close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Sekretny Dnevnik

код для вставкиСкачать
УДК 82-3
ББК 84(2Рос-Рус)6-4 Л 82
Книга создана на основе телевизионного сериала «Адъютанты любви»
© ЗАО «АМЕДИА», 2006
В оформлении книги использованы материалы, предоставленные ЗАО «АМЕДИА»
Оформление художника Павла Ильина
Дизайн переплета Алексея Баранова, Асана Куртмалаева
Фото на переплете Елены Сидякиной
Л 82
Лугин М.
Адъютанты любви. Секретный дневник / Михаил Лугин. - М.: Эксмо, 2006. - 480 с.
ISBN 5-699-18330-2
Красавцы-кавалергарды, друзья-соперники Мишель Лугин и Платон Толстой добиваются
благосклонного внимания Вареньки Ланской. Начальник тайной российской службы Петр
Черкасов не может забыть Оленьку, в которую до сих пор влюблен. Но Оленька вышла
замуж за дипломата Монго-Столыпина, а Варенька отдала свое сердце... персидскому
принцу Моабад-Хану, находящемуся заложником мира при дворе императора Александра I.
Так судьбы юных влюбленных слились с судьбами мира, стали частицей большой истории,
которая вершится не только в переговорах дипломатов, но и на конспиративных сборищах
тайно го ордена иллюминатов. Но куда бы капризная фортуна ни забросила всех
участников этих романтических событий — от российского захолустья до роскошного
дворца персидского шаха с его экзотическим гаремом, — все они верны своему долгу,
беззаветному служению любви...
УДК 82-3
ББК 84(2Рос-Рус>6-4
ISBN 5-699-18330-2
© ЗАО «АМЕДИА», 2006
© ООО «Издательство «Эксмо», 2006
Три письма 181... года
«Роман
Секретный Дневник Сочинения Михаила Лугина
Печатать дозволяется с тем, чтобы по напечатании, до выпуска в публику,
представлены были в Цензурный Комитет один экземпляр сей книги для Цензурного
Комитета, другой для Департамента Министерства Духовных дел и Народного
просвещения, два экземпляра для Императорской публичной Библиотеки и один для
Императорской Академии Наук.
Майя 12 дня 181. . . года
Книгу Сию рассматривал Адъюнкт и Кавалер
Павел Щепкин».
От Издателя — к Читателю.
Предуведомление к изданию романа
«Секретный дневник»,
Типография Шмидта, Санкт-Петербург, 181...
Писано в конторе «Типография Шмидта».
Самым прозаическим путем появилась у меня в конторе сия рукопись, — ее принес некто
И.Д., один из тех людей, которых не существует для общества, и оставил рукопись в залог
своего долга — перебеливая мне различные бумаги, взял много жалованья вперед и никак не
мог рассчитаться. В установленный срок почел я эту рукопись своею, поскольку ни
проценты по долгу, ни сам долг не были мне возвращены, по несчастной слабости
означенного субъекта к крепким горячительным напиткам... Проклиная свою всегдашнюю
снисходительность к неблагодарному человечеству, уж было смирился я с убытками и
решил было отправить рукопись в камин на растопку хоть для какой-нибудь пользы... Но
раскрыл папку и невольно остановился. ..
По инициалам, поставленным на титле, этот неоконченный роман принадлежит перу
одного из самых замечательных людей нашего века. В силу неодолимых обстоятельств он
так и остался штаб-ротмистром, его скромный чин не соответствует величию его
судьбы. Его необычная судьбина — сама роман. Но полностью рассказать этот роман
жизни штаб-ротмистра Лугина еще не пришло время — пришлось бы коснуться тайн,
которых касаться опасно и преждевременно.
Угадав славное имя героя на титле рукописи, я раскрыл ее. И что же я обнаружил?
Романа как такового не существовало.. Разрозненные страницы, — преужасные и
пречувствительнейшие сцены, дописанные иным почерком, лаконичные описания боев,
географические карты, несколько старых писем, а также секретный дневник одной
русской барышни, врученный ею перед свадьбой своему будущему мужу.
Сантиментальные сцены и рассуждения в самых захватывающих местах перемежались
математическими формулами. Но понятно было опытному издателю, что ежели взяться
за дело как следует, барыш будет изряден. Решив издать рукопись, я посадил за дело трех
переписчиков, заперев их в особой коморке и запретив пить иные напитки, кроме квасу и
чаю. Любезный читатель! Не удивляйся, ежели твой ум зайдет за разум, и роман,
написанный в три руки, не будет совершенно гладким.
Впрочем, приключения, описанные в рукописи, настолько фантастичны, что с трудом
верится в их подлинность. И настолько увлекательны, что я сам, по роду деятельности
своей ценящий книги лишь по переплету и добротности бумаги, не одну свечу спалил,
дочитывая приключения «Адъютантов любви».
Переписчики же по своему разумению разбили рукопись на главы и каждой присовокупили,
по новейшей литературной моде, приличествующий случаю эпиграф.
Чтоб не обмануть ожидания читателей, я позволил себе заменить инициалы, скрытые
автором, полными именами героев этой истории и рассчитываю благодаря этому на
полный успех издания.
Шмидт, издатель
180.. года, Июня Первого Дня.
Писано в Черкасово, Смоленской Губернии,
Подборского уезда.
Ивану Дмитриеву Демьянову, мещанину,
в собственные руки с нарочным.
От М.А.Л.
Любезный Иван Димитриевич.
Прошу Вас сохранить у себя эту рукопись, которой не суждено быть ни оконченной, ни
напечатанной, и иные, прилагаемые при ней бумаги. Полагаюсь здесь на вашу испытанную
во многих невзгодах верность и скромность, преданный наш Демьянов! Слишком многие
могущественные силы хотели бы уничтожить сей труд... Есть и другие важные причины,
чтобы эти страницы покамест остались тайной. Слишком болезненны для меня и тех,
кто мне дорог, невзирая на прошедшее время, многие воспоминания. Не зажили еще раны,
и грозят страшными бедами вездесущие враги. Это всего лишь история нескольких моих
друзей, написанная человеком, который ранее ничего не писал. Храните эту рукопись,
верный Друг, до моего востребования оной у вас, а коли что прежде того со мной случится
— знайте, я не собирался публиковать ее ни при моей жизни, ни при жизни тех особ, о ком
здесь пойдет речь. Мне известно — Европа наводнена романами, изданными сэром
Реджинальдом С. (да-да, как мне передавали, нынче этот лиходей — лорд британской
короны), в коих я и мои друзья обрисованы в ложном свете, друг мой, геройственный Петр
Ч. объявлен мертвым, а известный P.M.С. — лишившимся рассудка от семейственных
несчастий... И хотя мое неловкое сочинение проливает свет на истинные приключения
АДЪЮТАНТОВ ЛЮБВИ, я прошу лучше предать огню сей роман, нежели допустить его
преждевременный выход в свет. Остаюсь вашим искренним и благорасположенным
Другом и проч. Михайлом Лугиным.
Маия 19 дня 180... года,
трактир "Красный Кабачок»,
Петергофская дорога.
Милостивый Государь, батюшка Михайло Алексеич. Повинную голову меч не сечет, как
известно, и, припадая к вашим стопам, не смею испрошать прощения! Что Вы должны
подумать обо мне, увидев, что бессовестный немчура издатель тиснул эту книгу,
отданную вами со всей доверенностью мне на тайное сохранение, да еще приписал туда
невесть чего для привлечения жесткосердной публики, которую только дешевыми
эффектами нынче и проймешь? Вы думаете — у Демьянова перепойная горячка, Демьянов
ум пропил да совесть... Когда Вы, Милостивый Государь батюшка, милостивец, во всем
доверии благородной своей натуры дали мне на тайное сохранение свой роман, я и
помыслить не мог, что обману ваше доверие. Как так получилось, что проклятый немец —
он утверждает, что немец! — выманил у меня в жестоком приступе моего застарелого
недуга — (ибо — увы мне! — страдаю я, и страдания эти тяжелы) перепойной горячки
эти страницы? Говорит, будто я сам многое дописал, и многое в новейшем
пречувствительном духе присовокупил, и будто бы в пьяном безобразном виде прыгал по
конторе и выкрикивал, что-де этот роман побьет успех Ивана Выжигина! И уже по
этому одному видно, что это все злонамеренные клеветы, поскольку никогда этого
лакейского сочинения г-на Булгарина я не одобрял, будучи сызмальства устремлен душою к
одним только высоким образцам изящной словесности...
Несколько слов, драгоценный друг и благодетель... Не прощения взыскую, нет, но прошу
только выслушать меня...
...Первым склонность к писательству заметил у меня отец мой Димитрий Ануфриевич,
служивший в свое время на петербургском Почтамте. С умением великим вскрывая
очередное письмо сановника, значащегося в тайном списке неблагонамеренных особ,
советовал он мне взяться за перо, дабы однажды честно и беспристрастно излагать на
бумаге все события, коим случится быть мне Наблюдателем. И всегда хотелось мне однажды выполнить отцовский завет, ибо я знал за собою отменную приметливость и
должную чувствительность, необходимые для сочинителя. Будучи молод и горяч, не мог я
в то время еще взяться за такую работу. Решившись было выполнить отцовскую волю, не
год и не два я откладывал сие намерение. Потому что вся словесность казалась мне
решительно нехороша! Я зевал даже над ''Бедной Лизой», над которою другие плакали,
скучал над переводами знаменитого «Адольфа», а романы самой госпожи Сталь казались
мне многословными и утомительными... Я верно знал, что смогу сочинить куда изрядней и
в изысканном слоге — ибо знал, что у меня есть слог! — как только дойдет до дела. Но до
дела все не доходило! Лишь случай помог мне начать заниматься писательством. Когда
передали Вы, драгоценный благодетель Михайло Алексеич, мне на тайное храненье ваши
бумаги, меня точно под руку кто-то толкнул. Мог ли я утерпеть? Некоторым событиям,
ниже представленным, был сам я свидетелем, об иных догадывался по собственному
разумению,.. Каюсь, виновен, не утерпел — начал переписывать и править целые главы
романа Вашего, оставленного мне на тайное сохранение! Не из тщеславия, но токмо для
торжества справедливости занялся я дописыванием сего романа... Часть документов
собрал я сам, пользуясь проверенными дедовскими способами — приятели отца моего,
служившие, как и он, в тайном кабинете на Почтамте, изрядно помогли мне, прочитывая
письма и выписывая, зная мою страсть к любопытным фактам, нужные мне места.
Чтобы сделать записки мои более увлекательными, переписал я весь роман от третьего
лица, дабы не дать читателю видеть события, со автором и при участии автора
происходящие, его же глазами, а позволить судить о них по собственному разумению.
Изо всех своих сил старался я дать рукописи моей историческое достоинство, которое,
буде о нем упомянуто, состоит в простоте и строгости изложения фактов, мною
узнанных... Но пред тем как сложить перо мое, вот что скажу сочинителям, кои уже
описывали события, о которых пойдет речь: никакие литературные таланты, никакая,
даже буйная, игра воображения вашего не могут быть интереснее и увлекательнее
настоящей правды...
При сем остаюсь виновный, покорный вечно Вам, упавший на дно жизни
Иван Демьянов.
Пролог
Новое время старого ордена
Мы знакомимся с человеком, которого разыскивает тайная полиция всей Европы. —
Любители живописи.
«Чудная эпоха, которая не скоро повторится на земле, эпоха истинно мифологическая!
Битвы Титанов, общий переворот на земном шаре, падение и восстание царств,
столкновение целых народов — все это мы видели, и участвовали в великих событиях, как
капля воды в волнах разъяренного моря».
Ф. Булгарин. Записки
Горели свечи. Длинные колеблющиеся тени покрывали лицо собеседника. И человек,
которого разыскивала тайная полиция Франции, Австрии, Пруссии, который называл себя
маркизом Д'Арни, — не различал этого лица. Все, что он видел, — это тонкие, почти
женские, белые пальцы с некрасивыми, мелкими ногтями и большой черный перстень на
указательном пальце левой руки. Неблаговидность этих ногтей смущала маркиза и
невольно развлекала его мысли. И он старался, глядя на крахмальные кружевные манжеты,
не думать ни о чем постороннем, а впитывать каждое слово. Записывать, делать какие-либо
пометки было запрещено правилами.
— Я рад, что мы понимаем друг друга, — мерно звучал высокий ломкий голос. — Д'Арни,
вы нравитесь мне все больше. И я настаивал на том, чтоб продолжать работать именно с
вами. Ваш острый ум способен принять и понять новые способы нашей борьбы —
иллюминаты должны избавиться от репутации кровавых демонов. Сейчас новый век и
новое время. Мы не гонимся за дешевой славой. Нам не нужны сомнительные эффекты. Мы
должны выйти из тени на свет, и у нас должно быть не демонское, а самое приличное
человеческое лицо. Приятное, опушающее доверие... Нас не должны бояться. Нам должны
доверять. Мы войдем в историю с парадного входа.
— Наконец я вижу вас... До этого только слышал о вас — от Учителя... — сказал тот,
которого звали маркизом Д'Арни,
— Все распоряжения с этого дня будете получать лично от меня.
Тот, кого знали как маркиза Д'Арни, смотрел на черный перстень. Этот перстень он привык
видеть на другой руке. Не на этом по-женски слабом белом пальце...
— Но как же... Спартак... мой учитель?
— Для всех он погиб, — отрезал человек, чьего лица Д'Арни так и не видел. —Впрочем, для
него это не впервые. Придет час, и он появится... Что вас смущает, дорогой брат?
Высокий ломкий голос резко возвысил интонацию к концу фразы, точно сломал ее...
Говорили по-английски. Маркиз вспомнил немецкую речь и звучный голос Учителя...
Д'Арни склонил голову. Он не должен рассуждать и сомневаться.
— Ничего... великий Магистр.
— Итак, слушайте внимательно и запоминайте. Последние кровавые события наделали
много шума. Нам это совершенно ми к чему. Я уже сказал и хочу повторить еще раз.
Правила меняются. Наше братство должно стать вполне легальной, благопристойной и
добропорядочной организацией, по крайней мере так это должно выглядеть для политиков
и обывателей. Никаких костров, кинжалов в сердце, никакой инквизиции, никаких
кровавых расправ. Восемнадцатый век окончен! И наши крестовые походы такого рода
закончены. Нынче в крестовый поход пойдет важный лорд — английский фунт. И в
дальнейшем — мистер американский доллар! Эти воины не знают поражений.
— Простите, но я не совсем понимаю. Но то, что мы уже начали в России?..
Первое и главное — нужно остановить продвижение России на Юг и Восток. В этом
заинтересованы наши друзья в Англии. Их политическое влияние в Персии сильно, как
никогда, и наша задача — первым делом сорвать мирные переговоры с посланцами шаха,
которые прибыли в Петербург...
Мир — это война, говорил Учитель... — вспомнил Д'Арни.
— В персидской делегации у нас тоже имеются свои люди? — с любопытством спросил
Д'Арни.
— Наши люди имеются повсюду, дорогой брат. Персияне — почти дикари, но привыкли
повиноваться беспрекословно. А где не хватает фанатизма, там работает фунт. Но надо
соблюдать осторожность. Мне говорили — в последнее время вы бывали чрезмерно...
впечатлительны.
А вот и предупреждение.
— Уверяю вас, — сказал маркиз Д'Арни, — когда действую я... ни одна душа... по крайней
мере ни одна живая душа не заподозрит руку иллюминатов.
— Мне кажется, дорогой брат, что вы все же сомневаетесь. На этот случай у меня для вас
есть сюрприз. Это — вам... от Учителя. Чтоб мы лучше поняли друг друга.
Рука в кружевном манжете положила перед Д'Арни завернутый в холщовую ткань плоский
предмет.
«Картина», — догадался Д'Арни. Да, этот человек и впрямь был послан от Учителя... Руки в
манжетах разворачивали первое поручение нового Магистра.
— Да. Учитель любил писать картины-загадки.
— Удивительно одаренная личность, этот Спартак! Превосходный портрет русского
императора. Однако Александр здесь выглядит излишне самоуверенно... Это надо
исправить... Мы заставим Россию воевать на два фронта — и с Францией, и с Персией! И
тогда выражение лица у российского самодержца, я уверен, изменится...
Как этот человек отличался от великого Спартака, гениального старца, тот радел не о
фунтах и долларах, а о счастье и свободе человеческого рода... Но Д'Арни запретил себе
думать. Те, кто думают, когда получают задание, — потом не могут его исполнить.
Человек в манжетах сделал очень странный жест — он взял с колченогого стола (встреча
происходила в дрянном нумере известного трактира «Красный Кабачок») графин мутного
стекла с косо оббитой крышечкой, снял крышку, высыпал в графин содержимое из тайника
в перстне... и вдруг щедро плеснул из графина на портрет императора... И почти в тот же
миг округлое, красивое лицо русского императора на портрете вытянулось, знаменитые
голубые глаза наполнились слезами... Портрет потек, краски становились прозрачными,
смешивались с водой и, наконец, вместе с водой стекли, обнаруживая под собой другое
изображение... Это была карта России — но черная ломаная линия отсекла от нее многие
земли с Запада, Юга, Востока.,. Вернуть Россию в границы Московского княжества,
отчленив от нее все колонии и окраины — Д'Арни слышал об этом. И помнил, как Учитель
возражал против этого плана, говоря, что они призваны освобождать народы от тиранов, а
не перекраивать мир, набивая еще больше кошельки английских банкиров...
— Поверить трудно, — задумчиво сказал Д'Арни, — неужто Россия в XIII веке была столь
мала и ничтожна?
— Она еще будет такой, как нам нужно... Да, этот монстр далеко запустил свои жадные
щупальца.,. Ничего, Д'Арни, мы превратим Россию в маленькое отсталое княжество в
глуши вечных лесов и болот. Такой, какой она была когда-то.
Слабый на вид белый палец с плоским ногтем блуждал по карте. Нет, все-таки старческая,
но крепкая и породистая рука Учителя выглядела с этим перстнем куда благороднее.
— И все пространство вокруг этих ее границ будет окрашено только одним цветом —
цветом нашего тайного братства.
Царь и его слуга
Тайная служба возвращается. — Самый преданный императору человек. — Новые заботы.
Следует особенно заметить, что полиция действовала самым умеренным образом; в
предыдущия царствования она щедро награждала палочными ударами направо и налево;
было даже опасно находиться в толпе, так быстро и неосмотрительно полиция
производила расправу. Новый император завел другие порядки; внезапныя экзекуции стали
в высшей степени редки, полиция держит еще в руках палку, которая может быть нужна
только для виду. Из того, что народ не злоупотребляет этим смягчением строгости,
видно, что оно вполне оправдывается.
Дневник Этьена Дюмона
об его приезде в Россию в 1803 г.
Император Александр устало прикрыл глаза, Столько неотложных забот, ни на минуту
нельзя отрешиться от них.
— Вы вызывали меня, Ваше Величество? — Черкасов вошел, как и было условлено, без
доклада.
— Да, Черкасов. — Император сразу перешел к делу. — Я много думал над создавшимся
положением. У России нет друзей, зато много врагов, и самые опасные из них остаются в
тени… Я пришел к выводу, что ваше предложение создать тайную службу, при всех его
издержках, в данный момент единственно правильное.
— Благодарю вас, Ваше Величество. — Петр улыбнулся. Впервые за очень долгое время.
— Не стоит благодарности, — поморщился император. Как же не любил он принимать
решения, да еще такие! — Я по-прежнему считаю это предприятие спорным. Иду на это
лишь из-за сложившейся чрезвычайной обстановки... Но вы должны быть очень осторожны.
Найдите верных людей. Это должны быть умные и преданные люди, — продолжил
Александр, — но не кровожадные сыскные собаки. Понимаете, Черкасов... Меньше всего
мне хотелось бы, чтобы это напоминало тот тайный сыск, который был в прежние времена.
Когда хватали невиновных и пытали их. Поэтому я и приказал упразднить Тайную экспедицию. Каждое дело должно быть досконально расследовано.
— Для этого вы должны дать мне добро на совершение некоторых действий.
Петр знал, что рискует вызвать неудовольствие или даже гнев императора, но без
полномочий невозможно работать, без них создание новой службы бессмысленно... Тут
нельзя ограничиться полумерами, как бы Его Величеству этого ни хотелось.
— И каких же?
— Некоторых людей придется обыскивать, — осторожно начал Петр, — кого-то ловить на
улице, кого-то выслеживать. Без этого невозможно! Я знаю, вам неприятно это слышать. —
Император снова нахмурился, и Черкасов поторопился продолжить. — Но все эти действия
будут совершаться в интересах государства. Если мы не хотим заговоров, мы должны
вовремя обезопасить себя.
Император рассеянно слушал Черкасова, повернувшись правым здоровым ухом к
кавалергарду... Черкасов говорил тихо, не возвышая голоса, но даже если тугой на левое
ухо император не слышал многого, он наперед знал все, что скажет ему молодой человек. И
знал, что вынужден будет согласиться... Он знал, как предан ему Петр. Знал, что Черкасов,
служа своему государю, не преследует личной выгоды. Да и какая личная выгода могла
быть у Петра? С некоторых пор Черкасов перестал улыбаться. Он расстался навсегда со
своей первой любовью Оленькой, нынче ставшей петербургской гранд-дамой, женой
придворного вельможи, князя Романа Евгеньича Монго-Столыпина... Поссорился с
матерью и кузиной Варей, потерял жену, жил спартанцем и анахоретом и воспитывал в
одиночку маленького сына. Служение императору оставалось единственной живой
страстью двадцатидвухлетнего Петра Черкасова...
Император иногда страшился беззаветной, страстной преданности верного слуги, но умел
ценить ее...
— Только, прошу вас, Черкасов, не переусердствуйте, — Александр задумчиво постучал
пальцем по краю стола, — не надо насилия. Если у вас возникнут какие-то подозрения, то
докладывайте мне лично. Советуйтесь со мной по спорным вопросам. А теперь можете
идти.
Слушаюсь, Ваше Величество, — Черкасов щелкнул каблуками, поклонился и вышел.
Александр вздохнул — вот и еще одна забота. Надо непременно проследить за тем, как
Черкасов будет вести дела.
Роман Мишеля Лугина
Михаил Лугиы посещает помещение труппы «Адъютанты любви». — Выпоротый
Дон-Жуан. Тайна актрисы Юлии. — Роман не в жизни, а на бумаге — лекарство от
разбитого сердца.
— Продается книга: «Бедная Лиза», известнейшее сочиненно г. Карамзина, прекрасное
издание с аллегорическим эстампом, изображающим памятник чувствительности и
нежнаго вкуса многих читателей и читательниц, на белой бумаге 1 р.
«Вестник Европы». 1800 год.
— Там же в д. адмирала Чичагова продается пара темно-серых молодых лошадей, на
которых можно ездить в шорах и хомутах, и тут же отдается господский человек в
кучера добраго поведения.
— Продается женщина 37 лет, умеющая делать сыр и чухонское масло и которая много
лет управляла скотным двором, последняя цена оной 200 р.; также одна молодая корова, 3
рабочия лошади, таратайка, парныя сани, пара шор и хомут; о цене спросить у
Владимирской подле Чернышева переулка, в д. под № 134, у кол-ой асессорши
Беклемишевой.
Объявления. 1800 г.
Прекрасным весенним днем 1805 года молодой человек в кавалергардском мундире легко
взбежал по лесенке во флигель в Царском Селе. Флигель этот был с некоторых пор
превращен в придворный театр для французской труппы «Адъютанты любви»... Мишель
Лугин — а это был он — кашлянул, привлекая к себе внимание. Но никто не встретил его в
сенях. «Все на репетиции», — подумал он. И пошел туда, где слышен был звучный голос
Юлии, знаменитой французской актрисы. Эта красавица, в прошлом сезоне затмившая м-ль
Жорж и м-ль Марс, вдруг исчезла из Парижа и возникла при петербургском дворе. Однако
она редко бывала в обществе, и лишь иногда ее труппа, состоящая уже из актеров русских,
давала представления для императора и избранных придворных...
— Иногда мне кажется, что я желаю невозможного. Эта любовь для меня — вся моя жизнь.
И все это — и любовь, и жизнь — принадлежат отныне тебе, тебе одному...
Лугин снова кашлянул, но Юлия не слышала его. Она с восторгом глядела на кого-то,
скрытого портьерой, и протягивала к нему руки.
— Когда я увидела тебя в первый раз, я... не поверила, что ты — это ты... Любовь часто
делает людей глупыми и иногда — смешными. Но она — единственное, ради чего стоит
жить!
Лугин сделал шаг и нежданно увидел — Юлия обращалась к портрету императора
Александра, висящему в зале!.. Он понял, что нечаянно проник в тайну женщины, и хотел
было незаметно уйти, но невольно заслушался. С непередаваемым восторгом и упоением
Юлия, глядя на прекрасное лицо русского царя, читала монолог из новомодного «Адольфа»
— «безнравственного» романа французского эмигранта Бенжамена Констана.
— Очарование любви! Кто может описать тебя? Этот свет, который внезапно озаряет твою
жизнь и как будто проясняет ее тайну... Эта небывалая ценность, которую мы придаем
малейшим обстоятельствам... Быстрые часы, столь сладостные, что память не сохраняет их
подробностей, а сами они оставляют в душе только долгий след счастья.,. О, очарование
любви, кто испытывал тебя, тот не может тебя описать!.. Милый мой, я люблю тебя, а это
значит, что моя жизнь отныне принадлежит тебе, тебе одному, — по щекам Юлии потекли
слезы.
Лугин почувствовал, что плачет сам, и зааплодировал актрисе. Какое чувство! Да и
лучше сделать вид, что это все игра, иначе неудобно выходит.
— Мадам Юлия... Вы довели меня до слез...
— Это всего лишь роль, которую я собираюсь сыграть... Для репетиции мне нужно было
лицо... Хотя бы портрет. А портрет здесь только один, — смущенно сказала Юлия. —
Забудьте, пожалуйста, о том, что вы здесь услышали. Это... это репетиция... Она не
предназначалась для посторонних.
— Коли вам так угодно — решено, я ничего не видел и не слышал, — поклонился Лугин, —
хотя я не смогу так считать, — он улыбнулся: — Ведь я услышал самый прекрасный
театральный монолог, который можно только вообразить!
— Так вы любите театр? — спросила Юлия.
— Очень люблю! И очень рад, что вы будете нас радовать своим искусством. Надеюсь, вам
нравится в Петербурге?
— Нравится, — Юлия вздохнула, — ...только... Вот вчера, например, никак не могла
дозваться на репетиции Дон-Жуана. Наконец, мне сказали, что он не придет — после порки
встать не может! Ну, скажите мне, Мишель, может ли быть выпоротый Дон-Жуан?!
Оказывается, часть моей труппы — крепостные люди, и им грозит наказание, если они
напутают в роли или забудут реплику... Я теперь страшусь сделать своим артистам лишнее
замечание, чтобы не подвергать их этому унижению... Ох, простите... забыла обязанности
хозяйки, — она указала на кресло, — присаживайтесь. Так что же, мсье Лугин, вы по делу?
— Да... Я к вам, мадам Юлия... с просьбой. Хочу дать вам повод посмеяться надо мной...
Мишель, наконец, решился и протянул актрисе пьесу... Тут надо сделать отступление.
Пьеса, «любовная драма», как про себя называл он свое творение, начата была в минуту
сердечной тоски, когда он думал о Вареньке и о том, что Варенька не любит его... Лугину
становилось легче, когда его переживания выплескивались на бумагу. Сначала он писал
отрывки просто так — для себя, потому что не мог больше молчать, но потом, по мере того,
как из набросков рождалась пьеса, возникло желание, чтобы она увидела свет. Юлия с
улыбкой взяла тетрадь.
— Да это и не пьеса, а так, эскиз. Несколько сцен, написанных с натуры... Набросок... Это—
любовная драма.
— Вот как? Это мой любимый жанр. Я прочитаю сразу же, — Юлия открыла первую
страницу и углубилась в чтение.
Лугин внимательно следил за выражением ее лица. Сначала у актрисы задрожали уголки
губ, она совершенно явственно сдерживала смех. Потом... потом не выдержала и
расхохоталась. Мишель был совершенно уничтожен. Вот так! Все, над чем он работал так
долго, все его чувства, движения души вызывают только смех.
— Простите меня, мсье Лугин! Я смеюсь совсем не над вами!
— Конечно, — Мишель улыбнулся, скрывая разочарование, — над моей драмой.
— Ну, почему вы решили, что это драма? — Юлия вскочила с места. — Это — комедия.
Милая романтическая комедия. Два друга влюблены в одну девушку. Она никак не делает
свой выбор. Это может быть весело, с куплетами, с балетом.
— Эта история кажется вам веселой? — задетый за живое, поинтересовался Мишель. —
Наверно, мы по-разному понимаем жанр... Что у галантных французов — водевиль с
куплетами, то у русских может обернуться драмой или, не дай бог, трагедией.
— Мишель, ну, простите меня ради бога! — Юлия всплеснула руками. — Честное слово, я
не хотела задеть ваших чувств. А в пьесе все признаки комедии — налицо. Двое друзей —
корнет Пустой и красавец-гусар Мукин... Да я даже спрашивать не стану, кто из них вы! —
она снова легонько усмехнулась.
— Юлия, я вам признаюсь: когда я начал это сочинять, мне стало легче переносить свое
несчастие в любви, — тихо признался Мишель.
— Какое несчастие?! Вы, Мишель, не знаете женщин. Я видела вас троих, и скажу вам без
всяких сомнений; Варенька любит вас, а не графа Платона Толстого.
— Но это еще хуже, ведь Толстой тогда погибнет! Он пустится во все тяжкие...
— Дорогой Мишель, — после молчания сказала Юлия. — Для первой попытки это очень
хорошо. Чуть-чуть переписать, и можно играть на сцене.
— Вы, правда, так считаете? — смутился Лугин.
— Конечно... только... Мишель... все эти аллегории... говорящие имена... пьеса в стихах...
«О, Барбара, я покорен, как Рим...» ...разве же вы так обращаетесь к мадемуазель Варе?
Юлия с жаром начала объяснять Лугину то, о чем давно думала сама. Восемнадцатый век
окончательно умер для литературы. Нынче, в 1805 году, все совсем иное, чем в веке
минувшем. Отчего же литература не поспевает за бегом времени? А как был бы интересен
истинно правдивый роман!
— Что же, будто бы дневник? — Лугин был сбит с толку. «Роман — будто дневные
записки... Описывать события... историю моей несчастной страсти... Можно было бы
начать с того, как мы попросили ее сделать выбор между нами...»
— Ну, право, Мишель, — Юлию увлекла эта идея, — отчего бы вам не написать такой
роман о вашей жизни? У вас получится! Обязательно получится!
Часть I
ЛЮБОВНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК
Глава 1
ИСТОРИЯ ВАРИ
Несколько месяцев перед этим. Двое друзей — соперники в любви. Решительное
объяснение. Неожиданный итог его. — Возвращение Вари к матери. — Петербургская
Клеопатра. — Затруднительное положение бесприданницы. — Крепостной музыкант. —
Преследуемая невинность.
Скатившись с горной высоты.
Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;
А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый...
О Дружба, это ты!
Василий Жуковский, 1805
...Мишель и Платон ждали, что им наконец скажет мадемуазель Ланская. Они уже немного
жалели, что заставили Варю выбирать.
— Вы играете нами, точно котятами — поманите игрушкой на веревочке и отнимаете, — с
горечью говорил ей Лугин. — Ждем, когда котятами наиграются и прикажут их топить...
— Как вам, Мишель, не стыдно!
Как случилось, что эта юная, в уездной глуши воспитанная барышня стала яблоком
раздора между двумя лучшими друзьями? Как получилось, что оба кавалергарда, —
избалованные успехами у дам, грезящие о воинской славе, верные в дружбе, — решились
расстаться со своей вольной жизнью, чтоб только повести к венцу эту своевольную
девчонку?
Варя одновременно была умной и простодушной, кокетливой и невинной, смелой и
беззащитной... Деревенским сорванцом и юной волнующей женщиной, не осознающей
своей женственности... Она перечла всю библиотеку, собранную ее покойным отцом,
известным оригиналом Петром Ланским, — и... очень многого не знала из повседневной
жизни, учила древние языки, штудировала математические трактаты — и слыла в уезде
«синим чулком», нелюдимой дикаркой... В недолгое пребывание Вари прошлой зимой в
Петербурге репутация ее была погублена — свет решил, что мадемуазель Ланская стала
любовницей великого князя Константина... Оба друга твердо верили в Варину чистоту и
мечтали об одном — научить Варю любви.
— Не стыдно, — с неожиданной твердостью сказал Мишель. — Ни капельки. Вы морочите
голову нам обоим, доводите нас до... мы чуть не стрелялись из-за вас! Выберите кого-то
одного. Даже если Толстого выберете. Только выберите!
Варя отошла к окну. Она чувствовала справедливость упреков Лугина. Неужто ей
доставляло удовольствие подавать надежду обоим друзьям? Варин отец был убит на войне,
Аглая, Варина мать, видала дочь редко, богомольная тетушка Евдокия ужасалась всем
Вариным поступкам, кузен Петя с некоторых пор отдалился, затаив обиду... Приходилось
признать — Варя была одинока, и эти двое стали ее единственными близкими людьми, ее
друзьями... Толстой переставал быть с ней этим самым «ужасным Платоном Толстым»,
похитителем дамских сердец, становился застенчив, почти робок. Лугин читал с ней
немецкие, французские, — и, что было новостью, — русские стихи, говорил с ней о
литературе. И, конечно же, каждый из них имеет право требовать от нее определенного
ответа. Варя задумалась, ей было грустно. Что-то важное кончалось в ее жизни. Оба друга
засмотрелись на ее детский затылок, на темно-русые завитки волос. Толстой зашептал
Лугину:
— Мы с тобой бессердечно мучаем бедное создание! Требуем от него каких-то ответов. Да
ты только посмотри на нее! Ей бы еще в куклы и телескопы играть, а не о замужестве
думать, — вздохнул Платон, — хотя, что мне, телескопов жалко? Мне для Варвары
Петровны ничего не жалко. Накуплю ей этих телескопов...
Накупит он ей телескопов, видите ли. Да знает ли Толстой что-нибудь, кроме вина и карт?
Разве могут быть у него общие интересы с ученой, начитанной Варенькой? Мишель с
отвращением почувствовал, как ревность снова наползает на него облаком дурного
настроения.
— А знаешь, Мишель, — Толстой помолчал, — я завидую Варваре Петровне! Ведь кого бы
из нас она ни выбрала, она выиграет в любом случае. Потому что как ни посмотри, каждый
из нас, Мишель, — блестящая партия. Оба красавцы и храбрецы, да к тому же влюблены по
уши! Да... А вот нам с тобой, Мишель, не позавидуешь... Даже тот, кого выберет Варенька,
потеряет...
— Конечно, потеряет! Но соперника.
— Да, он потеряет соперника. Но и друга тоже. А я не хочу терять друга, Мишель. Даже
из-за любви.
— Господа, — голос Вареньки звучал ласково, — я скажу прямо сейчас о своем решении.
М-м... Зачем же сейчас? — встрепенулся Толстой, чувствуя, что пришел конец его
надеждам. Разумеется, Варя выберет не его, а красавца и умницу Лугина.
— Куда спешить, Варвара Петровна? — занервничал Лугин, уверенный, что Варя выберет
не его, а красавца и храбреца Толстого.
— Значит, вам неинтересно, кого люблю я? Вас или Мишеля? — изумилась Варя.
— Нам очень интересно, очень. Но... может быть, вы еще подумаете? — умоляюще сказал
Толстой.
— Не нужно принимать скоропалительных решений, — убеждал Лугин.
Варя улыбнулась.
— Неужели вы думаете, у меня не было достаточно времени? Итак, я решила...
— Нет! — почти крикнули друзья одновременно.
— Молчите и слушайте. Я поняла, что не люблю никого из вас, и уезжаю к единственному
человеку, которого я любила за всю мою жизнь и люблю — к моей маменьке.
Кавалергарды не поверили своим ушам. Это шутка! К тому же все знают, что мать Варя
видела за все двадцать лет своей жизни не больше двух недель.
— Что? Вы не любите Мишеля?
— Как это? Вы не любите Платона?
— Я не люблю ни одного из вас. Я поняла — я вообще не могу никого полюбить так, как
любят другие женщины. Вы не виноваты. Вы мои лучшие друзья. А любовь... Должно быть,
Господь лишил меня этой способности. Я очень страдаю — я начинаю чувствовать себя
какой-то лишней. Ведь все вокруг влюблены. А я... — Варя едва не заплакала.
Лугин же почувствовал огромное облегчение.
Варя вбежала в родительский дом, и ее сердце радостно забилось, предвкушая встречу с
маменькой. Первый, кого она встретила, был Степан, натирающий воском пол в гостиной.
Он от неожиданности уронил тряпку, покраснел, замер.
— Барышня! Варвара Петровна! Вы... Вернулись...
Варенька подбежала к Степану, хотела взять его за руку — но Степан засмущался своих
грязных из-за домашней уборки рук... Барская воля — крепостному музыканту соловьем
петь или двор мести... Степан смотрел на ту, которую он с детства учил музыке, ту, кто
всегда была его искренним другом, — и не мог насмотреться.
— Как же я рада тебя видеть! Да ты толком говори — какие здесь новости?!
Варя сбросила на ходу шубку и подбежала к роялю. Наиграла мелодию. Все вокруг
радовало ее. Она предвкушала тихую жизнь со своей маменькой...
Красавица Аглая Ланская никогда не любила свою дочь. Варя казалась ей неловкой,
странной, раздражающе-непонятной, и с годами, что самое неприятное, стала все сильнее
походить на своего отца — погибшего в турецкую кампанию Петра Ланского.
Замужество «Петербургской Клеопатры», как называли блистающую в свете Аглаю,
наделало в свое время много шума. Прельстившись богатырской фигурой, красивой
физиономией, блестящим началом карьеры штаб-ротмистра Ланского, родственника
одного из фаворитов всесильной Екатерины, Аглая дала отставку прочим своим
воздыхателям — полковнику Вурмсу, английскому посланнику Уинсли и прочим. Но после
свадьбы изумленная Аглая обнаружила рядом с собой упрямца, оригинала и мизантропа,
ученого — историка и географа, книгочея и ригориста... Совершенно сломив волю юной
красавицы, это чудовище, противу всех светских правил, уехал с молодой женой и деревню,
заставлял ее читать Плутарха по-древнегречески, Библию по-древнееврейски,
собственноручно мыть какие-то найденные в Египте античные черепки, и — о ужас! —
самой кормить грудью новорожденную Вареньку, объявил, что не потерпит кокетства, а в
случае неверности в ту же минуту оставит жену навсегда... Затем Ланской погубил свою
будущность — поссорился сперва с императрицей, отказавшись стать очередным
фаворитом, а затем — с новым императором Павлом, встав на защиту опального Суворова.
Поэтому гибель Ланского в последней турецкой кампании была, как ни печально,
облегчением для молодой жизнерадостной женщины. Аглая царила в салонах, разбивала
сердца и избегала своей дочери, во-первых, потому что у «Петербургской Клеопатры» не
могло быть такой взрослой дочери — а Аглая скрывала, сколько ей лет — а главное,
вопрошающий, серьезный взгляд Вари прямо напоминал красавице о неприятном — о ее
муже. Подрастая, Варя все больше походила на отца, которого не знала, читала книжки,
учила языки и естественные науки, увлекалась математикой, росла странной, ни на кого не
похожей девушкой, ученой и нелюдимой... «И это — моя дочь», — с ужасом думала Аглая,
когда все же вспоминала о Варе. "Петербургская Клеопатра» старалась видеть дочь как
можно реже.
— Да новостей нынче много... Матушка ваша... замуж выйти изволили... — наконец, обрел
дар речи Степан.
Варя от изумления всплеснула руками.
— Замуж?! Это кому же так повезло? Оболенскому? Или Оносовскому? Или нет! Постой
— угадаю! Уж, верно, Загряжскому! Oн самый настойчивый был... Маменька настойчивых
любит!
— А я ушам не поверила. С кем, думаю, Степан играть может, если не с Варей? —
услышала она голос матери.
Варя ахнула и бросилась ей на шею. Мягкая, нежная как шелк, маменькина щека, все так же
пахнущая фиалками! Маменька, миленькая, добренькая, красавица! Если даже Аглая изменилась, то Варя этого не замечала. Она чувствовала себя несчастной маленькой девочкой,
чьи скитания, наконец, закончены... Она так соскучилась! Вернуться в детство, которого у
нее никогда не было — разве не это предел ее желаний?
Быть может, сейчас Варя, наконец, сможет стать для нежно, безответно любимой маменьки
— нужной, необходимой?
— Я больше никуда от вас не уеду. Я хочу остаться с вами. Мне только вы, маменька,
нужны! Больше никто! — между поцелуями повторяла Варя.
Но Аглая мягко отстранила дочь.
— Видишь ли, Варенька, только со мной не получится. Потому что нас теперь... несколько
больше...
— Я знаю, знаю, вы вышли замуж — Степан сказал!
— А он не сказал, что я... У тебя будет брат или сестра.
Варя на секунду опешила, не зная, как отнестись к этой новости. Все же решила отнестись
благосклонно и отогнала первые уколы ревности.
— Это... замечательно! Я всегда мечтала иметь сестру или брата... Не волнуйтесь, все будет
хорошо, и я непременно найду общий язык с вашим мужем! Я обещаю, что буду держать
себя... В общем, то, что вы называете «прилично»! Ах, маменька, я так счастлива, что мы
опять вместе, что, кажется, я любому вашему мужу обрадуюсь, даже если бы вы за Неврева
вышли!
Варя рассмеялась, в надежде развеселить этой шуткой мать. Но Аглая вдруг перестала
улыбаться. Из соседней комнаты донеслась ругань... Неврева. И Варя вдруг все поняла.
— Где этот тупица?! — громыхал Неврев. — Я тебе чего сказал делать?!
Неврев вошел в комнату и увидел Варю. Застыл, а потом неловко изобразил радость от
встречи с новоиспеченной падчерицей.
— Вот, Варя, — наконец взглянула на дочь Аглая, — Димитрий Мокеевич... Твой новый
папенька... Мне бы хотелось, чтобы ты его так и называла — папенька...
Варя смотрела то на мать, то на Неврева-отчима и не могла понять, как такое могло
случиться. Она вспоминала сватовство Неврева к ней, к Варе, его желание заполучить их
Дунькину рощу, что соседствовала с его имением, их Гусиные Лужки и Машкины болотца
(«вот он их и заполучил, не так, так эдак», — мрачно размышляла Варя...»), его жестокость
и хитрость и... видела влюбленные глаза Аглаи, устремленные на новоиспеченного супруга!
«На меня она так никогда не смотрела», — с горечью подумала Варя и поняла, что жизнь в
родном доме не предвещает ей ничего хорошего.
Задумавшись, она даже не расслышала, как маменька втолковывала ей:
— Ты всегда хотела выйти замуж по любви, Варенька. Вот и хорошо — поскольку ты
теперь бесприданница, охотники за приданым тобой больше не заинтересуются и возьмут
тебя замуж только по любви, никак иначе... А все наше имение, в том числе и твою часть, я
отписала Димитрию Мокеевичу — он мужчина, он лучше сумеет распорядиться!
Опасения Вари оправдались. Через несколько дней после ее приезда маменька уехала на
воды, оставив Варю вместе с отчимом... И снова начались «случайные» встречи, масленые
взгляды...
Варя испытывала инстинктивное отвращение к физической стороне любви. Увлечение
медициной, штудирование учебников физиологии не оставило ей тайн... В природе не
могло быть безобразного, учил Гельвеций. Натура есть библия, кою должно изучать,
скрижаль, нам данная для познания, и несть ни зла в ней, ни безобразия... Но Варя
чувствовала — это и есть то, что заставляет Аглаю блестеть глазами, обнажать плечи — и
уезжать, уезжать из дому, от Вари — к какому-нибудь очередному Флоримону! Эта
враждебная сила, которая отняла у нее мать, превращала окружающих ее мужчин в ее,
Вареньки, врагов... И даже Мишель, ее дорогой добрый друг Мишель, порой меняется в
лице, оставаясь с ней наедине... И однажды — она помнит это, они читали вместе только
что переписанные элегии Андре Шенье — он сжал ее в объятиях и прижался ртом к ее
губам... и Варя в ужасе почувствовала, что это уже не благородный умница Мишель, это
что-то другое, чужое и непонятное... Про Платона нечего было и говорить. Варя старалась
не задумываться, чего на самом деле хочет от нее Платон. Ясно одно — эта отвратительная
так называемая «любовь» лишала ее матери, друзей, делала ее, Варю, совершенно
одинокой... Правда, был еще Степан. А главное — была музыка! Варя забывала обо всем во
время занятий музыкой со Степаном...
— Это грустная мелодия, барышня, — заметил Степан. — Это не presto, это adagio.
— Надо медленнее?
— Надо печальнее, барышня... В этой А-мольной пьеске печаль настоящая нужна... Тогда
должная красота будет достигнута.
Но резвые Варины пальчики не хотели слушаться...
— Просто вам, барышня, настоящая печаль не знакома... — вдруг вполголоса сказал
Степан.
— Конечно, не сравнить с тобою... Ты столько бед, несчастий перенес...
— Печаль одна, — еще тише сказал Степан. — Любить безответно, когда ты любишь, а тебя
— нет.
«О боже мой, только не это», — в ужасе подумала Варя.
А Степан заиграл свое адажио... Так, что дух захватило... И все мысли неприятные исчезли...
Зачем нужна эта отвратительная любовь, при которой даже блестящие красавцы вдруг
глупеют настолько, что лезут зачем-то целоваться, да еще не в щеку, не в лоб, а норовят
губы языком раздвинуть, а маменька оголяет до неприличия уже увядающие плечи? Зачем
все это? Вот она, страсть, воля, красота — А-мольное адажио, сочиненное Степаном!
И тут в комнату бесцеремонно вошел Неврев и выгнал несчастного Степана чистить ему
сапоги. Варя рассердилась и хотела было уйти, но Неврев преградил ей дорогу.
— Я прервал ваш урок музыки, но, может быть, мы его продолжим? Поиграйте мне!
— Извините, я не в настроении, Дмитрий Мокеич.
— А с этим холопом, значит, играть в настроении? Варенька! Перестанемте дуться! А
поедемте со мной на охоту, на мои Машкины болотца! Или в Дунькину рощу... Я,
признаться, обожаю охотиться в моем лесу! Я имею в виду тот лес, который достался мне
после женитьбы на вашей матушке. Намедни вот косулю там подстрелил... — Неврев
игриво подмигнул. — Молодую.
— Ну и охотьтесь. Но меня увольте. — Варю мутило от его намеков.
— Нууу... Не будьте такой строгой. Я же знаю, что на самом деле вы не такая.
Варя взглянула на него с досадой. Что творится в голове у этого неприятного человека?
— И какая же я?
— Огонь! Я же вижу, огонь! Чистый пламень! — понизив голос, заверил Неврев и потянул
к Варе руки. — Яблочко от яблони. Маменька ваша — пламень... А вы еще пуще ее будете!
Варя брезгливо отпрянула.
— Пламень у вас внутри, Дмитрий Мокеич. Еще утро, а вы уж пьяны.
— Пьян — от страсти к вам! — не смутился Димитрий Мокеевич. — Вы помните наш
разговор тогда в Петербурге, как вы мне отказали, когда я к вам посватался? Вы ведь
нарочно так себя вели — с виду жеманились, а на самом деле распаляли меня. Я, конечно,
человек простой, но понимаю, когда мне делают намеки.
Варя даже рассмеялась.
— Вы... У вас не все в порядке с головой, Дмитрий Мокеич?
— Да, я совершенно обезумел! Но вы же этого хотели? — многозначительно заиграл
бровями Неврев и двинулся на Варюю — Я понимаю... Раньше вас сдерживала боязнь
маменьки. Но теперь бояться вам нечего. Аглая Михайловна приедет не скоро, и мы...
можем дать волю своим чувствам. Как там написано в ваших книгах...
И Неврев схватил одну из книг в старом кожаном переплете, лежащую на конторке.
Приди ко мне, прекрасная Аминта... ой, то есть Бунигунда, возопил Тирсис. Да предадимся
утехам на лоне нашей Матери Натуры. Это есть наслаждение самое натуральное, — с
выражением прочел Неврев, — самое натуральное, слышишь, Варя? Что может быть
натуральнее? Приди ко мне, Бунигунда... Я — твой Тирсис!
— Да что вы себе позволяете?! — с отвращением оттолкнула Варя Неврева.
Ее сопротивление только разожгло его похоть. Он искренне не верил, чтобы он мог быть
противен падчерице. «Надо же девке поломаться, таков уж им, девкам, предел положен», —
думал Неврев, перехватывая Варенькины запястья и притягивая ее к себе.
— Один поцелуй... Варенька... всего один...
Он прижал ее к фортепьяно, клавиши издали отчаянный звук, подсказав Варе, что делать
дальше. Что есть мочи Варя закричала. Через секунду в комнату ворвался Степан.
— Барин! Пожар! Овин загорелся!
— Что? Подожгли, канальи?!
Неврев мгновенно забыл о Варе и бросился вон из комнаты.
Варя без сил опустилась на стул возле пианино. Ее передергивало от воспоминаний о
прикосновениях Неврева, о его горячем дыхании... С благодарностью посмотрела на
стоящего перед ней Степана.
— Что же ты не идешь тушить пожар? Неврев опять станет тебя бранить...
— Да все равно уже, барышня. Тем более что и пожара--то никакого нет, — признался
Степан.
— Как нет? — изумилась Варя. — Но ведь ты же только что...
— Я все выдумал. Как увидел, что он себе позволяет с вами... Не вытерпел я... Поджег
старые тряпки, да и выбросил их возле овина. Пускай Неврев и тушит. Ничего. И это
переживем.
— И как маменька могла выйти замуж за него? — покачала Варя головой. — Неужели это я
во всем виновата? Любила бы она меня — и не нужно бы ей никакого Неврева! Уехала на
воды, совершенно не подумав, каково мне здесь будет жить под одной крышей с этим
человеком! А еще все-все, что у нас было, ему отдала! Даже мое приданое! Я теперь от
Неврева в полной зависимости.
— Варвара Петровна, но ведь в этом вина вашей маменьки. За что вы себя-то казните?
— Ты меня не знаешь. Вокруг меня — все рушится. В свете все меня осуждают, говорят —
из-за меня двое лучших друзей чуть не поубивали друг друга... И действительно, это я
виновата, что они на дуэли дрались...
Степан только головой покачал.
— Должны счастливы быть эти господа, что из-за такой прекрасной девушки поссорились,
а не из-за того, у кого ружье лучше али кобыла резвее.
— Если б я могла тебе все рассказать... — вздохнула Варя. Совесть ее мучила, когда она
вспоминала Мишеля и Платона... — Сама не знаю, как так получилось... Поссорила двух
друзей. Вроде бы я и перед одним виновата, и перед другим... надежду обоим подала...
разве это хорошо?
— Ни в чем вы не виноваты, Варвара Петровна... — тихо и убежденно сказал Степан, — я
этих господ знаю-с... вы же ребенок рядом с ними... Это они должны были подумать о вас...
Вас поберечь... А у них, я гляжу, заветного мало... Да как они смели чего-то от вас
добиваться? Нешто им это трактир? Нешто это их знакомые барышни? Они видеть должны,
уметь чувствовать, что вы — особенная...
— Степан, неужто ты по-прежнему меня любишь? — Варя, нахмурившись, посмотрела на
Степана. —Любишь...
— Что есть любовь? — Степан говорил будто сам с собою, давно обдуманное. Варя не
смела прервать его. — Вот, барышня, вы говорите — господин Лугин и граф Толстой любят
вас. Добиваются, ручку жмут, к сердцу прижимают, поцелуйчик там сорвут или еще что...
было ведь? Стрелялись, мол, из-за вас... да только разве это любовь? Мол, кому вы
достанетесь... Да если вы захотите, я вас к вашему любимому на руках отнесу... да под ноги
вам ковром лягу... мне от вас ничего не нужно...
Он замолчал... Варя боялась сказать слово, только сердце разрывалось от жалости к этому
необыкновенному, несчастному человеку.
— Я умереть для вас готов... — совершенно спокойно и убежденно сказал Степан, —
хотите, Неврева убью? Хотите? Только одно словцо скажите.
И посмотрел в лицо Варе своими кроткими голубыми глазами.
— Степан, я запрещаю тебе любить меня! Слышишь? Запрещаю! — со слезами в голосе
воскликнула девушка.
Теперь Неврев сживет его со свету, а она ничем не сможет ему помочь.
Так все и вышло. Неврев был не настолько глуп, чтобы не догадаться, что Степан нарочно
поджег тряпки, чтобы спасти Варю от его домогательств, и поэтому он жестоко выпорол
музыканта и на сутки запер его в сарае. Степан принял наказание без крика, без единого
стона.
— Делайте со мной что хотите, — твердил Степан, — только но мучайте Варвару Петровну.
...А Неврев не оставлял своих попыток соблазнить падчерицу и преследовал ее по всему
дому.
— Все-то читаете, Варюша... Что за книжка? Небось о любви, чистой да сказочной?
— Нет, — с неприязнью посмотрела Варя на Неврева, — я читаю мысли Аристотеля.
Боюсь, вам это будет неинтересно.
— Философия, стало быть... Очень это, Варюша, вредная наука, вот что я вам скажу.
Приучает она человека к жизни относиться мягко. Философов послушаешь — у всего на
свете причина есть, все тебе аукнуться может, а значит, надо ко всему с добротой, с
пониманием...
— И что же дурного в доброте? — удивилась Варя.
— Да ведь это самая на свете никчемная вещь, доброта-то... никчемная и опасная..Особенно
для самих добрячков... — Неврев все ближе придвигался к Варе. — Кричать думаете? —
поинтересовался он. — А! Вы, верно, ждете, что кто-то на помощь к вам прибежит?
Степан?! Степа! Ау! Спеши сюда! Барышню злой барин обижает! Степан! Ну? Не спешит
он к вам, Варвара Петровна? Сказать — почему?
Варя, изменилась в лице.
— Что вы с ним сделали?!
— Все по закону и для его же пользы. Пусть неуемную свою силу на благо Царя да
Отечества поворотит. И любвеобильное сердце свое России-матушке отдаст. В солдаты я
его сдал! Прошкина очередь была. А у него ребеночек только родился. Так что я
милосердие проявил, Варвара Петровна, не стал семью кормильца лишать.
— Вы!.. Вы... Мерзавец! —выкрикнула Варя.
— Я твой папенька, мой ангел. И я сажаю тебя под домашний арест. Теперь ты не выйдешь
из комнаты без моего разрешения. А вот я войду, когда захочу.
Варя заперлась в своей комнате и долго оплакивала Степана, поплатившегося за свою
любовь, и свою несчастную жизнь. Она понимала, что теперь окончательно оказалась в
ловушке.
А тем временем в Царском Селе, в покоях императрицы Елизаветы Алексеевны решилась
Варина судьба...
Великий князь Константин был очень доволен. Как хорошо, что, не застав Лиз, он не ушел
из ее комнаты. Как хорошо, что он прочел письмо, принесенное белым почтовым голубком.
— Где он? — Елизавета тревожно посмотрела на открытую клетку.
Константин широко улыбнулся и швырнул императрице под ноги задушенную птицу.
— Вы с ума сошли... — прошептала Елизавета.
— Нет, это вы сошли с ума, Лиз! Как вы могли обманывать вашего супруга? Моего брата?
Императора?.. И с кем?!
— Вы прочитали письмо? — с презрением спросила Елизавета.
— Да, представьте себе! И не надо морали, что читать чужие письма — недостойно
порядочного человека! — Константин вскочил и возбужденно заходил по комнате.
— И как же вы намерены поступить? Отдать это письмо Александру? — Елизавета
пыталась скрыть свой страх. — Но ведь это роман в письмах. Это всего лишь переписка и
ничего более...
— Всего лишь переписка?! — Константин издевательски ухмыльнулся и достал письмо. —
«Элиза... я помню запах ваших волос... я помню вкус ваших губ...» Что это значит?
Невинная фантазия? «Наша разлука для меня пытка... я готов пожертвовать моей
остальной жизнью, лишь бы эта ночь повторилась...» Значит, когда вы себе позволяете
такое — это всего лишь переписка! А когда я бываю подвержен страстям... когда со мной
случаются срывы... то вы, Лиз, сразу готовы доложить обо мне императору! Считаете меня
чудовищем! — Константин с обидой отвернулся к окну.
— Хорошо... Я готова просить у вас прощения за свои упреки. — Елизавета говорила
глухо, закрыв лицо руками.
— Лиз, да разве я за тем все это говорю, чтобы заставить вас просить у меня прощения? —
Константин обернулся. — Я хочу, чтобы вы были ко мне справедливы. Чтобы вы были ко
мне снисходительны. Чтобы вы поняли, что я тоже живой человек и у меня могут быть
свои слабости... А ведь я тоже хочу тепла и любви! Да-да! Как и вы...
— Я... я это понимаю... и... и не осуждаю вас...
Значит, вы не станете больше угрожать мне докладами Александру о моих невольных
срывах... о которых я сам весьма сожалею и страдаю от этого?
— Дорогой брат... Я и не собиралась докладывать об этом Александру... Я говорила вам это
только затем, чтобы как-то повлиять на вас. Чтобы вы нашли в себе силы остановиться. —
Елизавета выпрямилась, теперь она выглядела истинной императрицей.
Хорошо, Лиз... Я тоже в свою очередь не стану вас осуждать. И буду смиренно ожидать,
когда вы найдете в себе силы остановиться, — усмехнулся Константин, — и ничего не
скажу Александру. В конце концов, вы супруги и это ваше семейное дело. Но... Но вы тоже
должны перестать вмешиваться в мои личные дела. Я имею в виду вашу фрейлину
мадемуазель Ланскую. Я знаю, что она сейчас в отпуску, но скоро она, я надеюсь, вернется
ко двору и..
— Значит... вот какова плата за ваше молчание? — Елизавета вспомнила Варю, стоящую
перед ней на коленях... целующую ей руки... умоляющую о защите...
— Лиз, зачем вы так? Разве вы знаете, что я чувствую к этой девушке? Я не решаюсь вам
мешать, потому лишь, что не знаю ваших чувств, Лиз. И вы не знаете моих чувств. Вот и не
мешайте мне.
— Но, дорогой брат, — Елизавета боролась с сомнениями, — Варвара Петровна сама
попросила меня о помощи... Как я могу ей отказать?
—Я знаю, Варвара Петровна почему-то боится меня. — Константин выглядел опечаленным.
— Я несчастный человек! Быть может, я не умею выразить своих чувств, но уверяю вас,
Лиз, я никогда не хотел сделать ей ничего плохого! И клянусь — не сделаю. Все будет
только так, как она захочет, поверьте мне...
— Хорошо... Я... не буду больше вам мешать, — очень тихо прошептала Елизавета. Она
сделала вид, что поверила Константину. Что ей оставалось делать? Варина судьба была
решена.
— Теперь у тебя другого пути нет — только в мои объятия. — Неврев схватил Варю за руку,
но она из последних сил вырвалась, схватила огромную вазу, модный антик, выписанный
маменькой из самого Лондона, и замахнулась. Неврев развеселился, пошел на Варю...
Перехватил вазу из ее слабых ручонок... («Дурочка», — подумал он ласково.) Швырнул
драгоценную вазу на пол, брызнули осколки... А Варю толкнул на новенькое изящное
канапе, сделанное местными мастерами по самому точному рисунку из Парижа... Рот
падчерицы, чтоб девчонка не кричала, Неврев зажал своей крепкой ладонью, которой мог
остановить коня или свалить одним ударом непокорного мужика. Канапе жалобно
заскрипело... Уже ничто не могло остановить Неврева! «Приди, Бунигунда, я твой Тирсис...
Правы Варькины книжки — это есть наслаждение самое натуральное...»
Помощь пришла неожиданно. Дверь открылась, и на пороге возник испуганный Митрошка.
Неврев вскочил, в бешенстве схватил его за грудки.
— Убью!!! Ты что — не видишь, скотина, мне нельзя мешать?! !
— Там... там... это... — показывал Митрошка на дверь.
В эту же минуту в проеме двери показался... великий князь Константин! Ого....что здесь,
интересно, происходит?
— Я вам не помешал? Ехал мимо...
— Ваше Высочество... — ошарашенный Неврев отпустим Митрошку...
Константин не слушал Неврева, он не сводил глаз с Вари. Он давно ее не видел... А она
была сейчас так хороша: щеки пылали жаром, глаза горели, грудь вздымалась под легким
платьем.
— Варвара Петровна... — голос его дрогнул, — мы так с вами дурно расстались... Вы,
наверное, не рады меня видеть... Если вы заняты или не рады мне, я могу... Варя бросилась
к Константину.
— Нет! Не уходите! Как я рада вас видеть, Ваше Высочество!
Варя неожиданно расплакалась, прижалась к нему. Он с волнением почувствовал дрожь ее
тела и покровительственно, по-братски обнял ее.
— Увезите меня из этого дома... Едемте... Едемте сейчас же...
Она с мольбой смотрела на Константина. А он подумал, что еще ни одна просьба не
доставляла ему такого удовольствия.
Давно у него не было такого превосходного настроения. Константин не уставал хвалить
себя за то, что так вовремя появился в доме Варвары Петровны. Он был благодарен Невреву
за его свинское поведение. Ведь благодаря ему, его грубым домогательствам Варвара
Петровна, наконец, оценила Константина.
И теперь это строптивое создание покорно шло в его покои, и Константин предвкушал
сладкие мгновения долгожданной близости. Он вспомнил дрожащее тело Вареньки в своих
объятиях, и его охватила волна нежности и страсти.
Конечно, Константин допускал, что крепость падет не сразу, ни все же он был уверен —
главное дело сделано — завоевано доверие. Ведь он спас ее честь! Значит, теперь она
принадлежит ему, — эта логика Константину казалась железной.
Они вошли в роскошные покои, и Константин заботливо усадил Варю в поистине царское
кресло, расшитое парчой и золотом
..... — Ну вот, Варвара Петровна. Теперь вы в безопасности. Здесь вам нечего бояться, —
сказал он с трогательной заботой.
— Я и не боюсь. Я верю вам, Ваше Высочество.
— Разве может быть иначе? Я немедленно распоряжусь подготовить для вас несколько
комнат. Я все устрою — вас ждет полная независимость. Я не собираюсь ни к чему
принуждать вас. Ведь я теперь — ваш защитник. А настоящий защитник должен всегда
находиться... Поблизости... На всякий случай...
В последних словах князя Варя услышала знакомые нотки,, так часто звучавшие в голосе
Неврева и самого Константина в их прошлые встречи. Варя насторожилась, а Константин
продолжал:
— Ваши комнаты будут теперь располагаться рядом с моими покоями... Ее Величество
дала мне на это свое разрешение... Она вас вызовет, когда вы ей будете нужны... Так что не
беспокойте Ее Величество без надобности...
Варя с тоской поняла, что попала из огня в полымя.
— Но я не хочу, Ваше Высочество!
Варя решительно встала с кресла.
Константин тоже встал и вплотную подошел к Варе. Ее испугала решимость и страсть,
которую она увидела в его глазах.
— Зря... ведь я люблю вас по-прежнему. Даже еще сильнее. И теперь-то я точно вас никуда
не отпущу...
Он взял Варю за плечи и последние слова сказал с таким нажимом, что Варя едва не упала в
обморок. Тогда он отпустил ее, решив дать время обдумать его слова.
Глава 2
УБИЙСТВО МАРУСИ
P.E.Монго-Столыпин — Тайная благотворительность. — Секрет Реджинальда Скотта. —
Петр нанимает Демьянова. — Смерть Маруси. — Подозрения, подозрения, подозрения . —
Зося и маркиз. — Петр спасает Грушу.
«После обеда пошли ходить по городу. Идем мимо одного дома, он говорит: «Зайдем,
тут живут славные девки-красавицы». — «Да с чем зайтить? У меня только
двугривенной». — «Ну так пошалберим».
Входим — точно, девки четыре, хорошенькие, разодеты как куклы; ему уже знакомы, а
я знакомлюсь. Идут с апельсинами, кличу и на свой двугривенный покупаю десяток. Едим и
резвимся. Одна показалась мне лучше продчих, ею и занялся. Офицер им сказал: «Это
богатой ротмистр», — то она более начала меня ласкать. — «Хотите видеть мою
кровать?» — и пошли в другую небольшую комнату. Кровать с тафтяным занавесом
хорошо драпирована, кресла красного дерева и столик. Мы сели на кровать. Она более
употребила ласкательств и привела меня в такое положение, что я непременно хотел
удовлетворить желание. Лишь спросил ее согласия, она потребовала денег, а как их нет,
то я начал требовать апельсин. — «Я вам пять куплю». — «Да мне мой надобен. Зачем
ела?» — прибавя силы, исполнил свое желание. По выходе от них я сказал офицеру, и
довольно смеялись. Он говорит, что они меньше трех червонных не берут…»
Загряжский М.П. Записки.
Роман Евгеньевич Монго-Столыпин сидел перед начальницей приюта и чувствовал себя
крайне неловко. Все дело в том, что в последнее время он жертвовал на приют некоторые
суммы, ни правде говоря, без особого ущерба для собственного благосостояния, но для
приюта эти деньги были очень ощутимы. Князь считал, что он слишком легко заработал
себе славу благодетеля, и поэтому ему было неловко выслушивать от начальницы слова
благодарности. Да и начальница не нравилась князю. Не было сомнений, что она
подворовывала из жертвуемых на приют денег , но думать об этом не хотелось, хотелось
поскорее покончить с этим и уйти.
— Богоугодное дело вы творите, Роман Евгеньевич. Они сиротки, хоть и при живых
родителях... — повторяла в десятый раз начальница, склонившись над учетной книгой. —
В прошлый-то раз вы деньги-то положили на стол и ушли... Я даже поблагодарить вас как
следует не успела...
Приют, основанный князем Монго-Столыпиным для призрения малюток, оставшихся без
родительского попечения, был назван «Приютом Святой Анны» — по имени Аннушки,
маленькой дочки князя Романа. Князю было это приятно — как все, связанное с его
обожаемой девочкой...
Но он строго судил себя с некоторых пор и боялся впасть в грех тщеславия и
самовосхваления.
— Право, не стоит говорить об этом...
— Зато теперь вот извольте взглянуть: мы на ваши пожертвования и одеяльца новые
закупили, и посуду на кухню и запасы крупы пополнили... извольте убедиться... вот:
«крупы пшеничной — 12 мешков, поставлено купцом Погудиным...»
— Разве я требую отчета?.. Я верю вам, голубушка... — Монго-Столыпин старался
говорить как можно мягче.
Ранее князь Роман бывал гневлив, высокомерен и нетерпелив. Но с некоторых пор он
старался победить себя. «Гнев — это умоисступление гордых».
Начальница приюта оторвалась от учетной книги и разоткровенничалась.
— Спасибо, коли так... Я ведь, Роман Евгеньевич, только затем, чтобы вы не сомневались...
А то ведь бывает чего только не услышишь... дескать, и воруют у нас, и от пожертвований
себе присваивают... от сирот отрывают... Да видано ли, чтобы грех такой на душу брать!
Они ведь, бедняжки, от рождения Богом обижены. Родными матерями брошены...
Монго-Столыпин обрадовался возможности переменить разговор.
— Да неужто эти матери не навещают своих малышей?
— Что вы! Если и приходят, только чтобы самим подкормиться. Так хоть изредка да
заходят своих маленьких навестить. У нас и батюшка с ними беседует, и молитвы в часовне
читает. В надежде, что кто-нибудь образумится... Да где там!
В этот момент в дверь постучались и, не дождавшись разрешения, в комнату вошла
молодая красивая женщина, чей род занятий, увы, не оставлял никаких сомнений.
Монго-Столыпин встал ей навстречу и двинулся в сторону выхода. Но красавица
неправильно истолковала его движение и оценивающе окинула его наглым взглядом.
— Чего тебе, Мария? Дочку пришла проведать? — Голос начальницы теперь звучал
по-другому: высокомерно и грубо.
— Проведала, Серафима Дмитриевна... Жива, здорова, и слава богу...
— Это, Мария, благодетель наш, Роман Евгеньевич, — со значением указала начальница на
князя. — Помогает нам, так что кланяйся ему, благодари.
— Благода-арствуйте, барин, — поклонилась ему Мария с насмешкой в глазах. — Да
только уж не обижайтесь... ваша помощь, что мертвому припарки.
— Простите ее, Роман Евгеньевич... Она сама не знает, что говорит, дура, — начальница
сделала страшные глаза, но Мария не испугалась. — Когда надумаешь дочку свою домой
забрать?
— Опять вы за старое... Куда ж мне ее забирать? Здесь за ней и пригляд, и в тепле...
Монго-Столыпин решил проявить участие. Ему понравилось, смело вела себя эта
зависимая от начальницы женщина.
— А где же ты живешь, на улице, что ли?
— Нешто хотите взглянуть? Так извольте-с... — Мария снова окинула князя
недвусмысленным взглядом. — Салфет вашей милости…
— Мария, как тебе не совестно... Роман Евгеньевич занят, ми беседуем, выйди
немедленно...
Но князь был готов пойти куда угодно, лишь бы не задерживаться более в этом помещении.
Он с готовностью бросился открывать дверь перед Марией.
— Если можно чем-то помочь... Я готов.
Он пропустил польщенную Марию вперед, откланялся недовольной начальнице и вышел.
Мария жила в небольшой каморке, в меблированных комнатах в доходном доме
Севастьянова, внизу находился трактир, из которого круглосуточно доносилась брань
трактирщика и пьяные голоса посетителей. Там же, как понял князь Роман, женщина
знакомилась с кавалерами...
Монго-Столыпин увидел в комнате убогую мебель, неприбранную постель и пустые
бутылки вдоль стены.
— Да, признаться, ребенку здесь не место, — сказал он. — Прости, что спрашиваю, но ты
ведь не всегда так жила?
Маруся по-хозяйски предложила князю сесть на единственный в комнате табурет без одной
ножки.
— Да уж не о такой жизни мечтала. А как получилось — обыкновенно. Понравился мне
человек, я ему поверила. Ребеночка с ним прижила, а он обманул, как водится. Бросил, — в
ее голосе звучали нужные для такого случая нотки, рассчитанные вызвать жалость и
сочувствие.
— И что же он, знает о ребенке и совсем не помогает?
Что вы, барин! Не знает он о ребенке, а то убил бы меня! Потому как никаких детей от меня
никогда не желал. И куда мне оставалось идти? Вот я дочь и отдала в приют, а сама на
улицу пошла. Я бы, может, и мечтала по-другому, да где нам.
На этот раз в ее голосе прозвучали нотки искреннего отчаянии, и Монго-Столыпину вдруг
захотелось помочь этой заблудшей душе.
— Нет, Мария, никогда не поздно все исправить... Если очень желаешь, то все возможно.
Главное, не отчаиваться и веровать.
— В Бога, что ль? В Бога-то я верую... Да только Господь что-то отвернулся от меня...
— Нет, Мария, это не Господь, а человек от Бога отворачивается. Вот возьмем, к примеру,
меня... — Князь Роман сам удивился, как легко он заговорил с этой потерянной женщиной о
самом сокровенном, о чем не рассказал даже обожаемой жене. — Я ведь недавно еще хуже,
чем ты, жил. Был совершенно в отчаянном положении.
Мария недоверчиво взглянула не князя.
— Это вы-то? Что-то не верится. Поди, клад нашли, что так разбогатели?
— Да, Мария, именно клад. Это ты верно заметила. Кладом для меня мой ребенок оказался.
Я ведь, Мария, в Бога не верил! Верил в Вольтера, в царство всеобщей справедливости, в
силу человеческого разума. Ан нет, своих сил-то у человека очень мало. А вот когда я свою
дочь впервые на руки взял... Я ж уже отчаялся ее найти! И когда я взял впервые ее на руки...
Что-то снизошло на меня, какое-то иное понимание, сознание того, как я неправильно жил...
Я не стал больше умствовать, а просто попросил, чтобы Бог мне помог. Вернул мне мою
семью — жену и дочь...
— Так от тебя жена, что ли, уходила?
— Да, Маруся. Я был пред ней и пред Богом очень виноват. Но я попросил у Бога прощения,
и она вернулась. Понимаешь, свершилось чудо!
Князь Роман замолчал, взволнованный своей откровенностью. Оказывается, прошлое жило
в его душе. Он, умный, богатый, могущественный, не только разлучил этих двух детей —
Оленьку и Петра, но и сломал их жизни... Ревность к жене... Насилие над нею... Ненависть к
ее первой любви — к Петру Черкасову... Удавшаяся дьявольская месть... И пусть прошлое
забыто и прощено, пусть Ольга нынче с ним, с законным венчанным мужем полностью
счастлива — князь Роман не должен, не имеет права забывать о цене, заплаченной за это
счастье...
Маруся, нахмурившись, рассматривала барина. На вид лет сорока. Одет небрежно, но сразу
глядит важным вельможей...
Темные глубокие глаза, густые темные волосы взбиты в модную прическу, ироничная
улыбка, — выразительное лицо, черты его неправильны, но любая женщина задержит на
нем свой взгляд...
— Вы, барин, богатый, мужчина собою видный... — заключила вдруг Маруся. — В любви,
сразу видно, горячий... вот жена и вернулась. Дура она была бы, коль не вернулась бы.
Какое уж тут чудо. — И вдруг понизила голос: — Я б сама с тобой пошла... Без всяких чудес
и молитв.
Монго-Столыпин смутился от такого неожиданного поворота, смутился под ее
оценивающим взглядом и посмотрел на них двоих со стороны. Он — богатый и холеный
барин, она — несчастная уличная девка, и он ее учит жизни. Ему стало стыдно. Он достал
бумажник и протянул Марусе сто рублей. Она отпрянула.
— Это вы зачем? Шутить изволите, барин? Это куда столько деньжищ-то? Видно, вы цену
мою не знаете.
— Бери. Другую квартиру наймешь. Дочку заберешь. А потом и работу подыщешь. Да
бери, глупая. Я ведь просто так тебе даю, мне от тебя ничего не нужно.
— Вам, видно, блажь, барин. Дело ваше. Но если хотите, то дайте мне, пожалуй, три рубля...
А больше мне не надо... Мне деньги впрок не идут. Ну, накуплю себе всяких платьев ненужных, месяц гулять по кабакам буду, запью. С такими деньгами и убить могут. Совсем
пропаду.
— Да я ведь тебе не гулять на них предлагаю. А как подъемные, - растерялся князь.
— Ох, что-то темнишь ты, барин. Ежели желаешь, чтобы я завсегда при тебе была, так бы и
сказал, я бы поняла. А то Бога зачем-то приплел...
Маруся поощрительно улыбалась. Князь Роман смотрел на нее и думал о том, как просто и
страшно устроен ее мир: она даже мысли не допускает, что мужчине может быть что-то
другое нужно от женщины, кроме того самого. Да разве он сам — до встречи с Ольгой, до
любви к ней — не так ли оценивал женщин, кто бы они ни были?
— Глупая, да разве я тебе в любовницы идти предлагаю?
— Да вы не смущайтесь. Ежели я вам по нраву пришлась, так я по против. Только лучше уж
вы сами завсегда ко мне заходите...
Маруся деловито достала чистую простыню и стала стелить ее поверх грязной постели.
Вы не думайте, я многим нравлюсь. У меня и господа были. И всегда довольны оставались...
Да вы не бойтесь. Я никакая не заразная. И кожа у меня всегда чистая... Не верите?
Она быстро обнажила грудь и как товар стала демонстрировать смущенному князю.
— Вот, извольте убедиться. Белая, будто сливки. Всем нравится.
Монго-Столыпин с трудом оторвал взгляд от Марусиного тела. Против воли его окатило
привычной жаркой волной, но князь Роман с удовлетворением отметил, что после
пережитых испытаний он может совладать со своими желаниями. С тех пор, как Ольга
вернулась к нему, князь Роман был самым верным и преданным мужем и не помышлял о
других женщинах.
— Прикройся, немедленно. Я не за этим сюда пришел, — сказал он строго, и Маруся
смутилась.
Тем временем к двери нумера по коридору бесшумно подошел Реджинальд Скотт.
Скромный секретарь при английском посланнике вел скрытую от многих глаз жизнь. Он
был своим и в блестящих дворцах, и в самых грязных и жутких петербургских закоулках...
Первоначально знакомства и петербургским «дном» требовала его секретная миссия, но
постепенно эта, полностью тайная для всех, часть жизни стала его потребностью... И в
здешние притоны его приводили вовсе не поручения английской дипломатии и даже не
долг перед орденом... Он по привычке прислушался, прежде чем войти, а услышав голоса,
приник к замочной скважине. Он увидел Марусю, прячущую наготу, и князя Романа,
сидящего к двери спиной.
— Я вовсе не собираюсь изменять жене... — говорил Монго-Столыпин. — Ведь ты, кажется,
знаешь толк в мужчинах... А стало быть, сразу различать должна — кто зачем приходит. Ты
мила и красива. Но не нужно мне этого от тебя — я женат.
Маруся не могла поверить в происходящее: мужчина пришел в ее комнату, дал ей много
денег и отказывается от ее услуг. «Не болен ли он?» — спрашивала она себя. Но князь
выглядел вполне здоровым мужчиной. Значит, это игра у него такая? — догадалась Маруся.
— Не верю я, что мужчине от женщины этого не надо. Просто один — сразу скажет, а
другой все вокруг да около ходить будет, называть все другими именами...
— Ладно, Маруся. Оставлю тебя при твоем мнении. А деньги возьми. Хоть ты и
утверждаешь, что деньги тебе давать нельзя, думаю, ты на себя наговариваешь... Тебе надо
думать о девочке, надо о ней заботиться...
— Кто вас разберет! — пожала Маруся плечами. — Может, вы и не такой, как все... А ради
дочки возьму, пожалуй, деньги... Kто знает — может, и смогу жизнь изменить с вашей
помощью...
— Дай бог, Маруся.
