого-то особенно
свирепого жеребца, который кусал даже конюха, - это от­
ложилось в памяти. А потом гонял на этом коне сломя голо­
ву по Лопуховке так, что старухи крестились вслед.
Лопуховка! Как хорошо я помню её! Оттуда вышли
мои родители, значит, она и моя родина, хотя родилась я в
городе. Я ещё застала её чистую речку, её луга, теперь пе­
репаханные; тогда мы ещё могли без опаски ходить в лес за
ягодами и орехами...
Никого из родных не осталось в Лопуховке, и люди там
теперь чужие, пришлые из других мест.
Алёша давно живёт в райцентре за Волгой.
- О чём задумалась, коза?
- Давай ещё споём, - прошу я, не отвечая на его во­
прос. О чём я думаю, говорить не собираюсь. Зачем ЕМУ
199
рассказывать ЕГО жизнь? Он сам всё знает. Правда, навер­
ное, не так, как я, но всё равно.
Алёша поёт, я подпеваю, а сама продолжаю думать о
нём, о поворотах его судьбы, о том, кем он мог стать, но не
стал. Не могу не думать об этом, когда он рядом. Не зная
его теперешней жизни, приближаю прошлую. Она возвра­
щается ко мне с каждым его приездом.
Когда-то давно, на заре туманной юности, Алёша про­
бовал поступить в лётное училище. Не поступил.
- Представляете, голова закружилась. Как завертело на
тренажёре - в глазах потемнело, тошнота подступила...
И это у меня?!
Как сейчас слышу его голос с растерянным смешком,
когда он вернулся с экзамена и рассказывал моим родите­
лям о своём позорном провале. И ещё помню, что родители
не поверили Алёше. Чем-то он выдал себя, а чем, мне было
невдомёк по малолетству - брат старше меня на восемь
лет, - иначе отец на правах родного дяди не упрекн/л бы
его: «Уж лучше откровенно признаться, что передумал
стать лётчиком, чем наговаривать на себя».
После этого мы долго не видели несостоявшегося лёт­
чика.
Отслужив в армии, Алёша поступил в художественное
училище, жил в общежитии, часто приходил к нам, дарил
свои эскизы, делал у нас карандашные наброски. Однажды
он предложил: «Садись, коза, сделаю твой портрет».
Я охотно уселась на стул, приняв соответствующую, по
моему мнению, позу.
- Сделай весёлое лицо, - велел Алёша.
- Сделать можно яичницу, а не лицо, - сумничала я.
Мне было пятнадцать лет, и я жила в кошмаре взросления. Будешь придираться, встану и уйду.
- Хочешь, расскажу случай из моей армейской жиз­
ни? - предложил Алёша, не обратив внимания на мою гру-
200
бость. Ни упрёк, ни насмешка не усмирили бы меня так, как
спокойный тон брата, я даже почувствовала раскаяние.
- Ты знаешь о том, что моя мать верила в Бога? - начал
Алёша, удобно устраиваясь на стуле, как он один умеет это
делать.
- Конечно знаю, но при чём тут армия?
- Не спеши.
Брат держит на коленях альбом, водит карандашом по
чистому листу, коротко взглядывает на меня.
- А ты веришь в Бога, коза?
Я подскакиваю на стуле.
- Е щ ё чего!
- А Бог есть.
- Ты его видел?
- Видел.
- Поздравляю.
По лицу Алёши пробегает улыбка, и до меня доходит:
ему просто нравится поддразнивать строптивого подростка,
нравится быть неожиданным.
- Повторяю: не спеши. Так вот, служу я себе и служу,
как вдруг стал замечать рядом с собой какую-то тень. Про­
снусь ночью в казарме - рядом с койкой стоит человек. Вер­
нее, не человек, а смутное пятно с контурами человека.
Тень не тень, не поймёшь. Короче, стоит кто-то. Усну, про­
снусь - всё стоит. И так каждую ночь.
- Может, спросонья тебе казалось, - предположила я,
не желая верить в сверхъестественное и уже против воли
наполовину веря Алёше.
- Я не выдумываю, честное-пречестное. Однажды но­
чью послали меня с заданием, неважно каким. Светит луна,
дорогу хорошо видно; иду, и ОНО тоже идёт чуть поодаль.
Я побегу, и ОНО побежит. Признаюсь, жутковато стало.
Потом мелькнула догадка. Пишу домой: так, мол, и так, до­
рогие мои, отчего это кто-то преследует меня? Наташка от-
201
вечает: подступила она с расспросами к матери и вот что
выяснила: молится та за меня Николаю Угоднику. Усека­
ешь, коза? Так рьяно молится и так ясно представляет себе
этого святого, что и я его увидел. Телепатия. Ты слышала об
этом?
- Слышала. Но это ещё не изученный вопрос, - ответи­
ла я вычитанными из книг словами.
- Возможно, - согласился брат, - но я на себе испытал
этот неизученный вопрос. Ну вот и готово. Смотри.
Алёша протянул альбом. Я взглянула и ужаснулась.
- Это не я! Ничуть не похоже.
- Похожа. Я тебя такой вижу.
- Спасибо! - ядовито поблагодарила я. - Не думала,
что ты видишь меня такой уродиной.
- Ну, раз так... порви.
Алёша обиделся. Мне стало жаль его, хотя извиниться
и не подумала, но утешить попыталась:
- Ничего, ещё научишься. Природа у тебя здорово по­
лучается.
Тот листок из альбома я не порвала, он и сейчас лежит
среди фотографий как память о ещё одной не состоявшейся
профессии брата. После второго курса Алёша бросил учи­
лище и поступил в юридический институт. Возмущённая
таким поворотом дела, я накричала на него:
- Зачем ты разбрасываешься?! Завтра тебе надоест
юридический, и ты пойдёшь в экономический?
- Нет, Катенька, это окончательно. Я понял себя. Самое
большее, что смогу, это малевать рекламы. Ты права была,
когда разругала тот портрет. Надо уметь честно признаться,
что художник из меня никакой.
Юридический Алёша окончил, уехал по назначению за
Волгу работать следователем. Видеться мы практически пе­
рестали, но после того, как Кеша подарил мне свободу, а
родные будто по уговору забыли дорогу ко мне, Алёша на-
202
против стал приезжать чаще. Я как-то поинтересовалась: «А
у сестры был?»
Наталья живёт на другом конце города, но для Алёши
на машине любое расстояние не проблема.
«Нет, не был, - ответил он. - С ней неинтересно. Нач­
нёт жаловаться на мужа, на сына, на сослуживцев... Есть
люди, у которых весь мир виноват. У тебя я отдыхаю ду­
шой».
Неужели, правда? Да что там лукавить, конечно, прав­
да, я и сама это вижу. А ведь характер у меня не ангельский,
иначе не сказала бы я однажды таких слов брату, на кото­
рые он мог обидеться и забыть дорогу ко мне. Я не Наташ­
ка, жаловаться не люблю, но прямолинейности мне не за­
нимать. Однажды он расхвастался: «Я знал», «Я видел»,
«Пусть знают, с кем имеют дело»...
- Алёша, - остановила я его, - не заносись. Терпеть не
могу недалёкость, спесь.
Сказала так брату и испугалась: пошлёт он меня по­
дальше и уедет навсегда. Но Алёша улыбнулся и снисходи­
тельно похлопал меня по руке. Я же с горечью поняла: ни­
чего не изменит в поведении брата мой слабый голос, кото­
рый он слышит раз в год. У него свои взгляды, привычки,
поступки, и мне нет доступа в его жизнь.
Но всё-таки почему-то его тянет ко мне?
Ладно, - смирилась я, - буду принимать его таким, ка­
кой он есть. Пусть отдыхает душой у меня. Я люблю его,
жду - хотя бы ради наших песен. Для меня его приезды то­
же праздник души, а остальное меня не касается.
...Мы поём с Алёшей нашу любимую, лопуховскую:
«Вы не вейтеся, русые кудри, над моею больной голо­
вой...», потом говорю:
- Хочу за город. Нигде ведь не бываю.
- Совсем?
203
- Ну... со Славкой в кино ходим. Когда был поменьше,
просмотрели все мультики, сказки, теперь смотрю вместе с
ним про войну, про солдат.
- Хорошо, - поднимается Алёша. - Поедем. Куда хо­
чешь на этот раз?
- На Волгу. Проедем по мосту туда и обратно, и всё, скромно опускаю я глаза. Алёша смеётся:
- Ну, коза, погоди! Это же километров пятнадцать
только туда.
- Ты торопишься?
- Поехали! - решительно взмахнул рукой Алёша, как
если бы собрался распутать самое запутанное дело.
И вот мы в машине. За стеклом шумит сентябрьская
непогода, и оттого особенно уютно и тепло в отгороженном
от мира салоне «жигулей». Колёса бесшумно катят по ковру
из жёлтых листьев, что блестят от дождя под светом фона­
рей. На улицах ни души, но легковушек много.
На мосту движение тише. Волгу не видно, она угады­
вается по тёмному молчанию между редкими огнями бере­
гов. Но будни мои от её молчаливого дыхания и от присут­
ствия Алёши уходят далеко-далеко, за невидимую черту,
куда неторопливо течёт Волга.
- Ну что, довольна, коза? - спрашивает Алёша на об­
ратном пути, сам довольный вдвойне.
Мы сидим рядом, плечом к плечу. Шофёр за весь путь
не проронил ни слова, и я не знаю, сердит он или нет, вы­
полняя волю начальника и каприз его сумасбродной сестры.
Алёша как-то сказал, успокаивая меня, что с водителем они
большие друзья, а для друга он готов на всё.
Я с благодарностью беру Алёшу под руку:
- Ещё бы не довольна. Спасибо.
Дальше мы молчим, а о чём ещё говорить, если брат и
так всё понимает: развлечений у меня никаких. Вот это, на-
204
верное, самое ценное: ему ничего не надо объяснять; этим
он похож на прежнего Алёшу.
- Заходить не буду, - говорит он, останавливаясь у две­
ри. - Сейчас обратно на мост.
- Когда ещё приедешь?
- Не знаю.
Алёша целует мою руку. Мы всегда с ним так проща­
емся, но сейчас я непроизвольно отталкиваю его голову: в
поцелуе мне чудится что-то лишнее. Если я ошиблась,
Алёша должен засмеяться, сказать что-нибудь забавное,
шутливое, но он смотрит очень серьёзно, и мне становится
почему-то не по себе.
- Ты чего? - спрашиваю, чтобы только не молчать. Не­
ловкость какая-то появилась в молчании.
- Пожалуй, мне не надо больше приезжать к тебе.
Алёша отводит глаза. И я отвожу глаза. Обрадовал бра­
тец, ничего не скажешь.
- Да, решено, нам нельзя больше встречаться.
- Почему? - ещё не сдаюсь я, хотя всё уже ясно, но это
не вопрос к нему, почему он перестанет приезжать, а поче­
му он вдруг так повёл себя.
- Ты всё понимаешь, Катенька. - Он надевает фуражку
и уходит.
Я стою на площадке второго этажа, слушаю его шаги
по лестнице. Такой развязки я никак не ожидала. Алёша
сам приучил меня любить его как брата и меня любил как
сестру.
Шагов уже не слышно, затих и шум отъехавшей маши­
ны, а я всё стою.
«Что же это такое?» - задаюсь вопросом уже в постели,
не помня, как очутилась в ней.
На улице бьётся ветер, сыплются листья, и кажется,
кто-то осторожно идёт по балкону, подкрадывается к моему
окну. Жутко, неприкаянно, несчастно. А я-то думала, что и
205
во вторник может случаться хорошее. Ведь приехал брат...
Нет, точно, я умру во вторник. А может, это будет благом?
Да нет, Алёша просто пошутил. Неловко, глупо, недос­
тойно, но пошутил.
Я уткнулась в подушку. Всплыло лицо Алёши. Какое
там пошутил!
Почему-то вспомнился Боря Замойский, как пытался
напроситься ко мне в гости и всё поправлял очки, в которых
светилось двумя бликами окно нашего кабинета, а что там
за бликами, видно не было. Но мне не было нужды разгля­
дывать, я и так знала: ни любовь, ни нежность или хотя бы
простая симпатия не нашли себе места в глазах Бори.
Недаром мне вспомнился Замойский. В глазах Алёши я
тоже не увидела ни любви, ни нежности, ничего похожего
на то, что видела раньше к себе как к сестре.
Ах, Алёша, Алёша, зачем ты всё разрушил? Разве пло­
хо было нам петь песни, кататься на машине? Почему пока­
залось тебе этого мало? Зачем так неожиданно, вдруг, отка­
зался ты от меня, от нашего прошлого, от настоящего, от
праздника души?
Во мне внезапно поднялась злость. Да полно, так уж
неожиданно это случилось? А его метания, поиски... Поис­
ки чего? Престижной профессии? Ведь лётчики разбивают­
ся, а художник долго пробивается к известности, к призна­
нию. Теперь понадобилась удобная любовница? Покорная,
заглядывающая в рот, восторженная дурочка, которая не
хотела понимать, что всё на свете меняется, а человек - в
первую очередь. Ну подумай, несчастная идиотка, так уж и
закружилась голова у молодого здорового парня на трена­
жёре? А почему не стал художником? Захотелось места подоходнее? Лишние деньги, паюсная икра...
А его непонятный поступок, когда неизвестно зачем
пошёл взглянуть на спящего Славку? Да он проверял, не
спрятан ли где в углу друг дома! Прозрела, слава богу!
206
Злость моя сменилась обидой. От кого угодно могла я
ожидать недоверия, только не от Алёши. Ни с того ни с сего
сбросить маску любящего брата... Не верится, не хочу ве­
рить! Как можно было не понять, что чистота наших отно­
шений - это редкость, дар Божий. Не удержался ты на вы­
соте, мой милый братец. Никогда, никогда не явится к тебе,
отступнику, светлое божество, твой ангел-хранитель; к та­
кому, каким ты показал себя сегодня, НИКОГДА, сколько
бы ни молилась мать, будь она жива.
Нет, определённо я умру во вторник; когда-нибудь я не
справлюсь с ним, и он добьёт меня, этот второй день недели.
И вдруг вспыхнуло во мне дикое, мучительное жела­
ние, чтобы Алёша вернулся, чтобы снова сели мы за стол и
спели любимые лопуховские песни и, не стыдясь, посмот­
рели друг на друга. А что если Алёша, в самом деле, вер­
нётся, раскается и попросит прощения? Нет, никогда не
смогу простить его, даже если мне суждено век оставаться
наедине с подругой по ту сторону окна.
И всё-таки буду молить Бога, чтобы он вернулся.
ПАХНБТ СЕНОМ ЯНВАРЬ
Сестре
Зине
1
Вера Николаевна встретила меня на станции, обняла и
расцеловала как родную.
- Умница, что приехала. Ну, молодец! Если честно, я
сомневалась. Но всё хорошо. Пойдём. Тут неподалёку наш
деревенский конюх дожидается. Он к дочери наведывался, я
договорилась - подвезёт нас. На автобус мы опоздали, те­
перь нескоро будет.
И вот я сижу в санях на сене, вдыхаю дивный аромат и
надышаться не могу; выдернула пучок и не отнимаю от ли­
ца; никогда не думала, что может так пахнуть сено посреди
зимы. И на санях никогда в жизни не ездила: ни с чем не­
сравнимо ощущение плавного скольжения по снегу.
С Верой Николаевной мы познакомились летом про­
шлого года в доме отдыха. Она не была моей соседкой по
комнате и вообще жила в другом корпусе. Но однажды ве­
чером я поднялась в кинозал в новой вязаной кофте. Вере
Николаевне понравился узор. Она подошла и спросила, кто
вязал. Я ответила, что сама. Тогда она попросила:
- Поучите меня, а? Но... хочу предупредить: я - начи­
нающая. На старости лет надумала учиться вязанию. В мо­
лодости некогда было, да и неохота. Ну как, согласны по­
мучиться?
- Ничего сложного нет.
208
Однако мне действительно пришлось помучиться; не
сразу освоила эту премудрость моя новая знакомая, но всётаки справилась. Благодарности не было конца, а я, конеч­
но, удивилась: стоит ли такой пустяк горячей признательно­
сти? Но Веру Николаевну было не остановить:
- Вы такая добрая, такая славная. Дайте ваш адрес, я
напишу.
За адресом дело не стало, но я была уверена, что пыл
Веры Николаевны скоро угаснет. Вот разъедемся по домам,
и всё забудется. Однако странная женщина слово сдержала,
прислала длинное письмо, где рассказала всю свою жизнь.
Они с сестрой Настей родились до войны, а младшие - Ни­
на с Митей - послевоенные. Отец умер рано, и всё-таки
мать всех поставила на ноги; жили бедно, но дружно, все
получили образование, переженились и повыходили замуж,
теперь у сестёр дети и даже внуки есть, а ей Бог не дал ни
детей, ни внуков, живёт одна, мужа похоронила пять лет на­
зад, а через год умерла мать. Кофточку она вяжет, а как за­
кончит, сфотографируется и пришлёт фото.
Письмо моей новой знакомой тронуло меня своей про­
стотой и искренностью, и я ответила ей в том же духе.
Месяца через два Вера Николаевна прислала цветную
фотокарточку. Снялась она возле палисадника на фоне жел­
теющей берёзы, а сама была в голубой кофточке. Я долго
держала фото в руках, с улыбкой глядя на доброе открытое
лицо Веры Николаевны. Ещё в доме отдыха она сказала, что
ей за пятьдесят, но годы бережно отнеслись к ней: худая,
статная, с живыми лучистыми глазами, с красивой сединой.
Хотелось бы мне так выглядеть, когда перевалит за пятьдесят.
Вот с таким человеком встретилась я в доме отдыха. Но
не примечательная внешность Веры Николаевны запала в
душу, хотя это само по себе стоило внимания (и вниманием
её отдыхающие не обделяли), а совсем другое. Я поехала на
отдых, сбежав от мужа и сына, с мстительным чувством -
209
пусть они там покрутятся без меня: побегают по магазинам,
сами себя накормят ужином и завтраком, сами помоют по­
суду... Пусть. Устала я быть стряпухой, посудомойкой,
прачкой, снабженцем и не слышать за все старания элемен­
тарного «спасибо».
Мой муж Александр вообще-то был человеком с пере­
менчивым характером, а, когда пристрастился к выпивке,
стал вообще непереносимым. Пил он давно, и не ушла я от
него по двум причинам: некуда, да и сыну нужен отец. Вот
и терпела, а что из этого получилось? Егорка вырос, отслу­
жил в армии, вернулся домой и... составил отцу компа­
нию - за бутылку садятся теперь вдвоём, а на работу уст­
раиваться и не думает. Ни уговоры, ни укоры, ни слёзы не
действуют на моих мужчин. Живу я как в страшном сне.
Защиты и поддержки нет никакой. Единственный брат мой
Валерка (живёт в нашем доме этажом выше) однажды вы­
сказался так:
- Сама воспитала сына таким.
- Конечно, я приучала его пить! Я, а не отец! - ответи­
ла я упавшим, но яростным от обиды и злости голосом. Не
было сил закричать, а ведь момент подходящий: покричать
бы, выгнать брата... Но их трое, а я одна. Села и заплакала
от бессилия. Этот защитник сам не лучше: сказал мне га­
дость и тут же уселся за стол, поставив ещё бутылку.
А накануне отъезда в дом отдыха мой благоверный по­
лез с кулаками.
- Если ты меня тронешь, - тихим от бешенства голосом
сказала я, - убью. Ночью... Когда уснёшь.
- Ну, поезжай, заморочка, и не возвращайся.
«Заморочка» - это самое скромное из его ругательств,
но почему-то самое обидное.
...Само собой разумеется, что на новом месте я всех
сторонилась, не ходила на танцы, на прогулки; лишь иногда
моей соседке по комнате удавалось вытащить меня в кино.
210
Такое было настроение, что весь мир казался враждебным,
даже небо над головой. Мне хотелось покоя. И больше ни­
чего. Часами лежала я на кровати и читала что попадётся.
Увидела как-то заметку в газете «Жизнь после жизни» и по­
думала: если только правда, что после смерти встречает
нашу душу кто-то бесконечно добрый, то не лучше ли уме­
реть? Ведь не от кого ждать мне в этой жизни ласковых
слов, никто не спросит заботливо, хорошо ли мне, здорова
ли, какое у меня настроение. Ни муж, ни сын палец о палец
не ударят, чтобы хоть в чём-то помочь мне; родной брат с
ними заодно, а мать с отцом умерли. Уйти некуда, разме­
нять квартиру не дадут (заикалась как-то об этом), так зачем
жить, для кого? Ни во что хорошее я больше не верила, по­
этому и чуждалась всех.
И вот, пожалуйста, впервые за последние годы услы­
шала я от чужого человека слова, от которых давно отвы­
кла, забыла даже, что они существуют: «Вы такая добрая,
такая славная».
Повеяло хорошим, родным, словно мать поцеловала,
положив руку мне на голову. И вдруг открылось - как обде­
лена я хорошими людьми. На работе ни с кем не сблизи­
лась: наверное, моё постоянно угнетённое состояние и хму­
рый вид отталкивали людей.
- Ну что вы, Вера Николаевна, - смутилась я, - ведь
ничего не стоило...
Она внимательно посмотрела на меня, взяла за руку и
сказала:
- Всё будет хорошо, Оля.
Потом ещё несколько раз внушала, именно внушала,
глядя в глаза добрым умным взглядом и поглаживая мою
руку:
- Всё будет хорошо, всё образуется. В личной жизни тоже. Душа у вас ещё не остыла. Вы молодая, красивая...
- Молодая?! Мне уже сорок два!
211
- Только сорок два, - поправила она с улыбкой. - Бог
ещё вспомнит о вас.
Её пожелания отчасти сбылись сразу: по возвращении
домой я застала мужа каким-то притихшим. Хотя продол­
жал пить каждый день, заморочкой называл реже. Но глав­
ное в другом: Егорка, мой сын, устроился на работу, встре­
тился с девушкой, в октябре женился и жить ушёл к тёще,
чтобы не видеть больше пьяные застолья отца и не прини­
мать в них участия. Один камень свалился с души, я вздох­
нула свободнее. Если бы ещё и Александр образумился,
но... это пока остаётся мечтой. В деревню к Вере Никола­
евне отпустил молча, и то хорошо.
2
- Далеко до Ильиновки? - спросила я Веру Николаевну.
- От станции - четыре версты.
Как необычайно и хорошо прозвучало это милое забы­
тое слово - «верста». Впрочем, для меня всё было удиви­
тельным, новым, всё нравилось: неторопливая поступь ло­
шади, снежные просторы по обеим сторонам дороги, серое
уютное небо и тишина, тишина. Осталась там, далеко, в го­
роде, постоянная, изматывающая душу тревога: в сильном
подпитии придёт с работы муж или не очень, с каким жела­
нием - продолжать накачиваться или притормозить, ругать­
ся начнёт или будет угрюмо молчать; отодвинулось от меня
и чувство невозможности изменить что-либо в своей жизни.
Сейчас здесь, в санях, прижавшись к плечу Веры Ни­
колаевны, я испытывала тихую радость, словно перенеслась
в детство или ещё дальше - в глубокое прошлое, когда лю­
ди жили не торопясь, не растрачивая себя по мелочам, ибо
мелочи не были случайными и досадными, а полными зна­
чения и смысла.
212
Я вырвалась на свободу и была счастлива. Даже в доме
отдыха ничего подобного не ощущала. Там, как и в повсе­
дневной жизни, нет спасения от обязательности: вставай и
ложись по часам, по часам ходи в столовую и участвуй в
массовках.
- Зачем взяла отпуск зимой? - с улыбкой упрекнула
Вера Николаевна. - Летом у нас лучше.
- Такой порядок: два раза подряд летом не отпустят.
Очерёдность. По графику на этот раз у меня - январь.
- Месяц?
- Двадцать четыре дня. Осталось восемь дней.
- Отчего раньше не приехала?
Я пожала плечами и ничего не ответила. Святая она,
что ли? На неделю-то не хотелось обременять её, но уж
очень она звала, когда я безо всякой задней мысли пожало­
валась, что зимний отпуск проведу в четырёх стенах.
- А вы? Летом опять в дом отдыха поедете?
- Нет, хватит одного раза. Это меня сестры заставили:
отдохни, говорят, хоть раз в жизни. А какой отдых, если все
мысли о скотине да об огороде. Они, конечно, смотрели за
хозяйством, но всё не по-моему.
- По курортам и санаториям городские привычные
разъезжать, - проворчал молчавший до сих пор конюх, - а
мы, деревенские, не любим баловаться.
Я могла бы возразить, что, хотя и городская, в дом от­
дыха впервые выбралась, но ведь не скажешь, что муж не
пускал. А если бы, допустим, он не самодурничал, спросила
я себя, так ездила бы каждый год? Значит, конюх всё-таки
прав? Мысли повернулись к мужу. Не потому он меня не
пускал, что боялся, к примеру, измены с моей стороны, ему
давно плевать на это, а просто, чтобы досадить мне и пока­
зать свою власть: жена да убоится мужа. Или о своих удоб­
ствах беспокоился?
213
- Не озябла? - прервала мои невесёлые думы Вера Ни­
колаевна. Я ответила, что нет, но она всё равно накинула
мне на плечи овчинный тулуп.
- Не холодно, но и не тепло, сидеть-то всё одно зябко.
Как мне хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончи­
лась! Но вот за тощим перелеском, в обширной низине, от­
крылось село. Оно оказалось довольно большим, я же пред­
ставляла себе выморочную деревеньку, о каких сейчас пи­
шут в газетах и говорят по радио.
- Да разве Ильиновка теперь большая? - возразила Ве­
ра Николаевна, когда я поделилась впечатлением. - Около
сотни домов, а раньше, мать говорила, было дворов триста.
Правда потихоньку отстраиваемся. Обещают газ подвести.
Дом Веры Николаевны стоял в самой середине длин­
ной улицы, крепкий дом, из толстых брёвен, под железной
крышей, с крылечком из тонких досок и палисадником с бе­
рёзкой, возле которой она фотографировалась. Неужели Ве­
ра Николаевна одна живёт в этом огромном доме? Она буд­
то подслушала мои мысли:
- Во второй половине - брат Митя. Двое нас здесь ос­
талось. Жена от Мити давно ушла, год они только прожили.
Поехала на курсы повышения квалификации - она учитель­
ницей была, - встретила другого, так в городе и осталась.
Хорошо, ребёнка не успели заиметь. Митя больше не же­
нился.
Мы вошли в сени; Вера Николаевна открыла дверь (из­
бяную - так она назвала дверь в комнаты) и пропустила ме­
ня вперёд.
- Это кухня. А там - горница. Я тут, у печки, сплю, вот
моя лежанка, - показала она рукой на узкую кровать между
печкой и стеной, - тебя в горнице на диване устрою. А хо­
чешь, уступлю лежанку, здесь теплее.
- Нет, хочу в горнице. Никогда не спала в горнице. - Я
вспомнила песню: «В горнице моей светло...» Пусть и
214
в этой горнице будет светло все семь дней.
- Раздевайся, - говорила Вера Николаевна, вешая ту­
луп, которым укрывала меня в дороге и пристраивая своё
пальто. - Сейчас обедать будем, у меня всё готово, в печке
млеет. А потом истопим баньку и попаримся. Если хочешь,
конечно.
- Конечно, хочу. Деревенскую баню только в кино ви­
дела.
Мне, в самом деле, всё было интересно. Я рассматривала
и печку, и стол из широких струганых досок, и низкое оконце.
Села на деревянную скамейку, провела рукой по столешнице
цвета топлёного молока, и мне показалось, в который уже раз,
что я попала в мир старой доброй сказки.
3
Прошло три дня, три долгих дня, и каждый из них ка­
зался мне равным неделе. Уверена, ход времени зависит от
нас самих. Мне никуда не надо было бежать, спешить, бо­
яться опоздать; я приостановила свой бег по жизни - замед­
лилось и время. Но вот городское настроение не сразу оста­
вило меня, как почудилось в первый день.
В тот первый день после обеда мы с Верой Николаев­
ной затопили баню (она была срублена на берегу реки, за
огородом), натаскали из проруби воды, а потом лежали на
полках. Вера Николаевна хлестала меня (в меру, как сказала
она, а что же тогда не в меру?) то берёзовым, то дубовым
веником так, что дух занимался. Лицо у неё при этом было
сосредоточенно-деловым, в глазах - лукавинка; она приго­
варивала что-то, да я ни слова не разобрала, а объяснять она
ничего не стала.
Из бани мы шли по узкой тропинке среди высоких сне­
гов, и мне казалось, что я была не я, а кто-то вместо меня новый, лёгкий, свободный. Мне никогда этого не забыть.
21S
Как не забыть и запах мокрого дерева, и сухого жара от на­
гретых камней, и шипение мгновенно испаряющейся на ка­
менке воды в маленькой тесной баньке из чёрных брёвен с
крошечным окошком под потолком, что на ладонь выше
моей головы.
Вечером мы допоздна проговорили с Верой Николаев­
ной обо всё на свете, а больше - о себе. Не знаю, как полу­
чилось, но я выложила всё начистоту о муже, сыне, брате.
О них я никому никогда не рассказывала, даже женщинам, с
которыми проработала много лет. Вера Николаевна так хо­
рошо и участливо слушала. А от неё я узнала, что работала
она медсестрой в сельской больнице, с прошлого года на
пенсии. Старшая сестра Настя - воспитательница в детском
саду, а Нина, самая младшая, заведует библиотекой. Митя
тоже техникум окончил, но работает не по специальности,
он - шофёр в колхозе. Ещё мы с Верой Николаевной вспо­
минали детство, юность, но из всего нашего длинного раз­
говора в первый вечер особенно запало в душу нечто не­
обычное, далёкое от повседневных забот. Над лежанкой Ве­
ры Николаевны висела икона; я спросила, старинная ли
она?
- Старинная, ей лет двести, а может, и больше. Это на­
ша реликвия. Намоленная. Знаешь, что это значит? Я сейчас
покажу тебе.
Она встала, прошла в горницу, вернулась с другой
иконой.
- Вот эту купил в магазине Настин муж Сергей. В про­
шлом году подарил, когда я уходила на пенсию. Протяни над
ней руки, чувствуешь что-нибудь?
Новодельная икона была яркой, лакированной - не то
фотография, не то репродукция. Я держала руки над лицом
Богородицы и недоумевала - что я должна чувствовать?
Божья матерь смотрела куда-то вдаль и улыбалась, но так,
216
словно сама себе удивлялась, что способна ещё улыбаться.
На груди её, в терновом венце, багровело сердце.
- Ну что?
- Ничего, - пожала я плечами.
- А теперь - сюда.
На старой иконе Богородица была другой - строгой,
аскетичной. В её измученные тоской глаза невозможно бы­
ло смотреть без ответной скорби. Руки мои дрогнули, а го­
лова склонилась сама собой. И вдруг от иконы повеяло теп­
лом. Я оглянулась на Веру Николаевну, отняла руки.
- Почуяла? Не бойся. Икону писал художник, писал с
любовью и верой. Энергия его добрых рук и его чувств ос­
талась здесь, в красках, в линиях. Потом несколько поколе­
ний людей смотрели на икону, молились на неё, поверяли
горести и благодарили за милость... Постой ещё, подержи
руки, душа согреется.
- Может, потому такой сейчас ажиотаж вокруг старых
икон? - послушно протянула я руки, снова уловив тепло,
как если бы на мои ладони упали лучи мягкого весеннего
солнца.
- Если бы... - вздохнула Вера Николаевна. - Да уж
нет. Алчность - и всё. Ничего святого нет для некоторых.
...Таким был мой первый день в деревне. Вера Никола­
евна перекрестила меня на ночь, и я спокойно уснула.
А утром вернулось плохое настроение. Я лежала в чу­
жой постели, в чужом доме и спрашивала себя: зачем я
здесь, кому нужна? Стоило так обнажать перед Верой Ни­
колаевной свои болячки? Что она теперь будет думать обо
мне? Неудачница, нескладёха, не сумела устроить почеловечески свою жизнь. И ещё было чувство: доброта этой
женщины ничем мною не заслужена и нет от неё никакой
радости, одна неловкость.
И на третье утро я проснулась с невесёлыми мыслями:
а вдруг сегодня Вера Николаевна поймёт, что я не та, за ко-
217
го она меня принимает? Если муж и брат, а раньше и сын, за
человека меня не считают, значит, есть во мне что-то такое,
за что нужно не любить, и это рано или поздно увидит и
Вера Николаевна, и мне будет совестно так, будто я обма­
нула её.
Вера Николаевна обычно уже спозаранку хлопотала у
печки. Я выходила из горницы, говорила «доброе утро» и с
опаской ждала, как она ответит, как посмотрит, готовая с
покорной обречённостью принять перемену в её отношении
ко мне. Но страхи оказывались надуманными. Вера Никола­
евна встречала меня с неизменной улыбкой, от которой ста­
новилось теплее на душе, как от иконы Богородицы.
И вот мой четвёртый день. Я проснулась от запаха
блинов, горящей соломы, печного тепла, потянулась и неиз­
вестно чему улыбнулась. Пожалуй, за многие годы утро не
было печальным для меня. В незанавешенное окно (лишь
тонкие кисейные шторки до половины рамы, а ставни уже
были открыты) вливалось много солнечного света, отчего
горница выглядела праздничной. «В горнице моей свет­
ло...»
Я не торопилась вставать, так велела мне Вера Никола­
евна. Она с первых же дней не давала браться за дела, кото­
рые привыкла делать сама. Я, конечно, не послушалась и
помогала ей носить воду из колодца, дрова из сарая, поить и
кормить кур, овец, корову, одним словом, была на подхвате.
Но сегодня я задержалась в постели, хотелось продлить
ощущение покоя, безмятежности, какое я знала лишь в дет­
стве. И хотя этот деревенский дом ничем не напоминал на­
шу городскую квартиру, где жил теперь брат Валерка, по­
чему-то казалось, это мама хлопочет у печки и готовит зав­
трак.
- Как спалось? - вопросом встретила меня Вера Нико­
лаевна, когда я наконец вышла на кухню.
- Я у вас сплю, как в детстве.
218
- Вот и умница. Что снилось? - задала она ещё один
традиционный вопрос.
- Мне и сны снятся у вас особенные. Видела солнце,
оно луч протянуло ко мне, как руку.
- Это к счастью.
Вера Николаевна накрывает на стол, а я с удовольстви­
ем смотрю на её белый платочек, на тёмный с яркими цве­
тами фартук, на зелёное в горошек платье. Вся она - акку­
ратная, ладная, на раскрасневшемся лице - улыбка. Радует­
ся мне, как родному человеку. За что мне такое, не пони­
маю?! И это в наше-то время!
- Садись, поснедаем. Сегодня праздник - Крещенье, сказала Вера Николаевна, когда я, ополоснув лицо, уселась
напротив неё. - Вечером придёт родня. Это и наш семейный
праздник. В этот день родилась матушка. Собираемся у ме­
ня, в нашем старом доме: здесь раньше жила вся семья. Ко­
гда сестры повыходили замуж, а Митя привёл молодую же­
ну, тогда мы с ним и отгородились.
- Сколько лет было матери? - спросила я.
- Семьдесят восемь. На прощанье завет оставила: день
смерти не вспоминать, не плакать, но собираться всем вме­
сте в день её рождения. Вот мы и собираемся. Отца помина­
ем в день его смерти.
А я своих родителей не поминала никогда: ни в день
смерти, ни в день рождения. Помнить их помнила, но в ос­
новном потому, что плохо мне без них, что не к кому при­
слониться, некому заступиться за меня. Значит, думала я о
себе, не о них.
Вера Николаевна мысли мои читала, что ли, или по ли­
цу всё видела, только каждый раз угадывала моё настроение
и спешила успокоить:
- Всё поправимо, Оля. Никогда не поздно бывает на­
верстать упущенное. Хочешь со мной в церковь? Закажем
обедню за упокой души наших родителей, свечки поставим?
219
Я согласилась, и после завтрака мы пошли на другой
конец села. В Бога я верю и не верю, всю жизнь нас учили,
что Его нет, и хотя теперь всячески стараются вернуть бы­
лое, принять Бога сердцем я не могу. Умом - пожалуйста.
Но почему бы и не уважить старые обычаи, не сходить в
Божий храм и не поставить свечку?
Церковь произвела удручающее впечатление. Вид у неё
был запущенный: колокольня покосилась, ступени выщерб­
лены, штукатурка местами отвалилась, побелка облезла.
- Будут ремонтировать, - поняла меня Вера Николаев­
на, - пока денег не хватает.
Она крестилась перед входом и внутри храма, а у меня
не поднялась рука. Отчего-то стыдно было, и я лишь глазе­
ла на иконы и на роспись стен и потолка. Здесь успели всё
обновить, но краски казались чересчур яркими. Шла служ­
ба, и мне понравился хор: голоса звучали нежно и скорбно и
таинственно замирали где-то под куполом.
Вера Николаевна подала служке записку с именами
усопших, своих и моих родителей, поставила свечи.
