close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Кормилицын В. А. Держава. Т. 2

код для вставки
Роман «Держава» повествует об историческом периоде развития России со времени восшествия на престол Николая Второго осенью 1894 года и до 1905 года. В книге проходит ряд как реальных деятелей эпохи, так и вымышленных героев. Показана жизнь дворянско
Валерий Кормилицын
роман
том второй
Саратов
Приволжское издательство
2014
УДК 82-311.6
ББК 84(2)
К 66
Кормилицын В. А.
К 66 Держава : Роман / В. А. Кормилицын. — Саратов : Приволжское издательство, 2014. — Т. 2. 424 с.
ISBN 978-5-91369-034-0
Роман «Держава» повествует об историческом периоде развития России со времени восшествия на престол Николая Второго
осенью 1894 года и до 1905 года. В книге проходит ряд как реальных деятелей эпохи, так и вымышленных героев. Показана жизнь
дворянской семьи Рубановых, и в частности младшей её ветви —
двух братьев: Акима и Глеба. Их учёба в гимназии и военном училище. Война и любовь. Рядом со старшим из братьев, Акимом,
переплетаются две женские судьбы: Натали и Ольги. Но в жизни
почему-то получается, что любим одну, а остаёмся с другой. В боях
русско-японской войны они — сёстры милосердия, и когда поручика Рубанова ранило, одна из девушек ухаживала за ним и поставила на ноги… И он выбирает её…
УДК 82-311.6
ББК 84(2)
ISBN 978-5-91369-034-0
© Кормилицын В. А., 2014
© Коновалов А. Г., 2014 В начале февраля звёзды на небе расположились таким счастливым образом, что полковое начальство 145-го Новочеркасского
пехотного полка ходатайствовало о присвоении чина подпоручика старшему унтер-офицеру Дубасову. Вскоре вожделенный
офицерский чин оный унтер благополучно и получил.
Сначала он «гудел» с сослуживцами, затем в офицерской
уже форме, с шашкой, а не с тросточкой, сделал визиты друзьям
и пригласил их обкатать и спрыснуть чинишку.
Встречу назначил у цирка Чинизелли.
«Интересно, почему у Чинизелли? — направляясь на санях
к дому Бутенёвых, размышлял Рубанов. — Может, надумал совратить безвинную птичку, мадам Пальцапупу? — иронично
хмыкнул он. — Да ещё сказал, что меня ожидает сюрприз…»
В доме Бутенёвых его уже ждали, и, к удивлению Акима,
кроме таинственно улыбающейся Натали, отмечать чинопроиз­
водство Дубасов пригласил ротного командира подполковника
Кускова и его пассию, сестру бравого капитана Бутенёва.
Дмитрий Николаевич и Зинаида Александровна сердечно
поприветствовали подпоручика и сообщили, что до поздних часов под свою ответственность отпросили у родителей Натали.
Когда вчетвером вышли из подъезда, рядом с транспортом,
привёзшим Акима, стояли ещё одни сани с извозчиком на облучке.
«Всё предусмотрено и, видимо, заранее оговорено», — поудивлялся в душе Рубанов.
— Ну это же надо, — тихо сказал на ухо Натали, на секунду
коснувшись своими губами её щеки сквозь вуалетку, — ни точильщика ножей у подъезда, ни бабы со швабрами… Кто же
следующий? — пошутил он.
И не успела ещё честная компания расположиться в санях,
как по тротуару прошёл одетый в брезентовый, испачканный
сажей костюм, трубочист.
— Во! — указал на него пальцем Аким. — Трубочист! —
чему-то обрадовался он, а Натали даже захлопала в ладоши.
— Это к счастью! — разглядывала плотную фигуру в высокой, похожей на феску шапочке с лесенкой на плече.
К лесенке была привязана метёлка с шарами, а за широким
поясом виднелся грязнющий черпачок для выгребания сажи.
Сани тронулись, обогнав безучастного к ним трубочиста, а Натали для чего-то дружелюбно помахала ему рукой, получив
в ответ ослепительную на фоне чумазого лица улыбку.
3
Валерий Кормилицын
У цирка Акима на самом деле ждал сюрприз, от которого на
некоторое время он потерял дар речи, а лицо стало как красно
солнышко.
Рядом с широкими санями, запряжёнными дымчатой мас­
ти лошадьми, их ожидали два офицера с дамами.
Но офицеры-то ещё ладно, Дубасов с Зерендорфом, а дамы —
«водоплавающие гимназистки». На этот раз, правда, видимо,
для разнообразия, одетые в шубки и меховые шапочки, вуальки на которых были подняты.
Они ничуть не покраснели, а раскованно протянули руки
для поцелуя.
Пока Дубасов с Зерендорфом по очереди лобызали руки Натали и её тёте, немного пришедший в себя Аким спросил у блондинистой Полины, какими судьбами они оказались здесь.
— Вы думаете, — шёпотом ответила та, — мы живём в Дудергофском озере? Ошибаетесь, мы петербурженки, к тому же взрослые дамы, закончившие в прошлом году гимназию. Наталья
с Зинаидой Александровной, по просьбе господ офицеров, с превеликим трудом отпросили нас у родителей на сегодняшний
вечер до поздних часов, покататься на санях.
«А мне ничего не сказала, — удивился Аким, — что за тайны мадридского двора?» — пошёл обниматься с его благородием подпоручиком Дубасовым.
— А я Зерендорфа с Варей познакомил, — отчего-то покраснел Дубасов. — Аким Максимович, будьте так любезны и забудьте, что вы видели на озере, — просительно произнёс он.
— То есть «щука» кричать нельзя, — подколол приятеля
Аким, на что тот молча показал ему здоровенный кулак. — Понял, — согласился с весьма веским доводом и полез занимать
оставленное ему место в расписанных цветами и петушками
в русском стиле санях.
Место его было крайнее, у высокой спинки, с перекинутым
богатым ковром.
Рядом сидела Натали, бок обок с ней — «водоплавающая»
Полина, а ближе к монументальному бородатому детине-возчику в синем кафтане и четырёхугольной меховой шапке с павлиньими перьями взгромоздился подпоручик Дубасов.
Напротив, на покрытой ковром скамейке расположились
подполковник, Зерендорф и их дамы.
— Трогаемся, господа?! — утвердительно и в то же время
с вопросом прогудел извозчик.
Не получив ответа от весёлой компании, чмокнул губами
и слегка дёрнул три пары вожжей.
— Вот она, птица-тройка, — завизжала Натали.
Ясное дело, её голос потонул в визге «водоплавающих». Те
вопили самозабвенно и с восторгом.
4
Держава
Но их заглушил вопль Зерендорфа: «Красо-о-ота-а!», после
которого кони понесли, а в санях повисла изумлённая тишина.
— Дамы думают, что лишь они умеют визжать, — развеселил компанию Рубанов.
Жизнерадостно звенели бубенцы, оптимистично скрипел
снег, весело свистел ветер в ушах и ужасно приятно пахло морозом, молодостью и любовью.
Сани между тем уже неслись по пригороду, мимо детей
в огромных валенках и шарфах, завязанных на спине, с упоением лепивших снеговика.
Путавшаяся под их ногами беленькая мелкая собачонка, то
ли чтоб согреться, то ли из желания напугать непрошеных гостей, помчалась за санями, поднатужилась, догнала и испустила такой душераздирающий вопль, что заткнула если не за
пояс, то за ошейник даже Зерендорфа.
Вся без исключения компания с уважением воззрилась на
бледную немощь с прекрасно поставленным оперным голосом.
Но вот и тяжело дышащая собачонка осталась позади. Промелькнул красный кирпичный дом с прозрачными сосульками, свисающими с покрытой снегом крыши… И вокруг раскинулась безбрежная снежная равнина с далёкой рощей вдали
и уходящим за горизонт блеклым солнышком.
Наступило время сокровенного перехода дня в ночь… И вокруг безмолвие, нарушаемое лишь звоном бубенцов да стуком
копыт.
Уставшие лошади пошли шагом, а сидевшие в санях люди,
покинув город, поначалу не решались нарушить метафизичес­
кую тишину природы грубым звуком слов.
Так и ехали в тишине, думая и мечтая каждый о своём.
Монументальный извозчик тоже задумался и, предоставленные сами себе задумчивые лошади сбились с дороги и встали, плотно застряв в сугробе.
Это почему-то всех, кроме возца, ужасно обрадовало. Что
может быть романтичнее незапланированного приключения?
А вокруг оснеженный, затихший лес и превратившаяся в тропу
дорога. По этой тропе и пошли друг за другом, углубляясь в чащу
и любуюсь заиндевевшими деревьями.
Прелесть тишины, как водится, нарушил Дубасов. Через
пушистый снег пробрался к ёлке, подлез под неё и, зарычав
медведем, обрушил на окружающих целый снегопад.
Дамы, согласно отработанному веками ритуалу, дико завизжали, затем засмеялись, отряхивая одежду, а виновник переполоха пострадал больше всех, по самую шею уйдя в рукотворный сугроб.
5
Валерий Кормилицын
Уже в темноте побрели обратно.
Возчик успел вывести лошадей на дорогу и, сидя на облучке, ожидал загулявшую компанию.
Отдохнувшие лошади бодро пошли рысью. А вокруг волшебство зимней русской ночи… И лишь напоминают о близкой
цивилизации мелькающие вдоль дороги телеграфные столбы.
И безмолвие… Затерянной в глубине гиперборейской страны,
равнины и горстки людей на ней.
Аким, сняв перчатку, накрыл ладонь Натали своей ладонью. Рука её была холодна, а муфта лежала на коленях.
— Натали, у тебя ледяная ладонь, — сжал её руку и, к своему удивлению, почувствовал исходящий от ледяной ладони
жар, который тут же передался ему.
Он глянул на девушку и увидел две таинственные луны в её
глазах.
— Натали, у тебя лунные глаза…
Задумавшись, она не ответила. Её ледяная рука пылала,
передавая тепло Акиму.
А в лицо летел снег… и звёзды… и рядом лунные глаза…
и зимняя ночь… и звон бубенцов… и тепло девичьей ладони…
От которой у Акима пылали щёки и кружилась голова.
«Может это от быстрой езды? — думал он, точно зная, что
тепло и дрожь и счастье исходят от сидящей рядом Натали. —
Неужели я её люблю?»
На миг показалось, что зима обернулась весной, и это не
снег, а зацвели яблони… И он даже уловил их душистый запах.
А тройка ворвалась уже в пригород. Вновь промелькнул
бесцветный в темноте кирпичный дом с серебрившейся в лунном свете крышей со свисающими сосульками. Добродушный
снеговик с ведром на голове плавно проплыл мимо них и растаял в темноте. Улица была бела и пустынна. Дети и пушистая
оперная прима дрыхли без задних ног.
Кучер остановил взмыленных лошадей на набережной
Мойки у ресторана «Додон».
— Приехали. Вот и «Долдон», — внёс светлую струю веселья в сумрак ночи Дубасов.
— Не «Долдон», а «Додон», — поправил его подполковник.
— Сам ты долдон, — съязвил Зерендорф.
— А ведь я уже офицер и запросто могу защитить свою честь
на дуэли, — расплатился с Гераклом в извозчичьей форме Дубасов. — И вообще какая разница: «Додон», «Долдон» или
«Гвидон»… Главное, что забегаловка первоклассная, — остановился перед массивной дубовой дверью, которую тут же распахнул швейцар.
— Это наших часовых не дозовёшься, особенно твоего… как его…
6
Держава
— Моего денщика Петьку Ефимова, — жизнеутверждающе
хохотнул на всю улицу подпоручик 145-го пехотного, разбудив
в ближайших двух кварталах всех военных старичков-пенсионеров.
Вымуштрованный, в отличие от Петьки Ефимова, швейцар
в новенькой ливрее, с благообразной рожей, украшенной ухоженными пушкинскими бакенбардами, с почтением раскланялся с каждым посетителем.
Царственным взмахом руки передал компанию служителю
с умильным выражением лица, сообщавшим клиенту, что егото с нетерпением и ждал всю жизнь. Аккуратно шагая по мягкому ковру, тот довёл их до гардероба и передал на руки десятку ухажёристых гардеробщиков, накинувшихся на пришедших и отнявших кто шапку, кто шубку, кто шинель. Всё это
с ужимками, улыбками до ушей и поклонами.
Затем, словно по мановению волшебной палочки или какогото тайного сигнала, на пороге возник величественный метрдотель с расчёсанной надвое бородой и внушительным животом,
который безуспешно маскировал смокингом, и провёл их в зал.
— Господа, — гудел метрдотель, — располагайтесь, где вам
будет удобно. Хотите, поближе к сцене, если не будет мешать
разговорам музыка, хотите, подальше от неё.
Место, как самая опытная и практичная из женщин, выбрала
Зинаида Александровна. Разумеется, подальше от сцены.
— Нам два стола, пожалуйста, составьте, — распорядилась
она.
Выпрыгнувшие, будто из кармана метрдотеля четыре официан­
та в великолепно пригнанных фраках и белых перчатках, шустро
сдвинули два стола, накрыли чистой скатертью и мгновенно принесли дополнительную сервировку и лёгкую закуску.
Расселись, практически как в санях, только не на скамьях,
а на мягких стульях.
Дубасов, взяв пример с метрдотеля, стал величественен и серьё­
зен, доброжелательно слушая, как тот ловко, словно он матюгами, оперирует названиями французских вин и закусок. В голове
у него вертелась вдовая старушенция Клико и какая-то неизвестная жрачка «ля-паризьен»… Но что это такое и с чем едят,
подпоручик-охтинец не знал.
«Чего там Рубанов в “Буфе” заказывал?» — мучительно
вспоминал он.
Составлять меню взялась Зинаида Александровна.
Дубасов всё же рискнул вклиниться — герой дня какникак, и торжественно, словно команду полку, произнёс:
— Милейший, и не забудьте старушку Клико…
Метрдотель кивнул головой и чиркнул в блокноте, уважительно глянув на клиента. Всё выяснив и записав, полков-
7
Валерий Кормилицын
ничьим голосом отдал распоряжение вышколенным официантам,
и те, мгновенно исчезнув, тут же появились, неся вина и закуски.
Пир пошёл горой. Из официантов остались только двое.
Расположившись за спиной посетителей по обе стороны стола,
неотступно следили за клиентами, предупреждая малейшие
желания. Когда Рубанов потянулся за солью, один из них тут
же подал солонку. Когда Дубасов достал портсигар, официант
мигом протянул зажжённую спичку, вызвав в подпоручике
мысли, поменять на него денщика Петьку Ефимова.
— Это вам не армия, — похвалил обслугу подполковник Кус­
ков, как только утолил первоначальный голод и тоже блаженно
закурил, воспользовавшись помощью услужливого официан­та. —
А денщик сейчас бы, почёсываясь, стал выяснять: «чего изволите приказать, вашвыскородьбродьсковородь». Затем, позёвывая, стал бы ходить по комнатам, разыскивая спички, — развеселил
офицеров. — Не найдя, притащил бы на грязном совке уголёк
от самовара и добился бы того, что курить расхотелось, и офицер бы послал его к чёрту вместе со спичками и грязным совком.
— Денщикам следует у официантов учиться, — согласился
с ним Рубанов.
— Дамы и господа... — не слушая Рубанова, продолжил Кус­
ков, снимая запотевшее пенсне.
Официант достал платок и кинулся, чтоб протереть его, но
Зинаида Александровна сама справилась с этой задачей.
Надев пенсне, Дмитрий Николаевич произнёс:
— …Меня переводят командиром батальона в московское
Александровское военное училище, — вновь затянулся дымом.
Выпуская его аккуратными колечками, внимательно оглядел
офицеров. — Ясное дело, Александровское училище стоит на
втором месте после Павловского, — ублажил их души, — но я
сделаю его первым, — хряпнул по столу здоровой рукой.
Дамы вздрогнули, а из-под земли вырос дородный метрдотель.
Мановением руки удалив его туда, откуда появился, подполковник закончил монолог:
— Мы обсудили сложившуюся ситуацию с Бутенёвыми. По
словам врачей, петербургский климат вреден Константину
Александровичу, и вскоре семья переезжает в Москву.
— Да, Натулечка, мы не говорили тебе, но сейчас всё решено, — затараторила Зинаида Александровна. — К тому же выдаю тебе страшный секрет, — громко произнесла она, выдав
секрет ещё половине зала, — в Москве состоится наша свадьба
с господином подполковником, и я стану мадам Кусковой, —
задохнулась она от счастья, а Дмитрий Николаевич обречённо,
8
Держава
словно воздух свободы, выдохнул папиросный дым и раздавил
в пепельнице окурок, подумав, что потрясённый новостью официант пренебрёг им и даже не пошевелился, чтоб услужить.
— Се ля ви1, — по слогам произнёс он и закручинился, поженски подперев щёку правой рукой.
Бывшие гимназистки захлопали в ладоши и что-то зачирикали, поздравляя тётю Зину.
Акиму стало грустно.
Ничего не изменилось вокруг: те же люди, тот же банкетный зал, а на душе стало пусто, тоскливо и одиноко.
«Как я буду жить без неё? — на секунду встретился глазами
с Натали, и столько любви было в её взгляде…
Румынский оркестр заиграл танго…
«Она любит меня», — и тоска прошла, прошло одиночество
и пустота, а душу омыла оранжевая волна счастья.
Волна душистых яблочных лепестков, весенняя волна любви, тепла и нежности к этой невысокой, стройной девушке
с глазами цвета танго.
Узнав, что скоро надолго расстанутся, Натали с Акимом
старались встречаться как можно чаще.
Бутенёвы, рассудив, что подпоручик Рубанов, несмотря на
то, что гвардеец и сын генерал-адъютанта, является скромным
и положительным человеком, спокойно отпускали с ним свою
дочь. К тому же все их мысли были заняты переездом.
Подполковник Кусков с Зинаидой Александровной отбыли
в Москву обустраивать жилище и принимать под команду юнкерский батальон Александровского военного училища.
Так что Натали с Акимом были практически предоставлены самим себе.
Гуляли, катались на санях, посещали музеи и концерты.
А там подошла Масленица — всенародный праздник веселья.
Петербург на целую мясопустную неделю стал городом блинов
и «веек».
— Натали, помнишь, как в детстве мы ждали, когда из
окрестных чухонских деревень с началом Масленицы появятся
сотни «веек». Масленица у меня связана не столько с блинами —
в детстве не отличался хорошим аппетитом, сколько с финнами
и их шустрыми лохматыми лошадками, запряжёнными в низенькие сани.
— Конечно, помню, — нежно взяла под руку своего кавалера юная дама. — А больше всего мне запомнились «рытцать копеек», куда б не просили их ехать. И когда папа в детстве спрашивал, каких конфет мне купить, я просила шоколадных на
1
Фр. — «такова жизнь».
9
Валерий Кормилицын
«рытцать копеек». Это его так веселило, — засмеялась она
и вдруг вскрикнула: — Аки-и-м, — затрясла в восторге его
руку, — «вейка», «вейка», — указала пальцем на низкие саночки, запряжённые маленькой лошадкой.
Они, словно попав в детство, любовались лохматой лошадкой. Вся упряжь и дуги были увешаны разноголосыми бубенцами и разноцветными ленточками.
Когда это звенящее чудо приблизилось, Натали взмолилась, вновь принявшись дёргать и трясти мужскую руку:
— Ну Аким, ну миленький, ну останови их и давай прокатимся.
Рубанов был счастлив. Ему нравилось, что она назвала его
«миленький», нравилось, как по-свойски с ним обращалась,
тормоша и тряся за руку, нарушая этим все нормы этикета.
— Натали, — улыбаясь, обратился к ней. — Ты сейчас привела бы в ужас не только своих классных дам, но и мадам Светозарскую, — остановил «вейку» с сидящим на облучке белобрысым чухной, смолящим короткую трубочку, и помог даме
устроиться в санях. — Эй, «вейка», сколько возьмёшь?
— Рытцать копеек, — получил ответ, приведший в восторг
Натали.
Кроме «веек», они освоили ещё один вид развлекательного
транспорта — перевозку через Неву на деревянном кресле с полозьями. Для кресел с толкающими их конькобежцами была
специально расчищена широкая полоса на льду от одного берега до другого.
Расстегнув шинель и подложив одну её полу под Натали,
чтоб было теплее сидеть на деревянной скамье, обитой грубой
шерстяной материей, и, обхватив даму за плечи, чтоб было не
холодно на ветру, они несколько раз пересекли Неву.
— Ваше степенство, — здорово повысил в звании тощего
мужика на ржавых коньках, пыхтящего позади них. — Как
опытному промысловику хочу сделать тебе выгодное предложение, — издалека зашёл Аким. — Сдай-ка мне, братец, в аренду
своё кресло. Я сам его завтра потолкаю, а ты заработаешь за это
пятишник.
— Целый пятишник, — обрадовалось «степенство». — Идёё-т. «Во дурачёк, — подумал предприниматель, — оно вместе
с полозьями лишь трёшницу стоит».
На следующий день Аким, одетый в тёплую тужурку, меховую шапку с зелёным бархатным верхом, которую взял напрокат у кучера Ванятки, и в гимназические штаны, оставшиеся
от славных детских времён, предстал пред ясны очи любимой.
Через плечо у него были перекинуты не аксельбанты, а коньки.
10
Держава
— Мон ше-е-р, — оглядела его Натали, — я вспомнила гимназические годы, — рассмеялась она.
— А елозящего червячка вы не помните, сударыня? — уселся на скамью арендованного кресла и, сопя погромче вчерашнего толкача, надел коньки. — Когда-то я был неплохим конькобежцем, — сообщил даме и стоящему рядом «степенству»,
зажавшему ладонью карман с денежкой — как бы ветром не
выдуло. — Прошу, — поцокав коньками по льду, указал даме
на скамью и, профессионально пыхтя дачным паровозиком,
покатил кресло к другому берегу.
На середине Невы, запыхавшись, сел рядом со смеющейся
Натали.
— Дальше ты вези, — задыхаясь, произнёс он, приведя
даму в полнейший восторг.
Собрав в кулак волю и последние силы, вновь принялся
толкать кресло.
— И почему его назвали развлекательным? — стонущим голосом, выпуская клубы пара, произнёс он, провиснув ковром
через спинку транспортного средства.
И тут смеющаяся Натали поцеловала его в щёку.
Акима бросило в жар и, заломив шапку, он бодро заскользил к близкому уже берегу. Затем, уразумев выгоду, вновь провис ковром, заработав ещё один сладкий поцелуй. Развернув
кресло, помчался обратно.
На середине реки Аким сделал вид, что потерял последние
силы, и склонился над Натали. Вуалька была поднята и, не
удержавшись, он коснулся губами нежной кожи щеки, ощутив
едва уловимый запах духов.
Натали обернула к нему лицо, собираясь что-то сказать.
И это «что-то» было бы не гневное, как понял Аким, а так... немного укоряющее.
Он не стал ждать обличительных женских слов, произнесённых к тому же не от души, а от правил хорошего тона, и не
просто коснулся, а требовательно и жадно припал к её губам,
обняв Натали за плечи.
Сделав попытку отстраниться, она подняла руки, чтоб оттолкнуть забывшего приличия офицера, но голова закружилась, и вместо того, чтоб оттолкнуть, руки обняли этого бестактного, и даже более того, нахального, но такого нежного
и приятного мужчину. И она, забыв всё на свете, ответила на
поцелуй, воспарив от этого не то что на седьмое, а на восьмое
или даже сто восьмое небо.
Застонав от наслаждения, испугалась, вырвалась и, краснея лицом от стыда и счастья, с трудом произнесла:
— Ну нельзя же так…
11
Валерий Кормилицын
— Конькобежцам можно, — безапелляционно заявил кавалер, сделав ещё одну попытку поцеловать даму, но на этот раз получил отпор, заключавшийся в опущенной на лицо вуалетке.
— Сударь, везите меня к берегу, коли конькобежец.
Глупо улыбаясь от счастья, Аким заскользил по льду, чуть
не врезавшись во встречное кресло, где в обнимку с дамой сидел полковник Ряснянский.
Увидев своего офицера в гимназических штанах, в ямщицкой шапке, на коньках, да ещё с приглупейшей физиономией
толкающего кресло, он поначалу немного очумел, потом взъярился, но пролетевшее пулей кресло уже подкатило к берегу.
— Чего это на нас так строго встречный офицер глядел? —
задала вопрос Натали, сама и ответив на него: — Всё от того,
сударь, что вы, потеряв голову, на этот раз не от музыки и расслабляющей обстановки бала, как говорила ваша любимая мадам Светозарская, а от холода, ветра и льда, прильнули к даме
с весьма неприличным поцелуем.
Но в глазах её абсолютно не было гнева, а была любовь
и какое-то непонятное ещё Акиму отражение нежности, ласки
и счастья.
— Не страсти ради, а дабы согреться, — глупо пошутил он,
испортив даме настроение и удалив из глаз выражение ласки.
— Сударь, неужели вами двигало лишь чувство холода, а не
иное высокое чувство.
— Натали... — замолчал на секунду Аким, любуясь устремлёнными на него жёлтыми глазами, — я люблю тебя…
Глаза её распахнулись, губы задрожали, она что-то прошептала в растерянности и отвернула зарумянившееся лицо.
— Да! У меня нет цветов. И сейчас не май, а зима. По понятиям поэтов, не время любви. И стою перед тобой на коньках
и в дурацкой шапке… Но я люблю тебя… Натали… И буду любить всю жизнь, — шагнул к ней и властно уже, приподняв
пальцем мешавшую вуалетку, нежно поцеловал её в губы, а затем в солёные от слёз глаза.
Растерявшаяся и потрясённая Натали даже и не думала сопротивляться этому распоясавшемуся нахалу.
К тому же никогда за свою жизнь она не была так счастлива…
На вечер они запланировали поход в театр. Кучер Ванятка
довёз молодых людей до Михайловской площади и долго с недоумением наблюдал, как его барин походкой подвернувшей
лапы утки ковыляет ко входу в Михайловский императорский
театр.
Цветущая от счастья Натали, бережно придерживая хромого кавалера, шептала ему ободряющие слова.
12
Держава
— О-о, сударыня, ежели бы вы только знали, как ужасно
ломят икры ног после коньков, то вы меня непременно бы поцеловали, — стонал кавалер, почему-то радуя этим даму. — Но
ради любви я согласен вечно терпеть эти муки. Ангелы говорят,
что это райское чувство. Дьяволы, что адские муки. А люди называют любовью, — театрально провещал Аким, чем ещё раз
потряс Натали.
Но из-за духа женской противоречивости и дабы скрыть
свою растерянность и счастье, поинтересовалась:
— Сударь, и часто вы беседуете с ангелами?
— Сейчас постоянно!
Усадив её, благо, их места находились с краю, сам встал позади и сделал вид, что толкает кресло по льду.
— Хорошо, что за нами места пока не заняты, — рассмеялась Натали. — Ну что ж, сударь, поехали к другому берегу, —
веселилась она, стараясь всё-таки соблюдать светские приличия и явно не показывать, что безумно счастлива, а то светские
дамы осудят.
— Ну уж нет, сударыня, — плюхнулся он рядом. — Одет не
по форме, — указал на гвардейский мундир, — да и коньки
в гардеробе оставил.
— Где-е?! — поинтересовалась Натали, с трудом сдерживая
смех.
В театре давали французскую драму, а Натали хотелось не
страдать и плакать, а радоваться и смеяться. Хотелось не слёз,
а счастья.
Аким, наблюдая за страданиями героев, почувствовал облегчение в икрах ног.
«Человеку становится легче, ежели другому хуже», — пришёл он к парадоксальному выводу, когда главному герою под
бравурные звуки музыки палач торжественно отрубил голову.
На следующий день радостно взваливший на себя обязанности палача полковник Ряснянский, пригласив подпоручика
в портретный зал, усиленно обдирал с него остатки плюмажа.
Рубанов, дабы не принимать нарекания близко к влюблённому сердцу, глядел сквозь Ряснянского на портреты бывших
командиров Павловского полка.
Напротив него висел портрет генерал-майора фон Рейтерна, командовавшего полком с 1844 по 1851 год. Магнус Магнусович сурово взирал на подпоручика и хмурил брови. Соседний
с ним генерал-майор Моллер Фёдор Фёдорович, руководивший
бравыми павловцами с 1835 по 1844 год, и вовсе обличительно
качал головой.
— Да куда вы смотрите, господин подпоручик? — обернулся Ряснянский, но никого за спиной не обнаружил. — У вас та-
13
Валерий Кормилицын
кое лицо, словно призрак увидели. Не-е-т, на вашем примере
следует почистить плюмажи и другим офицерам, — выглянул
из портретного зала, сфокусировав внимание на подпоручиках
Зерендорфе, Буданове и Гороховодатсковском, а также на поручиках 13-й и 14-й рот Яковлеве и Алёшке Алексееве. — Хорошо! Вы-то мне и нужны. Господа, прошу в портретный зал, —
широко, по-швейцарски распахнул дверь.
— Никс, не иначе про вчерашнее узнал, — входя в зал, зашептал другу Яковлев. — Мы ведь поехали на Большую Морс­
кую в «Кюба», а попали в «Вену», что на Малой Морской.
— Яша, думаю, возчик был пьян и завёз не туда... а нам теперь отвечай, почему оказались среди завсегдатаев ресторана:
журналистов, актёров и адвокатов, — похмельно вздохнул
Алексеев.
К их радости, про «Вену», под завязку набитую журналис­
тами, актёрами, адвокатами и другой штатской сволочью, Ряснянский пока не знал. Поглядев на вошедших, он сразу же принялся за развитие правильных взглядов у подчинённых.
— Рассаживайтесь, господа, на диване и креслах, а вы, подпоручик Гороховодатсковский, смир-р-но! Равнение на меня! —
вызвал улыбки собравшихся. — Как вы воспитываете своего
подведомственного?
— В духе любви к полку, — растерялся Амвросий Дормидонтович.
— Любви к полку-у, — с лошадиной долей сарказма произнёс полковник. — Ваш подведомственный занимается тем, что,
нацепив коньки, перевозит в кресле через Неву дам.
Аким покраснел и стал внимательно разглядывать портрет
генерала Бистрома, командовавшего полком с 1815 по 1825 год.
«Это большая польза, — подумал он. — Я лучше узнаю историю полка и его командиров. Магнус-то вон как рассвирепел, —
перевёл взгляд на фон Рейтерна. — Почище Ряснянского плюмаж бы надрал».
— Да что вы всё по верхам глядите, подпоручик, — обратился к Рубанову Евгений Феликсович, подкрутив кончики
усов, чем вызвал безмерную зависть Буданова.
— То есть, как это на коньках дам перевозил? — заинтересовался Буданов, горестно потерев пальцем над безусой верхней губой.
— Объясните офицерам, — уселся в кресло полковник. — И вы
садитесь, господин подпоручик, — кивнул Гороховодатстковс­
кому.
— Господа, — поднялся с дивана Аким. — Подпоручик Зерендорф в курсе того, как долго я ухаживаю за одной дамой…
Но она неприступна.
Офицеры с интересом слушали товарища.
14
Держава
— Что только я не предпринимал. Катал на извозчиках
и «вейках», водил в театры и ресторан «Додон», — скользнул взглядом по поручикам, — но не заслужил даже лёгкого поцелуя.
— И это гвардейский офицер, — указал на него присутствующим полковник. — Я вот, например, вчерашнюю даму завоевал
за… — закрыл рот ладонью, примяв грозно загнутые вверх усы.
— Продолжайте, Рубанов, — не слушал полковника заинт­
ригованный Буданов.
— Женщины любят нетривиальные поступки, — освоившись, Аким стал прохаживаться перед слушателями. — Что
же такое придумать, чтоб её поразить, — думал я.
Даже Ряснянский увлёкся рассказом, не говоря уже о других.
— И тут, господа, меня осенило… В голову пришла великолепная идея. Я не встал на колени, выпрашивая поцелуй, я его
заслужил, — выпятил он грудь.
Насладившись неподдельным интересом в глазах слушателей и мысленно отобрав у полковника и приделав к головному
убору плюмаж, продолжил:
— Я пригласил даму покататься в кресле и предстал перед
ней не блестящим павловцем, — укоризненно глянул на полковника, — не в парадном же мундире её катать, а в простой
одежде, показав, что на всё пойду ради её любви и первого де­
вичьего поцелуя… У вашей дамы поцелуй, полагаю, тысячный
был, господин полковник, вот она мгновенно вам и поддалась…
— Да что вы себе позволяете, подпоручик, — возмутился,
было, Ряснянский, но окружающие быстро загасили его пыл.
— Продолжайте, продолжайте, — загомонили товарищи.
— Да что продолжать-то. Когда замученный, я склонился
над ней на середине реки... дабы подбодрить, дама наградила
меня поцелуем. А когда я, делая вид, что ужасно устал, довёз
девушку до берега, то она из благодарности позволила себя поцеловать.
— Молодец, Рубанов, — было общее мнение.
Лишь один Ряснянский хмурил брови, соображая, что бы
такое выдать язвительное. Однако Аким опередил его. Не глядя на полковника, он саркастически произнёс:
— Это вам, господа, не с проститутками в кресле кататься.
— Да как вы смеете, подпоручик, — взвился Ряснянский.
— Так я не про вас, я в общем говорю, — улыбнулся Рубанов.
«С полковником всё ясно», — пришли к выводу офицеры.
— Ежели от этого мероприятия такая польза, то и я завтра
некую даму покатаю, — размечтался Зерендорф.
— И у меня не совсем блестяще дела обстоят, — взбодрился
Никс. — Следует опробовать сей уникальный метод…
«Может Рубанов и прав, — пораскинул мозгами полковник, —
про его отца говорили, что в начале царствования в простом ту-
15
Валерий Кормилицын
лупе ходил, вот и стал генерал-адъютантом. Сынок явно по его
стопам пошёл…»
В конце февраля наступил пост.
В первую неделю театры представлений не давали, и Рубанов посвятил эти дни службе.
Капитан Лебедев просто нарадоваться не мог на своего субалтерн-офицера. И даже Пал Палыч благосклонно глядел на
Акима, задумчиво разглаживая седую, на две стороны, бороду.
«Может, толк из парня и получится», — размышлял он, построив роту на вечернюю поверку и прохаживаясь вдоль строя.
На стене, лицом к которой стоял личный состав, висели сделанные ротными умельцами фанерные щиты, на коих другие
умельцы вывели имена георгиевских кавалеров, служивших
в полку.
Остановившись под щитом со своей фамилией, Пал Палыч
подумал: «Какие раньше прекрасные солдаты были, и даже
офицеры, а сейчас... — с иронией окинул взглядом строй. —
После русско-турецкой войны солдат ничему путному не учат…
Вот и фельдфебель 2-й роты так считает», — прокашлялся он.
Рота знала. Коли Пал Палыч откашливается, знамо дело,
чего-нито выскажет неприятное, а то и вовсе поганое… Ишь,
вид какой мудрый на себя напустил, ну чисто филин лесной, —
шепталась рота, ожидая веского фельдфебельского слова.
— Вольно! — скомандовал для начала Пал Палыч, хотя
рота давно стояла вольно, наблюдая за его передвижениями.
Аким, сложив руки на груди, смотрел на происходящее из
дверей канцелярии.
— Половина роты вместо одеял шинелями укрывается. Непорядок! — внушительно рявкнул он, вновь зашагав перед
строем.
— Господин фельдфебель, дозвольте сказать, — щёлкнул
каблуками сапог ефрейтор.
«Это тот, что сапожную щётку уронил и наряд не в очередь
от Лебедева заработал в день первого моего дежурства», —
вспомнил Рубанов, облокотившись плечом о косяк и скрестив
ноги.
— Говори, Сидоров, коли приспичило, — разрешил фельд­
фебель.
«Хорошая русская фамилия, — мысленно отметил Рубанов, — практически, как моя. Не какой-нибудь Нилус или Гороховодатсковский».
— Господин фельдфебель, а на покупку одеял денег-то от
казны не отпущается… Одеяла ни к мундирным, ни к амуничным вещам не относятся. Я уже восемь лет служу и знаю, что
нижним чинам от царя-батюшки полагается шинель, шапка,
16
Держава
фуражка, мундир, — стал загибать пальцы ефрейтор, — шаровары, поясной и брючной ремни, подсумки для патронов, котелок, кружка, ложка, баклага…
— Молча-а-ть, ржавчина! — рыкнул фельдфебель.
От этого рыка рота вытянулась во фрунт, и даже Рубанов
встал по стойке смирно, вспомнив, видимо, училищные времена. Но быстро исправился, выставив правую ногу вперёд и скрес­
тив руки за спиной.
Пал Палыч остановился напротив бунтовщика, нахмурился, тоже убрал руки за спину и пару раз переместился с каблуков на носки сапог и обратно.
Покачавшись таким образом и успокоив этим нервную сис­
тему, спокойным уже голосом вымолвил:
— Я тоже не портянкой утираюсь и разумею, что нам от
казны положено. И точно знаю, что в баклаге, которую ты всуе
упомянул, вода должна булькать, а не винище, как у некоторых чересчур грамотных ефрейторов…
«Откуда знает? — перетрухнул Сидоров. — Ишь, телескопы выпучил».
— Ну что на это скажешь, друг мой анисовый? — взяв пример с Рубанова, тоже выставил правую ногу вперёд. — Да и сейчас, кажись, винный градус в нутрах твоих бродит?!
— Никак нет, господин фельдфебель… То от портянок дух
спиртной идёт. А раз в неделю и мухи веселятся, — рассмешил
роту Сидоров.
— Му-у-хи веселя-я-ятся, — вновь повысил голос фельдфебель, видя, что рота на стороне ефрейтора. — Всего восемь лет
назад репьи коровам из хвоста выдёргивал... а тут разверз уста
ефрейторские… Вот постоишь с полной выкладкой, да на морозе у выгребной ямы, веселье-то мигом пройдёт. Неужто нам
срамиться перед 2-й ротой и шинелями укрываться? — отошёл
от поверженного ефрейтора. Надо мной уже не то что мухи, ихний фельдфебель от смеха лопается. И не раз в неделю, а, почитай, кажный божий день, да ещё по два раза, — волком зырк­нул
на Сидорова. — Допрыгаешься у меня, — решил сравнять ефрейтора с сапожной щёткой. — Ишь, хлебальник расстегнул…
Фельдфебелю ещё перечить вооружился… Чтоб было! — веско
произнёс он. Всем ясно? Вопросы есть?
Роте всё стало ясно, и вопросов не было.
Зато они мухами роились в голове Рубанова.
— Пал Палыч, — обратился он к фельдфебелю, когда тот
появился в канцелярии. — Вы, конечно, дольше меня служите, — констатировал неоспоримый факт, на что фельдфебель
одобрительно хмыкнул. — Так обьясните мне, на какие такие
деньги нижние чины одеяла купят. Их жалованья разве ж хватит на это? Год копить будут и то не накопят, — стал развивать
17
Валерий Кормилицын
мысль Рубанов. — Из чего денежное довольствие у рядового
складывается? — как давеча ефрейтор, стал загибать пальцы,
решив блеснуть перед фельдфебелем офицерской эрудицией. —
Собственно, из небольшого жалованья. Из наградных денег,
которые даются на приобретение дополнительного нижнего
белья, на пошив и ремонт сапог. Из караульных денег, за несение службы в карауле… Но это всё по 50–55 копеек. На одеяла
явно не хватает… И без сапог нижний чин ходить не будет, коли
на одеяло истратит…
«Э-эх, воробышек неоперившийся», — с неожиданной для
себя лаской подумал фельдфебель.
— Ваше высокоблагородие, — как положено, обратился к офицеру Пал Палыч. — Правильно вы всё говорите. Однако окромя всего прочего, деньги идут за все парады и смотры, учения
и манёвры в Высочайшем Присутствии проводимые. А это очень
даже неплохо оплачивается. Рядовой гвардеец получает рубль.
Ефрейтор Сидоров — полтора. Младший унтер, — тоже стал загибать пальцы, — трёшницу. Старший — пятишницу. Фельд­
фебель срочной службы — червончик, а сверхсрочной — целый
четвертной от Его Величества. А деньги за вольные работы?!
После лагерных сборов начальством на них предоставляется несколько недель. Занятий в это время не проводится, сами знаете. В казарме оставляют самую малость людей для караульной
службы. Да неужто эти накопления пропить? Нехай лучше
одеяла купят… Фельдфебель 2-й роты Иванов Василий Егорыч
на этом настоял. Купили, черти. А ещё у них есть кот дрессированный, — тоскливо вздохнул Пал Палыч.
Аким с трудом сдержал улыбку, заметив чёрную зависть на
лице несгибаемого сверхсрочнослужащего.
— Мы ведь царская рота, — уныло потряс головой царь
и бог нижнего воинского контингента. — А у нас ни одеял, ни
кота нет… — скрипнул он зубами.
— Зато в нашей роте патриотическое воспитание лучше ведётся, — неожиданно для себя обиделся за подразделение Рубанов. — И по стенам картины и щиты с георгиевскими кавалерами краше, чем во второй, у Василия Егоровича, — вышли они
из канцелярии и стали разглядывать стены ротного помещения. — Вон, красота какая, — повёл рукой Рубанов. — Одни
суворовские афоризмы, на карнизах художником выведенные,
чего стоят. А картины батального содержания, — распалился
Аким.
— Это да-а! — умильно глянул на молодого подпоручика
Пал Палыч: «Толковый офицер из него выйдет», — подумал
он. — Мне ещё духовного содержания картины нравятся, —
указал на висевшую над входом в канцелярию картину «Крещение Руси». — Очень душевно написана и в красивую раму
18
Держава
забрана. Пойдёмте в мою каморку, Ваше высокоблагородие,
гляните работу того же художника. Вольнопёром у нас в полку
служил. Потом, говорят, в академию рисовальную поступил…
«Наверное, в Императорскую академию художеств», — подумал Аким, входя в крохотное помещение из двух закутков,
где жил фельдфебель.
— Вот! — гордо указал Пал Палыч.
— Хорошая картина! — похвалил Рубанов, вслух читая название: «Въезд на осляти».
— Я когда напсихуюсь в роте, приду сюда, гляну на неё,
и так покойно мне становится… Думаю, и с чего я воюю с людями… Да бог с ними со всеми… Даже и с ефрейторами вонючими.
Поднявшись в свою квартиру на третьем этаже казармы,
Аким велел денщику подать чаю.
— Да не просто чай, — уточнил он, — ещё колбасы, сыру
и булок. А то ты, Козлов, прямолинеен, как штык, — решил немного повоспитовать денщика. — Скажешь тебе — чаю… Один
чай и несёшь. Плохо тебя фельдфебель уму-разуму учил, — сел
за круглый стол, на котором валялись газеты, и вытащил из
кипы одну.
«О-о! За рубежом, — стал читать заметку: “В английской
официальной военной газете появился на днях приказ: “Строго
воспрещается впредь господам офицерам ношение панталон…” В следующем номере появилась такая поправка: “… панталон с золотыми лампасами, как не соответствующих форме”, — что до некоторой степени успокоило г. офицеров». Ха!
Ежели бы у нас такое написали бы, и Козлов прочёл, сейчас бы
подавал мне чай без штанов. Приказ есть приказ», — развеселился Аким.
— Да погоди ты со своим чаем, видишь, газеты читаю, —
буркнул денщику, одетому по полной форме. «Та-а-к, какие
ещё новости? — полистал газету. — Во. Реклама: “Красивые
усы”, — полюбовался кучерявым лохматым брюнетом с загнутыми вверх чёрными усищами: “Мечта всякого юноши”, —
прочёл он. — И подпоручика Буданова, следовало дописать.
Так, чего там: “При употреблени Перуина-Пето через удивительно короткое время вырастают длинные пышные усы и борода. Успех поразительный”. С. Пет. Караванная, 16. — Вот
куда Буданову следует наведаться, — отложил газету. — Как
полезно, оказывается, читать. Но не Льва Толстого, конечно…
Так. Из московского уезда. Чего там случилось? Ага!»
— Козлов! «Как там у фельдфебеля… Муха ржавая… Или
ещё как». — Слушай сюда. Да поставь самовар на стол. Чего
с ним обнялся: «В местности за Дорогомиловской заставой, из
19
Валерий Кормилицын
запертой кладовой отставного унтер-офицера Лобанова», — не
знаешь такого? — обратился к денщику.
— Никак нет, Вашевысокосковородие, — скороговоркой
доложил тот.
— Говори, не части. Слушай дальше: «…Неизвестно кем посредством взлома похищено 4 пуда ветчины и 3 уздечки, всего
на сумму 26 рублей 50 копеек». — Уяснил, Козлов. Ох, гляди
у меня, коли 4 пуда колбасы неизвестные похитят, — развеселился Рубанов. — А где 3 уздечки?
— Какие уздечки? — перепугался денщик.
— Ладно. Вольно. Разойдись, — вновь принялся за газету,
прихлёбывая чай: «Настоятель кронштадтского Андреевского
собора протоиерей Иоанн Ильич Сергеев проезжал по Знаменс­
кой улице. Лошади чего-то испугались и понесли, сломав дышло».
Чего могут испугаться? — стал размышлять Аким. — Бутылку какой-нибудь студентишка швырнул в них, вот и испугались…
«У Льва Толстого температура». — От церкви отлучили, вот и заболел. Ага. 30-я Передвижная выставка. Интересно. Следует
с Натали посетить: «На 30-й Передвижной выставке, на днях
открывшейся в Петербурге, наиболее сильные вещи принадлежат Репину и Васнецову. Репин, за последние годы снова примкнувший к передвижникам, выставил 7 вещей, из которых
лучшая — поясной портрет А. П. Боткиной. Небольшой прочувственный пейзаж дал симпатичный В. Д. Поленов». — Ну чего пишут, не поймёшь, — отложил газету. — Кто из них симпатичный — пейзаж или Поленов? Так. Отправка каторжников… Это
мне не надо. Вот! Интересно: «В 1901 году добыча нефти в России на Апшеронском полуострове составила количество, равное 675 млн пуд., т. е. больше против прежнего года почти на
75 млн. Кроме того, в Грозном добыто около 30 млн. пуд. Таким
образом, по добыче нефти Россия занимает первое место в мире,
стоит выше Соединённых Штатов, в которых в минувшем году
добыто нефти лишь 406 млн пуд.». — Молодцы. Следует отцу
статью показать, — взял следующую газету. — Пьяный конокрад. Театр и музыка: «Славе А. Д. Вяльцевой стало тесно
в полонённой ею Москве и очарованном ею Петербурге, и блестящая представительница рафинированной цыганщины предпринимает триумфальное шествие по России. Начиная с 4 марта
г-жа Вяльцева даёт длинный ряд концертов последовательно
в Харькове, Николаеве, Елизаветограде, Кишинёве, Одессе, Киеве,
Херсоне, Баку, Тифлисе, Батуми, Ростове-на-Дону. Словом, весь
юг должен лечь к ногам дивы». — Это маме дам почитать: «7 марта
в С.-Петербурге концерт Л. В. Собинова». — Прекрасно. Вот куда
Натали приглашу. Что ещё? «Мещанин М. продавал пышки,
торговля не шла. Устроил лотерею. От народа не было отбоя.
Препровождён в участок» — Зарубежные новости: «Недавно
20
Держава
известный американский богач Вандербильд наехал на своём
автомобиле на мула, за поранение которого имел неосторожность заплатить 1000 рублей. С этого времени ему более невозможно ездить на моторе, т. к. при виде его со всех сторон появляется множество мулов, очевидно, пригоняемых их владельцами, чтобы получить вознаграждение». — Это надо их
под колёса кидать. Зерендорфу дам почитать. Далее, — полистал газету: «В Марьиной роще похищены чугунные ворота весом 60 пудов. Ворота заканчивались в слесарной мастерской. Явился человек с санями, просил помочь сложить ворота и, приказав прислать счёт, увёз их». — Молодец. Вандербильд наоборот. Ну хватит на сегодня», — отложил газету
и отставил чашку.
Согласно газетной рекламе, 7 марта пригласил Натали на
концерт Собинова.
Концерт Акиму не понравился, зато Натали была от Собинова без ума.
«Этим женщинам лишь бы какой-нибудь знаменитостью
восхищаться... Толстым, Чеховым или Собиновым, — критически глянул на подругу Рубанов. — Ну почему бы не восхищаться подпоручиком лейб-гвардии Павловского полка», —
гордо выпятил грудь.
Он не понимал ещё, что любим. А любовь — выше восхищения. Восхищаться можно и горгульями на соборе Нотр-Дам де
Пари.
— Натали, газеты взахлёб расхваливают выставку Передвижников, — обедая у Бутенёвых, Аким решил показать себя
культурным человеком. — Выставлены картины Репина, Васнецова и симпатичного Поленова, — чокнулся рюмкой с главой
семейства. — Натали, ну чего ты вот сейчас фыркнула? — аккуратно поставив рюмку, стал выяснять Рубанов. — Так в газете написали: «Небольшой прочувственный пейзаж дал симпатичный Поленов», — попутно рассказал Бутенёву про унтера
Лобанова.
— Это ж надо, — закусывая ветчинкой, смеялся отставной
капитан. — Четыре пуда ветчины стащили… А чего там ещё пишут?
Выслушав про Вандербильда и от души повеселившись,
Константин Александрович пришёл к выводу, что по-глупому
разбрасываться деньгами негоже. В чём его полностью поддержала и супруга.
Похищенные чугунные ворота привели Бутенёва в полнейший восторг.
21
Валерий Кормилицын
— Ну-у змей, — промокал платком слезящиеся от смеха
глаза. — Ну учуди-и-л. Ещё и на сани помогли уложить…
А вот у нас был случай…
Но рассказать не успел, раскашлялся и, приложив к губам
платок, вышел из-за стола.
Вера Алексеевна бросилась вслед за мужем, а Рубанов, откланявшись, стал собираться домой.
В конце марта по приглашению Рубанова-старшего его посетил Сипягин.
Расположились они в кабинете хозяина дома. Накрыв стол
перед камином, так как погода стояла прохладная, лакей Аполлон был выдворен, но его место заняла Ирина Аркадьевна.
— Чего изволите приказать, Ваши высокоблагородия? —
пошутила она, усаживаясь за стол. — Как себя чувствует Александра Павловна? — поинтересовалась у гостя. — Восьмого
марта, на ваше день рождения, она немного прибалевала…
— Сейчас лучше. Простуда прошла.
— Дмитрий Сергеевич, у меня к вам один вопрос, как к министру внутренних дел… Понимаю, что это нетактично, — покосилась на мужа. — И ещё понимаю, что моему супругу не
терпится поговорить с вами тет-а-тет, — улыбнулась она.
— Что за вопрос, уважаемая Ирина Аркадьевна, — пригладив окладистую бороду, поинтересовался Сипягин. — Я весь —
внимание, — улыбнулся хозяйке дома.
— Я-то не особая почитательница таланта господина Алексея Максимовича Пешкова, — издалека начала она, переводя
взгляд с мужа на гостя. — Да вы наливайте, господа, — подбод­
рила мужчин. — И мне, если не затруднит.
— Ну ка-а-к можно, — с иронией проронил Максим Акимович, разливая по рюмкам коньяк. — Говорите, матушка. Мне
тоже интересно, что у вас за вопрос. Думаю, вас интересует
судьба мошенника, стибрившего чугунные ворота, о котором
давеча рассказывал сын, — поставил на стол бутылку с шустовс­
ким коньяком.
— Ну конечно… И особенно мучает вопрос, кто же — как
вы, сударь, вульгарно выразились, стибрил у унтера Пришибее­
ва 20 пудов сала, — рассмеялась она.
— У какого унтера? — заинтересовался министр внутренних дел.
— Да это старший отпрыск в газетах прочёл, — пригубил
коньяк Максим Акимович. — Интересуется парень нашей дейст­
вительностью. От него узнал, что Россия в прошлом году обста-
22
Держава
вила Соединённые Штаты по добыче нефти. Знай наших, — допил коньяк.
— Да-а. Россия экономически крепнет, что пугает западные финансовые круги… Ваше здоровье, Ирина Аркадьевна, —
выпил коньяк и закусил лимонной долькой Сипягин. — Это
нанесло сильнейший удар по корпорации Рокфеллеров «Стандарт Ойл».
— Ого! — потрясённо поглядел на гостя Максим Акимович. — Я
и названий таких не слышал.
— А наши поставки зерновых частично разорили английс­
ких сельхозпроизводителей…
— Пусть возвращаются к своим баранам, — поднял рюмку
Рубанов.
— Извините ради бога, Ирина Аркадьевна. Мужчины любят поговорить о политике. Что вы хотели спросить о Максиме
Горьком? Я, конечно, догадываюсь…
— Это при дамах о политике, — уточнил Рубанов.
— А когда их нет, то о женщинах, — рассмеялась Ирина
Аркадьевна. — Через четверть века, наконец, привыкаю к армейскому юмору супруга.
— О Максиме Горьком — это не обо мне ли? — поднял рюмку Рубанов.
— Дмитрий Сергеевич, — стала она серьёзной. — Вы правильно догадались. Именно хочу спросить о знаменитом писателе… А не о вас, сударь… Тоже мне, Максим Горький, — лас­
ково улыбнулась супругу. — В конце прошлого месяца
господин Пешков удостоился чести, которая для других писателей явилась наградой за долгие десятилетия творчества.
Его избрали почётным академиком… Не успел ещё Горький
получить подписанный августейшим президентом академии
Великим князем Константином Константиновичем диплом,
как явившийся к нему полицейский чин вашего, господин Сипягин, министерства, предписал вернуть диплом. Вся Россия волнуется…
— Это студенческая Россия волнуется, — перебил её супруг. — Я-то вот не волнуюсь…
— Генеральской России что волноваться… Но ведь это скандал… Вы не находите, многоуважаемый Дмитрий Сергеевич, —
несколько саркастически произнесла она.
— Нет, не нахожу, — чуть покраснел министр.
— Дорогая, по-моему, ты невежлива с гостем, — сделал замечание Рубанов.
— Да нет, всё нормально… Ирина Аркадьевна не первая,
кто затрагивает эту тему. 10 марта «Правительственный вестник» опубликовал сообщение, я почти дословно помню его:
«Ввиду обстоятельств, которые не были известны соединённому
23
Валерий Кормилицын
собранию отделения русского языка и словесности и разряду
изящной словесности Императорской академии наук, выборы
в почётные академики Алексея Максимовича Пешкова, привлечённого к дознанию в порядке ст. 1035 Устава уголовного
судопроизводства, объявляются недействительными».
— Резонно, — поддержал неизвестно кого Рубанов. — Ирина Аркадьевна, дражайшая супруга моя, а что бы вы сказали,
ежели бы того мошенника, что чугунные ворота умыкнул, товарищем министра внутренних дел назначили?
— Перестаньте язвить, дражайший супруг мой, коли ничего в литературной жизни не смыслите, — с унтер-офицерскими
нотками произнесла Ирина Аркадьевна. — Дмитрий Сергеевич, — отвернулась от поверженного супруга, — но неужели
члены академии в определении литературного таланта писателя обязаны руководствоваться полицейскими соображениями
о его политической благонадёжности?
— Это мой брат, сударыня, вас так настроил? — наконец обрёл дар речи Максим Акимович.
— Разумеется, Георгий Акимович возмущён произволом, —
с жаром воскликнула Ирина Аркадьевна. — И не только он.
Известные писатели Короленко и Чехов вернули свои академические дипломы.
— Всё так, уважаемая Ирина Аркадьевна. Газеты, и не только
русские, подняли настоящую истерию, потому как, по их понятиям, пострадал писатель-демократ… А представьте себе,
что когда к сорока дням смерти Боголепова один известный журналист написал об убитом министре положительную статью, то
ни одна газета не опубликовала её, — кто из принципиальных либеральных соображений, кто из-за страха перед активно насаждаемым демократическим мнением, подкрепляемым пулями террористов. Вот так-то…
— Давайте лучше по рюмочке, — попытался смягчить сгус­
тившуюся обстановку Рубанов.
— Вам бы только по рюмочке, сударь мой, Максим полугорький, — пылая лицом, воскликнула супруга. — А здесь вся
Россия бурлит…
Но её муж после выпитой в одиночестве рюмки уже обрёл
уравновешенность и философическое спокойствие духа.
— Во-первых, не только по рюмочке, можно и по стаканчику, во-вторых, почему полугорький?.. Дмитрий Сергеевич,
сделайте милость, отправьте её, согласно Уставу уголовного судопроизводства, куда-нибудь в Сибирь… Или в Рубановку на
худой конец, — засмеялся, довольный собой и юмором. — Тогда мы спокойно выпьем и побеседуем о дамах…
— Он не Буревестник, — спокойным голосом произнёс Сипягин, тоже обретя уравновешенность и философическое спо-
24
Держава
койствие духа. — Он Чёрный Ворон России! Поглядите на знаменитую его фотографию… Весь в чёрном. В чёрной косоворотке.
Сидит на чёрном стуле, с перекинутым через спинку чёрным
пиджаком, и в чёрных длинных волосах…
— Однако в книготорговле, по словам профессора Рубанова,
на него огромный читательский спрос. Буквально за несколько
лет тиражи его книг достигли ста тысяч экземпляров. Такого
ещё не было ни у одного автора. Даже у Льва Толстого, которого Горький, кстати, называет мещанином.
— Преходящая мода. Всё это временное явление.
Ирина Аркадьевна с иронией глянула на своего гостя и неожиданно ей стало страшно. Она удивилась этому страху и не
поняла, чего испугалась… А затем ей до слёз, до спазм в горле
стало жалко Сипягина. «За что я его?» — подумала она, вновь
глянув на министра, и замерла даже не от страха, а от ужаса.
На долю мгновения ей показалось, что над головой Сипягина
сияет светлый нимб.
Побледнев, она поднялась и ласково положила ладонь на
рукав егермейстерского мундира.
— Простите меня, Дмитрий Сергеевич. Я не хотела вас обидеть, — вышла из комнаты, оставив мужчин одних.
— Устава уголовного испугалась, — успел крикнуть вслед
супруге Максим Акимович, но она не обернулась, абсолютно не
отреагировав на шутку.
Озадаченный, он уставился на Сипягина.
— И дался ей этот Горький, — поводил рукой над столом. —
Давайте по водочке? — по ассоциации с писателем предложил
Сипягину.
Тот одобрительно покивал головой безо всякого признака
нимба.
По-унтерски выдохнув воздух после водки, Рубанов продолжил:
— А ведь я, Дмитрий Сергеевич, почти на 10 лет старше вас.
Вам недавно 49 исполнилось, а мне в сентябре 59 стукнет. Даже
грохнет… Весьма серьёзный возраст, — вздохнул он. — Ну что,
ещё по единой?
— Бывшего босяка Горького ещё можно понять, но чем недоволен ваш братец и такие, как он, либералы… За Россию
страждут? А на деле с помощью газет создали в стране удушаю­
щую атмосферу общественного мнения, отрицающего всё православное и патриотическое, и фрондируют отрицательным
отношением ко всем начинания императора и власти, — в раздражении, одним глотком опорожнил рюмку. — Кроме критики, сами-то, что делают для народа... тех же рабочих, например… Только баламутят их. А правительство открывает
читальни, организует и поощряет трезвые народные гулянья
25
Валерий Кормилицын
в парках, нанимает артистов для проведения концертов и спектаклей. Недавно читал отчёты Невского общества устройства
народных развлечений. Стараются для простых людей. Проводят танцевальные вечера, открывают народные хоры, летом
в парках и скверах устраивают кегельбаны, карусели, гимнас­
тические площадки. Пусть народ соревнуется в силе, ловкости
и беге. Да ещё раздают различные призы: сапоги, часы, шапки,
гармони. Рабочие это видят и ценят. Интеллигенты и писатели
в своём большинстве хотят видеть и видят только всё чёрное…
Ага! Полиция разогнала бунтовавших рабочих во время Обуховских событий… Хотя полиция сильнее всего и пострадала.
Им и патронов-то практически не позволили брать, дабы жертв
не было… И я, и полиция стараемся защитить народ от произвола всяких молодчиков-заводчиков…
— Да ладно, Дмитрий Сергеевич, — несколько усомнился
Рубанов.
— Вот, даже вы не верите, — расстроился Сипягин, — что
же о других говорить. А московские фабриканты во главе с Гужоном обратились к министру финансов Витте с жалобой на
московскую полицию, а значит, и на меня за то, что мы поощряем забастовки… — хохотнул он. — Всё оттого, что в Москве
господин Зубатов, служащий по моему министерству, создал
рабочую организацию для мирного развития рабочего движения с опорой не на Маркса, а на Христа. Интересы государства
не всегда тождественны с интересами фабрикантов… И что тут
началось… Интеллигенция с пеной у рта стала доказывать, что
это «полицейская» организация рабочих. А мы старались дать
рабочим образование. Просветить их. Им читали лекции профессора московского университета… Так другие профессора, не
стану говорить о вашем брате, стали доказывать, что лекторов,
выступающих в рабочей среде, подкупило правительство. Большинство профессоров испугалось за свою репутацию и отказалось от лекций. Ну, конечно… Ведь 19 февраля, в юбилей освобождения крестьян, 50 тысяч московских рабочих с пением
«Боже, Царя храни» вышли на монархическую манифестацию
к памятнику Александру Второму Освободителю.
— Плохо то, Дмитрий Сергеевич, что правительство не афиширует свою положительную деятельность, а большинство газет, как вы сами давеча говорили, принадлежит оппозиции,
и они выискивают соринку в глазу правительства, подавая это
как бревно, — отставил рюмку Рубанов.
— Вот то-то и оно! — поддержал друга Сипягин. — А Горький воспевает не рабочих, а всяких босяков, лентяев и изгоев…
Вот они, современные герои, на кого следует равняться…
— Ха! Лев Толстой давно в холщовых штанах и лаптях на
босу ногу расхаживает, — хмыкнул Рубанов. — Я-то хоть ту-
26
Держава
луп для пользы дела надел, — оправдал себя под добродушный
смех Сипягина.
— Ну что ж, Максим Акимович, давайте выпьем за крейсер
«Варяг», вошедший в прошлом месяце в состав Тихоокеанской
эскадры, и по коням… То бишь по домам. Пора и честь знать.
Вздремну пару часиков, и в министерство, — оправил ворот
егермейстерского мундира, который любил крепче генеральс­
кой формы или статского сюртука. — Звание царского егермейстера мне намного дороже и милее сердцу, чем должность
министра внутренних дел… Но ежели государь изволил Высочайше утвердить... следует служить, — старчески закряхтел,
поднимаясь со стула и вынося своё крупное неловкое тело из
кабинета, дабы попрощаться с Ириной Аркадьевной.
— Когда же, милостивый государь и друг мой, Дмитрий
Сергеевич, ещё навестите меня, грешного?
— Когда? — задумался, остановившись в дверях, Сипягин. —
2 апреля должен присутствовать на заседании Комитета министров в Мариинском дворце... а вот вечерком милости просим
ко мне. Угощу, чем бог послал. Посидим в моей любимой трапезной в древнерусском стиле и поснедаем… Да благоверную
возьми. Ибо, кроме моей супруги, её сестра с мужем, Сергеем
Дмитриевичем Шереметевым будут… Вишь, как получилось, —
говорком русского простачка зачастил Сипягин, — он Сергей
Дмитриевич, а я Дмитрий Сергеевич… Сколько шуток по этому
поводу от своих жён наслушались…
— За прялки их следовало при лучине посадить, — посоветовал Рубанов, на всякий случай выглянув из двери — не слышит ли Ирина Аркадьевна.
В полдень 1 апреля вальяжной походкой, хлыщевато звеня
шпорами, в каретное заведение на Бассейной вошёл красавецпоручик в светло-серой офицерской шинели.
Сняв фуражку и пригладив шелковистые белокурые волосы, он сумрачно глянул на подбежавшего бородатого в заношенной жилетке поверх ситцевой рубахи хозяина.
— Ну, милейший, — брезгливо оттопырив губу, произнёс
офицер, — и запах у вас тут, — достал белый батистовый платок и помахал перед носом. — Наш полковник вот за эту неубранную кучу навоза, да-да, вон ту, что преет в конской моче,
взгрел бы тебя, аспида, по первое число…
— Уберём, ваш высбродь, — закраснел жирной рожей хозяин. — Не извольте беспокоиться. Ах ты подлец, — заорал на
подвернувшегося работника, — рази же таким макаром двор
убирают. Всю территорию изгадил.
27
Валерий Кормилицын
— Это не я, — огрызнулся работник. — Это лошадь изгадила…
— Я те, тудыт твою в копыто, покажу лошадь…
— Цыц! — в свою очередь рявкнул офицер: «Даже воробьи
у просыпанного овса во фрунт стали», — отметил он. — Завтра
в 12 дня… Точно по выстрелу пушки с Петропавловской крепос­
ти отмытая карета, та, что стоит под навесом, — указал рукой,
какая именно, — должна находиться на углу Невского и Троицкой.
— Бу-у сделано, Ваше превосходительство, отчеканил хозяин, стоя, как и воробьи, во фрунт. — Всё понял?! — рыкнул на
работника бородач.
— И кони чтоб лоснились и блестели от чистоты… У-у! — на
прощание сунул под бороду хозяина кулак.
На следующий день карета, конечно, запоздала.
«Ну что за бородатая оглобля этот хозяин?» — разозлился
офицер и вошёл в кофейную, окнами на угол улицы.
Заказав стакан чаю, чем удивил стоящего за мраморным
прилавком приказчика и дремавшего на мягком стуле жирного
чёрного кота, офицер пристально вглядывался в окно на сутолоку пролёток и экипажей.
Отвлекла его от этого занимательного времяпровождения вышедшая из боковой двери пышная черноволосая дама. Встав
сбоку от офицера, она тихо, чуть склонившись, прошептала: —
Ваше высокоблагородие, не желаете ли незабываемую ночь с француженкой?
— Это ты, что ли, француженка? — грубо поинтересовался
офицер. — Пошла вон, пока жандарма не позвал, — кивнул на
промаячившего под окном стража порядка и поднялся, надев белые перчатки и подхватив с соседнего стула плоский саквояж.
— О-о-й, оригинал какой, — уже в полный голос завопила
вслед уходящему офицеру черноволосая женщина. — Можно
подумать, не в кадетском корпусе воспитывался, а в Смольном
институте благородных девиц, — чтоб успокоиться, погладила за
ухом дремавшего кота. — Есть же подозрительные офицеры, —
поделилась наболевшим с ухмыляющимся приказчиком. —
Совершенно честью мундира не дорожит. А ещё аксельбант носит…
— Чего опоздал, — буркнул офицер и неловко полез в узкую
дверцу подъехавшей кареты. — Ладно. К адмиралтейству, — не
стал слушать оправдания вчерашнего работника, переодетого
на этот раз кучером.
«Эх, и бардак в России, — закурил офицер, поправив на коленях саквояж, и благосклонно кивнул в открытое окошко отдавшему честь городовому. — Теперь уже всё ровно, — подумал
28
Держава
он. — Главное, чтоб дело сделать… Чего-то ладаном пахнет, —
закурил ещё одну папиросу поручик. — Видно, вчера катафалком
служила, — вынул из саквояжа запечатанный сургучом пакет
и прочёл: «Его Высокопревосходительству г-ну министру внутренних дел Сипягину Д. С.»
Движение прекратилось. Выглянув в окошко, увидел, что
карета остановилась на Дворцовой площади у адмиралтейства.
Раскрыв дверку, огляделся по сторонам. Слежки не было, а золотая адмиралтейская игла указывала ему на небо, направляя
в бездонную синь, украшенную белесыми, как его волосы, облаками.
«Всё решено!» — со вздохом не то сожаления, не то какойто надежды захлопнул дверцу, велев кучеру ехать по набережной, к Николаевскому мосту.
Вздрогнув от ворвавшегося в раскрытое оконце холодного
ветра с Невы, чуть дрожа руками, закурил третью папиросу.
У моста карета остановилась.
Раскрыв дверцу, поручик вновь огляделся по сторонам, отметив улыбку юной курсистки блеск солнца, свежесть Невы
и белые, плывущие над головой облака.
«Жалко расставаться со всем этим… Но ведь и Он расстанется…»
— К Государственному совету, — крикнул на «Куда теперь
прикажете?» — и, захлопнув дверцу, откинулся на жёсткую
спинку, на минуту прикрыв глаза.
К Мариинскому дворцу, где заседал Госсовет, подъехал в ряду
других карет и, выставив ногу в сапоге, чуть подрагивая шпорой, наблюдал за увешаннным медалями помощником швейцара в парадной ливрее, суетившемся у карет и помогавшем
выходить из них министрам.
Наконец дошла очередь и до него.
— Господин министр внутренних дел подъехал?
— Никак нет, вашскобродь, пока не приезжали. Но вскоре
должны быть, — отрапортовал бывший унтер и даже приложил руку к своей швейцарской фуражке.
«Адъютант, судя по аксельбанту. Должно, курьер», — размыслил он, придерживая дверцу кареты и не решаясь взять
под локоток офицера — не развалина-министр.
Поблагодарив кивком головы, уверенно звеня шпорами,
поручик прошёл в подъезд, где на площадке лестницы его
встретил ещё один швейцар.
— Мне велено Великим князем Сергеем Александровичем
лично подать пакет министру внутренних дел, — высокомерно
произнёс высокий белокурый офицер, недовольно звякнув
шпорой.
29
Валерий Кормилицын
Седоусый швейцар почтительно поклонился и тут же, забыв о военном, со словами: «Вот они, их высокопревосходительства», тряся животом, бросился к двери встречать вошедшего в сопровождении выездного лакея министра.
Барски сбросив на руки подбежавшему швейцару шубу,
Сипягин огладил бороду и басом зарокотал, неизвестно к кому
обращаясь:
— Запаздывает в этом году весна, запаздывает, — доброжелательно глядел на приближающегося к нему офицера.
— Адъютант Великого князя Сергея, — зашептал министру швейцар, почтительно наблюдая, как тот достаёт из саквояжа пакет в сургучах и подаёт Сипягину.
— Письмо Вашему высокопревосходительству от Великого
князя Сергея Александровича, — не сказал, а как бы прокаркал адъютант.
«Волнуется поручик, аж до спазмов в горле, — ласково покивал офицеру, принимая пакет и делая два шага в сторону,
чтоб не мешать входящим, тут же вскрыл его, осыпав сургуч на
красный ковёр вестибюля. — Интересно, о чём таком срочном
сообщает Великий князь, — вынул лист и удивлённо поднял
брови — лист был совершенно чист. И ещё более удивился —
испугаться не успел, увидев наставленный на него зрачок револьвера. — Что же никто не заметил, как он вытащил его из
саквояжа?» — вздрогнул от выстрела и только тогда испугался, когда уходящим уже сознанием уловил второй выстрел…
Третий выстрел, пришедший в себя швейцар отвёл от минист­
ра, схватив офицера за руку.
Пуля попала в плечо завизжавшего зайцем выездного лакея.
— Что, что случилось? — тяжело дыша, произнёс вбежавший с улицы помощник швейцара и, поняв, с огромнейшим
удовольствием смазал офицера по лицу.
— Не сме-е-ть, — тонким голосом завопил поручик.
— Чего стоишь, Парфёнов, закряхтел швейцар, обращаясь
к помощнику, — руки ему крути, да наган отымай, — услышали ещё один выстрел, осыпавший крошку с потолка.
По устланной ковром лестнице сбегали люди. Другие, удивляясь, что не встречает швейцар, входили в дверь.
— Что происходит? — и замирали, видя лежащего на полу
Сипягина.
— Да всё, всё, отпустите руку, — с удивившим его само­
го спокойствием произнёс убийца, выпуская из пальцев револьвер и как бы издалека слыша: «Доктора-а… Пакет привёз…
Что же его высокопревосходительство на полу… Поднять следует», — увидел запыхавшегося городового и отстранённо наблюдал за сотворимой им суетой, сам толком не понимая ещё,
что сделал.
30
Держава
Сипягин пришёл в себя от страшной боли и, застонав, всё
вспомнил. А увидев промокшую от крови шубу, которую сердобольно кто-то подсунул ему под голову, осознал, что умирает…
Что вся эта суета бессмысленна… И тут его охватил не страх,
а ужас…
— Скажите жене... — хотел громко сказать, но лишь захрипел и захлебнулся кровью… «Чистый белый лист... — подумал
он, из последних сил цепляясь за уходящее сознание, — белая
чистая бездонность… Господи… Ещё хоть минуту…»
И уже уходя в небытие, в ту самую белую, чистую бездонность, прошептал: «Я верой и правдой служил государю и никому не желал зла…»
А может, и не прошептал, но именно так доложили императору, когда вечером того же дня, он стоял в окружении минист­
ров и царедворцев рядом с вдовой и, с трудом сдерживая слёзы,
глядел на гроб с телом Сипягина.
Краем уха он слышал тихий говор: «Он умирал, как истый
христианин». «Последние слова были: “Я желаю видеть государя императора”. «Какая подлость… Переодеться офицером…
и убить…»
— Принимая высокий пост, ваш супруг, присягая пред
Святым Евангелием «до последней капли крови служить Его
Императорскому Величеству», сдержал слово, — тихо сказал
Александре Павловне. — Ваш муж был одним из моих друзей,
и вот его не стало... — судорожно вздохнул Николай и окаменел лицом, вновь услышав шёпот придворных: «Не слышали,
кого назначат на место усопшего?» «Ещё не решено… Но государь беседовал с Вячеславом Константиновичем Плеве…» «Нес­
проста всё это…»
Максим Акимович Рубанов в каком-то оцепенении стоял
неподалёку от государя, и тоже слышал домыслы и разговоры,
но они не трогали его ум и душу.
Прямо перед ним, на широком столе трапезной, под сереб­
ряным глазетовым покровом, со сложенными на груди руками
лежал его друг.
«Вечерком милости просим ко мне», — вспомнил последние слова Сипягина. «Вот и встретились в любимой твоей трапезной…», — чтоб не выказать слёз, молча поклонился вдове
с государем и вышел из столовой.
В уличной суете, протиснувшись сквозь густую цепь полиции, среди министерских, дипломатических и дворцовых карет с гербами и золотыми орлами с трудом увидел свою.
— Домой, — коротко велел гордо седевшему на облучке
Ивану, пренебрежительно кивнув отдавшему честь полицейс­
кому приставу.
31
Валерий Кормилицын
«Поздно вы сбежались… Раньше суетиться следовало», —
подумал он.
Четвертого числа Сипягина хоронили. За квартал от церкви, при главном управлении отдельного корпуса жандармов,
где происходило отпевание, всё было оцеплено полицией.
На этот раз Рубанов стоял вдалеке от гроба, окружённого
посланниками почти всех европейских держав, членами Госсовета, Великими князьями и княгинями. Рядом с вдовой стояли
Их Императорские Величества.
Когда мимо прошёл отдавший какие-то распоряжения
статс-секретарь по делам Финляндии фон Плеве, толпа почтительно расступилась, пропуская сановника туда, где стояли небожители.
«Вот, вот идёт новый министр внутренних дел», — шептались в толпе.
«И откуда все всё знают, когда даже до меня, генерал-адъютанта, ещё не дошёл Высочайший указ о назначении», — покачал головой Рубанов.
Однако вечером после погребения утомлённый курьер вручил ему оный указ.
В эти же дни православная Россия отмечала Вербную неделю.
Конногвардейский бульвар потерял свой строгий, презентабельный вид из-за сколоченных дощатых ларьков, натыканных между деревьев по обе стороны бульвара.
Сюда-то, на Вербный базар, и пригласил Аким свою любимую.
Держась за руки, они наслаждались этим касанием. Вокруг
толкались гимназисты, студенты, курсистки, домохозяйки и мелкие чиновники с жёнами.
Их целомудренную беседу прерывали бесконечные вопли
торговцев, с шутками и прибаутками расхваливающими товар,
смех молодёжи, девичий визг, когда заигравшийся влюблённый студент осыпал свою пассию конфетти или опутывал её
серпантином.