Монго-Столыпин пожал Марусин локоток и вышел из комнаты.
Женщина, загрустив, села на кровать и вздохнула:
— Марусей ведь меня только отец называл.
Она услышала скрип двери и обрадовалась: видно, барин передумал и вернулся. Но,
оглянувшись, увидела стоящего перед ней Реджинальда Скотта. Он насмешливо и
бесцеремонно осматривал ее. Маруся ахнула и вскочила с кровати.
— Ты?! Господи!
Радость вместе с испугом и волнением охватили ее. Перед нею стоял человек, один взгляд
которого заставлял ее позабыть обо всем и которому она готова была подчиняться без
оглядки. С ним она теряла себя, превратившись в покорную забаву, в мягкую глину — он
мог делать с ней все, что угодно. Он то появлялся, то исчезал из ее жизни. Она боялась его и
ждала. Она надеялась, что рано или поздно он заберет ее с собой в ту жизнь, где пропадал
так надолго.
— Соскучилась? У меня полчаса на тебя. Раздевайся.
Он всегда начинал сразу с дела. Ее возбуждало такое отношение. Но не сегодня. После
разговора с Монго-Столыпиным, его доброты и щедрости она не смогла так быстро
переключиться на нужный любовнику лад. Она бросилась перестилать постель. Но вдруг
растерянно остановилась и умоляюще посмотрела на Реджинальда.
— Хорошо. Останься на месте. Сегодня мы будем играть пьяного матроса и в скромную
дочь лавочника. Сумеешь?
Неожиданно для себя Маруся произнесла невозможное:.
— Но... я не хочу больше играть...
Любовник словно не слышал ее.
— Я сейчас выйду и войду как будто пьяный. А ты будешь будто спешить по темной улице
домой. Я схвачу тебя, а ты будешь яростно сопротивляться и кричать. А потом я тебя
ударю...
Маруся сама чувствовала, что делает не то, но ее словно прорвало.
— Ты ведь даже не спросишь... как я тут живу, когда тебя нет… Исчезнешь, появишься...
Опять исчезнешь... Я ведь живая… Я тоскую по тебе...
Реджинальд посмотрел на часы:
— Я уже потерял десять минут, еще минута — и я потеряю терпение.
И тут Маруся призналась в том, в чем никогда не собиралась признаваться:
— Я больше не хочу играть! Ты не знаешь... Постой. Я важное хочу сказать. У меня... дочка
от тебя.
Реджинальд посмотрел на Марию внимательнее, чем обычно.
— Два года уж как... В приюте... — всхлипывала она.
— Что за чепуха? У меня не может быть дочки от тебя. С чего ты решила, шлюха?
— Женщины это всегда знают. Да и похожа, как две капли воды... Вот уж не спутаешь...
— И почему ты только теперь говоришь мне об этом?
— Потому что... ты столько раз оставлял меня... То месяц тебя нету, то полгода... Потому
что я боюсь тебя... Потому что не нужна я тебе... А уж тем более с ребенком... Потому что
ты будешь думать, что я... чтобы привязать... А я просто... видеть тебя и все... Я бы не
сказала — думала: сама справлюсь. Но очень трудно... Не прокормить мне ее одной... А я
бы забрать ее хотела... вырастить...
Реджинальд Скотт отмахнулся от нее, как от мухи.
— Я не верю ни одному твоему слову. Повторяю еще раз, у меня не может быть дочки от
такой, как ты. Хватит отвлекать меня глупыми разговорами.
Реджинальд грубо схватил Марусю и разорвал сорочку на ее груди, не заботясь о том, что
одежды у его любовницы не так уж много. Маруся безвольно обмякла в его жестоких
объятиях и снова забыла обо всем: о дочке в приюте, о разговоре с князем Романом, о Боге.
Сейчас ей было сладко и больно, но она хотела, чтобы это никогда не кончалось.
Любовник снова исчез, Маруся запила на несколько дней, как водится. Тосковала, горевала,
а потом приняла, как ей показалось, верное решение.
В один из дней князь Монго-Столыпин с изумлением обнаружил в своем кабинете
подвыпившую и веселую Марусю. Она бесцеремонно оглядывала кабинет, ходила и
трогала разные предметы. Князь ждал, когда она объяснит ему цель своего визита.
— Богато живете, — заключила Маруся.
— Не жалуюсь, — терпеливо ответил Монго-Столыпин. — Что тебя привело ко мне?
Что-то случилось?
— Я поблагодарить пришла и...
Достала из-за пазухи смятые деньги, еще раз ослепив князя белизной своей груди и плечей,
к которой на этот раз прибавились синие и красные следы побоев.
— Деньги ваши вернуть. Там маленько не хватает, ну да вы барин щедрый.
— Я же говорил тебе, глупая: у меня тоже дочка, и зовут ее так же, как твою — Анной... У
тебя Неточка, у меня Аннушка... Я не для тебя давал, а для девочки. Кто бил тебя?
Маруся усмехнулась, с блудливой улыбкой провела рукой по красному рубцу на плече.
— Он самый... Любимый... Отец дочки моей... Нашелся...
Монго-Столыпин поморщился.
— Видимо, встреча была горячей...
— А вы не смейтесь, барин, — каждому своя любовь. Я ему все сказала... Ну, что родила,
что дитя в приюте Святой Анны... А он… — пьяно рассмеялась, — знать ничего не хочет.
Врешь, говорит, мерзавка!.. Он у меня такой... на обидные слова скорый...
Я готов тебе помочь, если что... Ты напиши записку, если будет нужда...
— Благодарю, барин. Но надеюсь, что мне теперь помощь не нужна. Мой милый теперь у
меня под каблуком, я управу на него знаю... А пришла я деньги вернуть да поклониться. Вы,
барин, за все последнее время один меня пожалели... Вы все говорили — новая жизнь... Вот
Маруська сейчас новую жизнь начинает — мало никому не покажется!
— Маруся, я не беру обратно того, что уже отдал, — сказал князь.
— Нет, барин, Маруська хоть и пропащая, а только гордость у нее, как и у другой божьей
твари... Так что не обессудьте.
— Успокойся... Я не хотел тебя обидеть. Оставь деньги себе, прошу тебя.
Но Маруся отрицательно покачала головой. Понимая, что князь не возьмет денег, она
положила их на книжную полку. Хотела было сразу уйти, но потом неожиданно подошла к
князю, мягко провела рукой по щеке на прощание.
Князь Монго-Столыпин растерянно смотрел ей вслед, затем, успышав шорох, оглянулся и в
проеме другой двери увидел удивленное лицо жены.
— Прости, я видела... — только и сказала Ольга.
Монго-Столыпин отчего-то испытал неловкость. Со стороны этот визит можно было
истолковать как угодно.
— Ребенок этой женщины содержится в приюте Святой Анны... — начал он.
— Ах, да, тебе оттуда пришло благодарственное письмо с посыльным. Я положила на стол
в кабинете... — голос Ольги был фальшиво вежливым.
— Спасибо... Так вот... Я помогаю этому приюту... В частности, этой женщине. Она очень
несчастна, поверь...
Монго-Столыпин злился на себя за то, что оправдывался перед женой. Ольга это
почувствовала.
— Прости, я не должна заставлять тебя оправдываться...
— Напротив, я должен был сам, не дожидаясь вопросов, объяснить тебе все.
Но в глазах Ольги все равно застыл вопрос. Князь понял, что до конца она ему не поверила.
Маруся наконец выследила своего любовника, узнала, что он числится при английском
посольстве. И принялась действовать. Ежели пригрозить ему разоблачением, милый
дружок станет покладистым, и, даст Бог, — заживут они на славу...
Преисполненная надежды, Маруся настойчиво стучала в дверь его нумера в трактире, где,
как она определенно узнала, он порой встречается с разными людьми. Ответа не было... То-
гда она толкнула дверь, которая оказалась незапертой, и вошла. И тут. она испугалась. Она
робко ступила на запретную территорию и прикрыла за собой дверь.
— Эй! — негромко позвала она. Ответом ей было молчание. Маруся несмело пошла
дальше.
«Ну... Бояться мне тут нечего. Если это его комната — так я тут не чужая...» — думала
Маруся, а у самой сердце сжималось от страха и дурного предчувствия.
Внезапно она услышала за спиной чье-то дыханье. Резко оглянулась и никого не увидела.
— Где ты? Это же я, твоя Маруся — громко закричала она. Но услышала лишь скрип
половиц где-то рядом. — Матушка... Господи, помоги, — прошептала она в ужасе...
Ей стало по-настоящему страшно. Она бросилась обратно к двери, но в этот миг руки в
белых манжетах вынырнули из темноты, схватили Марусю за горло и начали душить. Она
стала яростно сопротивляться. Молодая и сильная, она почти выбилась из рук злодея, но
тот, недолго раздумывая, достал нож и вонзил ей прямо в спину.
Маруся с остановившимся удивленным взглядом осела на пол. Последней ее мыслью была
мысль о дочери. Она свалилась замертво на дорогой ковер прямо под ноги хладнокровному
убийце.
У ног маркиза Д'Арни лежал труп Маруси. Под ним — красный от крови ковер. С
несвойственной ему жалостью маркиз смотрел на красивое, молодое тело.
В кресле сидел Реджинальд Скотт и расправлял манжеты на руках. Недовольно
поморщился, заметив маленькое пятнышко крови на манжете.
— Это надо убрать и как можно быстрее, — сказал он брезгливо. — Ковер придется
выбросить — весь в крови. Впрочем, не мне вас учить, маркиз.
— Я... не мусорщик и не чистильщик ковров, — ответил Д'Арни медленно и с
расстановкой.
— Д'Арни, вы в своем уме? — искренне удивился Реджинальд.
— Я готов служить делу. А не вашим опасным безумствам.
Человек в манжетах рассердился.
— Она могла выдать меня! Она следила за мной, и кто знает, что успела узнать! И вы мне
будете говорить о неоправданной жестокости? Вы, который накалывает людей на шпагу,
как мух! Я вас не узнаю. Последнее время вы сильно изменились. Что на вас так повлияло?
Впрочем, сейчас не время для откровений! Делайте, что вам говорят, или для вас это плохо
кончится.
Д'Арни, мгновение поколебавшись, склонился над телом. Но Реджинальд Скотт вдруг
оживился и приподнялся с кресла.
— Постойте... Я знаю, что нам нужно сделать с этой девкой! Говорите — неоправданное
убийство? Напротив, мой дорогой! Эта смерть поможет избавиться от тех, кто нам мешает!
От удовольствия он потер свои холеные руки. А Д'Арни непонимающе смотрел на своего
хозяина, еще не догадываясь, что тот задумал.
В «Красном Кабачке» было шумно. Или это в голове шумело у Ивана Демьянова? Он пил
уже несколько дней, страшась перепойной горячки, но остановиться не хватало решимости.
— Я человек, упавший на дно жизни, — говорил Демьянов самому себе, рассматривая
мутную казенную водку в граненом стакане... (Граненые стаканы были новшеством в
Петербурге, и Луиза, хозяйка заведения, немало гордилась тем, что первая в столице
выписала модную посуду из самого Висбадена.) — Пришел в сию кровавую юдоль для
одного страдания, и нет мне отдыха. Смотрите — другие человеки кругом меня выпивают и
закусывают, беспечные и счастливые. А я не могу спокойно распить этот штоф, хотя душа
моя горит. Вижу я против воли, как вон в том углу девка вытащила из кармана у офицера
платок... Слышу, как эти двое на дальней лавке сговариваются о подложной купчей записи...
а этот мастеровой, что чинно пьет чай из самовара, — замышляет убийство своей супруги,
чтоб жениться на полюбовнице... Мир для меня — открытая книга, и я читаю ее с
отвращением, и нет мне ни роздыху, ни покою!
— Что, голубчик, все пьешь? — Петр подсел за стол к Демьянову.
— Здравствуйте, барин! — Демьянов поднял глаза.
— Удивился, что видишь меня? Слышал ведь, будто я умер?
— Были бы деньги, будут и слухи, — сказал туманно Демьянов. — Слухи нынче не
дороги...
Бывший филер слишком мало выпил сегодня, оттого читал всю судьбу Петра Иваныча в
небрежно повязанном галстуке, складке между бровей, суровом взгляде... Никак один
живет... нет рядом женской любящей души... Ох-ох, Петр Иваныч... Виноват пред тобой
Иван Демьянов, окаянный человек...
Приревновал богатый и знатный барин князь Роман Евгеньевич Монго-Столыпин жену
свою Ольгу к ее другу детства, вот этому самому Петру Черкасову. И неудивительно вроде
бы, что приревновал. С младенчества вместе. Лопухино и Черкасово совсем рядом.
Пожениться хотели, да Евдокия Дмитриевна, маменька Петра Ивановича, не позволила
жениться совсем молоденькому сынку, да еще на бесприданнице, она и сосватала Оленьку
за Романа Евгеньича; потом история какая-то с медальоном была — Ольга Николаевна его
у подруги своей Вари Ланской взяла, а в медальоне — портрет Петра Черкасова. Да и
помимо этого причины были. Были... да вот то-то и оно, что не было! Как потом оказалось,
верна Ольга Николаевна мужу была, несмотря на все улики, и чиста, аки агнец.
Нанял Роман Евгеньевич Демьянова проследить за Петром. А Демьянов... эх! Не проверил
все досконально. Петр Иванович-то с Ксенией фон Зак встречался, на которой и женился
потом, и о ребеночке они речь вели, о том, что в тягости женщина эта. Чтоб ему, Демьянову,
проследить, куда дама пойдет после свидании, ан нет! Решил, что эта дама — Ольга
Николаевна и есть. Так мужу ее и пересказал все. Да еще улику принес — платок с вензелем.
Бог уж знает, как он у Петра Ивановича оказался, а только князь Роман сразу признал, что
платок жены. С этого-то и начались ссоры да несчастья в семье князя, а закончилось все тем,
что Ольга Николаевна бежать вынуждена была от мужа. А Петра Ивановича ославили
шулером, только вмешательство Государя и спасло его от самоубийства.
— Вы, блистательный барин, просто так решили навестить бедного анахорета, али дело у
вас ко мне какое?
— Угадал. Дело имеется, и весьма важное. — Петр был серьезен.
— Если выследить кого, то сразу говорю — увольте. Я такими делами более не занимаюсь!
— Вот как? И чем же ты теперь занимаешься? — слишком уж участливо спросил Петр.
— Я все больше теперь по хозяйственной части, — мрачно объяснил Демьянов, — вот у
здешней хозяйки лошадь увели, так я вора-то и нашел. У попадьи местной часики украли
— так я быстро смекнул кто. И вернул часики-то. Вернул...
— Мелковато для тебя, — покачал головой Черкасов, — с твоими-то талантами...
— Что ж, что мелко? Заработок верный. И на зелено вино хватает. Зато совесть моя чиста,
не мараю себя ничем. И спать могу спокойно.
— Быстро же ты утешился... а я думал, что ты вовек не сможешь себе простить того, что
сделал со мной, — Петр перешел на шепот, потом почти выкрикнул, — быстро же ты про
все позабыл!
Да не забыл я ничего, барин, Петр Иваныч! — со слезами воскликнул бывший филер. —
Сколько раз уж каялся, прощения у Бога просил. Поверите ли, до сих пор демоны душу
терзают. Вот и заливаю тоску свою... — он опрокинул чарку, — скоро до желтого дома
дозаливаюсь.
— Ведь это по твоей вине Монго-Столыпин начал подозревать Ольгу в неверности, —
Петр смотрел прямо в глаза Демьянову, — это из-за твоей ошибки он выставил меня
мошенником перед всем светом. По твоей милости на мою голову свалилось столько
несчастий... Ты пей, Демьянов, пей... Не буду тебе мешать... А я только хотел предложить
тебе очень важное и ответственное дело.
— Что за дело? — Демьянов с сожалением поглядел ни штоф, но не стал наливать себе
новую чарку.
— Оно секретного характера, — Петр опять понизил голос, — и сказать о нем я могу только
человеку, который умеет хранить тайны. Ты ведь знаешь, что я состою на службе Его Величества. Так вот, мне приказано организовать Тайную службу, которая будет ведать
вопросами безопасности.
— Тайный сыск?! — филер в ужасе поднял глаза.
— И сыск, и дознание. В интересах безопасности государства и Его Императорского
Величества. Но только нет у меня для этого нужных людей.
— Это как раньше Тайная экспедиция была? Когда всякого ни за что ни про что посредь
бела дня могли схватить и в кутузку уволочь? Не дело это! — Демьянов налил себе чарку и
тут же выпил.
— Все теперь будет не так, — Петр был очень убедителен, — мы станем действовать
по-иному. И, разумеется, наша цель — это интересы страны. Сейчас только от нас зависит,
начнется война с Персией или нет.
— Так вроде, барин, для этого дипломатия есть, а при чем тут дознание и сыск?
— Когда дипломаты не справляются, в ход идут другие методы! — Петр стукнул кулаком
по столу. — Нужно распознать тайных злодеев, схватить виновных, навести порядок...
— Не верю я в это, барин, — твердо сказал филер, — этого порядка мы при покойном
императоре Павле, спаси, Господи, его душу, так навидались, что уж сыты этим порядком.
— Как знаешь, — Петр пожал плечами, — а я-то поначалу подумал, что раскаялся ты и
вправду у тебя совесть заговорила. Но теперь вижу, что ты все юродствуешь. Ладно, пои
своих демонов. До горячки только не запейся. А я кого-нибудь другого найду.
— Да кого ж вы на этакое дело найдете?
— Поищу да найду, — Черкасов поднялся из-за стола, — а у тебя сейчас была прекрасная
возможность искупить свою вину передо мной. Помочь мне исправить государево
поручение. Ну что ж... Вижу, напрасно я на твою совесть понадеялся, — он направился к
выходу.
— Согласен я, Петр Иванович, — с отчаянием крикнул Демьянов ему в спину.
Петр вернулся и с довольной улыбкой кинул на стол сломанный листок бумаги. Филер
удивленно взглянул на Черкасова, развернул листок и прочел вслух: «Поезжайте в
доходный дом Севастьянова. Разыщите девицу Прокофьеву. Думаю, это дело вас весьма
заинтересует». — Петр Иванович, что это?
— Неизвестный принес мне на контору. Это наше с тобой первое дело. Поторапливайся.
Князь Монго-Столыпин поднялся по скрипящим половицам и постучал в дверь Маруси, но
не услышал ответа. «Сама позвала, и дома нет», — с легким раздражением подумал князь.
У него была назначена встреча с одним чиновником, а тут письмо от Маруси с просьбой
срочно зайти. Князь уже жалел, что втянулся и эти отношения, да и Ольга по-прежнему
смотрела на него с подозрением, но делать было нечего — сейчас князь никому не мог|
отказать в помощи.
Итак, на стук ему никто не ответил, и тогда князь толкнул дверь, которая оказалась не
заперта.
Нa полу среди комнаты на спине неподвижно лежала Маpyся.
— О боже, — выдохнул князь и бросился к Марусе. — Маруся, очнись... Что с тобой?
Наклонился над ней, обхватил, хотел поднять, но ощутил на руках что-то липкое. Он
поднял руки и с ужасом увидел на них запекшуюся кровь. После секундного оцепенения
судорожно вытащил платок из кармана, чтобы вытереться, и не заметил, как какая-то белая
бумажка выскользнула из его кармана и упала |рядом с трупом. Он бросился звать
будочника в надежде, что убийца не мог уйти далеко.
Филер склонился над убитым телом, потрогал веко. Деловито заметил Петру:
— Совсем недавно она отошла-то. И часа не прошло.
Петр обратился к дрожащему дворнику.
— Ты сам ее обнаружил?
— Нет, Ваше благородие... Я только взялся снег чистить, а из дома барин позвал. С виду
важный такой. Как пришел, труп увидел и бросился на помощь звать.
— Опиши его. Как он выглядел?
— Высокий, плотный, с бакенбардами...
— Молодой был тот барин? Может, приметы какие? — допытывался Демьянов.
— Видный из себя барин. Лет сорока.
— Да что ты, бестолочь, не понимаешь, что таких половина Петербурга? Приметы у него
были какие-нибудь особые? — потерял терпение филер.
Дворник испуганно затряс головой.
— Особенный, да! Только не помню, что в нем такого... Попросил будочника вызвать. Я и
пошел за будочником.
— Да ты убийцу упустил, дурья башка! — в сердцах сказал филер.
Дворник позволил себе усомниться.
— Может, убийца-то и не этот барин был. Уж очень он горевал по Марусе-то...
Петр махнул на него рукой. Дворник с облегчением откланялся и вышел из комнаты.
— Петр Иванович, да что тут... Дело ясное... Девица-то известно какого занятия была.
Полюбовник какой ее и прибил, — уверенно сказал филер.
— Подожди-ка...
Петр вдруг заметил белую бумажку на полу, испачканном кровью. С интересом поднял ее.
Прочитал. Присвистнул.
— Что там?
— Кажется, тут замешан наш старый знакомый. Погляди-ка!
С торжеством протянул филеру записку. Филер несколько раз перечитал записку, не веря
своим глазам.
— «Барину Монге-Столыпину»? Что это?! Да что вы, помилуйте, не мог он! — догадался
Демьянов, к чему клонит Черкасов.
— Да, но он тут был. Записка-то ему. Все сходится. Высокий, плотный, в летах, с
бакенбардами.
— Да не мог Роман Евгеньич! Он не способен на такое! — горячился филер и чем больше
горячился, тем больше понимал, что невиновность Столыпина доказать будет невозможно.
— Не способен? Однако ж что он здесь делал у гулящей девки? И почему сбежал?
Петр был вне себя от своей находки. Так вот он каков — его соперник! Мало того, что
изменяет Ольге с продажной тварью, так еще и руки испачкал по локти в крови! Ну, уж на
этот раз Черкасов выведет его на чистую воду. Сама судьба привела его на это место
преступления.
Князь Роман задумчиво сидел за столом и не замечал, что жена его Ольга пристально
следит за каждым его движением. То ложечка выпадала из рук князя, то вместо сливок он
положил себе варенья в кофе и пил, не замечая разницы. У князя же перед глазами стояла
убитая Маруся. Ему было жалко девушку и страшно, и он предчувствовал, что эта история
будет иметь продолжение.
— Роман, — рука Ольги легла на его руку. Ее ласковый взгляд подсказал Роману, что он
должен сейчас сделать. Он должен рассказать ей обо всем. И вместе им будет легче делить
эту тайну. Вместе они решат...
— Говори. — Голос Ольги дрогнул, но она решила быть мужественной. Она тоже думала
про эту гулящую девку, которая бесцеремонно пришла в их дом. Она думала, что муж
поддался слабости, согрешил. И она заранее решила, как это ни тяжело, простить его, лишь
бы он сам признался.
— Да, я не все тебе сказал, — продолжал князь. — Видишь ли, вчера...
Но князю не суждено было облегчить душу. В эту же секунду дверь распахнулась и вошел
филер Демьянов.
Ну, слава богу! Дома! Застал! — громко обрадовался он.
— Демьянов! Опять ты невпопад, — огорчился Роман Евгеньевич.
Так что ж делать — видно, судьба! Судьба ж, она всегда невпопад, а я точно перст ее,
судьбы-то... — Демьянов, напротив, вовсе не огорчился. И без перехода добавил: — Плохо
дело, сударь вы мой. Бежать бы вам надо.
Ольга побледнела, вскрикнула. Монго-Столыпин взял ее за руку.
— Ты, верно, спятил, брат? Куда бежать? С чего?
А с того. С того, что на ваш счет подозрения имеются. Начнут дознание через окольных лиц.
Повальный обыск — не спрячешься...
— Что ты несешь? Какие подозрения? Какой обыск? Что проверять? Говори же!
— Например, знакомы ли вы с Марусей-то... Прокофьевой...
Монго-Столыпин побледнел и поднялся со стула. Тут же опустился обратно. «Вот оно,
продолжение, и Ольге не успел рассказать», — в отчаянии подумал он. Ольга в страхе
смотрела то на него, то на Демьянова.
— В конце концов, мне кто-нибудь объяснит, что случилось? — наконец спросила она.
— В самом деле, что происходит? — услышали они спокойный голос Петра Черкасова. Он
незамеченным стоял в дверях и холодно смотрел на присутствующих.
— Что вы здесь делаете, Демьянов?
Демьянов на какой-то момент потерял дар речи. А потом заговорил сладким голосом:
— А-а, Петр Иваныч, милостивец драгоценный наш... А я вас ждал-ждал, и будто черт
дернул — думаю, а может, вы в доме меня дожидаетесь...
— Замолчи, Демьянов. Мы с тобой позже поговорим, ты мне объяснишь, почему ты пошел
в этот дом.
— Хотите чаю, мсье Черкасов? — вдруг спохватилась Ольга. Она предчувствовала, что
появление Петра в ее доме — не к добру. — Как Евдокия Дмитриевна? Как маленький
Петенька? Я часто вспоминаю о нем, и...
— Я здесь по служебной необходимости, сударыня... — холодно ответил Петр, взбешенный
ее светским тоном. Ему был ненавистен и Оленькин дом, и вся обстановка, и весь уклад этого дома, где она жила со своим мужем... Тут вошла Акулина с Аннушкой на руках.
— Ой, барин, ваше сиятельство, прям, не знаю, что и делать. Не хочет Аннушка есть кашку
— и все тут. Привыкла к вашим-то рукам...
— Извините, — сказал князь и взял Аннушку на руки. Стал кормить. Девочка послушно
взяла рожок из рук отца, зачмокала.
— Какой вы заботливый отец, Роман Евгеньевич. И дома у вас идиллия, — не сдержался
Черкасов. Его просто выворачивало наизнанку от такого вопиющего лицемерия.
— А вам наша идиллия не по душе? — спокойно, с сочувствием спросил князь.
— Знаете, как бывает? Один неверный шаг — и конец всем этим рюшечкам да цветочкам...
И вы, Роман Евгеньич, этот шаг сделали...
Ольга в ужасе смотрела на Черкасова и не понимала, когда добрый, любящий Петя успел
превратиться в ее врага.
— Петя, что ж ты пугаешь нас... — спросила она с укором.
— Я выполняю свой долг.
Монго-Столыпин передал дочку Акулине и приказал ей взглядом уйти.
— Делайте же, говорите. Хватит угроз.
— Да вот не знаю, многое ли успел разболтать ваш заступник до моего прихода, — кивнул
Петр на филера.
— Да что вы! — замахал руками филер. — Я ж только приступил — и тут вы...
— Ну, продолжай с того самого места, с которого приступил, — разрешил Черкасов.
Филер поведал историю об убитой Марусе.
— Господи, но при чем тут тогда Роман Евгеньич? — воскликнула Ольга.
— Дворник показывает, что видел вашего Роман Евгеньича на месте убийства. И руки у
него были в крови... — мрачно сообщил Черкасов.
— Знамо дело, в крови. Видать, он, как обнаружил убиенную, сперва помочь ей пытался —
вот и запачкался... — смягчил информацию Демьянов.
— Роман... Это правда? — Ольге казалось, что ей снится кошмар. Она снова и снова
вспоминала эту женщину. Как она погладила по лицу ее мужа тогда в кабинете. Как он
смотрел на нее. Неужели это правда?!
Монго-Столыпин взял жену за руку.
— Оленька, не приди Демьянов, я непременно бы тебе сам рассказал.
— Видишь, Демьянов, все-таки зря пришел. Помешал супругам объясниться, — не
преминул съязвить Черкасов.
— Я ничего не понимаю, Петя! Тебе-то что за интерес в этом деле?
Петр ответил ей вызывающим и дерзким взглядом человека, уверенного в своей правоте.
— Как же-с, самый прямой. Петр Иваныч на государевой службе-с. Теперь ни одна живая
душа не смеет покидать Петербург без нашего дозволения, если мы того захотим-с. И бумага про то имеется... — ответил за Черкасова филер. Он разрывался между сочувствием к
князю Роману и ответственностью за полученный от Черкасова аванс.
Петр протянул бумагу князю.
— Извольте взглянуть, сударь. Вас это касается непосредственно...
— Это какое-то... недоразумение... — прошептала Ольга.
— Разумеется, Ольга Николаевна. Любое убийство — ужасное недоразумение... — холодно
сказал Черкасов.
Монго-Столыпин тем временем бегло прочитал бумагу, усмехнулся.
— Я так понимаю, Петр Иваныч, вы запрещаете мне покидать Петербург?
— Совершенно верно, Роман Евгеньич...
— Но я на государевой службе. Может статься, Государь изволит...
— Не волнуйтесь, Государя мы известим...
— Ах, вот как... Вас ждет блестящее будущее, Черкасов, с таким-то рвением к службе...
— Жаль, что о вашем будущем нельзя сказать того же. Я бы попросил вас пройти с нами
для объяснения...
Монго-Столыпин встал из-за стола, одернул сюртук, зачем-то поправил сбившуюся
скатерть.
— Извольте. Я готов...
Ольга порывисто вскочила и встала между Петром и Романом.
— Нет! Не пущу! Не пущу...
Князь мягко отстранил жену.
— Оленька, друг мой, не надо...
— Но почему ВЫ занимаетесь убийством этой несчастной, Петр Иванович? — не скрывая
враждебности спросила Ольга.
— Это не обычное преступление. В нем замешан правительственный чиновник, — сухо
ответил Петр.
— Скажи, Петя, ты это все... нарочно устроил? Чтобы отомстить Роману? — вдруг тихо
спросила Ольга.
— Успокойся, Оленька. Я ни в чем не виновен. Ты-то мне веришь? — обнял жену
Монго-Столыпин.
— Верю, милый, одному тебе верю. Но... мне страшно.
Она прижалась к нему всем телом. Петр с ужасом почувствовал приступ ревности и понял,
что он рад, просто счастлив возможности наказать своего соперника, доказать его вину.
— Ничего не бойся. Жди — я скоро буду дома... — шептал князь Роман жене, и она
отвечала ему понимающим, любящим взглядом. — Идемте, сударь!
Монго-Столыпин решительно пошел вперед. За ним Петр и Демьянов. Ольга уронила
голову на стол и разрыдалась. В сердце и в ушах князя еще долго раздавался ее плач. Он
страдал от того, что не может утешить жену.
А у Петра сердце разрывалось от того, что плакала Ольга не по нему.
Начало допроса не предвещало ничего хорошего... Петр был на удивление спокоен,
сдержан и корректен. «Уверен, что я у него на крючке», — понял князь Роман... Князь
старался не поддаться отчаянию. Он уже рассказал, как и при каких обстоятельствах нашел
Марию Прокофьеву мертвой. Рассказал о ее ужасном положении, об их знакомстве. Но все
это выглядело неубедительно и фальшиво. Он путался в деталях, и ему самому казалось,
что ответы его звучат неуверенно и лживо. Богатый барин, помогающий безвозмездно
уличной девке, — такому бы и сам Роман Евгеньевич не поверил. Историю про свое
обещание начать новую жизнь, если жена к нему вернется, про горячую молитву с
Аннушкой, взятой впервые на руки, он никому не рассказывал. И про добро, творимое во
исполнение этого обета, он никому не говорил. И не только потому, что «благотвори тайно».
Князь Роман привык трезво судить себя и знал •— молчит о своей благотворительности,
чтоб не выглядеть смешным. И он лучше пойдет невинным на каторгу, чем расскажет об
этом Петру Черкасову.
— Что вы делали позавчера в два часа пополудни в квартире и ничейной мещанки
Прокофьевой?
— Я зашел к Марусе... К Марье Прокофьевой по ее просьбе.
— И часто она просила вас о помощи?
— Мы иногда разговаривали о ее бедственном положении... И, как мог, старался облегчить
его.
— Так что вы показываете, что вы часто встречались?
— Нет. То есть да. Я приходил в приют... — князь с ненавистью смотрел на макушку
Черкасова, прилежно записывающего ответы. Черкасов внезапно резко поднял голову, и
они встретились взглядами.
— Она благодарила вас за пожертвования?
— Да. Всегда.
— И каким же образом? Я вынужден спросить, Ваше Сиятельство... Меж вами и
означенной убитой девицей Прокофьевой была прелюбодейная связь?
Монго-Столыпин ждал этого вопроса, но все равно вспыхнул.
— Как вы смеете?!
— Отвечайте, пожалуйста, сударь. Мы с вами не для удовольствия здесь беседуем.
— Нет. Она была лишь одной из несчастных, чей ребенок оказался в приюте. Я... не знал ее
близко!
— Как же так получилось, что вы, не зная Марью Прокофьеву близко, получили от нее
послание, в котором она попросила вас приехать к ней, как единственного близкого
человека?
Петр вынул из папки записку и показал ее князю. Князь тотчас узнал записку, которую он
получил от Маруси в день убийства. Лицо его вытянулось — Черкасов не блефовал — у
него была веская улика против него.
— Для меня, признаться, неожиданность, что Маруся умела писать... — пробормотал он.
— Мы не нашли образец ее почерка, но нам достоверно известно, что Прокофьева
несколько лет училась в церковно-приходской школе. Так что у нас нет сомнений
относительно авторства записки. О чем хотела говорить с вами Прокофьева?
— Я не знаю. Может быть, она, наконец, решила встать на праведный путь. Может, она
хотела взять ребенка из приюта... Я не знаю. — Князь чувствовал, что силы и желание
доказывать свою невиновность покидали его.
— А вас, надо думать, позвала, чтобы вы ее исповедовали? Как странно получается: после
вашего визита находят ее мертвое тело. И кроме вас, поблизости никого не было.
— Может быть, вы просто никого другого и не искали?
— Если вы думаете, что мои действия продиктованы личным отношением к вам, вы
ошибаетесь. Увы, против вас слишком много неблагоприятных свидетельств. Если вы
говорите, что Прокофьева была уже мертвой, когда вы пришли, что же вы сбежали, как
преступник, не дождавшись полиции?
Князь не нашелся, что ответить.
Черкасов с брезгливым сочувствием смотрел на Монго-Столыпина.
— Роман Евгеньич. Мне вряд ли удастся доказать вашу невиновность. Хотя мне и жаль.
Жаль вашу жену, которая вам так верила. А главное, мне не по себе от того, как расстроится
Государь, узнав правду о вас. Вы понимаете, насколько серьезно ваше положение?
Д'Арни почувствовал, что в его комнате кто-то есть. Он сделал шаг вперед, потянулся за
пистолетом и, резко развернувшись, попал прямо в объятия Зоси.
— Наконец-то я дождалась тебя, — Зося коснулась губами шеи маркиза, — надеюсь, ты не
очень устал. Тебе потребуется много сил, чтобы... развлечь гостью.
— Я знаю законы гостеприимства, — в тон ей ответил Д'Арни и обнял женщину, — скучать
тебе не придется. Обещаю.
Зося, томно вздохнув, вынула гребенки из прически — золотые волосы рассыпались по
плечам. Д'Арни, провел рукой по волосам, резко накрутил их на руку и запрокинул голову
женщины назад. Зося вскрикнула от боли.
— Прекрасная идея — затащить меня в постель, чтобы покрепче привязать к себе. Великий
Магистр тонкий знаток психологии, — насмешливо произнес маркиз, — но он
недооценивает многообразие мира... Влажные взгляды, белокурые локоны... Это все
хорошо одурманивает какого-нибудь Адама Чарторыйского. Но не меня.
— Не смей говорить об Адаме! — прошипела Зося, стараясь вырваться.
— Тш-ш, ты же не хочешь, чтобы тебе было больно... Скажи, ведь это Великий Магистр
попросил тебя... учредить надо мной опеку? Как мне не хватает Учителя... Он, если бы
решил избавиться от меня, придумал бы что-нибудь поинтереснее, — вздохнул Д'Арни.
— Пусти.
— Какая преданность общему делу, — Д'Арни нагнулся к уху Зоси, — раньше я, как и ты
сейчас, мог думать только о деле. Но теперь... теперь все изменилось... теперь я буду делать
только то, что считаю нужным... Ты поняла меня?
— Ты изменился.
— Да, дорогая, — маркиз провел стволом пистолета по щеке и шее Зоси, — я изменился. И
хотя я по-прежнему в деле и служу Великому Магистру, я делаю это лишь потому, что хочу
этого сам... И по-другому уже не будет. Думаю, с делами покончено, Д'Арни отпустил Зосю,
— теперь я готов развлекать тебя, дорогая, если ты, конечно, не передумала.
Д'Арни решительно обнял ее, не обращая внимания на яростный взгляд, которым одарила
его женщина... Он мог подчинять тело своей воле, быть идеальным механизмом для любви
или для убийства... Главное — не думать о себе. Не хотеть счастья... Не надеяться на новую
любовь... Зося застонала. «Ее тело — тоже отлаженный механизм...» Через некоторое время
маркиз, лежа в постели, лениво наблюдал, как Зося расчесывает волосы у зеркала. Голый
маркиз Д'Арни представлял собой внушительное зрелище — ни капли лишнего жира,
гибкие, сильные, опасные мышцы... Шрамы на спине и на груди и каждый из этих шрамов
был смертельной раной в свое время... Смертельной — для другого человека, но не для
маркиза Д'Арни... Звездочка на груди, оставленная клинком, была памятью о заговоре
против императора Павла, о первом жестоком поединке с Петром Черкасовым... Зигзаг на
спине был памятью об убийстве кардинала в Ватикане. Рытвина под ключицей, от выстрела
в упор — память о гибели австрийского принца... Так что спина и грудь Д'Арни были
одновременно и географической картой, и историей нескольких лет его ордена, историей
гибели монархов и вельмож... Д'Арни оглядел пышное, красивое тело Зоси. И на этой белой
коже тоже было несколько рубцов от кинжальных ран — свидетельства службы Зоси
иллюминатам...
Зося давно служила ордену. Ее брат Тадеуш погиб при покушении на Александра, тогда
еще цесаревича. Погиб из-за того, что князь Адам Чарторыйский, который был молочным
братом Тадеуша и любовником Зоси, встал на сторону Александра. Этого Зося не могла
простить Александру... Сейчас благодаря связям ордена она жила во дворце при Великой
Княжне Екатерине и могла почти каждый день видеть Адама. Она продолжала любить
Адама и мечтать о свободе родной Польши. А Д'Арни... это так — приказ Великого
Магистра. Приказ проверить его настроение и преданность ордену.
— Смотрю на тебя и никак не могу понять — зачем тебе все это нужно... Ты любишь свою
Польшу... Это единственное, о чем ты способна говорить. Тебе нужно стать Жанной д'Арк:
собрать войско, поднять свой народ, устроить бунт, наконец...
— Мой народ не может сам постоять за себя, — Зося укрепила прическу шпильками, —
наше братство поможет ему...
— Глупости, — отмахнулся Д'Арни, — иллюминатам нет дела до твоей Польши. Что
Польша — если скоро в их власти окажется вся Европа?
— Великий Магистр обещал мне, что Польша скоро снова станет свободной, — Зося не
отходила от зеркала и не оборачивалась.
— А он не говорил, что подарит тебе на именины твоего Адама Чарторыйского... которого
ты так любишь? — Д'Арни фыркнул.— Великий Магистр использует все наши слабости на
пользу общему делу...
— И что ты предлагаешь? — Зося гнала от себя мысли, которыми делился маркиз.
Д'Арни не ответил. Если бы он знал!
— Ты все равно пойдешь к Великому Магистру и будешь отчитываться за сегодняшнее...
задание, — сказал он вдруг иным, деловитым тоном, — так передай от меня, что я сделал
все возможное, чтобы избавить российского императора от одного из самых опасных для
нас советчиков...
— От Монго-Столыпина?
— Да. Бумаги, способные уничтожить его доброе имя, уже у Черкасова.
Черкасов долго вспоминал разговор с Монго-Столыпиным и не находил ни одного довода в
пользу князя. Его виновность была налицо. Если у Петра еще оставались кое-какие
сомнения, то они окончательно рассеялись после встречи с начальницей приюта Святой
Анны.
Начальница показала, что Монго-Столыпин жертвовал деньги преимущественно на
Марусину дочь. Она и ведомость оставила, где было черным по белому прописано в цифрах
— Монго-Столыпин из всех выделял одного ребенка... Неточку, дочь убитой Прокофьевой!
(Серафима Дмитриевна умолчала только, что эту ведомость она нашла у себя на столе в
конторе — вместе с щедрым пожертвованием от неизвестного на приют.) Серафима
Дмитриевна мудро решила утаить это обстоятельство... Зато она рассказала этому
красивому дознавателю, Петру Ивановичу, сущую правду — как на ее глазах Маруся
позвала его сиятельство к себе в нумера и князь Роман Евгеньевич, противу всякого
ожидания, с великой охотой принял приглашение этой потерянной девки!.. «Так и побежал
за ней, ровно медом помазано», — живописала начальница...
Это навело Черкасова на определенные мысли, которые были прерваны визитом очередной
посетительницы. Ее принимал за соседним столом Демьянов. В пух и прах разодетая
молодящаяся генеральша причитала на всю комнату и отчаянно жестикулировала:
— Вы должны мне помочь! Полиции я не верю. А вас мне рекомендовали знакомые.
Помните, вы нашли золотые часы мадемуазель Ломакиной?
— Помню-помню. Давайте к делу. — Филеру сегодня приснилась сорока, так вот оно к
чему, понял он.
— У меня пропала брильянтовая серьга из фамильного гарнитура! Она досталась мне по
наследству от моей матушки, которая получила ее от своей бабушки... Золотая, конечно.
Изящная. Но брильянт крупный. Чистейшей воды брильянт! Ах, найдите мне ее! Я вас
щедро награжу...
— Вы уверены, что серьгу украли? Вы могли ее попросту потерять, — допустил Демьянов.
— Это невозможно. Сначала я опасалась, что потеряла ее на прогулке. Но потом вспомнила.
Выйдя из магазина, я потеребила ухо. Вот так. Значит, серьга все еще была на мне. А когда
я пришла домой, мой муж сказал, что я прекрасно выгляжу. Он бы так не сказал, если бы на
мне была только одна серьга! Это значит, что украсть ее могла только Аньес!
— Кто, простите? — Демьянов завороженно следил за энергичной жестикуляцией
генеральши.
— Моя прислуга. На самом-то деле она Аграфена... Она убиралась в комнате и видела, где
лежат мои украшения. Конечно, она все отрицает! Но я знаю, это она!
Неожиданно Черкасов встал из-за стола и подошел к генеральше.
— И правильно делает, что отрицает. Серьга-то вовсе и ни терялась.
— Что вы хотите сказать? — генеральша перестала жестикулировать.
— Что вы по рассеянности сами нечаянно положили ее так, что потом не смогли найти.
Он ловко взял руку генеральши и, не успела она опомниться, как он снял что-то с ее
браслета. Этим «что-то» была ее украденная серьга.
— Наверное, она зацепилась за ваш браслет, а вы и не заметили.
— Ах! И правда, она! — всплеснула руками генеральша. Спасибо вам, сударь!
— Осмотрительнее надо быть, мадам, прежде чем невинных оговаривать, — с осуждением
сказал филер.
— Я сейчас же извинюсь перед Аньес! Я подарю ей свою французскую пудру... Да, может
быть, уже поздно — не наложила бы она на себя руки. Грозилась — если я в полицию пойду
с обвинением, она себя порешит...
Черкасов и филер быстро переглянулись.
— Вы знаете ее адрес?
— Что? Нет! Ах, надо спросить у управляющего! — Генеральша надевала серьгу и целиком
была поглощена этим.
— Скорее, Демьянов, идем! Мадам, вы поможете разыскать ее, — Петр помог мадам
подняться, и они поспешили на помощь злосчастной Аньес.
...Коридор убогой квартиры, где проживала несчастная, был темный и узкий. Черкасов и
филер, спотыкаясь и чертыхаясь, пытались найти дверь в комнату.
— Вот чувствую я, что не убивал он, — гнул свое Демьянов. Дело Монго-Столыпина не
давало ему покоя.
— В нашем деле чутью особенно доверяться нельзя. Есть ясные указания. На квартире у
девицы Прокофьевой был. Деньгами Марусе помогал. Что общего может быть у князя
Монго-Столыпина и проститутки?
— А как насчет генеральшиной серьги? Ведь вы только чутьем это дело и взяли.
— Это другой случай. Может, за этой дверью? Толкай!
Демьянов со всей силы кинулся на дверь, которая с треском развалилась на части.
Демьянов упал внутрь, с грохотом посыпались какие-то ведра. Черкасов, отряхиваясь,
вошел за ним и огляделся. Никакой Аграфены нигде не было видно. Да и что за Аграфена?
Верно, ражая какая-нибудь бабища...
— Аграфена Лукинична! — позвал филер. Из дальнего угла раздался слабый стон.
— Демьянов, сюда! — Петр бросился в угол. Под кучей тряпья они увидели женщину в
крови.
— Надо перевязать! Она вскрыла вены! Петр послушал сердце.
— Еще жива. Быстро!
Филер схватил какую-то рубашку и начал рвать ее. Они стали бинтовать Аграфене руки.
Аграфена снова застонала и открыла глаза.
— Зачем ты меня спас? Меня на каторгу пошлют... — слабо прошептала она Демьянову.
— Во-первых, не я тебя спас, а барин Петр Иваныч. А во-вторых, разве не слышала ты —
серьгу-то нашли. Это все Петр Иваныч, дай бог ему здоровья.
Она засмотрелась на Петра. Он невольно встретился с ней взглядом. Тонкая, с красивой
развившейся темной косой, большие, затуманенные глаза...
Аграфена вдруг улыбнулась бессильной улыбкой:
— Петр Иваныч... красивый...
— Ишь какая, — удивился филер, — жить будет.
()ни уже час ждали лекаря, который обещался прийти к Аграфене, как только примет роды
на этой же улице. Кровь они остановили, филер свил жгут из разорванного подола нанковой
рубашки, и несчастная то ли забылась коротким сном, то ли впала в беспамятство от
слабости и пережитого.
Черкасов и филер сидели на низкой неудобной лавке, лузгали найденные у хозяйки
семечки... Филер снова свернул на дело князя Монго-Столыпина, которое так его мучило
— Петр Иваныч, а зачем утром служащая из приюта приходила? Это по делу Роман
Евгеньича, да? — как бы между прочим полюбопытствовал филер.
— Да. Вырисовывается любопытная картина. Эта служащая принесла ведомость, из
которой следует, что Монго-Столыпин делал для ребенка Маруси весьма щедрые
пожертвования. Взгляни-ка! — Петр продемонстрировал ведомость Демьянову. — Вот
сколько он назначил дочке Прокофьевой. Другим детям гораздо меньше.
— Да как это возможно? Что же, ее лучше других детишек кормили? Нелепица какая-то,
Петр Иванович, выходит.
— Нелепица? А ты знаешь, что отец ребенка неизвестен. Ты понимаешь, что это значит?
— Вы хотите сказать... — Демьянов поперхнулся.
— Это значит, что наш почтенный Роман Евгеньич пытался замолить свой грех! Ребенок
наверняка его!
— Да если и так, то зачем ему убивать мать своего ребенка? — воскликнул Демьянов и
сразу смолк — из угла послышался стон Аграфены.
— А затем, что не вышло ничего из его затеи. Эта Маруся, несмотря на щедрые дары,
небось пригрозила, что правду о нем расскажет, вот он ее и убил, — громким шепотом
заявил Петр.
— Нет, ваше благородие. Вы как хотите, а я в это не верю. — Демьянов имел обычай
доверять своей интуиции, которая довольно часто его подводила, и не верить фактам,
которые тоже подводили, но реже.
— Я знаю, сейчас ты скажешь, что он не такой, что он не мог... Он хорошо платил тебе — я
знаю, ты ему за это благодарен. Но, как видишь, это ему свойственно — он у нас человек
щедрый. Особенно когда нужно прикрыть собственный грех.
Филер упрямо покачал головой. Черкасову надоело доказывать очевидное. Этот
Монго-Столыпин, видно, умеет так приручать людей, что они будут вопреки здравому
смыслу защищать его до последнего... Вспомнилась Ольга, припавшая к груди мужа... Что
ж... Тем хуже для вас, Роман Евгеньевич.
Глава 3
ПЕРСИДСКИЙ ПРИНЦ
Объяснение Вари и Мишеля. — Я разлюбил вас! — Ревность самодержца. — Лугину грозит
опала. — Неожиданный спаситель. - Принц из сказки. — Моабад-хан спасает Варю от
Константина, Лугина от гнева императора, а Толстого от карточного проигрыша.
Суфизм различает семь видов сосредоточения:
1) Нимаз — для власти над телом. 2) Вазифа — для власти над мыслью. 3) Зикар — для
очищения души. 4) Фикр — для очищения ума. 5) Касаб — для вступления в область духа.
6) Шагаль — для вступления в область отвлеченного. 7) Амаль — для полного
уничтожения.
Путем регулярного применения вышеупомянутых видов сосредоточения можно достичь
совершенства
Инайят-хан. Суфийское послание о свободе духа
Константин даже обрадовался, когда увидел Лугина, приехавшего с донесением. Пусть
полюбуется, какие у них с мадемуазель Ланской нежные, доверительные отношения,
женишок! Константин разрешил Варе поговорить со «старым приятелем», более того, сам
настоял.
— И все-таки тогда, когда вы сказали, что остаетесь с единственным любимым вами
человеком, вы имели в виду не великого князя Константина, — Мишель опустился на диван,
на котором уже сидела Варя.
Варя, самолюбивая, остроумная Варя вдруг заплакала, закрыв лицо руками. Тихо, почти
беззвучно. Лугин глазам своим не верил.
— Варенька, вы плачете? Я вас обидел? — испугался Мишель. Варя покачала головой. —
Нет? А что? Что тогда? Варвара Петровна... Варенька... сейчас вы успокоитесь и все мне
расскажете, хорошо? Все-все, что с вами случилось... Я все же ваш бывший жених. —
Лугин осторожно обнял Варю, она уткнула лицо ему в грудь и зарыдала еще сильнее.
— Это все вы, Мишель — зачем вы стали меня жалеть...
— Ну что вы, Варвара Петровна, мне вас ни капли не жаль, — Мишель улыбнулся, с
нежностью глядя на темно-русые завитки Вариного затылка, — за что мне вас жалеть, сами
подумайте?
— Есть за что... Маменька вышла замуж за этого ужасного Неврева, сама уехала на воды, а
меня оставила с этим... А он.. «Варя, давайте предадимся страсти».
— Каков мерзавец!
— А тетушка Евдокия Дмитриевна мне не верит, говорит, — ты начиталась французских
романов, и оттого придумываешь такую ужасную вещь, будто отчим тебя домогается... а
тут как раз Его Высочество — и тоже: «Я твой защитник, люби меня». И тут как раз вы,
Мишель.
Лугин онемел. Волна тепла, радость от встречи, от ее доверия и просто от ее близости вдруг
исчезла. Вот, оказывается, как она относится к нему, к его верной любви. «И тут как раз вы
Мишель». Один из докучливых, внушающих отвращение воздыхателей. Она не любит его...
И никогда не полюбит... Мишель помолчал, ожидая, когда стихнет боль. «Варенька и
впрямь разбила мне сердце... Смешно... Я чувствую, как оно болит... Я — смешон. Но это
должно прекратиться. Я ей не нужен. Нет! Этого больше не будет... Никогда». Осторожно,
стараясь не причинить Варе неудобства, он отстранился от нее. Больше никогда он не
дотронется до этой девушки! Лугин никому не будет навязывать себя. Даже если останется
навсегда несчастным... Да, навсегда. Мишель точно прислушался к своему сердцу.
Навсегда несчастен без нее. Ну и что?
— Но, Варвара Петровна!.. — бодрым голосом заговорил Лугин. — Все изменилось.
Отныне меня из списка ваших надоедливых поклонников можете исключить.
— Исключить? — Варя нахмурилась, она не понимала. Любовь Мишеля стала для нее
чем-то привычным, само собой разумеющимся...
— Варенька... я скажу вам что-то для вас очень приятное и неожиданное... Я совершенно
излечился от любви к вам.
— Излечились? — было непохоже, что для Вари это очень приятная новость.
— Вы рады? — продолжил Лугин с несколько искусственным воодушевлением. — А я-то
как рад сказать вам хоть что-то приятное! После вашего отказа я много думал, мне было
тяжело. Я стал писать, и одна добрая душа посоветовала мне... В общем, я стал записывать
кое-какие свои мысли, дневные записки, нечто вроде романа, и это занятие так увлекло
меня, что мне стало легче и даже, когда я вижу вас, мне больше не больно. Не так больно,
как раньше. Вот поговорили сейчас с вами, а я сцену такую напишу в своем романе: «Когда
уходит любовь».
— Неужели? — сказала Варя каким-то странным тоном. — Так вы меня больше не любите?
Это ваша любовь... уходит?
— Уже ушла! — радостно ответил Мишель, стараясь не смотреть в эти карие, с золотыми
искорками, милые глаза. — Совсем, совсем вас не люблю, Варенька ну, почти совсем. Но
если так дело пойдет и дальше, то скоро я и думать о вас забуду, Варвара Петровна! Напишу
горестный монолог для пьесы — чувствую, меньше люблю... Напишу сонет о жестокой
возлюбленной — снова легчает... Вот мадам Юлия посоветовала мне приняться за большой
роман из нашей жизни. Описать там все приключения и происшествия, коими я и мои
друзья были свидетелями! Я так им увлекся, что мне совсем не до любви. Докончу, так и
вовсе любовь пройдет. Ну, что ж вы опять плачете? Вы даже этому совсем не рады?
— Нет-нет... Я очень рада, — всхлипнула Варя.
Варвара Петровна, — после недолгого молчания решительно сказал Мишель, — вам
надоели навязчивые поклонники, и вы несчастны от этого. Я, кажется, знаю, что вам надо
сделать, чтобы раз и навсегда избавиться от притязаний всех этих мужчин, Послушайте,
только не перебивайте. Вы должны выйти замуж за Платона Толстого. Да подождите же,
Варвара Петровна, возмущаться! Дайте мне сказать. Подумайте, ведь все эти неприятности,
о которых вы сейчас говорили: Неврев, Константин… и так далее — все они исчезнут, если
вы выйдете замуж.
— Особенно мне понравилось — «и так далее», — ехидно сказала Варя, — но вы не
оригинальны, Лугин, кажется, что-то подобное мы уже проходили. Только тогда вы в
качестве жениха предлагали мне себя. А теперь, значит, друга своего мне сватаете?
— Да кого к вам посватаешь, вы ж при слове «замуж» в ледяную статую превращаетесь, —
вспылил Мишель.
— Да что вы себе позволяете? Да что вы знаете обо мне? Во что я превращусь? — Варя
возмущенно вскочила с дивана.
— Вы слышали, — Лугин постарался взять себя в руки, — и не надо переспрашивать,
уверен, вы прекрасно по собственному опыту знаете, что такое ледяная статуя...
— Значит, вы вот так, да? — в голосе Вари звучало возмущение. — Вы считаете меня
ледышкой, неспособной на чувство? Если я не влюблена ни в кого из вас, это не значит, что
я вообще не могу любить. Потому что я люблю свою маменьку, хоть она меня и не любит...
Я люблю своего кузена Петю, свою тетушку Евдокию, своего учителя музыки Степана,
своего племянники Петю-младшего, люблю Ольгу и Романа Евгеньича, я люблю
математику, музыку и стихи, я люблю Россию, в конце концов, я люблю много и хорошо
поесть...
— Простите, Варенька. Я совсем не то хотел сказать. Просто... я боюсь за моего друга
Платона Толстого. У этого человека нежная душа, — не судите по видимости, — и эту
нежную душу вы, Варвара Петровна, ранили! Толстой в отчаянии. Он выпил все
шампанское из полковых запасов, чуть не проиграл в карты кобылу Венеру и разбил сердца
двум цыганкам и трем офицерским женам, а у этих особ сердца очень закалены... Без вас он
безумствует, и боюсь, что окончательно впадет в распутство. — Мишель говорил с жаром,
он убеждал Варю, хоть она и не желала слушать, и... себя. — Платону можете помочь
только вы. А он может помочь вам в ваших бедах. Ведь ваше тихое счастье в деревне с
матушкой тоже не состоялось... А мне невыносимо видеть, как страдают два близких мне
человека. Потому что счастья для себя я уже не жду и даже не хочу. Вот и все, что я хотел
вам сказать.
— Да разве в этом дело? — прошептала Варя, отвернувшись. — Дело во мне. Никого я не
могу сделать счастливым... Думаю, правильно маменька меня не любила...
Вопреки опасениям Вари, поведение Константина оставалось безупречным. Он был с ней
прост, внимателен, предупредителен — и все... Во-первых, он был уверен, что Варя никуда
не денется, во-вторых, и это было главное, он стал чувствовать к Варе что-то еще, кроме
страсти, и это было новое чувство. Когда он думал о ней, его мысли настраивались на более
высокий и серьезный лад. Если раньше она виделась ему в мечтах обнаженной, страстно
отдающейся ему... или напротив, он силой раздевал ее и брал, беспомощную и униженную...
Теперь же он представлял ее склонившейся над ним, с любовью трогающей его лоб. Вот
Варенька читает ему на ночь, а вот она гуляет с ним по саду, и все придворные дамы и
кавалеры с завистью глядят вслед этой красивой паре. А вот они во время приема во дворце
рука об руку идут по залу и царственно кланяются придворным.
А император Александр и его жена, высокомерная Елизавета, с их «скелетами в шкафу»,
изменами и обидами, выглядят жалко на фоне счастья Константина и Вареньки, их красоты
и взаимной любви. Далеко завели Константина мечты. И пока он мечтал, Варя отдыхала.
Константин не делал намеков и не заговаривал с ней о любви, он был вежлив, услужлив и
добр, так что в конце концов Варя начала находить известное удовольствие в его обществе
и даже попросила сопроводить ее в библиотеку... Варе нужно было достать книгу, которая
находилась на самой верхней полке шкапа.
Лесенка шаталась под великим князем. Он испуганно цеплялся за полки. Варя держала
лестницу и сдерживала смех, глядя на зажмурившегося от страха Константина.
— И дались вам эти персидские мудрецы, жили без них до этого, прожили бы и дальше, —
роптал великий князь.
А зачем вы засунули Ферада и Афраата Персидских на самый верх — это достойные
мудрецы, их лучше держать под рукой. Вот тот, в зеленом переплете, кажется он, тяните же
его. Константин с трудом достал книгу, сдул с нее пыль и, засунув он за пояс, начал
спускаться на дрожащих ногах. И лишь оказавшись в двух ступеньках от пола, он
приободрился, молодцевато спрыгнул и снова почувствовал себя благородным героем,
дославшим звезду с неба.
Он широким жестом протянул книгу Варе.
— Прошу вас, о мудрейшая из мудрых.
— Вынуждена признать, что вы изменились, Ваше Высочество. И в лучшую сторону, —
улыбнулась ему Варя.
Поскольку это было самое страстное признание из уст Вареньки в его адрес, когда-либо
слышанное им, Константин смутился, ободрился и принял его как сигнал к действию.
Пока Варя листала книгу, забыв обо всем на свете, Константин подошел к ней и прошептал
на ухо:
— Моя любовь к вам изменила меня.
— Что? Вы опять за старое? — вздрогнула Варя.
— Нет. Теперь все будет по-новому, — и он неожиданно выпалил. — Выходите за меня
замуж, мадемуазель!
Варя пораженно уставилась на брата императора. «Наверное, это обман слуха», —
подумала она. Но Константин продолжал:
— Я собираюсь просить Александра о разводе с женой и о новом браке — с вами. Ради
этого я готов отказаться от всего. В том числе и от возможности стать когда-либо
императором России. Только скажите мне — да! Одно слово! — с торжеством объявил он.
Константин чувствовал себя благородным человеком, героем романа. Не было сомнений,
что Варя согласится.
Варя действительно была под впечатлением этого признания! Она долго молчала.
Константин занервничал.
— Вы уже слишком долго думаете, Варвара Петровна. Что тут думать? Великий князь
сделал вам предложение, — сказал он заносчиво и тут же устыдился.
— Это очень лестное предложение. Очень, — осторожно подбирала слова Варя, испытывая
к великому князю острую жалость. — Но... мне все равно нужно подумать.
— Привычка? — фыркнул великий князь. — Ну хорошо, даю вам минуту. Думайте.
— Ваше Высочество... Я считаю, что вам действительно полезнее будет развестись, вы не
любите свою жену и обманываете ее. Развод — это честный выход из ситуации. Но
жениться вы больше не должны, тем более на мне.
— То есть как не должен? — опешил великий князь. — Я хочу и буду на вас жениться!
Варя быстро заговорила, путаясь в словах:
— Я уже сто раз вам говорила, что не собираюсь замуж. Если раньше я просто не знала
любви и не хотела ее, то теперь я отвергаю саму идею брака. Брачные союзы портят людей,
люди несчастны от брачных союзов, они мучаются и страдают, вместо того чтобы жить и
радоваться. В мире столько интересного музыка, математика, книги...
Она думала про свою маменьку и про Неврева... И не заметила мгновенной перемены в
Константине. Лицо его перекосилось. Это было уже не симпатичное нервное лицо великого
князя, это был взбешенный зверь, которого слишком долго дразнили и в конце концов
обманули. Словом, были все признаки нервного припадка, которыми страдал Константин
Павлович и с которыми Варя когда-то так ловко научилась справляться.
С диким рыком он бросился на Варю, которая едва успею вскочить на лестницу, схватила
книгу и изо всех сил ударила ею князя по голове. Она сама не ожидала от себя этого и
поэтому с испугом забралась еще выше.
Константин с безумным взглядом схватил лестницу и с силой опрокинул ее, подхватив
падающую Варю и прижав ее к столу. Слезы ярости и обиды бежали по его щекам.
— Сколько можно? — задыхаясь, сказал он. — Сколько вы будете водить меня за нос? Вы
говорите одно, а делаете совсем другое! Я не предложил вам ничего бесчестного, я
предложил вам законный брак! Я! Я — родной брат самого императора! Я спас вас от
похотливого помещика! Неблагодарная девчонка! Кокетка! Вы выбрали для свидания
самое укромное место во дворце — эту библиотеку! Так? Значит, вы хотели уединиться со
мной!
— Мне нужна была книга!
— Книга? Вы заставили меня лезть на эту лестницу, хотя я говорил вам, что боюсь высоты.
Так? И я сделал это ради вас! А теперь вы занимаетесь словоблудием и отказываете мне в
моих чистых и честных намерениях? Коварная! Получайте же по заслугам!
Константин вырвал у Вари книгу и швырнул ее. Схватил Варю и попытался сорвать с нее
платье. Платье затрещало по швам, Варя царапалась и вырывалась, но преимущество было
мимо на стороне Константина. Паря во все горло завопила:
— Помогите! Кто-нибудь! На помощь!
— Это самое укромное место во дворце. Никто не услышит. Вы же любите уединение, так
что же вы кричите?
Константин был близок к тому, чтобы овладеть Варей, но в этот момент из темного угла
библиотеки показалась высокая фигура мужчины. Мужчина бесшумно приблизился к паре.
По пути легко поднял с пола книгу персидского мудреца, бережно обтер, с интересом
полистал ее.
— Хорошая книга, — произнес он с одобрением. Константин испуганно оглянулся и на
мгновение ослабил хватку. Варя тут же вырвалась и отбежала на безопасное расстояние.
Она натягивала рваное на плече платье и вытирала слезы.
Внешность человека, вошедшего в библиотеку, останавливала внимание любого, кто его
видел. И не только потому, что он был необычно одет, — но главное потому, что он был
сказочно красив. Вошедший был молод, высок, тонок в поясе и бедрах, широк в плечах.
Красоту его сложения не скрывало золотисто-красное восточное длинное платье... Богатая
чалма подчеркивала черноту его тонких бровей, идеальную правильность всех черт лица.
Красивая, темно-каштановая борода отливала золотом. Моабад-хан, а это был именно
персидский заложник при петербургском дворе, вежливо улыбался Константину.
— Какого черта, то есть я хочу сказать... эээ, что вам тут надо, Ваше Шахское Высочество?
— Константин был все еще возбужден и свирепо вращал глазами.
— Тут? Я ищу одну книгу... Тут ведь библиотека, — или я ошибаюсь? — невинно спросил
Моабад-хан и вопросительно посмотрел на Варю. Варя энергично закивала. Моабад-хан
повернулся к князю и стал объяснять ему на безукоризненном французском, терпеливо, как
маленькому:
— Здесь библиотека, друг мой. В библиотеке читают... как правило. Из любого правила,
конечно, бывают исключения, но это уже частности.
Варя тем временем медленно перебралась за спину Моабад-хану.
— Хорошая мудрая книга, мадемуазель, — сказал он, учтиво обернувшись.
— Вы взяли свою книжку? Ну так идите... своей дорогой, — прошипел Константин и
сделал шаг в сторону Моабад-хана, чтобы вытащить Варю из-за его спины. Но персиянин
остановил его рукой.
— Как вы смеете? Эта дама — моя, оставьте ее и разойдемся мирно. — Константин
чувствовал, что окончательно теряем контроль над собой.
— Обычно я не вмешиваюсь в любовные отношения, но, как мы уже установили, всегда
могут быть исключения. Эта девушка явно не считает себя вашей, иначе она не звала бы так
громко на помощь. Она вам не жена, не невеста, не наложница, не рабыня.
Моабад-хан говорил мягко и вежливо, но за этим чувствовалась такая сила, что Константин
растерялся. Да и Варя кивала каждому слову Моабад-хана. Предательница! Константин
снова пришел в ярость.
— Да какое ваше дело, кто она мне. Я великий князь Константин, наследник престола, вы
приехали в мою страну, здесь я хозяин.
— Вы, я вижу, хотите оскорбить меня, — холодно сказал Моабад-хан. — Когда меня
оскорбляют в моей стране, я убиваю обидчика, но когда меня оскорбляют представители
царской династии в другой стране, я объявляю этой стране войну. Я ничего не понимаю в
дипломатии и делаю то, что мне хочется, тогда, когда мне хочется. Хотите войны, Ваше
Высочество?
Он так это спросил, словно предложил какое-то восточное угощение.
— Вы угрожаете мне? — задохнулся Константин. — Если вы дорожите своей жизнью,
отпустите мадемуазель и оставьте нас наедине. Я приказываю.
Варя крепко взяла за руку Моабад-хана, явно не собираясь отпускать ее.
— Природа мудро поступила, родив вас после Александра, — спокойно ответил
Моабад-хан, наступив тем самым Константину на самую больную мозоль.
-- Что?!! Ах ты, персидский лис! Ты будешь рассуждать о династии русских царей? Да за
такие разговоры в Неву бросают ни съеденье рыбам!
Моабад-хан спокойно улыбался уголками рта.
Для грядущей истории войн безразлично, от чьей руки я паду — от руки ли царской особы
или... уличного разбойника, который сбросит меня в Неву. Я — аманат, заложник. Если
меня убьют — это как раз и означает немедленное объявление войны...
— Война из-за бессердечной кокетки?!
Моабад-хан перестал улыбаться.
— В Персии после таких слов, сказанных в моем присутствии, люди теряют головы. В
истинном смысле этого слова. Но я здесь гость и лишь призову вас еще раз хорошенько
подумать, - стоит ли ваша прихоть жизней тысяч русских людей? И что скажет об этом ваш
царственный брат?
Даже в разгар своих безумных приступов Константин не переставал бояться Александра,
его печального осуждающего взгляда.
— Только не думайте, что вы меня напугали. Не уверен, обрели ли вы друга... — он
язвительно указал на Варю, — но в том, что нашли врага — можете не сомневаться.
Константин стремительно направился к двери. Моабад-хан вежливо поклонился вслед.
— Почту за честь иметь среди врагов брата самого российского императора.
Варя и Моабад-хан остались наедине. Моабад-хан учтиво повернулся к Варе. Она только
сейчас заметила, что крепко вцепилась в его руку, и, смутившись, отпустила ее, тут же
почувствовав, что когда она за нее держалась, ей было гораздо лучше и спокойнее.
Моабад-хан улыбнулся.
— Благодарю вас...
— Ваш преданный слуга... Мое имя — Моабад-хан...
— Если бы не вы...
— Не стоит благодарности, мадемуазель. Мне это ничего не стоило.
Голос Моабад-хана не был похож ни на чей другой. Он говорил тихо, мягко, но каждое
слово казалось значительным. Хотелось слушать его, как музыку.
— Но ведь ваша жизнь висела на волоске! Вы не знаете этого человека — когда он в ярости,
от него можно ожидать чего угодно...
— Я это понял, когда услышал ваш крик о помощи..
— Но ведь все могло закончиться для вас... весьма печально. Вы могли погибнуть. Из-за
совершенно незнакомой девушки.
— Если придется погибнуть, чтобы вас спасти, — это будет значить, что я пришел в этот
мир не напрасно.
Он приложил руку к груди и поклонился Варе. Когда он поднял на нее свои зеленые глаза
под тонкими черными бровями и их взгляды на мгновение встретились, Варю словно
пронзила молния. Никогда до сих пор она не испытывала ничего подобного. «У него
зеленые глаза... Как странно, как странно я себя чувствую! Как будто заразилась новой
неведомой болезнью». Ее мысли путались, сердце учащенно билось, и вся она была словно
в жару. «Неужели это «оно»?» — испуганно подумала Варя.
Моабад-хан сидел на почтительном расстоянии от Вари и рассказывал о себе. Варя, затаив
дыхание, слушала его.
— Когда отец думал, что я буду его наследником, меня учили воинским искусствам... Мне
было восемь лет, когда у моего отца родился другой сын, законный, настоящий наследник
— Аббас-Мирза, да сохранит Всевышний его дни в благополучии... Тогда меня стали учить
наукам — и вот я разбираюсь в математике и говорю по-русски, по-английски и
по-французски.
— Но как же вы здесь оказались? Прежде возле этих стеллажей я никого не замечала! Здесь
самые скучные книги. Похоже, вы первый, кто сюда забрел...
— Если не считать вас, мадемуазель... Ведь это... ваша закладка?
Он вынул из книги закладку и показал ее Варе.
— Вы взяли ту же книгу... что и я? — Варя ловила эти знаки, как подарок судьбы.
— Да, сочинения Пифагора... А вот сборник Пражского университета... Здесь тоже, кстати,
ваша закладка... Вы интересуетесь математикой? — спрашивал Моабад-хан, и слово
«математика» звучало в его устах, как «любовь».
— Что вы... Так, разве из любопытства.,. — смутилась Варя.
— Вы лукавите. Из любопытства читают романы. Точные науки требуют серьезного
отношения...
— Да, я вам солгала. На самом деле математика — моя страсть! Ну? Что ж вы не смеетесь?
Большинство моих знакомых находят это забавным... — она словно призналась в каком-то
грехе, трогательно покраснела и с вызовом посмотрела на Моабад-хана. А он не уставал
любоваться этим прелестным созданием, посланным ему Предопределением.
Они снова заговорили о математике. Моабад-хан тоже увлекался этой наукой. Все больше
общих тем находилось у них для разговора. Варя захотела найти трактат Люциуса, но
Моабад-хан остановил ее.
— Эта книга у меня. Я взял ее... почитать. На время. Но, признаться, всерьез задумывался, а
не похитить ли ее у русского царя!
— Я понимаю. Люциус очарует любого...
— Да? А меня он изрядно... позабавил.
— Да как вы... — сверкнула глазами Варя. — Это ж... Моцарт математики!
— Значит, вам известна шестая теорема? — Моабад-хана радовала горячность девушки.
— Разумеется! Ведь над ее решением вот уже триста лет бьются лучшие умы!
— И совершенно зря, — спокойно сказал Моабад-хан.
— Вы считаете, она недоказуема?
— Как раз наоборот. Дело в том, что она уже тысячу лет как доказана... Эту теорему доказал
арабский ученый Аль-ади. Еще в начале девятого века.
— Не может быть! Покажите мне это доказательство!
— Я переведу его на русский и подарю вам.
— Благодарю вас, буду с нетерпением ждать. Но откуда у вас такие познания в математике?
— Любовь к наукам привил мне мой наставник... И я всю жизнь пытался... если не
восхищать отца, то хотя бы соответствовать его ожиданиям...
— Как мне это знакомо! — вздохнула Варя. — Я тоже всю жизнь пытаюсь соответствовать
ожиданиям матери, но...
Моабад-хан понимающе покачал головой.
— ...чем больше вы стараетесь, тем больше она от вас отдаляется? Увы! Чем больше
смотришь на звезду, тем легче потерять ее из виду. Чем больше любишь человека, тем
больше между вами расстояние.
Варя и Моабад-хан встретились взглядами... Моабад-хан мысленно, со всей своей
восточной страстью ласкал Варю, но вслух говорил совсем другое:
— Вы напрасно стыдитесь увлечения математикой...
— Вы не так меня поняли, месье Моабад-хан, — я не стыжусь. Просто все вокруг меня — и
маменька, и тетя, и знакомые, — считают математику странным увлечением для девушки...
— В вашем Писании сказано: «В начале было Слово...» А ведь перевод неточен. «Логос» в
данном случае означает «число». Числа правят миром. Число было в начале, числом все и
закончится. Числа могут предсказывать судьбу... Для опыта возьмем любую книгу...
Он взял книгу.
— На этой полке одни стихи... Уж не хотите ль вы сказать, что и стихи — это числа? —
спросила Варя.
— Безусловно. И поэзия, и музыка — лишь разные лики гармонии. А душа гармонии —
математика... Итак... Вы назовете номер страницы, а затем номер строки сверху. В
угаданных строчках — ваша судьба... Загадывайте!
— Страница семь, строка... тринадцатая сверху! — улыбаясь, загадала Варя.
— Итак — где ты, голос судьбы?
Моабад-хан полистал книгу и нашел нужную страницу. Прочитал текст и изменился в лице.
— Читайте же! Ну? Что же вы? — заволновалась Варя. — Позвольте я сама — вы меня...
заинтриговали...
Она взяла у него книгу и стала было вслух декламировать: «Прочтешь ли ты слова любви в
моих глазах?» Она подняла глаза на Моабад-хана. Он жадно смотрел на нее.
— Это... Шекспир, — растерянно сказала Варя
— Сонет номер двадцать три... — изменившимся голосом сказал Моабад-хан.
Варя в волнении закрыла книгу, та выпала из ее рук. Варя бросилась поднимать ее,
Моабад-хан хотел опередить ее, и вот они вдвоем, низко склонив головы, сидели и
держались за книгу, не в силах отпустить ее и разлучиться. Моабад-хан первым сделал над
собой усилие и осторожно отпустил книгу.
— Мадемуазель Ланская, я... был счастлив с вами познакомиться и еще более счастлив,
если сумел вам помочь... Однако, мне пора. Мне назначена аудиенция у вашего государя...
— Да-да, идите. Опаздывать нельзя... — сникла Варя.
Моабад-хан почтительно поклонился. Направился к двери.
Варя усиленно искала повод остановить его. Робко позвала:
— Господин Моабад-хан... Вы помните... вы обещали мне перевод... трактата... древнего
арабского математика...
Моабад-хан понимающе улыбнулся.
— Я постараюсь сделать его как можно быстрее...
— Мне было бы очень приятно... при случае продолжить... наш разговор о математике. По
правде говоря, я не встречала человека, который бы в такой мере разделял мои... убеждения... — Варя путалась и чувствовала стыд оттого, что сама напрашивалась на встречу с
мужчиной.
— Простите, но я... не уверен в целесообразности подобных встреч, — неожиданно резко
ответил Моабад-хан.
Варя вспыхнула. «Я ему не нравлюсь!» — пронеслось в голове.
— Но... почему? Вас не устраивают мои... взгляды?
— Что вы, Варвара Петровна... У вас чудный взгляд. Сказочная улыбка. И вообще вы...
прекрасны, — взгляд его с нежностью скользил по Варе. — Однако... Я живу в другом мире.
И этот мир живет по иным законам. Они... вряд ли вам понравятся.
Варя попыталась взять себя в руки.
— Что ж... Тогда прощайте? — из последних сил произнесла она.
Она протянула ему на прощание руку, но Моабад-хан не прикоснулся к ней. Он просто
стоял и смотрел на нее своими зелеными глазами, заглядывал ей в душу. Потом
почтительно поклонился, приложив ладонь к сердцу.
— Как сказал один мудрец, когда говорит истинная любовь, ей не нужны ни взгляды, ни
прикосновения...
— ...ни слова... — чуть слышно продолжила Варя...
— ни даже числа. Потому что любовь... это и есть — самая что ни на есть... высшая
математика.
Сказав эти слова, персидский принц быстро кивнул и стремительно вышел, Варя смотрела
ему вслед...
Александр был не просто зол — он был взбешен. И, чего греха таить, — он ревновал. Он,
особенный, недюжинный человек, выученик немецких философов, который никогда и
ничему не отдавался до конца... Этот «северный сфинкс», не потерявший сдержанности и
хладнокровия, даже когда его лучший друг, польский изгнанник Чарторыйский влюбился в
его «Психею», цесаревну Елизавету Алексеевну. Тогда Александр отошел в сторону, и
никто не смог понять его истинных чувств... А нынче он ревновал, ревновал ту, которая
любила его, и принадлежала только ему — в тайне, в тиши. Лишь избранные были
допущены в эту тайну. Но, связанные страшною клятвою, стойко хранили молчание. Свет
не знал о любви императора к французской актрисе Юлии. А коли и знал бы — не поверил.
Ведь с Юлией Александр был вовсе не Александром, а Искандером, пылким, влюбленным,
ранимым и... страшно ревнивым. Такому бы не поверила ни одна придворная сплетница. Но
это было так. Все чаще император хотел быть вместе со своей возлюбленной и каждое
мгновение понимал, что это невозможно. Его жизнь была как открытая книга, в которую
мог заглянуть каждый. Чем меньше времени мог провести император со своей тайной
возлюбленной, тем ревнивее он становился. Александр самым тривиальным образом, точно
сельский помещик или охтинский мещанин, ревновал свою возлюбленную. Он ревновал
Юлию к директору театра, к актерам, к публике, которая аплодировала ее таланту. И вот к
этому красавчику-кавалергарду с родинкой над верхней губой, к Мишелю Лугину, который,
свободный как ветер, мог разгуливать, где ему вздумается, и встречаться с Юлией, с его
Юлией столько, сколько пожелает.