- Пойдём, Оля, хватит с тебя для начала. Я поставила
заодно свечку Богородице, чтобы у тебя всё было хорошо, и
помолилась за тебя.
- Спасибо, Вера Николаевна. Чем отблагодарить вас за
доброту?
- А ты уже отблагодарила, приехала, не отговорилась
делами.
Мне даже грустно стало от такого бескорыстия. Оказы­
вается, мир не без добрых людей, теперь я убедилась в этом
лично.
А потом наступил вечер и пришли родные.
220
4
К их приходу мы с Верой Николаевной навели чистоту и
блеск в доме, наготовили всего вдоволь. Управились с делами,
когда уже стемнело. Помылись, переоделись. Вера Николаев­
на прилегла отдохнуть, а я села перед телевизором, послушала
новости, в которых не было ничего нового. Я и не прислуши­
валась особенно, думала о том, как встречусь с родными Веры
Николаевны. Сестры её, Настя и Нина, уже забегали знако­
миться со мной. Но... были ещё их мужья, дети, был Митя. Он
уехал в город на три дня, и Вера Николаевна всё беспокои­
лась, вернётся ли сегодня. Ещё я думала, что у них, как и у
каждой деревенской семьи, есть приусадебные участки, скот,
и при этом никаких удобств. Как только они управляются?..
Мне лично времени вечно не хватает. Придёшь с работы, по
пути побегав по магазинам и поужасавшись на цены, сгото­
вишь ужин, приберёшься в квартире и вот уже устала, сил ни
на что уже нет. Думаю, потому я так выматываюсь, что всё
делаю по принуждению, без души: всё равно никто не похва­
лит.
...Но вот, наконец, и гости пожаловали: Нина с мужем и
сыном, Настя с мужем и внучкой.
- А где остальные?
- Тамара с Олегом ушла к свахе, прихворнула она, - от­
ветила на вопрос сестры Настя. - Может, совсем не придут.
- А Митя?
- Митю мы с Ниной видели. Он разгружается. Скоро бу­
дет.
Я сидела в уголке за столом, ловила на себе короткие не­
навязчивые взгляды и деревянно улыбалась. Собрались род­
ные, любящие друг друга люди, а я что здесь делаю?
Мужчины ушли в горницу, там по телевизору передавали
хоккей. Вера Николаевна присоединилась ко мне.
221
Настя, расправив на полных плечах белый пуховый пла­
ток, опустилась на удобную лежанку. Внучка её, девочка лет
шести, с большими серо-голубыми и очень серьёзными глаза­
ми, пристроилась под бочок бабушки. Она украдкой погляды­
вала на меня, я улыбалась в ответ, а она смущалась и отвора­
чивалась.
- Тёзка твоя, - погладила внучку по головке Настя. - На­
ша Ольгунька.
Нина устроилась на стуле по другую сторону стола, на­
против меня, и теперь уже я, как моя маленькая тёзка, украд­
кой разглядывала её. Всё в ней - и необычная причёска (воло­
сы двумя пышными волнами подняты вверх), и бордовое пла­
тье с воротником-стойкой, и красивые руки с длинными тон­
кими пальцами (и это у деревенской женщины, пусть и биб­
лиотекаря), привлекало взгляд. Но больше всего - лицо: чис­
тое, свежее, открытое, не сказать красивое, но такое симпа­
тичное, что трудно было не смотреть.
Я не могла сразу определить, чем так похожи сестры друг
на друга. Внешне они сильно отличались: плотная, маленькая,
с тихим задумчивым лицом Настя, изящная Нина, оживлённая
и подвижная, и спокойная в предзакатной своей красоте Вера
Николаевна. Но потом поняла: общее у них - искренность и
непринуждённость. И я, всегда такая настороженная, напря­
жённая с чужими людьми, рядом с ними чувствовала себя
точно в кругу родных.
- А давайте попросим Веру погадать, - предложила
Нина.
- Чего нам-то гадать, - возразила Настя, - всё уже давно
отгадано.
- Ну не скажи. В новом году будет что-то новое, другие
заботы и радости, встречи и знакомства. Вон Вера - отыскала
хорошего человека, а ещё в дом отдыха не хотела ехать.
- Вы ведь совсем меня не знаете, - смутилась я.
222
- Ты думаешь, мы живём по принципу: ты - мне, я - те­
бе? И только тех уважаем, от кого нам польза? А может, ты
нам ко двору пришлась?
- Вы понравились Вере, - согласно кивнула Настя. - А
мы ей верим.
Нина взглядом подтвердила, что это так. А у меня тепло
стало на душе от слов Насти. Разве каждый из нас не надеется
хотя бы раз в жизни встретить человека, который сумел бы за­
глянуть в нашу душу, увидеть то хорошее, что не видят другие
и что сами мы упрятываем поглубже, но ощущаем всегда.
- Скажу по секрету, - громко зашептала Нина, - Вера у
нас - ведунья.
- Правда? - повернулась я к Вере Николаевне.
- Есть немного. Я давно живу на свете, много видела,
всю жизнь с людьми имела дело, присматривалась, сопостав­
ляла, делала выводы. А гаданию меня научила бабушка, Цар­
ство ей Небесное. Хочешь, погадаю тебе? - она взяла с подо­
конника колоду карт.
- Погадайте.
По-моему, все мы, даже закоренелые скептики, хотим
знать, что ждёт нас впереди, а я ни скептиком, ни мистиком
никогда не была, верила во всё понемногу.
Вера Николаевна разложила карты, поводила рукой над
ними, собирая по парам.
- Что у тебя было, сама знаешь, и я знаю с твоих слов,
карты говорят о том же, повторяться не будем. А что же они
нам предсказывают? Много хорошего: сын проживёт счастли­
вую долгую жизнь, жена ему досталась любящая, верная, за­
ботливая, будут жить и радоваться. И ты, глядя на них, бу­
дешь радоваться. А вот лично у тебя... большие перемены в
скором будущем, большая любовь ждёт тебя, Оля. Вот он,
благородный король - у порога.
- Что вы, Вера Николаевна, какая любовь на пятом де­
сятке?!
223
- Душа у человека никогда не старится, до самой смерти.
А ты, можно сказать, ещё и не жила: любовь короткой была,
да уж и забыла ты о ней за таким мужем.
- Правильно! - вмешалась Нина. - Мы с тобой ровесни­
цы. Вера сказала, тебе тоже сорок два. Так и знай, я себя ста­
рухой не считаю. Что мы, не современные женщины? Это в
прошлом веке нас уже списали бы в разряд бабушек... лет,
этак, с тридцати пяти. Скажи, Верунь, - повернулась она к се­
стре, - а что дальше? Чем закончится эта большая любовь?
Ведь не к мужу она вновь воскреснет? Возврата к прошлому
не бывает. Можешь сказать?
- Нет, не к мужу, а к кому - не скажу.
- Значит, тебе всё уже ясно?- спросила Настя.
- Почти. Непростая жизнь у Ольги, непростая она сама.
Ничего ей легко не даётся.
- А ты помоги, - посоветовала Нина.
- Пока не знаю как, мало информации. Не верит она в хо­
рошее, сомневается в себе. Но я научу, как вылечиться.
В сенях хлопнула дверь, послышались шаги, потом шур­
шание веника - кто-то сметал снег с обуви. Мы все сидели,
прислушиваясь.
- Тамара моя? - предположила Настя.
- Нет, это сынок.
- «Сынок» - это Митя, - вполголоса объяснила Нина. Мы все у Веры сынки да дочки, а к Мите прилепилось как имя
собственное. Его и в селе так зовут, за глаза конечно: Сынок
да Сынок.
Сынок всё топтался в сенях, а в комнате установилась
тишина ожидания. Мне уже тогда эта тишина показалась не­
обычной, обещающей перемены, которые нагадала Вера Ни­
колаевна, и я, не отдавая себе отчёта, ждала, что же будет
дальше.
Наконец дверь открылась, и он вошёл.
224
5
- А вот и благородный король у порога! - заулыбалась
Нина. - Вера правильно нагадала.
Ничего себе, благородный король! Да от него, навер­
ное, овчиной пахнет! Вон вешает тулуп, на плечах старый
пиджак, брюки заправлены в сапоги. Неужели Вера Нико­
лаевна такую любовь мне нагадала?! Мне стало смешно.
По-моему, только натосковавшись в одиночестве, можно
кинуться на шею такому, а уж чего другого у меня было в
избытке, только не одиночества. Хотя... как посмотреть.
Если назвать нормальной семейной жизнью постоянные
ссоры, унижения, злость на пьянство мужа, на его вечную
раздражительность и при всём том не иметь даже слабого
намёка не то что на любовь, а на простое понимание, то что
же тогда одиночество?
Сынок не обратил внимания на слова Нины, сел рядом
с Настей, погладил по головке девочку, она обрадованно
улыбнулась, да и сестры с такой же радостью смотрели на
брата. Во мне шевельнулась зависть: на меня давно никто
так не смотрел и мне некому было улыбаться со светлой ра­
достью. Сын? Да, Егорка перестал огорчать меня, но и
только. Теперь ему весь свет в окошке - его Любочка. Я,
конечно, радуюсь, глядя на своих молодых, зато своё оди­
ночество почувствовала острее. Мне стало жаль себя, как-то
по-хорошему и тихо жаль, и это чувство сиротства в дан­
ную минуту не было тягостным. До сих пор у меня не хва­
тало времени задуматься, расслабиться; приходилось за­
щищаться, доказывать и наступать, чтобы устоять и оконча­
тельно не потерять себя. А сейчас, среди этих любящих
друг друга людей, я поняла, как устала быть нелюбимой.
Вера Николаевна не заставила нас с Митей знакомить­
ся с обязательным протягиванием рук, а попросту сказала,
225
как и при знакомстве с сестрами: «Это Ольга, прошу лю­
бить и жаловать».
Сынок окинул меня быстрым взглядом, по лицу его
прошла лёгкая улыбка.
- Если ты велишь, буду любить и жаловать.
Нина улыбнулась, Настя с удивлением остановила на
мне взгляд, а я опустила голову, как невеста на выданье.
- Теперь все собрались, - объявила Вера Николаевна. Идите в горницу, накрывайте на стол, а я в сени схожу.
Нина зашептала: «Сейчас попробуем терновой налив­
ки. Только у Веры получается такая... особенная».
И мы сидели за столом, пили домашнее «особенное»
вино (в самом деле, необыкновенно вкусное) и чай со слив­
ками, ели пироги и прочие яства. На буфете, особняком,
стояла налитая до краёв и прикрытая куском пирога гранё­
ная рюмка - печальная дань матери. Но печали у собрав­
шихся не было - только любовь, живая память и благодар­
ность.
- Она у нас верующая была, - заговорила Нина, когда
мы все выпили не чокаясь первые рюмки, - никто ей не ме­
шал, хотя мы росли атеистами. Кроме Веры, конечно. Она у
нас даже не в матушку, а в деда. Мама просто верила, а дед
был ясновидящим.
- Да, кое-что он умел, - поддакнула Настя. - Например,
старшему сыну предсказал, что тот вернётся с войны без ца­
рапинки, а дядя Вася будет ранен в руку. Так всё и вышло.
- Хочу тоже быть ясновидящим, - заявил вдруг Нинин
сын Кирилл, очень красивый молодой человек, на мой
взгляд, даже слишком красивый: глаза тёмные, губы - лук
Амура, цвет лица - позавидовать можно, а волосы... Чёр­
ные, пушистые, словно взбитые. «Как ангел», - пришло на
ум сравнение, однако этот ангел кинул на меня несколько
взглядов, и значение их было яснее ясного: «Ну как, и ты
226
любуешься мной?» Я приняла безразличный вид: нечего по­
такать тщеславию.
- Жаль, я не застал прадеда, - продолжал Кирилл, - я
бы у него поучился колдовству. Тёть Вер, научи меня ты.
Или сделай так, чтобы в армию не забрали.
- Не бойся, Кирюша. В армии ты послужишь, но с то­
бой ничего не случится, вернёшься домой цел и невредим. Я
и о душе твоей позабочусь, чтоб не растоптали. А яснови­
дящим нужно родиться.
- У тебя слабая энергетика, - похлопал его по плечу
Настин муж Сергей, высокий, белобрысый, плотный, под
стать Насте. И у Нины муж был под стать ей: смуглый, кра­
сивый, хотя и не настолько, как его сын. Нет, что ни говори,
с интересными людьми столкнула меня судьба.
- Это у меня-то! - возмутился самолюбивый юноша.
- Он имеет в виду биологическую энергию. Читать на­
до больше, сыночек. - Мать протянула руку к его волосам,
Кирилл дёрнулся, пробурчав: «Ну, чего ты...»
Нина продолжала:
- У нашей Верочки биополе гораздо сильнее, чем у
простых смертных. Сейчас Вера закрылась от нас, да?
- Конечно.
«Вера Николаевна - ведунья, - подумала я, - а что она
может? Ну, мысли мои несколько раз угадала, и всё...»
-/Мы с тобой как-нибудь опыт проведём, - вдруг за­
шептала мне на ухо Вера Николаевна. Уйду из дома и ниче­
го не скажу, не предупрежу предметы. Если кто-то придёт
неожиданно... Ну, ты сама увидишь, что случится.
Она опять прочитала мои мысли, но какие мысли?!
Мне стало неловко и немного страшно: не хотела бы всегда
быть для кого-то прозрачной, мало ли что приходит на ум.
На том конце стола о чём-то разговаривали Митя и
Павел.
- Давай послушаем, - шепнула Вера Николаевна. -
227
С Сынком иногда странные вещи случаются.
- Вышел я на улицу, - говорил Митя, - тьма жуткая,
глаз выколи. Но я на своей улице не собьюсь, каждый ка­
мень знаю. А дело было в последнюю субботу перед Пас­
хой. Мать не пускала, говорит - грех, да я только посмеял­
ся. На гулянку хотелось. Решил позвать в клуб дружка сво­
его. Подошёл к его дому, нащупал ногой ступеньку крыльца
и только шагнул - с двух сторон волки...
- Как же вы их увидели, если темно было? - перебила я.
- А словно молния вспыхнула, и при её свете - волки в
прыжке через перила, уже в воздухе. Такой мгновенный
кадр: крыльцо, перила, волки в прыжке, оскал, здоровенные
клыки. Я - назад. Всё исчезло. Фу, померещилось, думаю.
Снова на ступеньку, опять вспышка, опять волки... Сколько
лет прошло с тех пор, а вижу, будто вчера было.
- Больше не ходил на гулянку в Страстную субботу? спросил Павел.
Я думала, что Нинин муж сейчас рассмеётся - уж очень
нелепой показалась мне вся история, но Павел и не думал
смеяться, и все остальные серьёзно и сосредоточенно смот­
рели на Митю.
- Случалось, но ничего такого больше не было.
Ну вот, сейчас кто-нибудь скажет, что ему просто всё по­
мерещилось. Я ждала, но все молчали. Тогда не выдержала я:
- А может, вам всё это показалось?
После моего недоверчивого вопроса что-то неуловимо
изменилось в самом воздухе, он стал каким-то другим. Я не
могла понять, каким именно, только вдруг почувствовала
себя лишней за столом, отъединённой ото всех. А они все
дружно склонились над тарелками, один Кирилл взглянул с
любопытством, а потом тоже молча принялся за еду, как и
его родня.
Наконец Митя отложил вилку, отодвинул тарелку и,
глядя поверх моей головы, начал новую историю. Он хотел
228
в чём-то убедить меня, но в чём, я пока не понимала. Одна­
ко после его слов склонённые головы поднялись, и я снова
была принята в доверительный круг.
- Однажды моя машина сломалась на полпути от стан­
ции до Ильиновки. Я пошёл пешком. Снег, луна, светло. От
станции дорога чуть в гору, далеко видно, и ни души во­
круг. Пустая дорога. И вдруг... человек впереди. Откуда он
мог взяться? Ни кустика, ни деревца. Я догнал его. Он весь в чёрном, на голове - капюшон, и хотя лица не видно,
знаю - старик, и не из нашего села. Мы поздоровались, по­
говорили о погоде, о том, какая ночь светлая, какие звёзды,
будет ли урожай в этом году. Вот и Ильиновка показалась.
Спутник мой и говорит: урожай будет, только жатва - кро­
вавая; беда идёт, унесёт много народу. Какая беда, спраши­
ваю, война, что ли, с кем? А он: нет, не война, взойдёт по­
лынь-звезда. Ну, думаю, заговаривается старый, выжил из
ума, а я с ним ещё всерьёз разговаривал. Свернул он у край­
ней избы, у той, где живёт бабка Елена. Вот. А было это в
марте восемьдесят шестого. В апреле - Чернобыль... Тоже,
скажете, мне показалось?
Я пожала плечами, не зная, что ответить. Не привыкла
к таким разговорам. Мои мужчины дома, и муж, и брат, уж
точно ни во что не верили, ни о чём не задумывались, ни на
что не оглядывались, и мне странно было, что есть совсем
другие люди...
- Я верю в нечто высшее над нами, - заговорила пер­
вой Нина после непродолжительного замешательства и
молчания, - и очень довольна, что восстанавливают церкви,
хотят оживить старые обычаи, обряды, праздники.
- Да, над человеком что-то есть, - поддержал её Ми­
тя. - Зачем-то ещё мы живём на свете, а не просто затем,
чтобы есть, спать, а потом умереть.
С этим я была согласна. Сама иногда думала: как же так живёшь, любишь, страдаешь, а потом - всё, конец, прах? Ка-
229
кой смысл в нашем существовании? Я называла это тоской о
бессмертии.
- И зачем же мы живём? - спросила я.
- Об этом знает только Бог, - ответила Вера Николаевна.
- А когда мы узнаем ответ, то сами станем богами, - по­
шутил Павел.
- Мне кажется, мы затем здесь нужны, - снова перехва­
тила разговор Нина, - чтобы подпитывать космическую энер­
гию, а она - белая и чёрная; добрые дела и чувства усиливают
белую энергию, злые - чёрную.
- И всё? - вырвалось у меня.
Нина засмеялась:
- Я столько же знаю, сколько и ты. Другое дело, во что я
лично верю. А верю я во многое: деревья исцеляют, домовые
и духи существуют рядом с нами; верю, что есть параллель­
ные миры, верю во Вселенский разум. Если бы у человека, у
нас с вами, включились все клетки мозга, то мы стали бы рав­
ны богам, как сказал Павел. Ещё я верю, что человек родится
несколько раз. Вот, например, в другой жизни ты была, навер­
ное, нашей сестрой, иначе, чем объяснить нашу внезапную
симпатию к тебе? Ведь ни ты нас, ни мы тебя толком не знаем,
а вот хорошо рядом с тобой, и всё тут...
- А можно и по-другому объяснить, - перебил Нину её
красивый супруг, - совпадением энергополей.
- Моя версия кажется мне интересней. - Нина поверну­
лась к Сергею. - Вот ты - врач, у тебя были случаи клиниче­
ской смерти. Почему все говорят одинаково? Душа отделяется
от тела, летит по туннелю, видит умерших родных и близких,
видит светящуюся субстанцию.
- Я не могу ответить на все твои «почему». Как говорит
Верочка, нет информации. Ты веришь, ты хочешь верить, вот
и верь на здоровье. Иногда ты сомневаешься, собираешь фак­
ты, ищешь, делаешь выводы. Тоже хорошо.
230
- Да, я сомневаюсь иногда. Проснусь утром и думаю, всё
это ерунда, умрём - и ничего не будет, смешаемся с землёй. И
вдруг вспоминаю: а почему, когда Настя заболеет, матушка
приходит к ней во сне и говорит: «Опять ты у меня заболела»?
А Тамара наша? Пошла на могилку Кости-афганца, школьно­
го друга, положила цветы, но застала там его мать, отца и тёт­
ку. В ту же ночь Костя приснился. «Ты не вовремя пришла, говорит он Тамаре, - видишь, я занят с родными, приходи в
другой раз». Вот поразмышляю я так, вроде опять верю, а по­
том снова сомнения одолевают. Как объяснить, что Вера уме­
ет читать мысли, видит прошлое и может предсказывать бу­
дущее? Как это объяснить?
- Я согласна с тобой, - закивала Настя. - Мы все с тобой
согласны: не просто так живёт человек на земле. И продолже­
ние после смерти есть.
- Я только одно не могу понять, - уже тише и спокойнее
продолжила Нина, - если Бог - это свет, любовь, доброта, то
зачем Он допускает страдания?.. Человек должен родиться
только для радости.
- А закон единства противоположностей? - возразил
Сергей. - Борьба добра и зла: если одно из этих начал исчез­
нет, нарушится симметрия, воцарится хаос, а это - конец.
Я в разговор не вступала, хотя у меня и были свои сооб­
ражения. Мне понравились слова Нины, что человек родится
несколько раз, только, не дай бог, и в новом рождении встре­
титься с Александром. Да, ничего мы не знаем и не узнаем
никогда, но как хотелось бы считать эту жизнь черновиком, а
потом, переписав её набело, прожить светлую радостную
жизнь среди любящих и любимых людей. Но если бы кто мне
сказал, что я должна страдать для того, чтобы кто-то был сча­
стлив, тогда я не роптала бы...
Я так задумалась, что не слышала, о чём пошёл дальше
разговор; опомнилась, когда Нина воскликнула: никакой по-
231
литики, а Вера Николаевна согласилась с ней: ну и хватит об
этом, а то наша гостья заскучала.
- Забудь обо всём, Оля, - положила она свою руку на
мою, - не вспоминай. Это наши разговоры расстроили тебя.
Давайте-ка, ещё чайку организуем. Митя, принеси чайник, он
на загнетке.
Я через силу улыбнулась. Что это, в самом деле, без кон­
ца возвращаюсь к одному и тому же.
- Научу тебя, как погадать, - продолжала Вера Никола­
евна утешать меня. - Сны в Крещенскую ночь - вещие.
- С зеркалом или с картами? - полюбопытствовала Нина.
- А это наш секрет, - отшутилась Вера Николаевна.
Митя принёс чайник, придвинул ко мне варенье, тарелку
с пирогами, а мне от его молчаливого внимания плакать захо­
телось. Настя разливала чай.
Моё первое впечатление о Мите как о деревенском не­
отёсанном мужике, от которого пахнет овчиной, оказалось не­
верным. Да, лицо его обветрено, грубо, и руки не белые, и но­
ги обуты в сапоги. Но делали его симпатичным и умение дер­
жаться, и непринуждённость; такая же, как у сестёр. И пахло
от него, кстати, сеном.
Мои городские мужчины считают себя интеллигентами,
ведро с отходами без галстука не вынесут к мусорке, на рабо­
ту не пойдут во вчерашней сорочке, даром что глаза красные и
физиономия серая и помятая после очередной попойки. Алек­
сандр - заместитель главного механика, Валерка - начальник
участка, но, увы, не должность или высшее образование де­
лают человека интеллигентом и не место красит человека. В
минуты просветления, после очередного пьяного выпада,
Александр покаянно говорит: «Устаю на работе, хоть дома
расслабиться».
И вот сидят со мной за одним столом другие мужчины:
они тоже устали, они отдыхают, они расслабились, но ведь не
за стаканом водки.
232
Наверное, гадание Веры Николаевны и все разговоры о
необычном повлияли на меня так, что я начала сравнивать. Но
только в этот Крещенский вечер среди людей чистых и про­
стосердечных я впервые задалась вопросом: ради чего или ко­
го терплю я свою не лучшую половину? Я что, раба его или
крепостная, которой барин не даёт вольную? И неужели так
уж и ничего нельзя придумать, чтобы положить конец не­
сносному существованию? Ерунда. Можно, если сильно захо­
теть, и никто помешать этому не сумеет.
6
Прежде чем разойтись по домам, сестры навели порядок
в горнице, перемыли и перетёрли посуду, тепло попрощались,
и мы с Верой Николаевной остались одни.
- Оля, - подошла она ко мне и присела на краешек дива­
на, где я, уже раздетая, лежала с книжкой в руках, - ты со­
гласна загадать сон?
- Не верю я в гаданья, Вера Николаевна. Да и стара о су­
женых загадывать. Есть один суженый, сыта им по горло.
- Вот в том-то и дело, что хорошего с ним ты мало виде­
ла. Ну, решать тебе. Только я думаю, не надо терять интерес к
жизни.
- Что ж, если ради интереса, - согласилась я, - да всё
равно, смешно в моём возрасте.
- Ладно тебе о возрасте. Вот возьми расчёску, это твоя.
Расчеши волосы. Так. А теперь положи под подушку и скажи:
суженый мой, приди, причеши меня. Мы и узнаем, кто придёт.
Если твой муж, значит, с ним надо будет всё по-новому нала­
живать. Спи спокойно.
Она перекрестила меня и ушла к себе в закуток, а я лежа­
ла, смотрела в плотную темноту и перебирала в уме весь ве­
чер. Незаметно уснула.
233
Сны, которые приснились мне, я запомню на всю жизнь.
Думаю, если Вера Николаевна действительно ведунья, то,
скорее всего, были они навеяны её стараниями.
Видела я несколько снов. Меня потрясло не столько их
содержание, сколько те чувства, которые испытала: восторг,
радость, освобождение души от всего земного, суетного.
Вижу в небе радугу из цветов; дух захватывает от боже­
ственной красоты необычайного явления. Стою и смотрю, ох­
ваченная восторгом и чувством освобождения от собственных
невзгод. А вот я в речке, иду по песчаному дну, воды - по по­
яс; пошла к одному берегу - там плохо, тина, вода тёмная, по­
вернула к другому - вода чистая, приветливая, жёлтый твёр­
дый песок под ногами. А потом... потом сон с моим суженым.
Нет, он не держал расчёску и не причёсывал меня. Мы с ним,
или это наши души, отделившись от тел, парили где-то в вы­
соте, среди звёзд. Я не видела лица, но знала, что это Митя.
Проснулась я и подняла руки к перегруженной ночными
видениями голове, но вовремя спохватилась, слышала когдато, что нельзя этого делать: сны исчезнут, улетучатся, как
уходит при заземлении электрическая искра. А мне не хоте­
лось расставаться с ними.
Я так довольна, что хотя бы во сне ощутила то, что наяву
никогда не знала. Я не пыталась разгадать, что всё это значи­
ло. Я просто лежала и переживала заново чувство полного
слияния с близкой душой и запредельной неземной радости.
Конечно, Вера Николаевна выспросила про сны, растол­
ковала их: радуга - к счастью, речка - жизнь моя повернётся к
хорошему доброму берегу. А про Митю я ей не рассказала.
Это моё, только моё и ничьё больше.
Внушение то было или ещё что, не знаю, только эта ночь
изменила меня. Что-то засветилось в душе и не гасло. Я с утра
ждала, когда придёт Митя. Мне казалось, он тоже теперь дру­
гой: думает обо мне, тоже ждёт встречи, только пока не может
оторваться от работы и заскочить на минутку. Не может такой
234
сон не быть обоюдным, мои ощущения, конечно, передались
ему.
И я не ошиблась.
Он подъехал на машине после обеда. Вера Николаевна
ушла навестить больную сваху. Я сидела у окна. В доме тихо,
только равномерно постукивал маятник часов. В руках у меня
было вязание, но я беспрерывно откладывала его и выгляды­
вала в окно. И всё же Митя появился неожиданно. Просмот­
рела я, как подъехала машина, как прошёл он по неогорожен­
ному двору, не слышала шагов в сенях.
- Здравствуйте, Оля.
Я не испугалась, нет, я обрадовалась: дождалась! Но мол­
чала. И комната, и весь дом вдруг замолчали. Странная тиши­
на какая-то наступила - ещё тише, ч&м раньше. Митя снял
шапку, шагнул ко мне.
- Заметили?
-Что?
- Часы встали. Значит, Вера не предупредила их, что я
приду. Впрочем, она не знала. А может, знала, её не поймёшь.
- Она опыт обещала провести.
- Понятно.
Я в изумлении уставилась на Митю: неужели это правда
и она может договариваться с предметами?
- Это простое совпадение. Не бывает такого.
- Она ещё и не то может, - улыбнулся он. - Хочешь со
мной в райцентр? Просто так. Я по делу, а тебе развеяться
надо.
Я согласилась, стала одеваться. Он подал пальто, и каза­
лось всё это само собой разумеющимся - и что заговорил на
«ты», и что подал пальто, словно всегда так у нас с ним было.
Я боялась лишний раз взглянуть на него, потому что для меня
сон продолжался, но когда наши глаза встретились, я вздох­
нула с облегчением: Митя не смущал меня ожидающим
взглядом, смотрел спокойно и дружески.
235
Грузовик мчался по той дороге, по которой четыре дня
назад ехала я в санях. Как недавно и как давно это было!
День сегодня солнечный, морозный, небо высокое, а поля
будто расширились. Всё бело до самого горизонта. Мы ещё
поговорили с Митей о таинственных и необъяснимых случаях,
а не только о замолчавших в доме часах, и о многом другом. И
как же хорошо и легко было мне вести с ним беседу, сидеть
рядом и не вспоминать ни о чём таком, что осталось позади.
Как будто на его машине ехала я в новую жизнь. Может, по­
этому у меня вырвалось, когда он свернул на дорогу к стан­
ции: «Увези меня, Митя, на край света». А он живо отклик­
нулся, точно ждал этих слов: «Как скажешь, так и сделаю. Всё
зависит от тебя».
- Если бы, - выдохнула я чуть слышно и отвернулась,
сдерживая слёзы.
Мы подъехали к магазину. Митя достал из бардачка ка­
кие-то бумаги, сказал «Я быстро» и взбежал на крыльцо. Он в
самом деле вышел быстро, но... в сопровождении продавщи­
цы в белом халате. Была она высокая, фигуристая, красивая.
Они стояли на крыльце, о чём-то говорили и смеялись. Про­
давщица держала Митю за рукав и, кокетничая, заглядывала
ему в глаза
Вот тут я только опомнилась. Господи, с ума, что ли,
сошла? Вот кто ему пара: весёлая, молодая, уверенная в се­
бе и, наверное, незамужняя, если так откровенно, никого не
стыдясь, заигрывает с ним. Хорошо, что он взял меня с со­
бой. Вовремя поставил на место, не успела вознестись. Всё
к лучшему.
Митя сел за руль, несколько раз оглянулся на меня. Ко­
нечно, он заметил перемену в моём настроении, но ничего не
сказал. Я молчала, упиваясь своим «горем», а он весело по­
глядывал то на дорогу, то на меня. Так, молча, доехали до
Ильиновки. Митя велел мне сидеть, а сам спрыгнул, обошёл
машину, распахнул дверцу. Всё произошло так неожиданно,
236
что я не успела запротестовать: он подхватил меня на руки и
отнёс на крыльцо.
- До свидания. До завтра, - улыбнулся он и заспешил к
машине.
А я осталась стоять как оглушённая. По его лицу, по
улыбке и даже по долгому молчанию я поняла, что не нужна
Мите никакая продавщица. Я ему нужна, я! А мне нужен он.
И хорошо, что не стал оправдываться за любезный разговор с
другой, как правильно, что молчал всю дорогу. Оправдывают­
ся виноватые, а ему не в чем было оправдываться. На руках
донёс до крыльца... Никто никогда не носил меня на руках,
даже Александр в самые лучшие наши дни.
Вечер я провела, словно во сне: ходила, говорила, что-то
делала, но всё механически; всеми мыслями и чувствами была
рядом с Митей, а он был рядом со мной. Казалось, распахну­
лась дверь в новую жизнь, и мне захотелось перешагнуть че­
рез порог, и нисколько не страшило неведомое.
Вера Николаевна поговорила о своём опыте с часами, но
я осталась равнодушной к её объяснениям. Еле дождалась, ко­
гда можно будет уйти к себе, буквально рухнула в постель, за­
рылась в подушку, но наедине с ней не осталась: всю горницу
занимал Митя. И как же светло в ней было.
...Митя заскочил к нам утром, позвал съездить после
обеда в соседнее село, у них там какая-то бартерная сделка.
- Никуда не уводи её, - попросил он сестру.
- Вот и хорошо, - ответила та, - я опять сваху навещу.
Не знаю, что со мной творилось: радостно было на душе
и... тяжело. Я бы сказала - какая-то больная радость посели­
лась во мне. Тот огонёк, чудесный и светлый после цветных
снов, быстро превращался в тревожное пламя. Я и хотела ви­
деть Митю. И не хотела. Я ведь послезавтра уезжаю... К чему,
зачем мне видеть его? Чего ждать? Хотела легко думать о нём,
но не могла, не получалось. За что ни бралась - полы ли по­
мыть, воды принести, обед сготовить, - всё давалось с преве-
237
ликим трудом. Нет, не совесть перед мужем терзала меня, не
стоил он этого, и не сомнение - может ли Митя полюбить ме­
ня?.. Сама не знаю, что мучило, только каменная тяжесть, не
переставая, давила на сердце. Время тянулось нестерпимо
медленно. Если раньше казалось, что оно приостановило свой
бег, то теперь вообще застыло. Двух суток не прошло, как я
узнала Митю, а вместилось в них столько дум, чувств, пере­
живаний, сколько не наберётся за всю мою жизнь. Никогда со
мной такого не было: голова пылает, а руки ледяные, губы пе­
ресыхают, а глаза на мокром месте.
После обеда Вера Николаевна ушла, сказав на прощание,
что предупредила часы и всё остальное о приходе Мити. Ну
сказала, предупредила, мне-то что? Часы всё равно как будто
стоят, а я выпала из обычного хода времени.
До приезда Мити оставалось около часа. Я заварила тра­
вы - ромашку и мяту, найдя их под притолокой, умылась,
подкрасилась и села к окну - ждать. Заборов в Ильиновке я не
видела, дома стоят на семи ветрах, дорога из окна в обе сторо­
ны хорошо просматривалась. Митя, наверное, был уже где-то
рядом, потому что тревога моя нарастала. Это была не просто
тревога, это какой-то ураган разыгрался, какой-то бред охва­
тил меня. Я вспомнила Нину: если и правда существует над
нами какое-то разумное начало, то зачем награждать меня та­
ким внезапным мучительным чувством?! В самом деле, поче­
му не могу проще взглянуть на всё? Мужа своего я не пони­
маю, мы стали давно чужими людьми. Митя мне нравится, он
свободен, ко мне потянулся. Чего ещё надо? Откуда эти страсти-мордасти? Умом я всё понимала, а успокоиться не могла.
Было уже без пяти два, а Митя сказал, что приедет к это­
му часу. Вот в эти минуты мне и стало совершенно невмоготу.
Тогда я взмолилась: «Господи, спаси меня от него!»
Я, такая неверующая, в трудный миг обратилась за по­
мощью к Богу: пусть освободит меня от этого непереносимого
238
чувства, ведь оно было, как удар из-за угла - болезненный,
тяжёлый удар.
«Господи, спаси меня от него!» - попросила я, сложив
ладони и подняв глаза к небу.
И тут я увидела в окно Митину машину. Он выпрыгнул
из кабины и направился к дому. Я ждала: вот сейчас откроется
дверь. Но она всё не открывалась. Так и не открылась. Через
минуту, а то и меньше Митя вернулся к машине. Что такое?!
Почему не зашёл? Ведь обещал! Я бросилась в сени, выбежа­
ла на крыльцо. Увидела, как Митя садится в кабину. Крик­
нуть? Позвать? Но я онемела, крикнуть не могу, голос пропал.
Да он и не услышит, словно невидимая стена разделила нас.
Прежде чем машина скрылась из глаз, Митя высунулся
из кабины, оглянулся. Он не мог не видеть меня. И всё-таки
уехал. Забыл о своём обещании? Зашёл домой зачем-то и уе­
хал. Но разве не порядочнее было бы с его стороны просто
сказать, что взять меня с собой не может. Пусть бы лучше
солгал. Я ведь не навязывалась, сам предложил съездить в де­
ревню.
Я вернулась в дом, села на лежанку Веры Николаевны,
сняла со стены икону Богородицы, прижала к себе и посидела
так с закрытыми глазами. Нет, я не молилась, ни одной молит­
вы не знаю, просто попросила: «Помоги мне понять всё...» Не
заметила, как стемнело. Вера Николаевна долго не возвраща­
лась, она ведь считала, что я уехала с Митей. Зимний день ко­
роток, но мне он показался вечностью: сегодняшнее утро сия­
ло давным-давно. Я встала, включила всюду свет, легла на ди­
ван в своей горнице и накрылась с головой одеялом. Нет, не
для радости и счастья родилась я на свет. Ну, так тому и быть.
Скорее бы послезавтра, билет уже взят. Уеду в свою привыч­
ную жизнь, где поединок с полупьяным мужем мигом развеет
всякие бредни. Да, теперь я отдохнула, сил прибавилось, и по­
единок будет на равных. Я готова к нему, даже не терпится в
бой, словно застоялась без дела.
239
Хлопнула сенная дверь. Это Вера Николаевна, но мне не
хотелось никого видеть, а её особенно. Она поймёт всё, про­
чтёт, как по книге, что здесь произошло, и даже если ничего
не скажет, всё равно я буду чувствовать себя раздетой донага.
