close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Империя, партии и массы в системе взаимодействия власти и общества в России

код для вставки
Марченя П.П. Империя, партии и массы в системе взаимодействия власти и общества в России // История СССР/РФ в контексте современного россиеведения: учебное пособие / М-во образования и науки Рос. Федерации, Рос. гос. гуманитарный ун-т; под общ. ред.
211
Глава 3.
Империя, партии и массы
в системе взаимодействия
власти и общества в России
В известном смысле, дискуссии, которые ведутся в современном
россиеведении, напоминают извечное противостояние «физиков»
и лириков». Продолжается нескончаемый спор тех, кто стремится
к построению обобщающих теоретических моделей, неизбежно редуцирующих сложнейший и многообразнейший исторический процесс, и
тех, кто выражает изначальное недоверие поискам генерализирующих
исторических закономерностей, поскольку, как это «всем известно»,
«умом Россию не понять».
Разумеется, любая теория, претендующая на логическое объяснение исторического процесса, не может быть ни чем иным, кроме его
редукции, и описывать безумие российской истории гораздо проще,
чем пытаться постичь ее логику и конструировать заведомо уязвимые
для критики схемы. Невозможно спорить с утверждением, что «тонкая
материя» российского бытия находится в более чем своеобразных отношениях с логикой, а потому многообразие ее проявлений всегда готово посрамить любую теорию»1, потому что так оно и есть в действительности.
Но известно и другое: ограниченная в свое качестве теория все же
полезнее неограниченных в количестве фактов. И в качестве методологического посыла отечественным историкам (в том числе и начинающим) более плодотворной представляется поэтическая формула не
Ф. И. Тютчева, а И. М. Губермана: «Давно пора, ядрена мать, умом
Россию понимать».
Изучение курса «Система взаимодействия власти и общества»2
предполагает теоретический анализ наиболее значимых в методологи1
Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 59.
2
Марченя П. П. Система взаимодействия власти и общества // История коммуникаций на советском и постсоветском пространстве. Ч. 1. М.: РГГУ, 2009. С. 107–153
(Электрон. ресурс см.: http://scipeople.ru/course/657/materials/).
212
ческом отношении проблем функционирования особой социальной
сферы многоаспектного взаимодействия элементов внутри системы
«человек — общество — власть», постановка которых способствует
углубленному пониманию ключевых событий истории, прежде всего отечественной, преимущественно ХХ – ХХI вв. Чтобы критически переосмыслить уже знакомые магистрантам-историкам переломные моменты новейшей истории России под необычным («социократологическим») углом зрения, с опорой на последовательное
акцентирование постоянного системного взаимодействия власти и
общества, целесообразно выделить несколько ключевых компонентов такой системы.
В таком контексте, для конструирования объяснительных и эвристических схем новейшей истории Отечества во всем многообразии понятийного арсенала нынешнего проективного россиеведения
непросто будет выделить традиционную философско-историческую и
историософскую тройку терминов-концептов более репрезентативную и коннотативную, чем выборка: «Империя», «партии», «массы».
И несет эта тройка как историческую науку, так и историческую мифологию, причудливым образом годясь в равной степени левым и
правым, глобалистам и антиглобалистам, русофобам и русофилам,
русистам и россиеведам.
Известно, что ключ к разгадке многих, если не всех, тайн русской истории кроется в особенностях русской власти, которая, по
выражению академика Ю. С. Пивоварова, и есть «главный деятель и
делатель нашей истории; она предельная ценность, целеполагание и
средоточие всей русской системы» с ее «властецентричной культурой»1. Но секрет «русской власти», в свою очередь, непостижим вне
осмысления феномена Империи как генератора стратегических целей
и исторической судьбы России. В бесчисленных попытках «вписать»
Россию в контекст прошлого, настоящего и будущего человечества
именно понятие «Империя» является одним из наиболее значимых —
как по частоте употребления, так и по насыщенности научнотеоретического и идеологически-оценочного звучания2.
1
Февральская революция 1917 года в России: история и современность: Материалы круглого стола. М.: РГГУ, 2007. С. 53. См. также: Пивоваров Ю. С., Фурсов А. И. Русская Система: генезис, структура, функционирование // Русский исторический журнал. Т. 1. Лето 1998. № 3. С. 13–96; Фурсов А. И. Феномен русской власти:
преемственность и изменение. Материалы науч. семинара. Вып. № 3 (12). М.: Научный эксперт, 2008. С. 10–59.
2
См., напр., только монографии: Кантор В. К. Санкт-Петербург: Российская
империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М.,
2008; Белковский С. А. Империя Владимира Путина. М., 2007; Кравченко С. И. Кривая
213
В зависимости от «негативности» либо «позитивности» трактовки
этого термина, в современном «импероведении» (соответственно, и в
россиеведении) явно обнаруживаются два противостоящих друг другу
лагеря.
С одной стороны, распространен взгляд на империю как «момент
негативного универсализма», в котором мир объединяется не как форма или идея, а как инерционная «воронка» разложения границ и «круговой обороны» захваченных территорий и ресурсов1. Зачастую империя рассматривается как «неполноценное национальное государство,
которое либо станет национальным, если основная нация ассимилирует
или вытеснит все остальные, либо распадется на части по этническому
признаку»2, либо вовсе как метафора «несправедливого мира» и «смутного времени», когда господствуют «нелегитимное насилие», «вооруженная глобализация» и «глобальный апартеид»3.
С другой стороны, к имперской идеологии как главному инструменту мобилизации масс и основе государственного и национального
возрождения обращаются те ученые и политики, которые видят в «Имперской идее» актуальный тренд общественного сознания, концептуальное обоснование политики Новой России, перспективный вектор ее
социально-политического развития и геополитической трансформации4.
В нашем курсе мы солидаризируемся с теми из исследователей,
которые не считают империи «дурным прошлым» человечества, а, напротив, исходят из признания их не исключением, а «правилом всемир-
империя. Правдивый курс истории государства Российского. М., 2007; Ткачев С. В.
Империя как современная полития. – Владивосток, 2007; Империя Россия. М.; Ростов
н/Д., 2005.Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. Воронеж, 2004; Нация и империя в русской мысли начала ХХ века. М., 2004; Бажанов Е. А.
Россия и империя: откровения и тайны национальной политики в Российской империи. Самара, 2002; Авторханов А. А. Империя Кремля. М., 2002; Каспэ С. И. Империя
и модернизация: Общая модель и российская спецификация. М., 2001; Каппелер А.
Россия – многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. М., 2000.
1
Магун А. В. Империализация (Понятие империи и современный мир) // Полис.
2007. № 2. С. 63-80.
2
Мамот М. Империя: прошлое империй и империи будущего // Прогнозис.
2006. № 3. С. 272.
3
См.: Эмиль Пайн. Рецензия на: Майкл Хардт, Антонио Негри. Множество:
Война и демократия в эпоху Империи. М.: Культурная революция, 2006 // Pro et contra.