Чем дольше Александр смотрел на него, застигнутого в театре у Юлии с тетрадкой в руках,
тем сильнее злоба вскипала в его душе. Император напряг всю свою волю, чтобы казаться
безразличным. Но раздражение то и дело прорывалось сквозь маску нарочитого
равнодушия.
— Что вы себе позволяете? — насмешливо спросил Александр. — Болтаетесь без дела,
сочиняете какие-то пьески, пытаетесь флиртовать с актрисами.
Удивленный Лугин молча поклонился, но Александру было не до этикета.
— Почему вы молчите? Отвечайте же!
— Но... Ваше императорское величество... Это вовсе не... Я не флиртовал... Простите, у
меня есть тяга к писательству. А мадам Юлия, она...
Александр свирепо посмотрел на Мишеля. Тот торопливо продолжил:
— ...мы читали пьесу, которую я написал для театра. Мадам Юлия сочла, что мое
сочинение несовершенно и мне нужно поучиться сочинительству у классиков. Когда вы
вошли, мы рассуждали о разнице силлабических стихов у Расина и ударных стихов в
немецких трагедиях, и...
— На вашем месте я не осмелился бы оправдываться, — холодно прервал его Александр.
Он не верил Лугину, не верил, потому как не понимал, как можно, глядя в прекрасные глаза
Юлии, рассуждать о чем-то, кроме...
Его мысли были прерваны появлением слуги, который, низко кланяясь и почтительно глядя
на императора, зачастил:
— Ваше Императорское Величество! Его Шахское Высочество, посланник Персии —
явились для аудиенции...
— Да-да, проси, — махнул рукой Александр.
Придворный с поклоном исчез, и в дверях показался персидский принц. Александру
нравился этот человек, совершенно непохожий на других персидских послов, —
по-европейски образованный, по-восточному учтивый.
— Проходите, Ваше шахское высочество, — стараясь быть радушным, пригласил
Александр. — Позволите мне закончить?
Моабад-хан приложил руку к сердцу, и император продолжил, не сводя глаз с Лугина:
— Я слышал, в Персии весьма жестокие наказания для провинившихся придворных?
Моабад-хан окинул Лугина быстрым и безразличным взглядом, но Мишелю стало не по
себе — он почувствовал, что персиянин понял очень многое.
— Если я правильно понял, Ваше Величество, — начал принц, — речь идет об этом
молодом человеке?
Лугин поклонился. Император с удивлением посмотрел на Моабад-хана.
— Вы знакомы с штаб-ротмистром Лугиным?
Но Моабад-хан лишь улыбнулся в ответ и продолжил, обратясь к Александру:
— У меня к вам нижайшая просьба, Ваше Величество. Я полюбил пешие прогулки. Однако
в столь большом городе человеку приезжему легко заблудиться. Я не имею чести знать
мсье Лугина, но я встретил его сейчас, когда решился просить вас о позволении
прогуляться по Петербургу... И, видимо, предопределено, что этот юноша станет моим
провожатым, если вы разрешите, Ваше Императорское Величество...
Александр молчал. Он думал о себе и о Юлии. О том, что он отдал бы многое, чтобы
совершить с ней, как изволил выразиться восточный принц, пешую прогулку, как самый
обычный петербургский обыватель (слово «гражданин», запрещенное его отцом Павлом
Первым, так и не прижилось в обиходе). Моабад-хан и кавалергард почтительно ожидали
ответа императора. И наказать Лугина теперь стало труднее. Да и в чем виновен этот
красавчик с дерзким взглядом?
Император очнулся от своих мыслей, посмотрел на принца и сказал с сожалением:
— Что ж, господин Моабад-хан, желание гостя для меня закон. Штаб-ротмистр Лугин,
благодарите господина Моабад-хана. Вы поступаете в его распоряжение.
Лугин коротко, по-военному кивнул. Александр смотрел м глаза своему предполагаемому
сопернику. Тот с достоинством и некоторым удивлением выдержал немилостивый взгляд
самодержца, не отвел глаз, не вздрогнул. «Молод и хорош собой, храбр, весел, беззаботен,
свободен... Такие нравятся всем женщинам... Конечно же! Этот повеса может позволить
себе быть веселым и беззаботным. Неужели она его... да нет, — одернул себя император, —
она любит меня, она — моя Юлия, а я — ее Искандер. Но, может...»
Лугин не понимал, чем вызвал гнев императора, не понимаю значения взглядов, которые
бросал на него Александр.
— Наш разговор мы продолжим чуть позже, — наконец за вершил Александр. Лугин
поклонился еще раз. Александр повернулся к Моабад-хану, давая понять, что аудиенция
окончена.
После нерадостного приема, оказанного Александром, радушие персидского принца
показалось Мишелю особенно приятным. Выбирая слова, Лугин от души поблагодарил
персиянина за заступничество перед императором. Потому что, конечно же, только для
того, чтобы избавить кавалергарда от гнева государя, и была придумана история с
провожатым... Но теперь Его Шахское Высочество был одержим идеей немедля
ознакомиться с Петербургом. Он показал Мишелю несколько картинок — это были
мастерски выполненные литографии — Невский проспект, Зимний дворец,
Александрийский театр, Сенат и Синод, набережные... Принц хотел осмотреть все это...
Лугин с улыбкой ответил, что с удовольствием будет сопровождать принца. Но
Моабад-хану этого было мало. Он хотел увидеть не только Петербург парадный, но и
Петербург повседневный. То, что никогда не рисуют на картинках и не тиснят на
литографиях, — дух живого города... Он хотел прокатиться на извозчике, посетим, ярмарку
и постоялый двор, жаждал побывать в настоящем петербургском трактире и окунуться в
настоящую жизнь российской столицы.
Моабад-хан хотел немедля начать свое путешествие по настоящему Петербургу. Он не
желал терять ни минуты. Однако Мишель попросил его не спешить.
— Меры предосторожности нам все-таки не помешают. Например, ваш наряд... Он
необычен — сразу видно, иностранец. Воры слетятся, как мухи на мед...
— И... что же вы предлагаете? — спросил принц.
— Неплохо было бы переодеться в простое платье, например, петербургского чиновника...
— Прекрасно. Как скоро вы сможете подыскать мне костюм?
......Недалеко от дворца есть лавка готового платья. Там одевается пол-Петербурга... Вы
переоденетесь и будете, как все.
Переодевание было закончено. Принц, сопровождаемый Лугиным, уже выходил из лавки,
когда столкнулся с какой-то барышней. И... услышал ее голос. Голос девушки, о которой
только что думал.
— Месье Моабад-хан, — робко повторила Варя. Моабад-хан обернулся. Изумленный и
взволнованный, он с жаром воскликнул:
— Варвара Петровна? Вы?
Варя набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:
— Мы с вами попрощались навсегда... И вот мы встретились... Странно, правда?
— Мы, персияне, верим в Предопределение. Значит, наша с вами встреча, мадемуазель,
была записана на дощечках судьбы.
«Да, у него зеленые глаза, в них золотистые искорки», — вдруг подумала Варя и
почувствовала, что краснеет. А вслух сказала:
— Можно еще поговорить с вами, господин Моабад-хан? У меня важный вопрос по
трактату Люциуса, который мне некому, кроме вас, задать, и...
Варя замолчала на полуслове. Она увидела хмурый взгляд Мишеля, который ломал голову,
когда и каким образом эта невероятная девушка сумела свести знакомство с персидским
вельможей, который совсем недавно в Петербурге... Моабад-хан улыбнулся Варе и сказал,
что давно мечтал поговорить с кем-нибудь об этом трактате, что это важнейший, по его
мнению, документ, который свидетельствует... но дальше Варя не слушала. Она смотрела
на него и думала с восхищением: «Какой же он красивый. И умный. Настоящий принц». От
мрачного Mишеля Варя отвернулась.
Варя и Лугин вот уже четверть часа находились вместе рядом с Моабад-ханом. И за эти
четверть часа не перемолвились и словечком... Лугину очень хотелось понять, откуда она
знает персидского принца. А Варя с восхищением смотрела ни персиянина. Этот взгляд,
полный обожания, не укрылся от Лугина, который тут же, к чести сказать, довольно учтиво
сообщил ей
— Жаль, Варвара Петровна, мы с вами совсем не успели побеседовать. Как-нибудь в другой
раз...
— Да, Мишель, идите, вам пора, — ответила Варя, не сводя восхищенного взгляда с
Моабад-хана.
— Нет, Варвара Петровна, это вы... это вам пора... Мы с Eго Шахским Высочеством
должны идти...
— Месье Лугин — мой провожатый по Петербургу, — обьяснил Моабад-хан, глядя на
Варю.
— Да? Но я тоже хочу посмотреть настоящий Петербург.
Она доверительно улыбнулась принцу:
— Женщинам... никогда ничего интересного не показывают. Разве это справедливо?
Персиянин не сводил глаз со своенравной девушки, а Лугин недовольно воскликнул:
— Варвара Петровна!
Но его никто не слушал. Моабад-хан и Варя смотрели друг на друга и, казалось, не
замечали ничего более.
— Я сам хотел предложить вам это, — персиянин казался взволнованным. — Только не
знал — принято ли у вас в стране приглашать женщину на прогулку вот так, без
церемоний...
— Да! — жарко воскликнула Варя.
— Нет! — не менее жарко воскликнул Лугин.
— Мишель, прекратите, вы смущаете нашего гостя.
— Но вы не можете вот так просто прогуливаться по злачным местам и...
— Решено. Я иду с вами. К тому же по дороге мы можем обсудить ту теорему, которую
ваши ученые доказали еще в шестом веке...
Они, казалось, совсем забыли о Лугине. Моабад-хан учтиво сообщил Варе:
— О математике я могу говорить часами...
— И я... — Варя восторженно смотрела на принца.
— А я... Я действительно не могу быть вам полезным, Ваше Шахское Высочество...
Принц обернулся, он будто только что заметил, что Лугин еще никуда не ушел, что он еще
здесь и ждет, когда же закончится эта аллилуйя математике.
— Я все время думаю о моем друге, — грустным голосом сказал Лугин, со значением
посмотрев на Варю. — Он сейчас пропадает! Я должен найти его и спасти!
— Но что же случилось с вашим другом? — встревожился Моабад-хан.
— Мой друг Платон Толстой, — со значением, убийственно поглядывая в сторону Вари,
начал Мишель, — самый веселый, самый смелый, самый сильный... Он был таким, пока не
встретил одну особу, чье сердце тверже камня...
Варя с возмущением смотрела на Лугина. Она открыла было рот, чтобы произнести
какую-нибудь колкость, но в это время Моабад-хан сказал: «суровость украшает
розоволикую красавицу лучше яхонтов и бирюзы», и она лишь довольно улыбнулась.
— Как сказал поэт из Гюрджистана — одной завоеванной нами страны.
Моабад-хан прикрыл глаза и начал читать грузинского поэта Руставели:
Цель влюбленного всегда одна и та же,
он не блудодей и не распутник,
Пусть любимая сурова с ним,
он счастлив и не желает большего,
Мимолетные поцелуи — это не любовь настоящего миджнура...
Варя, пока не видел принц, показала Мишелю язык.
— Как это прекрасно сказано, — воскликнула она, когда принц закончил, — конечно,
мимолетные поцелуи, — и она метнула в сторону Мишеля убийственный взгляд, — это НЕ
любовь!
Лугин не мог забыть их с Варенькой поцелуй, а эта бессердечная девица, видите ли,
позволяет себе высмеивать его единственное светлое воспоминание...
Лугин наконец разозлился.
— Мой несчастный друг, — мрачно укорил Варю Лугин, — с тex пор, как мы вернулись в
Петербург, он впал в страшную тоску и стал завсегдатаем самых злачных мест. В
последний раз его видели в «Красном Кабачке».
Моабад-хан удивленно приподнял бровь. Лугин счел долгом объяснить:
— Это игорный дом, пользующийся нехорошей репутацией. Если говорить о Петербурге —
тут без Платона Толстого не обойтись. Вот уж кто знает все тайны Петербурга.
И добавил в пространство:
— Вот что женщины могут сделать с самыми сильными представителями рода
человеческого.
А потом выразительно посмотрел на Варю. Так выразительно, как только мог. Но Варя
этого не заметила. Она смотрела лишь на одного человека. И этот человек был отнюдь не
Мишель Лугин.
— Прекрасно! — воскликнул Моабад-хан. — Мы едем в этот — как его? «Красный
Кабачок»! Мы увидим Петербург, как он есть. А главное — вместе найдем и спасем вашего
друга...
Варя с готовностью кивнула. Ради того, чтобы быть рядом с этим человеком, она готова
была спасать кого угодно.
«Красный Кабачок» встретил восточного принца, Варю и Лугина клубами табачного дыма,
сквозь который едва были видны очертания зала, обилием нетрезвых посетителей да
разбросанными повсюду использованными карточными колодами. Как только они вошли,
путь им преградила полногрудая девица с наглыми глазами и кувшином вина в руках. Она
едва взглянула на Варю, плотоядным взглядом оглядела принца и с вожделением
уставилась на Лугина. Мишель протянул ей монетку и сказал:
— Милая, мы ищем одного человека...
Девица почти прижалась к Лугину, взглядом показав на свое декольте. Лугин, виновато
поглядев на Варю, засунул в вырез монетку. Девица хихикнула и прижалась плотнее,
игриво подмигивая Мишелю:
— А может, я на что сгожусь?
Варя, до того возмущенно глядевшая на девицу, решительно отодвинула Лугина:
— Мадемуазель, мы ищем нашего друга... Платона Толстого...
Девица даже не посмотрела на Варю. Она жарко дышала в лицо Лугину, не выпуская из рук
кувшина. Грудь ее колыхалась, глаза блестели. Девица облизнула губы:
— Ах, какие у тебя глазки... Если захочешь любви, миленький, к Марфушке не ходи.
Приходи лучше ко мне — не пожалеешь.
Лугин покраснел. Как-то так получалось, что Лугин, хотя и избегал смотреть на девицу, но
не мог отвести взгляда от этого порочного декольте. Девица удовлетворенно хихикнула и с
презрением посмотрела на Варю:
— А граф Платончик у нас. Четвертый день из-за стола не выходит. Там он...
Девица махнула рукой куда-то в сторону, еще раз взглянула па Лугина и ушла, взмахнув
юбкой, под которой на миг блеснули крепкие икры. Варя с омерзением посмотрела ей
вслед:
— Платончик?
Они прошли вглубь кабака. И в самом углу, где табачный дым был особенно плотным,
увидели, наконец, Толстого. Он сидел за карточным столом, зажав в одной руке стакан вина,
а другой крепко придерживая сидящую у него на коленях девицу. Такую же полногрудую,
как и та, которая встретилась им у входа. Девица что-то шептала Толстому на ухо и громко
хихикала. Толстой кивнул, не прерывая игру, залпом выпил вино, подышал в волосы своей
спутницы и легонько шлепнул ее. Варя, Моабад-хан и красный как рак Лугин подошли к
столику. Платон играл и фараон — игру, в которую проигрывались целые состояния. Его
партнером был господин средних лет, чрезвычайно прилично одетый, с выражением
скорбного достоинства на лице и кольцом с большим темным камнем на пальце. Это
аляповатое кольцо с подозрительно большим бриллиантом совершенно не подходило к
приличному платью карточного противника Платона. Все это очень не понравилось
Мишелю. Одного взгляда на исчерченное сукно стола, на воспаленные глаза Платона и
всклокоченные волосы хватило ему, чтобы понять — друг проигрался в пух и прах...
— Ба! Мишель! Дорогой друг! — пьяно обрадовался Толстой. И тут же прикрикнул на
игрока: — Ну ты, каналья, мечи! Банкуй! — И, приобняв девицу, захохотал: — Ну что,
Марфушка? Будем играть, моя красавица?
Марфушка в ответ хихикнула. Варя поморщилась:
— Так вот как вы тоскуете, Платон Платоныч. Оригинально... Ей было неприятно видеть
Платона с другой. Она не могла назвать ее женщиной, но от этого ей было еще неприятнее.
В это время Толстой, не обращая внимания на предостерегающие взгляды Мишеля,
представил дам друг другу:
— Это та самая Варвара Петровна, у которой сердца нет, натуральный феномен, я тебе,
дружок, о ней рассказывал... Такую бы в анатомическом театре выставить — барышня
совершенно без сердца!
И галантно предложил Варе:
— Не хотите сыграть в фараончик, Варвара Петровна?
Марфушка захохотала в ответ. Толстой улыбнулся и снова впился взглядом в руки
банкомета.
— Платон, у нас к тебе дело, — значительно сказал Мишель. — Пойдем...
— Ты что — не видишь, Платон Толстой играет... Помнишь, какая игра была у нас с Васей
Шаховским однажды! Вася сел играть против Левушки Черевичкина! Вася ставит тысячу,
две, три — проигрывает, ставит свою шпагу — проигрывает, ставит, наконец, мундир и...
— Проигрывает, — мрачно закончил Лугин, — проигрывает и в совершеннейшем
дезабилье покидает игру!
— А вот и нет! — ликующим голосом закричал Платон. — Выиграл Вася! Ему еще
Черевичкин руку жал! Правда, потом Вася поставил все против сабли, какой-то
необыкновенной — Черевичкина отец ее из Персии вывез, когда с графом Зубовым они там
были... и продулся Вася подчистую... Все съехало на тузе... И я сел играть вместо Васи и все
отыграл... А ну мечи, черт. Ставлю на все! Платон Толстой мелочиться не любит...
Партнер — боже, ну и физиономия, снова нахмурился Лугин — грустно, с достоинством
укорил:
— Так ведь вы, Ваше Сиятельство, уже того-с, на все уже ставили-с... И проиграли-с...
— Платон, остановись! Пойдем! — вскричал Лугин, но Толстой делал вид, что не слышит.
— А имение свое родовое — деревеньку Платоновку — ставил? — вскричал Толстой с
надеждой.
Неприятный тип сверился с записями, которые делал прямо на столе мелом:
— А как же! Вчерась еще. Проиграли-с...
— Дела... А не хочешь ли ты... да вот хоть на Марфушку... сыграть...
И граф похлопал Марфушку по крупу. Та засмеялась, зажеманилась.
— Надо бы что посолиднев. Лошадку вашу, что ли, — был ответ.
— Венеру мою? Девочку мою — на кон? Не отдам!
— Так ведь на время, чтобы отыграться...
— Платон, прекрати, проиграл все — проиграешь и Венерку! — Лугин не мог представить,
что будет, если его друг проиграет свою лошадь. Его нежная привязанность к этой кобыле
была известна, над Платоном даже подтрунивали приятели. Но Толстой не обращал на них
внимания. Венера была для него... Венера была для него всем.
Толстой уже не смеялся. Тяжелым взглядом обвел присутствующих, резким движением
скинул все еще хихикающую Марфушку, рявкнул на Лугина:
— Не каркай, Лугин! Жизнь моя на кону сейчас!
После перекрестился и тихо сказал партнеру:
— Давай, каналья, свою колоду.
Варя завороженно следила за тем, как игрок виртуозно перемешивал карты, то пересыпая
их из одной руки в другую, то разворачивая веером. Движения его были четкими и
быстрыми, лицо напряженным и сосредоточенным.
— Мишель, что это за игра? — тихонько спросила Варя.
— Фараон. Платон вытащил даму бубей. Если у его партнера — он сейчас понтер, —
выйдет дама или король, — он проиграет.
Игра началась. Понтер в последний раз перетасовал колоду.
— Десятка пик, — впервые за все это время произнес Моабад-хан. Понтер выкинул карту.
Десятка пик. Толстой, напоминающий до этого мраморную статую, шумно выдохнул:
— Десятка, пики... Венерочка, мы победим.
Варя с Лугиным с удивлением смотрели на Моабад-хана. Тот слегка улыбнулся и снова
воззрился на понтера. И, за секунду до того, как тот вытащил карту, прошептал:
— Валет крести...
— Что там у нас, — Толстой ближе придвинулся к столу. — Так, трефовый валет...
Варя была изумлена:
— Но как вы, мсье Моабад-хан... Действительно, валет. Не отрывая взгляда от понтера,
принц тихо сказал:
— Ваш друг очень волнуется... Так волноваться нельзя.
— Еще бы, — вступился за друга Лугин. — На кону — его Венера. Платон без нее умрет.
Его кобыла для него — все. Все, что осталось дорогого в его жизни, когда его сердце, знаете
ли, разбито...
Варя, не сдержавшись, громко хмыкнула. Толстой ничего не наметил — до того ли ему
было. А Мишель осуждающе глянул на Варю и снова обратился к столу. И снова
Моабад-хан заставил их вздрогнуть:
— Теперь выйдет... Да, кажется, шестерка пик...
— Шестерка. Пики, — провозгласил понтер.
Варя отвернулась от стола. Ей неинтересно было смотреть на пьяного и несчастного
Платона Толстого, борющегося за свою лошадь, на страдальческое лицо Мишеля Лугина.
Ей надоело чувствовать себя виноватой бог весть в чем... Ее друзья, ее неутешные
поклонники вдруг сделались для нее скучным вчерашним днем. Варе хотелось смотреть на
этого удивительного человека. Кто он? «Маг, волшебник...» — мелькали в голове разные
предположения. «Глупости, — подумала Варя, — волшебников не бывает. Просто... просто
он очень умный». Варя с нежностью посмотрела на принца. «И очень красивый».
Моабад-хан не сводил глаз с рук понтера.
— Ваш друг проиграет, — вдруг вымолвил он. И, отвечая на вопрос, застывший в глазах
изумленной Вари, пояснил:
— Его партнер — шулер.
Лугин внимательно посмотрел на понтера.
— Да нет, кажется, это приличный господин... все чисто...
— Перстень. Вы видите этот перстень с черным бриллиантом? Этот перстень — целое
состояние, хотя бриллиант поддельный... Но он особой огранки... Одна грань острая — с ее
помощью хозяин перстня кропит карты... А поперечная грань отполирована до блеска, и,
когда он тасует колоду, то в перстне, как в зеркале, отражается масть карты, еще до того,
как карта открыта...
— Что? — возмутился Лугин. — Да я ему сейчас...
Лугин двинулся было к столу, чтобы обличить шулера, но Моабад-хан удержал его,
прошептав:
— Еще не время.
И снова лицо персиянина стало непроницаемым. Его взгляд был прикован к рукам понтера.
— А вот и дама, — тихо сказал он.
— Дама пик, — торжественно провозгласил шулер. Толстой взревел, как раненый зверь:
— Что???
Платон не мог поверить своим глазам, не мог поверить своим ушам. Он, в секунду
протрезвев, вскочил, растерянно посмотрел на роковую карту, потом — на Лугина и
кинулся к нему, обнял его и пьяными слезами заплакал у него на плече:
— Венерочка, девочка моя... Красавица моя волоокая... Да что же это делается в мире,
Мишель?..
Мишель успокаивающе похлопал друга по спине:
— Ну-ну, Платон, все будет хорошо...
И, будто спрашивая, посмотрел на Моабад-хана. «Неужели ничего нельзя сделать, —
лихорадочно думал Мишель, глядя то на бесстрастное лицо принца, то на рыдающего у
него на плече |Толстого, — ведь Платон, он... он этого не снесет. Он погубит себя, если
лишится Венеры». В это время, бросив под стол использованную колоду, к ним подошел
шулер.
— Хотелось бы знать, когда можно получить... мою кобылу, — вкрадчивым голосом
спросил он, тихонько тронув Платона за рукав.
— Мишель, он называет мою Венеру, мою звездочку — кобылой, — вскричал Толстой и в
ужасе закрыл лицо руками. Лунгин вздохнул, а Варя... Варя недовольно поморщилась. «Это
бессердечно, — подумал Мишель, глядя, с каким недовольством Варвара Петровна
смотрит сейчас на его друга, — у человека горе, его пожалеть, приласкать нужно».
Толстой поднял голову и голосом, полным отчаяния и надежды, обратился к шулеру:
— Послушай, любезный... Давай сыграем еще. В долг. Я отыграюсь...
— Извините-с, в долг больше не могу-с, — усмехнулся тот и довольно добавил: — Так что
ваша кобыла теперь моя.
Толстой вскрикнул, как от удара, и с ненавистью посмотрел на шулера. «Он сейчас убьет
его, — ужаснулся Лугин, — убьет, а потом сам удавится». И тут Моабад-хан выступил
вперед. Спокойно, с легкой усмешкой глядя на шулера, он протянул тому мешочек, что
висел у него на поясе.
— Этого достаточно, чтобы возобновить игру?
Шулер вернулся к столу, развязал шитые золотом тесемки и высыпал на зеленое сукно
содержимое кошелька персиянина. Казалось, все вокруг замерло. Раздались возгласы
восхищения, с разных концов зала стали подходить игроки. Толстой с восторгом смотрел
на россыпь драгоценных каменьев на игральном столе.
— Спасибо, друг, — с чувством произнес он и сделал шаг к столу. — Я все верну. Только
отыграю назад свою Венерочку...
Моабад-хан мягко отстранил Толстого и улыбнулся:
— Позвольте, я сам...
— Но моя Венерочка... — начал было Платон, но Лугин дернул его за рукав и посмотрел так,
что Толстой замолчал на полуслове. Принц тем временем сел за стол. Лугин хмуро отметил
про себя, что персиянин, и правда, сказочно красив... Тем временем шулер суетливо достал
колоду, виртуозно, двумя пальцами, распаковал ее. Варя, едва дыша от волнения, стояла за
спиной принца. Но не лошадь Толстого была причиной ее румянца.
Она волновалась за принца — справится ли он, сможет ли уличить шулера. А тот, казалось,
вовсе ни о чем не беспокоился.
— Ваша ставка, — буднично произнес он, будто речь шла не о куче драгоценностей, а о
медном грошике. Шулер вальяжно кинул на стол пачку ассигнаций. Принц лишь покачал
головой.
— Этого недостаточно. Здесь один камень стоит дороже. Шулер посмотрел на камни и
достал еще пачку ассигнаций.
Подумав, вытащил из кармана горсть драгоценных украшений.
— Мало, — снова покачал головой Моабад-хан. — Разве что прибавить к этому проигрыш
этого господина... И его лошадь!
Поникший было Толстой с надеждой воззрился на шулера. Тот, насмешливо глядя в глаза
принцу, ответил:
— Я согласен. — И, оглядев собравшуюся вокруг стола публику, хвастливо добавил: — Все
деньги, весь свой сегодняшний выигрыш и все ценное, что есть у меня с собой или на себе,
— все ставлю, — сказал и бросил на стол золотые часы.
Общее «ах!» было ему ответом. Игроки кивнули друг другу — начинаем. Шулер
привычным жестом вскрыл новую колоду, но вдруг персиянин жестом остановил его:
— Постойте... так не пойдет...
Толстой, во все глаза наблюдающий за происходящим, резко подался вперед. Лугин едва
успел удержать его. В публике послышался гул — собравшиеся требовали продолжения
забавы. Моабад-хан сказал, поворотившись к публике:
— Этот господин только что обещал поставить на кон все свои ценности...
В толпе одобрительно загудели.
— ...но оставил себе перстень, — закончив принц и посмотрел на своего партнера.
Шулер засуетился, глазки его забегали, он зачастил, глядя на перстень:
— Но это — просто безделица, ему красная цена пять рублей...
Моабад-хан ответил вкрадчиво:
— Может быть, это ваш талисман? — И невозмутимо добавил: — Не будет перстня — не
будет игры.
Что тут началось. Толпа загудела-заговорила. Два десятка негодующих глаз обратились на
шулера. Что он себе позволяет, этот стручок маслянистый! Перстенька грошового ему
жалко. Да на кону — миллионы! Шулер все медлил. Тогда из толпы выскочил крупный
мужчина с горящими безумным огнем глазами. Он схватил игрока за руку и буквально
сдернуло него перстень, бросил его на стол. Шулер потянулся было, чтобы вернуть талисман, но ему не дали.
— Начинайте же, господа, мочи нет терпеть, — кричали в толпе. И шулер принужден был
согласиться. Он снова взялся за карты и неуверенно начал метать, бросая опасливые
взгляды на спокойного и невозмутимого принца, за спиной которого, замерев от волнения и
глядя с восторгом на Моабад-хана, стояла румяная от любви Варя.
Они провели в игорном доме не более четверти часа. И теперь, собравшись в покоях
Моабад-хана, праздновали победу. Самые лучшие фрукты, немыслимые в это время года в
Петербурге, сладкое, ароматное, густое, тягучее вино, которое принц не пил, но радушно
потчевал им гостей...
Толстой и Лугин вальяжно лежали, раскинувшись на шелковых подушкам и лениво
наблюдая за слугой, подготавливающим кальян. Варя и принц стояли чуть поодаль и тихо
говорили. «Конечно, о математике», — с недовольством подумал Пугин, глядя на Варвару
Петровну. Варвара Петровна в это время, не спуская влюбленных глаз с принца, который
рассказывал ей что-то о теории вероятности, казалась спокойной, однако внутри нее все
клокотало от ярости: «Толстой уже пьян... Что Моабад подумает о моих друзьях? О моей
родине? И это — цвет гвардии... русские кавалергарды, — думала она, стараясь не смотреть
на друзей, — развалились, как... как...» Она не успела закончить мысль, как раздался
довольный хохот Толстого, который успел нацепить на себя восточную шапочку, снял со
стены кривую саблю и, сидя по-турецки, подцеплял ею кусочки восточных сладостей.
— Мишель, вот ответь мне — я похож теперь на падишаха?
«На пугало огородное ты похож», — со злостью подумала Варя и обратила все свое
внимание на восточного принца.
— Вы еще не рассказали нам о том, как вы смогли выиграть у этого человека, —
заинтересованно сказала она.
— Это было просто. Математический расчет и ничего больше...
— Вы составили алгоритм? Я права?
Моабад-хан улыбнулся:
— Само слово «алгоритм» в Европу пришло с Востока. Его изобрел великий математик
Аль-Хорезми, да и само название науки — «алгебра» — произошло от арабского «аль
джебра»...
Толстому не хотелось слушать про алгоритмы. Он посмотрел на слугу и важно спросил:
— Ну, скоро ты?
Слуга в ответ лишь пожал плечами и продолжил заниматься кальяном. Этот жест Толстому
показался невежливым. И он, подозрительно глядя на слугу, спросил у Моабад-хана:
— Он у вас что, немой?
И, не дождавшись ответа, поворотился к Лугину:
— Говорят, на Востоке всем слугам выдирают язык, чтобы они не могли предать своих
хозяев. — Толстому страстно хотелось выяснить, так ли это на самом деле. Он обратился к
слуге: — Эй, ты, покажи язык! — Слуга не ответил. Тогда Толстой показал слуге язык и с
трудом произнес: — Делай, как я. Покажи язык.
Слуга разжег, наконец, кальян и безмолвно вышел из комнаты. Язык у него и впрямь был
вырезан — еще прежним хозяином, но тогда Варе и ее друзьям так и не довелось об этом узнать... А Варе захотелось наброситься на Толстого и ударить его по голове... да хоть этим
кальяном. Из последних сил сдерживаясь, она вновь обратилась к Моабад-хану:
— Но как вам удалось произвести такие сложные подсчеты в уме?
— Вы правы, я слукавил — если бы я понадеялся на свои математические способности, у
меня ничего бы не вышло.
Толстой, который прислушивался к разговору, недовольно пробурчал:
— Первое слово правды...
— Но как же, — удивилась Варя.
— Во-первых, зоркость, — учтиво приступил к объяснениям принц. — Когда я был
ребенком, меня учили следить взглядом за полетом мухи в саду. И поэтому я без труда
разглядел карты, отражающиеся в полированном фальшивом камне на пальце у шулера...
— Вы непременно должны меня этому научить! — восторженно воскликнула Варя.
— Следить за полетом мухи? — тихо, чтобы не услышала Варвара Петровна, буркнул
сгорающий от ревности Лугин. Толстой в ответ хмыкнул. Громко, чтобы обратить на себя
внимание Варвары Петровны. В ее взгляде, обращенном к нему, сверкнула молния. Но
Платон не дрогнул. После того, как он чуть не потерял свою Венеру, ничто не могло
испугать Платона Толстого. Даже недовольство Вареньки.
Моабад-хан тем временем продолжал:
— В помощь к зоркости я взял спокойствие и невозмутимость — главные козыри в любой
игре. Первые уроки математики мы с моим учителем провели за шахматной доской.
Толстой неумело потянул из мундштука кальяна и закашлялся. Лугин заботливо хлопал его
по спине, в то время как Варя, пытаясь перекричать кашель первого и причитания второго,
восклицала с воодушевлением:
— И это доказывает, что игра и математика близки друг другу…
Толстой не выдержал:
— Да что вы все про математику!!! Вы вот лучше скажите, Ваше Шахское Высочество, у
вас есть гарем? Ведь должен же быть...
— Платон Платоныч! — Варенька так разозлилась, что даже губы ее задрожали от гнева. —
Да как вам не стыдно? Как вы| смеете задавать такие вопросы его шахскому высочеству?
Моабад-хан улыбнулся своей загадочной — уголками губ и глаз — улыбкой. Толстой, не
обращаясь ни к кому конкретно развалился на подушках и мечтательно произнес в
пространство:
— Я, конечно, недолго был в Персии, но все же успел понять, чем отличаются персидские
женщины от наших, северных...
Варя со стоном отвернулась. «Боже, какой позор, какой позор. Что подумает о них... о
России... обо мне мсье Моабад-хан?»
— Варвара Петровна, вам неинтересно? Жаль. — По тону Платона было понятно, что ему
нисколько не жаль. Даже наоборот.
— Скажите, здорова ли ваша маменька? — наобум спросила Варя принца, пытаясь как-то
вернуть ход беседы в приличное, светское русло.
— Моя маменька умерла, когда я был еще ребенком--- — спокойно ответил Моабад-хан. —
И кстати, она была не персиянка, а славянка — из Малороссии... А персиянки — они все
очень разные.
«Поэтому у него такие необыкновенные зеленые глаза» — с нежностью подумала Варя. А
Толстой не унимался...
— А вот и нет... В любви все персидские женщины — жаркие, искусные и...
Красная как рак Варя прошипела Толстому:
— Да перестаньте же вы наконец... Платон Платонович, вы сегодня будто задались задачей
выставить русских офицеров на посмешище перед нашим гостем... Поздравляю! У вас
славно получается!
Если бы сейчас на месте Платона Толстого был Мишель Лугин, то он бы сквозь землю со
стыда провалился. Но Лугин был рядом. А Толстой... Толстой в ответ нагло улыбнулся
Варе и закончил:
— И главное, персидская женщина мужчине слова поперек не скажет... Да, Мишель?
Лугин обреченно кивнул. «Теперь Варенька на нас рассердится», — со вздохом подумал он.
— Зато в России женщины более образованны. В моей стране это редкость, — улыбнулся
Моабад-хан. В комнату проскользнул слуга и почтительно поднес Моабад-хану книгу,
которую тот тут же передал Варе.
— Это работа великого персидского ученого Аль-мадх-хана. Здесь вы найдете формулу,
при помощи которой мне удалось сегодня отыграть для господина графа Толстого его
любимую лошадь.
Толстой недоверчиво посмотрел на принца, потом на книгу. Для него это было слишком.
Спасти его Венерочку при помощи какой-то книжицы? В это он никогда не смог бы
поверить.
Варя стояла перед друзьями, вальяжно возлегающими на подушках, и голос ее звенел от
гнева. Принц, извинившись, отошел дать распоряжения слугам, а Варя наконец-то могла
отвести душу.
— Немедленно прекратите этот балаган! — Она выхватила у Толстого раритетную саблю, а
у Лугина — свою книгу. Теперь она была больше похожа на воинственную амазонку,
нежели на петербургскую барышню.
— Зачем вы берете чужие вещи? Что мсье Моабад-хан, глядя на вас, подумает о русских
кавалергардах?
— Что-то мне подсказывает, — язвительно заметил Толстой, — что Его Шахское
Высочество вовсе не склонен думать о русских кавалергардах. Ведь судя по всему, все его
мысли занимает одна русская девушка.
Варя едва не заплакала. Она просто не знала, что делать. Кусая губы, чтобы не разрыдаться
от злости, она схватила с пола подушку и запустила ею в Толстого. Платон ловко увернулся,
и подушка попала в Лугина. Друзья весело захохотали.
— Варвара Петровна, ну не сердитесь, — давясь от смеха, попросил Мишель, — Платон
Платонович шутит...
Но Варе было не до шуток.
— Посмотрите, на кого вы похожи! — закричала она на Толстого, пронзая взглядом
восточную шапочку, которую тот нацепил, чрезвычайно довольный собою. — Сидите тут,
падишах самозваный, про гаремы выспрашиваете. Развратник!
— Я? Развратник? — Толстой был возмущен. — Мишель, скажи ей...
— Варвара Петровна, зачем вы так? Платон страдает. И между прочим — из-за вас!
— Страдает?!! — воскликнула Варя, не веря своим ушам. — Вы говорите — страдает?
Толстой театральным жестом прикрыл рукою глаза:
— Не надо, Мишель, не говори ей! Она не поймет!
Варя действительно не понимала. Более того, она даже не могла сразу выразить, насколько
она не понимала. Некоторое время она просто беззвучно открывала и закрывала рот, пока
снова не обрела способность говорить.
— Из-за меня? — и продолжила насмешливо, одарив Платона презрительной улыбкой: —
Так вот почему вы поселились в игорном доме! Вы страдаете?! И каким же образом
страдает Платон Толстой? Извольте видеть — страдает самым благородным образом! Он
целыми днями играет в карты, напивается и развратничает со своими Марфушками...
— Марфушка — не моя! Она общая! — Толстой был возмущен. Он даже вскочил на ноги.
Платон Толстой не любил, когда при нем обижали женщин. — К тому же добрая. У ней есть
сердце в груди! Она не анатомический феномен, как одна барышня без сердца, от которой
кругом одни несчастья!
Варя не ожидала такого выпада. «Значит, по-вашему, это я во всем виновата?» — от злости
у нее перехватило дыхание. Лугин смущенно посмотрел на Варю и тихо сказал Толстому:
— Толстой, зря ты так, про Марфушку-то...
Варя несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь подавить клокотавшее внутри нее
негодование. Из последних сил сдерживаясь, чтобы не сказать гадкие слова, слышанные от
дворовых, она отчеканила:
— Вы... вы... Я очень рада, что отказала вам, дорогой граф. Вы — не только развратник, вы
еще и очень слабый человек.
— Я? Слабый?
— Мужчина должен принимать отказ с достоинством. Я имею в виду, конечно, не вас. Я
имею в виду настоящего мужчину. Такого, например, как мсье Моабад-хан. Настоящие
мужчины, граф Платон Платонович, никогда не впадают в отчаяние, они всегда находят
выход из любой ситуации. И, может быть, поэтому, граф Платон Платонович, они и не
знают отказа!
Глава 4
ДЕЛА ГОСУДАРСТВЕННЫЕ, ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
Монго-Столыпин и иллюминаты. — Сомнения Ольги. — Признание императору — Петр
и Петруша — «Он не принял моей жертвы». — Пирожки с яблоками. — У Демьянова
появляется еще одно дело. — Маркиз едет в Черкасово. — Курагин и сын его друга. —
«Твоя мать жива». — Великий Магистр дает задание.
«Рассыпали цыбик чаю, присланный от Якова Ларионова, заплачено 525 р.
Вышло из оного 57 фунтов чаю, пришелся фунт по 9 руб. 23 коп.
В большой ларец, обитой внутри свинцом, вошло 23 фунта. 1 фунт подарен Иванушке.
Около полфунта, бывшего с сором, роздано девушкам.
Остальной положен в комоде в спальне».
ЕЛ. Квашнина-Самарина. Дневник
Чувство опасности не оставляло теперь Монго-Столыпина ни на минуту. Поэтому, когда за
его спиной возник маркиз Д'Арни, он сразу испытал облегчение — угроза обрела плоть и
кровь. Красивое лицо маркиза источало приязнь, а приветливый Д'Арни бывал особенно
опасен. Впрочем, Д'Арни был опасен всегда, как точный укол шпаги в сердце, но не
маркиза боялся сейчас князь Роман. Мрачное лицо Петра Черкасова стояло перед его
глазами... «Я сделал зло этому человеку. И теперь это зло настигло меня...» Князь Роман
гнал от себя эти мысли. Он выиграет. Он победит и на этот раз.
— Здравствуйте, Роман Евгеньевич! Как чувствуете себя после допроса? Ходят слухи, что
Черкасов вцепился в вас, как спаниель в утку... — насмешливо-любезно поклонился князю
Роману маркиз.
— Вы ждали меня здесь, чтобы передать сплетни и отпустить оскорбительное сравнение?
Д'Арни перестал улыбаться. Темный взгляд его выразил самое живое участие.
— Я прошу простить меня, князь. У вас в самом деле неважный вид. Разрешите поговорить
с вами. Обещаю — больше никаких шуток.
— Если это так важно для вас... — пожал плечами Монго-Столыпин.
— Скорее это важно для вас...
Маркиз медлил, не начиная главный разговор. Роман Евгеньевич тоже молчал, ожидая хода
противника. Что за козырь на этот раз в рукаве у этого азартного и бестрепетного игрока?
— Как, по-вашему, каковы ближайшие перспективы правления императора Александра? —
вдруг спросил маркиз.
— Самые блестящие, как я полагаю, — князь Роман был холоден и ироничен. — Если это
все, о чем вы хотели меня спросить, маркиз, то я вынужден откланяться...
Маркиз улыбался.
— Ваш император только и делает, что плодит себе могущественных врагов... А вы, Роман
Евгеньич, даете своему государю опасные советы... Союз России и Персии, о котором вы
так печетесь, может оказаться неверным выбором.
«Уже знает», — понял Монго-Столыпин. Только сегодня утром он докладывал государю о
том, что необходимо как можно скорее упрочить мир с шахом. О том, что Ост-Индская
компания крайне недовольна блистательным продвижением России на восток, русские
прямо из английского рта выхватывали кусок за куском северной Персии и закрепляли свои
завоевания мирными договорами с шахом... Откуда Д'Арни уже знает о том, что Россия
усиливает свои позиции в кавказской «Большой игре»?
— Мои советы опасны? Но отчего же? — делано удивился князь Роман. — Объяснитесь,
маркиз.
— Опасны для вас, — вдруг без улыбки сказал Д'Арни. — Потому что противоречат нашим
интересам. Нам нужна война России и Персии… Нет-нет, не возражайте, а слушайте мои
олова. Иначе за моими словами станет дело. А как мы умеем делать дела, вы можете
убедиться на примере Марии Прокофьевой. Не далее как завтра Черкасов найдет еще одно
свидетельство виновности некоего Романа Евгеньевича Монго-Столыпина... Старая
история: безобразный кутеж, оргия, во время которой была убита молодая женщина...
Князь Роман почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. И с огорчением понял, что
маркиз заметил его смятение.
— Женщину никто не убивал! Эта женщина была больна. Она много выпила, у нее
остановилось сердце... Впрочем, узнаю методы иллюминатов — шантаж и подлог, как
обычно...
Д'Арни пожал плечами.
— Причем здесь шантаж? Черкасов верит только фактам и прямым уликам. И представьте
себе — он найдет еще одно письмо, из которого станет ясно, что господин
Монго-Столыпин скрывал свой грех? Он ведь так хорошо ищет, наш друг Черкасов. Он —
честный человек, но как же он рад будет обнаружить в вашем прошлом еще один труп! Так
что же, Роман Евгеньевич? Жизнь и место почетного государственного чиновника или
тюрьма, каторга?
— Больше всего бед и несчастий мне пришлось пережить после того, как я не сказал вам в
свое время «нет»... Но в этот раз я не повторю ошибку.
— То есть ваш ответ — нет? — с интересом спросил Д'Арни. Он рассматривал князя
Романа с интересом. — Вам не скучно быть таким хорошим, Роман Евгеньевич? Вы ведь не
такой.
«Что на самом деле в голове у этого человека?» — подумал Столыпин и ответил:
— А каково вам все время быть орудием зла? Мне кажется, это весьма утомительно. Быть
всегда плохим так же скучно, как и хорошим...
И снова показалось князю Роману, что-то дрогнуло в непроницаемом лице
красавца-шпиона.
— Мы сейчас не обо мне говорим... Вы ищете мои слабости, но у вас ничего не выйдет,
моих слабых мест вы не знаете. А я знаю вашу слабость... Поговорим о вашей жене...
Столыпин повернулся и зашагал прочь. А в спину ему неслось:
— Что скажет ваша Оленька, узнав о том, какое чудовище ее муж? Мне кажется, она
поверит в это.
***
Тем временем в своем уютном будуаре, сидя на модном пуфике, среди красивых
безделушек и редких цветов, в модном платье а-ля грек, Ольга походила бы на цветок, если
бы не выражение страха и отчаяния на ее лице. Демьянов стоял перед ней навытяжку. Что
было делать филеру, если само его появление будило в Ольге ожидание ужасных и
неизвестных событий. Демьянов улыбнулся самой доброй, располагающей улыбкой, но
красивая барыня с тем большим ужасом ждала, когда филер наконец заговорит.
— Демьянов?! Да что вы молчите? Ну что? Если вы с плохими новостями, я не переживу...
Говорите же!
И что должен был делать Демьянов?
— Ну что вы... Все не так уж и... гм... безнадежно... Вот, извольте сами взглянуть...
Серая, неприглядная папка с тафтяными завязками, надпись: «Дознание через окольных
лиц». Ольга не сводила с этой серой папки испуганного взгляда.
— Здесь... доказательства вины моего мужа? — прошептала она. — Его злодейство уже
доказано?
То, о чем она пыталась забыть, вдруг встало перед ее глазами. Искаженное гневом лицо
мужа, жесткие руки насильника, его ярость и страсть, ее унижение... И — страх, страх...
Неужели она и впрямь верит, что ее муж способен на насилие, на убийство?
— Да как вам преподнести-то это, Ольга Николавна, Ваше Сиятельство... — бубнил
Демьянов, — доказать-то доказано, да бумажка, она — известное дело... всяк повернуться
может... и прочесть ее можно по-разному...
Против своей воли глаз сыщика цепко взял — вон оно как, барыня-то верит, что муж
убивец... Допускает такое... И — разозлился на себя. Пришел помочь Роману Евгеньичу, а
не сыскной ищейкой доказательства разнюхивать.
— Я хочу знать... — Ольга шептала почти в беспамятстве, — Демьянов, скажи мне,
неужели подозрения подтвердились? Роман... убил женщину? Не бойтесь за меня, я
выдержу любую правду... лишь бы знать...
— Да не то чтобы подтвердились, — бормотал филер, нена-иидя себя, — да только все
улики налицо... Но это же ничего пока не доказывает... Да вы не убивайтесь так... Ольга
Николавна... Это ж только закон обратной силы не имеет, а бумажка — запросто... Тем
более что не окончено следствие-то еще... авось, что еще откопают, так оно и раскроется...
Как бы не хлопнулась барыня в обморок, но нет, овладела собой. Заговорила, избегая
смотреть в глаза Демьянову.
— Что еще могут, как вы говорите, — откопать?
— Отчаяние — грех самотяжкий, барыня, извините за вольное словцо, — вдруг сказал
Демьянов. — А супруг ваш, князь Роман Евгеньич, мне известен как человек самый что ни
на есть благородный. Я ж почему к вам и пришел, между прочим, НА должностной
проступок решился...
— Говорите, — молвила Ольга.
— А хочу я правды и больше ничего. Не укладывается у меня в голове, как человек такой
души мог такое совершить. Вот Петр Иванович верит, а я — нет.
Ольга наконец взглянула прямо в глаза сыщику.
— Вы хотите допросить меня? — Держится барыня, а губки дрожат... Эх, Демьянов, горе
ты одно этой барыне приносишь… Что делать.
— Да господи упаси! — чуть не закричал филер, но поправился — перед такой дамой не
должно забываться. — Вы, сударыня, просто извольте глянуть на бумажечки на эти, а я
потом кой-чего спрошу у вас... По себе знаю, что грешен человек и слаб, и вот и муж ваш
может... А все-таки не верится.
Не слушая филера, Ольга смотрела бумаги. Щеки ее пылали. Господи, сколько всего ее муж,
ее любимый муж, ее сердечный друг скрывал от нее! Да знает ли она на самом деле этого
человека? И снова вспомнила она забытое, прощенное, выговоренное в задушевных
разговорах помирившихся супругов — налитые кровью глаза Монго-Столыпина,
искаженное страстью и яростью лицо, руки, рвущие с нее одежду...
Филер смотрел на нее, будто читая ее мысли. Невольно и он вспомнил, как нанимал его
Столыпин убить Петра Ивановича... как страшен и неукротим был князь в своей ревности...
Ольги подняла глаза от бумаг — и они встретились взглядами.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Я расскажу все, что хотите. Что вас интересует?
— Во-первых, где ваш супруг был в день убийства. Был ли он дома или выходил куда?
— Ему... ему принесли какую-то записку... да, ему принесли записку, и он сразу же ушел.
— Вам он не объяснил причину ухода?
— Нет, Сказал... скоро вернется.
— А в каком настроении он ушел? Спокоен ли был? Может, поминал кого...
— Нет, он ничего не говорил. Но он был взволнован, когда уходил...
— Так... а он не упоминал имя некой Маруси?
— Про нее он мне сказал, но не сразу.
— А как он себя вел в последнее время? Ничего подозрительного не замечали?
Акулина появилась в будуаре, да так и замерла в дверях.
Что же такое говорит барыня? Не понимает, что сыскная собака Роману Евгеньичу ловушки
ставит? Но Ольга не замечала ее, тишюрила горячо, отрывисто. Слишком долго она
держала это в себе..
- Как не заметить, если его что-то постоянно угнетало? Я не могла понять, пока он сам не
рассказал всего... Он помогал ЭТой женщине... исключительно по доброте сердечной... —
По доброте сердечной... этой ...погибшей женщине с ее ребенком? — Нет, он не может быть
виновен, я не верю...
И Ольга наконец заплакала. Филер смотрел на нее сожалеюще.
- И правильно, Ваше Сиятельство, зачем верить раньше примени? Пора мне, а то как бы на
службе не заметили, что бумаг на месте нету... Вы успокойтесь, Ольга Николаевна, ваше
жительство... Это еще ничего не значит... Поверьте, у нас недавно сослали одного в Сибирь
по подозрению, а выяснилось, что он невиновен.
Ольга не заметила, как исчез проклятый Демьянов, а перед нпи возникла Акулина.
- Ах, что ж вы наделали, барыня!
Ольга нахмурилась, сердце ее болезненно сжалось... Махнула рукой, отсылая Акулину
прочь, но дерзкая прислуга не уходила, а говорила что-то несообразное, раздражающее...
- Известное дело, как у сыщика уши-то устроены... Они слышат только то, что хотят
услышать, им бы только засадить человека... Да этот Демьянов сам ищейка, а вы ему все,
что думаете... Что теперь с ваших слов-то выйдет? И волновался, и записка... Сразу ясно —
виноват, а вы и подтвердили. Мало ли что бывает. К чему лишнее-то говорить, барыня,
Ваше Сиятельство? Я вот тоже знала кое-что... Да смолчала.
Что ты знала? — строго спросила Ольга.
А то, что однажды в театре после представления кутеж был, гуляли сильно... — Акулина
понизила голос. — Одну актрису после кутежа в гримерной мертвую нашли... Мы стали
спрашивать, — а нам сказали, что выпила она лишнего, да удар с ней случился ... А больше
ничего и не говорили...
- Я что-то ничего не понимаю... — сказала Ольга, ее грудь стеснило предчувствие, что она
услышит сейчас нечто ужасное. - Милая, ты путаешься, причем тут мой муж?
Акулина потупилась.
— Так их в тот раз вместе и видели. И вроде видели, как он из гримерной той актерки
выходил... А она-то потом мертвая...
Ольга знала про разгульную, нехорошую жизнь мужа в тот год, что пришлось им пробыть
врозь. И все равно слышать это из уст этой наглой девки было невыносимо.
— И... Что было дальше?
Акулина оглянулась, заговорила совсем шепотом:
— Известно что — замяли дело-то... Меня-то спрашивали, да я смолчала про Романа
Евгеньевича-то... Кто я, чтоб такого барина судить?
Ольга замерла, боясь поверить всему, что она узнала.
***
А в это время князь Роман переживал одну из трудных минут своей жизни. Он стоял перед
самым скрытным и подозрительным человеком Российской империи и, стараясь поймать
уклоняющийся взгляд прекрасных голубых глаз со светлыми ресницами, говорил то, что
давно хотел сказать, но не смел.
— Вы правы, Ваше Императорское Величество. Я должен сделать признание... Несколько
лет назад я допустил одну грубую ошибку. Виной тому мое былое самомнение, разлад в
семье и многое другое... Мне сделали предложение, и я принял его. Тогда еще на престоле
был ваш батюшка, царствие ему небесное...
— А когда вы согласились на это предложение, — батюшки моего не стало... — отрешенно
вымолвил император.
Трудно было чем-то удивить князя Романа Монго-Столыпина, вольтерьянца, вольнодумца,
почти афея, но императору Александру удалось это.
— Как, — прошептал князь Роман... — Государь... Вы знали? Вы знаете, что я некоторое
время... был связан с НИМИ?
Александр смотрел в окно.
— Многие говорят, что я слишком добр. Я так не считаю. Просто я часто мирюсь с тем, что
не могу изменить. Другие говорят, что я подозрителен. Но, увы — просто я о многом
догадываюсь.
Князь Роман был в смятении — его выстраданное признание: предвидели!
— Ваше Величество... — заговорил князь Роман, овладев собой. — Я всегда знал, как вы
проницательны.
— Вы удивлены? Но я уже привык к тому, что все не то, чем кажется с первого взгляда.
Когда я вижу человека рядом со мной, я уже давно первым делом спрашиваю себя — зачем
он здесь? Что именно ему нужно от меня? Александр подошел к своему советнику.
— Зачем вы здесь именно сегодня, Роман Евгеньич? — опросил император самым своим
задушевным тоном. Он забавлялся смятением Столыпина, которого почитал умнейшим из
своих советников. Неужели князь Роман и впрямь думал, что тайные агенты существуют
только в их ордене? — Я все знаю, — сказал он мягко, взяв советника за руку, — вы знаете,
что я все знаю, но ведь не только жажда признания привела вас ко мне?
— Вы правы, Ваше Императорское Величество... Я прошу нашего разрешения поехать на
Кавказ послом. Я попытаюсь разрешить персидский вопрос... Мы всегда успеем начать
войну. Я попробую договориться.
Александр снова повернулся к окну.
— Считаете, что это еще возможно? — хмуро спросил он.
— Это возможно и это необходимо, — сказал Столыпин с жаром.
— И к тому же — это неплохой вызов вашим бывшим хозяевам -иллюминатам, не так ли?
Александр улыбался. Князь Роман снова подумал, что этот одинокий молодой человек, с
ранней юности окруженный врагами, — настоящая загадка. И что он, князь Роман
Евгеньевич Монго-Столыпин, — жизнь отдаст за своего императора.
***
Окна казенной квартиры Черкасова выходили на Екатерининскую канаву. Серая вода,
серый камень. И серо, неприютно бывало даже в погожий день в комнатах... Нынче
Петруша плакал целый день. Не хотел есть, отпихивал ручкой ложку, замарал
минной кашкой чистое платьице.
И что ты плачешь? — сердился Черкасов-отец. — Что тебе хочется? Ну что, Петруша,
объясни по-человечески? Неужели и я таким был?
На ручки хочет, — объяснила старушка-немка, которую Петр нанял смотреть за сыном, но
Петр так глянул, что немка тут же скрылась на кухне.
А ребенок плакал. Плюнув на свою новейшую педагогическую методу, Петр взял его на
руки и принялся ходить по комнате. После ссоры с Варей, обвинившей его в жестоком
обращении с племянником, Петр старался быть ласковым, добрым со своим сыном.
— Вот я тебе накуплю подарков... вырастешь — будешь офицером... ремень дадут,
красивый такой... будешь бляху целый день надраивать... Плохо тебе со мной, да? Тут ты
прав — ни тебе друзей, ни барышень... один я живу...
И тут ребенок засмеялся. Петр обрадовался, что новая воспитательная метода дала свои
результаты... Но почувствовал чье-то присутствие и обернулся. В дверях стояла Аграфена
Митрофанова, вовсе уже не та жалкая женщина, которую он недавно — слабую,
полуживую, истекающую кровью — держал ни руках... Груша принарядилась, синие ленты
на шляпке, и имении к этим ярким лентам тянул ручки ребенок.
Груша сняла шляпку, дала поиграть лентами маленькому Петруше... А старший Петр
смотрел на милую посетительницу с каменным лицом. Хотя та нежно краснела под его
неприветливым взглядом.
— Вы, сударыня, по какой надобности? — спросил у Груши Черкасов.
И тут Груша упала на колени, стала целовать Петру руку, называть его благодетелем...
Он ее с того света вытащил... Не дал ей умереть, погубим, свою душу...
— Вот, пришла спросить — не надо ли помочь чего? — лепетала Груша. — Может, в чем
нужда имеется? Так вы только скажите — и все сделаю...
Она была очаровательна, с мокрыми, пушистыми ресницами на сияющих сквозь слезы
глазах, с нежным румянцем нм бледных щеках, она смотрела на Черкасова с восторгом... Её
спаситель казался ей высшим существом, ей хотелось служить ему, сделать его счастливым
во что бы то ни стало... Ибо Петр был несчастен — это поняла Груша своей
болезненно-чуткой, женственной душой. Каменное сердце могли бы растрогать этот
нежный взгляд, эти развившиеся локоны на висках, — но только не сердце Петра Черкасова.
Он смотрел на нее с неудовольствием, точно на чернильную кляксу на важной казенной
бумаге.
— У вас ребеночек на руках, плачет, — просительно говорила Груша. — А я и готовлю
хорошо, и за домом присмотреть могу... Петр Иваныч, миленький, я вечно молиться за вас
буду.
— А это тоже лишнее. Мне ничего не нужно от других людей. Ступай.
***
День клонился к закату, золотистый луч заходящего солнца пробежал по серой воде и
серому граниту набережной, став розовым. В дверь постучали. Петр не обернулся — он
весь был поглощен бумагами, разложенными на столе. Бумагами, ясно говорящими —
князь Роман Евгеньевич Монго-Столыпин злодей, повинный в преступном разврате и в
смертоубийстве. — Это ты, Демьянов? Не заперто!
Эти бумаги полностью изобличали его врага... Столыпин развратник, укравший его любовь,
ее жизнь... Нет! Не месть движет сейчас Петром, когда он с удовольствием прикалывает к
пухлому делу очередные губящие князя Романа бумаги. Это — каторга для Столыпина...
Ольга останется одна с ребенком в Петербурге... И что же? Ольга потеряна для него
навсегда... Он не хочет больше думать об Ольге...
Стук раздался снова. Да чего ж этот Демьянов не входит?! Неужто снова запил и во хмелю
не может открыть дверь?
В раздражении Петр рванул на себя дверь и на мгновение потерял дар речи. Перед ним
стояла Ольга.
Ольга была не то, что другие женщины. Он не видел усталых глаз, небрежной прически,
наспех наброшенной шали. Ольга — была ЧТО-ТО яркое, сияющее, награждающее и
наказывающее своим присутствием, радостное и мучительное. Ольга. Потерянная навсегда,
единственная любовь. Как же он ее ненавидел.
— Это... вы?.. — все, что он смог ей сказать. Ну да, это она, и он мог видеть ее, говорить с
ней.
— С каких пор мы с тобой снова на «вы», Петя? Ты все забыл?
Он не забыл. Ну и что?
— Не понимаю, о чем вы изволите говорить, дорогая мадам Монго-Столыпина. — Петр
был безукоризненно любезен, и холодом веяло от этой его любезности. — Очень хорошо,
что зашли, сударыня. Садитесь. У меня к вам есть несколько вопросов. Ольга послушно
села на предложенный Петром стул.
- С тех пор, как я видела тебя у нас дома, я думала о тебе. И знаешь что? Как бы я ни
сопротивлялась... меня с тобой связывает какая-то ниточка... она крепче цепи, правда... я
так и не смогла забыть, Петя.
Вот мой вопрос, сударыня... — сухо сказал Черкасов. — Что делал ваш муж в день убийства
этой девушки?
Ольга смотрела прямо ему в лицо. Он старался не поднимать взгляда от бумаг, чтоб не
встретиться с ней глазами.
— Ты совсем не слышишь меня? Что с тобой? Посмотри на меня...
Петр наконец встретился с ней глазами, и — о, ужас! — пол точно поплыл под его ногами.
Ничего не изменилось, подумал он в отчаянии. А Ольга наклонилась к его столу, и перо ее
шляпки коснулось его щеки.
Ольга заговорила дружески, доверительно.
— Петя, ты в самом деле веришь, что мой муж — виновен и том, в чем его обвиняют? Что
он бессердечный убийца? Что он мог делать все это — насиловать, убивать, заметать следы.
Таиться годами... обманывать...
— Я думаю, что вам нужно ответить на мой вопрос, мадам. Это поможет следствию.
— Он не может быть таким двуличным чудовищем... Я верю ему, а ты поверь мне.
— Улики говорят против него. У меня есть свидетельства очевидцев, которые видели
вашего мужа в день убийства, даже больше — в час убийства в той самой комнате, у той
самой девушки!
— Петр, кому как не тебе знать, как сильно порой ошибаются люди, и как легко можно
обмануться, слепо доверяя только букве закона!
— Вы отклоняетесь от темы, Итак, где был ваш муж …
— Петр, я умоляю тебя — прекрати это. Я выполню любое твое желание!
Петр сразу понял ее, с первой минуты, как увидел ее в дверях своей квартиры, все понял, но
боялся поверить.
— Что вы имеете в виду? — спросил он деревянным голосом
— Я знаю, ты любишь меня… любил… я небезразлична тебе… скажи мне, это так?
Теперь Ольга смотрела ему прямо в лицо, и он почувствовал, как вся его каменная
решимость исчезает. Свет ее глаз словно пронзал его, и в груди точно узелок развязался,
словно камень свалился с души... Нежность, нерассуждающая нежность затопила его душу.
И с этой нежностью он был бессилен бороться. Ольга встала со стула и, подойдя к окну,
задернула занавески.
— Никто не должен узнать об этом, Петруша... — сказала Ольга решительно. — Петр, я
буду твоей... сколько захочешь … ты ведь любишь меня... вспомни. Как хорошо нам было
вместе... Иди ко мне...
Петр приник к ней, медленно провел рукой по шее, по волосам. Страсть уступила место
нежности, но близость Ольги сводила его с ума. Петр забыл обо всем.
— Ты... действительно пришла... и хочешь снова быть со мной.
— Петя, но ты... ты должен снять с Романа Евгеньича все обвинения.
О чем она? Петр кивал рассеянно и все прижимал к губам ее мягкую руку. Боже, как знаком
ему каждый ее пальчик, каждый ноготок. Как он мог жить столько времени без этой руки.
Как он не умер без нежности этой щеки, без этой щекочущей его ненасытные губы
белокурой пряди...Точно умирающему от жажды дали несколько капель воды...
Ольга попыталась отпрянуть от него, заговорила умоляюще.
— Я... Петя, подожди... давай... давай поговорим о моем муже ... он...
Петр не слушал ее. Музыка ее голоса так близко — вот что делало его счастливым. Оленька,
Любимая. Он осыпал поцелуями такое знакомое, любимое с детства лицо. Разве не
рождены они, чтоб быть всегда вместе?
— Я знаю... ты не могла прийти... тебе нужен был повод. Ты придумала этот... видишь — я
все понимаю... ты глупая... такая тупая... я знал... я ждал, что ты придешь ко мне...
Он целовал ее мокрые щеки... Но отчего она плачет сейчас, когда они наконец вместе?
— Петя... Петя... послушай... Прежде чем это случится... я хочу знать, что ты обещаешь...
что мой муж... что с него снимут все обвинения...
Петр не верил своим ушам. Что такое она говорит? Губы, ко-трыми он припадал к ее
нежным щечкам, к ее шее, стали вдруг комодными, как лед. Петр выпустил ее из своих
объятий.
-Так ты... — заговорил он медленно, с трудом подбирая подходящие слова, — ты
действительно собиралась отдаться мне ради...
Ольга смело выдержала его сверкающий взгляд. - Я должна спасти своего мужа! Я уверена,
он невиновен... Петр молчал.
- Неужели ты так любишь его, Оленька? — тихо спросил он. Слезинка висела на ее
ресницах. Петр смотрел на нее, и сердце сжималось вечной, неистребимой любовью — уже
не страстью — жалостью... Он подошел к ней и обнял, слегка покачивая в объятиях, утешая,
как ребенка.
Оленька... — прошептал он. — Почему все так? Петя, неужели это мы с тобой? Неужели все
это с нами?
И какое-то время они стояли, приникнув друг к другу, как двое несчастных, потерявшихся
детей. Но вот Петр начал приходить в себя, Ольга съежилась под его изучающим взглядом.
— Попытка повлиять на решение должностного лица? — со спокойной иронией
осведомился он. И продолжил с улыбкой, oт которой застыла кровь в ее жилах... — Как
часто, мадам Монго Столыпина, вам приходилось действовать подобным образом?
Ольга, красная от стыда и унижения, поправила волосы и устремилась к двери. Но Петр
поймал ее за руку, властно усадил на стул.
Он положил перед собой бумагу, очинил перо, начал писать, проговаривая вслух слова:
— Сего дня сего года... подлежащий дознанию через окольных лиц князь Роман Евгеньевич
Монго-Столыпин подослал и канцелярию свою жену, которая ...
Ольга вскрикнула, закрыла лицо руками. Петр бросил пери и резко отвел руки Ольги от ее
лица.
— Это он подговорил тебя? — спросил Черкасов с интересом. — Он заставил предложить
себя в обмен на его свободу?
Ольга плакала, со страхом глядя на Петра.
— Все, что ты говоришь, это ужасная, несправедливая ложь, я...
— Теперь он заплатит за все! Иди же к своему мужу и скажи ему, что Черкасова нельзя
купить. Даже твоими прелестями. Уходи. Ты не нужна мне больше. Уходи.
Ольга пошла к двери.
— Прости меня, — тихо сказала она в дверях. Но Петр не поднял головы от бумаг, в
которые он углубился.
Казалось бы, что особенного — молодая дама выезжала на прогулку? Домашним она так и
сказала — еду хлопотать по делам Романа Евгеньича, и просила ему не говорить — чтоб не
волновать понапрасну... Решившись идти к Черкасову, Ольи про себя решила — если
снизойдет Петя к ее мольбам, если отпустит Романа — то она возьмет грех на душу, не
скажет мужу. Хотя это тот самый грех, единственный, который муж не простит ей ни за
что... Петя... Как же он изменился... Как неуютно, как не прибрано в его казенной квартире...
и в его душе — так же холодно, не обустроено. И ведь он любит ее до сих пор... «Милая, ты
хотела прийти ко мне, тебе только нужен был предлог... Но вот мы вместе, любимая!» —
будто услышала тихий голос, почувствовала на щеке нежные, почти братские поцелуи и
чуть не заплакала — так жаль ей стало Петра... Или себя?
— Оленька? Роман Евгеньич глядел обеспокоенно.
— Милая, ты нездорова? Щеки так и горят... Ох, все-то он замечает...
Ольга отвернулась, чтоб муж не видел ее лица. Но князь Роман мягко и властно развернул
Ольгу к себе.
— Почему ты плакала?
— Роман, — сказала Ольга, — приходил Демьянов. И я... я сказала ему правду.
— Это хорошо... — князь Роман испытующе смотрел на жену, — нужно всегда говорить
правду...
— Но своими неосторожными ответами я еще больше убедила всех, что ты виноват... и
теперь... все улики против тебя...
Монго-Столыпин вдруг улыбнулся.
— Так уж и все?
— Но я не верю, что ты причастен к убийству этой женщины.
Князь Роман с мягкой улыбкой смотрел на жену.
- Ну-ну, успокойся, ничего страшного не случилось... главное, что ты веришь мне...
— Но как же... они все думают, что это ты убил ее!
— Кто же эти — они, моя дорогая? — вдруг спросил Монго-Столыпин, с внезапной
догадкой устремив свои темные глаза на жену.
— Я была сейчас у Пети. Я пришла, чтобы сказать ему, что ты ни при чем, что все это всего
лишь недоразумение... но он... он ладавал мне разные вопросы.
Лицо князя Романа стало усталым и непроницаемым.
Оленька, давай мы с тобой сейчас договоримся — ты больше не будешь вмешиваться в это
дело...
Ольга решилась. Они выстрадали свое счастье, свою близость, задушевную... Она любит
своего мужа, его одного... Нет, больше не будет тайн между ними...
Я должна была спасти тебя...
И? — приподнял брови князь Роман.
Я пошла к мсье Черкасову... Роман — я должна сказать тебе … Я... я предложила Петру
сделку. Твоя свобода в обмен на то, что я... поступлюсь своей честью... и... буду с ним...
отдамся... ему
Монго-Столыпин задумчиво глядел на нее. И снова его темный взгляд показался ей
непроницаемым, страшным... Как когда-то ...
Так Черкасов, верно, подумал, что это я тебя подослал...
— Петя... так и подумал... И... он... не захотел моей жертвы...
— Жертвы? — иронически сказал князь Роман, изучающе глядя в лицо жены.— Я же сказал,
Ольга, пожалуйста, не называй при мне Черкасова Петей! И что за ребячество — пойти к
нему с этим! Точно в дурном немецком романе.
Монго-Столыпин оставался спокойным, только рука его непроизвольно стиснула Ольгины
пальчики так, что они хрустнули. Ольга вскрикнула.
— Прости, я не хотел причинить тебе боль, — князь Ромам овладел собой.
— Скажи... — прошептала Ольга, — ты ведь не убивал эту женщину?
Князь Роман выпустил руку жены и вышел вон из комнаты.
***
«Чего ему надобно? — со злостью думал Петр, наклонившись над кроваткой сына. — Зубы?
Нянька, дура, говорит — зубы у него, оттого плачет... И где эти зубы? Ни одного нету...»
Петр заглянул в красный орущий младенческий ротик. Ребенок плакал на одной ноте, и
было ясно, успокаиваться он не собирается. Маленький Петруша сполна унаследовал
упрямый и жесткий черкасовский характер.
Петр оглядел ребенка и остался недоволен осмотром. Слабенький какой... Может, холодной
водой тебя по утрам обливать?
— Чего тебе надо? Описался — так и скажи, нечего орать, - рассердился Петр, неловко
меняя пеленку... — В другой раз, если что случится — не нужно плакать, подумай о том,
что у па пеньки куча дел... Ты будущий офицер! Где твоя выдержка? Где твоя выправка? А,
малыш? Вот если лежит офицер в засаде — и холодно ему на земле, и мокро, и неуютно. А
он что? Он терпит. Потому что знает — так надо для государства. Вот и ты терпи... Что
затих? Сказочку ждешь? Не будет тебе сказочек. С детства будешь слушать только правду.
Спи, родной, спи, Петр Петрович Черкасов. Нам с тобой очень хорошо вместе. Нам никто
не нужен. Ты да я, отец и сын, будем вдвоем вместе служить нашему императору. Два
Петра Черкасова. Мы с тобой очень счастливы, очень... — Петр уже не сына успокаивал, а
словно самого себя в чем-то убеждал...
А маленький Петруша вдруг мгновенно заснул, подложил кулачок под щечку — так, как
всегда мгновенно засыпал сам Петр. Тихонько прикрыв дверь в комнату, где наконец
заснул ребенок. Петр вошел в свой кабинет и... застыл в изумлении. Что за чудесное
превращение случилось с этой комнатой, которая служила Петру канцелярией?! От
казармы не осталось и следа. Чисто вымытый, мокрый пол еще блестел... На окнах свежие
занавески. На небольшом диване сложены милые подушечки. Бумаги аккуратно сложены в
одну стопку на стул. На столе — скатерть. По центру — небольшая вазочка с цветочком,
пузатый мидный чайник и огромное блюдо с пирогами...
Петр прошел на кухню... Груша развешивала чистое белье...
— Что ты здесь делаешь? — сурово спросил Петр.
Груша вскрикнула от неожиданности и уронила мокрую рубашку обратно в таз.
— Господи, Петр Иванович! Как вы меня напугали!
Петр узнал наконец Аграфену. Опять пришла... Зачем? А Груша глядела на него преданно,
шептала виновато:
— Вы уж простите, Петр Иванович, дверь-то открыта была. Я нашла, а вы там ребеночка
качали — так я не стала мешать, и тихонечко тут... прибралась.
— Ты зачем пришла?
Груша окончательно потерялась под его взглядом.
— Я пирожков напекла. Здесь и с капусткой, и с яблочками, и шанежки, и просто булочки с
помадкой... я пироги печь мастерица, люблю это дело. Вот, напекла целую гору, дай, думаю,
Петру Ивановичу отнесу. Уж так мне вас отблагодарить хотелось зa спасение. Да вы
попробуйте, вам понравится, пироги-то отменные ...
Петр молчал, Груша приободрилась.
— А потом, дай, думаю, полы протру быстренько, пока никого нет, да занавесочки вот
повешу... а вы ребеночка-то качали, дм и уснули, наверное. Жалко мне вас стало...
Петр все молчал, и Аграфена продолжала:
— Вот я и подумала — постираю пока, чего без дела-то сидеть-то.
— Закрой дверь, — глухо вымолвил Петр. И когда Груша закрыла дверь, он сказал:
- Подойди. Обними меня.
Груша обняла его за сильную юношескую шею, погладила по голове... Петр закрыл глаза...
А она стала целовать его, всю свою нежную, женскую душу вкладывая в эти поцелуи...
Потом он задремал, проснулся, так и лежал с ней рядом с закрытыми глазами, а она шептала
ласково:
- К маленькому я сходила — спит, ручку из одеяльца высвободил, под щечку положил — и
спит... да вы кушайте пирожок. С яблочком.
Груша разломила пирожок, положила кусочек в рот Петру, смотрела с любовью, как он ест.
— Вкусно?
— Жалеешь меня? — вдруг ласково спросил Петр. Он от крыл глаза, внимательно
посмотрел на Грушу.
— Да как же не жалеть, — откликнулась Груша, — кушайте пирожок. Я вам тогда завтра
еще принесу. Будут у вас к обеду пирожки с мясом.
— Не надо, — сказал Петр.
Он схватил блюдо с пирожками — кинул на пол, с пола подхватил платье Груши и
швырнул ей.
— Не любите с мясом? — забеспокоилась Груша. — Так я с капусткой могу или
творожные...
— Мне... не нужны... твои пирожки... и ты сама... тоже... не нужна... Убирайся!
И, не обращая внимания на ненужную ему женщину, снова углубился в бумаги,
изобличающие мужа Ольги... И против воли представлялась ему Ольга, одинокая, ищущая
у него защиты, спасения. Как бы там ни было, час погибели князя Монго-Столыпина
неотвратимо приближался.
***
В кабаке было шумно и душно. Сидели компании — разговаривали, спорили. Кто-то орал
песню — уже час орал, и все одну и ту же. Иван Демьянов ни на что не обращал внимания,
он пил, пил в полном одиночестве. На столе стоял пустой уже штоф, в чарке плескались
последние капли. Демьянов мрачно размышлял, что в долг ему не отпустят, Петр Иваныч
жалованья вперед ни за что не даст, а выпить надо. Не верил Иван Демьянов в то, что Роман
Евгеньич убил Марусю. Случайно встретим он эту девку, как не понять этого... В приюте —
благотворил. И про свою благотворительность будет молчать, хоть что с ним делай...
Особенно перед Петром Иванычем. Только откуда вес новые бумаги появляются, новые
бумаги про старые грехи князя Романа? Кому надобно губить Монго-Столыпина? А Петр
Ива ныч слушать ничего не хочет... Мечтает засудить своего врага... Что тут будешь делать?
Эх, угостил бы кто! Хоть сам черт.
—О Господи! Царица небесная, — Демьянов перекрестился. Как будто из-под земли перед
ним вырос человек.
- Эдак же до смерти можно человеческое существо напугать! Изыди … гхм.
— Успокойся, я не черт! — мужчина усмехнулся и сел напротив.
— Знамо дело, что не черт, я ж фигурально выражаюсь, — проворчал Демьянов и допил
чарку, — что ж, я, по-вашему, не шпичу черта от благородного человека?
— Экий ты, однако, братец, балабол!
- Что делать, мил человек, — Демьянов пожал плечами, — служба у меня такая.
Балаболишь-балаболишь, а потом выкапываешь из этих пустых и вздорных разговоров
зерна истины, пни свинья из сору добывает...
- Стало быть, я не ошибся, — бесцеремонно прервал Демьянова посетитель, — ты-то мне и
нужен.
- Батюшки святы! Так вас что — истина интересует? — филер всплеснул руками. — Так
это мы мигом! — Демьянов строго поднял палец.
Палец никак не желал стоять прямо, да и рука, надо признать, дрожала.
- Этого хватит? — мужчина небрежно бросил на стол несколько банкнот.
- Этого-то? Да вполне! Вполне хватит, — филер с жадностью смотрел на деньги, но не
прикасался к ним.
- Я знал, что договоримся. Дело сделаешь — получишь столько же.
- Да за такие деньги, господин хороший, я все, что угодно, для вас откопаю! Кстати, с кем я
все-таки... имею честь?.. — Демьянов покачнулся и на миг прикрыл глаза. — Ох!
- А вот этого, Демьянов, тебе знать необязательно...
- Понял-понял, — Демьянов кивнул. — Как скажете. Эх, мил человек, вы для меня нынче
все равно как перст судьбы. Я, признаться, последнее время сильно поиздержался. И тут
вдруг, являетесь вы — будто знали. Ну, вот что — это дело непременно надо вспрыснуть.
Эй, там! Принесите штоф еще один да две чарки анисовой! М-да, одну чарку мне, другую ...
ихней светлости барону Клаусу фон Штайну. Виноват? Или нынечко вы не барон Штайн?