Я отвернулась к стенке: пусть думает, что сплю. Вот она
всё ближе, вот её рука на моём плече.
-Оля.
Я вскочила, как ужаленная.
-Ты?!
- Я. Не привидение же. Чего ты так испугалась?
- Я думала... это Вера Николаевна.
- Где ты была? - спросил Митя каким-то медленным го­
лосом, будто с трудом выговаривая слова.
- Нигде.
- Ты же обещала поехать со мной.
Он сел на другой конец дивана и смотрел прямо перед
собой. Я молчала. Он ещё меня обвиняет!
- Я приезжал. Толкнул дверь, она заперта.
- Видела, что приезжал, - наконец выговорила я глухим
голосом, мне казалось, он звучит у меня в голове, а до Мити
доносится слабо, как и его голос - до меня. Будто бы мы раз­
говариваем по разные стороны закрытого окна.
- Зачем заперлась?
- Не запиралась я.
- Как же не запиралась, если я не мог открыть дверь?
- Не знаю. Только я не запиралась. Я видела тебя. Выбе­
жала на крыльцо, а ты уже поехал. Ещё оглянулся.
- Да. Но я не видел тебя.
Я лежала, он сидел, мы оба были в оцепенении. Невиди­
мая, прозрачная стена продолжала разъединять нас. Мы по­
нимали слова, но себя не понимали.
Митя встал, посмотрел на меня отчаянным прощальным
взглядом, и я ответила таким же: поезд уходил, я уезжала, он
240
оставался. С чем ещё можно было сравнить наше состояние в
тот вечер?
...Пришла Вера Николаевна, стала рассказывать о сва­
хе, как тяжело она больна, у неё открылась язва, увезли в
больницу.
Она не замечала моей оцепенелости или делала вид, что
не замечает, но мне было так даже лучше. Я всё думала и ду­
мала, что же произошло. И вдруг осенило, молнией сверкнуло
в голове: ведь я же обратилась к Богу: «Спаси меня от него!»
И Он спас Спас! Я заперла дверь, но не на крючок, не на за­
движку. Я заперла её словом! Слово заперло дверь? Нет, это
невероятно, этого не может быть! Да, но взмолилась-то я все­
рьёз, всем сердцем. И Митя, конечно, не лжёт, зачем ему? И я
сама видела, как он приезжал. Теперь я сопоставила: да, за эти
несколько секунд он не успел бы даже дойти до двери своей
половины дома. Он подошёл к моей двери, толкнул, а она не
открылась.
Мне стало страшно. Неужели правда над нами кто-то
есть? И неужели слово действительно может обладать такой
силой? Слово закрыло дверь, значит, я передала ему свою си­
лу? Но ведь не от Мити, а от того удручающего свинцового
чувства к нему, какое навалилось на меня и никакой радости
не принесло, просила я меня защитить. Я произнесла необду­
манное, неосторожное слово, и оно сработало в прямом смыс­
ле, а не в том, какой я подразумевала.
Голова моя шла кругом.
7
И вот наступил мой последний день отпуска в деревне,
завтра утром отправлюсь восвояси. Время продолжало свою
странную игру со мной - почти не двигалось. И я не торопила
его, но не жалела, что оно всё же отбирает оставшиеся часы и
минуты последнего дня. И в душе у меня словно всё замерло
241
на одной точке: я не хотела домой, но и здесь оставаться не
собиралась. Мной владело состояние потерянности, неопреде­
лённости, когда и жить не хочется, и умирать тоже. Тяжесть
продолжала давить на сердце, и я не знала, как избавиться от
неё. Мне казалось, что я в плотной оболочке, а мысли и чувст­
ва, не имея выхода, мечутся внутри. И вот такая, спелёнатая, я
пытаюсь подняться по крутой скале, и сердце от напряжения
колотится, воздуху не хватает, в глазах темнеет. Но я суети­
лась, разговаривала, что-то делала.
Приходила попрощаться Настя, сказала несколько тёп­
лых слов в дорогу, а я смотрела на её тихое милое лицо, как
смотрят, наверное, сквозь стекло: поезд мой медленно трогал­
ся, но скорости ещё не набрал.
Нина просидела целый час. Она почти меня успокоила.
Если бы не эта странная замкнутость у меня внутри.
К концу дня я так устала под своей непосильной ношей,
что села на стул, всплеснула руками и воскликнула: «Господи,
если угодно Тебе, чтобы пришла ко мне такая любовь, то
пусть...»
Никогда и никому не поверила бы я, расскажи мне кто
другой такое, но всё это случилось лично со мной. Как только
вырвалась моя мольба, так сразу же спала тяжесть, рухнула,
ушла, испарилась. Я задышала легко, засмеялась. Выглянула в
окно и удивилась: там - дома, деревья, снега и небо, и всё это
приняло меня к себе, вернуло из замкнутого круга.
Вошла Вера Николаевна, похвалила:
- Умница. Сама справилась.
- Вы знали?
- Догадывалась. А теперь, если сможешь, если доверя­
ешь, расскажи подробнее.
- А я думала, вы всё знали, всё видели.
- Много ты от меня хочешь.
Я рассказала всё как на духу и спросила:
- Что же это было, Вера Николаевна?
242
- Это был знак, возможно, от Бога. Ты передала слову
энергию души, оно заперло дверь, завернуло тебя в энергети­
ческий кокон, поэтому было так тяжело, а потом, опять же с
помощью слова, ты освободилась.
- Значит, я тоже что-то могу?..
- Не знаю, но вот со словами нужно обращаться осто­
рожнее. А мы что делаем? Ругаемся, обзываемся... Мы стре­
ляем словами и медленно убиваем друг друга. Доброе слово
лечит-душу-йЛЕло. Люди не понимают это^о. Они забыли, что
хорошее слово лечит и душу и тело...
Весь день я ждала Митю, хотя он и не обещал прийти. Но
я ждала. Попрощаться-то он может? Наступил вечер, ранний
январский вечер. Вера Николаевна складывала в мою сумку
банки с грибами, со сметаной, с маслом, не слушая протестов.
Потом села на лавку и заговорила, не спуская с меня внима­
тельного доброго взгляда:
- Я думаю, тебе уже лучше, я кое-что подсчитала, вернее,
подправила...
-Что?
- Линию твоей жизни. С сыном всё в порядке. Ты - хо­
рошая мать.
- Откуда в вас это?
- От природы, наверное. Объяснить не могу. Порой такое
получается, самой страшно. Ехали как-то раз с Митей в его
машине. Летом это было, началась гроза. Гром, молния... Ну,
я взяла да и представила на крыше кабинки антенну. Ты не
поверишь, что произошло! Сверкнула такая молния, так уда­
рило в эту антенну, что заглох мотор. Я скорее «перевела» ан­
тенну на провода. Мотор заработал, а Митя меня отчитал. Ты,
говорит, поджариться захотела? Больше я не эксперименти­
рую. Вот и скажи, откуда это у меня?
Мы замолчали, и грустью повеяло в комнате: завтра уже
не будет меня здесь, увидимся ли ещё когда-нибудь с Верой
Николаевной? И Митя не идёт...
243
- Митя идёт, - Вера Николаевна обняла меня за плечи, и мы с тобой не навсегда расстаёмся. Приготовься и ты, при­
чешись, покрутись перед зеркалом. Женщина может похоро­
шеть от одного желания похорошеть. Митя уже принарядился
и торопится к тебе. Господь вас благослови.
Митя, в самом деле, принарядился, а главное, скинул на­
конец-то свои сапоги. И пахло от него по-прежнему сеном.
Помню, когда девчонкой была, бросила одного парня только
из-за того, что душился он на редкость противным одеколо­
ном. Нет, я, конечно, сначала сказала ему, что не переношу
этот запах, а он ответил: привыкнешь. Привыкнешь! Всю
жизнь старалась привыкнуть к мужу. Не получилось.
По лицу Мити я поняла: предстоит серьёзный разговор,
решающий. Что он скажет, как повернётся моя судьба? На что
решусь сама? Пока я этого не знаю, хотя он и сказал, что всё
зависит от меня. Не так-то просто отказаться от прожитых лет,
груз их будет тянуть назад. Вот только если Митя поможет.
- Давай погуляем? - предложил он. - На улице так хо­
рошо!
Я быстро оделась и вышла на крыльцо. Митя задержался.
Наверное, сестра благословляла его.
На улице и вправду было хорошо. Белый снег и тёмное
небо слились у горизонта; оттуда надвигался сумрак. Безлюд­
но, тихо, тепло; ни стука, ни лая, ни скрипа. И душу мою оку­
тала живая ласковая тишина деревенской улицы. Снова почу­
дился запах сена, как уже было не раз. Кажется, и дома, и снег,
и всё вокруг с лета запаслось ароматом скошенных трав. Как
хорошо! Пахнет сеном январь. Я глубоко и умиротворённо
вздохнула.
Митя вышел на крыльцо и встал рядом.
ПОВЕСТИ
ГОЛУБАЯ ВОЛНА О К Б А Н А
1
Тридцать семь лет назад я появилась на свет, а сегодня,
в день рождения, кроме меня самой, никто об этом не помнит.
Утром я проснулась с маленькой обидой в сердце,
к концу дня маленькая обида выросла в большую. И всё от
жалости к себе. Но в конце концов, могу я позволить себе
такую роскошь хотя бы раз в год, в день своего рождения?!
Этот знаменательный, единственный в году день на­
чался так: я надевала пальто, торопясь на работу, когда
в коридоре появились заспанные, в ночных рубашонках мои
двойняшки - Таня и Марина.
Таня - ласковее и мягче сестры. Она первой подходит
ко мне и смущённо целует в щёку.
- Поздравляю тебя с днём рождения, мамочка.
Моя дочь смущается, а я вздыхаю. Что тут поделаешь,
если стыдиться добрых дел люди начинают с детства.
Вопросительно смотрю на Марину. Она, умница, мгно­
венно понимает меня.
- Это я подсказала ей. - И улыбается: получай, мамоч­
ка, за своё неверие в дочь, которая первая вспомнила о тебе,
а не эта подлиза Танька.
Я молчу. Слова здесь излишни. Да и можно ли заста­
вить, приказать или просто попросить человека быть внима­
тельнее, добрее, искреннее?
Мой день рождения в октябре. Мне нравится этот ме­
сяц - самая середина осени, в этом году - золотой осени.
Даже слово «октябрь» нравится. В нём - тихое солнце, жёл-
246
тый цвет и грусть падающих листьев. Я бреду по этим ли­
стьям. Пусть сапожки будут в пыли, но я не в силах лишить
себя удовольствия загребать листья ногами, слушать шорох
и вдыхать влажный прелый запах. Тополя ко дню моего ро­
ждения пожелтели нежно и блестяще и густо устлали зем­
лю. Это - подарок мне: люблю жёлтый цвет за его солнеч­
ность.
На работе сослуживцы, по сравнению с природой, да­
рят мне более прозаический подарок, можно сказать - обы­
денный, а ещё точнее - нужный: набор симпатичных голу­
бых кастрюлек с красными цветочками. На открытке трога­
тельно вывели: «Желаем здоровья и дальнейших успехов в
работе». Счастья в личной жизни больше не желают. От­
чаялись. Махнули рукой. Есть категория людей, к которым
счастье в личную жизнь не приходит, а сами они его ника­
кими силами затащить не могут. Я - из их числа.
Раньше мне так не думалось. Была везучая, удачливая,
счастливая. Одна дочь у отца с матерью, отказа ни в чём не
знала. Одно омрачало те мои светлые дни - болезнь мамы.
Она часто говорила: «Жизнь так быстро проходит, Ната­
шенька, не успею я на тебя наглядеться». Я старалась отго­
нять от себя мысль, что с мамой случится плохое; она будет
жить всегда, я так хочу.
Между тем пролетели школьные годы, отшумела пора
студенчества. После окончания педагогического института
отец через своего знакомого устроил меня бухгалтеромэкономистом на завод. В школе работать я не захотела. По­
сле педпрактики с содроганием вспоминала нескладных
бестолковых подростков, на растерзание которым я должна
была отдать себя. Шумные и неуправляемые шестиклассни­
ки внушили мне стойкое отвращение к преподавательской
работе. Так вместо экономической географии в школе я за­
нялась экономикой завода, подсчётом прибылей и убылей в
247
тихом кабинете на втором этаже заводоуправления с десят­
ком таких же рядовых бухгалтеров.
Всё у меня складывалось хорошо. Легко училась, легко
работалось; мама прибаливала, но жила, отец жив-здоров,
что ещё надо? Я бегала по танцам, в меня влюблялись, я
влюблялась, но самый лучший всё не попадался. Случай
свёл нас на углу здания городской библиотеки, где мы, под­
руги по пединституту, договорились встретиться первого
сентября. Нас собралось человек восемь, а их было трое.
Подошли, спросили, как пройти на улицу Мичурина; слово
за слово, разговорились, стали знакомиться. Мы, протягивая
руку, называли одно и то же имя: Вика, Вика, Вика... Ребя­
та обиделись, а Шурик понял шутку и рассмеялся. Этим он
мне и понравился. Вот он - самый умный, самый красивый,
самый лучший. С год мы встречались, собирались поже­
ниться, но... Как в песне поётся: «Красивая и смелая дорогу
перешла». Я не стала держать Шурика, отпустила на волю
и ... не сказала, что стану матерью. Искусственно склеенная
семья меня не устраивала.
Так закончилось везение и начались мои беды.
Через два года после рождения близнецов (надо же бы­
ло родиться сразу двоим!) умерла мама. Отец поторопился
жениться на другой, и я осталась с двумя девчонками одна.
Я оказалась в тени у судьбы; моё былое счастье перекочева­
ло туда, где посветлее.
Правда, полгода назад появился в моей жизни ещё один
самый-самый, но всё окончилось, едва успев начаться.
Андрей... Где ты сейчас?
2
Немногим более полугода назад моя подруга Надя Ко­
ролёва получила квартиру в новом доме.
248
Надя сидит за первым столом нашей материальной час­
ти бухгалтерии, как и заместитель главного бухгалтера Ксе­
ния Матвеевна, под чьим бдительным оком мы работаем
весь день. Кстати, начальница только на вид неприступная.
Когда наши головы начинают тупеть от бумаг и мы делаем
«перекур», её низкий голос вплетается в нашу оживлённую
трескотню, и мы видим, что она такая же женщина, с такой
же слабостью к разговорам, как любая из нас.
Моя подруга - довольно популярная личность на заво­
де: её все знают, все помнят, ей протягивают руку и улыба­
ются, так как с её именем у людей связаны приятные вос­
поминания. Надя с утра до вечера занята выписыванием пу­
тёвок всем, страждущим отвлечься от серой повседневно­
сти где-нибудь, скажем, на знойном юге или приобщиться к
старине в седом Новгороде. К тому же она заполняет ведо­
мости и журналы по оказанию помощи нуждающимся.
И это всё не отвлечённый подсчёт заводских денег, а обще­
ние с живыми людьми, чьи лица сияют от счастья или де­
ланно независимы, согласно цели прихода.
В одно и то же время появились мы с Надей в отделе и с
первого же взгляда поняли: нам суждено стать подругами.
С тех пор вот уже много лет нам хорошо и интересно вдвоём.
Королёвы решили устроить новоселье Восьмого марта,
объединить два праздника в один.
Собрались все к семи часам вечера. Сослуживиц было
не узнать. Они отмылись от серой бухгалтерской пыли и
блистали яркими платьями, причёсками, наманикюренными
ногтями. Когда видишь привычные примелькавшиеся лица
в новой обстановке, то праздник ощущается вдвойне. Давно
уже не было так радостно на душе. Радостно за Надю, что
перебрались они из однокомнатной квартиры в двухком­
натную и её подросший сынуля получил наконец свой угол.
Радостно просто от того, что собрались мы за праздничным
столом, все симпатичны друг другу и пусть хотя бы на один
249
вечер забыты мелкие обиды, неизбежные в коллективе, где
одни женщины. На этот раз наше общество разбавлено не­
сколькими мужчинами, охотниками на всякий случай при­
глядывать за женой во избежание какого-либо недоразуме­
ния.
- А для тебя, Натали, у меня есть сюрприз, - таинст­
венно шепчет Надя, поведя в мою сторону тёмными глаза­
ми; руки её между тем проворно нарезают хлеб. Моя подру­
га обожает сюрпризы. Она совершенно не признаёт, что
ожидание хорошего доставляет больше удовольствия, чем
свершившееся ожидаемое. Но долго носить в себе тайну
Надя, как истинная женщина, не в состоянии, и я быстро всё
узнаю.
- У Виктора в отделе есть инженер, с женой разошёлся.
Очень хороший человек. Как раз тебе пара, такой же высо­
кий. Правда не очень красивый, но это не главное.
Ещё одна попытка устроить мою жизнь, сколько их
уже было! Но холостые, вдовые или разведённые мужчины
как огня боятся женщин с детьми. Мои девочки - это мой
стеклянный колпак: я всех вижу и меня все видят. Я нрав­
люсь, в меня даже влюбляются, но преодолеть тонкую
хрупкую границу у мужчин желания не появляется. Поэто­
му я равнодушно слушаю Надю, а чтобы не показаться не­
благодарной, ведь моя подруга искренне заботится обо мне,
изображаю интерес и спрашиваю:
- Почему же твой хороший человек разошёлся с же­
ной?
- Представь себе, что она выкинула?! Прожила с Анд­
реем лет, кажется, пятнадцать, что-то вроде этого, потом
встретила свою первую любовь, всё бросила и укатила с
ним в Астрахань. Менять мужей как перчатки, этого я не
понимаю.
А я не понимаю другого: почему мужчины всегда со­
лидарны друг с другом, а мы, женщины, всегда готовы об-
250
винять свою же сестру. Может быть, той женщине было
плохо с Андреем. Может, он скряга, придира, зануда, ме­
лочный или просто неинтересный человек. В конце концов,
могла просто разлюбить, случается и такое, только я твёрдо
знаю, от хороших мужей жёны не уходят.
На новоселье Андрей сильно опоздал. Уже гости нача­
ли понемногу расходиться, а его всё не было. «Видно, сюр­
приз не состоится», - подумала я, но у Нади намеренно ни­
чего не выспрашивала. Проявишь простое любопытство,
потом пожалеешь. Если Андрей всё-таки придёт, она ска­
жет: «Ну вот, Натали, а ты весь вечер переживала». Поэто­
му я молчу. Пусть она переживает одна. Это у неё отлично
получается: переживать за других больше, чем за себя. За
это я и люблю её, мою красивую и добрую Надю.
Я была на кухне, когда раздался звонок и возбуждённая
хозяйка радостно кинулась к двери.
- Ну, наконец-то! - слышу её голос и ответный густой
бас: «Прошу прощения за опоздание, срочное дело».
- И в праздники-то у вас всё срочные дела, - добро­
душно ворчит Надя, довольная, что намеченное мероприя­
тие не сорвалось.
А я стою на кухне, не в силах сдвинуться с места от не­
ловкости и нелепости своего положения. Как же, сейчас ме­
ня начнут знакомить с человеком не просто, как с новым
гостем, а со значением. Мне тошно и унизительно, уж луч­
ше бы Надя ничего не говорила. Слышу, как усадили Анд­
рея за стол, налили штрафной бокал, а я всё стою в оцепе­
нении.
Вбегает Надя, тормошит меня.
- Пойдём, пойдём! Не бойся. Он уже выпил, сравнялся
со всеми. Слышишь, как разговаривает? Скоро запоёт, шутит она.
Сама чувствую, глупо торчать в кухне, а от слов подру­
ги «не бойся» досада взяла. «Не бойся...» А чего мне боять-
251
ся? Подумаешь, жениха привели! Видели мы таких жени­
хов. Сразу выложу, что у меня двое детей, и посмотрю, как
забегают его глазки.
- Ничего я не боюсь, - уверяю подругу и гордо захожу
в зал. Ни на кого не глядя, начинаю собирать грязные та­
релки, ставить на их место чистые, наводить порядок на
столе. В общем развиваю бурную деятельность, и скован­
ность моя проходит.
- Да перестань ты, Натали, - пытается урезонить меня
подруга. - Вот познакомься с лучшим другом Виктора.
- А мы уже знакомы. Заочно.
Я говорю сердитым тоном: мне кажется неуместным сей­
час манерничанье моей подруги, это её светское «Натали».
Смотрю на Андрея: чёрные блестящие волосы, смуглая
кожа, густые брови. Белая сорочка, красный галстук - всё
яркое. Я улыбаюсь небрежно, дескать, нам всё ни по чём и
терять и приобретать нечего.
- Меня зовут Наташа, а вы - Андрей. Верно? Значит,
всё в порядке. Или ещё будут какие вопросы? Задавайте, не
стесняйтесь. Как там в анкете? Фио, пол, образование...
Меня понесло, как перепуганную лошадь. Надя оби­
женно отходит в сторону, вздёргивает голову с тяжёлым уз­
лом волос, переводит взгляд с меня на мужа. Но Виктор в
событие не врубился, спорит о чём-то с мужем нашей Ксе­
нии Матвеевны. Зато Андрей всё понял и рассмеялся этаким
солидным смешком, как мне показалось - фальшивым. Этот
смех здорово приземлил его в моих глазах. А Надя так ста­
ралась, превозносила его до небес. И зря. Я теперь имею
право не обращать на него внимания. От хороших мужей
жёны не уходят.
Я села напротив Андрея, взяла рюмку с вином. Он сде­
лал то же самое.
- За что выпьем? За знакомство?
252
- Давайте, - согласилась я. - Если хотите испортить
дело в самом начале, надо выпить за него.
- Вот как? Обычно считается наоборот.
- Заблуждение. Я давно убедилась в этом.
- Это интересно! - засмеялся Андрей, и от его смеха
меня снова покоробило.
- Что интересно? - вмешался в разговор изрядно под­
выпивший Виктор.
- Да всё интересно, друг. - Андрей обнял его за плечи.
- Точно, интересно! - язык Виктора заплетался. - Вот,
например, перестройка...
- Ну, теперь это надолго, - вздохнула Надя, - давайте
споём, что ли.
Она берёт гитару, садится на диван. Самые стойкие из
гостей, кого ещё не утомил вечер веселья, подтягиваются
поближе. Надя перебирает струны, склоняет голову набок,
прислушивается к звукам.
Я наблюдаю, как она сидит: не ссутулилась, не вцепи­
лась в гитару вместо подпорки, не растеклась телесами по
дивану, хотя довольно полная. Нет, даже сидящая Надя вы­
глядит стройной, будто всю жизнь носила на голове кув­
шин, как индийская женщина. А если накинуть сари и на
смуглый лоб поставить красное пятно, то сходство будет
полным. Вот только степенности и величавости женщин
Индии в моей подруге и в помине нет. Надя - непоседливая,
живая, жизнерадостная. Про таких говорят - у неё лёгкий
характер. И я это так понимаю: лёгкость её не в том, что она
порхает по жизни, как мотылёк, а в том, что с ней легко и
хорошо. На заводе говорят: «Наш отдых начинается с улыб­
ки Нади Королёвой».
- Споём нашу любимую? - предлагает Надя и, не до­
жидаясь согласия, поёт про вагончики - любимую песню из
любимого фильма «Ирония судьбы».
253
Если Надя прекрасно владеет гитарой, то певунья из
неё никакая. Голос скрипучий, дрожащий и вдобавок с
французским прононсом. Слушать её одну почти невоз­
можно, поэтому мы дружно подхватываем песню и спасаем
положение. Зато Надя знает слова почти всех песен, а такой
человек в компании незаменим, поэтому мы прощаем её не­
удобоваримый вокал.
Мы много пели в тот вечер. Коллектив нашего отдела
отлично спелся за долгие годы. «Спелся и спился», - по вы­
ражению острого на язык Виктора, который сейчас, презрев
обязанности гостеприимного хозяина, истязает Андрея раз­
говорами на тему перестройки, тщетно решая вопросы, от­
веты на которые не знал никто.
- Надо спасать человека, - решила Надя, отложив гита­
ру. Она включила магнитофон и громко провозгласила: Белый танец!
Я вышла на кухню.
- Наташ, ты чего? - последовала за мной подруга. Тебе не понравился Андрей?
- К чему всё это? Понравился, не понравился... У меня
двое детей, и этим всё сказано. Пойми, я до смерти боюсь,
чтобы кто-то понравился.
- Ну, если тебе до сих пор одни идиоты попадались,
это вовсе не значит, что все такие. Есть мужчины, которые
любят детей.
Я с досадой махнула рукой.
- Не хочу я ничего.
- Ладно, не хоти, но пригласи его хотя бы на танец,
сам он от Виктора не отвяжется.
- Ну и дипломат ты, дорогая, - чмокнула я её в щёку и
отправилась исполнять просьбу. - Виктор, - тронула за пле­
чо разошедшегося оратора, - ты извини, но я хочу потанце­
вать с Андреем.
254
- А... пожалуйста, - откликнулся он, как только что
очнувшийся лунатик, виновато и растерянно оглядываясь
по сторонам и с трудом приходя в себя.
- Спасибо вам, Наташа, - облегчённо вздохнул Андрей.
Танцевать мы пошли в другую комнату; кто-то после­
довал за нами, но остался в коридоре, - видно, Надя остано­
вила.
- Не стоит благодарности, - ответила я. Мне вовсе не
хотелось поддерживать его интимный тон.
В комнате слабо тлела настольная лампа, в полумраке
дремала мебель, глухо доносились голоса гостей и нежногрустный напев танго: «А до рассвета остался час или чуть
больше...»
Я повернулась к Андрею и положила ему на плечи ру­
ки, он протянул ко мне свои, но едва дотронулся, как я очу­
тилась в их кольце, а к губам прильнули его горячие губы.
Это так быстро произошло, что показалось, какая-то не­
обыкновенная сила притянула меня к нему. На краткий миг
я перестала слышать, видеть и дышать; исчезла музыка,
комната, весь мир. Но вот поднялось во мне что-то протес­
тующее и холодноватое. Я вся стала пустая и лёгкая, почти
невесомая. Не помню, как очутилась в кресле, зато пронзи­
тельно ясно, словно под лучом прожектора, увидела вопро­
шающий взгляд Андрея. Он сидел на ручке кресла, накло­
нившись ко мне и одной рукой обнимая за плечи.
Непонятное растворение в чём-то сильном и всепогло­
щающем длилось мгновение и в то же время целую веч­
ность, и мне надо было сделать усилие, чтобы понять, где я
и что со мной. Я удивилась, услышав, что звучит всё та же
мелодия и певица задумчиво выводит: «А до рассвета ос­
тался час или чуть больше...»
- Я не обидел тебя?
- Молчи, Андрей, молчи.
255
Мне надо было прийти в себя и собраться с мыслями. Я
привыкла всё раскладывать по полочкам и всему давать на­
звание, но на этот раз у меня плохо получалось, такой сум­
бур в голове. Наконец дошло: только что Андрей поцеловал
меня. Поцеловал человек, впервые встреченный мной, в
сущности, совсем незнакомый, и я позволила! Не пора ли
поумнеть уже?
- Какой стыд! - запоздало вырвалось у меня.
- Молчи, Наташа, молчи, - повторил мои слова Анд­
рей. - Понимаешь, у меня такое чувство, что я сто лет тебя
знаю. Когда-то давно и совсем недавно ты уже была со
мной. Мы почему-то расстались, а теперь снова встрети­
лись.
- Всё это хорошо звучит, но у меня двое детей. - Я вы­
двинула вперёд «тяжёлую артиллерию», чтобы не растаять
от нежных слов. Для меня поверить сейчас, значит, страдать
потом. Уж лучше выложу всё сразу.
- Зачем ты так? - удивился Андрей. - Я давно знаю об
этом.
Дальше я должна была объяснить, как делала раньше,
что жениться на мне не захочет он, а быть его любовницей
не захочу я. Однако странно, я сидела и молчала и не хотела
ничего объяснять, не хотела заглядывать в будущее. Мне
было хорошо у его плеча, век бы так сидеть, не двигаясь, и
не решать никаких проблем.
- Виктор рассказывал мне о тебе, - продолжал Анд­
рей. - Не думай плохо, Наташа. Всё хорошо, а будет ещё
лучше.
Я не хотела верить этому человеку - и верила. Мне так
же, как и ему, казалось, что мы знакомы не первый год.
Странным и непривычным было это ощущение. Раньше всё
складывалось проще: меня знакомили, я говорила о детях,
смелые глаза начинали вилять, тон становился вежливо хо­
лодным. После некоторых попыток стать «другом» семьи,
256
мужчина спокойно расставался со мной. Ни огня, ни сму­
щения, ни смятения, деловой подход к чувствам, и чувства
молчали.
Рука Андрея не дрогнула на моих плечах, когда я ска­
зала о детях, в голосе не появилось отчуждения, и глаза
вроде не вильнули. А может, я обманываю себя? Может от­
того, что я так долго была одна, сама влюбилась? Да, но...
от хороших мужей жёны не уходят. Мне захотелось исчез­
нуть, испариться, однако, словно прикованная, продолжала
сидеть в кресле, раздираемая противоречивыми чувствами.
- А давай-ка сбежим, - предложил Андрей.
- И так, чтобы Надя не видела, а то не отпустит, - об­
радовалась я. Хоть что-то делать, а не сидеть и не размыш­
лять, что хорошо, что плохо.
Но сбежать потихоньку не удалось. Кто-то заметил на­
ши сборы, и все, как по сигналу, тоже засобирались. Надя
огорчилась:
- Что же вы так рано?
- Ничего себе рано! Двенадцатый час ночи.
Гурьбой спускаемся с восьмого этажа, и, конечно же,
своим ходом: лифт в новом доме не работает.
На улице возле подъезда мои деликатные сослуживицы
(тогда они ещё верили в меня) будто растаяли, и мы с Анд­
реем остались одни.
3
Падает крупными хлопьями снег, и кажется, что в этой
полночной тишине слышится лёгкий шорох летящих сне­
жинок.
- Разве скажешь, что началась весна? - Я поднимаю
лицо к небу.
Андрей кладёт мне на плечи руку, и снова до боли зна­
комым кажется мне этот жест, как и всё остальное в этом
257
человеке. Меня охватывает ощущение счастливой нераз­
дельности с ним, и противиться этому нет желания. Конеч­
но, слабенько мелькнуло: а что будет потом? Но тут же ис­
чезло: будь что будет! Я готова принять всё: и неуверен­
ность, и любовь, и ожидание, и бессонные ночи, и радость
от встреч. А если он всё же испугается моих девочек, то бу­
ду тайком подкарауливать его, чтобы только увидеть, и до­
вольствоваться уже тем, что он просто живёт на земле.
Я надвинула шапку на лоб, подняла воротник пальто,
словом, отгородилась от своего спутника, чтобы он не дога­
дался, о чём я думаю. Всё встало на свои места: далеко ото­
двинулась та комната с поцелуем, исчезла моя растерян­
ность. Я знаю теперь, чего хочу, и мне свободно вздохнулось.
Андрей остановился, повернул меня к себе, опустил
воротник.
- Наташа, ты где?
- Не знаю, Андрей.
Всё-то он понял, этот чужой человек. Чужой... Вовсе
не чужой. Теперь не чужой.
Мы медленно бредём мимо последнего подъезда длин­
ного дома, где получила постоянное место жительства моя
подруга, дальше начинается пустырь. На ступеньках крыль­
ца расположилась группа девочек-подростков. Вдруг слы­
шим мечтательный голосок: «Вот бы и нам так».
- Да, под ручку. Вдвоём, - подхватывают остальные.
Андрей, смеясь, грозит им пальцем:
- Вам ещё рано.
- А вам уже поздно! - выносится безжалостный при­
говор.
- Но нам нет и сорока, - прикинувшись обиженным,
спорит с ними Андрей.
- Так вы совсем старики! - издеваются девчонки.
258
Мы переглядываемся, громко хохочем и бежим по­
дальше от бестактных малолеток, прячемся от них за гус­
той завесой снега. Здесь, в белесой тишине, вдали от посто­
ронних глаз, мы друг для друга - молоды. Я кидаю в Анд­
рея пригоршни снега, он толкает меня в сугроб и сам падает
рядом. Смотрю в близко склонённое лицо; на чёрных бро­
вях снежинки, тень от длинных ресниц делает его тёмные
глаза чёрными, и мне не видно, что там, в этих глазах. По­
ворачиваю его голову к свету.
- Вот теперь вижу, что в твоих глазах.
- Ну и что?
- А то, что они хотят спать. Кроме шуток, мне нужно
домой. Уже поздно.
Мы встаём, отряхиваемся. Андрей еле слышно ворчит:
- А я думал, мы всю ночь будем гулять. Может, это последний снегопад.
- Не могу. Дома - девочки. Вдруг проснутся, а меня
нет, больше не уснут, будут ждать. А у тебя дети были?
- Почему были? И сейчас есть. Сын Илюшка.
Я не решаюсь продолжать расспросы, Андрей тоже
молчит, видно, не всё переболело.
Мы поднимаемся на мост над железнодорожным по­
лотном. Под нами неторопливо проплывают вагоны товар­
ного состава. Вдали синими васильками горят огни на
стрелках.
- В детстве я мечтал стать машинистом, - заговорил
наконец Андрей, - потом - моряком, даже подавал доку­
менты в мореходное училище. Не приняли. А моряком всётаки был: служил на Дальнем Востоке.
- Видел океан?
- А как же!
- Какой он, океан?
- Разный.
- А волны большие?
259
- Большие, - Андрей засмеялся.
- Что смешного я сказала?
- Извини. Слишком по-детски ты спрашиваешь.
- Завидую тем, кто много видел. Сколько чудесных
мест на земле, а мы знаем одну дорогу - из дома на работу и
обратно. Свою планету знаем лишь по картинкам. Ты сча­
стливчик: проехал через всю страну, видел тайгу, Байкал,
океан.
- Во Владивостоке остался мой друг, так что страну я
тебе покажу.
- Спасибо... хотя бы за обещания.
- Почему обещания? Всё так и будет, если ты согласна.
Мы спускаемся с моста, выходим на улицу, приближа­
емся к моему дому. Я тайком вздыхаю: слишком коротким
показался путь.
- До свидания, Андрей.
- Как до свидания?! Вот так скоро? Нет, нет, сейчас я
подумаю. С завтрашнего дня еду в командировку, но в сре­
ду на следующей неделе буду дома. Так, значит, подъезд
второй, этаж какой? Первый? Номер квартиры? Двадцать
два. Я приду. Ты не возражаешь?
- А куда командировка? - ухожу я от ответа.
- На Тихий океан, - шутит он.
- В таком случае привези мне веточку кораллов.
- Непременно. Ну, до свидания, Наташа.
- До свидания, Андрей.
- Ты не ответила: можно прийти в среду?
- Во сколько?
- Не знаю. Вечером. Никуда не уходи, сиди и смотри
телевизор.
- Хорошо. Теперь всё?
- Да. Я только хотел сказать... Что же я хотел ска­
зать? - Он потёр рукой лоб.
- Пойдём по домам. Поздно уже.
260
Он повернулся и пошёл не оглядываясь. Я поняла, чего
он хотел. Однако если это просто было сделать там, в полу­
темной комнате, то теперь, немного приоткрывшись друг
другу, мы потеряли эту простоту. И прекрасно. Значит, ут­
ром, на свежий разум, он не подосадует на случайное зна­
комство, на необдуманный опрометчивый шаг, на опусто­
шающую душу откровенность с первой встречи. Всё у нас
получилось вполне корректно, в пределах дозволенного...
Ну вот, я, как всегда, в своём репертуаре: всё проанализиро­
вала, разложила по полочкам. Можно теперь спокойно ук­
рыться одеялом и уснуть. Можно и нужно бы, но Андрей
продолжал оставаться рядом. Темнота в комнате наполни­
лась им, обволакивала меня и гнала сон. Передо мной вста­
вал сегодняшний вечер, теперь уже вчерашний, всплывали
слова Андрея, наш поцелуй, барахтанье в снегу, разговор на
мосту. Мне казалось, что за один вечер я прожила целую
жизнь. Мы снова встретимся с ним через несколько дней, и
меня уже пугала пропасть времени, что разделила нас. Я хо­
тела быть с ним сейчас, завтра, каждый час и не расставать­
ся ни на минуту. Он пообещал прийти и придёт, и я больше
не буду одна. Мне непривычно радостно и немного страш­
но: одиночество крепко въелось в меня.
Страх и радость вперемешку, но больше света, солнца
и простора, будто стою я на берегу океана, где-нибудь там,
в тропических широтах, и у ног моих плещется голубая
волна - волна счастья и сбывшихся надежд.
Только перед рассветом забылась я коротким сном.
4
Утром, подходя к бухгалтерии, я услышала оживлён­
ные голоса, но едва показалась на пороге, всё смолкло.
- Продолжайте, продолжайте, - улыбнулась я. - Зна­
чит, стихийный митинг на тему: «Как там сердечные дела у
261
Павловой?» в самом разгаре? Я угадала? Ну что ж, задавай­
те вопросы.
Нет ничего сильнее женского любопытства, оно ломает
рамки условностей, перешагивает через порог субордина­
ции, словом, сметает все преграды, мешающие его удовле­
творению. И я не стала испытывать терпение коллег.