— Новый год какой-то, — смеялась Натали, снимая с плеча
длинную ленту серпантина.
Эта какофония звуков активно усиливалась трелями свис­
тулек, треском бесконечно мелькавших тёщиных языков, с шумом выпрыгивающих из коробочек чёртиков, брынчанием балалаек, разливами гармоней и заунывным хрипом шарманок.
— Красавицы-ы, заходите-е, — надрывался, стоя у своего
ларька, хорошо поддавший с утра малый, — для усиления вашей
неземной красоты-ы продаю плюшевые саки с аграмантами-и.
В них даже старых дев враз берут заму-у-ж, — горланил он.
32
Держава
— Слушай, давай купим парочку, — воодушевился Аким.
— А второй-то зачем? — смеялась Натали.
— Как зачем, Ольге подаришь, — вразумлял даму Аким.
Увидев студента, торговец цепко ухватил очкарика за локоть, с надрывом возвестив лохматику:
— Господин ску-у-бе-ент… Как вам ноне повезло… У меня
в ларе обретаются брюки гвардейского сукна… Самолучшая
диагональ барона Штиглица. Вешть весьма модная, ужасно совремённая и к тому же со штрипками-и. Прям явно пошита для
вас. Причинное место носить налево изволите?
Студент запылал малиновым цветом революционного знамени. Одна его подруга, зажав рот, задыхалась от смеха, другая, наоборот, замерла, надеясь услышать ответ.
— А вот когда я шил брюки у старика Норденштрема, — собрался развить весьма актуальную тему Рубанов, но к облегчению Натали, его отвлёк торговец сбитнем с медным бачком за
спиной, укутанным драным ватным одеялом.
— Тё-ё-плый сбите-е-нь, — зерендорфским визгливым голосом завопил он, мигом забив продавца диагоналевых брюк. —
Скусе-е-н необычайно-о, — погремел для подтверждения деревянной колодкой на поясе с ячейками для стаканов. — Налив
автоматическа-а-а-й, — погладил прикреплённую к баку медную трубку с краником. Разработка Путиловского завода-а.
Но его оттолкнул пирожник с жаровней на животе.
— С пылу с жару-у, пятачо-о-к за пару-у, — бычьим басом
проревел он, вызвав уважение у сбитенщика и поддатого малого с брюками в руках.
— Мосинскую винтовку купишь? — прошептал ему Аким. —
Изделие прямо с завода.
Подозрительно оглядев офицера в светло-серой шинели,
продавцы шарахнулись от него в разные стороны, освободив
место для манёвра.
— Что ты ему сказал? — с любопытством спросила Натали.
— Винтовку предложил купить, — пожал плечами Рубанов. — Щётка в хозяйстве не сгодится? — кивнул на слепого
продавца в тёмных очках, с головы до ног обвешанного разнокалиберными щётками, начиная от маленьких — для усов, и
кончая щётками для лошадей.
— Обойдусь, — хихикнула Натали и бросила серебряную
монету в лежащую у ног торговца шапку.
Аким, достав из кармана шинели рубль, нагнувшись, положил его рядом с монетой.
Затем с интересом поглазели на картины с душещипательными и сентиментальными сюжетами.
— После господ Васнецова, Репина и симпатичного Поленова эти работы смотрятся с громадным восторгом, — солидно
33
Валерий Кормилицын
взял свою даму под локоток. — Мадемуазель, и чего вы всё вырываетесь от меня… Вот, полюбуйтесь лучше халтуркой, пардон, шедевром с дрожащей от холода русалкой на валуне. Или
мрачным каменным замком на высокой скале, с лужей, пардон, озером у подножия, набитом белыми лебедями, и с двумя
влюблёнными на мраморной скамье. У дамы оттого несчастный вид, что после поцелуя ей предстоит до утра подниматься
по отвесной скале домой. А ведь утром в гимназию…
Пока он расписывал смеющейся Натали художественные
достоинства шедевра, бойкая домохозяйка оттеснила своим обширным телом их в сторону и, не торгуясь, купила картину.
— Господа, а что вы думаете вот об этом натюрморте? — понял выгоду рекламы торгаш, обращаясь в основном к офицеру.
— Овощам давно пора на помойку, — отбил у лавочника
клиентку и, приманенный запахом, повёл Натали к продавцам
вкуснющих горячих вафель с кремом.
Пеклись они при покупателях, и занимались этим исключительно греки.
Показав смуглому носатому эллину два пальца и сразу
оплатив товар, Аким с Натали стали подогревать в себе аппетит, наблюдая, как грек ловко залил чугунный противень жидкой массой теста, накрыв сверху другим, поколдовал в жаровне, затем свернул горячую вафлю трубочкой, наполнил кремом
и протянул господам.
— Спасибо, мистер Одиссей, — вежливо поблагодарил Аким,
передавая вкусняшку улыбающейся Натали.
Через пару минут принял от Одиссея ещё один деликатес.
А напротив торговали сахарной ватой — ну как не попробовать…
Вечером, когда Рубанов вёз Натали домой, беспечно балагуря, что на извозчике добраться легче, чем самой карабкаться по
скале, она, задумчиво перебирая пальцами веточку вербы,
грустно вздохнула, чем удивила Акима, и дрогнувшим голосом
произнесла, глядя куда-то вдаль:
— В понедельник Страстной недели мы уезжаем в Москву…
Акиму даже показалось, что она всхлипнула.
— Как уезжаете? — оторопел он, ощутив какую-то пустоту
в груди.
Весь сегодняшний прекрасный день поблек и потускнел,
погрузившись в унылую великопостную атмосферу.
Натали заплакала, прижавшись щекой к его шинели.
— Ну чего ты? — гладил волосы. — Я люблю тебя, и как
будет возможность, приеду… В конце года — обязательно.
Какой-нибудь неположенный отпуск выпрошу или якобы,
заболею на недельку, — склонившись, коснулся губами завитка волос.
34
Держава
Отстранившись, малость подумал, достал тёщин язык и дунул в него, чем, конечно, развеселил Натали.
— Ну какой же ты ребёнок, — подняв голову, нежно-нежно
поцеловала его в губы.
«Всё! — обалдел Аким. — Перевожусь в 6-й Туркестанский
батальон…»
В понедельник, на Cтрастную седмицу, Максим Акимович
Рубанов заступил на очередное генерал-адъютантское дежурство.
В связи с началом Страстной недели больших приёмов не
планировалось. К завтраку, на час дня, государь изволил пригласить лишь вновь назначенного министра внутренних дел
фон Плеве.
В 11 часов дня, закончив заниматься с документами, Николай вызвал Рубанова в свой кабинет.
— Угощайтесь, Максим Акимович, — предложил генералу, указав на пачку папирос на столе.
Закурив, помолчали.
— Вы, как и я, были его другом, — произнёс государь и без
всякого платка, тыльной стороной ладони вытер заслезившиеся глаза. — Дым попал, — оправдал свою слабость и вышедшее
наружу горе.
— Он ведь пригласил меня в гости на вечер 2-го числа, —
нервно выдохнул дым Максим Акимович и закашлял, тоже вытерев слезящиеся глаза пальцами. — Это всё дым…
— Вся наша жизнь — дым... — задумчиво произнёс Николай. — Давайте-ка кофейку попьём, — как-то по-свойски предложил он. — Народу вокруг много, а по душам-то не с кем поговорить… Вот с Сипягиным мог, — распорядился подать кофе. — Мы
с Алекс любили его... — помолчав, продолжил: — Это был прекрасный, добрый человек. И супруга его, Ара Вяземская, красивая умная женщина. Нам было интересно с ними… И вот… —
жалобно и как-то по-детски шмыгнул носом государь. — Вы
уж, друг мой, не рассказывайте, что я прослезился, — ласково
посмотрел на своего генерал-адъютанта. — С кем-то ведь нужно
поделиться… А жену не хочется расстраивать… Дмитрий Сергеевич как-то рассказал мне у камина за коньячком, — нежно
улыбнулся Николай, вспомнив приятное, — что был влюблён
в княжну Вяземскую ещё с молодости, женились-то они поздно, и даже делал ей предложение… Но та ответила, что её «надо
заслужить», — в задумчивости отхлебнул кофе и переставил
пепельницу на столе.
— А когда он был последний раз у нас, — произнёс Максим
Акимович, — то моя супруга увидела над его головой нимб…
35
Валерий Кормилицын
Когда рассказала об этом, я поднял её на смех… И вот… — горестно покачал головой. — За что его? Он ведь никому не делал
зла. Любил Вас, Ваше Величество и любил Россию…
— Вот, Максим Акимович, вы и ответили на свой вопрос.
Был предан царю, за то и убили… Видимо, стало опасно любить
царя и Россию, — отхлебнул остывший кофе и, чтоб успокоиться, бездумно пролистал попавший под руку блокнот. — Скажу
вам откровенно, — отбросив блокнот, взял красный карандаш, —
через три дня после покушения я написал в письме матери:
«Для меня это очень тяжёлая потеря, потому что из всех минист­
ров, ему я доверял больше всего, а также любил его как друга», —
в задумчивости сжал кулак, сломав карандаш. — Так следует
поступить с его убийцей. Велю Плеве судить преступника военным судом… А это — смертная казнь!
— И он заслуживает казни, Ваше Величество, — поддержал
государя Рубанов. — Убийцу Боголепова судил гражданский
суд, который не может выносить смертных приговоров. И вот
бедного министра давно нет, а его убийца спокойно живёт…
А Сипягин умер как православный барин. С мыслями о жене,
государе и России. Когда он был курляндским губернатором,
балтийские бароны любили его. Дмитрий Сергеевич обходился
с ними вежливо, гостеприимно и доброжелательно. Не как высший губернский чиновник, а как русский боярин. Просто. Без
высокомерия и хлебосольно. Потому-то столько их и прибыло
на похороны Сипягина.
— Это был ЧЕЛОВЕК, — вздохнул император. — А вас,
Максим Акимович, приглашаю на Пасху в Зимний дворец.
В Пасхальную ночь на 14 апреля Зимний дворец сверкал огнями.
Сановный Петербург, да и то не весь, а лишь избранные
счастливчики торжественно подкатывали в каретах к сиянию
царского величия.
Согласно протоколу, приглашённые, разделившись по ведомст­
вам и чинам, собрались в дворцовых залах: в Гербовом — высшие
гражданские чиновники с супругами, в Аванзале — адмиралы
и чины морского ведомства, в Фельдмаршальском — генералы
армейских частей и военно-учебных заведений, в Концертном
зале благоухал букет придворных дам и фрейлин, соперничающих блеском украшений с жёнами генералов и сановников,
пришедших с мужьями.
Чета Рубановых прошла в Николаевский зал, где собрались
генералы и полковники гвардии.
В 12 ночи Светлого Христова Воскресенья придворные арапы распахнули двери Малахитового зала, и начался Высочайший выход к заутрене.
36
Держава
За гофмаршалом и камер-фурьерами в красных мундирах
появился церемониймейстер с жезлом, обьявивший собравшимся о начале Высочайшего выхода.
Николай в мундире лейб-гвардии Сапёрного батальона вёл
под руку мать, вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну. Следом вышли государыня Александра Фёдоровна и наследник Михаил. За ними — Великие князья и княгини.
Когда Их Величества вошли в Большую церковь Зимнего
дворца, со стен крепости прогремел троекратный орудийный
салют, и началось богослужение…
Через три часа салют возобновился — Пасхальная заутреня
закончилась царским многолетием…
После заутрени вернулись в Малахитовый зал, где были накрыты столы для разговенья.
— Ники, как я устала,— когда остались одни, слабым голосом произнесла царица.
— Аликс, сейчас твою усталость снимет как рукой, — достал
он бархатную шкатулку. — Саншай, солнышко моё, закрой глаза, — бережно вытащил из шкатулки подарок. — А теперь можешь открыть, — улыбаясь, протянул ей ажурное пасхальное
яичко из золотых листьев клевера, усыпанных мелкими алмазами и рубинами. — Сие творение называется «Клевер».
— Ники-и, какое чудо, — с восхищением взяла подарок
и троекратно со словами «Христос Воскресе» расцеловала
мужа. — А на ободке моя монограмма, императорская корона
и дата «1902»… Какой всё-таки волшебник, господин Фаберже… И всё это в обрамлении цветов клевера, — вмиг забыла об
усталости, как маленькая девочка радуясь подарку.
Николай радовался не меньше супруги.
«Дарить, на мой взгляд, даже приятнее, чем получать», —
поправил обручальное кольцо на пальце.
— Санни, — назвал жену ещё одним ласкательным именем, —
а внутри находится сюрприз, — подсказал ей Николай.
— Ой, Ники, — обрадовалась она и поднесла подарок поближе к лампе.
— Открой крышечку на шарнире, — добродушно подсказал
Николай и засмеялся от удовольствия, увидев, как взрослая
женщина запрыгала, словно ребёнок, любуясь четырёхлистником с миниатюрами дочерей. — Это символ нашего счастливого
брака, моя любовь, — подошёл к жене и поцеловал её не троекратно, а один раз. Нежно-нежно, ласково-ласково. Так, что
Александра затрепетала от этого поцелуя.
Не в силах отстраниться от супруга, она прошептала:
— Символ любви-и… Ники, я люблю тебя…
37
Валерий Кормилицын
— Санни, я тоже тебя люблю, — вновь поцеловал её. — По
русскому поверью, найти четырёхлепестковый клевер — к счастью… Мы нашли его!.. Вот они, четыре наших счастья: Ольга,
Татьяна, Мария и Анастасия…
— Хочется ещё и пятое, — страстно ответила на его поцелуй. — Чтоб я шла с наследником-сыном…
В конце апреля Александра Павловна Сипягина попросила
Плеве разрешить ей посетить Балмашова.
Министр любезно согласился и даже предоставил минис­
терскую карету и выделил в сопровождающие жандармского
ротмистра.
Суд уже вынес суровый приговор, и убийца ждал казни в старой Шлиссельбургской тюрьме, куда его недавно перевезли из
Петропавловской крепости.
Трясясь в карете, вдова убитого министра размышляла о том,
сумеет ли она уговорить Балмашова подать прошение о помиловании.
«Скажу ему, что сама отнесу прошение императору, — поморщилась, уловив от сидящего напротив молодого ротмистра
запах перегара. — Ведь студент ещё молод, и скорее всего его
втянули в это грязное дело… И против воли… Не понимаю, как
по собственному желанию можно убить человека… К тому же
ничего тебе плохого не сделавшего… Конечно, втянули… А ведь
он способен ещё принести много пользы России. Ему ведь только 21 год. Вся жизнь впереди, — недовольно покосилась на
улыбнувшегося офицера. — Нас ведь как раньше учили, —
вспомнила хорошую свою знакомую, внучку поэта Евгения Баратынского. — Ксения Николаевна как-то зачитала мне завещание своей матери… Дай бог памяти: “Я успела передать тебе
этот светоч, который сама получила от своей семьи. Неси его
высоко и передай своим детям, чтобы и они несли его горящим
и светящим, чтобы возвысить духовную культуру своей родины. “Не угашайте духа” — это был девиз твоей бабушки и мой…
Иди в жизнь с горящим сердцем и ищи правду”. Поразительно,
как оно схоже с тем, чему учила меня моя мать. Потому и осталось в памяти, — вновь глянула на ротмистра. — Интересно,
о чём он думает… Судя по его виду, вряд ли о высоком и возвышенном…»
Но была не права. Ротмистр думал о службе, а точнее, о киевс­
кой губернской тюрьме, где довелось послужить подпоручиком.
«Приехавший приятель поведал — как он выразился “о пикантной проделке арестантов”, — вновь улыбнулся жандарм,
вспомнив, как его друг, захлёбываясь от удовольствия словами, рассказывал: “Представляешь, сидевшие в одной из камер
верхнего этажа преступники сняли несколько досок с пола и,
38
Держава
проломав потолок в нижнюю камеру, где находились женщины,
спустились к ним… Прикинь, в каком виде застали их утром…
Целый день допытывали счастливчиков не столько о том, как
проломили пол — могли бы проломить стену и шурануть на
волю, а чем занимались в женской камере ночью…”, — ротмистр закашлял, чтоб сдержать смех.
Балмашов не спал всю ночь на новом месте. Камеру заново
покрасили, и у него ломило голову от запаха краски.
После обеда он уснул и ему ярко снился Зелёный остров,
что под Саратовом. Потом привиделась Волга, и он долго плес­
кался в тихой заводи. Вдруг увидел лиловый куст сирени и даже
уловил её запах... И где-то переливисто пел соловей… «Как хорошо, — подумал он, — а то снится тюрьма, трели жандармских
свистков, а вместо сирени — запах масляной краски, — ощутил, как кто-то потряс его за плечо. — Приятели будят на рыбалку», — с улыбкой подумал Балмашов, с трудом расцепляя
глаза.
— Просыпайся, хватит дрыхнуть, гости пришли, — увидел
побитую оспой, усатую морду унтера и понял, где сон, а где
реаль­ность…
Александра Павловна стояла напротив убийцы.
На неё удивлённо смотрел красивый юноша в чёрной косоворотке с длинными спутанными белокурыми локонами.
«Это же ангел! — подумала она. — И глаза должно, голубые… Не вижу их в полумраке. Не может быть, что он убил мое­
го мужа, — неотрывно глядела на высокого стройного юношу,
почему-то пятившегося от неё к стене. — Непременно следует
уговорить его подать прошение».
Коснувшись спиной шероховатой стены, тот в ужасе глянул на женщину и закрыл лицо ладонью.
«Как он бедный, страдает… Как переживает и мучается…», —
сделала шаг к нему, но стоящий позади ротмистр, предостерегающе дотронулся до её руки.
В этот миг молодой мужчина отвёл от лица руку и уже спокойно, с чувством внутренней уверенности смотрел на женщину в трауре.
«У него не голубые, а чёрные глаза», — на этот раз ужаснулась она, наткнувшись взглядом на красное отражение свечей
в чёрных зрачках.
И тут он улыбнулся…
«Да не может быть, мне показалось… Как он смеет при мне
улыбаться. Я ошиблась в нём. У него чёрная душа и чёрные
мысли. И весь он чёрный… Как падший ангел, стремившийся
к свету, но ввергнутый в бездну тьмы…»
39
Валерий Кормилицын
Третьего мая приговор привели в исполнение!
Что тут началось…
Газеты захлёбывались от возмущения…
Георгий Акимович Рубанов, на этот раз не один, а со старшей дочерью, посетил шамизоновскую квартиру и собравшееся там либеральное общество.
— Мы — демокгатический цвет Госсии, — произнёс первый
тост папа-Шамизон. — Выпьем за нас.
Все с удовольствием поддержали идею тоста. Кому не лестно принадлежать к цвету демократии.
Бумажный фабрикант Шпеер провозгласил тост «За посетившую дом великую гадость, за пгофессога Губанова».
Лиза хихикнула: «Была Рубанова, стала Губанова».
Но в общем-то ей нравились эти смелые, прогрессивные,
раскрепощённые люди, выступающие против деспотизма, сат­
рапов и произвола.
«А мой дядя — настоящий сатрап, — язвительно подумала
она, — и кузены такими же станут».
— Убийцы-ы, — между тем бушевал Муев, — с интересом
поглядывая на профессорскую дочку: «Высокая стройная
блондинка... а то одни брюнетки кругом. Следует присмотреться к ней». — Повесили такого умного и доброго юношу… — на
сентиментальном подъёме закончил мысль.
— Мы не пгостим им этого, — с волнением воскликнула
Ася Клипович.
Но волнение было вызвано не казнью какого-то там русского студента, а нежелательным интересом Йоськи Муева к этой
белобрысой дылде.
— Папеле-е, я написал статью о герое, убившем царского
сатрапа…
«Зачем Яша назвал так отца при людях, — покраснела его
мать. — Ни к чему лишний раз подчёркивать, что мы избранный народ — евреи».
— Я тоже принёс статью, — поднялся, держа в руках рюмку, Рубанов. — После этого убийства… да-да, вы не ослышались… Именно убийства студента… Между царём и нами, интеллигентным обществом... возникла пропасть непонимания…
Начало мая в Женеве было необычайно тёплым.
Наслаждаясь прекрасным весенним днём, Виктор Михайлович Чернов, помахивая тросточкой, не спеша брёл по Большой Набережной и любовался то живописным озером, по которому скользили белоснежные яхты, то белоснежной шапкой
Монблана.
40
Держава
«Белое на синем… Синее небо и белый снег… Синяя вода
и белые яхты… Тьфу. Так ещё и стихи начнёшь сочинять…
Только и осталось, — пригладил растрёпанную ветром рыжую
копну волос. — Вот потому я и косоглазый, — ухмыльнулся он,
— вечно в две стороны гляжу, — приготовился обойти аккуратного, в отличие от российских, булочника, в белоснежном фартуке и колпаке, катившего небольшую синюю тележку со смазанными тихими колёсами. — И здесь синее и белое, — уступив
дорогу предложившему свой товар булочнику, Виктор Михайлович отрицательно покачал головой и пошёл дальше, размышляя о далёкой своей родине: — У нас в России мигом бы
уцепил за локоть и во всю глотку стал бы орать, что у него лучшие в мире булки, и лишь тупые дураки, проходя мимо, их не
покупают».
Когда Чернов добрался до Бульвара Философов, где жил основоположник партии социалистов-революционеров Михаил
Гоц, наступило время обеда.
Вокруг круглого стола расположилось небольшое общество.
— Слава богу, добрались, наконец, — импульсивно бросилась к вошедшему седая женщина и расцеловала его в обе
щёки. — Вот, Михаил Рафаилович, и наш главный теоретик
пожаловал, — обратилась к хозяину квартиры, сидевшему
в медицинском кресле на колёсиках.
«У тележки булочника в точь такие колёса, — улыбнулся
Чернов и тут же осудил себя. — Это от Брешко-Брешковской
язвительность передалась… Ведь не с почтением же она произнесла: «Гла-а-вный теоре-е-тик», — пожал протянутую сухую
руку и заглянул в грустные и влажные библейские глаза, переведя потом взгляд на вьющуюся интеллигентскую бородку.
«Улыбается, рад встрече», — облокотясь на ручку кресла,
будто все силы ушли на рукопожатие, пригласил гостя за стол.
И лишь третий сидевший за столом толстый мужчина с одутловатым лицом, барабаня волосатыми пальцами и сверкая
бриллиантом на безымянном, сделал вид, что не обратил внимания на пришедшего.
— Здравствуйте, Евно Фишелевич, — гость сам подал ему
руку и, стараясь улыбкой скрыть раздражение, пожал толс­
тую, потную, короткопалую ладонь, на секунду оцепенев под
брошенным на него исподлобья острым взглядом.
— Очень рад, — буркнули жирные мокрые губы, хотя весь
вид говорил об обратном.
«Даже не соизволил пальцы салфеткой обтереть», — усевшись на стул между хозяином квартиры и пожилой женщиной, незаметно обтёр о штаны показавшуюся ему липкой ладонь.
41
Валерий Кормилицын
Толстогубый продолжал есть, абсолютно не обращая внимания на произведённое им впечатление.
Для него важнее была собственная самооценка, а не что подумал какой-то там рыжий косоглазый малоросс.
«Хохол, если быть точным», — хмыкнул в тарелку толс­
тяк, весьма удивив этим окружающих.
Чернов с ненавистью покосился на расплющенный нос и вывернутые губы Азефа. Он догадался, что смешок по его поводу.
Некоторую натянутость обстановки разрядила вошедшая
симпатичная женщина с подносом в руках.
Поставив перед гостем тарелки, мягким, певучим голосом
произнесла:
— Приятного аппетита.
Гоц, отвлёкшись от темы разговора, с нежностью глянул на
жену.
Закончив есть и отодвинув в сторону посуду, Брешковская
окунулась в личные воспоминая. Смоля одну папиросу за другой и стряхивая пепел в тарелку, с чувством произнесла:
— Да-а. В Забайкалье несладко пришлось… Две каторги и семилетнее поселение… Но жизнь — это борьба. И не только с царс­
ким правительством. Есть ещё и марксисты доморощенные…
Рабочая партия, — сморщив и без того морщинистое лицо,
осуждающе поморгала тёмно-серыми, не вяжущимися с лицом,
молодыми глазами. — Меня-я… По мнению многих, бабушку русской революции, — благодарно глянула на окружающих, —
какая-то пигалица стриженая в Москве «Брешковиадой» обозвала, — выставила перед собой руки со сжатыми кулаками, будто
требуя от слушателей, чтоб вложили в них наганы. — Меня-я…
Пигалица стриженая… «И народная ваша воля с пролетариатом не связана», — пропищала мне вслед. Легко ли такое от молодёжи слушать? — вновь поморгала молодыми своими глазами,
обведя взглядом товарищей. — А ведь термин «социалисты-революционеры» я придумала, — вновь повеселела она. — Михаил
Рафаилович, помнишь, когда из кровавой России приехала…
Спросила тебя и Виктора Михайловича, — кивнула в сторону
Чернова: «Товарищи, вы себя социалистами считаете? — Да! —
ответили вы. — Революционерами? Снова «да!» Вот оно и название, говорю», — захохотала она, вынудив задорным молодым смехом всех улыбнуться.
Кроме толстого Азефа, конечно. У него имелось своё личное
мнение. И изо всей этой разношёрстной компании с долей уважения и симпатии он относился лишь к Гоцу.
Тяжело поднявшись, Евно Фишелевич донёс своё огромное
тело до окна, потом задумчиво прошёлся по комнате и, вновь
усевшись, неразборчиво пробурчал, лениво шевеля толстыми
губами:
42
Держава
— Товарищи, всё это, конечно, хорошо и романтично, Забайкалье там всякое, Саяны… — С удовольствием заметил, как «бабушка русской революции» поджала тонкие старушечьи губы. —
Но Монблан и Швейцария, честно сказать, меня как-то больше
устраивают, — захлопал себя по жирным ляжкам и басовито
загыгыкал.
«Это он пошутить изволил», — саркастически улыбнулся
Чернов.
— Мы собрались здесь, дабы почтить память повешенного
палачами нашего товарища Степана Балмашова, — попытался
нацепить на одутловатое лицо маску скорби, но рассудив, что
это необязательно, продолжил: — Террор — дело святое. Боевая организация социалистов-революционеров должна отомстить кровавому царскому режиму… От которого я тоже видел немало слёз, — в упор глянул на Брешко-Брешковскую.
Екатерине Констатиновне стало неуютно под этим змеиным
взглядом и на секунду даже показалось, что и зрачок-то у него
змеиный.
— Когда же погиб наш товарищ? — растерянно поинтересовался Чернов, ничего ещё не слышавший о казни Балмашова.
— Сегодня ранним утром, — буркнул Азеф.
— Не пощадили, как Карповича. Следует печатать обличительные прокламации… Чтоб они вносили раскол интеллигенции с правительством. Постепенно он перерастёт в пропасть
между царём и культурным обществом, которое будет считать
Балмашова героем, а Николая — кровавым извергом.
«Логично заливает теоретик», — с некоторой долей уважения подумал Азеф. — Вмиг всё перевернул с ног на голову и поставил на свои места… Убийцы стали героями, а власти — палачами…»
— Но не стоит забывать, — горячился Чернов, в волнении
растрепав рукой рыжую шевелюру и кося глазом на Азефа, —
что террор — это, во-первых, только часть, это лишь некая производная от главного: социализации земли, то есть её национализации и превращения в общенародное достояние. Во-вторых,
установление демократической республики и признание государством гражданских прав и свобод…
— Но не на данном этапе… Террор — вот, что сейчас главное. Вот, что разбудит массы, — перебил идеолога эсеров Азеф.
Гоц задумчиво переводил взгляд с одного собеседника на
другого.
Брешко-Брешковская, чем-то, как всегда, недовольная,
дымила папиросой.
— …Боевая организация под руководством Григория Гершуни, — стал ходить он по комнате, развивая мысль — на ходу
это ему удавалось лучше, — ставила целью, как всем известно,
43
Валерий Кормилицын
в один и тот же день, 2 апреля, ликвидировать и обер-прокурора
Святейшего синода Победоносцева, — змеиным взглядом окинул окружающих. — Но произошёл сбой. Досадное недоразумение. Из-за российской вечной расхлябанности, запивший почтарь не принёс вовремя телеграмму исполнителю покушения
поручику Григорьеву и его любимой даме, госпоже Юрковской.
Похмельный работник почт и телеграфов передал её только на
следующий день… Чтоб у него водка поперёк горла почтовой
сумкой встала, чтоб его сопливых детей мучила корь и скарлатина, чтоб…
— Евно Фишелевич, продолжайте по делу, — насмешливо
перебил разбушевавшегося террориста Чернов, перемигнувшись с Гоцем и Брешковской, — а то от таких пожеланий может типун на языке выскочить, — радостно захихикал, уев оппонента и стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Извините, — взял со стола салфетку и вытер влажные
губы Азеф. — Первоначальный план ничем не отличался от
плана ликвидации Сипягина. Григорьев с Юрковской должны
были стрелять в обер-прокурора в здании Святейшего синода. Победоносцева спасло Провидение в образе запойного почтаря…
Чтоб ему ни дна, ни покрышки… Чтоб… Ещё раз извините, —
опомнился докладчик. — Затем Гершуни разработал новую тактику. Привести приговор в исполнение должны были на похоронах министра. Но они отказались от выполнения задания…
— Милостивый государь, — наконец взял слово хозяин
квартиры, — к чему вы всё это разжёвываете нам, будто малым
детям. Ведь задание «Б.О.» даём мы. То бишь ЦК партии…
— Потому и говорю, уважаемый Михаил Рафаилович, что
указания неплохо бы поддержать энным количеством ассигнаций, — не растерявшись, вступил в дискуссию Азеф.
— Кто о чём, а Евно Фишелевич о деньгах, — хмыкнул
Чернов.
— Средства мы из партийной кассы выделили, — хлопнул
сухонькой ладошкой о поручень кресла Гоц.
— Мало! — рыкнул Азеф. — Мало, — произнёс через секунду нормальным голосом. — Не все, как Балмашов, служат
идее… Григорьеву с Юрковской следовало побольше заплатить… А у Гершуни не нашлось лишних средств, потому и вынужден был удирать от жандармов в Киев.
— Хорошо! Мы вас поняли, Евно Фишелевич. Садитесь
ради бога, от вас в глазах рябит, — попросил вновь принявшегося бегать по комнате Азефа. — О дополнительных средствах
завтра же посовещаемся с членами ЦК. Дадим новое задание
и определимся по срокам.
44
Держава
Не отставал от своих братьев по крови и еврейский Бунд.
Пятого мая, как сообщали российские газеты, в 12-м часу,
при выходе виленского генерал-губернатора фон Вааля из цирка к нему подошёл человек и выстрелил из револьвера в упор,
попав в левую руку. Когда губернатор повернулся, преступник
произвёл второй выстрел и попал в правую ногу. Фон Вааль пошатнулся, чины полиции и публика повалили стрелявшего на
землю. Он произвёл третий выстрел в воздух, был обезоружен
и арестован.
При дознании оказался мещанином Ковенской губернии
Гиршем Леккертом, а стрелял в генерала за то, что тот приказал высечь 28 рабочих, в основном евреев, за участие в первомайской демонстрации.
Газеты и интеллигенция прославляли еврейский террор.
Единственный, кто подал свой голос против террора и убийст­
ва русских людей, это революционер-романтик Георгий Плеханов. Он стал печатать статьи и объяснять, что представители
«колена Гадова» стремятся в России не к освобождению рабочего класса и крестьянства, а эти еврейские «шовинисты и националисты» из Бунда хотят «утвердить Сион не в Палестине,
а в пределах Российского государства», то есть хотят захватить
власть в России, хотят захватить Россию.
Что тут началось…
Плеханов подвергся остракизму, третированию и в революционной среде стал изгоем. Ибо в основе своей большинство во
всех революционных партиях, и у эсеров, и в РСДРП составляли евреи, или, как их называли в то время в России — жиды.
Владимир Ульянов-Ленин-Бланк просто взбесился от таких утверждений Плеханова и всей грудью встал на защиту
своих соплеменников, потому как в душе он более чувствовал
себя евреем, нежели русским… Да и окружали его более евреи,
чем русские…
«Г. В. (Плеханов) проявляет феноменальную нетерпимость,
объявляя его (Бунд) прямо не социал-демократической организацией, а просто эксплуататорской, эксплуатирующих русских, говоря, что наша цель — вышибить этот Бунд из партии,
что евреи — сплошь шовинисты и националисты, что русская
партия должна быть русской, а не давать себя в пленение «колену Гадову».
Но поголовное большинство русских людей даже не догадывалось о кипевших в закордонных партийных рядах страстях,
ощущая лишь их отголоски в кровавых терактах.
Шестого мая Россия праздновала день рождения Его Императорского Величества, государя императора Николая Александровича.
45
Валерий Кормилицын
Города украсились национальными флагами, а в церквях
после литургии совершались молебствия с провозглашением
многолетий.
И радовал колокольный перезвон.
Даже «прогрессивная общественность» — интеллигенты,
сдёргивали шляпы и крестили неразумные, но грамотные
свои лбы.
На следующий день 34-летний русский император встречал
на кронштадтском рейде французского президента Эмиля Лубэ.
Гремела «Марсельеза» и «Боже, Царя храни».
Максим Акимович Рубанов, затерявшись в толпе минист­
ров, дипломатов и придворных, лениво наблюдал, как императорский катер с Его высочеством генерал-адмиралом Алексеем
Александровичем приблизился к французскому судну «Монткальме», принял на борт президента Франции и под вопли зевак: «Да здравствует Франция», «Да здравствует Россия» подошёл к императорской яхте «Александрия», где президент
и император сердечно обнялись, выслушали гимны и направились в Петергоф.
«Давным-давно, когда вместе с Николаем посетили Париж,
было веселее… Да и Жанна д′Арк чего-то не приехала, — усмехнулся он. — Старость… Нет того куража…».
Однако кураж был у других.
Русские со всей душой отнеслись к французам и при встрече накачивали их до потери французской памяти.
Газеты пестрели сообщениями о широкой душе россиян.
Так, бакалейщик Котов уплатил по счёту в саду «Буфф»,
3500 рублей, угощая моряков эскадры.
«В ресторане “Медведь” состоялся блестящий раут, устроен­
ный комитетом петербургской периодической печати в честь
французских журналистов. Собралось более 500 человек: генералитет, светские дамы, сановники, но меньше всего было писателей», — сообщали газеты.
Николай, дабы потешить Лубэ, провёл в Красном Селе грандиозный парад войск. Французскому президенту особенно понравился строй Павловского полка, чётко прошедший с ружьями наперевес.
«Шарма-а-н… шарма-а-н», — бесконечно повторял он.
Как водится, после Высочайшего смотра в роскошно убранной зеленью и цветами Большой обеденной палатке состоялся
завтрак, во время коего Рубанов развеселил гостей историей,
рассказанной на французском языке:
— У корреспондента «Таймс» вытащили из кармана бумажник…
За столом повисла тишина.
46
Держава
— …В котором находилось 103 рубля, — бодро продолжил
рассказчик, — визитные карточки, различные приглашения
и пропускные билеты. Вытащили вчера, а сегодня утром, перед
парадом, хроникёр получил открытое письмо за подписью
«вор».
Николай изволил улыбнуться, Лубэ от души развеселился:
«Шарма-а-н», — сделал глоток из бокала.
— …Нечистый на руку автор письма извинился перед потерпевшим, что обеспокоил его похищением бумажника, и порадовал известием, что все находившиеся в нём бумаги направил на имя корреспондента в городскую управу. «Деньги же я
оставляю у себя, — приписал он в конце письма, — подняв бокал с шампанским, произнёс Рубанов. — Ибо рад приезду французского президента и считаю честью и долгом отпраздновать
франко-русскую дружбу».
Лубэ протянул через стол руку с бокалом, чтоб звонко чокнуться с рубановским.
Император рассмеялся.
Плеве слегка похлопал в ладоши и тоже счёл уместным коечем поделиться из последних новостей о франко-русской дружбе.
— Господа! — поднял он бокал. — Я лишний раз убедился,
насколько сердечно русские люди встретили французских моряков. Дело дошло до того, что после активного вчерашнего
угощения петербургский подрядчик Самовихин попал с утречка в больницу для душевнобольных…
Вновь в палатке повисла тишина.
— …Больной вообразил себя не прокурором или Наполеоном... а французским моряком, — докончил под смех присутствующих. — Вот что теперь ценится выше всего, — пригубил
из бокала министр.
— Ну хоть не Эмилем Лубэ, — окончательно развеселился
президент, без конца повторяя «Шарма-а-н».
«Какие всё-таки русские люди остроумные и душевные», —
пригласил императора отужинать на «Монткальме».
Растроганный Николай изволил подарить французскому
флоту громадную серебряную вазу, которую внесли два русских моряка.
— Храброму флоту Франции, — поднял бокал с шампанс­
ким император, улыбнувшись неподдельному интересу Лубэ,
с восхищением рассматривающему украшенную драгоценными камнями вазу в виде древней русской ладьи с витязем на
корме.
— Благодарю, — поклонился царю. — Этот дар будет храниться в Бресте, — решил президент, — и пусть он напоминает
47
Валерий Кормилицын
французам о русских воинах, всегда готовых прийти на помощь своим друзьям.
— Максим Акимович, — после франко-русских торжеств
обратился к своему генерал-адъютанту император. — Пора вам
дивизию на корпус поменять… Прекрасный кавалерийский корпус со штабом в Санкт-Петербурге. Так что столицу покидать
не придётся, — не сомневаясь в согласии, пожал генералу руку.
«Вот она, волшебная сила слова, — размышлял Рубанов по
пути домой. — Главное — вовремя это слово произнести», —
расцеловав по приезде супругу, пафосно воскликнул:
— Дорогая… Ты теперь — корпусиха, — глянул на удивлённую жену, с усмешкой подумав, что, видимо, такие же глаза были у «французского моряка», подрядчика Самовихина.
Через десять дней после царского дня рождения двадцать
лет исполнилось и Акиму Рубанову.
Правда, по этому поводу торжественных литургий, молебст­
вий, колокольного звона не наблюдалось, и президент Франции с визитом не прибыл, зато на извозчике прикатил подпоручик 145-го полка Витька Дубасов с бутылкой ямайского рома
в подарок.
Отмечать столь радостное событие Аким решил не дома
с папа` и мама` — с ними ещё успеется, а с приятелями в офицерс­
кой квартирке.
«Хоть тесно, но без материнского попечения», — здраво
рассудил он, гоняя денщика по магазинам.
— В магазине Фейка вино по списку возьмёшь, что на листке написал, — поучал Козлова Аким.
— Это у какого Фейка, что у полицейского моста?
— Нет, у синагоги… Ясное дело, у моста.
Сначала Рубанова поздравили за ужином в офицерском соб­
рании.
Сослуживцы подарили «новорождённому» серебряный ковш
на длинной ручке с гербом Павловского полка.
Затем он пригласил Буданова, Гороховодатсковского, Зерендорфа и Дубасова, коего уже прекрасно угостили за ужином
хлебосольные офицеры, в свою квартиру.
— Продолжим, как говорят гвардейцы, «сушить хрусталь»,
господа… То бишь пьянствовать. Я угощу вас знаменитой
жжёнкой, — потряс потрёпанной книгой с коровой на обложке. — Купил по случаю у книготорговца, — похвалился он,
демонстрируя друзьям серого цвета фолиант и помахивая подарком.
48
Держава
«Денщик за повара», — прочёл Дубасов название и задумчиво
глянул на товарища. — «Поваренная книжка для военных», — зачитал нижнюю строчку. Вид стал ещё задумчивее. — И план коровы… Огузок, бедро, — по слогам прочёл надписи на частях
рогатого тела.
— Не план, а схема, — поправил приятеля Аким.
— Не схема, а чертёж, — уточнил Гороховодатсковский. —
Чему вас только, господа, два года учили.
— Ну тогда уж карта дудергофской коровы, выполненная
на инструментальных съёмках, — рассмешил компанию Зерендорф, уютно располагаясь на диване и забрасывая ногу на
ногу.
— Козлову пригодится. На следующей странице производное
его фамилии нарисую с рогами, — продолжил веселье Аким. —
А здесь, господа хорошие, напечатан рецепт жжёнки, — поплевав на палец, раскрыл книгу на нужной странице. — Внимание! — подождал, как все рассядутся, и стал читать: «В серебряную, алюминиевую или из металла Фраже кастрюлю или вазу
влить 2 бутылки шампанского, 1 бутылку лучшего рому», —
Дубасов принёс, и Козлов у Фейка прикупил, — «1 бутылку хорошего сотерну», — это белое десертное вино, говорю для Дубасова… А то всё водка да водка…
— И ром ямайский, — подтвердил алкогольное пристрас­
тие пехотный подпоручик.
«…Положить 2 фунта сахару, — продолжил Рубанов, — … изрезанный ананас», — гречневую кашу не надо… Снова к Дубасову относится…
— А на дуэль? — подал тот реплику.
— Да мы 145-й Охтинский гренадёрками закидаем, — воинст­
венно помахал черпаком Рубанов: «…Вскипятить на плите, вылить в фарфоровую вазу, наложить на края крестообразно две
шпаги, на них большой кусок сахару, полить его ромом, зажечь и подливать ром, чтобы сахар воспламенился и растаял.
Брать серебряной ложкой жжёнку, — помахал подарком, — поливать сахар, чтоб огонь не прекращался, прибавляя свежего
рому, а потом разлить напиток в ковшики или кубки», — кстати,
я уже пожертвовал пуговицей на мундире, выпросив у хозяи­на
Собрания серебряную братину, — достал здоровенную чашу. —
Делать жжёнку станем по-своему. Вариант Павловского, тэ-э-к
скэ-э-ть, полка, с ямайской примесью Охтинского.
Раскрыв рты, все внимали ему.
— Нальём в братину вина, рому, шампанского, подогреем…
и начнём священнодействовать, — достал бутылки и небольшую походную спиртовую горелку.
Водрузив братину на стол, отправил Гороховодатсковского
за холодным оружием.
49
Валерий Кормилицын
Скрестив две шашки, положил на них головку сахара и облил её ромом.
Все расселись вокруг стола и с нетерпением ожидали результата священнодейства.
— Козлов, окно открой, а то задохнёмся, — велел Аким, залив шампанским что-то уж сильно разгоревшийся ком сахара,
и поправил фитиль на горелке.
Сахар, плавясь, стекал синими горящими каплями в братину.
— Сумские гусары придумали вместо сахара бросать в вино
раскалённую докрасна подкову… Но это в походных условиях.
Через несколько дней полк в Красносельский лагерь направится... вот там и поэкспериментируем, — помешал дарёным черпаком напиток и, зачерпнув, полил им сахарную голову.
— Чу-у! Пожарные со скачком в гости едут, — хохотнул Буданов, выглянув в окно на раздавшийся шум.
— Или Ряснянский с кого плюмаж сдирает, — высказал своё
личное мнение Зерендорф, приготавливая, как и все, чарку.
— Ну что ж, начинаем «сушить хрусталь», — разлил серебряным черпаком напиток Аким.
— Тёплый, — недоверчиво нюхал пунш Дубасов.
— Я употребляю только жидкую синьку «Идеал», — перекрестившись, выдал рекламный тост Рубанов и мужественно
жахнул жжёнку.
Отсмеявшись, народ последовал его примеру.
— У-у-х, вещь! — выдохнул воздух Зерендорф. — Брачная
ночь мадам Клико, — и под удивлённые взгляды товарищей,
как ни в чём не бывало продолжил: — Сейчас бы гусарской подковкой занюхать, — выбрал на столе закуску.
— Повторенье — мать ученья… Так в гимназии англичанин
Иванов говорил, — подмигнул Дубасову Аким и вновь наполнил чарки. — Григорий, повторите фразу по-английски…
— Я тоже употребляю синьку «Идеал», — залпом проглотил тот напиток.
— Ну вот, гимназию, прости господи, вспомнил. Это штатс­
кое болото, — закусив, вытер губы салфеткой Гороховодатс­
ковский. — Лучше расскажи, чего там газеты пишут. Читатьто лень, а знать, как культурному человеку, необходимо.
— С бухарской территории в Самаркандскую область надвигается масса пешей саранчи. Военный губернатор находится
в степи на работах по её уничтожению.
— А то — гимна-а-зия… Саранча вон, и та пехотное училище заканчивала.
— Ага! Сморгонскую академию. Виночерпий, как там дело
обстоит насчёт синьки? — протянул чарку Дубасов.
— А о кавалерии чего пишут? — заинтересовался Буданов.
50
Держава
— О кавалерии?.. — на секунду задумался Аким, наполняя
протянутую чарку. — От искры парохода загорелась баржа, нагруженная инвентарём офицерского собрания драгунского
полка…
— Тоже, видимо, жжёнку варили, — заржал Буданов, —
а то от парохода искра…
— Сгорела между прочим картина Сверчкова «Наваринский
бой», подаренная полку императором Александром Вторым.
— Я употребляю только подкову Сумского гусарского полка, — выпив, отрубился Зерендорф.
Приятели со смехом уложили павшего бойца на диван.
— Забористый пуншик получился, — заплетающимся языком произнёс Дубасов.
Согласно Высочайшему приказу, генерал Троцкий назначил дату выхода полка в летний лагерь, а сам убыл в отпуск,
оставив за себя полковника Ряснянского.
Батальонные и большая часть ротных командиров тоже
ушли в отпуска, словом, 1-й ротой Павловского полка руководил подпоручик Гороховодатсковский, а 2-й — подпоручик Буданов.
Довольный жизнью полковник своим приказом выделил
полку три свободных дня на обустройство и назначил дежурных офицеров.
Ясное дело, ими оказались Зерендорф с Рубановым.
«Пусть сразу в лагерную жизнь вливаются, — довольно
хмыкнув, размышлял Ряснянский, вольготно развалившись
в мягком кресле у раскрытого окна своей деревянной дачи. —
Какая благодать, — вдыхал свежий воздух рощи. — А фельд­
фебели знают, что делать», — задремал он, устав после похода
и связанных с ним хлопот.
Ротные фельдфебели уже не один раз выезжали в Красносельский лагерь и свои обязанности знали туго.
Пал Палыч озабоченно ходил с аршином в руке и замерял расстояния, где будут установлены солдатские холщёвые палатки.
— Шнур, шнур ровнее держи, — увидев Рубанова, небрежно козырнул ему, не отрываясь от руководства подчинёнными
«бестолочами». Особливо ефрейтором.
— Ведь палатки наперекосяк стоять будут… Что за народ, —
ворчал он. — Вторая рота опять нас обогнала… Уже походные
кухни ставят… Значит, и обедать раньше сядут.
От всей этой суеты у Акима разболелась голова и он по примеру полковника пошёл осваивать свой угол в деревянном бараке: «А то Козлов что-нибудь напартачит».
51
Валерий Кормилицын
Перейдя широкое шоссе, расстилавшееся за солдатскими
палатками по краю берёзовой рощи, побрёл по тропинке, наслаждаясь свежей зеленью буйно разросшихся берёз и густой
травой на небольших полянках с какими-то жёлтыми и синими
цветами, и неожиданно вышел на пахнущую свежей краской одноэтажную дачу с маячившим силуэтом полковника в раскрытом окне.
— Ко мне, что ли? — заметив дежурного офицера, лениво
высунулся в окно, вальяжно облокотившись на подоконник.
— Никак нет, — вытянулся Рубанов. — Свой барак ищу.
А то стемнеет, и вовсе на берёзе ночевать придётся, — развеселил начальство.
— Зайди, подпоручик, — милостиво пригласил офицера
Ряснянский. — Первый раз в Главном лагере? — самолично
разлил по стаканам вино.
— В прошлом году представлялся в Собранской столовой, —
с удовольствием выцедил лёгкий душистый напиток.
— Помню! — налил ещё по стакану полковник и уселся
в кресло. — Чего стоишь-то? Вон стул свободный. Как там Пал
Палыч? Палатки поставили?
— Ставят, — выпил второй стакан Аким и блаженно уселся
на предложенный стул.
— Дел у них хватает… Потом перед палатками линейку пес­
ком засыпят и дёрном обложат… Но это завтра, — хотел налить
по третьему, но передумал. — Заблудился? — хохотнул он. —
Влево держи и за бараком 2-й роты — ваш будет. Пока ротные
командиры в отпусках, в их комнатах старшие по выпуску подпоручики проживать станут, а вы с Зерендорфом королями в отдельных половинах жить расположитесь. Ну а уж как к манёврам Лебедев с Васильевым прибудут, потеснитесь… Вдвоём с Гороховодатсковским в одной половине барака поживёте.
Взяв влево и обойдя барак 2-й роты, Рубанов посидел на
тёплом пне, помечтал о Натали, вспомнив прошлый год и её
дачу, посшибал прутиком головки одуванчиков, поглазел на
утопающий в зелени родной барак, и не спеша побрёл к нему,
рассуждая, что Великий князь Владимир Александрович здесь
ловить его не подумает, потому что, где начинается летний
лагерь, там кончается дисциплина… Правда, Великий князь
Николай Николаевич, радетель Красносельской гауптвахты, этого не понимает. Но, как говорят умные люди: «На великих князей и проституток — не обижаются», — подошёл к
своей половине барака, сразу угадав её по мелькавшему в
окне денщику.
После дежурства, позавтракав, офицеры сидели на скамейках в собранском садике и услаждались прекрасным днём, ти-
52
Держава
шиной, свежим воздухом и сигарным дымом подпоручика Гороховодатсковского, перенявшего привычку от капитана
Лебедева и полковника Ряснянского.
— Амвросий Дормидонтович, — без ошибки произнёс Рубанов, порадовав своего шефа.
— Молодец, — морально поощрил подведомственного, выдох­
нув сигарный дым и насмерть уморив им свалившуюся с листа
гусеницу.
— …Может, прокатимся верхами по территории Главного
лагеря?
— Экскурсия, тэ-э-к скэ-эть, — уморил вторую гусеницу Гороховодатсковский. — Ну что ж, согласен.
Буданов от путешествия категорически отказался. Вначале
имел намерение найти уважительную причину, но кроме: «Да
пошли вы к чёрту, господа», в голову ничего не лезло. Эту
мысль в конце концов он и озвучил, почесав мизинцем над
верхней губой.
— Ну как знаете, Анатолий Владимирович, — произнёс истребитель гусениц и крикнул дежурному вестовому:
— Братец, пулей слетай к нашим денщикам и скажи седлать лошадей. Потом сюда их доставишь.
— Денщиков?
— Лошадей, дура, — плюнул в душу вестачу.
В деревянной конюшне, за бараками, хрумкали овсом два
десятка офицерских иноходцев.
Ванятка со слезами на глазах отправил раскормленного
Графа с денщиком Козловым в Красносельский лагерь.
— Оводов от жеребчика отгоняй, — вдогон прокричал он.
Через полчаса кавалькада из трёх конников не спеша дефилировала по грунтовой обочине вдоль шоссе, специально предназначенной для верховой езды вдоль многовёрстного лагеря.
— Вот, господа, начало Большого, или, как ещё называют,
Главного лагеря. Его правый фланг, — тоном записного учителя пробубнил Гороховодатсковский. — Преображенский полк
собственной персоной… Здоровяки… Не то, что наши павловцы.
Но по стрельбе и штыковому бою сделаем их, как котят, — выплеснул свой полковой патриотизм. — Следом — семёновцы.
Этих черноусых брюнетов наши курносые сделают на раз, — обогнали одноконную телегу с водовозом, поливавшим шоссе. — За
рощей, как вы знаете, по всей длине лагеря тянутся пехотные
стрельбища, — пересекли Царскосельское шоссе и оказались
напротив Измайловского полка. — Офицерские дачи, по традиции, окрашены в цвета полков, — разглядели сквозь зелень
бревенчатые бараки. — А вот и Егерский полк. Палатки прям
в рощу воткнули. Егеря-я, — не то осудил, не то похвалил ниж-
53
Валерий Кормилицын
них чинов подпоручик, отдав честь какому-то знакомому офицеру. — А это палатки и дальше вон, — кивнул головой, — деревянные конюшни 1-й гвардейской Артбригады, — перешли
на рысь. — И наконец, полки нашей 2-й дивизии, — гордо махнул рукой Гороховодатсковский. — Палаточки ровненько стоят, линейки песочком посыпаны и дёрном обложены… Лейбгвардии Московский, а за ним — лейб-гвардии Гренадёрский…
Это уже — орлы-ы! Ну не совсем, конечно, орлы, — засомневался он, — ну уж соколы точно… А вот уж несомненные орлы, —
достал сигару и огляделся.
— Да в бабочек превратились и улетели, ежели гусениц выис­
киваешь. И белки в 1-ю дивизию умотали благодатной махрой
подышать, — загоготал Аким.
— …Наши павловцы, — не услышал его подпоручик, чиркнув спичкой.
— Где там водовоз? — забеспокоился Зерендорф.
— А вот стоянка наших кумовьёв, финляндцев… К полуорлам относятся.
— А замыкают лагерь на левом фланге пажеские воробьи, —
заскрипел зубами Зерендорф.
— Известное дело, «пижи»... — бросил сигару в сторону деревянного барака Гороховодатсковский.
— Правильно, господин подпоручик, пусть в палатках поживут, — одобрил его поступок Аким, с улыбкой наблюдая,
как с кряхтением Гороховодатсковский слез с лошади и затоптал окурок.
— А то вдруг в сторону финляндцев огонь пойдёт, — оправдал себя.
— Вечером в авангардный лагерь поедем. Дубасова следует
навестить, а после брата, — выстроил план боевых действий
Аким.
— Но это уж без меня, господа, — высказал своё мнение Гороховодатсковский. — Мне ротой следует руководить, — возвысил себя и свой нынешний статус.
— Ну да. А то последнее перо из плюмажа можно утерять, —
поддержал его вредный подведомственный.
В 9 часов вечера стоявшие у деревянных «грибов» дневальные с удовольствием на все голоса выводили приказ дежурного
по лагерю: « На-аде-еть шинели-и в рукавы-ы-ы!»
Их старательно заглушали сигнальные рожки, выводившие в темпе марша пехотную «зарю».
После переклички весь лагерь дружно пропел «Отче наш»,
и закончился ещё один день из бесконечной вереницы дней,
складывающихся в месяцы, годы и столетия…
54
Держава
Согласно разработанному плану, вечером навестили Дубасова, направившись к нему не верхами, а на своих двоих.
— Неплохо армейская пехтура устроилась, — подошли
к правому флангу авангардного лагеря, где в деревянных домиках Инженерного ведомства квартировал 145-й Охтинский полк.
Покрутив головами — у кого бы спросить о подпоручике
Дубасове, увидели его денщика, сонно моргавшего на лавочке
у домика.
— Опять спит, — хмыкнул Зерендорф и завизжал команду
в расчёте, что среди других любопытных в окно выглянет и Дубасов:
— Смир-р-но!
Денщик, сунув тлеющую козью ножку в карман штанов,
вытянулся во фрунт.
В соседних домах на крыльцо выбежали солдаты, а из окошек показались головы удивлённых офицеров с целью выяснить, какой это дурак орёт и отвлекает от вина и карт.
Дубасовской головы не наблюдалось.
— Вольно, боец. Смотри, не спали нефритовый стержень, —
заметил небольшой дымок в районе кармана Зерендорф.
— Что за стержень? — вытаращил на друга глаза Рубанов. —
Ствол револьвера у нас из металла.
— Китайские трактаты о любви следует читать, — высокомерно ответил Зерендорф. — Или японские... — немного растерялся он. — А то одними уставами да газетами интересуешься, а о любви никакого понятия. Зови подпоручика, — уже
вполголоса велел денщику.
К их удивлению, Ефимов направился к соседнему дому со
сломанной скамейкой и выбитым окном.
— Видимо, господин Дубасов вчера новоселье отмечал… Странно, что у Петьки Ефимова фингала нет, — задумался Рубанов.
Однако всё встало на свои места, когда войдя в дом, обозрели цветастый глаз охтинского подпоручика.
Набычившись по своей привычке, тот хмуро разглядывал вошедших, теребя ворот красной рубахи с оторванной пуговицей.
— А вот и секунданты, — обрадовался Дубасов, ничуть не
удивившись друзьям, словно только вчера виделись. — Мои условия: расстояние полшага, семь пуль в барабане, и я стреляю
первым, как оскорблённая сторона.
— Это вы-то оскорблённая сторона? — уселся на неприбранную постель подпоручик.
— Кстати, — перебил его недовольные словоизлияния Дубасов, — знакомьтесь, подпоручик Кужелев Фёдор Парфёнович, — хмыкнул Дубасов.
— Не хмыкай над моим отчеством, — взвился подпоручик. —
Первым стрелять должен я, — потрогал синяк.
55
Валерий Кормилицын
— Сударь, — делая возмущённый вид, подмигнул друзьям
Дубасов, показав этим, что в грош не ставит ротного субалтернофицера, хоть тот и старше по выпуску. — Вы сказали, что я,
как бы так выразиться, немного лукавлю в карты…
— Немного лукавит... — в свою очередь, язвительно хмыкнул офицер, — да вы, сударь, тривиально мухлюете, — воинст­
венно сверкнул здоровым глазом.
— Да это в вашей сморгонской академии честную игру называют мухлежём… Я даже от возмущения случайно локтем,
задел ваше всевидящее око.
— Ага! Случайно… А кто в окно мной кидался? — взгрустнул подпоручик.
— Господа, господа, полноте вам, пожмите руки.
— Правильно в нашем полку постановили запретить азартные игры, — поддержал Зерендорфа Рубанов. — Разрешены
только коммерческие… Хотя в чём разница?.. Помиритесь, господа, и не надо друг другом ломать скамейки. Ещё древние говорили «Синэ ира эт студио», что означает «Без гнева и пристрас­
тия», — сразил всех наповал Аким.
Потрясённый мудростью товарища, Дубасов потряс руку
Кужелеву:
— Простите меня, господин подпоручик, я был неправ.
Тот недоверчиво, одним глазом оглядел однополчанина.
— Здесь место такое, — похлопал по плечу сослуживца Дубасов. — Ну право, не сердитесь. Я тоже в прошлом году одноглазым был, — начал по-быстрому облачаться в белый китель
со знаком окончания ПВУ. — Мистер Ефимов, — неожиданно
заорал он, — помогите шашку нацепить.
— Хорошо, что вы, месье, не в артиллерии служите, — стал
развивать понравившуюся мысль Рубанов.
И под вопросительным взглядом семи офицерских глаз докончил:
— А то бы пушку на прогулку брали….
— Бу-а-а-а! — больше всех развеселился бывший Циклоп.
Дубасов до того был рад друзьям, что даже их подначки веселили его.
— Отсюда и до нашего прошлогоднего лагеря рукой подать, —
радостно кивнул в сторону юнкерских бараков.
— Завтра брата навещу, — направились они в Дудергоф.
— Дудергоф нам роднее Красного Села, — философствовал
Зерендорф, разглядывая дома и дачи посёлка. — И офицеров
теперь шугаться не надо, — перекрестился на купола белой
церкви.
— Между прочим, церковь Святой Ольги, — тоже перекрес­
тился Рубанов.
56
Держава
Дубасов креститься не стал, а, увидев неподалёку пивную,
предложил зайти туда.
— Жарко, хоть и вечер уже. Пивка выпьем и на дачу пойдём.
— Во-первых, — открывая дверь в трактир, произнёс Рубанов, — гвардейцам не рекомендуется посещать подобные вертепы, — попробовал перекречать музыкальную машину, жизнеутверждающе скрипевшую «Трансвааль».
— А что во-вторых? — полюбопытствовал Зерендорф, зная
по опыту, что «во-вторых», можно и не дождаться.
— Во-вторых, на какую дачу?
— Э-эх, темнота, хоть и по латыни калякаешь, — усаживаясь за стол, подозвал полового Дубасов. — На ту самую дачу,
где дамы живут…
— Уж не водоплавающие ли? — поразился Аким.
— А вот за это можешь и ответить по всем правилам от 20 мая
1894 года.
— Послушай, Виктор, меня какие-то смутные подозрения
начинают садистски терзать… Уж не Ромео ли ты шекспировский?
— Чего-о? Зерендорф. Будь моим секундантом. Дожился…
Лучший друг какой-то ромеой обзывает, — покраснев, засмеялся Дубасов, нервно притопывая ногой под «Пятёрку», которую надрывно играла машина.
После пива на душе у друзей стало как-то приятнее, а воздух чище и прохладнее… Над дудергофской горой собирались
облака. Блестела на солнце речка Лиговка с камышом и ивами
по берегам.
— Красота! — подвёл итог Рубанов, увернувшись от велосипедиста. — Правильно в народе говорят, — стряхнул какую-то
пылинку с рукава белоснежного кителя…
— Только мысль не забывай, — забеспокоился Зерендорф. —
Доводи фразу до логического завершения.
— У отца было три сына… Двое умных, а третий...
— Зерендорф! — подсказал Дубасов.
— Велосипедист! — поправил его Аким.
По нешироким дорожкам возле дач гонялись друг за дружкой дети, вопя при этом так, что визг Зерендорфа казался бы
шёпотом. Сновали велосипедисты, за ними с лаем гонялись собачонки, своим чадам чего-то кричали бонны, нянечки и мамы.
Из окон, во всю срамя за тихий звук музыкальную машину, что
скрипела в пивной, гремели граммофоны, бодро наяривая «Коробушку», «Из-за острова на стрежень», «Есть на Волге утёс».
— Хорошо отдыхать за городом, — ещё раз повторил Рубанов. — Покой и тишина…
57
Валерий Кормилицын
На даче, куда, толкнув калитку, прошли офицеры, граммофон пафосно хрипел тоску о Ермаке.
«Ревела-а буря, дождь шуме-е-л», — подпел Дубасов, пройдя
по тропинке к скрипучим качелям. — Капитальная вещь, — похвалил он, — не то, что дощечка на верёвочках…
— Справа шмель! — рявкнул Рубанов.
Но не успели они с Зерендорфом насладиться зрелищем прянувшего в сторону и замахавшего руками друга, как все дачные звуки, включая ревущую из трубы бурю, перекрыл радостный вопль «водоплавающих», со всех ног летевших к ним от
небольшой теннисной площадки.
Воздушные блузки пузырились на их спинах, а в руках мелькали ракетки. За ними, в широкополой шляпе, не спеша шла
высокая и стройная барышня. Она не кричала от радости
и даже не улыбалась, а сосредоточенно поправляла упавшие на
плечи светлые локоны.
— Ольга?! — удивлённо подошёл к ней Рубанов и приложился к руке, чуть сдвинув вниз белую тонкую перчатку.
Следом, налобызавшись с «водоплавающими», подгрёб Зерендорф и тоже приложился к душистой ручке.
Дубасов гордо отвернулся, взяв под руку Полину, и они направились на веранду.
— Мне пора, — помахала подругам Ольга и, не оглядываясь, пошла по тропинке к калитке.
Аким уже поднялся на веранду с резными деревянными
украшениями по карнизу, когда услышал негромкое:
— Проводите меня, Рубанов.
Он оглянулся, раздумывая, показалось ему или нет.
Друзья рассаживались вокруг накрытого скатертью стола
с медным самоваром и четырьмя чашками с красными ободками.
Висевшие над дверью часы выплюнули кукушку, которая
гавкнула и скрылась, хотя стрелки показывали 8 вечера.
— Вас зовут, — подтвердила беленькая Полина, разливая
по чашкам чай.
«Надеюсь, это она не про кукушку… Да и пятой чашки всё
равно нет» — вздохнул и направился к калитке.
Ольга ожидала его на тропинке, крутя над головой зонтик.
«Вроде бы, давеча зонта у неё не было».
— Пятый лишний, — улыбнувшись, произнесла она и смело взяла растерявшегося кавалера под руку, прижав его локоть
к своей груди. — Если хотите чаю, пойдёмте ко мне, — пресекла попытку Акима немного отодвинуть локоть. — У меня как
раз имеется лишняя чашка. А прежде прогуляемся… Вот эта
прекрасно утоптанная тропинка с зелёной травкой по краям
приведёт нас к речке, где и искупаемся, — смеясь глазами, раскрыла план действий.
58
Держава
— Как искупаемся? — всё-таки сумел отстранить локоть от
груди Аким.
— Обыкновенно, — закрыв зонтик, томным голосом прошептала она, попытавшись вернуть мужской локоть на место. — Я в неглиже… А вы, сударь, ежели стесняетесь, то в прекрасных своих белоснежных кальсонах, — не выдержав, весело
расхохоталась, вовсе отпустив руку Акима.
— Откуда про мои кальсоны знаете? — немного пришёл
в себя кавалер.
— Да уж знаю! — вновь ухватила его за руку и потащила
к купальне.
— Я сейчас закричу! — тоже засмеялся Аким, решив плыть
по течению судьбы. — Я, оказывается, теряюсь от женского напора... ведь так ещё юн и наивен…
— Пора бы и повзрослеть, — сняла шляпу и стала расстёгивать блузку, — а то так и будете из кустов за дамами подглядывать…
«“Водоплавающие” успели поделиться женскими секретами»…
— Вы, сударь, по цвету лица сравнялись с заходящим красным солнышком, — смело сбросила юбку и, приблизившись
к потрясённому Акиму, начала медленно расстегивать пуговицы кителя, якобы ненароком прижавшись к нему грудью.
— А у меня перекличка в полку начинается, — не особо уверенно соврал он, вспомнив гавкающие часы.
— Дальше сами… — не услышала она и, раскачивая полуприкрытыми нижней юбкой бёдрами, направилась в щеляс­
тую, потемневшую от времени и дождей купальню, оставив кавалера в глубокой задумчивости.
Сняв китель, Аким понаблюдал за белыми облаками, плывущими над деревьями, и сбросил рубаху. Усевшись на поросшую мхом кочку, стянул сапоги, подумав мимолётно о Натали,
поднялся и снял штаны, оставшись в одних белых кальсонах.
В голове гавкала механическая кукушка из часов и захотелось одеться и убежать.
«Не гимназист уже», — подумал он, вздрогнув от белых
плеч, плескавшихся в воде.
— Ваше благородие, ну что вы пугалом отсвечиваете в своих белых кальсонах, — поплыла она к берегу и поднялась во
весь рост на отмели.
Кукушка в голове поперхнулась и замолкла, когда увидел
не девичью, а женскую большую грудь с шишечками сосков…
Чуть выпуклый живот, широкие бёдра, стройные ноги, уходящие в воду, и тёмный пушок между ними.
Не раздумывая больше, да и о чём можно было думать, кроме раздетой дамы, Аким снял кальсоны и пошёл по коловшей
59
Валерий Кормилицын
ступни травке к нагой нимфе, насвистывая для бодрости мотив
из «Разбитого сердца».
Ольга медленно пятилась в глубину, и вода постепенно скрывала все прелести тела, оставив на поверхности лишь белые, в капельках воды, плечи с налипшими к ним мокрыми локонами.
По дурацкой юношеской привычке, Аким издал вопль кровожадного индейца из племени Навахо, постучал кулаками по
груди и ринулся в пучину вод, обратив в паническое бегство
плавающих в отдалении гусей и Ольгу.
Они хором заголосили. Гуси, взмахивая крыльями и вытянув шеи, шарахнулись в тростники, а Ольга, взмахивая руками и вытянув шею, шумно бороздя и вспенивая воду, скрылась
в ивовых зарослях у берега.
Нырнув и перевернувшись под водой, Аким оттолкнулся
ногами от песчаного дна и, вылетев из воды по пояс, вновь огласил мирные берега дремлющей речушки трубным басом индийс­
кого слона.
На этот раз никакого ажиотажа на поверхности воды не наблюдалось.
Гуси, не высовываясь, тихонько сидели в камышах, а Ольга —
в зарослях ивняка.
Рыба ещё после первого вопля благоразумно покинула
опасные места, оставив пришедших на вечернюю зорьку рыбаков без улова.
— Ольга, ты где спряталась? — крутился на воде Аким, заметив, как мокрое женское тело быстро поднялось по ступеням
и скрылось в купальне. — Ну вот. То купаться, то передумала, —
ворчал он, подплывая к берегу.
Гуси, вытянув шеи, осторожно выглядывали из тростника.
Ольга осторожно вышла из купальни и направилась к разбросанной на траве одежде.
— С вами, сударь, утонуть со страху можно или старой девой на всю жизнь остаться, — одевалась она. — Вы что, на ракушку острую наступили? — поглядела на опасливо плывущую белую стаю гусей.
— Да нет, — надевал на мокрое тело кальсоны Аким, — от
радости жизни и повышенного биения пульса.
— Отчего же это он так у вас повысился? — внутренне смеясь, поинтересовалась она.
— От гусей, наверное, — недовольно буркнул Аким, сидя на
зелёной кочке и с кряхтением натягивая сапоги.
Вначале тихонько прыснув, через секунду Ольга громко и от
души рассмеялась, вызвав подозрение у подплывших гусей.
Погромче моего воздух сотрясаете, — притопывал Аким,
проверяя, удобно ли сидят сапоги, и попутно застёгивая руба-
60
Держава
ху. — На перекличке интереснее бы время провёл, — ввёл даму
просто-таки в гомерический хохот.
Гуси на всякий случай опять уплыли поближе к камышам.
— А на что вы рассчитывали, сударь? — сквозь смех произнесла она. — На африканский танец живота? — покрутила бёд­
рами, отчего в голове у Акима опять загавкала механическая
кукушка, а горло перехватил какой-то странный спазм. — Чего
молчите, мон шер?
— В горле пересохло. Кто-то чаю обещал, — застегнул на
все пуговицы китель, увидев бредущую по тропинке парочку. —
Пост сдан, пост принят, — встав во фрунт, отрапортовал он
Ольге, которая на этот раз переломилась от смеха пополам.
Гуси сочли за благо отплыть подальше, а парочка благоразумно растворилась в сени берёз и ещё каких-то дерев.
— Ну что ты так смеёшься? — улыбнулся Аким. — Мало
того, людей, мягко говоря, озадачила, так ещё и гусей перепугала, — тихо шли по тропинке, и теперь он не стремился отодвинуть прижатый к груди локоть. — Мадам, а вам говорили,
что вы прекрасны? — решившись, поцеловал её в щёку.
— Вот с этого и следовало начинать, а не орать как собакой
укушенный,— остановилась и припала к губам молодого офицера.
«Почему так, — с затуманенным сознанием подумал Аким, —
целует в губы, а дрожат ноги».
В дачном одноэтажном домике Ольги царила тишина.
— Красота-а, — сидя у раскрытого окна на подоконнике,
теребил нависающую ветку яблони Аким. — Велосипедисты не
катаются, детишки не бегают, и главное — граммофона нет, —
сорвал яблоневый лист, понюхал и зачем-то пожевал.
— Голодный ты мой, — засмеялась Ольга на этот раз тихо
и ласково, поставив на стол нехитрую снедь. — Вина нет, лишь
бутылка пива, — оправдалась она. — А граммофон нам с мамой
не нужен… Это Варин брат-студент страдает от безответной
любви и слушает «Разбитое сердце».
— От любви к тебе? — не то уточнил, не то спросил Аким, усаживаясь за стол. — Когда мой брат страдал от любви к какой-то
выдуманной даме, то здорово бренчал на балалайке, — открыл
он пиво.
— Стаканов нет, лишь чашки, — села напротив него Ольга
и подпёрла щёку рукой. — Наконец-то, господин офицер, вы
соизволили обратить на меня внимание… Ну почему в детстве
вам больше понравилась Натали? Ей первой и елозящего червячка… и тёщин язык…
— Есть на свете, оказывается, такое странное чувство, как
любовь, — отхлебнул из чашки Аким и вытер ладонью губы.
61
Валерий Кормилицын
— И даже здесь, сидя со мной, вы её любите? — замерла,
ожидая ответа.
— Конечно! Но по какому-то странному стечению обстоятельств целую вас…
— И первой станешь любить тоже меня, — поднявшись со стула, пересела к нему на колени и ласково взъерошила волосы.
Чуть подумав, склонилась и нежно поцеловала в губы.
Ощутив прошедшую по телу мужчины дрожь, молча, без слов,
взяла за руку и повела к дивану.
Аким что-то хотел сказать, но она приложила палец к его
губам.
— Только не говорите, что вам срочно надо на вечернюю поверку…
Ему ничего не оставалось, как поцеловать её палец.
Отчего-то торопясь, она сбросила блузку и юбку.
Аким трясущимися руками пытался расстегнуть пуговицы
на рубахе, затем рванул ворот, рассыпав пуговицы по полу и,
отбросив снятую сорочку, обнял Ольгу, затем поднял на руки
и донёс до дивана.
И была ночь…
В раскрытое окно заглядывала любопытная луна, слабо освещая тело женщины, и окрашивая все предметы в комнате нереальным белесым цветом.
Губы устали от поцелуев… Тело устало от ласк… А ночь была
бесконечна, тиха и душиста…
Утром, проснувшись, Аким не сразу сообразил, где он, и что
было ночью — сон или реальность.
Раздетый, он один лежал на диване, и лишь весёлое солнце
наблюдало за его пробуждением, игриво прикасаясь лучом то
к щеке, то к руке, то к груди.
Громко чихнув и чертыхнувшись, он поднялся с дивана
и принялся одеваться, услышав:
— Будь здоров, милый... — и через секунду, — доброе утро!
— Спасибо, — озабоченно буркнул, надевая рубаху. — Ктото все пуговицы поотрывал, — ворчал он, стараясь не смотреть
на вошедшую в комнату Ольгу.
— Вам очень идут кальсоны, мой друг, — невесело улыбнулась она, почувствовав его отстранённость и даже холод.
Ничего не ответив, он продолжал одеваться.
«Волшебство ночи прошло, а с ней — поцелуи и любовь, —
грустно подумала она. — Да ты, сударыня, становишься поэтессой», — стараясь скрыть охватившую её печаль, постаралась весело произнести:
— Чайник вскипел.
62
Держава
— Спасибо. Нет времени, — застегнул пуговицы на белом
кителе и стал искать фуражку.
— Утренняя поверка дороже поцелуя? — крикнула ему вслед
и расплакалась, упав на диван.
Прижимаясь щекой к подушке, которой недавно касалась
его голова, она обессилено шептала:
— Хам, хам, х-а-м... — но в словах не слышалось злости,
а была нежность и любовь.
«И зачем мне эта любовь? — развалясь в продавленном кресле
и уронив на колени недельной давности газету, размышлял
Аким. — Пиитическая обстановка виновата: облака, берёзовые
кущи, зелёная травка, речка, солнышко... тьфу… Строй, уставы, стрельба по мишеням... вот что закаляем мужчину и делает
из него сурового солдата... а не качели с дамами и граммофонный вальс «Разбитое сердце». «Трансвааль» следует слушать
и пестовать в сердце ненависть к врагам, а не любовь к дамам, —
отбросив газету, бодро выскочил из кресла и подошёл к раскрытому окну. — Денщик молодец! Поддерживает морально, — прислушался к мощному храпу за перегородкой. — Заглушает
пение соловьёв, а портянками — прелестные запахи природы,
чем на корню уничтожает лирику, делая человека мужественным, злым и голодным, потому как даже чай ему некогда вскипятить… Козлов, он и есть Козлов. Микита — так он имя своё
произносит. Пойти, разве что, Глеба навестить… Вроде, не жарко, — высунул в окно руку. — О-ой. Совсем плохим из-за женщин стал. Так ведь дождь определяют, — попробовал рассмешить себя.
Не вышло.
— Козлов! — по-юнкерски рявкнул он.
За перегородкой послышалось почмокивание, кряхтенье,
зевки, бормотанье «Прости-осподи», шлепки босых ног и, наконец, произошло явление денщика народу.
— Микита… В строй захотел? — сидя на подоконнике, поинтересовался Аким.
— Никак нет! Ваше высокоблагородие, — без раздумий ответил Козлов.