А вовсе даже и маркиз Д'Арни? Или лордУилмор? Ими как-вас-нынче-там? Жан Труве? А
может... вы теперь, не побоюсь, предположить, Иван Иванович Черкасов? Эх, Демьянов!
Совсем память пропил! Из ваших двунадесяти имен только пять вспомнил. Остальные тоже
могу, только позвольте-с чарочку, чтоб мне освежиться...
Маркиза нелегко было удивить, но вот этому пьянчуге-филеру удалось. Полноте, да пьян
ли он? Вот сейчас смотрит вполне трезвыми глазами, еще и подмигивает! И когда успел
раскопать все? Что ж, значит, не ошибся Д'Арни, когда решил нанять его.
— Да не волнуйтесь вы так, мил человек! Иван Демьянов дело знает, — филер
успокаивающе похлопал маркиза по руке, ежели сказано: необязательно знать — не
извольте беспокоиться. Я вас теперь и знать не знаю! А ежели что и знал — забуду в момент!
Вот — уже забыл! А сейчас, не поверите — будто впервые вижу!
— Ох, и хитер же ты, каналья! — усмехнулся маркиз.
— В нашем-то деле — да без хитрости? Нельзя, сударь, никак нельзя. — Теперь Демьянов
снова казался пьяным как сапожник.
— Неужто ты и впрямь так хорош в своем деле?
— И не сомневайтесь, сударь. Сделаем. Не было такого поручения, чтоб Иван Демьянов да
не исполнил!
— И когда ж ты готов приступить?
— Да хоть сейчас!
— Да ты же пьян, Демьянов!
— Пьян... — проворчал филер, — не видали вы пьяного Демьянова... все боюсь, запойная
горячка ко мне явится, вот и стараюсь пить поменьше. А вы говорите — пьян! Давайте уж
лучше сразу к делу приступим. Итак, в чем ваш интерес? Человека ли сыскать? Или, может,
вещь какую? Бумагу?
— И вещь. И бумагу. И все, что угодно. Любую подробность, всякую деталь. Если она
касается... генерала Ивана Черкасова. Ты задание понял?
— Как не понять. Искать всяку вещь, так или иначе касательную генерала Ивана Черкасова.
Так? — Демьянов сноровисто припрятал банкноты.
— Так. И запомни, Демьянов: я хочу знать об этом человеке все! Все о его жизни — и
особенно... о его смерти...
***
Через несколько дней Демьянов сидел на том же самим месте и читал какие-то бумаги.
Строчки прыгали у него перед глазами, расплывались... Филер поднял глаза, вытер слезы и
увидел напротив маркиза.
— Бедный мой мальчик, бедный мальчик! — Демьянов при тянул руки к Д'Арни. — Жизнь
— злодейка, вот как она все расписала, вон какие трагедии вывела, какие судьбы поломала!
Умеете ли вы это понять, сударь!..
— Умею понять! — Д'Арни брезгливо отвел руки филера. — Умею понять, что плачу
деньги горькому пьянице, который вместо того, чтобы порученным делом заниматься,
опустошает запасы хмельных напитков в грязных кабаках.
— Не-е-ет! Нет, не вместо, а после. Понимаете? После дела — это совсем не то, что до, и уж
совсем не то, что вместо дела. Том более и повод есть — история-то вельми жалостливая,
вот я и выпил от огорчения за вас. Так что вы напрасно Демьянова не ругайте. Демьянов
дело знает! Бедный мальчик, бедный мальчик... Одинешенек на всем белом свете, — снова
запричитал он.
—Ты совсем очумел, пьяный идиот, — Д'Арни перегнулся чорез стол и схватил Демьянова
за грудки, — еще один «бедный мальчик», и я тебя закопаю прямо здесь. Говори, что узнал,
да проваливай.
— Без родителей ведь рос, без любви, откуда особой душевности взяться, — покачал
головой филер, обращаясь куда-то в пространство, — не сердитесь
господин-не-знаю-как-вас-по-правде-называть, вы вот говорите про меня —
пьяный-пьяный, так разве человек только от водки плачет? Такая мне горькая работа в
последнее время достается, с такими печальными разоблачениями, печальнее, чем в
романах. Какие трагедии. Шекспир и тот удавился бы с тоски, коли узнал бы вашу историю
всю как есть!.. — Он обиженно посмотрел на маркиза. — Да! Шекспир. Вы что думаете,
Демьянов совсем необразованный? Нет-с. Вот взять того же Гамлета, бедный мальчик,
тоже папашу потерял... но у того, у Гамлета, хоть тень была. А у вас ничегошеньки!
— Довольно бредить, Демьянов. Говори по делу — что ты узнал о моем отце? — Маркиз
нахмурился.
— Время-то давнее, — попытался объяснить филер, — сведений почти не осталось, еще
меньше осталось свидетелей, я восстанавливал картину по крупицам. Мне совсем немного
удалось выяснить об Иване Черкасове...
— Что-то же удалось? Не тяни!
— Это самая таинственная история, с которой мне доводилось сталкиваться.
— Вступительная часть окончена, я надеюсь? — Д'Арни достал пистолет и
демонстративно положил его на стол.
— От товарищей Ивана Черкасова по службе известно, — затараторил Демьянов, — что в
одно время он близко сошелся с никой турчанкой по имени Ясмин и даже собирался
сделать ее своей женой. Говорят, что она умерла, но при каких именно обстоятельствах,
никто не знает, и прямых свидетелей ее смерти нет.
— Дальше! А что сам Черкасов — о нем что известно?
— Даже не знаю, как вам сказать...
— Зато я знаю. Под дулом пистолета ты будешь говорить быстрее.
— Крепитесь, сударь... — Демьянов вовсе не выглядел испуганным, — то, что я вам сейчас
скажу... Одним словом, тело Ивана Черкасова после гибели исчезло.
— То есть... как исчезло? Что ты несешь?! — возмутился маркиз.
— Это правда, — филер серьезно и трезво взглянул на Д'Арни, — сослуживцы говорят об
этом очень неохотно. Якобы в одном из боев Иван Черкасов был убит, и его похоронили.
Кто именно похоронил, тоже выяснить не удалось. Но наутро могила была разрыта, и тело
Ивана Черкасова исчезло.
— Исчезло из могилы? Что за чертовщина... Куда исчезло, зачем?! Отвечай!
— Не могу знать, сударь. Убейте, больше ничего не скажу.
— Голубчик, миленький, я мало тебе заплатил? — Д'Арни, вытащил из кармана пригоршню
смятых банкнот, тон его был почти жалобным. — Вот, держи, здесь очень много денег.
Тебе долго не придется работать. Только найди...
— Нет, сударь, — филер отодвинул банкноты, — Иван Демьянов денег не берет — лишь бы
взять. Иван Демьянов берет за дело. А я вам больше ничем помочь не могу. Я вам с самого
начала твержу, что это очень и очень странная история. Кажись, чем больше копаю, тем
больше закапываю...
— Что ж... значит, мне придется идти к тому, кто сможет пролить свет на все эти тайны, —
прошептал маркиз, уходя.
***
Евдокия Дмитриевна аккуратно и бережно — по одной доставала из большой шкатулки
вещи покойного мужа: трубка, ордена, письма, расшитая тюбетейка... Каждый новый
предмет сопровождался глубоким вздохом, а над тюбетейкой с вышитым цветком жасмина
женщина даже прослезилась.
— Евдокия Дмитриевна... Звали?— приказчик уважительно поклонился.
— Ты, Гермоген Николаич, помнишь, что сегодня годовщина смерти моего мужа? —
Евдокия Дмитриевна кивнула на портрет Ивана Черкасова, висящий на стене.
— Как же не помнить, барыня... Каждый год отмечаете.
— Значит, не забудешь угостить крепостных водкой? А мужикам, кто совсем бедствует,
скажи: кто не в силах сейчас уплатить оброк, тому послабление дам на время. — В комнату
вошел старый слуга. — Что тебе, Матвеич?
— К вам, барыня, гость пожаловали.
— Кто ж такой? — Евдокия удивилась, она никого чужого не ждала. — Как он назвался?
— Никак. Никак не назвался. Острый такой барин, — Матвеич заметил недовольство
барыни и поспешил объяснить. — Ну, глаз у него такой. Будто смотрит на вас и про себя
думу думает: что бы он сделал, если б его власть была?
— Ну и завернул ты, Матвеич! — Евдокия Дмитриевна пока-чпна головой. — Что ж это за
острый гость такой? Проси его в дим. А ты, Гермоген Николаич, ступай.
В комнату вошел Д'Арни. Его глаза сразу же наткнулись на портрет Ивана Черкасова, и он
застыл как вкопанный.
— Это мой дорогой супруг, Иван Егорович Черкасов, — с улыбкой объяснила Евдокия
Дмитриевна, ей понравилось внимание гостя к портрету, — сегодня годовщина его смерти...
А вас как звать, сударь?
— Иван Иванович Попов, сударыня, — поклонился Д'Арни, - ваш сын, Петр Черкасов, —
мой старинный друг. Просил проведать, как буду в ваших местах.
- Значит, вы Петрушин товарищ? Господин Попов? — Евдокия Дмитриевна вышла из-за
стола. — Вот радость-то... да вы проходите. Садитесь... Я сейчас насчет чаю распоряжусь!
- Вижу, мое появление для вас неожиданность, — Д'Арни настороженно рассматривал
комнату и эту женщину — мать Петра. Внешне эта настороженность никак не проявлялась,
напротив — гость был сама любезность. — Если вы обо мне ничего не слышали, так и
скажите... Я не обижусь.
- Ну, как же... — Евдокия растерянно старалась вспомнить, — Иван Иванович Попов...
кажется, Петруша упоминал ваше имя, — она смущенно покраснела, — нет, не помню...
Извините меня. Вы ведь знаете матерей — их мысли только о сыне... Петруша давно не
писал, как он там?
- Начальство им премного довольно. — Д'Арни подошел к столу и, повертев в руке нож для
разрезания бумаги, отложил его.
- Это самое главное, что начальство довольно, — у женщины появилась какая-то неясная
тревога. — Иван... как вас по батюшке?
— Иван... Иванович, — усмехнулся Д'Арни.
— Иван Иванович, сегодня памятный для нашей семьи, для Петруши день — сегодня
годовщина смерти его батюшки, генерала Черкасова. Вот я достала его вещи... освобождаю
воспоминания.
— Светлая память генералу Черкасову, — Д'Арни обошел стол, приблизился к Евдокии, —
он, кажется, погиб в турецкую кампанию?
— Да... а вы, Иван Иванович, садитесь, я сейчас насчет чая распоряжусь...
— Не извольте беспокоиться — я ненадолго, — гость как-то растерянно смотрел на нее.
— Нет, как же! Вы гость! От Пети. Да и день такой! Я вас не отпущу. Даже не помышляйте
уйти!
Евдокия Дмитриевна вышла дать распоряжение слугам. Маркиз еще какое-то время
постоял, глядя на портрет, потом бесшумно прикрыл дверь и бросился к столу. Он
лихорадочно осматривал одну вещь за другой, пока не взял в руки тюбетейку.
— Тут вышит цветок жасмина... Ясмин! Мою мать звали Ясмин! — Д'Арни продолжил
осматривать вещи и на дне шкатулки обнаружил пожелтевший листок. — «О, прекрасная и,
к сожалению, неизвестная мне женщина! Тебе пишет друг, который также тебе неизвестен.
Но я хочу рассказать тебе о твоем муже. Он умер...» Где это случилось? Как? Я должен
узнать, — маркиз опять посмотрел на портрет, — «твой муж умер... ты никогда не увидишь
его могилы, но пусть тебя успокоит, что похоронен он по христианскому обычаю... с
подобающими человеку его души и сердца почестями...»
Евдокия Дмитриевна вошла в тот момент, когда Д'Арни бережно клал письмо назад в
шкатулку.
— О, простите меня... — он принужденно улыбнулся, — просто я увидел эти диковинные
вещи... Это вашего мужа?
- Да.
— А это... — Д'Арни решился, — это последнее письмо?
— Да, — Евдокия подошла к столу и взяла письмо, — оно пришло уже много после смерти
Ивана Егоровича...
— Кто же его написал? — Д'Арни чарующе улыбнулся.
— Я не знаю. Неизвестный друг. Ни подписи, ни адреса. Это было первое и последнее
письмо от него. От этого неизвестного друга... — Евдокия беспомощно пожала плечами.
— Как он погиб, ваш муж? — настойчиво продолжил маркиз. — Хотя вам, наверное,
тяжело об этом говорить... Простите моня.
— Ничего, — глубокий вздох, — это наш крест — мы, жены солдат, крепче, чем кажемся.
Как погиб? Шла война... Он сражался, умер от ран. Это все, что я знаю. Письмо переслали с
нарочной почтой.
— Пришло письмо и только?
— Нет... с письмом был пакет, в нем находились личные вещи Ивана Егоровича и еще эта
шапочка с вышитыми цветами... Он привез ее еще из первой турецкой кампании и не
расставался с ней до ... до смерти... — поведала Евдокия Дмитриевна. Ей так приятно было
говорить о своем дорогом супруге с новым Петрушиным приятелем. И казалось ей что-то
располагающее, будто знакомое было в красивых чертах лица нового гостя. «Какой милый
товарищ у Петра... как почтительно выспрашивает про Петрушиного папеньку... Отчего ж
Петруша про него никогда не сказывал? А хорош товарищ... Не такой беспутный, как
Платон Платонович, и не такой ужасный вольнодумец, как Михаил Алексеевич».
— Барыня, приехали Борис Александрович Курагин, — Матвеич кашлянул.
— Зови. Вот и Борис Александрович пожаловал, — женщина обрадовалась новому гостю...
— каждый год в день смерти Ивана приезжает. Его верный друг и крестный Петруши. Ну,
теперь-то мы вас точно скоро не выпустим... Борис Александрович принимает большое
участие в Петеньке. Заговорит вас, берегитесь... И чай принесли, как раз вовремя.
— Вообще-то я несколько стеснен во времени... нужно спешить. — Д'Арни не собирался
встречаться с Курагиным вот так без подготовки, да еще на чужой территории.
— Вы ведь не знакомы с Борисом Александровичем? — Бесхитростные голубые глаза
Евдокии Дмитриевны смотрели, казалось, прямо в душу... «Да, эту женщину любил мой
отец». — Ну, так я вас сейчас познакомлю! Вот увидите, это чудесный человек!
Евдокия пошла к двери, встречая нового гостя... Д'Арни воспользовался этим, чтобы зажать
тюбетейку в кулак. Эта вещь определенно может помочь, и потом, неужели он не имеет
права даже вот на такую ничтожную малость в память об отце?
- Борис Александрович, позвольте вам представить, — Евдокия сияла радостной улыбкой,
как приятно перезнакомить старого друга и такого милого молодого человека, товарища
Петруши.
— Иван Иванович Попов, друг Петруши, нарочно приехал в годовщину Ивана Егоровича.
Прошу любить и жаловать. Присаживайтесь, Борис Александрович, выпейте с нами чаю!
Курагин опешил. Он знал об этом человеке многое. Слишком многое. И вот этот страшный
убийца — в доме у Дунечки! И Дунечка улыбается ему, ничего не подозревая... В мирном,
тихом Черкасово! Как он посмел сюда заявиться?
— Очень приятно. Поверьте, очень, — с понятной только Курагину усмешкой поклонился
Д'Арни.
Главное — чтоб Дунечка ничего лишнего не узнала... Kypагин молча поклонился «Иван
Ивановичу»... Так он же и есть Иван Иванович... И как похож на своего отца, стервец!
— К сожалению, я ненадолго... Я уже говорил Евдокии Дмитриевне... Должен спешить... —
Д'Арни с наслаждением откусим кусочек поразительно вкусной булочки с творогом. «Боже
мой! Почему это так вкусно? Тает во рту».
— Удалась ли нынче ватрушка? — с тревогой спросила Евдокия. — Не пересушилась ли? У
моего Гаврилыча сегодня болела голова, и он не доглядел — позже достал из печи. Тут
минутку не доглядишь, и все, сочность уже не та...
«Ватрушка! Вот как это называется — ватрушка... М-м.. И эти самые ватрушки все детство
ел, наверное, мой братец».
— Спешить изволите — ну да, ну да... — Курагин язвительно усмехнулся, — дела не терпят,
не так ли?
— Борис Александрович, — Евдокия упорно не замечала полутонов беседы, — уговорите
Ивана Ивановича остаться, пожалуйста! Как было бы хорошо, если бы он остался у нас
погостить...
— Вот этого уж точно никак... — улыбнулся Д'Арни. — Никак не могу!
Он представил себя здесь, в Черкасово, в качестве дорогого гостя и чуть не рассмеялся
вслух, хотя... а почему бы и нет? Можно было бы походить, осмотреться, хоть пообедать!
Если бы не этот вздорный старик.
— Молодой человек, а может, нам с вами наедине потолковать? — с намеком сказал
«вздорный старик».
— Какая удачная мысль! Борис Александрович, и поговорите. Вас он послушается, —
довольно улыбнулась Евдокия, — проявит уважение к вашим благородным сединам... А я
пойду распоряжусь насчет обеда... Любите ли вы кулебяку, Иван Иванович?
— Иван Иванович, значит? — Курагин вскочил, как только вышла Евдокия. — Ничего
лучше придумать не могли?
— Говорить правду, — сказал Д'Арни назидательным тоном, — на удивление легко.
— Да как посмели вы явиться сюда? — Курагин с опаской взглянул на маркиза, который
спокойно заложил руки за спину.
— Почему нет? Разве я не могу нанести визит семье своего друга? — усмехнулся маркиз.
— Мне можете не заправлять арапа! Петр — ваш друг?! Не слышал ничего нелепее этого!
— Курагин даже подскочил на месте от возмущения.
— А вы хотели бы, чтобы я представился этой милой даме братом Петра? — Д'Арни
иронично поднял бровь. — Интересная мысль, спасибо. Мне, конечно, хотелось бы
перестать быть чужим для нее... Здесь, в Черкасово,— настоящий рай...
— Вы не посмеете, — Курагин побледнел, — хотя... Вы — демон, вы посмеете все...
— Не стоит подозревать меня в низости, — маркиз незаметно для Курагина сжал тюбетейку,
— я всегда играл честно.
В доме отца. Перед его портретом... да как смеет Курагин его оскорблять!
— Честно? Вы даже не способны честно ответить, зачем вы сюда приехали!
— Послушайте, — Д'Арни заговорил с горячностью, которая удивила его самого, — я буду
с вами полностью откровенен. Я не исполняю здесь никакого задания. Я пришел сюда с
миром. Я лишь хочу узнать о своем отце.
— Так вы нарочно выбрали этот день? — Курагин вздохнул. — День смерти Ивана?.. Как
странно... Я знал вас только как врага моего императора... А теперь... Как мне относиться к
вам теперь? Когда я смотрю на вас и вижу, что в вас заговорил голос крови... В вас, человеке
без прошлого, я вижу свое прошлое — вижу своего друга... Ивана Черкасова. Но знайте, —
голос князя дрогнул, — я не допущу, чтобы в этом доме совершилось зло! Я не допущу,
чтобы вы нарушили покой Евдокии Дмитриевны.
— Вряд ли меня поймет человек, у которого с детства висели портреты родителей в
гостиной. У вас ведь висели, не правда ли?
— Правда. А вы хотите, чтобы я вас пожалел? — язвительно спросил Курагин.
- Я просто хочу знать как можно больше о смерти Ивана Черкасова. Уверен, вам многое
известно. Кто написал его жене письмо о смерти? Вы? — вдруг резко спросил маркиз.
- Помилуйте, какие фантазии... — Курагин взглянул в холодные глаза Д'Арни и осекся, — я
бы подписался.
- Возможно, вы знаете, кто это писал. Как погиб мой отец? Вы хоронили его?
- Слишком много вопросов, юноша, — Курагин с вызовом взглянул на маркиза, — будь вы
трижды сыном Ивана Черкасова — своими предыдущими поступками вы навсегда лишены
моего доверия. Вы ничего не делаете просто так. И в ваши проснувшиеся сыновьи чувства я
тоже не верю. Когда вам что-то нужно, вы пойдете на все — и на шантаж, и на хитрость, и
на притворство. Разве есть у вас что святое?
— Хорошо, что напомнили мне об этом, — протянул Д'Арни, ласково улыбаясь, — кажется,
теперь самое время применить... — Как это называется? Шантаж. Вы мне расскажете все,
что знаете. Ведь вы же не хотите волновать милую Евдокию Дмитриевну? Не так ли?
— Мерзавец, как ты смеешь!
— Вы ведь уже не в том возрасте, чтобы одерживать победы в рукопашной схватке? —
продолжил Д'Арни. — И подумайте, что станет с чудесной хозяйкой этого дома, если вам
взбредет в голову немедля установить справедливость? Разве вы не помните, что я не
люблю оставлять свидетелей?
— Счастье, что Иван Черкасов умер, так и не узнав вас, Вы... вы абсолютно аморальный
человек!
— Вы говорите, что я — человек без морали? — князь снова умудрился задеть маркиза. —
Но что есть мораль? И почему вы считаете себя вправе напоминать мне о ней? Для меня
очевидно, кто появился в жизни моего отца раньше — моя мать или... эта русская
женщина...
— Тише! Не кричите, — Курагин беспокойно оглянулся ни дверь.
— Во всяком случае, несмотря на женитьбу на Евдокии Дмитриевне, он вновь вернулся к
моей матери! Значит, любил! Значит, хотел быть с Ясмин! Им мешали обстоятельства и
условности, но тем не менее! Он был ближе ко мне, чем вам хочется думать!
— Иван Черкасов был русским офицером, а вы причинили России столько зла, — холодно
сказал Курагин, — будь он жив — я не знаю, принял бы он вас или отрекся ...
— Будь он жив, быть может, и судьба моя сложилась бы по-другому! — Д'Арни почти
кричал. — Неизвестно, с кем был бы сейчас Иван Черкасов! Кого он любил бы больше!
Давайте спросим мадам Евдокию? Прямо сейчас? Как вы на это смотрите?
— Запомните, молодой человек, — губы Курагина задрожали, — я не позволю вам трогать
Дунечку... Эту даму! Вы немедленно уйдете отсюда, или я за себя не ручаюсь!
— Я, кажется, всерьез разволновал вас? — маркиз усмехнулся. — И отчего? Вы так
преданы вдове своего друга? Как интересно ... Так не здесь ли мне стоит искать разгадку
смерти моего отца?
— Вы переходите все границы. Убирайтесь! — князь был вне себя.
— Жаль только, что за вашим напором не кроется настоящей силы. Не беспокойтесь, я не
стану вас трогать — старики должны умирать своей смертью, — Д'Арни направился к
двери, — надеюсь, вы догадаетесь извиниться за меня перед Евдокией Дмитриевной? Мне
действительно пора.
Курагин облегченно перевел дух, но что-то ему подсказывало, что этот разговор придется
продолжить.
***
Д'Арни стоял посреди комнаты и смотрел на Реджинальда Скотта.
— Дорогой брат, вы опоздали, — голос звучал вкрадчиво и участливо и от этого был еще
более неприятен маркизу.
— Но, Великий Магистр... Я приехал сразу, как получил записку.
— Не отпирайтесь. Я знаю — вас не было в Петербурге...
— Позвольте, я объясню ...
— Не надо оправдываться! — англичанин поднялся с кресла. — Нам известно все. Вы
позволили себе отсутствовать в столице. В то время как вы всегда должны быть рядом. И
являться по первому моему вызову. Или вы об этом забыли?
— Я помню, Великий Магистр, — поклонился Д'Арни, — однако у меня возникли личные
обстоятельства ...
— Забудьте о них! — резко сказал Скотт. — Друг мой, вы меня удивляете! С чего вы
вообще взяли, что у вас могут быть какие-то... интересы, помимо нашего общего дела? Что
вы молчите? Я не прав?
— Правы, Великий Магистр, — Д'Арни покорно склонил голову.
— Запомни, брат: твоя жизнь принадлежит ордену. Более дня тебя ничего и никого не
существует. Орден для тебя все — и жена твоя, и мать, и отец! И мой тебе совет — не
пытайся искать себе иную родословную!
— Слушаю и повинуюсь!
Неужели он ещё совсем недавно считал за честь выполнять распоряжение Великого
Магистра и даже не думал о непослушании? Или это было оттого, что во главе ордена стоял
Спартак?
— Послушай... Я никогда не говорю это... Но я вижу... после смерти Ксении ты стал другим.
Если ты устал... Если ты хочешь, уйти от нас — ты можешь это сделать. Это первое и
последнее исключение из наших правил. Это подарок тебе за твою прекрасную работу на
пользу нашего дела. Дорогой брат... Хочешь нас покинуть — иди. Ты свободен, —
Реджинальд Скотт испытующе смотрел на Д'Арни.
— Спасибо, — маркиз чуть приметно усмехнулся, — но вы правы... Орден для меня все —
и жена, и мать, и отец! Все, что у меня есть в жизни. Мне некуда идти, Великий Магистр.
***
Князь Курагин был занят корреспонденцией. Иные письма он помечал и откладывал, на
иные сразу же писал ответ — работы было много. Государь молод, энергичен. Надо ему
соответствовать. И так собрал вокруг себя одних мальчишек, вроде того Чарторыйского!
Что они понимают в настоящей дипломатии, эти молокососы, которые не служивали при
покойной государыне!
— Хороший стилет, так ровно вскрывает конверты, края не рвет, аккуратно получается и
красиво, — за спиной князя как им в чем не бывало раздался тихий голос Д'Арни.
Курагин испуганно вскочил и, схватив с бюро пистолет, направил его на незваного гостя.
— И пистолет у вас неплохой, — Д'Арни небрежно играм стилетом, — вы решили
продемонстрировать мне весь свой арсенал или только часть?
— Как вы осмелились заявиться сюда, в мой дом, после того, как я внятно объяснил вам,
что не желаю иметь с вами никаких дел? — Курагин почувствовал себя увереннее с
оружием в руках. — Чтобы ноги вашей не было ни в Черкасове, ни здесь! Не медленно
уходите или мне придется применить силу.
— Хотите звать на помощь? Зовите. Но сначала вы ответите на несколько моих вопросов.
Полноте, Борис Александрович, неужели вы думаете, что я пришел к вам только для того,
чтобы попугать вас?
— Стойте на месте! — Курагин нащупал за спиной колокольчик и позвонил.
В комнате тут же возникли двое слуг с крепкими веревками — князь хорошо подготовился
к встрече.
— Свяжите его, — он довольно посмотрел на Д'Арни, — Будете сопротивляться, —
прострелю вам ногу. Что вы себе возомнили? Попугать он меня пришел! Меня не такие
пугали! И где, скажите на милость, теперь эти пугальщики? Сопляк ты еще Курагина пугать,
мальчишка!
Д'Арни не сопротивлялся, когда ему связывали руки за спиной, а потом еще, для верности,
привязывали к стулу.
—Если вам так будет спокойнее, можете связать меня. Я предполагал, что именно так вы и
поступите. Мне это неважно. Мне важно задать вам свои вопросы и получить на них ваши
ответы. Я должен узнать, что стало с моим отцом — Иваном Черкасовым и с моей матерью,
турчанкой Ясмин. Вы ведь знаете, и вы скажете мне об этом, хотя бы потому, что я не
требую, я прошу нас об этом, связанный и беззащитный человек, старший сын вашего друга
Ивана.
Курагин молчал.
— Борис Александрович, я знаю, вы считаете меня врагом вашей страны. Но я пришел,
потому что не мог не прийти. Мне нужно несколько простых ответов на несколько простых
вопросов, только и всего.
— Нет, даже связанный он продолжает гнуть свое! — Помимо своей воли Курагин начинал
проникаться расположением к этому человеку. Упрямство, например, у него точно от отца.
— Я просто хочу хоть что-то выяснить о своей семье, — примирительно сказал Д'Арни. —
Борис Александрович, вы же мудрый человек, подумайте сами — сколько раз у меня была
возможность убить вашего крестника Петра Черкасова, разве я это сделал? И вы теперь
знаете почему. Мы с ним братья.
«М-м-м, такая кровь благородная и в жилах такого негодяя. Ох... И, главное, как похож,
стервец, на Ивана. Просто одно лицо... Только — красивее... И немудрено...»
Перед глазами Курагина встало прекрасное видение — черные огненные глаза, кольца
вьющихся блестящих волос, безукоризненная правильность всех черт... Ясмин. Тот, кто
видел её хоть раз, никогда не забудет... Курагин надолго замолчал. Потом заговорил уже
другим тоном:
— У каждого есть возможность раскаяться и начать все заново. И кто я такой, чтобы
отнимать или давать вам, сударь, такую возможность? Я скажу то, что знаю. Твоя мать
Ясмин жива.
По лицу Д'Арни потекли слезы. Он и не надеялся... Курагин подошел ближе. Маркиз вдруг
застыдился своего порыва, но, чтобы смахнуть предательские слезинки, нужны свободные
руки. Раз! И дело сделано, эти олухи — слуги Курагина не заметили стилет их же хозяина,
спрятанный в рукаве. Тот самый, что отлично режет.
Вы очень ловки, приходится признать, — Курагин отскочил в сторону. — Только не
делайте глупости, молодой человек! Не то я снова позову слуг!
— Если бы я хотел, я бы разделался и с вами, и с вашими слугами, — маркиз устало
вздохнул, — но то, что вы сообщили мне... Так значит, моя мать жива?!
— Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что я сказал вам об этом? — Курагин был
обеспокоен.
— Где она сейчас живет, если она турчанка? В Константинополе? — с волнением
спрашивал Д'Арни. — А может, в России обосновалась, как простая русская барыня... Как
это было бы хорошо... Ну, право, чем я хуже Петра Черкасова?! Неужто я не заслужил
материнской любви? Или вы считаете своего крестника ангелом, а меня — чертом?
— Да нет. В последнее время мне все чаще кажется, что вы... из одного теста, — проворчал
Курагин.
— Князь, вы только себе представьте, я ведь никогда не видел свою мать! — Д'Арни не
слушал Курагина. — Узнаю ли ее? Расскажите мне о ней! Я вас умоляю!
— Что именно вы хотите услышать?
— Все! Я ж ее совсем не знаю! Какая она... Какие волосы глаза... сколько ей лет сейчас? —
он внезапно испугался. — Oна ведь не старуха, правда? И она ведь не больна и при своем
уме? Она ведь будет еще долго жить?
— Мне очень жаль, но я больше ничего не знаю, кроме того, что сказал вам! — твердо
сказал Курагин.
— Не хотите рассказывать о ней? Не нужно... Хорошо. Только скажите, где она. Остальное
я сам...
— Будет лучше, если вы будете жить так, как жили до этого. Будто у вас и вовсе нет
родителей. Поверьте мне... прекратите поиски.
— Да как вы... можете! — Д'Арни посмотрел на князя. — Да неужели же вы думаете, что
теперь, когда в моей жизни появилась надежда, — неужели вы полагаете, что я отступлюсь?
Стану жить так, будто ничего не случилось?
— Но жить по-другому вы тоже не сможете, — тихо пробормотал князь.
— А может, мне судьбой-то совсем другое было начертно! — сейчас маркиз напоминал
Петрушу Черкасова, каким тот был несколько лет назад — юным и наивным — он так же
сжал кулаки, ропща на судьбу. Курагину стало дурно от такого сходства. — А то, что моей
жизнью распоряжались другие силы так это потому, что я не знал ни отца, ни матери, даже
имени своего! Князь, вы же не можете быть таким бессердечным ...
— Еще раз повторяю вам, — Курагин держался из последних сил, — я ничего больше не
знаю о вашей матери. И вам советую оставить поиски. Так будет лучше. Поверь мне, Иван
Иванович...
Д'Арни застыл, услышав это имя. Одно дело, когда он взял его себе самовольно, и совсем
другое сейчас. Иван Иванович. Человек, сменивший десяток имен, почувствовал, как
забилось сердце в груди...
— Подумайте, друг мой — сколько волнений принесет встреча и тебе, и несчастной
женщине, которая тебя давно похоронила! — Курагин заметил, как на маркиза
подействовало его имя — А принесет ли она счастье? Столько воды утекло. Ясмин потеряла
ребенка. Она пережила эту потерю, смирилась с ней. А тут являетесь вы — взрослый
мужчина, с дурными привычками, с сомнительной репутацией и с обязательствами,
которые вы наверняка имеете перед вашими хозяевами... Поймите, Ясмин живет своей
жизнью; ваше появление наверняка ее нарушит, если не разобьет. Хотите ли вы этого...
Иван Иванович?
Д'Арни вновь вздрогнул.
— Вы и к имени-то своему все не привыкнете. Что ж говорить о матери?
— Мне нужна мать, — прорычал Д'Арни, — слышите? Мне нужна моя мать... И я найду ее.
***
— Петька, маменька приехала!
Д'Арни шел по парку. Этот крик вывел его из задумчивости. Двое мальчиков бежали к
карете.
— Маменька! Маменька! — кричал тот, что помладше.
Из кареты показалась красивая женщина и обняла детей.
— Как трогательно, не правда ли? — Великий Магистр появился, как всегда, внезапно. —
Увы, детская любовь недолговечна — вырастая, дети легко бросают родное гнездо, а
вместе с ним и родителей...
— Не понимаю, к чему вы мне это говорите, — резче, чем обычно, ответил Д'Арни, — со
мной вышло как раз обратное: ребенком меня вырвали из гнезда, а теперь я испытываю
острую нужду в родителях... А вас это раздражает, не так ли?
— Боже мой, и откуда в вас эта жалкая сентиментальность?! — засмеялся Скотт. — До чего
вы дошли! Ходите к влиятельным людям Петербурга и, как милостыню, выспрашиваете
информацию о своем происхождении! Вы что, не понимаете, как рискуете? Этак вы не
только себя опозорите! Вы дело погубите! Я же вас предупреждал! Что вы прикажете нам
делать? Мы же не можем это так оставить?
— Делайте, что хотите, — Д'Арни пожал плечами, — но со своим желанием встретиться с
родной матерью — я тоже бессилен бороться, — он продолжал неотрывно смотреть на
мальчиков и их мать.
Глава ордена крутил перстень на пальце.
— Наказание — последнее дело. Наказанием можно погубить человека, а вот заставить его
действовать — навряд ли... К тому же, брат, ты совсем не тот человек, которого можно
испугать наказанием ... Мы решили пойти тебе навстречу, брат. Согласись, это весьма
хлопотно — искать нужные сведения по крупицам, у случайных людей, рискуя и собой и
общим делом...
— Что вы предлагаете?
— Все, — Великий Магистр сделал эффектную паузу, — задай вопрос — и ты получишь
ответ...
— Моя мать... — у Д'Арни пересохло в горле.
— Жива. Курагин не солгал тебе.
— Где она?
— Мы знаем, где она.
— Я хочу ее видеть!
— Ты ее увидишь. Но только после. После того, как дело будет сделано! Россия и Персия
должны воевать, а для этого нужно вывести из игры князя Монго-Столыпина... Дорогой
брат, это трудное задание... И ради бога, не терзай больше старика Курагина — он
действительно рассказал тебе все, что знал.
ГЛАВА 5
ВОСТОК И СЕВЕР
«Будь вы мужчиной, я бы вызвал вас на дуэль!» — Северная Звезда. — Похищение. —
Война дело решенное. — Сватовство Платона. — Вместе навсегда. — Аманат — заложник
мира. — Снова иллюминаты. — «Я вовсе не собираюсь на ней жениться!»
...Чрез два-три года возвратившийся в свое отечество находит много перемен; при
каждом шаге встречает он в столице нечто новое. Жителей прибавилось. Свобода и
разрешение на всякие наряды, обрезание волос и кафтанов, возвышение главы мужеской,
продление хвоста женскаго, обнажение их рук и шей. По всему видно, открылось
пресекшееся сообщение с Европой. Прежняя охота переимчивости по-прежнему
обратилась к мелким наружностям. Вместе с бородами и долгими кафтанами остались
русские обычаи в нижайшем состоянии некоторых купцов, мещан и всего крестьянства; к
сожалению, благородные — другой народ; легкость, развязанность языка и всего тела и
некоторой гланс большого света различает их самих между собою...
Впрочем, Питербург все такой же суетливый город, все заняты. Кто спешит на биржу,
кто к министрам.
Петербург в 1803 г. Из дневника В. Ф.Малиновскаго
Они неспешно прогуливались по Петербургу: Моабад-хан, влюбленная в него Варвара
Петровна и отвергнутые ее женихи — Платон Толстой и Мишель Пугин. Толстой был
обижен на Варю. Если бы Варя была не Варей, а какой-нибудь другой барышней, Платон не
стал бы так горевать. Он просто забыл о ней, и не вспоминал больше... Варя не замечала
настроений Толстого. Как все влюбленные барышни, она была поглощена лишь своим
чувством и предметом своего обожания. Поелику предмет этот, то есть восточный принц,
был с Варей галантен и мил, то и Варенька, в свою очередь, также была мила и приветлива
со всеми.
— А как вам понравился силач на ярмарке? В Персии есть такие силачи? — игриво
спросила она принца.
— В Персии есть силачи. Но я больше восхищаюсь силой духа.
Толстой заметил мрачно:
— Сила есть — ума не надо.
— Да что с вами сегодня, Платон Платонович? — Как будто это не она давеча кричала на
него, потрясая в воздухе саблей, и обвиняла в слабости, никчемности и отвратительном
поведении. — Вы какой-то злой и шутите нехорошо... Может, мсье Моабад-хан вчера
отыграл не весь ваш долг?
Толстой презрительно хмыкнул. Моабад-хан серьезно заметил:
Если мы найдем того человека, я готов повторить всю комбинацию... хотя в прошлый раз на
нем остались только штаны. Так говорят по-русски? Он проигрался в пух и прах.
— Вы считаете, я способен думать только о выигрыше или проигрыше. Не стану вас
разубеждать, — Платон одарил Варш самым холодным и бесстрастным из своих взглядов.
— Вы точно какой-то другой, прямо мрачнее тучи, — заметила Варя. И капризно добавила:
— Не люблю, когда вы — бука.
Лугин решил переменить тему:
— Вы, Варвара Петровна, не обращайте внимания. Я знаю Платона Толстого лучше всех.
Сейчас он и правда невесел, но..
— Я весел, — мрачно заметил Толстой.
— Но для человека его склада такое в порядке вещей, — закончил свою мысль Лугин.
— Да что вы все во мне разбираетесь? Мой склад не так прост, как вам кажется.
— Ну, если мы твои друзья, мы все ж таки отыщем cпособ поднять тебе настроение. Не
правда ли, Варвара Петровна? Лугин что есть мочи пытался разрядить обстановку.
— Конечно! — согласилась Варя. — Знать бы еще, как это сделать, не устраивая ни войны,
ни безобразного разгула... Кли звали эту девушку в «Красном Кабачке»? Марфушка?
— Значит, вы думаете, мое счастье так примитивно? — огрызнулся Толстой. — Так
поведите же меня в трактир к Mapфушкам! Осчастливьте, сделайте милость.
— Еще в детстве я усвоил, — не обращая внимания на резкость Толстого и раздражение
Вари, заметил принц, — что мож но многое сделать для человека, но нельзя сделать ему
счастья. И если он хочет быть несчастным, трудно разубедить его в этом
— Вы так со мной разговариваете, Толстой, словно вы ил меня обижены? Я угадала, Платон
Платоныч? — Варе непременно хотелось узнать об этом именно сейчас.
— Обижен? Разве Платон Толстой способен обижаться? Разве у него есть сердце в груди,
есть мозг в голове, есть чувства? Ничего нет! Делайте с ним что хотите — он все равно
слишком глуп, туп и примитивен, чтобы обижаться... Вы же знаете.
—Платон, успокойся, — Лугин с состраданием посмотрел на друга.
— Нет, погоди! — Толстой уже не мог остановиться. — Если бы вам сказали такое? А,
Варвара Петровна?
— Во-первых, я на замечания не обижаюсь, тем более, когда это друзья говорят, а не в
газетах напечатано. А во-вторых, я никогда бы не унизила себя до такого состояния!
— А, так я низок! — вскричал Толстой.
- Друзья, друзья! Не пора ли остановиться? А то этак невесть до чего договориться можно.
— Лугин встал между Платоном и Варей. Таким сердитым Мишель еще своего друга не
видел. Взглянул на персидского принца. И вновь подумал, что улыбка и взгляд персиянина
совершенно непроницаемы.
— Вот именно! Счастье ваше, Варвара Петровна, что вы — женщина, а не то бы я вас безо
всяких разговоров...
Варя насмешливо посмотрела на Толстого:
— На дуэль бы вызвали?
— Варвара Петровна, — забеспокоился Лугин, — не обращайте внимания на Платона
Толстого. Вообще-то он к вам лучше относится, чем вы думаете.
— Ошибаетесь! — воскликнул Платон, пытаясь оттолкнуть Мишеля и с яростью глядя на
Варю. — Я к вам, мадемуазель, плохо отношусь. Очень плохо. И если бы вы были
мужчиной, я бы вызвал вас на дуэль! И с удовольствием выстрелил бы в ваше «холодное,
пустое сердце, неспособное на чувства... которое вам вообще непонятно на что природой
дано...
Варя ахнула. И это говорил ей Платон Толстой, который… который ...
— Или... в вашу сумасбродную голову! — не унимался Толпой. — Прямо в лоб! Или — в
ваше насмешливое лицо!
— Я прошу прощения, — вежливо заметил Моабад-хан, — вы, это видно по вашим речам,
несомненно, храбрый и благородный человек. Признак благородства — спокойствие и
владение собой. Первейший признак...
Толстой не дослушал:
— Вы уж простите, Ваше Шахское Высочество, но у нас в России человек только в одном
месте собой до конца овладеть может, — и повернулся к Лугину. — Пошли в кабак, что ли?!
Пошли, а они пусть сами гуляют. Мы им не по нутру — потому как низкие да
несдержанные!
— Да и ступайте! — сердито крикнула Варя. — Без вас веселее! А вам, Платон, стыдно
должно быть за то, что вы сейчас поговорили... было время, когда не то я от вас слышала!
— Друзья... ну, так в самом деле нехорошо! Помиритесь, прошу вас, — Лугин все еще
надеялся сгладить неловкость. Да и перед принцем стыдно.
Но ни Варя, ни Толстой его не слышали.
— Было время, Варвара Петровна, — с упреком сказал Толстой, — когда без Платона
Толстого вам было не обойтись ... Не поймите превратно! Ну да бог вам судья.
И вновь обернулся к Лугину.
— Ну что? Пошли, что ли?
И повернувшись, пошел прочь. Лугин обернулся к Варе:
— За ним надо бы приглядеть... а то опять натворит чего … извините.
И поспешил вслед за другом. Варя проводила их взглядом «Да что с ними сегодня?» —
недовольно подумала она. И оборотилась к принцу.
— Мсье Моабад-хан, я прошу вас простить моих друзей. Право слово, не понимаю, что на
них нашло.
Персиянин помолчал.
— Я хорошо понимаю безумства влюбленных, — тихо сказал он. — И иногда мне жаль, что
я сам неспособен безумствовать, быть смешным и неловким ...
Сердце Вари упало. «Он не любит меня и с восточной вежливостью говорит об этом».
— С другой стороны... мы все заблуждаемся на свой счет. И разве я сейчас не смешон в
ваших глазах? Я должен был бы проводить вас домой... но... Мне так не хочется, чтобы вы
уходили... Мне так хочется продлить нашу прогулку... Вам неприятно это слышать?
— Если бы вы играли в карты, имели крепостных или все время приставали ко мне с
поцелуями — мне было бы очень неприятно. Но вы ничего этого не делаете и мне... Мне так
хорошо! — искренне ответила Варя. — К тому же мне очень понравилась ваша сказка про
«Звезду Востока»...
— А можно я, в честь этой сказки, тоже буду называть вас звездой? Только не Востока —
Севера. Северная Звезда.
Они шли по городу. И, хотя кругом были оживленные петербургские улочки, Варе казалось,
что они остались одни во всем мире...
Неожиданности начались, когда они свернули в тихий переулок.
— Прошу вас, господа, посетите мою лавку, — забавный толстячок раскланивался у двери
небольшого домика, — господин, купите даме букет! У нас лучшие букеты!
Моабад-хан нежно улыбнулся Варе, и они вошли внутрь. Как оказалось, это было ошибкой.
Темное, захламленное помещение без окон, никак не могло быть цветочной лавкой, дверь
захлопнулась... Когда персиянин попытался открыть дверь, то появились рослые,
закутанные в черные плащи люди и затолкали их в комнату. Варя и Моабад оказались в
ловушке! Но кто похитил их?
Варя дрожала от страха, но держалась спокойно. Рядом с этим удивительным человеком
должны были случаться необычайные вещи! И Варя никак не показывала своего испуга.
Персиянин, который исподтишка наблюдал за ней, ожидал слез, страха, нервических
припадков, обычных у женщин... Но эта девушка и впрямь была особенной. «Нет равных ей
ни на Севере, ни на Востоке... Это — настоящая подруга воина, человека, который собрался
совершить многое», — подумал принц.
— Садитесь, сударыня! — Моабад-хан очистил для Вари небольшую лавку в углу комнаты.
— Лучшего трона предложить ним пока не могу. Садитесь вот здесь у камина.
— Боже мой, вы еще в состоянии шутить... Кто эти люди, что они хотят от нас?
— Главное, что нас не убили сразу, — спокойно сказал персиянин. — Значит, мы им нужны
живыми, а это уже кое-что.
— У вас железное самообладание...
— Ну, это еще не сто двадцать пятый день осады, когда кончаются вода, еда и
самообладание.
— С вами и это было? — с интересом спросила Варя.
— Это только здесь, в Петербурге, странно звучит. Настоящая жизнь полна опасностей и
приключений...
— Настоящая жизнь... Я всегда мечтала о ней...
Горел камин. Принц ловко сумел развести его, найдя среди сopa единственную серную
спичку, собрав какие-то щепочки и сломав старую табуретку. Пленники сидели рядом,
смотрели на огонь и говорили по душам.
— И старый шах узнал, что она полюбила начальника стражи Рамина, — рассказывал
Моабад-хан, — старый шах хотел убить ее, но вдруг понял, что это невозможно. Потому
что без нее он сам не мог не то что жить, а даже дышать... Он любил ее больше всего на
свете. Тогда он решил убить обидчика. Но красавица Вис бросилась к нему в ноги и
умолила этого не делать. Она грозилась покончить с собой, если умрет Рамин. Она была
очень решительна. И потом она пообещала мужу больше никогда не встречаться с
любимым. Конечно же, он не поверил ей и на всякий случай запер в самую высокую, самую
недоступную башню дворца. Она сбежала, чтобы опять соединиться со своим
подшибленным. Старый шах страдал невыносимо ...
- Ах, я всегда подозревала, что от любви люди делаются хуже, — вздохнула Варя, — вот
жила она спокойно — никто горя не знал. А полюбила — и причинила такую боль этому
бедному старичку, который в ней души не чаял. Он-то чем виноват, что начальник стражи
красивей и моложе его?
— Обычно слушатели этой истории меньше всего жалею i мужа красавицы Вис, —
усмехнулся Моабад-хан, — но вы правы, в этой истории нет выигравших. И это печальная
сторона любви.
— И она, получается, сделалась предательницей, — размышляла Варя вслух, — и Рамин,
получается, своего же повелителя предал... А тот ему доверял! Начальником охраны
назначил! Легенда получается не о великой любви, а о поруганном доверии.
— Любовь — жестокая, коварная вещь. Не думал, что для вас это новость, мадемуазель
Северная Звезда.
— Все, что касается любви — для меня новость, — грустно призналась Варя, — потому
что... я ничего в этом не понимаю! Я ведь очень, очень плохая. Мне говорили, что у меня
каменное сердце. Я всегда знала — что мне полюбить невозможно... Как… нам невозможно
вдруг пройти сквозь стены...
— Невозможных вещей не существует, Северная Звезда. Есть то, что мы признаем
невозможным, — он помолчал, — и мне казалось, что у меня каменное сердце... но не
сейчас.
— Знаете... Так странно... мне вдруг стало жалко отсюда уходить, — Варя не стеснялась
поднять глаза на принца.
— И... столь себе неверны мы!
— Когда за дверь своей тюрьмы
На волю я перешагнул —
Я о тюрьме своей вздохнул...
— Какие прекрасные стихи! Кто это написал? — Варя завороженно слушала декламацию.
— Молодой английский поэт, — Моабад-хан грустно улыбнулся, — лорд Байрон. Вряд ли
вы его знаете. Его еще никто не знает. Чему вы удивляетесь, Северная Звезда? Что
восточный дикарь читает вам прекрасные английские стихи?
— Я сама не знаю, чему удивляться. Что думать о вас.
— Мне так нужно, чтоб мое сердце оставалось каменным. Меня хотят убить мои братья.
Мне грозит ваш император. Мои отец больше меня не любит. Моя жизнь висит на волоске...
То, что происходит со мной, — это так некстати, — Моабад-хан посмотрел завороженной
Варе в глаза, — пусть моя любовь к тебо, Северная Звезда, не имеет надежды... Но о ней
создадут легенду и строки из этой легенды вырежут в камне...
...В дрянном нумере при трактире «Красный Кабачок» персиянин стоял перед человеком,
лицо которого оставалось в тени.
— Вы должны были предупредить меня, — когда персидский принц гневался и не хотел
давать волю своему гневу, он избегал смотреть в лицо собеседнику, и сейчас он смотрел на
белые, женоподобные руки в ослепительно белых манжетах, на черный тяжелый перстень
на указательном пальце, — ваши люди переусердствовали.
— Напротив, они разыграли все как по нотам. Вы ведь знали о похищении. Это часть плана
— это вы, Ваше Шахское Высочество, указали способ нарушить мир между Персией и Россией...
- Да, но они перестарались. В какой-то миг мне действительно показалось, что сейчас меня
разорвут на куски.
— Вы же знаете, что с вашей головы не упал бы ни один волос, — раздраженно ответил
человек в белых кружевных манжетах.
— Но та девушка, которая была со мной, — она до смерти перепугалась. И потом, ей было
очень тяжело, когда мы убегали через камин. Вы не должны были трогать ее.
- Простите, если мы доставили вам несколько неприятных минут, но так даже лучше —
правдоподобнее. Мы используем историю с похищением в наших целях. Теперь Александр
будет покорять вам как себе самому! Не этого ли вы хотели?
- Но что делать с этим миротворцем — князем Монго-Столыпиным? — поинтересовался
Моабад-хан. — Он мешается под ногами. Русский император его слушает. И
неудивительно! Монго-Столыпин очень убедительно говорит о благости мира и о том, что
России грозит война на два фронта... Я бы сам хотел когда-нибудь иметь такого мудрого
советника... Но, пока князь Роман не замолчит или не начнет советовать что-нибудь другое,
император не будет воевать с шахом.
- Мы постараемся заставить этого человека говорить то, что нужно нам.
- Вы считаете, это возможно? — удивился персиянин. — Князь Роман кажется
неподкупным и преданным слугой русского царя.
- Возможно все, Ваше Шахское Высочество, как вы сами изволили заметить...
Монго-Столыпин замолчит, Персия непременно объявит войну России. А это именно то,
что вы хотели для осущеотвления ваших планов...
- Что ж, да будет так. А мы, в свою очередь, выполним все, что обещали.
— Я уверен, что вы сдержите обещание, — усмехнулся Реджинальд Скотт, — все идет по
плану. Александр и не догадывается, что ждет его страну.
***
Лугин ничего не понимал. Совсем ничего. Еще вчера они с Толстым на этой самой квартире
напились так, что хоть святых выноси. Кажется, Толстой тогда самым пошлым образом
спал под столом. Потом еще был «Красный Кабачок», с Марфушкой и этой полногрудой
девицей, Лугин не помнил, как ее звали, как и не помнил, что именно говорил ей всю
оставшуюся часть ночи. «Да разве все упомнишь? — вздохнул он и снова осмотрел комнату.
— Видно, Платон съехал на другую квартиру», — размышлял Мишель, оглядывая чистые
занавески на окнах, натертый до блеска паркет и совершенно пустой стол. И тут он увидел
Платона. Тот вышел из соседней комнаты, чисто выбритый, напомаженный, ну просто
настоящий франт, да и только. Толстой решительно отодвинул Мишеля, прошел в угол
комнаты, взял оттуда пару сапог и протянул другу:
— Вот, Мишель. Увидишь Васю Шаховского, отдай ему. Это его сапоги, он мне их
проиграл. Ах, какая была игра... Но кончено! Прошлое забыто...
— Так, когда еще я его увижу... Сам отдашь.
— Боюсь, что я теперь его тоже не скоро увижу. Так что отдай, будь другом.
Толстой насильно впихнул сапоги в руки Мишеля. Тот так и стоял — обескураженный, с
Васиными сапогами в руках. Толстой задумчиво посмотрел на Лугина.
— Да! Вот еще что... Мишель! Многое мы пережили вместе... но остались друзьями...
Мишель... скажу одно... Венера — твоя!
— Подожди... Платон, что ты задумал? — заволновался Мишель.
— Что? Вот, отдаю долги...
— Зачем ты это делаешь? Ты что это, на прощание? -страшная догадка осенила его:
Толстой прощается с этим миром!
— Ну да. На прощание, — согласился Толстой.
— Платон, не делай этого!
Толстой в недоумении посмотрел на друга:
— Почему это?
— Тебе кажется, что у тебя уже нет другого выхода, но, поверь мне, это не так... — и
добавил мягко, будто разговаривал не с Платоном Толстым, а с какой-нибудь барышней: —
Что с тобой случилось? Ты болен? Ты проигрался? Почему ты решил расстаться с жизнью?
- Расстаться с жизнью? — Толстой искренне удивился. — ХА! Ты что, Мишель? За дурака
меня держишь? Да я жениться решил! А с долгами рассчитываюсь, потому что начинаю
новую жизнь! Я сегодня же иду свататься к ней! К Вареньке. Я уверен, она подружилась с
этим персиянином от неприкаянности, от одиночества... А тут я, с формальным
предложением... Она согласится, так мне кажется! Ну, что ты скажешь, Мишель? — закончил он и начал разглядывать себя в зеркале. Обернулся, лишь услышав шум.
Сапоги Васи Шаховского выпали из рук Лугина. Но он, казалось, не замечал этого. «Вот и
все, — думал он, — все кончено. Ты же сам этого хотел! — зло одернул он себя. — Неужели
тебе не хочется, чтобы твой лучший друг был счастлив?» Мишель Лугин очень хотел
видеть Платона Толстого счастливым, а потому тщательнейшим образом скрывал, что
расстроен новостью.
- Скажу, что ты не мог сделать лучшего выбора. Варвара Петровна — прекрасная партия, я
давно тебе говорил, что тебе нужно на ней жениться.
- Но ты, Мишель... Прости, но ведь ты тоже хотел на ней жениться.
- Она всегда предпочитала тебя, — сказал Лугин, хоть на самом деле это было неправдой,
— и потом — я ведь ее не люблю больше. ПОЧТИ совсем не люблю. Я же тебе объяснял.
(Лугин никогда бы не подумал, что сможет так ловко лгать.) Так что я буду лишь рад за тебя,
друг. Давай выпьем за это!
- О, нет, я должен прийти к Варваре Петровне трезвым и чистым, как стеклышко.
- Может быть, я пойду с тобой? А, Платон? — неожиданно для самого себя спросил у
Толстого Лугин. — Если она тебе откажет, я смогу ее переубедить.
Толстой занервничал.
- Нет, не надо. С чего это она мне откажет? Я один пойду, и потом ... знаешь... мне кажется,
тебе лучше лишний раз не попадаться ей на глаза. Опять все запутается между нами
троими!
- Ну что ж, желаю тебе удачи. Наконец-то все решится, и я буду радоваться за тебя, Платон!
За вас двоих.
Мишель постарался сказать это как можно более искренне. Получилось не очень хорошо.
Но Платон, увлеченный предстоящим событием, ничего не заметил. Лугин вздохнул с
облегчением.
- Я найду к тебе потом, отметим это радостное событие!
***
Моабад-хан навестил Варю. Он пришел попрощаться и принес девушке в подарок чай. Варя
была обрадована визитом и одновременно смущена.
— Здесь жасмин и суданская роза, а еще чай с острова Цейлон. Надеюсь, что теперь вы
будете зимними вечерами пить этот чай и... вспоминать меня.
— Мы будем пить его вместе! — Варя развязала золотистый мешочек и вдохнула аромат.
— Увы, нет, моя Северная Звезда. Я вынужден уехать, Моабад-хан печально взглянул на
Варю.
— Уехать? Это из-за того происшествия? — огорчилась Варя. — Но ведь все обошлось —
мы бежали от неизвестных злоумышленников...
Варя до сих пор с трепетом вспоминала, как этот необыкновенный человек вдруг сунул
руку в огонь, горевший в камине, и нащупал там дверцу. Через эту дверцу они и выбрались
на свободу.
— Увы, происшествие получило огласку... Отец добился, чтобы мне позволили вернуться.
Но это только внешние причины. На самом деле, — он взглянул на девушку, — я вынужден!
уехать, чтобы исцелить свое сердце. Я полюбил прекрасную женщину, но мы не можем
быть вместе. Может, разлука ослабит связь между нами, и я смогу жить так, как жил до
встречи с ней.
— Вы всерьез верите в то, что разлука может исцелить? — прошептала Варя.
— Конечно же, нет, Варвара Петровна, но что мне остается делать?
Варя и Моабад-хан, не отрываясь, смотрели друг на друга.
— Неужели вы просто так возьмете и уедете, — Варя почувствовала, как ее сердце сжалось
от боли.
— Уеду с мыслью, что оставляю здесь самое прекрасное, чем мог бы обладать... оставляю
здесь вас, — Моабад-хан взял руку девушки в свои.
— Не уезжайте! Прошу вас!
— Увы, это невозможно, — принц покачал головой, — здесь я каждый день буду видеть
вас... и знать, что вы не моя.
Зеленые глаза персиянина смотрели на Варю... И этот мир исчез для нее. Она оказалась
словно в другом мире, где все было по-иному... И где она себя не узнавала.
— Но я... готова стать вашей, — Варя сама не ожидала от себя этих слов.
— Я не мог и мечтать о подобном счастье, — медленно сказал Моабад-хан. Но зеленые
глаза сказали Варе — он желал с первого мига их встречи, и знал, что так и будет.
- Я тоже не думала, что когда-нибудь скажу мужчине такие слова. Я... я люблю вас...
И Варя, недотрога Варя, не выносящая чужих прикосновений, Варя, боящаяся не только
поцелуя — прикосновения руки... сама потянулась к мужчине, чтобы поцеловать его...
Закрыла глаза... Но... поцелуя не последовало. Моабад-хан вдруг опустился на колени и
поцеловал край Вариного платья. Весь его облик, его взгляд говорил об одном — его
страсть слишком сильна, слишком благоговейна, чтоб выражать себя в таких банальных
вещах, как поцелуи. Варя открыла глаза, мечтая об одном — никогда не расставаться с этим
поразительным человеком.
— Могу ли я мечтать о том, чтобы мы всегда...
- Чтобы мы всегда были вместе? — прошептала Варя. — Да, конечно же, да! Вы сами мне
сказали — нет ничего невозможного, если хочешь... Я хочу быть с вами!
Варя и Моабад-хан смотрели друг другу в глаза, весь мир умер для них. И не заметили, как
в комнате появился и замер, глядя на них, Платон Толстой — в вычищенном мундире,
зеркальных сапогах, свежевыбритый и причесанный... И — с отчаянием на лице...
***
Мишель пришел на квартиру Толстого, как и обещал, тем же вечером. Прихватил из дома
бутылку вина — отпраздновать помолвку друга. Но на душе у него было нерадостно. Лугин
корил себя за это чувство печали. Ведь он сам, сам отказался от Вареньки, сам решил уйти с
дороги, чтобы устроить счастье лучшего друга. И что теперь? Теперь он будет жалеть о
принятом решении? Никогда! Дойдя до двери квартиры Платона, Мишель уже полностью
овладел собой. Он искренне надеялся, что помолвка состоялась, и сейчас, постучав, он
увидит перед собой счастливого Платона Толстого. Однако то, что открылось его взгляду,
заставило его застыть на месте. Еще утром прибранная комната теперь являла собой жалкое
зрелище. Везде валялся всякий хлам, стол был завален остатками пищи, тут и там лежали
порожние бутылки. Сам Толстой являл зрелище не менее жалкое, чом его квартира. Он
сидел за столом пьяный, в мятой рубахе и пил горькую. Тут же на столе Мишель заметил
пистолет.
— Платон, — тихонько позвал он.
Платон взял бутылку, залпом, до последней капли осушил ее содержимое и повернулся к
Лугину:
— О, еще одна. Очень кстати!
— Что с тобой? Ты не был у Вари?
— Был! — и Платон засмеялся горьким пьяным смехом. - Только больше не надо говорить
мне о ней. Никогда.
Лугин подсел за стол. Он был взволнован.
— Она отказала тебе? — В его груди, когда он спрашивал об этом, вдруг загорелась
надежда, а вдруг, а что если, а может быть — она отказала Толстому потому, что любит его,
Лугина?
— Хуже! Она любит другого.
— Кого? — хрипло спросил Мишель, все еще боясь поверить в свое счастье.
— Этого персидского павлина — Моабад-хана.
— Моабад-хана? — вскричал Лугин. — Это чепуха, Платон! Этого не может быть! Он
чужестранец, иноверец, это невозможно! Варя тебя попросту разыграла!
— Нет, Мишель. Все кончено.
— А помнишь, как я думал, что она влюблена в великого князя Константина, а ты меня
разубеждал? И что же, оказалось, что все это досужие домыслы! — Лугин изо всех сил
пытался не верить тому, что сказал Толстой, но в то же время вспоминал все эти Варины
восхищенные взгляды, обращенные на принца, все ее слова, их бесконечные
математические диспуты... Лугин в душе понял — это правда, ужасное случилось. Варино
сердце отдано другому.
— На этот раз не домыслы, Мишель. Я сам слышал, как она призналась ему в любви.
Толстой закрыл лицо руками. Лугин, воспользовавшись моментом, быстро убрал со стола
пистолет, со стены снял саблю и засунул ее под тюфяк... Что еще? Снурок от занавесей? Ну
нет, вешаться Платон Толстой ни в коем случае не будет... Лугин услышал какие-то
странные звуки... посмотрел на друга. И с ужасом понял — это плачет Платон Толстой.
***
Лугин сидел на диване с книгой в руке и пытался не думать о Вареньке, когда раздался стук
в дверь, и в комнату вошел Моа бад-хан.
- Ваше Шахское Высочество? — удивился Лугин. — Но как вы! Если вы на прогулку, я... не
готов и...
- Мне сейчас не до прогулок, мсье Лугин. Я пришел проститься.
- Вы уезжаете? Но что случилось?
- Война, дорогой друг! Между нашими странами началась воина. Отцу донесли про
нападение на меня... Я ничего не мог сделать. Мой царственный отец счел, что перемирие
нарушено, и на границе уже идут сражения... Так что теперь мы с вами враги.
- Война?! — Лугин не понимал, что происходит. — Подождите, но... Черт, как скоро... В
любом случае, я не считаю вас врагом, господин Моабад-хан!
— Я вас тоже. А потому... У меня к вам личная просьба. Я не знаю обычаев вашей страны и
так далеко от своей родины, что не всегда веду себя по правилам. И сейчас я говорю не по
правилам, а от сердца...
- Готов служить вам, чем только могу быть полезным! Моабад-хан на секунду задумался, а
потом продолжил:
- Вы — ее друг. Мне рассказывала о вас Северная Звезда, мадемуазель Ланская... Вам
должно быть уже известно о...
Лугин грустно ответил:
- Да-да, позвольте вас поздравить, мсье. То есть я хотел сказать ... Уверен, вы будете
счастливы вместе.
- А я вот ни в чем не уверен. Особенно в собственной жизни. Поэтому, прошу вас, если со
мной что-то... случится — будьте рядом с ней...
- Однако вы... вы преувеличиваете опсаность для вашей жизни.
- Я — аманат, — усмехнулся принц, — заложник мира. Теперь же, когда мир нарушен...
- Но государь вовсе не так кровожаден! Вы должны просить его ... И он...
- Зачем? Если судьбой назначена смерть, к чему молить о жизни? Пусть будет то, что будет.
Мсье Лугин...
И тут в дверь постучали. Моабад-хан усмехнулся.
- Они меня нашли и здесь... Прощайте, друг мой... II комнату вошел офицер, за ним два
солдата, которые тут же встали по бокам Моабад-хана.
- Ваше Шахское Высочество! Вам велено немедленно явится во дворец! Следуйте за
мной...
Момбад-хан кивнул и, бросив прощальный взгляд на Пугина, пошел между солдатами.
Мишель еще некоторое время смотрел на дверь, за которой они скрылись, потом вскочил и
быстрым шагом вышел из комнаты.
Лугин спешил к Толстому. Он застал его в состоянии, ставшем для того уже обычным. Как
всегда в последнее время расхристанный и помятый, он сидел за столом и тоскливым
взглядом смотрел на пустую бутылку.
— Намылить веревку да удавиться. Все кончено, — Толстой безнадежно вздохнул.
— Ничего не кончено! Напротив — твои ставки растут! Варя никуда не едет.
— Это что... шутка? — Толстой смотрел на Лугина. Но нет. Лугин и не собирался шутить.
— Это не шутка, Платон. Это война.
— Наконец-то! — радостно выдохнул Толстой. — Веревка отменяется — шпаги наголо! Ну,
мерзавцы, держитесь, Платом Толстой вам покажет... Постой, Мишель, а с кем воюем-то?
вдруг спросил он. — И при чем тут Варя?
— При том, что война у нас — с персиянами! Значит, мы с персиянами теперь кто?
— Враги...
— И, стало быть, во вражескую страну Варвару Петровну никто не отпустит ...
— Не отпустит! — закончил Толстой и уставился на Лугина. —Постой ... так это ж
совершенно меняет дело...
— А я что говорю! — подтвердил Мишель. — Варя теперь долго со своим принцем не
свидится. Она, конечно, о нем повздыхает, а потом, глядишь — и забудет...
— И тут появляюсь я... и она... — Толстой на минуту задумался, потом опять сник. —
Больно уж все хорошо. Мишель, а ты... уверен, что война началась?
— Да мне же сам Моабад-хан об этом и сказал!
— Этот персидский павлин был здесь?
— Был. Прощался. Подарок вот подарил...
Он показал Толстому персидский кинжал, который получил от принца на память. Толстой
ревниво оглядел оружие.
— Интересно. А где мой подарок?
— Не успел передать. Его под ружьем во дворец увели. (Он же аманат, заложник мира.
Теперь его участь государь будет решать...
— А ну как государь разгневается? — перебил Толстой. А заступиться будет некому?
Идем!
— Куда? — опешил Лугин.
— Что значит куда, Мишель? Ясное дело — выручать Моабада. А то, знаешь, нехорошо
получается: он меня от разорения спас, а я его опалой пользуюсь? Дудки! По части
благородства Платон Толстой любому фору даст! Идем же!
***
К счастью, спасать никого не пришлось. Когда взъерошенный Толстой и обеспокоенный
Лугин добрались до дворца, участь принца была решена, ему высочайше разрешено было
покинуть Петербург и отбыть на родину, где Моабад-хан сдела-щ попытку уговорить шаха
начать переговоры о мире... А сам иринц находился в своих покоях и готовился к отъезду.
Он оценил порыв друзей, и теперь они вместе сидели за столом и вкушали изысканные
яства, вознося хвалу мудрости и человечности императора Александра.
— Ваше здоровье, Ваше Шахское Высочество! — этот тост Платон сегодня произнес уже
раз в двадцатый. Они с Лугиным выпили. Толстой с состраданием посмотрел на
Моабад-хана:
— Золотой вы человек! Жаль только, Бахуса не уважаете! Такого удовольствия себя
лишаете!
— На свете много других удовольствий. Вам понравилось курить кальян?
— О да! Дивное впечатление! Сидишь, дымишь... И трезвый.
— Это вам на память. — Моабад-хан показал на драгоценный кальян, стоявший в углу
комнаты. — И еще вот этот скромный кинжал (кинжал с оправой из драгоценных каменьев
перекочевал в руки Толстого), и, разумеется, наш персидский ковер... Мсье Пугин, ваш
кальян и ваш ковер...
— Спасибо, мсье Моабад-хан. Вот уж действительно царские подарки! — ответил за себя и
за Платона Мишель. — К сожалению, мы с Платоном не подготовились, и нам совершенно
нечего вам сейчас подарить.
— Что может быть ценнее дружбы? Все чудеса мира блекнут миред ней, — с улыбкой
сказал принц.
- Золотые слова! — воскликнул совсем уже пьяный Толстой. — Эх, Ваше Шахское
Высочество, дайте-ка я вас расцелую! — и действительно троекратно облобызал принца.
- Друг мой! Моабадушка! Да ты только глазом моргни — Платон Толстой для тебя все, что
хочешь, сделает!
- Спасибо, друзья. Вы так добры ко мне. И это несмотря на то, что мадемуазель Ланская... Я
рад, что тень ревности больше не омрачает нашу дружбу. Так порадуйтесь вместе со мной:
ваш государь одарил нас с Варварой Петровной милостью. И обещал, что не будет чинить
препятствий нашему браку — при условии, что Варвара Петровна сможет сохранить свою
веру. Этим занимаются сейчас священник и муфтий. А главное — он не будет
препятствовать нашему совместному отъезду... Толстой молча налил вина. Себе и Лугину.
— Ну, за здоровье молодоженов! — мрачно провозгласил он.
— Совет вам да любовь, — вздохнув, поддержал друга Лугин.
***
Дотащив пьяного Толстого до его квартиры и уложив на кровать, Мишель решил вернуться
и поговорить с принцем начистоту. «В конце концов, — думал про себя Лугин, — я тоже
люблю Вареньку, хотя об этом теперь никто не знает, и должен быть уверен, что с этим
человеком она будет счастлива».
Лугин вошел в покои принца. Никого не было. Лугин решим подождать. Он мельком
взглянул в дальний угол комнаты. Там, им стене, были развешаны диковинные сабли и
кинжалы необычайной красоты. Драгоценные каменья сверкали в полумраке. Лугин не
выдержал и подошел ближе — полюбоваться. И тут же услышал голос Моабад-хана,
идущий откуда-то сбоку.
— Я прекрасно понимаю, что вам необходимо, чтобы Александр вступил в войну с Персией.
Но я сделал все, чтобы эм война началась. Я выполнил мои обязательства и того же жду oт
вас.
Лугин насторожился. Он подошел ближе к невзрачной портьере. Голос стал слышен лучше.
— Англия, как я понимаю, получает новый рынок сбыта дня своего индийского хлопка,
бракованного оружия и плохо очищенного сахара. А после того, как Россия по вашей
милости вынуждена будет воевать и против Персии, и против Франции, oна станет такой
слабой и зависимой, что вам ничего не будет стоить, сделать ее... своей новой колонией.
— Но и вы выиграете от этого нисколько не меньше. Насмешливый голос, который ответил
принцу, показася Лугину немного знакомым. Только он никак не мог вспомнить, где
слышал его.
— И что же я получу? — спросил Моабад-хан.
— Персию, — был ответ. — Мы сделаем вас шахом вместо вашего отца. Мы выполним
наши обещания.
— Как вы это устроите?
- Мы организуем у вас на родине вооруженный переворот, и в результате которого ваши
отец и сводный брат будут убиты, а вы окажетесь у власти. Сбудется ваша мечта, не так ли?
На некоторое время воцарилось молчание. Затем собеседник принца вкрадчиво произнес,
поправляя белые накрахмаленные манжеты, хорошо видные Лугину в щель портьеры:
- Подумайте над нашим предложением. Послышались удаляющиеся шаги. Моабад-хан
остался один. Он некоторое время постоял молча, а потом громко сказал, обращаясь в
пространство:
— Мсье Пугин, что же вы не входите?
Лугин машинально сделал шаг вперед и... оказался в руках свирепого Ага-хана, который
приставил к его горлу кривой нож с точеной рукояткой, похожий на те, что висели на стене
в покоях принца.
— Итак, вы все слышали. Что вы сейчас сделаете? Пойдете к императору?
— Я пришел сюда с иной целью...
- Лучшее, что я могу сделать в интересах моего дела, — это приказать убить вас. Разве это
записано на Досках Предопределения? Получается, что я вас спас от гнева вашего
императора, чтоб приказать убить? Мне уже при первой встрече показалось, что наши
судьбы связала невидимая нить...
Моабад-хан задумчиво прошелся по комнате.
— Но... Я вспоминаю о том, что ваш император подарил мне жизнь ... Я не люблю
оставаться в долгу. Идите, Лугин, расскажите ему, что слышали. Я отпускаю вас.
- Меня не интересует политика, — Лугин не сдвинулся с места, — но если Варвара
Петровна узнает о ваших планах, то она никогда не согласится стать вашей женой.
Моабад-хан с удивлением посмотрел на Лугина:
- Что? Она не согласится стать моей женой?! Принц звонко рассмеялся. Лугин терпеливо
ждал, пока он окончит, не очень понимая причин такого веселья.
- Простите, — сказал наконец Моабад-хан. — Вас, наверное ввели в заблуждение. Я вовсе
не собирался жениться на Варваpe Петровне.
- Что? Но вы сами сказали ей, что возьмете ее с собой! Не значило ли это, что вы хотели на
ней жениться?
- Да, я хотел бы взять ее с собой. Она будет одной из моих наложниц в моем гареме.
- В гарем? — Пугин не мог поверить своим ушам. Варенька, их с Платоном Варенька — в
гареме этого восточного лицемера, который совершенно беззастенчиво делился своими
преступными намерениями?
— Разве вы не знаете, что у нас на Востоке принято иметь больше одной жены? И чем
богаче мужчина, тем больше у него гарем. Так что, разумеется, у меня уже есть пристойное
моему положению число жен. Но, насколько я понимаю, Варвара Петровна хотела бы стать
единственной. А так не бывает.
— Вы ее не любите?
Моабад-хан промолчал минуту. О чем он думал? Лугин все меньше понимал персиянина.
— Каковы бы ни были мои чувства к ней, — сказал, наконец, принц, — я не стану из-за
этого менять сложившийся порядок вещей.
— Но она любит вас! — с отчаянием вскричал Лугин.
— Друг мой. Вы всерьез верите в то, что женщина может любить?
— Но почему же нет? — Лугин был потрясен. Он будто видел другого человека, циничного,
властного, жесткого. И непонятного. Чужого.
— Хотя бы потому, что у женщины нет души, и она не способна на то напряжение чувства,
которое такой человек, как вы, называете «любовью», — искренне сказал Моабад-хан. Если
он развлекался, задевая этого русского красавчика за больное место, то где-то глубоко в
душе... В углах губ персиянина играла улыбка, и голос звучал дружески... — Мой друг...
Разве вы сами не убедились в том, что женщина не способна на серьезное чувство?
Мишель смешался — он невольно вспомнил грустную историю своей любви к Варе...
Именно на эту несчастную, безответную страсть и намекал — нет, не намекал, указывал его
счастливый соперник... Но этот счастливчик ошибается. Варенька может любить. Она
просто не любит его, Мишеля... Зеленые глаза принца смотрели на Мишеля сочувственно.
«Да что ты знаешь обо мне, чтоб жалеть», — вдруг с досадой подумал Мишель.
— Изображать любовь и ублажать мужчину — вот все, для чего пригодны женщины,
поверьте, друг мой, и страдать из-за женщины вовсе не разумно... Вы можете желать
поймать птичку или съесть гранат — но вам и в голову не придет страдать из-за этого.
Принц ловко разломил спелый гранат, засверкавший в свете ламп и курильниц темным
рубиновым огнем, предложил Лугину... Лугин машинально взял зернышко, и горьким
показался ему этот гранатовый плод.
- Варвара Петровна мила, но мне показалось, что она вряд ли будет искусна в любви, —
продолжал принц. — Впрочем, в Моем гареме старшие жены и евнухи помогут ей стать
более женственной...
Лугин, оглушенный всем услышанным, и особенно — дружеским, веселым тоном
персиянина, говорившего все эти поразительные и ужасные вещи, не мог заставить себя
взглянуть в ицо Моабад-хана. Он не понимал, что ему делать. Рассказать про
неблагонадежность принца Петру Черкасову? Схватить тонкий нож с золоченой ручкой,
которым принц взрезал гранат и вонзить насмешнику в сердце? Пожать дружески руку и
ответить откровенностью на откровенность?
Лугин, избегая этого дружеского веселого взгляда, смотрел в красивый рот персиянина, на
его красные от гранатового сока губы и наконец медленно проговорил, тщательно
подбирая снола:
— А если она узнает... что вы к ней так относитесь?
— Варенька? Узнает от вас? — Моабад-хан улыбнулся, показывая белоснежные зубы. —
Она вам не поверит. Она скажет, что в вас говорит ревность. Она скажет, что я не способен
так подло лгать, что она пойдет за мной на край света. Она так скажит, вот увидите.
***
Лугину пришлось вылить на Толстого два ведра ледяной воды, пока он не пришел в себя.
Теперь они сидели за столом и тщетно пытались найти выход из сложившейся ситуации.
— Понимаешь ли ты, Платон, в какую заварушку мы с тобой попали? Ты даже представить
не можешь всего ужаса нашего понижения. И главное — Варенька...
- А что Варенька?
- Я пошел к Моабад-хану и невольно стал свидетелем его разговора... Моабад-хан замешан
в заговоре против России. И вдобавок ко всему, Платоша, он и не собирается жениться на
Варе!
- Как это — не собирается? — Толстой удивился. Ведь он же сам видел, как Варенька
согласилась быть невестой этого персидского павлина.
- Очень просто. У него там гарем, и он вовсе не собирается менять свои привычки. — Лугин
посмотрел на Толстого. — Нам надо спасать Варю, пока он не погубил ее окончательно.
Толстой вскочил на ноги:
— Собирайся. Идем к Петру. Он расскажет все Александру, и этого восточного красавца
завтра же упрячут в крепость.