2006. № 4. С. 112; Ливен. Д. Империя. История и современный мировой порядок // Ab
Imperio. 2005. № 1. С. 81.
4
См.: Панкова Л., Леонова О. «Имперская идея» как актуальный концепт политической культуры // Обозреватель – Observer. 2007. № 3 (206). С. 92–100.
214
ной истории»1. Но, учитывая многозначность употребления этого термина, сделаем несколько уточнений, что понимается под Империей далее2.
Как правило, говоря об империи, подразумевают один или несколько из следующих признаков:
— наличие императора, власть которого («де-юре» или «дефакто») признается сакральной;
— полиэтничность и обусловленная ею этнокультурная гетерогенность;
— патернализм как основа «вертикали власти» и социокультурных взаимосвязей внутри имперской «семьи народов»;
— масштабность освоенных пространств;
— экспансионизм территориальной и культурной политики (ее
«империалистический», колониально-гегемонический характер);
— своеобразие отношений центра и периферии внутри империи
и связей с соседями вне ее.
Но Империя не есть всего лишь масштабное многонациональное
государство с обширными государственными интересами, у которого
хватает воли, сил и средств вести «империалистическую» политику,
вовлекая в свою орбиту все новые народы. Империя не есть и просто
форма государства, отличная от иных форм лишь техническими особенностями устройства и правления. Империя — это государство, осознавшее свою роль во всемирной истории и целенаправленно выполняющее ее как Миссию, находящуюся превыше локальных («всего
лишь государственных») интересов.
В основе исторического существования любой Империи лежит
идея служения Императиву, объединяющему населяющие ее народы
во имя реализации Добра и противостояния Злу. В рамках такого понимания Империи, она, пожалуй, единственный реально возможный в
истории государственный синтез онтологических и аксиологических
представлений человека: Империя — это государственная форма осмысленного бытия человека и общества. Это наднациональная суперэтническая форма объединения народов в единое социокультурное
пространство («центр мира»), в котором их бытие вписано во вселен1
Булдаков В. П. Империя и смута: К переосмыслению истории русской революции // Россия и современный мир. 2007. № 3. С. 7.
2
См.: Марченя П. П. Держава и право в русском сознании // Философия хозяйства. 2006. № 1. С. 138–144; Его же. Имперская идея и массовое правовое и политическое сознание в России // Имперские предчувствия России. М., Волгоград, 2005.
С. 298–300.
215
ский, провиденциально-эсхатологический контекст. Это форма опосредованной власти Императива, являющегося общезначимым нравственным предписанием для имперообразующей нации и включаемых в нее
народов, определяющего смысл и цель индивидуального и сверхличностного существования человека и человечества в истории.
Всякое государственное образование, претендующее на роль Империи, исходит из монополии на подлинную Идею, предлагаемую массам в качестве истины, способной служить антиэнтропийным идеологическим фундаментом общества на данном этапе истории. Наличие
Идеи, способной объединять и вести массы, является нормой существования Империи. Именно Идея дает и государству, и человеку ощущение причастности к Истории, радость и утешение от осознанного
Служения чему-то значительно более великому, чем всего лишь частные интересы. Империя — это не просто «большая семья» — это семья,
которая знает (или полагает, что знает) смысл жизни и дарит причастность к нему всем своим членам. Каждый отдельный народ (как и отдельный человек), идентифицирующий себя с Империей, получает
возможность обрести ценностную полноту социального бытия в служении Великой Целостности, найти надежную опору, находящуюся
вне времени (тем более, вне всяких смутных времен), приобщиться
Вечности. В этом смысле Империя есть утопия. Но это работающая, и
как показывает история, эффективно работающая утопия.
Однако в самом существе империи заложен изначальный антагонизм между утопическим стремлением к воплощению идеальных ценностей и невозможностью их совершенной реализации на практике, в
ценностях конкретно-исторических. В этом взрывоопасном взаимопроникновении утопии и истории кроются и причины устойчивости империй, и причины циклически повторяющихся имперских кризисов —
смут. В таком контексте, историческая функциональность смуты как
раз и заключается в восстановлении баланса между Утопией и Историей в жизни Империи и сознании ее жителей. Жизнь империи, ее исторические циклы, могут быть рассмотрены как поверхностное проявление скрытых процессов, подспудно вызревающих в толще общественного сознания. Хранителем и выразителем базового минимума имперских ценностей является народ, который, с одной стороны, является
строителем империи, с другой — сам становится ее фундаментом. В
рамках такой модели понимания Имперскости, народные массы обеспечивают статику функционирования империи, а элиты — динамику.
Если действия элит явно вступают в конфликт с основополагающими
ценностями народа, ставят под угрозу историческое бытие Империи —
наступает Смутное время.
216
Тогда на сцену истории вынужденно вступают народные массы, в
«нормальное» историческое время относящиеся к политике индифферентно. Движущей ими силой выступает негативизм, являющийся показателем иммунного статуса имперского организма. Особая роль в
этом механизме принадлежит массовому сознанию, активизирующемуся в кризисной ситуации. Собственно, в нем главным образом и происходит борьба за Империю, в нем и коренятся ее Дух и Кровь. Если смысловым стержнем Империи признать именно ее идеократический компонент, то борьба за власть в Империи есть, прежде всего, битва за
Идею (также как борьба Империй есть борьба Идей), полем которой
является массовое сознание.
Таким образом, Смутные времена в имперской истории являются
периодами своеобразной «переоценки ценностей», связанной с обновлением базового комплекса идеологем (восстановлением соразмерности соотношения между сакральными сверхзадачами и реальными земными ценностями, между метафизическим смыслом Империи и его
официальным выражением) и воссоединением живой психологической
связи между обществом и властью (возрождением самосознания имперского общества как целостного субъекта истории, возвращением
утраченной цельности переживания жизни как служения). Другими
словами, Смута начинается с идеологического банкротства государства и психологического отчуждения масс от властной элиты, утратившей в их сознании имперско-историческую легитимность, и заканчивается с приходом к власти политической силы, идеологически и психологически адекватной массам, изоморфной Имперской традиции. И не
учитывать этого объективно существующего механизма российской
истории не вправе власть, претендующая на историческое будущее в
России. Собственно, пара «Власть — Империя» и образует диалектическое единство основного конфликта русской истории, определяя
своеобразие пресловутой «русской системы» и ее цикличность.
Исходя из вышеизложенного, взглянем на одну из величайших в
отечественной и мировой истории смут — Русскую Смуту 1917 года,
возникновение, ход и итоги которой убедительно продемонстрировали,
что быть Властью в Империи — это особая ответственность. Осмысление Смуты 1917 остается магистрально значимым для современной
России и осознания роли Имперского начала в ее истории (некоторые
авторы даже называют Октябрьскую революцию «ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ», подчеркивая: «У нас в
России свой транзит. Уже дважды в течение ста лет мы покидаем одну
217
империю и приходим в другую. Таковы особенности национального
транзита»)1.