Надо сказать, вопросы посыпались самые банальные:
Андрей проводил до самого дома? В квартиру заходил?
Свидание назначил? О чём говорили? Вот на этом вопросе
подала голос Ксения Матвеевна, свой низкий мужской го­
лос: «Не лезьте человеку в душу». Но я отвечала своим со­
служивицам охотно. Уж лучше сама откровенно обо всём
расскажу, чем, мучаясь болезненным любопытством, люди,
с которыми я общаюсь больше, чем со своими домашними,
начнут лепить измышления, каждая на свой лад, порождая
сплетни, смешки и отчуждённость. И я постаралась дать от­
веты на все вопросы, чтобы ничего не осталось для шепта­
ния по углам.
После работы идём домой вдвоём с Надей.
- А теперь расскажи подробнее, как у вас всё было, потребовала подруга.
- Так всё и было, я ничего не упустила.
- А какое ощущение осталось?
- Влюбилась я, вот какое ощущение.
- Наконец-то! - искренне обрадовалась она. - Поз­
дравляю.
- Говорили мы о разных пустяках: о путешествии, об
океане...
- Об океане?!
- Да, он на флоте службу проходил. Помнишь, я тебе
все уши прожужжала, что хотела бы побывать во всех угол­
ках земли и как несправедливо устроено, что нам этого не
дано. Вот и с Андреем так получилось - села на своего лю-
262
бимого конька. Наверное, не надо было. Не умею я с муж­
чинами разговаривать.
- Глупости, - решительно заявила Надя. - Сейчас такие
мужчины... Кроме газет ничего не читают. Это, во-первых,
а во-вторых, женщине важнее быть обаятельной, чем давить
эрудицией. Купи новое платье, приведи себя в порядок. Вот
о чём надо думать, а не о высоких материях. Женщина
должна производить впечатление внешностью, а умные раз­
говоры мужчины пусть ведут между собой.
- Ну и философия у тебя, подруга! Не предполагала.
- Ты понравилась Андрею. Я давно его знаю и хорошо
изучила. Мы дружили домами, пока та лахудра не отмочила
номер. Вы поженитесь.
- Ну, ты, Наденька, даёшь! Уже поженила!
- Попомни меня, так и будет. Я рада за тебя, Натали.
Очень рада. Ты увидишь, как это здорово, когда есть кто-то
рядом, сильный, надёжный, любящий.
Последние слова Надя произнесла так искренне и за­
душевно, что у меня слёзы навернулись от любви и благо­
дарности.
Мы с ней ещё долго вели этот интересный для всякой
женщины разговор, потом расстались у моста, где говорили
с Андреем об океане. Стояла влажная тишина; казалось,
природа затаилась перед неизбежными весенними переме­
нами. Снег точно замер в ожидании тёплых солнечных лу­
чей, мягкий и покорный, чтобы очнуться потом весёлыми
голосами ручьёв и торопливой капелью сосулек. Где-то от­
дыхал в дремоте ветер. Утром он как с цепи сорвётся, будет
в клочья рвать тучи, гонять их по всему небу. Под его туги­
ми струями осядут сугробы, потемнеют своими враз поста­
ревшими горбами, засочатся светлыми струйками, собира­
ясь в вымоинах небольшими лужицами; из них ветер начнёт
пригоршнями черпать воду и уносить в неведомые дали.
263
Так и было. Всю неделю буйствовали ветры, точно со­
брались на шабаш со всех концов света. У нас часто бывает
такое в марте. От «новогодней» погоды не осталось и следа.
Длинная, в целый сезон неделя отодвинула Восьмое марта в
другое время года. Андрей уехал зимой, вернулся весной.
Он пришёл, как и обещал, в среду, но очень поздно,
около одиннадцати. Мои девочки уже спали, и я осторожно,
чтобы не потревожить их, провела его на кухню.
Разговор сначала не клеился. Андрей выглядел расте­
рянным, и мне было неловко от его неловкости, но я не по­
давала виду.
- Ты привёз кораллы? - в шутку спросила я, чтобы
только рассеять натянутость.
- Океан был сердитым, не отдал свои сокровища.
- А мне так хотелось подержать их в руках.
- А мне на жирафе покататься. - Андрей натянуто
улыбнулся.
- Хочешь чаю?
- Хочу. Так, значит, ты всё ещё мечтаешь о чудесах?
- Конечно. За неделю я не переменилась. Это плохо?
- Почему плохо? Хорошо.
Андрей пил чай и исподлобья бросал на меня вопро­
шающие взгляды. Я ничего не понимала. Вдруг слышу:
- Расскажи, как ты жила, Наташа.
Я вспыхнула. Так значит, он узнал о моём прошлом?
В этом причина?
- Ладно, - сдерживая гнев, начала я. - Да, у меня есть
дети, а мужа нет, и никогда не было. И я не стыжусь. Да, не
стыжусь. Если человек непостоянный, это непоправимо.
Такой может бросить и с двумя детьми. Поэтому я и не ста­
ла удерживать Шурика. Не унижалась, не уговаривала ос­
таться со мной ради детей. До сих пор убеждена, что посту­
пила правильно.
Я замолчала, меня остановил удивлённый взгляд Андрея.
264
- О чём ты, Наташа? Я имел в виду, как ты жила без
меня эту неделю. Ведь я боялся, пока меня нет... у тебя поя­
вится другой.
Вот почему слова через силу, неустойчивость в душе,
неловкость! Я-то приготовилась защищаться, доказывать
свою правоту, а он... ревнует! Мне стало смешно, я закрыла
руками рот, чтобы не рассмеяться вслух. Столько лет нико­
му не была нужна! Андрей взглянул на меня и тоже повесе­
лел.
- Извини. Я каждую секунду думал о тебе, даже сти­
шок сочинил. Хочешь послушать?
- Очень.
Наклонив голову и слегка заикаясь, он прочитал:
- В жизни не так всё просто,
Долго к тебе я шёл.
Светлая ты берёзка,
Как я тебя нашёл...
Встретились мы случайно,
Сердце забилось отчаянно.
Понял, что ты одна
Будешь мне дорога.
Оцени. Впервые в жизни.
- Оценила. Чувствуется, что впервые.
Мы смеёмся. Как хорошо и легко мне с ним! На один
миг, правда, мелькнуло, а как же быть с этим - от хороших
мужей жёны не уходят? Но я отмахнулась. Значит, уходят.
Не нужно мне его прошлое, он-то не лезет в душу с рас­
спросами!
Незаметно пролетают два часа. Снова пора прощаться.
У меня до сих пор осталось в памяти: расстаемся, расстаём­
ся, и больше ничего. Мы шли навстречу друг другу хотя и
быстро, но не забывали нащупывать перед собой дорогу.
Без оглядки вперёд мчится только юность, а за нашими пле­
чами - отягчённые несчастьями годы.
265
Две добрые встречи подарила мне судьба, но оконча­
тельно из своей тени не выпустила. Не знала я, прощаясь с
Андреем в коридоре, что вот так, по хорошему, нам не суж­
дено больше увидеться, не придётся спокойно смотреть в
глаза друг другу, ловить встречные улыбки и понимать их.
- Я хочу завтра познакомиться с твоими детьми, можно?
- Почему нельзя? Можно, - с лёгкостью соглашаюсь я,
не подозревая, что меня вскоре ожидает.
Мы прощаемся с Андреем до завтра. До завтра... Зав­
тра для меня уже не будет таким пустым и однообразным,
как раньше, а воскресные дни потеряют свою зловещую
власть надо мной.
Андрей уходит. Я закрываю за ним дверь, ещё чувствуя
на губах его губы и его руки на плечах, вся наполненная его
присутствием, словно он всё ещё стоит рядом - с улыбкой и
нежностью в тёмных глазах. Мне так радостно, точно лечу я
над океаном, как рисовалось иногда в мечтах, среди света и
голубого простора.
5
У ног моих ещё плещется голубая волна океана, волна
счастья и новой жизни, как вдруг передо мной, словно при­
зрак, возникает белая фигура дочери. От неожиданности я
вздрагиваю, не сразу переключаюсь с грёз на действитель­
ность.
- Таня? Ты не спишь? Что с тобой?
Дочь стоит бледная, глаза расширены от страха, и я
решила, что ей приснился жуткий сон. У Тани это часто бы­
вает: увидит во сне что-нибудь кошмарное (а кошмаром у
неё может быть любой пустяк), бежит в мою комнату, дро­
жащая, позеленевшая, с застывшим ужасом в глазах, зары­
вается в постель, съёживается в маленький жалкий комочек.
266
Я прижимаю её к себе, поглаживаю, успокаиваю, чтонибудь тихонько рассказываю или напеваю.
- Плохой сон приснился? - спрашиваю тихонько, ведь
Марина-то, наверное, спит.
- С кем ты была? - вдруг истерично выкрикивает Таня,
и в её голосе обида и боль. Я понимаю, ещё одно слово и
критическая масса взорвётся. Так оно и происходит.
- Я всё видела! Ты с ним целовалась! - С отчаянным
плачем дочь скрывается в своей комнате.
Я оглушена, потрясена, убита. Мой тихий и ласковый
океан взбесился. Только что он манил меня спокойной вол­
ной и тут же обрушил свой девятый вал, смял и поволок в
пучину. Несколько мгновений стою, не в силах пошеве­
литься, пригвождённая к позорному столбу беспощадным
судьёй в лице собственной дочери. И за что? Но эту мысль
додумывать некогда. Вспыхнувший в комнате яркий свет
выводит из ступора. Я бросаюсь вслед за Таней, чтобы объ­
яснить, успокоить, добиться понимания.
В комнате девочек вижу: Таня лежит на кровати лицом
к потолку, бурно рыдает, а над ней стоит Марина, всем сво­
им видом выражая осуждение сестре. По её лицу догадыва­
юсь, что мои чада давно не спят.
- Она всё порывалась при нём закатить истерику, - го­
ворит презрительно Марина. - Еле удержала.
Я подсаживаюсь к Тане, глажу по руке.
- Танечка, дочка, успокойся. Ну что такого страшного
произошло? Зачем ты так? Сейчас я всё объясню.
- Не надо! Пусть он больше никогда не приходит!
- Н о послушай...
- Нет! - выкрикивает она. - Ничего не хочу слушать!
Марина приносит воды и вдруг выпаливает:
- Боится, ты замуж выйдешь. А я считаю, замуж мож­
но, любовников нельзя...
267
В эту ночь мне открылось, что я совсем не знаю своих
детей. До сих пор считала: мы живём одной жизнью и доче­
ри будут моим продолжением. Неизвестно, сколько ещё
предстояло мне заблуждаться, если бы не Андрей.
- Откуда такие слова, Марина?
- По-твоему, мама, мы всё ещё грудные младенцы?
- Я в твои годы...
- Акселерация, - не даёт договорить Марина, а Таня
вдруг вскакивает, кидается мне на шею, судорожно прижи­
мается и говорит, говорит, точно в бреду:
- Нет! Не хочу! Ты ведь только меня любишь? Не ну­
жен нам никто. Не надо! Мамочка, милая, дорогая, хорошая,
пусть он не приходит больше. Я не хочу! Я люблю тебя, Я!
Неужели тебе мужчина нужен?!
- Дура! - не выдерживает Марина. - Вот кого акселе­
рация и краем не задела! Будь, мамочка, всю жизнь при ней
нянькой.
- А ты молчи! Ты ничего не понимаешь. У тебя сердца
вообще нет. Ты никого не любишь!
- А ты любишь только себя!
- Умоляю, перестаньте! Танечка, даю слово, он нико­
гда больше не придёт к нам.
С необдуманной поспешностью вылетают эти слова. Да
и когда было думать? Главное - остановить поскорее исте­
рику.
- Поощряй её эгоизм, поощряй, - с упрёком бросает
Марина, укладываясь в постель. - Скоро она вообще захо­
чет стать главнокомандующей.
Какие они у меня разные! Бойкая и решительная Ма­
рина по своему характеру, интересам, складу ума больше
смахивает на мальчика. Таня - полная противоположность:
тихая, замкнутая, стеснительная. Она боится темноты, ти­
шины, одиночества. Окрик, грубость, насмешка, даже про­
сто небрежно сказанное слово выбивают её из колеи, вызы-
268
вают слёзы и неожиданные выводы, что никто её не любит,
никто не хочет дружить, и вообще она - несчастная, невезу­
чая, не такая, как все.
В самом деле, Таня не такая, как все. Отзывчивая, лас­
ковая, она сама всех любит и испытывает постоянную не­
утолимую потребность взаимной любви.
Дочь больше не плачет, только время от времени судо­
рожно всхлипывает. Я глажу её по голове и тихонько при­
говариваю:
- Всё будет хорошо, милая. Вот увидишь, всё останет­
ся, как прежде. А сейчас надо уснуть. Спокойной ночи, мой
птенчик.
Марина иронизирует:
- Птенчик давно уже вырос в большую глупую ворону.
- Не надо так грубо, дочь! Что это с тобой сегодня?
На самом деле я вижу Марину насквозь: её грубость и
раздражение Таниной выходкой - тоже от любви ко мне.
Одно содержание, а какая разная форма!
После длинной бурной и странной ночи тишина в на­
шей квартире воцаряется только под утро.
6
Всё затихло. Изредка прерывисто вздыхает во сне Таня.
Марина, по своему обыкновению, спит неслышно, и я не
знаю, уснула она или затаилась. Но мне сейчас всё равно.
Пролетевшая буря лишила меня сил, тело стало непослуш­
ным и усталым, как после тяжёлой физической работы; го­
лова раскалывалась от путаных мыслей. Мою радость пога­
сили, и кто? - собственная дочь! Даже больше, я вдруг пре­
вратилась в великую грешницу, недостойную находиться
среди честных и чистых людей. Я чувствовала себя винова­
той, по нехорошему оступившейся, потому как пропиталась
Таниным отношением к нашему с Андреем знакомству.
269
«Он никогда больше не придёт сюда», - пообещала я
дочери. Значит, завтра я должна сказать ему, что знакомст­
во с детьми не состоится, оно вообще невозможно. А что
дальше? Совсем отказаться от него? Вернуться в прежнюю
однообразную жизнь? Как это Таня сказала: «Неужели тебе
мужчина нужен»? Нужен ли мне мужчина в том смысле, ка­
кой она вложила в свои слова? В таком разрезе я не думала
об этом, просто мне тоже хочется чьей-то заботы и внима­
ния. Я устала от одиночества, хотя и не одинока в полном
смысле этого слова. Но я хочу, чтобы любили меня не дет­
ской эгоистичной любовью, которая только берёт и мало
что даёт взамен... Тут я останавливаю себя: мне есть кого
любить, разве этого мало? Что ещё надо? А всё-таки поче­
му-то надо, чтобы любили меня... Совсем запуталась. Вы­
ходит, я такая же эгоистка, как Таня?
Голова пылает, я не могу найти удобного места на по­
душке. Надо бы хоть немного соснуть, иначе не встану на
работу. Но об этом и думать нечего, мои думы о другом.
Я должна сдержать слово, данное дочери, но и от Андрея не
хочу отказываться. Как же мне примирить их? Может, это
просто каприз, на какой часто способны подростки? Таня
смягчится и из-за любви ко мне уступит, поймёт, ведь мы
всегда понимали друг друга. Понимали... Конечно, ведь я
всегда была с ними, безраздельно, до полной отдачи всех
своих сил и любви. И вдруг наступил момент, когда кто-то
предъявил права на меня, - и такой бурный протест, словно
я их предавала, покидала навсегда, меняла на чужого чело­
века. Но ведь это не так. Они полюбят Андрея, я уверена, и
нам будет хорошо вместе, точно так же, как было до него, и
даже ещё лучше, интереснее. Я объясню завтра Тане, она
поймёт, не может не понять, она умная и добрая девочка.
Она любит меня, поверит...
Мысли мои путались и повторялись. Они всё кружили
вокруг одного и того же вопроса и давили своей тяжестью.
270
Я верила и не верила, что всё образуется. Сегодня девочки
показали себя с новой стороны, с какой я их не знала. Наш
тройственный союз вдруг распался, и вернёмся ли мы к
прежнему житью-бытью, неизвестно.
Я задремала всего на каких-то полчаса и с тяжёлой го­
ловой и неспокойным сердцем поднялась на работу. Девоч­
ки молча собирались в школу. Таня не поднимала на меня
глаз. Марина бросала на неё презрительные взгляды. Перед
уходом она выбрала момент и шепнула: «Не обращай вни­
мания, перебесится». «Вы больше не ссорьтесь, - попросила
я, - с ней нужно помягче». «Будь спок, ма, я знаю, как с ней
говорить».
«Навряд ли, - подумала я, закрывая за собой дверь, - я
и сама-то теперь не знаю...»
Как не хочется идти на работу. Сейчас десять пар глаз
вопросительно и ожидающе уставятся на меня, ведь все
знают, что Андрей должен был вернуться в среду. Я сама
приучила своих милых сослуживиц к откровенности, но в
данный момент нет никакого желания распахивать перед
ними душу, когда в ней столько неясного, путаного, горько­
го.
Но я ошиблась: никто ни о чём не спросил, никто даже
не посмотрел в мою сторону, занимаясь ведомостями, отчё­
тами, нарядами. Я юркнула на своё место за последним сто­
лом. Какое счастье, что я не сижу, как Надя, лицом ко всей
комнате: можно расслабиться и сбросить маску безразли­
чия, которая с трудом давалась мне.
Время до обеда растянулось до бесконечности, ведь я
не привыкла молчать, замыкаться и носить в одиночку горе
и радость. Будто два человека поселились во мне: один раз­
бирал счета-фактуры, другой оставался во власти ночных
событий. Теперь, когда никто не лез с расспросами, мне
стало обидно. Какие все чёрствые! Лера Круглова, как все­
гда, трезвонит о своей родне, надоела до чёртиков; ни до
271
кого нет ей дела, кроме себя и своих плодовитых родствен­
ников. Остроумная Валентина Зорина, маленькая женщина
с большими способностями к рисованию, набросала эскиз
под названием: «Наша бухгалтерия в мире информации Леры Кругловой»: звуковые волны в форме лиловых линий, и
на их фоне - красные, расширенные в преддверии безумия
нечеловеческие глаза. Катя Макеева таскает из ящика стола
куски и украдкой от Ксении Петровны жуёт, жуёт...
Школьница, что ли?
Да что там говорить о других, если лучшая подруга по­
глядывает в мою сторону совершенно безучастно. Что ж,
пусть, если я никому не нужна, то и мне никто не нужен. И
Андрей тоже. Так и скажу ему сегодня. Жили мы втроём
тихо и мирно, проживём и дальше.
«Проживём и дальше»... И вдруг это «дальше» пред­
стало серым и тоскливым, как пасмурный январский вечер,
пустой и холодный.
Я так погрузилась в свои думы, что не слышала, как
подошла Надя.
- Ты что уснула, Натали? Уже обед, пошли в столовую.
- Никуда я не пойду. Вам всем наплевать на меня.
- Вовсе нет. Просто у тебя такое лицо, что страшно
подступиться. Что случилось? По дороге расскажешь мне,
хорошо?
- Я не хочу есть.
- Ладно, - покорно соглашается подруга. - У меня есть
бутерброды, потом закусим.
Мы прошли к окну и сели за её стол. Меня немного от­
пустило. Во-первых, я высказалась и тем облегчила душу, вовторых, в окно светило яркое солнце, с крыш падали светлые
капли сосулек, а на тополе расселись и оглушительно спорили
воробьи, устроив, по меткому замечанию нашей юмористки
Валентины Зориной, очередной симпозиум.
272
- Что тебя так перевернуло? Ты прямо зелёная, - оза­
боченно спрашивает Надя.
- Почти не спала сегодня... - и я подробно рассказы­
ваю о ночной сцене. - Вот такие дела. Не знаю, что теперь
делать.
- Она не знает! - взрывается моя подруга.
- Да, не знаю, - упрямо повторяю я, - ведь слово дала
Тане, что Андрей больше не придёт. Вынуждена была это
сделать.
- Идти у неё на поводу! - не унимается Надя. - Она
подросток, у них вечно всякие причуды. Сегодня - одно,
завтра - другое. Блажь. Пройдёт. Можно объяснить, вну­
шить. Лет пять, а то и меньше - и их нет, разлетятся, а ты
останешься одна или превратишься у кого-нибудь из них в
домработницу, в няньку.
- Может, и так.
- Мой совет, не руби с плеча. Надо потянуть время,
дать Тане успокоиться, и всё обдумать. Я сейчас позвоню
Виктору, пусть позовёт Андрея к телефону. Ты назначишь
встречу в другом месте, а потом объяснишься.
Надя идёт к телефону, набирает номер, я с надеждой
смотрю на неё. Она коротко говорит с мужем, потом огор­
чённо кладёт трубку.
-Что?
- Андрей пошёл по экспериментальным цехам и в от­
дел сегодня не вернётся.
- Всё против меня!
- Не раскисай, Натали. Не верю я, что всё так безна­
дёжно.
Хотела бы и я в это верить. Время после обеда тянется
особенно нудно. Да и куда и зачем мне торопиться? Одино­
чество не терпит торопливых часов, его хватка крепка и не­
умолима. Неужели со вчерашнего дня не прошло и суток? А
я так устала, будто прожила неделю. Надя надеется, что Та-
273
ня одумается, но мне не верится. Не такой у неё характер.
Если от малейшей царапинки её сердечко болит и плачет, то
рана, которую я невольно нанесла ей вчера, будет долго
кровоточить, и кто знает, чем вообще всё это закончится. Я
должна уступить и расстаться с Андреем. Он по-житейски
мудро переживёт мой отказ, а мне не привыкать жить без
мужского плеча. Пусть будут счастливы мои дочери, ничего
другого мне не надо. Всё должно вернуться на круги своя.
Встреча с Андреем долго ещё будет греть мне сердце, и за
одно это я ему благодарна. Был и на моей улице праздник,
единственный за долгие годы одиночества, тем дольше буду
помнить о нём. Я теперь знаю, что могу быть любима, не­
смотря на годы и двоих детей.
7
Наконец рабочий день заканчивается. Надя отправля­
ется в поход по магазинам, я с неохотой бреду домой. На
улице свежо, подморозило. Под ногами с хрустом ломается
лёд. Знакомая до мельчайших подробностей дорога сама ве­
дёт меня исхоженным путём - настолько я отключилась.
Поэтому сильно вздрагиваю, когда кто-то крепко берёт ме­
ня за локоть. Это - Андрей.
- Здравствуй, Наташа. Я напугал тебя?
- Ничего страшного.
- Извини. Виктор сказал, у тебя что-то случилось. Я не
мог ждать до завтра.
Легко было за глаза решиться на отказ, а сейчас, когда
он рядом и смотрит выжидающе, я не знала, как начать раз­
говор.
- Что изменилось за это время, Наташа? Кто изменил­
ся? Ты? Я? Я - н е т .
Брови сведены к переносице, недоумение в тёмных
глазах. Почему Надя сказала, что Андрей некрасив? У него
274
славное, доброе лицо, одно из тех, на которое никогда не
надоест смотреть. Лицо полузабытого друга. Я вздыхаю.
- Что? Не молчи, Наташа.
- Таня... Она... Я дала ей слово, что мы никогда боль­
ше...
- Ты им сказала про меня?
- Нет. Они не спали, слышали всё. Марина - ничего, а
вот Таня... Истерика. Я не могла поступить иначе.
Андрей озадаченно молчит, но складки на переносице
разглаживаются, недоумение в глазах исчезает.
- Но ведь это обычная детская ревность! - он облег­
чённо переводит дыхание. - Мне надо увидеться с ней. И не
возражай. Ты меня ещё не знаешь, во мне пропадает вели­
кий педагог. Мой талант нас выручит.
Я понимаю, Андрей шутит, чтобы развеять моё мрач­
ное настроение. Он понял, что я поняла его, и с улыбкой
продолжает, будто уже видит укрощенную Таню:
- Ты забыла, что нас теперь двое. Я беру Таню на себя,
а уж как, сам знаю. Ты оглянуться не успеешь, как она нач­
нёт ходить за мной по пятам.
Я вдруг заливаюсь слезами. Мне не надо больше сдер­
живаться, самой принимать решение. Андрей прав, я дейст­
вительно забыла, что такое плечо друга, а вернее, не знала
вовсе. Он не останавливает моего плача, только приговари­
вает, что всё будет хорошо, и постепенно ко мне приходит
чувство защищённости, возвращается уверенность в зав­
трашнем дне. Голубая волна океана снова у наших ног,
поднимается, обдаёт сверкающими брызгами, и я вижу их
отблеск на лице Андрея, бесконечно близком, дорогом и
прекрасном для меня лице.
- Всё будет хорошо, - повторяет Андрей, - только по­
надобится время. Значит, на сегодня мой визит отменяется.
Я провожу тебя немного. Завтра после работы приду опять
275
к проходной. К тому времени у меня будет готов план «опе­
рации».
Ну и задала нам всем работки моя Татьяна! Трое взрос­
лых людей - Надя, Андрей и я - будут ломать головы, как
убедить одну неразумную девчонку быть добрее, терпимее
к матери, надумавшей поменять свою одинокую жизнь на
супружеское счастье.
Мы медленно бредём с Андреем, обходя большие лу­
жи, слушая звон ломающихся под ногами ледышек. Неда­
леко от моста останавливаемся среди зарослей акации, пока
ещё безлистой, но источающей горьковато-свежий весенний
дух. Здесь мы прощаемся, но никак не можем разойтись. До
завтра, всего лишь до завтра. А что-то держит, не отпускает
нас. Теперь-то я знаю: было предчувствие, что это «завтра»
для нас с Андреем никогда не наступит.
8
Дальнейшие события оглушили меня, сбили с ног, я не
могла поверить, что такое вообще может быть. Таня высле­
дила нас в тот вечер и с тяжёлым нервным расстройством
надолго попала в больницу. Две недели я не отходила от
неё, пока не миновал кризис, и можно было не сходить с
ума от страха за её жизнь и рассудок. Потом вернулась на
работу, но каждый день ездила к дочери. Она поправлялась
очень медленно. Два месяца понадобилось врачам, чтобы
вернуть её к жизни совершенно здоровой и нормальной.
Андрея я больше не видела. Он сразу, как заболела Та­
ня, уехал в командировку за границу. Время от времени На­
дя передавала от него приветы. Он переписывается с Коро­
лёвыми, просит разрешения написать и мне, но после всего
пережитого я не могу согласиться на это. Чувство вины пе­
ред дочерью, беспокойство за неё и усталость - вот мои
ощущения в то время, на остальное не хватало сил.
276
Таню перевели в следующий класс с условием, что мы
сами наверстаем упущенное, как только она окрепнет.
Дочь после болезни сильно переменилась, стала спо­
койной и рассудительной. Марина довольна: наконец-то
Таня не только сестра ей, но и подруга. «У нас с ней отлич­
ные отношения», - не устаёт хвалиться она.
Летом мы ездили в Крым. В профкоме дали путёвку с
частным сектором проживания; там, на месте, я пристроила
и дочерей. Мы гуляли по красивому чистому городу, про­
пахшему розами и морем, любовались высокой горой с бе­
лым облачком на вершине то ли снега, то ли тумана, купа­
лись в тёплом море, загорали.
В столовой четвёртым за нашим столиком сидел Воло­
дя из Костромы, высокий, русоголовый, с маленькими го­
лубыми глазками и добрым простоватым лицом. Он попы­
тался ухаживать за мной, но мои девочки были на страже.
Они ещё раз удивили меня, особенно Таня.
Как-то Володя принёс к завтраку целый пакет черешни,
предложил угощаться. Таня взяла сдвоенные ягодки, покру­
тила за черешок и, глядя на Володю, поделилась:
- Наш папа тоже любит черешню.
- К...какой папа? - поперхнулась я.
- Наш папа Андрей, - невозмутимо пояснила Марина.
- Да тот, который сейчас в командировке за грани­
цей, - лукаво добавила Таня.
- Давно придумали? - возмутилась я.
- Нам надо серьёзно поговорить, мама, - ласково поло­
жила руку на мою Таня и кинула на Володю насмешливый
взгляд.
Больше за столом мы нашего соседа не видели.
Уже не в первый раз Таня пыталась поговорить серьёз­
но, даже в тот день, когда я сообщила радостную весть, что
её выписывают из больницы.
277
- Наконец-то, - спокойно ответила дочь, рисуя что-то в
альбоме. - Я уже давно здорова, а меня всё держат здесь.
- Я так рада, доченька! Снова все вместе будем,
как... - и не договорила, натолкнувшись на её пристальный
взгляд.
- Мама, хочу сказать тебе... Хочу попросить прощения.
- З а что?!
- За своё поведение. Я была не права.
- Не надо, милая, не надо.
Я избегала откровенности, зачем ворошить прошлое?
Но Таня не оставила своего намерения и попыталась завес­
ти разговор в поезде.
- Мамочка, какая дура я была... - начала она, как толь­
ко Марина вышла в коридор постоять у окна.
- О чём ты? - не поняла я.
- Всё о том же. Ты не прощаешь меня, я вижу.
- Как ты можешь так думать?! - изумилась я.
- Но ты не хочешь говорить со мной.
- С чего ты взяла?
- Я сколько раз начинала, а ты... Ты всё ещё боишься
за меня, а я другая теперь. Мне тётя Надя рассказывала про
тебя и Андрея. Ты пожертвовала своей...
- Причём тут жертвы, - перебила я дочь, - вот будешь
сама матерью, тогда поймёшь. Не будем больше об этом.
Таня снова подчинилась, а я опять не поняла дочь. Ей
надо было выговориться, повиниться, освободиться от тя­
жести, а я ускользала, не догадываясь, что обижаю её этим.
Здесь, в Крыму, она прямо заявила:
- Ты можешь, наконец, выслушать меня не перебивая?
Пойми, мне легче будет.
Меня просто потрясли её последние слова: «Мне легче
будет». Как часто мы, пользуясь родительским правом, да­
вим на детей авторитарностью и пожинаем в итоге непони­
мание, отчуждённость, а порой и враждебность.
278
Я ужаснулась: Таня так долго ищет со мной контакта, а
я своим отказом - из лучших побуждений, конечно, - на­
ношу ей новую травму.
Мы сидим с ней на огромном тёплом камне. Вечерами
часто приходим на берег, смотрим, как ночь постепенно ус­
покаивает море, сливаясь с ним до утра в тёмную живую
плоть. Марина ходит по берегу, собирает какие-то диковин­
ные камешки и ракушки.
- Ты не представляешь, что я перечувствовала во время
болезни, - продолжает Таня.
- А не тяжело тебе будет вспоминать?
- Нет, наоборот. Мне надо объяснить. Хочу, чтобы ты
знала, как мне было страшно, когда я приходила в себя.
- Ты не узнавала нас.
- Это вначале. А потом, очнусь - ты рядом. Я думала,
если умру, то никогда больше не увижу тебя, Марину, де­
душку, тётю Надю. Так захотелось жить и никогда и ничем
не огорчать тебя, а любить, любить. И не так, как раньше:
не для себя, а для тебя. Тётя Надя сказала, что только такая
любовь настоящая, и у детей, и у взрослых. Я много думала,
когда поправляться стала. Ты такая несчастная, всю жизнь
одна.
- Я не одна, вы со мной.
- Но мы с Мариной когда-нибудь выйдем замуж.
- Это тоже тётя Надя сказала?
- Да, но ведь она права. Ещё она рассказала про Анд­
рея, что он за человек, какую жизнь прожил, какой способ­
ный инженер... И так незаметно он перестал быть чужим.
Я улыбнулась. Таня мгновенно среагировала:
- Я по-детски рассуждаю, да? Только не считай меня
маленькой.
- Конечно, нет. Тебе скоро четырнадцать исполнится.
А улыбаюсь я своим мыслям.
279
- Мне кажется, я давным-давно была маленькой, и сра­
зу стала взрослой.
- Это из-за болезни.
- Да, знаю, я чуть не умерла. Может, поэтому так силь­
но всё люблю теперь. Я будто проснулась и что-то такое от­
крылось... Хочется, чтобы все были счастливы, и вы с Анд­
реем тоже.
- Андрей надолго уехал. Даже хорошо, что так совпа­
ло, не пришлось отказывать.
- Он вернётся.
- Это ничего не изменит.
- Посмотрим, - многозначительно улыбается дочь.
Я не обратила внимания на её последние слова. Слиш­
ком дорогой ценой достался мне покой в семье, чтобы ду­
мать о новых встречах с Андреем.
Мы вернулись с юга отдохнувшие, окрепшие. Дочери
весь август занимались, навёрстывая пропущенные Таней
занятия, в сентябре пошли в восьмой класс.
Жизнь наша вернулась в привычную колею, и я была
довольна. О прошлом старалась не думать. По ту сторону
болезни дочери остались мои несбывшиеся мечты, по эту душевное равновесие и согласие. Это - судьба, а роптать
грешно. Пусть будет так.
9
И вот сегодня мой день рождения. После работы я не
тороплюсь домой, там меня никто не ждёт. Девочки мои
исполнили долг - поздравили утром, вечером должны уйти
на дискотеку в школе: наверное, уже ушли. А больше никто
не вспомнит, не поздравит. Правильно поступили сослужи­
вицы, не пожелав мне счастья в личной жизни. Они, как и я
сама, не верят, что оно возможно. И Надя раньше меня убе­
жала домой.
280
Теперь, когда запрет снят и получено взаимное отпу­
щение грехов, можно оставить бесполезную борьбу с собой
и подпустить поближе воспоминания об Андрее. Но к чему?
За эти долгие месяцы он и думать обо мне, скорее всего, за­
был. Девятый вал океана оставил на берегу одни обломки.
Нехотя, не торопясь, иду домой. Набор кастрюлек от­
тягивает руку. К вечеру погода испортилась. Небо в тучах,
сеет мелкий дождик, но тепло. Жёлтые листья блестят от
воды, и это единственно радостный цвет в серых сумерках
надвигающейся ночи. А в душе у меня ни проблеска...
Раньше мама очень любила отмечать мой день рожде­
ния, но после её смерти этот обычай отпал сам собой. Ма­
ма... Как она говорила: «Жизнь так быстро проходит, доч­
ка, не успею я на тебя наглядеться». Никто никогда мне
больше так не скажет, никто не пожалеет. Я уткнулась в во­
ротник и заплакала.
Но вот и мой дом. От подъезда метнулась ко мне высо­
кая грузная фигура. Отец.
- Наташа, где ты так долго ходишь? - заворчал он. - Я
весь вымок и продрог.
- Здравствуй, папа! - Я так обрадовалась ему, что хо­
тела кинуться на шею, но помешали кастрюльки и зонтик,
да и отец не терпит сентиментальности.
- Открывай скорее. Где девчата? Я звонил, звонил. Ни­
кого. Будто вымерли.
- Я с работы иду, а девчата ушли на дискотеку. Ты без
своей Евдокии?
Спрашиваю я просто так, от радости, что есть с кем по­
говорить. За годы, как отец женился, мачеха ни разу не пе­
реступила порог моего дома. Я была против поспешной же­
нитьбы отца во второй раз, он передал мои слова новой же­
не. Та оскорбилась и никогда никаких отношений со мной
не поддерживала, чему я нисколько не огорчилась. Только
из-за неё и отец редко приходит, но тут уж ничего не поде-
281
лаешь. Не раздеваясь, он проходит в кухню, ставит на стол
бутылку вина, протягивает мне деньги - это на подарок.
Вскоре приходит Надя. Они точно сговорились с от­
цом, и для меня их приход самый большой подарок. Отец
шумно радуется появлению моей подруги, целует ей руку,
ведёт себя непосредственно, как ребёнок.
Надя дарит мне духи и снова, как когда-то, обещает
сюрприз.
- Сюрприз под названием «Андрей», как на Восьмое
марта? - с насмешкой роняю я.
- Увидишь, - загадочно улыбается подруга.
Оживление моё гаснет, становится тревожно, хочется
плакать. Но я улыбаюсь, не подаю вида, чтобы не испортить
настроение своим гостям.
Мы сидим за столом, смеёмся. Отец рассказывает были
и небылицы. Он вообще у меня очень словоохотливый.
Вернулись с дискотеки девчата.
- Закончилось ваше мероприятие? - спрашиваю их и
помогаю снять курточки.
- Нет, мы ушли пораньше. У тебя такой день, мама! За
кого ты нас принимаешь? - наперебой затараторили они.
Я любуюсь их раскрасневшимися оживлёнными лица­
ми. Милые мои! Как хорошо вот ТАК ошибаться!
- Пойдёмте. У нас дедушка и тётя Надя.
- И больше никого? - удивляются дочери.
- А кого ещё вам надо?
С недоуменными лицами садятся они за стол и вопро­
сительно смотрят на Надю.
- Терпение, дамы и господа, терпение, - говорит она и
косит лукавым взглядом в мою сторону. - Принц на белом
коне явится с последним ударом часов.
- Вот то-то, зря, что ли, мы старались, - в тон ей заме­
чает Марина.