Лугин продолжал сидеть. Толстой выжидающе уставился им него. Наконец, Лугин
заговорил:
— Я не сомневаюсь, что вы с Черкасовым с радостью возьметесь за это дело, но не кажется
ли тебе, Платон, что это подлость — подобным образом избавляться от соперников? Я не
хочу вмешиваться в политику — я лишь хочу спасти Варю от этого человека...
Платон возбужденно забегал по комнате. И, наконец, предложил свой способ спасти
Вареньку:
— Надо пойти и сказать ей правду о Моабад-хане. Пойди, Мишель. Сделай это.
— А тебе не кажется, что будет лучше, если это сделаешь ты? В таком случае она с
радостью припадет на грудь к избавителю.
Толстой отчего-то сомневался в этом:
— Боюсь, она не станет меня слушать. Да я и не смогу так в красках. Ведь ты свидетель.
— Я один не пойду, — решительно ответил Лугин.
— Что же, — вздохнул Толстой, — пойдем вместе. — И, но много подумав, добавил: —
Пусть она сама решает, кому из избавителей упасть на грудь.
ГЛАВА 6.
ЖИЗНЬ ЗА ЛЮБОВЬ
Англичане и персы. — Неприятное известие. — Я ревную к актеру Пяткину. — Муж и
любовник. — Наша пьеса сыграна. — Война с Персией. — «Я признаю ребенка». — Запретное чувство. — Петр докладывает о гибели розовых кустов. — «Скажи мне правду,
Лиз!» - Император и его брат. — Д'Арни предупреждает Петра. — Четверо друзей.
—Нападение.
"Меня обвиняют в недоверчивости, но известно, что с того примени, когда я начал
мыслить, я видел вокруг себя только несчастье, и все, что я предпринимал, обернулось
против меня несчастьем».
Александр Первый. Из частного разговора
День выдался суровый, мрачный, вот-вот разверзнутся хляби небесные — истинная
петербургская погодка. И настроение соответствующее. В Зимнем жили по заведенному
распорядку. До обеда император работал. В его кабинете сидели князь Курагин,
Монго-Столыпин и министр иностранных дел Адам Чарторыйский — ближайшие
советники. Обсуждали больную тему — Кавказ. Война с Персией. Адам Чарторыйский уже
успел поссориться с князем Курагиным — как всегда!
Доложили о приходе секретаря английского посольства Реджинальда Скотта и маркиза
Д'Арни... Александр поморщился - странный визит, — но велел принять. Мистер Скотт вел
себя, надо сказать, вызывающе. Почему-то от имени персидского Шаха выражал
возмущение. Снова говорил о загадочном похищении Моабад-хана. Упрекал. Чего-то
требовал. Маркиз, стоя рядом со Скоттом, только загадочно улыбался.
— Вас ввели в заблуждение, — Александр решил прервать англичанина, — все
недоразумения будут улажены.
— В этом случае мне остается только принести Вашему Величеству свои извинения. —
Скотт вовсе не выглядел обескураженным.
- Судя по вашему волнению, интересы Персии еще ближе и дороже для Британии, чем мы
могли предполагать, — усмехнулся Монго-Столыпин, со значением глядя прямо в глаза
Д'Арни. - Вы вошли очень кстати, мы обсуждали церемониал встречи нашей делегации в
Персии.
- Вот как? — Д'Арни вежливо улыбнулся. — И к чему вы пришли? Будете делать все, что
положено в таких случаях? Снимать сапоги, сидеть на коврах? Насколько мне известно,
Великий Шах придает значение таким мелочам. Не правда ли, Реджинальд?
- Солнцеликий не будет настроен вести дальнейшие переговоры, если церемония не будет
соблюдена полностью, — отозвался секретарь.
- Позвольте, господа! — не выдержал Чарторыйский. — Посланник российского государя
никогда не сядет на ковер босиком, ему принесут стул... Иначе разговор не состоится.
- Ну отчего же босиком? — в голосе Д'Арни слышалось явное удовольствие. — Вам
принесут красные носки, которые вы наденете из почтения к Убежищу Мира.
— Редкий случай, но я согласен с князем, — Курагин решил, что дольше отмалчиваться
неудобно, — российский посланник не сядет, поджавши ноги, на ковер, не склонится ниц и
не...
«Ну что они, как малые дети», — подумал князь Роман и, нарушив приличия, перебил
Курагина:
— Зря вы полагаете, дорогой маркиз, что мы не пойдем ня эти условия, коль скоро нас
интересует мирное разрешение конфликта.
— Что ж, я рад видеть ваше здравомыслие, — ответил за Д'Арни Скотт. — Мир — это все,
чего желает Британия, уверяю вас, и только поэтому мы здесь.
— Англичане, как рассказывают, готовы выполнять любые прихоти шаха. — Монго явно
выходил за рамки дипломатического этикета.
— Не забывайте, князь, — именно англичане ваши союзники против Бонапарта, —
возразил маркиз. — У наших стран общие интересы.
— У Англии не бывает союзников, у нее одни только слуги на посылках, — с вызовом
ответил князь Роман, — в этих союзах мы расплачиваемся кровью, а они откупаются
деньгами. Главный интерес России на востоке сейчас — это мир. — Он без трепета
встретил холодный взгляд Д'Арни.
***
Мрачные лица советников, секретный английский посланник — зловещий Д'Арни,
замешанный в свое время в заговоре против отца... угроза войны на западе и востоке,
сумрачный кабинет...
Александру вдруг так остро захотелось быть рядом с Юлией, увидеть ее, услышать ее
голос... Он не успел отойти и двух шагов от своей приемной, как увидел княгиню Наталью
Федоровну Голицыну.
— Ее Величество просили Ваше Величество быть как можно скорее — неотложное дело.
Елизавета встала при его появлении. Она была в своем любимом палевом платье, которое
он видел на ней не раз, и все же она была немного новой — какой-то смущенной, скованной
Александр подошел к жене и вежливо поцеловал ей руку.
— Саша, мы давно не виделись. Нам есть о чем поговорить ... Они стояли друг против друга,
избегая смотреть в глаза.
— Да, да, Лиз, ты права: я мало уделяю тебе времени. Но это понятно — я очень занят: наши
переговоры с персами, с британским посланником, отношения с Францией... Обещаю: как
только освобожусь, будем видеться больше. — Александр вдруг почувствовал себя
виноватым за свое счастье с Юлией. — Xoчешь, устроим бал?
— Я не хочу отвлекать тебя от твоих важных дел, Саша. Но наш разговор с тобой нельзя
откладывать.
— Даже на неделю?
— Нет. Ты сам это сейчас поймешь.
Она была бледнее обычного, под глазами — синева. На шее билась нежная голубая жилка,
но все это совсем не портило ее хрупкой красоты. Александру стало как-то не по себе, он
ощутил тяжесть предстоящей беседы. Но Елизавета отступать не побиралась.
— Мне и самой не хочется затевать этот разговор — очень неприятно. Но, боюсь, скоро все
и так станет очевидно. Мы должны быть готовы.
— Да, Лиз? — Александр приподнял бровь.
— Я понимаю, Саша, чем это все грозит, но должна тебе признаться: я жду ребенка, —
медленно сказала Елизавета.
Александр опустился в кресло.
- Что? Ты что? — на самом деле, он расслышал, просто тянул время, не мог сразу осознать
эту новость.
— Я жду ребенка. — Елизавета посмотрела прямо на мужа, синяя жилка напряглась.
— Ты смеешься, Лиз?!
Она сидела прямо, как будто ничего не произошло, не отводя взгляда. Александру вдруг
захотелось схватить ее за плечи и потрясти. Он прогнал это желание.
— Значит, скоро я стану отцом? — Александр вскочил и отошел к столу. — И, наконец,
свершится то, о чем мы оба когда-то мечтали. Чего от нас давно ждут. У нас родится
долгожданный наследник? — С каждым новым словом его тон становился все более
саркастическим. В конце концов он рассмеялся.
— Прошу тебя, не надо, — прошептала Елизавета. Она знали цену этого смеха.
— Стало быть, пока меня не было в Петербурге, ты тоже времени даром не теряла... Как там
говорится в нашем мудром народе: муж в Тверь, а жена в дверь? — Александр с трудом
сдерживался, он балансировал на грани. Скоро даже ирония не спасет. — Какой же пошлый
анекдотец получается! Лиз! Ну как ты могла?!
По лицу Елизаветы потекли слезы.
— Саша, прости, у меня просто больше не было сил... Прости, что я не смогла вытерпеть
это чудовищное одиночество...
Ему нелегко было видеть ее слезы, он отошел к окну и уже оттуда, не глядя, бросил главный
вопрос:
— И кто он?
Лиз ничего не ответила, только прижала пальцы к дрожащим губам. Ну что ж, и так все
понятно!
— Охотников? Мой верный кавалергард! Каков! И главное, я ведь не требовал от него
ничего, — Александр резко обернулся, — он сам молил о прощении, плакал, клялся в
преданности. Дал слово, что более не посмеет приблизиться к тебе!
— Он не виноват, Саша... Я сама... Он любит меня.
— Любит?! Да любящий прежде всего заботится о любимой. А он о тебе позаботился?!
Разве он не понимал, под какой удар ставит тебя? Он подумал, что будет с тобой от одних
только слухов? Да что слухов! От одного намека о вашей связи? Я должен буду расстаться с
тобой, публично отвергнуть... Наверное, писать особый манифест... Ты будешь отвергнута
всей Европой, Лиз! Мы ведь с тобой, к моему великому сожалению, не обычной
супружеская пара, мы — императорская чета!
— Я ужасно, безмерно виновата, — прошептали дрожащие губы Лиз. — Я не знаю, что мне
делать теперь...
— Кому известно об этом? — вдруг поинтересовался Александр.
— Кроме доктора Роджерсона — никому.
Его изумило признание Елизаветы: она сказала об ЭТОМ только ему, Александру. ТОТ
ЧЕЛОВЕК еще не знает. Она, видите ли, подумала, что будет лучше, если супруг узнает об
этом первый. Александр не смог удержаться от злой иронии:
— Как мило! Спасибо за доверие, дорогая... Значит, отец ребенка еще не знает? Ты мне
предлагаешь сообщить ему об этом? Обрадовать, что его сын — наследник Российского
престола?
— Я заслужила любое наказание. Только скажи, и я приму его, — Елизавета покорно
склонила голову.
Она — или Александру это только показалось? — хотела приблизиться к нему. Нет, на это у
него не хватит сил.
— Прошу, оставь... мне нужно прийти в себя...
Он вышел из ее покоев, не простившись. Даже руки не поцеловал. Какое счастье, что есть
Юлия!
Александр шел мимо придворных, офицеров караула, слуг, механически отвечая на
приветствия, но не различая лиц. А жаль, что он не простой смертный! Был бы графом или
бароном — просто отправил бы жену на воды за границу, якобы лечиться — И дело с
концом. Некоторые так и лечатся всю жизнь... Или обедневшим дворянином — отослал бы
Лиз в свое родовое имение, где-нибудь в отдаленной губернии, в Тмутаракани. Но он —
император!
В театре шла репетиция. Юлия сидела на троне. У ее ног примостился какой-то артист в
красном кафтане, с гитарой в руках. Он что-то пел. Император решил задержаться в дверях,
ми привлекая внимания. Он вслушался в слова и поморщился. Песня была явно не
придворного репертуара. Неужели Юлии это нравится? Нет, слава богу. Она что-то
объяснила артисту, и он с надрывом запел другую песню. Однако Юлии и она не пришлась
по душе. Актер вздохнул, подумал и начал:
Мы желали — и свершилось!
Лиза! Небо любит нас.
Постоянство наградилось:
Ты моя! — Блаженный час!
Быть счастливейшим супругом,
Быть любимым и любить.
Быть любовником и другом...
Ах, я рад на свете жить!
У Александра потемнело в глазах. Да что же это такое! Специально, что ли? Неужели
пошли слухи?! Александр вдруг понял своего слишком уж подозрительного батюшку.
Юлия заметила нмпоратора и прервала репетицию. Актер, тот что пел, зачем-то картинно
бросился ей в ноги и поцеловал ручку. Неужели и здесь нельзя быть уверенным?
- Что с тобой, Искандер?
- Со мной — ничего. А что с тобой? Что у тебя... с этим... с гитарой? Я видел, как он
целовал твою руку! — обвиняюще бросил Александр. — А прощаясь, еще задержал твою
руку в своей! А ты еще ему и улыбалась! — Он все больше распалялся. Юлия изумленно
подняла брови.
- Но, Искандер, я репетировала, вот и все. Мой партнер просто закончил сцену. Ты же
знаешь, что такое театр.
- Знаю! И именно поэтому... театр слишком уж сближает, и я запрещаю тебе...
— Запрещаешь? Искандер! — Юлия с возмущением посмотрела на возлюбленного.
— Прости... мне показалось, что жизнь покидает меня, когда я увидел, как он прикасается к
тебе, — Александр сел на кресло, — мне стало трудно дышать и...
—Искандер, — Юлия опустилась рядом, — это ревность, признай, что это так, и тебе сразу
же станет легче.
— Нет, я никогда не испытываю ревности. В жизни никого не ревновал, — Александр
покачал головой, упорствуя.
— Ты неисправим, — засмеялась Юлия, — ты хочешь всегда владеть собой. В любви
нельзя себя вести, как на государственном совете. Конечно, если ты по-настоящему
любишь меня.
— Люблю...
— Сказал, что любишь, признайся, что ревнуешь.
— Не могу... Это стыдно... Это просто смешно!
— Искандер, послушай... Ты так никогда не будешь счастлив. Ты ничему не отдаешься до
конца... а счастлив не тот, кого любят... счастье — любить самому и полностью отдаться
этой любви.
— Хорошо. Ты меня заставляешь страдать! Ты довольна? Я тебя ревную! Я тебя ненавижу!
— Александр вскочил с места. Кому он говорил эти слова? Жене? Юлии? Им обеим?
Он ужаснулся сказанному, а Юлия улыбнулась:
— Уже лучше. Стань самим собой, прошу тебя. Перестань глядеть на себя со стороны.
— Я потерял веру в любовь, — Александр говорил все громче и громче, — я знаю, как легко
женщина уступает чувству! Я по полагаюсь больше ни на чьи обещания! — сейчас он
кричал. Чуть ли не впервые в жизни. — Зачем мы с тобой вообще встретились?! Я тебя
ненавижу! Ты думаешь не обо мне! Он прикасался к тебе! Он целовал твою руку, а ты
смотрела на него с нежностью! Я... хочу... чтоб только я был с тобой... Как это глупо, да?
— Отлично! Молодец! — Юлия обняла его. Он зарылся лицом в ее волосы. Она же взяла
его за руку, как ребенка, и вывела на середину сцены.
— Повторяй за мной! Громко! Я ревную Юлию к артисту Пяткину!
— Пяткину? — Александр растерялся.
— Да! Его фамилия — Пяткин! Ты не знал?
Александру стало смешно.
— Я?! Ревную к Пяткину?!
— Как можно ревновать к человеку с такой фамилией?
Юлия поднялась к нему. — К какому-то Пяткину, когда есть ты? Скажи мне!
И они оба дружно рассмеялись. Он увлек ее в маленькую боковую комнатку, где жаркие
объятия довершили сцену... Почему-то пахло мятой и анисом, и откуда-то сверху
доносился шум. До чего же славно прикрыть глаза и ощутить, как два столь разных сердца
совпали и бьются в едином ритме... Ненадолго Александру удалось отогнать от себя
наваждение: Лиз с ее беременностью, войну сразу с Наполеоном и персидским шахом и
артиста Пяткина.
В боковой комнатке, где обычно гримируются актеры, император перед зеркалом
поправлял мундир. Юлия приводила в порядок прическу. Перед тем, как расстаться, она
спросила:
— Искандер, раньше ты был лучшего мнения о женщинах. Ты больше не доверяешь нам?
Что-то случилось?
— Это не Искандер потерял веру, а император Александр. Не беспокойся, это не имеет к
тебе отношения.
— А к кому? К твоей жене?
— Юлия, дорогая, часы пробили — и перед тобой уже не Искандер. А задавать вопросы
императору не полагается.
Александр поцеловал Юлии руку и вышел за дверь. А она осталась одна. Если не считать
театра. Но, в общем, все равно - одна. В чужой холодной стране.
Кавалергард ждал императора в приемной. — Догадываетесь, зачем вас вызвали,
штаб-ротмистр? — опросил Александр. — Отлично. Стало быть, отпираться не стаете. И
что же вы скажете мне на этот раз?
Охотников набрал полные легкие воздуха, как на плацу, но нос; все равно прозвучал слабо,
его хватило только на пару слов.
- Ваше Величество... я...
«Как он жалок, этот офицерик! Он не может защититься, тем более — защитить ту, которая
ему доверилась», — Александр чувствовал ком в горле. Трудно дышать. Но он не
Охотников, он не имеет права выглядеть смешным!
- Интересно, Охотников, в прошлый раз вы клялись, просили прощения. Вы жестоко
раскаивались и сожалели. А теперь? — Александр в упор посмотрел на кавалергарда. —
Что же вы молчите, штаб-ротмистр? Отвечайте своему государю.
И тут в Охотникове будто что-то переменилось. Он выпрямился и, не отводя глаз,
посмотрел в лицо Александру.
— Ваше Величество, я... я ни о чем не сожалею и ни в чем не раскаиваюсь.
— А вот это уже что-то новое. Вы предали своего государя и нисколько не раскаиваетесь в
содеянном?! — Александр возмутился.
— Я — не раскаиваюсь. Нет... Я раскаиваюсь... Но не в том! Не в том, что нарушил клятву...
А в том, что проявил слабость и просил у вас прощения. Я люблю ее. И готов умереть за
свою любовь, — Охотников больше не прятал глаза.
— Неужели вы думали, штаб-ротмистр, что на этот раз все удастся сохранить в тайне?
— Я так не думал, Ваше Величество, я просто любил. Он «просто любил»!
—А кто будет думать о последствиях? О том, что станет с Лиз, когда по дворцу поползут
слухи? И как поступить мне? Сослать в монастырь? Или развенчаться с ней и с позором
выслать из России?! Что вы мне посоветуете?
— Ваше Величество, я готов к любому наказанию. Ссылка на Кавказ, в Персию, в Сибирь!
— Охотников сделал шаг вперед. — Но Ее Величество... Она ни в чем не виновата! Это я
склонил ее! Она была одинока и всеми покинута. Она нуждалась в понимании. И я
воспользовался этим.
Мерзавец! Как он смеет говорить такое?
— Значит, вы злодей, и я должен отправить вас на виселицу? — с интересом спросил
Александр.
— Как вам будет угодно...
«А если не сдержаться? Если все так прямо ему и сказать?» — у Александра потемнело в
глазах.
— Да, мне это было бы угодно! Но только... что прикажете делать с вашим ребенком?
Охотников пошатнулся. Чтобы удержаться, схватился за консоль, чуть не уронил стоящую
на ней нефритовую вазу. «Какой жалкий! Что Лиз в нем нашла? А ведь, действительно, она
не сказала ему о ребенке».
— Так что, поручик, может, мне признать его своим наследником? Ваш ребенок —
наследник российского престола? Согласны?
Потрясенный Охотников словно уменьшился. Он рухнул на колени, вся его выдержка
куда-то пропала.
— Не может быть, Ваше Величество... Она мне ничего... Александру даже стало как-то
неловко. Он отвернулся.
— Встаньте! Вы свободны. Пока свободны. Ступайте и ждите своей участи...
Охотников поднялся и на негнущихся ногах пошел к двери.
— Послушайте, — окликнул его Александр уже у самого выхода, — никому ни слова! Вы
слышите?
Александру столько надо было обдумать, прежде чем принять решение. На ум пришла
рассказанная Моабад-ханом сказка о неверной жене шаха, которая влюбилась в
телохранителя-янычара. И что только шах не делал, чтобы разлучить их, ничего не
помогало. Даже когда он заточил свою жену в высокую башню, она связала из своей
одежды веревку и сбежала к своему любовнику через окно. И тогда шах повелел зашить
любовников в один мешок и сбросить с этой башни. Вот как просто решаются подобные
дела на Востоке... Но ведь у шаха целый гарем, одной женой меньше - никто и не заметит.
Нет, я хочу видеть Россию просвещенной страной... Бедная Лиз, мы ведь когда-то любили
друг друга. Клялись обо всем рассказывать, обо всех мыслях. Ни я, ни она не виноваты, что
нас обвенчали слишком рано. Что вся наша жизнь на виду. Что мы - венценосная семья и не
можем жить своими чувствами. А как было бы чудесно жить не во дворце, а где-нибудь в
затерянной глуши, в маленьком домике, с Юлией... Но я родился царствовать, и этого уже
не изменить... Никто не узнает правды. Ребенка я признаю своим. Пусть только они никогда
больше...
Неожиданно отворилась дверь, и в кабинет вошла Юлия. Очень красивая, с какой-то
незнакомой прической, но грустная. На нее всегда приятно смотреть, но сейчас Александр
слишком устал.
- Я не нахожу себе места, милый. Успокой свою Юлию, — она нежно сжала его руку
своими. Ее кожа пахла лавандой - она знала, что это любимый аромат Александра, и
пользовалась лавандовой туалетной водой.
Александр поцеловал ее руку и усадил в кресло. Сам сел отдельно за свой письменный стол.
Так, как садился обычно во время деловых приемов. Он чувствовал, что Юлия чего-то ждет
от него. Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла.
— Какой долгий день! Мой ангел, я так устал.
— Что-то произошло? Что-то, чему не может помочь моя любовь?
— Я могу перечислить, Юлия, многое, чему не может помочь любовь. Государственные
дела относятся сюда же.
Но Юлию трудно было обмануть. Она слишком хорошо его чувствовала. Ее лицо как-то
перестало светиться. Горечь в глазах, в изгибе губ, в повороте головы. Ей непонятно, что
означают дворцовые разговоры про будущего престолонаследника? «Если императрица
ждет ребенка, значит, их супружеские отношения продолжаются. Но он говорил, что их
брак давно умер...» Всего этого она не скажет ему, она может только деликатно намекнуть.
Она не из тех дам, кто устраивает возлюбленному сцены ревности.
— Искандер, неужели наш спектакль закончен, а главная героиня не знает? Это
неправильно, когда партнеры на сцене не поддерживают друг друга. Главная героиня
должна знать финал.
— Юлия, я плохой актер, и смысла твоих метафор мне не понять. Причем тут пьеса?
— Я могу сказать прямо. Искандер, неужели ты разлюбил меня?
Александр взглянул на ее вдруг осунувшееся лицо. Она улыбалась, хотя готова была
заплакать.
— Искандер, ты что-то перепутал в своей роли. Почему он такой серьезный? Мы же играем
легкую комедию.
— Дорогая, ей-богу, это все очень обаятельно, но я не на строен сегодня подыгрывать тебе.
— Так ты и сам играешь сейчас, разве я не вижу? — Юлия грустно улыбнулась. — Но это
не твоя роль... Верно, суфлер перепутал партитуры.
— Тебе виднее, — его голос звучал жестко. Ему очень хотелось оборвать этот разговор.
— Кто в этом виноват? Я? Ты? Елизавета? Это из-за нее ты так жесток со мной?
Александр резко поднялся. Если бы кресло не было таким тяжелым, оно бы, верно,
отлетело к стене.
— Да, я женат! — отчетливо и спокойно сказал он. — Я женат. Ты прекрасно знаешь об
этом. Ты знала об этом с самого начала! Разве я когда-либо обманывал тебя?
— Я полагала, что если я принадлежу тебе, то и ты принадлежишь мне, — Юлия с обидой и
недоумением посмотрела на возлюбленного, — после всего, что было...
— Принадлежать может вещь или... жена, но и то только по закону. А в жизни...
— Я не узнаю тебя, Искандер... Или, может быть, мне стоит звать тебя Ваше Императорское
Величество? Ты говоришь со мной, как чужой.
— Ты права, Юлия: я больше император, чем Искандер, я вынужден это признать. Хотел бы
я быть Искандером — он так счастлив в любви!
— Да, Ваше Величество, мне тоже Искандер нравится больше, — Юлия гордо подняла
голову и вышла.
Сейчас он ее удержит — окликнет, обнимет, и все начнется, как раньше. Но он...
продолжает сидеть, мерно постукивая тяжелым пресс-папье по крышке стола. Как хочется
рассказать, поделиться... но невозможно!
Прибыл фельдъегерь с донесением от генерала Цицианова. На границе России и Персии —
война! Больше всех ее хотели англичане. Британия озабочена прежде всего Индией, Россия
— Турцией, а Персия для всех, как разменная монета. Нападение в Петербурге на
персидского царевича, сломавшее равновесии, — тоже, конечно, оплачено английским
золотом...
Отступить невозможно — война с Персией фактически уже началась. Сможет ли Россия
воевать на два фронта — учитывая Бомапарта? И что делать с персидской делегацией?
Моабад-хан, конечно, прислан как аманат, заложник, и Фетх-Али на его, Александра, месте
обязательно бы убил заложников. Но Александр — европеец, а европейцы не сажают
послов на кол и не парят в кипящем масле. И жен не бросают с башен.
Лиз он застал за пасьянсом. Они с княгиней Голицыной разложили карты и что-то
взволнованно обсуждали. Увидев императора, княгиня вышла, императорская чета
осталась наедине.
— Как твое здоровье, Лиз? Я пришел проведать тебя, ты ведь никуда не выходишь, —
Александр с участием посмотрел на жену.
- Мне так покойнее. Я не думаю, что должна участвовать в твоей жизни. Разве если ты
прикажешь, — Елизавета опустила глаза. Ей почему-то было еще больнее от этого участия.
- Я ничего не собираюсь тебе приказывать, Лиз. Я пришел, чтобы сообщить свое решение
— я признаю ребенка. Тебе ничего не грозит, да и... отцу ребенка тоже. Ты только помни:
все должно выглядеть пристойно. Никто не должен усомниться. Ты меня понимаешь? Дай
бог, чтобы это была девочка, а не мальчик.
- Все будет, как ты скажешь...
Почему ему кажется, что она разочарована его решением? Неужто развод, позор, изгнание
для нее были бы предпочтительнее... Отчего же? Неужто в ссылке, в позоре она все же надеялась соединиться с любовником?
— Лиз, мне нелегко дается это решение... Это ради тебя, Лиз, — он сжал ее руки в своих, —
главное, чтобы на этот раз ты выполнила свое обещание не видеться с... тем человеком.
Чтобы больше никаких слухов. Ты должна мне твердо обещать. Почему ты молчишь?
—Я не молчу — я обещаю.
Не успела за Александром закрыться дверь, как в окне показалась голова Охотникова.
— Ты сошел с ума?! Он только сию минуту вышел отсюда.
— Мне необходимо было видеть тебя! — Алексей спрыгнул и комнату и обнял Елизавету.
— Как ты, милая? Что у тебя? Я схожу с ума от беспокойства.
— Я почти не выхожу, но, мне кажется, слухи, что я в тягости уже просачиваются. Наверно,
это доктор Роджерсон — больше некому. — Елизавета прижалась к возлюбленному и
зарылась лицом в его волосы.
Алексей со страстью поцеловал свою Элизу. Она ответила. Поцелуи становились все жарче
и жарче. Елизавета отпрянула.
— Что, Элиза? Мы столько времени не виделись! Быть может, это последнее наше
свидание?
— Это ужасно: он подавляет меня своим благородством, - вздохнула Елизавета. — Он
решил быть великодушным, а я... чувствую себя униженной... Что ты делаешь? Милый, не
надо! Это опасно.
— Элиза, любовь моя, я не могу без тебя! Мне уже все равно, что со мной будет... Иди ко
мне...
Мир со всеми его опасностями, дворцовыми караулами, соглядатаями, обманутыми
мужьями на время исчез. Отступили все — даже недавние клятвы императору. Несчастные
любовники сжали друг друга в объятиях...
Александр заметил: стоит Черкасову явиться без вызова, но собственному почину, — жди
плохих вестей. Он, как опытный сторожевой пес, что лает не на каждого, а на врага,
которою, бог его знает каким чутьем, распознает.
— Очень много работы? — Александру хотелось бы услышать отрицательный ответ, но
надежды на это было мало.
— Да, государь. Вы не представляете сколько.
— Но, возможно, вам не следует заниматься всем подряд, — император покосился на
толстую папку в руках у Петра, — есть важные дела, есть помельче. Поручайте их вашим
помощникам.
— Ваше Величество, сейчас все дела одинаково важны, — Петр взял в руки толстую папку
и с горячностью продолжил. — Это только за несколько дней: организация в Петербурге
масонских лож. Они точно грибы после дождя растут! Вредные мысли и чуть ли не
подстрекательство к бунту. Видимо, упразднение Тайной Экспедиции было слишком
опрометчивым и преждевременным шагом, Ваше Величество... Теперь приходится многое
наверстывать... На границе задержан монах с таинственными письмами.
— Что же в них таинственного? — с улыбкой спросил Александр. Ему нравилось рвение
Черкасова, но... как бы он не перестарался.
— Монах перевозил его, простите, в нижнем белье, и готов пыл отдать за него жизнь. Наши
лучшие шифровщики, кажется, нашли ключ к прочтению. Я тут же доложу Вашему
Величеству о результате.
- Любопытно. А чем еще успела за столь короткий срок отличиться ваша тайная
канцелярия?
- Только сегодня утром разбирался с вопиющим случаем разврата, — Петр чуть помедлил.
— Высокопоставленный сановник, образец законопослушания и порядочности.
Подозревается в убийстве уличной девки.
— О ком вы говорите? — у императора резко испортилось настроение.
— Я хочу в точности убедиться, а потом уже говорить вам его имя ... — Петр опустил глаза,
— как только закончу расследование, доложу. Пока не могу сказать... Если не соизволите
приказать.
- Нет-нет, — Александр махнул рукой, — я бы мечтал ничегоо не знать из того, что у тебя
заключено в этой папке, Черкасов .. что ж... если это все...
- Да вот, — Петр замялся, — есть одно дело... Неважное... ни я, право, не знаю, как вам это
сообщить...
- Ты о чем-то умалчиваешь, Черкасов? — холодно спросил Александр.
- Это... донесение дворцового садовника. Сломано несколько кустов роз под окнами
дворца.
Казалось бы, какая важность в этих розовых кустах? Но император изменился в лице и
устремил свой испытующий взгляд в лицо Черкасова... А тот, напротив, опустил глаза.
— Говорите же все, я должен знать! — прервал молчание император.
— Итак... Докладывал садовник, который служит во дворце. - Может быть, вы помните,
прошлой весной под окнами покоев ее Императорского Величества посадили заморские
кустарники?
— Да, я помню, садовники долго трудились там, — император почувствовал недоброе, — и
что же?
— Садовник сказал, что вряд ли они зацветут по весне, Ваше Величество, — Петр со
значением посмотрел на императора.
— Что это значит?
— Четыре из пяти кустов поломаны и помяты.
— Как это может быть, Черкасов? — Александр расстроенно покачал головой. — Как такое
вообще возможно? Это значит, что кто-то тайно проникает через окно во дворец и таким же
способом...
— И таким же образом выбирается обратно, — докончил Черкасов, не смея взглянуть
императору в лицо.
— Вы хотите сказать, — прервал Черкасова Александр, этот человек прыгает со второго
этажа, из окон спальни моей жены и как раз попадает на эти кусты.
— Судя по тому, насколько сильно поломаны кусты, это случалось неоднократно, — Петр
вновь опустил голову.
Это невыносимо! Но император должен знать, что происходит у него за спиной. Петр
только выполнил свой долг, и все!
— Довольно, — Александр поднял руку, — это я понял. Но понятно другое — эти люди
валялись у меня в ногах, рыдали и клялись, что больше этого не будет, и что же теперь —
все снова?
— Прикажете выследить злоумышленника? — пробормотан Петр.
— Не трудитесь напрасно, — Александр холодно усмехнулся, — я знаю, кто это. А вы? Вы
— знаете?
— Да, — Петр вздохнул, — у меня есть предположения.
— К черту предположения, — раздраженно воскликнул Александр, — это Охотников.
Штабс-ротмистр Охотников. Kстати, ваш друг.
— Государь, — Петр умоляюще посмотрел на Александра, — только вы сумеете положить
этому конец, не прибегая к жестокости...
— А если нет? Если я решу наказать его со всей строгостью?
— В любом случае, на то будет воля Вашего Величества, Петр покорно склонил голову.
***
Елизавета полулежала на кушетке с книгой мадам де Сталь в руках. Она не встала, а
Александр не подошел поцеловать ей руку, а остался у дверей. Она казалась спокойной и
свежей.
- Сожалею, что вновь вынужден нарушить твое уединение, Лиз.
— Что-то случилось?
— Еще нет. Всего лишь сломанный ураганом розовый куст под твоим окном. Садовник
переживает, говорит, что этот сорт «Глория» он получил из Франции и весьма ревностно о
нем печется.
Елизавета заложила страницу изящной закладкой. Она поняла, о чем будет разговор.
— Мы будем говорить об урагане, Саша? Он сломал что-то еще?
- Да, об урагане, который может разнести нашу жизнь в щепы, — Александр прошелся по
комнате. Она выпрямилась, села и внимательно посмотрела на мужа. — Я советую вам
подумать, прежде чем ответить. Я прошу вас рассказать о ваших встречах, — голос
Александра звучал резче, чем ему хотелось бы. Он против воли звенел.
— Но я не покидала своих покоев вот уже несколько дней.
- Лиз, я не хочу думать, что после всех своих обещаний, после всего, что я сделал для нас в
этой ужасной ситуации, ты мне опять лжешь!
Елизавета молчала.
«Боюсь, этот грех мне уже не отмолить», — подумала Елизавета. Вслух же она сказала:
— Нет. Все кончено. Я же обещала тебе.
Александр холодно улыбнулся. Так лгать, глядя прямо в глаза и это Лиз? Не говоря ни
слова, он повернулся и вышел. От его резкого движения упала и раскрылась книга.
Елизавете бросилась в глаза фраза: «Любовь — своего рода вечность. Она стирает память о
начале и страхе перед концом».
Нернувшись к себе, Александр затворился в кабинете. С кем сейчас поговорить? Разве
найдется человек, которому можно доверить такую тайну? Он вспомнил давешние слова
брата: «Ради твоего спокойствия и счастия я готов на все». Александр послал дежурного
офицера за Великим князем Константином.
Константин явился так быстро, словно ожидал приглашения.
— Зачем ты меня вызвал? Какие-нибудь распоряжения?
— Нет, Костя, никаких распоряжений. — Александр прокашлялся, чтобы оттянуть время.
— Я хотел поговорить с тобой... как с братом. Может быть, попросить совета...
— Все что хочешь! Ты знаешь, я для тебя сделаю все, — горячо заверил его Константин.
— Спасибо, брат... Я знаю... Но тут дело личное. Не знаю, как и сказать...
— Елизавета? — осторожно спросил Константин. Александра будто прорвало:
— Да, Лизхен, именно она...
— Кто на этот раз?
Александр, сразу поникнув от этого вопроса, подошел к Константину и присел рядом.
Сейчас он уже был не императором, а просто обманутым мужем.
— Кавалергард Охотников.
— Старая история...
— Понимаешь, брат, — Александр с трудом подбирал слова, — они обещали мне больше
не видеться, не встречаться, а теперь я узнаю, что Лиз беременна... Не от меня, как ты
понимаешь...
Константин сжал кулаки и переменился в лице:
— Каторга! В колодки и по этапу в Сибирь. А ее в монастырь!
— Тише, Костя... Меня мучает не измена моей жены, а... их любовь. Они не боятся ничего.
Они опять продолжают встречаться. А что делать? Даже если я их разлучу, если сошлю
Охотникова в Сибирь, они все равно не перестанут быть вместе...
— Не беспокойся, брат. Я уверен, что выход есть всегда! — Константин значительно
посмотрел на брата. Он хорошо умел читать между строк. И слышать потаенный смысл в
обычной фразе.
Меньше всего желал бы Петр, чтобы Д'Арни застал его вот так — с хозяйственной
корзинкой, из которой торчит кувшин с молоком. Ну и наглец этот новоявленный братец!
Сидит, как ни в чем не бывало под портретом батюшки. Халат Петра надел, трубкой его
попыхивает! А в комнате как назло — разгром.
— А я уж думал, ночевать здесь придется... — протянул Д'Арни, — пока еще этот Петр
Черкасов всех преступников государевых выловит... А ты, я вижу, по хозяйственной
части...
— Да вот видишь, — Петр смутился, — снова прислугу рассчитал. Несерьезные бабы все
какие-то попадаются...
— У нас с тобой это фамильное, — усмехнулся Д'Арни, — не везет братьям Черкасовым с
женщинами, а?
— Зачем пожаловал? — Петру не хотелось говорить о женьщинах.
— Да, да, да! Ближе к делу прикажете, братец? Сейчас... Дайте с мыслями собраться, —
Д'Арни кивнул на портрет, — с папенькой повидаться. А заодно и побыть немного Иваном
Черкасовым...
Петр подошел к столу, выдернул из рук у маркиза трубку и сам закурил.
— Ну и как, нравится?
— Сказать честно — не очень, — покачал головой маркиз. Петр открыл вино и наполнил
стакан. Д'Арни пододвинул свой. Чуть помедлив, Петр налил вина и ему.
— За братьев Черкасовых! — произнес тост маркиз.
— Говори, зачем пришел и проваливай, — проворчал Петр, — брат...
— Слушай, ну неужели тебе неинтересно? — искренне поинтересовался Д'Арни. — Давай
хотя бы поиграем... в братьев... Поговорим...
— Мне не о чем с тобой разговаривать и некогда играть! — отрезал Петр.
— А вот тут ты не прав, — Д'Арни серьезно посмотрел на брата, — я кое-что узнал о твоем
любвеобильном друге Охотникове, который...
— Я знаю, — прервал Петр, — и я уже сообщил об этом государю. Что-то еще?
Д'Арни внимательно смотрел на Петра. Нет, сейчас почему-то совсем не хотелось на него
походить.
— А ты изменился, Черкасов, ты готов пожертвовать жизнью Охотникова ради
спокойствия Его Императорского Величества...
— Жизнью? Да что ты себе позволяешь? Государь никогда не станет...
— Значит, все-таки не все знаешь...Твой друг станет случайной жертвой уличной потасовки,
— жестко сказал Д'Арни
— Ты лжешь, — Петр никак не мог поверить, — государь не способен на такое.
— Раньше между царем и дружбой, Черкасов, ты выбирал дружбу, — Д'Арни поднялся и
снял халат Петра, — и за это я даже уважал тебя. Теперь царь — твой единственный друг.
Странно устроен мир, Черкасов. Раньше для меня важнее всего было мое дело. А теперь...
Он еще раз пристально взглянул на Петра.
— Теперь я выбираю брата.
— Ты все сказал? Тогда уходи.
— Они будут ждать его в подворотне, на углу Гороховой и Садовой... Ведь именно этим
путем он обычно возвращается в полк, не так ли, брат? — сказал маркиз уже от дверей.
Петр ничего не ответил.
***
Четверо друзей встретились на квартире у Черкасова. Эта встреча вовсе не походила на
веселую дружескую пирушку. Правда, Толстой выставил-таки бутылку вина и бокалы, но
пить кроме него никто не захотел. Мишель рассеянно перебирал бумаги, присев на краешек
стола. Охотников мрачно ходил по комнате. Ему совершенно не нравился разговор,
затеянный Петром.
— Нет, Алеша, ты ответь прямо: один раз тебя император простил, ты поклялся больше
никогда не видеться с Ее Величеством. Так нет! Опять за свое! Почему? — Черкасов
заметил, что Мишель уже успел переложить какое-то письмо из одной папки в другую,
чертыхнулся и отнял у него документы. — Ну что ты молчишь? Почему?
— Любовь, — ответил за Охотникова Мишель.
— Любовь?! — Петр был возмущен.
— Да, любовь, Петруша! — Платон налил себе еще один бокал вина. — Когда-то и ты
понимал смысл этого слова. Друзья! За любовь до гроба! Смысл неприятен, но звучит
красиво... Жизнь за любовь!
Платон выпил, не чувствуя никакой неловкости из-за того, что пьет один. Черкасов
уязвленно молчал. А еще друзья называется! Да знает он, что такое любовь! Знает! И что
такое долг знает! И что бывает, когда из-за любви долгом пренебрегают, преотлично
помнит! И больше такой непоправимой ошибки не совершит.
— Самая непоправимая твоя ошибка, Алеша, — Мишель будто мысли Петра прочел, — то,
что ты не сумел скрыть свою любовь от императора. И беда не в том, что он может покарать
тебя... Я знаю тебя, ты не дрогнешь... Но ты сделал беззащитной перед ним Ее Величество.
Алексей молчал. Он сам уже тысячу раз говорил себе все это. Это ужасно, что Элиза может
пострадать, особенно теперь... Но не видеться с ней было выше его сил.
— Охотников, не молчи! Выдави из себя хоть слово! — взорвался Петр.
— Вы ждете, что я начну оправдываться, — Алексей снова замолчал, — объясняться... Я не
стану. Вы мои друзья, но это касается только меня и Элизы.
— Элизы! Она не Элиза, — а императрица! — Петр сжал кулаки. — Неужели ты не
понимаешь, что доигрался?! В любовь до гроба, как говорит Платон!
— Черкасов, ты что-то знаешь? — насторожился Мишель.
— Хочу сказать тебе только — будь осторожен, — Петр отошел к окну, — теперь о твоей
любви знает Великий князь Константин. А он прощать не привык.
— Но... как он узнал? — продолжал расспрашивать Лугин. — И вообще, как узнал
император?
— Да у великого князя нюх на чужую любовь! — проворчал Толстой. — У него от чужой
любви чесотка, наверное, начинается. Вспомни, Мишель, как он твою свадьбу с Варварой
Петровной расстроил! Сомнений нет — это он доложил Его Величеству. С превеликим
удовольствием!
— Великий князь здесь ни при чем, — Петр решительно повернулся к друзьям, — это я
рассказал государю обо всем.
— Ты? Но это же... Это же — прости меня, Черкасов... — подло! — Мишель не мог
поверить своим ушам.
— Да? А соблазнить супругу императора, которому присягал на верность? Смущать
семейственную жизнь своего монарха, которому должен служить? Это — не подло?
— Петр, — Мишель вскочил, — ты можешь рассуждать об императоре, когда твоего друга,
может быть, убьют?
— Я позвал вас не для того, чтобы вы читали мне мораль, а для того, чтобы мы решили, что
делать с Охотниковым, который дальше своей так называемой любви ничего не видит и
видеть не желает!
— Нет, Черкасов, — Лугин покачал головой, — решать нужно не что делать с
Охотниковым, а что делать с тобой. Посмотри, в кого ты превратился...
— Ив кого же? — усмехнулся Петр.
— В кого... Ты считаешь, это в порядке вещей, что ты донес на своего друга императору?
— Мишель, прошу — выбирай выражения более тщательно, когда разговариваешь со мной.
— Друзья, друзья, — Толстой пошатнулся, — прошу вас... все мы переживаем сейчас не
лучшие времена. А это в порядке вещей, Мишель, — что ты, наоборот, не донес никому,
что этот персиянин — иллюминат? Ты мне рассказал, да и слово взял молчать... Все мы
хороши... Давайте лучше выпьем... Само все как-нибудь образуется...
— Все мы «хороши», кроме тебя, Толстой, — засмеялся вдруг Алексей, — ты-то и впрямь
хорош...
Конечно, не ожидал он такого от Петра, но... не все ли равно! Император рано или поздно
узнал бы от кого-нибудь другого, что они с Элизой продолжают встречаться. Алексей
чувствовал, что обречен. С тех пор, как узнал о ребенке. Стоит ли друзьям ссориться из-за
него сейчас?
— Да, Толстой, ты один из нас можешь гордо задирать свой нос! — поддержал
незамысловатую шутку Мишель.
— А при чем здесь мой нос? — подозрительно поинтересовался Платон, ощупывая предмет
разговора.
Друзья облегченно рассмеялись.
В Большом театре давали «Ифигению». Елизавета, очень любившая оперу вообще и
особенно Глюка, последние дни не выезжала. Но «Ифигению» решила не пропускать. Сидя
в глубине ложи, она видела всех, а ее почти не было видно. Император сказался нездоровым
и никуда не поехал; тем вольнее она себя чувствовала. С ней была наперсница — княгиня
Голицына, всецело посвященная в ее отношения с Охотниковым.
Кресло Охотникова в пятом ряду партера долго пустовало. Уже отыграли увертюру,
подняли занавес, а его все не было. Но вот он появился и занял свое постоянное место. В
темноте она уже не боялась направить на него лорнет. Его лицо было повернуто к сцене, но
видел и ощущал он только Елизавету. Они сидели далеко друг от друга, но она слышала
биение его сердца. По крайней мере, так ей казалось. Видела, как он держит скрестно
пальцы — это был их условный знак.
Глюк переворачивал Елизавете душу. Она страдала за Ифигению, которую хотели
принести в жертву. У певицы, исполнявшей партию Ифигении, чудесное сопрано... Когда
после спектакля императрица садилась в свою карету, Голицына вложила ей в руку письмо.
— От него, — сказала она Елизавете на ухо.
Карета императрицы тронулась. Вслед за ней стали разъезжаться и другие. Охотников шел
пешком. Ему надо было в полк.
Неизвестно откуда появился Черкасов. Он все время теперь оказывался неподалеку.
Алексею это уже надоело — чему быть, юго не миновать. А в случае чего... он справится
сам. В конце концов, Петру пришлось притвориться, будто он уходит. Приживаясь к
стенам, он следовал за Охотниковым на расстоянии. Охотников отошел от театра всего на
квартал, когда дорогу ому перегородили двое странных людей. Они были сильно навеселе
— качались из стороны в сторону, горланили песни... Алексей попытался обойти их — не
вышло. Он схватился за рукоять шпаги. Двое, будто этого и ждали, перестали изображать
пьяных и накинулись на него. Охотников ожесточенно отбивался, он бы справился... но тут
к нападавшим подошла подмога. Теперь их было уже четверо, и в руках у них — ножи.
Один из убийц неожиданно упал. За ним показался Петр с обнаженной шпагой в руках.
— Алеша, берегись — слева!
Охотников еле успел отразить нападение. Но в это время другой убийца достал из-за
голенища нож и всадил его Алексею в спину. Петр заметил опасность в последний момент.
Он бросился к другу, но было уже поздно: Охотников медленно осел на землю. Петр
закрыл товарища собой и выбил из рук убийцы нож, которым тот собрался добить Алешку.
Убийцы обступили Петра...
И тут, как полагается в древнегреческой трагедии, явился «бог из машины». Д'Арни! Петр
сразу и не понял, отчего маркиз кричал: «Пожар! Пожар!» Улица, только что вымершая по
причине позднего времени, мгновенно наполнилась людьми, и убийцы спешно
ретировались. А довольный Д'Арни вальяжно прислонился к стене дома:
— Все-таки как легко вывести русский народ из равновесия. Только крикни — «пожар!» да
кинь бутылку с порохом в подвал, — а они уже в панике — бегут свои пожитки спасать...
Петр, сжав зубы, подошел к брату.
— Зачем ты это сделал? Зачем спас меня? Д'Арни пожал плечами:
— Сам не знаю. Все-таки родная кровь...
Охотников лежал так, как упал — в неловкой позе на боку. Петр наклонился, чтобы
осмотреть его рану, но в темноте было трудно разобрать что-либо. Он попытался
заговорить с Охотниковым, но раненый не отвечал.
«Да-а, не подоспел бы Д'Арни, мы бы оба тут так лежали. А я даже «спасибо» ему не
сказал».
Но благодарить уже было некого: Д'Арни исчез.
ГЛАВА 7.
ДУЭЛЬ
Тетушка и племянница. — Варя стала невестой. — Мишель и Платон пытаются отговорить
девушку от опрометчивого поступка. — Встреча в пути. — Поручик Степан Степанов . —
Нечаянная радость. — Вызов. Неврев - секундант. — Дуэль.
Сего дня сего года Его Императорское Величество повелеть изволили за заслуги перед
Отечеством наградить рядового Степана Степанова анненскою медалью, а тако же за
подвиг его по спасению командира своего даровать указанному Степанову личное
дворянство.
Вестник Европы, 1805
Евдокия Дмитриевна, как всегда в это время, занималась рукодельем и размышляла о
Петеньке. Мысли о единственном и любимом внуке настолько отвлекли ее от дел текущих,
что она отложила рукоделье и задумалась, глядя на недошитую подушечку для дивана. В
своей задумчивости она пропустила и скрип кареты, въехавшей во двор, и радостный
возглас, и тяжелые шаги дворового Василия, протопавшего в комнаты сообщить барыне о
визите. Очнулась она только тогда, когда в комнату, опередив нерасторопного слугу,
радостно вбежала Варя.
— Тетушка! — закричала она звонко и радостно. И кинулась обнимать Евдокию.
— Варенька! — от неожиданной радости Евдокия не сразу заметила перемены,
произошедшей с племянницей. А когда заметила, очень обрадовалась.
— Варенька, ты все хорошеешь! Ну, ты не сердись, — тутже оговорилась она, помня, как
относится Варя к комплиментам такого рода, — но ты прямо невеста стала.
Евдокия ожидала выслушать строгую, подкрепленную научными фактами отповедь, но,
услыхав Варино: «А я, тетушка, и есть невеста. Самая настоящая», застыла на месте.
Варенька, упрямая племянница, которая не желала слышать ни о каком замужестве и
клялась посвятить себе науке. Варенька, которую ни сама Евдокия Дмитриевна, ни ее
сестра Аглая так и не смогли научить вести себя в обществе пристойно молоденькой девице.
Варенька — да нет, не может быть. Варенька — невеста? Голова у нее закружилась.
— Ты? Невеста?! Уж не разыгрываешь ли ты меня? Кто тут нам все твердил, что не хочет
замуж?
— Правда, я и не думала, что соберусь, — смущенно ответила Варя. Но в глазах ее не было
смущения, только радость и... любовь? Евдокия Дмитриевна с легким сердцем заметила про
себя, что Варвара Петровна Ланская, пожалуй, и вправду счастлива.
— Не знаю, кто твой жених, но все равно поздравляю. Замуж — лучше, чем с твоим
отчимом жить... Маменька-то все на водах, ей уж скоро родить, так она нашла там какого-то
модного доктора и от него ни на шаг. А ты, моя девочка, заслуживаешь самого лучшего
жениха.
— Он и есть самый лучший. Мой жених.
«Ученый, небось. Неужто фармазон, прости господи, — почему-то подумала Евдокия
Дмитриевна. Но все лучше, чем ничего», -- одернула она себя. А вслух сказала:
- Надеюсь, он тебя достоин. Ты мне все про него расскажешь, и я уже мечтаю с ним
познакомиться.
Варя уж было приготовилась выплеснуть на тетушку всю полноту своего счастья, но
Евдокия Дмитриевна опередила ее.
— Непременно мне все расскажешь. Но сначала — про Петеньку. Я его давно не видела.
— Про какого — про старшего?
— Сначала про младшенького, про Петра Петровича. А после и про Петра Ивановича.
Евдокия Дмитриевна прижала руки к груди. Она так скучала без них. И была рада любой
весточке. Но Петя-младший был в возрасте еще неразумном, а Петя-старший все что-то не
писал матери. Видно, сердит был на нее...
— Конечно, тетушка, все вам расскажу, что знаю. Только мало мы с Петром теперь видимся.
Очень он делами государственными занят. Живет на казенной квартире, целые дни в делах.
Напрасно он маленького у вас забрал.
Евдокия Дмитриевна тяжело вздохнула.
— Видишь ли, показалось ему, что я Петрушу на руки много беру. Что позволяю плакать и
капризничать. А что ж мне делать, когда он сиротка? Просила Бориса Александрыча
помочь Петра уговорить, да не вышло, молодые люди теперь старших не слушают. Как там,
кстати, наш Борис Александрыч?
— Государственными вопросами занят, как обычно.
— А что жених твой прежний, Мишель Лугин?
— О нем мы после... Я ведь к вам приехала не просто так, а для серьезного разговора.
Евдокия Дмитриевна напугалась было — знала она эти серьезные разговоры, — но потом
вспомнила, что племянница собирается замуж, и почти спокойно ответила:
— Слушаю тебя, Варенька. К кому ж тебе еще пойти, как не ко мне!
— Вы спросили меня о женихе. Сядьте, тетушка.
И тут только Евдокия Дмитриевна обнаружила, что до сих пор стоят они с Варей посреди
комнаты, и всплеснула руками.
— Да чего ж рассиживаться? Сейчас я распоряжусь чаем тебя напоить...
Варя, упрямо мотая головой, настойчиво тянула тетку к креслам.
— Нет, тетушка, мою новость слушать надо сидя. Евдокия Дмитриевна покорилась и села.
Сложив на коленях руки, она с искренним вниманием посмотрела на Варю, ожидая
услышать... что угодно, но только не то, что услышала.
— Мой жених — Моабад-хан. Персиянин. Принц.
Варя выдохнула, будто тяжелый груз с плеч свалила, и посмотрела на тетушку. Та, услыхав
новость, секунду сидела, будто громом пораженная. А потом, обхватив голову руками,
закачалась-запричитала:
— Да что ж это такое? Да что же у тебя все не как у других девушек! — застонала Евдокия
Дмитриевна. — Он персиянин! — повторила она, будто желая убедиться, что Варенька это
понимает. Варенька кивнула.
— Да, персиянин.
— У них там на все другие правила. И вера другая!
Слова о вере Варенька пропустила мимо ушей. Евдокия Дмитриевна обреченно спросила:
— Ты собираешься к ним в эту Персию ехать?
— Конечно, тетушка. Государь разрешил. Благословите меня.
Варя присела на коленях перед креслом, в которое несколькими минутами раньше
опустилась Евдокия Дмитриевна. Тетушка снова пришла в волнение.
— Страшно мне тебя в такую даль отпускать. Там одни мусульмане. Обычай совсем на
наши непохож. Мне Иван про них много рассказывал.
— А я этого не боюсь, — смело ответила Варя, - жить буду, а не туда-сюда ездить.
— Он по-русски хоть говорит, твой принц? — вздохнула Евдокия Дмитриевна.
— Конечно, тетушка, — улыбнулась Варя, — и еще на девяти языках.
— Варя, но они же... они же там все мусульмане, — не сдавалась тетушка.
— Это меня меньше всего пугает, — беспечно ответила Вари. — Он, как и я, человек науки.
Агностик. Так что не бойтесь за меня, тетушка.
Евдокия с ужасом смотрела на Варю.
— Агностик? Свят-свят-свят... И решительно встала.
— Нет, Варенька, так и знай — пока своими глазами не увижу твоего агностика —
благословения не дам. Ладно, будем чай пить.
Варвара Петровна Ланская благополучно гостила у своей тетушки, когда из Петербурга в
Черкасово, пришпоривая лошадей, что есть мочи неслись Платон Толстой и Мишель Лугин.
Варвара Ланская, рассеянно отвечая на тетушкины вопросы о принце, мечтала о том
счастливом миге, когда сможет назвать Моабад-хана своим мужем. В это время Толстой и
Лугин думали о том же предмете, правда направление их мыслей было несколько иным. В
душе Лугина возродилась потухшая было за последнее время надежда. Надежда на то, что
Варвара Петровна теперь снова будет свободна. Платон Толстой, напротив, в этом не
сомневался. Он был весел и пьян, правда, не настолько, чюбы плохо держаться в седле. Он
был пьян от счастья снова увидеть Вареньку и сказать ей... когда он думал о том, что скажет,
губы Толстого расплывались в счастливой улыбке. Лошадь Платона, его бесценная Венера,
кажется, понимала или догадывалась, что происходит в этот миг с ее хозяином. Она скакала,
что есть мочи и довольным ржанием своим будто подбадривала седока, изнуренного
многодневными возлияниями, возбужденного последними новостями и полного надежд.
Пока Василий бегал докладывать барыне о гостях, пока они спешивались, пока их вели в
дом — все это время Мишель Лугин задавал себе один и тот же вопрос: «Господи, что я
здесь делаю? В конце концов, Платоша, будто прочитав мысли приятеля (что случалось с
ним крайне редко), радостно шепнул:
— Теперь все будет как раньше. Ты, я и Варенька. И никаких принцев.
— Платон, — начал было Мишель, но тут двери отворились и в комнату вошла
мадемуазель Ланская.
— Здравствуйте, Варвара Петровна. Как вы здесь поживаете? — Мишель Лугин всегда
твердо знал, что если не умеешь начать разговор, нужно непременно спросить про здоровье.
Потому и спросил:
— Как ваше здоровье?
— Очень хорошо, — твердо ответила Варя, — вы за этим сюда приехали?
Тон ее был не слишком дружелюбен. Если честно, она была напугана их внезапным
приездом. Мишель Лугин виновато смотрел на Варю. Платон же, видно, считал иначе. Он
не мог скрыть улыбки, глядя на Варю. От этого взгляда и от этой улыбки Варе; стало еще
неуютнее.
— А мы вот к вам с новостями, — вздохнув, приступил Лугин.
— Да. Не с очень приятными, правда, — абсолютно счастливым голосом добавил Толстой.
Варя, пытаясь скрыть волнение, вдруг заговорила, как говорят в таких случаях самые
заурядные светские барышни:
— Что-то случилось в столице?
— Ага! — довольно ответил Толстой. — Война с Персией случилась.
Варя ахнула:
— Моабад-хан...
В голове ее мгновенно пронеслись тысячи мыслей — одна другой страшнее. Он ранен, он
убит, он в плену, его посадили в крепость... Нет, глупости, этого не может быть. Но
воображение услужливо показывало ей страшные картины: униженный, сломленный,
несчастный принц ее сидел в Петропавловской крепости, или лежал бездыханный на
мостовой, или с позором быи выгнан из Петербурга...
Лугин, заметив, как побледнела мадемуазель Ланская, поспешно выступил вперед.
— Не волнуйтесь, бога ради. С Моабад-ханом все хорошо. И с укором посмотрел на
сияющего, как медный таз, Платошу.
— Пока хорошо, — с видимым удовольствием добавил тот.
— Что это значит? — Варе казалось, что это не она, а кто-то другой, какая-то чужая Варвара
Петровна Ланская задает этот глупый, ничего не значащий вопрос.
Толстой, наконец, решился заговорить о главном.
— Варвара Петровна... Послушайте, мы тут с Мишелем хотели сказать вам... Только не
обижайтесь. Но Моабад-хан... не самый подходящий муж для такой девушки, как вы. Варя
едва смогла сдержать вздох облегчения.
— Вы приехали нарочно, чтобы сообщить мне это? — спросила она Платона так строго, как
только могла. И посмотрела на Лугина. Мишель виновато отвел взгляд. Он ничего ей не
скажет. Но тут же увидел сведенные брови Толстого, которые будто говорили: «Ну чего ты?
Давай, а то я сам скажу». Мишель покорился.
— Дело в том, Варвара Петровна... что я совершенно случийно узнал о том, что Моабад-хан
ведет очень запутанные политические игры... которые грозят России большими
неприятностями. Он намеренно развязал эту войну... чтобы Россия ослабла в интересах
Англии. Вы же любите Россию, Варвара Петровна?
«Россию? — только и успела она подумать. — Причем здесь Россия?»
Через четверть часа Варя решительно прервала излияния Мишеля Лугина, то и дело
дополняемые едкими замечаниями Платона. Варя была не просто возмущена — Варя была
раздавлена низостью поведения молодых людей. «А я еще считала их своими друзьями!» —
возмущенно воскликнула она про себя.
— Вот что я вам скажу, господа! Я не намерена выслушивать все эти гадости про моего
жениха. Я подозревала, что некоторым будет трудно смириться с моим выбором, но я не
ждала от вас таких оскорбительных выпадов. И кто? Мишель, вы, который, как я смела
надеяться... хранит в душе лучшие идеи и надежды о равенстве, вы вдруг оказываетесь во
власти предрассудков? Я могуу понять Толстого — его озлобили его многочисленные неудачи на любовном фронте...
Платон вскочил с кресла, на котором сидел, небрежно закинул ногу на ногу, всем своим
видом демонстрируя Вареньке всю степень неуважения к предмету ее любви. «Неудачи на
любовном фронте!» И это говорят о нем, любимце женщин и душе общества!
— Варвара Петровна, я, может, не так силен в астрономии и арифметике, но... Ваш Моабад
не любит вас! Он вас обманул! Мы не нужны ему, поймите!
— Как ни прискорбно, я вынуждена признать, что в вас говорит ревность, господа, —
подытожила Варя. — Моабад-хан не способен лгать, я верю ему... и, что бы вы мне ни
говорили...
«Да что же это такое?» — подумал Лугин, изумленно уставившись на Варю. Перед его
мысленным взором возникло красивое лицо с зелеными глазами и холеной каштановой
бородой. «Она вам скажет, что в вас говорит ревность и что она пойдет за мной на край
света», — прозвучал в ушах насмешливо-сочувственный голос персиянина.
— Я пойду с ним на край света... Я выйду за него замуж. Даже если нашу свадьбу будет
сопровождать грохот пушек.
Мишель и Платон переглянулись.
«Она действительно любит его», — с грустью признался себе Мишель Лугин.
«Ну надо же. Она совершенно не любит Россию», — растерялся Платон Толстой.
***
Карета, в которой персиянскому принцу пристало спешить к своей возлюбленной, вопреки
чаяниям последней вовсе не мчалась во весь дух в Черкасово. Кучер не прикрикивал на
лошадей, не слышно было топота копыт и веселого ржания. Карета, в которой Моабад-хан
должен был явиться пред очи мадемуазель Ланской, прозаично стояла у дороги, была
распряжена и бог весть когда могла тронуться в путь. Около кареты стоял и сам властитель
ее сердца: нетерпеливо постукивая ногой, он зябко кутался в плащ, то и дело поглядывая
куда-то в сторону, откуда слышна была грустная протяжная песня.
— Не понимаю, — раздраженно сказал Моабад-хан, — почему в России называют это
весной. Для удобства следовало бы окрестить зимой все, кроме лета. — Он нетерпеливо
обратился к своему собеседнику: — Ну долго еще нам ждать лошадей? Так мы опоздаем на
именины к мадемуазель Ланской!
Свирепый Джага-хан в ответ лишь пожал плечами. Ему-то откуда знать. Если бы они были
в Персии, им не пришлось бы торчать здесь, ожидая, пока подадут лошадей. Если бы они
были в Персии, но... они были в России, и ехали непонятно куда и непонятно зачем.
Моабад-хан, раздраженный, но, как всегда, прекрасно справляющийся со своим
раздражением, обошел карету с другой стороны. Песня, немного заунывная, но
пробирающая до самых костей, не хуже российской слякотной весенней погоды, стала
громче. На ступеньке, подперев голову, сидел верный евнух принца — Ага-хан. Этот
человек был верным псом своего господина, за него он готов был отдать жизнь, и
Моабад-хан знал и ценил это. Он был грозой всего гарема — многочисленные жены
персиянского принца ходили у него по струнке — не хуже солдат на плацу у русского
императора Александра. И этот самый Ага-хан теперь сидел на ступеньке кареты и горько
плакал.
— Любезный Ага-хан... Что случилось? Кто посмел обидеть моего слугу?
Ага-хан вытер слезу и махнул в сторону — туда, откуда доносилась песня.
— Не обидел... Поет так... Душа плачет...
Моабад-хан посмотрел в сторону и увидел самого певца. Эт был молодой, статный, с
белокурыми кудрявыми волосами человек в офицерском мундире. Он стоял у своей кареты,
задумчиво глядя вдаль, и пел. Моабад-хан не мог оторвать взгляд от этого человека, не мог
перестать слушать прекрасную мелодию. Эта мелодия была необычной для слуха
персиянина. Она была... какой-то другой, слишком чувственной, напрочь лишенной выморенной изящности. И при этом она была... Моабад-хан с трудом подобрал верное слово
— волшебной. Она напоминала ему минуты, проведенные вместе с мадемуазель Ланской,
его Северной Звездой. Не будучи похожей ни на одну восточную мелодию, она будила в
нем картины древних персидских сказок, напоенных любовью и страстью. Моабад-хан
завороженно смотрел на молодого офицера и желал только одного — чтобы эта заунывная
песня все длилась и длилась. Он перестал зябнуть, плечи его расправились, он вдруг
представил, что находится не в промозглой России, а в Персии, в своем замке, в лучшей
спальне своего гарема. Черты лица его разгладились, глаза мечтательно смотрели вдаль. Но
он видел не голые деревья и не так и не растаявшие еще сугробы, а Северную Звезду,
облаченную в лучшие персиянские одеяния. Они смотрели друг на друга и точно знали, что
случится теперь. Он представил, как подойдет к ней, как она протянет ему навстречу руки,
как обнимет его и... песня закончилась, туман развеялся. Моабад-хан еще несколько секунд
стоял, не веря, что видение исчезло, потом, повернувшись к Ага-хану, хрипло сказал:
- Пойдем, познакомимся с этим сладкоголосым русским.
Ага-хан вскочил и воскликнул с надеждой: А потом увезем его домой, в Персию?
Моабад-хан рассмеялся — его верный слуга так любил настоящее искусство, что готов был
вывезти домой и Александрийский театр, буде он соответствовал его требованиям. К
счастью для Моабад-хана, петербургские актеры были, по строгой оценке Ага-хана,
недостаточно хороши. Они всего лишь более или менее искусно декламировали стихи, но
не заставляли сердце Ага-хана биться чаще или замирать...
— Нет, уважаемый Ага-хан, боюсь, что с русским офицером будет трудно договориться.
Просто узнаем, кто таков. Пригласим на именины. Сделаем подарок Вареньке — она так
любит музыку.
Ага-хан лишь покорно кивнул и, утерев рукавом слезы, последовал за своим господином.
Тот уже подходил к офицеру.
— Простите, господин офицер! Мы подошли к вам, потому что слуга мой плакал, слушая
ваше пение. Это так неожиданно, — улыбнулся Моабад-хан. — Мы точно перенеслись в
волшебный мир... Благодаря вашему необыкновенному дару.
Ага-хан с чувством воскликнул:
— Правильно пел... хорошо.
Молодой человек, смутившись, поклонился. Искренность и безыскусность похвалы евнуха
смутили офицера даже больше, чем учтивая вежливость восточного принца.
— Благодарю вас, господа. Я пел от радости, что я снова на родине...
— Понимаю, — улыбнулся Моабад-хан. — Мне тоже кажется, что я стану петь,
вернувшись домой.
— Позвольте, господа, — решился офицер. — Ваш дом, кажется, в Персии?
Моабад-хан поклонился в ответ.
— Вы одарены не только чудесным голосом, но и проницательностью, сударь.
Офицер снова смутился.
— Угадать было немудрено. Я только что вернулся с персидской кампании.
Услышав эти слова, Ага-хан инстинктивно схватился за рукоять кинжала. Он плакал,
слушая русского, но он без промедления убьет врага своего государя.
Моабад-хан ответил улыбкой на это признание. Ага-хан внимательно следил за лицом
своего господина.
— То есть еще вчера вы убивали наших соотечественников? Ага-хан вытянул кинжал из
ножен. Молодой человек спокойно посмотрел на кинжал, потом на улыбающегося принца.
— А ваши — наших. Ведь это война, — спокойно сказал он. Ага-хан не считал этот ответ
удовлетворительным. Он лишь с сожалением подумал, что больше никогда не услышит
этой прекрасной песни, которая так ранила его восприимчивую душу. Но в этот момент
Моабад-хан положил свою руку на плечо слуги. Ага-хан понял без слов. Кинжал
отправился в ножны.
— Многие персияне верят, — учтиво, как ни в чем не бывало, продолжил персиянин, — что
у русских — у нас называют их москау — заколдованные пули и попадают прямо в сердце...
Не знаю, как вы стреляете, господин офицер... Но ваша песня, сударь, попала мне прямо в
сердце.
— Благодарю вас, сударь...— с неловкостью поклонился офицер. Моабад-хан почитал себя
великим знатоком древней науки физиогномистики, и внешность нового знакомца крайне
заинтересовала его. Офицер был молод, кудрявые светлые волосы живописно падали на
загорелый лоб, стройный стан был ловко схвачен новеньким мундиром... Но что-то
принужденное было в манерах молодого человека, какая-то скованность, неловкость,
обличавшая отсутствие привычки к порядочному обществу... Затаенная печаль смотрела из
красивых голубых глаз офицера... Персиянина все больше интересовал этот человек. Он
угадывал недюжинную душу, необычную повесть.
— Позвольте представиться. Мое имя Моабад-хан, при дворе Его Императорского
Величества я представляю интересы Персии. А это Ага-хан, мой верный слуга.
Покраснев, офицер поклонился по всем правилам устава, представился:
— Поручик Степан Степанов, к вашим услугам...
Да, это был Степан, бывший строптивый крепостной, отданный Невревым в солдаты...
Дравшийся с отчаянной храбростью («В каждом персиянине я видел своего
мучителя-барина, каждый бой был для меня ступенькой к свободе», — говорил он мне),
Степан отличился в знаменитом бою с Аббас-Мирзой и спас от неминуемой смерти своего
полковника. О подвиге рядового Степанова было доложено государю. По
собственноручному указу императора Степанову было даровано личное дворянство и чин
поручика.
— Как пел... Как пел... — в голосе Ага-хана восхищение певцом сливалось с сожалением о
невозможности сделать его частью своей коллекции. Степан благодарно посмотрел на
персиянина. Он был смущен похвалой и не мог скрыть смущения.
***
Путь до Черкасово оказался для путешественников неблизким. Прождав лошадей, они
потеряли несколько часов драгоценного времени. И Моабад-хану, и Степану ожидание
казалось невыносимым. Что не помешало им, однако, заглянуть по пути в
придорожный трактир — пообедать. Все это время поручик и принц вели увлекательную
беседу. Вернее, говорил большей частью Степан, Моабад-хан лишь кивал и умело
направлял нить разговора в нужное русло. Рассказ Степана, искренний, безыскусный,
заинтересовал его. Принц много знал о русских, но этот русский поведал ему поистине
удивительную историю. Моабад-хан обедал (если можно назвать обедом три перемены
блюд, одно другого хуже), а Степан все рассказывал и рассказывал. Он почти не
притронулся к пище — так был взволнован своим рассказом. Он говорил о своем детстве в
крестьянской избе, о том, как его покойный барин решился устроить приличный оркестр
(«Осмотрели мои зубы и губы, и решили — мне быть флейтой», — говорил он...), о том, как
крепостной музыкант впервые надел фрак и вышел в гостиную, чтобы петь разряженным
гостям, которые смотрели на него, как на забавную вещь... Степан не боялся быть
откровенным, коли пришла охота поделиться с внимательным иноземцем. Теперь он не
боялся ничего! И он говорил о прекрасной барышне, чье имя он не хотел называть... о том,
как он, крепостной музыкант, давал ей уроки музыки. Говорил нежно, с улыбкой, которая
покидала его лицо, только когда он рассказывал, как барыня проиграла его в карты. Как
издевался над ним новый барин. Плети, розги, унижение, боль — все поведал Степан
случайному своему попутчику. Рассказал без прикрас, как бежал, как был пойман, как
сослали его в солдаты, как воевал против них, персиян, как был ранен, как раненый вынес
на себе своего командира, как выходил его, как получил за заслуги свои и за смелость по
представлению товарищей и высочайшему указу офицерское звание.
— Теперь вы знаете обо мне все... многое... я доверился вам, сударь...
— Я очень рад нашему знакомству. Вы сумели изменить свою судьбу — стереть запись на
дощечках Предопределения и сделать свою запись... Как жаль, что вы не можете служить
мне... Я... тоже мечтаю изменить свою судьбу, и мне нужны именно такие люди, как вы...
Моабад-хан ценил таких людей. «Если бы все мои слуги были такими, как этот русский, —
подумал он, — я бы давно занял место своего отца».
— Сударь, спасибо за лестные слова... но даже если бы наши страны не воевали, я не могу
уехать из России... И я жду сейчас встречи... которая решит мою судьбу.
— Мы, персияне, верим в Предопределение, как я вам уже говорил... И если бы наша
встреча могла бы изменить вашу жизнь, это бы обязательно произошло...
— Я очень рад нашему знакомству... Но... Я еду к той, которую любил всю жизнь... Все, что
я совершил... я совершил ради нее...
— Вы влюблены? — встрепенулся Моабад-хан. Вопрос был нетактичным, особенно для
случайного попутчика. Но Моабад-хан сам был влюблен, и это делало их равными друг
другу. Степан на минуту задумался, потом улыбнулся.
— Вы проницательны, сударь... Но... то, что я испытываю к этой девушке, нельзя назвать
этим словом.
— Когда человек влюблен, он сразу видит других влюбленных.
— Если я смог, как вы говорите, изменить свою судьбу... если крепостной раб Степка стал
поручиком Степановым и отмечен государевой милостью... если я пою... если музыка еще
жива н моей душе... все это из-за нее.
— Поручик... — искренне отозвался Моабад-хан. — Я вам желаю удачи в вашем... деле. Но
все же... я хотел бы вас попросить ненадолго прервать свой путь и заехать со мной в
поместье, где живет моя невеста. Она к тому же большая ценительница музыки.
Он увидел, что Степан колеблется, и еще больше захотел, чтобы его просьбу
удовлетворили.
— Я вас очень прошу! — с жаром воскликнул он. — Мой кучер отвезет вас потом на край
света!
— Но, господин Моабад-хан... Мне так трудно отказать такому же влюбленному, как и я...
Но...
— Право же, мы ненадолго. Умоляю вас! — перебил его принц.
И Степан согласился... Быть может, он втайне страшился не встречи с той, ради кого он
совершил невозможное... Вдруг она забыла его? И, страшась определенности, был рад
возможности провести еще несколько часов в сладких мечтаниях.
Подошел Ага-хан, поклонился своему господину, сообщил, что лошади готовы.
Моабад-хан протянул Степану руку:
— Поедемте, поручик. Я подарю вашу песню моей невесте. Еду знакомиться с ее
тетушкой... И надеюсь, что ваша музыка поможет растопить лед предубеждения...
— Что ж, — помедлив секунду, ответил Степан. — Как вы говорите? Только влюбленный
понимает влюбленного? — И улыбнулся:— Хорошо, я еду с вами...
***
Степан, сидя в карете восточного принца, дремал, думая о Вареньке. Какой она стала? Как
встретит его? Что скажет? В голове у Степана все смешалось. Картины грядущего
триумфального появления в Черкасово перемежались с воспоминаниями о его нелегкой
жизни в Невревке. Воспоминания и мечты настолько отвлекли поручика от реальности, что
очнулся он, лишь когда карета остановилась. Оглянувшись вокруг, он с изумлением узнавал места, к которым так стремилось его сердце. Он был в Черкасово! Степан было
подумал, что все это ему снится, но тут увидел старого лакея Василия, который во все глаза
пялился на него, пытаясь понять, отчего ему кажется таким знакомым этот поручик. Может,
какой-нибудь из друзей молодого барина? Степан улыбнулся. И тут Василий будто
остолбенел. Он наконец узнал. Узнал, но еще не мог поверить, что этот человек, этот
добрый молодец — их Степка, которого он тыщу лет знает. Истово перекрестившись,
Василий поспешил в дом — докладывать. Степан тронул принца за рукав. Тот обернулся...
Его удивило мрачное лицо Степана... Голубые глаза офицера потемнели, складка между
бровями...
— Не знал, Ваше Шахское Высочество, что наши с вами пути до такой степени сойдутся.
Степан был взволнован. В мыслях его проносились вихрем музыкальные темы. И лишь
где-то глубоко внутри что-то настораживало Степана. Наконец, он понял, что не дает ему
покоя, и повернулся было к принцу спросить — почему он приехал именно в Черкасово...
но... в этот момент дверь открылась и в гостиную вошла Варя.
Конечно, Варвара Петровна была не одна. С нею вошла Евдокия Дмитриевна, а по другую
сторону, приосанившись, нахмурившись для важности — бывший барин Степана, ныне —
Варенькин отчим Дмитрий Мокеевич Неврев. Но Степан видел только Вареньку...
— Здравствуйте, господа, — приветствовала всех хозяйка дома.
Неврев ойкнул, глядя на Степана. Что может испытать человек, увидя своего крепостного,
сосланного на верную смерть, в солдаты, — в гостиной, в офицерском мундире... Неврев
был поражен. Возможно, это было самое сильное чувство в его жизни. Внезапно он
почувствовал... невиданное дело, но он почувствовал гордость за этого парня.
В это время Евдокия Дмитриевна холодно обратилась к Моабад-хану:
— Вы, вероятно, тот самый принц, про которого мне столько рассказывала Варенька?
Но Моабад-хан, ловко поцеловав ручку у дамы, почтительно поклонился и заверил ее, что
счастлив познакомиться с достойной матерью знаменитого Петра Черкасова... И... Лед был
сломан. Евдокия смотрела уже приветливо...
— Добрый день, Евдокия Дмитриевна, Варвара Петровна... Евдокия Дмитриевна
удивленно повернула голову в сторону незнакомого молодого человека, который прибыл
вместе с принцем, и... не поверила своим глазам.
— Степан? Батюшки, а ты откуда? Где ты был? Почему вы имеете?..
Евдокия Дмитриевна ничего не понимала. Она даже на мгновение забыла про восточного
принца.
Варя, не отрываясь, смотрела на Степана.
— Степан, я не верю своим глазам! Неужели это ты? — только и смогла она сказать.
— Я, Варвара Петровна, — ответил Степан. Он смотрел на нее и не верил, что это
происходит с ним. Та, о которой он мечтал все это время, та, ради которой он совершал то,
что совершал, та... Варенька была здесь, рядом. Она смотрела на него, в глазах ее было
удивление, восхищение и что-то еще... казалось, она вот-вот заплачет. Он не знал, что
сказать, не знал, с чего начать свои объяснения, и нужны ли они...
— Нет, Варенька, это не Степан. Это его благородие Степан... как вас по батюшке? —
Неврев с восторгом оглядывал новый мундир Степана.
— Андреевич. Степан Андреевич. Поручик Степанов, к вашим услугам, мадемуазель...
Степан по-офицерски щелкнул каблуками и поклонился. Варя смотрела на него с
умилением, уже не пытаясь скрыть слезы.