Итак, к весне 1917 г. Россия оказалось перед очевидным фактом
— в Империи не стало Императора. Самодержавие, долгое время выполнявшее системообразующую функцию в отечественной истории,
капитулировало перед вызовами Новейшего времени. Революция поставила на повестку дня вопрос о самой возможности сохранения
«Державы без Самодержца», в ее Имперском формате. Официальноимперская Русская Идея в ее триединой формуле была девальвирована:
агония Самодержавия сопровождалась кризисом Православия и потерей Народной «почвы».
Восемь месяцев от Февраля к Октябрю спрессовали эпоху: сразу
несколько «исторических альтернатив» получили уникальный шанс
доказать право на наследование за ставшим трупом еще при жизни царизмом. В условиях беспрецедентного резонанса глобальных катаклизмов (мировой войны, модернизации, революции), все участвующие в
историческом конкурсе «альтернативы» можно назвать, в той или иной
степени, утопическими. Это было своеобразное состязание утопий.
Основополагающий вопрос смутных времен — вопрос о легитимности либо «самозванности» претендующих на власть сил — решался в массовом сознании, в системе архаически основополагающих
координат «свой — чужой». Неадекватные действия элит, игнорирующих массы, заставили сработать защитный механизм Империи по отторжению чуждых вмешательств. Оставшись и идеологически, и психологически «чужой», российская «демократия» была ни чем иным как
партийно-правительственным мифом, доктринальной химерой и юридической фикцией. Игнорирование механизма имперского продуцирования смуты сложившейся после Февраля политической системой запустило работу на самоуничтожение.
Пока «демократические» функционеры захлебывались в риторическом половодье, страна захлебнулась народным бунтом. Первоначальное настроение выжидания со стороны масс, которые, будучи не в
силах разобраться в политических переменах, демонстрировали привычную готовность к смирению перед властью, по мере осознания бессилия этой власти изменилось на прямо противоположное. Политикоправовой фетиш Учредительного собрания быстро прекратил играть
сдерживающую погромное движение роль. Приступив к «самочинным»
действиям по реализации своих чаяний традиционными методами, мас1
Бондарев В. «Нет у революции конца?» Русский транзит: из империи в империю // Родина. 2007. № 2. С. 19.
218
сы показали себя не пассивным объектом политики и права, а могущественной силой, на которую никто не мог вполне опереться. Воздействие масс на политическую жизнь страны проявлялось во всех значимых
событиях, сказывалось на позиции и действиях власти, партий и самых
разных организаций. К осени движение масс, по официальным оценкам
аналитиков МВД Временного правительства, приняло «антигосударственный характер»1.
Идеи, которые провозглашались боровшимися за массы партиями, и реальные плоды их деятельности находились в парадоксальном
«соответствии». Победу большевиков и поражение остальных не объяснить, основываясь на партийных программах — их в России просто
не читали и не читают2.
Но старый спор о закономерности и обусловленности победы
большевиков и поражения других, первоначально более крупных и популярных политических партий России, рассматриваемых в качестве
исторических альтернатив большевизму, остается актуальным и остро
злободневным и в современной России, спустя без малого век.
Как и всякое значимое историческое событие, революция продолжает активно эксплуатироваться в современном политическом мифотворчестве, где за действительное может выдаваться хоть желаемое,
хоть не желаемое. Попытки использовать ошибки прошлого для оправдания себя в настоящем осуществляются иногда явно вопреки историческим фактам, формальной логике и даже просто здравому смыслу.
Даже очевидный, казалось бы, ответ на вопрос о партии, одержавшей
действительную, а не иллюзорную победу в борьбе за массы и власть,
продолжает оставаться полем дискуссий3.
1
ГАРФ. Ф.1791. Оп.6. Д.401. Л. 152 Об.
Марченя П. П. Партийные идеологемы в массовом сознании «демократической» России: власть и массы от Февраля к Октябрю 1917 г. // Вестник Поморского
ун-та. Сер. «Гуманитарные и соц. науки». 2009. № 3. С. 11-17 (Электрон. ресурс см.:
http://www.moitezis.ru/blog/view/465/).
3
Так, например, на одном из «круглых столов» 2007 года, посвященном 90летнему юбилею революции, видным общественным деятелем было высказано буквально следующее: «Тем не менее, закончил бы я на мажорной ноте. Как известно,
на выборах в Учредительное собрание победили эсеры, собрав 39,5 процента голосов. 4,5 процента получили кадеты, 3,5 процента – меньшевики, 14,5 процента – национальные партии. Большевики взяли в масштабах страны лишь 22,5 процента голосов. Значит, несмотря на все потрясения, катаклизмы и прочее, общество проголосовало за демократический путь развития, за многопартийную систему, за социальную справедливость (курсив мой – П. М.)» (См.: Февральская революция 1917 го2
219
В связи с этим, исключительно значимым для осмысления исторической логики судьбоносных выборов России является современный
анализ массового сознания революционной эпохи, в недрах которого и
формировался ответ на вопрос об «исторических альтернативах». Любой «исторический выбор пути» становится подлинно историческим,
только если он признан массами, получил поддержку в массовом сознании. Поэтому в период серьезных качественных трансформаций в
обществе массовое сознание стоит рассматривать не только как арену
борьбы партий и партийных идеологий за массы, но и как важный фактор политической истории и критерий реальной жизнеспособности и
эффективности различных исторических альтернатив. Важно осознать,
что массовое сознание не есть лишь «фон развивающихся идеологических процессов» и «объект манипулятивного воздействия идеологических программ и идеологических конструктов»1. Это еще и активный
субъект политической жизни, в определенных исторических ситуациях
оказывающий влияние на партии большее, чем партии на него.
Непонимание и сознательное игнорирование этого факта породили особую историографическую ситуацию темы. С одной стороны, наличествует множество исследований русских революций, которые специально посвящены так называемой «борьбе политических партий за
народные массы». С другой, методологической основой большинства
из них остается миф о том, что между бумажными текстами партийных
программ и подлинным успехом тех или иных конкретных партий в
массах существует прямая и действительная взаимосвязь. В русле такого подхода тема ментального соответствия властных и околовластных
«элит» России пресловутым «народным массам» и, соответственно, вопросы об органической совместимости «российских политиков» и
«россиян», долгое время находились за обочиной актуального интереса
отечественных ученых.
Априорное положение о том, что российский (впрочем, как и
иной) электорат в массе своей составляет сознательное мнение о политической партии путем изучения ее программных документов и соотнесения их со своими «объективными» интересами — основано либо
на наивной вере обывателя, либо на лицемерном ханжестве или заведомом цинизме манипулятора. Надо признать, что абсолютное большинство населения как не знало партийных программ ранее, так не
да: уроки истории. Материалы заседания круглого стола 12 марта 2007 г. Фонд
«Единство во имя России». М., 2007. С. 75).