282
- А вот и принц! - торжественно провозглашает Надя и
бежит на звонок.
Я уже обо всём догадалась. Это Андрей. В коридоре
раздаётся его густой бас.
- И всё за моей спиной! - с лёгким упрёком смотрю я
на дочерей.
- Уступка тёте Наде, - разводит руками Марина, а Таня
добавляет: - Она ведь обожает сюрпризы, да и мы тоже.
- Ну погодите, заговорщицы!
Наконец они появляются. Надя пропускает Андрея
вперёд. На чёрных волосах его сверкают капельки дождя, на
лице - смущённая улыбка.
Я стою, не в силах сдвинуться с места, совсем как то­
гда, на новоселье у Королёвых.
- Кто это? - задаёт отец законный вопрос.
- Наш общий знакомый, - отвечает Надя.
- Дед, подробности потом, - останавливает расспросы
Марина. - Сначала прояви гостеприимство.
- Ну ладно, - покладисто соглашается дед и начинает
усаживать Андрея, предварительно тряхнув его руку свои­
ми двумя.
- Я писал тебе, - начинает объяснять Андрей, - а отве­
тили мне...
- Уговор был, не разглашать секрет! - перебивают его
девчата.
- Все объяснения потом, - поддерживает их Надя. - А
сейчас давайте выпьем за именинницу. Не забывайте, из-за
кого мы собрались сегодня.
Начались поздравительные тосты, а я всё ещё не могу
полностью осознать происшедшее, сижу ошеломлённая и
растерянная.
- Приди в себя, Натали, - шепчет Надя.
Поднимается Андрей, смотрит уверенно, уже без вся­
кого смущения.
283
- Я пью не за то, сколько лет прожила Наташа, а за то,
чтобы она прожила ещё дважды по столько.
- Браво! - хлопают в ладоши девчата.
Я часто-часто моргаю. Разве могла предположить, что
сегодня в моём доме соберутся люди, дороже которых нет
для меня в целом свете?
Голубая волна океана снова плещется у моих ног - лас­
ково и надёжно.
«ИСХОДИЛА М Л А Д Ё Ш Е Н Ь К А » ,
или ВОСЕМЬ ПИСЕМ
САНИ Н И К И Т И Н О Й
Письмо
первое
12 мая, пятница.
Завтра суббота, нерабочий день. Впереди у меня два
одиноких дня и пустой вечер сегодня. Время имеет одно не­
удобное свойство - растягиваться, когда человеку плохо, но
я решила перехитрить его: по дороге с работы зашла в мага­
зин, купила тетрадь, решила писать тебе письма, Никита.
Прошло три дня, как ты уехал в какую-то там команди­
ровку. Три дня, всего только три. Вот если по пальцам по­
считать: один, два, три - совсем немного. Три кратких мига
в обычное время, а для меня они растянулись в бесконеч­
ность.
Я буду писать тебе, и мои письма ускорят время и твой,
Никита, приезд.
Не хочу загадывать заранее, но если ты вернёшься та­
ким, каким я проводила тебя, то мы вместе почитаем эти
письма и посмеёмся над моими охами и ахами, которые че­
рез месяц будут казаться сущим пустяком.
Но если всё закончится нашей единственной встречей,
то, по крайней мере, в долгие тоскливые вечера, я буду не
одна: мысленно соберу в своей комнате всех друзей, знако­
мых и любимых. Они заговорят со мной со страниц писем
живыми голосами. Не будет больше моих безответных мо­
нологов перед портретом мужа, погибшего четыре года на-
285
зад на границе, и перед фотокарточкой дочери Юли с сыном
Ярославиком на руках, которые живут в Ленинграде и ждут
окончания последнего курса военной академии своего папы
Юры. Скоро, вероятно, они уедут от меня ещё дальше.
Писать письма надоумила меня, сама того не подозре­
вая, Светлана Козина. Светлана тоже работает в библиоте­
ке, но не в художественной, как я, а в технической, распо­
ложенной в главном корпусе, тогда как наша ютится на ок­
раине заводской территории перед глухим унылым забором.
- Здравствуй, Санечка! - жизнерадостно раздалось в
трубке перед самым концом рабочего дня.
С тех же самых слов началось наше знакомство с ней
около четырёх лет назад. Помню, я шла тогда по одной из
аллей между заводскими корпусами. Всё для меня здесь ка­
залось новым, необычным. Никогда раньше не бывала я на
заводе, всю жизнь проработала в библиотеке военного го­
родка и не видела цехов, только в кино, но живого духа их
по фильмам не почувствуешь.
Меня удивило, что заводской двор так зелен и ухожен,
с клумбами ярких цветов, с кустами цветущей сирени, с
чистыми асфальтированными дорожками.
Я шла из главного корпуса с кипой газет и журналов,
шла медленно. Тяжесть недавней утраты налила свинцом
мои ноги, парализовала волю. Минуло всего два месяца, как
тело моего мужа привезли в наш город и опустили в землю
недалеко от братских могил; ещё на одну красную звезду
стало больше в том скорбном месте.
На заставе остаться я не захотела. Мы с Мишей верну­
лись в город на Волге, по-разному вернулись, но это было
единственное родное место на земле для нас, детей войны.
Здесь прошли детство и юность, и по-прежнему смотрит
окнами на Волгу наш детский дом, превращенный теперь в
интернат.
286
Я шла светлым тёплым днём по ликующей земле, но
ничего, кроме боли в сердце, не ощущала.
- Здравствуй, Санечка! - вдруг раздалось рядом, и я
вздрогнула. Чужой радостный голос больно ударил по нер­
вам. Мимо меня, ни на миг не задерживаясь, прошагала мо­
лодая незнакомая девушка. Я оглянулась. Девушка стреми­
тельно удалялась, высокая, стройная, в лёгком платье с раз­
летающейся воздушной оборкой.
«Ну и ну, - удивлённо покачала я головой, - на «ты» и
«Санечка», а я ведь в матери ей гожусь, моя Юля старше. И
по-летнему одета, а на улице отнюдь не жарко, или это про­
сто я всё время мёрзну?»
Но странно, фамильярность незнакомки не задела меня,
а, напротив, понравилась, отвлекла от тяжёлых мыслей.
- Здравствуй, Санечка, - услышала я и сейчас, как все­
гда по пятницам. - Что ты собираешься делать в выходные?
- Не знаю.
- Наверное, опять перед портретом плакать? Или на
кладбище отправишься?
- Не знаю, - повторила я.
- Дома не сиди, - приказным тоном, но смеясь, сказала
она. - Сходи в кино, на Волгу, к знакомым, или приходи к
Поповым, я буду у них. И вообще, займись чем-нибудь,
слышишь? А то ты у меня такая... Ну счастливо, не горюй.
Светлана как заклинание повторяет мне: «Счастливо,
не горюй», и этот ритуал остаётся неизменным все годы
нашей дружбы. Новая моя подружка так же одинока, как и
я. Была замужем, но счастье длилось недолго, всего полго­
да. Молодой супруг заболел безобидным гриппом, получил
осложнение и остался навсегда прикованным к постели. Ро­
дители забрали сына к себе по его собственному желанию.
Гордый Саша не захотел принимать никаких жертв от жены
и из лучших побуждений мучает её вот уже несколько лет,
не понимая и не желая понять, что, к своему счастью, встре-
287
тил женщину, для которой именно в жертвенности заклю­
чается смысл жизни, и в горе она любит его ещё больше.
Светлана говорит, то ли в шутку, то ли всерьёз: от бла­
гополучных мужчин её тошнит, а самые хорошие чувства
вызывают те, кого нужно опекать.
«Займись чем-нибудь», - велела она мне, и я стараюсь
быть послушной: открыла купленную тетрадь и с её лёгкой
руки пишу тебе своё первое письмо, Никита.
Захотелось немного пофилософствовать: какой была
моя жизнь до тебя? Вот, например, живут спокойно люди,
относительно спокойно - суета по мелочам не считается, а
потом вдруг в какой-то случайной точке пересекаются два
пути, и - взрыв. При свете вспышки становится до боли яс­
но: прежняя размеренная жизнь вовсе не была жизнью. На­
стоящая жизнь вспыхнула только сейчас и с такой силой
перевернула всё, что порой становится жаль того тихого
существования, упорядоченного до отупения, которое по
привычке называлось жизнью. Невольно ищешь лазейку в
своё прежнее понятное состояние, не находишь её и ме­
чешься. Но эта вспышка, мощная и тревожная, полна пред­
чувствия счастья, и добровольно от неё не откажешься, хотя
в первый момент она может сбить с ног.
Если бы пришёл волшебник и сказал: «Закрой глаза,
женщина, я проведу рукой по твоему лбу, и ничего не бу­
дет. Ты вернёшься к прежней жизни, будешь долго идти по
ней, но до заветного перекрёстка никогда не дойдёшь».
«Не надо, мой добрый волшебник, - попрошу я, - пусть
всё остаётся, как есть. Да, я жалею о былом, но без этого
сожаления не будет полным счастье в настоящем».
«А если впереди только слёзы и мука? Не забывай, ты
свободна, а он - нет. Что, кроме страдания, даст тебе эта
любовь?»
«Страдать о живом человеке - значит, жить».
288
...Всё началось в один серый невзрачный день, какие
часто бывают в начале февраля, когда в комнате жмутся
мрачные тени, протягивая щупальца из пыльных углов, и с
утра до вечера не выключается в библиотеке электрический
свет. Жёлтый и скучный, он не разгоняет унылой тишины
пасмурного февральского дня, незаметно погружающегося
в мокрую темноту ночи. Я стою у окна, отложив на время
не срочное дело - расставлять книги по полкам, смотрю, как
чёрный край неба, слившийся с такой же полоской земли,
подбирается к высокому забору грязно-зелёного цвета. Ещё
несколько метров - и тьма коснётся моего окна. Мне хочет­
ся понаблюдать, как сольётся слабый отсвет дня с темнотой,
проверить, возможно ли поймать этот миг, как вдруг хлопа­
ет дверь, голос, слишком громкий для книжной тишины,
спрашивает: «Есть тут кто живой?»
«Есть, есть», - откликаюсь я и отрываю взгляд от окна.
Это пришёл ты, Никита.
Я пятый год работаю в библиотеке, но тебя заметила не
сразу. Да, вернее сказать, я никого не замечала, не выделяла,
не запоминала, я тосковала о муже, погибшем на заставе.
Восемнадцать лет жизни с Мишей пролетели, как сон.
«Это потому, что вы любили друг друга», - говорит Сергей
Николаевич, теперь начальник бюро пропусков, а в про­
шлом - начальник штаба, Мишин друг.
Каждое утро майор в отставке Сергей Николаевич Фи­
липпов стоит в проходной. Не знаю, может, так надо по
должности, но думается мне, когда я пройду мимо, он, по­
сле взаимного приветствия и обмена улыбками, оставляет
свой пост до следующего утра. Так или иначе, неважно, но
если, случается, его нет на привычном месте, мой день на­
чинается бестолково, а настроение становится мрачнее
обычного.
Никита, я отвлеклась, но ты должен понять: Сергей
Николаевич - моё прошлое. Он - Мишин друг, он помнит
289
его, в ушах его ещё звучит Мишин голос, руки его закрыли
Мише глаза и бросили горсть земли на крышку гроба. Мне
очень нужно, чтобы Филиппов каждое утро стоял на про­
ходной и мой день начинался с его доброй улыбки.
Вернусь к тебе, Никита. К нам с тобой. Так вот, какоето время все читатели были для меня на одно лицо, но твоё
однажды высветилось, и не из-за красоты, перед которой
преклоняются все наши женщины; здесь совсем другое.
Особенно неравнодушна к тебе наша заведующая Нинель Борисовна, молодая интеллигентная дама, умная, обая­
тельная. Мы все зовём её Анулькой, за глаза конечно, и в
этом она сама виновата: как-то поделилась, что так её драз­
нили в детстве. Прозвище быстренько привилось и среди
коллег. Мне нравится звать её Анулькой, это немного при­
земляет и приближает к нам нашу несколько надменную за­
ведующую.
...Впервые я «увидела» тебя, Никита, год назад. Я уже
записывала книги в твой формуляр, когда вошла Анулька.
- Никита?! - удивилась она, скрывая радость под мас­
кой напускного достоинства, но голос прозвучал несколько
слащаво. - Почему не зашёл ко мне? Саня, ты предложила
ему что-нибудь интересненькое?
Я не удивилась преувеличенному вниманию к тебе за­
ведующей, давно уже притерпелась. У Анульки привычка
вот так обхаживать читателей, исключительно мужчин, ра­
зумеется. Это у неё называется - заводить друзей. Анулька
страшно одинока, хотя и замужем: муж пьёт без просыпу, а
пьяный человек и не человек вовсе, одна видимость.
Из хранилища вышла всегда хмурая, как будто придав­
ленная тяжестью TOMorfi Людмила, женщина без возраста.
Уныло, плоско и невыразительно её лицо, поэтому, навер­
ное, она и обрекла себя на заточение в хранилище, а на вы­
даче книг почти не бывает. Но тут и она нарушила свой
290
обет, выползла из «норы», встала в дверях и уставилась на
тебя тяжёлым, неподвижным взглядом.
Не хватало только Ирины из читальни, тогда весь наш
коллектив был бы в сборе. Но вот и она выглянула на звуки
голосов. Право, такой свитой не всякий читатель может по­
хвастаться. Тебя принимали, как высокого гостя. Я подняла
голову: надо же было и мне рассмотреть, кого это окружили
таким почётом. Вот тут-то и открылось в тебе нечто такое,
что перевернуло потом всю мою жизнь.
- Красив как бог! - восхищённо прошептала Анулька,
когда за тобой закрылась дверь.
Невзрачная Людмила в знак солидарности похлопала
белыми ресницами.
- Ничего подобного, - возразила Ирина, - есть и по­
красивее.
- Знаем, знаем кто, - многозначительно произнесла
Анулька, а Людмила захлопнула за собой дверь: разве мож­
но быть спокойной, если у кого-то двое мужчин - муж и
любовник, а у тебя - ни одного.
- Я чисто объективно, - попыталась объяснить Ирина,
но Анулька объяснений выслушивать не стала, удалилась в
свой кабинет.
- Варимся мы тут в собственном соку и устраиваем бу­
рю в стакане воды, - проворчала я.
- Она меня не так поняла, - продолжала расстраиваться
Ирина, - я никого не имела в виду, я вообще сказала.
А мне ни до кого не было дела, мне жить не хотелось
без моего Миши.
За год, что прошёл с того дня, Никита, ближе мы не по­
знакомились. Ты появлялся, брал книги и торопливо ухо­
дил, избегая встреч с нашей заведующей. Но мне стало нра­
виться смотреть на тебя, просто смотреть, и всё.
И вот наступил тот особенный сумрачный февральский
вечер, хотя, если взглянуть со стороны, ничего особенного
291
как раз и не произошло, но для меня всё показалось не­
обычным и памятным.
Во-первых, ты не заторопился, как всегда, а заговорил
со мной. Ты знал: по четвергам нашей начальницы не быва­
ет, она уходит после обеда на комплектование в бибколлектор и над тобой не повисает угроза навязчивого внимания
Анульки.
Я не понимаю, почему тебя не заинтересовала наша за­
ведующая? Она молода, красива, всегда модно одета, и фи­
гура её в духе нашего времени - не расплывшаяся, а строй­
ная и подтянутая. И умна наша Анулька, и начитана. Что
ещё нужно?
Правда при общении с представителями сильного пола
Анулька напускает на себя некую простоватость. Это выше
моего понимания. Почему даже самые умные из нас любят
прикидываться перед мужчинами наивными?
...Ты шагнул, Никита, в уныло застоявшуюся тишину
библиотеки, и ярко и нарядно стало вокруг. Есть люди со
счастливой внешностью, они заметны всегда и всюду, они
дополняют праздничность солнечного дня и рассеивают
хмурость сумерек.
Красавчиком и чистюлей называют тебя в нашем кол­
лективе. В самом деле, ты одет так, словно не от станка
оторвался, а от кульмана в конструкторском бюро.
Я вышла из-за стеллажа, ты улыбнулся мне навстречу,
и я уловила что-то до боли знакомое в твоей улыбке: та же в
ней детскость и открытость, как и у Миши.
- Подберите мне что-нибудь, Александра Ивановна, впервые обратился ты ко мне с просьбой. - Совершенно те­
ряюсь среди такого множества книг. Как угадать, какие хо­
рошие, какие плохие? Поройтесь в своём семейном фонде.
- В каком это семейном? - не поняла я.
- В том, что у вас под прилавком.
292
- Ну, вас-то мы не обижаем, - заметила я не без иро­
нии. - Что вы любите?
- Что-то вроде «Таис Афинской» Ефремова. Читали?
- У меня своя есть.
- Правда, необыкновенная книга?
- Не сказала бы, хотя со всех сторон слышу востор­
женные отзывы.
- Да вы что?! - удивился ты так, как если бы я назвала
чепуховым роман Льва Толстого, и меня позабавила твоя
горячность. - Вы перечитайте обязательно! Там ведь
сплошные афоризмы!
- Ну, это чисто субъективное мнение.
- Ефремов - настоящий русский писатель, - выдал ты
свой последний козырь.
Позже я поняла, высшая похвала у тебя - причастность
ко всему русскому: к русской старине, к русским традици­
ям, к русскому характеру. Ты сам весь пропитан русским
духом, даже имя у тебя такое редкое и чисто русское - Ни­
кита. Ирония судьбы - ты Никита, я Никитина. И, может,
поэтому пересеклись наши судьбы, ведь, как верили предки
славяне, слова имеют магическую силу.
- А Бондарев, Распутин разве не русские?
- Русские, - согласился ты. - Ваши любимые?
-Да.
Я не сказала тебе, что полюбила этих писателей, когда
не стало Миши. Это он увлекался ими и перечитывал по
многу раз, а я грезила романтикой Брет Гарта, сестёр Бронте, преклонялась перед Чеховым, Лермонтовым... Потом
всё изменилось для меня: оценила то, что нравилось Мише.
- С вами легко и просто, Александра Ивановна, - вдруг
с откровенностью заговорил ты. - Не представляю, чтобы
так свободно, по душам, я мог беседовать с вашей заве­
дующей.
- И напрасно. Она очень умная.
293
- Не заметил.
- Умные женщины, к сожалению, стараются скрыть
свой ум. Где-то я читала, что вы, мужчины, любите нас глу­
пенькими.
- Это глупые мужчины любят глупых женщин.
Мы посмеялись. Я взглянула на твой формуляр, там
значилось: фрезеровщик пятого разряда, образование сред­
нее, исправленное на среднетехническое.
- Что вы заканчивали? - поинтересовалась я.
- Сначала десять классов, потом наш заводской техни­
кум, - ты усмехнулся, понял, о чём я подумала. - Мне пред­
лагают работать мастером. Пока не решаюсь. Но, наверное,
соглашусь. А вообще-то никаких талантов у меня нет.
- А ваши руки?
Я вспомнила строчку из песни: «Руки рабочих создают
все богатство на свете». И сама вдруг прониклась живым
пониманием этих слов. По рукам можно узнать человека.
Есть руки добрые и злые, надёжные и лживые, трудовые и
праздные, умные и не очень. Мне нравятся твои руки, Ни­
кита, твои рабочие руки. Я заметила, как бережно они уме­
ют держать книгу, точно хрупкую деталь, вроде тех, с кото­
рыми ты каждый день имеешь дело.
Мы целый час проговорили с тобой в тот унылый фев­
ральский вечер, но он уже не был унылым, он наполнился
интересным разговором, и это походило на неожиданный
подарок для меня в однообразной веренице дней, недель,
месяцев.
А ещё ты меня рассмешил: «Баре от скотско-дворовой
инфантерии», - процитировал кого-то, имея в виду тех, кто
учит правилам хорошего тона на примере оттопыривания
мизинца. Я давно так не смеялась.
Рабочий день подходил к концу. Торопиться мне было
некуда, но за стеной «Мила людям», то бишь Людмила, уже
топала тяжёлыми шагами, собираясь домой, и я не хотела,
294
чтобы она окатила нас своим недобрым взглядом, погасив
нечаянную радость. Я посмотрела на дверь в хранилище, ты
понял, извинился и быстро ушёл.
Я кинулась в читальный зал к Ирине.
- С кем ты смеялась? - спросила она, наводя перед зер­
калом красоту.
Ирина и двух шагов не сделает за пределы читальни, не
подпудрив носа и не поправив причёски.
- С Никитой Гусевым.
- О чём же вы говорили, если не секрет?
- Обо всём. Ах, Ирина, какой он, оказывается, инте­
ресный!
- Ну, это все знают.
- Я не о внешности. С ним так интересно говорить! И
это - простой рабочий?!
- Сейчас рабочие не очень-то простые, некоторые даже
с высшим образованием. Мой Володя год работал за стан­
ком с дипломом инженера в кармане.
- После Миши я впервые такого человека встречаю.
- Я рада за тебя, Саня.
- Да я не в этом смысле.
- И я не в этом. Прекрасно понимаю, как хорошо
встретить человека, родственного тебе по духу. Просто по­
говорить с ним.
Как хорошо, что у меня есть Ирина!
Мимо открытой двери читальни прошла Людмила, по­
прощалась с нами. Мне вдруг стало её жаль. Раньше нико­
гда такого чувства не возникало. Я была замороженная, как
и она, но сейчас по-другому взглянула на её отчуждённость.
В самом деле, я унесу сегодня с собой впечатление от инте­
ресного разговора, буду долго жить этим, а её неизменной
любовью останутся только книги.
Вскоре и мы с Ириной покинули опустевшую библио­
теку, заперли темноту за дверями, погрузили в неё стеллажи
295
с книгами, замуровали наши слова, и шаги, и жесты, и
взгляды, и тревоги, и радости - всё, чем жили с утра до ве­
чера, и, мне кажется, это останется не тронутым до сле­
дующего дня, до новых событий.
К остановке трамвая мы шли с Ириной неторопливым
шагом, хотя падал довольно крупный дождь. Мы с ней не
любим быстро расставаться: мне страшно возвращаться в
пустую квартиру, Ирине нужен слушатель, терпеливо сно­
сящий все её вздохи по поводу душевной раздвоенности
между мужем и Володей. Обычно я очень внимательно её
слушаю, молчу или вставляю реплики, или даже спорю,
смотря по настроению, но в тот вечер под тихое журчание
её голоса и под монотонный стук дождя о зонтик я внут­
ренне улыбалась своим мыслям. Лужи поблёскивали, остат­
ки снега мягко проваливались под ногами, воздух, сырой и
свежий, пах уже немного весной, - и всё это так нравилось!
Во мне пела строчка: «Не знала я, что так земля красива,
покуда мне ни улыбнулся ты...», только вместо «не знала»
само собой выговаривалось «забыла». Знала я всё, да забы­
ла. От этого хотелось плакать. Но светлые слёзы ещё не ро­
дились, а горькие были не ко времени.
Пускай всю жизнь весна меня ведёт!
Чтоб нас вести, на то рассудок нужен.
Чтоб мы не стали холодны, как лёд,
Живой душе пускай рассудок служит!
Это Николай Рубцов, твой любимый поэт, Никита.
Я буду в каждом письме посылать тебе по несколько его
строчек, пусть они станут оберегом, заклинанием моим,
чтобы всё у нас было высоко, чисто, правдиво.
До свидания, Никита, русский человек с милым рус­
ским именем. До завтра.
Саня
296
Письмо
второе
13 мая, суббота.
После нашего разговора в тот хмурый февральский ве­
чер, Никита, я словно вышла из оцепенения: взглянула на
себя в зеркало и ужаснулась. Как много на лице моём мор­
щин, какое оно серое и усталое, как тусклы и неухожены
волосы, какое неброское на мне платье! Захотелось всё
срочно исправить. Я не следила за собой совсем, это правда.
Без Миши не стало радости к людям, к природе, к вещам. Я
самой себе была не рада, хотела только одного, чтобы меня,
как в давно прошедшие времена, похоронили вместе с му­
жем, только бы не оставляли вдовой в этом мире.
Вдова... Какое страшное слово! Никогда не думала,
что оно заслонит свет передо мной. Где-то, кто-то, но не я.
После войны - это объяснимо. А в мирное время? И почему
именно мой Миша?! Все вернулись живыми и невредимыми
с задания. Мишу принесли на руках. Нарушитель успел
только раз выстрелить. Только раз. И моего мужа не стало.
Почему именно моего? Знаю, стыдно так думать, не я, так
другая стала бы вдовой. И всё-таки думается вопреки всему.
Слово «вдова» у меня всегда сближалось почему-то со
словом «старуха», а мне было только тридцать девять лет, и
старой я себя не чувствовала. Странное дело: четыре года
как нет в живых Миши, а мне кажется, тот чёрный день на­
грянул вчера. Со мной - восемнадцать лет жизни с люби­
мым человеком, его дочь и моя память, моя надёжная па­
мять: она хранит Мишину улыбку, его голос, его привычки.
Значит, я не одинока.
297
Не одинока... На самом деле это не так. Никакая па­
мять не заменит живого человека. Наверное, поэтому слу­
чилось так, что я полюбила тебя, Никита, и предала своего
мужа.
Когда год назад я равнодушно записывала книги в твой
формуляр, а мои сослуживицы описывали круги почёта воз­
ле тебя, и когда мне захотелось взглянуть на триумфатора, я
увидела то, что заставило меня задержать свой взгляд на
твоём лице. В глазах, в манере держаться, говорить мельк­
нул Миша: то же искреннее, чуть наивное желание нести
людям только хорошее. Удивительно здоровое отношение к
жизни было у него. Он никогда не оглядывался - мол, как
бы чего не вышло. Не лгал, не изворачивался, не хитрил, не
ловчил, не приспосабливался. Беспокойный, живой, весё­
лый, беспечный и мудрый, добрый и, когда надо, неприми­
римый - всё это от души, от самых глубин его богатой ду­
ши. Жизнь в детдоме не сделала его угрюмым и насторо­
женным, напротив, весь мир принадлежал Мише. И он за­
щищал этот мир: совсем ненамного капитан Никитин опе­
редил своих товарищей, и единственная пуля врага доста­
лась ему.
Я увидела, Никита, что ты похож на моего мужа, и всю
ночь проревела в подушку. Наваждение не проходит и сей­
час: вы и разные, и одинаковые. Я и полюбила-то сначала в
тебе своего Мишу, и радовалась, и досадовала, и поднима­
лась душой, и погружалась во мрак, и не понимала себя, и
мучилась.
Когда ты пришёл в библиотеку в тот февральский ве­
чер, тоска отступила в тёмные углы, ярче засияли лампочки,
а ведь мы за весь год и двух слов не сказали друг другу, хо­
тя я ждала каждого твоего прихода, как встречи с Мишей.
Наш разговор, Никита, словно пробудил меня от спяч­
ки. Всего лишь маленький толчок, но он сделал своё дело. Я
298
пришла домой, взглянула в зеркало. Миша не похвалил бы
меня. Он любил, когда я была красивой и нравилась другим.
Ты пришёл, Никита, через две недели и сдержанно
произнёс: «Вы сегодня хорошо выглядите, Александра Ива­
новна». Но по лицу твоему поняла, как ты удивлён, доволен
мной, а уж я постаралась. Впервые за последние годы во
мне проснулся интерес к собственной внешности.
Ты снова не торопился уходить, а я притворялась перед
тобой, что это ничего не значит. Я-то увидела в тебе своего
мужа, а какой интерес у тебя, семейного человека, мог быть
ко мне? Только как к библиотекарю, дающему редкие книги
из семейного фонда. И ты подтвердил мои предположения,
когда сказал:
- Я вам стольким обязан, Александра Ивановна, как
много хороших книг я прочитал за последний год! Чем мне
отплатить за вашу доброту?
- Отплатить? - переспросила я, удивившись, потом
пошутила: - Ну если вы хотите вернуть долг... Сделайте
мне запасной ключ. Я все растеряла. Один остался.
- Дайте взглянуть, - протянул ты руку. - Что ж, к ве­
черу будет готово.
А потом, уже закрывая за собой дверь, поинтересовался:
- Но... разве ваш муж... не может?
Я, помолчав, еле выдавила из себя:
- У меня нет мужа. Погиб.
- Извините, Александра Ивановна, - эта фраза словно
наготове была. Осталось ощущение, что ты всё знал обо
мне, но всё-таки задал вопрос. Это в тебе не Мишино.
Вечером ключи были готовы. Ты принёс их, увидел
мою отчуждённость, и по лицу твоему я поняла: ты дога­
дался о её причине. Позже убедилась: ты буквально читал
мои мысли, улавливал настроение и всегда знал, какое сло­
во сказать, умело переключая моё внимание на себя.
Я перебираю весь путь к тебе, шаг за шагом.
299
.. .Новые ключи принёс, когда я уже собиралась домой.
- Вот, возьмите, Александра Ивановна, готово.
- Спасибо, - сухо ответила я.
Ты отвёл глаза, но я успела увидеть в них лёгкий стыд
за фальшивый вопрос о муже, ответ на который был тебе
известен заранее. Тут же ты прямо и открыто посмотрел
мне в глаза и честно признался:
- Я свалял дурака, простите.
Мне не надо было ничего говорить в ответ, как и тебе
не было нужды извиняться. Мы без лишних слов поняли
друг друга, но сила условности привычнее немого языка
взглядов. Ты извинился и ничего этим не испортил.
...Дальше. Анулька послала меня к начальнику цеха
спросить, готов ли стенд, который мы заказали ещё месяц
назад. Я пошла в главный корпус, поднялась на второй
этаж. Здесь по узкому коридору слева пестрели двери кон­
тор, а справа тянулся ряд окон. Сквозь мутные стёкла виден
был внизу цех с ровными рядами станков.
Из двери, в которую должна была войти я, вышел ты,
Никита.
- Александра Ивановна?! - то ли обрадовался, то ли
удивился ты. - Здравствуйте. К начальнику? Он занят, по­
дождите немного.
Мы встали у окна с наполовину разбитым стеклом.
- Вон мой участок, - показал ты рукой куда-то в самую
гущу станков, откуда доносился грохот, лязг, гул моторов,
удары какого-то гигантского молота. - Приходите в гости,
посмотрите, как мы работаем. Или вам не интересно?
- Очень интересно! Приду... с обзором книг. Заодно
посмотрю на эти шумные станки, я их только издали вижу.
- Приходите, я покажу вам свой фрезерный. Вблизи.
.. .Позже - по телефону:
- Поздравляю вас с праздником.
- С каким?
300
- С масленицей!
Я прикрыла рукой улыбку, словно ты мог её увидеть.
Всё-таки нашёл повод, чтобы позвонить лишний раз.
...И ещё:
- Поздравляю с Женским днём. Желаю счастья, любви.
А я в отпуск ухожу, Александра Ивановна, на полтора ме­
сяца.
...Твой отпуск, Никита, пролетел незаметно. Да, тогда
ещё незаметно. Ты вернулся весёлый, посвежевший. Ануль­
ка подоспела с расспросами: где отдыхал, как отдыхал? Ты
ответил, что никуда не ездил, провёл отпуск дома.
- А по виду скажешь, что на море был, - польстила
Анулька, - загорел, похорошел.
В её кабинете зазвонил телефон, она ушла, а ты накло­
нился над столом и тоном заговорщика зашептал:
- А я вас видел, Александра Ивановна. В кино. Мы
опоздали немного. Ищу своё место, смотрю: бог ты мой, да
ведь это же Александра Ивановна!
- Значит, и я не ошиблась тогда. Я видела в темноте
опоздавших, не узнала вас, но почему-то всё время каза­
лось, вы рядом. А вы и в самом деле были рядом. Интерес­
но! С женой?
- Да, - коротко бросил ты и перевёл разговор на другое.
...Однажды я посоветовала тебе прочитать «Приди в
зелёный дол» Уоррена. Твоя реакция ошеломила меня.
- Чепуха всё это! Никто от любви с ума не сходит. Я не
встречал таких.
- Так рассуждают только те, кого обошло настоящее
чувство, - выпалила я первое, что пришло на ум.
- Считайте, меня обошло, - непонятно улыбнулся
ты. - Дайте что-нибудь для души.
- Возьмите Тендрякова «Затмение». Кстати, разрешите
наш спор со Светланой Козиной, кто в этой повести прав, а
кто виноват.
301
...Я никогда не говорила, Никита, с тобой о своём му­
же, но, видно, постоянно чем-то выдавала себя, и ты однаж­
ды сказал:
- Французы считают: можно предаваться горю, но не
превращать его в трагедию. Вам надо развеяться, отвлечься.
Скрытого смысла его слов я не поняла, меня надо было
ударить сильнее, чтобы, наконец, дошло что к чему. Ты это
и сделал чуть позже, по телефону, когда среди лёгких, ниче­
го не значащих фраз, прозвучало короткое: «Позовите меня
в гости». И тут же деловым голосом: «Я переделаю вам всё,
что сломалось».
- Да, да, там... многое надо делать... - не помня себя,
проговорила я в ответ.
- Тем лучше, - бросил ты, как мне показалось, доволь­
но сухо, а гудки в трубке словно продлили многоточие.
Твои слова, Никита, оглушили меня. Я восприняла их
как последний толчок, который привёл в движение огром­
ную лавину из тех незаметных и незначительных мелочей,
что копились, копились, а потом разом обрушились на ме­
ня, и я задохнулась под их тяжестью.
Ночью я не сомкнула глаз, будильник в темноте оглу­
шительно выстукивал: «Позовите меня... позовите меня...».
«Глупости, отмахивалась я от него, - что это я возомнила?
Просто он очень добрый человек, понимает, как трудно в
доме без мужской руки. Он придёт кое-что подремонтиро­
вать, только за этим. Разве не в моей власти, в конце кон­
цов, остановить его, если вдруг...»
Вот так рассуждала я, спорила с собой, со своей сове­
стью и с каким-то внутренним голосом, который назвала
своим добрым волшебником. Он сказал мне той ночью, за­
глушив стук будильника:
«Ты правильно поняла, женщина: не потому он напро­
сился в гости, чтобы только заработал проигрыватель и на­
гревался утюг. Ещё не поздно, позвони и откажи».
302
«Но, мой добрый волшебник, Никита так напоминает
мне Мишу!»
«Не обманывай себя, так тебе показалось только с пер­
вого взгляда. Между ними нет ничего общего. Откажи, пока
не поздно. Подумай, что тебя ждёт впереди».
«Лучше всю жизнь ждать, только было бы кого...»
«Тогда не мучайся, что он женат. В семье не всё ладно,
значит, не ты, так другая».
«Твои слова обнадёживают. Наверное, я стала эгоист­
кой. Раньше я не смогла бы переступить через такое».
«Это и сейчас ещё не последнее твоё слово. Но что бы
там ни было, жизнь пробудилась в тебе и это уже прекрасно».
В горьких невзгодах прошедшего дня
Было порой невмочь.
Только одна и утешит меня Ночь, чёрная ночь.
До свидания, Никита.
Саня
Письмо
14 мая,
третье
воскресенье.
«Как ты, милая, там, за берёзками?» - спрашивает поэт.
И я тоже спрашиваю: «Вспоминаешь ли ты меня, Никита, в
своём далеке или забыл давно?»
Почему до сих пор не нужно было, что бы кто-то пом­
нил обо мне? Почему не замечала, что живу все годы с те­
нью прошлого, которая отгородила меня от настоящего?
Нужно ли было возвращаться? Да только не вольна я в этом.
303
«Любовь позвала тебя наконец, Санечка», - сказала
Ирина.
«Ты только не возноси его, Саня, а то у тебя все хоро­
шие, а потом окажется - самый заурядный человечишка», предостерегала Светлана Козина.
А Людмила мрачно изрекла:
- Не родись красивой, а родись счастливой.
- Что ты имеешь в виду? - спросила я, холодея от
предчувствия, что её слова окажутся пророческими.
- Предательство.
Она словно камень повесила мне на шею, стало тяжело
и страшно. Миша говорил: «Ты только люби меня, Саня,
всегда люби, и всё будет у нас хорошо». Ему нужна была
моя искренность, обмана он не переносил и сам не был на
него способен. И на наши с тобой отношения, Никита, я
смотрю просто и ясно, по-другому не умею.
Ты сказал: «Позовите меня в гости», а сам исчез, пере­
стал ходить и звонить. А я ждала твоего прихода, но не так,
как недавно. Теперь я была во власти медленных горестных
дней без тебя, и ты становился всё нужнее.
«Зачем ты спешишь, женщина? - пытался вразумить
меня мой добрый волшебник, моя вторая половинка ду­
ши. - Ты книги читаешь с конца?»
«Зачем он тебе, Санечка? - вопрошала Ирина. - Тебе
нужен свободный человек».
«Не внушает мне доверия твой Никита, - вторила ей
Светлана Козина. - Выброси его из головы».
Да, они правы. Они умно и правильно советовали мне.
Я всё знаю, понимаю, соглашаюсь. Но... поздно, поздно!