— Боже мой... Ты... Вы... — Она быстрым жестом стерла со щеки слезинку. — Я счастлива
за вас, поручик.
И протянула руку для поцелуя. Варенька не любила, когда целуют руки, ей казалось это
ненужной и скучной светской формальностью. Но Степан... все это было так необычайно,
так прекрасно. Степан с трепетом взял Варину руку, дотронулся до нее губами. Ему
показалась, что гостиная стала вдруг расплываться, все исчезало, исчезало, и на свете
осталась только она, Варя, и...
— Во-во — Степан Андреевич. Целый Степан Андреевич, офицер, поручик, герой!
Государева милость — ее заслужить надо! — Неврев даже раскраснелся от восторга.
Впрочем, к этому часу, он принял уже несколько рюмочек своей любимой
настойки. — Ты уж прости меня, старика, Степан Андреич, - вдруг искренне произнес он.
— Если груб был с тобой, ты о мести не думай. Все в прошлом, все в прошлом... Так что не
держи камня за пазухой.
— Оставьте, Дмитрий Мокеевич. Если бы вы меня в солдаты не отправили, так бы я и ходил
бы у вас в полотерах, — с чувством ответил Степан
Неврев хитро прищурился.
— А, так, значит, ты мне теперь благодарный?
Но Степан больше не слушал Неврева. Он глядел на Варю, на слезинки, которые текли по ее
щекам, и что-то большое и горячее разрывало его сердце.
— Я ведь не просто так ехал, я к вам ехал, Варвара Петровна, — прошептал он.
Варя всхлипнула и, улыбаясь, вытерла слезы.
— Эх, Степан, Степан, ты не представляешь, как же мне порой тоскливо было без твоих
песен...
— Хотите, я вам сыграю. Прямо сейчас. Вы только скажите...
— Хочу, — сквозь слезы засмеялась Варя, — очень хочу.
И они, взявшись за руки, прошли к роялю, оставив Неврева посреди гостиной. Дмитрий
Мокеевич проводил их взглядом, довольно крякнул и кивнул Василию. Василий
понимающе поклонился и через минуту появился в дверях с графинчиком холодной водки
и стопкой.
Все были счастливы. Евдокия Дмитриевна вела с персиянским принцем задушевные
разговоры о хозяйстве, об устройстве дома и прикидывала, как бы половчее склонить
скромного, почтительного молодого человека на принятие истинной православной веры.
Моабад-хан, казалось, внимательно и с интересом слушал Евдокию. Варя и Степан
шептались у рояля — Варя все не могла выбрать песню, которую ей хотелось услышать
первой. Неврев с удовольствием опрокидывал уже третью рюмку. И только один человек в
гостиной не разделял общего радостного оживления. Верный пес своего хозяина Ага-хан
наблюдал за невестой Моабад-хана. Он видел, как смотрел на нее этот русский, видел, как
вытирала она слезы счастья. Чуть помедлив, он подошел ближе, с неудовольствием
отметив, что этот русский счастливо улыбается невесте хозяина, а сама она (проклятая
неверная) отвечает ему тихим счастливым смехом.
— Это лучшая минута моей жизни, мадемуазель. Я вижу вас.
— Боже мой... Степан... Да какой же ты стал, — Варя неловко замолчала. Он теперь ровня
ей, и она не может называть его ни «ты». — Вы, Степан Андреевич... Мсье Степанов...
Поручик... Вы стали... Мы... мы все гордимся вами...
— Лучшая минута, — выдохнул Степан, — и теперь хоть умереть...
— К чему же умирать, — засмеялась Варя. — Впереди у... нас только счастье. Все только
начинается...
Глаза Ага-хана гневно прищурились, он тяжело дышал, пытаясь сдержать бешенство. Эта
девица заигрывает с другим на глазах у принца! Он схватился было за кинжал, но, немного
подумав, убрал руку. Бочком, стараясь казаться незаметным, он проскользнул мимо
выпивающего Неврева в другой угол гостиной и направился к своему хозяину. Моабад-хан,
почтительно склонившись перед хозяйкой, выслушивал советы по воспитанию детей.
— Мой вам совет, сударь, — внушала Евдокия Дмитриевна ому, — не увлекайтесь
излишней ученостью. Важнее — добрые правила. Мальчиков необходимо обучать, с этим я
согласна. Я и сама Петруше лучших учителей нанимала. Но девочки — это другое.
Девочкам образование вредно. Чем меньше девица образована, тем счастливее она с
мужем.
Ага-хан тихонько тронул принца за рукав. Моабад-хан обернулся, они молча обменялись
взглядами... Ни Евдокия Дмитриевнна, с опаской разглядывающая слугу персиянина, ни
Неврев, наливающий себе пятую стопочку, ни Варя, с улыбкой слушающая рассказы
Степана, не могли даже представить себе, что в эти мгновения происходит в душе
Моабад-хана. Будучи человеком восточным, он не дал им ни малейшего повода
почувствовать перемену, произошедшую с ним. А перемена эта была огромна. Глядя на
Степана, Моабад-хану хотелось выхватить кинжал и вонзить его в грудь своего соперника
или одним ударом кривой сабли снести ему голову. На мгновение он даже представил себе,
как бездыханное и обезглавленное тело Степана падает под рояль, увидел полные ужаса
глаза Евдокии Дмитриевны, графин, выпавший из рук Дмитрия Мокеевича, и Варю,
лишившуюся чувств. Моабад-хан живо представил себе эту картину и задумчиво
улыбнулся.
Только прикажите, — прошептал Ага-хан, который, будто прочитав мысли хозяина, уже
схватился за рукоять кинжала.
— Не надо, — процедил сквозь зубы Моабад-хан, — я сам.
Теперь он был почти спокоен. С хладнокровием истинного сына Востока он наблюдал за
своей Северной Звездой и за русским, который, с насмешкой подумал Моабад-хан,
совершил столько подвигов лишь для того, чтобы теперь быть убитым, так и не достигнув
своей цели.
***
Варенька с Евдокией Дмитриевной давно покинули гостиную. Варя очень любила тетушку,
а потому не могла отказать ей в помощи. «Право слово, к чему эта суета», — думала про
себя Варя, глядя, как Евдокия Дмитриевна суетится у шкапа, руководя извлечением
парадного сервиза. Но вскоре и она вовлеклась в хлопоты по приличному приему гостей.
Тем временем Моабад хан закрылся в отведенной ему комнате вместе со своим ужасным
слугой, Неврев пропадал на кухне, пробуя все настойки, которые прислуга вынимала из
погребов, чтобы потчевать за морского гостя. А Степан... Полный надежд и счастливых
предчувствий, Степан сидел за роялем и музицировал. Он хотел сочинить новую песню и
подарить ее своей возлюбленной. Тема рождалась будто сама собой — это была нежная
радостная мелодия. Степан задумался — он никак не мог подобрать нужную ноту: взял
один аккорд — получилось слишком торжественно, другой — недостаточно нежно. Степан
тихонько напел мелодию. И озарение пришло к нему, и он заиграл было, но...
— Этот пассаж будет гораздо лучше звучать в миноре... Это был его новый знакомец,
Моабад-хан. Он стоял у дверей и внимательно смотрел на Степана. Этот взгляд показался
Степану странным. Ему стало неприятно, что этот человек вошел так неслышно и, видно,
не только что. Смешавшись, Степан спросил:
— Вы, сударь? Вы так чувствуете музыку?
— Нет, — так же бесстрастно ответил принц, подходя ближе. — Моя страсть — математика.
Ведь все в мире предсказуемо, а значит, может быть вычислено при помощи той или инои
формулы.
— Даже музыка? — удивился Степан. Ему не верилось, что музыку, которая звучала у него
внутри, можно представить в виде математических знаков и закорючек.
— Музыка — в первую очередь. Возьмите фугу. Это всего лишь совершенная
математическая формула...
Степан не хотел обидеть гостя, хотя был не согласен с ним. Потому он ответил вежливо:
— Я не люблю фуги. Они кажутся мне... бездушными...
Моабад-хан стоял, не двигаясь, и в упор смотрел на Степана. Но молодой офицер не
замечал настроения принца, он был так упоен своим счастьем, что хотел поделиться им с
другими.
— Музыка должна идти от сердца, — воскликнул Степан. — Движения души, чувства и
настроения... просчитать это невозможно. Как невозможно с ее помощью предсказать
судьбу.
Моабад-хан медленно подошел к Степану. Полистал ноты, которые лежали на рояле и
снова обратил свой взор на поручика:
— Предсказание — тоже чистейшая математика, — медленно произнес он. — Я, к примеру,
могу предсказать, что случится с вами сегодня...
Степан мечтательно улыбнулся. Он подумал о Варе. Сегодня... именно сегодня он скажет
ей...
— Вы умрете.
Слова принца прозвучали, как выстрел. Степан вздрогнул и посмотрел на своего
собеседника. «Шутит он, что ли?» — пронеслось в голове. Тем временем Моабад-хан
продолжал, наклонившись к Степану:
— Вы любите женщину, которая принадлежит мне. Мадемуазель Ланская обещалась быть
моей. У меня на родине я приказал бы отрубить вам голову, а то, что останется, — посадить
на кол. Но здесь — чужая страна и чужие законы. Поэтому я просто дам вам пощечину...
В этот же миг Степан ощутил удар — хлесткий, больной и... стыдный. Щека его горела. Он
потрогал ее, будто не верил, что все, что говорит этот странный человек, говорится
серьезно. Он поднял глаза и натолкнулся на колючий и жесткий взгляд принца. Моабад-хан
усмехнулся:
— Теперь вы, по законам своей страны, обязаны ответить на вызов... Ведь вы недавно были
произведены в офицеры и получили личное дворянство? Значит, должны защитить свою
честь...
— Постойте... я... не понимаю...
Во взгляде Моабад-хана промелькнуло нечто, похожее на жалость. Промелькнуло — и тут
же исчезло.
— На этой дуэли я убью вас, поручик. Сегодня. Через час. Видите, никаких чувств —
простой математический расчет.
***
Степан задумчиво сидел за роялем, руки его лежали на клавишах. Дверь отворилась.
Степан поднял голову, он надеялся умидеть восточного принца, услышать, что
произошедшее — недоразумение, мадемуазель Ланская никогда не была его невестой, и он
сам ни за что не будет стреляться со Степаном. Но это был не Моабад-хан. В гостиную,
фальшиво напевая себе под нос одну из самых веселых мелодий Степана, вошел Неврев. В
руках он держал поднос, заставленный запотевшими графинчиками.
— Вот — угощеньице от Евдокии Дмитриевны. Настойки у нее, я тебе скажу, презнатные.
Вот хреновушка. Вроде водка водкой — а как идет! Мягонько да так приятно, что и не заметишь, как литр выпьешь... Или, к примеру, кедровочка — сладенькая, будто сон
послеобеденный...
— Да зачем вам столько? — удивился Степан.
— Как зачем? — не понял вопроса Неврев. — Пить. За твое здоровье.
Неврев осторожно поставил поднос на рояль. Выставил рюмочки, налил прозрачной
настойки, подал одну рюмку Степану и, приосанившись, провозгласил тост:
— За твою, поручик Степанов, новую, свободную жизнь...
— Спасибо, Дмитрий Мокеевич, — грустно усмехнулся Степан и поставил рюмку. — Да
только недолго мне, видать, жить осталось...
— Ты человек молодой, у тебя еще вся жизнь впереди...
— Я вот когда своего полковника из-под пуль на себе нес ничего не боялся, даже вроде как
радость во мне кипела. А теперь, когда меня этот персидский принц на дуэль вызвал —
отчего-то так тяжело на душе.
Неврев, поднесший было рюмку ко рту, остановился, с удивлением посмотрел на Степана:
— На дуэль? Это с этим-то восточным ханом? Так он же тебя убьет! У него на роже
написано, что он не промахивается.
— Вот и он тоже так говорит. Одна только радость — что за Варвару Петровну голову
сложу. Он ведь... жених ее... Оказывается.
Неврев аж подпрыгнул:
— Вот те на... Ну, Варвара! Персиянского принца захомутала! Вот дев... Постой, а когда
дуэль-то? На чем деретесь? Где?
Степан в ответ лишь пожал плечами:
— Не знаю. Да у меня и секунданта-то нет.
Неврев залпом выпил, поморщился и грохнул рюмку на рояль, да так, что струны внутри
загудели:
— Да как же так — без секунданта да на дуэль!
Степан не ответил. Да и что было отвечать. Неврев задумчиво посмотрел на бывшего
своего крепостного.
— Ты, вот что, поручик, ты пока... играй тут... А я пойду все разузнаю. И коль уж ты мне все
первому рассказал — быть мне твоим секундантом. Они у нас попляшут, эти черти
персидские! И, будь уверен, убьешь ты этого нехристя, вот те крест, или не пюять мне на
этом месте!
Выпалив это, Неврев пошел было к двери, вернулся, налил настойки, выпил и почти
выбежал из гостиной.
— Спасибо, Дмитрий Мокеич, — закричал вдогонку Степан. — Спасибо.
***
В лесу было холодно, поверить в то, что скоро придет лето, было попросту невозможно.
Голые деревья скрипели ветками, каркали вороны. Моабад-хан зябко кутался в европейское
пальто (в таком по российскому климату разве что в мае ходить), а его верный слуга
Ага-хан яростно притопывал на месте да изредка бил себя по бокам — чтобы согреться. Оба
они то и дело поглядывали на другой край поляны, где на стволе поваленного дерева
неподвижно сидел Степан. Он курил самокрутку и, разложив на коленке нотный лист,
лихорадочно записывал что-то. Рядом с ним топтались доктор и Митрошка — невревский
слуга. Ожидание затягивалось, и, кажется, только Степан не замечал ни холода, ни времени,
ничего вокруг. По поляне степенно вышагивал Неврев. В огромной лисьей шубе,
раскрасневшийся и сосредоточенный, он исполнял обязанности секунданта Степана. Так,
как понимал их сам, и как подсказывало ему сердце. То и дело проваливаясь по пояс в снег,
он с усердием считал шаги, внимательно глядя под ноги, чтобы не провалиться в яму.
Математика всегда была слабым местом Дмитрия Мокеевича, это еще Варя пометила, а
потому он весь посвятил себя счету, вовремя не заметиив стоящей на пути преграды.
Неожиданно для себя столкнувшись с персиянским слугой, Неврев не стерпел и грязно,
по-мужицки, выругался.
- Тьфу ты, опять сбился.
Пришлось вернуться к исходной позиции. «Так они у меня совсем околеют», — с
удовольствием подумал Неврев и начал сначала. Ага-хан со стоном повернулся к своему
господину, надеясь, что тот подаст знак и его кинжал немедля поможет русскому сосчитать
дистанцию.
Терпение, Ага-хан, — Моабад-хан старался казаться спокойным. — Это их страна, их
обычаи. Нужно уважать чужой обиход. — Но тут же сам не выдержал и закричал Невреву:
— Мсье Неврев, вы закончили? Скоро начнет темнеть... Мы уже два часа тут... считаем...
Неврев неспешно подошел к ним.
— А куда нам спешить-то — на тот свет завсегда успеем. Посмотрел на Ага-хана так, будто
это не грозный воин, а диковинный зверь. Посмотрел, языком поцокал, головой покачал и
крикнул:
— Ну, чего встал? Давай, неси оружие. Митрошка!
Митрошка с графином водки и стаканом, будто только и ждал приказания, явился тут же.
Неврев налил себе водки и с удовольствием выпил. Предложил было Степану — да тот
покачал головой, отказался. Подбежал Ага-хан. С ненавистью глядя на русского, открыл
перед ним гарнитур с пистолетами.
— Чего ты мне суешь-то?
Неврев презрительно осмотрел Ага-хана:
— Ты у себя в гареме-то что, ни разу секундантом не был? Все только за бабенками небось
подглядывал. Чего вылупился, кастрат иноземный? Пистолеты дуэлянты выбирают.
Степану Андреевичу подавай. Нет, постой, сначала проверить надо.
Ага-хан с трудом сдержался, чтобы не выхватить свой кинжал. Никогда раньше он так не
мечтал воспользоваться им, как сейчас, глядя на пьяного русского, отчитывающего его,
доверепного слугу принца, будто последнего раба.
— Значит, так, поручик, — командовал Неврев. — Когда будет сигнал — пойдешь ему
навстречу. Дуэль — это такое дело… тут главное — правильно прицелиться. Так ты,
поручик, того... ты ему... да вот хоть в пузо целься.
Подошел ближе, почти вплотную. Показал пальцем на живого Моабад-хана. Ага-хан
сунулся было преподать невеже урок, да хозяин молчал. Молчал и наблюдал за Невревым.
А тот совсем разошелся.
— Вот прям сюда, по центру бери, — показывая на живого принца, командовал он. Потом с
неудовольствием посмотрел на голову принца. — В голову не надо, — и руками замахал,
мол, не надо в голову. — Слышь, не надо в голову... Она у него маленькая. Не попадешь!
Моабад-хан нетерпеливо выхватил у Ага-хана пистолет. Неврев радостно посмотрел на
принца и закричал Степану:
— Степан, слышь, чего-то наш хан нервничает, — и, повернувшись к персиянину, тоном
заботливой хозяйки спросил, может, водочки?
Ага-хан зажмурился. Он видел, как шумно, из последних сил пытаясь сохранить
спокойствие, дышит его хозяин, видел, как раздуваются у него ноздри, и с наслаждением
думал, что вот сейчас глупая голова этого русского упадет в сугроб. Прошло несколько
мгновений, Ага-хан открыл глаза, но... увидел перед собой живого и невредимого Неврева.
Моабад-хан процедил сквозь зубы:
— В моей стране за такое тебе бы давно отрезали язык... Неврев на мгновение опешил, а
потом повернулся и, путаясь в шубе и проваливаясь в сугробы, побежал обратно,
размахивая пистолетом.
— Степан, они водку-то, оказывается, и не пьют совсем! — удивленно сообщил он.
Добежав до Степана, он сунул тому пистолет, а сам, выхватив у Митрошки графин с водкой,
стал жадно пить прямо из горлышка. Наконец, успокоился, перекрестился, махнул рукой —
сходитесь. И вдруг:
— Нет! Еще погодите!
И обернулся к Степану. Ага-хан только зубами скрипнул. Неврев наклонился к поручику:
— Послушай, прости меня за все... Нет, не то. Хотел просить прощения. За то, что порол, за
то, что в солдаты сослал. Но... Не буду! Ведь не прощаемся же мы с тобой сейчас? Поэтому
не буду просить, чтоб простил. Потом простишь... после дуэли... Как ты этого бусурмана
продырявишь, так и попрошу у тебя пардону.
— Я простил вам, Дмитрий Мокеевич...
— Да тьфу на тебя! Говорю — не к добру такие разговоры... Ты... того... Главное, убей его.
Главное, чтоб рука не дрогнула. Он, собака проклятая, жить не должен. Жить должен — ты.
Запомни, сынок.
Степан как-то растерянно посмотрел на Неврева. А тот, расчувствовавшись, чуть не
заплакал от жалости, но сдержался и грубо прикрикнул:
— Чего смотришь? А ну разозлился! Забыл, как пороли тебя? Забыл унижения? А ты
вспомни, Степан. Самое время!
И, с ненавистью посмотрев на персиян, махнул рукой.
- Господа, сходитесь!
***
Небрежно скинув пальто на руки Ага-хану, Моабад-хан, держа пистолет в вытянутой руке,
медленно пошел навстречу Степану. На лице его играла обычная усмешка. Степан шел
медленно, будто неуверенно, смотрел на соперника без злобы, ненависти...
Секундант Степана нервничал гораздо сильнее. Сжав в кулаки руки, он взволнованно
смотрел на идущего на смерть Степана и шептал, как заклинание:
— Убей его, сынок, ты сможешь. Не мог ты столько пережить, чтобы помереть так глупо.
Митрошка, водки...
И тут прозвучал выстрел. Неврев зажмурился, будто в него попали. Ага-хан, бросив пальто
господина, подался вперед. Дым рассеялся. На поляне стояли оба дуэлянта. Степан опустил
дымившийся еще пистолет. Неврев, увидев его живым, истово перекрестился и посмотрел
на принца. Тот изо всех сил зажимал рукой правое плечо, из-под его пальцев сочилась
кровь. Доктор, который все это время стоял в стороне, бросился было к нему, но был
встречен таким взглядом, от которого хотелось бежать подальше, и вернулся. Моабад-хан
посмотрел на Степана, губы его тронула чуть заметная ухмылка, он с усилием переложил
пистолет в левую руку, и сделал шаг в сторону Степана.
Ага-хан с гордостью и восхищением следил за каждым движением своего господина.
Неврев в ужасе схватился за голову.
— Мать честная, — ахнул он.
А Моабад-хан все шел и шел к Степану, который стоял на месте, опустив пистолет.
Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой, а принц все медлил и медлил,
будто желая приставить свой пистолет к самому сердцу соперника.
Неврев замер. Кажется, даже вороны перестали истошно каркать. Невреву не верилось, что
это конец. Он всхлипнул и, закрыв лицо руками, уткнулся головой в плечо Митрошки,
чтобы не видеть, не слышать, не понимать... Грянул выстрел. Неврев вздрогнул, медленно
повернулся.
Моабад-хан стоял в каких-то двух шагах от Степана, с холодным любопытством глядя, как
его недавний соперник медленно опускается в снег. На белой рубахе его, там, где сердце,
растекалось кровавое пятно.
Неврев, размазывая по щекам слезы и воя от горя, подбежал к Степану. Белая рубаха того
быстро пропитывалась кровью. С ходу Неврев грохнулся на землю перед Степаном, обнял,
прижал к груди.
— Поручик, поручик, не умирай...
Степан застонал, приоткрыл глаза, посмотрел в небо и с трудом произнес:
— Как... просто... Был человек — раз, и... нету.
— Эта сказка не про тебя...
Утерев слезы, Неврев попытался улыбнуться.
— Ты ведь офицер, Степан Андреич, герой. Тебе унывать...стыдно. Бодрись. Сейчас сядем
на тройку да прокатимся с бубенцами, да к Варваре Петровне... Ну! Степан лишь слабо
улыбнулся в ответ:
— Я по-другому... хотел...
— Давай по-другому, — закивал Неврев, обнимая Степана. Неврев судорожно сорвал с
себя шубу. Укутал парня, прижал к себе, зашептал:
— Потерпи, Степушка.
И закричал подбежавшему было Митрошке:
— Митрошка! Водки!
Степан закрыл глаза. Неврев испугался, стал трясти, гладить его по голове, запричитал,
зауговаривал:
— Сейчас нам Митрошка водочки принесет, выпьешь стопочку — и сразу согреешься. Ты,
главное, не умирай... Слышишь? Доктор тебя вылечит, и ты еще будешь на Варенькиных
именинах нам песни петь...
Доктор, стоявший рядом, лишь покачал головой. Невреву хотелось убить его, убить за то,
что он уже похоронил Степана. Степан снова прикрыл глаза, Неврев стал трясти его:
— Степан! Степан!
— Там, в шинели... в кармане...
Неврев перестал трясти, отпустил, обернулся к слуге:
— Митрошка! Шинель!
...Мигрошка мигом вернулся с шинелью. Из кармана на снег вывалились нотные листы.
Степан посмотрел на листы, на испуганного Митрошку, собирающего листки вместе:
— Отдайте Варваре... Вареньке... Это — ей. Там...
— Поручик, ты сам отдашь ей...
Степан не дослушал. Он торопился, торопился сказать, он должен успеть сказать...
— Там... новая песня. Без слов. Только... закончить не успел... Жаль... Передайте ей... Устал
я что-то... Скажите, скажите ой, что она...
— Скажу, миленький, все скажу, — заплакал Неврев. — Ты отдохни, отдохни, а потом
доскажешь...
К Невреву подбежал Митрошка, зашептал ему на ухо:
— Там... какой-то человек... Поручика Степанова спрашивают. Неврев оглянулся. К ним
направлялся фельдъегерь. Подойдя ближе, он протянул Невреву конверт с гербовой
печатью. Неврев схватил конверт, разорвал, вытянул бумагу, пробежал глазами, вскрикнул
и принялся тормошить Степана:
- Медаль... Ядрена вошь. Степан, медаль... Государь... Анненской медалью наградил за
твой подвиг... Вот, видишь? Государь собственноручно...
— Спасибо, — прошептал Степан и закрыл глаза. Неврев посмотрел на Степана. Оглянулся
вокруг. Доктор, фельдъегерь и даже Митрошка, встретив его взгляд, опустили головы.
Митрошка сорвал с головы шапку и утирал ею слезы. Неврев бросил письмо и наклонился к
Степану. «Он заснул, - заклинал себя Неврев, — он просто устал и заснул. Надо его
разбудить».
— Степа... Степан... Проснись...
Степан не откликнулся; Он лежал неподвижно, лицо его было удивленным. Неврев с
ужасом посмотрел на Степана, начал трясти его, трясти изо всех сил.
— Степан Андреич, Степа, проснись же!
Рука Степана безвольно повисла, голова откинулась и... и Неврев вдруг понял все и
заплакал, прижимая к себе бездыханное тело:
— Степочка, Степа... сынок...
Глава 8
ИЗ РОССИИ В ПЕРСИЮ
Помолвка разорвана. — «Женитесь на мне!» — Бумаги летят в камин. — Похищение.
— И снова похищение. — Оставайся... — Посол в Персии. — За ошибки надо платить.
— Петр спасает брата. — «Нам всем нужна война!» — Все дороги ведут в Персию.
У сыновей шахских на щет посещений наблюдается этика
тот же, как и у шаха. Они весьма вежливо принимают, но ни встречают, ни провожают
посла, ниже встают, когда посол
входит или уходит, и контр-визитов они сами не делают,
а присылают во взаимство своих визирей.
Дневные записки о путешествии российско-императорского
посольства в Персии в 1816 и 1817 годах,
веденные советником этого посольства А.Е. Соколовым
Родной дом был пуст и тих.
Варя заперлась в своей любимой комнате. Сидела за роялемм. Хотела наиграть
«Колыбельную» Степана... Тронула клавиши... Степан... Дорогой друг... Вспоминать было
еще больнее, чем пытаться играть.
Мелодия звучала нежно, хотелось жить, любить... Перед тазами стояло лицо Степана с его
улыбкой. «Да разве они так вac любят, как я вас люблю, барышня? — будто услышала она
знакомый голос. — Я вас на руках отнесу к тому, кого вы любите, ковром вам под ножки
лягу...» Варя играла, с душой, с блеском, которого он так хотел от нее добиться во время их
прекрасных уроков музыки... «Ему бы понравилось, как у меня наконец вышло это adagio»,
— подумала Варя, и долго сдерживаемые слезы так и брызнули из ее глаз.
— Это было очень красиво, Варвара Петровна. Прекрасная молодия.
Этот человек появился неслышно, как всегда. И смело и ласково смотрел ей в лицо своими
зелеными глазами.
Варя порывисто вскочила из-за фортепьяно. Листки нот рассыпались. Моабад-хан, — а это
был именно персиянин, — с подчеркнутой учтивостью стал собирать их.
— Я снова у твоих ног, Северная Звезда, — спокойно молвил им. И — поцеловал край ее
платья.
Теперь во всем, что делал персиянин, чудилась Варе угроза и легкая насмешка. А близость
его теперь пугала, точно близость опасного и непонятного зверя.
— Как вы посмели сюда явиться? — вот и все, что пролепетала Варя. «Слова, достойные
какой-нибудь жеманницы, «московской кузины», — пронеслось у нее в мыслях по старой
привычке анализировать все свои чувства. Лучше не думать, не пытаься понять себя, не
вглядываться в эти зеленые глаза, а пропищать отшлифованную формулу жеманных
барышень. — Кик же вы посмели? Прошу вас покинуть этот дом...
— Но что вас удивляет? Я хотел видеть вас. Вы — моя невеста.
Своими бесшумными шагами персиянин приближался к Варе, и улыбка играла на его
губах.
— Вдруг... вы уехали... Слова мне не сказали... вы меня совсем запутали... разве русские
девушки бегают от своих женихов.
«Не издевается ли он надо мной?» — вдруг подумалось Варе.
— Не подходите ко мне! Я не могла там больше оставаться. После того, как вы смертельно
ранили ни в чем не повинного человека!
Моабад-хан пожал плечами.
— Это был честный поединок. Я не виноват, что стреляю лучше, чем он.
— Бедный Степан не сделал вам ничего дурного. Моабад-хан смотрел на нее с интересом.
— Дуэль — это мужское дело. Женщина не должна в это вмешиваться. Даже по франкским
обычаям... По которым им здесь живете...
«Говорит вовсе не то, что думает... Отчего я раньше этого не понимала? Говорит, а сам
будто наблюдает меня. Решает, что такое был мне Степан... Бедный, бедный Степан... Я
предаю тебя сейчас, глядя в эти глаза!»
Варя отвернулась от Моабад-хана, отошла. Все равно ей казалось, что она чувствует тепло
его горячих рук.
— Но Степан был моим другом! — воскликнула Варя. Попытаться ему объяснить на
прощание... На прощание? Неужели они и впрямь расстанутся?
Моабад-хан нахмурился. Впервые в его ласкающем голосе прозвучало раздражение.
— У вас так много друзей, мадемуазель, что я запутался... сказал он на своем
безукоризненном французском... — Мсье Толстой. Мсье Лугин. Теперь этот Степан. Я
понимаю — франкские девушки смеются и шутят до поры до времени. Но... мне это все не
нравится.
— Если бы вы знали, кого вы загубили! — Варя еле сдерживалась. — Степан был
гениальным музыкантом. Эта музыка, которую вы слышали... ее написал он!
Зеленые глаза глядели недобро и будто изучая, но голос был по-прежнему спокоен и
ласков.
— Мадемуазель, если этот музыкант услаждал ваш слух, то я действительно могу понять
причину вашей печали. Но, может быть, мне удастся как-нибудь искупить мою вину?
— Этого нельзя искупить. Никогда!
— Отчего же? Я подарю вам своего музыканта Али, он путешествует со мной. Я купил его в
Багдаде за огромные деньги. Я осторожен со словом «гениальность», но сказал бы, что Али
весьма искусный исполнитель. Вы прикажете ему выучить те же пьесы, которые играл
Степан. И вскоре вы не заметите разницы, уверяю вас.
Спокойное бессердечие этих слов на минуту лишило Варю дара речи. Она задохнулась. И
увидела, что ее жених явно забавляется ее волнением.
«Я совсем, совсем не знаю этого человека...» — подумала она, - «Я погибла, отдав ему свое
сердце. Что делать?» А уста ее, будто вспомнив уроки благопристойности тетушки
Евдокии, вымолвили заученное:
— После этих ваших слов, я прошу вас, сударь, лишь об одном – немедленно покиньте
этот дом.
И хотя тетушка категорически запрещала Варе любые движения руками во время светской
беседы, Варя не удержалась и махнула рукой — в сторону бюстика Руссо, к выходу, к двери,
увитой выращенной ею лианой. Прочь из ее жизни.
Ни персидский принц с улыбкой проследил за гневным, изгоняющим его движением
Вариной ручки, а двинулся в совершеннo противоположном направлении, прямо к Варе, не
сводя с нее гпаз. Варя снова почувствовала жар, исходящий от него.
Теперь он смотрел на Варю с любопытством.
— Разве ты этого хочешь, Северная Звезда? Ты же говорила, что не можешь жить без меня.
Неужели ты меня обманывала?
— Я... совсем не знала... вас... как вы могли стрелять в Степана? Как?
Моабад-хан пожал плечами, как скучающий человек, вынужденный объяснять всем
понятные вещи.
— Что ж в этом плохого? Человек, сумевший сделаться из крепостного раба офицером, —
опасный соперник. Вот и хорошо, что я покончил с этим. Я убью всякого, кто захочет быть
с тобой. Я мужчина, а ты женщина, и ты принадлежишь мне. Разве я не прав?
Он был уже совсем рядом. Тепло шло от его плеч, его рук, его глаз... Аромат гвоздики от его
аккуратной, отливающей темным золотом бороды... Ни у кого из ее знакомых кавалеров не
было и не могло быть бороды, мелькнуло в голове у Вари. Закрыть паза, положить голову
на это плечо, забыть обо всем... Голубые глаза Степана смотрели из прошлого с нежным
пониманием. «Прости, Степушка...» Да... Он простит. Он мечтал об одном только, чтоб я
была счастлива».
— Я никому не принадлежу! — закричала Варя. Она уже не думала об уроках
благопристойности, не смущалась опасной близости того, кого она полюбила. Варя смело
встретила взгляд своего возлюбленного. Бывшего возлюбленного.
— Разве это ты это мне хочешь сказать сейчас, Северная Звезда? Разве ты не хочешь, чтоб я
остался с тобой? Русские девушки же лживы, как и персиянки. Жаль.
— Наша помолвка разорвана! — закричала она громко, тор жествующе.
И впервые за весь этот разговор персидский принц перестал улыбаться своей неуловимой
улыбкой. Ее сердце невольно сжалось.
Варя следила, как Моабад-хан, учтиво поклонившись, своей бесшумной походкой шел к
выходу. На секунду ей захотелось, чтоб он обернулся. Но он не оборачивался. Он уходил из
ее жизни... навсегда? Но — Варя с ужасом это поняла — не из ее сердца...
***
Дверь была по обыкновению растворена. Денщик спал в сенях на старом диванчике...
Как давно она не была на этой квартире... Она вспомнила веселые перебранки с братом
Петей, чаепития с Мишилем... Как было весело им вместе когда-то! «Я больше никогда не
буду счастлива», — вдруг подумала Варя. Но... рассуждпп. было некогда. С прошлым
надлежало покончить раз и навсегда
— Платон Платонович! — позвала Варя, решившись.
...Неустрашимый и непобедимый Платон Толстой спал непробудным сном, уронив
кудрявую русую голову на стол. Этот сон можно было бы назвать сном праведника, если бы
не отчетливый запах перегара, стоявший в комнате... Варя заметила oткрытую бутылку
шампанского на столе. А под столом лежало несколько пустых бутылок, которые Толстой
отчего-то называл «кадаврами» и не терпел на столе.
Варя остановилась. Вернуться? Отложить разговор до следующего раза? Нет... Вдругорядь
она может не решиться... Варя сморщила носик, дотронулась до богатырского плеча рукой
и перчатке.
— Проснитесь! Да что же вы средь бела дня спите?
— Варенька... какой счастливый сон... — пробормотал Тон стой во сне.
— Проснитесь, Платон Платонович! У меня важное дело к вам!
Толстой по-прежнему лежал головой на столе, блаженно улыбаясь.
— Я слушаю вас, Варвара Петровна... вот век бы вас слушал...
Постойте... вы не шутите? Вы не шутите? Ах...
Толстой явно разговаривал с кем-то во сне. Может, он бредит?
— Да что с вами такое? — забеспокоилась Варя. — У вас жар?
— Да. Я говорю вам: «Да!» — шептал во сне Толстой. И тут, приоткрыв серый глаз, он
заметил Варю и удивился.
— Так это не сон?
Толстой вскочил, слегка пошатываясь на неверных ногах, пытаясь привести себя в порядок.
— Верите ли, Варвара Петровна, мне сейчас снилось, будто мы с вами наедине... будто вы
пришли ко мне и сказали: «Платон Платоныч, будьте моим мужем!»
Варя смотрела на него мрачно, без улыбки.
— И что вы ответили?
— Я ответил: «Да!», вы же слышали. И вот я открываю глаза, и тут вы! Так сон
продолжается, или это уже явь?
— Сон ваш в руку, — мрачно сказала Варя. — Я пришла, чтобы поговорить с вами о нашем
будущем.
— О нашем будущем? — удивился Толстой. — Погодите-ка. Толстой налил вина,
опустошил бокал, потряс головой. Но то недоумение не проходило. Толстой смотрел на нее,
ровно ничего не понимая.
— Простите, Варвара Петровна, меня мучает головная боль.
— Вас мучает похмелье, — отрезала Варя.
— Вы правы. Но если бы вы знали о причине, из-за кототорой я...
Толстой не докончил. Но они оба знали, какую причину горя и печали он имел в виду,
отчего ищет Платон Толстой забвение в вине.
— Платон Платонович, — холодно сказала Варя, — так может, я после зайду? Когда вы
полностью в разум придете?
Толстой моментально приосанился.
— А... нет! Я уже... готов вас выслушать!
Толстой смотрел на Варю не отрываясь, как всегда с безоглядной, нерассуждающей
нежностью. А Варя, как всегда, невольно смутилась под его взглядом.
— Мы с вами давние друзья, Платон Платонович. Поэтому думаю, что могу начать без
обиняков. В моей жизни произошло много событий... я... я полюбила. Я люблю ужасного,
жестокого человека. Вы его знаете.
Толстой стукнул кулаком по столу.
— Я как раз его знать не хочу, не желаю, я...
Варя перебила его. Она хотела высказаться со всей определенностью.
— Это чувство сильнее меня. Любовь — это ужасно, Платон Платонович. Я всегда это
подозревала. И вот со мной это случилось.
Теперь уже Толстой прервал ее.
— Варвара Петровна! — сказал он с укором. — Вы меня разбудили от такого прекрасного
сна, чтоб рассказать о том, что вы любите другого? Это знаете ли, Варенька, просто...
Но Варя, казалось, забыла о присутствии Платона Толстого.
— Он жестокий, он совсем не такой, как я думала... я думала — он благородный, он
великодушный, он...
Это становилось, наконец, положительно невыносимым.
— Варвара Петровна... я... не готов выслушивать, как именно вы любите другого. Если это,
конечно, не Мишель Лугин. Скажите, что любите Мишеля, — и я готов хоть сейчас забыть
о себе и венец держать над вашими головами! А что за птица этот ваш персиянин... что за
хищная, злая птица — так это мы с Мишелем вас предупреждали, и кроме насмешки с
вашей стороны мы с Мишелем ничего...
— Платон Платонович, — вдруг жалобно сказала Варя. — Мне нужна ваша помощь.
Толстой слушал и не верил своим ушам.
— Я долго думала и поняла, что мне нужно начать новую жизнь, а для этого я должна
выйти замуж. Чтоб с тем все было покончено... Мишель сказал, что больше не любит меня,
и мне некого попросить, кроме вас... Вы согласились бы жениться на мне? Но... что же вы
молчите?
— Я... согласен, — медленно начал Толстой, — только, Варвара Петровна, можно вас
попросить... вы могли бы сейчас плеснуть на меня водой?
Варя смотрела непонимающе. Водой? Отчего водой?
— Мне нужно убедиться, что я не сплю. Вы... будете моей женой?
— Да, — твердо сказала Варя, — если вы ничего не имеете против.
***
Тем временем князь Монго-Столыпин сидел в казенной квартире своего «лучшего» врага
Черкасова и думал о том, что, вот ведь штука, он ни в чем не виноват и, тем не менее,
против воли чувствует себя виноватым. Какой же ужас должны испытывать настоящие
преступники в присутствии этого странного, страшного и сильного молодого человека,
который решает судьбы других. И почему именно он наделен этим правом? Что в нем
особенного? Вот он сидит, как простой российский чиновник, в мирной позе, за самым
обычным казенным столом с сукном в фиолетовых чернильных кляксах (возможно, за ним
же он пьет по утрам чай из самовара), у него приятная, располагающая внешность русского
молодого барина, рядом с ним большой том, повернутый корешком от князя... Возможно,
он увлекается садоводством или охотой на зайцев? И сейчас он с увлечением начнет
рассказывать Монго-Столыпину о преимуществах шафрана летнего перед другими
сортами яблонь?
Монотонный голос строгого судьи, а не садовода-помещика прервал мирный ход мыслей
князя.
— Роман Евгеньевич, я должен ознакомить вас с решением, принятым по вашему делу.
Пауза, повисшая вслед за этим, не оставила князю никаких сомнений в том, что перед ним
не садовод-любитель Петр Иванович, а безжалостный сыщик Петр Черкасов, его заклятый
враг бывший возлюбленный его жены. Безрадостно было возвращаться в реальность.
— Следствие пришло к выводу, что вы виновны в убийстве мещанки Марьи Прокофьевой,
совершенном особо жестоким образом. К сожалению, нами не было найдено никаких
фактов, которые могли бы смягчить вашу вину или заставить нас усомниться в том, что
убийство было совершено вами.
Петр смотрел на князя безжалостно и сурово, как будто он был самым справедливым
человеком в Санкт-Петербурге. Усталость и безразличие овладели Монго-Столыпиным.
Звучит как приговор.
«Как он жалок», — подумал Черкасов, — «Или напротив, это выражение равнодушия и
презрения? Да, он, находясь предо мною в опасности, не только не боится меня, но
презирает меня и наслаждается своим презрением». Краска прилила к лицу Черкисова.
— За подобное преступление лишают дворянства и всех чинов и отправляют на каторгу в
Сибирь, — с нотками мстительности произнес он.
Монго-Столыпин вдруг улыбнулся.
— Что ж, Черкасов, вы, наконец, добились своего. Поздравляю.
— Вы напрасно шутите, Роман Евгеньевич. Видит бог, я не свожу с вами личных счетов.
Хотите ознакомиться с материалами дела?
Черкасов почувствовал, что сейчас он выглядит как мстительный и самолюбивый человек.
«Но это не так, я выполняю свой долг, я вершу справедливость. Он должен понимать это!»
— думал Петр, пододвигая князю папку с его делом.
— Нет, благодарю покорно, сударь. У меня нет ни желания, ни призвания копаться в чужой
грязи... Пусть это делают те, у кого нету иных удовольствий в жизни. У меня их бывало
множество.
«Наглец». — Черкасов с трудом сдерживал гнев.
— У меня будет только один вопрос к вам, — сказал князь уже другим тоном.
«Он сейчас попросит попрощаться с женой», — подумал Петр.
— Можно ли мне будет попрощаться с женою, прежде чем меня... Как я понимаю, меня
будут судить.
— Да. Вы сможете попрощаться с вашей женой — ведь вас ждет долгая разлука... Долгая...
Думаю... Вы никогда не увидите Ольгу!
Черкасов не сводил глаз с лица князя. Монго-Столыпип молчал. И тут Черкасов произнес
то, что не хотел произносить.
— Это в том случае, если я сообщу обо всем Его Императорскому Величеству. Если делу
будет дан ход.
Монго-Столыпин, переживая ужас сказанного о разлуке с женой, не сразу услышал
последние слова Черкасова. Когда до него дошел их смысл — он непонимающе посмотрел
на Петра,
— Я не понимаю вас. Как вы можете об этом не сообщить? Петр встал с места. Медленно
подошел к камину. Поворошил угли. Подбросил несколько поленьев.
— Холодно, не находите? — спросил он нарочито безразличным тоном.
Князь Роман непонимающе следил за его действиями.
Петр вернулся к столу, взял папку с делом князя Романа и, эффектно захлопнув ее, отчего в
воздух поднялся светлый столбик пыли, бросил в огонь. Папка медленно загорелась.
Медленно горела. Догорела. Мужчины молчали и смотрели на огонь. Затем — друг на
друга. Петр решительно и мрачно, князь Роман — непонимающе и даже испуганно.
— Что же вы сделали? — только и смог спросить Монго Столыпин.
— Я решил отпустить вас.
— Отпустить? Но... Вы только что сказали...
— Я отпускаю вас. Идите, Роман Евгеньевич. О вашем преступлении никто не знает, кроме
меня и Демьянова. А он будет молчать. Идите и запомните — я сделал это только ради
счастья Ольги. Она любит вас. Она ни в чем не виновата и не должна страдать из-за того,
что вы совершили.
«Нет, это не двуликий, это трех-четырехликий человек», — подумал князь, — «он был
судьей, сыщиком, серым чиновником, а теперь он рыцарь и благодетель! Как?!
Неудивительно, что Ольга потеряла от него голову».
— Клянусь вам: я никого не убивал! Клянусь! — искренне, со всей убедительностью
невинного, человека впервые за все время следствия сказал князь Роман.
— Это неважно — видите, бумаги уже почти сгорели. Но вы должны знать, что теперь я не
спущу с вас глаз. Я нарушил свой долг. И цена этому — счастье Ольги. И если Ольга будет
с вами несчастна... — голос Черкасова дрогнул, но он взял себя в руки... — И если Ольга
будет с вами несчастна... Если хоть раз она заплачет по вашей вине... Ужасы каторги
покажутся вам раем по сравнению с тем, во что превратится ваша жизнь. Идите и будьте
благодарны Ольге!
Монго-Столыпин встал и не сразу пошел в нужную сторону. Черт побери, думал он, ведь я
ни в чем не виноват, так отчего же и испытываю благодарность? И счастье Ольги — это мое,
только мое дело! Как смеет он мне приказывать и угрожать?
Петр Черкасов мрачно смотрел в спину своему вечному сопернику. Он не испытал
ожидаемого облегчения от своего поступка. Роман Монго-Столыпин был приперт к стенке,
но не сломлен и не унижен... И теперь Петру было стыдно, что он снова смалодушничал и
отпустил своего врага. И куда? К Ольге. А ведь стоило ему только... И Петр в который раз
проклял свою противоречивую натуру.
***
Варя уже несколько минут терпеливо и грустно наблюдала за неподдельным торжеством
Толстого. Внезапно и ее саму охватило что-то вроде озорного веселья.
— Я... да я счастлив! Я просто не могу поверить! Вы будете моей женой, Варенька!
Все-таки будете! Я никогда в этом не сомневался! Этого не может быть!
Его серые веселые глаза излучали нежность и счастье. Он смотрел на Вареньку, не скрывая
своих чувств. Ему казалось, что еще минута и его сердце вырвется наружу, а сам он умрет
без сердца.
— Если бы я знала, мой друг, что вы совсем потеряете голову я сто раз бы подумала, прежде
чем прийти к вам. Зачем мне муж без головы?
Толстой вдруг изменился в лице и подозрительно посмотрел на свою нечаянную невесту.
— Постойте, Варенька... Ах, какой я дурак... Ответьте, немедленно, как вы понимаете
женитьбу?
— Я понимаю женитьбу как союз двух сердец, — как на уроке уверенно ответила Варенька.
Но этот ответ совсем не удовлетворил Толстого. Этого ответа он и боялся. Как бы ей объяснить? Толстой начал тщательно подбирать слова и путаться.
— Не только сердец, Варвара Петровна. Но и душ. И... тел тоже. Я надеюсь, что у нас будут
дети. В смысле, свои дети, а не из приюта. Мне Мишель рассказывал, что вы собирались
брать детей из приюта, лишь бы не... вы понимаете... но я надеюсь... вы... повзрослели,
передумали... вы понимаете, о чем я говорю?
Варя вздохнула и смиренно ответила:
— Я повзрослела, Платон Платоныч... Я много думала об этом и пришла к выводу, что без
этого никак нельзя. Замуж так замуж. Я готова к любым испытаниям. Лишь бы поскорее.
Чтобы... с тем человеком все было покончено. Я согласна. Когда мы назначим дату
свадьбы?
Толстой с огромным облегчением и пылом, на какой только был способен, бросился к
ногам Варвары Петровны.
— Как можно скорее! Уверяю вас — с Платоном Толстым вы забудете вашего персиянина!
Вы весь мир позабудете, уверяю вас! Уж это я вам обещаю! А на свадьбу мы позовем весь
полк! Если вы, конечно, не будете против... пусть Васька Шаховской посмотрит, какая у
меня жена! Варенька! Я просто позабыл все слова... я никогда не был так счастлив!
Подняв Варю, он закружил ее по комнате, не замечая, что у нее выступили слезы на глазах.
Сам же Толстой никогда не выглядел таким счастливым.
— Ах! Вы совсем закружили меня! Голова идет кругом.
— Я сделаю вас счастливой, Варенька! Я велю принести шампанского. Хотите, отметим
нашу помолвку?
Варя хотела остановить Толстого, но он уже хлопал дверью в сенях.
— Какой же из вас муж будет, Платон Платонович? — грустно спросила Варя у висящего
на стене портрета задиры и гуляки Платона Толстого.
Немного побродив по комнате, Варя присела за стол. Среди бумаг и стаканов с трудом
нашла бумагу, чернила и перо. Задумалась.
«Милый Мишель... И сейчас я верю, что вы один понимаете меня, и прежде всего вы
желаете мне счастья... После настигшего меня разочарования в отношениях с моим
женихом Моабад-ханом, я поняла, что мой единственный выход — выйти замуж за
Платона Толстого... Почему я приняла такое решение? Во-первых…»
Но Варе не удалось объяснить Мишелю свое решение.
В тот самый момент в комнату ворвались несколько персов с закрытыми лицами и с
молниеносной быстротой набросились на Варю. Варя начала кричать и отбиваться.
Бросила чернильницей в одного из персов, затем в ход пошли бутылки и стаканы, но все же
силы были не равны, и вот уже один из персов схватил ее сзади, а другой бесцеремонно
засунул кляп ей в рот.
Варя почувствовала, что теряет сознание. Последнее, что она услышала — были слова
Моабад-хана.
— От судьбы не уйдешь, моя Северная Звезда! Так, кажется, говорят в России?
***
Платон Толстой с шампанским в руках бежал по мощеной мостовой, мимо кабаков и
трактиров, которые его больше не интересовали. На лице его были счастье и радость.
Прохожие отскакивали в стороны и с улыбкой смотрели вслед красивому молодому
человеку.
Мрачный Лугин шел открывать дверь настойчиво тарабанящему гостю. От этого дня он не
ожидал ничего хорошего. С утра приходили кредиторы. Вот и сейчас его опасения
подтвердились: на пороге он увидел сияющего Толстого с шампанским. Лугин
категорически замахал руками.
— Нет-нет, Толстой, я пить не буду. Не могу больше, клянусь. И вообще, я как раз начал
сочинять роман, а тут ты со своим...
Но Толстой уже был в комнате и бесцеремонно заглядывал в исписанные листки. Впрочем,
ничего не понял, так как почерк у Лугина отличался неразборчивостью.
— Мишель, у меня для тебя радостная новость. Обещай, что не вызовешь меня на дуэль. —
Он выдержал короткую паузу и провозгласил: — Я женюсь. Женюсь на Варваре Петровне.
Лицо Лугина вытянулось.
— Не может быть... — Как только он это произнес, он тут же понял, что этого
действительно не может быть, и облегченно засмеялся. Потом нахмурился... Его друг
Платон, похоже, уже допился до бреда и болезненных фантазий...
— Платон, я давно хотел поговорить с тобою... Нет, не отвечай, послушай... Я понимаю, что
ты можешь послать меня к черту, но я скажу. Толстой, ты слишком злоупотребляешь
шампанским. Порок пьянства — это страшный порок, я боюсь, ты совсем погубишь себя...
Обещай мне, что перестанешь пить. Хочешь, и я капли шампанского больше не выпью —
вместе с тобой?
— Мишель, я умею ценить твои жертвы, но ЭТА ЖЕРТВА не потребуется, — с важностью
произнес Толстой. — Я обещал уже моей невесте мадемуазель Ланской покончить с
ужасным пороком пьянства. Варенька волнуется за наше будущее потомство...
Мишель смотрел на друга во все глаза. Слышал и не понимал. Ему казалась, что у него у
самого началась перепойная горячка, которой он так страшил Толстого, и что рассудок
отказал ему.
— Все дело в том, что она страшно разочаровалась в этом своем персиянине. И поняла, что
только я на самом деле искренне люблю ее. Ты-то разлюбил это несчастное, беззащитное
дитя... Что ей оставалось делать? Она раскаялась и прибежала в мои объятия... Готовая на
все... влюбленная... Прости, я несколько преувеличиваю от счастья, но правда в том — что
мы поженимся.
Лугин все еще недоверчиво смотрел на Толстого. Но уже почувствовал, что сказанное —
правда. Сердце его обреченно сжалось.
— Наливай, Толстой, — внезапно сказал Мишель.
— Нет-нет, меня Варенька ждет. Нас ждет. Пойдем со мной, поздравишь ее...
— С чем? С правильным выбором? — Лугин тут же одернул себя, подавил недостойную
зависть. — Прости, Толстой, на самом деле я очень за вас рад. Очень...
***
Растроганный Толстой бросился обнимать Лугина, но ему мешали бутылки с шампанским.
В театре «Адъютантов любви» снова был аншлаг. Французская звезда, тайная фаворитка
императора Юлия в роли восточной принцессы Фаризы отвергала любовь евнуха, которую
убедительно исполнял артист Пяткин. Пяткин стоял на коленях перед Юлией и вымаливал
сострадания.
— Послушай! К тебе устремляюсь душой!
И искренне сердце, но робки уста.
Пойми! Мой порыв сладострастья лишен.
С ума меня сводит твоя красота!
Юлия обдала презрением ничтожного евнуха. Ее очи гневно сверкнули, зрителей пронзила
волна сопереживания.
— В твою добродетель не верится мне,
Плетешь ты интриги коварную нить.
Негоже великого шаха жене,
Послушав тебя, свою душу губить.
Юлия гордо оттолкнула Пяткина и под бурные аплодисменты убежала за кулисы, где
неожиданно наткнулась на Ага-хана. О Боже, ей показалось, что она все еще на сцене и
перед ней Пяткин вымаливает любовь: из глаз Ага-хана лились слезы. Он дрожал и с
трудом подбирал слова — на ломаном французском языке.
— Глубокоуважаемая Юлия! Вы... Вы замечательно играли... Вы солнце русского театра...
Вы богиня!..
Юлия, как и любая другая актриса, не была способна равнодушно выслушивать
комплименты. Особенно когда они были искренни. А в искренности Ага-хана Юлия не
сомневалась. Юлия поощрила его обворожительной улыбкой.
— Я рада, что вам понравилось. Но... почему вы предпочитаете смотреть спектакль из-за
кулис?
— О, здесь никто не увидит мои слезы, которые сами льются из глаз. Ведь мне пора уезжать,
и я больше вас никогда не увижу.
Глаза Ага-хана были наполнены неподдельной любовью и восхищением.
— Божественная Юлия, я взял на себя смелость прийти сюда, чтобы наедине вручить вам
скромный подарок.
Ага-хан протянул Юлии прелестный флакон.
— Это аромат лотоса. Тот, кто однажды вдохнет его, уже вовек его не забудет.
— Какая прелесть... — Юлия была тронута и польщена. — благодарю вас, мсье Ага-хан. Но
мне уже нужно выходить на сцену. Вы могли бы отнести флакон ко мне в гримерную?
— Только после того, как вы скажете, нравится ли вам аромат.
Юлия заколебалась, боясь пропустить свой выход. Но Ага-хан услужливо открыл флакон и
поднес к носу Юлии изящную крышку. Юлия вдохнула сладостный аромат и... тотчас
потеряла сознание. Ага-хан ловко подхватил любимую актрису. И в эту же секунду из-за
кулис появились два перса. Ага-хан передал им на руки Юлию и бесстрастно отдал приказ:
— В карету ее! Скорее!
От былой страсти, восхищения и покорности на его лице не осталось и следа. Только
хищное удовлетворение.
***
Друзья вошли в квартиру Толстого. Глазам Лугина предстала картина то ли разгрома, то ли
пьяного дебоша. Он тотчас понял, что Толстой его обманул.
— Черт побери, Толстой, если ты захотел продолжить пьяную оргию, тебе незачем было
врать мне про Вареньку и вашу свадьбу! Если так и дальше пойдет — Вареньку ты будешь
видеть только в пьяных снах!
Непонимающий Толстой вошел в свою квартиру, и улыбка счастливого жениха сменилась
ужасом и гневом.
— Лугин! Ее похитили!
— Проспись!
Лугину захотелось уйти. Он был раздражен и устал от выходок Толстого.
— Да постой, Мишель, как ты не понимаешь? Я оставил ее здесь одну... Денщик! Где этот
дурак?!
Толстой бросился в каморку, где безмятежно спал денщик, и грубо растолкал его.
— Мерзавец, где Варвара Петровна?! Как смеешь ты спать?!
— Ваше блародие... Не виноват... Они сами с ними ушли...
— С кем, с ними?!
— С тем персиянином, что к вам приходил... И с дружком его...
— Здесь был Моабад-хан? — нетерпеливо спросил Мишель.
— Сам персиянский принц со свитой... Обнявшись с барышней вышли, ровно два голубка,
не сочтите за обиду... Я хоть и спал, а все как есть видел...
Толстой бессильно опустился на сундук, и из его глаз потекли слезы.
— Вот так-то... Обрадовался. Поверил в свое счастье... За шампанским побежал... Поделом
тебе, Платоша... Сколько раз уводил чужих невест, а такое со мной впервые... Она к нему
вернулась, Мишель! Она его любит и будет с ним — не со мной, и даже не с тобой...
Отчаяние Толстого сменилось гневом. Еще минуту назад он был на седьмом небе... Он был
готов расцеловать любого прохожего. А теперь? Теперь он был готов убить любого...
Мишель даже не пробовал его утешить. Как можно было утешиться, потеряв Варю
навсегда?
***
Петр не мог отделаться от не покидающего его чувства собственного малодушия. Он
укорял себя за то, что отпустил Монго-Столыпина. Ведь он был уверен в его виновности.
«Опять эта женщина... Опять из-за нее...» — мучился Петр, и перед его глазами возникала
картина: вот Монго-Столыпин возвращается домой, испуганная Ольга бросается ему
навстречу, Монго-Столыпин успокаивает ее, говорит, что все обошлось, что этот дурак
Черкасов сжег дело и отпустил его... Они смеются над ним, она падает в объятия мужа, и он
целует ее искусанные от волнения губы, он увлекает ее на кушетку, не стесняясь прислуги...
Петр даже вскрикнул от навязчивого кошмара. Потом понял, что кричит не один.
Маленький Петя тоже истошно орал в своей кроватке.
«Это я его напугал», — с раскаянием подумал Петр.
С тех пор, как кузина Варя обвинила его в холодности по отношению к сыну, Петр пытался
быть нежен и внимателен к нему.
Он взял Петю на руки и начал его, по его мнению, укачивать, а на самом деле трясти, как
грушу, в полной уверенности, что так и нужно обращаться с детьми. Малыш стал кричать
еще сильнее.
— Ну, тише ты... Не плачь... Что твои страдания по сравнению с моими? Я б с радостью
поменялся... Не плачь. Мне поддержка твоя нужна. Одни мы с тобой остались, Петр
Петрович. И никого у нас нет. Матушка твоя, царствие ей небесное, померла. Так и не
успела на тебя порадоваться. Но ничего, я сам тебя воспитаю. Я тебя научу стрелять. И
фехтовать лучше всех будешь. Ты рад?
Но маленький Петруша был совсем не рад, а даже наоборот, кажется, эти обещания навели
на него тоску и ужас. Он заплакал еще сильнее.
— Ну что ты... Что ж мне с тобой делать-то? Смотри... что я тебе покажу!
Петр решил, что мрачные портреты на стене настроят сына на благодушный лад.
— Это твой дед — Иван Черкасов. Видишь? Он честный был воин. И ты таким же будешь.
А это... Это император Александр. Твой отец ему служит. И ты будешь служить.
Петруша зашелся криком.
— О господи... Что ж ты кричишь-то? Ты ж мужчина. Мужчинам ни плакать, ни кричать
нельзя. Ну-ка... Идет коза рогатая...
Петруша-старший изобразил козу. Но Петруша-младший начал отбиваться ручонками и
вопить.
— Ах, ты так?! — Разозленный Петр положил ребенка обратно в кроватку и сел к нему
спиной. — А знаешь, я просто больше не стану к тебе подходить! Кричи, сколько угодно! Я
не баба, а ты не девчонка!
Взял в руки книгу и сделал вид, что читает. Ребенок неожиданно затих.
— О, кажется, подействовало. Мужское воспитание дает свои плоды. Вот, ты и заснул безо
всякого укачивания.
Петр удовлетворенно оглянулся и увидел возле кроватки Аграфену, нежно укачивающую
малыша. Петру показалось, что она возникла ниоткуда.
— Баю-бай... засыпай... Вы простите, Петр Иваныч, что я снова пришла. Вы прогнали меня
намедни... Да не серчайте, я вернулась... Трудно вам одному с мальчиком-то...
Уставший от криков сына Петр не нашел в себе силы сразу прогнать Аграфену.
— Какая же ты привязчивая, Груша! Ну, что с тобой делать?!
— А ничего. Ему, бедненькому, мать нужна.
— Да нет у него матери. Умерла она.
— Нет матери? Так не должно быть. Нужен кто-то взамен. Любовь нужна мальчику.
Некоторое время Петр задумчиво смотрел на ребенка.
— Как сладко он спит... Почему у тебя спит? А у меня кричит?
— Баю-бай... Засыпай...
Петр почувствовал, что вместе с Аграфеной в дом вошел покой и уют. Что за волшебство,
ведь ничего не изменилось? Все тот же стол, кровать, тот же мрачный Петербург за окном.
Неужели присутствие женщины так все меняет?
— Я пока побуду с ним? — буднично спросила Аграфена, заранее уверенная в
положительном ответе.
— Оставайся. Нет больше моих сил...
Петр смотрел, как Аграфена укачивала мальчика, и ему стало казаться, что она укачивает
его самого. Ему стало сладко и хорошо, веки сами собой сомкнулись, а Аграфена окинула
его, сонного и разомлевшего, влюбленным взглядом, обещающим только счастье.
***
Князь Роман Евгеньевич Монго-Столыпин стоял перед императором и пытался понять,
зачем так срочно ему понадобился. Впрочем, долго гадать не пришлось. Александр начал
прямо с дела.
— Роман Евгеньевич, я пригласил вас по очень важному делу, Речь снова пойдет о наших
отношениях с Персией.
Монго-Столыпин чувствовал свою вину за то, что ранее отговаривал Александра от
решительных действий. Он искренне надеялся, что конфликт с персами не зайдет так
далеко. И он ошибся. Но, несмотря на это, Александр снова обратился за помощью к князю.
Вновь Монго-Столыпин почувствовал благодарность и глубокую привязанность к этому
человеку.
— Положение очень серьезное. Но я все равно не хочу ввязываться в продолжительную
войну. — Александр выжидательно посмотрел на князя.
— К сожалению, мне кажется, что война уже неизбежна, Ваше Величество.
— Я это понимаю. И поэтому прошу вас поехать в Персию. Я хочу назначить вас
полномочным представителем на случай ведения переговоров.
— Меня?
Монго-Столыпину показалось, что он ослышался. После всего — такое доверие?
— Да, вас. Вы умны, преданы России и, что очень важно, вы не станете рубить сплеча. К
тому же я слышал, что в последнее время у вас были некоторые неприятности.
Монго-Столыпин похолодел. «Дьявол Черкасов, уже донес! Может, доверие императора
следует расценивать не как доверие, а как ссылку без права возврата?» Александр словно
прочел мысли князя. — Нет-нет, я не знаю подробностей, но... может быть, вам самому
хотелось бы на время уехать? Если вы хотите отказаться, вы вольны это сделать. Эта
миссия действительно серьезная и весьма опасная, и я не упрекну вас, если вы сейчас
скажите «нет».
Монго-Столыпин прекрасно понимал, что не имеет права на колебание.
— Ваше Императорское Величество. Я согласен.
—На иное я и не рассчитывал, мой друг. Благодарю вас! У меня осталось так мало
преданных людей.
Государь тепло посмотрел на князя. Князь уловил в его грустных глазах желание
поделиться чем-то, что его мучило.
— Я уверен, что ваши подданные преданы вам не меньше, чем я. Я же предан вам всей
душой. Мне трудно видеть, что вы чем-то так глубоко расстроены. Я сделаю все, что в моих
силах, чтобы помочь вам!
— Да... Вы как всегда проницательны, Роман Евгеньевич... — Александр помолчал и
добавил: — Всегда, но не всегда. Помните, вы мне сказали, что я еще буду счастлив? Вы
ошиблись. Я снова несчастлив и снова один. Юлия покинула меня. Она даже не оставила
письма.
Монго-Столыпин вспомнил Юлию, ее влюбленные глаза и позволил себе усомниться в его
словах.
— Не может этого быть. Здесь что-то не так, Ваше Величество. Она вас любит, я уверен!
— Нет, князь. Любовь и счастье не для меня, вот и все. Не надо ничего говорить. Мужчины
должны говорить о делах, а не о собственных слабостях. Не стану торопить вас с отъездом,
но все же путь неблизкий, и лучше будет, если вы отправитесь поскорее.
— Я отправлюсь завтра же, Ваше Величество.
— Я рад, что не ошибся в вас, Роман Евгеньевич. Знаете, изо всех людей, которые
окружают меня, я доверяю только вам и Петру Черкасову. Он тоже будет выполнять свою
миссию в Персии. Я уверен в том, что вы никогда меня не подведете.
Монго-Столыпин снова почувствовал внутренний протест or упоминания его имени в
одном ряду с именем Черкасова.
— Постараюсь сделать все, что от меня зависит.
— Я прикажу выделить вам охрану и дать своих лучших лошадей. С богом, Роман
Евгеньевич!
Монго-Столыпин поклонился императору и вышел.
***
Хоть Варя и очнулась от обморока, ей продолжало казаться, что все происходящее — бред.
Она сидела со связанными руками и ногами в покоях Моабад-хана, а сам Моабад-хан, этот
сладкоречивый, влюбленный и еще вчера покорный персиянин, сидел напротив и
насмешливо разглядывал ее. В дверях стояли мпоруженные стражники и тоже были
свидетелями ее позора.
— Что вы себе позволяете? Сейчас же развяжите мне руки! Но Моабад-хан не испугался и
не бросился развязывать ей руки. Напротив, он откинулся поудобнее в изящном восточном
кресле.
— Я всего лишь вернул себе то, что мне принадлежит. Тебя.
— Я... принадлежу вам? Что вы себе возомнили?! Она испугалась, что Моабад-хан сделает
с ней сейчас что-то ужасное, но он всего лишь учтиво ответил:
— Мадемуазель, не сами ли вы клялись мне в любви и мечтали уехать со мной? А потом
бросились в объятия к другому.
— Все люди ошибаются. Я тоже в вас ошиблась.
—И когда же?
— Когда думала, что люблю вас.
— Вот как. Но за ошибки полагается платить. Вы об этом не знали? Вы сказали, что хотите
быть со мной. Это значит, что пути назад нет.
Варя только сейчас поняла, в какую серьезную историю она попала. Ужас заключался не
только в том, что ее похитили и, возможно, увезут в дальние страны. Ужас был в том, что
еще вчера она искренне хотела быть с этим человеком, а сегодня... сегодя она страстно
хотела вернуть вчерашний день... Чтобы снова безмятежно любить его, чтобы не знать его
истинную сущность...
— Что вы со мной сделаете? Зашьете в мешок и сбросите со скалы?
Моабад-хан усмехнулся в свою холеную каштановую бороду.
— Любимая... Ты действительно считаешь, что это смешная шутка?
И тут Варе стало страшно.
—Вы не посмеете. Меня будут искать!
И снова, как и следовало ожидать, Моабад-хан не испугался.
— И кто же? Ваш отец давно умер, мать за границей и не интересуется вами. А вашему
отчиму до вас нет никакого дела. Взгляните правде в лицо — вы никому не нужны кроме
меня.
— Меня будут искать мой кузен Петр Черкасов и мой жених Платон Толстой! И мой друг
Мишель Лугин...
— Черкасов не найдет вас там, куда мы с вами направимся. И он знает, что ваш император
мне благоволит... Это для вашего кузена самое главное, а вовсе не вы. А с вашими друзьями
может случиться нечто ужасное... В самое ближайшее время.
Сердце похолодело в груди Вари.
— Что вы с ними сделали?
— Пока — ничего. Все зависит от их благоразумия. Они должны поверить, что вы со мной
— по доброй воле. Тогда они останутся живы.
Варя застонала от бессилия и чувства вины. Это она... Это из-за нее Толстому и Лугину
грозит беда... От нее — одни не счастья...
Моабад-хан заботливо наклонился к Варе, и она почувствовала его ароматное дыхание на
своих губах. Она вздрогнула и сжалась.
— Вам больно, мадемуазель? Что ж, я могу развязать вам руки. Все равно вы отсюда не
выберетесь. — Моабад-хан кивнул, и его подручные бросились развязывать пленнице руки.
— И помните, — продолжал ее похититель, — попытка бежать oтсюда была бы глупостью.
Вы понимаете, что мои люди будудут следить за каждым вашим шагом.
— Зачем я вам? Вы ведь равнодушны ко мне.
Варя растирала запястья. Моабад-хан взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза.
— Зато ты любишь меня. Ты считаешь себя умной, не так ли? А поступаешь глупо.
— Что с моими друзьями? Умоляю, не убивайте их — как вы убили Степана... — только и
смогла проговорить она.
— Оставим это на волю Предопределения. Если же они будут убиты, то это будет
маленьким наказанием за вашу неверность, несравненная Варвара Петровна.
Варя готова была разрыдаться. Но тотчас взяла себя в руки Она чувствовала, что ее слезы
будут подтверждением его победы. А Варя не собиралась так легко сдаваться. Она дерзко и
вызывающе посмотрела на Моабад-хана. Ее непокорность попрежнему разжигала в нем
азарт охотника. Он ласкал ее взглядом, но из его уст раздавались угрозы.
— За все надо платить, моя Северная Звезда. Жаль, что вы раньше этого не знали, — глядя
на Варю, он отдал приказ охранникам, — уведите ее и не сводите с нее глаз.
— Вы чудовище! Вы не имеете права! Я все равно убегу oт вас! Мои друзья отомстят вам за
меня!
Стражники бесцеремонно схватили Варю и повели из покоев Моабад-хана. У двери Варя
оглянулась на персидского принца... и их взгляды встретились, точно два клинка в самом
начале поединка.
***
Не успела за Варей закрыться дверь, как в покои вошел Aга-хан.
— Хорошо, что ты пришел, Ага-хан. Я хочу попросить тебя не спускать глаз с этой русской
— Варвары. Ланской. Никто не допжен знать, что она здесь.
— Я позабочусь об этом, мой господин. — Ага-хан поклонился и улыбнулся чему-то
своему.
Моабад-хан продолжал:
— Девчонка умна и хитра. Она разбирается в медицине, и, думаю, ей не составит труда
симулировать какую-нибудь болезнь. Так вот, лекарей к ней не приглашай. Со всем
справишься сам. Приставь к ней охрану. Два раза в день давай ей хлеб и воду. И ни о чем с
ней не разговаривай. Мы тайно увезем ее с собой.
— Понимаю, господин. Вы можете положиться на меня.
Моабад-хан вдруг что-то вспомнил, глядя на своего слугу, и понимающе усмехнулся.
— Понимаю, что тебе может быть нелегко уследить сразу за днумя пленницами, Ага-хан.
Ведь ты похитил эту французскую актрису?
Ага-хан смутился. Он знал, что его хозяин проницателен, как дьявол, но он надеялся, что
тому нет дела до личных чувств своего слуги.
— Как вы узнали, господин?
— Я заглянул в твои глаза, когда ты смотрел на нее. Ты был настолько увлечен ею, что даже
не заметил моего взгляда. Но зачем она тебе?
— Она прекрасная актриса, господин. Я был на всех ее спектаклях и могу сказать, что
никогда раньше не встречал такого совершенства.
— Разве женщина может быть совершенной?
— Она — может, — серьезно и уверенно ответил Ага-хан, — она перевоплощается в
каждой роли. Она может быть разной! Только что она была весела — и вот уже грустна,
задумчива. А бывает и мрачна, как грозовая ночь.
— Ты поэт, Ага-хан.
— Если я поэт, то она поэма.
— Зачем ты хочешь увезти ее? Ведь она скоро наскучит тебе.
— О нет, мой господин. Она никогда мне не наскучит. Я не понимаю, почему она оказалась
в этой холодной стране. Мне было бы жаль оставлять здесь этот бриллиант. Я увезу Юлию
с собой, покажу ей красоты нашей земли, и там ее талант расцветет еще сильнее.
Моабад-хан смотрел на своего слугу и забавлялся сложившейся ситуацией. Как может
сравнять господина и раба один простое чувство — страсть. «Нужно будет велеть написать
об этом поэму», — решил Моабад-хан.
***
Д'Арни не спеша шел по улице с таким видом, словно без мятежность была его главным
качеством. На самом деле время от времени он небрежно оглядывался через плечо или
бросам взгляд на витрины с целью обнаружить за собой слежку. Но нет, все было спокойно,
и ничто не предвещало неприятностей. Ничто, кроме одной прелестной женщины, которая
стояла за углом дома и целилась в Д'Арни из пистолета. В этой женщине не трудно было
узнать Зосю, хоть ее лицо и было наполовину закрыто темным шарфом.
Ничто не мешало ей как следует прицелиться. Еще секунда, и Д'Арни позорно погибнет от
руки красивой дамы. Еще секунда... Но кто-то помешал ей нажать на курок. Зося успела
только ахнуть и проводить взглядом выбитый из ее рук пистолет. Прозвучал бесполезный
выстрел, который хоть и напугал Д'Арни, но не причинил ему ни малейшего вреда.
Зося оглянулась и увидела перед собой Петра Черкасова, который вовсе не собирался с ней
шутить. Его намерения были очевидны — сейчас он ее схватит, и тогда ей не уйти от
ответственности. Юркая, как кошка, Зося успела выскользнуть из рук Петра, оставив ему
только плащ.
Все произошло в какие-то доли секунды. Испугавшийся выстрела Д'Арни уже стоял рядом
с Петром со шпагой наготове, уверенный, что это он покушался на его жизнь. Но женский
плащ в руках Петра, его растерянность заставили переменититься намерения Д'Арни. Он
опустил шпагу. Петр поднял пистолет и протянул его Д'Арни.
— Черт побери, кто в меня стрелял?
— Женщина. Она убежала. Я попытался ее схватить, но она вывернулась, и в моих руках
остался только плащ.
Д'Арни взял плащ, чтобы отыскать хоть какие-то сведения о его владелице.
— Кто она? Ты ее знаешь?
— Нет. Я не успел. Ее лицо было укутано шарфом. Д'Арни снял золотистый длинный волос
с плаща.
— Неужто эта польская авантюристка еще и наемная убийца...
— О ком ты?
— Об одной своей знакомой. Совсем недавно она стала проявлять ко мне неожиданный
интерес.
Петр взял плащ и принюхался к нему.
— Пахнет духами, а не порохом. Может быть, это интерес личного характера? Она
влюблена в тебя, а ты не ответил ей взаимностью?
— Я не люблю подобных шуток, дорогой братец. Если она с такой легкостью ушла от тебя,
то речь идет не об истеричной барышне, а о настоящей убийце. И вправду, несколько
последних дней я не мог отделаться от подозрения, что кто-то выслеживает меня. Сначала я
думал, что мне это просто кажется.
— Я думал, ты всегда во всем уверен.
— Я уверен, что они повторят попытку. Но я даже не знаю, с какой стороны ждать подвоха.
— Подумай, кому была бы выгодна твоя смерть. Д'Арни усмехнулся.
— Во-первых, тебе. Кстати, у тебя сейчас была превосходная возможность избавиться от
меня. Почему ты ею не воспользовался? И вообще, как ты здесь оказался? Это талант —
оказываться в нужном месте и в нужное время?
— У нас много общих талантов, брат.
— Так ты сделал это, чтобы быть со мной в расчете? Я спас тебя, ты — меня? — догадался
Д'Арни.
— Ну, мы же с тобой как-никак братья...
Непонятно, чего было больше в этой фразе — иронии или сожаления. Д'Арни с интересом
посмотрел на Петра.
— Да... Удивительная вещь — судьба. Что ж, спасибо, брат, — Д'Арни не мог проститься на
такой сентиментальной ноте и иронично добавил: — Теперь мы можем снова открыть счет,
да? До новых встреч!
Петр смотрел ему вслед и с удовлетворением думал о том, что да — они теперь в расчете.
***
На квартире Толстого не было привычного шума и смеха. Друзья не веселились как обычно
и не подначивали друг друга. Все, кроме Охотникова, были в военных мундирах.
Лугин в который раз попытался подсунуть под спину раненного Охотникова подушку, тот
тут же убирал ее и, превозмогая боль, садился на диване как можно прямее. Все взгляды
были направлены на Толстого — с перевязанной головой он копался и своих винных
запасах до тех пор, пока не извлек из батареи пустых бутылок последнюю бутылку
шампанского. Взгляд Толстого затуманился.
— Та самая... За которой побежал... Которую собирались с Варенькой...
— Не понимаю, Толстой, что тебя удивляет? Варя поедет в Персию, как и хотела. Она сама
мне говорила... А главное... Этот человек... Моабад-хан... нравится государю.
— Да при чем здесь государь?
Лугин тоже попробовал утешить Толстого.
— Послушай, Платон, ты же сам говорил, что Варвара Петровна любит этого персиянина
роковой любовью...
Толстой схватил Лугина за плечи, с надеждой и отчаянием заглянул ему в глаза.
— А ты? Разве ты не любишь Варвару Петровну?
Лугин завертел головой, стараясь не встречаться с другом взглядом.
— Платон, я же тебе уже сто раз говорил... Я больше не люблю Варю... Я излечился, с тех
пор как по совету мадам Юлии начал писать роман... Хорошо, я ПОЧТИ излечился от своей
любви... Скажи ему, Черкасов, — почему-то обратился за помощью к Петру Лугин.
Петру вдруг показалось, что все намекают на то, что он по всем виноват. Он разозлился.
— Послушайте, что вы на меня так смотрите, будто я во всем виноват? Я не могу заставить
Варю выйти замуж за кого-нибудь из вас или, наоборот, запретить ей избрать Моабад-хана.
К тому же у меня есть дела поважней...
Толстой и Лугин подпрыгнули от возмущения и внезапно превратились в союзников.
— Важнее Вареньки? — выкрикнули они хором.
— Черкасов — ты нам вообще кто? Друг или кто?
Петр все сильнее раздражался. Весь день он малодушничичал и делал всем одолжения.
Сначала он отпустил Монго-Столыпина. Потом уступил Аграфене с ее навязчивой заботой.
Теперь его обвиняют в том, что его кузина сбежала с персиянином. Черт знает что такое! Он
разразился гневным монологом.
— Тебе — друг, Платону — друг, Охотникову — друг! И все вы только сводите меня с ума!
Я вот считаю, что вы до того довели Варю этой своей любовью, что она сама от вас сбежала
с этим персидским принцем. Вы оба ей просто надоели.
Толстой залпом выпил бокал шампанского, отчаянно швырнул бокал об пол и обреченно
обхватил голову руками.
— Скорее бы на войну!.. Нам всем нужна война... — мечтательно вздохнул он. — На войне
хорошо... Сразу ясно, кто враг, а кто... — Обвел притихших друзей взглядом. — Всем нам
нужна иойна... Иначе мы перестреляем друг друга.
***
Человек в манжетах открыл дверь Д'Арни и впустил его. Человек в манжетах, Реджинальд
Скотт, незаметный секретарь английского посланника, на белой женской руке которого —
черный перстень Великого Магистра... После того, как Д'Арни вынужден был
перетаскивать труп Маруси, замывать пол, прятать улики — он испытывал к Скотту что-то
вроде непреодолимого отвращения. И этот человек был Великим Магистром! И его
приказы, не рассуждая, должен был исполнять Д'Арни, не щадя жизни и чести...
— Не ждали? — вызывающе спросил Д'Арни.
— Отчего же? — невозмутимо спросил человек в манжетах.
— Но вы, наверное, удивлены, что я жив, — не унимался Д'Арни.
Человек в манжетах неопределенно пожал плечами.
— Скорее я удивлен другому. Почему Монго-Столыпин на свободе?
— А где ж ему быть?
— На каторге! В Сибири! В земле! А вместо этого Александр послал его на персидскую
границу. Почему ваш Черкасов его отпустил?
— Откуда ж я знаю? Спросите у него самого.
Человек в манжетах в сердцах рвал какую-то бумажку на мелкие-мелкие части.
— А у вас порядком расшатались нервы, сударь, — спокойно заметил Д'Арни.
— Вы мне их расшатали. Вы заняты какими-то странными делами: вдруг вздумали
брататься с Черкасовым, поехали к его родне... А ведь я рассчитывал на вашу помощь.
— Стало быть, вы уже не способны руководить орденом без моей помощи?
Этот вопрос не понравился человеку в манжетах. Он уничтожающе уставился на Д'Арни.
— Что вы хотите сказать?
Но Д'Арни легко выдержат этот взгляд.
— То, что вы совершенно не можете держать себя в руках. Вы становитесь непредсказуемы.
Это вы подослали ко мне убийцу?
Теперь наступила очередь Д'Арни внимательно смотреть на человека в манжетах. То, что
он видел, ему очень не нравилось. Перед ним сидел щуплый, смешно обстриженный
англичанин с незначительным — такое не запомнишь! — лицом. Наконец, Скотт ответил
коротким смешком и добавил:
— А у вас неплохая фантазия, Д'Арни. Если бы я подослал убийцу — вы не стояли бы здесь
передо мной. И я бы не давал вам серьезного поручения.
— В чем же оно заключается?
— Вы поедете в Персию. И там не будете сводить глаз с Черкасова и Монго-Столыпина. И
если вы все сделаете, как должно, мы поможем вам найти вашу мать...
— Вы, должно быть, тоже поедете в Персию?
— Не исключено, — уклончиво ответил человек в манжетах, — в любом случае, мы
вернемся к нашему разговору после того, как вы выполните свое задание в Персии. Я все
сказал. До встречи, маркиз. Надеюсь, что вы сбережете себя до нашей следующей встречи.
— Вашими молитвами.
Д'Арни поклонился и, внутренне проклиная иллюмината, вышел.
***
Петр задумчиво перебирал бумаги. Лишнее и неважное — рвал и бросал в корзину. Лишнее
и важное — бросал в камин.
Бесшумно подошла Аграфена. Только тяжелый вздох, исполненный горечи, выдал ее
присутствие. Петр вздрогнул, спрятал бумаги в стол и оглянулся. Наткнулся на
исполненный любви взгляд.
— Скоро вам уезжать? — спросила она с тоской.
— Да. Через два часа. Вот собираюсь. — Петр давал понять, что ему сейчас не до нее, не до
ее безответной печали.
— Я вам вещей побольше теплых положу. Холодно в дороге. Петр спиной почувствовал,
что слезы покатились из глаз Аграфены. Сердце его дрогнуло. Он с участием повернулся к
ней. Встал, потрепал ее по плечу.
— Не бойся за меня, Грушенька.
— Да как же не бояться... — всхлипывая, причитала она. — И в такую даль едете... Шутка
ли — в Персию.
— Что ж, как уеду, так и ворочусь, — неловко утешал ее Петр.
— Да война там. Я дни считать буду, — и без перехода выпилила: — полюбила я вас, Петр
Иваныч.
Петр с нежностью и недоверием посмотрел в заплаканные глаза Аграфены. Улыбнулся ей.
— Смешная ты, Груня. Груня трогательно обиделась.
— Что ж смешного-то? Неужто, вы любви недостойны? Вы жо лучше всех на белом свете!
Петр удивленно пожал плечами.
— И что ж ты во мне нашла?
Она серьезно задумалась. Стала подбирать слова.
— Честный вы. И гордый. Из-за этого и все несчастья ваши. Петр грустно улыбнулся.
— Все мои несчастья из-за того, что судьба надо мной будто смеется.
— Вы не кляните судьбу-то. Все еще сложится. О Петеньке я позабочусь. И за домом
присмотрю.
Петр с удивлением смотрел на эту чужую женщину и недоумевал, почему она так добра к
нему.
— Спасибо тебе, Груня. Деньги я вот здесь, в шкатулке, оставлю. Нуждаться ты ни в чем не
будешь. Здесь же записка с адресом. Если случится со мной что, поезжай к моей матери в
Черкасово. Хоть мы и в ссоре с ней сейчас, но она всегда примет тебя с Петей.
— Спасибо вам, благодетель мой! Только пишите мне из Персии. Не забывайте. Я Пете
ваши письма читать буду.
— Да, неужто, он чего понимает?
— Все он понимает. У него и взгляд-то ваш... Ты помни меня, Петруша. Помни, что я жду
тебя.
Она снова была готова зарыдать, но сдержалась. Петр оценил это ее усилие.
— Ну, мне пора.
Он направился к двери. Груня, сдерживая слезы, перекрестила его вслед. Словно
почувствовав это, Петр вернулся и вдруг горячо обнял ее.
— Грушенька... Жди меня. Хорошо?
Груша стала целовать его лицо, руки, платье. Петр с усилием оторвался от нее и бросился
вон из квартиры.
***
Ольга смотрела на мужа и словно не слышала его слов.
— Ты слышишь меня, мой ангел?
— Нет, я не переживу этого снова, Роман. Я не переживу разлуки.
Ольга отошла к окну. Ей казалось, что если она не услышит, не примет всерьез слова
Романа об отъезде, они не сбудутся, а так и останутся просто словами.
Монго-Столыпин догадывался, что происходит с его женой. Его сердце наполнилось
сочувствием и печалью. Ему самому трудно было представить, что долгое время они не
будут вместе... Как можно тверже он заговорил, но его голос дрогнул на последнем слове и
выдал его волнение:
— Оленька, такова была воля Его Величества. И пойми, моя миссия очень почетна.
Ольга поняла, что, даже превратившись в дерево, она ничего не изменит, и вскрикнула с
отчаянием:
— Ты должен уехать сейчас? Сегодня? Я не хочу тебя отпускать! Ты можешь подождать...
хотя бы один день?
Монго-Столыпин подошел к ней, повернул к себе, взял ее нежно за руки.
— Я обещал государю, что отправлюсь сегодня. И потом, если я выеду на день раньше, то и
вернусь тоже раньше на целый день!
— Знаешь... Я решила. Я не отпущу тебя одного. Я еду с тобой!
— Что ты, Оленька... Это невозможно! — Монго-Столыпин мучительно искал аргументы,
но все они казались неубедительными, он тоже не хотел расставаться. — Это совершенно
невозможно! Путь неблизкий. Дороги, как ты знаешь, у нас ужасные. Каково тебе будет?
— Все лучше, чем в разлуке с тобой, — твердо сказала Ольга.
— Но Аннушка... Нет, это невозможно... Как она перенесет дорогу?
— Бабушка позаботится об Аннушке. И ведь это ненадолго? Месяц, другой... и снова мы
все вместе... Я не отпускаю тебя, Роман! Это решено!
Ольга говорила так убедительно, действовала так уверенно, что князю на мгновение
показалось, что она права. И, лишь оставшись один в зимнем саду, он понял, какой
опасности он подвергает свою семью. Понял, но не стал ничего менять. Любовь ведь так
эгоистична!
Часть II
ПЕРСИДСКИЕ ЗАПИСКИ
Глава 1
ЧТО ТАКОЕ ВЕРНОСТЬ
Р.Е. Монго-Столыпин — миротворец. — Кто такой Селим-хан. — Испытания в
розовой комнате. — Измена Монго. — «Никогда не прощу!»
«В сем совещании у садр-азама... рассуждалось и о костми, в коем послу и всем чиновникам прилично предстать пред
его шахское величество, и соглашено взаимно, что ни его пре- восходительство, ни
чиновники не подвергнутся ни обычаю надевания красных чулок, ни подведения под руки, буде бы и сие
последнее было в обряди у двора Персидского, ниже упомянется о сем и в церемонияле ни в каком смысле…»
Дневные записки о путешествии российско-императорского
посольства в Персии в 1816 и 1817 годах,
веденные советником этого посольства А.Е. Соколовым
Роман Евгеньевич начинал уже нервничать. Парадный зал в замке Моабад-хана был полон
именитых персидских советников. Подавали шербет и нарезанную маленькими ромбиками
пахлаву, чай в позолоченных пиалах, танцовщицы осыпали залу розовыми лепестками, но
все это вызывало досаду, казалось, что розы пахнут приторно, шербет чрезмерно отдает
лимоном, а в пахлаве горчат орехи. А все потому, что с тех пор как князь Роман выехал из
Грузии в Северную Персию, время точно остановилось. Не князь Роман назначал порядок
своей жизни, а здешняя жизнь объясняла свои правила князю Роману... Вот и нынче —
время шло, бежали часы, а начало переговоров затягивалось. Князь Роман заметил также,
что место по левую руку от Моабад-хана до сих пор пустовало. Он знал, что вопросы задавать не принято, но все же решился:
— Почему мы не начинаем переговоры, Ваше Шахское Высочество? Мы кого-то ждем?
Зеленый взгляд персиянина был совершенно непроницаем.
— Царь царей, Убежище мира, Врата благополучия велят не начинать переговоры с
иноземцами без Селим-хана.
«Селим-хан? Уже несколько раз я слышу это имя... Но никто мне не объясняет, отчего я —
вместе с шахским сыном — должен ждать этого неведомого мне человека...»
Персидский принц здесь казался князю Роману совсем другим. В Петербурге он носил
европейское платье, остроумно шутил, танцевал на балах, аплодировал в театре,
лорнировал балерин в балетах, участвовал в праздниках — как любой светский молодой
человек.
Здесь же царевич не появлялся иначе, как мрачно-величественным, молчаливым в
сопровождении пышно разряженной свиты и тщательно выполнял все сложные предписания тонкого восточного этикета. Здесь, в своем дворце, замке Аль-Шильминар
Моабад-хан, или, как его здесь называли полным титулом, шах-заде Моабад-Мирза,
никогда не улыбался.
«Хочешь власти — никогда не показывай подданным своим песелого лица», — как
советовал шейх Надир. Князю Роману казалось, что молодой персиянин постоянно
находится во внутреннем напряжении...
Он знал, что шах особо благоволит к Моабаду, и, хотя Моа-бад был сыном от наложницы, а
законным наследником, как и ожидалось, стал шах-заде Аббас-Мирза, старый шах часто
посещал замок Моабада, обедал с ним и по первой просьбе допускал сына пред свое лицо.
Персидский царевич, кажется, бопьше ничего не собирался объяснить о Селим-хане, хотя
прекрасно понимал, что это имя ни о чем Монго-Столыпину не говорит, поэтому Роману
Евгеньевичу пришлось самому продолжить разговор.
— Селим-хан? Кто это?
— Если хотите, Роман Евгеньевич, добиться милости у Царя Царей, Убежища Счастья, то
вам надо добиться милости у Селим-хана. Это уши и карающая длань моего отца,
солнцеподобного шаха...
«На прямой вопрос персы всегда умеют дать такой прямой ответ, который все равно ничего
не объясняет. Есть чему поучиться», — подумал про себя Монго-Столылин, а вслух продолжил:
— Ваше Шахское Высочество, я полагал, что ваша милость и наша дружба...
— Селим-хан — главный советник Средоточия Вселенной, ню ухо и его карающая длань,
ничего не ускользает от зоркого взгляда Селим—хана, — перебил князя собеседник, чего
раньше небе не позволял. Почудились ли князю Роману нотки раздражения в голосе
персидского принца? — этот великий воин изуродован на войне, и лицо его, покрытое
боевыми шрамами, выглядит слишком ужасно, и из снисхождения к нашему малодушию он
закрывает его черным платком... Селим-хан не может говорить из-за ранения в горло, но
взамен величайшей мудростью одарила его судьба, и все повинуются одному его взгляду...
И по одному этому взгляду Царь Царей карает и милует — но чище карает... А, впрочем,
вот и Селим-хан...
Моабад-хан привстал со своего места в поклоне, почтительно показывая вновь вошедшему
на место около себя. Сановники в испуге вскочили, роняя пиалы с шербетом и кусочки
пахлавы, подобострастно склонились.
Но вошедший, казалось, и не заметил их почестей. Его поношенные темные одежды резко
выделялись в раззолоченной толпе придворных. Он сдержанно поклонился шахскому сыну
и устремил взгляд на русского посланника. Лицо Селим-хана было и впрямь скрыто под
черным башлыком, а темно-карие, почти черные глаза, казалось, прожигали насквозь.
Ощутив на себе этот пристальный взгляд, Роман Евгеньевич тоже поклонился. Ему стало не
по себе. Кто этот таинственный человек, от которого здесь, по-видимому, многое зависит?
Какие еще сюрпризы преподнесет ему эта страна? Моабад-хан произнес:
— Прошу вас, Селим-хан, освятите своей мудростью наше собрание.
Селим-хан сел на приготовленное для него место. Из-под длинного рукава на миг
показалась рука, вся испещренная мелкими безобразными шрамами.. Роман Евгеньевич
инстинктивно слегка отстранился.
— Надо ли мне повторять для советника Его Шахского Высочества то, с чем я пришел к вам?
— осведомился Роман Евгеньевич.
Селим-хан отрицательно покачал головой, рука в шрамах, опять на мгновение выскользнув
из-под одеяний, жестом, приглашаюицим говорить, остановилась на Его Шахском
Высочестве. Моабад-хан не заставил себя ждать:
— Вы говорите, что ваша политика на востоке лучше английской. Однако как вам верить
после взятия вашими войсками Дербента? Только смерть вашей царицы Екатерины
остановила войну. Но Александр, когда взошел на престол, пообещал продолжать дело его
бабки. Разве это не означает, что он станет воевать с Персией? Либо он лжет, когда говорит
о мире с Персией, либо нарушает данную предкам клятву. А ведь это еще хуже!
Среди советников пронесся ропот:
— Война! Какие могут быть разговоры?
— Вы слышите? — продолжил Моабад-хан. — Персияне не верят вам и считают войну
неизбежной. Чем вы лучше англичан? Подданные английской короны по крайней мере
платят за каждый свой шаг и платят хорошо, а что можете предложить вы?
Роман Евгеньевич не успел ответить, Моабад-хан уже повернулся к Селим-хану:
— Согласны ли вы с моими словами, мудрейший из визирей Средоточия Вселенной?
Селим-хан утвердительно кивнул. Принц продолжил:
— Вот видите? Советник моего отца согласен со мной, и я верю ему. Он так изуродован
войной и постоянно терпит такую жуткую боль, что не может лгать. А вы? Может быть, вы
готовите новые военные кампании, прячась под маской мира?
Монго-Столыпин старался оставаться спокойным:
— Я приехал к вам, только чтобы говорить о мире... Россия лучший друг, чем Англия, для
вашей страны...
Селим-хан и Моабад-хан переглянулись. Принц опять заговорил с той бархатной
обволакивающей интонацией, которая не сулила ничего хорошего.
— Господин посланник, надеюсь, вы будете на нас не в обиде, если мы проверим вашу
искренность? Простите нам нашу осторожность, но мы так часто обманывались в чужих
намерениях. Такого поворота Роман Евгеньевич никак не ожидал.
— Каким способом вы собираетесь проверить мою искренность?
***
Через некоторое время, так и не выяснив толком, в чем же будет состоять испытание,
Монго-Столыпин входил вместе с Моабад-ханом в комнату, обитую розовым шелком.
Несмотря на близость неизвестной опасности, Роман Евгеньевич, как истинный эстет, не
мог не отметить, с каким вкусом здесь было все обустроено. Никогда бы он раньше не
подумал, что в мире существует столько оттенков розового — от темно-грязного до
бледно-снежного. Подушки были расшиты в тон драпировки, узоры на вазах и посуде
причудливо дополняли эту восточную гармонию нежного женского взгляда на мир.
Здесь же возле курительницы с благовониями на драгоценном ковре сидела хозяйка. Монго
понял, что это та самая Зулейха, о которой он уже не раз слышал. Женщина из розовой
комнаты. Женщина, близкая к правителю, имеющая на него огромное влияние. «Женщина,
создающая вокруг себя красоту, не может быть коварной», — почему-то подумал Роман
Евгеньевич и тут же встретился с ней глазами. Они обожгли его почти так же, как недавно
глаза Селим-хана. «Отчего все эти персы смотрят так одинаково пристально-испытующе,
словно один человек... Словно договорились изводить меня своими пронзительными
глазами».
Моабад-хан низко поклонился Зулейхе, Монго-Столыпин тут же последовал его примеру.
— Госпожа, — тихим голосом начал принц, и интонация его была уже совсем другой —
просительной, доброй, открытой. — Я привел к тебе посланника из России.
— Прошу, — мягко отозвалась женщина, указывая на стул, стоящий неподалеку.
Принц приблизился к Зулейхе и что-то прошептал ей на ухо.
— Я поняла тебя, Моабад-хан, — ответила женщина, — а теперь оставь нас с гостем из
северной страны. Мы должны поговорить наедине.
Грациозным движением она взяла из хрустальной шкатулки щепоть порошка и подсыпала
его в курительницу. Розовый ароматный дым наполнил комнату.
— Я дождусь твоего решения в зале собраний, великолепная Зулейха-ханум... — принц еще
раз поклонился и вышел...
Роман Евгеньевич с интересом посмотрел на хозяйку. Как же она будет его проверять?
Может быть, она медиум? Князь Роман, вольтерьянец, почти афей, не верил во всю эту
новомодную метафизику, принятую в некоторых петербургских салонах. Он не верил ни во
что такое, но старался быть готовым ко всему.
— Мир вам, посланник лучезарного российского императоpa, — ласково улыбнулась
Зулейха.
— Вы первый человек в этой стране, заговоривший со мной о мире, — поклонился князь
Роман.
— Присаживайтесь на стул. Я уважаю чужие нравы и не буду принуждать вас следовать
нашим обычаям.
«Она говорит по-русски?» — пронеслось в голове у князя, — «Но почему? Наверное, эта
необычная женщина — секретный агент шаха? И меня ждет что-то ужасное, более ужасное,
чем это их битье палкой по пятам?» Роман Евгеньевич опустился на подушки напротив
Зулейхи.
— Спасибо за вашу снисходительность. Но я дипломат и стараюсь жить в вашей стране,
следуя вашему этикету.
Женщина улыбнулась. Князь Роман достаточно знал Восток, и его встревожила эта тихая,
ласковая улыбка... Из другой шкатулочки, серебряной, инкрустированной перламутром,
она насыпала еще щепотку порошка на блюдо курительницы. Дым сделался еще гуще.
— Приятно разговаривать с тонким политиком. Скажите, вы в первый раз в Персии?
— Да, в первый... — Монго-Столыпин вдруг покачнулся. Ему показалось, что еще
мгновение — и он упадет на эти многочисленные подушки. Хозяйка наблюдала за ним. Во
взгляде ее, казалось, читалась забота, однако чего можно было ждать на самом деле от этой
женщины, он не знал. Приподняв брови, она вежливо спросила:
— Вы себя хорошо чувствуете?
— Да... спасибо... — он вытер пот со лба. Притворяться были бесполезно. — Впрочем, нет,
не очень хорошо. Слегка, знаете ли кружится голова... Будто я немного пьян...
Она кивнула утвердительно-успокаивающе, давая понять, мол, все правильно, что так и
надо, это и должно с ним сейчас происходить, и ничего страшного в этом нет.
— Вы говорите, что пришли сюда говорить о мире... Но разве России нужен мир? Ей нужны
новые и новые земли... Говорят, если Россия перестанет расти, она умрет...
Роман Евгеньевич окончательно захмелел. Во всяком случае было полное ощущение
присутствия алкоголя в крови. Он заговорил, и собственный голос показался ему каким-то
далеким, не очень уверенным, словно каждая фраза давалась с трудом. Это ему не
понравилось.
— Я хочу только мира... России не нужна война... России нужен мир, чтобы сделать Россию
лучше...
— Какова польза от мира между нашими государствами? — слова ее долетали откуда-то
издалека.
— Торговля... Я говорил принцу... про сахарные заводы... очищать свой сахар, а не платить
англичанам за индийский... — Монго ослабил воротник сорочки. — Мы хотим строить для
вас сахарные заводы... Это выгодно всем и... без войны... без крови… Англичане хотят
ослабить Персию... Чтоб укрепить свои колонии в Индии... А нам нужен сильный,
благополучный сосед, значимый и могущественный союзник. Тогда мы вместе сможем
противостоять и военному безумию Бонапарта, и коварным планам английских банкиров...
Государь сейчас поверил мне, но если меня постигнет неудача, он во мне разочаруется...
Женщина внезапно перестала улыбаться, голос ее стал более' четким и твердым.
— Надеюсь, кроме того, что вы мне сообщили, вы не скрываете ничего иного, никаких
тайных поручений. Ничего не грозит нпмому Царю Царей, великому шаху Фетх-Али,
Столпу Могушества, Средоточию Вселенной?
Роман Евгеньевич с трудом оторвал глаза от дымка, исходящего от курительницы, и
попытался поймать взглядом Зулейху.
—Я... не прячу камня за пазухой... Я пришел с миром... Государь помиловал меня, и я хочу,
чтобы все были счастливы... Я не так много сделал для этого... Я еще не отпустил
крепостных... Реформы никак не удаются... Государь хвалит проекты законов, которые я
предлагаю, но дальше ничего не происходит, проекты так и не становятся новыми
законами... Знаю одно —мир между нашими странами, это благое дело...
— Вы никогда не думаете о себе? О своих интересах? — перевела неревела она разговор в
совсем другую плоскость.
— Что вы?! Я только о себе и думаю... Я слишком много думаю о себе... Это плохо... Я
думаю об Оленьке... Все ради нее... Ведь я намного старше жены... Больше любой войны я
боюсь, что она бросит меня... Что она будет делать с этим мальчиком... Эти дети любили
друг друга, в тиши, в деревне... Вы знаете, что такое лето в русской деревне?
— Наверное, это что-то впечатляющее... Русские всегда скучают по своей родине...
Маленькая часть сознания князя Романа еще могла следить за тем, что происходило. И ему
показалось, что при этих словах словно темная тень пробежала по красивому лицу Зулейхи.
Но страстное желание говорить, высказаться наконец до конца росло неудержимо, ему
почему-то казалось, что очень важно, чтоб эта женщина все поняла до конца, что он хочет
сказать. «Я одурманен, в дыме — сильнодействующее зелье», — успел понять князь Роман.
Но все мысли исчезли в страстном, неудержимом потоке слов.
— Когда в самой недолгой жаре — прохлада, напоминание о том, что вот уже пол-лета
позади... И вот таким летом я увидел Ольгу, ей было семнадцать, как и мальчику, с которым
она целовалась на солнечной опушке... Все это было точно часть прекрасной картины...
Кудрявые березки, цветущие кустарники... И эти двое на зеленой опушке... Как они
посмотрели на меня, когда я помешал им... А я — помешал. Ему было семнадцать, а мне —
тридцать восемь, он был глуп и простодушен, а я хитер и опытен, он страдал, а я
развлекался...
И князь Роман — человек недюжинного ума и сильной воли, чьих советов всегда ждал
император, кто заставил считаться с собой даже агентов тайного могущественного ордена
— под воздействием этого розового дыма пустился перед неведомой ему восточной
женщиной в несусветные откровенности. Он не мог остановиться, пока не рассказал всю
историю своего брака. Как пресыщенный, развратный ловелас женился на юной простушке... Как поверил в свое счастье... Как с каждым днем, удивляясь самому себе, все
сильнее влюблялся в молодую жену. Как чуть не потерял рассудок от ревности... Месть
сопернику, насилие над женой, разлука с ней... Ее невольная измена... Его воскрешение из
мертвых и чудесное обретение Ольги и ребенка... И как он теперь старается стать новым
человеком, но в глубине сердца живет страх — что Ольга не любит его...
«Боже, что я говорю... И кому? Кто эта женщина? Это — не женщина, это непонятное
божество... Да, я отравлен, розовый дым унес мой разум, что будет со мною?»
Зулейха долго молчала. Потом кинула в курительницу несколько прозрачных кристаллов...
Вспыхнул синий огонь, а клубы розового дыма вдруг рассеялись. Теперь Роман ясно видел
лицо Зулейхи — строгое, грустное. О чем она думала? К какому решению пришла?
— Если бы вы знали, сколько я здесь выслушала откровении. Главный советник шаха по
вопросам нравственности и морали грезит о мальчиках в бане, а один уважаемый визирь
мечтает о своей дочери и легкой наживе. Все мечты одинаковы — женщины, деньги и
власть. А вы думаете о жене и о Родине. Вы мне нравитесь.
Монго-Столыпин, наконец, смог внимательно разглядеть ее лицо. Сколько ей было лет?
Тридцать, пятьдесят? Гладкое, удивительно красивое лицо с огненными черными глазами...
Столько мудрости, всезнания было в этих глазах — их взгляд делал эту женщину гораздо
старше... Как бы то ни было, она была еще очень красива, той красотой, что заставляет
мужчину забыть все, идти на край света и совершать безумства... Но не только красота
отличала эту женщину. Во всем — в ее жестах, взгляде, особом наклоне головы, — было
нечто влекущее, обещающее не только страсть, но отдохновение, негу, покой. С ней
хотелось говорить, ей хотелось поверять самое сокровенное — и сейчас тоже, когда уже
рассеялся дурманный дым.
— Как вы прекрасны, госпожа... Чем больше я смотрю на вас, тем больше поражаюсь вашей
красоте... Она понимающе улыбнулась:
— Будьте осторожны, господин посол, сейчас вам все женщины будут казаться
прекрасными. Идите сразу к жене и никуда не сворачивайте от греха подальше. Пройдут
часы, и вы вернетесь, в обычное состояние.
— Как жаль... Мне так хорошо сейчас... А вы? Разве на вас не действует ваш опиум правды?
— От всего существует противоядие. В этой истории я слушатель, а не рассказчик.
— Сколько же тайн вы храните? Наверное, вам очень трудно молчать...
— Легко молчать, когда имеешь дело с дурными людьми. Но с вами молчать трудно. Вы
правильно почувствовали...
Лицо Зулейхи изменилось. Оно уже не внушало ни трепета, ни желания. Это была нежная,
растерянная женщина. Ей хотелось служить...
— Рассказ о вашей любви, такой грустный, взволновал меня. И у меня был любимый... Был
маленький сын от него. Оба они умерли. Я никогда не увижу их и никогда никого больше не
полюблю.
***
Князю было странно и удивительно думать, что здесь на краю света, в этой чужой опасной
стране всего за несколько минут он вдруг обрел человека, с которым ощутил такую
душевную близость, какую не ощущал давно ни с кем. Обрел и немедленно должен был
утратить
«Что за чушь лезет в голову?» — думал он, возвращаясь в свои покои. — «Ольга... Ольга...
Только Ольга... Любимая, родная, ненаглядная моя девочка...»
Роман Евгеньевич открыл дверь в гостевые комнаты и застыл на пороге, видя все, как в
тумане. Напротив ярко освещенного окна стояла... она... Ольга... Его любимая и желанная
жена... Увидев его, почему-то голосом Акулины она сказала:
— Здравствуйте, барин. Вы, наверное, голодны? Нам oт шахского сына повара прислали
нового, так он даже щи варить умеет.
«Что же это со мной?» — подумал князь Роман, — «наваждение какое-то... Все мешается в
голове... Опиум…»
— Я, Оленька, очень голоден... я ужасно хочу... ласки...
Он подошел к Ольге и начал нежно, медленно покрывать поцелуями ее светящееся лицо.
— Барин... — неуверенно прошептала Акулина, пытаясь отстраниться, понимая, что
происходит что-то неправильное, что барин пьян и принимает ее за другую...
— Ну какой же я тебе барин... милая?
— Барин, не надо... плохо это все... — но отказаться от его нежности, пусть даже
полученной нечестно, у нее уже не было сил.
Близко-близко видел Роман Евгеньевич влюбленные глаза жены...
— Что ты... Не называй меня так — барин... называй меня — любимый...
Он снова поцеловал ее, ощущая, как напряженность уходит из ее тела, оно становится
податливым.
— Любимый... — покорно прошептала Акулина.
— А вот теперь правильно... Оленька...
Акулина не успела возразить, да и не в состоянии она была сейчас возражать ему... Князь
Роман почувствовал, как страстно, почти исступленно жена отвечает на его поцелуи.
***
Что нужно женщине, чтобы ощутить себя счастливой, спокойной и уверенной в чужой
стране хотя бы на короткое время? Ей нужно походить по городскому рынку,
поторговаться с продавцами, перепробовать все фрукты и сладости, перещупать
предлагаемые ткани, перемерить кольца и браслеты, накупить впего этого — нужного и
ненужного... и вот... гармония жизни наступает сама собой... Совершенно счастливая после
похода ни рынок Ольга возвращалась во дворец Моабад-хана в сопровождении одного из
молчаливых дворцовых стражей, приставленых к ней специально для этой вылазки.
Моабад-хан умел позаботиться о гостях.
Она шла, нет, почти летела по коридорам персидского дворца, прижимая к груди сверток с
расшитым детским халатиком, показавшимся ей таким смешным и милым там на рынке
среди всякого прочего пестрого разнообразия товаров, что она немедленно купила его для
Аннушки. Ольга улыбалась, заранее представляя, как развеселит этот халатик мужа, как
будут они вместе разглядывать его и обсуждать приятные мелочи.
Молчаливый страж еле поспевал за ней, нагруженный другими покупками. Ольга вбежала в
гостевые покои, широко распихнув дверь.
—Роман, посмотри, что я купила...
Комната поплыла у нее перед глазами... Ее муж обнимал... Акулину...
***
— Ольга... Нам нужно объясниться, — Монго-Столыпин уже не в первый раз пытался
вызвать жену на разговор.
Ольга отмалчивалась. Она была ровна и спокойна с Акулиной. «Не ты виновата — красота
твоя. Редкий мужчина бы устоял». А на мужа старалась не смотреть вовсе и не отвечала на
его слова.
— Оленька. Я признаю, что совершил ошибку. Но я был одурманен, пойми же ты! Надеюсь,
это не помешает нам...
— Остаться в глазах общества примерной парой? — Ольга вдруг подняла голову, впервые
после того, как застигла его с Акулиной, посмотрела мужу прямо в глаза... Роман удивился
— голубые, небесные глаза Ольги были сейчас серыми, стальными, — конечно же, мы
будем делать вид, будто ничего не произошло... — она вскочила и пошла к двери.
— Делать вид? Оленька, что ты имеешь в виду? — князь Роман взял Ольгу за руку.
— Роман, не прикасайся ко мне! Больше... никогда, — Ольга иырнниась, — я буду
соблюдать внешние правила благопристойности. А ты делай что хочешь. Я не уеду от тебя
ради... ради нашей дочери. Но ты больше никогда не прикоснешься ко мне.
— Что ты говоришь? — Монго-Столыпин опешил, нимаешь, что ты говоришь своему
мужу?
— Я сказала, что теперь отношения между нами будут иными, — сдержанно сказала Ольга,
— наш брак будет только формальным. Надеюсь, мы будем добрыми соседями.
— Оленька... Ольга, опомнись! — князь подошел к жене и хотел было взять снова ее руки в
свои, но она резко отвернулась. — Зачем ты это делаешь? Зачем все рушишь? Мы ведь
были так счастливы!
— Видно, тебе было мало этого счастья...
— Это неправда! Я не изменял тебе. Это чудовищно, но я... я перепутал! — закричал князь
Роман.
— Перепутал? Полно унижать меня. Я и так унижена... и я никогда не прощу тебе твою
измену!
— Что ж, а я в свою очередь не чувствую себя виноватым, — рассердился Монго-Столыпин.
— Да, произошедшее — это грех. Но правда в том, что я не хотел совершать его. Давай не
сходить с ума, не разрушать нашу жизнь, я же не сошел с ума, когда тогда в Париже увидел
тебя с Петром.
— Я была с Петром, думая, что ты умер! — Ольга тоже повысила голос. — Неужели ты
думаешь, что при живом муже я смогла бы сделать... то, что сделал ты! Лучше бы я умерла,
чем увидела то, что увидела! А может... ты захотел таким образом поквитаться со мной?
— Ты всегда думала обо мне очень плохо! — князь Роман окончательно потерял терпение,
— в любом моем поступке ты будешь видеть худшее и не стараться найти оправдание.
Мудрая женщина умеет понимать и прощать. А ты все еще ребенок. Когда ты, наконец,
повзрослеешь, Ольга! Так получилось, что, выполняя свою миссию, я попал в необычные
обстоятельства, где меня одурманили... Но это было нужно для дела!
— Ах, это значит было нужно для дела! Император прислал тебя в Персию, чтобы ты спал с
моей служанкой?! При первой же возможности я уеду в Петербург! — Ольга еле
сдерживала слезы.
— Ну что же, не буду тебе препятствовать. Ты, наверное, думаешь, что я здесь не смогу без
тебя обойтись? Ты ошибаешься! Смогу — и превосходно! Мы на войне, Ольга, и здесь не
до женских истерик. Если бы ты знала, какую трудную миссию мне здесь приходится
выполнять, как ненавидят нас наши враги... Хотя тебе, по-видимому, все равно. Ты не
хочешь понять, что здесь ты не у себя дома и не можешь вести себя так, как тебе
заблагорассудится. А я не могу все свое время посвящать тебе и оправдываться за каждый
шаг!
И князь Роман вышел из комнаты, оставив жену одну. Ольга рмстерянно смотрела ему
вслед. Ей казалось сейчас, что она никогда не поймет до конца этого человека. Отчего он
рассердился?
Глава 2
ЧТО ТАКОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Предательство Черкасова. — Маркиз пытается спасти брата. — Зулейха и Моабад-хан. — Тайна шапочки. — «Не за тем я шел в кавалергарды!» — Сарбазы. —
Дели-хан. — Побег.
«Не привязывайся сердцем ни к месту, ни к человеку,
потому что мир велик, а человеческий род многочислен».
Саади
Петр Черкасов, переодетый турецким купцом, со связанными руками стоял перед
Моабад-ханом.
— Вот. В кофейне на рынке схватили, — коротко доложил один из воинов.
—Да я не сопротивляйся. И не прятался. Я сам искал вас, Ваше Шахское Высочество, —
глядя прямо в глаза принцу, сказал Петр.
— Зачем? — внимательно смотря на русского, спросил Моабад-хан.
— К Александру мне обратной дороги нет. Я готов служить... тебе... Я знаю, тебе нужны
сильные воины и хитрые советчики, могу быть и тем, и другим.
— Это пустые слова, — после затянувшейся паузы произнес принц, видимо, все же приняв
какое-то, решение.
— Слова я готов подтвердить делом, — не сдавался Черкасов.
— Возможно, — загадочно усмехнулся персиянин, — но сначала тебе все же придется
подтвердить слова словами...
Петр ожидал какого угодно ответа, но только не этого. У него вникло ощущение, что
Моабад-хан его переигрывает.
***
Маркиз Д'Арни с неодобрением и тревогой смотрел на Петра. Что еще задумал его
младший братец? Зачем он пришел на совет с сыном шаха? Неужто шпион императора
Александра (а Д'Арни не сомневался в том, что Петр здесь именно с тайной миссией)
доверился Моабад-хану? Д'Арни знал больше об этом персидском принце, чем другие, и
понимал — жизнь Петра в опасности...
Если Петр и удивился, увидев маркиза в персидской одежде (европейское платье,
обтягивающее руки и ноги, подчеркивающее фигуру, считалось здесь неприличным),
сидящего, как заправский кызылбаш, на подушках среди советников персидского царевича,
то вида не подал и никак свое знакомство с Д'Арни не обнаружил...
Слова, произнесенные Моабад-ханом, еще сильнее встревожили маркиза...
— Вчера из слухов, которые несутся от человека к человеку быстрее, чем конница по степи,
я узнал, что какой-то русский ищет встречи со мной. И я попросил привести его — ибо ищущий должен быть вознагражден. Так я встретил того, кого считал худшим врагом Персии. Я
хотел представить вам Петра Черкасова — одного из лучших воинов императора
Александра. Он честно служил своему императору. Но поссорился с ним. Теперь будет
служить нам.
Советники и придворные заговорили все разом, но гул голосов тут же утих, как только с
места поднялся Селим-хан. Он подошел к Петру, пристально вгляделся в его лицо, потом
отрицательно покачал головой и вышел.
— Почему ушел Селим-хан? — тихо поинтересовался маркиз у первого визиря.
— Это плохой знак, — ответил визирь, поглаживая бороду, — это очень плохой знак.
Русскому отрубят голову. Или посадят на кол. Скоро он будет жалеть, что не погиб на
войне. И последний раб не позавидует его участи.
— Но почему вы так думаете, уважаемый?
— Селим-хан — карающая длань Убежища Мира, солнце-подобного шаха. Он неподкупен
и тверд. Если Селим-хан отвернулся от тебя — это означает только одно — смерть.
— Но что могло привести в такую ярость Селим-хана? Он ведь только что увидел этого
русского? — настаивал Д'Арни.
— Селим-хан воин. Предательство на войне — тяжкое оскорбление, но что вам до этого
человека и его судьбы?
«Петр — мой брат. Я не знал этого раньше... Если бы я прожил свое детство и юность
вместе с ним в Черкасово, в этой тихой обители, я бы был другим... Я бы больше любил,
меньше ненавидел. Я умел бы прощать, потому что помнил бы счастье».
И перед мысленным взглядом маркиза встала скромная гостиная в деревенском усадебном
доме, темные портреты предков с напряженными лицами, в париках и кружевных
воротниках, скрипучие, натертые воском полы, свежий букет на столике, покрытом белой
кружевной салфеткой, доброе лицо Евдокии, потчующей его тающими во рту ватрушками...
Да, эта потрясающе вкусная булочка называлась — ватрушка... Рот маркиза наполнился
слюной, а голова — бездумным покоем... Даже жужжание черкасовских мух казалось
маркизу исполненным покоя и счастья... Но голос шахского сына вернул его к опасной и
угрожающий реальности...
— Селим-хан покинул наше собрание, — Моабад-хан вышел на середину и прервал
размышления маркиза, — значит, он ни поверил предателю. Я понимаю его — однажды
предавший продаст и во второй раз. Русскому придется пройти испытание. Если окажется,
что он пытается обмануть нас, его казнят сегодня же ночью.
Д'Арни наконец поймал взгляд Петра. «Молчи и ни во что не вмешивайся!» — сказал он
мысленно брату... Поймет ли Петр, что маркиз пытается спасти его?
Он низко склонился перед персидским принцем.
— Блистательный царевич, шах-заде Моабад-Мирза, Лотос красоты и Меч Храбрости, —
он заговорил так, как было принято здесь, уловив краем глаза ироническую усмешку
принца, — позвольте теперь высказаться мне. Можно ли назвать предателем человека,
которого самого предали? Император Александр приблизил к себе князя Романа
Монго-Столыпина — смертельного врага Петра Черкасова. А ведь Петр был одним из
самых верных слуг Александра... Нужно ли испытание тому, чье желание — месть, и
смерть своих врагов?
— Что ж, — усмехнулся Моабад-хан, — если все так, то Черкасов с легкостью пройдет
испытание, а у нас не будет повода дня беспокойства.
***
Д'Арни поджидал Петра у комнаты Зулейхи. Как только тот появился, маркиз прижал его к
стене и зашептал по-немецки, памятуя, что этого языка здесь никто не знает:
— Ты что — не понимаешь, куда попал? Ты играешь с огнем. Эта история, что ты предаешь
своего императора — просто сказочка для дураков... Ты этим надеешься обмануть этого
персидского дьявола?
— Ты ничего не знаешь! — Петр старался вырваться.
— Я знаю, что ты влез в самое логово льва... Ты сумасшедший! Это не французский двор,
где за углом тебя поджидает хорошенькая фрейлина... И все, что тебе грозит — высылка в
Петербург с обиженным письмом от Бонапарта. Тебя или отравят, или посадят на кол, что
вернее всего! Хорошо лишь одно — здесь все покупается или продается, и я, быть может,
смогу устроить тебе побег. Этот стражник обрадуется десятку червонцев.
— Я пришел сюда, чтобы мстить Александру. Поверь, у меня есть на это причины.
— Черкасов. Послушай меня. Я понимаю, ты говоришь то, что должен говорить, — сейчас
маркиз Д'Арни полностью уступил место тайно живущему с некоторых пор в его душе
Ивану Черкасову, — ты мне не доверяешь. Но мне все равно. Я хочу спасти тебя. Мы
можем завтра же уехать в Россию, в Черкасово, к твоей милой матери, к сыну. Неужели ты
хочешь, чтобы он вырос без отца? Как мы с тобой?!
— Я буду делать то, что должен, — твердо ответил Петр, — я не могу отступить.
Петр отстранился от брата и, не оглядываясь, вошел в комнату Зулейхи.
***
Зулейха сидела на ковре. Перед ней стояла чаша с тлеющим розовым порошком. От нее
поднимались клубы дыма. Сейчас к ней в комнату должны были ввести этого мальчика...
Петра Черкасова... Сына... Ивана Черкасова... Сын Ивана — предатель своего царя, своей
страны? Об этом мальчике так часто думал Иван. Из-за него он не мог быть с ней
полностью счастлив... И вот в эту комнату сейчас войдет сын Ивана и той русской
женщины, с которой он забыл свои клятвы ей, юной Ясмин... И она вольна сделать с ним,
что угодно. Сын-предатель — оскорбление памяти Ивана Черкасова...
Колыхнулась затканная драгоценными узорами занавесь... И вот сын Ивана уже стоял
перед ней, и похожий, и не похожий на своего отца в юности, в ту, самую первую их
встречу... Нет! Не время заветных воспоминаний. Она нынче — не Ясмин, она Зулейха,
доверенное лицо великого шаха, который дал ей убежище, окружил уважением... Она
обязана платить ему добром! И она разоблачит врага своей второй родины — Персии,
поможет шаху избавиться от предателя... И пусть сын Ивана еще так молод, красив,
обаятелен — она исполнит свой долг перед Фехт-Али, великим персидским шахом, своим
единственным дмуюм на всей земле.
Зулейха, скрывая волнение, показала юноше жестом, что он может присесть — куда
захочет. Петр послушно опустился на подушки, не отрывая глаз от женщины. Ее красота
поразила его. Зулейха опустила глаза, она смотрела на курильницу. Сейчас розовый дым
окутает молодого человека. Можно начинать.
— Так это ты — русский лазутчик?
— Да, я русский. Но я не лазутчик. Я...
— Ищешь слово помягче? Так я тебе подскажу — «предатель». Ты хотел сказать, что ты —
предатель?
Петр пытался разглядеть женщину сквозь дым, но глаза его уже начинали слипаться.
— Можно и так сказать, но я...
— Подожди. Не спеши... — спокойно, вкрадчиво звучал обволакивающий голос женщины.
— Это ложь спешит, правда же никуда не торопится... Ты ведь хочешь сказать мне...
правду?
Петр вовсе не хотел сказать ей правды, но губы сами ответили:
— Да.
— Правильно, — одобрила Зулейха. — Здесь все говорят правду... Итак, мой молодой
господин...
— Итак... — как во сне повторил за ней Черкасов, чувствуя, что начинает медленно
раскачиваться из стороны в сторону, вподая в какую-то прострацию...
— Рассказывай, не торопясь, правду, только правду... Расскажи, как ты мог предать свою
родину?
Петр из последних сил собрал всю волю... Он чувствовал, что непроизвольно начинает
поддаваться внушению.
— Я ушел со службы своего императора. Я предал его, а не Родину.
— Называй все своими словами, — помогала ему женщина, — предать императора —
значит, предать Россию. Ведь это твоя земля, как ты так мог поступить, неблагодарный
птенец?
— А вам что за дело до России? Вам от моего предательства только выгода, — все еще
сопротивлялся Петр, понимая, что еще минута, и он перестанет себя контролировать.
— Я знала одного русского. Для него Родина была святыней. Видно, перевелись такие
мужчины в вашей стране...
— В моей стране лучшие мужчины... и женщины. Моя страна самая лучшая. И правит ею
лучший император!
Зулейха поняла, что розовый порошок, наконец, сделал свое дело, воля молодого человека
подавлена. Она непроизвольно бросила взгляд на дверь — убедиться, что никто, кроме нее,
его не слышит. Впрочем, зачем ей это? Разве она собирается обманывать Моабад-хана?
«Или розовый порошок подействовал и на меня? Или это подействовало мое прошлое?»
— Вот как? Но разве ты не поссорился с лучезарным императором Александром? —
сказала она вслух.
— Я служу... моему государю верой и правдой... Я за него жизнь отдам. Но я должен...
Чтобы персияне поверили, что я предаю Александра. Я должен выполнить поручение моего
царя.
— Так значит... — Зулейха замерла на полуслове, но быстро взяла себя в руки. — Тогда что
же ты делаешь здесь?
— Выполняю приказ моего обожаемого государя, — со всей честностью, которой требовал
от него розовый порошок, отвечал Петр. — Наши враги... они повсюду, они опутали мир
невидимыми сетями, в которые хотят поймать и Россию... Мы выяснили — они тайно
собираются здесь, в горах, близ этого замка, — чтоб поделить Европу... Они опутали весь
мир... Средь них есть и немцы, и французы, и англичане, и персы... Моабад — один из них...
И даже мой брат...
— Твой брат?
«Какой брат? Разве у него есть брат? Старший? Младший? Иван говорил, что у них с его
женой только один сын».
Прошли годы, но до сих пор, когда она представляла себе своего возлюбленного с чужой
женщиной, ей хотелось плакать. С непроизвольным враждебным чувством она взглянула
на Петра.
— Мой брат когда-то хотел меня убить! А теперь хочет спасти... Предлагает бежать вместе
с ним...
— Бежать? Но куда?
— Домой. В Россию. К маменьке... — При упоминании о матери в голосе Черкасова
прозвучала такая щемящая нежность, что Зулейха глубоко позавидовала этой далекой
женщине из России, которую так любит ее сын... «Если бы мой мальчик был жив... Он так
же говорил бы обо мне...»
— Я вижу, ты очень любишь свою мать...
— О, да! Я очень люблю маменьку... Только она меня любит по-настоящему... Только она...
— Почему ты говоришь об этом с такой горечью? Разве у тебя нет невесты или жены?
— Единственная женщина, которую я люблю, принадлежит другому, — глухо отозвался
молодой человек.
После паузы Зулейха заговорила вновь.
— Ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты — враг и шпион. Тебя убьют. Хочешь, я помогу тебе
бежать отсюда...
— Не могу... Я выполняю приказ государя... Я останусь...
Петр словно только и ждал окончания разговора. Голова его непроизвольно стала
клониться к подушкам. И вот он уже спал глубоким сном, как в детстве подложив руку под
щеку. Зулейха помнила, как точно так же во сне под щеку подкладывал руку ее любимый
Иван...
Со все растущей нежностью Зулейха разглядывала такие знакомые и такие далекие черты
Черкасова-младшего. Она приподнялась и подложила ему под голову еще одну подушку.
Потом рука ее потянулась к его волосам... Остановилась на полпути, замерла, но все же
тихо погладила по голове. Слез у нее не было. Она давно отплакала все слезы. Только
какая-то спокойная печаль застыла в ее взгляде. Дверь скрипнула, заглянул один из
стражников. Зулейха кивнула. Через какое-то время в дверь своей бесшумной походкой
вошел Моабад-хан. Он мельком взглянул на спящего Черкасова, словно тот был посторонней вещью в этой комнате, а не предметом разговора.
— Каково ваше мнение, госпожа? Прав был Селим-хан, и этот русский хочет нас всех
перехитрить?
Женщина покачала головой, глядя прямо в его красивые глаза.
— Успокойся, твои подозрения не оправдались.
— Селим-хан ошибся? Может ли такое быть? Он ведь никогда не ошибается, — от
удивления Моабад-хан повысил голос.
Зулейха встала, подошла к нему и жестом призвала говорить тише, чтобы не быть
услышанным Петром даже сквозь сон.
— В беседах со мной, как тебе известно, люди раскрываются полностью. И этот человек
раскрылся предо мною, как книга.
— Что это за книга, Зулейха-ханум?
— Эта книга о предательстве и мести. Этот русский оскорблен своим императором, он
ненавидит его и желает отомстить, — ответила Зулейха не моргнув глазом. Она знала, что
Моабад-хан почувствует любой оттенок неправды в ее интонации. Он слишком умен и
проницателен, слишком хорошо они и знают друг друга. Она рисковала. Ради... сына Ивана
Черкасова, человека, которого любила... всю жизнь.
Моабад-хан долго и пристально смотрел ей в глаза и, наконец, произнес, поверив:
— Неужели это тот человек, что мне нужен? Что ж... Тут ему найдется много работы. Хотя
у себя в Петербурге он казался верным псом Александра.
— Чем вернее пес, тем больнее он кусает предавшего его хозяина, — рассеяла Зулейха
последние сомнения принца.
— Все знают, ты как никто умеешь заглянуть в душу — и персиянина, и франка. Я уведу его,
с твоего позволения?
— Погоди. Он погружен в глубокий сон.
— Нам известна тысяча и один способ прервать этот сон.
С этими словами Моабад-хан вынул из ножен небольшой нож и его лезвием пощекотал
спящего. Петр вздрогнул и проснулся. Он окинул присутствующих хмурым взглядом, не
понимая, что произошло.
— Что вы так странно на меня смотрите? Я не помню, — он встретился взглядом с
женщиной. — Мы с вами говорили о чем-то?
— Да-да, мсье Черкасов, у нас был серьезнейший разговор, — бодро подтвердил
Моабад-хан на своем безукоризненном французском. — И хотя на Западе людей Востока
считают ужасными лжецами, я буду с вами совершенно честен. Вас испытывали.
Черкасов переводил взгляд с одного на другого в полной уверенности, что его разоблачили,
но заговорить не спешил.
— И я поздравляю тебя, друг, — ты выдержал испытание. Обошлось. Он опять посмотрел
на Зулейху. «Эта женщина закрыла сейчас свое лицо, но по ее руке видно, как она напряжена и скрывает волнение». Моабад-хан проследил взгляд Черкасова, но рука Зулейхи уже
исчезла в складках одежды.
Когда Петра увели, разрешив отдохнуть и поесть, Моабад-хан задержался в розовой
комнате. Зулейха пригласила принца сесть на ковре рядом. Это не было для него
неожиданностью. Но он хотел оттянуть тот разговор, ради которого Зулейха оставила его.
— Ты очень помогла мне. Но я должен опять просить твоей помощи. Я как всегда пришел к
тебе за советом.
— Было бы лучше, если б ты чаще просил моего совета, сын шаха!..
Принц испытующе посмотрел на нее. Зулейха встретила его взгляд, покачала головой.
— Нет нужды в розовом дыме, чтоб понять, что ты задумал... Перестань шептаться с
франками, сеющими семена измены... Остановись, пока не поздно! Твой отец силен, в его
гареме вдвое больше жен, чем у тебя. Радуйся жизни и веселись, как полагается хорошему
сыну... Твой отец любит тебя, будь достоин этой пюбви. И не мечтай осиротеть раньше
времени...
— Твои упреки — безосновательны... — спокойно возразил персиянин. — А мой вопрос к
тебе — как раз о моем гареме... Думаю, новость о том, что я привез из России новую жену,
уже коснулась твоих ушей?
— Трудно что-то скрыть от женщин во дворце. А что знают они — знают все.
— Я хочу сделать ее своей главной женой.
Зулейха приподняла брови:
— А вот это уже действительно новость. А как же та славянка... кажется ее прежнее имя —
Оксана?
— Я разочарован в ней. Когда-то я привез своенравную, дикую малороссиянку, с острыми
скулами и свирепым взглядом, а со временем моя Оксана превратилась в Гюзель-ханум —
обычную гаремную жену, которая набивает рот сладостями и живет сплетнями да
интригами. Гюзель-ханум перестала отличаться от всех остальных моих жен.
— Беда, Моабад-хан, не в том, что это она такая плохая — такой ее сделала жизнь в гареме,
— попыталась Зулейха заступиться за женщину. — Я уверена, что подобная же участь ждет
и эту русскую.
Но в принце заговорил влюбленный мужчина.
— Северная Звезда не похожа на всех остальных, она особенная!
Вдруг нежный голос Зулейхи зазвенел металлом.
— То, что русские женщины — особенные, такой же миф, как и то, что русские солдаты
стреляют заколдованными пулями.
— Но...
— Послушай меня, сын шаха! Если ты хочешь со временем занять место своего великого
отца, то ты должен запомнить, что персидские женщины самые лучшие жены.
— Но ведь это же дело, не выходящее за пределы моего гарема!
— Ты ошибаешься, Моабад-хан, — строго продолжала Зулейха. — Ты должен смириться с
тем, что тебе не бывать наследником шаха, если ты не перестанешь привозить славянок в
жены. Хватит того, что твоя мать славянка и это ставит под сомнение твою возможность
наследовать престол.
Она знала его больное место и ударила именно туда. Моабад-хан помрачнел. В том, что
русскую женщину нельзя делать главной женой, Зулейха была права.
Д'Арни оставалось только ждать. Он и ждал. Прошло довольно много времени. Черкасов не
выходил, зато Зулейху навестил Моабад-хан, которому явно не терпелось узнать результат
проверки. Наконец, появился Петр. Его слегка пошатывало.
— Ну, как прошло испытание? — Маркиз как будто вырос посреди коридора. —Да, брат,
вижу, нелегко тебе пришлось. Но почему ты еще жив? Ведь ты рассказал Зулейхе всю
правду?
— Откуда тебе известно об этом?
— Разве ты еще не привык к тому, что мне известно обо всем? — маркиз участливо
дотронулся до руки Петра. — Даже о том, о чем ты не предполагаешь.
— Говори, — Петр сразу же напрягся, — они что-то замышляют против меня?
— Ты так увлекся политикой, что позабыл о том, что существует иная жизнь, — Д'Арни
усмехнулся памятной Петру усмешкой, — между тем я говорил об Ольге.
— И при чем же здесь Ольга?
— Ты оказался прав насчет Монго-Столыпина, — продолжил маркиз, деля вид, что не
заметил недоверия брата, — он совсем не тот, за кого себя выдает.
— Что же он сделал на этот раз?
— Я не против супружеских измен. Это так естественно. Но когда человек выдает себя за
святошу, хочется наказать его за грехи. Он изменил жене с прислугой, то ли с Авдотьей, то
ли с Акулиной...
— Изменил Ольге? Как он посмел?! — взорвался Петр. — Но... откуда тебе известно это?
— Да об этом уже все знают. У стен в этом дворце большие уши, — маркиз пожал плечами.
Петр задумался. «Я сохранил ему жизнь и честь, чтоб он сделал ее счастливой. Как он
смеет?» Но неясные мечты о том, что будет, если Ольга наконец разлюбит своего старого
развратника, против воли манили неясной надеждой на новую встречу с ней...
А вслух Петр сказал:
— Я убью его!
Он ушел, не прощаясь.
Д'Арни смотрел ему вслед. Напрасно он начал разговор с этого известия. И — не состоялся
тот разговор, ради которого он и искал встречи с братом. Конечно же, этого следовало ожидать — услышав об Ольге, его брат потерял рассудок. И Д'Арни не успел задать ему свой
вопрос, попросить помощи в разрешении одной загадки. И в который раз этот человек без
сердца, знаменитый шпион, человек с десятью именами и многими обличьями, которому
приписывали множество ужасающих злодеяний — и некоторые из этих злодеяний он и
впрямь совершил... Этот самый маркиз Д'Арни, которого разыскивала тайная полиция
половины европейских государств — со смущением и трепетом в который раз достал из
нагрудного кармана вчетверо сложенную восточную бархатную шапочку... Дороже этого
вышитого куска бархата у него не было ничего во всей жизни, и маркиз, стыдясь самого
себя, прижал гладкую, плотную ткань к гу6ам... Шапочка, принадлежащая его покойному
отцу... Узор на этой шапочке — единственный ключ к тайне жизни и смерти его родителей.
Его — который все чаще хотел быть просто Иваном Ивановичем Черкасовым.
Маркиз присел на ступеньку небольшой библиотечной лесенки. Библиотека царевича
Моабада славилась по всему Востоку. Собрание математических трактатов было поистине
уникальным... Папирусные свитки, пергаментные фолианты, перетянутые шнурами стопки
бумаги... Целая россыпь драгоценных знаний Востока и Запада... Но то, что нужно было
Д'Арни, все не находилось... Он достал с полки очередной огромный том, но что-то
подсказывало, что и в этой книге нет ответа, который так необходим ему. Ага-хан,
находившийся в библиотеке и тоже что-то искавший здесь, с треском захлопнул книгу,
которую прилежно читал уже два часа. Судя по переплету, книга была выписана его
господином из Лондона совсем недавно...
— Проклятая гяурка! Эта собачья дочь завладела бородою своего господина. Она подучила
его убивать своих врагов во сне... И все для чего? Чтобы сделаться царицею неверных! А
этот хан! Он — не кровопроливец, а чучело. Без ее поучений он не смог бы даже своего
визиря высечь палками по пяткам! Это Шекспир-хан — сказка про Макбет-ханум, —
объяснил он удивленному маркизу, — нехорошая ханум, злая. Некрасивая пьеса.
— Да, трагическая. Вы ищете что-то особенное?
— Я ищу красивую историю, про любовь, — вздохнул Ага-хан. — Трагическую, но не
мрачную, прочитав которую, хочется плакать и радоваться одновременно.
Ага-хану обязательно нужна была новая пьеса. Но он никак ни находил подходящей на
свой взыскательный вкус.
— Достойные истории можно почитать у древних, — заметил Д'Арни, — например, у
Еврипшда. Медея, Электра, Антигона... Прекрасные монологи, настоящий накал страстей,
высокий слог... Или Ипполит — это про Федру — женщину, преступно влюбленную в
своего пасынка.
— Рассказывают, что в гареме Средоточия Вселенной тоже была такая история, — Ага-хан
осуждающе покачал головой, — наложница полюбила сына Средоточия Вселенной,
рожденного от младшей жены. Пришлось зашивать неверную в мешок и кидать с высокой
горы. Это — кусок грязи мира, а не аромат розы, который я ищу. А вы отыскали то, что
хотели?
— Я просмотрел все рисунки, которые здесь собраны — мой орнамент не похож ни на один
из них.
— Вы позволите мне посмотреть его?
— Извольте, — маркиз протянул Ага-хану тюбетейку.
— Но это же не узор, — удивленно сказал Ага-хан, — это надпись, которая замаскирована
под цветок жасмина... Очень древний шрифт. Он очень сложный. Редкий каллиграф сможет
повторить его: посмотрите... вот здесь... буквы, как райские птицы, вплетаются в
растительный узор. Прочитать такое послание очень сложно. Без специальных навыков
буквы не сложатся в слова...
— Вы поможете мне прочитать ее? — с надеждой спросил Д'Арни.
— Как странно, — Ага-хан нахмурился, — ничего не могу разобрать... Ни единого слова!
Стыд и позор на мою голову! А ведь я самый ученый среди евнухов Его Шахского
Высочества, и мой господин, блистательный барс Моабад-Мирза не раз хвалил меня за мой
тонкий вкус и обширные познания... Куда катится этот мир, если даже Ага-хан не может
прочесть несколько слов на старой шапочке?
— И что же, — осторожно, чтобы не расстроить Ага-хана еще больше, поинтересовался
Д'Арни, — вы не знаете никого, кто бы сумел мне помочь?
— Если только Дели-хан, — задумался евнух, — это очень мудрый и знающий человек, но
он еще и воин. Русский, но воюет против русских. Вряд ли вам удастся встретиться с ним.
— Дели-хан... — маркиз задумался, — это имя мне знакомо. За его голову русский
император назначил тысячу золотых червонцев!
— Одно слово — кавалергарды! Носим ядра, как простые солдаты! Сейчас бы в атаку, да
саблей помахать, — ворчал Толстой, поднося заряд к пушке.
— Платон, ты меня удивляешь! — Лугин отер пот со лба, — весь орудийный расчет убило,
лошадей наших тоже, и хорошо еще, что сами живы.
— Платон, хочу попросить тебя, если со мной что случится, сохрани это у себя. Не хочу,
чтобы письма Вари достались персам, — Лугин протянул другу несколько писем, он
хранил их на груди.
— А если со мной случится? — Платон бережно разгладил письма. — Ладно, положу к
сердцу на тот случай, чтобы при смертельном ранении ничего прочесть нельзя было. Хотя
знаешь, Мишель, не верю я этому.
— Чему это ты не веришь?
— Ну, тому счастью, которое настигло Варвару Петровну в Персидском гареме. Вот когда
она прямо в глаза мне скажет, по-русски, что она счастлива, вот тогда отступлюсь. А до тех
пор — не верю, — Платон взял заряд.
— Да, письма странные, —Лугин остановился, — к чему все эти Перлы Счастья, Раковины
Самовластия и Столпы Просветления? К чему все эти восточные метафоры? Не могла же
она вот так вот и впрямь сделаться персиянкой?
— Ну где вас носит, ваши бла... — артиллерист не успел договорить.
Просвистела пуля, и он замертво упал на землю
— Кажется, Мишель, нас повысили. Мы теперь не артиллерийский расчет, а самые что ни
на есть артиллеристы, — грустно пошутил Толстой.
— Смотри-ка, вроде немного угомонились. Больше не стреляют.
— Обедают они, что ли? — Платон выглянул из окопа. — Сколько мы еще так
продержимся, а, Мишель?
Лугин пожал плечами. Толстой поудобнее устроился около пушки и достал Варино письмо.
— Все-таки я не понимаю Варю. Вот она пишет, что у нее все хорошо... «Пребываю в
чертоге счастья в том ярусе неба, где находятся коренные питомцы пророка...» — Платон
покачал головой. — В каком таком ярусе неба? Варя говорила тебе когда -нибудь про
подобное обустройство земли?
— Нет. Просто, я думаю, любовь делает человека глупее, чем он есть, и Варвара Петровна,
к сожалению, не исключение.
— Я вынужден думать, Мишель, что это именно тебя любовь |делает глупее, чем ты есть!
— Толстой с досадой стукнул кулаком по земле. — Я не верю, что Варя писала это
искренне. Это совсем на нее не похоже.
— А я, Платон, верю только своим глазам. И я видел, как она смотрела на Моабад-хана. Она
его любит! И все, хватит об этом! – Мишель нахмурился.
— Его нельзя любить, он лживый и коварный лиходей. Уверен, что Варя уже поняла это.— А письма ее говорят совсем об обратном, Платон, — Лугин подался вперед, — о-н-а е-г-о
л-ю-б-и-т! И счастлива.
— Не знаю как ты, но я собираюсь выжить в этой войне единственно для того, чтобы лично
встретиться и расспросить Варю. Хочу, чтобы она повторила всю эту сумятицу про «лоно
богатства и благоденствия», глядя мне в глаза, — Платон взял еще одно письмо.
— Что ж, придется и мне остаться в живых. А то ведь один не справишься с этим
щекотливым делом, — с сарказмом ответил Мишель.
Снова началась пальба.
Платон схватит пальник и поднес его к лафету пушки. Раздалось шипение фитиля.
— За-ты-кай! — кавалергарды заткнули уши. Пушка выстрелила.
— Все бывает последним — последний взгляд, последняя встреча, последнее ядро... —
философски рассуждал Мишель через несколько часов, глядя на единственный оставшийся
заряд.
— Что будем делать, Мишель?
— Если ты думаешь о там же, что и я, то...
— Мы подпустим их ближе, — подхватил Платон,
— Подожжем фитиль, — продолжил Мишель,
— Ба-бах!
— Ба-бах-то ба-бах, а как же Варя? Кто ее тогда спасет?
— А, так ты все-таки согласен, что ее надо спасать! То-то же, — Платон широко улыбнулся.
— Мишель, я понял — ты должен жить. Ты сейчас бежишь с поля и затем спасаешь
Варвару Петровну. А я тут положу басурман сколько смогу.
— Позвольте с вами не согласиться, штаб-ротмистр Толстой, — саркастически протянул
Пугин, — это я положу басурман сколько смогу, а вы, сударь, должны драпать во-о-он в
том направлении, чтобы...
— Окружили, — резюмировал Платон, наблюдая, как наступают персидские конники, —
думаю, вопрос об отступлении решился сам собой.
— Погибнуть с тобой рядом большая честь для меня, Платон.
— Ох, Мишель, даже перед смертью не перестаешь шутить. Платон поднес факел к пушке.
Внезапно на его плечи прыгнул персидский воин. Толстой от неожиданности выронил факел. Мишель, не растерявшись, ударил персиянина в лицо. Тот потерял сознание.
Кавалергарды посмотрели друг на друга, вы нули шпаги из ножен и встали спиной к спине.
— Спасибо, Мишель.
— Да не за что...
Лугин открыл глаза, осмотрелся и понял, что лежит на полу. Попытался пошевелиться, но
понял, что руки и ноги у него связаны. Где он? На том свете? Или на этом? Если на этом, то
он в Северной Персии, на войне...
Ему удалось сесть и оглядеться поподробнее. Рядом на полу Мишель увидел лежащего
Толстого, тоже связанного.
— Платон, ты жив?
Тот застонал и открыл глаза.
— Живой — слава богу... — Платон тоже приподнялся, огляделся. — Что за черт? Мишель,
где мы? Это — ад или рай?
— Это плен, Толстой, — философски успокоил друга Пугин.
— Уж лучше б ад... Какой позор — Платон Толстой в плену! Скажешь кому, не поверят...
Неожиданно неподалеку зазвучала русская песня. Друзья с удивлением переглянулись.
— Не одна-то ли... да одна, ай, во поле дорожка... Во поле дороженька, эх, во поле
дороженька... пролегала... Она пролегала, эх, она пролегала...
Толстой помотал головой, словно пытаясь освободиться от навязчивого видения.
— Ущипни меня, приятель.
— Я бы с радостью, но у меня руки связаны. Укусить могу,
— Кусать не надо. Лучше скажи — ты тоже это слышишь? Или я схожу с ума? Что за бред?
Кругом басурмане — и русская песня...
— Должно быть, кого-то еще из наших в плен взяли...
— Как бы не так! Вон он, соловей: сидит совершенно свободно, заливается...
Пугин проследил направление его взгляда и увидел курносого, с белесыми ресницам парня
в чалме и шальварах, штопающего рубашку и напевающего русскую песню, Парень явно
чувствовал здесь себя своим.
Вокруг сидели солдаты в персидских одеждах, но с русскими, привычными лицами...
Кто-то чистил оружие, кто-то штопал белье, кто-то готовил нехитрую пищу. «Что же это за
армия такая?..»
— Эх, частым ельничком доро... ай, дорожка зарастала Она зарастала, эх, она зарастала...
— Ничего не понимаю! Басурманин поет нашу песню!
— В самом деле наваждение.
В этот миг Толстой почувствовал, что к нему в карман лезем чья-то рука. Он тут же прижал
ее всем телом так, что она чуть не хрустнула, и неожиданно услышал французскую речь:
— Уй-й-й! Пусти, господин хороший! Больно же... Толстой толкнул вора, тот упал, вскочил
и очумело уставился на Платона. Платон смотрел на него с неменьшим изумлением.
— Коли-в-бок! Штык те в печень, ты, что ли?
— Ясное дело, я — кто ж еще? Черт возьми, Ваше сиятельство? Вот так встреча! Нам, что
ли, суждено по тюрьмам встречаться?
На мгновение Платон вспомнил парижскую тюрьму, которая теперь могла показаться
раем... Встречу с арестованными крестьянами-роялистами— «шуанами»... Шуаны носили
не имена, а клички—Души-Быстрей, Круши-Все, Коли-в.....бок... Дикие, свирепые
крестьяне сперва приняли Толстого за «синепузого-бонапартиста, но потом склонились
перед ним, распознав в графе Платоне Платоновиче настоящего аристократа...
— А-а, ну теперь все ясно, Мишель, — подбодрил он друга, — мы сейчас в глубоком
обмороке, и нам все это снится А может, мы наконец, попали в ад. Сам посуди: вокруг
басурмане — песни русские поют. И шуаны французские по карманам рыщут. И мы с тобой,
как живые. Ну, ущипни же меня — а я тебя!
— Да я бы рад, Платон, но я ведь уже сказал — у меня руки связаны!
Коли-в-бок засветился как сто тысяч солнц.
— Я сейчас вас обнимать буду, ваше сиятельстве, радость-то какая.
— Должно быть, персы напоили нас какой-то гадостью — вот мы и бредим, —
предположил Толстой.
— Да ничего вы не бредите, Ваше сиятельство! Успокойтесь, я — настоящий Коли-в-бок! И
плен настоящий, басурманский! И ребята наши самые настоящие!
— А что ж это на них надето? Что за горе-войско такое?
— А это у нас уж так заведено...
— Да у кого у вас-то? — наконец, вмешался Лугин, поняв, что Толстой в данный момент
ничего не в состоянии выяснить.
— Так ясно у кого — у сарбазов...
Толстой и Луин опять переглянулись в недоумении.
— Сарбазы, говоришь? — протянул Лугин. — Это что еще за птицы?
— Да уж птицы важные, сердитые, — ответил Коли-в-бок, — палец в рот таким птицам не
клади! У ихнего персиянского Средоточия Вселенной да Убежища Мира сарбазы — самая
что ни на есть отъявленная гвардия!
— Коли-в-бок, где ты таких красивостей набрался? — ухмыльнулся Толстой. — Что это
еще за «Средоточие Вселенной» да «Убежище Мира»?
— Да не что, а кто, — поучающе заметил Коли-в-бок, — они и есть — Царь Царей, Король
Королей, Врата Блаженства, ихнее персиянское величество Фетх-Али.
— Хорошо, Вселенная так Вселенная. Ты лучше вот что скажи: если эти сарбазы —
гвардейцы персидского шаха, чего ж они русские песни распевают? — Лугин кивнул на
певца.
— Да как им не распевать? Они ж русские и есть.
— Русские?! — возмутился Толстой. — Против своих воюют? Ты что городишь? Эх, не
будь я связан, я тебе за такие сло...
— И это бы зря. А я правду сказал. Беглые они. От лютости императора вашего, этого...
Поля!
— Павла?
— Ну. Уж как он их мучил! Дели-хан рассказывал: построит царь их во дворе, скажет:
задери ногу и так до ночи стой! А то весь день гоняет палкой вкруг дворца. А споткнется
кто — палкой насмерть забивает!
— Врет все твой Дели-хан, — окончательно рассердился Платон, — да и не мог басурманин
у нас в солдатах служить!
— Так он в солдатах и не служил. Он из офицеров, — усмехнулся Коли-в-бок. — имя это
ему тут дали. Красивое имя. Дели--хан по-ихнему «удалец» значит.
— Что ж тогда сей удалец к врагам переметнулся? — поинтересовался Лугин.
— Из-за большой неправды. Он сперва к туркам попал, раненый. Подлечился и убег.
Прибежал к своим, а ему заявляют: доскать. преступник ты и перебежчик. И побежал наш
Дели-хан в другую сторону... А здесь он — уважаемый человек, серхенг — то есть
полковник по-ихнему. Шах-заде, то есть царевич Моабад, его особо жалует.
— Ну, с этим удальцом-беглецом все ясно... Самый отъявленный трус и изменник! А вот
ты-то что тут делаешь? А, Коли-в-бок?
— А тут для роялистов самое место! Не зря же шаха Царем царей прозвали! — гордо
ответил Коли--в-бок Толстому.
— И много ли тут твоих соплеменников?
— Я да еще один бывший барон. Англичанин есть. И дажо турок имеется. Остальные все в
полку — русские...
— А что это «удальцы» ваши разгалделись? — Мишель оглянулся.
— Знамо что. Персы жалованье два месяца не платят. Вот народ и... Говорят, коли через два
часа денег не привезут — гори она пламенем, эта Персия. Один раз убежали, и другой раз
убежим...
— Куда это ты собрался, Коли-в-бок? Давно не получал палкою по пяткам? — спросил
кто-то на безукоризненном французском. К пленным приблизился высокий, могучего
телосложения воин в персидской одежде.
— А я что, господин Дели-хан? — Коли-в-бок испуганно вскочил и вытянулся в струнку. —
Это все пленные разболтались. Вот их и наказывайте.
— Стало быть, земляки... — заговорил по-русски Дели-хан, — удивлены небось, услышав
здесь русскую речь?
— Еще б не удивиться! У нас в России есть пословица, месье Удалец или как вас там: одна
паршивая овца все стадо портит. Удивительно, как вам удалось составить свое стадо из
одних паршивых овец! — с иронией заметил Платон.
Дели-хан окинул обоих пленных проницательным взглядом.
— Кажется, я не оскорблял вас, господин штаб-ротмистр! Позвольте дать вам совет,
взвешивайте здесь каждое свое слово... Здесь вам не Летний сад! И не набережная Мойки!
Так что приберегите свои остроты для светских посиделок! Иначе персы вам мигом
укоротят язык...
— Стало быть, вы решили выдать нас персам? — Лугин с презрением посмотрел на
Дели-хана.
— Что с вами еще делать? Чую я, мы с вами не поладим.
— Надо же, как вас родина-то обидела, — Мишель покачал головой.
— Это вас не касается, мсье! Не суйте свой нос в чужие дела...
— Что ж, — сказал Пугин, — вы, верно, совсем перестали быть русским офицером,
господин Удалец-как-вас-там, коли позволяете себе оскорблять людей, чьи руки связаны.
Впрочем, что ожидать от человека, предавшего родину?
— При чем здесь родина, — с досадой сказал Дели-хан. — Мой враг — император, супостат,
возомнивший себя пупом земли!
— А здешний-то пуп чем лучше?
— Да хотя бы тем, что вместо палок одаривает нас чинами! Да и поумней будет его
императорского ничтожества!
— Я так понимаю, вы об императоре Павле. Но послушайте, сойчас в России все
по-другому. Император Александр...
- И что ваш Александр? — перебил Дели-хан Толстого. — То же подлое семя! Яблоко от
яблоньки...
— Стало быть, теперь все ваши земляки должны расплачиваться за обиды, нанесенные вам
в прошлом, восемнадцатом веке покойным императором? — Лугин усмехнулся.
— Вы, я вижу, тоже остряк. И вам тоже отрежут язык.
— Вы повторяетесь, — Платон дерзко взглянул в глаза сарбаза, — вас послушать, так
персам делать больше нечего, как у несх непокорных языки резать..,
-— Хотите разнообразия? Что ж. У персов по части пыток богатое воображение. Хотите —
побьют палкой по пяткам... Звучит комично, но тем, кого бьют, — не до смеха!
— Лично я почту за честь, а ты, Мишель? По крайней мере, хоть пятки перестанут
чесаться...
— Хотите — кастрируют, — продолжил Дели-хан, пристально наблюдая за реакцией
кавалергардов.
— Не беда! Пойдем в евнухи!
— И наконец будем, не отвлекаясь ни на что постороннее, созерцать чистую красоту в
спокойных раздумьях о вечном... — добавил Лугин.
— Ну и самая распространенная забава — забивание камнями, — прибавил Дели-хан.
Против воли, ему нравились эти двое храбрецов.
— Проверим, как кидают камни твои косорукие воины, — кивнул Толстой.
— Уверяю тебя, Платон, так же плохо, как и стреляют! Так что, мсье Удалец, ваши
сребреники... простите, ваше жалованье вам персы платят совершенно зазря! Воины ваши
никуда не годятся… — заверил Лугин.
— Ну ладно, — Дели-хан расхохотался, — договорились! Значит, так, считайте, что ваш
дурной язык сослужил вам на сей раз хорошую службу. Мне нужны смелые и наглые воины.
Такие, как вы... Я приглашаю вас поступить в мой сарбазский полк.
— Соглашайтесь, Ваше Сиятельство! — прошептал Коли-в-бок Толстому. — Такое два
раза не предлагают.
— Какая головокружительная карьера, — Мишель улыбнулся. — Я готов обсудить с вами
размер жалованья.
— Уверяю вас, таких денег в России вы не заработаете никогда. Что же касается женщин,
когда вы примете ислам, вы сможете иметь четыре жены. Но если вы вообще не захотите
жениться, то вы можете иметь только рабынь, сколько захотите... Не говоря уже о том, что
здесь принят так называемый временный брак — очень разумный, кстати говоря, обычай...
В русской армии вы были штаб-ротмистрами — в персидской армии оглянуться не успеете,
как станете серхенгами — полковников получите! Его Шахское Высочество занят
реформированием армии по европейскому образцу, и русские офицеры у нас здесь ценятся
на вес золота...
— На вес золота... Предложенье, конечно, заманчивое, — Толстой сделал вид, что
задумался.
— Я знал, что вам понравится!
— Но, мсье, позвольте заметить... — очень вежливо сказал Лугин.
— Правильно, поторгуйтесь, — Дели-хан хлопнул Мишеля по плечу, — какой же Восток
без торговли.