1
Кириллов Н. П. Массовое сознание. Структура. Генезис. Сущностные характеристики (Вопросы теории и методологии). Кн. II. Томск, 1995. С. 58.
220
знает их и теперь. И современным российским политикам по-прежнему
есть над чем здесь задуматься.
Процессы «примерки» определенного мировоззрения, шкалы
ценностей, модели поведения конкретных партий, в ходе которых народом осуществлялся некий выбор, и происходило поэтапное движение
от политической пассивности к сравнительной политической определенности1, в России (тем более, России смутного времени) были весьма
далеки от каких бы то ни было рациональных схем и линейных последовательностей.
По свидетельству хорошо знавшего особенности отечественной
партийной «кухни» В. А. Маклакова, «…политическая сила каждой
партии не в числе ее записанных членов, а в доверии, которое она внушает непартийной, т.е. обывательской массе. Это доверие основывается не на программе, не на резолюциях съездов, которыми интересуется
только партийная пресса, а на самостоятельном суждении, которое составляет себе о партии обыватель. Оно часто не совпадает ни с мнением, которое имеет о себе партия, ни с тем, которое она о себе стремится
внушить. Суждение обывателя проще»2.
Сказанное относится не только к широким «темным» массам, но
и к «просвещенной» российской интеллигенции. Как откровенно сформулировал популярный столичный адвокат Ф. Н. Плевако, еще в мирное время «сознательно» вступая в политическую партию (!), в ответ на
вопрос о знакомстве с ее программой: «Программа мне не интересна,
это предисловие к книге. Кто его читает?..»3.
А вот как описал «причины» и степень «осознанности» личного
партийно-политического выбора один из умнейших людей своего времени В. В. Розанов: «…— Подавайте, Василий Васильевич, за октябристов, — кричал Боря, попыхивая трубочкой. — Твои октябристы, Боря,
болваны; но так как у жены твоей у-ди-ви-тельные плечи, а сестра твоя
целомудренна и неприступна, то я подам за октябристов. И подал за
них (в 3-ю Думу): так как квартиры д-ра Соколова (старшина эсдеков в
СПб., — где-то на Греческом проспекте) не мог найти, а проклятый
«бюллетень», конечно, потерял в тот же день, как получил…»4.
1
См.: Цейтлин Р. С., Кургаева Ж. Ю. Социокультурный подход к проблеме политико-партийной дифференциации масс в 1917 г. // Революция и человек. Социальнопсихологический аспект. М., 1996. С. 167.
2
Маклаков В. А. Власть и общественность на закате старой России // Российские либералы: кадеты и октябристы. М., 1996. С. 253.
3
См.: Там же.
4
Розанов В. В. Уединенное: Соч. М., 1998. С. 422.
221
Заметим, что речь идет о «выборе», сделанном еще в относительно спокойный, дореволюционный период. Понятно, что в революционной многоголосице постфевральских партийных речей определиться со
своими политическими симпатиями путем изучения и сравнения партийных документов и прессы неискушенному российскому избирателю
было очень непросто. М. А. Волошин, искренне пытавшийся осмысленно сделать партийный выбор, горько жаловался в мае 1917 г., что
совершенно не в состоянии сам для себя определить, в какой политической партии «выражалось бы то, чего можно было бы пожелать России». Славившийся своей мистической проницательностью поэт с недоумением признавался: «…читая газеты, я по очереди соглашаюсь с
самыми противоположными мнениями, только проявления человеческой глупости меня выводят из себя…»1. Но даже такие, пусть и неудачные, но все же попытки составить собственное мнение о партии
посредством изучения ее программы — представляли редчайшее исключение, а вовсе не правило.
Сами партийные деятели зачастую принципиально не интересовались текстами партийных программ. Так, А. Ф. Керенский сознавался
в своих воспоминаниях: «Было очень утомительно выслушивать нескончаемые обсуждения научных и совершенно нежизнеспособных
программ. Я всеми силами этого избегал, не потому, что занимал другую позицию, а потому, что по натуре никогда не был склонен к подобным занятиям. В тот момент меня меньше всего интересовали политические программы. Я был слишком захвачен грандиозной таинственной неизвестностью, к которой нас неудержимо влек головокружительный ход событий. И говорил себе, что ни программы, ни дискуссии
не ускорят грядущего и не отменят случившегося. Революцию порождает не только мысль, она проистекает из самых глубин человеческих
душ и сознания. И действительно, все проекты, программы, теории были отброшены и забыты, прежде чем их успели практически воплотить
авторы, которые двинулись дальше диаметрально противоположным
путем»2.
Но если программы партий не читались людьми блестяще образованными и партийными, то чего же было ожидать от безграмотных и
беспартийных крестьян, солдат и рабочих (тем паче от крестьянок, солдаток и работниц!), впервые призванных к участию в политике, о которой они имели самое смутное представление? В сложившейся новой,
1
Волошин М. А. Из литературного наследия (Из неизданного). Вып. II. СПб.,
1999. С. 160.
2
Керенский А. Ф. Русская революция. 1917. М., 2005. С. 37.
222
совершенно незнакомой и непонятной для выведенных из равновесия
масс ситуации, от них требовали срочно определиться с выбором «своей» партии. Для обескураженных невиданной ранее «демократией»
«простых людей» все программы всех партий первоначально были неотличимы друг от друга. По их свидетельству, понять можно было
лишь одно: «… все эти партии на разные лады хвалили свои программы и, ратуя за свободу, предлагали рабочим, солдатам и крестьянам
свое руководство, а на словах давали обещание устроить всем хорошую
жизнь и полное довольство»1.
Межпартийное соперничество в борьбе за политические симпатии внешне далекого от политики «русского мужика» (не говоря уже о
«русской бабе») разворачивалось не в политическом измерении. И развивалось оно в условиях, когда, по признанию известного кадетского
публициста А.С. Изгоева, «…каждая партия «своих соседей ругает
«буржуями».
Социал-демократы
называют
социалистовреволюционеров буржуазной партией, социалисты-революционеры не
признают настоящими социалистами ни народных социалистов, ни
своих товарищей по партии, которые требуют войны до победы над
немцами. Среди социал-демократов тоже междоусобие: большевики
ругают меньшевиков буржуями, а меньшевики доказывают, что большевики — мелкобуржуазная партия»2.
Если такая ситуация установилось в центре, то что же можно сказать о положении в регионах? По сообщению самарской кадетской газеты «Волжский день», даже спустя несколько месяцев «демократической многопартийности», уже ближе к осени 1917 г., «… в провинциальных уездных городишках совершенно нельзя установить, к какой
партии принадлежит тот или иной общественный деятель. Вчера был
социал-демократ, сегодня — социалист-революционер, а завтра он будет, наверное, кадетом. Никакой партийной дисциплины и чистоты.
