close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Вардугин В.И. Два Ивана

код для вставки
Книгу составили две повести о замечательных музыкантах - композиторе Иване Петровиче Ларионове (1830 - 1889), в 1860 году сочинившем в Саратове знаменитую песню «Калинка», и о баянисте-виртуозе, композиторе Иване Яковлевиче Паницком, сделавшем баян
Владимир
Вардугин
Владимир ВАРДУГИН
Саратов
ОАО «Приволжское книжное издательство»
2003
УДК 78.071.1/.2 (470.44) (09) + 929 [ Ларионов + Паницкий]
ББК 85.313(2) - 8 Ларионов И.П.
В 18 85.313(2) - 8 Паницкий И.Я.
Федеральная целевая программа
«Культура России»
(Подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России»)
Автор выражает сердечную благодарность за помощь в работе над книгой
архивисту Государственного архива Саратовской области
Ольге Константиновне Пудоеочкиной,
старшему научному сотруднику Саратовского областного музея краеведения
Владимиру Васильевичу Критскому
председателю городского совета ветеранов (пенсионеров) войны,
труда, Вооружённых сил и правоохранительных органов
Зое Тимофеевне Ларионовой,
балаковскому краеведу Александру Васильевичу Козыреву,
председателю Саратовского отделения Международного фонда
славянской письменности и культуры Тамаре Георгиевне Кайль,
а также благодарит Валентину Владимировну Сазонову и
Юрия Владимировича Мильрата
за предоставленные фотографии из семейного альбома И.Я. Паницкого.
В 18
Вардугин В.И.
Два Ивана: Документальные повести «Калинка» из Саратова, Повесть о
Паницком. - Саратов: Приволжск. кн. изд-во. - 2003. - 240 с., ил. - (Их имена в
истории края)
Книгу составили две повести о замечательных музыкантах - композиторе Иване Петровиче
Ларионове (1830 - 1889), в 1860 году сочинившем в Саратове знаменитую песню «Калинка», и о
баянисте-виртуозе, композиторе Иване Яковлевиче Паницком, сделавшем баян концертным
инструментом и прославившем наш край своей неподражаемой игрой.
УДК
ББК
78.071.1/.2 (470.44) (09) + 929 [ Ларионов + Паницкий]
85.313 (2) - 8 Ларионов И.П.
85.313 (2) - 8 Паницкий И.Я.
ISBN 5-7633-1053-5
© Вардугин Владимир Ильич, 2003
© Панфёров Геннадий Михайлович, оформление, 2003
© ОАО «Приволжское книжное издательство», 2003
ИЗ ЗАБВЕНИЯ
Накануне вербного воскресенья, 18 апреля 1992 года, в церкви Покрова
Пресвятой Богородицы города Саратова (в старину к названию добавляли
слова - «что на Горах») собралось много народа. На праздники вообще
бывает многолюдно, а тут такое событие - архиепископ Саратовский и Воль­
ский Пимен в сослужении настоятеля храма о. Георгия Калабина и диакона
Андрея Николаевцева освятил здание церкви, возвращённое верующим пос­
ле шести десятилетий «мерзости запустения». А запустение тут было воис­
тину мерзким: в последние годы устроили в храме (как водилось у безбожной
власти, обезглавленном: хотели церковь взорвать, да оказались стены креп­
кими, от взрыва лишь маковки куполов слетели на землю) пристанище своё
местные художники. После них, как рассказывал настоятель храма, вместе с
хламом вывезли несколько грузовиков бутылок. Пустых, естественно, кои ва­
лялись во всех углах, свидетельствуя о «творческом полёте» бывших хозяев
многочисленных комнат, нагороженных в осквернённой церкви.
Впрочем, как гласит православная поговорка, Господь поругаем не бы­
вает, а грехи за осквернение святыни тяжким камнем ложатся на согрешив­
ших. Но, слава Богу, пришли в храм другие люди - и засияли оклады икон в
приделе во имя Казанской иконы Божьей Матери, затеплились свечи пе­
ред ними и в руках у молящихся, красиво освещая веточки пушистой вербы,
зажатые в ладошках счастливых прихожан: завтра - вербное воскресенье.
А после праздника продолжилась нелёгкая работа по благоустройству
территории вокруг храма. Нынешним посетителям, впервые попадающим
сюда, трудно представить на месте клумб на углу улиц Горького и Большой
Горной груды мусора в бурьяне...
Среди прихожан, прилежно посещавших службы и помогавших восста­
навливать храм Господень, я заметил молодого человека, лет двадцати
пяти, в военной форме, с музыкальными эмблемами в петличках. Сергей
Владимирович Петриченко, музыкант военного оркестра ракетного учили­
ща. Как-то разговорились с ним, и он обмолвился: в его роду есть и дворяне,
и революционеры, и теперь ему приходится замаливать грехи предков, гре­
хи тяжкие, приведшие Россию к оскудению духа... (Ныне просит Всевышне­
го за всех нас у алтаря - в 1996 году рукоположен в сан священника). Ну,
революционеры меня не интересовали, а вот о дворянах полюбопытство­
вал, «как фамилия, спросил».
- Ларионов, - ответил Сергей Владимирович. - Иван Петрович Ларионов.
- Тот, что «Калинку» написал?
- Он самый, - мой собеседник не удивился моей осведомлённости и в то
же время сообщил о своём, как оказалось, прапрадеде, спокойно, мол,
написал и написал, что из того?
Я сразу ухватился за него: «А фотография Ивана Петровича сохрани­
лась? Можно мне её переснять?»
Портрет Ларионова мне понадобился не для праздного любопытства.
7 августа 1988 года областная газета «Коммунист» напечатала заметку
музыковеда Бориса Георгиевича Манжоры «Калинка моя». И эта публика­
ция вернула из забвения имя Ивана Петровича: последний раз упоминал о
нём А.А. Гераклитов в книге «Саратов. Краткий исторический очерк» (Сара­
тов, 1923): «Забыт теперь почти совершенно Иван Петрович Ларионов (1830
- 1889), пермяк по рождению, но живший, работавший \л умерший в Сарато­
ве, талантливый и плодовитый композитор, музыкальный и театральный
критик». Вернее, о нём помнили всегда, но только - родственники. Вот и
заметка в «Коммунисте» появилась благодаря обращению в газету внука
Ларионова - Демьяна Михайловича Лапчинского.
Ещё в 1987 году просил он подтвердить, что его дед - автор всемирно
известной песни «Калинка», приложив свой очерк о Ларионове. Журналис­
ты не рискнули печатать заметки Лапчинского (кто ж не знает, что «Калин­
ка» - русская народная песня! - что-то путает дедушка...), однако обрати­
лись за консультацией в консерваторию. Б.Г. Манжора, листая в архиве под­
шивку «Саратовского Листка», наткнулся на некролог, в котором упомина­
лось: Ларионов сочинил и сам исполнял романс «Калинка».
Заметка «Калинка моя» попалась мне на глаза года три спустя. Поспе­
шил в архив, нашёл нужную газету. К сожалению, тогда портретов в чёрной
рамке не публиковали, то ли ещё в моду не вошло, то ли не позволяли техни­
ческие возможности.
А задумал я отметить здание редакции «Саратовского Листка» мемо­
риальной доской. Но... Не имелось у меня фотографии композитора. И вдруг
- такая удача: нашёлся его праправнук.
Через несколько дней Сергей Владимирович принёс большую фотогра­
фию, на коей запечатлена группа людей, как пояснил Петриченко, - редак­
ция «Саратовского Листка» (впоследствии выяснилось: перед объективом
застыли не журналисты, а деятели местного отделения Императорского
Русского музыкального общества). На фотокопии невысокого качества про­
царапанная чернилами стрелочка указывала на Ивана Петровича: интел­
лигентного господина с аккуратной; продолговатой бородкой.
Геннадий Михайлович Панфёров, художник, к которому я обратился с
просьбой нарисовать портрет композитора, разочаровал меня: «Фантази­
ровать не стану, а разобрать черты лица не могу - уж больно слабая копия...»
У Петриченко других снимков не оказалось, и мой жар насчёт мемори­
альной доски приостыл... Пока в областном краеведческом музее не уви­
дел роскошный паспарту, посвящённый 25-летию редакции «Саратовского
Листка», отмечавшемуся в 1888 году. Среди изображений тридцати семи
сотрудников - и фотопортрет Ивана
Петровича Ларионова. Он-то и вдох­
новил Панфёрова вот на этот рисунок:
музыкант в обрамлении веточек кали­
ны. Его идею развил скульптор Влади­
мир Дмитриевич Харитонов, и теперь
саратовчане и гости «столицы Повол­
жья» могут лицезреть на здании (про­
спект Кирова, 13) каменный барель­
еф композитора и прочитать строки:
«В этом здании с 1876 по 1889 гг. в
редакции «Саратовского Листка» ра­
ботал автор песни «Калинка» Иван
Петрович Ларионов (1830 - 1889 гг.)».
Когда 20 августа 1999 года откры­
вали сей замечательный памятный
знак (кстати, дар городу скульптора
В.Д. Харитонова и архитектора Б.Н.
Донецкого), мэр города Юрий Николаевич Аксёненко, вкратце обрисовав жиз­
ненный путь Ларионова («боевой офицер, судья, композитор, педагог, талан­
тливый музыкальный критик»), посоветовал горожанам читать произведе­
ния Ивана Петровича, летописца музыкальной жизни Саратова 1870-х-1880х годов. На что я не удержался и, несмотря на торжественный момент, заме­
тил: ныне прочитать статьи композитора вряд ли кому удастся - в архиве
единственная подшивка «Саратовского Листка» настолько обветшала (какникак, больше столетия минуло!), что на руки её не выдают. А вот если переиз­
дать его статьи - книга станет ещё одним памятником музыканту.
С любезного разрешения Всеволода Васильевича Сущенко, директора
Государственного архива Саратовской области, для меня сделали исключе­
ние: позволили переписать статьи Ларионова из ветхих номеров «Саратов­
ского Листка» и «Саратовского Дневника» - для будущей книги.
Уже первые находки меня обрадовали и... огорчили. Музыкальные бе­
седы (так Иван Петрович обозначал жанр своих заметок), хотя автор и зат­
рагивал в них сложные музыкальные вопросы, написаны ярким, доступным
языком - и это радовало, а огорчал чрезмерно подробный разбор выступ­
лений на сцене как заезжих, так и местных артистов. Нынешнему читателю
будет ли интересен, скажем, тщательный анализ удач и промахов постанов­
ки оперы «Марта» немецкого композитора Флотова: и об этой постановке, и
о самом композиторе даже меломаны вряд ли слышали. Замечание же
Ларионова: «Поверьте, что Чайковский, Кюи, Фаминцын и Рубинштейн та­
кие же русские композиторы, как мы с вами испанцы» - несомненно, заин­
тересует, тем более, что музыкальный критик Ларионов никогда ничего го­
лословно не утверждал, аргументированно доказывая правоту своего взгляда
на рассматриваемый предмет, будь то оперетта или же вокальные досто­
инства концертанта. Понятно: заметки свои писал по свежим впечатлени­
ям для тех, кто видел и слышал то же, что и он сам.
Сухими отчётами его статьи не назовёшь. В них много любопытного. Каж­
дую свою «беседу» Иван Петрович начинал или размышлениями о музыке,
или рассказывал историю создания оперы, о которой предстоял разговор,
или же останавливался на биографии композитора либо певца... В этих ввод­
ных строках так много интересного и поучительного, что, право, жалко ос­
тавлять их невостребованными... Если же публиковать только отрывки очарование во многом теряется... Что делать?
И тут мне на глаза попалось изречение французского поэта и историка Ла­
мартина: «Если пар и железные дороги уничтожили расстояние, то книгопечата­
ние уничтожило время: благодаря ему мы все современники. Я беседую с Гоме­
ром и Цицероном, а Гомеры и Цицероны будущего будут беседовать с нами».
Что, если «побеседовать» с Иваном Петровичем, тем более, листая под­
шивку газеты и вчитываясь в строки, подписанные ноткой La (в то же время
- начальные буквы фамилии автора в латинской транскрипции), я, узнавая
что-то новое, невольно вопрошал, а в следующих публикациях находил отве­
ты, словно Иван Петрович мог слышать меня.
Итак - интервью? Почему бы и нет? Жанр, оставляя в тени журналиста,
высвечивает полно и ярко героя публикации. Мне доводилось брать интервью
у таких известных музыкантов, как Борис Штоколов, Эдуард Хиль, Отар Такгакишвили, Елена Сапогова, Виктор Третьяков... И всегда моя роль, как и поло­
жено по законам интервью, оставалась скромной: «разговорить» собеседни­
ка, заинтересованностью своей вызвать на откровенность и по возможности
перенести на бумагу всё, до мельчайших оттенков интонации отвечающего. Так
же и здесь, с той лишь разницею, что за двенадцать лет (1877 - 1889) Иван
Петрович в своих публикациях раскрыл душу, обнажил боль сердца, поведав о
себе и своём городе, в котором он прожил несколько десятилетий.
А ещё лучше совместить «интервью» с «репортажем», заставить сегодняш­
него читателя взглянуть на Саратов времени царствования Александра II и
Александра III глазами одного из умнейших и образованнейших людей своей
эпохи. Тем более, что интересы его не замыкались только на театральных и
концертных залах, а судьба связывала его и со многими замечательными людь­
ми, жившими тогда в Саратове, и с учреждениями, такими, как институт бла­
городных девиц, епархия, коммерческий клуб, дворянское собрание, музы­
кальные классы (из них впоследствии «выросли» музыкальное училище и кон­
серватория). Пусть нашим проводником станет сам Иван Петрович, дабы мы
из первых уст приняли те сведения, которые позволят нам увидеть наш город
последней четверти XIX века - золотого века русского музыкального искусства.
Итак, наша первая беседа с Ларионовым состоится... В театре? В музы­
кальных классах? В кружке любителей хорового пения, созданном и выпесто­
ванном Иваном Петровичем? Нет, прежде всего давайте затянем в редакцию
«Саратовского Листка», ведь благодаря именно газете мы, как верно заметил
Ламартин, можем беседовать с композитором, подарившим миру «Калинку».
БЕСЕДА ПЕРВАЯ
РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ «САРАТОВСКИЙ ЛИСТОК»
Итак, начнём наше путешествие от здания, на фасаде которого запечат­
лён в камне облик Ивана Петровича Ларионова.
3 октября 1877 года, в понедельник, к редакции (она располагалась на
первом этаже) подошёл Иван Петрович, намереваясь отдать в печать свою
заметку. Улица, на которой приютилась редакция, называлась тогда Не­
мецкой, по причине того, что владели здесь многими домами немцы. Вот и
адрес свой редакция указывала: улица Немецкая, дом Раутенфельда. Но­
меров обычно не ставили, и это сейчас затрудняет краеведам поиск того
или иного здания, связанного с именитыми земляками.
Повод для заметки Ивана Петровича выпал печальный: утром 30 сен­
тября разнеслась по городу весть: умер Фердинанд Петрович Сигрист, все­
ми уважаемый и любимый врач. Умер прямо у постели больного, свиде­
тельствуя пульс. В Саратове он практиковал более двадцати лет. «Имя док­
тора Сигриста стало известно всем и каждому, как синоним чего-то доброго,
ласкающего и честного», - отметил Иван Петрович в некрологе. Он знал
покойного не только как врача, но и как большого любителя музыки, пре­
красно игравшего на фисгармонике.
Посетителя принял сам редактор Авдий Иванович Соколов, мужчина
лет пятидесяти. Да-да, ему известно о кончине уважаемого Фердинанда
Петровича. Развернув вчетверо сложенные листки, пробежал взглядом по
строкам: «Сколько бедных людей обязаны были жизнью его искусному и
почти всегда даровому лечению. Лицо, раз получившее от него благодеяние,
становилось для него чем-то милым и дорогим; он никогда уже не оставлял
его своим вниманием и нередко бывал недоволен тем, что человек, которо­
му он помог, заболев вторично, не обращался к его помощи, боясь его обес­
покоить или не имея средства уплатить ему за визит. Тогда почтенный Фер­
динанд Петрович с выражением глубокой симпатии к страждущему челове­
ку являлся в его дом помимо приглашения и, спасая ему жизнь, оставлял в
душе его какое-то тёплое, благоговейное к себе чувство. Вот почему простой
народ, приходивший поплакать над его телом, обращался к нему со слова­
ми: «Отец наш родной! на кого ты нас покинул!»
- Мы непременно опубликуем Ваши проникновенные строки, - заверил
Авдий Иванович посетителя. Ларионов, поблагодарив, хотел уйти, но редак­
тор неожиданно спросил:
- Иван Петрович, я слышал, Вы родом из Перми?
- Да, а что? - изумился Ларионов.
- А где Вы там жили? Мы ведь с вами земляки: я тоже родился в благо­
словенной Перми, в одна тысяча восемьсот двадцать четвёртом году.
И земляки, которых судьба снова свела в одном городе, но уже не на
Каме, а на Волге, как обычно бывает в таких случаях, принялись вспоминать
родные места, отыскивать общих знакомых... Оказалось, Авдий Иванович не только земляк, но и близкий Ивану Петровичу по духу человек. По оконча­
нии Пермской гимназии Соколов поступил в Казанский университет на фа­
культет общей словесности, лекции профессора В.И. Григоровича внушили
любовь к славянской поэзии и вообще к славянским народам. В 1845 году
он, по окончании университета, защитил кандидатскую диссертацию, защи­
та состояла в переводе с чешского языка двух памятников литературы «Краледворской рукописи» и народной поэмы «Суд Любуши». Уже будучи
учителем истории в Казанской гимназии, Соколов не оставлял увлечения
славянскими языками, переводил польских писателей Мицкевича и Сырокомлю, изучал сербские песни. Чуть больше месяца назад, похвастал Авдий
Иванович, в «Саратовском Листке» он опубликовал свой перевод пре­
лестного произведения Сырокомли «Филипп из конопли». А еще он хочет
издать «Славянские сказки», добрые и мудрые... Возглавил газету Авдий
Иванович четыре года назад, а до того десять лет директорствовал в гимна­
зиях - мужской и женской. Давно уже интересуется историей края, участвует
в археологических экспедициях, в общем, любитель и ценитель старины.
Иван Петрович поведал о своём увлечении - он собирает народные
песни; бывая в деревнях и сёлах губернии, или же далеко от Саратова записывает слова и напевы замечательных наших песен.
Уходил Иван Петрович из редакции, вряд ли предполагая, что опублико­
ванный через два дня некролог «Фердинанд Петрович Сигрист» станет на­
чалом его нового поприща - журналистики, причём редкого жанра - музы­
кальной критики. Уже в первой заметке Иван Петрович коснулся своего
любимого детища - хорового пения. Покойного Сигриста отпевали в люте­
ранской церкви, и там «хор любителей, под управлением г. Гельма и с учас­
тием известного певца г. Иордани, прекрасно исполнил несколько молитв и
хоралов под аккомпанемент органа. Особенно хорошо было пение г. Иор­
дани, пропевшего одно место из оратории Мендельсона-Бартольди «Рай!».
Пение это до такой степени глубоко было прочувствовано самим певцом,
что оно надолго останется в памяти присутствовавших».
Слушая скорбные звуки в лютеранс­
кой церкви, Иван Петрович вспоминал
другую панихиду - в небольшой церкви
Ижевского Оружейного Завода, в мер­
цании свечей над гробом любимой
жены Анны Ильиничны Ерёминой... Она
умерла 23 июня 1875 года от родов, ос­
тавив ему вместе с младенцем Ольгой
ещё двух дочерей-Елизавету и Марию...
Через четверть века, по иронии судьбы,
Ольгу за революционную пропаганду
сошлют не куда-нибудь, а в селение, где
она родилась, и ссыльная первым де­
лом попытается отыскать могилу мате­
ри, сообщив о том сестре Марии в пись­
ме от 18 февраля 1900 года: «Я теперь
живу обок с церковью, в которой отпе­
вали маму, и, кажется, крестили меня
(...) летом бывала несколько раз на мо­
гиле ея; положим, самую могилу не наИван Петрович Ларионов.
шла, но тётя указала мне точно место,
фото ш о _х годов
где она должна быть. Я выбрала очень
старый холмик без креста и /неразборчиво/ ею, как могла. Место действи­
тельно великолепно, над озером высоко, среди сосен, рябины и малино­
вых кустов. Не надо запускать могилу отца, а то тоже потеряем».
Он не смог долее оставаться там, где всё напоминало о счастливых днях,
прожитых с Анной, и вернулся в Саратов. Тем более, что старшей дочери,
Елизавете, пришло время поступать в гимназию, а в захолустном селении
Сарапульского уезда Вятской губернии, куда его забросила судьба, учиться
дочери дворянина было негде.
На север Ларионов попал, будучи избран в земские мировые судьи в
1867 году, а до того жил в Саратове почти десять лет, поселившись в городе
на Волге по оставлении военной службы в чине штабс-капитана.
Вероятно, распрощавшись с Иваном Петровичем, доволен остался и
Соколов: он встретил не только единомышленника («да, кто любил наше
простонародье, кто служил ему по мере сил своих, тот был истинный сын
отечества и друг всему русскому обществу», - перечитал он строки, написан­
ные красивым, изящным почерком Ивана Петровича), но и приобрёл, как
потом оказалось, талантливого сотрудника для своей газеты.
«Саратовский Справочный Листок» (с 28 октября 1879 года - просто
«Саратовский Листок») - первая частная газета в Саратове - основан в
1863 году А.М. Фроловым, он же стал и первым редактором. До Соколова
«Саратовский Листок» редактировали Тиблен, А.П. Раевский, М.В. Арноль­
дов, К.Н. Ищенко, Тихонов, А.Г. Ротчев.
Несмотря на название - «Саратовский»
- газета стремилась выйти за узкие рамки
губернского издания: редакция старалась
придать «Листку» размах всеволжский,
публикуя написанные живо, с большим уме­
нием корреспонденции из Казани (Левин,
Гусев), Астрахани (Горизонтов), Пензы (Н.
Бойчевский) и из других мест. Печатались и
художественные произведения Д.Н. Мами­
на (впоследствии он добавил к фамилии
псевдоним - Сибиряк), И.А. Салова, К.В.
Тхоржевского, А.М. Фёдорова. Замечены чи­
тателями и беллетристы, обозревавшие со­
бытия городской жизни - Иван Парфёнович Горизонтов (писавший под псевдони­
мом «Каменный Гость») и Сергей Сергее­
вич Гусев, подписывавший свои язвитель­
ные, хлёсткие строки псевдонимом «Сло­
во Глаголь».
Анна Ильинична Ларионова.
Нынешнему читателю такие экзотичесФото 1870-х годов
кие псевдонимы - в диковинку, а тогда вос­
принимались как само собой разумеющи­
еся. И.А. Салов подписывал свои заметки словами «Азъ» и «Забудь меня»,
А.А. Кулаков - «Волна» и «Глеб Оврагов», «Секунд Майоров»; П.А. Слепцов
вместо подписи ставил вопросительный знак - «?», если же в конце кор­
респонденции стояло два вопросительных знака - «??», - то строки над
ними принадлежали П.О. Лебедеву. А.И. Шахматов подписывал свои творе­
ния - «Старик» или «Коренной», К.В. Тхоржевский обходился инициалами
- «К.Т.» Н.Г. Чернышевский прятался за псевдоним «Старый Трансформист»,
ещё «изящнее» скрывали свои имена музыкальные рецензенты «Саратов­
ского Дневника»: И.А. Песков - за латинские буквы «Mezzo Тепоге», а Л.И.
Винярский - за нотку «Re». Естественно, читатели не знали, кто есть кто, а
мы почерпнули расшифровки псевдонимов из вышедшей в 1924 году (тира­
жом всего 50 экземпляров) брошюры С.Д. Соколова «Опыт словаря псев­
донимов и инициалов саратовских писателей».
Скажем пару строк о двух наиболее активных сотрудниках «Саратовско­
го Листка», дабы понятнее стало, в какую компанию неординарных людей
попал Иван Петрович, переступив порог редакции.
Иван Парфёнович Горизонтов, родом из Балашовского уезда Саратовс­
кой губернии, сын священника, учился в Саратовской духовной семинарии,
из которой, однако, исключён в 1866 году «по неблагонадёжности к духовно­
му званию». Неблагонадёжность выразилась в неверно расставленных ак­
центах в сочинении на тему «Различие между учениями идеалистов и мате­
риалистов». Исключённому по суду семинарского начальства предстояло
приписаться либо к крестьянскому, либо к мещанскому сословию, но в это
время в Саратове открылись педагогические курсы, и он два года постигал
премудрости педагогики. Затем поступил в Петербургский университет, но и
там проучился недолго: за участие в студенческих волнениях в марте 1869
года арестован и выслан под надзор полиции на родину, в Саратовскую губер­
нию. Через три года надзор сняли и разрешили поступить в любой провинци­
альный университет. К тому времени революционная горячка с него слетела,
он поправел, занялся журналистикой, публикуя в «Саратовском Листке» хро­
нику текущих событий, откликаясь на все мало-мальски значимые перемены
в жизни горожан. Лёгкость слога, основательные рассуждения и доброжела­
тельная критика - отличительные особенности пера Ивана Парфёновича.
«Горизонтов был в то время довольно пожилым господином, - вспоминала о
встречах в 1879 году с публицистом лучшей в Саратове газеты его землячка
Валентина Иовна Дмитриева, писательница, автор ставшего хрестоматий­
ным рассказа «Малыш и Жучка», называя его «пожилым», хотя ему к тому
времени едва исполнилось сорок лет. - Когда-то и за что-то он был аресто­
ван, просидел в заключении, был выслан и теперь страдал* жандармобоязнью, которую пытался сообщить и нам. Сначала отечески увещал и пугал нас,
предсказывая, что мы впутаемся в какую-нибудь историю и пропадём ни за
фош, что сестра непременно провалится на экзамене, увлекаясь болтовнёй
этих красных шалопаев... Было много шуток и смеха на нашей скамейке в
Липках по поводу этого неудачного знакомства, и Горизонтова мы с той поры
называли не иначе, как Memento mori (помни о смерти)» (В.И. Дмитриева. Так было. М., Молодая гвардия, 1930, с. 147).
Девушки смеялись над страхами «старика», а каково пришлось ему, ссыль­
ному, вызванному к губернатору Щербакову на беседу, поводом к которой
послужила статья Горизонтова «О даровое обучении детей на спичечной
фабрике Анисимовой в Саратове», опубликованная в столичной «Неделе».
Ссыльный студент возмущался бессовестной эксплуатацией детей на той
фабрике. Щербаков ограничился лишь гневным внушением, а мог бы и «дать
ход делу». Вскоре М.А. Попов, издатель «Саратовского справочного листка»,
предложил Ивану Парфёновичу работать в газете, тот согласился, и с неболь­
шим перерывом (уезжал в Астрахань, там тоже занимался журналистикой)
проработал в саратовской прессе 44 года, до своей смерти в 1913 году.
А вот Сергей Сергеевич Гусев в журналистику пришёл совсем юным, его
даже из Саратовской гимназии исключили «за газетную деятельность», шест­
надцатилетний юноша дебютировал в столичной «Искре», но дальнейший его
творческий путь связан с провинцией. Его талант заметил ещё на школьной
скамье Авдий Иванович Соколов, директор гимназии, а впоследствии - редак­
тор «Саратовского Листка». Гусеву не давалась математика, из-за неё он си­
дел два года в третьем классе, впрочем, не особенно унывая: вместе с товари­
щами затеял выпуск гимназического журнала «Добрые намерения», «изда­
ли» тринадцать номеров. В 1873 году, девятнадцати лет от роду, поехал он в
Казань, поступать в университет, но так как у него не имелось аттестата зрело­
сти, ему предстояло прежде выдержать испытание в 1-й казанской гимназии.
Мечте о высшем образовании не суэдено было сбыться: на экзамене в гимназии
срезался... После чего... посвятил себя полностью литературной деятельнос­
ти, посылая статьи и фельетоны чуть не во все столичные и провинциальные
газеты: «Голос», «Русская Правда», «Порядок», «Развлечение», «Московский
листок», «Новороссийский Телеграф», «Молва», «Пчела», «Стрекоза». Он один
из немногих литераторов, живший единственно на гонорары. На рубеже 18701880 годов Гусев хлопотал о разрешении издавать в Саратове карикатурный
журнал «Комар», ему не позволили: мноте побаивались его остроумных шу­
ток - в его фельетонах, публиковавшихся в «Саратовском Листке» по четвер­
гам, фигурировали в карикатурном виде все видные общественные деятели
города. Насмешливая нотка и умение подметить и разработать сатирическую
сторону всякого явления - характерная черта Гусева как писателя.
Несомненно, у Сергея Сергеевича, несмотря на то, что он годился ему в
сыновья, Иван Петрович многому научился как журналист: в творчестве не
возраст определяет влияние, а мера таланта. Вероятно, искорки юмора,
рассыпанные по статьям Ларионова, зажглись от пламени гусевской разя­
щей сатиры, но характер Ивана Петровича, добрый и доброжелательный,
не позволял задевать самолюбие ни героев публикаций, ни читателей. А вот
с Гусевым обиженные даже судились, дело доходило и до Сената; к счас­
тью для сатирика, всегда разбирательства складывались в его пользу. Са­
тирические высказывания для Ларионова не составляли главного, он их
применял как особый эмоциональный приём, когда следовало обратить на
то или иное явление пристальное внимание. «Беседуя» с Иваном Петрови­
чем, я не раз восторгался его мягким и деликатным остроумием. Хочется и
с читателем поделиться длинной вереницей его острот, выписанных из ста­
тей Ларионова, однако ограничимся несколькими примерами.
«В первый ещё раз оркестр играл верно, и мы искренно порадовались этому
нововведению» (из рецензии «Опера «Русалка» на нашей сцене», 5 мая 1881 г.).
«Тут она не виновата, - оправдывал Ларионов певицу Эйбоженко, - злодей
кларнет фальшивил и сбивал её с тона» («Музыкальная заметка», 3 мая 1878 г.)
«Каждый в настоящее время может сам проверить справедливость нашего
сухщения о квинтете, сравнив теперешнее его исполнение с прежним. Какая
громадная разница в результатах! Тогда публика (мы это хорошо помним), будучи
положительно увлечена ансамблем и художественностью передачи пьесы Шу­
мана, заставила ее повторить, а теперь...теперь мы рады были тому, что нако­
нец-то пьеса эта кончилась, и лишь боялись того, чтобы она не была повторена»
(«О квинтетном собрании музыкального общества», 17 ноября 1888 г.)
«Хоры в нашей оперетке не поют, а как-то таинственно жужжат и напоми­
нают собою пчелиный улей, в котором умерла матка. Неужели некому за­
няться ими в нашем городском театре? Право, как-то странно зимою на­
слаждаться жужжанием пчёл» («Музыкальная беседа», 6 декабря 1879 г.)
В газетных статьях тех лет желчи и едкой иронии хватало, особенно
любили журналисты бичевать городские неурядицы. В одном из июльских
номеров 1863 года некто Шпилькин (вероятно, псевдоним) на страницах
«Саратовского Листка» в пух и прах разругал театр Шехтеля (на месте того
театра сегодня драматический театр). 21 июля в «Саратовском Листке» по­
явилось письмо к редактору, за подписью «С.К.» Автор письма заявлял: «Мне
обидно, мне больно, как человеку истинно русскому, что в таком большом горо­
де, как Саратов, где около 80 тысяч постоянных жителей, а теперь в летнее
время и более, где всё живёт и движется торговлею, где протекает кормилица
наша Волга во всём своём величии, где проходят по ней тысячи судов и почти
сотни пароходов, чтобы тут, говорю, в настоящую эпоху всеулучшений в России,
было всё так грязно, так смешно, так жалко, как представляет это ваш хрони­
кёр! Воля ваша, ему нельзя верить, как человеку, который всё чернит».
Хроникёр, по мнению «С.К.», сосредотачивает своё внимание на пустя­
ках. Так, театральный критик пишет: «Покушавши артистических произведе­
ний кухмистера и с успехом треснувшись лбом в столетний дуб (здесь редак­
ция даёт сноску: «В саду Шехтеля столетних дубов и быть не может, потому что
25 лет тому назад на месте сада была степь) или клён, для этого надо иметь
медный лоб, предварительно расквасивши себе нос (...) и испытавши подоб­
ные удовольствия, отправляйтесь в театр». «После таких-то сильных ощуще­
ний, - замечает «С.К.», - хроникёр пришёл в театр, мудрено ли, что ему не
понравилась игра актёров и что он нашёл там всё в превратном виде. В зак­
лючение, г. Редактор, позвольте заметить, что доброму хроникёру нужны фак­
ты, а не фразы и что осуждать бездоказательно не должно, особенно в печа­
ти, памятуя, что с печатным словом должно обращаться честно».
По стилю письма, по манере вести полемику, по мягкому юмору, осуждающе­
му порок и щадящему самолюбие оппонента, строки «С.К.» напоминают статьи
Ларионова. В 1863 году Иван Петрович жил в Саратове, возможно, что за иници­
алами «С.К.» скрылся именно он, но установить авторство «С.К.» вряд ли воз­
можно. Первые корреспонденции за подписью Ларионова (или подписанные
его псевдонимом) появились в «Саратовском Листке» только в 1877 году.
Иногда критик прибегал к развёрнутым метафорам и сравнениям,
чтобы донести до читателя свою мысль без искажения. Предваряя свои
впечатления от постановки оперы Верстовского «Аскольдова могила» на
сцене саратовского театра, он вспомнил случай из своего детства.
«Мы знавали когда-то в Москве одного старичка-француза, бывшего пре­
подавателем французского языка в одном из тамошних учебных заведений
(...) За весёлый, добродушный и откровенный характер этого старика воспи­
танники заведения его очень полюбили и потому с позволения г. Щербо (так
звали этого старика) часто посещали его небольшую, одинокую квартиру». И
далее следует рассказ, как накануне Рождества старичок позволил детям
пойти к нему домой, взять из шкафа в его кабинете вещи для ряжения.
Позволил - и вот что из того вышло.
Щербо пришел домой, засмеялся, глядя, как дети вырядились кто мель­
ником, кто арлекином, кто ведьмою. «Вдруг лицо его омрачилось, глаза оста­
новились на одном предмете, губы его покоробило, и он, не успев окончить
свои mes enfantsL обращённые к детям, машинально протянул руки к како­
му-то старому, поношенному женскому головному убору, надетому на голову
воспитанника, одетому ведьмою. Снял с головы этого ребёнка убор с какимто особенно тихим благоговейным выражением лица. Оказалось, что это был
убор его недавно умершей матери, случайно теперь попавший в руки детей...
Эпизод этот пришёл нам на память во время бытности нашей в театре на
исполнении оперы «Аскольдова могила» (7 мая). Да, тут мы поняли страдания
бедного старика, увидавшего головной убор бесконечно любимой им матери
на ребёнке, игравшем роль ведьмы; мало того, мы почти те же чувства испыты­
вали в тот вечер, увидавши на сцене искажение столь близкой русской душе
музыки одного из лучших наших народных композиторов. Желали бы мы знать,
чем руководствовалась дирекция, ставя так невыразимо небрежно на сцену
эту мать опер русских «Аскольдова могила»? Чем провинился перед нею этот
необыкновенно удачный почин в истории русской оперы, сделанный Верстовским в 20-х годах настоящего столетия, почин, который так сразу и так горячо
был принят русским народом к своему сердцу, так понят ею душою и инстинк­
тивно оценен им, наперекор всем книжникам и фарисеям нашей критики? Если дирекция не находит, не чувствует музыкальных, чисто национальных кра­
сот этой оперы и ставит её на сцену против своей воли, против своих убежде­
ний, то зачем же она в этом случае кривит душою? Мы её вполне освобождаем
от такого насилования своих мнений, от такого преступления ея совести. Пусть
она лучше не ставит этой оперы вовсе, чем ставит её так нехотя, так неумело и
так небрежно. Но неужели же русская публика «Аскольдовой могилы» - эти
люди, столь верно, хотя и инстинктивно понявшие элемент народности в
музыкальных нумерах этой примитивной русской оперы, сочувственным своим
приёмом сделавшие возможным дальнейший ход развития у нас истории опер­
ной музыки, неужели вкусы русского народа не заслуживают большего внима­
ния со стороны русской же оперы г. Медведева? Да и мною ли у нас опер, чтобы
так непростительно свысока относиться к постановке их на сцене! Выходя из
театральной залы, нам пришлось слышать голоса из верхнего яруса, кричав­
шие: «не надо, не надо больше!» Мы охотно присоединяемся теперь к такому
требованию лиц, произносивших эти слова. Большинство же великодушной и
скромной нашей публики выразило свой протест к этой пародии «Аскольдовой
могилы», которая была так прекрасно представлена здешнею труппою 7 мая,
только лишь тем, что, не будучи в состоянии дослушать её до конца, многие
слишком рано уехали из театра, утешая себя может быть клятвою никогда в
оперу вперёд и не заглядывать...»
Увы, и через век на саратовской сцене случаются казусы похлеще не­
брежной постановки оперы. Весной 2000 года зал Саратовского театра
оперы и балета огласился негодующими криками зрителей: «Позор! До­
лой!». Так любители оперы протестовали против надругательства дирижёра-постановщика Юрия Кочнева и режиссёра Дмитрия Белова, «модерни­
зировавших» оперу П.И. Чайковского «Евгений Онегин»: главный герой при­
езжает в гости к Лариным на поезде, дом залит электричеством, дуэлянты
стреляются из лазерных бластеров, а Ленский - тот вообще расхаживает по
сцене в... тюбетейке. Что сказал бы Ларионов, увидев такое отношение к
шедевру русского оперного искусства?
«Одно из тамошних учебных заведений в Москве», о котором упоминает
Иван Петрович - это Первый московский кадетский корпус, куда его отдали
девятилетним мальчиком постигать «науку побеждать». Учили там, несмотря
на пушкинскую реплику, не чему-нибудь и не как-нибудь: будущим офице­
рам преподавали Закон Божий, языки: русский, церковнославянский, фран­
цузский, немецкий; арифметику, алгебру, геометрию, тригонометрию, ана­
литическую геометрию, физику, механику, естественную историю, историю
российскую и всеобщую, географию, законоведение, статистику и, естествен­
но, военные науки. (Еще он самостоятельно выучил английский язык: 13
августа 1882 года, во время летнего затишья музыкальной жизни, Иван
Петрович опубликовал в «Саратовском Листке» переведённый им с англий­
ского рассказ Эммы Росси «Отелло», позаимствовав текст из петербургс­
кой газеты «St. Petersbourger Herold»).
Но Ване и этого показалось мало: он стал брать уроки игры на фортепиа­
но у капельмейстера Л.П. Ящукевича, от него же почерпнул и первоначаль­
ные сведения о гармонии. В кадетском корпусе юный музыкант с удоволь­
ствием пел в ученическом хоре (впоследствии он станет его регентом). Не
потому ли с особенным пристрастием Ларионов освещал концерты хоров?
Критика его, нелицеприятная и жёсткая, служила одному: правде, шла ли
речь о коллективе или же об отдельном исполнителе, хорошем знакомом
рецензента или же заезжем гастролёре. «Да не оскорбится певица нашим
искренним мнением об её пении, - «подслащивал пилюлю» Иван Петрович
критикуя солистку Лукину (во время гастролей русской оперы г-на Медведева
в мае 1878 года). - Мы не простили бы себе никогда, если бы позволили себе
сказать неправду». «Далась ему эта правда, - скептически заметит нынеш­
ний обыватель, воспитанный на компромиссах, взращённый в атмосфере
беспринципности . - Ему-то что с того?» А то, что рецензент старался не для
себя , а «пользы для»! «Если эта певица, - заключал он о Лукиной, - сейчас
же не обратит всего своего внимания на исправление по крайней мере хоть
постановки своего голоса, то она навсегда и очень скоро потеряет его».
Своё кредо музыкального критика Ларионов сформулировал в «Музы­
кальных арабесках», опубликованных в «Саратовском Листке» 22 марта
1884 года: «Во всё время многолетней деятельности нашей в качестве му­
зыкального хроникёра местной печати мы стремились постоянно обстав­
лять мнения наши верными научными данными и никогда не прибегали
для большей убедительности доводов к искажению научных фактов. Каем­
ся, что щекотливость наша в этом отношении доходила иногда до крайности,
и читатели может быть подчас и позёвывали над ссылками и выносками,
обильно подкреплявшими наши статьи. Что делать! Таков уж приём, из­
бранный нами для беседы с читателями. Строгое отношение к делу мы
ставили девизом наших статей. В этом отношении La предпочитал лучше
оказаться педантом добросовестности, чем быть обвинённым ^-отсутствии
её. Точно так же добросовестно относился к своему делу и наш товарищ по
музыкальной хронике, покойный И.А. Песков».
Иван Петрович обладал редким даром - о сложных вещах писать просто
и ясно. Для примера приведём его «урок музыки», данный им на страницах
«Листка» 9 июля 1878 года по поводу приезда в Саратов известного музы­
коведа Александра Никитича Буховцева, намеревавшегося прочитать лек­
ции о фортепианной фразировке. Предваряя выступление музыковеда, Иван
Петрович и попытался объяснить неискушённому читателю, что такое фортепианная фразировка. По-моему, это ему блестяще удалось.
«Представьте себе, что если бы кто-нибудь прочёл вам образцовое про­
изведение Пушкина, Лермонтова, Гоголя или Некрасова в высшей степени
неправильно, как-то: не останавливался бы на знаках препинания, сливал
бы окончание одной фразы с началом другой, придаточные и вводные пред­
ложения произносил бы одним голосом с главными, слова меньшего зна­
чения произносил бы с большим ударением, чем слова, заключающие в
себе главный смысл фразы, и прочее, и прочее. Что бы вы сказали о таком
чтеце? - Вы бы сказали, что он хотя и бойко, но нехорошо читает. Вы бы не
могли ничего понять из его чтения, он не способен был бы передать вам
содержания поэтического произведения.
Но словесное поэтическое произведение может быть и не слушано вами,
вы можете узнать всю глубину его содержания, прочтя сочинение про себя.
Чтение вслух словесного произведения, его, так сказать, спутанность, есть
некоторого рода роскошь. Вы можете в тиши кабинета, читая про себя сочине­
ние, вполне наслаждаться глубиною мысли поэта или философа. В музыке же
исполнение пьесы вслух составляет коренную необходимость, а не роскошь
этой области поэзии. Представьте же себе теперь артиста, который при испол­
нении пьесы неправильно делал бы остановки на музыкальных предложени­
ях, придавал бы значение звукам второстепенным во фразе в ущерб главным,
соединял бы то, что должно быть разъединено, и напротив, разделял бы то,
что должно быть соединено и проч. и проч. Что бы вы сказали о таком артисте?
- Вы сказали бы, что он бойко играет или поёт, но фразирует дурно. Вы не
могли бы ничего понять из его пения или игры на инструменте; он неспособен
был бы передать вам содержания музыкального произведения.
Надеюсь, что аналогиею этою мы вполне объяснили даже и не музы­
кальным читателям нашим слово фразировка, его значение и важность
для всякого не только мало-мальски играющего на каком-нибудь инстру­
менте, но и для лиц, не знающих музыки, но интересующихся ею».
Случалось Ларионову, защищая истину, вступать и в полемику с обозрева­
телями из конкурирующей газеты - «Саратовского Дневника». Так, рецен­
зент «Дневника», скрывшийся за псевдонимом Ре, утверждал, что «первая
обратила внимание на употребление педали в фортепианной игре Венская
консерватория и даже предложили одному из своих профессоров, г. Гансу
Шмидту, устроить публичные лекции по этому поводу». Ларионов возразил:
«Лист, Мошелес, Тальберг, Мендельсон, Фильд и в особенности А. Ру­
бинштейн - вот кому скорее всего принадлежит честь почина в этом деле, а
не Гансу Шмидту. Да к тому же Ганса Шмидта в музыкальном мире никогда
и не существовало». Дабы не быть голословным, он перечислил 16 Шмид­
тов, Щмиттов, Шмитов, Шмидов, известных музыкантов, и среди них, дей­
ствительно, Ганса не оказалось.
Полемику Ларионов, в отличие от оппонентов, вёл, не отвечая на выпа­
ды лично против него: «Что же касается до резкостей раздражённого г. Ре,
посланных им в балладе своей по нашему адресу, то на них мы отвечать не
станем, так как мелочами заниматься не хотим».
За псевдонимом «Ре» скрывался Л.И. Винярский, товарищ Ивана Петро­
вича по местному отделению Императорского Русского музыкального обще­
ства. Выпады против себя Ларионов пропускал, как говорится, мимо ушей, но
не мог молчать, когда его оппонент задевал честь русской музыки. 8 сентября
1885 года в статье «Миниатюрный оркестр» Иван Петрович «поставил на
место» рецензента из «Дневника», допустившего некорректное высказывание
в адрес русского народа: «Наши русские рапсоды любили свою бандуру и, как
известно, под звуки её сложили множество превосходных былин и дум, - как
например - недавно исполненную здесь г-ном Славянским замечательную
былину «Благословите, братие, про старину сказать» и много других. Это
обстоятельство слишком общеизвестно, а не известно оно разве только тако­
му критику, как г. Винярский, который недавно заподозрил весь русский на­
род в отсутствии музыкального дарования».
А задетое самолюбие - мелочь, главное - прояснить истину. И потому счи­
тал, что работу надо выполнять честно - или не браться за перо вообще. Ре­
цензент «Дневника» Mezzo-Tenore назвал голос одной певицы фальцетным,
сославшись на «Карманный музыкальный словарь». Ларионов, опираясь на
солидные музыковедческие труды, поправил коллегу, пояснив, что женского
фальцета нет: «Фальцет, происходящий от латинского слова faux, faucis - что
значит горло, - есть такой регистр мужского голоса, посредством которого муж­
чина, оставляя свой естественный голос, начинает подражать голосу женщины
(...) Подобного рода ошибки всегда ведут к страшной запутанности понятий, к
великому недоразумению не только самих артистов, знатоков своего дела,
привыкших относиться к музыке научно и смотреть на рецензента как на спе­
циалиста, но и не посвящённого в тайны музыкального искусства читателя,
которому рецензент, несмотря даже на страсть свою к красному словечку, обя­
зан всегда сообщать полезные, научные сведения по музыке или не сбивать
его по крайней мере хоть с тех-то знаний, которые им были уже приобретены
прежде. (...) Рецензия, вместо того, чтобы соединять публику с искусством, ещё
более стала разъединять их... В чём же заслуга рецензии?»
Иногда дилетанты, пытавшиеся рассуждать о музыке, раздражали Ива­
на Петровича нелепостью своих умствований, однако он, отвечая на критику,
терпеливо разъяснял, в чём они заблуждаются. Так, однажды
г. Аристов в
«Дневнике» попытался уличить Ларионова в... некомпетентности по одному спе­
циальному вопросу. Иван Петрович, по пунктам опровергнув доводы Аристова,
прибег в споре и к мягкой иронии: «Принимаясь возражать, вы не знаете даже
первого шага в гармонии - учения об интервалах! Как же я буду вам возражать,
когда даже увеличенной септимы в музыке и не существует?! Прочтите учебник
хоть Рихтера (в русском переводе издания 1868 г., стр. 4-я) или хоть Чайковского
- и вы убедитесь, что септим в музыке только три: большая, малая и уменьшен­
наяг, а увеличенной септимы и на свете не существует. При такой вашей невинно­
сти в музыке я право боюсь продолжать свою речь - уж поймём ли мы друг
друга?.. Нечего делать, хоть поневоле, а должен я продолжать...»
Надо сказать, и первая заметка, опубликованная им в «Саратовском
Листке» 20 марта 1877 года, родилась из чувства протеста: некто г-н Н. Н-въ
упрекнул хор любителей под управлением Гельма в том, что «хор его сшит
на живую нитку». Доказав несостоятельность такого мнения, Ларионов уве­
рил читателя, что голословная критика г-на Н. Н-ва «скорее доказывает
отсутствие слуха у критика, чем у певицы», а «г. Гельм доказал как свою
способность составлять такие большие концерты, так и способность публи­
ки сочувственно к ним относиться».
Впрочем, критик Ларионов не отличался излишней прямолинейностью.
Не кривя душой, он строго судил профессионалов, делая скидки любите­
лям, предлагая и своим коллегам-критикам не хвалить чрезмерно и не ру­
гать безоглядно тех, для кого сцена - отдохновение души: «Ведь можно
одинаково оскорбить человека как излишнею похвалою, так и излишнею
требовательностию». Гейне сказал: «Они меня много терзали, // И бледен я
стал, и худой. // Одни - своей глупой любовью, // Другие - своею враждой».
(...) Во всяком случае, нельзя требовать от любителя всего того, что мы
можем и имеем право требовать от артиста; нельзя требовать от начала его результатов и применять одинаковый критериум к тому и другому. Мы
никогда, конечно, не оправдаем лести, высказанной в печати любителю, так
как лесть вообще «гнусна и вредна», а в этом случае в особенности, но мы
не можем также оправдать и неумеренности в порицании деятельности
любителя, по самой сущности своей не могущей быть совершенною». («Са­
ратовский Листок», 22 марта 1884 г.).
Бережно подходил Иван Петрович и к юным артистам, замечая, что «если
мы будем дебютантов запугивать при первом их появлении, то мы должны
будем постоянно пробавляться старыми, треснутыми голосами». А уж от «ста­
ричков» требовал мастерства и самоотдачи. По поводу нестройности одного
из гастролировавших у нас оркестров он и слушать не хотел оправданий: «Нам
на это могут возразить, что кларнету трудно брать верно такие низкие ноты,
какие написаны Глинкою в репликах пению вышеприведённой арии; а мы на
это ответим, что нам какое до этого дело - по пословице: назвался грибом полезай в кузов». («Музыкальная заметка», 3 мая 1878 г.)
За двенадцать лет журналистской деятельности Ларионову пытались
возражать в прессе считанные разы: авторитет его держался как на ис­
ключительном знании истории и теории музыки, так и на собственном профес­
сионализме он обладал приятным тенором, играл на фортепиано, умело дири­
жировал хорами и оркестром, знали его и как композитора, автора романсов и
оперы «Барышня-крестьянка». Успеху Ларионова-критика способствовала и
цельность его натуры, следовавшей завету К.Н. Батюшкова: «Живи, как пишешь,
и пиши, как живёшь, иначе все отголоски твоей музы будут фальшивы».
В 1850-е годы, в бытность свою воспитателем во Втором московском ка­
детском корпусе, Ларионов продолжил своё музыкальное образование: изу­
чал гармонию, контрапункт и инструментацию под руководством известного
контрапунктиста Р.А. Славика, у него же брал и уроки пения. Тогда же начал
сочинять музыку, написал несколько романсов: «В поле ветер веет», «Зву­
ки», «Чувства художника», «Прости». Некоторые из них публиковались, а ро­
манс «Звуки» исполняла в один из своих концертов известная контральто
санкт-петербургской оперы Д.М. Леонова (примадонна контральто Импера­
торской Санкт-Петербургской оперы Д.М. Леонова приезжала в Саратов в
июле 1864 года, исполнив на сценах городского театра и Благородного со­
брания сцены и дуэт из оперы «Запорожец за Дунаем» и романс «Мне всё
равно»). Там же, в Петербурге, Иван Петрович совершенствовал своё вокаль­
ное искусство под руководством известного итальянца Ринкони (как-то в ре­
цензии он обмолвился: «итальянцы научили петь весь мир»). В городе на
Неве, но позднее, в 1875 году, познакомил он зрителей со своей оперой.
5 мая 1876 года на странице «Саратовского Листка» появилась коррес­
понденция «Для любителей пения вообще и народного в частности», под­
писанная Ни-на-но. Кто скрывался за сими буквами, выяснить не удалось, а
посвящена статья возвращению в Саратов Ивана Петровича Ларионова.
«Прислушайтесь к пению наших горных жителей, - и если вы любите народ­
ность и дорожите её проявлениями, - вы крепко пожалеете, что дома, в своём
городе, не находите её самого важного источника - родной песни, - так начал
повествование автор корреспонденции, имея в виду под горными жителями
саратовчан, чьи домишки приютились на склоне Соколовой горы. - Тем-то с
большим оживлением и отрадой слушается родное пение от заезжих к нам
певцов-композиторов, изучавших продолжительное время русские мотивы в
настоящих их источниках, собиравших песни и их напевы там, где они не подда­
ются переделкам и коверканьям. Так, на днях, мы с удовольствием услышали,
что одним из подобных немногих распространителей, собирателей и хра­
нителей русской народной песни - Иваном Петровичем Ларионовым будет в
непродолжительном времени дан музыкальный вечер в театре Барыкина.
Мы знаем, что г. Ларионов давно уже и серьёзно изучает музыку вообще
и народную песню в особенности. В марте прошлого 1875 года в СанктПетербурге, на сцене художественного клуба он ставил свою первую оперу
«Барышня-крестьянка», сюжет которой заимствовал у Пушкина, но вся по­
стройка пьесы, как по тексту, так и обстановке, принадлежит автору оперы.
Содержание её: - Действие происходит в начале нынешнего столетия. Одна
барышня (Муромская) ради разнообразия в своей простой сельской обста­
новке переодевается в костюм крестьянки и идёт в лес в то время, когда
отец её там же производит охоту. Здесь она, в стороне от собирающих грибы
крестьянок, у избушки лесника, встречается с молодым барином соседом
(Берестов), который тут же выделяет её своим вниманием из ряда других,
не сразу узнавая, что она барышня... Случайность несчастного падения с
лошади её отца (Муромского) выдаёт инкогнито девушки.
В этом двухактовом произведении, очень простом по несложности за­
вязки и психической драматичности действующих лиц, г. Ларионов провёл
очень удачно в музыкальном отношении полнейшее разнообразие русских
мелодий - в дуэтах, соло, особенно же в хорах «Охотники», «Крестьянки и
охотники» и «Хоровод». Музыка и пение «Барышни-крестьянки» товари­
щеским кружком певцов и художников санкт-петербургского художествен­
ного клуба и посетившей публикой встречены были с живейшим сочувстви­
ем и горячими аплодисментами автору.
Господин Ларионов начал свою первую музыкальную работу под руковод­
ством известного Славика, собирал русские песни и их напевы по России, изучал
пение и за границей. Появившись в нынешнем году на непродолжительное вре­
мя в Саратове, он ревностно принялся за распространение русской песни и
правильной обработки и постановки голосов между любителями пения и у нас,
давая уроки во многих домах. На днях, как говорят, он ставит лучший, полный
музыкального разнообразия хор «Охотников» из своей оперы «Барышня-крес­
тьянка»*, представляющий целостно-выдержанную музыкальную картину охо­
ты, где между исполнителями выступают любители и любительницы, хотя и не­
давно начавшие свои занятия под руководством г. Ларионова, но свежесть, до­
вольная постановка их голосов даёт право публике рассчитывать на хорошее,
сердечное, правдивое русское пение. В состав концерта входят, кроме того, из
сочинений г. Ларионова «Калинка», романс, в основу композиции которого по­
ложена русская песня, бьющая своей неподдельной правдой; один из поэтич­
ных дуэтов (сопрано и тенор) оперы «Барышня-крестьянка», ще принимает уча­
стие сам г. Ларионов. Романсы «То не ветер ветку клонит» (соло-тенор), музыка
Варламова, и «Тучи чёрные собираются» (соло-контральто), музыка известного
виолончелиста Циприано Ромберга. Хор и песня из известной оперы «Асколь­
дова могила», сочинение Береговского - «При долине берёза белая стояла».
Полноту и большую гармонию хоров восполняет оркестр г. Винярского,
который занялся с особенным, ему свойственным участием и теплотой к
музыке «Барышни-крестьянки».
Объявляя, что концерт Ларионов устраивает с благотворительной це­
лью и зазывая слушателей, рецензент заключает: «Дело публики ко всему
этому отнестись так или иначе, а дело местной музыкальной критики выс­
казать затем своё правдивое слово на столбцах того же «Саратовского Ли­
стка», в интересе прежде всего русского пения».
* Сведений о том, ставилась ли в Саратове опера целиком, обнаружить не уда­
лось. 3 июня 1881 года «Саратовский Листок» извещал: «Мы слышали, что опера И.П.
Ларионова «Барышня-крестьянка», которую предполагалось поставить в бенефис
артистов, снята с репертуара её автором».
Однако рецензии на концерт, в котором Иван Петрович исполнил дуэт из
своей оперы (с Е.А. Тихменевой) и пропел «Калинку», не последовало. Только
с мая 1878 года, когда в Саратове гостила русская опера Медведева из
Казани, наша пресса обрела серьёзного и постоянного музыкального обо­
зревателя, не обходившего вниманием ни одного мало-мальски заметного
события на профессиональной или же любительской сцене. Читатель, ко­
нечно же, догадался: этим толкователем сценической жизни стал Иван
Петрович Ларионов, по вечерам спешивший на концерт или премьеру опе­
ры, а утром доставлявший в редакцию свой отклик. Покинем и мы стены
редакции и вместе с Иваном Петровичем отправимся в Коммерческое со­
брание, зрительный зал которого запомнил и великие имена, и великолеп­
ную игру местных артистов и музыкантов.
БЕСЕДА ВТОРАЯ
КОММЕРЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ
В 1870-х - 1880-х годах многие музыкальные новости начинались словами:
в зале Коммерческого собрания состоится концерт... И ни разу не указывался
адрес в газетных объявлениях: видимо, саратовчане хорошо знали, где распо­
лагалось Коммерческое собрание. Адрес-календарь помог мне разыскать дом,
где интеллигенция прошлого века наслаждалась музыкой - угол Гимназического
переулка и Соборной улицы. Да это же нынешний Дом офицеров! - громозд­
кое здание оригинальной архитектуры обок с восточной гранью Липок.
Правда, в первые годы жизни Ларионова в Саратове тут стояли два ма­
леньких здания. Настолько маленьких, что посетители танцевальных вечеров,
толпившиеся в зале, рисковали провалиться на головы бильярдных игроков в
нижний этаж, ибо пол в танцзале прыгал вместе с танцующими. Потому-то в
1864 году стараниями старшин клуба к дому пристроили новый танцевальный
зал. «Зала ещё не совсем отделана - в ней производятся лепные работы для
украшения потолка, - сообщал репортёр Б.Л. в номере «Саратовского Листка»
от 18 октября и так оценивал новостройку: «Помещение клуба выиграло очень
много: расположение комнат весьма удобно и просторно; лестница очень кра­
сива; самая танцевальная зала (белая с золотом) представляет несколько
удлинённый четвероугольник, освещена огромными окнами и может с удоб­
ством поместить весьма значительное число посетителей». (...) Коснулся ре­
портёр и недостатков. Во-первых, в танцзал вёл только один вход (второй, из
дамской уборной, выходил на ту же площадку), да ещё «входная дверь чрезвы­
чайно мала в сравнении с величиною окон, и над ней устроены хоры для орке­
стра, который, говорят строители, негде было бы поместить иначе; мы увере­
ны, что во время большого стечения публики в этих дверях будет постоянная
давка, так как это единственное сообщение с остальными комнатами клуба».
На рубеже веков здание клуба и соседнее с ним объединили под одной кры­
шей, надстроили этаж - и получилось... Коммерческое собрание, знакомое
уже жителям начала XX столетия. Современники же Ивана Петровича видели
его совсем другим - таким, каким оно, здание, предстало взору Каменного
Гостя - друга Ларионова, обозревателя «Саратовского Листка» Ивана Парфёновича Горизонтова («Очерки и картинки», 16 октября 1888 года):
«Наружное антре клуба возмутительно: грязное, тёмное и всегда набитое
кучерами и извозчиками, которые, сидя, лёжа и вообще принимая всевоз­
можные свободные позы, курят махорку и до такой степени продушивают
табаком и собственным запахом вход в клуб, что положительно противно
становится пройти это незначительное пространство. Самоё помещение клу­
ба, подобно его самым дряхлым членам, опустилось и загрязнилось: стены
комнат, в которых играют в карты, облупились и долгое время поражали посе­
тителей клочками оборванных шпалер, которые теперь подклеили неподхо­
дящими под цвет кусочками. Печные форточки коптят и эта копоть длинными
полосами легла по шпалерам - словом, клуб наш, благодаря небрежности
старшин, превратился в кабачок». Далее И.П. Горизонтов сравнивает наш
клуб с астраханским, в последнем - чистота и опрятность, всюду ковры, цве­
ты, фонтаны, и заключает: «Пора бы и Саратову иметь коммерческий клуб,
достойный такого большого и торгового города, ведь как хотите, а обстановка
и внешние условия нашего существования влияют и весьма значительно на
образование наших привычек и характера».
Голос журналиста услышали власти - и Саратов в начале XX века приобрёл
новое здание. Ларионов его не увидел. В своих рецензиях он никогда не сето­
вал на облик клуба, сосредоточиваясь исключительно на сцене. За два десяти­
летия музыкант повидал здесь немало, познакомился и с именитыми гастро­
лёрами, и со своими земляками, одарёнными хотя и не столь большим талан­
том, как европейские «звёзды», иногда наезжавшие в Саратов, однако добро­
совестно трудившимися на ниве просвещения соотечественников.
Ивана Петровича не гипнотизировала магия имён, кто бы ни выступал он прежде всего оценивал игру или голос в данный момент, и если находил
огрехи - так и говорил, не боясь возбудить неудовольствия публики, зачаро­
ванной громким именем.
В последних числах 1883 года столица Поволжья жила ожиданием: к
нам едет скрипач-виртуоз Пабло Сарасате. Знаменитого испанца сравни­
вали с непревзойдённым Паганини, а о том, как кумир европейских столиц
собрался посетить Саратов, ходил анекдот: будто бы маэстро, узнав, что в
глубинке России есть город, созвучный и его имени, и названию его родного
города (он - уроженец Сарагоссы), воскликнул: «Я должен туда поехать!».
Так ли, не так ли, а 28 декабря концерт феноменального скрипача состоял­
ся на сцене Коммерческого собрания. И что же сказал Ларионов под
впечатлением игры испанца? Конечно, он попал под обаяние сарасатовского смычка. В «Саратовском Дневнике» через день после концерта он
отмечал: «Публика была в таком восторге, в каком редко нам приходилось
её видеть. Овациям артисту конца не было и в благодарность за эти искрен­
ние овации публики Сарасате сыграл ещё несколько мелких пьес сверх
программы, назначенной для концерта. Хотя эти последние пьесы оказа­
лись в свою очередь ровно весьма замечательны по исполнению, но одна
из них наиболее осталась в нашей памяти по своему содержанию: это фантазия на русские темы, сочинение Вьетана. Сарасате исполнил её вы­
разительно по идее и роскошно по технике».
Обстоятельный обзор Ларионов опубликовал неделю спустя в «Сара­
товском Листке», прослушав и второй концерт Сарасате. Отдав должное
виртуозности, он попытался «алгеброй поверить гармонию». И вот какие
мысли навеял спокойный анализ по прошествии нескольких дней, когда
впечатления улеглись.
«Мы знаем одного весьма замечательного молодого скрипача в Петер­
бурге, который, по выходе из консерватории, присмотревшись к игре Сара­
сате, применил методу его аппликатуры к своей игре и в короткое время
достиг весьма полезных результатов.
Главнейшая, замечательнейшая сторона таланта Сарасате заключает­
ся именно в виртуозности его и только в этом последнем отношении нет ему
равного на свете. Идеи содержания глубокого, мирового высоко-поэтичес­
кого, требующие от артиста не только лирического, сколько этического и
драматического склада таланта, не так свойственны душе Сарасате, но зато
везде, где требуется выражение идей более простых, несложных, доступ­
ных большинству людей, Сарасате является прекрасным выразителем их.
В концертах его все пьесы содержания не особенно великого, а меньшего,
как-то: андалузская серенада, цыганский напев, ноктюрн Шбпена, русская
фантазия и проч. прошли гораздо художественнее по выразительности».
Быть может, два концерта - слишком мало для глубокого и правильного
анализа? К сожалению, испанец этим и ограничился, о чём Ларионов пове­
дал читателям: «Мы слышали, что Сарасате не жалеет, что побывал у нас:
он очень доволен приёмом здешней концертной публики. Ему хотелось дать
здесь третий концерт, но... особые отношения его к одному из сопровожда­
ющих его в пути личностей воспрепятствовали тому. Мы не хотим говорить
здесь об этих отношениях, так как они переданы нам по секрету».
В начале марта на страницах «Саратовского Листка» Иван Петрович
вновь вернулся к размышлениям о технике и таланте артиста, обозревая
концерты Софии Ментер, прозванной журналистами «богиней музыки». При
ином мнении об игре пианистки остался Ларионов: «Голос Патти феноме­
нален, но она поёт равнодушно; смычок Сарасате прекрасен, но только для
более или менее мелких вещиц; руки Ментер вполне обладают инстру­
ментом, но душа её бедна музыкальными идеями. Из этого сравнительного
анализа трёх артистических личностей неизбежно вытекает мысль о том,
что техника не есть ещё музыка, она не есть ещё конечная цель искусства.
Техника есть только необходимое средство для достижения музыкальных
целей. Лишённая идеи, музыкальная техника совершенно беспомощна и
жалка: в этом жалком виде ей по-настоящему следовало бы и показывать­
ся. Безыдейная техника есть только виртуозность, но не музыка; скажем
ещё яснее - это есть фокусничество - глупое, бесцельное, антипатичное
человеческому разуму.»
«На вкус и цвет друзей нет». Так-то оно так, однако вкус может быть и
дурным. Иван Петрович не просто декларировал: вот это - хорошо, а то плохо, но из статьи в статью учил читателя понимать музыку, отличать истин­
ное искусство от искусной подделки. Поводом для разговора служили, есте­
ственно, концерты, причём рецензент «Листка» предлагал вслед за ним ви­
деть настоящие таланты и среди местных музыкантов. 2 апреля 1878 года в
зале Коммерческого собрания прошёл концерт хоровой капеллы под управ­
лением саратовчанина Гельма. Отметив, что хормейстеру удалось в короткий
срок составить хор и достаточно подготовить его к исполнению таких трудных
и капитальных произведений, как сочинения Генделя, Керубини, Моцарта,
Шумана и Михаила Гайдна, Иван Петрович пригласил читателя поразмыш­
лять вместе с ним о классической музыке. Послушаем и мы музыканта.
«Музыка, носящая название классической, по мнению большинства не толь­
ко нашей, но и иностранной публики, составляет синоним чего-то скучного,
вялого, риторического, несоразмерно-продолжительного и потому не всегда
терпеливо ею выносимого. Откуда родилось в публике такое убеждение и име­
ет ли оно какое-нибудь критическое оправдание - вот вопрос, который неволь­
но должен заинтересовать всякого, желающего проникнуть в тайны музыкаль­
ных ощущений той публики, которая посещает наши концертные залы.
Музыкальные знатоки (а в том числе и некоторые музыкальные крити­
ки) за такое убеждение публики без церемонии обзывают её «чернью не­
просвещённой» и другими подобными названиями, забывая те, полные
значения, страницы истории музыки, доказывающие, что мнения публики,
столь ими неуважаемые, часто порождали новые музыкальные школы, от­
крывали новые горизонты, давали новые направления искусству, влиявшие
на историческое развитие».
Далее, в сноске, Ларионов говорит о том, как композитор XVI века Пале­
стрина, прислушавшись к мнению публики, произвёл реформу в церковной
музыке, введя в неё мотивы светских песен. Ныне этот стиль известен под
именем старого итальянского стиля. Этим стилем воспользовалась и
наша церковная музыка в лице Бортнянского.
«Нас всегда удивлял этот антагонизм между знатоками музыки и публикою, продолжает Ларионов. - Нам всегда казалось, что в основе его лежит глубокое
недоразумение с обеих сторон, порождаемое неясностью понятия, соединяе­
мого с словами классическая музыка. В самом деле, вряд ли кто в состоянии
толково объяснить значение этих слов. При определении этого сорта музыки
никто никогда не указывает какого-нибудь внутреннего признака её, а просто
начинает перечислять имена композиторов более или менее старинных: Пале­
стрины, Генделя, Баха, Глюка, Моцарта, Керубини и других. И выходит, что класси­
ческая музыка есть просто музыка прежних времён.
Не мудрствуя лукаво и установивши таким образом значение классичес­
кой музыки, упомянутый выше антагонизм между знатоками и публикою ста­
новится по крайней мере доступен какому-нибудь критическому анализу.
Понятно, что какой-нибудь Орландо Лассо, живший в XVI веке, хотя бы и
пользовался в своё время всемирною известностию за достоинство своих
сочинений, когда-то составлявших красоту так называемой нидерландской
школы и за баснословное обилие своих творений (он написал - шутка ска­
зать! - 1600 произведений церковной музыки), или какой-нибудь Адам де
Фульда, живший в XV столетии и ещё больше, чем Лассо, написавший духов­
ных гимнов и псалмов (издано 1673 его сочинений) - не могут, несмотря на
всю их великость для своего времени, волновать нас своими произведения­
ми в XIX столетии. Они могут иметь для нас только историческое значение.
Немного найдётся охотников рыться в исторической пыли древних мануск­
риптов, потерявших для настоящего времени всякое значение. Большинству
публики нужно нечто более живое, более соответствующее её внутренней
жизни, её современным чувствам и идеям. И выходит, следовательно, что
чем ближе подходит к нашему времени та эпоха, к которой принадлежит
композитор, тем он для нас становится понятнее, а потому и интереснее. Но
это положение нисколько не исключает силу и значение другого, тоже нео­
провержимого положения, именно чем совершеннее и ближе композитор
отвечает нашим современным чувствам и идеям, тем он для нас дороже и
необходимее. Из этих двух основных положений проистекает общее заклю­
чение, достаточно уясняющее вопрос, поставленный выше, - об антагонизме
между публикою и знатоками, а именно: настолько лишь композитор от­
далённой эпохи может нас заинтересовать, насколько его произведение
отвечает потребностям современных наших чувств и идей.
Отсюда понятна та трудность выбора для концертанта пьес из ряда про­
изведений классической музыки. Надо обладать тонким вкусом, чтобы уметь
составить программу классического концерта и заинтересовать ею публику,
ибо не всё то может быть интересно для публики, что занимает археологаспециалиста. Надо помнить, что многие из произведений классической
музыки даже для людей развитых и глубоко чувствующих музыку, но не специа­
листов, - положительно стали в настоящее время и бессодержательны, и
скучны. У тех же великих композиторов, произведениями которых мы ещё восхи­
щаемся, есть много сочинений, потерявших значение для настоящей эпохи».
Вовремя понять, что нужно эпохе - так же важно, как и заметить ростки
нового. Иван Петрович обладал редким даром предвидения, и где другие,
даже такие знатоки музыки, как Чайковский, видели дурной вкус, он прозре­
вал будущее русской музыки.
Время от времени владельцы театров, увеселительных заведений во
многих городах России (в том числе - и в Саратове) получали такие телеграм­
мы: «Приеду (называлась дата) и буду давать концерт с хором, который одет
будет в старинных богатых костюмах,-так, как пел он при Дворе. Д.А. АгренёвСлавянский». Публика заполняла залы, билеты раскупались мгновенно (впер­
вые капелла Агренёва-Славянского побывала в Саратове в 1866 году, 26 сен­
тября выступив в городском театре, в антрактах: певцы исполнили арии из
оперы Верди «Ломбарда», два романса - «Мне жаль тебя» Варламова и
«Так и рвётся душа» Сетова, «Разлуку» Гурилёва и песню Славянского «Го­
лубка Маша»). Вот как описывает очевидец концерт, данный капеллой Агре­
нёва-Славянского в Покровской слободе 1 ноября 1883 года:
«Около тысячи человек было втиснуто в зал; стояли на окнах, на столах и
где только можно. На улице, вокруг дома, где пел хор г. Славянского, тесни­
лась тысячная толпа, делая вход в зал и доступ к кассе почти невозможным;
на окнах торчали головы любопытных, даже на деревьях под окнами, кача­
ясь и обламывая ветки, гнездились мальчишки-шалуны, среди которых там
и сям виднелись взрослые «парубки», и даже пушистые бороды, желавшие
хотя мельком взглянуть на заезжих к ним «петербургских певцов». Словом,
приезд в Покровск г. Славянского составил событие для жителей слободы,
куда никогда никто из артистов и не заглядывал, довольствуясь соседним с
ней Саратовом. Вся слобода поднялась на ноги и даже степенные старцы,
которые за великий грех считают всякое какое-либо увеселение, даже и те,
к удивлению местного общества, были взволнованы приездом в слободу г.
Славянского и пожелали послушать «старину» и увидеть «стародавние одеж­
ды». Во время концерта восторг слушателей был безграничный: искренний,
повальный смех сопровождал всякую юмористическую песню, оглушитель­
ные хлопанья в ладоши мешали исполнению концерта, а малороссийские
песни, исполненные капеллой, производили бурю восторгов и поощрений».