— В самом деле, — согласился Толстой, — не дрянь какую продаем — а Родину. Вы-то
сами, месье Удалец, почем ее продали? Не продешевили? Золотые червонцы да бабьи
задницы сходная плата за проданную честь офицера?
— Да как ты смеешь, собака! — Дели-хан схватился за саблю.
— Платон Толстой, в отличие от тебя, сударь ты мой, собакой никогда не был! И Родиной
не торгует.
— Вы ограниченный, тупой солдафон, — с презрением сказал Дели-хан. — Вы, сударь,
годны только на то, чтоб рядовых по щекам хлестать да перед начальством подличать.
Иногда надо оставить Родину, чтоб остаться настоящим патриотом. Вы, конечно же, не
читали переписку князя Курбского и Ивана Грозного...
Тут Мишель вспомнил, как они с Варенькой, сидя рядом на Аглаином новомодном канапе,
читали вместе эти только что пущенные в свет ученые записки о российских древностях,
опубликованную переписку Грозного царя... Мишель вспомнил, как Варенькин
темно-русый локон щекотал его щеку... И как из-за этого самого локона мысли о
древностях путались в его голове...
«Увидеть ее разок, и умереть, — с тоской подумал Мишель. — Да, умереть».
— «И кровь моя, которую я, словно воду, проливал за тебя, обличает тебя, царь, перед
Богом моим...» — процитировал Мишель по памяти письмо Курбского. — И что? Ивана
Грозного вон нет, а предательство Курбского помнят.
Дели-хан молчал.
— Вот вы на царя обиделись, — холодно сказал Мишель. — Но цари приходят и уходят. А
Россия — остается. Русский, если он воюет против своего императора — воюет против
России. Русский, кто воюет против России — предатель. Простейший силлогизм. Ergo, вы,
сударь, — предатель и изменник, и оправданий тут быть не может.
— Удалец-подлец, — кивнул Толстой. И плюнул в Дели-хана. — А это печать на нашем с
тобой договоре, иуда!
— Вы об этом пожалеете! — Дели-хан был в ярости. — Коли-в-бок-бек!! Кашкин-бек!
Готовьте палки!
— Слушаюсь, мой господин! — Коли-в-бок поклонился и ушел.
— Радуйтесь, господа, вы умрете по-русски. Под палками. Мы вас забьем до смерти...
— Серхенг Дели-хан, там гонец от шахского сына пожаловал, — Коли-в-бок вернулся с
палками, — никак жалованье принесли. Вас кличут...
— Хорошо, иду. А вы пока всыпьте этим строптивцам. Двести палок. Каждому!
— Ну, сиятельства, готовьте спины... — протянул Коли-в-бок, глядя вслед Дели-хану.
— А может, вы нам сначала руки развяжете? Чтобы нам удобнее было рубахи задирать?—
невинно улыбнулся Толстой.
— Э, нет, братцы, — покачал головой сарбаз Кашкин — тот, кто сладко пел про дороженьку,
— мы не самоубийцы. Жалко мне вас, но приказ есть приказ...
— Погоди, Кашкин, — зашептал Коли-в-бок, — там, я услыхал, кажется, жалованье
привезли. Наши-то уйдут сейчас...
Действительно, сарбазы один за другим выходили из сарая. Кншкин тоже поспешил за
жалованьем.
— Ну вот и все. Мы одни.. Вставайте, господа. Коли-в-бок достал нож и разрезал веревки.
— Что за приступ доброты нашел на тебя, Коли-в-бок? — Поинтересовался Платон,
растирая запястья.
— Одевайтесь! — Коли-в-бок достал откуда-то из-под лавки одежду.
— Это еще что? Платье сарбазов? Зачем?
- Ну, не хотите ж вы шататься среди персиян в русской форме? — усмехнулся Коли-в-бок.
— Нет, коли хотите, шатайтесь|, на здоровье — только ведь недолго проздравствуете —
арестуют вмиг! Здесь нельзя ходить в одежде неверных...
— Коли-в-бок! Так ты что, нас отпускаешь? Платон! Он нас отпускает!
— Экий молодец! — Толстой обнял Коли-в-бока. — Дай-ка тебя поцелую!
— Ваше сиятельство, я ж не девка, чтоб меня целовать. Вы лучше б изволили своею
барской ручкой стукнуть меня по морде. Сразу старое доброе время до проклятого
конвента вспомнится. Как у нас в Вандее наш природный монсиньор маркиз так же изволил
драться, когда мы дрова в его лесу рубили. И у вас, ваше сиятельство, такая же
убедительная пощечина... Будет тогда чем оправдаться: скажу, избили до потери чувств,
вот и упустил... Ну, бейте!
Толстой засмеялся и с удовольствием размахнулся, чтоб напомнить шуану, как дерутся
настоящие аристократы.
Глава 3
ЛЮБОВЬ НЕ УМИРАЕТ
Письмо из гарема. — Принц и Северная Звезда. — Гадание у Зулейхи. — Кто моя истинная
любовь? — Откровенный разговор. — Петр и Ольга. — Приезд шаха. — Селим-хан и
повелитель. — Отец и сын. — Тайные письмена . — Персиковый шербет. — «Вы
арестованы». — Профиль Лалы. — В оружейной. — Тайная встреча. — Возвращение
Спартака. — Это моя могила. — Петр-иллюминат. — Ясмин. — «Я люблю тебя! Береги
Аннушку».
Мой муж — я не чета ему, не пара.
Замужество мое, как злая кара.
Я рядом с ним на ложе не спала,
И, сломленная горем, я цела.
Низами
Старший евнух гарема Ага-хан достал из рукава письмо и обратился к столпившимся в
глубине комнаты женщинам.
— Пусть выйдет русская!
Варя вышла вперед. В отличие от пышно разодетых жен на ней было простенькое
невзрачное платье.
— Можно писать хорошо, а можно плохо. Хорошие письма летят на крыльях доброты и
красоты. Плохие письма падают в помойную яму. Часто вместе с написавшим.
Матерью принца Моабада была украинка, и славянки были страстью молодого персиянина.
Польки, малороссийки, хорватки... В гареме говорили на смеси разных языков, но русский
понимали многие. Ага-хан говорил по-русски. А Варя молча в упор смотрела на Ага-хана, в
глазах ее блистали молнии.
— Слушайте все, потому что все должны знать, какие письма могут довести до беды! —
евнух развернул письмо:
«Дорогой Мишель! Я, конечно же, виновата во всем сама, поверив этому человеку и
позволив себя увлечь. Я глубоко несчастна здесь каждую секунду своей жизни...» —
Ага-хан с искренним сожалением посмотрел на глупенькую русскую девушку. — Ну, зачем
вы снова и снова пишете эту чушь? На что вы надеетесь? Давайте я покажу вам, что нужно
писать, чтобы ваше письмо покинуло этот дворец, — из другого рукава он достал еще одно
письмо и прочел: — «В своей бесконечной мудрости мой пресветлый повелитель
Моабад-Мирза милостиво разрешил мне находиться у стоп его, и я пребываю среди
розовых лепестков счастья и в лоне блаженства...»! Поняли?
— Конечно! — с неожиданным смирением вдруг согласилась Варя. — Разрешите, я
попробую прибавить кое-что от себя? — она взяла перо и быстро дописала несколько
строк.
Ага-хан вновь зачитал вслух:
— «Дорогие друзья, молитесь об одном — чтоб обо мне такового попечения я достойна
оставалась»... Хорошо, очень хорошо! «Скоро, осененная счастьем, умру от неземного
блаженства, и...» Прекрасно написано, Варя-ханум! Теперь подпишите, и уже сегодня ваше
письмо отправится по назначению.
Ага-хан вышел, Варя вздохнула с облегчением — наконец ее хитрость удалась. Только бы
там... только бы ее поняли... Но испытания продолжали сыпаться на голову бедной девушки.
К ней подошла Оксана, она же — Гюзель-ханум.
— Эй, замарашка! Какую еще интригу ты затеяла?
— Не понимаю тебя, — ответила Варя, стараясь держаться спокойно.
— Не прикидывайся! Ты все знаешь и понимаешь. Стремишься стать любимой женой?! Но
это тебе не удастся. Здесь я - любимая жена повелителя.
— Я жалею о дне и часе, когда увидала этого самого твоего повелителя! — так же спокойно
ответила Варя.
— Не трать красивые слова попусту! Я вижу тебя насквозь! Ты хочешь занять мое место в
сердце нашего повелителя и в его постели.
— Я лучше умру, чем буду принадлежать ему...
— Куда ты денешься? Повелитель сегодня же придет увидеть своих жен. Но я уверена, как
только повелитель овладеет тобой, он будет настолько разочарован, что велит бросить тебя
к змеям.
— Разве я еще не там? — А что ей еще оставалось ответить. — Когда же все это кончится?
Варя смотрела на эту красивую самодовольную девицу и думала, что ведь они обе...
славянки... Что делают с женщиной обстоятельства?..
— Знаешь, люди здесь исчезают очень легко. И никто никогда не знает, что с ними
произошло, — усмехнулась Оксана. Варя не ответила.
В этот вечер он пришел к ней.
— Здравствуй, Северная Звезда. Я приехал с войны и сразу же пришел к тебе. Ты сегодня
станешь моей. Наконец-то у нас есть время...
Он говорил, как всегда, нежно, но теперь Варя понимала, что таится за этой нежностью, и
смотрела на него, стараясь скрыть страх.
— Мы очень давно не виделись. Я начал скучать по нашим беседам.
Варя молчала.
— Зачем отдаляешь миг счастья, который все равно неизбежен?
— Осчастливьте своих жен, но не меня. Вам лучше уйти, мсье...
— Никто еще не прогонял меня из спальни моего гарема. Я не знаю, как мне быть:
сердиться или смеяться.
— Может, вы рассердитесь и выгоните меня из дворца? — с легкой надеждой спросила
Варя. — Таких, как я, нужно наказывать. Для шахской наложницы нет ничего страшнее —
быть выгнанной. Выгоните меня, мсье Моабад-хан...
— Нет. Тебя я не могу наказать так жестоко, — рассмеялся он. — Я слишком люблю
слушать твой голос, который однажды сказал: «Я люблю вас». Тогда, в Петербурге.
Помнишь ли, Варя, я поверил тебе тогда?
— Я тоже вам поверила. Но обманулась, Я не могу любить убийцу.
— Я не убийца. Я воин.
— Убийца, — ее глаза потемнели от нахлынувших воспоминаний. — Ты убил моего друга,
доброго, благородного музыканта, ты выкрал меня, не пожелав смириться с моим отказом.
Ты лишил меня Родины, привез в эту тюрьму, где отныне должна приходить моя жизнь.
Принц подошел к ней.
— Я мужчина. И я выиграл право на тебя в честной борьбе, на дуэли. Немногие из женщин
стоят того, чтобы из-за них убивали. Посмотри.
Он достал из рукава прекрасное сапфировое ожерелье. Как ни была испугана Варя и
настроена против него, ее не переставали удивлять всякие неожиданные вещи — например,
как ловко эти восточные люди что-то вынимали из рукавов. И сейчас ее живые глаза
сверкнули любопытством. Принц решил, что это относится к подарку.
— Эти сапфиры прекрасны, — персиянин подошел к ней так близко, что Варя ощущала
тепло, идущее от его тела, и аромат гвоздики от его каштановой бороды. — Только руки
мастера смогли придать этим камням совершенную огранку и красоту, пробудить в них
жизнь. Так и мужчина в жизни женщины — лишь он может довести ее... до совершенства.
Он обошел неподвижно стоящую Варю и надел ожерелье ей на шею, его горячие руки
нежно дотронулись до нее. Варя невольно отозвалась на его прикосновение... Этот
мужчина приобрел власть над ней... И она желала быть с ним, несмотря ни на что.
— Милая... Ты просишь отпустить тебя? Но куда, к кому? К твоим кавалергардам, которые
настолько слабы, что вместо того, чтобы всадить в мою грудь кинжал, пили со мной вино и
клялись в дружбе? Во дворец к Александру? Который вместо того, чтобы немедленно
казнить любовника своей жены, пытается соблюсти политес? И это император, помазанник
Бога! Зачем тебе эти мужчины, слабые как женщины? Неужели ты полюбила бы меня, если
бы я был похож на них? Нет. Я другой. Ты сразу поняла это. И полюбила за то, за что теперь
пытаешься ненавидеть.
()н взял ее за плечи и повернул к зеркалу.
— Посмотри на себя. Твои глаза горят, сердце трепещет. Стоит мне прикоснуться к тебе —
и жар пылает на твоих устах. Потому что я твой мужчина. Ты будешь принадлежать мне и
знаешь это. Покорись судьбе. И будь счастлива.
Принц властно привлек девушку к себе, но Варя извернулась, бросилась к окну, схватилась
рукой за железную решетку, рванула на себя. Принц улыбнулся.
— Мне нравится эта игра, Северная Звезда. Нравится, как ты борешься с той страстью,
которую я, твой мужчина, сумел внушить тебе.
Он опять стал приближаться. Варя заметила нож на блюде рядом с дыней. Его оставила
служанка, разрезавшая фрукты. Варя бросилась к подносу, схватила нож и взмахнула им.
— Только подойди.
Он засмеялся еще раскатистей, глаза его засветились... Игра длилась недолго: он быстро
вывернул ее слабую руку и выбил нож. Она задрожала в его сильных руках.
— Я и раньше догадывался, что ты необыкновенная девушка. Но теперь... Ты из племени
амазонок? У амазонок был жестокий обычай: отсекать правую грудь, чтобы она не мешала
натягивать тетиву лука. Надо проверить, все ли у тебя на месте, моя Северная Звезда.
Варя закрыла грудь руками.
— Ты действительно хотела меня убить? Что же ты молчишь?
— Да. И я скорее убью себя, мсье, чем разделю участь ваших женщин.
— Не советую тебе отказываться от блюда, которое ты никогда не пробовала. Оно может
показаться тебе вкусным.
— Я никогда не соглашусь жить по вашим правилам. — Как она ненавидела эту его
обольстительную беспроигрышную улыбку, улыбку мужчины-победителя, который
никогда не знал отказа.
Но он вдруг перестал улыбаться.
— Ты думаешь, что еще в Европе? Учти, здесь все иначе. И в моем доме мне известно все.
Вплоть до того, что кладет в кастрюлю главный повар. Я знаю, у тебя в медальоне яд. Он
тебе не понадобится.
Принц сорвал с нее медальон.
— Я вижу, что говорить с тобой как в Петербурге не получится. Ну что ж. Мы в Персии.
Жаль, что ты заставила меня вспомнить это.
Он резко оттолкнул ее и вышел, не оборачиваясь.
Ольга робко вошла в комнату к таинственной Зулейхе. Та сидела на подушках и
внимательно смотрела на гостью.
— Садись вот здесь, рядом со мной, — Зулейха показала рукой на малиновую подушку, —
расскажи, что тебя привело ко мне?
— Мудрая Зулейха, к вам все обращаются за советом, я тоже хотела попросить вас. —
Ольга смутилась. — Я хотела бы... вернуть любовь одного человека, — тихо произнесла
Ольга.
— Вернуть любовь? А далеко ли ушла его любовь от тебя?
— Я не знаю. Раньше мне казалось, что он любит меня. А сейчас... Он совершил поступок,
который трудно понять и простить.
— Он раскаялся в этом? — спросила Зулейха.
— Нет! В том-то и дело. — Ольга чуть не заплакала. Ну, как Роман мог изменить ей с
крепостной девкой!
— Может быть, этот поступок кажется дурным лишь тебе. А он вовсе не видит в нем ничего
плохого? — задумчиво сказала Зулейха.
— Но он причинил мне боль, знает об этом и не раскаивается!
— И любовь такого человека ты хочешь вернуть? Стоила ли она твоих усилий?
— Я не знаю. Не знаю! — Ольга закрыла лицо руками...
— Вот что, — мягко, но непреклонно сказала Зулейха, — пока ты сама не разобралась в
своих чувствах, я не вольна ни во что мешиваться. Это же дело семейное, так ведь? Лучше я
попытаюсь заглянуть в твое будущее. Хочешь?
— Да, пожалуй, — кивнула Ольга, — а... что для этого нужно?
— Для этого тебе нужно подумать о том, чего ты больше всего ждешь. А мне все расскажут
о твоей мечте вот эти камни, — Зулейха взяла со столика кожаный мешочек.
— Камни? — удивилась молодая женщина.
— О, эти камни не простые, — Зулейха высыпала камни на покрывало перед собой, — они
вмещают в себе столько судеб, они таят в себе столько ответов на вопросы, что, может быть,
ответят и на твои. Тяжело тебе сейчас, больно, душа твоя мечется, — продолжила она через
несколько минут, — все твои мысли об одном, о той беде, что недавно стряслась с тобой на
этой земле , а началась еще на той. Смотри — розовый камень между белым и черным. Две
любви в твоем сердце, но только одна из них обманная... А другая — настоящая...
— Так кто же это — моя настоящая любовь? Кто? — почти закричала Ольга и тут заметила,
что в комнате появился еще кто-то. — Петя?! Ты здесь?
Петр вошел к Зулейхе и очень удивился, застав у нее Ольгу, он устремился было к любимой,
но застыл на полпути. Ольга искочила с подушек и тоже сделала движение навстречу Петру.
Они молча остановились в опасной близости друг от друга. Их руки встретились.
— Оленька, если бы я только знал, что он так поступит с тобой, я бы... я бы убил его!
— Петя, ну что ты, у нас с Романом Евгеньичем все хорошо, — Ольге не удалось скрыть
слез.
— Ни слова о нем больше! Не возвращайся к нему никогда, слышишь?!
Внезапно она выбежала из комнаты. Петр с тоской смотрел ей вслед. Он уже не помнил,
зачем пришел сюда.
— Ты встретил старую знакомую? — с любопытством спросила Зулейха.
— Да... — Черкасов стряхнул оцепенение, — простите Можно ли спросить вас,
Зулейха-ханум... зачем сюда приходила эта женщина?
— Хочешь ли ты услышать правду?
Петр кивнул, сердце его забилось. Быть может, Ольга говорила с Зулейхой о нем?
— Эта красавица просила, чтоб я помогла ей вернуть любовь ее мужа... — сказала наконец
Зулейха. Она наблюдала за Петром. Видела, как ранило его это известие. Видела, как он
овладел собой.
— Простите, что вторгся в вашу комнату. Я лишь хотел сказать вам спасибо за то, что вы не
открыли мою тайну Моабад-хану. Я ведь помню все, что я говорил, одурманенный зельем.
Благодаря вам моя голова не украшает пику над воротами этого прекрасного замка, —
продолжил он. — Но почему вы спасли меня? Вы же знаете, что я действую против
интересов вашей страны.
— Да. Знаю, — кивнула Зулейха, глядя Петру в глаза.
— И все же вы солгали, чтобы сохранить мне жизнь, — Петр помолчал, — я не понимаю вас.
Почему вы сделали это? Может быть, вы надеетесь, что я из благодарности буду служить
вам?
— Нет. Тем более, я предполагаю, что это невозможно.
— Тогда почему?
— Не знаю, — уклончиво ответила Зулейха. Правду про ее отношения с его отцом поведать
сыну было немыслимо. Она перевела разговор на другую тему. — Скажи, ведь это та самая
девушка, о которой ты говорил тогда, вдыхая розовый дым правды? Ты любил ее?
— Да. Я любил ее всегда и думал, что буду любить вечно. Когда-то в юности мы хотели
пожениться.
— Что же вам помешало? — голос Зулейхи вдруг дрогнул.
— Моя матушка не одобряла столь ранний брак, — Петр ничего не заметил.
— И твою избранницу, стало быть, тоже не одобряла. — Петр кивнул. — Но ты
по-прежнему хочешь, чтобы Ольга была твоей?
— Я... Я не знаю... Но я люблю ее. Моя любовь со временем меняет лицо, но никуда не
уходит. Это какое-то наказание.
— Если хочешь, я могу помочь и она к тебе вернется. Но как? Разве это возможно? —
удивился Черкасов.
- Конечно. Это совсем не трудно. Есть экстракты, травы, — Зулейха обвела широким
жестом свою комнату, наполненную разными снадобьями. — Или ты не веришь в это?
— Ну что вы, верю, — усмехнулся Петр, — я испытал ваше искусство на себе. Но...
— Но что?
- Госпожа Зулейха, — решительно сказал Петр, — спасибо вам за все, но я хотел бы, чтобы
Ольга по собственной воле была со мной. Мне нужна ее добрая воля, а не магия
приворотных трав!
—Ты так сильно любишь ее? — грустно спросила Зулейха.
— Да!
— Ты, наверное, не можешь простить своей матери того, что она не благословила ваш брак?
— Нет, я простил, — Петр помолчал, — я понял, что маменька хотела мне только добра.
Она сейчас раскаивается. Она совершенно справедливо полагает, что я был бы другим,
сложись иначе... Но я сам во многом виноват...
— Я думаю, что твоя мать — добрая и... красивая женщина, — с трудом сказала Зулейха.
— Очень добрая, — убежденно сказал Петр, — и очень краcивая. Лучше ее нет в целом
мире.
— А твой отец? — осторожно спросила Зулейха.
— Мой отец погиб на войне, когда я был совсем маленьким. Матушка говорит, что он очень
любил нас. А она его до сих пор любит, не может забыть. Мы даже не знаем, где его могила.
— Значит, я не ошиблась... — тихонько прошептала женщина. — Ты единственный
ребенок у своей матери? — обратилась она к Петру.
— Да. Я... виноват перед ней, я причинил ей много горя. Я хочу вернуться отсюда живым
только для того, чтобы припасть к ее ногам и молить о прощении. Я всегда ношу с собой ее
портрет. Вот он, — Петр протянул Зулейхе миниатюру, — это моя матушка.
Зулейха не могла оторвать взгляд от портрета.
Ольга терпеливо дожидалась Петра у дверей в покои Зулейхи. Она корила себя за то, что
убежала. Каждый раз при встрече c Черкасовым ее охватывали противоречивые чувства. Ей
хотелось говорить с Петром; даже спорить и ссориться, но лишь бы говорить, слышать его
голос...чувствовать тепло его тела... Она запрещала себе думать о чем-то большем... О том,
что случилось в Париже.
И в то же время Ольга хотела оказаться от Петра как можно дальше, вообще никогда не
встречаться с ним и забыть навсегда.
— Ольга? Неужели это снова ты? — Петр уже не чаял ее увидеть. — Как ты живешь... без
меня? Посмотри на меня, признай же — ты ждала меня, потому что у тебя больше никого
нет... Тебе не к кому обратиться. Твой муж предал тебя, и ты здесь совсем одна... Бедная
моя девочка... — он потянулся, чтобы обнять ее.
— Нет, Петя, нет... — Ольга покачала головой.
— А ведь могло быть... Ты помнишь? — Петр не хотел сдаваться.
— Я не хочу, я не могу помнить! Не надо! — взмолилась Ольга.
— А ведь это... это было незабываемо! Париж, ночь, мелодия, которую играл нам
шарманщик... Я помню каждый твой жест, как ты поправила волосы, как наморщила носик,
когда я сказал, что ни за что не буду завтракать, если ты немедленно не поцелуешь меня...
— Ты прав... и забыть это невозможно, — тихо ответила Ольга, — если бы я могла забыть!
Когда я встретила тебя у госпожи Зулейхи, я... я подумала, что... Мне ничего от тебя не
нужно, я просто хотела посмотреть на тебя... Разве это преступление?
Петр потянулся, чтобы поцеловать Ольгу, их губы почти соприкоснулись, но поцелуя так и
не получилось. Ольга мягко высвободилась из его объятий и ушла. Не оглядываясь, чтобы
Петр не прочел по ее лицу, как ей плохо сейчас.
Чтоб попасть в гостевые покои, где расположился российский посланник князь
Монго-Столыпин, Ольга должна была пройти большую сводчатую залу. Глаза ее рассеянно
пробегали по пышным одеяниям придворных, по роскошным занавесям, по драгоценным
курильницам и вазам, еще совсем недавно приводившим ее в восторг, но взгляд ни на чем
не останавливался подолгу.
Она была в смятении и даже забыла о покрывале, которое должна была носить, как и любая
женщина в этом дворце. Разговор с Петром так и не состоялся. Да и нужен ли он был? Или
все же нужен? Когда Петр исчезнет из ее жизни? И хочет ли она этого? Ольга
почувствовала вдруг, что что-то изменилось. Она завороженно наблюдала, как один за
другим преклоняют колени придворные.
Из дверей на противоположном конце зала появился человек. Он ступал медленно и важно,
а люди падали перед ним ниц. В этом человеке чувствовалась огромная сила и властность,
казалось, именно она заставляет клониться придворных, они просто не могут выдержать
взгляда повелителя.
Ольга продолжала стоять и смотреть на вошедшего. Кто это важный господин? Ольга
вздрогнула. Взгляд незнакомца устремился прямо на нее. Женщина почувствовала себя
маленькой и беззащитной перед этим человеком. Вздор, вздор, вздор! Она давно уже
взрослая и не должна ничего бояться.
— О, Всевышний, всемогущий, всеведущий Фетх-али! Почему вы не предуведомили нас о
приезде нашего повелителя?! — голос Ага-хана, вкрадчивый и почтительный, прозвучал
дня Ольги, как трубный глас. — Средоточие Вселенной! Вы не дали вашему сыну
подготовить достойную встречу в своем замке, чтобы выказать вам свою любовь.
— Мой сын... Я не сомневаюсь в его любви и преданности... А что это за женщина там, в
конце зала? — шах любовался светлыми, легкими волосами дерзкой женщины,
осмелившейся стоять в его присутствии, да еще и с непокрытой головой.
Ольга накинула покрывало и, бормоча извинения, направились к выходу, осторожно
обходя лежащих людей. Кто-то из придворных делал вид, что не замечает ничего, даже
когда Ольгa нечаянно толкала его, кто-то все же рисковал одарить ее возмущенным или
негодующим взглядом. А один даже поднял голову и что-то прошипел ей вслед... Ольга
чувствовала, что шах продолжает смотреть на нее.
— Это — жена русского посланника, о повелитель... — ответил шаху Ага-хан.
Перед зеркалом в комнате Зулейхи сидел Селим-хан. Шаха это совсем не удивило. Он с
теплотой и нежностью смотрел на закутанное черным башлыком лицо советника.
Селим-хан поднялся, обернулся к Фетх-али и обнял его. Шах откинул башлык, и вместо
обезображенного и обожженного мужского лица ему предстало прекрасное лицо Зулейхи.
Она стянула перчатки, имитирующие обожженные руки, и убрала в сундучок драгоценный
перстень с печаткой всесильного Селим-хана.
— Как жаль, что наши законы не позволяют тебе открыться, — говорил шах, помогая
снимать Зулейхе мужской халат, — как жаль, что я не могу объявить во всеуслышание, что
добрейшая Зулейха и доблестный Селим-хан — один и тот же человек.
— Но что скажут твои визири, когда увидят, что Столпу Вселенной советы дает женщина...
— Зулейха улыбнулась этой мысли. Тайна двойной жизни Зулейхи — Селим-хана была
известна только двум верным слугам, один из которых был немой мавр, а второй —
доверенный карлик Зулейхи, который был готов умереть за свою госпожу.
— Не просто женщина — мудрейшая из женщин, — шах склонил голову, — как же я
соскучился по тебе, мой друг... Я прервал приветственные речи лживых придворных и
сразу же, как приехал, направился к тебе. По твоим целебным ваннам я тоже скучал. Без
них мои ноги — что столбы из грязи — так и норовят подогнуться...
Зулейха наполнила серебряный таз горячей водой из кувшина, привычно добавила туда
порошков из разных шкатулок, подумала немного и налила в воду немного настойки из
бутыли темного стекла. Шах с наслаждением погрузил ноги в таз и какое-то время сидел
молча, наслаждаясь. Однако не только за этим пришел он сегодня к Зулейхе, никто кроме
нее не мог дать ему сейчас хороший совет.
— В мире, дорогая моя, нет спокойствия... Да еще меня беспокоит Моабад-хан... —
вздохнув, заговорил Фетх-али. — Мой любимый сын печален, и я не знаю, как утешить его.
Но разве я могу сделать его наследником?
— Он — самый умный из твоих сыновей. — Зулейха добавила воды из кувшина. Этот
разговор они вели не впервые. Зулейха чувствовала, что Моабад замышляет недоброе,
тяготится своим двусмысленным положением при отце. Но шах свято верил в сыновнюю
преданность любимого сына и терзался чувством вины.
— Да! Но, к сожалению, ему никогда не стать настоящим персом. Все его в Европу тянет!
— усмехнулась Зулейха.
— Мой сын с таким чувством писал мне о русском царе Александре, — внезапно
разгорячился шах, — а кто он такой, этот Александр? Сколько голов в день он может
отрубить своими руками? А мой сын почитает его!
— Ты должен поговорить с сыном по душам... если такой разговор состоится, он многое
может изменить. Давай я лучше напою тебя чаем, — Зулейха попыталась переменить тему.
— И знаешь, дорогая моя, страсть Моабад-хана к гяурским женщинам меня тоже очень
огорчает. Ты права, это материнская кровь в нем бурлит.
— Вот как раз этим он и похож на тебя! Тебе тоже нравятся светловолосые пери, ведь так?
— Нравятся... — шах улыбнулся, — знаешь, сегодня в замке я видел одну франкскую
красавицу... такую... белолицую, тонкую...
Фетх-али уже несколько минут наблюдал за Зулейхой. Такой она еще не была — сидит
задумавшись, держит в руках его трубку, которую все медлит набить... Похоже, она вообще
забыла, что не одна в комнате.
— Что с тобой сегодня? — мягко спросил он. — Давай я сам. Отдохни. А еще лучше,
расскажи, что у тебя произошло. Я же вижу — что-то случилось. Ты сидишь со мной, но
мысли твои далеко.
— Я встретила сегодня сына того русского, про которого я тебe рассказывала... Того
единственного, кого я...
— Я помню, — шах сел ближе к Зулейхе и с дружеской нежностью обнял ее, — прошло
столько лет. Ты должна перестать оплакивать его.
— Да. Должна. Я смогла бы утешиться, если бы мой сын был рядом... Но каждый раз, когда
я прихожу к нему на могилу, мое сердце разрывается на части. — Зулейха отвернулась.
— Расскажи мне лучше об этом русском, который приходил к тебе. — Фетх-али
попробовал отвлечь Зулейху. — Он знает, что его отец похоронен здесь?
— Нет, — женщина покачала головой, — когда мой любимый умер, я написала его русской
жене письмо. Я не хотела, чтобы его отняли у меня, но и не могла отнять его навеки от его
сына. Я послала шапочку моего любимого и вышила на ней цветок жасмина... А в его
лепестки вплела надпись, что укажет, где искать могилу.
— Я понимаю твою печаль. Когда ты увидела сына своего возлюбленного, ты подумала,
что он разгадал твою загадку? Кто он?
— Его зовут Петр Черкасов. Он похож на своего отца... Как, наверное, радуется его мать,
когда видит в нем отражение своего мужа! — Зулейха помедлила. — Он приехал с
русскими, но... предал их.
— Хочешь, я прикажу убить его? — с искренним участием предложил шах. — Чтобы
печаль его матери сравнялась с твоей.
— Неужели ты думаешь, что, причинив боль другому, ты сможешь излечить мои раны? Не
делай этого!
— Тогда... Тогда я обещаю тебе, что ни один волос не упадет с головы этого русского. Будет
снова война с русскими или не будет — Черкасов останется жить! — Шах взял со столика
пиалу с чаем. — Как тебе удается делать такой божественный напиток? Что это за травы?
— Он уже остыл, давай я налью горячий. А травы... Ты все равно не запомнишь. Здесь
больше десятка разных трав. Одни спасают от ломоты в костях, другие — от неверного
биения сердца. Есть для ясности разума...
— А для мужской силы, — заинтересовался шах, — для мужской силы — есть? Тогда
действительно налей-ка мне еще! — Зулейха сняла медный чайник с жаровни. — Вот что я
называю настоящим блаженством, — Фетх-али прикрыл глаза, глотнув обжигающего
напитка.
Петр в персидской одежде сидел в кофейне на ковре и задумчиво вертел в руках
серебряную чашечку без ручки. Потом одним глотком допил крепкий, ароматный кофе,
совершенно непохожий на тот «кофий» со сливками, что пили в модных петербургских
кондитерских, и резко перевернул чашечку на блюдце.
— Гадаешь на кофейной гуще? Похоже на женский силуэт, — Д'Арни неслышно подошел к
Петру и теперь из-за плеча разглядывал узор, — странно, Черкасов, я ожидал увидеть здесь
очертания императора Александра.
— Ты прав, это единственная привязанность, что мне осталась. — Петр обернулся,
посмотрел на брата испытующе. — Зачем ты хотел меня видеть? Чтоб посмеяться над
моими несчастьями в сердечных делах?
Д'Арни, поколебавшись, достал бережно хранимую на груди старую бархатную шапочку и
положил ее перед Петром.
— Откуда у тебя это? — Петр поднял глаза. — Как странно, точно такая есть у моей
матушки. Мать говорила, что она принадлежала отцу. Ее прислали вместе с известием о его
смерти... Неужто эта?
Петр запнулся. Д'Арни спокойно встретил испытующий взгляд брата.
— Ну что ты на меня так смотришь? Я взял ее у Евдокии Дмитриевны... на время... Да,
именно так. Я украл у твоей матушки эту вещь.
— Но ты же не сказал ей, что... — Петр нахмурился.
— Что мы с тобой братья? — усмехнулся маркиз. — Ты так стыдишься этого? Успокойся.
Она ничего не знает.
— Но... зачем тебе эта шапочка? Отца все равно не вернешь. Ты взял ее как память?
— Нет. С ее помощью я хочу найти свою мать.
— Твоя мать мертва, как и мой... наш отец.
— Она не умерла. Она просто исчезла. Мне рассказал об этом твой крестный. Можешь
спросить у него.
— Я тебе верю, — Петр задумчиво вертел в руках шапочку, — но какая связь может быть
между этой вещицей и... твоей матерью?
— Видишь цветок жасмина? Так звали мою мать — Ясмин. Лепестки цветка — это надпись.
Я не знаю, что там написано, но уверен, что эта надпись приведет меня к моей матери.
Ага-хан, евнух из гарема принца, сказал, что это какой-то древний шрифт, но прочесть не
смог. Говорит, он какой-то странный. Неправильный.
— А может, ты ошибся, и это не буквы, похожие на узор, а узор, похожий на буквы? —
Петр был заинтригован.
— Этот кусок старого бархата — единственное, что может содержать в себе разгадку тайны
смерти нашего отца. И... это единственная нить, ведущая меня к моей матери. Ага-хан сказал, что надпись будто вывернута наизнанку.
— Может быть, попытаться распороть подкладку?
— Я прощупал каждый сантиметр. Там ничего нет, — покачал головой маркиз, — хотя...
может быть, узор, вышитый снаружи, внутри будет выглядеть как-то иначе?
— Зеркально... — Петру пришла в голову мысль, — он будет выглядеть так, как будто бы
его...
— Вывернули наизнанку! — торжествующе продолжил маркиз Д'Арни, который все чаще
хотел быть Иваном Черкасовым. — Как бы нам это проверить? А! Вот серебряный поднос,
давай посмотрим, что в нем отражается.
— Очень плохо видно, — Петр склонился над подносом рядом с братом, — но ты прав, это
не узор. Это буквы, сложенные в слова.
— Думаю, теперь можно поискать человека, который может прочесть эту надпись. Евнух
мне сказал, что среди русских сарбазов есть какой-то человек, который искусен в таких
вещах... Его зовут Дели-хан — Удалец.
Петр отрицательно покачал головой.
— Я слышал об этом злодее и изменнике... И мне ничего не нужно от этого предателя...
Персидский шах осыпает его дарами и почестями... Скажу тебе, Иван, одно из
поручений моих здесь — добиться выдачи этого человека...
Д'Арни изменился в лице. Петр и сам не заметил, как впервые обратился к брату по имени.
— Позволь мне взять у тебя эту шапочку, — нарушил неловкое молчание Петр. —
Ненадолго. Я покажу ее человеку, которому, может быть, под силу разгадать эту загадку.
Несколько придворных застыли в глубоком поклоне. Фетх-али был мрачен. Моабад-хан
вошел и поклонился, как предписано кланяться принцу своему повелителю и отцу.
Наследному принцу! А ведь он не наследник.
— О, Средоточие Мира, — голос Моабад-хана был тихим, но твердым, слишком твердым
для смысла слов, которые он произносил, — ваш сын готов положить свое ухо к вам в
горсть и есть грязь у ног ваших...
— Ты снова огорчаешь меня, — вздохнул шах, прервав приветствие, — кто просил тебя
самовольничать и заводить дружбу с врагами Персии? Я отправил тебя в Европу, к
неверным, чтобы ты получил мудрость, увидел их образ жизни, узнал, что пишут они в
своих книгах. А что сделал ты? Ты полюбил их. И теперь...
— Отец, неужели вы думаете, что я могу сделать что-то, что могло бы огорчить вас? —
Моабад-хан поднял голову. — Я ежедневно молюсь Всевышнему, чтобы он продлил ваши
дни. Кому как не вам с вашей величайшей мудростью знать, что от вашей жизни зависит и
моя. Ваш наследник Аббас-Мирза в тот же час, пока ваше тело не остынет, расправится с
остальными братьями...
— Иди! Мы поговорим с тобой после. Сейчас у меня более важные дела. Я принимаю
русского посланника и его прелестную супругу.
— Без меня? — с обидой вырвалось у Моабад-хана. — Вы отсылаете меня?
— Для этого разговора ты мне вовсе не нужен. Когда я захочу тебя видеть, я приду к тебе.
— Но я был в России, я знаю Монго-Столыпина...
— Нет-нет, — шах усмехнулся, — я поговорю с русским сам. Уходя, Моабад-хан слышал,
как слуга докладывал Фетх-али:
— Порог Вселенной! Русский посол и его жена, как вы желали, ждут у вашей двери.
— Впусти их.
Пока шли официальные приветствия, Ольга несколько раз ловила на себе взгляд шаха. Как
же она не хотела идти на этот прием, но что же делать, если Монго-Столыпину приказали,
буквально приказали, явиться немедленно и с супругой. Роман был доволен, он говорил,
что приглашение жены посла вместе с мужем — выражение уважения к европейским
обычаям, и надо показать, насколько они с Ольгой ценят милость шаха. А приказ явиться
немедленно... ну что ж... шах — повелитель в своей стране, он имеет право приказывать.
— Прошу вас, — Фетх-али и вправду был очень любезен, — садитесь вот сюда, на эти
подушки.
— Всегда к вашим услугам, Ваше Шахское Величество!
Повисла пауза. Ольге было неудобно сидеть, но она боялась пошевелиться. Покрывало
оставляло на виду только глаза и часть лица, но казалось, что глаза шаха увидели уже всю
ее... Ее смущал взгляд шаха, обращенный только на нее, смущала тишина.
Монго-Столыпин не хотел начинать разговор раньше Фетх-али, но тот упорно молчал, и,
наконец, Роман решился.
— Ваше Величество, я и моя жена польщены оказанной нам честью. Мы только думали, что
в столь позднее время побеспокоим вас своим присутствием, ведь вы уже отдыхаете от
дневных трудов...
— Это правда. Но ничто так не помогает отдохнуть, как приятная беседа. С интересными
собеседниками времени не замечаешь. Не так ли?
- Благодарю вас, Ваше Величество, — Монго-Столыпин был очень доволен.
— Благодарю, — тихо сказала Ольга, поймав строгий взгляд мужа.
Фетх-али продолжал неотрывно смотреть на нее. Ольге хотелось немедленно убежать, но
она понимала, что это невозможно. И она, и ее муж полностью во власти этого человека.
Ольга вдруг с ужасом осознала это. Никто не спасет их, никто не придет на помощь. Роман
сам попросил дать ему это поручение. Отправился в Персию на свой страх и риск. А она,
Ольга, еще никак не могла взять в толк, отчего ей нельзя ехать с мужем!
— Ваше Шахское Величество, — говорил в это время Монго-Столыпин, —от лица
русского императора я воздаю вам высокие похвалы за то, что вы видите в России своего
друга, а не врага.
— Друг, враг... Что это значит? Я не знаю, — усмехаясь, ответил шах.
— Но как же? — удивился Роман.
— Вы печетесь о благе России. Вы называете ее своим отечеством, не так ли?
— Да. Но также я дипломат и, значит, забочусь, чтобы благо России не повредило
отечеству кого-то другого.
— Но что есть отечество? — Шах устроился поудобнее и закурил трубку. — Мы имеем
Персию, которая составлена из многих областей, когда-то бывших независимыми. Ныне ею
управляет моя династия, победители туркменских корней. А через год нас могут победить
турки, или англичане, или вы, русские.
— У России нет таких планов, — запротестовал Монго-Столыпин.
— Но даже если мы останемся непобедимыми, после моей смерти сыновья разнесут
Персию по всем концам света, и снова не будет Персии. Все франкские короли и цари ждут
от нас уступок. Мы же не делаем вам никаких уступок не потому, что хитры и алчны, а
потому, что не уверены, что удержим до завтра в наших руках Персию. Не лучше ли
держать в руках прекрасную женщину, чем страну? — Шах снова устремил взгляд на
Ольгу.
— Ваше Шахское Величество, мой государь послал меня говорить о мире, а не о войне, —
Роман был взволнован.
— Конечно. Разве не о мире говорил мой сын в Петербурге? И что я вижу? На моей границе
рыщет отряд Бешеного Льва.
— Бешеного Льва? — удивился Монго-Столыпин. — Кто это?
— Вы делаете вид, что не знаете этого русского полковника? И этот Бешеный Лев охотится
за командиром моей гвардии — почтенным серхенгом Дели-ханом...
— Но я действительно ничего не знаю ни о каком Бешеном Льве! Прошу вас, Ваше
Шахское Величество, поверьте мне!
«А ваш Дели-хан — изменник, и за его голову мой император назначил награду», —
мысленно добавил князь Роман.
— Я не буду тратить много слов, как это принято в вашем обществе, — шах жестом прервал
Романа, — я скажу просто: мне кажется, что мой сын в переговорах с вами поторопился.
— Поторопился? В чем же? — Роман подался вперед.
— Мир так хрупок... А перемирие — это еще даже не мир.
— Ваше Шахское Величество... Вы... отменяете перемирие? — Роман побледнел.
— Это зависит от многого, — Фетх-али улыбнулся какой-то особенной улыбкой, — в
частности, от очень простых вещей... Вы любите шербет, мадам? Этот шербет славится по
всей Персии, — внезапно обратился он к Ольге.
Шах сделал знак рукой, и слуга поднес Ольге блюдо с шербетом. Ольга не знала, как
поступить, казалось, от того, возьмет или не возьмет она угощение, зависит судьба мирного
договора России и Персии. Женщина украдкой взглянула на Романа. Вот если бы он как-то
посоветовал, подал какой-то знак... но Роман и сам не знал, что делать. Нужно было на
что-то решаться — шах начал проявлять нетерпение. Ольга вздохнула, мысленно
перекрестилась и взяла немного шербета. Шах довольно улыбнулся.
Позже, у себя в комнате, Роман Монго-Столыпин пытался понять, что сулил России этот
разговор с шахом. Он ходил по комнате и вслух размышлял, совершенно не замечая
странного состояния своей жены.
— Все это очень и очень необычно, я бы сказал — необъяснимо, — говорил он, — кажется,
все складывалось как нельзя лучше, но это позднее приглашение... И — в нарушение всех
их обычаев — велел прийти с супругой... И шах вел себя как-то странно... Что могло
случиться? Ничего не понимаю... Вот ведь! Действительно — загадочный Восток!
Непредсказуемые люди!
— Знаешь, — Ольга думала о своем, — я попробовала этот шербет только потому, что мне
показалось неучтивым отказать шаху...
— При чем здесь шербет, Оленька? — Роман остановился и удивленно взглянул на жену. —
То есть ты, конечно, все сделала правильно, но почему ты сейчас говоришь об этом?
— Я не знаю, Роман, но мне подумалось... — Ольга смущенно замолчала.
— Что такое? — нетерпеливо спросил Монго-Столыпин.
— Ты не заметил, Роман, — Ольга покраснела, — как шах смотрел на меня?
— Как? Как он на тебя смотрел?
— Мне показалось, если я откажусь попробовать шербет, начнется война между Персией и
Россией...
— Ах, Ольга, Ольга, — Роман с досадой махнул рукой, — я говорю о серьезных вещах, а
ты... Ты как ребенок со своим шербетом.
— Я почувствовала...
— Какие вы странные — женщины, — перебил Монго-Столыпин жену, — решаются
судьбы стран! А ты — шербет! «Почувствовала». Тебя волнует, как посмотрел шах... Он
просто увидел открытое женское лицо. Ведь он видит только лица своих жен. Остальные
закрыты даже для Фетх-али.
Ольга задумалась. Нет! Тогда, при первой встрече, шах действительно обратил внимание на
женщину без покрывала и с открытым лицом, которая не склонилась в его присутствии. А
вот сейчас... Фетх-али смотрел оценивающе и как-то... как-то по-хозяйски, как будто Ольга
была его женой, а не Романа. И вел он себя странно! А, может быть, это она неправильно
повела себя? Может быть, не нужно было брать этот проклятый шербет?
— Как ты думаешь, неужели начнется война? — спросит Ольга
— Не знаю. Мне кажется, я плохо справляюсь со своей миссией посла-миротворца, — князь
Роман задумался, — но все жо я не теряю надежду. Шах окончательного ответа не дал.
Будем надеяться, что молва о его мудрости не преувеличена. Я уверен, с ним можно
договориться. Надо только найти верный подход.
— Но почему, почему он так на меня смотрел? — Ольге очень хотелось, чтобы муж
успокоил ее, развеял страхи и сомнения...
— Боже мой, Ольга, что с тобой происходит? — рассердился Монго-Столыпин. — У шаха
самый большой гарем в Персии Ему незачем смотреть на чужих жен. И вообще, Оленька,
будся лучше, если ты уедешь домой. Я сам разрешил тебе поехать в Персию со мной, и
теперь сам прошу тебя вернуться в Петербург.
После измены мужа, после того, как Ольга заявила, что не разделит больше ложе с князем
Романом, он ни разу не пришеп к ней, не обнял, не поцеловал... Точно обиделся на что-то...
«Он виноват, а я точно оправдываюсь!» — думала Ольга... И каждую ночь ждала мужа.
Неужто он и впрямь охладел к ней?
— И не надейся от меня избавиться, — твердо сказала молодая женщина, — я буду с тобой
и в горе, и в радости. Я никуда не уеду. Ведь Акулину ты не отсылаешь?
Ревность с новой силой кольнула ее сердце. Эта женщина! Ольга стольким поступилась,
стольким пожертвовала, чтобы сохранить семью, а Акулина походя все разрушила!
Впрочем... вины Акулины тут нет. Роман не воспрепятствовал ей, напротив. А что если...
если их брак не каменный замок, а карточный домик, который рушится от первого же
легкого дуновения ветерка?
— О боже... — Роман схватился за голову, — Ольга! Когда же ты повзрослеешь, наконец...
— Господин русский посол? — в комнату внезапно вошли двое сарбазов.
Они не сочли нужным постучать, и это было весьма тревожным признаком. Роман
постарался взять себя в руки.
— Слушаю вас, — официальным тоном ответил он.
— Сообщаем вам, с этой минуты — вы пленник великой Персии, — торжественно сказал
тот, что постарше.
— Так значит, все-таки война?! — вырвалось у Ольги.
Она была очень испугана. Это из-за нее, из-за нее! Роман нервно перебирал безделушки на
каминной полке.
— Что ж... я понял.
— Мы останемся на посту у вашей двери, если вам что-то понадобится, вы должны
сообщить нам об этом, — стражники вышли.
— Не волнуйся, Оленька! Я немедленно же испрошу аудиенцию у Его Шахского
Величества, и, надеюсь, все разрешится хорошо, — Монго-Столыпин остановился
посредине комнаты, — я никому не позволю тебя обидеть, что бы ни случилось!
Петр протянул шапочку Зулейхе.
— Эта вышивка... Ведь это не просто вышивка? Если надеть эту шапочку на голову и стать
перед зеркалом — можно увидеть кикие-то письмена. Я должен знать, что там написано... Я
подумал... Только вы сможете помочь мне...
Зулейха разглядывала узоры на бархатной шапочке, она старалась ничем не выдать своих
чувств.
— Зачем тебе это? Почему ты решил, что эта тайна принадлежит тебе? — резко спросила
она.
— Шапочка принадлежала моему отцу. Мать хранила ее как зеницу ока...
— Ты уверен, что эта вещь принадлежала твоему отцу? — женщина помолчала. — Ты
говорил, он был военным. Какой странный головной убор для военного.
— Вы можете прочитать, что там написано? — Петр был взволнован.
— О, этот вечный профиль Палы —
там, где рассвет ласкает скалы,
где меж могил тропинка вьется,
и на святой ведет порог —
там под лучом восходным солнца
жасмина расцветет цветок... —
нараспев прочла Зулейха. — Я была права. Эта тайна не принадлежит тебе. Она
принадлежит поэту... Это стихи. Красивые стихи...
— Что это за профиль Лалы?
— Старинная персидская легенда. Она рассказывает о девушке, которая бросилась со скалы
из-за несчастной любви. И скала приняла ее очертания, дабы вечно напоминать о ней ее
бессердечному возлюбленному. Эту историю часто упоминают и воспевают восточные
поэты. Если ты ищешь ответы на какие-то вопросы, то стихи тебе вряд ли помогут. Теперь я
понимаю, почему твой отец носил эту шапочку. Он был военным и видел смерть так часто,
что неизбежно задумывался о жизни... «Где меж могил тропинка вьется и на святой ведет
порог...» — Зулейха улыбнулась с нежностью, — это стихотворение и о тебе. Ты — плод
его любви, его душа смотрит с небес на тебя. И лучшее, что ты можешь сделать для
посмертного покоя своего отца...
— Что?
— Уехать отсюда как можно скорее! — с нажимом сказала женщина.
— Но почему?.. Это невозможно.
— Я понимаю, ты выполняешь поручение русского царя. Но ты даже не представляешь,
какой опасности подвергаешься. Это Восток. Европейские интриги — детские игры в
сравнении с восточным коварством. Ты видел когда-нибудь кукольный театр? Так вот:
франкские политики — это всего лишь куклы... А здесь... здесь ты рискуешь
столкнуться с самими кукловодами.
— Я жажду этого! Я хочу увидеть их лица! — Петр был непреклонен.
— Твое упрямство тебя погубит, — вздохнула Зулейха.
— Но сначала я познакомлюсь с кукловодами.
Моабад-Мирза сразу принял Петра. Принц находился в оружейной комнате дворца
Шильминар. Петр с интересом и восхищением разглядывал сокровища, собранные там. В
основном это были, конечно же, шамшеры — узкие, длинные, плавно изогнутые сабли, но
встречались и ятаганы, и секиры, и европейские шпаги. Черкасову очень хотелось подойти
поближе, рассмотреть деревянные ножны, обтянутые тисненой кожей, изречения из Корана,
выгравированные на клинках, доспехи, украшенные сценами битв, но он пришел сюда не за
этим. Принц с мрачной задумчивостью курил кальян. Он жестом пригласил Петра
присоединиться, но Черкасов отказался.
— Тогда просто присядьте. Вы правы, мой русский друг. Когда даже на дне колодца не
видно ни одной звезды, забытья не найти ни в чем, — Моабад-хан отшвырнул кальян.
— Кто же заставил вас опуститься на дно колодца? Неужто моя кузина?
Моабад смотрел на Петра без улыбки.
— Наша любовь с Северной Звездой — это могучий ураган, сметающий по пути все
препятствия.
— Но если все хорошо, отчего Варя не отвечает на письма и отказывается видеться со
мной?
Ни тени замешательства не промелькнуло на лице персиянина.
— Буду с вами откровенен — ради нашего союза ваша кузина порвала со своей прошлой
жизнью. Таково было ее решение. Как говорят наши учителя-суфии, гармония между
избранными душами может длиться вечно. Думаю, скоро Варя окончательно привыкнет к
своему положению и захочет увидеть своего двоюродного брата.
— Тогда... Простите меня, Ваше Шахское Высочество, за мой слишком смелый вопрос.
Неужели... неужели вас так расстроил приезд вашего отца?
— Я всегда счастлив лицезреть Убежище Мира, Врата Счастья... — покачал головой принц.
— Теперь я понимаю, почему персияне так любят русских: их так легко обмануть — они
рубят правду-матку и думают, что другие так же правдивы, — усмехнулся Петр.
— Вы ошибаетесь, персияне не любят русских — и как раз за то, что они часто говорят
правду. Но вам я не солгал. Меня расстроил не приезд моего отца, а его отношение ко мне...
Опять между нами стоят слухи и клевета. Главное... мой младший брат — Аббас-Мирза.
Теперь он всегда будет стоять между нами. Ведь он родился от законной жены. С тех пор,
как родился Аббас-Мирза — меч повис над моей шеей, и покоя уже не будет.
Петр слушал внимательно, он понимал, что необычная откровенность принца — это
вступление к тому серьезному разговору, ради которого Петр и приехал в Персию.
— Я пытаюсь вспомнить то счастливое ощущение детства, когда брат еще не родился... —
Моабад-хан прикрыл глаза, голос его звучал грустно, — отец брал меня на прогулки,
рассказывал сказки, заставлял танцевать своих наложниц... До сих пор, когда мне бывает
совсем тяжело, я ухожу к профилю Лалы и стою там подолгу.
— Профиль Лалы? Это... скала? — оживился Петр.
— Да... Это совсем недалеко от Шильминара. Лучше всего профиль Лалы виден с
восточного холма, где стоит армянская церковь. Это те места, которые памятны мне по
моему детству.
— Там есть кладбище? Должно быть! «Где меж могил тропинка вьется и на святой ведет
порог...»
— Да, там есть кладбище. Откуда эти строки? Я никогда прежде их не слышал.
— «Там под лучом восходным солнца жасмина расцветет цветок...» — увлеченно
продолжал Петр.
— А вот это неверно. Жасмин в наших местах не цветет. Слишком высоко для таких
кустарников. Я это хорошо знаю, у меня был франкский учитель ботаники, из Иенского
университета, и он заставлял меня делать гербарии. Мне пришлось изучить все цветы и
растения в окрестностях замка...
Персиянин снова замолчал. Петр опасался задавать лишние вопросы. Жасмин не растет в
этих местах? Но... Где-то он недавно видел цветок жасмина.
Моабад-хан испытующе посмотрел на Петра
— Я хотел увидеться с вами для важного разговора... вы ведь не испугаетесь тайны? Если
вы готовы, если вы решитесь, Черкасов... Эта тайна перевернет вашу жизнь!
К удивлению Романа, шах не стал, по восточному обыкновению, затягивать с аудиенцией и
пригласил его к себе на следующий же день. Монго-Столыпин снова и снова пытался убедить Фетх-али в том, что Россия не желает войны. Роман приводил, казалось бы,
неопровержимые доводы, но шах только время от времени усмехался в бороду. Он удобно
расположился на кушетке и расслабленно потягивал длинную трубку. Потом вдруг
заговорил и привел множество причин для войны.
— Я показал вам тысячу причин, из-за которых моя страна может воевать с вашей, — шах
выпустил дым изо рта.
— Но вы не назвали ни одной настоящей! Вы ведь изменили свое решение во время нашей
встречи... Неужели...
— Ну же! Говорите, — шах терял терпение.
— Простите, Ваше Величество, я не...
— Вы угадали мое желание. Так что вам остается только его исполнить! — Фетх-али уже
предвкушал ночь с прекрасной Ольгой. — Но для этого вам нужно с ней развестись. Я не
могу взять в свой гарем замужнюю женщину.
Монго-Столыпин молчал, погруженный в невеселые мысли. Ему вдруг ясно представилось,
что, как бы ни разрешилась нынешняя ситуация с Ольгой, войны не избежать. И ничего он
тут не сделает. Странно, но Роман даже ощутил своего рода облегчение. Войне все равно
быть, а значит... а значит, не надо выбирать между Ольгой и мирным договором Персии и
России'. Впрочем... разве может быть выбор, когда затронуты вопросы чести?
— Я... не собираюсь разводиться со своей женой. Ни по вашему, ни по нашему, ни по
какому-нибудь другому обычаю, — Монго-Столыпин посмотрел прямо в глаза шаху.
— Вы думаете, что сможете сохранить себе жену? — удивился шах. — Нет. Ваша жена все
равно станет моей. А вот от вас... От вас мне придется избавиться. Руками одного вашего
соотечественника. Так что решайте.
— Я все сказал, Ваше Шахское Величество! — Роман встал и с достоинством поклонился.
— Ой, да сиротинушки, мы сиротинушки... Ой, да как березки в поле одинешеньки, —
причитала Акулина, — ой, да на что ж они нас закрыли-то, ой, да пучеглазые эти
саба-а-зры...
— Ну перестань, ничего еще не случилось. — Ольга старалась говорить как можно мягче.
— Да как же не случилось, барыня, если нас закрыли да и измываются. Ой, сердцем чую,
задумали нехорошее...
— Ну что ты такое говоришь? Кто над тобой измывается?
— Да на до мной-то никто, а вот над Роман Евгеньевичем...
— Замолчи сейчас же! С ним все, слышишь, все будет в порядке! — закричала Ольга.
Открылась дверь, и двое вчерашних сарбазов почти втолкнули в комнату князя Романа.
Дверь тут же захлопнулась за его спиной.
— Барин... Живой. Живехонький! — Акулина упала в ноги Роману.
— Акулина, твои причитания за версту слышно, — усмехнулся Монго-Столыпин, —
перестань реветь.
— Почему нас заперли здесь, Роман? — Тревога Ольги не прошла. — И... надолго ли?
— Недоразумение. Я говорил сейчас с шахом — он заверил, что в самое ближайшее время
нас отпустят. — Роман старался выглядеть беспечным.
— Ой, да разве можно ихнему шаху верить-то? — снова заголосила Акулина. — Убьет —
не подавится-а...
Монго-Столыпин отошел к окну. Ему было очень трудно сдерживаться. Болела голова.
Акулина заплакала взахлеб. Ольга подошла и обняла ее. Этот порыв удивил Романа.
Женщины прижались друг к другу. Ольга гладила Акулину по голове, та продолжала
рыдать.
— Мы у вас эту вашу... плакальщицу заберем, — в дверь заглянул старший сарбаз, — а то
скоро весь замок сюда сбежится. Пойдем-ка, а вы, мадам, отпустите ее.
— Убивают! Убивцы! — Акулина была вне себя.
— Акулина, ради бога, ничего они тебе не сделают, иди, коли велят, — поморщился князь
Роман.
— Да как же не сделают, барин, коли они людей живьем едят, — с полным убеждением
воскликнула Акулина, — режут на куски и прямо сырыми — в рот. Я на рынке слышала.
Уже оба сарбаза пытались вывести отбивающуюся Акулину из комнаты.
— Не извольте беспокоиться, — пропыхтел старший сарбаз, — мы ей ничего худого не
сделаем, просто проводим ее в комнату, откуда криков не слышно.
— Роман, что-то случилось? Расскажи мне, — сказала Ольга, когда стражники ушли с
Акулиной.
Монго-Столыпин ответил не сразу.
— Оленька, если... если со мной что-нибудь случится... — Роман старался говорить
спокойно, твердо и рассудительно.
— С тобой ничего не случится! Не говори так!
— Если со мной что-нибудь случится и если ты сможешь вернуться в Россию...
— Если?!
Роман обнял жену. Он действительно считал, что сейчас важнее всего предостеречь Ольгу.
Не дать ей в дальнейшем совершить страшную ошибку. Или... или это была просто
ревность?
— У меня к тебе одна просьба, — Монго-Столыпин помолчал.
— Конечно, Роман, я все сделаю, как ты скажешь! — Ольга сейчас был готова совершить
что угодно, лишь бы последние: несколько дней растаяли, как страшный сон.
— Пообещай мне, что никогда не будешь снова с Черкасовым. Не перебивай, Оленька,
прошу тебя! Теперь это вовсе не тот наивный Петруша, с которым ты все детство играла в
жмурки, это... двуличный, опасный человек. Нет, ни о чем не спрашивай.
— Господи, я ничего не понимаю, — Ольга посмотрела в глаза мужа, шутит он, что ли? —
При чем здесь Черкасов? Забудь о нем, хоть на некоторое время! Скажи лучше, что тебе угрожает?! Что случилось?
— Прости меня... Прости, что позволил тебе приехать сюда, прости за Акулину... И за то,
что будет завтра — прости. Давай проведем сегодняшний день, как будто... как будто мы...
в путешествии. Неведомая страна, невиданные чудеса... И у нас с тобой медовый месяц.
Как бы он хотел поверить в эту сказку!
Нет, к сожалению, себя обмануть не удастся, а вот Ольга... может быть, хоть так ей будет
немного легче?
— Но... мы заперты. Мы не путешественники, Роман, мы заключенные, — Ольга закрыла
глаза, чтобы снова не расплакаться.
— Представь, что это не нас заперли в комнате, а мы сами заперлись, чтобы нам никто не
мешал. Вот, правильно, ты уже закрыла глазки, так легче представить все, что угодно, — он
сел и посадил Ольгу себе на колени.
Он укачивал ее и баюкал, как ребенка, даже напевал что-то.
— Роман, мне страшно, — он еле расслышал шепот жены, — обними меня!
— Иди ко мне!
Ольга развернулась у мужа на коленях, и объятия из нежных превратились в страстные.
Супруги целовали друг друга исступленно, пытаясь забыться и подарить забвение друг
другу.
Реджинальд Скотт спустился потайным ходом в убежище под армянской церковью. Там
его ждали двое мужчин... Он никогда их не видел, как и они его, но пришло время им
встретиться...
— Магистры Севера и Юга, приветствую вас.
Магистры молча поклонились ему. Великая встреча Великих Магистров, должная решить
судьбы мира, началась... Внезапно с тихим скрежетом повернулась каменная плита, и будто
из стены возникла человеческая фигура...
Когда собравшиеся поняли, кто перед ними, наступило напряженное молчание. Власть
этого человека была огромна, и одним словом он мог каждого из них послать на смерть.
Реджинальд застыл, словно увидел легендарного василиска и обратился в камень...
— Приветствуем временного Магистра Запада! — насмешливо поклонился Скотту Спартак.
Ибо это был он, таинственный основатель ордена иллюминатов, человек, осуществивший
Великую французскую революцию, великий ученый, чьи изобретения остались в тайне от
презираемых им современников, враг царей, убийца монархов, мечтатель, грезящий о
золотом веке для человечества.
— Учитель? — Скотт старался скрыть растерянность. — Какая радость! Мы уже потеряли
надежду...
Орден иллюминатов в последнюю четверть века стал грозной силой, с которой вынуждены
были считаться правители многих стран. Им приписывали организацию французской
революции, убийство императора Павла и еще очень многое. Слухи мешались с
реальностью, но истинно было одно — влияние ордена на мировую политику становилось с
каждым годом все сильнее.
Конечно, различные тайные службы пытались покончить с иллюминатами, но безуспешно.
Наполеон признавал, что орден иллюминатов серьезный противник. «Это секта, которую
пушками не победишь!» — сказал Первый Консул после того, как на него было совершено
покушение. Даже когда один из агентов ордена был по случайности убит молнией и при
нем нашли изобличающие иллюминатов бумаги — ничего не изменилось..
О самом ордене было известно очень мало. Люди, которым довелось так или иначе
соприкоснуться с иллюминатами, молчали. Кто-то боялся. Кто-то скрывал правду из
политических соображений. Да и не оставлял орден обычно свидетелей. Но даже те факты,
что были известны, если бы их обнародовали — перевернули бы все представление об
истории последней четверти века восемнадцатого и начала века девятнадцатого. Но не
время... еще не пришло время...
Если орден был окружен тайной, то личность его основателя была главной загадкой. Этот
человек, стоящий много выше своего окружения, принял имя Спартак и посвятил весь свой
талант великого ученого своей цели — разрушению существующего порядка.
В науке Спартака интересовало все — от биологии и математики до философии и
педагогики. Физика, химия... знания этого поразительного человека не знали пределов. Он
намного опередил свой век.
— И напрасно, — прервал его Спартак, — я прибыл, чтобы даровать вам ее. Друзья мои, —
лицо Спартака было радостно, темные глаза магнетически сияли, заставляя ловить каждое
слово этого человека, — сейчас я покажу вам нечто чрезвычайно важное! То, что даст нам
настоящую власть над миром. Настала решающая минута, которая перевернет жизни
миллионов! Вот золото будущего! — Спартак достал пробирку с какой-то черной
жидкостью. — И в этих горах бьют его родники.
— Черное золото? — Скотт скептически приподнял бровь.
— Именно, мой друг! — Спартак был в прекрасном настроении. — Шумеры называли его
есир — светящаяся вода, римляне — олеум петраэ — каменное масло, а греки нафта —
нефть. «Возьми чистую серу, нефть, винный камень, смолу, поваренную соль, деревянное
масло; хорошенько провари все вместе, пропитай этим составом паклю и подожги. Такой
огонь можно погасить только песком или винным уксусом». Этот рецепт одиннадцать
веков назад греки хранили в глубочайшей тайне.
— Учитель, вы хотите сказать, что изобрели новое совершенное оружие? — Скотт
хмыкнул.
— Оружие? Отныне пусть вооружаются глупцы. Мы совершим иную революцию — в умах
людей! Ни один народ еще не постиг истинного смысла этого природного дара. Немного
терпения, и, обладая этим сокровищем, мы покорим мир безо всяких войн!
Магистры недоуменно переглянулись.
— Учитель, мы думали, что вы поможете нам решить проблемы, которые встали перед
орденом, — уважительно промолвил Магистр Севера.
— Забудьте о проблемах. Станет ли воевать Персия с Россией... Потеряет ли Англия
Индию... Помирится ли император Александр с Наполеоном Бонапартом... Все это — суета
сует!
Скотт торжествующе посмотрел на своих сторонников. Теперь всем должно быть понятно
— Спартак выжил из ума! Явился, чтоб показать баночку с мутной водичкой.
Петр и Д'Арни встретились в кофейне. Черкасов рассказал все, что успел узнать, но
почему-то в нем не было прежнего оживления.
— Налево и прямо по тропинке на холм — она выведет к кладбищу, а за кладбищем на
самой вершине — армянская церковь — «святой порог» Все, как в стихах. Только про
жасмин непонятно — жасмин там не растет.
— Идем! — решительно поднялся маркиз.
— Прямо сейчас?
— Зачем откладывать?
— Искать цветок жасмина там, где он не растет? Извини, но это глупо.
— Это касается судьбы нашего отца, — с удивлением взглянул Иван на брата.
— Стихи перевела Зулейха, она прекрасна, но она — советник персидского шаха. Смысл
стихов объяснил Моабад-хан. Он умен и образован, но он... лишь сын шаха. Что они могут
знать о судьбе нашего отца?
— Это означает, что ты со мной не идешь? — маркиз забрал из рук Петра шапочку.
— Шах провел закрытый совет... — Петр явно колебался, — я должен узнать, о чем там
говорили и почему на него не были приглашены послы.
— Кто тебе об этом сказал? Моабад? Его истории про профиль Лалы ты не поверил, а про
совет поверил? — Д'Арни был раздосадован.
— А твои братья-иллюминаты? Может быть, тебе про совет известно больше, чем ты
хочешь показать? Чего хочет шах: мира или войны?
— Шах выбирает, чьи подарки принять: от французов, от англичан или от русских.
— А чего хотят иллюминаты?
— Они всегда хотят войны. Даже если кажется, что они хотят мира. Так ты идешь со мной?
— Нет. Мой... наш отец погиб во время турецкой кампании. Он никогда не был в Персии, —
Петр усмехнулся.
— Ты, кто всегда готов поверить в самое невероятное, сейчас не хочешь сделать навстречу
тайне и шагу... — Иван старался скрыть свои истинные чувства, но в последнее время ему
это стало хуже удаваться.
— Было бы странно, если бы братьев-иллюминатов не было и здесь, — маркиз с усмешкой
посмотрел на иллюминатский знак — всевидящее око, и звезду с лучами, на воротах церкви
— они — повсюду. А вот то, что ищу я, может быть только тут и больше нигде. Тропинка...
так-так... — Д'Арни пошел по тропинке между могил. — Восходный луч... Ну же, солнце,
всходи!
Он остановился перед врытым в землю камнем, на камне был выбит цветок жасмина. Иван
провел по цветку рукой. Трещинка... совсем незаметная! Он резко нажал — невидимый
механизм сдвинул камень в сторону. Под ним оказался другой — надгробный.
— Иван Егорович Черкасов... Отец... — прошептал Иван, — зря ты не пошел со мной, Петр,
— он опустил глаза чуть ниже и замер.
— Иван Иванович Черкасов... но ведь это... моя могила...
— Вы просили меня дождаться Магистра Востока, — раздраженно говорил Скотт
Магистрам Севера и Юга, — вы говорили, что наше решение не будет верным, если мы
примем его без Спартака. Ну? Теперь вы убедились сами. Тот, кого мы называли безумцем
за его смелость и кем восхищались, сошел с ума по-настоящему. Подумать только!
Утверждать, что нефть равна золоту!
— Но что нам делать? — спросил Магистр Юга. — Мы не можем не повиноваться нашему
Учителю.
— Конечно, нет, — Скотт сменил тон на почтительный, — Спартак — наш общий учитель.
Он возродил наш орден. Он — наш духовный наставник. Он... останется в наших сердцах
навсегда... Для него наступил тот счастливый момент, когда он может отдыхать. Увы... Не
все решения последнего времени были правильными.
— Если бы не скандал в монастыре тамплиеров в Париже, наш орден был бы уже
восстановлен во Франции, — заметил Магистр Севера.
— Но мы ведь не станем в этом обвинять Учителя? — подхватил Скотт. — Хотя из Австрии
нас изгнали также из-за Учителя. Из-за него мы потеряли одного из достойнейших наших
братьев — маркиза Д'Арни, которого мы надеялись видеть среди членов нашего совета.
Однако он забросил дела... и сейчас он ползает среди могил — совсем рядом — на
кладбище — и льет слезы над прахом своего отца, а также над своим собственным.
— Но... какой вы видите выход? — Магистр Севера настороженно взглянул на Скотта.
— Сейчас приведут человека, который сможет нам помочь... Скотт подошел к двери и
распахнул ее. На пороге стоял Моабад-хан.
— Вы выполнили мою просьбу? Он здесь?
— Да.
— Пригласи его. Господин Черкасов, — обратился он к вошедшему Петру, — я рад, что вы
приняли мое приглашение.
Петр украдкой рассматривал собравшихся и старался запомнить все до мелочей. Как
выглядят, как двигаются. Не исключено, что больше возможности увидеть сразу всю
верхушку ордена иллюминатов ему не представится. Ему очень и очень повезло! Правда,
игра затеяна рискованная, но дело того стоит. Иллюминаты начали ему доверять — это то, к
чему Петр стремился. Очень вовремя Иван занялся розысками своей матери! Черкасов
прекрасно понимал, что будь Д'Арни все тем же хладнокровным человеком без
привязанностей, у ордена не возникла бы нужда в нем, Петре. А если бы даже и возникла...
Забавно — успех его миссии зависит от того, что братец стал манкировать своими
обязанностями.
Несколько рабов внесли огромное серебряное блюдо. Петр был поражен — на блюде лежал
гигантский пирог, изображающий карту мира. Мелькнули ножи — и рабы, хранители
тайны этой встречи, пали мертвыми, истекая кровью. Жертва была принесена. Можно было
переходить к главному. Скотт взял один из окровавленных ножей и педантично стал резать
им пирог.
— Все, что нам нужно — это новые способы управления миром. — Магистры сели за стол,
Скотт разрезал пирог, продолжая говорить. — Деньги — наш новый идол. А традиции и
дешевые театральные эффекты — остаются в прошлом. Спартак — это восемнадцатый век.
Представьте, мои дорогие братья, что этот пирог — мир, который мы должны поделить...
Это вам, Магистр Юга. Это вам, Магистр Севера. Мне — Запад, Новый Свет, Америка,
неосвоенные земли. Никто не против?
«А мне достанется моя Персия. И никакие иллюминаты не посмеют мне указывать, как
только я получу власть!» — подумал персидский принц, а вслух сказал:
— Дорогие братья, я выполнил свой долг и удаляюсь, — Моабад наклонил голову. — Я не
чувствую себя достойным для присутствия на столь значимом собрании...
— Дорогой брат, мы не забудем своего обещания, — веско сказал Скотт. — Мы поддержим
тебя во всех твоих начинаниях. Мы выполним то, что обещали...
«Вы обещали мне — две головы. Седую с длинной бородой — беспечную голову моего
отца, и глупую голову моего братца. И мы еще посмотрим, куда мы двинем мою Персию...»
— Моабад-хан усмехнулся про себя и, низко поклонившись, исчез через потайной ход в
стене.
— А вам, Черкасов, будет отдан Восток. Если вы докажете свою преданность, —
продолжил Реджинальд Скотт.
— Но Магистр Востока — Спартак, — возразил Магистр Юга. — Закон ордена гласит:
Магистр сам должен передать титул своему преемнику. Добровольно. Он должен передать
ему свой перстень.
— Не пришла ли пора сменить законы? — Скотт внимательно оглядел собравшихся. —
Черкасов, я хотел поговорить с вами в первую очередь.
— О чем именно? — Петр был напряжен.
— О том, как вы убьете Учителя, и тогда это место — место Магистра Востока, по праву
станет вашим! Что скажете?
— Старик заигрался, — жестко сказал Петр, — его дешевые театральные эффекты слишком
дорого обходятся вашему братству. Мы собрались не для того, чтобы удивлять мир, а для
того, чтобы его изменить. Довольно философствовать и мудрствовать. Одно самое
маленькое действие я ценю во сто крат больше, чем самые умные речи «великого» Учителя.
Любое учение без практических дел — пустая болтовня и игры разума.
— Значит, вы согласны устранить этого опасного человека? — осторожно спросил Скотт.
— Не в моих правилах воевать со стариками... Спартак многое сделал для ордена, он стоял
у истоков, но, увы, — в интересах дела Спартака необходимо убрать. Просто нужно сделать
это быстро и безболезненно. Но лучше как можно быстрее!
Собравшиеся с удовлетворением переглянулись. Да, именно такой человек нужен ордену.
Сильный, бескомпромиссный, решительный.
Однако в потайной комнате под церковью, где скрывался Спартак и куда их привел
подземный ход, их ждал только теплый кофейник. Самого Учителя не было.
— Старый лис, — Реджинальд Скотт со злостью оглядел комнату, — успел унести хвост!
Ну, ничего страшного — решение принято. Рано или поздно он попадется.
— Мне необходимо больше знать о том, что я должен буду делать, — Петр собирался
ковать железо, пока горячо.
— Не все сразу, Петр Иванович, не торопитесь, скоро вы узнаете все, что вам необходимо
знать.
***
— Петр Иванович! Вы идете не в ту сторону! — Д'Арни увидел Петра, когда тот в
задумчивости шел от церкви.
— А, это ты, — Петр сорвал травинку и рассеянно начал ее покусывать. — Что ты здесь
делаешь?
— Хороший вопрос. На самом деле это я должен тебя спросить об этом. Ты же отказался
пойти со мной, — усмехнулся маркиз, — впрочем, можешь не отвечать. Я догадываюсь, где
и с кем ты встречался.
— А вот ты напрасно пропускаешь такие встречи, — поучающе заметил Черкасов, — так
однажды можно оказаться и не у дел.
— Это не страшно, — с иронией сказал Д'Арни, — ведь теперь мой брат всегда может
заменить меня.
Иван и мысли не допускал, что Петр всерьез увлекся идеями ордена или рассчитывает на
помощь иллюминатов в каких-то личных делах. Нет, это все та же смертельно опасная игра.
Петр продолжал рисковать во имя службы русскому императору, а Д'Арни вовсе не
хотелось терять брата. Картина мирной жизни в Черкасово вновь встала перед ним
недостижимой мечтой. Недостижимой?
— Не пожалеешь? — усмехнулся Петр. — Вы теряете свое влияние, господин
Черкасов-старший.
— Что делать, господин Черкасов-младший, что делать, всегда приходится чем-то
жертвовать. Если что-то находишь, то тут же что-то теряешь и — наоборот. — Д'Арни
выглядел очень довольным.
— У тебя такой вид, словно ты откопал здесь древние сокровища персидских царей.
— Сокровища не сокровища, но уверен, то, что я нашел, заинтересует и тебя.
— Неужели тайна шапочки разгадана? Ну и где же ты нашел цветущий жасмин?
— Цветков жасмина там нет, но надпись сохранилась определенно... — Иван загадочно
улыбнулся. — Пойдемте, Петр Иванович, я покажу вам...
***
Петр потрясенно смотрел на надгробный камень.
— Неужели это могила моего отца?
— Нашего отца, — поправил его Иван.
— Здесь, на чужбине, за тысячу верст от России. Видела бы матушка... Иван Иванович?!
Это же ты! Ничего не понимаю...
— А что тут понимать, — грустно усмехнулся Иван, — видно, с детства от меня хотели
поскорей избавиться, однако это оказалось не так просто. Черт возьми! А это что такое? —
наклонившись, он поднял ветку жасмина.
— А вот и жасмин, все как в стихах...
— Но когда я недавно подходил к могиле, цветов здесь не было! Откуда же?
— Да, похоже, положили недавно, — протянул Петр, — даже завянуть не успела...
— Это значит, что как только я отошел, кто-то еще побывал здесь, — Д'Арни осматривал
камень со всех сторон, как будто искал подсказку.
— Это значит, что кому-то и здесь эта могила небезразлична...
— Но кому? Прошло столько лет, — Иван все никак не мог унять радостное возбуждение.
— А ведь я недавно видел эти цветы.
— И где же ты видел их?
— Я тебе скажу. Потом... Я не уверен... Сначала я должен сам убедиться в этом, — Петр
повернулся и направил