Социал-демократы вступают в блок с явными черносотенцами, социалисты-революционеры с какими-то беспартийными субъектами…»3.
При этом необходимо учитывать, что отечественные политические партии «являли собой живые организмы со сложной внутренней
жизнью, а вовсе не закрытые, скованные жестким дисциплинарным
панцирем организации»4. Поэтому, «когда мы анализируем выступления представителей тех или иных партий, нужно обращать внимание не
1
ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 18. Д. 116. Л. 5.
Изгоев А. Социалисты и крестьяне. – Пг., 1917. С. 5.
3
Волжский день. – Самара, 1917 (далее – ВД). 26 июля.
4
Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное Собрание: История рождения и
гибели. М., 1997. С. 33.
2
223
только на партийные программы, но и на умонастроение входящих в
партии людей. Возможно, существует некая разделительная граница
между носителями одного менталитета и другого безотносительно к
программным установкам, которые зачастую оказываются близкими. В
какой-то ситуации люди с разными программами могут найти общий
язык, а люди с одной программой могут этого общего языка не найти.
Все это представляется важным для анализа политических процессов в
их развитии. Особенно большое значение при оценке той или иной
партии приобретает свойственный ей модуль поведения»1. Подобные
выводы современных исследователей живо перекликаются с мнениями
политических деятелей прошлого. Еще И. И. Петрункевич высказывал
мнение, что российские «либералы, радикалы и революционеры» различались не политическими целями, а темпераментом»2.
Таким образом, ответов на вопросы о причинах побед и поражений тех или иных конкретных политических партий в борьбе за массы
не найти в их программах. Более того, по программным документам
партий затруднительно судить не только об отношении к ним избирателей, но и о самих партиях. М. Дюверже так характеризовал специфику жизни партийной организации: «Организация партий покоится
главным образом на практических установках и неписаных правилах,
она почти полностью регулируется традицией. Уставы и внутренние
регламенты всегда описывают лишь ничтожную часть реальности, если
они вообще описывают реальность; ведь на практике им редко следуют
неукоснительным образом. А с другой стороны, партии сами охотно
окружают свою жизнь тайной, и поэтому нелегко добыть о них точные
сведения, даже элементарные. Здесь сталкиваешься с первобытной
юридической системой, где законы и ритуалы секретны, а посвященные фанатически укрывают их от мирских взоров. Одним только ветеранам партии хорошо известны все перипетии организации партии и
тонкости интриг, которые в них завязываются. Но они редко обладают
научным складом ума, что мешает им сохранять необходимую объективность; и они так неохотно говорят...»3.
Заметим, что речь идет о партиях сравнительно благополучного
Запада, имеющего длительную историю развития многопартийности и
устоявшиеся традиции. Российские реалии были куда более жесткими,
1
Лупоядов В. Н. Политические партии России в 1917 г. Дис…канд. истор. наук.
М., 1993. С. 147-148.
2
Цит. по: Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 169.
3
Дюверже М. Политические партии. М., 2002. С. 19.
224
и отечественные партийные организации имели (и имеют) целый ряд
отличительных особенностей, еще более заостряющих сформулированную западным партологом проблему.
К отличительным качественным особенностям отечественных
партийных организаций по сравнению с «классическими» политическими партиями в странах Запада современные исследователи относят,
как правило:
 более позднее формирование;
 построением «слева направо» (а не «справа налево»);
 «насаждение сверху», а не «прорастание снизу»;
 «интеллигентский характер» и вытекающие из него абстрактность идеалов, не соотнесенных с реалиями страны, и повышенную степень конфликтности;
 недостаточность как прямой, так и обратной связи с электоратом;
 нахождение вне общественного контроля в силу отсутствия
гражданского общества и правового государства;
 «герметичность»;
 нетерпимость к инакомыслию как в собственной, так и в окружающей среде;
 воспроизведение авторитарной модели идеологии и методов
исторически господствующего в России режима1.
Есть и гораздо более хлесткие и емкие характеристики российских партий, данные современными отечественными учеными. Так, например, по мнению В. П. Булдакова, партии в России с самого начала
«в концентрированном виде выражали набор интеллигентских утопий,
доктринального прекраснодушия или сектантской оголтелости, а не являлись прагматичным оформлением интересов тех или иных социумов», «российская многопартийность действительно выглядит воплощением своеобразной доктринальной шизофрении интеллигенции, а
отнюдь
не
национально-консолидирующим,
конструктивнодинамичным целым. Это своеобразный, порожденный имперским патернализмом «пустоцвет», способный, однако, провоцировать смуту», а
«если в смутные времена кто-то выигрывает, кто-то чаще бесповоротно
— проигрывает, то из этого не следует, что восторжествовали чьи-то
программные установки»2.
Следовательно, если мы действительно хотим разгадать секрет
популярности и непопулярности в народе тех или иных партий, необ1
См., напр.: Шелохаев В. В. Политические партии России в свете новых источников // Политические партии в российских революциях в начале ХХ века. М., 2005.
С. 99.
2
Булдаков В. П. Красная смута. С. 40, 41, 203.
225
ходимо анализировать не столько программные установки разных партий как средство борьбы за массы, сколько «модули поведения» этих
партий и их отношение с «модулями поведения» самих масс. Предметом изучения при этом становится не степень соответствия «объективным» интересам «электората» различных партийных проектов, а непосредственное отношение его к самим партиям, мифологизированный
имидж которых складывается в народном сознании вне зависимости от
недоступных ему доктринальных хитросплетений. Конкретные результаты борьбы партий определялись в решающей степени тем, насколько
резонировали, либо напротив, вступали в противоречие идейноценностные, психологические и поведенческие векторы ведущих политических сил с доминантными установками массового сознания, ситуативно производного от архетипических характеристик русского народа.
Поведение партии, желающей повести за собой народ, должно было
соответствовать особенностям народной ментальности и учитывать механизмы массового сознания и поведения. Эффективность партийной
пропаганды определялась в первую очередь не качеством выражения
группового сознания, а способностью «цеплять» коллективное бессознательное. Политический успех той или иной партии в условиях русской смуты определялся тем, насколько ее практическая деятельность
отвечала психологии масс, насколько ее тактика корреспондировалась
с их поведенческими стереотипами, насколько лозунги этой партии
были понятны русскому мужику и согласованы с его базовыми мировоззренческими установками, а также со спецификой их преломления в
массе.
В конечном итоге, в условиях «пустоцвета» постфевральской
многопартийности, на поражение была обречена любая партия, не
способная позиционировать себя адекватно массовому сознанию и
поддерживать с массами непрерывную двустороннюю связь. Наибольшие шансы на успех получала партия, способная максимально
использовать ресурсы народной идеологии и особенно психологии.