Провинция изголодалась по зрелищам? Но капеллу русских певцов так
же восторженно приветствовала публика и в Петербурге, и в столицах Евро­
пы, Азии, Америки. Ей рукоплескала не только царская фамилия, но и анг­
лийская королева. От хижины до дворца - везде находил музыкант поклон­
ников своего таланта.
25 апреля 1887 года в большом зале Московского благородного собра­
ния торжественно чествовали Агренёва-Славянского, отмечая 25-летие его
капеллы. Высокопреосвященный Михаил, митрополит Сербский, отслужил
благодарственный молебен. Звучали, как принято в таких случаях, привет­
ственные речи, зачитывались телеграммы. Его императорское высочество
Великий князь Владимир Александрович почтил юбиляра словами: «При­
ветствую достойного и всероссийского певца в знаменательный для него день
завершения 25-летия настойчивого труда на честь и славу русской песни». По
прочтении телеграммы зал стоя пропел народный гимн - «Боже, Царя храни».
Телеграммы поступили из Житомира, Петрозаводска, Чернигова, Сара­
това, Казани, от художника Микешина, от крестьян имения Славянского (они
называли его своим батюшкой-кормильцем, желали счастья, моля Бога о
его здравии), от королевы Виктории из Англии, от учёного Пастера из Парижа,
от композитора Шарля Гуно, от поклонников его искусства из Вены, Белграда,
Праги. Редакция газеты «Стрекоза» в своём приветствии обошлась тремя
словами: «Эй, ухнем! Урррррррррра!» После зачтения сей телеграммы юби­
ляру преподнесли картину Репина под названием «Эй, ухнем!» - прекрасную
иллюстрацию к не менее прекрасной песне юбиляра того же названия.
13 мая газета «Саратовский Листок» перепечатала корреспонденцию
из одной московской газеты, в которой автор возмущался: «народный пе­
вец и его почитатели» в устройстве юбилея «несомненно, пересолили». Не
отрицая заслуг певца, критик замечал: лучше бы музыкант отметил свой
юбилей скромно, в кругу друзей - подумаешь, ездил по Европе, пел перед
королевой... Всемирная слава? Да стоит только тысячу афиш выпустить - и
тебя все знают. «Но господина Славянского или его услужливых друзей укуси­
ла какая-то муха: они вообразили, что он певец не только выдающийся, но
даже великий, каких никогда не бывает, по выражению гоголевского жида, язвил рецензент. - Одно почтенное лицо в своей похвальной речи ему гово­
рит, например, такие вещи: «Песня ваша объединила славян духовно, ибо
во всех славянских землях ныне слышны песни всех славян. И славяне узна­
ют и радости и скорби друг друга, высказанные в песнях».
«Высокопочтенному лицу, слова которого я цитирую, должно быть более
чем кому-нибудь известно, каково в действительности это «духовное един­
ство», и духовное знакомство славян друг с другом. Факт таков, что нет на
свете более глубокого разъединения и более решительного незнакомства
друг с другом, как в так называемой «семье» славянских народностей. Воз­
лагать на песню какие-нибудь особенные надежды вроде «спайки разо­
шедшихся классов русского народа» - нелепо. Если бы наше общество и
запело по-народному, ничего бы из этого не вышло. Стремление к слиянию
с народом нужно и важно, но это осуществится не ранее, чем будет вырабо­
тано общее миросозерцание русское; пока его нет, в какие лапти и кафтан
ни наряжайтесь, как ни запойте - одна выйдет маскарадная потеха». (Нет
пророка в своём отечестве: берлинский музыкальный критик Ф. Гейер 24
мая 1866 года в «Шпенеровой Газете», повестив читателей о репертуаре
концерта Славянского, - песни «Мне жаль тебя», «Что ты рано травушка»,
«Хуторок», - сочувственно отозвался о концерте: «Славянские народности
представляют богатое поприще для изучения и раздумья. К сожалению,
театр был не полон, тем живее однако был приём небольшого количества
соотечественников артиста, которые, услыхав вдали от отчизны родные зву-
ки и увидав ямщицкую красную ру­
башку, были вне себя от радости и
покрыли залу громкими рукоплеска­
ниями. «Хуторок» был повторён, и г.
Славянский вызван. Эта теплота чув­
ства с обеих сторон глубоко тронула
пишущего эти строки, и под этим впе­
чатлением мы оставили театр»).
Иван Петрович не выдержал заступился за певца на страницах
того же «Саратовского Листка». Но
прежде чем дать слово Ларионову,
скажем о Дмитрии Александровиче
Агренёве-Славянском.
Собственно, настоящая фами­
лия Дмитрия Александровича - не
Славянский, а Агренёв. Родился он
в Москве, в 1836 году, и по сословию
своему принадлежал к дворянам
Московской губернии. В имении Агренёвых, в селе Дунаеве Вельского
уезда Смоленской области, мальчи­
ком услышал он хор крепостных и
Цмитрий Александрович Агренёвнавсегда влюбился в русскую песню.
Славянский. С обложки книги, 1896 год А первые уроки пения, равно как и
игры на фортепиано, получил от
мамы, Александры Фёдоровны. Вторая московская гимназия - первона­
чальное место его воспитания. По окончании курса наук в этом учебном
заведении Славянский поступил в Московский университет и затем, в 1853
году, его определили на службу в один из гусарских полков.
По окончании Крымской войны Славянский, будучи произведён в чин
поручика и вышедши в отставку, всецело решился посвятить себя музыке и
в особенности изучению народных русских напевов. В Москве познакомил­
ся с известной писательницей, графинею Растопчиной, которая одна из
первых оценила его чисто русский талант и укрепила в нём намерение за­
няться русской народной музыкой. Встреча с композитором Верстовским
не прошла для него бесследно. Верстовский познакомил его с некоторыми
весьма старинными напевами русских песен, а также объяснил ему смысл
своих весьма популярных в то время произведений и часто в беседах прово­
дил мысли, очень пригодившиеся впоследствии артисту.
В 1857 году Агренёв стал брать уроки пения и теории у известного кон­
трапунктиста Р.А. Славика, хормейстера Императорских театров - того са­
мого, у которого незадолго перед тем учился и Ларионов. Иван Петрович,
вспоминая об учителе и его уроках, в одной из рецензий на концерт Славян­
29
ского, объявлял печатно «бывшему своему учителю контрапункта искрен­
нюю свою за них благодарность».
Переехавши в Петербург, он продолжал учиться пению под руководством
профессора Риччи. Из Петербурга Славянский поехал в Италию, где, во Фло­
ренции, брал уроки пения у известного Пиэтро Романи. В 1862 году Славянский
был уже в Париже, где и окончил своё музыкальное образование частию под
руководством Алляра и Бонольда, частию же под руководством Марио и Гризи.
В Париже он с успехом участвовал в одном из тамошних концертов.
Вернувшись в Россию в 1862 году, снова принялся за изучение народных
напевов, предприняв поездку на юг России. При таком упорном стремлении
к труду он достиг блестящих результатов. Репертуар капеллы Агренёва-Славянского разделялся на два пласта: первый - исполняемые так, как запи­
саны от народных певцов («Киевская былина», «Вниз по матушке по Вол­
ге»); они хотя и нравятся слушателям, но не так чаруют, как песни второго
пласта - народные мелодии, художественно обработанные, воспроизведён­
ные композитором: «Эй, ухнем», «Спится мне младёшеньке, дремлется».
В 1865 году Агренёв дал первый свой концерт в Берлине, известный
музыкальный критик Гейер так отозвался о его пении: «Он пел хорошо арию
из оперы «Фаворитка» на итальянском языке; он обладает весьма прият­
ным тенором».
В 1867 году Славянский отправился в Австрию для изучения песен тамош­
них славян, поездка началась неудачно. Нет, не в творческом плане: его приня­
ли за бунтовщика и не позволили петь в Загребе. Вскоре недоразумение раз­
решилось, и в Вене с успехом прошли его концерты. В том же году он организо­
вал в Праге мужской вокальный октет - Общество славянских певцов.
По возвращении в Россию Славянскому пришла мысль составить свою
капеллу и исполнять русские песни, былины и причитания (две последние
разновидности фольклорных произведений он стал исполнять на сцене пер­
вым). В 1868 году его смешанный хор «Славянская капелла» насчитывал 25
человек, впоследствии число возросло до 60, а во время гастролей достигало
до 150 певцов. Его капеллу приветствовали любители музыки во многих ев­
ропейских городах, в 1869 году с успехом прошли гастроли в Америке.
«Какими же средствами должен был обладать певец, чтобы произвести
такой всеобщий энтузиазм? Разве голос его уж слишком силён и велик, или
обладает он необыкновенною способностью к вокализации? - вопрошал
Ларионов и сам же отвечал: -Ничего этого не бывало. Славянский обладает
хотя весьма правильно поставленным и верным по интонации, но всё-таки
скромным голосом. Откуда же происходит то обаяние, которое всюду про­
изводит его пение? Откуда произошёл, например, успех его пения в москов­
ском экзерцисгаузе, где, по словам газет, собиралось в два раза до 20000
слушателей? (...) Тайна обаяния, скажем просто, заключается не столько в
голосе, сколько в пении г. Славянского. Она заключается в его необыкно­
венном умении понять сущность исполняемого им музыкального сочине­
ния и в способности чрезвычайно тонко передать всё разнообразие его
содержания. Десятки певцов с знаменитыми голосами споют ту же пьесу, но
она выйдет у них гораздо бледнее, гораздо бесцветнее, чем у Славянского.
Отчего же это происходит? - А оттого, что Славянский обладает ключом, от­
крывающим наше сердце. Оттого, что он умеет растолковать собственную
душу, ответить на самые задушевные его думы, - умеет, по произволу, возбу­
дить в нём: любовь, радость, горе, отчаяние... словом - бездну разнообраз­
ных ощущений... Да, велика заслуга того певца, который с небольшим голосом
умеет заставить себя слушать; заслуга эта ещё более становится ценною,
когда мы сообразим, что певец наш своё умение направил на исполнение
русской песни, изучение которой, на основании вышеупомянутых доводов,
столь необходимо для развития и укрепления русского музыкального стиля».
Вот именно этого - укрепления русского стиля, распространения народ­
ной песни - и не могли простить певцу его злопыхатели. Агренёв пользовал­
ся поддержкой власти, открыто выступать против него не решались, а пото­
му в ход пошло иное оружие - стали упрекать певца в псевдонародности, в
отсутствии вкуса. В своей «Музыкальной беседе» («Саратовский Листок», 8
ноября 1879 г.) Иван Петрович с горечью признавал: у русской песни нема­
ло недоброжелателей, даже врагов.
«А что враги эти существуют, - утверждал Ларионов, - это доказывается,
например, суждением, которое высказала на днях одна образованная дама
(впрочем, не совсем русского происхождения) о певце Д.А. Славянском.
Она сказала: «не стыдно ли Славянскому петь мужицкие песни, да ещё во
фраке!» - Вероятно, мужицкие эти песни очень не по душе даме, слишком
дорого ценящей немецкий фрак. По-видимому, ей угодно исключить рус­
скую песню из цикла музыкально-художественных произведений».
Да Бог с ней, с некой дамой. Хуже то, что её мнение разделяли и серь­
ёзнейшие музыканты. Иван Петрович в другой статье, от 10 ноября 1879 г., с
болью восклицает: «Где наследники Глинки, Даргомыжского, Варламова,
Бантышева, Серова, изучавших так усердно народную песню и продолжав­
ших её развитие в своих музыкальных произведениях? Нельзя же ведь на­
звать представителем народной музыки того, который сказал об исполнении
русской песни, что «это есть эксплуатация замоскворецкого патриотизма!».
(В сноске Ларионов поясняет: слова эти сказаны г. Чайковским). По нашему
мнению, слова такого человека, хотя бы они исходили из уст самого профес­
сора консерватории, нисколько не отличаются от слов той дамы, которая так
наивно выразилась о «мужицкой песне и немецком фраке». Консерватории
наши тоже отнюдь не могут назваться продолжателями русской песни, так
как они на каждом шагу подставляют ногу этому направлению.
Всем известен случай, как один из консерваторских учителей пения с
ненавистью разорвал арию прекрасной оперы Глинки «Руслан и Людми­
ла», объяснив изумлённой своей ученице, принесшей эту арию в класс для
изучения, что «это - не музыка, а свинство» (конечно, слова эти произнесе­
ны были им по-французски). При таком отношении к народности стиля не­
возможно ожидать, чтобы консерватории наши приготовили когда-нибудь
хоть один замечательно-русский композиторский талант, или хоть одного
истинно народного певца».
В ответ на пренебрежение к «мужицкому» искусству Ларионов приводит
выписку из сочинения немецкого учёного Вестфаля, язвительно предваряя
цитату, «из которой читатели наши увидят, что знаменитый Вестфаль позво­
ляет себе не разделять мнения дамы как относительно русской народной
песни, так и относительно немецкого фрака»:
«Поразительно громадное большинство русских народных песен, как
свадебных, так и похоронных, так и всяких других, представляет нам такую
богатую, неисчерпаемую сокровищницу истинной, нежной поэзии, чисто
поэтического мировоззрения, облечённого в высоко-поэтическую форму, что
эстетика, приняв раз русскую народную песню в круг своих исследований,
непременно назначит ей безусловно первое место между народными пес­
нями всех народов земного шара». «Так вот как думает о русской песне
немецкий учёный Вестфаль!... - торжествует Иван Петрович. - Наша народ­
ная песня дождалась-таки восторженной похвалы от иностранца! Как стыд­
но тем из русских, которые не могут до сих пор уяснить себе её значения!..»
Через восемь лет Ларионову пришлось вновь защищать Агренёва-Славянского - после статьи, в которой московский журналист иронизировал по
поводу юбилея капеллы, упрекая певца в том, что он «поёт приятно, но
лучше пел бы романсы, а не русские песни», мотивируя такое умозаключе­
ние тем, что «не будучи сам происхождения простонародного, он не в состо­
янии передать русскую песню во всей её реальности, то есть в том самом
виде и с тем самым выражением, с каким поёт её простолюдин; ему, благо­
родному, поневоле приходится облагораживать простонародные напевы,
в своём исполнении, или просто сказать - искажать их».
Такой взгляд, протестует Ларионов, - неоснователен, ибо заключает в
себе слишком узкое понимание реализма, слишком убогое применение
его к искусству: «Реальность в искусстве должна, по нашему мнению, заклю­
чаться не в передаче идеи какого-нибудь Карпа или Федосея, от которых
мы записали песню, а в вернейшем изображении идеи целого народа; не в
способности подражать пению какого-нибудь горластого парня, а в умении
отыскать в этом пении высоконравственную личность русского народа и
изобразить душу его во всей первобытной красоте её и силе. Иной реально­
сти нам не надо, да и существовать она в мире искусства не должна. (...) От
художника мы должны требовать не повторения природы, а воспроизве­
дения её, - не рабской копии с неё, а свободного, широкого творчества,
рисующего нам таинственный смысл существующего. «Небо, - говорит поэт,
- прекрасно само по себе, но оно ещё прекраснее в глазах человека». Ис­
кусство есть деятельность, воспроизводящая природу, и отнюдь не повто­
ряющая её. Фотография, например, великолепный материал для живопи­
си, - ни на минуту не может стать ею. Фотография ничего не скрывает, не
переставляет в природе, она с аккуратностью немца целиком передаёт
нам то, что существует кругом нас».
Нужна - душа художника. Буквальное повторение того, что поёт кре­
стьянин - это и есть фото, то есть фонография, - заключает Ларионов и
формулирует: «Истинною музыкою мы называем лишь отражение песни в
душе артиста и воспроизведение её в этом отражённом виде». Отыскать
смысл и глубину русской песни, в фонографическом изображении её, со­
ставляет задачу вполне необходимую для русского певца, говорит Ларио­
нов, возвращаясь к размышлениям о Славянском, «этом единственном
артисте, умеющем пропеть у нас русскую песню»: «В песне его вы слышите
песню не изуродованную и не искажённую подделкою под пение фабрично­
го, мастерового или подгулявшего крестьянина. Не гоняясь за таким «реа­
лизмом», он поёт себе песню просто, естественно и правдиво. В песне его
вы слышите самого Славянского, его душу, его понимание русской песни».
Иван Петрович раскрывает методу пения Славянского, которая заключа­
ется в том, что певец не изменяет мелодии песни, а только видоизменяет её
выражение, придавая слабым частям её значение меньшее, чем сильным. В
этом видоизменении он руководствуется то текстом песни, то принципами му­
зыкальной фразировки. Считая такую методу «в высшей степени правильной»
и призывая исполнителей песен следовать ей, Ларионов утверждает: «Поэти­
зация не есть искажение. Кто же станет отвергать необходимость такой поэти­
зации, тому мы рекомендуем отказаться навсегда от слушания артистов и огра­
ничить репертуар своих музыкальных наслаждений лишь слушанием солдатс­
ких песельников да пьяных мужиков по кабакам. Если в пении благородного
Славянского люди эти не находят ничего народного, то пусть на эстраду кон­
цертную вызовут они Карпа или Федосея и наслаждаются их пением».
Право на защиту Агренёва-Славянского имел Иван Петрович не только в
силу приятельских отношений с певцом; ограходал от несправедливых на­
падок не только в знак благодарности за популяризацию своего творчества
(песня «Калинка», сочинённая Ларионовым, вошла в репертуар капеллы
Славянского), но и потому, что Ларионов и сам занимался собиранием и
изучением русских народных песен, а, следовательно, отлично знал пред­
мет спора, к тому же сам руководил хором любителей и сам выступал со
сцены (правда, не часто) как солист.
Впервые он предстал перед саратовскою публикой в 1860 году на люби­
тельской сцене. Театралы-любители подготовили спектакль (акт из драмы
Круглополова «Бобыль»). Музыку к постановке написал Иван Петрович, он
же исполнил вставной музыкальный номер: вышел на сцену и под чудесную
мелодию мягким тенором запел:
Калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода малинка, малинка моя!
Ах! Под сосною, под зеленою
Спать положите вы меня,
Ай, люли, люли, ай люли, люли,
Спать положите вы меня...
Аплодисменты - первые рукоплескания «Калинке», сколько их ещё будет!
Эту величавую мелодию с задорным припевом, сочинённую в Саратове, веко!
ре хор Агренёва-Славянского разнесёт по всему миру. Уже после кончины Ла­
рионова, в 1895 году, вернувшись из гастролей по Испании, Дмитрий Александ.
рович вспоминал, что темпераментных испанцев, побывавших на концертах
русских артистов, «поразило наше исполнение, и сами песни тронули их д0
того, что вошли в моду не только в высшем обществе, но и распевались на
улицах: «Эй, ухнем», «Ходила младёшенька», «Чернобровый», «Вниз по ма­
тушке», «Калинка» правильно схвачены и верно распеваются в Мадриде».
Судьба «Калинки» сложилась счастливо: уже после смерти Славянского
(он скончался в 1908 году) она вошла в репертуар таких прославленных
исполнителей, как Надежда Плевицкая, в советское время её подхватил
ансамбль песни и пляски Красной Армии. Знаменитые фигуристы Роднина
и Зайцев побеждали на чемпионатах мира и на Олимпиаде под аккомпане­
мент «Калинки».
В журнале «Провинциальные ведомости» (г. Волгоград, сентябрьский
номер за 1989 год) мне встретилось такое замечание: «...о хоровой тради­
ции нашего народа мы можем судить только по псевдорусской «Калинке» и
подобным лакированным поделкам». Оставим на совести автора это «псев­
дорусское»: будь «Калинка» чужда нашему народу - не принял бы он её.
Слушаем песню Ларионова с удовольствием. Другое дело - не поём в засто­
льях: всё-таки она прежде всего предназначена для эстрады. Потому-то
странно смотреть в американском фильме «К 19», как советские моряки в
минуту досуга поют «Калинку» и пляшут под её мелодию. Впрочем, это сви­
детельствует: «Калинка» на Западе воспринимается как нечто неотъемле­
мое от образа русского человека. Мелодия «Калинки» стала визитной кар­
точкой России, синонимом русскости. Кто-то из музыковедов подсчитал: каж­
дый второй житель планеты конца XX века слышал эту мелодию. Вот это аудитория! Три миллиарда человек!
Совсем иная судьба выпала другим песням из собрания Ларионова.
Н.Ф. Хованский в книге «Очерки по истории г. Саратова и Саратовской гу­
бернии», изданной в 1884 году, отмечал, что «переселившись на житьё в
Саратовскую губернию, г. Ларионов занялся собиранием мелодий русских
народных песен, предпринимал для этого поездки по разным местам Рос­
сии и в результате оказался обладателем драгоценной коллекции до 400
русских песен, ещё не изданных им доныне».
Не издали их и посмертно. Попытки к тому делали дочери композитора,
однако их старания привели к совершенно неожиданному и трагическому
результату. В переписке дочерей Ларионова архивист ГАСО Ольга Константи­
новна Пудовочкина встретила такую фразу - Мария жаловалась Елизавете:
«Дала доверенность Ольге на ноты «Барышни...» (речь идёт об опере Лари­
онова «Барышня-крестьянка» - В.В.), а партитуру ни за что не пошлю, чтобы
не повторилась история с песнями». Письмо датировано 1893 годом, в нём
дочь Ивана Петровича жалеет о пропавшей в пересылке по почте коллекции
русских народных песен, собранных отцом, коллекции, которую Хованский
назвал «драгоценной». В письме Ольги к Марии весной 1894 года звучит
утешительная весть: «Ноты нашли. Теперь только одно затруднение: отсы­
лать ли тебе весь ящик, или только «Барышню-крестьянку»? Если ноты ос­
тальные тебе не нужны, по-моему, лучше не посылать всего ящика, потому
что теперь в Петербурге, потом из Петербурга - ещё пропадут, да и денег
переплатишь за них бездну. У няни они будут в сохранности». Кончается то
письмо восклицанием: «Немедленно отвечай, что с нотами делать!»
В 1894 году в Саратове оставалась только младшая дочь Ивана Петрови­
ча, ноты хранились у няни, потом в Петербург уехала и Ольга... Что стало с
нотами Ларионова? Исчезли ли они безвозвратно или же нотами восполь­
зовался кто-то недобросовестный, присвоив себе чужой труд? Или же они до
сих пор лежат где-то и ждут своего часа? Надежду вселяет упоминание о
песнях Ларионова А.А. Гераклитовым в 1923 году в книге «Саратов. Краткий
исторический очерк»: «Забыт теперь совершенно Иван Петрович Ларионов
(...) Его главная работа - огромный сборник народных песен с записью мело­
дий до сих пор остаётся в рукописи». Видел ли ту рукопись Гераклитов или же
только слышал о ней? Если там рядом с «Калинкой» хранились песни, рав­
ные ей - мы действительно потеряли «драгоценную коллекцию»...
«Калинку» Иван Петрович сочинил, вероятно, используя напев пес­
ни, записанной им в Тамбовской губернии. Во всяком случае, в «Сбор­
нике песен, исполняемых в народ­
ных концертах Дмитрия Александро­
вича Агренёва-Славянского, собран­
ных в России и славянских землях
О.Х. Агренёвой-Славянской», издан­
ном в 1896 году, «Калинка» значится
как «весёлая беседная песня Там­
бовской губернии», без указания ав­
тора. Вероятно, Дмитрий Александ­
рович позаимствовал её у Ларионо­
ва, со временем забыв, у кого её при­
обрёл.
В «Сборнике...» «Калинка» имеет
ещё один куплет:
Жил вот я у барина,
Жил вот я, да у милаго!
Ай люли, люли, люли,
Спать положите вы меня.
Живучи да вот у милаго,
Ничего не нажил я!
Ай, люли, люли, люли,
Спать положите вы меня.
Ольга Христофоровна АгренёваСлавянская. Фото 1890-х годов
Впоследствии он «выпал» из песни, так как эпоха крепостничества (а
написана песня в канун отмены крепостного права) ушла в историю, и эти
слова стали неактуальными.
Почему Иван Петрович увлёкся собиранием и изучением фольклора?
Гадать не будем: ответ дан им самим в статьях. В «Музыкальной беседе»,
опубликованной в «Саратовском Листке» 8 ноября 1879 года, он так изла­
гал своё понимание русской песни, её значение в жизни народа:
«Наши русские, старинные песни, былины, сказки составляют неоце­
нённое сокровище для различных выводов в сфере изучения первона­
чальных основ не только жизни русского народа, но, как доказал недавно
Вестфаль, - жизни вообще всех народов арийского происхождения (ста­
тья знаменитого немецкого филолога Вестфаля, написанная им по пово­
ду выхода в свет «Песен русского народа» Ю.Н. Мельгунова, помещена в
сентябрьской книжке «Русского вестника»). Арийские народы - кельты,
италийцы, греки, германцы, литовцы и славяне населили собою совре­
менную Европу; из всех этих племён славяне, наименее подвергшиеся
влиянию современной культуры, более неприкосновенно сохранили, в
изустных памятниках своих, духовные основы жизни и искусства арийского
племени. «Важнейшим представителем современного славянства, - гово­
рит Вестфаль, - является, без сомнения, русский народ, который, кроме
того, отличается от всех прочих славян ещё тем, что он .лучше их сумел
сохранить древнеарийскую основу как в своём языке, так и в своём быту;
мало того, русский народ сохранил эту основу в такой полноте и в такой
подлинности, что он в этом отношении изо всех современных арийских
народов занимает в глазах науки самое первое место».
Но оставим теперь трактовать о великом значении памятников в рус­
ском искусстве для науки, а поговорим о них в музыкальном отношении, то
есть исключительно о русской народной песне.
Святыня народного духа, наши народные песни, вполне подтверждают
мысль, приведённую нами в начале настоящей беседы. Песни эти зак­
лючают в себе все силы, все возможности к дальнейшему развитию их
сущности в более роскошные формы. В этих простых песнях заключают­
ся не только все определяемые ныне по внутреннему содержанию эле­
менты поэзии, как то: эпический, лирический, и отчасти драматический,
но в них проглядывают даже некоторые признаки тех позднейших вне­
шних форм, в которые элементы эти должны будут развиваться впослед­
ствии. Возьмём для примера русскую хоровую песню. В форме этой
заключается соединение звука, слова и мимики, то есть всего того, что
составляет сущность теперешней оперы. Разве это соединение не мо­
жет дать нам права заключить о том, что русская хороводная или играль­
ная песня есть микроскопический зародыш будущей русской оперы?
Разве это не так?
Право это подтверждается также и аналогичными явлениями в музыке
других народов».
Приведя примеры из истории музыки Италии и Франции, Иван Петрович
продолжает:
«Многострадальная песня наша много ещё имеет у себя врагов, число
которых особенно заметно среди цивилизованного класса нашей публи­
ки. Хотя толпа её врагов с некоторого времени заметно стала редеть, но
всё-таки не близко ещё то время, когда заключающаяся в ней, замеча­
тельная по своей глубине музыкальная мысль достигнет в мире подобаю­
щего и полного своего торжества. Надо надеяться, что когда-нибудь эти
чудные, полные несокрушимой правды и поэзии мелодии привлекут к себе
сердца даже врагов своих».
10 ноября, продолжая начатую беседу, Иван Петрович делает вывод из
всего сказанного:
«Русская позднейшая музыка должна быть развитием той сущности,
которая издавна заключалась в русской народной песне. Изо всего этого
следует вывести основное правило, как для критики, так и для настоя­
щих и будущих русских композиторов, следующего содержания: значение
какого-либо музыкального произведения прямо пропорционально зна­
ниям, пониманию и выражению характера той школы, или, что одно и то
же, той народности, из которой оно произошло. Художник должен быть
выразителем своей школы. А так как все прошлые и настоящие школы
всегда были народны, то всякий композитор в произведениях своих дол­
жен быть народен. Тогда, и только тогда, он получает право на значение
своих произведений как в области своей народности, так и в области
общей человеческой музыки.
Исходя из такой точки зрения на русские народные песни, мы поймем
теперь всю бесконечную важность её изучения. Незнание этой песни ведёт
к уничтожению у нас музыкального искусства. Без глубокого уразумения
народной мелодии немыслимо даже само существование русских компо­
зиторов. В основе каждого его музыкального творения должно лежать вни­
мательное изучение памятников древней русской песни. Мы сожалеем, что
размер газетной статьи не позволяет нам сделать всех необходимых зак­
лючений, исходящих из нашей мысли. Пусть читатели наши сами потрудятся
это сделать, так как предмет, о котором идёт речь, вполне достоин внима­
ния и о нём стоит поломать себе голову».
Рецензии И.П. Ларионова будили мысль, заставляли размышлять. И
самому музыкальному критику доводилось решать головоломки, особенно
в хитросплетениях театрального мира. (Городской театр, на сцене которого
ставились и оперы, и драматургические произведения, располагался в пяти
минутах ходьбы от редакции газеты «Саратовский Листок»: достаточно было
пройти по улице Александровской двести метров). Переступим и мы порог
саратовского театра, окунёмся в атмосферу возвышенных чувств и мелоч­
ных интриг, сильных страстей и робких надежд, вдохнём воздух кулис, где
артисты живут понарошку, а страдают взаправду.
БЕСЕДА ТРЕТЬЯ
Т ЕА ТР
Центральная площадь Саратова, в советское время называвшаяся име­
нем Революции, снова стала Театральной: революции приходят и уходят, а
театр стоит здесь почти два века. Полтора - как минимум. Почему такая
приблизительность? Неясно, что считать за начало театра в Саратове. По­
чин открытия публичных театральных зрелищ в «столице Поволжья» при­
надлежит губернатору Алексею Давидовичу Панчулидзеву, составившему из
своих крепостных оркестр и труппу драматических актёров. Поначалу пред­
ставления разыгрывались дома у губернатора и на его даче, затем, в 1816
году, на Театральной площади выстроили деревянный театр. Стоял он не на
том месте, где сейчас высится большое здание театра, а ближе к Волге, да
и был гораздо меньше. Простоял он до начала 1860-х, пока не сгорел. Не­
сколько лет город обходился без театра, а в 1865 году на том самом месте,
где ныне стоит театр, возвели каменное здание «храма искусства». Полу­
чился он красивым, наш театр: очевидец так отзывался о впечатлении, про­
изводимом домом Мельпомены: «Наружным видом он походил на один из
театров Вены, а внутреннее его устройство напоминает московский Малый
театр. В нём четыре яруса и партер, в котором поставлено четырнадцать
рядов чугунных, обитых малиновым трипом, диванчиков».
Открытие вновь отстроенного каменного театра состоялось 4 ноября. Теат­
ральный критик 9 ноября 1865 года на страницах «Саратовского Листка» де­
лился своими впечатлениями: «Внутренняя отделка соединяет в себе так не
часто встречаемые простоту и изящество. Золотые украшения по гладкому бе­
лому фону приятно поражают зрение; рисунки украшений - безукоризненны и
всё, взятое вместе, представляет гармоническое целое. - Мебель приличная;
освещение (в 120 стеариновых свечей в хорошеньких золочёных бра) - удов­
летворительно и щеголевато (за год до открытия театра, 18 октября 1864 года,
та же газета извещала читателей, что «освещение самой залы будет, как слыш­
но, сверху, через стеклянный матовый потолок; при этом устройстве нет ника­
ких люстр и ламп, мешающих зрителям, и освещение чрезвычайно эффектно».
(Устроить стеклянный потолок не удалось. - В.В). Мастерски выполнена на пер­
вом занавесе белая шёлковая материя; драпировка расположена искусно,
складки живы, переливы блеска шёлковой ткани переданы в совершенстве;/.../
Второй занавес с видом г. Саратова - исполнен слабее. В особенности
не удались художнику воздух и вода. В первом нет теплоты в тонах, нет
сферы. Розовые облака по голубому небу не передают тихого солнечного
заката; они холодны; нет ни переливов света, ни движения. Этого же
движения лишена и вода, утратившая в рисунке свою естественную про­
зрачность. В тонах нет сочности, нет мягкости; зато вечерняя мгла, ложа­
щаяся на здания и окрестные горы - выкупает всё; тут уже настоящая
природа во всей своей трогательной, кроткой красоте тихого, летнего
вечера. /.../ Не на многих провинциальных театрах вы встретите такую
рисовку, если только встретите».
Иван Петрович и до 1878 года ходил на представления - с женой, ещё в
первые годы пребывания в Саратове; подросла Лиза - и ее стали брать с
собой. Но те походы - развлечение, отдохновение души. А с мая 1878 года
Иван Петрович стал ходить сода как на работу. Впрочем, почему «как»? На
работу: смотрел спектакли не удовольствия ради, а чтобы написать рецен­
зии для газеты. «На работу - как на праздник», - эта шутка родится позднее,
в большевистских буднях, а он тогда действительно ощущал праздничную
атмосферу: приехала русская опера из Казани, и целый месяц публика на­
слаждалась шедеврами оперной классики. Многие постановки он видел в
Москве, Петербурге, тем интереснее сравнивать с трактовкой волжан. Ант­
репренёр труппы - Пётр Михайлович Медведев. Иван Петрович видел его
на сцене только что отстроенного театра в 1865 году-Медведев играл эпи­
зодические роли. Потом он уехал, вернулся в Саратов в 1875 году - уже как
антрепренёр, и вот - новые гастроли в городе его театральной юности. Вспо­
миная те майские дни, в середине 1880-х, Ларионов так оценит творческий
путь подвижника театра:
«Имя почтенного Петра Михайловича не забудется теми, кому дорога идея
популяризации отечественного искусства. Он был и есть, можно сказать, наса­
дителем оперного дела в провинции; - этого забывать отнюдь не следует, так
как масса наших антрепренёров, как известно, более хлопочет о своём карма­
не, чем об искусстве. С лёгкой руки этого почтенного труженика оперы в про­
винции начинает теперь прививаться и, год ферулою его, несколько артисти­
ческих дарований получили надлежащее развитие и занимают теперь первые
амплуа не на одних только провинциальных сценах, но и на столичных, - както, например, гг. Усатов, Белявский, Михин, г-жи Юневич, Верни и др.»
На этот раз Медведев привёз с собой замечательных артистов - и велико­
лепно подобранный репертуар: оперы Глинки «Руслан и Лодмила», «Жизнь
за Царя», Верстовского «Аскольдова могила», «Опричник» Чайковского...
Мне хотелось, прочитав восторженные рецензии Ларионова, написать
что-то вроде того: «Город жил во предвкушении встречи с прекрасным; пуб­
лика осаждала кассу театра, в очереди стояли как господа, так и простолю­
дины (И.П. Горизонтов как-то, обозревая очередной приезд Агренёва-Славянского, сетовал: «Жаль только, что г. Славянский даёт свой концерт в
Коммерческом клубе, куда не пойдёт непривыкшая к клубу публика. Гораз­
до благоразумнее было бы устроить концерт в театре, доступ в который для
всех одинаков и нестеснителен). Состоятельные приобретали абонемент
на все спектакли, - фантазировал я, - граждане победнее довольствовались разовыми посещениями». Однако...
В декабре, через полгода после гастролей, Ларионов в одной из «Музы­
кальных бесед» процитировал телеграмму, присланную Медведевым из
Перми своему помощнику Львову в июне: «Отрясите прах от ног ваших и
уезжайте из Саратова в Самару». Антрепренёр не получил ожидаемых сбо­
ров, и Ларионов объяснил финансовый неуспех июньской жарой: господа
разъехались на дачи, и предрекал хорошие сборы, если артисты в следую­
щий раз приедут не в межсезонье.
И всё-таки для истинных ценителей оперы зной не стал помехой - они
остались в городе, дабы увидеть и услышать русскую оперу. Настал долгож­
данный вечер первого спектакля, занавес распахнулся...
Иван Петрович никогда не писал о своих чувствах перед постановкой,
тем более не касался «посторонних» предметов - настроения публики, предпремьерной суеты артистов, - всецело занятый анализом происходящего
на сцене. Но сохранился рассказ «Несчастная» его товарища по перу, жур­
налиста Ивана Парфёновича Горизонтова, в свойственной ему ироничес­
кой манере Горизонтов живо и достоверно, как мне кажется, изобразил
дни пребывания труппы Медведева в Саратове в мае - июне 1878 года. Он
представил читателю всё то, что видел и Ларионов, вечер за вечером
отправляясь в партер городского театра.
«Для города С. событие тем выдающееся, что до сего времени в С.
никогда не было оперы, - начинает повествование Горизонтов о прибытии
труппы Медведева. - Местные газеты восторженно приветствовали при­
езд желанных гостей, и музыкальные рецензенты «Прутика» и «Кнутика»
-д в у х с-ких газет - просто плакали от счастья и промачивали строки своих
рецензий потоками слёз. Публика валом валила на «Аиду», «Гугеноты»,
«Рогнеду», «Жизнь за Царя», «Русалку» и проч. Открыты были абонемен­
ты на ложи и первые ряды партера. Ложи бенуара, бельэтажа заняты
были шумящими, шикарными нарядами дам, а первые ряды фраками и
сюртуками с-кой, так называемой, аристократии, среди которой не столько
кичливо выделялись люди крови и происхождения (где их взять в губернс­
ком городе?), сколько чванились люди кармана, состояния, спекуляции и
аферы. Все эти места раскуплены были сразу на все объявленные трид­
цать спектаклей. Галереи и купон, а равно задние стулья партера напол­
нялись случайною массою, тою разнородною, разнокалиберною толпою,
которая и составляет ядро населения наших губернских городов. Впро­
чем, публика купонов носила на себе определённый характер: там плот­
ными - молчаливыми до начала спектакля и восторженно увлекающими­
ся во время его - рядами заседали чиновники, учителя и учительницы ских учебных заведений как-то конфузливо, но настойчиво, даже неотвязно
выражавшие свои восторги.
Хотя я пришёл задолго до начала спектакля, но театр почти был полон,
а судя по толпам, устремляющимся к театральному подъезду с каким-то
азартом, сбор ожидался громадный. Кассир едва успевал через своё ма­
ленькое окошечко, проделанное в двери, выдавать просимые билеты и
брать взамен скомканные ассигнации. Публика суетилась и хлопотала око­
ло кассы, боясь остаться без места в театре. Имея абонемент на все пред­
ставления, я спокойно разделся и направился за кулисы, в мужские убор­
ные, где у меня были знакомые артисты.
За кулисами шла обычная предспектакльная суета: носились как угоре­
лые кривоногие портные с накинутыми на руки и головы издали пышными,
а вблизи мишурными костюмами, летали, спотыкаясь, парикмахеры, на бегу
прикладывавшие к щекам раскалённые щипцы, дабы определить степень
их теплоты; выбегали в откровенных костюмах и скрывались в кулисах хори­
стки, ахая и вскрикивая при встречах с мужчинами; мазались артистки, на­
клеивали бороды и брились артисты, одетые в одном белье; пахло клеем,
горящим волосом; носились крики нетерпения и волнение слышалось в
каждом звуке, походке, жестах. Кое-где пробовали гаммы и выводили рула­
ды. Словом, шла подготовка к спектаклю. (...) Скоро начнут. Уже пробуют
инструменты в оркестре, и немец-дирижёр, с окладистою красивою боро­
дою, уже нервно мнёт клавераус и готов взмахнуть своей палочкой».
Не станем здесь цитировать Ивана Петровича: более десятка его ре­
цензий - хороший подарок для исследователей истории театра и театраль­
ного искусства «столицы Поволжья». В газетных обзорах Ларионов скрупу­
лёзно и дотошно разобрал все промахи и удачи не только актёров, но и
хормейстера, и дирижёра, и даже отдельных оркестрантов. Приведём здесь
лишь заключительные «Мысли об уехавшей опере» (так называлась его
статья, опубликованная в «Саратовском Листке» 22 июня 1878 года).
«Весьма сожалеем о том, что мы не в состоянии были посетить концерта
г. Зейферта, в котором, в последний уже раз, пели достойнейшие представи­
тели недавно уехавшей от нас русской оперы - г. Миних и г-жа Юневич. Бо­
лезнь помешала нам быть в нём. Но едва оправившись, мы горячо теперь
берёмся за перо, чтобы ещё раз поговорить с читателем об опере - этом
важном явлении захолустной нашей жизни - и чтобы проговорить слова: «про­
щайте, дорогие гости, прощай, русская опера!» Искренно желаем успеха делу
развития искусства в младенствующей нашей провинции, которому вы посвя­
тили свою жизнь! - Да, вот предприятие, которое следовало бы поддержать
субсидиею. Несколько тысяч рублей в год много помогли бы существованию
этой труппы, а тем самым много принесли бы пользы населению главных
городов всего нашего Поволжья - смягчением нравов его обитателей.
Что ни говорите, а музыка всегда благотворно влияла на развитие лучших
её стремлений и инстинктов... Человек, приучивший сердце своё отзывать­
ся, например, на возвышенные страдания любви Маргариты в «Фаусте»,
на героизм Сусанина в «Жизни за Царя», на таинственную глубину стремле­
ний души Руальда в «Рогнеде», конечно более имеет наклонности любить
своего ближнего, чем тот, который посвящает жизнь свою каким-нибудь хи­
щническим занятиям, вроде игры в орлянку, стукалку и прочее, питающим
душу нездоровою пищею. Как бы ни был человек даже и образован, но если
он не может чувствовать на себе влияние музыкальных звуков, развитие его
не должно почитаться ещё оконченным, ибо истинное развитие заключается
в гармоническом совершенстве всех, а не некоторых сил, составляющих нрав­
ственную основу человека. К числу главнейших из этих сил должно отнести и
чувство. Наисовершеннейший же язык этой силы есть музыка. Более или
менее близкое знакомство с этим языком увеличивает нашу способность
чувствовать - подобно тому, как слово увеличивает нашу способность мыс­
лить. Следовательно, всё, что помогает нам понимать этот таинственно­
божественный язык чувства, несомненно должно приносить пользу и обще­
му нашему развитию. Вот на каких основаниях должны мы с наибольшим
сочувствием относиться к прекрасному делу г. Медведева, поставившего себе
задачею - знакомить провинции наши с вышеупомянутым языком че­
ловеческого чувства - музыкою. Действиями г. Медведева в этом случае, как
оказалось, руководит не стремление к одному лишь барышу, столь часто
встречаемое в деятельности других антрепренёров, а простое честное и по­
чётное желание послужить искусству. Этого не забудет ему история русской
музыки, как не забыла история литературы труды ярославского актёра Вол­
кова по части усовершенствования в Санкт-Петербурге и Москве русского дра­
матического искусства в царствование императрицы Елизаветы Петровны».
Русская опера уехала, Иван Петрович, не попавший из-за болезни на
последние спектакли, затосковал, почувствовав пустоту: не нужно спешить
по вечерам в театр, а утром, на свежую голову написав отчёт о давешней
постановке, лететь в редакцию... Затосковал и... Сел на пароход, идущий на
Самару, куда уехала труппа Медведева, дабы продлить себе удовольствие
от встречи с волшебным миром актёрской игры и музыки.
Вернувшись в Саратов, он поделился с читателями газеты впечатлениями
и от соседнего губернского центра, и от игры актёров, столь недавно дарив­
ших саратовчанам свой талант.
Самара Ивану Петровичу понравилась, особенно пленил тенистый, хра­
нящий речную прохладу Струковский сад, тянущийся полосой вдоль Волги,
отделяя от реки центральные улицы города. Вход в сад - бесплатный. Здесь
же, в саду - театр, на подмостках которого и давали представления казанс­
кие артисты. Ларионов по-хорошему позавидовал самарцам, восклицая:
«Ах, если бы у нас на берегу Волги, недалеко от центра города, был бы
хороший сад, а в саду этом был бы выстроен хороший театр, - как приятно
было саратовцам летом послушать хорошую оперу!»
А вот тамошняя публика его неприятно удивила: «Сидят во время пред­
ставления чуть ли не «истуканами», - отмечал критик в отчёте о самарской
командировке. Не ошибся ли он в оценке зрителей театра в Струковском
саду? Чтобы проверить себя, побеседовал с актёрами, как им показались
самарцы? «В Саратове, - говорил Ларионову один артист, - публика всегда
гораздо разумнее относилась к нашим трудам, она гораздо вернее оцени­
вала там достоинства и недостатки нашего исполнения, аплодисментам её
мы придавали большее значение, чем здесь. Здесь, напротив, мы не мо­
жем понять, чего хочет от нас публика. Лучшие места исполнения проходят
часто бесследно, а ничтожным аплодируют». Иван Петрович заключил: «Вид­
но, что опера - дело здесь слишком новое». (Странно, но на это «новое
дело» журналисты «Самарского справочного листка» никак не отреагиро­
вали: за всё время гастролей казанцев на страницах газеты не появилось
ни одной музыкальной рецензии).
Иван Петрович не уподоблялся кулику, хвалящему своё болото: саратовчане действительно умели ценить настоящее искусство.
Когда в августе 1882 года афиши возвестили о предстоящих гастролях у нас
второстепенных итальянских артистов Фабри, Барби и Кабеллы, Ларионов
предрёк им холодный приём театралов: три года назад примадонна петер­
бургской итальянской оперы госпожа Дезире Арто, звезда первой величины,
не смогла сделать сборы в Саратове, куда уж Барби... С отрадой отмечая, что
на солиста петербургской оперы Мельникова театр в своё время собрал пол­
ный зал, Иван Петрович в статье «Итальянцы в Саратове» писал: «Охлажде­
ние к «итальянщине» явилось и в нашей саратовской оперно-концертной
публике. Публика эта, составляя часть русской интеллигенции, по нашему
мнению, нисколько не ниже публики любого из столичных городов».
Сравнивать Ларионову было с чем: кроме театров обеих русских столиц,
ему доводилось наблюдать публику в столицах Австро-Венгрии и Германии.
Впрочем, воспитание вкуса саратовского зрителя происходило на гла­
зах Ивана Петровича: публика начала 1870-х от публики конца 1880-х годов
отличалась в пользу последней. В сентябре 1887 года в Саратове выступал
знаменитый виолончелист Давыдов. После концерта, удовлетворённый тёп­
лым приёмом зрителей, музыкант в беседе с Иваном Петровичем вспом­
нил курьёзный случай, произошедший с ним в Саратове в предыдущий при­
езд полтора десятка лет назад. Тогда он предстал перед волжанами вместе
с прославленным корнетистом Вурмом. В антракте к ним за кулисы ввалил­
ся один богатый купчик и чуть не обругал за их игру, уверяя, что «они совсем
играть не умеют» и требуя, чтоб артисты «скорее убрались туда, откуда при­
ехали». А их игрою в те годы восхищался весь музыкальный мир. «Но, слава
Богу, всё это теперь миновало, - с облегчением замечал Ларионов, - и неве­
жество уже не осмеливается среди нас так высоко поднимать свою пустую
голову. Того же г. Давыдова Саратов принял теперь с полным уважением к
его замечательному таланту».
Однажды на сцене саратовского театра оркестр так плохо исполнял му­
зыку к опере «Аскольдова могила», что Ларионов просто негодовал. Зрите­
ли же вели себя сдержанно, хотя и возмущались откровенной халтурой. В
рецензии Иван Петрович обронил по поводу оркестра и публики такую реп­
лику: «Выходя из залы, нам довелось выслушать мнение одного иностранца-музыканта. Он сказал, что в его стране подобная постановка националь­
ной пьесы вызвала бы взрыв всеобщего негодования в публике... Отплатите
же за деликатность нашей публики иным отношением вашим к делу, иною
раздачею некоторых ролей и точным исполнением того, чего хотел компо­
зитор этой замечательной русской оперы, или не играйте её вовсе».
Свою руку к воспитанию вкуса у земляков приложил и музыкальный кри­
тик «Саратовского Листка». Пользуясь любым случаем, он неустанно разъяс­
нял азы и более сложную музыкальную материю читателям. Одну из публи­
каций («Музыкальные арабески», 5 марта 1885 года) он посвятил класси­
фикации... слушателей, завсегдатаев концертных и театральных залов. Раз­
ве нам сегодня не любопытно взглянуть на тех, кто занимал партер и галёр­
ку в прошлом веке? (о, уже - позапрошлом!).
«Порядочный концерт или музыкальный вечер составляет одно из луч­
ших и достойнейших общественных развлечений, - исподволь начинал раз­
говор о деликатном предмете Иван Петрович. - Когда мы слушаем музыку и
внимательно следим за эволюцией музыкальных идей данной компози­
ции, то в душе нашей возникает целое богатство, объём и величина которо­
го не подозревались нами прежде. Мы становимся уже не теми бледными,
нравственно истощёнными существами, какими часто являемся в жизни,
но личностями, близко к своему сердцу принимающими горе и радость че­
ловечества, - людьми в лучшем значении этого слова. Относительное со­
вершенство человеческой природы как бы воскресает, и музыка, подчиняя
нас своему благодатному влиянию, вызывает в душе чистые и святые идеа­
лы, некогда в ней обитавшие... Не надо бежать таких впечатлений, а надо
искать их, отдаваться им!.. Жаль только, что впечатления эти не подолгу
гостят в нас и скоро забываются... Отрывая нас хоть на минуту от мелочнос­
ти и ничтожества обыденной жизни, музыка таким образом напоминает
нам об истинном значении жизни и человеческом достоинстве.
Но слушать музыку надо умеючи. Градация этого умения бесконечна. Хоро­
ший слушатель, хороший ценитель - личность немаловажная для искусства. (...)
А многие ли у нас умеют слушать и ценить музыку? Физиогномические
черты наших слушателей также разнообразны, как разнообразно наше ум­
ственное развитие. Черты эти резки, а подчас и грубы, - потому-то они и
уловимы. Вот несколько физиогномий наших слушателей. В общей массе
слушателей попадаются иногда личности в высшей степени заниматель­
ные. Так, например, мы знаем одного старичка, который недурно играет на
фортепиано, любит музыку, усердно посещает концерты и всегда готов погово­
рить о них. Но, говоря о музыке, старичок этот несёт обыкновенно такую
околесицу, такую дичь, что не только мы его, но даже сам себя он вряд ли
понимает. И притом в разговорах своих он как-то странно всё сводит к само­
му себе, к своей личности, к своему собственному «я». (...)
Есть и такие личности, которые, так сказать, сами себе дают уроки на
какой-нибудь скрипчонке, а может быть и учились у какого-нибудь доморо­
щенного артиста на этом инструменте, которые никуда не выезжали из Сара­
това и кроме польки на десятой странице скрипичной школы своей ничего не
играют. Личности эти, побывав в саратовских концертах, подняли теперь свои,
обыкновенно понурые головы и встрепенулись... Но послушайте, как третиру­
ют они самых замечательных артистов, посетивших нас за последнее вре­
мя!.. По их словам выходит, что Ментер и Есипова - ничто, Пахман и Грюнфельд - шарлатаны, Сарасате - «так себе, играет недурно», а Поппер - «на
своей виолончели (выражение подлинное) мяучит как кошка»...
Есть у нас и такие слушатели, которые не любят, не знают и даже, как гово­
рится, не «чувствуют» музыки, а в концертах почему-то бывают. Вероятно, жёны
и дочери таскают их туда. Такого сорта слушатель входит обыкновенно в зал с
выражением на лице не то изумления, не то вопроса. Глаза его как будто
говорят: «к чему собралась сюда вся эта публика и как сам-то попал я сюда!»
Бывают и такие слушатели, которые, ничего не смысля в музыкальном
деле, желают показать себя весьма знающими. Эти господа отличаются
необыкновенной болтливостью и положительно ужасны как для собесед­
ника, так и для музыки и артистов. Сумбур всевозможных музыкальных тер­
минов и всевозможных музыкальных имён так и сыплется из уст их, словно
орехи из кармана: Лист, Цабель, Паганини, Беккер, Вильборг, Потти, Шо­
пен, - так и режут ваши уши. (Мысль - скорей убежать от таких).
Встречаются также слушатели и совершенно противоположного свой­
ства, которые прекрасно понимают музыку, но не высказывают о ней своего
суждения либо из скромности, либо из боязни ошибиться и тем себя ском­
прометировать.
К числу молчаливых слушателей следует также отнести лиц почему-либо
завидующих или недоброжелательствующих артисту. В сущности, добиться
слова от такого слушателя легко: стоит только разругать хорошенько кон­
цертанта. Тогда свободно открываются уста вашего собеседника и он начи­
нает шипеть!
- Да, вы правы... По моему мнению, игра его настолько неу­
довлетворительна, что... здесь непременно услышите самое ядовитое за­
мечание относительно этой игры.
Слушатель, которому почему-нибудь нужен успех концертанта, напро­
тив, сам заговаривает с вами о нём и всеми силами старается навести вас
на мысль о его совершенстве.
Вообще же слушатели и ценители наши делятся, главным образом, как
и везде, на две главные категории: на слушателей пристрастных и слушате­
лей беспристрастных. Первые высказывают свои суждения о музыке и ар­
тистах под углом каких-либо личных своих соображений, к сфере которых
относятся не одни только материальные расчёты, но также национальные,
сословные, партийные и всякие другие, симпатии и антипатии, ничего общего
с музыкой не имеющие; слушатели второй категории говорят своё мнение
без всяких задних мыслей, а потому искренно и правдиво.
Суждения этих последних слушателей, независимо даже от степени их
научности, лишь бы только они высказаны были откровенно и удобопонят­
но, всегда составляли и составляют драгоценный вклад для искусства. Толь­
ко лишь на почве беспристрастных суждений и могут развиваться таланты
композитора и артиста. Полагаем, что в публике нашей найдётся немало
лиц, принадлежащих к этой именно второй категории слушателей. Правда,
мнения наших беспристрастных слушателей не всегда сходятся, но обстоя­
тельство это не должно нас смущать: оно объясняется очень просто - раз­
нообразием не только музыкального, но и общего развития их. Разнообра­
зие это нисколько не вредит истине, ибо оценка таланта музыкального де­
ятеля с различных точек зрения часто бывает вернее оценки односторон­
ней». Иван Петрович, впрочем, не обольщался, ясно себе представляя, что
между музыкантом-профессионалом и любителем музыки - слушателем, дистанция огромная, и что по-другому и быть не может.
«Некоторые из петербургских музыкальных и немузыкальных рецензен­
тов очень любят иногда прохаживаться на счёт публики, свысока, академи­
чески, подсмеяться над отсталостью её убеждений, над непониманием, по
их мнению, важнейших и тончайших сторон техники и эстетики музыки и т.д.
Как будто возможно ожидать того, чтобы публика когда-нибудь бросила все
свои житейские обязанности и «посвятила, подобно некоторым рецензен­
там всю свою жизнь изучению искусства, позабыв все остальные потребно­
сти знания и жизни. Такое отношение критики к публике весьма нерацио­
нально. Оно нам напоминает отношение выдрессированного медведя к
неучёным его собратьям, столь комически изображённое в поэме Гейне
«Атта Троль». Избави Боже, если все так серьёзно возьмутся за музыку, что
станут заниматься только ею и бросят остальные занятия.
(...) Публика, какова она есть, всегда в высшей степени искренна и честна в
своих симпатиях и антипатиях к музыкальным произведениям. Знатоки же
иногда бывают людьми не только партий, но и отдельных личностей; они ме­
нее обладают необходимым в этом случае беспристрастием. От публики следу­
ет ожидать только одного - чтобы она была по возможности образована (ко­
нечно в общем смысле этого слова) и нравственно развита. Если есть такая
публика, то смело положитесь на безошибочность аплодисментов и выраже­
ний недовольства её большинства». («Саратовский Листок», 15 июня 1878 г.).
Ну, а сам-то Иван Петрович, к какому типу слушателей причислял себя?
О том он не оставил указаний, однако, я полагаю, принадлежал он к редко­
му типу благоговейных почитателей талантов, об одном из них как-то вспо­
минал он в «Музыкальной беседе» 19 августа 1878 года: «Мы знавали в
Петербурге одного страстного любителя музыки, про которого нам рас­
сказывали, что он, проходя или проезжая мимо Мариинского театра, сни­
мал свою шляпу в знак особенного уважения к месту лучших эстетических
наслаждений, испытанных им в жизни... Не знаю, как кому, а нам востор­
женность этого любителя вполне становится понятною, когда мы приведём
себе на память действительные заслуги петербургской русской оперы в
отношении развития у нас музыкального дела».
Размышляя дальше о Мариинском театре и заявляя, что «для русской
музыки не настало ещё не только золотого, но даже и медного века», он, тем
не менее, утверждает, что и в этих неблагоприятных условиях русская опера
«почувствовала себя в силах бороться с таким опасным соперником, какова
опера италианская». Объясняя успехи нашей оперы тем, что «славяне - са­
мый певучий народ» и что «и мы, русские, не лишены этой славянской спо­
собности», Ларионов пророчески предвидит: «Если теперь, при недостаточ­
но благоприятных условиях, сцена наша могла поставить наряду с италианскими голосами русские голоса - Петрова, Мельникова, Никольского, Орлова,
Леонова, Лавровской, Меньшиковой, Левицкой, - то что же будет тогда, когда
окружающие условия станут наконец благоприятствовать развитию русской
музыки!..» Читатель сам может ответить на это восклицание, вспомнив име­
на Шаляпина, Собинова, Архиповой, Штоколова, Хворостовского...
Оценивать Ивану Петровичу приходилось не только игру артистов, судить
не об одной лишь степени их одарённости. За свою многолетнюю практику
мирового судьи улаживал всяческие конфликты, в том числе и на земле сара­
товской: сохранился вот такой документ, датированный 28 сентября 1879 года:
«Саратовский съезд мировых судей объявляет, что им, на основании
Высочайше утверждённых 25 мая (6 июня) 1874 г. правил о поверенных,
выдано свидетельство на ходатайство по судебным делам в съезде и у ми­
ровых судей саратовского округа, на вторую половину сего года, штабс-капи­
тану Ивану Петровичу Ларионову».
Но то, что ему предложила рассудить городская Дума - такого ещё в его
юридической практике не встречалось, да и вряд ли выпадало кому из его
коллег-судей. Правда, обратились к нему не столько как к судье, сколько к
авторитетному знатоку музыки, в частности - оперы и оперетты! Ведь конф­
ликт-то и возник именно из-за этих театральных жанров.
Ему уже случалось разрешать недоразумения, вспыхивавшие за кулисами
и в околотеатральном мире. В начале 1883 года антрепренёр городского теат­
ра расторг договор с любимицей публики Нивпянской и пригласил на её место
артистку Яниковскую. Оскорблённые поклонники изгнанной подали протест
(письмо подписали 70 человек). Ларионову пришлось на страницах «Саратов­
ского Листка» (19 февраля 1883 года) разбирать, кто прав и кто виноват, хотя,
как он признавался, «Я не люблю делать сравнений между артистами, ибо
каждый из них может быть сам по себе хорош или дурен в различных отноше­
ниях. Однако, сравнения бывают положительно необходимы в тех случаях,
когда того требует особенное стечение обстоятельств и справедливость».
В случае с артистками справедливость потребовала поддержать ант­
репренёра, и время показало, что рецензент не ошибся, о чём он и не
преминул сообщить публике: «В настоящее время г-жа Яниковская так хо­
рошо принята саратовской публикой, что многие из враждебных ей когда-то
«семидесяти» записались теперь в число поклонников её таланта и весь­
ма усердно аплодируют ей, что и требовалось доказать». Да и странно было
бы, если бы ученица класса Эверарди Петербургской консерватории, кон­
чившая курс с большой серебряной медалью, исполнявшая на сцене Мари­
инского театра русской оперы главные роли, не была оценена по заслугам
у нас. Если уж рок судил г-же Яниковской выступать у нас (вопреки исключи­
тельным её симпатиям к опере) в некоторых наиболее певучих и музыкаль­
ных ролях оперетки, то, без всякого сомнения, оперетка оттого значительно
выиграла, а не проиграла».
Саратовская публика благосклонно принимала оперетку, даже и поста­
новки невысокого качества, хотя знатоки, в том числе и Ларионов, считали
этот жанр второстепенным, более того - уродующим вкус ценителей музы­
ки. Характерно высказывание Ивана Петровича в статье «Об оперетке Зуппе «Гасконец» («Саратовский Листок», 20 сентября 1887 г.).
«Оперетка, как форма, лишённая прочных основ существования и раз­
вития, не может быть включена в сферу искусства и в особенности, претен­
довать на какую-нибудь самобытность в этой сфере. В виде лёгкой, немуд­
рёной музыкальной шутки, в виде уличной, общедоступной карикатуры и
сатиры над общественными нравами и идеями, она, под талантливым пе­
ром Оффенбаха и его подражателей, ещё дышала и имела в своё время
некоторое даже политическое значение; но лишь только задумала она
переступить эти границы и повести дело своё далее вперёд, как всё значе­
ние её рухнуло и карточный домик её эфемерных идеалов развалился. Пер­
вый же шаг её по пути прогресса указал нам на возможность близкого в
будущем её саморазрушения. Со второго и третьего шага ей неизбежно
придётся окончательно переодеться и надеть на себя полный костюм опер­
ный, который ей так не к лицу. В таком несвойственном ему костюме бессо­
держательный комизм новейшей оперетки пожалуй станет походить на глу­
пого педанта, говорящего о пустяках слишком серьёзным тоном».
Справедливости ради Иван Петрович не скрывает, что в столичной печати
музыковеды высказывают мнение, что оперетка в последние годы преобра­
зовалась и усовершенствовалась, стала даже походить на оперу, однако...
Однако столичная публика начинает охладевать к оперетте: петербургский
журнал «Театральный мирок» сообщает - сборы упали. В Саратове же пора
увлечения опереттой ещё не миновала, и это серьёзно обеспокоило... город­
ские власти, усмотревшие во фривольных постановках угрозу нравственности
достопочтенных граждан. А потому саратовская Дума решила: не допускать
оперетту на сцену городского театра более одного раза в неделю.
Антрепренёр подчинился и... стал терпеть убытки. Впрочем, терпел не
долго: на сцене вновь воцарилась оперетта, на афишах же сметливый хозя­
ин труппы велел писать - «комическая опера». Уловку заметили блюстите­
ли нравственности и порядка, но доказать ничего не могли. И тогда-то чле­
ны театрального комитета обратились к авторитету лучшего музыкального
критика с просьбой разъяснить, в чём состоит, по научно-музыкальной тер­
минологии, разница между комической оперой и опереттой.
«Вопрос, - если хотите, - довольно для нас щекотливый, - признавался
Ларионов, - потому что, по правде сказать, мы весьма не желали бы впуты­
ваться в известную забавную историю об оперетке города с антрепренёром
театра, - но если уж он нам предложен, то отказываться от ответа на него
мы считаем неловким и потому постараемся объясниться категорически и бес­
пристрастно». Запрос Ларионову поступил в начале театрального сезона 1885 1886 годов. За четыре месяца до того он уже рассуждал, - в статье «Нечто об
опере», - об истоках этого музыкального жанра, но, вцдимо, те его умозаключе­
ния не удовлетворили «отцов города». Говорилось же в той статье вот о чем.
«Многие из обывателей нашего города, неизменно благоухающие неве­
жеством, злобно ещё косятся на всякие «игрища и бесовские позорища»,
порицаемые «Домостроем». Зная это, мы всё-таки уверены, что лучшая,
наиболее культурная часть нашего общества искренне рада приезду к нам
труппы г. Медведева, - рада потому, что ожидает от этой труппы развлече­
ния более достойного, чем то, которое из года в год представляется саратовс­
кому обществу летними вокзалами. Тут обещается уже не канатное плясание, не трактирное пение, не балаганное кривляние немецких, жидовских и
русских куплетистов, не оперетка с её рутинною, отсталою, слишком мизер­
ною музыкою, а цельная, настоящая опера, со всею глубиною человеческой
страсти, со всею поэзиею музыкального тона, со всею прелестью лирикодраматических эффектов, со всею властью возводить нашу душу до преде­
лов человечественности. Поэзия слова, довыражаемая поэзиею музы­
кальных звуков, составляет сущность и задачу оперы. (...) Опера, по опреде­
лению теоретиков, есть музыкальная драма, состоящая из речитативов,
арий, хоров, маршей, танцев, дуэтов, терцетов, кватуоров и од., словом драма, в состав которой входят всевозможные образцы и виды вокальноинструментальной музыки, с присоединением к ней доминирующего и ру­
ководящего вдохновением композитора текста, а также: мимики, игры, деко­
раций и разнообразных костюмов. Из всего этого ясно, что опера в ряду
остальных типов музыкального творчества является как бы зеркалом, со­
бирающим в себе лучи его. Зеркало это представляет нам роскошную перс­
пективу многоразличных видов музыкальной формации, развивающейся в
ней свободно, но под влиянием текста и драматических положений. (...)
Изобретателем оперы был некто Джулио Качини, прозывавшийся также
и Джулио Романо, по месту рождения его в Риме (в 1560 г.). Качини был
замечательным певцом Флоренции, на сцене которой и поставлена была
его первая опера. Сочетание пения, мимической игры и инструментальной
музыки поразило всех новостью и оригинальностью.
Потом Джакомо Пери, Карисимми и знаменитый Скарлатти значительно
расширили пределы оперы и сделали в ней замечательные усовершен­
ствования. Их оперы скоро получили всеобщую известность и стали ставить­
ся на придворных сценах Германии и Франции. Появились известные опе­
ры: Люлли, Глюка, Моцарта, наконец, в России, Обера, Вебера и Мейербе­
ра. В настоящее время лучшими оперными партитурами на западе счита­
ются сочинения Гуно, Верди и Вагнера.
У нас первую оперу поставили в царствование Алексея Михайловича.
Вводителем её было лицо духовного звания, именно немецкий пастор Гре­
гори! В царствование Елизаветы Петровны написаны первые оперы рус­
ских композиторов, которые состояли сперва из простых компиляций раз­
личных и всем известных романсов и песен, а затем стали появляться уже с
оригинальной музыкой. Особенно славилась «Днепровская русалка», а так­
же опера «Иван Сусанин», сочинения Кавоса. Опера Верстовского «Асколь­
дова могила» - уже замечательная попытка создания русского народного
оперного стиля. Например, известный «хор рыбаков» оперы до сих пор
поразителен своею оригинальностью и самобытностью народного творче­
ства. С появлением двух опер Глинки стиль русской оперы окончательно
определился и получил свою физиономию.
В настоящее время опера по содержанию делится на несколько видов:
1) Опера seria, или так называемая большая опера, служащая выражени­
ем драматических идей серьёзного, глубокого или героического содержания.
Сюда по преимуществу относится опера на исторические темы; 2) Опера
semi-seria, или опера содержания романтического или лирического. 3) Опе­
ра buffa, или опера комическая, которая основана на сюжете содержания
более лёгкого, мелодраматичного или даже комического свойства. И нако­
нец - 4) Малая опера, или оперетта, имеющая своим сюжетом простую
шутку или лёгкую сатиру».
«Сведения, сообщаемые нами в настоящей заметке, конечно, не состав­
ляют новости для лиц музыкальных, - заключал Ларионов, - но мы сочли не
лишним привести их для тех из наших читателей, которые в них нуждаются».
Театральный же комитет нуждался в одном: в чётком разграничении меж­
ду комической оперой и опереткой, в этаком эталоне, который они могли бы
накладывать на постановки, дабы, сверяясь со шкалой, запрещать или раз­
решать предстоящий спектакль. Ларионову досталась задача не из легких.
Прежде всего, он провёл экскурс в прошлое, от него музыканты унасле­
довали неустоявшуюся терминологию. Что там опера и оперетта, если пол­
века назад в Европе даже ноты звучали по-разному, ибо в Италии и в Герма­
нии камертоны разнствовали между собою на полутон: итальянское «ля»
было выше целым полутоном немецкого «ля». Когда музыканты сидели по
своим национальным квартирам, такое положение вещей их нисколько не
смущало, а стали гастролировать - выходила страшная путаница: сочине­
ние, скажем, Гектора Берлиоза звучало в Германии неточно, так как там
камертон немецкий, а во Франции, на родине композитора Берлиоза итальянский. Пришлось собирать специальную конференцию в Париже,
чтобы устранить разнобой. Вроде бы договорились. Вдруг всё порушилось:
немцы «обиделись», что заправляют в музыкальном мире французы, а не
они, немцы. Снова собрались, теперь уже в Вене, приняли за эталон новый
камертон, имеющий 435 колебаний в секунду, назвали его нормальным.
Нормализации же опять не получилось; у семи нянек дитя без глаза, и
теперь вместо двух камертонов бытуют четыре, в результате даже в одной
стране у разных оркестров диапазоны часто не сходятся.
Ещё большая путаница - в музыкальной терминологии, потому-то му­
зыканты завидуют учёным: благодаря единству терминологии наука ли­
шена национальной вражды, и физик-англичанин без труда понимает
физика-немца».
Оговорив невозможность юридического разграничения в столь тонкой ма­
терии, каковым является искусство, Иван Петрович тем не менее попытался
представить классификацию жанров, как она сложилась к тому времени.
«Для театральных пьес с пением и оркестром существуют названия:
1) большая опера, героическая опера, опера seria, опера-драма, опера
Wort-Ton-Drama (по Вагнеру) и опера ecle siastisa; 2) опера semi-seria,
опера романтическая, опера лирическая, опера идиллическая (по Ж.Ж.
Руссо), опера rustica, пасторальная опера и 3) опера buffa, опера комичес­
кая, малая опера, оперетта, singspiel-onepa, водевиль и проч.
Вся эта масса названий есть результат свободного произвола авторов музы­
кально-театральных произведений - научной же основы имеется в них мало».
Ларионов обратился к авторитетам прошлого. Жан Жак Руссо, к примеру,
дал такое толкование: оперой называется такое музыкально-театральное
произведение, в котором действующие в пьесе лица только поют, но не гово­
рят, когда же с музыкальными номерами перемешаны в пьесе словесные
сцены действующих лиц, то такое произведение носит название оперетты.
Современная музыкальная критика с формулировкой французского
философа не согласна. Например, в опере Вебера «Волшебный стрелок»
поют и говорят, но по своему глубокому, даже трагическому содержанию она
не может быть названа опереткою, весь музыкальный мир признаёт её
оперою. То же можно сказать о некоторых операх Обера, Боельдье, и дру­
гих знаменитых композиторов. А «Аскольдова могила»? - там тоже говорят.
В «Русалке» Даргомыжского - монолог Русалочки... Современная критика
предлагает провести границу по содержанию внутреннему, а не по внешним
признакам. И это - правильно. Юлий Шуберт в своём труде «Musikalisches
Conversations-Lexicon, делит оперы на три разряда: opera seria, semi-seria
и buffa. В его классификации оперетта попадает в третий раздел.
«Итак, - заключает Ларионов, оперетка - есть название настолько же
свободное, произвольное, насколько свободно и произвольно название
комическая опера. Обоим этим терминам из научных названий в равной
степени соответствует название: opera buffa, и по нашему мнению - вуль­
гарное слово оперетка не должно бы никогда служить термином в юриди­
ческих отношениях.
Для большей силы контракта своего с антрепренёром театра, нашей
городской Думе следовало бы, прежде его подписания, посоветоваться с
экспертами: тогда, может быть, не встретилось бы двусмысленностей, веду­
щих к неприятностям».
Конечно, за нравственностью следить необходимо, однако делать это
надо не по-медвежьи, потому что мир искусства хрупок, а душа художника
легко ранима. Ещё в заметках по поводу постановки оперы «Фауст» на сце­
не саратовского театра в апреле 1878 года Иван Петрович рассуждал о
взаимодействии публики, антрепренёра и власти.
«В театральной зале вы каждый раз встречаете всё одних и тех же лиц,
всё одну и туже публику. Это доказывает, что театральной собственно пуб­
лики в Саратове относительно очень немного, и что поэтому театральное, а в
особенности оперное дело у нас очень рискованно. В самом деле, на сцене
столичного театра много раз повторяемая одна и та же пьеса всегда находит
для себя новую публику, обеспечивая антрепренёру вознаграждение за тра­
ты, употреблённые им на постановку этих пьес; у нас же, в Саратове, напро­
тив, редкая пьеса может быть поставлена на сцене более двух раз, ибо при
постановке пьесы в третий раз антрепренёр рискует не встретить в театраль­
ной зале ни одной живой души. Отсюда понятно - как должен дорожить ант­
репренёр публикою, посещающею его театр! Он должен внимательно наблю­
дать вкусы этой публики и по возможности соответствовать лучшим из её
художественных стремлений... Невнимание к ней может убить хорошее его
дело при самом начале. Публика же и критика не должны относиться к его
трудам слишком строго. Тогда, и только тогда, музыкальное, это мудрёное и
дорогостоящее дело, может у нас идти вперёд».
Да, искусство - материя тонкая. Но ещё тоньше - область межнацио­
нального общения, где неловко сказанное слово задевает самолюбие и
приводит порой к непредсказуемым результатам. Однажды Иван Петрович
попал в такую переделку, написав рецензию на постановку, как ему каза­
лось, в доброжелательном и спокойном тоне, однако...