— Чая нет. Булок нет. Колбасы нет… Чего — никак нет?
Про вино или пиво вообще речь не идёт… А ты целый день храпишь.
— Виноват, исправлюсь…
— За оставшиеся три года службы не успеешь, — горестно
покачал головой Аким. — Пулей Графа запрягать, — велел
ему, безысходно махнув рукой. — Да не Игнатьева, — заорал
вслед и засмеялся: «Всё же удалось поднять настроение, — ре-
63
Валерий Кормилицын
зюмировал он. — Даму у графа увёл… или меня увели», — задумчиво хлопнул дверью, выходя на крыльцо.
Проезжая мимо бараков Павловского военного училища,
помахал рукой, подумав, что как-нибудь следует заглянуть
к «павлонам» и узнать, чтут ли традиции по отношению к пажам, погладил по холке Графа.
«Кавалерию сразу видно, — слез с коня и прошёл в барак. —
Дневального у «грибка» нет, — навис над азартно резавшимися в карты «корнетами».
— Смирно, — тихо отдал команду и отметил, что по выправке «николаевцы» не уступят «павлонам».
Сзади гулко бухнула входная дверь.
«Дневальный тихонько выскользнул», — постарался
скрыть смех.
— Пулей доставить сюда портупей-юнкера Рубанова, —
распорядился Аким.
— Господин подпоручик, взводный командир Рубанов стоит
на посту у выгребной ямы, — доложил один из картёжников.
— Это шутка? — нахмурился Аким.
— Никак нет. Наряд не в очередь…
Юнкера были серьёзны.
— Вчера дежурил у порохового погреба, позавчера — у знамени, — добавил другой юнкер.
— Вольно, господа. Я его брат. Проводите кто-нибудь к секретному объекту, — хмыкнул Рубанов.
Стоявшего при шашке и винтовке брата увидел издалека.
— О чём мечтаешь, братец, — наплевав на Устав караульной службы, обнял Глеба.
— О монашестве! — коротко ответил тот. — Поставлен поручиком Абрамовым на особо ответственный объект, — щёлкнув каблуками, шутя отрапортовал Глеб.
— За что?
— За любовь!
— И у тебя любовь? — поразился старший брат. — И к кому,
если не секрет?
— К горничной одного армейской кавалерии полковника…
Сам понимаешь, я же не могу опуститься до горничной полковника пехоты, — поддел старшего.
«Повеселел немного», — с улыбкой отметил Аким:
— Почему же твоими нарядами руководит армеут? — удивился он.
— Наш эскадронный офицер, поручик Абрамов Иаков Иудович его родственник… Шурин, кажется: «Не для тебя полковник горничную держит», — обличил меня. Вон он собствен-
64
Держава
ной персоной на своих двоих скачет… Сейчас и ты с соседнего
края встанешь, — пришёл к выводу Глеб, с прищуром уставившись на подходящего поручика.
— Ещё два наряда не в очередь за допуск постороннего на
пост, — брызгал слюной гладко прилизанный, длинноносый
чернявый офицер. — Что вы тут? — вперился чёрными глазами в Акима.
— Какой умный, спокойный и тактичный офицер ваш начальник, — холодно оглядел с ног до головы поручика. — Потрудитесь с уважением разговаривать с гвардии подпоручиком,
а то ведёте себя как хамло и быдло, — чуть склонив голову набок, с интересом стал наблюдать за ответной реакцией.
Но она оказалась не той, что ожидали братья.
Поручик пожевал чего-то ртом…
«Удила», — подумал младший. «Трынчик»2,— усмехнулся старший.
Повернулся кругом и без разговора ушёл.
— Ну и офицеры у вас? — изумился Рубанов-старший. —
Кавалерия, кавалерия… Где дуэль с двух шагов из левольвертов? — хмыкнул, изуродовав слово.
— А вот кавалерию, братец, не тронь, — обиделся младший. — Не все у нас Иаковы Иудовичи, — выхватив шашку,
с улыбкой погонял роящихся мух.
— Смотри, чтоб они чего с поста не стырили, — уходя, дал
брату совет Аким. — Поручик придёт, всё взвесит…
— Отцу не говори, — закричал вдогонку младший.
— Да не-ет, только матери, — помахал рукой старший.
Коннице досталось на орехи не только от Акима Рубанова.
Великий князь Николай Николаевич, генерал-инспектор
кавалерии, сам гусар и отъявленный кавалерист, лично провёл
учебное занятие с «николаевцами».
Несколько часов эскадроны глотали пыль военного поля,
затем построились перед генерал-инспектором. Вспыльчивый
Великий князь провёл разбор учений.
Эскадрон старшего курса с прискорбием узнал, что состоит
не из корнетов, а из беременных курсисток Смольного института не совсем благородных девиц.
До сведения эскадрона младшего курса Великий князь довёл, что гарцуют они на хромых мулах и что это не кавалерийский строй, а ряды беременных торговок зеленью.
После полевого галопа с препятствиями пыльные благородные корнеты пришли, вернее, прискакали к выводу, что бере2
Правильно «тренчик» — кожаный ремешок для крепления чего-либо.
65
Валерий Кормилицын
менные курсистки по статусу стоят на ступень выше беременных чухонских торговок зеленью.
А вот у пехотных гвардейцев жизнь в Главном лагере протекала скучно.
Николай Николаевич радовал только российскую конницу.
До середины июля, согласно многолетней традиции, занимались строем и стрельбой.
— Даже выпить не за что, — грустно сидели в просторной
зале Офицерского собрания за огромным, накрытым белоснежной скатертью столом молодые офицеры и со скукой глядели
в распахнутые настежь окна.
— Господа! — встрепенулся Рубанов. — В Питере сейчас
вовсю отмечают столетие со дня рождения адмирала Нахимова… Помянем морского старичка, — поднял бокал с вином.
Народ радостно откликнулся.
— Рубанов, — воззвал Гороховодатсковский, — вы же газеты от безделья обожаете читать… Предложили бы какой-нибудь не тривиальный тост… За винтовку Мосина, револьвер Нагана, за шашку…
— За полковника Ряснянского в гренадёрке, — подсказал
Зерендорф.
— Вот именно… Сколько же за всё это можно пить?
— Давайте жахнем за белого, как собранская скатерть,
представителя дудергофской пожарной дружины, козла Шарика, — с ходу предложил Аким.
— Да ну вас, Рубанов. Господа, давайте, как всегда — за любовь... — поднял бокал с вином Буданов.
— За чью? — решил конкретизировать Аким. — За Ольгу
пить не хотелось.
— Ну, например, за любовь Великого князя Павла Александровича и Ольги Валериановны Пистолькорс…
«Опять Ольга», — вздохнул Аким.
— За эту любовь пить не стану, — возмутился Зерендорф. —
Мало того, что у дамы фамилия, мягко говоря, дурацкая…
— А мне нравится, — отхлебнул из бокала Буданов, — смешаны пистолет с корсетом…
— …Так ещё, — не слушал его Зерендорф, — устроила скандал, тайно обвенчавшись с Великим князем в Италии. Все офицеры его осуждают.
— Зато дамы очень поддерживают дочку камергера Карновича, — вставил веское своё слово Гороховодатсковский. — Девичья фамилия госпожи Пистолькорс.
— А чего её поддерживать? — стал спорить Аким. — К тому
же и имя мне не нравится…
66
Держава
— Муж этой дамочки — гвардейский офицер и адъютант Великого князя Владимира Александровича, а она его бросила, —
не мог успокоиться Зерендорф. — Так что император справедливо лишил своего дядю всех должностей, а ведь он гвардейским
корпусом командовал, чинов и званий…
— Ну да. В прошлом году Высочайше пожаловали чин генерал-лейтенанта, а теперь лишили звания генерал-адъютанта и запретили въезд в Россию, — согласился с товарищем Рубанов.
— Не бросай гвардейских офицеров даже из-за Великих
князей, — задумчиво произнёс Зерендорф.
— Так за что пить станем? Давайте за гауптвахту, приют
раздумий тяжких, — опорожнил бокал Гороховодатсковский.
— Господа! Прочёл в газете, что на московском скаковом
ипподроме была разыграна барьерная офицерская скачка на
две версты. В этой скачке на Артемиде князя Вадбольского ездоком был поручик Сумского полка. Пройдя около четверти
версты, Артемида упала, придавив седока. Поручик скончался… Выпьем за погибшего поручика, господа.
Офицеры встали и молча выпили до дна.
— Ничего, — когда сели, произнёс Зерендорф. — Скоро
«перелом», как гвардейцы называют переход ко второму этапу
сборов — три-четыре недели будут проводиться манёвры. Вот
уж повеселимся…
И до манёвров, и после Рубанов старательно избегал встреч
с Ольгой.
— Аким, ты чего не посещаешь одну, известную тебе дачу? —
интересовался Зерендорф. — Дамы приглашают тебя…
— Служба! — весомо и коротко отвечал он, вальяжно развалясь в кресле с книгой в руках.
Да и на самом деле начал уделять службе больше времени,
нежели остальные субалтерн-офицеры.
Полковник Ряснянский в корне переменил мнение о молодом подпоручике и ставил его в пример другим офицерам, даже
Гороховодатсковскому, от которого по утрам частенько попахивало чем угодно, но только не чаем.
Офицерская молодёжь стала подозрительно коситься на
Рубанова, особенно Зерендорф.
— Вот когда юнкером был, так себя вести следовало, — бурчал он. — Подводишь всё Павловское училище и бросаешь
трезвую тень на меня, твоего старшего портупей-юнкера.
— Дубасову привет, — отвечал в таких случаях Аким.
Закончился летний Красносельский лагерь, наступила
осень, и Натали вдруг перестала отвечать на письма. Но съездить в Москву Аким не имел возможности.
Служба!
67
Валерий Кормилицын
В октябре отец пригласил его в цирк Чинезелли.
— Сегодня молодые юнкера приняли присягу и, согласно
давней традиции Школы, что закончил и я, в цирке ежегодно
перед началом представления происходит неофициальная церемония чествования кавалерийских юнкеров. И их «земного
бога». Маму я тоже уговорил посетить цирк и забронировал
для всех нас ложу.
— Маман согласилась посетить не театр, а цирк? — ошарашено воскликнул Аким. — Ну что ж, тогда и я с вами…
Вечером подъезд цирка сверкал огнями, не уступая Зимнему дворцу.
И подъезжающих экипажей было не меньше.
Аким подкатил на извозчике и, проталкиваясь сквозь офицерскую массу кавалеристов, ловил на себе ироничные улыбки — чего
это пехтура здесь делает.
Отыскав ложу, расцеловался с матушкой, хотя виделся с ней
утром, ибо ночевал дома, и солидно пожал руку отцу, бесконечно раскланивающемуся с заполняющими соседние ложи генералами.
В цирке витал запах духов от пришедших с офицерами дам,
но его перебивал приятный для военного человека лёгкий запах юфти.
Аким глянул в партер.
Первые два ряда занимали субалтерн-офицеры с дамами,
старшие офицеры разместились в ложах, а третий ряд цвёл
красными бескозырками юнкеров.
— Время! — глянул на часы Рубанов-старший, и в эту минуту раздалась певучая, а не резкая, как в пехоте, команда:
— Юнкера-а! Встать… Смирно-о…
Разговоры стихли.
Третий юнкерский ряд дружно поднялся и замер. Следом
поднялись два первых ряда, старшие офицеры и генералы
в ложах.
Поднялись и их дамы, с улыбками разглядывая друг дружку, офицеров и юнкеров.
Генерал Рубанов тоже замер, серьёзно глядя на раскрытую
дверь входа, откуда, по традиции, должен появиться вахмистр
Школы, который почитался у юнкеров выше начальника училища и звался «земной бог».
А все генералы начинали с юнкеров.
Оркестр грянул «Марш Школы», вызвав у офицеров и генералов суровые мужские слёзы… И тут в дверях появилась
стройная, подтянутая фигура «земного бога».
Генералы, словно мальчишки-юнкера, вытянулись во фрунт,
с почтением и восторгом глядя на вахмистра Школы.
68
Держава
«Вот она, сила традиций», — подумала Ирина Аркадьевна,
с удивлением видя слёзы на глазах супруга.
Марш смолк.
В тишине замершего зала слышались лишь шаги «земного
бога», направившегося к центру арены и замершего там, подняв ладонь к бескозырке.
Он стоял в центре, и сам в эту минуту был центром мироздания для всех присутствующих кавалеристов.
По щекам офицеров и генералов текли слёзы восторга: у одних — от встречи с юностью, у других — от встречи с «земным
богом».
Аким замер, пристально вглядываясь в того, кто сегодня
стал центром вселенной…
К огромному удивлению, все преклонялись перед его младшим братом…
Ставшим для них «земным богом».
На генерал-адъютантском дежурстве Максим Акимович, сидя
за обеденным столом с императорской четой, хвалился младшим сыном.
«Жаль Великого князя Владимира Александровича нет…
Опозорил в прошлый раз перед императором, — вспомнил досадное недоразумение со старшим сынулей. — Но хоть Победоносцев, надеюсь, не пропустит мимо своих мясистых оттопыренных ушей, которые так любят рисовать карикатуристы,
известие о младшеньком и поймёт, что не такой уж я плохой
воспитатель, — глянул на уплетающего пельмени обер-прокурора. — Смотри-ка, и ухом не ведёт на моё торжественное повествование, — обиделся в душе Рубанов. — Слава богу, не
земному,а небесному, хоть анекдоты не рассказывает», — мысленно покуражился над Константином Петровичем.
— Максим Акимович, — отвлёк Рубанова от размышлений
царь. — 25 ноября в Москве пройдёт кавалерский праздник ордена Святого Георгия Победоносца, — как показалось Максиму
Акимовичу, с завистью глянул на его белый эмалевый крестик
в петлице. — Вы в последнюю русско-турецкую войну воевали
вместе с моим батюшкой и Великим князем Сергеем Александровичем, ныне генерал-губернатором Московии… Хочу попросить вас съездить к нему и поздравить от моего имени.
— Я помню, будто вчера было, как государь Александр Второй, наследник Александр Александрович и Великий князь
Сергей отправились в действующую армию, — отставив похожие на его уши пельмени, оживился обер-прокурор. — В 1877 году,
21 мая, после напутственного молебна в Царскосельском дворце я провожал их на вокзал. 20 лет Сергею Александровичу исполнилось, а сейчас уже 45. Идёт время… Мне тогда лишь
69
Валерий Кормилицын
50 было… Ваше Величество... что ваш папенька, царствие ему
небесное, что его младший брат, московский генерал-губернатор Сергей Александрович, оба являлись моими воспитанниками… Чего же я ему преподавал-то… Ага! Великому князю Сергею имел честь преподавать энциклопедию права… Если вы не
возражаете, Ваше Величество, я вместе с Максимом Акимовичем съезжу в Москву. Церковный парад заодно посещу…
— Ну конечно, — доброжелательно улыбнулся государь. —
Воля ваша, Константин Петрович, как я могу быть против…
— Вы дружили с Сипягиным, — поверх очков глянул на Рубанова Победоносцев. — Это был настоящий русский патриот
и просто хороший человек. Милости прошу вас завтра посетить
мой дом…. Литейный проспект, 62, — немного подумав, уточнил он.
Отказаться, выдумав какое-нибудь дело, Рубанов постеснялся и, отдохнув после дежурства, в 3 часа пополудни вошёл
в швейцарскую уютного особнячка, сразу попав в руки оберпрокурора Святейшего синода.
Пока в столовой накрывали стол, Константин Петрович провёл гостя в кабинет, дабы похвастаться собранной библиотекой.
«Вообще-то, зачем генералу книги, это его брат — профессор», — внутренне съязвил он.
— Моё московское детство прошло среди книг, — расположился в кресле у окна Победоносцев, предложив гостю соседнее кресло у рабочего стола, заваленного газетами.
«Обер-прокурор читает не только “Церковные ведомости”
или суворинское “Новое время”, — с любопытством бросил
взгляд на газеты Рубанов.
— …Семья жила литературой, — менторским тоном бубнил
хозяин. — Отец являлся членом Общества любителей российской словесности при Московском университете. Издавал популярный в то время журнал «Минерва». Печатал произведения
в «Новом Пантеоне отечественной и иностранной словесности»,
издавал журнал «Новости русской литературы». Занимался переводами, — взмахом руки указал на заставленную книгами полку.
«Цветник избранных стихотворений в пользу и удовольст­
вие юношеского возраста», — взяв с разрешения хозяина книгу, прочёл название Рубанов.
Затем взял тяжеленный фолиант и прочёл: «Избранные нравоучительные повести, удобные вливать в сердце чувство нравст­
венной красоты».
Увидев улыбку на лице гостя, Победоносцев, поднявшись
с кресла и подойдя к полке, пояснил:
— Ну конечно, сочинения отца сейчас отстали от нашего
времени и, кроме меня, никто их не читает, — с благоговением
взял книгу и прочёл: — «Направление ума и сердца к истине
70
Держава
добродетели». Но мне нравятся. А вот сочинения моего брата, —
вытащил из ряда забытых томов книжку «Библиотеки для чтения». — Путевые записки Сергея Петровича, открыв наугад,
с удовольствием прочёл отрывок. — Прекрасный стилист, —
похвалил брата. — Хоть вас несколько удивили оглавления, —
с долей обиды обратился к Рубанову, — но почитайте названия
статей в газетах, — указал на стол. — Пишущая братия элементарно обнаглела… Особенно некоторые жидовствующие корреспонденты, — кивнул на «Всемирную панораму». — Но приходится читать все направления. От «Русского знамени» до
пропперовской «Биржёвки».
— А в высшем свете острят, что обер-прокурор кроме «Мос­
ковских ведомостей» и «Почаевского листка» ничего не читает, — усмехнулся Максим Акимович, с уважением глянув на
Победоносцева.
— Прочтя большинство русских газет, — уселся тот в кресло, — явно убедитесь, что наша печать не что иное, как гнусный сброд людей без культуры, без убеждений, без чести, и орудие нравственного разврата в руках врагов всякого порядка.
«Выражается в стиле своего отца… Только тот о нравственной добродетели, а сын — о нравственном разврате».
— Наше несчастье в том, — устало потёр лицо ладонями, —
что народ при императоре Александре Втором вместе со свободой получил газету, а не книгу… Но книга — дело неспешное
и требующее размышлений. Газета — вещь скорая и в большинстве своём глупая… Рассчитанная на простаков информация, заставляющая не думать, а верить, показывающая, что
путь к обновлению, сиречь к разрушению, открыт… Дьявол
скрывается в мелочах. И оттуда переходит в головы простодушных людей. Нас спасёт только ВЕРА… А её-то и не стало…
Даже Великие князья перестали чтить православную веру и её
реликвии. Беседовал как-то с другом детства нашего государя
великим князем Александром Михайловичем, который вместе
со своим старшим братом критиковал Сергея Александровича
за Ходынку и требовал у императора его отставки. Так вот… Он
поведал мне, видимо, надеясь в душе уязвить, как обер-прокурора Синода, что, будучи ещё двенадцатилетним мальчиком
и впервые выехав из Тифлиса, где находился дворец его отца,
наместника Кавказа, в европейскую Россию, невзлюбил всё
русское… Ему не нравилось русское небо, просторы полей, дремучие леса и широкие реки: «Мне не нравилась эта страна, и я
не хотел признавать её своей родиной, — сказал он мне: «Мы
остановились в Москве, чтобы поклониться иконе Иверской
Божией Матери и мощам Кремлёвских святых. Иверская часовня была переполнена народом. Тяжёлый запах бесчисленных свечей и громкий голос диакона, читавшего молитву, на-
71
Валерий Кормилицын
рушили во мне молитвенное настроение. Во всей службе не
было ничего истинно христианского. Она скорее напоминала
мрачное язычество». — С детства неверующий человек… Его
отец, Великий князь Михаил Николаевич, брат императора
Александра Второго, не сумел передать сыну высоту православия… С которой наши предки отстояли ДЕРЖАВУ и раздвинули пределы ея до шестой части суши, — перекрестился Победоносцев. — А Великий князь Сергей — человек истинно
христианской веры и нравственности, что бы про него не говорили враги православия. Воспитывала его Тютчева, с детства
приобщая к традициям нашей отечественной культуры. Будучи супругой Ивана Сергеевича Аксакова и разделяя православно-патриотические взгляды мужа, старалась передать их своему воспитаннику. У мальчика были слабые лёгкие, и родители, по
совету врачей, семилетним отроком отправили его в Москву. Жил
он в Кремле. Икона Иверской Божией Матери и мощи Кремлёвских святых не оказывали на князя того ужасного впечатления, что на Александра Михайловича. Отрок Сергей сам пожелал присутствовать на архиерейском богослужении. Святитель
Филарет, митрополит московский, поручил своему викарному
епископу Леониду отслужить Божественную литургию в Чудовом монастыре. После службы Великий князь долго беседовал
с преосвященным Леонидом, и он позже рассказал мне, что
с этого времени началась его дружба с благочестивым отроком.
Говорили о многом. О вере, о монашестве, об Угреше, где в детстве побывал Великий князь Сергей, о молитве, что она всегда
должна жить в душе, что есть молитва открытая, а есть внутренняя, сокровенная… Два родственника — и такие разные
люди. Великий князь Сергей Александрович считает, что
у России свой путь, а Великий князь Александр Михайлович
мечтает, как он выразился, американизировать Россию….
Тьфу, прости господи! — вновь перекрестился обер-прокурор
Синода. — Американцы едут к нам учиться быстро строить железные дороги. По многим показателям Россия обогнала Американские Штаты. Люди у нас духовнее и добрее и думают не
только о деньгах, но и о душе…
После вкусного обеда и чашки душистого ароматного чая,
без которого Екатерина Александровна Победоносцева гостей
из дома не отпускала, Максим Акимович откланялся и поехал
домой готовиться к отъезду в Москву.
Его старший сын, ужинавший дома и узнавший о поездке
отца, стал напрашиваться ехать с ним.
— Отец, ну определи меня временно к себе адъютантом, —
просил он, — или ординарцем, да хоть вестовым.
Последнее слово, как водится в русских семьях, осталось за
женой.
72
Держава
— Максим Акимович, — со вздохом отложила она в сторону пирожное. — Пусть ребёнок там присмотрит за тобой… Чтото слишком активно отбрыкиваешься, кавалерист ты мой ненаглядный… Али кралю завёл? — рассмешила мужчин. — То-то
у соседа Пашки в прошлом годе кобель пропал, а у меня шуба
с искрой появилась…
Рубанов-старший задумчиво, склонив на бок голову, разглядывал супругу…
Вечером 23 ноября Рубанов-младший бодро топал в хвосте
кавалькады, попутно любуясь рекламой галош фабрики «Треугольник».
— Аким, не отставай, — услышал далеко впереди голос
отца, подумав, что когда-то всё это уже было.
Ускорив шаг, догнал тяжело пыхтящего от тяжести чемоданов денщика.
— Нижний чин, Козлов, — обернувшись и перебрасывая
с руки на руку лёгкий баульчик, поучал молодого солдата пузатый Антип. — Чего пыхтишь громче паровоза? Вид у тебя должен быть не только придурковатый, что ты уже освоил за год
службы, но и радостный, оттого, что услужаешь старшему унтерофицеру, всю свою жисть отдавшему царю-батюшке и армии.
«О-о! Тот же нумер вагона, что и в прошлый раз, когда с маменькой в Москву ехали, и стоит на том же месте, — с удовольст­
вием узрел грязного младенца, с аппетитом жрущего пропитанный угольной пылью шоколад.
Оставив вещи в купе, денщики побежали искать свой вагон
третьего класса. Затем целая ватага синодских служащих под
локотки завела в вагон и определила в соседнее купе своего бесценного начальника.
Через некоторое время Константин Петрович пригласил на
чай Рубановых и долго, со всевозможными подробностями,
рассказывал о своей жизни в Москве.
— Старею, что ли, — прихлёбывал он чай, — ибо воспоминания
о минувшем без конца всплывают в сознании. Снится детст­во.
Иногда, проснувшись, не сразу и поймёшь, где находишься, то
ли в Москве, в доме нумер 6 по Хлебному переулку, то ли в Петербурге на Литейном, 62. Приходится закрывать глаза
и перемещать сознание сюда, в старость и немощь… А как не
хочется. С вами так не бывает, Максим Акимович? — поинтересовался он, внимательно глянув в глаза собеседника.
— Никак нет, Константин Петрович. Чётко помню, где ночую, — хмыкнул тот.
73
Валерий Кормилицын
— Значит, молоды, и всё ещё впереди, — поглядел в тёмное
окно. — Вот прошлой ночью снова жил в детстве. На этот раз,
честно сказать, эпизод снился не очень приятный. Арбатские
пацаны заловили меня одного, надавали тумаков и натолкали
грязи из лужи за шиворот. Этих арбатских пол-Москвы ненавидело за наглость и высокомерие. Отпрыски крупных торговцев и офицерские сынки… Извиняюсь, — улыбнулся Рубановым. — Самые злодеи и аспиды жили на Сивцевом Вражке. Вот
туда-то во сне и попал. Били они не только хлебниковских…
Бегали к Скатёрному, на Молчановку, в Ржевский переулок,
дабы раскровянить носы и тамошним пацанам. Ну право слово,
аспиды, — в волнении снял очки Победоносцев: «Вы — сявки.
А мы — арбатские… Арбат — это сердце Москвы», — орали они
нам. Приходилось объединяться. Ножовый, Столовый, Трубниковский, Борисоглебский и Хлебный звали на помощь Поварских и Никитских… Вот тогда мы им задавали-и, — счастливо улыбнулся он. — Может, ещё приснится… Вот потому-то
я и стою за общину. Вместе — мы сила! Видно от этого больше
люблю хоровые песни, а не солиста. Одинокий голос так повлиять на мою душу не в силах. На секунду хор может замолкнуть,
чтоб пел один, но затем вступает и поддерживает солиста, поднимая душу слушателя ввысь, туда, где ангелы, солнце, синее
небо, и где мечта становится явью…
Уже за полночь, дослушав воспоминания Константина Петровича, откланялись и ушли в своё купе.
Московским утром денщики с трудом добудились господ и,
похватав чемоданы, потащили их на перрон.
Зевая и не спеша надевать китель, Аким с интересом наблюдал в окно вагона за трагической страницей из жизни денщиков, попавших в лапы московского патруля.
Артиллерийский подпоручик с пристрастием выяснял, у кого
нижние чины стащили кожаные чемоданы, и особенно напирал, почему при этом у старшего унтер-офицера прослаблен ремень на животе, а у нижнего чина и вовсе расстёгнут верхний
крючок на шинели.
— Тырите чемоданы, так будьте добры быть одетыми по
форме, — орал он.
В этот занимательный момент целая толпа синодских служащих во главе с каким-то епископом закрыла обозрение, расшаркиваясь со своим главным начальником и затем, уцепив
под локотки, повела его вдоль перрона на выход.
Когда поле боя очистилось, Аким увидел, что несчастных
денщиков, уцепив под локотки, артиллерийские солдаты тоже
собрались вести вдоль перрона, правда, не с таким почётом, как
обер-прокурора.
74
Держава
«Эге! Так и чемоданов потом не сыщешь, — вышел из вагона Аким, не успев застегнуть шинель.
Его явление привело артиллериста в неописуемый восторг.
— Господин подпоручик, — крупнокалиберным снарядом
подлетел он к Акиму, — почему не по форме одеты? — козырнул подошедшему капитану. — А ещё гвардеец, — радостно
усугубил пагубное поведение столичного офицера.
— Потому и не по форме, что бросился денщиков выручать, —
тоже козырнул капитану.
— Ах, так эти разгильдяи ваши денщики? — покраснел от
удовольствия подпоручик. — Именно ваш который?
— Мой — нижний чин, — привёл себя в порядок Аким и кашлянул в кулак.
Ситуация явно начинала его занимать.
— Так я и думал, — восхищённо, чуть не по слогам, продекламировал москвич. — Весь в своего офицера. Погляди-и-им, —
блаженствовал он, — каков ваш товарищ… Тоже, видимо, пузатый, как денщик, и ремни наперекося-я-к, — с понижением
тембра до музыкального темпа ларго закончил он фразу, побледнев и вытянувшись во фрунт.
Капитан, приблизившись к подтянутому генерал-адъютанту и козырнув, доложил о себе.
Тряхнув плечами и сбросив с локтей захапистые артиллерийские лапы, денщики независимо направились к своему начальству.
— Мух на московскую губу тащи, а не павловского гвардейца, — бросил своему тюремщику фразу из фельдфебельского
лексикона Козлов.
— Ну, бомбардир, в пушку тя ети, попадёшься мне в Петербурге, — процедил сквозь усы Антип.
— Сын, познакомься, бессменный адъютант Его Высочества,
капитан Джунковский. Подпоручик Павловского полка Рубанов.
В данном случае — мой адъютант, — улыбнулся генерал.
Вечером заехавший за ними в гостиницу Джунковский повёз гостей на приём к Великому князю и его супруге в Николаевский дворец Кремля.
Сергей Александрович не чинился и встретил их приветливо и по-простому, хотя нарядился в парадную форму — всё же
принимал равного по чину генерал-лейтенанта в генерал-адъютантском звании и к тому же посланника императора.
Аким восторженно глядел на Елизавету Фёдоровну, одетую
в элегантное строгое платье, и от растерянности неловко поцеловал её руку, чем вызвал улыбку жены Великого князя. Затем, вытянувшись во фрунт, представился генерал-губернатору Москвы.
75
Валерий Кормилицын
— А это — наши дети, — нежно улыбнулась мальчику и девочке Елизавета Фёдоровна, ведя под руку Рубанова-старшего
к накрытому столу. — Великая княжна Мария Павловна и её
младший брат, Дмитрий Павлович, — представила их.
Максим Акимович с трудом скрыл удивление, зная, что детей у супругов не было.
Когда гости расположились за столом, а воспитатель увёл
детей, Сергей Александрович раскрыл тайну:
— Дети моего брата Павла Александровича, имевшего глупость вступить в морганатический брак, за что разжалован
и уволен со службы… И лишен детей…
— Они не очень-то и нужны этой мадам Пистолькорс, —
кивком велела лакеям разливать по бокалам вино и подавать
ужин Елизавета Фёдоровна. — Их скончавшаяся матушка —
дочь греческого короля Георга Первого, а не какого-то там чиновника Карповича. Государь прав, что забрал у своего дяди
и его безродной супруги детей… Мы их воспитаем в духе любви
к Родине и православию, — обернулась на вошедшего лакея,
доложившего о прибытии обер-прокурора Синода.
— Никакого такта у Константина Петровича, — добродушно улыбнулась она. — На ужин к Их Высочествам опаздывает.
— Зачитался, наверное, нравоучительными повестями,
удобными вливать в сердце удовольствия юношеского возраста, — совместил названия книг Рубанов, чем вызвал улыбку
Великой княгини Елизаветы.
«В высшем свете её называют Элла, — осторожно и тактично любовался женщиной Аким, стараясь чаще глядеть в тарелку, нежели на губернаторскую супругу.
Сидевший рядом Джунковский, чуть подвинулся вместе со
стулом, уступая место усаживающемуся обер-прокурору.
Великий князь Сергей глядел на пожилого человека с лёгкой улыбкой, с жалостью думая, как постарел его учитель. Ел
он без аппетита и очень аккуратоно.
«Мадамам Камилле и Клеопатре Светозарской Великий
князь чрезвычайно бы понравился», — с трудом сдержал усмешку освоившийся уже за столом Аким, с интересом разглядывая продолговатое, породистое лицо московского генерал-губернатора с аккуратной, начавшей седеть бородкой и зачёсанными на
затылок тёмно-каштановыми волосами.
Его отец в это время тоже поднял глаза на Сергея Александровича.
«А ведь император подражает своему дяде», — перевёл
взгляд с золотой бахромы эполет на красную с чёрными полосами по краям Владимирскую ленту через правое плечо и белый
георгиевский крест.
76
Держава
«Даже артиллерийский подпоручик не сумел бы найти нарушений в форме Великого князя, — с уважением подумал
Аким. — Будет о чём рассказать Натали», — вспыхнул радостью,
на минуту забыв о находившейся рядом Великой княгине.
— Ваше высочество, — промокнув губы салфеткой, произнёс Рубанов-старший, — а ведь мы одно время вместе воевали
в Рущукском отряде в семьдесят седьмом году… Тогда ещё наследник, ныне почивший в бозе император Александр Александрович, направил вас в Рущукский отряд.
— Я долго просил отправить меня в какое-нибудь опасное
место, — улыбнулся Великий князь. — Что вы хотите — двадцать лет… Возраст, требующий любви и подвигов, — аккуратно
отложил вилку и пригубил из бокала.
— Столько сейчас моему сыну, — улыбнулся Рубанов-старший. — Но войны, чтоб совершить подвиг, нет.
— Вот и приходится ходить лишь со знаком об окончании
училища, — грустно произнёс Аким, развеселив Великую княгиню.
— И слава богу, юноша, что нет войны… Правда же, Константин Петрович? — обратилась за поддержкой к сыто пылаю­
щему ушами обер-прокурору.
— Конечно, правда, — разомкнул тот веки — видно, немножко придремал, и согласно покивал головой. — Не в обиду
петербуржцам будет сказано, — вспомнил что-то услышанное
или прочитанное, но москвичи шутят: «Почему Кутузову памятник в Петербурге поставили? Да потому, что он французам
Москву сдал», — закатился дробным старческим смехом, всплёс­
кивая от удовольствия ручками и раскачиваясь на стуле.
Великий князь изволил улыбнуться.
Элла шутки не поняла.
Рубанов коротко хохотнул.
Джунковский ел и был непроницаем.
Аким вспомнил и процитировал в уме Клеопатру Светозарскую: «В разговоре недостаточно наблюдать за выбором выражений, должно сверх того не давать лишней воли рукам, не делать гримас, не позволять качаться или вздрагивать корпусу
и не подплясывать на одном месте, как манежная лошадь. Всё
это до крайности смешно, тривиально и неестественно». — Вот
это да-а! — поразился он. — Когда мадам Камилла сумела вбить
в меня столь обширные познания этикета?»
Победоносцев, между тем окончательно проснувшись и пригубив чего-то, налитого лакеем, перешёл к анекдотам:
— Про Петра Первого, — уточнил тему. — Один монах у архиерея, подавая Петру водку, облил его, но не растерялся: «На
ком капля, а на тебя, государь, излияся вся благодать», —
77
Валерий Кормилицын
вновь зашёлся смехом. — Пусть на всех, здесь присутствующих,
изольётся благодать небесная и земная, — допил бокал до дна.
«Следует запомнить тост», — зашевелил губами Аким, повторяя текст.
Внимательный Джунковский сумел вовремя ухватить заскользившего со стула обер-прокурора и с помощью лакея увёл
его в соседнюю комнату.
— Стар. Стар становится батюшка Константин Петрович, —
пожалел старичка Великий князь.
«Стар и нелеп, — подумал Аким. — Спасибо, мадам Камилла его не видит. Воспитала бы почище, чем он семинаристов».
«Кроме нравственных фолиантов о душе, кто-то подсунул дедушке сборник скабрезных анекдотов», — постарался скрыть
ухмылку Рубанов-старший. И видя, что Великий князь наблюдает за ним, произнёс:
— Помню, осенью семьдесят седьмого года наследник приказал генералу Власенко произвести рекогносцировку по всему
фронту расположения Рущукского отряда.
— Я тоже вспоминаю об этом. То, что с нами происходит
в юности, на всю жизнь откладывается в голове, — задумчиво
пригладил бородку и улыбнулся Элле её супруг. — И даже случившиеся опасности принимают какой-то приятный романтический флёр, — дотронулся до белого крестика четвёртой степени, прикреплённого на колодке перед высшими орденами
России, согласно статусу, полученными сразу после рождения.
— И что же произошло тогда с тобой? — с интересом глянула на супруга Элла. — Ты всё время скрываешь от меня…
Не заметив предупредительного знака Великого князя,
Максим Акимович досказал давнюю историю:
— О произошедшем событии в то время много говорили в армии. Правая колонна генерала Власенко, где находился гвардии капитан Романов, была замечена неприятелем и подверглась
сильнейшему артиллерийскому обстрелу. Солдаты и офицеры ответным огнём несколько успокоили неприятеля, а рядом с капитаном Романовым взорвалась и завалилась набок пушка.
— Как давеча обер-прокурор Победоносцев, — видя, что
жена побледнела от переживаний, пошутил Великий князь. —
Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, —
остановил он разговорившегося генерала. — Главное — мы
живы. Жива Россия и жива Москва. Предлагаю выпить за лучший город на земле — Москву, — предложил тост генерал-губернатор.
Аким вновь сморщил лоб, стараясь запомнить: «Но Москву
переменю на Петербург», — решил он.
78
Держава
В день встречи двух генерал-адъютантов на Путиловском
заводе происходило молебствие по случаю выпуска тысячной
пушки.
По воскресному одетые рабочие, стоя рядами в гигантской
пушечной мастерской, истово крестили лбы, любуясь созданной их руками трёхдюймовой скорострельной красавицей.
Рядом с помостом, на котором установили именинницу,
стояли братья Дришенко.
Двадцатилетний Артём крестился и, увлёкшись службой,
временами подпевал диакону.
Его младший брат Герасим, с трудом сдерживая зевоту,
крутил головой по сторонам и подмигивал знакомым, мечтая
скорее усесться за стол с угощением.
Но служба затянулась.
— Тысячная пушка, выпущенная 24 ноября 1902 года, —
прочёл он надпись на щите возле пушки и тихонько охнул, получив локтем в бок от брата.
— Гераська, не вводи в грех, хоть разок лоб свой окаянный
перекрести, — зашептал Артём. — С Обуховского выгнали, дождёсси, и отсюда наладят, — склонился перед подошедшим
с иконой в руках батюшкой.
— А я что? — лениво перекрестился Герасим, с трудом
удержав зевоту. — Вес 21 пуд 26 фунтов, — зачастил он шёпотом, крестя лоб: «Пусть поп думает, что молитву читаю, —
с трудом удержал смех. — Поп — значит, пастырь овец правос­
лавных, — на этот раз хихикнул он. — Вот и стоим как бараны», — радостно отметил, что служба закончилась, и бросился
к столу.
Гремя скамейками, рабочие солидно рассаживались за накрытыми столами.
— Одно только пиво, ни водочки, ни винца, — вздохнул Гераська.
— Зато закуси море… Ешь — не хочу, — уплетал за обе
щёки Артём, запивая еду пивом.
Когда насытившись и поблагодарив за угощение начальст­
во толпа расходилась, к братьям подошёл худенький прыщавый очкарик в пальто с бобровым воротником и меховой
шапке.
«Ишь, какой справный прикид на очкарике», — позавидовал Гераська.
К его удивлению, прыщавый господин, особо не чинясь,
протянул руку и поздоровался с братьями.
— Инженер Муев, — представился он, чётко произнеся первую букву фамилии. — Иосиф Карлович. — И на всякий случай уточнил, — первая буква М.
79
Валерий Кормилицын
— Дришенко Герасим, — солидно пожал протянутую руку. —
В серёдке буква Ш, — тоже уточнил на всякий случай.
Артём молча пожал вялую мягкую ладонь, подумав, чего
это понадобилось от них молодому начальнику.
Оглянувшись, инженер произнёс:
— Привет вам, ребята, от Александра Васильевича Шотмана, —
сощурив глаза за очками, проследил за реакцией рабочих.
— Как он? — обрадовался Гераська.
«На хрена он нам сдался?» — засопел Артём.
— Всё нормально, — понизил голос Муев. — Работает под
другой фамилией на одном из военных заводов, — вновь покрутил головой. — Я больше месяца к вам присматриваюсь, —
подёргал прыщавой щекой.
«К девкам бы лучше присматривался, — недовольно нахмурился Артём, — то-то вся рожа в прыщах».
— Чего на улице мёрзнуть, пойдёмте в чайной посидим, —
вытянул руку в сторону заведения.
— Лучше в закусочную, — указал в другую сторону младший Дришенко. — Там антиреснее согрев получится, — сделал
тонкий намёк инженеру.
«Анженер всё понял правильно, — разливал водку Герасим, — недаром их столько лет уму-разуму учат».
— Мне чисто символически, — почти свёл большой и указательный пальцы Иосиф Карлович, показывая дозу.
«Вот такой у тебя и есть, потому-то вместо танцев на собрания ходишь», — повеселел Артём, поднимая стакан.
— За демократию, — прошептал тост Муев.
— А по мне, так лучше за трёхдюймовку, — выдвинул
встречное предложение Артём. — На Обуховском и вовсе громадные пушки производили.
— Тогда я за девиц выпью, — мигом сглотнул огненную
жидкость Герасим и, задохнувшись, долго махал ладонью перед лицом. — Фу-у, — выдохнул воздух. — Крепка царска
власть, — лениво взял с тарелки солёный огурец.
Есть не хотелось.
— Крепка, да не совсем, — ухватился за подброшенную
тему Муев, подумав, что зря Шотман ребят хвалил. Особенно
младшего. Алкоголик какой-то. На баррикады надо идти, а он
в закусочную норовит шмыгнуть. — Народ идёт в революцию,
чтоб бороться с ненавистным царским режимом, — сделал глоток из стакана и раскашлялся, уронив с носа очки.
«Револьцанер, мать его яти, — хмыкнул Артём, — вон как
башкой мотает, аж половину прыщей вместе с очками стряхнул».
Герасим аккуратно врезал инженеру по спине.
От удара у того выпучились близорукие глаза, словно узрел
приход революции, но кашель прошёл.
80
Держава
— Легче стало? — наливая в стакан, добродушно поинтересовался Гераська. — Али ещё полечить?
— Легче-е, — просипел Иосиф Карлович, вытирая платком
нос, глаза и стёкла очков.
— Да-а, — осоловело глянул на инженера младший из брать­
ев. — Мне про птичку ндравилось, — хотел встать и громко
продекламировать, но старший, зная повадки младшего, схватил того за локоть и усадил на расшатанный стул. — И тока
гордый буревестник... — подперев щёки ладонями, зашептал
Герасим, — над седой равниной моря... — сомлев, стал засыпать над столом.
— Совсем братка раскиселился, — подытожил ситуацию
Артём.
— Хто-о? Я-я-я? — поднял голову младший. — Неправда-а…
— Царские сатрапы, — зашипел Муев, — произвели аресты
наших товарищей в Саратове. Видно, мстят за летнее покушение на харьковского губернатора Оболенского…
— Бей царских сатрапов и заводских мастеро-о-в, — хотел заорать очухавшийся Гераська, но брат придавил его рот ладонью.
— Приятно было познакомиться, — вспомнил вовремя подвернувшуюся вежливую фразу Артём, — но пора пьяного револьцанера домой тащить.
— Вы, ребята, недовольных подыщите, да побеседуем на
досуге, — поднимаясь со стула, надел шапку Муев.
— Мне некогда, — сразу отказался Артём. — Добеседовались на Обуховском, — испортил настроение прыщавому интеллигенту.
Георгиевский праздник прошёл торжественно и с огромным патриотическим подъёмом. В городском манеже состоялся парад, в котором приняли участие все части московского
гарнизона, а также все кавалеры ордена Святого Георгия и все,
имеющие знаки отличия военного ордена.
Акиму выделили смирную лошадь, и он в ряду других
адъю­тантов расположился за генеральскими спинами, с интересом наблюдая за парадом.
Перед генерал-губернатором и генералами продефилировала московская конница, пехота и артиллерия. Завершили парад юнкера Александровского военного училища во главе с командиром батальона подполковником Кусковым.
«Неплохо шагают александровцы, неплохо, — оценил
Аким юнкерскую выправку, — но до «павлонов» им ещё далеко, —
сделал вывод. — Вечером обязательно к Кусковым-Бутенёвым
наведаюсь», — решил он.
81
Валерий Кормилицын
Однако вечером начинающий карьеру, не слишком ещё дородный швейцар дальше парадной двери его не пустил.
— Не велено, ваше благородие, — беспрестанно бубнил он.
— Да кем не велено? — удивился Аким. — Передай Бутенёвым, что прибыл подпоручик Рубанов.
— Не велено-с, — опять слышал в ответ.
И тут Акима бросило в жар: «Это Ольга, — понял он, отходя
от парадной двери. — Поделилась своим женским счастьем
с подругой», — перешёл на противоположную сторону и стал
глядеть на окна второго этажа старинного московского особняка, где в огромной восьмикомнатной квартире жили семьи Бутенёвых и Кусковых.
В одном окне свет не горел.
«Видно, комната Натали, — вздохнул Аким и, ссутулившись, пешком побрёл по тротуару, чтоб всё обдумать и остудить пылающую голову.
Он оказался прав. Именно из тёмного окна, чуть отодвинув
портьеру, глотая слёзы, глядела ему вслед Натали.
«Ну почему, почему, почему… — комкала полученное от
бывшей подруги письмо: “Мы любим друг друга”, — произнесла заученную наизусть и тысячу раз повторенную в уме фразу,
и не прошеные слёзы затуманили глаза. “Мы любим друг друга”, — вытирала платком слёзы. — Ну и кто он после этого?
Наглец и хам…» Но злости в сердце почему-то не было, а была
любовь и тоска. Которая всё усиливалась и усиливалась, по
мере того, как фигура Рубанова удалялась всё дальше и дальше. И переросла просто в невыносимую боль, когда силуэт любимого растаял в ночи: «Дура я. Дура. Следовало поговорить
с ним. Может, Ольга всё наврала, — с мстительным удовольст­
вием на мелкие клочки порвала письмо и швырнула на пол. — Да
нет. Так врать она не станет… Всё это было… Он целовал её губы
и не вспоминал обо мне», — отойдя от окна, ничком бросилась
на кровать, бессильно колотя кулачком безвинную подушку.
Первого декабря Рубанова назначили в караул Зимнего дворца.
Дежурным по караулам 1-го отделения Петербурга на этот раз
Ряснянский поставил капитана Лебедева, а рундом к нему — капитана Васильева, предоставив адъютанту полка дальше самому назначить трёх офицеров.
«Буду я ещё голову ломать», — ушёл в свою квартиру полковник.
Эльснеру ломать голову тоже особо не хотелось, поэтому,
просмотрев старые списки, он записал начальником караула
82
Держава
в Зимнем дворце поручика Яковлева и в помощь ему двух младших офицеров — Гороховодатсковского и Рубанова.
Морозило.
Стоя на разводе в первой линии, Аким переминался с ноги
на ногу и стучал сапогом о сапог.
— Испачкаешь голенища, — сделал ему выговор бывший
портупей-юнкер Гороховодатсковский, на что Рубанов безразлично отмахнулся рукой.
«Тут жизнь рушится, — подумал он, — любимая видеть не
хочет и на письма не отвечает... а он с сапогами привязался».
В это время прозвучала команда «Смирно!»
Важный Александр Иванович — капитан, а не повар, принял рапорт у своего друга, командира 2-й роты, счастливой обладательницы дрессированного кота, и под гром оркестра повёл караул по Миллионной к Зимнему дворцу.
«Нам-то ещё недолго идти, — печатая шаг, размышлял
Аким, — а вот Московскому полку или Финляндскому — целый час топать, — разглядывал бегущих по сторонам строя
мальчишек. — Орут, радуются... а как через десяток лет самим
служить время придёт, ни одного не сыщешь: кто единственный кормилец, у кого врождённое плоскостопие, а кто слышит
неважнецки, — мысленно ворчал Рубанов, уловив отменным
своим слухом, что оркестр играть перестал, а улицу наполнил
свист флейт и треск барабанов. — Ага! Это к Мошкову переулку
подошли, вон уже горбатый мостик виден, а за ним — и Зимний, —
чётко отбивал шаг, подходя к казармам 1-го батальона лейбгвардии Преображенского полка. — Сейчас, согласно обычаю,
наш оркестр грянет Преображенский марш, — вздрогнул от
мощных звуков и подпел: «Знают турки, знают шведы», — караул вышел на Дворцовую площадь и остановился перед Комендантским подъездом.
— Под знамя, шай — на краул, — чётко скомандовал Лебедев, увидев, как из открывшейся двери появился адъютант,
а за ним бородатый Евлампий Семёнович Медведев вынес знамя и встал перед караулом.
По команде Лебедева вздвоили ряды и, повернувшись направо, через Главные ворота, вошли во внутренний двор.
Входя в ворота, Аким услышал удар колокола на платформе.
«Старый часовой вызывает караул в ружьё, — отметил Рубанов, — а вон и комендантский адъютант с часами в руках за
нами наблюдает… Мечтает, наверное, чтоб какая-нибудь задержка произошла. То-то радости у него будет. Мигом коменданту Санкт-Петербурга доложит, а тот командиру полка пару
кислых слов напишет, вот и пойдут плюмажи трещать».
Новый и старый караулы построились и отсалютовали друг
другу, держа ружья «на караул».
83
Валерий Кормилицын
Взявши шашки «под высь», оба начальника сошлись у решётки и, опустив шашки, старый начальник караула доложил:
«Пароль Грозный, капитан Евменов».
В эту секунду на Петропавловской крепости бухнула пушка, объявив комендантскому адъютанту, что в Петербурге ровно 12 часов дня, и смена прошла вовремя.
Грустно убрав часы, тот отбыл в комендатуру, а караулы
под музыку направились в караульное помещение.
Вскоре пришли разводящие со сменёнными часовыми, Лебедев с Евменовым подписали караульную ведомость, и караул
лейб-гвардии Павловского полка приступил к несению службы.
— Ну что, господа, пройдёмте в наши апартаменты, — пригласил Лебедев своих офицеров. Пройдя через столовую с двумя столами, окружёнными стульями, расположились в креслах и на диванах небольшого помещения.
Лебедев, глянув на стоявшие на каминной полке часы,
уселся в кресло, первым делом озаботился питанием.
— Как, господа, будем завтракать? Каждый себе выберет по
вкусу или все возьмём одно и то же?
— Лучше одно и то же, — произнёс Васильев, взяв карточку завтрака у вошедшего лакея и зачитав меню.
После недолгих споров выбрали два мясных блюда, сладкое
и чай.
Лакей передал пожелания офицеров на кухню, а сам принёс и расставил на столе дворцовое пиво, водку, красное и белое
удельное вино.
— Ну почему всё это не вечером в офицерском собрании,
а на службе днём, — сглотнул слюну начальник караула. —
Вот бы мы с Никсом повеселились, — сел он за стол.
— Господа, когда подавать обед и ужин? — поинтересовался лакей.
— Как всегда. Обед в 7, а ужин часов в 11–12 вечера, — ответил Александр Иванович.
«Всё-таки они с собранским поваром родственники», —
пришёл к неожиданному умозаключению Аким.
Горе на любовном фронте не отразилось на его аппетите.
После завтрака он вместе с начкаром Яковлевым проверил температуру в солдатской караулке, перекрестившись перед этим
на икону с неугасимой лампадой в память погибших здесь чинов караула от лейб-гвардии Финляндского полка при покушении на императора Александра Второго.
— С юнкерских времён капитан Кусков приучил, — сообщил улыбнувшемуся поручику.
Затем проверили караулы в Зимнем дворце.
Из полка пришли экипажи, и Лебедев с Васильевым разъехались проверять караулы 1-го отделения по записке из комендантского управления.
84
Держава
Начальник караула Яковлев выходил к каждой отправляемой смене часовых проводить инструктаж, а Рубанов с Гороховодатсковским, снабдив посыльного вестового записками, направили его в Собрание, чтоб принёс от библиотекаря книги.
К 3 часам офицеры собрались в столовой. Лакей подал самовар, посыльный принёс из булочной печенье, пышки и пирожные.
После чая рунд с дежурным вновь уехали, а Рубанов, немного почитав, решил проверить караулы, а заодно и прогуляться по Зимнему дворцу.
Проходя мимо одной из комнат, почувствовал запах дыма.
«Ну куда столько свечей запалили? — подумал он. — А вдруг
портьера загорелась?» — втянул носом дым и чихнул.
Не раздумывая больше, принялся барабанить в дверь.
Никто не открывал. Приложив ухо, прислушался. Тишина. И явный, всё усиливающийся запах дыма из-под двери.
Увидев неподалёку на тумбочке телефон, яростно закрутил
ручку.
— Яша-а! — орал в трубку. — Вызывай пожарных и присылай свободных караульных.
Несколько солдат под предводительством Пал Палыча мигом вышибли дверь и вёдрами принялись заливать огонь, вовсю бушевавший у печи. Горел пол и чадило кресло.
Подбежавший лакей сообщил, что это квартира фрейлины
Тютчевой, и умчался её искать.
Солдаты выкинули в коридор дымившиеся стулья со столом, и тут Аким услышал какой-то визг под кроватью. Нагнувшись, увидел дрожащую таксу.
Когда, взяв псину на руки, вышел с ней в коридор, солдат
сменили пожарные, в азарте чуть не сбив его лестницей.
— Ещё козла Шарика бы прихватили… Зачем вам лестницато внутри?
— Брандмейстер с нами, а лестница завсегда могёт пригодиться, — дружно принялись крушить стену рядом с печью.
Пламя разгоралось всё сильнее и сильнее. Пожарные расчёты прибывали один за другим.
Услышав шум, гам и грохот, Аким выглянул в окно — то
подкатила ещё одна ватага пожарных.
Скачки орали друг на друга, выбирая место для своих упряжек. Прибывшие с пожарными собаки грызлись, выясняя, кто
вожак и чья пожарная часть лучше.
Усатый брандмайор кому-то орал в рупор.
Вся площадь и набережная были усеяны народом, в большинстве своём — советниками брандмайора…
— Что ты опять натворил? — перед Акимом стоял, держась
за сердце, белый, как лебедь, Александр Иванович.
— Но зато хоть не спал, — осчастливил его Рубанов.
85
Валерий Кормилицын
— Тимочка-а, — услышали они женский голос, — лапулечка моя, — то фрейлина Тютчева узрела свою собачонку.
Враз взбодрившийся Тимочка, от радости, что видит живую и невредимую хозяйку, деловито вцепился мелкими, но
острыми зубками в локоть спасителя, пытаясь урвать кусочек.
— Здесь съедаю-ю-т, — дурачась, заорал Аким, пытаясь отцепить от локтя собачью нечисть.
«А ведь 20 лет уже парню», — осудил его поведение Лебедев, мысленно суток на 15 прощаясь с супругой.
Фрейлина с трудом оторвала Тиму от лакомого куска и со
слезами на глазах чмокнула Рубанова в щёку.
Тут наступила относительная тишина — то подошёл сам Великий князь Владимир Александрович, случайно проезжавший мимо дворца, и, строго нахмурившись, произнёс:
— Что вы тут?
Доблестный Рубанов коротко и ясно доложил, что, проверяя караулы с капитаном Лебедевым, обнаружили пожар. Не
растерявшись, вызвали подкрепление и приступили к ликвидации загорания, попутно вынеся из пламени пострадавшую
таксу фрейлины Тютчевой.
— Объявляю вам благодарность, — рыкнул ужас СанктПетербургского гарнизона. — Оказывается, гауптвахта делает
из подпоручика человека, — уходя, изрёк он.
Немного покрасневший Лебедев, держась за многострадальный рубановский локоть с вырванным куском материи,
побрёл в караульное помещение.
Дабы подбодрить прямого своего начальника, Аким поинтересовался:
— Александр Иванович, на ужин что закажем?
У капитана из глаз, как давеча у фрейлины Тютчевой, покатились слёзы… А может, это Рубанову показалось.
На следующий день Великий князь, и особенно фрейлина
Тютчева, красочно описали перед всем светом подвиг подпоручика Рубанова по спасению пострадавших из огня.
Слух дошёл и до императора.
Максим Акимович млел, словно гимназистка, слушая дифирамбы своему сыну.
— Строгость всегда полезна, — развивал мысль за обедом
у монарха Владимир Александрович. — Человек чувствует
властную руку и идёт на подвиг.
Рубанову-младшему достались лишь устные похвалы, зато
капитан Лебедев, как руководитель и воспитатель молодёжи,
получил благодарность в приказе по Санкт-Петербургскому
воен­ному округу за подписью самого генерал-губернатора и по
совместительству командующего округом Великого князя.
86
Держава
На радостях в середине декабря умиротворённый ротный
предоставил мужественному спасителю такс целую неделю отпуска.
— В Москву, в Москву, — напевая, укладывал чемодан Аким.
Увидев вошедшую в комнату матушку, продекламировал:
— Карету мне, карету-у…
— Акимушка, сынок, что ты будешь делать один в этой Москве?
— О-о, маман… Многое!
— Ну что — многое?
— Встречусь с Натали… — И тут, по примеру папа, допустил огромную оплошность… — В газетах пишут, что 18 декабря в МХТ премьера «На дне». Причём одну из ролей станет
играть сам Станиславский…
На Ирину Аркадьевну снизошёл столбняк, но она быстро
избавилась от него, кружась по комнате и хлопая в ладоши:
— В Москву… В Москву… Карету мне, карету-у, — по-девчоночьи
вопила при этом.
У Акима выпал из рук вновь пошитый у Норденштрема
мундир. Он вяло улыбнулся матушке и подумал: «Папа наградил меня целой тысячей рублей, что не хуже благодарности по
Санкт-Петербургскому военному округу. Как славно я бы на
`
них кутнул в Москве без мама…»
— Звоню Любочке, — компенсировала минутный столбняк
бурной деятельностью. — Максим Горький — её кумир.
И снова вечером на вокзале Аким попрощался с грязнущим от
шоколада и угольной копоти питерским «чилдраном» и утром поприветствовал московский пивной Шаболовский завод.
«Ждут, когда поручиком стану, чтоб вывеску сменить», —
улыбнулся он.
Из номера гостиницы Аким позвонил капитану Джунковс­
кому и попросил заказать восемь билетов на спектакль: «Три
нам, а пять — Натали с родителями и чете Кусковых», — рассчитал он.
К его безмерному горю, Натали по-прежнему телефон не
брала, а немного растолстевший за это время швейцар в подъезд
не пускал.
Велев ему передать Бутенёвым-Кусковым билеты, Рубанов
поехал в театр.
На спектакле был полный аншлаг, и завзятые московские
театралы с недоумением взирали на пять свободных мест. А так
как Москва — это большая деревня, то по театру пополз слух,
что жена питерского генерала попросила у генерал-губернатора лишние билеты, чтоб по сторонам никто не сидел.
87
Валерий Кормилицын
«Ну уж эти питерцы… То-то они Кутузову памятник у себя
поставили».
— Чего это на нас все косятся? — шептала подруге Любовь
Владимировна.
— Да обсуждают мою шубу с искрой — песцовая или собачья, — рассмеялась Ирина Аркадьевна, с недоумением оглянувшись по сторонам, и развернула программку.
— Сатина играет сам Станиславский, — зашептала подруге. — Луку — актёр Москвин, барона — Качалов, Настю — знаменитая Книппер, а Ваську Пепла — Леонидов.
Аким краем уха безразлично слушал, кто кого играет, и всё
надеялся, что Натали придёт на спектакль.
Но поднялся занавес, показав убогие декорации пьесы, а места оставались свободными.
— Какой ужас, — шептала Ирина Аркадьевна. — Что за
реквизит. Обшарпанный стол, табурет, топчан за занавеской,
маленькое оконце и дрова на полу.
— Маман, ты не видела комнату Тютчевой после приезда
пожарных, — резонно заметил Аким, — потеряв всякую надежду на приезд Бутенёвых.
— Это не Зимний дворец, а ночлежка, где живут босяки, —
шептала в ответ Любовь Владимировна.
После первого действия зал гремел овациями и ревел:
«Браво-о».
«Пожарных скачков наняли», — попробовал развеселить
себя Аким.
После второго действия стоял и вовсе неимоверный гвалт,
особенно, как на сцену вышел автор в демократической чёрной
косоворотке и с папиросой в зубах.
Народ рыдал от восторга, когда спившийся ворюга провозгласил, что человек — это звучит гордо…
— Гениальный монолог, — шептала Любовь Владимировна, зайдясь от вопля «Браво-о» после слов странника Луки: «Во
что веришь, то и есть. Если истина разрушает приятную иллюзию, будь она проклята».
Ирине Аркадьевне спектакль категорически не понравился.
— Бессмысленная вещь с глупой философией… Это не Чехов: «Прав был Сипягин, — вспомнила убитого министра. —
Чёрный ворон России, — глянула на кланяющегося драматурга
с папиросой в зубах. — Принципиально брошу курить», — решила она.
Перед отъездом в Петербург Рубанов вновь навестил Бутенёвых, но повторилась старая история. Начавший жиреть швейцар, нагло топыря губы, вновь стал бурчать, что не велено.
88
Держава
«Нет, следует объясниться и поставить все точки над «i»», —
решил Рубанов, с удовольствием припечатав наглеца к стене.
Пока тот крутил башкой, соображая, где он и какой сейчас день и год, Аким не спеша поднялся на второй этаж и позвонил.
Дверь распахнул сам Бутенёв.
— Заходи, заходи, — обрадовался Рубанову. — Все куда-то
в гости уехали, — закашлял он. — А тебя пускать не велели, —
улыбнулся Акиму. — Дело молодое, сами разберётесь… Мы
тоже по молодости будь здоров, как с Верой Алексеевной ссорились, а всю жизнь вместе прожили, — пригласил гостя в комнаты.
Через час, когда Аким собрался уходить, Бутенёв крепко
пожал ему руку.
— Будешь на войне, ничего не бойся… Там всё может быть…
Ты, брат, как придётся умирать, шути над смертью... она и не
страшна будет…
Вечером Константин Александрович сознался домашним,
что принимал Рубанова.
Проплакав всю ночь, Натали решила, что если он придёт
ещё раз, следует сначала убить его, а потом простить. Довольная понятной только ей логикой, под утро она уснула, и ей
сладко снилось, что, взявшись за руки, они с Акимом куда-то
идут… Кажется, к восходящему красному солнцу…
Новый 1903 год Рубанов-старший встретил безрадостно.
«Это, наверное, оттого, что с Сипягиным в закусочную не
сходил, — вздыхал он. — Да ещё выпало генерал-адъютантское
дежурство, аккурат на Рождество. А праздничное дежурство,
как известно, лёгким не бывает».
К обеду прибыли почти все Романовы поздравить главного
родственника и его супругу. Приехала даже Мария Фёдоровна,
хотя недавно у неё с невесткой вышла размолвка, не понять
уже, по какому поводу, и Николай, мечась «между двух огней», как написал потом Великому князю Сергею, старался
примирить мама` и Алекс.
Чтоб до сына дошло, какая она бедная, одинокая и разнесчастная мать, Мария Фёдоровна стала вспоминать своего мужа,
отца ныне правящего государя, но все её воспоминания, как нарочно, скатывались к балам.
— Ах, какие балы были в моей молодости, — с лёгкой грустью
покачала головой. — Особенно любила так называемые
89
Валерий Кормилицын
цветные балы… Это, конечно, давняя традиция. Белые балы
для впервые выходящих в свет девиц или розовые для молодожёнов. Но 24 января 1888 года, как сейчас помню, в Зимнем
состоялся изумрудный бал. Я назвала его так, потому что зелёный — цвет надежды. Бальные платья зелёных оттенков и изум­
руды подчёркивали красоту женских лиц. А в следующем году, —
всплеснула руками, — 26 января, в Анничковом дворце был
дан знаменитый чёрный бал. Инициатором цвета являлась не
я, а мой супруг. Я лишь подхватила идею… Но вот по какой
причине, забыла, — беспомощно обвела взглядом сидящих за
столом Великих князей с жёнами.
— Пришло известие о смерти австрийского эрцгерцога. Не
жаловавший его Александр Третий готовившийся в Аничковом дворце бал не отменил, но распорядился быть всем в траурной одежде… Всё из-за того, что Австрийский двор организовал
большие празднества во время траура при Российском дворе.
— Да-да, Константин Константинович. Благодарю, что напомнили. Лишь у Победоносцева новость вызвала неудовольствие, а весь высший свет с энтузиазмом готовился к балу.
— Дамам о чёрном бале сообщили лишь за четыре дня, —
рассмеялся сидевший рядом с императрицей-матерью Великий князь Владимир Александрович.
— Это вам, сударь, смешно, а мне в то время было не до смеха, — с улыбкой произнесла его жена Мария Павловна. — Представляете, — обратилась ко всем присутствующим, — 22 января
к нам во дворец приезжает гофмаршал Оболенский и с ухмылкой
объявляет, что в четверг будут танцевать в чёрных платьях…
Ужас! — рассмеялась она.
— Никогда дамы не выглядели так привлекательно, как на
этом балу: чёрные веера, чёрные по локоть перчатки, усыпанные бриллиантами чёрные платья, — поднял рюмку Константин Константинович.
— За Рождество, господа. Вы действительно поэт, — подняла рюмку Мария Фёдоровна.
— Нет, выглядели… — стала спорить супруга Владимира
Александровича. — Мы с мужем первыми провели историчес­
кий бал в конце января далёкого уже 1883 года. У вас, Ваше
Величество, — улыбнулась вдовой императрице, — был прелестный костюм русской царицы семнадцатого века.
— О-о! Я и сейчас помню отороченную соболиным мехом
парчовую шубку с золотыми цветами. И всё усыпано бриллиантами, жемчугом, рубинами… Эскиз костюма срисовал с настоящего князь Григорий Гагарин. Вы правы, Машенька, исторический бал не уступит цветному. Лишь мой супруг-император
был в простом генеральском мундире, — вздохнула Мария Фёдоровна.
90
Держава
— Зато все Великие князья нарядились боярами, воеводами, витязями, — улыбнулся другой брат почившего императора, Великий князь Сергей.
— Да и мой бал в начале царствования был неплох, — глянул на сидевшего в конце стола Рубанова Николай. — А давайте через две недели проведём ещё один исторический бал, —
вдохновился он. — Это не четыре дня. Дамы вполне успеют
платья пошить… 22 января в Зимнем дворце состоится костюмированный исторический бал, — несильно хлопнул ладонью
по столу.
И здесь началось…
Петербургские портные стали нарасхват. Старичок Норденштрем, надев очки, занялся архивными изысканиями, ибо
пошли заказы не на мундиры, кители и шинели преображенцев, кавалергардов и конногвардейцев, а на костюмы стрельцов, бояр, сокольничих, окольничих, ловчих.
Статские высшие чиновники решили нарядиться думскими и посольскими дьяками.
У дипломатического корпуса пользовался успехом костюм
стольника Потёмкина, ездившего послом в Англию, ибо в министерстве висела его гравюра.
А вот для офицеров гвардии — стольник был не послом, а ассигнацией.
Так как все портные, не разгибаясь, горбатились ночи напролёт над заказами, Ирина Аркадьевна ринулась в Москву
к госпоже Ламановой и заказала портнихе сарафан с кокошником. Рубанов-старший, не мудрствуя лукаво, заказал костюм
воеводы с деревянной позолоченной булавой в придачу.
Костюмом для Николая озаботились художник санктпетербургских императорских театров Пономарёв и директор
Эрмитажа Всеволожский. Из оружейной палаты они затребовали различные предметы царского костюма, в которые вошли
даже жемчужные запястья, принадлежавшие сыну Ивана
Грозного Фёдору Иоанновичу. В качестве дополнения к наряду
взяли подлинный жезл царя Алексея Михайловича.
Александра Фёдоровна, ясное дело, выбрала костюм мос­
ковской царицы.
Гвардейские полки, хотя они в основном были сухопутные,
штормило.
Офицерам личное приглашение посылалось редко. В лейбгвардии Павловский полк пришло сообщение, что на Большой,
или, как его ещё называли, Николаевский бал, должно прибыть четыре офицера, одетые не в свои мундиры, а в историчес­
91
Валерий Кормилицын
кие костюмы сокольничих, присланные гофмаршальской частью
в полк.
Полковник Ряснянский выстроил офицерский состав и огласил условия.
— Так вот, господа, кому сии костюмы подойдут, те и станут танцевать на балу. От нас всего четыре офицера, а от конногвардейцев и кавалергардов — по пятнадцать, — довольно
усмехнулся он. — Это, конечно, очень почётно, но павловцы не
паркетные «шаркуны», а солдаты… Может, кто своей волей
вызовется пойти на фронт… э-э-э, на бал?..
Офицеры сурово молчали.
— Да, бал — это не парад, — сделал вывод Ряснянский. —
Ну что ж, господа, тогда начинаем примерку присланной амуниции.
Ясное дело, или, как выражался фельдфебель 1-й роты, ясная кокарда, примерка началась с субалтерн-офицеров, и всем
древний наряд оказался в пору.
— Вот и прекрасненько, — чему-то обрадовался полковник. —
Мы, ветераны, и на частных балах потанцуем, а молодым воинам следует начинать с официальных. Подпоручики: Буданов,
Гороховодатсковский, Зерендорф и Рубанов будут высоко нес­
ти честь полка на Николаевском балу, — отпустил других офицеров. — Прошу вас, господа, в портретный зал.
— Так мы пока не провинились, — по своей привычке стал
спорить с начальством Буданов.
— Ты сначала усы отпусти, а потом господину полковнику
перечь, — мигом поставил его на место Ряснянский. — Помните, господа, что вы едете во дворец не развлекаться… Это вам не
частный бал. Вы едете выполнять боевое задание… И ваши
улыбки здесь неуместны, — сурово оглядел молодых сокольничих. — Ну что у вас на головах? — с жаром воскликнул он, —
обозревая обитые горностаем шапки. — Будто дам через Неву
возить собрались, — скрипнул зубами. — Ну ладно… Ваша основная задача — танцевать. Дамы высшего света не должны
простаивать у стены. Как увидите одинокую даму, хватайте её,
и в строй… Пардон, в круг. Хватит смеяться… Толпой не стойте, рассыпайтесь по залу... но не маскируйтесь складками местности: буфетами, столами с закуской, а всё время ищите свободных дам. Понятно?
— Так точно! — подытожил Буданов. — Разрешите вопрос.
— Разрешаю, — нахмурился полковник.
— А честь старшим по чину отдавать?
— Так я и думал, Анатолий Владимирович, что ты какую-нибудь заковыку подсунешь. Честь старшим всегда отдаётся... — задумался полковник.
92
Держава
— Ну да. Боярам, воеводам… А вот ловчий — старше сокольничего?
— Так! Вольно, разойдись, — рассвирепел Ряснянский. —
И если хоть на минуту после бала останетесь в этой одежде, гауптвахта вам обеспечена. А обо всех ваших ляпах на балу я узнаю
у одной знакомой гофмейстерины.
Двадцать второго января в половине девятого вечера к ярко
освещённому Зимнему дворцу подъезжали сани и кареты с приглашёнными на бал.
Как и положено, Великие князья проходили через Салтыковские ворота, стольники, посольские и думные дьяки чередой тянулись через Иорданский вход, а бояре, воеводы, сокольничие и стрельцы с жёнами и без оных имели привилегию
войти через Командирские ворота.
«Януарий… Мороз лютует», — вышел из кареты на полозьях воевода Рубанов, бережно придерживая позолоченную
булаву, и погрозил оной жандарму, куда-то направляющему
кучера Ванятку.
Жандарм, вытянувшись, козырнул воеводе, раскумекав,
что был бы ловчий, али стрелец какой, тады можно ба и поцапаться… А с воеводо-ой... шалишь, брат… Не иначе — генерал
маскируется…
Максим Акимович, подав руку боярыне, помог выбраться
из кареты.
Голову Ирины Аркадьевны украшал кокошник, а не горнос­
таевая шапка, потому она быстро прошла в подъезд.
Привычно поднимаясь по застеленной ковром мраморной
лестнице, оглядела себя в огромное зеркало, поправив жемчужное ожерелье на шее.
Серьёзные церемониймейстеры двигались в толпе приглашённых, важно держа в руках чёрные жезлы и помогая заблудившимся пройти в свои залы.
Романовы, по-традиции, собрались в Малахитовом зале и ревниво оглядывали старинные одежды.
«Хотя царский наряд сшил театральный костюмер Императорских театров Каффи, а шапку изготовили в шляпной мас­
терской поставщиков Высочайшего двора братьев Брюно, —
размышлял Великий князь Александр Михайлович, — мой
костюм сокольничего ничем не хуже, — оглядел в зеркале белый с золотом кафтан с нашитыми на груди и спине золотыми
орлами, розовую шёлковую рубашку, голубые шаровары и жёлтые сафьяновые сапоги. — А государь для своего великолепного наряда недостаточно велик ростом», — язвительно улыбнулся он.
93
Валерий Кормилицын
В половине десятого вечера гофмаршал, поклонившись Николаю, зашептал:
— Ваше Величество, гости собрались в Романовской галерее.
— Благодарю! — ответил император и по-доброму улыбнулся. — Господа родственники, прошу строиться и готовиться
к выходу.
Всё было расписано по минутам. Царь с Великими князьями и их жёнами торжественно прошёл в Николаевский зал,
и все приглашённые, шествуя попарно, в чём была заслуга церемониймейстеров с жезлами, «отдавали» русский поклон царс­
кой чете.
Воевода Рубанов при этом с грохотом уронил на паркетный
пол деревянную с позолотой булаву, чем привёл в восторг царя,
царицу и присных.
Гофмаршал, мысленно перекрестившись, вцепился в свой
жезл с венчавшим его двуглавым орлом на шаре из слоновой
кости.
Гофмейстерина в ужасе схватилась за сердце, а Ирина Аркадьевна фыркнула, едва сдержав смех.
Николай, ухватившись за жезл царя Алексея Михайловича
и с трудом сохраняя значительный, как у церемониймейстера
вид, поклонился в ответ.
Александра Фёдоровна, забывшись, сделала реверанс, чем
безумно развеселила себя и императора.
«Бал явно удался, — с удовольствием подумал Николай. —
Вон как моя Аликс радуется».
Хмурился лишь Великий князь Владимир Александрович,
держа под руку обвешанную фамильными драгоценностями
супругу: «Что папа, что сынок эти Рубановы. Никакой дисцип­
лины… А государю, смотрю, понравилось».
После поклонов — обязательный придворный полонез.
Николай взял за руку супругу старшины дипломатического корпуса.
Великие князья, согласно ритуалу, пригласили на государст­
венный танец жён дипломатов, а послы танцевали, вернее,
важно вышагивали с Великими княгинями.
Бледный от пережитых волнений гофмаршал, окружённый
верными суровыми церемониймейстерами, шествовал перед
царём, расчищая проход.
Гости пятились по сторонам, уступая путь шествию.
Обойдя зал один раз, поменялись партнёршами.
Затем начинался вальс. Здесь уже кружились в танце сокольничие, окольничие, ловчие и стрельцы.
Воеводы с боярами ушли играть в карты.
— О-о-х, красота-а, — расселись за столиком с картами два
воеводы с боярином.
94
Держава
— Милейший, принеси-ка шампанского, — велел пробегавшему лакею боярин, он же генерал от инфантерии Драгомиров.
— Вы правы, — поддержал его вислоусый, похожий на запорожца, пишущего письмо султану, воевода, он же генералмайор Троцкий. — Ни музыки, ни шума разговоров, а главное —
прохладнее…
— Сутолока утомила, — выложил на стол виновницу переполоха — булаву, воевода Рубанов.
Расторопный лакей уже разливал по бокалам шампанское,
облив белую перчатку воеводы Троцкого.
— Ну и дурак же ты, братец, — снял перчатку генерал-воевода.
— Так точно, Ваше превосходительство, — гаркнул лакей,
примирив генерала с жизнью.
— Видно из солдат? — успокаивающе похлопал провинившегося по руке.
— Так точно. Унтер-офицер лейб-гвардии Семёновского
полка. Обходительным манерам до конца не обучен. Вот ежели
бы маршировать приказали.