Для этого партии, желающей победить, необходимо было твердо обозначить ожидаемую массами позицию по наиболее острым вопросам
революции: «о земле» (ибо «земельный вопрос является той центральной точкой, около которой сосредоточено внимание не только
партий, не только отдельных групп, но самое главное — широких народных масс, как сельскохозяйственного производительного класса, и
как национальных единиц, составляющих Россию»1) и «о мире» (ибо
вопрос о мире «как лампа Алладина, кто ее взял, тому и служат духи,
1
С. 28.
Канчер Е. С. Аграрный вопрос: политические партии в России. – Пг., 1917.
226
тому дается и власть в руки»1). Кроме того, чтобы не «повиснуть в воздухе», необходимо было озаботиться внедрением в массовое сознание
таких идеологем, которые, с одной стороны, смогут в достаточной степени выразить партийные установки, с другой — будучи облечены в
соответствующие лозунги, окажутся созвучны чаяниям масс (обеспечат
социокультурную преемственность исторической традиции). В условиях смуты, лишь обращение к «почве» могло дать политическим партиям реальный шанс обрести надежную «почву под ногами».
Но ни земли, ни мира, ни доступной массовому сознанию Идеи,
способной скрепить устои «демократической» государственности и
консолидировать общество, пришедшие на смену самодержавию силы
предложить не сумели. Политические элиты явно недооценили массы,
и это стало роковой ошибкой новой российской власти и ее крупнейших партий. Именно массовое сознание, в котором аккумулировались и
резонировали все взрывоопасные противоречия революционной эпохи,
фактически и оказалось решающим, доминантным фактором политической истории русской революции2.
Исходя из всего вышеизложенного, в контексте системного взаимодействия масс и партий предельно кратко охарактеризуем четыре
общероссийские партии, представлявшие основные партийнополитические альтернативы (либерализм, социал-демократию, неонародничество и большевизм), от отношения к которым со стороны широких масс, собственно, и зависела судьба «демократии». Это («справа
налево»): кадеты, меньшевики, эсеры и большевики. Именно «их взаимодействием, — по выражению Л.Г. Протасова, — определялся общий
градус революции, существовавшие вокруг них гравитационные поля
втягивали многочисленные и промежуточные партии»3.
Кадеты, считаясь формально «империалистами» и официально
именуясь «Партией Народной Свободы», на деле не имели ничего общего ни с Имперской идеей, ни с народом, ни с его пониманием свободы4. Кадетские кабинетные ценности находились в «антирезонансе»
1
Канчер Е. С. Аграрный вопрос: политические партии в России. – Пг., 1917.
С. 28.
2
См.: Марченя П. П. Политические партии и массы в России 1917 года: массовое сознание как фактор революции // Россия и современный мир. 2008. № 4. С. 82-99.
3
Протасов Л. Г. Указ. соч. С. 32.
4
Но при этом, обнаружив свою несостоятельность в деле реального претворения в жизнь либеральных рецептов переустройства России, либералы, так долго домогавшиеся возможности «осчастливить» многострадальный русский народ, стали упрекать этот самый народ в том, что он недостаточно хорош для их идей. Так, напр.,
П. Н. Милюков главным фактором неудачи «демократии» в России объявил не неспо-
227
с базовыми ценностями масс, образуя образцово-показательную систему бинарных оппозиций по схеме «свой — чужой»1. Будучи «демократами без демократии», кадеты пытались искусственно трансплантировать западнические ценности в исторически чуждую им почву2. Элесобность самих кадетов осознать утопичность своих идей в России 1917 г., а «бессознательность и темноту русской народной массы, которые, собственно, и сделали утопичным применение к нашей действительности даже таких идей, которые являются
вполне своевременными, а частью даже осуществленными среди народов, более подготовленных к непосредственному участию в государственной деятельности» (Милюков П. Н. История второй русской революции // Российские либералы: кадеты и октябристы. М., 1996. С. 275). Более «самокритично» антиисторическую традицию самооценки продолжают сегодня современные российские либералы. В качестве иллюстрации приведем характерные высказывания И.М. Хакамады: «Я абсолютно не согласна с тем, что построение либеральной России – утопия. Но я не буду доказывать
обратное, потому что на историческом опыте России доказать это невозможно»… «Я
считаю, что 100% русского народа – либералы. Просто мы не можем сформулировать свои модели, ответить на их нужды» (См.: Российский либерализм: судьбы и
перспективы («круглый стол») // Общественные науки и современность. 2005. № 6.
С. 85, 86).
1
См.: Марченя П. П. Массовое сознание и мировоззренческие императивы самобытного пути России (на примере исторического выбора 1917 г.) // Философия хозяйства.
2004.
№3
(33).
С. 180–187.
(электрон.
ресурс
см.:
http://forum.barrel.ru/periodika/filhoz/filhoz33/statia44.htm).
2
Многие факторы, предопределившие отсутствие успеха либерализма в России, достаточно хорошо известны исследователям. Так, например, если И. К. Пантин в
качестве причин того, что «в России ценности либерализма так и не смогли оплодотворить демократическую идеологию и массовое сознание», называет культурный
раскол высших и низших классов и ограниченность пределов новоевропейской цивилизации в условиях вызревания «плебейско-крестьянской революции» (Пантин И. К.
Драма противостояния // Полис. 1994. № 3. С. 77, 82), то В. В. Шелохаев добавляет
еще и: 1) неадекватность теоретической модели либералов исторической среде восприятия, вызванную «зазором» между идеально желаемым и реально существующим
в России; 2) неконсолидированность, расколотость русского либерализма на теоретическом, программном и организационном уровнях; 3) отсутствие широкой социальной
базы; 4) отсутствие адекватной политической среды и блокированность со стороны
левых, в силу которых «попытки либералов «переплавить» традиционное массовое
сознание в новое, конституционное и правовое, также не увенчались успехом» (Шелохаев В. В. Русский либерализм как историографическая и историософская проблема //
Вопросы истории. – 1994. № 4. С. 37-38). Сказанное не вызывает сомнений, но осталось сделать последовательный вывод: а действительно ли, несмотря на все перечисленное, «русский либерализм достиг очевидных интеллектуальных высот, стал зрелым, обогатил мировую либеральную практику важным политическим опытом», создал «рационалистическую мировоззренческую систему, в основу которой были положены общечеловеческие ценности» (См.: Шелохаев В. В. Там же. С. 38)..? Пожалуй,
более обоснованной выглядит позиция В.В. Кожинова, который авторам, объявляющим пути России «неправильными» и т.п., адресовал очень подходящие к кадетам
слова: «Перед нами, если вдуматься, совершенно нелепая претензия индивидов, которые в конечном счете убеждены, что если бы бытие великой страны совершалось в
соответствии с их субъективными «идеями», Россия предстала бы как нечто принци-
228
ментарное непонимание массами смысла кадетских речей, усугубляемое «антибуржуйской» пропагандой остальных партий, способствовало
тому, что бессознательно-доверчивое отношение народа сменилось
жаждой расправы над «врагами народа». Выступая за «правовое государство», либералы показали себя не умеющими править (применить
право). Считая себя творцами Великой Русской Революции, кадеты
очень скоро оказались в глазах народа ее «слепыми поводырями», самозвано узурпировавшими место Царя-батюшки «временщиками», и,
наконец, «повинными в смуте оборотнями», которых зачастую били
прямо на избирательных участках избирательными же урнами1.