Началось всё задолго до приезда Ларионова в Саратов, в 1844 году, когда
из Малороссии на Волгу переселился мальчик Даниил. Сорок четыре года
спустя, в письме к землякам по случаю учреждения Саратовского общества
вспомоществования литераторам он вспоминал: «Поступив в саратовскую
гимназию в 1844 году, я далеко не свободно владел русскою речью, так как,
родившись в малороссийской семье, где обиходным языком был украинс­
кий, и до десяти лет не умея правильно связать пяти-шести слов на велико­
русском языке, - я был долго преследуем насмешками своих товарищей за
неправильный русский выговор и за не вполне правильные обороты речи, и только в Саратове и в саратовской гимназии я настолько усвоил себе вели­
корусскую речь, что умею теперь, как мне кажется, довольно правильно гово­
рить и писать по-русски. Одним словом, благодаря Саратову, я в настоящее
время имею честь принадлежать, как приёмыш, к славной семье русских
писателей. В Саратове ж я в первый раз выступил в свет с печатным словом:
в скромной роли редактора «Саратовских Губернских Ведомостей» я с 1856
года в течение пяти или более лет в каждом номере «Губернских Ведомос­
тей» помещал свои статьи по местным и более общим вопросам, - и потому
имею, кажется, право, считать себя одним из старейших саратовских литера­
торов и вообще провинциальных литераторов» (ГАСО, ф. 559, оп. 1, д. 2).
Имя этого старейшего литератора - Даниил Лукич Мордовцев. В советс­
кое время его незаслуженно забыли, и лишь в последнее десятилетие к
читателям вернулись его замечательные исторические романы - «Вели­
кий раскол», «Двенадцатый год», «Мамаево побоище», «Господин Великий
Новгород», «Новые русские люди», «ЛжеДмитрий», «Сагайдачный». О сара­
товских друзьях он оставил воспоминания в неоконченном «романе-были»
«Профессор Ратмиров» (публиковались в «Книжки «Недели», 1899, кн. 1,2).
Вот с Даниилом Лукичом у Ивана Петровича и вышел спор. Даже не спор
_ обмен мнениями по поводу малороссийского театрального искусства. Дела
давно минувших дней, а как актуально звучит полемика во дни, когда Киев уже не мать городов русских, во Львове запрещено петь по-русски, а в Дрогобыче ломают памятник Пушкину, потому что он - москаль... Нам, знающим, к
чему привели вроде бы малозначащие споры по поводу, есть ли украинский
язык, или же только малороссийское наречие живого великорусского языка,
самостоятелен ли малороссийский театр или же он - часть русского, - все эти
выяснения ныне предстают совершенно в ином свете, когда сердце единого
народа перегорожено грубой государственной границей.
11 июня 1887 года в «Саратовском Листке» появилась статья Ларионо­
ва «По поводу малороссийских спектаклей», Иван Петрович посмотрел не­
сколько представлений гастролировавшей в Саратове труппы г-на Старицкого, и, перед тем как критически разобрать игру актёров, удачи и огрехи
режиссёра, дал необходимые пояснения:
«Малорусский народ, как известно, обладает духовными качествами,
внушающими к себе полное сочувствие и притом качествами, столь близки­
ми сердцу великорусса, что духовное родство, связь между этими двумя
племенами представляется явлением вполне естественным, нормальным
и даже необходимым. Связь эта выражается - в истории религиозным и
историческом единении, в искусстве - значительным сходством народной
поэзии (...) для нас, великоруссов, всякий успех в самобытном развитии
интеллектуальных свойств натуры малорусса также утешителен, как утеши­
телен был бы успех нашего собственного развития.
Высказав, таким образом, нашу симпатию к родственному нам народу,
мы не боимся теперь оскорбить слух живущих среди нас почтенных сопле­
менников наших, выражая откровенно своё мнение о современном состоя­
нии малорусской драматургии».
Далее Иван Петрович рассказал, как развивался театр в России и Ма­
лороссии.
В Москве первые спектакли показали «немцы» (так называли до Петра I
всех иностранцев) в «комедийной храмине». Затем боярин Артемий Серге­
евич Матвеев составил подобный театр из русских людей. Он завёл, по пору­
чению царя, театральную школу, ученики которой скоро перевели с польского
на русский первую театральную пьесу («кажется, «Цефаль», - замечает
Ларионов) и поднесли её государю. С этого начинается история светского
драматического искусства в России. Светского, потому что духовная драма
или так называемая мистерия бытовала ещё ранее, и чуть ли не при Гроз­
ном ещё Псалтирь, положенный на ноты Маркеллом Безбородым, певался
иногда при дворе государя с драматическою мимикою и телодвижениями
поющих.
При Елизавете Петровне, в 1756 году, Дмитриевский написал первую «в
русских правах» пьесу - «Танюша, или Счастливая встреча». При Екатери­
не II появились не только переводы образцов драматической поэзии, но и
переделки их на русские нравы, а также и оригинальные русские пьесы с
музыкой, пением, балетом и пляскою. Но долго ещё наши постановки пред.
ставляли собой лишь рабские копии с иностранных, и хотя в пьесах зритель
видел русские нравы и русский быт, однако в них ни настоящей истории, ни
настоящей драмы не было. Один только гениальный Фонвизин, - исключе­
ние, но зато и «Недоросль» его стоял долго особняком.
Настоящая русская драма возникла при Александре I и Николае I. с
имён Грибоедова, Пушкина, Гоголя начинается самобытное творчество рус­
ской драматургии.
«В продолжении всего этого длинного и трудного пути малоруссы шли
заодно с нами и влагали свои силы и способности в общую сокровищницу
великорусского искусства, - подводит итог Ларионов. - Талантливые драма­
турги их писали свои сочинения на русском языке, они были, таким обра­
зом, продолжателями русских драматических преданий и не разделяли
русских от малороссов. Наконец, в лице великого малоросса, Гоголя, совер­
шился даже значительный переворот в нашем драматическом искусстве.
Так было до сих пор. Но в настоящую минуту возникло в малоруссах стрем­
ление создать свою собственную малорусскую драматургию и поведать её
остальному миру. В добрый час! Из уважения нашего к малоруссам и их
самобытному развитию мы первые порадуемся успеху этого прекрасного
предприятия. Но... должно сказать, что от стремления до выполнения худо­
жественной задачи - не один шаг, а бесчисленное множество шагов. Мы не
даром коснулись здесь истории великорусской сцены и её литературы. Рус­
ским понадобилось чуть не три столетия дружной работы для выработки
своей самобытности в драматургическом искусстве. В настоящее только
время достигли мы кое-каких осязательных результатов в своём творче­
стве, и однако до сих пор ещё остальной цивилизованный мир относится к
нашему творчеству равнодушно и свысока».
Говоря о слабости постановок труппы Старицкого, Ларионов объяснял
неуспех у саратовской публики тем, что «возможно ли, чтобы такая юная и
пока ещё наивная литература малоруссов могла рассчитывать на лучший
или равный приём? Она - ряд сентиментальных мелодрам и весёлых воде­
вилей, составленных вперемежку с романсами, песнями и плясками. Эти
постановки не выражают реальную сторону малорусского народа, напоми­
ная екатерининскую эпоху нашей драматургии, от которой мы с помощью
Белинского едва открестились».
Рецензент, подробно разобрав пьесы «Глитай» и «Сватания на вечерницях», вынес приговор: спектакли лишены самобытности, в них - ничего
народного, простонародное же, к сожалению для искусства, встречается в
них не так редко. С болью душевной Иван Петрович вопрошает: «Грубое
глумление, например, над евреем, безобразное и бесцельное изображе-
ние пьянства какой-нибудь деревенс­
кой бабы и т.д. - разве это даёт поня­
тие о главнейшем содержании души
малорусского народа? Неужели в том
только эта душа заключается? Далее:
сентиментальность, неестественные
воззвания и фразы, слащавость выра­
жения различных ощущений молодых
героев и «дивчат» - разве это тоже на­
родное? Нет, это есть лишь неудачная
копия с плохих мелодрам французской
школы, далее чего малорусская шко­
ла ещё не пошла. Между тем из подоб­
ных сцен и состоят преимущественно
пьесы современного малорусского те­
атра, который русская публика смотрит
скорее с любопытством, чем с художе­
ственным интересом».
По прошествии нескольких недель
из Кисловодска пришёл отклик на кри­
Даниил Лукич Мордовцев
тику малороссийских спектаклей: ле­
чившийся там Даниил Лукич Мордов­
цев вступился за своих соплеменников, увидев обиду там, где проглядывало
одно лишь желание непредвзято оценить как состояние малороссийской
драматургии в целом, так и спектакли труппы Старицкого - в частности.
Редакция опубликовала «сердитое» письмо уважаемого исторического ро­
маниста, предоставив, однако, страницы газеты и для объяснения с писа­
телем Ивану Петровичу Ларионову. Полагаем, что современному читателю
небезынтересно познакомиться с полемикой лучших умов России конца XIX
столетия. Корреспонденцию свою Даниил Лукич озаглавил «Скромный го­
лос против сурового вердикта», попытавшись доказать, что Ларионов не
прав, оценивая украинскую драматургию как делающую лишь первые шаги.
«Саратовский Листок», по поводу пребывания в Саратове малороссий­
ской труппы г-на Старицкого, вводит вопрос о малороссийской драматичес­
кой литературе вообще в область принципиальной оценки этого - не скро­
ем - очень щекотливого места в русской печати. В № 119 этой газеты г.
Ларионов говорит даже, что «вопрос этот стоит теперь на очереди и о нём
давно следует говорить, - начинает Мордовцев свою статью. - Вопрос этот
действительно, на очереди, и нам, украинцам, для которых поставленный
саратовскою газетою вопрос составляет, так сказать, квестию о целой бу­
дущности украинской литературы вообще и о самостоятельном существова­
нии украинской литературы и учёного языка в частности, - приятно было
убедиться в симпатии, с какою почтенный музыкальный и сценический кри­
тик «Листка» выражает откровенно своё мнение о современном состоянии
малороссийской драматургии. Жаль только, что почтенный саратовский кри­
тик, как и вся почти русская печать, по отношению к украинскому вопросу
вообще поставлен некоторыми обстоятельствами, о которых здесь не мес­
то говорить, в такое положение, что самый вопрос этот становится больным
местом даже в науке, не говоря уже о текущей литературе, трактующей о
вопросах уже.
Вот почему мне казалось бы дерзостью с моей стороны или, по малой
мере, непростительной наивностью браться за решение названного, слиш­
ком серьёзного вопроса в фельетонном* тоне, в то время, когда решение
его ещё далеко не подготовлено ни строго-научною критикою, ни академи­
ческими авторитетами. Однако, для того, чтобы хотя до некоторой степени
показать, как жестоко ошибаются люди даже с солидной эрудицией, произ­
нося скороспелые приговоры над зачаточными явлениями высшего поряд­
ка, не кажущимися им таковыми, я позволю себе привести здесь несколько
исторических справок, не дерзая даже думать о принципиальном решении
затронутого вопроса.
Не очень давно, даже, можно сказать, на нашей памяти, когда извест­
ный сербский учёный, Вук Стефанович Караджич, осмелился ввести в жи­
вую письменность народный сербский язык, тогдашние литературные кри­
тики и судьи единогласно заявили, что этот язык - «свинарский и говедарский» и что на нём могут говорить только свинопасы и пастухи волов, но что
ни литературы, ни сцены на этом языке создать нельзя и у языка этого нет
политического будущего».
Время доказало, как жестоко ошибались противники бессмертного Вука:
теперь с сербским народным языком, ставшим языком и литературным, и
парламентским, и научным, считается вся Европа.
Также не очень давно, когда Юрий Венелин, можно сказать, «открыл
болгар» и для славянского мира, и для Европы, подобно тому, как Христо­
фор Колумб «открыл Америку», и когда болгары, которых до Венелина все
считали турками, могли предъявить свету только несколько народных пе­
сен, памятных нам с университетской скамьи, в том числе наивную
Молътъ мъ, мамо, молътъ
Съ три, мамо, мале хубави
И три-те польски дъштери, кто мог думать тогда, что с литературным и политическим языком неблаго­
дарных «братушек», через несколько десятков лет, придётся считаться не
только всей русской печати, но и печати целой Европы?
А чехи, не только имеющие свою сцену, но и свой университет, свою бога­
тую науку и литературу? - А хорваты с их юго-славянскою академиею?
А наши «закордонные украинцы» - австрийские галичане или русины с
их богатой литературою и сценою?
* Фельетоном в XIX веке назывался лёгкий очерк, посвящённый какому-нибудь
вопросу; В.И. Даль определял его как «отдел россказней в газете».
Все эти явления, в своё время бывшие только эмбриологическими, зача­
точными, но в сущности - явлениями высшего порядка,- были также просмот­
рены литературною и учёною критикой, и будущность их не была предугадана.
Как же я, после этих внушительных уроков истории, осмелюсь, с запасом
чисто-фельетонного материала, приступать к решению вопроса, который
не побоялся поставить на очередь почтенный критик «Листка»? Это задача
_ не нашей компетенции, даже не компетенции присяжных учёных, воору­
жённых телескопами самой глубокой эрудиции: это - задача истории, зада­
ча государств, задача веков.
Но, отступаясь от решения вопроса в принципе, я не могу оставить без
объяснения некоторые частности, в которых г. Ларионов обнаруживает не­
достаточное знакомство с предметом.
Почтенный сотрудник «Листка», излагая вкратце ход развития русской
драматургии, говорит, с каким трудом, в течение столетий, русская сцена
дошла до современного её состояния.
«Но, - прибавляет он, - в настоящую минуту возникло в малоруссах стрем­
ление создать свою собственную малорусскую драматургию и поведать её ос­
тальному миру. В добрый час! Из уважения нашего к малоруссам и их самобыт­
ному развитию мы первые порадуемся успеху этого прекрасного предприятия.
Но... должно сказать, что от стремления до выполнения художественной зада­
чи - не один шаг, а бесчисленное множество шагов». Совершенно верно. Но
почтенному критику по-видимому неизвестно, что то, что он называет «стрем­
лением», возникло в малоруссах не в «настоящую минуту», - о! далеко нет! Оно
явилось у малоруссов гораздо раньше, чем у великоруссов, раньше, чем «ти­
шайший» царь Алексей Михайлович дошёл до мысли соорудить в Москве «ко­
медийную храмину». Когда на Москве ещё даже не слыхали о «комедийных
действиях», в Киеве воспитанники академии уже разыгрывали эти «действа».
Об этом можно справиться в последнем, недавно вышедшем труде львовского
профессора Огоновского - «История литературы русской». Наконец, разве
можно судить о культурном росте пятнадцати - двадцатимиллионного народа
и его интеллигенции, прослушав исполнение на сцене двух только пьес - «Глитая» и «Сватання», и, на основании этого ничтожного скрупула знакомства с
предметом, вызывать у своих присяжных заседателей несомненно утверди­
тельный вердикт прокурорски поставленными вопросами: что представляет
собою малорусская драматургическая литература (вся то, целиком!), если не
ряд сентиментальных мелодрам и весёлых водевилей, со вставленными впе­
ремешку романсами, песнями и плясками? представляют ли малорусские
песни для нас какую-нибудь художественную новость или особенность и вы­
ражают ли они собой истинную, реальную сторону малорусского народа?» И
сам же, в качестве неумолимого прокурора всего прошлого и настоящего Ук­
раины, провозглашает этот жестокий вердикт: «Нет, нет и нет».
* Здесь или оговорка Мордовцева, или ошибка наборщика: у Ларионова сказано
не «песни», а «пьесы».
Нет, так обращаться с серьёзными вопросами нельзя. Неумолимый судья
Украины по-видимому мало знаком с её литературою, хотя бы с драматически­
ми произведениями вроде «Хто винен», «Розумный и дурень», «Не судилось»
и множеством других, которые именно-то и выражают собою, что от них требует
г. Ларионов - «истинную, реальную сторону малорусского народа». Ему неиз­
вестно также и то, что украинская сцена обладает богатым репертуаром пьес,
гораздо более глубоких по содержанию, ценных по художественности и по ре­
альной, этнографической правде, чем те, которыми наводняют великорусскую
сцену подражатели Островского; но, к сожалению, произведения эти, по обсто­
ятельствам далеко не литературного или сценического свойства, доселе испы­
тывают на себе участь «Шильонского узника». Господину критику «Листка»
незнакома также и та, усыпанная терниями дорога, по которой исторически
двигалось к свету то, что он называет «возникшим в настоящую минуту (!) стрем­
лением малороссов создать свою собственную драматургию» - «настоящая
минута» - это целый исторический цикл, целые годы и десятилетия стремле­
ний «Шильонского узника» увидеть свет Божий.
Правда, в пьесах, которые видел г. Ларионов, я сам с глубоким негодова­
нием осуждал и осуждаю «грубое глумление над евреем»; но в «изображе­
нии пьянства» не только «деревенских баб», а и купцов и даже придворных
особ не безгрешны не только Островский, но и Шекспир. Это подчинение
творчества законам жизни, требованиям абсолютной правды.
Во всяком случае, веря искренности слов г. Ларионова, что для него лич­
но «всякий успех в самобытном развитии интеллектуальных свойств натуры
малорусса так же утешителен, как утешителен был бы успех нашего - как он
выражается - собственного развития», - я от души посоветовал бы ему
ближе познакомиться со всею украинской литературою, и он бы убедился,
что украинцам есть что поведать остальному миру.
Фельетонист «Саратовского Листка», г. К.Г. с своей стороны (в № 121) кос­
нулся того же больного места русской печати. Но, так как это касательство не
принципиальное, а основанное лишь на личных, совершенно летучих впечат­
лениях и подкреплённое никому неведомым авторитетом какого-то господи­
на Pedro, - то о личных впечатлениях, как о погоде, говорить аргументально я
считаю лишним. Я в своё время читал отзыв г-на Рео о труппе г-на Старицкого
в Москве. Я не видел этой труппы, и потому говорить о ней не могу.
Одно меня смущает: если труппа г. Старицкого хотя наполовину равняет­
ся, по силе талантов и по художественности исполнения, труппе г. Кропивницкого, подвизавшейся в Петербурге, - то чем объяснить такой несдер­
жанный приговор над нею гг. К.Г. и Pedro, когда почти вся, да буквально вся
петербургская и московская печать единогласно признала за украинскими
артистами и силу личных дарований, и художественность исполнения, и
приглашала даже императорскую столичную сцену многому поучиться у
провинциальной украинской?
Кисловодск
Д.МОРДОВЦЕВ».
Помещая заметку г. Мордовцева (известного писателя и, между прочим,
составителя «Малорусского сборника», напечатанного в 1859 г в Саратове),
мы считаем не лишним присоединить к ней и несколько слов, написанных по
поводу её г. Ларионовым - автором той статьи, которая подала повод к возра­
жению почтенного оппонента.
«Цель заметки г. Мордовцева (судя по собственным его выражениям)
заключается в том, чтобы доказать, как жестоко ошибаются те люди, которые
произносят скороспелые приговоры над зачаточными явлениями высшего
порядка, не кажущимися им таковыми. Далее г. Мордовцев почему-то счёл
необходимым говорить о правах на самостоятельное существование малороссийского языка и литературы, причём он приводит известные факты из
истории многих славянских литератур, аналогически доказывающие справед­
ливость его мнения об этих правах. К чему всё это? Разве заметка наша о
малорусской драматургии в них нуждается? Говоря в ней лишь исключитель­
но об одной малорусской драматургии и совсем не касаясь вопроса о правах
на существование малороссийской литературы и языка, мы мимоходом име­
ли случай даже выразить глубокую симпатию нашу к самостоятельному раз­
витию малорусской народности. Разве этим мы не сказали всего того, чего
так горячо желал бы от печати г. Мордовцев. Нужно ли убеждать нас в том, в
чём мы и без того глубоко убеждены? Убеждения наши по этому предмету
давно уже установились, выяснились и окрепли, и мы не раз высказывали их,
говоря, например, о народных песнях в статьях наших о музыке. В силу этих
убеждений, мы не признаём бездушного, фронтового однообразия в разви­
тии славянства; напротив, мы веруем в крайнюю необходимость самого под­
робного, самого индивидуального разнообразия в этом развитии. Мы полага­
ем, что разнообразие в развитии только и может привести нас к тому идеаль­
ному единению, о котором в настоящее время мечтают все славяне: ибо
братство и единение народов тогда только возможно, когда оно основано на
взаимном уважении народностей друг к другу, а не на поглощении одной на­
родности другою. Нам, поэтому, грустно читать, например, печальное по­
вествование Шафарика об исчезновении языка и литературы полабских сла­
вян и лужичан под влиянием культуры немецкой, или об уничтожении той
части болгарского народа, которая, по исследованиям Фильмерайера и Гильфердинга, исчезла под влиянием чуждых славянству греков, арнаутов и вала­
хов. Наконец, мы радуемся литературному успеху и тех славянских народно­
стей, о которых в статье своей упоминает г. Мордовцев, а также в особенности
рады успеху языка малороссов - народа столь близкого нам по вере, по
истории и по сходству народной поэзии.
Говоря в нашей заметке о малороссийской драматургии, мы отнюдь не
желали разрешить вопроса «принципиально» о правах её на существование
и указали лишь на недостатки современного её состояния, объяснив эти не­
достатки молодостью её возникновения. Теперь мы добавим, что не только
малороссийская драматургия возникла лишь в настоящее время, но и вся-то
остальная письменность Малороссии родилась лишь вчера. Письменность
эта начинается, как известно, со Сковороды - этого, по словам г. Пыпина,
завзятого мистика, автора «Брани архистратига Михаила с сатаной», писав­
шего свои сочинения почти не по-малороссийски*. Затем, она была под­
держана лишь в 30-х годах** Котляревским, а в сороковых и последующих
годах Квиткою, Гребёнкою, Тополею, Шевченком, Костомаровым, Мордовцевым, Кулишем, Марком Вовчком и некоторыми другими весьма недавни­
ми малороссийскими писателями. Скажите, не молода ли та литература,
которая до сих пор ещё не вполне установила даже орфографии для своего
языка? Итак, повторяем, стремление малороссов создать свою литературу
началось очень недавно, а драматургия их возникла, можно сказать, «в
настоящую минуту». Ведь прошло лишь не более нескольких десятилетий
после смерти г. Котляревского, первого хронологического автора драмати­
ческих произведений на малорусском языке, попытки же киевской акаде­
мии к «действам», о которых упоминает в своей статье г. Мордовцев, в этом
случае способны только убедить в бесплодности и бесполезности их.
Ещё одно слово. Мнение наше о современном состоянии малорусской
драматургии вывели мы не из одних пьес «Глитая» и «Сватання», а из мас­
сы тех, которые исполняются малорусскими труппами на великорусских
сценах. Масса эта, впрочем, не велика - всего пьес 30 или 35, не более, и
вся она состоит либо из водевильного смеха, либо из мелодраматической
сентиментальности...
Для нас, русских, единственный интерес имеют эти пьесы лишь в отно­
шении той доли малорусской народности, которая высказывается иногда
в крестьянской или казачьей песне, исполняемой на сцене, если только
композитору не вздумается этот перл музыкальной безыскусственной по­
эзии превратить в сентиментальный романс или в плясовую солдатскую
песню. А согласитесь, что тот же музыкальный композитор г. Лисенко, ко­
торым так любуются малороссы, много грешен в этом отношении перед
малороссийским народом. Впрочем, система записывания от народа и
аранжировки на хор и на оркестр песен нигде ещё не установилась; только
у нас весьма недавно удалось г. Мельгунову указать некоторые правильные
основы для такого рода композиторской деятельности. Г. Лисенко не ме­
шало бы ознакомится с системою г. Мельгунова, если он искренне желает
быть «бардом» Малороссии.
В заключение скажем, что так как г. Мордовцев говорит, что он не видал
труппы г. Старицкого, то, следовательно, компетентность его суждения о
правильности или неправильности мнения, высказанного в нашей газете гг.
Педро и К.Г. о достоинствах артистической игры труппы, падает сама собою
и потому никакого ответа или возражения суждение это не требует».
* Обзор истории славянских культур, соч. Пыпина и Спасовича, стр.220.
** Вероятно, здесь Ларионов ошибается: Котляревский умер в 1838 году, а свою
«Энеиду», на малороссийский язык перелицованную И. Котляревским», издал в 1798 г.
в Петербурге.
Кто прав, кто ошибался: Мордовцев или Ларионов? Решайте сами, глядя
на современную политическую карту Европы...
Как мы уже отмечали, в своих высказываниях Иван Петрович не делал
скидок на личности, рубил правду-матку в глаза. В первые дни возвращения
в Саратов весной 1876 года Ларионову помогал составить хор любителей,
организовать его первые концерты Л.И. Винярский, преподаватель музы­
кальных классов по классу скрипки. Но, когда он спустя несколько лет, взяв­
шись дирижировать театральным оркестром, по сути развалил его - Иван
Петрович так и признал сей скорбный факт печатно, на страницах «Сара­
товского Листка», дружба дружбой, но - «Платон мне друг...»
За допущенные огрехи Иван Петрович однажды буквально отчитал сво­
их добрых знакомых (статья «Опера «Руслан и Людмила» на нашей сцене»,
«Саратовский Листок», 30 апреля 1878 г.): «Отчего в оркестре духовые инст­
рументы идут в разлад с струнными? Почему капельмейстер не обратил на
это должного внимания? Разве можно так небрежно относиться к своей
обязанности при постановке такой оперы, как «Руслан и Людмила»? Разве
можно было допустить, чтобы валторна на целую четверть тона детониро­
вала с оркестром?»
Апеллируя к капельмейстеру и дирижёру хора, он восклицает:
«Не забывайте, гг. Соколовский и Розенфельд, что в опере «Руслан и Люд­
мила» каждое место, каждый нумер, каждый хор есть чистейший алмаз, тре­
бующий великолепной оправы. (...) допустить в оркестре фальшивый строй капельмейстеру оперного оркестра совершенно непростительно».
Правда, далее рецензент сменил гнев на милость, отметив, что «опер­
ный оркестр, за исключением указанного сейчас недостатка, составлен не­
дурно. Состав его, сколько мы могли заметить, следующий: три первые
скрипки, две вторые, два альта, две виолончели, два контрабаса, флейта,
два гобоя, два кларнета, три валторны (из коих одна играет за фагот), один
фагот, два корнета, один тромбон, барабаны и проч. ударные инструменты.
Всего в оркестре тридцать человек.
Хор г. Розенфельда поёт недурно и довольно стройно. Состав его сораз­
мерен. Только один какой-то тенор, имеющий неприятный тембр голоса,
постоянно кричит фомче всех. На это бы следовало обратить внимание г.
Розенфельду, так как голоса, составляющие хор, по нашему мнению, не дол­
жны из него выделяться».
«Критиковать - легко. Попробовал бы сам...», - вероятно, такие мысли
мелькали и у критикуемых, и у читающей публики. Что ж, изведал Иван Пет­
рович и эту ношу: через три года после того, как он выговаривал Соколовско­
му за небрежность, сам встал за дирижёрский пульт в городском театре,
пробыв там, однако, только сезон 1881 - 1882 годов. И его тоже обсуждали
досужие рецензенты, и он познал язвительную иронию своего брата-журналиста. 22 октября 1881 года в «Театральных набросках» некто, скрыв­
шийся за псевдоним «Азъ» (секрет полишинеля: Иван Петрович знал, что
так подписывал свои газетные заметки известный писатель И.А. Салов),
Азъ подметил, впрочем, довольно благодушно, пристрастие Ларионова (ска­
залась военная косточка!) к военным маршам: «марш Черняева до того
полюбился райку, что, кроме марша этого, раёк ничего другого исполнить не
дозволяет. Полагаю, что собственно для оркестра это большая находка,
ибо, по всей вероятности, дудки его настолько заряжены этим маршем, что,
подобно известному почтовому рожку г. Мюнхгаузена, могут дудеть даже и
без помощи дудельников. Советую г. Ларионову, или г. Чарскому (не знаю,
кого это больше интересует) попробовать предложенный мною способ,
могущий значительно сократить расходы по содержанию оркестра». Доба­
вим лишь, что г. Чарский - тогдашний антрепренёр нашего оперного театра.
Звучали под сводами нашего театра и произведения самого Ивана Пет­
ровича. В Саратовском областном краеведческом музее, в экспозиции, ви­
сит афиша, мимо которой я много раз проходил и на которую обратила моё
внимание Ольга Фёдоровна Дровенкова, правнучка композитора, навес­
тившая наш город в ноябре 2001 года. Афиша, отпечатанная в типографии
«Саратовского Листка», извещала некогда жителей Саратова, а сегодня посетителей музея, что «во вторник, 12 января 1882 года, в городском теат­
ре труппою драматических артистов под управлением В.В. Чарского, в бене­
фис Е.П. Шебуевой представлено будет «Царская невеста» /.../ В 1-м акте г-м
Кравченко будет исполнена с хором русская песня «Калинка», слова и музы­
ка И.П. Ларионова. /.../ Перед началом спектакля и в антрактах оркестром, под
управлением г. Ларионова, будут сыграны следующие пьесы: 1) Марш, 2) Увер­
тюра «Жизнь за Царя», 3) Соло на кларнете исполнит г. Счастливцев, 4) Попур­
ри из оперы «Фауст», соч. Гуно, 5) Марш, соч. Шопена, 6) Увертюра из оперы
«Дочь Рынка», 7) Трио из оперы «Жизнь за Царя».
В конце 1880-х годов Иван Петрович стал обозревать не только музыкаль­
ные постановки - и на спектакли драматической труппы обратил внимание, не
без влияния, вероятно, старшей дочери Елизаветы, начинающей артистки.
Елизавета Ивановна, по мужу Доброклонская, долгие годы с успехом вы­
ступала на саратовской сцене. Газета «Саратовский Листок» писала о ней 10
сентября 1891 года: «...зритель чувствовал, что перед ним артистка не без
дарования и опытная», и далее - «...в лице новых артистов - г-жи Ларионовой-Доброклонской и г.г. Судьбина, Бушмана и Вадимова наш театр приоб­
рёл более или менее солидные силы». Газета отмечала: «...к слову сказать, гжа Ларионова - дочь хорошо известного саратовцам покойного Ивана Пет­
ровича Ларионова». О себе Елизавета Ивановна писала сестре: «...публика
принимает хорошо». Её репертуар - Мария Антоновна в «Ревизоре» Гоголя,
Маша в пьесе «Старые годы» Шпажинского, Варя в «Грозе» Островского.
Она работала, кроме Саратова, в театрах Симбирска, Полтавы, Москвы...
Попытка молодой артистки поступить на столичную сцену не увенчалась ус­
пехом: Елизавета Ивановна сетовала на неудачу в письме к П.М. Пчельникову:
«Милостивый государь Павел Михайлович!
Вы были так любезны, выразив желание, чтобы я сообщила Вам о ре­
зультате моей поездки в Петербург. Результат для меня неутешителен. Я
была у В.П. Погожева и И.А. Всеволожского, которым мне назначен дебют в
Петербурге осенью. К сожалению, Петербургская дирекция не подтверди­
ла Ваших предположений относительно потребности в драматической ин­
женю на сцене Александрийского театра, а напротив доказывала мне мно­
гочисленность артисток на это амплуа и сочла невозможным принять меня
без дебюта, несмотря на Ваш лестный отзыв обо мне. Мне очень хотелось
видеть Вас в Москве, но, к несчастью, два раза мне не удалось застать Вас
в конторе. Глубоко сожалею, что не сбылись мои надежды быть принятой
на сцену Малого театра. Готовая к услугам Е. Доброклонская. Симбирск, 9
июня 1894 г.» (РГАПИ, Ф. 222, ед. хр. 1132).
В бытность Доброклонских в Симбирске муж Елизаветы Ивановны, Ва­
силий Асафович, служил полицмейстером города Симбирска. Елизавета
Ивановна умерла в 1903 - 1906 годах. Понятно, почему в письме, датиро­
ванном 1907 годом, Ольга пеняет Марии за долгое молчание: «Одна сестра
у меня, и та не пишет». Потомки Доброклонских ныне живут в Индонезии.
Не слишком ли мы увлеклись театральными делами? Не пора ли и по­
обедать, день-то уж переломился надвое, солнце, устав взирать на городс­
кую суету, льнёт уже к Лысой Горе. Последуем же и мы за Иваном Петрови­
чем, направившимся туда, где собиралась в полдень творческая элита Са­
ратова - писатели, журналисты, музыканты, артисты...
БЕСЕДА ЧЕТВЁРТАЯ
ЛИТЕРАТУРНАЯ КУХМИСТЕРСКАЯ
На углу улиц Александровской и Малой Казачьей в ту пору возвышалось
среди одноэтажных домишек громадное здание - дом Очкина. Два верхних
этажа занимало недавно учреждённое управление Тамбово-Саратовской
железной дороги, а на нижнем размещались гостиница братьев Гудковых и
«Столичная кухмистерская» - обширное заведение с несколькими буфета­
ми, с массой служащих: поваров, официантов, швейцаров. Среди местной
интеллигенции кухмистерская известна была под именем «Литературной»,
так как служила излюбленным местом отдыха и общения сотрудников газет
- «Саратовского Листка» и «Саратовского Дневника», редакции которых
располагались от кухмистерской неподалёку. Сюда частенько захаживали
корифеи нашей печати: Иван Парфёнович Горизонтов, Сергей Сергеевич
Гусев, Пётр Осипович Лебедев, Иван Петрович Ларионов из «Саратовского
Листка» и их конкуренты из «Саратовского Дневника» - Константин Нико­
лаевич Ищенко, Виссарион Иванович Дурасов, Александр Андреевич Кула­
ков. Забывая свои газетные раздоры, литераторы мирно беседовали за
стаканом чая или бутылкой пива. К почётным гостям выходил сам хозяин
престижного ресторана - Иван Фёдорович Гульдин, спрашивал, не надо ли
чего господам, присаживался к ним, да так и оставался, заслушавшись: по­
сетители вели нескончаемые споры о своих газетных делах, о поэзии, о
музыке, о театре, или же внимали рассказу кого-либо, вспоминавшего ка­
кую-нибудь забавную историю из своей жизни.
Случалось, собирались праздновать именины или юбилей - вызывал
Иван Фёдорович своего знаменитого специалиста-кухмистера Нила Фёдо­
ровича Беседникова, и тот расспрашивал, на сколько персон готовить, ка­
кие блюда и напитки подавать на стол.
В обычные же дни к услугам завсегдатаев предлагалось несколько меню,
смотря по времени. В полдень за сорок копеек продавали фриштин из двух
блюд: ухи из стерляди и ростбиф, тоже из стерляди. Обед из пяти блюд стоил
рубль, в него входили: суп жанданьер; индейка паровая с трюфелем; пунш
дюшес; навага фри; шарлот парезет. Для более лёгкого обеда готовили на­
бор из трёх блюд, стоил он шестьдесят копеек и включал: щи зелёные; говя­
дину штуфат; мороженое фисташковое. Ужин считался до одиннадцати ве­
чера, далее, до двух ночи, гостей принимали по особым карточкам. Кроме
того, кухмистерская брала заказы на ужины и обеды в частных домах, с
полной сервировкой, а также сдавала зал для свадеб и других торжеств.
Публика «Столичной кухмистерской» - в основном люди состоятельные:
купцы, мещане, дворяне. Хотя дворян в Саратове насчитывалось не так уж
и много: если по всей России в начале 1880-х годов людей дворянского
происхождения числилось 533 691 человек, то в нашей губернии - всего
2747 человек, из них многие жили в своих сельских имениях.
Виссарион Иванович Дурасов по рождению не принадлежал к дворянскому
роду; по окончании Саратовской гимназии учился в Казанском и Петербургс­
ком университетах, вернувшись на родину, служил судебным следователем,
затем чиновником особых поручений при губернаторе; на досуге писал расска­
зы, публикуя их то в «Листке», то в «Дневнике». Знание городской жизни, цеп­
кий взгляд, аналитический ум позволили ему запечатлеть быт и нравы тогдаш­
него Саратова. В рассказе «Фармазон» («Саратовский Дневник», 23 декабря
1883 г.) он называет наш пород Желтогорском (с лёгкой руки Леопольдова имя
«столицы Поволжья» стали производить от татарских слов «сэры» и «тау» жёлтая гора; хотя новейшие исследования возводят имя Саратова к арийским
корням). Процитируем из его рассказа фрагмент, в котором писатель обрисо­
вал тип саратовского дворянина, каким он его видел и понимал. «Желтогор­
ская губерния даже и в дореформенное время не считалась дворянскою, в
строгом смысле этого слова. Хотя в пределах её и находились богатые, обшир­
ные и населённые имения, принадлежащие аристократическим фамилиям,
но владельцы этих имений никогда не заглядывали в свои вотчины, постоянно
проживая в столицах или за границею, а вместо их, снабжённые полными
доверенностями, хозяйничали Карлы Готлибовичи, Иосифы Казимировичи,
игравшие немаловажные роли благодаря громким титулам своих доверите­
лей. Большинство же местного дворянства, сами ли представители фамилий
или отцы или деды их, были из людей служилых, достигших дворянских званий
- коллежским асессором на гражданском поприще, прапорщичьим чином на
военной службе или владимирским крестом, полученным за 35-летнее сиде­
ние, в офицерских чинах, на канцелярском стуле. Положим, что в среде желто­
горских помещиков насчитывалось несколько князей, но князей татарского
происхождения, следовательно, далеко не родовитых, которых и князьями-то
не титуловали, а просто-напросто называли по фамилиям. Проживали в жел­
тогорской губернии и богачи-бары, но увы! имена их могли бы только украсить
собою страницы истории «акцизно-откупного комиссионерства» или выгодных
отделений местной казённой палаты. Дворянство желтогорской губернии не
имело за собою никаких исторических родовых преданий, кроме службы в
присутственных местах или в строю, а то и первоначального сиденья в кабаках
в качестве целовальников, а затем, по прохождении всех степеней откупной
иерархии до откупщика включительно, превращения в коллежского асессора и
достижения вожделенного звания дворянина для себя и своего потомства.
Если некоторые имена желтогорских дворян и попали в историю, то един­
ственно потому, что предки их были повешены во времена пугачёвского погро­
ма, да и в этом страшном мартирологе имена пострадавших записаны в переч­
невом порядке, без указания каких-либо доблестных поступков или особо вы­
дающихся деяний, предшествовавших виселице. Умственное образование жел­
тогорских дворян большею частью отличалось «домашним» воспитанием, или
пребыванием в местной гимназии, много если до третьего класса включитель­
но, и в весьма редких случаях окончанием курса в кадетских корпусах; затем
следовало поступление в военную службу в гвардию или в армию, смотря по
денежным средствам, получение офицерского чина, выход в отставку, женить­
ба, увеличение ветвей генеалогического дерева, спокойная, привольная жизнь
и в случае надобности или обуревания бесом чиновничьего честолюбия - служ­
ба по выборам - на местах почётных, если своих денег было много, или на
местах хлебных, если в деньгах ощущался недостаток».
Путь Ивана Петровича Ларионова, хотя и значился он в дворянской фа­
милии по книгам Калужской губернии, во многом совпадал с типичной сте­
зёй саратовского дворянина, обрисованного В.И. Дурасовым.
Родился будущий автор
«Калинки» 23 января 1830
года, о чём свидетельству­
ет запись в метрической
книге Градо-Пермского
Петропавловского собора г.
Перми: «23 января пермс­
кой гражданской палаты
асессора Петра Осипова
Ларионова и жены его Ели­
заветы Дмитриевой (родил­
ся) сын Иоанн, (крещение)
26 (января)».
Восприемниками у купе­
ли документ называет пер­
Собор св. апостолов Петра и Павла
мского гражданского губер­
в Перми
натора Кирилла Тюфяева и
вдову пермского почтмейстера Петра Красикова - Евдокию Егоровну. Таинство
крещения совершил иерей Василий Земляницын с причётником Львовым,
молитвовал иерей Алексей Флоровский.
Отец Ивана Петровича - чиновник средней руки: в табели о рангах кол­
лежский асессор отнесён к восьмому классу (из четырнадцати). Его кум,
губернатор Тюфяев - чиновник четвёртого класса. Разница существенная, но,
вероятно, связывала их дружба, иначе чем объяснить, что начальник губер­
нии крестит ребёнка у простого судьи? А.И. Герцен, в 1830-х годах отбывав­
ший ссылку в Перми и Вятке и знававший Тюфяева, называет иную причину:
губернатор был самодур. В «Былом и думах» лондонский звонарь даже пор­
трет Кирилла Яковлевича рисует саркастически: «...небольшого роста пле­
чистый старик, с головой, посаженной на плечи, как у бульдога, большие
челюсти продолжали сходство с собакой, к тому же они как-то плотоядно
улыбались; старое и с тем вместе приапическое выражение лица (чувствен­
ное, сладострастное; Приап - бог полей, садов, покровитель чувственных
наслаждений в греческой мифологии - В.В.), небольшие, быстрые, серень­
кие глазки и редкие прямые волосы делали невероятно гадкое впечатле­
ние». Такое же раздражение писателя-революционера вызывали и душев­
ные качества Тюфяева: «...его влияние было чрезвычайно вредно. Он не
брал взяток (вот уж действительно, с точки зрения герценов - злодей, чего
себе позволяет! - В.В.), хотя состояние себе таки составил (...). Он был строг
к подчинённым: без пощады преследовал тех, которые попадались».
Не нравились Герцену и бытовые привычки губернатора: «Тюфяев всё утро
работал в губернском правлении. Поэзия жизни начиналась с трёх часов. Обед
для него была вещь не шуточная: он любил поесть, и поесть на людях. У него на
кухне готовилось всегда на двенадцать человек (хотя он жил холостяком, после
развода с женой - В.В.); если гостей не было меньше половины, он огорчался;
если не больше двух чело­
век, он был несчастен; если
же никого не было, он ухо­
дил обедать, близкий к от­
чаянию, в комнаты Дульци­
неи». Не любивший всё рус­
ское, молившийся на Запад,
Герцен считал порочными
тех, кто не разделял его ре­
волюционного зуда: «Тюфяев был настоящий царский
слуга, его ценили, но мало.
В нём византийское рабство
необыкновенно хорошо со­
единялось с канцелярским
Здание Казённой палаты в Перми
порядком». Такие «недо­
статки» характера губерна­
тора, как преданность престолу, верность долгу и т.п. Герцен объяснял исходя
из биографии Кирилла Яковлевича: «У Тюфяева была живучая, затаённая не­
нависть ко всему аристократическому, её он сохранил от горьких испытаний».
А их на его долю выпало немало. Сын беднейшего тобольского мещанина
(родился в середине 1770-х годов), тринадцатилетним подростком пристал к
ватаге бродячих циркачей и стал акробатом. С цирком прошёл от Тобольска до
Польши, где его арестовали за бродяжничество и с партией арестантов отпра­
вили пешком в Тобольск. Отец Кирилла к моменту возвращения умер, мать
бедствовала, и ему пришлось самому перекладывать развалившуюся печь:
заплатить печнику было нечем. Как же оказалось, что, по едкому замечанию
Герцена, Пермская «губерния, по которой Тюфяев раз прошёл по верёвке и
раз на верёвке, лежала у его ног»?
Выучившись читать и писать, Кирилл нанялся писцом в магистрат. В нача­
ле царствования Александра I в Тобольск приехал ревизор, ему приглянулся
смышлёный паренёк, и он взял его с собой в Петербург. Через десять лет
Тюфяев дослужился до заведующего экспедицией в канцелярии Аракчеева,
по словам Герцена, «заведовавшего всею Россиею». Вместе с всесильным
временщиком Кирилл Яковлевич оказался в Париже во время занятия сто­
лицы Франции союзными войсками (между прочим, его товарищем по канце­
лярии был будущий строитель железных дорог Клейнмихель). «Аракчеев не
мог не полюбить такого человека, как Тюфяев: без высших притязаний, без
развлечений, без мнений, человека формально честного, снедаемого често­
любием и ставящего повиновение в первую добродетель людскую, - пишет
автор «Былого и дум». - Аракчеев наградил Тюфяева местом вице-губернато­
ра. Спустя несколько лет он ему дал пермское воеводство».
Потомки иначе оценили деятельность человека, восемь лет возглавляв­
шего губернию. При нём построили дом призрения старых воинов, городскую
больницу, воспитательный дом, училище для детей канцелярских служащих,
пожарную каланчу и гауптвахту, обелиски Сибирской и Казанской застав. Да и
сам Герцен утверждал, приехав в Пермь три года спустя после отъезда с
берегов Камы Тюфяева, что «в Перми всё ещё было полно славою Тюфяева,
у него там была партия приверженцев».
Таким был крёстный отец Ивана Петровича. Впрочем, он не оказал,
по-видимому, никакого влияния на крестника: в 1831 году Тюфяева из
Перми перевели губернаторствовать в Тверь, а потом в Вятку (там и
встретил его Герцен). Умер Тюфяев в середине 1840-х годов в своём ка­
занском поместье.
Девятилетним мальчиком поступил Ваня Ларионов в Первый московс­
кий кадетский корпус. Едва выпустили его из корпуса, произведя в офицеры
пехотного полка, - оказался восемнадцатилетний командир на войне: в 1848
году вспыхнула революция в Венгрии, и полк, куда направили Ларионова
служить, бросили на усмирение «красного бунта» в Будапеште. (11 ноября
1877 года в зале Коммерческого клуба Ларионов слушал Императорский
австрийско-славянский военный оркестр, о внешнем виде музыкантов в
рецензии обмолвился так: «Оркестр этот состоит из тридцати большею ча­
стью молодых военных людей австрийской пехоты, одетых в белые австрий­
ские мундиры, столь знакомые тем, кто участвовал когда-то в Венгерской
компании»). По возвращении из похода в Москву Ивана Петровича назна­
чили воспитателем во Второй московский кадетский корпус. Ещё недавно
сам воспитанник, он теперь обучал других. За десять лет прошёл по ступе­
ням военной службы: подпоручик, поручик, штабс-капитан. И в то же время
продолжал учиться. Нет, не премудростям военного дела, к которому его не
особо тянуло: определился вольнослушателем Московского университета.
Как мы уже знаем, в те годы он продолжал и свои музыкальные занятия.
Успехи на поприще музыкальном предопределили его выход в отставку в
1858 году.
Загадкой остаётся для нас его выбор местожительства: почему
из всех городов обширной Российской империи штабс-капитан Ларионов
предпочёл наш Саратов? Чем занимался, кроме собирания русских народ­
ных песен и сочинения музыки, на какие средства содержал семью, когда
женился и кто она, его избранница - Анна Ильинична Ерёмина: какого ха­
рактера и происхождения - всё это осталось в неизвестности, и спросить не
у кого. Правнучка композитора Ольга Фёдоровна Дровенкова знает только,
что её прабабушка была из богатой семьи, её брат, Иван Ильич Ерёмин
(домашние знали его почему-то Вовой) жил в своём имении под Варшавой,
занимал какой-то большой пост в структуре местной власти. Вот и все све­
дения, дошедшие до нас. Демьян Михайлович Лапчинский, внук композито­
ра, обратившись в 1987 году в редакцию «Коммуниста», не встретил там
заинтересованного слушателя, а ведь он утверждал, что его мама, Мария
Ивановна, много ему рассказывала семейных преданий о житие-бытие
Ларионовых в Саратове. Демьян Михайлович не оставил записей, а правну­
ки автора «Калинки» уже не помнят ничего из старины...
В городе на Волге Иван Петрович прожил до 1867 года, когда, будучи из­
бран в мировые судьи Вятской губернии, в Ижевский Оружейный завод Сарапульского уезда, прослужил там шесть лет и возвратился в Саратов в 1876 году
Саратов и Сарапул. Названия сих населённых пунктов созвучны, но от­
стоят они далеко друг от друга. Как и почему Ларионов попал в мировые
судьи в вятскую глухомань? В Российской Империи наряду с военной и
гражданской «коронной» службой, то есть службой по назначению от
правительства, для дворян была открыта служба по выборам. Она приравни­
валась к государственной службе. На дворянских собраниях, губернских и
уездных, - органах дворянского сословного самоуправления, собиравшихся
раз в три года, - дворянство выбирало губернских и уездных предводителей,
депутатов дворянских собраний. Участвовали в выборах все совершенно­
летние дворяне, то есть достигшие 21 года, внесённые в родословную книгу
данной губернии, имеющие чин не ниже последнего, 14-го класса (коллеж­
ского регистратора). Избирать на должности по дворянским выборам мог­
ли всех потомственных дворян, хотя бы и из другой губернии.
Вот выбор вятчан и пал на Ивана Петровича. Почему именно на него,
согласился ли он из-за материальных соображений (жалование полага­
лось неплохое) или же по другим причинам - также неизвестно. Несомнен­
но одно: ко времени, о котором мы ведём рассказ - рубеж 1870-х - 1880-х
годов - Иван Петрович слыл мужем многоопытным, повидавшим немало на
своём веку и к тому же - хорошим рассказчиком. И его воспоминания часто
приходили слушать в кухмистерскую знакомые и незнакомые литераторы и
журналисты. Последних было совсем мало: они быстро переходили в раз­
ряд первых - Ларионова знал весь творческий Саратов.
Как-то разговорились о предстоящей постановке на сцене городского
театра оперы «Русалка» Даргомыжского.
- А я встречался с Александром Сергеевичем в Москве, - обронил Иван
Петрович. Фраза эта не осталась незамеченной, и сразу несколько голосов
попросили его изложить свои впечатления о знаменитом композиторе.
- Извольте, - ответил Иван Петрович, - только похвастать дружбой с
автором «Русалки» и «Эсмеральды» я, увы, не могу, а рассказать вам могу
лишь об одной, первой и последней встрече с композитором. Но хочу на­
чать издалека, с детства композитора. Почему? Минутку терпения - и вам
станет понятен мой экскурс в историю. Маленький Саша Даргомыжский до
шестилетнего возраста своего лишён был не только дара слова, но и голоса.
Родители его начинали уже отчаиваться и думали, что сын останется не­
мым навсегда. Но на шестом году своей жизни мальчик вдруг заговорил, но
таким слабым, тоненьким голоском, что его едва можно было расслышать.
Хотя, с течением времени, сила этого голоса значительно и увеличилась,
однако комическая высота его осталась на всю жизнь.
По поводу высоты его голоса мы и припоминаем теперь ту нашу встречу
с ним в Большом московском театре. Давали представление оперы Верстовского «Громобой». Впереди нас на первом ряду кресел сидел какой-то
господин, чрезвычайно, по-видимому, невнимательно слушавший исполняв­
шуюся оперу. Господин этот то шептался с соседями своими, то оглядывал­
ся и смотрел на ложи, то продолжительно и не совсем скромно зевал. То же
невнимание его к происходящему на сцене продолжалось до тех пор, пока
знаменитый в то время певец Бантышев не запел живой и разудалой пе­
сенки Верстовского «Щучка». Лишь только раздались первые звуки этого
номера оперы, как беспокойный господин вдруг словно прирос к своему
креслу и стал чрезвычайно внимательно вслушиваться в музыку, а по окон­
чании пения он громко и неожиданно тончайшим голоском запищал: «Бис!»,
«бис!» Когда же пение было повторено, он продолжал пищать: «Вот эта
штучка хороша, вот это настоящая русская штучка?»
- Что это за чудак? Кто он такой? - спросил я, смеясь, своего соседа.-Ах,
Боже мой! Да разве вы не знаете? Ведь это Даргомыжский, автор «Эсмеральды» и «Русалки».
- Неужели это он? - Что ж, это он всегда так пискливо говорит?
- Да, у него уж такой голос - от природы.
- Послушайте, если вы знакомы - познакомьте пожалуйста и меня с ним.
- Извольте, с удовольствием.
В антракте мы и познакомились, причём нам пришлось выслушать весьма
впрочем дельный разговор пискливого господина с Алексеем Николаевичем
Верстовским, автором «Громобоя». Даргомыжский на французском языке
доказывал Верстовскому силу его собственного таланта, хвалил очень «Щучку»
и убеждал избрать для будущей оперы сюжет более подходящий, чем псевдодраматический сюжет поэмы Жуковского. Верстовский отшучивался, но замет­
но однако было, что слова Даргомыжского ему не совсем-то нравились.
- Я слишком стар для музыкальной деятельности, - проговорил он, ухо­
дя в свою ложу и произнося слова по обыкновению своему несколько в нос.
- Не правда ли, каким разнообразием тембров отличаются голоса на­
ших композиторов? Один из них пищит, другой - гнусавит, - шепнул мне на
ухо сосед мой, когда мы снова уселись с ним рядом дослушивать оперу.
Такова была встреча наша с Даргомыжским, - закончил рассказ свой
Иван Петрович.
К тому времени, когда Ларионов вспоминал о встрече с Даргомыжским,
покойный композитор считался классиком. Начинался же творческий путь
Александра Сергеевича трагически. Представив директору императорских
театров Гедеонову в 1848 году только что законченную оперу «Торжество
Вакха», просил его о допущении на петербургскую сцену. А получил - чудо­
вищное распоряжение Гедеонова чиновникам от театра: никогда никаких
опер от Даргомыжского не принимать, ни настоящих, ни будущих, и не ис­
полнять их на императорских сценах. Запрет продержался восемь лет, от­
менил его Император Александр II после ходатайства одного высокопос­
тавленного лица, поклонника таланта композитора.
Увы, времена не выбирают, а нравы тогда, в эпоху презрения всего рус­
ского, оставляли желать лучшего. Даргомыжский не являл собой исключе­
ния. Гвардейских офицеров за провинности вместо ареста отсылали в театр
- слушать оперу Глинки «Руслан и Людмила». Что же касается до второсте­
пенных композиторов - их не пускали не то что на сцену, - даже и в дирек­
торскую канцелярию. Иван Петрович в «Музыкальной беседе» 31 января
1886 года размышлял о судьбах русских композиторов.
«В настоящее время положение русской композиции изменилось к луч­
шему, но всё-таки и теперь труд композитора - этот тяжёлый, расстраиваю­
щий самое железное здоровье труд, - не представляет собою в России
ничего особенно заманчивого. Он не даёт у нас ни столь лестной популяр­
ности и славы, ни больших материальных средств к жизни. В этом отноше­
нии сочинитель текстуальных поэтических произведений пользуется у нас
огромными преимуществами перед композитором. Автор какого-нибудь
самого пустенького водевиля и тот гораздо более может рассчитывать как
на известность, так и на получение приличного гонорара за труд, потому что
произведение его всюду играется, а, следовательно, популяризируется и
оплачивается лучше композиторского.
В Западной Европе положение композитора гораздо почётнее и гораздо
обеспеченнее, чем у нас. Там композиторы и лавры пожинают, и приобрета­
ют иногда весьма значительное состояние. Причина - в разности музыкаль­
ного образования обществ, в неодинаковой степени их умственного и психи­
ческого развития. Маленький романс, ничтожный хорик для мужского или
женского голосов, фортепианная пьеса вроде польки или небольшого валь­
са - всё это расходится там тысячами и десятками тысяч экземпляров, хва­
лится или хулится в музыкальных газетах и журналах. (...) Что же до капиталь­
ных творений западной музыки, то авторы их пользуются там чуть не обожа­
нием, имена их произносятся с восторгом, а сочинения хранятся как святыня.
У нас этого ничего нет. Продукты нашей композиции печатаются лишь
сотнями, а не тысячами экземпляров; они - лишь для небольшого числа
лиц, поющих или играющих на инструментах, так как итог этих лиц, особенно
в провинции, весьма у нас не велик. Равнодушие наше к музыке (за исклю­
чением, конечно, народной, безыскусственной) до такой степени порази­
тельно, что, проехавши всю Россию из конца в конец, вы рискуете не встре­
тить нигде сколько-нибудь сносного церковного хора или порядочного инст­
рументального оркестра.
Почти в каждом городе Западной Европы и особенно в Германии суще­
ствует всегда несколько хорошо организованных вокальных хоров и оркест­
ров, исполняющих весьма сложные пьесы музыкальной композиции, да
сверх того - два или три театра и концертных зала, в которых ставятся и
исполняются вещи, имеющие весьма серьёзное значение в музыке. Музы­
ка Бетховена, Моцарта, Шуберта, Шумана, Листа, Вагнера, Брамса и других
композиторов старого и нового времени до того там в ходу, что составляет
обычный репертуар частной семейной жизни, а слава и преуспеяние род­
ной композиции интересует каждого. О ней говорит и трактует тоном весь­
ма серьёзным не только масса музыкальных газет и журналов, издающих-
ся в Германии во множестве и разбирающих творения своих композитор0
что называется, по косточкам, но - и в частных жилищах, на собраниях6,
сходках различных singverein.
и
О подобной роскоши нам, как известно, пока и мечтать нельзя. Му3
кальные наши издания лопаются ежегодно за недостатком подписчики
даже в Петербурге. Имена наших композиторов, обративших на себя з*
последнее время внимание даже Европы, как-то: Чайковского, Ц. Кюи,
лакирева, Римского-Корсакова, Рубинштейна, Бородина, Соловьёва и про!
чие, остаются в провинции неизвестными; произведения их нигде не ставят
ся, так как почти нигде не ставится опера, за исключением двух-трёх центров
усиленной музыкальной деятельности, нигде не составляется симф0.
нических концертов.
Скука и равнодушие в музыке царят всюду. Для кого же писать композиции? Разве для тех, кому так чужды интересы музыкального искусства?
Вот почему у нас композиторов мало, чем в других странах Европы. Вот
почему наши композиторы пишут для Германии, Франции к даже Англии, (в
одной из рецензий Ларионов замечал, де англичане - самый немузыкаль­
ный народ - В.В.). Обвинять их в этом, при таком положении у нас музыкального дела, конечно, нельзя. Они невольно поставлены в такие условия
при которых нельзя строго придерживаться территориальных границ.
Мы должны быть признательны тем из немногих наших композиторов,
которые наперекор злому року, тяготеющему на нашем родном искусстве(
посвящают время своё музыке и стремятся двинуть её у нас вперёд. Может
быть, художественные труды этих музыкальных проповедников в нашей пустыне не пропадут даром и настанет когда-нибудь время торжества этой
проповеди. Всё это может быть, но пока - тяжела доля русского композито­
ра и не завидна его участь».
Иван Петрович, страстно увлечённый русской песней, и композиторов оце­
нивал прежде всего по тому, насколько они выражали в своих творениях наци­
ональный дух. Отсюда и странные, на наш взгляд, высказывания, что Чайковс­
кий - отнюдь не русский композитор. Высоко оценивая его сочинения, пони­
мая гениальность соотечественника, тем не менее принимал в нём только то,
что отвечало собственным взглядам на музыку. Так, обозревая 13 февраля
1887 года концерт из произведений Чайковского на сцене Коммерческого клу­
ба, Иван Петрович писал: «Вообще вся музыка Чайковского отличается ориги­
нальностью, стройностью, вкусом, неподдельным лиризмом, свежестью гар­
монических оборотов и превосходной оркестровкою. Но, что всего дороже в
нашем композиторе, это - симпатичное обращение его с русскими сюжетами
и русскими темами, которые он разрабатывает всегда тщательно и с особен­
ною любовью, отнюдь не впадая в банальность или подделку под народное
чувство. Превосходным примером такого отношения к русским темам служит
сделанная им разработка женского хора в опере его «Опричник» «На море
утушка купалася». Оперу эту публика слышала лет восемь тому назад в очень
хорошем исполнении казанской оперной труппы г. Медведева».
В своих оценках творчества Чайковского Ларионов не представлялся
этаким чудаком. Когда его упрекали, де, он несправедливо суров, Иван Пет­
рович брал себе адвоката в лице... западной прессы. Там тоже ждали от
Петра Ильича прежде всего истинно русской музыки, а не подражания за­
падным композиторам. Парижская музыкальная газета «Guide musical»
15 марта 1888 года сообщала после концерта:
«Относительно музыки г. Чайковского публика разочаровалась в своих ожи­
даниях; она ждала от неё нового, хотя бы это новое было жёстко и странно,., но
услыхав в ней не то Шумана, не то Листа, не то Вагнера, не то Иоахима Раффа
- осталась неудовлетворённою... Чайковский вместе с Рубинштейном пред­
ставляют по своим тенденциям смешанный космополитический элемент в рус­
ской музыке. Публика, ожидавшая настоящей русской музыки, с особенным
национальным оттенком, не была удовлетворена. Нельзя сказать, чтобы в
сочинения г. Чайковского совсем не входил этот инфедиент (специфически
русский), но он остаётся в них на втором и даже на третьем плане».
Иван Петрович не уставал повторять, что «русский певец, не выполняю­
щий своего национального призвания, становится мёртвым членом в искус­
стве, и ложная деятельность не оставляет после себя никакого следа».
Прослушав гастролировавшего в 1888 году в Саратове Фигнера, он, раз­
бирая сильные и слабые стороны артиста, желал певцу, чтобы он «не попал
на ложную дорогу, понял бы и оценил своё русское призвание в искусстве».
А для того советовал изучать композицию, а главное - слушать старинные
русские песни, желательно - из уст самого народа, который «в некоторых
деревнях России ещё не перестал петь по-русски».
Боюсь, у читателя сложится впечатление: Иван Петрович Ларионов-упёр­
тый славянофил, кулик, хвалящий своё болото только потому, что оно - своё.
Это не так. И опровергает такую точку зрения сам Иван Петрович. В малень­
кой рецензии «О ёлке городских училищ» («Саратовский Листок», 29 декаб­
ря 1887 г.) музыкальный критик, посетив состоявшуюся 25 декабря в городс­
ком театре общедоступную детскую ёлку в пользу бедных людей, обучающих­
ся в саратовских городских училищах, с удовлетворением подчёркивал:
«Смотря на какого-нибудь мальчика, бойко, правильно и осмысленно
читающего стихотворение или басню Крылова, наглядно убеждаешься в
преимуществах европейского метода воспитания, и пресловутый «Домо­
строй», возникший, как известно, на Руси среди развалин древнего быта, а
в настоящую минуту и сам превратившийся в развалину, теряет уже в глазах
наших последнюю цену. Всему своё время и оценка».
Всему своё время! Вот ответ, почему Иван Петрович при каждом удоб­
ном случае пропагандировал русское искусство: он понимал, что наступила
эра России, дальнейший музыкальный прогресс связан с разработкой бо­
гатейших и нетронутых пластов русских мелодий. И «добыча из славянского
карьера» уже началась. Тон в последнее столетие задавали Италия и сла­
вянские страны, Гайдн, Моцарт, Шуберт, Шопен и отчасти Бетховен и Шуман
жили мотивами итальянскими, чешскими, хорватскими, польскими, словен­
скими. ( А мотив - не заменим ничем; Гайдн говорил: дайте мне мотив, и я
симфонию в полчаса напишу). В последние десятилетия появился новый
источник - русские народные песни, Россини в его знаменитом финале
«Севильского цирюльника» заимствовал мелодию русской народной пес.
ни. «Последние усовершенствователи гармонии и контрапункта, немцы, ^
отмечал Ларионов - смело запускают теперь руку в эту сокровищницу и
берут из неё всё, что только может захватить их широкая тевтонская ладонь». («Саратовский Листок», 3 декабря 1885 г.)
А что есть искусство русское? В чём отличие славянского взгляда на мир от
взглядов иных народов? В «Музыкальных арабесках», опубликованных 13 февраля 1887 года в «Саратовском Листке», Ларионов дал чёткие, ёмкие определения, сформулировав особенности и суть славянской художественной мысли.
«Русская композиция, как известно, начинает в настоящее время всюду
приобретать себе симпатию, оценку и уважение, - если не в том же территори­
альном объёме, то, наверное, в том же смысле, как и русская литература.
Надо иметь много академических (а может быть и национальных и политичес­
ких) предрассудков, чтоб не понять красоты полёта новой, долго задержанной
в своём развитии, мысли свежего, только что коснувшегося до чаши общечело­
веческой культуры славянского народа. Славянская художественная мысль до
того уже созрела, что далее скрывать её и оставлять под спудом было бы
полной нелепостью. Она не только слишком долго и несправедливо остава­
лась в неизвестности, но даже почему-то всегда находилась в загоне у старших
братьев наших по культуре... Между тем, свойства её таковы, что она способна
уяснить в общечеловеческой жизни многое из того, что до сих пор ещё остаётся
в ней необъяснённым, или же объясняется частию фальшиво, а частию и ли­
цемерно. Сущность её всегда состояла в истинном и прямом отношении её к
природе, в отсутствии жеманства и заигрывания как с человеческим счастьем,
так и с человеческим горем, - в правде, являющейся во всём своём объёме и
трогательном величии, в простоте выражения и в полном отсутствии внешних,
ничего не говорящих сердцу эффектов, а главное - в искренности и задушевно­
сти, столь комично теперь оспариваемых некоторыми завистливыми иност­
ранными подражателями лучших представителей русского искусства*. Славян­
ская мысль, составляя сущность нашей природы, глубоко внедрилась в наше
сердце. Проявления этой мысли заметны в самых древних памятниках русско­
го творчества, как, например, в наших народных песнях и сказаниях. Дальней­
шее развитие её составляет историю нашего самосознания, литературы и ис­
кусства. Знакомство с образцами литературы и искусства других народов не
поработило нашей собственной мысли, - напротив, оно помогло её росту. (...) В
настоящую пору, когда лучшие представители общечеловеческой культуры ста­
* Газеты пишут о завистливом отношении Золя и других представителей реали­
стической школы Франции к произведениям русских писателей, составляющих нашу
народную гордость, произведениям, обильные переводы которых не дают спокойно
спать французам.
ли интересоваться содержанием русской, или, что то же, славянской мысли и
уважать её, в сердце нашем невольно возникает надежда, что настанет, может
быть, время, когда нас станут уважать не за одно только художественное миро­
воззрение, но и за самую жизнь, - без сомнения, если эта последняя сделает­
ся, наконец, истинным выражением величия русской души. К пробуждению
народного самосознания, в этом именно направлении должны стремиться
все наши помышления и желания, а пока станем довольствоваться и тем нрав­
ственным торжеством, которое является результатом честного отношения на­
шего к искусству».
Отмечая, что об успехе русского художественного творчества пишут газе­
ты и в Европе, и в Америке, Ларионов итожит свои размышления: «Таким
образом, вечные антагонисты наши, иностранцы, сами теперь заставляют
нас приподнять опущенную доселе голову и взглянуть прямо в глаза осталь­
ному миру. С настоящего момента все вольные и невольные принижения
наши не должны уже иметь места, так как они были бы совсем теперь
некстати. Мы должны теперь радоваться тому, что русскому человеку не­
зачем уже скрывать своих задушевных помыслов, а тем паче стыдиться
быть русским, как это недавно ещё существовало в привычках нашего, осо­
бенно так называемого «великосветского общества».
В «великосветском обществе», собиравшемся в литературной кухмис­
терской, обсуждались и высокие материи, велись споры о роли Запада и
Востока в судьбах человечества, но зачастую, уставшие от серьёзных ум­
ствований в редакционных кабинетах, литераторы обменивались новостя­
ми городской жизни, опровергали или же пересказывали слухи, обсуждали,
- все мы не без греха, Господи! - того или иного земляка, оказавшегося в
центре внимания саратовчан.
Однажды, - случилось то в середине 1880-х годов - литераторов взбудора­
жило известие: их юный товарищ, поэт Саша Фёдоров, только-только начав­
ший публиковать свои стихи, небесталанные, в «Листке» и «Дневнике», окон­
чил жизнь самоубийством, выстрелив в себя из револьвера. К счастью, слух
оказался ложным. То есть юноша стрелялся, однако остался жив. Одни гово­
рили, что причиной попытки самоубийства стала несчастная любовь, другие
утверждали: якобы застенчивого подростка довели до рокового шага беско­
нечные издёвки преподавателей реального училища, где он постигал науки на
казённый кошт, так как в одиннадцать лет осиротел, издёвки по поводу его
стихотворчества. Особенно донимали учителя математики: стоило ему спотк­
нуться на какой-нибудь задачке, как учитель язвил: «A-а, это верно не стихи
писать!» Александр Митрофанович вспоминал впоследствии: «Первый удар,
который получил я за своё поэтическое творчество, был нанесён мне вновь
назначенным директором, который, проверяя сочинения учеников, разразил­
ся жёсткой филиппикой против меня за то, что я осмелился передать в стихах
впечатление, производимое осенью, что служило темой классной работы».
«Первый удар» оказался далеко не последним, и, в конце концов, неза­
долго до выпускных экзаменов его исключили из училища.
Саша лежал в больнице, не зная, что за него хлопочет поэт Аполлон
Николаевич Майков, добиваясь разрешения исключённому сдать экзаме­
ны. Выздоровев, Саша не вернулся в училище, а поехал в Москву. Он публи­
кует в «Русской мысли» и других газетах и журналах стихи, не забывает и
родной город: когда в феврале 1888 года в Саратове учредили общество
вспомоществования литераторам, Александр Фёдоров 26 марта прислал
заявление на имя секретаря совета общества Н.Ф. Хованского:
«Уважаемый Николай Фёдорович!
Покорнейше прошу Вас предложить меня в действительные члены «Са­
ратовского Общества пособия нуждающимся литераторам». Почту за честь
быть избранным. Примите уверения в моей к Вам искренней преданности.
А. Фёдоров» (ГАСО, Ф. 559, оп.1, д.4)
Саратовские литераторы заседали и постановили... отказать по причи­
не несовершеннолетия просителя: Фёдоров родился 6 июля 1868 года, а в
уставе говорилось, что членами могут быть лица, достигшие 21 года. Алек­
сандр Митрофанович не обиделся, философски заметив: ничего не подела­
ешь, годы не прибавишь...
Увы, молодость - недостаток, проходящий очень и очень быстро. Талант
Фёдорова креп, он выпускал книгу за книгой, в 1913 году издал в Москве
собрание сочинений в семи томах. В те годы его встретил Валентин Катаев
и оставил свои впечатления об одном из самых плодовитых беллетристов
предреволюционной России: «Он нервно вздрогнул всем телом и вскинул
свою небольшую красивую голову с точёным, слегка горбатым носом и со­
всем маленькой серебристой бородкой; настоящий европейский писатель,
красавец, человек из какого-то другого, высшего мира; с такими людьми я
ещё никогда не встречался, сразу видно: утончённый, изысканно-простой,
до кончиков ногтей интеллигентный, о чём свидетельствовали домашний
батистовый галстук бантом, вельветовая рабочая куртка, янтарный мунд­
штук, придавая ему нечто в высшей степени художественное».
После революции 1917 года Фёдоров уедет в Болгарию, издаст в своих
переводах «Антологию болгарской поэзии». Вместе с Е.Н. Чириковым он
объездит всю страну с лекциями о русской литературе; остроумные болга­
ры окрестят путешествующих литераторов именами славянских первоучите­
лей, Кириллом и Мефодием.
Для Ивана Петровича Ларионова он остался робким юношей, сиротой
из реального училища, приносившим исписанные нервным, неразборчи­
вым почерком листки со столбцами стихотворений.
Интересно взирать на историю, на взаимоотношения людей с высоты
пройденных лет, зная то, чего не могли знать современники событий. Одно
время литературную кухмистерскую часто посещал Сергей Сергеевич Гусев.
Располагалась она в одном здании с управлением Тамбово-Саратовской
железной дороги, а Сергей Сергеевич в 1883-1884 годах как раз служил
счётным чиновником в контроле Тамбово-Саратовской железной дороги: для
него попасть в круг друзей, собиравшихся пообедать в кухмистерской - лишь
по лестнице спуститься. Иногда он приходил с пятилетним кудрявым мальчи­
ком, светловолосым, красивым и оттого похожим на девочку. Малыша звали
борей, это был сын Гусева. Через столетие отец и сын попадут на страницы
биографического словаря «Русские писатели. 1800-1917», но - в разные
тома: Борис Сергеевич унаследует от отца не только писательский талант, но
и один из его псевдонимов, который, несколько видоизменив, сделает фами­
лией - Гусев подписывал многие свои статьи названиями двух букв алфавита
~ Слово Глаголь, вот сын и станет Глаголиным, войдёт в историю русской
культуры как драматург, театральный критик, актёр и режиссёр. Дебютировал
в 1894 году в Саратове, в театре Очкина. Затем - актёр, а с 1906 года - и
режиссёр петербургского Малого театра. Борис Сергеевич Глаголин - один
из первых наших деятелей кино: в 1914-1916 годах он создал два десятка
кинофильмов, выступая одновременно как сценарист, постановщик и актёр.
Кинематограф, радио, граммофон - Иван Петрович немного не дожил до
этих волшебных изобретений: по телефону успел поговорить (первые аппа­
раты появились в Саратове в 1887 году), увидел яркий электрический свет,
проехал на конке, а до трамвая и автомобиля - не дожил. Как бы он отнёсся
к тому, что его любимые русские песни можно не только слушать в концерт­
ном зале, но и записать на пластинку и слушать дома, сидя в уютном кресле?