— Ничего, ничего, научишься, — отпустил его Драгомиров. — А вот вас бы, Владимир Иоанникиевич, — обратился
к Троцкому, — при императоре Александре Третьем, выйди вы
без перчаток, мигом упекли бы на гауптвахту. Как сейчас помню, — начал раздавать карты, — в 1890 году на одном из январских балов выпившие за ужином офицеры позволили себе маленькую, по их понятиям, вольность… Гвардейцы же… Пошли
танцевать без перчаток. Но император не считал нарушение
формы одежды мелочью. На следующий после бала день четырёх офицеров посадили в Комендантскую.
— Ха! Пустяки какие, — положил на стол карты Троцкий. —
В 1882 году на Большом балу после принятия горячительных
напитков я и вовсе во время исполнения польки начал танцевать вальс. Вот скандал был, — радостно произнёс генерал. —
Меня даже из лейб-гвардии Павловского полка в пехотный перевели.
— То-то вы в 55 лет всё генерал-майор, — уколол товарища
Драгомиров.
— Пустяки, дослужусь ещё до генерала от инфантерии.
— А меня зато сам Александр Третий жучил за расстегнутый крючок, — с завистью глянул на Троцкого Драгомиров. —
А теперь что? Половину ловчих со стрельцами на губу пересажать следует, а никому и дела нет, — в раздражении бросил на
стол карты. — Во времена Александра Первого и Николая Первого дисциплина соблюдалась жёстко. Римского-Корсакова исключили из гвардии за то, что позволил за ужином расстегнуть
мундир. На представлении об увольнении помета: «Высочайше
95
Валерий Кормилицын
поведено мундира Корсакову не давать, ибо замечено, что оный
его беспокоит. 20 февраля 1821 г.» Так вот было. Потому —
дисциплина.
— Самого Лермонтова Великий князь Михаил Павлович отправил под арест прямо с бала в Царском Селе за неформенное
шитьё на воротнике и обшлагах вицмундира. Лермонтова-а! —
с завистью вздохнул Рубанов. — А я вот ничем таким не прославлен, — загрустил он.
— Как? А булаву нынче кто уронил? — захмыкал Драгомиров и его поддержал Троцкий. — То-то батюшку-царя развеселил… Эй, братец, — остановил пробегающего мимо лакея, —
чем народ изволит заниматься?
— Так это, Вашвысокопревосходительство. Танцы пока закончились, и все гужом двинулись на концерт в Эрмитажный
театр.
— Ну коли так, принеси-ка нам ещё бутылочку… Да прям
с подо льда бери.
— Глянул я, сплошной бомонд пришёл, а не нормальные генералы, как мы, — вздохнул Троцкий, ожидая лакея.
— Да-а, кого только на бал не приглашают. Фабрикантов
с жёнами даже, — постучал булавой по столу Рубанов, завидя
спешащего к ним лакея. — Ты где это, братец, запропал? Будто
в девятивёрстный поход ходил, — развеселил Драгомирова.
Отсмеявшись и выпив шампанского, тот продолжил тему:
— Раньше появление так называемых нестатусных лиц вызывало огромное негодование высшего света. Помню, в 1884 году на
Большом балу появилась дочь парижского Ротшильда — Ефруссия… Высший свет был в шоке. Кусок рябчика в горло не лез, —
хохотнул он, — хотя все знали о контактах Александра Третьего и российского министра финансов с Ротшильдом. Но для
русской аристократии он оставался не более, как «одесским
купцом», — вновь загоготал генерал, стуча ладонями по столу.
«Уроженец Конотопа, хоть и генерал от инфантерии», —
добродушно глянул на Михаила Ивановича Рубанов:
— Таинственная сила петербургских салонов, — отхлебнув
из бокала, промолвил он. — Даже сам Александр Третий не мог
осилить мнение света. Через четыре года после Ротшильда лорд
Черчилль лично просил императора выдать ему с супругой
приглашение на бал, но ярый апологет традиций Александр
Третий распорядился допустить их лишь на хоры одной из зал,
дабы те могли хотя бы посмотреть на шествие…
— Вот она, волшебная сила высшего света, — от души пригубил из бокала Троцкий. — Братец, — увидел он лакея, нёсшего ещё одну бутылку, — ты, видимо, был отчётливым унтером…
Друзья-генералы согласно покивали головами.
96
Держава
— …Чем там общество занимается? — докончил он мысль.
— Так это… Спектаклю в Павильонном зале глазеют…
— Ну тогда ещё посидим, — обрадовался Рубанов. — Что
же ты, господин унтер-лакей, бездействуешь? — подставил ему
свой бокал.
— Как ужинать, это, гужом пойдут... ты, мил-человек, нам
просигналь, — велел служивому Драгомиров.
— Ваши сияси, — вскоре доложил тоже изрядно принявший на «унтерскую» грудь лакей. — Опосля спектакля, сплясав «Русского», гости строем направились ужинать… Столы накрыты в Испанском, Итальянском и Фламандском залах
Эрмитажа.
— Молодец! — похвалил героического лакея Драгомиров,
поднимаясь из-за карточного стола. — Пора вливаться в сливки общества, — допил из бокала.
— Почему сливки, а не шампанское, — развеселил генералов Рубанов.
После ужина, когда вновь начались танцы, они тихо, поанглийски, как учил лорд Черчилль, затерялись в многочисленных залах дворца, с азартом принявшись за карты.
Рубанову катастрофически не везло — проиграл даже булаву.
Через несколько дней давали так называемый Концертный бал.
От гвардии ангажировали 65 офицеров.
— Господа, — собрал в портретном зале подпоручиков Ряснянский. — Вы весьма понравились своим поведением моей
знакомой гофмейстерине… Кроме младшего унтер-офицера Рубанова, — подкрутил усы полковник, глядя при этом на Буданова.
— Почему унтер-то, да ещё и младший? — возопил «разжалованный».
— Нарушая все приличия, опережая иногда даже Великих
князей, вы нагло кружились в танце то с княгиней Зинаидой
Юсуповой, — вновь подкрутил усы, — то с самой Елизаветой
Фёдоровной, старшей сестрой императрицы.
— Великая княгиня Эллочка, — выставив ногу вперёд, произнёс Рубанов, — сама посылала ко мне офицера с просьбой
пригласить её на танец, — с удовольствием глядел в выпученные полковничьи глаза, с трудом скрывая улыбку.
Не выдержав, закатился смехом. Его радостно поддержали
подпоручики. Через секунду рассмеялся и полковник.
— Не-ет… На Концертный бал вы, сударь, не пойдёте, —
вытер он глаза платком. — Чего же больше не гогочете, мистер
Рубанов? — закрутил вверх усы, высокомерно окинув взгля-
97
Валерий Кормилицын
дом Буданова. — Я вместо вас пострадаю… Да шучу… Ни в жизнь
не променяю знаменитую гренадёрку на шапочку ловчего.
— Сокольничего, — поправил начальство пришедший в себя
Рубанов.
— Жаль, дочка Великого князя Владимира, Елена, в прош­
лом году замуж вышла. Вот уж, кто танцевать любила, — мечтательно почесав безусую губу, произнёс Буданов.
— И вы приглашали её? — почтительно поинтересовался
Зерендорф.
— Ты ещё слишком молод, чтобы это знать, господин подведомственный, — напустил туману подпоручик.
— Танцы — это хорошо! — подытожил Гороховодатсковский. —
Особенно мне понравился придворный оркестр в костюмах трубачей царя Алексея Михайловича. Они так весело жарили мазурку, — привёл в ступор полковника.
— Кого жарили?.. Подпоручик, вы явно посещаете пристанционный буфет вместо ресторана «Додон», — пришёл он
к выводу.
На отлогом склоне горы с редкими елями и соснами, возле
трёх упряжек с санями, у небольшого костра расположилась
живописная группа охотников.
— Жареный заяц много антиресней живого, — рассуждал
бородатый рабочий, из горлышка длинной тёмного стекла бутылки громко прихлёбывая пиво и указывая пальцем на несколько заячьих тушек в санях. — А ежели подрумянить до
хрустящей корочки, ску-у-с чисто лимонад-фиалка, — вновь
приложился к бутылке.
Василий Северьянов не слушал его, задумчиво разглядывая
раскинувшиеся внизу старинные одноэтажные улочки Златоуста, города российского булата.
Отсюда, с невысокой горы, хорошо был виден военный завод, где работала расположившаяся у костра дюжина охотников,
и двухэтажный с мезонином, каменный дом горного начальника
Златоустовского горного округа Анатолия Александровича Зеленцова.
Александр Шотман лениво подкладывал в нещадно чадивший костерок мёрзлые тонкие колючие веточки.
— А ведь, товарищи мои дорогие, власти вновь хотят крепостное право в России возродить…
Охотники непонимающе уставились на произнёсшего эти слова черноволосого молодого парня, года полтора назад устроив­
шегося на завод вместе со своим рыжим конопатым другом.
98
Держава
— То есть, как это, крепостное право? — забыл об «антиресном» зайце бородатый рабочий.
— А вот так, товарищ Филимошкин, — бросив в костёр все
ветки, тоже хлебнул из бутылки Шотман. — В новых расчётных книжках, оговаривающих условия найма на работу, ни
слова не написано о правах, полученных рабочими после отмены крепостничества…
Нахмурив лбы, охотники с недоумением разглядывали черноволосого парня, обдумывая его слова.
Все они относились к крестьянскому сословию.
— А ведь и взаправду так, — схватился за ружьё сидевший
неподалёку от костра нестриженый, весь какой-то неухоженный и помятый, с въевшейся в заскорузлые пальцы и ладони
грязью, токарь казённого Златоустовского оружейного завода.
— Рано пока из ружья палить, товарищ Симонов, рано, — легко поднялся на ноги и подошёл к костру Северьянов. — Влас­ти
вновь мечтают закабалить народ… Вот и исчезла ссылка на царский манифест 1861 года в новой расчётной книжке, — сел на
облучок саней. — Тпр-р-у, — схватив вожжи, осадил встрепенувшуюся лошадь. — Вот так в свои рабочие руки мы должны
взять администрацию завода, — натянул он вожжи, задрав лошади голову. — Начальник горного округа и не рыпнется, если
мы, рабочие, дружно потребуем вернуться к старым расчётным
книжкам, — бросил вожжи на сани.
— Наша партия «Союз народных прав» должна выпустить
листовки с этим требованием, — подошёл к другу Шотман
и встал рядом. — А если требования не удовлетворят, будем
бас­товать. Не допустим возрождения крепостного права, —
глянул в сторону завода и широко перекрестился на купола
примыкавшего к нему Свято-Троицкого собора, незаметно подмигнув Василию.
Большинство рабочих, отложив ружья, тоже перекрестились на кресты собора.
— Мужики, ну какое крепостное право? — сняв шапку и несколько раз перекрестившись, произнёс один из охотников. —
Ребята молодые, несемейные, — кивнул в сторону стоящих у саней товарищей. — Ещё и двух лет у нас не пашут, а уже
баламутить народ начали, — решительно надел на голову малахай. — Анатолия Александровича трудно запугать… Не мальчик, как эти, — пренебрежительно кивнул в сторону Шотмана
с Северьяновым. — Зеленцову 49 лет в январе стукнуло. Русско-турецкую войну прошёл, крест георгиевский заслужил,
и вас с вашими пукалками испугается? — закинул за спину
ружьё. — А в прошлом году восьмичасовой рабочий день ввёл
на всех заводах округа… На других-то по одиннадцать с половиной ломят. И зарплата исправная… Хватает жану с дитями
99
Валерий Кормилицын
накормить… Как хотите, но я вам в этом деле не помощник, —
повернулся и стал спускаться с горы по неширокой тропинке.
— Да никто о зарплате не говорит, — видя, что рабочие задумались, всполошился Шотман. — Давайте пошлём двух
представителей к Зеленцову и потребуем вернуть старые расчётные книжки, — оглядел охотников. — Вернут их, и бастовать не станем…
— Текст мы составим, — поддержал приятеля Василий, —
и пусть двое рабочих… кто у нас тут самые смелые и умные…
Вот, к примеру, Филимошкин с Симоновым и отнесут начальст­
ву наши требования. — А этот трус пусть ко всем чертям катится, — плюнул в сторону ушедшего рабочего. — Вычеркнем его
из «Союза народных прав».
— Согласны, ребята? — обратился к любителю зайчатины
и шелудивому борову Шотман.
Те утвердительно покивали тупыми своими головами: кому
не лестно прослыть «смелым и умным».
Восьмого марта они и отнесли петицию начальнику Златоус­
товского горного округа, с трудом прорвавшись в его кабинет.
Перед лицом Зеленцова вся их активность и напускная смелость без следа иссякли.
Прочтя послание рабочих масс, Анатолий Александрович
от души рассмеялся.
— Это явная глупость, — потряс бумагой. — Новые расчётные книжки абсолютно законны и не ущемляют ваших интересов… Идите спокойно работайте и не слушайте смутьянов.
— По-моему, друг ты мой ситный, влипли мы с тобой по самую рукоять кинжала, — выйдя на улицу и надев шапку, поплевал на свои заскорузлые ладони Симонов. — Кажись, по головке
нас не погладят, — развеселил товарища, представившего, как
Зеленцов гладит сальные взъерошенные космы токаря.
— Ничё-ё! Народ поддержит, — подбодрил себя Филимошкин и оказался прав.
Агитаторы времени зря не теряли и подняли прокатчиков.
Те тоже подали докладную записку Зеленцову.
На этот раз, внимательно читая её, он не смеялся: «Мы, рабочие большого прокатного цеха, прекратим работу в случае
невыполнения наших требований… Мы просим: 1) ввести в расчётные книжки все права и преимущества, предоставленные
положением 8 марта 1861 года без последующих и могущих последовать изменений; 2) изъять из книжек правила из закона
11 марта 1902 года, как применимые к фабрично-заводской
промышленности, а не к казённым горным заводам».
— Не в моей компетенции выполнить ваши требования, —
горячился начальник горного округа. — Циркуляр спущен
100
Держава
сверху, — тыкал пальцем в потолок, — и нужно время, дабы во
всём разобраться.
На этот раз во главе пришедшей делегации стояли Шотман
с Василием Северьяновым.
— Не удовлетворите требования, станем бастовать, — нагло
глядя в глаза Зеленцову, произнёс Шотман.
— О ваших требованиях я извещу директора горного департамента, — холодно глянув на делегацию, поднялся из-за стола
Зеленцов. — А вас, юноша, прошу мне не угрожать… Молоды
вы для этого. Приказываю немедленно приступать к работе, —
стукнул по столу кулаком.
К работе не приступили.
Мало того, даже тех, кто хотел работать, активисты силой
выталкивали из цехов на улицу. Дело доходило до избиений.
Рабочему, что ушёл от компании охотников, какой-то доб­
рохот пробил голову, и его увезли в горнозаводскую больницу.
Обстановка накалялась…
— Опыт Обуховской обороны имеем, — хлопал по плечу Василия Шотман. — Полицию без труда разгоним…
— Главное — поболе народа из цехов вывести, — поддерживал его друг.
Одиннадцатого марта завод не работал.
Толпы рабочих ходили по улицам и собирались у заводоуправления.
Зеленцов направил рапорт главному начальнику Уральс­
ких горных заводов Баклевскому: «Рабочие Златоуста продолжают отказываться от новых книжек утверждённого образца.
Разъяснений, убеждений было достаточно».
«Это обыкновенная провокация», — размышлял горный
начальник.
Утром 12-го Зеленцов принялся звонить исправнику и командиру расквартированного в Златоусте Мокшанского батальона:
— С целью ограждения безопасности рабочих, желающих
продолжать трудиться, и для целости казённого имущества
прошу прислать хотя бы две роты. Ведь у нас в арсенале полно
оружия. Хорошего мало будет, коли бунтовщики до него доберутся.
Следом принялся звонить губернатору.
Узнав о беспорядках в Златоусте, уфимский губернатор Николай Модестович Богданович тут же телефонировал жандармскому полковнику и губернскому прокурору.
Вечером губернское начальство в сопровождении небольшого количества жандармов прибыло в Златоуст.
101
Валерий Кормилицын
Выслушав от Зеленцова подоплеку событий, приняли приглашение остановиться в его доме.
— В гостинице вам так удобно не будет, — уговаривал он их.
В связи с прибытием высокого начальства подсуетился и местный жандармский ротмистр, лично наведавшийся с группой
поддержки сначала к Филимошкину, у которого от неприятных предчувствий кусок зайчатины встал поперёк горла, а затем и к заводскому пугалу — Симонову.
Через час оба рабочих уже сидели в тюрьме на шконках.
Один с подбитым глазом: не хрен на жандармов пасть разевать. Другой и вовсе с основательно разлохмаченной причёс­
кой, в которой отсутствовало приличное количество волос.
Утром 13-го оружейный завод полностью остановился.
Огромная толпа собралась перед домом горного начальника.
— Освободите наших товарищей, — задал направление требований Шотман.
— Свободу арестованным! — заорал Северьянов.
— Свободу! Свободу! — скандировала разгорячённая толпа.
— Да кого задержали? — вышел к рабочим губернатор, а за
ним и Зеленцов с полковником и прокурором.
Подбежавший ротмистр, взяв под козырёк, доложил о ночном аресте смутьянов.
— Немедленно освободить! Немедленно, — едва сдерживая
гнев, приказал жандармскому полковнику губернатор. — И так
горит, а вы своими действиями керосин в огонь подливаете…
— Ротмистр. Доставьте сюда арестованных, — велел полковник.
Но сделать это с каждой секундой становилось всё труднее
и труднее.
Оттеснив немногочисленных жандармов, толпа стала окружать Зеленцова с гостями.
Растолкав рабочих, к губернатору выбежала крепкая женщина с растрёпанными волосами из-под съехавшего на плечи
платка. За руки она держала двух детей.
— Мужа посади-и-ли, — в истерике завопила она. — Кто
детей кормить-поить будет, — трясла ребятишек, то толкая их
в сторону начальства, то прижимая к себе.
К ней присоединилась другая расхристанная тётка с ребёнком на руках и стала совать его губернатору.
— Кормильца в тюрьму отправили-и… Накось, корми его
и одевай-обувай…
Толпа со всех сторон сжимала приезжих.
— Господа рабочие, я уже велел освободить арестованных, —
стараясь сохранять выдержку, бросал в толпу слова Богданович.
102
Держава
— Вот! Уже господами стали, — язвил торчавший неподалёку от начальства Шотман.
— …Сейчас губернский прокурор с полковником лично
съездят за ними и доставят сюда, — успокаивал толпу губернатор. — И с расчётными книжками разберёмся... — он видел,
что слова его подействовали, и народ начал успокаиваться.
Даже скандальные бабы перестали визжать дурными голосами, с надеждой глядя на важного чиновника.
Жандармский офицер с прокурором, раздвигая плечами толпу, направились к саням, чтоб ехать в тюрьму за арестованными.
— Так всё сорваться может, — шепнул Северьянову Шотман. — Народ у нас простодушный и отходчивый, потому его
и легко задурить… — Братцы-ы, — дурным голосом заблажил
он. — Нас хотят обмануть, а арестованных увезут на санях
в Уфу-у,— бросился к полковнику и оттолкнул его от саней.
Не ожидающий грубого насилия жандарм потянулся к кобуре.
— Я тебе сейчас потолкаюсь, мерзавец.
На выручку к начальству пробивалось несколько подчинённых.
Но Шотман оказался быстрее полковника и, выхватив револьвер, выстрелил в него.
В толкотне пуля попала в полицейского исправника.
Северьянов тоже вытащил наган и, не целясь, пальнул в подбегающих полицейских, отметив, что один из них зашатался,
схватившись рукою за грудь.
— Бейте-е сатрапо-о-в, — заорал Шотман, размахивая револьвером и стреляя в редкую цепочку полицейских, за которыми маячили рабочие: «Попаду в работягу, тоже неплохо будет, — рассудил он, — спишем потом на кровавый царский
режим».
Выбежавший из дома адъютант губернатора стал махать
платком солдатам, чтоб открывали огонь.
«Чего платком машет, сдаётся что ли?» — раздумывал пожилой батальонный командир, построивший две роты неподалёку от дома горного начальника.
Жандармы благополучно отбили у толпы начальников и повели их в дом.
— Осторожно, ротмистр, мне руку вывихнули, а вы за неё
тянете, — бурчал Богданович. — Раненым помогите, да глупых
баб с детьми в дом уведите, а то потопчут ненароком…
Обезумевшая толпа уже крушила окна и двери особняка.
Выйдя на балкон, губернатор увидел орущее море неуправляемых людей.
— Николай Модестович, у вас палец кровоточит, — протянул ему платок адъютант.
103
Валерий Кормилицын
Поблагодарив кивком головы, Богданович приложил платок к пальцу, а затем вытер вспотевший лоб.
«Вот теперь всё ясно, — обрадовался армейский подполковник, — требуют огонь по бунтовщикам открывать».
— Батальо-о-н! — заорал он, сумев перекричать толпу. —
Пли!
Две роты Мокшанского батальона, выведенные с территории завода, заученно подняли винтовки, и грянул залп.
— Отставить! Отставить! Сами угомонятся, — замахал платком Богданович, не поняв ещё, что этим даёт команду стрелять…
«Чего губернатор злится, — испугался армейский офицер, —
наверное, из-за плохой стрельбы».
— Батальон, лучше целься-я. Огонь, пли! — вновь отдал команду: «Приказ — есть приказ…»— Огонь! — в третий раз закричал он.
Пришедший в себя народ стал разбегаться.
Шотман с Северьяновым, прыгнув в сани, на которых собирались ехать за арестованными, в суете, стрельбе и неразберихе покинули поле боя, направляясь на станцию.
— Господин адъютант, бегите к военным и от моего имени
велите прекратить стрельбу, — дрожащими губами произнёс
Богданович. — Видит бог, не хотел я этого… Следовало казаков
взять… Они бы плётками разогнали смутьянов.
Губернатор быстро взял себя в руки и отдал распоряжение
оказать медицинскую помощь раненым, а затем отвезти их в горнозаводскую и земскую больницы.
— Анатолий Александрович, — обратился к Зеленцову, —
прикажите рабочим завтра выходить на работу. К утру порядок должен быть восстановлен, и завод должен работать.
Из объявления губернатора жители Златоуста узнали, что
«общее число убитых при подавлении беспорядков — 45 человек, раненых — 83 человека».
В пятницу 14 марта завод заработал. В субботу остатки революционной активности бесследно испарились, как и главные
зачинщики беспорядков. Зеленцов разрешил на время прекратить работу и прослушать церковную литию на месте расстрела.
Рабочие плакали и крестились, недоумевая, как отважились на свои требования и зачем стали громить дом начальника. В воскресенье состоялись похороны, и всё прошло спокойно,
у рабочих даже мысли не возникло обличать начальство, и тем более царский режим.
Кровавый итог забастовки начисто устранил революционную активность в Златоусте.
Но не в России…
Либеральные слои бушевали…
104
Держава
В доме Абрама Самуиловича Шамизона собралась известная компания.
Вытирая платком красную лысину, хозяин с удовольствием обличал царских сатрапов:
— Пг-гавительство, как всегда… — хотел сказать «врёт», но,
подумав, произнёс «лжёт». — Пго-оизошла настоящая бойня, —
кипел он праведным гневом. — Убито 69 человек… «Следовало
число жертв ещё на десяток увеличить, евреев там всё равно нет»,
— пожалел о своей скромности. — …А ганеных аж 250 и даже намного больше, — чуть подумал он. — Заводчане, как доподлинно известно, в двег-ги особняка не ломились и стёкла не били, а
били их…
— Рабочие ограничивали своё негодование по поводу ареста
лучших людей из своей среды негромкими криками, — перебил Шамизона профессор Рубанов.
— Револьверных выстрелов, которыми якобы были легко
ранены помощник исправника и жандармский унтер-офицер,
на самом деле и вовсе не производилось. Откуда у рабочих оружие? — взял слово Муев и нежно поглядел на скромно сидевшую за столом профессорскую дочку.
Поймав этот неосторожный взгляд, Ася Клипович вспыхнула, затмив цветом лица красную лысину Шамизона.
— На данный момент уже аг-гестованы тг-гицать два активуя, — желчно глянула на любимого, мысленно зарифмовав:
«Акти — вуя… муя… -уя, — покраснев от своих рифм ярче рабочего знамени, подумала, — С пролетариатом поведёшься —
от него и рифм наберёшься…»
Выкатив увеличенные очками воловьи очи, младший Шамизон вставил:
— Лицемер-рно, — раскатисто произнёс «р», высокомерно
глянув на окружающих, — …лицемер-рно звучит р-рассказ губер-рнатора о револьвер-рных выстр-релах со стор-р-оны р-рабочих…
Лицемер-рно пр-розвучало сообщение инициатор-ра р-растрела
губер-рнатор-ра с кр-расивой фамилией Богданович…
Муев согласно покивал головой.
—…что постр-радавшим немедленно оказали медпомощь.
Пр-равда, на площадь ср-разу после растрела пришли жандаррмы, но не для пер-ревязки, а чтоб вывер-рнуть кар-рманы и найти р-револьверы, дабы подтвердить рассказ о сопр-ротивлении
р-рабочих…
Не дождавшись аплодисментов, но заслужив улыбку дочки
профессора Рубанова, радостно брякнулся в кресло.
— Главный злодей-убийца, — вскричал Шпеер, вытаращив
глаза, отчего на стол упал монокль, — губегнатог Богданович.
Несмотг-гя на фамилию, это не наш человек, — оглядел мо-
105
Валерий Кормилицын
нокль на вопрос трещин и, не обнаружив оных, довольно вставил в глаз.
Заграничная печать обливала помоями «кровавый царский
режим».
Особенно старались английские газеты, как-то запамятовав
о пролитой крови буров.
Азеф с Гершуни уже знали, кто станет их целью и активно
готовились к ликвидации уфимского губернатора.
А вот члены местного комитета Бунда в Кишинёве покуда
ясной цели не имели. Вернее, цель-то была — растоптать свинячий царский режим, но вот как подобрать башмаки?..
Об этом, сидя в отдельном кабинете небольшого ресторанчика, и размышляли два бундовских функционера, обильно запивая размышления кошерной водкой и закусывая гифилте
фиш из фаршированной щуки.
— Как славно всё получилось в Златоусте, — облизал пальцы щекастый, сверх меры упитанный, усатый мужчина в прекрасно пошитом костюме. — Хаим, — отвлёкся на вошедшего
с подносом официанта в белом фартуке. — Ещё бутылочку этой
кошерной слезы. Форшмак и соленья: огурчики, капустку…
Сам знаешь… Куриные потрошка принёс? — и на утвердительный кивок официанта радостно почесал щёку, не заметив, как
сидящий рядом сутулый, худой и плохо выбритый собеседник
желчно глянул в его сторону. — А ещё? — просительно закатил
глаза к потолку, словно делал заказ Богу, — небольшой кусочек, — прилично раздвинул ладони, показав, какой именно,
отварной осетринки, — недовольно глянув на ладони, поморщился.
Официант, освободив поднос и взяв его подмышку, собрался уходить, подумав, что последний заказ высокоуважаемый
инженер с двойной фамилией — Бобинчик-Рабинович, отменил, но тут же услышал окрик:
— Хаим… Вот такой кусочек, — обернувшись, увидел, что
посетитель развёл ладони намного шире.
— Бобинчик, но ведь наш раввин запрещает есть осетрину, —
язвительно усмехнулся товарищ.
— Бобинчик-Рабинович, — поправил его инженер. — Вот
что я тебе скажу Ицхак… Наш раввин слишком стар и многое
понимает превратно,— с аппетитом принялся за куриные пот­
рошка. — Моя мама, — вновь закатил глаза к потолку, — часто
готовила отварную осетрину… А как у неё получался хамин, —
106
Держава
мечтательно почмокал губами, — мамочка брала филе курочки, помидорчики, хумус в зёрнах… Знай Ицхак, если хочешь,
чтоб прошла сутулость, за сутки до приготовления хамина не
забудь замочить зёрна хумуса в воде…
— Учту, — пообещал худой, тоже закатив глаза к потолку. —
А теперь давай поговорим не о кошерной пище, а о некошерных, запрещённых папенькой-царём делишках, — развеселил
мордастого.
А тут ещё вошёл официант с приличным куском отварной
осетрины.
— О-о, Хаим, как я тебя ценю и уважаю, — напыщенно воскликнул жирный Бобинчик.
«Прям с некошерным хряком сижу, — передёрнулся худой. —
К тому же его любимая мамочка дальновидно назвала сыночка
Гадом, что поросёнок Бобинчик трактует как “счастье”, или “сын
Яакова”… Сын свиньи», — разозлился сутулый.
— Мистер Бобинчик, и этот, Рабинович… Дворянская прям
фамилия, — съехидничал худощавый, подумав: «А Гад воспринял за чистую монету, вон как горделиво напыжился, гад». —
Умные люди в Златоусте крупное дело провернули… Только
газеты поскромничали. Следовало число жертв до тысячи довести…
— Много, — подавился осетриной Бобинчик, — хотя бы
шестьсот…
— На восьмистах сойдёмся… и три тысячи раненых… Вот за
границей бы завопили о кровавом Николашке… А главное — он
ни в чём не виноват… Как во время Ходынки. Но кого это интересует…
— И так завопят… Эсеры, искровцы, европейские и американские «рабиновичи»… Всем Николай поперёк горла. А гефилте фиш я больше из сазана уважаю, а не из щуки, — добавил наболевшее.
— Да ешь хоть из некошерного сома, — рассердился Ицхак, —
но дело разумей.
— Какое дело, — икнул Бобинчик.
— Зли православных. Разжигай в них ненависть к евреям…
— Чего? — даже перестал жевать обжора. — Я что, потвоему, второй Павел Крушеван с его газетёнкой «Бессарабец».
Вон какую подлую статью напечатал об убийстве в Дубоссарах
православного мальчика. Евреи боятся на улицу выходить.
— Хм, — довольно ухмыльнулся тощий. — Хорошая злободневная статья. Я ему ещё одну подбросил. Об убийстве хозяи­номевреем своей православной служанки.
— Чего? — поперхнулся Бобинчик. — Да тебя за это неделю
кормить не надо, — пригрозил жуткой, по его мнению, карой.
107
Валерий Кормилицын
— Православные поверят всему. Наивные, и доверяют газетам, дурачки. А наши кишинёвские евреи — трусы. В Гомеле
полмесяца назад был. Так там бундовский местный комитет
1 марта организовал праздник по случаю убийства царя-освободителя Александра Второго. И наших братьев полно пришло.
Кто бы здесь, в Кишинёве, пришёл? То-то и оно. В Гомеле Бунд
организовал военизированное формирование. До ста человек
стрелять из револьверов учатся. Если что, сумеют дать врагу
отпор… А наши? — презрительно сощурившись, отщипнул кусочек отварной осетрины.
Немного расстроенный нанесённым убытком Бобинчик передвинул тарелку поближе к себе.
— Найди людей, и всячески оскорбляйте православных.
В Кишинёве на 50 тысяч евреев приходится 50 тысяч молдаван, 8 тысяч великороссов, малороссов, цыган и других гоев.
Беси особенно молдаван. Южная горячая нация, и к тому же
погрязли в православии. Нет бы, иудаизм исповедовали…
— Они-то иудаизм не примут, а вот многие евреи принимают крещение и становятся христианами.
— Да знаю, господин Бобинчик… да, да… Рабинович. Сам,
поди, подумываешь православие принять, чтоб свинину жрать
было можно, — рассмеялся тощий и хотел ещё отщипнуть осет­
рины, но толстяк быстро запихнул оставшийся кусок в рот.
«За что ненавижу братьев-евреев, так это за жадность», —
немного распрямившись, пожевал капустку Ицхак.
— А я займусь статьями и листовками… Не только в Молдавии, но и в России и Малороссии. Где полыхнёт, там и ладно.
Бей жидов — спасай Россию, — поднял рюмку, начисто отбив
тостом аппетит у Гада Бобинчика.
Через несколько дней он прочёл в газете, что в г. Нежине
были задержаны евреи Янкель Брук, Израиль Тарнопольский
и Пинхус Кручерский, распространявшие листовки: «Народ!
Спасай Россию, себя, бейте жидов, а то они сделают вас своими
рабами».
«Ицхак действует. Его тактика», — пошёл в любимый рес­
торанчик, чтоб совместить приятное с полезным: покушать гифилте фиш и заодно побеседовать с официантом.
— Хаим, — сделав обильный заказ, произнёс он. — Твой
брат владеет аптекой? — и на утвердительное покачивание головы, продолжил: — Тебе партийное задание… Возьмёшь у братца кислоты и плеснёшь ею в наглую рожу фараона или офицера
местного гарнизона, когда он, пьяный, будет уходить из ресторанчика. А может, встретишь где солдафона — почём зря в Златоусте по людям палили… Так что не жалей рядовых сатрапов.
Коли со своими людьми натолкнётесь на молдавашек, бейте
108
Держава
их, сердешных, смертным боем. Хоть нас мало, но мы с ножами, — заржав, отпустил официанта.
Сам же, сытно отобедав, нахально пёр на людей, никому не
уступая дорогу. Даже братьям-жидам, безжалостно сталкивая
их животом с тротуара.
Подпоручик расквартированного в Кишинёве пехотного
полка Банников, построив пришедших из краткосрочного отпуска солдат, сцепив за спиной руки, хмуро вышагивал перед
ними.
— Это кто же вам так физиономии разукрасил? — в который раз вопрошал он, получая один и тот же ответ:
«Не могём знать».
— Не могём, не могём, — злился офицер, — с кавалеристами
в какой-нибудь забегаловке сцепились? — прояснял ситуацию.
— Никак нет! Шли, никого не трогали, вашбродь, — принялся объяснять самый разумный, по мысли Банникова, из
шестерых стоящих перед ним солдат. — Налетели похожие на
жидов мужики и, чего-то крича про какого-то Сатрапова, зачали, подлецы, нас колошматить… Ох, бяда-бяда… А мы, вашбродь, ни сном, ни духом этого окаянного Сатрапова не видывали… Можа, денег им задолжал, шельмец. Но солдата с такой
фамилией в полку точно нет.
— Ладно, разойдись, — вздохнув, дал команду подпоручик: «Куда же вечером податься? — стал размышлять он. —
Сейчас пост, и в офицерском собрании скучно. Нет того душевного подъёма… И вина пьют меньше. Э-эх, скорее бы Пасха.
Вот уж повеселимся», — радостно прищурился он и, подойдя
к зеркалу, полюбовался на себя, благосклонно козырнув подтянутому отражению. — Вот как надо честь отдавать, — проходя
мимо оторопевшего дневального, попенял ему. — А то, словно
бабы платок поправляете, а не честь отдаёте, — оглядел вытянувшегося нижнего чина: «Проведу-ка я ночь у своей жидовочки, — пришла в голову здравая идея, — ух и темпераментна
дщерь израилева», — чуть не облизнулся офицер.
Следуя утром в казарму и попутно перебирая в уме любовные перипетии, заметил прущего паровозом навстречу, тяжело
сопящего толстяка.
«Ох, и разлопался сын израилев, — мысленно улыбнулся
Банников, — с таким и не разминёшься на тротуаре», — полез
в кобуру, где лежала подаренная еврейской пассией шоколадка
в форме нагана.
«Чего это сатрап задумал?» — покрылся холодной испариной Бобинчик-Рабинович, напомнив подпоручику запотевший
огромный водочный штоф.
109
Валерий Кормилицын
«Такой и за неделю не выпьешь», — прикинул он, вытащив
шоколадку.
— Кар-р-рау-ул! — сиганул на мостовую Бобинчик, попав
под медленно бредущего меланхоличного тяжеловоза, тащившего телегу с мешками.
Не ожидавший нападения мерин, утробно ёкнув селезёнкой, рухнул на мостовую.
Всегда ожидающий пакости от жидов молдавский крестьянин, бросив вожжи и покумекав чуток, чем действовать — пустым деревянным ведром или лопатой — выбрал лопату, коей
под одобрительным взглядом с трудом поднимающегося тяжеловоза принялся вразумлять лежащий монумент Бобинчика,
иногда подбадривая себя воплем: «Га-а-д!».
«Откуда он меня знает?» — прикрыв руками самое ценное —
живот, горестно раскидывал умом поверженный Голиаф3.
— Фу-у, взопрел! — сообщил мерину крестьянин, аккуратно уместив на телеге лопату и почесав зад.
— Милые бранятся — только чешутся, — сообщил зевакам
Банников, содрав обёртку и откусывая шоколад.
Каково же было его удивление, когда прочёл в газете, что бедных, несчастных, голодных евреев топчут лошадьми и избивают
чем ни попадя крестьяне, а офицеры угрожают оружием…
«Во стервецы… Кроме моей жидовочки, конечно, — пришёл к выводу Банников, — как всё с ног на голову горазды переворачивать».
Ещё больше в этом мнении укрепило его нанесение увечий
разумному солдату, который вместе с товарищами недавно
подвергся избиению.
«Не везёт парню, так не везёт, — сочинял он рапорт начальст­
ву, — всё лицо кислотой попортили, а ведь служить ему полгода оставалось».
Вечер 28 марта для чинов полиции и железнодорожных
жандармов выдался весьма активным и нервным.
Их Величества с дочерьми и свитой прибыли на вокзал, намереваясь отправиться в Москву, поклониться святым и просить у них помощи в успокоении России.
Максим Акимович Рубанов удостоился чести не просто сопровождать царскую чету, но и ехать в их поезде.
Победоносцев такой чести не удостоился и вместе с другими
сановниками добирался обыкновенным пассажирским составом, что, впрочем, нисколько его не огорчило, а даже обрадовало. В последнее время ему всё тяжелее становилось нести бремя
государственных забот, и он чувствовал, что молодой монарх
3
Голиаф. Филистимлянин-великан. Убит Давидом камнем из пращи.
110
Держава
относится к нему со снисходительным почтением, но к советам
уже не прислушивается.
Узнав о поездке любимого папа` в первопрестольную, Аким,
с помощью маменьки вновь уговорил его взять к себе адъютантом.
Свита располагалась в разделённом на девять купе шестом
вагоне.
Рубанову с генералом Драгомировым отвели четвёртое
купе. Кроме них, там же расположились и адъютанты.
Генеральские денщики оставили в двухместном купе необходимые дорожные припасы — коньяк с закуской, и гордые исполненной миссией и поездкой в царском поезде, удалились в восьмой вагон, где находились комендант, прислуга свиты и доктор
с аптекой.
Сияющий электрическим освещением состав ещё не тронулся, а генералы уже принялись провожать себя и желать
друг другу доброго пути…
— А ваша булава теперь — мой гетманский жезл, — засмеял­
ся Драгомиров.
Когда застрекотал телефон внутренней связи, и генералов
пригласили в находящуюся в третьем вагоне столовую, они
уже хорошо подняли своё настроение, и дорога в Москву казалась усыпанной розами и наградами.
Рубанову-младшему от праздника жизни остались лишь ши­
пы да отцовы подковырки. И в таком пасмурном настроении он
сопровождал отца и Михаила Ивановича до третьего вагона.
Миновав соседний вагон, где была детская, и ехали фрейлины, с одной из которых Драгомиров не преминул цапнуться,
ибо старая грымза обозвала заслуженного генерала пьяницей.
— А какие в молодости надежды подавал, — шмыгнув
в купе с белой мебелью, напоследок выдала она.
— Это что за надежды вы ей подавали, Михаил Иванович? —
хохотнул Рубанов-старший. — И по всему видно, дальше надежд дело не пошло, — подтянулись и старались не раскачиваться, проходя четвёртый вагон, предназначенный для Их
Величеств.
Наконец дотопали до вагона-столовой красного дерева, где за
столом уже сидело несколько человек, а за перегородкой в гостиной, с обитой бархатным штофом мебелью, играло пианино.
— Государь, наверное, — усаживаясь за стол, кивнул в сторону звуков Рубанов.
— Или государыня, — оглядел присутствующих Драгомиров, поприветствовав их общим поклоном.
— Что за свитские генералы стали, — бурчал он, когда шли
обратно. — Кители расстёгнуты… Никакого почтения к форме…
— Господин подпоручик, застегнитесь, — зашептал Акиму
драгомировский адъютант. — Сейчас Их превосходительство
придираться начнут…
111
Валерий Кормилицын
«Чтоб я ещё хоть раз в адъютанты напросился», — застегнулся Аким и, встав по стойке смирно, пропустил генералов в купе.
— О-о! Молодец. Вольно, подпоручик, — уселся у окна Михаил Иванович.
Рубанов-старший расположился напротив.
— Представляешь, Максим Акимович, сейчас даже среди
офицеров либералы появились, — укоризненно покачал головой, разливая по рюмкам коньяк. — Относятся к воинскому
мундиру с пренебрежением и называют рабочей одеждой, —
выпил и грустно закусил кусочком шоколада. — Я им ответил письменно: «Господам, которые щеголяют своей прогрессивностью, кажется, что мундир есть не более, как рабочий
костюм. Да. Рабочий. Но работа наша — особенная. Ведь,
чтобы её сделать, нужно жертвовать жизнью…» Запомните,
юноша, — ласково глянул на Акима. — Честь мундира — не простое понятие…
Отпустив адъютантов отдыхать, генералы с азартом принялись за карты. На этот раз Драгомиров проигрался в пух и прах
вплоть до булавы и, чтоб поднять настроение, от карт перешёл
к анекдотам:
— Однажды император Александр Первый прогуливался
по бульвару под дождём, что не помешало собраться дамам,
дабы полюбоваться монархом. «Пожалуйста, поднимите зонтики, мадам, не мочитесь», — сказал государь. — «Для Вашего
Величества мы готовы и помочиться», — ответили дамы, — закатился смехом Драгомиров. — Уверен, среди них была и та
мегера, что недавно назвала меня пьяницей, — запил анекдот
коньячком.
Рубанов от души поддержал его. Отсмеявшись и вытерев
платком глаза, произнёс:
— Да-а. Генералы любят по-доброму пошутить над императором, за которого без раздумий отдадут жизнь… Вот один из
моих любимых анекдотов. Купчиха Семижопова…
— Какая? — вытаращил глаза Драгомиров.
— Семижопова, — уточнил Рубанов. — …Написала на Высочайшее Имя прошение об изменении фамилии. Николай, —
кивнул в сторону четвёртого вагона, — наложил резолюцию:
«Хватит и пяти!», — забеспокоился, глядя, как Драгомиров
хватает ртом воздух.
Но потом старый генерал испустил такой вопль восторга
и поднял такой гогот, что Максим Акимович поспешил налить
ему рюмку коньяку, чтоб немного успокоить развеселившегося
генерала от инфантерии.
В 10 часов 50 минут утра поезд подошёл к платформе Николаевского вокзала.
112
Держава
Вышколенный конвой выскочил из первого вагона и занял
места у вагона Их Величеств.
К царскому поезду подали экипажи, и кортеж направился
в Кремль.
Возле Иверской часовни процессия остановилась, и царь с царицей под восторженные крики народа с чувством приложились к кресту и чудотворной иконе Иверской Богоматери.
Вечером, оставив дочерей отдыхать, венценосные гости навестили генерал-губернатора с супругой.
Младшая сестра, забыв, что она царица, бросилась на шею
старшей, пока дядя обнимал племянника.
Акима к Великому князю Сергею не пригласили, и он, трепеща сердцем, решил навестить Натали.
На этот раз швейцар безропотно пропустил его, но дома оказался один лишь подполковник Кусков.
— Проходи, проходи, дружок, — сердечно обнял Рубанова. —
Возмужал на офицерских харчах, — рассмеялся Дмитрий Николаевич, дружески хлопая Акима по плечу. — Зинаида Александровна и все Бутенёвы уехали на воды. Константин Александрович
очень уж плох, — усадил подпоручика на диван. — Сейчас насчёт
ужина распоряжусь, — покинул его.
До глубокой ночи бывшие юнкер и ротный командир за бутылкой вина вспоминали Павловское училище и его питомцев.
Император с императрицей, скромно поужинав вместе с Великим князем Сергеем и его супругой, в домовой церкви присутствовали на всенощном бдении.
Днём уже вместе с дочерьми отстояли службу в кремлёвском
Успенском соборе, а затем посетили святые места Кремля: Чудов
монастырь, Алексеевскую церковь и Архангельский собор.
Каждый день Страстной недели Николай и Александра посещали храмы и молились.
Молились за себя и за Святую Русь.
Большинство сановников, с трудом сдерживая иронию, обсуждало посещение царской четой московских церквей и соборов.
— Как им не надоест… За неделю побывали в церкви Рождест­
ва Богородицы, что на Сенях, в Воздвиженском храме, в Благовещенском соборе, в церкви Святых Константина и Елены,
в соборе Спаса на Бору, — загибал пальцы, сидя в гостиной известной светской львицы, один из высших чиновников государства.
Лишь московский генерал-губернатор с супругой по велению сердца сопровождали венценосных родственников, вместе
с ними посещая церковные службы.
113
Валерий Кормилицын
Простые москвичи, давно забыв о Ходынке, шумно приветст­
вовали царя и царицу, где бы они не появлялись.
В ночь на Великую субботу Романовы отстояли службу
в Большом Успенском соборе.
Празднование Пасхальной утрени, по замыслу Великого
князя Сергея, было устроено в Большом Кремлевском дворце.
К удивлению Николая, его супруга забыла об усталости,
ревностно молясь и кланяясь древним православным иконам,
и на заутрене была свежа и бодра, любуясь сказочным парадным залом и вспоминая древние московские церкви.
«Москва теплее, чем Петербург, — констатировала она, —
и люди здесь добрее и проще… Как славно было бы вновь перенести столицу в Москву», — слушала, как генерал-губернатор
в нарядной парадной форме докладывал царю:
— В Екатерининском зале собрались министры, сенаторы,
придворные чины, придворные дамы и фрейлины, а также кавалерственные дамы Ордена святой великомученицы Екатерины. Для военных отведён Андреевский зал. Высшие чиновники административных и судебных учреждений, московские
дворяне и представители земства собрались в Георгиевском
зале. Представители именитого купечества — во Владимирском
зале. И вспоминая исторический бал в Петербурге, в Александ­
ровском зале велел собрать городских дам в русских платьях
и с кокошниками на головах. Сейчас начнётся Православная
московская и всея Руси Пасха, — услышал колокольный благовест и перекрестился генерал-губернатор.
По всей необъятной России трезвонили колокола и славили
Иисуса Христа православные.
Горожане и сельские жители разговлялись заранее припасёнными яствами.
Офицеры и солдаты в большинстве своём были отпущены
в отпуска и тоже славили Святое Воскресение…
Большую часть Кишинёвского гарнизона на Пасху отпустили в увольнения. В казармах несли службу лишь дежурные
и дневальные, не считая малой толики солдат, оставленных без
отпусков за нарушения.
Во время крестного хода у одной из церквей группа евреев,
покатываясь от смеха, тыкала пальцами в нёсших хоругви и иконы священников.
— Отец святой, — юродствовал Гад Бобинчик, — свининкито уже откушали? — завистливо пощелоктил языком и плюнул
в идущую за священником толпу прихожан.
Стоящий рядом с ним Хаим швырнул грязью в икону:
114
Держава
— Вот вам, свиноеды, — заорал он.
— Чёртовы иудеи, — закричал один из молдаван. — Христа
продали за тридцать сребреников и нас хотите продать…
— Бейте жидо-о-в! — заорали в толпе, но батюшка успокоил мирян.
— Христос воскресе! — воскликнул он.
— Воистину воскресе, — начал успокаиваться народ.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его. И да бежит от
Лица Его ненавидящий Его, — повёл вокруг храма православный люд, басом затянув песнопение: — Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небеси, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славиши…
Народ, полностью успокоившись, шёл за пастырем, ликующе подпевая ему.
Немногочисленные полицейские не вмешались и не разогнали творящих безобразия евреев.
«Как можно об них руки марать — Пасха же», — осуждающе качали головами.
Видя такое к себе отношение и попустительство, Ицхак распорядился ловить, где можно, пьяных христиан и лупцевать со
всей своей еврейской дури:
— Каждый год мы гоев на Пасху бьём, и эта исключением
не станет…
Но молдаване дружно давали отпор, от души тузя обидчиков.
«Дело-то привычное. Сколько лет так Пасху проводим», —
делились между собой впечатлениями, но злость нарастала.
Драки вспыхивали то в одной части города, то в другой.
На Чуфлинской площади хорошо разговевшаяся толпа
ожидала открытия балаганов. Женщина с ребёнком, выронив
билет, села в повозку карусели.
— Где билет? Где билет, спг-гашиваю, — подлетел раздражённый хозяин. — Пг-гочь отсюда, сука, и выблядка своего
забег-ги, — схватив за волосы, столкнул её с карусели.
Вскрикнув, женщина упала, ударившись головой о землю
и выпустив из рук дитя.
Ребёнок заплакал и пополз к лежащей без сознания матери.
— Убили-и, — закричали в толпе и бросились бить хозяинаеврея.
Несколько его собратьев заступились, но были сбиты на
землю и истоптаны ногами.
— За что, жидовские хари, ребятёнка с бабой убили? — орали выпившие мужики.
Ватага ребятишек постарше, что крутилась у балаганов, похватав камни, помчалась по ближайшим улицам, попутно колотя стёкла в еврейских домах.
115
Валерий Кормилицын
Видя, что хулиганят дети, еврейская молодь и некоторые
мужчины похватали палки, лопаты, колья и встали на защиту
имущества.
— Ах ты, маленькая свинья, — ударил палкой хулигана
молодой еврей. — Я тебе покажу, как стёкла колоть.
Избитые пацаны с рёвом побежали к тятькам и мамкам.
— Ну, изуверы-ы, голову ребятёнку разбили, — причитала
женщина, прикладывая платок к ране.
— Фершала надоть, — кричал пьяненький мужичонка. —
Кровью малец изойдёт. Что творят, нехристи. На детей уже
руку подняли…
— Щас я дам им фершала… Так дам, что санитар понадобится, — выломал штакетину из окружающего карусель забора озверевший отец мальчонки. — Дитятко ни за что убили…
Многие мужики последовали его примеру, рассыпавшись
по прилегающим улицам и круша еврейские дома и лавки.
Малочисленная полиция не вмешивалась: команды не
было, а посему само как-нибудь рассосётся.
«Не впервой друг другу хари чистят… Да и каженный год
этакая суетень возникает, — благодушно бурчали фараоны. —
У одних Пасха закончилась, а у порядошных людей только началася… Как же на радостях челюсти не посворачивать», — закрывали глаза на происходящее.
Но к вечеру был получен однозначный приказ: хватать смутьянов и тащить в кутузку.
— Чего рты раззявили? — бесился пристав. — Пасха — это
для нормальных людёв, а не для полиции. Народ безобразия
нарушает, а вы губой щёлкаете. Всех варнаков тягайте «под
шары», — указал рукой на полицейскую часть, расположенную в одном здании с пожарной командой. — Вот и запалили
чего-то, аспиды. На каланче шары вывесили, значит, на территории нашей части горит, — тряся животом и придерживая путающуюся в ногах «селёдку», помчался в участок: «Все пьют,
а я бегай как бобик, — на ходу снял фуражку и вытер ладонью
потный лоб. — Полицмейстер — пьют-с. Губернатор — пьют-с.
Командующий воинским гарнизоном — само собой… А я как
бобик…»
Вечером доложил полицмейстеру, что полиция беспорядки
пресекла, задержав 60 пьяных православных смутьянов.
Евреи, однако, остались недовольны сложившимся положением вещей.
— Как же так, братья, — возмущался Бобинчик-Рабинович, с утра прийдя на Новый базар и выступая перед собравшейся толпой единоверцев. — Вчера тысяча православных
ублюдков били стёкла в наших домах, сожгли сарай господина
Хаима, — указал на бледного от переживаний официанта. —
116
Держава
Разгромили несколько еврейских лавок, выпили море кошерной водки, сожрали пуды кошерных куриных потрошков,
форшмака и гифилте фиш, — в ужасе схватился за пустой, по
его мнению, живот. — И всё это им сойдёт с рук? — риторичес­
ки вопросил он. — Вооружайтесь кольями, дрынами, тащите
из дома ружья, и дадим отпор зверям-христианам.
Такой же упитанный, как Бобинчик-Рабинович, пристав с двумя полицейскими подошёл к взволнованно гомонящей толпе.
— Вы что тут балаган устроили? — риторически вопросил
пристав.
— Мы будем защищаться, — выступил вперёд БобинчикРабинович. — Вчера вы русских не разгоняли, сегодня мы их
разгоним, — стукнул себя в грудь. — А вы убирайтесь, пока
живы, — китом нырнул в сутолоку соплеменников.
— Стой, гад, — рыкнул пристав, наблюдая, как крупная
башка дрейфует над толпой, уплывая всё дальше и дальше.
«Откуда все меня знают?» — удаляясь от представителей
власти, размышлял Бобинчик.
Между тем на базаре шла активная торговля.
Пасха — есть Пасха…
— Я не жид, я честный евг-гей, я вас не обвешу, пейсами
любимого папиле клянусь, — бойко торговал крупой лавочник, безбожно обманывая покупателей.
— Ах ты пархатый, — заорала обвешенная женщина, тряся
мешочком с крупой, — да ты меня, поди, на полфунта нагрел…
— Кг-гасавица, я тебя ещё совсем не г-гел, — осклабился
продавец.
Стоящие рядом лавочники весело загыгыкали.
— Иди ко мне, — я тебя сог-гею, — предложил молодой
крепкий торгаш, не обратив внимания, что рядом с бабой стоял
крепко выпимший мужичок, оказавшийся её мужем.
— Ты гляди, как жиды обнаглели, — поразился он и, выхватив из рук оскорблённой, но не очень рассерженной супружницы
мешочек, долбанул им по улыбающейся жидовской морде.
В полёте улыбка из весёлой преобразилась в удивлённую, и на
стадии перехода в горестную торгаш соприкоснулся с землёй,
начисто стерев с лица все признаки радости жизни.
Полюбовавшись удручённой еврейской физиономией между задранных к небу ног, ревнивец попытался тем же макаром
наказать молодого крепенького торгаша, но через минуту, закатив к небу глаза, сам кулем, вернее, мешком с крупой, брякнулся оземь рядом с грустным евреем, пятки которого в этот
миг тоже соприкоснулись с матушкой-землёй.
— Убили-и! Как есть, насмерть убили-и, — завизжала баба,
в растерянности кинувшись на жидовскую грудь. Сбил её с панта-
117
Валерий Кормилицын
лыку родимый крупяной мешочек, ловко подтянутый к себе
умирающим евреем.
— Убери лапы с задницы, — поняв ошибку, заверещала тётка, отняв у повеселевшего торгаша мешочек и стерев им первоначальные признаки блаженной улыбки.
Супруг в это время пришёл в себя и, увидя жену в объятиях
развратника, стал лягать того ногами.
Еврейский крепыш здоровенным дрыном прекратил дрыганья ревнивца, и супруга, на этот раз безошибочно, расположилась рыдать на мужниной груди.
Этим бы в другое время и закончились издержки торговли,
но не сегодня…
— Наших бью-ють! — замахал брошенным еврейским дрыном товарищ поверженного бойца и с маху разломал его о непутёвую, легкомысленную голову крепыша.
Не кошерно хрюкнув, тот присоединился к компашке из
двух мужиков и бабы.
И тут началось…
Мат, визг, гам, хрипы и удары…
— Смешались в кучу кони, люди… и залпы тысячи орудий... — примолк поэтичный пристав, услышав невдалеке настоящий, а не поэтический выстрел и увидев гада с ружьём.
Размахивая берданкой, давешний здоровяк призывал бить
свинячьи хари.
«Это на чьё лицо он намекает? — заскрипел зубами толстячок-пристав, но Бобинчик вновь уплыл от него в водоворот толпы. — Ничего нового. Всё, как в прошлом году», — велел двум
полицейским оттащить в часть зачинщика потасовки, с удовольствием оторвав от мужика плачущую супружницу, прижимающую к животу ненаглядный мешочек.
— Убитого понесли-и, — заревела толпа, начав с остервенением крушить всё подряд и выплеснувшись с базара на прилегающие улицы.
Евреи поняли, что торговля пошла в убыток, и дали дёру,
попрятавшись по домам.
Но буяны, с удовольствием разгромив винные лавки и в результате начисто потеряв над собой контроль, стали врываться
в дома, всё ломая и избивая обитателей.
Струхнувший пристав начал звонить полицмейстеру, тот —
жандармскому ротмистру Левендалю, у которого в подчинении
имелось всего несколько чиновников.
Барон Левендаль лично прибыл на квартиру командира полка и слёзно просил его выделить людей для разгона бесчинст­
вующей толпы.
— Господин ротмистр, — поднёс ему рюмку водки полковник, — вы, думаю, читали, что писали газеты о Мокшанском
118
Держава
батальоне, стрелявшем в мирных рабочих. Здесь такие же мирные люди, и моему полку слава палачей не нужна. За стрельбу
на Пасху меня и разжаловать могут… А уж газеты…
Зато стрелять стали евреи.
Ицхак организовал своих людей, и они палили из ружей
и револьверов по дебоширам.
— Где увидите этих русских свиней, неважно, что они хохлы или молдавашки, безжалостно стреляйте из-за угла дома
и убегайте, — учил он своих боевиков. — И знайте. Боевик —
это звучит гордо! Погромщик — позорно!
Вдвоём с Хаимом — Гада Бубенчика за версту видать, зашли в дом к богатому еврею.
— Мы тебя защищать станем, — поверг в ужас купца Ицхак.
— Господин, не надо меня защищать, — взмолился пожилой еврей.
Но тут раздался звон разбитого окна, и в комнату влетел камень.
— А говоришь — не надо, — вышел на балкон Ицхак и, не
целясь, выпустил семь пуль в небольшую группу орущих прок­
лятья взрослых и детей.
Один из мужчин схватился за плечо, а белобрысый мальчишка, схватившись за грудь и выронив камень, упал на землю.
— Сынок, сынок, — поднял его отец, не понимая ещё, что
сын умирает. — Сынок, сынок, — прижимал к себе остывающее тело ребёнка, пачкая праздничную белую рубаху в крови.
— У Остапова сына жиды убили, — раздался в толпе яростный крик.
— Ну, если не хочешь, чтоб мы тебя защищали, обороняйся
сам, — бросив на пол пистолет, нервно произнёс Ицхак. — Уходим, Хаим, — выбежал в ведущую в сад дверь.
Хаим бросился за ним.
Затрещав, парадная дверь рухнула, и в дом ворвались разъя­
рённые люди.
— А вот и наган, — заорал один из них, и толпа безжалостно набросилась на несчастных.
Били яростно, всем, что попало под руку, и крушили всё вокруг.
Увидев лужу крови, вытекающую из-под головы лежащего
на полу пожилого еврея, на минуту задумались, но услышав
неподалёку выстрелы, бросились в следующий дом.
Распахнув калитку и выбежав из сада, Хаим наткнулся на
группу безоружных солдат, уговаривающих людей успокоиться и разойтись.
От неожиданности и растерянности — свой револьвер отдал
Ицхаку, раскрыл припасённую банку с кислотой и плеснул
в солдат.
119
Валерий Кормилицын
Толпа взъярилась, но два еврея уже скрылись в запутанных
улочках, причём один из них, убегая, выпустил несколько
пуль по толпе.
К обеду полицейские получили приказ — прекратить беспорядки, но ими был объят уже весь город.
Всполошившийся от донесений и враз протрезвевший губернатор устранился, передав всю полноту власти начальнику
Кишинёвского гарнизона генералу Бекману.
— И вот ещё что, — кричал ему в телефонную трубку, —
даю вам полномочия употреблять оружие.
Подпоручик Банников, проснувшись поздним утром на пуховой перине своей пассии, сначала не понял, что за шум на
улице.
«Наверное, в ушах шумит, — лениво поднялся с кровати, —
после бессонной ночи», — удовлетворённо хмыкнул он.
Но вбежавшая в полутёмную комнату подруга, испуганно
комкая на полной груди сорочку и дрожа телом, пыталась чтото произнести и не могла.
— Да что с тобой? — почуяв недоброе, принялся надевать
штаны подпоручик. — Муж приехал? — пошутил он, но женщина в страхе указывала на дверь рукой.
Вытащив из кобуры не шоколадный, а боевой револьвер, Банников выбежал на крыльцо, прищурившись от солнца и вдохнув запах цветущей сирени и дыма.
«Снег что ли пошёл?» — удивлённо подумал он, разглядывая круживший в воздухе белый пух от распоротых и выброшенных на улицу перин и подушек.
— Во-о! Ещё один жидок, — услышал довольный голос, и собравшаяся у крыльца толпа двинулась в его сторону.
— Я те, пьяная рожа, сейчас покажу — жидок, — выстрелил в воздух. — Пулей разлетелись по домам, стервецы похмельные.
Толпа прянула в разные стороны.
Вернувшись в дом, надел белый китель и, пристегнув шашку, вышел на крыльцо во всём своём блеске.
— Вы ещё тут? — поиграл револьвером, заметя двух пробегающих людей.
Один из них обернулся и выстрелил в офицера.
Без раздумий и не целясь Банников выстрелил в ответ.
Худой сутулый мужчина захромал, ухватившись за ногу.
«В казарму следует идти… Не понятно, чего в городе творится», — отказался от преследования стрелка, исчезнувшего
в чьём-то саду.
120
Держава
В казарме полковник, которому уже успел надрать плюмаж
генерал-лейтенант Бекман, заорал на вошедшего офицера:
— Где вы шляетесь, господин подпоручик… Тут весь город
на ушах стоит... а вы на чём? — не дождавшись ответа, продолжил: — Берите людей и принимайте энергичные меры по пресечению беспорядков. Встреченных на улице нижних чинов
направляйте в казарму, а бесчинствующих — в участок.
К ночи беспорядки прекратились, а с утра начались аресты.
— Господин губернатор, к утру 9 апреля задержано 816 человек, — доложил фон Раабену Левендаль. — Аресты проводят
солдаты и полиция. Обнаружены 42 трупа, из коих 38 евреев.
У всех убитых повреждения нанесены тупыми предметами:
камнями, дубинами, кольями, — ввёл в содрогание пожилого
чиновника жандарм.
— Царствие им Небесное, — дрожащей рукой перекрестился
губернатор. — Продолжайте расследование, а я отпишу в Петербург.
Царская семья провела Пасхальную неделю в Москве.
Император, императрица и Великие княжны приняли участие в крестном ходе из Кремля в Данилов монастырь. Совершили поездку в Новый Иерусалим, посетили Сиротский приют, что рядом с Алексеевским монастырём.
Приехав оттуда, Николай принял попросившего аудиенцию Плеве.
— Ваше Величество, не хотелось в такие светлые дни вас
расстраивать, но в Кишинёве случилось несчастье. Драка между православными и евреями переросла в избиение последних
и порчу их имущества… Хотя, как мне доложили, спровоцировали конфликт евреи.
— Как же так, Вячеслав Константинович? — изумился император. — Хоть империя наша бесконечно огромна, но за порядком, согласуясь с вашей должностью, должны следить неукоснительно. Даже в самом маленьком посёлке люди должны
чувствовать власть, — в волнении стал ходить по кабинету, без
конца приглаживая ладонью бородку, что выдавало, как знал
фон Плеве, высшее недовольство императора. — А Кишинёв не
маленький посёлок… Зачем же мои предки вели столько войн,
дабы присоединить его вместе с Бессарабией к России. Для
того, чтоб там подданные убивали друг друга? — чуть успокои­в­шись и перестав приглаживать бородку, уселся в кресло. —
Фон Раабена в отставку, — не сдержавшись, стукнул кулаком
по подлокотнику. — Провести полное дознание. Виновных на-
121
Валерий Кормилицын
казать. Да-а. Новым губернатором назначить этого либерала,
князя Урусова.
Видя, что Плеве поморщился, добавил:
— Я тоже не люблю его… Но, надеюсь, вы слышали, что существует такое понятие, как ПОЛИТИКА, — по слогам произнёс он, заметив, как покраснел министр. — И снять с должностей
всех чиновников, допустивших нераспорядительность и бездействие.
— Будет исполнено, Ваше Величество, — поклонившись,
вышел от государя министр внутренних дел.
«Как мальчишку отчитал, — вздохнул он, — особенно “политикой” ткнул», — направил в Кишинёв директора Департамента полиции Лопухина, иронично подумав: «При его либеральных симпатиях будет вне подозрений “прогрессивной”
общественности… И государь поймёт, что я тоже немного разбираюсь в ПОЛИТИКЕ».
Согласно докладам Лопухина, вице-губернатора и полицмейстера перевели служить в отдалённые районы, «куда Макар телят не гонял».
На этот раз на квартире Абрама Самуиловича собрались солидные люди из «Бюро защиты евреев».
Папа-Шамизон детей на встречу не позвал. Пригласил
лишь профессора Рубанова и фабриканта Шпеера.
— Знакомьтесь, господа, — представил друг другу присутст­
вующих. — Винавег-г, Кг-голь, Бг-гаудо, Кулишег-г, Бг-гам­
сон, Слиозбег-г, Познег-г... а это мои дг-гузья, пг-гофессог-г
Г-губанов и финансист Шпеег-г, — в каждого потыкал рукой
с перстнями на пальцах: «Ну почему, кроме моей, все еврейс­
кие фамилии имеют букву Р. Я её ненавижу даже сильнее, чем
кровавый царизм», — сделав печально-суровое лицо, продолжил: — Мы все знаем об ужасном пог-гоме в Кишинёве, — горестно поморгал и пошмыгал носом.
Шпеер, на всякий случай аккуратно сняв монокль, потёр
изгибом указательного пальца глаз.
Рубанов скорбно покачал головой, а господа из «Бюро защиты» закатили к потолку глаза, переполненные тысячелетней еврейской грустью.
— Деньги — второстепенны, — вернувшись с небес на землю, произнёс Познер. — Главное — мысль, идея и слово. А финансы служат для того, — пренебрежительно окинул взглядом
Шпеера, — чтоб донести идею до масс. В результате вооружён-
122
Держава
ные идеей массы завоюют нам власть. А где власть — там
и деньги!
— Вы правы, господин Познер, — поддержал его Кроль. —
Маркс выдвинул экономический лозунг: «Товар — деньги —
товар», а мы — политический: «Идея — власть — деньги».
«Но деньги присутствуют везде, — внимательно слушал новых знакомых Георгий Акимович, — вот они — умные головы,
а не в нашем университете. От теории смело идут к практике».
— Власть дороже денег, — взял слово Винавер. — У кого
есть власть, у того будут и деньги. Они производны от власти.
Нам нужна власть. Царизм устарел, выродился и одряхлел.
Царь не дорожит своей властью. Дорожит Россией, но не
властью… И мы должны... нет... обязаны забрать её. И власть.
И Россию… Для этого хороши все средства: ложь, подкуп и убийст­
ва…
Рубанов задумчиво поглядел на Винавера, прекрасно одетого, интеллигентного и умного еврея, впервые подумав: «А чем,
собственно, мы недовольны?» — но мысль эта с последующими
словами оратора быстро покинула его голову.
— Думаю, многие демократические, — саркастически
улыбнулся, — русские писатели поедут в Кишинёв, чтоб всё узнать из первых уст… Вот и пусть информация будет немножко
преувеличена… Для того литература и призвана, чтоб находить
какие-то второстепенные эпизоды и превозносить их, как Горький босяков.
— А народ кушает это и делает выводы, — усмехнулся
Брамсон, перебив своего товарища. — Могут поехать Чехов,
Горький, Короленко... но лучше всего, чтоб по этому вопросу
в нужной нам интерпретации выступил Лев Толстой. В Кишинёвто он вряд ли поедет, но вот обличить царский режим сумеет…
— А если какой-нибудь писатель вдг-гуг напишет, что евг-геи
сами спг-говоциг-говали пог-гом? — засомневался Шамизон.
— Для этого и существуют газеты, — разъяснил ему Брамсон, — чтоб подготавливать общественное мнение в нужную
сторону. У ваших корреспондентов такого таланта, как у писателей нет… Но обгадить они могут кого угодно. Хоть Толстого…
А кому охота в дерьме-то ходить? Да и нет у русских писателяпатриота. Был Лесков, да умер. А наши писатели, в отличие от
русских, национальны и патриотичны. Будут сочинять то, что
пойдёт на пользу еврейской нации. Глупые русские власти оставили своих литераторов без поддержки и идеи, а мы их подхватили и направили в нужное нам русло, как когда-то Белинский направлял классиков 19 века в либерализм и демократию.
— Господа! — вновь взял слово Познер. — Мы немного отвлеклись от главного. Наша задача — узнать, кто дал приказ к
123
Валерий Кормилицын
организации погрома. Я уверен, что бойня задумана в Департаменте полиции и выполнялась по приказу оттуда.
— Да, да, вы правы, — вскочил со стула Кроль, — но как бы
глубоко мы не были убеждены в том, что кишинёвская бойня
организована сверху, с ведома, а может, даже по инициативе
Плеве, мы можем сорвать маску с этих высокопоставленных
убийц и выставить их в надлежащем свете перед всем миром,
лишь имея самые неоспоримые улики против них… Для сбора
коих предлагаю послать в Кишинёв адвоката Зарудного. Фигура известная и работает в нужном нам ключе… Тем более за хороший гонорар. Проголосуем предложение.
Все были согласны.
— И материалы, материалы в газеты… Да такие, чтоб у обывателя стыла кровь… Например, тысяча русских солдат насиловала еврейскую девочку… можно и мальчика, конечно… Съедят. Вспарывали животы беременных еврейских женщин
серпами, — горячился Познер.
— Штыками. Откуда у солдат сег-гпы… Ещё скажите, забивали гвозди в евгейскую голову и обзывали ёжиком, — хмыкнул Шпеер.
— Вы, господин в монокле, если не понимаете ситуации,
так лучше помолчите, — осадил фабриканта Винавер. — Обыватели съедят всё… Главное — погуще замесить. Пусть Зарудный вскроет, за хорошие деньги, тайные пружины кишинёвской бойни… А то власти для отвода глаз арестовали несколько
десятков хулиганов и довольны. Вот это довольство мы им и
испортим.
— Вроде бы, несколько сотен арестовали, — вышел из тени
Рубанов.
— Вроде бы, да кабы, — не слишком культурно оборвал его
Познер. — Вы, если, наш друг, и ненавидите царизм, напишите обличительную статью, и ручаюсь, она попадёт в зарубежные газеты, и ваше имя узнает вся прогрессивная мировая общественность…
Вечером взбодрённый профессор активно пыхтел над обличительной статьёй, закончил которую патетическими словами:
«Бог разделается с царизмом, как разделался с Содомом и Гоморрой», — а заодно бы разделался и с моим геморроем», — помечтал он, не слишком интеллигентно почесав задницу.
К удивлению членов «Бюро защиты евреев», русская судебная система сурово обошлась с погромщиками. 466 человек
сразу же получили судебные решения за мелкие преступления.
Подследственных с серьёзными преступлениями было около
сотни. 36 из них обвинялись в убийствах.
124
Держава
В «Правительственном вестнике» от 29 апреля был опубликован циркуляр министра внутренних дел Плеве, осудившего
бездействие кишинёвских властей. Он указал губернаторам,
градоначальникам и полицмейстерам — решительно пресекать
насилия всеми мерами.
Святейший синод осудил погромщиков, призывая духовенство к искоренению вражды против евреев.
С увещеванием к православной пастве обратился Иоанн
Кронштадтский, понимающий, что действия погромщиков
раскачивают устои самодержавия и вредят России: «Вместо
праздника христианского они устроили скверноубийственный
праздник сатане».
Всё это явно не устраивало членов «Бюро».
К тому же ушлый Зарудный закончил расследование, со всей
адвокатской честностью установив, что главным организатором
и руководителем погрома является жандарм Левендаль.
Еврейские писатели тоже внесли свою лепту, разослав по
всем российским городам с маломальским еврейским населением воззвания — организовывать отряды самообороны, очень
развеселив этим пожилых лавочников и портных.
— Иголками станем гоев колоть, — смеялись они.
Однако их дети отнеслись к полученной директиве со всем
вниманием, принявшись активно воплощать установку в жизнь.
Особенно увлеклась этим еврейская молодёжь в городе Гомеле.
В первых числах мая, во время генерал-адъютантского дежурства, Максим Акимович Рубанов и Вячеслав Константинович Плеве, сидя в кабинете императора, обсуждали с Николаем
газетные статьи.
Особенно самодержца интересовало, что пишут газеты о событиях в Кишинёве и чем публикации отличаются от официаль­
ных отчётов.
— Недавно, господа, мне попался на глаза в одной из газет
очерк писателя Короленко, под названием «Дом № 13».
— Ну, Ваше Величество, видно, автор решил затмить чеховс­
кую «Палату № 6», — иронично сощурился Рубанов. — Там
тоже есть пациент-еврей, явный дурачок, извините, помешавшийся оттого, что сгорела шапочная мастерская. Вот и здесь
Короленко опрашивал в основном таких же евреев… То какойто Пинкус слышал от Бони Купершмита, что его троюродный
дедушка был свидетелем, как полк солдат изнасиловал 90-летнюю даму… Простите, что несколько утрирую… Но не всему
можно верить в этом рассказе. Да и сам Короленко оговаривает­
ся: «Правда, это основано на показаниях евреев, но нет основания сомневаться в их достоверности… Да чего им выдумывать
125
Валерий Кормилицын
подробности?» — отложил газету Рубанов. — Честные евреи…
Это нонсенс… Что им выгодно, то и скажут. Вот потому-то не
громят мордву или татар, которые 300 лет на Руси власть держали, а именно евреев…
— Предварительным следствием не добыто данных, которые указывали бы, что беспорядки были заранее подготовлены. Если применить карточный термин «блеф»… и больше ничего. Просто это кому-то очень выгодно — опозорить Россию.
Ведь в заключении Обвинительного акта ясно сказано, что беспорядки, — поднял со стола исписанный лист: «…разрослись
до указанных размеров лишь благодаря нераспорядительности
полиции», а за это кто надо уже наказаны. Простите за горячность, Ваше Величество. Но без содрогания читать всякую ложь
просто невозможно. Бумага, конечно, всё стерпит, но не до такой же степени…
— Согласен с вами, Вячеслав Константинович. Событие
весьма гнусное. Но следует быть объективными… Нельзя же
так утрировать,— подхватил и тут же выронил ворохом разлетевшиеся по столу газеты Николай. Уже и Запад и Америка
подхватили этот, как вы выразились, блеф. Поголовное убийст­
во женщин и грудных младенцев… множество случаев изнасилований несовершеннолетних девочек и жён в присутствии мужей… А вот что ещё пишут, — взял со стола английскую газету:
«Одному еврею распороли живот и вынули внутренности… Одной еврейке вбили в голову гвозди насквозь…»
— Где такие гвозди взять? — заинтересованно произнёс Рубанов. — Да вбить бы в язык автору статьи… Несмотря на то что
он иностранец.
— Это уже будет международный скандал, — невесело
улыбнулся император. — И статьи противоречивы. В одних написано, как посмело правительство стрелять в народ… Это о Златоусте. В других пишут — как посмело правительство закрыть
глаза на бесчинства и не применило оружие для разгона грабителей. Но и в том и в другом случае я становлюсь кровавым палачом, — достал из портсигара папиросу и закурил, забыв от
волнения предложить своему генерал-адъютанту и министру. —
Да я только и хочу умиротворить народ наш, поднять его образование, достаток и нравственность… Потому и присутствую на
службах в церквах, чтоб люди тянулись за мной. Чтоб молились и думали о процветании России, а не о том, как ей навредить…
— Ваше Величество, цели русских патриотов и русских,
а точнее, еврейских революционеров, различны. Об этом ещё
Сипягин говорил, царствие ему небесное, — перекрестился
Плеве, а за ним и Николай. — И всё это давно описано в «Протоколах сионских мудрецов», идею которых проводит «Бюро
126
Держава
защиты евреев», разославшее телеграммы во все мировые столицы. В Париже, Берлине, Лондоне, Нью-Йорке уже происходят
митинги протеста, где такие же, как наши, еврейские крикуны
обличают преступления, которых не было, совершённые ужасным
царским правительством. Нашим министрам только и осталось, как
бегать по Кишинёву и евреек насиловать, — хмыкнул Плеве.
Максим Акимович пригладил усы, заодно прикрыв рот,
так как чуть было не ляпнул, что и на жён-то не у всех пороху
хватает — всё на генералов переложили, но понял, что обсуждаемая тема для шуток явно не подходит.
— Записные ораторы клеймят злодеяния царизма, Ваше Величество, сознательно им подготовленное. Простите, но, вероятно, скоро появятся статьи, что это вы распорядились резать еврейских младенцев… Так что не удивляйтесь, ежели об этом
прочтёте, — презрительно бросил взгляд на газеты фон Плеве.
Через месяц с небольшим кишинёвские события затмил
200-летний юбилей Санкт-Петербурга.
В Летнем саду открылась «Неделя Петра Великого», и Аким
Рубанов с Зерендорфом и Витькой Дубасовым в прекрасном
лёгком подпитии любовались на огромную процессию, в костюмах петровской эпохи, состоящую из герольдов, голландцев,
турок, карликов и шутов.
— Вчера Ряснянский нас здорово напугал, — поделился
пережитым Рубанов. — Гришку приказом по полку турком хотел назначить, а меня и вовсе — пленным шведом… Кстати,
скоро они должны пройти, — глянул на мачту с двумя якорями
на широкой подставке, рядом с которой укрепили герб столицы и щит с вензелями Петра Первого и Николая Второго. Всё
сооружение венчалось Андреевским флагом.
— Таких мачт по Питеру я уже штук двадцать насчитал, — заметив, куда глядит Аким, произнёс Зерендорф.
— О-о! Дивитесь-ка, люди добрые, — зачастил Дубасов, —
сам царь Пётр куда-то пленного Карла тащит.
— И Нептун за ними бредёт… Не иначе — в ресторан «Кюба», —
сделал предположение Зерендорф. — Город, конечно, украсили. Видели увитые зеленью две колонны у здания Госсовета?
Увенчанные золотыми шарами с орлами. Красота-а!
— Мне больше понравились три аллегорические картины
у Знаменской площади, — козырнул кому-то Дубасов.
— Чего-о? — хором спросили друзья.
— Две темноты! — хохотнул подпоручик. — Средняя картина имеет весьма аллегорический характер. Царь Пётр изображён не в ресторане «Додон», а среди спасённых им на море людей.
127
Валерий Кормилицын
— В ресторан пойдут позже, — обиделся на «темноту» Зерендорф.
— Правая, — не слушал его Дубасов, — пустынный берег
Невы. Без дворцов и ресторанов… А на левой — старый Петербург около Адмиралтейства.
— Ну ты, брат, учё-ё-н, — уважительно похлопал по плечу
друга Зерендорф. — Алле-го-ри-ческий характер, — чуть не по
слогам повторил он.
— У нас Ряснянский носит аллегорический характер главного палача Ивана Грозного Малюты Скуратова. А твои картины — ерунда по сравнению с тем шедевром, что возвели неподалёку от моего дома, — поклонился знакомой даме Рубанов
и замолчал.
— Нет, ну что у тебя за привычка, — возмутился Зерендорф. — Ты можешь когда-нибудь мысль до логического конца
довести?
— Могу! Довожу!.. Соорудили арку с куполом и огромной
фигурой Петра, с блестящим топором… Маменька по вечерам
боится домой мимо него проезжать — кишинёвского погромщика ей напоминает, — улыбнулся Аким.
— А места для публики на Суворовской площади имеют вид
корабля с палубой и мачтами… Тоже аллегория какая-нибудь, —
со смаком произнёс понравившееся слово Дубасов.
— Как бы Ряснянский нас аллегорическими шкиперами
куда-нибудь не определил. 16 мая грандиозный праздник обещают, — перекрестился Зерендорф. — Да ещё нового командира полка нам Дубасов удружил… К Троцкому уже привыкли,
а этого не знаем… Виктор, расскажи о своём бывшем командире 145-го Новочеркасского.
— Ну что рассказать… Полковник Щербачёв Дмитрий Григорьевич…
— С 10 мая генерал-майор и командир лейб-гвардии Павловского полка, — перебил его Зерендорф.
— Ну да, теперь генерал, — продолжил Дубасов. — С 1898 года — начальник штаба 2 Гвардейской пехотной дивизии. 20 июня
1901 года — командир нашего полка, а теперь — вашего. Волевой и резкий. Поблажек по службе не даёт… А вот жизнь за
царя отдаст без раздумий… Такие о нём в полку отзывы… Скоро
и сами узнаете.
— Господа. Слушайте новый анекдот, — решил сменить
тему Аким. — Здесь, в Летнем саду, встречаются два отставных
фельдфебеля и, как положено, один у другого спрашивает: «Как
дела?» «Хреново», — получает ответ. — «Но скоро выправятся. Ибо дадут единовременное пособие и увеличат пенсию по случаю двухсотлетия юбилея Петербурга». «Это на каком основании?» — удивился первый, из 145-го Новочеркасского.
128
Держава
Зерендорф хмыкнул. Дубасов приготовился ржать.
«…Как на каком? Во-первых, меня Петром зовут». «Ну
и что с того?» — поразился фельдфебель 145-го Новочеркасского. — «Во-вторых, живу у Петровского парка, в доме Петрова…
В-третьих, мой день рождения совпадает с днём Полтавской
битвы, к тому же на днях заехал одному шведу в ухо, а намедни, в трактире «Европа», кулаком выбил окно… Ежели не мне,
то кому ещё пособие и пенсию могут дать?»
— Бу-а-а-а! — жизнерадостно заржал Дубасов. — У нас в полку фельдфебели все такие… Скоро Щербачёв к вам ротным его
поставит… Кого ещё ставить, как не его, — развеселился он. —
А вот недавно тоже анекдот слышал… От моряка одного, в ресторане, — уточнил на всякий случай: «Однажды, прогуливаясь по Летнему саду, царь Пётр заметил в кустах обнажённую
задницу», — гы, гы…
— Чего заметил? — огляделся по сторонам Зерендорф.
— Жопу голую, — развеял его сомнения Дубасов. — Слушайте дальше: «Подойдя ближе, узрел матроса, пристроившегося со спущенными штанами к девке. «Сия голая жопа позорит флот российский», — проворчал император и вскоре ввёл
на флоте форменные брюки с клапаном, чтоб заниматься любовью, не обнажая зада», — бу-а-а-а, — вновь испугал громогласным гоготом птичек в Летнем саду.
Проходящий мимо строй петровских шутов и карликов подозрительно косился на весельчака.
— Не ваших мелких павловцев Щербачёв переодел? — Буа-а-а, — вновь испугал птичек Дубасов. — Кстати… Тот же морячок поведал мне, что нынешней весной адмирал Старк приказал
переменить парадный, белый окрас кораблей Тихоокеанской
русской эскадры на боевой тёмно-оливковый… Когда спросил
моряка, зачем это надо, тот ответил, что корабли окрасили применительно к театру боевых действий: «Жёлтое море имеет
мутно-зелёный цвет. Это будет первая война, — сказал он, —
когда наши корабли поменяют парадный цвет на защитный».
— Может, тоже какая аллегория? — задумчиво произнёс
Рубанов. — Брюки поменяли — понятно для чего… А с кем
воевать-то собрались?..
Шестнадцатого мая, на день основания города, рота павловцев стояла в почётном карауле среди других гвардейских рот
сборного полка, у летнего домика Петра Первого.
Наступал один из кульминационных моментов празднества —
торжественный вынос матросами гвардейского и флотского экипажей петровской лодки — «верейки».
Аким видел взволнованных Николая с матерью и супругой,
наблюдающих за церемонией.
129
Валерий Кормилицын
Затем лодку погрузили на разукрашенную баржу, и небольшой пароходик потянул её к площади у Медного всадника.
Туда и переместилось всё скопление царских родственников, министров и генералов. Вслед за ними бодро промаршировал и сборный гвардейский полк.
«Ну почему 1-й роте так не везёт, — печатая шаг, размышлял Аким, — у нас даже кота дрессированного нет», — остановились за роскошной царской палаткой неподалёку от памятника, и начался молебен, а потом крестный ход.
Затем высшее общество в сопровождении сборного гвардейского полка переместилось к Троицкому мосту, открытие коего
приурочили ко дню города.
Там городской голова Ляпунов поднёс императору Николаю кнопку на красной бархатной подушечке, от которой шла
проволока к механизму разводной части моста.
На таких же подушечках подали серебряные ножницы императрицам Марии Фёдоровне и Александре Фёдоровне, чтоб
они разрезали ленточку у входа на мост.
«Туш оркестра подтвердил, что они это сделали, — мысленно прокомментировал Аким, глазеющий на венценосцев из
первого ряда сборного полка. — Теперь император удостоверился, что кнопка работает, и мост разводится и сводится, —
услышал крики «Ура!». — Вот сливки общества продефилировали по мосту на Петербургскую сторону… Значит, скоро и нам
в казарму».
Однако празднично-трудовой день на этом для него не кончился.
В Михайловском манеже состоялся обед для нижних чинов
гвардейских полков, и молодые подпоручики, согласно указанию Ряснянского, следили за порядком.
И только в восьмом часу вечера, когда довольные жизнью
солдаты направились по казармам, унося с собой подаренные
на память юбилейные кружки, гостинцы и папиросы, офицеры
ринулись в собранскую столовую.
Вот только когда началось настоящее празднование юбилея.
Пили за город в целом и за крепостную артиллерию, отсчитывающую своё существование одновременно с Петропавловс­
кой крепостью. Пили за свой полк и даже за двухсотлетие столичной полиции, которой Николай Второй всемилостивейше
пожаловал на форму пуговицы с государственным гербом.
Полковник Ряснянский похвалился юбилейной медалью с профилями Петра Первого и Николая Второго.
Выпили за медаль и отдельно за каждого императора. Выпить за Ряснянского сил уже не хватило…
130
Держава
В самый разгар торжеств, 18 мая, уразумев, что кишинёвс­
кие события неуклонно уходят на второй план, в лондонском
«Таймс» появилась публикация текста письма Плеве к губернатору фон Раабену, где министр якобы советовал при беспорядках против евреев не подавлять их оружием, а только увещевать…
— Ваше Величество, — через три дня после злосчастной
статьи оправдывался в кабинете Николая министр. — Барона
Левендаля им стало мало… Богом клянусь, что не посылал кишинёвскому губернатору секретных депеш… Да ещё, как написано, за десять дней до погрома. Будто я знал, что в Бессарабс­
кой губернии погром намечается…
— Не то, что знали, — закурил Николай, — но сами его и подготовили… Я привык. 18 мая у меня всегда трагические неприятности. То Ходынка, то эта статья английского корреспондента в Петербурге, Брахама…
— Судя по фамилии, из той же нации, — вставил Плеве.
— И вреда, чувствую, эта публикация нанесёт не меньше
Ходынки, — задумчиво произнёс государь.
Сегодня, в отличие от прошлого раза, он был спокоен.
— Шутить изволите, Ваше Величество, а мне… хоть стреляйся.
— Мне тоже не до шуток, — вздохнул император. — Им
того и надо, чтоб мы застрелились, — задумчиво побарабанил
пальцами по столу. — О каких-то «Протоколах» в прошлый раз
речь шла… Уверен, у вас есть. Дадите почитать? — как-то наивно, по-детски, попросил государь.
Министр согласно склонил голову.
— 6 мая, как раз на мой день рождения, убили уфимского
губернатора Богдановича, — затянулся папиросным дымом
Николай, выдохнув его к потолку. — Это просто какой-то рок
навис над страной… И всего несколько публикаций в газетах,
словно произошло рядовое событие. Будто дворника ликвидировали. Вот, — держа далеко от глаз газету, прочёл: «Уфа.
6 мая. Сегодня в 4 часа дня в городском парке двумя злоумышленниками убит девятью пулями губернатор Богданович». —
А ещё в одной газете пропечатали, что перед смертью занимался тем, что вместе с полицейским прогонял из парка пасущуюся козу… И всё! Будто так и надо. Царский сатрап же…
— Заказчик и подстрекатель Исаак Герш, в миру — Гершуни, 13 мая арестован в Киеве и этапирован в столицу, — как-то
отстранённо произнёс министр. — Сам киевский генерал-губернатор Драгомиров изволили доложить, — невесело улыбнулся он.
— Кто руководил поимкой преступника?
131
Валерий Кормилицын
— Ротмистр Спиридович.
— Молодец. Присвоить ему подполковника.
— Слушаюсь, Ваше Величество. Хоть кто-то будет счастлив. Всего полгода в ротмистрах походил.
— А чем известен этот Гершуни? — поинтересовался государь.
— Возглавляет боевую организацию партии эсеров. Летом
1900 года подвергся аресту и допрошен начальником Московс­
кого охранного отделения Зубатовым. Улик не найдено. Освобождён. И тут же ушёл на нелегальное положение. На его совести убийство Сипягина. Планировал террористические акты
против обер-прокурора Синода и петербургского генерал-губернатора Клейгельса. Летом 1902 года по его указанию стреляли в харьковского генерал-губернатора Оболенского…
— Какая хищная птица этот Исаак Герш, — покачал головой император. — Надеюсь, что теперь крылья ему подрежут
и посадят в клетку.
— Уже сидит. Не вылетит. Но Кишинёв — не его рук дело, —
вспомнил главную душевную болячку Плеве. — На старости
лет так оболгали, — горестно покачал головой. — Какой-то писака английский. Оправдываться в этом бреде считаю ниже
своего достоинства. Люди разберутся…
— Да верю я вам, Вячеслав Константинович. Неужели за
границей, да и у нас не понимают, что министр внутренних дел
не станет сам себе такую свинью подкладывать… Мозгов, что
ли, у людей нет.
Однако заграничный люд думать не любил и верил газетам —
врать не станут…
Произошёл просто взрыв мирового еврейского негодования. Как же. Третий день, а опровержения всё нет.
Оказывается, явные глупости тоже следует опровергать…
Но министр и правительство этого не знали. Считали людей
умнее, чем они есть, не понимая, что некоторым «тёмным» силам очень нужно очернить Россию и её власти.
В Ницце, в гостинице «Оазис» приходила в себя после известных событий славная бундовская троица: Бобинчик-Рабинович и Ицхак с Хаимом.
— Что, Хаим, здесь тоже неплохо готовят, — поглощал заказанных в номер устриц толстый Бобинчик. — В этом номере,
говорят, шесть лет назад сам Чехов останавливался, — шумно
поглощал не кошерную пищу путешественник. — Вот тогда-то,
встретив здесь массу знакомых, и назвал эти места «русской
Ривьерой», так во всяком случае метрдотель рассказывал, —
покончил с блюдом и вытер о салфетку толстые пальцы.
132
Держава
— Ну и кто сюда ещё приезжал, еврейский ты наш Миклухо-Маклай, — с иронией глянул на Бобинчика-Рабиновича
Ицхак.
— Гоголь, Тютчев и даже Лев Толстой тут были… А чего
обзываешься-то? — вскочил Бобинчик. — Хватит мою фамилию коверкать.
— Если обидел, извини, Гад. Честное слово, не хотел, —
ехидно ощерился худой сутулый и ко всему хромой еврей. —
Главное — у нас есть деньги, за которые можно жрать этих не
кошерных морских гадов.
Бобинчик недовольно засопел.
— Надеюсь, намёков здесь нет?
— Какие намё-ё-ки, Га-а-д? — развёл в стороны руки Ицхак. — Голая правда. Кроме денег, в Бунд пошла еврейская молодёжь. На Западе, здесь вот, — топнул ногой, — сильно пошатнулся имевший место антисемитизм. Ведь в Средние века
западные гои перебили тысячи евреев… О чём сейчас стараются
забыть, на полном серьёзе называя Россию царством зла. В сравнении с западным прошлым на Востоке мы в шоколаде живём.
— А черта осёдлости? — вскинулся Хаим.
— Черта осёдлости сохраняет нашу самобытность, — подошёл к окну и глянул на улицу Ицхак. — Ведь здешние, западные евреи, уже не евреи… Космополиты… Евреи в высшем
смысле этого слова остались только в России. А на Западе —
жиды!
— Дождёшься, Ицхак, что когда-нибудь свой же брат-еврей
тебя и пристрелит, — уставился на товарища Бобинчик-Рабинович.
— Типун на твой жирный язык, Гад, — сплюнул Ицхак. —
Теперь, думаю, после кишинёвских событий правительство начнёт расширять черту осёдлости. Чтоб евреи попали под влия­ние
большинства населения и приняли православие. Надеюсь,
пока это произойдёт, мы сломим хребет царю и министрам, —
сжал он костлявые кулачки.
— Как говорят некоторые наши товарищи, — взял слово
Хаим, — в России застоявшееся, дряхлеющее правительство,
не способное руководить страной.
— Много ты понимаешь вместе со своими товарищами, —
желчно перебил его Ицхак. — Россия по приросту промышленной продукции опережает Запад и идёт вровень
с США. Особенно ускоренно развиваются машиностроение,
электроиндустрия, железнодорожный транспорт. Только глупый и недалёкий человек из твоих товарищей, — глянул на Хаима, — может назвать русское правительство дряхлеющим.
Пузатые русские купцы свободно оперируют такими понятия-
133
Валерий Кормилицын
ми, как «коммерческий кредит», «биржа», «дивидендная бумага» и «онколь». Бобинчик, ты знаешь, что такое «онколь»?
— Что-нибудь вкусненькое, — не задумываясь, ответил тот.
— Ага! Седло устрицы, — хмыкнул Ицхак.
— О-о! Седло барашка-а, — зачмокал губами Бобинчик и поцеловал сжатые кончики пальцев. — Прелестное кошерное
сёдлышко…
— Тьфу! Миклухо-Бобинчик… Ты можешь ещё о чёмнибудь с таким интересом рассуждать, кроме жрачки.
— Могу! Денежки! И хватит коверкать мою фамилию. Я —
Бобинчик-Маклай! — замер, вытаращив глаза.
— У-у-а-аха-ха-а! — зашлись от смеха его друзья.
— Га-адский папа-а... — вытирал глаза Хаим. — Во отмочил! Миклухо-Рабинович, уа-ха-ха-а, — вновь захохотал он.
— А чего, дряхлеющее правительство? — вобрав живот и выпучив глаза, вроде, так выглядит умнее, — попытался отвлечь
Ицхака от смеха по поводу своей дворянской фамилии.
— Правительство? — отсмеявшись, на секунду задумался
тот. — Правительство не дряхлеющее, а разобщённое. У минист­
ров нет согласованности в управлении страной, и каждый из
них как бы сам по себе… Видит выгоду своего министерства, но не
всей страны в целом. И часто действия одного ведомства противоречат другому. Председателю Комитета министров они практически не подчиняются. Он не координирует их действия. Вот отсюда и разброд.
— Ицхак, — елейным голосом поинтересовался Бобинчик-Рабинович, — Ты случайно не засланец царского правительства? —
с сомнением оглядел сутулого еврея. — Так сильно хвалишь
Россию.
— Противника нельзя недооценивать… А то проиграешь
битву!
— Шумим, братцы, шумим? — навестил ставшую неразлучной троицу бундовцев их товарищ по партии Вольф.
После взаимных приветствий и рукопожатий маститый
партиец, с плохо скрываемым презрением оглядев Хаима с Бобинчиком, обратился к Ицхаку:
— Как всем известно, думаю, даже и полиции, 17 июля
в Брюсселе, мы открываем Второй съезд российской социал-демократии, — вновь оглядел Хаима с Бобинчиком и почему-то
тяжко вздохнул. — Вы — наши герои. Мы кооптировали вас в Заграничный комитет Бунда, делегатами от которого на съезд прибудут товарищи Гофман и Гольдблат… Это их псевдонимы. А фамилии — Коссовский и Медем. Скоро я вас с ними познакомлю.
— Для тех, кто не знает, — тоже презрительно глянул на
дружков Ицхак, — товарищ Арон Иосифович Вольф принимал
участие в подготовке и проведении Первого съезда в Минске.
134
Держава
— Да, да, — покраснел тот от удовольствия. — Правда, тогда жил и работал под своей фамилией — Кремер. Все восемь
делегатов были друзья… И евреи… Мы первые начали объединять революционеров. Важнейшим результатом съезда стало
провозглашение РСДРП. Правда, название партии предполагалось сделать без слова «рабочая», так как только один из делегатов мог считаться рабочим — часовщик Шмуэл Кац… Ни
Мутник, ни я, ни Тучапский, ни Петрусевич или Видгорчик
с Эйдельманом рабочими не являлись... но, подумав немного,
уже после съезда члены ЦК успели решение подправить… А то бы
получилась Российская социал-демократическая еврейская партия, — тоненько захихикал он. — РСДЕП. Сейчас в Бунд входят
два социал-демократических профсоюза, которые вам поручается
курировать: союз щетинщиков и союз кожевенников.
— Создавай союз любителей гифилте фиш, — зашептал Бобинчику Хаим, панибратски ткнув его локтем в бок, — а пока
курируй кожевенников. А я возьму на себя щетинщиков, — довольно потёр ладони Хаим.
— Чего вы там шепчетесь? — подозрительно воззрился на
товарищей Ицхак, приудобившись на стуле и закинув ногу на
ногу.
— Поделили обязанности, — почтительно выпучился на
Кремера Бобинчик.
— Молодцы! — поймал его взгляд Арон Иосифович. — На
съезде Бунд ребром поставит вопрос о своей особой роли в партии. На этом съезде подавляющее большинство составляют
НАШИ… Я не беру ЦК или Заграничный комитет Бунда. Но
даже от группы «Освобождение труда», кроме Плеханова, прошёл Дейч. От «Искры» — Мартов… Но мы-то знаем, что он Цедербаум. От Заграничного союза русских социал-демократов —
Мартынов и Акимов… А на самом деле они — Пиккер и Махновец.
От Петербургского комитета — Горский. Он же — Шотман. От
Московского комитета — Белов и Сорокин… А ежели копнуть,
то они тоже НАШИ… Цейтлин и Бауман. От Одесского комитета — Залкинд-Землячка и Зборовский. Тут всё ясно… Одесса —
наш город. Но даже от Донского комитета представлены казаки — Драбкин и Локерман…
— Как сказал великий пролетарский писатель Максим
Горький, «казак Локерман — это звучит гордо!»
— Не юродствуйте, — перебил Бобинчика Кремер.
— Тихо ты, — вновь ткнул под рёбра Бобинчика Хаим. —
Вольф — это значит — «волк». Не высовывайся, а то съест без
подливы…
— От Союза горнозаводских рабочих — Мошинский, — перечислял «своих» Арон Иосифович. — От Екатеринославского —
Мандельштам и Галкин.
135
Валерий Кормилицын
— Малкин-Галкин тоже наши? — поинтересовался Хаим.
— Тихо ты! — с удовольствием ткнул его под рёбра Бобинчик. — Сиди в своём союзе щетинщиков и не высовывайся.
— Все наши! — улыбнулся Кремер. — От Уфимского —
Крохмаль и Мишинёв. Мишинёв — рабочий. Здесь, за границей, известен как Петухов.
«У всех двойные фамилии, — загрустил Бобинчик-Рабинович. — Этот — Вольф-Кремер. Тот — Мишинёв-Петухов», —
вновь сосредоточился на перечислении делегатов.
— …От сибирского союза — Мандельберг и Троцкий-Бронш­
тейн… вот они-то — местечковые… Могут всё нам завалить.
— Да они все местечковые, — нахмурился Ицхак. — Каждый на себя одеяло потянет…
«Или, яснее сказать, гифилте фиш первым сожрёт», — изменил на понятный образ «вонючее одеяло» Бобинчик.
И был прав. В конце концов так оно и получилось. Никакого особого места Бунду не досталось.
Ясное дело, делегаты съезда не доверили одной организации представлять всех евреев. А остальные что будут делать?
В день открытия Второго партийного съезда в Брюсселе государь с семьёй, Великими князьями и свитой прибыл в Саров,
что на границе Нижегородской и Тамбовской губерний, на канонизацию Преподобного Серафима Саровского.
«Полгода я ждал прославления отца Серафима, — стоя рядом
с супругой в окружении родственников и свиты, крестился Николай, разглядывая построенные у монастырской стены временные бараки и бесчисленное число паломников рядом с ними. —
Молва о причислении Серафима Саровского к лику святых
быстрее телеграфа облетела Россию, — умилённо глядел на собравшихся богомольцев. — А ведь весь Священный синод во
главе с Победоносцевым был против канонизации, — покачал
он головой и надел фуражку с белым верхом. — «Слишком
много чудес связано с именем отца Серафима», — талдычил
Победоносцев и иже с ним. Потому и святой, коли чудеса творил, исцелял и врачевал людей. А ещё противились канонизации из-за состояния мощей Преподобного. Видите ли, тело подверглось тлению... что несвойственно святым, и в целости
сохранились лишь кости, — возглавляя процессию, направился к Успенскому собору, где его ожидал Санкт-Петербургский
митрополит Антоний. — Однако, как поведал мне Иоанн Кронштадтский, один из немногочисленных сторонников канонизации, Древняя Церковь не видела в нетленности мощей непременного условия для почитания подвижника в лике святых.
136
Держава
Поддержал меня и санкт-петербургский митрополит, — поцеловал руку Антонию, встретившему его у входа в храм. — Потому я и настоял перед Синодом о канонизации», — перекрес­
тившись, вступил в торжественную тишину собора.
Утром в сопровождении ближайших родственников государь
с супругой и матерью направились пешком в скит дальней пустыни, куда при жизни удалялся молиться отец Серафим.
«Преподобный был бы недоволен этой суетой, потому как
здесь искал одиночества для душевного соединения с Богом», —
подумал Николай, стоя перед скитом из рассохшихся брёвен
и ощущая исходящую от них силу святости.
Рядом гомонили родственники, жеманничали Великие княгини, пересмеивалась свита.
«Для них это просто увеселительная прогулка, — вздохнул
император, разглядывая высокие сосны, окружившие избушку. — Лишь Великий князь Сергей и моя супруга почувствовали святость места… А ведь эти сосны видел Он… Пусть семьдесят лет назад деревца были молоды и малорослы… Но Он их
видел… И гладил ладонью тонкий тогда ствол, — сорвал веточку и понюхал её. — Может, и Преподобный ощущал запах хвои
от этого дерева и думал обо мне, как теперь я думаю о нём», —
неожиданно не только для окружения, но даже и для себя опустился на колени в пыль дороги и склонил голову перед этим
простым крестьянским домом, откуда много лет назад ушёл
к Престолу Всевышнего великий праведник и заступник земли
русской перед Отцом Вселенной.
Примеру его последовал лишь Великий князь Сергей. Другие Великие князья просто склонили головы, а друг детства,
Великий князь Александр Михайлович лишь иронично улыбнулся.
Затем посетили то место, где лежал камень, на котором тысячу дней и ночей молился Преподобный Серафим, и направились к святому источнику.
Николай омыл лицо, почувствовав от этого небывалый прилив сил.
Видно, то же самое испытала и Александра.
Подошедший митрополит Антоний благоговейно зачерпнул ладонью воду и брызнул на лицо.
Великий князь Александр Михайлович просто помыл руки.
— Скудеет в некоторых людях вера русская, — ни к кому не
обращаясь, произнёс Антоний.
Николай заметил, как его друг детства свирепо глянул на
иерарха Церкви и в гневе сжал мокрые кулаки.
— Вчера, Ваше Величество, в два часа ночи начался грандиоз­
ный крестный ход из Дивеевского монастыря в Саровскую пу-
137
Валерий Кормилицын
стынь. В простом народе, — митрополит укоризненно покосился в сторону Александра Михайловича, — православная вера
велика. Под торжественный колокольный перезвон толпы народа начали шествие. Хоругви несли суздальские, владимирские, тульские, ростовские, рязанские крестьяне. Вся Россия
собралась славить Преподобного старца. Дивеевские сёстры
несли чудотворную икону Божией Матери «Умиление», перед
которой так любил молиться отец Серафим. Под священные
песнопения несли хоругви с изображениями местных святых.
За хоругвеносцами следовало духовенство. Какая это была красота, — перекрестился митрополит. — Красота православной
веры… Красота Богоносного народа. Здесь, в Сарове, Бог говорит с народом Своим, говорит с Россией, последней на земле
хранительницей православной Христовой веры и самодержавия, как земного отображения Вседержительства во вселенной
Триипостасного Бога, — вновь перекрестился митрополит, заметив, как заблестели радостью глаза российского самодержца. — А сегодня вечером, как перенесём гроб с мощами святого
в Успенский собор, начнётся Всенощное бдение, имеющее особое значение, — в третий раз перекрестился митрополит, — это
первая церковная служба, на которой Преподобный Серафим
будет прославляться в лике святых…
После обеда, при пении литийных стихир, из Успенского
собора к церкви Преподобных Зосимы и Савватия Соловецких
двинулся крестный ход, на котором присутствовала вся царс­
кая семья и свита.
Максима Акимовича Рубанова толпа оттёрла от царской
свиты, как, впрочем, и других генералов, белевших кителями
в окружении косовороток и зипунов крестьян. Рядом с ним,
спотыкаясь, брёл старый слепой нищий с котомкой в одной
руке и сучковатым посохом в другой.
Пыля по дороге лаптями и сверкая прорехами на штанах,
он пел псалом, устремив незрячие глаза в синь неба.
Неподалёку в окружении крестьян с жёнами Рубанов заметил фрейлину Тютчеву, нёсшую на руках младенца в рваном
тряпье, и рядом с ней — измождённую молодую женщину с узелком в руках, которой она и помогала нести ребёнка.
— Батюшка Серафим глядит на нас сверху, — вымолвил
слепой богомолец, прервав пение, — и радуется ладу на земле, —
споткнулся о камень, и Рубанов поддержал его за локоть. —
Преподобного и звери лесные не трогали… Медведей ягодой
с рук кормил и сам три года лишь снытью питался…
— Чем? — не отпускал локоть старца Максим Акимович,
обойдя с ним выбоину на дороге.
— Полевой травой, — ответил нищий. — Дни и ночи на камне
молился — Церковь называет это столпничеством, и каждого
138
Держава
пришедшего к нему ласково называл «радость моя», — смахнул скатившуюся из слепого глаза слезу. — И людям говорил, что столпничество и пост нужны не для защиты от дьявола, а в благодарность Богу за щедрость Его, — перекрестился
слепой и вновь запел молитву, влившись в хор голосов идущих
рядом людей.
Оглянувшись, Рубанов увидел, что и Тютчева поёт вместе
со всеми, убаюкивая на руках ребёнка, и неожиданно для себя
Максим Акимович тоже тихонько стал подпевать богомольцам, славящим Бога и Преподобного Серафима Саровского.
В церкви Зосимы и Савватия гроб Преподобного Серафима
поставили на носилки, которые взяли государь-император, Великие князья, митрополит и архиереи.
Шествие направилось в Успенский собор.
Николай, ощущая левым плечом тяжесть гроба с останками святого, чувствовал себя счастливым и защищённым, как
в детстве, когда рядом был отец. Отступили тревоги и заботы.
Остались лишь он, народ и святой Серафим.
Вспомнились слова, что сказал, провожая его в Саров, Иоанн
Кронштадтский: «Великая тайна России заключается в единении царя её, Воплощённого Именем Божьим — Помазанником
Его, и Богоизбранного Народа Русского».
И сегодня, сейчас Николай проникся этой тайной, понял
и всем сердцем почувствовал её.
Он воспринял себя и народ свой как единое, неотделимое
целое…
Десятки, сотни тысяч людей приветствовали его… Любили
своего Царя, Россию и Серафима Саровского, что ходатайствует за них перед Престолом Божьим.
Слёзы текли по его лицу, и он не стеснялся их. Ибо это были
слёзы любви к своему народу, России и святому Серафиму Саровскому.
В Успенском соборе гроб установили посреди храма. Зажгли свечи и запели «Хвалите Имя Господне».
Митрополит, архиереи и всё духовенство троекратно поклонились.
В храме рядом с Николаем встали мать и жена. Зажгли свои
свечи от его свечи и, радуясь одной с ним радостью, подпевая
молящимся, истово крестились, забыв земные неустроенности
и семейные недоразумения.
Митрополит Антоний открыл гроб, и все опустились на колени.
Царь земной горячо молился Предстателю за Отечество
своё у Престола Царя Небесного.
Наступила минута прославления Преподобного Серафима.
139
Валерий Кормилицын
Торжественно и до слёз трогательно зазвучало величание
«Ублажаем тя Преподобне отче Серафим».
После чтения Святого Евангелия митрополит и церковные
пастыри приложились к святым мощам. Затем, ощутив исходящее от них благоухание, приложились к святым мощам Николай, мать и Александра. Следом — все Великие князья и духовенство.
На следующий день была совершена Божественная литургия. Святые мощи обнесли вокруг престола и уложили в уготованную мраморную раку, что преподнёс в дар Саровской обители император.
Торжество церковного прославления состоялось.
— Сбылось пророчество отца Серафима о том, что среди
лета запоют Пасху, — шепнул Николаю митрополит Антоний,
когда по окончании литургии совершали праздничный крестный ход со святыми мощами вокруг монастырских храмов.
Народ живою стеной стоял по пути хода, молился и плакал
от радости, видя как царь вместе с Великими князьями несут
на плечах святые мощи дивного угодника Божия.
«Неужели этот народ когда-нибудь восстанет против меня?
Восстанет на того, кому кланяется и на кого молится, — думал
Николай, оглядывая тысячи людей, пришедших сюда со всей
необъятной России. — И как же тогда понять пророчество преподобного Серафима, по семейной легенде, сказанное императору Александру Первому: “Будет некогда царь, который меня
прославит, после него будет великая смута на Руси, много крови потечёт за то, что восстанут против этого царя и самодержавия, но Бог царя возвеличит”».
Двадцатого июля по окончании торжеств прославления Серафима Саровского вереница экипажей во главе с царской четой двинулась из Сарова в Дивеево.
— Ники, как всё было чудесно, — прижалась к плечу мужа
царица. — Я дотронулась до камня, на котором молился преподобный Серафим, и он показался мне тёплым… Оттого-то
у меня и на сердце тепло, — радостно засмеялась она. — Я с таким
удовольствием вышивала Покров на гробницу и коврик с дорожками в подарок Саровской обители, что исколола пальцы.
Представляешь, Ники, на Покрове Преподобного Серафима
есть моя кровь.
На минуту в сердце Николая закралось какое-то беспокойст­
во, и он спросил супругу:
— Санни, за что ты молилась перед Преподобным, что ты
у него просила?
140
Держава
— Ну конечно, сына… У нас четыре прекрасных дочери, но
нужен наследник, — вновь нежно прижалась к мужнину плечу.
— Я тоже просил у святого Серафима дать нам сына, — лас­
ково поцеловал в щёку жену Николай. — Молитва старца перед
Богом сильна… Говорят, что он даже воспарял над землёй во
время молитвы. Человек величайшего духа и силы воли. Тысячу дней и ночей молился на камне, питался одной травой.
Умерщвлял плоть, дабы возвысить дух. От этого и стал прозорливцем, который знал будущее… Так говорят предания… А сейчас мы посетим и послушаем живущую в Дивеевском монастыре, известную на всю Россию Прасковью Ивановну или Пашу
Саровскую, как величают её в народе. Сам Иоанн Кронштад­
тский просил посетить её и Елену Ивановну Мотовилову. Отец
Иоанн сказал, что Мотовилова хранит письмо, написанное преподобным Серафимом и адресованное четвёртому государю, который приедет в Саров. А я и есть четвёртый государь, — заметил,
как напряглась Александра, как побелело её лицо и затряслась рука
с зонтиком. — Вот и приехали, — выйдя из экипажа, протянул ей
руку. — Санни, да не волнуйся ты так. Матушку игуменью
предупредили о нашем приезде, — направился вслед за служкой к келье блаженной Паши Саровской.
За ними, переговариваясь и посмеиваясь, пошли Великие
князья и свита.
В келье места всем не хватило, хотя из неё вынесли стулья,
постелив на пол ковёр.
Прасковья Ивановна сидела на кровати, одетая как крестьянка в цветастый сарафан и белую рубаху. Внимательно оглядев
Великих князей, она произнесла:
— Пусть только царь с царицей останутся.
Дождавшись, пока все вышли, пожилая женщина ласково,
по-доброму оглядела Николая и Александру, тяжело вздохнула и, взмахнув рукой, тихо произнесла:
— Садитесь.
Николай смутился, беспомощно оглянувшись по сторонам.
— На пол садитесь…
Государь с государыней смиренно опустились на истоптанный ковёр.
— Вы сделали для России и её православного народа великое дело, — обратилась к ним Прасковья Ивановна. — Прославление Преподобного Серафима на века оставит след в памяти и душе народной. Мне ведомо, что многие неверующие за
эти дни обрели веру, нашли утешение в скорбях, разрешение
тяжких недоумений и сомнений духа. Многие встали на доб­
рый, истинный путь, ибо тёплого молитвенника и великого
Предстателя явил Господь людям Своим — Преподобного Серафима Саровского. А тебя, государь и Царство Русское ждут
141
Валерий Кормилицын
кровь и испытания… Грянут великие потрясения в Царстве
Русского Народа. Люди забудут, что первый долг русский после
Православия и главное основание истинного христианского благочестия — в усердии и ревности к своему Царю-Богопомазаннику… Так говорил Преподобный отец Серафим, — перекрестилась она. — Господь Бог попустит на время восторжествовать
в России беззаконным людям, даже и не русским от рождения.
Ясно видел грядущее святой прозорливец Серафим. Всё это
случится по предопределению Христа Бога нашего, за упадок
веры святой и благочестия людского. Святой Серафим хочет
поддержать тебя, дабы в трудные минуты тяжких испытаний
ты не пал духом и донёс до конца Свой Тяжёлый, Христу в уподобление, Крест Искупления Своих подданных, изменивших
присяге и предавших Тебя. Русские люди должны оглянуться
на себя и опомниться, пока ещё не поздно, пока не услыхали
ещё грозных слов Божиих: «Се оставляется вам дом ваш пуст!»
Взывай к людскому благочестию, государь. Прославляй святых и, может, тогда народ твой обратится к Богу и Церкви Его…
— Матушка Параскева, я вам не верю, этого не может
быть… Гибель России. Династии. Церкви… Я видела наш народ. Он спокоен и тих, — заикаясь, произнесла царица.
Тогда пожилая женщина пошарила рукой и вытащила изпод одеяла кусок красной материи:
— Это твоему сынишке на штанишки… И когда он родится,
тогда поверишь моим словам… Молитесь за себя и народ свой,
и Бог не оставит вас милостью своей…
И когда Николай с Александрой стояли уже в проёме двери,
они услышали:
— Государь, ты сойдёшь с престола сам и станешь выше
всех царей…
— Ники, я не хочу больше никуда ехать, — дрожала в коляс­
ке Александра, прижимаясь к плечу мужа. — Я боюсь!..
Я очень боюсь, Ники… Нам надо найти молитвенника, подобного Святому Серафиму, чтоб он отмолил нас и Россию…
Николай не ответил ей, задумчиво глядя на деревья по сторонам дороги.
Так же молча он принял письмо от Мотовиловой, положив
его в нагрудный карман.
Елена Ивановна всё поняла.
— Сядьте и успокойтесь, — властно сказала она. — Господь
не попустит разрушиться Земле Русской. Пройдя испытания,
Россия возродится и возвеличится… Так говорил мой супруг,
а ему пророчествовал сам Серафим Саровский: «Ты не доживёшь, — говорил Преподобный Серафим, — а жена твоя доживёт, когда в Дивеево приедет вся Царская Фамилия, и Царь
придёт к ней. Пусть она ему передаст». — И вот вы пришли…
142
Держава
Всё сбылось… А письмо написано старцем по откровению Божию… Я не читала его, но в нём вся правда…
Николай прочёл письмо, вернувшись в игуменский корпус.
Слёзы текли из его глаз, когда закончил чтение.
О чём написал ему святой Серафим, Николай не рассказал
никому, даже другу детства Великому князю Александру Михайловичу.
Лишь одна Александра знала содержание письма.
— Ники, нам надо найти МОЛИТВЕННИКА, — произнесла
она. — Ведь есть же в России хоть один праведник, чтоб отмолил нас от несчастий и бед. Надо найти его…
— Надеюсь, Николай не станет слушать этих безумных старух, что бы они ему не говорили, — поделился своими мыслями с Великим князем Сергеем друг детства русского самодержца
Александр Михайлович, пока ехали в экипаже, на что тот лишь
осуждающе покачал головой. — Лучше, когда приедем
в Петербург, вызовем дух Александра Третьего и узнаем нашу
судьбу и судьбу России.
Через месяц после начала торжеств в Сарове семьи Рубанова-генерала и Рубанова-профессора собрались в генеральском
доме отметить окончание Глебом Николаевского кавалерийс­
кого училища.
Отец и два сына-офицера сидели за столом в белых мундирах. Погоны Рубанова-старшего украшал генерал-адъютантс­
кий вензель, а погоны сыновей — две офицерские звёздочки.
— Подпоручик и корнет, — похвалился Максим Акимович
сыновьями перед семейством младшего брата.
На что Георгий Акимович язвительно улыбнулся.
Старшая восемнадцатилетняя дочь скорчила насмешливую
гримасу, прошептав: «Сатрапы!»
Любовь Владимировна залюбовалась красавцами-офицерами, а тринадцатилетний Арсений и восьмилетний Максим с восторгом приблизились к двоюродному брату и почтительно стали
разглядывать нагрудный знак об окончании училища.
— Я в гимназию, как Арсений, не пойду, — решительно
произнёс Максим.
— А куда же ты пойдёшь? — поинтересовалась сестра.
— В Кадетский корпус пойду.
— А я после гимназии не в университет, а в Артиллерийское училище поступлю, — испортил настроение своему отцу Арсений.
— Георгий, а у тебя прекрасные сыновья растут, — добродушно улыбнулся Максим Акимович.
143
Валерий Кормилицын
Про дочь говорить не стал.
— Ну как прославили Серафима? — ехидно ухмыльнулся
Георгий Акимович.
— Всё прошло при огромном скоплении народа… Государь
преподнёс подданным нравственный пример Веры и Примирения во имя России, — ответил Максим Акимович. — Но твоим
друзьям это ни о чём не говорит, неразумный брат мой. У них,
как я понимаю, совсем другие цели…
— Господа, да забудьте хоть на время свою политику. Давайте поговорим о семейных делах, — внесла здравое предложение Ирина Аркадьевна, подойдя к мужу и нежно растрепав
ему причёску. — В сентябре нашему папе шестьдесят исполнится… Предлагаю по этому поводу снять ресторан.
И на вопросительно-удивлённые взгляды присутствующих
по-гусарски воскликнула:
— Гулять, так гулять, господа… С цыганами…
Лиза осуждающе поглядела на свою тётю.
— Поддерживаю-ю! — завопил младший Максим. — Мне
в октябре девять лет стукнет… Тоже предлагаю снять ресторан, —
развеселил компанию.
— А что это за картина на стене? — поинтересовалась Лиза,
с любопытством разглядывая шедевр.
— Это мне юнкера подарили, — скромно потупившись, объяс­
нил Глеб. — Как вы видите, горизонтальная линия делит лист
на две части: верхняя часть означает небо, а нижняя — пустыню. И надпись: «Властелин планеты “Славная Школа” 1903 г.». Это
обо мне…
— Скромность украшает мужчину, — язвительно фыркнула двоюродная сестра.
Аким мысленно с ней согласился.
— О-ой, смешно, — возмутился Глеб. — Думаете, легко
стать живым богом?..
Не заметил, как профессор и дочка переглянулись и покачали головами.
— После некоторых неудач я стал лучшим наездником среди «зверей» и благородные корнеты, уразумев это, преподнесли мне шпоры.
— До этого они тебе золотую репу преподнесли, — слегка
куснул брата Аким.
— …Шпоры даются за успехи в верховой езде, и считается
большой честью оказаться в первой десятке получивших эти
знаки отличия, — не слушая его, продолжил Глеб.
— Ну, как я знаю от старшего брата, — закусывая шустовс­
кий коньяк, забубнил Георгий Акимович, — юнкера-николаев­
цы — большие оригиналы… Особенно по отношению к младшему курсу. И в чём заключается тайный смысл церемонии?
144
Держава
— Ночью в одном нижнем белье проскакать по городу на лошади, — предположила Лиза и покраснела под взглядами матери, тёти, братьев и мадам Камиллы.
— Лиза-а, прочтите книгу господ Юрьева и Владимирова
«Светская жизнь и этикет. Хороший тон», — глянул на мадам
Камиллу Аким, — А свод законов Клеопатры Светозарской —
это уже вчерашний день…
Мадам Камилла подняла глаза к потолку, запоминая фамилии, и с уважением окинула взглядом молодого офицера.
— Не надо меня учить, господин подпоручик, или, как вас
там, — засверкала глазами девушка.
— Нет, мадемуазель, надо, — заупрямился Аким, решив
преподнести сестре урок: «Нет ничего важнее и хрупче, чем
честь дамы, — пишут вышеназванные господа, — она походит
на зеркало, которое тускнеет от одного дыхания».
Мадам Камилла оглядела себя в висевшее на стене, рядом
с картиной «Властелин планеты» зеркало, и к её радости, оно
не потускнело.
«…Поэтому дама должна избегать всего того, что могло бы
послужить поводом к невыгодным для неё толкам», — наизусть шпарил Аким.
«А господа Юрьев и Владимирский не столь уж и глупы», —
подумала мадам Камилла.
— Неплохо! — почесал в затылке Глеб.
— …Некоторым юношам тоже небезынтересно узнать о приличиях, — благосклонно оглядел младшего брата Аким: «Чесать в голове, запускать пальцы в волосы, в нос, в ухо и тушить
свечу перед носом присутствующих — верх неприличия».
— А я и не тушу, — оправдался Глеб.
— А что делали со шпорами? — стал выпытывать Аким, забыв о Лизе.
Максим Акимович даже отложил куриную ножку, чтоб не
прослушать азы новой юнкерской церемонии.
— Ну уж не в кальсонах по Питеру скакать… Это вульгарно, —
так глянул на сестру Глеб, что она яростно сжала под столом
кулачки. — Всего-навсего в первую ночь после вручения шпор,
дабы на всю жизнь сохранить в памяти сие важнейшее событие, — заулыбался корнет, — следует лечь спать с тяжёлыми
восьмидюймовыми шпорами на голых пятках.
Лиза, разжав кулачки, вновь покраснела.
— И как вы в них спали? — поинтересовалась она.
— Прекрасно. Но только до того момента, пока проснувшийся благородный корнет не заорёт диким голосом: «Не слышу звона шпор!».
За столом все замерли, вперив взгляды в счастливчика.
145
Валерий Кормилицын
— И что вы делали? — промокнула губы салфеткой Любовь
Владимировна.
— Что и положено в данном случае — трепыхал ногами,
чтобы шпоры издали звон…
Ирина Аркадьевна схватилась за сердце, а её супруг громогласно захохотал:
— Ну даю-ют, корнеты… «Не слышу звона шпор», — веселился генерал. — У нас такого не было, не додумались, — разочарованно вытер слезящиеся глаза.
— Ужас! Как можно спать в шпорах, — передёрнула плечами Лиза. — И что за сны будут сниться?
— Кстати, о дамах и снах, — спохватившись, выпил налитого Аполлоном вина Аким. — Из правил хорошего тона, — пояснил он: «Перед сном следует полистать французский роман…
Но не газету с политической статьёй», — сурово воззрился на
сестру. — Засыпая, ни о чём грустном не думать… «Коли на
пятках нет шпор», — хмыкнул Аким. — В особенности не думать
о нищих, мышах, — стал загибать пальцы, — о пауках, — радостно заметил, как брезгливо сморщилась сестра, — сиротах,
которые кричат «Мама, мама-а»», — развеселил мужскую
часть компании, — и привидениях…»
— Особенно о стороже Пахомыче и дворнике Власыче, —
вставил Максим Акимович, развеселив женскую аудиторию.
«…А видеть непристойные сны — верх неприличия для молодой дамы», — подытожил подпоручик.
— А если снится? — дрожащим голосом произнесла мадам
Камилла.
Все без исключения дамы замерли, ожидая ответа.
— В подобном случае следует, пишут составители книги,
отнюдь не увлекаясь любопытством посмотреть, что будет
дальше, немедленно проснуться…
— Поцеловать мужа, — успел вставить Максим Акимович.
— …и повернуться на другой бок, — под смех общества закончил разговор о правилах хорошего тона Аким.
— Про шпоры слышали, дети, — отвлёк сыновей от разговора о сновидениях Георгий Акимович.
И на их утвердительные кивки задал вопрос:
— А теперь пойдёте в военные?
— Так точно! — чуть не хором воскликнули сыновья.
— Романтика! — добавил Арсений.
Покачав головой, профессор ухмыльнулся и произнёс:
— Спать со шпорами на пятках, несомненно, романтично
и весьма полезно для изучения юнкером наук. Господин корнет, —
с плохо скрытой иронией произнёс Георгий Акимович. — И как вы
сдали экзамены?
— У меня 12 баллов по гиппологии.
146
Держава
— Чему? — поразилась Лиза.
— Гиппологии. Это наука о лошадях. А что ж, по-вашему,
в кавалерийском училище я должен изучать процесс создания
промышленного сыроварения в Смоленской губернии? — привёл в восторг отца и брата. — На выпускном экзамене по этому
предмету в числе прочего я успешно подковал одно переднее
и одно заднее копыто лошади…
— Это ж надо, какой молодец, — язвительно засмеялась
сест­ра. — Летом в Рубановке сможете помогать кузнецу.
— К тому же я могу пятьсот раз присесть или отжаться от
пола, — похвалился Глеб, не обратив внимания на язвительность сестры. — Все студенты вашего факультета, дядечка,
ссумировав свои усилия, на пятьсот приседаний не потянут.
— Даже если профессоров приплюсовать, — поддержал
сына Рубанов-старший.
— Я не этому студентов учу, — обиделся младший.
— Камнями в генералов кидать ты их учишь, — осудил сис­
тему университетского образования Максим Акимович.
— …Кроме того, прекрасно изучил азбуку Морзе, — весьма зря зачислил в свою заслугу Глеб, ибо дядя просто вцепился
в подброшенную информацию.
— Ну тогда другое дело-о, юноша…Хоть азбуку в высшем
военном училище изучили, — с язвительным выражением
лица воззрился на старшего своего брата.
— А главное — у меня есть друзья! Чего не может быть
у профессоров, — тоже съязвил Глеб, чем вызвал восхищение
` и поднял вверх палец с золотым кольцом в виде подсвоего папа,
ковы с гвардейской звездой в центре. — Все корнеты заказали по
такому кольцу с выгравированной надписью: «Солдат, корнет
и генерал друзья навек».
— Ну вот видишь, Георгий, а у тебя нет даже медного кольца
с надписью: «Лаборант, студент и профессор — друзья навек».
— Мне оно и не нужно. Меня и так студенты любят…
— И после того, как наш император 6 августа негромко произнёс: «Поздравляю вас с первым офицерским чином», — я стал
корнетом 3-го Драгунского Его Королевского Высочества наследного принца Датского полка. Что намного выше профессорского звания, — гордо выпрямился за столом кавалерийс­
кий офицер.
— Полка принца Гамлета? — хихикнула сестра.
— Это что же, станете служить в Москве? — удивился Георгий Акимович, с любовью поглядев на дочь.
— Служить под моим крылышком не пожелал, — с гордостью поглядел на сына Максим Акимович.
В 12 ночи, когда Арсений с младшим братом, наигравшись
винтовкой денщика Антипа и шашкой Глеба, ушли спать,
147
Валерий Кормилицын
Геор­гий Акимович вспомнил, что он не только профессор, но
и медиум.
— Максим, давай не будем спорить о судьбе России, а вызовем дух любезного тебе Александра Третьего и спросим его…
— Согласны, согласны, — захлопали в ладоши дамы, хотя
их мнения никто и не спрашивал.
— Весь высший свет духов вызывает, а мы чем хуже? —
глянула на супруга Ирина Аркадьевна.
— Мы с Георгием часто практикуем спиритические сеансы.
Особенно, когда навещают его коллеги, — стала создавать антураж Любовь Владимировна.
Максиму Акимовичу ничего не оставалось, как согласиться.
— Во-первых, сеанс следует проводить в помещении, где
нет икон. А нет их только в бильярдной, — распоряжалась Любовь Владимировна. — Аполлон с Прокопычем пусть отнесут
туда стол. А ты, Георгий, приготовь спиритическую доску.
Ирочка, нужен лист бумаги, примерно такой же, как картина
«Властелин мира и его окрестностей», — улыбнулась, заметив,
как нахмурился младший племянник. — Карандаш, дабы по
окружности написать алфавит. И фарфоровое блюдце, которое
дух Александра станет вертеть.
Максим Акимович со вздохом покосился на братца, но ничего не сказал.
— Следует открыть форточку или оставить приоткрытой
дверь, чтоб дух проник в комнату, — принялся чертить алфавит Георгий. — На блюдце сейчас нанесу стрелку. На какую
букву она укажет, ту и запомним. И ещё два маленьких кружочка со словами «да» и «нет».
— На теле не должно быть металлических предметов, —
вспомнила Любовь Владимировна.
— Шашку я снял, — развёл в стороны руки Максим Акимович. — Иринушка, вынь из-за пазухи наган, — развеселил общество.
— Следует быть серьёзным и ответственно отнестись к сеансу, — отсмеявшись, оглядел творчество своих рук Георгий. —
Сейчас погасим электричество и зажжём свечи. Одну свечу ставим на стол, и желательно рядом с ней фото вызываемого…
Аким нашёл и принёс фотографию императора, пока Камилла зажгла свечу.
— Георгий, ты не забыл, что следует зажечь ещё три свечи,
расставленные треугольником, дабы алтарь, — указала на стол
Любовь Владимировна, находился в его центре.
Когда мадам Камилла трясущимися руками расставила
и зажгла ещё три свечи, её выдворили из комнаты и погасили
электричество.
— Рассаживаемся-я, — сменил профессорский голос на загробный Георгий Акимович, — и кладём руки на стол, соприкасаясь мизинцами…
148
Держава
— Мизинцами рук или ног, — попытался пошутить Максим Акимович, но на него зашикали со всех сторон.
— Впадаю-ю в тра-а-нс, — растягивая слова, потусторонним голосом сообщил медиум.
Рядом с Максимом Акимовичем сидела Любовь Владимировна, и он не сдержался, чтоб не прижать её мизинец к столу.
— О-ой! — пискнула она.
— Тише-е, — зашипел её супруг. — Таинствами темноты!
Молчанием ночи-и! Светлым образом Гекаты мы призываем
дух Александра Третьего… Явись и ответь на наши вопросы, —
шептал Георгий Акимович.
Слабыми огоньками светились свечи. Все замерли. Даже
Рубанов-старший стал к чему-то прислушиваться, глядя на чадившую на столе свечу.
И вдруг явственно услышал щелчок в углу, за бильярдным
столом, почувствовав при этом, как напряглась его соседка.
«Видно, тоже услышала, — подумал он, ощутив пряный
аромат духов.— Даже голова закружилась», — неожиданно
уловил ещё один щелчок неподалёку от стола-алтаря.
Лиза тихонько вскрикнула, и наступила томительная тишина.
— Дух Александра, ты здесь? — вопросил Георгий.
И вдруг блюдце дёрнулось и расположилось стрелкой к нарисованному кружку со словом «да».
— Хочешь ли ты с нами разговаривать? — то ли прошептал,
то ли прохрипел медиум.
Подрожав, блюдце по-прежнему указывало стрелкой на
кружок с буквами «да».
— Что ждёт Россию? — спросил у духа Георгий Акимович.
Блюдце не двигаясь, замерло на месте.
— Что ждёт Россию? — вновь задал вопрос медиум.
Тишина.
Максим Акимович хотел уже разорвать магический круг, так
как ужасно зачесалась шея и ещё ужаснее захотелось выпить.
«Император где-то рядом», — сделал он умозаключение,
и в этот момент блюдце запрыгало, как бешеное, указывая
стрелкой то на одну букву, то на другую.
Все сосредоточенно следили за блюдцем, стараясь запомнить буквы. И вдруг блюдце подпрыгнуло и раскололось.
Не удержавшись, Любовь Владимировна и Лиза вскрикнули, но магический круг не разорвали, по-прежнему соприкасаясь мизинцами.
— Иди. Иди, тень Александра. Возвращайся на своё место
в царство мёртвых… И пусть воцарится мир между нами навсегда!
Последние слова старшему брату очень понравились, и он
всё-таки почесал кадык, высказав первое пришедшее на ум:
149
Валерий Кормилицын
— Не можете летать — не трожьте метлу, — по очереди
оглядел присутствующих дам. — Что произнёс император? —
обратился ко всем с вопросом. — У меня получилось «Небытие…»
Все согласно покивали головами.
— Как всегда, ерунду сказал, — подытожил медиум.
— Но-но! — возразил ему старший брат. — Пойдём лучше
выпьем…
— К тому же и повод есть, — поддержал его младший, весьма удивив Максима Акимовича и его сыновей — как это без
спора согласился.
— Какой повод? — на всякий случай уточнил он.
— Как какой? Вчерашняя отставка Витте с поста министра
финансов.
— Так вроде Витт пошёл на повышение, — сел за праздничный стол Рубанов-старший: «Здесь уютнее, чем за алтарём со
свечкой», — подумал он: — Теперь стал председателем Комитета министров вместо скончавшегося 29 мая Ивана Николаевича Дурново.
— Витте воспринял новое назначение как личную обиду…
Такое ходит мнение среди умных людей, — выпил рюмку коньяку, чокнувшись со старшим братом.
Аким с Глебом последовали их примеру.
Дамы снимали нервное напряжение вином.
— А ты когда почувствовал себя офицером? — поинтересовался Аким у брата. — После того как государь поздравил вас
с первым офицерским чином?
— Нет. Тогда я ещё находился в какой-то прострации…
А вот когда наш эскадронный произнёс: «Господа ОФИЦЕРЫ,
прошу по коням», — тогда я и почувствовал, что из юнкера превратился в корнета…
— Большинство газет весьма озадачены отставкой… И никак не решат — опала это или повышение, — закусил долькой
лимона коньяк Георгий Акимович.
— А умные люди, к коим корреспонденты не всегда относятся, однозначно решили, что опала! — тоже пожевал дольку
лимона Рубанов-старший. — И я так думаю. Сергей Юльевич
стал считать себя умнее Господа Бога, а не то, что императора.
Особенно их мнения разошлись по Дальнему Востоку. Государь
считает большую азиатскую программу — главной задачей своего правления… А Витте этого не понимает. В прошлом году посетил Дальний Восток и преподнёс Николаю по этому вопросу
весьма нелестную оценку, заявив, что русское дело там проиг­
рано… Николай указал ему, как министру финансов, если чтото неготово, следует вкладывать средства и спешить, утроив
усилия освоения территорий. В этом месяце, как ты знаешь,
150
Держава
Россия открыла сквозное движение по Сибирской железнодорожной магистрали. Но не сделана Круго-Байкальская дорога,
и переправа через Байкал осуществляется на паромах, что замедляет время. 30 июля, чтоб упрочить дальневосточное положение, государь назначил наместника, коим стал адмирал
Алексеев, знающий обстановку лучше Витте, потому как несколько лет являлся начальником Квантунской области. Он
тоже указывает на опасность положения, но не даёт совета
свёртывать все начинания, а требует принятия строгих мер по
усилению обороны на дальневосточном направлении и указывает на нехватку средств, отпускаемых министром финансов на
укрепление главной морской базы на Тихом океане ПортАртура. Государь считает, что в 1905–06 годах Россия будет достаточно сильна на Дальнем Востоке, чтоб победить в случае
войны Японию. А твои друзья, дорогой мой братец, дописались
в газетах до того, будто Николай и его маменька заделались
купцами, вложив деньги в лесные концессии на реке Ялу в Корее. Вот из-за этого, дескать, и разгорается весь сыр-бор. Из-за
царских деревообрабатывающих фабрик, — засмеялся Максим
Акимович, подливая себе и брату. — Как младший, сам бы мог
за мной поухаживать, — попенял Георгию. — Хитрый стал,
как с евреями связался.
Лучше бы он этого не говорил, так как выслушал длинную
тираду по поводу положительных качеств и ума у представителей еврейского народа.
— Да я этого и не отрицаю, — миролюбиво произнёс старший Рубанов. — Даже гениальный Витте под их дудку приплясывает…
— Это как? — удивился младший. Но удивление было радостным.
— Очень просто. Еврейская жена отчего-то всегда руководит мужем, к какой бы нации он не относился… Вот и Матильда Нурок, по первому браку Лисаневич, полностью овладела
волей суженого, сделав его ряженым.
— Давай без загадок.
— Какие загадки. Маскируется под русского патриота, выполняя все пожелания кагала. Мне об этом ещё Сипягин говорил. Кстати, злопыхатели, как называет своих критиков Витте, хором утверждают, что первую жену элементарно отравили,
чтоб женить Сергея Юльевича на Матильде.
— Но ты в это не веришь, надеюсь. Это же бред! — возмутился младший брат.
— Не-т, конечно. Но в 1880 году Витте назначили начальником службы эксплуатации в администрации Общества Юго-Западных железных дорог, и он переехал на жительство в Киев.
Председателем правления Общества был варшавский банкир
151
Валерий Кормилицын
Блиох. Вот у него и Кронненберга Витте стал практически лакеем… Позже подружился с берлинским банкиром Мендельсоном. Ближайшим советником у него — директор международного банка Ротштейн…
— Правда? Теперь я Сергея Юльевича Витте ещё больше
уважаю, — наполнил рюмки Георгий, сейчас только заметив,
что за столом они остались втроём.
Лиза внимательно слушала дядю и отца. Остальные испарились, как дух Александра.
В задымлённом от табака трактире села Александровское,
что рядом с Обуховским заводом на Невской заставе, сидели за
столом и нещадно дымили папиросами Шотман и Северьянов.
— После так называемого объединительного съезда я пришёл к выводу, что социал-демократы — самая разобщённая организация. Эсеры в одном кулаке и спаяны дисциплиной. Бунд сейчас на взлёте. На съезде было сплошное гавканье… Ну а что ты
хочешь? Собрались вместе двадцать шесть организаций. Ты не
только слушай, но и наливай, — закурил новую папиросу Шотман. — Делегаты тут же разбились на группировки: «Искровцы
большинства», куда я вошёл, став «твёрдым» ленинцем…
— В каком смысле — твёрдым? — хмыкнул Северьянов.
— Не в том, о чём ты подумал… Нет, я и в этом смысле твёрдый, — заулыбался Шотман. — Кстати, по паспорту я сейчас
Горский. А то ты всё «Шотман» да «Шотман». Пока забудь об
этой фамилии, да и себе какую-нибудь красивую возьми…
Эдельштейм там или Ахиезер… А то, что это за фамилия — Северьянов… Даже брат Ленина, Дмитрий Ульянов, приехал на
съезд под фамилией Герц… Ну ладно, шутки в сторону. Ещё
были «искровцы меньшинства» — мартовцы. Вот они-то «мягкие». Мартов-Цедербаум, Макадзюб.., улавливаешь, какие фамилии музыкальные… Троцкий-Бронштейн, Мандельберг,
Дейч, Крохмаль, Зборовский… Семь делегатов в общем. Бунд
против нас. «Южный рабочий» и сторонники «Рабочего дела».
А ещё так называемое болото. Четыре делегата — и вашим
и нашим… По основным вопросам мы их пересилили. Владимир Ильич был подлинным руководителем съезда. Самое важное, что мы сделали — это приняли программу партии. Ленин
настоял, чтоб были чётко сформулированы основные положения о диктатуре пролетариата. Перегрызлись с бундовцами,
«болотом» и «экономистами», пока обсуждали аграрную часть
программы. Они тыкали нам в уши гнилыми своими утверждениями о нереволюционности крестьянства, прикрывая боязнь
поднимать сельских тружеников на революцию.
152
Держава
«Я бы тоже побоялся наших рубановских поднимать, — подумал Северьянов. — Одно дело коровку спереть, совсем другое — революция… Пожгут всё с дури, и самим жрать нечего станет…
— …Утвердили программу-максимум и программу-минимум, —
продолжал рассказ о съезде Шотман-Горский. — Теперь знай, что
наша конечная цель — построение социалистического общества,
а условие осуществления этой великой цели — социалистичес­
кая революция и диктатура пролетариата. А ближайшие задачи: свержение царского самодержавия, установление демократической республики и право наций на самоопределение.
«Да это же разрушение России», — выпил стакан водки Северьянов.
— При выборах центральных учреждений партии мы одержали решительную победу, получив большинство мест… И уже
по окончании съезда стали называть себя большевиками. А наших противников соответственно меньшевиками.
«А почему не большусиками и меньшусиками?» — подумал оппортунистически настроенный Северьянов.
— Ты за кого? — патетически воскликнул, воткнув товарищу в грудь указательный палец Шотман.
— Ну за большусиков, тьфу, за большевиков, конечно, —
растерялся Василий.
— Хвалю! — поднявшись со стула, расцеловал друга Александр.
Не дремали со своими щетинщиками и кожевенниками Бобинчик-Рабинович с Ицхаком и Хаимом.
Заграничный комитет Бунда направил их в Гомель, как
специалистов в деле раздувания еврейских погромов.
Гомельский комитет с распростёртыми объятиями встретил своих братьев, продемонстрировав за городом меткую
стрельбу членов еврейской самообороны.
— Молодцы! Отомстим гоям за Кишинёв, — сутулый Ицхак
благодушно окинул взглядом вооружённых револьверами и кинжалами соплеменников. — Предлагаю купить свистки и в случае нападения русских громил во всю мочь свистеть, созывая
собратьев на помощь, — внёс он разумное, на взгляд толпившейся вокруг него молодёжи, предложение. — И держите себя
с гоями высокомерно и вызывающе. Кто они такие? И кто мы!
Даже их интеллигенция достойна презрения, коли до сих пор
терпит деспотию самодержавия. Как сказал наш писатель:
«Братья… перестаньте плакать и молить о пощаде. Не ждите
помощи от своих врагов. Пусть вам поможет ваша собственная
рука». Где бы вы ни были, всегда повторяйте про себя последние строки: «Пусть вам поможет ваша собственная рука»…
Пос­ле канонизации православного святого на Западе считают,
153
Валерий Кормилицын
что русский человек одумался… Полагают, что русский народ
верующий, любит Бога и чтит Его заповедь «Не убий!». Пусть
знают, что это не так. Русский мужик по-прежнему — бандит
и погромщик. И скоро они это увидят…
«А в кассы Бунда вновь потекут денежки, — облизнулся
Бобинчик-Рабинович, — от которых что-то перепадёт и нам».
«Может, подбросят ещё какие-нибудь профсоюзы курировать, пескоструйщиков там или волочильщиков…», — размечтался простяга-Хаим.
Троица не стала внедрять новшества, а пошла по проверенному кишинёвскому пути: при случае лупили крестьян, оскорбляли культурную часть русского общества, активно восстанавливая их против себя.
И назревавший нарыв провокаций вскрылся, как и следовало ожидать, от пустячного повода.
На базаре вздорная торгашка, как и положено, немножко
обвесила тупого, на её взгляд, крестьянина. Всё, как всегда. Но
тупой крестьянин, подсчитав в уме убыток аж в три копейки,
обругал честную женщину нехорошим словом.
Та, представив на месте тупого крестьянина своего ещё более тупого и ленивого мужа, редко домогающегося несравненной её красоты, набрав полный рот слюны и злости, излила всё
это на тупое крестьянское лицо.
Тот, приплюсовав в уме к «излияниям» три копейки, слегка так, примерно на пятиалтынный, треснул тётку в ухо. Хотел
ещё, хотя бы на гривенник размазать селёдку по её торгашес­
кой харе, но тут же почувствовал, что посторонний кулак
хрястнул по его благородному носу, превратив его из картошки
в свёклу на целую полтину.
Развернувшись, одарил обидчика на рупь, раскровенив тому
толстые губищи.
Но ту раздались какие-то странные свистки, топот ног и удары по всем частям трудового тела кулаками и сапогами.
Видя средь бела дня такое подлое непотребство, с десяток
крестьян бросились на помощь земляку, но откуда-то взялась
целая прорва свистящих соловьёв-разбойников — единоверцев
торговки селёдкой.
Крестьянам сложно и даже невозможно было отбиться руками от шкворней и палок.
К тому же численный перевес, несмотря даже на базарный
день, явно был на стороне противника.
Побросав товар, крестьяне усаживали на подводы визжащих жён и детей, стараясь поскорее покинуть место боя. Но
сделать это было трудно. Все прилегающие к базару улицы
плотно забили набежавшие соплеменники торговки.
154
Держава
Дико вопя «Пог-г-го-о-м! Г-гусский пог-г-ом», что есть мочи
лупили встречных крестьян, стаскивая их с подвод и избивая
ногами и кольями.
— Вот вам Кишинёв, вот вам пог-г-ом, — приговаривали
нападавшие.
Бобинчик-Рабинович, жалея новые брюки и штиблеты,
подбадривал земляков словами.
Но тут какая-то русская девчонка, размазывая слёзы по
лицу, оскорбила его, выкрикнув: «Толстяк, зачём бьёте моего
папку».
«Я толстяк?» — рассвирепел Бобинчик и, несмотря на то,
что плотно позавтракал, схватил скверную девчонку за косу,
поволок по мостовой и сбросил в канаву с грязью:
— Умойся, русская свинья, — брезгливо отряхнул с брюк
капельки грязи. — Ещё брызгается, лёжа в ванной, — заржал
он, заметив, как Хаим, ощерив зубы, нанёс удар ножом в шею
жующему булку мужику, вышедшему из трактира и ещё не понимающему обстановки: «А вот и полиция, — достал он револьвер и выстрелил в спрятавшегося за столб фараона. — Гм!
Меня бы этот столб не защитил, а тощего сатрапа за ним не видно… Похоже, недавно в полиции служит, — выстрелил ещё
раз. — О-о. Хаим уже смылся… И правильно сделал», — расталкивая брюхом орущую толпу, скрылся в сутолоке улиц.
Гомельские рабочие, недавние крестьяне, не порвали связи
с сельской общиной. Православный человек — общинный человек. Нельзя обижать «мир». Да ещё иноверцам… Вскоре они
узнали, что пострадали их родственники.
Оказалось, что напавшие на крестьян погромщики не жалели даже стариков, женщин и детей…
В первый день осени, после заводского гудка на обед, железнодорожные рабочие, вспоминая избитых отцов, матерей
и сестёр, дружно вышли из мастерских, сжимая в руках шкворни и металлические полосы.
Огромная толпа еврейской молодёжи из военизированной
группы, стоя за перегороженным полицией мостом, весело скалила зубы, потрясая револьверами и кинжалами.
Они ещё прибывали в эйфории от недавней победы.
Но полиция была оттеснена, а боевики от применения металлических предметов лишены своего восторженного состояния.
Железнодорожники, расправившись с еврейской самозащитой, разбрелись по улицам и стали колотить стёкла в еврейс­
ких домах.
Но вновь раздались свистки, и Ицхак сумел организовать
и вдохновить большую группу вооружённых палками, камнями, ножами и револьверами евреев.
155
Валерий Кормилицын
Две толпы, столкнувшись, не уступали, и с гортанными возгласами и матом евреи и русские ожесточённо избивали друг друга кольями и железными брусками. Применять наганы в этой
давке оказалось бессмысленно, можно попасть в своих.
На этот раз вовремя подошли солдаты и разделили надвое
бушующую от ненависти толпу.
Очумевшие от своей силы евреи стали стрелять по солдатам —
а зачем же тогда наганы в руках.
Солдаты, защищая евреев, отсекли толпу железнодорожных рабочих от центра Гомеля, где располагались дома и лавки
богатых еврейских торговцев. За эту заботу со стороны еврейс­
кой толпы в них полетели палки и камни.
Полицейские под руководством полицмейстера уговаривали рабочих разойтись, но те, слыша оскорбления, несущиеся
с еврейской стороны, дружно ринулись в предместья города и начали всё колошматить там.
И лишь к вечеру благодаря совместным усилиям армии
и полиции удалось разнять враждующие толпы.
Потери с обеих сторон на этот раз были практически одинаковы: 5 евреев и 4 христианина.
Великолепная троица бундовцев после гомельских событий
тут же выехала в Ниццу.
— Да-а, не получилось у нас в этот раз с организацией погрома, — грустил Ицхак.
— Зато наши братья стали намного смелее и оказали достойный отпор русским свиньям, — высказал свою точку зрения Бобинчик-Рабинович.
— Если бы не войска и полиция, которые защищали погромщиков, мы бы их в пух и прах разнесли… Ничего-о, придёт
и на нашу улицу праздник. Всю Россию разгромим, — вскочив
на ноги, завопил Хаим.
— Тише, тише, — успокаивали его друзья.
Собравшееся на квартире Шамизона «Бюро защиты евреев» посчитало гомельский погром ужаснее кишинёвского.
— Господа, — взволнованно вещал Познер. — Я стопроцентно уверен, что погром организован охранкой. Наши братья
на русских не нападали, а лишь оборонялись… Еврейская молодёжь из самообороны отгоняла погромщиков, и оружия, тем
более огнестрельного, у них не имелось. Во всём виноват Плеве.
Он главный вдохновитель погромов, — вытер белоснежным
платочком лоб и упал в кресло.
— Господа, — взял слово хозяин квартиры, — Считаю, что
следует послать в Гомель наших людей. Уж там-то они точно
отыщут доказательства, что пог-гом ог-гагизован охг-ганным
156
Держава
отделением… П-г-гедлагаю откомандиг-говать лучших адвокатов — Заг-гудного и Соколова, для быстг-гешего гаследования
и обнаг-годования фактов насилия над евг-геями.
В начале сентября министр внутренних дел отчитался перед императором за гомельские беспорядки:
— Полиция и армия сработали быстро и слаженно. Жертв
подобных кишинёвским удалось избежать. И опять в некоторых газетах пишут, что это Охранное отделение организовало
погром. А я уверен, что погром организовали представители революционных партий, созвавших недавно в Брюсселе свой шабаш, именуемый Вторым съездом. Полюбуйтесь, Ваше Величест­
во, — протянул царю пухленькую брошюру. — То были
«Протоколы сионских мудрецов»… А теперь «протоколы 2-го
съезда РСДРП»… По смыслу совпадают. Цель у всех «протоколов» одна — свержение власти. Я, ваше величество, прочёл
Протоколы съезда и вынес впечатление, что революционеры
руководствуются ни столько марксовым «Капиталом», сколько «Протоколами сионских мудрецов». Причём эти «мудрецы»
и собрали съезд, дабы объединить свои премудрые усилия по
развалу России. Мы предупредили бельгийское правительство
о собрании в Брюсселе российских анархистов и просили выслать их на родину. Однако, Ваше Величество, «сионских муд­
рецов» с распростёртыми объятиями приютили в Лондоне, где
они и провели вторую половину съезда, приняв программу
о вашем свержении.
— Да глупости всё это, Вячеслав Константинович. Что может сделать эта кучка анархистов… Сколько их там присутствовало?..
— Сменивший господина Рачковского на посту заведующего Заграничной агентурой Департамента полиции Ратаев Леонид Александрович доложил, что 50 человек.
— Что могут сделать 50 человек, когда в Сарове собралось
300 тысяч. И сегодня пресса уже забыла о погроме, — взял со
стола одну из газет. — Вот, например. Москва, 5 сентября.