Если бы ты, Никита, на полшага опередил меня, нечто
подобное укорам моих друзей я обрушила бы на твою голо­
ву, но ты чуть замешкался, и мой здравый смысл приказал
долго жить. «Да пропади пропадом твоя несвобода!» - ска­
зала я себе к концу третьей недели. Волей или неволей, но
304
ты сам подвёл меня к этому, Никита, и помог с лёгкостью
перешагнуть через все сомнения. Поманить и исчезнуть самый верный способ влюбить в себя.
Через три недели всё прояснилось, но, как я уже сказа­
ла, было поздно: моё чувство стало необратимым.
- Вы считаете меня, наверное, болтуном, Александра
Ивановна, а я болел. Всё время думал: наобещал всё пере­
делать, а сам...
- Ничего, ничего, я привыкла, всё cataa... - бормотала я
невесть что, проваливаясь в странную невесомость, будто
сидела в самолёте, а он быстро несся к земле.
- Если не возражаете, я приду сегодня после работы.
Ты пришёл поздно вечером, когда я уже перестала
ждать. Но если бы ты только знал, каким было это ожида­
ние, ты поспешил бы пройти мимо моей двери. Я очень не
хотела, чтобы ты пришёл.
«Ну зачем, зачем согласилась?! - металась я по комна­
те. - Я ведь не люблю его, нет, не люблю!» И хотела, да не
могла вернуть себя к мысли, что ты идёшь по делу. Для ме­
ня самой было диким и непонятным это состояние после
стольких дней ожидания.
Совсем недавно я не владела собой, готова была искать
и звать тебя, и только крепкие путы условностей удержали,
не дав наделать глупостей и унизиться. Унизиться? А вот
унижением это я не считала. Как и при Мише, верила, что
любовь - награда, нечаянный дар.
Но вот они, условности: Анулька стала до тошноты
вежливой и официальной. «Мила людям» многозначительно
поглядывала в мою сторону, и на лице её было написано:
«Вот и святошу не обошло наше обычное, бабское...» А
Ирина, всё понимающая моя подруга Ирина, в те дни осо­
бенно была озабочена своим неразрешимым, разъедающим
душу двойственным чувством к мужу и к любовнику.
305
Да, очень не хотелось, чтобы ты пришёл. А ты и не то­
ропился, и к десяти часам я успокоилась. И тут раздался
звонок. Я открыла дверь. Ты спросил через порог: «К вам
можно? Если можно, отпущу такси...»
Всё смешалось в голове: мы твёрдо договорились, что
придёшь, а вопрос твой прозвучал, будто ты нечаянно за­
глянул. Я сухо ответила: «Да». И получилось так: «Да, если
хотите».
Ты удалился на несколько минут, и я попыталась прий­
ти в себя, но - тщетно. И до самого твоего ухода меня не
оставляло чувство нереальности происходящего.
Сегодня весь день передо мной твоё лицо, Никита,
склонённое над сломанным утюгом, раскрасневшееся, с ка­
пельками пота, такое славное, милое, умное лицо, очень
смуглое, как у моего Миши. Как сейчас слышу лёгкую уко­
ризну и тревогу в твоём голосе: «Не трогайте! Убить мо­
жет!» Это когда я затеребила расхристанную розетку, со
всеми электрическими потрохами вывалившуюся из стены.
- Пусть тогда сразу, - сказала я, а ты взглянул при­
стально и мягко пожурил:
- Не надо так, Саня.
Мне захотелось разреветься: повеяло давно забытым,
горло сдавило тисками. И не просто разреветься захотелось
мне, а разрыдаться до истерики: в комнате повеяло Миши­
ной нежностью. Ты поспешно нагнулся к розетке, понял:
ещё одно слово - и слёз не избежать.
За один вечер, конечно, ты не смог всё перечинить, но
розетка не выскакивала больше из стены, и багеты послуш­
но успокоились на своих местах. Всё спорилось в твоих
умелых руках, Никита.
Потом мы сидели на диване, и мне было радостно, но с
лёгким чувством вины: тень Миши витала рядом. И тогда
ты сказал: «Не думай, что предаёшь его».
306
Слова твои потрясли меня, ведь об этом лишь подума­
лось, и я не удержалась от слёз. Ты поцеловал руку, я не
отняла, зато попыталась высказать то, что вынашивалось
так долго, а потом заслонилось твоим исчезновением на це­
лых три недели. Я попыталась, но мой слабый и вялый про­
тест ты пресёк в самом начале: «Жену свою я не люблю». И
все дальнейшие рассуждения на этот счёт стали неумест­
ными.
А потом как начало новой главы: «Где ты была рань­
ше?»
И в словах этих снова услышала я нежность и какую-то
растерянность. И в этот миг вы оба, ты и Миша, стали для
меня одним человеком. Я вас перепутала, смешала, не раз­
личала больше. Моя тоска и любовь к вам обоим опрокину­
ла все приличия и условности.
Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю.
Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.
До свидания.
Саня
Письмо
четвёртое
18 мая, четверг.
Сегодня было много читателей, я очень устала и боя­
лась, что не хватит сил написать тебе вечером письмо, Ни­
кита.
Дома меня ждал сюрприз: в почтовом ящике лежало
два письма, одно от дочери, другое с заставы от Гали Зем-
307
лянской. Какая это радость - два пухлых, увесистых кон­
верта!
Дочь прислала фотокарточку. Юля с Ярославиком под
зонтиком; в Ленинграде, как всегда, сыро. Правда сейчас и
у нас, как в Ленинграде: за окном шумит дождь, ему вторит
ветер, мокро шелестят деревья. Но на меня непогода не дей­
ствует, я смотрю на фотокарточку, смеюсь и плачу и целую
родные лица.
Ярославик - копия Миши: те же поднятые кверху угол­
ки губ, тот же подбородок с ямочкой, те же отчаянно отто­
пыренные уши, но больше всего сходства у внука с дедом во взгляде больших карих глаз. Смешливые и озорные, они
только на секунду приняли покорное выражение, пока не
вылетела «птичка», а на мордашке написано: «Вот подож­
дите, дайте только окончиться представлению с "птичкой" и
я уж наверстаю упущенное». И наверстает, никто в этом не
сомневается.
Юля пишет, Ярославик очень подвижен, и это - в два
годика! Про Мишу так же говорили в детдоме: самый шуст­
рый в группе, самый непоседливый в классе.
Как это удивительно: внук во всём повторяет деда,
пусть только минует нашего Ярославика его горькая судьба;
пусть к тому времени, как он вырастет, покончено будет с
войнами, враждой и... границами.
Вклеила фотокарточку в альбом, здесь уже много
снимков Ярославика. В день совершеннолетия он получит
от меня интересный подарок, если дочь не заленится при­
сылать фотографии. Сама она слишком нетерпелива и не­
усидчива, чтобы заниматься этим кропотливым делом.
Беру второе письмо. Поистине вечер неожиданностей!
Галя Землянская тоже прислала фото. На снимке она - вдво­
ём с дочерью. Лицо моё растекается в улыбке, и от благо­
дарности на глаза набегают слёзы.
308
Галя перекрасила волосы, стала блондинкой, и напрасно:
тёмные шли ей больше. Она у нас самая красивая на заставе:
высокая, полная, с плавными жестами. Командир звал её рус­
ской красавицей. И муж у Гали под стать ей - медлительный,
добродушный. Миша очень уважал и ценил его.
А вот дочь Землянских Оксанка - сущая юла. Она мне
нравилась, эта худющая весёлая девчонка, теперь семнадца­
тилетняя девушка с косой до пояса и красивыми материн­
скими глазами. Как всё-таки бежит время!
Умница Галя, догадалась прислать фотокарточки, но
вот письмо её оставляет желать лучшего, писать она совер­
шенно не умеет: ни слова о новостях на заставе, всё какието пустяки. Вопросы задавать ей бесполезно, она не отвеча­
ет на них. Я не пойму, то ли она теряет мои письма, пока
соберётся ответить, то ли ей с близкого расстояния не за­
метны никакие перемены.
Землянские приглашают приехать к ним на День по­
граничника. Я подумаю.
Так вот, Никита, радостный вечер у меня получился,
усталость как рукой сняло. Забыт тяжёлый день, когда из-за
наплыва читателей я не смогла даже поговорить с подругой
о тебе.
Ирина всё ещё не изжила свою раздвоенность. Вчера
видела, как она плакала. Мы собирались домой. Повернув
два раза ключ в замке, она вдруг припала к косяку и горько
всхлипнула, потом отвернулась от двери, сделала два шага,
опустив голову в руки, и столько было в её позе прекрасно­
го отчаяния, что я невольно залюбовалась. Я не оговори­
лась, именно прекрасного отчаяния, когда человек стремит­
ся поскорее добраться до самого дна своего страдания, в
полном слиянии с ним испытать сладость отчаянной жало­
сти к себе и найти в этом облегчение. Чтобы так по-детски,
чисто и искренне, легко и красиво плакала сорокалетняя
женщина, я видела впервые.
309
В какой-то необъяснимой связи с плачем Ирины оказа­
лась сегодняшняя музыкальная передача по радио. Пели
русские народные песни и арии из опер. Я особенно не при­
слушивалась, отвлекали читатели, но вдруг одна песня по­
трясла меня, вернее, не песня - ария, слышанная много раз,
она в тот момент прозвучала настоящим откровением, увела
меня в прошлое, соединила просветлённой, до звона натя­
нутой нитью с судьбой русской женщины, через столетия
заглянувшей в глаза мне, теперешней, и я почувствовала
свою личную сопричастность к извечно тяжёлой доле жен­
щины, на чьи плечи в первую очередь падают ужасы войн и
невосполнимых утрат:
«Исходила младёшенька все луга и болота».
Мелодия навеяла грусть и ощущение тесной связи с
горькой участью вдов всех времён. Может быть, в ней и нет
того смысла, какой я услышала, но она весь день не выхо­
дила из головы, не оставляет меня и сейчас. Я, как та мла­
дёшенька, хожу по своей нелёгкой жизни и всё-таки оста­
юсь младёшенькой, так же, как и прекрасно плачущая Ири­
на остаётся младёшенькой, иначе давно бы уже не плака­
лось ей так легко и сладко.
- О чём ты? - спросила я подругу.
- Обоих люблю, мужа и Володю.
- Так не бывает.
- У меня же есть.
- Кого-то из них ты любишь больше.
- Володю.
- Уйди к нему.
- Не могу. Мужа жалко.
- Ты обоих мучаешь. Надо сделать выбор.
- Легко сказать. Мой уход убьёт мужа.
- Неопределённость убьёт тебя.
- Пусть. Хуже, что она убивает Володю. Он уже стал
сердечником.
310
- Неужели нельзя найти выход?
-Нет.
- Дичь какая-то! У меня в голове не укладывается. Все­
гда можно что-то придумать.
- Я не могу ничего придумать.
- А Володя? Он, в конце концов, мужчина!
- Он тоже жалеет жену. Мы уже все варианты перебра­
ли. Вот если бы мой муж сам не захотел жить со мной. Но
он всё знает и... прощает. Видишь, что пблучается? Выхода
нет.
Под влиянием разговора с Ириной долго не могла ус­
нуть в прошедшую ночь. Мне её терзания понятны, сама
нахожусь почти в таком же положении.
Я не спала, Никита, и всё думала о нас с тобой, о на­
шем свидании. Если бы оно не было единственным, я не ко­
палась бы, не перебирала, не обдумывала без конца каждую
мелочь, каждое слово, оставшееся неподтверждённым дру­
гими, вновь сказанными словами. Если бы...
Ночь умеет обнажать подлинную суть нас самих без
привычного растворения нашего «я» в дневных предметах и
событиях.
Этой бессонной ночью я снова решала неотвязный во­
прос: люблю ли тебя? Или в тебе люблю своего Мишу?
Может, просто внушила себе, потому что всюду вижу его:
кто-то похоже взмахнул рукой, кто-то напомнил походкой,
осанкой, лицом, смехом...
Не выходят из головы твои слова: «Я не люблю свою
жену». А меня? Этого вопроса я себе пока не задавала. Я
полюбила тебя, и в тебе - Мишу, и ни о чём не рассуждала,
а эта ночь испугала меня, вдруг представив всё в ином све­
те. Но хорошо, что она уже осталась позади.
Сегодня четверг, день комплектации. Анулька обычно
отправлялась в бибколлектор, а ты приходил менять книги.
Я настолько привыкла к этому, что сегодня в каждом рабо-
311
чем высматривала тебя. И в какой-то миг неожиданно про­
мелькнула мысль: продолжения у нас быть не может. Вряд
ли сумею внушить тебе ответную любовь. Прикрытая Ми­
шиной любовью, я не приобрела ничего из арсенала жен­
ских хитростей. Если только ты сам вдруг заболеешь мной,
если ты вообще способен на это.
Что-то сегодня я слишком сурова к нам обоим. Навер­
ное, потому, что ты даже не снишься мне и не шлёшь своего
нового адреса.
Ирина посетовала: «Не думала, что всё так далеко зай­
дёт. Лучше бы вам остаться просто друзьями». Она забыла,
что совсем недавно говорила как раз противоположное.
Мой добрый волшебник нашёптывал: «Полюбить тебя
он как раз сможет. Старайся быть сама собой, как и всегда.
Хитрить ты не умеешь и не надо, всё равно не получится.
Хуже не будет. А дальше сама увидишь. Только... если он
будет наполовину с тобой... Но ты поймёшь тогда, как себя
вести».
Но ничего-то не понимаю и не вижу, я оказалась на
распутье.
«Исходила младёшенька все луга и болота...»
Как мне хочется, Никита, заглянуть в твои глаза, по­
смотреть, что в них там ко мне? Хочется быть для тебя са­
мой лучшей на свете, самой доброй, красивой, умной! Что­
бы ты полюбил меня, как Миша, преданно и нежно, не спал
ночей из-за меня, дорожил каждым словом, взглядом, каж­
дой встречей, чтобы не находил места, так хотел бы ко мне,
и понимал всегда. Это главное - понимать. Тогда будет нам
легко и просто, и хорошо. Мы ведь, в сущности, совсем не
знаем друг друга, и нам ещё предстоит это узнавание и при­
выкание. Но сумеешь ли ты открыться или будешь стыдить­
ся откровенности, начнёшь ускользать, отнекиваться?
312
Ну вот, я опять скатилась к сомнениям. Тебя нет, Ни­
кита, рядом, а так хочется услышать возражение, хочется,
чтобы ты внёс ясность в неразбериху моих мыслей и чувств.
Ирина утешила: «Вначале всегда тяжело ждать, потом
мы привыкаем».
Буду ждать, когда привыкну тебя ждать.
Решила больше не писать, на сегодня хватит, а то от
моей неожиданной радости не останется и следа, посмотрю
лучше ещё раз на фото: Юля с Ярославиком, Галя Землянская, Оксанка... Нет, я не одна, не одна. Вот и томик Рубцо­
ва со мной. Открываю, и взгляд мой падает на подбадри­
вающие слова:
Кто мне сказал, что во мгле заметеленной
Глохнет покинутый луг?
Кто мне сказал, что надежды потеряны?
Кто это выдумал, друг?
До свидания, Никита.
Саня
Письмо
пятое
19 мая, пятница.
Здравствуй, Никита.
Сегодня, как и всегда, день не прошёл без тебя: я от­
правилась с книжным обозрением в ваш цех. Потом мы уст­
роили Анульке проводы, она взяла отпуск.
Но всё по порядку. С каким удовольствием я пошла в
твой цех! С тех пор, как я тебя узнала, мне нравится бывать
в главном корпусе, где твой цех, твой участок. Заходишь - и
сразу обрушивается на тебя шум, грохот, стук, а для меня
313
всё это звучит музыкой. Шум станков, удары гигантского
молота, невидимого за перегородками, и сотни других мел­
ких звуков, сливающихся в мощный гул, - всё это самая
прекрасная в мире рабочая музыка.
Иду медленно, чтобы подольше побыть там, где ты бы­
ваешь каждый день. Самое великое, значительное, нужное
делается рабочими руками. Помнишь, как ты пожаловался
однажды, что никаких талантов у тебя нет, а я вспомнила
строчку из песни: «Руки рабочих создают все богатства на
свете»? И твои тоже, Никита, добрые, хорошие, умные ру­
ки. Как бы я хотела сейчас прижаться к ним щекой и губа­
ми. Никита, если бы ты знал, как я скучаю! Сегодня только
восьмой день идёт, а мне кажется, минул, по меньшей мере,
целый месяц. С Мишей мы не могли расстаться даже на
один день.
О новых книгах я рассказала быстро, но рабочие не то­
ропились расходиться, у них был обеденный перерыв. Они
сдержанно похвалили, что хорошо умею говорить, но за
этой сдержанностью я почувствовала столько уважения!
Мне стало радостно.
Засаленные спецовки, чёрные руки (отмываются ли они
когда-нибудь добела?), доброжелательные лица. Мне нра­
вится их чуть снисходительное и ласковое отношение ко
мне, словно они все очень взрослые люди и давно поняли
то, что не понимают пока ещё дети вроде меня. Я думаю,
такое в них - от уверенности в себе, от осознания своей
нужности. Я очень люблю свою работу, считаю её очень
важной, но всё же - передний край здесь, в заводских цехах,
и судьбы всего сущего в руках рабочих людей.
Ваш начальник цеха просил почитать «Затмение» Тен­
дрякова (с тобой поговорить об этой повести не пришлось).
Я взяла журнал и после обзора пошла в контору. Там на­
чальника не оказалось. Сказали, он сидит в цеху, в самом
дальнем закутке. Как уж называли его? Да, бытовкой. Мне
314
понравилось это слово: бытовка. Идти надо было через твой
участок. Вот у той лестницы мы как-то встретились с тобой.
Я тогда шла с почтой через твой цех. На мне была новая
шляпа, и так хотелось, чтобы ты увидел меня в ней. И ты
вдруг возник из-за станков. Я улыбнулась про себя: стоило
лишь подумать - и ты передо мной.
- Вы к нам в гости, Александра Ивановна? - остановил
ты меня своим любимым вопросом.
- Нет, мимоходом.
- И минутки не найдётся?
- Минутка найдётся.
Ты повёл меня на свой участок, показал станок. Не
просто станок, а станок с программным управлением. Объ­
яснил, как закладывается программа, на какие кнопки надо
нажимать, включил его, и он задвигался как живой. Удиви­
тельное и немного жуткое впечатление производила эта са­
мостоятельно работающая громадина, словно сидел в ней
кто-то невидимый, независимый и мудрый и легко управлял
тяжёлой конструкцией из металла.
Гудела вращающаяся фреза (видишь, как я подковалась
рядом с тобой), навстречу ей медленно плыла площадка с
закреплённой деталью, потом останавливалась, весь станок
слегка вздрагивал, голова с фрезой наклонялась, нежно ка­
салась детали, проводила в ней бороздку, скрытую наполо­
вину стружкой и эмульсией, потом поворачивалась, и всё
начиналось сначала.
С восторгом смотрела я на работу станка.
- Так и думал, что вам понравится, - обрадовался ты. Я
внимательно поглядела на тебя и поняла: встречаясь с тобой
только в библиотеке, настоящего тебя не знала. Тихий, не­
ловкий, немного растерянный среди стеллажей с книгами,
ты оказался совсем другим возле станка. Здесь твоё владе­
ние, здесь ты хозяин, тебе послушны эти умные машины, ты
раскован, оживлён, глаза сверкают от гордости, в движени-
315
ях и голосе уверенность, необидная снисходительность.
Улыбаясь новой, непривычной для меня улыбкой, ты спро­
сил:
- Александра Ивановна, у вас есть книга Андрея Пла­
тонова «В прекрасном и яростном мире»?
- Есть, если не на руках.
- А вы читали?
- А как же!
- Я хочу ещё раз перечитать. Необыкновенный писатель.
- Настоящий русский? - пошутила я
- Совершенно верно.
Вот и всё, Никита. Мне запомнилась эта встреча; вроде
ничего особенного, но ощущение такое, что ты перевернул
всю мою жизнь.
...Сегодня наконец-то увидела тебя во сне: будто плы­
вём на корабле по заливу, небольшому такому заливчику,
видны даже берега, и должны выйти в открытое море, толь­
ко надо немного подождать, а потом будем плыть на про­
сторе, стоять на палубе, взявшись за руки. Взметнутся солё­
ные брызги, загудит ветер; на всей земле - никого, только
мы вдвоём, а всё остальное исчезнет в другом времени и
пространстве, вернее, это мы будем в ином измерении, где
властна любовь, где смещается время, где нет условностей,
а есть только свобода и жизнь.
Хорошо я истолковала сон, Никита? У меня сегодня
вообще хорошее настроение: во-первых, я была в твоём це­
хе, словно повидалась с тобой, во-вторых, прекратился
дождь, мир стал зелёным и светлым, в-третьих, уехала
Анулька, и с меня спал груз несуществующей вины и её ле­
дяной вежливости, а главное - скоро я поеду на заставу.
Впервые, после того как...
Сегодня был у нас в библиотеке Сергей Николаевич,
принёс на обмен книги. Он читает в основном военные ме-
316
муары, здесь наши интересы расходятся, зато с какой любо­
вью вспоминаем мы нашу заставу, наших былых друзей.
- Ну, как твои дела, голубушка? - спросил Сергей Ни­
колаевич после того, как я поменяла ему книги, В его лас­
ковом «голубушка» слышалось искреннее участие. Филип­
пов - единственный человек, который не боится своей жа­
лостью обидеть меня. И мне очень нужно его сочувствие, от
которого твёрдый застывший внутри комок растапливается
и становится легче.
- Какие у меня дела, Сергей Николаевич? - отвечаю я
неопределённо. - Нет у меня никаких дел.
- Да, жизнь наша с тобой разделилась на две половин­
ки и лучшая осталась там. У меня тоже так, одни воспоми­
нания. А сейчас чем жить? Вот книги, в лес люблю ходить.
Пахнет знакомым. Помнишь, Саня, как пахло в лесу на за­
ставе?
- Помню, - я улыбаюсь, а на глаза наворачиваются слёзы.
- Ну, ну, не надо, голубушка. Держись. Если чем могу,
то я всегда...
Лицо его краснеет от волнения, дыхание становится
тяжёлым. Ещё с войны сидит в его голове осколок: и тро­
гать его нельзя, и жить с ним трудно.
Теперь уже я с жалостью смотрю на Филиппова.
- Сергей Николаевич, скоро День пограничника.
- Да, я еду, а ты? Как всегда?..
- Нет, на этот раз тоже еду с вами.
Не знаю, Никита, почему вдруг у меня появились силы
без страха встретиться с прошлым.
- Вот и славно, - обрадовался Филиппов, - давно бы
так, голубушка. Соблаговолите ответить, каким вагоном по­
едем? Я достану билеты.
- Зачем вагоном, полетим самолётом.
317
Филиппов медленно краснеет, а я запоздало спохваты­
ваюсь: его контузия! У меня из головы вылетело, что не
может он самолётом. Совсем я очерствела в своём горе.
- Любым вагоном, Сергей Николаевич, - виновато го­
ворю я, пряча глаза, - любым, мне всё равно.
- Не обращай внимания, Саня, - утешает он, - я уже
привык.
Привык. К чему? К людской бестактности, к болезни?
Но ни к тому, ни к другому привыкнуть нельзя, можно
лишь притерпеться.
Мы договариваемся с Филипповым о поездке, и он
уходит, оставляя после себя чувство лёгкой грусти о былом.
Забегала менять книги и Светлана Козина. Бывают та­
кие дни, когда все твои знакомые, словно по уговору, наве­
щают тебя.
Со Светланой мы сначала поговорили о том о сём и не­
заметно снова заспорили о повести Тендрякова «Затмение».
Боюсь, слишком бурно заспорили, и Светлана больше не
позвонит и вообще не захочет знать, и я никогда не услышу
её пожеланий по пятницам, её благословения на выходные
дни.
Светлана считает, что героиня Тендрякова правильно
поступает, когда покидает любимого человека ради помощи
слабаку.
- Все считают Павла хорошим, а он поднял руку на че­
ловека. Если бы не этот постыдный поступок... Он, как
толчок, и Майя уходит. Павел слишком какой-то благопо­
лучный, ей скучно с ним. Майя всё время что-то ищет. Это Светланина точка зрения.
- Гоша Чугунов вовсе не слабый, если умеет пойти
против всего общества, противопоставить себя всем. Он
крепкий подонок, тунеядец, рядится в одежды Христа. Если
Майю потянуло к нему, значит, она тоже нищая духом.
318
- Пусть у Гоши дикие заскоки, зато видно, чем он ды­
шит, а с Павлом Майе трудно, она не понимает его, он по­
давляет её чувства своей положительностью. Гоша искре­
нен в убеждениях.
- В заблуждениях, которые отстаивает с тупым фана­
тизмом. Не понимаю, Светлана, почему разгильдяй и про­
хвост вызывает твоё сочувствие. Перечитай ещё раз, пой­
мёшь, что не права.
- Нет, Саня, нет. Я права. Нет.
- Что ты заладила: «нет» и «нет». Это не аргумент.
Не обязательно иметь общие взгляды и вкусы, чтобы
дружить. Но обязательно надо уважать чужое мнение в спо­
ре. А в коротком Светланином «нет» проступало что-то
обидное и высокомерное, словно моё мнение было сущим
бредом. В общем, мы расстались, крайне недовольные друг
другом.
Правда, у Светланы хватило такта не хлопнуть дверью,
она спокойно прикрыла её за собой, но на прощание ещё раз
произнесла своё «нет», и я чуть не взвыла, а потом долго
остывала, машинально заполняя чьи-то формуляры и доду­
мывая наш спор. Постепенно до меня дошло, что подругому она и не может рассуждать. Майя бросает Павла
ради слабого и беззащитного (по её мнению) Гоши Чугунова. Светлане по душе её жертвенность, она сама способна на
такое. В доме Поповых лежит эгоист похлеще Гоши Чугунова (так считаю я). Гоша примет жертву от Майи, будет
пускать слюни, жалеть себя и поносить весь свет, а Попов
из-за ложной гордости калечит чужую жизнь, отталкивает
от себя верность и преданность, и Светлана бессильна чтолибо изменить.
Мы расстались со Светланой как чужие, я думала, на­
всегда, но она позвонила через час.
- Саня, у тебя был сегодня Антонов?
- Нет, не был.
319
- Странно, ведь он уезжает вечером. Насовсем. В Мо­
скву. С женой развёлся, наконец.
- Вот как! То-то он позавчера сдал все книги и ничего
не взял.
- Ему сейчас трудно. Позвони, Санечка, ведь вы с ним
друзья.
Светлана преувеличивает: таких друзей, как Антонов, у
меня ползавода. Просто мы из одной касты одержимых лю­
бовью к книгам, отсюда родство душ, почти дружба.
Что я могу сказать Сергею? Лезть в душу? Если не за­
хотел поделиться со мной, как иногда бывало раньше, зна­
чит, ему так тошно, что не до откровенностей. Ну ладно,
просто пожелаю счастья.
- Инженер Антонов? - спрашиваю по телефону, хотя
прекрасно знаю голос Сергея.
- Здравствуй, Саня, - без энтузиазма откликается он.
Я меняю официальный тон на доверительный.
- Серёжа, «со мною вот что происходит: ко мне мой
старый друг не ходит».
В трубке молчание.
- Алло. Алло, Сергей! Где ты? - вопрошаю я.
- Здесь.
- Почему молчишь?
- Я думаю. По твоему голосу слышу, ты всё уже зна­
ешь обо мне.
- Да, знаю. И считаю: ты поступил правильно. Нельзя
допускать, чтобы тебя унижали.
В трубке снова молчание. Я всё-таки не удержалась,
полезла в душу человеку. С хорошими намерениями. Но,
как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.
- Прости, - говорю в замолкнувшую трубку.
- Я напишу тебе, Саня, - слышу в ответ.
Разговор чем-то расстроил меня. Стало жаль Сергея
Антонова, жаль заодно себя и даже... Анульку. Она уходит
320
в отпуск, чтобы повезти своего супруга к какой-то знамени­
тости лечить от алкоголизма.
В обед Анулька позвала нас к себе в кабинет, там был
уже накрыт стол: торт, конфеты, чай.
- Устроим девичник, пожелайте мне удачи. Если уж
Шатский не поможет, то я собственноручно наполню ванну
водкой и утоплю свою половину в родной ему стихии.
- Не надо, Неля, всё будет хорошо, - проговорила уте­
шающе Людмила. - Я слышала, Шатский творит чудеса.
- Да, я тоже слышала, - подтвердила Ирина.
- Лучше бы мой Миша пил, только бы жил, - возразила я.
- Ещё чего! - возмутилась Анулька. - Ты просто не
знаешь, что такое вечно пьяный муж. Уж лучше похоро­
нить.
- А вы не знаете, что такое похоронить. У тебя, Неля,
есть надежда вернуть к жизни Виктора, а когда и надежды
не остаётся...
Все замолчали, потом перевели разговор на другое, но
я их не слушала, думала о своём. Конечно, это ужасно, ко­
гда человек пьёт, не лучше, когда он уходит к другой жен­
щине, но... можно злиться, проклинать и всё-таки верить,
что он исправится и вернётся к тебе. А когда внезапно при­
носят бездыханное тело, и потом, когда целуешь его ледя­
ное лицо, а сердце твоё тоже застывает, что можно поста­
вить рядом?
После обеда Людмила закрылась в хранилище пережи­
вать отъезд подруги. Рядом с ней она чувствует себя не та­
кой несчастной и одинокой. Анулька ценит «Милу людям»
за то, что та умеет работать как одержимая - обрабатывать
книги, ходить за должниками по цехам, отделам и даже по
домам, безропотно проводить бесконечные обзоры книг, и
ещё за то, чего ей самой не хватает: за ровный спокойный
нрав. Анулька относится к Людмиле, как старшая сестра.
«Мила людям» пришла работать в библиотеку юной девоч-
321
кой, тихой и застенчивой, сразу попала под влияние заве­
дующей, которая взяла её под свою опеку, хотя обижать это
скромное создание никто и не собирался.
Обо всём этом рассказала мне Ирина.
- Анулька жалеет Людмилу, видите ли, она несчастнее
всех. Но попомни, Саня, она ещё будет счастливее нас.
Моя подруга считает себя тонким психологом, гордит­
ся, что может предвидеть события и, как ни странно, часто
бывает права.
- Ну и пусть, - великодушно разрешает она, - всем хо­
чется быть счастливыми.
У Ирины наступила полоса относительного спокойст­
вия, она счастлива сама и того желает всем.
Но я всё равно не совсем понимаю её: как можно лю­
бить сразу двоих? Эту тему мы стараемся не затрагивать,
иначе наши споры выльются когда-нибудь в крупную ссору.
В конце концов, каждому своё.
Вот какая я сегодня!
Не буду думать об этом, чтобы не испортить хорошее
настроение. Я и так знаю, что не заслужила оправдания.
Нет, сама себя в два счёта оправдаю: я люблю!
Где-то в глубине сидит мысль: чем всё это кончится?
Но я стараюсь не выпускать её на волю. Пока. По крайней
мере, сегодня.
Неспокойные тени умерших
Не встают, не подходят ко мне.
И, тоскуя всё меньше и меньше,
Словно Бог, я хожу в тишине.
До свидания, Никита.
Твоя Саня
322
Как давно мне хотелось так подписаться, но я ведь не
твоя и никогда твоей не стану.
Буду твердить, как заклинание: «Приезжай завтра, при­
езжай завтра»! Я ведь колдунья, умею читать мысли и
сниться во сне.
С.
П и с ь м о шестое
22 мая, понедельник.
Не помогло заклинание, Никита, ты не приехал. Ника­
кая я не колдунья, а слабое и невезучее создание, заболев­
шее любовью на склоне лет, любовью, которая тебе не нуж­
на и у которой нет будущего. Но зачем думать о будущем?
Пока нет и настоящего.
Не думала я, Никита, что мне будет так плохо без тебя.
Предсказание Ирины не сбывается, не могу привыкнуть
спокойно ждать. Наоборот, чем дальше, тем хуже. Особенно
эти два дня тяжело прошли. Перед отъездом ты обещал
приехать на выходные; я ждала, никуда не уходила, боялась
на минуту отлучиться. Чтобы не свихнуться от ожидания,
заставила себя заняться делами. С великим трудом, преодо­
левая апатию, возилась по дому: перемыла окна, полы, по­
гладила давно выстиранное бельё. Наконец, наступил вечер,
потом ночь. Не спала до двух часов, всё мерещилось: вотвот позвонишь. А потом представила: ты приехал, а ко мне
не идёшь и не придёшь больше никогда.
Видишь, сама себе выдумываю страхи и мучаю сильнее
всякого инквизитора.
В воскресенье с утра поехала на кладбище, надо было
посадить цветы. Погода пасмурная, холодная, людей почти
нет. Мишина могила за братским кладбищем, на краю, у ов­
рага. За оврагом - новые дома, виден аэропорт, ближе - до-
323
рога, по ней ребята на мотоциклах носились. Но всё равно
было жутковато, пугал шорох бумажных цветов. Подумала,
как ты сказал бы с доброй улыбкой: «Зачем ты одна сюда
ходишь, Саня». Как тогда, когда я потянула сломанную ро­
зетку, а ты с тревогой воскликнул: «Не трогайте! Вас ведь
убить может!» В который раз за последнее время я подума­
ла, как мало жить одними воспоминаниями, не сравнится с
ними никогда тёплое участие живого человека. Да простит
мне Миша такие мысли. Останься в живых он, я благосло­
вила бы его на новую любовь, а не на поклонение теням. Я
не кривлю душой, просто поняла: память сердца и живая
любовь совместимы.
Когда возвращалась, меня догнал Филиппов. От пере­
житого страха, от неожиданности я ему очень обрадовалась:
- И вы здесь, Сергей Николаевич?!
Вместо ответа он сказал мне те самые слова, которые я
хотела бы услышать от тебя, Никита: «Зачем ты одна сюда
ходишь, Саня». Мне вдруг захотелось разрыдаться и при­
жаться к его руке, но я этого не сделала. Филиппов и так всё
понял. Он обнял меня за плечи и увёл с кладбища.
Вечером я снова ждала тебя, Никита, хотя, если здраво
рассудить, раз не пришёл в субботу, то не придёшь и в вос­
кресенье, ведь завтра тебе надо быть уже на месте. А я всё
равно ждала, попирая своим безрассудством и здравый
смысл, и все законы логики. Ждала на этот раз до часу ночи,
потом уснула, но и сквозь сон слушала, не раздастся ли твой
звонок.
Каюсь, опять подумала: зачем я только тебя узнала!
Жила себе тихо, незаметно, ужас после гибели Миши при­
тупился, я почти приспособилась, даже праздники уже не
так пугали, и вдруг - ты!
Я заболела тобой, Никита, а ты уехал. Никогда не ду­
мала, что ожидание может быть таким мучительным. Мы с
Мишей никогда не разлучались надолго, а когда не стало
324
его, не стало и меня. По земле ходила лишь моя оболочка, а
ты, Никита, вдохнул душу в эту пустую скорлупу, вернул к
жизни. А зачем? Чтобы снова страдать, только по-другому?
И почему послали в командировку именно тебя? Разве мало
людей на заводе?
Разворчалась я не в меру. Эти выходные дни выбили
меня из колеи. Но вот, наконец, они прошли. Сегодня поне­
дельник, на работе стало полегче.
Если бы ты, Никита, догадался написать хотя бы
строчку. Какое счастье было бы знать, что ты помнишь обо
мне, думаешь, не забываешь. Я завидую тебе, Никита, ты не
терзаешься нестерпимым желанием видеть меня. На такое
способны только женщины.
Мне порой всё кажется сном: да полно, был ли ты, об­
нимали меня твои руки или всё померещилось? Разве сиде­
ли мы рядом на диване, когда можно было прикоснуться к
плечу, дотронуться до руки. Никита, где ты?!
Когда стою во мгле,
Душе покоя нет, И омуты страшней,
И резче дух болотный,
Миры глядят с небес,
Свой излучая свет,
Свой открывая лик,
Прекрасный и холодный.
Письмо
седьмое
8 июня, четверг.
Долго не писала тебе своих безответных писем, Ники­
та. Во-первых, они перестали приносить облегчение; во-
325
вторых, мы ездили с Филипповым в Дубки, как и планиро­
вали.
С первого километра пути, обгоняя пространство и
время, мысли мои устремились к военному городку. Я и
жаждала встречи с ним, и боялась.
Я вспоминала ясные летние дни, наши походы в лес за
ягодами, на речку. Как счастливы и веселы были мы в то
время! Как дружно и хорошо жилось нам, всем офицерским
жёнам, а тревога за наших мужей ещё больше объединяла
нас.
Осенью в тихий дождь отправлялись за грибами. Жёл­
тые от маслят поляны, запах хвои и влажной земли, песни
Гали Землянской.
Зимой мы фотографировались в сугробах под снежны­
ми кружевами деревьев. Весной собирали цветы и загорали
в затишье.
Это всё было раньше, а когда ехала в поезде, мне каза­
лось, что сейчас в военном городке тусклыми стали солнце
и зелень; запустение и одичалость в Дубках.