Или же - передать в другой город посредством радиоволны? У его времени
- свои прелести, свои особенности. Современники Ларионова не внимали
звукам музыки из репродуктора, зато наслаждались мелодиями, слетавши­
ми со смычка скрипки, сработанной великим Страдивари, со струн, колебле­
мых твёрдой рукой великого Сарасате.
После концертов маэстро игру замечательного музыканта обсуждали в
кухмистерской. Одни беспрекословно подчинились обаянию испанца, другие,
подобно Ивану Петровичу, не разделяли безудержных восторгов, находя «и на
солнце пятна». Но в чём сходились обе стороны - скрипка у маэстро звучала
великолепно! В Саратове многие увлекались скрипичной игрой: слушали, пыта­
лись сами играть. Однако столь великолепный инструмент впервые предстал
перед публикой. В антрактах концертов зрители подходили к испанцу и проси­
ли позволения осмотреть его скрипку. Сарасате не отказывал, охотно позво­
лял разглядывать свою кормилицу, однако допускал любоваться инструмен­
том лишь из своих рук, не разрешая даже пальцем дотрагиваться до неё: так
он дорожил своим Страдивари. Оказалось: скрипка Сарасате принадлежит
испанской королеве, она вручила её артисту только в пожизненное пользова­
ние, по смерти же артиста инструмент будет возвращён королеве.
- А знаете, господа, - начал очередной свой рассказ за чашкой чая в
кухмистерской Иван Петрович, - мне довелось в Петербурге встретить весь­
ма ловкую подделку одного петербургского фабриканта под скрипку знаме­
нитого кремонского мастера Антонио-Иосифа Гварнери. Всё в этой скрипке
искусно было подделано: и цвет её, и дерево, и старинный, значительно
подержанный облик её, даже тон этой скрипки был весьма и весьма
порядочен. Что же в конце концов обличило эту шутовскую подделку?..
Обличила её надпись и ошибочное указание на год производства. АнтониоИосиф Гварнери никогда не упоминал на надписях двойного своего имени,
а всегда называл себя на них просто Иосифом Гварнери; сверх того, год
производства на надписи выставлен был у фальсификатора 1722, тогда как
известно, что Антонио-Иосиф Гварнери работал свои скрипки только лишь
между 1725 и 1745 годами. Надо было видеть глупое выражение лица пе­
тербургского фальсификатора, когда один из знатоков скрипичного дела
при многих свидетелях уличил его в обмане!..
Всем известна история, как у Паганини на концерте лопалась струна за
струной, и он всё-таки играл даже на единственной оставшейся струне. По­
добная история произошла и в Саратове в сентябре 1888 года, о чём в
кухмистерской вспоминали весело и шумно. Виновником обсуждения стал
профессор парижской консерватории господин Бальи. Иван Петрович ещё
до концерта встретился с музыкантом и поведал друзьям, что концертант француз по крови и бельгиец по месту рождения, женат на русской, мало
того - на саратовчанке, дочери известного коммерсанта Глинчикова. Госпо­
жа Бальи также выступала на концерте: сыграла на скрипке сочинение
своего мужа «Колыбельную песню». Госпожа Глинчикова училась в Париж­
ской консерватории и вышла замуж за своего педагога.
Иван Петрович, предваряя оценку концерта гастролёров из Парижа,
рассказал читателям «Листка» (30 сентября 1888 года) историю этого за­
мечательного инструмента - скрипки.
Самые древние названия скрипки - равана-стром и магуди у индусов,
арабы называли её ребаб, согиар и мурраба, кельты - рота или крота. В
Европе она впервые появилась лишь в XII веке в виде кельтской роты и
арабского ребаба. Вскоре её стали именовать fidula - от латинского слова
fides - струна, это название превратилось в fide!, затем в viel и viola, и
наконец - в violune. Появилось множество разновидностей, до нас дошли:
скрипка, альт, виолончель, контрабас, остальные вышли из употребления.
Скрипки делали в двух итальянских городах. Ларионов даёт небольшой
урок истории, одновременно подсказывая, как, при случае, не оказаться
обманутым мошенниками, подделывающими скрипки «под Страдивари»,
«под Гварнери», «под Маджини». Главное - знать, в какие годы какой мас­
тер работал инструменты, и ещё - что писал на своих скрипках. Иван Петро­
вич посвятил «уроку» едва ли не целую статью, мы же здесь для примера
приведём лишь несколько фрагментов «урока».
Андрей Гварнери, ученик Антона Страдивари, работал свои скрипки меж­
ду 1650 и 1695 годами. Надпись на них: Andreas Guamerius, fecit Cremonae
sub titulo Sanete Theresiae.
Сын его, Иосиф, работал в 1680-1700 годах. Племянник, Антон-Иосиф Гвар­
нери, - величайший мастер из Гварнери, подписывал скрипки Josef Guamerius
Andreae Nepos Cremonae. Надпись эта заканчивается годом работы и несколь­
ко продолговатым знаком креста, рядом с которым стоят три литеры: J.H.S.
На скрипках Маджини стоит такая подпись Gio Paolo Maggini Brescia (и дата).
Ларионов сообщает: «У господина Бальи - хорошая скрипка, но не Маджини»*.
Через полтора месяца саратовчан побаловал своим искусством скри­
пач-виртуоз господин Фриман, тем более наслаивались чарующими звука­
ми, что «господин Фриман обладает неподдельною скрипкою самого Анто­
на Страдивари - этого замечательнейшего мастера Кремоны - в этом от­
нюдь нельзя сомневаться. Мы видели и подробно рассмотрели эту скрипку,
(...) мы слушали её в концерте и поражены были силою, ровностию, объё­
мом и глубиною и распространённостью её звука. До подобной красоты
звука не только ни одна из современного изделия скрипок, но даже скрип­
ка Амати, а может быть даже и Гварнери никогда не достигали».
Разные инструменты доводилось слышать Ивану Петровичу, но, по его
словам, самым чарующим ему показался экзотический «Виолъ д’амур - ин­
струмент, замечательный своим нежным, мягким, по выражению Берлиоза,
ангельским тембром. Вот описание этого инструмента. «Он немного более
альта и принадлежит к инструментам смычковым. На нём семь струн кишеч­
ных, из коих три нижние Д и А обвиты серебряною проволокою. Под подстав­
кою и грифом другие семь струн, сделанные из металла и натянутые едино­
звучно с первыми. Когда извлекают звуки смычком из верхних струн, нижние
металлические приходят сами собою в сотрясение и таким образом служат
прелестным эхом для первых, и в результате выходит такой очаровательный
звук, с которым ничто сравниться не может. - Инструмент этот старинный и, к
сожалению, оставленный ныне почти всеми. Он так лёгок для игры, что каж­
дый скрипач в очень непродолжительное время может приучиться на нём
играть. На нём можно играть аккордами и флажолетами и производить не­
бывалые эффекты. Из числа артистов на этом инструменте нам удалось в
Москве слышать Р.А. Славика, который играет на нём превосходно».
Иван Петрович вспомнил добрым словом своего учителя, который много­
му его научил. Так же вспоминали потом и самого Ивана Петровича его мно­
гочисленные ученики, щедро черпавшие из сокровищницы своего педагога...
Да-да, засиделись мы в кухмистерской, заболтались, а ведь Ивана Пет­
ровича уже ищут ученики и ученицы в музыкальных классах. Надо поторо­
питься, хотя, впрочем, идти до них каких-то пять минут - по Александровс­
кой, вниз по Немецкой (то есть Скобелевской: в 1882 году её переименова­
ли в память великого русского полководца), мимо редакции «Саратовского
Листка» до Никольской, а там направо один квартал - и вот он, дом Очкина,
приютивший музыкальные классы.
‘ Статью И.П .Ларионова о скрипках перепечатала из «Саратовского Листка»
одна из петербургских газет. Сообщая об этом в сноске статьи от 30 сентября 1888
года, Иван Петрович ещё раз просит читателей «обратить особенное внимание на
годы производств, а также на содержание и даже орфографию надписей, имеющихся
внутри инструмента. Всякое несогласие лет производства и отступление от точно
указанных нами подписей прямо может свидетельствовать о подделке предлагае­
мой к покупке скрипки и начисто изобличить обман фальсификатора».
БЕСЕДА ПЯТАЯ
МУЗЫКАЛЬНЫЕ КЛАССЫ
Если ехать на троллейбусе № 2 от Волги до железнодорожного вокза­
ла, то третья остановка - «Проезд Котовского» - случится аккурат напро­
тив Дома офицеров. Во времена Ларионова проезд назывался Гимнази­
ческим, а на месте Дома офицеров стояло здание Коммерческого собра­
ния - центра музыкальной жизни Саратова. Четвёртая же остановка невдалеке от нынешнего педагогического училища. В 1870-е - 1880-е годы
здесь, на Никольской, а ныне Радищевской улице, во втором доме от угла
Соборной площади располагалось местное отделение Императорского
Русского музыкального общества, а при нём - музыкальные классы, в ко­
торых в разные годы Иван Петрович преподавал хоровое пение, сольфед­
жио, историю и теорию музыки.
Отделение Императорского Русского музыкального общества (ИРМО) в
Саратове открылось в 1871 году, через два года началась история и музы­
кальных классов.
Учредить музыкальное общество в Саратове пытались ещё в 1865 году,
21 марта в «Саратовском Листке» в заметке «Несколько слов об открытии
Отделения Русского Музыкального общества в Саратове» сообщалось, что
таковое общество будет открыто в сентябре. Корреспондент, подписавший
заметку буквой «Т», ссылаясь на успешную деятельность столичных музы­
кальных обществ, учреждённых в 1859 году и возглавляемых братьями Ру­
бинштейнами (в Петербурге - Антон Григорьевич, в Москве - Николай Григо­
рьевич), выражал уверенность, что «Саратовское отделение музыкального
общества ожидает успех, потому что, кроме удовольствия, оно принесёт нам
несомненную артистическую пользу. Но устройство этого дела потребует у
нас, конечно, большой деятельности будущих директоров, так как у нас нет
под рукою ни тех средств, ни таких артистов и музыкальных знаний, как в
столицах. Но этой трудной стороне дела помогут существующие уже отделе­
ния (такие же отделения открываются, как мы слышали, ещё в Харькове и
Киеве) и на первый раз снабдят нас и нотами, и партитурами - может быть,
и некоторыми артистами».
Вероятно, помощи от уже учреждённых обществ не последовало, а со­
брать собственные силы удалось лишь спустя шесть лет.
Первоначально занятия в музыкальных классах велись в помещении
Дворянского собрания (на том месте сейчас высится башня производствен­
но-строительной фирмы «Саратовмелиоводстрой», улица Московская, 55).
Вскоре перебрались на Никольскую, в дом Очкина, а 18 сентября 1888 года
музыкальные классы переместились на угол Александровской и Немец­
кой, в дом Саниной (ныне - гостиница «Европа»).
Почему Иван Петрович, несмотря на загруженность в редакции (раза два
в месяц появлялись его обстоятельные обзоры в прессе), на концертную
деятельность, на нехватку времени для занятия композицией стремился
выкраивать часы на педагогическую деятельность в музыкальных классах?
Вероятно, не только из-за денег. Пожалуй, обошёлся бы и частными уроками:
желающих заниматься у высококлассного специалиста хватало. Ларионова
беспокоило увеличение числа, как он их называл, «вокальных глухонемых»,
Этой теме он посвятил одну из публикаций в «Саратовском Листке» (7 сен­
тября 1888 года). Статья называлась «Пение, как элемент развития, и как
искусство популярное», в ней он рассуждал о влиянии пения на формирова­
ние личности. Голос - дар природы, замечал Иван Петрович, и большинство
им обладают, то есть имеют музыкальный слух. Однако его надо упражнять.
Если б ребёнку связали ноги, то и к тридцати годам он не стал бы ходить. А кто
сам себя делает музыкальным глухонемым - совершает преступление про­
тив природы. Именно с малых лет надо заниматься со своим голосом, ибо в
детстве он - как пластилин. Надо бы пение ввести как элемент домашнего
воспитания, предлагал Ларионов, особенно русским, так как натура славяни­
на - музыкальна. С удовлетворением сообщал читателям новость: в музы­
кальных классах предполагается открыть общедоступное преподавание
сольфеджио и музыкальной теории. Это, как он считал, - превосходное сред­
ство распространения музыкальных знаний. Ларионов ратовал за возвраще­
ние былого, когда на Руси не встречалось непоющих людей.
«Пение в те времена было достоянием общим, а не одних только приви­
легированных лиц (артистов), как теперь, и не проходило ни одного собра­
ния без песни - этого могучего двигателя славянского одушевления, - писал
Иван Петрович. - Песня раздавалась тогда всюду и почти каждое состояние
души человеческой было ею воспето, а, следовательно, и осмыслено на­
родным художественным самосознанием. Из этой поэтической старины мы
многое в настоящее время утратили, от многого отступились добровольно и
многим неосновательно пренебрегли. Так, например, безжалостно упусти­
ли мы из рук драгоценное достояние нашей древней музыкальной поэзии мелодии и напевы русских народных песен, из коих малая лишь часть уце­
лела и попала в нотные сборники, а остальное ушло в могилу с тем самым
народом, который их когда-то пел. Так погибли у нас замечательные напевы
былин о киевских и новгородских богатырях, исчезло с лица русской земли
большинство превосходных свадебных и обрядных песен нашего народа,
целыми тысячами ускользнули из памяти народной полные лирического
содержания песни: любовные, семейные, хороводные, игорные, рабочие,
бурлацкие, разбойничьи, казацкие и другие, и всё это замечательное богат­
ство истинной русской музыки пропало для нас почти бесследно по недо­
мыслию наших интеллигентов XVIII и XIX столетий, не пожелавших записать
родные напевы в то время, когда они ещё пелись и созидались русским
народом, когда в них, как в зеркале, отражалась ещё жизнь великой его
души. По вине этих интеллигентов мы принуждены теперь довольствовать­
ся лишь некоторыми остатками нашей бывшей илиады, - любоваться ими
с тем же чувством грусти, которое испытывает, например, ваятель, созер­
цая обломки и развалины великолепных когда-то статуй Фидия и Праксите­
ля. Гомеры наши ушли в другой мир и унесли с собой наше богатство...
Вместе с падением народного творчества и исчезновением песни пение
тотчас же перестало у нас быть искусством популярным и сделалось заняти­
ем уже исключительно профессиональным. Вследствие чего русское интел­
лигентное общество, а за ним и простой народ скоро совсем отвыкли петь:
музыкальный слух у большинства русских людей сделался против прежнего
гораздо фубее и тупее, голоса спали и зазвучали как-то несуразно и дико, а
вкус извратился. Об извращении вкуса весьма красноречиво свидетельствует
существование и успех у нас тех безобразных мелодий, которые в настоящее
время циркулируют не только в народе, но и в самом интеллигентном обще­
стве. Всё отжившее, пошлое, мелкое и банальное (например, в современной
оперетке) и снова начинает приобретать себе право фажданства среди лю­
дей, ещё недавно живших прекрасными мелодиями народной поэзии».
Педагогическая деятельность Ивана Петровича началась ещё в Москве,
когда он, молодой поручик, вернувшийся с театра военных действий в Венг­
рии, в начале 1850-х годов обучал воспитанников Второго московского кадет­
ского корпуса хоровому пению. Вероятно, и поселившись в Саратове, по вы­
ходе в отставку, он давал уроки. Сведений о том не сохранилось, а достоверно
известно об уроках Ларионова в 1877 году. «Саратовский Листок» 5 января
1887 года извещал о предстоящем концерте: «И.П. Ларионов будет иметь
честь дать вокально-инсфументальный концерт с участием некоторых уче­
ников и учениц и других любителей музыки и пения». 18 января в отчёте о
концерте неизвестный нам рецензент (обзор дан без подписи) писал:
«Концерт г. Ларионова прошёл с замечательным успехом. Кроме того,
что зал столичной гостиницы* был весь наполнен, многие уехали домой,
потому что все билеты были распроданы. Ифа на скрипках и пение сопро­
* «Столичная гостиница» располагалась в здании, построенном по проекту
архитектора А.М. Салько в 1874 г. на углу Театральной площади и Никольской
(ныне - Радищева) улицы.
вождались дружными аплодисментами, и некоторые пьесы, как, напри­
мер, «Щучка», «Гой ты, Днепр», «Свет Сашенька» и другие, по желанию
публики, удостоились повторения. Вообще мы заметили, что концерт с пре­
обладающими русскими народными напевами весьма понравился присут­
ствовавшему на нём обществу и подкрепил надежду, что нельзя найти музы­
ку лучше родных песен. На нашей памяти прошло множество подобного
рода увеселений, и редкое из них сопровождалось такой удачей.
Устроитель концерта как учитель пения, г. Ларионов прекрасно зареко­
мендовал свою методу преподавания в лице участвовавших своих учениц, как
ЕА Тихменева и Е.П. Яковлева. Нам и хотелось бы с своей стороны обратить
внимание публики именно на постановку голоса госпожи Яковлевой, вызвавшей
своей песней («Дайте крылья мне перелётныя») замечательно дружное одоб­
рение присутствующих. Эта метода преподавания пения была замечена и тот­
час же оценена по достоинству: мы слышали, что, не выходя из залы, г. Ларионов
получил приглашение давать уроки в нескольких семействах».
Принимал учеников и у себя на дому. В сентябре 1884 года в «Саратовском
Листке» из номера в номер печаталось объявление: «Иван Петрович Ларио­
нов объявляет, что с 1 октября настоящего года он открывает у себя на дому
уроки: Пения Solo и Теории музыки. Годовая плата (с 1 октября по 1 мая) 70
рублей, которая вносится пополугодно. Плата за месяц 15 рублей. Приём ежед­
невно до 12 часов дня. Угол Аничковской и Вольской, дом Бсдиско».
Как человек военный, Иван Петрович не мог не знать одного армейского
афоризма: «Тот не станет хорошим командиром, кто не научится подчиняться».
В музыкальном деле, как и в военном, не будучи хорошим учеником, не станешь
мало-мальски приличным педагогом. Ларионову повезло с учителями. Мы уже
называли имена его московских преподавателей - Р А Славика и Л Л . Ящукевича. Но они занимались с уже готовым певцом, шлифовали его голос.
А кто пробудил в нём любовь к пению, к русской песне? Иван Петрович
никогда не называл имени своего первого учителя. Впрочем, не называя
имени, он всё же рассказал о нём.
10 сентября 1878 года «Саратовский Листок» начал публиковать цикл
рассказов с подзаголовком «Из рукописи неизвестного музыканта». В снос­
ке, подписанной ноткой «La» (псевдоним Ларионова), пояснялось: «Скри­
пач, композитор, отчасти стихотворец А.В., умирая, передал нам свои за­
писки». Судя по тому, что действие происходит на казённом заводе в Перм­
ской губернии, А.В. - никто иной, как сам Иван Петрович, выбравший такую
форму подачи материала (он и в статьях почти никогда не употреблял мес­
тоимение «я», а говорил - «мы», «нам»). А.В., а на самом деле Ларионов
вспоминал о своих первых детских впечатлениях от встречи с музыкой. По
соседству с ним жил священник, отец Константин, к которому мальчик хо­
дил, по приказанию родителей, учиться грамоте.
«Учил он меня русской грамматике и латинскому языку довольно терпеливо.
Детей он вообще баловал: заставлял петь нас в церкви, награждал потом про­
свирками да лакомствами, любил даже с нами в свободное время покалякать.
Рост он имел высокий; грудь и плечи его выражали здоровье. Небольшая
сутуловатость не уродовала его красивой фигуры. Волос длинных не носил
подстригал коротко, насколько это было прилично его духовному сану. Цвет
волос его был скорее русый, чем белокурый. На необыкновенно правильном,
старинно-русском выразительном лице его существовала пара серо-голубых
глаз, кроткое и почти детское выражение которых составляло удивительный
контраст с его мощною фигурою, львиною куафюрою и густыми бровями».
Вот у отца Константина и услышал малец впервые родные напевы.
«Это были прекрасные, «сладкозвучные» гусли, недавно заново отде­
ланные заводским рабочим Митрофаном Солодовниковым. Батюшка, отец
Константин, играл, а мальчик и его друзья, очарованные, слушали, как при­
неслись к ним тихие, нежные звуки песни «Ты прости, наш соловей»...
«Что это была за старинная песня! Я и теперь, после того вечера, не
могу вспомнить её равнодушно...
Простая немудрёная мелодия её так много сказала в эту минуту моему
детскому, невинному сердцу!.. Она мне показалась таким прелестным, оча­
ровательным, таким неслыханно-торжественным и притом нежным гим­
ном, что я, по юности своей, и не воображал о возможности существования
на свете подобной музыки... Это было первое моё музыкальное впечатле­
ние. (...) Словно каменный простоял я на одном месте - без движения, без
мысли, без дыхания... а тихие, чудные слёзы, первые музыкальные слёзы
мои, незаметно прошли через веки и... потекли обильно по моим детски
невинным ланитам...
Мне стало легче, гораздо легче... С жадностию стал я теперь прислуши­
ваться к этой волшебной, очаровательной музыке. Показалось мне, что
какое-то бесконечно красивое существо где-то улыбалось, где-то залива­
лось своим чистым, серебряным и нежным светом. Невыразимо сладкое
испытывала душа моя! (...)
Новая песня, которую заиграл отец Константин, оказалась простою рус­
ской песенкою, вдохновившею когда-то знаменитого Россини: «Здравствуй,
милая, хорошая моя».
Здесь Иван Петрович прерывает воспоминания мифического А.В. и де­
лает сноску: «Всем известно, что Россини эту русскую песню вставил в пос­
леднем действии оперы своей «Севильский цирюльник», и, благодаря пре­
лестной, грациозной её мелодии номер, в котором она помещена, вышел
из всей оперы лучшим».
«Вот с этого достопамятного для меня вечера и начались мои мечты о
музыке, - продолжает А.В. - Гуслей у нас не было, а о фортепиано тогда
никто у нас даже и понятия не имел. Приобретённая мною страсть к музыке
требовала, однако, удовлетворения. Вот я и начал брать изредка уроки на
скрипке у нашего заводского лесничего. Уроки эти легли первым камнем в
основу будущих моих музыкальных занятий».
То, что загадочный А.В. - сам Иван Петрович, подтверждает и сожа­
ление Ларионова в «Музыкальных арабесках» («Саратовский Листок», 10марта
1884 года) по поводу забвения гуслей, хотя «недавно ещё в России он (инст­
румент - В.В.) был в большом употреблении: некоторые священники наши
любили на нём играть молитвы и гимны».
Гусли попали в разряд экзотических инструментов, зато фортепиано ста­
ло принадлежностью каждой интеллигентной семьи. В той же статье о гус­
лях Ларионов говорит о фортепиано, что «семейная жизнь наша необыкно­
венно скрашивается присутствием этого инструмента в доме. Он разнооб­
разит её, отвлекает нас от мрачного и неприятного настроения мыслей,
облагораживает досуги наши, а некоторым из нас, занимающимся серьёз­
но изучением какой-либо отрасли музыкального искусства, он служит весь­
ма необходимою и прочною точкою опоры в его занятиях, всё равно, чем бы
он ни занимался: пением ли, скрипкою, изучением ли гармонии и проч.»
Почему, рассказывая о гуслях, Иван Петрович вспомнил о фортепиано?
Оказывается, они - ближайшие «родственники»: гусли - предшественники кла­
вишных. На гуслях перебирали струны пальцами, изобрели цимбалы - стали
ударять по струнам палочками. Затем, в XVIII столетии, во Флоренции, инстру­
ментальный мастер Варфоломей Христофори удлинил и расширил корпус гус­
лей, увеличил количество струн, заменил два молоточка цимбал системою
молоточков (рычажки потом назвали клавишами). Систему окрестили клавиа­
турой. Изобретение своё Христофори обнародовал в «Журнале итальянских
литераторов», поименовав инструмент «большие цимбалы с тихими и громки­
ми звуками». Потом уж заменили на краткое - фортепиано (или пианофорте).
Фортепиано - своего рода автомат, но автомат, замечает Ларионов, «как бы
он ни был совершенен, никогда не заменит собою человеческой души. Душа
художника есть единственный и ничем не заменимый источник музыки; осталь­
ное в исполнении есть только средство, помогающее выражению этой души...»
А выразить наиболее тонкие оттенки души, по мнению Ларионова, мо­
жет только виолончель. В ноябре 1884 года э Саратове гастролировал вио­
лончелист Давид Поппер, а до того наш город не слышал хороших виолонче­
листов 15 лет. «Отсюда проистекает то равнодушие к инструменту, - с горе­
чью констатирует Ларионов, - которое выразилось, например, в том, что в
наших музыкальных классах существует лишь один ученик на виолончели,
хотя в настоящем году для преподавания игры на этом инструменте пригла­
шён в классы человек весьма хорошо знающий своё дело». Мееду тем «тембр
этого превосходного инструмента ближе всех других музыкальных тембров
подходит к человеческому голосу. Contabile, или по-русски выражаясь - пе­
ние его способно взволновать сердце самого равнодушного к музыке че­
ловека. Олицетворение страсти, нежности, мечтательности и благородства, инструмент этот принадлежит к числу популярнейших инструментов каждого
образованного общества».
Иван Петрович даёт любопытную классификацию музыкальных инструмен­
тов, ставя их по ранжиру в зависимости от способности подражать человечес­
кому голосу: «Главнейшее достоинство большинства музыкальных инстру­
ментов состоит лишь в способности их более или менее удачно подражать
голосу. Смычковые инструменты ценятся высоко, так как тембр их менее
всех прочих инструментов противоречит тембру голосовому; за смычковы­
ми следуют некоторые инструменты духовые; ударные же составляют са­
мую низшую, аксессуарную часть музыки, ибо они имеют лишь ритмическое
значение в ней и более всех противоположны голосовому звуку».
Вот и ответ на вопрос, почему современную популярную музыку, густо
замешанную на ударных инструментах, серьёзные музыканты выносят за
скобки настоящего искусства!
Первая проба голоса у Ивана Петровича произошла опять же благодаря
отцу Константину. В рассказах А.В. «Древний человек» («Саратовский Лис­
ток», 1 октября 1878 года) и «Тихое озеро» (26 ноября 1878 года) герой
повествования, восемнадцатилетний кадет ехал из Москвы, от тётушки, к
себе на родину, в Пермскую губернию. По дороге, так случилось, пришлось
заночевать в сторожке на берегу тихого озера. Там и повстречался с отцом
Константином. На следующий день они на лодке отправились на рыбалку,
попали в бурю, и, как вспоминает Ларионов, «в первый раз ещё в жизни
своей я почувствовал себя певцом и отчасти композитором», запев в пол­
ный голос перед надвигавшимся штормом.
«...Запел сперва тихо, а потом всё громче и громче, собственную свою
фантазию на мотивы известной великорусской баркароллы:
Вниз по матушке по Волге,
По широкому раздолью
Подымалася погода,
Погодушка не малая!
Никогда так полно и так тонко не постигала душа моя той связи, которая
существует в песне этой между диатонически-колеблющимся запевом её и
широким размахом могучей, бурной волны. Я пел под аккомпанемент са­
мой природы, под аккомпанемент наступающей бури. Колебания и плеск
волн заменяли мне скрипки, альто, виолончели и контрабасы; шум и свист
ветра были моими флейтами, кларнетами, гобоями, валторнами, фаготами
и тромбонами; публикою моею были: чрезвычайно внимательно следив­
ший за моим пением отец Константин, да проносившиеся по временам
мимо лодки нашей водяные птицы.
Должно быть, пел я не дурно, ибо отец Константин не прерывал моего
пения, а когда я кончил, то выразил своё мнение словами, сказанными им
с большим энтузиазмом:
- Похвально! Довольно похвально спел ты!.. Я и не думал, что можешь
ты так хорошо петь!
Если не знал этого отец Константин, то и для меня это было совершен­
ною новостью.
Минута эта решила впоследствии многое в моей музыкальной жизни. Со
времени этого приснопамятного тихоозёрского концерта я положил себе зада­
чею изучить пение специально. Не знаю, право, могу ли я себя теперь назвать
«похвальным» певцом, но знаю, что в последующие годы моей жизни мне часто
приходилось производить впечатление моим пением». К сожалению, публика­
ция «рукописи неизвестного музыканта» прекратилась, а в последующих рас­
сказах наверняка содержались какие-то факты из жизни Ларионова. Быть мо­
жет, и касающиеся его педагогической деятельности в кадетском корпусе, раз­
мышления о воспитании музыкального вкуса, о развитии слуха у детей. Увы... Но
и в статьях, разбросанных по страницам саратовских и петербургских газет и
журналов (он сотрудничал со столичным «Музыкальным обозрением»), оста­
лось немало его мыслей и предложений, как нам воспитывать детей.
Иван Петрович ратовал за всеобщее музыкальное образование, пола­
гая совершенно справедливо, что чарующие звуки прежде всего народных
мелодий облагораживают душу ребёнка. И очень огорчался, когда узнавал о
равнодушии местных Песталоцци к его идеям. «Пение завести не мешает,
- говорят наши педагоги, - и далее этого суждения они не идут», - сожалел
Ларионов об инертности учителей, «благодаря стараниям» которых у нас
подрастают поколение за поколением «вокальные глухонемые». Иван Пет­
рович приводит такую сценку из жизни, подсмотренную им, и в ней просту­
пают слёзы сквозь смех.
«В одном из концертов Славянского мы были невольным свидетелем
одного забавного разговора, наведшего, однако, нас на грустные размыш­
ления. В антракте концерта один господин с полным самодовольством и
апломбом говорил:
- По-моему, песня «Снится мне младёшеньке» спета не в том тоне.
- В каком же тоне она написана? - спросил этого господина его собеседник.
- Разумеется, в обыкновенном тоне, - ответил он, однако, с некоторою
запинкою.
Такой ответ возбудил улыбку в слушателе.
- Ах, нет! - поправился судья Славянского, - виноват. Она написана...
кажется, - трелью к верху (!).
Это забавное смешение двух совершенно различных понятий - трели и
тона - весьма поучительно. А поучительно оно в том отношении, что пока из
наших учебных заведений будет изгоняться музыка, подобно тому, как это
сделал в Александровском училище г. Юренев, до тех пор уровень музы­
кального образования вряд ли скоро у нас повысится, несмотря даже на
существование в городе отделения русского музыкального общества».
Музыкальные классы в 1860 -1 880-х годах - единственное учебное заве­
дение, как бы сейчас сказали, музыкального профиля. Нотную же грамоту
преподавали во всех училищах, школах, будь то земская или церковнопри­
ходская. Хоровое пение облагораживало своей красотой всех учащихся.
Бедный Иван Петрович, что бы он сказал сейчас, когда при наличии консер­
ватории, музыкального училища, десятков музыкальных школ его земляки в
большинстве своём - музыкальные неучи: систему преподавания пения в
общеобразовательных школах иначе как насмешкой не назовёшь.
Почти сто двадцать лет назад Ларионов составил программу обучения
школьников музыке и обнародовал её в статье «О преподавании пения в
средне-учебных заведениях» («Саратовский Листок», 19 августа 1882 года).
Прошло столько лет, а как актуальны его призывы! Бери его программу - и
внедряй. Тем, кто захочет ознакомиться с полным текстом статьи, советуем
обратиться к подшивке газеты, здесь же процитируем некоторые высказы­
вания педагога.
«Теперь настала наконец пора, когда и пению - этому важному воспита­
тельному предмету - следует в заведениях предоставить права гражданства,
равные с теми, которыми пользуются другие предметы. Сколько нам по­
мнится, о правах этих ещё ничего не говорилось в печати; между тем, крайне
необходимо когда-нибудь их выяснить. Необходимо отыскать те основания,
на которых права эти должны быть предоставлены пению в средне-учебных
заведениях; необходимо указать и границы этих прав; словом - необходимо
выработать программу преподавания пения в этих заведениях».
Прежде всего Иван Петрович пытается дать определение, что есть музыка.
Нас окружают разнообразные звуки, говорит он, - треск, писк, гам, шум,
крик, гром, по степени высоты этих звуков (по камертону), а иногда даже и
длительности (по метроному) их определить бывает невозможно, вслед­
ствие чего и называются они просто звуками. Но есть в природе такие звуки,
высота и длительность которых вполне может быть измерена; такие звуки
называются звуками музыкальными.
Треск от ломания лучины - просто звук. Звук, получаемый от проведения
смычком по одной из струн скрипки - это уже звук музыкальный.
«Искусство выражать движение души человеческой, - формулирует Ла­
рионов, - посредством согласования звуков, которых высота и длительность
может быть определена, называется музыкою. Если роль, предназначен­
ная музыке, исполняется инструментом, то такая музыка называется инст­
рументальная, если же - голосом,- то музыка эта называется вокальною,
или пением. Таким образом, задача пения заключается в том, чтобы по­
средством сочетания музыкальных звуков голоса вызвать в сердце слуша­
теля известное душевное настроение.
Для того, чтобы уметь петь, необходимо, во-первых, развить силу своего
голоса до возможной степени его слышимости; во-вторых, сделать звук его
вполне естественным и свободным, то есть сообщить ему хороший, пра­
вильный тембр; в-третьих, сделать его мягким, гибким, способным отпечат­
левать, по произволу певца, малейшее движение души его и исполнять в
возможном совершенстве все музыкальные знаки, всю систему музыкаль­
ной письменности; наконец, в-четвёртых, развить в себе, так сказать, гармо­
ническое чувство и гармоническое воображение, то есть во время собствен­
ного пения ощущать и выражать музыкальное общение со всеми остальны­
ми гармоническими и мелодическими элементами исполняемой пьесы».
Пение Ларионов подразделял на детское, юношеское и взрослого человека.
Детское - примерно до 11-летнего возраста. На этом этапе «ребёнка
следует не учить пению, а только лишь забавлять пением. Слабенький
голосок, короткое дыхание, нетвёрдый, неустановившийся музыкальный слух
- вот и все те вокальные дары, которыми наделила природа на первый раз.
Музыка - это почти единственный язык, которым мы можем говорить с ре­
бёнком. Язык этот прекрасно понимает ребёнок, - надо только уметь с ним
на нём разговаривать.
Петь дети должны не по нотам, а по слуху».
Задача преподавания на первых порах - не наскучивая, развить музы­
кальный слух, привить любовь к пению.
Пение отроческое с 11 до 14 лет. Начало научного преподавания - не
игра, а по строго обдуманной методической программе.
Постановка голоса, но не как в консерватории, а просто надо научить
юного певца, как держать себя во время пения, как дышать, в каком поло­
жении должны быть рот, язык, ropho. Уже необходимо учить ребёнка нот­
ной грамоте, чтобы он умел читать с листа и петь правильно в хоре.
Пение юношеское - от 14 до 18 лет.
Главная особенность преподавания этого периода - сдержанность и
осторожность, дабы не повредить здоровью юноши. Когда учитель заметит,
что у юноши голос ломается, то необходимо прекратить занятия пением на
несколько месяцев.
По словам саратовских педагогов выходит, рассуждает Иван Петрович,
цель вокального преподавания в средне-учебных заведениях - в составле­
нии певческого хора, церковного или светского.
Ларионов с этим утверждением не согласен: не цель, а превосходное
средство! Цель - достижение иных, высших, образовательных целей, - для
достижения знания того удивительнейшего проявления деятельности че­
ловеческого мозга, которое называется искусством, - искусством в его наи­
более загадочной, наиболее обаятельной сфере - звуках.
«Такая неправильная постановка вопроса, такая странная перетасовка
слов более всего вредит преподаванию пения в средне-учебных заведени­
ях. Не будь этой путаницы, в средне-учебных заведениях пошло бы дело
гораздо лучше, чем оно идёт доселе, и влияние музыки на нравы наши было
бы, следовательно, благотворнее.
Ларионов уверен в том, что вполне хорошего пения без преподавания
гармонии завести нельзя. Преподавание пения должно быть разделено на
три предмета: 1) техники; 2) теории и истории искусства; 3) хорового и вооб­
ще совместного исполнения.
Для каждого предмета нужен свой учитель-специалист, знаток своего
дела, хотя всё преподавание ради единства системы должно быть подчи­
нено одному из них.
Учитель теории и истории искусства должен преподносить знания без
сухости и педантизма, а в популярной, доступной пониманию юношей форме.
Учитель совместного пения обязан также иметь в виду необходимость
ознакомления учащихся с содержанием отечественной музыки.
«Где брать учителей? - предвидит вопрос Ларионов и отвечает: «Гото­
вить в консерваториях. Наши средне-учебные заведения, однако, никогда
не обращались к консерваториям с таким приглашением, а ограничива­
лись лишь собственным избранием в преподаватели лиц, по большей час­
ти не имеющих понятия даже о пении, из каких-то певчих, лишь бы только
они подешевле стоили, - сожалеет Ларионов. - Конечно, при таких условиях
дело пения никогда хорошо не пойдёт».
Ивану Петровичу хотелось верить, что «может быть, близко то время,
когда равнодушию и дикой вражде к серьёзной музыке суждено будет у нас
навсегда исчезнуть, когда невежество перестанет поднимать свою голову и
смотреть свысока на те священные предметы музыки, на которые мир весь
взирает с уважением; когда великие имена Палестрины, Генделя, Баха,
Моцарта, Бетховена, Шумана, вместе с некоторыми именами классиков
современности, займут подобающее Им место и на нашем саратовском
Олимпе... Балалайке современной оперетки, потерявшей за последнее
время всякое значение, потерявшей даже смысл первоначальной оффенбаховской сатиры, - нельзя же заглушать божественные звуки лиры, столь
глубокой по содержанию, столь гениальной по замыслу, столь вечной по
времени. Музыкальные формы, добытые человечеством веками, не долж­
ны же стоять ниже лакейских звуков такой балалайки».
И не только мечтал, но и делал всё возможное, насколько позволяли
силы, дабы свершились его задумки. Не упускал ни малейшего случая, пред­
лагая своим ученикам и всем любителям музыки совершенствовать своё
мастерство, пополнять багаж знаний.
Приехал в Саратов господин Буховцев, автор «Элементарного учебника
фортепианной метрики». Иван Петрович не только встретился с гостем го­
рода, рассказав о нём и его методе в газете, но и почерпнул из копилки
приезжего музыковеда.
«На днях сделан был нами очень интересный опыт. Семилетнее дитя,
которому мы попробовали рассказать содержание первых уроков метрики
по системе г. Буховцева, до такой степени скоро усвоило себе наше препо­
давание, что через час времени оно начало само находить ошибки в непра­
вильно составленных музыкальных предложениях. Как видите, опыт даже с
семилетним ребёнком вполне оказался удачным, а потому мы покажем,
что как учащимся, так и преподавателям музыки очень полезно было бы
усвоить себе эту методу.
«Семилетнее дитя» - ни кто иной, как Маша Ларионова, средняя дочь
композитора. Маша первоначально мечтала стать, как и её старшая сестра
Лиза, актрисой, но... То ли сама поняла, что сцена - не её стезя, то ли послу­
шалась умных советчиков, среди которых - поэт Алексей Николаевич Плеще­
ев, старый петербургский друг отца, наставлявший 19-летнюю Машу в письме
от 24 января 1890 года: «Вот на сцену, особенно в провинции, я Вам посту­
пать никогда бы не посоветовал. Этот мир мне знаком... сплетни, интриги,
(невежественная) пошлость - всё это губительно влияет на молодую душу,
засасывает в свою тину. Ещё если б у Вас открылся действительно талант... и
было бы уж за что бороться, тогда другое дело. Это Вам, вероятно, скажет и
сестра Ваша, которая на сцене». (РГАЛИ, Фонд Плещеева). Помогая девушке
выбрать жизненный путь, поэт откровенно говорил, какой он видит её: «Вы из
тех натур, которые плохо уживаются со всякой казёнщиной и рутиной, со вся­
кими тесными рамками. (...) В Вас горит тот огонёк, который спасает человека
от пошлости и возвышает душу его. Дай Бог, чтоб он никогда не угас, и чтоб
сердце Ваше всегда оставалось таким же чистым, правдивым и любящим.
Берегите его...» Плещеев советовал ей приехать в Петербург, поступить на
Высшие женские курсы: «Вам будет здесь гораздо лучше: провинциальная
жизнь уж очень мелка, монотонна, узка. По крайней мере вне курсов Вы
здесь найдёте людей более живых и способных к Вам сочувственно».
По окончании курсов Мария Ивановна посвятила себя педагогической
деятельности, преподавала историю. Революция 1917 года заставила её вер­
нуться в Саратов: она эвакуировалась из Петрограда со службой контроля
сборов управления РУЖД, где занимала рядовую должность. Ехала в родной
город, полная замыслов: организовала в Доме Труда и Просвещения школу
для взрослых, целый год тащила нелёгкий воз «управления нарождающейся
трудовой школы», как сказано в некрологе о коммунистке М.И. Лапчинской,
«незаменимом работнике в области внешкольного образования, председа­
теле школьного совета 8-й школы взрослых». («Известия Саратовского Сове­
та рабочих и крестьянских депутатов», 17 сентября 1919 года). Мария Ива­
новна скончалась 48 лет от роду, прожив недолгую, но яркую жизнь.
Но вернёмся в Саратов 1880-х годов. В мае 1883 года в городе решили
устроить в церквах пробное пение учеников городских училищ, «чтобы об­
щество могло судить об успехах преподавания пения в школах». Ларионов
опубликовал в «Саратовском Листке» расписание: где и когда хор того или
иного училища будет петь за обедней, агитировал преподавателей других
учебных заведений - идите, учитесь, сравнивайте ваш хор с теми, которые
вынесли на суд горожан своё творчество.
Саратовское отделение Императорского Русского музыкального обще­
ства стало проводить по субботам семейные музыкальные вечера. Иван
Петрович с дочками - их непременный участник, приглашает и других: «Мы
бы посоветовали любителям музыки записаться в число членов этого обще­
ства и посещать его вечера - и уверены, что они ими останутся вполне до­
вольны, тем более потому, что на вечерах этих предполагается исполнять и
хоровые сочинения».
Но и этого ему мало: Иван Петрович предлагает безвозмездно любите­
лям хорового пения свой опыт, свой труд: осенью 1888 года в нескольких
номерах «Саратовского Листка» прошло объявление: «Дирекция Саратов­
ского отделения И.Р.М.О. доводит до всеобщего сведения, что с ноября ме­
сяца возобновляются в зале музыкальных классов бесплатные хоровые
спевки для мужских и женских голосов (по средам - в 5 часов и в воскресе­
нье - в 1 час) под управлением И.П. Ларионова».
Каким педагогом был Ларионов: добрым, строгим, взыскательным, вни­
мательным, чутким? Увы, никто из его учеников не оставил воспоминаний
об учителе (по крайней мере, нам неизвестны отзывы о нём). Кое-что мож­
но прочесть между строк рецензий, о чём-то он говорит прямо, формулируя
своё педагогическое кредо.
24 и 26 ноября 1888 года в Саратове на сцене Коммерческого собрания
давал концерты пианист-виртуоз г-н Рейзенауэр, ученик Франца Листа. Один
господин из публики на концерте, поражённый невероятной техникой игры маэ­
стро, попытался так объяснить успех молодого музыканта: «У него длинные
пальцы!» На что Иван Петрович резонно заметил: «Да, но и длинные пальцы
надо постоянно упражнять!» В отчёте с концерта он напишет: «В том-то и состоит
главнейшая задача каждого педагога (а, следовательно, и учителя музыки), ко­
торый обязан, поняв природу и изучив её законы, подчинить методу свою всеце­
ло её указаниям, а не действовать произвольно и от неё независимо».
Понять, кто перед тобой, чем его одарила природа и помочь раскрыть­
ся таланту - вот в чём видел своё призвание педагог Ларионов. Несомнен­
но, к каждому ученику он искал свой подход, припасал свой гребешок.
Однажды в «Музыкальных арабесках» (от 10 октября 1884 года) Ларио­
нов поведал читателям случай из жизни одного великого учителя и ученика,
ставшего впоследствии не менее знаменитым.
К Бетховену пришёл Черни с мальчиком. Черни сказал: «Вот мой ученик,
он любит исполнять произведения Баха и - ваши».
- Ха-ха-ха! - рассмеялся Бетховен, оглядывая щуплую фигурку маленько­
го артиста.
Мальчик подошёл к клавесину и стал без нот играть Фугу Баха. Бетховен
вскричал: «Ты с ума сошёл! Разве ты в силах транспортировать Баха?».
Мальчик продолжал играть, композитор, заслушавшись, пришёл в восхи­
щение, но ещё больше изумился, когда из-под пальцев мальчика полилась
мелодия бетховенского трио (опус 97), причём юный музыкант партию скрип­
ки и виолончели искусно заменил звуками клавесина.
Бетховен прослезился от радости. Было это осенью 1822 года в Вене. Юному
пианисту тогда едва исполнилось одиннадцать лет, а звали его - Франц Лист.
Сходная история приключилась (правда, совсем с другим исходом) с сара­
товским другом Ларионова, с Алексеем Алексеевичем Шахматовым. Иван Пет­
рович любил бывать на музыкальных вечерах у Шахматовых. Алексей Алексее­
вич, помещик села Губарёвки, хотя и служил мировым посредником в Саратов­
ском уезде, одновременно быв предводителем дворянства оного уезда, час­
тенько задерживался в своём городском доме. Вообще все Шахматовы обо­
жали искусство, особенно музыку. Сам Алексей Алексеевич слыл пианистомвиртуозом. «Все знали его добрую, рыцарски честную, правдивую натуру, - вспо­
минал об Алексее Алексеевиче Ларионов уже после смерти друга. - Дом Шах­
матовых был когда-то таким приятным домашним очагом, где ка>кдый из мес­
тных наших артистов и любителей пользовался самым радушным, самым рус­
ским гостеприимством. Нигде как у Шахматовых нельзя было провести вечер
так музыкально и так разумно». (Бывали на тех вечерах,-перечислял Ларио­
нов,- Г.К. Деконский, А.А. Мальков, О.Ф. Ульрих, г. Легран и другие).
Алёшу Шахматова родители повезли в Петербург, к известному педагогу
Адольфу Гензельту. Они знали: маэстро капризен, учеников подбирает себе
привередливо, но надеялись - Алёша своей игрой покорит сердце сурового
немца. «Привели меня, одиннадцатилетнего мальчика, в залу к Гензельту, рассказывал Ларионову Алексей Алексеевич. - В зале сидел какой-то надутый
и злой человек, который с первого же раза мне чрезвычайно не понравился.
Это был Гензепьт. Я хотел сейчас же уйти, но меня уговорил отец остаться.
- Поди, садись к фортепиано и сыграй что-нибудь, - сказал мне надмен­
ным тоном Гензельт. Я совершенно смешался... Машинально подошёл я к
великолепному фортепиано, стоявшему посреди залы; машинально сел
пред ним и взял несколько аккордов. Фортепиано мне очень понравилось.
Мне страстно захотелось поиграть на нём. Я стал играть и забыл о суще­
ствовании строгого немца в зале. Дивное фортепиано возбуждало мои не­
рвы... Я увлёкся и заигрался.
Среди самого разгара моей игры меня кто-то крепко схватил за руку и
остановил... Я вздрогнул... Передо мною было сердитое лицо ненавистного
мне человека.
- Ты что играешь? - чуть не крикнул он мне. Я сконфузился и отвечал:
- Не знаю. (Я действительно не знал, что я играю).
- Ты играешь мой концерт... А в каком тоне ты его играешь?.. Как ты
смеешь играть мою пьесу не в том тоне, как она написана... Вон! Я тебя не
приму в свои ученики, - продолжал он горячиться.
И так мы с отцом принуждены были со скандалом вернуться домой.
Через несколько дней ко мне был приглашён другой учитель.
«Не правда ли, случай этот курьёзный! Вместо того, чтобы изумиться
способности мальчика играть трудную пьесу в другом тоне, Гензельт выгнал
его вон, из одного глупейшего своего тщеславия», - прокомментировал Лари­
онов рассказ друга.
Сам он чрезвычайно радовался успехам как своих учеников, так и вооб­
ще воспитанников музыкальных классов. 31 января 1885 года, предваряя
концерты адъюнкт-профессора Московской консерватории госпожи Вос­
кресенской, Ларионов с гордостью сообщал, что артистка получила музы­
кальное образование в Саратове, в здешних музыкальных классах, и подго­
товка её оказалась настолько солидна и правильна, что господин Рубинш­
тейн принял её в Московскую консерваторию, она стала его любимой учени­
цей и окончила консерваторию с серебряной медалью.
Через десять дней Иван Петрович восхищался другой ученицей наших музы­
кальных классов, участвовавшей, как он обмолвился, «в одном микроскопичес­
ком концерте, который однако показался нам интереснее многих больших», а
именно - концерте учащихся музыкальных классов. С умилением пишет рецен­
зент, он же - учитель семилетней Б., нош которой не доставали до пола, как она,
хотя учитель и боялся её конфуза, сыграла уверенно и раскланялась с публикой.
Ларионов выооко оценивал уровень преподавания в музыкальных клас­
сах, их становление и развитие проходило у него на глазах. Если в первые
годы его службы в классах (в конце 1870-х) учеников насчитывалось несколько
десятков, то через десять лет Иван Петрович рапортует на страницах «Листка»
о начале учебного года 1887-1888 годов в мажорных тонах: «Учебный курс
музыкальных классов местного отделения Императорского Русского музыкаль­
ного общества открылся в настоящем году (с 31 августа) блистательно. Число
учащихся дошло до такой цифры, что даже верхний этаж большого дома г.
Очкина, где классы эти помещаются в настоящее время, оказывается недоста­
точным для вполне правильного и удобного размещения всех классных отде­
лений. Поговаривают даже о найме под классы и нижнего этажа этого дома, а
также об усилении персонала классных преподавателей. Давно ли в наших
классах общий итог едва достигал 30 человек, теперь же посещает их 111 чело­
век, - цифра ещё небывалая у нас в Саратове, (запись ещё не закончена,
каждый день поступают всё новые лица) (...) В класс сольного пения, где в
прошлом году была только одна ученица, поступило теперь восемь учениц, а
скрипичный класс усилился чуть не вдвое».
Доверие общества к музыкальным классам выражается и в том, раз­
мышляет рецензент, «что бывшая ученица г-на Экснера пианистка Кедрова
в первых числах этого месяца блистательно выдержала экзамен на поступ­
ление в число учениц старшего класса Санкт-Петербургской консервато­
рии. Директор этой консерватории г. Рубинштейн вполне одобряет правиль­
ность и рациональность той методы и того музыкального направления, ко­
торые получила ученица в Саратове - сперва в институте под руководством
Достоевского, а затем и в классах под руководством г. Экснера».
Пропагандируя музыкальные классы, Иван Петрович в заметке о специ­
ально-ученических вечерах («Саратовский Листок», 4 ноября 1887 г.) обра­
щает внимание читателей на то, что «на концертах учащихся публики стало
много, а музыка начинает входить в моду, и не только в богатых семьях: небо­
гатые также готовы отдать последнее, лишь бы выучить детей музыке. Мы
знаем, например, несколько девушек, которые по окончании своего учения в
музыкальных классах дают теперь уроки музыки, получая от них значитель­
ный заработок, обеспечивающий не только их самих, но даже и семьи. Есть
женщины, получающие за уроки музыки по 100 и 150 рублей в месяц, то есть
гораздо иногда больше, чем их родственники, мужья и братья».
1 марта 1879 года в статье «Два слова о ходе музыкального дела в Сара­
тове» Иван Петрович рассказал читателям о новшестве - концертах учащих­
ся музыкального классов. И обосновал, почему мысль устраивать встречи
юных музыкантов с публикой - «весьма хорошая и практичная»:
«Помимо того, что она, знакомя публику с ходом преподавания в музы­
кальных классах, открывает ей широкое поле участия в этом прекрасном
деле, помимо всего этого - она оказывает также прямое влияние и на успех
классических занятий самих учащихся. Приготовляясь к концерту, учащийся
поневоле должен посвящать гораздо более времени на свои занятия, чем
это делается обыкновенно. К обычным, непрерывно продолжающимся
ежедневным трудам его по части техники искусства присоединяется теперь
ещё и изучение приготов­
ляемой к концерту пьесы
под руководством опытно­
го профессора. Ясно, что
такое усиление музыкаль­
ной деятельности учащего­
ся необходимо должно
увеличить и полезные ре­
зультаты его занятий. Сре­
ди таких приготовлений
учащийся не только полу­
чает возможность разумно
применить приобретае­
мые им ежедневно техни­
Дирекция Саратовского отделения Импера­
ческие знания к исполне­
торского Русского музыкального общества.
нию изучаемой им пьесы
Второй справа в нижнем ряду - И.П. Ларио­
(что, в свою очередь, необ­
нов. Фото 1880-х годов
ходимо должно возвышать
также и интерес его к музыке), но, приготовляя пьесу к концерту, он посте­
пенно приобретает способность сообщать исполняемым им музыкаль­
ным идеям ясность, выразительность и даже черту своей индивидуальной
самостоятельности... словом, достигает в пении или игре на инструменте
некоторого рода артистичности.
Что подобного рода вечера кроме пользы, приносимой ими учащимся,
могут также доставить удовольствие и публике - это доказывается тем обсто­
ятельством, что публики на вечере было очень много и что она осталась им
довольна. Искренно, искренно радуемся успеху у нас музыкального дела».
А отсюда - и вывод: «Как видно, дела нашей маленькой музыкальной
консерватории стали подвигаться теперь вперёд».
Пророчество Ларионова сбылось: в 1895 году музыкальные классы пре­
образовали в училище (в 1902 году для него построили специальное зда­
ние, известное ныне как здание консерватории), а в 1912 году - и Саратов­
скую Алексеевскую консерваторию открыли на базе училища. (Через шесть
лет после открытия порог её переступит Демьян Лапчинский, внук Ларионо­
ва, сын Марии. Там он подружится с Константином Листовым, также студен­
том консерватории, будущим автором знаменитой песни «Землянка»). Пер­
вым директором консерватории станет соратник Ивана Петровича по му­
зыкальному просвещению Станислав Каспарович Экснер.
Перед тем, как Экснер появился в Саратове, кажется, в 1883 году, мест­
ное отделение Императорского Русского музыкального общества едва не
приказало долго жить: касса опустела, организация концертов сошла на
нет. Станислав Каспарович, приняв на себя руководство музыкальными
классами, вдохнул в них новую жизнь. Прежде всего - добился у городских
властей субсидии в тысячу рублей. Много это или мало? В Харькове, напри­
мер, музыкальное общество ежегодно получало от правительства в десять
раз больше, да ещё городская казна и меценаты помогали. Выдавая субси­
дию, город поставил условие: назначил в члены музыкального общества
десять человек по своему избранию, и ещё - десять кандидатов на звание
директоров. Так что тысяча рублей - сумма невеликая, но и её предприим­
чивому Экснеру хватило для раскрутки дела. Саратову повезло: новый глава
местного отделения И.Р.М.О. оказался талантливым организатором. Вы­
пускник Лейпцигской консерватории, окончивший курс с золотой медалью
(а перед тем окончил и Петербургскую консерваторию), он, прежде всего,
усилил преподавательский состав в музыкальных классах, расширил круг
учителей. Так, на дополнительно введённую должность учителя игры на
фортепиано он пригласил также выпускника Лейпцигской консерватории гна Шенберга. Пение соло вела в классах София Григорьева Логинова, клас­
сы скрипичной игры и хорового пения возглавил Анисим Иванович Чабан,
его супруга Варвара Петровна преподавала игру на фортепиано, Иван Пет­
рович Ларионов вёл сразу три дисциплины: теорию музыки, гармонию и
сольфеджио. В середине 1880-х годов преподавание в классах, по замеча­
нию Ларионова, «перестало быть тем, что было прежде, то есть перестало
быть явлением дилетантизма, но, под влиянием человека, находящегося
на высоте современной музыкальной науки, сделалось вполне научным и
специальным». Он имел в виду С.К. Экснера, которого ценил не только как
умелого организатора, но и как талантливого музыканта. В рецензии на
симфонический концерт 12 декабря 1884 года Ларионов писал: «В лице гна Экснера музыкальное общество приобрело не только хорошего пианис­
та, так художественно сыгравшего нам в концерте а-мольный концерт Шу­
мана, не только компетентного директора музыкальных классов и превос­
ходного преподавателя фортепианной игры, но и вполне опытного дирижё­
ра симфонического оркестра. Второю оркестровою пьесою шла замеча­
тельная новинка в музыкальном мире, это - сюита изящнейшего из совре­
менных русских композиторов Ц. Кюи. Пьеса эта произвела у нас положи­
тельный фурор. Прелестная, полная поэзии, гармонии, колорита и вкуса
сюита эта один только раз ещё исполнялась в Петербурге, да и то не в
полном объёме; у нас же она шла вся целиком и продирижирована была
весьма художественно и подробно г. Виноградским».
А.Н. Виноградский в то время возглавлял местное отделение Императорско­
го Русского музыкального общества. Если Экснер вытащил из болота музыкаль­
ные классы, то Виноградскому пришлось спасать оркестр. Л.И. Винярский, пре­
жний его руководитель, на критику-устную и в прессе - отвечал, де, мало даётся
концертов по той простой причине, что «нет хорошего оркестра». А.Н. Виноград­
ский из тех же музыкантов составил классный оркестр, публика устраивала ова­
ции. Доверие к музыкальному обществу возросло до того, как отмечала пресса,
что «в состав музыкальной дирекции вступила супруга г. начальника губернии,
М.Н. Зубова, просвещённое участие в делах общества которой успело уже доста­
вить ему как нравственную поддержку, так и материальную пользу».
Александр Николаевич Виноградский жил в Саратове, к сожалению, не­
долго: с 1884 года по1886 год. Родился он 24 июля 1855 года в Киеве, в 1876
году окончил юридический факультет Киевского университета, но его увлекла
музыка - год учился в Московской консерватории у Н.Г. Рубинштейна, потом
занимался по теории композиции у Н.Ф. Соловьева и М А Балакирева в СанктПетербургской консерватории. В Саратове он преподавал в музыкальных
классах, был дирижёром симфонических концертов. В 1887 году вернулся в
Киев, до конца жизни (умер 4 октября 1912 года) возглавлял Киевское отде­
ление ИРМО. В историю музыки вошёл как страстный пропагандист русской
музыки и автор симфонических, вокальных и камерных сочинений.
В 1894 году в Париже дал концерт из произведений русских композито­
ров, через год - провёл в столице Франции «Большой фестиваль русской
музыки». Переписывался с Чайковским, Римским-Корсаковым. В 1897 году
с успехом представил публике Первую симфонию Василия Сергеевича Ка­
линникова, за что благодарный композитор, получивший мировую извест­
ность, посвятил дирижёру Виноградскому свою Вторую симфонию (1898 год).
К великому огорчению, этот, быть может, самый русский из всех русских
композиторов, умер от туберкулёза 35 лет от роду. Жалко, что его велико­
лепные творения не довелось услышать Ларионову: Калинников продол­
жил ту линию развития русского национального симфонизма, за которую
ратовал Иван Петрович. Произведения Калинникова ныне звучат редко. За
исключением двух мелодий из увертюры «Былина» - их использовал А.В.
Александров в 1944 году при сочинении гимна Советского Союза (ныне гимн России), положив интонационно-гармоническую выписку увертюры в
основу куплетов и припева гимна.
В 1895 году Экснер возглавил музыкальное училище, в 1912 году преоб­
разованное в консерваторию - первую в провинции. «У нас был такой силь­
ный конкурент, как Киев, и мы всё-таки получили рассадник высшего музы­
кального образования, - замечал в «Саратовском дневнике» 29 мая 1912
года, незадолго до открытия консерватории, некто, скрывшийся за псевдо­
нимом «Старый журналист». - Когда-нибудь беспристрастный историк рас­
скажет, чего стоило г. Экснеру одержать эту победу». Когда строилось зда­
ние консерватории, ставшее символом Саратова, и кредиторы брали за
горло, Экснер закладывал личные ценные вещи, дабы расплатиться и до­
вести дело до конца.
Недавно на фасаде консерватории повесили мемориальную доску с
бронзовым барельефом и словами: Экснер Станислав Каспарович, осно­
ватель и первый директор (1912 - 1914 гг.) Саратовской Алексеевской кон­
серватории.
В ста метрах от него - другой памятный знак, посвящённый Ивану Петро­
вичу Ларионову - на здании, где некогда размещалась редакция «Саратов­
ского Листка».
Хорошо бы не забывать имена и других людей, трудами и тщанием коих
наш город по праву приобрёл славу музыкальной столицы Поволжья. Пока
же нам неведома биография даже основателя консерватории, в 1914 году
избранного на заседании Городской Думы Почётным гражданином Саратова
(тогда же учредили именную стипендию в 150 рублей, Экснер сам назначал её
лучшим студентам консерватории). Мы не знаем ни когда и где он родился, ни
даты кончины музыканта, так много сделавшего для Саратова: известно лишь,
что в 1921 году Станислав Каспарович вернулся на родину, в Польшу...
БЕСЕДА ШЕСТАЯ
ИНСТИТУТ БЛАГОРОДНЫХ ДЕВИЦ
Когда я узнал, что младшая дочь Ивана Петровича Ларионова учи­
лась в Мариинском институте благородных девиц в то время, когда он
там преподавал, то воображение нарисовало картинку: отец с дочерью
по утрам выходят из дома, спешат в институт, располагавшийся на окра­
ине Саратова, рядом с Вакуровской рощей, в двадцати минутах ходьбы
от Провиантской улицы, где снимал квартиру Ларионов.
Увы, по утрам Иван Петрович прогуливался от дома до института один:
Мариинка - закрытое учебно-воспитательное учреждение, его обитатель­
ницы жили там на полном пансионе, неотлучно весь учебный год, с 20
августа по 30 мая, и лишь иногда, соскучившись по дому, Оля уговаривала
отца взять её на воскресенье в их милую, уютную квартиру. Хотя это и не
полагалось, но директриса, Наталья Павловна Загоскина, уважаемому
преподавателю музыки дозволяла побаловать дочь, тосковавшую по до­
машнему гнёздышку. Через много лет, когда судьба занесёт Ольгу Ива­
новну на Урал, она вспомнит в письме к Марии: «Милая, мне хочется тебя
обнять крепко, сказать тебе «Мауха», и ещё что-то сделать, чтобы у тебя
сделалось светло и радостно на душе. Помнишь нашу детскую у Рябчикова, наши полочки, которые отец нам заказал, помнишь палисадник свой
с табаком, помнишь солнечное затмение и Варьку? Всё это проносится
сейчас у меня в памяти, и всё это связано у меня с тобой. Хотела бы ты
хоть на денёк перенестись в то время? Господи, что бы я дала, чтоб
видеть папу и приласкаться к нему. Подумай, сколько с той поры време­
ни прошло. Долго человек живёт, и сколько ему приходится пережить.
Дожили мы с тобой до того, что у нас, которые жили там, в детской у
рябчикова, свои дети».
Тот дом сохранился и поныне, правда, к нему добавили ещё три эта­
жа, и он стал похож на обычную безликую пятиэтажку. Стоит бывший дом
Рябчикова, некогда привечавший Ларионовых, на углу улиц Чернышевс­
кого и Провиантской, напротив корпуса 2-й горбольницы; в недавнем
прошлом - 2-й советской, в XIX веке - Александровской.
В письме к Милоч­
ке, подружке, только
что уехавшая в Петер­
бург Ольга вспоминала
детские годы: «Всё
живо восстаёт в памя­
ти: и няня (жива ли
она?) с неизменным
чулком в девичьей на
сундуке у окна, и ковро­
вая дорожка в тёмной
Дом Рябчикова. Современное фото
гостиной, и зал, в кото­
рый мы всегда расха­
живали и рассказывали всякие рассказы, и каждый уголок Вашего тенис­
того уютного садика, и т.д. Я люблю вспоминать то время, хотя для меня по
крайней мере много было тогда печального, а Вы?» С упоминавшейся в
письме няней Ольга переписывалась, будучи ещё в институте: 14 апреля
1893 года она сообщала Марии: «Адрес нянин: угол Вольской или Алек­
сандровской, не знаю (впрочем, я писала и Ильинской, и то доходило) и
Старо-Острожной, дом Борзихи (это верно)». Ольга росла без матери, и
няня очень любила и жалела своих подопечных, Марусю и Ольгу, и те отве­
чали няне такой же любовью и уважением.
Ларионов работал по найму последние десять лет своей жизни, учил дево­
чек искусству пения. В 1886 году привёл сюда Ольгу. В младший класс принима­
лись девочки не моложе девяти и не старше двенадцати лет, они должны быть
дочерьми дворян, включённых в дворянскую родословную книгу, дочерьми лич­
ных дворян, имевших военные или гражданские чины, духовенства, почётных
граждан или купцов. Институт принадлежал к перворазрядным учебным заве­
дениям второго отделения (к первому отделению относили только Воспита­
тельное Общество благородных девиц, или Смольный Институт в Петербурге).
В воспитанницах культивировали набожность, преданность престолу, им при­
вивались хорошие манеры. Плата за обучение составляла немалую сумму 360 рублей в год (к слову, годовое жалование преподавателя фортепианной
игры - 750 рублей), однако Иван Петрович денег не жалел.
Институт располагался на 2-й Садовой улице, и сегодня в здании том зве­
нят детские голоса: учатся там дети, школа № 95. Век назад здесь всё было
по-другому: на первом этаже, как войдёшь - квартира начальницы, за ней -
швейцарская, лазарет, рисовальный зал и библиотека, служащая вместе
учительской и инспекторской. На втором этаже -актовый и репетицион­
ный залы, музыкальная библиотека, приёмная, классные комнаты, из
коридора - вход в церковь и ещё один, особый вход по лестнице вниз - в
столовый зал. На третьем этаже находились дортуары - спальни, общая
уборная для умывания и две квартиры для двух классных дам. На лестни­
цах и в коридорах были постланы ковры. На стенах в коридорах висели
портреты августейших особ в золочёных рамах. Швейцар был одет в до­
рогую форменную ливрею.
Кроме общеобразовательных дисциплин в институте преподавались:
рисование, пение, рукоделие («раскрой лифа по теории мадам Теодор»),
танцы и гармония. Поступавшие в институт девочки в десятилетнем воз­
расте после получения начального образования (чаще домашнего) учи­
лись там семь лет. Старшие классы: первый и второй, носили платья
зелёного цвета, в третьем и четвёртом - голубого, в младших (пятом, ше­
стом, седьмом) - бордовые. На балы и торжественные вечера девушки
являлись в белых фартуках и пелеринах.
На основании параграфов 43-45 Устава женских институтов из выпуск­
ных воспитанниц награждаются шифрами: золотыми и серебряными меда­
лями и книгами. Высшею наградой считается золотой шифр, каковым для
Саратовского института было вензелевое изображение или золотая моно­
грамма имени первой Августейшей Покровительницы института Государыни
Императрицы Александры Фёдоровны, буквы «А.Ф.» под золотой Импера­
торской короной, на банте из ленты с белыми и голубыми полосками; затем
следуют золотая и серебряная медали.
Не знаю, с какими успехами закончила институт Ольга Ларионова,
однако жизнь её сложилась - удачно или нет? - из сбывшихся и несбывшихся надежд. Идеалом для неё стала революция. Ещё в 1890
году, пятнадцатилетней ученицей института на литературном вечере дек­
ламировала стихотворение Плещеева. В письме к сестре Марии Ольга
сообщала: «Вчера нас возили на «Рогнеду». Мне много напомнила она.
Например, помнишь, мы всегда ещё во флигеле пели «младен Перун»
и т.д. Музыка такая хорошая - дикая (...) В четверг говорила я стихи на
литературном вечере «Все люди братья» Плещеева». По семейным пре­
даниям, с середины 1890-х годов Ольга «ушла в революцию», аресто­
вывалась. Но это - по преданиям, мне же в Государственном архиве
Саратовской области удалось отыскать донесение ротмистра Феодо­
рова (Ф. 57, оп. 1, д. 22, том 2 за 1905 год, л. 137 - 137а) об аресте Ольги
Ивановны и её родственницы /жены брата мужа/ Юлии Орестовны Лангельд:
«Лангельд (урождённая Дремлюга) Юлия Орестовна, жена учителя
немецкого языка Красноярской женской гимназии, состояла коррек­
торшей в газете «Приволжский край», а в последнее время определён­
ных занятий не имела, 26 лет (...) Лангельд, урождённая Ларионова
Ольга Ивановна. Из дворянок, жена саратовского цехового, г. Саратов,
определённых занятий не имеет. В 1901 году за принадлежность к су­
ществовавшему Санкт-Петербургскому тайному сообществу, имевшему
целью противоправительственную пропаганду среди рабочих, была
выслана в Вятскую губернию под гласный надзор полиции сроком на
два года, по окончании которого, 21 февраля 1903 года, поселилась в
Саратове. Продолжая поддерживать близкие отношения с деятелями
местных революционных организаций, она вела переписку с загранич­
ными деятелями подобных же организаций (донесение от 31 августа
1904 г., № 1864), а последнее время агитировала среди рабочих за все­
общую забастовку, бывшую в Саратове в январе 1905 года. Имевшиеся
агентурные сведения указывали, что Лангельд была прикосновенна к
изданию от имени Саратовского Комитета РСДРП преступных воззва­
ний «Летопись о Петербургских событиях 9 января 1905 года», печата­
ние этих листков производилось в ночь на 30 января в квартире учени­
ков Технического училища Аркадия Лебедевского и других (донесение
от 30 января № 278), причём материалами для этих воззваний послу­
жили, как надо полагать, письма и прокламации, присланные Лан­
гельд из Петербурга (донесение от 17 января 1905 г., за № 139). Пере­
численные лица застигнуты и арестованы за печатанием в ночь на 30
января, по сему возбуждено дознание в порядке 1035 ст. Уложения
Уголовного Суда, причём привлечён в качестве обвиняемого техник Кор­
саков, взявший на себя всю вину».
За собой же вины Ольга Ивановна не чувствовала, ибо убеждения её
не менялись в зависимости от наказания за противоправительственную
агитацию. Вообще, это был волевой, мужественный человек, тот тип боль­
шевика, который известен нам по произведениям классиков советской
литературы. Ольга Фёдоровна Дровенкова вспоминает об Ольге Иванов­
не Лангельд-Ларионовой:
«Немного о бабушке Оле. Она в 1894 году закончила институт благо­
родных девиц Саратова и уехала к дяде Ивану Ерёмину в Варшаву. Там у
Ивана (Вовы) было имение. Вообще Анна - мать Ольги - была из богатой
семьи. В 1898 году она окончательно уезжает от дяди и поступает на
женские курсы П.Ф. Лесгафта, поклонницей учения которого она остаёт­
ся до конца своей жизни (гимнастика утром, обливание холодной водой,
в 62 года она ещё занималась греблей и т.д.). За участие в демонстрации
против жестокого обращения в тюрьмах арестовывается, за распростра­
нение революционной литературы вновь арестовывается и ссылается в
1900 году в Вятку. Там знакомится с земляком Густавом Лангельдом рабочим металлургического завода Питера, которого все зовут Констан­
тином. Выходит замуж. Вместе с ними в ссылке супруги Ногины, сестра
Райниса Дора (впоследствии жена П. Стучки), Розановы из Саратова (Та­
тьяна Розанова - детский врач). В 1903 году едет по предписанию поли­
ции по месту жительства, в 1904 году возвращается Густав. Была на при­
ёме у тогдашнего губернатора Столыпина, который ей отказал в просьбе ра­
ботать по педагогической линии.
Работала служащей в Приволжском управлении железных дорог, вела
частные уроки, в том числе у доктора Спасокукоцкого, репетитором его сына
Дмитрия была несколько лет. В 1915 году разводится с Густавом. Его отец
Эдмунд Лангельд был пивоваром, жил с 1875 по 1914 годы в Саратове, умер
в Берлине в 1929 году, куда уехал после смерти матери Густава.
Густав женился вторично, и его сын Дмитрий живёт сейчас в Волгогра­
де, профессор сельскохозяйственного института. В 1926 году Ольга с до­
черью Татьяной уезжает в Москву, где работает заведующей Домом мате­
ри и ребёнка. Федор остаётся в Саратове, потом Камышине, затем в 1959
году по рекомендации Тулайкова (а Фёдор окончил Саратовский сельско­
хозяйственный институт) становится первым директором Сталинградской
опытной станции сельского хозяйства. Затем в 1936 году ему присваивает­
ся звание кандидата сельскохозяйственных наук по совокупности трудов,
и он занимает должность заместителя директора по науке той же стан­
ции. Там же арестовывается 4 июля 1937 года и... на 17 лет (10 лет Колы­
мы и бессрочное пребывание в Красноярском крае).
В 1952 году Ольга Ивановна едет к сыну и невестке в Красноярский
край, откуда с сыном и его женой возвращается в 1957 году в Саратов.