«Московское скаковое общество, желая исследовать вопрос
о допинге, купило трёх бракованных артиллерийских лошадей
и сегодня производило с ними опыты. Оказалось, две допингированные лошади побили недопингированную». — Интересно, —
увлёкся чтением Николай. — А вот сообщение из Нижнего
Новгорода: «Сегодня благотворительным концертом Шаляпина открывается Народный дом. Величественное здание с театром,
библиотекой, читальней и столовой, вмещающее 2000 человек
и стоящее 75000 руб., выстроено Обществом распространения
начального образования в Нижегородской губернии на средст­
ва Общества, частные пожертвования и некоторые ссуды от
157
Валерий Кормилицын
казны». — Молодцы нижегородцы. Следует направить им поздравительную телеграмму. Это же всё для простого народа, не
для дворян. Ну зачем им меня свергать?.. Вена, — прочёл государь. «Император Вильгельм прибыл на вокзал и встречен императором Францем-Иосифом в форме германского фельдмаршала с орденом Чёрного Орла, эрцгерцогами, властями,
членами германского посольства. Оркестр почётного караула
исполнил прусский гимн. На императоре Вильгельме была
форма австро-венгерского кавалерийского генерала. Встреча
монархов была чрезвычайно сердечна: они три раза облобызались и обменялись крепким рукопожатием». — Ох, Вилли, —
рассмеялся государь, — в форме кавалериста… Иногда я по
нему скучаю. В следующем месяце мы с ним встретимся, —
поднялся из кресла и подошёл к окну.
Министр понял, что аудиенция окончена и откланялся.
В середине сентября намного восторженнее государя тряс
перед друзьями газетой подпоручик Дубасов.
— Вот и я прославился… Слушайте… Петербург. 14 сентяб­
ря. Газеты сообщают, что закрытие сада Тумпакова «Буфф» ознаменовалось грандиозным скандалом, начавшимся в исходе
второго часа ночи и продолжавшегося до трёх часов. На веранде сильно пострадал рояль. Поломанными оказались почти все
стулья и столы. Скандал закончился только с закрытием сада…
Я-я-я… Господа. Это я веселился. И намного шумнее, чем в прошлом году. Тумпаков слёзно просил меня со следующего года
посещать «Буфф» за его счёт, но ничего не ломать… По его словам, это обойдётся в сто раз дешевле. Глупый, глупый ресторатор… Он не знает, сколько я в силах выпить и съесть.
— Погромщик ты, — подытожил словоизлияния товарища
Аким. — А чего отмечал?
— Федьке Кужелеву поручика присвоили. Чем не повод?
— А у нас Буданов поручиком стал… И зажал гулянье. Пока
усы не вырастут, никаких пьянок, говорит…
— А вот ещё в газете статья, — пропустил мимо ушей нравоучительные слова о трезвеннике Дубасов. — «Водочная терминология» называется. Я два раза прочёл, — похвалился он. —
Слушайте, и не говорите, что не слышали: «Школьный учитель
г. Иванов, — оказывается, и учителя нормальные бывают с такой фамилией …Англичанина Иванова помнишь? — обратился
к Акиму, на минуту отвлёкшись от статьи. — Так вот. — …обратил своё просвещённое внимание на водочную терминологию
и прислал в нашу газету длинный ряд эпитетов. Вот, например,
сколько терминов имеется для обозначения слова «выпить»:
158
Держава
«Дербануть. Запрокинуть. Клюкнуть. Окунуть душу. Опрокинуть. Посмотреть, откуда у рюмки ноги растут, — ржанул и тут
же продолжил. — Пропустить малую. Резануть. Раздавить
шельму-рюмку. Свистнуть. Сокрушить. Стрельнуть. Ахнуть.
Дёрнуть. Убить муху, — вновь хмыкнул Дубасов. — Промочить пасть. Чебурахнуть. Чихнуть в хвост, — это для кавалеристов, — прокомментировал эпитет. — Хватить чёрта за уши.
Тяпнуть. Кашлянуть…» Обращаем внимание учителя
г. Иванова на ещё один термин, пущенный в обращение покойным Шевченкой — «мочить морду». — Это для писателей, —
сделал вывод Дубасов.
— А я, друзья мои, на четыре дня в Москву уезжаю, — оповестил товарищей Аким, внимательно прослушав занятную
терминологию. — Брата навестить надумал.
— Бра-а-та, — хмыкнул Дубасов. — Скажи уж, с Натали
увидеться захотел… И чего вы с ней рассорились?..
«Наконец-то еду в Москву один, без матушки, — сидя в купе
вагона, отстранённо разглядывал рекламу. — Это я знаю, что
рекламируют шоколад, — ожидая отправки, философствовал
Аким, склонив голову вправо, потом влево и в раздумье обозревая чёрный от угля квадрат с торчащей из него детской ручкой. — Не слушал маму, вот и сиди в паровозной топке», —
стал развлекать себя чёрным юмором, с радостью почувствовав,
как дрогнул вагон, и поплыл, удаляясь, рекламный щит с фрагментами неслуха…
В Москве под свеженьким плакатом «Пиво-воды» вручил
носильщику чемодан и направился за ним по перрону.
Отчего-то ему стало грустно.
«Неужели Натали опять не захочет видеть меня? — безразлично смотрел по сторонам из экипажа. — Сначала встречусь
с братом», — решил он.
Отобедав в гостиничном ресторане, уже ближе к вечеру, поехал искать казармы 3-го Драгунского Его Королевского Высочества наследного принца Датского полка.
Оказались они на окраине Москвы в Хамовниках и прозывались, по словам возчика, Хамовническими, чем-то напомнив
Рубанову казармы пехотного Охтинского 145-го полка.
«Видно, огородами с капустой, — оглядел тянувшиеся за
казармой до самой Москвы-реки поля, на которых, к его удивлению, трудились нижние чины драгунского полка. — Может,
и брат там? — улыбнулся он. — Начальство любит чем-нибудь
озадачить юных корнетов… Как, впрочем, и подпоручиков… Да
и трёхэтажные казармы красного кирпича, — подошёл он к воротам с раскрытой калиткой без часового, — тоже смахивают
159
Валерий Кормилицын
на охтинские», — заглянул за калитку, надеясь хоть кого-нибудь увидеть.
К своему изумлению, а затем и радости, увидел бодро шагаю­
щего в его сторону брата.
— Глеб, — окликнул его.
Тот остановился в растерянности, задумчиво глянув на одинокое облако, затем глаза его удивлённо уставились на Акима,
затем в них вспыхнула радость и с криком «Аким» он бросился
к старшему брату и обнял его, словно не видел сто лет.
— Акимушка, прикинь, ни одного знакомца в Москве. Дружеским словом перемолвиться не с кем. Ты не представляешь,
как я рад тебя видеть.
— То-то, смотрю, в одиночестве по двору гуляешь, — хмыкнул Аким.
— Я не гуляю, а несу тяготы службы, — вздохнул Глеб. —
Являюсь помощником дежурного по полку. Наш папа, подозреваю, захотел побыстрее сделать из меня отчётливого корнета и позвонил командиру, полковнику Шарпантье, чтоб не
давал по службе поблажек… И вот результат, — развёл в стороны руки Глеб.
— Ха! Проверенные методы образцово-показательного воен­
ного воспитания… Так же он поступил, когда я стал юнкером…
И правильно! Товарищи не будут к тебе относиться с пренебрежением, как к избалованному генеральскому сынку.
— И начальство тоже, — отчего-то безрадостно вздохнул
Глеб. — Вот Николай Робертович и назначил меня в караул,
хотя я ещё не осмотрелся в полку.
— Чего тут осматриваться? — подбодрил младшего брата
старший. — Как я понимаю, идёшь из конюшни, — присвистнул, узрев два бесконечно длинных строения, из которых, как
их не чистили, шибал специфический дух.
— Ну да. Где-то по шестьсот стойл в каждой конюшне. В полку шесть эскадронов по 150 лошадей. Тьфу, нижних чинов, а ещё
обоз, трубачи, у офицеров по две лошади. Я, кстати, субалтернофицер 1-го эскадрона.
— А где твой часовой-то, господин субалтерн-офицер и по
совместительству помощник дежурного. Капусту ускакал собирать?
— Эта капуста хуже вражеского эскадрона. Вчера один корнет поделился, что даже занятия по боевой подготовке отменяют — уборка капусты важнее. Командир заключил соглашение
с владельцем полей Пишкиным. Тот дешевле поставляет полку
капусту, а мы обеспечиваем его трудовой силой… Да ещё задарма конский навоз отдаём…
— Вот навоз жалко! — хохотнул Аким.
— Как нет часового? — ахнул Глеб.
160
Держава
— Дошло! — рассмеялся Аким, слушая, как брат распекает
обнаруженного всё-таки караульного.
— Ты где был? Как смел пост покинуть?
— Дык, вашбродь, гренадёрский часовой мне махнул, —
указал на соседнее прекрасное монументальное здание в стиле
классицизма, — я и побёг к нему, думая, вдруг что случилось…
Как его благородие ротмистр учит, взаимовыручка нужна, —
смело пялился на юного корнета старослужащий ефрейтор.
— Пехотного подпоручика для него и вовсе не существовало.
— Вот на губу отправлю, узнаешь тогда взаимовыручку, —
уже спокойно произнёс Глеб. — Через месяц в запас выйдет,
потому и побоку служба, — пояснил брату.
Тот на всё смотрел философски и в действия корнета не вмешивался — пусть армейскую службу понюхает.
— Да-а, — только и произнёс старший. — Это тебе не планетой руководить… Между прочим, я тоже учусь, — видя, что
брат обидчиво насупился, решил пошутить над собой. — Штудирую книгу «Как управлять миром, чтоб не заметили санитары», — рассмешил Глеба. — А где жить-то устроился? Ведь
скоро маменька наведает.
— В шефском доме, — ответил Глеб, махнув куда-то в прост­
ранство рукой. — Там квартиры офицеров и шефа полка.
— Ага! Сейчас король Дании Фредерик Восьмой навестит
свой дом, чтоб запах из подшефных конюшен понюхать, а потом капусту у Пишкина пойдёт убирать, — развеселил себя
и брата Аким: «О-ох! Не к добру весь день смеюсь». — Завтра
после дежурства в гости тебя приглашаю, «ежели, конечно, нас
туда пустят…» — подумал Аким. — А сейчас служи, — попрощался с ним.
Вечером из номера гостиницы позвонил Бутенёвым. Трубку взяла Натали.
— Здравствуй, Натали, это я, — и в ответ долгое, почти бесконечное, в целую минуту, молчание…
За эту минуту Натали испытала целую гамму чувств — от
ненависти до любви.
«Не хочет разговаривать, — Акима бросило в жар, — но
и трубку не кладёт».
— Нам надо встретиться и объясниться, — зачастил он, боясь,
что она бросит трубку, — здесь служит мой брат… И мы хотели
бы завтра прийти к вам. Как отец? И матушка…
«Ни слова о любви, — с трудом сдержала слёзы Натали. —
Брат служит… Как отец… Как матушка… И это вместо: “Люблю… Люблю… Люблю…”»
— Приходите завтра вечером, — неожиданно для себя произнесла она и положила трубку.
161
Валерий Кормилицын
«Каким-то механическим голосом сказала… Никаких
чувств в душе не осталось. Но пригласила, — улыбнулся он. —
Сколько из-за этой Ольги проблем, — вздохнул, мысленно подытожив былое: — Да-а. Слаб человек! — пришёл к парадоксальному выводу. — Особенно в молодости…» — попытался
хоть немного оправдать себя.
Семейство Бутенёвых-Кусковых встретило братьев сердечно и по-доброму, сразу же усадив за хлебосольный стол.
Причём Глеб оказался в центре дамского общества. Справа
и слева от него расположились Натали и Зинаида Александровна.
Аким сидел в окружении мужчин.
Подполковник Кусков и отставной капитан Бутенёв доброжелательно глядели на бравого подпоручика и его рюмку, по
очереди заботясь, чтоб она не пустовала.
Мать Натали руководила застольем, без конца отлучаясь от
стола и отдавая распоряжения повару, кухарке и горничной.
«Тяжко ей без лакея Аполлона и мадам Камиллы», — внут­
ренне улыбнувшись, подумал Аким, а вслух произнёс:
— Господа, за встречу тост уже был, а теперь за Веру Алексеевну… Прекрасную женщину и прекрасную мать…
— Садись, прекрасная мать, хватит бегать, — улыбнулся
супруге Константин Александрович, — за тебя молодёжь выпить предлагает.
«Какой уважительный молодой человек, — раскрасневшись от удовольствия, подняла бокал с вином Вера Алексеевна, — и чего у них с дочкой произошло… Какая кошка меж
ними пробежала?»
«На меня и не глядит, словно и нет меня здесь, — отпила из
бокала Натали. — Конечно, об Ольге мечтает».
— Как вам нынче глянулась Москва? — тоже пригубила из
бокала тётка Натали. — Всё такая же или есть изменения?
— Конечно, есть, — махнул водку Аким, мимолетно подумав:
«Что я сейчас по теории учителя Иванова сотворил — чеколдыкнул или морду намочил?» — Раньше нищие на вокзале просили на
пропитание, а теперь называют себя босяками и, обращаясь к прохожим, говорят: «Подайте герою Максима Горького…»
— Раньше герои Плевны были, а теперь Максима Горького, —
разозлился Бутенёв. — Вот помню, лет двадцать тому случай
был…
Но про «случай» ему рассказать не дали, забросав братьев
вопросами о службе.
— Как там Дубасов поживает? — поинтересовался у Акима
Кусков.
— Не поверите, Дмитрий Николаевич, стал знамени­
тостью… Даже в газете про него напечатали…
162
Держава
— И что же за подвиг он совершил? — полюбопытствовал
Бутенёв.
— В день закрытия развалил летний ресторан «Буфф», —
запил водкой ответ Рубанов.
— Бу-а-а, — заржал отставной капитан. — А вот у нас в полку однажды…
— Продвигается по карьерной лестнице казусов… От флюгера к «Буффу», — перебил отставника Кусков.
— Чувствуется воспитание командира, — хихикнув, «польс­
тила» подполковнику супруга.
— Это я любимую вазу её недавно разбил, — зашептал подпоручику Кусков. — Простить не может… По ночам снится, говорит. Как чего случайно расколешь, это, оказывается, любимая вещь.
«А у них интонации голоса похожи, — сравнивала братьев
Натали. — Если с закрытыми глазами, не сразу и определишь,
кто говорит. По внешности, конечно, разные. Глеб немного повыше и блондин, — бросила беглый взгляд на Акима. — Фанфарон. Смеётся, пьёт и на меня не смотрит, — запечалилась
она. — Как жаль, что женщины не могут на дуэль вызывать…»
— Глеб, как устроились в Москве? Трудно одному в чужом
городе, — без умолку тараторила Зинаида Александровна. —
Заходите теперь к нам. Всегда рады принять.
Растерявшись от водопада вопросов, молодой корнет только и сумел произнести:
— Живу в казённой квартире. Но скоро подыщу что-нибудь
посолиднее.
— Говорят, скоро вам новые казармы возведут? — громким
голосом задал вопрос Кусков. — А то притчей во языцех стали…
До 1882 года полк четырёхэскадронного состава был, а сейчас —
шести. Однако место дислокации всё то же, — объяснил Бутенёву подполковник.
— Так точно, — растерялся корнет. — В наших казармах
нет ни читальных залов, ни клубов-столовых. Солдаты едят,
читают и изучают воинский устав, сидя на койках, — доложил
он. — Сплошная теснота. Умывальники расположили между
лестницей и спальнями. А некоторые упражнения нижние
чины отрабатывают в проходах между койками.
— Ер-р-рунда! — подытожил офицерский рапорт отставной
капитан. — У нас отродясь в полку читальных залов не было
и этих… клубов-столовых. И удобства во дворе. Нужник имею
в виду…
— Костя, ну что ты за столом-то, — прервала супруга Вера
Алексеевна.
— Главное, чтоб икона в казарме висела и портреты императора, командующих корпусом и дивизией… А мы турок били
163
Валерий Кормилицын
и без читальных залов с клубами, — на этот раз успел донести
до общества свою мысль Бутенёв.
— Архаика прошлого века! — смело возразил Аким. — Сейчас идут разговоры, что для солдат зубные щётки введут, — поверг в шок отставного капитана.
— А пилки для ногтей не хотят вводить? — завопил он. —
А там и ночные чепчики, — развеселил офицеров. — У наших
солдат и так превосходные зубы, потому как питаются простой
здоровой пищей и ржаным хлебом, который обладает чистящим свойством. Зубные щётки хотят ввести,— бурчал он, подливая в рюмку водки и отщипывая кусочек чёрного хлеба.
— А что, господин корнет, вам в полку понравилось? — обратилась к офицеру Натали.
— Полковой музей понравился, мадемуазель. Главный экспонат, являющийся гордостью полка — булава и сабля первого
командира полка Герасима Кондратьева. Хотя в музее хранятся даже грамоты 17 века, жалованные Сумскому полку. Ведь
когда-то, мадемуазель, мы были гусарами, — с воодушевлением рассказывал Натали Глеб. — Как я давеча упоминал, казармы у нас очень тесны, и даже у офицерского собрания отобрали
часть помещения. Мы лишились не только бильярдной, но и комнаты дежурного офицера, который располагается сейчас в помещении музея. Так что в первое своё дежурство я вдосталь намахался саблей Кондратьева, уронил на ногу его булаву и примерил
гусарский доломан4, принадлежавший королю Дании Фредерику Восьмому. Такова традиция, сударыня. Все молодые корнеты так делают. Правда, только ночью во время дежурства. Ну
как же… Генеральские знаки отличия… Потрясающее чувство
для корнета. И кто его примерит в первое дежурство — станет
генералом.
«Чего это они там разворковались, голубки? — ревниво подумал Аким. — Расспрошу потом брата, о чём с ней беседовал».
— Наш полк был сформирован как гусарский в Сумах летом 1765 года. В 1787 году принял участие во второй русскотурецкой войне, где гусары геройски штурмовали Очаков, Аккерман и Бендеры. Во время взятия Измаила подполковник
Александр Петрович Мелиссино одним из первых ворвался на
стены крепости… Хотя мой брат, — склонил голову к даме
Глеб, считает, что это был офицер его полка.
«О чём они там договариваются? — мысленно всполошился
Аким. — И чего это она ему улыбается?»
4
Гусарский мундир, расшитый по груди и рукавам золотыми или серебряными шнурами у офицеров и жёл-тыми или белыми гарусными
у рядовых.
164
Держава
— Примечательно, что именно Мелиссино позировал скульп­
тору Фальконе, когда тот работал над Медным всадником. И если
вдруг услышите от Акима, что позировал офицер Павловского
полка, только без гренадёрки, опять-таки не верьте, — вновь рассмешил Натали.
— Я с ним вообще не собираюсь говорить… Он даже не соизволил попросить прощения…
— Так я прошу за него…
— Нет. Вы здесь ни при чём. Лучше расскажите, чем ещё
прославился ваш полк, — перевела разговор в проторённое безо­
пасное русло.
— В 1799 году сумские гусары участвовали в легендарном
Швейцарском походе Суворова, — гордо выпятил грудь Глеб.
«Чего это он петушится перед ней павлином?» — налил себе
водки Аким.
— В начале 1809 года Сумской гусарский полк получил новую форму и сохранял её до 1853 года. Доломаны и ментики5 из
синих стали серыми, а ворот доломана, чакчиры6 и ташки7
красными. Приборный металл — серебро. Недавно в журнале
«Русская старина» прочёл… Заучил дословно: «Говорили, что
беспорядочный образ жизни среди гусар был введён Сумским
полком, который за кутежи в царствование Александра Первого был лишён синих мундиров и получил серые. Во время наполеоновских войн этот полк так отличился, что получил все, какие
только возможно, награды и, между прочим, ему возвращены
были синие мундиры. Офицеры поблагодарили за эту царскую
милость с просьбой, чтобы им позволили носить серые мундиры с вышивкой на воротниках “За дурачество и кутежи”», —
развеселил не только Натали, но и её тётю, весьма огорчив при
этом брата.
— А с 1882 года мы не гусары. Александр Третий уравнял все
армейские кавалерийские полки, сделав их драгунскими, —
грустно вздохнул Глеб.
— Это о чём ты разговаривал с Натали, что так её развеселил? — когда ехали в экипаже из гостей, стал выпытывать
у брата Аким.
5
Верхняя куртка, расшитая шнурами, как доломан, и отороченная по
вороту, борту и обшлагам мехом. Носили накинутым на левое плечо, а с середины 19 века на спине, что называлось «на опаш».
6
Название штанов, входивших в форму гусарских полков. С 1908 года
в армейских полках – красно-коричневого цвета, в гвардейских – светлосинего или малинового цветов, расшитые по бёдрам узором из шнура или
галуна.
7
Плоская сумка трапециевидной формы, принадлежность гусар. Ташки
носили на трёх ремешках, пристёгнутых к поясной сабельной портупее.
165
Валерий Кормилицын
— Да сравнивал наши полки, — легкомысленно ответил
Глеб. — И твой, Павловский, её рассмешил…
— Что-о? Да наш полк — величайший полк русской армии, —
вспылил Аким. — По традиции, заслуженной в боях, одни мы
на парадах идём с ружьями наперевес. Про знаменитые гренадёрки уже молчу.
— Да за всю историю Павловского полка там ни одного знаменитого человека не служило. А в нашем Сумском гусарском
сам Денис Давыдов служил и герой войны 1812 года Кульнев.
— Вот и прославились, как самый пьяный полк, — хохотнул Аким.
«Кутили по традициям старых гусар, — говорил гусар и поэт
Давыдов. — Но читали и учились, чтоб не отстать от века. Плясали мазурку так, что душа радовалась. На охоте травили зверей,
на войне это были настоящие головорезы, дикие сумцы, водку
и вино пили хорошо, знали и умели поговорить о философии…»
— Всё умели. И пить, и воевать… В Отечественную войну двенадцатого года подвигов совершили поболе вашего полка, —
горячился Глеб. — После вторжения Наполеона наши гусары
в тяжёлых арьергардных боях прикрывали спину всей русской
армии от границы и до Бородинского сражения. В решающем
сражении под Москвой разгромили Сен-Жерменский кирасирский полк, сражались у Багратионовых флешей и у батареи Раевского. После оставления Москвы из наиболее опытных сумских гусар сформировали партизанский отряд под командованием капитана гвардейской артиллерии Александра Никитича
Сеславина. В ноябре двенадцатого года он надел гусарс­кий мундир
и стал командиром Сумского полка. Под его началом гусары сражались в заграничных походах аж до 1815 года, когда твой Павловский грел зад в России. После низложения Наполеона мы
получили почётное право идти в первых рядах парадного шествия, состоявшегося в столице Франции.
— Молодец! — улыбнулся Аким. — Уже проникся историей полка, значит, будешь его командиром, — хлопнул брата по
плечу, сразу устранив все недоразумения и споры. — Самое
главное — мы с тобой офицеры лучшей в мире Российской Императорской армии.
Полковник Романов, или Император Российский Николай
Второй, в конце октября прибыл в Висбаден на рандеву с кайзером Вильгельмом.
На этот раз Вилли, несмотря на залихватски закрученные
вверх усы и весьма бравый вид, не отважился испытать на
прочность ладонь кузена, а лишь похлопал того по плечу.
166
Держава
— Ники, ты с каждой встречей становишься всё крепче
и крепче…
В Данциге, два года назад, ты выглядел много хлипче, —
выкатил грудь вперёд германский император. — Да и прошлым
летом в Ревеле уступил мне в рукопожатии.
«Чего несёт… Где это я ему уступил, — тоже похлопал по
плечу старшего кузена.
— Тебе, Вилли, уже пятый десяток пошёл… Старость наступает… А мне только тридцать пять, — расправил плечи русский
император, с удовольствием заметив, как кайзер обидчиво понурился, спрятав высохшую левую руку в карман шинели. — Но
сорок один год тебе не дашь, — пожалел кузена. — Выглядишь
даже моложе меня, — вновь добродушно похлопал взбодрившегося от комплимента Вильгельма, неожиданно вспомнившего слова младшего своего брата, принца Генриха Прусского, гостившего у Николая в Спале в 1901 году: «Царь благожелателен, любезен в обращении, но не так мягок, как зачастую
думают».
«Конечно, у всякого человека характер с годами меняется», — уважительно взял под руку русского государя и повёл
его к карете. — Ники, сегодня отдыхай, а завтра побеседуем
и тет-а-тет, и в компании с министрами иностранных дел. Моим
Бюловым и твоим Ламздорфом. Япония активно готовится к войне с тобой. Ты главный выразитель имперского величия России.
Ты должен растоптать этих азиатских мартышек…
— Они не осмелятся… У меня миллионная армия.
— Ники, ты молод и наивен. Поверь пожилому человеку, —
по-стариковски опустил плечи кайзер.
«Когда Вилли выгодно, согласен и стариком быть», — мысленно усмехнулся Николай.
— Твой военный министр с куриной фамилией саботирует
отправку подкреплений на Дальний Восток.
«И это он знает», — поразился Николай, негромко произнеся:
— Куропаткин боится тебя, Вилли, утверждая, что подкрепление войсками дальневосточных рубежей ослабит Россию на
Западе.
— Ники! Я твой друг, — с жаром воскликнул Вильгельм. —
И предлагаю заключить военный союз… Что тебе лягушачья
Франция? У твоего отца была своя политика, у тебя — другая…
Германия и Россия в прошлом веке всегда являлись союзниками... а Франция — врагом России. Причём явным. Не тайным,
как Англия. Ох, Ники, подведут они тебя... Как это... Под монастырь... — потрясённо замер Вильгельм и, набрав в грудь
воздух, оглушительно захохотал. — Я самый остроумный из
государей, — отсмеявшись, похвалился он и, вновь став серьёз-
167
Валерий Кормилицын
ным, продолжил: — Мои военные агенты сообщают, что японцы готовятся к войне с необычайной энергией и моральным
подъёмом… Фон Бюлов подтвердит, — кивнул на задумчиво
сидевшего министра. — А у тебя в России даже высшие круги
к будущей военной кампании относятся холодно, с равнодушием, а кто и отрицательно… Ники, неужели ты всерьёз считаешь, что Япония откажется от военных действий, когда сыщет
разумный предлог. С тех пор, как ты сел на престол, их армия
увеличилась в два с половиной раза. Когда тебя звезданул по
башке сумасшедший самурай, их армия составляла по численности всего 60 тысяч человек, но и тогда сколько было гонора…
А представь их настрой сейчас…
«Как Вилли иногда бывает вульгарен, — вздохнул Николай, — но он прав. Число орудий у них утроилось».
— Ники. Макаки заново создали флот. Англия построила
его на своих верфях. И мечтает… как это… чужими руками загрести жар, — замер, набирая в грудь воздух, и самозабвенно
захохотал, шлёпая себя в восторге по ляжкам и притопывая ногой. — Ты на меня положительно влияешь, Ники, — вытер ладонью правой руки слезящиеся от смеха глаза.
«Чудачеством прикрывает ум и железную волю в достижении цели, — с уважением глядя на кайзера, пришёл к выводу Николай. — И смертельно ненавидит главного нашего друга-врага —
Англию», — пригладил бородку российский самодержец.
— Я подумаю насчёт военного союза с тобой, Вилли, — заметил, как напряглись оба министра. — Традиции есть традиции…
— Ники, надейся на меня, — бодро и жизнерадостно заметался по просторному кабинету Вильгельм. — Я не ударю тебе
в спину, а стану её защищать, пока будешь колошматить япошек. — А что касаемо внутренних врагов, то громишь евреев
и громи… Нет насекомого хуже еврея. Разве что интеллигент…
— Да я их не громлю, — растерялся Николай, — как-то
само происходит…
— Газеты врать не станут, Ники, но я тебя не осуждаю…
Как-нибудь и я до них доберусь… У меня они тоже поднимают
голос… Но только на кухне... — вытаращил глаза и стал набирать в грудь воздух…
По приезде в Петербург Николай и Александра решили отслужить благодарственный молебен и выбрали для этого Собор
Андрея Первозванного в Кронштадте.
Государь с государыней не отгораживались от простых людей, и огромный собор едва вместил желающих послушать пас­
тырскую проповедь и увидеть царя и царицу.
168
Держава
— Дух — это сила, которую вдохнул Бог в человека, завершая сотворение его, — вещал с амвона проповедник. — Это
иск­ра богоподобия, горящая в душе человеческой. Зажигает
она Совесть, которая есть проявление духовной жизни, зажигает
любовь к Богу и Человеку. Всё идёт от души и совести. Нет в мире
силы, способной погасить искру духа. Лишь сам человек может
погасить её, коли отречётся от Совести и Любви. А лишаясь духовных опор, люди превратятся в стадо, жалкое в своём скудоумии и страшное дикостью нравов. И забудут они о заповеди
«Не убий». И много крови прольётся, если люди откажутся от
Бога, от Веры Православной и от России. Злобная сила, идущая от дьявола, способна разрушить всё нас окружающее. Способна разрушить Святую Русь и самого Человека, создание Божие… С нами Бог! — должны мы помнить всегда. А значит,
Сила и Правда, которые помогут бороться со Злом… А самое
страшное Зло живёт в самом человеке… Вот с ним-то он и должен бороться, призывая в помощь Господа Бога.
— Ники, отец Иоанн страждет ни столько за нас, сколько за
Россию… А нам следует найти Святителя, который бы молился
за нашу семью… Отец Иоанн слишком строг и суров. Нам бы
молитвенником — простого русского мужика, чтоб получать от
него помощь и утешение, — шептала мужу царица, осеняя себя
крестным знамением.
После службы царская чета долго беседовала со священником и, услышав, что тот собирается в Петербург исцелять больных, пригласила с собой на яхту «Штандарт».
На пристани, распрощавшись с Николаем и Александрой,
благословив их и собравшихся верующих, отец Иоанн прошёл
к своей карете, поздоровавшись с кучером Ильёй и двумя обычно сопровождавшими его женщинами, которые по очереди поцеловали его руку.
— Ефимия, ты что-то сегодня сама не своя, — обратился
к одной из них. — Муж опять не начал пить?
— Нет, батюшка, как отвели от него змия проклятого, с тех
пор лишь молоко пьёт, — перекрестилась пожилая женщина, —
вновь припав к руке отца Иоанна. — У меня просьба к вам.
— Говори, — усаживаясь в карету и ещё раз благословив
собравшихся людей, произнёс протоиерей.
— Соседка просила. Молоко у меня покупает. Молодая барынька, а муж ейный приболел. В гимназии учительствует.
— На заклание меня приглашаешь? — сурово глянул на побледневшую женщину. — Поехали, Илья. На Выборгскую сторону нам.
Карета плавно тронулась, и пара вороных покатила её по
набережной.
Остановились у трёхэтажного дома.
169
Валерий Кормилицын
Священника встретила худая женщина в накинутом на
плечи пуховом платке и, поцеловав руку, повела в квартиру.
— Паралич разбил мужа, — всхлипнула она. — Сколько
дён лежит, не встаёт.
Отец Иоанн сел на поставленный рядом с кроватью табурет
и, взяв безвольную руку больного, долго смотрел ему в глаза.
— Давно с тобой беда случилась? — тихо спросил измождённого мужчину.
— Аккурат 7 сентября, на день мученика Созонта, святого Иоан­
на, — комкая на груди платок, начала объяснять женщина.
— Пусть сам объяснит, — тихим голосом произнёс священник. — Коли в день святого Иоанна произошло — вылечу.
— Да он говорит невнятно, не разберёте, батюшка.
— Разберу, — возразил отец Иоанн. — Ну слушаю, — властно
произнёс он, обращаясь к больному.
— Уп-пал. В глаз-зах темно стало, — заикаясь, забормотал
мужчина. — Дохтор порошков дал, и лежать велели.
— Громче. Громче говори.
— Слабость замучила... — громче произнёс больной.
— Плохо слышу. Сядь и ещё раз скажи.
— Не могу. Сил не осталось.
— А ну сядь, — громовым голосом воскликнул отец Иоанн
и, к удивлению жены и двух прибывших с ним женщин, больной, кряхтя и отталкиваясь рукой от матраца, сел, свесив с пос­
тели жёлтые ноги в несвежих кальсонах.
— На день Созонта стукнуло, — уже внятно произнёс он.
— Созонт — луков день по народному поверью, — весело
произнёс священник. — Ну-ка, женщина, очисть и принеси
нам луковицу, — велел отец Иоанн. — А ты вставай, — поднялся с табурета и протянул в сторону мужчины руку. — Вставай,
сказал… И к столу иди.
— Не дойти мне, упаду, — испуганно отказывался парализованный.
— Дойдёшь с помощью Бога… Там и луковицу с хлебом съешь
и водой запьёшь, — обхватив больного за плечи, поднял его с пос­
тели и, немного придерживая за руку, повёл к столу. — Ну вот,
а говорил — не дойдёшь, — взяв у жалостно охающей супруги
луковицу, протянул мужчине. — Ешь, а порошки, что доктор
прописал, выбрось. Кто ест лук, того Бог избавит от мук. Повтори
за мной. Лук да баня всё поправят, — обратился к жене. — Помоете ноне его, и пусть лук каждый день ест, — направился к дверям, с улыбкой отметив, что растерявшаяся и удивлённая женщина, глядя на уплетающего лук с хлебом супруга, даже
забыла поблагодарить его. — Ну что ж, теперь к твоему знакомцу, — усаживаясь в карету, произнёс целитель, заметив, как
побледнела молочница.
170
Держава
«На всё Его Святая воля», — перекрестился священник.
— Что-то, Ефимия, ты лицом стала, словно молоко, — произнесла вторая женщина. — Приболела. Что ли?
— Тпр-р-у-у, — натянул вожжи кучер. — Ефимия велела
у магазина Башкирова остановить, — доложил он отцу Иоанну.
— Вот туточки, — трясущейся рукой указала на двухэтажный красного кирпича дом Ефимия. — А я неподалёку живу, —
перекрестилась она.
На крыльцо выбежала молодая барынька и зачастила:
— Сюда, сюда, ваша милость. Здесь больной… Не желаете
ли чаю с пирогами? — когда вошли в тёмную, с занавешенными окнами комнату, предложила хозяйка.
Никакой печали в её глазах отец Иоанн не заметил. Лишь
напряжение и страх.
— Где больной? — холодно спросил целитель.
— Вот в эту комнату пройдите, — засуетилась барынька. —
Прошу, — распахнула дверь в ещё более тёмное помещение.
Ефимия, предчувствуя недоброе, прижала ладони ко рту,
стараясь удержать то ли крик, то ли просьбу к отцу Иоанну не
ходить туда.
Другая женщина, что-то почувствовав, хотела пройти вслед
за священником, но чьи-то руки захлопнули дверь и закрыли
на задвижку.
Тут же из комнаты послышались крики, что-то громко упало на пол.
«Графин», — подумала женщина и обернулась, чтоб спросить у хозяйки, что там происходит, но той в комнате уже не
было.
Лишь Ефимия, широко раскрыв глаза и замерев, в ужасе
глядела на закрытую дверь.
— Илья-я, — побежала к выходу женщина. — Илья, скорее
сюда, батюшку убивают…
Крепкий детина-кучер, стуча сапогами, прибежал с улицы
и в минуту высадил мощным плечом дверь, заметив в темноте
три метнувшиеся к другому выходу тени и лежащего на полу
батюшку.
Молча подхватив истекающего кровью священника, понёс
его в карету.
За ними, плача и крестясь, поспешили женщины.
— В больницу надоть, — обратился к чуть не теряющей сознание Ефимии кучер. — Ты тут рядом живёшь, показывай,
где ближайшая лечебница.
Карета помчалась в указанном направлении, а Ефимия,
прижавшись губами к холодной руке пастыря, плакала и просила прощения:
171
Валерий Кормилицын
— Батюшка, миленький, прости меня окаянную за грех
мой. Платок пуховый барынька посулила, коли тебя привезу.
Не знаю я тех людей… Христом Богом клянусь, — размазывая
слёзы по лицу, тыкалась губами и носом в безжизненную руку.
Отец Иоанн не отвечал, провалившись в чёрную бездну забытья.
Лишь когда его положили на носилки во дворе больницы,
с трудом произнёс:
— Молчите! А то погромы пойдут! — вновь стал проваливаться в пустоту, успев подумать угасающим сознанием: «Трудно бороться со злом в себе, особенно слабым душам, в коих ужились Вера и Безверие…»
«Какие тяжёлые наступили времена, — подумал Николай,
когда ему сообщили о покушении на отца Иоанна. — Ничего
святого у некоторых людей не осталось. На Преподобного руку
подняли… А ведь сами ногтя его не стоят… Недавно, 14 октября, на главнокомандующего Кавказа князя Голицына покушались… Теперь вот на отца Иоанна. Ну как примирить Россию?!
Новый 1904 год Аким собирался встречать не с друзьями
в Питере, а с братом в Москве.
«Может, и Натали снизойдёт до меня… Ежели не простит,
то хоть станет общаться», — сам укладывал вещи в чемодан.
Вошедшая в комнату Ирина Аркадьевна с любовью глядела
на сына. Зябко обхватив плечи руками, она вдруг с грустью поняла, что больше не нужна ему… Что если вдруг надумает поехать с ним, то сын расстроится и воспротивится этому: «Он,
конечно, любит меня… Но стал взрослым и самостоятельным…
У него своя жизнь и свои интересы, где уже мало места остаётся
мне, его матери… И я буду только мешать ему в Москве, —
ужасно захотелось курить. — Нет. Коли бросила, то не следует
и начинать. Спасибо Максиму Горькому. Отучил…»
— Акимушка, когда же домой приедешь? — спросила
у сына и, разъяв руки, хотела помочь ему с вещами.
— Мама, я сам. Приеду второго. Вчера в офицерском собрании
выиграл у полковника Ряснянского в карты четыре выходных.
— Ты стал картёжником? — поразилась мать.
— В азартные игры на деньги у нас в офицерском собрании
запрещено играть. Вот и играем на интерес. Не волнуйся, шашку не проиграю, — хохотнул Аким.
— Глебу передавай привет, — вздохнула Ирина Аркадьевна. — И поцелуй его за меня.
— Ага! Щас! — как говорит наш фельдфебель.
172
Держава
— Раньше ты поэтов цитировал, — улыбнулась мать.
— Так раньше я и фельдфебеля с Ряснянским не знал, — ответно улыбнулся сын. — А где отец?
— Сказал, что в штабе. Но, думаю, это кодовое название рес­
торана. Генерала Драгомирова, как ты знаешь, в прошлом месяце государь назначил членом Госсовета. Стар стал руководить Киевским военным округом, вот и отмечают новую
должность.
— Должность «госсоветовского старца», как называет её Михаил Иванович, — пробормотал Аким, захлопывая чемодан.
— Годы... — философски произнесла Ирина Аркадьевна. —
Прожил долгую, насыщенную и интересную жизнь…
— Так он и сейчас живёт. Сама говоришь, в «штабе» с папа`
заседают… Не карту же Киевского военного округа там разглядывают.
— На этуалей старцы скорее всего глазеют, — улыбнулась мать.
Утро последнего дня 1903 года Аким встретил в Москве.
В 10 вечера на лихаче мчались с братом к дому БутенёвыхКусковых.
— Дмитрий Николаевич снял на ночь кабинет в ресторане
«Яр». Там и встретим Новый год. У москвичей, оказывается,
так принято. Дома в новогоднюю ночь не сидят.
— И Натали поедет, — обрадовался Аким, не заметив в темноте, как брат покраснел.
— Ну конечно. С трудом уговорил её, — ответил он. — Я у них
часто обедаю. Завтракаю у себя в Собрании, а на обед к Бутенёвым. Вот и приехали…
Извозчик-зимовик резко остановил сани напротив подъезда, неподалёку от неповоротливой фигуры городового.
— Запишу! — солидно проинформировал его скучающий
страж порядка.
«И запишет, статуй, — перепугался возчик. — Оштрахуют
тады».
— Иван Силантьич… Это… С наступающим тебя новогодьем, — подлизнулся возчик.
— Да ладно, геншель, прощён, — миролюбиво забурчал городовой.
— В Питере «ваньки», а здесь «геншели», — хмыкнул Глеб. —
Пойдём Веру Алексеевну с Константином Александровичем поздравим, — потащил брата в подъезд Глеб. — А ты здесь нас
жди, — велел возчику.
Когда через полчаса вышли обратно, рядом с городовым
стояли ещё одни сани.
— Молодец! — похвалил подбежавшего с докладом денщика Кусков. — Просторные сани раздобыл. Завтра весь день сво-
173
Валерий Кормилицын
боден, — подошёл к вытянувшемуся во фрунт городовому в заснеженном тулупе. — Силантьич, ты на посту сегодня? Эк
повезло тебе… Да ладно, ладно, не тянись… Вольно. Завтра пос­
ле службы загляни ко мне… Поздравлю тебя с Новым годом.
Замёрз?— разговорился начавший уже отмечать праздник подполковник.
— Никак нет, Ваше высокоблагородие. Мне и большой мороз нипочём, а нынче — тьфу. Не мороз, а морозец. Вот когда
Балканы переходил в шинелишке на рыбьем меху да в худых
сапогах, тады да-а. Зяб! А ныне в полушубке стою да в валенках… А главное — некогда зябнуть… Потому как — служба-а…
— Ну служи, служи Силантьич, — похлопал по плечу разговорчивого городового Кусков, видя, что компания разместилась в санях, и ждали только его.
Миновав Тверскую заставу, многие десятки саней выстроились
в длинную вереницу и, скрипя полозьями, мчались по Петербургс­
кому шоссе к загородным ресторанам «Яр» и «Стрельна».
Остановились среди множества саней у зубчатой стены.
— Вы меня не в Кремль привезли? — стал вылезать из саней Аким, но ответа не услышал.
Его брат метнулся к саням, где ехала Натали, и подал ей руку.
«Прыткий кавалерист», — пошёл вслед за четой Кусковых
и Натали с братом к одноэтажному зданию, украшенному оригинальной башенкой.
— Какая красота, — воскликнула Натали, когда услужливый
швейцар раскрыл дверь и, сняв одежду, они прошли в огромный
белый зал, увешанный гирляндами разноцветных роз.
— Новогодняя ночь тонет в цветах… Смотрите, какое чудо, —
указала на купол из роз под потолком зала Зинаида Александ­
ровна.
— И ёлка — красавица! — захлопала в ладоши Натали.
«Как ребёнок радуется», — залюбовался девушкой Аким.
— С наступающим Новым годом, господа, — подошёл к ним
мужчина во фраке. — У вас стол зарезервирован или кабинет?
— И не просто кабинет… А пушкинский кабинет, — важно
ответил Кусков, на что метрдотель понятливо поклонился.
Зинаида Александровна смешливо фыркнула, наблюдая за
мужем и фрачным мужчиной.
— Прошу следовать за мной, господа, — повёл тот их мимо
тесно стоящих столиков, за многими из которых уже вовсю
встречали Новый год. — Сегодня уплотнились… Очень много
желающих встретить праздник у нас, — по пути объяснял он,
обращаясь в основном к Кускову. — Двести столиков и двадцать два кабинета забиты до отказа… В вашем, пушкинском,
вы уж простите, будут отмечать праздник первогильдийные
174
Держава
купцы с жёнами. В тесноте, как говорится, да в веселье и радос­
ти. А я — главный распорядитель ресторана, Натрускин… Если
что-то не понравится, обращайтесь ко мне, — провёл их в просторный кабинет с лепным карнизом, на котором виднелись красочные изображения героев пушкинских сказок и поэм.
«Как у нас в казарме, только со своей спецификой», — уселся за стол Аким, с любопытством разглядывая бюст поэта в переднем углу и мраморные страницы, на которых золотыми буквами сияли пушкинские строфы.
— Сразу видно, что владелец ресторана — большой поклонник поэта, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс
Аким, собираясь отодвинуть стул и усадить на него Натали,
устроившись рядом с ней, но его опередил Глеб.
С другой стороны от неё бухнулся на стул подполковник
Кусков.
Акиму пришлось расположиться рядом с Зинаидой Александровной.
К столу лёгким галопом прискакал другой метрдотель, чином помладше, с двумя официантами по бокам.
— Они примут ваш заказ, господа, — ловким бегемотом
упорхнул из помещения Натрускин.
— Что господа желают? — напополам склонился метрдотель, держа в одной руке блокнот, в другой — карандаш, а официанты разложили красочные карты меню.
— Так, так, так, замечательно, сейчас сочиним меню —
просмотрел карту Кусков.
Аким с Глебом глядели не в меню, а на Натали.
— Во-первых, водки, коньяка и шампанского, — успел высказать свою точку зрения на новогодний ужин Дмитрий Николаевич, как его супруга взяла власть в свои нежные руки.
— Будьте добры, запишите севрюжку «барон». Затем судак
«бордолез».
— Куда лез? — спросил у старшего брата младший.
— В бордо. Вино такое французское или городишко, — развеселили Натали.
— На жаркое утку и по рябчику. Соленья не забудьте. Потом парфе кофейное и суфле «новрежен».
— А мне ростбиф с соусом тартар, — успел вставить подполковник.
— Пирожные, — высказала своё девичье мнение Натали.
— Нам с корнетом тоже по ростбифу, — дабы не подумали,
что немой, негромко произнёс Аким.
— Нормальная русская кухня без французских прикрас, —
произнесла Зинаида Александровна. — Ну и всякую закуску:
икорку чёрную и красную, окорока, колбасы, сыр... — и тут
под предводительством Натрускина в кабинет ввалились пер-
175
Валерий Кормилицын
вогильдийные купцы с супругами, сходу плюхнувшись за соседний стол.
— Здрасте всем господам-соседям, — произнёс необъятных
размеров детина с такой же буйно-необъятной бородищей.
— Всех мамзелей с наступающим Новым годом, — поклонился Зинаиде Александровне с Натали его приятель с аккуратной бородкой и вполне приличного европейского вида.
«Делают вид, что они ближе нас к простому народу, —
улыбнулся Кусков. — Ну-ну».
Супруги их пошевелили пальцами, чтоб соседские бабы
оценили блеск бриллиантов.
— Что будете заказывать, ваши степенства? — в позе вопросительного знака обратился к купцам метрдотель, когда Нат­
рускин ушёл.
— Тихо! — рыкнул на приятеля бородатый толстяк. — Я угощаю… Перво-наперво напитки: водку, коньяк, шампанское…
Зинаида Александровна с улыбкой глянула на супруга.
Все внимательно слушали, что закажет их степенство.
— Почки по-русски, — стал загибать пальцы купец. — И не
тычь мне в морду своей менюшкой. Сам знаю, что моему организму надоть, — сделал выговор официанту. — Бефстроганы
с картофелем «Пушкин». Заливную белугу. Икры чёрной большую вазу. И головку телячью. Солонина с хреном в хозяйстве
не помешает. Ну и расстегаев. Пирогов разных… А пока всё это
ждём — колбас, сыров и окорок тащите. Про соленья у меня не
забудьте, — рявкнул напоследок и, тяжело поднявшись, направился к бюсту Александра Сергеевича.
Его товарищ встал и двинулся следом, по пути поинтересовавшись у метрдотеля:
— Во сколько же, интересно, обошлись розы владельцу рес­
торана?
— Сумму сказать не могу, ибо коммерческая тайна. Но цветы господин Судаков заказал в Ницце. Сто тысяч бутонов. Целый вагон привезли.
— Передай господину Судакову, — протянул визитку с банкнотой метрдотелю, что я цветы достану дешевле. И вот ещё что,
голубчик. Запиши — подать филе «нике» с крокетами и «пом
демеранш», — глянул на Зинаиду Александровну — знай, мол,
наших, не одну свинину с хреном употребляем…
— Зиночка, он в тебя влюбился, — зашептал супруге развеселившийся офицер. — Или как там по ихнему... втюрился, —
развеселил жену.
Остановившись перед бюстом и раскачиваясь с носков на
пятки, купчина медленно развязал галстук и не торопясь повязал на мраморную шею.
— Это кто же такой будет? — вопросил у приятеля.
176
Держава
— Как кто? — опешил тот. — Это же сам Пушкин…
— Это в честь кого картошку назвали? — понятливо покивал огромной башкой.
— Нет, это тот самый, что на Тверском бульваре стоит.
— Точно, — сгрёб в охапку бороду первогильдиец. — А я
думаю, где же его видел?.. А он тут в каких смыслах? — скрес­
тил лапищи на необъятном животе.
— Как в каких? Гуливал здесь часто, вот и поставили для
памяти, — словно ребёнку, терпеливо объяснял товарищу ситуацию с мраморной головой интеллигентный купчик.
Все без исключения присутствующие с интересом вслушивались в диалог.
— Ах, чтоб тебя… во дела, — опять схватился за бороду купчина. — Может, и нас когда поставят? — размечтался он.
Братья Рубановы переглянулись.
Натали прикрыла рот платочком.
Зинаида Александровна — ладошкой.
А Кусков с любопытством поинтересовался:
— Это за какие же заслуги?
— Поди, Ваша благородия, не реже господина Пушкина по
ресторанам ходим… А уж денег столько оставляем, что ему и не
снилось, — повернулся спиной к сурово глянувшей на него супруге.
— Ирод! — громко произнесла она. — А мне божишься, что
к Титу Панкратычу по делам ездишь.
— Цыц, курица, — возмутился бородач. — Не срамись перед народом, — отошёл от бюста к зеркалу на стене. — Мне не
больно и надо тут стоять… Не жалаю, чтоб на меня кажинный
боров галстук повязывал… Гликось, — метнулась в сторону его
мысль, — скока зеркал, и все исписаны... — принялся чуть не
по слогам читать надписи: «Маша, ангел, как не стыдно сердце
взять и не отдать», — неожиданно для себя прослезился и, достав из кармана пиджака необъятный цветастый платок, вытер глаза, а затем смачно высморкался.
— Прямо в знамя московской биржи, — произнёс Аким,
рассмешив компанию.
«Был здесь и прокутил 500 рублей», — убрал в карман платок бородатый и загоготал:
— Я вот нонче тыщу прокучу и запишу рядом с помощью
бриллианта… Нет. Рядом не стану, — передумал он. — Рядом
надпись: «Васька — жулик...» — А меня как раз Василием
и нарекли тятька с матушкой…
— Как раз про тебя и написали, — засмеялась его супруга.
— Нехорошо ты смеёшься, Клава, — сделал ей замечание
бородач: «Я был здесь пьяный!», — хмыкнул, прочтя следующую надпись.
177
Валерий Кормилицын
— Ну всё про тебя Пушкин записал, — захлебнулась смехом купчиха.
Через секунду её поддержала приятельница.
В большом зале заиграл оркестр, и в этот миг в кабинет
длинной вереницей вошли официанты с фарфоровыми блюдами и подносами.
— У-у-х! — громоподобно брякнул в ладоши бородач, отчего один из официантов, вздрогнув, уронил с подноса тарелку
с нарезкой.
— Пардон, пардон, — растерялся он.
— Да ладно… В честь чего музон? — налил полный бокал
коньяка купчина.
— В честь шествия «мухоморов», — вежливо ответил провинившийся официант.
— Ах, чтоб тебя, — поперхнувшись, облил бороду и рубаху
дородный купец.
— Ряженые, — уточнил метрдотель, тайно показав официан­
ту кулак. — А за ними бредут уже порядочно выпившие «кузнечики»… Чего от них ждать? Сначала в «Стрельне» выступали…
Через полчаса Новый год, господа, — напомнил он. — Сегодня
весьма интересная программа… Три хора: русский, венгерский
и цыганский. А также первоклассные эквилибристы и знаменитая итальянская труппа гимнастов.
— О-о-о! — закатили глаза купчихи.
— Известный комик-иллюзионист Сарматов. Танцовщицы: сёстры Ортега-Компас, парижские этуали, госпожи Регина
Парвиль и Жюли Виолетта.
— О-о-о! — вызывающе глядя на благоверную, быком проревел купчина.
— Исполнительницы романсов и лирических песен. До
утра не соскучитесь, — пообещал метрдотель, совершенно не
обратив внимания на взаимоотношения супругов.
— Да мы и так не соскучимся, — налил второй бокал коньяка дородный коммерсант. Первый стакан колом, а второй — соколом, — произнёс он и мигом подтвердил купеческое слово.
В 12 ночи оркестр заиграл гимн, и купцы, посшибав стулья, кинулись целовать жён.
Кусков в избытке чувств припал к губам супруги, а Аким,
поднявшись, сделал шаг к Натали, надеясь коснуться губами
хоть кончика пальца, но та уже протянула руку Глебу, который и припал к ней долгим поцелуем.
Обидевшись, Аким пошёл к выходу и, раскрыв дверь, прокомментировал:
— Дед Мороз тащит в неводе медведя, господа… А Снегурочка — зайца. С Новым годом! — заорал он.
В большом зале творилось нечто невообразимое…
178
Держава
Бахали пробки из шампанского. Орали «Ура!» Гремел оркестр. В воздухе парили серпантин и конфетти. Чего-то пели
обнявшиеся с «мухоморами» «кузнечики». И одуряющий аромат роз…
— Господа, с Новым годом, — оторвавшись от жены, бухнул пробкой в потолок Кусков.
Негоциантов со своим половинами уже вынесло в разбушевавшийся зал, откуда слышались крикливые цыганские напевы.
— То-то наш папа` любит встречать праздники среди народа, — закусывал водку Аким. — Недавно читал в газете чеховс­
кие зарисовки, — подставил бокал официанту, даже не глянув,
чего он туда налил. — Антон Павлович пишет какому-то приятелю… Суворину, кажется: «Вчера ночью ездил за город слушать цыган… Хорошо поют эти дикие бестии. Их пение похоже
на крушение поезда с высокой насыпи во время сильной метели: много вихря, визга и стука…» — Пойдёмте, господа, узнаем, прав ли был Чехов, — пригласил компанию в зал.
Приметливый классик оказался прав…
Трёхобхватный купчина, распушив бороду, отнял или купил у кого-то стул и заливался слезами, сидя перед сценой.
Приятель тщетно старался успокоить его. Их жёны куда-то
пропали, видно, встретили знакомых.
Послушав цыган, офицеры с дамами ушли в кабинет имени
Пушкина, закусить и выпить.
В следующий раз вышли в зал во время выступления парижских этуалей, коим не удалось разбудить уснувшего от
прыжков гимнастов первогильдийца.
— Василий, проснись. Ей-богу, неловко… Ведь люди смотрят, — будил жирного товарища интеллигентный купчик.
— Чё? Платить по счёту? — мигом достал тот из внутреннего кармана портмоне. — Чичас. Вот он, лопатник-то, — потряс
бумажником.
— Да нет. Регина Парваль с Виолеткой петь нам станут.
— Этуалечки-и, — радостно засюсюкал толстяк и полез на
сцену. — Дайте, я вас расцелую, — расставил он в стороны ручищи.
Народ веселился.
— Славно этуальки пищат, — было общее мнение.
Словно по волшебству, появились купчихи, и мужья быстро
были водворены в семейные рамки и пушкинский кабинет.
Обняв бюст, трёхобхватный купчина, вытирая катившиеся
из глаз слёзы, жаловался ему на жизнь:
— Честным купцам чичас только в таборе жить… Лишь там
порядок соблюдают, — целовал Александра Сергеевича в лоб.
179
Валерий Кормилицын
Жёны, наведя в семейном кругу дисциплину, более не обращали на благоверных внимания — этуалей-то рядом нет.
Подружившись с поэтом, который особенно поразил купчину тем, что не брал предлагаемых денег, он ещё раз выскользнул из кабинета и угодил на представление фокусника-иллюзиониста, ловко превратившего лимон в пачку сторублёвок.
— У-ух, нечистая сила, — сделал вялую попытку влезть на
эстраду и отнять ассигнации.
С помощью официантов коммерц-советник, так он стал себя
величать, был торжественно водворён в кабинет, но уже в порванном пиджаке.
После того как офицеры с дамами поглазели на выступление сестёр-танцовщиц Ортего-Компас, они обнаружили торчащие из-под стола ноги бородатого коммерции советника в облитых вином ботинках.
Купчихи, обнявшись, пели про бедную Машу, а товарищ
Василия им подпевал.
— Да-а, вытащить этого моржа лакеям сложно будет, — Кусков иронично глянул на дремлющего у стены официанта.
— Чего его беспокоить? Отдыхает человек… А нам уж и домой пора, — устало зевнула Зинаида Александровна. — Голова
от этого шума разболелась.
Когда уходили, Аким, к зависти брата, протянул Натали
красивую алую розу.
«Возьмёт или нет? — загадал он.
Приехав домой и оставшись одна в комнате, Натали выключила электрический свет, поставила на стол медный канделябр
с тремя свечами и, по очереди поднеся к каждой спичку, зажгла их.
Распахнув плотную портьеру на окне, впустила в комнату
мутный жёлтый свет фонаря и, поставив в хрустальную вазу
алую розу, села на стул.
Сквозь колеблющиеся огоньки свечей стала смотреть в окно,
любуясь снежинками сквозь морозные узоры стекла, в котором
таинственно отражались многочисленные огоньки свечей.
«Как всё загадочно и непонятно, — подумала она. — И белые снежинки… И капли воска… И мутный свет фонаря… И морозные узоры на окне… И алая роза… И Новый год… И почемуто от всего этого хочется плакать… И любить!!!»
Аким сидел в темноте гостиничного номера за столом и сквозь
раскрытую занавесь, не моргая, глядел то на белые искорки снежинок, кружившие в свете фонаря за окном, то на стакан с красным вином, который освещал бледный огонёк свечи.
180
Держава
«Красное и белое… Огонь и холод… И она разлюбила... —
уронил голову на скрещенные руки, мимолётно заметив, что
красное вино в стакане стало малиновым, отражая бледный
язычок пламени. — И мелькание снежинок, — глядел сквозь
малиновый стакан и свечу за ним, в окно. — И мутный свет фонаря… И тишина… И тоска… И одиночество… Вот в такие минуты и стреляются русские офицеры, — подумал он. — Но у меня
нет с собой нагана…»
Лишь Глеб, выпив дома шампанского и не донимая голову
философской заумью, умиротворённо спал за плотно закрытыми окнами. И его душу не тревожили ни мутный свет фонаря,
ни плавное круженье снежинок… Лишь немного беспокоили
мысли о Натали…
Его Императорское Величество после череды новогодних
праздников, 11 января изволил поохотиться в Гатчине, в своём
фазаннике. Причём охота для него прошла весьма удачно, в отличие от дежурящего в этот день и потому приглашённого пострелять дичь, Рубанова.
— Что-то, уважаемый Максим Акимович, рука ваша не совсем крепка и глаз не меткий — мажете всё время, — радостно
упрекал своего генерал-адъютанта Николай. — Смотрите, сколько я куропаток и фазанов набил.
А 12 января по двум университетским столицам паровозом
прокатился Татьянин день.
Причём в Петербурге праздник прошёл скромнее и в русле
правопорядка.
К антиправительственным речам своих профессоров питерс­
кие студенты уже привыкли, и в Татьянин день хотелось веселья, а не политики. Поэтому даже Георгий Акимович Рубанов, держась за печень, акцентировал внимание студентов не
на погромах, а на том, что «Руси есть веселие пити».
— И ести, — орали весёлые студенты в ресторане «Эрнест»,
успевшие уже воплотить в жизнь актуальные пожелания Величайшего князя Владимира.
Как положено на праздник просвещения, хрусталь и фарфор официанты убрали подальше и выставили дешёвую посуду, с уверенностью зная, что к утру, большую половину её «племя младое, незнакомое» с удовольствием пококает.
«Пьян да умён — два угодья в нём», — гласит русская пословица, — вещал водружённый на ресторанный стол профессор. — Русский народ зря не скажет.
«Пить — помрёшь, и не пить — помрёшь…», — проорал пословицу какой-то лохматый, вздорный студент и закончил её
студенческой мудростью:
— Профессора посодействуют…
181
Валерий Кормилицын
«Вино говорит правду», — вспомнив ещё одну поговорку,
надрывался другой.
— Тише, господа, — поднял руку профессор Рубанов. — В «Горе
от ума» автор изрёк вполне народную мудрость: «Ну вот, великая беда, что выпьет лишнее мужчина».
— И мы выпьем! — орала студенческая молодёжь.
Затем, стуча по столам стаканами, начала скандировать:
— Выпьем, выпьем, выпьем…
— И если кого в результате судьба поставит раком... — немного подыграл студентам раздосадованный пренебрежительным к нему отношением Георгий Акимович. — Пардон, на четвереньки… То не смущается разум его… Ибо полезнее с чистым
сердцем ползти на четвереньках к прогрессу... чем на двух ногах идти с доносом в полицию, — под грохот аплодисментов
и битой посуды подпустил в речь политики.
В Москве из рубановской семьи студенческий день ярко отмечал Глеб.
У подполковника Кускова в Московском университете
учился двоюродный племянник, изредка навещавший сатрапа-дядю.
Вот он-то и пригласил молодёжь — Натали и Акима, на
празднование святой Татианы.
— Только, господин корнет, оденьтесь, ради бога, в цивильное… И вы убедитесь, что российское студенчество в умении гулять не уступит военным, — возмутил своего дядю и особенно
капитана в отставке Бутенёва.
Татьянин день начался в университетской церкви на Моховой, где отслужили торжественный молебен в присутствии Великого князя Сергея Александровича с супругой.
Затем перешли в актовый зал. Там с поздравлением выступил ректор, наградив студентов, «показавших незаурядные
успехи в учёбе».
— Что-то, Олег Владимирович, несмотря на древнекняжес­
кие имя-отчество, награды вы не заслужили, — подколол кус­
ковского племянника Глеб.
Пригладив непослушные вихры, тот нацелился куда-то бежать.
— Я быстренько, господа. Великокняжеская чета приезжает к нам каждый год, и у нас бытует поверье, кому удастся получить цветок из букета, поднесённого ректором Елизавете Фёдоровне, тому повезёт на экзаменах. Этим, — кивнул в сторону
награждённых юный Кусков, — в прошлом году повезло, в отличие от меня, — ринулся на лестницу, заметив, что Великая
182
Держава
княгиня с супругом собрались уходить. — Встретимся на выходе, — бросил он Натали с Рубановым.
Выйдя на улицу, они увидели усаживающуюся в карету Великую княгиню без букета в руках и счастливчиков с цветами,
обсуждающих ботанические перипетии, среди коих довольным
стеблем торчал Кусков.
— Вот, — подбежал он к ним, размахивая растрёпанным
цветком, — ректорская награда за отменные успехи обеспечена.
Сейчас со студенческой компанией погуляем по городу, а после
махнём в ресторан «Эрмитаж». Вот незадача... городовых,
словно корова языком слизнула, — крутил по сторонам головой будущий отличник. — Во-о-н он! — ткнул пальцем под вывеску «Мой первый шаг за печеньем “Эйнемъ”».
— Чего «вонон?» — вглядывался в рекламу с бегущим грудным младенцем Глеб.
— Городовой, — оживлённо загудел народ, дружно шатнувшись к бедному стражу законности и правопорядка.
— Господа! Не балуй!
— Качать служителя фемиды-ы, — кинул клич пьяный уже
студент-юрист.
Нервно поправив портупею, тот собрался скрыться в магазине, но не успел сделать первый шаг, как был подхвачен «добрыми» руками учащейся молодёжи и под крики «Ура!» взлетел выше жаждущего печенья грудничка.
И так десять раз. На одиннадцатый его уронили.
— Извините, господин фараон, устали, — сделали первый
шаг к ресторану «Эрмитаж» студенты.
Потрёпанный городовой, бурча матерные поздравления гос­
подам су-к-кубентам, отряхивал шинель.
Когда подошли к ресторану, лакеи, швейцары и официанты уже заканчивали вынос декоративных пальм и зеркал из
зала в безопасное место. Фарфоровую и хрустальную посуду заменили на медную и дешёвую фаянсовую.
Метрдотеля волновали лишь стеклянные стаканы: «Солдатские кружки им не дашь, — тужил он. — Возмутятся, умники головастые».
Через весьма небольшой промежуток времени от начала гулянья наступил ожидаемый студенческий хаос: некоторые вопили чего-то пафосное, колотя об пол стаканы, другие под этот
аккомпанемент плясали на залитом пивом полу, размахивая
руками и жизнерадостно ухая. Несколько студентов, раздевшись до косовороток, с блаженными лицами плавали в огромном, толстого стекла, аквариуме с севрюгами.
А уже неуверенно «вязавший лыко» обладатель древнекняжеских инициалов выяснял у Натали, за что она ценит Льва
Толстого.
183
Валерий Кормилицын
— Этот чудаковатый «яснополянский пророк» несколько
лет назад накануне Татьяниного дня напечатал злопыхательскую статейку призывавшую студентов не превращать праздник просвещения в подобие престольных праздников в деревнях… Да я с народом... — колотил он себя в грудь. — Поэтому,
как увидишь Толстого, скажи ему, что Кусков пил и всегда будет пить в Татьянин день….
Успокоив студента, что обязательно передаст Льву Николае­
вичу его мнение, Натали надумала покинуть «святой праздник
интеллигенции».
— Господа-а! — вдруг заорал Кусков, воодушевившись другой идеей. — Споёмте «Татьяну».
Наступила секундная тишина — народ переваривал предложение, а потом сотня голосов дружно грянула:
— Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна.
Вся наша братия пьяна, пьяна, пьяна…
В Татьянин славный день…
— А кто виноват? Разве мы-ы? — песенно-философски дурным голосом вопросил Кусков, и сотня голосов невозмутимо,
но громогласно ответила:
— Не-е-т! Татьяна, Татьяна, Татьяна…
Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна…
— Нас Лев Толстой бранит и пить нам не велит… А кто виноват? Разве мы? — вновь риторически пропел-проорал Кусков.
И хор торжественно просветил неразумного:
— Не-е-т! Татьяна, Татьяна, Татьяна.
Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна…
И пока Натали под руку с Глебом огибали не совсем стройные хоровые ряды, они слышали жалобно-голосистое кусковское:
— В кармане без изъяна, изъяна, изъяна…
Все пусты кошельки, заложены часы…
— А кто виноват? — рыдающим голосом вопросил пьяный
солист.
И дружный ответ загулявшему студенту:
— Татьяна, Татьяна, Татьяна…
Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна…
К удивлению Натали, все возчики, дежурившие у ресторана, оказались пьяны в вожжу, как сами они доложили.
— Барынька, господин скубент, — обратился к ним раскачивающийся на облучке кучер. — Ноне во всей Москве лишь
184
Держава
два непьющих кучера: один — на Большом театре, другой — на
Трухмальных, — запутался он в буквах, — воротах… Да и то
Трухмального, как он кажный год не отказывается, к утру скубенты непременно накачают... — заржал сивым мерином над
избитой извозчичьей шуткой.
Вечером следующего дня, сидя за столом в доме БутенёвыхКусковых, Глеб с умилением глядел на понурого с перепоя студента, которого строго по-военному воспитывал дядя:
— Вот, господа, полюбуйтесь, — выводил на чистую воду
племянника. — Из кутузки сегодня эту запойную интеллигенцию выручал, — сверкал он очами. — Под утро уже забрался
с бутылкой водки на Триумфальные ворота душевно угостить,
как написал в протоколе полицейскому приставу, страждущую
от жажды, бронзовую фигуру-аллегорию…
— Молодец! — поддержал студента Бутенёв. — Вот у нас
в полку один подпоручик напоил командирского коня…
Но, как водится, ему не дали досказать, как потом прошёл
дивизионный смотр…
«Студенты, оказывается, в большинстве своём, тоже нормальные люди», — пришёл к умозаключению Глеб.
Аким Рубанов праздник российского студенчества не отмечал, зато 19 января вместе с Гришкой Зерендорфом лихо отплясывал на Большом балу в Зимнем дворце.
На этот раз в форме лейб-гвардии Павловского полка, а не
в платье сокольничего.
На балу, как водится, веселились все, кроме императора.
Государь работал.
Особенно его волновала обстановка на Дальнем Востоке,
и потому он долго беседовал с министром иностранных дел,
графом Ламздорфом.
— Владимир Николаевич, — устроившись за отдельным небольшим столиком, вопросил сановника император, — каково на сегодняшний день ваше видение русско-японских отношений?
— Как и раньше, Ваше Величество. Ничего не меняется.
Япония требует, мы не уступаем.
— Неуступчивость, Владимир Николаевич, должна иметь
разумные пределы. До 1905 года нам воевать, безусловно, нельзя. Не готовы будем. И хотя в конце прошлого года мы отправили на Дальний Восток броненосец «Цесаревич», броненосный
крейсер «Боян», несколько крейсеров и миноносцев, но, по
словам морского министра адмирала Авелана, японский флот
185
Валерий Кормилицын
на данный момент сильнее нашего. Генерал Куропаткин доложил, что численность войск на Дальнем Востоке всего 98 тысяч. 78 тысяч разбросаны по Уссурийскому краю и Маньчжурии, а 20 тысяч — гарнизон Порт-Артура.
— Ваше Величество, как сообщает наш посланник в Токио,
барон Розен, японские верхи не представляют собой монолитной силы по вопросу о войне, и большинство их склоняется
к миру с Россией. Но в отличие от нашей, у них другая ситуация в обществе. Большинство профессоров и редакторов газет
стоят за войну и формируют в этом русле общественное мнение.
Их газеты сообщают, что простой народ и учащаяся молодёжь
приняли твёрдое решение в пользу войны и напоминают вулкан накануне извержения. Наша, так сказать, прогрессивная
общественность абсолютно не интересуется Дальним Востоком, а простой народ, уверен, даже не знает, где он находится.
Слышали лишь, что там проживают жёлтые мартышки, — развеселил императора. — Так что, Ваше Величество, верхи против, а профессора и большинство газет куют общественное мнение в «пользу меча».
— Но решают не они, а правительство, — улыбнулся Николай.
— Так-то оно так, но после того, как наши корабли направились к берегам Дальнего Востока, в канцелярию микадо
пошли многочисленные петиции от японских общественных
организаций и частных лиц, обладающих определённым влиянием. Особенно настаивает на войне партия «Тайро Досикай»,
что переводится как «Антироссийское товарищество». Японс­
кие газеты напечатали партийную декларацию к правительст­
ву. Я специально заказал перевод и сейчас прочту вам, — развернул лист Ламздорф: «Хотя мнение народа сложилось в пользу
войны, правительство до сих пор остаётся пассивным, что вызывает у людей сомнение, страх и возмущение. Если ответст­
венные лица в правительстве упустят выгодный для нашей
страны шанс, какие предоставляются раз в тысячу лет, из-за нерешительности и колебаний, что нанесёт непоправимый ущерб Японии, их вина никогда не будет искуплена даже смертью». — Как
видите, Ваше Величество, смеют угрожать высокопоставленным сторонникам мира, — сложил листок и убрал во внутренний карман сюртука. — Посланник в Японии барон Розен представил министру иностранных дел Комуре пакет предложений
с требованием ограничения влияния Японии в Корее, и чтоб на
территории Кореи, севернее 39 параллели, была установлена нейт­
ральная зона. Вопрос вывода наших войск из Маньчжурии мы
даже не обсуждаем. Это нонсенс, так как в Японии под давлением
низов активно готовятся к войне.
— В низах могут готовиться, сколько хотят, — поднявшись
из-за стола, добродушно произнёс Николай, — но коли два императора против — войны не будет, — прошёл он в зал.
186
Держава
— Владимир Николаевич, миленький, — не соблюдая великосветских приличий, уцепилась за рукав министерского сюртука графиня Бенкендорф, — я обращаюсь к вам не как жена
русского посла в Лондоне, а как мать флотского офицера ПортАртурской эскадры… Возможна ли война с Японией?
— Сударыня, — с трудом отцепил от себя женскую руку
Ламздорф. — Вздор! Никакой войны не будет, — зашагал к выходу, брезгливо отряхнув рукав сюртука: «Как я ненавижу
этих женщин», — кокетливо улыбнулся гвардейскому поручику, томно подкрутив кончики ухоженных усов.
Петербургская жизнь в январе, согласно давней традиции,
бурлила и кипела: балы, рестораны, театры и концерты…
Какая там служба.
После небольшого отдыха вновь балы, рестораны, театры
и концерты…
На восточной окраине России, а именно в Порт-Артуре,
жизнь тоже бурлила и кипела.
Но несколько в другом ключе.
Утром 20 января на борту флагманского броненосца «Пет­
ропавловск» намечалось совещание под председательством наместника адмирала Алексеева.
Когда адмирал вошёл в просторную кают-компанию, высшие чины Тихоокеанской эскадры во главе с вице-адмиралом
Старком поднялись из-за стола и поприветствовали его.
По-военному коротко кивнув им головой, шестидесятилетний коренастый, с благородной сединой наместник, в элегантно сидящем чёрном морском сюртуке с тремя вышитыми державными орлами и вензелем императора на золоте погон, что
соответствовало чину полного адмирала и званию генерал-адъютанта, лёгкой мичманской походкой прошёл к своему месту
во главе стола и, оглядев тёмными восточными глазами присутствующих, предложил им сесть.
Собираясь с мыслями, задумчиво пригладил чуть седеющую густую чёрную бороду.
— Господа, — тихо начал он. — Мы все понимаем, что война неизбежна. Об этом же говорит анализ полученных из Токио
разведывательных сводок. Считаю, — властно прихлопнул ладонью по столу, — что необходим упреждающий удар, дабы сорвать военные планы противника, — оглядел подчинённых.
Против никто не высказался.
— Предлагаю просить разрешения государя на выдвижение флота к Чемульпо. Тем более, что там находятся два наших
187
Валерий Кормилицын
боевых судна: «Варяг» и «Кореец». Задача — противодействие
высадке японских войск морскими силами. Сейчас зачитаю
текст телеграммы: «Непрекращающиеся приготовления Японии достигли опасного предела. Полагаю необходимым немедленно объявить мобилизацию Дальнего Востока и Сибири и не
допускать высадки японцев в Корее. Приказал эскадре выйти
на внешний рейд, дабы немедленно, по получении Вашего ответа, атаковать неприятеля».
И видя удивлённые глаза капитанов первого ранга и адмиралов, пояснил:
— Приказываю совершить выход всей эскадры. После совещания подать с «Петропавловска» сигнал: «Приготовиться
к походу, взять провизии на трое суток. Завтра в 8 утра иметь
10 узлов хода». — Сегодня в 20 часов прекратить сообщение с берегом. Вице-адмиралу Старку взять под особый контроль, а начальнику штаба Тихоокеанского флота и начальнику морского
штаба наместника контр-адмиралу Витгефту в связи с военным
положением назначить дежурить по эскадре корабль. Определиться с кораблями, которые обеспечат ночью боевое освещение, и расписать завтрашний поход кораблей. Всё. Господа, совещание закончено.
Согласно приказа, в 5 утра снялись с якорей и ушли в море
крейсеры «Аскольд», «Диана» и «Боян». В 8 часов с «Петропавловска» последовал сигнал: «Сняться с якоря всем вдруг».
Через 5 минут эскадра дала ход.
Броненосцы шли в строе двух кильватерных колонн.
Алексеев стоял на капитанском мостике «Петропавловска»
и наблюдал в бинокль за походом.
За «Петропавловском» в правой колонне следовали «Полтава» и «Цесаревич».
В левой колонне шли «Пересвет», «Ретвизан» и «Победа».
Адмирал перевёл бинокль на идущие перед броненосцами
крейсеры, затем оглядел следующие за эскадрой десять миноносцев.
«Походный порядок соблюдается строго», — с удовольствием подумал он. — Ну, берегись, японец».
В 16:00 адмирал вновь вышел на капитанский мостик.
«Корабли подходят к пределу дальности радиосвязи с ПортАртуром, а ответа из Санкт-Петербурга всё ещё нет, — глянул
на часы. — Следует возвращаться назад», — решил он.
С получением от японского консула в Чифу известия об уходе русской эскадры из Порт-Артура «в неизвестном направлении» в Токио на чрезвычайном совещании правительства под
председательством императора, 22 января пришли к решению:
188
Держава
«Война. Поскольку русская эскадра, свободная в своих действиях, может расстроить все планы и расчёты японского правительства».
— Россия будет сражаться за свой обед, а Япония — за свою
жизнь, — образно подвёл итог совещания император Мутсухито.
В Санкт-Петербурге в этот день правительство совещаний
не проводило, а самым знаменательным событием оказалось
чествование Обществом любителей русской словесности памяти Тютчева.
О войне абсолютно никто не задумывался. Читали стихи
и воспоминали поэта.
Как отметили газеты: «На вечере присутствовал сын поэта,
гофмейстер И. Ф. Тютчев и его семья».
В Московском художественном театре с 17 января триумфально шла пьеса Чехова «Вишнёвый сад».
«Книппер-Чехова играла Раневскую, Станиславский —
Гае­ва, Качалов — Трофимова», — сообщил в письме к матери
Глеб, попавший на премьеру вместе с Натали.
О ней, правда, сообщать не стал. А то матушка похвалится
Акиму, каким театралом стал его младший брат, тот может не
так всё понять и вызовет на дуэль… А скорее всего просто прие­
дет и банально набьёт морду. «Павлоны», они же — плебеи.
Ещё Глеб с Натали посетили каток на Патриарших прудах,
где происходило устроенное русским гимнастическим обществом
состязание конькобежцев.
Как отметили газеты: «Из 14-ти бежавших первым сделал
дистанцию г. Седов».
В Петербурге 23 января высший свет присутствовал на
спектакле в Театре императорского Эрмитажа.
Получили приглашение и Рубановы.
Ирина Аркадьевна не столько слушала оперу, сколько кивала знакомым и разглядывала в театральный, а не боевой
морс­кой бинокль, высокопоставленных зрителей.
А поглядеть было на кого.
Как сообщали газеты: «В Эрмитаже собрались послы иност­
ранных держав, высшие государственные сановники, лица Государевой свиты, статс-дамы и фрейлины Их Величеств и Их
Высочеств. В 9 часов Их Величества и Их Высочества вышли
в зрительный зал. Государь Император следовал с Государыней
Императрицей Марией Фёдоровной, Государыня Императрица
Александра Фёдоровна с Государем Наследником.
Спектакль состоял из пролога и 4-го действия оперы «Мефистофель». Партию Фауста исполнял Собинов, партию Мефис­
тофеля — Шаляпин».
189
Валерий Кормилицын
На следующий день грянул гром среди не такого уж ясного
неба.
Сначала министр иностранных дел Ламздорф получил сообщение, что в Токио в присутствие императора состоялось совещание старейших государственных деятелей. Затем барон
Розен доложил, что при дворе микадо господствует убеждение,
что исчезла всякая надежда на сохранение мира. И сразу за
этим в министерство прибыл японский посол Курино при орденах и в парадном мундире.
Сделав каменное лицо в ответ на улыбку Ламздорфа, передал ноту, в коей довёл до сведения императорского правительст­
ва о решении Японии прекратить дальнейшие переговоры.
— Премьер-министр господин Кацура, — уже приватно сообщил он поражённому Ламздорфу, — отзывает посланника и весь
состав миссии из Петербурга, — ответно улыбнувшись, поклонился Владимиру Николаевичу.
Это известие взволновало лишь российские верхи, а общест­
венность не обратила внимания на короткое сообщение в «Правительственном вестнике».
Во много раз активнее и с огромным интересом обсуждался
вопрос о том, что книгоиздательство «Знание» предложило Чехову за напечатание «Вишнёвого сада» 5 тысяч рублей.
И особенно потрясло образованное общество известие, что
профессор живописи Куинджи, желая прийти, как сообщили
хроникёры, на помощь молодым русским художникам, внёс
100 тысяч рублей в госбанк для выдачи из процентов премий
талантам по ежегодному конкурсу.
Простой народ веселился по-своему.
Из газетной статьи «Кулачные бои ещё не вывелись», которую с особым удовольствием прочёл Виктор Дубасов, он узнал,
что 24 января в Орле произошёл кулачный бой между Монас­
тырской слободой и другими улицами.
«Полиция совершенно бессильна прекратить эти дикие
развлечения», — стонал в публикации корреспондент.
«Почему дикие? — удивился подпоручик. — Нормальные развлечения. Конечно, не такие романтичные, как моё
в “Буффе”».
В час ночи 24 января главнокомандующий японским Объединённым флотом адмирал Того вызвал всех командиров кораблей и адмиралов на борт флагманского корабля «Микаса».
На низком столике своего главнокомандующего прибывшие морские офицеры увидели не документы или карту, а самбо — используемый для ритуальных целей поднос с коротким
мечом на нём.
190
Держава
Замерев, словно завороженные, глядели на сверкающее лезвие оружия, предназначенного для обряда сеппуку.
— У каждого из вас есть такой меч, — без пафоса, заглянув
прибывшим в глаза, спокойно произнёс адмирал. — Вы все самураи и знаете, проиграв бой и выжив от руки врага, умрёте от
своей руки, — кивнул на блестящее лезвие меча. — Мы выходим в море сегодня в 9 утра, и наш враг несёт русский флаг.
Цель Объединённого флота разбить Российский Тихоокеанский
флот и захватить контроль на море. Враг силён и опасен. Большая
половина из нас погибнет, но сохранит незапятнанной славу Страны восходящего солнца. Главные силы русских стоят в ПортАртуре, и мы предпримем действия, чтобы нанести поражение
и потопить корабли противника не только в Порт-Артуре, но и в Чемульпо. План такой: контр-адмирал Уриу возьмёт с собой 4-й боевой отряд, а также 9-ю и 14-ю флотилии миноносцев и нанесёт
поражение вражеским кораблям, находящимся в Чемульпо. Следующая задача — прикрыть высадку нашей доблестной армии.
1-й, 2-й и 3-й боевые отряды отправятся к Порт-Артуру. Флотилии миноносцев-истребителей уйдут вперёд и под покровом
ночи неожиданно для неприятеля атакуют его. Следом подойдут основные силы и продолжат разгром ненавистных русских.
Всё время перед вашим внутренним взором должны находиться Родина и Меч, — сверкнул глазами в сторону подноса адмирал. — И тогда победите!
В 9:00 флотилии миноносцев, салютуя кораблям троекратным «Банзай!», оставили гавань.
За миноносцами пришли в движение броненосцы и крейсеры.
На крейсере «Нанива» подняли флаг с надписью «Буун
Хошо», который он нёс в сражении в Жёлтом море во время
Японо-китайской войны.
«Хорошее пожелание, означающее “Удачной войны”, —
рассматривал в бинокль поднявшие якоря корабли адмирал
Того.
Снявшийся с рейда 4-й отряд вышел в море, и контр-адмирал
Уриу на своём флагманском корабле поднял сигнал: «Сейчас
мы бросаем последний взгляд на нашу прекрасную родную землю. Я доверяю вашей преданности в службе для её процветания».
Прочитав сигнал, адмирал Того незаметно смахнул слезу:
«Уриу — настоящий самурай», — огляделся, не заметил ли кто
его слабость.
В 4:00 пополудни Объединённый флот подошёл к острову
Шингл, где вахтенный одного из кораблей к югу от острова заметил какое-то судно.
191
Валерий Кормилицын
Адмирал Камимура приказал крейсеру «Адзума» догнать его.
Вскоре выяснилось, что это русский пароход «Аргунь».
«Поход начался с хорошей приметы, — скрывая от окружения радость, подумал Того, — а я верю в приметы».
В 5 часов вечера Объединённый флот разделился. Одна его
часть под руководством адмирала Того двинулась в направлении
Порт-Артура, другая во главе с контр-адмиралом Уриу, который
находился на крейсере «Такачихо», направилась к Чемульпо.
Через несколько минут адмиральский крейсер резко дёрнулся и застопорил ход. Сам Уриу едва устоял на ногах, не понимая, что могло случиться.
— Кит. Налетели на кита, — услышал возгласы матросов и,
глянув за борт, увидел окрашенную кровью воду с плавающей
тушей раненого животного.
Приказав дать о случившемся радиограмму на головной
броненосец, распорядился следовать по заданному маршруту.
«Вот ещё одно благоприятное предзнаменование, — получив известие с «Такачихо», подумал Того. — Россия, как этот
кит, истечёт кровью, столкнувшись с нашим флотом».
В 5 часов вечера фельдъегерь доставил записку военному
министру России Куропаткину: «Алексей Николаевич, завтра,
в 11 ч. 30 мин. у меня соберётся совещание по вопросу, следует
ли разрешать высадку японцев в Корее или силой принудить
к отказу. Прошу вас приехать к указанному часу. Николай».
«Следует узнать мнение управляющего морским министерст­
вом», — распорядился подать карету Куропаткин.
Морской министр был не один. Рядом с ним сидел за столом
начальник Главного морского штаба контр-адмирал Рожественский.
— Здравствуйте Фёдор Карлович, — поздоровался с Авеланом Куропаткин. — Здравия желаю Зиновий Петрович, — улыбнулся Рожественскому. — Я к вам по тому же вопросу, о котором имеете честь сейчас беседовать…
— А откуда, уважаемый Алексей Николаевич, вы знаете, о чём
мы беседуем? — добродушно указал на кресло Авелан.
— Думаю, о войне с Японией, — усаживаясь, произнёс воен­
ный министр, заметив, как вытянулись лица его собеседников. —
И более того… Полагаю, речь шла об адмирале Алексееве, — с трудом сдержал улыбку, наблюдая за поражёнными его догадливостью моряками.
— Ежели вы обо всём осведомлены, то зачем вам наше мнение? — переглянулся с начальником штаба Авелан.
— Меня интересует техническая сторона вопроса, в коей
я не слишком силён, — благожелательно глянул на адмиралов
военный министр.
192
Держава
— Алексей Николаевич, не сомневаюсь, что технически и по
составу наш флот сильнее японского, — с достоинством ответил
Авелан. — Только вот... — замолчал он, глянув на начальника
Главного морского штаба, будто прося его поддержки.
— Только вот мы с Фёдором Карловичем, — продолжил
мысль морского министра Рожественский, — несколько сомневаемся в командующем Тихоокеанской эскадрой вице-адмирале Старке…
— Но почему, господа? — изумился Куропаткин.
— На то есть веские причины, — вздохнул Авелан, остановив свой взгляд на карте Дальнего Востока с выделенным красным цветом Порт-Артуром. — Старк, безусловно, исполнителен,
грамотен, неплохо знает военно-морское дело как теоретик… Но
абсолютно лишён инициативы.
— В мирное время ему цены нет, — поддержал Авелана начальник его штаба, — но в военное — увы…
— Почему в таком случае вы не замените его, коли не доверяете? — удивлённо поинтересовался Куропаткин. — На флоте
есть прекрасные адмиралы: Макаров в первую очередь, Дубасов, Скрыдлов, Бирилёв… В конце концов контр-адмирал Рожественский может взять в опытные свои руки руководство
Тихоокеанским флотом… Ведь война надвигается, господа…
— Служить под началом наместника? — усмехнулся Рожест­
венский. — Увольте!
— То же самое изрекли и Дубасов с Бирилёвым, когда предложил им этот ответственный пост, — иронично усмехнулся
Авелан. — Как же… Считает себя сыном императора Александ­
ра Второго.
— Хотя и не законным, — вновь закончил мысль своего начальника Рожественский. — К тому же вбил в голову, что великий администратор, а главное — флотоводец, — язвительно
уставился на карту с красным Порт-Артуром, будто видел там
наг­лого адмирала и бесцеремонного наместника в одном лице. —
Двуликий Янус, — по ассоциации с возникшим из пучин Тихого
океана образом плавно закруглил мысль и заразительно рассмеялся, чуть приподняв над картой руки, словно приглашая
коллег поддержать его, что те и сделали.
На совещании у императора успокоенный адмиралами Куропаткин на вопрос самодержца: «Стоит ли силой воспрепятствовать высадке японцев в Корее, и если да, то в каком районе?», уверенно ответил:
— Ваше Величество, когда составлялся план стратегического развёртывания в Южной Маньчжурии, Алексеев принимал за аксиому факт, что наш флот не может потерпеть пораже-
193
Валерий Кормилицын
ния… Основываясь на этом, считаю высадку японских войск на
западном берегу Кореи невозможной.
— Ваше Величество, — вставил реплику, присутствующий
на совещании министр иностранных дел, — Зачем в принципе
открывать боевые действия… Если есть хоть малейшая возможность избежать войны, следует этим ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ. Предлагаю уступить их требованиям по вопросу нашего
присутствия в Корее.
«Чего же ты раньше “не пользовался”, — подумал Куропаткин, — схватился в последний день, когда японцы отношения
с Россией разорвали».
Будто прочитав мысли генерал-адъютанта Куропаткина,
Владимир Николаевич добавил:
— Японцы поступили весьма опрометчиво, отозвав своего
посла и высылая из страны нашего.
— Разумеется, — не слишком ласково глянул на Ламздорфа государь, отчего у того пропала всякая охота говорить.
— Я считаю, — важно произнёс дядя царя, генерал-адмирал Алексей Александрович, торжественно подкрутив вверх
усы, — что макаки не рискнут на морскую операцию. Их удел —
сидеть на деревьях своего острова, — оглушительно захохотал
он, но резко оборвал смех, с обидой убедившись, что его никто
не поддержал, даже самый младший по чину свиты контрадмирал Абаза, нёсший в этот день свитское дежурство.
«Ведь я его продвигал… Сидит, не улыбнётся, хотя сегодня
у него незавидная роль секретаря-делопроизводителя», —
хмыкнул Великий князь.
На недоумённый взгляд племянника достал платок с гербом военно-морского флота и оглушительно, словно пальнула
корабельная пушка, чихнул.
— А ежели они вдруг спилят свои деревья и сделают плоты,
то разрешать высадку севернее, этого… Чепульмо…
— Чемульпо, — поправил дядю государь.
— Ну да, — согласился тот, снова собираясь чихнуть, и вместе со слюной вычихнул слово: «Нельзя!»
Больше всех пострадал от чиха контр-адмирал Абаза и его
записи.
Государь изволил улыбнуться, а за ним присутствующие,
и со словами:
— Будь здоров, дядюшка, — продолжил совещание. — Наместник прислал телеграмму, — взял со стола лист и зачитал:
«Непрекращающиеся приготовления Японии достигли опасного предела. Полагаю необходимым немедленно объявить мобилизацию и не допускать высадки японцев в Корее. Приказал
эскадре выйти на внешний рейд, дабы немедленно, по получении вашего ответа, атаковать неприятеля».
194
Держава
— Он может, — довольно выдохнул главноначальствующий флота и морского ведомства, снова собираясь чихнуть. —
Пусть атакует, — разрешил он, утратив к совещанию всякий
интерес.
В результате дальнейших размышлений и небольших споров решили послать Алексееву распоряжение, которое Абаза
набросал на листе бумаги: «Если японцы, — причём великий
князь требовал, чтоб написали «макаки», — начнут военные
действия, не допускать высадки на западном берегу Кореи, севернее 38-й параллели. Высадку в Южной Корее и в Чемульпо
допускать. Продвижение японских войск в Северную Корею не
считать за начало войны…»
— Вопрос о мобилизации пока опустим, — устало произнёс
государь. — Коли мы уступим по корейскому вопросу, ради
чего им воевать?
Но запущенную и хорошо смазанную военную машину
остановить телеграммой невозможно.
Уступки опоздали. Япония жаждала воевать.
Активно готовился к войне и адмирал Алексеев.
В связи с разницей во времени между Санкт-Петербургом
и Порт-Артуром ответ на свой запрос наместник получил
26 января.
«Ничего, что демобилизация не объявлена, — размышлял
он. — Сил для начала боевых действий у меня достаточно. Не то
что севернее 38-й параллели, я и в Чемульпо им высадиться не
дам. Японезы непременно придут туда… непременно, — размышляя, ходил он по кабинету. — А там у меня стоят крейсер
«Варяг» и канонерка «Кореец». Японцам не останется другого
выхода, как атаковать их. Поэтому вместо отзыва «Варяга»
и «Корейца» 27 января, утречком, направлю туда весь флот,
находящийся в Порт-Артуре. Пока Япония объявит войну,
пока Россия ответит, согласно давней традиции, молебном, патриотическими речами и выносом икон, как делали наши деды
в 1812 году при вторжении полчищ басурмана Буонопартия, —
хмыкнул он. — Помню ещё историю… А теперь солдат станут
настраивать на войну с басурманом микадой, — развеселил
себя Евгений Иванович. — Решено! — стал он серьёзным и подошёл к висевшей на стене карте. — Вместо отзыва кораблей из
Чемульпо прикажу готовиться к походу всей эскадре. Ещё
следует распорядиться, чтоб сообщили о разрыве отношений
с Японией начальнику Владивостокского отряда крейсеров.
Командиру «Сивуча» и консулам в Сингапуре и Гонконге. Но
сохраню сие известие в недолгой тайне от эскадры и кораблей
в Чемульпо… Зачем раньше времени людей волновать. То-то
командир «Варяга» Руднев обрадуется, когда всю эскадру в Чемульпо увидит. В сентябре 1900 года за отличное руководство
195
Валерий Кормилицын
сухопутными войсками на Печилийском театре войны в Китае
государь Высочайше преподнёс мне золотую саблю, украшенную бриллиантами… А за войну в Жёлтом море и за уничтожение японского флота наградит Георгием Первой степени», —
размечтался он.
Этим днём в российских газетах вышли первые патриотические статьи.
За завтраком Константин Александрович Бутенёв, запивая
булку с маслом горячим чаем, выразительно читал женскому
составу семейного подразделения — Кусков был на службе,
статью в «Московском листке»: «Весь свет теперь знает, как искренне и торжественно сказывалось миролюбие русского царя —
апостола мира всего мира. Весь свет знает, как велики были
сделаны им уступки японским требованиям для укрощения их
воинственного задора. Но что же мы видим? — оторвал глаза от
газеты: «Зевающих баб видим», — со вздохом продолжил чтение: — Если эти уступки вполне удовлетворяют просвещённых
европейцев, то варвара-азиата они лишь надмевают и вызывают в нём новое нахальство и дерзость. Вот, наконец, до чего дошло! Япония объявила русскому правительству, что разрывает
с Россией всякие дипломатические отношения и отозвала своего посланника со всей миссией, и так поступила она, не дождавшись даже царского ответа с новыми миролюбивыми предложениями.
Это такое оскорбление, с коим не может мириться русская
душа. Это такая обида великого народа, которая заставляет гореть каждое русское сердце огнём негодования…
Поднимись, русская грудь, на защиту своей исторической
чести!» — брякнул кулаком о стол, далеко отогнав женский
сон. — Раззевались тут… Саблю мне… На войну поеду, — раскашлялся и уронив голову на скрещенные руки, разрыдался,
с горечью уразумев, что никуда уже не поедет. Что его война
давно закончилась, и он не посрамил чести России.
Поняла его одна дочь.
Нежно погладив всё ещё густые, седые волосы, ласково, поматерински, словно ребёнка, поцеловала в маковку и уверенно,
отметая возможные возражения матери и тётки, произнесла:
— Я тебя заменю на войне… Завтра же запишусь на курсы
сестёр милосердия.
Почувствовав, что спорить с дочерью бессмысленно, Вера
Алексеевна, выронив из враз ослабевших пальцев чайную ложечку, заплакала, поняв материнским сердцем, что дочь она
не отговорит.
Аккуратно поставив на стол недопитую чашку с чаем, её
поддержала и Зинаида Александровна, уразумев, что и коварный супруг тоже может отправиться воевать.
196
Держава
«Да нет! — успокоила себя. — У него одна рука не действует. Как у прусского короля. Так что их воевать с японцами не
возьмут, — с облегчением вытерла катившиеся из глаз слёзы: — Ты же крови боишься, — шумно высморкалась в салфетку.
— Ничего и не боюсь, — с вызовом ответила Натали.
Мать вытерла глаза и глянула на испуганного супруга. Не
нашлась, что сказать, и лишь молча погрозила пальцем.
«Вечер морозный, но ясный, — слушая монотонное пыхтенье адмиральского катера, глядел то на небо, то на тёмную
воду за кормой, то на скученно стоявшие на внешнем рейде корабли Порт-Артурской эскадры наместник. И вдруг до отчётливости точно вспомнил небольшой отрывок из доклада главного
командира Кронштадтского порта вице-адмирала Макарова
управляющему Морским министерством по вопросу русского
флота на Дальнем Востоке: «Пребывание судов на открытом
рейде даёт неприятелю возможность производить ночные атаки. Никакая бдительность не может воспрепятствовать энергичному неприятелю в ночное время обрушиться на флот с большим
числом миноносцев. Результат такой атаки будет для нас очень
тяжёл, японцы не пропустят такого бесподобного случая нанес­
ти нам вред. Если мы не поставим теперь же во внутренний бассейн флот, то мы принуждены будем это сделать после первой
ночной атаки, дорого заплатив за ошибку». — Да ещё этот болван Витте… Одни гении вокруг, — язвительно хмыкнул адмирал, — экономит на моей эскадре. Не отпускает денег, чтоб корабли плавали круглый год. Больше времени, по его милости,
флот простаивает в порту, в так называемом вооружённом резерве. Название какое патриотичное своему головотяпству
придумал. Только недавно отпустили деньги на эскадру.
А личный состав практически не обучен. Особенно молодые моряки, — с удовольствием понаблюдал за плавной швартовкой
катера к борту броненосца “Петропавловск”. — Однако остались ещё на флоте умельцы».
В кают-компании уже собралась вся верхушка эскадры.
— И так начнём, господа, — махнул ладонью вниз, приглашая садиться. — Адмирал Старк, доложите о готовности эскад­
ры к утреннему походу.
Выслушав начальника эскадры, на секунду задумался и спросил:
— Экипажи в полном составе находятся на кораблях?
— Так точно, Ваше высокопревосходительство. И приказал
зарядить все орудия, кроме башенных, поставив в морской дозор два эсминца: «Расторопный» и «Бесстрашный». К тому же
подходы со стороны моря освещают прожекторами «Ретвизан»
197
Валерий Кормилицын
и «Паллада». Враг, ежели такой сыщется и осмелится напасть,
незаметно не приблизится. Обнаружим и уничтожим. Ввиду
экстренного утреннего похода постановку противоминных сетей посчитал нецелесообразным — станут помехой во время
съёма кораблей с якорей.
— Ну что ж, разумно, — поддержал Старка Алексеев. —
6 склянок8 уже пробило. Отдыхайте, а завтра — в поход, — поднялся он, закрыв совещание.
Вскоре его катер отвалил от борта «Петропавловска».
Уже дома он услышал далёкую канонаду и, выйдя на балкон, полюбовался вспышками выстрелов и взблесками шарящих по морю прожекторов.
«Всё-таки Старк молодец, — направляясь спать, подумал
наместник. — Зря я его недооценивал. Решил учения перед походом провести».
Но на этот раз русскую эскадру учил другой адмирал —
Хейкатиро Того, и посланные им 10 миноносцев.
Они шли с выключенными ходовыми огнями, ориентируясь на сияющие прожекторами дозорные миноносцы и,
уклонившись от них, на малом ходу, теперь ориентируясь по
включенному маяку на Тигровом полуострове и прожекторам
на некоторых кораблях, определили якорную стоянку русской
эскадры и сходу, пока их не заметили, атаковали суда противника.
Первым в ходе торпедной атаки пострадал эскадренный
броненосец «Ретвизан» — краса и гордость Тихоокеанского
флота.
Следом — броненосец «Цесаревич».
Русские корабли открыли ответный огонь. Комендоры
«Ретвизана», несмотря на пробоину в левом борту, из орудий
малого калибра успели выпустить по врагу 150 снарядов, отогнав вражеские миноносцы, которые пытались потопить броненосец, но под шквалом огня промахнулись, один раз даже
забыв вынуть из торпеды чеку.
Выпустив 16 торпед, только 3 из которых попали в цель,
японские миноносцы повернули в море.
Третьим, получившим повреждения от попадания торпеды
кораблём, был крейсер «Паллада».
Командир «Ретвизана», отбив атаку и проанализировав ситуацию, принял единственно правильное решение — посадить
8
Получасовой промежуток времени, обозначаемый одним ударом
в судовой колокол. Количество склянок показывает время. Счёт их начинается с полудня. 8 склянок обозначают 4 часа. Через каждые 4 часа
счёт начинается снова.
198
Держава
корабль на мель. Несмотря на опасный крен, он повёл броненосец к мелководью у Тигрового Хвоста, который узким и мелким каналом отделялся от Золотой горы. На этой горе находилось несколько береговых батарей, под защиту которых
приткнулись два других повреждённых русских корабля.
Утром 27 января вице-адмирал Того с главными силами
Объединённого флота подошёл к Порт-Артуру.
После нападения на русские корабли 10 его миноносцев
ушли на базу в Корее на дозаправку и перевооружение, поэтому результат их атаки был адмиралу неизвестен. Но он верил
в своих капитанов и давешние знамения, потому предполагал
весьма положительный финал неожиданной атаки.
Какого же было его удивление, когда насчитал, глядя в бинокль, 5 русских броненосцев и столько же крейсеров. И это, не
считая миноносцев.
Русские корабли, урча паровыми машинами и дымя трубами, бодро двигались навстречу.
«Ну что ж, — решил он, — примем бой. Ведь кит попал под
наш корабль, что обещает такую же судьбу крейсерам и броненосцам врага», — приказал поднять на своём флагмане, броненосце «Микаса» сигнал: «В этом сражении лежит решительная
победа или поражение, пусть каждый старается изо всех сил».
Его корабли, стараясь изо всех сил, открыли плотный огонь
с дальней дистанции по приближающимся русским.
— Подлецы, как равняются, — похвалил японцев, стоя на
капитанском мостике, командир крейсера «Новик», наблюдая
в бинокль за идущими в строе кильватерной колонны кораблями врага. — Приготовить минные аппараты. Идём в атаку!
А вы, мичман, — обратился к одному из молодых офицеров, —
со своими подчинёнными займитесь защитой от осколков. Наполните баркас и моторный катер водой.
Крейсер зигзагами, чтоб не попала торпеда, и на полном
ходу стал приближаться к флагманскому кораблю.
Но для японских моряков корабль адмирала — это святое.
Весь огонь сосредоточился на русском крейсере.
В азарте боя русские моряки не обращали внимания на непрерывный шуршащий звук японских снарядов, взрывающихся за кормой мчавшегося со скоростью в 25 узлов9 крейсера.
Но вскоре огромные каскады воды от рвущихся снарядов появились у бортов и носа корабля. Командир понял, что сквозь такой огонь его корабль не пройдёт, и приказал повернуть назад.
К тому же «Новик» получил пробоину в кормовой части.
9
Узел — единица измерения скорости, равная 1 морской миле в час.
(1,852км в час.)
199
Валерий Кормилицын
Другие русские корабли и береговая артиллерия, особенно
с Золотой горы, вынудили неприятеля отступить.
Дымя трубами, корабли Того растаяли в морской синеве.
Малым ходом «Новик» приблизился ко входу на внутренний рейд.
«Новичок!» — махали руками и фуражками проходящему
крейсеру горожане и солдаты: «Герой! Молодцы!»
Остальные корабли, получив с «Петропавловска» сигнал
«Преследовать неприятеля», бросились за ним. Но вскоре на
Золотой горе подняли «Ферт». Флаг, соответствующий букве
Ф, означал «Предыдущий сигнал отменяется».
Флот повернул к Порт-Артуру.
Следом за «Новиком» эскадра втягивалась на внутренний
рейд. Первыми прошли миноносцы. За ними — крейсеры. Последними буксиры тянули громады броненосцев.
Адмирал Алексеев вызвал к себе командира «Новика» Эссена.
— Я наблюдал за вами с Золотой горы, — при генералах заорал на капитана. Вас не было видно за взрывами снарядов
и каскадами воды. Как вы смели? Как смели идти в лобовую
минную атаку? Я на вашем корабле и лично на вас поставил
крест, — тихо закончил адмирал. — А вы живы, — чуть не шёпотом произнёс он. — Господа, — обратился к окружающим, — поздравьте героя с золотым оружием!
Портовый корейский городок Чемульпо, несмотря на раннее морозное утро и плавающие в бухте льдины, кишел от шампунок, развозивших по военным и коммерческим судам, стоявшим на рейде, продукты, виски, табак и ещё чёрт знает что, но
очень нужное морякам.
В ряду военных кораблей многих стран мира находились
и нёсшие службу стационеров русский крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».
— Господа! — обратился к офицерам этих двух судов Российского Императорского флота капитан «Варяга» Руднев. —
Я собрал вас, чтоб посоветоваться о наших дальнейших дейст­
виях.
В кают-компании крейсера повисла тишина, нарушавшаяся голосами корейских торговцев, предлагавших товар, и добродушном бурчании русских моряков.
— Руська моряка, кусять бери, табака бери, а то япона
прис­ла, нас резать собралась… Завтра кусять не будет, табака
не будет…
— Да вас вона скока, кто-нито да останется, — балагурили
моряки, не воспринимая всерьёз слова торговцев.
200
Держава
— Как вы знаете, я ездил в Сеул к нашему посланнику Павлову, и он заверил меня, что войны не будет… Однако хотя война
и не объявлена, японские корабли не пропустили в Артур «Корейца», — кивнул в сторону капитана второго ранга Беляева.
Тот утвердительно покивал головой, подтверждая слова
Руднева.
— Так что дипломатическая почта к наместнику не попала
и мой рапорт о состоянии дел в Чемульпо тоже, — вздохнул командир «Варяга».
— Японские крейсера и миноносцы преградили нам дорогу
и, угрожая открыть огонь, вынудили вернуться назад в Чемульпо.
— А вы бы, Иван Александрович, полем их объехали, лесом
прикрываясь, и в Артур бы поскакали, — развеселил офицеров
мичман Нирод.
«Вот мальчишка», — ярко вспыхнул лицом, сравнявшимся по цвету с алым капитанским носом, Беляев.
— Господа, будьте серьёзнее, — справившись с улыбкой,
добро глянул на молодого офицера Руднев. — Напрашивается
вывод, что начало военных действий неизбежно. Мы все были
свидетелями, что ночью на рейд вслед за вернувшейся нашей
канонеркой встал целый отряд крейсеров, миноносцев и десантные японские корабли. А сейчас вы их видите? — обратился к офицерам и сам же ответил: — Нет! Уже под утро снялись
с якоря и ушли, высадив в городе целый полк пехоты.
— Да с артиллерией, — вставил неугомонный мичман. —
Сам наблюдал, стоя на вахте, как мимо «Варяга» катера тащили баржи с пушками.
— Какой наблюдательный юноша, — пригладил седую бородку Беляев.
Лицо его приняло нормальный цвет, ярко выделив алый нос.
— Гляньте на город в бинокль и увидите греющихся у кост­
ров солдат, артиллерию и кучу флагов страны восходящего
солнца.
Мичман хотел что-то сказать про «лицо восходящего носа»,
но под строгим взглядом Руднева сдержался.
— Господа, дело обстоит так, что ночью, под покровом темноты, как любят писать литераторы, придётся сниматься с якорей и прорываться в Порт-Артур, пока японцы официально не
объявили нам войну. Впереди ещё целый день, — прервался на
стук в дверь и, сурово глянув на вошедшего вестового, произнёс: — Чего тебе?
— Ваше высокоблагородие, — вытянулся тот, — вахтенный начальник прислали доложить, что к нам подошёл катер
с французского крейсера «Паскаль».
201
Валерий Кормилицын
— Сейчас разберёмся, — покинул кают-компанию Руднев,
столкнувшись на палубе с командиром «Паскаля» Виктором
Сене.
— О-ля-яля, господин капитан, друг мой Руднев, — зачас­
тил тот, расставив для объятья руки. — Я к вам по поручению
этого рыжего коммодора Бейли. Хотим мы этого или нет, но он
старший на рейде, — обнял русского капитана француз. — Сейчас собирает всех капитанов и попросил меня доставить на его
«Талбот» и вас, сообщив, что имеет важный документ.
— Я скоро прибуду, господин капитан, — официально козырнул французу Руднев и, вернувшись в кают-компанию, распорядился не расходиться и ждать его возвращения с английс­
кого корабля. — А вы, граф Нирод, переоденьтесь в парадную
форму и будете меня сопровождать.
В кают-компании английского крейсера собрались командиры военных судов. При появлении Руднева они, как один,
поднялись и поприветствовали его.
— Сэр, — подошёл к русскому капитану коммодор Бейли. —
Прошу вас ознакомиться с присланным мне документом, —
протянул Рудневу конверт.
Вскрыв его, Всеволод Фёдорович пробежал текст глазами,
а затем прочёл вслух: «Командиру крейсера “Варяг” Императорского Российского Флота.
«Сэр! Ввиду начала военных действий между Японией и Россией я имею честь почтительнейше просить Вас покинуть со
всеми судами, находящимися под Вашей командой, порт Чемульпо до полудня 9 февраля 1904 года. (27 января 1904 г. по
русскому стилю). В противном случае я атакую вас в порту.
Имею честь быть Вашим почтительнейшим слугой.
С. Уриу.
Контр-адмирал Императорского Японского флота и командующий Японской эскадрой на рейде в Чемульпо».
Капитаны, затаив дыхание, смотрели на задумавшегося
высокого подтянутого русского моряка с густой тёмной бородкой, в прекрасно сшитом парадном мундире и с кортиком на
боку.
— Господа, — обратился к ним Руднев. — Если мои корабли не уйдут из порта, адмирал Уриу атакует их в Чемульпо,
в результате чего могут пострадать стоящие на рейде нейтральные суда. Я принял решение до полудня покинуть порт. Сэр, —
обратился непосредственно к коммодору. — В полдень оба моих
корабля выйдут в открытое море, о чём прошу вас сообщить адмиралу Уриу.
— Сэр, — оторопел Бейли. — Это же явная гибель. У вас нет
ни одного шанса…
202
Держава
— Возможно, вы сами взорвёте ваши корабли, мосье, —
пылко предложил капитан Сене, — а моряков разместим на наших кораблях, — обвёл рукой капитанов.
— Среди матросов не будет погибших, и уцелеют все офицеры. Я поступил бы именно так, — высказал своё мнение капитан итальянского крейсера «Эльба».
— Дорогой мой Риччи Рафаэле Бореа, — пожал руку итальянцу Руднев. — Спасибо за поддержку, но вопрос исчерпан. Я принимаю бой. У русских свои традиции.
— Потому они и завоевали шестую часть суши, — завистливо произнёс коммодор, приглаживая рыжие бакенбарды.
— Синьор Руднев, я буду молиться за вас Ливорнской Мадонне, — клятвенно пообещал итальянец.
— А я предлагаю выпить шампанского за храброго мосье
Руднева, — бросился обнимать русского капитана Виктор Сене.
Офицеры терпеливо ожидали в кают-компании командира,
обсуждая возможности своих кораблей.
— Благодаря тому, что наш четырёхтрубный красавец «Варяг» не имеет бортовой брони, а лишь броневую палубу небольшой толщины, он может давать 23 узла хода, — гордо вещал
мичман Губонин. — Это лучший корабль класса лёгких крейсеров дальних разведчиков.
— А этот парусный дедушка с замысловатым названием «Кореец», даже если команда станет дуть в паруса, помогая вет­ру,
с трудом развивает 13 узлов, — подтрунивал над старшим по
званию офицером мичман Ляшенко. — Да, Иван Александрович, трудненько вам будет догнать японский броненосец «Асама», дабы сразить его наповал из двух своих восьмидюймовых
орудий.
— А у вас и таких нет, — вступился за командира и корабль
мичман «Корейца» Левицкий.
— Наши две восьмидюймовки пересилят двенадцать шести­
дюймовых пушек «Варяга». И комендоры наши лучше обучены.
Лучше бы он этого не говорил.
Артиллерийский офицер «Варяга» Алексей Ляшенко прос­
то взъярился, услышав такой поклёп на комендоров. Да ещё от
кого?.. От своего товарища.
Беляев довольно посмеивался, слушая молодёжь и вспоминая себя в их годы.
Спор прекратил вернувшийся с «Талбота» капитан первого
ранга.
— Господа. Японский адмирал Уриу всё поставил на свои
места. Уходим из порта не ночью, а в полдень и принимаем бой,
как любят говорить высокие начальники, с превосходящими
203
Валерий Кормилицын
силами противника, — оглядел своих офицеров, неожиданно
для себя подумав, что некоторых из них видит в последний раз:
«Что за глупые мысли, недостойные русского моряка перед
боем», — отогнал прочь лирику. — Задача — прорваться в ПортАртур. В 11:30 снимаемся с якоря. До этого ещё раз обойти суда
и всё привести в боевой порядок: очистить палубу от хлама,
если такой имеется, и всё, что горит, ненужные снасти там, или
доски с брусками выбросить за борт. Ещё раз проверить водонепроницаемые перегородки, люки, запасные полупорты в артиллерийской палубе. Опробовать противопожарные средства…
Словом… Готовьтесь к бою, господа. Шампанского офицерам, —
велел содержателю кают-компании.
К одиннадцати часам команда «Варяга» по приказу капитана была построена на верхней палубе.
Пройдя перед замершим строем, Руднев объявил матросам:
— Война, братцы! Японцы заняли город. В море их эскад­
ра. Нам ничего не остаётся, как с боем идти в Порт-Артур. Помолимся и храбро в бой, братишки. Не посрамим Андреевский
флаг.
После молитвы просвистали к вину.
— Молитва да водочка, и враг не страшен, — рассуждали
матросы, стоя в длинной очереди к ендове, около которой священнодействовал боцман.
— По два раза не подходить, — простужено рычал тот. — А то
знаю я вас, чертей одинаковых…
Вскоре на обоих кораблях пробили боевую тревогу и подняли якоря.
— Синьоры-ы, — когда проходили мимо «Эльбы», вопили
итальянцы. — Мадонна с вами-и… Со щитом или на щите-е…
«Про какой щит они гуторят? — задумался старший командор шестидюймовой пушки Бондаренко. — Боцман, пожалуй,
разрешит полежать на щите, — протёр тряпкой прицел. — Ага!
Итальяшки, видать, о том щите гуторят, который тянет миноносец во время состязательной стрельбы, — осенило его. — И откедова макаронники прознали, что я по ём промахнулся… Не
иначе кочегарные квартирмейстеры Жигарёв с Журавлёвым
в кабаке растрындели, — расстроился он. — Да и машинная команда хороша… Те ещё балаболы… Особливо ихний трюмный
механик Сизов. Ну уж тут я не промажу», — когда вышли на
внешний рейд, узрел вдали шесть японских крейсеров и восемь
миноносцев.
— Это тебе не по махонькому щиту палить, — погладил ластившегося к нему небольшого белого с чёрными подпалина-
204
Держава
ми, пёсика. — Правильно говорю, Кирюшка? — тот утвердительно помахал пушистым хвостом.
Руднев, стоя на капитанском мостике, разглядывал в бинокль японские корабли.
— Закрывают оба прохода в море вокруг острова Идольми, —
сообщил стоящему рядом мичману Нироду. — На головном
крейсере флаг адмирала. Стоят в кильватерной колонне.
— Какие будут команды? — подлетел к командиру мичман
Ляшенко и подмигнул Нироду.
Тот дружески улыбнулся.
— Алексей Сергеевич, посерьёзнее, пожалуйста. Это не
учебные стрельбы, а боевые, — не сумев дальше играть роль сурового командира, улыбнулся молодым офицерам. — Давайтека, господа, атакуем крайние крейсера и, отогнав их, попытаем­
ся уйти в море. Как раз и туман опускается, — обрадовался он
и вздрогнул от неожиданного разрыва рядом с бортом японского снаряда и поднятого им каскада воды, брызги которой окропили офицеров. — По местам, господа.
— Держись, Алёшка, — сжал руку в кулак Нирод. — Начинается первый акт спектакля: «Русско-японская война и бравые мичманы», — засмеялся он.
«Ну чисто дети», — покачал головой капитан, вновь припадая к окулярам бинокля.
— Давай, Бондаренко, наводи в переднюю мачту крейсера, —
приказал Ляшенко.
— Готов! — через минуту доложил комендор.
— Пли! — махнул рукой мичман и вскинул бинокль, с радостью убедившись, что цель накрыта. — Бондаренко. Порцию
водки тебе к обеду.
— Рады стараться, — весело ответил комендор. — И шматок сала не помешал бы, а моему помощнику — бомбардиру
Кирюше — сахарную косточку из котла.
— Пли! — вновь скомандовал мичман.
И вновь попадание.
— Вторую порцию к обеду, комендор Бондаренко. Бомбардиру Кирюхе — котлету из моей тарелки.
Весь правый борт «Варяга» гремел орудиями.
Комендор Бондаренко, рассматривая врага через окуляры
оптического прицела, попутно размышлял, на что сменяет у кочегаров 18 порций водки: «Тельник новый не повредит, — целился он в противника, — или ботинки взять? Собачонку-то легче.
Слопал наградную котлету, и нечего голову ломать».
— Горит японский крейсер, Ваше высокоблагородие, — доложил, переорав пальбу, сигнальщик Снегирёв.
«“Чиода” пылает и улепётывает», — обрадовался Руднев:
205
Валерий Кормилицын
— Перенести огонь на флагманскую «Наниву», — приказал он. — И просемафорьте «Корейцу», чтоб не отставал. А то
не видно его в дыму, — вновь поднёс к глазам бинокль.
Японская эскадра выгнулась полукругом с «Варягом» в центре, и адмирал Уриу приказал разнести русский крейсер в щепки:
“Чиоду” зажгли, — с яростью думал он, — и мою “Наниву” повредили».
Для лучшего обзора Руднев поднялся на верхний мостик,
разглядывая неприятеля в бинокль и корректируя стрельбу.
— Всеволод Фёдорович, — весело улыбаясь, подбежал
к нему мичман Нирод, и в эту секунду всё заволокло дымом
и оглушило мощным грохотом.
Японский снаряд на глазах капитана на куски разорвал
мичмана и разнёс штурманскую рубку.
Самого Руднева взрывной волной отбросило на кнехты. С трудом встав на ноги, он осмотрелся и помотал головой, стараясь
унять в ней шум, и тут ему на глаза попалась сжатая в кулак
кисть руки с перстнем на пальце.
«Алексей Михайлович… Бедный, бедный Алёшенька Нирод», — с трудом сдержал слезу, но безудержную, дикую ярость
сдержать не смог:
— Огонь! — закричал он. — Из всех орудий — огонь! — насквозь мокрый от брызг беспрерывных водяных столбов за бортом хрипел он. — Огонь! — шёпотом произнёс и заплакал, не
вытирая слёз, текущих по тёмному от копоти лицу.
Через минуту взял себя в руки, увидев исковерканные орудия и услышав крики раненых на палубе.
— Алёша, усильте огонь по «Асаме», — приказал мичману
Ляшенко.
О том, что погиб его друг, говорить не стал. Потом сам узнает. Всё потом… После боя…
«Варяг» вышел из-под огня, обойдя японские суда. Перед
ним расстилалось чистое море.
«Только море, только волны, — смотрел вдаль капитан, —
и нет вражеских кораблей, а есть жизнь… Что это? — на секунду ослеп он. — Да это же солнце… Разогнало туман, — вновь
ослеп, упав на палубу от мощного взрыва. — Я всё ещё жив»,—
поразился он, подняв голову и заметив, как из люка один за
другим вылезали обожжённые матросы.
— Командир, командир убит, — подбежали они к нему.
— Живой я, ребята.
— Снаряд в батарейную палубу угодил, вашбродь. Горит
всё, — страшный грохот заглушил слова матроса, а «Варяг»
стал крениться на правый борт.
206
Держава
— Торпеда попала. Тонем! — испуганно заорал кто-то из мат­
росов.
— Поднимите меня. Спокойно, ребята. Помогите дойти до
мостика. И найдите кого-нибудь из офицеров. Скажите, я приказал подводить к пробоине пластырь.
К его удивлению, несмотря на пробоины, разрушения и пожары, крейсер продолжал двигаться, отстреливаясь от врага
из оставшихся орудий.
И тут ещё один взрыв оглушил Руднева, порвав осколками
стоявшего рядом штаб-горниста и подбежавшего ординарца.
Верхняя палуба окуталась дымом, в котором сверкали сполохи огня.
Обожжённые матросы из шлангов и вёдер заливали огонь,
спотыкаясь об обломки и изуродованные тела своих товарищей. Корабельный священник отец Михаил, потеряв головной
убор и пачкая в крови рясу, помогал морякам относить и укладывать останки погибших на неповреждённую часть палубы
у исковерканной пушки.
Ум спал в эти минуты ужаса. Бодрствовала лишь малая его
часть. Ибо человеческому рассудку невозможно было понять,
что тот, с кем недавно шутил и принимал порцию водки, искалеченный и бездыханный лежит под твоими ногами на палубе.
Весь пропитанный копотью, в разорванной шинели и какимто чудом уцелевшей на голове фуражке, Руднев стоял на том,
что когда-то именовалось капитанским мостиком, и руководил
боем.
Моряки, глядя на своего бессмертного капитана, не боялись смерти.
«Что в ней страшного? — заряжал пушку Бондаренко. —
Когда она придёт, я всё равно об этом не узнаю, — ещё раз выстрелил он. — Смело товарищи, все по местам, — бормотал он, — последний парад наступает, — заряжал орудие, один оставшись
из всей прислуги, из всех друзей, останки коих лежали вокруг
орудия.
— Держать курс на сближение с неприятелем, — приказал
в мегафон Руднев, поняв, что до Порт-Артура наполненный водой «Варяг» не дойдёт: «И не только до Порт-Артура, но и обратно до Чемульпо вряд ли дотянем, — подумал он. — Но не
сдадимся!»
— Всеволод Фёдорович, — подошёл к нему мичман Червинский.
— Говори, не молчи, — вспомнил убитого графа Нирода.
— Пластырь под пробоину подвели. Кочегарные квартирмейстеры Жигарёв с Журавлёвым с риском для жизни, по горло
в ледяной воде, задраили двери в угольные ямы и спасли крей-
207
Валерий Кормилицын
сер от потопления. Машинная команда во главе с Сизовым откачала воду из кочегарки.
— Значит, поплаваем ещё! — и тут он заметил японский миноносец, на всех парах летевший к «Варягу». — Подай сигнал
отражения минной атаки, — приказал раненому барабанщику,
зная, что в таком грохоте никто его не услышит.
Контуженный и обожжённый Ляшенко тоже увидел приближающийся миноносец.
— Ну что, Бондаренко, — сорванным голосом прохрипел
он. — Зарабатывай сто двадцатую порцию водки, — указал ему
на цель.
— Да отказываюсь я от всех порций, Ваше благородие, —
наводил пушку комендор. — За Россию я его изничтожу… За
товарищей своих, — произвёл выстрел, глядя на чёрно-белое
огромное облако дыма и пара.
Когда оно рассеялось, на поверхности остались лишь деревянные предметы, некогда бывшие гордым японским миноносцем.
— Спасибо, ребята, — шептал Руднев, размазывая по лицу
то ли слёзы, то ли брызги от водяных столбов. — Ничего… Починимся и вновь пойдём на прорыв, — шептал он. — Возвращаем­ся
в Чемульпо, — скомандовал в мегафон. — Возвращаемся в Чемульпо, — продублировал приказ в машинный телеграф.
Когда «Варяг» и «Кореец» шли к своему месту на рейде, все
команды иностранных кораблей, построившись на палубах, отдавали им честь, а оркестры играли российский гимн.
Чуть позже, чтоб не сдаться врагу, крейсер «Варяг» был затоплен на рейде, а «Корейца» взорвали на взморье.
Размещённые на нейтральных судах матросы и офицеры
были доставлены в Шанхай и Сайгон.
Двадцать восьмого января в «Правительственном вестнике» напечатали «Высочайший манифест».
— Вот, дожились, — потрясая газетой, в волнении ходил по
кабинету Максим Акимович.
Его старший сын, маленькими глоточками смакуя коньяк,
внимательно наблюдал за перемещениями родителя.
— Дикари на Россию нападать начали, — выглянул в окно
генерал и, не заметив там японцев, отчасти потому, что стемнело, помчался к столу с призывно маячившей бутылкой коньяка, пустой уже рюмкой и тарелочкой с дольками лимона. —
Солдатам манифест зачитал? — поинтересовался у сына.
— На построении полка Ряснянский читал, — ответил
Аким, наливая шустовский напиток в отцовскую рюмку, а пос­
208
Держава
ле в свою. — Как всегда, отчебучил, — хохотнул сын. — Прежде начал читать корреспонденцию из газеты «Русь»: «Японца
пробуют». И у тебя, гляжу, она на столе лежит.
— Ха-ха-ха, — неожиданно рассмеялся отец, позвонив в колокольчик и велев запыхавшемуся лакею: — Аполлон, голубчик, будь добр, пригласи ко мне денщика и этого чёрта, Ванятку. Сейчас узнаешь, как говорится, из первых уст про заметку
в газете, — ответил на вопросительно-удивлённый взгляд сына. —
Помнишь, о чём речь? — взял со стола чуть облитый коньяком
газетный лист и с удовольствием стал читать: «Недавно в одном
большом петербургском чайном магазине разыгралась следующая сцена, закончившаяся едва не составлением протокола.
В магазине состоят на службе в качестве приказчиков японцы.
В магазин явилось двое господ, спросили чаю и стали внимательно разглядывать японцев-приказчиков. Затем один из покупателей, — то Ванятка был, — оторвался от чтения отец
и вновь уставился в газету, — внезапно взял японца за плечо
и слегка стал трясти его. Японец закричал, сбежались другие.
Посетитель по очереди потряс и их. Перепробовав всех японцев, оригинальный покупатель стал извиняться “за беспокойство”, так мотивировав свои действия: — Из запасных я. Может быть, на войну придётся идти, а японца никогда в глаза не
видал. Вот и пришёл “примериться”. Нет, не годится — жидок
японец против нашего брата. Мне одному таких штук шесть,
семь нужно “на левую руку”. — И ещё раз вежливо извинившись, забрали полфунта чая и удалились», — засмеялся Максим Акимович. — А вот и герой публикации, — увидел вошедшего конюха и денщика. — Иди, — кивком головы отпустил
лакея. — Спасибо, Антип о случившемся рассказал, и я дело
уладил, — уселся в кресло генерал, добродушно оглядев богатыря Ванятку. — Одним махом — семерых побивахом, — вновь
затрезвонил в колокольчик. — Стакан принеси, — велел вбежавшему Аполлону.
Стакан нашёлся в кабинете.
— Наполни, — велел лакею и самолично преподнёс конюху. — Молодец! — похвалил покрасневшего парня.
Посмеявшись рассказу Ванятки, Максим Акимович велел
Аполлону принести ещё бутылку и сделал вывод:
— Шапками азиатов закидаем! Правильно говорю?
— Так точно, Ваше превосходительство, — рявкнул Антип.
— Даже не сумлевайтесь, — потряс на этот раз не японца,
а оброненной господами газетой Ванятка.
— Сейчас зачту, — взял из его рук газету Максим Акимович: «Японское правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать нашу эскадру, стоявшую на внешнем
рейде крепости Порт-Артур. По получении о сём донесение На-
209
Валерий Кормилицын
местника Нашего на Дальнем Востоке мы тотчас же повелели
вооружённой силой ответить на вызов Японии. Объявляю о таковом решении Нашем, Мы с непоколебимою верою в помощь
Всевышнего и в твёрдом уповании на единодушную готовность
всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту
Отечества».
Отпустив будущих героев, генерал предложил сыну тост:
— За победу! — стоя выпили они.
В благодарность за интересную информацию сын тоже прочёл корреспонденцию: «Отзывы иностранцев о войне. Лондон.
27 января. Английские корреспонденты во Франции вынуждены сообщать о единодушном сочувствии французской печати
и народа к России и решительном осуждении действий Японии, признаваемых во Франции возмутительными». — Очень
хорошо, — нашёл другую статью: «Берлин. 27 января. Кроме
социалистической и еврейской печати, все газеты осуждают
дерзкое нападение Японии без объявления войны, а также подзадоривание Англии, и возлагают ответственность на обеих». — А вот
в Москве что пишут: «Трудно передать то впечатление и то единодушное глубокое негодование, которое произвёл хищничес­
кий набег японцев на нашу мирно стоявшую эскадру без соблюдения общепринятых условий объявления войны».
— Мартышки — они и есть мартышки, — подытожил отец. —
Наливай-ка, сынку, — разохотился он. — И ещё чего прочти.
— О-о! Это, пап, тебе будет интересно: «Высочайшим приказом по военному ведомству от 28 января наместнику на Дальнем Востоке генерал-адъютанту Алексееву предоставлены права
главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами на
Дальнем Востоке».
— Об этом назначении знаю. Всё верно. Нужно единоначалие, но кандидатура подобрана слишком одиозная, — вздохнул
Рубанов-старший. — Адмиралы под его начало идти не хотят,
что о генералах говорить… Правда, не твоего ума, сынку, дело.
Наливай-ка лучше ещё по единой.
Аким не обиделся. Действительно, подпоручику нечего делать в высших государственных сферах.
— Есть ещё интересное сообщение, — развернул он газету. —
Телеграфируют из Нью-Йорка, что общество и печать в преобладающем большинстве настроены против русских. Японские
известия о победах радостно приветствуются. Первый чек по
сбору пожертвований в японский военный фонд был послан
японскому консулу одним американским купцом. Евреи принимают особенно живое участие в этом сборе.
— Ну вот. А потом хотят, чтоб к жидам в России положительно относились, наполнил рюмки Максим Акимович.
210
Держава
— Следующая статья. В Берлине, в одном из концертных
заведений, которое любят посещать евреи, когда несколько
японских студентов вошли в залу, публика стала их приветст­
вовать… Картавая публика потребовала, чтоб оркестр сыграл
японский гимн.
— Так и написано — картавая? — осведомился отец.
— Нет. Это моё мнение: «Но за неимением нот, пришлось
сыграть арию из “Гейши”, — захохотал Аким. — Вот такой
гимн им и приличествует после нападения на нашу эскадру.
Я хочу пойти на войну, — ошарашил своего папа` Аким.
— Мне ещё пожить хочется, — сходу развеял его мечты отец.
— Ты боишься японцев? — удивился сын.
— Я боюсь нашу маму, — поднял рюмку Максим Акимович. — За победу, но без тебя.
— То есть как это без меня? — поразился Аким. — Ты же
присутствовал сегодня в Зимнем дворце, где по случаю открытия
военных действий состоялся Высочайший выход. Помнишь, какой восторг охватил толпу. Я ещё сейчас слышу громовые раскаты «Ура!» — вскочил на ноги Аким. — А ты говоришь, чтоб война
прошла без меня, — чуть успокоившись, уселся на стул. —
Сам-то в русско-турецкой участие принимал, а мне не велишь
хотя бы «клюкву» заслужить, — развеселил отца.
— Клюкву-у, — Рубанов-старший сам разлил по рюмкам
коньяк и хмыкнул, вспомнив себя в молодые годы. — Ладно. Посодействую. Подавай рапорт командиру полка о переводе в дейст­
вующую армию. Лишь бы Глеб твоему примеру не последовал.
А то ведь ваша маман меня почище, чем Ванятка япошку потрясёт, — залпом опорожнил рюмку и занюхал газетой. — Прости господи, — перекрестился он, — юнкерские времена
вспомнились… Ба-а, — вгляделся в статью, ещё раз перекрестившись. — Николай Константинович Михайловский ноне
преставился… Терпеть не мог этого писаку. Второй Чернышевс­
кий. Кумир народников. Тьфу! Но с его теорией «героев и толпы» согласен, — хохотнул, глядя на вытаращившего глаза
сына. — Он считал, что любой человек, оказавшись случайно
впереди толпы, может повести её за собой. К примеру, ты свободно можешь повести за собой полк, коли сумеешь своим примером вдохновить его…
В этот же день в Москве, в Большом Успенском соборе торжественно прошла архиерейская служба о ниспослании благословения Божия на русские войска по случаю неприязненных
действий Японии на Дальнем Востоке.
211
Валерий Кормилицын
Его Императорское Высочество московский генерал-губернатор с супругой, преклонив колени, горячо молились среди
народа, прося победы русскому воинству.
Глеб тоже присутствовал на богослужении.
Вечером, когда его папа` со старшим братом занимались чтением газет, они с Натали посетили театр. По требованию публики был исполнен российский гимн.
«Завтра же напишу рапорт, — решил он. — Постою за
матушку-Русь. Натали моё решение поддержит», — взглянул
на девушку и залюбовался ею.
Неожиданно мнение этой черноволосой стройной дамы, которую любил брат, стало важным для него.
«Громада России всколыхнулась в патриотизме, остро ощутив кровавый вкус японской агрессии», — выспренно писала
русская пресса.
Но так оно и было. Тысячи людей выходили на улицы, неся
над головами трёхцветные национальные флаги. Студенческая
молодёжь собиралась в своих альма-матер и обсуждала нападение на Тихоокеанскую эскадру.
— Без объявления войны, — горячился бородатый студиоз. —
Это всё равно, что без объявления вины прислать полицию с казаками и отодрать нас нагайками…
— Как можно?! Позор! — поддержали его товарищи, толком не разобрав, в чём именно: то ли в нападении на флот, то ли
на избиение нагайками.
— К Зимнему! Все идём к Зимнему дворцу, — вдохновил товарищей студент, подняв над головой державный триколор.
— К Зимнему! — поддержала его толпа, подтвердив учение
почившего в бозе Михайловского о толпе и герое.
Тридцатого января к 12 часам дня площадь перед Зимним
была запружена народом.
Студенты, активно размахивая флагами, с пафосом, будто
гимн Татьяне, распевали «Боже, царя храни».
— Ур-р-а! — голосисто завопил бородатый студент, тут же
поддержанный товарищами.
Видя могучий народный подъём, император с супругой в окружении свиты вышли на балкон и поклонились народу.
— Ур-ра-а! — раскатилось по площади.
Стоявший неподалёку от государя генерал-адъютант Рубанов
услышал шёпот мадам Богданович: «Сегодня пришли с чувством,
завтра придут с протестом».
После манифестации императрица Мария Фёдоровна присутствовала на молебствие в домовой церкви общины святого
212
Держава
Георгия по случаю отправления восемнадцати сестёр милосердия и семи волонтёрок на Дальний Восток.
«Я помню предыдущую войну с турками… Война — это
кровь, это убитые и раненые… Зачем нам воевать? — вздохнула
вдова Александра Третьего, которого в народе прозвали «Миротворец». — Сын явно выбрал неправильный путь, но я обязана помочь страждущим», — расцеловалась после церковной
службы с каждой едущей в действующую армию сестрой.
На Волковом кладбище, на знаменитых литературных мостках, где было предано земле тело Николая Константиновича
Михайловского, осталась небольшая группа почитателей его
таланта.
— Господа, мы потеряли великого публициста и философа, —
надел на короткостриженую голову цилиндр молодой стройный мужчина.
«Боря Савинков, как всегда, экстравагантен», — с внутренней усмешкой глянув на чёрный цилиндр, небрежно водрузил
на себя малахай его приятель и друг детства Иван Каляев.
— Кто бы спорил, — улыбнулся другу, глядя, как тот заботливо подкрутил кверху кайзеровские усы и не спеша надел
кожаные перчатки, — и вдохновитель народовольчества, — дополнил слова приятеля.
— Что? — отстранённо спросил тот, со вздохом глянув на
могилу.
— Нужна революция, подтолкнуть которую в силах только
герои, главным орудием коих является террор, — скрестив
руки на груди и задумчиво глядя на друзей, произнёс высокий
красавец с вьющимися чёрными, как смоль, волосами. — «Революция» — пьянещее слово. В переводе с латыни — «переворачивание колеса вещей». Всё должно перевернуться, и, прежде всего эта страна, томящаяся в оковах мракобесия.
— Да ты, как всегда, прав, Сазонов, — поддержал товарища
Савинков. — Идеал — выше реальности! Если понадобится,
можно смело убить за идею… А эти слюнявые интеллигентишки, — кивнул в пространство головой в цилиндре, — эти мещане, пришли поддержать царя и своих угнетателей. Эти обыватели предпочитают прожить так, чтоб избежать любого
антиправительственного деяния. Мы должны, нет, обязаны,
толкать их к свободе. Показать им свет Утренней звезды. Повести их к апокалипсису революции.
— Святые слова, Борис, — восторженно произнёс Каляев:
«Третий ангел вылил чашу свою в реки, в источники вод, и сделалась кровь». — Мы станем участниками и вдохновителями
213
Валерий Кормилицын
апокалипсиса той новой эпохи, что придёт на смену этому прогнившему миру. Нас ждёт тернистый путь во мраке, в крови
и смерти, но он приведёт героев к прекрасному Новому миру,
к Утренней звезде… Как там, в Библии: «Побеждающему дам
Звезду утреннюю». А мы возьмём её сами.
— Своими действиями мы должны разбудить всю эту покорную мразь, всех этих лживых, трусливых мещан и обывателей, что задают тон в России. Мы бросим им вызов. Путь восстания — вот наш путь. А чтоб поднять восстание, нужен
террор. Мы станем символом террора. Нам нужен подвиг, чтоб
повести за собой людей. Это тупое жующее стадо. И мы поведём
его, хотят они этого или нет — к новой Утренней Звезде.
— Борис, да ты не любишь людей! — потрясённо произнёс
Каляев.
— Я их не только не люблю, я их ненавижу! И как можно
любить это тупое быдло. Есть народ книжный, который любят
студенты и гимназисты, идеализируя его. А есть народ реальный… Так вот этот-то народ глух ко всему и туп. Он и звал станового пристава, когда народники шли вырвать его из тисков
самодержавия и повести к свободе. В том и трагедия народовольцев, которых воспевал Николай Константинович, — глянул
на могилу Савинков. — Они приносили себя в жертву народу, а он
побивал их камнями… Превращать народ в икону — преступление. У нас у каждого своё мнение, господа. Потому что мы не твари дрожащие, а индивиды! Послушайте стихотворение, которое я вчера написал, — опять бросил взгляд на могилу:
Когда принесут мой гроб,
Пёс домашний залает,
Жена поцелует в лоб,
А потом меня закопают.
Глухо стукнет земля,
Сомкнётся жёлтая глина,
И не станет того господина,
Который называл себя — я…
— Когда-нибудь со всеми это случится, — слегка жестикулируя, задумчиво произнёс Сазонов. Я во многом согласен с тобой, Борис. И вот что мне вспомнилось… Как-то недавно, покойный… Вот в чём ужас, господа, Михайловского уже нет…
Николай Константинович как-то рассказал, что Плеве встретился с ним и сделал комплимент: «Мы вам благодарны. Вы
оказали нам услугу борьбой против марксизма…» — Он обидел
писателя. Михайловский меньше всего хотел оказывать услуги
департаменту полиции.
214
Держава
— Плеве вообще слишком много себе позволяет… Уже давно пора отправить его к Сипягину, — поправил на голове цилиндр
Савинков, — Два месяца тому назад мы установили наблюдение
за ним, выяснив, что Плеве живёт в здании департамента полиции, набережная Фонтанки, 16, и еженедельно ездит с докладом к царю в Царское Село или Петергоф, но за нами самими
следила полиция, и пришлось срочно скрываться. Теперь вроде всё успокоилось, и полиция пришла к выводу, что была ложная тревога… Потому через несколько дней, — направились
к выходу с кладбища, — встречусь с Максимилианом Швейцером, Алексеем Покотиловым, Давидом Боришанским и Иосифом Мацеевским. Наметим план действий, а затем соберёмся
в полном составе во главе с Азефом. До встречи, господа, —
прощаясь, приподнял краешек цилиндра.
Аким, написав рапорт, без всякого стеснения тормошил
отца, требуя протекции в отправке на Дальний Восток.
— Повлияй на нашего командира. Пусть скорее подпишет
рапорт. 4 февраля Степан Осипович Макаров направился в ПортАртур, а я всё ещё здесь.
С другой стороны на мужа давила супруга:
— Не дай тебе бог, Максим Акимович, отправить детей на
театр военных действий… Пусть лучше посещают театры Моск­
вы и Петербурга.
Не отставал от старшего брата и младший:
` — звонил он по телефону.
— Папа,
«Чёрт бы побрал этот прогресс, — прижимая трубку к уху,
думал Максим Акимович, — раньше бы сынуля гонца послал,
тот бы, как и положено, запил в пути на командировочные,
глядишь, и война бы кончилась…»
— …Газеты сообщают, — вещал младшенький, — что в Моск­
ву прибыл герой китайской войны генерал-майор Ренненкамф
и, пробыв день, уехал на Дальний Восток, где будет командовать Забайкальской казачьей дивизией. Вот туда меня
и отправь.
` — сменял младшего старший. — Даже художник
— Папа,
Верещагин уехал на Дальний Восток. Абсолютно гражданский
человек…
— Милый. Если дети отправятся на войну — убью! — торжественно обещала жена.
` — теребил отца младший.
— …Папа,
«Ох, где вы, святые времена домостроя? — мечтательно закатил глаза к потолку царский генерал-адъютант, почёсывая
215
Валерий Кормилицын
телефонной трубкой затылок. — Как славно было бы замочить
в солёной воде розги…»
— …Прочёл в газете, — голосом механической кукушки
бубнил в трубку Глеб, — что вчера, 8 февраля, на Дальний Восток отправилось несколько человек кобзарей и бандуристов, из
которых большая часть — слепые. Хотят своим пением напоминать солдатам о подвигах их предков на поле брани… А я всё
в Москве.
— Ты к чему это говоришь? — горячился отец. — То в казаки собирался, а теперь в слепые бандуристы? — Твоя маман всё
видит… Не бандуристка слепая: «Как было бы славно, будь моя
супруга немой кобзарихой… Кобзу-то я бы мигом изломал, —
вновь размечтался Максим Акимович. — Сделай я не тот шаг,
она меня мигом из генералов в сторожа разжалует. Стану с Пахомычем дом охранять», — пытался шутить самый старший
Рубанов, дабы хоть немного скрасить дёрганную свою жизнь.
Собирался на Дальний Восток и генерал от инфантерии Куропаткин, назначенный императором главнокомандующим
Маньчжурской армией.
Неуверенный в доскональном знании дальневосточной обстановки, Алексей Николаевич решил перед отъездом проконсультироваться по ряду вопросов с опытным политиком, председателем Комитета министров Витте.
Доброжелательно встретив вновь испечённого главнокомандующего и мысленно хмыкнув по поводу утраты им поста
военного министра, Сергей Юльевич усадил гостя в кресло и, велев принести чаю с печеньями, произнёс:
— Алексей Николаевич, позвольте узнать ваш взгляд на
ведение военных действий.
— Я склонен к тактике 1812 года, — вяло пожевал печенье
генерал-адъютант и запил остывшим уже чаем. — Как вам известно, к ведению войны мы не подготовлены… «В чём есть и ваша
заслуга, как министра финансов», — мысленно дополнил предложение Куропаткин. — Потребуется не один месяц, чтобы усилить
нашу армию, а до того времени считаю уместным постоянно отступать вплоть до Харбина, если потребуется… Замедляя временами наступление противника силовыми дейст­виями.
«Кутузов прям», — с трудом сдержал усмешку Витте, а вслух
сказал, сделав при этом серьёзное лицо:
— Умно, умно, — с ударением на последнем слоге. — А как
же Порт-Артур?
— Порт-Артур для армии, а не армия для Порт-Артура.
Крепость должна выстоять или продержаться несколько месяцев, оттягивая на себя силы японцев. А мы в это время усилим
армию и разгромим врага… Только вот одно но…
216
Держава
— Какое же? — воспрял духом любящий интриги и понимающий в них толк Витте.
— Двоевластие... — отложил обгрызенное печенье Куропаткин: «Нет бы коньячка с лимоном предложил, финансист
чёртов».
«Во-о, Кутузов, печеньем моим брезгует, — мысленно возмутился Витте. — Водки, поди, жаждет», — сдержал язвительный смешок:
— Согласен. Положение довольно абсурдно. Русская армия
подчинена вам, как её руководителю, и адмиралу Алексееву,
как наместнику на Дальнем Востоке. С очевидностью понимаю, что такая ситуация весьма противоречива и пользы не
принесёт. Как человек сугубо гражданский, и то ясно вижу: подобная комбинация противоречит элементарной азбуке военного дела, где важно единоначалие. И особенно во время боевых действий.
— Так что же вы мне посоветуете? — в волнении вскочил
с кресла Куропаткин. — У вас огромный опыт. Вы человек огромного ума и таланта, ваш совет важен для меня.
«Ещё не вступил в боевые действия, а уже растерян», — наморщил лоб Витте:
— Совет мой таков… По приезде в Мукден, где находится адмирал Алексеев, арестуйте его, — с блаженством глянул в расширенные глаза Куропаткина. — Да-да. Непременно арестуйте.
Ваша репутация от этого не пострадает. Военный министр,
хотя и бывший, обладает в армии большим престижем, чем наместник, да к тому же адмирал. Сажайте его в поезд, на котором прибыли, и под конвоем верных офицеров отправляйте
в Петербург, телеграфировав государю, что для исполнения
того громадного дела, которое вы на меня возложили, я счёл
необходимым арестовать наместника и отправить его в Петербург, так как без этого условия успешное ведение войны немыслимо. Прошу Ваше Величество за столь дерзкий поступок меня
расстрелять или же ввиду пользы для родины простить… Вот
посмотрите, Алексей Николаевич, государь непременно прос­
тит, — захрустел печеньем, с удовольствием запивая его остывшим чаем.
Реакцию собеседника он предполагал и в своих предположениях не ошибся.
Куропаткин, как куропатка крыльями, замахал руками,
закудахтал смехом, с трудом произнеся:
— Ну и шутник вы, Сергей Юльевич.
— В этот раз я не шучу, уважаемый друг мой. Ибо я убеждён, что в двоевластии после вашего приезда в действующую
армию будет крыться главный залог всех будущих военных неуспехов.
217
Валерий Кормилицын
«Финансист тоже мне, — отчего-то обиделся Куропаткин, —
залог, дебет, кредет… Дайте срок, и я разобью япошек, как шведов под Полтавой. Несмотря даже на троевластие…».
На следующий день, собрав корреспондентов, главнокомандующий русскими войсками в Маньчжурии произнёс пламенную речь, заключив её словами: «Прошу быть только терпеливыми… И спокойно, с полным сознанием мощи России
ожидать дальнейших событий… Терпение, терпение и терпение, господа!»
Провожали его с большой помпой. Перрон кишел народом:
генералами, сановниками, депутациями от различных обществ
и репортёрами.
Расчувствовавшись от таких проводов, главнокомандующий
пообещал: «В скором времени, господа, я обрадую добрыми
вес­тями царя и матушку-Русь».
— Государь ошибся с выбором, — сидели в привокзальном
ресторане Драгомиров с Рубановым.
На перрон они не пошли. И из ресторана можно проводить…
Даже ещё душевней.
— Куропаткина назначили — хорошо. А где же Скобелев? —
выпив водочки и закусив, с чувством воскликнул Драгомиров.
Сидевшие за соседними столиками офицеры мысленно поддержали его.
— Я с вами полностью согласен, Михаил Иванович, как
младший по возрасту, не дожидаясь официанта, сам разлил по
рюмкам водку Рубанов. — Куропаткин не бездарный генерал,
но очень нерешителен. Генерал Скобелев, о котором вы сейчас
упомянули, во время русско-турецкой войны дал Куропаткину, занимавшему у «белого генерала» должность начштаба,
очень практичный совет: «Помни, что ты хорош на вторые
роли. Упаси тебя бог когда-нибудь взять на себя роль главного
начальника. Тебе не хватает решительности и твёрдости воли».
Кто-то из штабных этот монолог услышал, и он стал известен
в армии… Как и ваша, Михаил Иванович, сегодняшняя эскапада о Скобелеве, — кивнул головой на скромно жующих за соседними столиками офицеров.
— С таким апломбом следует возвращаться с войны, а не
ехать на неё, — ещё раз громко произнёс вторую свою сентенцию Драгомиров. — Куропаткин известный теоретик и знаток
правил ведения войны: «Как известно, все науки имеют правила, — сказал известный полководец, принц Мориц Саксонс­
кий, — лишь одна война не имеет правил…» — И я с ним полностью солидарен. Мало быть теоретиком. Важно правильно
распоряжаться теорией…
218
Держава
— Смелы вы, Михаил Иванович. И не только с противником… И в столице высказываться не боитесь… — доброжелательно глянул на генерала Рубанов. — Как увидел в журнале
«Огонёк» картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», сразу вас узнал. Стоите в центре с папахой на
голове, с трубкой в зубах и с язвительной улыбкой на губах.
Так и кажется, что каверзно-солёное словцо собрались сказать…
В начале марта адъютант лейб-гвардии Павловского полка
барон Эльснер через вестового вызвал Акима Рубанова и Зерендорфа в канцелярию полка, где торжественно зачитал приказ
об откомандировании оных подпоручиков в Дальневосточную
армию.
— Ваши рапорта, господа, Его превосходительством генералом Щербачёвым подписаны. Так что сегодня офицеры полка дают вам парадный обед, — пожал руки подпоручикам. —
Просьба не опаздывать, — хохотнул своей шутке Эльснер. —
Но имейте в виду, господа, вышел указ, что гвардейцы, переведённые в Маньчжурскую армию, в свои полки приняты не
будут… Дичь, конечно.
Когда в назначенное время подпоручики вошли в столовую
офицерского собрания, с хоров торжественно грянул полковой
марш, а все присутствующие офицеры во главе с генералом
встали из-за стола и вытянулись во фрунт.
Растерявшись от такой встречи, Рубанов с Зерендорфом
тоже встали по стойке смирно.
Как отыграл марш, все сели, а к подпоручикам подошёл
старший полковник и со словами:
— Завидую вам, господа, — пожал руки и указал на почётные места в центре стола.
Согласно традиции, стол ломился от блюд и закусок.
Служители разложили перед отъезжающими серебряные
приборы с выгравированными вензелями.
Другим офицерам специально смешали — кому что достанется. Подали приборы даже бывших офицеров, чтоб помнили
о них.
— Уважили, — зашептал Зерендорф Рубанову. — Серебряные приборы подают только в особо торжественных случаях:
в дни полкового праздника, тезоименитства государя или когда на обеде присутствуют шефы полка.
— Так сегодня и есть большой праздник, — зашептал приятелю Аким. — Ряснянский на некоторое время избавится от нас.
— Господа! — поднялся генерал. — Согласно русской традиции, прежде чем приступить к трапезе, посетим полковую
церковь. Не на пикник наши офицеры едут, а на войну…
219
Валерий Кормилицын
После короткого молебна все вернулись в столовую.
— А теперь, господа, предлагаю тост за наших воинов, —
поднял бокал с шампанским генерал.
Оркестр грянул туш.
Через некоторое время поднялся Ряснянский.
— Господа офицеры, — негромко произнёс он.
Все поднялись со своих мест.
— Внесите подарок от полка.
Под звуки полкового марша Буданов с Гороховодатсковским
на вытянутых руках внесли две офицерские шашки в ножнах.
— На одной стороне гравировка: «л.-г. Павловский полк», —
произнёс Ряснянский. — На другой — наш полковой герб. Павловский орёл с поднятыми крыльями, и на щите мальтийский
крест.
Со слезами на глазах Рубанов с Зерендорфом, выйдя из-за
стола и приняв шашки, прикоснулись губами к их лезвиям.
— Господа подпоручики, — вновь поднял бокал Щербачёв, —
чтоб по приезде с войны эти шашки украшал малиновый темляк и орден Святой Анны 4-й степени на рукояти.
— Ур-ра! — криком поддержали командира офицеры и выпили шампанское.
Оркестр грянул туш.
Затем Ряснянский, уже не с шампанским, а с рюмкой водки в руке произнёс тост с пожеланием заслужить Станислава
3-й степени с мечами.
— Ур-ра! — ревели офицеры, а оркестр играл туш.
Праздновали долго и от души.
Разошлись лишь тогда, когда Рубанов с Зерендорфом стали
кавалерами ордена Святого Александра Невского, что даётся с генерал-лейтенантского чина.
Когда Аким проходил портретную залу, ему показалось,
что генерал-майор фон Рейтерн по-отечески взирал на него со
стены и подмигивал, а генерал-майор Моллер одобрительно качал головой.
На следующий день парадный обед давала Ирина Аркадьевна.
Стол, как и в офицерском собрании, ломился от деликатесов и вин, но герою дня удалось выпить лишь бокал шампанс­
кого — маман зорко следила за моральным обликом сынули.
На этот раз она вызвалась сопровождать Акима до Москвы,
отметя железной рукой все его возражения. Ну а к ней решила
присоединиться Любовь Владимировна.
Родители подарили воину 2 тысячи рублей, снабдив на дорогу двумя комплектами дублёных полушубков, бурок, тёплых
сапог и сюртуков на меху, не считая повседневной формы.
220
Держава
Второй комплект предназначался Глебу, который телеграфировал, так как отец перестал подходить к телефону, что рапорт начальством подписан, и билеты на пассажирский экспресс № 7 куплены.
Любовь Владимировна подарила братьям томики Брюсова,
коим они с Ириной Аркадьевной не на шутку увлеклись, перечитывая от корки до корки сборники стихов и публикации в журналах. Отец преподнёс сыну целую подписку свежих газет — чего
в дороге делать-то…
Озабоченные денщики — Антип с Козловым, ломали голову, как упаковать всё это богатство.
— Один походный погребец сколь места занимает, — Козлов с завистью погладил обитый оленьей шкурой и окованный
жестью сундучок.
— Всё поместим, — отгонял дающего советы Аполлона Антип. — Без тебя знаем, сами разберёмся.
Прибывшая с ревизией Ирина Аркадьевна велела всё уложить по-своему.
Наконец прозвучали последние тосты, которые Рубановмладший лишь закусывал, и кавалькада саней под руководством Архипа двинулась к Николаевскому вокзалу.
Здесь состоялись ещё одни проводы.
Офицеры полка во главе со старшим полковником поджидали отъезжающих у дверей вокзального буфета с шампанским.
Здесь уж Ирина Аркадьевна оказалась бессильна.
Следом вместе с отцом подъехал Зерендорф.
Эраст Петрович козырнул генерал-адъютанту Рубанову,
офицерам и, ссутулившись, жалостливо глядел на сына.
— Ур-р-а будущим героям, — орали сослуживцы.
Выпив ещё по бокалу шампанского, решили качать подпоручиков.
— Слава богу, не уронили, — поджала губы Ирина Аркадьевна, наблюдая, как сын, забыв о матери, смеялся и обнимался с сослуживцами. — Ну точно его папа` в молодости.
Григорий, ласково улыбаясь, обнял отца:
— До встречи. Всё будет хорошо…
«Чего в войне хорошего, — стараясь держаться бодро и уверенно, подумал полковник, — но мы сами выбираем свою судьбу».
— А этот чего здесь делает? — удивился Рубанов-младший,
узрев ефрейтора Сидорова с чемоданами в руках.
— Это новый денщик подпоручика Зерендорфа, — загыгыкал капитан Лебедев. — Пал Палыч слёзно упросил отправить
ефрейтора на театр военных действий, чтоб он разложил там
японскую армию… А то, говорит, после общения с этим воякой
даже «Въезд на осляти» нервную систему успокоить не может.
221
Валерий Кормилицын
Да и одеяло самый последний купил. Пришлось перед Ряснянс­
ким ходатайствовать.
— А-а, вот вы где, — размахивал бутылкой рома Дубасов,
приведя этим в полное уныние маман подпоручика.
После путанных тостов, речей и пожеланий, а затем объятий и похлопываний по плечам пошли к своему вагону.
Первым под ручку с дамами, шествовал генерал. За ними —
Зерендорфы. Следом несли вещи Аполлон с Прокопычем. Затем — денщики с чемоданами, которые отстали у вагона 3-го класса
и, наконец, Аким Рубанов.
«Чего-то платформу не узнаю, — размышлял он, отыскивая взглядом причину станционных изменений».
И когда прощался с отцом, до него дошло, что замусоленного младенца заменил генерал Скобелев на прекрасном белом
скакуне, рекламирующий не какой-то там шоколад, а папиросы фабрики Колобова и Боброва под названием «Герой “Белый
генерал”.
«Хорошая примета», — заулыбался Аким.
— Ну вот, — обиделся Максим Акимович. — Зерендорф,
приятель твой, чуть не плачет, с отцом прощаясь, а у тебя рот
до ушей.
— Видишь, — указал на Скобелева сын. — Он сделал меня
жизнерадостным. Раньше на его месте находился замусоленный младенец, а теперь — герой. Белый генерал. Значит, на
белом коне с войны ворочусь и к тому же героем, ещё раз обнял
и поцеловал отца, сразу подняв его настроение.
Московским утром, оставив вещи и Зерендорфа с денщиками в гостинице, Аким с матерью поехали на снимаемую Глебом
квартиру. Встретить родных на вокзале он не соизволил.
Открывший дверь денщик со всей прытью помчался будить
корнета.
— Мамочки родные, — воскликнула, войдя в помещение,
Ирина Аркадьевна. — Мой сын живёт в конюшне.
— Да нет, маман, это вчера офицеры полка провожали его
на войну, — с удовольствием обозрев жилище, по которому
словно пару раз прокатилась орда хана Мамая, рассмеялся
Аким. — Ничего страшного, сударыни, — попытался успокоить он матушку и Любовь Владимировну. — В сибирском экспрессе станем читать Валерия Брюсова и, поднявшись на вершину поэтических сфер, отринем грязную и пошлую повседневность
жизни, — осёкся, узрев Глеба в залитом вином зелёном кителе
и мятых кавалерийских шароварах: «Ясное дело, вид у братца
не очень… Видно, вчера офицеры довели поздравления до орде-
222
Держава
на Святого Александра Невского, а может, даже и до Святого
Андрея Первозванного…»
Поправив на пальце золотое кольцо в форме лошадиной подковы с гвардейской звездой, он вежливо расшаркался с гостями.
«Посчитал, что, кроме кольца, остальное находится в норме», — фыркнул Аким, с уважением окинув взглядом Глеба:
— Настоящий русский кавалерист, — вслух произнёс он. —
Гроза японских макак.
«Да он сам хуже макаки», — хотела сказать Ирина Аркадьевна, но сдержалась, с глубочайшим прискорбием глядя
на улыбающегося уже сына.
— После университета ты бы так не выглядел, — укорила
его, вскрикнув от вида всклокоченного пугала, вышедшего из
соседней комнаты.
— Знакомьтесь, — икнул и прикрыл рот Глеб. — Студент
Московского университета Олег Владимирович Кусков. Мой
пример для подражания, — попытался пошутить он.
Студенческое чучело активно икало и кланялось дамам.
К Бутенёвым Аким в этот день не попал. Маман потащила
детей и Любовь Владимировну к своей подруге Машеньке Новосильцевой, а на следующий день офицеров ждал готовый
к отъезду новосибирский экспресс № 7.
Хотя Аким волновался, готовясь к встрече с Натали, но одетый в казачий чекмень брат просто потряс его.
Глянув на безысходно покачавшую головой матушку, он,
старательно скрывая улыбку, внимательно обозрел долгополый кафтан с красным воротником, двумя чёрными глазырями
наподобие черкески и только собрался обсудить заправленные
в сапоги широкие серые шаровары с ярко-жёлтыми лампасами
вдруг увидел Натали.
Она в волнении всматривалась в толпящихся у дверей вагонов пассажиров и случайно столкнулась взглядом с Акимом,
тут же переведя его на Глеба.
— Вот, пришли проводить героев, — раскланивался с петербургскими дамами Бутенёв.
Кусков целовал краешек перчаток. А Вера Алексеевна
и Зинаида Александровна просто поздоровались.
Похмелившийся студент, покивав куда-то в сторону семафора, подошёл к молодёжи.
— Значит, господа, едете в отдалённые местности Российс­
кой империи собирать клюкву, — икнул он.
«Поднабрался терминов у военного окружения», — ухмыльнулся Аким.
Студент явно начинал ему нравиться. А вот Натали разочаровала.
223
Валерий Кормилицын
Неожиданно для него она подошла к Глебу и о чём-то спросила. Затем улыбнулась, вздохнула и шагнула к старшему из
братьев.
— Натали, до свидания, — не нашёлся, что сказать ей,
Аким. — И прости меня, — повинился он.
— Ты ни в чём не виноват, — позволила его губам прикоснуться к перчатке.
Но рука была холодная, неласковая и чужая.
— Примерно через три месяца я тоже поеду на войну, —
как-то буднично-просто произнесла она и окинула взглядом
жёлтых глаз подпоручика.
И во взгляде он не увидел любви или счастья, как раньше.
«Кончилась прекрасная сказка, — грустно вздохнул Аким. —
Не стало глаз цвета танго. Они приняли обыкновенный светлокоричневый цвет. Значит я не загляну на рассвете в эти глаза
и больше не утону в них… Только обидно, что кто-то другой будет купаться в глазах цвета осени, целовать их и шептать
о любви».
«Он целовался с Ольгой, а может, и того больше», — повернулась она к Глебу.
Акима обнял подошедший Бутенёв, а затем и подполковник Кусков:
— Не посрами, брат, Павловское училище, — пожал руку
Акиму.
О Зерендорфе как-то все забыли, и он потерянно стоял в стороне.
Третий звонок и свисток привели всех в нервное состояние.
— Прошу господ по вагонам, — закричал проводник.
— Натали, — нежно взял девушку за руку Аким. — Сущест­
вует легенда, что где-то в горах живёт волшебник, который
превращает слёзы грусти и печали в звёзды. Когда грусть проходит, то звезда падает, чтобы кто-то на земле мог загадать желание о счастье. Если увижу падающую звезду, загадаю, чтоб
ты простила меня.
Мать ещё раз обняла сыновей. Поезд дёрнулся, и они по очереди заскочили в вагон.
Состав стал медленно набирать скорость, удаляя родные
лица и приближая что-то тревожно-неизвестное.
Устав от суеты проводов и расставаний, слёз и объятий, молодёжь спала на мягких диванах с белоснежными простынями
в уютном четырёхместном купе 1-го класса.
Какая война? Даже мысли о ней вылетели из головы в комфорте мягких пушистых ковров на полу, в блеске медных ручек, начищенных, словно на крейсерах Тихоокеанской эскадры,
в сонной тишине зимних равнин за окном. Не мешали, а наобо-
224
Валерий Кормилицын
— Лопни мои глаза, если это не Аким Рубанов, — тоже дурачась, произнёс кавалерист, также расставив в стороны руки. —
Только не корнет, а хорунжий.
Было видно, что он искренне рад встрече. Карие глаза его
светились восторгом, а губы растянулись от уха до уха.
Молодые офицеры в чине до капитана посмеивались, поглощая пищу и обильно запивая её вином. Старшие офицеры,
а здесь присутствовали даже два полковника, осуждающе хмурились на столь легкомысленное поведение молодёжи.
Зерендорф, вспомнив что-то своё, фельдфебельское, а точнее, историю с «полковым знаменем» из нового полотенца, при
взятии Царского валика, улыбался, доброжелательно глядя на
кавалериста.
Глеб тоже был рад встрече с дедушкой по выпуску. К тому
же он его на своём горбу не возил.
К удивлению Рубанова-старшего и Зерендорфа, «бравый
партизан» прежде коротко, по-военному, поклонился Глебу,
уважительно затем пожав ему руку.
— Никогда не здоровался за руку с живым богом, — с долей
восхищения и чуть не подобострастно произнёс Фигнер, на минуту испортив настроение Акиму.
«Удивительно, каким уважением у лошадятников этот недотёпа пользуется», — позавидовал он, несколько унизив брата
в своих мыслях, а вслух произнёс:
— У нас в купе одно место пустует. Перебирайся. С провод­
ником вопрос решу.
Позавтракав, Рубанов мигом обстряпал дело с проводником, истратив на подкуп «пятишницу», хотя тот и за рубль бы
согласился.
По Самарской и Уфимской губерниям ехали уже вчетвером.
Местность была пустынная, изредка разнообразясь селением с мечетью или церковью. Глазу особо зацепиться не за что,
потому вели умные разговоры, читали старые газеты и томики
Брюсова.
— Представляете, господа, — с верхней полки вещал Фигнер.
Кавалеристам выделили верхние места, ибо, по словам
Акима, они привыкли на лошадей взбираться и сверху высокомерно взирать на пехоту — вот и взирайте на здоровье.
— …Какой патриотический подъём явил народ, даже либеральные студиозы, когда жёлтые, как наши с Глебом лампасы,
японцы напали на Россию. В газете пишут, что только высшие
женские курсы отмочили…
— Чего обмочили? — заинтересовался Зерендорф.
— Послушай, русский «Ганс», не обмочили, а отмочили, —
под смех товарищей поправил «немчуру» «партизан», склонив
с полки буйну голову.
226
Держава
— За «полковое знамя» кавалерист с «русской» фамилией
Фигнер мстит, — перебив рассказчика, подмигнул Зерендорфу
Аким, видя, что тот обидчиво поджал губы на «Ганса».
— …В общем дамы выкинули номер, — чуть не на половину
свесившись, вещал «партизан». — Бестужевки на бурной сходке
заявили, что не допустят молебна о даровании победы русским
войскам, который планировали провести у них в здании, и направили приветственную телеграмму Микадо.
— Нам бы их в Павловское училище на перевоспитание, —
развеселил друзей и особенно Зерендорфа Аким.
— Мы бы отчётливей в своей школе дам перевоспитали, —
стал спорить Глеб.
— Да-а, покатались бы на них, — мечтательно закатил глаза Фигнер, чуть не рухнув на ковёр.
— Сейчас ты точно с полки вниз головой соскокнёшь, —
предупредил «партизана» Аким.
— Скучно без дам, господа, — закрепившись на спальном
месте, пришёл тот к выводу. — А какие, интересно, из себя китаянки?
— В смысле женского темперамента? — подхватил интересную тему Аким. — Это у специалиста надо спросить, — кивнул
на Зерендорфа. — Он досконально изучил тему о «нефритовом
стержне».
— О чё-ё-м? — хором поинтересовались кавалеристы.
Эрудированный павловец покраснел и отвернулся к стенке:
— Спать пора, — демонстративно зевнул он. — Приедете
в Маньчжурию, сами поинтересуйтесь у китаянок.
Долгое путешествие в сибирском экспрессе имело свои положительные стороны: помимо чтения, можно было любоваться новыми местами.
Вот и Урал.
Велели проводнику разбудить их ранним утром, чтоб полюбоваться каменным столбом с надписью «Европа» на одной стороне и «Азия» — на другой.
В самом столбе ничего примечательного с эстетической точки зрения не имелось… Но с моральной и географической…
— Господа, поздравляю, — разлил купленное в ресторане
вино Аким. — Мы в Азии. Пьём вино в другой части света, —
поднял стакан в подстаканнике, в котором подают чай исключительно в поездах.
— За необъятность нашей великой России, — произнёс второй тост Зерендорф. — Осторожнее, хорунжий, не обмочитесь
вином, — уязвил «партизана».
— Мы никогда не видели настоящих гор, — взволнованно
произнёс Глеб, не отводя взгляда от открывающейся картины
за окном. — Оказывается, горы восхитительны. Покрытые ле-
227
Валерий Кормилицын
сом склоны. Отвесные скалы. Река в ущелье… Это не холм в Рубановке и даже не горка в Дудергофе.
— А по мне средняя полоса России краше, — наполнил стаканы Аким. — Одна Волга чего стоит. А запах сирени, а соловьи.
— Волга — ручей против здешних рек, — с восторгом воскликнул его брат. — А сирень с соловьями есть и здесь.
— Вот и переезжай в Сибирь на местожительство, — возмутился Аким. — Напиши в газету: «Я люблю Микадо. Глеб Рубанов». И за государственный счёт поселишься в этих прекрасных местах.
Незаметно добрались до Челябинска.
— Здесь даже паровозный дым какой-то вонючий, — вышли размять ноги на станции.
— Это оттого, господа, — просветил их усатый проводник
с добродушным русским лицом, — что паровоз теперь топится
каменным углём, добытым на Оби.
— На твоей любимой сибирской реке, — попенял брату
Аким.
— Стоянку вместо часа... — произвёл театральную паузу
проводник, громко высморкавшись в не первой свежести платок, — продлили до трёх…
«Паровоз, что ли, им протирал?» — отвернулся от простецкого дяди Аким:
— Господа, давайте возьмём извозчиков и осмотрим город, —
предложил друзьям.
После экскурсии братья Рубановы решили совместно написать письмо Натали. Кому первому пришла в голову эта идея,
они потом спорили до самого Омска.
— Давай так начнём, — озвучивал свою мысль Аким: «Дорогая Натали. Пишут тебе братья Рубановы».
— Не пойдёт! — отверг младший из братьев вступление. —
Слишком вульгарно. Лучше напишем дипломатично: «Здравствуй, Натали. Пишут тебе Аким и Глеб Рубановы».
— Ладно, — согласился старший и продолжил: «Благополучно прибыли в Челябинск. По приезде на станцию я, Аким
Рубанов, предложил этой сонной мухе, Глебу, покататься на
извозчике», — подмигнул товарищам.
— Нет, ну давай серьёзнее отнесёмся.
— Тогда напиши, что снится Москва, конюшня и полковые
огороды, — развеселил Аким друзей.
— Да ну тебя, — почесал за ухом химическим карандашом
Глеб, затем послюнявил его и вывел: «Объехали весь город».
— Особенного ничего не представляет, — вставил Аким. —
На улицах много облезлых котов. А мы тебя целуем…
228
Держава
— Ну хватит, что ли, — рассердился младший и продолжил
послание: «Город выглядит довольно прилично и даже имеет
хороший Народный дом»,
— Ну право, такой распрекрасный, что хоть бы и впору
уездному городу, — сумел вставить Аким.
— Отстань, — от усердия брат высунул синий от карандаша
язык и продолжил: «Просторный зрительный зал, чайная и биб­
лиотека. Большая сцена…»
— И очень удобная «галёрка», — вставил старший.
— Ещё раз отстань, — обильно послюнявил карандаш и продолжил: «Снаружи здание тоже довольно красиво…»
— И весьма напоминает полковую конюшню, — ловко увернулся от тычка Аким. — Как жаль, что мы вдали от тебя, —
уже серьёзно произнёс Аким, и Глеб согласился с этой сентенцией и продолжил сочинять:
«Но мысленно мы с тобой. Как поживают родные? Как отец
и тётушка? Жмём твою руку…»
— Да напиши хоть — целуем, — посоветовал Аким, подумав,
что написал бы всего три слова: «Люблю. Люблю. Люблю».
Проводник принёс чай и шарахнулся к двери, глянув на синие губы хорунжего.
— Из петли, что ли, вынули? — охнул он, плеснув на себя
кипятком, прибавив к душевным, ещё и физические мучения.
— Утопиться хотел, — загоготали пассажиры.
— На первой станции отправишь письмо, — сунул провод­
нику конверт и рубль «утопленник».
«Завещание, наверное», — мигом сунул в карман приятную
купюрку проводник, несколько залечив душевно-физические
страдания.
Взоры европейской России в этот день были направлены не
на челябинский вокзал с поездом Москва — Владивосток, а на
Одесский порт, где встречали первую группу «варяжцев».
Переведённый в Одесский гарнизон подпоручик Банников
стоял на Царской пристани среди огромной толпы встречающих и хмурился: «Я ведь не в Одессу просился, а на Дальний
Восток», — думал он, вглядываясь в морскую даль.
День выдался солнечный, но ветреный. Он зябко поёжился,
переведя взгляд на разукрашенную флагами и цветами набережную.
— Герои на пароходе «Малайа» прибудут, — слушал говор
встречающих, — вон навстречу им «Святой Николай» вышел, —
229
Валерий Кормилицын
отвлёкшись от разговоров, стал смотреть на блёстки морской
зыби и отошедший от пристани пароход.
— Как обнаружит на горизонте «Малайу», так враз флагами расцвечивания разукрасится.
— Да знаю, раздался за спиной Банникова другой голос. — По
этому сигналу береговая батарея даст залп из салютных пушек.
Так вскоре и произошло.
Грянул залп, и из гавани вышла целая флотилия яхт.
— На одном из судов сам начальник Одесского порта находится и рядом с ним — заслуженные георгиевские кавалеры.
«И откуда все всё знают? — удивился подпоручик. — Кроме
военных, конечно», — прислушался, с любопытством черпая
информацию от зевак.
— Поднявшись на борт «Малайи», он вручит варяжцам геор­
гиевские награды, — болтали за спиной.
В два часа дня под крики «Ура!» и бесконечные туши нескольких полковых оркестров «Малайа» вошла в гавань.
— Капитан второго ранга Степанов по трапу сходит, — комментировал зритель, не забывая кричать «Ура!».
— Да вижу, — отвечал другой. — Священник приморской
церкви отец Атаманский встречает и образ святого Николая —
покровителя моряков, ему подносит.
— А вот и команда на берег сходит. 268 нижних чинов, —
больно толкнул Банникова в бок стоящий рядом чиновник. —
Это только первая партия. Сам Руднев и остальные моряки позже прибудут.
Толпа вслед за варяжцами ринулась к Потёмкинской лестнице, а затем на Николаевский бульвар.
Идущие неровным строем моряки во главе со старшим офицером «Варяга» Степановым поднялись по лестнице и прошли
сквозь триумфальную арку с надписью из цветов «Героям Чемульпо».
На бульваре городской голова, согласно традиции, поднёс
капитану хлеб-соль на серебряном блюде и прослезился, произнося приветственную речь, закончив её словами:
— Вся Россия и Одесса гордятся вами. А на этом блюде
с хлебом и солью выгравировано: «Привет Одессы удивившим
мир героям “Варяга”».
Народ вокруг закричал «Ура!».
На площади перед зданием думы отслужили торжественный молебен, и матросы направились угощаться в Сабанские
казармы.
Офицеров пригласили на банкет в юнкерское училище.
230
Держава
На следующий день герои Чемульпо, потирая больные головы, направились из Одессы в Севастополь.
Вновь ревущая приветственное «Ура!» многотысячная толпа на набережной и гром оркестров.
Навстречу вышел миноносец, подняв сигнал «Привет храбрецам».
На Севастопольском рейде пароход с героями семью артиллерийскими выстрелами приветствовали с броненосца «Рос­
тислав».
Первым на борт «Святого Николая» поднялся главный командир Черноморского флота вице-адмирал Скрыдлов.
Обойдя строй, он обратился к прибывшим с речью: «Здорово, родные. Поздравляю с блестящим подвигом. Вы, как истинно русские моряки, удивили весь свет своею беззаветною храб­
ростью, защищая честь России и Андреевского флага, готовые
скорее умереть, чем отдать судно врагу. “Варяг” погиб, но память о ваших подвигах жива и будет жить многие годы. Ура!»
До Омска офицерам скрашивал дорогу поэт-символист Валерий Брюсов.
В другое время они вряд ли стали его читать и разбирать стихи.
Но в дороге…
— Информация к размышлению, господа, — лёжа на мягком диване, размахивал томиком стихов Зерендорф. — Оказывается, с 1894 по 1895 год он издал под псевдонимом Валерий
Маслов три сборника «Русские символисты». В третьем выпус­
ке поместил однострочное стихотворение «О закрой свои бледные ноги», обеспечившее неприятие критики и гомерический
хохот публики…
— И посвятил его Фигнеру, — встрял в речь Зерендорфа
критик и литературовед Аким Рубанов. — Чего ты свою ногу
в кальсонах почти до моей полки свесил? — развеселил офицерские массы.
— Господин Зерендорф, перейдите, пожалуйста, от бледных
ног к нефритовому стержню, — вежливо попросил «партизан»,
убрав всё же ногу поближе к остальному телу.
— В Ляояне, как приедем, у местных жителей поинтересуйся, — огрызнулся подпоручик, продолжив литературный
экскурс. — В 1895 году поэт издал свой сборник «Шедевры»…
— Скромно и со вкусом, — успел ввернуть в поток зерендорфских слов свою литературоведческую мысль старший из
двух Рубановых.
— Точно. Самовлюблённость — главная черта поэта, по
мнению Рубанова и других прогрессивных критиков, — зафыркал лошадиным смехом Фигнер.
231
Валерий Кормилицын
— Вы угадали, господа, — продолжил Зерендорф. — В 1898 году
этот скромный пиит написал: «Юность моя — юность гения».
И добавил в предисловии: «Печатая свою книгу в наши дни, я
не жду ей правильной оценки ни от критики, — глянул на Рубанова, — ни от публики, — окинул взглядом верхние полки. — Не
современникам и даже не человечеству завещаю я эту книгу…
— А кому? — вытаращил глаза Аким. — Живому богу, что
ли?..
— …вечности и искусству», — закончил мысль Брюсова Зерендорф. — Так-то, господа. «Вечности и искусству».
— Ой, Григорий, потому тебе так близки стали рассуждения поэта, что в бытность свою фельдфебелем ты думал о себе
так же, как он, — высказал свою точку зрения на жизнь и поэзию литературный критик Аким Рубанов. — Я уж не говорю
про присутствующего здесь «живого бога», — съязвил подпоручик, вспомнив, как Натали отвернулась от него к брату.
«Бестужевки в сравнении с нею агнцы божьи», — тяжко
вздохнул Аким:
— Но зато, господа, он один из всех российских поэтов откликнулся на русско-японскую войну, сочинив стихотворение
«К Тихому океану».
Вот чего ждали мы, дети степей!
Вот она, сродная сердцу стихия!
Чудо свершилось: на грани своей
Стала Россия.
Брат Океан! Ты — как мы! Дай обнять
Братскую грудь среди вражеских станов.
Кто, дерзновенный, захочет разъять
Двух великанов?
Наконец прибыли в Омск.
— Дорога начинает утомлять, — вышли на перрон подышать свежим воздухом.
Глеб тут же побежал на вокзал и отправил Натали открытку: «г. Омск. Прибыли благополучно. Шлём сердечный привет
тебе и поклоны родным».
Полюбовавшись мостом на открытке, купил ещё одну такую же.
— Господа, санитарный поезд. Тоже идёт в Ляоян. Познакомимся с сёстрами милосердия? — предложил Фигнер.
— Для знакомства у нас коробка конфет имеется, — полез
в вагон Аким.
Познакомиться толком не успели, так как через двадцать
минут санитарный поезд, получив зелёный свет, увёз молодых
фельдшериц и сестёр милосердия.
232
Держава
— Одичать можно без женского общества, — продолжив путешествие, пришли к выводу молодые офицеры.
Говорили о чём угодно, только не о войне.
— Да-а, брат, реки здесь пошире Волги будут, — пронеслись по мосту над Обью и, проехав ещё 60 вёрст, остановились
на станции Паламошинное.
Знающий все местные достопримечательности от Москвы
до Владивостока проводник просветил офицеров, что здесь при
земляных работах обнаружили прекрасно сохранившийся скелет мамонта, отправленный затем в зоологический музей
Санкт-Петербурга.
— Прекрасно, господа. Как приедем после войны в столицу,
посетим музей с мамонтом и вспомним станцию Паламошинное, — задумчиво произнёс Зерендорф. — Когда-нибудь всё это
закончится и станет историей… Но сейчас-то только начинается… И пока это не история, а наша повседневность, — по очереди заскочили в начавший двигаться вагон.
Проводник, согласно должности, залез первым.
На перроне станции Тайга, находящейся в 105 верстах от
Томска, эрудированный по части дорожных сплетен проводник
поведал, что томичи чем-то ужасно огорчили во время строительства магистрали господ инженеров и в результате остались
в стовёрстной стороне от Великого Сибирского пути. Горожанам
пришлось сбрасываться и на свой счёт провести к университетскому городу отдельную ветку.
— И поделом, — порадовался проводник тому, что дорога
стала на 105 вёрст короче. — Не зли господ инженеров…
Офицерам показалось, что добродушный усач был бы просто счастлив, ежели бы господ инженеров обидели жители Иркутска, Красноярска и особенно Владивостока.
Но слава богу, этого не произошло. Жители вышеперечисленных городов учли опыт томичей, и состав привёз утомлённых путешественников в Красноярск.
— Господа пассажиры, понравились ли вам отроги Саянс­
ких гор? — поинтересовался привыкший жить в вагоне проводник.
— Да пошли они к чёрту! — выдал общее мнение Рубановмладший.
Всё осточертело. Из вагона даже не вышли, наблюдая в окошко за многообразием калек и нищих, заполонивших перрон
и выклянчивающих у пассажиров копеечку.
Наконец двинулись далее, безо всякого интереса пересекли
грандиознейший шестипролётный мост через могучий Енисей
и ходко помчались, минуя станцию за станцией и оставляя позади многочисленные разъезды.
И вот он — Иркутск.
233
Валерий Кормилицын
— 60 тысяч жителей, две мужских и три женские гимназии, — почему-то шёпотом, как великую дорожную тайну, сообщил проводник. — Каменный театр, пассажи и магазины. У вас,
господа, будет время ознакомиться со столицей Сибири. Стоять
будем несколько часов, — сипел он, сыпля информацией.
Вышли лишь затем, чтоб поесть в нормальном ресторане.
— Как надоели рябчики в сметане и однообразные блюда
вагона-ресторана, — уплетая за обе щёки сибирские пельмени
и обильно запивая их вином, повышали своё настроение офицеры.
И снова в путь. Сначала по берегу Ангары до Байкала. Кругобайкальская линия ещё строилась и по совету проводника, от
станции Лиственничное пересекли Байкал на санях, в то время
как поезд от станции Байкал переправился через озеро на ледоколе-пароме.
— Эге-ге! — орали офицеры, сидя в широких розвальнях на
пушистых ярких коврах.
Низкорослые лошадки, бодро топая по наезженной дороге,
через два часа привезли их в столовую этапного пункта, где множество путешественников грелось и чаёвничало в натопленных
бараках, построенных как раз посерёдке озера.
Отведав щей и каши, вновь устроились на санях и с гиком
и хохотом промчались вторую половину пути.
И вновь, в родном уже купе, катили по Забайкалью, неуклонно приближаясь к конечной цели.
Проводник принёс чай и нормальным уже голосом поведал,
что в прошлый рейс стояли ужасные морозы, и ледокол-паром
«Байкал» не сумел взломать лёд. Пришлось укладывать рельсы прямо по льду. Вагоны перегонялись поштучно конной тягой. Вот уж натерпелись мы…
Наконец доплелись до пограничной станции Маньчжурия.
Чтоб размяться, прошли в небольшой станционный зал к буфету, угоститься местной пищей. Затем поглазели на посёлок
и множество товарных поездов на запасных путях. Пока от скуки их считали, прозвучал звонок отправления.
Перед Хинганским хребтом проводник рассказал, что на
вершине похоронен офицер, который в 1900 году с сотнею терских казаков бился против китайцев.
— Раненый в ногу он упал, истёк кровью и умер, — перекрестился проводник. — Там его и схоронили.
Под этот незамысловатый грустный рассказ состав въехал
в туннель, а путешественники легли спать. Проснувшись, с любопытством, сонными ещё глазами таращились в окошко, удивляясь открывшемуся новому виду.
Бесконечная сибирская тайга с её снегами и морозами осталась позади. Перед офицерами раскинулась безбрежная жёл-
234
Держава
тая равнина, от края до края залитая солнцем, слепившим глаза и мешавшим разглядеть пролетавшие станции.
На одной из них поезд остановился, и целая туча китайцев
в синих фуфайках и с заплетёнными косами бросилась к вагону.
— Это мужчины! — на всякий случай уведомил изголодавшихся по женскому обществу спутников Зерендорф.
— Маньчжурия, господа! — возвестил проводник, с которым офицеры расстались, хорошо дав ему на чай, в Харбине.
Расстались не только с проводником и родным вагоном, но
и с Транссибирской магистралью, идущей дальше на Владивосток.
— Отсюда рукой подать до Мукдена, — сообщил Зерендорф. — А там уже не за горами и Ляоян, — почему-то критически обозрел загруженных поклажей денщиков.
Те, в свою очередь, критически оглядывали целый воз вещей, принадлежащих не только их офицерам, но и двум приблудившимся.
— Тащить-то всё нам, — шептались они.
— Прежде на вокзал, господа. Там оглядимся и узнаем, когда
отправляется поезд на Мукден, — взял в свои тощие руки руководство Зерендорф.
В главном зале ожидания офицеры увидели большую икону
святителя Николая и людей, молящихся перед ней.
Возле иконы стояли подсвечники с горевшими свечами. Рядом, на столе, лежали свечи и запечатанная кружка.
Зерендорф на минуту отлучился, о чём-то поговорил с бородатым мужчиной в форме инженера и доложил нам, что, отправляясь в дорогу, пассажиры ставят свечку перед иконой.
Традицию ввели строители КВЖД, и она прижилась, — бросил
мелочь в кружку, взял свечку и поставил в подсвечник.
Офицеры последовали его примеру.
Здесь же купили и газеты, оказавшиеся не столь уж и свежими.
— Пассажирский поезд на Мукден отходит в 10 часов вечера, господа, — сообщил проявляющий небывалую активность
Зерендорф. — Давайте немного передохнём, позавтракаем в рес­
торане и затем оглядим городишко, — темпераментно размахивал он рукой с зажатыми газетами.
— Вот прелестное стихотворение, господа, — сидя за завтраком, просматривал прессу Зерендорф. — Сейчас прочту, — промокнул салфеткой губы:
Флаг Российский. Коновязи.
Говор казаков.
Нет с былым и робкой связи, —
Русский рок таков.
235
Валерий Кормилицын
Инженер. Расстёгнут ворот.
Фляга. Карабин.
— Здесь построим русский город,
Назовём Харбин.
— Дашь списать? — уплетал за обе щёки мясное блюдо Рубанов-младший.
«Натали хочет отправить», — подумал его брат и произнёс:
— Господа, а ведь мы великие грешники…
И под вопросительными взглядами товарищей закончил:
— Страстная неделя идёт… 28 марта Пасха наступит. А мы
мясо едим.
— Воинам разрешается, — с набитым ртом буркнул Глеб.
Следующий день встретили в Мукдене.
Как водится, свободных мест в гостинице не нашлось. Но
по-прежнему проявляющий чудеса распорядительности Зерендорф с кем-то договорился и, не успев стереть с лица после разговора с визави любезную улыбку, повёл друзей на запасные
станционные пути, где им отвели купе 1-го класса в одном из
вагонов.
В соседнем вагоне проживала целая свора денщиков, а на
соседних путях, где всё было вылизано и посыпано чистым
жёлтым песочком, под охраной казаков стоял поезд наместника Дальнего Востока.
— И чего ему в городе не живётся? — кивнул в сторону поез­
да главнокомандующего «партизан» Фигнер.
— Штаб располагается во-о-н в тех небольших серых домиках, — в свою очередь кивнул в сторону железнодорожного посёлка всезнающий Зерендорф, ястребом бросившись к окошку. —
Штабные на доклад идут, — указал на полдюжины офицеров,
вяло бредущих к вагону адмирала Алексеева.
— Расфуфырены, будто и не на войне, — высказал своё мнение Глеб.
— Не успели ещё штанцы с жёлтыми лампасами надеть, —
хмыкнул Аким. — Господа. Здесь теплее, чем в Петербурге…
— Заметили уже... — гыгыкнул Глеб.
— Предлагаю, — отмахнулся от легкомысленного брата, —
зимнюю форму отправить на склады. Этим станем заниматься
до обеда. Затем осмотрим Мукден, и завтра — в Ляоян.
— Бурки оставим, — практично подошёл к вопросу экипировки Глеб. — По ночам-то холодно.
— Согласен. А полушубки, тёплые и запасные сапоги, сюртуки на меху и прочее запакуем и отправим.
— Главное — походный погребец не потерять, — пошёл к денщикам Глеб.
236
Держава
Обедали на вокзале.
— Господа, — с традиционным аппетитом хлебая щи и совершенно забыв о Клеопатре Светозарской, с набитым ртом
произнёс Глеб. — Здесь на людях ездят. Пролёток нет.
— Не на людях, а на рикшах, — поправил его Зерендорф. — А вместо пролёток здесь практикуют маленькие кибиточки на двух огромных колёсах. Фудутунками называются.
— Фудутунки, — иронично хмыкнул Аким. — На двух
огромных колёсах… Это не те, что к нефритовому стержню крепятся?
Поржав над солдатским юмором товарища, компания пошла нанимать рикш.
— А я поеду на двухколёсной арбе, — обидчиво произнёс
Зерендорф.
— На нефритовой фудутунке, что ли? — вновь развеселил
бесшабашную компанию Аким, — с сомнением разглядывая
двух тощих китайцев в синих рубахах и шароварах. — Не
люди, а чахлые кентавры, — оценил их внешний вид.
— Садись, каспадин енерала, — доброжелательно тряхнув
косичкой на полуобритой голове, указал на маленькую колясочку китаец.
Перекрестившись, Аким под смех товарищей взгромоздился
на транспортное средство.
Глеб с Фигнером последовали его примеру, а настырный Зерендорф, отдуваясь и охая, залез в фудутунку, запряжённую
двумя лошадьми цугом.
Рикши, сверкая пятками, бодро понеслись в сторону старого города, находящегося в нескольких верстах от станции.
Один из них бежал в оглоблях, другой толкал колясочку
сзади.
Зерендорф тут же пожалел о своём демократизме. Сидеть
было ужас как неудобно. Самого сиденья не полагалось, и он
вначале вытянул ноги, затем поджал их под себя.
Не спеша бредущие друг за дружкой лошадки чаще махали головами и хвостами, чем переставляли ноги. Единственным плюсом являлись затянутые серой от пыли марлей окошечки. И то плюс этот был довольно сомнительным, ибо
в фудутунке и так нечем было дышать.
— А мы уже два раза город осмотрели, — встретили «гонщика» улыбающиеся друзья. — Ничего интересного. Восточный город-базар.
— А вон в той синей лавочке нефритовые стержни продаются, — махнул куда-то рукой Аким.
— Ха-ха-ха! — жизнерадостно поддержали его Глеб с Фигнером.
237
Валерий Кормилицын
Зерендорф лишь тяжко вздохнул и направился осматривать китайские лавки, любуясь расписанной золотом резьбой
по дереву.
— Ерунда! — ругал всё китайское Аким. — В московском
ресторане «Яр» пушкинский зал расписан — так расписан…
А здесь драконы, фонари и флаги… И женщины — китайские
мужики их мадамами зовут, у нас переняли термин, как клоуны в цирке накрашены.
Двадцать шестое марта встретили в Ляояне.
— Такая же дыра, как и Мукден, — пришёл к выводу Зерендорф, невольно прислушиваясь к спору рикш с вестовыми.
— Рупь, рупь, — галдели рикши, показывая солдатам
почему-то средний палец.
— Своим офицерам нанимают. Рыдцать копеек, — неожиданно произнёс Аким и грустно улыбнулся нежному воспоминанию.
— Каспада енералы, просю кусять, — предложил чисто одетый китаец, низко поклонившись и направив обе ладони к расписной двери с толстым божком в центре. — Кусять всё есть, —
с поклоном последовал за офицерами в раскрытую служанкой
дверь.
За столом сидели опрятно одетые китайцы и ели что-то деревянным палочками.
— У нас осенно холосий голод, — с бесконечными поклонами усаживал их за низкий столик китаец.
— Город, значит… Чем хороший-то? — поинтересовался
любознательный Зерендорф.
— У нас луцсая мебель и самые луцсые глобы.
— Что-о? — поперхнулся он.
— Мебель у них хорошая и очень качественные гробы, —
уточнил младший Рубанов. — А из еды чито холосее? — спросил с китайским акцентом, предполагая, что так хунхузу будет
понятнее.
— О-о-о! — торжественно и не спеша поцеловал тот каждый
палец сначала на правой руке, затем на левой. И задумался.
— Размышляет, с какой ноги начать пальцы целовать, —
объяснил сморщившемуся Зерендорфу Аким.
— Есть утка, — загнул палец хозяин.
— Есть вторая утка, — поторопил его оголодавший Аким.
— Есть кулица, — не слушая его, но поклонившись, загнул
второй палец хозяин. — Заленое мясо с плиплавой из бобов.
Пельмени со свининой. Овоси и осенно плиятный хансин, —
вновь перецеловал все пальцы.
— Ханшин, — уточнил Зерендорф. — Китайский самогон
с очень поганым вкусом.
238
Держава
— Ты пробовал?
— Слышал.
— От рикши?
— От кули…
— Сяво-о? — опешил Аким.
— Нисяво! — смеясь, ответил Зерендорф. — Кули — это их
носильщики. Первая буква К, а не Х.
Хозяин скромно умолчал о национальных китайских деликатесах, которые с удовольствием поглощали местные: прекрасные тухлые яйца, вкуснющие насекомые и мухи, вареные
и солёные черви, собачья свежатинка с крепким соевым соусом
и гордость заведения, очень дорогой деликатес для состоятельных гурманов — человеческие эмбрионы. Пальчики оближешь, а не блюдо…
Отобедав под осуждающим взглядом рикш, посчитавших,
что их ограбили, пешочком направились на вокзал, попутно осматривая древний город, окружённый зубчатой, обветшалой стеной с шестью воротами и обвалившимися башнями по их краям.
На стенах у вокзала все зубцы были сбиты.
— Это недавно, четыре года назад при подавлении боксёрс­
кого восстания приказал генерал Субботин, — проинформировал друзей китайский краевед Зерендорф.
— А зачем? — удивился Фигнер.
— Отсюда китайские партизаны стреляли в наших железнодорожников, стражников и инженеров… А руководил ими
главный ихэтуань — партизан Фигнер, — заразительно заржал
«краевед».
— Щас как соскокну с рикши, — благожелательно принял
шутку «партизан».
Прекрасно встретили Пасху. В китайской части города побывали на казни двух пойманных хунхузов.
Возвращались на сердитых рикшах.
Зерендорф каким-то образом выяснил, что плохое настроение человеколошадей, кентавров по-гречески, вызвано низким
уровнем произведённой казни.
— Сразу — бац, и нет башки… А где творчество? — вошёл
в китайскую роль Зерендорф. — Где приятный для слуха хруст
сломанных пальцев, крик от выламывания рук…
— И душераздирающие стоны от выдёргивания нефритового стержня, — перебил рассказчика однополчанин. — Григорий,
осмелюсь сказать, вы постепенно становитесь чудовищем… А ведь
недавно рыдали над оторванным у мухи крылышком, — развеселил товарищей Аким.
239
Валерий Кормилицын
В понедельник они сунулись в штаб «папашки» Линевича
и попали к его чем-то там руководившему сыну.
Тот, лениво позёвывая, направил их к своему родственнику, генерал-квартирмейстеру, полковнику генерального штаба
Орановскому, являвшемуся по совместительству зятем генерала Линевича.
Особо не раздумывая, зять направил офицеров к начальнику ранее тихого хабаровского штаба генералу Холщевникову.
Узрев каких-то там подпоручиков с хорунжими, тот послал
их… в штаб командующего маньчжурской армией генераладъютанта Куропаткина.
— Ну послали хоть в штаб Его высокопревосходительства,
а не куда подальше, — не потерял присутствие духа пехотный
Рубанов.
— Не больно мы тут кому и нужны, — вздохнул его кавалерийский брат. — Спать в гостиницу пойдём или ещё на одну казнь
поглазеем? — поинтересовался у старшего распорядком дня.
— Спать, однако, каспада енералы, — чуть подумав, с поклоном выставил ладони в сторону гостиницы Аким.
Наконец, во вторник попали в прокуренную комнату тоскливо рисующего какие-то схемы капитана генштаба.
Увидев новеньких, тот вежливо предложил им закурить, на
что получил закодированный ответ кашляющего Зерендорфа:
— Спа-а-асибо. Мы уж-ж-е пок-к-кур-р-или…
Улыбнувшись, капитан расспросил, когда прибыли и где
остановились. Почесал щёку. Взял из коробки на столе папиросу, почесал ею лоб, взял ручку, внимательно оглядел перо и,
придвинув бумагу, быстро принялся писать.
— Начальство не любит думать, — закончив, произнёс он. —
Имею в виду о пустяках, — поправил себя. — Я сам отдам бумаги на подпись начальнику штаба генералу Сахарову. Его вагон
находится на специальной ветке в ста шагах от поезда командую­
щего. Зайдите, господа, послезавтра. Готовьтесь ехать на границу с Кореей. Там есть такая речка — Ялу, куда выдвинут
Восточный отряд генерала Засулича. Подпоручики Зерендорф
и Рубанов зачислены в 3-ю восточно-сибирскую стрелковую дивизию генерал-майора Кашталинского. А хорунжие Фигнер и Рубанов… Вы братья? Имею в виду Рубановых?
— Так точно, господин капитан, — по-уставному ответил Глеб.
— Ясно, — покивал головой штабист. — В отдельную Забайкальскую казачью бригаду генерал-майора Павла Ивановича Мищенко, — поднявшись, пожал им руки. — До места примерно полторы сотни вёрст с гаком… Поэтому советую купить
лошадок. Тем более кавалеристам. Полковник Орановский
тоже в отряд собирается, — усмехнулся он. — Так что с ним,
240
Держава
возможно, ещё повстречаетесь. Заблудиться невозможно, ибо
туда без конца двуколки полковых обозов идут. А дорога времён китайских мандаринов — два всадника с трудом разъезжаются. Хорошо хоть дождей нет, — попрощался с офицерами.
Не успели купить невысоких лохматых лошадок, как хлынул ни то что дождь — целый ливень.
Накрывшись бурками, уныло тащились в конце вереницы
повозок, вёзших фураж и провиант Восточному отряду. Разговаривать не хотелось. Аким попытался поднять настроение за
счёт Зерендорфа, произнеся:
— Вот бы тебе, Григорий, ехать в крытой турудунке. Сухо,
и окошки занавешены.
— Фудутунке, — буркнул товарищ.
И всё. Больше никаких эмоций.
Поправив бурку, Рубанов тоже сделал задумчивое лицо. Он
ещё хотел озвучить шутку из солдатского юмора, что лучше
всего думается в нужнике и в дороге, но быстро смекнул, что
развеселил бы лишь бредущих по грязи, рядом с двуколкой,
нижних чинов, но не офицеров.
Со вздохом оглядев плетущихся денщиков и двуколку, в коей,
помимо прочего, находилась целая коробка неплохого вина,
окончательно приуныл, помыслив: «Мало взяли… Весьма недурственное французское вино по рублю бутылка».
Проехав 30 вёрст, обоз расположился в китайской деревушке.
Зерендорф за приличную мзду договорился с толстым китайцем, и тот предоставил офицерам чистую просторную фанзу, а денщикам — небольшую сараюшку.
— Чего-то вы еле ноги волочёте, — попенял Сидорову и Козлову Аким: «Сидоровый Козлов из дуэта получился», — мысленно хохотнул он.
— Так грязища непролазная, вашскобродь, — чмокая сапогами, не совсем уверенно доложил Козлов.
«И к этой грязи ещё ханшина бутылку или две выдули…»
Но ругаться не хотелось, а гауптвахты поблизости не наблюдалось. Даже в бинокль.
Офицеры расселись за тесным китайским столиком и задумчиво глядели то друг на друга, то на свисающий с потолка
тусклый фонарь.
Философскую тишину размышлений нарушил Козлов, притащивший огромную охапку гаоляна. Громко топая грязными
сапогами и старательно отворачивая от офицеров лицо в сторону весело пляшущего жирного божка, нарисованного на стене,
он растопил печь.
241
Валерий Кормилицын
— Жрёт, курва, пучок за пучком, а тепла не даёт, — осудил
китайскую печурку.
— Козлов, — в свою очередь осудил его Аким. — А ведь до
твоего прихода полы чистые были. Хоть бы удосужился пучком
соломы грязь с обуви соскрести. Нет на тебя Пал Палыча, —
скорбно вздохнул Рубанов.
Вспомнив фельдфебеля, Козлов, словно от озноба, передёрнул плечами и почистил сапоги, бросив грязную солому в огонь.
— Э-эх, дровишек бы сюды, — размечтался он.
— Ты зубы не заговаривай, а сходи четыре бутылки вина
принеси, — распорядился Аким. — И хлеб там завёрнут. Мясо
вяленое.
Вместо вяленого мяса толстый китаец, похожий на нарисованного божка, принёс огромное блюдо жареной свинины с бобами и подливой, а похожий на фавна Козлов — четыре бутылки вина.
— Жизнь начинает налаживаться, господа, — потёр ладони
Зерендорф.
— Никита, — добродушно уже обратился к денщику Аким, —
неси мой волшебный сундучок с тарелками, ложками и чашками… А потом поужинайте вяленым мясом.
До отвала наевшись, офицеры легли на покрытые циновками каны, укрывшись не высохшими ещё бурками.
Ночью Аким проснулся и долго ворочался с боку на бок. Наконец сел, глянув в мутное оконце, и увидел звезду.
«А ведь дождь-то перестал, — зевнув, по-деревенски перекрестил рот. — Пойти прогуляться? Всё равно сна нет», —
одевшись, накинул на плечи сухую уже бурку.
Небо было усеяно звёздами.
«Сколько их здесь, — подивился Рубанов. — Больше, чем
в России», — по еле заметной дорожке вышел со двора и стал
подниматься на сопку.
Небо и земля были тихие и сонные. Сопка оказалась высокой, а тропинка — каменистой и узкой: «Это не мандаринская
даже, а какая-то ореховская тропа или семечная… Две курицы не
разойдутся… Даже в трезвом виде», — попытался развеселить
себя, но споткнувшись, чуть не упал, и сразу стало не до смеха.
Поднявшись на вершину, замер, поражённый неземной,
словно нарисованной художником, красотой природы.
«А ведь здесь всё чужое, — подумал он. — Даже звёзды,
небо и воздух», — поднял вверх руки и, глядя в бездонную чужую высь, громко закричал:
— О-о-го-го-го-о!
Внизу откликнулись собаки, а вверху — эхо.
Он вгляделся в чужую даль и, кроме гряды сопок в мутной
серости чужого неба, ничего не увидел. А вскоре неожиданно
наползший туман скрыл от взгляда и их.
242
Держава
Ему стало неуютно и зябко в этом чужом промозглом мире.
«Надо спускаться», — решил он.
Внизу, почти у подножия, услышал какой-то шелестящий
звук, и сапог его намок в струящемся по камням ручье. Черпнув ладонью воды, Аким попробовал её и выплюнул: «И вода
здесь чужая и невкусная… Не сравнить с рубановской».
Позавтракав, офицеры, позёвывая, взгромоздились на своих невзрачных коньков и поехали со двора, стараясь не задавить невесть откуда набежавших кур, двух маленьких визгливых собачонок и трёх солидных чёрных, щетинистых свиней.
— А дружка-то их слопали вчера, — кивнул на живность
старший Рубанов.
— Собачек разве три было? — развеселил компанию его
брат. — Господину Зерендорфу чего-то не по себе стало, — отметил он, вливаясь с друзьями в скрипящую вереницу двуколок и арб.
За этот марш-бросок осилили 35 вёрст, и на пятый день,
к вечеру, кавалеристы наткнулись на штаб отдельной Забайкальской казачьей бригады.
Пехотные подпоручики нашли свой штаб только утром.
Здесь они узнали, что 31 марта русская эскадра вышла из
гавани Порт-Артура на поддержку возвращающихся с боем из
ночного крейсерства миноносцев. Адмирал Макаров, повидимому, решил завлечь неприятеля под обстрел русских береговых батарей и потому отдал приказ эскадре отходить.
Сам он находился на эскадренном броненосце «Петропавловск», когда тот по нелепой случайности наткнулся на японс­
кую мину.
— Мачта обрушилась на мостик, на котором стоял Степан
Осипович, — энергично размахивая руками, рассказывал им
штабной офицер. — Вместе с ним погибли начальник штаба
флота контр-адмирал Молас и художник Верещагин, — поднявшись со стула, перекрестился на икону офицер.
Друзья последовали его примеру.
— К нам попала английская газета «Таймс». Слушайте комментарий, — вновь усевшись за стол, раскрыл газету штабист:
«Россия лишилась прекрасного корабля, но ещё более потеряла в лице человека, которому предстояло, вероятно, сделать
русский флот важным фактором в войне». — Но Бог спас от гибели находившегося на корабле Великого князя Кирилла Владимировича, — вскочив из-за стола, вновь перекрестился на
икону в углу. — Ну что ж, господа. Отправляйтесь на поиски
11-го восточно-сибирского стрелкового полка, в котором и продолжите дальнейшую службу, — развернул на столе карту,
принявшись поначалу активно разъяснять дислокацию. По-
243
Валерий Кормилицын
степенно пыл его угас, и он с тупым удивлением разглядывал
нанесённые стрелочки и кружочки.
Подпоручики поняли, что офицер толком и сам не понимает, где находится полк, и, вежливо поблагодарив штабиста, направились на поиски боевой единицы.
— Сопка на сопке и сопкой погоняет, — бурчал Зерендорф,
оглядываясь по сторонам с лохматого конька.
— Скажи спасибо, хоть дождь перестал, — нашёл положительную чёрточку в хмурости жизни Рубанов. — Судя по объяснениям и стрелочкам на карте, полк расположился в-о-о-н за
той рощей, — показал рукой Аким.
Но за рощей, к его вящему изумлению, оказалось китайс­
кое кладбище.
— Несколько гробов не закопано, видать ханшина китаёзы
перебрали, — испуганно закрестились нижние чины.
— Ну значит, у подножия в-о-о-н той сопки, — выдвинул
новое предположение Аким. — Дымок от костров чуешь? — обратился к Зерендорфу, стараясь не глядеть на гробы.
— Чужие ритуалы — потёмки, — буркнул тот.
На след полка наткнулись случайно или, как потом доказывал Акиму Зерендорф, по его внутреннему наитию.
У подножия сопки жизнеутверждающе чадили три батальонные кухни. Кашевары и показали им правильное направление.
Через два часа в долине между двух сопок офицеры увидели
палатки и солдат возле них.
Подъехав к босому нижнему чину, практически сунувшему
ноги в костёр и не подумавшему даже пошевелиться при приближении офицеров, поинтересовались: «Братец, это 11-й полк?»
На что тот и ухом не повёл.
Разъярившись, Аким спрыгнул с конька и шагнул к солдату.
Подумав, что запросто может схлопотать в ухо, а то и в глаз,
нижний чин шустро подскочил, вытянулся во фрунт и доложил:
— Так точно, вашбродь. Он и есть. А вон в энтой огромной
палатке находится штаб, — указал рукой.
— Ну ладно, — расслабился нервный после путешествия
Аким. — Служи дальше, солдатушка, — критически оглядел щёлкнувшего босыми пятками стрелка. — Не дисциплина, а чёрт-те
что, — вошли они в палатку и онемели, увидев за столом хмурую рожу ротного парикмахера ПВУ.
— Ба-а, — вальяжно поднялся тот из-за стола, расставив
в стороны руки. — Калики перехожие… — А я думаю, кого бы
мне сегодня подстричь, — улыбнувшись, словно только вчера
расстались, шагнул им навстречу и по очереди обнял однокашников. — Вы не представляете, господа, как я рад вас видеть, —
244
Держава
пожал им руки и похлопал по плечам. — Лучшая палатка над
берегом реки вам, безусловно, обеспечена.
— А вам, господин поручик, прекрасная выпивка от однокашников, — с удовольствием треснул по плечу бывшего цирюльника Аким.
— Звёздочку лишь недавно получил, — чуть не вывернув
шею, полюбовался погоном. — Присаживайтесь, господа «павлоны», — радушно указал на стулья Ковалёв. — Вам дико повезло, что я — адъютант полка. Сейчас обмозгуем, в какой батальон вас направить. Ага! Отправлю-ка я вас в первый. С минуты
на минуту подойдёт полковник Лайминг. Представитесь ему,
а я пока прикажу поставить вам палатку, — крикнул вестового
и отдал распоряжение. — Лайминг Николай Александрович, —
уточнил он. — Встать. Смирно! — вытянулся в струнку перед
вошедшим командиром полка в высокой чёрной папахе и с орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
— Вольно, вольно, господа, — бросил на стол папаху полковник.
«Видимо, Ковалёв над причёской потрудился», — с трудом
сдержал улыбку Аким, глядя на короткостриженого командира и автоматически щёлкая каблуками:
— Подпоручик Рубанов, — представился он.
— Подпоручик Зерендорф, — отрапортовал его товарищ.
— Павловское училище сразу видно, — добродушно улыбнулся из-под ухоженных усов Николай Александрович. — Потом
познакомимся поближе, а сейчас поручик Ковалёв устроит вас
и покажет позицию, — мановением руки отпустил офицеров.
Позицию, что занимал 11-й восточно-сибирский стрелковый полк в этот день осмотреть не удалось. Помешало привезённое из Ляояна прекрасное французское вино.
«Мало взяли», — вновь пришёл к выводу Аким, глядя, как
катастрофически быстро убывает напиток.
— Лайминг учился в Ревельской классической гимназии, —
делился знаниями о командире полка Ковалёв. — Хотя и гимназистом был, как Рубанов, а в люди выбился… В 1864 году
вступил в службу юнкером в пехотный полк. В начале 80-х участ­
вовал в Ахалтекинской операции генерала Скобелева и за
штурм Геок-Тепе награждён орденом Станислава 2-й степени
с мечами. 1 октября 1900 года произведён в полковники… Это
сколько же ему лет было, — зашевелил губами, что-то подсчитывая. — 53 года получается.
— Поздновато, — выразил своё мнение Аким. — Желательно в 33 полканом стать. А в 53 — генералом от инфантерии.
— Помечтать не вредно, — высказал свою точку зрения
«цирюльник» Ковалёв. — Два года командует нашим славным
полком. За командира, господа, — поднял стакан с вином.
245
Валерий Кормилицын
На следующий день оглядели позиции и поразились бесшабашности начальства.
— Полковник Кареев за такие окопы отправил бы выгребную яму охранять.
— Ну да, — подтвердил адъютант полка. — И заставил бы стоять
не рядом, а в самом её центре. Чтоб только голова виднелась.
— Вот это была бы маскировка, а это что? — ужаснулся Зерендорф, разглядывая неглубокие окопы, вырытые вдоль подош­
вы горы.
— Это даже не окопы, — присвистнул Аким, — а просто бруст­
веры из нарезанного дёрна. Да ещё веток навтыкали, обозначив
их. А то солдаты подумают, что это канавки для стока воды.
— Ветки, по мнению начальника штаба обороны по реке Ялу,
подполковника Линда — маскировка, — вздохнул Ковалёв.
— Ишь ты. А я думал, оружие против комаров во время отправления естественных надобностей, — стал философствовать
Зерендорф.
— Ну да. Чтоб за нефритовый стержень, подлец, не укусил, —
хохотнул Рубанов.
Совершенно не разбирающийся в стержнях Ковалёв продолжил:
— Он при мне на замечание Лайминга заявил: «Господин
полковник, зачем укреплять береговые позиции? Неужели думаете, что японцы рискнут со своей равнины левобережья напасть на наш гористый правый берег? Не стоит напрасно изнурять людей».
— От безделья они изнурённые, — вспомнил ленивого пехотинца Аким. — Лучше бы окопы копали, чем у костров целыми
днями трепаться да ноги греть.
— Вы суровый командир, месье, — хмыкнул Ковалёв. —
Что-то в училище этого не замечал.
И тут неожиданно ливанул дождь.
— Господа, предлагаю допить в палатке вино, — смешными
скачками помчался к месту дислокации Зерендорф.
Приятели, осознав разумность предложения, во всю прыть
устремились за ним.
В этот день, 6 апреля, на французском пароходе «Кримэ»
в Одессу прибыла третья и последняя группа моряков «Варяга»
во главе с капитаном Рудневым.
Иерархия была полностью нарушена. Офицеры перемешались
с матросами и махали фуражками встречающим их горожанам.
— Ура-а, — на одной басовитой ноте хором гудели кочегарные квартирмейстеры Жигарев с Журавлёвым.
246
Держава
Бондаренко, держа на руках лающего от этого неуставного
светопреставления Кирюшку, мимолётно подумал: «Что-то
здря я от всех 120 порций водовки отказался. Можно было бы
десяток... нет, штук 30 порцаек оставить».
Руднев, стоя на командирском мостике рядом с французс­
ким капитаном, скрывая набежавшие слёзы, шептал:
— Спасибо, ребята… Ничего… Походим ещё под Андреевс­
ким флагом.
В тот же день на пароходе «Святой Николай» моряки отправились в Севастополь, а оттуда 10 апреля литерным поездом
Курской железной дороги — в Москву.
Четырнадцатого апреля Натали с Зинаидой Александровной
и её супругом на площади у Курского вокзала вместе с огромной толпой москвичей встречали поезд с героями-моряками.
На платформе оркестры Ростовского и Астраханского полков играли бравурные марши.
— Эх, жалко Константин Александрович приболел и не видит восторга людей от встречи варяжцев, — держа дам под руки,
посетовал Кусков. — Смотрите, смотрите, идут… Ур-р-а! — вмес­
те со всеми встречающими закричал он. — Сейчас городской
голова поднесёт Рудневу лавровый венок с надписью на ленте
с триколором «Ура храброму и славному герою-командиру “Варяга”». Всем офицерам подарят лавровые венки без надписи, а мат­
росам — букеты цветов.
— Откуда вы знакомы с ритуалом встречи, сударь? — поинтересовалась супруга.
— Да с Владимиром Фёдоровичем Джунковским случайно
пересёкся вчера и побеседовал. Эх, девоньки… Ежели бы не моя
к вам любовь, я мог бы вместе с героями Чемульпо направиться
в Спасские казармы и хорошо там погулять… Во-во-во, смотрите, — видя, что Зинаида Александровна нахмурилась и строго
воззрилась на него, отвлёк её от своей персоны подполковник. —
Городской голова вручает офицерам золотые жетоны, а судовому
священнику отцу Михаилу — золотой шейный образок. — Ну я
же с тобой остался, — чмокнул жену в нос, — а не с героями
Чемульпо водку готовлюсь пить.
— А Рубановы не пишут, — отвлеклась от встречи Натали. —
Как они там? Скоро курсы сестёр милосердия закончу и тоже
в действующую армию поеду, — подняла руку и замахала морякам.
Через два дня, отдохнув и опохмелившись, моряки прибыли в Петербург.
Ровно в 10 часов специальный поезд подошёл к платформе,
которую до отказа заполнили родственники, представители администрации, дворянства, земств и военных.
247
Валерий Кормилицын
Максим Акимович Рубанов, как дежуривший в этот день
генерал-адъютант, находился в первых рядах встречающих
среди высших морских, военных и гражданских чинов.
Рядом с ним стояли управляющий морским министерством
вице-адмирал Авелан, начальник Главного морского штаба
контр-адмирал Рожественский, главный командир Кронштадтского порта Бирилёв, петербургский губернатор шталмейстер
Зиновьев, губернский предводитель дворянства Гудович и ещё
много генералов и адмиралов.
Руководил встречей Великий князь генерал-адмирал Алексей Александрович.
Напуганные таким количеством начальства моряки, выходя из вагонов, быстро строились.
— В бою легче было, — поделился общей для героев мыслью
артиллерист Бондаренко, держа в руках поводок с Кирюшкой.
Пёс, согласившись с хозяином, с большой деликатностью
тявкнул.
«В строю да с собакой… Вот бы я ему всыпал по первое число, попадись мне в другое время, — вспыхнул гневом Великий
князь. — Собак ещё генерал-адмирал не приветствовал».
Строй прошёл под возведённой на перроне триумфальной
аркой, украшенной государственным гербом, якорями, флагами и георгиевскими ленточками. Под грохот оркестров моряки
двинулись по Невскому проспекту к Зимнему дворцу.
— Видишь, Кирюшка, как тебя встречают? — шмыгал носом Бондаренко, проходя мимо кричащих «Ура!» толп народа,
с трудом сдерживаемых шеренгой солдат.
Из окон, с балконов и крыш на моряков сыпалось целое море
цветов.
Кирюшка вводил толпу просто в экстаз.
«Эта собачка с ними была», — слышал артиллерист крики
из толпы.
Через арку Главного штаба под командой Руднева и офицеров моряки вышли на площадь у Зимнего дворца, где выстроились напротив царского подъезда.
На правом фланге стояли Великий князь Алексей Александрович и управляющий морским министерством Авелан. На
левом — Бондаренко и Кирюшка.
Император Николай в морской форме капитана первого
ранга принял рапорт своего дяди и вместе с ним стал обходить
строй и здороваться с моряками.
«Опять этот чёрт с собачкой», — заскрипел зубами генераладъютант.
Но императора Кирюшка привёл в какой-то неописуемый
детский восторг.
248
Держава
Пёсик своим собачьим сердцем понял, что это добрый человек, и, выйдя из строя, лизнул царя в руку, ободряюще помахав при этом хвостом.
У артиллериста от такого панибратства обмякли ноги, и он
чуть не грохнулся в обморок. Заикаясь, чтоб оправдать Кирюшку, под грозным взглядом генерал-адмирала залепетал:
— Ваше Величество… Весь бой рядом со мной был…
Император, нарушив все мыслимые и немыслимые правила
парада и смотра, присел, ласково погладив пса, и тоже зашмыгал
носом, расчувствовавшись, будто был простым человеком.
Моряки, видя это, с трудом сдерживали слёзы, думая, прикажи им этот невысокий капитан умереть… Умерли бы без раздумий…
«Почему иногда не вдохновляющее слово, а простой обыденный жест может иметь такое значение для русского человека?» — подумал стоящий неподалёку Рубанов.
В Георгиевский зал, где состоялось богослужение, Кирюшку не пустили, но зато он, наевшись до отвала, дрых под столом
в Николаевском зале, где пировали нижние чины Российского
Морского флота.
Офицеры «Варяга» и «Корейца», а также император с высшими чинами сидели за столами в Концертном зале.
Здесь Николай объявил об учреждении медали в память о бое
при Чемульпо и вышел к морякам, где обратился к ним с речью:
— Я счастлив, братцы, видеть вас всех здоровыми и благополучно вернувшимися. Многие из вас своей кровью занесли
в летопись нашего флота дело, достойное подвигов ваших предков, дедов и отцов. Теперь вы прибавили своим подвигом новую
страницу в историю нашего флота. От души спасибо вам, что
поддержали честь Андреевского флага и достоинство Великой
Святой Руси.
— Ур-ра! — закричали после речи царя матросы.
«За нашего императора и за Россию отдам жизнь без остатка», — вместе со всеми кричал «Ура!» Бондаренко, и вдруг оркестр заиграл «Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг”».
— Пощады никто не желает... — подхватил многоголосый хор.
«Господи, — мысленно перекрестился артиллерист, — как
они могли услышать мою песню во время боя? Или душа России проникла тогда в мою душу?»
«Да, они герои, — слушая песню, думал Рубанов. — Даже
более герои, чем мы в русско-турецкую войну… Но я мечтаю,
чтоб больше не было таких встреч, а мои сыновья просто вернулись живыми», — чокнулся бокалом с Авеланом и выпил шампанское.
249
Валерий Кормилицын
Командующий Восточным отрядом шестидесятилетний генерал-лейтенант Засулич сидел на совещании, хмуро разглядывая четырёх из семи генералов отряда.
«Трое прибыть не сумели, — глянул на карту. — Да на этой
гористой местности чёрт ногу сломит, не то, что генерал», —
вздохнул он, на секунду устало прикрыв глаза набрякшими веками:
— Доложите обстановку, господин полковник, — обратился к своему начальнику штаба Орановскому.
— Ваше превосходительство, — поднявшись, чуть склонил
голову в сторону командующего полковник, даже не поглядев
на четырёх присутствующих генералов. — Диспозиция такова:
На участке Саходзы-Тюренчен мы располагаем 18175 штыками, 2320 саблями, 8 пулемётами и 62 орудиями. Наш правый
фланг обеспечивает море, левый — приток Ялу реки Айхо. На
правом фланге находится Забайкальская казачья бригада генерала Мищенко, — наконец удостоил взглядом присутствующего здесь военачальника. — Согласно его докладу, за время наблюдения за японцами на левом берегу реки Ялу на нас
движется 1-я японская армия генерала Куроки. Скорее всего,
переправляться они будут у Саходзы, где мы сейчас находимся
и располагаем основные силы — шесть пехотных полков под
непосредственным командованием Его превосходительства генерал-лейтенанта Засулича, — вновь коротко кивнул в сторону
командующего. — Тюренчен прикрывают четыре полка генерал-майора Кашталинского, начальника 3-й восточно-сибирской стрелковой дивизии. Левый фланг прикрывает река Айхо.
За ней располагается сводный отряд полковника Лечицкого.
Еще левее — кавалерия подполковника Мадритова. Пока нет
сведений, занята ли нами высота 156 у места впадения Айхо
в Ялу. Так называемый Тигровый холм.
— Наша задача заключается в следующем, — плавно махнул рукой своему начальнику штаба Засулич, предлагая садиться. — Во-первых, пользуясь гористой местностью, затруднить переход противнику через Ялу и дальнейшее наступление
его через Феншулийский горный хребет. Во-вторых. Согласно
указанию Куропаткина, всеми мерами стремиться избегать решительного боя с превосходным в силах противником и не допустить подвергнуть себя поражению. Цель — отход на главные позиции нашей армии. А это 150–180 вёрст.
— Получается… Что отпор врагу должно дать… Но в то же
время — отступить, — буркнул Кашталинский.
— Да. Именно! — отчего-то разозлился Засулич. — Будем
сражаться с должной твёрдостью, но и с благоразумием.
— Имеется в виду нанести урон япошкам во время переправы, но затем по-быстрому отступить, дабы не получилось нам
конфузии, — всё не мог успокоиться генерал.
250
Держава
— Да уймитесь вы, Николай Александрович, — вспылил
Засулич. — Таков приказ генерал-адъютанта Куропаткина.
А впрочем, продолжайте, — обидчиво сел на своё место командующий, — коль лучше меня всё знаете.
— Извините, — поднявшись, сделал лёгкий кивок в сторону Засулича генерал. — Противоречащие друг другу приказы.
— Всё. Совещание закончено, — прихлопнул ладонью карту командующий. — Дальнейшие указания получите у моего
начальника штаба Орановского.
Почти в одно время с генералом Засуличем провёл совещание со своими генералами и командующий 1-й императорской
армией Тамесада Куроки:
— Господа, оценив обстановку, я решил переправляться
одновременно всеми тремя дивизиями на Тюренченском участке.
Агентурная разведка установила, что выше устья реки Айхо оборона осуществляется лишь конными разъездами. Переправа
в этом месте позволит нам охватить с фланга позицию русских.
Затем ставлю задачу — выйти в тыл русским войскам и отрезать их от главных сил Маньчжурской армии Куропаткина.
После нашей победы по замыслу главнокомандующего маршала Ивао Оямы 2-я армия генерала Ясукаты Оку, что находится
сейчас в готовности на транспортных судах у Цинампо, десантируется на Ляодунский полуостров.
Рубанов с Зерендорфом анализировали военные приготовления за бутылкой ханшина — вино имеет свойство быстро заканчиваться.
В этом полезном деле им активно помогали полковой адъютант Ковалёв, командир 1-й роты 1-го батальона 11-го полка
капитан, князь Святополк-Мирский, командир 2-й роты этого
же батальона, капитан Максимов, командир полуроты штабскапитан Рава и подпоручик Сорокин.
Командир батальона подполковник Роивский, согласно
своему статусу, пил ханшин с полковником Лаймингом и двумя другими командирами батальонов. К ним прибился комбат
из 12-го полка подполковник Урядов.
День выдался солнечный, и обер-офицеры расположились
на полянке под романтической сенью деревьев с небольшими
свежими листочками.
Денщики Сидоров с Козловым развели костерок, разложили
закуску и в сторонке молча завидовали господам офицерам.
Сидя на бурке, Сорокин терзал гитарные струны, вырывая
из них минорные аккорды.
Штабс-капитан Рава задумчиво глядел на левый берег.
— А ведь там, в море гаоляна, притаился враг, господа, который в любое время может напасть на нас и убить, — закурил
251
Валерий Кормилицын
папиросу. Комаров налетело, — помахал перед лицом рукой.
— Почему непременно убить, Николай Феликсович, — возразил Максимов. — Мы ведь тоже можем их убить.
— Сергей Сергеевич, мы совсем не готовы к войне, — ответил штабс-капитан.
— И не готовимся, — подхватил тему Святополк-Мирский. —
Эти неглубокие окопчики и два орудийных редута, которые к тому
же не закончены. Солдаты в белых рубахах толпятся у окопов,
курят, ржут жеребцами, словно находятся на манёврах в Красном Селе… И слушают марши репетирующего неподалёку полкового оркестра.
— Вы правы, князь, — отложил гитару подпоручик. — Думаю, японцы на противоположном берегу тоже с удовольствием прислушиваются к музыке.
— А их армейская разведка, в отличие от нашей, засекает
места дислокации рот и расположение артиллерии, красующейся на горных склонах, — поддержал офицеров Рубанов.
— К тому же из-за лесистых гор и оврагов станет тяжело
маневрировать и отступать…
— Ну почему непременно отступать, Николай Феликсович, —
вновь возмутился Максимов.
— А потому, уважаемый Сергей Сергеевич, что наступать
мы не станем. Некуда нам наступать.
— Прикажут, будем и наступать, — воинственно, словно
мосинскую винтовку, выставил перед собой гитару подпоручик, рассмешив компанию.
— Мы с Зерендорфом вчера сфотографировались по случаю… — вспомнил Аким. — Я в белом кителе, в белой фуражке —
в папахе жарко. С одного бока револьвер, с другого — шашка…
А если бы ещё и гитара в руках, — добавил он смеха. — Помните
Кольку Малюшина? — обратился к Ковалёву с Зерендорфом. — А это
его брат, наверное. Такой же мордастый и упитанный. Не поленился за денежками из Ляояна приехать…
Последние слова заглушил гул артиллерийских и ружейных выстрелов с левого берега.
— По-моему, японцы решили переправляться, — поднёс
к глазам бинокль штабс-капитан Рава. — А со стороны устья
небольшая флотилия судов появилась.
— Ну что там, Николай Феликсович. Чьи же это корабли?
— Чьи корабли, Сергей Сергеевич, отсюда не разобрать, но
вот в лодках на нашу сторону плывёт наблюдающая остров
охотничья команда.
— Как же так? — поразился подпоручик Сорокин. — Боя не
приняли, лошадей бросили… Может, японцы их просто попугали.
— Господа, к левому берегу приближается речная флоти-
252
Держава
лия из шести судов… Японскими плавсредства оказались, —
опустил бинокль Рава. — Уже и так видно: два средних парохода, две канонерки и два миноносца.
— Господа офицеры, пикник закончен, — официальным
командирским тоном произнёс Святополк-Мирский. — Прошу
пройти в свои подразделения и приступить к служебным обязанностям.
— Враг захватывает острова Самалинду, Осеки и Киури, —
сообщил прибежавший на позицию подполковник Роивский.
— Антон Каземирович, а что же мы не оказываем сопротивления? — с тревогой спросил у него Святополк-Мирский.
— Приказа нет, — со вздохом ответил комбат. — Сейчас бы
из пушек покрошили их на островах.
— И куда Кашталинский смотрит? — понуро поинтересовался Сорокин.
— Вы, Михаил Дмитриевич, лучше на гитаре бренчите, чем
генералам указывать, — психанул подполковник, больше
осуждая генерала, чем подпоручика.
— Японские корректировщики огня на кроны деревьев лезут, — глядя в бинокль, сообщил Рава. — И взаправду ловкие,
словно макаки.
Через день в