Но я ошиблась. Всё на заставе осталось таким же: ярко
светило солнце, цвела сирень, развевались красные флаги,
играла музыка. Дубки не стали без нас с Мишей мрачными,
но тень отчуждения всё-таки появилась. Что-то вроде этого
я всегда предполагала, поэтому столько лет не возвраща­
лась сюда.
Мы приехали с Филипповым в субботу утром, в вос­
кресенье вечером уезжали обратно. Два дня ходила я по
знакомым местам. Я знала здесь каждый камешек, каждую
ступеньку штаба, каждую тропинку в лесу, но и офицерские
дома, и солдатские казармы, и подступавшие со всех сторон
леса смотрели на меня словно издалека.
Я думала, не удержусь от слёз, но слёз не было, одна
лишь боль, что всё отодвинулось так далеко в прошлое, ос­
талось застывшим там навсегда, а здесь, в городке, теперь
326
новые люди, новые дела, всё новое, уже не наше с Мишей.
Даже Галя Землянская изменилась. Раньше не склонна была
она к беспечности, к беспричинному смеху, будто поменя­
лась местами со своей Оксаной, которая стала степенной и
даже чуть-чуть угрюмой.
А лучший друг Миши - Паша Землянский - вёл себя
так, словно я никуда из военного городка не уезжала, и мой
Миша жив, и ничего не случилось, и всё у нас хорошо, всё
по-старому. Я поняла: он не хотел случайно сделать мне
больно, но только ещё больше подчеркнул мою отвержен­
ность от жизни на заставе.
Женщины расспрашивали, как я живу, как дочь. Я по­
казывала всем фотокарточки Юли, Ярославика, хвалилась,
какой он уже большой и как похож на деда. И.., смеялась.
Я не заплакала даже в штабе, когда в комнате боевой
славы увидела Мишин портрет; я дала волю слезам на
опушке леса, куда мы с Мишей любили приходить в часы
отдыха.
- Лес угнетает, - признался однажды Миша, - а здесь
так вольно дышится, мы ведь с тобой степняки. В наших
краях таких лесов нет. Помнишь, даже пионерский лагерь
стоял на бугре, на семи ветрах.
Мы садились с ним на пригорок и долго любовались
полями, убегающими к горизонту, глаза наши отдыхали на
белых облаках и синеве небесной, грудь наполнялась степ­
ным воздухом.
Здесь я наревелась. Только здесь время остановилось и
оставило нетронутыми и поля, и воздух, и простор синевы.
На обратном пути я пожаловалась Филиппову:
- Никто тёплого слова не сказал о Мише, будто его ни­
когда и на свете не было. Даже Землянский отмолчался.
- Не так, голубушка, всё не так, - положил свою руку
на мою Филиппов.
327
Мы сидели по обе стороны столика в купе, за окном
торопливо прятались в ночи редкие огни.
- Они тебя щадили, Саня. Не хотели душу растравлять.
А со мной только о Никитине Михаиле и речь была. Много,
Саня, говорили, хорошо говорили. Никто не забыл его, это
ты напрасно.
Я отвернулась к окну, изо всех сил стараясь не распла­
каться. Не хотелось, чтобы Филиппов жалел меня, почемуто невыносимой была для меня сейчас его обычно прино­
сящая облегчение жалость. Он догадался о моём состоянии
и замолчал.
На работу я пошла прямо с поезда. Ирина подступила с
расспросами, но я попросила её подождать до завтра, сейчас
у меня нет сил для рассказа.
День прошёл невесело. Вечером, придя домой, я доста­
ла альбом и пачку Мишиных писем, поздравительных теле­
грамм и открыток, стала перечитывать.
После окончания школы я поступила в библиотечный
институт, а Миша в погранучилище, и, хотя мы оставались с
ним в одном городе, он часто присылал письма, а по вос­
кресеньям приходил ко мне в студенческое общежитие.
Как-то раз Миша не пришёл, я напрасно прождала его
допоздна. Вернувшаяся со свидания Катя Абрамова сооб­
щила, что видела Мишу в городском саду с другой девуш­
кой.
Через день я получила от Миши письмо, он объяснял,
что не смог прийти, так как схлопотал наряд вне очереди
(придёт, расскажет подробно), но я ему не поверила и сер­
дито написала в ответ, что если он разлюбил, то пусть чест­
но скажет об этом, а не выставляет меня на посмешище пе­
ред подругами, разгуливая со всякими там девицами по го­
роду. Катя Абрамова, мол, собственными глазами видела.
Миша ответил, что Катя явно обозналась, и в доказа­
тельство своей невиновности грозился привести самого ко-
328
мандира взвода, который подтвердит, что такого-то числа и
месяца курсант Никитин Михаил Андреевич собственно­
ручно чистил некое интересное место в погранучилище на
улице имени Ленина. А в середине письма крупными бук­
вами было выведено:
«Я ЛЮБЛЮ ТОЛЬКО ТЕБЯ, ШУРИК».
Прижав письмо к лицу, я заплакала.
К тому времени, как пришла ко мне Светлана Козина,
мой плач давно перешёл в истерику. Я хотела остановиться
и не могла.
- Санечка, что такое?! - воскликнула Светлана, пере­
ступив порог.
Я протянула ей Мишино письмо и закрыла руками лицо.
- Зачем ты растравляешь себя! - почти сердито крик­
нула она. - Сколько можно плакать!
Она потащила меня в ванную, заставила умыться, по­
пить воды.
- Наша жизнь - магнитофонная лента, - принялась она
по-своему утешать меня, когда мы уселись за стол. - Кон­
чилась запись, кончилась жизнь. Значит, столько у твоего
Миши было записано. А ещё раз не прокрутишь, плачь не
плачь.
Так просидели мы с ней весь вечер. Светлана листала
альбом, я поясняла каждое фото. Вот мы вчетвером на ска­
мейке около фонтана напротив здания штаба: Галя Землянская, Галя Суркова, Люба Полозова и я. У молоденькой Га­
ли Сурковой мужа комиссовали по болезни, сейчас они жи­
вут в Ростове. Полозовых перевели в другой отряд, я здесь, и только одна Галя Землянская из всей неразлучной
четвёрки осталась на заставе.
- А вот Дубки, это наш дом. А здесь - коллективная
поездка на речку.
- А это кто?
329
- Это моя мама. Единственная фотография. Она умерла
в блокаду. Мне было четыре года, но кое-что помню. Пом­
ню, мы лежали с ней в одной кровати, я думала, она спит, и
не будила её, только тихонько плакала, очень есть хотелось.
А что было дальше, не помню, одни лишь смутные отрыв­
ки: вот мы долго едем куда-то, сначала на машине, потом на
поезде. Я тебе уже говорила, что мы с Мишей выросли в
детдоме?
- Говорила. А где твой отец?
- Отец ушёл от нас ещё до войны. Она служил сначала
на Балтике штурманом, потом его перевели на Дальний
Восток капитаном. От него сохранилось два письма, в них
он звал нас к себе, но мама почему-то не поехала, и он пере­
стал звать, женился во второй раз. А тут война. Он погиб в
сорок четвёртом. Об этом я узнала уже после войны, когда
стала разыскивать его по старому адресу.
- Интересно. Откуда письма? Тебе же всего четыре го­
да было. Ты не могла прихватить их с собой.
- Не могла. Это сделали те, кто собирал по квартирам
нас, уцелевших. Мне кажется, мама заранее все документы,
письма, фотокарточки сложила в сумочку. Я до сих пор её
храню.
Мы помолчали. Светлана продолжала листать альбом.
- А это что за жизнерадостный рахит? - спросила она с
явным намерением отвлечь меня от тяжёлых воспоминаний.
- Это старшина-сверхсрочник Володя Устинов, правая
рука Миши. Он надёжный такой, сильный. Мишу на руках
принёс в санчасть. Да только поздно было, врачи ничем по­
мочь не смогли. Миша так и не пришёл в сознание, часа два
ещё дышал, потом перестал. Мне не сразу сказали.
- Санечка, а где фотография отца? - снова перебила
она меня.
- Здесь где-то. Вот она.
- Да он настоящий красавец у тебя!
330
Отец в форме морского офицера действительно произ­
водил впечатление.
- Вы с ним совсем не похожи.
- Я на маму похожа.
- Санечка, а это ты?
-Я.
- «Чернильница» ещё.
- Это перед отъездом в Дубки. Мы с Мишей закончили
учёбу в один год. Он получил назначение, вечером мы
должны были уезжать, а днём решили побродить по городу,
встретили Землянского с фотоаппаратом. Они с Мишей
вместе учились.
...Светлана просидела допоздна. Если бы не она, не
знаю, что было бы со мной.
Вот видишь, Никита, это письмо получилось сплошь из
воспоминаний. Ты отодвинулся от меня далеко-далеко. Бы­
ли даже такие моменты, когда я хотела вспомнить тоску по
тебе, но её не было. Может быть, ты приходил в субботу
или в воскресенье, когда я была на заставе, но если и так,
мне не жаль.
Сегодня ночью ты мне приснился. Мелькнул всего на
одну секунду, но так ясно, так живо, что всё вернулось на
круги своя. Во мне осталась радость. С утра думаю, как хо­
рошо, что ты есть, Никита, что мне есть кому писать, есть о
ком думать, кого ждать.
После сна осталось ощущение - ты где-то рядышком.
Особенно сильным оно было после работы, когда я стояла в
очереди в магазине, что рядом с твоим домом. Казалось, ты
следишь за мной, но это, наверное, потому, что я была на
улице, где живут невидимые знаки твоего постоянного при­
сутствия. Я даже подумала: ты вернулся, только мне поче­
му-то не показываешься. Я так сильно ощущала тебя, как
тогда, в кинотеатре, когда ты сидел неподалёку, а я не зна-
331
ла, но всё равно чувствовала, и ты действительно был ря­
дом, как признался потом.
Что-то мне тревожно, Никита, я привыкла верить сво­
им ощущениям, они меня никогда не подводили. Неужели
это правда? Ты приехал, а ко мне не идёшь? Но ещё не
поздно, сейчас только девять часов вечера, вдруг ты позво­
нишь, постучишься?..
Знаешь, о чём я думала в очереди? Как ты сказал: «Я не
люблю свою жену, жалею, что женился». Мне стало так
жаль тебя. Гораздо сильнее, чем ты сам себя жалеешь. Я-то
ведь не вижу, каким образом ты приспосабливаешься к та­
кой жизни, а у человека есть это свойство - приспосабли­
ваться. Передо мной - правда в чистом виде: твоя семейная
жизнь не удалась, это трагедия, мне страшно за тебя, как ты
будешь жить дальше?
Смотрела на женщин в очереди, хотела представить
твою жену. Какая она? Красивая или,нет, умная или дуроч­
ка, достойна она сожаления или так ей и надо? И почему
только я у тебя ни о чём не расспросила?
А у нас новость, невероятная новость: «Мила людям»
выходит замуж.
Мы с Ириной сидели в читальном зале, она подшивала
газеты, а я подбирала материал для очередного обзора книг.
Вдруг широко распахнулась дверь и на пороге появилась
улыбающаяся женщина. Представь себе, Никита, в первый
момент мы не узнали в этой красавице нашу Людмилу.
Обычно унылое лицо её сейчас светилось счастьем, огром­
ные жуткие глаза стали прекрасными, она вся сияла радо­
стью, и эта радость совершенно преобразила её. Нам так
непривычна была такая Людмила, что мы с Ириной недо­
уменно переглянулись, а потом изумлённо и вопрошающе
уставились на неё.
- Поздравьте меня, девочки, я выхожу замуж. Пригла­
шаю на свадьбу.
332
Мы просто онемели, и не потому, что нас удивила но­
вость, а потому, что Людмила впервые заговорила о себе.
- Людочка! - первой опомнилась Ирина. - Поздравля­
ем! Кто он?
- Узнаете на свадьбе, - ответила Людмила.
- Что я тебе говорила! - торжествующе посмотрела на
меня Ирина, когда «Мила людям» ушла. - Она ещё будет
счастливее нас. Вот, пожалуйста. Впрочем, я рада за неё.
А я подумала о нас с тобой, Никита. Что будет с нами?
Придёшь ты ко мне раз, другой, третий, пусть много раз.
Наконец, наступит момент, когда наша тайна откроется.
Обязательно отроется. Ведь не напрасно говорится, что нет
ничего тайного, что не стало бы явным. И мне страшно по­
думать, какими сплетнями окружат нас, как извратят и пе­
реиначат наши отношения. Ведь не объявишь всем, что я
люблю тебя. А если ты не успел полюбить, как я, то разве
перенесу твоё отступничество, когда ты дрогнешь, испу­
гавшись неумолимой людской молвы. Не за себя я трево­
жусь. Пусть ничто грязное не коснётся тебя.
Умом я понимаю, что лучше не продолжать встреч, ко­
торые заведут в тупик, ведь будущего у нас с тобой нет. Но
то умом, а сердцем я живу в настоящем и заглядывать в бу­
дущее не хочу.
...Сегодня в обеденный перерыв мы гуляли с Ириной
вдоль цветников на заводской территории. Ирисы, тюльпа­
ны, незабудки... С каким вкусом наш садовод Верочка под­
бирает цветы для каждого месяца! Вместо весенних цветов
позже закачаются ромашки, пионы, а потом запестреют
космеи, заалеют сальвии, распустятся розы.
- Люблю тюльпаны больше всех цветов, а ты, Саня? Да
ты не слушаешь меня?
- Я думаю, неужели Никита ни разу не смог вырваться?
Как я устала ждать!
- Не вкладывай ты столько души, Санечка.
333
- Не умею по-другому. Или всё, или ничего.
- А я боюсь услышать «нет». Пусть лучше всё идёт так,
как идёт. Только ничего не выяснять.
- Нет, мне по душе откровенные отношения.
- Ты знаешь, Саня, я всё хотела тебе сказать, да не ре­
шалась. Ведь бывает так: побыли люди вместе, им было хо­
рошо, и всё. Главное, никаких обязательств, мужчины этого
очень боятся.
- Как? Без любви?
- Ну, симпатия есть, конечно.
- Никита не такой. Вообще, зачем ты мне это гово­
ришь?
- Хочу подготовить. Он может не вернуться к тебе.
- Но почему?
- Я всё сопоставила и пришла к выводу: ты должна бы­
ла сдержаннее отнестись, не торопить события.
Я поняла её, и настроение упало до нуля. Неужели она
права? Мне не надо было торопиться, но ведь я не могла!
Неужели ты, Никита, этого не понял? Я ведь полюбила понастоящему, ты не мог этого не почувствовать!
Нет, Ирина не права, она перестраховывается. Всё бу­
дет хорошо. Ты скоро приедешь, Никита, я загляну в твои
глаза и снова увижу в них то ласковое, что относилось
только ко мне, ведь не призраком ты был, не видением, твои
руки обнимали меня, а разве могут они солгать? И зачем,
зачем?
Как мне хочется скорее, сейчас, сию минуту, немед­
ленно увидеть тебя
Никита, Никита, приезжай скорее, развей мои сомне­
ния. Наверное, никогда я этого не дождусь!
Вокруг меня всё стало так уныло!
Но в наши годы плакать невозможно,
И каждый раз, себя превозмогая,
Мы говорим: «Всё будет хорошо».
334
Письмо восьмое
20 июня,
вторник.
Вот и пишу тебе, Никита, прощальное письмо.
Утром ходила за почтой и, когда возвращалась, столк­
нулась с тобой в твоём цехе. Это произошло так неожидан­
но, меня обожгла радость: «Приехал! Наконец-то»! Но ты
отвёл глаза, сухо поздоровался и... проскользнул мимо. Ог­
лушённая, я пробежала ещё несколько шагов с глупой
улыбкой на лице, а потом всё вдруг во мне задрожало, осла­
бело, словно я несла перед этим непосильный груз. С тру­
дом добралась до библиотеки и долго ревела в хранилище,
не стыдясь Людмилы и не слушая утешений Ирины.
- Это они должны плакать, когда теряют нас, - сказала
моя подруга.
- А плачем всё-таки мы, - мягко возразила Людмила. И вообще, я считаю, женщина выше мужчины на голову в
эмоциональном плане.
- Смотря какая женщина и смотря какой мужчина, назидательно произнесла Ирина. - Есть мужчины, избало­
ванные женщинами, таким верить нельзя, - это уже специ­
ально для меня, - они не умеют глубоко чувствовать.
Потом она мне рассказала:
- Он давно уже приехал, Санечка. Помнишь, мы гуляли
с тобой в обеденный перерыв? Я ещё сказала, бывает, побу­
дут люди вместе... Он уже вернулся, отозвали раньше. Его
назначили мастером вместо Васильева, тот на пенсию ушёл.
- И ты всё время молчала?!
- Я хотела как лучше.
- А так лучше? Лицом к лицу... А у него... чужое!
335
- Я тебе и раньше говорила: вы разные люди. Женщина
идеализирует мужчину, когда любит, а часто он вовсе не
такой.
- Нет, Никита всё равно такой. Я сама что-то не то сде­
лала.
- Ты лишила его возможности завоевать тебя. Некото­
рым мужчинам это очень нужно. Все мы разные. Терпение
и выдержка - вот наши помощники.
- Не было у меня терпения и выдержки, я была как не­
нормальная. Этого не объяснишь.
- Не нужен он тебе, Саня.
-Нужен!
- У тебя не любовь, а неосознанное желание очнуться
от горя, и Никита помог тебе в этом. Ты должна уехать на
время, чтобы забыться.
Да, Никита, продолжения не последовало. Я понимаю,
это самое лучшее в нашем положении. Лучше для тебя: не
будет огласки, клеветы, издёвок. А я как-нибудь переживу.
Я выстрою в своей душе заслон из твоих недостатков и не­
понятных поступков. Например, ты можешь сказать «по­
звоню» и не позвонить, ты можешь пообещать прийти и не
выполнить обещания. Пусть хоть на время защитит меня эта
крепость от боли, пока не будет опрокинута новым взрывом
любви и отчаяния. А пока буду приучать себя к мысли, что
между нами всё кончено. Я не сойду с ума, как Кесси из ро­
мана «Приди в зелёный дол», ведь её любимого казнили, а
ты живёшь и ходишь по земле, и мне достаточно этого, что­
бы продолжать любить тебя.
Конечно, жаль, что некому мне будет писать письма,
читать стихи Рубцова, нельзя будет ждать свиданий и твоих
телефонных звонков, надеяться стать самым нужным чело­
веком для тебя.
Горько и больно, Никита. Но всё это не смертельно.
Напротив: любовь - дар Божий, и не всякому он даётся, а
336
меня осенило, и я не жалею. На сколько-то после этого я
стала мудрее, пусть хоть на самую малость, но стала, обяза­
тельно стала. Ведь всё это жизнь, не застой, не покой, не
безразличие, а жизнь.
Страдания я потом забуду, но останется изумление пе­
ред своей способностью ТАК любить, останется светлая
грусть о несостоявшейся любви, останется в сердце память,
она не потускнеет никогда. Благодаря тебе, Никита.
Вернулась из отпуска Анулька, довольная, всем хвали­
лась: «Целую неделю не пьёт». Увидела меня, ахнула:
- Как ты похудела, Саня. Собирайся-ка в отпуск. Пу­
тёвку сейчас не достать, поезжай дикарём. Или нагрянь к
дочери. Это развеет тебя.
И никаких расспросов. Я, конечно, разревелась.
Так и сделаю. Уеду. Сначала к дочери, потом на юг,
иначе мне с собой не справиться.
«Посоветуй мне что-нибудь, мой добрый волшебник.
Как жить дальше?»
«Моих советов ты не слушала. Отчего ты плакала?»
«От обиды».
«Не от унижения?»
«Нет. Никита правильно поступил».
«Ты оправдываешь его, потому что любишь».
«Потому и люблю, что верю. Не хочу думать о нём, как
Ирина. Я знаю, он понял, как серьёзно у меня к нему, пото­
му и отступился. Нельзя предать такое осмеянию».
«А если он придёт к тебе, женщина, и скажет: "Я вино­
ват перед тобой"? Что ты ответишь ему?»
«Отвечу, "Нет, не виноват нисколько. Ты хорошо сде­
лал, что не пришёл. У меня не хватило бы сил первой..."»
«Ты ни о чём не жалеешь?»
«Я благодарна Никите, он сумел внушить такое чувст­
во... Благодарна вдвойне. Горе сделало меня чёрствой.
Вспомни, как я относилась к Людмиле и Анульке? Одну
337
считала злорадной, другую легкомысленной. Теперь вижу:
ошибалась».
«Это давно известно, страдание очищает».
«Любовь очищает. Хочу закончить своё прощальное
письмо Никите словами его любимого поэта:
Мы сваливать
не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет,
тот и правит,
Поехал, так держись!
Я повода оставил.
Смотрю другим вослед.
Сам ехал бы
и правил,
Да мне дороги нет...»
«Прекрасно сказано. Ты с Никитой прощаешься, а со
мной?»
«С тобой мы ещё много-много раз встретимся в мои
бессонные ночи и долго будем говорить о Никите, о стран­
ных поворотах судьбы и о смысле жизни. С тобой я не про­
щаюсь, мой добрый волшебник. Я только Никите говорю:
"Прощай"».
Прощай навсегда, Никита.
Саня
ПОРТРЕТ ПОД С Т Е К Л О М
В отделе труда и зарплаты перерыв. Все отправились в
столовую восстанавливать израсходованные за половину
рабочего дня калории. Все, кроме Али. Она не могла пока­
заться людям в растрёпанных чувствах. Правда отчаянные
слёзы её просохли - не для кого стало плакать, но глазам и
носу всё ещё тяжко. Они пропитались влагой теперь на весь
день, и, если даже слёзы не прольются снова обильным по­
током, всё равно Аля будет находиться в состоянии «готов­
ности номер один», по выражению её лучшего друга Гены
Солнышкина.
Раньше Аля не была плаксой. «Слезу из тебя силой не
выдавишь, - то ли осуждая, то ли хваля, говорила иногда
мать. - Странная ты у меня, Алинка». Странная - значит, не
единомышленница, переводила дочь на свой язык высказы­
вание матери. Вот если бы она закопалась вместе с ней в её
обожаемом девятнадцатом веке и поплакала над Светланой
или бедной Лизой, тогда другое дело.
Аля судорожно вздохнула: «Теперь поплакала бы, по­
тому как старею, становлюсь типичной старой девой: мни­
тельной, обидчивой». Нет, решено. Завтра вернётся из от­
пуска Гена Солнышкин, и она торжественно произнесёт:
«Гена, деточка, я согласна, вот тебе моя долгожданная ру­
ка». Он, конечно, обидится на «деточку», а она снисходи­
тельно погладит его по голове. Гена кротко и терпеливо по­
смотрит на неё, и во всём его интеллигентном облике про­
явится благородное желание и дальше прощать сумасброд­
ные выходки ветреной девицы, которой давно пора быть
женой и матерью и которая обязательно станет именно его
339
женой и матерью именно его детей. Он, Гена, в этом уверен.
Вот только она почему-то не очень уверена. Неужели до
сих пор не забыт Крапивин? И да и нет.
Вздохнув и отерев глаза, Аля выбралась из-за стола,
шагнула к окну. С её рабочего места виден лишь кусок неба
да самый верх старого тополя, а она любит простор. Вид из
окна успокаивает: с высоты третьего этажа открывается
много. Сейчас там бесится ветер, швыряет жёлтые листья на
мокрый асфальт, на широкие ступени крыльца заводского
корпуса напротив. Серо, холодно, неуютно. Суматошный
октябрьский ветер разошёлся не на шутку, гонит облака ку­
да попало, сердито играет: то собьёт их в одну тяжёлую
чёрную тучу и застучит по стеклу дождём, то в один момент
размечет своё сооружение во все стороны, и упадёт вдруг
пронзительный блеск солнца на мокрую пожухлую траву,
на деревья, блестящие от капель.
Але по душе эта чехарда. Её радует неуёмная сила вет­
ра, его бешеные порывы, своенравная игра с облаками, с
отживающими свой век пёстрыми лоскутками листьев, нра­
вятся хлопки дождя о стекло, нервные и злые. Может, по­
тому мила неурядица в природе, что она созвучна её на­
строению? Пусть скорее возвращается Гена, ей станет лег­
че. Он выслушает её жалобы на Купцова, поддержит или
промолчит, но даже от его хорошего, доброго молчания,
почувствует она себя защищенной.
В самом деле, если вдуматься как следует, то ничего
страшного не произошло. Ну, вызвал её начальник, выпус­
тил очередной заряд раздражительности, разве в первый
раз? К чему было вытаскивать на свет Божий внушитель­
ную связку своих неустроенностей? Тут и неприкаянная
личная жизнь - двадцать восемь лет и всё не замужем, и
любовь (или просто память об этой любви) к скульптору
Крапивину, сомнение - принимать или нет предложение
руки и сердца Гены Солнышкина, недружелюбие некото-
340
рых в разобщённом коллективе отдела труда и зарплаты и
только в самом конце этого перечня - недоброжелатель­
ность Купцова.
«Шитикова, - позвонил Купцов полчаса назад, - зайди­
те ко мне».
Аля поднялась и, не ведая, что её ожидает, весело пере­
ступила порог начальнического кабинета. Ей даже стало ин­
тересно: а что такого необычного может преподнести ей
Купцов?
«Вот это главное в тебе, - сказал ей когда-то Крапи­
вин, - ты от жизни ждёшь добра, интересной новизны, а она
может быть зла, беспощадна и далеко не празднична. Мне
нравится твоя открытость, но, боюсь, трудно тебе придёт­
ся...»
Он оказался прав, мудрый человек, знавший жизнь
лучше на целых двадцать лет, не раз довелось ей убедиться
в этом.
...Работа в отделе труда и зарплаты, как вскоре после
окончания института поняла Аля, оказалась скучной обя­
занностью. Одно и то же каждый день: сводки, сведения,
отчёты и цифры, цифры, цифры, от которых её порой про­
сто тошнит. Поэтому даже вызов в кабинет начальника был
уже разнообразием. Правда официальным начальником
числится Дорохин, но тот вечно бегает по заводу или ещё
неизвестно где, и начальником величают (вернее, он сам се­
бя величает) Купцова. Он мелькает перед взорами родного
коллектива с утра до вечера и бдит, как бы кто не отвлёкся
на пустяки, не принялся «лялякать» в рабочее время и не
наделал ошибок. Но умное хорошее дело превращается у
него в унтерпришибеевщину, в тяжёлый дар подавлять лю­
дей, не доверять им, возноситься самому и унижать других
с фанатичной верой в собственную непогрешимость.
Итак, Купцов сидел за столом и скучающе смотрел в
окно, когда с сияющим лицом вошла в кабинет Аля. От неё
341
исходило такое откровенное желание услышать хорошее
слово от начальника, что плоская и бледная физиономия
Купцова поскучнела ещё больше.
- Шитикова, - начал он ровным тусклым голосом, на
миг повернулся к ней и снова уставился в окно. Человеком
без профиля называют Купцова в отделе, так невыразитель­
ны и словно разглажены скалкой черты его лица. - Шити­
кова (неугодных подчинённых начальник называет только
по фамилии), ты почему со мной не здороваешься?
- Как?! - оторопела Аля. Всё что угодно ожидала она
услышать,только не это. - Яз...здороваюсь.
- Не всегда.
Аля ошалело смотрела на Купцова: не может ведь че­
ловек всерьёз говорить такое!
- Вы шутите, Сергей Васильевич?
- Давно пора понять, такими вещами не шутят, - ото­
рвался наконец от окна Купцов. На Алю повеяло ненави­
стью.
- Я первая должна? Но ведь я женщина.
- А я - начальник.
- У нас начальник Дорохин!
Бледная щека Купцова дёрнулась.
- Я замещаю шефа. Он уехал в Москву.
- Так что же вы сразу не объявили нам, Сергей Василь­
евич! - воскликнула Аля. Удивление прошло, и ей смешно
стало от глупости этого горе-начальника. - Мы бы тогда с
полным нашим удовольствием...
- Субординацию надо соблюдать, Шитикова, - наста­
вительно изрёк Купцов, не поняв насмешки.
- Значит, для кого-то кнут, а для любимчиков пряники?
- Учтите моё замечание.
Аля вышла из кабинета, прошла по коридору и открыла
дверь с табличкой «ОТЗ», как во сне, и сновидения были
одно противоречивее другого: смешные, нелепые, грустные.
342
- Зачем он тебя вызывал? - спросила Люба, единствен­
ная Алина приятельница в отделе, «ворчливая правдолюбка» - по меткому замечанию Гены.
- Слушайте очередной афоризм Купцова! - громко
объявила Аля. - Он вызвал меня узнать, почему я не здоро­
ваюсь первая. Я спросила: «Вы шутите?» Он торжественно
заявил: «Такими вещами не шутят».
Позже коллектив подхватит и сделает крылатыми эти
слова, а в тот день они пронеслись сначала лёгким сквоз­
нячком, постепенно переродившись потом в грозовые раз­
ряды различных мнений.
- А почему, собственно, ты не здороваешься? - спро­
сила Капустина, глядя сквозь Алю бело-голубыми глазами,
причём один никак не хотел слушаться и всё время повора­
чивался чуть-чуть вбок. Её приятельница Головастикова
смерила Алю презрительным взглядом и ничего не сказала,
да и зачем говорить, если её рупор - Капустина.
- Я никогда не здороваюсь с теми, кто не отвечает на
приветствие или делает вид, что ответит! - парировала Аля.
- У нас вообще так поставлено, - загорячилась Люба, с Купцовым поздороваешься, а он еле-еле кивнёт в ответ
или просто откроет рот. Молча. Как рыба.
- Нас много, а начальник один, - заступилась за бедно­
го Сергея Васильевича Цаплина. Она уже год как стала пен­
сионеркой и боялась, что попросят на покой. Купцов уже
делал намёки, пора, мол, давать дорогу молодым, но та при­
кинулась непонятливой.
- Нет, но сказать такое?! Мы что, для него не женщи­
ны? - присоединила свой голос к общему хору Сима Лаза­
рева. - Это бестактно! Где же культура? Я ему говорила об
этом.
Очень авторитетно и даже с апломбом произнесла свою
короткую речь Сима, но всем давно известно, что никогда и
343
никому не скажет она ничего подобного. Лазарева была
принципиальна и смела с начальством... заочно.
- Нечего защищать его, - сердито высказался норми­
ровщик Петрухин. - Всего полгода как стал заместителем, а
уже выше головы старается прыгнуть. В самом деле, что
она, - махнул он рукой в сторону Али, - школьница? Она дипломированный экономист. И стаж работы вполне при­
личный.
- Уж важности в нём хоть отбавляй, - пошла на попят­
ную Цаплина и всплеснула полными руками. Она, в общемто, хотела для всех быть приятной.
- Вот и я говорю, - добавила Сима Лазарева, - кто мы
для него? Мы все взрослые люди. А он не понимает этого.
М-м-м.
Это «м-м-м» выражало самые разные оттенки чувств
Лазаревой.
Аля слушала сослуживцев, и настроение её менялось
прямо пропорционально тому ироническому состоянию, с
каким она ушла от Купцова.
- Никому из нас он не посмел бы сказать такое, - лю­
бящей рукой посыпала соль на рану Люба.
- Но почему?
- Ты не такая, как все. Споришь, возражаешь, а Купцов
любит согласных, вроде Головастиковой с Капустиной.
Аля крепилась в кабинете шефа, отгоняя мысль о бес­
церемонности начальника, его глупости - на обиженного
Богом не обижаются. Достаточно было простого молчания
или двух-трёх нейтральных слов, чтобы укрепить её дух.
Однако широкое обсуждение события с участием почти
всех членов коллектива разрушило с трудом собранную
стойкость. Она вдруг почувствовала себя несчастной, оди­
нокой, преследуемой грубо и незаслуженно - и не сдержала
слёз.
344
- Вот, ещё не одна из нас поплачет от него, - рисуясь,
грациозно повела рукой Сима Лазарева.
Искренне попыталась утешить Люба: «Не плачь, не на­
до. Нашла из-за кого», но нет вернее средства превратить
простые слёзы в истерику, чем пожалеть плачущего. Родной
коллектив постарался придать неумной выходке начальника
размеры неразрешимой проблемы и довести до слёз жертву
несправедливости.
...Аля стоит у окна, смотрит на проделки ветра, и мыс­
ли её тоже мечутся: то соберутся в чёрную тучу, то остано­
вятся на светлом солнце.
Будь рядом Гена, не случилось бы никакой истерики.
Завтра она доложит ему о сегодняшнем событии, а он ска­
жет, как не раз говорил и раньше: «Выходи за меня замуж,
Аля, тогда всё будет по-другому, вот увидишь». - «Муж
должен быть старше, а не моложе, - ответит она, - у нас че­
тыре года разницы». - «Пустяки. Я влюбился с первого
взгляда, а сколько тебе лет - двадцать, тридцать, сорок - не
имело никакого значения. Или тебе нужен твой мифический
Крапивин?» - «Он не мифический. Просто я, наверное, од­
нолюбка». - «Ты внушила себе...»
Аля знает, если только Гена произнесёт эту пошлую
формулу - «ты внушила себе», которую любят повторять
некоторые, кому душевная леность мешает заглянуть по­
глубже в чужую душу, она ринется в бой. Аля терпеть не
может этих слов, а ей твердят их со всех сторон: и мама, и
Саша, и Люба. У мамы есть ещё одно любимое изречение:
«Одна сторона страдает, а другая не знает. Глупо. Ты про­
сто зациклилась, Алинка, на своём скульптуре». Называйте
как хотите, но она ни о чём не жалеет, как раз наоборот, ес­
ли столько лет помнит и любит Крапивина.
Когда её тайна всплыла наружу, во-первых, потому,
что скрывать она ничего не умела, во-вторых, просто не до­
гадалась промолчать, в родном коллективе высказались:
345
Лазарева: «А он красивый? Я лично могу влюбиться
только в красивого».
Капустина: «Любишь мужчин?»
Цаплина (за глаза): «Бегает за мужиком, и не стыдно».
Люба Ефремова: «У нас говори, да оглядывайся. Самое
безобидное превратят в грязную сплетню. Ничего не хотят
понимать или не могут».
И эхо подобных разговоров ещё долго занимало умы
людей отдела труда и зарплаты, выходя порой в разных ва­
риациях и за его пределы.
...Аля, вздохнув, возвращается к столу, отодвигает в
сторону бумаги, смотрит на портрет Крапивина. Когда-то
давно вырезала она его из журнала и бережно хранит под
стеклом. Сейчас Аля сама себя не понимает, любит или нет,
скорее всего, нет, или не так, как раньше, но смотреть на его
лицо - это отрешиться от всего мелочного, обидного, не­
справедливого.
Крапивин не отвечает на взгляд Али, смотрит в сторо­
ну. Нет, он вовсе не красавец, её скульптор, но у него умное
лицо, и семь лет назад она предпочла его красавцу Саше
Русакову.
В мокрое мартовское воскресенье они с Сашей случай­
но попали на выставку работ Крапивина, скульптора не на­
чинающего, нет, но ещё и не такого громкого, как теперь.
На руках у них были билеты в кино, но до начала сеанса ос­
тавался целый час. Чтобы не месить ногами крошево из во­
ды и снега и не мёрзнуть под обманчиво ярким, но холод­
ным солнцем, они забрели в художественный музей, даже
не прочитав афишу у входа.
В том году они с Сашей оканчивали экономический
институт, и всё впереди было ясным и предопределённым
раз и навсегда: после института пожениться, жить и рабо­
тать на благо общества.
346
Но они зашли в художественный музей, и ясная цель
впереди затуманилась.
Вообще-то Аля все музеи недолюбливала за их нежи­
вую тишину, где нельзя громко заговорить, засмеяться, буд­
то в каждой комнате находится по покойнику. Но в тот мо­
мент она об этом не вспомнила и с лёгкой душой скользну­
ла за тяжёлую дверь, торжественно поднялась по ажурным
чугунным ступеням, по которым невозможно легкомыслен­
но пробежать, а следует именно торжественно прошество­
вать, так они величественны и прекрасны. Стены вестибюля
необычайной высоты (по внутреннему ощущению Али - до
потери границ реальности) сходу приобщали к таинствам, к
откровению, к воспарению духа в божественные сферы ис­
кусства.
Однако было в этой чопорной прихожей музея нечто
такое, что не давало окончательно оробеть перед строгой
сущностью музея - это статуя мраморного юноши. Аля сей­
час, как и в прежние посещения, первым делом направилась
к ней.
Из уютной ниши возле высокого узкого окна, чуть
приподнимаясь на локте, смотрел на входящих мраморный
юноша. «Отдыхающий ангел» - значилось на крохотной,
потемневшей от времени табличке, но Аля его ангелом не
воспринимала. Ангелы в её представлении - это младенцы с
пухленькими заднюшками, с потрясающе бессмысленными
мордашками и атрофированными крылышками на жир­
неньких спинках.