Меньшевики, позиционируя себя в качестве единственного подлинного выразителя интересов пролетариата, на деле прятались за спину его главного антагонистического врага — буржуазии, и по всем
принципиальным вопросам склонны были к капитуляции перед чуждыми по стратегическим целям либералами2. Не имея собственной воли, не способные к проведению реформ, жизненно необходимых стране, они призывали все «демократические силы» к единству, но сами
между собой были согласны разве только в том, что «меньшевизм лучше большевизма». Считая себя «мозгом революционной демократии»,
абсолютное большинство российского демоса — крестьянство — они
во всеуслышание объявляли «аморальным классом». Заявляя о неготовности российской «азиатчины» к осуществлению «европейских
идеалов», догматически зашоренные российские социал-демократы совершили «политическое харакири»3 и выбросились за борт возвращающейся на имперский курс России.
пиально более «позитивное», нежели в действительности» (Кожинов В. В. О русском
национальном самосознании. М., 2002. С. 65).
1
ГАРФ. Ф. 1796. Оп. 6. Д. 164. Л. 75-76.
2
Современные исследователи справедливо отмечают целый ряд негативных
особенностей партии меньшевиков: «догматическую зашоренность»; непонимание
«особенностей русского народного менталитета и истории страны», отличавших Россию от Запада, трактуемых исключительно как «пережитки прошлого» и «недостатки,
подлежащие исправлению» (что провоцировало «конфликт между реалиями жизни и
умозрительными идеологическими построениями» и «гигантский разрыв между декларированными меньшевиками гуманными целями демократизации российского общества и тем ужасным анархо-уголовным результатом, который был получен страной
к осени-зиме 1917 г.»); склонность перекладывать ответственность за свои просчеты
на большевиков, политическую нерешительность, неспособность настоять на проведении реформ, жизненно необходимых стране, отсутствие политической воли и фактическую (политическую и мировоззренческую) «капитуляцию перед либералами,
объективно тянувшими страну к военной и экономической катастрофе» (См.:
В. И. Бакулин. Между догмой, иллюзией и реальностью: меньшевизм в 1917 году
// Отечественная история. 2004. № 1. С. 69–83.
3
Иоффе А. (В. Крымский). Крах меньшевизма. Пг., 1917. С. 23.
229
Эсеры, по инерции продолжавшие считать себя выразителями интересов трудового крестьянства, уступили идейно-институциональное
лидерство меньшевикам — проводникам воли иного класса. Окончательно утратив внутреннее единство партии и теряя социальную базу,
неонародники продолжали мнить себя могущественнейшей партией,
под знаменами которой мысленно числили почти весь русский народ.
Но, отказавшись от практической поддержки крестьянского радикализма, убоявшись взять на себя ответственность за повсеместную реализацию массами традиционного эсеровского лозунга «Земля и Воля»,
основной источник своего политического капитала «главные крестьянофилы» страны без боя сдали большевикам. Используя известный
библейский сюжет, можно сказать, что в результате эсеры были острижены большевиками, словно Самсон Далилой. И, подобно Самсону,
эсеры осознали призрачность своего могущества, только когда было
уже поздно1.
Большевики, пропагандируя ненависть к самодержавию, фактически заняли его историческое место в массовом сознании. Декларируя
интернационализм, они тем не менее уловили целый ряд традиционномессианских, имперско-архетипических установок нации. Формально
выражая интересы рабочего класса, они действовали во многом созвучно общине (и дело не только в легимизации «черного передела» —
большевики вернули народу ощущение «почвы», установили твердую
власть, осуществили социальную модель всего государства на общин1
Еще в «Смене вех» была дана яркая психологическая характеристика эсеровской
партии и проводимой ими политики, с которой трудно не согласиться: «Но давно пора
бы им заметить, что именно их лозунги и их тактика менее всего пригодны для революции. С их помощью нельзя ни автоматически управлять массами, ни увлекать их, ни
подчинять. При их господстве не может быть ни революции, ни контрреволюции, ни
тем более искомого ими среднего. Сплошное ни то ни се. Какие-то буридановы ослы в
роли вершителей исторических судеб... По их глубочайшему убеждению, за ними была
и есть вся Россия. Только они – подлинные выразители воли народной. Но стоило им
появиться где-нибудь, как тотчас же их сметала либо «кучка гнусных насильников» в
лице большевиков, либо «кучка гнусных реакционеров» в лице казаков, офицеров, генералов, помещиков и купцов. И все-таки они ни на минуту не сомневаются, что правильно действуют только они… Тут есть все в редком изобилии: и утрированная «принципиальность», от которой не тошно только самим ее обладателям, и самовлюбленность, не допускающая даже намека на самокритику, и самоусовершенствование, и максимализм по формуле «или мы, или никто», и отсутствие малейшей политической
дисциплины… Непрактичные, недисциплинированные, хаотичные по натуре и по историческому воспитанию – такие, «каковы они есть», они призваны лишь поддерживать
русский хаос и русское государственное разложение... По идее наиболее близкие из всех
русских интеллигентов к русским народным массам – это они с особенным упоением
играли роль всезнающих и непререкаемых наставников масс, что оттолкнуло от интеллигенции массы…» (Ключников Ю. В. Смена вех // В поисках пути: Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992. С. 228–230).
230
ных принципах: патернализм, «демократический централизм», авторитарный коллективизм, всеобщая регламентация общественной жизни и
т.д.).
Большевизм оказался созвучен как негативным, так и позитивным
установкам массового сознания: поискам «социальной справедливости», традиционным методам властвования, здоровому пониманию
жизни как Служения, стремлению к Всеединству, Братству людей,
устремленности к Светлому Будущему, идеям Милости к страдальцамтруженикам и искупительного Мучения для неправедных. В нем сочетались и иудеохристианское учение о «двух Царствах» и «Мессии», и
неоисламское представление о возможности заслужить рай искоренением неверных огнем и мечом. Большевизм объединил главные формы
народной утопии (легенду «о далеких землях» и легенду «о цареосвободителе»), в учении о классовой борьбе был согласован с обычными (корпоративно-солидарными, общинными, моральными) представлениями о «своих» и «чужих», с внутренне присущими русской
культуре антибуржуазностью и «странничеством» (духовной потребностью не иметь града своего и искать «града грядущего»). В известном смысле, «русский марксизм» совершил подмену Православия,
объединил в себе «Запад» и «Восток» и стал квазирелигиозной базой
для беспрецедентной модернизации.