Тогда же вместе с Фёдором и Демьяном ищут могилу Ивана Петровича,
но тщетно. Бабушка говорила, что «где-то справа от могилы Чернышев­
ского». Папа получает квартиру на территории ИЗХа, работает старшим
научным сотрудником вначале в филиале института экономики сельс­
кого хозяйства на улице Чапаева, потом в институте Ю го-Востока. Ба­
бушка умерла 13 июня 1962 года, папа в 1976. Оба похоронены на Вос­
кресенском кладбище».
Не думаю, чтобы Иван Петрович одобрил революционные устрем­
ления своей дочери. Хотя он и сочувствовал угнетённым, и осуждал бес­
человечность капитализма (в одной рецензии на спектакль зарубеж­
ного автора он резко критиковал алчность и беспринципность фабри­
кантов), однако по убеждениям своим был монархистом, нигилистов не
терпел, как и все порядочные люди того времени. Преподаватели ин­
ститута старались, чтобы яд революции не проник в души их воспитан­
ниц. 23 мая 1881 года, когда общество ещё не успокоилось после убий­
ства императора Александра II, преосвященный Тихон, епископ Сара­
товский и Царицынский, на выпускном торжестве напутствовал покида­
ющих стены альма-матер: «Время вашего здесь воспитания уыне кон­
чилось. Ещё мало, - и вы, словно оперившиеся птенцы, выпорхнете из
вашего гнезда и разлетитесь в разные стороны. За стенами этого заве­
дения вас ожидает жизнь, более или менее самостоятельная. На мно­
гочисленных путях предлежащей вам жизни вы можете встречать лю­
дей не того духа, в каком вы здесь воспитаны, и совсем другого направ­
ления, чем то, какое здесь вам дано вашими воспитателями. И в наше
время, так же как и во времена апостольские, появилось немало лжепро­
роков, проповедующих учение, которое по своему духу и направлению на­
столько противно преподанному вам здесь христианскому учению, что вам
особого труда не предстоит распознать, от Бога ли эти проповедники?»
В институте, как и во всех учебных заведениях того времени, уроки начина­
лись с общей молитвы, для чего все собирались в своей церкви. 2 ноября 1882
рода «Саратовский Листок» сообщал: «31 октября в саратовском Мариинском
институте происходило освящение поновленной институтской церкви. Литургию
совершал преосвященный Павел, по окончании которой, сопровождаемый на­
чальствующими лицами и воспитанницами, смотрел всё помещение института и
несколько раз обращался к воспитанницам с тёплыми приветственными слова­
ми. В столовой, когда воспитанницы были собраны к завтраку, преосвященный,
прослушав пропетую ими молитву, благословил завтрак, и затем по приглаше­
нию начальницы кушал у неё чай». (Ольга в одном из писем к сестре Марии
сообщала: «Вчера у нас был домашний вечер, а за обедом просто чудо, что
такое: суп, пирожки с мозгами, утки, мороженое, не правда ли, как это вкусно для
института, а за чаем дали по кисти винограда, два пряника, или печенье, как они
называются, и по два яблока, если бы так всегда давали, как мне-то было прият­
но вкушать, потому что я уже /неразборчиво/ месяца конфет не ела». В другом
письме, от 17 апреля 1891 года, Ольга, сообщив Марии, что на уроке ботаники
они ходили на экскурсию в Уфимцевскую рощу, жаловалась, что до завтрака
воспитанницы мотыжили грядки, «и я рыла мотыгами грядки. Ужасно устала,
руки до смерти трясутся, писать не могу, а хочется»).
Хор, певший молитвы на освящении поновлённой институтской церкви, гото­
вил Иван Петрович Ларионов. Видимо, владыка остался доволен уровнем под­
готовки певчих, ибо Ларионов всё, что ни делал - делал хорошо. Как педагог, он не
ограничивался преподаванием только своего предмета, стремился воспиты­
вать в учениках прежде всего личность. Естественно, прививая те качества, кото­
рые считал основополагающими для характера русской женщины. Своим юным
слушательницам он не уставал внушать: кем бы они ни стали в будущем, учёба их
нынешняя явится прочным фундаментом (или непрочным, если будут ленить­
ся^ жизни, и чем разностороннее получат знания - тем лучше. Становление
личности не должно происходить вдали от жизни народной и общечеловечес­
кой. Замыкание в себе никогда и ни для кого не проходит бесследно. Талант? Он
без оправы - ничто, только соединяясь с трудолюбием, талант даёт плоды. Как
пример приводил судьбу композитора Мендельсона. Своё самое лучшее, пожа­
луй, произведение - увертюру «Сон в летнюю ночь» - тот написал в юном возра­
сте. Родом из богатой еврейской семьи, внук знаменитого философа Моисея
Мендельсона, Феликс получил капитальное научное и художественное образо­
вание, жил вдали от всяких нужд и житейских бедствий, и дар, отпущенный ему
природой, в оранжерейных условиях постепенно зачах. Ещё фортепианные «Пес­
ни без слов» хранят на себе отпечаток гениальности, а далее талант стреми­
тельно пошёл на убыль. Неоконченная оратория «Христос» являет собой обра­
зец полного упадка творческого вдохновения.
На уроках Иван Петрович сухой рассказ по предмету перемежал «лири­
ческими отступлениями», правда, по теме: о музыке, о композиторах. И
тогда речь его становилась вдохновенной и образной. Вот как он обрисовы­
вал развитие оперного искусства в Европе.
«Из Италии река оперы, вытекая, разделилась на две ветви, продолжая
свой путь по Германии и Франции, питание своё получая из национальной
почвы разных стран. Ясный, как его безоблачное небо, поэтический дух ита­
льянского народа, бесконечно распустившийся тогда в неге и любви, питал
её страстными, нежными, изящными мелодиями; способный ко всевозмож­
ным отвлечённостям, кропотливый и трудолюбивый ум немца напускал на
музыку целые туманы гармонии и контрапункта, а благородный, в высшей
степени сообщительный характер француза, любя и уважая человеческую
речь, по преимуществу силился пение превратить, так сказать, в некоторо­
го рода музыкальный разговор. Отсюда произошли три типичные школы
оперной композиции: итальянская, немецкая, французская, - три весьма
различные вида композиционной деятельности».
Учитель пения, весьма и весьма эрудированный человек, казалось, знал
всё о музыке и её творцах, причём удивлял слушательниц неожиданными
деталями жизни великих людей. К примеру, он доказывал, ссылаясь на
малодоступные источники (Ларионов читал в подлиннике монографии на
английском, немецком, французском языках), что Моцарт - славянин, ро­
дом чех. И Шуберт родился в Моравии, его дед, отец и мать - крестьяне
деревни Новосёлово, крестьянские же сословия в Моравии - не из немцев,
а из славян. Не германское происхождение Шуберта выдают и его 600 пе­
сен, мелодии коих близки мелодиям западных славян, хотя написаны на
немецкие тексты. Кстати, учитель Шуберта - Сальери, которого Пушкин из­
брал в убийцы Моцарта, хотя Сальери вовсе не причастен к смерти гения.
Вообще почти все главнейшие корифеи немецкой музыкальной культуры Гайдн, Моцарт, Бетховен, Мендельсон, Мейербер, Вебер и Л ист-совсем не
немцы: Бетховен - голландец, Мендельсон и Мейербер-евреи, Л и ст- венгр.
Хотя они и создали особую композиторскую школу, известную под именем
немецкой, однако создателями немецкого стиля скорее были славяне, вен­
гры, другие покорённые Германией народы, чем сами покорители.
Иван Петрович Ларионов с его обширнейшими знаниями по предмету
отнюдь не составлял исключения: рядом с ним трудились такие же высоко­
образованные преподаватели. О двух его коллегах, оставивших след не толь­
ко в душе многочисленных воспитанниц института, но и в истории Саратова,
хочется здесь сказать несколько слов, дабы охарактеризовать уровень
Мариинского института. Один из них - Фёдор Михайлович Достоевский преподавал игру на фортепиано, другой - писатель Илья Александрович
Салов - состоял членом совета института по хозяйственной части.
Будущий учитель музыки, полный тёзка знаменитого писателя и его племян­
ник, родился в ноябре 1842 года в Ревеле (город ныне известен как Таллин). У
купели восприемником его стал Фёдор Михайлович, в ту пору начинающий писа­
тель. И первые годы жизни Федора Михайловича-младшего прошли в петербур­
гской квартире писателя. Учился в 5-й санкт-петербургской гимназии, затем - в
музыкальных классах при консерватории, наставниками его были профессора
Александр Иванович Виллуан и Антон Григорьевич Рубинштейн. Четырнадцати­
летним подростком Федор давал концерты столичной публике. Ему не исполни­
лось и двадцати, когда умер отец. За учёбу стал платить писатель, но и Фёдор
Михайлович-младший старался зарабатывать уроками. Среди его учеников великокняжеские дети из семьи Романовых. Хотя гонорары составляли нема­
лую сумму, приходила пора подумать о более устойчивом положении. Тем бо­
лее, что летом 1879 года умерла мама, Эмилия Федоровна, ничто уж не держа­
ло молодого музыканта на берегах Невы, и в сентябре того же года, получив
приглашение от Ольги Карповны Рейтерн из Саратовского института благород­
ных девиц, он решил обосноваться на Волге, послав начальнице института пись­
мо: «Считаю долгом принести искреннюю благодарность Вашему превосходи­
тельству за оказанное мне доверие и выразить надежду, что моя деятельность
оправдает это доверие...» Письмо датировано 19-го сентября, а 23-го Федор
Михайлович уже ходил по саратовским улочкам, готов был незамедлительно
приступить к урокам. Однако в классы попал едва ли не через год: пришлось
долго оформлять документы, доказывая своё дворянское происхождение: пре­
подавать в Мариинском институте могли только дворяне. Пока тянулась бумаж­
ная канитель, перебивался частными уроками и гонорарами за концерты.
Иван Петрович высоко ценил талант Достоевского-пианиста, неоднок­
ратно высказывая в печати своё одобрение. (11 января 1891 года Ольга в
письме к сестре хвасталась, что «на экзамене Достоевский меня похвалил ...
мне было на экзамене 11, а она за месяц мне ставит 8-ку». Она - это учитель­
ница музыки, оценивали воспитанниц по 12-балльной системе).
Через три года по приезде на Волгу Фёдор Михайлович женился, невесту
присмотрел тут же, в институте: Валентина Савельевна Копцова, уроженка
села Ивановка Балашовского уезда, состояла классной дамой в Мариинке.
В 1884 году родился сын Милей, спустя два года - дочь Таня (она в 1903
году, окончив институт благородных девиц, осталась в его стенах учительни­
цей). Выслужил Фёдор Михайлович чин коллежского асессора, затем - над­
ворного советника; мундир его украсили ордена: Станислава II и III степе­
ней, Анны тех же степеней, IV степени - орден Владимира.
В институте Фёдор Михайлович основал музыкальную библиотеку, мно­
го книг перекочевало туда из его домашней, хотя он не считал себя бога­
тым человеком. Да и как считать, если не обзавёлся даже собственным
домом, скитался по квартирам: жил на улице Грошовой, в доме № 33 (ныне
- ул. Дзержинского); на Большой Сергиевской, в доме Киселёвой, близ
Красных ворот (ныне ул. Чернышевского); в доме Уткина, на углу улиц Ца­
рицынской и Гимназической (современный адрес -пересечение улиц
Первомайской и Некрасова). Правда, имелся у него собственный мага­
зинчик - музыкальный, продавал там скрипки, кларнеты и т.п., не столько
для дохода, сколько для души, дабы в городе, ставшем ему родным, при-
бавлялось музыкантов, «хо­
роших и разных». И вся его
деятельная натура стреми­
лась к тому. Долгие годы Фё„
дора Михайловича знали как
старшину-директора немец­
кого музыкального общества
«Лира», хор общества соби­
рался на спевки в зале лю­
теранского училищ а, при
церкви на Никольской ули­
це. Одно время Фёдор Михай­
лович возглавлял местное от­
Дирекция Саратовского отделения И.Р.М.О.
Слева направо: Ф.М. Достоевский, И.Я. Славин,
деление Императорского Рус­
С.К. Экснер, А.Е. Уваров
ского музыкального общества,
преподавал он, как и Ларионов, и в музыкальных классах, а уж сколько кон­
цертов дал на сцене Коммерческого клуба - и не сосчитать. Так что в основа­
нии нашей консерватории лежит и его камень: - поистине подвижнический
труд, завершившийся 26 марта 1906 года, когда смерть оборвала его жизнен­
ный подвиг: свыше четверти века нёс он просвещение, даря ценителям музы­
ки наслаждение от встречи с прекрасным.
В мир прекрасного увлекал земляков и Илья Александрович Салов, писа­
тель, дворянин, уроженец села Никольского Инсарского уезда Пензенской
губернии. Он долгие годы прожил в селе Ивановка Балашовского уезда (откуда
родом жена Ф.М. Достоевского, его сослуживца по институту), в имении Петушки,
доставшемся ему по наследству от дяди. Усадьба затерялась среди столетних
дубов, а дубрава раскинулась на высоком берегу реки Аркадак. Лес этот под
названием Коблы писатель запечатлел в рассказе «Старые люди». Другие ива­
новские впечатления отразились в рассказах «Грачёвский крокодил», «Нико­
лай Суетной», «Голодовка», «Ласковый барин», «Старенькая церковь», «Ску­
пой рыцарь», некоторые из них впервые увидели свет на страницах «Саратовс­
кого Листка», в котором он, переселившись в Саратов, стал печатать статьи и
рассказы, как под своим именем, так и под псевдонимами «Азъ», «Забудь меня».
В город его привёл подросший сын: требовалось отдать его в гимназию.
Сам же он поступил на службу в Мариинский институт, вспоминая о днях,
проведённых там (в 1880-х годах), с добрыми чувствами: «Очутившись среди
«детей и подрастающего юного поколения, я как-то воспрянул духом и жиз­
нерадостнее стал смотреть на Божий свет (...) я попал в такую среду, в кото­
рой действительно отдохнул душою».
Отдохнуть душе было от чего. В Саратове Салов появился уже признанным
беллетристом, за плечами коего - непростая жизнь. Родился он в 1834 году.
Детство его прошло как у пушкинского Евгения, с тою лишь разницей, что спер­
ва не мадам за ним ходила, а дядька Андрей Карлович Трухмеллер, немецкий
колонист Саратовской губернии, его сменил француз мосье Поле. Десяти лет
познакомился с порядками в Пензенской гимназии, тамошний учитель сло­
весности Егор Карлович Руммель познакомил мальчика с произведениями
Тургенева, - и это предопределило судьбу Салова: ему страстно захотелось
самому писать рассказы. Не было бы счастья - несчастье помогло: пожар в
имении уничтожил хлеба, мать разорилась (отец умер, когда малышу исполни­
лось пять лет), и семья переехала сначала в Петербург, затем в Москву. В
первопрестольной Илья познакомился с Михаилом Никифоровичем Катко­
вым, издававшим журнал «Русский Вестник», на его страницах и состоялся
дебют пятнадцатилетнего литератора: Катков опубликовал рассказы «Путиловский регент» и «Забытая усадьба», написанные ещё в селе Никольском.
Бедность вынудила пойти на службу в канцелярию московского
губернатора; беспрестанные поездки по губернии, однако, не мешали лите­
ратурным занятиям. Он пишет и публикует в журнале братьев Достоевских
«Время» роман «Бутузка», осуждающий недавнее крепостное право.
В 1861 году Илья Александрович женился на Лидии Павловне Демблинской, молодожёны уехали за границу и провели там несколько лет.
Потом - смерть дяди, наследство - и Саловы поселились на саратовской
земле. Его избирают в сельские мировые судьи, он, «ходатай мужицких
интересов», живёт заботами села, семейными хлопотами. Увы, счастье
недолго благоволило к нему: в 1871 году умирает жена... Несколько лет он не
пишет, однако впечатления исподволь накапливаются в душе, и с переез­
дом в Саратов писатель снова берётся за перо.
Рассказы и повести Ильи Александровича Салова охотно публикуют сто­
личные журналы, в том числе и лучший на тот период - «Отечественные запис­
ки». Всероссийскому читателю пришлась по душе его муза: яркие, по-особому
выразительные картины природы и городские зарисовки, сценки быта и мет­
кие наблюдения нравов. Саратовчане же, кроме того, узнавали родные места
- Зелёный остров (его он называл «волшебным уголком любви и поэзии»),
Пешку, Глебучев овраг, окрестности города. Разве не интересна вот эта зари­
совка с натуры, данная в одном из лучших его рассказов - «Соловьятники»:
«Красненький трактирчик был битком набит народом и представлял со­
бою нечто весьма оригинальное. Это был клуб птицеловов и охотников до
птичьего пения. Никогда ничего подобного не встречал я в жизни. Тут были и
чиновники, и купцы, и немцы, и русские, и армяне, и весь этот люд, сидя за чаем
или за кружкой пива, только и толковал о птицах. Грязный до невозможности,
пропитанный запахом водки, табачного дыма, пива и солдатских сапогов, трак­
тирчик был весь увешан клетками, и в клетках этих метались птички всевоз­
можных пород, оглушая залу всевозможными трелями. Тут заливались и жаво­
ронки, и щеглы, и чижи, и канарейки, тут «мамакали» перепела, свистали сне­
гири и скворцы, и всё это смешивалось с криком посетителей (просто говорить
было нельзя, а надо было непременно кричать, так как обыкновенный говор
заглушался птицами), с беготнёй половых и стуком чашек и тарелок.
То же самое происходило и перед трактиром - в небольшом переулке,
выходящем на улицу Валовую. Переулок этот пестрел двигающимися толпами
народа, теснившимися перед дощатым забором, буквально увешанным клет­
ками. Словом, это был птичий рынок со всеми его атрибутами и характерными
особенностями. Тут суетились дети, почтенные старцы, попы, дьячки с запле­
тёнными косичками, солидные купцы с окладистыми бородами и молодые
франты в цилиндрах и шляпах. Здесь продавались и клетки, и птичий корм;
здесь обделывались все птичьи «гешефты» (торговые сделки), здесь была пти­
чья биржа со всеми специальными членами, старшинами и маклерами».
Долгое время творчество Ильи Александровича не замечалось издате­
лями: он воспевал жизнь и быт дореволюционной России, а не хаял их, что
и служило, по мнению советских идеологов, препятствием к переизданию.
В 1908 - 1910 годах в Петербурге вышло посмертно (скончался писатель в
1902 году) его собрание сочинений, затем - полное забвение, и лишь в 1956
году в Саратове издаются «Повести и рассказы», выходит книга и в столице.
Лучшие произведения Салова, изданные в наши дни, собраны в книге «Грачёвский крокодил. Повести и рассказы» (М., «Современник», 1984).
Любопытна история создания повести «Грачёвский крокодил». В центре
повествования находилось карикатурное изображение нигилиста Асклепиода, Салтыков-Щедрин не взял её в свой журнал, и Салов напечатал повесть в
1879 году в «Русском Вестнике». Затем Илья Александрович вернулся к ней,
существенным образом доработал: дополнил десятью новыми главами, при­
дав привлекательность образу революционерки. Повесть из осуждающей
крамолу превратилась в воспевающую её. В таком виде «Грачёвский кроко­
дил» опубликован в 1884 году в первом издании его сочинений.
Иван Петрович Ларионов, в отличие от своего сослуживца по институту, не
менял своих убеждений ни в жизни, ни в творчестве. Да и следовать полити­
ческой конъюнктуре в музыке гораздо сложнее, нежели чем в литературе. Он
считал своим долгом «сеять разумное, доброе, вечное» в сердца своих юных
слушательниц, дать им, насколько возможно, прочное музыкальное образо­
вание. А для того - знакомить их с историей и теорией музыки, прививать
любовь к пению и игре на различных инструментах.
Привил любовь к музыке, к пению и своим дочерям. Ольга делилась с
сестрой Марией сокровенным: «Марусечка, вообрази, я не беру урок музыки,
а я её так полюбила; конечно, каждый день экзерсируюсь», «я сегодня пела,
т.е. не пела, а так потихонечку напевала, когда ходила по выгону, «Саночки»,
это услыхала Малинина, симпатичная такая, зовут её Ольгой Ивановной мо­
лодой, потому что здесь есть Ольга Ивановна, её свекровь, и ей очень понра­
вилось, и спрашивала, не знаю ли я, чья это музыка, я сказала, что его (...)
Знаешь, я не могу слышать «Дай ручку мне к сердцу», так и хочется плакать».
Процитированные Ольгой строки - из романса Ивана Петровича «Саночки».
Ольга очень переживала смерть отца, считала, что своим не совсем образ­
цовым поведением огорчала отца. На уроке немецкого языка, не слушая
фройлен, как воспитанницы звали преподавательницу немецкого, Оля в пись­
ме к сестре пересказывала свой сон: «Я сегодня всё время видела папочку,
тебя, няню и Лилю. Будто папочка играет «Дунайские волны», которые я толь­
ко что выучила. Ты пекла огромный пирог, няня его тащила. Милый папочка,
голубчик, как много я перед тобой ни согрешила...».
Давайте приоткроем дверь классной комнаты и послушаем, о чём бесе­
дует Иван Петрович с институтками. Прислушавшись, мы скоро поймём: тема
сегодняшнего урока - музыка и христианство. Русь приняла христианскую
веру от православных греков, Жан Жак Руссо утверждал, что «самый язык
греческий образовался под влиянием музыкальных звуков и ударений». В
Элладе музыка и поэзия до такой степени не разделялись, что оба эти
искусства именовались там одним именем - музыка.
«Ни одно искусство не дарит душе нашей таких новых, таких сильных,
хотя и чрезвычайно отдалённых идеалов, как музыка, - Иван Петрович гово­
рит ровным, спокойным голосом, выделяя интонацией главные мысли пред­
ложения. - В этом отношении музыка выразительнее, необъятнее самой
человеческой речи. Взаимность влияния этих двух фонических искусств друг
на друга очевидна. Та же тональность, то же ударение и, пожалуй, тот же
ритм требуются как для образования речи, так и для образования музыки.
Были моменты в культурной жизни человечества - в Древнем Египте, Вави­
лоне, Ассирии, - когда слово, танцы и музыка составляли из себя нечто
целое, нечто неразрывное, нечто вполне необходимое друг для друга.
Если музыка влияет на происхождение и организацию речи, то она необхо­
димо должна также влиять и на происхождение человеческой мысли. Ведь
мысль и слово - понятие почти тождественное. Мысль становится тогда лишь
мыслью, когда она облечена в слово. Греческий термин «Logos», отожествля­
ющий два эти понятия, есть великая философская истина. А если мысль есть
слово и слово есть мысль, то музыка, влияя на слово, влияет и на мысль, может
влиять и на успехи человеческого знания... Вот какова роль этого искусства и как
величаво значение его в нашем психическом развитии.
Когда же музыка и христианство соединились? Ещё в IV столетии святой Ам­
вросий Медиоланский, первый христианский композитор, знаменитый автор гим­
на «Тебе Бога хвалим», допустил в церкви своей пение, основав его на четырёх
так называемых автентических гаммах греческой системы и ввёл в ритуал
церковного богослужения особую вокальную форму, названную им хоралом. Хо­
рал этот мало отличался от пения греческих рапсодов и состоял из произноше­
ния нараспев священного текста, без всякого ритмического разнообразия и с
собпкщением лишь силлабических ударений. Такое нововведение встречено
было с восторгом и медиоланской церковью и послужило впоследствии силь­
ным рычагом для популяризации и распространения христианской веры. Упо­
ённый успехом, св. Амвросий составил затем множество молитв и гимнов в том
же стиле, которые и стали понемногу распеваться в других ближайших церквах.
Однако прошло ещё два столетия, прежде чем окончательно осознали не­
обходимость введения вокальной музыки в храмах. В 599 году великий знаток
греческой системы папа Григорий I расширил узкие рамки амвросианского хора­
ла. К четырём эвтектическим гаммам св. Амвросия он прибавил ещё четыре
гаммы строя так называемого плагиального, взяв их из греческой же системы.
Каждый звук гаммы он назвал буквами латинского алфавита; ввёл в употребле­
ние особые знаки, крючки, чёрточки, точки, полукружия и другие фигуры, кото­
рые, будучи поставлены над словами, приблизительно указывали певцу на по­
вышение и понижение звука слогов произносимого им текста. Знаки эти назвал он
невмами. Это первая попытка графического изображения музыкальных звуков.
Впрочем, невмы читать было нельзя: их понимал тот, кто пел, невмы лишь
напоминали нужные звуки.
Четыре столетия система Григория I продержалась без улучшений и
перемен. С введением христианства на Руси появились и у нас невмы. До
Алексея Михайловича по церковным книгам учились не только читать, но и
петь. Народ звал невмы просто крюками. Со времён Алексея Михайловича,
после присоединения Малороссии, стало внедряться у нас партесное пе­
ние, т.е. пение гармоническое, составленное по линейной системе.
Певцы русские скорее воображали, что поют «по крюкам». Подтвер­
ждение тому - существование множества распевов: киевского, Знаменс­
кого, путевого, новгородского, московского, суздальского, черниговского.
Ни один из этих напевов даже ни на волос не напоминает собою напе­
вов, привезённых к нам греками и болгарами из Византии. Хотя в книгах
и стояли одни и те же крюки, но в каждой местности пели по-своему,
своеобразно. Мне однажды лично пришлось убедиться в таком более
чем свободном исполнении русскими певцами византийских крюков, Иван Петрович, видя, что слушательницы утомились, решил рассказать
забавный случай. - Невматическое пение или, лучше сказать, фантазия
на это пение, в настоящее время, как известно, более неприкосновенно
сохранилось в русском старообрядчестве. Пользуясь знакомством с од­
ним старовером, считающимся певцом весьма компетентным в крюко­
вом пении, - я попросил его показать мне ключ этого пения. Акинфий
Степанович, - так звали певца-старообрядца, - весьма охотно согласил­
ся на это и объяснил довольно подробно невматические знаки. Когда он
запел ирмосы первого гласа «Твоя победительная десница», над тек­
стом которых, по его уверению, стояли невмы автора их, св. Иоанна Дамаскина, то я, внимательно следя по книге за исполнением этих невм
певцом, убедился, что почтенный Акинфий Степанович буквально ни од­
ной невмы не исполнял, а пел какую-то хотя очень кудрявую мелодию, но
совершенно не зависимую от имеющихся в книге музыкальных знаков.
- Акинфий Степанович! Ведь вы поёте совсем не по крюкам, имеющим­
ся в книге, - принужден был я остановить расходившуюся фантазию певца.
- Э, батюшка! - отвечал он. - Мы поём по-Божьему, как нам передали
святые отцы наши.
Вот это-то пение «по-Божьему» и составляло в X, XI, XII столетиях силу
нашего самостоятельного церковно-музыкального творчества, развитие
которого остановлено было сперва разгромом монголов, а затем наплы­
вом музыкальных идей с запада, выразившимся столь блистательно в цар­
ствование Александра I партитурами Бортнянского.
Но об этом мы поговорим на следующем уроке». (Дар рассказчика Ольга
унаследовала от отца; она и сочинения писала хорошо. «Сочинение мы
писали «Описание весны», говорят, лучше всех написала. Мои сочинения
он заставляет читать всегда последнюю, не знаю уж, какой чести дожда­
лась, - сообщает Ольга Марии в письме от 17 апреля 1891 года и восклица­
ет; «Маруся, как люблю я Русь, всё русское!» В другом письме, в 1894 году
весной, она делится с сестрой новостями: «Нам дали на выбор три темы из
словесности: Слова поэта суть ещё его дела? О сентиментализме и мысли
перед выпуском /нашим/. Хитрый тоже Добровольский, подъехал как»).
На другом занятии Иван Петрович объяснял, кто и как внедрил в обиход
нотную грамоту.
«В X столетии один итальянец, - имя изобретателя линейной системы
осталось неизвестным, - произвёл реформу григорианской письменности:
провёл длинную черту над текстом невматических рукописей и на черте
этой, а также выше и ниже её, расположил невматические знаки. Невмы,
начертанные выше черты, исполнялись выше, чем начертанные на черте;
расположенные ниже черты - ниже.
Потом стали рисовать крюки так: одни - жёлтою краскою, другие - крас­
ною. Получили шесть интервалов гаммы: с, d, е, f, g, а. Таким образом, поло­
жено было прочное основание к определению и изображению относи­
тельной высоты звуков — важнейшего атрибута музыкальной письменно­
сти. Система цеэфного или цефаутного ключа - это название сохранилось и
поныне у наших старообрядцев.
В XI веке монах бенедектинского ордена, уроженец Тосканы, Гви Ареццо
стал изображать музыкальные звуки сперва на четвёртой, а потом на пятой
линиях, то есть создал систему нынешней современной музыки. Ему же при­
писывают и окончательное закругление диатонической гаммы посредством
введения в неё седьмого и последнего звука h. Так появились ноты.
Расположение нот на линиях и между линиями определяло степень
высоты звука, а самая фигура ноты указывала на меру её длительности
(невмы - долготу звука не указывали).
Гви каждому звуку своей системы дал новые названия: а (впоследствии
do), re, mi, fa, sol, la, si. Названия эти (как говорит Жан Жак Руссо) заимство­
ваны Гви из первых слогов каждого стиха одного латинского гимна, написан­
ного в честь и хвалу св. Иоанна Предтечи.
Певцу открылся доступ к изучению музыки без помощи устной передачи
мелодий. В 930 году монах Гукбальт из Фландрии предпринял первую по­
пытку сочетания двух различных мелодий (чтобы один голос, по прекрас­
ному русскому выражению, «вторил» другому). После его смерти это новше­
ство забыли на два века, а ведь то было изобретение контрапункта, т.е.
совместного соединения различных самостоятельных голосов или партий.
В монастырях монахи отгородились от народной музыки, занялись ис­
следованием гармонии и контрапункта. Но вот церковная музыка вышла за
пределы обителей, а народ - не принял её, и в то время, когда священники
пели молитвы, народ заглушал это пение своими песнями, подкладывая под
звуки их священный текст молитв. Священники не знали, как искоренить народ­
ный обычай итальянцев. Так продолжалось долго, пока Джиованни-Пьер-Луиджи Санте, прозванный Палестриною (по месту рождения в 1554 году неподалёку
от Рима - в деревне Палестрини), не написал обедни, проникнутые народным
духом. Народ с восторгом принял его сочинения, распевал их не только в церк­
вах, но и на площадях и улицах. И сегодня всё наше современное церковное
пение основано на принципах «ангелоподобного пения» Палестрины.
Однако, используя метод Палестрины, наши русские композиторы пыта­
лись воссоздать музыкальные мотивы древнерусской церкви. Хотя попытки
в этом роде не многочисленны, но всё-таки они успели организовать особую
школу русского церковного пения, которой в будущем предоставляется лишь
совершенствоваться. Русский музыкальный стиль проникает наконец и в
церковь нашу - это признак хороший. И недавнее призвание Милия Алексее­
вича Балакирева к управлению Придворной певческой капеллой вместо Ни­
колая Ивановича Бахметьева вселяет надежду, что наша церковная музыка
приблизится к народной, как когда-то в Италии, во времена Палестрины».
На примере смены поколений - престарелого Бахметьева сменил мо­
лодой, энергичный Балакирев - мог бы Иван Петрович объяснить воспи­
танницам один из основополагающих постулатов диалектики. Слава Богу,
Гегеля тогда не изучали, как и диалектику, однако, быть может, и поведал
Ларионов, как ему довелось участвовать в дискуссии по поводу старого и
нового в церковной музыке.
22 сентября 1882 года «Саратовский Листок» в заметке «К вопросу о
церковном пении» извещал читателей: «Мы слышали, что, по распоряже­
нию местного архиерея, назначена комиссия по вопросу о введении нового
нотного обихода, составленного директором придворной певческой капел­
лы, гофмейстером двора Его Величества Бахметьевым, в саратовские епар­
хиальные училища. В комиссию эту, как нам передавали, приглашён, в каче­
стве эксперта, сотрудник нашей газеты, автор статей «О церковном пении
вообще и саратовском в особенности» и «О преподавании пения в средне­
учебных заведениях», И.П. Ларионов».
О чём шла речь на комиссии, Иван Петрович поведал в «Музыкальных
набросках» («Саратовский Листок», 25 февраля 1883 года), отмеченных
подзаголовком: «По поводу назначения г. Балакирева управляющим при­
дворною капеллою».
«Священный синод в настоящее время относится весьма сочувственно к
мысли введения в церквах древнерусских, местных напевов. Обстоятельство
это подтверждается указом его, с содержанием которого я имел случай озна­
комиться в прошлом году, когда приглашён был в качестве эксперта в комис­
сию, собранную по этому вопросу в нашем епархиальном женском училище.
«Для того, чтобы требование Священного синода могло осуществиться
(говорил я в комиссии), необходимо в настоящее время заняться собирани­
ем народных напевов, употребляющихся в церковном богослужении по сё­
лам и городам, критически разобрать и гармонизировать их соответствен­
но музыкальному составу, заключающемуся в их сложении. Только после
такого труда возможно будет ввести их в употребление при богослужении и
предложить хорам певчих для исполнения. Таким образом труд собирателя
и композитора должен необходимо предшествовать здесь труду регента.
Если церковь наша в настоящее время предприняла великое дело сли­
яния музыкального творчества народа с его религиозною идеей, то на такое
новое дело необходимы и новые люди. Прежний директор капеллы, г. Бахме­
тьев, ни по преклонным летам своим, ни по своему музыкальному направле­
нию не мог бы в настоящее время соответствовать новым задачам».
Далее Ларионов упоминает, что за время руководства капеллой Бахметь­
евым в ходу были одни и те же имена - Березовский, Бортнянский, Турчани­
нов, Львов. Попытки внести новшества встречали сопротивление. «Попыткам
этим г. Бахметьев противопоставлял своё собственное творчество, - говорит
Ларионов, - как известно, не отличающееся ни самобытностью, ни особенною
художественностью. В то время, как светская музыка шла вперёд, церковная
музыка при Бахметьеве оставалась в каком-то непостижимом оцепенении».
Когда в печати появилась «Литургия св. Иоанна Златоуста», сочинение
Чайковского, то Бахметьев выступил резко против.
«По-видимому, - предполагал Ларионов, - г. Балакирев призван исправить
именно эту ошибку прежнего управления, то есть дать рациональный ход рус­
ской религиозной музыке. Выбор в этом случае сделан чрезвычайно удачно.
(...) Будучи глубоким знатоком музыки, Балакирев в то же время считается од­
ним из лучших композиторов и притом композитором чисто русской школы.
Сверх того, он превосходный дирижёр, удивлявший когда-то своим уменьем
дирижировать и своею баснословною музыкальной памятью Листа и Берлио­
за. (...) Произведения Бетховена, Моцарта, Листа, Берлиоза он дирижировал
положительно наизусть. Все мельчайшие подробности чрезвычайно сложных
композиций этих авторов помещались в невероятной его памяти и выража­
лись в каждом движении волшебного дирижёрского жезла. Я сам бывал на
этих концертах и, признаюсь, уходил всегда домой очарованный и музыкой, и
дирижёром». Иван Петрович знавал и Бахметьева, и Балакирева. С Бахметь­
евым он жил в одном городе - Саратове - в конце 1850-х - начале 1860-х годов.
Николай Иванович, губернский предводитель дворянства, состоял членом
Совета от саратовского дворянства при Мариинском институте благородных
девиц. В 1861 году его назначили управлять Придворной певческой капеллой,
и он уехал из Саратова, оставив след в музыкальном развитии города своими
концертами и вокально-музыкальными вечерами.
Был ли справедлив Иван Петрович в своей нелицеприятной оценке твор­
чества Бахметьева? И да, и нет. С одной стороны, мы знаем композитора
Бахметьева - автора романсов «Однозвучно звенит колокольчик», «Песнь
ямщика», «Предчувствие», «Колечко», «Борода ль моя бородушка». О них
никак нельзя отозваться как о «не отличающихся ни самобытностью, ни осо­
бенною художественностью». Но ведь Ларионов говорил отнюдь не о свете-
ких произведениях композитора, а о духовных. А они не шли ни в какое сравнение
с лучшими произведениями Бортнянского, Березовского, Турчанинова... Впрочем
дело даже не в творчестве Бахметьева, а в том, что он стал, не желая того, торм<^
зом развития церковной музыки: за два десятилетия управления Придворной
капеллой «оброс мхом»: не каждому дано постоянно совершенствоваться, расти
и развиваться, к тому же - в солидном возрасте: человек в старости обычно тяготе­
ет к консерватизму, с недоверием относится к переменам.
Потому-то Ларионов и отдавал предпочтение молодому Балакиреву, на кон­
цертах которого бывал в Петербурге в памятную для волжанина зиму 1874 -1875
годов (встречался ли с Балакиревым Ларионов? Если да, то им было о чём
поговорить: страстные поклонники русского стиля, они бескорыстно служили
идее просвещения народа: Балакирев первым открыл в первопрестольной сто­
лице бесплатную детскую музыкальную школу). Иван Петрович верил, что Милию
Алексеевичу удастся соединить творчество народа с его религиозной идеей.
Оправдались ли его надежды? Духовная музыка Рахманинова и Чеснокова, композиторов XX века, опирающаяся на традицию русского народного
пения - ответ на этот вопрос.
...Зазвенел звонок. Последний урок окончен. Пора и домой. Попросим
Ивана Петровича разрешить проводить его до дома, а заодно и прогуляем­
ся по тихим улочкам Саратова в надвигающихся сумерках, когда так хорошо
идти не спеша, неспешно же беседуя о том и о сём, вспоминая пережитые
дни и загадывая, «что день грядущий нам готовит?»
БЕСЕДА СЕДЬМАЯ
ПРИВОЛЖСКИЙ
воксдл
Хорошо идти по притихшим весенним улочкам в сумеречный час, любу­
ясь распустившейся нежной листвой, вдыхая ароматы ещё непыльной тра­
вы и прохладного ветерка, тянущего со студёной Волги. Идти не спеша и
слушать неспешный же рассказ Ивана Петровича. А он сегодня рассуждает
об опере - о различиях между национальными школами.
«Да, французы вполне могут гордиться такими именами, как Глюк, Обер,
Галеви, Берлиоз и Гуно. Каждая школа, каждый стиль музыки неизбежно отра­
жает в себе некоторые главнейшие признаки той национальности, в которой
они возникли... Всему свету известно, что французы - великолепные говоруны и
популяризаторы идей. И вот в школе французской музыки отразилось это каче­
ство нации. Нигде свойства нации не выражаются так ясно, как в крайностях, и
потому французскую школу часто справедливо упрекают в несколько излишнем
подчинении оркестра и пения тексту либретто. Мне кажется, что этот недостаток
французской школы очень естественен и в нём выражается дух французского
народа, его призвание и значение в человечестве, точно так же, как итальянская
школа, подчинившая оркестр и текст оперы исключительно вокальному пению,
хотя и впадает тем тоже в крайность, но всё-таки выражает свойства бесконечно
певучей души итальянца. Я не устаю повторять: итальянцы научили петь весь
мир! Немецкая же школа, напротив, стремится всё подчинить оркестру: и текст,
и пение - и в этом заключается, по выражению Жан Жака Руссо - этого великого
философа музыки прежнего времени, - в этом заключается национальная не­
способность немецкого языка служить текстом для пения. Великолепною своею
гармониею и оркестровкою немцы пополняют пробелы их пения и неуклюжесть
их говора. В характеристике этой различных оперных стилей мы, повторяем,
брали положительные крайности, с целью яснее определить значение в музы­
ке каждой из этих школ. Есть много явлений, отклоняющихся несколько в сторо­
ну, не так рельефно выражающих признаки своей школы; но всё-таки и в них, в
этих явлениях, школа по временам даёт себя знать довольно чувствительно.
Нельзя же ведь соловья заставить петь канарейкою, а канарейку соловьём!».
Прогуливаясь по Саратову, каким бы мы увидели наш город? У Ивана Пет­
ровича не спросить - описания улиц и площадей он не оставил. Разве что
побеседовать с его друзьями-писателями? Ага, Виссарион Иванович Дурасов
с интересом откликнулся на наш призыв, предложив прочитать его рассказ
«Фармазон». Правда, описание относится ко времени правления губернато­
ра Матвея Львовича Кожевникова (1846 - 1854 гг.). С тех пор многое измени­
лось: появился асфальт на мостовых и тротуарах, конка, телефон... Но дух - он
так быстро не меняется, и во многом и в конце 1870-х настроение города не
отличалось от запечатлённого Дурасовым в его ироническом повествовании.
«Пустынные улицы и площади Желтогорска раннею весною и в начале осени
представляли собою подобие каналов и озёр, и когда веда уходила в землю и
фязь сгущалась, превращались в невылазные болота, по которым возможно
было ходить не иначе, как в охотничьих сапогах; летом грязь сменялась пылью
и ноги пешеходов ступали по ней, точно по толстому, мягкому, пушистому ковру; а
зимой всё покрывалось снегом с сугробами в вышину заборов. О мостовых в
Желтогорске понятия не имелось, а вместо тротуаров, и то на главных улицах,
были устроены над водосточными канавами деревянные мостки с зыбпющимися и дырявыми половицами, своего рода капканами, особенно в ночное время
при скудном и тусклом мерцании масляных фонарей, расставленных на весь­
ма почтительном расстоянии один от другого. На невзрачно обстроенных ули­
цах не красовалось блестящих и шикарных магазинов с товарами, разложен­
ными заманчиво для глаз за цельными зеркальными стёклами больших окон,
и лишь только на главной улице, носящей название «Московской» (как это
водится в каждом губернском городе нашего обширного отечества), было не­
сколько «лавок», где вместе с чаем, сахаром и прочею бакалеею можно было
купить и модные товары. Ресторанов с французскими наименованиями гранплезиров, шато-де флеров, фоли-бержеров и т.п. благоустроенных мест для
выпивок и замаскированной проституции в Жептогорске, благодаря господ­
ствовавшим патриархальным нравам и отсутствию цивилизации, не существо­
вало, а имелись только трактиры, посещаемые простонародьем открыто, а
приказною братьею втихомолку, дабы не попасться случайно на глаза началь­
ству, зорко следившему за нравственностью своих подчинённых».
Описание нашего города дано в ироническом ключе. Можно найти среди
отзывов современников Ларионова и серьёзные. Гость Саратова Я.Г.В. (так он
подписал своё мнение) в газете «Саратовский Листок» от 21 января 1864 года
замечал, что «главные улицы устроены довольно правильно, чисты и повсюду
замечательный порядок. Разгульного народа, как это часто бывает в губернских
городах, не встречал и бранных слов не слыхал. - Замечательно и то, что поли­
ция не бросается в глаза и в исправлении своей обязанности обходительна, и
вежлива». В середине XIX века Саратов насчитывал (на 1 января 1866 года) 97
507 душ (49 406 мужчин и 48 101 женщин), проживавших в 604 каменных и 6 321
деревянном домах на 147 улицах (из них мощёно было всего 18 улиц; из 15
площадей мощёно половина). В 1863 году улицы стали обсаживать деревьями.
Гостиных дворов в городе было 2, в них лавок - 292. Гостиниц и трактиров - 48,
пристаней на Волге - 31, к услугам горожан было извощиков 426, ломовых - 480.
Много можно было отыскать в Саратове и хорошего, и забавного, и от­
вратительного. Как посмотреть. Можно, конечно, к недостаткам родного
города подходить с занудливым ворчанием, но лучше - снисходительно, как
Ларионов, коего Бог юмором не обделил. А вызывающего улыбку на улицах
и площадях Саратова тогда (как, впрочем, и сейчас) было предостаточно.
Прогуливаясь по улицам Саратова, Иван Петрович с умилением рассматри­
вал всевозможные вывески, оценивая остроумие и фантазию владельцев рек­
ламируемых заведений. На самом краю города, по дороге в село Пристанное,
где проходит телеграфная линия в Заволжье, - ренский погреб мещанина Ермо­
лаева. На стороне дома, обращённой к городу, в таза путнику, готовому совсем
распроститься с Саратовом, бросается вывеска с надписью: «Не торопись,
успеешь!» С противоположной стороны путника встречали слова «Свидание с
Саратовом!», а со стороны Симбирской улицы фасовалась вывеска с наимено­
ванием заведения и изображением различных атрибутов русского веселья.
Встречались и загадочные надписи. На Царицынской улице над дверью
взгляд прохожих привлекали буквы: «З.Ж.П.И.Н.» Что бы это могло значить?
Когда владельца дома спрашивали излишне любопытные, он недоуменно
отвечал: «Что ж тут непо­
нятного? - Здесь живёт пор­
тной Иван Николаев».
На углу улиц Камышинс­
кой и Константиновской, на
питейном заведении зна­
чилось: «Продажа вдовы
Рождественской». Безгра­
мотность порождала порой
забавные каламбуры. На
той же Царицынской, непо­
далёку от весёлого портного, жил парикмахер, обо- Саратов. 1880-е годы. Слева - Немецкая
значивший свою цирюльню Ули«а’ справа - Большая Кострижная улица
вывеской «Здесь пликмахер и фризер». Близ Верхнего базара содержал
парикмахерскую некто Козлов, который не захотел писать мудрёное слово,
а просто вывел надпись: «Здесь стригут». И добавил свою фамилию, отчего
вывеска зазвучала уморительно: «Здесь стригут козлов».
...За разговором незаметно дошли от Садовой, тогда окраинной улицы,
до Дворянской, повернули направо.
Куда мы идём? Где жил Иван Петрович? А какое нынче число, который
год? 11 мая 1878 года. Вчера Ларионов посмотрел в театре оперу француз­
ского композитора Галеви «Жидовка», и эта постановка навеяла вот эти
мысли, о различных национальных оперных школах, которыми он и поде­
лился только что с нами.
Итак, 1878 год. Дворянин Ларионов жил тогда в своём имении на Дворян­
ской улице, между улицами Александровской и Вольской, на теневой сторо­
не (особняк не сохранился: ныне там на весь квартал - десятиэтажный дом).
Возможно, мы и не пешком преодолевали наш путь от Садовой до Дворянс­
кой - на экипаже. Но был ли у него свой выезд, или же он нанимал тогдашнее
«такси» - извозчика? Как отмечали его товарищи по редакции, мягкий, доб­
родушный и деликатный в отношении к людям, Иван Петрович не обладал
хваткой, так нужной в наступившей капиталистической действительности, а
потому с каждым годом ему всё труднее становилось содержать семью, пла­
тить за учёбу Марии в женской гимназии, одевать-обувать трёх дочерей. С его
идеализмом, непрактичностью это давалось непросто (Вы «идёте вразрез с
современным взглядом, - писал А.Н. Плещеев Маше Ларионовой, - предпо­
читая идеалистов подобно Вашему доброму, благородному, симпатичному,
бескорыстному, честному отцу...»). Иван Петрович брал деньги взаймы, долги
копились, копились, и настал момент, когда нужно было возвращать взятое,
денег же - не было. И тогда в «Саратовском Листке» и других газетах 12
января 1880 года появилось объявление: «Правление общественного банка
объявляет, что в присутствии его будут продаваться с публичных торгов, без
переторжки, за долги банку, следующие имения, состоящие в г. Саратове:
25 января 1880 г. - дворянина Ивана Петровича Ларионова, во 2-й части,
в 169 план, квартале, на Дворянской улице».
23 января ему исполнилось 50 лет. Через два дня имение кредиторы
продали - невесёлым вышел юбилей...
Иван Петрович снял квартиру неподалёку от своего, увы, уже бывшего
«дворянского гнезда» - в доме Бодиско, на углу улиц Дворянской и Вольс­
кой. Через несколько лет пришлось оставить и эту квартиру, переселившись
в апартаменты поскромнее: в доме Рябчикова на Провиантской улице. За­
тем бедность загнала его на Введенскую улицу, в дом Гарбузовой. Чтобы
обеспечить более менее достойную жизнь дочерям, ему, кроме работы в
газете, преподавания в музыкальных классах и в институте благородных
девиц, приходилось давать частные уроки на дому, - публикуя в газетах объяв­
ления о наборе желающих брать у него уроки пения.
Воспользуемся предложением Ивана Петровича и поспешим на урок.
Учеников Ларионов набирал немного, ибо, хотя и нуждался в деньгах, не
мог, как сейчас сказали бы, халтурить: с каждым занимался кропотливо,
тратил силы и время, не считаясь ни с чем. Вот и сейчас учитель проводит
с пареньком - небесталанным, но неуверенным в своих способностях сеанс... психотерапии. Выслушав отчаянное «Ну не выйдет из меня Петров,
не могу я спеть так, как...», Иван Петрович обрушил на ученика филиппику:
- Да, у вас не такой роскошный голос, как у Петрова!, - горячился Иван
Петрович. - Однако и вас Бог не обидел. А Петров... Что Петров - ему тоже
приходилось не сладко. Зимою 1874 года живал я в Петербурге, там дове­
лось мне познакомиться с Осипом Афанасьевичем. Он рассказывал мне,
как в детстве, - а осиротел он рано, воспитывал его дядя, брат отца, - кучер
учил мальчика на балалайке играть, а дядя, узнав о «неблагородном» увле­
чении племянника, недостойном купеческого звания, сломал балалайку и
оттрепал за вихор малыша.
- Такой был мой первый урок музыки! - воскликнул Осип Афанасьевич,
повествуя о своей жизни, на что одна светская дама, слышавшая наш разго­
вор, возмутилась, конечно, по-французски:
- Какая дикая нетерпимость!
- Да-с, это правда, нетерпимость, - ответил ей певец, - но знаете ли,
нетерпимость эта не только не оттолкнула меня от балалайки, но даже
заставила ещё больше полюбить её. Только стал я скрываться от дяди:
уходил в поле, там и играл...
Да, Осип Афанасьевич - наш первый бас, он первым из русских обратил
внимание иностранцев на своё пение и заставил уважать его, с появлением
на сцене Петрова мировые создатели музыки - итальянцы, французы и
немцы - дали наконец место среди себя и русским.
А вас, молодой человек, хочу спросить: кто вам внушил, что великий артист
обязательно должен обладать уникальным голосом? - обратился к ученику
Ларионов, окончив экскурс в историю. - Прежде всего у него должна петь...
душа! Не каждому дано стать виртуозом. Да и виртуозность ещё не составляет
музыки. Она есть лишь щёгольство, роскошь её, без которой в сущности легко
обойтись. Виртуозные, или, лучше сказать, гимнастические эволюции на ка­
ком-нибудь инструменте полезны лишь как упражнения, имеющие целью
довести способность обладания инструментом до высшей степени совер­
шенства. Требования же истинной музыки гораздо проще, гораздо скромнее
виртуозности. Она не слишком нуждается в саразатовском смычке для выра­
жения глубины своих идей. При такой скромности своей относительно вирту­
озности она взамен того становится в высшей степени требовательною отно­
сительно чистоты стиля и игры, относительно верности понимания артистом
идей её, относительно глубокого подчинения частного общему, относительно
правды выражения задуманной композиторской мысли».
Убедив страстной речью подрастерявшегося от сомнений паренька, Иван
Петрович вдохновил того на возобновление занятий с пробудившимся желани­
ем преодолеть себя. Упражнение за упражнением прослушивает учитель, де­
лая замечания, подбадривая и, - о, чудо! - голос начинает звучать всё уверен­
нее, всё мощнее! Довольный педагог прерывает занятие и ведёт (кстати, слово
«педагог» переводится с греческого - ведущий за руку) ведёт ученика в столовую,
пить чай. И за чаёвничаньем уже добродушно, с удовлетворением рассказывает,
что нет безвыходных ситуаций, нужно только ни в коем случае не опускать руки.
- Вчера в Приволжском воксале* слушал оркестр кавалергардского пол­
ка. Если бы не Государь Александр Александрович - не видать бы нам его.
Нынешнее лето хотели они тешить публику в Стокгольме и Копенгагене,
однако Государю не благоугодно было разрешить поездку за границу, он
посоветовал капельмейстеру, господину Гюбнеру, вместо того проехаться
по России. Кавалергарды посетили уже Казань и Симбирск, добрались и до
нас. Считают оркестр, и совершенно справедливо, лучшим военным оркес­
тром в России. Слава его началась ещё при прежнем капельмейстере, Дерфельте - авторе весьма недурных маршей, вальсов и романсов.
В ту пору, ещё при блаженной памяти Государя Николая Павловича, в
оркестре участвовал замечательный кларнетист Васильев. Вот я из-за него
и вспомнил сей оркестр. Тот Васильев, преотличный музыкант, служил ря­
довым, и однажды вышел такой конфуз. На концерте, где Васильев особен­
но проявил свои способности, присутствовал Император Николай Павло­
вич. Публика, устроив овацию кларнетисту, выкрикивала: «Браво! Браво!
Васильева!», требуя, чтобы тот вышел на сцену и поклонился.
Кланяться солдату никак нельзя - не положено, мундир не дозволяет. И
стоять истуканом - тоже нехорошо: скажут, загордился... Государь про себя
улыбается: «Посмотрим, что он теперь сделает?» И вот на сцене появляет­
ся Васильев - в блеске военной формы, в каске. Промаршировав до рампы,
солдат сделал публике фронт. Повернул голову налево, потом - направо:
приём при встречах и проводах начальства. И - стал навытяжку, держа руки
*Воксал —сокращение от слов «вокальный» и «салон», ещё называли вокзал вокальный зал.
по швам. Государь зааплодировал, за ним - весь зал. А Васильев сделал
разворот через левое плечо кругом и ушёл за кулисы маршем.
После концерта за кулисы зашёл Государь и сказал: «Спасибо тебе,
Васильев, спасибо за то, что ни на одну минуту не перестал ты быть солда!
том!» - «Рады стараться, Ваше императорское Величество!» - гаркнул в
ответ кларнетист Васильев.
Подобно тому солдату, Иван Петрович ни на минуту не переставал быть
музыкантом. На страницах местных газет то и дело попадаются извещения
об инициативах Ларионова, чаще всего - бескорыстных.
«Любители пения, занимающиеся под руководством И.П. Ларионова, по­
корнейше просят лиц, желающих участвовать в музыкальных занятиях, пожа­
ловать на репетицию, которая назначена на 20 ноября, в четверг, в 7 часов
вечера, в помещении 7-го женского училища, на углу Александровской и Сре­
тенской, в доме Шерстобитова»(«Саратовский Листок», 19 ноября 1880 года).
«Любители хорового пения под руководством И.П. Ларионова, с участи­
ем Н.Н. Мясоедова и Е.Н. Буковского, в четверг, 11 декабря, в зале Коммер­
ческого собрания, проводят литературно-музыкальный и танцевальный
вечер в пользу беднейших детей саратовских городских начальных училищ.
Начало в 8 часов вечера. Билеты - в «Столичной гостинице». («Саратовс­
кий Листок», 10 декабря 1880 года).
«Дирекция Саратовского отделения И.P.M.О. доводит до сведения гг.
любителей хорового пения, что, начиная с 12 октября сего года, открывают­
ся при музыкальных классах саратовского отделения бесплатные курсы
хорового пения, под руководством Ивана Петровича Ларионова. Лица, же­
лающие посещать эти курсы и принимать участие в концертах и музыкаль­
ных вечерах саратовского отделения, имеющих состояться в течение зим­
него сезона 1883-84 гг., могут обращаться с заявлениями о своём желании
к директору музыкальных классов Л.И. Винярскому ежедневно от 9 до 1
часу дня (в помещении классов, на Никольской улице, дом Г.В. Очкина). По
средам в 4-5 часов уроки для мужчин, по субботам в 4-5 часов - для женщин,
по воскресеньям в 5 - 7 часов - имеют быть общие спевки». («Саратовский
Листок», 11 октября 1883 года).
Для чего изнурял себя Иван Петрович? Что заставляло его утром отправлять
в редакцию очередную рецензию, днём спешить в гостиницу за интервью к заез­
жей знаменитости, пополудни давать уроки на дому, а вечером ехать в рощу
Вакурова - посмотреть, как местный оркестр развлекает праздную публику, а
наутро - идти в редакцию с критическим обзором музыкальной жизни города?
Боюсь, в ответ на прямой вопрос Ларионов рассказал бы... анекдот (анекдотом
в те годы называли действительное забавное происшествие, казус).
«В один из наших больших ресторанов его хозяйка наняла оркестр из
двадцати музыкантов, под управлением всем известного капельмейстера.
Решил он как-то побаловать публику неслыханной ещё у нас в Саратове
музыкальной роскошью: струнным квартетом. Только музыканты вошли в
раж - к капельмейстеру вышла разъярённая хозяйка ресторана: «Бездель­
ники! Я плачу двадцати музыкантам, почему только четверо играют?!» Опе­
шивший капельмейстер сконфузился, и весь оркестр заиграл пьесу».
Такой ответ - вполне в духе Ларионова, острого на язык, ироничного и в то же
время - не злого, любящего шутку не ради пустого зубоскальства, а дабы нескуч­
ной подачей материала привлечь внимание общественности к затрагиваемой в
статье проблеме. Вот как Иван Петрович «оформил» свой отчёт («Саратовский
Листок», 29 июня 1882 года) о посещении увеселительного заведения.
«Какой продукт в Саратове самый дорогой? - вопрошает Иван Петрович и
сам же отвечает. - Воздух. Чтобы приехать в Приволжский воксал, надо зап­
латить извозчику, затем в кассу от 40 до 50 копеек. В буфет - деньги, за кон­
церт - плата в концертную залу. Отчего бы г. Барыкину, или г. Иванову хоть
немножко да не поддешевить законное право наше на прекраснейший волжс­
кий воздух! - восклицает рецензент и переходит к музыкальной части.
«Начнём с оркестров. Кроме порядочных театральных оркестров гг. Винярского и Ендржеевского, играет теперь в воксале оркестр одного из квар­
тирующих в Саратове полков. Г. Ульянов - дирижёр. Сравнение не в пользу
оркестра кутаисского полка. Духовой военный оркестр г. Ульянова должен
существовать в воксале, но как аксессуар, но не главное, как разнообразие,
как дополнение к существенному и главному.
А к Волге-то как идёт скрипка и виолончель (...). К Волге идёт тоже и русская
народная песня, и в Приволжском воксале есть хор песенников, исполняющих
эту песню. Русская народная песня, - конечно, не в том виде, как поют её под
аккомпанемент гармошки мещане, солдаты или лакеи, а в том, как она слы­
шится у крестьян срединной и северной России, - есть бесспорно зародыш
будущего развития русской музыки и поэзии. Пред её величием останавлива­
лись поражённые такие поэты, как Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Кольцов, такие учёные, как Палацкий, Шафарик, Буслаев и Срезневский.
Становясь на такую точку зрения, весьма естественно, мы готовы всегда
с особенным интересом прослушать пение русских неграмотных деревенс­
ких певцов, не требуя от них никакой искусственной подготовки в пении или
музыке, лишь бы только пение их было верно действительности, верно прав­
де. Как материал такое пение составляет драгоценность для всякого рус­
ского музыканта. Но когда карикатуру, уродство нам выдают за красоту, ложь
за истину, - как хотите, с этим помириться нельзя».
Хотя и нельзя мириться, но... жить приходилось вдалеке от столиц, в
Саратове, где, как сознавал Иван Петрович, «довольствоваться малым есть
удел нашей провинциальной жизни, и с этой точки зрения становится объяс­
нимо и даже отчасти извинительно появление безобразия и отсутствие вку­
са в наших заурядных художественных развлечениях. Ведь довольствуемся
мы какою-то непроходимою ерундою, из года в год повторяющейся в наших
летних воксалах, и за такие пустяки платим деньги! Как же можно объяс­
нить это как не жаждою хотя каких-нибудь ощущений, как не любовью на­
шей к экспрессии?! В том-то и заключается весь комизм, а если хотите - и
трагизм нашего положения». («Саратовский Листок», 8 сентября 1885 г.)
Иногда будни скрашивались приездом великолепных музыкантов, но, как
справедливо сетовал Иван Парфёнович Горизонтов, «удовольствие слушать
г. Мельникова и ему подобных артистов весьма редко выпадает на долю са­
ратовцев, хотя Саратов, по несколько преувеличенному мнению драматурга
г. Островского, составляет пригород Москвы, наравне со всеми поволжскими
губерниями разделяя эту «высокую честь»*. Пригородом его можно назвать
только потому, конечно, что он связан с Москвой железной дорогой, - следо­
вательно, население нашего города очень легко может перебывать в столи­
це поголовно, если только проезд по железным дорогам будет... даровый. Но
нам не нужно было бы ездить в Москву ради её эстетических удовольствий,
если бы к нам почаще приезжали артисты столичных драматического и опер­
ного театров. К нам же они не только ездят редко, но даже и наши-то артисты
бегут от нас туда, в эти манящие их столицы, в эти центры, где собрано и без
того много талантов и дарований. Боюсь, как бы нам не пришлось удержи­
вать своих артистов слишком дорогою ценою, если они будут так охотно бе­
жать в столицы и если эти последние столь же охотно будут их принимать. С
тех пор, как в театральных сферах повеяло свободным вольным духом, с того
злополучного для провинции момента, когда в обеих столицах разрешены
частные театры, - от нас потянулись туда целые переселенческие обозы
артистов, опустошившие и без того не густые ряды дарований провинциаль­
ной сцены». («Саратовский Листок», 23 мая, воскресенье).
Дарования к тому же не относились к первостатейным разрядам, осо­
бенно среди тех артистов, которые выходили не на сцену театра, а на под­
мостки так называемых мест увеселений. Иван Петрович в статье «По пово­
ду летних увеселений» («Саратовский Листок, 7 июля 1887 года) попытался
дать характеристику этим заведениям, популярным тогда в Саратове.
«Первое место мы отводим Приволжскому воксалу г. Барыкина, как по
разнообразию в нём развлечений, так и по его, так сказать, старшинству в
рангах наших летних увеселений. Воксал этот стоит на берегу Волги и первое
его достоинство заключается в волжском воздухе (когда не несёт из кухни
угаром) и в той обширной панораме реки, которая открывается взорам посе­
тителей с террасы воксала. (...) Впрочем, не только панорама Волги, но и
существовавший некогда в воксале театральный оркестр приучил наиболее
интеллигентную часть нашей публики посещать этот pointe волжского побе­
режья. В настоящее время слава барыкинского воксала в значительной сте­
пени помрачилась; первоначальные, весьма похвальные цели содержате­
ля воксала за последнее время изменились: они стали низменнее по досто­
инству и дешевле по экипировке заведения, а вследствие того интеллигенция
наша стала встречаться на террасе воксала всё реже и реже. Театральный
оркестр, раздававшийся когда-то в стенах его, давно уже замолк и перешёл в
область приятных воспоминаний городских старожилов; имена дирижёров
его, гг. Ендржиевского и Винярского, тоже преданы забвению. Взамен струнно­
* См. записку о его русском национальном театре в Москве.
го оркестра много лет уже подвизается в воксале музыка военная, которая, по
современным условиям военной службы (те. по её кратковременности) и не
может конечно быть вполне удовлетворительною. Впрочем, мы должны ска­
зать, что играющая в настоящее время под управлением г. Ульянова музыка
кутаисского полка не лишена также и основательных достоинств^...)
Но вот чего мы не можем допустить и в Приволжском воксале, это - трёх
«гармоник», которые играют свою дикую музыку на внешней сцене воксала.
Смешно с такою претензиею выводить на сцену инструмент, не имеющий
никакого права гражданства в музыке. Пошлые, скрипящие, банальные звуки
его противны и антипатичны потому в особенности, что они невольно напомина­
ют собою скорее атмосферу питейного заведения, чем порядочного воксала,
предназначенного для увеселения порядочной публики. Отсутствие такта и без­
вкусие антрепренёра заведения выражается здесь слишком явно и похвалить
его за это нельзя. Весьма порядочный альт мальчика, поющего под аккомпане­
мент этих гармоник, тоже нисколько не оправдывает антрепренёра, так как маль­
чику этому приличнее всего было бы петь solo в каком-нибудь хорошо состав­
ленном хоре, а не под аккомпанемент кабацкой музыки, тем более потому, что
мальчик этот не лишён дарований и поёт иногда хотя совсем безыскусственно,
но мило. Жаль, что он поёт нередко безобразные по содержанию песни...»
К анализу репертуара Иван Петрович постоянно возвращался в своих обзо­
рах, неустанно повторяя: ничего лучше русских народных песен нет. Причём и
настоящие русские песни надо уметь петь: его просто бесило, когда наши за­
мечательные напевы попадали в руки людей неумелых, а то и равнодушных,
действовавших по принципу - вам это нравится? - так возьмите, а не любо - не
слушай. В уже цитированной выше статье от 29 июня 1882 года Ларионов раз­
мышлял, как поют у нас русские песни и как их следовало бы исполнять.
«Пение головкинского хора в воксале не есть настоящее пение русских
деревенских певцов, - оно есть лишь карикатура, передразнивание этого пе­
ния. Пение это, как мы выразились выше, можно назвать мещанским, солдат­
ским, лакейским, но отнюдь не крестьянским. А нам дорого только одно крес­
тьянское пение, так как это-то последнее пение и содержит в себе тот зачаток,
из которого развивается в настоящее время русская музыка и русская поэзия.
Ничего не может быть смешнее, когда человек неучёный силится заговорить
по-учёному. То же самое в пении: петь нужно то, что знаешь, а не то, чего не
разумеешь. Все эти «канты прелюбезные», «романсии» и солдатские песни
Головкину надо бросить, - ничего они не стоят. Никого не займут, например,
песни, вроде следующей: Здесь явилась Роза нежна, //Растворила прелести,
// Стала плакать неутешно / / И невинность изъявлять.
Петь нужно только настоящие русские и петь нужно так, как поют в де­
ревнях, а не в городах. Только тогда хор песенников получит значение. Хоры
Молчанова и Кольцова (который поёт теперь у нас в «Стрельне») стоят
гораздо выше хора Головкина именно потому, что они менее всего подра­
жают учёным и полуучёным хорам. Они поют песню так, «как её мать роди­
ла» и по тому только пение их и интересно!».
В ресторанные заведения типа Приволжского воксала, «Стрельни», эс­
трады в роще Вакурова Иван Петрович ходил, лишь когда в театре и на
сцене Коммерческого клуба занавес не открывался, а в газету требовалось
что-то написать. Такой антракт случился, к примеру, осенью 1878 года, пос­
ле роскоши летних встреч с русской оперой Медведева.
«По музыкальной части настала у нас теперь такая невыносимая тишина
какой ещё никогда не бывало прежде в Саратове, - сокрушался Ларионов.
Что же оставалось нам делать, как не молчать, если почти вся современная
музыка Саратова олицетворялась в псевдо-народных мещанских песнях,
вроде следующей: Светит месяц как целковый, //А звёздочки - четвертак.
Что же было делать, как не молчать, если в Саратове слышна была всё
это время одна только гармония (уличный инструмент), а о гармонии (т.е. об
этимологии музыкального языка) не было и помина». («Саратовский Лис­
ток», 1 ноября 1878 года).
Сегодня гармоника - символ Саратова. По всему миру проехали детские
ансамбли озорных саратовских гармошек с колокольчиками, исполняя рус­
ские народные песни вдали от родины, в том числе знакомя все континенты и
с «Калинкой». Почему же так пренебрежительно отзывался об этом инстру­
менте человек, благоговевший перед русской народной песней? По той про­
стой причине, что в те годы гармоника представляла собой примитивный инст­
румент, годный лишь для аккомпанемента пустеньких припевок. Понадобился
гений нашего земляка Ивана Яковлевича Паницкого, чтобы превратить быто­
вой инструмент в концертный, «научить» гармошку играть музыку Бетховена и
Чайковского, Моцарта и Глинки. Паницкий и другие выдающиеся музыканты
соединили воедино гармонию - уличный инструмент - с гармонией. Любопыт­
но, что Иван Яковлевич Паницкий долгие годы жил на Коммунарной улице и на
площади этого же имени располагалась филармония, где он работал - эти
здания как раз посередине между музыкальными классами и Коммерческим
клубом - местами отдыха и работы Ивана Петровича Ларионова.
Но вернёмся в Приволжский воксал, где со сцены ушли гармонисты и
перед зрителями предстали танцоры.
«Плясуны головкинского хора выделывают ногами трепака очень ловко,
но забавно в них то, что лица при пляске у них решительно ничего не выража­
ют, так что, по словам одного местного остряка, если бы им отрезать головы,
то пляска их от этого ничего бы не потеряла, - только и мог сказать Ларио­
нов.- (...) В зале поёт обыкновенный вокзальный хор, каких на Руси много, хор г. Кондера. Почему г. Кондер назвал свой хор капеллою - это для нас
тайна. Ведь слово капелла собственно значит часовня или церковь; в ориги­
нальном же смысле оно означает собрание певцов, занимающихся более
или менее серьёзно изучением церковной музыки в стенах какого-нибудь
монастыря или при дворцовой церкви какого-нибудь владетельного князя.
Но Приволжский воксал вовсе не монастырь, а почтенный Григорий Ивано­
вич не архимандрит; певцы же г. Кондера исполняют песнопение далеко не
духовного и даже не классического содержания. Мфекнув г. Кондера в таком
заносчивом и непонятном для нас наименовании своего хора, скажем, одна­
ко, что хор его поёт очень недурно, и, видимо, интересует нашу публику. Г-н
Кондвр сам хороший музыкант и аранжирует хоровые пьесы со вкусом. Сколь­
ко нам помнится, это лучший хор за всё время содержания воксала г. Барыки­
ным. В хоре этом участвуют весьма порядочные солисты и солистки, именно: гжи Петровская (очень приятное меццо-сопрано или даже пожалуй контральтино), Киселёва (сопрано), гг. Дубжевич (тенор) и Шляховой (бас). Пение этих
солистов приятно разнообразит вечера. - Аккомпанирует хору г. Мартенсон музыкант сведущий и хорошо понимающий своё дело.
Не было Ивану Петровичу большей радости, чем встреча с «музыкантом
сведущим и понимающим своё дело». Приезжает на гастроли Иван Александро­
вич Мельников, солист Мариинского театра - Иван Петрович все дни, что гостит
здесь прославленный певец, не отходит от него, вспоминают общих петербургс­
ких и московских знакомых, беседуют о музыке. «Есть в музыкальном русском
мире такие имена, которые людьми, побывавшими когда-нибудь в Петербурге,
произносятся всегда с каким-то особенным уважением, с какою-то особенною,
нежною любовью... К числу таких дорогих имён должно отнести и имя одного
замечательного артиста - певца, прибывшего на днях к нам из Петербурга, имя
известного баритона Мариинского театра - Ивана Александровича Мельникова,
- представлял читателям «Саратовского Листка» (5 июня 1881 года) Ларионов
своего петербургского знакомого - Сколько светлых, чистых, прекрасных ощуще­
ний испытали мы, слушая этого певца в его концертах! Сколько художественных
воспоминаний возникло при этом в душе нашей о мариинской сцене, этом почти
единственном храме русского музыкального искусства». В 1882 году в Саратов
переезжает на постоянное жительство Григорий Андреевич Лишин, компози­
тор, автор опер «Граф Нулин» и «Цыганы», певец, изобретатель мелодеклама­
ции в русском варианте, - и Ларионов вскоре становится пропагандистом его
творчества. «Личное знакомство наше с Григорием Андреевичем в сотый раз
убеждает нас в справедливости того положения, что истинный художественный
талант в настоящее время не может уже стоять так отдельно от общих свойств
человеческой души, от умственного и нравственного развития художественного
деятеля, как это было может быть в старину. В настоящее время без общего
развития и образования истинный талант немыслим», - объяснял Ларионов
успех Лишина тем, что своё музыкальное образование тот дополнил юридичес­
ким, окончив училище правоведения. Познакомил рецензент читателей и с нов­
шеством, привнесённым Яншиным на нашу сцену.
«Мелодекламация - эта чрезвычайно оригинальная форма поэзии, изоб­
ретённая самим г. Яншиным, пришлась как нельзя более по сердцу нашей
публике, особенно, сколько мы заметили, дамам. Сочетание звучного стиха
с прекрасною музыкою действительно производит чарующее впечатление,
именно тогда, когда исполнение того и другого соединено в одном лице. В
этом роде лучшим номером исполнения г. Лишина была, бесспорно, «Пос­
ледняя песнь» Никитина, которая вызвала чрезвычайно дружные и шум­
ные рукоплескания всей залы» («Саратовский Листок», 15 октября 1882 г).
Но наиболее радовали его люди, увлекавшиеся, как и он, русской народно^
песней. Их редкие наезды в Саратов всегда оборачивались праздником дущи
как, к примеру, гастроли Агренёва-Славянского или же концерты духового сп^
вянского оркестра из чешского города Матушек под управлением г-на Стюраля
И всегда Иван Петрович спешил поделиться со своими читателями впечатлениями от встреч с замечательными людьми. Вот и его субботняя «Музыкальная беседа» в «Саратовском Листке» от 28 апреля 1879 года вышла с подзаго.
ловком «Крупная музыкальная новость». Приступая к рассказу о встрече с
московским пианистом Юлием Николаевичем Мепьгуновым, давшим 23 апре»
ля концерт в зале Коммерческого клуба, Иван Петрович оговаривается: «мы
почитаем себя счастливыми, что можем поделиться теперь с нашими читать
лями весьма крупною музыкальною новосгию» и уточняет: «Мы говорим о но­
вой системе собирания великорусских песен, изобретённой г. Мепьгуновым, в
таинства которой мы были на днях столь обязательно им посвящены».
Юлий Николаевич Мельгунов родился в 1846 году в Ветлуге Нижегоррд.
ской губернии, игре на фортепиано учился в Петербурге у А.Л. Гензельта и А.
Дрейшока, затем совершенствовал мастерство в Московской консервато.
рии у Н.Г. Рубинштейна. С 1864 года стал концертировать, увлёкся акусти­
кой и гармонизацией древних церковных напевов, это увлечение сблизило
его с приехавшим в Москву немецким филологом и музыковедом Р. Вестфалем, и Юлий Николаевич проникся его идеями музыкального ритма. Вест­
фаль в 1870 году уезжает в Германию вместе со своим русским учеником.
Некоторое время Мельгунов живёт за границей, изучая теорию музыки.
Потом - возвращение в Россию, возобновление концертной деятельности.
Маршрут гастролей не миновал и Саратова.
Для Ларионова беседы с Мельгуновым стали подарком судьбы, ибо, как
он признавался далее, «мы тоже занимаемся собиранием великорусских
напевов», однако не всё получалось так, как хотелось бы, откровенничал
рецензент. «Стараясь записывать песни как можно тщательнее, мы пыта­
лись разрабатывать их контрапунктически. Некоторые из этих опытов мы
представляли, как здесь, так и в других местах, на суд публики. Признаемся
однако откровенно, что, несмотря на старательное изучение нами мелоди­
ческих ходов народной песни, мы редко достигали успеха в сохранении прав­
ды и смысла песни при контрапунктической её разработке. Нам много
препятствовала в этом общепринятая система двух ладов: мажорного и
минорного. Система эта невыразимо стесняла наши труды и против воли
влекла нас по рутинной дороге. Впоследствии мы убедились, что система
эта окончательно не годится для русской народной песни.
Помнится нам, что Глинка первый заговорил о необходимости построе­
ния русской песни не на мажорно-минорной системе, а на так называемых
древнегреческих или церковных ладах, мысль эту подхватил даровитый кри­
тик г. Ларош и развил её великолепно. Впоследствии г. Балакирев мысль эту
применил к делу при составлении своего интересного сборника песен. Не­
смотря однако на это, труд г. Балакирева, по нашему мнению, не увенчался
успехом - потому именно, что мелодия его песни, хотя записанная от наро­
да верно, сопровождалась чуждым ей аккомпанементом, который портил
всё дело. Аккомпанемент этот до того противоречит песне, что мы невольно
пришли к заключению о положительной ненужности его и решились было
издать сборник наш безо всякого инструментального сопровождения. В этуто минуту горького нашего разочарования г. Мельгунов познакомил нас с
своим замечательным открытием, которое обрадовало и удивило нас.
Мы рассказали читателям эту отчасти забавную и отчасти грустную исто­
рию нашего сборника для того, чтобы рельефнее доказать ему достоинства
системы г. Мельгунова и неизмеримые преимущества её перед системою г.
Балакирева. Если бы система г. Мельгунова была также не полна, как систе­
ма г. Балакирева, то, конечно, мы не могли бы подчиниться ей так просто и
охотно. Но мы находим, что система г. Мельгунова есть полное совершен­
ство, лучше которого и желать нельзя.
Система эта заключается в следующем. Г. Мельгунов, записывая первый
куплет песни, замечает - каким изменениям она подвергается в последую­
щих. Отмечая эти изменения и в виде вариантов записывая их отдельно на
бумагу, он всю массу этих вариантов связывает контрапунктически с мелоди­
ей и таким образом из общего соединения всех мелодических голосов (по
исправлению, конечно, некоторых неправильных ходов) выходит в четырёхго­
лосном сложении необыкновенно стройная и полная народной души, сим­
фоническая картина, состоящая не из выдуманного собирателем, а из со­
зданного самим народом гармонического голосоведения. Кто бы мог поду­
мать, чтобы варианты могли так гармонично согласоваться между собой! - а
между тем, это факт. И честь этого, может быть, случайно открытого, факта
принадлежит г. Мельгунову! Неправда ли - и просто, и остроумно!
Такое открытие может повести к удивительным результатам в ходе всего
музыкального искусства, а для русской музыки это до такой степени важно,
что всех последствий его и предвидеть нельзя. Изобретение это, которое
можно назвать фонографией самых задушевных чувств народа, даёт, меж­
ду прочим, музыкантам всех стран истинный ключ к разъяснению таинствен­
но-исторической загадки о свойстве древнегреческой музыки. Сущность этой
музыки должна теперь воскреснуть перед нашими глазами.
Мы имели наслаждение видеть и слышать эти записанные г. Мельгуновым
песни. Что за пленительная музыка! Сколько встречается свободы, изящества
и необыкновенной оригинальности в этой народной гармонии. Какие само­
бытные ходы, обороты, аккорды, мелодические рисунки попадаются беспрес­
танно в этой музыке! И всё это одушевлено одною мыслию, одною идеею идеею народной жизни!.. Особый цикл этих песен (именно духовные стихиры)
поразили нас выражением своего величественного и торжественного чувства.
В заключение сообщим читателю, что г. Мельгунов снова приедет к нам
осенью и устроит хоровой концерт из песен, записанных им по своей систе­
ме. Вот тогда-то публика наша вполне убедится в действительном существо­
вании его замечательного открытия».
Не дожидаясь осени, Иван Петрович вернулся к теме уже в июле, в но­
мере газеты «Саратовский Листок» от 22 числа, доказывая читателям, что
он отнюдь не ошибся, говоря в восторженных тонах о системе записи песен
открытой Мельгуновым:
«Сейчас мы прочли в номере 1215 петербургской газеты «Новое Вре.
мя» большую музыкальную статью под заглавием «Основы русской народ,
ной музыки», В.С.Р. В статье этой читатели встретят подтверждение нашей
мысли о важности открытия, сделанного Ю.Н. Мельгуновым в области стро­
ения великорусской песни - мысли, которую мы высказали читателям «Са­
ратовского Листка» в последней нашей «Музыкальной беседе» по поводу
издания сборника русских народных песен Ю.Н. Мельгунова. Вот что, между
прочим, помещено в «Новом Времени»: «В Москве я очень обрадовался
возможности познакомиться с г. Мельгуновым и его трудами по изучению
народной песни. Результаты его исследований так новы и так важны и в то
же время так просты, что я решаюсь познакомить с ними читателей «Ново­
го Времени», не ожидая появления сборника г. Мельгунова».
Когда мы писали об открытии г. Мельгунова, некоторые подозревали нас
в излишнем увлечении и преувеличении важности его. Пусть же теперь чи­
татели, прочтя статью «Нового Времени», сами убедятся в том, что мы ув­
леклись не попусту, что не мы одни находим открытие г. Мельгунова важным
и новым. Искренне радуемся тому, что наша мысль нашла подтверждение
теперь в столичной прессе и что мы первые обратили внимание наших чи­
тателей на эту замечательную музыкальную новость».
Время - лучший судья. Век с четвертью - достаточно объктивный арбитр.
Вот что сообщает «Музыкальная энциклопедия» об открытии Мельгунова:
«Главное значение имеет деятельность Мельгунова как собирателя
и исследователя русской народной песни. Его сборники «Русские народ­
ные песни непосредственно с голосов народа записанные» (вып. 1-2,
1879 - 1885) открыли новую страницу в истории русской музыкальной
фольклористики, явившись первым опытом воспроизведения многого­
лосой фактуры русской народной песни. Выдвинул идею о полифоничес­
ком, подголосочном складе русской хоровой крестьянской песни, дал ха­
рактеристику её самобытной ладовой основы, свободной от схем древне­
греческих и средневековых ладов. Он впервые применил запись различных
вариантов одного и того же напева, восстанавливая многоголосую фактуру
песни путём сведения вариантов в единое целое. В соответствии с этим
Мельгунов приводит песенные напевы в виде таблицы вариантов напева
(без подтекстовки), а затем в виде фортепианного изложения (с текстом).
Наблюдения Мельгунова над подголосочной природой русской хороводной
крестьянской песни получили в дальнейшем отражение в работах Н.Е. Паль­
чикова, Н.М. Лопатина и В.П. Прокунина, В.М. Орлова, нашли подтвержде­
ние в фонографических записях Е.Э. Линёвой и М.Е. Пятницкого».
Выходит, не ошибся Иван Петрович, не подвела его интуиция! Впрочем,
кроме интуиции, Ларионов опирался ещё и на свой огромный опыт - музы­
канта-теоретика, музыканта-практика, знакомого с публикой не только как
журналист, но и как концертант: он был своим по обе стороны сцены.
Первые концерты в Саратове Ларионов дал, вероятно, ещё в конце
1850 -х годов, но так как в то время кроме «Губернских ведомостей», не
писавших о музыке, других изданий не выходило, то и узнать достоверно о
дебюте Ларионова на саратовской сцене ныне неоткуда. В книге Хованско­
го упоминается, что Иван Петрович в спектакле Круглополова «Васильев
вечер» пел вставной номер - свой романс «Калинка». Первое упоминание
в прессе о Ларионове-певце находим в газете «Саратовский Листок» от 23
февраля 1865 года, в заметке о предстоящем 25 февраля в зале Коммер­
ческого клуба музыкально-литературном вечере в пользу беднейших вос­
питанников гимназии. «Исполнены будут, между прочим, - сообщала газе­
та, - Сентюор из Лучии, русский хор Львова, трио для фортепиано, скрипки и
виолончели и разные другие пьесы. Участвующие: г-жи Арциховская, В.И.
Салова, А .Я. Веймарн, Е.Х. Врубель, В.В. Слепцова, О.Н. Шахматова, Р.Ф.
Никитина, С.Ф. Грузинцова, В.Ф. Грузинцова, Н.С. Зарембо, С.П. Образцова,
М.А. Гусева, А.Ф. Миловидова, Н.И. Шмуккер, О.М. Юматова, гг. Н.И. Ершов,
И.П. Ларионов, г. Лист, А.А. Мальков; хор любителей и воспитанников гимна­
зии. (26 февраля Николай Иванович Ершов, распорядитель концерта, отчи­
тался на страницах той же газеты, что вырученные за билеты 300 рублей
переданы директору гимназии М. Лакомте). Больше имя Ларионова на стра­
ницах саратовской прессы не появляется до самого его отъезда в 1867 году
из Саратова, и вновь мы встречаемся с ним уже после возвращения на
Волгу в 1876 году, когда он стал готовить концерт, состоявшийся 9 мая (о нём
мы уже рассказывали). По газетным объявлениям и кратким отчётам мож­
но проследить концертную деятельность Ивана Петровича, увы, не оченьто активную, что вполне извинительно, учитывая его загруженность журна­
листикой и преподаванием. Перелистаем страницы «Саратовского Лист­
ка», начнём с номера от 5 января 1877 года.
«В весьма непродолжительном времени г. Ларионов, известный сара­
товской публике своими музыкальными произведениями и умением петь,
устраивает концерт в зале Столичной гостиницы. Все пьесы, числом до 10
или 12 (два отделения) - исключительно голосовые и состав их настолько
удовлетворителен, что вызывает живейшее одобрение всех, кому приводи­
лось быть на репетициях. Между прочим, будут поставлены выдержки из
«Жизни за Царя», «Барышни-крестьянки» (соч. г. Ларионова), дуэты, квар­
теты и проч. Почти все участвующие - любители, и некоторые из них уже
успели зарекомендовать себя перед публикой».
Здесь же неизвестный нам автор (заметка без подписи) сообщает, что Лари­
онов намерен организовать в Саратове русский певческий кружок и в скором
времени «будет выработан устав и всё дело оформится по закону». Состоялся
ли проект- неизвестно: упоминаний о кружке больше нище нам не встретилось.
А концерт 9 января 1877 года состоялся. Газета анонсировала програм­
му концерта.
1). Два хора «Рыбаков»; А. «Гой ты, Днепр» и Б. «Ну те, братцы, поско­
рее», соч. Верстовского, из оперы его «Аскольдова могила».
2) Ария «В старину живали деды», из той же оперы, пропоёт с хором и
небольшим оркестром любителей г. Буковский (Евгений Николаевич).
3). Ария «Не о том скорблю, подруженьки» из оперы Глинки «Жизнь за
Царя», с хором девушек.
4). «Дайте крылья мне перелётные» - романс Ромберга, пропоёт Е Д
Яковлева с аккомпанементом на скрипке г. Винярского.
5). Русская народная свадебная песня из сборника песен г. Ларионова,
им аранжированная - «Свет Сашенька», с причитанием невесты «Обма­
нул меня мой батюшка». Хоры и контральто Ларионова.
6). Песня из оперы Верстовского «Громобой», носящая название «Щуч­
ка» - пропоют г. Ларионов и г-жа Тихменева.
7). Романс Варламова «Пловцы» (дуэт). Пропоют г. Ларионов и г-жа Тих­
менева.
8). Хор № 16 из оперы Ларионова «Барышня-крестьянка»: «Я по береж­
ку похаживала, чернобыль травыньку залавливала» - пропоёт хор.
9). Затем г. Винярский и г. Березинский сыграют дуэт, соч. Аллара для
двух скрипок.
Вот главные нумера этого концерта».
Возможно, Иван Петрович спел на том концерте и свою «Калинку» - в ту пору
уже известную в Саратове песню. В 1884 году г-н Гилев составил хор из 35 чело­
век и выступал на сцене Приволжского воксала. Ларионов в рецензии отмечал:
«Песни «Калинка» и «Цвели в поле цветики» пропеты были неудачно».
Случались концертные неудачи и у Ларионова. 20 марта 1877 года в «Хро­
нике текущей жизни» рецензент, скрывшийся за подписью «??» (И.А. Салов)
писал: «В прошлую среду, 16-го, был «русский хоровой концерт» г. Ларионова,
в зале Коммерческого собрания. - Впечатление, вынесенное мною из этого
концерта, я могу выразить в следующих коротких словах. В исполнении преж­
де всего неприятно поражала «манерность», вычурность, вовсе несвойствен­
ная задушевному тону русских песен. И вообще в манере и приёмах г. Ларио­
нова заметна афектация, неуместная в настоящем случае. Хор оказался пло­
хо обучен и не совсем удачно составлен. Хор из «Барышни-крестьянки» оперы Ларионова - по мотиву недурен, но не самостоятелен, напоминая
хоры из «Жизни за Царя», переделанные на итальянский манер. Странно и
то, что в хоре девушек видное место уделено тенорам».
Что ж, и на старуху бывает проруха. Больше критических заметок о твор­
честве Ларионова мне не встретилось на страницах саратовских изданий.
Приведём здесь некоторые анонсы концертов, из них читатель составит
впечатление о характере репертуара певца и композитора.
18 января 1877 года. «Нам передавали также, что до начала поста г.
Ларионов намерен дать в Дворянском или Коммерческом собрании опе­
ретку Родиславского «Расставанье», составленную из чисто народных пе­
сен. Лица, желающие принять участие в этом любительском увеселении,
как певцы, так и музыканты, могут обращаться за нужными сведениями к
г. Ларионову».
«Присутствовал» Иван Петрович на концертах и как композитор. 23 янва­
ря 1882 года, в день рождения Ларионова, хор любителей под управлением
Г.Ф. Савельева в зале Коммерческого собрания на художественно-танце­
вальном вечере включил в программу две народные песни - «Мати вешняя
вода» и «Меж двух белых берёз», - аранжированные И.П. Ларионовым.
10 марта 1882 года. «Новый музыкальный вечер. Мы слышали, что 14-го
марта в городском театре состоится музыкально-литературный вечер с живы­
ми картинами, устраиваемый И.П. Ларионовым и В.И. Матрозовым, с участием
любителей хорового пения и театрального оркестра. В программе: хоры из
опер, из драмы «Расставанье», юмористические куплеты, чтение стихотворе­
ний и живые картины. Можно надеяться, что публика отнесётся сочувственно к
атому вечеру, так как увеселения у нас нынешний пост весьма редки».
Надежды устроителей не оправдались: после концерта газета, сооб­
щив, что «вечер прошёл довольно весело», отмечала: «Публики было, впро­
чем, немного, так что сбор едва покрыл вечеровые расходы. Господину Матрозову был поднесён подарок - золотые часы».
В.И. Матрозов - артист, любимец публики в те годы. Как солист Иван
Петрович выступал реже, чаще - со своим хором. А их у него за годы жизни
в Саратове составлялось несколько: при музыкальных классах, при И.Р.М.О.,
просто хор любителей из желающих петь.
24 февраля 1880 года. «Учительский вечер в пользу семейства умер­
шего учителя П. П. Печинкина имеет быть сегодня, 24 февраля, в зале «Сто­
личной гостиницы» Вакурова. В концертном отделении вечера принимают
участие хор любителей, под управлением И.П. Ларионова, и гг. Винярский,
Достоевский, Шмитгоф и Соколов. Билеты по 1 рублю, продаются в конторе
гостиницы, а вечером при входе в зал. Начало вечера в 7 У2часов».
17 апреля 1880 года. «В зале «Столичной гостиницы», во вторник, 22
апреля, имеет быть дан музыкальный вечер в двух отделениях.
Отделение 1.1), Хор рыбаков - «Гой ты, Днепр», из «Аскольдовой моги­
лы» исполнят любители, под управлением И.П. Ларионова.
2). Соло на фортепиано - исполнит Ф.М. Достоевский.
3). Романс «На заре туманной юности», Гурилёва, исполнит В.Г. Соколов.
4). Игорная песня из оперы «Барышня-крестьянка», сочинение И.П. Ла­
рионова».
16 ноября 1883 года- «Дирекция Саратовского отделения И.Р.М.О. дово­
дит до сведения, что в субботу, 19 ноября, в зале Коммерческого собрания,
в 8 1/2 часов дан будет первый членский музыкальный вечер. Участвующие:
С.К. Экснер, С.Г. Логинова, Л.И. Винярский и хор Саратовского отделения
под управлением И.П. Ларионова. Подробности завтра».
Не завтра, а послезавтра читатели смогли прочесть программу вечера:
1). Молитва «В минуту жизни трудную» - сочинение Соколова, исполнит
хор Саратовского отделения под управлением И.П. Ларионова. (...)
4). «Сомнение», романс Глинки, исполнит С.Г. Логинова (аккомпане­
мент на скрипке, исполнит Л.И. Винярский). (...) Антракт - 20 минут. (...)
6). «Ты не спрашивай», романс Пасхалова, исполнит С.Г. Логинова. (...)
8). «Пал иней», Мендельсона-Бартольди, исполнит хор под управлени­
ем И.П. Ларионова, аккомпанемент на фортепиано ученица музыкальных
классов Галина 1».
О нашем земляке композиторе Викторе Никандровиче Пасхалове, сыне
известной писательницы и фольклористки Анны Никаноровны ПасхаловойМордовцевой Иван Петрович обмолвился в «Музыкальных арабесках» 26 июля
1884 года: «Пасхалов, этот «певец без голоса», с большим вниманием слуша­
ется теперь музыкальными знатоками», имея в виду Стасова и Мусоргского. В
письме к В.В. Стасову Модест Петрович отмечал: «Пасхалов талантлив - это
несомненно. (...) А «Свадебное шествие» мне было очень приятно; как живая
струйка в парный день, в задохшемся чуть не до смерти лесу - так на меня
подействовало шествие: блеск, сила, ритмическое богатство, простота и непри­
нуждённость изложения разбудили меня от дремоты под кисло-сладкое пука­
нье московского солода на фоне гражданской скорби. (...) Я верю в Пасхалова
и, так как «вера без дел мертва есть», намерен действовать».
Мусоргский принял участие в судьбе саратовского композитора, но, увы,
в 1885 году Виктор Никандрович под действием душевной болезни покон­
чил жизнь самоубийством, не оправдав надежд Мусоргского. Вероятно, Иван
Петрович слышал произведения Пасхалова в Саратове в 1860-х годах на
любительских концертах в зале Коммерческого собрания, такие, как ро­
мансы «Бог с тобой», «Я плачу» (исполнила Над. П. Бекетова), La lutine
Polka (исполнила Наталия Никандровна Пасхалова, сестра композитора).
В тот же день, 16 декабря 1866 года, брат с сестрой исполнили на фортепи­
ано «Пляску скоморохов» из оперы Серова «Рогнеда». 30 марта Пасхалов
исполнил на сцене Коммерческого собрания своё сочинение для фортепи­
ано Impromtu. А 30 сентября и 2 октября он аккомпанировал первому тено­
ру русской оперы императорских московских театров А.Н.Николаеву; гаст­
ролировавший на сцене всё того же Коммерческого собрания московский
гость исполнил романс Пасхалова «Что, моя нежная».
2 февраля 1884 года. «Музыкальный вечер членов Саратовского от­
деления И.Р.М.О., назначенный на 4-е февраля в Коммерческом собра­
нии, обещает быть очень интересным; в нём, как мы слышали, примут
участие: г-жи С.Г. Логинова, О.П. Сурнина, гг. С.К. Экснер, С.Г. Чижов, А.Н.
Виноградский, ученица музыкальных классов Галина 1-я и хор любителей
(мужской) под управлением И.П. Ларионова».
Во многих концертах участвовал Иван Петрович - и в Москве, и в Пе­
тербурге, и в Саратове. Какой из них самый памятный? Быть может, тот,
наиболее необычный, на Театральной площади, состоявшийся жарким
днём 18 мая 1883 года, в дни коронации Императора Александра III?
Торжества в Саратове, как и по всей России, начались 15 мая. Город укра­
сили цветами, в витринах магазинов выставили портреты особ царствующего
Дома Романовых. Едва стемнело - на горах зажгли огромные костры, соста­
вившие гигантские вензели: на одном склоне - Императора (буква А), на дру­
гом - Императрицы (буква М).
16 мая по главным улицам прошли войска - артиллерийская бригада с
пушками - в парадной форме, с музыкой, церемониальным маршем. Сол­
даты печатали шаг по мостовой, а в это время на горах раздавались орудий­
ные выстрелы салюта - 101 выстрел. Вечером пошёл дождь и прекратил
иллюминацию. На следующий день, когда погода разведрилась, торжества
возобновились.
18 мая также ярко светило солнце, праздник сосредоточился на Теат­
ральной площади. Иван Парфёнович Горизонтов на следующий день, 19
мая, опубликовал в своей газете репортаж о необычном концерте, в кото­
ром дирижёрская палочка по праву оказалась в руках Ивана Петровича
Ларионова.
«Перед началом молебна на площади собралась громадная толпа,
залившая собою площадь, унизавшая сложенные для постройки музея
кирпичи, тротуары гостиного двора, окна гостиницы Вакурова, Татарской
и прилегающие улицы. На торжество празднования школьниками свя­
щенного коронования собрались разные начальствующие лица, боль­
шинство которых принадлежало к педагогическому персоналу. Господин
начальник губернии был в ленте Станислава со звездой, пожалованной
ему в день коронации (15 мая). Прибывшим архиереем совершено было
соборне с городским духовенством благодарственное Господу Богу мо­
лебствие. Песнопение исполнено соединённым хором всех учеников го­
родских школ и Александровского училища. По окончании молебна об­
разовался гигантский хор детей, к которому присоединилась и взрослая
публика, покрывшая площадь. Дети составляли собою центр, вокруг кото­
рого сгруппировались взрослые. Маленькие будущие граждане пели мо­
литвы, гимны, кантаты и чувствовалось, что они участвовали в торжестве
сознательно, понимая всё величие момента и его значение. Этот монструальный хор, которому аккомпанировал оркестр военной музыки, ис­
полнил народный гимн «Боже, Царя храни!». Громовое «ура!» огласило
воздух и волною перекатилось по площади. По требованию присутствую­
щих гимн был повторён три раза и каждый раз сопровождался громог­
ласными кликами народа. После гимна тот же хор с музыкой пропел
«Коль славен наш Господь в Сионе», и Преображенский марш. Картина
была, вообще, одна из самых величественных.
Пропевши, ученики в сопровождении народа двинулись к архиерейско­
му дому, перед которым исполнили те же вокальные пьесы, далее процес­
сия направилась к городской Думе и дому начальника губернии, где хор пел
те же пьесы. День был ясный, тёплый и погода как нельзя более способ­
ствовала празднеству. Всеми хорами управлял Иван Петрович Ларионов.
Хоры пели прекрасно».
ВЕЧНАЯ ПАМ ЯТЬ
В субботу, 4 февраля 1889 года, Иван Петрович раскрыл свежий номер
«Саратовского Листка», перечитал строки своей рецензии «О господине
Мержвинском и его концерте», концерте, состоявшемся 30 января в зале
Коммерческого собрания.
«Ему часто недостаёт «души» в пении, а бездушное пение, как бы оно ни
было щеголевато в отношении техническом, по нашему мнению, возбуждая
иногда удивление, никогда не может пробудить восторга и произвести худо,
жественного впечатления. (...) Мы требуем от артиста вдохновения и пра­
вильного выражения в музыке прежде всего, а затем уже переходим к ана­
лизу тех средств, помощию которых выражение это осуществляется, в том
числе, следовательно, и к технике, но исключительно одною техникою (или
голосом) восхищаться мы не в силах. Подобных принципов мы всегда дер­
жались и держимся, и потому всякий, даже небольшой, но истинный талант
всегда находит в нас искреннее к себе сочувствие».
Думал, рядовая заметка, а оказалось - завещание: больше он не опубли­
ковал ничего. Лёгкое недомогание переросло в тяжёлую болезнь, в начале
марта он уже не выходил из дома. Собирался дойти до музыкальных классов
- и не смог. А так хотелось посмотреть на концерт, в котором участвовали его
сослуживцы по музыкальным классам - П.Р. Полетика, О.И. Чабан, А.А. Шен­
берг, С.К. Экснер и старшая дочь, Елизавета Ивановна Доброклонская-Ларионова. Она зашла проведать больного отца наутро после концерта, и расска­
зывала, рассказывала, рассказывала: кто и что играл, как принимала номе­
ра публика, коей собралось порядочно. Иван Петрович внимательно слушал,
переспрашивал, а на уме вертелась одна мысль: где взять деньги - на лече­
ние и на жизнь дочерям, Маше и Ольге: Елизавета - отрезанный ломоть,
замужем. Лиза и Маша в один голос предлагают: надо ехать в Ессентуки, на
воды. Одного не отпустят, с ним поедет Маша, а это - опять траты.
Ещё в феврале написал слёзное письмо Алексею Николаевичу Плещее­
ву, просил похлопотать в литературном фонде о пособии, хотя бы рублей
двести, просимой суммы хватит на курортное лечение. Но что-то молчит
старый петербургский приятель... Неужели не получал его письма? Да-да,
оно, верно, затерялось, ведь послано не на дом, а в библиотеку...
С Алексеем Николаевичем познакомился в памятную зиму 1874 -1875
годов, проведённую в городе на Неве. Встретились - и словно давно-давно
знали друг друга: общность интересов, родство душ притягивали композито­
ра и поэта. В ноябре 1874 года Иван Петрович простудился, слёг в постель,
и не смог перенести разлуки в несколько дней, написал и отослал Алексею
Николаевичу письмо, начав его стихами:
Так вот где ангелы святые обитают
Ты, жизнью горе указал Души твоей прекрасной, друг Плещеев!..
То горе русского народа,
Такое море бедствий, зла,..
Где в стройный образ превращает
Что кажется сама природа
Рука твоя заветные мечты!..
Преодолеть бы не могла!..
Где тихо ты, вдали от света
Незримо никому святые слёзы льёшь!..
После такой борьбы жестокой
Где жизнь свою - могучего атлета,
Тебе ль свободно не вздохнуть!
Тернистый, трудный путь Истратив жизнь в глуши далёкой,
Тебе ль нет места, отдохнуть!
Путь русского поэта,
Но ты на отдых не согласен,
переживаешь ты!..
Ты снова в мир идей манишь,
Где сердце нежное твоё
Усладу тихую встречает
И... как бы ни был путь опасен,
В любви к добру, к детям своим,
Ты неизменно вдаль глядишь.
Задумал думы свои снова,
К искусству и науке!..
После борьбы неравной, дикой
Запел ты песни вновь свои...
Ты пал израненный... С печалью тихой
Ты тот же воин - воин слова Мы все молились за тебя.
Во имя правды и любви.
Безумство, злоба, клевета
Через горнило искушений
Так издевались над тобою,
Чиста прошла вся жизнь твоя...
Нет! Не умрут твои творенья Так нагло тешились кругом! Им удалось подземным ходом
Души прекрасные слова! Схватить открытого бойца.
Ты перлы слёз, литых за человека, Изменой взять!.. «Ну, что ж, Бог с нею,
Ты звуки сладкие поэзии родной,
С моею долей!» ты сказал,
Которыми почти уже полвека
И мученической своею,
Врачуешь жизнь души его больной!..
Жизнь и поэзия Ваша, многоуважаемый Алексей Николаевич, заслужи­
вает не таких стихов и не такого поэта, но, тем не менее, встреча с Вами и
полнота впечатлений, оставшихся в душе моей от этой встречи, меня, никог­
да почти не писавшего стихов, заставили говорить стихами... извините ещё
раз, что такими плохими... Мне хотелось во время болезни моей вознагра­
дить себя заочною беседою с Вами. В сущности, поэзия не в стихах тут, а в
высоте чувств к Вам, почтенный Алексей Николаевич,
Вашего покорного слуги
Ив. Ларионова 28 ноября 1874 года
Нет, не забыл Алексей Николаевич своего саратовского друга, того, коц,
посвятил одно из лучших своих стихотворений для детей - «Завтра. Сценка из
повседневной жизни». А заставил долго ждать ответа потому, что письмо Ларщ
онова плутало чуть не два месяца; с объяснения по этому поводу и начал св^
ответ Плещеев:
«В Саратов. ЕВБ Ивану Петровичу Ларионову. Введенская ул. Дом Гарбузо*
вой. 4 апреля 1889. Петербург.
Дорогой мой Иван Петрович!
Если я Вам отвечаю в апреле на письмо, помеченное февралём, то это
единственно потому, что я его получил только сегодня. Адресованное в Публич­
ную Библиотеку, где на нём сделана была надпись «Плещеев Библиотеке не
известен», оно странствовало Бог знает где, и, наконец, мне из почтамта была
прислана повестка, хотя на заказные письма - повестка никогда не посылает­
ся - и нужно было её засвидетельствовать в полиции, что также отняло лишний
день. Грустно мне было узнать из Вашего письма, что здоровье Ваше до такой
степени расстроилось, и что вообще Вам все эти годы - куда не легко! А немало
прошло их с тех пор, как мы не виделись с Вами! Глубоко скорблю - милый Иван
Петрович, о Вашем положении и был бы поистине счастлив, если бы мог хоть
сколько-нибудь быть Вам полезным. Хоть я в нынешнем году не сижу в Комитете
литературного Фонда, но и председатель его и ... члены его - мне хорошо знако­
мы, и я буду всеми силами стараться, чтобы просьба Ваша не встретила отказа.
Но предупреждаю Вас заранее, что много всё-таки не дадут. Общество выдает
столько пенсий, что на них едва хватает процентов, полученных с капитала, дос­
тигшего теперь до 130 тысяч; а в пособии приходится отказывать множеству лиц,
литературные права которых не значительны. Роздано также множество ссуд
срочных под поручительство и бессрочных. А членские взносы, из которых, глав­
ным образом, производятся пособия (ссуды), получаются туго: пожертвований в
последнее время делается что-то немного. Словом, состояние кассы кажется
не блистательное. Но (всё-таки) сколько-нибудь, всё же, должны, полагаю, дать.
Порядок ходатайства такой: напишите прошение на имя председателя Обще­
ства Его Превосходительства Константина Константиновича Арсеньева - Васи­
льев остров, 14-я линия, дом 23, или на имя вице-председателя: Его Превосход.
Вячеслава Авксентьевича Манасеина. Симбирская улица, д. 12, кв. 6 (с обоими я
знаком и могу, если хотите, передать им лично Ваше прошение, особливо второ­
му, - профессору Манасеину, к-й и живет от меня ближе, и с которым я ближе
знаком). В прошении изложите Ваши обстоятельства, болезнь, требующую по­
ездки в Ессентуки, и непременно поименуйте хоть главнейшие статьи, которые
Вы писали, и где они были напечатаны, и размер пособия. Просите 200 (300 не
дадут). Если бы Вам можно было 200 взять в 2 раза = сначала 100, и потом через
месяц 100, то они, пожалуй, скорей бы дали. В прошении сошлитесь на меня, что
Ваше положение и личность мне известны. - Повторяю, дорогой Иван Петрович,
буду просить всех, кого можно. Авось и выгорит дело. На Пасхе собираюсь по­
ехать в Москву, где пробуду всю ФОМИНУЮ неделю. Пишите мне в Петербург по
следующему адресу: Спасская улица д. 1 (Литейной части).
Какая досада, что Ваше письмо гуляло так долго. Чтобы Вам через Влади­
мирского, через редактора Петербургского Листка мне написать было. Мне
бы они сейчас передали. С Публичной Библиотекой я никаких сношений не
имею, и почему ей знать адресы литераторов.
Крепко жму Вашу руку и от всей души желаю Вам поправиться летом.
Благодарю Вас сердечно, что вспомнили обо мне. Я с своей стороны много
раз вспоминал о Вас в эти годы, что мы не виделись. Ваше тёплое участие ко
мне никогда не изгладится из моей памяти. - Дай Бог Вам всего хорошего,
голубчик, а, главное, здоровья и душевной бодрости.
Ваш искренне
А. Плещеев.
P.S. Не упоминайте, лучше, в прошении о рассрочке в два раза. Я могу это
на словах сказать Манасеину. Когда Вы думаете поехать в Ессентуки? Коли
деньги разрешат, то Вы можете получить их в конце апреля или начале мая.
Заседание комитета бывает раз в две недели».
В конце апреля или начале мая... Письмо Плещеева пришло уже после
смерти музыканта.
В воскресном номере за 23 апреля «Саратовский Листок» поместил некро­
лог: «Семья саратовских газетных работников понесла тяжёлую, невознагради­
мую потерю: вчера, 21 апреля, около 12 часов ночи, скончался (от рака желудка)
сотрудник нашей газеты (музыкальный критик) Иван Петрович Ларионов».
Далее излагалась биография усопшего и в заключение - добрые слова
об умершем друге: «Скажем в заключение, что покойный Иван Петрович
был всегда очень чуток и отзывчив на всё доброе и благородное. Отличи­
тельные черты его характера - мягкость, добродушие и деликатность в от­
ношении к людям - делали его симпатичным в глазах всех знавших его. Мир
праху твоему, дорогой товарищ!»
Некролог подписан: П. Леб. - Пётр Лебедев, издатель «Саратовского
Листка». Тут же, чуть ниже, две приписки: «После Ивана Петровича оста­
лись три дочери: одна, Елизавета Ивановна, несколько уже лет играет на
сцене в качестве драматической актрисы, другие две (одна окончила в про­
шлом году курс в Саратовской женской гимназии, а самая младшая ещё
учится) находились на попечении отца».
«По просьбе редакции, прибывшая в Саратов капелла Д.А. АгренёваСлавянского будет петь в понедельник, 24 апреля, заупокойную литургию
по скончавшемся И.П. Ларионове во Введенско-Покровской церкви (на По­
кровской ул.)».
Ещё в четверг, накануне смерти Ларионова, газеты известили, что «в
городском театре в воскресенье, 23 апреля, имеет быть только один боль­
шой русский концерт Дмитрия Александровича Агренёва-Славянского, с уча­
стием его певческой капеллы, под его личным управлением. Вся капелла
будет одета в старинные боярские костюмы: боярынь, боярышень, бояр,
рынд и служилых людей XVI и XVII веков».
Судьба распорядилась, чтобы в последний путь музыканта проводили
артисты, которых он так любил.
Откликнулся на смерть друга и Иван Парфёнович Горизонтов:
«Памяти Ивана Петровича Ларионова.
Рука моя устала писать скорбные листы некрологов, грустные и печальные извещения о смерти близких по литературе друзей и товарищей, у *
сколько их ушло туда, откуда никогда и никто не возвращается! За время
более чем 20-летней моей литературной работы много раз мне приходи,
лось утирать слезу у гроба друга-писателя, похищенного смертью, и бросать
ком сырой могильной земли на крышку гроба, уносившего останки сотова­
рища... Вот и теперь - не стало ещё одного, смело могу сказать, товарища и
друга - Ивана Петровича Ларионова.
Я работал с ним в «Саратовском Листке» около десяти лет. Кажется,
довольно было времени узнать человека, определить его нравственную
физиономию, изучить характер, его светлые и, пожалуй, теневые стороны
и - что же? На протяжении столь значительного периода почти ни одно
облачко не туманило ясного горизонта наших взаимных отношений, что
бесспорно необходимо было приписать чистоте побуждений покойного,
ровности и благородству его характера и бодрому, ясному настроению его
незлобивой души, вообще нежной и отзывчивой. Покойный был артистом
в душе, а художником по призванию, поэты по натуре неужели могут быть
злыми и тяжёлыми в жизни людьми?
Невзирая на неудачи, а иногда и стеснения своего материального суще­
ствования, покойный сотоварищ и друг наш редко впадал в мрачное, тоск­
ливое настроение: подойдёт, бывало, к рояли, возьмёт аккорд-другой, за­
льётся русской песнью, которую он так любил, споёт своего сочинения «Ка­
линку» - и горе уже далеко от него: он уже несётся в чудный мир звуков и
поэзии и витает там восторженный и сияющий.
Правда, подобное свойство характера может быть и непрактично, но
разве, по слову Спасителя, человек жив бывает одним хлебом и низменны­
ми заботами?
Покойный был истинным джентльменом и приятным в жизни челове­
ком, он был честен не на словах только и у него редко расходилось слово
с делом. С ним было вести дела приятно, легко, и дай Бог, чтобы и могиль­
ная насыпь так же легко лежала на уставших костях покойного, перенес­
шего немало житейских невзгод... Не моё дело ценить заслуги Ларионова
как писателя; не в силах я теперь заняться определением его литератур­
ных достоинств и значения: работы покойного перед глазами читателей
нашей газеты, из которых наверное многие пожалеют вместе с нами о
тяжёлой утрате, которую понесла наша газета и её литературная семья в
лице скончавшегося.
Ив. Горизонтов».
Ровно в 9 часов к скромной квартире покойного сошлись и съехались
друзья, товарищи и знакомые покойного: представители и сотрудники обе­
их местных газет, директора и преподаватели музыкальных классов и боль­
шая масса публики.
Иван Петрович Ларионов на смертном одре
На крышке гроба прикреплён был роскошный венок из живой зелени и цве­
тов, на ленте которого напечатано было: «От редакции Саратов. Листка сотруд­
нику, товарищу и другу»; в самом гробу виднелись великолепные металлические
венки с лентами от музыкальных классов, от директора С.К. Экснера («товарищу
и другу»), от преподавателей, от учениц музыкальных классов, словом, покой­
ный завален был венками, как выражением любви к нему и уважения.
А в это время к небольшой Покровской-Введенской приходской церкви (на
углу Покровской и Введенской улиц) стал собираться народ, и к десяти часам, ко
времени, когда в храм внесли покойного, пришедших проститься с музыкантом
едва вместила церковь. Ещё накануне, в воскресенье, на концерте АгренёваСлавянского публика гадала: разрешат капелле петь в храме или нет? К общему
удовольствию, вопрос разрешился утвердительно и стены одной из старинней­
ших церквей Саратова огласились чудными звуками церковных песнопений.
Столичной капелле подпевали саратовские певчие церкви Петра и Павла. Осо­
бенно хорошо вышли у капеллы «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», «Едино­
родный» и пр., так называемая «царская» херувимская, «Милость мира», сочи­
нение иеромонаха Виктора, «Тебе поём», сочинение Ломакина, «Отче наш»,
сочинение Моцарта («Чудная, великолепная вещь, неслыханная в Саратове», отмечал очевидец) и концерт «Скажи ми, Господи, кончину мою».
В репортаже, опубликованном в «Саратовском Листке» на следующий
день, отмечалось: «Никогда наши храмы не слыхали подобного стройного
пения: были и у нас хоры блаженной памяти епископа Афанасия - хоры,
гремевшие на далёкое пространство вполне заслуженною славою, но те хоры,
поражая великолепием голосов, феноменальностию басов и величавыми
forte, были всё же ниже капеллы г. Славянского по стройности, ансамблю и
гармонии. По первым звукам, по коротенькому спетому «Господи помилуй»
слушатели уже были поражены чудным пением хора г. Славянского. Один из
наших знакомых, под впечатлением пения хора, заметил, что «церковь пол­
на небесного пения!» Лучшей характеристики и похвалы хору г. Славянского
трудно было придумать. Пользуясь случаем, мы выражаем как Дмитрию Алек­
сандровичу Славянскому, так и его хору искреннюю свою признательность за
доброе их согласие проводить в последний путь скончавшегося Ивана Петро­
вича Ларионова: лучшей для покойного чести было не нужно: он как жил, так
и похоронен среди звуков, под сению прекрасного пения!»
Дмитрий Александрович, всматриваясь в изнурённое болезнью лицо
покойного, вспоминал встречи с ним: приезжая на гастроли, непременно
спешил к своему милосердному критику, не раз заступавшемуся за русскую
песню и за его капеллу, защищая их от нападок недоброжелателей. Иван
Петрович подбадривал друга, своими восторженными похвалами вдохнов­
лял и дальше служить русскому искусству так же рьяно... Вспомнилось выс­
тупление на сцене городского театра, лет пять назад, да-да, в конце октяб­
ря 1883 года, капелла давала благотворительный концерт в пользу городс­
ких школ; публики, как всегда, собралось много, овация следовала за оваци­
ей. Перед началом второго отделения Дмитрий Александрович вышел на
сцену, поклонился зрителям, встретившим его рукоплесканиям и,-итут за­
метил, как к нему быстрыми шагами приближается Иван Петрович, сияю­
щее лицо его излучало такой восторг, такую доброту, что и Дмитрий Алексан­
дрович от души улыбнулся. А Ларионов преподнёс ему большой серебря­
ный, сработанный в русском стиле стакан, сказав: «Народная школа - на­
родному певцу Дмитрию Александровичу Славянскому!»
И вот теперь лежит он недвижим, под чудные звуки песнопений, и не
слышит их, он, так много сделавший для музыкального просвещения в Са­
ратове («вся обедня, спетая капеллой Славянского, - говорилось в газет­
ном отчёте с похорон, - произвела громадное впечатление на слушателей,
и жаль было лежавшего в гробу музыкального критика, который лучше всех
нас мог бы оценить прелесть и красоту пения г. Славянского»).
Заупокойную литургию совершали соборне священники: законоучитель ин­
ститута протоиерей Соколов и приходский священник отец Пальмов при соспужении бывшего кафедрального протодиакона отца Рахинского, приглашённо­
го вместо больного приходского диакона. Само собою разумеется, что служе­
ние литургии от этой замены только выиграло: отец Рахинский великолепно
отслужил обедню, величаво и торжественно звучали, возносясь к куполу храма
отчётливо произносимые им слова: «Вечная па-а-мять, вечная па-мя-ятъ!»
По окончании литургии и похоронного отпевания гроб почившего вынесли
на руках из церкви, поставили на похоронную карету и печальный кортеж про­
следовал по Введенской, Соборной, Армянской, Немецкой, Александровской
и по Московской улицам. Перед квар­
тирою покойного, перед редакцией
газеты «Саратовский Листок» и пе­
ред помещением музыкальных клас­
сов отслужены были краткие литии.
Чуть больше полугода назад, в
воскресенье 18 сентября 1888 года
на углу улиц Немецкой и Александ­
ровской, в доме Саниной (ныне там
- гостиница «Европа») тоже служи­
ли молебен, но повод был радост­
ный: в новое помещение переезжа­
ли музыкальные классы. Ивану Пет­
ровичу довелось преподавать на
новом месте всего несколько меся­
цев... От здания музыкальных клас­
сов печальная процессия тихо дви­
нулась к Московской улице. Похоро­
нили Ивана Петровича на Воскре­
сенском кладбище*.
В мае 1889 года Мария Иванов­
на Ларионова получила письмо от
Плещеева, в нём он сообщал: «Я
душевно рад, что мне удалось вых­ Ольга Фёдоровна Дровенкова,
лопотать Вам хоть что-нибудь в ли­ правнучка композитора, с внуками
тературном Фонде. Сожалею, что так Олей и Ваней Штукатуровыми у
мало...» Речь шла о тех деньгах, ко­ мемориальной доски И.П. Ларионову
торые Иван Петрович просил на ку­ в Саратове. Ноябрь 2001 года
рортное лечение.
Плещеев сожалел, что сумма оказалась в два раза меньшей: в письме к
некоему Николаю Павловичу (возможно, отчество перепутано, и адресат поэта Николай Петрович Фролов, председатель совета Саратовского общества вспо­
моществования литераторам) Алексей Николаевич объяснял причину того: «Де­
нег в кассе оказалось очень немного, а просьб о пособии по случаю летнего
сезона - когда все едут куда-нибудь (лечиться) поправлять своё здоровье, (...) что
делать, но лучше хоть что-нибудь - нежели ничего. Сто рублей, конечно, очень
небольшие деньги, но всё-таки они дадут возможность хоть на первое время
* В газете уточнялось место: «рядом с могилою убитых Лобко». Ольга Ивановна
утверждала, что могила отца находилась неподалёку от памятника И.Г. Чернышевс­
кому. В наше уже время правнуки композитора искали могилу Ларионова и не нашли:
в начале 1930-х годов в местной газете публиковалось объявление, предлагавшее
родственникам зарегистрировать могилы; в «бесхозные» же стали подхоранивать,
экономя таким образом место. В это время в Саратове никого из потомков Ларионо­
ва не оказалось, и его захоронение, видимо, попало в разряд «бесхозных».
обернуться бедным девушкам, пережившим такую тяжёлую утрату и очутив­
шимся без всякой поддержки. М.И. (Марии Ивановне) я не отвечал по очень
простой причине - она мне не сообщила своего адреса. И Комитет Фонда
также не знает, куда ей выслать деньги, потрудитесь передать Марии Иванов­
не, чтобы она поскорее прислала его по следующему адресу...»
В заключении письма Плещеев сожалел об утрате: «О кончине Ивана
Петровича я узнал случайно, ещё ранее письма М.И., встретившись с племян­
ником его, который подошёл ко мне и сообщил мне горестную весть, глубоко
меня опечалившую. Таких добрых и сердечных людей, как покойный, не часто
приходится встречать в жизни; особенно редки они в наше время».
Не обошли вниманием осиротевших дочерей Ларионова и местные пи­
сатели. Хотя Иван Петрович и не состоял в Саратовском обществе вспомо­
ществования литераторам, на заседании 2 мая правление постановило:
«Признавая необходимым оказать пособие дочери И.П. Ларионова, собрать
общее собрание для испрашивания разрешения внести в Институт 150 руб­
лей». Собрание 5 августа определило, что «следует отослать в Институт
деньги 150 рублей за Ольгу Ларионову».
Когда хлопоты по пересылке денег увенчались успехом, Алексей Никола­
евич Плещеев обратился к Марии Ивановне с предложением «в случае ка­
кой-либо надобности обращаться ко мне не стесняясь», поясняя свой душев­
ный порыв тем, что он «так любил и уважал дорогого Ивана Петровича, кото­
рого к великому моему прискорбию мне не довелось уже увидеть после на­
шего петербургского знакомства - что я готов сделать всё от меня зависящее
для его семейства. Вы пишите мне, что после него остались песни, собран­
ные им, и что Вам хотелось бы их издать. Употреблю все старания, многоува­
жаемая Мария Ивановна, чтобы найти издателя, который бы купил их у Вас,
если бы напечатал в долг, на условиях для Вас неубыточных. Напишите толь­
ко мне, какого рода этот сборник - один ли текст песен он заключает в себе,
или же и ноты, и как велик объём его. Всё это нужно знать обстоятельно. Но
дело это можно устроить только осенью или зимой. Теперь же никого здесь
не найдёшь, все разъехались, да и сам я живу в деревне и приезжаю только
раз в Петербург. Приведены ли все эти песни в надлежащий порядок или же
они потребуют редакции, приведения их в некоторую систему? Обо всём этом
я попрошу Вас мне написать - когда Вы вздумаете издавать их...»
С изданием песен ничего не получилось: драгоценная коллекция зате­
рялась....
Через столетие имя замечательного музыканта возвращено на культурную
карту «столицы Поволжья»: весёлый памятник-барельеф на центральной ули­
це возвещает землякам и гостям города: отсюда начала своё триумфальное
шествие бесподобная «Калинка». Однако надо сделать и второй шаг: отыскать
пропавшее собрание народных песен, записанных Ларионовым, и вернуть их
русскому народу. Это будет лучшим памятником композитору.
,
2000 2002
ПАНИЦКИЙ? ЭТО КТО?
- Иван Яковлевич Паницкий? А это кто?
Можно не уточнять - задающий этот вопрос в Саратове живёт недавно.
Ленинградская газета «Смена», предваряя гастроли саратовских артис­
тов, 3 октября 1962 года замечала: «С ансамблем приехал баянист Иван
Яковлевич Паницкий. В Саратове его искусство знает каждый: он, право,
не меньшая достопримечательность города, чем, скажем, памятник Чер­
нышевскому работы А. Кибальникова».
Исаак Осипович Дунаевский не удержался от восторга: «Скажу без пре­
увеличения - я готов без конца слушать Вашу поэтическую игру. После встре­
чи с Вами баян для меня стал открытием».
Однажды Юрий Константинович Карташов, друг и неизменный спутник пос­
ледних десятилетий «легенды баяна», записывавший на плёнку выступления
Паницкого, прокрутил своему учителю запись: играл баянист. Прослушав, Иван
Яковлевич не без зависти вопросил: «Кто это играет? Если бы мне хотя бы
сотую долю мастерства этого баяниста!» И долго не хотел верить, что завидует
самому себе: ему прокрутили запись его концерта двадцатилетней давности.
Леонид Осипович Утёсов после концерта артистов Саратовской филар­
монии в Москве в конце 1950-х годов не тратил лишних слов: «Появляется
на сцене баянист И. Паницкий, и тут я, как музыкант, попадаю под влияние
этого замечательного артиста с первого же мгновения. Вот уж подлинный
мастер своего дела!»
За три четверти века Иван Яковлевич дал свыше десяти тысяч концер­
тов. Даже если в среднем на каждом выступлении собиралось по сотне
зрителей - и то его игрой «вживую» насладилось не менее миллиона! А
ведь он играл и в огромных залах, и перед микрофонами в радиостудиях, и
при свете телевизионных софитов. Он стал достопримечательностью не
только Саратова - достоянием страны.
В чем его феномен? Ведь не из жалости слушали слепого баяниста,
одаривая овациями. И не он первым из незрячих гармонистов освоил
сцену: сибиряк Иван Иванович Маланин (1896—1969) начал концер­
тировать раньше волжанина. А на эстраде одновременно с Паницким
блистали такие имена — Павел Гвоздев, Юрий Казаков, Анатолий По­
летаев, Борис Тихонов, Анатолий Беляев... Однако ни одно громкое
имя не вызывало такого интереса, как имя нашего великого земляка.
Богата талантами земля русская, на многих состязаниях покоряли наши
соотечественники мировые вершины: Вячеслав Галкин, Юрий Вострелов,
Виктор Фильчёв, Владимир Грачёв, Александр Скляров, Юрий Сидоров -
победители престижных
баянных конкурсов. Иван
Яковлевич не числился в
«чемпионах мира», но мно­
гие лауреаты считали себя
его учениками, признавая:
хороших баянистов много, а
Паницкий - один. Только
его называли неповтори­
мым. Сравнить его можно,
пожалуй, лишь с пионера­
ми в своих областях, достиг­
шими совершенства: с шах­
Иван Яковлевич Паницкий с Юрием
матистом Алёхиным, бор­
Константиновичем Карташовым
цом Поддубным, лётчиком
Чкаловым, полководцем Суворовым, певицей Руслановой - их имена стали
почти нарицательными, деяния - легендарными. Ивана Яковлевича тоже
называли «легендой баяна».
Чем талант отличается от гения? Талантливый человек, будь то художник,
артист, писатель, рассказывает прежде всего о себе, и чем талантливее он,
тем зримее предстаёт перед публикой облик рассказчика. Гений же говорит о
каждом из нас; знакомясь с его творением, невольно изумляешься: да это же
про меня! Иван Яковлевич - гений. Он поведал нам о таких тайниках нашей
души, о которых мы и не догадывались.
Притом сам остался загадкой. Меня, к примеру, поражала его способность
двумя-тремя фразами обрисовывать суть явления, набрасывать портрет че­
ловека, выявлять самое сокровенное в нём. «Сижу я у раскрытого окна, делился со мной впечатлением о встрече с вдохновившей его незнакомкой прохожей, - и вижу (он так и говорил: «Вижу»), как мимо окна идёт девушка». И
далее следовало описание, как она ступает, как развевается розовый шарф на
ветру, как несёт она с собой весну и радость. Немногие зрячие писатели могли
так живописать словом, как слепой баянист Паницкий.
Общаться с ним - одно удовольствие. Суждения его казались порой
парадоксальными, и лишь с течением времени открывалась прозорливость
мудреца. Летом 1985 года, вспоминая о своих мытарствах, Иван Яковлевич
обронил фразу, которая показалась мне странной: «Я сам русский и скажу:
я не люблю нашу нацию». Тогда я списал всё на характерную особенность,
подмеченную кем-то из великих немцев: «Русские хороши уже тем, что они
скверного мнения о себе».
Сегодня же те горестные слова Паницкого воспринимаются иначе, как и
вещие строки автора «Слова о полку Игореве». Полагаю, и читатель, озна­
комившись с жизнеописанием музыканта, также поймёт, что заставило его
признаться в нелюбви к своему народу, - его, так полно и достоверно отра­
зившего в музыке гений русского народа.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ИВАНА ЯКОВЛЕВИЧА
Первого января у священника Христо-Рождественской церкви Александра
Балаковского, как всегда на праздники, выдался нелёгкий день. Накануне, в
новогодний вечер, отслужил всенощную и молебен новолетию, а в первое утро
нового, 1907 года, - литургию и молебен. Причастников было много, и молящих­
ся по случаю великого праздника - обрезания Господня - собралось больше
обыкновенного, так что от дыхания множества людей, от сотен горящих свечей в
храме стало тепло.
Отслужив молебен, батюшка, благословив с десяток прихожан, подошед­
ших к нему с просьбами и вопросами, в предвкушении праздничного обеда
хотел было направиться в трапезную, как заметил незнакомку с младенцем
на руках, робко входящую под своды храма, навстречу потоку двинувшихся из
церкви по окончании службы.
«Кто же это?» - подумал отец Александр, и тут заметил рядом с нею
Якова Ивановича Паницкова, хлеботорговца, живущего неподалёку от него
на Никольской улице. - Стало быть, Катерина разрешилась от бремени. И
кого Бог послал соседям: мальчика? девочку?
- Батюшка, благословите, - пробасил Яков, подставляя сложенные ло­
дочкой ладони - правая на левой - и склоняя голову.
Священник осенил его крестным знамением, Яков, облобызав руку пас­
тырю, поклонился;
- Батюшка, окрестите раба Божия, Екатерина Фроловна вчера ещё од­
ного наследника подарила.
Принесли купель, отец Александр указал, где должна стать крёстная мать с
ребёночком, где - восприемник, велел зажечь свечи, осенил себя крестным
знамением и - обряд крещения начался. Взяв у диакона кадильницу, подошёл
к купели и стал кадить окрест, затем, вернув диакону кадильницу, поклонился.
- Благослови, владыко! - гу­
стым басом возвестил диакон.
- Благословенно царство
Отца, и Сына, и Святаго Духа,
- отозвался негромким голо­
сом священник, - ныне и при­
сно, и во веки веков. Миром
Господу помолимся.
Под сводами опустевшего
храма зазвучали молитвы,
отец Александр, а вместе с
ним и все присутствующие
молились истово, как и подо­
бает в торжественности таин­
Христо-Рождественская церковь
ства крещения:
села Балакова
- Явися, Господи, на воде сей, и даждь претворитеся в ней крещаемому
убо ветхаго человека, тлеемаго по похотем прелести, облещися же в новаго, обновляемаго по образу создавшего его, да быв сраслен
подобию смерти твоея крещением, общник и воскресения будет: и сохранив
дар святаго твоего духа, и возрастив залог благости, приимет почесть горняго
звания, и сопричтётся перворождёнными написанным на небеси, в тебе
Бозе и Господе нашем Иисусе Христе.
- Мир всем! - возгласил отец Александр. - Главы ваша Господеви приклоните.
Молящиеся склонили долу лица, а священник трижды вдунул в купель елея
из склянки, взятой из рук диакона, и, вернув ему елей, вновь провозгласил:
- Господу помолимся!
И еще долго читал молитвы, пока не пришло время ему, под пение Алилуйя, сотворив трижды кресты елеем на воде, взять на руки младенца, воз­
вестив: «Благословен Бог, просвещаяй и исцеляяй всякаго человека гряду­
щего в мир, ныне и присно, и во веки веков», и затем, вземля елея двумя
перстами, сотворить крест на челе младенца, на груди, на плечах, глаголя:
- Помазуется раб Божий Иоанн, елеем радования, во имя Отца, и Сына,
и Святаго Духа, аминь.
Младенец, почувствовав холод, залился криком. Священник, не особо обра­
щая внимания на пронзительный плач, правой рукой держа ребёнка лицом на
восток, левой принялся обливать его водой из купели, вдохновенно возглашая:
- Крещается раб Божий Иоанн, во имя Отца, аминь (плеснув на голову
водой), и Сына, аминь (ещё раз окропив водой), и Святаго Духа, аминь (тре­
тий и последний раз омыв крещаемого).
Передав ребёнка крёстной матери, отец Александр запел псалом: «Блажени, ихже оставишася беззакония и их же прикрышася греси». Собравшиеся
у купели подхватили пение: «Блажен муж, емуже не вменит Господь греха...»
Обряд крещения шёл долго, священник читал все положенные по чину
молитвы, затем крёстный отец на вопросы батюшки, обращённые к мла­
денцу, отвечал за крещаемого, что он отрицается духа лукаваго; потом отец
Александр постригал волосики с головки младенца, мазал его святым ми­
ром, творя крест на челе, на очесах, ноздрях, устах крещаемого, ушах, на
фуди, на руках и ногах, приговаривая: «Печать дара Духа Святаго, аминь».
Наконец, обряд подошёл к завершению, собравшиеся стали молиться «о
богохранимой стране нашей», о «властях и воинстве ея», о милости, жизни,
мире, здравии, спасении и оставлении грехов раба Божия Филарета (крёст­
ного отца крещаемого) и - «ещё молимся о новопросвещённом рабе Божь­
ем Иоанне, о еже сохранену быти ему в вере чистаго исповедания, во всяком
благочестии же и исполнении заповедей Христовых, во вся дни живота его».
- Благодарствуйте, батюшка, - поклонился отцу Александру Яков Ивано­
вич, отец новокрещёного. - Пожалуйте с нами отобедать по случаю празд­
ника, чем Бог послал.
- Спаси Христос, Яков Иванович, - ответствовал священник,- только
меня ждут матушка и гости, не обессудьте. Поздравьте от меня и матушки
00 еже отложити
моей Екатерину Фроловну, пусть мла
день растёт крепеньким и здоровым
- и батюшка стал благословлять под
ходивших к нему поочерёдно воспри
емников и всех, кто пришёл разде
лить радость с семьёй Паницковых.
А в метрической книге, данной из
Самарской духовной консистории в
Христо-Рождественскую церковь села
Балакова Николаевского уезда для
записи родившихся, браком сочетав­
шихся и умерших на 1907 год, в части
первой «О родившихся» появилась
первая в новом году запись. В графе
«месяц и день рождения» - «31 декабря», в графе «месяц и день креще­
ния» - «1 января», в графе «имена ро­
дившихся» - «1оанн», в разделе «зва­
ние, имя, отчество и фамилия родите­
лей и какого вероисповедания» - «Ни­
колаевского уезда села Малого ПереСемья Паницковых. Балаково,
до 1906 года. Слева направо: дочь
копного крестьянин Яков Иванович
Клавдия, Яков Иванович, Екатерина
Паницков и законная его жена Екате­
Фроловна, кто-то из сыновей рина Флоровна*, оба православные»,
Дмитрий, Василий или Тимофей
в прографке «звание, имя, отчество и
фамилия восприемников» - «Вольский мещанин Филарет Моисеевич Повозников и Нижегородской губернии Лукояновского уезда села Пели крестьянс­
кая жена Наталия Павловна Дружкова». Графа «Кто совершал таинство кре­
щения» гласила: «Священник Александр Балаковский с причтом».
Из церкви шли гурьбой по утоптанному за утро выпавшему накануне снегу впереди с младенцем, завёрнутым в ватное одеяльце, Наталия Павловна Друж­
кова, подруга, а теперь и кума Екатерины Фроловны, обок с ней Стеша, жена
Филарета Моисеевича с десятилетней дочерью, тоже Стешей, рядом шла Клав­
дия, Стешина ровесница, старшая дочь Якова Ивановича и Екатерины Фролов­
ны, братья новокрещённого младенца Василий и Дмитрий, ещё дошколята. За­
мыкали шествие отцы только что наречённого Иоанна - природный и крёстный.
Прошли по Топоринской улице, вступив на Старую базарную площадь. По
площади катались разряженные тройки, с красными лентами в гривах лоша­
дей; на санях - куча мала; молодёжь отводила душу в быстрой езде, справляя
Святки: шёл восьмой день Рождества. На углу улиц Вознесенской и Никольс­
кой их обогнала ватага подростков в харях, облачённых в вывороченные наи­
знанку тулупы; смех и взвизгивания девчат летели впереди озорников. «Пускай
* В метрической книге значится «Флоровна», хотя семейное предание сохрани­
ло иное звучание отчества мамы Паницкого - Фроловна
повеселятся, пока длится беззаботное детство».-умиротворённо подумал Яков
Иванович. На душе у него стало покойно: идя в церковь, он загадал: если ба­
тюшка свершит обряд по полному чину, то малышу будут уготованы долгие дни.
Ваня - двенадцатый ребёнок в семье, однако выжили только четверо: Клав­
дия, Дмитрий, Василий и Тимофей, остальные умирали в младенчестве (потом
ещё родятся Анфиса и Александр). Крестили новорождённых сразу же, на другой-третий день жизни, опасаясь, как бы не преставились они некрещёными.
Если полагали, что младенец не жилец, крестили вкратце, «страха ради смер­
тного». Сегодня батюшка окрестил Ванюшку по полному чину.
Сорокадвухлетний Яков Иванович уже четверть века жил в Балаково, боль­
шом торговом селе на степном берегу Волга. Скоро ему, как говорится, с ярмар­
ки ехать, а у него всё ещё не сбылась давнишняя мечта - обзавестись собствен­
ным домом. Хотя и не без крыши над головой, снимает добротный дом, однако
же - не свой угол. Впрочем, и Бога гневить нечего: дети сьггы, обуты-одеты,
знавал он времена и похуже, надеется, его сыновей минует чаша сия - жить в
людях, мыкаться бесприкаянно, как довелось ему самому в молодости.
Родился Яков вскоре после освобождения крестьян, родители его, землепаш­
цы села Малое Перекопное, помещичьи люди, он же неволи не знал. Только что
проку в свободе, если... Шести лет от роду отдала его матушка в люди - в соседнее
мордовское село Студенцы. Пас скотину, батрачил - почти десять лет. Решил по­
пытать счастья в Балаково. К тому времени осилил два класса школы, выучился
читать и писать, надеялся, что устроится к какому-нибудь купцу в приказчики - всё
не хвосты коровам крутить. Но таких, как он, собирало Балаково не одну сотню.
Поначалу разгружал баржи на пристанях, потом жил у мукомола на мельнице.
Работящего паренька, толкового, смышлёного, к тому же физически крепкого и
расторопного приметил один балаковский помещик, предложил ему попробо­
вать себя в новом деле - стать, как тогда говорили, ссыпщиком: закупать в окрес­
тных сёлах у крестьян зерно и свозить его в хозяйские амбары. Дождётся своего
часа урожай - обогатится помещик, не в накладе останется и ссыпщик.
Что ж, попытка - не пытка. Человек общительный, Яков быстро нашёл
общий язык с хлеборобами, в каждом селе появились у него друзья, и не
только среди земледельцев. Вот и с Филаретом Моисеевичем, промышляв­
шим пошивом и продажей картузов, познакомился в одну из поездок в Воль­
ский уезд соседней Саратовской губернии. А ныне и породнился: кумовство
почиталось не меньше, а, пожалуй, и больше кровного родства.
За думами не заметил, как подошли к дому. На крыльце обмахнули полын­
ным веником валенки, вошли в сенцы, где на лавке стояли вёдра с водой, хранил­
ся всякий домашний скарб, ненужный каждодневно в обиходе: кадушки, ларь с
мукой и прочая, и прочая, и прочая. Распахнули дверь в хату, пока вся компания
протискивалась в прихожую, белые клубы колючего мороза поползли по хате,
силясь пробраться в горницу, но изнемогали и таяли посреди прихожей.
- Закрывайте, закрывайте быстрее, ребят застудите, - встретила гостей вор­
чаньем Татьяна Кондратьевна, мать главы семейства, приехавшая из Малого
Перекопного (вотчины Паницковых: всё село - четыре двора, и все - Паницко-
вы - шутили сельчане) на рож­
дественские праздники проведать сына со снохой и по­
павшая на крестины. А ребя­
тишки, мал мала меньше, об­
ступили Наталию Павловну:
-Тётенька, покажите ма­
лыша! А как его назвали?
- Ваняткой его окрестили,
- сказал Яков Иванович, сни­
мая овчинную шапку и осеняя
себя крестным знамением пе­
ред иконами в красном углу. Яков Иванович Паницков с сыном
Катерина, принимай Ванечку,
Василием. 5 июля 1930 года
его покормить надо!
Екатерина Фроловна бережно взяла младенца, проснувшегося от того,
что его потревожили, разворачивая одеяло, и пошла в спаленку, на ходу
расстёгивая кофточку, чтобы достать единственное лакомство новорождён­
ного - материнскую грудь. Ребятишки поспешили за ней - посмотреть, как
малыш станет сосать, смешно причмокивая губами.
А Татьяна Кондратьевна с Наталией Павловной захлопотали у плиты
жарко натопленной русской печи, стоявшей посреди избы и разделявшей
жилище на две половины: прихожую и горницу. В чугунках на плите что-то
варилось и парилось, из духовки доносился мясной запах - там запекался
поросёнок, непременное угощение в Васильев вечер. По пословице «Свин­
ку да боровка для Васильева вечерка». Обычай отведывать «кесарийско­
го» поросёнка (названного так потому, что 1 января отмечали память Васи­
лия Кесарийского) свято соблюдался крестьянами, так же, как и обряд по­
сыпания житом хозяина дома с пожеланиями дому достатка в Новом году.
Пока кумовья - Яков Иванович и Филарет Моисеевич - грелись в горнице у
печи, женщины накрыли на стол, и вскоре честная компания, отведав наливоч­
ки и закусив разносолами, щедро выставленными хозяйкой на стол (недаром
Васильев день величают ещё щедрым вечером), принялась петь песни под
заливистый голос гармоники. Яков Иванович, как человек солидный, торговый,
считал музыкальные упражнения баловством, но на праздник, да если ещё кто
и в гости зайдёт - не мог удержаться, чтобы не вспомнить молодость, когда он
сватался к соседской девушке, красавице Катеньке Сухановой. Она-то и полю­
била его за чистый голос, за весёлый нрав и - за гармонику, под которую её
товарки, лихо отплясывая, выкрикивали задорные и задиристые частушки. И
сама Катерина любила петь, и сейчас, разнежившись в компании хороших
друзей, затянула их любимую с Яковом песню: «Вы не вейтесь, русы кудри». Ей
подтянула и Татьяна Кондратьевна, вспомнив своего Ивана, его игру на скрип­
ке в барском саду: у барина был оркестр, коим он услаждал слух своих гостей.
Заговорили о музыке, об инструментах, о пении, предполагая: и ново­
рождённому Ванечке быть музыкантом, раз отец и дед - музыканты. Яков
Иванович не стал возражать, похвала его талантам показалась лестной.
Словно чувствуя, что заговорили о нём, подал голос и виновник торже­
ства: он качался в люльке, подвешенной к большому железному крюку, ввин­
ченному в потолок. Над люлькой склонились Клавдия и Стеша, потихоньку
убаюкивая братца.
На писк ребёнка отозвались мать и бабушка. Перепеленали, успокоили.
- Ну вот, и окрестили, и слава Богу, - словно отвечая сама себе, произ­
несла Татьяна Кондратьевна. - Теперь у Ванечки есть ангел-хранитель.
- А он какой? - спросила Клавдия.
- Добрый. Как только окрестят робёночка, Господь к нему приставляет
ангела-хранителя, чтоб оберегал от болезней, от дурных поступков, чтоб
направлял его на путь истинный.
- Где же он, ангел? - удивилась внучка. - Почему же я не вижу его?
- Его и не видно, он бесплотный дух, как воздух. Только чистые сердцем
младенцы , ещё негрешившие, могут видеть его. Вот Ванечка видит ангела,
вишь, улыбается, пострел, это он с ангелом играет. Ишь, смотрит своими
ясными глазками, улыбается! - ворковала бабушка, покачивая люльку.
Допоздна засиделись гости, празднуя Васильев вечер и крестины ново­
го жителя Балакова - Ванечки Паницкова.
ЗВУКИ И ЗАПАХИ
Село Балаково в 1907 году насчитывало 22 тысячи жителей. Пшенич­
ную столицу украшали 18 мельниц (9 ветряных, 6 нефтедвигательных, 2 во­
дяные и паровая). Муку с пристаней везли вниз и вверх по Волге. Хлебные
пристани соседствовали с пассажирскими (обществ «Америка», «Самолёт»,
«Дружина» и других) и с лесными, «на гриве» возвышались лесопилки, а на
берегу Балаковки - хлебные амбары, число которых превышало сотню.
Разные концы села прозывались «Сиротской слободкой», «Линёво», «Лягушовкой», «Хивой», «Студенцами», «Новичками», «БодровХлебные склады на берегу
реки Балаковки
кой», там обитала беднота грузчики, ломовые извозчики,
рабочие заводов. В центре вы­
делялись широкими оконными
проёмами особняки милли­
онеров - Мальцевых, Смирно­
вых, Беляковых, Заложных.
Здесь же располагались по­
чтово-телеграфная контора,
номера для проезжающих,
земская больница, биржевая
комиссия, арестантский дом,
коммерческий и купеческий клубы (последний - на Никольской улице, непода­
лёку от квартирования Паницковых). В Народном доме, организованном благо­
творительным обществом народной трезвости, имелась одна на всё село биб­
лиотека с пятьюстами книгами. Самые красивые здания в селе - храмы: пять
православных, четыре раскольничьих и одна лютеранская кирха. Особенно впе­
чатлял вид села с Волги: золото куполов, ветряные мельницы, силуэты приста­
ней и амбаров... Только увидеть всё это новорождённому Ване Паницкову не
довелось...
У младенца воспалились глазки. Екатерина Фроловна заваривала тра­
вы, промывала сыну глаза, краснота вроде бы отступила, но потом болезнь
проявилась с ещё большей силой, веки начали распухать. Ребёнок плохо
спал, капризничал, постоянно пытался чесать личико.
Понесли Ванечку в земскую больницу. Фельдшерица, осмотрев кроху Ване не исполнилось и двух недель, - заявила: горю можно помочь. Попро­
сила крепко держать головку малыша, и, набрав в пипетку раствор ляписа,
капнула в левый глаз. Больной истошно завопил, затрясся весь.
- Ну-ну, милый, потерпи, потерпи! - запричитала фельдшерица, и, сно­
ва наполнив лекарством пипетку, проделала ту же операцию с правым гла­
зом. Ребёнок завопил еще громче, прямо-таки зашёлся в крике.
- Да что ты орёшь? - изумилась лекарка, сконфузившись. - Не должно
быть так больно! Это он у вас натерпелся с болезнью, мамаша, - обрати­
лась к Екатерине Фроловне и строгим голосом вопросила: - Что ж вы рань­
ше к нам не пришли?
- Думали, травами вылечим, - смутилась та, прижимая к себе неутихав­
шего малыша. - LU-ш -ш , - стала покачивать ребенка, а он всё вскрикивал,
вселяя подспудную тревогу: что-то здесь не так.
Предчувствия оказались ненапрасными: воспаление глаз мало-пома­
лу прошло, только Яков Иванович и Екатерина Фроловна, к ужасу, обнару­
жили: Ванечка ослеп.
Потом из уст в уста передавалось предание, как в больнице сожгли мла­
денцу глаза, закапав сильный раствор ляписа. Не уберёг ангел-хранитель
Ванечку, не толкнул под руку фельдшерицу... Знали бы родители Вани, что
ляпис - нитрат серебра - с латыни переводится как «адский камень». Тот
«камень» и обрёк их сына на вечную тьму. Только и видел он белый свет
всего-ничего, не запомнил даже лица матери.
Хотя лечение в больнице оставило таинственным образом неизгладимый след
в мрачных глубинах памяти. Ване шёл уже шестой год, он сидел на крыльце, играл
на гармонике; ещё не слыша шагов, почувствовал страх, страх всё нарастал, спив­
шись с ударами мерных шагов: тук-тук, тук-тук. Не в силах шевельнуться от ужаса,
мальчик выронил на землю гармонику, услышав голос, причинивший ему боль:
- Что же ты, Ваня, бросил гармошку? Сыграй мне что-нибудь.
Он хотел кинуться прочь, но не мог. Долго сидел так, пока не почувство­
вал нежного прикосновения ласковых маминых ладоней, тронувших лёгкий
пух его русых волос:
- Что с тобой, дитятко? Кто напугал тебя?
- Мама, я боюсь, прогони её! - он смотрел незряче вслед удалявшейся
женщине.
- Это же наша фельдшерица. Не бойся её, малыш, не бойся...*
Звуки и запахи, - вот всё, что осталось малышу для знакомства с миром,
да ещё жизнь на ощупь. Когда мальчик понял, что обделён судьбой, то не
смирился, попытался устроиться среди людей, будто он такой же, как все.
Правда, это плохо ему удавалось.
Братья столярничали в сарае, мастерили.скворечник - и Ваня вертелся
возле верстака, вдыхая аромат сосновых стружек.
- Давай, Ваня, я тебе кораблик вырежу, - предложил Митя.
- Я сам хочу! - заупрямился малыш. И когда Тимошка с Митей полезли на
дерево, вешать скворечник, он взял в руки инструмент. Тёплая и сухая сосно­
вая дощечка легко поддавалась стальной настырности ножа и неуёмной
фантазии малолетнего мастерового; стружки, сладко пахнущие сосновым
бором, насквозь прогретым летним зноем, со звоном разлетались из-под
руки. И надо же - когда для его парохода «Бородино» (он был влюблён в его
чудесный гудок) оставалось лишь выстругать и прикрепить капитанскую рубку
- нож соскользнул с дощечки и полоснул по пальцам пронзительной болью...
Жили Паницковы неподалёку от Волги, Ваня любил сидеть на прогретых
палящим солнцем камешках у прохладной воды, слушая, как волны с шелес­
том шевелят прибрежную гальку, хлюпают о песок. Братья ловили рыбу, а он
прислушивался к дыханию реки, казавшейся ему живою. Он воображал, как по
Волге идут пароходы, время от времени оглашая водную гладь напевами гуд­
ков, заставляя его думать, что, наверное, пароходы строили музыканты. Маль­
чик представлял, что с палубы смотрят на берег люди, над водой зависают
чайки, высматривая рыбёшку, кричат пронзительно. Ему хотелось тоже заб­
раться на пароход и плыть, плыть, плыть далеко-далеко, туда, где живёт цари­
ца Волги. Иногда ему казалось, что речная владычица проезжает на своей
лодочке по взлохмаченной ветром воде, за кормой завиваются серебряной
лентой следы от вёсел. Царица стоит и манит его к себе: «Ваня, иди ко мне!»
Он рассказывал братьям свои фантазии, а те смеялись. «Никакой царицы
Волги нет, - сердился Василий, - как и русалок, и леших, водяных - всё это
враки». Ване становилось обидно, что ему не верят, он же видел царицу Волги!
Отец часто уезжал из дома по своим торговым делам, возвращался сажал Ванятку на колени, вспоминал, куда ездил, кого встретил, совал в рот
мальцу сладкий леденец. От тятеньки веяло степью, просторами, жаркими
* Валерий Васильевич Бакуткин, саратовский врач-офгальмолог, доктор меди­
цинских наук, полагает: раствор ляписа, даже весьма сильный, не мог привести к
столь катастрофическим последствиям. Вероятно, говорит он, к слепоте привела
какая-то болезнь глаз. Иван Яковлевич и его родные считали: виной трагедии стал
всё же ляпис. Как бы там ни было, а неумелое врачевание предопределило судьбу
музыканта. Сегодня, уверен В. В. Бакуткин, с той болезнью справились бы, и даже,
доживи Паницкий до наших дней, вернули бы ему зрение... Увы!
травами, зимой - снежными ветрами, морозной свежестью. Поэт Алексей
Прасолов подметил особенности восприятия малышом родителей:
Итак, с рождения вошло - / / Мир в ощущениях расколот: / / От тела
матери - тепло, / / От рук отца - бездомный холод.
Однажды отец, разбирая хлам в чулане, нашёл пастушескую дудку - утеху
своей юности. Показал Ване, в каком отверстии какой звук живёт, как нужно дуть.
Ване по душе пришлась новая забава, хотя и не вдруг далась ему наука дударя.
Как-то раз Яков Иванович, вернувшись из очередной поездки, объявил:
завтра же уезжает снова и берёт с собой Ваню. Поедут на пароходе вниз по
Волге. Надо ли говорить о восторге малыша, никогда не катавшемся даже
на лодке - его не брали: неровён час, бултыхнется за борт...
Ехали не развлечения ради. Проезжая по делам через заволжское
село Ровное (в восьмидесяти верстах от Саратова), он узнал, что там гос­
тит профессор-глазник. Поведав ему о слепом сыне, получил согласие:
привозите, посмотрю.
Однако ничего утешительного не мог сказать отцу.
- Но он же видит свет! - с надеждой в голосе подсказал огорчённый
Яков Иванович.
- Ну и что? - ответил профессор. - Вы закройте глаза и вы увидите свет.
- Что же мне предпринять с ним, какие меры? - Яков Иванович так
надеялся на помощь, а тут...
Медицинское светило, то ли пожалев посуровевшего отца маленького
пациента, то ли искренне веря в свои слова, принялось успокаивать госпо­
дина, преодолевшего столько вёрст, как выяснилось, понапрасну:
- А ничего предпринимать не надо. В данном случае мы бессильны.
Но у вашего сына абсолютный слух, из него получится прекрасный музы­
кант. Взгляните: его уши похожи на уши композитора Моцарта, - доктор кос­
нулся пальцами ушей мальчика, словно пытаясь убедить и себя, и своего
собеседника в истинности сказанного. - Как вернётесь домой - купите ему
маленькую обыкновенную невскую гармонику, даже на ярмарке купите. И
пусть он сам занимается, ни к кому не обращайтесь, он у вас будет сам
музыкант, самоучка - талантливый, способный мальчик ваш сын.
- Нет пророка в своём Отечестве! Яков Иванович вспомнил: Ваня, ещё не
умея толком ходить, подползал к забору и прислушивался к долетавшим из со­
седнего дома звукам марша «Кисонька» - в соседях жили братья Боковы, один
- баритонист местного духового оркестра, другой - скрипач, студент музыкально­
го училища в Саратове. Боковы, заметив необычного ценителя их таланта, обра­
щали внимание Якова Ивановича, мол, малыш-то тянется к музыке неспроста,
быть ему музыкантом, но тем словам отец не придавал значения.
К мнению же профессора отнёсся с почтением: купил Ване семиклавишную
невскую гармонику. Мальчик взял новую игрушку, нажал на клавишу, растянул мех.
Раздался резкий и долгий звук. Прислушиваясь к затухающему звуку, нажал на
другую кнопочку - услышал другой, более грубый. Так, наощупь, перезнакомился
со всеми кнопками, а вскоре и подружился. Яков Иванович, не внемля совету
профессора, не пустил дело на самотёк, стал сам учить сына. Правда, не доку­
чал: если Ваня терял интерес к занятиям - отпускал его к ребятам.
За крыльцом встречалось столько интересного! Митя подарил майского
жука в коробочке. Ваня прислушивался к шкрябанию попавшего в темницу
жука. Приоткрыв коробок, мальчик дотрагивался пальчиком до скользкой
спинки пленника, отдёргивал руку в испуге, когда тот начинал сердито гудеть.
Нравилось Ване, как и всякому мальчишке, потчевать коней душистым
сеном и овсом: Чалый мягкими губами брал угощение, обдавая ладошку
горячим дыханием из ноздрей.
Сестра Клава возилась с Ваняткой, не прогоняла, когда он увязывался
за ней к Арсентию Ивановичу, брату отца, жившему на другом конце большо­
го села. Дядя Арсентий - тележный мастер, колёсник. В его дворе терпко
пахло дёготьком, а от самого дяди Арсентия -табаком - он курить не курил,
но любил нюхать душистую пыль, оглушительно чихая.
Тимошка со своими приятелями, отправляясь в степь за сусликами, зах­
ватывали и маленького Ванятку. В степи пахло ветром и травами: весной сочными, летом - поджаренными солнцепёком. Ваня приставал к ребя­
там: «А это какая трава? А это?» Те объясняли терпеливо: это - полынь, она
горькая, а та - подорожник, если поранишь ногу или палец порежешь, надо
прикладывать к ранке подорожник, быстро заживёт.
В прибрежном лесочке в мае жили удивительные ландыши, их аромат
кружил голову.
Самой чудной травой Ване показалась трава с крупными и странными
листьями: с одной стороны листик мягкий и тёплый, с другой - шершавый и
холодный. «Что это за трава?» - спросил он у Тимошки и услышал: «М ать-имачеха. Мягкая сторона листа - мать, а холодная и колючая - мачеха».
И только озорной, подвижный Василий чурался слепого брата. Случится
им вместе идти - старается отодвинуться в сторонку, будто и не с ним шага­
ет. Тем не менее именно Василию предстояло изменить устоявшееся было
течение жизни Вани Паницкова.
МОЦАРТ С НИКОЛЬСКОЙ УЛИЦЫ
Василий учился в церковноприходской школе при Единоверческой цер­
кви. Располагалась она на пересечении улиц Никольской и Новоузенской
(ныне - Советской и Лёнина). Как-то на уроке чтения, когда ему наскучило
сидеть смирно, он стал вертеться, задирать соседа по парте. Учительница
Екатерина Александровна, устав одёргивать беспокойного ученика, подо­
шла и больно ткнула костяшками пальцев в буйную головушку озорника: «Да
угомонишься ты наконец?!»
Вася, подскочив от боли и от обиды, - класс засмеялся над ним (за­
носчивого парнишку товарищи недолюбливали), - не долго думая, схва­
тил галошу, валявшуюся подле парты, и - ударил по спине удалявшуюся
от него учительницу.
За неслыханную дерзость
Василия, как он похвалялся
на улице приятелям, «попёр,
ли из школы». Но мальчишка
рано радовался: Яков Иванович пристроил неугомонного
сына в кладбищенскую школу
- так называли церковнопри­
ходскую школу при ИоанноБогословской церкви, распо­
ложенной близ кладбища;
храм возвышался на углу улиц
иоанно-ьогословская церковь
Петербургской (ныне Оксела Балакова
тябрьской) и Вольской (Детс­
кий парк). Там он, слава Богу,
попал в хорошие руки - регент церковного хора Николай Алексеевич Жимский и преподаватель пения Аркадий Иванович Майоров, обнаружив у нович­
ка прекрасный дискант, увлекли его пением, сделав солистом в хоре.
Майорову Василий пришёлся по душе своим открытым, хотя и несколько
грубоватым нравом, и он стал опекать паренька, подготовил его к поступле­
нию в сельскохозяйственное училище в селе Ивановка. Впоследствии, окон­
чив это учебное заведение, Василий работал агрономом по садоводству.
Вот им-то, своим наставникам, Василий и рассказал о слепом брате.
Учителя захотели увидеть необычного музыканта.
Василий сначала привёл Ваню домой к Жимским. Николай Алексеевич и
его супруга угощали малыша конфетами, а тот смущался и всё твердил: «Спаси­
бо, я сыт». Когда же попросили его сыграть на гармонике - вздохнул свобод­
ней: играть - дело привычное. Слушатели одобрили его игру, разговаривали с
ним, как со взрослым. У супруги Жимского голос нежный, мелодичный, и пах­
нет от неё цветами. Ваня не
знал, что такое духи, и подуЖенская учительская школа
мал: «Наверное, она бывает
города Балакова
среди цветов». Потом Нико­
лай Алексеевич сказал: «Те­
перь я сыграю». Ваня полагал,
что услышит звуки гармони, но
из угла комнаты неожиданно
полились иные - густые и пе­
вучие, вибрирующие и пронзи­
тельные, звонкие, словно ка­
пель. Так Ваня впервые по­
знакомился с фортепиано.
Николай Алексеевич Жимский в своё время получил как
музыкальное, так и духовное образова­
ние, сочинял духовную музыку, расклады­
вал на голоса. И сын его, Иван, пошёл по
отцовской стезе: священник в сёлах Вер­
хняя и Нижняя Чернавка духовно окормлял паству. Сын и внук Ивана станут му­
зыкантами, будут жить в Саратове, их
пути пересекутся с путями-дорогами Паницкого в 1940 - 1 950-х годах: Александр
Иванович будет выступать вместе с Паницким на сцене клуба трудовых резер­
вов, а Юрий Александрович - учиться у
Ивана Яковлевича в республиканской
детской школе.
Через какое-то время Василий с
Ваней навестили Майоровых. И опять
Ваня очаровался запахом духов, лас­
ковым голосом приветливой хозяйки.
Аркадий же Иванович прямо-таки влю­
бился в малолетнего виртуоза, на
простой гармонике выдававшего та­
Ваня Паницков. 1911 год
кие коленца, что просто диву дава­
лись слушатели. И Майоров покорил
сердце малыша, особенно после того, как прокатил его на велосипеде.
Частенько Ваня заходил к Майоровым, чтобы не столько поиграть на
гармонике, сколько из-за желания ещё и ещё раз проехаться на велоси­
педе по улочкам села.
С легкой руки Майорова началась долгая артистическая стезя Паницкова. Тогда ещё Паницкова. Сценический псевдоним придумал ему чуть позже
Николай Алексеевич Жимский, когда Ваня уже выступал на публике, в ресто­
ранах и в Народном доме, в городском саду и на вечеринках у богатых людей.
- Что это ещё за Паницкофф, - утрировал окончание Ваниной фамилии
поляк Жимский. - Надо, чтоб тон шёл вверх: «Паниц-кий! Выступает гармо­
нист Паниц-кий!» - на польский манер переиначил фамилию юного музы­
канта его первый импрессарио.
А первый концерт Ваня дал будущим учительницам словесности - воспи­
танницам двухгодичной женской школы, куда привёл его Майоров. Случился
тот концерт в 1911 году. Вундеркинд переиграл весь свой довольно-таки об­
ширный репертуар, очаровав барышень, сам попав под обаяние юных школь­
ниц, затискавших и зацеловавших малыша, закормивших его пирожными,
конфетами и прочими сладостями, но больше всех гастрономических изыс­
ков ему понравилась пища иная - на празднике в училище он услышал в
исполнении хора великолепные мелодии - арии из опер Глинки «Жизнь за
царя», Верстовского «Аскольдова могила», романсы Рубинштейна.
С того памятного вечера он стал своим в училище, перезнакомился со
всеми учительницами, поочерёдно влюбляясь то в одну, то в другую («По
натуре я - восторженный, - говорил Иван Яковлевич. - Если понравится
что, звучит во мне, пока не надоест»). Для него, незрячего, голос значил всё:
в его тембре, в высоте, в интонациях улавливал скрытое за семью печатями
самое сокровенное, безошибочно определяя, добрый ли человек, привет­
ливый или же равнодушный, чёрствый. Лишённый одного из пяти чувств, он
обладал необычайно развитым шестым - интуицией.
Учительницы восхищались абсолютным музыкальным слухом мальчи­
ка: Александра Дмитриевна, скрипачка, рассказав Ване о нотах, извлекла
из камертона ноту «ля», а он услышал обертоны - «ми», «соль», «си»!
Нот Ваня не знал, подбирал мелодии по слуху, пытался на гармонике
повторить то, что слышал в училище - марши, вальсы, полонез Огинского. И
ещё - сам сочинял вальсы и польки, называл их именами учительниц - вальс
«Анна Тимофеевна», танец «Наталия Васильевна», полька «Зинаида Пет­
ровна» - и дарил их своим «симпатиям». Однажды его спросили, чьи это
вальсы, он привёл своих слушательниц в восторг, ответив: «Я сам их сочи­
няю». - «Да ты просто Моцарт! Надо же, такая крохотулька, а уже сам пишет!»
Слух о талантливом слепом музыканте, весьма нежного возраста, вышел
за стены училища, в Балаково (только что получившем статус города) появи­
лись афиши, извещавшие, что состоятся выступления малолетнего виртуозагармониста Вани Паницкова. Один за другим прошли два его концерта: в кино­
театре «Триумф» и в Народном доме. Ваня со своим аккомпаниатором, Алек­
сандром Ивановичем Мироновым, исполнили протяжные и весёлые песни,
вальсы, польки, танцы и тд., блеснув не только разнообразием, но и техникой
исполнения. (Много лет спустя в автобиографии Иван Яковлевич уточнил ре­
пертуар того концерта: вальс Вальдтефеля «Эсстудиантина», мазурка Веняво
кого, русские народные песни «Ноченька», «Во саду ли, в огороде», «Выйду ль
я на реченьку», «По улице мостовой» и другие). Надо ли говорить об успехе?
Умиляла сама картина на сцене: гармонист, не достающий со стула ногами до
пола, а так играет! Аплодисменты, сладости, подарки, восторги... Среди подар­
ков - и то, что заставило ёкнуть сердечко: настоящая скрипка! Её подарил
балаковский мукомол Александр Александрович Шмидт, владелец и единствен­
ного в Балаково музыкального магазина.
Ваня уже слышал скрипичную игру, когда вместе с отцом заходил в трак­
тир. Там Август Иванович Луйгенберг, из немцев Поволжья, обворожил малы­
ша щемящими, тоскующими мелодиями. Поначалу Ваня подумал: это девуш­
ка поёт, но отец объяснил: это - скрипка. И вот теперь у него будет своя!
Он шёл домой, бережно обняв подарок, только радость не пережила и
вечера. Отец отобрал скрипку: «Ты ещё маленький, сломаешь, пусть Василий
учится играть на ней». И как ни упрашивал его Ваня, как ни уговаривал, дес­
кать, не сломает, будет аккуратно её держать - отец остался непреклонен.
Запретный плод сладок. Улучив момент, когда, дома не оказалось нико­
го, Ваня прокрался к скрипке и решил попробовать поиграть. Зажав смычок
кулаком, провёл по струнам - скрипка отозвалась хриплым, неприятным
голосом: «Не тронь меня!» Малыш озадаченно остановился: почему же она
не хочет ему петь так, как пела Августу Ивановичу? Тот же сердитый ответ.
«Наверное, потому, что я маленький, - догадался Ваня и стал упрашивать
недотрогу: «Ну и что же, если я маленький, я же люблю музыку, ну спой мне,
как ты пела Августу Ивановичу». Прислушался - девушка, живущая в скрип­
ке, молчала, обидевшись на Ваню. Тогда он перевернул скрипку вниз стру­
нами и потряс её: не выпадет ли оттуда строптивая девушка? Встряхнул
сильнее - скрипка выскользнула из рук и упала на пол. Он поднял её и
обнаружил: две струны лопнули...
Когда вернулся отец, дрожащему от страха Ване пришлось держать от­
вет. «Папа, я хотел послушать девушку, которая поёт в скрипке». Посмеяв­
шись, отец объяснил: никакой девушки там нет, просто надо быть таким
музыкантом, как Август Иванович.
Луйгенберг - часовых дел мастер. Для души играл иногда, подрабатывал
и в трактире. Там и познакомился с Ваней. Мальчик стал бывать у него дома,
старого и малого сближала «святая к музыке любовь».
Признание необыкновенных способностей мальчика означало не только
сладость славы, но и начало... каторжного труда. Хозяева трактиров и ресто­
ранов, смекнув, что Ваня - лучшая реклама, наперебой приглашали его к
себе. Яков Иванович не прочь был пристроить Ваню к делу: и сын будет занят,
и лишний рубль не помешает. Выбрал самое лучшее питейное заведение, в
котором как раз тешили публику и Август Иванович, и слабовидящий гармо­
нист-виртуоз Фёдор Егорович Хаяров (на сцене он выступал в тёмных очках).
Хаярову суждено было стать первым серьёзным учителем Паницкого.
Сохранилась фотография, датированная 1911 годом: четырёхлетний
Ваня Паницков, в центре - Фёдор Егорович Хаяров и справа от него - подро­
сток Дмитрий Паницков. Комментируя снимок, Иван Яковлевич вспоминал:
«Когда я изучил хромати­
Трио гармонистов: Ваня Паницков,
ческую гармонику, брат в то
Ф.Е. Хаяров, Дмитрий Паницков
время ещё изучал аккомпанементную гармонику, ему
отец приобрёл специально,
потому что на хроматической
маленькой гармонике играть
можно было только с акком­
панементом, самостоятель­
но на ней играть было
нельзя, нотную грамоту Дмит­
рий освоил у скрипача Феллера, потом учился у Алек­
сандра Ивановича Мироно­
ва. Научился брать не двух-,
а трёхзвучные аккорды на
правой клавиатуре. А настоящим аккомпаниатором помог ему стать Хаяров
Составилось трио: Хаяров, Дмитрий и я. Обычно я основную партию отдавал
Хаярову, а сам старался делать оркестровые украшения, по возможности
Играли мы с братом на маленьких гармониках, на хроматических. Ну, брат
мой был аккомпаниатором, а я старался обогатить русские народные песни
и вальсы, старался украсить оркестровыми партиями, по возможности, второго музыканта, который играл основную партию в произведениях».
В трактире играли с полудня до полуночи. Иногда на импровизированную
сцену прямо посреди вальса или польки вбегал кто-нибудь из обслуги и с
криком: «Акцизный идёт!» брал за плечи Ваню и уводил его куда-нибудь в
подсобное помещение, прятал от начальства. Кто такой акцизный, Ваня не
ведал, представляя того злым и страшным, раз его так боится хозяин тракти­
ра. Через много-много лет, вспоминая бегства со сцены, он узнал, что за
эксплуатацию ребёнка на владельца питейного заведения могли наложить
солидный штраф, и потому малолетнего музыканта оберегали от глаз тех
проверяющих, которые не хотели договариваться «по-хорошему», за мзду.
Пока Ваня ещё не приелся публике, работать приходилось по двенад­
цать часов. Душное, угарное помещение выматывало, он быстро уставал,
ждал субботы: трактир закрывался в четыре часа, и весь вечер освобождал­
ся для иф с ребятами на улице.
Постепенно мода на Ваню прошла, балаковцы привыкли к чудо-ребёнку, и,
случалось, Ваня оказывался без работы, чему и радовался: надоедало ифать
одно и то же, повторять без конца изо дня в день свой хотя и обширный, но
изученный вдоль и поперёк репертуар. Его не приглашали и месяц, и два, и
тогда он с раннего вечера заваливался спать (в трактир-то не надо идти), а
ранним утром, поднявшись чуть свет (он отличал день от ночи по звукам, царя­
щим в доме и на улице), садился на крыльцо и потихоньку, чтобы не будить
домашних, давал волю своей фантазии, сочиняя свои песни без слов.
Музыка оставалась для него единственной отрадой. В школу не ходил:
не учили там слепых. Ещё любил слушать мамины рассказы - о морях, о
далёких кавказских горах, о стародавней жизни, о которой ей, в свою оче­
редь, когда-то рассказывала её бабушка. Или начинала сказывать сказку:
- Жил-был барин, у него была жена добрая, а дочь красавица - звали её
Машею. Только жена-то померла, а он на другой женился - на вдове; у той
своих было две дочери, да такие злые, недобрые! Заставляли они бедную
Машу на себя работать, а когда работы не было, приказывали ей сидеть у
печки да выфебать золу; оттого была Маша всегда и фязна и черна, и про­
звали они её Чернушкой...
Хорошо вот так вот лежать, положив голову на колени маме, и слушать,
слушать, слушать...
На сцене он был на равных со взрослыми, а в жизни - несмышлёное
дитя, в котором, однако, с трудом умещался огромный талант, данный ему
Богом взамен зрения. «Живописать красками», - так сформулирует свою
задачу музыканта Иван Яковлевич в зрелые годы, но и в раннем детстве он
уже пытался выразить себя в звуке. Удавалось ли это ему? Наверное, да, полагал он, ведь его польки и вальсы расхваливали все. Пока однажды не
понял: всё сочинённое им - никуда не годится. И тогда надолго забросил
занятия композицией, тяжко переживая свою бездарность.
Творческий кризис настиг его неожиданно. В 1915 году в Балаково при­
ехала, как тогда говорили, свободная художница Александра Васильевна
Бобылёва, профессиональная пианистка. Ей сразу же представили местную
достопримечательность - Ваню Паницкова. «Смотрины» состоялись во вто­
роклассном училище (в том самом, где он одаривал учительниц персональны­
ми вальсами «Зинаида Петровна», «Анна Тимофеевна» и т.д.). Бобылёва
приехала со скрипачом, чтобы проверить Ванин слух. Мальчик прослушал
скрипача, потом Александра Васильевна села к роялю, сыграв шопеновский
вальс, а Ваня повторил схваченную на лету мелодию на гармонике.
По своему обыкновению он влюбился в новую знакомую, только к при­
вычной восторженности примешалась резкая струя дотоле неизведанного
чувства: ревности ли, зависти? Он понял, что все его потуги на сочинение
вальсов - жалки и никчемны, вот вальс Александры Васильевны - прелес­
тен, он так сочинить не сможет никогда.
Прослушав ифу мальчика, Бобылёва нашла её небесталанной, но, Боже
мой, как же опошлено зёрнышко дара Божьего ресторанной музыкой! Есте­
ственно, Ване она ничего не сказала, а поговорила с его отцом, взяв с него слово,
что мальчик не будет больше играть в трактирах, а станет учиться у неё игре на
фортепиано, она подготовит его к поступлению в саратовскую консерваторию.
«Учить сына в консерватории? Заманчиво. Но уроки, видимо, стоят нема­
лых денег, - размышлял Яков Иванович. - И потом: нужно купить свой инстру­
мент, более-менее подходящее пианино обойдётся никак не меньше двух­
сотпятидесяти рублей»,- в нём боролись торговец, привыкший считать каж­
дую копейку и не швырять денег на ветер, с музыкантом: всё-таки он знал
толк в хорошей песне, сам неплохо играл на саратовской гармонике.
Проблема разрешилась: местный меценат, «балаковский Савва Моро­
зов» - купец Иван Васильевич Кобзарь (это он построил здание коммер­
ческого училища в Балаково, финансировал строительство тракторного за­
вода Мамина, не чураясь искусства, исполнял на сцене Народного дома
роль Городничего в гоголевском «Ревизоре») оплатил уроки Бобылёвой и
помог Якову Ивановичу приобрести пианино. Инструмент купили хотя и с рук
(у Петра Ивановича Гужова, владельца увеселительного заведения), но впол­
не сносный. И два раза в неделю Ваня стал ходить на уроки.
Скучные, непонятные упражнения, всевозможные гаммы. Ему, привык­
шему к свободе гармониста, игравшему как Бог на душу положит, музыкаль­
ная наука давалась с трудом. Бобылёва, имея педагогический дар, смогла
переломить упрямство ученика, пытавшегося и на рояле импровизировать,
как на своей гармонике (как и всякий серьёзный музыкант в то время, она
не признавала гармонику за что-то стоящее, считая её забавой для просто­
народья). Ставила ему в пример другую свою ученицу, Катю Мальцеву, моло­
дую женщину, дочь местного купца-старообрядца Анисима Михайловича
Мальцева. Екатерина Анисимовна «взяла шефство» над юным учеником, они
подружились, Ваня стал бывать у Мальцевых в гостях - в роскошном особня­
ке подле церкви Святой Троицы. Великолепия здания он не видел, зато по
достоинству оценил гладкую дорожку, ведущую к дому купца: асфальтовый
тротуар, новинка для Балакова, появился впервые здесь. Случалось, что Катя
и Ваня играли в семейных концертах, забавляли гостей. В другие вечера в
саду Мальцева играл оркестр: Анисим Михайлович слыл меломаном.
Когда Ваня научился бойко исполнять детские пьесы на рояле, Алексан­
дра Васильевна посетила ученика на дому и пришла в ужас от пианино.
Яков Иванович пережил ещё один серьёзный разговор с учительницей, убе­
дившей его, что талантливому Ване подобает приобрести достойный инст­
румент. Пришлось отцу, купив пианино фабрики «Гельман» (бархатные, мяг­
кие звуки), залезать в долги, дабы сын смог продолжать учёбу. Ведь Алек­
сандра Васильевна заверила его: Ваня обязательно поступит в консерва­
торию и станет настоящим музыкантом, надо только ему упорно и много
заниматься, и не на этом расстроенном пианино...
Её слова сбудутся: доведётся Ване учиться у профессоров Саратовс­
кой консерватории, станет он настоящим музыкантом, но прежде пред­
стоят и ему, и стране великие потрясения, жизнь миллионов людей рас­
строится, как Ванино пианино.
В 1918 году Александра Васильевна Бобылёва уехала из Балаково, Ваня
больше не встречал свою учительницу, и уже никогда больше не учился игре
на фортепиано.
МАТЬ И МАЧЕХА
Пятнадцать детей родила Екатерина Фроловна, большинство умерли в мла­
денчестве. Зато те, кто выжил, крепостью здоровья и статью удались в отца,
унаследовав и его долголетие /Яков Иванович дожил до 80 лет/ - Иван Яковле­
вич умер на 84-м году жизни, Анфиса Яковлевна прожила 88 лет, Клавдия Яков­
левна, самая старшая из сестёр и братьев, скончалась на 92-м году от роду.
Девяностолетие Клавдии Яковлевны пришли отметить родственники: вну­
ки да племянники (из сестёр и братьев к тому времени остались лишь Иван
Яковлевич да Анфиса Яковлевна). «Новорождённая» пригубила рюмочку вина,
поддерживала оживлённый разговор, - вспоминали, как водится, прожитое,
детство и юность, знакомых, коих давно уж нет на белом свете... Иван Яковле­
вич по просьбе собравшихся развернул меха («какая ж песня без баяна?»), а
Клавдия Яковлевна, утомившись, прилегла на диван: что поделаешь - возраст.
Думали, она уснула, стали разговаривать шёпотом, и вдруг в тишине
раздался негромкий голос. Сначала и не поняли, что это поёт именин­
ница. Все затихли, вслушиваясь в слова незнакомой красивой песни. А
длилась та, как и многие старинные русские песни, долго, говорилось в
ней о нелёгкой женской доле, только не жалоба сквозила в пении, а
просто повествовалось о судьбе: что ж, так на роду написано, надо не­
сти свой крест.
Сидели молча, осмысливая услышанное. Иван Яковлевич, сняв очки,
вытирал платочком слёзы:
- Эту песню пела нам мама,- пояснил Иван Яковлевич, - я с тех пор ни
разу и не слышал её. Что ж ты, Клавдия, раньше не пела её?
Что вспомнилось Ивану Яковлевичу, какие памятные эпизоды вышибли
слезу? Как просил маму поставить самовар, вдыхая аромат дымка? Или
жалостливый мамин шёпот: «Дитятко, дитятко, ну что с тобой делать, горе­
мыкой?» - когда он капризничал: «Мама, не давай мне эту гадкую вилку,
меня тошнит от неё...» Он не любил металл: ударив вилкой о фай стола,
услышал резанувший ухо диссонанс. С тех пор мама давала Ванечке только
деревянную ложку, памятуя об обиде на неприветливую вилку.
Или же всплывало в памяти, как рыдал он, заслышав застольную песню
«Вы не вейтесь, русы кудри...» - ему чудилось, что кто-то обижает родите­
лей. А быть может, ненавязчивые наставления матушки на его вопрос: «Мама,
я хорошо эту песню сыграл?» - «Ваня, хорошо сыграть - мало, надо так
сыграть, чтоб люди поняли, что у тебя на душе».
Екатерина Фроловна, обладая красивым голосом, пела задушевно; Ваня
часто просил её спеть, и она, хлопоча по хозяйству, - легко ли управлять
домом, где семеро детей? - пела. Главным в доме был хозяин - Яков
Иванович. Он - добытчик, кормилец. Екатерина Фроловна рядом с ним не­
приметно обихаживала детей, и дом, по сути, держался на ней. Недаром
бревно, на котором держится потолок, называется матицей: вынь его - и
крыша рухнет. Так и семья Паницковых держалась на терпении и поклади­
стости Екатерины Фроловны. Не стало её - и рухнуло семейное благополу­
чие, рассыпался лад и в семье, и в душах каждого её члена.
Умерла Екатерина Фроловна в 1917 -1 9 1 9 годах (Иван Яковлевич точно
не помнит), едва ли достигнув пятидесяти лет. Ване показалось, что это он
умер сам. Отец? Не зря же говорят: «Муж без жены - та же сирота». Он не
мог обогреть душевным теплом, приласкать так, как родная матушка.
В эти тоскливые дни утраты Ваня ближе сошёлся с сестрой Анфисой,
пытаясь научиться жить по-иному, без матери. Вечером Анфиса отводила
брата в ресторан. А часа в три ночи мачеха будила её: «Иди за Ванькой...»
В ночных ларьках покупали замёрзшие, холодные пирожки, грызли их по
пути домой, что не успевали съесть - клали под подушку. Утром мачеха,
обнаружив «гостинцы», ругалась: зачем деньги истратили?!
Яков Иванович не долго оставался сиротой. Да и кто осудит вдовца за
быстрый второй брак, если на руках у него семеро по лавкам: Дмитрий,
Василий, Тимофей, Иван, Анфиса, Александр? (Клавдия вышла замуж, ког­
да мама была ещё жива). Вот только выбор новой хозяйки назвать удачным
язык не поворачивался: в дом вошла женщина властная, своенравная, оча­
ровавшая и погубившая вдовца своей холодной красотой. Впрочем, чужая
семья - потёмки, и - «не судите, да не судимы будете». Всё это так, только
для Ванечки настали мрачные дни. Он невзлюбил мачеху, с первой же ми­
нуты, когда отец представил её детям:
- Вот вам новая мама, любите её и жалуйте, зовут её Ольгой Семёновной.
Вместе с мачехой в семью вошли падчерицы - две дочери Ольги Семё­
новны. Отныне всё лучшее стало доставаться им: самые лакомые кусочки
за обедом, обновки - первым.
С тех пор, как всем в доме стала заправлять Ольга Семёновна, отца
словно подменили: он беспрекословно слушался жену, потакал ей, боясь
потерять её расположение. «Окрутила», - судачили соседки, обсуждая
новость: Яков Иванович женился на молоденькой (ей только-только ис­
полнилось тридцать, ему в ту пору было далеко за пятьдесят).
- Ванёк, чего не идёшь в трактир? - не церемонясь, с утра напоминала
мачеха, будто и не знала: питейное заведение открывается в полдень. Иди, да смотри не как вчера - что так мало принесли?
Речь шла о деньгах, и Ваня, борясь за себя, научился огрызаться:
- Сколько заплатили, столько и принесли. Не верите - сами ступайте с
нами и смотрите.
Отца жалели. И зачем он привёл к ним эту сварливую мачеху?
Яков Иванович, неудачно женившись и обездолив своих ребят, однажды
чуть-чуть и вовсе не сделал их круглыми сиротами. Когда в Балаково устано­
вилась Советская власть, его призвали в Красную Армию, но так как в строй
он уже не годился по причине старости, определили его базарным контро­
лёром: война войной, а бог торговли Меркурий в отставку не подавал, кор­
мить людей обязаны командиры любой армии. Служащий райпродторга,
он проверял качество молока, следил за порядком на рынке. Когда же го­
род отвоевали белые, офицер определил Паницкова на ту же должность:
«Будешь и у нас контролёром».
Через две недели вернулись красные. Некто Будылин нашептал кудрявому
комиссару, что Яков Иванович сотрудничал с белогвардейцами. Подозревае­
мого забрали в ЧК. Ольга Се­
мёновна голосила: «Ой, БоРыбный базар в Балаково
женька, отца-то расстреляют,
как мы жить-то будем?!»
На допрос вызвали и до­
носчика. Слава Богу, рассуди­
ли по уму: работать на база­
ре - не значит сотрудничать
с контрреволюцией. Кучеря­
вый комиссар, расхаживая
перед подсудимыми, наста­
вил пистолет на Будылина,
спросив Паницкова:
- А хочешь, мы его дом
взорвём гранатой?
- Яков Иванович, Христа ради, прости! - упал на колени Будылин.
- Прости-прости... А меня чуть не расстреляли.
- Я тебе гармонь отдам, замолви за меня слово... Ваня будет играть.
у Будылиных была хорошая двухрядная гармонь, по праздникам доно­
сились с их подворья заливистые переборы гармоники. Ваня завидовал:
мне бы такую звонкую гармонь!
-Ничего от тебя не надо... Живи...
Гроза миновала: из чрезвычайки отпустили обоих.
Гражданская война разворошила страну, люди метались, как муравьи в
потревоженном муравейнике. Ваня из кабаков приносил всё меньше и
меньше выручки: завсегдатаев в трактирах поубавилось. Хуже пошли и ком­
мерческие дела у отца, а с введением продразвёрстки торговля и вовсе
умерла. Ольга Семёновна с девочками ходила по сёлам, выменивала тря­
пьё на продукты. «Пилила» мужа: надо ехать туда, где можно прокормить­
ся, и в 1920 году Яков Иванович решился: собрав чемоданы, пошли на при­
стань. Всю ночь плыли вниз, на рассвете увидели Саратов - большой губер­
нский город, где много ресторанов, театров, консерватория, но где, увы, их
никто не ждал. Даже на первое время некуда приклонить голову, посели­
лись в гостинице. Потом Яков Иванович нашёл угол в доме на пересечении
улиц Большой Горной и Александровской (ныне - М.Горького). Там прожи­
ли недолго - съехали в более просторную квартиру на Московскую улицу,
неподалёку от Полицейской (ныне - ул. Октябрьская).
Перебивались случайными заработками. Ваня переходил из ресторана
в ресторан, не отказывался ни от каких предложений, выбиваясь из сил.
Худо-бедно, однако голодный 1921 год пережили без потерь. Клавдия ещё
в Балаково вышла замуж, Василий, Дмитрий и Тимофей также зажили са­
мостоятельно, на попечении Якова Ивановича и Вани остались Анфиса да
Александр, да ещё дочери Ольги Семёновны, к которым в 1924 году добави­
лась сестрица Вера: Яков Иванович на старости лет снова стал отцом.
Ване удалось вступить в «Посредрабис» - организацию, способствующую
работникам искусства. В анкете указал - «сын пастуха». Пролетарское про­
исхождение в первые годы Советской власти служило пропуском, чем бед­
нее человек - тем лучше. Так до конца 1980-х Иван Яковлевич и числился
«сыном пастуха», только незадолго до смерти, вспоминая пережитое, при­
знавался мне: «Володя, папа у меня был вовсе не бедный, мы сносно жили».
Но это «сносно» относилось к балаковскому периоду, а первые саратов­
ские годы для Паницковых оказались тяжёлыми.
Судьбы братьев и сестёр Ивана Яковлевича сложились по-разному. Ти­
мофей покинул семью совсем юным в поисках заработка. Радовался: уда­
лось устроиться в магазин (нэп царствовал в стране), однако не готового к
взрослой жизни мальчишку какие-то подонки подставили, списав на него
крупную недостачу. Уже в пятидесятые годы отозвался Тимофей Яковлевич
с Колымы, переписывался с Иваном Яковлевичем и Анфисой Яковлевной,
однако свидеться с роднёй Тимофею Яковлевичу так и не пришлось.
Дмитрий жил в Саратове, поначалу выступал в дуэте с Ваней, потом пути
их разошлись, перед войной уехал в Сталинград - больше вестей от него не
получали: погиб ли на фронте, умер ли после войны - не ведомо. В 1960 году
Иван Яковлевич в автобиографии упоминал среди родственников брата,
«который был моим аккомпаниатором».
Красавец Василий, любимец женщин, служил агрономом в Аткарске,
иногда навещал саратовскую родню, в середине 1930-х нелепо погиб, как
отмечалось в милицейской сводке, «на почве ревности».
Более-менее благополучно (если можно назвать благополучием жизнь
в стране, пережившей великие потрясения) оказалась судьба сестёр. Клав­
дия была уборщицей в различных учреждениях, Анфиса играла в оркест­
рах на фортепиано.
Нерадостной оказалась старость Якова Ивановича. Когда младшая дочь
Вера подросла, Ольга Семёновна оставила престарелого мужа. Он жил
бобылём, а покинули силы - пришёл к детям, Ивану и Анфисе. Брат и сестра
ютились в одной коммунальной квартире со своими семьями, но столь
маленькой, что поставить лишнюю кровать было некуда. Хлопотали об уст­
ройстве отца, нашли место в доме престарелых на окраине Саратова. Там и
окончил в 1944 году свой многотрудный земной путь Яков Иванович Паницков, отец великого музыканта.
ОБОРВАННЫЕ СТРУНЫ
- А ты здорово играешь! У кого так научился?
-Д а , у всех понемножку, - ответил Ваня на приветливый молодой голос,
судя по заинтересованной интонации - не голос праздного гуляки: частень­
ко к нему приставали с глупыми вопросами подвыпившие завсегдатаи рес­
торана, ублажённые игрой слепого музыканта, предлагали выпить. От вина
он отказывался, беседу старался не поддерживать, отвечая односложно:
«Да», «Нет», «Не знаю». Отыграв номер, Паницкий отдыхал за столиком,
приткнувшимся возле эстрады. Из кухни несло подгоревшими котлетами,
разило алкоголем, - кто-то по соседству разлил бокал вина, - налетал и
стихал разноголосый шум разговоров.
- Я не про игру на гармони, - уточнил паренек, - а вот как ты сейчас
играл, на гармони и пианино.
- А! - улыбнулся Ваня. - Это я сам придумал. Здорово, правда? - он
почувствовал расположение к собеседнику.
Зная, что в Саратове и своих гармонистов хватает (и неплохих гармони­
стов), Ваня решил чем-нибудь удивить хозяев заведения, нанимавших му­
зыкантов. Вспомнив уроки игры на фортепиано, решил отрепетировать
почти цирковой номер: коленями зажав нижнюю часть гармони, правой
рукой растягивал меха и играл на гармони, левой же рукой аккомпаниро­
вал себе на пианино. Поначалу не получалось ничего стоящего, пробовал
раз-другой, третий, пока не понял: у гармони и пианино - разная тональ-
ность. У младшего брата, Санька,
взял ключ от коньков, настроил пи­
анино под тональность гармоники
и задуманное удалось. Правда, в
ресторане приходилось перед каж­
дым выступлением настраивать
клавишный инструмент, зато у пуб­
лики необычный номер неизменно
вызывал неподдельный интерес.
Но ему самому больше нравилось
удивлять слушателей игрой на гар­
монике, но что поделаешь - прихо­
дилось потрафлять вкусам ресто­
ранной богемы.
- Паша. Павел Ермолов, - попра­
вился голос, назвав себя полным
именем и фамилией. - Я здесь тоже
работаю. На скрипке играю.
- У вас хорошо звучит скрипка, искренне заметил Паницкий.
- Да ладно, - смутился Павел. И.Я. Паницкий. 1920-е годы
Я и в театральном оркестре играл,
да.., - сменив тему, предложил: Давай будем на ты, я ведь ненамного старше тебя. Тебе сколько лет?
- Восемнадцать.
- Ну, разница не такая и большая, мне - двадцать пять.
- А у меня тоже скрипка есть, - и Паницкий поведал историю своего зна­
комства со скрипкой, рассказал о подарке Шмидта, посмеялся над собой,
вспомнив о «девушке, которая не хотела ему петь, как пела Августу Ивановичу».
-Д а , на скрипке может играть только тот, у кого абсолютный слух и твёр­
дая рука. Вот у тебя должно получиться. Хочешь попробовать? - внезапно
предложил Павел и, отойдя на несколько мгновений от столика, вернулся и
вложил в руки Паницкого свою скрипку.
- Левой рукой держи вот тут, - подвинул пальцы Вани учитель; ученик,
поддавшись напору Павла, слушался беспрекословно: Ермолов относился
к разряду людей, умеющих не только расположить к себе, но и повести за
собой. - Подбородком прижимай здесь, так, хорошо, - командовал Павел,
- а смычок веди ровнее, ровнее...
Друзья приходили в ресторан задолго до открытия, и урок возобновлял­
ся. Никаких упражнений, гамм - Паницкий сразу подбирал по слуху про­
стенькие мелодии. То ли ученик оказался весьма способным, то ли учитель
- толковым (Ермолов окончил Саратовское музыкальное училище по клас­
су скрипки), только в скором времени Ваня Паницкий стал выступать, к
вящей радости хозяина ресторана, и как скрипач, хотя, положа руку на сер­
дце, играл он слабовато (навыка-то почти никакого), что не мешало ресто.
ранному антрепренёру объявлять Ваню «человеком-оркестром». Предста­
вив номер с гармоникой и пианино, Паницкий брал в руку скрипку, и в вечер,
нем ресторанном сумраке звучали вальсы, романсы, песни...
Домой возвращался поздно. Побаловав себя чайком, ложился спать, а
рано утром - за скрипку, репетировать. Мачеха хотя и косилась, но в открытую
не выражала недовольства (мол, ребёнку покоя не даёшь) - всё-таки льви­
ную долю семейного бюджета составляли Ванины гонорары за концерты.
Иногда Павел приглашал помузицировать к себе, чем радовал Ваню.
Играли весь день напролёт, беседовали о музыке, обсуждали городские
новости и околомузыкальные сплетни. У Павла познакомился с Володей
Пономарёвым, недавним выпускником консерватории. Володя показал, как
играть этюды Кайзера, Крейцера, упражнения для развития техники.
Друзья, видя Ванины успехи, принялись уговаривать Ваню, де, тебе надо
поступать учиться. Но дальше разговоров дело не шло, пока в жизнь Паницкого не вошёл энергичный комсомолец Саша Лыжин, студент консервато­
рии, игравший в оркестре на балалайке. Он рассказал о способном музы­
канте своему педагогу, Григорию Кондратьевичу Ершову. Тот попросил при­
вести к нему Паницкого, прослушал и предложил Ване выступить в студен­
ческом концерте для заводской молодёжи, как раз намечавшемся в клубе
«Комсомолец». Ваня решил подготовить романсы - на скрипке, а на гармо­
нике - русские народные песни.
Публике понравились номера, представленные Паницким, судя по апло­
дисментам, шедро плескавшимся после каждого номера. Григорий Кондратьевич поблагодарил Ваню и сказал, что приглашает его в музыкальное учи­
лище на официальное прослушивание. Условились о дате, назначили час.
Экзаменовали профессор Саратовской консерватории Борис Константи­
нович Радугин и сам Григорий Кондратьевич. Абитуриент переиграл почти
весь свой репертуар под благожелательные отклики преподавателей. Чем
удивлял Иван Яковлевич профессоров - история умалчивает, но две строки в
автобиографии от 8 сентября 1945 года уточняют год события: «В 1925 году я
выдержал экзамен в Саратовское музыкальное училище и получил оценку
пять с плюсом, но окончить его не пришлось, так как училище закрылось».
Нового ученика определили в класс Б.А. Богатырёва, восторг от мысли «я
буду учиться!» прошёл, начались будни: днём - занятия в училище, вечером выступление в ресторане: семью-то надо кормить. Из-за неё, из-за семьи,
пришлось отказаться от заманчивого предложения руководителей Саратов­
ского отделения Пролеткульта. Узнав о талантливом музыканте, сыне батра­
ка, деятели Пролеткульта решили хлопотать о зачислении Паницкого не куданибудь, а сразу в Московскую консерваторию. Ваня испугался такого поворо­
та дел (хотя и хотелось поехать в Москву) - как он будет жить один, без Анфи­
сы? И как без его заработка станут обходиться родные?
Под руководством Богатырёва тонкости искусства постигал недолго: препо­
даватель разуверился в исключительных способностях молодого скрипача, в
чём уверял его Ершов. Пришлось Гри­
горию Кондратьевичу в творческом
споре прибегнуть к самому убеди­
тельному аргументу: он взял Паницкого под свою опеку, дабы доказать
Богатырёву, что хвалил ученика не по
каким иным причинам, а истины ради:
Ваня - скрипач от Бога. А поскольку
нагрузка у Ершова и без того «съеда­
ла» всё рабочее время, Ване велели
приходить на занятия после... уроков.
Зато им никто не мешал. Когда Ваня
уставал, Григорий Кондратьевич или
играл ему свои любимые произведе­
ния, попутно рассказывая о компози­
торах и музыкальных школах, или же
беседовал «за жизнь».
- Я ведь, Ваня, тоже из деревни,
из крестьянской семьи. Мои роди­
тели привезли меня в Саратов де­
вятилетним из села Крутцы Пензен­
Григорий Кондратьевич Ершов
ской губернии, где я и родился в 1881
году, так что мне уже скоро пятьдесят стукнет, - преувеличивал свой возраст
Григорий Кондратьевич, только что достигший 45-летия, из коих тридцать
годков посвятил музыке. Приехав в Саратов, его отец три года не мог найти
ничего лучше службы ночного караульщика, затем варил пиво на заводе
Вольча, тянулся из последних сил, чтобы «вывести в люди» сыновей. И вывел-таки: Иван, отличившийся на фронтах германской войны, впоследствии
преподавал в 3-м танковом училище, Пётр стал незаурядным художникомдекоратором, а Григорий - музыкантом.
Ему не исполнилось и тринадцати лет, когда его, едва окончившего
трёхклассное начальное училище, зачислили воспитанником музыкальной
команды Балашовского батальона, расквартированного в Саратове. Маль­
чика научили играть на скрипке, валторне и альте. Вольнонаёмным, потом
рядовым на действительной службе оттрубил (в прямом и переносном смыс­
лах!) девять лет, с 1897 года по 1906 год. В 1905 году, ещё не сняв шинели,
поступил в Саратовское музыкальное училище по классу скрипки к профес­
сору Ярославу Ярославовичу Гаеку, а через год, уволившись в запас, устро­
ился концертмейстером скрипок оркестра театра имени А. Островского. В
1910 году получил диплом, удостоверявший, что Г.К. Ершов окончил училище
«по классу скрипки и педагогике, со званием скрипача-исполнителя и педа­
гога». Педагогическая деятельность его продлится, с перерывами, более
полувека (скончается Григорий Кондратьевич в 1962 году), он оставит яркий
след в музыкальной жизни «столицы Поволжья», став организатором и ди­
рижёром первого постоянного симфонического оркестра при Саратовском ком.
мерческом собрании, симфонического оркестра в кинотеатре «Гранд-Мишель»
симфонических концертов-лекций для рабочих и учителей в Народной аудиту’
рии. Ненадолго покинет Волгу в 1916 году (служил капельмейстером оркестра
полка в Действующей армии на Рижском фронте в городе Двинске), вернувшись
в Саратов уже при Советской власти, примется за организацию симфонических
оркестров: Государственного оркестра губвоенкомата и губисполкома, рабочего
духового оркестра и музыкальной студии при гвоздильном заводе, симфоничес­
кого оркестра из любителей-музыкантов при клубе железнодорожников. В 1922
году его пригласили преподавать в консерваторию и в музыкальное училище по
классу скрипки и альта. С августа 1926 пода, когда училище временно закроют
Ершов станет за дирижёрский пульт оркестра драмтеатра, одновременно будет
заведовать музыкальной частью театра до сентября 1957 года, когда, достигнув
семидесяти пяти лет, уйдёт на пенсию.
Вот к такому подвижнику и попал в 1925 году Иван Яковлевич Паницкий,
восемнадцатилетний студент то ли училища, то ли консерватории, посколь­
ку заниматься приходилось и там, и там - где выкраивал Ершов свободные
часы для индивидуальной работы с необычным учеником.
Через год учёбы у Ершова Паницкий владел скрипкой лучше любого сту­
дента, опираясь на свою феноменальную память: нот он по-прежнему не
знал, заучивая сложные произведения по слуху (нотную грамоту освоит толь­
ко в 1930-х годах, тогда же выучится и читать по методу Брайля).
Однажды мимо класса, где занимался Ершов с Паницким, проходил
Борис Александрович Богатырёв. Из-за неплотно прикрытой двери выпар­
хивали с изумительной лёгкостью необыкновенной чистоты пассажи 40-й
симфонии Моцарта. Богатырёв заслушался, а когда смычок невидимого
музыканта, скользнув последний раз по струнам, впустил в класс благого­
вейную тишину, заглянул в дверь, с удивлением обнаружив там отвергнутого
им в прошлом году ученика.
- Здравствуйте, Борис Александрович! - приветствовал коллегу Ершов. Мы тут с Ваней занимаемся. Послушайте, если минутка есть, как Ваня сыг­
рает «Мазурку» Венявского.
Говорят, что ни делается - делается к лучшему. Не останься тогда Бога­
тырёв - и, быть может, мы бы сегодня не знали великого баяниста Паницко­
го. Но он остался - на беду юного скрипача.
Мазурка прозвучала так же изящно, как и вступление к 40-й симфонии
Моцарта. Борис Александрович, сломив свою гордыню, признал своё пора­
жение и, не откладывая дела в долгий ящик, попросил Ершова уступить ему
Паницкого для готовящегося студенческого концерта.
Ваня стал брать уроки теперь и у Богатырёва, который из благих побуж­
дений давил на самолюбие юноши: «Ты будешь вторым Паганини, только
нужно работать, работать...»
Чего-чего, а трудиться в поте лица Ване не привыкать. Утром занятия дома,
потом уроки у Ершова, после обеда - отчёт перед Богатырёвым, а вечером до
поздней ночи - ресторанные бдения. Пружина затягивалась, затягивалась и лопнула. Однажды утром после особенно напряжённого дня Ваня с ужасом
обнаружил: правая рука не хочет слушаться, не повинуется ему, его скрипка
выдаёт совсем не те звуки. Он успокаивал себя, дескать, переутомился, надо
пару дней отдохнуть и всё пройдёт... Не брал в руки скрипку три дня, попробо­
вал - тот же результат. И он окончательно убедился: не переутомил, а переиг­
рал руку, и теперь из него классного скрипача, как ни старайся - не получится.
Паганини играл и на одной струне, но одной рукой - не сыграешь... (в автобиог­
рафии 1970-х годов та драма уместилась в одной фразе: «Училище окончить
не удалось из-за профессионального заболевания правой руки»).
Вспомнилось, как огорчался в детстве, порвав струны на подаренной
скрипке, как плакал, когда отец строго-настрого запретил брать инстру­
мент. И вот снова судьба отнимает у него скрипку...
Как и в детстве, утешение нашёл в старом друге - гармонике. Слава Богу,
она в его руках продолжала петь так же нежно и звонко, как и раньше,
повинуясь малейшему движению души. В его репертуаре появились «Чар­
даш» Монти, «Жаворонок» Глинки и другие произведения классиков - всё
то, что отныне он не мог исполнить на скрипке, зазвучало на его гармонике.
ПОБЕЖДЕННЫЙ
ПОБЕДИТЕЛЬ
В начале декабря 1927 года афиши на улицах Саратова возвестили: 6
декабря, в помещении клуба «Труд и наука» (ул. Вольская, близ ул. Респуб­
лики* ) состоится 1-й художественно-показательный концерт первого вирту­
оза, единственного исполнителя классической музыки на различных гар­
мониках собственной системы М.П. Невского».
Афиша попала на глаза Анфисе, и она решила сводить брата на концерт.
Её задело это самоуверенное «единственный исполнитель классической
музыки...», ведь Ваня тоже играет и Чайковского, и Моцарта, и давно, ещё
когда Бобылёва учила его игре на фортепиано, он пытался фортепианные
пьесы перекладывать для гармоники.
Узнав, что приезжает Невский, Ваня вспомнил, как он впервые услышал
эту фамилию. Отец подарил ему первую гармонику, братья назвали её «не­
вской». Ему показалось чудным это слово - «невская», он спросил, почему
они её так называют.
- Потому что её делают в Петербурге, а он стоит на Неве, вот отсюда и назва­
ние, - пояснила Клавдия, нисколько не сомневавшаяся, что так оно и есть.
- Нет, не потому, не согласился с сестрой Дмитрий. - Да, гармонику эту
изготавливают а Питере, а зовут так - по фамилии мастера Невского. Он её
придумал, и сам играет. У нас пластинка есть, - и он, порывшись в стопке
пластинок, отыскал нужную, покрутил ручку граммофона - и зазвучала пес­
* Улица Республики - ныне проспект Кирова; клуб «Труд и наука» располагался
в помещении нынешнего театра юного зрителя
171
ня, которая очень нравилась Ване - «Полосонька». Потом Дмитрий поста­
вил весёлую песню в исполнении Невского - «Ванька, не шали».
Словами песни окликали Ваню, когда он не хотел слушаться старших
своевольничал. Но как не шалить, если руки сами так и тянутся к чему-1
нибудь... Хорошая гармоника у Вани, да больно тугая, этак быстро устанешь.
Как бы её сделать помягче? Ба, нужно только насовать в деку бумажек,
бумага-то мягкая. Но неблагодарная гармоника, сжевав ворох бумаги из
Ваниных рук, совсем отказалась играть...
И ко второй своей гармонике - восьмиклавишной, с четырьмя полутона­
ми, гладенькой (Клава говорит - «она полированная») Ваня не мог долго
приспособиться, канючил: «Папа, она тугая». Памятуя неудачный опыт с
бумагой, попросил отца что-нибудь придумать. А что тут думать? Отнёс её
балаковскому мастеру Протасу Ивановичу Соплякову, тот планочки вынул,
меха послабее сделал. «Так он её испортил, - вспоминал впоследствии
Иван Яковлевич, - но тем не менее я на ней играл».
С этой гармоникой юный музыкант впервые вышел к публике в балаковском Народном доме. Невский, один из старейших гармонистов страны,
снискавший славу «первого русского гармониста», в тот год прощался с пуб­
ликой в Москве, отыграл юбилей­
ный концерт в связи с 40-летием
своей артистической деятельнос­
ти. А за три года до прощального
концерта он стал первым испол­
нителем на гармонике, выступив­
шим с симфоническим оркестром.
Невский - не фамилия, а сцени­
ческий псевдоним Петра Елисееви­
ча Емельянова (1848 - 1916). Сын
сапожника и сам мастеровой, с 12
лет начал подбирать по слуху на гар­
мониках мелодии. Его заметил Д.И.
Юров, пригласил в свою эстрадную
труппу. Пётр Елисеевич с 1872 года
выступал самостоятельно. Неудов­
летворённый имеющимися инстру­
ментами, сконструировал собствен­
ный (его ещё называли «невской
черепашкой»). Кроме русских на­
родных песен исполнял произведе­
ния Глинки, Чайковского, Верди,
Вагнера, Рубинштейна, пытался и
сам сочинять (вальсы «Привет Мос­
кве», «Десять звуков»). Как отмеча­
ли в конце его жизни музыковеды,
игра его «отличалась виртуозным блеском, своеобразием фразировки, одно­
му ему присущей характерной певучестью, образностью». Невскому аплодиро­
вали не только свои столицы, но и европейские: Париж, Берлин, Лондон, Брюс­
сель, Прага. Когда раздались восторженные рукоплескания за границей, смол­
кли скептические голоса в России, не признававшие гармонику за полноцен­
ный инструмент: «Мы не будем доказывать антимузыкальности этого инстру­
мента, - писал в 1896 году критик Иван Липаев. - Она слишком хорошо извес­
тна всякому. Чем скорее исчезнет она в России, тем лучше».
Быть может, так оно и случилось бы, если бы не энтузиасты-виртуозы,
такие, как П. Е. Невский, Я.Ф. Орланский-Титаренко, доказавшие: гармонь
может всё. Композиторы стали приглядываться к простонародному инстру­
менту, вводить в сочинения гармонные обороты, а Пётр Ильич Чайковский
в своей Второй сюите ввёл гармонь в состав симфонического оркестра.
И вот в Саратов приезжает сын легендарного гармониста. За полчаса до
начала концерта зрители заполнили небольшой, но уютный зал клуба «Труд
и наука». Среди них оказалось немало особо заинтересованных: саратовс­
кие гармонисты пришли поучиться у мастера.
Принимали виртуоза хорошо (наш саратовский зритель добродушен, под­
бадривает и неумелых, а тут - настоящий артист!). Кто-то открыл для себя
новое, ушёл осчастливленный: и я попробую применить эти приёмы; иные, из
тех, что постарше, разочаровались: хорошо играет, да не так, как отец.
Известно, в старину и солнце грело сильнее, и трава росла гуще: старики
любят поворчать. Ваня - человек молодой, но и он остался неудовлетворён
ифой гастролёра. Нет-нет, не бросит камень в огород виртуоза, однако...
Пределы гармоники небезграничны, и ему, Паницкому, лучшему гармонисту
Саратова, не сыграть так, как ифает любой баянист. Если бы у него был
баян! Уже два месяца гложет его зависть: хочется ифать на баяне, но ку­
пить, купить баян - предел мечтаний: стоит он баснословно дорого, за год
вряд ли скопишь нужную сумму, если даже не есть, не пить, только денежки
копить... Влюбчивый Паницкий и в баян влюбился «с первого взгляда»: в
трактире услышал чудесную мелодию, спросил у Александра Осиповича Ан­
дреева, своего аккомпаниатора: «Что, две гармоники ифают?» - «Нет, это
одна, - ответил Андреев,- баян называется».
- Плюнь ты, подумаешь, баян. Да ты, Ваня, и на гармонике всех за пояс
заткнул, - утешала сердобольная Анфиса, видевшая, как мается брат.
То, что он «заткнул за пояс» баянистов - сказала не для красного слов­
ца. 9 октября 1927 года в цирке Бенедетто состоялись состязания гармони­
стов и баянистов, любителей и профессионалов. Сотни зрителей вслушива­
лись то в звонкие переборы гармоник, то в солидные басы баянов, поощря­
ли аплодисментами понравившихся конкурсантов и недовольно гудели, ко­
гда на арене оказывался неумеха, возомнивший, что и он - дока.
Компетентное жюри оценивало не более четырёх вещей (иначе сорев­
нования растянулись бы на много дней). Представляли в основном народ­
ные песни да вальсы, всё то, что обычно исполняют на вечеринках, на улич­
ных гуляниях. И вот конферансье объявил: «Играет Иван Паницкий, городе,
кой Союз работников искусства», - и под купол цирка взвились уверенные
пассажи: начал программу с «Чардаша» Монти, затем последовали «Ма­
зурка» Венявского и «Жаворонок» Глинки. Последний номер приятно уди.
вил и зрителей, и жюри - Паницкий показал «Коробейники» и «Светит ме­
сяц» в собственной обработке. Многажды слышанные /даже здесь, на кон­
курсе/, эти песни предстали в преображённом, облагороженном виде: Иван
Яковлевич словно говорил: «Посмотрите, до чего же прекрасны наши пес­
ни, надо только уметь их исполнять, примерно вот так».
Жюри единодушно присудило главный приз - «Золотой жетон» - Паницкому, признав его лучшим среди лучших. Иван Яковлевич сохранил свой
первый наградной документ, хотя и написанный от руки на тетрадном лист­
ке, но с приложением печати и росписью, удостоверявших, что «выдано
настоящее в том, что гр. Паницкий Иван Яковлевич получил 1-ый приз на
конкурсе гармонистов в г. Саратове 9/Х-27. Что Горком эстрады и удосто­
веряет». Жетон представлял собой небольшую ромбовидную пластинку из
золота с выгравированными вязью словами:
«1-й Приз на конкурсе Гармонистов тов. Паницкому».
Конечно же, победа радовала (чего-чего, а радоваться Иван Яковлевич
умел, поражая и в глубокой старости своей по-детски наивной и прекрасной
улыбкой). Однако... Победитель, он сам подпал под обаяние баяна, был
побеждён звучным инструментом, сдался ему в плен, признав, что на гар­
монике он мог победить плохих баянистов, а хороших ему не одолеть...
Снова, как и в детстве, начал сочинять музыку. Мелодия неотвязно пре­
следовала, он пытался воспроизвести её на гармонике - увы! То, что звуча­
ло в душе, и то, что слетало с гармоники, отличалось как пение соловья и
карканье вороны. Он пробовал ещё и еще, приближаясь к мечте, да разве
можно сравняться с нею?
Даже во сне не отпускали творческие муки. Однажды, задремав после
вечерних страданий, когда едва-едва не сыграл ускользающую мелодию, он
«увидел» сон (не изведавший белого света, он и во сне воспринимал мир
только посредством звуков и запахов). К нему пришла Ночь, спросила у
Анфисы стакан чая.
- Берите, - сестра подала гостье чашку чая.
- Я в Сибири была, зашла в Саратов, чувствую, что музыкант мучается.
- Откуда ты знаешь? - удивился Иван.
- Я тебе ягоды принесла, - засмеялась Ночь, не ответив на его удивле­
ние. От неё пахло морозной осенью, от ягод - лесной прохладой. Он потя­
нулся к туеску, хотел взять пригоршню, Ночь отдёрнула туесок:
- Ягоды не дам! Я лучше напою, а ты запомни.
Ночь взяла ноту, и он вздрогнул: она запела на два голоса, и первый - звон­
кий и высокий - был голос его мамы, а другой-чистый тенор-его отца. Звучала
незнакомая мелодия, хотя и напоминающая что-то далёкое и родное. Что?
- Как ты можешь петь двумя голосами?
-
Я скоро уйду, а ты за­
- не прекращая пре­
красного пения, мягко-мягко,
как прикосновение весенне­
го ветерка, прошептала Ночь.
Как заворожённый вслу­
шивался Иван в дивные пере­
ливы мелодии, знакомойзнакомой, но такой неулови­
мой... И вдруг понял: эта ме­
лодия - та, что не давала ему
покоя последние дни.
Проснулся. На дворе, как
понял по сутолоке звуков, уже
Анфиса Яковлевна Мильрат
царило утро. Ночь ушла.
(урождённая Паницкова), 1930-е годы
Он вскочил с кровати, на­
щупал стоящую на стуле гармонику (вчера, измаявшись, поставил её воз­
ле себя) и сходу проиграл приснившуюся мелодию.
Вечером того же дня ещё одна радость пожаловала вместе с Анфисой.
Она, невеста на выданье (вопрос о её замужестве - дело решённое, готови­
лись к свадьбе; её избранник - музыкант Володя Мильрат), узнала: только
что созданному Театру малых форм нужен аккомпаниатор, и его, победите­
ля конкурса, непременно возьмут. Зачем ему туда устраиваться? «Вот я
чудачка, - засмеялась Анфиса, точь-в-точь как вчерашняя гостья из сна. Самого главного не сказала: в театре есть баян! Завтра надо прямо с утра
пойти в театр к директору. Тебя возьмут, и ты, Ваня, сможешь играть на
баяне сколько душа пожелает!»
Надо ли говорить, что Паницкий явился в театр раньше директора? Уве­
ренность Анфисы подтвердилась, и хотя оклад, извинялся директор, быть
может, и не совсем устроит - музыкант не слушал объяснения, что в скором
времени ожидается повышение ставок; главное - он сможет свои компози­
ции доверять не гармонике, а вожделенному баяну!
Гармоника и баян. Велика ли разница, если «Музыкальная энциклопе­
дия» начинает толкование и того, и другого совершенно одинаково: «Кла­
вишно-пневматический инструмент»? Да, баян - ни что иное, как «усовер­
шенствованная гармоника с хроматическим звукорядом для исполнения
мелодии и басо-аккордного аккомпанемента во всех тональностях». Но му­
зыканты знают, насколько расширяются возможности гармониста, взяв­
шего в руки баян. Не музыкантам можно пояснить: это всё равно, как пере­
сесть с мотоцикла на автомобиль.
Название «Баян» применительно к музыкальному инструменту введе­
но сто лет назад: так в 1903 году стали величать рояльную гармонику, назвав
певунью в честь легендарного древнерусского певца-гусляра, упоминаемо­
го в «Слове о полку Игореве». Собственно «Баян» - ровесник Ивана Яков­
пиши,
Иван Яковлевич Паницкий с учениками
левича: в 1907 году гармонист Яков Фёдорович Орланский-Титаренко зака­
зал своему другу, гармонному мастеру Петру Егоровичу Стерлигову, гармо­
нику необычной конструкции: чтобы она имела 52 звука на правой клавиату­
ре и 72 готовых басов и аккордов на левой; правая клавиатура имела бы 4
ряда клавиш квадратной формы, а четвёртый ряд дублировал бы первый
(расположение звуков на правой клавиатуре было иным, чем на совре­
менных баянах). С того «прадедушки» все подобные гармоники именуются
баянами (а первый баян, над которым П. Стерлигов корпел два года, с 1905
года по 1907 год, пропал в блокадном Ленинграде). Через два десятилетия
Орланский-Титаренко первым стал преподавать в открытом им классе ба­
яна, в 3-м музыкальном техникуме Ленинграда.
Несколько позднее, в начале 1930-х, класс баяна открыли и в Саратове,
также в музыкальном техникуме (с 1926 года по 1935 год в Саратове вместо
консерватории был музыкальный техникум). Преподавать игру на баяне в
Саратове пригласили не кого-нибудь - Ивана Яковлевича Паницкого, к тому
времени в совершенстве овладевшего инструментом.
Желавших попробовать себя в баянном искусстве хватало, далеко не все
своё хотение могли удовлетворить, и не по причине отсутствия талантов (в каж­
дом дворе обретался свой гармонист, в способных ребятах недостатка не чув­
ствовалось), а всё из-за тех же денег: ученье требует постоянной тренировки,
домашних многочасовых бдений, в те же годы фабричных баянов не знали, руч­
ная работа, как известно, - удовольствие не из дешёвых. Шесть тысяч рублей столько стоил в середине 1930-х годов баян: больше, нежели пианино. Сколько
не то что драм - настоящих трагедий случалось из-за недоступности баяна.
В последних числах ноября 1934 года в Саратове из уст в уста передава­
лась, как бы сейчас сказали, «криминальная новость». Директор театраль­
ного техникума А.П. Пономарёв позвонил своему коллеге, директору техни­
кума музыкального, К. И. Денисову, с просьбой выделить для студенческой
агитбригады баяниста. Денисов ответил:
- У меня нет баянистов.
- Как нет? - не понял юмора Пономарёв. - У вас же целый класс баяна.
- Да, но он весь арестован по обвинению в бандитизме.
Выяснилось: после ноябрьских праздников на квартиру одного из студентов-баянистов зашли двое его товарищей-однокурсников, избили его и
унесли баян. От побоев несчастный скончался. Милиция, выяснив, что ниче­
го, кроме баяна, убийцы не унесли, предположила: налётчиков надо искать
среди студентов. Не долго думая, сотрудники уголовного розыска явились в
музыкальный техникум и арестовали всех одноклассников погибшего. Пре­
подаватель Паницкий, войдя в класс, так и не дождался своих учеников.
Невиновных вскоре отпустили, душегубов же, сознавшихся в убийстве,
судили и приговорили к длительным срокам заключения.
А Иван Яковлевич смог купить баян только в 1932 году, благодаря рачи­
тельности и умелому ведению хозяйства его ангела-хранителя —Прасковьи
Ивановны, вошедшей в жизнь музыканта в 1926 году.
А Н Г Е Л -Х Р А И И Т Е Л Ь
Иван Яковлевич оставил нам немного оригинальных композиций - му­
зыкальные зарисовки «Утро в деревне», «Проводы новобранцев», полька
«Волжанка», несколько вальсов, марш «Привет Саратову»... Большинство
его сочинений - обработки песен, однако любая мелодия, к которой он
прикасался, преображалась настолько, что можно говорить о новом, ори­
гинальном, произведении. Последней песней, с которой работал мастер,
оказалась знакомая всей стране, но особенно любимая саратовчанами
песня Кирилла Молчанова на стихи Николая Доризо «Огней так много золо­
тых на улицах Саратова», её Иван Яковлевич не выносил на суд публики:
аранжировку делал по просьбе ленинградского баяниста Виктора Дукальтетенко, специально приезжавшего к Паницкому. Иван Яковлевич и Виктор
Викторович записали на магнитофон десятки вариантов, Иван Яковлевич,
прослушав свою игру с магнитофона, безжалостно браковал: не то, всё не
то... Всю ночь соседи слушали бесконечные варианты того, как «его я ви­
деть не должна, боюсь ему понравиться...»
У Николая Доризо есть стихотворный афоризм: «Лишь только тех мы
женщин выбираем, которые нас выбрали уже». И Паницкому суждено было
встретить ту, которая его «выбрала уже».
Звали её Прасковьей. Познакомился с ней в ресторане Георгия Семё­
нова (на углу улиц Чапаева и Сакко и Ванцетти), где развлекал публику игрой
на гармонике, а она служила буфетчицей, подрабатывая также и мытьём
посуды. Он, чужой в семье (кроме Ан­
фисы, рядом не осталось никого из
родственных душ), и она, одинокая в
чужом городе, потянулись друг к другу
- Жалко мне его стало, - расска­
зывала Прасковья Ивановна. - Отыг­
рал он свой номер, сидит на краешке
стула - штаны восьмидесятого разме­
ра, рубашечка в синюю полоску, на
локте протёртая. Заштопала дыру, он
смущался, отказывался.
Кубанская казачка, Прасковья Ива­
новна Губина оказалась в Саратове, вы­
ручая мужа. «Он настоящим коммунис­
том был, - говорила Прасковья Иванов­
на, - а его посчитали врагом народа.
Какой же он враг, мы вместе с ним в
астраханских песках против белых сра­
жались, партизанили, - она показыва­
ла мне удостоверение, подтверждаю­
Прасковья Ивановна Губина.
щее её слова о службе в Красной Армии
1920-е годы
в годы Гражданской войны. Ей, как и её
суженому, в то время не исполнилось и двадцати, со всей пылкостью юности
они поверили в красивые слова о «свободе, равенстве и братстве». И после
войны стремились жить по справедливости. Оказалось - мешали. Он успел
предупредить жену, чтобы она уехала с Кубани, Прасковья Ивановна разыска­
ла его в Саратовской тюрьме, хлопотала, просиживала у закрытых кабинетов
начальства, пыталась доказать невиновность мужа. Выслушивали. Обещали
разобраться. А время шло. Он заболел и умер, она осталась в Саратове: воз­
вращаться на Кубань не рискнула - её тоже подозревали во «вредительстве».
Память её не сохранила облика того питейного заведения, где она в 1926
году познакомилась со своим «Ванечкой», как она ласково звала его и в старо­
сти. На мой вопрос недоумевала: «Столовая как столовая. Напротив Крытого
рынка». Это питейное заведение содержал (ещё длился нэп, можно было
владеть рестораном) Георгий Михайлович Семёнов, любивший игру Паницко­
го. Супруги Семёновы дружили домами с Паницкими и потом, когда Иван Яков­
левич прославился на всю страну: друзья познаются не только в беде.
В фондах Саратовского краеведческого музея хранится дневник извест­
ного в 1930-х годах журналиста Николая Михайловича Архангельского. 20
сентября 1931 года он записал: «Лучший в городе аккомпаниатор, Абрам
Михайлович Медведев, сын знаменитого покойного оперного певца Михаи­
ла Медведева («первый Герман», «первый Ленский») играет в пивной на
углу ул. Сакко и Ванцетти (бывшая Б. Кострижная) и Ильинской. Я из любо­
пытства заглянул в эту пивную.
В грязном подвале грязный, заплёванный, расхристанный кабак. «Трио»
^скрипка, виолончель и рояль (собственно, пианино) жарили попурри из
флотовской «Марты» (опера немецкого композитора Фридриха Флотова
«Марта, или Ричмондский рынок» написана в 1847 году - В.В.).
Какими путями дошёл до жизни такой талантливый пианист «Бром»
(под этим уменьшительным от «Абрама» Медведев известен в Сарато­
ве) - трудно сказать.
Зарабатывал он всегда очень много, так что денежная сторона исключа­
ется. Говорят, он стал пить? В театре же я слыхал, будто Союз Рабис решил
извлечь Медведева из пивной в порядке профсоюзной дисциплины, направив его на работу в театр».
Паницкого из «грязной пивной» (он не видел, в каком кабаке развлекает
публику) вытащил не Рабис (союз работников искусства; Иван Яковлевич вступил
в это творческое объединение сразу по приезде в Саратов, в 1920 году), а его
ангел-хранитель - Прасковья Ивановна. 13 июня 1928 года они поженились.
Женщина решительная, отважная, Прасковья Ивановна не побоялась взвалить
на себя нелёгкую ношу: стать поводырём по жизни «её Ванечки». Если можно
выразить характер «молодой» одним словом, то это слово - «уверенность». В
сказке архангелогородца Бориса Шергина встречается такая фраза: «К баркасу
шли пять уверенных старух». Одним словом - «уверенные» - писатель обрисо­
вал характеры героинь. Мне Прасковья Ивановна запомнилась именно такой уверенной. У неё не было и фана сомнения, что сможет создать хорошие усло­
вия для творчества. К такому подвигу - тихому, незаметному, растянутому на
десятилетия способна только истинная любовь русской женщины. Это потруд­
нее, чем коня остановить на ходу, в горящую избу войти: запас душевных сил
должен быть необычайный. У Прасковьи Ивановны сил достало.
Она понимала, что Ванечке нужна не только жена-нянька, жена-хозяй­
ка, но и верный друг-наперсник, кому мог бы «поветь печаль свою». А печа­
лью у него оставалась музыка, о ней - все помыслы, все заботы. Она же...
Как и большинство крестьянских женщин, выросших в ещё поющей в ту пору
России, она любила петь, знала много песен. Однако Ванечка нуждался в
равном собеседнике, музыканте. И Прасковья Ивановна, коей исполни­
лось тридцать лет, засела за изучение нотной грамоты, дабы помогать мужу
- записывать всё то, что рождал его талант.
- Иван Яковлевич показал, как на баяне играть, мне легко ноты было
учить, - уверяла меня Прасковья Ивановна. Можно ли поверить в это «лег­
ко»? Почему бы и нет? Ведь когда любишь - горы можешь свернуть...
- Она у меня занималась и по роялю, - с гордостью поведал мне Иван
Яковлевич, - ну, а потом в конце концов она бросила, потому что терпение
нужно для этого.
Не только терпение, но и - время. Где же его взять? Если сочинить
вальсы можно, вдохновившись, за один присест (Иван Яковлевич уверял
меня, что два вальса, написанные Прасковьей Ивановной - «Увядшие розы»
и «Ласточка» - лучше его собственных произведений), то постоянные уп­
ражнения на фортепиано не оставили бы времени для нескончаемых
домашних дел.
В первые годы совместной жизни она не могла позволить себе оста­
вить службу: устроилась маникюрщицей. Иван Яковлевич, хотя и считался
первым гармонистом, в те годы не всегда мог заработать на хлеб с мас­
лом, о чём напоминает вот эта справка об уплате членских взносов, вы­
данная Паницкому Саратовским отделением Всероссийского общества
слепых: в октябре 1929 года его отчисления составили 25 рублей, в ноябре
-безработный, в декабре-опять 25 рублей, в январе 1930 года - безработ­
ный, в феврале - 20 рублей, в марте - безработный, в апреле - 75 рублей,
в мае - 140 рублей.
Не отказывался ни от какой работы, чему доказательством пожелтев­
шие, истрёпанные временем справки, любовно собранные Прасковьей
Ивановной и сданные на хранение в областной музей краеведения.
«Удостоверение. Предъявитель сего Паницкий Иван Яковлевич действи­
тельно состоит на службе в артели инвалидов «Новь» в должности музыканта-баяниста, что и удостоверяется. 4.VI.1933 г.»
«Удостоверение № 1. 28 марта 1932 г., г. Саратов. Тов. Паницкому И.Я.
Состоит на службе Нижне-Волжского краевого Управления музыкально­
эстрадными предприятиями ГОМЕЦа в должности артиста солиста баянис­
та. Действительно по 1 августа 1932 (чуть ниже приписка: «удостоверение
отсрочено до 1 июля 1933 г.»)»
«Служебное удостоверение № 53. Тов. Паницкий Иван Яковлевич состо­
ит на службе в краевом Радиокабинете при Оргбюро ВЦИК Саратовского
края в должности баяниста. Действительно до 1-го февраля 1935 года.
Председатель радиокомитета Ляхов».
«Справка. Дана настоящая тов. Паницкому И.Я. в том, что он действи­
тельно работал в ТЮЗе при Саратовском государственном театральном
Дом N9 4 по ул. Симбирской (вид с улицы и со
двора) где в 1930-е годы жили Иван Яковлевич
и Прасковья Ивановна Паницкие
училище имени заслуженного артиста Республики Слонова И.А. с 1.X. 34 г. по
I VIII. 35 г. в качестве баяниста с месячным окладом 700 рублей.
Юрию Владимировичу Мильрату, сыну Анфисы Яковлевны, запомнилась
доброта Прасковьи Ивановны. В 1937 году он вместе с родителями жил в
Москве, на Садово-Триумфальной (драмтеатр, где работал отец, гастроли­
ровал в столице), к ним приехали Паницкие. Тётя Паня водила племянника
в ближайший гастроном, покупала огромные шоколадные бомбочки с иг­
рушкой внутри («киндер-сюрприз», оказывается, не западное изобретение),
g Москву тогда въезд не был свободным, требовалась регистрация. Паниц­
кие как-то не успели выправить документы, и маленькому Юре запомни­
лась смешная история, когда Прасковья Ивановна застряла под кроватью,
прячась от милиционера. Оказалось, что пришёл не милиционер, чтобы
оштрафовать нарушителей, а соседи. С хохотом вытаскивали гостью,
«спрятавшуюся» так, что ноги торчали из-под кровати.
В 1931 году Паницкого пригласили преподавать в класс баяна в музы­
кальный техникум. Нот для баяна почти не издавалось, пришлось самому
делать переложения, и тут ему без Прасковьи Ивановны пришлось бы туго:
благодаря её помощи ученики стали разучивать произведения Глинки, Чай­
ковского, Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина, Глиэра.
Стабильный заработок мужа, плюс его гонорары за концерты позволили
Прасковье Ивановне всерьёз заняться обустройством семейного гнёздышка,
если так можно назвать коммунальную квартиру в Кокуевском переулке. Жили
музыкальной коммуной вместе с Анфисой Яковлевной и Владимиром Эдуар­
довичем Мильратами. Так как все трое - музыканты, со специфическим распо­
рядком дня (репетиции, концерты, гастроли), то вся тяжесть быта легла на
плечи Прасковьи Ивановны. На судьбу не роптала, напротив, заряжала энер­
гией окружающих, вдохновляла их если не на подвиги, то... К примеру, застави­
ла Ванечку наконец-то освоить грамоту; стыдно ему, педагогу, не знать азов
науки. Хотя Иван Яковлевич, как он сам говорил мне, читать по складам по
системе Брайлера (чтение пальцами для незрячих) выучился самостоятельно
и даже в 1925 году начинал учиться в обществе слепых, однако, увлечённый
скрипкой, до конца дело не довёл, и вот в 1938 году Прасковья Ивановна при­
вела его в ликбез для слепых. Не с большим желанием, уступая просьбам
супруги, засел за парту, вспоминать забытые навыки под руководством учителя
по фамилии Хорольский. Пройдя курс, получил документ о своей грамотности.
Впрочем, читал и писал редко (чаще - ноты записывал, используя специаль­
ное приспособление), письма предпочитал диктовать. «Я читал, но не понимал,
- признавался Иван Яковлевич, объяснив, что у него не хватало терпения бу­
ковку за буковкой складывать слова: после мгновенного схватывания на лету
при музицировании чтение текстов пальцами казалось мукой.
1 января 1940 года новогодний номер областной партийной газеты «Ком­
мунист» вышел вот с таким дружеским шаржем и стихами. Ивану Яковлеви­
чу посвящались строки: «В косоворотке, шитой шёлком, // Ремнём пере­
поясав стан, //П од нашей праздничною ёлкой //Паницкий развернул баян.
// В руках проворных и умелых / / Поёт и пляшет каждый лад, - / / И в праз­
дник не бросает дела / / Наш баянист-лауреат».
Незадолго до победы на Всесоюзном конкурсе Паницким предоставили
новую квартиру. Нет-нет, не отдельную. Однако, хотя и с общей кухней на две
семьи (вторая - врача Бабиченко), но сухая, с высоко глядящими окнами на
Коммунарную улицу, пришлась по душе новосёлам. Одной гранью дом вы­
ходил на центральную улицу - Московскую, адрес же звучал так: улица Коммунарная, дом 35, квартира 8. (Именно здесь в гостях у Паницкого в разное
время побывали Дунаевский, Покрасс, Цфасман, Русланова).
То ли ещё на старой квартире, то ли уже здесь, заразившись от врача,
Иван Яковлевич подхватил туберкулёз. Диагноз - почти приговор. Праско­
вья Ивановна, с присущей ей энергией, подняла на ноги всех светил в Сара­
тове, болезнь не стихала, повезла Ванечку в Москву, пробилась даже в крем­
лёвскую больницу. Доктора не утешали: быть может, операция спасёт, ина­
че - месяца три протянет.
И тут Иван Яковлевич проявил упрямство: резать себя не дам; три меся­
ца - так три.
Вернулись в Саратов умирать. Прасковья Ивановна решила прибегнуть
к старому, испытанному народному средству: собачьему жиру. Вкус у него не из приятных, поэтому кормила больного силком, не церемонясь, коман­
довала: «Открывай рот!», и едва он разжимал губы, чтобы возразить, она
заталкивала ложку каши, в которой растворяла жир, приговаривая: «Да это
же лекарство, без него ты не вылечишься!»
Терапия Прасковьи Ивановны (она лечила ещё и травами, и отвара­
ми, консультируясь у известной в те годы в Саратове потомственной трав­
ницы Ковалёвой) оказалась чудодейственной: через три месяца списан­
ный врачами не только не умер, но стал поправляться. Прасковья Ива­
новна торжествовала.
«Уже где-то в 1950 году, мне лет десять было, - вспоминает Валентина
Владимировна Сазонова, племянница Ивана Яковлевича, - водила я дядю
Ваню к рентгенологу Зориной в 14-ю поликлинику, та удивлялась: «Ну и рас­
кормили вас, Иван Яковлевич, лёгкое заплыло...»
И впредь Прасковья Ивановна заботилась, чтобы муж не переутомлялся,
вовремя ел, спал положенные для нормального отдыха часы. Как только
позволил бюджет семьи, купила «Победу», выучившись лихо водить маши­
ну, дабы выезжать за город, в леса, дышать чистым воздухом.
И только одного не смогла: вернуть мужу зрение. Консультировалась с
врачами (как когда-то - Яков Иванович), настояла на операции. Офтальмо­
лог Гвоздева, применяя новейшие достижения науки, попыталась восста­
новить зрение, но - неудачно. Московские профессора заявили, что лучше
больше не мучить Ивана Яковлевича: видеть он не сможет...
«Мне хотя бы процентов 1 0 - 1 5 зрения», - мечтал Иван Яковлевич.
Увы... Немецкий учёный Кершбаумер считал: трое слепых на десять тысяч
населения - это норма. Но может ли быть нормой трагедия? В России в
1930-х годах на десять тысяч человек приходилось 20 незрячих, в Европе 10, в Саратовской области - 27. В нашей области слепота распределялась
неравномерно и по национальностям: у чувашей на те же 10000 незрячими
были 63 человека, у татар - 51, у мордвы - 41, у русских - 19. Между тем
насчитывалось менее двух процентов слепорождённых, остальные слепли
от болезней, причём, по мнению профессора Головина, 60 процентов всей
слепоты устранимо, то есть из 340 тысяч незрячих в СССР 204 тысячи мож­
но было бы вылечить при правильном лечении. К сожалению, и правильно
лечить не всегда удавалось, и не все болезни «послушны докторам».
Жизнь прожить - не поле перейти. Тем более, если оно, это поле, протя­
нулось на шесть десятилетий. Случалось, и бранились, как обычно у любящих
сердец, из-за пустяков. «Милые бранятся - только тешатся», - пословица не
обманывает.
«Позвонит
Иван Яковлевич, - рассказы­
Дом на углу улиц Московской и Соборной
вает
Валентина
Вла­
(современный вид), где в 1938 - 1960 годах
димировна, - просит: «Забе­
жили Паницкие
ри меня отсюда, всё, ухожу от
неё, житья никакого нет».
Приду, погуляем в Липках,
уже темнеть начнёт - Иван
Яковлевич за разговорами
успокоится, идём домой.
Прасковья Ивановна встре­
чает нетерпеливым добро­
душным ворчанием: «Ну ты
где бродишь, уже ночь на
дворе... Раздевайтесь ско­
рее, ужин стынет».
А её любовь не остывала до
последних дней. Я познакомил­
ся с Паницкими, когда Праско­
вье Ивановне перевалило за
восемьдесят. «Семь тысяч от­
дала, - не сожалея, сообщила
она мне, объяснив, что реши­
ла на свои деньги поставить
памятники... Ивану Яковлеви­
чу. - Один бюст отдала в филар­
монию, другой - в консервато­
рию». Скульптурный портрет
Иван Яковлевич и Прасковья Ивановна.
баяниста изваял саратовчанин
Ялта, 1953 год
Суминов, запечатлев Ивана
Яковлевича довольно удачно, передав не только внешнее сходство - мягкую
улыбку, густую шевелюру, - но и величие, значимость музыканта.
Баянист Анатолий Иванович Сенин, выпускник Саратовской консерва­
тории, а тогда, в середине 1980-х, солист Московской филармонии, вернув­
шись с заграничных гастролей, поведал, что и в Англии, и в Америке баяни­
сты знают творчество волжанина - патриарха баянного искусства. Сей рас­
сказ причудливым образом трансформировался в сознании Прасковьи
Ивановны, она пересказывала его мне так:
- Вот в Англии заиграли пластинку, и Маргарет Тэтчер закричала: «Па­
ницкий! Паницкий!» Везде знают и помнят Ивана Яковлевича...
Умерла Прасковья Ивановна 16 июня 1986 года. Последний раз я ви­
делся с ней 2 апреля в консерватории, на торжествах по случаю 80-летия
Паницкого. Через три года встретился с Иваном Яковлевичем, он первым
делом заметил: «А Прасковья Ивановна умерла». И стал рассказывать о её
последних днях.
Она оставалась его ангелом-хранителем до последнего. Львиная доля
его успеха - заслуга той, о которой в 1959 году в автобиографии он обмол­
вился одной фразой: «Женился я в 1928 году, жена моя Прасковья Ива­
новна - домохозяйка».
Впрочем, казённый документ - не жанр объяснения в любви. Ей он по­
святил всё своё творчество, вошедшее в золотой фонд русского искусства.
ПЕРВЫЙ
СРЕДИ
ПЕРВЫХ
В начале 1931 года Ивану Яковлевичу предстояли его первые гастроли,в Сталинград.
Выехал с группой саратовских артистов эстрады. Концертов дали, как он
вспоминал, «очень и очень много». Запомнились не только встречи с рабо­
чими заводов и сельчанами. Всё казалось интересным: и переезды с места
на место, и предконцертная сутолока, и неизбежные в артистической среде
шутки и подначки, беззлобные и безобидные, как бывает среди людей, хо­
рошо знающих своё ремесло и занимающихся одним делом.
По дороге в клуб на окраине города водитель зарулил в сугроб, - зима
вьщалась снежной, - все вышли толкать застрявший автобус. Иван Яковлевич
остался в тёплом салоне, потом и он поспешил на подмогу. Знобкий ветер ожёг
лицо. Вдохнув ледяной настой промёрзшей степи, Иван Яковлевич забыл обо
всём на свете, погрузившись в фантазию, нахлынувшую на него как волна ветра.
Снег лежал окрест как перина, жалко было по нему ехать. Ветер завы­
вал как скрипичный квартет. Степь манила к себе - и гордая, и лирическая,
и суровая. Ему представилось, что он побрёл по пушистому снегу, туда, где
нежилась в белом прибое снега деревенька. Вошёл в избу, но она вдруг
оказалась городской квартирой. У окна сидела девушка, аккомпанируя на
гитаре песню «Стой, ямщик, жара несносная». В комнате - тепло, горит
керосиновая лампа. За печкой (и не удивился, что в квартире - русская
печь) старушка пряла шерсть. Захотелось никуда не уезжать, остаться в
этой широкой степи. Здесь, возможно, проходили воины...
Очнулся, когда автобус уже трясся по выбоинам дороги, его друзья-арти­
сты, довольные приключением, затянули песню «Ямщик, не гони лошадей».
Смолкла песня, Паницкий рассказал попутчикам своё видение, попытался
передать словами восторг от величия
молчаливой озябшей степи, но слов не
И.Я. Паницкий в агитбригаде.
находилось, получалось какое-то
25 июня 1938 года
мельтешение картин: девушка с гита­
рой, русская печь, старушка с прялкой...
Артисты смеялись, смеялся и Паниц­
кий - над ними, не способными понять
устремлений его фантазии...
«И чувства добрые я лирой про­
буждал...», -завет поэта в первые годы
Советской власти сменился указани­
ями ВКП(б), призывавшей поставить
искусство на службу революции. Мар­
ко Брун, музыкальный обозреватель
«Поволжской правды», в рецензии от
17 мая 1931 года «Победа балалай­
ки» (о концерте знаменитого Николая
Осипова) замечал: «В наши дни, ког­
да музыка, вместе с другими видами
искусства, стала средством агитации,
- «проблема балалайки» получает
особенно актуальное значение. Бала­
лайка - инструмент портативный, то
есть удобоносимый, и потому, вместе
с гармоникой, она лучший спутник агнт-
Иван Яковлевич Паницкий с зятем
Владимиром Эдуардовичем Мильратом
бригад. Культура балалайки, таким образом, становится делом не только
художественного, но и политического значения».
На сцене партия фортепиано уже не могла главенствовать: во всех сфе­
рах жизни полновластной хозяйкой утвердилась коммунистическая партия.
Недоучившиеся комиссары стали лепить «пролетарское искусство» по свое­
му образу и подобию. К примеру, 24 сентября 1926 года учебное бюро музы­
кального техникума постановило: исключить из программы итальянский
язык, декламацию, историю театра, эстетику. Вместо них ввели преподавание
арифметики, русского языка, физики и естествознания. Профессор А.П.
Боначич пытался протестовать, вопрошая: «Да что мы - музыкальный тех­
никум или школа второй ступени?», однако заведующий техникумом Я.К.
Евдокимов ответил ему вопросом на вопрос: «Вы что, против политики партии
на ликвидацию неграмотности?» Конечно же, профессор был не против,
тем более, что руководитель музыкального техникума, самолично прини­
мавший вступительные экзамены, резал хорошие голоса и отдавал пред­
почтение безголосым, но политически подкованным абитуриентам.
В пылу полемики ниспровергатели прошлого вместе с водой едва не выплес­
нули и ребёнка: 19 декабря 1926 года пролетарский поэт Демьян Бедный опуб­
ликовал статью в «Известиях» -«Гармонь, или дело от беэделия». За гармонь
вступилась молодёжь, ответив хулителю народного инструмента открытым пись­
мом «О роли гармоники в воспитании масс» («Комсомольская правда», 22 де­
кабря 1926 года). Поэт упорствовал, в тех же «Известиях» 25 декабря напечатав
новые аргументы в статье «Музыка прошлого. Ещё раз про гармонику».
Споры не стихали весь 1927 год, но чаша весов всё же склонилась в
пользу гармоники: «В защиту гармоники», «Гармонь, балалайку, домру, ги­
тару, мандолину на службу комсомолу» - эти и другие публикации в ленинг­
радской газете «Смена» и в журнале «Жизнь искусства» утверждали право
гармоники на советское гражданство. В обеих столицах, во многих област­
ных центрах прошли конкурсы гармонистов. Но если в Москве и Ленинграде
газеты шаг за шагом отслеживали, как проходят состязания, то в Саратове
дотошные журналисты умалчивали о страстях на эстраде. И не потому, что
не хотели. Всё дело - в редакторе партийной газеты Константине Иванови­
че Панкове, опровергшем известный тезис о роли личности в истории. Нико­
лай Михайлович Архангельский, сотрудник «Саратовских известий» (совре­
менники называли его «профессором пера»), вспоминал, что редактор на
его настоятельные просьбы помещать в газете музыкальные рецензии
заявил: музыку слушает ничтожное меньшинство - барышни музтехникума,
- поэтому о ней не стоит говорить в партийной газете. «Панков очень неглу­
пый человек», - отмечал Н. М. Архангельский в своём дневнике 26 октября
1926 года, - но на этом пункте, «музыкальном», у него какой-то «заскок».
Впрочем, такого же мнения он и о хореографическом искусстве».
Пробовали воздействовать на Панкова руководители Саргубрабиса,
направив жалобу в губком партии, однако редактор и своему начальству
Артисты Саратовского театра драмы. 1930 год.
В центре - В.Э. Мильрат и И.Я. Паницкий
заявил: «Как ни велик Бетховен и как ни почтенна связанная с чествовани­
ем его деятельность местных организаций, сообщения об этой деятельно­
сти должны уступить место сообщениям о событиях в Китае».
Что оставалось истинным ревнителям музыки? Только играть, доказы­
вая свою правоту на сцене. Среди друзей Паницкого к подвижникам искус­
ства можно отнести Владимира Эдуардовича Мильрата, Владимира Ми­
хайловича Бесфамильного, который вместе с братьями Николаем и Яко­
вом составил трио баянистов «Братья Бах» и гастролировал по городам
страны. Зачастую собирались на квартире в Кокуевском переулке, вели
беседы до утра, вернее, не столько говорили, сколько слушали баян, наи­
грывая друг другу то, что готовили к предстоящим гастролям.
В том же 1931 году вторым городом, после Сталинграда, на долгом гас­
трольном пути Паницкого стала Тула - родина русской гармоники с хрома­
тическим звукорядом. В спорах сторонников и противников гармони после­
дние ссылались на чужеземное происхождение инструмента, мол, зачем
нам немецкое, у нас есть своё, родное. Что-то отдалённо напоминающее
гармонь сконструировал в 1822 году житель Берлина К.Ф.Л. Бушман, а соб­
ственно гармонь запатентовал семь лет спустя венский мастер К. Демиан,
снабдив инструмент набором готовых аккордов для аккомпанемента, каж­
дый из которых извлекался при нажатии левой рукой одной клавиши.
Не знали противники «чужеземки», что Демиан - выходец из России
Кирилл Демьянов, так что... Хотя какая разница, кто изобрёл гармонь? Вот
и самовар - изначально не русское, а голландское приспособление для
кипячения воды, но у кого повернётся язык прилепить самовару эпитет «гол­
ландский»? Русский, только русский самовар!
Удивительное свойство русского человека приспосабливать к себе по­
нравившуюся вещь, делать её до мозга костей своей «прописало» на вели­
ких просторах России и творение Демиана: появились гармоники бологоевские, касимовские, вятские, череповки, «черепашки», саратовские и дру­
гие, в том числе и тульские двухрядные клавишные - изобретение Николая
Ивановича Белобородова (1828 - 1912). В 1870 году он начертил, а через
год мастер J1.A. Чулков изготовил первую гармонику. Она имела 23 клавиши
на правой клавиатуре; при движении меха на разжим извлекались одни
звуки, при движении в сжим - другие; на левой клавиатуре располагались
три баса, три мажорных и два минорных аккорда.
Именно на таком инструменте Ваня Паницкий дал свой первый кон­
церт... двадцать лет назад! Хотя ему всего двадцать четыре года, но он первый гармонист Саратова (до 1930-х годов не знали слова «баянист»,
называя всех игравших и на гармонике, и на баяне одинаково - гармонист),
а впереди... Что загадывать далеко, ему бы хорошо показать себя в Туле.
Прохаживался вместе с товарищами и с Прасковьей (она поначалу не от­
пускала его одного на гастроли) по перрону саратовского вокзала, вслуши­
ваясь в непривычные звуки железнодорожной станции. Особенно порази­
ли его мелодии, «привезённые» паровозом, пышащим жаром совсем ря­
дом, и ритмы стоящей близко машины оказались совсем непохожи на тот
соль-мажорный аккорд, прозвучавший, когда локомотив засвистел издале­
ка, направляясь к вокзалу. «Музыка» станции пробудила в нём фантазию,
оН стал перелагать услышанное в причудливо цепляющиеся друг за друга
картины. Созвучье свистка вызвало ассоциацию с крепким чаем, он пред­
ставил себя сидящим в вагоне, к нему в купе зашёл попутчик:
- Где чай купили?
- На станции.
По перрону прошли солдаты, ритмично чеканя шаг. Издалека донёсся
мерный перестук колёс: не останавливаясь, проследовал товарный состав.
И снова - лязг стоящей подле машины. «Как же мог инженер сделать такие
ритмы, которые могут быть только в музыке?» - подумал он. Хотелось сто­
ять и стоять, внимая удивительным аккордам механизма. Но паровоз уехал,
и две линии железной дороги показались ему хрустальными...
Своими «видениями» он больше не делился с попутчиками-артистами,
чтобы не давать повода для насмешек: хорошие они ребята, но у них своя
жизнь, у него - своя.
Потом Иван Яковлевич вспомнит «диалог» с железной машиной, и
«речь» локомотива станет достоянием публики, слушающей его гениаль­
ную музыкальную зарисовку «Проводы новобранцев». В ней, как и в компо­
зиции «Утро в деревне» он приблизится к своей недосягаемой мечте - изоб­
ражать живописную картину музыкальными средствами.
На рубеже 1920-х - 1930-х годов определился его неповторимый стиль,
позволивший музыковедам провозгласить Паницкого поэтом в музыке. Да,
он родился поэтом, и это - главное, хотя многие пытались объяснить тайну
его игры особыми приёмами звукоизвлечения. Он и не прятал ни от кого
своих секретов, предлагая поучиться у него: берите, кто может вместить:
«Звукоизвлечение, мне кажется, зависит от того: человек однотонально
не разговаривает, как робот. Он при каждом слове, не только при слове, но
и, может быть, и при букве, при слоге меняет свою интонацию. А что такое
движение меха? Это то же самое, что дыхание человека. Баян сравнивает­
ся с духовым инструментом - по звукоизвлечению. На духовом инструменте
звукоизвлечение происходит путём дыхания. Речь человека, произношение
речи происходит путём дыхания. За счёт дыхания меняются оттенки в звуке,
то есть говорит ли он тише, выражает ли он возмущённо фразу - всё зависит
от воспроизведения звука дыхания, голоса человека. Баян - пользуется
движением меха, живого человека. И то же самое происходит. Ведь если
человек эмоционален, человек темпераментный, если можно так сказать
(а я считаю, что темперамент - это отдача, а эмоции - это восприятие), то
воспринятые эмоции передаются исполнителем так же, настолько же тем­
пераментно, вот именно передаются уже самим исполнителем. Значит, че­
ловек для того, чтобы пользоваться звукоизвлечением, должен быть преж­
де всего эмоциональным, и должен быть темпераментным. Темперамент
- это отдача воспринятого. Так я понимаю».
А я, выслушав Ивана Яковлевича, понял, почему он совсем не лукавил в
ответ на восторженные отклики после концерта, смущённо поясняя: «я иг­
рал так, как вы слушали». Он улавливал ожидание чуда от публики, обращённое к нему, и возвращал - своей великолепной игрой, - это чудо людям, воз­
никал резонанс между залом и музыкантом - феномен Паницкого. Так же
понятным стало утверждение Ивана Яковлевича, что наедине он не бывает
артистом, и микрофон в студии - самая тяжёлая для него «публика».
- Вы играете, как дышите - так же естественно?
- Так же естественно, как и дышу. Вот мой ответ, так сказать, на звукоизвлечение. Но есть люди, которые произносят слова однотонально, машинно, стандартно, и не воспринимая никаких эмоций. Такой человек не может
свободой пользоваться, и возможностями, которыми располагает данный
инструмент, скажем, баян, гармоника вообще.
Музыковед Анатолий Левиновский в статье «Вся жизнь - подвиг» так
попытался понять особинку Ивана Яковлевича: «В игре Паницкого покоря­
ет не виртуозность, хотя технические возможности баяниста представляют­
ся безграничными, но глубина и чистота поэтического чувства, тонкая оду­
хотворённость, задушевность, искренность, яркая образность, стилистичес­
кая строгость. В каждом произведении он находит дотоле неведомые, уди­
вительно убедительные краски. А ритмическая свобода и редкостная импровизационность сообщают исполнению трепетную новизну. Виртуозное
владение мехом, своеобразная штриховая динамика, секреты вибрато и
многое другое роднит кантилену баяна Паницкого с пением скрипки и зву­
чанием человеческого голоса».
В 1930-е годы баянист Паницкий в Саратове, Гвоздев в Ленинграде (он
впервые в концертной практике баянистов выступил с сольным концертом
22 мая 1935 года), Маланин в Новосибирске, Онегин в Красноярске, трио
баянистов Данилов, Кузнецов, Попков в Москве, первый в СССР Государ­
ственный симфонический оркестр гармонистов (в 1929 году гастролировал
в Саратове, Паницкий в его составе выступил солистом) под руководством
Бановича не оставили никакого шанса скептикам, уверявшим, что гармони­
ка пригодна лишь для подворотен. Вот под этой карикатурой, помещённой
в саратовской молодёжной газете «Молодой ленинец» 18 декабря 1928
года, дано стихотворное пояснение: «Вдоль порядка прёт с двухрядкой II
Хулиганская орда - // Коль милиции нехватка, // То прохожему - беда!»
С появлением баянистов-виртуозов, исполняв­
ших как привычный репер­
туар (вальсы, народные
песни), так и классические
произведения, гармонис­
ты убедились: гармонике
доступны высшие сферы. И
стали тянуться за эталона-
^и. Именно это слово употребил Константин Константинович Демидов, в
1930 -е годы игравший в ансамбле на балалайке: «Для всех саратовских
гармонистов Паницкий был эталоном». Мой вопрос, а когда началась слава
раницкого, поставил его в тупик: «Кажется, всегда его любили...» И если в
1950 - 1960-е годы популярность поддерживали и радио, и телевидение,
зато в 1930-х годах среди поклонников находилось немало тех, кто сам иг­
рая на гармонике. А таких - в каждом дворе не без своего баяниста.
Пройдут годы, баян станет редкостью в быту, переместившись на сцену.
0 июне 1979 года, после отчётного концерта ассистента-стажёра аспиран­
туры кафедры народных инструментов консерватории Владимира Галакти­
онова, Иван Яковлевич даст такую оценку баянному искусству:
«Если в тридцатые годы исполнители-баянисты были по сути самород­
ки, которые исполняли произведения по слуху, то в настоящее время кон­
серватория выращивает образованных музыкантов, виртуозов-баянистов в
полном смысле этого слова, которые своим исполнительским мастерством
творят чудеса. Всякий раз, когда мне приходится слушать молодых исполнителей-баянистов, я нахожу в их исполнении всё новые и новые краски звуча­
ния баяна. Они меня восхищают и убеждают всё более и более, насколько
богат этот инструмент своими возможностями».
В конце концов атаки пролеткультовцев на «чуждый классово» инстру­
мент прекратились, в газетах вместо насмешливых зазвучали иные нотки: «В
этот день - цветенье улыбок, гармоника, гитара и звонкоголосый шум захва­
тили дерзким налётом всё вокруг, - писала молодёжная газета о празднике
на площадке Народного дворца. - Где томно прогуливающиеся парочки, где
пылкие «кавалеры», целующие руки «дам»? Нет их. Бесследно скрылись
пошляки-юмористы, воспевающие «дела алиментные». На эстраде свои, вос­
питанные в цехах весельчаки и затейники. На площадке же гармонисты ведут
своими гармониками весёлый, поднимающий ноги разговор».
А вот как уважительно отозвалась о народном творчестве главная газе­
та страны - «Правда» - 3 октября 1939 года в заметке «Смотр исполните­
лей на народных инструментах»:
«Смотр исполнителей является хорошей демонстрацией и талантливых
музыкантов, и самих инструментов. На смотре представлены балалайки, гита­
ры, домры, баяны, сази, чонгури, гыджаки. Вчера, во второй день смотра, выс­
тупили талантливые представители Грузии - Орагвелидзе, Сурманцдзе, Гветадзе, Гейдар Ильясов, исполнившие грузинские песни и пляски. С большим
успехом выступил инженер тов. Морецкий (Воронеж), который исполнил кон­
церт Паганини. Слепой баянист Паницкий (Саратов) с большим техническим
блеском, в своей оригинальной обработке, сыграл произведения Глинки, Чай­
ковского и Паганини. Хорошо показали себя балалаечники Мирцев(Харьков) и
Шаповалов (Одесса). Лучшие исполнители, отобранные жюри смотра на тре­
тий тур, будут награждены денежными премиями и почётными дипломами».
На третий тур прошёл и Паницкий. И если на старт Всесоюзного смотра
исполнителей на разных инструментах (проходил в Москве с 29 сентября по
17 октября 1939 года; в числе 60
разновидностей - и баян) вышли
2000 человек (первый тур прохо.
дил на местах, в столицу на второй
тур пробились 150 человек), то на
последнем этапе осталось только
53. Лучшие из лучших. Из полусот­
ни виртуозов предстояло выбрать
тройку победителей. А в жюри Народный артист СССР компози­
тор Узеир Гаджибеков, живой
классик, автор оперы «Лейла и
Меджнун» (председатель жюри),
композитор Сергей Никифорович
Василенко, ученик С. Танеева, в
1931 году сочинивший концерт для
балалайки с оркестром; Марк Мо­
исеевич Гелис, педагог, основатель
(в 1935 году) первой в стране ка­
федры народных инструментов в
высшем учебном заведении - Ки­
евской консерватории; виртуозБаянист И.Я. Паницкий перед
балалаечник Б.С. Трояновский».
концертом в пионерском лагере
Судить музыкантов - дело тяж­
горздравотдела на 11-й Дачной
кое, ведь каждый представил вели­
колепную программу. Николай Иванович Ризоль, преподаватель по классу бая­
на в Киевском музучилище, показал сложнейшие вещи: Р. Вагнер-Ф. Лист, марш
из оперы «Тангейзер», вальс № 5 Ф. Шопена. Девятнадцатилетний Алексей Ев­
сеевич Онегин из Красноярска блеснул шопеновским вальсом № 14 и экспрес­
сивным «Полётом шмеля» Римского-Корсакова, а в дуэте с племянницей Ниной
- Второй Венгерской рапсодией Ф. Листа. Совсем юные украинки сёстры Белец­
кие - шестнадцатилетняя Раиса и пятнадцатилетняя Мария замахнулись (и не­
безуспешно!) на концертную пьесу «Вечное движение» Николо Паганини.
К пассажам неистового итальянца Иван Яковлевич прислушивался осо­
бенно внимательно: он тоже включил в свою программу это произведение.
А ещё из классики - «Баркаролу» П. Чайковского и «Жаворонка» М. Глинки
в своей обработке. В собственной обработке подготовил и русские народ­
ные песни «Ноченька» и «Во саду ли, в огороде».
Владимир Михайлович Галактионов (1949 - 2001), ученик Ивана Яков­
левича, в книге «Паницкий, или Вечное движение», со слов маэстро расска­
зал о первом выступлении саратовского виртуоза на столичной сцене:
«Ещё во время второго тура, услышав игру баянистов, Иван Яковлевич
подумал: «Вот это мастерство! Мне за ними, пожалуй, не угнаться». Но когда
другие услышали, как перед выступлением разыгрывается Паницкий, не­
сколько человек отказались от дальнейшего участия - у кого-то баян «сло­
мался», у кого-то рука «заболела».
Перед третьим туром и разыграться не пришлось. Случилась некоторая
неувязка в объявленном ранее порядке выступлений, и Паницкому при­
шлось почти «с улицы» выходить на сцену. Как раз и пьесу объявили подхо­
дящую для ситуации: Паганини, «Вечное движение». Виртуознейшее сочи­
нение, марафонская дистанция. «Начинаю играть, - весело вспоминал Иван
Яковлевич. - Чувствую, рука зажимается. Испугался до смерти, в жар броси­
ло. От этого согрелся, кое-как доиграл до конца».
Баркаролу Чайковского вообще не объявили. То ли решили снять, то ли
по ошибке. Но Прасковья Ивановна твёрдой поступью приблизилась к сто­
лу жюри и в момент восстановила статус-кво. Объявили. Сыграл».
И вот притихший зал внимает голосу председателя жюри: первая пре­
мия - Иван Паницкий, вторая - Файзула Тиушев (гармонист из Казани), тре­
тья - Николай Ризоль и Мария Белецкая. Грамотой наградили Раису Бе­
лецкую, почётным дипломом - Алексея Онегина.
В Саратове появилась ещё одна достопримечательность, подтвердившая
нестареющее «Нет пророка в своём Отечестве». Власти, вслед за поклон­
никами таланта Паницкого, стали гордиться «первым баянистом страны».
Иван же Яковлевич к славе отнёсся спокойно; сознавая себе цену, глав­
ным считал не шумиху вокруг своего имени, а дело: хотелось сделать ещё
очень и очень многое...
А по радио всё чаще и чаще стала звучать песня «Если завтра война»...
В
ЛЕСУ
ПРИФРОНТОВОМ
Летом 1941 года в Саратов эвакуировали не только заводы. На проспек­
те Кирова можно было встретить тех, о ком читали в журналах, кем востор­
гались, глядя на экран: артистов МХАТа, музыкантов Московской консерва­
тории.
Война шла ещё далеко от Волги, однако, кроме неутешительных сводок
Совинформбюро, она входила и в города, отстоящие от линии фронта на
тысячи километров: шинелями формируемых частей, развёрнутыми в школь­
ных зданиях госпиталями.
Не сегодня-завтра отправлявшиеся на запад солдаты и прибывшие с
передовой в санитарных вагонах раненые - новая публика, перед которой
стали выступать концертные бригады. Столичные «звёзды», кроме участия
в спектаклях на сценах саратовских театров, также выезжали в воинские
части и госпитали.
Говорят, только смелый человек может сознаться в своей трусости. Если
это так, то Иван Яковлевич - человек смелый.
- Это произошло, если не ошибаюсь, в 1941 году, - вспоминал он один из
первых эпизодов своих прифронтовых странствий. - Вместе с артистами
МХАТа поехал я в Энгельс, в бронетанковое училище, где нас ждали бойцы.
Я назначил себе «Сказки вен­
ского леса», Штрауса, «Жаво­
ронка» Глинки и рапсодию Ли­
ста. Сижу, жду - мне скоро вы­
ходить на сцену, уже заканчи­
вает своё выступление певица,
за ней в программе концерта
намечен я. Вдруг командир
закричал: «Взвод двести двад­
цать два! Боевая тревога!» За­
стучали по полу сапоги, захло­
пали сиденья - солдаты побе­
жали на выход. Я перепугался
страшно, думаю: «Лучше бы я
дома умер». Что делать? Куда
бежать? Пока метался - слы­
шу, конферансье объявляет
мой выход. Прошёл на сцену,
сел на стул, в зале публика си­
И.Я. Паницкий с Лордом - верным другом и
дит
и ожидает смерти или кто
поводырём. 15 сентября 1938 года. Лорд
жив останется. Не помню, как
погиб на фронте, выполняя задание
отыграл, слышу - аплодисмен­
ты, шквал аплодисментов. Сначала не понял, в чём дело, оказалось - мне
устроили овацию: с испугу я отменил программу и сыграл фантазию - тёмная
ночь, боец пришёл к женщине, сел у кровати и запел, как он сражался, сбил в
бою самолёт. От меня отошла трусость, пугливость. Я хотел играть столько,
сколько хотели слушать бойцы. А боевая тревога оказалась учебной».
Летом следующего года война пришла в Саратов бомбёжками, ночными
налётами фашистских самолётов. Однажды Иван Яковлевич с Прасковьей
Ивановной возвращались в кромешной тьме с концерта (объявили воздуш­
ную тревогу, город потушил все огни), едва дошли до подъезда своего дома
- по крыше застучали то ли шальные пули, то ли осколки: в небе наши лёт­
чики сражались с немцами.
Та встреча с пулями - не первая: Паницкие уже выезжали в составе фрон­
товых агитбригад на передовую, и каждый раз, когда он попадал в переделки,
его обнимал страх: откуда грозит опасность? куда можно спрятаться?
Ему и в голову не приходило отказываться от поездок: он - как все, хотя,
чего там и говорить, ему, незрячему, прифронтовые концерты с их неустро­
енностью быта, долгими переездами, с томительными ожиданиями на стан­
циях давались куда труднее, нежели другим артистам.
В апреле 1942 года саратовчане собрали для Волховского фронта по­
дарки, эшелон сопровождали и артисты. Дора Фёдоровна Степурина в бе­
седе с журналисткой Ириной Александровной Киселёвой в январе 1975
года вспоминала о той поездке:
Награда И.Я. Паницкому за заслуги в области культурного шефства
над Вооружёнными силами СССР. 1948 год
«Добирались до Малой Вишеры очень долго - более трёх недель: про­
пускали составы с оружием, бойцами. Выступали почти без передышки для
солдат, для раненых в санитарных поездах.
Станция оказалась вся разбитой. Прибывших с трудом разместили в по­
луразрушенном доме. И сразу ночью, прямо с дороги, повезли в часть. Чув­
ствовалось, что находились в прифронтовой полосе. Машина шла с потушен­
ными фарами, не разрешалось ни курить, ни громко разговаривать, выступа­
ли в землянке перед лётчиками. Парни были бравые, как на подбор. После
концерта хозяева угостили гостей чаем с шоколадом, который показался нео­
бычайно вкусным. Завязался непринуждённый разговор. Рассказывали о
саратовцах, о том, что делается в тылу, как живут и трудятся люди на местах.
Как свойственно молодости, устроили танцы под баян Паницкого».
После концерта артисты отдыхали, а Иван Яковлевич - работал, но не
роптал: в любую минуту скомандуют лётчикам - и они уйдут в бой, быть
может, последний.
Летом 1942 года и к Саратову приблизился фронт, в сентябре в городе
ввели военное положение. Из-под Сталинграда шли и шли эшелоны с ранены­
ми. В ноябре узнали: наши перешли в наступление, взяли немцев в «котёл».
Утро начинали со сводок Совинформбюро: как там наши в Сталингра­
де? Перед Новым годом Ивану Яковлевичу на одном из концертов торже­
ственно вручили грамоту, где после слов эпиграфа «Смерть немецким окку­
пантам» значилось:
«За активное участие в культурном обслуживании красноармейцев, ко­
мандного состава и оказание помощи в организации красноармейцам ху­
дожественной самодеятельности - Военный Совет ПРИВО* объявляет бла­
годарность и награждает грамотой артиста эстрады Паницкого И.Я.
Приказ войскам ПРИВО № 228 от 27 декабря 1942 г.».
В феврале фашисты капитулировали, и едва стихли бои на Волге, а
река очистилась ото льда - саратовские артисты - 40 человек - выехали
в Сталинград.
Иван Яковлевич раньше не просто бывал в этом городе, но и жил в нём,
своей звонкоголосой гармоникой подбадривая сталинградцев. На память о
той длительной командировке осталась справка:
«Настоящая выдана баянисту тов. Панитцкому И.Я.(именно так, с
буквой «т») в том, что он действительно служит в ансамбле бригады «Ста­
линградского Государственного металлургического завода «Красный Ок­
тябрь», обслуживающей цеха завода, что подписями и Союзной печатью
подтверждается. Культсектор З.К. Гриценко, Управделами З.К. Астафуров. 4 сентября 1931 года».
Теперь заводы, как и весь город, лежали в руинах. Хозяева, принимав­
шие агитбригаду, рассказывали, что из цехов тракторного завода танки, из­
готовленные рабочими, устремлялись прямо в бой: линия фронта подходи­
ла к заводским корпусам.
Французский лётчик и писатель Антуан-де-Сент Экзюпери, воевавший с
фашистами и погибший в 1944 году, утверждал: «Главное глазами не уви­
дишь. Зорко только сердце». Сколько я видел кадров кинохроники, фото­
графий разрушенного Сталинграда, наконец, сам осматривал руины мель­
ницы на берегу Волги, оставленные потомкам как символ стойкости бой­
цов, но никто лучше незрячего Паницкого не смог передать мне эпического
размаха той битвы, хотя он и побывал там уже после её завершения. Почти
дословно передаю фрагменты рассказа Ивана Яковлевича:
«С парохода сошли утром, а в Сталинграде оставалась глубокая ночь, он
был облит слезами. Полная тишина. Первобытность. Когда мы ехали, земля
не хотела никакого шума. Она хотела мира и спокойствия. Одни вороны
нарушали тишину».
Остановились в клубе. За несколько дней дали сорок пять концертов, к
вечеру буквально изнемогая от усталости, а утром - снова встречи с теми,
кто приступил к восстановлению города и с теми, кто его недавно отстоял в
боях. На одном из концертов старый генерал, растроганный игрой Паниц­
кого, подарил ему свою фотографию на память, потом, сообразив, что сле­
пому музыканту не увидеть изображения, достал медаль «За оборону Ста­
линграда» и, прикрепив её к лацкану пиджака Ивана Яковлевича, поцело­
вал артиста и сказал: «Спасибо, сынок!»
* В годы войны штаб Приволжского военного округа располагался в Саратове,
на пр. Ленина, рядом с домом, где жил Паницкий (сейчас в здании, где размещался
штаб ПРИВО - школа-система № 4)
(«Какая-то неправдоподобная история с медалью, - прокомментировал
сей рассказ Юрий Владимирович Мильрат, племянник музыканта. - Не помню
Я| чтобы дядя Ваня такую медаль получал. Медалью «За доблестный труд в
Великой Отечественной войне» - да, его в ноябре 1945 года награждали».).
В коробочке среди других медалей Ивана Яковлевича хранится и эта «За оборону Сталинграда». Хотя удостоверения к ней я не видел.
Клуб, приютивший артистов, «привечал» все сквозняки, Паницкого проду­
ло. В один из дней выступали перед бойцами. «Помещение мне сразу понра­
вилось, - вспоминал Иван Яковлевич, - малое, уютное - интуитивное ощуще­
ние. Сыграю польку и уйду. Начал «Фантазию». Вокруг ушей - акустика. Вещей
восемь сыграл. Акустика - замечательная. Из-за сцены на меня шипят: «Ухо­
ди», а я играю, остановиться не могу. Пришёл с концерта в свой клуб, руки на
стол - и как стеклянный. А ночью разболелось левое ухо, воспаление».
Ранним-ранним утром в день отъезда, ещё солнце не взошло над сте­
пью, что-то пробудило Ивана Яковлевича. Он вышел на воздух, в усталом
сознании возникло видение. Уже сидя на палубе парохода, рассказал то­
варищам по агитбригаде:
«Я наблюдал за воробьями, и мне казалось, что воздух очищает им пе­
рья. Мне хотелось быть как птица. И вдруг - ветерок, несколько прохладный
и сыроватый, как будто бы он искупался в реке. В нём - любовь, то ли это
солдат, то ли медсестра. Нет, это - почтальон. Я засмеялся: «Ах ты, по­
чтальон!». Он обнял меня за талию: в нём столько чистоты и чести...
Подошла женщина, я спросил:
- Здесь есть леса?
- Да, есть, небольшие.
От ветерка пахло вётлами и духами, которыми была надушена медсестра.
- А вы в Сталинграде давно?
- Все бои пережила.
- Чем закончилась война? - спросил я у неё.
- Последним орудийным выстрелом.
Артисты посмеялись фантазии баяниста: до последнего выстрела оста­
валось много времени. Ему же смеяться совсем не хотелось. Не хотелось
ничего. Даже играть на баяне. Пережив страшное эмоциональное напря­
жение на руинах, на которых погиб совсем недавно миллион солдат, Иван
Яковлевич впал в депрессию, чего раньше с ним никогда не случалось.
Слонялся дома из угла в угол, не находя себе места, о чём-то сосредоточен­
но размышляя. Сколько бы длилась хандра - неизвестно, если бы не племян­
ник Юра, сын Анфисы. Наследник музыкантов, он также увлёкся музыкой, осо­
бенно полюбился ему джаз. В кинотеатрах перед сеансом играли небольшие
джазовые оркестрики, неплохо играли, но репертуар не блистал раз­
нообразием. А у дяди Вани на тумбочке манил к себе радиоприёмник - неслы­
ханная роскошь: в начале войны население обязали едать все радиоприёмни­
ки, дабы люди не слушали вражескую пропаганду (между прочим, разумный
шаг властей: СССР проиграл США именно информационную войну), и только
энергичные хлопоты Прасковьи Ивановны помогли - она убедила чинов­
ников, что слепому музыканту без радиоприёмника можно и с ума сойти
Случалось, Юра ночи напролёт крутил ручку настройки, ловил далёкие
заокеанские станции. Волей-неволей и Иван Яковлевич увлёкся ночными
бдениями, душа оттаяла, отошла от потрясения. Однажды он услышал чудесную песню Блантера «В лесу прифронтовом»:
С берёз - неслышен, невесом Слетает жёлтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Мелодия пленила, очаровала баяниста, он буквально влюбился в неё.
Тут подоспела очередная командировка, и он вскорости оказался не гденибудь, а в лесу прифронтовом, близ Полоцка. Побеседовал с бойцами,
проникся их настроением - и тут же, на концерте, сымпровизировал Фанта­
зию на тему песни Блантера, выразив в вальсе все свои чувства - впечатле­
ния от дикой природы-красавицы во вступлении сменяются героическим
призывом к воинам: вы отдыхаете, но будьте готовы к бою! Но вот вихрь
ветра пролетел, бойцы на минутку отвлеклись - и снова тихо, откуда-то из­
далека, из глубин памяти, из той нереальной, довоенной ещё жизни доно­
сятся аккорды старинного вальса «Осенний сон». И каждый боец вспоми­
нает своих близких, родимые места - на Волге, за Уралом, на Алтае.. .
Из концерта в концерт переходила с Иваном Яковлевичем эта Фанта­
зия, неизменно встречаемая овацией. Его импровизация раз за разом обо­
гащалась новыми красками, отшлифовывалась, и к декабрю 1943 года все­
ми гранями заблистал алмаз.
С ним, и ещё с несколькими своими шедеврами Паницкий отправился
на восток - шла война, до Победы ещё далеко, а страна устроила смотр
талантов: в Свердловск на Всероссийский конкурс концертных исполните­
лей различных жанров съехались лучшие артисты.
Серьёзную конкуренцию лучшему баянисту страны составили дуэт баянис­
тов Бориса Ермиловича Тихонова, солиста Ансамбля песни и пляски при Цен­
тральном клубе МВД СССР, и Анатолия Алексеевича Суркова, солиста и кон­
цертмейстера группы баянистов в Ансамбле песни и пляски МВД СССР(они
представили на конкурс переложение для баяна из оперы В.И. Ребикова «Ёлка»
и марш Красной Армии P.M. Глиэра), а также баянист Шнейдер, выступивший с
зажигательным танцем моряков «Яблочко».
Иван Яковлевич вынес на суд жюри в основном «гражданские» произве­
дения: «Мною были исполнены «Жаворонок» Глинки, «Перпетум мобиле»
Паганини, «Баркарола» Чайковского, русские народные песни «Ночень­
ка», «Во саду ли, в огороде» и другие произведения, исполненные в соб­
ственной транскрипции для баяна», - отмечал Паницкий в автобиографии
8 сентября 1945 года. В это «другие» вошли «Полёт шмеля» Н.А. РимскогоКорсакова, Фантазия на темы песен О.И. Дунаевского, транскрипция валь­
са Блантера «В лесу прифронтовом».
Жюри долго совещалось и лучшему баянисту - Ивану Яковлевичу Паницкому - присудило вторую премию, решив никого в номинации баяна не от­
вечать первой премией.
Победители конкурса в различных жанрах по завершении состязания
не разъехались по домам, а собрались в столице, где 31 января 1944 года
в Центральном Доме работников искусств СССР состоялся вечер премиро­
ванных участников 1 Всероссийского конкурса концертных исполнителей.
Среди 13 лучших артистов в своих жанрах в Москву поехал и Паницкий один среди баянистов, даже дипломант конкурса Пётр Иванович Галкин,
солист оркестра Профсоюзного ансамбля песни и пляски, остался за кули­
сами праздничного концерта в Москве.
«После конкурса 1944 года был дан в зале имени Чайковского в г. Москве
заключительный концерт, - отмечал в автобиографии Иван Яковлевич, - пос­
ле которого моё исполнение было записано на грампластинки: два старинных
вальса «Ласточка», «Увядшие розы», русские песни «Ноченька», «Во саду ли,
в огороде», «Полосонька» в собственной транскрипции. Две пластинки полу­
чили оценку «отлично» и одна прошла в правительственный «Золотой фонд».
А далее в автобиографии Иван Яковлевич вскользь упоминает об инте­
ресном событии: «В ноябре 1944 года исполнил соло на баяне в Кремле».
К сожалению, подробности этого «соло в Кремле» неизвестны, сегодня рас­
спросить уже некого.
Так же, как и о загадочных записях в трудовой книжке Паницкого: под 1
февраля 1944 года значатся две записи. Одна гласит: «Освободить от зани­
маемой должности в связи с выездом в гор. Москву по собственному жела­
нию», другая её отменяет: «Зачислен в штат Саратовской филармонии в
качестве солиста-баяниста». Почему не состоялся отъезд в Москву? Где он
предполагал там работать? (В одной из записей бесед с Паницким я на­
шёл такую его фразу: «В Москве, в ансамбле Трудовых резервов я препода­
вал саратовскую гармонику. Свешников Александр Васильевич: «Где вы та­
кого бога взяли?» - так меня оценил»).
На радость землякам, Иван Яковлевич остался в Саратове.
Баян в годы войны завоевал своё место под солнцем эстрады. «Лёгкий
на подъём», он объездил тысячи фронтовых вёрст. Возросло и мастерство
ведущих баянистов, за которыми тянулись все остальные.
В феврале победного 1945 года, когда в Ялте встретились лидеры миро­
вых держав, чтобы решить судьбу послевоенного мира, баян вошёл в фольк­
лор символом победы и мощи русского духа. Читая газетные сводки о ходе
переговоров в Ялте, остряки сочинили анекдот, запечатлевший и полити­
ческие взгляды вождей, и особенности звучания различных инструментов:
«Устав от переговоров, Рузвельт, Черчилль и Сталин решили развеять­
ся, устроили концерт. Рузвельт сел к роялю и застучал по клавишам: «Ев­
ро-па на-ша, Ев-ро-па на-ша!». Черчилль возразил ему на балалайке:
«По-по-лам! По-по-лам!» Иосиф Виссарионович взял баян и развернул
меха: «Вот вам!» Вот вам!» (в оригинале вместо слова «вот» произносилось
более экспрессивное - обозначение огородного растения, из которого делают
острую приправу, - что хорошо имитировало игру на баяне в сжим и в разжим/
Страна праздновала Победу под громовые раскаты салюта и мощные
торжествующие звуки баяна.
ВЕЧНОЕ
ДВИЖЕНИЕ
После того, как Прасковья Ивановна вытащила его с того света, перед
ним встал вопрос: или преподавать, или концертировать - на два фронта
работать не позволяло пошатнувшееся здоровье. Остановился на филар­
монии, тем более, что заявки на лучшего баяниста страны шли отовсюду, все
хотели слышать его виртуозную игру.
Прасковья Ивановна собирала газетные рецензии, вклеивала их в альбом
- составилась летопись гастролей Паницкого в 1940 - 1960-х годах, времени
пика его творческой активности. Маршрут артиста причудливо пролегал и че­
рез столицы республик, и через маленькие города, доходил и до деревень.
«Новаторство Паницкого заключается в том, что он, впитав в себя лучшие
исполнительские традиции музыкального народного творчества, изучив возмож­
ности многих инструментов, расширил музыкальные возможности баяна, со­
здал для него новую культуру звука, - отзывался о гастролях в Балашовской обла­
сти (была такая административная единица в 1950-х годах) корреспондент «Ба­
лашовской правды» Г. Двинских. - Долго и упорно И.Я. Паницкий добивался того,
чтобы исполнять произведения не одной, основной, а одновременно несколь­
кими партиями. Каждое произведение баянист стремился окружить полифониеймногоголосием. И теперь, слушая Паницкого, с трудом убеждаешься в том, что
перед тобой не дуэт или трио баянистов, а один исполнитель-виртуоз».
«В его игре на органоле (инструменте, сочетающем звуки баяна, скрипки
и аккордеона) слушатели чувствуют незаурядного музыканта-художника»,отмечала астраханская газета «Волга» 1 февраля 1950 года, а «Орский
рабочий» от 15 января 1949 года пояснял: «Органола сочетает в себе эле­
менты баяна, аккордеона, скрипки и концертины». Правда, недолго увле­
кался этой экзотикой, вернувшись к старому доброму другу баяну.
Однажды в Ленинграде прямо на сцене с ним случился казус: сломался
инструмент.
- Баян провалился! - с ужасом вскричал Паницкий.
- Руки у тебя провалились, - услышал голос из-за кулис: кто-то из органи­
заторов гастролей не сдержал досады на гостя, приехавшего с ненадеж­
ным «партнёром».
Прасковья Ивановна плакала, Иван Яковлевич трясся весь от гнева,
бессилия и стыда: надо же так оконфузиться!
- Не плачьте, я мастер, - подошёл к Паницкому за кулисы неизвестный
человек с добрым приветливым голосом. - Помогу вашему горю.
Поехали в гостиницу, там и починил баян Фёдор Антонович Фиганов - специ­
алист с Московской баянной фабрики имени Советской Армии. В 1951 году он
создал первый выборно-готовый многотембровый четырёхголосый баян, на из­
готовленных Фигановым инструментах играли ведущие баянисты страны: П. Гвоз­
дев, И. Отделёнов, А. Эрастов, А. Марьин, И. Марьин, Б. Шашин, В. Бесфамиль­
ное, А. Сенин, И. Маланин, А. Султанов, В. Голубничий. И для Ивана Яковлевича
0н постарался: долгие годы Паницкий гастролировал с фигановским инструмен­
том. Между прочим, весил чудо-баян ни много ни мало - пятнадцать с полови­
ной килограммов. Задумывался ли кто из зрителей, аплодировавших мастерству
артиста, что кроме таланта тому нужна ещё и недюжинная сила?
И - отменное здоровье. Вот любопытная деталь: с 20 февраля по 11 мар­
та 1954 года на гастролях по Челябинской области Паницкий дал 16 концер­
тов, причём в иные дни давал по два концерта. Выступал один или в составе
бригады, с симфоническим оркестром или с антуражем как в зале филармо­
нии, так и во Дворцах культуры, в учебных заведениях, на тракторном заводе,
в санатории «Кисигач», Домах отдыха железнодорожников и «Тургаяк», вы­
езжал в районный городок Копейск. Наиболее полную программу предста­
вил в зале обкома партии. Сохранилась программа тех гастролей, в реперту­
аре - 25 произведений, номера расположены в таком порядке:
Чайкин — Концерт для баяна с оркестром
Рубцов — Концерт для баяна с оркестром
Чайковский — фрагменты из балета «Лебединое озеро»
Чайковский — Баркарола
Чайковский — Русская пляска
Чайковский — Фрагменты из балета «Щелкунчик»
Глинка — «Жаворонок», обр. для баяна И. Я. Паницкого
Мусоргский — Скерцо
Мусоргский — Гопак
Римский-Корсаков.— «Полёт шмеля» из оперы «Сказка о царе Салтане»
Шопен — Полонез ля мажор, Шопен — Вальсы
Бизе — Увертюра к опере «Кармен»
Россини — Увертюра к опере «Севильский цирюльник»
Паганини — «Охота», обр. для баяна И. Я. Паницкого
Паганини — «Вечное движение», обр. для баяна И. Я. Паницкого
Дворжак — Славянский танец
Крейслер — Вальс «Радость любви» в обр. И. Я. Паницкого
Хачатурян — Танец с саблями из балета «Гаянэ»
Дунаевский — Вальс «Светлый путь», «Дуниада» (фантазия на темы
песен И. О. Дунаевского)
Гинзбург — Фантазия на темы старинных вальсов
Арский — Фантазия «Комсомол в песне»
Паницкий — Фантазия «Волжские напевы»
Паницкий — Фантазия на темы русских народных песен
Русские народные песни в обр. И. Я. Паницкого
Конечно, кроме сольных концертов, порою довольствовался и тремя-четырьмя номерами. Так ведь случались и незапланированные выступления.
2 марта 1956 года «Уральская кочегарка» поместила небольшую заметку
«Лауреат Всесоюзного и Республиканского конкурсов И.Я. Паницкий у детей»«В лекционном зале Дворца культуры состоялась встреча учащихся и пре^
подавателей Кизеловской музыкальной школы с лауреатом Всесоюзного и
Всероссийского конкурсов И.Я. Паницким. Он рассказал детям о своей жиз­
ни и творческом пути, поделился опытом в игре на народных инструментах.
После беседы исполнил на баяне «Танец лебедей» Чайковского, Жаворо­
нок» Глинки, музыкальную картинку «Утро в деревне», «Полёт шмеля» Рим­
ского-Корсакова. В заключение памятной встречи коллектив учителей и уча­
щихся вручил И.Я. Паницкому свой адрес и барельеф Чайковского».
- Дети с учителями являлись чуть свет в гостиницу к Ивану Яковлевичу и
звали к себе в школу, - вспоминает те гастроли их участница артистка Евгения
Александровна Бородулина, супруга племянника Паницкого. - Он, естествен­
но, не мог отказать, и его «эксплуатировали» все дни гостевания. Он играл,
рассказывал, слушал игру учеников и давал консультации. Гостеприимные
хозяева каждый раз стремились угостить дорогого гостя чем-нибудь вкус­
неньким, не скупились и на вино. Мы боялись, как бы хлебосольство не повре­
дило ему: ведь днём и вечером у нас - плановые концерты. К чести Ивана
Яковлевича, утренние занятия с детьми не мешали его выступлениям в за­
лах, публика не чувствовала, что артист работает «во вторую и третью смену».
Паницкий не чурался людей, откликался на их просьбы, мог отыграть
полный концерт где-нибудь в студенческом общежитии, если его заворо­
жённо слушали три-четыре поклонника баянного искусства. Не после тако­
го ли импровизированного концерта появилось на свет вот такое стихотвор­
ное признание в любви?
И.Я. Паницкий (справа) и П.И. Нечепоренко (слева)
на сцене Малого зала Московской консерватории. 11 марта 1951 года
Как брата дорогого, Ваня,
Тебя хочу я называть.
ц е потому, что на баяне
Ты научился так играть,
Что поражаешься буквально
Изяществу и простоте И, в полном смысле, идеальной
И технике, и чистоте.
Тебя часами можно слушать,
Но больше музыки люблю
Тебя я, дорогой Ванюша,
За душу светлую твою.
Ценней всего на свете это,
Когда в тебе душа поэта,
Когда волшебная рука
Вдруг нежно клавишей коснётся,
И песня вольная польётся,
Как Волга-матушка река,
Играть так может на баяне
Лишь человек такой, как ты -
Талантливый и скромный Ваня.
Ты - воплощение мечты
Всей музыкальной тройки нашей Василия, Серёжи, Саши.
Для нас ты - подлинный творец,
Поэт, для музыки рождённый,
Когда мы ждали восхищённо
И вот - дождались наконец.
И мы надеемся: с тобою
Мы скоро встретимся опять,
И ты волшебною игрою
Нас снова будешь чаровать.
И чтобы вновь мечты сбылися Мы ждём тебя к себе скорей.
Знай, Ваня, только здесь, в Тбилиси,
Найдешь ты искренних друзей,
Друзей с единственным желаньем:
Быть вечно братьями с тобой.
Итак, до скорого свиданья,
Ванюша - друг и брат родной.
Сухумская, дом № 4, двери которого открыты
для Вани Паницкого в любое время года, в любое время дня и ночи»
25.IV. 50. Тбилиси, В. Старых.
После одного особенно удачного концерта 11 марта 1951 пода судьба Ивана
Яковлевича едва не сделала крутой поворот. Правда, ифал он не где-нибудь, а в
Малом зале Московской консерватории. В первом отделении выступал солист
Ленинградской филармонии балалаечник Павел Иванович Нечепоренко, во вто­
ром - солист Саратовской филармонии баянист Иван Яковлевич Паницкий. Его
игра (он представил произведения Бородина, Чайковского, Дворжака, Римско­
го-Корсакова, Глинки, русские народные песни в собственной обработке) так
понравилась москвичу, директору музыкального училища им. Октябрьской Ре­
волюции Араму Николаевичу Лачинову, что он, отметив в газетной рецензии
(«Коммунист», 8 апреля 1951 г.) «ярко выраженный талант» Паницкого, и что его
«обработки для баяна народных песен и произведений советских композито­
ров, сделанные с большим музыкальным вкусом и мастерством, представляют
большую ценность для учебных заведений и баянистов-профессионалов», и по­
сетовав, что «ни один композитор ещё не создал для баяна такой репертуар,
какой создан самим Паницким», посчитал несправедливым превосходство про­
винциала над столичными мастерами и обратился с некоторыми предложе­
ниями в Главное управление музыкальных учреждений Комитета по делам ис­
кусств при Совете Министров СССР. 2 апреля ему пришёл ответ, в котором
сообщалось, что - и далее следовал перечень действий, направленных на попу­
ляризацию исполнительского мастерства саратовского артиста:
Афиша концерта И.Я. Паницкого в Москве
«2 января с.г. тов. Паницкий был прослушан в Главном Управлении му­
зыкальных учреждений, после чего нами было сделано следующее:
1. Тов. Паницкому установлен месячный оклад в размере 2000 рублей.
2. Руководство Саратовской филармонии приняло меры к созданию твор­
ческой обстановки в работе т. Паницкого (в частности, к тов. Паницкому
прикреплён концертмейстер и консультант-композитор) .
3. Послано ходатайство о разрешении на обмен жилплощади тов. Па­
ницкого (Саратов на Москву) для привлечения его к преподавательской и
исполнительской работе в Москве.
4. Дано указание Музгизу о необходимости издания ценных оригиналь­
ных обработок тов. Паницкого для баяна».
Заключительные два пункта содержали сообщения о прошедшем 11
марта в Москве концерте Паницкого и о том, что он включён в план гастро­
лей по СССР на лето 1951 года. Письмо подписал В.Бони, заместитель
начальника Главного Управления музыкальных учреждений.
Переехать в Москву? Лестное предложение! Можно будет ходить на концер­
ты, общаться с элитой: все великие в столице, только Шолохов - в станице...
Прасковья Ивановна, однако, не советовала покорять Москву, здраво
рассудив: там и своих много, зачем им конкурент, к тому же столь именитый.
Да, в Москве лучшие музыканты, так ведь и посредственных полно. Начнутся
интриги, его станут зажимать, попрекать необразованностью - ни училища,
ни консерватории он так и не окончил. И кем он там будет? Преподавате­
лем? Или солистом филармонии?Так это - те же гастроли, а ездить по
стране можно и из Саратова.
Не хотелось Прасковье Ивановне покидать насиженное место, рушить на­
лаженный быт. И в главном - вряд ли пойдёт на пользу его творчеству переезд
- она была права. И он согласился: все великие - в столице, только Шолохов в станице; а в Саратове - Паницкий. А столичный зритель от него не уйдёт.
И действительно: московские гастроли состоялись уже в мае того же года. 18
мая 1951 года саратовская газета «Коммунист» в заметке «Творческий отчёт
саратовских артистов в Москве» извещала: «На встречу с московским зрителем
Саратов посылает ведущих артистов государственных театров драмы им. К.Маркса, оперы и балета им. Н.Г. Чернышевского, областной филармонии. Среди них
-лауреат Сталинских премий Народный артист РСФСР С.М. Муратов, Заслужен­
ная артистка РСФСР О.П. Калинина, Заслуженные артисты республики: Г.Н. Не­
смелое, С.П. Бржевский, А.Н. Стрижова, Г.И. Сальников, В.А. Дубровина, В.Т. Адашевский, М.А. Юрьянов, солисты Г.Е. Станиславова, И.Я. Паницкий. (...) В концер­
тах примут участие студенты Саратовской государственной консерватории им.
Л.В. Собинова: лауреат Сталинской премии Б. Кокурин, М. Ефимова, ученик госу­
дарственной музыкальной школы Алик Тараканов и 16 учащихся-скрипачей».
Алик Тараканов - самый юный в составе делегации, ему тогда не испол­
нилось и тринадцати лет. Сегодня Народный артист России Альберт Михай­
лович Тараканов вспоминает о своих первых гастролях:
- Мне всё казалось интересным: путешествие на поезде, концерты в Колон­
ном зале и во Дворцах культуры на окраинах Москвы. А гостиница! Ведь нас
поселили в только что построенной гостинице «Украина» в высотном здании
на берегу Москва-реки. На лифте впервые прокатился... Мама дала мне кар­
манные деньги на мороженое - я остановил первое попавшееся такси, попро­
сил отвезти меня на Воробьёвы горы, к Университету. Уехал, никому ничего не