Мраморный юноша у окна меньше всего походил на
ангела. Аля видела в нём слепок с обыкновенного человека,
симпатичного, милого, чуть загадочного. Камень, из кото­
рого он был изваян, не казался ей холодным и бездушным,
он чуть розовел под лучами весеннего солнца. Ей захоте­
лось, как живую плоть, погладить плечо юноши, его крыло,
что лежало складками невиданной одежды. Она, конечно
347
же, проделала это, украдкой оглянувшись, не следит ли за
ней дежурная, и задержалась на мгновение на его руке, от­
талкивая от себя ощущение мёртвости камня, грея безжиз­
ненные пальцы юноши своими ладонями. «Здравствуй, мой
Ангел», - мысленно поприветствовала Аля, и слово «Ан­
гел» было именем каменного юноши.
- По остальным залам можно и не ходить, - поверну­
лась она к своему спутнику. - После моего Ангела смотреть
ни на что не хочется. Ты иди, Саша, а я ещё постою здесь.
Потом догоню тебя.
Саша ушёл, но долго одной побыть ей не удалось. За­
хлопала входная дверь. По чугунным ажурным ступеням
без малейшей тени благоговения, какое только что испыта­
ла к ним Аля, простучали торопливые шаги. Величавые
стены отозвались сдержанным гулом на молодые голоса.
Вскоре она была бесцеремонно отпихнута от мрамор­
ного юноши студентами, как стало известно позже, из пед­
института, вознесена шумливым потоком на второй этаж и
поставлена прямо перед лицом экскурсовода, молодой де­
вицы с причёской высотой с вавилонскую башню. Она тот­
час впилась гипнотическим взглядом в Алю и только ей
возвышенно и вдохновенно читала лекцию. Аля попыталась
избавиться от настойчивого внимания, но за спиной дышала
плотная масса тел, и она поняла, что обречена торчать здесь
до самого конца.
В комнате, куда вместе со студентами попала Аля, не
было картин. По углам, в нишах, на подставках и прямо на
полу стояли скульптуры, много гипсовых бюстов знамени­
тых и незнаменитых людей, весь тот необходимый мини­
мум работ, без которого не рождается, наверное, ни один
великий или просто талантливый скульптор.
Аля помнит, как с насмешкой и внутренним несогласи­
ем с шаблонностью смотрела на выставленные бюсты. Ей
казалось, что не в лучшую минуту сняли с людей их головы
348
по плечи и водрузили на всеобщее обозрение в тесной му­
зейной комнате.
- Такое уж моё субъективное восприятие этой ярмарки
голов, - весело поделилась она с Сашей Русаковым, герои­
чески пробившимся к ней сквозь толпу. - За что сняли с них
головы? - Але так хотелось расхохотаться, но она сдержа­
лась; всё-таки находилась в музее, а не в цирке.
В это время студенты дрогнули, перелились в другой
конец комнаты, и Аля увидела скульптурную группу, кото­
рой сразу заинтересовалась. «Перед боем» - гласила над­
пись под ногами воинов.
- Может, я и дилетантка, Саша, как ты выражаешься,
но талант чувствую интуитивно. Наверное, ты прав, головы
тоже хороши, просто я ничего не понимаю в них, но вот
ЭТО даже я понимаю.
- Естественно, - согласился Саша, - талантливая вещь.
- Просто потрясающая, - воодушевилась Аля поддерж­
кой своего друга, что случалось очень даже не часто. У солдат одна цель - разбить врага, общее у них - стоять на­
смерть, и в то же время у каждого виден свой характер. Вот
этот - спокойный, уверенный, этот - порыв и движение, а
вот весельчак и балагур, как Василий Тёркин, а тот - мечта­
тель... Нет, Саша, ты скажи, как можно в камне передать та­
кие тонкости? Художнику проще: взял краски и рисуй себе.
- Художники не рисуют, а пишут, - с видом знатока
поправил Саша.
- Пусть так, - упрямо тряхнула длинной светлой косой
Аля. Тогда она ещё была у неё длинной и толстой и по моде
того времени заплеталась от самой макушки. - Мне кажется
талант скульпторов непостижимым. Чья это работа?
- Крапивина, как и все остальные. Ты ведь прямо в рот
экскурсоводу смотрела.
- Мне её липучий взгляд мешал. Теперь другое дело.
Давай послушаем, что она говорит о Крапивине.
349
Они подошли ближе и услышали заключительную фразу:
- А сейчас несколько слов вам скажет сам автор - Бо­
рис Викторович Крапивин.
- Нам повезло! - обрадовалась Аля. - Впервые в жизни
посмотрю на живого скульптора. А ты?
Саша с достоинством промолчал, а это означало: она
задала глупый вопрос и вообще сморозила невесть что. Ну и
пусть, Аля великодушно разрешает своему другу быть ум­
нее её.
Крапивин отделился от группы экскурсантов, и она
разочарованно протянула:
- У-у-у, тоже мне скульптор! Не похож вовсе.
Аля уже несколько раз видела среди студентов челове­
ка в возрасте, решила, что это преподаватель, разок окинула
оценивающим взглядом, ни за что не зацепилась и равно­
душно отвернулась. И вот, пожалуйста, вполне обычный
человек, в котором нет ни признака гениальности, избран­
ности, исключительности, довольно неприметный, немоло­
дой, небольшого роста - и вдруг скульптор!
Аля устремила недоумевающий взгляд на Крапивина.
Он, кажется, всё понял, нагнул голову, пряча улыбку, и пе­
реступил с ноги на ногу. Потом чуть насмешливо посмотрел
ей в глаза, отчего она смутилась и покраснела, хотя взгляд и
не подумала отвести.
- Давайте нашу беседу построим в форме вопросов и
ответов, - обратился Крапивин к студентам. - Согласны?
Вопросы посыпались всякие: умные, чтобы продемон­
стрировать высоту интеллекта, и вопросы так себе, чтобы
было видно, мы, мол, тоже не лыком шиты.
Але не хотелось быть ни умной, ни посредственной.
В ней проклёвывалось жгучее желание удивить всех вокруг,
нахлынула отчаянная жажда необыкновенного поступка в
пику образцовым девочкам и мальчикам.
350
- Вы женаты? - выпалила она и, уловив лёгкий шок
присутствующих, ощутила сладкий вкус риска.
- Женат, - почти не удивился Крапивин.
- Скульптура - ваше призвание?
- Да, - спокойно ответили ей.
Но Алю продолжало нести до опасной черты, за кото­
рой ей покажут пальцем у виска, а она будет рада и доволь­
на: спесивость юных всезнаек даст трещину и в неё про­
бьётся росток нормального интереса к окружающему.
Вряд ли протест Али был осознанным и поднимался до
философских высот. Просто она не терпела ханжества и сти­
хийно бунтовала при малейших признаках его проявления.
На этот раз она быстро добилась «успеха»; умные де­
вочки и редкие мальчики из пединститута замолчали и по­
вернулись к ней. Аля не заставила их томиться в ожидании
и продолжала с энтузиазмом пытать скульптора:
- Вы верите в любовь?
- Конечно.
- А какое место занимает она в вашей жизни?
- Почему вы спрашиваете об этом?
- Потому что почти во всех скульптурах нет чувства.
Эти гипсовые головы не одухотворены...
Аля и ещё могла бы продолжать в том же духе, но Са­
ша крепко ухватил её за локоть и буквально выволок из
комнаты и из музея вообще, не обращая внимания на её со­
противление.
- Я ещё не всё сказала! - возмущалась она.
- Достаточно и этого. Ему надолго хватит. Пойдём, в
кино опаздываем.
Сначала шли молча. Шокированный поведением под­
руги, Саша смотрел в сторону, разговора не начинал, отя­
желев и походкой и лицом. Обвинительное молчание его
придавило Алю к земле.
351
- И ничего особенного я не сделала, - не выдержала
она. - Хотела просто поговорить с человеком. С новым че­
ловеком.
- Оправдываются виноватые, - не дал ей пощады Са­
ша. - Нельзя так вести себя на людях, ведь не пятилетний
ребёнок, пора знать меру. Ты его просто огорошила...
Аля изо всех сил старается слушаться Сашу, ведь он
так хочет привить ей хорошие манеры. Она пыталась вы­
звать в себе чувство благодарности, но тщетно. Слова его,
серые и скучные, точно капли холодного дождя, гасили всё
вокруг. И на этот раз после его нотации солнечный день
стал враждебным и чужим, фильм показался неинтересным,
нудным, а от радостного возбуждения не осталось и следа.
Аля только тогда вздохнула свободно, когда рассталась
с Сашей у подъезда дома давнишней подружки Марьяны
Скворцовой под пустячным предлогом, чтобы только Саша
не провожал и не продолжал уроки хорошего тона по дороге.
Избавившись от спутника, Аля и не подумала заглянуть
к подруге, ей нечего было там делать, и настроение не рас­
полагало общаться сейчас с вечно жизнерадостной и ни в
чём не сомневающейся Марьяной. Душу охватывало смяте­
ние, точно готовился взрыв, смещающий рассудочность и
освобождающий простор для бездумных детских поступков.
Аля пошла по улице против потока людей, поближе к
кирпичным стенам. Из какого-то подъезда пахнуло мокрым
деревом. Так пахнут для неё весна и родной дом. Сжалось
сердце. Неуловимо тайное коснулось его и поманило, но
прекрасный миг ускользнул, сменился горечью и заброшен­
ностью. Сладкой горечью и сладкой заброшенностью, какие
бывают только в юности.
«Где брать силы? А поддержку? Устала. Жизни не ви­
жу, - тоненько дрожало внутри. - Но почему? Саша очень
хороший. И вовсе я не одинока...» И не успела додумать,
что не одинока, как охватило отчаяние: нет, как раз очень
352
одинока! И слёзы цепко сжали горло. Не давая им пролить­
ся, Аля опустила глаза, а когда подняла их, взгляд упал на...
Крапивина. Она как раз ступила с тротуара на дорогу, а он
уже пересёк её, и получилось, что, шагнув сверху вниз, она
словно подалась ему навстречу. Да ещё этот взгляд сквозь
слёзы...
Скульптор невольно остановился, загородив дорогу.
- Что с вами? - вырвалось у него.
- Ничего, - опустила голову Аля.
Два часа назад она говорила с этим человеком, то есть
задавала ему свои крамольные вопросы, кидалась в них,
очертя голову и холодея от собственной смелости. И вот он
снова перед ней.
Слёзы её мгновенно высохли. Вместо тягостных мыс­
лей завихрилось: «Хочу быть вольным ветром, вот таким,
который треплет сейчас нашу с ним одежду и волосы».
- Вам на ту сторону улицы надо?
- На ту.
- Позвольте проводить вас?
- Пожалуйста, - ответила Аля, вспыхнув ликующей
мыслью: вот оно, началось!
Она забыла, как фыркала недавно, что он, видите ли, не
соответствует по её представлению эталону скульптора.
Небольшой рост, жидкие волосы, огромные очки на прямом
с горбинкой носу... Нет, теперь всё не так. Рост и волосы
всё те же, а вот лицо... Аля особенно не рассматривала
Крапивина в музее, а сейчас под жёлтыми лучами клонив­
шегося к закату солнца она увидела высокий умный лоб,
мудрые добрые глаза за очками и пришла к выводу: под от­
крытым небом у неё другие биоритмы.
- Вы на меня не сердитесь? - не без труда выговори­
ла она.
- Нет, конечно! У вас всё так непосредственно полу­
чилось.
353
- Со мной бывает иногда: знаю, что не то говорю, а
удержаться не могу.
- Не надо себя казнить. Всё нормально.
Они перешли на другую сторону улицы. Аля вздохнула
тайком: сейчас скульптор попрощается, а она, помня Саши­
ны уроки хорошего тона, вежливо поблагодарит за добрый
совет не казнить себя, и вспыхнувшее в ней ощущение но­
визны начнёт тускнеть, сменяясь пустотой. Вот он уже и
руку отнял от её локтя. Аля всем существом отклоняла не­
избежное. Их взгляды встретились. Он, кажется, опять всё
понял, на миг задумался, опустив голову, потом вниматель­
но посмотрел и, словно на что-то решившись, спросил:
- Вы не торопитесь?
- Нет! - откровенно радостно вырвалось у неё.
- Тогда погуляем?
- Погуляем, - перевела она дух, готовая к самому не­
обычайному.
- Хочу сказать, вы были правы, души в моих работах
нет.
- Ну что вы! - кинулась Аля опровергать себя и защи­
щать его. - А та группа - «Перед боем»?
- Да, - согласился Крапивин, - это неплохо получи­
лось.
- Неплохо? Прекрасно! Почему вы так сдержанно го­
ворите, Борис Викторович?
- Вы запомнили моё имя? Так представьтесь и вы.
- Аля. Полное - Алина. Помните у Пушкина? «Алина,
сжальтесь надо мною...»
- Любите Пушкина?
Аля пожала плечами.
- Его обожает моя мама. Она преподаёт в университете
литературу девятнадцатого века и живёт тем веком. Вот и
назвала меня в честь пушкинской Алины.
- Дочка тоже филолог?
354
- Нет, дочка пошла в экономический.
- Вполне современно. Но чем-то увлекаетесь?
- Книгами. Особенно фантастику люблю. А вы?
Крапивин улыбнулся, нагнул голову.
- Я не то говорю, да?
- Напротив. Мне очень нравится, как вы говорите.
Это она больше всего ценила в нём. Не поправляет, не
поучает, не умничает и не отмахивается, как Саша. «Пора
на землю опускаться, а не витать в обликах, - Аля так и
слышит его занудливый голос, - на фантазиях далеко не уе­
дешь».
А ей нравится всё необыкновенное. И необыкновенное
находит её. Вот, например, Крапивин. «Он точно не как
все, - решает она, - до чего ж хорошо идти рядом с ним.
Ничего больше не хочу».
Они, переговариваясь, бредут по тротуару. Под ногами
похрустывают тонкие льдинки подмерзающей талой воды.
Солнце склонилось к закату, но попало в плен к огромной
синей туче и проглядывает сквозь толстый плотный слой
безнадёжным оком, как старый отчаявшийся узник.
- С вас, пожалуй, можно сделать «Утро», - вдруг ус­
лышала Аля, и сердце её вздрогнуло. - Нет, в самом деле...
Два-три сеанса... Алина, вы не откажетесь прийти ко мне в
мастерскую?
- Куда это? - удручённо спросила Аля. О таком она и
не смела мечтать, потому и погрустнела.
- Вы очень заняты? - по-своему понял её Крапивин.
- Я совсем не занята. Я приду. Скажите куда.
...С какой радостью шла она на другой день к скульп­
тору. Всё отодвинулось от неё: предстоящие госэкзамены,
правильный Саша Русаков, Марьяна с её планами найти бо­
гатого мужа. Тусклым и неинтересным показался мир, в ко­
тором все они жили до сих пор, настоящая жизнь начина­
лась сейчас.
355
Мастерская оказалась просторной светлой комнатой с
большим стеллажом во всю стену. Оконченные и начатые
работы стояли на нём. Аля представляла себе, что увидит
здесь творческий хаос, но в комнате было удивительно чис­
то. Она прошла вдоль стеллажа, ничем не заинтересовалась.
Крапивин наблюдал за ней. Она почувствовала его при­
стальный взгляд, повернулась, виновато пожала плечами.
- Мне тоже здесь ничего не нравится, - нагнул он го­
лову. - Но... вот это. Посмотрите. - Он выудил из ряда без­
ликих голов небольшую статуэтку девушки. - Это вам нра­
вится?
- Очень нравится! - повеселела Аля.
- Я её назвал «Утро». Но она не совсем то, что мне хо­
телось. Вот почему я пригласил вас. Садитесь, Алина, сюда.
Начнём. Чтобы вам не скучно было, давайте говорить.
О друзьях, об искусстве, о чём угодно.
Глядя на руки скульптора, разминающего глину, Аля
сказала:
- Искусство я не всегда понимаю. Взять хотя бы музы­
ку. Симфонии не могу слушать. Скучно.
- Томас Манн сказал: «Искусство надо чувствовать, а
не понимать». И он же сказал: «Совершенство приносит
большую радость».
- Но ведь не всё в искусстве совершенно.
- Разумеется. Тогда это не искубство, а искусствен­
ность.
- Но почему люди восхищаются Ван Гогом, а мне он не
нравится. Много уродства.
- Просто вы путаете красивость с правдой жизни. Ис­
кусство не только ублажает наше эстетическое чувство, оно
заставляет думать, сострадать, понимать героизм, подвиж­
ничество, взлёт человеческого духа.
- Я понимаю, не должно быть искусства для искусства,
и всё же... Картинами Пикассо покорён весь мир, а мне они
356
кажутся просто мазнёй. Или они тоже только для подготов­
ленных?
- Не так. Чтобы передать настроение, не обязательно
выписывать каждый волосок на голове. У него говорят
краски.
.. .Всего три раза была Аля в мастерской скульптора, но
для неё открылся целый мир. Она не ошиблась в своих
предчувствиях. Крапивин наполнил её жизнь новыми об­
разами: искусство, скульптура, поиски, находки, разочаро­
вания, снова поиски - тернистый путь художника.
И он открыл ей саму себя.
- Вы так хорошо умеете слушать, Алиночка, - говорил
он, глядя на неё сквозь большие очки. - Иногда хочется вы­
сказаться, послушать мнение других. А вам дано вклады­
вать в свои слова радость. В самые привычные, даже изби­
тые слова. Это редкое свойство не многим даётся.
Аля догадывалась: Крапивин метался в поисках исти­
ны, поэтому, наверное, разгадал и её метания в обретении
уверенности среди познаваемых вещей и явлений. Это
сближало их. Она видела: жизнь его шире, богаче её жизни.
У него есть идеалы, а что у неё? Она катилась по воле волн,
лишь изредка испытывая смутный протест; скульптор по­
мог сделать этот протест осмысленным. Теперь она могла
отбросить от себя всё лишнее.
- Я полюбила настоящего человека, Марьяна, - сооб­
щила она подруге. - С Сашей покончено.
- Ты заболела, - не задумываясь, определила подруга.
- Да, я заболела, - покорно согласилась Аля.
- Успокойся. Садись вот в это кресло, - захлопотала
Марьяна. - Сейчас я принесу водички, ты попьёшь, очуха­
ешься и всё по порядку расскажешь мне. А я попробую по­
нять, отчего у тебя поехала крыша.
357
2
Привычка Али ложиться в постель с книгой, по словам
мамы, иногда выходила ей боком. С вечера она дочитывала
«Трудно быть богом» Стругацких и, взволнованная неожи­
данной концовкой романа, пролежала без сна часов до двух.
Благородный образ дона Руматы и не меньший по степени
совершенства образ Крапивина были неразделимы в её
представлении. Тоскуя от любви к несбыточному, Аля ут­
кнулась в подушку и всплакнула. Однако помнила, что ут­
ром рано вставать и хотя бы немного поспать нужно. Она
взяла с полки мамин литературный словарь - не раз прове­
ренное средство от бессонницы - и, перечитывая особенно­
сти стихосложения, на слове «хорей» почувствовала желан­
ное оцепенение.
Сон был коротким, и она, конечно же, проспала; вре­
мени оставалось в обрез.
- Ты почему меня не разбудила? - попеняла Аля матери.
- А я думала, ты уже встала, - беззаботно пояснила та.
Сначала всё шло нормально. За десять минут Аля умы­
лась, причесалась, выпила чай, приготовленный матерью, в
темпе оделась. К счастью, на остановку примчалась вместе
с троллейбусом, втиснулась, её протолкнули на середину.
Ехать недалеко, в запасе есть ещё пять минут, должна ус­
петь. Но тут над крышей загрохотало - слетели дуги, води­
тель долго возился с ними. Пять минут растаяли.
По коридору заводоуправления Аля пробиралась, не
спуская глаз с двери начальника: только бы она не откры­
лась. Но всё обошлось. Аля благополучно добралась до две­
ри кабинета, юркнула за неё и облегчённо вздохнула.
Первым, кого она увидела, был Гена Солнышкин. Алин
взгляд, минуя всех, с нетерпением скользнул в самый даль­
ний угол у окна и остановился на загорелом лице Солнышкина. Навстречу ей устремился такой же ожидающий
358
взгляд, и сердце Али, к её удивлению, дёрнулось и больно
ударилось обо что-то внутри.
Она пробралась на своё место перед столом Гены, бы­
стро разложила бумаги на случай, если дверь внезапно от­
кроется и на пороге возникнет низкая, но внушительная фи­
гура Купцова.
- Ну здравствуй, Солнышко. А мне, признаться, уже на­
доело пустое место за спиной. Как отдохнул? Загорел!
И ещё похудел. Смотри, растаешь совсем. Там ещё купаются?
- Смельчаки купаются.
- А у нас дожди. Вот только сегодня разведрилось.
За разговором они не заметили появления начальника.
- Шитикова, - почти ласково произнёс Купцов, но Аля
всё равно вздрогнула: нарочито спокойный тон начальника
действовал сильнее окрика. - Тебе нечем заняться?
- Ну прямо как в школе! - не сдержалась Аля.
- Чтобы через час сдала мне сводную по изделиям, - не
реагируя на Алин выпад и всё также ровно, продолжал
Купцов. - И попрошу впредь не опаздывать на работу.
- Уже донесли! - возмущённо зашептала Люба Ефре­
мова, повернувшись к Але. - Это Головастикова, больше
некому, выслуживается перед начальством.
У Любы подвижное симпатичное лицо, большие круг­
лые лучистые глаза. Она страшная правдолюбка, эта Ефре­
мова, но самое интересное, у неё всё получается весомо, со­
лидно. Капустина и Головастикова побаиваются её прямо­
линейности. Даже Купцов почти не трогает, а вот ей, Але,
не прощает ничего, без конца придирается.
Ошибся Крапивин, услышав в каждом её слове ра­
дость. Другие этого не слышат. Почему?
- Потому, что ты - на целую голову выше их, и они это
чувствуют, - объясняет Гена.
- Твоя независимость их раздражает, - считает Люба, а Купцов любит подхалимов и любит командовать.
359
- По-своему он прав, - сказала как-то Аля, - только всё
у него принимает гипертрофированные формы.
- В том-то и дело, - подхватила Люба, - мы взрослые
люди и прежде всего сами отвечаем за свою работу. Неуже­
ли я буду сидеть сложа руки, если, например, не сделан от­
чёт. Меня и подгонять не нужно. А по его - нам и словом
нельзя перекинуться.
Для женщин молчание - казнь египетская, а для слово­
охотливой Любы особенно. Её шестнадцатилетний сын не­
давно женился, не прошло и полугода, как молодая жена
родила. Этот «позор» Люба переживала вслух и так бурно,
словно сама была виновницей грехопадения невестки и сы­
на. Неужели такое можно носить в себе и за день ни разу не
заикнуться об этом?!
...Аля повернулась к Солнышкину, когда начальник,
сделав неугодной Шитиковой замечание, удалился в свой
кабинет:
- Видел? Сводная ведомость давно готова, осталось
переписать, но ведь ему не к сроку.
- Мне нужно серьёзно поговорить с тобой, Аля, - пом­
рачнел Гена. - В перерыв. Сейчас не будем дразнить гусей.
До обеда Аля переписывала сводную на чистовик, спе­
циально не торопясь: знала, Купцов уже забыл о своём
срочном задании. К этому в отделе никак привыкнуть не
могли и возмущались. Любое дело у Купцова срочное, од­
нако, многие не раз замечали, что так называемая срочная
работа оставалась лежать на столе начальника довольно
продолжительное время без употребления.
Ровно в двенадцать Аля отнесла ведомость Купцову.
Пообедав в столовой, пошли с Геной прогуляться вдоль
третьего корпуса. Это самое любимое место Али на всей за­
водской территории, здесь вдоль дорожки тянется узкая по­
лоска цветника с кустами жасмина за ней. Весной можно
любоваться тюльпанами, летом - лилиями всех сортов,
360
ближе к осени появляются астры, космеи, львиный зев. Вот
эти прекрасные цветы с таким неподходящим названием
Аля просто обожает. В прошлом году после дождя ударил
мороз, покрыл цветы ледяной коркой, а они не пали, не по­
жухли, а засияли нежными красками сквозь хрустальный
панцирь. При всяком удобном случае она тянула сюда Солнышкина полюбоваться на обделённые именем цветы, так
радующие её сердце.
- Смотри, Ген, середина октября, а для них словно лето
не закончилось, стоят бодрые, свежие и словно улыбаются
нам.
- Потепление климата. Такое случается. Во времена
Ивана Грозного однажды в январе скот выпустили пас­
тись...
- Какой ты начитанный, Солнышко. Знаешь, как я про
тебя говорю: «Умный, но обаятельный».
- Совершенно верно. Я именно такой.
- А сначала думала, что ты умный и правильный...
вроде Саши Русакова.
- А сейчас так не думаешь?
- Отнюдь. Какой же ты правильный, если влюбился в
такую несолидную девицу, как я.
- Боже тебя упаси быть солидной и правильной!
Аля опустила голову, проглотив комок в горле.
- Ты ещё не поняла, что мы должны быть вместе?
- Сорви мне, Солнышко, три цветочка, - попросила
Аля, уходя от ответа. - Ещё такая буря, как вчера, и конец
клумбам. Иссечёт их дождь и ветер.
Солнышкин протянул ей небольшой букетик.
- Спасибо.
Аля прижимает цветы к лицу. Какая благодать! На
улице тепло, солнечно, рядом верный друг Гена. Нет, она не
ломается и не мучает его ради спортивного интереса. Про­
сто боится не дать своему другу того счастья, какого он за-
361
служивает. А вдруг он просто придумал, что влюблён в дев­
чонку старше себя? Аля, в самом деле, похожа на девчонку,
худенькую, шуструю, без налёта той солидности, которая
появляется к тридцати годам у замужних женщин. К тому
же блондинки всегда выглядят моложе. У Али от природы
светлые волосы. Поредевшую косу она крепит на затылке,
ни фантазии, ни охоты нет у неё делать замысловатую при­
чёску. Брови - два тонких шнурочка над голубыми глазами,
которые становятся всё больше на худеющем лице без еди­
ной морщинки («законсервировалась» - говорит мама).
В складках маленьких полных губ таится улыбка, всегда го­
товая вспыхнуть смехом. Что и случилось вскоре.
Гена остановился, повернул Алю лицом к себе.
- Ты опять уходишь от ответа. Почему?
- Как говорит мама, я нечастная жертва платонической
любви, - сквозь смех процитировала Аля очередной «афо­
ризм» матери.
- Перестань отшучиваться.
- Всё, перестала. Я согласна, мы должны быть вместе.
Подожди обниматься, - отвела она его руки. - Ты не пожа­
леешь потом?
-Аля!
- Как сказал классик, «Безумству храбрых поём мы
песню».
- Споём песню на свадьбе, а теперь надо решить...
- Давай отложим на завтра все решения, - перебила его
Аля. - А сейчас пора по местам, перерыв заканчивается.
Аля взяла Гену под руку и вдруг засмеялась.
- Ты чего? - не удивился он, давно уже привыкший к
её неожиданным выходкам.
- Я подумала: Алина Солнышкина!
- Звучит?
- Кажется. Но придётся привыкать.
362
Аля шутит, испытывая такое же ощущение молодой
удали, как тогда в музее, когда задавала скульптору нетра­
диционные вопросы. Она сейчас сделала шаг к новой жиз­
ни, оставляя позади всё, о чём привыкла мечтать, на что во­
преки здравому смыслу продолжала надеяться. Сожалений
больше нет, но в памяти навсегда останется, что был мо­
мент, когда могла она всё изменить в своей жизни и в жизни
Крапивина. Сначала она просто ходила к нему в мастер­
скую, млея от радости, что такому незаурядному человеку
интересно с ней, глупенькой серенькой девчонкой, ничего
из себя не представляющей и не собирающейся представ­
лять в будущем. На этот счёт она не заблуждалась. Моло­
дость и красота пройдут, а чем ещё она может удержать та­
кого человека? Никаких талантов у неё нет, придётся до са­
мой пенсии торчать в отделе труда и зарплаты, возиться с
ведомостями, сводками, теряя зрение и иссушая мозг над
огромными простынями различных отчётов.
Правильно мама говорила: «Экономический институт
не для тебя, лучше бы выучилась на библиотекаря и мечта­
ла над книгами, придумывая себе необыкновенную жизнь».
Саша Русаков рассудил иначе, а по-другому просто не
мог: «Книги испортили тебя. Нельзя жить в придуманном
мире».
Аля соглашалась с ними, но её внутреннее «я» жило сво­
ей жизнью, непредсказуемой, а порой просто безрассудной,
как в том случае, когда она написала Крапивину письмо.
Черновик этого письма до сих пор хранится в пачке
старых писем. Иногда Аля перечитывает его и ужасается
напыщенности слога и попытке выглядеть оригинальной.
«Когда человек колеблется - это признак слабости.
Я колеблюсь. Знаю, писать не надо, но знаю также, не могу
не написать. Не знаю, почему и зачем пишу вам, ведь давно
известно, что всякое начало есть начало конца, поэтому и не
хочу, чтобы вы знали, кто пишет вам. Даже если вы будете
363
догадываться, я не должна знать об этом. Я ничего не бо­
юсь, просто знаю: между нами ничего невозможно».
Ох уж эта самонадеянность юности, когда считается
всё дозволенным, а какие будут последствия, об этом не
думается. И она о серьёзном не думала, а человека встрево­
жила.
- Ох, Алинка, он прямо как ненормальный кричал в
трубку: «Это вы написали?» - «Да нет, - говорю, - моя под­
руга». - «Это Алина?» Говорю: «Неважно». - «Я должен её
увидеть!» - «Позвоните завтра в это же время». Вот и всё.
Конечно, такое письмо любой был бы рад получить.
Как счастлива была Аля, как горда!
Но что же на самом деле могло так взволновать Крапи­
вина? Какая строчка сумела проникнуть в самое сердце?
Тогда она не задумывалась над этим, вопросы пришли к ней
позже и уже с ответами. У него шёл бракоразводный про­
цесс, и одинокая душа его потянулась к теплу. Всё оказа­
лось до невозможности прозаичным, но ещё позже поняла и не совсем простым. У них было несколько коротких, но
таких ярких встреч. Крапивин понял, как тянется она к жиз­
ни, о которой лишь в книгах читала. Он приоткрыл ей уго­
лок такой жизни, и сам был счастлив её молодым счастьем.
«Я хочу быть вашим другом, - писала она ему в то да­
лёкое время, - но буду им только в мыслях. Думаю, это не
много, и вы позволите мне это. Я думала, прогонять эти
мечты или нет. Не прогнала, они остались со мной, как вто­
рая жизнь, светлая, хорошая. Не знаю, буду ли я любить вас
всегда, но помнить буду вечно. Вы удивительный, милый,
необыкновенный человек...»
...Аля, перечитывая черновик письма, покачивает го­
ловой: вот строчки с клятвой о вечной любви, а ниже - пять
цифр Марьяниного телефона, тоненько нацарапанные в ле­
вом уголке на самой последней строчке школьного листка в
клетку. Уж верно её рукой двигал тот самый маленький ры-
364
чажок из дальнего и неосвещённого уголка души, который
привёл её когда-то на студенческую скамью экономическо­
го института. Она затруднялась дать ему название: то ли это
замаскированная практичность, то ли обычная сумбурность
в поступках.
Так или иначе, но пять цифр она написала, Крапивин
правильно понял их смысл, позвонил. Марьяна взахлёб пе­
ресказала свой диалог с ним и приказала:
- Завтра придёшь ровно в шесть вечера, будешь гово­
рить сама. Жену он не любит, это факт. А что старше, это
даже здорово. Обеспечен, имеет положение. Ох, Алинка,
счастливая! Жена скульптора! Обалдеть! Я тоже выйду за­
муж, чтобы у него всё уже было: машина, дача. А если ро­
весник - то богатые родители.
Аля вполуха слушала рассуждения Марьяны, у той бы­
вали заскоки, занесёт не в ту степь, как говорит о ней мама,
не знает, как выбраться. А на самом деле выскочит замуж за
первого попавшегося, кто, не убоявшись напористого и
шумного нрава этой высокой, в меру упитанной брюнетки с
густыми по всему лицу веснушками вопреки смуглой коже,
решится назвать её своей женой.
Кстати, таковой нашёлся, и Марьяна давно замужем.
Супругой назвал её назло Але Саша Русаков. Он так и ска­
зал ей тогда: «Оставайся со своим Крапивиным, ходи у него
в любовницах, а я женюсь на твоей конопатой подруге».
А ведь зря злился Саша, у них с Марьяной оказалась
полная совместимость: он преподаёт ей правила хорошего
тона, а она, сияя счастливыми веснушками, с готовностью
следует им. И между делом рожает сыновей, уже двоих
произвела на свет, ждёт третьего, старается выполнить план
за себя и за свою непутёвую подругу.
Мечта Марьяны сбылась: машина, дача, четырёхком­
натная квартира и должность начальника планового отдела
ставшего к тридцати годам толстым и лысым мужа.
365
- Сознайся по совести, не жалеешь? - допытывается
порой Марьяна, когда Аля с полной сумкой подарков для
своих крестников вваливается в благополучный дом Руса­
ковых. Марьяна, вышколенная в духе Сашиных понятий
хорошего тона, знает заранее ответ Али, иначе не стала бы
задавать подруге бестактных вопросов.
- Я довольна и за вас и за себя, и за то, что всё так по­
лучилось, - отвечает Аля и, тихонечко трогая располнев­
ший бок многодетной мамаши, с хитринкой добавляет: Лучше ты скажи спасибо мне. Мне и Крапивину.
3
Вернувшись с обеда минута в минуту (Купцов уже
стоял в коридоре и поглядывал на огромные ручные часы,
похожие на секундомер), Аля увидела расстроенную Любу.
- И до тебя очередь дошла? - посочувствовала она.
- Он как танк, - имея в виду Купцова, загорячилась
Люба. - До чего же тяжёлый человек. Как можно жить, не­
навидя всех вокруг, кроме этих двух подхалимок!
- Да что случилось?
- Попросила отпустить сегодня с работы на полчаса
раньше. Всего на полчасика! Отказал. Но каким тоном...
Люба не договорила, вошла Головастикова.
- Ефремова, к Купцову, - приказным тоном объявила
она.
- А ты что, в секретарях у него ходишь? Забыла, где
твоё рабочее место?
- Да ну тебя! - махнула рукой Головастикова.
Люба ушла к начальнику. Аля повернулась к Солнышкину. Хотелось плакать. Гена понял: «Ты чего?» «Устала, шепнула она. - Устала от враждебности».
Аля открыла папку с ведомостями, но строчки кача­
лись, дрожали, ускользали от понимания. Гена за её спиной
366
молчал, но излучал столько сочувствия, что она постепенно
успокоилась.
«У нас в отделе - три коалиции», - пооткровенничал
Купцов, принимая на работу молодого специалиста Таню
Фокину, надеясь вероятно, что новенькая примкнёт к коа­
лиции начальника. Однако характеристика, какую дал каж­
дому работнику отдела Купцов, была настолько отталки­
вающей, настолько не вызывала сомнений в клевете, что
умная девушка сделала свои выводы. Они расположилась к
Любе Ефремовой и, не вдаваясь в подробности, в общих
чертах обрисовала отношение начальника к своему коллек­
тиву.
- Для нас это не новость! - Люба молчать не умела,
когда сталкивалась с напраслиной. - Коллектива у нас бла­
годаря Купцову давно уже нет.
- Почему нет? - возразила Капустина, задумчиво гля­
дя одним глазом в окно, другим на Любу. - Ты всё преуве­
личиваешь.
- Пока Купцов был простым экономистом, ты его за
человека не считала. А теперь смотрите как заговорила!
- Да перестаньте вы! - замахала на них руками Цаплина, о показном нейтралитете которой нормировщик Петрухин высказался коротко: «И нашим и вашим - за копеечку
спляшем». Себя он считал честно неприсоединившимся, но
иногда, впрочем, чертыхался в сторону коалиции Купцова:
«Хочешь узнать человека, сделай его начальником. Про­
тивно стало с ним работать» - и шевелил беззвучно губами,
вызывая у Симы Лазаревой умилительный смех: «Матюкаешься, Сан Саныч?»
...Люба вернулась от начальника почти довольная, но
не преминула поворчать: «Разрешил уйти, но поломаться
надо было».
До конца рабочего дня больше никаких эксцессов не
было. Купцов ни разу не показался в отделе, что уже было
367
благом, все спокойно отработали положенные часы. В пять
часов засобирались домой. Люба уходила раньше, на про­
щание с улыбкой сказала: «До свидания, жених и невеста.
Когда на свадьбу пригласите?» - «Скоро!» - в унисон отве­
тили ей.
- Сначала ко мне? - напомнила Аля, когда они с Геной
вышли на чисто вымытую вчерашним дождём с неярким
светом вечернего солнца улицу.
- Зачем?
- За книгой. Ты что, забыл?
- Да. Забыл сказать, что я её читал.
- Ну и как?
- Я вообще люблю книги Стругацких.
- Как здорово, что ты ТАК сказал!
- Пойдём ко мне. Я привёз тебе привет от моря.
- Какой?
- Сюрприз.
Они вошли в сквер с