В конечном итоге, большевики заменили идеократический имперский комплекс («Православие — Самодержавие — Народность») на
аналогичный («Коммунизм — Диктатура — Партийность»), предложив
созвучную Традиции Идею и вернув массам чувство сопричастности
Императиву. Так, сначала в массовом сознании, а затем и в политикоинституциональном смысле, они кристаллизовались в силу, способную
остановить государственный распад, прекратить смуту и воссоздать
Империю в ее новом историческом качестве.
Практически все идеологемы и действия большевизма можно
представить в виде системы резонансных созвучий с соответствующими установками и ожиданиями массового сознания, по схеме «свой —
свой». Даже либералы вынуждены были оценить безоговорочную психологическую победу большевиков как доминантный фактор политической истории революции с весны до осени 1917 г., подытожив:
«...психология — анархическая психология большевизма — была до
сих пор наиболее ярким и наиболее действенным фактором этой истории»1. Но они так и не поняли, что психология большевизма не была
1
Набоков В. Шесть месяцев революции // Вестник Партии Народной Свободы.
Пг., 1917. № 19.
231
«анархической», ибо «бунт не антагонист власти, а судорожный порыв
от власти, переставшей пугать, к власти, которая внушит дрожь страха
заново»1.
Оппоненты большевизма оказались не способны к Власти в Империи. Как сознавался В. М. Чернов: «…если прошлые революции были ареной ожесточенной борьбы за власть, то нынешняя — за то, чтобы
отказаться от власти, взвалить бремя ответственности на чьи-либо плечи»2. А по признанию И. Г. Церетели, «вся проблема революционной
демократии свелась… к центральной задаче создания сильной демократической власти. И крушение Февральской революции произошло
от того, что революционная демократия не сумела справиться с этой
задачей»3.
Таким образом, российская «демократическая власть» образца
1917 года оказалась в «противофазе» с массовым сознанием — и, не
будучи подкреплена ни обращением к традиционным имперским ценностям, ни силой власти — была сметена стихией массового протеста.
Его выразителем стал на время большевизм, основой успеха которого
явился резонанс историческому пульсу не желающей погибать Империи.
Исключительно дорогой исторический опыт подобного вступления России в Новейшее время, казалось бы, непременно должны были
учесть политические элиты СССР – РСФСР – РФ. Но, увы, многие негативные и даже катастрофические факты жизни российского (советского и постсоветского) общества в конце ХХ – начале XXI веков свидетельствуют, что урок истории начала XX столетия так и не был усвоен.
Предложенная в настоящей лекции познавательная схема, концентрирующаяся на ключевых компонентах системы взаимодействия
власти и общества в критических ситуациях новейшей истории России,
позволяет несколько иначе взглянуть на иерархию факторов, обеспечивающих победу той или иной силы в многофакторной борьбе, и шире
— на проблему выбора одной исторической альтернативы из нескольких возможных.
Социокультурный подход к изучению поставленных проблем позволяет осознать, как на различных этапах жизни общества и государства связаны метаморфозы политической власти и реалии обществен1
Цит. по: Кара-Мурза А. А., Поляков Л. В. Русские о большевизме: Опыт аналитической антологии. СПб., 1999. С. 16–17.
2
РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 40. Л. 88.
3
Церетели И. Г. Кризис власти: Воспоминания лидера меньшевиков, депутата
II Государственной Думы. 1917–1918. М, 2007. С. 236.
232
ного сознания в России. Подобные исследования способствуют пониманию природы и механизма массовых движений в России, проведению политики, адекватной массовому сознанию, и своевременному
блокированию деструктивных тенденций в поведении масс и партий.
Ученым и политикам следует помнить, что идеализируемые черты русского национального характера, действительно имеющие огромный
положительный потенциал, отнюдь не исчерпывают весь спектр реальных проявлений отечественной ментальности. Они имеют и оборотные
стороны, чреватые проявлением самых разрушительных потенций, если власть забывает, что в основе стабильности общества лежит прежде
всего общественное сознание.
Уроки новейшей истории остаются исключительно поучительными для власти и общества России. Вот только выводы делаются, как
всегда, полярные по смыслу. В частности, по вопросу, какой должна
быть власть, продолжаются ожесточенные дискуссии между непримиримыми, как в гражданскую войну, сторонами. Но, пожалуй, важнейший для власти России урок прошлого — это какой она — Власть — не
должна быть.
Можно долго дискутировать, считать ли мифом существование
России как Империи, в смысле земного оплота Императива, и Державы, в смысле силы, сдерживающей Зло. Но История свидетельствует:
когда наш народ увлечен Идеей, созвучной его внутреннему историческому зову, то он действительно оказывается способен на великие
свершения. И наоборот: положительные черты народной ментальности
выворачиваются своей разрушительной изнанкой, когда власть подрывает веру в себя как выразителя Имперской идеи.
И поэтому жизненно важно для России понять, как на различных
этапах истории отечественного общества связаны реалии имперского
бытия и императивы русского сознания, каким образом — через стройки и перестройки, реформы и контрреформы, революции и контрреволюции, смуты и диктатуры — вновь и вновь воспроизводила себя Российская Держава. Сегодня от этого во многом зависит, будет ли она
завтра.
Но от того, насколько властью и обществом постсоветской России будет осмыслена история крахов и возрождений Державы последнего столетия, во многом зависит не только возможность бытия России
как империи, но и глобальное будущее современного мира. Необходимо осознать: Имперская идея России — это не только узнаваемый
тренд русского сознания, Имперская идея — это демиург российской
истории. И поиски Идеи в России — это не просто «старинная русская
233
забава», как пошутил В. В. Путин1, — это попытки нащупать утраченную Имперскую «почву», лишь опираясь на которую Россия может осмысленно и эффективно продолжать свою историю в человечестве.
Исторический опыт убедительно свидетельствует, что системные
преобразования в нашем обществе не мыслимы в конфликте партийных идеологем с Державной идеей России и представлением о ее исторической Миссии в общественном сознании. Попытки тех или иных
властных и околовластных «элит» искусственно трансплантировать
чуждые ему политико-правовые реалии, механически претворяя в
жизнь идеи, органически с ним не совместимые, — не только теоретически ошибочны, но и практически опасны. Такая концептуальная модель функционирования системы взаимодействия власти и общества в
России подтверждается огромным фактическим материалом и наглядно
показывает, что жизнеспособность политического режима, стабильность и исторические перспективы власти определяются идеологической и психологической адекватностью своему обществу и собственной исторической почве.
1
См.: Послание Федеральному Собранию Российской Федерации Президента
России Владимира Путина, 26 апреля 2007 г. // Российская газета 2007. 27 апреля.
№ 4353.
Автор
mar.73
Документ
Категория
Наука
Просмотров
246
Размер файла
538 Кб
Теги
партии, Марченя, империя, массы, USSR
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа